ГЛАВА 1«ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА»

— Прости, что сразу не признался… — голос Вольта звучал глухо, с некой досадой. Он сжимал грудь, мя в пальцах ткань рубашки, словно пытался удержать что-то, что уже ускользало.

— ПОЧЕМУ ТЫ СРАЗУ НЕ СКАЗАЛ? — отчаянный крик Софии разорвал тишину. — Я ведь думала… думала, что мы будем вместе…

Она упала на колени, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Ладони закрыли лицо, но слёзы всё равно просачивались сквозь пальцы, падая на пол крупными, тяжёлыми каплями.

— Прости… я…

— ЗАМОЛЧИ! — она вскинула голову, и в её глазах, мокрых от слёз, горела такая боль, что Вольт невольно отшатнулся. — Я… не хочу тебя больше видеть… УЙДИ С ГЛАЗ МОИХ!

Он сделал шаг к ней — машинально, повинуясь какому-то древнему инстинкту, заставляющему тянуться к тем, кого мы вот-вот потеряем.

Но София резко отмахнулась, словно его прикосновение могло обжечь.

Парню ничего не оставалось, кроме как уйти прочь. Уйти туда, куда звала его родина — навстречу самой смерти.

Зачем?

Одному богу известно, что его сподвигло на это.

«Хорошо это или плохо — мы не можем судить. Все мы обречены на погибель. Смерть сама заберёт нас, рано или поздно» — так думала София. Она не могла принять этого, поэтому пыталась не допустить этого. Но…

— Вольт… умер на передовой.

Слова прозвучали как приговор.

Некто в военной форме стоял на пороге её дома, держа в руках металлический жетон — холодный, бездушный кусок металла, который весил теперь целую жизнь.

София взяла жетон. Прижала к груди так крепко, что края впились в ладонь. И зарыдала — громко, надрывно, не в силах остановиться.

— Почему? Зачем?

Никто, кроме него, не знал ответа.

Но…

Я пролистнула следующую страницу и замерла.

Пустота.

Не продолжения. Не финала. Только короткая строчка внизу, набранная курсивом: «История не закончена».

Разочарование накрыло с головой.

— И как это понимать? — пробормотала я, закрывая книгу. — Как можно закончить роман, толком не дописав конец?

Я откинулась на спинку стула, запрокинув голову и уставившись в потолок библиотеки. Там, на побеленной поверхности, плясали блики солнца, отражённые от книжных стеллажей. В воздухе пахло бумагой, пылью и чем-то неуловимо старым — тем особенным запахом, который бывает только в местах, где хранятся тысячи чужих историй.

Вокруг было тихо. Лишь изредка слышался шелест страниц да приглушённые шаги других читателей.

Я перевела взгляд на часы.

И чуть не подскочила.

Старшая школа Хигаши.

На самом деле она была куда больше, чем я представляла себе поначалу. Три огромных корпуса, соединённых между собой стеклянными переходами, и при входе – арка с массивными часами посередине. Стекло отражало небо, а стрелки часов медленно отсчитывали время, будто напоминая: здесь всё подчинено расписанию.

Выглядело это великолепно.

Однако…

– Я опаздываю!

Мой голос эхом разнёсся между книжными стеллажами, и несколько голов обернулись в мою сторону. Я на секунду смутилась, но времени на смущение не оставалось.

Как я могла так увлечься? Обычно у меня есть внутреннее чутьё — я примерно понимаю, сколько прошло времени. Но сегодня… Сегодня я зачиталась так, что этот внутренний голос просто уснул.

Я поспешно вскочила, сунула книгу на полку — даже не проверив, туда ли — схватила сумку и рванула к выходу.

Моё сердце колотилось где-то у горла.

Я вылетела из библиотеки и помчалась в противоположный корпус, где находился мой класс — 1-А. По пути я ощутила, как волосы выбиваются из причёски, рассыпаясь по плечам непослушными прядями. На бегу это было особенно заметно — они хлестали по лицу, путались и лезли в глаза.

Я прижала их одной рукой к шее, другой пыталась достать из кармана резинку. Получалось плохо. Пришлось сбавить темп и перейти на быстрый шаг.

Резинка, зажатая в зубах, мешала дышать.

Пара движений — и волосы снова собраны в высокий хвост. Я поправила чёлку, одёрнула форму, глубоко вздохнула.

И ускорилась.

Коридор третьего этажа встретил меня пустотой и тишиной. Все двери были закрыты, из-за некоторых доносились приглушённые голоса учителей. Я бежала почти бесшумно, стараясь не топать, но сердце грохотало так, что, казалось, его слышно на другом конце здания.

Добежав до двери нашего класса, я остановилась. Сделала глубокий вдох. Ещё один.

Подняла руку.

Постучала.

— И-извините за опоздание… — мой голос прозвучал тише, чем хотелось, и я почувствовала, как щёки заливает краска.

— Аяно? Проходи, — он кивнул, и в его голосе не было злости — только лёгкая усталость, как у человека, который уже привык к этому.

— Д-да…

Я быстро прошла в кабинет, чувствуя на себе взгляды одноклассников. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — равнодушно, кто-то — с лёгкой насмешкой. Я привыкла. В средней школе я была такой же — незаметной, тихой, всегда на втором плане.

Я заняла своё место — третий ряд, предпоследняя парта. Очень далеко от окна. Отсюда нельзя было разглядеть школьный двор, спортивная площадка и край парка, уходящего в сторону жилых кварталов. Сейчас за стеклом медленно кружились желтоватые листья деревьев, образовывая небольшой вихрь.

Учитель обвёл класс строгим взглядом, словно проверяя, все ли на месте. Потом тяжело вздохнул.

— Все в сборе — это хорошо, — начал он. — Возможно, вы ещё не знаете, но сегодня к нам переводится один ученик.

По классу тут же прокатился шёпот. Зашелестели тетради, заскрипели стулья. Кто-то обернулся к соседу, кто-то выпрямился на своём месте, ожидая продолжения.

— Он перевёлся из другой школы. Причины мне пока неизвестны, — учитель сделал паузу, давая нам время переварить информацию. — Но я надеюсь, что вы найдёте с ним общий язык.

Гул стал громче. В воздухе чувствовалось напряжение, смешанное с любопытством. В нашей школе редко появлялись новенькие — и уж тем более в середине учебного года.

Один из учеников поднял руку. Высокий, широкоплечий, с тёмными, аккуратно уложенными волосами.

— Слушаю, Куроо.

Куроо Хару. Звезда баскетбольного клуба. Его называли «Ас среди Асов» — за глаза, конечно, потому что сам он терпеть не мог это прозвище. Поднявшись со своего места, он серьёзно посмотрел на учителя.

— Если не секрет… кто он? — голос Куроо был ровным, но в нём чувствовалось искреннее любопытство.

Учитель мягко улыбнулся и почесал небольшую щетину на подбородке.

— Пусть представится сам, — сказал он и повернулся к двери. — Заходи.

Все взгляды устремились в одну точку.

Наступила тишина. Та самая тишина, которая бывает только в такие моменты — когда весь класс замирает в ожидании, а воздух становится плотным.

Прошла секунда.

Потом вторая.

Третья.

Но дверь не открывалась.

Учитель нахмурился, покачал головой и вышел в коридор. Мы слышали, как он что-то тихо сказал — и почти сразу вернулся. Уже не один.

Новый ученик был высоким. Пожалуй, даже сопоставим с Куроо. Тёмные, слегка торчащие в разные стороны волосы, зеленые глаза с каким-то странным отливом. Лицо бледное, но не болезненное — скорее, такое впечатление, будто он редко бывает на солнце.

Он стоял в дверях, слегка склонив голову, и смотрел на класс спокойно, без той неловкости, которая обычно бывает у новеньких. В его позе чувствовалась уверенность, но не нарочитая, скорее более простая и естественная.

Он шагнул вперёд, подошёл к учительскому столу и повернулся к нам лицом.

— Я Миято Хиракура, — сказал он, и его голос был мягкий, низкий, с лёгкой хрипотцой — разнёсся по кабинету. — Приятно познакомиться.

Он низко поклонился — так, как учат на уроках этикета: спина прямая, руки по швам, голова опущена ровно настолько, чтобы соблюсти форму, но не перегнуть. В этом поклоне не было ни капли подобострастия. Только спокойное достоинство.

В классе воцарилась тишина.

Я сама не заметила, как задержала на нём взгляд. Что-то было в его лице, что заставляло смотреть и не отводить взгляд. Какая-то европейская черта, едва заметная, но неоспоримая, смешанная с азиатской мягкостью. Так бывает, когда в роду несколько поколений смешивали кровь, и результат оказался удачным — но не ярким, а более утонченным.

Закончив приветствие, Миято выпрямился и коротко рассказал о себе. Любит читать. В средней школе занимался легкой атлетикой и любил играть на пианино. Так же он занимал призовые места на олимпиадах по математике и учился прилежно. Старший ребёнок в семье.

Он говорил ровно, без лишних эмоций, но и без той механической отстранённости, которая бывает у тех, кто просто отбывает номер. Создавалось впечатление, что он отвечает на вопросы, которые ему задают каждый раз — и привык отвечать на них честно.

— Хорошо, — учитель кивнул и указал рукой в сторону окон. — Садись за третий ряд, на последнюю парту.

— Как скажете.

Миято двинулся между рядами. Когда он проходил мимо меня, наши взгляды встретились.

Я не могла отвести от него глаз.

В его взгляде не было вызова, не было заинтересованности. Просто… внимание. Как будто он заметил меня — не как часть интерьера, а как человека, который тоже находится в этой комнате.

А потом он сел за парту прямо за моей спиной.

Я услышала лёгкий шорох — он доставал учебники, раскладывал их на столе. И вдруг мне показалось, что я чувствую его присутствие физически. Мне почему-то казалось, что он смотрит на меня.

Я не обернулась.

Может, это просто первое впечатление? Или он специально так себя ведёт? Нет… слишком сложно для притворства. По крайней мере я так считала.

.

.

.

Мысли оборвал звонок на перемену.

Большую перемену.

— Пора обедать… — пробормотала я себе под нос, собирая вещи.

В столовую лучше идти пораньше — потом будет толчея, очереди, а свободные столики найти почти невозможно. Я быстро закинула сумку на плечо и направилась в соседний корпус, где располагалась столовая. Нужно было что-то сытное и недорогое.

Столовая встретила меня шумом и запахами.

Здесь было людно, но ещё не настолько, чтобы яблоку негде было упасть. У раздачи выстроилась небольшая очередь, и я встала в её конец, разглядывая меню на доске.

Карри с рисом. Рыба с овощами. Рамен. Несколько видов онигири.

В кошельке было немного денег. Я старалась тратить их аккуратно. В итоге взяла карри — сытно, недорого, — и подошла к витрине с напитками.

Газировка отпала сразу. Йогурт — тоже, слишком много сахара. Взгляд скользнул по рядам и остановился на ярко-оранжевой упаковке.

Персиковый сок. Натуральный.

Я взяла его, расплатилась и оглядела зал в поисках свободного места.

Столик у окна был пуст. Я села, поставила поднос и принялась за еду.

Карри оказалось на удивление вкусным — не слишком острым, с мягким, обволакивающим вкусом. Я ела медленно, наблюдая за тем, как погода менялась одна за другой, то пасмурно, то солнечно.

— А-я-но-чка.

Чужой голос за моей спиной растянул моё имя по слогам — нарочито медленно, с какой-то особой интонацией, от которой хотелось одновременно рассмеяться и возмутиться.

Я сразу поняла, кто это.

И, честно говоря, сегодня мне совсем не хотелось с ней встречаться. Не потому, что она была неприятна — просто иногда её энергия требовала ответной, а у меня сегодня не было на это сил.

Я обернулась.

Передо мной стояла невысокая девушка. Длинная коса белоснежного оттенка — настолько светлого, что казалось, будто она светится в сумраке столовой. Бледная кожа, зелёные глаза — яркие, которые смотрели прямо в душу, почти по-щенячьи.

Она наклонилась вперёд, опираясь руками о стол, и широко улыбнулась — той самой улыбкой, которая делала её похожей на кошку, которая только что нашла тёплое место.

— Давно не виделись, Мацумото.

— Давай лучше «Мито», — она нахмурилась, но тут же снова расплылась в улыбке. — Всё-таки мы вместе в средней школе учились.

— В параллельных классах, — напомнила я. — Мы не были так уж близки.

— Но знакомы же? — Мацумото придвинулась ближе, поднесла два пальца к моему лицу и попыталась растянуть мои губы в улыбке. — Ну-у, не будь такой букой.

— Ради тебя — особенно нет.

Я откинула её руки и снова взялась за вилку.

Мацумото всегда была такой. Мы познакомились случайно — на уроке физкультуры, когда наши классы играли в волейбол. Я почти не умела играть, но из-за роста меня поставили центральным блокирующим. Мацумото была диагональной, и большинство мячей летело к ней. Я начала подстраиваться, чаще блокировать её удары.

Матч мы проиграли. Она подошла ко мне после игры, тяжело дыша и улыбаясь, и сказала: «Ты меня почти достала. Давай дружить?»

С тех пор мы часто пересекались. Не скажу, что стали лучшими подругами, но… она была тем человеком, который всегда находил меня в толпе. И почему-то всегда знал, когда мне нужно, чтобы меня нашли.

— Аяно, я хочу пить… — она посмотрела на мой сок с таким выражением, будто это была вода в пустыне.

— Так купи себе.

— Бука. — Мацумото надула губы. — Могла бы и поделиться. У тебя персиковый сок, да?

— Да, но…

Договорить я не успела.

Мацумото выхватила коробку из моих рук и сделала несколько больших глотков, оставив больше половины пустым. Я смотрела на неё, чувствуя, как бровь непроизвольно дёргается.

— Чтоб тебя, Мацумото…

— Вкусно, — она довольно вздохнула, поставила почти пустую коробку обратно. — Кстати, ты ведь уже ела на прошлой перемене?

Я замерла.

Откуда она…?

— Да ладно, не пугайся, — она засмеялась, заметив моё выражение лица. — Я просто видела.

Она обошла меня сзади и обхватила шею руками, повиснув на мне, как на перекладине. Я почувствовала её дыхание, её сердцебиение. Белые волосы скользнули перед моими глазами, и нос уловил мягкий, сладковатый аромат.

Малина.

— Значит, нравится? — её голос прозвучал прямо у моего уха. — Я специально помыла голову малиновым шампунем.

Она поднесла прядь волос к моему лицу, и я, не удержавшись, вдохнула глубже. Потом схватила эту прядь и слегка дёрнула.

— Ай! — она отдёрнула голову. — Хватит!

— В следующий раз вырву с корнями, — пригрозила я, хотя в голосе не было настоящей злости.

Она фыркнула, выпустила меня из захвата и села напротив, подперев щёку кулаком.

— Кстати, — сказала она, и в её тоне появилась деловая нотка. — Новенький… это ведь Миято Хиракура?

Я замерла с вилкой на полпути ко рту.

— Да. Ты его знаешь?

— Нет, — она покачала головой. — Просто собирала слухи.

— Значит, я не одна, кто…

— Одна, — перебила она, и её голос вдруг стал серьёзным. — Те парни — просто источник информации. На самом деле… — она сжала руки на столе и посмотрела мне прямо в глаза. — Ты единственная, с кем я могу говорить так нормально и обыденно.

Я опустила взгляд.

— Я знаю.

— Чего?

Я поднялась, собрала поднос и, прежде чем уйти, обернулась.

— Повторять не стану.

И улыбнулась ей.

Коротко и едва заметно, но искренне.

Честно говоря… мне нравится Мацумото.

Иногда она раздражает. Иногда переходит границы. Иногда ведёт себя так, будто весь мир — это сцена, а она на ней главная актриса. Но при всём при этом я не могу сказать, что она мне неприятна. Скорее наоборот.

Просто я не умею показывать такие вещи.

Я искренне считаю Мацумото своей подругой, даже если никогда не говорила ей этого вслух. Я знаю её больше, чем кажется. Знаю, что по вечерам она любит смотреть романтическое аниме, даже если днём строит из себя беззаботную и шумную. Знаю, что она плохо переносит большое количество сахара, но всё равно постоянно тянется к сладкому. Знаю, что она боится змей, но считает пауков и тараканов милыми. Знаю, что перед сложным выбором она всегда хрустит пальцами, а когда радуется — поднимает руки вверх, как маленький ребёнок, который только что научился стоять.

Я знаю, кто такая Мирай Мацумото.

Или просто Мито.

.

.

.

Покинув столовую, я вышла в коридор.

Поток учеников растекался по школе, наполняя пространство голосами, смехом и шагами. Кто-то спешил в класс, кто-то, наоборот, брёл медленно, наслаждаясь последними минутами свободы. Я шла не спеша, просто чтобы привести мысли в порядок.

Перед глазами всё ещё стояла улыбка Мито. И почему-то на душе было тепло, несмотря на холод за окнами.

И вдруг я заметила знакомую фигуру впереди.

Высокий рост. Тёмные, слегка торчащие волосы.

— Миято, подойди сюда.

Учитель стоял у двери своего кабинета. Миято остановился, будто на мгновение задумался, а затем послушно подошёл. Его спина была напряжённой, движения — чуть скованными, не такими плавными, как в классе.

Любопытство взяло верх.

Я не должна была этого делать. Это не моё дело. Но ноги сами понесли меня ближе, шаги стали тише, дыхание — поверхностным.

Я остановилась у стены рядом с кабинетом и прислонилась к ней спиной, стараясь выглядеть так, будто просто жду звонка или кого-то из друзей. К счастью, дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было расслышать голоса, но не настолько, чтобы меня заметили.

— Так значит, тебе снова стало плохо? — голос учителя звучал приглушённо.

— Д-да… — ответил Миято. В его голосе не было той уверенности, что в классе. Он звучал… устало.

— Хм… Благо, что рядом есть больница. — Учитель помолчал. — Напомни, как зовут твоего врача?

— Хитоши Шивамура.

— Верно… — ещё одна пауза. Когда учитель заговорил снова, его голос стал мягче, почти отеческим. — Не сладко тебе приходится. Я даже удивлён, что тебе вообще разрешили посещать школу.

— Я сам настоял, — ответил Миято. В его голосе мелькнула твёрдость, но тут же погасла. — Учёба на дому… для этого нет условий.

— Понимаю. Сердечно-сосудистое заболевание — не шутка. Врачи ведь говорили…

Я затаила дыхание.

Повисла долгая тишина.

— В лучшем случае — пять лет.

Эти слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно. Будто он говорил не о себе, а о ком-то постороннем, чья судьба его не касается.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

Пять лет.

В лучшем случае.

Моё сердце забилось где-то в горле, заглушая звуки. В ушах шумело. Я прислонилась к стене сильнее, чувствуя, как холод штукатурки проникает сквозь форму.

В кабинете послышались шаги.

Я оттолкнулась от стены, развернулась и сделала несколько шагов в сторону от двери, стараясь выглядеть так, будто просто прохожу мимо.

Дверь открылась.

Миято вышел, опустив голову, и я не успела отвернуться. Мы столкнулись плечами, и я, не удержав равновесие, оступилась. Сумка соскользнула с плеча, и я инстинктивно взмахнула руками, пытаясь удержаться на ногах, но все равно упала.

— П-прости! — он тут же протянул руку.

Я посмотрела на него снизу вверх.

Его лицо было бледнее, чем в классе. Под глазами залегли тени, которые раньше я не замечала. Взгляд — усталый.

Я вложила свою ладонь в его руку.

Пальцы у него были холодными, но хватка — крепкой. Он помог мне подняться, но в этот момент моя нога соскользнула на полу, и я снова потеряла равновесие. Миято резко шагнул вперёд и подхватил меня за спину, притянув ближе.

Мы оказались слишком близко.

Я чувствовала его дыхание. Видела, как бьётся жилка на его шее. Слышала, как бьётся моё собственное сердце.

Лицо вспыхнуло румянцем.

Я поспешно отстранилась, сделав шаг назад и подхватив упавшую сумку.

— С-спасибо…

— Н-ничего, — он неловко почесал затылок, и на секунду его маска уверенности дала трещину. В этом жесте было что-то совсем юное, или даже детское. — Это я в тебя врезался.

Я снова посмотрела на него.

И спросила то, о чём, возможно, не должна была спрашивать.

— Я слышала… тебе стало плохо. Ты в порядке?

Он отвёл взгляд. Его плечи чуть опустились, словно вопрос застал его врасплох.

— Сейчас — да, — сказал он тихо.

— Только сейчас?

Миято замялся. Я видела, как он колеблется. А потом он медленно выдохнул, будто выпуская что-то, что держал в себе слишком долго.

— Сердечно-сосудистое заболевание, — произнёс он. — Так сказали врачи.

У меня перехватило дыхание.

Те пять лет.

Он знает. Он знает, сколько ему осталось. Пускай он не сказал, сколько ему осталось, но он решил рассказать мне… Интересно, почему именно мне?

— Поэтому ты перевёлся сюда?

— Да. — Он кивнул, и его взгляд стал отстранённым. — Мой лечащий врач работает в ближайшей больнице. Если вдруг что-то случится… так безопаснее.

Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась усталость. Такая глубокая, что она, казалось, пропитала каждое его слово.

Я сделала шаг к нему.

— Миято…

Он словно очнулся. Встряхнул головой, и на его лице снова появилась та самая маска спокойствия.

— Прости, — сказал он. — Нам ведь пора в класс. Думаю, если пойду с тобой, то точно не заблужусь.

Он слабо улыбнулся уголками губ, едва заметно.

В этот момент прозвенел звонок.

— Чёрт… — вырвалось у меня. — Пошли!

Я машинально схватила его за руку и потянула за собой.

Мы побежали по коридору, лавируя между учениками, которые тоже спешили в свои классы. Я слышала его ровное дыхание, несмотря на бег и чувствовала его холодные пальцы.

Только позже я поняла, что всё в жизни идёт не так, как нам хочется. Не так, как пишут в книгах или говорят другие люди. Мы не можем контролировать всё. Не можем победить природу, судьбу или время.

Но это не значит, что нужно просто плыть по течению.

Даже если путь уже частично предопределён – идти по нему всё равно придётся самим.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 2

«НЕ ЖЕЛАТЕЛЬНЫЕ УЗЫ»

Мы бежали со всех ног, почти не разбирая дороги. Школьные коридоры превратились в размытые пятна – стены, плакаты, двери классов сливались в единый серо-бежевый поток. Я то и дело спотыкалась о собственную ногу, сбивая дыхание, но не останавливалась. Не могла позволить себе опоздать дважды за один день. Особенно во время большой перемены. Но, кажется, судьба решила иначе, и теперь только усмехалась где-то за спиной, наблюдая за моими тщетными попытками успеть.

Я всё ещё держала Миято за руку.

Его ладонь была тёплой, с непривычной мягкостью – не такой, как у других парней, которые вечно сжимают кулаки или разминают пальцы после тренировок. Она ощущалась почти хрупкой, и это почему-то заставило моё сердце сжаться. Моя собственная ладонь слегка вспотела – не от смущения, нет, скорее от напряжения, которое скручивало мышцы в тугой узел.

В какой-то момент я машинально отпустила его руку. И почти сразу за спиной послышались странные, рваные вздохи. Они становились всё тише, но при этом не исчезали, продолжая преследовать меня, как тень, от которой невозможно отделаться.

Я обернулась.

Миято остановился.

Он стоял посреди коридора, согнувшись пополам, уперев дрожащие руки в колени. Его лицо исказилось – не просто усталостью, а чем-то более болезненным. Губы побледнели, приобретя синеватый оттенок, а грудь вздымалась слишком резко, будто лёгкие отказывались принимать воздух. Он явно выбился из сил.

– Чего?

Я замедлила шаг и подошла ближе. Парень тут же опустился на колени, пальцы вцепились в холодный пол, словно он боялся упасть.

– А… ты… быстрая… – выдавил он между судорожными вдохами. Голос его звучал хрипло.

– Нет, – я пожала плечами, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжалось от тревоги. – Просто ты медленный.

– А?

– Ничего. – Я протянула ему руку. – Вставай давай. Мы уже опоздали, но, если поторопимся, есть шанс, что учитель задержится и не заметит нас.

Он на секунду замешкался. Его взгляд скользнул по моей ладони, потом поднялся к лицу, и в этих зеленых глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Но всё же он ухватился за мою руку.

Поднявшись, он всё ещё тяжело дышал, но послушно двинулся рядом. Мы пошли в сторону кабинета – уже не бегом, а быстрым шагом. Я замедлила свой темп, подстраиваясь под него, хотя обычно ни для кого этого не делала.

В тишине коридора я отчётливо слышала, как колотится его сердце.

Слишком громко и слишком неровно. Словно маленькая птица билась о прутья клетки.

Физические нагрузки даются ему с трудом. Это из-за болезни? В средней школе он ведь занимался атлетикой да? В конце концов, не все парни ярые фанаты физических нагрузок, как тот же Куроо, который пропадает в спортзале после уроков. У каждого свои сильные и слабые стороны. И у них есть другие развлечения… наверное. Однако в случае Миято – это явно что-то другое.

Через некоторое время мы всё-таки добрались до класса. Я, как и в прошлый раз, глубоко вдохнула, собираясь с духом, и решительно открыла дверь.

– П-простите за опоздание… – начала я и тут же осеклась. – А?

В классе не было учителя.

– Учитель Рика вышла на время, – раздался спокойный голос от окна. – Можете присаживаться, пока она не пришла.

Куроо поправил очки, и его зелёные глаза на секунду задержались на нас, но он ничего не спросил. Только лёгкое движение бровей, едва заметное, и он снова уткнулся в учебник.

– А… хорошо.

Я прошла вперёд и села на своё место, нервно накручивая прядь волос на палец. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, хотя бессмысленная гонка осталась позади. Миято тоже занял своё место – я слышала, как скрипнула парта за моей спиной, как он выдохнул с облегчением, опускаясь на стул.

Но время от времени я чувствовала на себе его взгляды.

Они не были тяжёлыми или навязчивыми. Скорее… изучающими. Словно он пытался понять что-то, чего не мог выразить словами. Его дыхание постепенно выровнялось, как и бешено колотившееся сердце.

Я боялась, что после такой пробежки ему станет плохо. Но, к моему удивлению, он вёл себя почти как обычно. Слишком обычно.

Как-то… странно.

– Класс, добрый день!

Дверь распахнулась с лёгким скрипом, и в кабинет вошла наша учительница – Рика Куми.

Высокая, статная женщина с пышными формами, которой на вид не дашь и двадцати пяти. Тёмные, почти чёрные волосы струились по плечам, а большие синие глаза смотрели на мир с лёгкой лукавинкой. Сегодня на ней был строгий тёмно-синий костюм, но даже официальная одежда не могла скрыть её природной грации.

Она буквально притягивала взгляды. Девушки восхищались её стилем и уверенностью. Парни… тут уже без комментариев. Мне же больше всего нравилось в ней другое – то, как она преподносила свой предмет. С такой страстью, с такой искренней увлечённостью, что даже самые скучные формулы начинали звучать как поэзия.

– Сегодня мы поговорим о таком химическом веществе, как глицин, – она подошла к доске, взяла мел и обвела взглядом класс. – Но сразу предупреждаю: всё, что будет сказано, остаётся в этих стенах, окей?

Рика слегка наклонилась вперёд, поправила очки и подмигнула. В этом жесте не было ничего вызывающего – только мягкая и тёплая ирония, которая почему-то всегда работала безотказно.

В ответ класс дружно зашумел и одобрительно загудел. Даже самые хмурые ученики расправили плечи.

– Отлично. Тогда для начала – небольшая история…

Я откинулась на спинку стула и позволила себе расслабиться.

Рика Куми – наша учительница по химии. И, кажется… сегодня действительно пойдёт снег.

Прошло некоторое время.

Она объясняла, как получают глицин, для чего он нужен и какими свойствами обладает. Голос её звучал ровно и уверенно, иногда срываясь на шёпот, когда она хотела подчеркнуть что-то особенно важное, иногда взлетая вверх, когда задавала вопрос классу.

Но всё это быстро ушло на второй план.

Куда интереснее было наблюдать за классом. За тем, как все, затаив дыхание, смотрели на учителя. С каким энтузиазмом ловили каждое слово, как кивали в такт её объяснениям, как переглядывались, когда она рассказывала очередную забавную историю из своей практики. Для них её голос звучал почти как музыка, а не как обычная лекция.

Я положила локти на парту и, подперев голову рукой, уставилась в окно.

Оно было далеко – слишком далеко от моей парты, и это почему-то расстраивало. Я любила смотреть на небо, на облака, на то, как свет меняется в течение дня. А здесь, в глубине класса, окно казалось маленьким, как экран старого телевизора.

Погода стояла солнечная, почти по-летнему щедрая. Но вдалеке, на самом горизонте, собирались тучи. Тяжёлые и медлительные, напоминая стадо слонов, неспешно бредущих к водопою.

Возможно, вечером пойдёт дождь…

– Дождя не будет.

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась.

Миято тоже смотрел в окно – его профиль чётко вырисовывался на фоне светлого неба. Он сидел прямо, положив руки на парту, и в его позе чувствовалось что-то умиротворённое, почти медитативное.

– С чего ты взял? – спросила я, не скрывая любопытства.

Он снова повернулся к стеклу и указал пальцем куда-то вдаль.

– Тучи не плотные и слишком светлые. Скорее всего, где-то там идёт небольшой дождь, но до нас он не дойдёт. – Его голос звучал ровно и спокойно, без тени сомнения. – Не хватит концентрации водорода и кислорода. Так что сюда доберётся только облако.

Я замолчала.

Такой чёткий, спокойный ответ… Я этого не ожидала. Обычно люди говорят что-то вроде «небо ясное» или «ветер не тот», но он объяснил это почти научно. С лёгкостью, которая говорила о том, что он действительно разбирается в том, о чём говорит.

– Значит, на физкультуре будем на улице, – сказала я, скорее утверждая, чем спрашивая.

– Физра? – он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло удивление.

– Да. Последним уроком. Скорее всего, в последний раз на улице – потом нас переведут в спортзал. Осень как никак.

– Ясно…

Стоило ему это сказать, как его взгляд потускнел. Пальцы, лежавшие на парте, медленно сжались в кулак – не сильно, но достаточно, чтобы побелели костяшки. Он снова посмотрел в окно, но теперь в его глазах не было той лёгкости, что минуту назад.

Миято не выглядел слабым.

Но его организм… словно работал на пределе. Как часы, у которых вот-вот сломается главная пружина, но они всё ещё идут, отмеряя секунду за секундой.

Мне оставалось лишь наблюдать.

В конце концов, я всего лишь наблюдатель.

.

.

.

– РАВНЯЙСЬ! СМИР-НО!

Голос Чада Дрека разнёсся по двору, как раскат грома.

Мы выпрямили спины, одновременно подняв подбородки. Шеренга выстроилась почти идеально – кто-то из ребят даже чересчур старался выглядеть серьёзно, надувая щёки и выпячивая грудь.

Мы находились на заднем дворе школы. Под ногами тянулась низкая зелёная трава, ещё не успевшая пожелтеть, – редкая роскошь для этого времени года. Чуть дальше, вдоль ограждения, росли деревья: сосны с их тяжёлыми лапами, тонкие берёзы, чьи листья уже начали золотиться, и ещё какие-то, названия которых я никогда не запоминала. Воздух был свежим, с лёгкой прохладой, будто сама осень наблюдала за нами из-за спин деревьев, прищурившись на солнце.

Наш класс, как и всегда, разделили на две группы – девочки и мальчики. Мы стояли недалеко друг от друга, но достаточно далеко, чтобы не слышать их разговоров. Впрочем, учитывая нашего физрука, это вряд ли имело значение.

– Сегодня мы проведём небольшой спринт. Дистанция – сто метров. Об остальном поговорим потом.

Низкий, хрипловатый голос эхом разнёсся по двору.

Чад Дрек – наш учитель физкультуры. Крупный мужчина с мощным телосложением, которое угадывалось даже под свободной спортивной формой. Волос на голове у него не было вовсе – гладкая, блестящая лысина. Зато длинная, густая борода компенсировала это с лихвой. Она была тёмной, с проседью, и свисала почти до груди, придавая ему сходство с древним воином из саг. В сочетании с чёрными, почти угольными глазами его внешний вид легко мог вызвать дрожь у неподготовленного человека.

Мало того – он бывший военный. Прошёл Вьетнам. Приехал из-за границы. Кровный японец, родившийся и выросший в Америке, вернулся на родину уже после войны.

По его словам…

– Будем восстанавливать честь японского духа, – он любил повторять эту фразу, расхаживая вдоль шеренги. – Пока вы не станете самураями. Как-то так…

– Что ж, спринт на сто метров. Оценки будут в зависимости от времени. – Он вытащил из кармана свисток и покрутил его на пальце. – У девочек: восемнадцать секунд и больше – D, семнадцать-шестнадцать – C, пятнадцать-четырнадцать – B, тринадцать и меньше – A. У парней – минус две секунды от этих значений. Сначала бегут добровольцы, затем – по журналу.

Он сделал паузу, окинул нас взглядом и резко махнул рукой.

– БЕГОМ МАРШ НА ПОЛЕ!

Мы развернулись и лёгким бегом направились к размеченному полю. Белые линии на земле обозначали старт и финиш, ярко выделяясь на зелёной траве. Встав в шеренгу, как и в прошлый раз, мы ждали Чада.

Он не заставил себя долго ждать.

– Вольно, самураи. – Он подошёл к нам, заложив руки за спину. – Для начала разминка, затем начнём спринт. Как и сказал, смельчаки выходят первыми. А пока – разогревайтесь.

Чад Дрек был… своеобразным учителем. Его манеры, речь, поведение – всё резко отличалось от остальных преподавателей. Он шутил, рассказывал истории из жизни, и при этом его уважали абсолютно все. С коллегами у него были отличные отношения, и сложно было представить ситуацию, где он с кем-то серьёзно спорит. Его аргументы всегда были точными, а если он понимал, что не прав – спокойно извинялся. В нём чувствовалась та внутренняя сила, которая не нуждается в доказательствах.

– Так… ты у нас новенький, да? Как звать?

Я услышала голос Чада где-то сбоку и невольно обернулась.

Миято стоял чуть поодаль от остальных, переминаясь с ноги на ногу. Его лицо было бледным, но держался он прямо, стараясь не выдать напряжения.

– Я – Миято Хиракура, – ответил он, и голос его прозвучал твёрже, чем я ожидала.

– Миято? Хорошее имя. – Чад подошёл ближе, оглядывая его с головы до ног. – Чем занимаешься?

Они отошли к скамейке, и учитель сел, жестом приглашая парня последовать его примеру. Я не слышала всего разговора – ветер уносил слова, – но видела, как Миято что-то объясняет, иногда неловко жестикулируя. В какой-то момент он указал на грудь и сжал футболку.

Чад посмотрел на него, тяжело вздохнул и хлопнул парня по плечу, помогая подняться.

– Ты, конечно, можешь побежать… – его голос стал тише, но я всё равно расслышала. – Но если перестараешься, то…

– Не беспокойтесь, – перебил Миято. – Я раньше много бегал. Поэтому и смог дожить до сегодняшнего дня.

– Хм…

Учитель задумчиво почесал подбородок, пристально глядя на него. В его чёрных глазах мелькнуло что-то – то ли уважение, то ли понимание, которое даётся только тем, кто сам прошёл через многое. А затем он широко улыбнулся и ударил Миято тыльной стороной ладони в грудь – не сильно, скорее ободряюще.

– Вот это настоящий японский дух. Мне нравится. – Он кивнул. – Хорошо, как скажешь. Только не умри на моём уроке.

– Да, – коротко ответил Миято.

Чад махнул рукой, сел на скамью и свистнул.

– Всё! Шагом марш ко мне!

Класс тут же подбежал и выстроился. Я заняла своё место в шеренге, краем глаза наблюдая, как Миято встаёт в конец строя.

– Ну что, согрелись? Отлично. – Чад обвёл нас взглядом. – Один берёт секундомер. Остальные – на стартовую линию. Свободны!

Секундомер быстро оказался у Куроо. Его реакция была лучшей в классе, да и в скорости ему мало кто уступал. Он пытался отказаться, но под тяжёлым взглядом Чада быстро смирился и встал рядом со стартом.

– Итак, кто побежит первым…

Не успел один из одноклассников договорить, как на стартовую линию уже кто-то встал.

Парень с торчащими чёрными волосами и зелеными глазами.

– М-Миято? – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Я не успела осознать, что происходит. Он просто стоял там, на старте, опустив голову и сжав кулаки.

А потом сделал мощный рывок, скрывшись из виду.

– Чего? – выкрикнул кто-то в строю.

– Это ведь новенький?

– Быстрый!

Все загудели. Шёпот перерос в гул, который становился всё громче с каждым его шагом.

Я замерла.

Пять секунд.

Я видела, как с парня скатываются капли пота, как напряжены его плечи, как работают мышцы на ногах.

Шесть.

Я лишь молча наблюдала, смотря ему в спину, и, сама того не замечая, сжала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладони.

Семь.

Моё дыхание замерло. Я напряглась на миг, будто беспокоясь о его состоянии. Он ведь буквально недавно еле живым остался после нашей беготни до класса.

Восемь секунд.

Вдалеке можно было увидеть, как лицо Чада застыло в широкой улыбке, а Куроо слегка напрягся, держа секундомер, чтобы не упустить момент. Его зелёные глаза сверкали за стёклами очков, и даже он, кажется, был удивлён.

Девять секунд.

И наконец, на последних метрах, парень сделал ещё один отчаянный рывок, пересекая финишную отметку. Его тело на мгновение потеряло равновесие, но он устоял, схватившись за колени и тяжело дыша.

– Десять целых восемьдесят пять сотых! – выкрикнул Куроо, подправляя очки, которые едва не слетели от волнения.

– ОГО!

Класс взорвался. Все хором загудели, перебивая друг друга.

– Чуть больше десяти секунд, невероятно!

– Куроо ведь пробежал примерно за такое же время в прошлом месяце?

– Не, у него было десять с половиной ровно.

– Но всё равно круто! Как он это сделал?

Я смотрела, как все начали обсуждать парня, его невероятный рывок, ту лёгкость, с которой он это сделал. Все хвалили его, восхищались. И лишь я понимала, что после такой победы его ждёт долгое и тяжёлое восстановление.

Война не щадит никого. Даже победителей.

– Аяно…

Внезапно позади меня послышался знакомый голос. Я обернулась.

Миято стоял в двух шагах, тяжело дыша. Его лицо было красным, футболка прилипла к телу, но он выглядел лучше, чем в прошлый раз. Гораздо лучше. Тени под глазами стали светлее, дыхание – глубже.

– Ну и? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– А? – он моргнул, словно не ожидал такого тона.

– Чего хотел?

– А, это… – парень неловко почесал затылок, отчего его и без того торчащие волосы встали дыбом. Он вытер пот футболкой, и я заметила, как дрожат его руки. – Я… просто хотел сказать спасибо.

– И за что же?

– Эээ, ну… – Миято снова неловко отвернулся, его глаза заметались по сторонам, будто искали спасительный ответ где-то на траве или в небе. – Т-ты ведь в начале хотела меня остановить, да? – Он запинался, но так и не смог удержать взгляд на одном месте.

– Нет, – сказала я, и это была правда. – Просто удивилась.

– А, да? – в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с чем-то ещё – может быть, разочарованием?

– Да. Так что лучше отдохни, а то ещё помрёшь, так и не дожив до конца.

– Д-да, – кивнул он.

Выслушав меня, Миято прошёл мимо, возвращаясь в строй. Но на миг я заметила, как его лицо изменилось. Оно исказилось в жуткой гримасе – то ли от боли, то ли от усталости. Она отличалась от той, что в первый раз. Более глубокая, более… привычная, что ли? Словно он давно научился носить эту маску, но иногда она всё же давала трещину.

Хотя, есть вероятность, что мне просто показалось.

Тогда лучше продолжу так считать и дальше.

Развернувшись к стартующим, я присела неподалёку на траву и продолжила наблюдать. После бега Мияты все остальные тоже решили показать, на что способны. Кто-то бежал с азартом, кто-то – с ленцой, кто-то просто выполнял обязательную программу.

И да, никто так и не смог превзойти его результат. Кроме Куроо, который пробежал за десять с половиной секунд – ровно, размеренно, без лишних усилий. Он финишировал, поправил очки и, не оборачиваясь, пошёл в строй, словно ничего особенного не произошло.

Затем очередь дошла до девочек.

– Аяно, ты готова? – крикнула одна из одноклассниц, махая мне рукой.

– Ага.

Я встала на старт.

Земля под ногами была упругой, трава приятно пружинила. Я сделала несколько глубоких вдохов, разминая плечи.

– На старт.

Слегка наклонившись вперёд, я выдохнула, чувствуя, как мышцы ног напрягаются в ожидании.

– Внимание… МАРШ!

.

.

.

Время уроков подошло к концу.

Шумные коридоры постепенно пустели. Голоса смешивались, растворялись, будто школа медленно выдыхала вместе с нами, освобождаясь от дневного напряжения. Мы переоделись, сдали инвентарь и один за другим вышли за порог здания. Я задержалась на несколько секунд, провожая взглядом одноклассников – кто-то смеялся, обсуждая результаты спринта, кто-то строил планы на вечер, кто-то уже уткнулся в телефон, забыв обо всём на свете.

Я лишь тихо вздохнула и повернула в сторону остановки.

Солнце медленно пряталось за горизонт, окрашивая небо в тёплые, мягкие оттенки – оранжевый, розовый, чуть золотистый у самого края. Лёгкий ветерок коснулся щёк, пробежался по волосам, шевельнул воротник формы. Он был не холодным, а скорее успокаивающим. Тем самым, который появляется только под вечер, когда день уже закончился, а ночь ещё не наступила.

Я шла, прикрывая лицо рукой, больше по привычке – чтобы спрятаться от чужих взглядов и от мира в целом. Сегодня он был слишком… насыщенным.

Наконец, добравшись до остановки, я села на холодную скамью и устало выдохнула, уставившись вперёд. Стеклянный козырёк навеса отражал розовый свет заката, а под ногами валялись примятые окурки и пустая банка из-под кофе. Автобус должен был прийти с минуты на минуту.

– …

– …

Я вдруг ощутила на себе чей-то взгляд.

Не резкий. Не навязчивый. Просто присутствие.

Обернувшись, я заметила, что на скамье рядом сидит зеленоглазый парень.

– Миято? – вырвалось само собой.

– Аяно? – так же тихо ответил он.

Мы обменялись взглядами и… замолчали.

Странно, но это молчание не было неловким. По крайней мере, для меня. Я даже была рада, что он не начал расспрашивать – где я живу, на каком автобусе езжу, с кем обычно возвращаюсь домой. Пусть лучше так. Тишина была куда комфортнее.

– …

Мы сидели, словно оба набрали воды в рот. Вокруг шумел город – далёкий и равнодушный, живущий своей жизнью. Мимо проезжали машины, где-то лаяла собака, вдалеке слышались голоса школьников, возвращающихся домой. А мы молчали.

Я ведь сама этого хотела. Но его присутствие всё равно ощущалось слишком отчётливо. Оно давило… нет, скорее – прижимало. Сложно сказать точно.

Я смотрела на него краем глаза и вдруг поймала себя на мысли, что мне… спокойно рядом с ним? Не тревожно. Не напряжённо. А скорее даже комфортно.

Может, дело в нашей первой встрече? Или в том, что он не пытался казаться кем-то другим? Не строил из себя крутого, не лез с разговорами, не задавал глупых вопросов. Просто сидел рядом и молчал. Этого было достаточно. Пускай и казалось мелочью.

Я украдкой бросила на него ещё пару взглядов. Он никак не реагировал. Сидел, уставившись себе под ноги, иногда слегка поднимая голову на звук проезжающих машин. Казалось, будто он здесь телом, но мыслями – где-то очень далеко.

Спустя какое-то время я всё же решилась заговорить.

– Слушай, Миято… – голос прозвучал тише, чем я ожидала. – Прости, что наговорила тебе сегодня на физкультуре.

…Что?

Я ведь хотела сказать совсем другое.

Слова будто сами сорвались с языка, не спрашивая разрешения. Я даже не поняла, зачем извиняюсь. За что? За то, что сказала правду? За то, что не стала его жалеть?

Он никак не ответил. Лишь медленно кивнул, даже не глядя на меня.

После этого к остановке подъехал автобус. Но не мой.

Миято спокойно поднялся со скамьи, поправил лямку рюкзака на плече и направился к дверям. Я уже почти отвернулась, когда он вдруг остановился. Замер на секунду, а затем повернулся ко мне.

Его взгляд был пустым.

Совсем.

Я вздрогнула, пальцы ослабли, и портфель выскользнул из рук, с глухим стуком упав на землю.

Парень слегка опустил голову. Его плечи напряглись, будто он собирался с силами, и затем он произнёс – хрипло и почти шёпотом:

– Прости… но лучше не привязывайся ко мне. Пожалуйста.

Двери автобуса закрылись.

Я осталась сидеть, не двигаясь, пытаясь все осмыслить.

Мои глаза сами собой провожали уезжающий автобус, пока тот не растворился в потоке огней. Красные задние фонари мигнули на прощание и исчезли за поворотом. Лишь спустя время я пришла в себя, наклонилась, подняла портфель и отряхнула его от пыли.

После чего подняла голову.

Надо мной раскинулось небо – глубокое, тёмное и усыпанное звёздами. Они медленно «плыли», словно наблюдая за всем этим с высоты. Холодные, далёкие и равнодушные.

– Нежелательные узы… да? – тихо прошептала я.

Опустив голову, я крепко сжала юбку в пальцах, смяв ткань.

– Как скажешь… Миято.

В горле застрял комок, но я не позволила ему подняться. Я ведь не плакса. Не из тех, кто плачет из-за чужих слов.

Но почему тогда в груди так пусто?

Я сидела на холодной скамье, сжимая портфель в руках, и смотрела на звёзды. А они смотрели на меня – сотни маленьких холодных глаз, которым нет до меня никакого дела.

Автобус пришёл через пять минут. Я села у окна, прижалась лбом к прохладному стеклу и смотрела, как огни города проплывают мимо, растворяясь в темноте.

Я – наблюдатель. Я всегда была наблюдателем. Аывпва – вап

Наверное, так и останусь.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 3

«ЖИЗНЬ ЗАКУЛИСЬЕ»

– Я дома!

Стоило мне переступить порог, как в нос тут же ударил резкий, тёплый запах свежежареного мяса. Он был настолько насыщенным и густым, что на секунду заглушил все остальные мысли – школьную суету. Остался только этот запах. Уютный и домашний.

Я закрыла дверь, и щелчок замка прозвучал как финальная точка в сегодняшнем дне. Разувшись в прихожей, я поставила туфли на полку, поправила их носками друг к другу и прошла по коридору. Стены здесь были выкрашены в тёплый бежевый – когда-то тетя сама выбирала цвет, говорила, что он успокаивает. И ведь не ошиблась.

Свернув направо, я зашла на кухню.

– О, с возвращением, Аяно!

Передо мной стояла женщина с тёмно-жёлтыми глазами – того самого оттенка, который бывает у осенних листьев, когда солнце светит сквозь них на просвет. На ней было короткое домашнее платье небесно-голубого цвета и розовый фартук с вышитым котёнком в углу. Фартук был слегка испачкан соусом – тёмное пятно расплылось на груди, но тетя, казалось, даже не замечала этого.

В руках она держала поднос, накрытый фольгой. Именно оттуда исходил весь этот соблазнительный аромат – смесь чеснока, тимьяна и ещё чего-то сладковатого, что заставляло желудок урчать даже после такого тяжёлого дня.

– Садись, – сказала она, подходя к столу и аккуратно опуская поднос на деревянную поверхность. – Ужин уже готов, просто ему нужно немного остыть.

Она начала снимать фольгу – медленно, почти торжественно, как фокусник, раскрывающий секрет своего трюка. Пар хлынул наружу густыми клубами, увлекая за собой новую волну запахов. Мясо блестело под кухонным светом, покрытое золотистой корочкой, рис был рассыпчатым и белым, а рядом – мисо-суп, зелёный чай и маленькая тарелочка с соленьями.

Я кивнула, но вместо того, чтобы сесть, прошла мимо – к лестнице на второй этаж. Ноги сами несли туда, где можно было побыть одной, скинуть с себя всё, что накопилось за день.

Поднявшись в свою комнату, я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной на секунду. Вдох. Выдох.

Первым делом я сняла школьную форму. Пиджак полетел на кровать, юбка – следом. Обернувшись к зеркалу на шкафу-купе, я уставилась на собственное отражение. На меня смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами и взглядом, который казался пустым даже мне самой. Волосы растрепались, воротник рубашки съехал набок.

Я выглядела так, будто только что вышла из боя. И, наверное, так оно и было.

Не отводя глаз, я раздвинула левую дверцу шкафа, достала повседневную одежду – мягкий серый свитер и чёрные домашние штаны – и повесила форму на вешалку. Пиджак, юбка, рубашка – всё аккуратно, ровно, как учила мама.

– Что же… день выдался… не самым удачным, – тихо произнесла я, коснувшись зеркала ладонью. Стекло было прохладным, гладким. – Думаю, стоит записать это.

Подойдя к тумбе у кровати, я достала записную книжку и ручку. Обложка была потёртой, страницы пожелтели по краям – я вела этот дневник уже три года. Не каждый день, только когда было что сказать.

Я открыла на чистой странице и начала писать. Коротко, без лишних подробностей. «Новый ученик. Миято Хиракура. Скрывает болезнь. Странный».

Достаточно.

Закончив, я убрала блокнот обратно в ящик и спустилась вниз.

– Аяно, давай быстрее, а то остынет, – донёсся с кухни знакомый голос, чуть нетерпеливый.

– Да-да.

Я села за стол напротив тети. Белая скатерть, расставленные тарелки, чашки с чаем – всё было приготовлено так, будто она ждала не просто меня, а целую делегацию. Тетя всегда перебарщивала с заботой, но я давно привыкла.

Сложив руки в молитвенном жесте, я склонила голову.

– Приятного аппетита.

Я наложила себе немного мяса и риса, взяла палочки. Мясо оказалось сочным, мягким, с хрустящей корочкой – наверное, она запекала его в духовке, как любила. Рис был плотным, хорошо приготовленным, каждое зёрнышко отдельно от другого. Запивая всё это зелёным чаем – чуть горьковатым, с лёгким дымным оттенком, – я почувствовала, как напряжение дня понемногу отступает, растворяется в тепле, идущем от еды и от присутствия рядом живого человека.

– Ну, как тебе? – спросила тетя, наблюдая за мной с лёгкой тревогой. Её голова была чуть наклонена, тёмно-жёлтые глаза внимательно следили за каждым моим движением.

– Очень вкусно, тётя Мия.

– Я же говорила, называй меня просто Мия, – она слегка нахмурилась, и морщинка пролегла между бровей, но почти сразу же нахмуренность сменилась улыбкой. – Мы же семья, а не просто родственники.

Взяв себе небольшой кусочек, она тоже начала есть, но я чувствовала на себе её взгляд. Она ждала, когда я начну рассказывать. Мия всегда ждала.

Мия Хошино – моя тётя по маминой линии. Добрая, заботливая… и, пожалуй, слишком переживающая за других. Она помогала нашей семье всегда. Даже после того дня, когда мир рухнул и собрать его осколки было уже невозможно, она просто пришла и сказала: «Я здесь».

Я живу у неё с средней школы. Именно поэтому решила поступать в старшую школу «Хигаши» – это было ближе всего к её дому, да и сама Мия настаивала. «Здесь хорошие учителя, Аяно. И до дома недалеко. А главное – я буду спокойна». Я не возражала.

Как ни странно, тётя так и не вышла замуж. Я знала, что она пыталась – несколько раз. Но каждый раз что-то шло не так. То характер не сходился, то взгляды на жизнь, то мужчина оказывался не тем, за кого себя выдавал. А однажды она пришла домой с заплаканными глазами и сказала, что ей отказали, толком не объяснив причин.

С тех пор она больше не пыталась.

– Ну так что, как в школе? – Мия указала на меня палочками, подпирая голову левой рукой. Её поза была расслабленной, но в глазах я видела искренний интерес.

– К нам перевели новенького из другой школы, – ответила я сухо, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично.

– Ого! – глаза Мии расширились. – И какой он? Милый? Красивый?

– Скорее странный.

Мия замолчала на секунду. Её брови взлетели вверх, губы приоткрылись, а затем она внезапно громко рассмеялась, запрокинув голову.

– И это ты говоришь? – сквозь смех произнесла она, вытирая набежавшие слёзы. – Сама строишь из себя загадку, а тут такое!

Она смеялась так сильно, что фартук съехал набок, а волосы растрепались. Я смотрела на неё и не могла понять, что именно её так рассмешило. Но что-то в этом смехе было заразительным.

– Ой, прости, – вытирая слёзы тыльной стороной ладони, она поправила чёлку и посмотрела на меня с лёгким румянцем на щеках. – И почему же он странный?

– Не знаю… – я задумалась, подбирая слова. – Кажется, будто он пытается казаться сильнее, чем есть на самом деле. Как будто надевает маску.

Я вспомнила его лицо сегодня. Как он сидел на остановке, смотря в пустоту с неким отчаянием. Как его голос дрогнул, когда он сказал: «Лучше не привязывайся ко мне». В нём было что-то… надломленное.

Выслушав меня, Мия лишь мягко улыбнулась и покачала головой. Свет кухонной лампы падал на её лицо, делая тени глубже, а улыбку – теплее.

– Он не странный, – сказала она тихо. – Это ты его просто не понимаешь.

– Не понимаю? – я замерла, подняв взгляд. – В смысле?

– В прямом, – Мия положила палочки на стол и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. – Все парни хотят казаться сильными. Кто-то – чтобы привлечь внимание. Кто-то – чтобы доказать своё превосходство. Но иногда… – она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень чего-то, что я не смогла прочитать. – Иногда они делают это, чтобы окружающие не беспокоились о них.

– Не беспокоились?.. – я повторила слова, пробуя их на вкус.

– Представь, что ты знаешь: ты скоро уйдёшь, – Мия говорила медленно, взвешивая каждое слово. – И каждый день видишь лица тех, кто тебя любит. Их тревогу. Их страх. Их попытки улыбаться, когда хочется плакать. И ты думаешь: если они увидят, что я боюсь – им станет ещё тяжелее. Поэтому ты надеваешь улыбку. Играешь роль. Даже если внутри всё сжимается от страха.

Она замолчала и посмотрела куда-то в сторону, на фотографию, висевшую на стене. Там были мы с родителями – на моём выпускном из начальной школы.

Я молча обдумала её слова. Они отозвались во мне чем-то глухим и болезненным.

– Понятно, – наконец сказала я, чувствуя, как голос стал тише. – Спасибо, Мия.

– Агась, – она улыбнулась, но в её улыбке уже не было прежней беззаботности.

Мы больше ничего не обсуждали. Просто доели ужин в тишине, которая не была тяжёлой. Это была тишина двух людей, которые понимают друг друга без слов.

.

.

.

– Спасибо за еду.

– Ага.

Я встала, убрала свою тарелку в раковину и направилась в свою комнату.

Поднявшись по лестнице, я села на край кровати. Матрас мягко прогнулся под моим весом. Я включила ночник – маленькую лампу в форме полумесяца, которую купила на распродаже в прошлом году, – и взяла телефон с комода. Серебристый корпус был прохладным на ощупь.

Я ввела короткий пароль из цифр и открыла браузер. Пальцы замерли над клавиатурой.

Я хотела узнать. Понять. В интернете наверняка есть всё о сердечно-сосудистых заболеваниях. Симптомы, прогнозы, сроки. Я могла бы прочитать, выяснить, что он чувствует, чего боится.

Но стоило мне начать набирать текст, пальцы застыли.

– Зачем… – прошептала я в пустоту комнаты.

Зачем я это делаю?

Мне ведь это не интересно. Не должно быть интересно. Он всего лишь одноклассник. Странный, замкнутый, который наговорил мне колкостей, а потом ушел с таким лицом, будто я ударила его.

Так зачем?

– Почему?

Я уставилась на экран, на мигающий курсор в строке поиска. Мои пальцы не двигались. Я не могла заставить себя нажать ни одной буквы.

И вправду. Чего я хочу добиться? Ну, узнаю что-нибудь. Что это мне даст? Жалость? Понимание? Оправдание его словам?

Я вспомнила его лицо. Зеленые глаза, которые смотрели на меня с высоты роста – и в них была не только усталость, но что-то ещё. Что-то, что я не смогла разгадать.

Зачем я вообще думаю о нём? Почему не могу выбросить его из головы?

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и глухо стукнулся об пол.

Я потянулась за ним, и мой взгляд упал на стол.

Там, прислонённая к стене, стояла старая фотография в белой рамке. Я подошла ближе, взяла её в руки. Стекло было прохладным и гладким. Я провела по нему пальцами, стирая невидимую пыль.

Фотография. Мой первый день в младшей школе.

Я стою в центре, в новенькой форме, которая кажется мне огромной. В руках я держала маленький букет цветов, который мама заставила меня взять, хотя я сопротивлялась. Лицо на фото хмурое и надутое. Я не хотела фотографироваться, хотела поскорее убежать в класс, где меня ждали новые друзья и новая жизнь.

По бокам от меня стояли родители. Мама улыбается, приобняв меня за плечи, её волосы развеваются на ветру. Папа стоит чуть позади, его рука лежит на мамином плече, и он смотрит не в камеру, а на нас. На его лице виднелась гордость и любовь, такие огромные, что они не помещаются в рамку.

– Мам, пап… – прошептала я.

Пальцы дрожали. Сердце заколотилось как бешеное, толкаясь в рёбра, будто хотело вырваться наружу. Слёзы навернулись на глаза – горячие, колючие – и потекли по щекам, капая на стекло.

Я прижала фотографию к груди. Рамка была холодной, но внутри, там, где было изображение, – там было тепло. Воспоминание о том дне. О том, какими мы были. До того, как всё рухнуло.

– Как же я скучаю… – выдохнула я, и голос сорвался.

Слёзы текли всё сильнее, и я уже не пыталась их остановить. Я стояла посреди комнаты, прижимая к груди фотографию, и позволяла себе плакать. Позволяла себе чувствовать всё, что копилось внутри так долго.

Внизу хлопнула дверца шкафа. Мия гремела посудой.

Я быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и аккуратно поставила фотографию обратно на стол. Несколько секунд смотрела на лица родителей, а потом развернулась и выключила ночник.

Тьма окутала комнату, и в этой тьме я наконец позволила себе уснуть.

.

.

.

«От лица Миято»

– Пап, я дома.

Я закрыл за собой дверь, и дом встретил меня тишиной. Не той, которая бывает, когда никого нет. Скорее более простой.

Я разулся, поставил кроссовки в угол и прошёл чуть дальше в зал.

Там, как всегда в это время, находился отец.

Он лежал на диване, закинув ногу на ногу, и рассеянно смотрел телевизор. Изображение мелькало на экране – какая-то новостная программа, ведущий что-то говорил, бежали белые строки внизу экрана. Но отец, казалось, не видел и не слышал ничего. Его взгляд был пустым, устремлённым куда-то сквозь мебель, сквозь стены, сквозь сам телевизор.

Высокий мужчина с длинными чёрными волосами, собранными в низкий хвост. Холодные синие глаза.

– О, ты уже пришёл, Миято! – он повернул голову, и его лицо ожило. Взгляд сфокусировался на мне, пробежался с ног до головы, цепляясь за каждую деталь. – Ну что, как школа?

Я замер на месте. Что-то в его голосе заставило меня замереть.

– Неважно выглядишь… – добавил он спустя секунду, и в его голосе прорезалась тревога. – Всё в порядке?

Я вздрогнул.

Он заметил.

– Я… да, – поспешно ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мне немного поплохело в школе, но сейчас всё хорошо! Правда.

Отец нахмурился. Глубокая складка пролегла между его бровей, и я увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край дивана.

– А, вот оно что… – он тяжело вздохнул. – Береги себя. Я не хочу… – он запнулся, и я увидел, как дрогнула его нижняя губа. – Не хочу потерять и тебя тоже.

– Ага… – только и смог выдохнуть я.

Я опустил голову, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё один. И, не поднимая глаз, направился в свою комнату.

Наш дом был одноэтажным, так что путь занял всего несколько секунд. Я закрыл за собой дверь, прислонился к ней лбом и стоял так, пока дыхание не выровнялось.

Потом начал переодеваться. Пиджак полетел на спинку стула, рубашка – туда же. Домашняя одежда – мягкие штаны и растянутая футболка легла на тело, как вторая кожа.

Я сел на край кровати и уставился в пол.

Телефон сам оказался в руках. Я даже не заметил, как достал его из кармана. Пальцы сами разблокировали экран, открыли браузер. Я листал новости, какие-то статьи, видео – что угодно, лишь бы отвлечься. Глаза скользили по строчкам, но мозг не воспринимал ни слова.

Это не помогало.

Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, в висках. Будто я всё ещё бежал тот чёртов спринт. Будто моё тело забыло, что гонка закончилась.

Перед глазами снова и снова всплывало лицо Аяно.

Та фраза.

«Лучше не привязывайся ко мне».

Я сказал это слишком резко. Даже для себя. Слова вылетели прежде, чем я успел их остановить, и теперь они висели между нами, как заноза, которую невозможно вытащить.

В тот момент мне показалось, что она посмотрела на меня… печально. Не обиженно. Не зло. Именно печально. Как смотрят на человека, который причиняет себе боль, но не позволяет помочь.

И от этого стало только хуже.

Мы оба наговорили друг другу лишнего. Я – потому что испугался. Она – потому что… Я не знаю…

К тому же Аяно была первой, с кем я познакомился в этой школе. И единственной, кто видел меня таким – без маски, без брони, без вечной улыбки, за которой я прячусь. Кто знает мой секрет. Кто смотрел на меня, без жалости.

Я не хочу, чтобы мы просто перестали общаться.

И я точно не хочу, чтобы об этом узнали другие.

– Прости, Аяно… – прошептал я в пустоту комнаты.

– Миято!

– А?! – я резко вскочил, чуть не уронив телефон. – Чего тебе, отец?

– Ты ужинать собираешься или как? – его голос звучал из кухни, чуть приглушённый расстоянием, но всё такой же тёплый.

– Ужинать?.. – я посмотрел на часы. Уже почти восемь.

– Да. Я приготовил кари. Пошли, а то остынет.

– А… ага. Сейчас.

Я сунул телефон в карман и вышел из комнаты.

Мы вместе направились на кухню. Едва переступив порог, я снова почувствовал этот тёплый, насыщенный запах специй – куркумы, кумина, кориандра. Он всегда успокаивал меня, напоминал о детстве, когда мама готовила кари по субботам, и мы всей семьёй сидели за этим столом.

Мы сели друг напротив друга. На столе стояли две тарелки с дымящимся рисом, политым густым золотистым соусом, в котором утопали кусочки курицы и овощей. Рядом – пиалы с мисо-супом и зелёным чаем.

Мы сложили руки и одновременно произнесли:

– Приятного аппетита.

Мы ели молча. Тишина не была тяжёлой – она была привычной. Но в ней чувствовалось что-то ещё. Какая-то невысказанность, которая висела в воздухе, как запах грозы перед бурей.

Я почти не чувствовал вкуса. Жевал механически, прислушиваясь к собственному дыханию и редкому звону посуды. Рис казался пресным, курица – безвкусной. Я просто двигал челюстями, потому что так надо.

.

.

.

– Спасибо за еду.

Я собрался встать, но…

– Миято, присядь.

Я замер, не донеся стул до места. Медленно сел обратно.

– Что такое, отец?

Он не ответил сразу. Сидел, уставившись в свою пустую тарелку, сжимая кулаки на коленях. Я видел, как его руки побелели. Как дрогнула его челюсть. Как он прикусил губу, подбирая слова.

– Я хотел поговорить.

– Поговорить? – я насторожился. – О чём?

Его лицо потемнело. Складки у рта стали глубже, глаза потускнели. В этом взгляде было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

– Это… насчёт тебя.

– М-меня? – мой голос прозвучал выше, чем хотелось.

– Да.

Я напрягся. Наклонился вперёд, скрестив руки на столе, чтобы не видно было, как они дрожат. Отец же откинулся на спинку стула, сложив ладони на коленях, и посмотрел куда-то в сторону на пустую стену, на которую вешали мамины фотографии, но так и не повесили.

– Во время последнего обследования… – начал он глухо, и в его голосе не было ничего от того уверенного, сильного человека, которого я знал. – Врач сказал, что твоё сердце нестабильно. И… – он замолчал, и пауза затянулась так долго, что я перестал дышать. – Что ты вряд ли доживёшь до выпускного.

– Чего…?

Моё тело дрогнуло. Словно кто-то выдернул стул из-под меня. Пальцы онемели, в горле встал ком, такой плотный, что я не мог проглотить.

Я опустил голову, глядя на свои руки. Пальцы – длинные, бледные – лежали на столе неподвижно. Я старался дышать как можно глубже, чтобы не потерять контроль, но воздух входил с трудом, каждый вдох давался с болью.

– И… сколько мне осталось? – спросил я, подняв взгляд.

Отец не смотрел на меня. Его глаза были устремлены в пол, плечи поникли.

– Примерно… два года, не больше.

Два года.

Вот оно как.

Странно… но я не почувствовал страха. Не той липкой, ледяной паники, которая накрывает, когда понимаешь, что падаешь с высоты. Нет.

Скорее – тихую, пустую ясность. Как в тот раз, когда я упал на беговой дорожке и смотрел в небо, понимая, что больше никогда не смогу бегать так же быстро. Как тогда, когда впервые услышал диагноз и понял, что моя жизнь – это не бесконечная дорога, а короткая тропинка, обрывающаяся где-то за поворотом.

Я посмотрел на отца. Он сидел, сгорбившись, и в его позе было столько отчаяния, что у меня защемило сердце. Не от болезни – от боли за него.

Я улыбнулся.

– Значит, у нас есть целых два года. Это ведь хорошо.

– М-Миято?.. – он поднял голову, и я увидел его глаза – красные, полные непонимания.

– Ты чего, пап? – я улыбнулся шире, чувствуя, как мышцы лица напрягаются, удерживая эту улыбку. – У нас есть два года. Так давай проживём их так, чтобы ни о чём не жалеть.

Улыбка была наивной. Детской. Фальшивой.

Я знал, что в этом нет ничего хорошего. Два года – это не целая жизнь. Это даже не половина того, что должно было быть. Но мне было больно видеть отца таким. Сломленным. Пустым. Я не хотел, чтобы он смотрел на меня как на приговор.

Я обязательно заставлю его снова улыбаться. Так же, как он улыбался в детстве. Когда мама была рядом. Когда мы были целы.

По щеке отца скатилась слеза.

Он быстро вытер её тыльной стороной ладони, но слёзы не прекращались – они текли и текли, и он не мог их остановить.

– П-прости старика… – пробормотал он, и голос его дрожал. – Что-то я…

– Пап.

Я подошёл ближе и крепко обнял его за шею. Его плечи были широкими, но сейчас они казались такими хрупкими.

– Хватит, – сказал я тихо, почти шёпотом. – Ты слишком долго всё сдерживал. Хотя бы раз можно расслабиться. Хотя бы раз можно не быть сильным.

Я чувствовал, как его тело дрожит. Как слёзы падают на мою футболку.

– Разве не ты говорил: «Силен не тот, кто может победить медведя. Силен тот, кто может вытерпеть любые невзгоды, продолжая широко улыбаться»?

Он вздрогнул.

– Ты сильный, пап. Правда. Но даже самому сильному человеку нужна передышка после боя.

– Прости, Миято… – его голос был едва слышен.

– Не нужно извиняться, – я положил подбородок ему на плечо и закрыл глаза. – Просто… расслабься. Просто побудь здесь.

– Чёрт… – он всхлипнул. – Чёрт, чёрт, чёрт…

Его плечи задрожали, пальцы судорожно вцепились в край стола, но он не отстранился. Он позволил себе плакать. Позволил себе быть слабым.

«Силен не тот, кто может победить медведя…»

Это были не слова отца.

Их первой сказала мама, когда мне было два года.

Я не рассказывал об этом родителям, но у меня гипертимезия – редкий синдром, при котором человек помнит события раннего детства. Я узнал об этом несколько лет назад, во время обследования у психолога. Врачи сказали, что это не опасно, и больше к этому не возвращались.

И сейчас я отчётливо помнил тот день.

Помнил, как сидел на коленях у мамы. Как она держала меня маленькими, тёплыми руками. Как смотрела в глаза и говорила эти слова, покачиваясь в кресле-качалке. Помнил запах её духов – жасмин и ваниль. Помнил, как за окном шёл снег, и снежинки бились в стекло.

Родителей. Их улыбки. Тепло.

Кто бы мог подумать, что всё так изменится.

Мы действительно бессильны перед судьбой, уготованной нам.

Но это не значит, что мы должны сдаваться.

Я чувствовал, как слёзы отца постепенно утихают. Его дыхание выровнялось, плечи перестали дрожать. Он всё ещё сидел, обхватив меня руками, но в его хватке уже не было отчаяния. Была благодарность.

– Спасибо, Миято, – прошептал он.

– Не за что, пап.

Мы отстранились. Отец вытер лицо ладонями, шмыгнул носом. Его глаза были красными, опухшими, но в них снова появился свет.

– Ну что, – он попытался улыбнуться, и у него почти получилось. – Давай-ка я уберу со стола. А ты иди отдыхай. Завтра новый день.

– Ага, – кивнул я.

Я направился в свою комнату, но на пороге остановился.

– Пап.

– Да?

– Мы справимся, – сказал я, не оборачиваясь. – Я обещаю.

Я услышал, как он выдохнул.

– Конечно, справимся.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Нам остаётся лишь ждать.

И жить так, чтобы не жалеть ни о чём.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 4

«ПОЧЕМУ МЫ ТАК ПОХОЖИ?»

С момента, как к нам перевели Миято, прошла уже две недели.

И с того момента что-то изменилось. Однако, что именно я не могу.

Мы с Миято почти не разговаривали. Максимум — короткое приветствие по утрам, когда наши взгляды случайно встречались у входа в класс. Или мимолётный взгляд на перемене, который тут же обрывался, стоило одному из нас понять, что другой смотрит.

Я не настаивала на общении. Не делала попыток сблизиться. По крайней мере, так я говорила себе, когда замечала, что мои глаза снова находят его в толпе.

Но что-то в его поведении не давало мне покоя.

После того дня, когда Миято показал себя на спринте — тем самым рывком, который заставил всех ахнуть, — к нему начали подходить одноклассники. Сначала робко, потом смелее. Кто-то из чистого любопытства, желания разглядеть новенького поближе. Кто-то из искреннего желания подружиться, протянуть руку парню, который казался замкнутым, но не чужим. А кто-то просто хотел погреться рядом с сильным новичком, чья внезапная вспышка скорости облетела всю школу за пару часов.

Они задавали вопросы. Шутили. Предлагали вместе пообедать, потренироваться после уроков, сходить в игровой зал. Кто-то даже звал его в караоке — я слышала это, сидя за своей партой и делая вид, что читаю учебник.

Миято их слушал.

Просто слушал.

Иногда кивал. Иногда коротко отвечал — односложно и вежливо, но так, что сразу становилось ясно: продолжения не будет. Он не делал шага навстречу. Не улыбался той открытой, располагающей улыбкой, которая так легко заводит друзей. Он просто стоял в стороне, и в его глазах было что-то, что люди чувствовали, даже если не могли назвать.

Со временем они перестали к нему лезть. Сначала парни — устали натыкаться на стену вежливого безразличия. Потом и девочки — те, что сначала перешёптывались за его спиной, а потом пытались заговорить, заглядывая в лицо в надежде увидеть хоть какую-то реакцию.

И в итоге он снова остался один. Словно так и было задумано с самого начала.

Кроме того, я заметила ещё кое-что.

Миято был хорош в математике. Очень хорош. Иногда даже лучше меня — а я всегда считала математику своим коньком. Он решал задачи быстро, почти не задумываясь, словно видел ответ раньше, чем условие. В физике и точных науках — та же история, он был слишком хорош, пускай и не публично, но во время индивидуальных тестов и контрольных он явно превосходил всех в классе.

Но стоило дойти до письменных работ или сочинений, как он заметно терялся. Почерк был неровным, строчки прыгали вверх-вниз, буквы расползались, будто он писал через силу. Мысли обрывались на полуслове, предложения не дотягивали до конца. Словно, когда дело касалось цифр, он говорил на своём языке, а когда нужно было выразить чувства или мысли словами — язык исчезал.

Он учился неплохо. Даже слишком, если учитывать всё остальное.

Сказать по правде…

Я наблюдала за ним всё это время.

Зачем?

Я сама не знала.

Он будто притягивал мой взгляд. Я ловила себя на том, что ищу его глазами в классе, в коридорах, на лестничных пролётах. Что моё внимание скользит по толпе и останавливается на нём, даже когда он стоит в самом дальнем углу. И каждый раз, когда я понимала это, внутри появлялось странное, тягучее чувство — незнакомое, пугающее своей необъяснимостью.

Со мной явно было что-то не так.

Я это понимала. Но не знала, что с этим делать.

.

.

.

Началась большая перемена.

Я сидела в столовой, устроившись за пустым столиком у окна, и без особого аппетита ела рис с карри. Школьная еда не шла ни в какое сравнение с тем, что готовила Мия, но выбора не было — бэнто я, как назло, снова забыла дома. Рис казался пресным, карри — слишком солёным, а натуральный сок в пластиковом стаканчике не спасал положения.

За окном медленно кружились редкие снежинки, падая на пустой школьный двор. Ветер раскачивал голые ветки деревьев, и они скрежетали по стёклам, как кошачьи когти. Я смотрела на эту серую, безрадостную картину и думала о том, что осень в этом году выдалась особенно тоскливой.

— А-я-но-чка!

В следующий миг чьи-то тонкие руки обхватили меня за шею сзади, прижимаясь к спине с той бесцеремонной нежностью, которая была свойственна только одному человеку.

— Давненько не виделись! — голос Мито звенел у самого уха, и я почувствовала, как её щека прижалась к моей.

— Ага, Мито… — вздохнула я, не пытаясь вырваться.

— Хи-хи.

Мацумото обошла меня сбоку и плюхнулась на соседний стул, как ни в чём не бывало. Её белые волосы рассыпались по плечам, в глазах плясали весёлые искорки. Не спрашивая разрешения, она схватила мой сок и отпила больше половины одним длинным глотком.

— Пха… — она выдохнула с явным удовольствием, облизнув губы. — Опять персиковый? — её брови взлетели вверх. — Неужели тебе правда нравятся персики? Ты пьёшь его уже… сколько? Год? Два?

Она наклонила голову и внимательно посмотрела мне в глаза. И вдруг её лицо изменилось — улыбка сползла, сменившись чем-то более серьёзным.

— Ого. — Она подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — Ты какая-то не в духе. Что-то случилось?

Её взгляд начал скользить по мне сверху вниз — от лица к плечам, от плеч к рукам, словно она пыталась найти скрытую причину моего настроения. Внезапно её глаза расширились, а ладонь прикрыла рот.

— Неужели у тебя эти дни?.. — прошептала она с таким видом, будто раскрыла государственную тайну.

Шлёп.

Моя ладонь встретилась с её макушкой с мягким, но убедительным звуком.

— Ай! Больно же! — Мацумото схватилась за голову обеими руками и свернулась в комочек, как обиженный котёнок. Её глаза чуть увлажнились, но слёзы она сдержала — только смотрела на меня тем самым жалобным, щенячьим взглядом, который почему-то всегда действовал на всех, кроме меня.

— Уж прости, — фыркнула я, хотя в голосе не было ни капли раскаяния. — Ты сама напросилась, бе.

Я высунула язык, ткнула в неё палочками для убедительности и продолжила спокойно есть рис, делая вид, что ничего не произошло.

— Ну ты и злюка… — пробормотала Мито, потирая ушибленное место.

Несмотря ни на что, она никуда не ушла. Сидела рядом, украдкой поглядывая на меня, и каждый раз, когда я бросала на неё короткий взгляд, она тут же вздрагивала и хваталась за голову, будто готовясь к новому удару. Это было настолько комично, что уголки моих губ невольно дрогнули.

— Ну и? — я подцепила палочками кусочек мяса. — Зачем пожаловала на этот раз?

— А! — Мито выпрямилась, и в её глазах снова загорелся знакомый азартный огонёк. — Я хотела поговорить насчёт Миято.

— Миято?

Рис застрял в горле. Я едва не подавилась, быстро проглотила всё и отложила палочки, стараясь, чтобы моё лицо не выдало ни одной лишней эмоции.

— И как он отличился на этот раз?

— Отличился он или нет — не знаю, — Мито пожала плечами и понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Но я узнала, что он специально от всех отдаляется.

— Специально?..

— Ага. — Она кивнула, и её белые волосы качнулись. — И ходят слухи, что на самом деле…

Я затаила дыхание. Кулаки под столом сжались сами собой.

— На самом деле… — Мито сделала паузу, наслаждаясь моментом, и выпалила: — Говорят, он по мальчикам.

.

.

.

Итак, что мы имеем:

Первое — непроверенная информация, достойная мусорного ведра. Настолько глупая, что даже обсуждать её не имело смысла. Слухи в этой школе распространялись быстрее, чем правда, и каждый раз, когда я думала, что хуже уже некуда, кто-то находил способ меня удивить.

Второе — нельзя больше оставлять бэнто дома. Иначе есть риск снова встретить Мацумото в столовой. Или, что ещё хуже, услышать от неё очередную порцию «сенсационных новостей».

И третье — бесчувственное тело Мацумото, распластавшееся на столе с двумя подозрительно симметричными травмами головы. Она лежала с закрытыми глазами, но её дыхание было ровным, а веки подрагивали — притворялась, конечно. Я знала её слишком хорошо.

Решив, что девушка скоро оклемается, я забрала поднос и аккуратно уложила её на специальную стойку для уборки — пусть поспит, пока не пройдёт приступ глупости. Убедившись, что она хотя бы дышит ровно и ничего не сломала, я развернулась и направилась в сторону библиотеки.

Нужно было взять себя в руки. Нужно было сосредоточиться на учёбе, на нотах, на чём угодно, кроме глупых слухов о Миято.

Однако…

— М-Миято?

Я остановилась как вкопанная.

В коридоре, у самого поворота, стоял он. И не один. Рядом с ним была какая-то девушка — я узнала её: Шизу, тихая одноклассница, которая всегда сидела у окна за третьей партой, и редко с кем разговаривала. Сейчас она стояла перед Миято, и её лицо было напряжённым, а пальцы нервно теребили край школьной юбки.

Они о чём-то говорили, но с такого расстояния разобрать слова было невозможно. Я замедлила шаг, сама не понимая зачем, и просто смотрела.

Внезапно девушка протянула руку и осторожно, почти несмело, коснулась его ладони.

На мгновение.

Миято дёрнулся назад, будто его ударило током. Его лицо исказилось — я не успела прочитать выражение, но оно было резким, почти болезненным. Он отвернулся, сделал шаг в сторону, и его спина стала стеной, будто ее нельзя было преодолеть.

Плечи девушки опустились. Она застыла, словно не веря в произошедшее. Её губы дрогнули, глаза наполнились чем-то мутным и темным. А потом она быстро развернулась и почти бегом скрылась за поворотом коридора.

Миято же, ни разу не обернувшись, медленно пошёл дальше, как человек, который нёс на плечах тяжелый груз.

Не знаю, что на меня нашло.

Ноги сами понесли меня за ним.

Я ускорила шаг, почти подбежала, протянув руку.

— Миято!

— Я же уже сказал! А?! — он резко обернулся, и его рука махнула в воздухе, задевая мою ладонь.

Вспышка боли прошла по пальцам. Я машинально прижала руку к груди, сжав губы, чтобы не издать ни звука.

— Аяно? — в его голосе смешались удивление и вина. — П-прости, я не…

Он протянул руку в мою сторону, но я отступила назад, сжимая пальцы всё сильнее. Боль пульсировала в такт сердцу, но я не позволила себе показать слабость.

Миято опустил плечи, убрал руку в карман и посмотрел на меня исподлобья, словно зверь, загнанного в угол.

— Чего ты хотела? — его голос был глухим.

— Говорят, ты специально всех избегаешь, — сказала я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вот и решила узнать, почему.

Он замер. Всего на пару секунд — но я увидела, как напряглись его челюсти, и как пальцы в кармане сжались в кулак.

Затем он стиснул зубы и резко поднял голову. В его глазах полыхнуло что-то — боль? ярость? отчаяние?

— Тебе-то какое до меня дело?!

— Не строй из себя невесть что, — я нахмурилась и посмотрела ему прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

Он вздрогнул, словно от удара. Его взгляд сам собой пополз вниз, к полу.

— Не думай, что мир крутится вокруг тебя. И что ты какой-то особенный.

— Т-ты это к чему?.. — его голос дрогнул.

Я подошла ближе, скрестила руки на груди и почувствовала, как внутри закипает что-то горячее, почти злое.

— Чего хотела та девушка? Это ведь была наша одноклассница, верно?

— Тебе какое дело…

Не выдержав, я сжала губы, схватила его за шиворот и слегка приподняла. Мои пальцы вцепились в ткань пиджака, и я почувствовала, как он напрягся.

— Неужели так сложно ответить?! Мне не нужно, чтобы в классе начались разногласия. Нам ещё три года учиться вместе!

— Но не все могут до этого дожить, понимаешь?!

Я замерла.

Его голос сорвался, прорвался сквозь все барьеры, которые он так старательно возводил. В этом крике было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

От ярости не осталось ничего. Только холод и пустота.

Я смотрела на него, и его взгляд говорил громче любых слов. В этих глазах — зелёных, глубоких, полных отчаяния — я увидела то, что он так старательно прятал.

— Неужели… ты…

— Кх…

Он отвернулся и с силой прикусил нижнюю губу, пока на ней не выступила кровь. Его плечи дрожали. Он не плакал, но это было хуже слёз.

Я отпустила его. Мои руки опустились, но отчаяние в его глазах никуда не исчезло.

— И? — спросила я тихо.

— А?

— И что это меняет? — я посмотрела на него жёстко, но в голосе уже не было прежней резкости. — Ты ведь понимаешь, что не прав.

Я подошла ближе и влепила ему щелбан. Не сильно, но ощутимо.

— Ай! Ты чего?! — он отшатнулся, потирая лоб.

— Привожу твой мозг в порядок, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость, но теперь совсем другая — не на него, а на то, что он с собой делает. — Даже если тебе осталось два или три года, разве это повод отдаляться от всех?

— Ещё какой.

Я снова стукнула его по лбу, но на этот раз мягче, почти нежно. И подошла почти вплотную.

— Тогда объясни. Если ты продолжишь избегать всех, станет ли тебе от этого спокойнее? Видя, до чего ты довёл ту девушку? — я посмотрела ему в глаза. — Разве после этого ты сможешь сказать себе, что прожил достойную жизнь?

Миято вздрогнул. Его руки сжались в кулаки, дыхание сбилось, но он не отводил взгляда.

— Даже если и так…

— Чего ты боишься?

— А?

— Чего ты на самом деле боишься, Миято?

Я подошла настолько близко, что между нашими губами оставалось лишь дыхание. Я смотрела в его испуганные и беззащитные глаза.

— Ты просто убегаешь, прикрываясь тем, что кто-то пострадает после твоей смерти. Но правда в том, что ты боишься сам. Ты эгоист. Разве я не права?

Он пошатнулся. Зрачки сузились, рот приоткрылся, плечи задрожали. Взгляд метался, не находя опоры, и в этом взгляде не было ничего от того сильного, уверенного парня, который обогнал всех на спринте.

Там был просто испуганный мальчишка, который не знал, что делать.

— Я спрошу прямо, — тихо сказала я. — Ты боишься, что в тебя влюбятся… или что ты влюбишься. Так ведь?

Всё оказалось до смешного просто.

Я даже… разочаровалась.

Парень молчал. Стоял, опустив голову, и молчал. Но слова были уже не нужны. Я видела всё по его лицу. В каждой морщинке, в каждом напряжённом мускуле.

В этот момент прозвенел звонок, расставляя все точки.

— Нам пора на урок, — сказала я, отступая на шаг. — Пойдём.

Я прошла мимо него, направляясь в класс. Не оглядывалась, но краем глаза видела, как он стоит на месте, как плечи поднимаются и опускаются с каждым тяжёлым вдохом. И только когда я ушла довольно далеко, услышала медленные, но следующие за мной.

Всё-таки этот учебный год обещает нам много нового.

Интересно, что же нас ждёт дальше?

Жду с нетерпением.

Всё же…

— Быть наблюдателем намного лучше, чем самому участвовать в событиях.

Я — зритель, а люди — игроки, и только они решают, что их ждёт в будущем. Но никак не я… и тем более никто другой, кроме них самих.

.

.

.

Миято сидел как вкопанный, уставившись в одну точку на парте. Его взгляд был пустым, словно у мёртвой рыбки, выброшенной на берег. Пальцы безжизненно лежали на столе, плечи ссутулились, и весь он казался маленьким и потерянным за этой большой партой.

— Миято…

Учитель попытался привлечь его внимание, но парень продолжал безжизненно смотреть перед собой, не реагируя ни на голос, ни на взгляды одноклассников, которые то и дело оборачивались.

— МИЯТО!

— А?! — он подскочил с места так резко, что парта дёрнулась. Принадлежности посыпались на пол с глухим стуком — тетради, ручки, ластик, который покатился к соседней парте.

— Приди уже в себя. Урок вообще-то идёт.

— Д-да…

— И подними вещи.

— Да…

Он опустился на корточки, собирая разбросанные предметы. Пальцы дрожали, ластик выскальзывал дважды. Я смотрела на него со своего места и чувствовала, как внутри закипает что-то. Не жалость, нет. Что-то другое, более сложное, не поддающееся названию.

Собрав всё, он сел обратно и сделал вид, что внимательно слушает учителя. Но я видела, как его взгляд снова стекленеет, как мысли уносятся куда-то далеко.

Интересно… о чём он сейчас думает?

«От лица Миято»

Интересно… о чём сейчас думает Аяно?

Я смотрел в её прямую, неподвижную спину и не мог найти ответа. Как бы я ни пытался это отрицать, она была права. Я думаю только о себе. О своей боли. О своём страхе. О том, как мне тяжело.

Назвав меня эгоистом, она попала точно в цель. Ища оправдания своим поступкам, я сам не заметил, как начал копать себе яму — глубокую, полную змей, которые теперь шипели в унисон: «Ты прав, ты прав, ты прав».

Тогда как мне поступить?

Погружённый в раздумья, я бросил короткий взгляд на девушку, сидевшую на первом ряду за третьей партой.

Невысокая, с аккуратным каре и голубыми глазами. Она уткнулась в книгу, едва заметно шевеля губами, читая про себя. Её пальцы перелистывали страницы медленно, почти благоговейно.

Это была она — та самая девушка, что подошла ко мне возле столовой. Шизу. Тихая, незаметная Шизу, которая никогда никому не мешала.

Тогда она просто хотела подружиться. Просто протянула руку, как протягивают её тонущему. А я… отказал. Резко и грубо. Словно её рука была огнём.

И, похоже, это был не первый раз, когда её отшивали. В её глазах, когда она стояла передо мной, была заученная боль. Та, которая уже не царапает, а просто ноет, как старая рана.

Я наговорил лишнего. И теперь жалею.

Не знаю, простит ли она меня. Но попытаться я обязан.

Точно. На перемене подойду и извинюсь.

— МИЯТО!

— ДА?!

— Урок!

— А… да…

Я снова уставился в учебник, но строчки расплывались перед глазами.

Надо же. Я уже и забыл, каково это — жить обычной жизнью. Когда каждый день ощущается как последний, мысли путаются, голова работает будто в тумане, а все планы — от слова «план» — разбиваются о стену реальности.

Единственный способ расслабиться — музыка. Лишь бы чтобы звук заполнял всё вокруг, вытесняя мысли. Больше мне ничего не нужно.

Интересно, сегодня учитель Рика свободна?

Хочу снова сыграть ту мелодию. Ту, что родилась сама собой в прошлый раз, когда я сидел в музыкальном кружке и просто позволял пальцам двигаться.

Нужно будет составить график. Хотя бы раз в два дня — тогда я смогу закончить свою первую композицию. Не ради денег. Не ради славы. Просто… для себя.

Если уж так вышло, пусть моя жизнь хотя бы под конец заиграет красками и музыкой.

Прозвенел звонок.

Недолго думая, я собрал вещи и остался ждать. План был простой: пусть девушка выйдет из класса, тогда я догоню её и попрошу прощения. Скажу, что был неправ. Что не имел права так с ней обходиться.

— …

Прошло несколько минут. Она всё ещё сидела за партой и читала.

— …

Прошло ещё около пяти минут. Класс опустел. Только мы двое и тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц.

Она вообще собирается выходить?

Ну раз так…

Я встал и медленно подошёл к ней со спины. И только тогда понял, что она читала не обычную книга. Ранобэ. Об этом говорила иллюстрация на раскрытой странице — яркая, динамичная, с весьма необычны стилем, но стоило мне увидеть знакомый силуэт скелета в темной мантии, я понял, что это за ранобэ.

«Повелитель».

Я слегка удивился её выбору. Не ожидал от тихой Шизу такого, Она всегда казалась мне человеком, который читает классику или что-то романтичное. Но я ни капли не осуждаю ее, ведь сам был фанатом этого произведения. Перечитал все тома, какие смог найти, и теперь ждал выхода новых.

Спокойно выдохнув, я осторожно коснулся её плеча.

— А? — она вздрогнула и обернулась.

— Шизу… это я. Миято…

— М-Миято?

Наши взгляды встретились. Она сначала улыбнулась — робко, неуверенно, но всё же улыбнулась. А затем тут же прижала ладони к груди и опустила голову, словно испугавшись собственной смелости.

— Ч-что… ты хотел?

— Я… хотел извиниться за сегодняшнее, — слова давались с трудом, но я заставлял себя говорить.

— И-извиниться?

— Д-да…За то, что так грубо ответил. Мне не следовало. Прости.

Она выглядела искренне удивлённой. Не злой. Не настороженной. Просто… растерянной. Словно не привыкла, чтобы кто-то перед ней извинялся.

— Тебе не стоит извиняться, — тихо сказала она.

— Чего? — я не поверил своим ушам.

Она мягко улыбнулась и в этой улыбке не было обиды, только что-то тёплое. После чего Шизу покачала головой.

— Аяно мне всё объяснила. Лучше ты меня прости. Я не знала, что ты… ну…

— Что я? — я напрягся, чувствуя, как к горлу подступает холод.

Она ведь не могла рассказать ей, что…

— Что ты по парням.

— …Кого?

.

.

.

«От лица Аяно»

— Апчхи…

Чих вырвался неожиданно, и я замерла с смычком в руке, удивлённая собственным чиханием.

— Будь здорова, — учитель Рика улыбнулась, поправляя воротник. — Похоже, тебя кто-то вспомнил.

— Ага… — я потёрла переносицу, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Кто-то вспомнил. Или что-то сказал.

— Ну, давай продолжим, Аяно.

— Хорошо, учитель Рика.

Я подняла скрипку, прижала подбородок к подбородочнику, закрыла глаза. Смычок коснулся струн, и первая нота поплыла в пустоту, разгоняя тишину.

Пальцы двигались сами, привычно, почти механически, но в груди всё ещё пульсировало странное, тревожное чувство.

Я провела смычком по струнам, беря аккорд выше, резче. Но мелодия не слушалась. Ноты спотыкались, путались, и я снова и снова возвращалась к одному и тому же.

Я — наблюдатель. Зритель. Я не должна участвовать…

Но почему же тогда мои мысли всё время возвращаются к нему?

TG - @sumbrack_ranobe

Глава 5

«ПОКА ИДЕТ СНЕГ»

Первое декабря.

Всего тридцать дней отделяют нас от Нового года. Тридцать дней, которые пахнут мандаринами и хвоей, сверкают гирляндами на витринах магазинов и заставляют даже самых серьёзных людей хотя бы на мгновение поверить в маленькое чудо. Тридцать дней, за которые обычно выпадает первый настоящий, пушистый, белый снег, укрывающий город, как одеяло.

Но у судьбы, как выяснилось, были на этот счёт другие планы.

— По данным метеорологов, в период с десятого по тридцатое декабря осадков не ожидается. Однако, информация может меняться в зависимости от… — диктор на экране говорил что-то ещё, но я уже не слушала. Его сменил бодрый, неестественно весёлый голос: — А теперь небольшой рекламный блок…

Я нажала кнопку на пульте. Телевизор послушно погас, и комнату накрыла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.

— Да ладно? — мой собственный голос прозвучал глухо, словно из-под воды. — Неужели накануне не будет снега?

Я откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. Сегодня выходной. Редкая роскошь, которую я не знала, чем заполнить. Вот и включила новости. Кто же знал, что от них станет так тоскливо?

Мы с тётей не устраиваем грандиозных празднований. Никаких шумных застолий до утра, никаких гостей в разноцветных колпаках, никакой обязательной программы. Но атмосфера… Это чувство, когда мир замирает в ожидании чего-то светлого, мы любим обе. Сидеть у окна с чашкой какао, смотреть, как падает снег, и не говорить ни слова — просто быть рядом. Но что, если снега не будет? Что останется от праздника, если исчезнет его главный декоратор?

Раньше мы с родителями встречали каждый Новый год так, будто он последний. Мы бродили по заснеженным паркам, грели озябшие ладони о стаканчики с обжигающим кофе, а потом занимали лучшие места на центральной площади — те, откуда видно всё: и ёлку, и сцену, и небо, которое вот-вот взорвётся огнями. Я помню, как в шесть лет залезла на скамейку и, задрав голову, тыкала пальцем в небо, выхватывая из темноты огни фейерверков. Они взрывались звёздами — красными, синими, золотыми, отражаясь в моих глазах и оставляя после себя дымные хвосты и запах пороха. Папа смеялся, мама держала меня за ногу, чтобы я не упала, а я кричала от восторга, тыча пальцем в каждую новую вспышку.

— Эх, славное было время… — прошептала я, чувствуя, как в груди разливается тепло, похожее на боль.

Я раскинулась на диване, сплетая пальцы на животе. Потолок превратился в чистый холст. Вот изгиб, похожий на лепесток розы. Рядом силуэт зайца. А это… какая-то белиберда. Пятно.

Впрочем, если делать всё равно нечего…

— МИЯ, Я ПОЙДУ ПОГУЛЯЮ!

— ХОРОШО, ТОЛЬКО К УЖИНУ ВОЗВРАЩАЙСЯ! — донеслось из кухни, приглушённое расстоянием и шипением масла на сковороде.

— ХОРОШО!

Наш традиционный громкий диалог через стены закончился, и я направилась в свою комнату.

Бежевая водолазка мягко облегла плечи, чёрные колготки легли идеально, без единой стрелки и ни одной складки. Юбка-карандаш ровно до колена, не выше и не ниже. Я покрутилась перед зеркалом, разглаживая невидимые складки, поправила воротник, одёрнула рукава.

— Вроде, неплохо.

Кивнув собственному отражению, я открыла шкаф и достала пальто. Мягкое, цвета горького шоколада, с широким поясом, который можно завязать бантом или просто оставить свободно свисать. Я накинула его, запахнулась, затянула пояс и снова посмотрела в зеркало. Уголки губ дрогнули, но улыбка вышла натянутой, как струна перед тем, как лопнуть.

Внизу меня уже поджидала Мия.

Она оперлась плечом о дверной косяк, сложив руки на груди. На ней был фартук с котёнком, а в волосах застряла веточка зелени. Наверное, от салата, который она готовила. В свете кухонной лампы её тёмно-жёлтые глаза казались почти янтарными.

— Ого, как вырядилась, — в её голосе сквозила шутливая насмешка, но я знала, что это не насмешка. Это забота, обёрнутая в лёгкость. — На свидание собралась?

— К моему великому счастью, нет, — ответила я ровно, завязывая шнурки на туфлях.

— Ну ладно тебе, — она махнула рукой, и веточка выпала из волос, бесшумно упав на пол. — Я же просто шучу. Смотри там, не потеряйся.

— Ага.

В прихожей я надела зимние туфли — тёмно-коричневые, на устойчивом каблуке, и взялась за холодную металлическую ручку двери.

— Я ушла!

— Удачи!

Улица встретила меня пощёчиной ледяного ветра.

Он тут же забрался под воротник, пробежал мурашками по шее, заставил меня втянуть голову в плечи. Снега почти не было, только тонкая, словно сахарная пудра, изморозь на ветвях деревьев и крышах домов.

Я медленно брела по расчищенной тропинке, обходя стайки детей. Они с визгом кидались снежками, падали в сугробы и смеялись. Их родители сидели на скамейках – кто-то пил кофе из термоса, кто-то просто наблюдал, кутаясь в шарфы. В их взглядах читалось умиротворение и та самая радость жизни. Пока у меня внутри ворочалось что-то тяжелое и липкое.

— Интересно… Если бы мне осталось жить три года, что бы я делала?

Да. Именно этот вопрос грыз меня изнутри. Я наговорила Мияте столько всего. Тогда, в школе, слова лились из меня потоком, обгоняя мысли, не слушаясь голоса разума. Возможно, где-то я была неправа. Возможно, несла полную чушь, наговорила лишнего, сказала то, что не имела права говорить. Но это было честно. Это было то, что я действительно хотела ему сказать.

Если бы я оказалась на его месте… Если бы эти три года отсчитывали мои дни… Изменились бы мои слова? Стали бы они мягче? Жёстче? Или я, наоборот, согласилась бы с каждым его доводом, поняла бы ту боль, которая заставляла его отталкивать людей?

Я пыталась отогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова, зацикливались, как сломанная пластинка. Они жалили, скреблись, не давали покоя.

Бам.

Что-то холодное и мокрое ударило меня в затылок. Я вздрогнула, подалась вперёд, едва не потеряв равновесие.

— Ой! П-простите, пожалуйста! — тонкий, виноватый голосок послышался за моей спиной.

Я обернулась. Передо мной стоял мальчишка лет шести, в синем пуховике, который был ему явно велик, и огромной вязаной шапке, съехавшей набекрень. Он усердно кланялся. Так усердно, что почти касался лбом собственных варежек.

Я улыбнулась — на этот раз настоящей улыбкой и стряхнула снег с волос.

— Ничего страшного. Но в следующий раз будь внимательнее.

— Д-да! Ещё раз простите!

Последний поклон — и мальчуган, смешно перебирая ногами в валенках, умчался к друзьям, где его уже ждал очередной снежок, зажатый в чьей-то маленькой ладони.

Я проводила его взглядом и… замерла.

Хруст.

Снег скрипнул совсем рядом, за моей спиной, а затем стих — так резко, словно тот, кто шёл, остановился на полуслове.

Я медленно, очень медленно, чувствуя, как по спине ползёт холод, не имеющий ничего общего с зимним ветром, обернулась.

И встретилась глазами с…

— Аяночка?

— Мито?

.

.

.

Парк дышал зимой.

Мы медленно брели по центральной аллее, согревая ладони о стаканчики с горячим шоколадом, который Мито купила в уличном киоске, пока я стояла в стороне и наблюдала. Я пила свой медленно, смакуя терпкую сладость, чувствуя, как тепло растекается по горлу и дальше по груди, по рукам, возвращая пальцам чувствительность.

Я наблюдала, как редкие снежинки, словно пух одуванчика, опускаются на воротник пальто Мито и тут же тают, оставляя крошечные мокрые пятна. Голуби, наглые и вездесущие, всё ещё порхали над нашими головами, надеясь на хлебные крошки, но мы были безжалостны.

— Вот уж не ожидала тебя встретить, — прозвучало слева. Мито смотрела на меня, склонив голову набок, и в её глазах плясали искорки.

— Я тоже не ожидала, — кивнула я, глядя прямо перед собой. На аллее было пусто — только мы, снег и эти нахальные голуби.

— Значит, судьба.

Светловолосая девушка бесцеремонно подхватила меня под руку и прижалась к моему плечу, по-кошачьи потираясь щекой о мягкую ткань пальто. Её волосы пахли чем-то цветочным и свежим, как весна, которой ещё так далеко.

— Представить только, я гуляю с Аяночкой. Я в раю.

— Ах…

Я выдохнула, но руку не убрала. Просто сделала ещё один глоток шоколада, чувствуя, как внутри разливается тепло — и от напитка, и от её присутствия.

— Спасибо, что угостила.

— Не нужно благодарностей, — Мито мотнула головой, и прядь белых волос упала ей на лицо. — Моя награда — вот эта прогулка. С тобой.

— Когда же ты уже повзрослеешь? — спросила я, и в моём голосе не было ни капли раздражения.

— Когда рак на горе свистнет.

Я моргнула.

— Это ведь… русская поговорка?

— Ага, — Мито ехидно улыбнулась.

Я в очередной раз подивилась тому, как причудливо переплетаются в ней странности. Сначала цитаты из старых зарубежных фильмов, которые она вставляла к месту и не к месту. Потом эти её русские фразы. Откуда они берутся? Я не знала. Но с ней было легко и спокойно. Почти уютно.

Мы пересекли парк вдоль и поперёк, оставляя цепочки следов на ещё нетронутом снегу. С каждым шагом город становился всё тише, всё дальше, пока от шума не остался только отдалённый гул, похожий на дыхание спящего зверя. А потом Мито решительно потянула меня в сторону торгового центра.

— Давай зайдём, согреемся по-настоящему. А потом двинем дальше.

Я не сопротивлялась.

Внутри было шумно, людно и празднично. А ещё невероятно тепло. Стеклянные двери распахнулись, впуская нас в мир, где уже наступил декабрь в его самом красивом воплощении: гирлянды, мишура, искусственный снег на витринах и запах корицы, смешанный с духами сотен прохожих.

Огромная ель возвышалась в центре атриума. Она тянулась к стеклянному потолку, доставая едва ли не до четвёртого этажа, и была увешана игрушками всех форм и размеров — от крошечных серебряных шаров до огромных красных бантов, которые могли бы украсить дом.

— Ничего себе! — Мито распахнула глаза, и в них зажглись сотни маленьких огоньков, отражающих гирлянды. — Вот это громадина! Аяно, давай поднимемся на третий! Я хочу посмотреть на неё сверху!

— Хорошо.

Она тут же вцепилась в мою ладонь и потащила к эскалатору, ловко лавируя между покупателями, нагруженными пакетами с подарками. Кто-то тащил огромные коробки, кто-то примерял карнавальные маски прямо у витрин, а на небольшой сцене аниматоры в костюмах оленей зазывали детей на конкурсы, размахивая колокольчиками.

Мито то и дело дёргала меня за руку, тыкая пальцем в то одну, то другую сторону:

— Смотри, какая игрушка! О, там косплееры! А это что за зверь? Никогда такого не видела!

Я кивала, позволяя ей увлекать себя всё выше и выше, и чувствовала, как напряжение всех этих школьных дней понемногу отпускает.

На третьем этаже она рванула к перилам и, прижавшись к ним грудью, вытянула руку вниз, пытаясь дотянуться до пушистой еловой лапы.

— Блин, — она обиженно надула губы, — не могу достать до шариков!

— Тебя только игрушки интересуют? — я усмехнулась и встала рядом, опираясь на перила локтями. — Подними голову выше. Увидишь кое-что получше.

— Получше?

Мито послушно запрокинула лицо вверх. И замерла.

На самой верхушке ели, почти под самым потолком, сияла огромная звезда. Её золотистые лучи пульсировали мягким, тёплым светом, разгоняя сумрак высоты, и казалось, что, если смотреть достаточно долго, можно услышать, как она поёт — низко, глубоко, на одной ноте, которую слышит только сердце.

— Офигеть… — выдохнула Мито. Голос её вдруг стал совсем тихим, почти детским.

Я сделала шаг назад и встала у неё за спиной. Медленно, словно боясь спугнуть этот момент, обвила руками её шею, положив подбородок ей на плечо.

Мито вздрогнула. Напряглась на секунду, и тут же обмякла, доверчиво откинувшись на меня. Её пальцы накрыли моё предплечье, осторожно сжали. Она чуть склонила голову набок, касаясь виском моей щеки.

— Я… не заслуживаю такой награды, — прошептала она, и в её голосе не было привычной игривости.

— Как раз наоборот, — мой голос прозвучал низко, но твёрдо. — Ты вполне заслуживаешь этого, Мито. И это лишь малая часть того, чем я могу тебя отблагодарить.

Тишина повисла между нами, наполненная светом звезды и дыханием тысяч людей внизу. Я чувствовала, как бьётся её сердце. Или это моё? И не хотела, чтобы этот момент заканчивался.

— АЯНОЧКА!

Мито резко вывернулась из моих объятий и с размаху попыталась на меня наброситься. Я легонько стукнула её по макушке и отступила на шаг, глядя, как она театрально сползает по перилам, изображая смертельную обиду.

— Всё. Я передумала.

— Злюка ты, Аяно… — пробубнила девушка, уткнувшись носом в холодный пол.

Я смотрела на неё сверху вниз, и где-то глубоко внутри, под слоем тоски и невысказанных слов, медленно разгорался крошечный тёплый огонёк.

Снег за окнами торгового центра так и не пошёл.

Но, кажется, это уже не имело значения.

.

.

.

На улице начинало темнеть.

Солнце уже спряталось за горизонт, оставив после себя лишь бледно-розовую полосу на стыке неба и крыш. Мы с Мито решили, что на сегодня прогулок достаточно, и направились к остановкам, каждая в свою сторону.

— Увидимся в школе, Аяночка! — Мито махала мне так энергично, будто мы расставались на годы, а не до завтрашнего утра. Её белые волосы развевались на ветру, и в свете уличных фонарей она казалась призраком, красивым и невесомым.

— Лучше бы нам больше не видеться, — я ответила ей сдержанным взмахом, но в голосе против воли проскользнула теплота.

— Бе-е-е! Злюка! — она высунула язык и, развернувшись, побежала к своему автобусу, разбрызгивая каблуками талый снег.

Я тоже не стала задерживаться. Но, пройдя полквартала, вдруг замедлила шаг.

Улицы уже зажглись. Фонари, витрины магазинов, гирлянды на козырьках подъездов — всё это светилось так ярко, словно город решил, что второго солнца ему вполне достаточно. Снежинки, редкие и ленивые, падали в этот искусственный свет и исчезали, не долетев до земли, растворяясь в тёплом оранжевом сиянии, как сны на рассвете.

Я решила пройтись ещё немного. Совсем чуть-чуть. Одна.

Наблюдая за всеми со стороны.

Как всегда.

— Наблюдатель, да?

— А?

Голос раздался так близко, что у меня перехватило дыхание. Я замерла, не решаясь обернуться. Наверное, это не мне. Просто кто-то разговаривает по телефону или…

— Ну куда же вы? Я ведь к вам обращаюсь.

Холодок пробежал по позвоночнику и рассыпался мурашками по лопаткам. Внутри что-то сжалось, то ли страх, то ли дурное предчувствие, то ли то самое чувство, когда знаешь, что сейчас произойдёт что-то, но не знаешь, что именно. От чего, чувство неизвестности начинает терзать тебя изнутри.

Я медленно, словно во сне, повернула голову.

— В-вы… это мне? — мой палец дрогнул, указывая на собственный воротник.

— Да-да. Именно вам. Не стоит так пугаться.

Передо мной стоял мужчина.

Высокий. Молодой, лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем положено по строгому стилю, проколотые уши с серебряными серьгами, которые тускло блеснули в свете фонаря. И глаза…

Золотые. В прямом смысле. Они мерцали в полумраке, как у хищной птицы, высматривающей добычу, — глубокие и словно нечеловеческие.

Чёрная водолазка облегала широкие плечи, поверх коричневый плащ с поднятым воротником, на голове серая шляпа с узкими полями, надвинутая чуть набок. Завершали образ классические тёмные брюки и начищенные туфли, в которых отражались огни ночного города.

Я сглотнула. Сделала вдох. Выдох.

— Кто вы такой? — мой голос прозвучал холоднее, чем я планировала, но внутри всё дрожало, как натянутая струна. — И что вам от меня нужно?

— Ах, совсем забыл представиться. — Мужчина театрально снял шляпу и прижал её к груди, раскинув вторую руку в элегантном жесте. Поклон получился не просто вежливым — он был отточенным, словно движение танцора, который репетировал его годами. — Я — Хитоши Шивамура. Или Хитоши Шива, если вам так удобнее. Как пожелаете.

— Хитоши… Шивамура?

— О! — его брови взлетели вверх, а на губах расцвела искренняя, почти детская улыбка. — Вижу, вы уже наслышаны. Никто ещё не произносил мою фамилию правильно с первого раза. Я польщён.

Лечащий врач Миято.

Что он здесь забыл? Хотя… Сегодня же выходной. У всех, даже у врачей, бывают выходные.

— Итак, юная леди, — мужчина выпрямился и водрузил шляпу на место, проведя пальцем по её краю, поправляя невидимую пылинку. — Как мне вас называть?

— Я… — я запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле. Но тут же взяла себя в руки. Воздух наполнил лёгкие до самого дна, и я выдохнула: — Аяно. Это фамилия.

— Аяно. Только фамилия? — он прищурился, и в золотых глазах мелькнуло что-то вроде интереса. — Интригующе.

Он задумчиво почесал затылок, затем выдохнул и продолжил:

— Я врач в больнице Осаки. Моё призвание — спасать людей, даже когда шансы на спасение малы. Обычно меня называют Ангелом. — Он усмехнулся собственным словам, и в этой усмешке была горечь, которую он даже не пытался скрыть. — Но в большинстве случаев я лишь наблюдатель. Собственно, как и ты, Аяно.

Я напряглась.

Тело больше не дрожало, но мысли заметались, сталкиваясь друг с другом, как испуганные птицы в тесной клетке. Стоит ли продолжать этот разговор? Может, просто развернуться и уйти, сделать вид, что ничего не было? Или… всё же спросить? О Мияте.

Чёрт. Почему я снова думаю о нём? Я же решила. Я буду просто наблюдать. Со стороны. Как всегда.

— Вижу, тебя что-то беспокоит, — мягко сказал Шивамура, и его голос выдернул меня из водоворота мыслей.

— С чего вы взяли? — ответила я резче, чем хотела.

— Не нужно скрывать, — он указал рукой на свободный столик в уличной зоне небольшой кофейни под мансардой. — Давай присядем. Не бойся, всё за мой счёт.

Я нехотя кивнула.

Деревянный стул подо мной скрипнул. Круглый стол со стеклянной столешницей отражал огни фонарей, и казалось, что под руками не дерево, а ночное небо, усеянное оранжевыми звёздами. Шивамура сел напротив, жестом подозвав официантку.

Девушка с аккуратным каре подошла почти бесшумно, держа в руках блокнот и ручку.

— Добрый вечер. Что будете заказывать?

— Мне, пожалуйста, латте на безлактозном молоке и пудинг, — Шивамура повернулся ко мне. — А ты, Аяно?

— Я… зелёный чай и черничный пирог.

— Прекрасный выбор, — официантка улыбнулась, делая пометки. — Что-нибудь ещё?

— Нет, спасибо.

— Тогда прошу подождать.

Она скрылась за дверью, и повисла пауза. Шивамура сложил руки на столе и откинулся на спинку стула, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было давления, лишь спокойное, терпеливое ожидание, словно он готов был ждать сколько угодно.

— Ну, рассказывай.

— О чём?

— Ты ведь хотела меня о чём-то спросить. — Он чуть наклонил голову, и тень от шляпы упала на его лицо, скрыв половину. — Ты слышала обо мне — и мне стало интересно, откуда. Но для начала давай так: ты задашь мне вопрос. Может, тебя что-то беспокоит? Или болит? Не стесняйся. Консультация сегодня бесплатная.

Я молчала, пытаясь поймать ускользающую мысль. Она кружила где-то на периферии, не даваясь в руки, как мотылёк, который никак не хочет сесть на цветок. И тут я вспомнила.

Его поклон.

Точно такой же, как у Миято. Но если у Миято это выглядело как попытка подражания, пускай и весьма удачная, то здесь… Здесь каждое движение было отточено годами практики. Будто этот жест был частью его, как дыхание или улыбка.

— Вы ведь знакомы с Миято Хиракурой? — наконец выдохнула я.

— Хм? Миято? — Шивамура моргнул, а затем его лицо озарила улыбка узнавания. — Ты про Хики?

— Хики?

Хики? Хикикомори, что ли? Затворник?

— Почему… Хики?

— Ах, вот оно что. — Он откинулся на спинку стула, изучая меня с новым, более пристальным интересом. — Значит, ты и есть та самая Аяно, о которой мне рассказывал Хики. То есть Миято. Не думал, что встречу ту самую Аяно.

— Чего?

Миято рассказывал обо мне? Своему лечащему врачу? Зачем? О чём?

— М-да уж, — Шивамура покачал головой, и в его голосе послышалась странная смесь иронии и усталости. — С кем только жизнь меня не сводит. То Хики, то школьница… Что-то моя биография плывёт не по тому руслу.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — напомнила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Разве? Я знаю Миято только как Хики.

— Почему Хики? — я подалась вперёд. — Я спрашивала именно это.

— О… вот оно что. — Он взял шляпу и положил её на стол, проведя ладонью по волосам. — Видишь ли, до того, как поступить в старшую школу, Миято обучался на дому. Точнее, его обучал я. Это было ещё до того, как я стал врачом. Я был его репетитором и… смотрящим. У меня уже тогда были знания медбрата.

Он сделал паузу, и я заметила, как изменился его взгляд — стал глубже, тяжелее, словно он смотрел не на меня, а сквозь.

— Я следил за Миято. И часто замечал, как он уходит.

— Уходит? — я невольно подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — Куда?

— От реальности. Он витал в облаках, почти не ел. Пытался заглушить пустоту играми — часами, сутками напролёт, пока глаза не краснели, а пальцы не начинали дрожать от усталости. Из-за этого его домашнее обучение пришлось прервать. — Шивамура вздохнул, и в этом вздохе было что-то похожее на вину. — Тогда он и поступил в старшую школу Йокогама, в префектуре Канагава. Но через три месяца его состояние ухудшилось, и мы перевели его сюда, в Хигаши в Осаке. Поближе ко мне.

Я замерла.

— Однако после перевода… — он чуть наклонил голову, и в уголках его губ затаилась мягкая. — Его поведение резко изменилось. Он стал активнее. Начал нормально питаться, выполнять физические упражнения. Он словно… воспылал. Я спросил, что произошло. И он ответил.

Шивамура замолчал. На миг, ровно настолько, чтобы я перестала дышать.

А потом он поднял руку и указал на меня пальцем.

— Он сказал, что встретил кое-кого. Свою противоположность. Человека, который, даже имея слабое тело, оказался в разы сильнее его. Который идёт вперёд не потому, что так надо, а потому, что сам этого хочет. — Глаза Шивамуры встретились с моими, и в них не было ни шутки, ни насмешки. Только правда. — Когда я спросил, кто это, он ответил: «Моя одноклассница. Аяно».

Тишина.

Я не успела ничего сказать. Дверь кофейни открылась, и официантка вернулась с подносом, на котором стояли наши заказы.

— Приятного аппетита.

— Спасибо, — ответили мы одновременно.

Передо мной стоял тёмный, почти чёрный черничный пирог, посыпанный сахарной пудрой, и фарфоровая чашка с зелёным чаем. Пар поднимался тонкими струйками, спиралями уходя в вечернее небо, смешиваясь с дыханием.

— Что же, — Шивамура взял в руки ложку, и его лицо снова стало прежним, лукавым и немного театральным. — Приятного аппетита?

— Приятного аппетита.

.

.

.

Время перевалило за поздний вечер.

Мы ещё немного поговорили с мистером Шивамурой — или как там правильно? Впрочем, это уже не важно. Он рассказал многое. О болезни Миято. О том, как тот боролся не столько с телом, сколько с пустотой внутри. О его привычках, страхах, о том, как трудно ему давалось каждое маленькое «как дела?», брошенное одноклассниками. О том, как он боялся привязаться и как сильно хотел, чтобы его поняли.

Но я не могла согласиться с этим прозвищем. Хики. Хикикомори.

Миято больше не был затворником. Особенно после того случая в коридоре… он изменился. Я видела, как он начал нормально общаться с ребятами. Как они вместе шли до остановки, обсуждая домашние задания и дурацкие видеоигры, как кто-то хлопал его по плечу, и он не отшатывался. Сначала я удивилась. Потом приняла.

Это не мне решать, каким ему быть.

— Кстати, — голос Шивамуры выдернул меня из размышлений. Мы уже стояли у входа в метро, и холодный ветер трепал полы его плаща. — Не хочешь навестить его на выходных? Он обычно в больнице в эти дни. Ну, что думаешь?

Я посмотрела на него. В свете уличных фонарей его золотые глаза казались почти человеческими.

— Хотите сказать, что пока ваш пациент лежит в больнице, вы спокойно гуляете по паркам и клеите школьниц?

Шивамура деликатно прокашлялся и уставился куда-то в сторону фонаря, делая вид, что рассматривает трещину на стекле.

Это был наш последний разговор. Он благополучно не ответил, вместо этого ловко, почти незаметно сунул мне в карман пальто несколько купюр на проезд и растворился в толпе, словно фокусник, завершающий трюк. В тот момент он был похож на вора. Только наоборот.

Через двадцать минут я уже стояла у дверей своего дома.

— Я пришла…

Тишина.

Я разулась, поставила туфли на полку, поправила их носками друг к другу и прошла на кухню. На столе, под слоем пищевой плёнки, меня ждала тарелка. Рядом сложенная вчетверо записка, вырванная из блокнота для покупок.

«Ужин для Аяно».

Я сняла пальто, повесила его на плечо и направилась в зал, откуда доносился странный, монотонный шум. Тот самый, который бывает, когда телевизор работает на полную громкость, а его никто не смотрит.

Телевизор работал. На экране мелькали лица ведущих, бежали строки новостей, но Мия их не видела. Она сидела на диване, вернее, сидела было громко сказано. Она откинулась на спинку, запрокинув голову, рот приоткрыт, пульт безжизненно свисает из расслабленных пальцев. В свете мелькающих рекламных роликов её лицо казалось совсем молодым, почти беззащитным. Как у девочки, а не у женщины, которая столько лет заботилась о чужом ребёнке.

Я подошла к телевизору и нажала кнопку сбоку. Экран погас, и в дом тут же вернулась тишина.

Поднявшись на второй этаж, я взяла из спальни шерстяной плед, который Мия вязала прошлой зимой, путая петли и пересчитывая ряды по десять раз. Вернулась, аккуратно, стараясь не разбудить, укрыла её, потом осторожно опустила её плечи на подушку. Она что-то неразборчиво пробормотала во сне, после чего повернулась на бок и затихла.

В своей комнате я быстро переоделась. Прощай, юбка и водолазка. Здравствуй, растянутый свитер, доставшийся от Мии, и мягкие домашние штаны, в которых можно свернуться клубочком и никуда не спешить.

Спустилась обратно на кухню, села за стол и потянула к себе тарелку.

Плёнка отклеилась с тихим чвак, и в нос ударил густой и тёплый запах. Травы, перец, что-то дымное, карамельная корочка жареного мяса. Я смотрела на тарелку и не верила своим глазам.

Говяжий стейк Рибай. Идеальной формы, с аппетитными полосками гриля, украшенный веточкой розмарина. Рядом — запечённые овощи, политые бальзамическим уксусом.

Я осторожно надавила вилкой на край. Мясо поддалось, но упруго. Без крови, но с прозрачным соком. Медиум. Идеально.

Аппетит накатил волной, смывая все остатки самоконтроля.

Правая рука легла на нож, левая на вилку. Тонкий, ровный срез. Я положила нож, наколола кусочек на зубцы и отправила в рот.

— Умммм… — выдохнула я, жуя. — Блаженство…

Голос прозвучал глухо и как-то по-детски, с набитым ртом. Если бы Мия сейчас проснулась, она бы точно надо мной посмеялась. Но Мия спала, и я могла позволить себе эту маленькую слабость.

Сегодняшний день был странным. Очень странным. Необычным.

Таким, который обязательно нужно записать в дневник. Но не сейчас.

Я подцепила вилкой ещё один кусочек.

— Приятного мне аппетита, — шепнула я в пустоту кухни.

И улыбнулась.

TG - @sumbrack_ranobe

Глава 6

«КОГДА ХОЧЕТСЯ КРИЧАТЬ»

Начало первого урока.

Мысли всё ещё кружились вокруг вчерашнего разговора с Шивой… Или как там его? Шивамура? Шива? В моей голове он уже прочно закрепился как просто Шива — и, кажется, это его устраивало.

Его предложение застряло в голове, как заноза, не больно, но ощутимо. Каждый раз, когда я переставала думать об учёбе, оно выплывало на поверхность, напоминая о себе. Я не понимала, зачем мне это нужно. И уж тем более не представляла, какое оправдание придумать, если всё же решусь навестить Миято в больнице.

«Я пришла к родственнику», — звучало правдоподобно. Но если в разговор вмешается тот Шива… Я представила его хитрый прищур и скользкую улыбочку. Нет. Проблем не оберёшься. Этот человек умеет выворачивать слова наизнанку и находить то, что ты пытаешься спрятать.

Лучше оставить всё как есть. Если когда-нибудь мне действительно захочется пойти в больницу, я найду способ. А пока… нужно сосредоточиться на учёбе.

— Итак, ребята, вы поняли, как преобразовывать щёлочь в соль? — Учитель Рика игриво подмигнула классу, и в этом жесте не было ни капли фальши.

— Да! — хором ответили мы. Голоса слились в единый, уверенный аккорд.

— Отлично! Тогда переходим к следующей реакции…

Учитель Рика потрясающая.

Я всегда восхищалась ею. Не только тем, как она преподаёт химию, превращая скучные формулы в увлекательные головоломки, но и тем, как подаёт себя. В ней чувствовалась женственность. Не наигранная, не выставленная напоказ, а естественная. Когда она говорит, весь класс замирает. Даже те, кто обычно спит на задних партах, просыпаются и слушают.

Иногда она слишком заигрывает с классом, и старшие преподаватели делают ей замечания. Она всегда кивает, улыбается и продолжает делать по-своему. Я видела однажды, как завуч отчитывала её в коридоре. Рика стояла, сложив руки за спиной, и кивала, кивала, кивала… А потом вышла, подмигнула мне и сказала: «Скучно же, когда всё по правилам, правда, Аяно?»

Меня поражает её харизма. Даже самую нудную тему она способна превратить в игру. Оксиды, кислоты, соли — всё это оживает в её устах, превращается в персонажей с характерами и историями.

Но сегодня меня поразило другое.

Брим-брим!

— Ой, уже звонок? — Рика удивлённо посмотрела на часы, словно они её предали. Она даже привстала на цыпочки, будто надеялась, что стрелки поползут назад. — Что ж, продолжим завтра!

Она мягко улыбнулась, собрала вещи: методичку, указку, свой любимый кружок с надписью «Самый лучший учитель» — и выпорхнула из кабинета. Дверь за ней закрылась с тихим, почти музыкальным щелчком.

Класс ожил. Захлопали крышки парт, зашуршали пакеты с бэнто, зазвенели голоса. Кто-то уже доставал еду, кто-то обсуждал вчерашнюю игру, кто-то списывал домашнее задание за десять минут до следующего урока. А я, повинуясь внезапному порыву, выскользнула в коридор и направилась за учительницей.

Она шла лёгкой, пружинистой походкой. Её каблуки цокали по полу в такт какой-то мелодии, которую слышала только она. Завернула в учительскую и через минуту вышла уже без вещей, только сумочка через плечо, чёрная, лаконичная, с золотой застёжкой.

Сейчас или никогда.

Я сделала шаг вперёд — и замерла.

— Учитель Рика!

Из-за угла вынырнул парень с вечно торчащими в разные стороны волосами. Я узнала его даже со спины — по этой нелепой, неуправляемой шевелюре, которая не подчинялась ни расчёске, ни правилам приличия.

— О, Миято! — лицо Рики расцвело тёплой улыбкой. Она даже руки протянула вперёд, будто собиралась обнять старого друга. — Давно не виделись, мой хороший! Что хотел?

Это был Миято.

Он подошёл к ней, и они заговорили о чём-то. Я не слышала слов — только интонации. Его голос звучал ровно и спокойно, но я заметила, как он жестикулирует, как наклоняет голову, слушая её ответ. Она смеялась, прикрывая рот ладонью, как делают взрослые женщины, когда рядом ученики. Её смех был звонким, искренним, и Миято, кажется, тоже улыбнулся, я видела это по тому, как расслабились его плечи.

Они проговорили несколько минут. А потом Миято кивнул, махнул рукой и скрылся за поворотом. Рика проводила его взглядом, всё ещё улыбаясь, и помахала вслед.

Я стояла, вжавшись в стену, и смотрела на эту сцену, как в кино. Как наблюдатель. Как всегда.

— Аяно?

Я вздрогнула. Рика уже смотрела прямо на меня, чуть склонив голову набок. Её тёмные волосы упали на плечо, и в них запутался солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно.

— Какими судьбами? — спросила она, и в её голосе не было удивления, только мягкое и спокойное любопытство.

Я выдохнула и сделала шаг вперёд. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя говорить.

— Учитель Рика. Я насчёт наших занятий на скрипке…

— Ах, вот оно что, — она задумчиво прикоснулась пальцем к подбородку, и на секунду замерла, будто что-то взвешивала. — Слушай, Аяно, дорогуша. Ты не против, если занятие будет групповым?

— Групповым? — я не ожидала такого поворота.

— Да. Понимаешь, есть ещё один ученик. Он хочет заниматься на фортепиано. — В её глазах мелькнул лукавый огонёк. — Думаю, вы могли бы подружиться.

Улыбка Рики стала чуть шире и чуть таинственнее. Она прикрыла губы ладонью, но это не помогло скрыть ехидство. Её зрачки расширились, словно кошка, которая готова напасть. Только в этом взгляде не было угрозы. Было лишь некое предвкушение.

По спине пробежали мурашки. Что-то подсказывало мне, что я попадаю в ловушку, из которой не смогу выбраться. А с другой стороны, во мне проснулся азарт.

— Да… — выдохнула я, даже не успев подумать. Слова вырвались сами, без моего ведома. — Почему бы и нет?

— Ну и славненько!

Рика звонко хлопнула в ладоши, и вдруг на радостях схватила меня за руки. Её пальцы были тёплыми и сухими, а кожа мягкой, как у человека, который никогда не работал физически.

— Тогда после уроков жду вас в кружке музыкантов. Договорились?

— Д-да… — только и смогла выдавить я.

Она упорхнула так же внезапно, как появилась, оставив меня одну посреди коридора. Её каблуки цокали по полу, затихая вдали, и я стояла столбом, пытаясь осознать, на что только что согласилась.

Звонок на урок ударил по ушам, вырывая из ступора.

— ВОТ ЧЕРТ!

Я рванула в класс, едва не споткнувшись о собственные ноги.

.

.

.

Следующие два урока прошли как в тумане. Формулы, даты, имена, уравнения — всё смешалось в голове с одной единственной мыслью: «Кто этот таинственный пианист?» Я перебирала в уме всех, кто мог бы записаться в кружок, но в голову ничего не приходило. В нашей школе было не так много людей, интересующихся классической музыкой. Кроме…

Но стоило школьному звонку прозвенеть, как мысли тут же переключились на более насущное.

Обед.

На этот раз я не забыла бэнто дома. Мия сунула его мне в сумку утром, когда я выходила, и я даже не заметила. Поэтому вместо столовой я осталась в классе. Достала из сумки аккуратную коробочку, накрытую клетчатой салфеткой, открыла крышку и в нос ударил тёплый, родной запах.

Жареный рис с яйцом, куриные крылышки в соевом соусе, немного салата из редиса для клетчатки. Идеальный обед для восстановления сил.

Я отломила одноразовые палочки и уже собиралась отправить в рот первую порцию риса, как вдруг…

— АЯНОЧКА ЗДЕСЬ?!

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и жалобно скрипнула. Знакомый до дрожи голос разнёсся по кабинету, заглушая все остальные звуки.

Я даже не обернулась. Я знала, кто это. В мире не существовало другого человека, способного на такой уровень драматизма в обычный школьный день.

— О, вот ты где!

Грохот шагов, скрежет стула по полу и белые волосы засверкали прямо перед моим носом. Мито плюхнулась на стул слева от меня и подалась вперёд, едва не касаясь моего лица. От неё пахло чем-то сладким, может быть, ванилью, а может, просто её шампунем.

Я демонстративно глубоко вздохнула и продолжила жевать рис, делая вид, что ничего не произошло.

— Чего? Без персикового сока сегодня? — жалобно спросила Мито, и в её голосе прозвучало такое искреннее разочарование, что я едва не улыбнулась.

— Ага, — сказала я с набитым ртом. — Раз уж я сегодня с бэнто, запью водой, чтобы сбить вкус.

Мито довольно кивнула и ехидно улыбнулась, сложив руки на груди.

— О, да ты у нас гурман, как я погляжу!

— Я просто не люблю, когда вкус еды остаётся во рту после обеда, — я наконец повернулась к ней. — А ты чего забыла в моём классе?

Мито загадочно улыбнулась и понизила голос до драматического шёпота. Она оглянулась по сторонам, будто проверяя, нет ли за нами слежки, и только потом продолжила:

— Если вкратце… я узнала кое-что ещё о Мияте.

Пауза.

Я медленно, очень медленно перевела на неё взгляд. Внутри что-то дёрнулось, неожиданно и остро. А потом моя рука двинулась сама собой. Щипок. Сильный, точный, прямо в щёку.

— АЙ! АЙ! АЙ! — Мито подскочила на стуле, схватившись за лицо. Её глаза наполнились слезами, не от боли, скорее от неожиданности. — Ты чего?!

— Я, кажется, не просила тебя собирать информацию о Мияте, — мой голос звучал ледяным металлом. — С чего ты взяла, что мне это интересно?

Я нахмурилась, сдвинув брови к переносице. Мито замерла, хлопая ресницами. Её рот приоткрылся, потом закрылся, потом снова открылся.

— А? Это…

Она зависла на секунду, а потом, щёлкнула пальцами, и на лице расцвела фальшиво-беззаботная улыбка. Слишком яркая, слишком широкая, чтобы быть настоящей.

— Точно! Мне просто… ну… Миято нравится! Как парень! Вот и решила посплетничать с тобой, — она закивала с таким энтузиазмом, будто пыталась продать мне подержанный пылесос. — Я решила узнать о нём побольше. Какие девушки ему нравятся, как к нему подкатить…

— …

— Э? — Мито насторожилась, заметив, что я не реагирую. — Аяно? Ты чего?

— …

— Аяно-о-о? — её голос стал тоньше и тревожнее.

Я замерла.

Внутри что-то оборвалось. Или, наоборот, сжалось в тугой, болезненный комок. Я смотрела на Мито и не видела её. Перед глазами плыло, краски поблекли, звуки отдалились.

Миято ей нравится? Она хочет к нему подкатить?

Мысль упала в пустоту и взорвалась тишиной. Сердце пропустило удар. А потом меня накрыло раздражение — горячее, липкое, почти физически ощутимое. Оно поднялось откуда-то из глубины, заполнило грудь, сдавило горло.

Я хотела встать и уйти. Просто встать и выйти из класса, оставить её и её дурацкие новости. Но тело не слушалось. Я сидела, вцепившись в палочки, и не могла пошевелиться. Внутри было тако чувство, будто мне изменили. Чувство, будто Мито мне изменила…

— Ты ведь шутишь? — мой голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

— А?

— Ты ведь шутишь, да, Мито?

Хруст.

Я даже не сразу поняла, что это. Посмотрев вниз, я увидела, что одноразовые палочки в моих руках переломились пополам, оставив на пальцах острые зазубренные края. Они упали на пол с тихим стуком, и этот звук выдернул меня из оцепенения.

— А-а-аяно, успокойся! — Мито замахала руками, как ветряная мельница. Её лицо побледнело. — Ты чего? Я же не…

— Так что? — я не узнавала собственный голос. Брови сошлись домиком, лицо накрыла тень. — Шутка или нет?

— Ш-шутка! — выпалила Мито. — Это шутка! Честно-честно! Я просто пошутила, хе-хе… Ну и реакция у тебя…

Она неуклюже стукнула себя по голове кулачком и высунула язык — ее фирменный жест отчаяния, который она всегда использовала, когда попадала в неловкую ситуацию.

— Ах да! Мне пора! Увидимся!

Девушка вскочила так резко, что стул зашатался. Она споткнулась на ровном месте, чудом не вписалась лицом в пол, схватилась за парту, выпрямилась и вылетела в коридор так быстро, будто за ней гнались черти. Её белые волосы мелькнули в дверном проёме — и всё.

Я проводила её взглядом, посидела ещё секунду, чувствуя, как внутри всё ещё бушует непонятное, незнакомое чувство. А потом полезла в сумку за запасными палочками.

Обед продолжился.

Но рис почему-то стал безвкусным. Я жевала механически, не чувствуя ни мяса, ни соуса, ни риса. Всё смешалось в один пресный, безликий комок.

Вскоре прозвенел звонок. Класс заполнялся одноклассниками, кто-то дожёвывал на ходу, кто-то переписывал домашку, кто-то просто шумел, обсуждая последние новости. Я обернулась назад.

Пусто.

Парта Миято была девственно чиста. Ни сумки, ни учебников, ни его вечно растрёпанной головы, ни даже обёртки от леденца, которая вечно валялась где-то рядом. Ничего.

— Ребята, тишина! — учитель вошёл в класс и хлопнул журналом по столу. Пылинки взметнулись в воздухе и закружились в луче света. — У меня неприятная новость. Мияте Хиракуре стало плохо, его увезли в больницу. Сейчас с ним всё в порядке, но его не будет несколько дней.

Класс ахнул. Кто-то театрально, кто-то искренне. А я просто сидела и смотрела на пустую парту, чувствуя, как внутри застывает что-то холодное и тяжёлое.

Вот оно как.

Впрочем, в первый же день ему тоже стало плохо. Я даже удивлена, что он продержался так долго без происшествий. Три. Три месяца.

Не то чтобы я считала Миято слабым. Просто… в последнее время он строит из себя не пойми что. И это бесит. Почему? Я не могла ответить на этот вопрос. Может, инстинкт. Может, просто неприязнь. А может, я просто не способна понять, что именно чувствую.

— Что ж, раз с этим разобрались, начнём новую тему, — учитель раскрыл учебник, и бумага громко захрустела в тишине.

— Да! — класс ответил хором, но голоса звучали приглушённо, без прежнего энтузиазма.

Я снова посмотрела на пустую парту.

Интересно, раз Миято в больнице, его сейчас лечит Шива? Расскажет ли он ему, что встретил меня в тот вечер? Или промолчит? Что он вообще рассказывает своим пациентам? Имеет ли право рассказывать?

Хотя… какое мне вообще дело?

Пусть говорит что хочет.

«От лица Миято»

Больничная палата встретила меня знакомым запахом антисептика и тишиной. Стены здесь были выкрашены в бледно-зелёный — цвет, который, по задумке администрации, должен успокаивать. Но после трех месяцев в школе, после шума, голосов, живого движения, эта зелёная тишина давила на плечи тяжёлым одеялом.

— Итак, как себя чувствуешь?

— Уже неплохо, — я поправил подушку за спиной. — Спасибо вам, господин Шива.

— Не стоит. — Шива сидел на крутящемся стуле напротив койки. Белый халат был накинут поверх чёрной водолазки, и воротник топорщился, как у непослушного школьника. Он поправил его машинально, не глядя. — Я сам решил стать твоим лечащим врачом. Мне нужно серьёзнее относиться к твоему состоянию.

Он замолчал, и в этой паузе было что-то тяжёлое и вязкое.

— Пусть тебе и стало лучше в последнее время, — продолжил он наконец, и его голос стал тише, — срок от этого не увеличится. Сердце возьмёт своё. Рано или поздно.

Я кивнул.

Может быть. Но меня это вполне устраивает. Это всё равно лучше, чем просто гнить в больничной палате три года, дожидаясь конца. А так, я хотя бы успею насладиться юностью. Как и сказала мне Аяно…

— Кстати, Хики.

— Да? — я поднял голову.

— Я на днях встретил ту, о которой ты мне так яростно рассказывал.

Я опешил. Пальцы, лежавшие на одеяле, сами собой сжались в кулак.

— Вы… про Аяно?

— В точку! — Шива щёлкнул пальцами и эффектно покрутился на стуле, полы халата взметнулись. — Мы встретились в парке неподалёку от больницы. Похоже, она направлялась на остановку, но я её остановил.

— А как вы поняли, что это именно она?

Я опустил голову, чувствуя, как внутри поднимается странное, неприятное чувство. Зная Шиву, он мог что-то натворить. Подошёл к первой попавшейся симпатичной девушке, а потом уже выяснил, кто она. Учитывая, что он до сих пор не женат и ищет вторую половинку всеми возможными способами, его методы скорее пугают, чем привлекают. Он больше похож на маньяка, чем на доктора, просто вышедшего прогуляться.

— Мне кажется, ты и сам знаешь ответ, — Шива придвинул стул ближе к столу и сложил руки. Улыбку он за ними не спрятал, она так и сияла на его лице, довольная и немного хитрая.

— С чего вы взяли? — я откинулся на спинку, скрестив ноги. — Мне ещё далеко до такого маньяка, как вы.

Уголки моих губ поползли вверх, глаза сузились. Я старался, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё клокотало.

— Ну и жуткая у тебя улыбка, — Шива выдохнул и снова крутанулся на стуле, теперь уже спиной ко мне. Он уставился в окно, за которым медленно кружились редкие снежинки. — Да, я просто подошёл познакомиться. Девушка она видная — сразу и не скажешь, что школьница. Взгляд суровый, движения уверенные, напор чувствуется. Я уж думал — нашёл ту самую. — Он обернулся через плечо, и в его золотых глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — А она, оказывается, уже занята тобой, Хики.

— Мной? — я ткнул себя пальцем в грудь, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Вы что-то путаете, Шива…

— Уверен? — он развернулся ко мне полностью и скрестил руки на груди. — Угадай, что она спросила у меня в первую очередь?

Я открыл рот — и закрыл. Слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. Ответов было два, и оба так или иначе касались либо меня, либо её самой. Я боялся оказаться прав, и боялся ошибиться.

— Понятия не имею, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично.

— Вот как? Тогда слушай. — Шива подался вперёд, и его лицо стало серьёзным. — Первым делом она спросила, знаю ли я тебя. И почему я называю тебя Хики.

— А? — я моргнул.

— В каком смысле — «а»?

— В прямом. Почему вы называете меня Хики?

Шива вздохнул, как учитель, уставший объяснять прописные истины нерадивому ученику.

— Потому что называть тебя Миято для меня всё равно что называть компьютер системным блоком. Чувствуешь разницу?

— Честно говоря, сравнение хромает, — я нахмурился. — Так что разницу чувствую лишь отчасти.

— Эх. — Шива потёр переносицу, и на его лице появилось выражение, которое я видел много раз — когда он пытался объяснить что-то сложное простыми словами. — В общем, для меня «Хики» и «Миято» — это одно и то же. Просто первое легче и лучше воспринимается. Как-то так. По-другому не объяснить.

— Ладно, проехали, — я махнул рукой и уже собрался встать, чтобы выйти, но Шива остановил меня.

— Стой, Хики. Ты кое-что забыл.

— Забыл? — я обернулся.

Шива помахал в воздухе каким-то листком. Я присмотрелся — это был бланк, заполненный аккуратным, убористым почерком. С именем. С моим именем.

— Что это? — я нахмурился, чувствуя неладное.

— В следующие выходные к тебе придёт один гость, — Шива улыбнулся той самой улыбкой, от которой у пациентов обычно подскакивает давление. — А это — просто чтобы тебя отвлечь. — Он махнул рукой куда-то в сторону. — Ты забыл портфель.

Я обернулся. Чёрный портфель сиротливо стоял у двери, прислонённый к косяку. Я совсем забыл про него.

Я забрал портфель, подошёл к выходу и остановился на пороге.

Мое состояние не было критичным, поэтому мне просто дали выпить несколько лекарств и немного оклематься.

— Доктор Шивамура…

— Да? — его голос был спокойным, почти ленивым.

Я набрал полную грудь воздуха.

— Спасибо вам за вашу работу.

Тишина. Только тиканье часов на стене.

А потом тихий голос, в котором не было привычной театральности:

— Спасать жизни, даже если шансы малы, — моё призвание. Так что… рано или поздно ты обретёшь свою жизнь, Миято.

— Ага. Спасибо.

— Пожалуйста.

Я вышел в коридор и медленно побрёл к выходу. Шаги гулко отдавались от кафельного пола, разносились по пустым коридорам. В окна уже заглядывал вечер, разливая по полу оранжевые пятна.

Обрести новую жизнь — значит переродиться. Но я не верю в перерождение. Жизнь одна. Её нужно прожить так, чтобы не о чем было жалеть.

Хотя… учитывая, какие мы по своей натуре, нам не суждено найти покой. Мы пытаемся утолить голод грехами, поступками, словами.

Если и быть грешником, то таким, о ком будут вспоминать не с ненавистью. А с улыбкой.

Вот как я думаю.

А пока что, я должен прожить остаток своей жалкой жизни с достоинством.

Я толкнул дверь, и холодный зимний воздух ударил в лицо, вытесняя больничную стерильность. Редкие снежинки падали на лицо и тут же таяли, оставляя крошечные мокрые точки.

Я вышел на улицу.

И сделал первый шаг.

TG - @sumbrack_ranobe

Глава 7

«ИСТОРИЯ СЕРДЦА»

«От лица Миято»

Меня зовут Миято Хиракура.

Сейчас я учусь в школе Хигаши, в городе Осака. С момента моего поступления прошло уже три месяца – время, которое пролетело незаметно, словно один долгий, наполненный событиями сон. Три месяца, за которые я успел больше, чем за три года домашнего заточения. Я успел познакомиться со многими людьми. С некоторыми – просто здороваться в коридорах, обмениваться дежурными фразами о домашнем задании, кивать при встрече. С другими – сидеть за соседними партами и иногда вместе обедать, слушая их разговоры о музыке, фильмах, глупых спорах, которые не имеют никакого значения. А с некоторыми… с некоторыми вышло иначе.

Я не буду уточнять, о ком именно идёт речь. Думаю, вы и сами догадаетесь. Но всё же… я не жалею, что решил поступить именно сюда. Пускай пришлось брать дополнительные занятия, чтобы догнать одноклассников, пускай иногда было трудно – это того стоило. Каждый день здесь приносит что-то новое. Каждый человек оставляет свой след. Даже тот, кто, казалось бы, просто проходит мимо.

Хотя, на самом деле, я хотел рассказать не об этом. Не о школе, не о друзьях, не о том, как я здесь оказался. Я хочу рассказать о том, что было до. О том, что сделало меня тем, кто я есть. И о том, что случилось потом – в больнице, где время течёт иначе.

.

.

.

Всё началось задолго до школы Хигаши.

Я родился в Йокогаме, в обычной семье. Отец работал в офисе, мама занималась домом и мной. Мы жили в небольшой квартире с видом на парк на пятом этаже, откуда были видны кроны деревьев и, если присмотреться, маленькие фигурки детей, играющих в футбол. Я часто смотрел на них по воскресеньям. Не присоединялся, даже тогда я знал, что моё тело слабее, чем у других. Но смотреть… смотреть я любил. Мне нравилось, как они бегают, как кричат, как падают и смеются. В их мире всё было просто.

С раннего детства я не отличался крепким здоровьем. Часто болел: простуда сменялась ангиной, ангина бронхитом, бронхит очередной простудой. Я пропускал уроки в начальной школе, а потом подолгу догонял программу. Родители нанимали репетиторов, я занимался дома, пока одноклассники гоняли мяч во дворе. Это не было обидно. Просто так сложилось. Я привык.

Так продолжалось до двенадцати лет.

Помню тот день до сих пор. Обычный вторник. Обычный урок с репетитором. Обычная задача по математике – квадратные уравнения, которые тогда казались мне верхом сложности. Я сидел за столом, смотрел в тетрадь и чувствовал себя нормально. Абсолютно нормально. Солнце светило в окно, за окном чирикали воробьи, репетитор что-то объяснял про дискриминант.

А потом сердце сжалось.

Будто кто-то холодной рукой стиснул его изнутри, сильно, безжалостно, с той лёгкостью, с какой сжимают пустую банку из-под газировки. Я попытался вздохнуть и не смог. Воздух проходил с трудом, мелкими глотками, со свистом. Репетитор что-то кричал, я видел, как шевелятся его губы, но звук доходил будто сквозь вату. Потом всё поплыло – комната, стол, лицо репетитора – и наступила темнота.

О своей болезни я узнал только в четырнадцать.

До этого родители пытались скрыть правду. Они заставляли меня принимать таблетки: разноцветные, горькие, в блистерах и баночках, которые заполняли целую полку в моём шкафу. Каждое утро – зарядка, потом бег трусцой вокруг дома. В школе меня записали в клуб лёгкой атлетики.

– Для общего развития, – говорили они.

– Чтобы был сильным, – улыбалась мама, поправляя мне воротник школьной формы.

Я верил. Я старался. Я делал всё, что они говорили.

И это работало. Со временем я действительно окреп. Бегал быстрее, прыгал выше, меньше уставал после тренировок. Мне даже начало нравиться – чувствовать, как тело слушается, как мышцы наливаются силой, как пот стекает по спине после хорошей пробежки. На соревнованиях я занимал третьи и четвёртые места. Да, не блестяще, но достойно. Тренер хлопал по плечу и говорил: «Хиракура, ты молодец. Главное не останавливайся».

Я не останавливался.

Но это лишь отсрочило неизбежное.

Восьмой класс. Клуб лёгкой атлетики. Сто метровка на скорость.

В тот день я был в своей лучшей форме. Солнце светило, но не жарило. Та самая золотая осень, когда воздух уже прохладный, но земля ещё хранит летнее тепло. Лёгкий ветерок охлаждал разгорячённую кожу. Я стоял на старте, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь быстрее обычного.

Свисток.

Я рванул вперёд. Ноги несли быстрее мысли, ветер свистел в ушах, мир сузился до одной только белой полосы передо мной. Я почти летел над дорожкой, чувствуя, как азарт смешивается с дикой, первобытной радостью движения. Это был лучший забег в моей жизни.

А потом сердце снова сдавило.

На этот раз сильнее. Будто не холодная рука, а раскалённые тиски. Ноги подкосились, я споткнулся, мир накренился и рухнул в темноту, разбившись на миллион осколков.

Очнулся я в больнице. Белый потолок, белые стены, знакомый запах лекарств. Родители сидели рядом – мама с красными, опухшими глазами, отец с каменным лицом и побелевшими костяшками пальцев, сжимающими подлокотники кресла. На тумбочке стоял графин с водой и лежала стопка медицинских бланков.

Они думали, что я ещё сплю. И говорили шёпотом.

О сроках. Об операции. О том, что скрывать дальше бессмысленно.

Я узнал правду. Но никто не решился сказать мне главного – сколько именно.

.

.

.

После той госпитализации меня перевели на домашнее обучение. Школа, друзья, тренировки – всё осталось в прошлом. Моим миром стала квартира: моя комната, кухня, иногда балкон, если разрешали врачи. Я смотрел в окно на тот же парк, где когда-то бегали дети, и думал о том, что теперь я один из тех, кто смотрит со стороны.

Именно тогда нам порекомендовали репетитора. По словам доктора, это был его племянник – молодой, но очень способный. Студент медицинского университета, который подрабатывал репетиторством.

– Он справится, – сказал врач, улыбнувшись чему-то своему. – У него особый подход.

Мы согласились.

Когда он вошёл в наш дом, у меня кровь застыла в жилах.

Высокий. Гораздо выше, чем я представлял. Слегка длинные тёмные волосы, убранные назад. Узкие золотистые глаза, которые, казалось, видели тебя насквозь до самых костей, до самых потаённых мыслей. И странная, одновременно тёплая и пугающая улыбка, как у человека, который знает о тебе больше, чем ты сам.

Он снял серую шляпу, прижал её к груди и театрально поклонился, раскинув вторую руку в элегантном жесте. Точь-в-точь как актёр в старом фильме, который иногда крутили по телевизору. Движения были отточенными, почти танцевальными.

– Приятно познакомиться, мистер и миссис Хиракура. Я – Хитоши Шивамура. Можно просто Шива.

– Очень приятно, Шива. – Мама шагнула вперёд, протягивая руку. Её голос звучал мягко, но я заметил, как дрогнули пальцы. – Я – Тосака. Тосака Химовари. – Она обернулась к отцу. – Буду рада, если вы позаботитесь о нашем сыне. Да, дорогой?

Отец занервничал. Я видел это по тому, как он переступил с ноги на ногу, как нервно сглотнул, прежде чем ответить, как его глаза метнулись в мою сторону и тут же отпрянули.

– Д-да. Конечно.

Я молча наблюдал за этой сценой. Родители и Шива обменивались любезностями, пили чай в гостиной, обсуждали программу обучения. А я стоял в стороне, прислонившись к стене, и думал только об одном:

Сколько?

Тогда ему было двадцать два или двадцать три. Он ещё не закончил университет, но уже стал моим смотрящим, репетитором и тенью одновременно. Он приходил три раза в неделю, занимался со мной математикой и английским, а потом просто сидел и смотрел, как я делаю домашнее задание. Не давил, не торопил. Просто был рядом.

Именно тогда, во время нашего первого совместного урока, когда родителей не было дома, я решился спросить.

– Сколько мне осталось?

Шива замер. Медленно повернул голову, чуть наклонив её. Золотистые глаза сузились, но не от удивления, скорее, от того, что я решился.

– Что?

– Врач не хотел говорить при мне. – Я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. – Так скажите вы. Как мой смотрящий. Сколько?

Тишина.

Он молчал так долго, что я уже решил – не ответит. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Часы на стене тикали громко, слишком громко, отбивая ритм, которому я не хотел подчиняться.

– Мне просили не озвучивать.

– Почему?

– …

Шива смотрел на мои тетради, на исписанные уравнениями листы. Я ждал.

– А ты быстро схватываешь математику, – наконец сказал он, и в его голосе не было обычной игривости. – Смотри, здесь у тебя ошибка в переносе. И вот здесь – забыл про минус.

– А вы очень ловко уходите от темы. – Я не отводил взгляда. – Так почему?

Он снова замолчал. Потом встал, засунул руки в карманы, прошёлся по комнате. Остановился у окна, глядя на вечерний город. За стеклом зажигались огни, и они отражались в его золотых глазах, делая их ещё более нечеловеческими.

– Тебя правда это интересует? Или ты просто хочешь отлынивать от занятий?

– А вы как думаете? – мой голос дрогнул, но я заставил его звучать ровно. – Есть ли смысл во всём этом? В уравнениях, в исторических датах, в английских словах? Если мне суждено умереть – какой во всём этом смысл?

Я перевёл взгляд на Шиву.

И увидел, как его глаза расширились.

Вечная полуулыбка исчезла с его лица. Оно стало серьёзным, почти суровым. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не как на ученика, не как на пациента, а как на человека. Как на равного.

Мы застыли друг напротив друга, и в этой тишине было слышно только тиканье его наручных часов.

А потом он выдохнул, подошёл и сел напротив. Сложил руки на столе.

– Семь…

– Что?

– Тебе осталось не больше семи лет. – Его голос звучал глухо, без обычной театральности. – Если состояние не ухудшится. Если не будет кризисов. Если повезёт.

Я молчал.

– Есть шанс на операцию по замене сердца. – Он смотрел мне в глаза, не отводя взгляда. – Но нужен донор. Подходящий донор с совместимыми тканями. И согласие семьи.

– Если найдут донора… – слова вырвались раньше, чем я успел подумать. – Что будет с ним? С ней? С тем человеком?

Шива замер. Всего на секунду. Но я заметил, как дрогнули его пальцы.

– Он умрёт вместо тебя, – тихо сказал он.

Я откинулся на спинку стула.

В комнате снова повисла тишина. Только часы тикали, отсчитывая секунды моей жизни. За окном зажглись все фонари, и их свет заливал комнату оранжевым цветом.

– Значит, кто-то должен умереть, чтобы я жил, – сказал я наконец. – Это нечестно.

– Жизнь вообще нечестная штука, Хики, – Шива вздохнул и провёл рукой по волосам. – Но ты не думай об этом сейчас. Твоя задача – учиться, жить, дышать. А донор… если суждено, он появится.

– А если нет?

– Тогда мы будем делать всё, чтобы растянуть эти семь лет на десять. А десять – на двадцать. – Он вдруг улыбнулся той самой странной улыбкой, в которой смешались боль и надежда. – Все-таки, мое призвание – спасать людей. Никак иначе.

Я не знал, верить ему или нет. Но в тот момент мне стало чуть легче.

.

.

.

«Настоящее время»

– Ми-я-то.

Я вздрогнул.

Чья-то рука коснулась моей головы, пальцы запутались в волосах, поглаживая, как котёнка. Я резко поднял лицо со стола, чуть не стукнувшись лбом о чей-то подбородок.

Передо мной стояла беловолосая девушка с хищным блеском в глазах и довольной улыбкой на губах. Она была одета в школьную форму, но галстук съехал набок, а волосы растрепались, будто она только что бежала.

– А, Мацумото… – я потёр переносицу, прогоняя остатки сна. Голова гудела, во рту было сухо, язык казался ватным. – Это ты.

– Ну а кто же ещё? – она улыбнулась своей фирменной улыбкой – той самой, от которой у половины класса подкашивались колени, а учителя делали вид, что ничего не замечают. – Родственники должны иногда встречаться, разве нет?

Я огляделся.

Небольшая больничная библиотека. Книжные стеллажи от пола до потолка, забитые медицинскими справочниками, романами, потрёпанными журналами. Стол, за которым я сидел, завален стопками книг и тетрадей. Исписанные мелким почерком листы, закладки, ручки, пустая чашка из-под чая.

Я заснул, пока готовился к урокам.

Прошло четыре дня с тех пор, как меня увезли в больницу. Состояние улучшилось, врачи сказали, что кризис миновал, но лучше задержаться до конца недели. Для наблюдения. Для подстраховки.

Чтобы быть уверенными, – сказал главврач, и в его голосе я услышал то, чего не хотел понимать.

– Я думал, ты с Аяной, – сказал я, аккуратно складывая книги в стопку. Пальцы слушались не очень, одна тетрадь выскользнула и упала на пол.

– Сегодня не срослось. – Мацумото нагнулась, подняла тетрадь и протянула мне. – Знаешь, когда она узнала, что тебе стало плохо… она будто перезагрузилась.

– В смысле? – я взял тетрадь, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– В прямом. – Мацумото присела на край стола, болтая ногами. Её туфли стучали по деревянной столешнице в каком-то своём, непонятном ритме. – Когда мы вместе обедали, я спросила у неё, что она чувствует, когда одного из её одноклассников увозят в больницу. Её ответ был прост – «как-то всё равно», но я-то всё видела.

– Что видела? – я наконец поднял голову.

– Что ей не всё равно. – Мацумото склонила голову набок, разглядывая меня, как насекомое под микроскопом. Её белые волосы упали на лицо, и она лениво отбросила их назад. – Она зависла на секунду. Буквально на секунду. Но я заметила. – Она помолчала. – Я до сих пор удивляюсь, как вы вообще нашли общий язык. Вы же такие разные.

– Разве? – я пожал плечами, чувствуя, как внутри что-то ёкает. – Может, поэтому и нашли.

Мацумото спрыгнула со стола и подошла ближе. Сложила руки за спиной, покачиваясь с пятки на носок.

– Скажу прямо, Аяночке на тебя не плевать. Но дружеских отношений у неё к тебе нет. – Она сделала паузу, подбирая слова. – Скорее что-то среднее. Между жалостью и симпатией. Точно сказать не могу. – Она наклонила голову к плечу. – Если хочешь, могу спросить. Мы же родственники, должны помогать друг другу.

Я напрягся. Всего на секунду – мышцы свело, а потом отпустило.

– Не надо.

– Почему?

Я встал, собрал тетради в стопку, подошёл к ней вплотную. Осторожно положил руку ей на плечо, но так, чтобы она поняла.

– Лучше позаботься о себе, чем заботиться о человеке, который скоро покинет этот мир.

Я уже сделал шаг к выходу, когда услышал сзади тихий смех.

– Ха-ха-ха.

Мацумото смеялась негромко, но искренне. В её смехе не было насмешки, только удивление и какая-то тёплая грусть. Я обернулся. Она стояла, прикрыв рот ладонью, и в глазах её блестели слёзы – или все же показалось?

– Разве можно умереть, даже не попробовав сделать хоть что-то? – сказала она, убирая руку. – Да ты, братик Ми, ещё тот драматург.

– Н-не называй меня так… – я почувствовал, как щёки заливает краска. Но я ничего не мог с собой поделать.

– А как же иначе? – Она вдруг сорвалась с места и в два прыжка догнала меня. Схватила за руку, прижала к своей груди. Её лицо приблизилось, дыхание коснулось моей щеки, пахнув мятой и чем-то сладким. – Ты мой старший двоюродный брат. Почему бы нам не стать ещё ближе? Это только укрепит наши узы…Ай! Ай! Ай!

Я ущипнул её за щёку и оттянул в сторону. Сильнее, чем планировал. Мацумото отпустила руку и отскочила, потирая покрасневшее место, но в глазах плясали чертики.

– Ну ты и бука, Ми.

– В следующий раз просто оттолкну, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал строго. Но, кажется, у меня не получилось.

– Бе-е-е! – она высунула язык. – Что Аяночка, что братик Ми – одного поля ягоды.

– Чего?

– Да так. Русская пословица. – Она уже бежала к лестнице, махнув на прощание рукой. Белые волосы развевались за спиной, как знамя, и в свете больничных ламп они казались почти серебряными. – Ну, до встречи!

Я проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом.

Одного поля ягоды.

Интересно, что это значит?

.

.

.

Я начал аккуратно расставлять книги по полкам. Медицинские справочники на верхнюю, художественную литературу на среднюю, журналы в отдельную стопку. Пальцы скользили по корешкам, читая названия: «Анатомия человека», «Основы кардиологии», «Диагностика сердечно-сосудистых заболеваний». Я остановился на секунду, глядя на одну из книг. Внутри неё, между страниц лежали ответы на вопросы, которые я боялся задать.

Книг было немного. Я управился быстро.

Я поднимался по лестнице на третий этаж, прижимая к груди тетради, когда услышал голоса.

Двое мужчин в белых халатах и масках стояли на лестничной площадке, обсуждая что-то вполголоса. Врачи. По интонации – разговор не для посторонних ушей. Один держал в руках карту, толстую, с множеством вкладышей. Другой курил, прислонившись к перилам, и дым уходил в открытое окно.

Я не хотел подслушивать. Честно. Но слова сами врезались в память, как гвозди в доску.

– …девочке осталось немного. От силы месяц, может, меньше.

– Печально. – Курящий врач выпустил колечко дыма и проводил его взглядом. – А она так хотела попасть на выступление этого пианиста. Сато, кажется?

– Кендзи Сато. Да, билеты уже купили, но… – врач с картой развёл руками. – Не успеет.

– Сколько ей?

– Четырнадцать лет. Четырнадцатый день рождения на той неделе должен был быть.

– Жалко. – Курящий потушил сигарету о край урны. – Такое маленькое желание, и не сбудется.

– Да уж. Ладно, пойдём. На обход пора.

Они скрылись внизу, их голоса стихли, заглушённые шагами по кафелю. Эхо разнеслось по лестничной клетке и замерло.

А я застыл на лестнице, глядя в одну точку на полу.

Четырнадцать лет.

Четырнадцать.

Тетради холодили пальцы. Я сжал их крепче, подошёл к двери своей палаты, толкнул плечом. Вошёл внутрь. Положил стопку на комод, рядом с графином воды и пластиковым стаканчиком. Сел на край койки.

Слова врачей крутились в голове, как заевшая пластинка.

Девочке осталось немного.

Четырнадцать лет.

Хотела попасть на выступление.

Не сбудется.

Я смотрел в стену и думал.

Если бы мне осталось жить несколько дней… чего бы я пожелал?

Странный вопрос. Я никогда не задумывался об этом по-настоящему. Не позволял себе. Потому, что, если начать думать – можно сойти с ума от бессилия. От того, что все эти желания никогда не сбудутся.

Я не увлекаюсь знаменитостями, не сижу в соцсетях, не слежу за новинками кино или музыки. Моя жизнь всегда была тихой, размеренной, замкнутой в четырёх стенах. Иногда я играл в игры, иногда читал, иногда просто смотрел в окно на прохожих, представляя, как живут их жизни, какие у них мечты, какие страхи. И лишь редкая игра на пианино давало воть какой-нибудь лучик надежды, но и этого порой не хватало.

Но эта девочка…

Ей четырнадцать лет. Она младше меня на два года. У неё вся жизнь была впереди, а теперь остался месяц. И единственное, чего она хочет – услышать музыку. Чтобы красивые звуки коснулись её души, пока ещё есть время.

А я…

Чего хочу я?

Я закрыл глаза. В темноте замелькали образы: школьный двор, беговая дорожка, лицо Аяно с её вечно холодным взглядом и случайно вырвавшимися тёплыми словами. Мацумото с её дурацкими шутками и русскими пословицами. Шива с его золотыми глазами, который не умеет говорить о важном, но всегда рядом. Отец, чьи плечи стали такими узкими за последние годы. И мама – её улыбка, её голос, её слова…

– Чтобы не случилось, Миято, я всегда буду рядом.

И вдруг – тишина.

Я понял.

Я хочу помочь.

Не себе. Не для себя. А ей. Я хочу сделать хоть что-то для того, чья мечта умирает вместе с ней. Пусть это будет маленькое, пусть несовершенное, пусть она никогда не узнает, кто это сделал.

Но она услышит музыку.

Я организую для неё выступление.

Сам.

Я открыл глаза. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала капли. За окном темнело, первые звёзды проступали на вечернем небе.

Я взял телефон и набрал номер.

– Алло? – голос Шивы звучал сонно, но не удивлённо. Будто он ждал этого звонка.

– Мне нужно кое-что спросить, – сказал я.

– Что-то случилось?

– Нет. Да. – Я замолчал, собираясь с мыслями. – Вы знаете Кендзи Сато?

На том конце провода повисла тишина. А потом Шива тихо рассмеялся.

– Соло пианиста? Знаю. – Он помолчал. – Хочешь сделать что-то безумное, Хики?

– Да, – ответил я. – Хочу.

– Тогда слушаю.

TG - @sumbrack_ranobe

Глава 8

«ДЕНЬ, КОГДА Я ВПЕРВЫЕ ПОЧУВСТВОВАЛА СЕБЯ ЖИВОЙ»

«От лица Изуми»

Меня зовут Ишикава Изуми.

Мне четырнадцать лет. По крайней мере, по паспорту. По ощущениям, иногда кажется, что все сто, а иногда, что я застряла в одном дне, как сломанные часы, которые показывают одно и то же время. Дни тянутся бесконечной чередой: утро, обход врачей, процедуры, обед, сон, ужин, ночь. И снова утро. Иногда мне кажется, что я видела один и тот же рассвет сотни, порой и тысячу раз.

Я должна была учиться в восьмом классе средней школы Минами. Должна была носить форму, сидеть за партой, слушать учителей и списывать домашку у соседки. Должна была ходить на свидания, ссориться с подругами, мечтать о летних каникулах, спорить с родителями из-за оценок и комендантского часа. Должна была жить нормальной, обычной жизнью, которой живут все девочки в моём возрасте.

Вместо этого я уже четыре года на домашнем обучении. Четыре года не переступала порог школы. Четыре года мир сжимается до размеров больничной палаты, коридора и маленького дворика, куда меня иногда выводят подышать воздухом. Четыре года я смотрю на мир сквозь стекло – оконное, экранное, линзу своих ослабевших глаз.

Спросите, почему?

– Медуллобластома.

Я услышала это слово шесть лет назад. Подслушала разговор врача с родителями, спрятавшись за дверью, прижавшись ухом к щели. Тогда я ещё не знала, что оно значит. Просто красивое, длинное слово, как название редкого цветка или далёкой звезды. Оно звучало почти музыкально.

Потом я залезла в интернет.

Медуллобластома – злокачественная опухоль головного мозга. Чаще всего встречается у детей. Растёт быстро, лечится трудно, прогнозы – от осторожных до безнадёжных. В интернете было много страшных слов: «метастазы», «резекция», «пятилетняя выживаемость». Я тогда ещё не понимала большинства из них, но чувствовала: мир, в котором я жила, начал трещать по швам.

Мне было восемь, когда диагноз вписали в мою историю болезни. Восемь – это возраст, когда ты ещё веришь, что всё будет хорошо. Когда мамины слёзы кажутся просто плохим настроением. Когда папина серьёзность – просто усталостью на работе.

Сначала были просто головные боли. Тупые, ноющие, которые проходили, если выпить таблетку. Я пила их горстями, и они помогали. Потом добавилась тошнота, иногда рвота. Врачи говорили: «мигрень», «вегетососудистая дистония», «переутомление». Родители верили. Я тоже верила.

Потом я начала терять координацию.

Помню, как упала посреди школьного коридора. Просто шла и вдруг ноги перестали слушаться. Будто кто-то выдернул из-под меня пол. Одноклассники смеялись, думали, я пошутила, устроила представление. Учительница испугалась, позвала медсестру. А я лежала на холодном полу и смотрела в потолок, чувствуя, как мир медленно вращается вокруг своей оси, как лампы в коридоре расплываются в белые пятна.

После этого меня перестали пускать в школу.

Сначала на месяц. Потом на полгода. Потом мама и папа пришли ко мне с серьёзными лицами и сказали, что теперь я буду учиться дома.

– Так лучше для тебя, Изуми. Меньше нагрузок, больше отдыха.

Я согласилась. Тогда я ещё не понимала, что значит «меньше нагрузок» на самом деле. Я думала, это просто каникулы. Долгие, бесконечные каникулы.

Год спустя я перестала ходить.

Ноги просто отказали. Как старые батарейки, которые разрядились окончательно и бесповоротно. Сначала я ещё могла стоять, держась за стену, делая несколько шагов, падая и поднимаясь снова. Потом только сидеть. Потом пришло время инвалидного кресла. Мне было девять, когда я впервые села в него, и оно показалось мне троном – большим, холодным, чужим.

А потом очередь дошла до глаз.

Я теряла зрение постепенно. Сначала перестала различать лица, только силуэты, пятна, тени. Мамино лицо стало размытым пятном, папино – высоким силуэтом в дверях. Потом мир превратился в акварельный рисунок, где все краски смешались в мутное марево. Теперь я вижу только свет и тень, общие очертания предметов, движение. Но иногда, в редкие хорошие дни, зрение возвращается ровно настолько, чтобы я могла рассмотреть то, что прямо передо мной. Врачи называют это ремиссией. Я называю это подарком. Подарком, который никогда не длится достаточно долго.

Два года назад меня уложили в больницу. Окончательно и, как тогда казалось, бесповоротно.

Операции сменяли одна другую. Химиотерапия выжигала меня изнутри, оставляя после себя тошноту, слабость и полное безразличие ко всему. Волосы выпали окончательно, теперь я даже не помню, какого они были цвета. Кажется, русые. Или светло-каштановые. На старой фотографии, что стоит у папы на тумбочке, я совсем другая – с косичками, в школьной форме, с огромным букетом на выпускном. Та девочка кажется мне сейчас чужим человеком.

Но самое страшное была не боль. Не тошнота. Не слабость.

Самое страшное – это осознание.

Я всё ещё мыслю. Всё ещё чувствую. Всё ещё я. И это я должно наблюдать за тем, как моё тело медленно умирает по частям. Как отключаются системы одна за другой. Как мир сужается до размеров кровати и окна за ней. Как время теряет смысл, и ты уже не знаешь, день сейчас или ночь, понедельник или воскресенье.

Иногда я проклинаю себя за то, что ещё жива.

Иногда проклинаю жизнь. Этот мир. Эту вселенную, которой нет до меня дела.

А иногда… иногда я проклинаю Бога.

Если он есть. Если он милостивый, как говорят в церквях и во всех сказаниях. Если он слышит молитвы. То, где моя милость? Где ответ? Где та помощь, о которой я кричала в подушку ночами, пока родители не слышали? Я молилась всем богам, которых знала – японским, христианскому, буддам, духам предков. Я зажигала свечи, складывала руки, шептала слова, выученные из фильмов и книг. Никто не ответил.

Неужели я молилась не тому Богу?

За что мне всё это?

Вопросы, вопросы, вопросы. Они крутятся в голове бесконечным хороводом, как пластинка, которая заела на одной и той же строчке. Я задаю их снова и снова, хотя знаю: ответа не будет. Ни через год, ни через сто лет. Даже если бы я прожила тысячу жизней.

Почему? Я не знаю.

Наверное, некоторые вопросы не имеют ответов. Наверное, это и есть самое страшное в жизни – не то, что ты умрёшь, а то, что никогда не узнаешь зачем.

.

.

.

Странное чувство.

Пока я в сотый, тысячный раз пережёвываю одни и те же мысли, я вдруг замечаю, что меня куда-то везут. Инвалидное кресло мягко катится по больничному коридору, колёса почти бесшумно скользят по линолеуму. Руки отца лежат на ручках кресла, я чувствую их тепло даже через ткань халата.

На мне простой белый халат, казённый, безразмерный, пахнущий больницей и стиральным порошком. Голова выбрита наголо. так лучше для процедур, да и солнечные лучи, говорят, убивают раковые клетки. Хотя порой и их недостаточно. Порой не хватает всего на свете, чтобы остановить то, что растёт внутри меня.

В руках у меня лежала книга. Моя любимая. «За год до смерти я встретил тебя». Красивая, хоть и грустная история, но мне всё равно она нравится. Может быть, потому что герои там нашли то, ради чего они хотели бы дожить остаток своих дней. Может быть, потому что они успевают любить до самого конца. Я перечитывала её столько раз, что страницы стали мягкими, а корешок потрескался.

Кроме книг, я люблю музыку.

Очень люблю. Особенно инструментальные композиции: пианино, скрипка, гитара. Флейта тоже ничего, но не так цепляет, как пианино. В звуках фортепиано есть что-то… родное. Будто кто-то разговаривает с тобой на языке, который понимаешь без слов. Будто каждая нота – это не звук, а прикосновение к чему-то очень глубокому, очень личному.

Двадцатого декабря в Осаке должен был приехать один пианист. Соло. Я узнала об этом по телевизору – медсестра иногда оставляет его включённым в холле, и я прошу подвезти меня поближе, чтобы хоть краем глаза видеть экран.

Кендзи Сато. Соло-пианист из Токио.

Он выступал в Вашингтоне, Нью-Йорке, Берлине. Его называют «Малыш ангельской мелодии» – за ту лёгкость, с которой он играет даже самые сложные произведения. Но обычно его называют по-другому. Если перевести его прозвище на английский и взять первые две буквы из первого слова и первые буквы остальных двух слов, то получится Баам. Так он и получил свое новое прозвище. Простое, звучное и запоминающееся.

Я его фанатка.

Настоящая, безумная фанатка, каких показывают в фильмах. Я упрашивала родителей купить мне каждый новый альбом на виниле. У нас дома целая полка пластинок Баама. Я не капризный ребёнок, совсем нет. Но когда дело касается его музыки… меня не остановить. Я знаю все его композиции наизусть, могу напеть любую с первой ноты, знаю историю создания каждой.

Концерт должен был пройти двадцать пятого декабря.

Я очень, очень хотела попасть туда.

Но быстро поняла – не судьба. Какая опера, какой концерт, когда ты едва можешь поднять голову с подушки? Когда каждый выход из палаты – это целое событие, согласованное с врачами? Когда билеты стоят таких денег, которые родители и так тратят на моё лечение?

Я смирилась. Или почти смирилась.

– … а… аэ…

– Что, Изуми? Ты что-то хочешь сказать?

Голос папы вырывает меня из мыслей. Я пытаюсь заговорить и не могу. Слова застревают в горле, превращаясь в бессвязное мычание. Язык не слушается. Губы не складываются в нужные буквы. Это случается всё чаще, опухоль давит на речевые центры, и иногда я просто теряю способность говорить.

Чёрт.

– … а… а?

– Ты спрашиваешь, куда мы едем? – папа наклоняется ко мне, пытаясь понять. Его лицо было словно расплывчатое пятно, но я знаю, что он улыбается. Я слышу это по голосу.

Я киваю.

Да. Куда мы едем?

– Это секрет, – в его голосе была улыбка. Я слышу её, даже не видя лица. – Потерпи немного, хорошо?

Потерпи немного.

Я слышала эту фразу столько раз, что могла бы написать по ней диссертацию. После неё обычно следует очередная процедура. Очередной укол. Очередная операция. Очередная порция химии.

Потерпи немного, Изуми, сейчас будет легче.

Потерпи немного, осталось совсем чуть-чуть.

Потерпи немного, мы почти приехали.

Интересно, что на этот раз? Папа и сам, похоже, не знает. В его голосе была лёгкая растерянность, смешанная с надеждой.

Ах да. Я ведь не рассказала о родителях.

О моих приёмных родителях.

Настоящие бросили меня, когда болезнь только начиналась. Просто исчезли из моей жизни. Однажды утром они сказали, что идут в магазин, и не вернулись. Я ждала их весь день. Потом неделю. Потом месяц. Потом пришли другие люди из социальной службы, из полиции, и сказали, что теперь я буду жить в приюте.

Я не знаю, почему так вышло. Может, испугались. Может, не хотели видеть, как их ребёнок угасает. Может, просто не справлялись. Может, они были не готовы к ребёнку, который требует так много. Я стараюсь не злиться на них. Иногда у меня получается.

Но новые родители… они другие.

Мама каждый день приносит домашнюю еду. Она готовит мои любимые блюда – омлет с рисом, рамен, который я так люблю, овощное рагу. Она сидит рядом, пока я ем, и рассказывает о том, что случилось на работе, о новостях, о погоде. Даже когда я не могу ответить.

Папа читает мне книги и рассказывает истории. Особенно одну – про девочку, которую подобрал незнакомец в чёрном плаще, а в конце оказывается, что это её старший брат. Очень интересная история. Я знаю её наизусть, но каждый раз слушаю так, будто в первый раз. Может быть, когда-нибудь я расскажу её вам целиком.

Но сейчас…

Сейчас мы куда-то едем. Уже почти стемнело. За окнами виднелся вечерний город, огни фонарей, редкие прохожие, кутающиеся в шарфы. Воздух холодный, но я чувствую его только когда папа открывает дверь. Часы показывают восемь.

Восемь вечера. Не самое обычное время для прогулок в моём состоянии.

Мы проезжаем по длинному коридору, потом останавливаемся у лестницы. Я чувствую, как папа выходит из лифта, обходит кресло, открывает какую-то дверь. Металлическая ручка лязгает, а замок щёлкает.

Холодный воздух касается лица. Свежий, зимний, пахнущий снегом и свободой.

Крыша.

Мы оказались на крыше больницы.

Папа укутал меня пледом плотнее, и мы проехали ещё немного – к самому ограждению.

И тогда я увидела это.

Ночной город раскинулся внизу, как живой организм. Тысячи огней: жёлтых, белых, красных, зелёных, раскинутых повсюду. Они переливаются, мерцают, танцуют в такт неслышной музыке. Машины, дома, витрины магазинов, рекламные вывески, уличные фонари – всё это сливается в единую симфонию света. Зрение возвращается на мгновение, на несколько секунд и я смотрю на это великолепие и чувствую, как слёзы подступают к глазам.

Потому что это красиво.

Потому что это жизнь, которая продолжается там, внизу, без меня.

И потому что…

Мелодия.

Я слышу мелодию.

Пианино.

Сначала я подумала, что мелодия звучит у меня в голове, но нет. Она звучит где-то совсем рядом. Тихо, но отчётливо.

Я вцепляюсь руками в подлокотники кресла и приподнимаюсь, насколько могу. Голова кружится, мир плывёт, но я не обращаю внимания. Я должна найти источник звука.

Поворачиваю голову направо.

И замираю.

Там, в нескольких метрах от меня, стоит пианино.

Настоящее, чёрное, блестящее в свете фонарей. А за ним сидит человек в чёрном деловом костюме. Его лицо скрыто маской, но глаза… глаза зелёные. Как изумруды. Как два драгоценных камня, отполированных до блеска. Они смотрят на клавиши, но я чувствую, что он знает о нашем присутствии.

Но он играет.

Я узнаю эту мелодию сразу. С первой же ноты. С первого аккорда.

«Жизнь, которую мне подарили родители».

Композиция Баама. Моя любимая. И, можно сказать, одна из самых популярных его композиций.

– Изуми, успокойся, – папа пытается положить руку мне на плечо, но я показываю в сторону пианино, и он замирает.

Мы смотрим.

Что мы чувствовали в тот момент? Тревогу? Страх? Непонимание?

Или...

– Н… надежда, – шепчу я.

И понимаю, что сказала это вслух. Связала слова. Я снова могу говорить.

Парень продолжает играть. Он не останавливается ни на секунду, пальцы летают над клавишами с невероятной скоростью и точностью. Каждая нота ложится точно в сердце.

Я слышала эту композицию тысячи раз. На пластинках, в записях, в ремиксах, в любительских каверах, которые выкладывают в интернет. Но еще никто не мог приблизиться к оригиналу, до этого момента…

Потому что это не копия. Не подражание. Не пародия. Это живое дыхание музыки. Это душа, вложенная в каждую ноту. Это чья-то жизнь, рассказанная на языке, который я понимаю лучше слов.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в прошлое.

Пятый класс. Мы с родителями в музыкальном магазине. На витрине та самая пластинка. Ограниченный тираж, стоит бешеных денег. Я смотрю на неё и понимаю, что никогда не смогу её получить. Слишком дорого. Слишком много. Я уже знаю, что нельзя просить у родителей то, что они не могут себе позволить.

– Хотите эту пластинку? – спрашивает продавец.

– Да, – говорит мама. – Пожалуйста.

Я тогда расплакалась. Прямо в магазине, при всех. От счастья. От неожиданности. От того, что они слышат меня, видят и понимают.

Дома я слушала эту запись днями напролёт. Пока не выучила каждую ноту наизусть. Пока мелодия не стала частью меня.

А теперь я слышу её снова. Живую. Настоящую.

Я открываю глаза.

Парень доигрывает предпоследний куплет и… останавливается.

Ровно так же, как Баам на своём знаменитом концерте в Берлине. Та же пауза. Та же поза. Тот же взгляд в зал.

Но тогда Баам остановился, чтобы поблагодарить родителей. А этот парень просто смотрит на меня.

Прямо в глаза.

Его зелёные глаза светятся в темноте, отражая огни города. И в этом взгляде было всё, что я ощущала до этого. Вся моя боль. Вся моя надежда. Всё отчаяние и вся вера, которые я копила годами. Я видела в нем себя.

– Я – не бог, – его голос звучал глухо, с лёгкой хрипотцой, как будто он давно не пил воды или просто волновался. – И не ангел. Я всего лишь человек. Раб системы. – Он сделал шаг ко мне, и его туфли мягко ступили по каменному полу крыши. – Мы не можем изменить прошлое. Но мы можем изменить будущее. Если не опустим руки.

Он подошёл вплотную и опустился на одно колено. Голова склонена, но голос звучал твёрдо, как сталь. Как будто он не говорил, а произносил клятву.

– Пообещай мне. Пообещай, что не сдашься. Что будешь бороться. Потому что только мы сами решаем, как прожить эту жизнь.

Моё сердце забилось так сильно, что, казалось, выпрыгнет из груди. Я чувствовала каждый удар – громкий, отчётливый и живой.

Тело вдруг стало лёгким. Кровь забурлила, разгоняя тепло по венам. Неужели… адреналин? Тот самый, о котором я читала в книгах? Который помогает людям делать невозможное?

Я чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Впервые за столько лет.

Не отдавая себе отчёта, я встала.

Кресло осталось позади. Я стояла. Ноги дрожат, подкашиваются, но я стою.

Вцепившись в плед обеими руками, прижимая его к груди, я смотрю на парня сверху вниз. Я не знаю, сколько продержусь, может секунду, минуту, может быть, две. Но сейчас это не важно.

Ветер треплет его короткие тёмные волосы. Пиджак развевается за спиной, как чёрные крылья. И в этот момент я понимаю.

Я знаю его.

Я видела его раньше. Много раз. В коридорах больницы, в холле, в столовой. Мы пересекались взглядами, но никогда не говорили. Я думала о нём как о «том парне из сто двадцать третьей», который всегда вежливо здоровается с медсёстрами и иногда сидит в библиотеке с книгами по математике. Тот, у кого…

У кого такая же болезнь, как у меня?

Или другая? Сердце? Лёгкие? Что-то ещё? Неважно.

Важно то, что он сделал. Ради меня. Ради незнакомой девочки, о которой узнал от врачей или услышал случайно. Он мог бы пройти мимо. Мог бы сказать: «Это не моё дело». Мог бы остаться в своей палате и не выходить. Но он не прошёл. Он пришёл. Он выучил эту музыку. Он поставил пианино на крыше. Он сделал всё это – для меня.

– Я обещаю, – говорю я, и голос звучит громко и чисто. Слова льются сами, без усилий, без запинок, как будто болезнь отступила хоть на миг. – Я обещаю, что не сдамся. Ни сейчас. Ни потом. Никогда!

Слёзы текут по щекам, и я даже не пытаюсь их остановить. Они горячие, живые и настоящие. Я вытираю их пледом, но они всё равно бегут, потому что внутри меня столько всего накопилось, что слёзы – единственный способ выпустить все это.

– Вот и хорошо, – парень улыбается. Я вижу это по глазам.

Он встаёт, возвращается к пианино и играет последний куплет.

Музыка заполняет всё вокруг. Ночь, город, небо, звёзды – всё наполняется ею, дышит ею, живёт ею. Последние ноты плывут в морозном воздухе, растворяются в темноте, уносясь к далёким огням.

И я понимаю.

Жизнь – это не то, что мы проживаем сейчас. Не то, что случится завтра или через год. Жизнь – это всё, что уже было. Каждый наш поступок, каждое сказанное слово, каждый прожитый момент. Это то, что останется после нас в памяти других людей. Это то, что мы оставляем в мире, когда уходим.

Вопрос не в том, сколько ты проживёшь.

Вопрос в том – как.

Когда последняя нота затихает в морозном воздухе, парень встаёт и театрально кланяется. Точно так же, как Баам на своих концертах – рука на груди, лёгкий наклон корпуса, изящный взмах свободной рукой. Каждое движение – точная копия, выученная до мелочей.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

Интересно, сколько часов он потратил, чтобы выучить эти движения? Дней? Недель? Пересматривал записи снова и снова, как я когда-то, пока не запомнил каждое движение?

Наверное, мы чем-то похожи.

Папа подходит ко мне, осторожно берёт за плечи. Я чувствую, как его руки дрожат от холода, от волнения, от слёз, которые он не показывает.

– Спасибо тебе, – говорит он парню. Голос срывается. – Спасибо…

Парень молча кивает.

Мы уходим. Колеса кресла снова шуршат по крыше, потом по коридору, потом по лифту. Но я всё время оглядываюсь назад, пока дверь лифта не закрывается, и я не вижу больше его зелёных глаз.

В этот день я впервые за долгие годы почувствовала себя живой.

По-настоящему живой.

Кого благодарить за это? Врачей, которые делали операции? Этого парня, что сыграл для меня? Отца, который привёз меня на крышу? Или настоящих родителей, которые бросили меня, дав шанс оказаться здесь?

Наверное, всех. И никого конкретно.

Цепочка событий – случайных и неслучайных – привела меня в этот момент. Да, мне было больно. Да, я страдала. Да, я проклинала всё на свете.

Но это того стоило.

Стоило.

– Спасибо, – шепчу я в пустоту лифта. – Спасибо, что позволили мне дожить до этого момента.

Теперь я знаю точно: я не жалею ни о чём.

Мне осталось немного. Может, неделя. Может, месяц. Может, год. Но я встречу свой конец с улыбкой. С осознанием того, что прожила эту жизнь не зря. Что в ней было что-то важное. Что-то, ради чего стоило родиться.

Я буду бороться.

Не потому, что обещала. А потому, что не хочу проиграть, даже не попытавшись дать отпор.

Можете считать меня дурой. Мне всё равно.

Я буду жить.

И буду сражаться.

До самого конца.

.

.

.

«От лица Миято»

«Несколькими днями ранее»

– Баам? – я смотрел на Шиву, пытаясь понять, шутит он или нет. С ним никогда нельзя быть уверенным. Его золотые глаза сверкали в полумраке кабинета, а на губах играла та самая улыбка, которая могла означать что угодно.

– Да. Кендзи Сато, если официально. Баам, это его сценическое прозвище. – Шива крутился на своём стуле, закинув ногу на ногу. Полы белого халата развевались при каждом повороте. – Не скажу, что я фанат, но слушаю иногда. И тебе советую. Вдруг найдёшь что-то для себя. Ты же в детстве на пианино играл?

– Да. – Я кивнул. – Вы уже спрашивали. Тогда ещё, когда репетитором были.

– И то верно. – Шива остановил вращение и посмотрел на меня внимательно, без обычной насмешливости. – Ну так что ты от меня хочешь? Разрешение на установку пианино на крыше ты получил. В чём проблема?

Я замялся. Действительно, в чём?

– А разве это нормально? – спросил я. – Я думал, вы будете сопротивляться. Отговаривать. Говорить, что это слишком рискованно или…

– Это было бы рискованно, если бы ты не пришёл ко мне сразу. – Шива поднял палец, назидательно покачивая им. – Но ты пришёл. И твой отец согласился отдать твоё старое пианино. Кстати, я слышал, ты снова начал играть.

– Верно. Решил вспомнить былые времена.

– Или решил сыграть для той девочки? – Шива прищурился, и в его золотистых глазах заплясали чертики. Он снова стал собой. Тем самым Шивой, который мог превратить любой серьёзный разговор в игру.

Я не стал отрицать.

– Не уверен, что смогу. Композиции Баама очень сложные. А нотная грамота под авторским запретом. Даже имитация может считаться нарушением.

– Ремиксы и пародии пока никто не блокировал, – заметил Шива. – Так что шанс есть.

– Если бы…

– А что, если Баам сам тебя научит?

Я застыл.

– Чего?

Дверь кабинета внезапно открылась, даже не скрипнув.

Вошёл высокий блондин с длинными волосами, собранными в низкий хвост. Голубые глаза, острые скулы, расслабленная уверенная походка. Одет просто. Тёмная рубашка, классические брюки, а в руках он держал чёрный плащ, который он тут же накинул на плечи, как королевскую мантию.

– Давно не виделись, Шива. Холодновато у вас тут. – Сказал он с насмешливой интонацией, и в его голосе слышалось что-то родное.

– Шесть лет прошло, Сато, – улыбнулся Шива. Впервые я видел, чтобы он улыбался так, без обычной театральности.

– Ч-чего? – только и смог вымолвить я.

.

.

.

«Наше время»

Всё получилось даже лучше, чем я мог представить.

Девочка с отцом ушли. Отец благодарил меня, сжимая мои руки в своих, и в глазах у него стояли слёзы. Настоящие, мужские, которые он даже не пытался скрыть. Он не говорил громких слов, не обещал ничего взамен. Просто повторял спасибо снова и снова, и в этом спасибо было всё.

Я стоял у пианино, всё ещё не веря, что у меня получилось.

Я просто играл. Старался передать всё, что чувствовал, как учил меня Сато. Вложить душу в каждую ноту. Не думать о технике, о правильности, о том, что скажут другие. Просто играть для неё. Для девочки, которая смотрела на меня с надеждой в глазах.

И, кажется, у меня вышло.

– Да уж, – раздался голос за спиной. – Никто ещё не мог сыграть мою композицию так точно, услышав её всего несколько раз. У тебя огромный талант, Миято.

Я обернулся.

Сато сидел за пианино, лениво перебирая клавиши. Пальцы касались их почти невесомо, но звук всё равно получался чистым и красивым. Таким, каким он бывает только у настоящих мастеров. Он снял маску и теперь смотрел на меня открыто, без защиты.

– Всё благодаря вашим урокам, Кендзи-сан, – искренне сказал я.

– Называй меня просто Сато. – Он встал и подошёл ко мне вплотную, оказавшись на голову выше. – Даже в маске эта девочка узнала тебя.

– Узнала? – я удивился. – Но как? Я же…

– Не знаю. – Сато ловко сдёрнул маску с моего лица и закрутил её на пальце, как фокусник. – Может быть, глаза. Может быть, то, как ты играешь. Может быть, то, что ты вложил в музыку. – Он помолчал. – Что ты, что эта девочка – вы оба потрясающие. В отличие от меня.

Я нахмурился

– О чём вы, Сато?

Он повернулся ко мне спиной, заложив руки за спину. Смотрел куда-то вдаль, на огни ночного города. На его плечи упал плащ, делая его похожим на героя старых фотографий.

– Я играю на пианино с детства. Объездил полмира. Собрал тысячи залов. А так и не смог превзойти своего кумира.

– Не смогли? – я подошёл ближе. – А кто был вашим кумиром?

Сато замолчал надолго. Так надолго, что я уже решил не ответит. Ветер свистел на крыше, где-то внизу гудел город, а он стоял и молчал.

А потом он подошёл ко мне сзади и обхватил мою шею рукой, положив подбородок мне на плечо. Как будто мы были старыми друзьями, которые знают друг друга сотню лет. Как будто не было между нами разницы в возрасте, в положении, в том, кто из нас пациент, а кто знаменитость.

– Моя мама, – тихо сказал он.

В его голосе было столько боли, столько непрожитой тоски, что у меня сжалось сердце. Я смотрел на его руки, сжимающие плащ, и думал о том, что у каждого из нас есть своя ноша. Своя война. Свой концерт, который никогда не закончится.

Мы стояли так посреди пустой крыши, вдвоём, под звёздами, которые равнодушно смотрели на нас сверху. Две тени, два человека, у которых были свои причины быть здесь сегодня.

А внизу, где-то в глубине больницы, спала девочка, которой я подарил музыку.

И, кажется, немножко надежды.

TG - @sumbrack_ranobe

Глава 9

«ИСТОРИЯ И ВЕЛИЧАЙШАЯ ПОБЕДА»

«От лица Изуми»

Девочку звали Лилинет. Но я буду называть её просто Ли.

Всё случилось в далёком средневековье. Где именно – история умалчивает. Но, по словам отца, эта история основана на реальных событиях. Он рассказывал её мне много раз, когда я лежала в больничной палате и не могла уснуть от боли. Голос отца действовал лучше любых лекарств. Он звучал ровно, спокойно, и в его тембре было что-то такое, что заставляло боль отступать, хотя бы на время.

Ли была ещё младенцем, когда её нашёл незнакомец в горах.

Она лежала в деревянном ящике, завёрнутая в рваный, грязный плед. Ребёнок кричал так, будто пытался докричаться до всего мира – то ли от голода, то ли от холода, то ли от одиночества, которое чувствуют даже самые маленькие. Её крик разносился по горным склонам, отражался от скал, терялся в ущельях.

Незнакомец в тёмном пончо остановился, прислушался. А потом увидел её.

Он подошёл ближе, наклонился, и его обветренные, в шрамах руки осторожно подняли плачущий свёрток. Лицо мужчины было суровым: глубокие шрамы пересекали щёки, левый глаз скрывала грязная повязка. Таким обычно пугают детей в страшных сказках. Таким рисуют разбойников на старых гравюрах. Таким люди крестятся и отворачиваются.

Но девочка не заплакала. Наоборот, она затихла, уставившись на него мутными младенческими глазками. А потом улыбнулась беззубым ртом и потянула крошечные ручки к его лицу.

Мужчина замер.

– И как же тебя звать, создание? – хрипло спросил он. Голос звучал непривычно – видимо, он давно не разговаривал с людьми.

– Гу-га… агу…

– Хм?

Держа девочку на руках, он осмотрел её и вдруг замер. На правом предплечье ребёнка красовался странный символ, выжженное клеймо, похожее на переплетение рун.

Он резко отдёрнул рукав на своей руке. Точно такое же клеймо.

Знак нечистых.

Так в этом мире помечали тех, кого считали проклятыми. Никто не знал, по какому принципу их отбирали. Но судьба у всех была одна – их выбрасывали, как мусор. В леса, в горы, на съедение диким зверям. Считалось, что, если нечистый выживет, значит, боги дали ему шанс. Но выживали единицы.

Мужчина посмотрел на девочку. Потом на горы вокруг. Если оставить её здесь, она умрёт. Либо от холода, либо от голода, либо от клыков ночных хищников. Серые скалы, чёрное небо, ледяной ветер, и этот маленький комочек жизни, который не продержится и до рассвета.

– Что ж, – выдохнул он, прижимая ребёнка к груди. – Раз уж я решил взять тебя с собой, имя тебе нужно.

Он задумался, глядя на заснеженные вершины, где первые звёзды уже зажигались в сумерках. И вдруг вспомнил.

– Когда я был маленьким, мои родители мечтали о дочери. Они хотели назвать её Лилинет. В переводе – Дитя бога. – Он усмехнулся собственной иронии. Нечистого – и Дитя бога. – Пусть так и будет. Ты – Лилинет.

– Агу, – ответила девочка, размахивая ручками. В её мутных глазах отражались первые звёзды.

– Нравится? – в голосе мужчины впервые за долгое время послышалась теплота. – Тогда начнём наше путешествие, Лилинет.

«Несколько лет спустя»

Ли выросла.

Длинные русые волосы, голубые глаза – чистые, как самоцветы, которые иногда попадались им в горах. Она не знала, что тот, кого она называла отцом, не был ей родным. Для неё он был просто папой – суровым, молчаливым, но самым надёжным человеком в мире.

Они скитались по миру, пытаясь найти место, где их примут. Но люди видели клеймо и захлопывали двери. Их прогоняли из деревень, швыряли камнями вслед, травили собаками. Они ночевали в лесах, в пещерах, под открытым небом. Иногда находили приют у таких же изгоев, но чаще всего были одни.

Ли не понимала.

В одну из ночей, сидя у костра, она наконец спросила:

– Пап, а почему люди так ненавидят нас?

Мужчина замялся. Он смотрел на огонь, и языки пламени плясали в его единственном глазу. Ветки потрескивали, угли тлели, и ночь вокруг была тёмной-тёмной.

– Мы... просто другие. По их мнению.

– Из-за этого? – девочка закатала рукав, показывая клеймо. Символ на её руке был таким же, как у него.

– Да. – Он тоже обнажил руку. – Так устроен мир. Они считают нас нечистыми. Хотя мы ничего им не сделали.

– Тогда почему?

Почему?

Этот вопрос он задавал себе каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту, когда очередной камень пролетал слишком близко, когда очередная дверь захлопывалась перед носом. Почему люди так боятся того, чего не понимают? Почему они так легко ненавидят тех, кто просто другой?

Он искал ответ годы. И нашёл. Но правда оказалась горше, чем он мог представить.

– Пап...

– Да?

– Кто ты на самом деле? И кем ты мне приходишься?

Вопрос, которого он боялся больше всего на свете.

Он знал, что рано или поздно это случится. Но не думал, что момент настанет так внезапно. И не знал, что ответ будет настолько болезненным.

Потому что по крови они были никем друг другу. Чужие. Случайно встретившиеся в горах мужчина и брошенный ребёнок.

Но по жизни... по жизни они стали семьёй. И это было важнее крови.

Он рассказал ей всё. Как нашёл её в горах. Как дал имя Лилинет. Как они провели эти годы вместе. Он говорил долго, слова давались с трудом, но он заставлял себя.

А она...

Она не огорчилась.

Ли широко улыбнулась и с лёгкой, почти счастливой усмешкой произнесла:

– Так и знала, что это ты, Отто!

Отто.

Так звали мужчину. Имя, данное родителями при рождении. Имя, которое никто не произносил долгие годы.

Никто – до этого момента.

Откуда Лилинет узнала?

Всё просто.

.

.

.

«Наше время»

– Гипертимезия, – закончила я, откидываясь на подушку.

– Гипертимезия? – переспросил Миято, глядя на меня с нескрываемым любопытством. Он сидел на стуле у окна, и солнечный свет падал на его лицо, делая зелёные глаза почти золотыми.

– Прикольно, да? – я усмехнулась, прижимая к груди маленькую открытку. – Папа говорил, это когда человек помнит каждый день своей жизни. С самого младенчества. Каждый прожитый день, каждое слово, каждый взгляд. – Я помолчала. – Лилинет с рождения помнила всё. Даже то, что происходило, когда она была совсем крохой. Поэтому она знала, что Отто не её отец. Но для неё это не имело значения. Он был тем, кто её спас. Тем, кто вырастил. Тем, кто любил.

– Тогда получается... – Миято подался вперёд, и в его глазах зажглось понимание.

– Да. Отто – её старший брат. Родной брат, которого тоже бросили родители. Они просто не знали об этом. А когда узнали... – я улыбнулась, чувствуя, как в груди разливается тепло. – Они смогли обрести настоящую жизнь. Поселились в деревне, открыли лавку. Лилинет нашла любовь, вышла замуж. Отто так и остался её старшим братом. И они прожили долгую, счастливую жизнь.

– Неплохая история, – задумчиво произнёс Миято, откидываясь на спинку стула.

– Неплохая? – я притворно нахмурилась. – Да это лучшая история, которую я слышала!

Мы рассмеялись оба, и на мгновение палата перестала быть больничной. Она стала просто комнатой, где сидят двое людей и смеются.

Я перевела взгляд на открытку в своих руках.

На ней был изображён Баам. Высокий блондин с голубыми глазами и лёгкой улыбкой на губах. А в углу его настоящая подпись, выведенная твёрдой рукой: Кендзи Сато.

Это случилось на следующий день после событий на крыше.

Я помнила каждую секунду. Как открылась дверь. Как вошёл высокий блондин. Как он улыбнулся, протянул мне открытку и тихо сказал: Выздоравливай. Как потом так же тихо ушёл, оставив меня с бьющимся сердцем и открыткой в дрожащих руках.

Внутри было написано пожелание: Скорейшего выздоровления. Твой друг, Кендзи Сато.

Я перечитывала эти слова сотни раз, пока они не выучились наизусть.

А через несколько дней мне сделали операцию.

Опухоль удалили. Полностью.

Врачи сами не могли поверить. Они говорили, что организм вдруг начал бороться сам. Что опухоль ослабла настолько, что операция стала возможной. Что это чудо.

Главврач стоял у моей койки, вертел в руках снимки и качал головой.

Необъяснимо, – говорил он. – Просто необъяснимо. Организм сам включил защитные механизмы. Такого не бывает.

Я знала, что бывает.

Я знала, что именно меня спасло.

И это что, а точнее кто, сейчас сидело рядом со мной.

Миято.

Он сидел на стуле у окна, сложив руки на коленях, и смотрел куда-то вдаль. Солнечные лучи падали на его лицо, и его изумрудные глаза казались почти прозрачными. Я поймала себя на том, что не могу отвести взгляд. В этом взгляде было что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее, даже когда я лежала без движения.

– Слушай, Миято... – голос дрогнул, и я не смогла его остановить.

– Да?

Он повернулся ко мне, и я вдруг почувствовала, как в горле встаёт ком. Слова не шли. Я смотрела на него и не знала, как спросить. Но спросить нужно было. Обязательно. Потому что иначе я никогда не успокоюсь.

– Почему? – наконец выдавила я. – Почему ты мне помог? Мы ведь даже не знакомы. Мы никто друг другу. Так... почему?

Миято опустил голову.

Он зачесал затылок, отчего его вечно торчащие волосы встали ещё смешнее. Потом поднял взгляд, но не голову, и его глаза блеснули в солнечных лучах. В этот момент он показался мне... необычным. Не таким, как все. Не таким, как я думала.

– Из-за своего эго, – тихо сказал он, сжимая руки в кулаки.

– Чего?

– Я решил потешить своё эго. – Он наконец поднял голову, но смотрел куда-то в сторону, мимо меня, будто не мог встретиться со мной взглядом. – Сделать вид, что я не бесполезен. Что я тоже что-то могу. Я не хочу казаться слабым. Поэтому делаю то, на что другие либо не решатся, либо просто не захотят. Только так я могу убедить себя, что я не так уж и слаб, как все думают из-за моей болезни.

– Вот как...

Я молчала.

Вот значит как. Он сделал это для себя. Чтобы доказать себе, что он чего-то стоит.

И что?

С чего я должна его осуждать?

Он осуществил мою мечту. Потратил силы, время, нервы. Пошёл на риск, о котором многие даже не подумали бы. И не отступил. Я многим ему обязана.

Миято подарил мне надежду. Подарил мне жизнь, за которую я столько лет цеплялась, пыталась удержать.

Разве это не важно? Разве это не делает его хорошим человеком, независимо от причин?

– Спасибо тебе, Миято, – выдохнула я, прежде чем успела остановить себя.

– А? – он удивлённо моргнул. – Что?

– Ой! – я закрыла лицо руками. – Я сказала это вслух?

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Лицо горело огнём. Я замахала руками, пытаясь скрыть смущение, но получалось только хуже. Плед сполз, подушка съехала, открытка выпала из рук и упала на пол.

– З-забудь! Пожалуйста! Это просто мысли вслух! – пролепетала я, чувствуя, как щёки пылают.

– Л-ладно, – он выглядел растерянным, даже испуганным. – Ты главное успокойся. Тебе нельзя так напрягаться. Врачи ведь сказали...

– Знаю-знаю! – я глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение.

Постепенно краснота сошла, но над палатой повисло неловкое молчание. Только звуки машин с улицы да мерное попискивание капельницы нарушали тишину. Я смотрела в потолок, он в окно, и оба делали вид, что ничего не произошло.

– О, уже час? – Миято вдруг вскочил, глядя на настенные часы. – Прости, Изуми, мне пора. – Он схватил школьный рюкзак и рванул к двери. – В следующий раз задержусь подольше, обещаю!

– Не утруждайся, – крикнула я вслед, уже улыбаясь. – Всё хорошо!

– Пока! До встречи!

– Пока.

Дверь захлопнулась.

Я осталась одна.

– Миято Хиракура, – повторила я про себя, пробуя имя на вкус.

Странный. Необычный. Но... хороший.

Раньше он ничем не выделялся, однако теперь… теперь он надолго засел в моей памяти, и в сердце…

– А ВОТ И Я!

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял высокий мужчина с золотистыми узкими глазами и жутковатой улыбкой. В руках он держал стопку бумаг, которые угрожающе шелестели при каждом движении.

– Ы-ы-ы! – я аж подскочила на койке, чуть не выдернув капельницу.

– Как себя чувствуешь, малышка Сью? – просиял Шива, направляясь ко мне своей обычной лёгкой походкой.

– Я – ИЗУМИ! – возмутилась я, хотя знала, что это бесполезно.

– Ну ладно тебе, – он беспечно махнул рукой, уходя от моих протестов, как от назойливой мухи. – Пора бы привыкнуть. Два года уже прошло. Вон Хики через неделю начал отзываться. А ты всё сопротивляешься. – Он уселся на стул, который только что освободил Миято, закинул ногу на ногу и принялся разбирать бумаги. – Впрочем, это даже и к лучшему. Характер надо показывать.

Я вздохнула.

Шива есть Шива. Ангел, как его называют в больнице. И на это были свои причины, называть его так. Хотя ангелы, насколько я знаю, так жутко не улыбаются и не врываются в палаты пациентов с криками «А вот и я!».

– Ах да, вот, нашёл, – он извлёк из стопки какую-то бумажку и помахал ею перед моим носом. – Изуми, глянь-ка.

– Что это? – я прищурилась, пытаясь разобрать текст, но зрение, хоть и вернулось, всё ещё подводило на расстоянии.

– Помнишь, к тебе приходил Сато? Ну, Баам? – Шива ехидно приподнял бровь, и его золотые глаза сверкнули. – Хотя как такое забудешь, верно?

Я молча кивнула. Забыть этот день было невозможно.

– Так вот. Он недавно заходил и оплатил всё твоё лечение. Проживание в больнице, будущую учёбу в старшей школе и университете. – Шива протянул мне бумажку. – Основные документы уже у твоего отца. Тебе осталось только выбрать школу и заполнить бланк, а всё остальное случится автоматически. Твой отец уже подписал нужные бумаги, так что ты не волнуйся.

Я смотрела на него, не веря.

В моей голове не укладывалось. Баам. Известный пианист, кумир миллионов. Заплатил за моё лечение? За мою учёбу? За всё?

– Получается... этот документ...

– А? Нет, это другое. – Шива убрал бумажку обратно в стопку. – Это просто справка одного пациента. Забудь.

– Нет, я не о том. – я замялась, не зная, как сформулировать то, что крутилось в голове. – Разве это правильно, господин Шива?

– Что именно? – он поднял бровь.

– Ну... – я запнулась. – Баам помогает мне. Он же не обязан. Почему?

Правильно ли принимать такую помощь от незнакомого человека? Баам не обязан был этого делать. У него есть свои дела, свои проблемы, своя жизнь. Так почему?

Неужели тоже ради своего эго?

Шива вдруг перестал улыбаться. Он посмотрел на меня внимательно, и в его золотистых глазах мелькнуло что-то новое. Что-то, чего я раньше в них не видела.

– Так ты не знала?

– Чего? – я насторожилась.

– Баам открыл фонд помощи тяжелобольным. Твой отец подал заявку. – Шива снова улыбнулся, но теперь мягко, без обычной театральности. – Ты оказалась первой, кого они спасли. – Он помолчал. – Он делает это не ради себя, Изуми. Он делает это, потому что может. Потому что кто-то должен. Потому что когда-то, возможно, кто-то не смог помочь ему.

Я молчала, переваривая информацию.

Столько людей. Столько усилий. Врачи, которые делали операции. Медсёстры, которые ухаживали за мной. Родители, которые не спали ночами. Баам, который оплатил всё. Миято, который сыграл для меня на крыше.

Ради меня.

Всё это – ради меня.

И что это значит? Они ждут от меня чего-то великого? Или просто хотят, чтобы я жила? Просто жила и этого было достаточно?

– Слушайте, Шива-сан... – начала я.

– Просто Шива! – перебил он, но в голосе не было настоящей строгости.

– Шива, – я сделала паузу, собираясь с мыслями. – Что мне... делать дальше?

– Жить.

Он ответил мгновенно. Без паузы, без раздумий. Как будто ждал этого вопроса.

– Просто жить? – переспросила я, чувствуя, как внутри зарождается что-то тёплое.

– Да. – Шива подался вперёд, и его голос стал серьёзным. – Все мы – врачи, твои родители, Баам, Хики – мы все хотели только одного. Чтобы ты могла жить. Обычной жизнью. Бегать, прыгать, влюбляться, ошибаться, смеяться. Прожить эту жизнь за всех, кто не смог. – Он легонько щёлкнул меня по носу, и от этого жеста на душе стало вдруг легко. – Если ты упустишь этот шанс, все наши старания будут напрасны. Поэтому просто живи в своё удовольствие, Сью.

– Изуми! – в который раз поправила я, но уже улыбаясь. Улыбка вышла широкой, искренней и почти детской.

– Да-да, – махнул рукой Шива, но я видела, как он тоже улыбнулся.

Жить в своё удовольствие.

Я посмотрела в окно. Солнце стояло высоко, заливая палату золотистым светом. За стеклом падали редкие снежинки, кружились в медленном танце, опускались на подоконник и тут же таяли. Где-то там, за стенами больницы, меня ждала жизнь. Настоящая. Полная.

– Спасибо вам, Шива-сан.

– Шива! – он театрально закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица.

– Ага! – рассмеялась я.

Я снова посмотрела в окно.

Думаю, это можно назвать моей победой.

Нет.

Это величайшая победа в моей жизни.

И я посвящаю её всем, кто был со мной до конца. Врачам, которые не опускали руки. Родителям, которые не сдались. Бааму, который протянул руку помощи. Миято, который подарил мне музыку. И даже тем, кто бросил меня в самом начале – потому что без этого я бы никогда не оказалась здесь.

Спасибо.

Большое спасибо.

Я ещё не знаю, какой будет моя новая жизнь. Но я знаю одно: я не упущу этот шанс.

Ни за что на свете.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 10

«И ТЫ ЗДЕСЬ?»

– Баам! – голос Мито звенел, как натянутая струна. Она буквально светилась, стоя перед моей партой, и в её глазах плясали десятки крошечных огоньков. – Говорят, он сейчас в Осаке! Представляешь? Здесь, совсем рядом! Говорят, у него будет сольный концерт перед Новым годом!

– Ого… – выдавила я, стараясь, чтобы моё лицо выглядело заинтересованным.

Как же мне, по большому счёту, всё равно.

Но Мито сияла так искренне, рассказывая об этом Бааме, что я не могла просто оборвать её восторженный поток. Не сейчас, когда она смотрит на меня с таким ожиданием, будто от моей реакции зависит что-то важное.

Интересно, что она нашла в этом музыканте? Никогда бы не подумала, что Мито увлекается сольным исполнением на музыкальных инструментах. Тем более пианино. Она всегда казалась мне человеком, который живёт в своём собственном мире – мире странных русских поговорок, неожиданных выходок и бесконечной детской непосредственности. А тут вдруг – классическая музыка.

Впрочем, кто я такая, чтобы судить?

– А ты слушала его композиции? – Мито подалась вперёд, опираясь локтями на мою парту. Её белые волосы рассыпались по плечам, и в солнечном свете, льющемся из окна, они казались почти прозрачными. – Там есть одна, «Жизнь, которую мне подарили родители»… Я плакала, когда впервые её услышала. Честно-честно!

– Звучит… красиво, – подобрала я слова.

– Это не просто красиво, Аяно! – Мито всплеснула руками. – Это… это как если бы кто-то взял твою душу и переложил её на ноты. Понимаешь?

Я не понимала. Но кивнула.

Вы, наверное, спросите, откуда я вообще знаю каков этот Баам?

Ответ прост.

Шива.

.

.

.

«Несколькими днями ранее»

Вечер опускался на город мягкими серыми сумерками. Небо над Осакой приобрело тот самый оттенок – ни то розовое, ни то фиолетовое, – который бывает только в конце осени, когда солнце уже село, но тьма ещё не наступила. Уличные фонари только начинали разгораться, разливая по тротуарам тёплые, чуть оранжевые лужи света.

– Давненько не виделись, Аяно!

– Шива? – я остановилась, не скрывая удивления. – А вы что здесь забыли?

Я встретила его на остановке после школы. Он сидел на скамейке, одетый в строгий чёрный костюм. Его золотистые глаза лениво скользили по прохожим, но, заметив меня, тут же зажглись привычным лукавым блеском.

– Не то, чтобы забыл, – он похлопал по скамейке рядом с собой. – Скорее, ждал автобуса. А ты как? Из школы?

Я кивнула, но садиться не спешила. Последняя наша встреча оставила странное послевкусие – этот человек умел выбивать меня из равновесия одним своим присутствием. И всё же любопытство пересилило.

– Я домой, – сказала я, делая шаг к скамейке. – А вы…

Я не знала, куда именно он направлялся, но догадывалась.

– Да так, нужно домой к Мияте заскочить.

Я так и думала. Всё-таки он его лечащий врач.

Интересно, а что с самим Миято? Он сейчас дома или в больнице? Раз Шива говорит «заскочить», наверное, Миято дома сейчас. Хотя я могу и ошибаться.

Я задумалась на мгновение. Может, спросить прямо? Не хотелось бы терять из виду такую странную личность. За Миято бывает порой забавно наблюдать. Пускай это звучит жестоко, но такой уж я человек.

– Вот оно как. – Я села рядом с ним на скамейку, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично. – И как там Миято поживает?

Шива посмотрел на меня с лёгким удивлением. Его брови приподнялись, и на секунду в золотистых глазах мелькнуло что-то вроде интереса.

– Относительно неплохо, – он откинулся на спинку скамейки, заложив руки за голову. – Но за ним всё ещё нужен глаз да глаз. Знаешь, он хорошо держится. Учитывая, с кем ему приходится иметь дело в школе.

– К чему вы это? – я насторожилась.

– Да так… – Шива усмехнулся и перевёл взгляд на дорогу, где вдалеке показались фары автобуса. – Ни к чему конкретному.

Я нахмурилась, всматриваясь в его профиль. Но он лишь улыбался своей загадочной полуулыбкой, не желая развивать тему.

Автобус прошуршал шинами по асфальту, остановился, выпустил нескольких пассажиров и снова уехал. Шива даже не пошевелился. Похоже, он ждал не его.

– А что насчёт тебя? – он вдруг повернулся ко мне. – Как ты поживаешь?

– Всё ещё подкатываете ко мне? – я презрительно прищурилась, показательно подняв подбородок. – Противно, знаете ли.

И тут я увидела то, чего раньше не замечала. Глаза Шивы распахнулись – не от обиды, а скорее от удивления, и в этот момент я смогла рассмотреть их по-настоящему. Золотистые, глубокие, с каким-то почти нечеловеческим отливом. Говорят, глаза с желтоватым или золотистым оттенком встречаются лишь у одного процента населения Земли. Но его оттенок выделялся даже среди них.

Такое чувство, что он и не человек вовсе.

– Ну не нужно делать такое лицо, – Шива примирительно поднял руки. – Я ведь не настолько прогнил, всё же.

«Не настолько»? Значит, то, что он прогнил, он не отрицает?

М-да уж. Даже мне нечего на это сказать.

– Йо, Шива!

Мы обернулись одновременно.

К нам подходил молодой блондин. Высокий, пожалуй, даже выше Шивы. Светлые, почти платиновые волосы слегка вились на концах, падая на плечи. Глаза – ярко-голубые, как зимнее небо в ясный день. На нём был длинный чёрный плащ, накинутый поверх тёмной рубашки, и в руках он держал шляпу – такую же серую, как у Шивы.

– О, Сато, как раз вовремя, – Шива приветственно махнул рукой.

Блондин остановился перед нами, слегка поклонился – изящно, с какой-то врождённой грацией, – и оглядел нас с лёгким любопытством. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем требовали приличия.

– Это твоя подруга? – спросил он, обращаясь к Шиве.

Я опешила.

Пальцы сами сжались в кулак, а я – то ли от злости, то ли от неожиданности – не смогла связать и двух слов. Щёки предательски заалели, и я ненавидела себя за эту слабость.

Шива лишь рассмеялся, запрокинув голову. Они обменялись парой коротких фраз, смысла которых я не уловила, потому что кровь шумела в ушах. А потом блондин снова обратил внимание на меня.

– Понятно, – он слегка склонил голову набок, и прядь светлых волос упала ему на лоб. – Значит, ты подруга Мияты?

– Нет, – мой голос прозвучал холоднее, чем я планировала. – Скорее, просто одноклассники.

– Ясно, ясно…

Парень положил руку на подбородок и принялся изучать меня взглядом. Долго, пристально, будто пытался разглядеть что-то, скрытое от посторонних глаз.

Я попыталась игнорировать его, отводя взгляд в сторону. Но он продолжал сверлить меня своими голубыми глазами.

Неужели тоже подкатывает? Думает, если у него милое лицо и необычная для азиата внешность, можно так себя вести? Что он, что Шива – ничего не понимают в девушках. К тому же, какого черта они делают? Какой нормальный человек будет подкатывать к школьнице? Да ещё и на остановке? Их вдобавок двое…

Вот же черт.

Я сжала руки в кулаки, прижимая портфель к груди, и уже собралась встать и уйти, когда блондин заговорил снова.

– Неужели ты меня не знаешь?

– Что? – я резко подняла на него глаза.

– Я тебе никого не напоминаю?

Я всмотрелась в его лицо. Высокие скулы, прямой нос, чёткая линия подбородка. В нём действительно было что-то знакомое – какая-то неуловимая черта, которая царапала память, но не давалась.

– Нет, – отрезала я. – Впервые вас вижу.

– Да ладно?

Блондин вздрогнул. Он закрыл лицо рукой, но я видела, как его плечи трясутся от смеха. Шива тоже не сдерживался – они оба заливались, как будто я сказала что-то невероятно остроумное.

– Вот оно что, – блондин наконец взял себя в руки. Он отступил на шаг, поправил плащ и театрально поклонился – широко, изящно, прижимая шляпу к груди, как делают артисты на сцене после выступления. – Прошу прощения за свою грубость. Меня зовут Кендзи Сато. Возможно, вы слышали обо мне как о Бааме. – Он выпрямился, и на его губах заиграла мягкая, чуть виноватая улыбка. – Приятно познакомиться, юная леди

.

.

.

«Наше время»

– Слушай, Мито… насчёт Баама…

– Да? – она подняла на меня свои блестящие глаза, и в них тут же вспыхнуло любопытство.

Не успела я закончить, как прозвенел звонок.

– Ой, звонок! – Мито подскочила, как ужаленная. – Давай в другой раз, лады?

– А… ага. – я кивнула, чувствуя, как вопрос тает на языке. – Хорошо.

– Ну, я побежала!

Она ловко выскользнула из класса, махнув мне на прощание рукой. Всё с той же детской, открытой улыбкой, которая никогда не сходила с её лица. Белые волосы мелькнули в дверном проёме – и её не стало.

Сколько я себя помню, у неё всегда была такая улыбка.

Странно, что я раньше её не замечала. Может, потому что я сама изменилась за это время? Не знаю, хорошо это или плохо, но так оно и есть.

Даже грустно это осознавать, если честно.

– Давно не виделись, класс! – голос Рики ворвался в мои мысли, звонкий и бодрый, как всегда.

– ЗДРАВСТВУЙТЕ, ГОСПОЖА РИКА! – класс ответил хором, с непривычной для последних уроков энергией. Кто-то даже привстал с места.

Рика стояла у доски в своём излюбленном положении – чуть наклонив голову, с мелом в руке, готовая начать урок. Сегодня на ней был тёмно-синий костюм с юбкой-карандаш и светлая блузка с бантом. Волосы она собрала в высокий хвост, открывая изящную шею и серьги-капли, которые покачивались при каждом движении.

– Ох, какие вы сегодня активные, – она обвела нас сияющим взглядом, задержавшись на каждом лице. – Что же, может, начнём с опроса знаний?

– С РАДОСТЬЮ, ГОСПОЖА РИКА!

– Ладушки!

Учитель Рика – всё такая же потрясающая. Я смотрела на неё и в который раз думала: как ей удаётся сохранять эту лёгкость, эту искреннюю увлечённость своим делом день за днём? Интересно, есть ли у неё кто-нибудь на примете? Было бы любопытно узнать, какого человека она выбрала бы себе в спутники. Даже представить не могу, как он будет выглядеть. Наверное, такой же яркий и необычный.

– Итак, начнём с тебя, Куроо.

– Да!

Я выдохнула и перевела взгляд в окно.

За стеклом медленно кружились редкие снежинки – первые в этом декабре. Они падали на подоконник и тут же таяли, оставляя после себя маленькие мокрые пятна. Небо было серым, плотным, как ватное одеяло, и казалось, что вот-вот пойдёт настоящий снег.

Не буду глубоко уходить в себя, а то и сути происходящего не уловлю. Буду, как и обычно, просто наблюдать.

.

.

.

Очередной урок закончился, даже не успев начаться.

– А? Уже звонок? – Рика удивлённо посмотрела на часы и поспешно собрала вещи, роняя мел и подхватывая его на лету. Класс проводил её дружными возгласами, кто-то даже захлопал.

Кажется, сейчас большая перемена.

И как назло, я снова забыла бэнто.

Я заглянула в сумку, перерыла все отделения, но коробочки с едой там не было. Только учебники, тетради и пенал. Вздохнув, я достала кошелёк – Мия дала мне немного карманных денег, и их вполне хватит на онигири и какой-нибудь сок.

Выйдя из класса, я направилась в сторону столовой, но на полпути меня перехватила Мито. Она буквально выросла из ниоткуда, как весенний росток после дождя.

– О, Аяно! – она сложила руки за спиной и наклонилась вперёд, заглядывая мне в глаза снизу вверх. Её белые волосы качнулись, и я почувствовала лёгкий запах шампуня – цветочный, чуть сладковатый. – Куда направляешься? В столовую?

– Да, – я невольно улыбнулась её энтузиазму. – Сегодня я снова забыла бэнто, поэтому…

– Тогда, может, я поделюсь с тобой? – Мито подалась ещё ближе, и в её глазах загорелись искорки. – Родители приготовили слишком много, и одна я точно всё не съем. Ну что скажешь?

Пообедать вместе? Не в столовой… да ещё и домашним бэнто…

Мне стало даже интересно, что обычно ест Мито. Мы никогда не обедали вместе, да и я не особо стремилась к сближению. Но сейчас, глядя на её сияющее лицо, я почувствовала, что отказать просто невозможно.

– Д-да, – выпалила я. – Было бы неплохо.

– Отлично! – Мито подпрыгнула на месте, и её волосы взметнулись, как снежная буря. – Тогда пошли на улицу. Я знаю одно местечко!

– На улицу? – я невольно поёжилась, вспомнив утренний мороз. – Разве там не холодно-о-о-о-о…

Она не дала мне договорить. Схватив за руку – крепко, но не больно, – Мито потащила меня вниз по лестнице, ловко лавируя между другими учениками. Я едва успевала переставлять ноги.

На улице было действительно холодно.

Ветер – северный, пронизывающий – царапал лицо, как мелкими иголками. Он забирался под воротник школьной формы, заставляя меня втягивать голову в плечи, пробирался под юбку, выстужая колени. Моё дыхание вырывалось облачками пара и тут же рассеивалось в сером воздухе.

Я хотела остановить девушку, но она продолжала тащить меня вперёд, не обращая внимания на холод. Её собственная форма была такой же лёгкой, как и моя, но она, казалось, не чувствовала мороза. Или просто не обращала внимания.

Мы свернули за угол школьного корпуса, прошли мимо спортплощадки, где несколько смельчаков всё ещё играли в баскетбол, и углубились в небольшую рощицу, отделяющую школу от жилого квартала. И тут я увидела это.

Беседка.

Она стояла на небольшом возвышении, окружённая клумбами, которые летом, наверное, пестрели цветами. Высокая, деревянная, с резными перилами и остроконечной крышей. С двух сторон её оплетали лианы – сейчас сухие, коричневые, но всё ещё держащиеся за дерево, создавая причудливое переплетение ветвей, похожее на кружево. Крыша была покрыта тонким слоем снега, и на солнце она искрилась, как сахарная глазурь.

Внутри стояла широкая скамья, на которой свободно могли разместиться четыре человека, и деревянный стол, покрытый тонким слоем пыли.

– Давай, присаживайся! – Мито уже устроилась на скамье и похлопала ладонью по месту рядом с собой.

Я, помедлив, села напротив. Так лучше видно лицо собеседницы, да и дистанция какая-никакая.

– Ну ладно тебе, Аяно, сядь рядом! – она надула щёки, и это выглядело так комично, что я едва сдержала улыбку.

– Нет, – ответила я твёрдо, сложив руки на столе.

Мито вздохнула, но спорить не стала. Вместо этого она принялась развязывать полотенце, в которое был завёрнут её бэнто. Клетчатое, сине-белое, с вышитой на уголке маленькой ромашкой – наверное, работа её мамы.

Бэнто оказался внушительным. Не чета моему скромному онигири. Двухъярусная коробка из тёмного дерева с застёжками по бокам, украшенная аккуратной росписью. Когда Мито открыла первый ярус, из него потянулся аромат жареного мяса, риса и овощей.

Неужели…

– Рагу? – спросила я, втягивая носом воздух.

– Да! – Мито сияла. – Обожаю рагу с онигири. А ещё с хлебом.

Она откинула крышку второго яруса, и я увидела аккуратные треугольники онигири, посыпанные кунжутом, и рядом – несколько ломтиков свежего хлеба. Обычного дрожжевого хлеба, с румяной корочкой.

– Хлеб? – я не скрыла удивления.

– Хм? Что-то не так? – Мито замерла с палочками в руках.

– Нет, просто… – я замялась, подбирая слова. – Впервые вижу, чтобы в бэнто клали хлеб. Обычно берут тостерный, или просто рис. А тут…

– А тут – обычный хлеб, – закончила за меня Мито с лёгкой улыбкой. – Моя бабушка говорит, что настоящий хлеб должен пахнуть дрожжами и печью. Тостерный – это так, суррогат.

Я посмотрела на хлеб. Он и вправду выглядел аппетитно – золотистая корочка, пористая мякоть.

Мито умеет удивлять. Затащила меня сюда, покормить собирается, да ещё и такими необычными вещами. Мы знакомы почти четыре года, но я продолжаю открывать её заново.

В её странностях есть что-то притягательное.

– Ладно, меньше слов – больше дела, – Мито сложила ладони перед собой. – Приятного аппетита!

– А-ага. Приятного.

Опять пословица. Опять русская? Судя по произношению – вполне возможно. Интересно, откуда она их знает? Ещё одна загадка Мито.

Мы одновременно склонили головы в короткой молитве, и я взяла палочки.

Мясо в рагу оказалось невероятно нежным. Оно таяло на языке, оставляя послевкусие пряных трав и чего-то ещё – может быть, красного вина? Я никогда не пробовала ничего подобного. Мито, заметив мой интерес, довольно улыбнулась.

– Нравится?

– Очень вкусно, – призналась я. – Я даже не знала, что рагу может быть таким.

Внезапно Мито протянула мне кусок хлеба.

– Попробуй. Съела рагу – закуси хлебом. Он впитает вкус, который остался во рту. Потом снова можешь есть, и так по кругу.

Я взяла хлеб, отломила небольшой кусочек. Мякиш оказался мягким, чуть сладковатым, с лёгкой кислинкой. В сочетании с рагу это было… необычно. И вкусно.

– А запить лучше всего соком, – Мито заговорщицки понизила голос. – Но сока у меня нет.

– Жаль, – сказала я, уже предвкушая, что сейчас последует очередное «но».

– Зато есть компот!

Она нагнулась под стол и извлекла оттуда… термос. Большой, серебристый, с откидной крышкой-стаканчиком.

Я моргнула.

Откуда? Я же видела, что у неё в руках был только бэнто. Или она всё это время таскала термос в рюкзаке? Но я не заметила…

– А ещё, – Мито, не переставая улыбаться, достала из-за пазухи два одноразовых стаканчика. – Вот!

Я смотрела на неё, и во рту вертелся вопрос.

– Слушай, Мито…

– Да?

– Откуда ты всё это достала? – я обвела рукой термос, стаканчики, бэнто. – Ты же шла из класса с пустыми руками.

Мито залилась смехом.

– Секрет фирмы, – она поднесла палец к губам. – Если расскажу, придётся тебя съесть.

– Это… русская шутка? – спросила я с подозрением.

– Ага, – кивнула она и протянула мне полный стакан. – Держи.

Я взяла его и поднесла к губам. Напиток был слегка красноватого цвета, с янтарным отливом. Пахло ягодами и чем-то терпким.

Первый глоток обжёг горло – не от температуры, от вкуса. Кисло-сладкий, с горчинкой, он разлился по языку, заставляя слюнные железы работать активнее.

– Это… – я задумалась, пытаясь определить вкус. Не вишня, не черешня. Что-то более контрастное, с характерной терпкостью.

– Шиповник и рябина, – подсказала Мито. – Слышала о таких?

– Слышала, – призналась я, делая ещё глоток. – Но не пробовала. В магазине было что-то подобное, но руки так и не дошли. Можно сказать, пробую впервые.

– Нравится?

Я прислушалась к своим ощущениям. Вкус действительно был необычным – в меру сладкий, в меру кислый, с долгим, чуть вяжущим послевкусием. После рагу он казался особенно освежающим.

– Весьма, – кивнула я.

– Хе-хе, я знала, что тебе понравится! – Мито отхлебнула из своего стакана и довольно прищурилась.

Ветер стих, и снежинки падали уже не так хаотично – они кружились в медленном танце, опускаясь на крышу, на сухие лианы, на наши плечи. Вокруг было тихо – только редкие крики ворон да далёкий гул машин.

Я смотрела на Мито и думала о том, как мало я о ней знаю. Мы знакомы почти четыре года, но я никогда не спрашивала, почему она говорит на русском, почему носит в бэнто хлеб.

Может, потому что раньше мне было всё равно?

А сейчас… сейчас почему-то нет.

– Аяно?

Я вздрогнула, понимая, что задумалась.

– Ты чего замолчала? – Мито склонила голову набок, и снежинка упала ей на ресницу, блеснула и растаяла. – Вкус не нравится?

– Нет, всё хорошо, – я улыбнулась, сама не ожидая от себя этого жеста. – Просто задумалась.

– О чём?

Я хотела сказать «ни о чём», но посмотрела на её заинтересованное лицо и передумала.

– О тебе.

Мито моргнула.

– Обо мне?

– Да. Мы столько лет знакомы, а я почти ничего о тебе не знаю. Откуда ты знаешь русские пословицы? Почему у тебя в бэнто хлеб? Кто научил тебя так готовить?

Мито молчала несколько секунд, и я уже пожалела, что спросила. Слишком личное? Неприятное?

Но потом она улыбнулась – той самой своей улыбкой, от которой на душе становилось теплее.

– Моя бабушка, – сказала она тихо. – Она была русской. Из Петербурга. Приехала в Японию по обмену, встретила моего деда, осталась. Она научила меня готовить, рассказывала сказки, учила разным русским пословицам. И хлеб печь тоже она. – Мито отломила кусочек и положила в рот. – Она умерла, когда я была маленькой. Но я до сих пор помню её голос. И то, чему она меня обучила, живя с нами, после смерти деда. Жаль, что дед умер до моего рождения, может тоже чему-нибудь обучил бы.

– Прости, – сказала я, чувствуя, что спросила слишком много.

– За что? – Мито удивилась. – Ты спросила, я ответила. Всё правильно. Так люди и узнают друг друга.

Она говорила это так просто, так естественно, что мне стало стыдно за свою обычную замкнутость.

– Мито… – начала я.

– А? – она подняла на меня свои ясные глаза.

– Спасибо. За обед. И за компанию.

Мито улыбнулась так широко, что её глаза превратились в две щёлочки.

– Всегда пожалуйста!

В этот момент прозвенел звонок.

.

.

.

Мы быстро собрались – Мито ловко упаковала остатки бэнто, я помогла ей завернуть полотенце. Беседка опустела, оставив после себя только примятый снег на скамье и круги от стаканов на столе.

– Ну, я побежала! – Мито уже была на полпути к школе, когда обернулась. – Ещё увидимся, Аяно!

– Ага, – крикнула я в ответ и тоже пошла к зданию.

Зайдя в класс, я села на своё место и машинально посмотрела назад.

Пусто.

Задняя парта, за которой обычно сидит Миято, пустовала. Аккуратно сложенные учебники, которые я видела ещё утром, исчезли. Сумки тоже не было.

Я часто начала замечать эту пустоту. Каждый раз, когда Миято отсутствовал, я ловила себя на том, что мой взгляд скользит к его парте.

Почему?

Пускай я не особо знаю его, но в его присутствии есть что-то… необычное. Когда он в классе, возникает чувство, будто воздух становится другим. Более плотным, что ли.

Он единственный среди всех, кто чувствует, как смерть дышит ему в затылок. Он знает, когда умрёт, пока остальные наслаждаются жизнью, не думая о конце. Каждое его действие имеет вес. Каждый раз, когда он смеётся, говорит, пишет в тетради – это не пустое времяпрепровождение. Это выбор. Осознанный выбор человека, у которого времени меньше, чем у других.

Наверное, поэтому за ним интересно наблюдать.

– Итак, здравствуйте, ребята.

– Здравствуйте, учитель Ишикава.

В класс зашёл высокий мужчина. Карие глаза, тёмные волосы, собранные в низкий хвост, лёгкая щетина на лице. На нём была тёмно-серая рубашка с закатанными рукавами, открывающая мускулистые предплечья, и классические брюки. Двигался он плавно, бесшумно – в этом было что-то кошачье.

Ишикава преподаёт у нас историю. Как преподаватель он неплох – знает материал, умеет подать, терпелив с вопросами. Но есть в нём что-то, что не даёт мне покоя. Его никогда не встретишь в коридоре. Ни до урока, ни после. Он появляется в классе ровно за секунду до звонка и исчезает так же незаметно, будто растворяется в воздухе. Даже если специально искать на перемене – не найдёшь.

За это он получил прозвище «Призрак забытой истории». Или просто «Призрак».

– Сегодня у нас… – он заглянул в журнал, и прядь волос упала ему на лоб. – Конец периода Эдо. 1868 год. Начнём с опроса.

Период Эдо… Можно сказать, один из самых долгих в истории Японии, если не считать те, что были до нашей эры. Интересное время – эпоха самураев и сегунов, расцвета культуры и изоляции страны. История интересная, особенно когда её преподносят с таким спокойным достоинством, как это делает Ишикава.

Но как бы я ни старалась сосредоточиться, мысли упрямо возвращались к пустой парте за моей спиной.

Где он сейчас? В больнице? Или дома? Как он себя чувствует?

Я поймала себя на этих вопросах и внутренне одёрнула. С каких пор меня волнует состояние Миято? Мы даже не друзья. Просто одноклассники, которые иногда обмениваются парой фраз.

И всё же.

.

.

.

Остаток дня пролетел незаметно. Уроки сменяли друг друга, учителя входили и выходили, доска покрывалась иероглифами и формулами, которые тут же стирались. Я механически записывала, кивала, отвечала, когда спрашивали. Но мысли были далеко.

Когда прозвенел последний звонок, я собрала вещи и, не задерживаясь, направилась в сторону музыкального клуба.

В последнее время я хожу туда всё чаще. Спросите зачем?

Я решила продолжить играть на скрипке.

В детстве, до того, как родители ушли, они записали меня в музыкальную школу. Я долго их упрашивала – капризничала, обещала хорошо учиться. Они сдались. У меня неплохо получалось – учитель хвалил за чувство ритма и чистый звук. После школы я часто играла дома, пока однажды струны не порвались. Я тогда расстроилась, отложила скрипку в сторону и… больше не брала.

До старшей школы.

С первого дня я вступила в музыкальный кружок. Помимо меня там никого не было. Я занималась одна, раз в неделю, просто чтобы не забыть то, чему меня научили. Кружок хотели закрыть – за ненадобностью. Но неожиданно кто-то записался. Я ни разу не видела этого человека, он ни разу не пришёл, так что я решила: записался для галочки. Мне это даже на руку – кружок остался.

На деньги, которые выделила школа, я купила несколько инструментов – попробовала играть на флейте, на гитаре. Ничего не вышло. Слишком непривычно, слишком чужо. Так что я вернулась к скрипке.

Коридоры школы уже опустели. Мои шаги гулко отдавались от стен, когда я поднималась на третий этаж, где располагался кружок. В конце коридора горел свет – кто-то уже был там.

Странно. Учитель Рика обычно приходила позже.

Я поправила форму, одёрнула юбку, глубоко вздохнула и, постучавшись, открыла дверь.

– Добрый день, учитель Ри…

Я запнулась.

В помещении был не тот, кого я ожидала увидеть.

Прямо передо мной, у распахнутого окна, за которым небрежно развивались шторы, на банкетке рядом с пианино сидел парень с торчащими волосами и зелёными глазами. Тот, чья внешность выделялась среди всех лёгким европейским оттенком.

Он сидел боком, положив руки на клавиши, и смотрел куда-то вдаль, на заснеженный школьный двор. Снежинки залетали в окно и таяли на подоконнике, оставляя мокрые следы.

– А-Аяно? – он повернул голову, и его глаза расширились от удивления.

– Миято? – я стояла в дверях, не в силах сделать шаг. – Ты что здесь делаешь?

– Разве не видно? – он провёл пальцами по клавишам, извлекая негромкий, рассыпчатый аккорд. – Играю на пианино.

– Я имею в виду – в музыкальном кружке.

Миято пожал плечами и нажал ещё несколько нот. Мелодия была отрывистой, неуверенной – он будто что-то подбирал на слух.

– Я здесь, потому что только здесь есть пианино, – сказал он, не поднимая головы. – В классе его нет. В библиотеке тоже. А домой я сейчас не могу. – В его голосе мелькнула тень усмешки. – Непонятно?

Я вошла в комнату, закрыла за собой дверь. Внутри было тепло – батареи работали на полную, – но от окна всё равно тянуло холодом. Я повесила пальто на вешалку, поставила рюкзак на стол.

– Я думала, ты в больнице, – сказала я, не глядя на него.

– Был. Выписали сегодня утром. – Его пальцы снова задвигались по клавишам, на этот раз быстрее, увереннее. – Дома было скучно, так что решил прийти в школу.

Я посмотрела на него. Он сидел прямо, но в его плечах чувствовалось напряжение. Под глазами залегли тени, лицо было бледнее обычного. И всё же он играл – с увлечением, с каким-то тихим упорством.

Похоже, всё упирается только в инструмент.

Я действительно не ожидала увидеть здесь Миято. Мито – возможно, но не его. Он даже на уроки не удосужился прийти, а здесь сидит и играет на пианино с такой лёгкостью, будто это самое обычное дело.

Невозможно предугадать, что он сделает в следующий момент.

Пока я раздумывала, я успела вытащить из рюкзака листок с нотами. Старые, пожелтевшие, исписанные знакомым почерком. Эту пьесу исполнял мой учитель в музыкальной школе. Я нашла её в старых вещах, перебирая коробки в шкафу. Хотела сегодня сыграть – может, получится подражать ему.

– Миято, а ты… – начала я.

– М? – он обернулся.

С тостом во рту.

Я замерла.

Он сидел на банкетке, закрыв клавиши пианино развёрнутой газетой, и жевал. Рядом с ним на стуле стоял бумажный пакет, из которого торчала пачка сока. Он выглядел так, будто устроил здесь пикник.

– Чего хотела? – спросил он, прожевав.

– А… это… – я запнулась, пытаясь собраться. – Ты не знаешь, где сейчас учитель Рика?

Миято закинул в рот ещё немного риса и задумался.

– Вышла, – сказал он наконец. – Незадолго до тебя. Сказала, что сюда должен зайти ещё один человек, поэтому решила подготовиться.

– Подготовиться? – я нахмурилась. – К чему?

– Не знаю, – он пожал плечами и взял следующий кусок.

Внезапно дверь распахнулась с такой силой, что стук разнёсся по всей комнате.

– О, и ты здесь, Аяно!

В комнату ворвалась Рика. На ней было чёрное трикотажное платье, напоминающее водолазку, за спиной висел чехол от скрипки. Её лицо горело румянцем, а по лбу скатывалась капля пота.

– Отлично, – она перевела дух. – Получается, все уже в сборе!

– В сборе? – Миято перестал жевать.

– Ага! – Рика сияла. – Не зря же я решила обучать вас вместе. Так вы получите ценный опыт.

Она сняла с плеча чехол и протянула мне.

– Вот. Я поменяла струны и настроила, как было.

– С-спасибо.

Я открыла чехол и увидела ту самую скрипку. Ту, что подарила мне Мия, когда я перешла в восьмой класс. Другие две, от родителей, я оставила на память – они лежали в шкафу, подальше от пыли и чужих рук.

– МИЯТО! – Рика упёрла руки в бока. – Сколько раз я тебе говорила: не ешь за пианино!

Он виновато убрал остатки бэнто.

– Как соберётесь, дайте знать, – Рика вздохнула, но в глазах её плясали смешинки. – И начнём урок.

– Ага, – отозвалась я.

– Угу, – буркнул Миято.

Я открыла чехол скрипки, проверила струны, смычок. Всё было в порядке – Рика действительно заменила старые струны на новые, и инструмент выглядел как новенький. Я положила скрипку на плечо, прижала подбородком, провела смычком по струнам, пробуя звук.

Ровный, звонкий, чистый.

– Сильно давишь, Аяно.

Я подняла голову. Миято смотрел на меня из-за пианино, перестав жевать.

– Что?

– На струны, – он кивнул на мою руку. – Слишком сильно давишь. Звук будет жёстким.

Я провела смычком ещё раз, на этот раз мягче, плавнее. Звук стал гораздо глубже чем до этого.

– Спасибо.

– Ага, – легко отозвался Миято.

Он убрал всё с пианино, открыл клавиши и начал играть.

Это была сложная мелодия – быстрая, с резкими переходами и неожиданными аккордами. Я затаила дыхание. Пальцы Миято летали над клавишами с лёгкостью, которой я никогда не видела. Он будто не играл, а разговаривал с инструментом.

А потом он заметил мою ошибку на скрипке.

Неужели он и на скрипке умеет?

– Аяно, что-то не так?

Я вздрогнула. Сзади подошла Рика и положила руку мне на плечо.

– А… нет… просто…

– Ха-ха, я же вижу, – она хитро прищурилась. – Ты поражена игрой Миято.

– Д-да, – призналась я, чувствуя, как щёки заливает краска. – Если честно.

Миято продолжал играть, не обращая на нас внимания. Казалось, он хочет закончить всю композицию, но внезапно остановился на середине. Обернулся.

– Я готов.

– Тогда начнём, – Рика хлопнула в ладоши и достала флейту.

Не успела я опомниться, как она поднесла инструмент к губам и заиграла. Мелодия была лёгкой, почти прозрачной – как утренний иней на стекле. Миято подхватил, и их игра слилась в едином потоке.

– Постойте, а что мы играем? – растерянно спросила я.

– Просто попытайся почувствовать настроение, – Рика не остановилась, но в её глазах плясали смешинки. – А мы подстроимся. Потом поменяемся.

– Но…

Они не дали мне договорить. Их мелодия закручивалась, становилась то выше, то ниже, то быстрее, то медленнее. Это была импровизация.

Я закрыла глаза.

Скрипка в моих руках казалась продолжением дыхания. Я нашла ноту, за которой тянулась флейта, подхватила её, и закружила. Потом пианино ушло в басы, и я скользнула следом, ведя свою линию.

Не знаю, сколько это длилось – минуту, пять, десять. Время исчезло. Остались только ноты, только звук, только дыхание трёх инструментов, переплетённых в едином узоре.

Когда мы закончили, в комнате повисла тишина. Снег всё так же падал за окном, шторы колыхались от ветра, но мир казался другим. Будто мы создали что-то, чего не было раньше.

– Это было… – начала я и замолчала, не найдя слов.

– Неплохо, – Миято откинулся на спинку стула, и я заметила, как дрожат его пальцы. Он устал. Больше, чем хотел показать.

– Неплохо? – Рика фыркнула. – Да это было великолепно! – она схватила блокнот и принялась что-то записывать. – Нужно дать этому название…

– «Трепет зимней стужи», – вдруг сказал Миято.

Мы обе посмотрели на него.

– Что? – Рика подняла бровь.

– Название, – он пожал плечами. – У вас разве не так? Музыка рождается из чувств. А здесь – холод, снег, ветер. И что-то живое внутри, что не даёт замёрзнуть. Трепет.

Рика улыбнулась.

– «Трепет зимней стужи», – повторила она, пробуя слова на вкус. – Красиво. Да будет так. Осталось лишь записать ноты.

Я смотрела на Миято, на его бледное лицо и усталые глаза, и думала о том, сколько же в этом парне скрыто. Играет на пианино, как профессионал. Разбирается в музыке. Даёт названия композициям.

Кто он на самом деле?

И почему я только сейчас начала это замечать?

Мы стояли у пианино, а снег всё падал и падал за окном, укрывая школьный двор белым пушистым покрывалом. И мне казалось, что в этой тишине, в этом холоде, в этой музыке – есть что-то настоящее. Что-то, что я искала, сама того не зная.

Мито оказалась права. Баам говорил с душой.

Но сегодня, в этой маленькой комнате музыкального кружка, с нами говорил кто-то другой.

И я слушала.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 11

«ТОТ, ЧЬЕ СЕРДЦЕ ОБЛИВАЕТСЯ КРОВЬЮ»

Двадцатое декабря.

Уже совсем скоро Новый год. Все с нетерпением ждут этого дня – и ученики, и учителя, и даже те, кто обычно делает вид, что праздники их не касаются. В коридорах пахнет хвоей и мандаринами, на окнах появляются бумажные снежинки, а в воздухе висит то особенное предвкушение, которое бывает только в декабре.

Наша школа не стала исключением. С утра всё здание гудело, как потревоженный улей. Школьники и учителя – все собрались и начали украшать школу к празднику. Кто-то вешал гирлянды, кто-то вырезал снежинки, кто-то надувал шары. Даже я не осталась в стороне и решила внести свой вклад во всё это…

Точнее, меня уговорили принять в этом участие.

– О, Аяночка, как раз вовремя! – раздался знакомый голос у меня за спиной. Я обернулась и увидела Мито, которая смотрела на меня с жалобной улыбкой. В её руках высилась гора коробок, которая превышала её собственный рост как минимум в полтора раза. – Не поможешь

– Да-да, – вздохнула я, подходя ближе.

Подойдя к беловолосой девушке, я взяла несколько коробок сверху. Они оказались неожиданно тяжёлыми – внутри что-то позвякивало, наверное, ёлочные игрушки. Мы направились в сторону учительской на втором этаже, лавируя между снующими туда-сюда учениками.

– Значит, ты украшаешь учительскую? – спросила я, перекладывая коробки поудобнее.

– Д-да, – Мито тяжело дышала, её голос срывался от напряжения. – Меня замглавы студсовета попросил.

– Студсовет, значит… – я бросила на неё короткий взгляд. – Не знала, что ты знакома с кем-то из студсовета, Мито.

– Есть там одна. Вместе в средней школе учились, – отозвалась она, и я заметила, как её взгляд опустился. Вместе с ним пропала и её обычная улыбка.

– Вот оно как. – Я помолчала секунду. – Вижу, ты не очень рада данному факту.

– Нет, просто… – Мито замолкла на миг, и я услышала, как она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. – Мы не очень хорошо ладили в школе, а сейчас я ей помогаю с украшением. Не очень приятные чувства, знаешь ли, Аяночка, – сказала она, криво улыбнувшись. В этой улыбке не было обычной лёгкости – только горечь и какая-то давняя, незажившая боль.

– Тоже верно, – подтвердила я, бросив короткий взгляд на девушку.

Со всеми этими разговорами мы не заметили, как уже добрались до учительской. Я прижала коробки к стене и отперла дверь, зайдя внутрь.

– О, Мацумото, как раз вовремя.

Нас встретила высокая девушка с длинными чёрными распущенными волосами. Она смотрела на нас своими карими глазами, держа в руках стопку с какими-то бумагами. Её осанка была идеальной, движения – точными и выверенными. В ней чувствовалась властность, но не показная – такая, которая рождается из уверенности в себе.

– Можете эти коробки поставить на тот стол, – девушка указала пальцем на большой стол справа в углу.

– А-ага, – ответила Мито, и в её голосе не было привычной живости.

Мы благополучно положили коробки на стол. Мито немного задержалась, глядя на них, но вскоре отошла, подойдя ко мне. Её плечи были напряжены, хотя она старалась этого не показывать.

– Отлично. Там остались ещё коробки, Мацумото? – спросила девушка, перебирая стопку бумаг.

– Да. Мальчики скоро принесут их, Цукаса.

– Хорошо.

Цукаса Куросе – замглавы студсовета. Вроде как, Цукаса и Мито учатся в одном классе, как и в средней школе. Не знаю, что у них случилось в прошлом, но отношения у них явно не дружеские. Это читалось в том, как Мито избегала смотреть на неё, как напрягалась при каждом слове, как старалась держаться на расстоянии.

– Пойдём, Аяно.

Взяв меня за руку, Мито потянула меня в коридор, опустив взгляд. Мы отошли от учительской и остановились у лестницы. Мито продолжала держать меня за руку и не отпускала, лишь изредка сжимала её, от чего мне становилось неприятно, но я терпела. Её пальцы были холодными, хотя в школе работало отопление.

– Мито, что-то не так? – решила спросить я у девушки, встав перед ней, чтобы видеть её лицо.

Её голова всё так же смотрела в пол, а лицо скривилось – то ли от боли, то ли от чего-то ещё. Не могу сказать точно, но её явно что-то тревожит – это я могла утверждать на все сто. В уголках глаз блестела влага, хотя она изо всех сил старалась её сдерживать.

– Да так, просто… – она замолчала, и я увидела, как её горло дёрнулось – она сглатывала слёзы. – Не очень приятные воспоминания. Не обращай внимания, Аяно. Лучше давай пойдём

– А как же… – начала я, но тут же остановилась.

– Что?

– Нет, ничего.

Я хотела спросить её про украшение учительской, но Мито явно не хотела туда возвращаться. Никогда не видела Мито такой подавленной. Обычно она сияла, как маленькое солнце, заражая всех вокруг своей энергией. А сейчас она стояла передо мной бледная, сжавшаяся, будто пыталась стать меньше, незаметнее.

Интересно, что же случилось с ней в средней школе?

Впрочем, это явно не моё дело. Однако… Что это за чувство такое? Сердце будто кто-то давит изнутри, а руки сами сжимаются в кулак. Это была не злость, но что тогда? Тревога? Или может, сопереживание?

Видя Мито такой, мне хочется узнать, что её так тяготит. Хочу расспросить её, но я знаю, что допрос ни к чему не приведёт, тем более если я буду насильно заставлять её говорить. Тогда что же мне делать?

Что бы сделала Мито на моём месте?

Что бы сделала… Мия?

– Мацумото! – позвала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

– А? – она подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление.

Я подтянула девушку к себе и крепко обняла её, прижав её голову к своей груди. Одну руку положила ей на макушку, другой крепко прижимала её к себе, надёжно, так, как обнимают того, кто нуждается в защите.

Мито не сопротивлялась. Наоборот – сама попыталась сильнее прижаться ко мне, обхватив мою спину обеими руками. Я чувствовала, как дрожат её плечи, как нервно вздымается грудь. Я слышала, как она всхлипывает, вытирая слёзы о мою рубашку, но не пыталась её остановить.

Слёзы – это не стыдно. Стыдно делать вид, что тебе не больно, когда внутри всё горит.

Я не стала её останавливать. Лишь мысленно отметила, что придётся постирать рубашку, как только приду домой. И почему-то эта мысль не вызывала у меня ни капли раздражения.

Спустя несколько минут Мито наконец отпустила меня. Она отстранилась, вытирая покрасневшие глаза рукавом рубашки. Нос у неё был красным, а щёки мокрыми, но в глазах уже появлялся тот самый свет, который я так привыкла видеть.

– Мито, как ты себя чувствуешь? – спросила я, хотя ответ был очевиден.

– Уже намного лучше, – произнесла девушка, шмыгая носом. Её голос всё ещё дрожал, но в нём уже не было той безысходности, что минуту назад. – Спасибо, Аяночка.

– Пожалуйста, – ответила я, и только потом заметила, что улыбаюсь. Сама того не заметив.

Мито тоже улыбнулась – сначала робко и неуверенно, а потом всё шире и шире, пока на её лице снова не засияла та самая улыбка, которую я знала. А затем она снова схватила меня за руку и потащила в сторону учительской.

– Ладно, давай за работу. Учительская сама себя не украсит.

– А-ага.

Все-таки Мито и вправду странная особа. Даже своего рода чудачка, что ли?

Да, точно. По-другому я не могу её назвать. Самая настоящая чудачка.

Такая уж она – наша Мито.

Впрочем, я люблю её такой, какая она есть.

.

.

.

Мы вернулись обратно в учительскую и начали её украшать. Цукаса тоже была с нами… Ну, она присутствовала, однако как такового вклада в наше дело не внесла. Лишь давала небольшие рекомендации – куда лучше повесить ту или иную гирлянду, чтобы удобно было её выключать, и где разместить венки, чтобы они не мешали проходу.

Мы её послушали и сделали, как она сказала. Впрочем, получилось даже неплохо. Весьма неплохо, сказала бы я. Гирлянды мягко светились, отражаясь в оконных стёклах, бумажные снежинки кружились от малейшего сквозняка, а в углу стояла маленькая ёлочка, которую кто-то принёс заранее.

– Цукаса, мы закончили с учительской, – сказала Мито, выходя из кабинета и подходя к девушке, что стояла у окна коридора и наблюдала за людьми на улице.

– Хорошо. – Цукаса даже не обернулась. – В таком случае помогите Куроо с ребятами украсить спортзал. Если же они откажутся от помощи, то можете отдохнуть и заняться своими делами. Я пока приготовлю отчёт. Спасибо вам за работу.

– Ага. Всегда пожалуйста. – Мито взяла меня за руку, прижав к себе. Её пальцы были всё ещё холодными, но уже не дрожали.

Мы развернулись и направились к лестнице.

Я остановилась на первой ступеньке, задумавшись о чём-то.

– Аяно, ты чего? – Мито оглянулась на меня.

– Я… – я попыталась подобрать слова, но ничего не приходило в голову. – Я… забыла кое-что в учительской. Ты иди, я догоню.

Я вырвалась из рук Мито и тут же побежала обратно. Мито что-то кричала мне вслед, но я не слышала – мысли были заняты другим.

Осторожно открыв дверь кабинета, я тихо зашла.

За одним из столов сидела Цукаса. Её пальцы быстро скакали по клавиатуре, словно музыкант, играющий на пианино. Рядом лежала всё та же стопка с бумагами, а на столе стояла чашка с уже остывшим чаем.

Когда она успела?

Цукаса не обращала на меня внимания. Лишь изредка бросала взгляд на принтер, который печатал ей необходимые бумаги, складывая их в ту же стопку.

Неужели я настолько незаметна?

– Ц-Цукаса-сэмпай… – начала я, чувствуя, как голос звучит неуверенно.

– Можно просто Цукаса, – произнесла девушка, всё так же не глядя на меня.

– Цукаса… – я сделала паузу, собираясь с духом. – Можно кое о чём спросить?

– Смотря какой вопрос. – Её пальцы на секунду замедлились, но она не остановилась.

– Это касается Мито.

Пальцы замерли. Руки Цукасы повисли над клавиатурой, и я заметила, как её пальцы начали нервно вздрагивать. В комнате повисла тишина – такая густая, что слышно было, как тикают настенные часы.

– Мацумото? – переспросила она. – И что же ты хочешь узнать?

Она продолжила печатать, но уже не так быстро. Её тон ничуть не изменился и был всё такой же ровный, спокойный, почти безразличный. Но я заметила, как напряглись её плечи.

– Хотела узнать, что между вами произошло в средней школе.

Цукаса снова замерла.

На этот раз надолго. Она сидела неподвижно, глядя на экран компьютера, но я сомневалась, что она вообще видела его. Её глаза смотрели куда-то сквозь.

Потом она тихо фыркнула себе под нос и наконец повернулась ко мне.

– Тебе Мацумото что-нибудь рассказывала об этом? – спросила она, и в её голосе впервые прозвучала осторожность.

– Нет.

– Вот как… – Цукаса сложила руки на коленях и посмотрела на меня внимательно, будто оценивая меня. – В таком случае мне нечего тебе сказать. Почему бы тебе у Мито самой не спросить?

– А почему бы тебе не рассказать? – произнесла я с лёгкой грубоватой интонацией, как только девушка повернулась обратно к компьютеру.

Цукаса вздрогнула. Её спина выпрямилась, плечи напряглись с новой силой.

– С чего бы мне тебе рассказывать что-то? – её голос стал выше, в нём появились металлические нотки. – Мы не подруги, и я не обязана отвечать на вопросы, которые касаются моего прошлого или прошлого другого человека. Извини, конечно, но мне нужно работать.

Она увеличила свой тон почти до крика, и я услышала, как в её голосе дрожит что-то – не только злость, но и… страх?

Мне ничего не оставалось, кроме как просто тихо покинуть учительскую. Я подошла к выходу, взялась за ручку двери и уже была готова уйти, но тут же остановилась и обернулась.

– Держа всё в себе, ты лишь всё усугубляешь, Цукаса.

– К чему ты это? – спросила она, и в её голосе не было прежней уверенности.

Твои глаза сами тебя выдают – хотела бы я сказать, но это звучало бы слишком пафосно. Слишком самоуверенно. Даже если это была правда.

– Ты – не плохой человек, Цукаса, – сказала я, выходя в коридор и придерживая дверь. – Но у каждого хорошего человека есть свое тёмное прошлое.

Я закрыла дверь и осталась стоять в коридоре, глядя на деревянную поверхность.

Слухи и вправду быстро расходятся. И лишь нам решать, верить им или нет. Я решила поверить – и понаблюдать. Какой в этом смысл? Я не знала. Но похоже, слухи оказались правдивы.

Перед тем как дверь закрылась, я увидела, как Цукаса сжала кулаки и прикусила губу.

Этого было вполне достаточно, чтобы всё понять.

Стоит слегка надавить на человека, и он сам выдаст себя.

.

.

.

Спустившись по лестнице, я пошла к выходу, взглядом ища Мито. Её нигде не было, ни в коридоре, ни у входа, ни в столовой.

Подойдя к двери, я потянула ручку, чтобы открыть её, но дверь сама распахнулась с той стороны.

Передо мной стоял высокий парень с короткой стрижкой. Тёмно-зелёные глаза, которые в свете ламп казались почти чёрными, смотрели на меня с лёгким удивлением.

– Куроо?

– Аяно? Что-то хотела?

Я слегка замешкалась, но взяла себя в руки.

– Цукаса сказала, чтобы я с Мацумото помогла вам с украшением спортзала.

– Помогли? С Мито? – Куроо взял себя за подбородок и задумался. – Нам не помешают лишние руки, но где сама Мацумото?

– Где? – я почувствовала, как внутри закрадывается тревога. – А разве она не направлялась в спортзал?

– Не думаю, что я смог бы упустить из виду такую яркую особу, – усмехнулся Куроо. – Я только что оттуда. С улицей мы закончили, остался только спортзал. Но Мито там не было.

– Тогда…

Где Мито? Я ведь сказала, что догоню. Куда она могла пойти?

– Говоришь, на улице её тоже нет? – переспросила я.

– Да, я только оттуда. С улицей мы закончили, остался только спортзал, так что… Ей, ты куда, Аяно?

Не успел Куроо закончить, как я уже рванула в противоположную от выхода сторону – к лестнице, ведущей на крышу.

Раньше Мито часто звала меня туда на обед, но я отказывалась. Слишком много людей, слишком шумно. Но сейчас это было единственное место, которое пришло мне в голову. Хотя я могла ошибаться, но что-то внутри подсказывало, что я права.

Интуиция. Наверное.

– МИТО!

Я с грохотом распахнула дверь, ведущую на крышу, и замерла.

– Аяно?

Передо мной открылась огромная площадь, выложенная аккуратными плитами. У входа стояли два горшка с карликовыми замёрзшими деревьями, но всё ещё живыми. Повсюду были расставлены скамейки, а сама крыша была огорожена высокой сеткой, чтобы никто не мог упасть.

К одной из секций этой сетки, прижавшись руками, стояла Мито. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты чего это? – Мито повернулась ко мне, прижав руки к груди.

Я не стала ничего объяснять. Просто подошла к ней.

– Почему ты пришла на крышу? Мы ведь должны были быть в спортзале – спросила я.

Мито приоткрыла рот, но не сразу ответила. А потом улыбнулась. Той грустной улыбкой, которую я уже видела сегодня.

Она повернулась к ограждению, глядя куда-то вдаль, где за крышами домов медленно садилось солнце, окрашивая небо в оранжево-розовые тона.

– В средней школе я часто бывала на крыше, – начала она тихо. – Любовалась красотой школы. Это помогало мне расслабиться. По крайней мере, раньше.

Она замолчала. Я стояла рядом и ждала.

– По правде говоря, – её голос стал ещё тише. – В последнее время меня что-то тревожит.

– Тревожит? – я подошла ближе. – И что же?

Мито не ответила сразу. Она сжала кулаки, опустила голову, отвернулась. Я видела, как тяжело ей даются следующие слова.

– В средней школе… примерно накануне Нового года кто-то распустил слухи. Отправил от моего имени сообщение всем. Содержания я не знала, поэтому толком оправдаться не смогла. – Её голос дрожал. – После этого… я подверглась травле. Со стороны одноклассников. Со стороны параллели. Со стороны всех.

Я замерла.

– Это случилось до того, как я встретила тебя. – Она подняла голову, но смотрела не на меня – куда-то в пустоту. – К тому времени травля уже не была таким частым явлением, как раньше. Но свой след на мне она… оставила.

Мито начала закатывать рукава. Медленно, словно каждое движение причиняло боль. Я смотрела на её руки и не верила своим глазам.

Шрамы.

Не один и не два. Целая россыпь. Одни выпирали, образуя грубые рубцы, другие были вогнутыми, будто кто-то вырезал кусочки кожи. Они покрывали её предплечья, поднимались выше, прятались под тканью рубашки.

Я не могла пошевелиться. Не могла говорить. Только смотрела на эти следы. Следы чужой жестокости, чужой злобы, чужого непонимания.

– М-Мито… ты…

– Не делай такое лицо, Аяночка. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной. – Всё-таки прошло столько времени. Хватит уже…

Я не выдержала.

Я подошла к ней и крепко обняла. Так же, как несколько минут назад в коридоре. Но теперь я держала её не потому, что она плакала. А потому, что не могла иначе.

– Аяночка? – в её голосе смешались удивление и боль.

– Почему… – мой голос дрожал. – Почему ты всё это время скрывала это от меня? Почему не рассказала?

Я не заметила, как по щекам потекли слёзы.

– Зачем ты сдерживала всё в себе? Почему не сказала мне?

– Аяно…

– Мы же… мы же подруги, разве нет? – я сжимала её так сильно, будто боялась, что она исчезнет. – Почему ты не доверилась мне?

Мито молчала. Я чувствовала, как её тело напряжено, как она пытается не заплакать снова.

– Я… – её голос сорвался. – Я боялась.

– Чего?

– Что ты посмотришь на меня по-другому. – Она выдохнула, и вместе с выдохом из неё вышли все те годы, что она держала это внутри. – Что ты увидишь эти шрамы и… отвернёшься. Как все.

– Глупая, – я отстранилась, взяла её лицо в ладони и заставила смотреть на меня. – Ты глупая, Мито.

– Аяно…

– Ты думаешь, какие-то шрамы могут меня изменить? – слёзы текли по моим щекам, но я не вытирала их. – Ты думаешь, я отвернусь от тебя из-за того, что с тобой сделали другие?

Я говорила, и слова лились сами, без контроля, без фильтра. Всё то, что годами копилось внутри, вдруг вырвалось наружу.

– Ты была рядом со мной, когда мне было больно. Ты тащила меня гулять, когда я не хотела выходить из дома. Ты смешила меня, когда мне хотелось плакать. – Мой голос стал тише, но не слабее. – Ты – моя подруга. Самая лучшая. И никакие шрамы, никакое прошлое, никто на свете не заставит меня отвернуться от тебя.

Мито смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Её губы дрожали.

– Аяночка…

– Поэтому, – я вытерла её слёзы большими пальцами. – Больше никогда не скрывай от меня ничего. Хорошо?

Она кивнула. Не смогла сказать ни слова – только кивнула, прижимаясь ко мне снова.

Мы стояли на крыше, обнявшись, пока солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Ветер трепал наши волосы, но нам было тепло.

– Знаешь, – прошептала Мито мне в плечо, – я тоже тебя люблю.

– Знаю, – ответила я. – И я тебя.

.

.

.

Мы спустились с крыши, когда уже стемнело. В коридорах школы горели лампы, и казалось, что здание жило своей собственной жизнью – тихой, спокойной, почти домашней.

Куроо и остальные уже закончили украшать спортзал. Когда мы зашли, он окинул нас внимательным взглядом, но ничего не спросил. Только улыбнулся и сказал:

– Помощь больше не нужна. Идите домой, уже поздно.

Мы не стали спорить.

По дороге к выходу Мито снова взяла меня за руку. Но теперь её пальцы не дрожали. Она шла рядом, и в её глазах горел тот самый свет, который я так любила.

– Аяночка, – сказала она, когда мы вышли на улицу. Холодный воздух обжёг лица, и мы невольно прижались друг к другу.

– М?

– Спасибо. За сегодня. За всё.

Я посмотрела на неё. На её белые волосы, которые светились в свете фонарей. На её глаза, в которых больше не было боли. На её настоящую и живую улыбку.

– Не за что, – ответила я. – Пойдём, провожу тебя до остановки.

Мы шли по заснеженной улице, и снежинки падали на наши плечи, на волосы, на ресницы. Город сиял огнями, готовясь к празднику. Где-то вдалеке слышалась музыка.

Я держала Мито за руку и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, которое бывает от обогревателя или горячего чая. Другое. Глубокое. Настоящее.

Моё сердце, которое я так долго держала под замком, наконец оттаяло.

Не полностью. Не до конца. Но достаточно, чтобы я поняла: я не смогу дальше оставаться лишь наблюдателем. Я хочу быть частью этого мира. Частью жизни тех, кто мне дорог.

И прямо сейчас, глядя на Мито, которая что-то весело щебетала про украшения и завтрашние уроки, я поняла, что готова.

Готова чувствовать. Готова любить. Готова жить – по-настоящему, а не со стороны.

– Мито, – перебила я её на полуслове.

– А?

– С наступающим Новым годом.

Она улыбнулась так широко, как только могла.

– С наступающим, Аяночка!

Снег падал всё сильнее, укрывая город белым одеялом.

Кажется, всё-таки будет снег.

И, кажется, это будет хороший год.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 12

«ПРОСТИ МЕНЯ»

– Да здравствует Новый год! – голос Мито звенел на весь заснеженный тротуар, разрывая тишину зимнего вечера.

Она шла вприпрыжку, разбрасывая ногами мягкий снег, и её белые волосы развевались на ветру, как праздничное знамя. Казалось, она готова была танцевать прямо здесь, посреди улицы, не обращая внимания на редких прохожих, которые провожали её удивлёнными взглядами.

– Да-да… – буркнула я, кутаясь в шарф и стараясь не отставать. Мороз щипал щёки, и каждый выдох превращался в маленькое облачко пара, которое тут же растворялось в воздухе.

Идя по заснеженной дороге, мы направлялись… угадайте куда.

– Наконец-то концерт Баама! – Мито обернулась ко мне, и её глаза сияли ярче уличных фонарей. В них отражались огни города, падающие снежинки и, кажется, все её самые заветные мечты. – Я наконец смогу взять у него автограф!

Кажется, Мито уже ответила за меня.

В самом деле. Уже тридцать первое декабря. Последний день года. И сегодня должен состояться концерт Баама. Второй по счёту. Первый был тридцатого, точнее, это был не совсем концерт, а приветственный дебют, если можно это так назвать. Он продлился недолго, по крайней мере, по словам Мито. В тот день она купила два последних билета, для себя и для меня. Об этом я узнала только вчера ночью, уже за полночь, когда она позвонила мне и прокричала прямо в динамик телефона: «Аяночка, у меня сюрприз!»

Так что мне ничего не оставалось, кроме как пойти с ней сегодня на концерт.

Не знаю, хорошо это или плохо, но я всё ещё не рассказала ей, что уже встречала Баама и разговаривала с ним. Та встреча на остановке, его странная улыбка, его ярко-голубые глаза – всё это осталось моим маленьким секретом. Думаю, промолчать было лучшим решением. Мито бы точно устроила сцену, узнав об этом. А может, и нет. С ней никогда нельзя быть уверенной.

– Итак, пока время есть, может, прогуляемся по торговому центру? – предложила Мито, уже сворачивая к стеклянным дверям.

– Я не против, – ответила я, хотя в глубине души знала, что «прогулка» превратится в очередной квест по захвату игрушек или сувениров.

– Отлично!

Девушка схватила меня за руку, прижала её к себе и потащила вверх по эскалатору на второй этаж, где располагались игровые автоматы. Я даже не успела заметить, как мы оказались там. Мито двигалась с такой скоростью, будто за нами гнались.

С прошлого нашего визита это место стало ещё более нарядным. Гирлянд добавили в два раза больше, на центральной ёлке появились новые игрушки – стеклянные шары, деревянные фигурки, маленькие ангелочки. Под потолком развесили огромные бумажные фонарики, которые мягко светились изнутри, создавая уютную, почти сказочную атмосферу. Даже люди вокруг казались более праздничными, в ярких шарфах, шапках с помпонами, с пакетами, полными подарков.

Была ещё небольшая группа подростков, которые стояли у входа в торговый центр. Все они сгрудились рядом с баннером, на котором был изображён Баам и время его сегодняшнего выступления. Они что-то яро обсуждали, иногда поглядывая на баннер и тыча на него пальцами. До меня долетели обрывки фраз: «Он точно сыграет «Лунную сонату»?», «Говорят, он привёз свой собственный рояль», «Я слышал, билеты раскупили за два часа».

Видимо, они ждали концерта не меньше Мито. Впрочем, я даже не удивлена. Даже я прониклась некоторыми его песнями… ну, точнее, его сольной игрой. Фанатом меня не назовёшь, но и незнающей тоже. Что-то среднее между тем и этим.

Пока я задумалась, мы уже оказались возле игровых автоматов с игрушками. Стеклянная коробка с клешнёй, внутри которой лежали десятки разноцветных игрушек и фигурок в коробках. Мито прижалась к стеклу, осматривая каждую. Её дыхание оставляло на стекле маленькие пятна, и она тут же их стирала рукавом.

– Слушай, тут столько игрушек, – протянула она мечтательно. – Не знаю, какую из них взять.

– Ты сначала хоть какую-нибудь попробуй выиграть, а потом уже выбирай, – невольно вздохнула я с улыбкой.

– Бе-е-е, злюка Аяно. – Она надула губы, и это выглядело так по-детски, что я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. – Я, вообще-то, очень даже хорошо играю в это.

– Ну раз так… – я подошла ближе, тоже вглядываясь в содержимое автомата. – Вон та, чёрная кошка, красивая.

Я указала пальцем на милую игрушку в виде чёрной кошки в сидячей позе. У неё были огромные зелёные глаза и маленький розовый носик. Но стоило мне немного замереть, глядя на неё, как в голове постепенно появлялось до жути знакомое лицо…

– Вот эта? – Мито проследила за моим пальцем. – И правда, милаха. Решено, чёрная кошка. Будет сделано!

– Ага, постарайся, – сказала я, делая шаг назад.

Я отошла на пару метров, чтобы не мешать ей, и скрестила руки на груди, наблюдая за всем со стороны. Мито подошла к терминалу, поднесла к нему свою карту. Автомат загудел, замигал разноцветными лампочками, и девушка взялась за джойстик с видом профессионального игрока.

Первый раз клешня схватила медведя, но уронила его на полпути. Плюшевый зверь шлёпнулся обратно в кучу игрушек, и Мито поморщилась.

– Это всё пока разминка, – сказала Мито с важным видом, поправляя рукав.

Второй раз – схватила зайца, но тот выскользнул прямо у выхода, будто издеваясь над ней.

– Пристрелка, – пробормотала она, слегка сгорбившись и высунув язык. В её глазах горел азарт.

Третий раз она направила клешню к чёрной кошке. Опустила. Схватила. Клешня сжалась, поднимая игрушку вверх, и медленно поползла к лотку выдачи.

Но не всё так просто. Когда клешня пошла обратно, я заметила, как она на мгновение расслабила хват. Игрушка закачалась, готовая упасть в любой момент.

– Мито… – прошептала я, затаив дыхание.

– Тихо, – бросила она, не отрываясь от процесса.

Девушка прищурилась, следя за движением клешни. Игрушка качнулась ещё раз, и Мито резко ударила кулаком по корпусу автомата – не сильно, но точно. Механизм накренился, клешня дёрнулась, и игрушка, описав дугу, упала прямо в отсек выдачи.

– Вот так-то, – сказала Мито, нагибаясь и доставая чёрную кошку. Она подняла её над головой, как олимпийский факел. – Хи-хи, милашка.

Она покружилась вокруг автомата, будто дразня его, а потом остановилась передо мной и протянула игрушку.

– Вот, как ты и хотела, Аяночка.

На мгновение я растерялась. Мягкая ткань игрушки была приятной на ощупь, зелёные глаза смотрели на меня с невыразимым уютом.

– Но это ведь ты её выиграла, так что…

Не успела я договорить, как Мито просто подошла и сунула игрушку мне в руки.

– Просто возьми. Для себя я выберу другую.

Сказав это, она снова подошла к автомату, осматривая содержимое. Её пальцы скользили по стеклу, как будто она искала что-то особенное.

– О, нашла.

Девушка снова поднесла карту и взялась за джойстик. На этот раз клешня направилась к кошке, похожей на первую, но белого цвета – с зелёными глазами и розовым бантиком на шее.

Всё произошло быстро.

Клешня схватила игрушку, поволокла к выходу, хват ослабился, и Мито снова ударила автомат. Игрушка упала точно в отсек.

– Та-да! – Мито достала белую кошку и прижала её к щеке. – Теперь у нас парные игрушки.

Я посмотрела на чёрную кошку в своих руках, потом на Мито с её белой. Почему-то на душе стало тепло так, будто я выпила большую кружку горячего шоколада после долгой прогулки на морозе.

– Ладно, – сказала я, пряча игрушку в сумку. – Пойдём, а то опоздаем.

– Ага, – девушка подошла ко мне, прижавшись к моей руке и начав тереться об неё, словно кошка.

– Ты никогда не меняешься…

.

.

.

Мы вышли из торгового центра и направились к концертному залу. Улицы были заполнены людьми. Кто-то спешил домой, кто-то, как и мы, шёл на концерт, а кто-то просто гулял, наслаждаясь последним днём года. Снегопад усилился, и крупные хлопья медленно падали на землю, укрывая её белым пушистым одеялом. Каждая снежинка сверкала в свете фонарей, как маленький бриллиант.

Я боялась, что накануне снега может не быть, но природа взяла своё, подарив нам такой великолепный вечер.

– Смотри, Аяно! – Мито дёрнула меня за рукав, отпуская руку. – Там Миято!

Я подняла глаза.

Впереди, у входа в концертный зал, стоял Миято. Он был в чёрном пальто и бежевой водолазке, а рядом с ним… девушка в инвалидном кресле. Бледное лицо, выбритая голова, небольшие мешки под глазами, но при этом в ней чувствовалась какая-то стойкость. Она не выглядела больной или что-то в этом духе. Они о чём-то беседовали и смеялись. В глазах этой девочки читался явный огонь. Она улыбалась так широко, будто сбылась её заветная мечта.

– Ну, раз уж он здесь, не будем ему… – не успела я договорить, как вдруг рядом никого не оказалось.

– Миято! – Мито уже бежала к нему, размахивая руками. Её белые волосы развевались за спиной, как шлейф кометы. – Ты тоже идёшь на концерт? А это кто с тобой?

Миято обернулся, и на его лице появилось лёгкое удивление. Его зелёные глаза расширились, а потом он быстро взял себя в руки.

– Мацумото? А, и Аяно здесь? – он перевёл взгляд на меня, и я просто кивнула. – Не ожидал вас здесь увидеть.

На лице парня появился небольшой румянец – то ли от мороза, то ли от смущения, после чего он кашлянул.

– Это Изуми. Мы… познакомились в больнице. Она очень хотела попасть на концерт, и я решил помочь, – сказал парень, указывая на девушку в коляске перед собой.

Изуми посмотрела на нас и мило улыбнулась. Её голубые глаза, казалось, светились изнутри.

– Приятно познакомиться, – сказала она тихим, но чистым голосом. – Миято много о вас рассказывал.

– Правда? – Мито прищурилась и перевела взгляд на Миято, ехидно улыбаясь. – И что же именно?

– Ничего важного, – быстро сказал парень, и я заметила, как его уши покраснели, явно не из-за мороза.

Мито ещё немного поговорила с Изуми, пока я с Миято просто смотрели друг на друга, не отводя взгляд. В его глазах было что-то, чего я раньше не замечала. Какая-то тёплая, почти благодарная искра. Решив не стоять просто в стороне, я подошла к Мито и Изуми.

– Изуми, да?

– Да. А вы, выходит… – девочка замялась, не зная, как ко мне обращаться.

– Не нужно формальностей. Всё же я не на много старше тебя.

– Вот оно что. – Девочка снова мило улыбнулась. – Хорошо, Аяно. Миято часто упоминал тебя.

– Меня? – я подняла голову на парня. Тот тут же отвернулся в сторону, а его глаза забегали повсюду. – Ладно, проехали. – покачав головой, я продолжила: – Слушай, Изуми, а как вы познакомились с…

– О, я вспомнила! – Внезапный крик Мито перебил меня. – Ты ведь тоже из больницы Осаки. Ишикава Изуми. Но ты, вроде как, болела раком, разве нет? – выпалила Мито всё на одном дыхании.

Я вздрогнула, смотря на Изуми. Та лишь одобрительно кивнула, прижимая руки к груди и опуская голову.

– Да. Медуллобластома – рак мозга… однако. – Изуми, не поднимая головы, положила свою ладонь на руку Миято, которая держала её коляску сзади, и продолжила: – Мне сделали операцию и полностью удалили опухоль. Сейчас всё ужасное позади.

Девочка снова улыбнулась. Это была не простая улыбка. В ней было столько счастья, столько прожитых страданий, что даже солнце перед ней угасало. Я впервые видела такую улыбку, показывающую истинные эмоции человека, который прошёл через ад и вернулся.

– Да ты просто супер, Изуми!

Подойдя чуть ли не в упор, Мито взяла девочку за руки, наклонившись к ней. Её глаза горели, а слова восхваления не переставали выходить из её уст. Она говорила так быстро, что я едва успевала за ней.

Вскоре Мито с Изуми закончили свою беседу, после чего Мито встала и прошла чуть вперёд.

– Так вы идёте с нами? – спросила Мито, уже подходя к Миято.

– Если мы вам не помешаем, – ответила Изуми, бросая на Миято вопросительный взгляд.

– Конечно нет! – Мито снова взяла её за руку. – Вместе веселее.

Мы направились в сторону концертного зала. Я подошла ближе к Миято, пока Мито увлечённо болтала с Изуми.

– А она… сильная, – сказала я тихо, чтобы никто больше не услышал.

– Так и есть, – ответил Миято, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. – Сильнее многих здоровых людей.

– А ты? – я посмотрела на него. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – он пожал плечами. – День есть день.

Я не стала давить. Мы двинулись ко входу.

– Кстати, – сказал Миято, когда мы поднимались по ступеням, – а кто ещё идёт? Только вы двое?

– Вроде да, – ответила я. – А что?

– Да так, – он замялся, теребя край пальто. – Просто показалось, что я видел кого-то знакомого. Цукаса, кажется. Замглавы студсовета.

– Цукаса? – я удивилась. – Ты её знаешь?

– Не то, чтобы знаю, – он покачал головой. – Видел пару раз в коридорах. Она всегда одна. И смотрит так, будто… – парень замялся, подбирая слова. – Впрочем, не важно.

Я лишь пожала плечами.

– Странная она, – сказала я.

– Может быть, – ответил Миято. – Но у каждого есть причины быть таким, какой он есть.

Я посмотрела на него. В его зелёных глазах не было осуждения. Только понимание. И что-то ещё – то, что я не могла разгадать.

Мы вошли в зал.

.

.

.

Концертный зал «Осака Филхармония» был одним из самых красивых зданий в городе. Его фасад украшали колонны и лепнина, а внутри были массивные люстры из хрусталя и красное дерево. Я слышала о нём, но никогда здесь не была.

Когда мы вошли внутрь, я замерла на пороге.

Зал был огромным. Ряды кресел, обитых бархатом, уходили вверх амфитеатром, и казалось, что им нет конца. Сцена была украшена тысячами огней – белых, золотых, серебряных, которые мерцали, как звёзды. Над сценой висели огромные экраны, на которых крупным планом показывали инструменты. В центре стоял рояль – чёрный, лакированный, блестящий, как зеркало.

Зал гудел. Сотни людей перешёптывались, смеялись, обсуждали предстоящее выступление. Я слышала обрывки фраз: «Он играл в Карнеги-холле», «Говорят, его сравнивают с Ланг Лангом», «Я смотрела его выступление в Берлине по видео, это было невероятно».

– Идём, – Мито потянула меня за руку.

Мы шли прямо по застеленному красному ковру, минуя все ряды, кроме самых первых, что были почти впритык к сцене.

– Наши места должны быть где-то в первом ряду.

– В первом ряду? – я не поверила своим ушам. – Как тебе удалось?

– Очень дорого, – прошептала она с гордой улыбкой. – Но оно того стоит.

Мы нашли свои места. Я села рядом с Мито. Наблюдая за остальными зрителями, я увидела на соседнем ряду слева от меня Миято, а рядом с ним – Изуми. Её коляску аккуратно поставили в проходе, чтобы она могла видеть сцену. Не ожидала, что мы окажемся так близко.

– Я так волнуюсь, – прошептала Изуми, и её голос дрожал от предвкушения. – Не верится, что я здесь.

– Всё будет хорошо, – ответил Миято, и в его голосе я услышала твёрдость.

Их голоса я сразу узнавала, даже при таком сильном гуле.

Внезапно я заметила знакомую фигуру. В нескольких рядах позади, у края, сидела Цукаса. Одна. Её длинные чёрные волосы были распущены, она сидела неподвижно, как статуя, и смотрела прямо перед собой, не моргая.

– Кажется, Миято был прав насчёт Цукасы, – внезапно послышался мне голос Мито справа.

Она сложила локти на спинке стула, смотря прямо в сторону Цукасы.

– Да. И похоже, она одна. Не думала, что ей нравится Баам.

– А я нисколько не удивлена. – сев правильно, Мито сложила руки на затылке, глубоко выдыхая. – Ещё в средней школе она любила что-то подобное. Точно сказать не могу, но я помню, как она листала какой-то музыкальный журнал. Как он там назывался… то ли «Cure», то ли «Wink Up», я не знаю.

– Может, «Guitar»? – предположила я.

– Да-да, точно. Вроде тогда он был весьма популярен.

– Ну… кто знает. Я не особо слежу за выпусками журналов.

– Ладно, проехали. Скоро должно начаться.

Свет в зале внезапно погас.

Зал затих. В том числе и мы. Тишина была такой глубокой, что я слышала собственное сердцебиение.

На сцену выбежали аниматоры в костюмах звёзд, зажгли фейерверки, и под бурные аплодисменты на сцене появился ОН.

Кендзи Сато.

Баам.

Он вышел под свет прожекторов, и зал взорвался овациями. Люди вставали, хлопали, кричали. Я смотрела на него и не верила своим глазам. Это был тот самый человек, которого я встретила на остановке. Только сейчас он выглядел иначе.

На нём был строгий чёрный фрак с длинными фалдами, белоснежная рубашка, чёрная бабочка и лакированные туфли, блестевшие в свете софитов. Его светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. На лице играла та самая загадочная улыбка, которую я уже видела.

Он подошёл к роялю, поклонился залу – элегантно, с достоинством, как делали старые мастера, и сел на стул.

А потом начал играть.

Первая нота ударила в самое сердце.

Это была не просто музыка. Это была стихия. Пальцы Баама летали над клавишами, извлекая из инструмента звуки, которые, казалось, рождались где-то в другом измерении. Он играл «Clair de Lune» Дебюсси, но в его исполнении эта пьеса звучала иначе. Более глубоко. Более лично. Будто он рассказывал историю своей души.

Я закрыла глаза и слушала.

Музыка проникала в меня, как игла – тонко, точно, до боли. Она рассказывала о потерях. О надежде. О любви, которая сильнее смерти. О людях, которые продолжают идти вперёд, даже когда мир рушится вокруг.

Я чувствовала, как по щеке течёт слеза. Не стыдно, ведь в зале плакали многие. Я посмотрела на Изуми вдалеке. Её лицо было мокрым от слёз, но она улыбалась. Миято сидел рядом неподвижно, но я видела, как его пальцы на подлокотнике сжимались в такт музыке.

Баам играл одну композицию за другой. Бетховен, Шопен, Лист – и свои собственные. «Лунная соната» в его исполнении звучала как признание в любви. «Революционный этюд» – как крик души. А его собственная «Жизнь, которую мне подарили родители» – как молитва.

Во время одной из пауз я оглянулась. Зал был заворожён. Люди не дышали. В глазах – слёзы, восторг, благоговение. Я увидела вдалеке Цукасу. Она сидела, прижав руки к груди, и смотрела на сцену так, будто видела чудо.

– Как он это делает? – прошептала Мито, вытирая слёзы. – Как он заставляет плакать, даже не используя слов?

– Потому что музыка – это язык души, – ответила я. – А он на нём говорит свободно.

И вот, когда прозвучала последняя нота предпоследней композиции, в зале повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как где-то на балконе кто-то всхлипнул.

Баам встал из-за рояля.

Он обвёл взглядом зал и остановился на первом ряду – не на нас с Мито, а на Миято и Изуми.

– Сегодня, – сказал он в микрофон, и его голос разнёсся по всему залу, – я хочу пригласить на сцену двух особенных людей. Людей, которые, как и я, боролись за свою жизнь. Тех, кто уже ощущал близость своей кончины.

Зал замер.

– Изуми Ишикава, – он посмотрел на неё, и в его глазах зажглась теплота. – И Миято Хиракура.

Изуми замерла. Её лицо побелело, а потом покрылось красными пятнами. Она смотрела на сцену, на Баама и не могла пошевелиться.

– Иди, – тихо сказал Миято. – Я с тобой.

Он встал, взял её за руку и помог подняться. Я видела, как дрожат её ноги, но она шла. Шла к сцене.

Зал аплодировал. Кто-то встал. Кто-то плакал. Одна женщина в четвёртом ряду прижала руки к лицу и зарыдала в голос.

Миято подвёл Изуми к подиуму, помогая подняться по ступенькам. Баам подошёл к ним и протянул руку, придерживая её на сцене.

– Хочешь сказать что-нибудь на публику, Изуми?

– А?

Баам протянул ей микрофон. Изуми не сразу взяла его. Она взглянула на Баама, затем на Миято позади. Парень лишь улыбнулся и кивнул. Изуми тоже кивнула ему и глубоко вздохнула. Её голос дрожал, но звучал чисто, как колокольчик в утренней тишине:

– Я… я не знаю, что сказать. – Она посмотрела на Баама. – Вы спасли меня. Ваша музыка… она дала мне силы бороться. Я думала, что умру. Я смирилась. Но вы… вы и ваша музыка не позволили мне так просто сдаться.

Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась.

– Я слушала вашу «Жизнь, которую мне подарили родители» сотни раз. И каждый раз находила в ней что-то новое. Надежду. Смысл. Причину не сдаваться. – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – Спасибо вам. Спасибо, что вы есть. Спасибо за вашу музыку. Спасибо за то, что напомнили – жизнь стоит того, чтобы жить.

Зал взорвался аплодисментами. Люди встали. Овация была такой громкой, что, казалось, стены зала не выдержат.

Баам улыбнулся, обнял её и что-то прошептал на ухо. Изуми кивнула, вытерла слёзы и посмотрела на Миято.

А потом Баам подошёл к нему.

Миято стоял спокойно, сложив руки за спиной, и смотрел прямо перед собой. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как напряжены его плечи.

Баам неожиданно обнял его по-дружески, и закинул руку ему на плечо. Он что-то прошептал емук на ухо. Я не расслышала, но увидела, как Миято опустил голову, а потом кивнул.

– Спасибо, – сказал Баам в микрофон, и его голос дрогнул. – Спасибо этому залу. Спасибо этим людям. Спасибо музыке, которая собирает нас вместе.

Зал аплодировал. Кто-то свистел. Кто-то кричал «Браво!».

Баам взял их за руки и подвёл к краю сцены. Они втроём поклонились, и под аплодисменты спустились обратно в зал.

Концерт продолжился. Баам сыграл последнюю композицию – ту самую, «Жизнь, которую мне подарили родители», но теперь она звучала иначе. Светлее. Радостнее. Будто он делился с нами не только болью, но и надеждой.

Когда последняя нота затихла, зал встал.

Овация длилась несколько минут. Люди не хотели отпускать его.

– Спасибо! – кричали из зала. – Спасибо, Баам!

Он ещё раз низко поклонился, от души, и скрылся за кулисами.

.

.

.

Концерт закончился. Зрители потянулись к выходу.

– Как же это было… невероятно, – прошептала Мито, вытирая слёзы. – Я никогда не видела ничего подобного.

– Да, – согласилась я. – Стоило прийти.

Изуми и Миято шли позади, о чём-то болтая. Мито обернулась к ним, сложив руки на затылке.

– А ты ещё тот загадочный тип, Миято? – сказала девушка, перебирая ногами.

– А? Разве? – он удивлённо поднял бровь.

– Ещё бы. Ты тоже не отстаёшь, Изуми.

На слова Мито, Изуми лишь улыбнулась, опустив голову.

– По правде, многое произошло со мной за последние две недели. Не сказала бы, что я этому не рада, но… такое чувство, будто я не заслуживаю всего этого… – милая улыбка Изуми сменилась на более хмурую.

– Не говори так, Изуми!

– Что?

Внезапно Мито подошла к девушке и крепко обняла её, опустившись на колени. Миято и я лишь наблюдали за всем этим.

Я не могла толком проникнуться всей этой картиной, так как не особо знала Изуми и что с ней произошло. Но Мито… она другая. Порой я даже удивляюсь, как у неё получается так хорошо понимать чувства других. Она читала настроение всего вокруг, и, кажется, я понимаю, что повлияло на неё. Всё-таки пережить такое прошлое не каждому удаётся.

– Ты сильная, Изуми, и я это знаю. Так что, – Мито поднялась, прижимая ладонь Изуки своими руками, – не стоит так обесценивать свои старания.

– Ма… – начала Изуми.

– Можно просто Мито.

– Мито!

Изуми внезапно встала со своей коляски, крепко прижимая Мито к себе. Обе девушки стояли в обнимку, пока внезапно за нашими спинами не прозвучал автомобильный сигнал.

– Похоже, господин Тошинори приехал.

– Папа?

Посмотрев за спину Мито, Изуми улыбнулась и упала в своё кресло, вытирая слёзы.

– Похоже, нам пора прощаться.

– Ага.

Миято вместе с Изуми направились в сторону белого автомобиля. Они оба бросили на нас взгляды, после чего из машины вышел немолодой мужчина лет тридцати пяти. Он вместе с Миято усадили Изуми в машину.

– Спасибо, что были с нами, – сказала она, высунув голову из окна.

– Ага, – ответила Мито, махая рукой.

Помахав этой парочке на прощанье, мы пошли дальше выходу.

.

.

.

Идя спокойно по заснеженной улице, Мито начала подталкивать меня локтем. Вначале я не придавала этому значения, но вскоре я заметила кое-кого. Мито указала на него пальцем, и я увидела вдалеке знакомую девушку.

– Это ведь Цукаса? – спросила я.

– Да… – сказала Мито, опустив голову.

– Может, подойдём к ней? Как думаешь?

– В принципе… – девушка задумалась, покусывая губу. – Почему бы и нет! Давай!

Взяв меня за руку, Мито увеличила темп, и мы довольно быстро догнали Цукасу.

– Эй, Цукаса!

– А? Кто?

Обернувшись, Цукаса вздрогнула, увидев меня и Мито. Её глаза расширились, но не от страха, скорее от неожиданности.

– Привет. Ты ведь на остановку идёшь? Хочешь с нами?

– Я… ну… – девушка замялась. Её руки подрагивали, а глаза метались повсюду.

– Не ломайся, давай с нами.

Мито схватила руку Куросе, подтягивая к себе. Девушка сопротивлялась, но в итоге просто вздохнула. У неё был весьма уставший вид. Её глаза слегка покраснели, будто она недавно плакала. Впрочем, все мы пустили слезу на концерте Баама, так что ничего удивительного.

– Кстати, ты ведь была на концерте Баама? Мы тебя видели. Как тебе он? Не реальный, скажи!

– А… да, – Цукаса мягко улыбнулась. – Очень впечатляет. Аж до слёз довёл, – произнесла она с улыбкой на лице. – Я первый раз была на его концерте, поэтому сильно волновалась.

– Я тоже. Баам и вправду невероятен.

Девушки продолжали разговаривать, пока Цукаса постепенно не затихла, немного сбавляя шаг.

– Может, зайдём куда-нибудь? – предложила Мито. – Кофе? Горячий шоколад?

– Я не против, – сказала я.

Цукаса молчала. Она шла чуть позади, опустив голову, и снежинки таяли в её чёрных волосах.

Мы свернули в переулок – короткий путь к ближайшему кафе. Здесь было темно, фонари горели тускло, а снег почти не падал – крыши домов закрывали небо. Тишина стояла такая, что я слышала, как моё сердце колотится где-то в груди. Внезапно, из-за угла вышла фигура, направляясь в нашу сторону.

Высокая девушка с короткими тёмными волосами, одетая в чёрное пальто. Она шла прямо на нас и остановилась, загораживая путь. Её глаза были красными – слишком красными. Возможно даже то, что у нее лопнули капилляры.

– Мацумото, – сказала она, и голос её был ледяным. – Давно не виделись.

Я невольно вздрогнула, посмотрев на Мито. Она тоже стояла в растерянности, но не от незнания, а скорее от осознания. И Куросе… она тоже стояла, не отводя от незнакомки взгляд.

– Саори, – выдохнула Мито, и я впервые услышала в её голосе страх. – Что ты здесь делаешь?

– Пришла поздороваться, – девушка усмехнулась, и в этой усмешке было что-то звериное. – Столько лет прошло, а ты всё такая же… противная. Везде лезешь. Всеми пытаешься подружиться, чтобы потом что?

– Саори, уходи, – твёрдо сказала Куросе, делая шаг вперёд. – Не надо сейчас.

– Ах, Куросе, – Саори перевела взгляд на неё. – Ты тоже здесь. Как мило. Вся компания в сборе. Только вот… знаешь, что я узнала недавно?

– И что же? – голос Цукасы дрогнул.

– Что это ты разослала те сообщения. – Саори улыбнулась, но улыбка не касалась глаз. – Я думала, это Мацумото такая дрянь. А оказалось, что нет, это ты. Моя любимая тихоня. А ведь мы тебя специально не трогали по просьбе самой Мацумото, а тут такое. Неожиданно.

Цукаса побледнела.

– Саори, послушай…

– Нет, это ты послушай, – закричала Саори, и её голос эхом разнёсся по пустому переулку. – Из-за вас я вылетела из школы! Из-за вас моя семья теперь нищая! Мой отец потерял работу, мать запила, а младший брат бросил учёбу, потому что нам нечем было платить!

Её голос сорвался.

– А ты, – она указала на Мито, – ты просто стояла и улыбалась. Ты не знала, что происходит. Тебе было всё равно. А мне пришлось отвечать за то, чего я не делала!

– Саори, – Мито сделала шаг вперёд, её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. – Я не знала. Если бы я знала, что это не ты…

– Что? – Саори рассмеялась – горько, надрывно, и в этом смехе было столько боли, что у меня сжалось сердце. – Ты бы заступилась за меня? Ты, которую я травила? Ты, которую мы хотели убить? Смешно. Всё-таки маловато тебе досталось тогда в туалете, Мито.

Девушка вдруг вытащила из кармана своего пальто нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете фонаря, и я увидела, как Мито вздрогнула.

– Что ты делаешь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё тряслось.

– Хочу закончить то, что не доделала тогда, – прошептала Саори. – А ты вообще кто? Да, впрочем, неважно. Я тогда не хотела, чтобы она умерла. А теперь… теперь мне всё равно.

Она рванулась вперёд прямо на Мито.

– Мито! – я схватила подругу за руку и дёрнула назад с такой силой, что мы обе чуть не упали.

Нож просвистел в воздухе, рассекая снежинки, и вонзился в пустоту.

Саори зарычала от злости и занесла руку для нового удара.

Но внезапно вперёд шагнула Цукаса.

Она встала между нами и нападавшей, закрывая нас своим телом. Я видела, как лезвие глухо вошло в её живот. Как она охнула и осела на колени.

– Куросе! – закричала Мито.

Саори замерла, глядя на своё дело. На красное пятно, расползающееся по белому снегу. А потом рассмеялась. Громко, истерично, заливисто – как сумасшедшая.

– Как глупо, – сказала она, вытирая лезвие прямо о пальто Цукасы. – Ты решила стать героиней? Жалко. Жалко, жалко, жалко. Особенно после того, что сама натворила.

Она посмотрела на нас – на меня, на Мито, на корчащуюся от боли Куросе. Её глаза были пустыми.

– Вы все умрёте, – сказала она. – Рано или поздно. А я буду жить. Я выживу.

Она развернулась и побежала в темноту переулка, оставив за собой только кровавые следы на снегу.

– НЕТ! – Мито бросилась к Цукасе, упала на колени рядом с ней, прижимая руки к ране. Кровь текла сквозь пальцы, пропитывая снег алым, и его становилось всё больше. – Держись, держись! – кричала Мито. – Аяно, вызывай скорую! БЫСТРО!

Я уже доставала телефон, пальцы дрожали так сильно, что я едва могла набрать номер. Кнопки путались, экран плыл перед глазами.

– Скорая? – мой голос срывался. – Пожалуйста, переулок у концертного зала «Осака Филхармония»… ножевое ранение в живот… кровотечение сильное… быстро, пожалуйста!

– Девушка, успокойтесь, – сказал диспетчер спокойным голосом. – Машина уже выехала. Оставайтесь на линии.

Я бросила телефон в карман, не выдержав ожидания, и подбежала к Цукасе.

Она лежала на снегу, бледная, с белыми губами, и смотрела на Мито. Её глаза были открыты, но взгляд туманился.

– Мацумото… – прошептала она.

– Не говори ничего! – Мито плакала, слёзы текли по её щекам, смешиваясь со снегом. – Ты не умрёшь, слышишь?!

– Я должна… сказать… – Цукаса судорожно вдохнула, и я услышала, как в её груди что-то хрипит. – Это… это я.

– Что ты? – Мито замерла.

– Сообщения… в средней школе… это я отправила. – Цукаса закрыла глаза, и её лицо исказилось от боли. – Я взяла твой телефон… когда ты вышла. Я всё сделала.

Мито молчала. А я стояла в стороне, не зная, что делать. Говорить? Молчать? Звать на помощь?

– Прости меня, – прошептала Цукаса, и слеза скатилась по её щеке, смешиваясь с кровью на снегу. – Прости… я не хотела… я просто… завидовала. Ты была такой яркой. А я… ничем.

Мито молчала. А потом я увидела, как её плечи опустились.

– Глупая, – сказала она, и в её голосе не было злости. – Нет, ты дура, дура, дура…

– Я знаю.

– Ты не должна была брать вину на себя. Ты не должна была… – Мито всхлипнула. – Почему ты встала?

– Потому что… – Цукаса открыла глаза, и в них блеснула жизнь, слабая, но настоящая. – Потому что я не хотела, чтобы ты пострадала снова. Ты уже достаточно настрадалась из-за меня.

Вдалеке завыла сирена.

– Слышишь? – Мито сжала её руку. – Скорая уже близко. Ты будешь жить. Ты обязана.

– Обещаю… – прошептала Цукаса.

И потеряла сознание.

– Куросе! – Мито трясла её за плечи, но та не реагировала. – НЕТ! НЕ СМЕЙ УМИРАТЬ!

Я подбежала к ним, упала на колени с другой стороны и прижала руку к её шее, измеряя пульс.

– Есть пульс, – сказала я, чувствуя слабые, но ровные толчки под пальцами. – Слабый, но есть.

Сирена приближалась. Красные и синие огни заплясали на стенах переулка.

– Сюда! – закричала Мито, вскакивая и размахивая руками. – СЮДА!

Машина скорой помощи остановилась в нескольких метрах от нас. Из неё выбежали двое медиков – мужчина и женщина с носилками и сумками.

– Что случилось? – спросил мужчина, опускаясь на колено рядом с Куросе.

– Ножевое ранение в живот, – быстро сказала я. – Минуты три-четыре назад. Она потеряла сознание.

– Кровотечение сильное, – сказала женщина, уже разрезая пальто Цукасы, чтобы добраться до раны. – Нужно срочно в больницу.

Они работали слаженно, быстро, как будто делали это сотни раз. Один накладывал повязку, другой ставил капельницу. Я стояла в стороне, прижимая к себе Мито, которая дрожала, как осиновый лист.

– Всё будет хорошо, – шептала я. – Всё будет хорошо.

Медики погрузили Цукасу в машину.

– Вы с ней? – спросила женщина.

– Да, – сказала Мито и шагнула вперёд.

– Только один.

– Я поеду, – сказала Мито, не оборачиваясь. – Аяно, прости, но…

– Всё нормально, – ответила я. – Езжай. Я сама доберусь.

Она кивнула, забралась в машину, и дверь закрылась.

Сирена завыла снова, и скорая умчалась в ночь, оставляя за собой только красные отблески на снегу.

Я стояла одна в пустом переулке.

Снег падал на мои плечи, на волосы, на ресницы. Где-то вдалеке слышались крики и смех – люди встречали Новый год.

А я стояла и смотрела на алые пятна на белом снегу.

– Будь жива, Куросе, – прошептала я. – Будь жива.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 13

«ПРОШЛОЕ»

«Четыре года назад»

«От лица Куросе»

Я… никогда не любила Мацумото.

Слишком яркая. Слишком притягательная. Слишком разговорчивая. Она могла с любым найти общий язык – с отличниками и хулиганами, с учителями и дворниками, с новичками и теми, кто учился в этой школе с первого класса. Её улыбка была как маяк – на неё шли, к ней тянулись, вокруг неё собирались люди.

Я же была полной её противоположностью. Тихая, незаметная, скучная. Та, кого не замечают, даже когда стоишь прямо перед носом. Та, чьё имя вспоминают только когда нужно сдать домашнее задание или списать контрольную.

В школе у меня не было подруг. Лишь я и куча книг. Благо в библиотеке всегда никого не было, и я могла спокойно проводить там своё время, скрываясь от шумных коридоров и чужих взглядов.

Библиотека была для меня чем-то вроде барьера от внешнего мира. Книжные стеллажи – стены, которые никто не мог преодолеть. Тишина – щит, от которого отскакивали все слова. В этом убежище я была главной героиней. Влюблялась, расставалась, обретала новых друзей и теряла старых, но только в виде написанных персонажей. Они никогда не предавали. Никогда не смеялись. Никогда не смотрели с осуждением.

И мне это нравилось. Нравилось представлять, что я хоть что-то стою в этом мире. Что хоть где-то я смогла подружиться с людьми. Узнать их истории, понять, что их тревожит, поддержать при необходимости. В моей голове я была идеальной подругой – той, которой никогда не существовало в реальности.

Однако моей сказке пришёл конец, когда появилась она.

– Куросе, что делаешь?

В библиотеку ворвалась девочка с белоснежными волосами, собранными в длинную косу. Она была запыхавшейся, щёки раскраснелись, в руках она держала стопку книг – явно взятых в кабинете литературы.

Я подняла голову от страницы, на которой застыла несколько минут назад. Моё сердце пропустило удар. Потом забилось быстрее. Не от радости – от страха.

– О, что читаешь? – она прищурилась, разглядывая обложку, и сделала шаг ко мне.

Она выбила меня из моего маленького мирка, затянув в суровую и серую реальность. Туда, где я была никем.

– Й-я… – я не смогла связать и двух слов, но она продолжала лезть ко мне, спрашивая о том и о сём, переступая личные границы, которые я так тщательно возводила.

Бесит.

После того дня…

– Привет, Куросе. Снова читаешь? На этот раз другая книга?

Она приходила каждый день. Каждый. Божий. День.

– Куросе!

Каждый день она донимала меня. Задавала вопросы, на которые я не хотела отвечать. Смотрела на меня так, будто я была интересной. Будто я имела значение.

– Куросе!

Я пыталась сдерживаться, но её упорство было гораздо сильнее моих отговорок. Я говорила, что занята. Что хочу побыть одна. Что не настроена разговаривать. Она кивала, улыбалась и приходила снова.

– Куросе! Куросе!

Раз за разом, пока моему терпению не пришёл конец.

– Куросе…

– ХВАТИТ! – выкрикнула я на всю библиотеку.

Мой голос эхом разнёсся между стеллажами, ударился о стены, замер в высоком потолке. Тишина, которая последовала за этим криком, была оглушающей. Даже пылинки, казалось, замерли в воздухе.

– Ты чего, Ку…

– ТЫ МЕНЯ УЖЕ ДОСТАЛА! ХВАТИТ МЕНЯ ДОНИМАТЬ, МАЦУМОТО! – закричала я, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. – ЧТО ТЕБЕ ОТ МЕНЯ НАДО?! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ОСТАВИШЬ МЕНЯ В ПОКОЕ?!

С криками я покинула библиотеку, слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Пусть видят. Пусть все видят, какая я жалкая, слабая, ничтожная.

Я оставила озадаченную девушку одну на всю библиотеку.

.

.

.

На следующий день я решила, что не пойду в библиотеку, а вместо этого решила посидеть в классе. Все разбежались… кроме неё.

Мацумото так же сидела в классе – на своём обычном месте, у окна. Она смотрела на меня. Не сверлила взглядом, не осуждала, не злилась. Просто смотрела – спокойно, даже печально.

Вскоре она хотела подойти ко мне, но я тут же выставила руку вперёд, останавливая её.

– Не подходи, – сказала я, и мой голос звучал как пощёчина.

Она не стала упорствовать. Остановилась. Потом кивнула, положила свою сумку на парту и на время отлучилась.

В тот момент в моей голове что-то щёлкнуло.

Я огляделась. В классе никого. Только я, пустые парты, солнечные зайчики на стенах и её сумка. Обычная, тёмно-синяя, с маленькой подвеской в виде кошки.

Я подошла к её сумке и обнаружила телефон. Экран светился – она забыла его заблокировать. На дисплее высвечивалось окно с перепиской. «Наверное, подруга», – подумала я и взяла телефон в руки.

По переписке можно было понять, что они обсуждали поход в кафе после уроков. Обычные, безобидные сообщения. Смайлики. Вопросы о том, что надеть. Нормальная школьная жизнь – та, которой у меня никогда не было.

Я невольно сжала руки в кулак. Пальцы побелели. В груди разгоралось что-то горячее, липкое, невыносимое.

Зависть.

В голове снова что-то щёлкнуло, но на этот раз гораздо отчётливее. Будто спустился курок. И на сей раз я не смогла сдержаться. Мои пальцы сами начали что-то печатать. Я даже не осознавала этого. Слова вылетали на экран, как пули – злые, острые, смертельные.

«Ты думаешь, ты лучше всех?»

«Твои подруги ненавидят тебя за спиной».

«Ты никому не нужна, Мацумото».

Написав небольшой текст, я отправила его. Затем перешла в другие чаты с подругами, знакомыми, теми, кто был указан в списке контактов. Я не знала этих людей. Не знала, кто что значит для Мацумото. Но мне было всё равно.

Я хотела, чтобы она почувствовала ту же боль, что и я. Чтобы мир, который она построила вокруг себя, рухнул. Чтобы она стала такой же пустой, как я.

Это длилось недолго. Я быстро отправила сообщения каждому, кто был у неё в сохранённых контактах, после чего, как ни в чём не бывало, ушла домой.

.

.

.

После того дня я поняла, что наделала.

Внутри всё кипело. Я надеялась, что ничего не случится, что мои слова растворятся в эфире, как утренний туман. Но в глубине души – в самой тёмной, самой потаённой её части – я кричала от радости, когда узнала…

– Мацумото сегодня нет?

– Ещё бы. Ты видела, что она написала? Будь она сейчас здесь, я бы её убила.

– И не говори. Как так можно?

– Лучше, чтобы она вообще в школе не появлялась, а то ей не поздоровится.

– Это уж точно.

Учителя пытались успокоить класс, но их слова тонули в шуме. Одноклассники и одноклассницы из параллели уже успели прочитать сообщения. Уже успели разозлиться. Уже успели вынести приговор.

Я сидела за своей партой, слушала их голоса и улыбалась. Не знаю, была ли это улыбка удовлетворения или улыбка безумия. Может, и то, и другое.

Всё случилось именно так, как я хотела.

На следующий день, когда Мацумото пришла в школу, она тут же подверглась травле. Не только от одноклассников, но и от ребят из параллели. Тех, кто раньше с ней здоровался, но теперь отворачивался. Тех, кто раньше улыбался, но теперь бросал камни.

Её обзывали. Клялись отомстить и убить. Кидались мусором – скомканными бумажками, пустыми бутылками, один раз – дохлой мышью, которую кто-то принёс из дома. А в один из дней её заперли в туалете с окровавленными порезами на руках, и её пришлось срочно отправлять в больницу.

Я узнала об этом от учителей. Стояла в коридоре и слушала, как директор объясняет родителям, что «принимаются все меры». Они раскопали только то, что это сделали бывшие лучшие подруги девушки. Они подговорили других учеников. Спланировали всё заранее.

Раскопали – но не всё.

Аккаунт, с которого были отправлены сообщения, так и не нашли. Слишком много совпадений. Слишком много отговорок. В итоге всё списали на анонимный взлом.

Бывших лучших подруг Мацумото исключили. Полиция сильно оштрафовала их семьи. Перед тем как уйти с школы, девушка сказала…

– Лучше бы она сдохла в этом туалете.

После этого Мацумото ещё полгода отсутствовала на занятиях. Класс быстро забыл о ней. Нашли новую цель для травли. Новую жертву.

А я ждала.

Когда она наконец вернулась, я пришла в школу раньше обычного, чтобы увидеть её первой. Я стояла за углом и смотрела, как она входит в ворота.

И замерла.

От той энергичной и веселой Мацумото осталась лишь пустая оболочка. Безжизненное тело, которое просто повторяло привычные движения. Она шла, как автомат. Смотрела прямо перед собой, не поднимая глаз. Здоровалась, когда с ней здоровались – но в её голосе не было жизни.

Я смотрела на неё из тени и чувствовала, как внутри разрастается что-то холодное и липкое.

В тот момент я поняла, что натворила.

Но так и не призналась.

.

.

.

«Наше время»

Голова гудит.

Такое чувство, будто меня ударили чем-то тяжёлым по голове, а потом заставили танцевать брейк-данс на бетонном полу. Не очень приятное ощущение. Я попыталась открыть глаза, но их тут же ослепил белый свет. Прикрывая лицо рукой, я попробовала снова. Медленно, сантиметр за сантиметром, я разлепила веки.

Белый потолок. Белые лампы. Сероватые стены, которые пахнут стерильностью и почему-то яблоками. Рядом – несколько пустых больничных коек, застеленных одинаковыми одеялами.

Я в больнице?

Моргнула. Осмотрелась внимательнее. Рядом стояла капельница – прозрачная жидкость медленно падала в трубку. Слева какой-то аппарат с измерительной линией, на которой прыгала зелёная точка. Справа – прибор для искусственного дыхания, который тихо, почти незаметно, шипел в такт моим вдохам.

Я лежала на койке с кислородной маской на лице. К рукам были прикреплены разного рода приборы – датчики, зажимы, пластыри с проводами. Чувствовала я себя всё ещё неважно. В глазах плыло, тело не слушалось, а во рту было сухо, как в пустыне.

Никогда такого со мной не было.

Я… не помню, как оказалась здесь.

– Наконец-то, – прошептала я. Голос звучал чужо – хрипло и слабо, будто не мой.

Почему я в больнице?

Попытавшись встать, я кое-что почувствовала… точнее, не почувствовала. Ног. Я не чувствовала ног. Совсем. Ни покалывания, ни тепла, ни холода. Ничего. Будто их не существовало. Будто меня обрезали ниже пояса.

Руки слабо, но всё же двигались. Я с трудом поднесла их к дыхательной маске и сдвинула её в сторону.

Воздух ударил в лицо – прохладный, свежий, с той же примесью яблок.

Тело под больничной рубашкой было полностью забинтовано. Я приподняла голову насколько хватило сил – и посмотрела вниз. Всё, что находилось ниже таза, было скрыто одеялом, но я не чувствовала даже его тяжести.

Неужели…

Точно. Всё произошло тогда, после концерта Баама. Та девушка – Саори – напала на нас. Она была с ножом. И она…

– Ударила меня, – прошептала я, и память хлынула обратно, как вода сквозь прорванную плотину.

Удар. Боль. Кровь на снегу. Мито, кричащая моё имя. Аяно, говорящая кому-то по телефону. А потом – темнота.

Я потеряла сознание.

Интересно, как там Мито? Как там Аяно? Что с ними случилось после? Саори… её поймали?

– О, уже очнулась?

Внезапно я услышала знакомый голос – тихий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Он доносился откуда-то справа, из-за шумящего аппарата.

Я повернула голову в сторону двери и увидела на пороге высокого парня. У него были светлые, почти русые волосы, собранные в низкий хвост, и внимательные карие глаза. Он был одет в нашу школьную форму – тёмно-синий пиджак, белая рубашка, аккуратный галстук. В руках он держал коричневый школьный рюкзак, из которого торчала папка с бумагами.

Парень подошёл чуть ближе, и я смогла разглядеть кое-что странное.

Его правая рука… она была механической. Серебристые сочленения, чёрные пластины, едва заметное гудение сервоприводов. Он двигал пальцами с той же лёгкостью, что и обычный человек, но я знала – это не было игрой света.

Тогда получается, сейчас передо мной стоит…

– Г-глава Кайзаки?

– Хватит уже, – он мягко улыбнулся и сел на стул рядом с койкой. – Просил же, называй меня просто Рю.

Парень положил рюкзак на пол, сложил руки на коленях и внимательно осмотрел меня. Его взгляд скользнул по лицу, задержался на маске, опустился к рукам. Лицо стало серьёзным – не суровым, но очень сосредоточенным.

– Как себя чувствуешь? – спросил он. – Мне Мацумото рассказала, что случилось. Честно говоря, я ждал, что ты очнёшься раньше.

– Н-не знаю, что и сказать, – слабым голосом выдавила я.

– Ты пришла в сознание – это уже хорошо.

– А сколько я спала?

Парень замолк. Он прикусил губу и опустил голову. Пальцы механической руки беззвучно сжались в кулак. Электрический привод почти неслышно загудел.

– Чуть больше месяца.

– Что?.. – я не поверила своим ушам.

– Тридцать четыре дня, – уточнил он. – Тебя привезли в критическом состоянии. Потеря крови была огромной, нож повредил позвоночник. Врачи говорили, что шансов почти нет.

– А что сейчас?

Рю поднял голову. В его глазах не было жалости – только правда, без прикрас.

– Сейчас ты жива. Но врачи говорят… – он помолчал. – Ниже пояса ты, скорее всего, не почувствуешь ничего. Операция прошла хорошо, но повреждения слишком серьёзные. Нервные окончания не восстановятся так быстро, даже если захотеть.

Я смотрела на него. На его спокойное лицо. На механическую руку, которая, казалось, жила своей собственной жизнью.

– Ты не боишься меня пугать такими перспективами? – спросила я, и в голосе прорезалась горечь.

– Боюсь, – ответил он. – Но врать хуже.

Где-то в коридоре послышались шаги. Быстрые, нервные, почти бегущие. Потом ещё одни – спокойные, но тоже торопливые.

Дверь распахнулась.

– Куросе!

На пороге стояла Мито. Её белые волосы растрепались, под глазами залегли тени, а щёки ввалились, будто она не ела несколько дней. Но в её глазах горел огонь – тот самый, который я когда-то погасила, но который, кажется, снова разгорался.

За её спиной стояла Аяно. Такая же уставшая, но спокойная. Она держала в руках небольшой пакет с фруктами и смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

Мито бросилась к моей койке, упала на колени и схватила меня за руку.

– Ты жива, – прошептала она. – Ты жива, дура. Ты не представляешь, как я боялась.

– Мацумото… – я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

– Мито, – поправила она. – Просто Мито. Мы же уже говорили.

Я посмотрела на неё. На её белые волосы, на её красные глаза, на её дрожащие губы. И вдруг поняла – я скучала по ней. Все эти годы, когда я делала вид, что она не существует, я скучала.

– Прости меня, – прошептала я. – Это я всё сделала. Всё. Я…

– Знаю, – тихо сказала Мито.

Я замерла.

– Знала с самого начала, – продолжила она. – Ты всегда была такой. Неуклюжей, когда дело касалось чувств. И когда я нашла телефон, я увидела сообщения, то поняла, что это была ты. Ведь в классе не было никого нас двои. А потом, когда травля началась… я подумала: если она так поступила, значит, ей было больно. Значит, я сделала что-то не так. Думала, что я заслужила это…

– Что? – я не поняла.

– Я лезла к тебе, – Мито вытерла слёзы рукавом. – Каждый день. Каждый божий день. А ты хотела побыть одна. Ты имела на это право. Я переступила твои границы, и ты ответила. Да, неправильно. Да, жестоко. Но кто я такая, чтобы судить?

Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

Она знала. Она всегда знала. И всё равно защищала меня. Не давала никому трогать, когда в школе начали подозревать. Прикрывала перед учителями. А потом, когда всё утихло…

– Почему ты не сказала? – спросила я.

– Потому что ты не была готова, – ответила Мито. – И я не была готова. Прошло четыре года, а мы всё ещё не можем поговорить нормально.

Она сжала мою руку.

– Но сейчас… сейчас мы поговорим. Прямо здесь. Прямо сейчас. Что бы ты ни сказала, что бы ни сделала – я прощу. Потому что мы – одного поля ягоды.

Я заплакала.

Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Всё, что копилось годами – боль, вина, злость, отчаяние – вырывалось наружу и растворялось в белых больничных простынях.

– Прости, – шептала я. – Прости меня. Я не хотела. Я просто… завидовала. Ты была такой яркой, а я… ничем.

– Ты не ничем, – сказала Мито. – Ты – Куросе. Ты – та, кто встал между мной и ножом. Ты – та, кто не побоялась. И это дорогого стоит.

Аяно подошла к койке и положила пакет с фруктами на тумбочку. Она молчала, но в её глазах я видела понимание.

– Я принесла мандарины, – сказала она. – Будешь?

Я рассмеялась сквозь слёзы.

– Буду.

.

.

.

Рю ушел, и мы остались сидели втроём в маленькой палате. Мито рассказывала, что случилось после того вечера. Как скорая увезла меня. Как она ехала в машине, держала меня за руку и молилась всем богам, каких знала. Как Аяно приехала в больницу на такси, не дожидаясь утра. Как вызвали моих родителей, которые примчались из другой префектуры.

– Саори арестовали, – сказала Мито. – Её нашли на следующий день. Она шла по улице и смеялась. Полиция сказала, что она… была не в себе. Отправили на принудительное лечение.

– Бедная, – прошептала я.

– Что? – Мито не поняла.

– Она тоже была жертвой. Просто не нашла сил справиться.

Мито посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. А потом кивнула.

– Ты изменилась, Куросе.

– Я просто устала ненавидеть.

Аяно разрезала мандарин и протянула мне дольку. Я взяла её дрожащими пальцами и отправила в рот. Сладко. Кисло.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – ответила Аяно. – Завтра принесу ещё.

В этот момент в палату тихо вошёл мужчина.

Высокий, в белом халате, накинутом поверх чёрной водолазки. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем положено по субординации. Узкие золотистые глаза, которые смотрели на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой.

– Моя пациентка очнулась, а мне никто не сказал? – произнёс он, театрально разводя руками. – Как нехорошо.

– Доктор Шива, – Мито встала. – Вы… её лечащий врач?

– Ну а кто же ещё? – он подошёл к койке, взял мою карту, висевшую в ногах, и бегло просмотрел записи. – Сердечный ритм в норме, давление стабилизировалось. Глаза реагируют на свет. – Он посмотрел на меня поверх карты. – Как самочувствие, Куросе?

– Как будто меня переехал грузовик, – честно ответила я.

– Хорошо, значит, шок прошёл, – он улыбнулся и повесил карту обратно. – Шучу. На самом деле, я впечатлён. Чуть больше месяца в коме – и такие показатели. Вы даже не представляете, сколько раз я заходил к вам ночью и проверял пульс, думая, что всё, конец.

– И что же? – спросила я.

– А ничего. Вы упрямая. Как и все мои пациенты, – он перевёл взгляд на Мито и Аяно. – Вы, кстати, тоже мои пациенты, по косвенным признакам. Но это не важно.

Он сел на стул, который освободил Рю, и сложил руки на коленях. Потом наклонился ко мне и сказал тихо, только для меня:

– Вы знаете, что с вашими ногами, да?

– Да, – кивнула я.

– Не буду врать, восстановление маловероятно, – он говорил спокойно, без фальшивой бодрости. – Но чудеса случаются. Я видел людей, которые поднимались с колясок через год, через два, через пять. Если вы справитесь с этим, справитесь и с тем, что было в прошлом.

Я посмотрела на свои руки. На шрамы, которые на этот раз появились не от моих собственных ножниц. На капельницу, которая капала мне в вену.

– Я попробую, – сказала я.

– Вот и славно, – Шива встал, поправил воротник халата. – Через час придёт физиотерапевт. Не спорьте с ним, делайте, что говорит. И помните, – он посмотрел на Мито, потом на Аяно, потом снова на меня. – Вы не одна.

Он вышел из палаты так же тихо, как и вошёл. Только края халата мелькнули за дверью.

Мы молчали. Я смотрела в окно, где падал снег. Мито сидела рядом, держала меня за руку. Аяно разрезала ещё один мандарин.

За окном смеркалось. Наступал новый день.

– Куросе, – сказала Мито.

– Да?

– Ты ведь знаешь, что Рю пришёл к тебе не просто так? Он был здесь каждую неделю. Спрашивал о твоём состоянии. Даже цветы приносил – вон, на подоконнике завяли.

Я повернула голову и увидела букет ромашек. Засохший, но всё ещё хранящий форму.

– Зачем? – спросила я.

– Спросишь у него сама, когда выпишешься, – ответила Мито. – А пока… просто отдыхай.

Я закрыла глаза.

Перед тем, как провалиться в сон, я почувствовала, как чья-то тёплая ладонь сжала мои пальцы – нежно, почти боязливо.

– Я с тобой, – прошептала Мито.

– И я, – добавила Аяно.

– И я, – раздалось из коридора. Голос Шивы.

Я улыбнулась.

И провалилась в темноту – но теперь эта темнота не была пустой.

В ней горели маленькие огоньки.

.

.

.

«Неделю спустя»

– Куросе, ты спишь?

Мито стояла в дверях палаты с огромным пакетом мандаринов. Аяно была за её спиной – с книгой в руках и вечной своей серьёзностью на лице.

– Нет, – ответила я. – Входите.

Они зашли. Аяно села на стул, открыла книгу. Мито плюхнулась на край больничной койки, чуть не скинув капельницу.

– Аккуратнее! – воскликнула медсестра из коридора.

– Извините! – крикнула Мито и прижала палец к губам. – Тсс, – прошептала она, хотя сама же и шумела.

– Ты невыносима, – сказала я, но в голосе не было злости.

– Знаю, – улыбнулась она.

В коридоре послышались шаги. Размеренные и уверенные.

– А вот и наш ангел в белом халате, – сказала Мито.

В дверях показался Шива с планшетом в руках и с той самой загадочной улыбкой, от которой у пациентов поднималось давление.

– Куросе, у меня для вас хорошие новости, – сказал он. – Ваши анализы улучшаются. Если так пойдёт дальше, через пару недель вас переведут в обычную палату.

– А ноги? – спросила я.

– А ноги, – он помолчал, – мы будем ждать.

Я кивнула. Я научилась ждать.

Шива подошёл к койке, проверил аппараты, изменил настройки капельницы. Потом внимательно посмотрел на меня.

– Вы знаете, Куросе, – сказал он. – Я видел много пациентов. Тех, кто сдавался. Тех, кто боролся до последнего. Но в вас есть нечто особенное.

– И что же?

– Вы не просто отвечаете за свои поступки. Вы отвечаете за тех, кто рядом. Это дорогого стоит.

Он вышел.

Мито почесала затылок.

– Какой странный доктор, – сказала она. – Но, кажется, хороший.

– Лучший, – ответила Аяно, сидя у окна.

За окном падал снег.

Медленно. Бесшумно.

И в этом снеге, в этой тишине, в этом белом безмолвии я чувствовала, что жизнь продолжается. Несмотря на боль. Несмотря на прошлое. Несмотря на то, что я сделала, и на то, что сделали со мной.

Мы сидели втроём в маленькой палате. Мито щипала мандарины. Аяно читала. Я смотрела на них и улыбалась.

Впервые за долгое время – по-настоящему.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 14

«ДАВАЙ ОСТАНЕМСЯ ДРУЗЬЯМИ»

«От лица Куросе»

Прошёл уже месяц с тех пор, как я очнулась в больнице.

Целый месяц уколов, процедур, физиотерапии и бесконечных разговоров с психологом, который пытался убедить меня, что жизнь не закончилась. Сначала я не верила. Потом начала слушать. А потом… потом я просто устала сопротивляться.

Сегодня меня должны выписать. Поэтому я была сильно взволнована, особенно когда в палате собралось столько людей.

– Ура, Куросе сегодня выписывают! Ура-ура-ура! – кричала Мито во весь голос, напевая при этом какую-то песню на английском. Её голос эхом разносился по палате, заставляя медсестёр за дверью улыбаться и качать головами. В белых волосах Мито запуталась нитка от бинта – я заметила, но не сказала. Пусть ходит, пока кто-нибудь не подшутит.

– Хватит уже, Мито, – прикрыв лицо рукой, произнесла Аяно. Она сидела на подоконнике, скрестив ноги, и делала вид, что читает книгу. Но я видела – её глаза бегали по строчкам, но ни на одной не задерживались.

– Ну ладно тебе, – сказал парень, стоявший у окна. Он чистил яблоко от кожуры, и та падала длинной спиралью, почти не обрываясь. – Дай ей немного порадоваться. Такое событие.

Кайзаки Рю – глава школьного совета, тот самый парень с механической рукой. Он пришёл в свитере и джинсах, без школьной формы, и выглядел почти обычным. Почти потому, что, когда он поворачивался к свету, в его карих глазах вспыхивали золотые искорки, которых я раньше не замечала.

Он приходил ко мне каждую неделю. Сначала я думала, что ему просто нужна отчётность как главе совета. Потом он начал приносить цветы. Потом книги, которые я любила в детстве. А на прошлой неделе принёс ромашки – живые, полевые, пахнущие летом, хотя за окном всё ещё лежал снег.

Я не спрашивала, зачем. Боялась услышать ответ.

– Я же сказал: пока не подпишут документы, её не выпустят отсюда, так что тихо мирно ждём, – послышался голос Шивы напротив.

Он сидел на соседней койке и перебирал бумаги, подправляя очки. Я не думала, что он носит очки. Это был первый раз, когда он их надел… Хотя нет, был один момент – они тогда висели у него на воротнике, когда он выходил из операционной, уставший и бледный.

– Но всё-таки, – подала голос девочка, сидевшая на соседней койке, рядом с которой лежали костыли, – утвердили же, что её выпишут именно сегодня, разве не так?

Ишикава Изуми. Я слышала её историю – опухоль мозга, операция, чудо. Она тоже лечилась у Шивы и теперь проходила реабилитацию. Ходила с трудом, но каждый день делала несколько шагов больше, чем вчера.

Сильная девочка, пускай и младше меня на два года. Я смотрела на неё и думала: если она смогла подняться, почему не смогу я?

– Верно, – отозвался парень, сидящий рядом с Изуми. – Куросе должны выписать сегодня, но пока нам не дадут разрешение, мы не можем просто уйти. Бумажная волокита.

Миято Хиракура. Тот самый парень, о котором столько говорили в школе. Я видела его редко – он часто пропускал занятия.

– Это, конечно, всё радует, – раздался голос справа. – Но, Куросе… откуда у тебя столько друзей?

Рядом со мной на стуле сидел мужчина средних лет с чуть седыми волосами и карими глазами. Мой отец. Он выглядел растерянным – не привык, чтобы его тихая, незаметная дочь собирала вокруг себя столько людей.

– Эм… – я замялась, чувствуя, как щёки заливает краска. – Так получилось, – я криво улыбнулась. – Кстати, отец.

– Да?

– А где мама?

Отец немного помолчал, затем вздохнул.

– Твоя мама слегка приболела. Ничего страшного, простой грипп.

– Ясно…

Я опустила глаза. Мама боялась больниц. После того случая в средней школе, когда меня привезли с порезами на руках, она не могла смотреть на белые стены и капельницы. Но я знала – если бы ей разрешили, она пришла бы. Просто сейчас она боролась с другой болезнью – страхом.

– Не переживай, – сказал отец, положив свою широкую ладонь на мою. – Она ждёт тебя дома. Пирог испекла.

– Яблочный? – спросила я, почувствовав, как предательски урчит желудок.

– Какой же ещё.

Мито, услышав про пирог, подскочила как ошпаренная.

– Яблочный пирог? Я тоже хочу!

– Ты не приглашена, – отрезала Аяно, даже не поднимая головы от книги.

– Злюка.

– Ты её знаешь всего ничего, а уже обзываешься, – заметил Кайзаки, протягивая мне очищенное яблоко.

Я взяла. Сочное, сладкое, с лёгкой кислинкой. – Спасибо.

– Не за что.

Он улыбнулся, и я снова отвела взгляд. Слишком яркая улыбка. Слишком тёплая. Не для меня.

– Кстати, – Изуми вдруг приподнялась на койке, опираясь на локти. – А что будет после выписки? Ты вернёшься в школу?

– Наверное, – я пожала плечами. – Если разрешат врачи.

– Разрешат, – сказал Шива, не поднимая головы от бумаг. – Но с условием.

– Каким?

– Физиотерапия два раза в неделю. И никаких самостоятельных прогулок до полного восстановления.

– Поняла.

Я посмотрела на свои ноги. Они по-прежнему не чувствовали ничего. Врачи говорили, что это может пройти. Что нервы иногда восстанавливаются. Но я не надеялась. Надежда слишком часто обжигала.

– Куросе, – сказал Миято, и все замолчали. – Я знаю, что чувство вины не проходит быстро. Но ты не должна зацикливаться на прошлом. – Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки. – Поверь, я знаю, о чём говорю.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле.

– Он прав, – добавил Шива, откладывая бумаги в сторону. – Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на сожаления. Тем более у тебя, Куросе, теперь целая команда поддержки. – Он обвёл рукой палату. – Эти люди не бросят тебя. Даже если ты попросишь.

– И не надейся, что отделаешься, – усмехнулась Мито.

– Обещаю, – тихо сказала я.

В этот момент дверь палаты с шумом распахнулась.

– А вот и документы! – медсестра вбежала с бумагами, улыбаясь во весь рот. – Подписывайте, Цукаса-сан, и вы свободны.

Отец взял ручку, пробежал глазами по строчкам и поставил подпись.

– Всё, – сказал он. – Ты свободна.

На секунду в палате воцарилась тишина. А потом Мито заорала:

– УРА! КУРОСЕ СВОБОДНА! – и тут же начала напевать ещё громче.

– Ты невыносима, – сказала Аяно, но я заметила, как краешки её губ дрогнули в улыбке

– Знаю, – ответила Мито, ничуть не обидевшись.

Мы начали собираться. Изуми попрощалась первой – ей нужно было на процедуры, и она уехала на коляске, которую толкал Миято. Он молча кивнул мне на прощанье, и я кивнула в ответ.

Кайзаки помог отцу сложить вещи в сумку – немногочисленные книги, несколько футболок, засохшие ромашки на подоконнике. Он взял их бережно, как что-то ценное, и положил сверху.

– Ты это… – начал он, но не закончил и смущённо потёр затылок.

– Что? – спросила я.

– Ничего. Потом скажу.

Он быстро вышел из палаты, и я осталась с Мито и Аяно.

– Куросе, – сказала Мито, подходя ближе. – Ты прости меня. За то, что тогда. За всё.

– Ты уже просила прощения, – ответила я. – Хватит.

– А я ещё раз попрошу. – Она взяла меня за руку. – Ты мой друг. Самый дорогой. Даже если ты не считаешь меня подругой.

– Считаю, – тихо сказала я. – Просто… мне нужно время.

– У нас есть время, – ответила Аяно. – Всё время мира.

.

.

.

Мы вышли из больницы. Вечерний воздух был холодным и колючим, но я вдыхала его полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие.

Снег почти растаял. Кое-где ещё лежали грязные комки, но в воздухе пахло весной – сыростью, землёй, чем-то новым.

– Ну что, – сказал отец, открывая дверь машины. – Поехали домой?

– Да, – ответила я, садясь на заднее сиденье.

Мито и Аяно втиснулись рядом, несмотря на протесты отца. Кайзаки подсел на переднее сиденье, и когда машина тронулась, я посмотрела в окно.

Больница оставалась позади. Белое здание, тёмные окна, свет в приёмном покое. Там оставались те, кому ещё предстояла борьба.

А мы ехали домой.

– Куросе, – сказала Мито, положив голову мне на плечо.

– М?

– Да… ничего. Прости.

Я улыбнулась.

– Не извиняйся.

За окном зажигались фонари. Где-то вдалеке слышался смех. Жизнь продолжалась

И, кажется, начиналась новая – для всех нас.

.

.

.

Дорога до дома заняла около получаса.

Всё это время Мито не умолкала ни на секунду – рассказывала о школе, о том, как они с Аяно украшали класс к Новому году, о том, как чуть не подралась с каким-то парнем из параллели («он обижал первоклашку, я не могла пройти мимо!»). Аяно иногда вставляла комментарии – короткие, ёмкие, обычно для того, чтобы поправить Мито. Кайзаки молчал, но я видела, как он иногда поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

Отец не вмешивался. Только улыбался в усы.

– Куросе, – сказала Мито, когда мы свернули в знакомый двор. – А у тебя дома есть что-нибудь сладкое? Кроме пирога?

– Мама что-нибудь придумает, – ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Дом. Я так давно не была дома.

Машина остановилась у подъезда. Отец вышел первым, открыл дверь с моей стороны и протянул руку. Я оперлась на неё, пытаясь подняться самостоятельно – и у меня почти получилось. Ноги дрожали, подкашивались, но я стояла.

– Молодец, – тихо сказал отец.

Я оперлась на его руку, и мы медленно пошли к двери.

Мито, Аяно и Кайзаки шли сзади, неся сумки и пакеты с фруктами. Аяно что-то говорила Мито, та смеялась. Кайзаки просто шёл и улыбался.

Дверь в квартиру открылась до того, как отец успел достать ключи.

На пороге стояла мама.

Невысокая, с пепельными волосами, собранными в пучок, и такими же карими глазами, как у меня. Она была в домашнем халате, на ногах – шерстяные носки. Лицо бледное, под глазами круги – грипп и правда дал о себе знать.

Но когда она увидела меня, её глаза наполнились слезами.

– Цукаса… – прошептала она.

– Мама, – ответила я, и голос дрогнул.

Она шагнула ко мне – и тут же чуть не упала, потому что забыла про слабость. Отец подхватил её за локоть.

– Тихо-тихо, – сказал он. – Она не убежит.

Мама рассмеялась сквозь слёзы. Я тоже.

Она обняла меня – осторожно, боясь причинить боль. Но мне не было больно. Только тепло. Только родной запах цветочных духов и выпечки.

– Я так скучала, – прошептала она мне в волосы.

– Я тоже, – ответила я.

Мы стояли так несколько секунд, пока Мито не шмыгнула носом за моей спиной.

– Какая трогательная сцена, – сказала она всхлипывая. – Я сейчас сама расплачусь.

– Ты уже плачешь, – заметила Аяно.

– Это глаза потеют!

Мама отстранилась и посмотрела на моих друзей.

– А это…?

– Это мои… – я запнулась, не зная, как их назвать. – Друзья.

– Я Мито! – беловолосая выскочила вперёд и протянула руку. – Самая лучшая подруга вашей дочери!

– Аяно, – коротко представилась вторая, кивнув головой.

– Кайзаки Рю, – парень слегка поклонился. – Глава школьного совета. Приятно познакомиться.

Мама переводила взгляд с одного на другого, и её улыбка становилась всё шире.

– Заходите, – сказала она, отступая в сторону. – Пирог как раз остывает

.

.

.

Мы вошли в квартиру.

Маленькая, но уютная. В гостиной пахло яблоками и корицей. На столе, накрытом клетчатой скатертью, стоял большой пирог – румяный, с сахарной корочкой, от которого поднимался пар. Рядом – чашки с чаем, блюдце с вареньем, тарелка с печеньем.

– Садитесь, – сказала мама, но сама ушла на кухню – наверное, за ещё одной чашкой.

Отец помог мне сесть на стул. Ноги не слушались, но я справилась.

Мито плюхнулась рядом, Аяно села напротив, Кайзаки – тоже напротив, но так, чтобы видеть меня.

– Твоя мама очень добрая, – сказала Мито, оглядывая комнату. – И квартира такая… душевная.

– Спасибо, – ответила я, чувствуя неловкость.

Мама вернулась с чашкой и села рядом с отцом. Мы сидели за столом – все вместе, и это было так странно и так правильно одновременно.

– Ну, – сказала мама, берясь за нож. – Кому какой кусочек?

Все заговорили одновременно:

– Мне побольше!

– Мне с краю.

– Можно с яблоком?

– А там есть яблоки?

Я рассмеялась.

– Всем по кусочку, мам.

Мы ели пирог, пили чай, разговаривали. Мито рассказывала маме про школу, про учителей, про то, как я помогала ей с домашним заданием («она очень умная, ваша дочь!»). Аяно вставляла комментарии. Кайзаки рассказывал про студсовет, про мероприятия, которые планируются на весну. Отец слушал и кивал.

А мама смотрела на меня и улыбалась.

Я видела в её глазах слёзы – но теперь это были слёзы счастья.

Время пролетело незаметно. Часы пробили десять, и Аяно первой поднялась из-за стола.

– Мне пора, – сказала она. – Завтра рано вставать.

– Я тоже, – добавил Кайзаки, хотя было заметно, что ему не хочется уходить. – Куросе, завтра зайду после школы. Можно?

– Можно, – ответила я.

Он улыбнулся и вышел в коридор. Аяно последовала за ним.

– Мито, ты идёшь? – спросила Аяно, уже надевая пальто.

– Я…

Мито посмотрела на меня. Потом на маму. Потом снова на меня.

– Я останусь, если вы не против? – тихо спросила она. – Чтобы Куросе не было одной в первую ночь.

Мама переглянулась с отцом.

– Конечно, оставайся, – сказала мама. – У нас есть раскладушка. Я постелю.

– Спасибо.

Аяно кивнула и вышла. Кайзаки тоже. Дверь закрылась, и в коридоре стало тихо.

– Ну что, – сказала мама, направляясь в спальню за постельным бельём. – Я сейчас всё принесу.

Отец помог мне пересесть в кресло-каталку – временную, взятую в больнице напрокат. Я пока не могла ходить самостоятельно, но врачи говорили, что это дело времени.

– Ты как? – спросил он, наклоняясь ко мне.

– Хорошо, пап. Правда.

Он поцеловал меня в лоб и ушёл помогать маме.

Мы с Мито остались одни.

– Твои родители классные, – сказала она, садясь на пол рядом с моим креслом.

– Да, – ответила я. – Лучшие.

Она помолчала, потом взяла меня за руку.

– Ты не бойся, – сказала она. – Всё будет хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. – Она улыбнулась. – Я же всегда права.

Я фыркнула.

– Ты всегда самоуверенна.

– Это тоже.

Пришли родители. Мама постелила раскладушку рядом с моей кроватью, отец принёс второе одеяло и подушку.

– Если что – будите, – сказала мама, пожелав нам спокойной ночи.

Они ушли. Свет в коридоре погас.

Я лежала в своей кровати – настоящей, своей, с любимым пледом и мягкой подушкой. Мито возилась на раскладушке, никак не могла устроиться.

– У тебя скрипит, – пожаловалась она.

– Ты слишком много вертишься.

Она затихла.

– Куросе?

– М?

– Ты спишь?

– Ещё нет.

– Я рада, что ты вернулась домой.

Я смотрела в потолок, на котором когда-то, в детстве, наклеила светящиеся звёзды. Они погасли, но их очертания всё ещё были видны.

– Я тоже, – ответила я.

– И знаешь что? – её голос стал серьёзным.

– Что?

– Ты не одна. И никогда больше не будешь одна. Я не позволю.

В темноте я улыбнулась.

– Спасибо, Мито.

– Не за что.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Куросе.

Я закрыла глаза.

И впервые за долгое время заснула без страха.

.

.

.

Утро следующего дня

Я проснулась от запаха блинов.

Солнце светило в окно, заливая комнату золотистым светом. Где-то на кухне гремела посуда, слышался голос мамы – она что-то напевала.

Мито на раскладушке уже не было. Только скомканное одеяло и отпечаток головы на подушке.

Я села в кровати – на этот раз сама.

Ноги не слушались, но я почувствовала в них слабое, едва уловимое тепло. Может, мне показалось. А может, нет.

– А вот и наша именинница! – Мито ворвалась в комнату с тарелкой блинов. – Не именинница, конечно, но повод есть!

– Какой? – спросила я.

– Ты проснулась – уже праздник!

Она поставила тарелку на тумбочку и уселась на край кровати.

– Куросе, – сказала она, глядя мне в глаза.

– Что?

– Я серьёзно. Я очень рада, что ты есть. И что мы встретились. Даже если сначала было плохо.

Я положила ладонь поверх её руки.

– Я тоже рада.

За окном чирикали воробьи.

Начинался новый день – первый день моей новой жизни.

– А теперь ешь, – сказала Мито, пододвигая ко мне тарелку. – Мама сказала, что если ты не съешь всё, она обидится.

Я взяла блин.

Тёплый. Мягкий. С маслом.

Вкус дома.

– Куросе, – вдруг сказала Мито. – Давай останемся друзьями. Навсегда. Без всяких «если» и «но».

Я посмотрела на неё. На её белые волосы, на её светящиеся глаза, на её искреннюю улыбку.

– Давай, – сказала я. – Навсегда.

И впервые за четыре года я сказала это без сожаления в голосе.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 15

«КОНЕЦ ПЕРВОГО ГОДА»

Прошла неделя, а это значит, что через ещё три недели заканчивается наш учебный год.

За это время многое произошло, и хорошее, и плохое. Но всё же он выдался и вправду необычным. Интересно, связано ли это как-то с Миято?

Чёрт, почему я опять вспоминаю его? Уж сильно он засел в моей голове… Хотя не только он, но и все остальные. Каждый из них оставил свой глубокий и яркий след.

– Аяно-чка!

Внезапно сзади кто-то подошёл и закрыл мои глаза руками. Ладони были тёплыми и маленькими, пальцы чуть дрожали. Я прикоснулась к ним и, не раздумывая, сказала:

– Мито, это ты?

– Ого, как всегда, в ударе! – в голосе девушки послышалась смешинка. – Но здесь не только я.

Она опустила руки и сделала несколько шагов назад. Я повернулась и увидела, что рядом с ней стоит ещё кто-то, но на коляске.

– Куросе? Ты тоже тут?

– Д-да… – Цукаса выглядела смущённой и теребила край своей школьной юбки. – Мито позвала.

– Именно! – Мито поставила руки на бёдра. – Хотела показать, чем занимаются простые ученики этой школы. А то Куросе всё время занята в совете, а сейчас ей дали возможность отойти от дел.

– Отойти от дел? Уйти что ли? – я подняла бровь. – Тогда им не нужно взять заместителя?

– Такое дело… – начала Куросе, но её тут же перебила Мито.

– Тут ты права! Поэтому мы и пришли к тебе.

– Ко мне?

Я напряглась.

Неужели эти двое хотят попросить, чтобы я стала этим заместителем? Перспектива меня не радовала. Слишком много ответственности, слишком много общения, слишком много всего, чего я обычно избегала.

– Помнишь нашу Шизу? – спросила Мито.

– А? Ты про мою одноклассницу?

– Да-да. Я с ней училась ещё в средней школе, поэтому я тоже её знаю.

И не многовато у нее знакомых?

– Так вот, она решила стать заместителем. Прикольно, да?

Я немного удивилась, но не подала виду.

Шизу решила стать временным замом совета с Кайзаки? Интересно, но, похоже, я поняла почему…

Кайзаки очень даже популярен в школе. Его многие уважают и любят. Говорят ещё, что он из богатой семьи. Некоторые видели его с ограниченной коллекцией часов от Rolex, да и вообще он довольно часто появлялся в школе то с одними часами, то с другими. Наверное, тогда-то и пошли эти слухи. После того случая я не видела на его запястье часов, хотя след явно остался. Я хорошо это помню. Когда мы сидели в больнице у Куросе, он вертел яблоко в руках, и на коже было светлое пятно, будто он долго носил что-то тяжёлое.

– Шизу значит… Впрочем…

– Не удивительно, да? – Мито склонила голову набок.

– Да, именно.

Мито улыбнулась. Куросе тоже посмотрела на неё и мягко улыбнулась.

– Кстати, – Мито хлопнула в ладоши. – Нас тут Миято позвал в музыкальный клуб. Хотел сделать какой-то сюрприз. Хочешь с нами?

– Сюрприз? – я замялась, взвешивая все за и против.

Хотелось ли мне идти? Не очень. Но что-то внутри – то самое чувство, которое я всё ещё не могла объяснить, – тянуло туда.

– Раз он позвал только вас, то, может, это только вам предназначено? – попробовала я возразить.

– О чём это ты? – Мито тут же подошла ближе и схватила меня за плечи. – Ну уж нет! Если иду я, то идёшь и ты. И наоборот. Возражения не принимаются!

– Х-хорошо! – я попыталась высвободиться. – Только не дави так. Больно же.

– А, ой, прости, – Мито отступила, но глаза её продолжали сиять.

Куросе тихонько рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

– Вы правда похожи на сестёр, – сказала она.

– Не дождёшься, – буркнула я, но сердце все равно екнуло.

.

.

.

Мы направились в сторону музыкального клуба.

Коридоры школы были почти пусты. Занятия уже закончились, и большинство учеников разошлись по домам или кружкам. Только редкие голоса доносились из-за закрытых дверей.

Куросе катила коляску медленно, но уверенно. Мито шла рядом, что-то рассказывая, жестикулируя так активно, что чуть не сбила табличку с расписанием. А я шла чуть позади и наблюдала за этой странной, но такой правильной картиной.

– Аяно, ты чего отстаёшь? – обернулась Мито.

– Да иду я.

Мы остановились у дверей музыкального клуба.

Изнутри доносились приглушенные звуки, будто кто-то настраивал что-то.

Тук-тук!

Мито постучала и, не дожидаясь ответа, распахнула дверь.

– Входите, – раздался голос Миято изнутри. – Я как раз заканчиваю.

Мы вошли. Музыкальный клуб заливал мягкий вечерний свет. Лампы ещё не включили, и помещение освещалось только через большие окна. Пианино стояло в центре, чёрное и блестящее.

Миято сидел за ним, закрыв крышку клавиш, и смотрел на нас.

– Спасибо, что пришли, – сказал он, вставая.

– Что за сюрприз? – нетерпеливо спросила Мито.

– Сейчас узнаете.

Он подошёл к стене и отодвинул штору.

За ней оказалась небольшая доска, на которой были прикреплены фотографии. Наши фотографии – с концерта Баама, из больницы, из школы. И одна, на которой мы все стояли на крыше больницы, а за нами падал снег.

– Это… – начала я.

– Память, – сказал Миято. – Я подумал, что мы должны запомнить этот год. И я решил сделать альбом.

– Сам? – удивилась Куросе.

– С помощью Шизу и учителя Рики, – он чуть смутился. – Я не очень умею, так что…

– Красиво, – тихо сказала я.

– Тебе Шизу помогла говоришь? – спросила Куросе, подъезжая к доске.

– Да… – парень запнулся. – Мы с ней не много подружились, и я попросил… понаблюдать за всеми со стороны и снять моменты из школы.

– А вы и в правду сдружились, рас сделали такое. – сказала Мито, подбежав к доске и рассматривая снимки. – О, это я сплю на перемене! Это тоже она сняла? – она прищурилась. – У меня волосы торчат!

– Ты всегда спишь на переменах, – заметила Куросе.

– Но не надо же это фотографировать!

– Буду знать, – усмехнулся Миято.

– Так это ты снял?

– Хе-хе, – на вопрос, парень лишь ехидно посмеялся, поворачиваясь к окну.

Я подошла ближе и увидела фотографию, на которой мы с Мито сидим в беседке, едим бэнто и смеёмся. Я не помнила, кто нас снял. Но помнила тот день, как будто он был вчера.

– А это? – Мито ткнула пальцем в снимок, на котором были запечатлены Куросе и Кайзаки. Они стояли в коридоре школы, и Кайзаки поправлял галстук Куросе – так естественно, будто делал это сотни раз.

– Это Шизу сняла, – Миято кашлянул. – Сказала, что это… трогательно.

Куросе покраснела.

– Ничего там не трогательно, – пробормотала она, но не отвела взгляд от фотографии.

– Есть ещё, – Миято указал на самую большую фотографию в центре.

На ней были мы все. Миято, Изуми, Куросе, Кайзаки, Мито, я. Мы стояли на крыше больницы, на фоне зимнего заката. Кто-то улыбался, кто-то нет. Но все были живы. Все были здесь.

– Когда это успели снять? – спросила я.

– Я попросил доктора Шиву, – ответил Миято. – Он не отказал.

– Какой же он всё-таки странный, – вздохнула Куросе, но без осуждения.

– Хороший, – поправил её Миято. – Странный и хороший.

Мы стояли и смотрели на фотографии. Тишина не была тяжёлой, а такой, когда все слова уже сказаны, а чувства остались.

– Миято, – позвала Мито.

– М?

– Спасибо. За альбом. За этот год. За то, что мы встретились.

Он опустил голову. Его уши покраснели – то ли от смущения, то ли от тепла в комнате.

– Не за что, – ответил он. – Спасибо вам. Что вы есть.

Я смотрела на него и думала.

О болезни Миято знали не все. Многие даже не догадывались. А те, кто знали, делали вид, что не знают. Так было проще.

Но сегодня, глядя на эту доску с фотографиями, на его улыбку, на его живые глаза, я поняла: он не хочет, чтобы его жалели. Он хочет, чтобы его помнили.

Не как больного мальчика. Не как того, кто скоро уйдёт. А как друга. Как человека, который пытался. Который боролся. Который жил.

– Миято, – сказала я, и он повернулся.

– Что?

– Сыграй нам что-нибудь. На прощание.

Он помолчал. Потом кивнул и сел за пианино.

Миято понял, что означает: «На прощанье». Все-таки, об этом знают только мы двое, и никто больше в этой комнате.

Пальцы парня коснулись клавиш. И полилась музыка.

Знакомая, тихая, почти прозрачная. «Жизнь, которую мне подарили родители». Но в его исполнении она звучала иначе. Не как прощание, а как обещание.

Мы слушали. Мито прижалась щекой к плечу Куросе. Куросе закрыла глаза. Я стояла у окна и смотрела, как за стеклом медленно кружатся последние снежинки уходящей зимы.

Музыка закончилась.

Никто не хлопал. Просто стояли в тишине, пока последняя нота таяла в воздухе.

– Спасибо, – прошептала Мито.

Миято кивнул, встал и закрыл крышку пианино.

– Пора, – сказал он. – Скоро закроют школу.

Мы вышли в коридор. Наши шаги эхом разносились по пустым этажам.

– Ты завтра придёшь? – спросила Мито у Миято.

– Если позволят.

– Позволят, – ответила Куросе. – Ты же упрямый.

Миято улыбнулся.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

.

.

.

Мы вышли на улицу. Снег почти растаял, и по асфальту бежали тонкие ручьи.

Мито покатила коляску Куросе к остановке. Я шла рядом.

– Куросе, – позвала Мито.

– М?

– А почему ты решила не возвращаться в совет? Даже после того, как восстановишься?

Куросе помолчала.

– Наверное, потому что я устала быть в тени, – ответила она. – Всю жизнь я была за кулисами. Помогала, но не участвовала. А теперь… теперь хочу попробовать что-то другое.

– Например? – спросила я.

– Например, просто быть. Без списка дел. Без обязательств. Быть подругой, дочерью, ученицей. Может быть, кем-то ещё.

Я посмотрела на неё.

– Получится.

– Откуда знаешь?

– Просто знаю.

Мито хмыкнула, но ничего не сказала.

Мы дошли до остановки. Автобус подъехал, Мито помогла Куросе подняться, и когда двери закрылись, я осталась одна.

Стояла, смотрела на удаляющийся автобус и думала о том, как много изменилось за этот год. И как мало я сама изменилась внутри.

Или всё-таки изменилась?

– Аяно! – окликнул меня кто-то.

Я обернулась. На другой стороне улицы стоял Миято. Он махал рукой – не сильно, почти лениво, но так, что я не могла не заметить.

– Что? – крикнула я.

– Завтра последний день занятий! – крикнул он в ответ. – Не опаздывай!

– Я не опаздываю! – возмутилась я, хотя на самом деле иногда опаздывала. Часто.

– Знаю! – он улыбнулся. – Просто напомнил!

Он развернулся и пошёл в сторону больницы. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом.

– Странный, – прошептала я.

Но в этом странном было что-то такое, что заставляло меня верить: всё будет хорошо. Даже если нет. Даже если конец ближе, чем кажется.

– Странный… – повторила я тише.

И пошла домой.

.

.

.

Конец учебного года

Три недели пролетели как одно мгновение.

Последний день занятий выдался солнечным – почти летним. В школе пахло цветами и предвкушением каникул.

Ученики обменивались записками, прощались со старшеклассниками, которые уходили, и строили планы на следующий год.

Мы собрались во дворе – Мито, Куросе, Кайзаки, Шизу, Изуми, Миято и я. Изуми приехала специально, чтобы поздравить нас с окончанием первого года. Она ходила своими ногами, опираясь на трость, но шла – сама.

– Смотри-ка, – сказала Мито, показывая на Изуми. – Почти бежит.

– Ты преувеличиваешь, – улыбнулась Изуми.

– Ни капли.

Мы стояли у старого дуба, который рос в центре школьного двора. Говорили о том, что было, и о том, что будет. Смеялись. Молчали. Смотрели на небо.

– Знаете, – сказал Кайзаки. – Я думал, что этот год будет самым обычным. Как все предыдущие. Но он оказался… другим.

– Лучше? – спросила Куросе.

– Не знаю. – Он посмотрел на свои руки – живую и механическую. – Другим. Трудным. Но… стоит того.

– Стоит, – согласился Миято.

– Это точно, – подтвердила Шизу, погладывая на Кайзаки.

Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу дуба, и смотрел на нас, как смотрит человек, который хочет запомнить каждое лицо, каждую деталь, каждую секунду.

– Ты чего такой грустный? – спросила Мито.

– Я не грущу, – ответил он. – Просто…

– Просто?

– Думаю о том, что будет дальше.

– А что будет дальше? – спросила Изуми.

– Никто не знает, – ответил он. – Но важно, что мы здесь сейчас.

Мы замолчали. Даже Мито перестала шутить.

– В общем, – сказал Кайзаки, достав свой телефон. – Давайте сфотографируемся на память.

Мы сгрудились у дуба. Кто-то стоял, кто-то сидел на корточках, кто-то – в коляске.

– А… вы уверены, что я тоже могу? – спросила Шизу, стоя отдельно и опустив голову.

– О чем это ты? – спросил Кайзаки. – Может и не долго, но ты была частью нашей компании, так что да, и ты должна быть на фотографии. Я ведь и сам не так долго со всеми знаком.

– Ну… – Шизу замялась. – Ну ладно тогда.

Собравшись вместе, мы думали, кто куда встанет. Кто будет спереди, а кто сзади, сбегу или в центре.

– Пускай Миято будет в центре, – предложила Мито.

– Пожалуй не стоит… – сказал Миято.

Он скрестил руки и сделал шаг назад, уступая место нам.

– Глупости, – сказала Куросе. – Это ты нас собрал. Ты и будешь в центре.

– Поддерживаю, – добавил Кайзаки и положил руку Миято на плечо.

Миято посмотрел на нас. Его глаза блестели – то ли от ветра, то ли от чего-то ещё.

– Если вы настаиваете…

– Настаиваем! – хором сказали мы.

Кайзаки поставил телефон на таймер и положил его на пенёк.

– Приготовились!

Я встала рядом с Мито. Куросе рядом с Кайзаки. Изуми облокотилась на трость, улыбаясь, пока Шису держала ее за руку.

– Три! Два! Один!

Вспышка.

На фотографии мы получились разными: кто-то улыбался в камеру, кто-то смотрел в сторону. Моё лицо вышло хмурым – как всегда. Но в этой хмурости не было грусти.

Я была там. С ними.

И в этот момент – только в этот момент – я поняла, что наблюдатель наконец стал частью картины.

.

.

.

Мы разошлись, когда начало темнеть.

Кайзаки поехал провожать Куросе вместе с Шизу. Изуми уехала на такси, которое вызвал Миято. Мито пошла в сторону метро, махая нам на прощание рукой.

Мы с Миято остались вдвоём. Последние солнечные лучи освещали школьный двор золотистым светом, делая тени длинными и пустыми. Снег уже стаял, воздух пах весной.

– Ты как? – спросил он, не глядя на меня.

– Нормально, – ответила я. – А ты?

– Держусь.

Он не сказал «хорошо». Не сказал «отлично». Сказал «держусь». Честно. Без прикрас.

– Миято, – я остановилась.

– М?

– Ты боишься?

– Чего? – он тоже остановился и повернулся ко мне.

– Умереть.

Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, колючий, как острый камень.

Он помолчал.

– Да, – наконец сказал он. – Но не так, как раньше. Раньше я боялся, что меня забудут. Что ничего после меня не останется. А теперь…

– А теперь?

– Теперь я боюсь, что не успею сделать всё, что хочу. Что не смогу попрощаться. Что вы будете помнить не меня, а мою болезнь.

– Глупости, – сказала я.

– Возможно.

– Мы будем помнить тебя. Таким, какой ты есть. С твоими странностями, с твоей музыкой, с твоими идиотскими шутками.

Он усмехнулся.

– Идиотскими?

– Очень.

– Но так, я не разу еще не шутил.

– Вот именно.

Он посмотрел на небо, где загорались первые звёзды.

– Спасибо, Аяно.

– Не за что.

Мы стояли так несколько минут. Не говорили. Просто смотрели, как темнеет небо, как зажигаются окна в домах, как мир продолжает жить.

– Ладно, – сказал он. – Пойду.

– Пока, Миято.

Он сделал несколько шагов и обернулся.

– Аяно!

– Что?

– Ты тоже… будь аккуратнее. Не прячься всё время за своей книгой.

– Я не прячусь, – ответила я, хотя знала, что это неправда.

– Тогда ладно.

Он ушёл. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в темноте, и только стук сердца напоминал мне, что всё это было на самом деле.

– Я… лишь наблюдаю, – произнесла я шепотом.

Дома меня ждала Мия – с горячим чаем и печеньем.

– Ну как? – спросила она, когда я села за стол.

– Хорошо, – ответила я. – Всё хорошо.

Я пила чай, ела печенье, слушала, как тётя рассказывает о своих делах. А в голове прокручивала этот год снова и снова.

Встреча с Миято, с Шивой. Бессонные ночи, когда я думала о его словах. Концерт Баама. Больница. Куросе. Мито. Шизу. Кайзаки. Изуми. Друзья.

У меня появились друзья.

Я, которая всегда была наблюдателем, вдруг оказалась в центре событий.

– Мия, – сказала я.

– Да?

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты есть.

Она улыбнулась, протянула руку через стол и погладила меня по голове.

– И тебе спасибо, Аяно, что ты есть. Я этому очень рада.

Я лежала в кровати и смотрела в потолок.

Завтра начнутся каникулы. А после – второй год. Новые уроки, новые лица, новые встречи.

Я думала о Миято. О том, сколько ему осталось. О том, что он говорил сегодня.

«Теперь я боюсь, что не успею».

Я не знала, как помочь ему. Не знала, есть ли способ. Знала только одно: я хочу быть рядом. Не наблюдателем. Не сочувствующей. Просто – рядом.

– Миято, – прошептала я в темноту. – Держись.

Звёзды за окном мигнули в ответ. Или показалось.

Я закрыла глаза.

Это был хороший год. Трудный, но хороший.

Первый год из многих, которые ещё впереди.

Какими бы они ни были.

"Конец первой арки"

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 16

«НАЧАЛО ВТОРОГО ГОДА»

Вот и начался мой второй год в старшей школе Хигаши.

Первый прошел уж слишком незаметно. Год, который растянулся в воспоминаниях на вечность – и пролетел как один день. Многое произошло за столь короткий период времени. Новые знакомства, разлука, воссоединение, боль, радость и так далее. Много хорошего и плохого.

Сейчас же всё может перевернуться с ног на голову…

По крайней мере, я так думаю. А пока что мне нужно насладиться этим спокойным мгновением, пока ничего не произошло. Я стояла у окна на втором этаже, смотрела, как во дворе школы первогодки растерянно бродят по территории, пытаясь найти свои корпуса. Некоторые из них были такими маленькими – или я просто выросла за этот год? Их форма ещё сияла новизной, галстуки завязаны идеальными узлами, волосы аккуратно причёсаны. Пройдёт месяц – и они будут такими же помятыми и сонными, как и мы.

Однако…

– П-прошу, будь моей девушкой!

Спокойствие не продлилось долго.

– Я…

Передо мной стоял невысокий парень, протягивая мне руку в поклоне. Его спина была согнута под прямым углом. У него были карие глаза и короткие чёрные волосы, которые слегка вились на затылке. Его рука дрожала. По лбу скатывалась крупная капля пота, несмотря на то, что утро было прохладным.

– Ну… – я не могла ему толком ответить. Нет, не из-за того, что он мне понравился, а скорее из-за жалости. Я не встречала его до этого, а это значит, что он перевёлся в школу только в этом году и был на год младше. Не хочу разрушать его хорошие ожидания о старшей школе, но принять его предложение я тоже была не в состоянии по множеству причин. Сердце не билось чаще. Ладони не потели. Ничего не происходило.

Парень поднял голову. В его карих глазах застыла надежда – такая яркая, что мне стало почти больно.

– Прости, но…

– АРАТО! – раздался громкий окрик, от которого эхо прокатилось по пустому коридору.

– А… – парень вздрогнул, как будто его ударили током. Его плечи подскочили, и он резко выпрямился, застыв в стойке «нашкодивший щенок». Приподняв взгляд, он обернулся назад.

– Б-брат?

– Чтоб тебя. Я тебя повсюду обыскался, – голос приближался, тяжёлые шаги гулко отдавались от кафельного пола. – Что это ты делаешь?

Внезапно к нам подошёл высокий парень с короткой уложенной стрижкой и тёмно-зелёными глазами. В его взгляде читалась смесь раздражения и усталости. У него была приподнята правая бровь, а на лбу пульсировала вена. В руке он держал школьный рюкзак, из которого торчал край тетради.

– Брат… я… – младший замялся, покраснев ещё сильнее. Его руки начали дрожать еще сильнее, и он начал заикаться, пытаясь подобрать слова.

– Аяно? – как только зеленоглазый увидел меня, его пыл тут же остыл. Лицо расслабилось, плечи опустились, и он глубоко выдохнул.

– Куроо… это…

– Да, мой младший брат, – он говорил медленно, будто взвешивая каждое слово.

Ого. Куроо не рассказывал, что у него есть младший.

– Арато, это та самая Аяно, о которой я тебе рассказывал, – сказал Куроо, подходя ближе. Он положил свободную руку на плечо брата и слегка сжал – то ли успокаивая, то ли предупреждая. – И вообще…

– Что – «и вообще»? – насторожилась я, скрещивая руки на груди.

Куроо посмотрел на меня, потом на брата, потом снова на меня. Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем следовало.

– Ничего, – он покачал головой. – Пойдём, Арато. Не позорься перед старшими.

– Но брат! Я ещё не закончил! – Арато попытался вырваться, но хватка брата была железной.

– Закончил, – отрезал Куроо. – В другой раз поговорите.

– Когда в другой раз?! Она сбежит!

– Не сбежит, – Куроо вздохнул, и в его голосе послышалась усталость. – В одном классе учимся.

Арато замер. Его глаза расширились.

– В одном?..

– Ага. – Куроо потянул брата за шиворот. – Так что хватит. Пошли.

– Но…

– Пошли, сказал.

Куроо повернулся ко мне.

– Прости, Аяно, – его голос стал тише, почти извиняющимся. – Он не со зла. Просто дурак.

Арато что-то прокричал на прощанье, но я не разобрала слов – его голос потонул в эхе коридора. Братья скрылись за поворотом, и их шаги постепенно затихли.

Я осталась одна. В коридоре снова стало тихо. Только солнечные зайчики плясали на стенах, отражаясь от начищенного пола.

Куроо рассказывал обо мне? Почему? И зачем? Эта мысль застряла в голове, как заноза. Я сжала лямку сумки и направилась дальше – к выходу из корпуса.

Пора было встретиться с Мито и Куросе перед студенческим советом.

.

.

.

Я свернула за угол и чуть не столкнулась с кем-то.

– Осторожнее! – знакомый голос заставил меня замереть.

Куроо стоял у стены, прислонившись к ней спиной. Арато уже не было рядом – наверное, отправился на свой первый урок.

– Ты чего здесь? – спросила я настороженно.

– Жду тебя, – ответил он просто. – Нужно кое-что сказать.

– И что же?

– Тот парень, который тебе признался… Арато, – он почесал затылок, и его тёмные волосы взлохматились. –Он перевёлся сюда в этом году, никого не знает. Увидел тебя на линейке и… загорелся.

– Мной?

Куроо усмехнулся.

– Не представляешь, как он расписывал твои глаза. «Как звёзды», говорил. Он так красочно описывал тебя, и я подумал что, он спятил.

Я не знала, что ответить. «Как звёзды»? Мои глаза – обычные, синик, без всякого блеска. Даже почти черные.

– Ты не обязана отвечать ему взаимностью, – Куроо посмотрел на меня серьёзно. – Но не будь слишком жестокой. Он просто глупый ребёнок.

– Он младше меня всего на год, – возразила я.

– Для него это пропасть. – Куроо оттолкнулся от стены. – Ладно, я сказал. Пойду.

– Куроо, – окликнула я.

– М?

– Почему ты за него заступаешься? Сам же говоришь – дурак.

Он замер. Повернулся ко мне, и в его зелёных глазах промелькнуло что-то такое, чего я раньше не замечала. Тепло.

– Потому что он – моя семья. И он заслуживает шанса. Даже если этот шанс – быть отвергнутым.

С этими словами он развернулся и ушёл.

Я смотрела ему вслед, и почему-то на душе стало тяжело.

Не из-за Арато. Из-за того, что Куроо напомнил мне кое-кого другого. Того, кто тоже защищал. Того, кто тоже смотрел на мир с той же усталой нежностью.

Миято.

– Аяно-о-о! – раздался знакомый голос, стоило мне выйти на улицу. – Ты чего так долго?

Мито стояла у скамейки под старым клёном, энергично размахивая руками. Её белые волосы сегодня были распущены и слегка вились на концах из-за утренней влажности. Форма сидела на ней безупречно, но галстук, как всегда, съехал набок.

Рядом с ней сидела Куросе – уже уверенней управлялась с коляской. Её руки, раньше такие дрожащие и неуверенные, теперь держали ободья с твёрдостью. Она смотрела прямо перед собой, и в её карих глазах появился какой-то новый, спокойный свет.

– Помешали, – коротко ответила я, подходя к ним.

– Кто? – Куросе подняла бровь, и в её голосе прозвучало лёгкое любопытство.

– Куроо с младшим братом.

– У Куроо есть брат? – удивилась Мито, подавшись вперёд.

– Только что узнала, – я села на скамейку рядом с Мито. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и лучи грели спину сквозь тонкую ткань рубашки.

– И что им нужно было? – спросила Куросе, и в её голосе я уловила напряжение. Её пальцы чуть сильнее сжали ручки коляски.

– Младший… признался в любви, – сказала я, и Мито тут же замерла на месте, как статуя.

– ЧТО?! – она подскочила на скамейке, как ужаленная. – КАК? КОГДА? ЧТО ТЫ ОТВЕТИЛА?

– Человек, тише, – я поморщилась, потирая ухо. – Ничего серьёзного. Я отказала, Куроо его утащил.

– Жалко парня, – вздохнула Куросе, но в уголках её губ затаилась лёгкая улыбка. – Первый день в школе – и сразу отказ.

– Он сам выбрал не время и не место, – я пожала плечами, стараясь говорить равнодушно, хотя где-то внутри копошилось неприятное чувство. – Ему ещё учиться со мной в одной школе, так что ничего страшного.

– Надеюсь, он не затаит обиду, – задумчиво сказала Куросе. – Мальчишки в младших классах обидчивые.

– Ну да ладно, – Мито взяла меня под руку и потянула вверх. – Пошли, а то опоздаем. Шизу и Рю уже заждались.

– Где они? – спросила я, вставая.

– В студенческом совете, конечно. Где же ещё? – Мито подхватила коляску Куросе и покатила её вперёд, несмотря на протесты. – Рю говорит, что нужно обсудить весенний фестиваль.

Мы двинулись к административному корпусу.

.

.

.

– Они вместе? – спросила я, когда мы проходили мимо клумбы с первыми тюльпанами. Красные и жёлтые бутоны только набирали цвет, но уже радовали глаз.

– Что значит – вместе? – переспросила Куросе, поворачивая голову ко мне.

– Ну… может, встречаются?

Мито и Куросе переглянулись. А потом обе рассмеялись.

– Ты чего, Аяно? – вытирая слёзы, сказала Мито. – Они просто друзья. Шизу, конечно, нравится Рю, но она ужасно стесняется. Ты же знаешь ее, нашу Шизу. Тихоня еще та. Поверить не могу, что она решила вступить в студенческий совет.

– Как маленькая, – добавила Куросе, покачивая головой. – Стоит ему попасться ей в глаза – она сразу краснеет, путает слова, начинает объяснять что-то про бюджет и мероприятия. В прошлый раз она так увлеклась, что попросила Рю подписать смету на покупку новых стульев.

– И что Рю?

– Рю? – Куросе пожала плечами. – Рю вообще непонятна. Он всегда спокойный, как удав. Подписал, не глядя. Потом мы узнали, что стулья были им не нужны – он просто хотел посмотреть, как Шизу будет краснеть.

– Жестоко, – усмехнулась я.

– Умно, – поправила Мито. – Он знает, что делает.

Мы проходили мимо теннисных кортов. Там уже вовсю тренировались первокурсники – кто-то подавал, кто-то бегал за мячами, кто-то просто стоял и смотрел на старших с завистью. От их криков и топота в ушах звенело.

– Сложно быть главой совета, – вздохнула Мито. – Столько забот.

Она взялась за ручки коляски Куросе и покатила её вперёд. Куросе попыталась оттолкнуть её руки, но Мито была непреклонна.

– Я сама могу, – возмущалась Куросе.

– А я хочу помогать, – парировала Мито. – Не спорь.

Я шла рядом, наслаждаясь моментом.

Весна в этом году выдалась жаркой. Снег сошёл ещё месяц назад, и теперь на клумбах пробивалась первая зелень. Воздух пах сыростью, молодой травой и чем-то ещё – тем, что я не могла назвать, но чувствовала всем телом. Может быть, это было обещание чего-то нового.

Мы поднялись на второй этаж административного корпуса. Лестница здесь была широкая, с коваными перилами, и Мито с трудом, но втащила коляску наверх.

– Надо установить пандус, – запыхавшись, сказала она.

– Уже установили, – ответила Куросе тихо. – Прошлой неделей.

– А почему я не заметила?

– Потому что ты смотрела в телефон.

Мито виновато улыбнулась и почесала затылок.

Мы остановились у дверей студенческого совета. Дверь была массивная, дубовая, с блестящей табличкой «Студенческий совет». Мито постучала, не дожидаясь разрешения, и распахнула её.

– Мы пришли!

Внутри было уютно. Большая комната была залита светом из высоких окон. Длинный стол из светлого дерева занимал центр – на нём аккуратной стопкой лежали папки, стопка бумаг с флажками-закладками разных цветов, несколько ручек и чашка с недопитым кофе. Стулья были мягкими, с высокими спинками.

У стены стояла доска для записей, на которой маркером был нарисован план мероприятий на весну. Рядом висела карта школы с отметками.

За столом сидели Шизу и Рю.

Шизу перебирала какие-то бумаги. Её светло-русые волосы были сегодня собраны в низкий хвост на затылке, и в ухе поблёскивала маленькая серебряная серёжка-гвоздик. Она явно отрастила волосы. Форма сидела на ней безупречно – ни складки, ни помарки. Она подняла голову, когда мы вошли, и улыбнулась.

– Привет, – сказала она тихо, откладывая папку в сторону.

– А вот и вы, – Рю встал из-за стола и потянулся, разминая спину. Его механическая рука блеснула в свете лампы – тихое гудение сервоприводов заполнило комнату. Он был без пиджака, только в белой рубашке с закатанными рукавами, и я заметила, что на живой руке у него были дорогие часы – «Casio». Дорогущие наверно. – Ждали вас. Садитесь.

Мы расселись. Мито – рядом со мной, по бокам стола. Куросе – у края, чтобы коляска не мешала никому. Рю сел напротив, Шизу – рядом с ним.

Она даже не взглянула на него, но я заметила, как Рю чуть подвинулся ближе.

– Ну, – начал Рю, разглаживая перед собой бумагу. – Как прошли каникулы?

– Скучно, – ответила Мито, положив подбородок на руки. – Смотрела дорамы, аниме, ела печенье, гуляла с собакой.

– У тебя есть собака? – удивилась Куросе.

– Нет, но соседская. Я её забираю, когда они уезжают.

– А ты не врёшь? – спросила Шизу, прищурившись.

– Немного, – призналась Мито. – Соседи никуда не уезжали. Просто собака любит меня больше. Я и сама люблю собак, но родители не позволяют мне завести свою.

Рю покачал головой.

– Ясно… ну, а мы, – он вздохнул. – Работали. Утверждали план мероприятий на весну. Шизу помогала.

– Помогала, – подтвердила Шизу. Её голос был спокойным, почти монотонным, но в глазах плясали смешинки. – Но больше сидела на телефоне, пока Рю заполнял документы. Их было тридцать семь страниц.

– Ты могла бы и сама что-то сделать, – обиженно сказал он, проводя рукой по волосам.

– Могла, – согласилась она. – Но еще особо не освоилась здесь.

Мито фыркнула.

– Вы как старая семейная пара.

– Мы не пара, – ответили оба одновременно.

Потом переглянулись и замолчали. Шизу покраснела до самых кончиков ушей

Куросе кашлянула в кулак.

– А что у нас на повестке?

Рю взял лист со стола и надел очки – круглые, в тонкой оправе.

– Во-первых, нужно подготовиться к весеннему фестивалю. Во-вторых, принять новых членов совета. В-третьих…

Он замолчал.

Лист бумаги чуть дрожал в его руке.

– В-третьих? – переспросила я.

– Миято не пришёл сегодня, – сказал Рю тихо, снимая очки. – Мы звонили ему утром. Трубку взял его отец. Сказала, что ему плохо. Сердце.

В комнате повисла тишина. Даже Мито перестала крутиться на стуле и замерла, положив руки на колени. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Опять? – спросила она, понизив голос.

– Да, – ответила Куросе. Её голос дрогнул. Я видела, как её плечи напряглись. – Врачи сказали, что это кризис.

– Он будет в порядке? – спросила Шизу.

– Не знаю, – честно ответил Рю. – Врачи говорят, что он уже был в таком состоянии. Должен справиться. Но… никто не даёт гарантий.

– Должен, – повторила я.

Это слово звучало как молитва. Как заклинание. Как последняя надежда, за которую цепляются, когда больше не за что.

Еще в конце первого года Миято рассказал всем о своей болезни. Многие удивились, а некоторые просто приняли все как есть, но каждый из нас понимал, что такими темпами он явно не проживет долго, так что, нужно сделать все, что в наших силах, чтобы он не о чем не жалел.

Я смотрела на стол, на бумаги, на ручку, и думала о Миято. О его зелёных глазах. О его улыбке – той, которая появлялась, когда он играл на пианино. О его голосе, когда он говорил: «Спасибо».

– Ладно, – Рю хлопнул в ладоши, возвращая нас к реальности. – Работу никто не отменял. Давайте распределим задачи.

Мы начали обсуждать планы. Фестиваль, оформление, приглашение гостей, расписание дежурств, встречи с учителями. Я слушала вполуха, кивала, когда нужно, но мысли мои были далеко.

Через час мы закончили. Рю и Шизу остались доделывать отчёты – Рю печатал, Шизу перебирала бумаги, и их движения были такими слаженными, будто они делали это годами.

Мы втроём вышли в коридор.

– Ты выглядишь уставшей, – сказала Куросе, глядя на меня снизу вверх..

– Нормально, – ответила я, но голос прозвучал глухо.

– Ты думаешь о Миято, – не спросила, а утвердила Мито. – Вижу по глазам.

– Может быть.

Мито взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми.

– С ним всё будет хорошо, – сказала Куросе. – Он сильный.

– Я знаю.

Мы спустились на первый этаж. В коридорах уже почти никого не было – занятия закончились, и ученики разошлись по домам или кружкам.

– Пойдём проведаем его? – предложила Мито.

– Я не могу сегодня, – вздохнула Куросе. – У меня физиотерапия. Врач сказал, что пропускать нельзя.

– Тогда мы вдвоём, – Мито посмотрела на меня. – Пойдёшь?

Я подумала о Миято. О том, как он, наверное, смотрит сейчас в белый потолок. Как слушает тишину.

– Да, – сказала я. – Пойду.

.

.

.

« От лица Миято.»

Больничная палата. Белый потолок. Белые стены. Белые простыни. Всё белое – как снег, как пустота. Знакомый запах антисептика смешивался с чем-то сладковатым – может быть, цветы на тумбочке, может быть, капельница с глюкозой.

Я лежал на койке и смотрел на капельницу, которая медленно, капля за каплей, вливала в меня лекарства. Каждая капля отсчитывала секунды. Каждая капля была маленькой победой. Или маленьким поражением – я ещё не решил.

Сердце билось ровно, но слабо.

В дверь постучали. Коротко, три раза. Я узнал этот стук.

– Войдите, – сказал я, хотя знал, кто это.

Это был Шива. Он вошёл с планшетом в руках. Белый халат, чёрная водолазка, золотистые глаза – как всегда. Сегодня его длинные темные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Он бесшумно закрыл дверь и сел на стул у койки.

– Как себя чувствуешь?

– Живой, – ответил я.

– Уже хорошо, – он отложил планшет на тумбочку и откинулся на спинку стула.

– А вы как?

– Скучаю, – он вздохнул и поправил воротник халата. – Будешь слушать, что я недавно смотрел?

– У меня нет выбора.

Он усмехнулся.

Смотреть ему в лицо я не мог – слишком яркий свет из окна. Поэтому я повернул голову к окну, разглядывая проплывающие облака. Одно было похоже на лодку. Другое – на собаку. Третье – на пианино. Мне показалось, или это просто воображение?

– Фильм «Неудержимые», – начал Шива, усаживаясь поудобнее. Он положил ногу на ногу и сцепил пальцы на колене. – Слышал о таком?

– Нет.

– И не удивительно, – он подвинул стул ближе к койке. – Боевик. Старый. Там куча известных актёров. Они стреляют, взрывают, крушат всё на своём пути. Знаешь, есть что-то обнадёживающее в том, что старики могут дать жару.

– Похоже на вас, – сказал я.

– На меня? – он удивился, приподняв бровь. – Чем?

– Тем, что лезете куда не надо.

Шива хмыкнул.

– Может быть. Но фильм, если честно, так себе.

– Почему тогда смотрели?

– От нечего делать, – он пожал плечами. – Знаешь, иногда хочется просто отключить мозг и смотреть, как на экране что-то взрывается. – Он развёл руками, изображая взрыв. – Бабах!. Тр-р-р-рах! Стена рушится. Бум-бум-бум! Пули свистят. – Он щёлкал пальцами, изображая ритм перестрелки. – Никакого смысла. Только действие. Иногда это полезно.

– И что там было?

– Штабеля трупов, – Шива сделал серьёзное лицо. – Герои спасают мир в который раз. Потом пьют пиво и уходят в закат. – Он задумался, потирая подбородок. – Главный злодей оказался слишком слабым для такого состава. Слишком много пафоса, слишком мало смысла. Но в конце есть один момент… когда один из героев жертвует собой ради друзей.

Я повернул голову и посмотрел на него.

– Звучит грустно.

– Не грустнее жизни, – он вздохнул и посмотрел в окно. – Знаешь, в этом что-то есть. Когда ты готов умереть за тех, кто тебе дорог, это… меняет всё.

– Вы поэтому стали врачом?

Он не ответил. Просто перевёл взгляд на свои руки. Сложенные пальцы чуть дрогнули.

Шива долго молчал. Потом усмехнулся.

– Я стал врачом, потому что не хочу, чтобы кто-то ещё умирал на моих глазах, – сказал он наконец. – Потому что однажды я был рядом и ничего не смог сделать.

Он не уточнил, о ком говорит. Я не стал спрашивать.

На несколько минут в палате повисла тишина. Только капельница тикала, отсчитывая капли. Где-то в коридоре прошуршали колёса кареты. Кто-то смеялся.

– Миято, – наконец сказал Шива.

Я посмотрел на него.

– Твоё состояние… нестабильно. – Он достал из кармана халата небольшую коробочку. Белую, с синей полоской. Поставил на тумбочку. – Тебе придётся принимать новые таблетки. Каждый день. Без пропусков.

Я взял коробочку в руки. Она была лёгкой, почти невесомой. Повертел, разглядывая надпись мелким шрифтом. Обычная белая коробочка, без опознавательных знаков – только название препарата, которое ничего мне не говорило.

– Помогут? – спросил я.

– Отсрочат, – ответил он честно. – Два года. Может быть, три. Если повезёт.

В его голосе не было надежды. Только правда.

Я кивнул.

– Я понял.

Коробочка легла на тумбочку рядом с телефоном.

– Я знаю, что понял, – Шива встал, поправил халат. – Ещё кое-что.

– Да?

Он не смотрел на меня – только на окно, за которым начинало темнеть.

– Твои друзья… – он запнулся. – Они хотят тебя видеть. Не отталкивай их.

– Я не отталкиваю.

– Отталкиваешь. – Он повернулся ко мне, и в золотистых глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. – Но делаешь это не специально. Просто боишься.

Я промолчал. Потому что он был прав. Я боялся. Боялся, что они увидят, как я слабею. Как таю. Как становлюсь тенью самого себя.

– Я зайду завтра, – Шива направился к двери. – Отдыхай.

– Доктор Шивамура.

Он остановился.

– М?

– Спасибо, – сказал я. – Что не врёте.

Он обернулся. В золотистых глазах блеснула искра.

– Я всегда говорю правду, Миято. Даже когда это больно.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я остался один.

Взял коробочку с таблетками. Открыл. Достал одну – белую, маленькую, почти невесомую, как снежинка. Положил на язык. Проглотил. Запил водой из стакана на тумбочке.

Вкус горечи остался во рту.

Я закрыл глаза.

И под стук капельницы провалился в сон. Просто темнота.

.

.

.

«От лица Шивы.»

Я вышел из палаты Миято и направился к себе в кабинет.

Коридоры больницы были тихими – только редкие медсёстры с каталками, только приглушённые голоса из палат. Вечернее время. Самое спокойное. Лампы горели мягким светом, и тени на стенах были длинными.

Я зашёл в кабинет, сел за стол – потёр переносицу. Голова гудела. Усталость навалилась тяжёлым грузом. Открыл планшет. Отчёты. Графики. Назначения. Формулы. Цифры. Буквы. Всё сливалось в одно серое пятно.

Через полчаса в дверь постучали.

– Войдите, – сказал я, не поднимая головы.

– Добрый вечер, Шива-сан.

Изуми вошла, опираясь на костыль. Она заметно поправилась за последние месяцы – щёки округлились, в глазах появился блеск, которого раньше не было. И шла она уже увереннее, почти без хромоты – как человек, который победил болезнь и теперь учится жить заново.

– Как ты? – спросил я, откладывая планшет в сторону.

– Хорошо, – она села на стул напротив, положив костыль рядом. – Физиотерапия помогает. Я уже могу ходить без поддержки пару шагов.

– Рад слышать.

– Миято? – она посмотрела на меня с тревогой.

– Стабилен, – я взял чашку с остывшим кофе, поморщился и отставил обратно. – Спокойно.

– Спокойно – это хорошо?

– Для него – да.

Изуми помолчала, теребя край своей кофты. В комнате было слышно только тиканье настенных часов.

– Шива-сан, – сказала она.

– Просто Шива, – поправил я.

– Шива… – она поджала губы. – Вы не хотите прогуляться? Погода хорошая. А я… устала сидеть в палате.

Я посмотрел в окно. Солнце уже садилось, окрашивая небо в розовый цвет с фиолетовыми проблесками. Облака горели на закате, как золотые монеты.

– Хочу, – сказал я. – Но у меня могут быть другие планы.

– Какие? – Изуми нахмурилась.

– Шучу, – я встал, накинул пальто поверх халата и взял шляпу. – Никаких. Пошли.

Она улыбнулась, и эта улыбка осветила комнату ярче любой лампы.

– Вы и шляпу наденете? – спросила Изуми с подозрением.

– Конечно. Она часть имиджа.

– Какого имиджа?

– Загадочного врача, который гуляет вечером с пациенткой, – я нахлобучил шляпу на голову и поправил поля.

– И про кого подумают прохожие? – она покачала головой, но в глазах плясали смешинки. – Мужчина средних лет с девушкой. Это выглядит подозрительно.

– Мне всё равно, – я открыл дверь. – Пошли.

Мы вышли на улицу, и я глубоко вдохнул. Весенний воздух пах сыростью и цветами. Где-то на деревьях уже набухали почки, и в сумерках они казались тёмными, почти чёрными силуэтами на фоне розового неба.

Изуми шла медленно, опираясь на костыль. Я не торопил. Мы гуляли по дорожке парка у больницы – мимо клумб с тюльпанами, мимо старого дуба, под которым летом прятались от жары пациенты, мимо скамеек, на которых никто не сидел.

– Странно, – сказала Изуми. – Гулять с врачом.

– Странно – гулять с тем, кого называют Ангелом, – поправил я.

– Вы поэтому надели шляпу? Чтобы скрыть нимб?

Я усмехнулся.

– А ты оказывается шутница.

– От вас научилась, – она улыбнулась и чуть быстрее перебирала ногами.

Мы вышли на главную аллею. Здесь было оживлённее – редкие прохожие, свет из окон кафе, запах выпечки и жареных каштанов. Где-то играла музыка – далеко, приглушённо.

– Шива, – Изуми остановилась.

– М?

– А можно вопрос?

– Валяй.

– Почему вы стали врачом? – она посмотрела мне в глаза. Серьёзно. Без улыбки.

Я смотрел на огни витрин, на людей, которые спешили по своим делам – кто-то в костюме, кто-то с детьми, кто-то с собаками. На мир, который продолжал жить, несмотря ни на что.

– Потому что не хотел быть беспомощным, – ответил я. – Хотел помогать. Даже когда шансов нет.

– Как Миято?

– Как все.

Она не ответила. Просто кивнула.

В этот момент сзади раздались шаги. Лёгкие, почти бесшумные.

– Хорошая погода для прогулки, не находите?

Я обернулся.

За нами шёл высокий мужчина в солнцезащитных очках и медицинской маске. Светлые волосы, тёмный плащ, джинсы. Он был похож на кинозвезду, которая пытается замаскироваться, но у неё плохо получается. Слишком прямая спина, слишком уверенная походка. Руки в карманах, подбородок поднят.

– Баам? – Изуми ахнула, прижав свободную руку к груди.

– Тсс, – он приложил палец к губам – туда, где под маской были его губы. – Я инкогнито.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Сбежал. Оставил записку в номере: «Ушёл гулять. Автографы на тумбочке». – Он развёл руками. – Фанаты будут в восторге. Или в бешенстве. Но мне всё равно.

Изуми переводила взгляд с него на меня и обратно.

– Вы знакомы?

– Давно, – ответил я. – Ещё со школы.

– Со школы?! – она удивилась. – Вы учились вместе?

– Можно и так сказать, – усмехнулся Баам. – Мы встретились на крыше.

– На крыше? – Изуми нахмурилась. – Зачем?

Баам посмотрел на меня. Я кивнул.

– Давайте зайдём в кафе, – сказал он. – Расскажу. Только без лишних ушей.

Мы зашли в ближайшее кафе. Небольшое, уютное, с деревянными столиками и приглушённым светом, пахнущее корицей и ванилью. На стенах висели старые афиши и фотографии чёрно-белых фильмов. За стойкой что-то готовил пожилой бариста в клетчатом фартуке.

Заказали: я – чёрный кофе, Баам – латте с тремя ложками сахара, Изуми – горячий шоколад с маршмеллоу.

Изуми устроилась на диванчике, положив костыль рядом. Я сел напротив. Баам – рядом со мной, лицом к окну.

Он снял очки и маску. Положил на стол. Потянулся, хрустнув шеей.

– Ты изменился, – сказал я. – Раньше не прятал лицо.

– Раньше меня не узнавали на каждом углу, – он отхлебнул кофе и поморщился – горячо. – А теперь… Теперь я заложник своей славы.

– Это тяжело? – спросила Изуми.

– Это странно, – он задумался, поворачивая чашку в руках. – Люди смотрят на тебя и видят не человека. Они видят картинку. Образ. Мечту. А ты просто сидишь и думаешь: «Я такой же, как и вы. У меня тоже болит живот по утрам».

Изуми улыбнулась.

– Вы… правда учились в одной школе?

– Правда, – Баам поставил чашку на стол и посмотрел в окно, где уже зажглись фонари. – И я собираюсь рассказать, как это было.

Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями.

– Тогда. Старшая школа. Несколько лет назад.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 17

«ИСТОРИЯ МУЗЫКАНТА»

«От лица Баама»

«Несколько лет назад»

Я стоял на крыше школы.

Внизу шумел город. Машины, люди, жизнь. А я смотрел вниз и считал этажи.

Хватит ли этого, чтобы умереть сразу? Или я просто сломаю позвоночник и буду лежать до конца своих дней, глядя в небо из больничной палаты?

Ветер трепал волосы. Я закрыл глаза.

– Если ты думаешь о прыжке, то шанс умереть сразу – около тридцати процентов, – раздался спокойный голос за спиной. – Скорее всего, останутся проблемы с позвоночником. Не смертельно, но на всю жизнь останешься инвалидом. Не очень приятная участь.

Я обернулся.

На краю крыши стоял парень с длинными светлыми волосами до плеч и золотистыми глазами. В руках у него был трубочный сок – ярко-оранжевый, почти светящийся в солнечных лучах. Он пил его медленно, задумчиво, как вино.

– Кто ты? – спросил я.

– Человек, который любит трубочный сок и не любит, когда кто-то портит вид с крыши, – он сделал глоток и подошёл ближе. Шаг. Второй. – Шива. Хитоши Шива.

– Уходи.

– Не уйду. Я был здесь за долго до тебя и наслаждался видом, но ты его портишь, стоя прямо здесь – он встал рядом со мной и тоже посмотрел вниз. – Знаешь, я смотрел статистику. Самоубийства среди подростков – одна из главных причин смертности. Но большинство попыток неудачные. Люди не умирают. Они калечатся. А потом жалеют. Скорее всего ты умрешь от полученных травм, нежели от самого падения.

– Мне всё равно, – я отвернулся.

– Врёшь, – спокойно сказал Шива. – Если бы было всё равно, ты бы уже прыгнул.

Я промолчал, сжав кулаки, пока пальцы дрожали.

– Я не буду тебя отговаривать, – сказал он. – Просто скажу: если ты умрёшь, то никто об этом не узнает. А если останешься жить – хотя бы сможешь посмотреть, что будет дальше. Если, конечно, тебе это важно.

– Что может быть дальше? – выдохнул я.

– Понятия не имею, – он допил сок и смял трубочку. – Но это интересно.

Он развернулся и пошёл к двери.

– Почему ты помог мне? – крикнул я.

Он остановился. Не обернулся. Только плечи напряглись.

– Я не помогал, – ответил он. – Я просто сказал как есть. Если ты прыгнешь, то умрёшь или нет – одно из двух. А что ты с ним сделаешь – твоё дело.

Дверь за ним закрылась.

Я остался один.

Ветер стих. Город затих. Только сердце билось – громко, отчаянно, как в клетке.

В тот момент я не смог спрыгнуть… не захотел…

.

.

.

«На следующий день»

Я снова пришёл на крышу.

Шива уже был там. Сидел на парапете, болтая ногами, и пил новый трубочный сок – уже красный.

– Опять ты, – сказал я.

– Опять я, – согласился он. – Знаешь, я подумал: если ты каждый день будешь сюда приходить, то мне придётся тоже. А я не хочу тратить время.

– Тогда не приходи.

– Не могу, – он спрыгнул с парапета. – Мне стало любопытно.

– Что именно?

– Ты.

Я опешил. Слово застряло в горле.

– Я?

– Ты, – он подошёл ближе. В золотистых глазах виднелось спокойствие, как у человека, который видел всё и ничего не боится. – Почему ты хочешь умереть? Что сделала с тобой жизнь, что ты готов всё бросить?

– Ты не поймёшь, – я отвернулся. Смотрел на горизонт, где тучи закрывали солнце.

– Попробуй.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

– Музыка… – начал я и замолчал.

– Что музыка?

– Моя мать была пианисткой, – выдохнул я. – Она умерла. И теперь я слышу её везде. В каждом звуке. В каждом шорохе. Я не могу спокойно спать, потому что она мне снится. Я не могу молчать, потому что она кричит во мне. Я остался совсем один… Нет никого, кому я был бы хоть как-то дорог. Я один, во всем этом мире.

– И ты решил, что смерть – выход?

– Да.

– Глупо, – сказал Шива спокойно. – Твоя мать играла, потому что любила музыку. А ты хочешь умереть, потому что не можешь жить из-за боли. Но боль пройдёт. А жизнь продолжится.

Я обернулся.

– Почему ты… говоришь так?

– Потому что я знаю, что такое терять, – ответил он. – Я потерял родителей, когда мне было три. Их убили. А потом убийца прыгнул с крыши – прямо передо мной. Я смотрел, как он летит. Как падает. Как разбивается. – Он смотрел мне в глаза. В золотистых глазах не было боли – только пустота. Такая же, как у меня. – У меня гипертимезия. Я помню всё. Каждую секунду того дня. Как кричала мама. Как отец закрывал меня собой. Как падал тот человек. Как на асфальте растекалась кровь.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Чтобы ты понял: ты не один такой. И умирать – не выход. Даже для меня, который помнит всё.

Он развернулся и ушёл.

Я остался на крыше. Один. Снова.

Однако, на этот раз я кое-что осознал…

.

.

.

«Спустя несколько дней»

Я сидел в подвале школы, где стояло старое пианино. Пыльное, расстроенное, с жёлтыми клавишами. Но другого не было.

Я поднял крышку. Коснулся клавиш. Пальцы дрожали.

Я нажал на одну ноту – «до». Потом на другую – «ми». Потом на третью – «соль».

И полилась музыка.

Не та, что играла моя мать. Не та, что была в её записях.

Моя.

Я играл и плакал. Плакал и играл. Слёзы капали на клавиши, оставляя мокрые пятна на пыльном дереве. Я не останавливался.

В этот момент я понял, чего на самом деле хотела моя мама…

– Сато!

– А?

Этот голос…

– Ма…ма…

– Я мечтала стать знаменитым музыкантом, однако, у меня нет ни таланта, ни способностей…

– Это не так… мама…

– Поэтому… Сато…

– Мама…

– Прошу, исполни мою мечту.

Я застыл…

По щекам сползала слеза, а плечи дрожали…

– Ма…ма…

– Неплохо, – раздалось из темноты за спиной.

Я обернулся.

Шива стоял в дверях. Без трубочного сока. Без улыбки. Просто стоял, прислонившись к косяку, и смотрел.

– Ты… видел?

– От начала до конца, – он вошёл и сел на стул рядом со мной. – Где научился?

– Сам.

– Врёшь.

– Мать научила, – я опустил руки на клавиши. – Когда была жива.

Он кивнул.

– Я хочу стать пианистом, – сказал я. – Соло-пианистом. Выступать в больших залах. Играть так, чтобы люди плакали.

– Плачут уже, – он указал на моё лицо.

Я усмехнулся, вытирая слёзы рукавом.

– Шива.

– Да.

– Спасибо, – сказал я. – Что не дал прыгнуть.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом покачал головой.

– Я не давал, – ответил он. – Ты сам не прыгнул. Просто нужно было, чтобы кто-то сказал: «Остановись».

– Точно, я ведь не представился. Я – Кендзи Сато, приятно познакомится, Шивамура, – я протянул руку.

– Взаимно.

Шивамура довольно сильно жал ее, но терпимо.

– Можно просто Шива.

– Как скажешь. Тогда, зови меня Сато.

– Лады, Сато.

Мы сидели в полумраке подвала – два человека, которым некуда было спешить. И я играл. Снова и снова. До боли в пальцах. До звона в ушах. До тех пор, пока не стёр подушечки в кровь.

А Шива слушал. И не говорил ни слова.

.

.

.

«От лица Шивы»

«Наше время»

– …И вот так мы познакомились, – Сато откинулся на спинку стула.

Свет в кафе стал ещё мягче – зажгли лампы на стенах. На улице окончательно стемнело, и в окнах отражались наши лица.

Изуми слушала, не проронив ни слова, затаив дыхание. Её шоколад остыл, но она не замечала. В её глазах блестели слёзы – то ли от света, то ли от эмоций.

– Поэтому, когда Шива позвонил и сказал, что Миято хочет сыграть для тебя, – Сато посмотрел на неё, – я не мог отказать. Потому что знал, что такое терять надежду.

– И обретать её снова, – тихо добавил Шива.

Сато кивнул.

– Спасибо, – прошептала Изуми. – Вам обоим.

Она встала, опираясь на стол, и поклонилась. Сато растерялся, замахал руками.

– Не надо, вставай. Мы же не в храме.

– Я серьёзно, – она выпрямилась и вытерла глаза. – Если бы не вы… я не знаю, где бы я была сейчас.

– Ты была бы там же, – сказал Шива. – Просто с чуть меньшей верой в чудеса.

За окном кафе прошла группа подростков – смеялись, толкались, кто-то играл на гитаре. Свет фонарей падал на их лица, и они казались счастливыми.

– Ладно, – Сато надел маску и очки. – Мне пора. А то мои менеджеры сойдут с ума.

– Увидимся? – спросил Шива.

– Обязательно, – он кивнул. – Ты знаешь, где меня найти. И ты Изуми.

– Я…?

– Да, вот, – Сато положил на стол бумажку с телефонным номером. – Звони в любой момент, я отвечу.

– Баам…

Изуми явно была изумлена, но взяла лист, положив его в верхних карман на груди – по ближе к сердцу наверное.

Он встал, кинул на стол несколько купюр – больше, чем нужно – и вышел. Дверь звякнула колокольчиком.

Мы остались вдвоём.

– Шива, – сказала Изуми.

– М?

– Вы хороший человек.

Я усмехнулся, надевая шляпу.

– Я просто врач.

– И ангел, – добавила она. – Даже без крыльев.

Я не ответил. Просто посмотрел в окно, где между фонарей мелькнула высокая тень с развевающимся плащом.

– Пора домой, – сказал я. – Провожу тебя. Все таки, я обещал твоему отцу присматривать за тобой.

Мы вышли на улицу.

Весенний ветер трепал волосы Изуми. Она обернулась на меня, улыбнулась.

– Спасибо за вечер.

– Не за что, – я поправил поля шляпы. – Завтра на физиотерапию не опаздывай.

– Не опоздаю.

– Тогда пошли.

Мы пошли по весенней улице – врач в шляпе и девушка с костылём. Сквозь прохладный воздух, сквозь запах первых цветов, сквозь уходящую зиму.

В конце дня, который мог бы быть началом чего-то нового.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 18

«БРАТЬЯ»

Месяц после начала учебного года пролетел незаметно.

В школе постепенно налаживалась привычная жизнь: первокурсники перестали теряться в коридорах, учителя начали задавать домашние задания, а студенческий совет заработал в полную силу. Шизу и Рю уже утвердили план весеннего фестиваля, и теперь по школе то и дело мелькали объявления о наборе волонтёров. Ярко-жёлтые листы на досках объявлений привлекали внимание, но я проходила мимо – у меня были свои заботы.

Я шла по коридору второго этажа, когда заметила знакомую фигуру.

Куроо стоял у окна и смотрел на улицу. Руки он скрестил на груди, лицо было задумчивым – впервые я видела его таким. Обычно он или улыбался, или хмурился, но никогда не замирал так, будто время для него остановилось. Свет из окна падал на его лицо, подчёркивая тени под глазами, которых раньше не было.

За стеклом медленно кружились первые весенние листья – зелёные, ещё не распустившиеся до конца, с коричневыми прожилками. Ветер гнал их по асфальту. Некоторые из них цеплялись за ноги прохожих, другие улетали в небо, третьи падали в лужи, оставшиеся после ночного дождя.

Я хотела пройти мимо – у меня не было привычки останавливаться и заговаривать с теми, кто стоял у окон. Но что-то заставило меня остановиться. Может быть, то, как низко опустились его плечи. Или то, как замерли его пальцы на локтях.

– Куроо, – позвала я.

Он вздрогнул. Буквально на секунду – плечи дёрнулись, голова повернулась резко, будто его выдернули из глубокого сна. В его глазах мелькнуло удивление.

– Аяно? – он поправил воротник школьной формы, потом рукав, потом снова воротник – будто проверял, всё ли на месте, в порядке ли он сам. – Что-то случилось?

– Нет, – я подошла ближе и встала рядом с ним, тоже глядя в окно. Расстояние между нами было ровно таким, чтобы не вторгаться в личное пространство, но и не быть слишком далёкой. – Просто ты выглядел… потерянным.

Он усмехнулся, но усмешка вышла вымученной. Уголки губ дрогнули и опустились, не удержав фальшивую улыбку.

– Потерянным? – он провёл рукой по волосам, взлохматив их сильнее обычного. – Может быть.

Мы молчали. Я не торопила его – опыт прошлого года научил меня, что некоторые вещи нельзя вытаскивать силой. Иногда нужно просто стоять рядом и ждать. В коридоре было тихо – все ученики уже разошлись по классам, и только где-то далеко слышались приглушённые голоса и звон посуды из столовой. Лампы на потолке гудели едва слышно, создавая фоновый шум, к которому привыкаешь, но начинаешь замечать, когда становится слишком тихо.

– Ты знаешь Арато, – сказал он наконец. – Моего брата.

– Того, который признался мне в любви в первый же день? – переспросила я, хотя помнила его имя с той самой секунды. Арато. Младший брат Куроо… точнее Хару. Мальчик с карими глазами и дрожащими пальцами.

– Да, того самого идиота. – Он вздохнул глубоко, грудью, как человек, который пытается выдохнуть не только воздух, но и тяжесть. – Он… странный. Всегда был странным. С детства.

– В каком смысле?

– В том, что он не умеет сдаваться. – Хару повернулся ко мне, и я увидела в его глазах не просто усталость – а что-то более глубокое. Какую-то древнюю, выученную боль, которую он носил в себе годами. – Сколько бы я ему ни говорил «нет», сколько бы ни отталкивал – он всё равно лезет. Всё равно пытается быть рядом. Даже когда я кричу на него. Даже когда я говорю, что хочу побыть один.

– Это плохо?

– Не знаю, – он отвернулся к окну. – Может, это хорошо. Может, это единственное, что держит его на плаву. Если бы он умел сдаваться, он бы… – он замолчал, не договорив. Слова повисли в воздухе, недосказанные, но такие тяжёлые.

– Что? – спросила я тихо.

– Ничего, – он покачал головой. – Забудь.

Я посмотрела на него внимательнее. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем у большинства парней, падали на лоб, когда он наклонял голову. Глаза – точь-в-точь как у Арато. Но в них было больше тени, да и цвет отличался. Больше груза. Как будто он нёс на плечах то, о чём младший даже не догадывался.

– Куроо, – сказала я. – Ты говоришь о нём так, будто он болен. Он болен?

Хару замер. Его тело стало как каменное – ни мышца не дрогнула. На секунду его глаза расширились – от удивления или страха, я не поняла. Зрачки сузились, потом снова расширились, и он медленно выдохнул.

– Нет, – ответил он, и голос его был глуше обычного. – Он здоров. Физически. Но…

– Но?

– Он слишком привязан ко мне. – Хару опустил голову, и я увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих собственные локти. – Наша мать умерла, когда он был маленьким. Восемь лет назад. Ему было восемь. А потом… – он запнулся. – А потом отец почти исчез из дома.

– Исчез?

– Не буквально, – Хару поправил воротник, хотя тот и так был идеально ровным. – Он работает. Много. Сутками. Он приходит поздно ночью, когда мы уже спим, и уходит рано утром, когда мы ещё не проснулись. Иногда я не видел его по несколько дней. – Он помолчал. – Мы живём вдвоём, Аяно. Я и Арато. Я готовлю ему завтраки, проверяю домашнее задание, хожу на родительские собрания, стираю его форму, когда он просит. Я для него – и брат, и отец, и мать. Всё в одном флаконе.

Слова падали тяжело, как камни в воду – с глухим плеском, расходящимися кругами. Я молчала, потому что не знала, что сказать. Я жила с тётей, но у меня никогда не было младшего брата, который смотрел бы на меня как на целый мир.

– И поэтому, когда он сказал, что ты ему нравишься, я… испугался, – продолжил он. Голос его чуть дрогнул. – Не за тебя. За него.

– Почему?

– Потому что ты не такая, как все, – он посмотрел мне прямо в глаза. – Ты… настоящая. Ты не притворяешься, не улыбаешься через силу, не врёшь, когда тебе плохо. Ты – такая, какая есть. И это… это пугает.

– Пугает?

– Да, – он кивнул. – Потому что, если бы ты его отвергла – а ты бы отвергла, потому что он тебе не интересен, я это видел, – он бы не выдержал. Он бы сломался. А я не знаю, смогу ли собрать его снова.

– Откуда ты знаешь, что он бы сломался? – спросила я, и в моём голосе не было жестокости. Только любопытство.

Хару посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я увидела в его глазах не просто братскую заботу – а что-то более глубокое. Более болезненное.

– Потому что я знаю его лучше, чем он сам, – тихо сказал он. – Потому что я – это всё, что у него есть. Если я уйду, он останется ни с чем.

Он развернулся и ушёл.

Шаги его эхом разносились по коридору, сначала громкие, потом всё тише, пока не растворились в отдалении. Я осталась стоять у окна, глядя на пустой коридор, на пустую стену напротив, на табличку с номером класса, которая висела криво.

Ветер за окном стих. Листья больше не кружились – они лежали на асфальте, неподвижные, как маленькие мёртвые бабочки. Я смотрела на них и думала о Хару. О том, как он стоял здесь, у окна, и нёс на плечах груз, который никто не просил его нести.

– Странные у вас отношения, – прошептала я. – Но именно из–за этого вы такие, какие есть.

И пошла в класс.

.

.

.

«От лица Хару»

«Восемь лет назад»

Мне было десять, когда мама умерла.

Я помню тот день так, будто он был вчера. Потому что такие дни не забываются – они въедаются в память, как кислота, прожигая дыры, которые никогда не затянутся до конца.

Рак. Быстро. Незаметно. Сначала она просто уставала – ложилась спать раньше обычного, жаловалась на слабость, говорила, что это просто грипп, что всё пройдёт. Потом перестала выходить из комнаты – сидела в кровати, укрывшись пледом, и смотрела в окно. Потом её увезли в больницу на скорой, с сиреной и мигалками, и я стоял на пороге дома, держа Арато за руку, и смотрел, как белая машина исчезает за поворотом.

Через две недели её не стало.

Я помню похороны. Чёрные ленты, запах лилий, голос священника, который что-то бубнил о вечном покое. Помню, как отец, который всегда был собранным, сильным, уверенным, вдруг стал маленьким и беспомощным – его плечи ссутулились, глаза потухли, голос стал тихим, будто он боялся говорить громко. Помню, как он сидел на кухне тем же вечером, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрел в стену. Как плакал – впервые в моей жизни. Как его плечи дрожали, а он не издавал ни звука, только сжимал край стола побелевшими пальцами.

Арато тогда было восемь. Он не до конца понимал, что произошло. Он просто знал, что мамы больше нет. Что её комната пуста. Что её запах – жасмин и ваниль – постепенно уходит из дома, как уходит всё. И что я теперь – его единственная опора.

– Хару, – позвал он меня вечером того дня, когда мы вернулись с похорон.

Я сидел на своей кровати, смотрел в стену и не мог заснуть. В голове крутились обрывки мыслей – о маме, о будущем, о том, что теперь делать. О том, что я не готов.

Он стоял в дверях моей комнаты, сжимая в руках старого плюшевого мишку – подарок матери на день рождения, когда ему исполнилось три. Мишка был потрёпанным, с вылезшей ватой из лапы, с пришитым ухом, которое Арато когда-то оторвал и попросил маму зашить. Глаза у Арато были красные, волосы растрёпанные – он не дал себя причесать с утра. На нём была пижама на вырост, рукава свисали ниже пальцев, и он то и дело их подтягивал.

– А мама вернётся? – спросил он, и голос его был таким тихим, что я едва расслышал.

– Нет, – сказал я. Я не умел врать. Не хотел. Врать было бы хуже. – Не вернётся.

Его губы задрожали. Сначала нижняя, потом верхняя. Он закусил их, пытаясь сдержаться, но слёзы уже потекли по щекам.

– А ты? – спросил он. – Ты уйдёшь?

– Нет, – я встал с кровати, подошёл к нему и опустился на колено, чтобы быть на одном уровне. Его глаза были точно напротив моих – такие же карие, как у мамы. – Я никуда не уйду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он бросился мне на шею и заплакал в голос – громко, отчаянно, как плачут дети, когда мир рушится у них на глазах. Я держал его, гладил по голове и смотрел в окно, где зажигались первые звёзды.

В той комнате всё ещё пахло мамой. Жасмином и ванилью.

– Всё будет хорошо, – сказал я, хотя сам не верил.

– Правда? – спросил он, шмыгая носом и уткнувшись лицом мне в плечо.

– Правда.

Мы простояли так несколько минут. Потом я уложил его спать, сел на край его кровати, прочитал сказку – ту самую, которую мама всегда читала ему на ночь, «Волшебный сад». Он заснул, прижимая мишку к груди, и я сидел рядом, пока его дыхание не стало ровным, а ресницы перестали вздрагивать.

В ту ночь я поклялся себе: я не дам ему сломаться. Никогда. Даже если для этого мне придётся отказаться от всего, что я хочу сам.

Я вышел из его комнаты, закрыл дверь и прислонился к стене лбом. В коридоре было темно, только свет из кухни пробивался щелью под дверью. Я сжал кулаки, вдохнул и выдохнул.

– Ты справишься, – сказал я себе.

Я не был уверен.

Но выбора у меня не было.

.

.

.

«Шесть лет назад»

Мы переехали в Осаку.

Арато пошёл в среднюю школу.

Утро того дня я помню до мельчайших деталей. Солнце только вставало, и его лучи пробивались сквозь шторы, рисуя на полу золотые полосы. Я встал в пять утра, приготовил завтрак – рис, омлет, мисо-суп, нарезал овощи для бэнто. Арато вышел из комнаты в новой форме, которая была ему чуть великовата – рукава пиджака закрывали пальцы, брюки пришлось подворачивать дважды.

Он был тихим, застенчивым и очень боялся новых людей. В первый день я провожал его до ворот школы, держал за руку до последнего – его ладонь была маленькой и влажной от волнения.

– Ты справишься, – сказал я, поправляя ему галстук. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его карих глазах плескался страх. – Просто улыбайся. И не бойся говорить.

– А если надо мной будут смеяться? – спросил он, теребя край пиджака.

– Тогда скажи им, что у тебя есть старший брат, который их побьёт.

Он улыбнулся – впервые за несколько дней. Улыбка была робкой, неуверенной, но настоящей.

– Ты не умеешь драться.

– Они не знают.

Арато рассмеялся. Коротко, звонко, по-детски. И побежал в школу, сумка болталась на плече, подпрыгивая при каждом шаге. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не скрылась за дверью, и ещё долго стоял на месте, слушая, как стихают его шаги.

А потом пошёл домой – готовить ужин, проверять домашку, стирать форму. Всё то, что должна была делать мама.

Отец почти не появлялся. Он работал сутками, уходил рано утром, возвращался поздно ночью. Иногда мы не видели его по несколько дней. Я звонил ему, он отвечал короткими фразами: «Всё хорошо», «Не волнуйся», «Я скоро». Но «скоро» могло длиться неделями.

Я не злился. Я понимал: ему тоже больно. Может быть, даже больнее, чем мне. Он потерял жену, а у меня хотя бы остался брат.

Просто иногда хотелось, чтобы кто-то спросил меня: «А ты как?».

.

.

.

Я учился в восьмом классе, когда впервые увидел Аяно.

Осень. Октябрь. Листья уже облетели, и школьный двор был укрыт золотым ковром, который хрустел под ногами. Я опаздывал на урок – впервые за долгое время – потому что у Арато поднялась температура, и я остался, чтобы дать ему лекарство.

Она стояла у окна на втором этаже. Читала книгу – толстую, в потрёпанной обложке, которую я не мог разглядеть. Её тёмные волосы были собраны в низкий хвост, на носу – очки, которых сейчас я уже не видел. Она не смотрела по сторонам. Не замечала никого вокруг.

Я замер на месте, подправляя уже свои очки.

Будто время остановилось. Будто весь мир сузился до этой картины: девушка у окна, книга в руках, солнечный свет на её лице.

Она подняла голову. На секунду. Наши взгляды встретились. Её глаза – синие, почти черные, глубокие, спокойные – посмотрели на меня без всякого выражения. Без интереса. Без узнавания.

А потом она опустила голову и продолжила читать.

А я так и стоял, не в силах двинуться, пока звонок не выдернул меня из оцепенения.

В тот день я понял: я пропал.

.

.

.

«Год назад»

Арато влюбился в первый раз.

Она была из параллельного класса. Светлые волосы, голубые глаза. Она пела в хоре и была такой яркой, что Арато терял дар речи, когда она проходила мимо. Он рассказывал мне о ней за ужином, за завтраком.

– Хару, – сказал он мне однажды вечером, сидя за столом и уткнувшись в учебник по физике. – А как понять, что ты кому-то нравишься?

Я мыл посуду. Горячая вода парила, и струйка пара поднималась к потолку, оседая на лампе мелкими каплями.

– Не знаю, – ответил я, вытирая тарелку. – Сам никогда не влюблялся.

– Врёшь.

– Не вру.

– А как же та девушка в твоём классе? – он поднял голову. В его глазах – не детская наивность, а что-то более взрослое. То, что появляется, когда ребёнок слишком рано начинает понимать жизнь. – С тёмными волосами. Которая всегда сидит у окна и читает книги.

– Аяно? – я замер с тарелкой в руке.

– Да, она. – Арато улыбнулся.

Я не ответил. Я просто продолжил мыть посуду, стараясь не выдать себя. Губка скользила по тарелке, вода стекала в раковину, пар поднимался к лицу, скрывая его.

– Хару, – тихо сказал Арато. – Почему ты не скажешь ей?

– Потому что у меня нет на это времени, – ответил я.

– Врёшь.

– Не вру.

– Врёшь, – повторил он. – Ты просто боишься.

Я не ответил.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Смотрел в потолок – на потрескавшуюся штукатурку, на паутину в углу, на свет от фонаря, проникающий сквозь занавески. И думал об Аяно. О её глазах. О её голосе. О том, как она улыбается, когда думает, что никто не видит.

– Ты дурак, – сказал я себе в темноту. – Полный дурак.

И закрыл глаза.

Полгода назад.

– Хару, – Арато ворвался в мою комнату без стука.

Я сидел за столом, проверял его домашнее задание по алгебре. Куча тетрадей, исписанных неровным почерком, лежала передо мной. Красная ручка замерла над листом – ошибка, снова ошибка. Восемь задач, четыре решены неправильно.

– Хару, я понял!

– Что ты понял? – я поднял голову, потирая переносицу.

– Я понял, что ты чувствуешь к Аяно!

– Арато, контрольная по математике на носу. Сядь и…

– Она тебе нравится! – перебил он, подходя ближе. Его глаза горели – тем самым огнём, который я так боялся погасить. – Ты просто боишься признаться. Как всегда.

– Замолчи.

– Почему? – он подошёл вплотную. – Почему ты никогда не говоришь о том, что чувствуешь? Ты обо всех заботишься – обо мне, об отце, о школе, о студенческом совете. А о себе – никогда.

– Потому что я старший, – сказал я, откладывая ручку. – Потому что я должен.

– Это глупо, – Арато сел на край кровати. Пружины скрипнули под его весом. – Ты имеешь право быть счастливым. Ты имеешь право на свои желания.

– Счастье – это когда ты в порядке, – ответил я, и голос мой прозвучал холоднее, чем я хотел. – Ты в порядке?

– Я… да.

– Значит, я счастлив.

Он посмотрел на меня. В его глазах – боль. Такая же, как у меня. Просто он не умел её прятать. Не научился. А я научился.

– Ты врёшь, – прошептал он.

– Привыкай, – ответил я.

Он встал и вышел из комнаты. Не хлопнул дверью – закрыл тихо, почти неслышно. И это было хуже, чем любой крик.

В ту ночь Арато не разговаривал со мной. Мы ужинали в тишине – я смотрел в тарелку, он смотрел в окно. И когда я спросил, не хочет ли он добавки, он просто покачал головой и ушёл к себе.

А потом, несколько месяцев спустя, он пошёл в старшую школу и влюбился в Аяно с первого взгляда.

– Хару, я хочу с ней познакомиться. С Аяно.

Моё сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

– Зачем? – спросил я, и голос мой прозвучал чужим.

– Потому что она красивая, – он говорил быстро, глотая слова. – И потому что… – он запнулся, опустил глаза. – Потому что ты её любишь. А я хочу понять – почему. Хочу понять, что в ней такого особенного. Хочу быть таким же смелым, как ты.

– Я не смелый.

– Ты самый смелый человек, которого я знаю, – сказал он. – Ты вырастил меня. Ты не сдался. Ты… ты мой герой.

Я не знал, что сказать. Не знал, злиться или плакать.

– Ты глупый, – сказал я, и голос дрогнул.

– Знаю, – улыбнулся он. – Но я твой брат.

Он обнял меня. Крепко, по-детски, вцепившись в мою рубашку так, что побелели костяшки. И я обнял его в ответ.

– Идиот, – прошептал я в его макушку.

– Твой идиот, – ответил он.

Я понимал, что чувствует Арато. Понимал, какого это, когда за каждым твоими действиями следят. Пускай это и делается во благо, но от этого и становится больно.

Тогда… как мне стоит поступить?

.

.

.

«От лица Аяно»

«Наше время»

Я сидела на скамейке во дворе школы и смотрела на облака.

День клонился к вечеру. Солнце уже не грело – только золотило края облаков, превращая их в пылающие корабли, плывущие по розовому небу. Ветер стал прохладнее, и я пожалела, что не взяла с собой кофту.

Мито и Куросе ушли в студенческий совет – разбирать бумаги, которые накопились за неделю. Я отказалась, сказав, что хочу побыть одна.

Но на самом деле я просто думала.

О Хару. Об Арато. О том, что рассказал мне Хару у окна.

«Ты настоящая», – сказал он тогда.

Я не знала, что это значит. Настоящая? Какая – настоящая? Живая? Честная? Или просто… не такая, как все?

Может быть, он имел в виду, что я не притворяюсь. Что я не надеваю маску, когда вокруг люди. Что я не улыбаюсь, когда мне плохо, и не плачу, когда мне хорошо.

Или, может быть, он просто сказал то, что хотел услышать сам.

– Аяно!

Я подняла голову.

Ко мне бежал Арато. Его чёрные волосы растрепались, галстук съехал набок, а щёки раскраснелись – видимо, он бежал всё время от самого корпуса. На нём была форма, но пиджак он расстегнул, и полы развевались на бегу, как крылья.

– Что случилось? – спросила я, когда он остановился передо мной, тяжело дыша.

– Я… – он выпрямился, поправил галстук и сделал глубокий вдох, чтобы отдышаться. – Я хотел извиниться.

– За что?

– За то, что признался тебе в первый же день. – Он опустил голову, и я увидела, как покраснели его уши. – Это было глупо. Я просто… я просто хотел быть смелым, как брат.

– Как Хару?

– Да, – он поднял голову. – Он всегда всё делает правильно. Всегда знает, что сказать. Он не боится ничего. Он – мой герой.

– И поэтому ты решил мне признаться?

– Нет, – он покачал головой. – Я решил тебе признаться, потому что ты… ты мне правда нравишься. – Он покраснел ещё сильнее, до самых кончиков ушей. – Но я знаю, что ты не ответишь взаимностью. Поэтому… я просто хотел сказать: спасибо.

– За что?

– За то, что ты есть. – Он улыбнулся – той самой улыбкой, которая делала его похожим на старшего брата. – Хару много рассказывал о тебе. О том, какая ты. И я понял: если ты ему нравишься, значит, ты хороший человек. Хороший человек – это тот, кто заслуживает счастья. Даже если не с ним.

Я молчала. В горле стоял ком.

– Твой брат… – я замялась, подбирая слова. – Он что, правда много обо мне рассказывал?

– Да, – Арато кивнул, и его лицо стало серьёзным. – Всё время. Как ты читаешь книги в библиотеке. Как ты играешь на скрипке. Как ты ни с кем не разговариваешь, но при этом всегда готова помочь. Как ты смотрела на него в тот день, когда он упал на спринте. – Он помолчал. – Он никогда не говорит о своих чувствах. Но я вижу. Я всё вижу.

Я не знала, что сказать.

– Он стесняется, – добавил Арато. – Поэтому не признаётся. Но я… я не стесняюсь. Поэтому я и решился. Не ради себя. Ради него.

Он поклонился – низко, почти до пояса.

– Прости, что побеспокоил.

И побежал обратно – так же быстро, как и появился.

Я осталась сидеть на скамейке, глядя ему вслед. Ветер трепал его волосы, пиджак развевался за спиной, и он казался таким маленьким на фоне школьного двора.

В голове крутились его слова.

«Ради него».

Арато признался мне не потому, что был влюблён. Он признался, потому что хотел показать брату – бояться нечего. Что даже если тебе откажут, мир не рухнет. Что жизнь продолжается. Что счастье возможно.

– Какие же вы странные, – прошептала я. – Оба.

Ветер подул с новой силой. Облака на небе разошлись, открывая солнце. Жёлтое, тёплое, весеннее – оно касалось моего лица, и я чувствовала, как медленно оттаивает что-то внутри.

Я закрыла глаза.

И впервые за долгое время улыбнулась – не натянуто, не через силу. А по-настоящему.

– Может быть, я всё-таки что-то в этой жизни значу, – сказала я небу.

Небо не ответило.

Но мне почему-то стало легче.

.

.

.

«Вечер»

«Дом братьев Куроо»

Солнце уже село, и в окна заглядывали сумерки. На кухне горел свет – мягкий, жёлтый, согревающий. Запах лука и моркови смешивался с паром от кипящего супа.

– Хару, – позвал Арато, входя на кухню. – Я сегодня извинился перед Аяно.

Хару стоял у плиты, помешивая суп длинной деревянной ложкой. Его рука двигалась плавно, размеренно, как у человека, который делает это каждый день и давно привык. На нём был старый свитер, который мама связала много лет назад – серый, с вытянутыми рукавами.

– И как? – спросил он, не оборачиваясь.

– Нормально. Она не злится.

– Хорошо.

Арато сел за стол и положил подбородок на руки. На столе лежала стопка чистых тарелок, две пары палочек, салфетки, которые он сам сложил треугольниками – учился у Хару. Свет лампы падал на его лицо, и под глазами залегли тени – последние дни он плохо спал, ворочался, иногда звал маму во сне.

– Хару, – сказал он.

– М?

– А почему ты никогда не признаёшься тем, кто тебе нравится?

– Потому что мне некогда, – ответил Хару, пробуя суп на вкус.

– Врёшь.

– Не вру.

– Врёшь, – Арато встал и подошёл к брату. Встал рядом, заглядывая в кастрюлю. Пар обжигал лицо, но он не отстранялся. – Я знаю, что ты боишься. Так же, как я боялся в первый день в новой школе. Но если я смог, сможешь и ты.

Хару выключил плиту и повернулся.

– Арато, – сказал он. В его голосе не было раздражения. Только усталость. – Моя жизнь – это не только я. Это ты. Это дом. Это школа. Это каждый день, когда я просыпаюсь и думаю: «А вдруг сегодня что-то случится?». Я не могу позволить себе быть эгоистом.

– Это не эгоизм, – Арато посмотрел на него. В его глазах – что-то взрослое. Слишком взрослое для его возраста. – Это жизнь. И ты имеешь право на неё. На свою. Не на мою.

Они стояли друг напротив друга. Похожие, как две капли воды. Но такие разные. Один – с плечами, согнутыми под грузом ответственности. Второй – с глазами, полными надежды.

– Ты вырос, – тихо сказал Хару.

– Это ты меня вырастил, – ответил Арато. – Ты научил меня не сдаваться. Теперь я хочу научить тебя – не бояться.

Хару улыбнулся. Впервые за долгое время – без грусти, без боли, без тени. Просто улыбнулся. Как улыбаются, когда понимают, что всё будет хорошо.

– Ладно, – сказал он. – Пойдём ужинать. Остынет.

Они сели за стол. Хару разлил суп по тарелкам – аккуратно, не пролив ни капли. Арато взял палочки, сложил их в руке так, как учил брат.

– Хару, – сказал Арато, поднося ложку ко рту.

– М?

– Я рад, что у меня есть такой брат.

Хару замер.

– Спасибо, – тихо сказал он.

За окном зажглись фонари. Тёплый оранжевый свет проникал в комнату, окрашивая стены в золотистые тона. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то смеялись дети, где-то играла музыка – далёкая, едва слышная.

Братья Куроо ели суп, смотрели друг на друга и улыбались.

Потому что у них было главное – они были вместе.

И этого было достаточно.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 19

«ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ»

«От лица Аяно»

Прошло несколько дней.

Я думала о Хару. О том, как он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пустоту. О том, как его пальцы сжимали собственные локти, будто он боялся, что если разожмёт руки, то рассыплется на части. О том, как его голос дрожал, когда он говорил о брате. В этих дрожащих нотах было столько недосказанного, столько боли, которую он носил в себе годами, ни разу не показав никому.

Они были похожи – Хару и Арато. Одинаковые глаза, одинаковый разрез губ, одинаковый способ хмуриться, когда никто не видит. Но Хару смотрел на мир так, будто ждал удара – напряжённо, настороженно, всегда готовый защитить. Его плечи всегда были чуть приподняты, как у боксёра перед атакой. А Арато – будто искал, за что зацепиться, словно боялся, что если потеряет опору, то упадёт в бездну, из которой нет возврата.

В ту неделю я видела их обоих несколько раз. Арато бегал по коридорам, всегда торопился, всегда улыбался – даже когда никто на него не смотрел. Он был как мотылёк, который не знает, что летит на свет, и от этого казался одновременно и трогательным, и немного грустным. Хару же двигался медленно, размеренно, как человек, который привык экономить силы. Он нёс в себе груз, который никто не просил его нести, и от этого мне становилось не по себе.

Я сидела на подоконнике в коридоре второго этажа, когда услышала знакомый голос.

– Аяно?

Я подняла голову. Хару стоял в нескольких шагах от меня, держа в руках стопку бумаг, аккуратно сложенные и перевязанные резинкой. На его лице было лёгкое удивление. Он редко видел меня в этом коридоре. Я редко бывала здесь, где можно было пересечься с кем-то случайно.

– Ты чего здесь? – спросил он, чуть склонив голову. – Разве не физкультура?

– Освободили, – ответила я. – Справка.

– А, – он кивнул, будто это всё объясняло, и в его глазах мелькнуло понимание. – Понятно.

Он подошёл ближе и остановился рядом, тоже глядя в окно. Нас разделяло ровно столько пространства, чтобы не вторгаться в личное, но чтобы чувствовать присутствие друг друга. За стеклом медленно кружились весенние листья – зелёные, с жёлтыми прожилками. Ветер гнал их по асфальту, и они казались маленькими корабликами, плывущими по серому морю луж. Где-то на крыше чирикали воробьи, приветствуя приближающееся тепло лета.

– Куроо, – сказала я.

– М?

– Как твой брат?

Хару замер. На секунду его лицо стало непроницаемым. Его челюсть напряглась, плечи чуть приподнялись. Но маска треснула – я заметила это по тому, как дрогнули уголки его губ, – и я увидела в его глазах что-то тёплое. Что-то, что он обычно прятал глубоко внутри.

– Нормально, – ответил он, и голос его стал мягче. – Лучше, чем раньше.

– А ты?

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. В его зелёных глазах виднелось удивление, смешанное с чем-то ещё. С благодарностью, может быть. Или с болью, которую он привык прятать за улыбками и дежурными фразами.

– Я тоже нормально, – сказал он. – Спасибо, что спросила.

– Не за что, – ответила я и отвернулась к окну.

Мы молчали. Солнце пробивалось сквозь облака и падало на пол золотыми пятнами, которые медленно двигались, следуя за светилом. В этих пятнах танцевали пылинки, поднимаемые нашими шагами. Где-то вдалеке слышались голоса – ученики готовились к следующему уроку, смеялись, перешёптывались, спорили о чём-то.

– Знаешь, – сказал Хару, не глядя на меня. – Я редко рассказываю людям о себе. Не потому, что стесняюсь. Просто… не с кем.

– А сейчас?

– А сейчас… – он повернулся ко мне, и в уголках его губ появилась лёгкая улыбка – та, которую я видела впервые. Не дежурная, не вежливая. А настоящая. – Сейчас, наверное, есть с кем.

Он не договорил, что имел в виду. Я не стала спрашивать. Некоторые вещи лучше оставлять несказанными – чтобы они созрели сами.

«От лица Хару»

«Несколько дней назад»

Вечером того дня, когда я разговаривал с Аяно у окна, я вернулся домой уставшим.

Не физически – от этого я привык. Усталость от бесконечных дел стала моей спутницей ещё с тех пор, как мамы не стало. Я научился не замечать её, как не замечают фоновый шум за окном. От мыслей. От того, что сказал ей. От того, что не сказал.

Ключ повернулся в замке с едва слышным щелчком. Я вошёл, снял обувь, повесил пиджак на вешалку. В доме пахло рисом и мисо-супом – Арато разогрел ужин сам, без меня. Я заметил, что кастрюля была поставлена на маленький огонь, а крышка приоткрыта, чтобы суп не убежал. Он научился.

Арато уже был дома. Сидел за столом на кухне, делал домашнее задание – его голова была низко опущена, почти касаясь тетради, а ручка скрипела по бумаге с такой скоростью, будто он боялся не успеть. На лбу у него залегла глубокая морщина – та, которая появляется, когда задача никак не решается.

– Ужинать будешь? – спросил я, открывая холодильник. Внутри было пустовато – молоко на исходе, яйца закончились, осталась только половина банки солёных огурцов.

– Да, – ответил он, не поднимая головы. – Спасибо.

Я разогрел рис, поставил на стол мисо-суп, нарезал овощи – то, что осталось от вчерашнего ужина. Мы ели молча – как обычно. Тишина между нами не была тяжёлой. Она была привычной. Как старый плед, который греет, даже если уже поистрепался и местами протёрся до дыр.

Арато первым нарушил молчание.

– Хару, – сказал он, откладывая палочки. Они с тихим стуком легли на край тарелки.

– Что?

– Папа звонил сегодня.

Я замер. Тарелка в моей руке чуть не выскользнула – я едва успел подхватить её. В груди что-то кольнуло.

– Звонил? – переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Когда?

– Когда тебя не было, – Арато опустил глаза, и его пальцы начали теребить край скатерти. – Сказал, что приедет сегодня. Что хочет поговорить.

– О чём?

– Не сказал. – Он помолчал, потом добавил тише: – Но голос у него был… странный. Не такой, как обычно. Более… живой, что ли? Как будто он волновался.

Я не ответил. Мысли заметались, как испуганные птицы в тесной клетке. Отец редко звонил. Редко приезжал. Редко вообще напоминал о своём существовании. Иногда мне казалось, что он забыл, что у него есть дети. Что у него есть дом. Что есть мы.

– Что ты ему сказал? – спросил я, поднимая глаза на брата.

– Сказал, что мы будем дома, – Арато пожал плечами. – А что ещё я мог сказать? Сказать, чтобы не приезжал?

Я не ответил.

– Он же наш отец, Хару, – тихо добавил Арато. – Даже если он пропадал. Даже если мы его не видели. Он всё равно наш отец.

Я кивнул. Потому что Арато был прав. И это было самое больное.

Я убрал тарелки в раковину, выключил свет на кухне. Мы перешли в гостиную – маленькую комнату с диваном, телевизором и фотографиями на стенах. Фотографии мамы. Фотографии нас с Арато, когда мы были маленькими – на пляже, в парке, на фоне огромной ёлки. Фотографии, на которых отец стоял рядом с нами и улыбался. На которых мы были семьёй.

Мы сидели на диване, смотрели телевизор, но никто из нас не следил за тем, что происходит на экране. Там мелькали какие-то люди, что-то говорили, смеялись, но звук был приглушённым, а смысл был потерянным. Я смотрел на свои руки – на пальцы, которые держали пульт, на костяшки, побелевшие от напряжения. И думал о том, когда я в последний раз видел отца.

Полгода назад. Или больше. Я уже сбился со счёта.

Арато ёрзал рядом, прижимая к себе подушку, и я чувствовал его напряжение. Он волновался. Я знал это по тому, как его пальцы сжимали ткань дивана.

– Хару, – сказал он.

– М?

– А если он действительно вернётся? Навсегда? Что тогда?

– Тогда мы будем жить по-другому, – ответил я, хотя сам не знал, как это – жить по-другому.

– Это хорошо?

– Наверное.

Арато замолчал. Потом подвинулся ближе и прислонился головой к моему плечу. Я не отодвинулся. Я положил руку ему на голову и погладил по волосам – как делал мама.

– Всё будет хорошо, – сказал я.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Я врал. Но ему необязательно было знать.

Через час в дверь позвонили.

Два коротких звонка – так отец звонил всегда. Я узнал этот ритм. Он не изменился.

– Я открою! – Арато вскочил с дивана так резко, что подушка упала на пол. Он побежал к двери, шлёпая босыми ногами по паркету.

Я остался сидеть. Сердце колотилось где-то в горле. В висках пульсировало. Я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь успокоиться.

– Папа! – услышал я голос Арато – радостный, почти детский, такой, каким я не слышал его уже несколько лет. В этом голосе не было ничего от той сдержанности, которую он научился носить. Он был чистым. Настоящим.

– Здравствуй, сынок, – ответил низкий голос. Усталый. Но тёплый. Такой тёплый, что у меня защипало в глазах.

Они вошли в гостиную. Отец был в костюме – дорогом, тёмно-сером, с идеально завязанным галстуком. У него была седина на висках, которой раньше не было – серебристые нити, прорезавшие чёрные волосы, и морщины вокруг глаз – глубокие, как трещины в высохшей земле. Он выглядел старше, чем я его помнил. Намного старше. И ещё он выглядел уставшим.

– Здравствуй, Хару, – сказал он, глядя на меня.

– Здравствуй, – ответил я.

– Присядь, – он указал на диван. – У меня есть новости.

Мы сели. Арато прижался ко мне, и я чувствовал, как его сердце колотится – быстро, неровно, как у маленькой птицы, попавшей в клетку.

– Меня повысили, – сказал отец. – С сегодняшнего дня я – начальник отдела.

– Это… хорошо? – спросил Арато. В его голосе слышалась неуверенность.

– Это очень хорошо, – отец улыбнулся – той улыбкой, которая когда-то была родной. Которую я помнил из детства. – Теперь я буду работать меньше. Не буду пропадать на сутки. Я смогу… – он запнулся, провёл рукой по лицу. – Я смогу быть дома.

Тишина. Слишком громкая, чтобы быть просто тишиной. Я слышал, как тикают часы на стене. Как скрипит половица под ногой отца. Как дышит Арато рядом со мной .

– Что ты сказал? – спросил я, и мой голос дрогнул. Я не смог это контролировать.

– Я сказал, что больше не буду исчезать, – отец смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. Он не прятал их. – Я знаю, что я пропустил многое. Слишком многое. Я знаю, что вы росли без меня. Что ты, Хару, заменил Арато мать и отца.

– Я не заменял, – сказал я. – Я просто делал то, что должен делать.

– Ты делал больше, чем должен, – отец покачал головой. – Ты делал то, что должен был делать я. Ты жертвовал собой. Каждый день. Каждый час. И я хочу это исправить. Я хочу… – он запнулся, сглотнул. – Я хочу вернуться. В вашу жизнь. Если вы позволите.

Арато смотрел на отца, потом на меня. Его глаза были влажными, но он держался – не плакал. Только губы дрожали.

– Хару? – позвал он тихо. В его голосе – вопрос и мольба одновременно.

Я смотрел на отца. На его морщины. На его седину. На его руки, которые когда-то держали меня, когда я учился ходить. На его пальцы – они дрожали. Отец боялся. Так же, как и я.

– Ты не вернёшься, – сказал я. – Ты так говоришь каждый раз.

Голос прозвучал жёстче, чем я хотел. Но я не мог сдержаться. Слишком много раз я слышал обещания, которые разбивались о реальность. Слишком много раз я стоял у окна и ждал, пока отец войдёт в дверь. Слишком много раз я засыпал с мыслью «завтра он придёт», а просыпался с той же пустотой.

– Знаю, – отец опустил голову. Его плечи поникли. – Знаю. Прости меня. Я… я не умел быть отцом после её смерти. Я убегал. Работа. Командировки. Всё, что угодно, лишь бы не оставаться в этом доме, где всё напоминало о ней.

– Мы тоже оставались, – сказал я. – Мы не могли убежать.

– Знаю, – повторил он. – И это самое тяжёлое осознание. Что мои дети оказались сильнее меня. Но в этот раз всё иначе, – он поднял голову. – Я обещаю. Я ходил к психологу. Полгода. Каждую неделю. Я учился жить с этой болью. Учился быть отцом. Я не хочу больше терять вас.

– Ты уже обещал, – сказал я снова, но голос уже не был таким твёрдым.

– Хару, – Арато взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми. – Может, дадим ему шанс? Один шанс.

Я посмотрел на брата. На его глаза – такие же, как у меня. Такие же, как у мамы. В них была надежда – та, которую я боялся задушить своим недоверием.

– Ладно, – сказал я. – Один шанс.

Отец заплакал.

Не сдерживаясь, не прячась. Просто заплакал, как человек, который слишком долго носил в себе боль и наконец выпустил её наружу. Его плечи тряслись, слёзы текли по щекам, и он не вытирал их.

– Спасибо, – прошептал он. – Спасибо вам.

Арато подбежал к нему и обнял. Крепко, по-детски, вцепившись в его пиджак так, что побелели костяшки. Я остался на месте – не мог двинуться. Смотрел, как отец гладит брата по голове, как его пальцы дрожат, как слёзы капают на воротник рубашки.

– Хару, – позвал отец, глядя на меня поверх головы Арато. – Иди сюда.

Я встал. Сделал шаг. Второй. Третий.

Каждый шаг давался с трудом, будто я шёл против ветра.

И оказался в его объятиях – впервые за несколько лет.

От него пахло табаком и кофе. И ещё чем-то родным – тем, что я забыл, но что всегда было со мной. Запахом дома. Теплом, которого мне так не хватало.

– Простите меня, – прошептал отец. – Простите, что я вас бросил.

Я не ответил. Я просто стоял, чувствуя тепло его рук, и думал о том, что, может быть, у нас всё получится. Может быть, мы снова станем семьёй. Не идеальной. Не такой, как раньше. Но семьёй.

– Я скучал, – сказал я тихо. Так тихо, что сам едва расслышал.

– Я тоже, – ответил отец. – Очень.

Мы стояли так несколько минут. А потом Арато отстранился, вытер слёзы рукавом и сказал:

– А ужин есть? Мы не доели.

Отец рассмеялся. Сквозь слёзы. Я впервые слышал его смех за много лет.

– Я принес продукты, – сказал он. – Приготовлю вам что-нибудь.

– Ты? – я удивился.

– Я, – он кивнул. – Немного практиковался. Надеюсь, не отравитесь.

Мы пошли на кухню. Отец положил пакет с продуктами на стол и начал готовить, сняв пиджак и надев фартук поверх рубашки. Я с Арато лишь наблюдали, как он метался из стороны в сторону, разделывая мясо и жаря овощи.

Вскоре отец поставил на стол кастрюлю с рагу – тем самым, которое когда-то готовила мама. Запах был почти таким же – мясо, овощи, травы. Я закрыл глаза и на мгновение почувствовал, что она рядом.

– Ты помнишь рецепт? – спросил я, садясь за стол.

– Конечно, – отец кивнул, разливая суп по тарелкам. – Я помню всё, что касается её.

– И что же ты помнишь? – спросил Арато, беря палочки.

– Её улыбку. – Отец смотрел в тарелку, но я видел, как дрожат его руки. – Как она смеялась, когда вы были маленькими. Как она учила меня готовить это рагу. Я тогда всё время путал соль и сахар.

– Было несъедобно, – тихо сказал Арато.

– Было, – согласился отец. – Но она всё равно ела. И хвалила. Говорила, что у меня талант.

– А у тебя есть талант? – спросил Арато.

– Оказалось, да, – отец улыбнулся. – Просто нужно было время.

Мы ели молча. Но эта тишина была другой – не той, к которой я привык. Она была наполнена чем-то тёплым. Тем, чего у нас не было много лет.

Ужин закончился. Арато помог мне убрать посуду – он мыл тарелки, я вытирал их полотенцем. Это было странно – делать это вместе. Раньше я всё делал один.

– Хару, – позвал Арато, когда тарелки были убраны.

– М?

– Я рад, что папа вернулся.

– Я тоже, – ответил я.

Это была правда. Я боялся этого признать даже себе, но это была правда.

Отец сидел в гостиной, смотрел телевизор. На его лице не было напряжения – только усталость, которая постепенно отпускала. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и откинулся на спинку дивана.

– Идите сюда, – позвал он. – Посмотрим кино.

– Какое? – спросил Арато, подбегая к дивану.

– Выбирайте.

Арато схватил пульт и начал листать каналы. Я стоял в дверях, не решаясь войти.

– Хару, – позвал отец. – Иди. Не стесняйся.

Я подошёл и сел на край дивана.

– Ближе, – сказал отец. – Я не кусаюсь

Я подвинулся. Арато прижался ко мне с одной стороны. Отец положил руку на спинку дивана за моей спиной.

Мы смотрели старый фильм – комедию, которая когда-то нравилась маме. Арато смеялся. Отец тоже смеялся. Я смотрел на экран, но видел не фильм. Видел их. Видел, как Арато улыбается – по-настоящему, не через силу. Как отец гладит его по голове, когда тот смеётся слишком громко.

– Всё будет хорошо? – спросил Арато, когда на экране замелькали титры.

– Всё будет хорошо, – ответил я.

– Обещаешь?

– Обещаю.

И я знал, что в этот раз не вру.

.

.

.

На следующий день. Утро.

Я проснулся от запаха блинов.

Сначала я подумал, что мне снится. Что это сон – слишком хороший, чтобы быть правдой. Но запах был настоящим. Я сел на кровати, потёр глаза.

На кухне горел свет. Я встал, прошёл по коридору, заглянул в дверь.

Отец стоял у плиты, переворачивая блины. На нём был старый свитер, который когда-то носила мама, и домашние штаны. Он был без обуви, в носках, и выглядел… обычным. Не начальником отдела. Не чужим человеком. Просто отцом.

– Доброе утро, – сказал он, заметив меня. – Садись. Сейчас будет готово.

– Ты умеешь печь блины? – спросил я.

– Научился, – он улыбнулся. – Пока вас не было.

Арато уже сидел за столом, с чашкой горячего шоколада, и смотрел на блины голодными глазами.

– Садись, Хару, – позвал он. – Вкусно пахнет.

Я сел. Отец положил мне на тарелку три блина – с маслом, с мёдом, с вареньем, которое мама варила сама.

– Я же говорил, что хочу всё исправить, – сказал он, садясь напротив. – Начинаю с завтрака.

– А дальше? – спросил я.

– А дальше… – он посмотрел на нас обоих. – Будем жить. По-настоящему. Вместе.

Арато улыбнулся. Я кивнул.

За окном вставало солнце, заливая кухню золотым светом. Птицы пели. Дышать стало легче.

– Спасибо, – сказал я тихо.

– За что? – спросил отец.

– Что вернулся.

Отец протянул руку через стол и сжал мою ладонь.

– Спасибо вам, – сказал он. – Что дождались меня.

TG - @sumbrack_ranobe

ГЛАВА 20

«НОВОЕ ЗНАКОМСТВО»

«От лица Мии»

Всем привет!

Я – Мина Хошино. Тридцатидвухлетняя незамужняя женщина, но я всё ещё в поиске. Всего я получила семь отказов, и это явно ещё не предел. Мои отношения длились не больше двух лет – иногда меньше, иногда чуть больше, но всегда заканчивались одним и тем же. Партнёры отворачивались от меня. Причины? Они называли разные. «Ты слишком сильная», «Ты слишком занята работой», «Я не готов к серьёзным отношениям», «Ты не умеешь любить». Бывало и такое, что они просто исчезали – без объяснений, без прощания, будто меня и не существовало. Однажды я пришла на свидание, а мужчина не пришёл. Я ждала два часа, пила кофе, смотрела на дверь. Потом позвонила – номер был заблокирован. В тот вечер я плакала в ванной, включив воду, чтобы Аяно не слышала.

Со временем я смирилась. Ведь у меня больше не было времени мучать себя из-за каких-то пустяков, потому что у меня появилась она.

Моя племянница. Моя Аяно.

Я смотрела в окно кухни, где утреннее солнце уже пробивалось сквозь занавески, оставляя на столе золотые прямоугольники света. На подоконнике стояла фиалка в горшке – подарок Аяно на мой день рождения. Она тогда сказала: «Ты заслуживаешь что-то живое». Шесть лет. Шесть лет, как она живёт у меня. Шесть лет, как я перестала быть просто женщиной и стала кем-то большим. Кем-то, кто должен быть сильным всегда. Даже когда внутри всё рушится.

Я сжала кружку с утренним чаем, чувствуя тепло, которое шло от керамики в ладони. На кухне пахло рисом и мисо-супом – запахи, которые стали родными. За окном чирикали воробьи, приветствуя новый день.

– АЯНО! ИДИ ЗАВТРАКАТЬ! – крикнула я, ставя на стол тарелку с рисом, мисо-суп и маленькую чашку с зелёным чаем. Пар поднимался над тарелками, смешиваясь с утренней прохладой.

– Сейчас! – донеслось из её комнаты.

Я услышала топот ног по лестнице. Быстрый, но неспешный. Аяно вошла на кухню в школьной форме – тёмно-синий пиджак, белая рубашка, юбка ровно до колена. Волосы аккуратно расчёсаны, на лице – привычное спокойное выражение. Никто бы не сказал, что внутри неё бушуют чувства. Но я знала. Я видела. Иногда, когда она думала, что я не смотрю, её глаза становились пустыми – как у человека, который слишком долго носил в себе боль.

– Доброе утро, – сказала она, садясь за стол. Её движения были плавными, почти кошачьими.

– Доброе, – ответила я, садясь напротив. – Выспалась?

– Да.

– Не ври.

Она подняла на меня глаза. В её синих глазах повисла тень. Такая же, как у меня по утрам. Бессонница. Слишком много мыслей. Слишком много всего, что не высказать словами. Я заметила, что её ресницы слегка дрожат – она явно сдерживает зевоту.

– Немного, – призналась она. – Но это не страшно.

– Тебе нужно отдыхать, Аяно, – я положила ей немного риса в миску, стараясь, чтобы порция была побольше. – Не бери на себя слишком много.

– Я не беру, – ответила она, беря палочки. – Просто… много дел.

– В студенческом совете?

– И там тоже. – Она поднесла чашку к губам, сделала маленький глоток. Я заметила, как её пальцы чуть дрожат.

Я не стала давить. Аяно не любила, когда лезли в душу. Она была похожа на меня в этом – замкнутая, скрытная, привыкшая справляться со всем сама. Мы ели молча – тишина на кухне была привычной, почти родной. Я смотрела, как она подносит чашку к губам, как её пальцы сжимают керамику, как она хмурится, когда чай слишком горячий. Мелочи. Но из этих мелочей складывалась жизнь.

Я думала о том, какой она была раньше – весёлой, звонкой, с вечной улыбкой на лице. Она смеялась так громко, что соседи стучали по батареям. А теперь её смех можно было услышать только в редкие моменты, да и то – приглушённый, сдержанный, будто она боялась, что кто-то осудит.

– Ты сегодня во сколько? – спросила она, когда мы закончили. Она аккуратно сложила палочки на край тарелки – идеально ровно, как учила мама.

– Как обычно, – я убрала тарелки в раковину, включила воду. – У меня с утра совещание, потом бумаги. Думаю, к шести освобожусь.

– Хорошо.

Она встала, взяла сумку. На пороге она остановилась, поправила лямку на плече.

– Аяно, – позвала я.

Она обернулась. Солнце упало на её лицо, и я заметила, какая она бледная.

– Береги себя.

– Хорошо, – ответила она и вышла

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Шаги затихли внизу лестницы.

Я осталась одна.

Прошло уже шесть лет, как Аяно живёт у меня.

Как же быстро пролетает время. Помню, когда она была ещё совсем крохой, бегала под столом и пряталась от меня за шторкой. Её смех звенел на весь дом, а глаза светились так ярко, будто внутри горела звезда. Я носила её на руках – она была лёгкой, как пёрышко, читала сказки на ночь, пока она не засыпала, прижимаясь ко мне, учила завязывать шнурки, когда она путала левый с правым. Она сильно изменилась, стоило ей повзрослеть. Моя дорогая Аяно.

Я посмотрела на фотографию на холодильнике – мы на пляже, лето, ей двенадцать. Она улыбается – тогда она ещё умела улыбаться широко, не сдерживаясь. Волосы развеваются на ветру, на ногах песок, в руках мороженое, которое тает быстрее, чем она его ест. А рядом – я, обнимаю её за плечи, и мы обе смотрим в камеру. На обороте фотографии я написала: «Моё сердце». Эти слова были правдой.

Я провела пальцем по стеклу, чувствуя холод. Вздохнула, выключила свет на кухне и пошла собираться. Надела белую блузку, тёмную юбку, пиджак. Перед зеркалом поправила волосы – они уже отросли после последней стрижки и падали на плечи мягкими волнами. Подвела губы – чуть-чуть, чтобы выглядеть свежее. Взяла сумку, ключи, телефон.

Офис. Работа. Бумаги. Совещания. День, как день.

Но в этот раз всё будет иначе. Я ещё не знала этого. Но чувствовала.

.

.

.

Я работала в крупной компании, которая занималась логистикой и поставками. Наша фирма находилась в центре Осаки, в высоком стеклянном здании, где окна мыли альпинисты, а в холле стоял огромный фикус в кадке, за которым ухаживал специальный сотрудник.

Мой кабинет был на седьмом этаже. Маленький, но уютный – с окном во двор, с фиалкой на подоконнике и стопкой папок, которые ждали своей очереди. Я включила компьютер, проверила почту. Три новых письма. Два от коллег, одно от начальства. Прочитала, ответила на первое, на второе, третье отложила на потом.

Совещание назначили на десять. Я успела выпить кофе – горячий, горький, как я люблю, – пролистать отчёты и даже ответить на несколько сообщений. Работы было не много – последний квартал закончился, и сейчас наступало затишье перед новым витком. Я даже успела выглянуть в окно, посмотреть на город, который просыпался под лучами весеннего солнца.

В половине четвёртого я разобралась со всеми делами. Папки были подписаны, разложены по полкам, письма отправлены. Я выключила компьютер, собрала сумку.

– Мина-сан, вы уходите? – спросила секретарша Юки, когда я выходила из кабинета. Невысокая блондинка с карими глазами, лет так двадцати пяти, не больше. Она сидела за своим столом, поправляя причёску, и улыбалась той улыбкой, которая была у всех секретарш.

– Да, – я улыбнулась. – Сегодня всё.

– Тогда до завтра! – она помахала мне рукой, и я заметила, что на её ногтях новый маникюр – розовый, с блёстками.

– До завтра.

Я вышла на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовый цвет, переходящий в фиолетовый на горизонте. Весна в этом году выдалась ранней, и воздух пах сыростью и цветами – тюльпанами, которые распустились на клумбах, и свежей травой, которая только начинала пробиваться из земли. Я решила не брать такси – хотелось пройтись. Ноги сами понесли меня в сторону парка, который был недалеко от офиса.

Парк назывался «Утренняя роса» – красивое название для места, которое я знала с детства. Здесь мы гуляли с родителями, здесь я целовалась в первый раз, здесь же рыдала после первого расставания. Теперь я приходила сюда, когда хотела побыть одна.

Я гуляла по аллеям, смотрела на деревья, на которых уже набухали почки – маленькие, зелёные, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на свет новые листья. На детей, которые играли на площадке – бегали, кричали, смеялись, их родители сидели на скамейках и листали телефоны. На пары, которые сидели на скамейках и держались за руки, шептали друг другу что-то на ухо.

Я чувствовала себя чужой в этом мире. Наблюдателем. Как Аяно.

Но Аяно хотя бы была молодой. У неё есть время. А у меня?

Я остановилась у фонтана, который ещё не работал после зимы – в нём стояла мутная вода, на поверхности плавали прошлогодние листья. Я смотрела на своё отражение – уставшее лицо, круги под глазами, волосы, растрепавшиеся на ветру.

– Эй, красавица, – раздался голос сбоку.

Я обернулась. Из подворотни вышли двое мужчин.

Они двигались неторопливо, с той наглой уверенностью, которая появляется у людей, когда они чувствуют превосходство. Один был высоким и худым, с острым лицом и маленькими, как у крысы, глазами. Его куртка была расстёгнута, под ней – грязная футболка. На шее – татуировка, которую я не успела разглядеть.

Второй – пониже, плотный, с бычьей шеей и тяжёлым взглядом. Его пальцы были толстыми, как сардельки, и на каждом – дешёвые кольца. Он держал сигарету в зубах, и дым поднимался к его глазам, заставляя их щуриться.

– Одна гуляешь? – спросил худой, скалясь. Зубы у него были жёлтые, неровные, один отсутствовал. – Скучно же одной.

– Давай составим компанию, – добавил второй, перехватывая сигарету в другой руке. Он выдохнул дым, и облако поплыло в мою сторону, заставляя меня закашляться.

Я напряглась. Сердце забилось быстрее – гулко, тревожно, как барабан.

– Не надо, – сказала я, делая шаг назад. Ноги дрожали. – Я сама.

– Сама – скучно, – худой шагнул вперёд. Его ботинки зашаркали по асфальту. – Мы хорошие. Просто хотим поговорить.

– Я сказала – не надо.

Мой голос дрогнул. Я ненавидела себя за эту дрожь. За то, что не могла быть сильной в этот момент. За то, что снова нуждалась в защите. Вспомнила, сколько раз я давала себе обещание – больше не бояться. И каждый раз оно разбивалось о реальность.

– Не будь такой, – плотный выбросил сигарету и двинулся ко мне. Она упала на асфальт, рассыпая искры. – Мы же по-хорошему.

Я попятилась. Спиной упёрлась в дерево – шершавое, с выступающими корнями, от которых пахло сырой корой. Они окружили меня – справа и слева. Худой протянул руку. Я видела его грязные ногти, царапину на пальце, чёрные пятна под ногтями.

– Идиоты, – раздался низкий голос.

Не громкий. Спокойный. Но такой властный, что оба парня замерли на месте, как вкопанные.

Из-за угла вышел мужчина.

Высокий – намного выше меня, с широкими плечами, которые чувствовались даже под пальто. В тёмно-синем длинном пальто, распахнутом настежь, под ним – серый костюм, белая рубашка без галстука. Длинные тёмные волосы, связанные в низкий хвост, чуть тронутые сединой на висках. У него были острые скулы, прямой нос и синие глаза, почти чёрные, которые смотрели на хулиганов так, что те попятились.

Он стоял прямо, руки в карманах, и в его позе не было ни капли напряжения. Только уверенность.

– Проваливайте, – сказал он.

– Ты кто такой? – спросил плотный, пытаясь сохранить лицо. Но его голос дрожал.

– Тот, кто позвонит в полицию через десять секунд, если вы не исчезнете.

Худой и плотный переглянулись. Видимо, что-то в лице незнакомца заставило их передумать. Может быть, его рост. Может быть, взгляд. Может быть, то, как спокойно он стоял, не боясь их ни капли.

– Ладно-ладно, – пробормотал худой, отступая. – Не лезь, куда не надо.

– Пошли, – буркнул плотный, толкая подельника в плечо.

Они скрылись в подворотне так же быстро, как и появились. Только звук шагов, затихающий вдалеке.

Я выдохнула. Воздух со свистом вышел из лёгких. Колени дрожали так сильно, что я боялась упасть. Спина была мокрой от пота, несмотря на прохладный вечер.

– Вы в порядке? – мужчина повернулся ко мне. Голос его стал мягче. Он сделал шаг ко мне, но не приближался слишком близко – оставлял пространство.

– Д-да, – я кивнула, стараясь унять дрожь в голосе. – Спасибо.

– Не за что, – он улыбнулся. Улыбка была сдержанной, но искренней. В уголках его глаз появились морщинки – такие бывают у людей, которые много смеялись в молодости. – С такими лучше не встречаться в одиночку. Мало ли.

– Я… я просто решила прогуляться, – я поправила сумку на плече, провела рукой по волосам, стараясь прийти в себя. – Думала, здесь безопасно.

– Днём – безопасно. А вечером – как повезёт. – Он посмотрел на небо. Солнце уже почти село, и в парке зажглись фонари, разливая по дорожкам тёплый оранжевый свет. Они отбрасывали длинные тени, в которых плясали мошки. – Может, выпьем кофе? Я угощаю. В качестве извинения за этих придурков.

– Вы не виноваты, – сказала я.

– Знаю, – он пожал плечами. – Но мне всё равно неловко. И потом, – он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то. Что-то, отчего у меня ёкнуло сердце. – Одной гулять всё равно не стоит. А с компаньоном – веселее.

Я хотела отказаться. Слова вертелись на языке: «Спасибо, но мне пора», «Я лучше пойду», «У меня дома ждёт племянница». Но слова застряли в горле.

– Ладно, – сказала я. – Спасибо.

Мы пошли по аллее. Он держался рядом – не слишком близко, но и не на расстоянии. Его шаги были ровными, спокойными, и я невольно подстраивалась под них. Я чувствовала его присутствие – спокойное, уверенное. Не давящее. Рядом с ним было… безопасно.

– Меня зовут Хиракура Шото, – представился он. – А вас?

– Хошино Мина, – ответила я. – Можно просто Мия.

– А меня – Шото. Без «просто».

Я улыбнулась. Первый раз за день.

Ветер подул, и я поёжилась. Он заметил – расстегнул пальто, будто предлагая, но ничего не сказал. Просто продолжил идти рядом.

.

.

.

Мы зашли в маленькое кафе на краю парка. Оно называлось «Старый фонарь» – с деревянной дверью, скрипучими половицами и стеклянными витринами, за которыми лежали пирожные. Внутри играла тихая музыка – джаз, саксофон, что-то тягучее и меланхоличное. Пахло корицей, свежесваренным кофе и выпечкой.

Мы сели за столик у окна. Я заказала капучино, он – эспрессо. Официант принёс напитки быстро, и мы остались наедине в маленьком зале, где кроме нас был только пожилой мужчина в углу, читавший газету.

– Вы часто здесь бываете? – спросила я, чтобы нарушить молчание. Обвела пальцем край чашки.

– В этом парке? – он задумался, отставляя чашку. – Редко. Работа отнимает много времени. А сегодня… сегодня отпустил пораньше. Вот и решил прогуляться.

– У вас тоже работа с бумагами?

– И бумаги, и совещания, и командировки, – он сделал глоток кофе, поморщился – видимо, горячо. – Скучно. Но платят хорошо.

Я рассмеялась. Негромко, почти неслышно.

– Вы работаете?

– Да, – я кивнула. – В логистической компании. Недалеко отсюда.

– В «Танака Лоджистикс»?

Я удивилась.

– Откуда вы знаете?

– Я тоже там работаю, – он улыбнулся. – Шото Хиракура. Отдел стратегического планирования.

Я замерла. Чашка застыла в руке.

– Вы… вы начальник отдела?

– Можно и так сказать, – он смотрел на меня с лёгкой усмешкой. – Но лучше просто Шото.

– Я… я не знала, – я смутилась, почувствовала, как щёки заливает краска. – Простите.

– За что? – он удивился. – Мы раньше не пересекались. Я же не говорю: «Как вы могли не знать великого меня».

Я снова рассмеялась. В этот раз громче. И почувствовала, как напряжение в плечах начало отпускать.

– Вы странный, – сказала я, крутя чашку в руках.

– Мне часто говорят, – он кивнул. – Но я не обижаюсь.

Мы пили кофе, смотрели, как за окном медленно темнеет, как зажигаются фонари, как люди спешат по своим делам. Говорили о работе, о погоде, о том, как быстро летит время.

– Вы замужем? – спросил он внезапно.

Я замерла. Пауза затянулась.

– Нет, – ответила я. – Не сложилось. А вы?

– Я тоже, – он смотрел в чашку. – Жена умерла несколько лет назад.

– Мне жаль, – тихо сказала я.

– Мне тоже, – он поднял глаза. – Но жизнь продолжается. Есть сын. Миято. Он в старшей школе. Иногда кажется, что он взрослее меня.

– У меня тоже есть… не дочь, – я запнулась, подбирая слова. – Племянница. Живёт со мной. Родители погибли, когда она была маленькой. Авария.

Он посмотрел на меня внимательно. Долго. Так, будто видел не лицо, а что-то за ним.

– Вы сильная, – сказал он.

– Нет, – я покачала головой. – Просто нет выбора.

– Выбор есть всегда, – он отставил чашку. – Просто мы выбираем не себя.

Мы замолчали. В кафе играла музыка – старая, знакомая. Я не знала названия, но мелодия была красивой. Я смотрела на его руки – сильные, ухоженные, без колец.

– Мия, – сказал он.

– М?

– Вы не хотите поужинать? Я знаю один ресторан. Недалеко.

Я хотела отказаться. Хотела сказать, что дома ждёт Аяно, что уже поздно, что не стоит. Но слова не шли.

– Хорошо, – сказала я.

.

.

.

Место оказалось уютным – маленьким, с деревянной мебелью и приглушённым светом. Свечи на столах – настоящие, восковые, с живым пламенем, которое колыхалось от каждого движения. Белые скатерти, тяжёлые столовые приборы, запах трав и свежего хлеба. Официант в чёрном фартуке провёл нас к столику у окна – оттуда открывался вид на маленький сад с фонтаном. Подал меню в кожаных обложках.

– Вы часто здесь бываете? – спросила я, разглядывая карту вин. В ней было много названий, которые я не знала.

– По праздникам, – ответил Шото. – Или когда хочется чего-то… особенного. Сегодня как раз такой день.

– Сегодня?

– Сегодня, – он посмотрел на меня, и в его глазах зажглось что-то тёплое, – Сегодня особенный день.

Я не стала спрашивать, почему. Боялась услышать ответ.

Мы заказали ужин – салат с креветками, стейк из говядины, рыбу с овощами. Шото предложил вино, я согласилась. Бокалы звякнули, и я почувствовала, как напряжение уходит, растворяется в этом вечере.

– Расскажите о сыне, – попросила я, отпивая глоток. Вино было терпким, с ягодными нотками.

– О Миято, – он улыбнулся. – Он… странный. С детства. Молчаливый, серьёзный. Любит математику и музыку. Играет на пианино.

– Серьёзно?

– Да. У него талант, – Шото замолчал, потом добавил тише: – У него ещё и сердце больное. Диагноз поставили несколько лет назад.

– Мне жаль, – сказала я.

– Ему тоже, – он покачал головой. – Но он не сдаётся. Он сильнее меня.

– Многие дети сильнее нас, – я подумала об Аяно. – Моя племянница… она тоже пережила многое. Потеря родителей. Школа. Друзья. Я пытаюсь быть для неё опорой, но иногда кажется, что я ей только мешаю.

– Не мешаете, – твёрдо сказал Шото. – Вы просто не видите, как она на вас смотрит. Как на свет.

Я смутилась. Взяла бокал, сделала глоток.

– Откуда вы знаете?

– У меня сын, – он улыбнулся. – Я научился читать по лицам.

Мы ели, пили, говорили. О своих страхах и надеждах. О том, как трудно быть родителем – и как трудно им не быть. О том, что жизнь иногда жестока, но в ней есть место и для счастья.

– Знаешь, – сказал Шото, когда мы закончили ужин. Он убрал тарелку в сторону и положил локти на стол. – Я думал, что после смерти жены я больше никогда не буду смотреть на женщин. Думал, что это предательство.

– А теперь?

– А теперь… – он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что давно не видела ни в чьих взглядах. – Теперь я думаю, что она бы хотела, чтобы я был счастлив.

Я промолчала. Потому что знала: если открою рот, могу сказать что-то, о чём пожалею.

Он достал визитку – белую, с золотыми буквами, и положил передо мной. Шото Хиракура. Отдел стратегического планирования. И номер телефона.

– Позвони, – сказал он. – Если захочешь. Если нет – я пойму.

– Спасибо, – тихо сказала я, пряча визитку в сумку.

Пальцы дрожали.

Он вызвал такси – чёрную машину с кожаными сиденьями и водителем в белых перчатках. Мы сели на заднее сиденье, и я смотрела в окно, как проплывают огни города – жёлтые, красные, зелёные, размытые в темноте.

Он не прикасался ко мне. Не пытался взять за руку. Просто сидел рядом, и я чувствовала его тепло – оно исходило от него волнами, как от печки в холодный день.

– Вот мы и приехали, – сказал он, когда машина остановилась у моего дома.

– Спасибо за вечер, – я открыла дверцу. Холодный воздух ударил в лицо.

– До встречи, – сказал он.

Я кивнула.

Такси уехало. Я осталась стоять на тротуаре, глядя вслед уходящим огням – две красные точки, которые медленно таяли в темноте.

Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. В ушах шумело.

– Что со мной происходит? – прошептала я.

Ответа не было.

Я поднялась по ступеням, достала ключи. Замок щёлкнул.

И вдруг заметила свет в окне второго этажа. Аяно смотрела на меня – стояла у окна, скрестив руки на груди. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне тёплого света.

– Чёрт, – выдохнула я.

Она всё видела.

Я разулась, поставила туфли на полку. Прошла на кухню. Аяно уже сидела за столом, перед ней – остывший чай, который она даже не пила.

– Ты не одна, – сказала она.

– Что? – я сделала вид, что не понимаю. Поправила воротник блузки.

– Я видела. Мужчина. На такси. Он тебя подвозил.

Я вздохнула. Скрывать не было смысла. Я села напротив.

– Коллега, – сказала я. – Мы случайно встретились в парке.

– И поехали ужинать?

– Да.

– В ресторан?

– Аяно, – я посмотрела ей в глаза. – Я взрослая женщина. Я имею право.

– Имеешь, – она кивнула. – Но я волнуюсь.

– Не нужно.

– Нужно, – она сжала кружку. – Ты – всё, что у меня есть. Если с тобой что-то случится…

Я замолчала. Слова застряли в горле.

– Его зовут Шото, – сказала я. – Хиракура Шото. У него сын. Он работает в моей компании. Он… хороший.

– Хиракура…

– Знакомая фамилия?

– Проехали. Откуда ты знаешь, что он хороший?

– Чувствую.

Аяно помолчала. Долго. Потом встала, подошла ко мне и обняла – крепко, почти до боли.

– Будь осторожна, – прошептала она. – Пожалуйста.

– Буду, – я обняла её в ответ. Почувствовала, как её плечи дрожат.

За окном зажигались звёзды. Где-то вдалеке ехали машины, где-то лаяла собака.

А я думала о мужчине с тёмными глазами и визиткой в моей сумке. О его улыбке, о его голосе, о том, как он смотрел на меня.

– Позвонить? – спросила я себя.

– Позвони, – ответила Аяно, уже уходя в свою комнату.

Я улыбнулась. Достала визитку, повертела в пальцах.

Белая, с золотыми буквами. Как маленькое обещание.

Может быть, жизнь действительно даёт второй шанс.

ГЛАВА 21

«НАБЛЮДАТЕЛИ»

«От лица Шото»

Ночь прошла в бессоннице.

Я лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове события вечера снова и снова, как заевшую пластинку. Её улыбка, её глаза, её голос, и ее слова: «Вы странный». В этом голосе не было осуждения – только лёгкое удивление и, может быть, теплота.

И своя дурацкая визитка, которую я протянул ей, как мальчишка на первом свидании. Я видел, как её пальцы дрожали, когда она брала её. Видел, как она смутилась, когда я сказал: «Позвони». И теперь лежал и думал: «Зачем я это сделал?»

Я перевернулся на другой бок. Подушка была слишком мягкой – я утонул в ней, как в болоте. Одеяло слишком тёплым, душным. Я скинул его, накрылся простынёй. Снова не то. Всё раздражало. Даже тиканье часов на стене, которое обычно убаюкивало, теперь казалось насмешливым: «Тик-так, тик-так, ты всё испортил».

Её лицо стояло перед глазами. Я закрывал их – оно становилось ярче. Открывал – исчезало, оставляя после себя пустоту.

Я сел на кровати, провёл рукой по лицу. Щетина уже отросла – я не брился несколько дней. В комнате было темно, только свет из окна падал на пол бледными прямоугольниками. Луна сегодня была почти полной, и её холодный свет делал всё вокруг призрачным, ненастоящим.

– Идиот, – сказал я себе в тишину. Голос прозвучал глухо. – Старый идиот.

Я встал, подошёл к окну. Ночной город спал. Редкие фары машин скользили по стенам домов, как блуждающие огоньки. Жёлтые точки фонарей горели ровным, немигающим светом, а вдалеке, где-то у горизонта, небо было светлее.

– Зачем ты это сделал? – спросил я себя снова. Ответа не было.

В три часа ночи я всё ещё не спал. Ворочался, считал овец, пил воду, смотрел в потолок. Ничего не помогало. Мысли кружились в голове, как взбесившиеся лошади, которых не мог остановить никакой кучер.

В четыре я сдался. Встал, включил свет. Зрачки обожгло, я зажмурился, потом привык. Принял душ – холодный, чтобы привести себя в чувство. Вода стекала по телу, и я стоял под струёй, глядя на кафельную плитку, где между швами давно завелась чёрная плесень. Надел костюм – серый, строгий, тот, в котором всегда хожу на важные встречи. Завязал галстук. С первого раза не получилось, пришлось перевязывать. Побрился – порезался в двух местах, приклеил клочки туалетной бумаги к щеке.

Вышел из дома в половине шестого. Город только просыпался. Где-то гремели мусоровозы. Их железные гробы перемалывали ночные отходы. Где-то лаяли собаки. Где-то первые прохожие спешили к своим делам – женщины на высоких каблуках, мужчины с портфелями, старушки с тележками для продуктов. Я купил кофе в круглосуточном автомате – горячий, горький, почти кипяток, который обжигал горло. Сделал глоток, обжёг язык и подумал: «Хорошо. Так мне и надо». Зачем я это сделал? Зачем? Вопрос сверлил мозг, не давая покоя.

Я сидел в своём кабинете на десятом этаже и смотрел на экран компьютера. Цифры плыли. Отчёты не читались. Даты не запоминались. Я перечитывал одно и то же письмо пять раз и всё равно не мог понять, о чём оно. Слова расплывались, как в тумане, и я моргал, пытаясь сфокусироваться, но ничего не помогало.

На столе стояла стопка документов, которую я должен был разобрать ещё вчера. Я взял верхний, прочитал первые две строчки, отложил. Взял следующий – то же самое. Потом ещё один. Потом просто сгрёб их в сторону и уставился в монитор.

– Хиракура-сан, вы в порядке? – спросила секретарша, заглянув в дверь. Её голос прозвучал издалека, будто сквозь вату.

– Да, – ответил я слишком быстро. – Всё хорошо.

– Вы выглядите уставшим, – она сделала шаг в комнату. На ней была бледно-голубая блузка и строгая чёрная юбка. В руках – планшет и чашка с чаем.

– Не спал, – признался я, протирая глаза.

– Может, принести вам кофе? Или чай?

– Кофе, – сказал я. – Чёрный. Без сахара.

Она кивнула и вышла, аккуратно притворив дверь за собой. Я остался один. В кабинете было тихо, только тиканье настенных часов да гул компьютера. За окном медленно проплывали облака, и солнечные лучи падали на пол, заставляя пылинки танцевать в воздухе.

Через пять минут секретарша вернулась с дымящейся чашкой. Поставила на стол, чуть отодвинув бумаги. Пахло жареными зёрнами и молоком.

– Вы вчера тоже поздно ушли? – спросила она, задержавшись у двери.

– Да, – ответил я. – Гулял прошлым вечером.

– И как? Хороший получился вечер?

Я посмотрел на неё. В её глазах было обычное женское любопытство, смешанное с заботой.

– Хороший, – сказал я. – Очень.

Она улыбнулась и вышла.

Я остался один. Взял чашку, подул на кофе. Сделал глоток. Горько. Так, как я люблю.

Но вкуса я не чувствовал.

К обеду я понял, что не могу больше сидеть в кабинете. Стены давили. Воздух был спёртым, даже кондиционер не спасал. Я вышел в коридор, спустился в столовую на третьем этаже. Там пахло подогретым рисом, кари и чем-то сладким – может быть, пирожными.

Купил сэндвич с курицей и овощами, взял бутылку воды, сел у окна. Жевал без вкуса, смотрел на людей, которые смеялись, болтали, жили своей жизнью. Они были такие живые, такие настоящие, а я чувствовал себя призраком, который наблюдает за ними со стороны.

Рядом сели двое коллег – мужчина в тёмно-синем костюме и женщина в розовой кофте. О чём-то говорили – о погоде, о начальнике, о выходных. Я не слушал. В голове крутилось одно и то же: «А если она подумала, что я приставал? А если она расскажет коллегам, и пойдут слухи? А если она решит, что я такой же, как все те, кто к ней приставал раньше?»

– Шото-сан, – позвал мужчина.

– Да? – я вздрогнул.

– У вас всё в порядке?

– Да-да, – я кивнул. – Всё хорошо. Просто задумался.

– Не выспались? – спросила женщина.

– Не выспался, – признался я. – Бессонница.

Они переглянулись, но спрашивать не стали. Только пожелали хорошего дня и ушли.

Я остался один. Доел сэндвич. Он был сухим и безвкусным. Выпил воду. Посмотрел в окно, на город, который жил своей жизнью.

«Позвонит?» – спросил я себя. – «Или нет?»

И не находил ответа.

.

.

.

Конец рабочего дня.

Я вышел из офиса в половине седьмого.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и фиолетовый цвета. Над крышами домов тянулись длинные тени, и город казался каким-то другим. Весна в этом году выдалась ранней, и воздух всё ещё пах цветами – тюльпанами, которые росли на клумбах вдоль офисного здания, и свежей травой.

Но я не замечал этой красоты. Я шёл по тротуару, опустив голову, глядя себе под ноги. Туфли блестели. Белый воротник рубашки давил на шею, и я то и дело его поправлял, хотя он не сдвигался.

Рука сама потянулась в карман пальто. Пальцы нащупали пачку сигарет – старую, помятую, с потёртыми углами, которую я носил с собой уже несколько лет, но так и не выбросил. Я достал её, открыл. Внутри лежало три сигареты – белые, тонкие, с золотой полоской у фильтра. Те самые, которые я курил, когда Миято был маленьким.

«Больше никогда», – пообещал я себе, когда жена сказал: «Дорогой, ты пахнешь как пепельница». Мне тогда стало стыдно. Я бросил в тот же день. Выбросил пачку, зажигалку. Я не курил несколько лет. Но пачку почему-то не выбросил – она лежала в кармане пальто, как напоминание.

Я достал сигарету. Зажал между губ. Поискал зажигалку. Пошарил в кармане – пусто. В втором ключи и старая квитанция. Зажигалки не было. И вдруг я понял, что даже если бы нашёл, не смог бы прикурить. Пальцы не слушались. Губы дрожали.

– Идиот, – прошептал я.

Вынул сигарету изо рта, покрутил в пальцах, положил обратно в пачку. Пачку в карман. И пошёл дальше – с незажжённой сигаретой во рту, которая давно уже была просто символом, привычкой, обломком прошлого.

Не успел я опомниться, как оказался в парке.

Ноги сами принесли меня туда, где мы вчера встретились.

Парк «Утренняя роса» жил своей жизнью. Дети бегали по дорожкам, толкая перед собой машинки на верёвочках. Старушки сидели на скамейках, обсуждая погоду. Свет фонарей уже зажёгся, разливая по аллеям тёплый оранжевый свет, и тени деревьев стали длинными.

Я медленно брёл по знакомой аллее. Смотрел по сторонам. Искал её. Глаза скользили по скамейкам, по фигурам прохожих, по кафе, где мы вчера пили кофе. Сердце билось быстрее при каждой встречной женщине в светлом пальто.

Но ее нигде не было.

– Глупо, – сказал я себе. – Она не придёт. Зачем ей это?

Прошёл мимо фонтана, который всё ещё не работал. В нём стояла мутная вода, на поверхности плавали листья. Мимо того места, где вчера двое хулиганов приставали к ней. Сейчас же там было пусто, только мусорный бак и чёрная кошка, которая сидела на крышке и умывалась.

Я остановился у скамейки под старым дубом. Сел. Дуб был огромным, с раскидистой кроной, и его корни выпирали из земли, как жилы из старческой руки. На коре кто-то вырезал сердечко с инициалами.

Сигарета всё ещё была во рту. Я вынул её, покрутил в пальцах, сунул обратно в пачку. Достал телефон – ни звонков, ни сообщений. Убрал.

Откинулся на спинку скамейки, закинул голову. Небо над головой было чистым. Звёзды только начинали загораться.

Я закрыл глаза. Перед мысленным взором снова возникло её лицо. Улыбка. Волосы, которые она поправляла. Пальцы, которые дрожали, когда она брала у меня визитку.

– Прости, – прошептал я. – За то, что был таким навязчивым.

– Можно присесть? – раздался голос.

Я открыл глаза.

Передо мной стояла она. Мина Хошино. В том самом светлом пальто, что и вчера. Волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами. В руках они держала два стаканчика кофе, которые дымились в холодном воздухе. Она улыбалась – той улыбкой, от которой у меня замирало сердце.

– М-можно, – ответил я.

Она села рядом. Расстояние между нами было ровно таким, чтобы не вторгаться в личное пространство, но достаточно маленьким, чтобы чувствовать её тепло. Мина протянула один стаканчик.

– Я подумала, что вы, наверное, будете здесь.

– Почему?

– Не знаю, – она пожала плечами. – Просто предположила.

Я взял кофе. Горячий. С молоком. Как я любил. Пар поднимался над стаканчиком, и я почувствовал запах корицы, и её духов – цветочных, чуть сладковатых.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что.

Мы сидели молча. Пили кофе. Смотрели на звёзды. Я чувствовал себя глупо – взрослый мужчина, начальник отдела, а веду себя как подросток.

– Я вчера не спала, – сказала она. Голос её был тихим, почти шёпотом.

– Я тоже.

– Думала о вас.

Я повернулся к ней. В свете фонарей её лицо казалось моложе – без морщин. Глаза блестели.

– Я тоже думал о вас, – признался я. Слова вырвались сами, прежде чем я успел их остановить.

Она улыбнулась. И я улыбнулся в ответ. Наверное, мы оба выглядели глупо. Двое взрослых людей, которые сидят на скамейке в парке и улыбаются друг другу, как влюблённые школьники.

Внезапно, Мина взяла меня за руку. Её пальцы были холодными – я накрыл их своей ладонью, стараясь согреть. Она не отодвинулась.

– Пойдёмте, – сказала она. – Прогуляемся.

Мы встали и пошли по аллее.

.

.

.

Мы гуляли по дорожкам, и я чувствовал, как напряжение уходит. С каждым шагом. С каждым словом. С каждой её улыбкой. Воздух стал чище, а дышать становилось легче.

– Я вчера думала о том, что вы сказали про сына, – начала она. – Он правда такой серьёзный?

– Правда, – кивнул я. – Иногда мне кажется, что он родился взрослым. В детстве не плакал почти. Смотрел на мир, как маленький учёный, изучая все. В четыре года разбирал телевизор. Хотел понять, как он работает.

– И что вы сделали?

– Посадил рядом и объяснил, – я улыбнулся воспоминаниям. – Он слушал, кивал, а потом спросил: «А почему картинка двигается?» Я не знал, что ответить.

– А моя Аяно – наоборот, – сказала она. – Она была очень яркой. Весёлой. Смеялась так громко, что соседи стучали по батареям. А теперь… теперь она замкнулась. После того, что случилось с её родителями.

– Как это произошло? – спросил я.

– Авария, – она покачала головой. – Обычная авария на трассе. Они возвращались с работы. Однако, у встречной машины отвалилось колесо, и она врезалась прямо в них. Всё произошло за секунды.

– Мне жаль.

– Мне тоже, – она посмотрела на меня. – Но она сильная. Я горжусь ей.

– Вы похожи.

– Чем?

– Тем, что не сдаётесь.

Мы замолчали. Прошли мимо фонтана, мимо лавочки, где сидел мужчина с собакой, мимо кустов сирени, которые уже распустились и пахли сладко, почти приторно.

– Шото-сан, – сказала она.

– Шото.

– Шото… – она запнулась. – А что вы чувствовали, когда узнали о болезни сына?

Я остановился. Посмотрел на небо. Звёзды теперь горели ярко – сотни, тысячи, миллиарды маленьких огоньков, которые смотрели на нас с высоты.

– Страх, – ответил я. – Такой сильный, что я не мог дышать. Помню, сидел в коридоре больницы, сжимал стул и думал: «Только не он. Только не мой сын». Злость. На себя, на врачей, на весь мир. А потом… потом пустоту. Долгую, тяжёлую пустоту. Дом опустел. Жена умерла года три назад. Тоже попала в аварию. И я остался совсем один.

– А теперь?

– А теперь? – я повернулся к ней. – Теперь я просто стараюсь быть рядом. Не надоедать. Не жалеть. Быть опорой. Иногда мне кажется, что я терплю неудачу за неудачей.

– Вы хороший отец, – сказала она. – Я это вижу. По тому, как вы говорите о нём.

– А вы хорошая мать, – ответил я. – Даже если не родная.

Она посмотрела на меня. В её глазах блестели слёзы. Я протянул руку, вытер её щеку пальцем. Она не отстранилась.

– Спасибо, – прошептала она.

– Не за что.

В этот момент за нашими спинами послышался шорох. Что-то хрустнуло. Возможно, ветка или сухой лист.

– Что это? – она обернулся.

– Не знаю, – я тоже повернулась.

Кусты сирени шевелились. Будто кто-то только что скрылся в них, затаив дыхание.

– Пойдёмте отсюда, – тихо сказала она. – Мне не по себе.

– Пойдёмте.

Я взял её за руку. Пальцы переплелись. Она не сопротивлялась. Мы ускорили шаг и вышли на центральную аллею.

Больше шороха не было.

.

.

.

«От лица Аяно»

– Ты видел? – прошептала я, выглядывая из-за кустов сирени.

– Видел, – ответил Миято, вылезая следом.

На его пиджаке висели сухие листья, в волосах запуталась веточка, а на щеке красовалась грязная. На локте пиджака виднелось зеленоватое пятно – то ли от травы, то ли от мха.

– Твоя идея была плохой, – сказал он, отряхиваясь.

– Твоя идея была хуже, – я стряхнула с юбки прилипший лист. – «Давай проследим за ними», – передразнила я. – Кто это предложил?

– Я, – признал он. – Но ты согласилась.

– Потому что ты сказал, что это важно.

– Это важно, – он поправил галстук. – По крайней мере, для меня.

Я вздохнула, поправила воротник блузки.

Вчера вечером, когда Мия вернулась домой после свидания с таинственным незнакомцем, я сразу поняла: что-то не так. Она светилась. У неё были красные щёки и счастливые глаза – такие я не видела у неё много лет. Она напевала какую-то мелодию, когда мыла посуду. Смеялась, когда я сказала что-то не смешное. И смотрела в окно, будто представляла кого-то. И когда она назвала его «Хиракура Шото» я замерла. Хиракура. Та же фамилия, что у Миято. Сердце пропустило удар.

Я написала ему сообщение: «Твоего отца зовут Шото?»

«Да, – ответил он через минуту. – А что?»

«Моя тётя сегодня с ним ужинала».

Три точки. Долго. Я смотрела на экран, не дыша. Потом: «Шутишь?»

«Нет».

Он перезвонил через минуту. В его голосе я слышала смесь удивления и любопытства.

– Это серьёзно? – спросил он.

– Очень.

– Нужно проследить за ними.

– Зачем? – я нахмурилась.

– Чтобы узнать, что они задумали. Встречаются ли они на самом деле или это случайность.

– Они ничего не задумали. Они просто… – я запнулась, не зная, как продолжить.

– Просто что?

– Не знаю. Встретились. Понравились друг другу.

– Вот и посмотрим, что из этого выйдет.

И вот теперь мы стояли в кустах, грязные, с листьями в волосах, и чувствовали себя полными идиотами.

– Он твой отец, – сказала я, отряхивая юбку. На белой ткани остались зелёные разводы.

– Знаю.

– Ты не против?

– Чего? – он посмотрел на меня, прищурившись.

– Что он встречается с чужой женщиной. С моей тётей.

Миято помолчал. Смотрел в ту сторону, куда ушли наши родственники. Потом перевёл взгляд на небо, на звёзды.

– Он имеет на это право, – сказал он. – Мама умерла. Он долго был один. Если ему кто-то нравится… пусть.

– А ты?

– А что я?

– Ты не ревнуешь?

Он засмеялся. Коротко и хрипло, без радости.

– К твоей тёте? – он покачал головой. – Она хорошая. Добрая. Заботливая, – он помолчал. – Лучше, чем некоторые.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – он отвернулся. – Пойдём. Они ушли. Нам тоже пора.

Мы вышли на аллею. В парке было тихо. Только ветер шумел в ветвях, гоняя сухие листья по асфальту, а где-то вдалеке слышались голоса. Фонари горели ровным светом, отбрасывая длинные тени на дорожку.

– Аяно, – сказал он.

– М?

– Спасибо, что согласилась.

– Не за что, – она скрестила руки на груди. – Но кофе ты мне должен.

Он улыбнулась.

– Давай купим сейчас?

Я посмотрела на него.

– Серьёзно?

– Да. Я угощаю.

Мы нашли ближайшую кофейню – маленькую, с яркой вывеской «Вкус утра» и запахом выпечки. Стеклянная дверь со скрипом открылась, выпуская наружу облако пара и аромата. За стойкой стояла девушка в фартуке, что-то писала в блокноте, за стеклянной витриной лежали пирожные. Я заказала горячий шоколад, он – такой же.

– Сладкоежка, – подумала я, но ничего не сказала.

Девушка подала нам два высоких стаканчика со взбитыми сливками и шоколадной крошкой сверху. Пар поднимался, и запах какао заполнил маленькое пространство у прилавка.

Мы вышли на улицу, сели на скамейку у входа. Рядом с кофейней росла старая сакура. Она ещё не цвела, но почки уже набухли, готовясь лопнуть. Мы держали стаканчики в руках и смотрели на прохожих.

– Аяно, – сказал он, поворачиваясь ко мне.

– Что?

– Расскажи о себе. Настоящей.

Я замерла.

– Что значит – настоящей?

– О которой ты молчишь. Которую прячешь. Под этой маской равнодушия и холода.

Я смотрела на свой шоколад. Пар поднимался над стаканчиком, смешиваясь с холодным вечерним воздухом, и влага оседала на моих пальцах.

– Мои родители погибли, когда мне было двенадцать, – начала я. – Попали в автокатастрофу по дороге домой.

– Мне жаль.

– Не нужно, – я покачала головой. – Это было давно. Я уже… привыкла.

– Не привыкают к такому, – тихо сказал он. – Просто учатся жить дальше.

– Привыкают, – ответила я. – Приходится. Иначе сойдёшь с ума.

– И что ты делала после того дня?

– Жила у тёти. Ходила в школу. Старалась не думать, – я сделала глоток шоколада – горячо, сладко. – Не получалось.

– Ты с кем-то говорила об этом?

– Нет. А с кем? С тётей? Она сама еле держалась. С подругами? У меня их не было. С учителями? Им всё равно.

– Мне не всё равно, – сказал он.

Я посмотрела на него. В его зелёных глазах было что-то искреннее.

– Знаю, – ответила я. – Поэтому и говорю. А ты? – спросила я. – Расскажи о себе.

Он посмотрел на небо, на звёзды, которые мерцали сквозь облака.

– Я родился с больным сердцем, – сказал он. – Врачи сказали, что я не доживу до двадцати. Сначала я злился. Кричал на родителей, на врачей, на себя. А после, примерно три года назад, моя мама тоже попала в автокатастрофу, скончалась по пути в больницу. Тогда-то я и понял, что в моей жизни нет смысла, поэтому я и смирился с этим. А теперь… теперь все иначе.

– Не боишься?

– Боюсь, – признался он. – Но не смерти. Боюсь, что не успею.

– Что не успеешь?

– Всё, – он повернулся ко мне. – Пожить. Почувствовать. Полюбить. Узнать, каково это – быть нужным кому-то.

– Ты нужен, – сказала я.

– Кому?

– Мне.

Он замер. Его пальцы, державшие стаканчик, чуть дрогнули. Шоколад плеснулся, и капля упала на его брюки, но он не заметил.

– Ты не должна меня жалеть.

– Я не жалею. Я просто… говорю как есть. Что ты, что Мито, Куросе, Шизу, Рю и Изуми – все вы нужны… по крайней мере мне.

Мы замолчали. В парке зажглись новые фонари, и их свет падал на нашу скамейку жёлтыми пятнами. Где-то играла музыка – та же мелодия, что и раньше.

– Аяно.

– Да?

– Ты мне нравишься.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

– Не в романтическом смысле, – поспешно добавил он. – Хотя… не знаю. Просто с тобой легко. Ты не жалеешь. Не смотришь на меня как на больного. Ты просто… есть, и меня это успокаивает.

– Потому что ты не больной, – сказала я. – Ты – живой. Самый живой из всех, кого я знаю.

Он улыбнулся. Впервые за этот вечер. Улыбка осветила его лицо, и я заметила, какие у него красивые зелёные, глубокие глаза с золотыми искорками.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что.

.

.

.

Мы допили шоколад. Встали. Я выбросила стаканчики в урну, он поправил пиджак.

– Миято, – сказала я.

– Да?

– Я рада, что мы познакомились.

– Я тоже, – ответил он.

Мы стояли на перекрёстке. Фонари горели, машины проезжали мимо, где-то вдалеке слышалась сирена.

– Ты домой? – спросил он.

– Да. А ты?

– Возможно чуть по позже.

– Будь осторожен.

– Ты тоже.

На прощание он махнул мне рукой и скрылся за поворотом. Его фигура растворилась в темноте, и только шаги ещё несколько секунд были слышны – сначала громкие, потом всё тише, пока не стихли совсем.

Я пошла домой.

В голове крутился его рассказ. Его глаза, когда он говорил о болезни. Его голос, когда он сказал: «Боюсь, что не успею». Его улыбка, когда он признался, что я ему нравлюсь.

Я не знала, что ответить ему тогда. Не знаю и сейчас. Слова застряли в горле, не желая выходить наружу.

Но я знаю одно: я хочу быть рядом. Пока он идёт. Пока он дышит. Пока он жив.

Не как наблюдатель. Не как сочувствующая. А как тот, кто просто есть рядом.

– Спокойной ночи, Миято, – прошептала я.

Ветер унёс мои слова в темноту.

Звёзды на небе горели ярче обычного.