Радио

“новый

горизонт”

-

Антон, вы нас слышите? – дикторский голос с треском пробивался через

радиоприёмник.

Антон

сбавил скорость, покрепче уцепившись в старую советскую рацию. Нажал на кнопку.

-

Добрый вечер, слышу конечно, куда я денусь, - Антон улыбнулся.

-

Здравствуйте, меня зовут Владислав, очень приятно, рядом со мной ещё двое

ведущих: Света и Василий.

Радиоприёмник

выплюнул ещё два голоса, голоса Светы и Василия.

-

И вам здравствуйте, - пропел Антон, останавливая авто на обочине, - признаться

честно, меня особо не предупредили… А на какую станцию я сейчас вещаюсь?

-

“Новый горизонт”, Антон, - сказал Василий, голос у него скрипучий, как кресло-качалка.

Видимо человек пожилой. - Станция любителей науки. Физики и математики в

основном.

-

А, - Антон закивал невидимым слушателям, - Привет всем умам нашей страны, держу

за вас кулаки, ребята!

-

Антон, вы сказали, что у вас всё ещё вечер, где вы сейчас находитесь?

-

Мчу в Таллин, давно хотел съездить, да загранку получить не мог… Но сейчас то

она уже не нужна – Антон рассмеялся, следом рассмеялись ведущие радиостанции, -

Завтра уже буду там, перезимую, а с весны планирую всю Европу объехать.

-

А в России у вас как? – спросила Света, - Как в Москве?

-

Обрастает помаленьку. Я в большие города надолго не заезжаю, там живности много

развелось, в Питере, вон, льву чуть руку не пожал, и это всё живому, не

каменному.

-

С зоопарков сбежали?

-

Да чёрт его знает, скорее всего оттуда. В Ленинской области, точно город уже не

скажу - не помню, цирк видел. Клетки, гады, изнутри выгрызли. С леса тоже

живность часто прёт, зверьё от людей уже отвыкло совсем. Белки в руки прыгают, как

будто я диснеевская принцесса.

Антон

отбросил сиденье, вытянул ноги, открыл дверь и закурил. Фары он погасил, чтобы мошки

не набежали.

-

А вам там не одиноко, Антон? – это был Владислав.

-

Часто у меня это спрашивают, - хмыкнул Антон, - да не особо, бывает иногда

скучно, но в основном есть чем заняться. То жена позвонит, то батька. С сыном

вот иногда уроки делаю. Часто, к слову, ваши коллеги на связь выходили,

спрашивали всякое, советы давали. Я ведь без вашей помощи, ребята, год назад даже

аккум не смог бы к сети подключить, зимой бы на дровах жил.

-

Давайте немного поговорим о наших коллегах, - заинтересованно предложил Василий,

- они что-нибудь новое сказали?

-

Да…, - Антон почесал за затылком, - вроде и сказали, но я многого не понял,

лучше у них сами спросите. Пока всё та же версия, то ли фазовый сдвиг, то ли

межфазовый... Но у нас уже термин устоялся “сумрачный переход”, вот так вот... Говорят,

я у вас там целый фурор произвёл, это правда? Не могли бы поподробнее и научно-популярным

языком, чем я вам там помог?

-

А это, вы… Антон, достоверно указали нам

на то, что мультивселенная существует. Проще говоря, вы, своим исчезновением,

дали нашим теоретикам погрызть огромный кусок гранита.

Антон

удовлетворённо заулыбался, выкинул окурок и начал рыться в рюкзаке в поиске

консерв.

-

Ну и пусть грызут, если им нравится. И им работа, и мне развлечение. Ваши теоретики

мне иногда даже задания дают.

-

Какого рода задания? – спросила Света.

-

В обсерватории отправляли за данными, вдруг тут звёзды не так устроены. В НИИ просят

заехать, чтобы аппаратурой померил всякое. Анализ грунта учат проводить. Сейчас

у них ещё одна цель появилась – выяснить почему тут все люди пропали.

-

А у вас есть идеи?

-

Есть, - кивнул Антон, - тел я тут не вижу, слава богу, значит не война и не

зараза. Подумываю, что их так же, как и меня, сместило куда-то. Но это ещё

доказать надо. Я газеты искал, в России и Эстонии последней датой стало двадцать

третье февраля, видимо тогда что-то и случилось, - сказав это, радиоведущие

услышали, как у Антона что-то металлически громыхнуло с последующим эхом.

-

Что у вас там, Антон? – спросили они обеспокоенно.

-

Ямы… Ямы на дороге, господа ведущие. Темнеет уже, ни черта не разберёшь. Если вы

не против, не могли бы мы увидеться ещё раз чуть позже? - голос Антона звучал сонно.

-

Конечно, Антон, назначьте любой день, мы подгоним график.

-

В среду, если не трудно. В пять, по Москве — торопливо сказал Антон, отключая

радиоприёмник от переносного аккумулятора.

Радиожурнал

“фантасты”

-

А сейчас, дорогие слушатели, мы поговорим с первым и пока единственным жителем

Земли-2, Антоном Одинцовым, здравствуйте Антон.

-

Привет всем писакам нашей родины, - Антон вышел на балкон вместе с рацией. Падал

снег, холодный ветер терзал оборванные провода силовых столбов, - Наши взяли

что-нибудь?

-

Серебро, Антон, на лыжах. Впереди нас только Финны.

-

Опять эти Финны… - огорчённо прошептал он, надеясь, что его не услышат. - А

погодка у вас как? В Эстонии довольно-таки холодно.

-

Терпимо, вы там не мёрзнете?

-

Не, я генератор в подъезд присобачил, ток на обогреватели, свет и плиту пустил,

хорошо в доме. Осенью подумывал на вилле какой-нибудь осесть, тут есть пару

хороших, но в них просторно очень, обогревать сложно.

-

Снежно у вас? Сами на лыжах не катаетесь? — ободряюще спросил ведущий.

-

Да куда там. Меня даже на рыбалку не пускают, дома заставляют сидеть. Оно то и

правильно, если заболею, одному тяжко будет. Кстати, передаю привет всем

жителям Талина, у вас тут здорово.

-

Как продвигается ваша книга?

-

Пишу помаленьку, - Антон зашёл в дом, зашторился и утеплился пледом. На кухне

его ожидала турка с горячим кофе. – Но я уже говорил, рассказчик из меня плохой.

Что вижу то и пишу. Пока выходит обычный

дорожный дневник, когда-нибудь я его вам зачитаю.

-

Ничего страшного, ваша история один на миллиард, вернее на семь с лишним миллиардов,

уверен, у вас будет большой тираж.

-

Да ладно уж, - Антон немного покраснел, то ли от стеснения, то ли от уличного

холода, - мне сны и то интереснее снятся, чем моя писанина.

-

Не обедняйтесь, а что за сны вам снятся?

-

Люди всякие, удивитесь, вчера приснилось, как я с кем-то по радио разговариваю,

настолько оно вошло в привычку.

-

Забавно. Антон, у нас есть рубрика, вопросы от гостей, обычно гости задают их своим

любимым авторам, но, думаю, к вам у них тоже много вопросов, даже если вы

ничего не написали. Вы не против?

-

Конечно, с земляками поговорить всегда рад.

Первым

гостем оказалась бабушка лет шестидесяти, говор у неё был зауральский, голос

мягкий, как будто с внуком по телефону разговаривала.

-

Кушаю хорошо, в основном консервы и всё то, что не портится, ну и рыбачу немного.

На охоту разве что не пробовал, но обязательно попробую, только сначала

посоветуюсь с журналистами из охотника и рыболова.

Следующим

стал строгого голоса мужчина, связь плохая, он то и дело тарахтел, представился

майором из Эстонии.

-

Проверить склады говорите? Я, конечно, могу съездить в вашу часть, но

разглашать что там да как не буду, сами знаете почему. Но буду честным, пару

раз заезжал на военки, сухпай там… топливо. Автомобили у вас не ворую, жрут

дофига.

Потом

Антон услышал голос Игоря, своего одноклассника, сокурсника и коллегу, радости

и смеха сдержать ему не удалось.

-

Как там у тебя, Игорёк? Малая поступила? Слушай, раз выдался случай, ты не мог

бы моей жене с гаражом подсобить? Я в долгу не останусь, сам знаешь…

Антона

осыпали вопросами:

“Нет,

кроме этой частоты ничего не ловит, телек не работает. Электротехник? Ну может

быть ещё свяжемся, если вам интересно… А как эту безделушку собрать? Хорошо, потом

на радиорынок.”

“Собаки

есть. Не, приручать не стал. Не люблю живность, простите уж… Да, надоедают иногда...

Во-во, мне они шину прокусили.”

“Ну,

если вы считаете, что я вам тут лапшу на уши вешаю, то можете меня не слушать.

Денег же с вас я не беру, так? А, радиостанция берёт, простите, это тогда не ко

мне.”

“Операции

на себе? Ужас! Не я такое не потяну, если прижмёт, конечно, и жить захочется,

но пока об этом даже думать не буду.”

“Да

куда уж мне до звезды, уважаемый. Я обычный мужик, проснувшийся среди пустого

города. Фильм про меня снимаете? А, иностранцы снимают… Ну я бы озвучил, но сами

знаете, связь здесь порой паршивая, кряхтит и пердит... Ну фильтры, так фильтры...

Только вот я же это для всего мира вещаю, не боитесь, что будут спойлеры?”

Антон

продолжал с интересом отвечать на вопросы, делиться историями своей жизни, рассказывать

о любимых книгах и музыке, благодарил, когда на следующую встречу обещали

позвать его любимую музыкальную группу – Би-2. И было ему тепло и уютно, пока в

определённый момент в эфир не просочился монотонный гул городских сирен.

-

Извините, Антон, - ведущий заговорил испуганно, - что-то происходит, у нас тревога,

видимо просто проверяют…

Кто-то

приглушенно закричал не то про укрытие, не то про бомбоубежище. Антон

остолбенел,

побледнев как поганка.

-

Что случилось?! – кричал он в эфир, в ответ на протяжении минуты лишь звуки

сирены, чей-то гомон и крики, - Прошу вас, жену мою… - связь оборвалась вместе с

нарастающим грохотом.

Эхо

Антон

сидел на капоте американского мустанга, солнце уходило далеко за горизонт. В

руках у него виски и радио, на капоте консервы, вяленое мясо и варёные яйца,

найденные в лесу. Он ёжился, шестое лето на Земле-2 выдалось неприятно

дождливым и холодным.

Города

порастали зеленью, бензин выветривался, порох сырел, крыши домов проминались, дороги

портились. Он всё чаще заглядывал к военным, их складов обычно хватало надолго,

правда вкус галет всё сильнее приедался.

Рука

страшно болела, пару дней назад он в очередной раз психанул, напился и неудачно

упал, вывихнув плечо. Антон не знал точно, вправил ли он его правильно, но это

уже было не важно. Жизнь его превратилась в волочение, отупление, выедание. Держался

он из последних сил, пусть и не был в голоде, не был в холоде. Ему хотелось

говорить, но было не с кем. Пробовал общаться сам с собой, даже было время

завёл кошку, но всё не то.

-

Приём, - сказал он в шипящий радиоприёмник, - Друзья мои, если меня кто-нибудь

слышит, пожалуйста… Ну скажите хоть что-то! – крик его был готов сорваться в

истерический плачь, но он сдержался и продолжил как планировал, - Меня зовут

Антон Одинцов, единственный житель Земли-2. Прошу вас, если вы меня слышите,

ответьте хоть что-нибудь. Поговорите со мной, хотя-бы минутку, всего лишь

минутку, ради бога!

Он

повторил эти слова на английском, на немецком и на французском, с запинкой

читая с листка, исчерченного пьяным куриным почерком. Почти все книги попортила

погода, найти словари было сложно, почти-что невозможно.

И

в который раз, в ответ тишина. Он сделал глоток, бросил бутылку на обочину, собрал

вещи и поехал на встречу садящемуся красному солнцу.

Знойный воздух кривил пыльную дорогу своими миражами. В обед стало невыносимо жарко, казалось, будто бы всё вокруг – сплошная иллюзия. Растёкшееся, как клякса, солнце. Дорожный знак “213 км”, как-бы стягивающийся в узел, если смотреть не под тем углом. Пяти, а может быть всего лишь двух, метровый кактус. И воздух. Жгучий, пыльный, солёный.

На обочине бесконечно длинной трассы замер ярко-красный Сильверадо. Пыль оседала на глянцевых поверхностях поднятого капота, раскрытых дверей и плавящейся от жары крыши. Кремовый матовый брезент, обтягивающий грузовую кровать пикапа, проминался под весом осевшего на нём песка.

Крепкий бугай по имени Джери возился во внутренностях автомобиля, он хмыкал, плевался, перематывал музыку в плеере, и то и дело садился за водительское сиденье, дабы попытаться завести гордого Сильверадо. Но Сильверадо оказался слишком горд для бандюгана.

На задних сиденьях лениво распластался Якоб, худющий, потный, недовольный. Его малиновый пиджак выглядел как мокрая половая тряпка, которую давно было пора выжать. Всякий раз, когда Джери подавал зажигание, лицо Якоба вырождалось психоделической гримасой: улыбка психопата, глаза на выкат, лоб волнами и две неописуемо глубокие ямы под скулами.

- Я тебя, блять, ненавижу, Джери, - говорил он мягко, покладисто, как будто хвалил свою любимую собаку.

- Чего? – вопросил бугай, снимая наушники, - повтори, я не расслышал.

- Я говорю, какого хуя мы тут делаем, Джери?! – в порыве гнева он зарядил по сиденью с ноги. Сильверадо был крепок и сиденье никак не пострадало, даже несмотря на то, что Якоб начал оттачивать этот пинок ещё тогда, когда носил чёрный пояс и не дул дурь.

- Я же тебе уже говорил, коробка передач…

- Ты, блять, это уже говорил, Джери! – он ухватился двумя руками за края сидений и словно змея выполз из автомобиля, - Нахуя я тебя послушал?

Он вскинул руки, потом протянул их в маленькие малиновые карманы и достал мятую мокрую пачку сигарет, закурил.

- “Якоб, я тупорогий баран, давай перевезём эту прошмандовку на авто, ведь в самолёте слишком опасно” – говорил Якоб, подражая северному акценту бугая.

- Слышь, торчок! - послышался женский крик со стороны багажной кровати, - Сам ты прошмандовка в пиджачке!

Якоб что есть мочи ударил в задний борт Сильверадо, вскрикнув: «Ещё одно слово, и я тебе язык отрежу». В ответ: «отрежь себе причиндалы, ублюдок».

- Якоб, это всё ты виноват, - достав бутылку минеральной воды, сказал Джери, - если бы я выбирал авто, мы бы тут не сидели.

- Ты хотел выбрать “Бэнз”, дегенерат. На нём даже твоей мамке стыдно ездить!

- Но он хотя-бы едет, я не для понтов машину выбираю, - Джери открутил крышку, много отпил, а остатки вылил себе на голову.

- Ты зачем это сделал? – Якоб уронил сигарету и тут же втоптал её пыльной туфлёй в песок, - у нас, по-твоему, дохера воды? Или может быть где-то поблизости есть ебучий аквапарк?

…

Жара утюжила. Дорога пустовала. Якоб удерживал пластиковый стаканчик между кривыми, но белоснежно белыми зубами и поднимал его то выше, то ниже, играясь с каплей воды, стекающей по белой пластмассе.

Джери уже не возился, он, наматывая круги вокруг Сильверадо, вытягивая руку как можно выше, надеялся, что телефон поймает хотя-бы одну полоску. Тщетно.

- Ребят, я в туалет хочу, - женский голос звучал жалобно.

- Ссы под себя, - выплюнув стаканчик ответил Якоб.

- Может хватит быть таким мудаком? Ну правда, очень хочется, мальчики.

- Хорошо, - Якоб достал из спортивной сумки пистолет, вышел из автомобиля и облокотился на брезент, - милая, скажи, где твой хуй спрятал наш контейнер, и я дам тебе помочиться. Хоть всю пустыню обоссы.

- Да не знаю я, Марсель меня в свои дела не посвящает. Ребята у меня уже живот болит, - под брезентом сильно застучало.

Якоб захрюкал. Позади остановился Джери, упрятал телефон в карман и сказал:

Як, да дай девке отлить. Она же не при делах.Знаю я этих ебучих французов. Если у них баба не при делах, значит она или пиздит, или шлюха. И эта шлюха нам пиздит! - он толкнул борт авто ногой, оставив пыльный след на поверхности Сильверадо.Неправильно как-то, - бугай стёр отпечаток туфли. Якоб стоял на месте.А пиздить у нашего босса правильно? А наёбывать нас правильно? Куда в машину полез? Cказать нечего?

Под брезентом раздался плачь, продолжительный, раздражающий, с соплями и завываниями.У Якоба затряслась голова, лицо залилось красными пятнами и задёргался правый глаз, он направил пистолет на брезент и пять раз нажал на спусковой крючок. И очень сильно пожалел, что курок не был взведён.

Натяжение брезента ослабло, солнечный свет проник в нутро кровати пикапа.

- Вставай, у тебя одна минута, - шипел Якоб, развязывая путы пленницы.

Девушка выпрыгнула из душной купели, как саламандра. Всё лицо у неё чумазое и слезливое, это потекла тушь; одета легко: ночнушка, белое бельё и такого же цвета тапочки с ушками кролика. Смоляные волосы растрепаны, как у чучела. Мягко ступая по раскалённой бетонной дороге и песку, она приблизилась к обочине, не собираясь останавливаться.

- Э! Куда? Ссы у обочины, - Якоб махал стволом.

- Серьёзно? - она топнула ногой, - а если кто-то увидит?

- Нам можно, - вновь закуривая ответил Якоб.

- А если машина проедет?

- Они уже пятый час не проезжают. У тебя осталось тридцать секунд, - он показательно уставился на наручные часы.

Девушка, сопя, села на краю полутораметрового спуска, спиной к Сильверадо.

- Як, дай сигарету, - Джери протянул руку.

- Не дам, ты наказан, - ответил малиновый, даже не взглянув на товарища, взгляд его был прикован к белоснежной спине девчонки. Если её выходить, думал Яков, то был бы зачёт. У ублюдка Марселя есть вкус.

« Ты там ссать будешь или тебе песенку спеть?» - гоготал Яков

«Пошёл к чёрту, перверт! Я не могу, когда на меня смотрят» - ответила девушка.

- Як, машина едет, - Джери шептал, чтобы девчонка не услышала.

- Ну слава, блять, господу бо… - оборачиваясь в сторону дороги начал Якоб, но тут же заткнулся.

Вдоль трассы к ним приближался автомобиль, коронованный двумя мигалками и сиреной.

- Это копы, - Джери произнес очевидное.

- Хули им тут… - он тут же глянул на “белого кролика”, копов она ещё не заметила.

«Два мужика и полуголая девка, утырки по любому спросят, - подумал он, готовясь к рывку. - Сделаю всё быстро, когда копы залезут под холм».

Всё шло по плану. Приближающееся авто скрылось за песчаной горкой, Якоб перебежал дорогу и ногой толкнул ещё не закончившую своё дело девчонку. Та, взвизгнув, кубарем покатилась вниз, угодив в сухой колючий кустарник. Белый тапочек с мордочкой милого грызуна, упал на обочину. Малиновый пиджак и его отпихнул в канаву.

- Скажешь хоть слово, я тебе язык вырву! – пригрозил он ей.

- Вырви себе причиндалы, скотина! – закричала она в ответ, потирая ссадины.

Полицейский “Форд” остановился в пяти метрах. Из авто на Джери и Якуба взирало две пары глаз - напарники. Один из копов, усатый и суровый, неспешно вышел. Походкой царя зверей он направился к Джери. Подойдя вплотную, “шериф” стукнул кончиком грязного ногтя по шляпе, кивнув. Меж толстых, как две сардельки, губ торчала зубочистка. Она вальяжно перебегала из одного уголка рта в другой, ни разу не дрогнув. Зубочистка говорила: “Не дай, блять, вам бог, ушлёпкам, шутить с этим парнем”.

- Проблемы, граждане? – голос “шерифа” жженый, как будто в детстве в его глотку запихнули раскалённую кочергу.

- Никаких проблем, офицер, - Джери ответил защитнику правопорядка наитупейшей улыбкой.

Офицер приподнял ногу, упер её об высокий порожек гордого Сильверадо. Он с философским видом уставился на горизонт, куда на протяжении двух часов и клонилось солнце, после осмотрелся: Сильверадо; двери красавца открыты, внутри всё в песке и поту. Брезент раскрыт, из кровати чуть-ли не паром даёт. Внутри гордого, нервно уцепившись в руль, сидит бугай, по ту сторону дороги стоит малиновый дрищ с лицом героинового наркомана.

- Почему встали? – спросил он невозмутимо.

- Стартер, - Джери ткнул пальцем в паз для ключа.

“Шериф” опустил ногу, выпятил грудь, упёрся руками в бока. Черная тень закрыла лицо Джери, но бугая это не смутило, он видывал столько внушительных мерзавцев, что офицер показался ему мятной конфетой.

- Где третий? – спросил усатый.

- Какой третий? – удивлённо переспросил Джери.

- Тут был третий, в белом. Где он?

- Не было, - Джери невозмутимо кивал головой, взгляд его обострился, стал как копьё. - Мираж, наверное.

“Шериф” что-то чувствовал, Джери ходил по краю.

Якоб стоял неподвижно, одной рукой он курил, другой прятал пистолет за спиной. Носить оружие, конечно, не запрещено, но у опытного полицейского явно возникнут вопросы.

У Якоба дёргался глаз, всё это время на него взирал второй коп из “Форда” и торчка это ой как бесило. Оба копа играли в гляделки, проигравшего могла ждать смерть. Позади раздалось подозрительное жужжание. Якуб ссутулился, нахмурился, стиснув зубы. Он немного наклонил голову, чтобы глянуть, что происходило позади.

Там, внизу, сидела “белый кролик”, в руках у неё лежал телефон. Солнечный зайчик, отраженный от экрана, скакал у лица Якоба, как красная тряпка перед бычьей мордой.

«Эта пизда спрятала телефон в трусах… Джери, сука, просил же, обшмонай её всю! И, конечно, только в этом кусте на всю, блядь, пустыню ловит сеть» - рука Якоба, держащая ствол, затряслась. Он начал шептать пленнице пару ласковых, но пришёл в полную ярость, когда та подняла глаза и показала ему средний палец. Девушка что-то печатала, видимо отправляла письмо – Марселю. Она услышала голос полицейского и воспользовалась случаем.

Якоб боялся дёрнуться, одно неправильное движение или подозрительный звук и копы могли их раскрыть. Он вновь повернулся к Сильверадо, “Шериф” и Джери договаривались о приезде эвакуатора. Пиджак прокашлялся, нервно мотнул головой, и, стараясь сделать это как можно более естественно, он проскрёб туфлёй по земле, с силой отправив горсть песка в канаву, прямо на голову пленницы. Девушка встряхнула головой, пыль попала в нос и она раскрыла рот, готовая чихнуть.

- Эвакуатор прибудет через полтора часа, если желаете, можем отвести вас троих в город, - напряженный голос “Шерифа” рычал так же, как движок не заводящегося Сильверадо.

- Нас только двое, офицер - рычал Джери в ответ, скалясь.

Кто-то чихнул. Джери и “Шериф” обернулись на малинового. Непонятно почему, у его ног поднялась пыль, он вмиг вырос, как фонарный столб и, кажется даже, побледнел.

- Что это было? – спросил шериф.

- Я чихнул, - с каменным лицом ответил Якоб.

Шериф отвернулся от автомобиля, вышел на середину трассы и резко остановился на месте, как будто ударился о невидимую стену.

- Что вы прячете за спиной? – уверенностью и бесстрашием офицера можно было переворачивать машины и гнуть железные прутья.

- Пистолет, - ответил Як.

- Зачем вам пистолет?

- Для самообороны.

- Для самообороны от кого?

Рука Якоба вспотела, он видел, как пальцы “Шерифа” поигрывают в воздухе, пританцовывая в опасной близости с кобурой и револьвером. Солнце вот-вот сядет, тени длинною в бесконечность устремлялись за горизонт, сплетясь по пути в нечто чёрное, нечто непредсказуемое. Пот, суровая мужественность и лезвие, бежать вдоль которого, было уже почти невозможно.

- Следы… - шериф указал левой рукой на песок у дороги, - два следа… - после он указал большим пальцем назад, закинув руку за плечо и указывая на Джери, - тот гражданин сидел на месте, я это отчётливо видел. Спрошу ещё раз, кто третий?

«Ну давай, ублюдок, постреляем» - думал Як, разминая плечо.

Шериф медленно направил руку к револьверу, нутро Якоба сжалось до размеров яблока. Слюна застряла в горле. Оба знали: побеждает быстрейший… Темечко “Шерифа” нашло удар, и он упал. Бита поломалась надвое. Джери начал шарить её на заднем сиденье ещё с того момента, как офицер отвернулся.

Якоб выхватил ствол и направил его в сторону “Форда”. Выстрел - осыпалось стекло. Выстрел – дыра в капоте. Выстрел – зеркало заднего вида в труху. Форд газанул, объехал Сильверадо, проскочил мимо стрелка и устремился на запад, умчав на сотню метров.

Якоб целил по колёсам, но ярко-малиновые лучи солнца били ему в глаза – летело в молоко. Тогда Як глубоко вдохнул, по-индейски прикрыл лоб, расслабил ведущую руку и сосредоточился. Пуля угодила ровно в колесо. Машину завертело, центр тяжести сместился, и она опрокинулась набок. Пиджак гордо ухмыльнулся, по-ковбойски прокрутив пистолет в руке.

- Хули стоишь, Джери, добивай того говнюка! – пиджак махнул на запад.

И Джери побежал трусцой добивать говнюка в машине, пока тот не очухался. Тем временем Якоб злодейски улыбнулся. Он обернулся, в голове его крутилось тысяча измывательств над полуголой проституткой, и он не мог решить, какое было лучше.

Но полуголой зайки в белой ночнушке в кустах не оказалось. Она гасила в пустыню со скоростью кролика.

- Куда, блядь! – Якоб направил ствол ей в ноги и выстрелил. Щёлчок. Патроны закончились. – Остановись, или я тебя догоню и поимею!

И он побежал трусцой иметь крольчиху. Догнать её было не сложно, скорее муторно и неприятно – все носки теперь в песке. Он заламывал её за руки, лицо её было в ссадинах, на глазу красовался фингал.

- Я тебя ненавижу, ушлёпок, - кричала она, пытаясь вырваться.

- Посмотрим, что ты скажешь после нашей с тобой бурной ночи, - дьявольски хихикал Якоб, - Лезь наверх, сучка, пока я тебе колени не по переломал.

Девушка поднималась вверх, позади шёл пиджак. Как только её голова оказалась на одном уровне с дорогой, раздался выстрел из револьвера. Черепушка черноволосой разлетелась, как арбуз после удара по нему кувалдой. Сексуальная белая спина выгнулась и подалась назад, скатившись с обрыва. Где-то у дороги, тяжело дышал пришедший в себя “Шериф”.

- Ебалай! - Якоб прижался к краю обрыва и ухватился за голову, - это был наш пленный!

Слипшийся от запекшейся крови глаз “Шерифа” дрогнул. Зубочистка, которую он не выронил даже после потери сознания, хрустнула, обломавшись напополам. Где-то вдали, у перевёрнутой полицейской машины, с громким грохотом, дробовик выплюнул свои дробины. Послышался чей-то крик и маты

- Ты дурной!? А если бы попал? – кричал Джери

…

Я и очкарик сели под статуей Ильича. Никто из нас не устал, но сделать небольшой привал было важно, иначе всё могло рассыпаться. Сейчас не мы властны над происходящим, а оно властно над нами. Я задрал голову вверх, разглядывая мириады проплывающий надомной галактик, они закручивались в спирали и видом своим больше походили на картины Ван Гога. В детстве, на двери, ведущей в комнату родителей, висел календарь с работами этого художника, видимо, тогда они мне и запомнились.

Вид на самую красивую фиолетовую галактику закрывала чёрная рука Ильича, обращённая куда-то вдаль, к незримой публике. Пальцы статуи покрыты вековым мхом – символом древности и ненужности, по крайней мере, именно эти качества виделись в моей голове.

- А мы скоро придём? – очкарик шмыгнул носом, его черное пальто куда-то делось, и он весь дрожал.

- Скоро. Пойдём прямо, по этой улице, - я указал туда, куда показывал древний и ненужный Ильич, - поднимемся на холм, а там видно будет.

- А вы уверены, что это там?

Я повёл плечами. Как будто от моей уверенности здесь что-то зависело. Уперся в колени и встал.

- Вы не первый, кого я туда отвожу. Куда бы я ни шёл, мы всегда приходили в то место.

Очкарик встал, на нём появилась серая водолазка. Сейчас он уже походил не на старика, каким виделся мне ранее, а на бледнокожего молодого блондина с очень невыразительным мутным лицом. Мы прошли немного вперёд, я обернулся. На месте Ильича стоял меховой куст, старающийся повторить позу каменной глыбы. У растительности получалось плохо.

- А кого вы проводили раньше? – поинтересовался спутник, выпуская ледяной пар из рта.

- Троих: одноклассника, бывшего соседа и какого-то дальнего родственника. Всех их я когда-то видел лично.

- Странно, а я вас не помню…

Мы вышли на нужную улицу, асфальтированную дорогу перекрывал старый теплопровод, укутанный в стекловату, как в меха. Трубы ржавые, утеплитель грязный. Обойти не получится, придётся перелазить.

- Вы могли быть моим преподавателем, моим боссом, дантистом в поликлинике, или случайным прохожим. Так что, технически, мы могли увидеться где-то.

Ухнув, я прыгнул и оседлал теплопровод, он был холоден. Протянул руку очкарику, и он тоже кое-как взобрался наверх. Мы спрыгнули с обратной стороны и пошли дальше. Слева мне виделся старый банк – самое скучное место, которое я помнил, однажды моя бабушка взяла меня туда с собой, и мне пришлось просидеть в душном унылом здании около трёх часов, что для любого младшеклассника казалось пыткой. Справа ларёк, я ходил в него за журналами и газетами, но его там быть не должно, на самом деле там стояла почта – тоже скучное место, но однажды мой дядя купил мне там игрушечный автомобиль, поэтому всякий раз, когда заходил туда с родителями, я надеялся на подарок. Таким уж я был странным ребёнком…

- А где вы живёте? – очкарик шёл позади, опасливо оглядываясь по сторонам. Он находился не в своей тарелке, он находился в моей, а значит и мои тараканы для него теперь, как свои.

- Сибирь. Железногорск. Сейчас мы в селе неподалёку.

- А я в Праге, в Железногорске ни разу не был, в вашем селе тем-более.

- А в телеке снимались?

- Ну может разок, - кивнул мой спутник.

- Ну вот.

Под ногами захрустело, я панически вздрогнул и вместе со мной задрожало всё в округе: покосились дома, зашатались деревья, заискрились фонари, замерцали галактики, вспыхивая и угасая. Очкарик схватил моё плечо, и я почуял тепло его руки.

«Это всего лишь снег, не пепел… Ещё рано…»

- Почему вы так боитесь того места? – теперь спутник говорил другим голосом, более живым, с акцентом человека, прибывшего издалека, правая часть его лица поплыла, словно бы он поймал инсульт.

- Простите… - меня тормошило, вот-вот и вытолкнет. - Давайте сделаем ещё один привал, нужно присесть.

Я сел рядом с образовавшимся грязным сугробом. Несмотря на то, что остановились мы по центру дороги, сидел я уже у обочины, рядом с красной “семёркой”, которая часто грелась на солнце напротив соседского гаража.

- Так почему вы боитесь? – собеседник садиться не стал, он смотрел далеко вперёд, наблюдал как пляшет на горизонте моё воспалённое сознание.

- Потому-что оно не моё. Оно чужое. И чужое меня не отпускает.

- А как оно хотя-бы выглядит, вы же знаете?

- Это поле. Пустырь с заброшенными многоэтажками, вся земля в пепле, светит луна и проплывают чёрные облака. Всё. Ничего больше… - я вздохнул, почему-то показалось, что спутник сейчас смотрит на меня жалобно, не хотелось поднимать взгляд, - Понимаю, звучит не страшно, но меня от того места корёжит. Стоит только зайти и сразу же цепенею.

Очкарик хмыкнул. Протянул руку, чтобы я встал – значит пора идти. И мы пошли. У собеседника ещё оставались вопросы.

- У вас здесь всё что-то да значит, а что же тогда этот пустырь?

- Не знаю, то место не моё. Мне снится разное. Эта улица, мой район в Железногорске, дом отца на Урале… но тот пустырь всегда один и тот-же. Он всегда преследует меня, где бы я не очутился.

- И там опасно?

- Даже если я скажу, что да, вас это остановит? Сколько бы я не отговаривал предыдущих, всё равно получалось так, что мы оказывались там. И они все заходили туда добровольно.

- Но всё же? – настоял спутник.

- Не думаю, что там опасно, - сам не заметил, как уже держал сигарету в руках. В детстве я точно не курил. Видимо это тогда, когда я приезжал на поминки. – Это всё сон, даже если с вами что-то произойдёт, вы сможете с легкостью проснуться.

- А как же вы? Вы ведь тоже спите.

- У меня с этим трудности. Как сонный паралич, только хуже. Даже когда я окончательно просыпаюсь, ощущение, что часть меня всё ещё спит. Стоит хоть ненадолго закрыть глаза и прижаться ухом к подушке, как меня тут же затягивает обратно, в то место. Порой, я не могу проснуться по-настоящему часами.

- И как вы с этим боритесь?

- Никак… Я стараюсь очнуться до того, как сон превратится в кошмар.

- А вот это всё для вас не кошмар? – спутник развёл руками в стороны и нервно хихикнул, - тут и без вашего поля крайне жутко.

- Обычный сон, смешавшийся с воспоминаниями из детства, - я шмыгнул носом.

Теперь уже мне стало холодно, а у очкарика, наоборот, потеплело, ибо дрожать он перестал. Судя по соседским домам, мы прошли уже половину улицы.

- А те трое? После ваших снов вы с ними виделись?

- Нет, с одноклассниками я не вижусь, сосед остался в старом доме, а я переехал, не знаю как он там. Ну, а дальний родственник… На то он и дальний, что я его не вижу совсем.

- А они вообще живы? - спросил спутник и призадумавшись остановился рядом со старой водяной колонкой. Помню, как в детстве мы набирали через неё пятилитровые бутылки. Боялись пить дома, ибо родные могли не отпустить обратно.

- Намекаете, что я какой-то Харон? Отвожу людей на тот свет? Много чести одному маленькому человеку, не находите? - я старался успокоить очкарика, но вид у него стал ещё более подавленным. Но даже эта мысль его не остановит, никого не останавливала. Разве что испугает, но не более. - В конце концов, всё здесь не по-настоящему, даже вы - не настоящий. Всего лишь ещё один бессмысленный сон, пойдёмте.

И мы пошли.

- А вы помните, когда у вас это всё началось? – очкарик крутил в руке неожиданно появившийся зонт, осматривал небо, стянутое тучами. Сквозь них изредка просачивались солнечные лучи, но тут, внизу, по-прежнему царил полумрак.

- Примерно в двадцать. С весны. В том возрасте много чего произошло. У меня умер дедушка. От того запил мой отец, вся родня с ним рассорилась, а я боялся за него заступиться. Ещё близилась сдача диплома; нервяк, все дела… Смешно, но я правда верил, что он сможет мне пригодиться. Тогда-то всё и началось.

Мы остановились напротив моего дома из детства, клочками вырванного из воспоминаний разных лет. Покосившийся синий заборчик, дрянная калитка, держащаяся на соплях, три вишнёвых дерева и импровизированная песочница, в которой меня постоянно кусали осы. Очкарик смотрел заворожённо.

- У вас сгорел дом? – говорил он шепотом, разглядывая пылающие языки пламени.

- Ага, поэтому мы и переехали.

- Случайность?

- Нет, явный поджог. Мне говорили, это мог быть отец. Мол, мстил за то, что мать его бросила, но я в это не верю. Не хочется. Здесь где-то должен бродить пятиметровый чёрный силуэт, не пугайтесь, он безвреден. Всего-лишь остаток полузабытого детского кошмара. Его, на удивление, я запомнил лучше, чем пожар.

- Когда он загорелся, вы были внутри?

Я не стал отвечать на этот вопрос. К тому же, на месте моего дома осталось лишь кирпичное основание – он догорел, а значит можно заходить. Теперь уже очкарик шёл впереди меня, как будто это он вёл по тропе, а не я. Моего гостя тянуло в дом, тянуло туда, откуда меня отталкивало. Я нашёл в себе силы остановить его у порога.

- Послушайте, - я схватил его за плечо, - дальше я не пойду, мне страшно. Когда пройдёте веранду, продолжайте говорить что-нибудь, не иначе мне будет казаться, что вы просто исчезли.

- А что, если со мной произойдёт что-то страшное и я закричу? – сказал очкарик, жутко улыбаясь.

- Тогда я постараюсь проснуться…

И он вошёл. И он читал стихи. Вслушиваться не имело смысла, всё равно их я не запомню, даже если постараюсь: вскачу с кровати, запишу на бумагу, потом вновь усну, а на утро увижу бессмысленные каракули. Знаем – проходили. И неожиданно я вспомнил. Вспомнил, где я видел своего спутника, где уже его слышал.

Однажды, его лицо кратко приветствовало меня по видеосвязи. Кажется, он был мужем сестры моей жены, жившей заграницей. Витя, а может быть и Андрей, короче, опять кто-то близкий…

Стало мерзко, я сидел на крыльце, но ноги тонули в болоте. В ушах звучали слова очкарика про смерть всех зашедших в пустырь. Нет, бред. Это просто сон. Спутник громко закричал, но сделал это не от испуга, а от какой-то дьявольской агонии, словно бы нечто терзало его наиболее болезненным образом.

Руки задрожали, сердце застучало как бешеное. Я открыл глаза, тело не слушалось – лежало мёртвым грузом. Я тяжело дышал, был весь в поту, очень старался пошевелиться и не закрывать глаза, ибо знал, если закрою, то уже никогда не проснусь.

Рядом с кроватью сидел Граф - старый домашний пес. Имя ему дала моя мама и считала, что получилось у неё оригинально. Графа из огня мы спасти не успели. Сейчас он сидел передо мной и скулил. Скулил так же, как делал это в ночь пожара, запертый изнутри.

Потом я проснулся. На сей раз точно и безоговорочно. В бреду я дошёл до умывальника. Холодная вода смыла не только все страхи, но и стёрла зарок поинтересоваться у жены, как поживает сестра и её муж.

Сокращение

- Игорёк, ты не бойся, стреляй. Патронов

ещё до жопы, - заливисто смеясь, подбадривал Михалыч.

На крыше “Зилка” сидели: Стрелков Игорь – бывший

личный водила директора стеклодувного завода, Ржанов Сергей Михайлович – прожжённый

стеклодув с опытом трёхсотлетнего стахановца и Гордеев Артем Павлович – самая

важная шестерёнка в отделе бухгалтерии.

- Мало сегодня мертвяков, Михалыч, -

констатировал Стрелков, занося оружие в новом направлении.

Раздался выстрел. Пуля винтовочного

калибра познакомилась с головой бродившего без дела фельдшера. Плотный мужичок

пошатался, прижался синющими коленями к земле и напоследок жалобно булькнул.

- Ещё один, запишите, Артем Павлович, -

дозаряжая обойму указал Игорь.

- Без вас знаю, Стрелков, - Гордеев

покусал карандаш, нахмурив брови и что-то зачеркнул, - ваша эффективность, по

сравнению со вчерашним днём падает, Стрелков. Из десяти выстрелов в молоко

улетает аж три. При этом один, из семи попавших, не является смертельным. Как

изъяснитесь?

- Мертвяки сегодня худые, Артем Павлович,

и живучие.

Гордеев вновь что-то записал. За всем этим,

не без улыбки, наблюдал Ржанов. Он привстал, по-индейски приложил руку ко лбу и

вгляделся вдаль. Насчитал порядка девяти плутающих по округе и довольно закивал

сам себе.

- Да ладно вам, Гордеев, - шмыгнув носом

сказал стеклодув, - План мы же выполнили? Выполнили. Остальных или по сверхурочке,

или мы домой, - выдвинул ультиматум Ржанов.

- Куда домой?! – ошалело раскрыл глаза

Гордеев.

- Шесть часов, смена уже всё, - Стрелков

поддержал стеклодува.

- Больно вы устали, мужики. Весь день на

жопе сидите, - Артем поправил очки.

- Ну так сами постреляли бы, - Игорь

протянул винтовку.

- Мне не положено, на мне учёт, -

бухгалтер брезгливо отодвинулся от оружия, как нечисть от животворящего креста.

- Если я буду стрелять, кто будет считать? Не вы же?

Стрелков знал, Гордеев не хотел стрелять

не из-за того, что вёл учёт, а из-за того, что ни разу не держал оружия. Семь

попавших патронов из десяти — это ещё много. Стрелял бы на месте Игоря Артём, попал

бы всего раз и то в какую-нибудь пятку. Не лучшая точность точно бы задела

гордость Гордеева, а задеть её легче лёгкого.

- Ладно, не стреляйте, если не хотите, -

посмеиваясь Ржанов оттолкнул протягиваемую Стрелковым винтовку от бухгалтера, -

сколько мы сегодня подбили?

- Сейчас гляну, - бухгалтер приподнял очки,

зачесал правый глаз, левой рукою листая записную книжку, - шестьдесят четыре. С

учётом вычета, шестьдесят.

- Какого вычета? – удивлённо спросил

Стрелков.

- Смотри, в городе в среднем стреляют на

семь процентов больше. Если наш завод перестреляет весь город, денег поступать не

будет. Поэтому от директора поступил приказ, в отчётах занижать ваше капэдэ на

семь процентов.

- Нам что, будут меньше платить? – Ржанов

перестал ржать и совсем чуточку нахмурился.

- Как бы да, но только чуть-чуть, - Гордеев

почувствовал, как стеклодув и водитель колко на него смотрят, - Ну мужики, сами

посудите, лучше вы пять месяцев будете получать шестнадцать восемьсот, чем

девятнадцать, но только три месяца.

- А чё бы было через три месяца? – Ржанов

положил локоть на плечо бухгалтера.

- Как что? Вам ваш главный по цеху не

говорил? Скоро сокращения. Зомби меньше – работы меньше, а значит и людей нужно

меньше.

Работники посмотрели друг на друга. Никто

не хотел быть уволенным.

- Слушай, дружище, - мягко обратился к

Гордееву Ржанов, - А чё нам делать-то?

- Ну, могу дать совет, - Артем положил

записную книжку в барсетку, - работайте хуже и дольше. Если будете работать

хотя-бы до десяти, начальство ваш труд заметит. Но если будете убивать слишком

много, работать будет не с чем и тогда никакого труда вообще не будет. И вы

опять станете обезьянами, товарищи.

- Так это, - Стрелков перестал грызть

ногти и затряс указательным пальцем руки в сторону бухгалтера, - вы укажите,

что сегодня мы тридцать всего убили.

- Не могу, - отрицательно закивал Гордеев.

- Почему? – Ржанову было интересно.

- Это будет неправильный учёт, а за

неправильный учёт уволят уже меня.

- Так кто узнает? Мы никому не скажем, -

Стрелков снял фуфайку и прижал её к груди.

- А знать и не надо. Статистика подпортила

вам всю жизнь, товарищи. Вы уже год как стреляете в среднем… - он вновь полез в

барсетку за книжкой, начал считать, - в среднем шестьдесят три с половиной

зомби. Если сегодня вы скажете, что убили тридцать, вам не поверят. Обвинят или

Стрелкова за… за растрату ресурсов, выстрелили то вы семьдесят шесть раз, по оставшимся

патронам это можно чётко измерить… или обвинят меня, за подделку отчёта.

Работнички помрачнели как тучи, они

надолго замолчали, что-то обдумывая. Гордееву не нравилось происходящее. В

такие моменты всегда создавались профсоюзы и ничем хорошим их появление не

оканчивалось. Стрелков побагровел, ему ещё к свадьбе готовиться, а тут

оказывается, денег скоро не будет. В голове проскользнула страшная идея, но,

возможно, рабочая.

- Артем Павлович, а если работников станет

меньше? – тёмным голосом спросил Игорь, вставая.

- Убивать тоже будут меньше, платить надо

будет меньше, а значит и увольнять не будут, а что? – беззаботно ответил

Гордеев.

Щелкнул затвор. К темечку Ржанова

прижалось что-то твёрдое и холодное.

- Стрелков не стреляй! – закричал бухгалтер,

маша записной книжкой.

- Гордеев не гунди! – рыча ответил

Стрелков.

Ржанов поднял руки.

- Игорёк, ты это чего? – голос стеклодува

дрожал, - Игорёк, ты это брось, что за чёрт тебя укусил?

- Простите, Михалыч, я Юльке кольцо в

кредит взял, если меня уволят я его не покрою. Будем честны, всё равно вы ни

черта не работаете: стреляю я, вожу тоже я, учёт ведёт Артём Павлович, вы

только анекдоты травите и водку из ларьков подворовываете. Вас на заводе лишь

за выслугу лет держат.

- Игорёк… ну прости уж, - шея Михалыча

вжалась в грудную клетку, - хочешь… хочешь я за тебя работать буду?

- Тогда меня точно уволят, Сергей Михалыч.

Стрелков нажал на спусковой крючок.

Раздался металлический звон, выстрела не произошло. Игорёк встал как вкопанный.

Суровый Ржанов залился слезами, обернувшись он обнял ноги Стрелкова, называя

его спасителем и обещая работать в десять раз лучше, чтобы его точно уволили

первым. Но Стрелков не чувствовал себя спасителем, он медленно обернул голову

на Гордеева и монотонно сказал: «Запишите. Порох на третьем складе отсырел…»

Билл был

Боксёр Билл по прозвищу “Таран” был

страшен, ибо бил Билл как “Кувалда”, а “Кувалду” боялись все. Боялись даже

тогда, когда он уже вышел из игры. Но у Билла имелось кое-что, чего не было

даже у “Кувалды”, и я заметил это одним из первых.

“Таран”, несмотря на имевшуюся у него

молниеносную реакцию, обладал прямолинейной, почти звериной, бесхитростностью.

Его удары легко читались, и оппоненты, способные не только махаться кулаками и

принимать в челюсть, но и думать, часто предсказывали его последующие движения,

но это их всё равно не спасало. Возможно, кости Билла были сплавлены из бетона,

арматуры и суровой жизни в самых дремучих районах Гетто, ведь каждый удар по

нему ощущался его оппонентами, как выстрел дамским пистолетом по танку. Казалось,

в бою на ножах всякое лезвие просто бы ступилось, пытаясь проникнуть в тугую,

как застывший чёрный каучук плоть неостановимого боксёра.

“Таран” — это помесь величественного

медведя, элегантной пантеры, реактивного мангуста и наглухо отбитого медоеда.

Когда Билл ещё только взбирался по карьерной лестнице мира мордобоя, кто-то

активно распускал шутливый слух о том, что, мол, родился Билл в Африке, мать

его во время родов отбивалась от стаи гиен, нося на своём горбу тушу только-что

пойманной антилопы; этакая чернокожая амазонка, смело взбирающаяся вверх по звеньям

пищевой цепочки и хребтам недругов. От того, суровость древних людей Африки

усвоилась Биллом ещё с молоком матери. Всякий раз, когда разговор доходил до

отца Билла, версии расходились. Самой популярной стала та, что его папаша

являлся неким антиподом слова “миротворец”, вершитель войн и крушитель черепов,

мол, всякий раз, когда “антимиротворец” заглядывал в село воинствующего племени,

реки полнились кровью. Но все эти слухи – расистская дребедень для доверчивых

молокососов.

На самом деле мать Билла “Тарана” Брауна

работала в цветочном магазине и ничего тяжелее мешков с удобрениями на своём

горбу не таскала. Отец – интеллигентный блюзовый музыкант, такой же шкаф, как и

сыночек, но шкаф, внутри которого висели не боксёрские перчатки, а труба,

курительная трубка из слоновой кости, гора книг и дурацкая шляпа (но никто не

осмеливался сказать музыканту, что она дурацкая).

Жизнь в Гетто, говорил сам “Таран”, жопа,

из которой выбираются только при помощи ума, так “Тарану” говорил уже его дед.

И отец Билла выбрался ровно так, как и предрекал его предок. Но к тому времени

Билл избрал свой путь, он желал пройти всё гетто изнутри, принять всю суровость

жизни на грудь. Первый бои был поставлен в мае 1928, оппонент лег с первого

удара, бедолагу в скором порядке отправили в больницу, но, казалось, что лучше

бы уж везли на кладбище.

Уже к сентябрю им заинтересовалась мафия.

Там, где бутлегеры обосновывали полуподвальные бары, зарождались первые

подпольные бои. И бои эти стремились стать зрелищными, и Билл был тем самым

зрелищем. Именно на одном из таких боёв я повстречал эту базальтовую глыбу. Выиграл

он без особого труда, впрочем, как и множество раз до этого, но выглядел

подавлено и, кажется, совсем не наслаждался победой.

- В чём дело Билл, чего ты грустишь? Ты же

размотал этого француза в труху, - я нашел в себе смелость обратиться к нему.

- На свидание опаздываю, - немногословно

ответил Билл.

В тот день мне открылась чувственная

сторона “Тарана” – один из его страшных пороков, слабость, на которой ещё ни

раз будут играть, как на контрабасе. Билл был любвеобильным парнем с чутким и

ранимым сердцем. На каждом шагу он влюблялся и на каждом шагу от него

шарахались, как от насильника. Но даже если что-то проклёвывалось, далеко оно

не уезжало, тут же глохло и останавливалось у обочины, включив аварийку. В тот

день, помню как сейчас, особу звали Мэгги – медсестра в госпитале, в который

вперед ногами въехала одна из жертв “Тарана”.

Я расчувствовался, вечер оказался слишком

хорошим: летнее тепло, я прилип к бутылке, поднялся на ставке; не помочь этому

парню мне не позволяла совесть. И тогда я сказал: “давай я тебя подброшу, Билл”.

Билл согласился. Мы ехали, он включил радио и защёлкал толстыми пальцами в такт

джазовой композиции. По дороге боксёр рассказывал мне о цветах, о толковании

библии, о важности духовых инструментов в партии и о том, почему русские

всякому предпочитают картошку.

Слово за слово, и я понял, Билл – дорога,

ведущая мою четырёхколесную судьбу к успеху, к финишу на гонке жизни. И я

сказал: “Билл, а тебе нужен менеджер?”

…

Спустя десять лет он уже танцевал на

официальном ринге, а я плясал на ушах ставщиков. Про существование “Кувалды” – легенды

бокса, забыли, как будто его и не было вовсе, а был лишь Билл. И мы с Билом

прошли через многое, начиная от тупой идеи старого Клифа (хотел он, помнится,

поставить “Тарана” напротив настоящего медведя гризли, но идея заглохла, ибо как

нельзя кстати подкатили зелёные, твердящие, мол, “вообще-то это незаконно”) и

заканчивая международным противостоянием с советским тяжелоатлетом Антоном.

Антон, как и Билл, рос в одном поле. Та же

неостановимая машина, только выкрашенная в белый и с этикеткой на красных трусах

“сделано в СССР”. Бой стал знаменательным, по правой стороне от ринга стоял не

только Антон, но и все эмигрировавшие славяне, чёрт бы их драл, а по левой

блистал лысиной Билл и вся, не дай бог соврать, Америка. Тогда меня и удивило,

как кучка русских способна мигом избавить американцев от расовых и этнических стереотипов.

Здесь, черная рука держалась об руку с красной, а та, естественно, в обнимку с

белой.

В общем, наша тернистая дорога легла в

основу интереснейших легенд, книг и экранизаций, в некоторых из которых,

снимался сам “Таран”. Но за десять лет ничего в личной жизни чернокожего убийцы

не изменилось. Он метался от одного остова любви к другому, не способный

задержаться больше, чем на месяц. Возможно, сама судьба своими жестами намекала

Биллу: “тебе нельзя создавать, ты должен разрушать”. И Билл разрушал. Разрушал

и разрушался, сокрушаясь над своей судьбой. И я уже не мог подвести его на

своей машине, чтобы подбодрить дружеским советом или шуткой - у него была своя,

ярко-красная, и личный водитель тоже имелся. “Таран” дрался, потом напивался,

потом вновь дрался, но уже не с теми людьми, за что его пару раз задерживала

полиция.

Но детские шалости кончились, когда у отца

боксёра обнаружили рак легких. Страшная зараза, ничего не скажешь, сказал ему я,

денег на лечение потребуется уйма и даже так шансов будет немного. Мы искали

эту уйму денег, учувствовали во всевозможных вызовах. Дай “Тарану” зелёный

свет, и он бы дрался хоть каждый день, но регламентом запрещено (тогда я

впервые загрустил по ушедшей эпохе подпольного бокса, где драться можно до тех

пор, пока ноги держат).

И выход нашёлся, но выход такой, что

хотелось плюнуть в лицо заказчику. “Таран” никогда не поддавался, всегда

вкладывал максимум в свой удар, но именно на этом бою ему пришлось отойти от

своих принципов. Тогда, мне кажется, он сломался. Игра в поддавки задела не его

гордость, она задела его суть, его философию, его смысл существования. Билл

окончательно потерялся, когда вложенные от горького проигрыша деньги ничуть не

улучшили состояние отца. Он погиб мучительной смертью, оставив после себя лишь

трубу, трубку, кучу книг и дурацкую шляпу.

Сердце моё обливалось кровью, Билл сказал:

“Я ухожу”. И я не имел морального права его останавливать. Его не мог

остановить никто, куда уж мне. И он ушёл, оставив после себя не просто след, а

самую настоящую вмятину от кулака. Это была звезда, ставшая путеводной для

целого поколения боксёров.

Я не знаю, где сейчас Билл, никто толком

не знает. Говорят, он плутает где-то в Африке спасая племена от войн,

дизентерии и малярии, но как по мне, всё это – расистская чушь для доверчивых

молокососов…