Моё переселение обернулось историей о призраках
Sugar Fluff

Я очнулась в романе — в мире, где любовные линии правят сюжетом. Только вот проснулась я не в роскошной опочивальне и не в карете, а прямо в гробу, и как раз в день похорон той, чьё тело теперь моё.

До этого я проглотила столько новелл, что даже не могла сообразить, в какую именно историю меня занесло.

Родные глядели на меня ледяными взглядами, прислуга начинала трястись от одного моего взора — и вскоре до меня дошло: я заняла тело классической злодейки.

Первым делом нужно было пустить в ход весь багаж начитанного ромфанта и поскорее выйти из этой роли.

Тут-то мне и попался на глаза странный рисунок.

— Это что ещё такое?

Похоже на призывной круг — для духа, а может, даже для дракона.

Что ж, даже злодейке не помешает защита.

— Мяу.

Вместо духа или дракона передо мной оказался трёхглазый кот в пятнах, цвета сыра.

Да какая разница, если он до того милый.

В доме графа Рохансона живёт чудовище.

Чудовище в коже покойной леди Эванджелин.

Героиня, которая уверена, что попала в романтическую историю.

И все вокруг, кому из-за неё предстоит встретиться с настоящим кошмаром.

====================

Том 1 Глава 1

Кажется, я попала в другой мир.

Первое, что я увидела, открыв глаза, — ослепительно сверкающая люстра. Дорого выглядела, скажу я вам. Пока прикидывала ее стоимость, пыталась вспомнить, как вообще умерла.

Здоровьем всегда хвалилась, так что вряд ли от болезни. Работы еще не было, переутомление отпадает. Животных или детей от машин не спасала. С Богом не встречалась, к гадалкам не ходила. Как ни крути, похоже, просто уснула и переродилась в другом теле.

Сейчас это не редкость, но неужели нельзя было выбрать кого-то с большей ответственностью? Ладно, что сделано, то сделано.

Раз уж переродилась, нечего ворошить прошлое. Главное — это тело, в котором я оказалась.

Может, из-за этой халтурной реинкарнации, но воспоминания прежней хозяйки тела не всплывают. Глядя на руки, не скажешь, что я ребенок… Можно было бы и в кого помоложе вселиться, что ли? Раз ничего не знаю о прошлой жизни, придется притвориться, что потеряла память.

Судя по белым волосам и нежным рукам, я точно аристократка… но никаких конкретных персонажей на ум не приходит. Обычно попадают в книгу, которую читали, или в любимое произведение, разве нет?

Любимых произведений у меня не было, а последнее, что я читала, — это уся про возвращение Повелителя Демонов. Помню его лучше всего, потому что читала совсем недавно, но, судя по люстре, это точно не уся. Если бы я попала в уся, меня бы уже прикончили… так что, может, и к лучшему…

Нет, так дело не пойдет.

Самой мне не разобраться. В таких случаях нужна помощь со стороны. Надо спросить что-нибудь у вон того мужчины, что сидит рядом, как в воду опущенный. В одежде и с толстой книгой в руках он очень похож на священника. Если я в теле больной героини, то присутствие священника вполне логично. Да и амнезию разыгрывать будет проще.

Кстати, а где я вообще? Огляделась по сторонам.

И чуть не умерла от страха. Почему здесь так много людей?! Чувствовала, что на меня кто-то смотрит, а это весь зал не сводил с меня глаз. Все в черном, молча затаили дыхание. Как я могла этого не заметить? Сама не в себе, что ли.

Засмотрелась на незнакомый потолок и не поняла, что это не спальня. Пол мягкий, вот и подумала, что это кровать. А тут, оказывается, цветы повсюду. Сакура? Или слива? Не зря такой приятный аромат.

…Погодите. Что-то мне знакома форма, на которой я лежу…

Неужели это гроб?! Я в гробу лежала?! Тогда получается, что сейчас идут мои похороны? Поэтому все в черном?

Голова закружилась.

Переродиться в теле умершего — не такая уж редкость. Но обычно вселяются в тех, кому суждено умереть, или в уже умерших, чтобы не жалко было прежнего хозяина тела. Но как можно было засунуть меня в тело посреди похорон?!

Не зря на меня смотрят, как на привидение!

Нужно было хотя бы сразу после смерти переродить! Такая халтура, что даже закономерность прослеживается.

Священник рядом со мной вот-вот потеряет сознание.

С его точки зрения, труп ожил, не иначе.

Надо как-то это исправить. Что сказать? Та-дам, думали, я умерла? Это был розыгрыш! Не знаю. Надо хоть что-то сказать. Стоп, прежде чем говорить что-то другое, нужно спросить вот это.

«Как меня зовут?»

Явно я в теле аристократки, так что на «вы» можно не обращаться.

***

Меня зовут Эванджелин Рохансон.

Ага, как я и думала, без понятия, кто это.

Прошло уже два дня с моего перерождения. Первый день провела в компании священника и врача, которые меня донимали. Второй день потратила на сбор информации об Эванджелин и этом мире.

Судя по всему, это история про злодейку.

Слуги при виде меня склоняют головы, дрожат, как осиновый лист, когда я с ними заговариваю, а один во время прогулки в саду вообще упал в обморок. Насколько же злобной была прежняя хозяйка тела, что люди так реагируют? Жила бы по-человечески.

К тому же у Эванджелин красные глаза.

В мире романтического фэнтези красные глаза — признак злодейского нрава. Это цвет считается дурным предзнаменованием, поэтому обладателей таких глаз притесняют и сторонятся, пока главный герой не скажет что-нибудь вроде: «А мне нравится», — и злодейка тут же влюбляется по уши.

Кроме того, Эванджелин — единственная дочь графа Рохансона. Мать умерла рано, так что в семье только отец и дочь. Отношения между ними, видимо, были не очень, раз за два дня после моего «воскрешения» отец так и не появился. Дочь умерла и ожила, а ему все равно… Отцы злодеек либо полные отморозки, либо души не чают в своих дочерях. Похоже, мне достался первый вариант.

Больше ничего не знаю.

Нет ни жениха, ни… обычно в таких историях главный герой — наследный принц, так что я первым делом разузнала про него, но оказалось, что он уже в летах и у него двое детей. Никакого северного герцога, святой или святого тоже нет.

Всю эту информацию я, по сути, выудила у служанки.

Хотела поискать дневник в комнате, но ничего не нашла. Да и нашла бы — все равно не смогла прочитать. Я же теперь неграмотная.

Как можно было переродить безграмотной?! Разговаривать могу, а читать — нет? Это вообще как?  Без умения читать не могу  собрать информацию в библиотеке.

Так что теперь мне придется учить второй иностранный язык, которым я в прошлой жизни и не занималась.

Служанка, когда я сказала, что не умею читать, чуть в обморок не упала.  Такого испуга в ее глазах я еще не видела. Хорошо, что есть отмазка про амнезию — пообещала принести мне азбуку.

Книга будет завтра, так что сегодня займусь исследованием дома!

----------

Том 1 Глава 2

— Надо все обыскать!

Может, найдется дневник, который я вчера не нашла. Комнату Эванджелин я уже перевернула вверх дном, так что пора проверить остальные.

Это туалет, это ванная, это гостиная… а вот это оно!

Дверь еле открылась, но за ней оказался склад. Какие-то вещи, накрытые тканью, деревянные ящики с разной мелочью… ого… как это все перевозить при переезде?

Под тканью оказались картины. И краски нашлись. Видимо, Эванджелин увлекалась живописью. Раз есть книжные полки, то это, скорее всего, и мастерская, и читальня. Не зря шторы были задернуты.

Картины пока отложим, займемся книгами. Читать я не умею, но дневник должен быть написан от руки, его я узнаю. И вот он, улов! Черная обложка немного смущает, но это точно написано от руки. Даже следы от чернил есть. А сверху цифры — стопроцентное попадание.

Пролистывая страницы, я что-то уронила. Какая-то записка? Подняла бумажку.

«Круг призыва?»

Круг с геометрическими узорами. Это точно круг призыва! В дневнике злодейки — круг призыва!

Похоже, я попала в довольно старую историю. В последнее время контракты с нелюдьми не в моде.

Раздумывать не стала — надо нарисовать круг. Неважно, кто оттуда вылезет, дух или дракон, главное — нарисовать. Злодейке нужна хоть какая-то защита.

Краски как раз под рукой. Чистого холста нет, подходящей бумаги тоже, так что буду рисовать на полу. В книгах всегда на полу рисуют.

Взяла красную краску — ее больше всего, вдруг не хватит. Кисти засохли и не гнутся, так что пришлось макать пальцы в краску.

Сначала большой круг, потом треугольники, звезды… и куча символов. Увлеклась и уколола палец о деревянный пол. Хорошо, что занозы нет, но кровь пошла. Больно ужасно, так что остальное дорисовывала затвердевшей кистью. Неудобно, конечно, но терпимо. Надо было сразу так делать. Глупый платит дважды.

«Готово!»

Немного кривовато, но готово! Думала, что-то сразу произойдет, как в книгах, но ничего не случилось. Может, надо заклинание произнести? Под кругом на бумажке как раз заклинание написано… только вот что толку, если я читать не умею!

Жалко, что зря старалась, так что попробую что-нибудь сказать.

— О великий повелитель духов? Дух? Дракон? Эй, есть кто?..

Ничего.

— Может, кто-нибудь хочет заключить контракт?

Унижаться бесполезно. Похоже, без заклинания не обойтись. Придется сначала научиться читать, а потом уже пробовать снова. Неграмотная даже призвать никого не может, что за мир такой несправедливый.

***

Граф Рохансон смотрел на служанку перед собой.

Дейзи не была преступницей, но стояла, потупив взгляд и дрожа, как осиновый лист. Учитывая, что граф Рохансон был довольно снисходительным хозяином, ее страх был явно преувеличен.

Но это и неудивительно, ведь последние два дня Дейзи прислуживала той самой Эванджелин.  Неважно, что находилось внутри, внешность была точь-в-точь как у его дочери, так что служанка наверняка видела в ней отголоски настоящей Эванджелин.

Зная это, граф Рохансон не стал ругать девушку. Дейзи была близкой подругой его покойной дочери, невзирая на разницу в статусе, и поэтому вызвалась прислуживать «этому существу». Граф медленно заговорил:

— Итак. Что она делала?

— Расспрашивала об Эванджелин. Сколько ей лет, кто ее семья. Какая у нее любимая еда, что она обычно делает. И ведет себя так, будто она и есть настоящая леди. Сказала, что леди выходит на прогулку в восемь утра, и сама пошла. Надела платье леди и пошла гулять…

Милое личико с веснушками исказилось. Плотно сомкнутые ресницы затрепетали. Дейзи выпалила все на одном дыхании, словно на исповеди:

— Она смотрела… смотрела на всех с таким презрением… как будто…

Злобный крик постепенно стих.  «… как будто хотела стать настоящей Эванджелин». Она не договорила, потому что поняла, что слишком эмоциональна. Граф Рохансон, отец Эванджелин, больше всех ненавидел бы подобное.

— Она даже не обратила внимания, что служанки падали в обморок от одного ее вида.

И это еще не все. Дейзи вспомнила, как Эванджелин смотрела на служанку, которую уводила стража с заткнутым ртом. Та так отчаянно молила о пощаде, но в красных глазах «существа» читалось лишь отвращение.  Такое же, как если бы она смотрела на извивающегося на земле червяка.

Леди Эванджелин, которую знала Дейзи, была не такой. Эта хрупкая девушка скорее сама заболела бы, чем сказала кому-то грубое слово. Если та хотела стать леди, ей не следовало смотреть на людей с таким презрением.  Не надо так смотреть. Дейзи опустила голову, боясь встретиться с ее взглядом. Интересно…  те глаза все еще смотрят на меня?

— А потом она вдруг захотела учиться читать.

— Читать?

Дейзи кивнула и продолжила:

— Сказала, что из-за потери памяти забыла, как читать, и попросила принести ей книгу.

Дейзи обещала прислуживать «ей», поэтому не могла сама пойти за книгой, и, попросив другую служанку сходить вместо нее, ненадолго отлучилась.

Когда она вернулась, комната была пуста.  Перепугавшись, что та сбежала в теле леди, Дейзи обыскала весь четвертый этаж. И наконец увидела, что дверь в самую дальнюю комнату открыта.  В комнату, куда леди Эванджелин никому не позволяла входить. Ключа не было, поэтому Дейзи оставила ее в покое.  Интересно, как та ее открыла?  Дверь ведь была заперта.

Дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть. Если открыть шире, будет шум. И тогда на Дейзи тоже обрушится тот презрительный взгляд. Затаив дыхание, она заглянула в щель.  «Существо»  держало в руках книгу.

— Она обманула меня, сказав, что не умеет читать, чтобы я ушла. Когда я вернулась, она читала книгу. И… и…

Дальнейшее Дейзи помнила очень отчетливо. Как ни пыталась забыть, все становилось только яснее.

— У нее шла кровь с пальца.  И она рисовала этой кровью на полу… какой-то отвратительный рисунок.

Она рисовала пальцем по полу, но при этом раздавался какой-то странный скрежет, будто она царапала пол ногтями.

— А потом, закончив рисовать, она что-то бормотала…  Ясно я услышала только одно слово… «контракт».

Слова было почти не разобрать. Дейзи прижалась ухом к двери. И случайно толкнула ее.  Она взмолилась, чтобы «существо» не заметило, но их взгляды встретились.  Дейзи в ужасе зажмурилась. Это было последнее, что она видела.

— Контракт… — граф Рохансон погладил подбородок. Рисунок, нарисованный кровью, и контракт. Что бы это ни значило, ничего хорошего это не предвещало.  Какое-то колдовство?  И без того из-за  «этого существа», вселившегося в тело его дочери,  на душе скребли кошки, а тут еще какой-то монстр, призванный кровью…

Граф Рохансон вздохнул. Все это из-за того, что его дочь покончила с собой.  Храм отказался проводить похороны и даже принять тело, вот и вселился в него злой дух.  Беда в том, что святой водой его не изгнать.

Остается только наблюдать. Граф хотел было подбодрить Дейзи и попросить ее потерпеть еще немного, но вдруг заметил, что служанка все еще стоит с закрытыми глазами.

— А почему ты все это время стоишь с закрытыми глазами?

— Как почему? Мне страшно. Оно же все еще смотрит на меня, господин граф.

Дейзи, наоборот,  удивилась вопросу. Смотрит? Граф резко обернулся.

И встретился взглядом с множеством глаз, которые смотрели на него.

***

Меня избрал трехглазый леопардовый кот. Что за мир такой?.. Почему даже коты тут необычные?

Не знаю, как он сюда попал, но проснулась я уже с ним в постели. Может, это кот, которого держат в поместье? Надо спросить у служанки.

Хотя, сегодня пришла другая.  Наверное, у них посменная работа.

— В поместье много кошек?

— Кошек?  Мы всех перебили давным-давно.

Всех перебили?!

Служанка объяснила, что из-за кошек разразилась эпидемия.  Похоже, здесь тоже была какая-то чума.

Мяу.

— …Вы не слышите, как кошка мяукает?

— Нет, ничего не слышу.

— Странно… я так отчетливо слышу…

Я изо всех сил делала вид, что ничего не происходит.  Конечно, отчетливо слышу! Он же рядом! Нет! Малыш, не мяукай!  Заметят же! Убьют!

К счастью, служанка ушла, не обыскивая комнату.

Фух, чуть сердце не выскочило. Я всегда была против домашних животных без согласия семьи…  Ненавижу эти истории типа: «Мой папа был против кота, а теперь…»!  И что теперь?  Я сама стала той, кто подобрал кота без разрешения семьи!

Но его же убьют!  Раз всех кошек перебили из-за эпидемии, то его семья, скорее всего, тоже погибла.  Может, отвести его к врачу и священнику на осмотр, и если все будет хорошо, оставить себе?  Вряд ли кто-то тронет питомца графини.

Для начала надо получить разрешение у графа.

Он вроде в кабинете был? Хорошо, что я хоть это запомнила.  Спустилась вниз, на второй этаж. Постучала в дверь — вышел дворецкий.

— Я хочу видеть графа.

— Одну минуту, я спрошу.

Дворецкий быстро вернулся.

— Прошу прощения, госпожа. Граф сейчас занят и не может вас принять.

— Вот как?

Вот же гад, этот отец-злодей.  Дочь умерла и ожила, а он ни разу не навестил, даже поесть вместе не позвал…  Я сама пришла, а он меня с порога разворачивает?  Вот поэтому дочери и становятся злодейками.  Занят он, видите ли!

— Если хотите что-то передать, можете сказать мне.

Дворецкий склонил голову.  Кем была Эванджелин, что пожилой мужчина кланяется ей до земли? Я положила руку ему на плечо, чтобы помочь подняться, но дворецкий вздрогнул.  Эй, я тебя не ударю!

— Я хочу завести кота.

— Кота?..

— Нельзя?

— Нет…

Ура! Разрешили!

Вернулась в комнату, напевая веселую песенку.

—  Твое имя будет Пудинг!

----------

Том 1 Глава 3

— Мяу?

Пудинг мило мяукнул.  Так и хочется затискать! Ну и что, что три глаза? Зато какой милашка. В прошлой жизни так и не завела кота, а тут такая возможность.

Хотела отвести его на осмотр, но дворецкий принес святую воду и сказал, что достаточно дать ему попить. Что за мир такой, где святая вода лечит от всех болезней? Тогда зачем было убивать всех кошек? Что тут у вас с защитой животных?

Налила святую воду в миску, и Пудинг с удовольствием ее вылакал.  А почему он один глаз закрывает? Из-за пушистой шерсти кажется, что у него всего два глаза.

Хотя, он только передо мной все три глаза открывает. А, значит, два глаза — это норма, а третий он открывает только иногда.

Дворецкий убедился, что Пудинг все выпил, и ушел.  Получается, все в порядке? Ура!

— Молодец, какой, всю водичку выпил.

Посадила Пудинга на колени и погладила по пушистой попке.

***

Пудинг, похоже, считает меня не хозяйкой, а владелицей гостиницы. С бесплатным проживанием и питанием…

У Пудинга свободолюбивый характер.  Я — домосед-затворник, а он, как настоящий экстраверт, целыми днями гуляет на улице.  Но перед сном всегда возвращается и спит со мной.  И чего это он так любит гулять? Может, потому что раньше был бездомным?

Чтобы он не попал в беду во время прогулок, решила надеть ему на шею ошейник. Служанка принесла ошейник — мягкий, с вышитым гербом графского рода. Предложила вышить имя Пудинга. Видимо, Эванджелин хорошо вышивала.

Только вот я неграмотная и вышивать не умею.

Не успела я ничего сказать, как служанка убежала.

Та, что обещала принести азбуку, тоже уже несколько дней не появляется. Говорила, что за день управится, а сама, наверное, специально не приносит.

Думала, слуги просто боятся меня, как злодейку, а тут, похоже, еще и издеваются надо мной. В последнее время в историях про злодеек их частенько третируют. Поэтому, когда попадают в их тела, первым делом ставят всех на место.  Но я никого не била.

— Прости, что твой хозяин такой неумеха и даже имя твое написать не может…

Скорее бы научиться читать.  Вот же халтурное перерождение…

***

Проснулась, и вдруг — бац! — умею читать.

Что это было? Техническое обслуживание? Если это бонус перерожденца, то почему так поздно?  Хоть и злюсь, но все же лучше поздно, чем никогда.

Может, мои слезы из-за того, что не могу прочитать имя своего кота, возымели действие? Слезы навернулись на глаза.  Теперь я могу прочитать и написать имя Пудинга!

Взяла иголку.  Раз уж я научилась читать, то, может, и вышивать немного умею, как Эванджелин?

Нет, не умею.

Результат был плачевным.  Написала «Пудинг», но сама не могу разобрать.

Выбросить и начать заново?  Задумалась на секунду, но Пудинг замяукал, прося поскорее надеть ему ошейник.  Мой ангел-хранитель!

Надела на Пудинга ошейник. Говорят, если кот спокойно дает надеть ошейник, то его хозяину очень повезло. Пудинг и так был спокойным, так что не особо сопротивлялся.  Размер подошел идеально, а на всякий случай я сделала слабый узел. Если Пудинг немного напряжется, ошейник порвется.

— Нравится?

Пудинг подошел к зеркалу и посмотрел на себя.  Потом довольно мяукнул, видимо, остался доволен.

Вдруг меня осенило: Пудинг умеет смотреться в зеркало.  Какие умные коты в этом мире… или это только наш Пудинг такой особенный?  Конечно, особенный, мой кот самый лучший на свете.

***

Граф Рохансон уехал в свои владения.

По сути, он сбежал. Так спешил, что взял только пару смен одежды и удрал посреди ночи.  Пока был в поместье, все твердил, что «глаза» следят за ним, и был до смерти напуган. Не только граф, но и служанка Дейзи.  Она вообще глаза не открывала.

Я предложила ей написать рекомендательное письмо для другой семьи, но Дейзи отказалась, сказав, что хочет уйти в монастырь.  Сидела с закрытыми глазами, сложив руки в молитвенном жесте.  Похоже, за пределами поместья «глаза» ее не видят, так что в монастыре ей будет спокойно.

В отсутствие графа все обязанности по управлению поместьем легли на плечи дворецкого.  Граф и из своих владений сможет решать дела, связанные с семьей, так что дворецкому оставалось заботиться только об одном — о леди Эванджелин.

Пожилой дворецкий смотрел на плакучую вишню за окном.  Беловолосая леди прогуливалась по саду, а за ней следовал кот.  Наверное, это тот самый кот, которого она захотела завести.  На первый взгляд, мирная картина.

На плече дворецкого алел след от руки.  А вдруг кот леди Эванджелин — не обычное животное?

У него закружилась голова. Поместье, в котором он прожил всю жизнь, вдруг показалось ему чревом чудовища.

Задернув шторы, он сел за стол. Напротив него сидела служанка и пила чай.  Ее рука, державшая чашку, дрожала, но все же она выглядела лучше, чем Дейзи.

— Я слышу кошачьи голоса.

Хена была следующей после Дейзи, кто стал прислуживать леди Эванджелин.  После того, что случилось с Дейзи, желающих прислуживать леди не нашлось, и пришлось поднять жалование.  Хена, которой срочно нужны были деньги, согласилась на эту работу.  Но, похоже, и ей долго не продержаться. Дворецкий с жалостью посмотрел на девушку перед собой.

Всего за день нормальная девушка вернулась с явными признаками психического расстройства. Теперь найти новую служанку будет еще сложнее.

Дворецкий открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хена слышала лишь кошачье мяуканье вместо человеческой речи. Она не поняла, что он сказал, но, надеясь дать правильный ответ, произнесла:

— Леди спросила, есть ли в поместье кошки. Я ответила, что всех перебили… но почему я их слышу?  Ведь мы всех убили…

Хена помогала убирать трупы кошек, когда их истребляли в поместье.  Это было неприятно, но ей заплатили больше.  Тогда вывезли несколько мешков мертвых кошек, которых приманили едой.  Все они были мертвы и безмолвны.  А теперь их голоса преследовали ее.

Дворецкий не слышал никаких кошачьих голосов.  Записывая новую информацию для графа, он спросил Хе ну, сможет ли он написать ей рекомендательное письмо. Это было щедрое предложение, но Хена все еще слышала лишь мяуканье. Дворецкий написал что-то на бумаге и протянул ей. Хена покачала головой.

Сейчас, пока она находится здесь, она может сказать, что слышит кошачьи голоса, и это будет воспринято как нечто странное, но если она перейдет на другую работу, ее сочтут сумасшедшей и уволят.

— Я продолжу работать. Я не слышу вас, но могу читать по губам.

У Хены был младший брат. Ради больного брата ей нужно было продолжать работать.

***

Граф прислал ответ. Он был в ярости и приказал напоить кота святой водой, чтобы проверить, не монстр ли он.  Если святая вода не подействовала на леди Эванджелин, то как она может подействовать на кота?  Дворецкий сомневался, но ослушаться приказа не мог. Святая вода стоила целое состояние. Только аристократы могли позволить себе тратить ее без раздумий.

Хена пришла в ужас. Если бы у нее была святая вода, ее брат бы выздоровел.  А они хотят потратить ее на кота!

— Хочешь ее?

Что это? Чей это голос? Хена огляделась по сторонам, но никого не было.  Только кот, вылизывающий свою шерсть.  Кот?

Это тот самый кот леди Эванджелин?

— Я спросил, хочешь ли ты эту воду. Отвечай.

А?

— Ты хочешь эту воду.  Можешь взять ее. Я скажу тебе, как.

Кот открыл глаза. Три глаза смотрели на Хену.

Чудовище, это чудовище. Хена бросилась бежать. Надо рассказать дворецкому. Кот леди Эванджелин — чудовище!  Может, за это ее наградят?

Но Хена остановилась.

На жалкие гроши, которые ей дадут в награду, святую воду не купишь. Что сказал кот?  Он сказал, что подскажет, как ее достать? Хена представила себе брата, здорового и счастливого, бегающего и играющего.  И она повернула назад. Кот, как ни в чем не бывало, ждал ее на том же месте.

Хена сделала все, как сказал кот, и подменила святую воду.  Откуда у него взялась другая бутылка — она не знала, но даже изящный узор на стекле был точно таким же.

Дворецкий наблюдал, как кот пьет поддельную святую воду, но ничего не заметил.  Только Хена знала, что на кота, в отличие от леди Эванджелин, настоящая святая вода подействовала.

После этого кот иногда подзывал Хену и просил ее об одолжениях.

Однажды он велел ей заставить леди вышить ему ошейник.  Хена боялась гнева леди, поэтому просто отдала ей ошейник и набор для вышивания и убежала.  Похоже, леди действительно взяла в руки иголку ради кота.  Кот с гордостью демонстрировал свой новый ошейник с криво вышитыми буквами.

Леди написала на ошейнике какие-то странные символы, но называла кота Пудингом.

День Хены заканчивался после того, как она отслужит ужасному коту и леди, на которую страшно смотреть.

Жалование за работу у леди было очень высоким.  Хена могла не только содержать себя и брата, но и откладывать деньги.  Благодаря этому, возвращаясь домой, она могла зайти на рынок и купить брату его любимые лакомства.

«Он обрадуется», —  сердце Хены таяло от нежности.  После того, как брат выпил святую воду, он с каждым днем чувствовал себя все лучше.  Еще несколько дней назад он с трудом ел суп, а теперь постоянно просил есть.

Когда Хена пришла домой, брат сидел у двери.

— Сестра!

— Что ты тут сидишь, на холоде?

— Я соскучился!  Ты пришла! Пойдем скорее домой!

— Хорошо, Канна, не канючи.

Брат бросился Хене на шею.  В этот момент она забыла обо всем: и о жутком коте, и о страшной леди.

Хена подумала, что не зря послушалась кота.  Может, потому что она выполняла все его прихоти? Теперь она больше не слышала кошачьего мяуканья.

----------

Том 1 Глава 4

Я теперь крутая попаданка, которая умеет читать!

Раз я умею читать, значит, пришло время изучить дневник Эванджелин. Заодно найду заклинание призыва и тоже призову себе духа или дракона, чтобы стать всемогущей!

Только я собралась начать, как Пудинг тут же запрыгнул ко мне на колени.  С чистым и благоговейным сердцем, вместе с Пудингом, я открыла дневник.

9 марта 370 года.

Встретила графа Рохансона.

Давно я не начинала вести дневник с 1 января. Кстати, какой сейчас год?

— Хена, какой сейчас год?

— 392 год по имперскому летоисчислению.

Я спросила у Хены, с которой мы в последнее время очень сблизились.  Можно было бы подумать, что ей стыдно за такую хозяйку, но Хена всегда отвечает очень любезно.

392 год?  Я снова посмотрела на дату в дневнике.  Это было больше двадцати лет назад.  Значит, это не дневник Эванджелин.  Я ошиблась.

9 августа 370 года.

Он сделал мне предложение.

Похоже, это дневник матери Эванджелин.  Тут написано, что она только что вышла замуж за графа Рохансона.  Она, видимо, не любила много писать — записи короткие, и даты идут с большими пропусками.

19 августа 370 года.

Отец запретил мне видеться с ним. Сказал, что он женился на мне ради денег моей семьи. Но папа ведь даже не знаком с ним! Он говорил, что любит меня по-настоящему.  Говорил, что ему не нужны деньги.

Похоже, мать Эванджелин была третьей дочерью в семье герцога.  К сожалению, название семьи здесь не указано. В общем, дочь богатого герцога влюбилась в графа, вышла за него замуж против воли семьи и была лишена наследства.

2 апреля 371 года.

Надо было слушаться отца. Хочу вернуться домой.

Но целью графа Рохансона были деньги, и, получив приданое, он охладел к жене. Классика жанра, одним словом.

Теперь он будет отправлять ее к отрешенной от нее семье, умолять о прощении.  А дедушка, на самом деле, очень любил свою дочь и увидит в внучке ее черты…

Но… это же история про воспитание ребенка?  Эванджелин слишком взрослая для этого.  Похоже, я опоздала с этим вариантом.  Черт, если бы я переродилась на пару лет раньше!

С каждым днем записи в дневнике становились все длиннее.  Видимо, ей не с кем было поделиться своими переживаниями, вот она и изливала душу дневнику.  Почерк становился все хуже, и из-за этого некоторые слова было сложно разобрать.  Да и смысл текста, кажется, менялся…

Но главное — это заклинание призыва…

[□□ способ призыва □□]

[□, вставшая на □

□□□ □□ невинного, оскверни землю

□ твоей □□□ рукой начерти круг

С мольбой взови к □

И терновник даст плоды винограда,

И чертополох принесет инжир;

□□ и □□

Обратись к земле и встреть □□ □□, сошедшего с небес]

Простите, что?  У переводчика ошибка?  Я же говорила, что с этим патчем будут проблемы!

Похоже, он еще не до конца загрузился.  Хотя бы буквы видно, и то хорошо.

Попробую прочитать то, что видно.  Значит… осквернить землю и начертить круг своей рукой?  Что за бред про терновник и виноград?  Это типа как про то, что посеешь, то и пожнешь?  Ничего не понимаю!

Кого вообще призывать? И без того буквы не разобрать, так еще и текст какой-то заумный, ничего не понятно.

Вот поэтому репетиторы и зарабатывают кучу денег.  Написали бы все четко и по пунктам: 1. Начертить круг. 2. Призвать.  Было бы гораздо проще.

Голова раскалывается.  Перерыв.  Отложу это дело до тех пор, пока не установятся все обновления.  Бумага никуда не денется.

«Куда делась?»

Денег. Она, видимо, не любила много писать, и даты идут с большими пропусками.

Бумага исчезла.

Листок, который я оставила на столе, бесследно пропал.  Дневник на месте, а листка нет.  Обыскала всю комнату — не нашла.

— Хена, ты не видела бумагу, которая лежала на столе?

— Нет…

Я весь день была в комнате, когда она могла пропасть?  Я выходила только на прогулку…  Может, кто-то из слуг убрал ее, приняв за мусор?

Но я же еще не успела ее расшифровать!  Даже не попробовала призвать!  Вот почему нельзя лениться!

Надо сначала выяснить, кто убирался в моей комнате.  Тогда смогу спросить про бумагу.  Остановила проходящего мимо слугу.

— Кто вчера убирался в моей комнате?

— Вчера?  Вчера…  кажется, Донау.

— Где он сейчас?

— Он…  он сегодня не вышел на работу…

Неужели это тот самый побег с места преступления?

Вполне возможно, что из-за ошибки перевода только мне текст показался странным, а для других он выглядел нормально.  Донау убирался в моей комнате, увидел крутой способ призыва и украл его.  Если бы он выбросил бумагу, приняв ее за мусор, то не стал бы прогуливать работу!

— …А Донау что-нибудь сделал?  Что-то необычное?

— Сделал.  Похоже, он что-то украл у меня.

Эванджелин — злодейка, но, похоже, ее еще и третируют.  Я не хотела никого бить и злоупотреблять своим положением, но, видимо, зря.  Надо было хотя бы уволить его.  Украсть, что ли, больше нечего, кроме способа стать всемогущей в другом мире?

— Передай всем, что если кто-то еще раз тронет мои вещи, я ему голову отрублю.

Всем головы поотрываю!  Буду злоупотреблять своей властью направо и налево.

Тут же пошла к дворецкому и узнала адрес Донау.  Не думала, что мой первый выход из поместья будет по такому печальному поводу.

Я не знаю город, поэтому Хена, которая жила неподалеку, вызвалась меня сопровождать.  Пудинг, решив, что мы идем гулять, увязался за нами.

Я назвала кучеру адрес, и он высадил нас на окраине города, довольно далеко от поместья.  Дальше дорогу показывала Хена.

— Вот здесь.

Наконец-то!  Попался, воришка!  Я верну себе свой путь к всемогуществу!

К черту стук в дверь — я вышибла ее ногой.

***

— …Ммм… мммф!

Девушка извивалась, как уж на сковородке.  Неутомимая, однако.  Донау, сидевший в кресле, потягивая чай и читая, раздраженно цокнул языком.

Рот девушки был заткнут, но он и так понимал, что она хочет сказать.  Все те же жалкие мольбы о пощаде.  Смешно, право слово.  Даже не понимает, в чем провинилась, а уже вопит о прощении.

Брезгливо взглянув на девушку, как на насекомое, Донау отвел взгляд.

Штор у него не было, и, чтобы никто не заглянул в окна, он кое-как заколотил их досками.  Сквозь узкие щели пробивался красный свет заходящего солнца.

Время поджимало.  Скоро красный цвет сменится тьмой.

Донау с любовью посмотрел на листок бумаги в своих руках.

Это была записка, которую он нашел в поместье Рохансон.  Вчера вечером, убираясь в комнате Эванджелин Рохансон, он наткнулся на это сокровище.

[҉С҉п҉о҉с҉о҉б҉ ҉п҉р҉и҉з҉в҉а҉т҉ь҉ ҉д҉е҉м҉о҉н҉а҉]

Обычный человек посчитал бы это детской забавой.  Но Донау, работавший в поместье Рохансон,  обладал проницательным взглядом и сразу понял, что это — настоящее.

Эванджелин Рохансон, повесившаяся на дереве, вернулась к жизни.  Кто, кроме демона, мог сделать такое?

Глупые слуги только и болтали, что о призраках и одержимости, трясясь от страха перед девчонкой.  Убогие!  Главное — это понять, как ее воскресили!

И кто призвал демона!

Только Донау смог догадаться об этом.

Семья матери Эванджелин Рохансон — это герцоги Хосакуин.  Граф Рохансон, пользуясь тем, что Эванджелин с детства была болезненной, получал от герцогской семьи огромные суммы на ее лечение.

Донау, убираясь в кабинете графа, случайно увидел бесконечные ряды цифр в документах.  Его тогда отлупили за то, что он залез в чужие бумаги, так что он до сих пор помнил эти цифры.

Но со смертью Эванджелин эти деньги перестанут поступать.  Значит, граф Рохансон заключил сделку с демоном, чтобы воскресить свою дочь!

Проклятый граф!  Прикидывается добряком, а сам, как и все аристократы, помешан на деньгах!  Донау давно подозревал, что у графа есть корыстные мотивы.

И Донау станет гораздо более достойным аристократом, чем этот Рохансон.

[Вставшая на краю, оскверни землю мученичеством невинного.  Начерти круг окровавленной рукой. С мольбой взови к спасению.

И терновник даст плоды винограда, и чертополох принесет инжир;  Страшись и поклоняйся. Обратись к земле и встреть ангела света, сошедшего с небес.]

Все готово.

Он похитил девушку, которая слонялась по улице.  Нарисовал на полу круг призыва демона кровью Донау.  Чтобы начертить этот огромный круг, ему пришлось изрезать себе руки и пальцы.

Теперь нужно дождаться заката и принести в жертву эту девчонку, чтобы призвать демона…

Донау несколько раз прочитал заклинание, чтобы запомнить его, а потом разорвал бумагу на мелкие кусочки и проглотил.  Сухая бумага показалась ему сладкой, как спелый плод.

Такой ценной информацией нельзя делиться с кем попало.  Этот шанс стать особенным предназначен только для него.

— Наконец-то!

Солнце село.  Донау чиркнул спичкой и зажег свечу.

Взяв со стола остро заточенный нож, Донау закружился в танце под аккомпанемент прерывистого дыхания девушки.  Он танцевал вальс, как настоящий дворянин.  Пламя свечи дрожало, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Донау танцевал с тенью, как с партнером, представляя себе будущее, в котором он призвал демона.  Он видел себя не в этом убогом доме, а в роскошном зале, под сверкающей люстрой.

----------

Том 1 Глава 5

— Давно ждешь?

Донау остановился перед жертвой и присел на корточки. Девушка, все еще живая, смотрела на него с ненавистью. Донау счел это дерзостью.

Он приставил нож к ее горлу. Хотелось угодить демону и приготовить все как следует. Демоны наверняка любят кровь.  Тонкая линия на шее девушки начала кровоточить. Донау был в восторге от этого изысканного, почти художественного действа.

В этот момент, когда он уже занес руку для следующего разреза, раздался грохот, и по дому поднялось облако пыли.

Дверь выломали? Черт, неужели кто-то вызвал стражу?  Проклятье. С девчонкой он бы справился, но вот с взрослым мужчиной вряд ли.

Донау закашлялся от пыли.  Сквозь завесу к нему приближалась какая-то фигура. Первым делом он увидел белое, почти как ночная рубашка, платье.  Затем — такие же бесцветные, белые волосы.

— Эванджелин Рохансон?

Он немного успокоился, увидев не здоровенного мужчину, а хрупкую девушку, которую можно было бы свалить с ног одним ударом. Но в следующий миг, встретившись с ее алыми глазами, Донау задохнулся.

Страшись и поклоняйся. Обратись к земле и встреть ангела света, сошедшего с небес.

Откуда-то донесся звук труб.

***

Вот черт! Что это такое?!

Пройдя сквозь разлетевшуюся в щепки дверь — ну и хлипкая же конструкция! — я увидела Донау, который держал нож у горла связанной девушки.  Вот псих!

Я пришла сюда, чтобы поймать вора, который спер мой супер-пуперский круг призыва, а он, оказывается, еще и в похитители людей подался!  Нельзя же так быстро прокачивать свой уровень злодейства!

— Канна!

Хена, которая шла за мной, ахнула, увидев связанную девушку. Канна?  Раз она знает ее имя, значит, это ее знакомая?  Может, она тоже работает в поместье?  Хена в ужасе зажала рот руками и разрыдалась.  Что делать, похоже, они близки!

Я еще больше разозлилась на Донау.  Хена — единственная, с кем я могу нормально общаться в этом мире, а он похитил ее подругу?  Тебе не жить!  Я покажу тебе, на что способна злодейка из романа!

Только я это подумала, как он, похоже, узнал меня.

— Эванджелин Рохансон?

Донау задрожал, выкрикивая мое имя.  Этот вор и похититель, этот отпетый преступник, боится меня?  Наверное, потому что его поймали на месте преступления?

Не может же быть, чтобы Эванджелин Рохансон была каким-то супер-злодеем, одним именем которого можно напугать до усрачки…  Нет, быть такого не может… неужели я не просто злодейка, а главный босс, заправляющий всем этим миром?!  Мне такая роль не нужна!

Голова закружилась… но сейчас не время для этого.  Сначала нужно спасти человека.

— Ты меня звал?

Вот тут-то и пригодилось, что Эванджелин — злодейка.  Как же это противно, но надо потерпеть и изобразить злодейскую улыбку, не меняя выражения глаз.  Вот как просто быть злодеем!

Нож в руках Донау не давал мне покоя.  Он уже порезал девушку, на шее была тонкая ранка. Что делать в таких случаях?

Вроде как полицейские говорят: «Опусти нож, давай поговорим».  Но о чем с ним говорить?  У нас нет ничего общего…  хотя, есть одна вещь.

— Мой круг призыва у тебя?

Я постаралась говорить спокойно, чтобы не провоцировать его.  Какой «у тебя»?  Он его украл!  И почему он, украв мой магический круг, не использует его, а похищает людей?  Бесит!

— Так…  так это ты…  ты хозяйка этого круга призыва?

— Конечно, я.  Поэтому я и пришла за тобой.

Врет как дышит!  Украл из моей комнаты, а теперь делает вид, что ничего не знает!  Ну да, конечно, только бесстыжие люди воруют вещи и похищают людей.

Так и хотелось обложить его всеми известными мне матами, но я сдержалась — тут ребенок.  Круг призыва важен, но жизнь человека важнее.

— Что ты хочешь?  Отпусти девушку, и я выполню твою просьбу.

Конечно, я имела в виду, что просто выслушаю его.

Выслушаю и забуду.  Сейчас нужно сделать вид, что я готова выполнить его требования.  Сначала обмен, а потом — наручники на запястья.  Хотя, есть ли в этом мире наручники?  Тогда я обрушу на него железный молот правосудия.

— Сделай меня… сделай меня очень богатым!

Ну да, конечно, зачем еще воровать вещи и устраивать похищения?  Ради денег, разумеется.

Проблема в том, что у меня нет денег.  Я вышла из дома, чтобы поймать вора,  не взяв с собой ни копейки.  Если бы я знала, что он потребует денег, то подготовилась бы!  Даже элементарных правил похищения не знает, идиот!

— Богатым?  Хорошо.  Как насчет титула графа Рохансона?  Я сделаю тебя графом.

Придется импровизировать.  Сейчас у меня есть только тело и титул Эванджелин.  Надо как-то использовать их.  Эванджелин — единственная дочь графа, так что, если он женится на ней, то станет графом.

Пока не будем думать о том, может ли в этом мире женщина быть главой семьи, или же здесь патриархат, и титул должен перейти к мужчине.

— Граф Рохансон?  Хм…  мне нравится.  Неплохо было бы занять место этого проклятого графа.

Договорились.  Похоже, его условия сделки устроили.  Конечно, графский титул!  Деньги и власть в одном флаконе, кто ж откажется.

— Ну что, заключаем сделку?

Давай же, отдавай мне подругу Хены!

Я ждала, когда он отпустит заложницу, но вдруг Донау с безумной улыбкой замахнулся ножом на девушку.  Эй, ты что делаешь?!

— Стой!  Что ты задумал?!

— Я хочу заключить сделку…

А… то есть он хотел собственноручно развязать ей руки?  Фух, слава богу.  Я облегченно вздохнула, но все равно не доверяла ему.  А вдруг он меня обманет и ударит исподтишка?

Так, не пойдет.  Лучше я сама ее развяжу.  Сначала надо забрать ее у него.

— Давай сюда нож, я сама ее развяжу.

Донау, нахмурившись, все же послушался.  Я уже протянула руку к девушке, но вдруг Донау с ножом в руке направился ко мне.

Неужели я его чем-то разозлила?  Тем, что обращалась к нему на «ты»?  Или тем, что приказывала ему?  Или тем, что слишком хорошо играла роль Эванджелин Рохансон?!

Не знаю, что случилось, но, похоже, я его не успокоила, а разозлила еще больше.

Черт, что делать?  Спокойно, надо использовать это как шанс.  Главное, что Донау переключил свое внимание с девушки на меня.

— Хена, спасай ее.

Я прошептала это одними губами, чтобы Донау не услышал.  Говорила так тихо, как только могла, но Хена, видимо, обладала острым слухом — она поняла меня и кивнула.

Я отвлеку его на себя.  Злодейки — прирожденные провокаторы.  Доверься мне.

— Знаешь, насчет графского титула… я соврала.

— Что?

— Ты и правда поверил?  Какой же ты дурак.

Вот так, нет ничего хуже, чем когда у тебя что-то отнимают, только что дав.  Я ехидно засмеялась ему в лицо.  Ой, живот болит от смеха…  Раз болит, значит, перестану смеяться.

Немного странно вот так резко перестать смеяться?  Ладно, раз уж начала чудить, то пойду до конца.

— С чего бы мне выполнять твои желания?

— Но… разве тебя не для этого призвали?

Нет, конечно!  Откуда мне было знать, что Хена, подруга Канны, попала в беду?!  Я пришла сюда, чтобы поймать вора!

— Я пришла сюда из-за твоего идиотского круга призыва!

Донау молча опустил голову.  Я подумала, что он замолчал, сраженный моей логикой, но, прислушавшись, поняла, что он что-то бормочет себе под нос.

— …Так нельзя…  что-то не так…  я сделал все точно так же…  все, как было написано…  чего же не хватает?  Эванджелин Рохансон, я сделал все, как ты велела…  почему у меня не получается?  Я тоже могу… я тоже мог стать чертовым графом… пожалуйста, не смотри на меня так…  ты тоже… ты тоже считаешь меня жалким?  Не смотри, проклятый…  демон…

Это уже похоже на бред сумасшедшего.  Ну да, нормальные люди не похищают подруг своих коллег.

Пробормотав что-то еще какое-то время, Донау резко поднял голову.  В его глазах читалось безумие.

— Все было идеально, почему же…

Он смотрел в пустоту, как одержимый, а потом резко обернулся.  Хена как раз пыталась развязать веревки на руках и ногах Канны.

— Не получается…  что делать?  Почему они не развязываются?

Лицо Хены было залито слезами.  Ее руки дрожали, как осиновый лист, так что развязать сложные узлы у нее не получалось.

— Нет, нет!  Моя жертва!

Донау закричал, и Хена, услышав его крик,  прижала к себе Канну, защищая ее.

Донау заметался, размахивая руками.  В спешке он не смотрел под ноги и задел свечу.  Свеча упала на пол и покатилась.

Так и до пожара недалеко!  Я запаниковала.  В этот момент Донау полностью повернулся ко мне спиной.  Нельзя поворачиваться спиной к врагу!  Я не упустила шанс и ударила его по затылку.

Ой,  промахнулась!  Надо было бить по шее!  Затылок так и просился под удар…  Но все равно сработало.  Я ударила его голыми руками, но Донау пошатнулся и рухнул на пол.  Я перешагнула через него и подбежала к Хене.

— Отойди, Хена.

Видя, как дрожат ее руки, я поняла, что сама справлюсь быстрее.  Хена с закрытыми глазами осторожно отошла в сторону.

Видимо, Хена просто слишком нервничала —  я без труда развязала веревки.  Они распались от одного прикосновения.

— Все хорошо.

Один вопрос решен.  После такого захватывающего приключения, первого с момента моего перерождения,  сердце колотилось как бешеное.

— Канна.

Хена, стоявшая в стороне, обняла девочку.

— Сестра…

— Ты как?  Как ты сюда попала?!  Я же просила тебя сидеть дома!  Ты же еще не до конца выздоровела!

— Прости, сестра…  я не думала, что меня похитят…  я ждала тебя…

— Прости меня, Канна…  слава богу, ты цела…  хорошо, что я успела…

Они не просто подруги, они как сестры.  Глядя на них, я чуть не расплакалась.  Тоже хотела их обнять, но я же только что изображала крутую злодейку,  нельзя же так резко менять образ!  Я отвернулась,  пряча слезы.

Обнять не могу, но помочь — запросто.

— Ты Канна, да?  Что сделать с Донау?

----------

Том 1 Глава 6

Я спросила Канну, главную пострадавшую, как наказать этого психа. В обычном мире я бы просто вызвала полицию и позволила бы закону свершить правосудие, но мы в ином мире. К тому же, Эванджелин — аристократка, так что, возможно, она сама может решить, как поступить с преступником?

— Может, запереть его в каком-нибудь подземелье?

Канна и Хэна уставились на меня. Если захочешь, заставлю его до конца жизни сидеть на хлебе и воде.

Но Канна покачала головой. Неужели она считает это наказание слишком жестоким? Она что, ангел во плоти? Не зря Хэна так привязана к сестре. Глупышка, тебе бы о себе подумать!

— А что с шеей?

Только сейчас я заметила, что рана на шее Канны глубже, чем я думала. Тонкая красная линия протянулась через всю шею.

В доме ещё осталась святая вода? Если обработать ей, шрам может исчезнуть? Боевые шрамы — это одно, их даже можно носить с гордостью. Но отметины от похищения — совсем другое.

— Всё хорошо!

Канна отреагировала с неподдельным восторгом. Чувства её, пожалуй, выглядят чрезмерными, не находите? Я на мгновение удивилась, но тут же всё поняла.

Если тебя похитили, а «госпожа злодейка» не только спасает, но и проявляет заботу — тут невольно растрогаешься. На фоне тех, кто при одном моём виде падает в обморок, её реакцию ещё можно счесть сдержанной.

Всхлип

Внезапно Хэна побледнела, словно из неё вытянули кровь, и зажала рот ладонью. Она смотрела мимо меня, куда-то за спину. Что там… Чёрт, Донау!

Я… кажется, забрала у него нож? Да, кажется, так и было. Но когда я обернулась, передо мной предстала совсем не та картина, которую я ожидала увидеть.

Донау не собирался на меня нападать.

Он уже неподвижно лежал на полу.

— Ты видела? — спросила я.

— Да… Он сам себе в горло вонзил нож, — ответила Канна.

Канна добила констатацией факта. Жуть!

Донау покончил с собой. Похоже, он воспользовался тем, что в руке у него был только нож, и ударил себя в шею. Не в запястье, а прямо в горло? Неужели так не хотел отвечать за свои преступления!?

Преступники, похоже, в любом мире одинаковы: лишь бы не отвечать за содеянное, готовы сами себе приговор вынести.

— Сочувствую. Похоже, он… умер, — пробормотала я.

А ведь я хотела, чтобы он вкусил праведного возмездия…

— Всё в порядке. Для меня и этого достаточно.

Глаза Канны сияли. Её лучистая улыбка была поразительно безмятежной, словно она уже всё оставила позади. Какое же у нее широкое сердце…

— Спасибо, что спасли меня.

И голос её звучал необычайно живо.

А? Кажется, дело не только в голосе.

«Или это вокруг стало слишком светло?»

О, нет, нет же! Это же пожар!

Оказалось, позади Донау вспыхнул огонь, и его свет озарил всё вокруг. Вот почему, несмотря на заколоченные окна и отсутствие ламп, в помещении было так светло!

Благодаря этому я смогла разглядеть интерьер. В центре комнаты был нарисован магический круг призыва. Неужели это… тот самый? Тот, что он у меня украл?

Тогда этот огонь… Донау, должно быть, призвал духа огня. Так это действительно был круг призыва духа! Эй… Как он это сделал? Надо было вернуть бумагу или хотя бы рассказать мне перед смертью! Бессовестный преступник!

Я схватила Хэну и Канну и поспешила наружу. Хорошо, что я выбила дверь. Благодаря этому дым выходил наружу, и дышать было немного легче.

Этот парень успел совершить еще одно преступление перед смертью! Если бы были субтитры, там бы написали «(+ поджог)». Кража, похищение и поджог! Настоящий трижды коронованный чемпион!

К счастью, соседние дома, похоже, были построены из какого-то огнестойкого материала, и огонь не перекинулся на них. Вот это качество другого мира! Надо бы перенять эту технологию.

Дом Донау, пылающий в одиночестве, был поистине зрелищным.

У меня чуть не навернулись слёзы. Мой магический круг… Наверное, сгорел вместе с ним…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ржавые стены, комната, пропахшая плесенью, холодный суп, узкая жёсткая кровать, крошечное окошко.

Таков был мир Канны.

У нее всегда было слабое здоровье. Роды дались её матери невероятно тяжело, та умерла, едва успев произвести её на свет. Если бы Канна появилась, поглотив мать при рождении, она, вероятно, была бы крепкой, но и этого не произошло. Девочка постоянно хворала, словно жизнь едва теплилась в ее хрупком теле.

Отец, пытаясь заработать на лечение дочери, умер от переработки, и теперь его место заняла старшая сестра, Хэна.

Казалось бы, раз уж ребёнок унес жизни двоих, он хотя бы выздоровеет. Но нет. Канна почти не вставала.

Она не могла даже шевельнуть рукой, и каждый вдох давался с трудом. Чтобы оплатить сиделку, Хэне пришлось брать дополнительные смены. Канна же втайне страшилась, что однажды поглотит и свою единственную сестру.

Но девочка была бессильна. Лучше бы сказать сестре, что надежды нет и пора остановиться, но сама она отчаянно хотела жить, цепляясь за эту жалкую нить существования.

А сестра называла это надеждой.

— Канна, видишь людей на улице? Я верю, что однажды и ты сможешь ходить, как они. Я сделаю так, чтобы это случилось. Так что давай не будем терять надежду.

С того момента крошечное окошко стало особенным и для Канны.

В монотонной повседневности менялся только вид за окном. Восходило солнце, летали птицы, дети бегали, садилось солнце, все возвращались домой ужинать, наступала ночь.

Канна мысленно вписывала себя в обыденные сцены за тем окном. Бежала вместе с другими, возвращалась домой в толпе.

И однажды в этом привычном пейзаже появилась новая деталь.

«Ты снова пришёл?»

Кот начал заглядывать к окошку Канны во время прогулок. Золотистый кот всегда садился на подоконник, наблюдал за ней, а затем невозмутимо исчезал.

«Когда я смогу ходить, я покормлю этого кота». Раз на нём ошейник, значит, у него есть хозяин, но, может, угостить лакомством?

Кот постепенно занял своё место в маленьком мире Канны.

— Канна! Канна!

И случилось чудо.

— Ты в порядке? Теперь не болит?

— Я… Я в порядке.

Голос ее был хриплым, слова с трудом вырывались наружу, но Хэна разрыдалась, обнимая сестру так крепко, словно та могла исчезнуть в любой миг. Чтобы оплатить лечение, сестра бралась за самую тяжелую работу и в итоге попала в дом графа Рохансона. Там, по её словам, леди Эванджелин, узнав об их горе, подарила им святую воду.

Святая вода стоила так дорого, что простолюдину пришлось бы копить полжизни, чтобы купить всего один флакон. Канна поняла, что именно эта святая вода была той надеждой, о которой говорила Хэна. Ради того, что кто-то мог легко отдать столь бесценное всего лишь из жалости, мать, отец и сестра пожертвовали своими жизнями. И всё из-за одного сосуда воды!

— Какое счастье. Это настоящее чудо.

Однако, слушая слова сестры, гнев Канны растаял. Если тот, кто отдал за это жизнь, так счастлив, какой смысл в её злости?

Самочувствие Канны постепенно налаживалось. Когда она смогла двигаться, вернулся аппетит, а с регулярным питанием пришла и долгожданная полнота. Та самая надежда, о которой говорила сестра, сперва казалась чуждой и смущала, но Канна понемногу привыкала к ней. И тогда она решила воплотить давнюю мечту.

Она вышла из дома и бесцельно бродила по округе, изредка присаживаясь отдохнуть у чужого порога.

Девушка была необщительной, поэтому не здоровалась и не заговаривала с другими детьми. Но, чувствуя теплое солнце и слушая оживлённые голоса, она остро осознавала, что теперь принадлежит к миру «за окном».

«Кстати, а куда делся тот кот?»

Канна уговорила Хэну купить лакомство и теперь носила его в кармане, но кот не появлялся. Может, сменил маршрут? Или с ним что‑то случилось?

Пока она раздумывала, холод усиливался. Хэна сегодня задерживалась, и Канна собралась уже уходить, как вдруг краем глаза заметила мелькнувший золотистый хвост.

«Кот?»

Канна вспомнила наказ сестры не гулять ночью. Но сейчас еще день. Она просто проверит и сразу же вернётся, чтобы сестра не волновалась. В тот миг, когда она свернула в переулок, появился мужчина.

А когда она очнулась, то оказалась в незнакомой комнате.

Рот был зажат, руки и ноги связаны. Как долго она пробыла без сознания? Вокруг царила непроглядная тьма. Постепенно глаза привыкли к мраку, и она смогла разглядеть очертания помещения.

Канна думала, что она одна, но в углу сидел кто‑то ещё. Мужчина, увлеченно изучавший какую‑то бумагу при тусклом свете. Именно он, без сомнения, и был тем негодяем, что напал на неё. Охваченная яростью, Канна забилась в отчаянии, но её тело, лишь начавшее восстанавливаться, не слушалось, оставаясь слабым и непослушным.

— А, проснулась? Я читаю, не мешай, ладно?

Когда мужчина подошел ближе, в нос Канны ударил резкий, едкий запах. Она сразу поняла, чем пахло — неудивительно, за свою жизнь она видела немало крови. Но, помимо веревок, стягивающих её тело, на ней не было ни одной раны, значит, этот железный запах исходил от самого мужчины.

— Сиди тихо. До ночи недолго.

Мужчина что‑то бормотал, не отрывая взгляда от стены. Канна, превозмогая слабость, повернула голову и проследила за взглядом похитителя. Это была не просто стена, окно было наглухо заколочено деревянными досками. Сознание Канны затуманилось и мысли спутались.

Вид наглухо забитого окна поразил её глубже, чем даже факт похищения. Для Канны пространство за стеклом всегда олицетворяло надежду. А здесь, в этой глухой темноте, не проглядывало ни единого её луча.

И потому, вопреки требованиям мужчины вести себя смирно, Канна начала отчаянно сопротивляться.

Она звала сестру, выкрикивая её имя в отчаянной мольбе о спасении. Мужчина оставался равнодушен к ее воплям. Канна искала опору, умоляя показать ей хоть проблеск света за этим забитым окном, но ночь ещё не наступила. Когда же Хэна вернётся домой? Сестра непременно забеспокоится, не обнаружив её на привычном месте.

Канна ничего не могла поделать. Казалось, она снова стала той беспомощной больной, что только и могла, что лежать в постели и ждать сестру, пока не выпила святую воду.

Порыв найти надежду быстро сменился другим чувством. Теперь из уст Канны лились лишь проклятия.

Наконец, солнце полностью скрылось за горизонтом, и наступила та самая ночь, которой так ждал мужчина. Он зажёг свечу и взял в руки нож. «Умри, умри, умри», — невнятно бормотала Канна, не понимая собственных слов. Мужчина же, будто под аккомпанемент её проклятий, начал странный, почти ритуальный танец. Канна неотрывно следила за этим действом, охваченная леденящим ужасом.

Закончив танец, мужчина присел перед ней. Теперь она наконец понимала, что он задумал — благодаря тому, что он десятки раз вслух зачитывал ту самую бумагу. «Ангел света»?

«Он приносит меня… в жертву?»

----------

Том 1 Глава 7

Если так, то он явно ошибся с жертвой. Приносить в жертву нужно невинных. А Канна столько грехов на себе носит, глупец. Даже если он убьет её, его желание не исполнится.

Мужчина полоснул Канну по горлу. Она услышала, как он напевает под нос. Канна снова начала сочинять слова к его мелодии, желая ему самой мучительной смерти.

Если это слишком жестоко, то пусть хотя бы её смерть будет для него бесполезной. Пусть то, что он призовет, не исполнит ни одного его желания.

И снова Канне явилось спасение.

С оглушительным грохотом дверь разлетелась в щепки. Лунный свет просочился в комнату. Дверь открылась. И пусть это было не окно, о котором говорила сестра, но это определенно была надежда.

Окутанная лунным сиянием, появилась девушка в белом, словно тот самый ангел, о котором говорил мужчина.

"Сестра!"

А когда за девушкой показалась Хэна, у Канны чуть сердце не остановилось. Одно лишь её присутствие принесло такое облегчение, что все силы покинули Канну.

***

Девушка была той самой Эванджелин Лохансон, которая дала им святой эликсир.

Осознав это, Канна остолбенела. Неужели она завидовала ей? Да и человек ли она вообще? Донау ни на секунду не сомневался, что призвал Эванджелин Лохансон. И, глядя на происходящее, Канна и сама была готова в это поверить.

— Ты сказала, тебя зовут Канна. Что нам сделать с Донау?

Эванджелин посмотрела на Канну, и в тот же миг десятки других глаз уставились на неё. Вокруг расцвели десятки глаз. Сферический сгусток плоти, состоящий из множества глаз, моргнул.

Одновременное моргание десятков глаз создавало впечатление, что это единый организм. Веки? Нет, они пульсировали, так что это скорее были куски плоти, чем веки.

И, похоже, видеть это могли только Канна и мужчина.

Позади Эванджелин, невидимая сила подняла мужчину в воздух и сдавила его горло. Он задыхался, хватая ртом воздух. Казалось, Хэна видела только его. Будь она способна видеть пульсирующий сгусток глаз, она бы не оставалась такой спокойной.

— Запереть его навечно?

Эванджелин, призванная мужчиной, спрашивала о его судьбе у Канны. Та покачала головой.

— Как твоя шея?

— Хорошо!

Глаза уставились на шею мужчины.  Получив утвердительный ответ от Канны, Эванджелин кивнула.  Глаза радостно изогнулись.

Тело мужчины задергалось.  Он пытался сопротивляться невидимой силе, которая контролировала его движения.

Когда он сам держал нож у чужой шеи, он выглядел таким веселым, но теперь, когда острие было направлено на него, он был готов разрыдаться.

Его руки пытались разогнуться, но невидимая сила сгибала их, выворачивая кости.  Когда сопротивление ослабло, нож пришел в движение.

Мужчина пронзил себе горло.  Пусть это и не было его собственной волей, но выглядело именно так.  И за этим наблюдали бесчисленные зрители, все, кроме Эванджелин.

— Еще, еще!

По настоянию Канны, словно на бис, этот акт повторился.

— Видела?

— Да. Он сам себя ударил.

Это продолжалось до тех пор, пока мужчина не сломался.

— Прости. Он умер.

Эванджелин словно упрекала мужчину в том, что он не смог удовлетворить Канну. Канна решила проявить скромность.

— Всё в порядке. Мне этого достаточно.

Более чем достаточно.

Канна прекрасно понимала, почему Эванджелин заставила мужчину покончить с собой. Самоубийство — тяжкий грех.  Тому, кто сам лишил себя дарованной Богом жизни, нет прощения.

Отвергнутый Эванджелин, мужчина будет отвергнут и Богом. И его душу заберет только одно место.

Позади вспыхнул огонь. Адское пламя пришло за мужчиной. Жар опалил лицо Канны. Он был таким же теплым, как объятия сестры, как полуденное солнце.

***

Донау оказался в ослепительном свете.

"У нас дома не так светло".

Там только одна свеча. Она не могла дать такого яркого света.  Хотя... в поместье Лохансон люстры были такими же яркими.  Множество свечей горело на сверкающих канделябрах.

"Точно. Это свет люстры. Эванджелин Лохансон. Демон, которого он призвал, исполнил его желание!"  Его желание сбылось, и он стоял под люстрой в поместье.  Неплохая сделка — богатство и слава в обмен на жизнь девчонки.

Донау задумался о том, что будет делать дальше.  У него была масса желаний, которые он хотел бы осуществить, став аристократом.  Но первым делом он решил сделать одно.

Он пойдет к графу Лохансон, у которого отнял титул.  И ударит его, как когда-то били его самого, и посмотрит на него с презрением.  Донау, напевая, пошел на свет люстры.

Парящий в воздухе сгусток плоти моргнул, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Донау.  Если бы Донау обернулся, он бы увидел эти глаза, наблюдающие за ним, но этого не произошло.

***

Пока Эванджелин с интересом наблюдала за тем, как весело горит дом Донау, вокруг поднялся шум.  Похоже, соседи заметили дым и выбежали на улицу. Или нет?  Судя по тому, как они спокойно смотрят на пламя, они просто пришли поглазеть на пожар.

Кто-то, движимый совестью, всё же сообщил о пожаре, или рыцари сами заметили дым во время патрулирования, но вскоре они прибыли на место и начали наводить порядок.

Как и полагается миру романа, вместо доспехов на них были белые мундиры с белоснежными плащами, которые выглядели очень эффектно.  Самый блистательный из них подошел к Эванджелин. Хэна хотела загородить её, но Эванджелин успокаивающе похлопала её по плечу.

— Прошу прощения.

Мужчина поклонился, и его черные волосы плавно упали на плечи. Подняв голову, он открыл пронзительно-голубые глаза.  Красавец!

"Ого!  Какой красавчик!"  Несмотря на бесстрастный голос и холодный взгляд, он был настолько красив, что мог бы заставить вспомнить то, чего никогда не было.

"Погодите-ка...  Меня что-то беспокоит..."

Красивый, холодный, черноволосый рыцарь?  В этом мире наследный принц был мужчиной средних лет, а северный герцог отсутствовал.  Значит, следующим по списку потенциальных главных героев был командир рыцарей...  "Нет,  пока не будем делать поспешных выводов.  Мы же не знаем, командир он или нет".

— Габриэль, командир рыцарского ордена Паралос.

"Черт, он командир.  Похоже, он и есть главный герой!"

— Что привело вас сюда, леди?  Мне кажется, это место не очень подходит для прогулок.

Леди?  Неужели они знакомы?  Эванджелин задрожала от страха, но тут же вспомнила, что он только что представился.  "Фух...  Похоже, мы не знакомы".  Он, наверное, решил, что она аристократка, раз гуляет с горничной и выглядит как благородная дама.

К тому же, если бы он знал Эванджелин, он бы не был так вежлив.  Главные герои обычно терпеть не могут злодеек.  В конце концов, злодейкам в историях с перерождением частенько отрубают головы.

Только злодейки, которые перевоплощаются и встают на путь исправления, могут нравиться главным героям.  "Постойте,  а я разве не подхожу под это описание?"

Она перевоплотилась и встала на путь исправления.  Осталось только сказать:  "Почему ты любишь меня, а не главную героиню?!"  Наконец, Эванджелин начала чувствовать себя настоящей героиней любовного романа.  Глядя на него, она вдруг увидела в его холодном взгляде скрытую печаль.  Но, как бы он ни был красив,  она, как человек из мира книг, не испытывала к нему никаких романтических чувств.  "Это дисквалифицирует меня как героиню?"

Главный герой нахмурился.  "Ах, да,  надо ответить".  Что он спросил?  Почему она здесь?

Это первое впечатление, поэтому нужно ответить как можно честнее.  От этого зависела её жизнь.  "Вперед, к побегу от участи злодейки!"

— Я пришла сюда не на прогулку, а чтобы найти человека.

— Человека?

— Хозяин этого горящего дома — мой слуга.

— Значит, вы нашли своего слугу?

— Да. Он там, внутри.

Эванджелин почувствовала себя неловко,  так давно она не использовала вежливую форму обращения.  Делая вид, что ничего не случилось, она указала на пылающий дом.

"Он же не собирается бросаться в огонь, чтобы спасти его?  Какой ужас!"  Эванджелин поспешно добавила:

— Он уже мертв, так что не беспокойтесь.

От этих слов лицо главного героя стало еще мрачнее.  "Может, я слишком спокойно сказала о смерти человека?"  Но Донау заслужил смерти!

— Леди, вам придется объяснить, откуда вам это известно.

Объяснить?  Конечно,  ему нужно написать рапорт для начальства,  а для этого нужно знать,  кто умер и что стало причиной пожара.  Но с чего начать?  Если она скажет, что Донау покончил с собой, а перед смертью призвал огненного духа, который и поджег дом, он ей поверит?

"А вдруг из-за дурной славы Эванджелин меня обвинят в убийстве и поджоге, чтобы скрыть следы преступления?"  Это вполне возможно.  "Прощай,  мечта о побеге от участи злодейки".

Пока Эванджелин размышляла,  Канна вышла вперед.

— Господин рыцарь!  Я всё объясню!

Маленькая девочка защищала её, словно отважный рыцарь.  Эванджелин чуть не расплакалась от умиления.  "Она хочет отплатить мне за спасение?"  Добро всегда возвращается.

Главный герой кивнул,  приглашая её говорить.

— Слуга этой госпожи,  по имени Донау, похитил меня.

— Похитил?  Вы не пострадали?

— Всё в порядке.  Эта госпожа спасла меня.  Моя сестра позвала её на помощь.  Донау испугался, когда услышал, что она вызвала рыцарей,  и поджег дом, пытаясь сбежать.

— А как вы узнали, что он мертв?

— При таком пожаре он не мог выжить.  Мы с госпожой и моей сестрой были слишком заняты тем, чтобы спастись,  и не могли думать о нем.

Эта версия звучала гораздо правдоподобнее, чем история о самоубийстве и огненном духе.

Главный герой легко поверил Канне.  Он даже  поинтересовался её здоровьем,  услышав о похищении.  С ней он вел себя гораздо дружелюбнее,  чем с Эванджелин.  "Постойте,  неужели...?"

В голове Эванджелин промелькнули обложки любовных романов, которые она читала.  Рыжеволосая героиня и черноволосый главный герой?

"Боже мой. Канна — главная героиня!"

----------

Том 1 Глава 8

И правда, слишком уж она добрая! И сильная духом! С этой мыслью всё встало на свои места.  Опыт чтения любовных романов подсказывал Эванджелин, как будут развиваться события.

Итак, есть злодейка Эванджелин, её верный слуга Донау, и главная героиня Канна, младшая сестра служанки, работающей на злодейку.

Эванджелин постоянно издевалась над слугами, особенно над Хэной.  Должно быть, она перешла все границы, приказав Донау похитить Канну, единственную сестру Хэны.  И вот, главный герой появляется, чтобы спасти Канну, попавшую в беду! Классическая встреча!

Возможно, Донау похитил Канну из-за инерции сюжета, даже несмотря на то, что в теле Эванджелин находилась она?

Тогда становится понятно, почему Донау нёс всякую чушь. Он бормотал что-то про то, что просто выполнял приказы. Вот это сила сюжета!

"Получается, я украла сцену появления главного героя?  Может, не стоило вмешиваться?  Но как можно было оставаться в стороне,  даже если это всего лишь персонажи книги?"

— У вас больше нет вопросов?  Госпожа устала,  поэтому мы пойдем.

Канна, закончив объяснения, резко оборвала разговор.  С главным героем она вела себя слишком холодно.

"Это тоже из-за того, что я спасла Канну вместо него?  Главная героиня привязалась к злодейке!  Типичный сюжет о перевоплощении в злодейку!  Этот мир точно из любовного романа!"

— Если у вас возникнут проблемы, обращайтесь в поместье графа Лохансон, — сказала Эванджелин главному герою,  внутренне восхищаясь происходящим.  И похититель, и жертва, и спасительница — все из поместья Лохансон.  "Так что, если у вас возникнут трудности с написанием рапорта, обращайтесь".  Отлично,  плюс одно очко к доброте.

Хэна вызвалась проводить их до кареты.  Эванджелин последовала за ней,  но вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.  Обернувшись, она увидела, что главный герой смотрит на неё с нескрываемой враждебностью.

"Я же ничего плохого не сделала,  почему он так смотрит?  Может, ревнует, что Канна встала на мою сторону?"  Эванджелин запаниковала.  "Похоже,  вместо того, чтобы избежать участи злодейки,  я стала её соперницей..."

***

— Командир, пожар потушен.

— Хорошо поработали, Рафаэлла.

Габриэль, не отрывая взгляда от переулка, где только что исчезла девушка в белом, наконец-то пришел в себя от голоса подчиненной.  Он был так погружен в свои мысли, что не заметил, как потушили пожар.  Объятый пламенем дом превратился в груду обломков.

"Она сказала, что сбежала из огня, но на ней ни пятнышка копоти.  В отличие от неё,  мы все изрядно вымазались,  разбирая завалы".

— Прошу прощения.  Я был занят расспросами леди и не смог помочь вам.

— Ничего страшного.  Этот огонь... сам погас.

— Что?

Рафаэлла почесала затылок и пояснила:

— Правда.  Он полыхал вовсю,  а потом вдруг погас.  Изначально было странно,  что горел только этот дом,  а огонь не перекинулся на соседние здания...

Габриэль с отвращением посмотрел на обломки.

Он и сам, когда впервые увидел её, подумал, что попал под чары демона.  В таких тесных трущобах пожар обычно охватывает всё вокруг.  Именно поэтому он так спешил сюда с рыцарями, чтобы помочь людям эвакуироваться.

Он ожидал увидеть ужасную картину, но, когда прибыл на место, люди не только не эвакуировались, но и спокойно наблюдали за тем, как горит один-единственный дом, словно окруженный невидимой стеной.

Однако внимание Габриэля привлекла не эта аномалия, а девушка, стоявшая перед пылающим зданием.

Сначала он принял её за статую.  В таких трущобах не могло быть такой изящной мраморной скульптуры.

Он не воспринял её как человека, потому что в ней не было ни капли жизни.  Сломанная ветка дерева казалась живее её.

Именно поэтому он чуть не потерял дар речи, когда увидел, как её ярко-красные глаза уставились на него, а алые губы произнесли человеческие слова.  Это было невероятно,  ведь она должна была быть мертва.

Габриэль, сохраняя самообладание, заговорил с ней.  Как он и ожидал,  она была далека от человека.

Когда она говорила о смерти своего слуги,  когда смотрела на самого Габриэля,  в её взгляде не было ни капли тепла.  Она смотрела на него, как на муравья,  словно он был для неё никем.

Единственное существо, к которому она проявляла хоть какой-то интерес,  была служанка по имени Канна.  Возможно,  из-за этого  Канна тоже выглядела не совсем нормальной,  хотя и не была похожа на мертвеца.  В её слепой и пылкой преданности было что-то от фанатизма.

— Командир!  Мы нашли тело!

Подчиненный громко крикнул.  Габриэль осмотрел тело.  Донау, кажется?  Обугленное тело с оторванными конечностями было похоже на манекен.

— Это...

— Странно.  Наверное, совпадение?

За спиной обезображенного тела копоть на земле образовала нечто,  напоминающее крылья,  а за головой, словно нимб,  сиял круг света.  Он был похож на ореол святого с картины.

— С такими отметинами он похож на ангела.

И не только Габриэль подумал об этом.  Командир нахмурился.  Ангел...  Крылья из пепла рассыплются,  не успев взмахнуть,  и он упадет в бездну.  И этот нимб...  Габриэлю показалось,  что он мерцает.

***

— Может,  предоставить вам комнату в поместье? — спросила леди Эванджелин в карете по дороге домой.

Хэна не поверила своим ушам, но не осмелилась переспросить.

— Тебе,  наверное,  страшно возвращаться домой.  Я позабочусь о вас.

Она не ослышалась.  Хэна хотела отказаться, сказав, что всё в порядке,  но вдруг заметила, что взгляд леди Эванджелин обращен не к ней,  а к её сестре.

Она спрашивала у Канны.  Хэна крепко сжала руку сестры.  Ей хотелось заставить её отказаться.  Но что, если она разозлит леди своим поведением?

Хэна до сих пор помнила ужасную смерть Донау, который осмелился оскорбить Эванджелин.  Еще более непонятным было то, что Канна казалась довольной этой отвратительной смертью.

Леди не торопила с ответом.

Эта неожиданная забота заставила Хэну содрогнуться.  Было страшно видеть,  как это существо в человеческом обличье притворяется добрым.

Леди Эванджелин всегда была довольно снисходительна к Хэне, но к Канне она относилась особенно благосклонно.  Хотя это и напоминало спасение попавшего в ловушку зверька.

— Можно ли сестре остаться со мной?

— Конечно.

— Я хочу сама выбрать комнату.

— Выбирай любую.

И Канна вела себя так же.  Она щебетала с леди, словно птичка.  У Хэны перехватило дыхание.

Канна всегда была бесстрашной, но Хэна не ожидала, что она будет вести себя так раскованно перед леди.  В её довольной улыбке Хэна увидела отголоски прошлого.

Когда их отец был ещё жив,  маленькая Канна иногда специально проливала еду или капризничала, чтобы убедиться в его любви.  Но после смерти отца она повзрослела и перестала так делать.

Может, она открылась леди, потому что та спасла её?

Хэна солгала, сказав, что святой эликсир дала им леди Эванджелин.  Возможно, Канна думает, что леди спасла её дважды.  И это было недалеко от истины.  Если бы не кот леди, Канна до сих пор лежала бы в постели,  а если бы леди не пришла сегодня,  рана на шее Канны была бы не единственной.

— Тогда можно мне комнату прямо под вашей, госпожа?

Леди разрешила ей выбрать любую комнату, кроме четвертого этажа, где жила сама.  И Канна выбрала комнату на третьем этаже, прямо под комнатой леди.

Канна никогда не работала в поместье, поэтому,  вероятно,  выбрала комнату случайно.  Но третий этаж был этажом покойной графини Лохансон.  И эта комната...  разве это не была комната графини?  Конечно,  леди Эванджелин вряд ли волновала судьба умершей родственницы того тела, которое она заняла.

— Госпожа,  эта комната принадлежала графине.

— Она уже умерла,  так что комната пустует.  Какая разница?  К тому же,  она меблирована,  так что вам будет удобно.

Хэна попыталась осторожно объяснить, но леди лишь отмахнулась,  сказав, что этаж пустует,  и  комната никем не занята.  Она даже пообещала сообщить об этом графу Лохансон и дворецкому.

Хэна молча кивнула,  не смея возразить против того, что комнату покойной графини отдадут сестре служанки.  Но вдруг она остановилась.

Дворецкий знал,  что её сестра была тяжело больна.  Он удивится,  увидев,  что она вдруг выздоровела и свободно передвигается.  Он может вспомнить про святой эликсир и догадаться, что они его украли.

"Так нельзя..."

— Госпожа,  я сама поговорю с дворецким.

— Хорошо.  Тогда я сообщу графу.

"Нужно сделать всё возможное,  чтобы дворецкий ничего не узнал".  Хэна вспомнила,  где обычно находился дворецкий.  Он жил на втором этаже и никогда не поднимался выше.  К тому же,  он старался избегать леди Эванджелин,  так что, если Канна будет держаться поближе к леди,  он вряд ли что-то заподозрит.

"Нужно только немного потерпеть".  Граф Лохансон никогда не позволит,  чтобы сестра служанки жила в комнате покойной графини.  Их скоро выгонят.  "Нужно просто переждать это время".

Договорившись,  они поехали к дому Хэны,  чтобы собрать вещи.  У них обеих было немного вещей,  так что,  даже собрав почти всю одежду,  они быстро управились.

Погрузив вещи в карету,  они отправились в поместье Лохансон.

Обычно служанка первой выходит из кареты и помогает госпоже,  но Эванджелин без колебаний вышла сама.

— Пудинг!  Ты пришел меня встретить!

Заметив кота,  разлегшегося на решетке ворот,  она расцвела в улыбке.

Леди Эванджелин очень любила это странное существо.  Хэне всегда было непривычно видеть,  как в руках леди чудовище превращается в обычного домашнего питомца.

Кот,  сверкая тремя глазами,  посмотрел на Хэну и Канну,  а потом лениво закрыл их.  Канна тихо прошептала:

— Глаза пропали?

----------

Том 1 Глава 9

Неужели Канна тоже видела глаза кота? Хэна обернулась, опасаясь, что сестра испугалась, но Канна смотрела не на кота, а куда-то в пустоту.

— Канна?

— Ничего, сестра. Ой, а это что за кот...?

Похоже, Канна только сейчас заметила кота.  Она с любопытством осмотрела его ошейник, а затем с сияющим лицом подбежала к леди Эванджелин.

— Это ваш кот, госпожа? Так вот ты где был.

Канна погладила кота по подбородку, и чудовище замурлыкало, словно настоящий кот.

Хэне захотелось немедленно оттащить Канну и спрятать её за своей спиной, но царившая между ними идиллическая картина не позволяла ей вмешаться.

Кот притворялся безобидным, потому что Канна не знала о его истинной природе. Хэну сковывал страх: что, если кот покажет свою истинную сущность, как только она сделает хоть одно движение?

Не замечая беспокойства сестры, Канна последовала за леди Эванджелин в дом.

— Сестра? Ты идешь?

Канна остановилась и позвала Хэну.  Хэна чувствовала себя немного неловко рядом с такой беззаботной сестрой, но всё же вошла в дом.

Леди Эванджелин сказала, что устала и ей не нужно показывать комнаты, и поднялась наверх.  Хэна, опасаясь, что Канна последует за ней, взяла сестру за руку и повела её по лестнице.  Вспомнив расположение комнат на четвертом этаже, она открыла дверь в комнату прямо под комнатой леди.

Как она и помнила, это была комната графини.  Хэна устроилась на работу после смерти графини, поэтому никогда не была здесь раньше.

Граф запретил всем приближаться к комнате покойной жены, но кто-то тайком убрался здесь.  Комната была в довольно хорошем состоянии.  Даже создавалось ощущение, что здесь кто-то живет.

Пока Хэна осматривалась, Канна, уже переодевшись, запрыгнула на кровать.  Дома она всегда сидела, отказываясь лежать, но сегодня, похоже, очень устала.

"Она только начала ходить, и снова получила травмы..."  В пижаме рана на шее и следы от веревок были особенно заметны.

— Сестра, я слышу, как госпожа ходит наверху, — вдруг сказала Канна, которая, казалось, уже задремала.

Звуки? Хэна прислушалась, но ничего не услышала.  Ночью в поместье Лохансон было особенно тихо, а в комнате леди пол был устлан толстым ковром, и сама она ходила очень тихо.  Как Канна могла что-то слышать?

Хэна посмотрела на потолок, и тут увидела, как качается люстра.  Должно быть, Канна приняла этот звук за шаги.

— Может, это люстра качается?

— Правда?  Наверное.  В любом случае, я рада, что выбрала эту комнату.  Мне здесь нравится, — Канна безразлично кивнула на слова Хэны и тут же сменила тему.

— Кровать такая большая, что мы обе можем на ней поместиться.

Леди Эванджелин хотела предоставить Хэне отдельную комнату, но та наотрез отказалась, боясь оставить сестру одну.  Комната графини была больше, чем их дом, так что места хватало на двоих, и, как сказала Канна, кровать была достаточно большой.

Хэна переоделась в ночную рубашку и легла рядом с Канной.  Они давно не спали вместе.  В темноте они, повернувшись друг к другу, сплели пальцы.  Долгий день давал о себе знать, и вскоре их сморил сон.  Но перед тем, как провалиться в сон, Канна тихо сказала:

— Спасибо, что пришла за мной сегодня, сестра.  Мне было очень страшно.

Хэна крепко сжала руку сестры.  Её охватило чувство вины.  Она на мгновение усомнилась в своей сестре, которая,  превозмогая страх,  делала вид, что всё в порядке.  Но как бы Канна себя ни вела, для Хэны она всегда останется любимой младшей сестрой.

***

"Моя новая цель — подружиться с Канной.  Если я буду пытаться сблизиться с командиром рыцарей,  то стану одержимой им злодейкой.  Я не хочу заводить роман с персонажем книги.  Лучший способ избежать участи злодейки — это завоевать расположение главной героини!"

"Ставлю всё на Канну!"

Судя по тому, что она была похищена сразу после встречи с главным героем,  этот мир был довольно жесток для любовного романа.  Эванджелин была уверена, что Канне предстоит ещё немало испытаний.  "Я буду рядом,  чтобы защитить её,  и заодно подружиться с ней".  Она предложила Канне и Хэне остаться жить в поместье,  чтобы быть к ним поближе.  Благодаря высокому уровню好感度,  Канна с радостью согласилась.  И Хэна заодно!

Эванджелин пошла к графу, чтобы сообщить ему, что они будут жить на третьем этаже, но ей сказали, что он уехал по делам.  "Вчера вечером в его комнате горел свет.  Неужели он работал всю ночь и проспал?"

Эванджелин молча посмотрела на дворецкого, и тот,  извинившись,  поклонился.  "Эх,  какой смысл злиться на дворецкого?  Это всё вина графа".

— Если вы хотите что-то передать графу, я могу это сделать.

Хэна сказала, что сама поговорит с дворецким,  но Эванджелин не хотела упускать инициативу.  Если она сейчас отступит,  то потеряет все заработанные очки好感度.

Дворецкий предложил ей написать письмо, и Эванджелин,  не имея другого выбора,  написала графу,  что хочет использовать пустующие комнаты на третьем этаже.  "Слава богу за языковой патч!"

Опасаясь, что граф может просто отказать,  она вырвала страницу из дневника графини и вложила её в письмо.  На странице было написано проклятие,  которое графиня наложила на своего мужа,  обвинив его в обмане.  "Вот мерзавец!  Пусть его замучает совесть,  и он согласится".  Эванджелин отдала письмо дворецкому.

— Не смей открывать его.  Просто передай графу.  Я буду следить за тобой.

Она использовала классический прием "У учителя глаза на затылке".  На случай, если дворецкий прочтет проклятие и вытащит страницу из письма.  Этого нельзя допустить.

Эванджелин думала, что письмо дойдет за день, но оно вернулось только через три дня.  Граф небрежно написал,  что она может делать всё, что хочет,  но в следующий раз,  когда его не будет дома,  пусть говорит с дворецким и не пишет ему писем.  "Тогда пусть сам приходит и разговаривает со мной!"

На следующий день в комнате графа снова зажегся свет.  Похоже, он вернулся.  Эванджелин не пошла к нему здороваться,  зная, что её просто прогонят.

Она сообщила радостную новость Хэне и Канне,  которые все эти четыре дня жили в неудобствах.  Канна была в восторге.  Хэна всё ещё выглядела немного встревоженной, но Канна,  как и положено главной героине,  быстро ко всему приспособилась.

***

— Джим, пожалуйста, поешь хоть что-нибудь. Ты уже три дня сидишь в своей комнате, что ты там делаешь?

Я слышал стук в дверь и умоляющий голос, но не обращал на это внимания. Кто это стучит? Моя жена? Мать? Я был женат? Впрочем, это не имело значения.

Сейчас для меня важнее всего было выполнить свою миссию. Я обмакнул кисть в краску и провел линию. На холсте, словно клубы пепла, заплясали языки пламени. Я рисовал святого ангела, от которого после пожара остался лишь обгоревший силуэт.

Я был художником. В начале своей карьеры меня называли гением, восходящей звездой, но мои картины не пришлись по вкусу аристократам, и я быстро потерял свою славу. Теперь я жил за счет жены. Мне нужно было как можно скорее закончить шедевр.

В поисках вдохновения я бродил по улицам и наткнулся на странный пожар. Когда пламя, подобное солнцу, угасло, большинство рыцарей ушли, оставив лишь нескольких человек для охраны.  Когда люди потеряли интерес к пожарищу, кто-то заглянул внутрь и закричал: "Я видел ангела!"

Оставшиеся рыцари не могли сдержать толпу. Мне удалось пробраться внутрь. И там, в сгоревшем здании, я увидел то, о чем говорили люди. Я увидел ангела.  И в тот же миг я понял, что должен написать эту картину.

Я тут же вернулся домой и схватил кисти.

Я даже не делал набросков.  Я должен был запечатлеть увиденное, пока воспоминания не стерлись из памяти. Мне не хотелось есть. Я был готов умереть от голода, лишь бы закончить картину.

Не знаю, сколько дней прошло. Неделя? Месяц? Или всего пара часов?

Я почти закончил картину, но меня не покидало чувство, что чего-то не хватает. Неужели я не могу передать увиденное? Какая досада. Я нервно кусал заусенцы на пальцах, и один из них начал кровоточить. Я сунул палец в рот и почувствовал металлический привкус крови. И тут меня осенило.

Руки...  руки нужны для рисования. Я схватил мастихин и полоснул себя по бедру. Резкая боль пронзила ногу, и капли крови окрасили штаны. Я обмакнул кисть в кровь и продолжил рисовать. Нимб ангела наконец-то стал совершенным.

***

"Готово!"

Я с гордостью смотрела на исписанный лист, когда вдруг сзади появилась Канна.

— Госпожа, что вы пишете? Я не могу это прочитать.

— Ничего особенного.

"Ой!  Напугала меня до смерти.  Я так увлекся, что даже не заметил, как она подошла".  К счастью,  она написана на корейском,  иначе бы она всё поняла.  "Никто не должен знать об этом,  особенно Канна".

Я спокойно прикрыл лист.  Это был мой тщательно продуманный план побега от участи злодейки.  Я два дня ломала голову над тем,  как мне нужно себя вести,  чтобы выжить,  основываясь на сюжете оригинала.

— Канна, не будь грубой с леди Эванджелин.

— Всё в порядке, сестра. Госпожа меня любит.

Хэна, вернувшаяся с едой для двоих, сделала замечание Канне, которая прижималась ко мне.  Мне не хотелось спускаться в столовую и есть одной, поэтому я решила обедать в комнате вместе с Канной, чтобы сблизиться с ней.

— Сестра,  давай поешь с нами.

— Мне удобнее есть в столовой.

Я предлагала Хэне присоединиться к нам,  но она,  видимо,  чувствовала себя неловко и жаловалась на несварение желудка.  В итоге мы решили, что будем есть вдвоем с Канной.

— Спасибо, было очень вкусно.

Я быстро пообедала и запила еду чаем.

У Канны был отличный аппетит, и рядом с ней еда казалась вкуснее.

"Она пробуждает во мне аппетит...  Вот она,  сила главной героини!  В реальном мире она бы стала звездой кулинарных шоу".

"Погодите,  значит ли это, что все популярные кулинарные блогеры — главные героини любовных романов?"  Пока я занималась построением абсурдных теорий,  Хэна окликнула меня:

— Леди Эванджелин,  вам письмо.

----------

Том 1 Глава 10

– Что за письмо? Эванджелин говорила, что из-за слабого здоровья у нее нет друзей. Кому ей писать?

– Кажется, это от того самого капитана рыцарей, – ответила Ханна.

Капитан рыцарей? Что?! Неужели письмо от нашего главного героя? Я поспешно вскрыла конверт. Содержание письма, написанного таким же витиеватым почерком, как и лицо отправителя, сводилось к следующему: в связи с инцидентом в Донау возникли вопросы, и ему необходимо лично обсудить детали.  Когда я пересказала содержание письма, Канна нахмурилась.

– Но мы же уже всё рассказали тогда! Зачем снова ворошить это дело?

С момента похищения в Донау прошла примерно неделя.

Канна явно была недовольна запоздалым визитом Габриэля, но я её понимала.  Раз злодейка и героиня находятся в одном поместье Рохансон, главный герой не может просто игнорировать ситуацию! В этом мире, похоже, действует какая-то сила, притягивающая события к оригинальному сюжету. Даже если ему не хочется, он всё равно придёт, обеспокоенный тем, что со мной, злодейкой, может что-то случиться.

Именно этот сценарий я и предвидела, когда составляла свой план.  Габриэль, вероятно, полагает, что я подговорила Донау похитить Канну! Всё это время он, должно быть, собирал улики и изучал мою, Эванджелин, дурную репутацию.

Значит, мне нужно показать ему, что я и Канна очень близки. И ещё как следует продемонстрировать, что я всецело поддерживаю их любовь.

– Леди, прибыл сэр Габриэль, – доложил дворецкий.

На следующий день после того, как я отправила ответное письмо с заверениями в готовности принять гостя в любое время, главный герой пожаловал.

«Ну и оперативность!»

К счастью, я заранее предупредила дворецкого, чтобы он проводил гостя в гостиную. Я не хотела заставлять Габриэля ждать, поэтому, лишь наскоро причесавшись, спустилась вниз. Если бы злодейка стала прихорашиваться перед встречей, он бы непременно съязвил: «Ха! Хотите произвести на меня впечатление?».

Войдя в гостиную, я увидела, что Габриэль спокойно пьёт чай.  Я и сама здесь впервые, поэтому чувствовала себя неловко.  Он же, наоборот, выглядел так, будто находился у себя дома.  Ну и ну, кто здесь хозяин, а кто гость…

Легко кивнув в знак приветствия, я села напротив. Ханна наполнила чашкой и передо мной.

– Рада снова вас видеть, – произнесла я.

– Давно не виделись, сэр Габриэль.

Ого. При дневном свете он ещё красивее. Мне ужасно хотелось воскликнуть: «Я тоже рада тебя видеть! Ты всё такой же красавчик, наш главный герой!», но я сдержалась. Нужно быть серьёзнее. Не стоит вести себя легкомысленно.

– Итак, что за проблема возникла? – спросила я, делая вид, что он меня совершенно не интересует, и отпила немного чаю.

«Я знаю, что ты пришёл ради Канны!» – мысленно кричала я.

Конечно же, Канна сейчас ждала в своей комнате. Мы собирались спуститься вместе, но Пудинг, похоже, хотел поиграть с Канной, поэтому я сказала ей спуститься, когда позовёт.  Эх, Габриэль, нужно было приходить во время прогулки с Пудингом!

– Если вы беспокоитесь о состоянии Канны, я могу её позвать.

Мне удалось забросить удочку. Вот она я, само воплощение заботы и участия!

– Ах да, та девушка, которую похитили… Кажется, она не сильно пострадала.

Эй! Ты точно главный герой? Что значит «не сильно пострадала»?!  Мы с Ханной каждый раз приходили в отчаяние, глядя на шрам на шее Канны.

Мы хотели раздобыть святой воды и исцелить её, но Канна сказала, что хочет оставить этот шрам как напоминание, и мы, обливаясь слезами, согласились.

– Я пришёл, чтобы узнать мнение леди Рохансон.

Меня? Ну да, это всё моя вина. Это я вмешалась в первую встречу главного героя и героини.  Если бы Габриэль тогда увидел связанную Канну, он бы не был таким равнодушным.

Но тогда я же не знала, что Канна – героиня!  Как я могла оставить её связанной?! Я же не бесчувственное чудовище!

– Тело Донау Блу до сих пор не предано земле, – сказал Габриэль.

– До сих пор?

Как-то Канна рассказывала мне, что тела преступников обычно не принимают даже в храмах, и их кремируют и хоронят без погребальной церемонии. В эпоху правления Бога Солнца кремация считалась особенно нечестивым обрядом, поэтому большинство преступников сжигали.

Канна тогда ещё пошутила, что с Донау проблем не будет, ведь он и так сгорел.  Я хорошо это запомнила.

Но если у Донау нет родственников, и он к тому же преступник, то разве не проще с ним разобраться?

– Да. Два дня назад появились разговоры о том, что Донау Блу следует захоронить в соборе.

Ханна, наливая мне чай, вдруг задрожала.  Она изо всех сил старалась не подавать виду, но, похоже, слова о захоронении преступника в соборе привели её в ужас.  Канна бы тоже очень расстроилась, услышав такое. Хорошо, что я оставила её в комнате.

– Почему возникла такая идея? – спросила я.

– Потому что его смерть была… необычной.

– Что в ней необычного?

– Леди Рохансон, вы сами видели, как тот дом горел, не задевая соседние постройки.

А разве это не просто особенности местной архитектуры?  Я ещё тогда восхищалась тем, что огонь не распространяется, и думала, что нужно перенять этот опыт.  Похоже, даже в этом мире это считается аномалией.  Вот и сказывается незнание местных реалий.

– Вскоре после вашего ухода, ещё до того, как пожар успели потушить, огонь погас сам собой. А когда нашли тело Донау…

Габриэль достал из кармана лист бумаги.  Фотоаппаратов здесь, видимо, нет, поэтому он нарисовал картинку.  Кто бы ни был автором,  его художественные способности оставляли желать лучшего.

– Прошу прощения за качество рисунка, я сделал его сам, чтобы было понятнее, – сказал Габриэль.

У меня не было слов.  Пишет он  прекрасно, а рисует… как курица лапой. Даже ребёнок из детского сада справился бы лучше.

Я не могла сказать ему в лицо, что его рисунок – просто каракули, поэтому отделалась вежливой улыбкой.

– Это голова, а это – тело, – пояснил он.

Лучше бы он нарисовал схематичного человечка.  Руки и ноги он, видимо, решил опустить. С таким же успехом это мог быть и замочная скважина.

– А сзади…  вот здесь… были следы копоти, похожие на крылья и нимб.

Это крылья? Я подумала, что это уши, но присмотревшись,  разглядела что-то вроде свёрнутых ангельских крыльев.

– Разве это не похоже на ангела? – спросил Габриэль.

Нет…  Похоже на моль.

– Поэтому… люди, видевшие тело, стали говорить, что Донау Блу получил божественное благословение.

Не может быть! Этого просто не может быть! Какое ещё благословение?  Он похитил Канну, а потом, не желая расплачиваться за свои грехи, покончил с собой.

И что? Ангел? Впервые в жизни вижу, чтобы в любовном романе не героиню, а какого-то похитителя считали ангелом.  Почему эту моль называют ангелом? Что,  раз есть крылья, значит, ангел?

Ах, точно!  Они же не рисунок видели, а тело.  Этот шедевр  так поразил меня, что я совсем забыла об этом.

Но те, кто видел тело – это же рыцари, верно?  Капитан рыцарей, то есть Габриэль, должен был легко с ними справиться.  Смущенная, я спросила его об этом.

– Но ведь это видели только рыцари Паралоса?

– Похоже, зеваки пробрались, пользуясь тем, что охрана ослабила бдительность.  Сначала слухи распространялись только среди рыцарей, но один художник нарисовал увиденное и подарил картину храму,  и теперь  разговоры об этом идут и там.

Его подчинённые халатно отнеслись к своим обязанностям… Похоже, Габриэль не такой уж и грозный.

Тогда действительно было много зевак.

Но зачем смотреть на обгоревшее тело, да ещё и рисовать его?  Он не только умудрился закончить картину за пару дней, но и подарил её храму.  Кто бы ни был этот художник, у него потрясающая целеустремлённость.

И, в отличие от Габриэля, он, похоже, неплохо рисует.  Если бы в храме увидели только рисунок Габриэля,  они бы только посмеялись над  нарисованной молью.

– В итоге этим заинтересовались и высшие чины.  Дело уже почти закрыли, но вдруг поступил приказ  пересмотреть  обстоятельства  смерти Донау Блу и восстановить его доброе имя.

Рыцари Паралоса – это святые рыцари, а их начальство – это, вероятно,  церковь.  Кто может отдавать приказы капитану рыцарей?  Святой или Святой Девы здесь нет,  значит,  это  Верховный жрец?  В любом случае, это кто-то из высшего духовенства.

Даже в мире любовных романов  фальсификация  дел  – обычное дело.  Пересмотреть обстоятельства –  значит,  переписать  историю так,  чтобы Донау стал жертвой.

– Проблема в том, что если Донау Блу получил божественное благословение, то леди Рохансон обвинят в том, что она  очернила  его  и  исказила  факты,  связанные с  его смертью.

Именно так.  Мы же заявили, что Донау похитил Канну и погиб, пытаясь скрыться.  Если Донау объявят ангелом,  то  меня  назовут  лгуньей,  которая  его  оклеветала.

Это тоже происки  силы,  стремящейся  к  оригинальному  сюжету?  Я подружилась с героиней Канной и начала выходить из роли злодейки,  вот они и решили  использовать Донау, чтобы  очернить меня?

– Леди, я спрашиваю вас: всё, что вы мне рассказали, – правда?

– Правда…

Габриэль смотрел на меня с подозрением.  Да что там с подозрением, он явно считал меня виновной. Он  пытался  выведать  у  меня  что-то,  что  я  знаю.  Но  Канна  уже  всё  рассказала,  я  не  могу  менять  показания.

– Позвольте спросить вас в ответ:  сэр, вы считаете, что я солгала?

Насколько я знаю  из  рассказов  Ханны  и  Канны,  люди  в  этом  мире  не  знают  о  существовании  духов.  Они  существуют,  но  никто  о  них  не  слышал.  Если  я  скажу,  что  Донау  призвал  духа,  кто  мне  поверит?!

Но  может,  это  мой  последний  шанс?  Сказать  правду?  Чёрт!  Если  бы  это  был  мир,  где  духи  играют  важную  роль,  я  бы  рискнула!

Габриэль  не  ответил  сразу,  а  помолчал  некоторое  время,  а  затем  медленно  произнёс:

– Я не верю, что Донау Блу получил божественное благословение. Но я знаю, что его смерть  была  странной.

То есть,  Донау  всё  равно  плохой,  и  я  в  любом  случае  лучше  него?  Он  как  бы  говорит:  "Я  на  твоей  стороне,  так  что  говори  правду".

А  что,  если  я  всё  расскажу,  а  он  меня  предаст  и  я  окажусь  за  решёткой?  Или  меня  обвинят  в  убийстве  ангела  и  назовут  ведьмой.  Тогда  меня  ждёт  казнь:  либо  отсечение  головы,  либо  сожжение  на  костре.  Стоп!  Почему  варианты  стали  ещё  хуже?!  Я  же  подружилась  с  героиней,  разве  это  не  должно  было  избавить  меня  от  плохой  концовки?!

Пока  я  колебалась,  Габриэль  внимательно  смотрел  на  меня.

– Я хочу вам помочь, – сказал он.

----------

Том 1 Глава 11

– Вы хотите помочь… мне? – переспросила я.

С чего бы главному герою пытаться завоевать расположение злодейки? Может, он благодарен мне за спасение Канны?

– Да. Вам. Именно вам, – ответил Габриэль, опустив глаза.

Неужели он стесняется?

Нет, только не это!  Я всего лишь хочу спокойно жить, зачем мне всё это?! Мы же договорились, что будем соперниками, борющимися за сердце героини.  Ну ладно, договорилась я сама с собой…  Но всё равно обидно!  Сначала смотрит на меня как на привидение, а теперь вот это…

Голос Габриэля, который, казалось, должен был оставаться невозмутимым даже под градом ударов, слегка дрожал. Это определённо был знак. Мой богатый опыт чтения любовных романов не мог меня обмануть.

Всё пропало!  Я так старалась избежать участи злодейки, а в итоге главный герой, похоже, влюбился в меня.  Ну что за глупость!

– Какая же я дура!  Не знала своего места!

Именно. Нужно было знать своё место.  Я слишком легкомысленно отнеслась к роли злодейки.  Но мы же виделись всего один раз! Неужели он настолько поверхностный? Хотя, если подумать, большинство персонажей любовных романов падки на красивую внешность.

Как бы то ни было, я всё испортила.  Думала, что отбила у героини только её симпатию, а оказалось, что и внимание главного героя тоже.

Ладно, это же любовный роман, я понимаю.  Но проблема в том, что мой план по спасению от участи злодейки, над которым я корпела две ночи подряд, теперь просто кусок мусора. Какой смысл в моих стараниях, если самый быстрый и верный способ – это стать героиней?

Но я же не хочу никаких отношений с главным героем! Он – всего лишь персонаж книги, а я – живой человек.

– Ты мне неинтересен, – брякнула я, поддавшись порыву  поскорее от него отделаться.

Вот же я дура!  Похоже, моё подсознание само жаждет любовной драмы.  Раз уж флаг установлен,  чем больше я буду от него отстраняться, тем сильнее он будет ко мне липнуть.

– Да, я понимаю, что леди не интересуется… людьми, – ответил Габриэль, как будто это само собой разумеющееся.

Что за реакция? Разве он не должен был возмутиться: «Как ты смеешь не интересоваться мной?!». И вообще,  фраза «не интересуется людьми» звучит как-то странно.

Но самое странное – это то, что он так легко смирился с моим отказом.  Разве я ему не нравилась? Может, я ошиблась?  Но с другой стороны,  неужели он настолько непроницателен?  Я слишком часто читала комментарии  с  руганью  в  адрес  тех,  кто  не  понимает  очевидного.

– Но это не имеет значения. Мне просто… любопытно, – продолжил он.

Вот!  Я же говорила! Мой опыт чтения любовных романов ещё ни разу меня не подводил!

Габриэль произносил эти  слащавые  слова  с  таким  бесстрастным  видом,  будто  в  его  жилах  текла  не  кровь,  а  сахарный  сироп.  Меня  же  бросало  в  дрожь.  Хотя,  поскольку  в  теле  Эванджелин  тоже  течёт  кровь  любительницы  любовных  романов,  эти  приторные  фразы  не  вызывали  у  меня  настоящего  отвращения.

Любовные романы – это страшно.  Пока я  внутренне  трепетала,  Габриэль,  словно  сжалившись  надо  мной,  сменил  тему  и  вернулся  к  объяснениям  по  поводу  рисунка.

Вид  этой  моли  снова  вернул  мне  душевное  спокойствие.

– Вот этот круг…  До того, как убрали тело,  мы  не  понимали,  но  это  скорее  не  нимб,  а  какой-то  символ.

Габриэль  ткнул  пальцем  в  кривую  линию,  напоминающую  усики  моли,  и  достал  ещё  один  лист  бумаги.  Он  был  разорван…  почему  он  называет  это  кругом?

Взглянув  на  новый  рисунок,  я  обомлела.

«Боже  мой!  Это  же  мой  круг  призыва,  который  украл  Донау!»

Я думала, он сгорел вместе с домом!

После  этой  трогательной  встречи  я  заметила  нечто  странное.  На  рисунке  не  было  моих  пометок,  да  и  сама  бумага  выглядела  новой…

– Это  тот  самый  символ.  Я  сделал  копию,  а  рисунок  на  полу  сжёг.

А.  Это  тоже  нарисовал  Габриэль.

Подожди.  Это  он  нарисовал?  Но  почему  тогда  предыдущий  рисунок  был  так  ужасен?  Может,  он  гуманитарий?

Я  успокоилась  и  попыталась  сосредоточиться.  Сейчас  главное  не  художественные  способности  Габриэля.

Значит,  это  не  мой  оригинал,  а  копия  рисунка,  который  Донау  нарисовал  на  полу.  Сам  оригинал  сгорел.  Получается,  я  никогда  не  смогу  прочитать  заклинание  призыва.  Я  уже  смирилась  с  потерей,  а  теперь  передо  мной  вдруг  оказался  этот  рисунок…  Так  печально.  Прощай,  Король  Духов…

–  А  на  картине,  которую  художник  нарисовал  с  тела  Донау,  этот  символ  хорошо  виден?  –  спросила  я.

–  Он  такой  же,  только  часть  его  закрыта  телом.

Вот  так  вот  кто-то  спокойно  распространяет  мой  секретный  способ  из  другого  мира.  Я  уже  хотела  разозлиться  на  незнакомого  художника,  но  потом  передумала.  Раз  символ  частично  закрыт,  да  и  у  меня  самой  ничего  не  получилось,  то  без  заклинания  всё  равно  никого  не  призвать.

На  этом,  похоже,  Габриэль  закончил  свой  рассказ.  Он  смотрел  на  меня,  ожидая,  что  я  скажу.

Я  посмотрела  на  его  идеальное  лицо,  потом  на  круг  призыва,  и  решила  сказать  правду.  Конечно  же,  его  красота  тут  ни  при  чём.

– Я  поехала  к  Донау  не  потому,  что  он  похитил  Канну.  Он  украл  мой  рисунок.

–  Этот?

–  Да.

–  Леди…  –  с  тревогой  обратилась  ко  мне  Ханна.

Не  волнуйся!  Я  всё  объясню.

Мне  нужно  вернуть  этот  рисунок.  И  враждовать  с  Габриэлем  мне  тоже  не  выгодно.  Раз  он  предлагает  свою  помощь,  мне  остаётся  только  довериться  ему  и  рассказать  правду.

Судя  по  всему,  он  влюбился  в  меня,  так  что  вряд  ли  он  меня  предаст.  Так  даже  надёжнее.

–  Пожалуйста,  расскажите  мне,  что  означает  этот  символ?  –  попросил  Габриэль.

–  Это  круг  призыва.

–  И  кого  он  призывает?

–  Ну…

Конечно,  я  не  могла  рассказать  ему  про  духов  напрямую,  поэтому  пришлось  немного  схитрить…  Кроме  огненного  духа,  кого  ещё  можно  призвать?

Во  что  верят  жители  этого  мира?  В  Бога  Солнца  Рахеля?  Это  же  почти  священное  королевство.  Деваться  некуда,  пусть  будет  так.

–  Похоже,  он  призывает…  ангелов.

Габриэль  внимательно  посмотрел  на  меня,  а  затем  медленно  кивнул.

Он  всерьёз  поверил?  В  божественное  благословение  Донау  он  не  верит,  а  в  призыв  ангелов  –  да?  Неужели  он  готов  поверить  во  что  угодно,  лишь  бы  это  сказала  я?

Вот  это  уровень  доверчивости  главного  героя  любовного  романа!

***

Она была поразительно бледной. С закрытыми глазами ее можно было принять за изящную статую. Эта неестественная белизна кожи, словно отделяющая Эванджелин Рохансон от всего мирского,  делала ее похожей на призрачное видение.

Ее движения, когда она брала чашку со стола и подносила ее к губам, казались на первый взгляд плавными и естественными, но в то же время ощущались  неестественно  постановочными, словно в театральной пьесе.

– ...Я хочу вам помочь, – закончил Габриэль.

В тот же миг Эванджелин Рохансон поставила чашку обратно на стол. Звук, с которым фарфор ударился о блюдце,  был  резким  и  небрежным,  отражая  ее  настроение. Чай  всплеснулся,  грозя  вылиться  через  край,  но  затем  снова  успокоился.

Когда  поверхность  чая  стала  ровной  и  гладкой,  наступила  тишина.

Все  вокруг  словно  замерло,  боясь  пошевелиться  и  нарушить  хрупкое  равновесие.  Птицы  прекратили  полет  и  камнем  упали  вниз,  лепестки  цветов,  стремясь  укрыться  от  ветра,  снова  свернулись  в  бутоны.

Грандиозный  оркестр  жизни  смолк,  и  в  наступившей  тишине  было  слышно  только  биение  сердца.

– Вы… хотите помочь мне? – переспросила Эванджелин, глядя на Габриэля так, словно перед ней было самое нелепое существо на свете.

Как только она заговорила,  мир  снова  ожил,  наполнившись  разноголосым  шумом.

Стрелки  часов  дрогнули  и  снова  пошли  своим  чередом,  отсчитывая  секунды  тиканьем,  которое  теперь  звучало  вразнобой  с  ударами  сердца  Габриэля.  Секундная  стрелка  казалась  необычайно  медленной.  Вскоре  Габриэль  понял,  что  дело  не  в  часах,  а  в  его  собственном  сердце,  которое  билось  слишком  быстро.

– Да. Вам. Именно вам, – ответил он,  с  трудом  выдавливая  из  себя  слова.  Каждое  слово  давалось  ему  с  большим  трудом,  дыхание  сбивалось.

–  Какая  же  я  дура!  Не  знала  своего  места!  –  прошептала  Эванджелин.

Свет  в  комнате  не  мог  измениться,  но  Габриэлю  показалось,  что  тени  сгустились,  и  тень  Эванджелин  легла  на  него  чёрным  покрывалом.

–  Ты  мне  неинтересен,  –  сказала  она  холодным,  полным  презрения  голосом.  В  ее  глазах,  до  этого  равнодушных,  вспыхнула  ярость,  губы  искривились  в  злой  усмешке.  Исчезла  наигранная  вежливость,  и  ее  истинное  отношение  к  нему  –  смесь  презрения  и  раздражения  –  стало  очевидным.

Габриэль  не  стал  спорить.

Разве  человек  обращает  внимание  на  муравьев,  копошащихся  в  траве?  Он  не  раздавил  их  –  и  на  том  спасибо.  Даже  если  он  случайно  растопчет  их,  он  этого  даже  не  заметит,  и  вины  его  в  этом  не  будет.

Эванджелин  же  злилась  на  то,  что  жалкий  муравей  посмел  забраться  к  ней  в  дом.

– Мне просто… любопытно, – повторил он.

Даже  если  это  любопытство  вызвано  негативными  эмоциями,  Габриэль  был  рад,  что  ему  удалось  вывести  Эванджелин  Рохансон  из  состояния  равнодушия.  Это  было  подобно  чуду  –  видеть,  как  на  засохшем,  мёртвом  дереве  вдруг  распускается  цветок.

Гнев  Эванджелин  передался  и  столу,  который  задрожал,  словно  откликаясь  на  ее  эмоции.  Чашки  на  столе  зазвенели,  грозя  упасть.  Но  в  тот  момент,  когда  казалось,  что  стол  вот-вот  развалится,  дрожь  прекратилась.

Эванджелин  снова  принялась  пить  чай,  словно  ничего  не  произошло.  Но  ее  взгляд  не  отрывался  от  Габриэля.

К  счастью,  она  пока  не  собиралась  сбрасывать  маску  вежливости.  Видя,  что  Эванджелин  успокоилась,  Ханна,  которая  уже  была  готова  лишиться  чувств,  с  облегчением  вздохнула.

Габриэль  продолжил  свой  рассказ.

***

Габриэль смотрел на поместье Рохансон.  Для солнечного дня оно выглядело  угрюмым  и  мрачным.  Несмотря на  большое  количество  слуг,  вокруг  царила  неестественная  тишина.

Только  ярко-красные  цветы  сакуры  в  саду  казались  живыми  на  этом  безжизненном  фоне.  Габриэль  внимательно  смотрел  на  белое  платье,  развевающееся  на  ветру  среди  ветвей  плакучей  сакуры,  и  на  босые  ноги,  свесившиеся  вниз.

– Капитан, вы опоздали, – раздался голос Рафаэллы, которая ждала его в карете,  остановленной  у  ворот  поместья.  Она  последовала  за  взглядом  Габриэля  и  добавила:  – Какое огромное дерево! Разве сакуры бывают такими большими?

Рафаэлла  была  права  –  дерево  было  необычайно  высоким  и  пышным.  Интересно,  какими  удобрениями  его  поливали?

Когда  Габриэль  снова  посмотрел  на  сакуру,  фигуры  в  белом  платье  уже  не  было.  Неужели  ему  показалось?  Может,  он  принял  за  нее  свисающие  ветви  с  цветами?

----------

Том 1 Глава 12

Эванджелин Рохансон, повешенная…  Нелепое видение. Возможно, всему виной странные слухи, которые Габриэль слышал перед отъездом. Собирая информацию об Эванджелин, он наткнулся на рассказ священника, якобы видевшего воскресшей покойницу.

Габриэль проверил церковные записи – никаких упоминаний о похоронах Эванджелин. Он разыскал священника, который, по слухам, отпевал девушку, но тот уже покончил с собой, повесившись в собственном доме.

Завещания он не оставил. Дом был пуст, ни единой зацепки. Соседи рассказывали лишь о том, что покойный священник тайно от церкви отпевал самоубийц и брал за это деньги.

Габриэль вместе с Рафаэллой сел в карету, направлявшуюся к главному храму.

– А Мишель?

– Всё ещё стоит перед картиной, как завороженный. Боюсь, как бы он в неё не шагнул.

Реакция на картину Джима Нофеди была полярной. Одни, как Габриэль и Рафаэлла, видели в ней нечто зловещее, другие же считали её изображением ангела и чуть ли не святыней.

Рыцарь, осматривавший вместе с Габриэлем тело Донау Блу, принадлежал ко второй группе. Он свято верил, что Донау был ангелом, и часами простаивал перед картиной Нофеди, пожертвованной храму.

Черное полотно на фоне белоснежных стен храма невозможно было не заметить. Прихожане, приходившие на молитву, тоже замирали перед ней, словно загипнотизированные. Габриэль и ещё несколько человек предлагали убрать картину, но их не услышали.

Габриэлю казалось, что на них всех нашло какое-то дьявольское наваждение.

– Есть какие-нибудь зацепки? – спросила Рафаэлла.

– Зацепки…

Разговор с Эванджелин всё же дал кое-какие результаты. Она забрала не тело Донау, а лишь лист с нарисованным символом. Значит, дело не в самом Донау Блу, а в этом знаке.

– Юная Рохансон назвала его…  магическим кругом призыва.

– Откуда ей знать?

– По её словам, это её собственный символ. Донау Блу его украл.

– Правда? И кого же этим кругом призывают?

Габриэль на мгновение задумался, вспоминая разговор.

– Ангела, – ответил он.

– Ангела? Значит, тот листок, что мы нашли, имеет к этому отношение?

Рафаэллу передернуло, она обхватила себя руками.

Останки Донау хранились в урне в церковном склепе. Тело сгорело дотла, превратившись в прах, который рассыпался от одного прикосновения. Среди пепла был найден лишь один уцелевший клочок бумаги.

Как мог этот листок не сгореть в таком пламени, способном испепелить кости?  Всё это до странности напоминало историю Эванджелин, которая выбралась из огня без единого ожога.

Собрав обрывки, как пазл, они восстановили рисунок – тот самый магический круг и несколько обгоревших слов. Большая часть текста была утрачена, но одна фраза сохранилась полностью:

"С трепетом и благоговением встречайте Ангела Света, нисходящего на землю".

– Похоже, кто-то пытается призвать ангела, – произнесла Рафаэлла.

Если так, то существо, рожденное из этого зловещего символа, будет похоже на Эванджелин Рохансон.  Вряд ли оно будет святым и милосердным… Скорее, жестоким и беспощадным.

– Тогда, может, люди правы? Может, Донау Блу действительно был благословлен?

– Чушь. Донау Блу пытался призвать демона, принеся жертву, и за это поплатился. А про этот листок…  Пусть это останется между нами.

Рафаэлла кивнула. Если дело не в Донау, а в символе, то уничтожение картины может изменить ситуацию.

Магический круг призыва…  Габриэль где-то уже слышал о подобном.

Более десяти лет назад подобные ритуалы были очень популярны. Люди пытались призвать нечто, способное исполнить их желания. Когда это было? Габриэль был тогда ещё ребенком и не помнил точно. Кажется, лет двадцать назад прошла масштабная чистка, и всех колдунов переловили.

По возвращении нужно будет заглянуть в библиотеку и изучить записи того времени.

– Рафаэлла, ты случайно ничего не знаешь о…

Габриэль хотел спросить Рафаэллу о колдовстве, но в этот момент карету резко занесло.

Скрип колес.

Карета опасно накренилась, но кучеру удалось удержать её от опрокидывания. Снаружи послышались крики возницы, пытавшегося успокоить взбесившихся лошадей.

– Что… Что случилось?! Капитан, вы в порядке?!

– С тобой всё в порядке?

К счастью, карета быстро выровнялась, и никто не пострадал.

– Эй! Ты же говорил, что хорошо управляешь лошадьми! – возмутилась Рафаэлла, распахнув дверцу и выскочив наружу.

Кучер, увидев, что пассажиры вооружены, побледнел от страха. Он боялся, что его накажут за то, что он чуть не перевернул карету из-за какой-то кошки.  Он был готов к выговору –  лучше бы он переехал животное!

Но, к счастью для кучера, Габриэль считал, что лучше самому пострадать, чем сбить кого-то.  Наверное, любой, кто в детстве видел, как карета переехала его друга, думал бы так же.

– Мы с моим помощником целы, не беспокойтесь, – успокоил его Габриэль.

Кучер облегченно вздохнул. Подняв голову после бесчисленных извинений, он, наконец, заметил, что перед ним стоят рыцари-храмовники. Увидев на одежде Габриэля эмблему бога солнца Рахеля, он про себя отметил, что рыцари храма всё же отличаются от обычных людей.

Рафаэлла вернулась в карету, и они продолжили путь.

– Капитан, у меня чуть сердце не остановилось! –  причитала Рафаэлла, всё ещё не придя в себя.

Слушая её стенания, Габриэль задумался.  Неужели то, что карету чуть не перевернуло как раз в тот момент, когда он заговорил о колдовстве, – просто совпадение?

***

По храму ползли слухи о новой необычной картине.

Говорили, что одна благочестивая девушка, увидев её, упала в обморок, а во сне ей явился сам бог солнца. Что Верховный жрец  пришел в восторг и щедро наградил художника. Что картина – это своего рода фильтр, способный распознать неверующих.

Сплетни, обрастая новыми подробностями, разлетались по городу.

Достигли они и уединенного монастыря на окраине столицы.

– Интересно, когда вернется брат Берга?

– Кто знает?  А зачем он тебе?  Я бы предпочла, чтобы этот извращенец вообще не возвращался.

– Ну…  говорят, он был в главном храме. Значит, видел ту картину.  Хочется узнать, правда ли всё то, что о ней рассказывают.

– Глупышка, конечно, нет!  Не будь такой наивной.

Женщины в монашеских одеждах, подметавшие двор и болтавшие между собой, замолчали, увидев приближающуюся Дейзи, и сделали вид, что заняты делом.

– Добрый день, сестра, –  поздоровались они.

– Да пребудет с вами свет солнца.

Несмотря на вежливые слова, они даже не кивнули ей. Дейзи молча опустила голову в ответном приветствии и прошла мимо.  Как только она отдалилась, за спиной снова послышался шепот.

– Бедняжка.  Когда вернется брат Берга, ей не поздоровится.

Монахини, убедившись, что Дейзи их не слышит, снова засмеялись.

Дейзи нужно было закончить уборку в библиотеке до вечера, но она сильно задержалась. Стараясь не обращать внимания на доносившиеся сзади голоса, она ускорила шаг.

Прошло уже три недели с тех пор, как она сбежала из поместья Рохансон и нашла убежище в монастыре.

Вдали от чудовища, вселившегося в Эванджелин, и от его взгляда, мир казался таким спокойным и мирным.

Жизнь в монастыре оказалась не такой уж плохой.  Дейзи была новенькой, да и по натуре своей была застенчива, поэтому держалась особняком, но это её не слишком беспокоило.

Монахини, с которыми она только что столкнулась, в основном были девушками из знатных семей.  Они могли служить Богу, но никогда не стали бы общаться с простолюдинкой.  Дейзи знала, что им никогда не сойтись, поэтому и не пыталась.

– Эй, Дейзи!

Она уже почти вошла в библиотеку, когда кто-то окликнул её.

Оглянувшись, Дейзи увидела одну из монахинь, с которыми только что разминулась.  Девушка тяжело дышала.  Зачем она её позвала?  Они же едва знакомы.

Видя, что Дейзи ждёт, монахиня, словно набравшись смелости, заговорила:

– Я только что узнала…  Брат Берга сегодня возвращается.  Если…  Если он позовет тебя ночью, ни в коем случае не ходи к нему. Поняла?

Вот зачем она прибежала. Неожиданная доброта тронула Дейзи. Она кивнула.

– Спасибо, что предупредила. Я обязательно откажусь.

Монастырь был хорошим местом, если не считать одного  – брата Берга.

У него была дурная слава бабника. Ходили слухи, что он пристает ко всем новым монахиням. И, судя по собственному опыту Дейзи, это была правда.

Он брал её за руку, якобы подбадривая,  потом начинал гладить по плечу…  И этот взгляд…  Липкий, похотливый.  Обострившиеся чувства Дейзи не могли ошибаться.

Раз уж Берга может прислать за ней кого-то, лучше ей сегодня переночевать в библиотеке, заодно закончив уборку.

Стрелки часов перевалили за два. Посмотрев на часы, висевшие на стене библиотеки, Дейзи решила, что пора возвращаться.

Выйдя из библиотеки, она замерла, увидев мужчину, который словно караулил её у входа в спальню. Он всё ещё здесь?

Это был не брат Берга, а один из его подхалимов.

– Сестра,  хорошо прогулялись ночью? –  спросил он с ехидной улыбкой.

– Я убиралась в библиотеке и не заметила, как пролетело время. Я очень устала и хочу спать, – ответила Дейзи, пытаясь открыть дверь.

Монах преградил ей путь, уперевшись рукой в дверь.

– Подождите,  брат Берга просил передать вам кое-что. Выслушайте, а потом уже идите.

----------

Том 1 Глава 13

Не успела Дейзи возразить, как монах схватил её за руку с неожиданной силой и потащил за собой.

Она попыталась вырваться, но хватка была слишком крепкой. О распутстве брата Берга ходило множество слухов, но о подобном Дейзи не слышала.

Даже при всём его влиянии в монастыре, он не мог не считаться с общественным мнением.  Или он решил, что Дейзи беззащитна и ей некому помочь?

Они уже стояли перед дверью Берга. Другой монах, дежуривший у входа, ухмыльнулся, увидев их.

– Ну ты и притащил её!

– А где сам брат Берга?

– Да всё ещё не в себе. Бормочет что-то без умолку, совсем спятил, похоже.

– Не богохульствуй!

– Сам ты богохульник, лицемер!  Думаешь,  эта девчонка поможет ему прийти в себя?

– Вдруг поможет.

Из их разговора Дейзи поняла, что брат Берга её вовсе не звал.

Монах распахнул дверь и втолкнул её внутрь. Дейзи попыталась открыть дверь, но снаружи её держали.

–  Когда брат Берга придёт в себя, мы тебя выпустим,  – донёсся до неё голос монаха.

Дейзи отпустила ручку.  Её охватило чувство бессилия.  На глаза навернулись слёзы, но она закусила губу.

Если Берга её не звал, то, возможно, ей удастся выбраться отсюда.

Но что же случилось с братом Берга?  Этот человек, помешанный на власти,  в каком же он состоянии, если монахи позволяют себе так себя вести?

Дейзи сделала шаг вперёд. Комната Берга была вдвое больше келий других монахов. Изнутри доносились стоны... или это было тяжёлое дыхание?

Увидев брата Берга, Дейзи невольно отшатнулась.

Она никак не ожидала увидеть подобное.

Берга, уткнувшись головой в пол, что-то рисовал.  На полу валялись скомканные листы бумаги, опрокинутые чернильницы залили пол чёрными пятнами.

Чернила растекались неровными кляксами,  и рисунки больше напоминали случайные отпечатки.

Несмотря на размытые линии, Дейзи сразу узнала этот символ. Как она могла его не узнать?  Это был тот самый знак, который рисовало существо, скрывающееся под личиной Эванджелин.

– Нужно… нужно закончить… закрасить пустоты…  Вот так… кажется, вот так… – бормотал Берга.

Он был так поглощен своим занятием, что даже не заметил Дейзи.

Рука Берга лихорадочно двигалась.  Дейзи стояла позади,  наблюдая за ним.  Дыхание сперло.  Ей показалось, что она снова оказалась в потайной комнате на четвёртом этаже поместья Рохансон,  подглядывая за ритуалом.  Вот-вот из магического круга появится нечто неописуемое, как тогда…

Если так пойдёт дальше,  он снова призовёт этот взгляд…

Нет!  Он не должен закончить рисунок!  Она с таким трудом сбежала оттуда!  Она больше не вынесет этого взгляда!  Нужно… нужно ему помешать!

Оглядевшись,  Дейзи схватила стоявшую рядом статую Рахеля.  Каменная фигура бога была очень тяжёлой.  Дейзи подняла её над головой и со всей силы опустила вниз.

По рукам прошла тупая боль.

Берга упал лицом вниз.  Дейзи выпустила статую, и та, упав на пол, раскололась надвое.  Белые одежды Рахеля окрасились в красный цвет.

Кровь, хлынувшая из головы Берга, потекла по полу,  заполняя линии незаконченного рисунка.  Чернила, словно по руслам,  затекали в углубления, оставленные пером,  дорисовывая символ.

– Что… Что я наделала… – прошептала Дейзи,  осознав весь ужас произошедшего.  Она всего лишь хотела помешать ему…

Что теперь будет, если её обнаружат?  Убийство священника –  гораздо более тяжкий грех, чем убийство обычного человека.  Она посмела лишить жизни того, кто был отмечен божественной благодатью.  За это её ждет смертная казнь.

– Нужно бежать…

Но она была на втором этаже, выпрыгнуть из окна было невозможно.  У двери дежурили два монаха.  Бежать некуда.  Только если кто-нибудь поможет ей…

– Помочь тебе?

Дейзи вздрогнула, услышав шёпот прямо у себя за ухом.

Рядом с ней, словно из ниоткуда, возник мужчина с горящими глазами.  Между острыми зубами мелькнул красный язык.  Чёрные, как смоль, волосы упали ей на лицо.

– Тсс…  Тише, –  он прикрыл ей рот рукой.  Дейзи затаила дыхание.

– Эй,  что это за шум?  Что там происходит?

– Какое тебе дело?  Делай вид, что ничего не слышал.

– А… ну ладно.

Судя по всему, монахи решили, что шум был случайным,  и не стали открывать дверь.  Мужчина отнял руку, и Дейзи смогла вздохнуть.  Воздух наполнил лёгкие, и мысли прояснились.  Мужчина пристально посмотрел на неё,  затем склонил голову набок.

– Я почувствовал запах этого мерзавца и пришёл сюда…  А почему ты здесь одна?

– Этого…  мерзавца?

– Не знаешь, что ли?  Многоглазого.  Его зовут Плаурос.

У Дейзи мурашки побежали по коже.  Неужели он говорит о том…  о том, что она видела в поместье Рохансон?

– Ага,  понятно.  Мне нужно кое-что с ним обсудить.  Ты меня к нему проводишь.

Дейзи замотала головой.  Вернуться туда?  Ни за что!

– Деваться некуда.  Ты же уже загадала желание?  Я и так вышел по дешёвке,  ты хотя бы этим отплати мне.

Желание?  Дейзи непонимающе посмотрела на него.  Мужчина щелкнул пальцами, и в тот же миг тело мертвого Берга зашевелилось.

Это напомнило ей, как оживала Эванджелин.  Кошмар того дня повторялся,  становясь ещё более ужасным.

– Фу…  И этим он хотел меня призвать?  Да на такую жертву только такие голодные, как я, и клюнут,  –  мужчина скривился, глядя на труп Берга.  Из-за его легкомысленного тона  даже эта жуткая сцена казалась нелепой.

– Ну вот,  я оживил его, теперь твоя очередь  – беги.

Не дав Дейзи опомниться,  мужчина щёлкнул пальцами.

Когда она пришла в себя,  оказалось, что она стоит в лесу за монастырской стеной.  В комнате, залитой кровью и чернилами,  сидел брат Берга  – пустая оболочка,  лишенная души.

– Черт,  совсем забыл про after-service, –  мужчина, словно спохватившись о забытой вещи,  вернулся в комнату и, пройдя мимо Берга,  открыл дверь.  Два монаха, стоявшие на страже,  не успели и глазом моргнуть, как их головы покатились по полу.

Но самое странное было то, что обезглавленные тела не упали,  а подняли с пола свои головы и попытались водрузить их обратно.

– Превосходно.  Да,  очень хорошо, –  довольно произнес мужчина и исчез.  То, что головы были приставлены неправильно,  его нисколько не волновало.

***

– …То, что вы ищете, там, –  Дейзи указала на поместье Рохансон.

Мужчина, посмотрев в окно кареты,  оценивающе взглянул на Дейзи и кивнул.  Похоже, он признал, что ей незачем ехать в поместье вместе с ним,  раз уж она выполнила свою часть сделки  – привела его сюда.

– Да,  чувствую запах.  Похоже, он здесь обосновался.

– …Возможно.

Если он имел в виду «глаза»,  то, судя по всему,  он не покидал поместье Рохансон.

Дейзи хотела поскорее уехать отсюда.  Она боялась, что «глаза» снова увидят её,  и хотела как можно дальше убраться от поместья Рохансон,  а заодно и от этого мужчины,  который,  несмотря на приятную внешность,  вызывал у неё ужас.

Это чудовище было призвано ею.  Дейзи задыхалась от мысли, что её ошибка обрела плоть и кровь и теперь разгуливает на свободе.

На этом их сделка окончена.  Он сказал, что ему нужно к «глазам»,  значит, сделав своё дело,  он уйдёт.

Он же не останется здесь?

Пока они добирались сюда,  он убил немало людей.  Он отрезал им головы,  наслаждаясь «давно забытым пиршеством»,  а потом, словно издеваясь,  приставлял их обратно.

Те, кто должен был умереть,  как брат Берга,  снова ходили среди живых.  Если бы не тонкая красная линия на шее,  их невозможно было бы отличить от обычных людей.

Может, этот мужчина и Эванджелин оживил?  Хотя нет, он же не знал о поместье Рохансон…

– Если понадобится помощь –  зови.  Но в следующий раз я возьму полную плату, –  мужчина махнул рукой на прощание и вышел из кареты.

В маленькое окошко Дейзи видела, как он идёт к цветущей вишне.  Это дерево всё ещё цвело,  хотя после самоубийства Эванджелин прошло уже немало времени.

– Куда едем?  – спросил кучер.

– Куда едем?

Кучер повернул голову и посмотрел на Дейзи.  Его взгляд был пугающим.  Дейзи сглотнула.

– Куда едем?

Дейзи молчала,  и вопрос,  произносимый всё тем же монотонным голосом,  повторялся снова и снова.  Он не успокоится, пока не получит ответ?  Дейзи бросила взгляд на тонкую красную линию на шее кучера.

Вспоминая кошмарный день в поместье и все ужасы сегодняшнего дня,  Дейзи, наконец,  приняла решение.

– В храм, –  ответила она.

***

– Помогите!

Она столкнулась с говорящим чёрным волком.  Нужно атаковать и…  стоп.  Это же не так работает.

Он ранен?  Если бы не дар речи,  она приняла бы его за обычного дикого зверя.

Но он же говорит!

В памяти всплывали прочитанные любовные романы.  Магия,  мрачная атмосфера…  Она подозревала, что это произведение довольно старое,  но теперь сомнений не осталось.  Почему?

Потому что это же оборотень!  Говорящий чёрный волк?  Тут и думать нечего.  Это как математическая формула.

Главный герой,  скорее всего,  Габриэль,  значит, этот волк  –  второй главный герой?  В голове роились вопросы.

Сюжет уже вырисовывался…

----------

Том 1 Глава 14

В саду, залитом лунным светом, юная Канна украдкой смахивала слезы. Очередная стычка с Эванджелин, заносчивой кузиной, оставила горький осадок на душе. Внезапно тишину нарушил шорох в кустах. Канна испуганно вздрогнула, вглядываясь в темноту. Из зарослей показался… раненый волк. В голове Канны промелькнули обычные для таких случаев мысли: враги семьи, работорговцы… Но добросердечная девушка, забыв о страхе, решила помочь животному.

Она бережно обработала раны волка, не боясь прикоснуться к нему. Ведь он всего лишь зверь, думала она, поглаживая мягкую шерсть, совсем как своего пуделя Пудинга. Дни летели незаметно. Волк поправлялся, и вскоре Канна отпустила его на волю.

Прошли годы. Канна почти забыла о том случае. И вдруг… перед ней предстал статный мужчина, поразительной красоты.

– Вы говорили, что я милый, – произнес он с легкой улыбкой.

Сердце Канны затрепетало. Вот он, классический сюжет любовного романа! Но тут же в голове всплыл образ Габриэля, ее друга детства… Кого же выберет она? А может, этот волк… вовсе не волк? Вдруг это один из героев старого романа, который она читала когда-то? Мысли путались, волнение нарастало.

Неужели ей предстоит выбирать между Габриэлем и… оборотнем? Один раз пережить такое – достаточно!

Вдруг Канна вспомнила о раненом звере в саду. Она словно очнулась от сна. Сейчас перед ней был обычный волк, испуганный и беспомощный.

– Пожалуйста… спаси меня, – прохрипел он, поджимая хвост.

Почему он дважды просит о помощи? Канна замялась. Может, позвать на помощь слуг? Но бросать раненое животное – не в ее правилах. Она ведь хотела помочь… просто надеялась, что волк сам справится. Но раз он просит о помощи…

– Пойдем со мной, – решительно сказала Канна, протягивая руку.

Волк помедлил, а затем… положил свою лапу ей в ладонь. Мягкие подушечки лап оказались неожиданно нежными.

Канна смутилась. Она имела в виду совсем другое!

– Как тебя зовут? – спросила она, поглаживая бархатную лапу.

Волк молчал. Неужели у него нет имени? Скорее всего, он просто не хочет раскрывать свою тайну. Что ж, придется дать ему имя.

– Буду звать тебя… Желе, – решила Канна, глядя на очаровательные подушечки его лап.

Волк, казалось, остался недоволен, но спорить не стал.

Канна и глазом моргнуть не успела, как оказалась в своей комнате вместе с Желе. Как это произошло?

– Это ты сделал? – спросила она.

– Да! – бодро ответил Желе.

Магия? В этом мире, оказывается, есть и оборотни, и маги! Или… оборотни – это своего рода маги? Хотя… волшебство – это как-то не вяжется с образом могучего зверя…

Впрочем, сейчас не время для размышлений. Нужно осмотреть раны Желе.

– Превратись в человека, так будет удобнее, – попросила Канна.

Мгновение – и перед ней стоял молодой мужчина. Совсем не такой свирепый, как она ожидала. И, к счастью, одетый, хоть и в изорванные лохмотья.

Раны оказались серьезнее, чем казались под густой шерстью. Порезы, царапины… словно он побывал в настоящей битве. Придется звать врача… или священника…

Вдруг появился Пудинг и… выплюнул что-то на пол. Это был изящно украшенный флакон, который Канна хорошо знала.

– Святая вода?

Пудинг мяукнул в знак согласия.

Конечно! Как она могла забыть! Наверное, Пудинг стащил его из кабинета графа… Неужели он принес святую воду, чтобы помочь незнакомому волку? Какой умный кот! Канна с умилением погладила пушистую головку.

Но тут ее осенила тревожная мысль. До сих пор она не задумывалась о том, что в этом мире могут быть… разумные животные. А что, если Пудинг… тоже не просто кот?

Нет, только не это! Пудинг никогда не говорил по-человечески… Наверное, она просто накручивает себя…

Но сомнения уже закрались в ее душу.

Ладно, спросит об этом у Желе попозже. Сейчас нужно обработать его раны.

Желе, увидев Пудинга, съежился от страха. Странно… волк боится кота? Или… он просто слишком маленький, чтобы чувствовать себя в безопасности рядом с таким огромным зверем?

– Пей, – сказала Канна, протягивая Желе флакон со святой водой. Одного флакона на все раны не хватит, а выпить будет эффективнее.

Желе, словно ребенок, отказывался пить, но Канна настояла.

– Не хитр…и, – пробурчал Желе, когда Канна отпустила его.

Ну и неблагодарный! Канна вздохнула. Все это ради его же блага!

Ночь опустилась на поместье Рохансон. Слуги разошлись по домам, остались лишь дежурные. Одной из них была Олив. Ей предстояло погасить свет на четвертом этаже. Коллеги уверяли ее, что бояться нечего: леди Эванджелин никогда не выходит из своей комнаты.

Но почему они лгали?

С самого начала Олив слышала чьи-то стоны, полные боли. Она старалась не обращать внимания, сосредоточившись на работе.

С каждым шагом стоны становились все громче. К ним примешивались звуки чего-то влажного и вязкого. Когда Олив оказалась у двери Эванджелин, она невольно остановилась.

Звуки доносились именно оттуда.

Олив поспешила дальше. Сделав еще шаг, она почувствовала, что наступила во что-то липкое.

Свет фонаря высветил лужу темно-красной жидкости у порога. Олив постаралась убедить себя, что это всего лишь игра света, и поспешила прочь.

Работа была закончена. Олив облегченно вздохнула и направилась вниз по лестнице. В темноте легко было оступиться.

Вдруг в круге света появились чьи-то туфли. Олив вздрогнула, потеряла равновесие и чуть не упала, но вовремя ухватилась за перила.

– Вы в порядке? – раздался нежный голос.

Олив подняла фонарь. В слабом свете она увидела девушку в форме служанки. Наверное, тоже дежурит… Олив с облегчением выдохнула.

– Простите, я испугалась.

– Нужно быть осторожнее в темноте, – девушка прикрыла рот рукой и застенчиво улыбнулась.

Олив успокоилась. Она так напряглась, что совсем забыла, где находится. Оглядевшись, она поняла, что стоит на лестничной площадке, всего в нескольких шагах от первого этажа.

Девушка, видимо, спешила наверх. Неужели на четвертый этаж? Олив хотела предложить пойти вместе, но вспомнила жуткие стоны… Нет, наверное, она идет на второй…

Когда Олив вошла в комнату для слуг на первом этаже, ее встретила разгневанная Лантана. Она вырвала фонарь из рук Олив и с упреком посмотрела на нее.

– Где ты так долго пропадала?! Я уже вся извелась! Хотела поскорее домой!

Но ведь… кто-то еще не сдал фонарь… Олив вспомнила бейджик на груди девушки на лестнице. Там было написано… «Канна».

– Но… Канна еще не вернулась…

– Что за глупости?! Ты последняя! И сегодня в списке дежурных нет никакой Канны!

Нет? Но Олив отчетливо помнила ее застенчивую улыбку… прикрытый рукой рот…

Рукой? И почему она не видела фонаря в ее руках…?

– Ты, наверное, замечталась… Не выдумывай страшилок, – сказала Лантана.

Замечталась? Олив посмотрела на свои ботинки. На подошвах явно виднелись следы чего-то липкого…

Если бы это был сон… Лантана поторопила Олив. Из-за нее они задержались на полчаса.

– И зачем только дворецкий придумал эту ерунду с фонарями? – ворчала Лантана.

Олив было стыдно перед Лантаной, но она вдруг поняла, что приказ дворецкого… был не наказанием, а… защитой.

Потому что те, кто бродит ночью по поместью Рохансон… не носят фонарей.

----------

Том 1 Глава 15

Шаги за дверью, которые долгое время будоражили аппетит Андраса, наконец стихли.

Андрас, которому Эванджелин дала нелепое прозвище Желе, прислонился к двери и тяжело дышал. Каждый приступ кашля сопровождался мучительной болью, за которой следовали рвотные позывы с кусками плоти. Лицо его было залито кровью, стекавшей из глаз, носа и рта.

Раны от кошачьих когтей зажили за несколько часов, но святая вода, которую дала ему Эванджелин, разрушала его изнутри.

Язык обжигало, словно он глотнул кипятка, пищевод плавился, причиняя нестерпимую боль. Ощущения напоминали те, что он испытывал во время сожжения на костре – неудивительно, ведь это была святая вода бога солнца.

Всё, что мог сделать Андрас, – это пытаться восстановить стремительно разрушающееся тело. Если бы не та плотная трапеза перед визитом, он бы уже давно испустил дух.

Будь проклят этот мерзкий котёнок! Андрас всего лишь подшутил над ним, сказав, что тот играет роль домашнего любимца, а тот так разозлился.

Кто бы мог подумать, что он принесёт Эванджелин святую воду? От Плауроса Андрас мог бы хоть как-то увернуться, но от Эванджелин спасения не было.

Она даже не держала его крепко, но какое-то первобытное чувство заставило его тело оцепенеть. Он мог лишь безвольно наблюдать, как она подносит к его губам смертельный яд.

Сущность, вселившаяся в Эванджелин Рохансон, была поистине странной.

Она носила человеческую оболочку и старалась вести себя подобающе, но при этом совершенно не скрывала своей чужеродности.

Одно её присутствие заставляло Андраса задыхаться от ужаса. Что это за существо, способное подчинить себе и его, и Плауроса? Это точно не бог…

Кто бы ни призвал эту сущность, он совершил большую ошибку.

Плаурос, с которым Андраса связывали столетия знакомства, похоже, совершенно не волновало, что тот истекает кровью и харкает собственными внутренностями. Андрас из вредности  заблокировал ему выход из комнаты.

Этот наглый кот, который не позволил ему сесть на диван Эванджелин, испачканный кровью, теперь вальяжно развалился на нём.

– Тихо, – прошипел Плаурос.

Мало того, что он притащил святую воду, так ещё и жалуется на предсмертные стоны! Его совершенно не волновала участь Андраса, он переживал лишь о том, что Эванджелин может проснуться от шума.

Сбросив кошачью личину, Плаурос преобразился. Он был так прекрасен, что его можно было принять за сошедшего с небес ангела. Золотистые кудри, словно солнечные лучи, алебастровая кожа… Даже придирчивый Андрас был вынужден признать его красоту.

Единственным изъяном был нелепый ошейник, который, к слову, сам Плаурос, похоже, очень ценил.

Он ластился к руке Эванджелин, как настоящий кот. Эта картина выглядела бы вполне идиллической, если бы не сотни тысяч глаз, которые, словно плесень, покрывали стены и потолок.

Из-за этих глаз комната больше напоминала внутренности какого-то чудовища. Недаром от Плауроса всегда исходил этот тошнотворный запах.

Все эти глаза были устремлены на Эванджелин.  Раз она терпит такое отвратительное зрелище, значит, Плаурос ей действительно дорог.

Внезапно все глаза повернулись к Андрасу… или к двери? Он вытер окровавленный рот, и в этот момент дверь бесшумно приотворилась. В узкой щели блеснул желтый глаз.

– Господин Желе, вы мешаете мне спать, –  донесся из-за двери голос Канны.

Она оглядела комнату, увидела спящую Эванджелин и понизила голос до шепота, боясь разбудить хозяйку.

Стоны Андраса были слышны даже этажом ниже. Канна, не выдержав шума, вышла на улицу, но, вернувшись, снова услышала  доносившиеся из комнаты Эванджелин звуки  и решила  пожаловаться.

Не смея войти без разрешения, она осталась стоять за дверью.

– Пожалуйста,  тише…  сестра  боится,  –  прошептала  она.

Ночью в поместье Рохансон звуки разносились особенно отчетливо. Хенна, заткнув уши, попросила Канну разговаривать с ней, чтобы отвлечься от  бесконечных стонов.  Она боялась, что  голос Канны  покажется  ей  плачем.

Андраса  уязвила мысль, что его игнорирует  даже человек. Но тут он вспомнил, что Канна – любимица Эванджелин. Пришлось  проявить терпение.

Как и следовало ожидать от протеже Эванджелин Рохансон,  у этой девушки  тоже  были  свои  странности.  Она спокойно разгуливала  по дому,  несмотря на… всё это.  А  теперь  еще  и  просит  его  быть  потише,  когда  он  буквально  изрыгает  свои  внутренности.  Это  уже  второй  раз  за  день –  сначала  Плаурос,  теперь  она…

Андрас  почувствовал  себя  виноватым.

***

Кошмар…  приснился  кошмар.  Почему  в  мире  любовных  романов  водятся  привидения?  Всю  ночь  кто-то  скребся  в  дверь  и  стонal…  Эванджелин  проснулась  с  тяжелой  головой  и  ощущением  недосыпа.  Из-за  этого  она  снова  опоздала.

Впрочем,  с  тех  пор,  как  она  попала  в  этот  мир,  она  постоянно  просыпала.  Теперь  она  вставала  только  тогда,  когда  тень  от  солнца  становилась  самой  короткой.  Эванджелин  потянулась  к  телефону,  чтобы  посмотреть  время,  но  тут  же  вспомнила,  что  его  у  нее  нет.  Она  с  трудом  поднялась  с  постели,  взглянула  на  часы…  и  снова  рухнула  на  подушки.

Неужели  она  все  еще  спит?  Теплое  тело  кота,  свернувшегося  каlaчком  рядом,  подтвердило,  что  это  реальность.  Но  все  же…  этот  мир,  созданный  из  букв,  не  мог  быть  настоящим.

Ладно,  не  буду  забивать  себе  голову.  Еще  тоски  по  дому  не  хватало.  Все  равно  ей  отсюда  не  выбраться.

Поворочавшись  еще  немного,  Эванджелин  решила  встать.

– Пудинг,  доброе  утро.

– С добрым утром!  –  раздался  голос…  отнюдь  не  Пудинга.

Рядом  с  ней,  виляя  хвостом,  сидел  Желе.  Когда  он  успел  перебраться  с  дивана  на  кровать?

– Немедленно  слезай!

– Почему  ему  можно,  а  мне  нет?! –  возмутился  Желе. –  Я  тоже  хочу  спать  на  кровати!

Конечно,  Пудингу  можно!  Он  же  еще  ребенок!

Вчера  Эванджелин  спросила  Желе,  может  ли  Пудинг  превращаться  в  человека.  Тот  удивился,  что  она  не  знала  об  этом.  Эванджелин  стало  неловко –  она  так  долго  нянчилась  с  ним,  как  с  обычным  котом!  Она  даже  немного  отстранилась  от  Пудинга,  но  тот  так  расстроился,  что  ей  пришлось  снова  с  ним  подружиться.  Конечно,  теперь  она  не  могла  трепать  его  за  щенячьи  щечки…

Судя  по  тому,  что  Пудинг,  в  отличие  от  Желе,  плохо  говорил  по-человечески,  он  был  еще  совсем  маленьким.  И  слава  богу!  А  то  было  бы  очень  неловко  осознавать,  что  она  хлопала  по  ягодицам…  взрослого  мужчины.

–  Подружитесь, –  сказала  Эванджелин.

Она  очнулась  в  этом  теле  внезапно,  значит,  и  исчезнуть  может  так  же  неожиданно.  Эванджелин  волновалась  за  Пудинга –  кто  будет  о  нем  заботиться,  когда  она  уйдет?  Но  теперь,  когда  она  знала,  что  он  разумный,  ей  стало  спокойнее.  У  него  есть  Желе…  он  наверняка  присмотрит  за  ним.

Понаблюдав  за  Желе  один  день,  Эванджелин  пришла  к  выводу,  что  он  вряд  ли  главный  герой.  Слишком…  никакой.  Скорее…  второстепенный  персонаж.  Или  даже…  просто  домашнее  животное.  Интересно,  это  считается  дискриминацией?

В  дверь  постучали.

– Леди,  это  Канна,  –  раздался  за  дверью  голос.

– Входи.

Дверь  распахнулась,  и  комнату  заполнили  рыжие  кудри  Канны,  цвета  сакуры  в  саду.

Эванджелин  показалось,  что  вокруг  Канны  кружатся  лепестки  цветов,  как  на  обложке  любовного  романа.  Сердце  её  наполнилось  теплом.  Вот  она,  настоящая  героиня!

– Леди,  посмотрите! –  Канна  с  гордостью  поkazaла  вышитый  ею  бейджик.

Вышивка  была  ужасной,  больше  похожей  на  древние  иероглифы.  Но  Канна  была  так  рада…  и  Эванджелин  улыбнулась.

Пока  они  болтали,  Хенна  принесла  завтрак.  Даже  с  появлением  Желе  трапезы  остались  прежними –  только  для  Эванджелин  и  Канны.  Желе  сказал,  что  позавтракает  с  Пудингом.

–  Надеюсь,  он  больше  не  вернется, –  пробормотала  Канна,  глядя  вслед  удаляющемуся  Желе.

Она  настороженно  относилась  к  Габриэлю,  а  Желе  ей  просто  не  нравился.  Сначала,  когда  он  был  волком,  она  казалось,  даже  немного  умилялась  им…  но  как  только  он  превратился  в  человека,  её  взгляд  стал  холодным.  Возможно,  из-за  того,  что  Эванджелин  нашла  его…  их  пути  с  Канной  разошлись.

– От  сэра  Габриэля  до  сих  пор  нет  вестей, –  сказала  Канна.

– Да… –  Эванджелин  почувствовала  беспокойство.

Она  надеялась,  что  главный  герой  справится…  но  вдруг…

Скорее  бы  он  уже  появился  и  оправдал  её!  Неужели  он  провалится?  Нет,  это  невозможно!  Герои  любовных  романов  всемогущи!  Они  всегда  находят  сбежавших  героинь,  свергают  императоров  и  вершат  судьбы!

У  наследных  принцев  и  герцогов  есть  деньги  и  власть…  им  можно  быть  немного…  недотепами.  Но  Габриэль  –  всего  лишь  капитан  рыцарей!  Если  у  него  нет  способностей…  он  просто  никто.  Недаром  рыцари  так  часто  оказываются…  второстепенными  персонажами.

Стоп…

А  что,  если…  Габриэль  тоже…  второстепенный  персонаж?!

Она  просто  решила,  что  он  главный  герой,  потому  что  он  был  красивым…  и  потому  что  в  этом  мире  не  было  никаких  герцогов…  кроме  престарелого  наследного  принца…  Но  ведь…  рыцари  гораздо  чаще  бывают…  на  вторых  ролях…

С  тех  пор,  как  она  оказалась  в  этом  мире,  она  практически  не  выходила  из  своей  комнаты…  может  быть,  она  просто…  не  встретила  настоящего  героя?

Зачем  ей  сейчас  эти  размышления,  если  Габриэль  и  Канна  уже…  почти  вместе?  А  затем…

----------

Том 1 Глава 16

Само собой, если Габриэль окажется второстепенным мужским персонажем, мои угрызения совести уменьшатся. Ведь отбить мужа у Канны и стать причиной безответной любви поклонника Канны — это совершенно разные вещи. Совершенно. Отмахнувшись от неприятного чувства, я рассеянно отвечала на болтовню Канны, пока тема разговора плавно не перетекла к картине.

— Картине?

— Да. Говорят, её пожертвовали храму.

— Правда? Если это портрет мёртвого Донау, я бы хотела на него взглянуть.

«Вот именно! Интересно, насколько свято выглядит этот шедевр, раз о нём говорят как о явлении ангела».

— Хочешь сходить? Я, к сожалению, не могу.

— Почему? Я думала, мы вместе…

— Канна!

Хена резко оборвала Канну, которая уже собиралась предложить пойти вместе. Хена, молодец!

Озадаченная Канна, заметив моё недовольство, понимающе кивнула.

— Ну да… Вам, наверное, будет неприятно.

Именно. Любопытство — это одно, а идти смотреть на труп — совсем другое. Я не горю желанием рассматривать чьи-то останки, запечатлённые на холсте. Картина с покойником... для современного человека это как-то… криминально, не находишь?

Конечно, для Канны и Хены, жительниц этого романтического мира, всё иначе. Другая эпоха, да и религия здесь наделяет смерть сакральным смыслом. Раз в храме говорят об ангелах и божественном благословении, то, вероятно, и здесь что-то подобное.

— Если хотите посмотреть, лучше поторопиться.

Габриэль, кажется, хотел снять картину, так что её могли вскоре уничтожить.

***

Канне и Хене предстояло отправиться в храм, чтобы увидеть картину. Я снабдила их щедрыми средствами на дорогу, чтобы они могли купить что-нибудь вкусненькое и развлечься. Десяти золотых должно хватить, верно?

На случай карманников или грабителей, я разделила монеты на две части и отдала каждой по мешочку.

— Госпожа… На эти деньги можно купить дом!

Хена, ну что ты! Какой дом на эти деньги? Ты знаешь, сколько сейчас стоит жильё?! Ах да, это же мир романа. Хотя… В книгах главные героини разбрасываются тысячами золотых. Может, здесь недвижимость дешевле?

— Правда?

— Да. Дом можно купить примерно за пять золотых.

Вот это да! Значит, на деньги, которые я им дала, можно купить два дома? У Эванджелин в комнате целые горы золота, которое она копила и не тратила. Теперь понятно, почему героини любовных романов спекулируют недвижимостью. Чёрт! Если бы я знала сюжет, то вместо одержимости порталом занялась бы инвестициями!

— У меня тоже много денег! — Канна гордо вытащила свой кошелёк. Внутри поблескивала одна серебряная монета и горстка медных. Много денег, говоришь? А почему ни одной золотой, и всего одна серебряная? Канна ведь не новичок… Может, ей зарплату задерживают?

— Хена, какую зарплату обычно получают слуги?

— В поместье Лохансон платят хорошо, но в других местах годовой доход составляет около четырёх серебряных.

Четыре серебряных?

— Двадцать серебряных монет равны одному золотому, — поспешила добавить Хена. Прости, что твой госпожа не знает таких элементарных вещей. Хорошо, что я притворилась, что потеряла память.

Двадцать серебряных — один золотой… Значит, годовой доход в четыре серебряных — это ползолотого в год?  Получается, десять золотых, которые я им дала, — это пятьдесят лет работы? Неудивительно, что Канна и Хена были так шокированы.

Но если цены такие низкие, почему у Эванджелин столько денег?

А! Вспомнила! В дневнике было написано, что мать Эванджелин была дочерью герцога. Наверное, это её наследство, которое она тайно передала дочери, скрывая от мерзкого графа Лохансона.

Тогда деньги, которые с гордостью демонстрировала Канна, — это действительно её месячная зарплата. Один серебряный — это даже много.

— Госпожа, вы дали нам слишком много, — смущённо проговорила Хена.

— Ничего страшного.

Хена пыталась вернуть деньги, но я не собиралась их брать. Злодейки всегда покупают расположение деньгами. К тому же, Канна — главная героиня романа, она не может быть без гроша в кармане!

На душе стало как-то горько.  В любовных романах героини обычно из знатных семей, почему же Канне так не повезло?!

Честно говоря, я не понимаю, почему в этом мире такая низкая планка социального статуса. Может, потому что это мрачный любовный роман? Героиня — служанка, злодейка — не герцогиня, а всего лишь графиня, предполагаемый герой — всего лишь капитан рыцарей… Нет, так не пойдёт. Габриэль definitivamente не подходит на роль главного героя. Канне нужен герцог, и точка.

— Тогда мы пойдём.

Подъехала карета с гербом графов Лохансон, и пришло время провожать девушек.  Мои милые, будьте осторожны, не попадитесь на удочку мошенников, берегитесь плохих людей и… не попадите под карету!

— Вы знаете, что нужно сделать?

— Да, я проверю, справляется ли сэр Габриэль со своими обязанностями.

Меня терзали смутные сомнения насчёт Габриэля, поэтому я попросила Канну заодно проследить за ним. Если он плохо работает, то не годится на роль главного героя и останется второстепенным персонажем.

Я заранее отправила письмо с просьбой позаботиться о девушках, да и Канна сама всё объяснит, как заинтересованное лицо.

— Вы справитесь без меня?

— Да, ведь вы всегда присматриваете за нами, — Канна, похоже, верила в меня, как в божество. Спасибо за доверие, но я не всемогуща и не могу постоянно следить за тобой…

— Нас никто не тронет, ведь мы едем в карете с гербом графов Лохансон, — пояснила Хена слова Канны.  А, вот что она имела в виду.

Канна, всё-таки, не зря служила у Эванджелин.  Вот это лесть!

***

Карета плавно катилась, выехав за ворота поместья Лохансон.

Благодаря гербу знатной семьи на дверцах, никто не осмеливался преграждать путь, и они добрались до места очень быстро.  Никто в здравом уме не станет бросаться под колёса аристократической кареты.  Даже если кого-то и задавят,  виноватым всё равно окажется тот, кто стоял на дороге.

Канна с восхищением смотрела в окно на проплывающие мимо картины оживлённой городской жизни.

— Сестра, давай заглянем в ателье?  И купим  госпоже сладостей!

— Канна, ты хочешь потратить деньги, которые нам дала госпожа?

— А что такого? Она же дала их нам, чтобы мы их тратили.

Госпожа, наверное, не знала цен и дала целых десять золотых, но даже если бы и знала, всё равно не пожалела бы денег.  Да и ей всё равно, вернём мы их или потратим.  Даже если Канна купит себе дом, госпожа только похвалит её за это.

Сестра никак не может привыкнуть к нынешнему благосклонному отношению госпожи и постоянно боится сделать что-то не так.  Но госпожа ведь всегда снисходительно относилась к  дерзостям  Канны.

«Интересно, когда сестра, наконец, поймёт, что госпожа нас ценит?»

Хена не спешила менять своё мнение, поэтому Канна не стала настаивать.

— Сестра, я просто никогда не была в таких местах. Прости.

— Канна…

Она опустила глаза и сделала вид, что расстроилась.  На такую  Канну  Хена готова была горы свернуть.  Может, это и немного  хитро,  но ведь это правда.

Канна с рождения была слаба здоровьем и до недавнего времени  была  на грани смерти, поэтому неудивительно, что она никогда не бывала в центре города.  Да и денег на это не было.

И Хена тоже вряд ли часто сюда выбиралась.  Все деньги она тратила на лечение Канны.

— Ладно. Заглянем по пути обратно.

— Спасибо, сестра! Ура!

Радостная улыбка Канны растопила  хмурое  лицо Хены.

Канне хотелось, чтобы сестра, которая всю жизнь жертвовала собой ради больной младшей сестры, наконец,  потратила  деньги на себя.  И  чтобы  она купила себе подарок не на деньги госпожи, а на заработанные собственными руками.  Сестра  была бы  очень рада.  Каннa  задумалась, что бы ей такого подарить.

— Но ненадолго.  Госпожа будет ждать.

— Хорошо, обещаю.

Конечно, госпожа знала всё, что  делали  Каннa  и  Хена  вне стен поместья.  Но  Каннa  просто кивнула, не  став  ничего говорить.

«Сестра, похоже, не видит».

Каннa  ткнула  пальцем  в  глаз,  парящий  рядом  с  ней.  Глаз  испуганно  захлопнулся,  а  затем,  влажный  от  слёз,  уставился  на  Канну.

Госпожа  подарила  Канне  глаз.  Другие  существа,  клубящиеся  вокруг  госпожи  или  растущие  на  стенах  поместья,  как  плесень,  вызывали  отвращение.

Но  этот  одинокий  глаз,  наоборот,  казался  милым,  хотя  и  должен  был  бы  выглядеть  жутко.  Может,  потому  что  его  дала  госпожа?

Этот  глаз  охранял  Канну,  когда  госпожи  не  было  рядом.

Однажды  он  прогнал  слугу,  который  рылся  в  комнатах  на  третьем  этаже.

Сестра  говорила,  что  существовал  приказ  не  подниматься  на  третий  этаж.  Слуга  крался  так,  словно  хотел  украсть  что-нибудь  ценное  из  комнаты  бывшей  графини.

Он  явно  не  знал,  что  на  третьем  этаже  живут  Каннa  и  Хена.  Каннa  не  собиралась  его  наказывать,  а  просто  хотела  напугать.

Она  всего  лишь  приказала  ему  встать  на  колени,  но  тот  так  перепугался,  что  стал  молить  о  пощаде,  предлагая  все  свои  деньги.  Каннa  даже  не  думала  ему  вредить.  Вид  плачущего  и  умоляющего  о  жизни  слуги  напомнил  ей  о  дне,  когда  её  похитил  Донау,  и  она  отпустила  его.  После  этого  случая  по  поместью  поползли  странные  слухи,  о  которых  ей  рассказала  Хена.

«Говорят,  на  третьем  этаже  бродит  призрак  графини».

И  чтобы  спастись  от  призрака,  нужно  пожертвовать  серебряную  монету.  Каннa  сразу  поняла,  кто  распустил  эту  сплетню.

***

—  Простите… Мы приехали,  —  дрожащим  голосом  произнёс  кучер,  не  смея  смотреть  Хене  в  глаза.  Было  видно,  что  он  боится  её.

После  того,  как  Хена  стала  приближённой  госпожи,  вся  челядь  стала  к  ней  подобострастно  относиться.

«Та  самая»  личная  служанка  госпожи  Эванджелин  —  так  теперь  называли  Хену  в  поместье.  Несколько  слуг  уже  уволились  от  страха,  а  Дэйзи,  по  слухам,  ослепла  и  её  отправили  в  монастырь.  На  их  фоне  Хена,  продолжавшая  спокойно  работать,  выглядела  ещё  более  загадочной.

Канне  же  было  всё  равно.  Она  постоянно  находилась  рядом  с  госпожой  и  не  была  официально  принята  на  службу,  поэтому  её  мало  кто  знал  и  обращались  с  ней,  как  с  обычной  девушкой.  Хотя  часто,  после  разговора  с  ней,  люди  задумывались:  «А  кто  это  был?»

— Спасибо.

— Не  за  что.  Я  подожду  вас  здесь.

Интересно,  помнит  ли  этот  кучер,  что  раньше  они  с  Хеной  иногда  болтали?  Теперь  он  даже  с  простой  служанкой  говорит  на  «вы».

—  Как  красиво!  —  воскликнула  Каннa,  любуясь  величественным  храмом.  Ей  было  всё  равно  на  поведение  кучера.

----------

Том 1 Глава 17

И правда, как и говорила Канна, главный храм был невероятно роскошен. Пожалуй, он мог соперничать с самим императорским дворцом. Даже Хена тихонько ахнула, но Канна осталась равнодушной. Любой ребёнок её возраста пришёл бы в восторг от такой красоты, но Канна, казалось, испытывала некую враждебность.

Хена решила, что это из-за неприязни госпожи к храму, которая каким-то образом передалась её сестре. Иначе с чего бы Канне испытывать враждебность к этому месту?

Возможно, из-за чрезмерно почтительного поклона кучера или из-за того, что они вышли из разукрашенной кареты с гербом графов Лохансон, на них обратили внимание. Главными прихожанами храма были аристократы, поэтому и территория вокруг была великолепно обустроена, привлекая множество праздных зевак.

— Смотрите, какой герб на карете. Чей это фамильный знак?

— Какой герб? Этот ворон?

— Нет, это феникс. Герб графов Лохансон.

— У графа Лохансон разве есть дети? Вижу их впервые.

— У него есть больная дочь.

— А, точно. Так кто из них эта дочка?

— Не знаю. Наверное, та, что выглядит более болезненной?

— Ой, говорили же, что она умерла. Видимо, слухи.

— Или, как и её фамильный герб, восстала из мёртвых.

— Ну ты скажешь! Ха-ха!

Их перешёптывания были полны язвительных насмешек. Может, поэтому госпожа не хотела сюда приходить? Хена на мгновение почувствовала нечто подобное, хотя и знала истинную причину.

Понимают ли эти люди, что их шутки, которыми они пытаются высмеять графскую семью, близки к правде?

Если бы здесь была госпожа, они бы не посмели и слова сказать. Эванджелин Лохансон обладала непререкаемым авторитетом, превосходящим любые титулы. Перед ней любой, кем бы он ни был, чувствовал себя ничтожным.

— Прошу прощения, госпожа. Вы — юная госпожа Лохансон?

Из толпы зевак, оценивающе разглядывавших их, как товар на прилавке, выделился один особенно напористый мужчина. Его взгляд был устремлен на Канну. Видимо, он принял её за госпожу, поскольку Хена, с её загорелым лицом и грубыми руками, стояла рядом.

— Вы, должно быть, ошиблись, увидев нас в карете. Я — служанка госпожи.

— А, вот как?

Как только мужчина понял, что Канна не госпожа, он тут же изменил тон.  Вся его показная вежливость испарилась, уступив место высокомерию и презрению.

Хена испугалась, что Канна обидится на такую резкую перемену в его поведении. Она украдкой взглянула на сестру. К счастью, Канна, казалось, не обратила на это внимания и продолжала улыбаться.

— Ну да, на госпожу Лохансон ты не тянешь. Одета слишком бедно.

Хена вздрогнула. Лучше бы они послушали Канну и зашли в ателье. Ей самой было всё равно, что она одета в служанкино платье, но слышать такие слова в адрес Канны было неприятно.

К тому же, это бросало тень на репутацию госпожи. Госпожа сама не обращала на это внимания, поэтому Хене следовало быть более предусмотрительной.

— Ваша госпожа слишком жестока.

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же? Отправляет вас в храм, а приличную одежду дать не может. Разве не так? У графов Лохансон ведь куры денег не клюют. Или ты не в курсе?

— А что я должна знать? — спросила Канна.

Мужчина, словно собираясь поведать великую тайну, прикрыл рот рукой. Но его голос ничуть не стал тише, так что это был всего лишь театральный жест.

— Её мать ведь из герцогского рода Хосакуин. Но, похоже, герцогиня не особо помогает своей дочери.  Даже  служанкам  купить  нормальную  одежду  не  может.

Мужчина расхохотался, словно только что отпустил  невероятно  остроумную  шутку.  Его  громкий  смех  привлёк  внимание  окружающих,  и  они  тоже  стали  хихикать,  прикрывая  рты  веерами.

Не  смеялась  только  Хена.  Нет,  не  только  она.

Хене  было  не  до  смеха.  Ей  было  страшно  смотреть  на  лицо  сестры.  Оно  было  гораздо  пугающе,  чем  язвительные  насмешки  мужчины  и  аристократов.

Улыбка  Канны  исчезла,  как  только  речь  зашла  о  госпоже.  Теперь  же  её  лицо  было  совершенно  бесстрастным.  Хена,  которая  так  долго  заботилась  о  сестре,  никогда  раньше  не  видела  такого  выражения  на  её  лице.  Или  видела?  Когда?  Когда  она  смотрела  на  тело  Донау,  пронзившее  себя  мечом?

Хена  вдруг  испугалась.  А  что,  если  Канна  убьёт  этого  мужчину?  Звучало  нелепо,  но  Хена  всерьёз  обеспокоилась.

К  счастью,  смех  мужчины  и  окружающих  вскоре  стих.

— …Госпожа.

Никто  не  посмел  бы  смеяться  в  присутствии  Эванджелин  Лохансон.

***

Интересно, когда вернутся Хена и Канна…  Они  уехали  довольно  давно,  и  никаких  вестей.  Наверное,  мои  родители  тоже  так  волновались,  когда  я  задерживалась.  Внезапно  нахлынула  тоска  по  дому,  и  на  глаза  навернулись  слёзы.

Как  они  там?  Мама,  твоя  дочь  стала  злодейкой  в  любовном  романе…

— Когда  они  вернутся?

—  Они,  наверное,  ещё  даже  не  добрались  до  храма.

Я  взглянула  на  часы  и  удивилась.  Прошло  совсем  немного  времени.  Просто  столько  всего  случилось,  что  мне  показалось,  будто  прошло  часов  пять.

Сегодня  Хена  и  Канна  уехали,  и  я  решила  пообедать  в  столовой.  Давно  я  там  не  была.  Все  переполошились  при  моём  появлении.  Повар,  видимо,  от  волнения  порезался,  а  служанки,  дрожащими  руками  разносившие  блюда,  уронили  и  разбили  тарелку.

Они  извинились  и,  стоя  на  осколках,  стали  кланяться,  прося  прощения.  На  их  руках  и  ногах  была  кровь  от  порезов,  но  они  продолжали  смотреть  на  меня  с  испугом.  Ну  и  злодейка  же  я,  до  крови  доводить  людей.  Я  сказала,  что  ничего  страшного,  и  велела  дворецкому  обработать  им  раны  святой  водой.

Граф  обедал  отдельно,  и  я  осталась  в  столовой  одна.  Все  замерли,  боясь  даже  дышать.  В  огромном  помещении  слышался  только  звон  моих  приборов  и  моё  чавканье.  Мне  стало  неловко.

Как  же  не  хватает  Канны  и  Хены…

Похоже,  их  дружба  не  поможет  мне  избавиться  от  репутации  Эванджелин.  Ведь  то,  что  я  изменилась  внутри,  не  стирает  прошлых  злодеяний.  Они  просто  думают,  что  у  Эванджелин  амнезия.

Я  не  ожидала,  что  буду  так  скучать  по  Канне,  которая  всегда  поддерживала  меня.  И  волноваться  за  них.  Может,  зря  я  не  поехала  с  ними?  Я  не  поехала  только  потому,  что  не  хотела  смотреть  на  картину  с  мертвецом.  Лучше  бы  я  подождала  их  у  храма.

Так  не  пойдёт.

—  Джелли,  отправляемся  к  Канне.

У  меня  ведь  есть  личное  такси  —  волшебник,  вернее,  шаман  из  другого  мира.  Он  может  перенести  нас  туда  в  одно  мгновение.

Я  почувствовала  себя  матерью,  которая  отправила  детей  по  делам  и  тайком  следит  за  ними.

Прежде  чем  отправиться,  я  переоделась  и  взяла  с  собой  деньги.  Выбрала  скромное  белое  платье  из  гардеробной  Эванджелин.  Её  обычные  наряды  были  слишком  вычурными  и  мне  не  нравились.  Да  и  выбирать  особо  не  из  чего.

Чтобы  избавиться  от  образа  злодейки,  нужно  одеваться  более  скромно.  Надо  будет  купить  себе  новую  одежду.  Раньше  я  об  этом  не  думала,  потому  что  никогда  не  выходила  из  дома.

—  Вы  слишком  много  внимания  уделяете  этой  человечке,  —  проворчал  Джелли,  видя  мои  сборы.  При  этом  он  причёсывал  мне  волосы  и  даже  подобрал  подходящий  к  платью  зонтик.  Джелли,  оказывается,  был  цундере.  Хладнокровный  рыцарь  и  цундере-волк…  Интересно,  кто  будет  следующим?  Наверное,  обходительный  аристократ  с  вечной  улыбкой  на  лице.

—  Это  называется  гиперопека,  —  возразил  он.

Джелли,  ты  просто  не  понимаешь!

Это  же  мрачный  любовный  роман,  где  героиню  похищают  и  чуть  не  убивают  в  самом  начале.  В  таких  историях  героини  попадают  в  передряги  даже  просто  проезжая  в  карете!

Я  и  не  подозревала,  что  буду  так  волноваться  за  Канну,  после  того  как  она  была  похищена.  У  меня,  кажется,  синдром  разлуки…

А  вот  мой  кот  совершенно  самостоятельный.  Пудинг  опять  ушёл  гулять,  и  я  оставила  ему  записку.  Хорошо,  что  он  умеет  читать.  Я  оглянулась  на  Джелли,  и  он  кивнул.  Значит,  Пудинг  действительно  грамотный.

—  Пойдём?  —  Джелли  протянул  мне  руку.

Похоже,  физический  контакт  —  необходимое  условие  для  телепортации  в  любом  мире.  Я  положила  руку  на  его  ладонь,  и  Джелли  произнёс  заклинание.

Я  на  мгновение  закрыла  глаза,  а  когда  открыла  их,  мы  уже  были  в  карете.  Никакого  головокружения.  Джелли,  видимо,  очень  сильный  маг.  Судя  по  его  внешности,  он  точно  один  из  ключевых  персонажей  этого  романа,  а  ключевые  персонажи  всегда  обладают  какими-то  способностями.

—  Я  перенёс  нас  в  карету,  чтобы  нас  никто  не  заметил.  Довольны?

—  Да,  молодец.

Мы  оказались  в  карете  Лохансон.  Канны  и  Хены  внутри  не  было.  В  окно  был  виден  храм.

Я  подумала,  что  они  уже  зашли  внутрь,  но  вдруг  заметила  знакомые  силуэты  в  саду.  Вокруг  них  столпились  люди,  что-то  перешёптываясь,  а  какой-то  мужчина  разговаривал  с  девушками.  Было  понятно,  что  их  остановили  по  пути  к  храму.

Мужчина  был  хорошо  одет,  скорее  всего,  он  был  аристократом.  Неужели  это  тот  самый  добрый  аристократ,  о  котором  я  только  что  думала?  Я  присмотрелась  к  нему  повнимательнее  и  успокоилась.  Он  выглядел  слишком  самодовольным  и  слащавым.  По  его  виду  было  понятно,  что  он  не  главный  герой.  Наверное,  какой-нибудь  ловелас,  пытающийся  приударить  за  героиней.

Я  хотела  сразу  же  вмешаться,  но  остановилась.  По  классике  жанра,  должен  появиться  главный  герой  и  спасти  девушку  от  назойливого  поклонника.  Я  уже  однажды  случайно  помешала  Габриэлю  блеснуть  геройством,  поэтому  решила  подождать.

Ладно,  посмотрим,  что  будет.  Действие  происходит  у  храма,  так  что  у  Габриэля  должен  быть  шанс  проявить  себя.

Пока  я  ждала,  решила  подслушать,  что  говорит  этот  тип.

— …Одета  слишком  бедно.

Ах  ты,  гад!

Канна  и  Хена  были  одеты  не  в  форму  служанок,  а  в  обычную  одежду.  Они  выглядели  чисто  и  аккуратно.  Что  он  несёт?  Дальше  —  больше.

—  Ваша  госпожа  слишком  жестока.  Отправляет  вас  в  храм,  а  приличную  одежду  дать  не  может.  Разве  не  так?

Похоже,  мой  план  с  каретой  сработал  с  точностью  до  наоборот.  Из-за  дурной  славы  Эванджелин  они  привлекли  к  себе  негативное  внимание.

Честно  говоря,  мне  стало  стыдно.  В  своё  оправдание  могу  сказать,  что  я  и  сама  не  заморачиваюсь  по  поводу  одежды.  Я  действительно  виновата,  но  выслушивать  упрёки  от  какого-то…  даже  не  статистиста,  а  статиста  восемнадцатого  плана  —  просто  невыносимо.

—  Её  мать  ведь  из  герцогского  рода  Хосакуин.  Но,  похоже,  герцогиня  не  особо  помогает  своей  дочери.  Даже  служанкам  купить  нормальную  одежду  не  может.

----------

Том 1 Глава 18

Что он только что сказал? Герцогский род Хосакуин? Вот это да! Не ожидала услышать о семье Эванджелин в таком контексте. В дневнике об этом ничего не было, а Канна и Хена не знали, поэтому спросить было не у кого.

И послушайте только, что он говорит, этот мерзавец! Я думала, он просто пытается познакомиться, а он, оказывается, сплетничает, чтобы вызвать сочувствие.

Оскорбляет меня, унижает Канну и Хену… Три в одном! Вот это аристократическое красноречие!

«Кстати, а где Габриэль?»

Я уже начала думать, что мне придётся и дальше выслушивать эти сплетни, как вдруг вдали показался Габриэль. Габриэль, давай же, действуй! Спаси Канну! Я мысленно подбадривала его, но он не двигался с места. Казалось, он просто наблюдает за Канной. Эй, ты что делаешь? Почему не вмешиваешься?

Неужели он влюбился в меня, а не в Канну? Даже если он проявляет доброту только к своей возлюбленной, у него же должно быть хоть какое-то рыцарское благородство!

Габриэль не собирался вмешиваться, Канна стояла, опустив голову, словно от обиды, а Хена беспомощно металась рядом.

Я не выдержала и встала. Ладно, я вселилась в злодейку, и это теперь история про меня, но зачем так издеваться над главной героиней оригинала?!

— Остановите карету, — мой голос, полный раздражения, прозвучал глухо. Джелли, заметив моё недовольство, тут же открыл дверь.

Кучер, который стоял впереди и ухаживал за лошадьми, от неожиданности чуть не упал.

— Ч-что? Госпожа?

Конечно, он был удивлён, увидев, как Эванджелин внезапно появляется из пустой кареты. Что ж, воспользовалась услугами оборотня-такси! Объясню всё позже.

Джелли первым выпрыгнул из кареты и помог мне спуститься. Наверное, он хотел, чтобы я соблюдала этикет, ведь вокруг было много аристократов.  Он  больше  походил  не  на  члена  гарема,  а  на  всемогущего  дворецкого.

Выйдя из кареты, я раскрыла зонтик. У Джелли хороший вкус, зонтик был очень красивым.

К тому же, Джелли был довольно привлекательным, и на нас тут же обратили внимание.  Да  и  Эванджелин  была  известной  красавицей.

Вокруг воцарилась тишина, и Канна с Хеной обернулись.

— …Госпожа.

— Госпожа!

В глазах Хены читалось облегчение, а на лице унылой Канны расцвела радостная улыбка. Я быстро подошла к ним и встала перед ними.

— Ю-юная госпожа Лохансон? — запинаясь, произнёс мужчина.  Он явно не ожидал увидеть меня здесь.

Да, это та самая госпожа Лохансон, о которой ты только что так усердно сплетничал!

— Вы… вы были с ними всё это время? Почему же сразу не вышли из кареты…? —  он  имел  в  виду:  «Если  бы  ты  сразу  показалась,  я  бы  не  стал  сплетничать».

— Мне нездоровилось, и я отдыхала в карете. А вы…

— А, простите. Ануллен Бензен, к вашим услугам, из рода маркизов Бензен.

Чёрт! Я думала, он просто мелкая сошка, а он, оказывается, сын маркиза! Что же делать? Эванджелин — всего лишь дочь графа, она ниже его по статусу!  Почему  же  Эванджелин,  будучи  злодейкой,  не  принцесса?!  А,  ну  да,  у  неё  же  мать  из  герцогского  рода.

—  И  что  же  вы  обсуждали  с  моими  девочками,  господин  маркиз?

Не знаю и знать не хочу! Похоже, я зря отказалась от плана подружиться с дедушкой.  Хотя  он  вроде  бы  отрёкся  от  нас,  но  в  будущем  придётся  как-то  налаживать  отношения.

***

— Я  просто  хотел  помочь  им,  они  же  впервые  в  храме,  —  соврал  Ануллен.

—  Вот  как…

Врёт и не краснеет! Я же всё слышала!

— А я думала, вы смеётесь над графским родом Лохансон и герцогским родом Хосакуин.

Он упомянул герцогский род, потому что графский титул показался ему недостаточно весомым.  Лицо  Ануллена  побледнело,  когда  он  понял,  что  я  всё  слышала.  Сплетничать  —  это  одно,  а  вот  попасться  —  совсем  другое.  Тебе  просто  не  повезло.

— Скажите, моё платье тоже выглядит слишком  потрёпанным  для  храма?

Я  тоже  не  стала  надевать  новый  наряд,  а  выбрала  простое  платье  без  всяких  украшений.  На  фоне  ярко  одетых  аристократов  мы  с  девушками  действительно  выглядели  бедно.

Я  специально  оделась  скромно,  чтобы  избавиться  от  образа  злодейки,  а  он  решил,  что  мы  нищие.  Как  же  это  бесит!

—  Ну  так  что?  —  настаивала  я.

Ануллен  Бензен,  видимо,  не  ожидал  такой  настойчивости  и  задрожал.  Думает,  я  сжалюсь  над  ним,  если  он  будет  притворяться  испуганным?  Я,  конечно,  хочу  перестать  быть  злодейкой,  но  это  не  значит,  что  я  стала  идиоткой.  Я  не  отступлю,  пока  не  получу  ответ.

Я  продолжала  молча  смотреть  на  него,  и  тут  подошёл  Габриэль,  который  до  этого  стоял  в  стороне.

—  Что  вы,  госпожа!  Храм  всегда  рад  вас  видеть.

—  Сэр  Габриэль!

—  Господин  маркиз  Бензен,  —  Ануллен  радостно  окликнул  его.

Он  не  обращал  внимания  на  Канну,  пока  не  появилась  я?  Я  же  просила  его  позаботиться  о  них  в  своём  письме!

—  Не  ожидал  вас  здесь  встретить.

Я  тоже  не  планировала  сюда  приезжать,  но,  похоже,  не  зря.  Габриэль  точно  не  подходит  на  роль  главного  героя.  Он  провалился  ещё  тогда,  когда  влюбился  в  меня,  а  не  в  героиню!

—  А…  вы  знакомы?

—  Да,  я  пригласил  госпожу  Лохансон  в  храм  и  должен  был  сопровождать  её.  Извините,  что  опоздал,  господин  маркиз.  Благодарю  вас  за  то,  что  развлекали  госпожу.

—  Не  за  что,  сэр  Габриэль.  Для  меня  честь  быть  вам  полезным.  —  Ануллен  Бензен  низко  поклонился  и,  воспользовавшись  моментом,  поспешно  ретировался.  Я  этого  так  не  оставлю.  Я  проводила  его  взглядом,  полным  негодования,  но  Габриэль  отвлёк  меня.

—  Госпожа,  вы  приехали,  чтобы  посмотреть  на  картину?

Габриэль  всё  ещё  был  вежлив.  Если  бы  я  не  видела,  как  он  равнодушно  наблюдал  за  унижением  героини,  то  поверила  бы  в  его  искренность.

—  Нет.  Я  волновалась  за  них,  да  и  самой  было  любопытно  посмотреть  на  храм.  Как  вы  знаете,  я  недавно  болела  и  мне  здесь  очень  помогли.

Если  подумать,  Габриэль  не  виноват.  Он  не  сам  выбирал  себе  роль.  Просто  его  персонаж  —  холодный  рыцарь,  который  добр  только  к  своей  возлюбленной.  У  него  нет  выбора.

Кажется,  я  слишком  увлеклась.  Эта  мысль  немного  успокоила  меня.

Если  уж  на  то  пошло,  виновата  я  сама,  что  украла  его  сюжетную  линию.  А  не  Габриэль,  который  влюбился  в  злодейку  и  забыл  про  героиню.

—  Можно  ли  мне  помолиться,  пока  девушки  будут  разглядывать  картину?

Раз  уж  я  здесь,  почему  бы  и  не  помолиться?  Вдруг  мне,  как  попаданке,  удастся  поговорить  с  Богом?

***

Дверь кареты графов Лохансон распахнулась. Хена остолбенела, увидев Эванджелин, emerging из пустой, казалось бы, кареты. Юная госпожа Лохансон ступила на землю, сопровождаемая монстром, которого она называла «Джелли».

Белый зонтик, белоснежные волосы, ослепительно белое платье... Эванджелин Лохансон была вся в белом.

Солнечный свет словно преломился, отразившись от её фигуры. Несмотря на яркое солнце, на мгновение стало темно, как ночью. Все звуки стихли, и лишь Эванджелин Лохансон оставалась в фокусе.

— Госпожа! — радостно воскликнула Канна.

Привлекая всеобщее внимание, Эванджелин стремительно подошла к Хене и Канне. Насмешливые взгляды исчезли, сменившись испуганным молчанием.  Люди  старались  не  попадаться  ей  на  глаза.

Хена, благодарная за своевременное появление госпожи, почтительно поклонилась. Почему госпожа, которая не хотела идти в храм, вдруг передумала, Хена не знала, но была рада этому.

Если бы госпожа опоздала хоть немного, Ануллен мог бы… Хена  покачала  головой,  отгоняя  эту  мысль.  Что  могла  сделать  Канна?

Она  ведь  выросла  в  поместье  и  ничего  не  знает  о  внешнем  мире.  Наверное,  она  бы  просто  нагрубила  ему  в  ответ.  У  Канны  нет  никакой  власти,  чтобы  навредить  ему.  Это  просто  невозможно.

***

— Меня зовут Юриэль, госпожа, — представился рыцарь.

— Я провожу вас в молельню.

Госпожа решила помолиться вместо того, чтобы осматривать храм.  Эта  мысль  показалась  Хене  кощунственной,  но  в  то  же  время  она  представила,  насколько  величественно  будет  выглядеть  госпожа,  преклонившая  колени  в  молитве.

Эванджелин удалилась в сопровождении рыцаря по имени Юриэль, которого приставил к ней Габриэль.

— Я провожу вас, — обратился Габриэль к Хене и Канне.

Главный храм был великолепен.  На  фоне  этой  роскоши  Габриэль  в  своём  белом  мундире  казался  особенно  изящным.  Или,  может  быть,  его  присутствие  стало  более  заметным  теперь,  когда  он  не  находился  в  тени  госпожи.

Хена нервно сжимала и разжимала кулаки, следуя за Габриэлем.

В саду, когда все смеялись, Габриэль смотрел на Канну. Похоже, он тоже заметил её странности.  Поэтому  он  и  предложил  сопроводить  их.

Госпожа  сослалась  на  свою  болезнь  и  отправилась  молиться.  Пока  она  будет  играть  роль  благочестивой  прихожанки,  она  вряд  ли  станет  делать  что-то  необдуманное.

— Как продвигаются дела? — спросила Хена.

— Я прилагаю все усилия, но, к сожалению, пока безрезультатно. Слухи распространяются всё шире…

— Значит, все эти люди пришли посмотреть на картину?

— Да, в основном.

Следуя за Габриэлем, они вошли в храм.

----------

Том 1 Глава 19

Канна слушала объяснения Габриэля о текущем положении дел, связанных с поручением госпожи.

Хена, прислушиваясь к их разговору, с любопытством разглядывала храм. Когда ещё ей представится возможность побывать в таком месте?

Если снаружи здание выглядело роскошно, то внутри оно поражало воображение своим великолепием. Витражи, сияющие всеми цветами радуги, изображали сцены из священных писаний, а повсюду возвышались статуи бога солнца Раэля.

Прихожане, в основном аристократы, приходили сюда молиться, а сопровождавшие их жрецы были одеты в богатые одежды. Хена вспомнила, что священники, которые помогали бедным в трущобах, носили простую одежду без украшений. Может, жрецы в этом храме одевались так нарядно, потому что обслуживали знатных господ?

Или же они нарочно одевались скромно в трущобах, чтобы не вызывать зависть? Нет, наверное, это слишком цинично.

— Госпожа, мы рады приветствовать вас в храме. Да пребудет с вами свет солнца.

«По крайней мере, приветствие то же самое». Хена мысленно повторила слова жреца: «Да пребудет с вами свет солнца».

Они шли по ковру, и вскоре добрались до главного зала, где находился небольшой, но очень красивый фонтан.

«Разве фонтаны обычно не ставят на улице?»

Хена с любопытством разглядывала фонтан, который казался ей неуместным в помещении. Вдруг она заметила, как знатная дама, которую сопровождал жрец, подошла к фонтану, набрала в ладони воды и выпила.

Хена была удивлена. Аристократы обычно брезгуют даже умываться водой из-под крана.

И потом, разве можно пить воду из фонтана в храме? Хена не знала ответа и обратилась за помощью к Габриэлю.

— А воду из этого фонтана можно пить?

— Да, это святая вода.

— Что?

— Это святая вода.

Святая вода? Хена вдруг вспомнила, что они находятся в главном храме. Конечно, здесь должна быть святая вода, ведь её производят в храмах. Но почему она в фонтане?

Глядя на неиссякаемый источник святой воды, Хена почувствовала необъяснимую тревогу и крепко сжала руку Канны.  Ей  вдруг  захотелось  пить,  хотя  перед  ней  никто  не  умирал  от  жажды.  Канна  понимающе  смолчала,  хотя  ей  и  было  больно.

—  Доступ  к  ней  имеют  не  все.  Как  видите,  фонтан  охраняют  рыцари.  Это  привилегия  для  тех,  кто  делает  щедрые  пожертвования,  —  объяснил  Габриэль,  напомнив,  что  большинство  прихожан  храма  —  аристократы.

—  Это  своего  рода  демонстрация  могущества  храма.

В  голосе  Габриэля  звучало  отстранённость.  Хена  задумалась  над  его  словами.  Получается,  храм  ставит  себя  выше  аристократов,  даже  несмотря  на  то,  что  они  его  главные  жертвователи?  И  заставляет  их  делать  то,  чего  они  никогда  бы  не  стали  делать  в  обычной  жизни?

Но  разве  рыцарь  храма  должен  так  говорить?  Называть  прихожан  клиентами…  Хена  вдруг  осознала,  что  никогда  не  слышала,  чтобы  Габриэль  молился.  Хотя,  возможно,  он  просто  не  делает  этого  нарочито,  из  вежливости.

Хена  не  знала  ответа  и  молча  следовала  за  Габриэлем.

Пройдя  мимо  фонтана,  они  оказались  перед  толпой  людей.  Значит,  картина  находится  здесь.

—  Должен  предупредить,  что  эта  картина  вызывает  противоречивые  чувства.  Одним  она  кажется  прекрасной,  другим  —  отвратительной.

Не  нужно  было  ничего  объяснять,  Хена  и  так  поняла,  что  Габриэль  относится  ко  второй  категории.

И  вот,  наконец,  она  увидела  картину.

***

«Она что, сгорела?»

Холст был покрыт тусклыми, грязными цветами, словно пеплом. Картина совершенно не вписывалась в роскошный интерьер храма, сияющий белизной и золотом. Она была как капля чернил в стакане чистой воды.

Присмотревшись внимательнее, Хена почувствовала приступ тошноты. Божественное благословение? Святость? Это?! Эта картина?! Хена не могла поверить, что кто-то мог назвать это уродство прекрасным. У этих людей, должно быть, проблемы со зрением.

Даже самый жалкий из людей в момент своей смерти выглядел бы лучше. Нет, даже самоубийство Донау было прекраснее этого.

На фоне обугленных досок обрушившегося здания, словно только что охваченного пламенем, корчился в безмолвном крике обгоревший торс без рук и ног. Над ним мерцал залитый кровью единственный глаз, а из-за спины, словно из адского пламени, тянулись бесчисленные крошечные руки, стремясь поглотить останки.  Они  напоминали  крылья,  потому  что  были  сплетены  из  множества  мелких  пальцев,  похожих  на  перья.

Знают ли верующие, что Донау покончил с собой? Согласно учению бога солнца Раэля, самоубийцы никогда не попадут в его объятия.  Значит,  это  была  сцена  из  ада,  где  демоны  пришли  за  душой  Донау.

— О, Раэль!

— Даруй нам спасение!

Хена хотела закрыть уши. Неужели это верующие в бога солнца? Даже она, которая ненавидела Донау, испытывала жалость, глядя на эту картину. Как можно  восхвалять  это  уродство?

—  Воистину… прекрасно,  —  произнесла  Канна.

—  Канна?

К  несчастью,  Канне  картина  показалась  прекрасной.

—  Госпожа  Канна,  вы,  видимо,  видите  что-то  другое.  Мне  эта  картина  кажется  отвратительной.  И  Хене  тоже,  —  сказал  Габриэль.

Хена  кивнула.  Ей  было  не  просто  неприятно,  её  тошнило.

Канне  нравится  эта  картина.  Хена  огляделась  вокруг.  Люди,  смотревшие  на  картину,  словно  окаменели,  их  взгляды  были  пустыми,  как  у  наркоманов.

Какую  же  магию  использовал  художник,  чтобы  создать  такое  противоречивое  произведение?

Хена  поняла,  почему  эту  картину  до  сих  пор  не  сняли.  Столь  противоположные  реакции  только  усиливали  её  таинственность.  Тем,  кому  она  нравилась,  было  всё  равно,  что  говорят  другие.  Для  них  любая  критика  была  лишь  попыткой  очернить  шедевр.

—  В  чём  же  разница?  —  спросила  Канна.

—  Кто  знает…  Говорят,  в  степени  веры.

Не  может  быть.  Канне,  которая  не  любила  храм,  картина  понравилась.

—  Капитан!

—  Рафаэла?

—  Где  вы  были?!  Я  вас  везде  ищу!

—  Одну  минуту.  Вы  не  подождёте  меня  здесь?  Кажется,  это  срочно.

—  Да,  мы  подождём.

Из  дали  подбежал  рыцарь  в  белом  мундире  и  что-то  взволнованно  сказал  Габриэлю.  Габриэль  извинился  и  отошёл.  Хена  хотела  поскорее  уйти  отсюда,  но  Канна  завороженно  смотрела  на  картину,  и  она  не  могла  оставить  её  одну.

Габриэль  ушёл,  и  Канна  ещё  некоторое  время  молча  любовалась  картиной,  а  затем  неожиданно  спросила:

—  Сестра,  а  ты  видишь  на  этой  картине  то  же,  что  и  я?  Мне  кажется,  это  глаз.

Канна  повернулась  к  Хене  спиной.  Из-за  удачного  ракурса  казалось,  будто  за  её  спиной  расправились  крылья.

Хена  замерла.  По  её  спине  пробежал  холодок,  мурашки  покрыли  руки.  У  неё  подкосились  ноги,  в  ушах  зазвенело,  и  мир  завертелся  перед  глазами.

Не  может  быть…

Глаз?  Канна  видела  то  же,  что  и  она.  Значит…

«Значит,  Канна  назвала  прекрасным  то,  что  видела  я?»

—  Канна,  ты…

Хена  хотела  накричать  на  сестру.  Но  что  она  могла  сказать?  Что  она  ненормальная?  Она  не  могла  так  обидеть  девочку,  которая  всю  жизнь  промучилась  от  болезни  и  только  недавно  начала  улыбаться.

Она  подобрала  слова  и  успела  шепнуть  Канне,  прежде  чем  вернулся  Габриэль:

—  Не  говори  сэру  Габриэлю,  что  ты  видишь  глаз.  Скажи,  что  картина  кажется  тебе  священной.  Поняла?

В  том,  что  картина  кажется  священной,  нет  ничего  странного.  Все  в  храме  так  считали.  Но  с  Канной  было  что-то  не  так.  Она  видела  на  картине  «глаз»  и  при  этом  называла  её  прекрасной.

Нормальный  человек  не  станет  любоваться  вырванным  глазом.

Канна  послушно  кивнула.  Хена,  давно  подозревавшая  это,  наконец,  приняла  горькую  правду.

Разум  Канны  был  помутился.

Когда  это  случилось  —  после  похищения  Донау  или  после  встречи  с  госпожой  —  Хена  не  знала.  Возможно,  это  произошло  ещё  раньше,  но  скрывалось  за  её  болезнью.

—  Благодарю  за  ожидание.

—  Не  за  что.  Мы  так  увлеклись  картиной,  что  даже  не  заметили,  как  прошло  время.

—  Рад  слышать.

К  счастью,  со  стороны  Канна  выглядела  совершенно  нормально.  К  тому  же,  она  была  любимицей  госпожи.  Возможно,  лучше  оставить  всё,  как  есть,  ради  её  же  блага.

Хена  пришла  к  такому  выводу,  но  в  глубине  души  понимала,  что  просто  боится  столкнуться  с  правдой.

Но  она  не  стала  долго  раздумывать.  Как  и  тогда,  когда  она  подружилась  с  монстром,  притворявшимся  кошкой,  Хена  всегда  выбирала  то,  что  лучше  для  её  сестры.

—  А  почему  вас  вызывали?  Это  как-то  связано  с  картиной?  —  спросила  Канна,  пока  Хена  приходила  в  себя.  Габриэль  кивнул.

—  Мой  подчинённый  сообщил,  что  нашёл  свидетеля.

—  Свидетеля?

—  Да,  говорят,  он  был  в  монастыре…

—  Если  это  связано  с  картиной,  я  тоже  хочу  послушать,  —  перебила  его  Канна.  Габриэль  на  мгновение  задумался,  а  затем  согласился.  Видимо,  он  решил,  что  им  стоит  знать  правду,  раз  они  связаны  с  делом  Донау.

—  Я  велел  отвести  его  в  гостиную.  Пойдёмте,  там  и  поговорим.

Они  уже  посмотрели  на  картину,  и  им  больше  нечего  было  делать  в  храме.  Хена  хотела  поскорее  уйти  подальше  от  этой  жуткой  картины  и  ускорила  шаг.

----------

Том 1 Глава 20

— Когда леди Рохансон закончит молиться, проводите её в приемную рыцарей. Юриэль с ней.

По пути он велел одному из рыцарей отвести леди Эванджелин в ту же приемную.

Орден Паларос находился в ведении Храма, поэтому его здание располагалось совсем рядом с главным собором. Ханна ожидала увидеть нечто столь же величественное и роскошное, как сам собор, но здание ордена оказалось на удивление скромным.

— Мы пришли, — сказал рыцарь, указывая на неприметную дверь.

По мере приближения к кабинету Ханну всё больше охватывало беспокойство.  Габриэль, конечно, обрадуется любой зацепке в этом деле, но её саму предстоящая встреча наполняла дурными предчувствиями. Ведь свидетелями смерти Донау были только она и Канна. Откуда взяться ещё одному? Может, дело в картине, и свидетель как-то связан с художником? Хотя, зачем вообще нужны свидетели?

И этот свидетель из монастыря… Ханна никак не могла понять, что же такого мог увидеть этот человек, и от неизвестности тревога лишь усиливалась.

«Вряд ли эта леди видела, как госпожа убила Донау. Тогда дверь была распахнута настежь, и любой мог услышать шум…»

Дверь кабинета распахнулась так внезапно, словно вынося смертный приговор.

Внутри, помимо уже знакомой Рафаэллы, находились ещё двое рыцарей и человек в монашеском одеянии — тот самый свидетель. Ханна застыла рот рукой, невольно выдохнув имя:

— Дейзи?

Дейзи, которую, по слухам, отправили в монастырь из-за внезапной слепоты, выглядела изможденной и осунувшейся. Она подняла голову и посмотрела на Ханну.

— Ханна? Что ты здесь делаешь?

— Это я хотела спросить! Говорили, ты ослепла…

Слухи о слепоте Дейзи и её отправке в монастырь ходили уже давно. Ханна, занявшая её место, поначалу была в ужасе. Она даже думала, что Дейзи умерла, а госпожа просто пустила слух, чтобы замести следы.

Но сейчас Дейзи выглядела совершенно здоровой. Зрение её, судя по всему, тоже было в порядке.

Неужели Дейзи — тот самый свидетель? От этой мысли у Ханны закружилась голова. Если бы это был кто-то другой, можно было бы списать всё на ошибку, на ложные воспоминания. Но Дейзи до недавнего времени была личной служанкой госпожи.

Слуги в поместье Рохансон, запуганные управляющим и всевидящим оком леди Эванджелин, держали языки за зубами. Но Дейзи больше не работала в поместье… Она могла рассказать всё: и о воскрешении госпожи, и обо всём остальном.

Этого допустить нельзя. Если Храм узнает правду, госпожу могут казнить.  Ханна боялась не за жизнь госпожи, а за то, что сдерживало её безумие — роль Эванджелин Рохансон. Без этой роли госпожа станет непредсказуемой и опасной.

Что же делать? Нужно заставить Дейзи молчать.

— Ты уже не работаешь в поместье? — спросила Ханна, пытаясь взять себя в руки.

Дейзи отрицательно покачала головой, и её лицо стало пепельно-серым.

— Уходи оттуда как можно скорее. Подожди… Что это у неё на шее? Ханна, кто это? — Дейзи указала на Канну.

— Моя сестра, — ответила Ханна.

Шея? Дейзи смотрела на шею Канны, на тонкий красный шрам, оставленный Донау. Канна отказалась лечить его святой водой, и он до сих пор не исчез.

Увидев этот шрам, Дейзи зажала рот рукой, словно её тошнило.

— Сестра? — переспросила она дрожащим голосом.

Ханна кивнула.

— Твоя сестра… Она тоже работает в поместье?

— Да.

С каждым ответом Ханны лицо Дейзи становилось всё бледнее.  Её рука, прикрывающая рот, и расширенные зрачки выдавали ужас, который она испытывала.

Этот шрам… Дейзи знала, что он означает. Это был след от когтей демона, которого она сама призвала. Демоны любили перерезать своим жертвам горло, а потом  сшивать его обратно.  Если бы не этот тонкий шрам, невозможно было бы отличить живого от мертвого.

Демон просил провести его в поместье Рохансон, и Дейзи выполнила его просьбу. Похоже, он добрался до поместья и расправился с его обитателями.

Дейзи догадывалась, что так и будет, но увидеть жертву своими глазами, да ещё и узнать, что это сестра её бывшей коллеги… Это был слишком сильный удар.

— Что же я… Что я наделала… — прошептала Дейзи, пошатнувшись.

Рыцарь, стоявший рядом, хотел поддержать её, но Дейзи оттолкнула его с испуганным криком.  Она смотрела на него с таким ужасом, словно он вот-вот набросится на неё.

Ханна почувствовала, что её охватывает паника.  Казалось, рыцари вот-вот схватят Дейзи.  Она призвала демона и убила священника Берга — её вина была неоспорима.

— Я… Мне нужно идти, — пробормотала Дейзи.

— Что? Но… — начала было Рафаэлла.

Дейзи пришла в Храм, чтобы подтвердить слова священника Берга о картине. Увидев на ней зловещий магический круг, она решила, что должна рассказать об этом.

Конечно, она не собиралась признаваться в содеянном.  Её показания были смесью правды и лжи, искусно сплетенной, чтобы выглядеть убедительно.

— Я уже всё рассказала. Разве этого недостаточно?

Габриэль вопросительно посмотрел на рыцаря, и тот кивнул. Габриэль взял листок бумаги, на котором были кратко изложены показания Дейзи, и пробежался по нему взглядом.

В показаниях говорилось, что священник Берга с помощью магического круга призвал демона.  Были перечислены и злодеяния, совершенные священником под влиянием демона.  Также Дейзи упомянула, что доказательства можно найти в комнате священника.

На следующей странице шла речь об Эванджелин Рохансон. Судя по всему, Дейзи работала в поместье Рохансон и была свидетельницей каких-то событий.

Взглянув на Ханну и Канну, Габриэль молча перевернул лист. Теперь ему стало понятно, почему Дейзи так напугана. Встретив людей из поместья Рохансон, она испугалась разоблачения.

— Ваша помощь неоценима. Дальше я сам разберусь, — сказал Габриэль.

Получив разрешение уйти, Дейзи облегченно вздохнула. Священник Берга был мертв, поэтому она не чувствовала никакой вины, свалив всё на него.  Все перечисленные злодеяния действительно были совершены Берга, и магический круг тоже нарисовал он.

Дейзи хотела лишь одного — чтобы зловещую картину сняли со стены Храма. И она добилась своего.

— Рафаэлла, проводите её до ворот Храма.

Дейзи поняла, что отказ будет выглядеть подозрительно, и молча кивнула.

Проходя мимо Ханны, Дейзи прошептала ей на ухо так тихо, что даже Канна ничего не услышала:

— Ханна, это не твоя сестра.

Она не могла объяснить всё сейчас. Рядом были рыцари, и Дейзи боялась, что Ханна обвинит её в смерти сестры.  Эти слова были всем, что она могла сказать.

Дейзи посмотрела на мёртвую сестру Ханны и на парящий рядом с ней шар.  Она не ожидала увидеть их снова за пределами поместья…  Но, к счастью, сейчас они не казались ей такими страшными, как раньше.

Возможно, это из-за того, что они находились в Храме, и сила шара была ограничена. Дейзи знала, что этот глаз не слышит звуков. Он не мог услышать и её шепот.

Боясь встретиться с ним взглядом, Дейзи поспешила выйти из приемной.

Ханна смотрела вслед удаляющейся Дейзи и крепко сжимала руку сестры.

— Сестра, что она тебе сказала? — спросила Канна.

— Ничего, — ответила Ханна.

Что бы ни говорила Дейзи, Канна — её единственная сестра.  И неважно, что она радовалась смерти Донау и называла чудовищную картину прекрасной.  Как бы ни была искалечена душа Канны, для Ханны она оставалась любимой сестрой.  Ведь так? Должно быть так…

***

— Вы закончили молиться? — спросил Юриэль.

«Да, я великолепно вздремнула», — подумала Эванджелин, но не смогла произнести это вслух перед паладином.  Она лишь неловко кивнула.

Молельня, в которую её привел Юриэль, предназначалась для знати и была обставлена с невероятной роскошью.  Эванджелин ожидала увидеть что-то вроде тюремной камеры, но ошиблась. Комната оказалась уютной и располагающей к отдыху.

Солнечный свет лился из большого окна, откуда-то доносились звуки органа. Эванджелин притворилась, что молится, закрыла глаза… и уснула.

Даже во сне она не увидела Бога.  Никаких божественных откровений, обещанных попаданцам.  Языковой пакет активировался с опозданием, да и сама она попала в это тело не сразу.  Какие уж тут бонусы. Похоже, она слишком размечталась.

— Вы долго ждали? — спросила Эванджелин, проснувшись.

— Нет, что вы. Некоторые верующие молятся часами.

Эванджелин переживала, что проспала слишком долго, но, похоже, время пролетело незаметно. Жаль, что в Храме нет часов. Ни в молельне, нигде.  Без мобильного телефона как-то неудобно. Нужно будет купить себе карманные часы.

— Господин командор ждёт вас в кабинете ордена. Вместе с вашими спутниками. Пойдёмте.

Ханна и Канна, видимо, уже закончили рассматривать картину.  Они не вернулись в поместье, а дождались её.  Неужели это и есть настоящая дружба…? Сердце Эванджелин наполнилось теплом. Она легонько пнула спящего Желе.  Он ведь тоже ждал её, но почему-то  вызывал лишь раздражение.

Раз уж она оказалась в Храме, Эванджелин решила купить святой воды.  Благо, золота у неё было в избытке. Она  прихватила с собой столько монет, что хватило на десять флаконов, и ещё осталось.

— Вы великолепны, госпожа!  На мою годовую зарплату я не смог бы купить и половины, —  воскликнул Юриэль с таким энтузиазмом, словно был продавцом святой воды. Может, он и есть продавец, работающий под прикрытием?

Эванджелин протянула флаконы Желе, но тот с отвращением отшатнулся.

— И вы хотите, чтобы я нёс это…?

----------

Том 1 Глава 21

— Неужели мне самой их таскать? У злодейки тоже есть гордость!

— Не хочу! Вы хуже настоящего демона! — взвизгнул Желе.

Он, похоже, забыл, благодаря кому закончилась святая вода в поместье. И кто заплатил за эти флаконы. Разве не должен он отрабатывать свой хлеб, таская за мной покупки? Десять флаконов — это разве много? И не такие уж они тяжёлые. Желе просто вечно преувеличивает.

— Желе, неси, пока я добрая.

Только после этой угрозы Желе, наконец, подчинился. Он  плёлся за Эванджелин с таким видом, словно нёс на себе весь мир, нарочито медленно переставляя лапы. Эванджелин изо всех сил старалась не обращать на него внимания. В конце концов, он оборотень, найдёт дорогу по запаху.

Выйдя из Храма, Эванджелин увидела знакомую фигуру в доспехах паладина. Рядом с ним шла монахиня.

— Сэр Рафаэлла? — окликнула она.

— Юриэль! — радостно отозвался паладин.

Увидев Юриэля, Рафаэлла тут же забыл о своей напускной серьёзности и бросился к ним. А как же монахиня? Почему он оставил её одну?  Судя по выражению её лица, она была не в восторге от такого поведения своего спутника.

Эванджелин прекрасно её понимала.  У неё самой была такая подруга, которая постоянно останавливалась поболтать со всеми встречными-поперечными, оставляя её плестись позади.

— А… леди Рохансон? — обратился к ней Рафаэлла.

Откуда он её знает?  В мире любовных романов, похоже, даже у самых общительных людей есть свои информаторы.

Эванджелин кивнула в знак подтверждения, и Рафаэлла, лучезарно улыбнувшись, отвесил ей изящный поклон.  Он двигался с грацией истинного рыцаря, но лицо его при этом сияло, как у щенка, встретившего хозяина.

— Рафаэлла, рыцарь ордена Паларос. Мы уже встречались, помните?

«Нет, совсем не помню! Встречались?  Наверное, это было до моего попадания в это тело», — подумала Эванджелин.

— Я был там, когда случился пожар. И ещё я сопровождал командора, когда он посещал поместье Рохансон! Командор не разрешил мне войти и поздороваться с вами.

— Значит, мы знакомы лишь заочно, —  улыбнулась Эванджелин. —  Если бы ты знал меня раньше, вряд ли бы вёл себя так дружелюбно.

Даже после короткого разговора Эванджелин поняла, почему Габриэль оставил Рафаэллу с монахиней.  Этот неугомонный и жизнерадостный паладин буквально высасывал всю энергию.

Весёлый и энергичный помощник главного героя…  Наверное, он играет роль свахи, давая советы  замкнутому и неискушённому в любовных делах Габриэлю.

Иногда он, конечно, будет ляпать что-нибудь невпопад, подставляя Габриэля и вызывая гнев читателей.  Типичный персонаж второго плана.

— Я так рад наконец-то познакомиться с вами!

Теперь понятно, почему Рафаэлла так к ней липнет. Габриэль влюбился не в героиню, а в неё! Вот он и пытается ей угодить.  Какой преданный помощник.

—  Приятно познакомиться, —  хладнокровно ответила Эванджелин.

«Но, извини, у меня нет никакого желания крутить роман с книжным персонажем!  Прости, Рафаэлла, что лишаю тебя смысла существования!»

Она постаралась ответить как можно более отстранённо, но Рафаэлла, похоже,  ничего не заметил.

— Вы приехали по просьбе командора? Спасибо вам большое!  А вы уже осмотрели наш Храм? Он такой величественный и прекрасный!  Я, когда увидел его впервые, просто потерял дар речи. Да что там говорить, я до сих пор им восхищаюсь!

Рафаэлла продолжал щебетать без умолку.  Он что, совсем ничего не боится? Или он так усердно служил в ордене, что не слышал о дурной славе Эванджелин?  После её  попадания в это тело,  Канна была единственной, кто общался с ней без страха и подобострастия.

Не выдержав, Юриэль прервал Рафаэллу:

— Сэр Рафаэлла, разве вы не должны быть в приёмной? Куда вы направляетесь?

— А, командор велел мне проводить монахиню.

— Тогда не заставляйте её ждать и поторопитесь.

— Хе-хе, я просто так рад был встрече…

Получив выговор, Рафаэлла смущённо почесал затылок.  Попрощавшись,  они, наконец,  собрались разойтись, но Рафаэлла вдруг остановился.

— Кстати,  монахиня, кажется, работала в поместье Рохансон.  Вы её помните?

— Сэр Рафаэлла, это невежливо! — одёрнул его Юриэль.

«Работала в поместье Рохансон?  Лицо кажется знакомым…»  Эванджелин хотела рассмотреть монахиню поближе, но та отшатнулась, словно от огня.  Она дрожала всем телом, опустив голову, и, казалось, вот-вот упадёт на колени.

— Ты работала в поместье Рохансон? — спросила Эванджелин.

— …Да, — еле слышно ответила монахиня.

Голос её был тихим и дрожащим, словно её заставили говорить под дулом пистолета.  Эванджелин поняла, что бывшая служанка просто до смерти напугана.  Она работала в поместье и знала, на что способна Эванджелин.

Наверняка она сбежала оттуда, не выдержав издевательств.  Впрочем, это и неудивительно. Слуги в поместье Рохансон до сих пор тряслись от страха при одном её виде.

— Как тебя зовут?

— Вы… Вы не знаете моего имени?

— У меня амнезия, — напомнила Эванджелин.

Вот для чего нужна была эта  выдуманная амнезия.  Если бы она просто притворялась прежней Эванджелин, рано или поздно её обман раскрылся бы.

— …Дейзи, — прошептала монахиня.

«Дейзи…  Никогда не слышала этого имени.  Наверное, она уволилась ещё до моего появления», — подумала Эванджелин.

— Ты ушла из-за меня? — тихо спросила она, стараясь не привлекать внимания окружающих.  Она говорила одними губами, почти беззвучно.

Дейзи молчала.  Она не могла сказать «нет», значит, всё было именно так.  Вот, до чего довела людей Эванджелин! Бедная девушка до сих пор дрожит, как осиновый лист.

— Ты, наверное, очень боялась, —  сказала Эванджелин.

Хотя она и не была виновата,  ей стало жаль девушку.  Но это сожаление было скорее  попыткой успокоить собственную совесть.

Дейзи и не подозревает, что в теле Эванджелин другая душа.  Даже если Эванджелин потеряла память, это не снимает с неё ответственности за прошлые грехи.

Но  она не может просто стоять и ничего не делать. Чтобы избавиться от клейма злодейки, нужно действовать,  и неважно, как это будет выглядеть со стороны.

«Заглуши свою совесть!  Она всего лишь книжный персонаж!  Твоя жизнь важнее!» — приказала себе Эванджелин.

— Ты до сих пор меня боишься? — спросила она.

Похоже, что да… Дейзи не поднимала глаз и  вся сжалась от страха.

— Не бойся. Я могу тебя вознаградить, —  сказала Эванджелин. —  Если пообещаешь никому обо мне не рассказывать.

Она злодейка, и  искренние извинения сейчас разрушат её образ.  Лучше откупиться деньгами.  У Эванджелин  нет ничего, кроме денег.  Заодно  и попросит  держать язык за зубами.

Но реакция Дейзи была странной. И без того бледная, она стала белой, как полотно.  «Нет, только не падай в обморок!  Это ещё больше ухудшит мою репутацию!» Что с ней такое?  Подождите…  Неужели…?

— Ты уже кому-то рассказала?

…Похоже, что да.  А Эванджелин-то думала, что это сцена раскаяния злодейки и её примирения с жертвой!  Неужели это ловушка?  Способ ещё больше очернить Эванджелин?

— Кому ты рассказала?

«Чёрт!  Эванджелин и так пользуется дурной славой, но  сейчас они в Храме,  полном священников и паладинов.  Её и так обвиняют в причастности к смерти Донау, а если всплывут её прошлые грехи,  её  назовут не просто злодейкой, а настоящей ведьмой!»

«Это, конечно,  расплата за её поступки, но почему я должна за неё расплачиваться?!»

— …Сэр Габриэль знает, — прошептала Дейзи.

«Фух…  Пронесло».  К счастью, это Габриэль. Он влюблён в неё и  не станет ей вредить.  Если бы об этом узнали фанатики, помешанные на картине Донау,  её бы тут же объявили врагом народа.

«Или нет?  Что, если Габриэль  разочаруется в ней, узнав правду?  Он главный герой, и  она ничего не сможет с этим поделать».

«Ладно,  разберёмся с этим потом. Сейчас нужно встретиться с Габриэлем  и оценить ситуацию.  Я не прячусь от проблем,  нет-нет».

Пока Эванджелин рисовала в воображении мрачные картины будущего,  позади неё наконец-то появился Желе.  Сколько можно было плестись?  И,  хотя он так упирался,  сейчас он  держал все десять флаконов  в одной руке,  словно это  пушинки,  да ещё и  изящно,  кончиками пальцев,  как официант!  Вот видишь,  не такие уж они и тяжёлые!

— О, ты… —  начал было Желе,  удивлённо глядя на Дейзи.

Что такое? Откуда они знакомы?

Дейзи побледнела ещё сильнее, чем при виде Эванджелин.  «Что же она такого натворила, что  боится  Желе больше, чем меня?»

— Я… Я пойду, —  пробормотала Дейзи,  опустив глаза и  пытаясь уйти.

Эванджелин непроизвольно схватила её за запястье.

— Ай! — вскрикнула Дейзи.

«Прости!  Я, кажется,  слишком сильно сжала».  Эванджелин ослабила хватку и  переместила руку  с запястья на ладонь.

Рука Дейзи оказалась неожиданно тёплой.  Она  попыталась высвободиться,  но  Эванджелин не отпускала.

— Если тебе что-то от меня нужно, приходи. Я помогу, —  сказала она.

Конечно,  этим  не искупить вины Эванджелин.  Это всего лишь  попытка  заглушить  совесть и  избежать участи злодейки.

Эванджелин отпустила руку Дейзи, и та спрятала её за спину.

— Монахиня! Позвольте мне вас проводить! — воскликнул Рафаэлла.

— Не нужно! Стоянка для карет совсем рядом, —  ответила Дейзи.

— Ну да, но…

Дейзи  так настойчиво отказывалась от его помощи, что Рафаэлла  в конце концов махнул рукой и  с досадой посмотрел ей вслед.

— Ушла, —  сказал он.

— Да уж.  Ну как,  вам удалось поговорить?  Я  закрыл уши,  чтобы не подслушивать, —  сказал Юриэль.

— Не очень. Она не горела желанием со мной общаться. Да я и сама её не помню.

—  Не помните?  Ну да,  я бы тоже не смог узнать всех слуг в своём доме, —  рассмеялся Рафаэлла.

Он  улыбался  добродушно,  но  что-то  в  этой  улыбке  казалось  Эванджелин  подозрительным.

----------

Том 1 Глава 22

Дейзи вела себя странно:  вдруг оборвала разговор и убежала.  Разве в таких случаях не принято спрашивать о причине?  И  эти  слова  про  «защиту  прайвеси»…  Слишком  нарочито,  слишком  подозрительно.

Может,  он  скрывает  свои  истинные  намерения?  Сейчас  он  притворяется  дружелюбным,  но  стоит  Габриэлю  посчитать  её  врагом,  и  Рафаэлла  первым  бросится  её  уничтожить.  От  этой  мысли  улыбка  паладина  показалась  Эванджелин  зловещей.  Она  всегда  недолюбливала  таких  вечно  улыбающихся  людей.

— А… этот молодой господин? —  спросил  Рафаэлла,  указывая  на  Желе.

Желе  испуганно  посмотрел  на  Эванджелин,  словно  спрашивая,  что  ему  ответить.

И  что  же  сказать?  «Это  мой  запасной  вариант  для  романа?  Волшебный  оборотень?  Мой  домашний  питомец?»

— Мой  телохранитель, —  ответила  Эванджелин.

— А!  Рыцарь!  Я  не  заметил  меча  у  него  на  поясе.

«Точно!  Какой  меч?  Желе  —  маг-оборотень.  Он  использует  магию  и  свои  когти  вместо  меча».  Нужно  было  придумать  что-нибудь  поубедительнее.  Как  теперь  выкручиваться?  Пока  Эванджелин  размышляла,  Желе  пренебрежительно  пожал  плечами.

— Ну…  я  и  без  меча  отлично  справляюсь.

Он  ответил  с  таким  апломбом,  что  Эванджелин  даже  загордилась  им.  Рафаэлла  посмотрел  на  флаконы  с  святой  водой,  которые  Желе  легко  держал  в  одной  руке,  и  одобрительно  кивнул.  Похоже,  хвастовство  Желе  произвело  на  него  впечатление.

— Вы  идёте  в  приёмную  ордена?  Тогда  я  провожу  вас.

Рафаэлла  и  Юриэль  пошли  вперёд.  Эванджелин  и  Желе  неспешно  следовали  за  ними.

— Откуда  ты  знаешь  Дейзи? —  спросила  Эванджелин.

— Кого?  А,  эту  монахиню?  Хм…  мы  как-то  помогли  друг  другу.

— Ты  её  не   обижал?

— Нет,  конечно!  Я  же  сказал,  помог  ей.  Мы  вместе  сбежали.

Желе  обиженно  набурчал  что-то  про  то,  что  это  его  обижали.  Похоже,  он  не  хотел  говорить  открыто  при  посторонних.

Но  Эванджелин  и  так  всё  поняла.  Когда  она  встретила  Желе  впервые,  он  был  тяжело  ранен.  Как  оборотень  мог  получить  такие  раны?  И  он  сказал,  что  они  вместе  сбежали…

Всё  ясно.  Дейзи  и  Желе  были  в  плену  у  работорговцев  и  вместе  сбежали!  Вот  почему  Дейзи  так  испугалась,  увидев  Желе  —  он  напомнил  ей  об  этом  кошмаре.  Это  называется  посттравматическим  стрессовым  расстройством.

«Значит,  Желе  не  запасной  вариант  для  романа,  а  часть  второй  пары?  Ближе  к  концу  он  переключится  с  Канны  на  Дейзи.  И  там  тоже  я  —  злодейка.  Почему  в  этой  истории  две  пары,  а  злодейка  —  одна?»

— Я  хорошо  заместил  следы, —  добавил  Желе.

Он  даже  расправился  с  работорговцами.  Молодец!  Эванджелин  погладила  его  по  голове  в  знак  одобрения.

Рафаэлла,  заметив,  что  они  отстали,  остановился  и  подождал  их.  Когда  они  подошли  ближе,  он  посмотрел  на  Эванджелин  с  таким  видом,  словно  увидел  что-то  непотребное.  Ещё  бы!  Его  командор  ухаживает  за  этой  женщиной,  а  она  ласкает  какого-то  постороннего  мужчину.

— Вы,  кажется,  очень  близки  со  своим  телохранителем…? —  спросил  он  с  натянутой  улыбкой.

«Это  потому,  что  Желе  —  мой  питомец…  Он  обычно  ходит  в  облике  волка…»  Эванджелин  не  стала  договаривать.  Она  не  хотела,  чтобы  её  приняли  за  работорговца,  издевающегося  над  животными.

— Вовсе  нет, —  отрезала  она.

Она  не  собиралась  крутить  роман  с  Габриэлем,  но  ей  нужно  было  сохранить  его  благосклонность.  Вот  она  и  притворялась.  Кто  бы  мог  подумать,  что  она  будет  играть  в  любовные  игры  в  мире  романтической  фантастики…

***

Рафаэлла  наблюдал  за  Эванджелин  и  Дейзи.  Он  делал  вид,  что  беседует  с  Юриэлем  о  пустяках,  и  любой  посторонний  поверил  бы  в  его  искренность.  Но  Юриэль  был  слишком  доверчив  и  не  замечал  ничего  подозрительного.

Рафаэлла  знал  гораздо  больше,  чем  другие  рыцари  ордена,  не  считая  Габриэля.  Если  бы  Рафаэлла  был  так  прост  и  наивен,  как  казалось,  Габриэль  никогда  бы  не  сделал  его  своим  заместителем.

Рафаэлла  видел  тело  Донау  и  странные  символы  на  нём.  Он  знал  о  магическом  круге  и  после  визита  в  поместье  Рохансон  начал  изучать  древние  заклинания.

Именно  Рафаэлла  записал  показания  Дейзи  и  передал  их  Габриэлю.

На  первый  взгляд  в  показаниях  не  было  ничего  странного.

Дейзи  видела,  как  священник  Берга  призвал  некое  существо.  Оно  было  похоже  на  демона.  Жертвы  этого  демона  были  с  перерезанным  горлом,  которое  затем  было  сшито.  Они  выглядели  как  живые,  и  только  тонкий  красный  шрам  на  шее  выдавал  их  истинную  природу.

Вот  почему  Дейзи  так  испугалась,  увидев  Канну,  служанку  Эванджелин  Рохансон.

Честно  говоря,  глядя  на  эту  Канну,  можно  было  поверить,  что  она  —  живой  мертвец.  В  конце  концов,  сама  Эванджелин  вернулась  с  того  света.

«Но  на  шее  Эванджелин  Рохансон…»

На  шее  Эванджелин  не  было  никаких  шрамов.

Злодеяния,  о  которых  рассказала  Дейзи,  были  чудовищны.  Священник  Берга  так  долго  оставался  безнаказанным  благодаря  затворническому  образу  жизни  в  отдалённом  монастыре  и  покровительству  своей  семьи.  Как  же  так,  священнослужитель,  получивший  благословение  богини  Раэль,  совершал  такие  ужасные  вещи!

Остальные  преступления  Берга  всплывут,  когда  его  арестуют  и  начнут  допрашивать.

Но  в  показаниях  Дейзи  было  нечто  неуловимо  странное.

Больше  всего  Рафаэллу  смущало,  как  Дейзи  удалось  сбежать  после  того,  как  она  стала  свидетельницей  призыва  демона.

Вряд  ли  Берга  отпустил  бы  её  живой,  зная,  сколько  она  видела.  Как  же  ей  удалось  сбежать?

— Юриэль,  можно  ли  сбежать  из  хорошо  охраняемого  места,  где  тебя  постоянно  наблюдают?

— Из  тюрьмы?  Нет,  конечно,  из  тюрьмы  бежать  нельзя.

— …Я  не  про  тюрьму.  Например,  из  монастыря.

Юриэль  не  понимал,  зачем  кого-то  запирать  в  монастыре  и  охранять,  но  он  постарался  ответить  на  вопрос  Рафаэллы:

— Выпрыгнуть  из  окна?  Если  залезть  на  дерево,  можно  спрыгнуть  с  третьего  этажа  без  травм.

— …Спасибо, —  отозвался  Рафаэлла,  хватаjąc  себя  за  голову.  Совет  Юриэля  был  совершенно  бесполезен.  Дейзи  не  смогла  бы  сбежать  таким  способом.

Рафаэлла  снова  сосредоточился  на  разговоре  Эванджелин  и  Дейзи.

“———.”

“Вы…  Вы  не  знаете  моего  имени?”

“—————————.”

“…Дейзи.”

Странное  ощущение.  Они  явно  разговаривали,  но  Рафаэлла  не  слышал  голоса  Эванджелин.  Более  того,  она  даже  не  шевелила  губами.  И  тем  не  менее,  было  очевидно,  что  она  говорит.

Дейзи,  судя  по  всему,  слышала  её  прекрасно  и  отвечала  на  её  вопросы.

Рафаэлле  оставалось  лишь  догадываться  о  содержании  их  разговора  по  репликам  Дейзи.

Похоже,  Эванджелин  Рохансон  действительно  не  помнит  Дейзи.  А  ведь  Дейзи,  давая  показания,  вела  себя  так,  словно  перенесла  тяжёлую  психологическую  травму.

«Леди  Эванджелин  вернулась  к  жизни?  Не  знаю,  откуда  вы  это  слышали,  но  это  правда.  Все,  кто  был  на  похоронах,  видели…  как  мёртвая  девушка  ожила».

«Священник,  который  проводил  похороны,  покончил  с  собой?  Ничего  удивительного».

«Я  видела,  как  леди  рисовала  магический  круг.  Она  сказала,  что  хочет  призвать  ангела?  Ангела?  Вы  бы  так  не  говорили,  если  бы  видели  его  сами».

И  то,  что  она  видела  в  поместье  Рохансон…

Дейзи  утверждала,  что  видела,  как  Эванджелин  призвала  некое  существо.  Судя  по  тому,  что  произошло  с  Берга,  это  тоже  был  демон.

«В  поместье  Рохансон  слишком  много  глаз.  Поэтому  я  ушла  в  монастырь».

Она  сбежала  в  монастырь,  чтобы  скрыться  от  наблюдения.  Везде  она  оказывалась  втянута  в  какие-то  тёмные  дела.  Не  везёт  ей.

Что  же  имела  в  виду  Дейзи  под  «глазами»?  Просто  большое  количество  людей?  Или  все  слуги  в  поместье  Рохансон  так  же  преданы  Эванджелин,  как  сёстры  Ханна  и  Канна?

Габриэль  хотел  расспросить  её  об  этом,  но  Дейзи,  увидев  Ханну  и  Канну,  замолчала.

Командор  велел  Рафаэлле  проводить  Дейзи,  надеясь,  что  он  сможет  выведать  из  неё  что-нибудь  полезное.  Но  Дейзи  молчала  всю  дорогу,  и  Рафаэлла  вернулся  ни  с  чем.

Встреча  с  Эванджелин  Рохансон  была  неожиданной  удачей.  Дейзи  была  сильно  взволнована,  увидев  её.

Рафаэлла  намеренно  подвёл  Дейзи  к  Эванджелин,  надеясь,  что  они  скажут  что-нибудь  важное.  Но  он  не  мог  расслышать  слов  Эванджелин.

«…Сэр  Габриэль  знает».

Похоже,  Дейзи  в  панике  призналась,  что  дала  показания  против  Эванджелин.  Она  назвала  имя  командора,  значит,  она  рассказала  ему  всё.

Вышло  только  хуже.  Так  было  до  тех  пор,  пока  не  появился  этот  мужчина.

Мужчина  с  чёрными  волосами  и  золотыми  глазами.  Он  двигался  плавно  и  неспешно,  как  хищник,  выслеживающий  добычу.  Он  встал  позади  Эванджелин,  словно  охраняя  её.

— Кто  это? —  спросил  Юриэль.

— Это  мистер  Желе,  спутник  леди  Рохансон, —  ответил  Рафаэлла.

Рафаэлла  с  недоумением  посмотрел  на  Юриэля.  У  него  разболелась  голова  от  того,  что  его  коллега  воспринял  эту  шутку  всерьёз  и  даже  назвал  этого  странного  типа  «мистером».

— Он  такой…  молчаливый  и  серьёзный, —  сказал  Юриэль.

— Кто?  Этот  Желе?

— Да.  Пока  леди  молилась,  он  не  произнёс  ни  слова.

«И  она  была  с  ним  наедине?  Конечно,  сама  Эванджелин  Рохансон  гораздо  опаснее…  Но  зачем  командор  оставил  её  с  этим  подозрительным  типом  и  доверчивым  Юриэлем?» —  подумал  Рафаэлла  с  досадой.

----------

Том 1 Глава 23

— Серьёзный?  Да он же  выглядит как  типичный хулиган!  Где он увидел серьёзность? —  подумала Эванджелин, наблюдая, как Желе вальяжно подошёл к ней и встал позади.  Увидев Дейзи, он удивлённо вскинул брови.

— Ого!  Это ты?

Дейзи, узнав Желе, побледнела ещё сильнее.

— Я… я пойду, —  пробормотала она и, пятясь, бросилась бежать.

Рафаэлла растерянно крикнул ей вслед:

— Монахиня! Подождите!

— Всё в порядке! Стоянка карет совсем рядом! —  крикнула Дейзи в ответ.

До стоянки было рукой подать.  Рафаэлла решил, что  не  стоит  преследовать  её,  —  вряд  ли  он  смог  бы  узнать  от  неё  что-то  новое.

— Ушла, —  констатировал он.

Затем он  отошёл  в  сторону,  делая  вид,  что  показывает  Эванджелин  дорогу,  но  на  самом  деле  стараясь  не  мешать  ей  разговаривать  с  Желе.  Всё  его  внимание  было  сосредоточено  на  них.

— Кого?  А,  эту  монахиню?  Хм…  мы  как-то  помогли  друг  другу.

— Нет,  конечно!  Я  же  сказал,  помог  ей.  Мы  вместе  сбежали.

— Я  хорошо  заместил  следы.

Рафаэлла  снова  не  слышал  слов  Эванджелин.  Но  даже  этого  обрывочного  разговора  было  достаточно,  чтобы  он  понял  главное.

Мужчина  ответил  на  вопрос,  который  он  задал  Юриэлю.

Этот  мужчина  помог  Дейзи  сбежать  из  монастыря.  И  он  же  притворяется  телохранителем  Эванджелин.

Эванджелин  не  знала  о  существовании  Дейзи.  Дейзи  же  знала  и  Эванджелин,  и  о  магическом  круге.  Поэтому  она  и  узнала  ритуал  Берга.  Но  её  побег  организовал  телохранитель  Эванджелин  Рохансон,  которая  якобы  не  знала  Дейзи.

Он  сделал  это  из  добрых  побуждений?  Но  что  он  делал  в  монастыре?  Как  он  туда  попал?

Голова  Рафаэллы  шла  кругом  от  попыток  найти  логическое  объяснение  всему  этому.

Внезапно  до  них  донесся  шум  и  крики.  Рафаэлла,  напряжённо  вслушивавшийся  в  разговор  Эванджелин  и  Желе,  первым  обратил  на  это  внимание.

— Пожар!  Пожар!

— Рыцарь!  Помогите!

— Нет!

Эти  крики  резали  слух,  нарушая  тишину  и  покой  Храма.  Юриэль,  не  раздумывая,  бросился  на  помощь.  Рафаэлла  хотел  последовать  за  ним,  но  остановился,  взглянув  на  Эванджелин  и  Желе.  Что  делать  с  ними?  Он  не  мог  оставить  их  здесь.

— Пойдёмте, —  сказала  Эванджелин,  словно  прочитав  его  мысли.

Рафаэлла  кивнул  и  побежал  вслед  за  Юриэлем.  Пожар?  Снова  пожар?  Его  охватило  странное  чувство  дежавю.

Он  бежал  на  звуки  криков,  не  разбирая  дороги.  И  лишь  оказавшись  на  месте,  он  понял,  где  находится.

Люди  стонали  и  кричали  от  боли.  Никто  не  был  ранен,  но  их  крики  были  полны  ужаса.  Все  они  смотрели  в  одну  точку.  Рафаэлла  последовал  за  их  взглядом.

Картина  горела.  «Судный  день»  Джима  Нопеди,  на  котором  был  изображён  Донау  Блу,  был  охвачен  пламенем.  Огонь,  который  должен  был  уничтожить  мир  на  картине,  теперь  пожирал  её  саму.

Рафаэлла  испытал  облегчение,  поняв,  что  никто  не  пострадал.  Но  вид  людей,  охваченных  паникой,  вызывал  у  него  мурашки  по  коже.  То  же  самое,  судя  по  всему,  чувствовал  и  Юриэль,  который  прибыл  на  место  первым.  Он  стоял  рядом,  молча  наблюдая  за  происходящим.

Люди,  корчась  от  боли,  заметили  Рафаэллу.  Они  поползли  к  нему  на  коленях,  хватаясь  за  его  ноги.

— Рыцарь,  потушите  огонь!

— Рыцарь,  картина  горит!  Горит!

Они  молили  его  о  помощи,  и  Рафаэлла  понял,  чего  они  хотят.  Они  хотели,  чтобы  он  спас  картину.

«А  стоит  ли?»

Нужно  ли  тушить  пожар?  Может,  когда  картина  сгорит,  эти  люди  придут  в  себя?

Эта  мысль  остановила  Рафаэллу.  Юриэль,  кажется,  тоже  колебался.  И  в  этот  момент  они  услышали  шаги.

«Эванджелин  Рохансон?»  —  подумал  Рафаэлла.  Но  вместо  неё  он  увидел  знакомую  фигуру  с  длинными  золотистыми  волосами.

— Мишель?

— Чёрт!  Почему  он  здесь?  Я  же  запер  его  в  комнате!

Рафаэлла  хотел  остановить  Мишеля,  но  люди,  цеплявшиеся  за  него,  мешали  ему  двигаться.

Увидев  доспехи  паладина  на  Мишеле,  они  с  новой  силой  начали  молить  о  помощи:

— Рыцарь,  спасите  картину!

Рафаэлла  понял,  что  Мишель  послушается  их.  Он  схватил  горящую  картину  голыми  руками.  Пламя  обожгло  ему  ладони,  но  он  не  отпускал  картину,  пытаясь  потушить  огонь.  Сумасшедший!  Ему  же  больно!

Рафаэлла  оттолкнул  людей,  цеплявшихся  за  него.  Он  не  хотел  применять  силу,  но  он  не  мог  допустить,  чтобы  Мишель  сгорел  заживо.

— Мишель!  Очнись!  Брось  картину!

Пламя  продолжало  пожирать  холст.  От  картины  осталась  лишь  половина.  Кожа  Мишеля  покрылась  волдырями,  огонь  перекинулся  на  его  одежду.  Рафаэлла  понял,  что  если  он  немедленно  не  что-нибудь  не  предпримет,  Мишель  погибнет.  Он  схватил  его  за  руку  и  потащил  прочь  от  огня,  увлекая  за  собой  и  тех,  кто  продолжал  держаться  за  него.

— Что  здесь  происходит? —  раздался  спокойный  голос.

Этот  голос  словно  доносился  из  могилы.  Жар  отступил,  и  Рафаэллу  бросило  в  дрожь.  Он  почувствовал,  что  кто-то  смотрит  ему  в  спину.  Что-то  огромное  и  зловещее.

Эванджелин  Рохансон  неторопливо  шла  через  этот  ад.  Люди,  окружавшие  Рафаэллу,  застыли,  словно  окаменев,  глядя  на  неё.  Их  стоны  и  крики  стихли.

Они  стояли  неподвижно,  словно  загипнотизированные,  и  Эванджелин  беспрепятственно  добралась  до  Мишеля.

Мишель  смотрел  на  неё  снизу  вверх,  прижимая  к  себе  горящую  картину.  И  в  этот  момент  Рафаэлла  стал  свидетелем  рождения  нового  фанатика.

Белоснежная  кожа,  пылающие  красные  глаза  —  единственное  яркое  пятно  на  этом  бледном  лице.  Что  увидел  Мишель  в  глазах  Эванджелин?  Восторг?  Ужас?  Благоговение?  Никакие  слова  не  могли  описать  ту  гамму  чувств,  которая  отражалась  в  его  взгляде.

Эванджелин  щёлкнула  пальцами,  и  Желе,  мгновенно  поняв  её,  подал  ей  флакон  с  святой  водой.  Эванджелин  откупорила  его  и  вылила  воду  на  Мишеля.

Один  флакон,  второй…  она  лила  воду  до  тех  пор,  пока  пламя  не  потухло.

Огонь,  пожиравший  Мишеля,  исчез  так  же  внезапно,  как  и  появился.  В  наступившей  тишине  было  слышно  лишь  капанье  воды.  Мишель  был  мокрым  с  головы  до  ног,  словно  вынырнул  из  реки.  Капли  воды  стекали  с  его  волос  на  пол.

Промокший  до  нитки  Мишель  потерял  сознание  и  рухнул  на  землю.

— Сэр  Мишель! —  крикнул  Юриэль,  бросаясь  к  нему.

Он  подхватил  бесчувственное  тело  Мишеля.  Лицо  паладина,  несмотря  на  обморок,  выражало  блаженное  спокойствие.

Эванджелин  вырвала  из  рук  Мишеля  обгоревший  кусок  картины.  От  неё  остался  лишь  магический  круг.

Эванджелин  бросила  обгоревший  клочок  бумаги  Желе.

— Лови!

Желе  ловко  поймал  его.  Вся  эта  сцена  казалась  Рафаэлле  нереальной.

Остальные  продолжали  стоять  неподвижно,  словно  манекены.  Если  бы  они  плакали,  кричали,  проявляли  какие-либо  эмоции,  это  не  было  бы  так  жутко.

— Я  полила  его  святой  водой,  так  что  лечение  ему  не  потребуется, —  спокойно  сказала  Эванджелин.  Она  стояла  посреди  этого  хаоса,  словно  статуя,  —  единственный  островок  спокойствия  в  бушующем  море.

***

«Вот это да…  У  них  тут  с  моралью  и  этикой  совсем  плохо!  Я  так  устала,  что  руки-ноги  не  держат».

Внезапно  Юриэль  куда-то  побежал,  а  Рафаэлла  с  такой  тоской  посмотрел  ему  вслед,  что  Эванджелин  разрешила  ему  уйти.  И  он  тут  же  помчался  за  Юриэлем.

Они  бежали  так  быстро,  что  Эванджелин  не  смогла  бы  их  догнать.  Она  пошла  в  том  направлении,  которое  указал  ей  Желе.  Оборотни,  как  и  все  собачьи,  обладают  отличным  нюхом.

Добравшись  до  места,  Эванджелин  увидела  невероятную  картину.

Люди  стояли  и  смотрели,  как  горит  человек,  и  никто  даже  не  пытался  ему  помочь!  Они  напоминали  зевак,  которые  вместо  того,  чтобы  вызвать  пожарных,  снимают  происшествие  на  телефон  для  социальных  сетей.  Но  у  них  же  даже  телефонов  нет!

Когда  горел  дом  Донау,  они  тоже  просто  стояли  и  смотрели.  И  сейчас  они  спокойно  наблюдают,  как  горит  заживо  человек?  У  них  совсем  нет  совести!

— Что  здесь  происходит?

Серьёзно?  Она  спрашивает,  что  здесь  происходит?  Человек  горит!  И  огонь  может  перекинуться  на  других!  Нужен  огнетушитель!  Хотя…  откуда  здесь  взяться  огнетушителю?

Тогда  вода!  Где  же  взять  воды?  Эванджелин  помнила,  что  во  дворе  Храма  есть  фонтан.  Но  где  взять  воду  сейчас?  Она  огляделась  по  сторонам  и  увидела  флаконы  в  руках  Желе.  «Эврика!»

Она  подбежала  к  нему  и  вырвала  один  из  флаконов.  Открыв  его,  она  начала  лить  святую  воду  на  огонь.  Но  горлышко  флакона  было  слишком  узким,  и  вода  текла  тонкой  струйкой.  «Это  же  просто  ручеёк!»  —  с  досадой  подумала  Эванджелин.  Желе,  поняв  её  недовольство,  открыл  ещё  один  флакон  и  протянул  ей.

Она  вылила  на  огонь  около  шести  флаконов,  и  пламя,  наконец,  потухло.  К  счастью,  это  была  святая  вода,  и  она  действовала  быстрее,  чем  обычная.

«Фух…  Пронесло».  Эванджелин  почувствовала,  как  её  отпускает  напряжение.  Человек,  которого  она  только  что  спасла  от  огня,  смотрел  на  неё  влажными  глазами.  Он  был  промокшим  насквозь.  «Он  выглядит  как  промокший  котёнок»,  —  подумала  Эванджелин.  —  Извини!  Но  лучше  промокнуть,  чем  сгореть  заживо,  правда?»

— Сэр  Мишель!

Похоже,  он  потерял  сознание.  Юриэль  подхватил  его  падающее  тело.  Рафаэлла  смотрел  на  Эванджелин  с  неодобрением.  «Ну  и  что?  Я  же  потушила  огонь!  За  что  меня  так  ругать?»  Даже  Желе  смотрел  на  неё  с  укором,  и  Эванджелин  поспешила  отвести  взгляд.

«Ну  и  ладно!  Я  ничего  плохого  не  сделала!»  Она  решила  вести  себя  ещё  более  нагло  и  даже  немного  похвастаться.  Они  что,  думают,  она  просто  водой  его  облила?  Это  же  святая  вода!

— Я  полила  его  святой  водой,  так  что  лечение  ему  не  потребуется, —  заявила  она  с  важным  видом.

----------

Том 1 Глава 24

Рьяно доказывала свою невиновность. Это же не просто вода, а дорогущая святая вода! Как от неё можно пострадать?! Наоборот, любые раны должны были мгновенно затянуться! В общем, я не виновата, что он в обморок упал!

Только после того, как Мишель отключился, служители храма, наконец, заметили суматоху и сбежались к нам. Оценивая ситуацию, они переводили взгляд с обугленной картины на мокрого и без сознания Мишеля, а затем на меня. Выслушав объяснения Рафаэллы, священники поблагодарили её, склонив головы.

Самый старший из них, с добрым и серьёзным лицом, начал наводить порядок. Затем он подошёл ко мне.

— Леди Рохансон, мы искренне благодарны вам за спасение рыцаря нашего храма. Мы, конечно же, возместим вам стоимость святой воды, использованной для тушения пожара.

— С благодарностью приму.

Фух, пронесло! А я уж думала, деньги на ветер выбросила. Конечно, не совсем на ветер, раз человека спасла… Но всё равно хорошо, что пополнят запасы. Видно, не зря говорят: добро добром возвращается.

— Остальные прихожане, похоже, в шоке. Мы проводим их в комнату отдыха.

В каком ещё шоке? Они же, как истуканы, глазели на горящего человека, ничем не пытаясь помочь. Проглотив раздражение, я кивнула.

Закончив со мной, добродушный старец подошёл к Рафаэлле и начал что-то шептать ей на ухо. Так тихо, что я ничего не расслышала. И почему мне кажется, что он то и дело поглядывает в мою сторону? Неужели сплетничают обо мне?

Нет, быть такого не может… С подозрением уставилась на них. Я же рядом стою, как можно при мне шептаться?!

Мой пристальный взгляд, видимо, возымел действие. Рафаэлла кашлянула и сменила тему.

— Епископ, прошу прощения, но можем ли мы откланяться? Мишелю нужно как можно скорее прилечь. Да и сэр Юриэль, должно быть, устал.

Так, значит, это не просто старец, а епископ! Высокопоставленная особа! Немудрено, что он так легко согласился возместить мне расходы на святую воду. Интересно, сколько она стоит?

— Ах да, как же я не подумал. Оставьте всё здесь, я сам разберусь. Ступайте. Леди Рохансон должна получить святую воду, поэтому она пойдёт со мной…

— Нет, леди тоже должна идти с нами. Командир хочет поговорить с ней. Святую воду я вам передам позже. Не стоит епископу беспокоиться по таким пустякам, просто скажите, куда её принести.

Рафаэлла быстро и решительно отказалась. Верно, мне нужно к Хенне и Канне. Я кивнула в знак согласия. Девчонки и так долго меня ждали.

Но разве не лучше сейчас забрать святую воду? А если я потом приду за ней, а меня за воровку примут? Епископ же может забыть, что обещал её мне. Хм… Задумавшись, я посмотрела на Джелли.

— Я?

— Сходи за святой водой и отнеси её в карету.

— А, так вы меня специально взяли, чтобы гонять туда-сюда?!

Ну что за ерунда? За кого ты меня принимаешь?! И вообще, это из-за тебя у меня дома святая вода закончилась! Твои раны лечила!

— Прекрати ныть и делай, что говорят.

— Ладно… — проворчал Джелли, поджав хвост.

— Я отправлю с вами своего телохранителя, — с явной неохотой произнёс епископ.

— Тогда всё решено? Мы можем идти? — спросила Рафаэлла, и Юриэль подхватил Мишеля на руки. Я невольно залюбовалась, как этот хрупкий на вид парень с лёгкостью поднял здоровяка. В этот момент Рафаэлла подошла ко мне. И чего это она вдруг любезничает? Только ведь смотрела как на пустое место!

— …Простите, что не поблагодарила вас сразу. Спасибо, что спасли Мишеля. Он хоть и без сознания, но благодаря святой воде у него ни царапины. Мы вам очень благодарны.

Рафаэлла мялась и нервно теребила подол платья, прежде чем выдавить из себя слова благодарности. Её голос был таким робким, что мне стало стыдно за свою прежнюю грубость. Ладно, признаю, немного тронута.

— Благодарю вас, миледи, —  добавил Юриэль.  Даже с Мишелем на спине он без труда поклонился. Правда, с длинных волос Мишеля на него капала святая вода. Не промочил ли он спину?..  Сама не знаю, почему меня это так беспокоит.

— Вы уверены, что Джелли справится один?

Что, боишься, что ему тяжело будет? Сам вон человека тащит, а за Джелли переживает!

— С Джелли всё будет в порядке.

Он же не простолюдин какой-то, а самый настоящий вервольф, и, скорее всего, будущий фаворит!

— Миледи, вы правильно сделали, что отправили… своего телохранителя. Вам лучше не сближаться с епископом. Он только с виду такой добродушный, на самом деле у него скверный характер.

Оглянувшись, я увидела, что епископ с хмурым видом смотрит на Рафаэллу. Где та доброта, что была всего пару минут назад? Что случилось? В нашем разговоре вроде бы ничего оскорбительного не было… Хотя…  Одна догадка у меня есть.

Наверное, он обиделся, что Рафаэлла ушла, не спросив его разрешения. Высокопоставленные лица очень трепетно относятся к подобным вещам. Не ожидала, что епископ окажется таким занудой.

***

Когда шум стих, народ снова начал стекаться к месту происшествия. Видимо, кто-то из священников сбегал за епископом. Вместе со служителями храма, несущими вёдра с водой, появился епископ Джавания.

Обычно он не обращал внимания на такие мелочи, как чья-то смерть или разрушение храма. И что же его сюда привело? Видно, этот старик всё ещё не потерял хватку.

— Рафаэлла… Что здесь произошло?

Делает вид, что ничего не знает, хотя наверняка ему уже всё доложили.  Джавания, скрывая свою жестокую натуру под маской добродушия, был крайне эгоистичным и безжалостным человеком.  Его обманчивая внешность вводила в заблуждение, но за ней скрывался настоящий хищник.

Юриэль говорил, что Рафаэлла ненавидит себя за то, что похожа на Джаванию. И он был отчасти прав. Но всё же сравнивать их было бы несправедливо. Этот лис наверняка явился бы сюда гораздо позже, когда всё закончилось бы, ему совершенно безразлично, пострадает кто-то или нет. У него нет ни совести, ни чувства вины.

К несчастью, командир рыцарей Габриэль, под началом которого служила Рафаэлла, в детстве попал в лапы Джавании и до сих пор был его марионеткой.

Командир говорил, что епископ когда-то оказал ему услугу, и теперь он просто возвращает долг… Но Рафаэлла видела, что Джавания всего лишь использует командира как пешку в своих играх. Да и та услуга, судя по рассказу Габриэля, была сущей мелочью.

— Загорелась картина. Леди Рохансон потушила пожар святой водой. Сэр Мишель мог получить ожоги, но благодаря святой воде он цел и невредим.

— О, Рахель!

— Мы чуть не потеряли одного из наших лучших рыцарей. Мне очень стыдно, что мы опоздали.

— Не стоит извиняться, епископ. Вы просто долго набирали воду.

Старый лис!  Глядя на него, священники  вокруг благоговейно закатывали глаза, словно перед ними стояло само воплощение богини Рахель.

«Что? Долго набирали воду?»

Рафаэлла готова была поклясться чем угодно, что Джавания  специально тянул время. Она и сама желала, чтобы картина сгорела, так что епископ, скорее всего, руководствовался теми же мотивами и явился лишь тогда, когда от полотна уже ничего не осталось.

Будь Джавания действительно милосердным, он взял бы воду из ближайшего фонтана со святой водой, пообещав позже оплатить расходы. Как это сделала Эванжелин Рохансон… Рафаэлла вдруг поразилась тому, что посчитала поступок Эванжелин благородным.

Раз Джавания пошёл к обычному фонтану в саду, значит, он и не собирался приходить раньше. И никто из присутствующих даже не усомнился в его словах! Вот до чего довела их эта лицемерная показуха!

С таким врагом лучше не связываться. К счастью, их мнения относительно картины Донау совпадали. Главный поклонник творчества художника был давним врагом Джавании.

— Ладно, раз уж мы опоздали, давайте поможем с уборкой.

— Слушаемся, епископ.

По приказу Джавании священники поставили вёдра на пол и принялись за дело. Одни подметали и оттирали пепел, другие  разговаривали с прихожанами.

— Уважаемые, не пора ли вам расходиться?

— Совершенно верно. Здесь опасно находиться после пожара.

— Вы не пострадали?

Конечно, никто им не отвечал. Эти знатные особы считали себя слишком важными, чтобы разговаривать с  простолюдинами.  Священникам оставалось лишь повторять  свои просьбы.

— Да уходите же вы!  Хотите тут до конца своих дней проторчать?! — не выдержал один из священников и закричал.  Он тут же прикрыл рот рукой, но, к счастью, никто не обратил на него внимания.

— Картина сгорела, что вы тут ещё забыли? — простонал священник.  И тут, наконец, он получил ответ.  Одна из знатных дам, залившись краской, указала на Эванжелин Рохансон.

— Вы хотите сказать, что они смотрят на… эту леди?

Священник огляделся по сторонам. Он и не замечал раньше, что все взгляды прикованы к  прекрасной  юной леди  в белоснежном платье.

----------

Том 1 Глава 25

— А если эта леди уйдёт, вы тоже разойдётесь?

— Да.

— И если она вам прикажет уйти, вы послушаетесь?

— Да.

Священника передёрнуло от таких ответов. Он уж было обрадовался, что, избавившись от проклятой картины, вздохнёт спокойно, но, похоже, объект слепого поклонения просто сменился. Разница лишь в том, что теперь это был не кусок холста, а живой человек, с которым можно поговорить.

Судя по присутствию паладинов, леди была гостьей сэра Габриэля, а тот беспрекословно подчинялся епископу.

Священник тут же отправился к Джавании и доложил обо всём. Епископ похвалил его за наблюдательность.

— Похоже, богиня Рахель вознаградила тебя за веру.

— Не заслужил я такой похвалы, епископ.

Священник был доволен, что ему удалось привлечь внимание епископа. Джавания поблагодарил его за службу и, чтобы завязать разговор с Эванжелин,  произнёс:

— Кстати, я так и не поблагодарил юную леди за то, что она потушила пожар.

— Епископ, позвольте мне заняться остальными делами, — тут же вмешался расторопный священник.

Джавания поручил ему всё остальное и направился к Эванжелин. Как и сказал священник, все взгляды были прикованы к юной леди.  Странно, что он не заметил этого раньше.  Её присутствие было настолько ярким, что  невозможно было не обратить на неё внимания.  Смотреть на неё было так естественно и правильно, что он просто не осознавал этого.

Епископ  приветливо улыбнулся и слегка поклонился. Обычно люди его ранга не склоняли головы перед другими, но Джавания ради поддержания своего образа был готов на всё.

За  беспечной улыбкой  скрывался  расчётливый ум. Как же её зовут?  Рафаэлла говорила… Ах да, Рохансон.

— Леди Рохансон, мы искренне благодарны вам за спасение рыцаря нашего храма. Мы, конечно же, возместим вам стоимость святой воды, использованной для тушения пожара.

— С благодарностью приму.

Граф Рохансон?  Он никогда не слышал этого имени раньше,  лишь недавно  в связи с делом Донау.  Это был работодатель той женщины, которую похитил Донау Блу?  И вот снова  его имя всплывает в связи с картиной художника.  И снова пожар…

Скрывая своё  подозрение, Джавания перешёл к делу.

— Остальные прихожане, похоже, в шоке. Мы проводим их в комнату отдыха.

Он  специально  говорил громче, чтобы все слышали. Эванжелин  равнодушно кивнула, словно  ей  было  всё равно.

Как только она дала согласие, люди начали расходиться. Те, кто  не обращал внимания на  уговоры епископа,  покорно  подчинились  одному лишь кивку  юной графини.

Джавания с интересом наблюдал за этой сценой.  Единственной, кто  чувствовал  беспокойство, была Рафаэлла.

«Что он задумал?»

Когда она докладывала о смерти Донау, то упомянула и Эванжелин Рохансон. К счастью, она не рассказала всего. О том, что Эванжелин была хозяйкой магического круга, о записке, найденной в останках Донау, и о слухах о её воскрешении, знали только она и командир.

Джавания  обладал  лишь  скудной информацией.  Однако,  даже  не зная  всех подробностей,  он  сразу  понял,  что  Эванжелин — не  обычная девушка.  Епископ  подошёл  к Рафаэлле  и тихо  спросил:

— Картина полностью сгорела?

— Да, дотла.

— А что стало причиной пожара?

Он  явно что-то  подозревал.  Два  пожара,  связанных  с картинами  Донау  и  одними и теми же  людьми…

— Понятия не имею. Не думаю, что эти люди могли поджечь её.

— А леди Рохансон?

— Она была со мной.

— Я верю тебе на слово.

Этот  старый  хрыч  решил,  что  мы  сговорились? Он  знает,  что  я  лгу,  но  пока  не  хочет  выдавать  себя. Он  уверен,  что  между  мной  и  Эванжелин  что-то есть.

— Здесь  были  и  другие  прихожане,  спросите  у  них.

— Хорошо.  Я  поговорю  с  этими…  фанатиками.  Интересно,  что  они  расскажут.  В  таком  состоянии вряд  ли  они  способны  говорить правду.

Конечно,  ему  интересно,  что  произошло.  Ведь  эти  люди, которые  только  что  вели  себя  как  безумные  фанатики,  теперь  превратились  в  послушных  ягнят Эванжелин.  Даже  если  они  и  скажут правду, он  всё равно  не  поверит, решив,  что  они  защищают  Эванжелин.  Но  она  действительно  ничего не делала!

— И  ещё,  сэр  Мишель  прибыл  позже меня.

Рафаэлла  намекала,  что  Мишеля  не  стоит  допрашивать.  Она  не  хотела,  чтобы  он  напрягался,  да  и,  судя  по  его  состоянию  перед  обмороком,  встреча  с  Джаванией  ни  к  чему  хорошему  бы  не привела. Мишель  вёл  себя  точно  так  же,  как  и  остальные  фанатики.

— Епископ,  прошу  прощения,  но  можем  ли  мы  откланяться?  Мишелю  нужно  как можно  скорее прилечь. Да  и сэр  Юриэль, должно  быть, устал.

Рафаэлла  поспешно  прервала  разговор, почувствовав  на  себе  пронзительный  взгляд.  Эванжелин  Рохансон  смотрела  на  неё  с  нескрываемым  подозрением.

— Ах  да,  как  же  я  не  подумал.  Оставьте  всё  здесь,  я  сам  разберусь.  Ступайте.  Леди  Рохансон должна  получить  святую  воду,  поэтому  она  пойдёт  со  мной…

— Нет,  леди  тоже  должна  идти  с  нами.  Командир  хочет  поговорить  с  ней.  Святую  воду  я  вам  передам  позже.  Не  стоит  епископу  беспокоиться  по  таким  пустякам,  просто  скажите,  куда  её  принести.

Эта  старая  змея!  Захотел  увести  Эванжелин  и  нашептать  ей  какую-нибудь  гадость!

Хорошо  хоть,  что  Эванжелин  не  так-то  просто  обвести  вокруг  пальца.  Сколько  людей  попалось  на  его  удочку,  прельстившись  добродушной  внешностью!

К  счастью,  телохранитель  Эванжелин  согласился  пойти  с  епископом  за  святой  водой.

— Тогда  идёмте,  миледи.

Юриэль  подхватил  Мишеля  на  руки.  Глядя  на  бессознательного  рыцаря,  Рафаэлла  задумчиво произнесла:

— …Простите, что не поблагодарила вас сразу. Спасибо, что спасли Мишеля. Он хоть и без сознания, но  благодаря святой воде у него ни царапины. Мы вам очень благодарны.

— Благодарю вас, миледи.

Как  бы  там  ни  было,  они  были  ей  обязаны.  Интересно,  сколько  же  флаконов  святой  воды  она потратила?  Сколько  это  стоит?

Эванжелин  выглядела  удивлённой,  словно  не  ожидала  услышать  слова  благодарности.  Рафаэлла  невольно  обрадовалась  такой  реакции.  Что  с  ней?  Неужели  она  так  легко  теряет  голову  от  одного  лишь  удивлённого  взгляда  Эванжелин  Рохансон?

Рафаэлла  кашлянула  и  сменила  тему.

— Вы  уверены, что  Джелли  справится  один?

— С  Джелли  всё  будет  в  порядке.

— Миледи,  вы  правильно  сделали, что  отправили…  своего  телохранителя.  Вам  лучше  не сближаться  с  епископом.  Он  только  с  виду  такой  добродушный, на  самом  деле  у  него  скверный характер.

Рафаэлла  постаралась  успокоиться.

Они  быстро  добрались  до  штаба  рыцарей.  Юриэль  был  настолько  силен,  что  мог  бежать  с  взрослым мужчиной  на  спине,  не  снижая  скорости.

Добежав  до  здания,  Юриэль  остановился  перед  лестницей.  Гостиная  находилась  на  втором  этаже, а  лазарет —  на  первом.

— Я  отнесу  сэра  Мишеля  в  лазарет.

— Юриэль…  Пожалуйста,  обращайся  с  Мишелем  как  с  человеком, а  не  как  с  мешком  картошки!

— Ах,  да.  Я  его  отнесу.

«Что  же  с  ним  делать?» —  провела  рукой  по  лбу  Рафаэлла,  глядя  на  удаляющегося  Юриэля.

***

Наконец,  они  добрались  до  гостиной.  Стоило  открыть  дверь,  и  она  увидит  Габриэля.  Рафаэлла  глубоко вздохнула  перед  тем,  как  войти.

«Нужно  включить  режим  стервы».

Она  должна  была  вести  себя  как  расчётливая  манипуляторша,  чтобы  избавиться  от  клейма  злодейки,  которое  на  неё  повесила  Дейзи.

Она  и  не  подозревала,  что  ей  придётся  притворяться.  «Нужно  смотреть  на  это  с  позитивной  стороны. Не  каждой  дано  быть  стервой.  Это  же  привилегия  главных  героинь!  Я  просто  немного  отклонилась  от  сюжета.  В  конце  концов,  это  же  история  про  злодейку».

— Командир,  я  привела  леди  Рохансон, —  сказала  Рафаэлла,  постучав  и  открыв  дверь.  В  комнате,  помимо  Габриэля,  были  ещё  два  рыцаря,  а  также  Канна  и  Хена.

— Леди  Рохансон.

— Миледи!

Габриэль  встал  со  своего  места,  слегка  поклонился  и  приветствовал  её.  В  этот  момент  Канна  вскочила  и бросилась  ей  на  шею.

— Канна,  так  же  нельзя!  —  воскликнула  Эванжелин,  чуть  не  упав  от  неожиданности.

— Простите…

— Ты  чуть  меня  не  сбила  с  ног.

Эванжелин  погладила  Канну  по  голове.  Девочка  тут  же  притихла.

Но  вот  Хена,  которая  обычно  уже  давно  бы  вмешалась,  молчала.  Она  сидела,  опустив  голову  и  крепко сжимая  руки  на  коленях.

— Хена?

— Да,  миледи.

Она  ответила  сразу,  но  было  очевидно,  что  она  о  чём-то  задумалась…  «Вы  что,  поссорились?» —  с  недоумением  посмотрела  Эванжелин  на  Канну.  Та  тихо  шепнула:

— Она  подслушала  странный  разговор.

— Какой  разговор?

— Я  не  слышала,  о  чём  они  говорили,  но  там  была  какая-то  Дейзи.  После  этого  Хена  сама  не  своя.

Дейзи?  Неужели  та  самая  Дейзи,  которую  она  только  что  встретила?  Что  она  могла  сказать  Хене? Неужели  что-то  настолько  шокирующее,  что  даже  невозмутимая  Хена  выбита  из  колеи?

Эванжелин  перевела  взгляд  на  Габриэля.

Он  тоже  разговаривал  с  Дейзи,  но  выглядел  совершенно  спокойным.  Дейзи  наверняка  рассказала  ему  о «злодейке»  Эванжелин…  Может,  он  просто  не  показывает  виду?

«Вот  чёрт!  Кто  бы  мог  подумать,  что  на  моём  пути  к  искуплению  вдруг  появится  такая  преграда, как  Дейзи!  Стоп…  Преграда?  Внезапно  появившийся  персонаж?  Так,  значит,  это…»

----------

Том 1 Глава 26

Я думала, что у Дейзи и Джелли есть какая-то общая история, и она окажется второстепенной героиней, помощницей или лучшей подругой главной героини. Но, судя по реакции Канны, я ошиблась.

Тогда остаётся только один вариант!  Раз я, попав в тело Эванжелин, превратила эту историю в роман о злодейке, а главная героиня Канна души во мне не чает и не станет мешать моим любовным делам, то…  сюда добавили второстепенную злодейку! Чтобы создать препятствие на пути к любви и сделать историю более драматичной!

Теперь всё встало на свои места. А я-то гадала, откуда взялась эта девица с прошлым. К тому же, Дейзи сейчас монахиня, значит, потом она станет святой. Святая и злодейка?  Идеальное противостояние!

Значит, Дейзи будет постоянно маячить перед Габриэлем и Джелли, пытаясь разрушить мои отношения с ними.

Если честно, мне хотелось бы сказать: «Да любите друг друга на здоровье!», но Эванжелин — злодейка. А в любовных романах злодейка, не познавшая любви, обречена на страдания. Так что прости, Габриэль, я не по своей воле играю с тобой.

— Присаживайтесь, — Габриэль, не подозревая о своей участи, галантно отодвинул для меня стул.

— Я поручил Юриэлю проводить тебя. Почему ты пришла с Рафаэллой? Где он?

— Юриэль в лазарете. С ним всё в порядке, это Мишель пострадал.

— Мишель?

— Это долгая история…

Рафаэлла начала рассказывать Габриэлю о случившемся. О том, как они встретили меня и Юриэля, когда провожали Дейзи, о том, как услышали крики и прибежали на помощь, увидев горящую картину.

Выслушав её, Габриэль нахмурился.

— Картина сгорела…

— Да. Причина возгорания неизвестна. Нужно опросить всех, кто был там в тот момент.

Рафаэлла пожала плечами. Причина возгорания? Вряд ли картина загорелась сама по себе. Кто-то из присутствующих должен был её поджечь… Но признается ли виновник? Скорее всего, он будет отпираться до последнего.

Впрочем, даже если он и не сознается,  правда всё равно рано или поздно выйдет наружу. Слишком много свидетелей.

— Леди Рохансон, у вас есть какие-нибудь предположения? — спросил Габриэль.

Я хотела ответить, но засомневалась. Вдруг меня обвинят в том, что я наговариваю на людей? Но ведь картина не могла загореться сама, кто-то её поджёг. Если честно, Рафаэлла и Мишель вызывают у меня подозрения. Я пришла позже и увидела Мишеля уже в огне.

— Не знаю, — уклончиво ответила я.

Габриэль не стал настаивать.

Рафаэлла продолжила свой рассказ. О том, как Мишель, запертый в комнате, вдруг появился в зале, охваченный пламенем, и о том, как я потушила огонь святой водой.

Вот это новость! Мишель сам бросился в огонь? Он что, с ума сошёл?! Зачем?!  Теперь понятно, почему все просто стояли и смотрели!

Габриэль, услышав о таком безрассудстве, даже бровью не повёл.  Настоящий герой любовного романа,  холодный  ко всем,  кроме  своей  возлюбленной.  Эх,  родился  бы  он  на  севере,  был  бы  идеальным.

— Спасибо, что спасли Мишеля, — поклонился Габриэль.

Вот это уже больше похоже на благородного рыцаря, заботящегося о своих подчинённых.

Фух, ну и славно. Я, конечно, спасла его не из благородных побуждений, но всё равно приятно заработать очки в глазах Габриэля.  Может, это хоть как-то компенсирует злодеяния Эванжелин.

— Хорошо, что епископ Джавания вовремя подоспел.

— Вы так думаете?..

— Епископ разделяет нашу точку зрения.

— Верно. По крайней мере, он поможет замять это дело.

Вот это я понимаю, герой! Габриэль, даже не присутствуя на месте происшествия,  по одному лишь рассказу Рафаэллы понял, как будут развиваться события.

Старый зануда епископ недолюбливал картины Донау, так что он поможет замять дело. Конечно, будут споры, но, раз картина сгорела, всё будет гораздо проще.

—  Наши  расследования  тоже  пригодятся, —  добавил  Габриэль.

Видимо, он хотел показать, что тоже не сидел сложа руки и  готовился  защищать  меня.  Отлично,  пора  включить  обаяние.

— Правда?  И что же вы  узнали?

Надеюсь, этого достаточно? Я же не могу вдруг превратиться в  милую  и  солнечную  героиню  и  запищать: «Вау, вы  так  старались  ради  меня!  Я  так  тронута!».  Но  одной  фразы  мало, нужно  что-то  добавить.

— Вы ведь  вызвали меня  сюда,  потому что  появился  свидетель?

Верно, Дейзи ведь только что давала показания.  И,  конечно,  не  только  показания,  но  и  сплетничала  обо мне.

Стоп…  А что,  если…

— И что же  она  вам  рассказала?

— Командир!

Рафаэлла,  как  всегда,  на  чеку.  Она  поняла,  что  её  начальник  попал  в  любовные  сети,  и  решила  дать  мне подсказку.  Я  испепелила  её  взглядом,  и  Рафаэлла  тут  же  замолчала.

— Я  спросил  у  вас, —  обратился  ко  мне  Габриэль.

Я  встретилась  с  его  пронзительным  голубым  взглядом.  Его  глаза  напоминали  далёкую  планету,  где  нет  ни клочка  суши,  только  бескрайние  синие  просторы  моря  и  неба.  И  мне  показалось,  что  я —  первый  человек,  осквернивший  эту  планету  своими  следами.

— Дейзи  рассказывала  вам  обо  мне, —  настаивала  я.

Габриэль  не  отводил  взгляда.  Я  тоже  не  сдавалась,  любуясь  его  красотой.  Вау,  чуть  не  потеряла  голову!  Он  и  правда  был  потрясающе  красив.  Джелли  тоже  был  хорош  собой,  но  Габриэль  его  затмевал.

— Скорее  всего,  она  говорила  обо  мне.

— Не  знаю,  я  ничего  такого  не  слышала.

Врёт!  Дейзи  же  сама  сказала!  Видя  моё  недоверие,  Габриэль  протянул  мне  лист  бумаги.

— Показания  свидетельницы.

Похоже,  это  был  документ  с  показаниями  Дейзи.  На  первой  странице  была  информация  о  каком-то монастыре.

Настоятельница  этого  монастыря  использовала  такой  же  магический  круг,  как  на  картине,  чтобы  призвать  нечто зловещее  и  получить  силу,  которую  она  использовала  во  зло.

Что?!  До  чего  же  докатился  мой  магический  круг!

И  ей  даже  удалось  призвать  существо!  Кого  же  она  призвала?  Донау  призвал  огненного  элементаля,  может,  и у  неё  что-то  подобное?

А  почему  у  меня  нет  элементаля?!  Это  несправедливо!  Она  творит  зло  с  помощью  призванного  существа,  а  я…  я  бы  так  не  поступала…

Не  нужен  мне  вервольф!  Хочу  маленького  милого  элементаля!  И  откуда  она  узнала,  как  его  призвать?! Почему  я  ничего  об  этом  не  знаю?!

Постойте…  А  что,  если…  пожар  в  галерее  тоже  как-то  связан  с  этим?  Наверняка  эта  настоятельница  хотела  заполучить  магический  круг  себе!  У  неё  же  огненный  элементаль,  она  могла  устроить  пожар  на расстоянии!  Вот  же  гадина…  сама  пользуется  моим  магическим  кругом…  точнее,  кругом  моей  матери.

— Я  бы  хотела  встретиться  с  этой  священницей, —  решительно  заявила  я.

Встречусь  и  вытрясу  из  неё  всю  душу!

Так,  стоп,  это  сейчас  не  главное.  Чуть  не  забыла  о  своей  цели,  зациклившись  на  элементале.  Я  перевернула страницу.  Теперь  должна  быть  информация  обо  мне.

Эванжелин  Рохансон…  В  этот  момент  перед  глазами  всё  поплыло.  Буквы  расплывались,  дробились  на  мелкие кусочки  и  перемешивались,  превращаясь  в  нечитаемую  мешанину.  Серьёзно?!  Переводчик  сломался  в  самый неподходящий  момент?!

□□□□□□□□□□□□□□□□□□.

□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□.

Что  это  такое?!  Почему  я  снова  неграмотная?!

— Я  ничего  не  слышал, —  с  важным  видом  произнёс  Габриэль.

Он  же  не  знает,  что  мой  переводчик  сломался.  Может,  он  и  правда  ничего  не  читал?  Я  же  видела  своё  имя… Может,  там  ничего  важного  не  было?

Нет,  быть  такого  не  может!  Дейзи  же  что-то  рассказывала!  Остаётся  два  варианта:  либо  Дейзи  приуменьшила  мои злодеяния,  либо  Габриэль  так  ослеплён  любовью  к  злодейке,  что  не  способен  мыслить  рационально.

— Можете  забрать  это  себе, —  сказал  Габриэль.

Похоже,  верно  второе…  Его  слова  заставили  меня  вздрогнуть.  Я  уже  начала  думать,  как  бы  мне  перечитать  этот документ,  когда  переводчик  заработает,  и  он  словно  прочитал  мои  мысли!  Вот  что  значит  быть  героем  любовного романа…

Я  довольно  улыбнулась  и,  разорвав  лист  на  клочки,  протянула  их  Канне.  Девочка,  которая  до  этого  сверлила  бумагу  взглядом,  неохотно  спрятала  обрывки  в  карман.  Интересно,  почему  она  так  на  них  смотрела…?  Неужели Канна  тоже  не  умеет  читать?

Я  думала,  что  главная  героиня  по  умолчанию  грамотная…  Хотя,  этот  мир  жестокий,  и  героиня  здесь  должна  страдать.  Наверное,  неграмотность —  часть  её  испытаний.  Похоже,  мне  тоже  пора  учиться  читать.  Вернёмся  домой  и  займёмся  обучением…

— Вы  довольны?  —  спросил  Габриэль.

Конечно,  довольна!  Я  бы  очень  расстроилась,  если  бы  он  забрал  документ  себе.  Теперь  я  смогу  прочитать  его, когда  переводчик  починится.

— Вполне.

— Я  пригласил  вас  сюда  именно  для  того,  чтобы  показать  вам  это.  Я  же  говорил,  что  хочу  вам  помочь.

Хочет  подчеркнуть,  что  не  собирался  ничего  от  меня  скрывать?  Я  должна  была  манипулировать  им,  а  в  итоге он  манипулирует  мной!  Какой  же  он  красноречивый!  Я  вновь  восхитилась  его  способностям  героя  любовного романа.  В  этот  момент  раздался  стук  в  дверь.

Тук-тук.

— Войдите.

— Командир,  епископ  Джавания  передал  вам  сообщение, —  сказал  вошедший  рыцарь.  —  Он  велел  сказать,  что святая  вода  леди  Рохансон  передана  её  телохранителю.  И  он  хотел  бы  с  вами  поговорить.

— Хорошо,  я  сейчас  выйду.

— Слушаюсь.

Значит,  Джелли  справился  с  поручением.  Надеюсь,  он  всё  правильно  сосчитал.  Нужно  будет  проверить.

Что  ж,  пора  возвращаться?

----------

Том 1 Глава 27

Габриэль, похоже, собирался к этому… добродушному епископу. Что ж, пора проявить тактичность и удалиться.

Я всё сделала?

Хену и Канну спасла от нападок аристократов, девочки посмотрели на картину (хотя я её так и не увидела, но и не собиралась), забрала показания, спасла рыцаря и заработала очки в глазах Габриэля.

Появилась, правда, эта Дейзи, но Габриэль всё ещё ко мне неравнодушен, так что всё отлично!

— Пора возвращаться?

— Да! — радостно воскликнула Канна.

Конечно, она хочет домой. Сколько же часов она прождала меня здесь?

Я собрала вещи и встала. Габриэль протянул ко мне руку, словно хотел меня удержать, но в последний момент замер, не решаясь дотронуться.

— Вы уже уходите?

«А что, мне остаться и жить с тобой?» — чуть не сорвалось у меня с языка.  Стоп!  Я же теперь живу в мире любовных романов.  Нельзя  так  грубо  отвечать  герою  и  портить  свою  репутацию.  Нужно  быть  милой  и  обаятельной,  чтобы  избавиться от  образа  злодейки.

— Уже поздно, — мягко ответила я.

— Тогда позвольте мне вас проводить.

Габриэль встал. Видимо, он решил совместить приятное с полезным: проводить меня и заодно заглянуть к епископу.

На улице уже смеркалось.

Мы быстро дошли до кареты. Кучер, сидевший на облучке, вздрогнул, увидев меня. Точно! Я же тогда телепортировалась прямо перед ним. Совсем забыла.

Я хотела извиниться и объяснить всё, но тут открылась дверца кареты. Джелли высунул голову.

— Вы пришли?

— Молодец, Джелли, — похвалила я, потрепав его по голове.

Он явно напрашивался на ласку. Пока я его хвалила, Габриэль окликнул меня.

— Леди Рохансон.

Я обернулась. Габриэль протягивал ко мне руку. Что такое? А, наверное, хочет помочь мне сесть в карету.

Я положила свою руку на его ладонь. Но вместо того, чтобы помочь мне, он поднёс мою руку к губам. Я так опешила, что чуть не ударила его.  Он хотел не помочь, а… поцеловать руку?!

Я знала, что это обычное приветствие в этом мире, но когда это случилось со мной, я почувствовала себя неловко… Нужно было надеть перчатки! К счастью, Габриэль лишь слегка коснулся губами моей руки.

Но всё равно это было… странно.  Вместо  прикосновения  губ  я  почувствовала  его  тёплое  дыхание.  Лёгкое,  нежное дуновение  на  моей  коже  заставило  меня  покраснеть.  Мне  захотелось  сбежать.

— Надеюсь, мы скоро увидимся, — сказал Габриэль.

Не ответив, я забралась в карету. Канна, последняя из нас,  громко  захлопнула  дверцу.

Слушая, как Канна ворчит на Габриэля, я задумалась, не сказать ли ей, что он — её судьба.

Не обращая внимания на мои переживания, карета покатила по дороге.

***

Рафаэлла пришла в себя лишь спустя долгое время после того, как карета графа Рохансона скрылась из виду.

— Что… что вы сделали? —  заикаясь от волнения, спросила она.

— Попрощался.

— Вы хоть понимаете…

Габриэль ответил с поразительным спокойствием. Но разве нормально целовать руку Эванжелин на прощание?! Как он, как Юриэль могут быть такими безмятежными?! Мишель не в счёт, он просто сумасшедший.

— И ещё… Командир, почему вы не рассказали ей всё?  Перед тем, как мы пришли сюда,  она разговаривала с монахиней,  и  там  упоминалось  ваше  имя.  Похоже,  монахиня  ей  всё  выложила…

Когда Эванжелин допрашивала Габриэля, Рафаэлла молилась, чтобы он рассказал ей правду. Взгляд Эванжелин, которым она одарила её в тот момент, был подобен острому лезвию.

Она отчаянно пыталась жестами убедить Габриэля рассказать всё как есть… Но он солгал.

Тогда Рафаэлла решила, что им конец.  Но  Габриэль  пошёл  ещё  дальше  и  отдал  Эванжелин  показания  Дейзи!

Там, конечно же, было написано всё, что рассказала монахиня. Какой смысл лгать, если своими же руками отдаёшь ей улики?! Но Эванжелин, прочитав документ,  просто  промолчала.

— Зачем вы это сделали?  У вас наверняка была причина…

Это  была  интуиция  Габриэля.

Он  знал,  что  для  Эванжелин  Рохансон  важнее  всего  —  соответствовать  своему  образу.  Судя  по  её  поведению  и манерам,  она  старалась  произвести  впечатление  настоящей  леди.

Она  вышла  из  роли  лишь  тогда,  когда  Габриэль  предложил  ей  свою  помощь.  Наверное,  она  разозлилась,  что  он  пытается  её  разоблачить.

Поэтому  Габриэль  решил  подстроиться  под  неё.  Он  отдал  ей  документ  и  сказал,  что  ничего  не  слышал,  тем самым  показывая,  что  не  заметил  её  лжи.  И,  похоже,  его  тактика  сработала.

А  ещё,  поцеловав  руку  Эванжелин  на  прощание,  Габриэль  сделал  ещё  одно  открытие.

Когда  она  протянула  ему  руку…

Эванжелин  была  невысокого  роста,  и  её  рука  показалась  ему  совсем  маленькой  по  сравнению  с  его  собственной.

Её  кожа  была  ледяной.  Он  прикрыл  её  ладонь  своей  и  сосредоточился  на  её  пульсе.

Он  знал,  что  она  не  отдёрнет  руку.  Он  медленно  приблизил  губы  к  её  коже,  считая  удары  её  сердца.  Пульс  был слабым,  но  ровным.  Она  дышала.

Он  думал,  что  она  —  оживший  труп,  но  она  была  жива.

Дейзи  сказала,  что  Эванжелин  управляет  мёртвым  телом,  но  это  была  ложь.  Однако  он  всё  ещё  считал,  что  в  ней  нет ничего  человеческого.  Она  смотрела  на  людей  как  на  насекомых  и  считала  это  нормой.

Он  до  сих  пор  помнил  их  первую  встречу.

Среди  всех  живых  существ  она  была  единственной  мёртвой.

Среди  тепла  и  света  она  была  холодной  и  мрачной.

Именно  это  делало  Эванжелин  Рохансон  особенной.

Габриэль  невольно  сжал  губы.  Он  даже  не  поцеловал  её  по-настоящему,  но  холод  её  кожи  словно  обжёг  его.

***

Юриэль отнёс Мишеля в лазарет и положил на кровать.  На этом его миссия закончена? Он и так весь промок от святой воды, лечить его не нужно… Юриэль уже собирался уходить, когда в лазарет вошёл Сераф.

По дороге он слышал звон мечей, видимо, Сераф был на тренировке. На шее у него был небольшой порез. Увидев мокрого Мишеля, Сераф испуганно вскрикнул.

— Сэр Мишель! Что… что с вами случилось? Почему вы такой мокрый? Вам больно? Это не холодный пот? Не умирайте, сэр Мишееель!

— Сэр Сераф, успокойтесь. Это всего лишь святая вода.

— Что? Вы так сильно ранены? Или… вы упали в фонтан?

Сераф был очень впечатлительным и мнительным. Юриэль объяснил ему, что произошло.

Разговор продвигался медленно,  потому что  Сераф  постоянно  перебивал  его  своими  догадками  и  фантазиями.

Они болтали до тех пор, пока не вернулись Габриэль и остальные рыцари, проводив Эванжелин.

— Вот так всё и было.

— Понятно… Я всё понял.

Рафаэлла, наблюдавшая за их беседой, чуть не закрыла дверь.  Суетливый  Сераф  и  простодушный  Юриэль  —  ужасное сочетание.

К счастью, в лазарете был ещё один рыцарь — Джереми. Он пришёл за Серафом, который слишком долго не возвращался с перевязки, и  тоже  ввязался  в  разговор.  Встретившись  взглядом  с  Рафаэллой,  Джереми  замотал  руками,  словно  прося о помощи.

— Сэр Рафаэлла! Командир!

— Командир, а где леди Рохансон?

— Уехала.

— А…

Юриэль  выглядел  таким  огорчённым,  что  Рафаэлла  даже  засомневалась:  может,  она  не  уехала,  а…  вознеслась  на небеса?

— А Мишель?

— Он ещё спит…  Ой,  вы  уже  проснулись?

Сераф  неловко  поздоровался  с  Мишелем,  который  лежал  на  кровати  с  открытыми  глазами.  Рафаэлла  прикрыла  лицо рукой.

—  Эм…  Простите,  вы  так  занимательно  беседовали,  что  я  не  решился  вас  перебивать, —  сказал  Мишель,  садясь  на кровати  и  почёсывая  затылок.  К  счастью,  он  хорошо  себя  чувствовал.

— Мишель, как ты?  —  спросил  Габриэль.

— Всё  в  порядке.  Прошу  прощения,  что  доставил  вам  столько  хлопот.

— Ты  помнишь,  что  случилось?

— Да,  кое-что  помню.  А  остальное  мне  рассказал  Юриэль.

Габриэль  и  Рафаэлла  осмотрели  Мишеля  и  облегчённо  вздохнули,  увидев,  что  на  нём  нет  ни  царапины.  Всё благодаря  святой  воде,  которой  его  облила  Эванжелин.  Похоже,  он  полностью  пришёл  в  себя.  Но  всё  же  нужно было  убедиться.

— Мишель,  ты  в  порядке?  Я  имею  в  виду…  твоё  психическое  состояние.

— Что?

— Ты  всё  ещё  считаешь,  что  на  картине  был  изображён  ангел?

— А…  Простите.  Не  знаю,  что  на  меня  нашло.  Сейчас,  когда  я  трезво  смотрю  на  вещи,  эта  картина  кажется  мне жуткой  и  зловещей.

— Ну  вот,  он  снова  с  нами, —  с  облегчением  сказала  Рафаэлла,  усаживаясь  на  кровать  напротив  Мишеля.  Этот  парень доставил  им  столько  хлопот!

— Мишель, ты должен быть благодарен нам! Мы заперли тебя в комнате, чтобы ты не натворил глупостей, а ты  умудрился  сбежать  и  броситься  в  огонь!  Если  бы  не  леди  Рохансон,  ты  бы  серьёзно  пострадал!

Рафаэлла  высказала  ему  всё,  что  накопилось.  Мишель  смущённо  слушал  её  нотации,  но,  как  только  она  упомянула Эванжелин,  его  глаза  загорелись.

----------

Том 1 Глава 28

– Простите, а как зовут юную леди Рохансон?

– Юную леди Рохансон? Эванджелин Рохансон.

– Эванджелин Рохансон...

«Зачем он спрашивает?» – Рафаэлла почувствовала внезапный укол тревоги. Это напоминало ей недавний эпизод с Габриэлем, когда тот целовал Эванджелин руку.

– Господин капитан, леди Рафаэлла! В тот миг, когда я увидел ее, я понял, в чем мое предназначение.

«Не может быть... Только не говорите, что это любовь с первого взгляда». Рафаэлла отчаянно молилась, чтобы это оказалось не тем, о чем она подумала.

– Леди Эванджелин – ангел, не так ли?

«Нет, только не это!» – Рафаэлла мысленно застонала. «Лучше бы он просто влюбился». Этот безумец, помешанный на какой-то картине, уже пытался прыгнуть в нее, веря, что там его ждет ангел. А теперь он решил, что Эванджелин Рохансон – ангел?

Проблема была в том, что на этот раз это действительно могло оказаться правдой. Даже после рассказа Дейзи ни Габриэль, ни Рафаэлла не смогли определить истинную природу Эванджелин.

– Даже если и нет, это неважно. Когда леди Эванджелин совершила надо мной обряд крещения, я до самых костей понял, кому должен служить.

«Он говорит о том моменте, когда Мишель чуть не потерял сознание, когда у него был тот безумный взгляд?» Рафаэлла не ошиблась. Она своими глазами видела, как Мишель был очарован Эванджелин.

Можно понять, если тебя охватило пламя, а какая-то девушка появилась и потушила его водой – ты будешь благодарен. Рафаэлла пыталась понять Мишеля, но гнев вскипел в ней, и она отбросила все попытки сочувствия.

– Ты, полоумный идиот!

Нормальный человек просто сказал бы "спасибо". Можно даже подумать, что она ангел. Но служить ей? Крещение? У этого парня явно не все дома.

– Сэр Рафаэлла, сэр Мишель только что очнулся. Успокойтесь.

Джереми прикрыл Рафаэлле рот, пытаясь унять ее крики. Мишель, казалось, не замечал ее ярости и продолжал:

– Я больше не могу быть рыцарем леди Раэль. Я должен отправиться туда, где она. Я попрошу леди Рохансон принять меня в качестве ее рыцаря-хранителя.  Возможно, она откажет из-за моей внезапной просьбы? Тогда я готов стать даже конюхом. Я хочу дышать одним воздухом с ней.

Рафаэлла мысленно извинилась перед леди Раэль за еретические речи Мишеля, произнесенные в непосредственной близости от Великого Храма. «Леди Раэль, простите этого глупца, он временно потерял рассудок».

– Господин капитан, леди Рафаэлла вот-вот упадет в обморок...

После слов Джереми Габриэль окликнул Мишеля:

– Мишель.

– Да, господин капитан.

По крайней мере, несмотря на свое безумие, он все еще узнавал людей. Это уже было лучше, чем раньше.

– Ты ведь понимаешь, какой тяжкий грех ты совершил перед Богиней?

– Да.

– Тогда оставайся здесь. Считай это наказанием от леди Раэль.

– Понимаю. Служить здесь леди Раэль, когда я уже служу другой, – это наказание. Леди Раэль поистине милосердна. Но как же вы, господин капитан? Вам ведь придется находиться рядом с таким еретиком, как я.

– Я всегда уважал тебя.

– Господин капитан! Я уважаю вас не меньше, чем леди Раэль!

Рафаэлле хотелось перевоспитать этого человека с гнилой душонкой, который только что назвал себя еретиком, а теперь утверждает, что уважает капитана так же сильно, как леди Раэль. Когда он был одержим картиной, с ним хотя бы невозможно было разговаривать, а сейчас он говорит такие вещи, что хочется умереть.

– Сэр Мишель только что назвал себя еретиком?

– А то!

Слушая перебранку Юриэля и Серафа, похожую на шутовской диалог, Рафаэлла решила, что лучше бы ей самой отправиться в поместье Рохансон.

***

– И сегодня чудесная погода.

Я лежала на кровати, наслаждаясь бездельем, и ела фрукты, которые принесла Ханна. Небо было затянуто тучами, но в приоткрытое окно дул приятный прохладный ветерок. «Может, я уже умерла и попала в рай?»

– Миледи, вы простудитесь.

Канна накинула мне на плечи шаль. Погода была нежаркая, так что это было приятно.  Моя Канна такая умница, все делает без лишних слов. В знак благодарности я наколола на вилку кусочек фрукта и протянула ей. Канна, покраснев, съела его.

Ханна, которая наблюдала за этим, обычно делала Канне замечание…  Но сейчас…

Я украдкой взглянула на Ханну. Она стояла, словно погруженная в свои мысли.

– Ханна.

– Да, да? Вы меня звали, миледи?

Она очнулась только после того, как я назвала ее по имени. «Может, она действительно больна?»

– Если ты устала, можешь отдохнуть. Канна здесь.

– Нет, все в порядке.

В ее голосе не было ни капли энергии.  «Как может быть все в порядке?»

– Иди отдохни.

– Хорошо…

Я повторила свою просьбу, и Ханна, кивнув, вышла из комнаты. Она была сама не своя с тех пор, как вернулась из храма.

– Канна, Ханна не заболела?

– Она не больна. Но она что-то скрывает, даже от меня...

– Наверное, это из-за того, что ей рассказала Дейзи. Надо было расспросить ее подробнее...

Дейзи  –  вот кто причина такого состояния Ханны? «Похоже, Дейзи  не только впуталась в историю с главным героем и вторым главным героем, но и создала проблемы для Ханны».

Получается,  Ханна страдает из-за меня?  «Что же ей такого наговорила Дейзи?»  Точно,  есть же записка от Габриэля! И переводчик починили. Нужно прочитать ее сейчас. Тогда я пойму, что Дейзи сказала Габриэлю и Ханне.

– Канна, принеси, пожалуйста, ту записку, которую мне дал сэр Габриэль.

– Она должна быть у вас в комнате. Я сейчас принесу.

Канна вышла и вернулась спустя какое-то время. Но ее глаза были полны слез. Что-то случилось.

– Канна? Что такое?

– Миледи… Простите… Записка…

Канна, всхлипывая, протянула мне записку. Я взяла ее и обомлела. Чернила растеклись от воды, и все слова превратились в неразборчивое месиво.

– Кажется, я испортила ее, когда стирала белье. Простите, миледи. Простите.

Канна рыдала навзрыд.  Кажется, она плакала сильнее, чем когда ее похитил Донау.  Может, она боится моего гнева?

– Канна.

– Хнык… Да.

– Все в порядке. Разве я стану тебя ругать за испорченную записку?

Конечно, я расстроена, но не могу же я ругать ее за это. В конце концов, это я  попросила ее взять записку.

«Теперь я никогда не узнаю, что там было написано?» Я не могла снова пойти к Габриэлю и спросить. Он подумает, что я неграмотная. Эванджелин – аристократка, она не может не уметь читать!  В этом хаосе мыслей мне пришла в голову отличная идея.

– Дейзи?

– Да?

Есть еще один человек, которого можно спросить.  Ведь показания были основаны на рассказе Дейзи.  Значит, нужно найти Дейзи! В прошлый раз у меня не было денег, потому что я потратила все на святую воду.  Но на этот раз я пойду к ней с большой суммой и извинюсь. Деньги не залечат душевные раны, но все же…

– Если бы я знала, где живет эта Дейзи, я бы смогла ее найти.

– А зачем? У тебя к ней дело?

Вернувшийся с прогулки Джелли как нельзя кстати вмешался в разговор.

– Джелли.

Джелли связан с Дейзи общим прошлым.  Может, он знает?

Пудинг выпрыгнул из объятий Джелли и забрался мне на колени.  Он начал топтаться своими маленькими лапками.  Кажется, он сегодня хорошо потрудился,  на лице Джелли виднелись следы от когтей. К счастью, он вервольф и быстро заживает.

– Джелли, ты знаешь, где она живет?

– Нет? Откуда мне знать? Но она знает, что я здесь, так что если ей будет нужно, она сама найдет меня.

«И это второй главный герой, который прошел с Дейзи через столько испытаний?» Красивая внешность и тот факт, что он вервольф, делали его главным претендентом на эту роль,  но чем больше я его вижу, тем больше он кажется мне…  Простофилей. Или…  Туповатой собакой?

Джелли превратился в волка и свернулся калачиком на кровати. Это был невербальный сигнал: «Я сейчас буду спать, не беспокойте меня». Похоже, я воспитываю не второго главного героя, а капризного подростка.

Выгнать его я не могла. Что делать? Может, спросить Габриэля? Этот бесполезный… Я раздраженно цакнула языком, и тут Канна предложила отличную идею:

– Дейзи ведь раньше работала в этом поместье?  Можно спросить дворецкого, он должен знать.

Пудинг одобрительно мяукнул. Моя Канна такая умница,  просто аплодировать хочется. Совсем не то, что этот бесполезный комок шерсти.

– Канна, спасибо, ты очень помогла.

– Миледи…

Куй железо, пока горячо. Нужно немедленно идти к дворецкому.

– Я пока приготовлю все к выходу.

Нет смысла идти к дворецкому вдвоем, чтобы узнать адрес Дейзи. Канна займется подготовкой к выходу, а я – сбором информации. Идеальное разделение труда.

Как только я встала, Пудинг засеменил за мной. Я взяла его на руки и положила к Джелли.

– Разбудишь Джелли, пока я схожу к дворецкому?

Как удобно, что он понимает человеческую речь. Я погладила Пудинга, и он довольно замурлыкал.  Ах…  Даже в этом мире кошки – лучшее лекарство от стресса.

– Ханне ничего не говори.

– Хорошо. Скажу, что мы просто ненадолго отлучимся.

Я не могу взять Ханну с собой, когда собираюсь расспрашивать Дейзи о том, что она ей наговорила. Заодно узнаю, что она сказала Габриэлю. И отдам ей деньги.  Прекрасный план.

«А что, если им это не понравится?» В реальной жизни – да. Но это мир любовного романа, а Дейзи – злодейка, которая постоянно мешает главной героине, так что все будет в порядке. Она по сценарию должна часто появляться. Хотя совесть меня немного мучает…

----------

Том 1 Глава 29

После долгого перерыва я решила навестить дворецкого. Слуги, которые, казалось, докладывали ему обо всем, что я делаю, низко склонили головы и бесшумно растворились в воздухе, стараясь даже не задеть мою тень.  Грустно, что даже такая реакция уже считается прогрессом.

– Миледи? Чем могу быть полезен…?

– Мне нужна информация.

– Что именно вас интересует?

– Я слышала, что здесь работала горничная по имени Дейзи.

Дворецкий молчал.

– Та самая Дейзи, которая ушла в монастырь.

«Он прекрасно знает, о ком я говорю. Зачем притворяться?»  У меня было ощущение, что я детектив, допрашивающий подозреваемого.

– Мне нужно знать, где она живет.  Надеюсь, у вас есть эта информация?

Вдруг они уничтожают данные об уволенных слугах? Хотя, с другой стороны,  странно хранить личную информацию тех, кто уже не работает здесь.  К тому же, я сейчас занимаюсь незаконным сбором информации, пытаясь узнать ее адрес.

– Я слышал, что она продала свой дом, когда ушла в монастырь.  Сейчас ее дом – это монастырь.

«Нет, проблема как раз в том, что ее нет в монастыре!» Дейзи сбежала из монастыря, потому что настоятельница творила ужасные вещи, и Дейзи хотела рассказать об этом. Заодно и о моих "злодеяниях".

Получается, я на одном уровне с этой ужасной настоятельницей?  А Дейзи выглядит гораздо благороднее.

– У Дейзи нет другого места, где она могла бы остановиться?

У меня было чувство, что дворецкий что-то скрывает. Может, он тайный глава гильдии информаторов или подрабатывает наемным убийцей?

Я продолжала настаивать, и он наконец выдал еще одну крупицу информации. Я так и знала!

– Приют Айноа?

– Она говорила, что выросла в приюте. Если она покинула монастырь, то, скорее всего, вернулась туда.

Приют? Значит, Дейзи выросла в приюте, потом стала моей горничной и терпела издевательства, затем сбежала в монастырь, где получила психологическую травму из-за безумной настоятельницы. И в какой-то момент ее похитили работорговцы,  и она сбежала вместе с Джелли.

«Погодите-ка…  История Дейзи гораздо драматичнее, чем у Канны».  Может, на самом деле главная героиня не Канна, а Дейзи?  Я думала, что она просто персонаж, созданный для того, чтобы помешать злодейке,  но, возможно, я ошибалась?

Ладно,  увижу – узнаю.  Прежде чем идти к дворецкому, я переоделась в скромную одежду и взяла с собой много золотых монет.

Карета уже ждала меня у ворот.  Это была не карета графа Рохансона, а какая-то другая. «Когда он успел ее заказать?»

– Это мистер Джелли распорядился.

Мне стало стыдно за то, что я только что плохо о нем подумала.  Да, Джелли немного легкомысленный,  но он послушный и заботливый.

– Молодец, правда?

Джелли самодовольно улыбнулся,  демонстрируя следы от когтей на своем лице.

– А где Пудинг?

– Вот он.

Джелли передал мне Пудинга.  «Зачем он его взял?»  Нам ехать в карете, она будет трястись…

– Пудинг, хочешь поехать с нами?

Пудинг кивнул.  Я не могла оставить его здесь. Раз он хочет, придется взять его с собой.

– Куда прикажете ехать?

Кучер, нанятый Джелли, был очень вежлив. Хотя у него, похоже, была какая-то нервная привычка… Он постоянно почесывал шею. Видимая часть шеи была покрасневшей.

– В приют Айноа.

Ну… это никак не влияет на его умение управлять каретой.

***

Сегодня Дейзи решила посетить приют, в котором она жила несколько лет назад. После побега из храма она сняла комнату в дешевой гостинице. Без работы,  просто живя и питаясь, ее деньги быстро таяли.

Подсчитывая оставшиеся деньги, она заметила, что у нее осталось больше, чем обычно. Тогда она поняла, что давно не была в приюте.

«Пора навестить их».

Дейзи всегда отдавала часть заработанных денег приюту в благодарность директору. Иногда она приносила детям хлеб и фрукты.

«Я была там перед тем, как уйти в монастырь».  Сегодня ей особенно сильно захотелось увидеть своих младших братьев и сестер. С такими мыслями Дейзи, нагруженная подарками, отправилась в приют.

После долгого отсутствия приют выглядел совсем незнакомо.  И почему-то вокруг было так тихо…  Дейзи, чувствуя неладное, все же решительно вошла внутрь.

В приюте никого не было.  Ей оставалось только открывать одну дверь за другой,  зовя детей и директора.

«Может, они все вместе уехали куда-то?»  Открыв дверь кабинета директора, она увидела то, чего там быть не должно – очень знакомый символ.

Рисунок, похожий на тот, что рисовала та девушка, и тот, который сама Дейзи призвала,  был нарисован на полу кровью.

«Откуда он здесь?»

Дейзи не могла понять, что происходит.  Почему в приюте этот рисунок, и где все люди?  Зловещее предчувствие охватило ее. Волосы встали на затылке,  горло сдавило спазмом.

Ноги подкосились, и она подползла к рисунку на коленях. Это действительно был магический круг для призыва демона. Этот липкий цвет был ей хорошо знаком. В воздухе витал тошнотворный запах.

«Что это такое…»

Ей начало казаться, что этот рисунок преследует ее.

«Что случилось с директором?  С детьми?»  Дейзи все еще помнила, как они с радостными криками бежали к ней. Неужели они стали жертвами этого ритуала…?

Дейзи обыскала весь приют, но не нашла ни единой живой души,  ни даже тел.  Остался только рисунок, нарисованный кровью.

Дейзи долго сидела на полу,  а затем,  дрожащими ногами,  вышла из приюта. Она больше не могла находиться там.  Ей нужно было увидеть кого-нибудь живого.

Она шла,  погруженная в свои мысли,  когда прямо перед ней пронеслась карета.  Колесо размером с Дейзи проехало в нескольких сантиметрах от нее,  и она от испуга упала на землю.

– С ума сошла! Жить надоело?!

Кучер,  даже не остановив карету,  прокричал ей вслед ругательства.  Он вез кого-то важного и не мог останавливаться,  чтобы не вызвать недовольство знатной особы.

Дейзи,  оглушенная,  просто сидела на земле.  Прохожий помог ей встать.

– Ох,  кто тут еще сумасшедший.  Девушка,  вы в порядке?

Он даже отряхнул пыль с ее одежды.  Дейзи,  склонив голову,  повторяла:  «Спасибо, спасибо».

– Вам плохо?  Тогда идите домой и отдохните…

Прохожий похлопал ее по плечу и пошел дальше своей дорогой.

Дейзи задумалась над его словами и закрыла лицо руками.  Слезы снова навернулись на глаза. «Домой?  Куда?  Куда мне идти, если у меня больше нет дома?»

«Директор…  Дети…»

«Нужно сообщить стражникам…»

«Нет, не нужно.  Тел нет,  просто пропали люди.  Что скажут стражники?  К тому же,  раз уж здесь замешан магический круг, обычными методами это не решить».

Ей нужно было найти кого-то другого.  Кого-то, кто мог бы помочь ей прямо сейчас…  Так, как она хотела.

Дейзи остановила карету.

– В поместье…  В поместье Рохансон.

– Если понадобится помощь, приходи.  Я выполню твою просьбу.

– У меня к тебе просьба…  Приходи, я ее выполню.

Она вспомнила слова демона и Эванджелин.  Они говорили ей приходить, если ей понадобится помощь.  «Неужели это правда?  Они действительно помогут?»

Разум подсказывал ей, что нужно идти в храм,  а не к Эванджелин.  Но разве она могла просто так войти в Великий Храм?  В прошлый раз ей потребовалось три дня, чтобы попасть туда.  Это слишком долго.

К тому же,  там сейчас наверняка вовсю идет расследование дела жреца Берга.  Поиск пропавших из приюта людей только отложится.

А вот Эванджелин…  Она точно знает об этом магическом круге.

– 5 куперов.

Дейзи полезла в карман за деньгами.  Но кошелька там не было. «Где…  Где я его потеряла?»  Она вспомнила прохожего, который помог ей, когда ее чуть не задавила карета.  «Он украл его!»

– Если нет денег,  выходите.

– У меня срочное дело!  Пожалуйста,  я заплачу вам позже.

– Молодая леди,  вы думаете, я первый день работаю?  Вы,  такие как вы,  говорите,  что принесете деньги,  и убегаете.  Со мной такое уже случалось.  Извините,  но вам придется найти другую карету.

Дейзи пришлось выйти из кареты.

И ей оставалось только идти пешком.  Она шла медленно, шаг за шагом,  но постепенно ее шаг ускорился,  и она побежала.

В поместье Рохансон ей обязательно помогут.

Дейзи бежала.  Когда легкие начинали гореть, она переходила на шаг.  Когда ноги наливались свинцом, она снова бежала.  И наконец,  она добралась до поместья Рохансон.

– Что вам нужно?

Привратник преградил ей путь.  Кажется, его наняли после того, как она уволилась.  Дейзи его не знала.  Если бы это был знакомый,  она бы легко уговорила его ее впустить.

Дейзи колебалась,  но в конце концов произнесла это имя:

– Эванджелин…  Я пришла к леди Эванджелин.

В тот день Дейзи впервые признала, что существо,  занявшее тело умершей девушки,  называется  «леди Эванджелин».  И она сама назвала ее так.

Ей казалось, что она убивает человека,  который уже умер однажды.

– Миледи сейчас нет дома.

«Как это нет?!  Она же сама говорила, чтобы я пришла, если мне понадобится помощь!» Дейзи опустила голову.

----------

Том 1 Глава 30

Стражник, смутившись, попытался поднять Дейзи.

– Пожалуйста, скажите, куда она поехала. Я должна ее увидеть.

– Откуда мне знать? Карета уехала давно.

Дейзи почувствовала, как из нее уходят все силы. Она верила, что в поместье Рохансон ей помогут. Почему она так думала?

– Не стой тут, приходи, когда миледи вернется.

Стражник дал понять, что ее присутствие здесь нежелательно.

– Вызвать тебе карету?

– Н-нет, спасибо.

У нее не было денег на карету. Дейзи, пошатываясь, поднялась.  Сначала нужно было идти в храм, а не сюда.  Она должна найти тех рыцарей, которых видела в прошлый раз.

Сначала нужно вернуться в гостиницу, взять деньги и переодеться в монашеское одеяние. Так ей будет проще попасть в храм.

Дейзи повернулась спиной к поместью Рохансон и направилась к гостинице. Ноги болели после бега.  Внезапно вся ее тревога исчезла.

В этот момент на землю начали падать капли дождя. Дейзи подняла голову и посмотрела на небо. Когда успели набежать тучи?  Дождь усиливался. Капли, падая на ее лицо, смешивались со слезами.

– Дождь пошел, бежим!

– Ой!

– Простите!

Дети, бежавшие от дождя, налетели на Дейзи.  Она столкнулась всего лишь с ребенком, но, обессиленная, упала на землю. Ребенок,  извинившись, убежал,  боясь, что она будет ругаться.

У Дейзи не было сил ни злиться, ни вставать.  Она так и осталась сидеть на земле.  Ей вспомнился случай, когда ее чуть не сбила карета.  «Лучше бы тогда она меня переехала…»

Дейзи сидела, опустив голову, когда ее накрыла тень.

«Точно, здесь торговая улица, я мешаю прохожим».

– Извините, я сейчас уйду.

– Дейзи.

Дейзи резко подняла голову, услышав знакомый голос.  Обладатель тени был полной противоположностью созданной ею тьмы –  ослепительно белым.  Это был тот самый человек, которого она так отчаянно искала.

– Леди…  Леди Эванджелин.

После первого раза ей больше не было трудно называть это существо «Эванджелин».  Несмотря на страх и обиду,  она почувствовала облегчение.  Это было забавно.

Дождь словно исчез.  «Нет, это просто зонт».  Зонт был наклонен в сторону Дейзи, и спина Эванджелин промокала под дождем.

– Как… Как вы здесь…?

– Я искала тебя.

«Неужели она и правда нашла меня? Как по волшебству?»

Существо, скрывающееся под личиной леди Эванджелин,  сочувственно улыбнулось.  Эта улыбка была очень похожа на улыбку настоящей Эванджелин,  о которой когда-то заботилась Дейзи.

– У меня к вам просьба.  Вы же говорили, что исполните мое желание.

Дейзи крепко вцепилась в платье Эванджелин, словно это была единственная спасительная соломинка.

– Да, но за все нужно платить.

«Ты знаешь, чего я хочу?» – спросила Эванджелин.

Цена…  Дейзи прекрасно понимала, что это значит.  Когда она призвала демона, тот сказал, что жрец Берга – это жертва. И что в следующий раз он возьмет настоящую плату.

– Я…  Я отдам себя.

Пусть она и не так чиста, как хотел бы демон,  раз уж убила человека,  но больше ей нечего было предложить.

– Пожалуйста, помогите мне.

– Хорошо. Я помогу тебе.

Эванджелин протянула Дейзи руку.  Дейзи знала, что не должна брать ее,  но все равно сделала это.  Холодное,  словно змея,  ощущение сковало ее руку и поползло вверх,  сжимая горло.  Дейзи сама подставила свое лицо пасти змеи.  Как ни странно,  внутри змеи было тепло.

***

Я ехала в карете и вдруг вспомнила кое-что важное.

«Постойте-ка. Мы ведь едем в приют?  Наша цель – найти Дейзи,  но мы же все равно поедем в приют?  Можно ли ехать туда с пустыми руками?»

Все, кто ездил в приюты с благотворительностью,  везли с собой горы еды и подарков.  Неужели я могу поехать туда ни с чем?

И с точки зрения этики,  и для поддержания имиджа «исправившейся злодейки»,  мне нужно было что-то купить.

– Давай заедем в какой-нибудь магазин.

– Хорошо.

Я даже не успела сказать кучеру,  как карета остановилась перед пекарней. Откуда он узнал?

– Я схожу.

– Купи побольше хлеба для детей.

Я дала Канне золотую монету.

– Вы хотите купить весь хлеб в магазине?

Точно,  здесь очень низкие цены.  Но у меня с собой только золотые!

– Купи, сколько посчитаешь нужным.  Остальное – твои чаевые.

– Спасибо!

Канна,  сияя от радости,  выпрыгнула из кареты.  Она напевала себе под нос,  довольная чаевыми.  Может,  стоит почаще давать ей мелкие поручения и платить за это?

– Джелли,  иди помоги ей.

– Ну… Ладно.

Джелли с недовольным видом сунул мне Пудинга и вышел из кареты.  Он что,  обиделся,  что я не плачу ему за работу?  Он живет за мой счет,  получает карманные деньги,  а теперь еще и работать не хочет.  Пудинг,  кажется,  был того же мнения и презрительно мяукнул.

Вскоре Канна и Джелли вернулись с горами хлеба.  Похоже, они действительно скупили все, что было в пекарне.  Аромат свежеиспеченного хлеба заполнил карету.

У меня потекли слюнки, и я отняла у Джелли буханку.  «Хмм,  обычный хлеб».  Запах был божественный,  наверное,  потому что он свежеиспеченный.  В принципе,  съедобно.  Просто повара в поместье Рохансон так хорошо готовят,  что я стала слишком привередливой.

– Теперь поехали в магазин одежды.

– Опять покупать?  Зачем?

Джелли ничего не понимает.  Чтобы завоевать расположение человека, нужно начать с его близких.  Конечно,  я ехала не соблазнять Дейзи,  а умолять ее рассказать,  что она наговорила Ханне и Габриэлю.

На этот раз я вышла из кареты вместе с Канной.  Я еще ни разу не покупала одежду ни себе,  ни Канне,  ни Ханне,  а тут вдруг покупаю одежду для незнакомых детей.  «Они не обидятся?»

Я украдкой взглянула на Канну.  Она с умилением разглядывала крошечные детские вещички.  不愧是女主  –  «Достойна быть главной героиней».

– Тебе нравится выбирать одежду?

– Да…  Я раньше никогда не ходила по магазинам…

Канна смущенно ответила.  «Какое же тяжелое прошлое у главной героини в этом жанре…»  Если бы здесь был главный герой,  он бы тут же схватил Канну за руку и повел покупать ей все, что она захочет,  говоря:  «Заверните мне все отсюда и досюда!»

Но я всего лишь злодейка, и не могу бросить все дела и пойти покупать одежду для Канны.

– В другой раз сходим вместе.  Ты,  Ханна и я.

– Миледи, правда?!

Канна обрадовалась,  не понимая, что это всего лишь утешительный приз.  «Может,  купить ей целый магазин?»  Мне было бы приятно видеть Канну и Пудинга в одинаковых нарядах.  Я мечтательно улыбнулась и вдруг встретилась взглядом с Джелли.

– Что?

Джелли что-то пробурчал себе под нос и продолжил выбирать одежду.  «Сколько можно выбирать?»

Огромная гора одежды,  которую набрал Джелли,  еле поместилась в багажник.  Хозяин магазина подозрительно смотрел на нас,  видя,  сколько детской одежды мы купили.

Я решила воспользоваться случаем и всем своим видом показала, что Эванджелин Рохансон покупает всю эту одежду для благотворительности.  Этот магазин не пользовался популярностью у аристократов,  так что большого эффекта это не произведет,  но все же слухи должны разойтись.

– М-миледи,  возьмите этот зонт.  Погода ненастная…

Возможно, благодаря моему представлению,  хозяин магазина любезно предложил мне зонт.  Правда,  он так дрожал и запинался,  что со стороны могло показаться,  будто я вымогаю у него зонт.

Зонт,  похоже,  был уже не новый,  потертый.  «Если идет дождь,  зачем он отдает мне свой зонт?  Как он сам доберется домой?»  Я хотела отказаться,  но потом передумала.

Если я откажусь,  поползут слухи, что Эванджелин Рохансон не принимает подарки от простолюдинов.

– Спасибо.

– Да не за что!

«Почему он благодарит меня,  если это он мне дал зонт?»

После того, как я взяла зонт, лицо хозяина магазина просияло.  Правда,  через пять секунд он снова помрачнел.

Как только мы вышли из магазина,  начался дождь.  Канна с улыбкой раскрыла зонт.  Он был небольшой,  и под ним помещались только мы вдвоем.

Я подумала, что Джелли опять обидится,  но он,  казалось,  совсем не обращал внимания на дождь и спокойно сел в карету.  «Главные герои и вторые главные герои в любовных романах не пользуются зонтами?»

Загадка разрешилась,  когда мы сели в карету.  Джелли был совершенно сухим.  Точно,  он же вервольф-шаман.  У него наверняка есть заклинание от дождя.  Зря волновалась.

– Больше ничего не нужно покупать?

– Нет.  Теперь поехали к Дейзи.

Еда и одежда разных размеров –  этого должно быть достаточно.  Я не знала,  какие игрушки популярны в этом мире.

Дождь усиливался,  барабаня по стеклам кареты.  Я гладила Пудинга,  прислонившись к спинке сиденья,  и меня начало клонить в сон.  Я не заметила,  как заснула,  и проснулась от того, что Джелли толкнул меня в плечо.

«Мы уже приехали?»  Я выглянула в окно.  Мы не уехали далеко,  вокруг по-прежнему теснились дома.  Крупных зданий не было видно…  «Разве приюты не должны быть большими?»  Может,  в этом мире,  где так сильно развита классовая система,  даже приюты делятся на богатые и бедные?

– Это приют Айноа?

– Нет…

Канна покачала головой.  «Тогда почему мы остановились?»  Джелли указал на сидящую на земле девушку.

– …Дейзи?

----------

Том 1 Глава 31

Эванджелин не сразу узнала Дейзи – на ней не было привычного монашеского одеяния. Но, приглядевшись к чертам лица, девушка поняла, что не ошиблась.

«Странно… Мы ведь даже близко не у приюта. Что Дейзи здесь делает под дождём, да еще в таком подавленном состоянии?» – подумала Эванджелин.

– Как вы меня узнали? – раздался тихий голос.

В такую погоду, да ещё и в сумерках, разглядеть кого-то было практически невозможно.

– Джелли вас учуял.

«А, ну да, конечно», – Эванджелин понимающе кивнула. В прошлый раз, когда они чуть не заблудились в храме, Джелли вывел их обратно. Видимо, и сейчас он нашёл Дейзи по запаху. Обоняние вервольфа – это не шутки.

«Похоже, это какой-то сценарный ход? Джелли находит расстроенную Дейзи под дождём, спасает её, и между ними пробегает искра… Наверное, Дейзи и Джелли должны были стать второстепенной парой в оригинальной истории или каком-нибудь дополнении. Но теперь, из-за того, что я всё испортила, я, похоже, встала у них на пути», – размышляла Эванджелин.

– Джелли, сходишь за ней?

– Я? Нет уж, холодно, – Джелли укутался в меховой плащ, который неизвестно откуда взялся.  «Откуда он его достал? Неужели стащил из магазина, пока мы покупали одежду? Вполне возможно. Ну, не жалко, конечно, один плащ…».

«Но отказываться идти из-за холода… Не слишком ли это подло для предполагаемого второстепенного героя? Он же вервольф, маг, да ещё и с такой дерзкой внешностью! А его «половинка» стоит под дождём, а ему лень выйти? Хотя нет, Джелли не виноват. Это всё я, нарушила ход истории своим вмешательством».

Раздражение нарастало. «Ладно, сама пойду. Заодно попытаюсь загладить вину перед Дейзи».

– Госпожа, позвольте мне сходить, – предложила Канна.

– Не нужно. Побудь с Пудингом.

Эванджелин передала Канне спящего у неё на коленях щенка, вышла из кареты и раскрыла зонт. «Нужно будет обязательно поблагодарить хозяина магазина за зонт. Интересно, как он добрался до дома?».

Быстрым шагом она подошла к Дейзи и остановилась прямо перед ней. Губы девушки посинели от холода. «Ещё немного, и она свалится с лихорадкой».  Эванджелин наклонила зонт над Дейзи.

Та, видимо, приняв её за случайную прохожую, начала извиняться и собиралась уйти. «О чём она только думает?»

– Дейзи, – окликнула Эванджелин.

Услышав своё имя, или, может быть, узнав голос, Дейзи медленно подняла голову.

– Леди Эванджелин… Что вы… Что вы здесь делаете…? – пробормотала она, словно в полусне.

«Она дрожит, как осиновый лист. Как и в прошлую нашу встречу. Какой же стервой была настоящая Эванджелин? Внушила бедной девушке такую жуткую травму…»

Эванджелин стало грустно от того, что расхлёбывать всё это придётся ей.

– Я тебя искала, – ответила она.

Найти Дейзи было настоящей удачей. Если бы не Джелли, Эванджелин бы проторчала в приюте, а Дейзи так и просидела бы весь день под дождём. «Вот так одно неверное движение может пустить под откос всю историю.  Теперь я понимаю, что это за мир – мир любовных романов».

«Нужно успокоить Дейзи и разговорить её. Для начала посажу её в карету. Пожалуй, лучше отвезти её в особняк Лохансон».

Эванджелин протянула руку, чтобы помочь Дейзи встать, но та вдруг схватила её за подол платья.

– У меня к вам просьба… Вы же обещали исполнить моё желание…

«Что? Ах да… Я действительно говорила что-то подобное перед нашим расставанием. Хотела как-то компенсировать ей свои издевательства и договориться, чтобы она не распространялась о моих проделках».

Эванджелин хотела спросить, о чём идёт речь, но тут её осенила одна идея. Не то чтобы хорошая, скорее… хитрая.

Раз Дейзи сама заговорила о просьбе,  можно этим воспользоваться.  К тому же, Дейзи уже успела наговорить Габриэлю и Хенне гадостей про Эванджелин, так что  просто так исполнять её желание было бы нечестно.

«Я скажу ей, что исполню её просьбу, но за определённую плату».

– Да, но это будет не бесплатно, – произнесла Эванджелин тоном, достойным  своей репутации. Совесть её давно не мучила.

– Вы знаете, чего я хочу?

«Откуда мне знать? Это был просто риторический вопрос».  Эванджелин решила притвориться, что  ждёт чего-то грандиозного, а потом «снизить планку»  и попросить рассказать, что Дейзи наговорила другим. Тогда  девушка  подумает, что это ерунда по сравнению с первоначальными ожиданиями, и  с радостью согласится.

– Я… Я отдамся вам… – прошептала Дейзи.

Эванджелин чуть не подавилась воздухом. «Н-да…  Это действительно… грандиозно».

«Дейзи всё ещё боится меня до смерти, так почему она предлагает себя? Неужели это какой-то странный эффект от пережитого стресса, помноженный на законы жанра?»

– Пожалуйста… Помогите мне… –  голос Дейзи дрожал,  лицо было мокрым от слёз и дождя.  Эванджелин не смогла отказать.

– Хорошо. Я помогу, – ответила она.  – Для начала, давай сядем в карету.

Дейзи, ошеломлённая, села в карету.  Увидев Канну, она вздрогнула,  но, видимо,  уже не осталось сил удивляться, потому что на Джелли она отреагировала спокойно, лишь тихонько села в углу.

Канна бросила на Дейзи неодобрительный взгляд, а затем, увидев промокшую Эванджелин, засуетилась.

– Боже мой, вы вся промокли!

«Я всего лишь немного брызгами задета, а Дейзи выглядит так, будто её только что из реки вытащили».  По всей видимости, Канна  была недовольна Дейзи из-за того, что та наговорила Хенне,  и  поэтому  относилась к ней холодно.

Канна хотела отдать  Эванджелин  меховой плащ Джелли, но девушка  передала его Дейзи. Джелли, наблюдая за тем, как его плащ, пройдя через несколько рук,  оказался на Дейзи, хмыкнул.

– Ну всё, дружище, твоей  весёлой  жизни конец.

– Замолчите, Джелли!

«Что?  Я не ослышалась?» – Эванджелин  удивлённо посмотрела на Канну, но та  делала вид, что ничего не произошло.  «Наверное,  показалось…».

– Давно не виделись? – Джелли обратился к Дейзи.

У Эванджелин  екнуло  сердце –  словно она  подглядывала за чужим  романтическим  свиданием.  Дейзи промолчала.

–  Игнорируешь меня? Между нами  всё кончено?

«Между нами»!  Он сказал «между нами»! Эванджелин  изо всех сил старалась  сделать  равнодушный вид,  но  всеми  фибрами души  прислушивалась к их разговору.

–  Я бы не сказала, что между нами что-то было, –  ответила Дейзи.

–  Мы же вместе сбежали,  держась за руки!

–  Кто держался за руки?! –  Дейзи хотела закричать, но вовремя осеклась.

В прошлый раз  Эванджелин  переживала за  испуганную Дейзи,  но сейчас  она  видела перед собой  идеально подходящую друг другу пару:  ворчливую девушку  и  нахального парня. Классика жанра!

Эванджелин  думала, что  они продолжат  препираться,  но Дейзи  упорно молчала,  и  разговор  зашёл в тупик.  Пришлось вмешаться.

– Так какая у тебя просьба? – спросила Эванджелин.

Дейзи  сжала руки  в кулаки.

– Я… сирота, – начала она.

«Ага,  сейчас она  расскажет свою  историю,  и  они с Джелли  сблизятся. Даже  мое вмешательство  не  смогло  помешать  ходу  сюжета».

– Меня  бросили ещё  совсем маленькой,  я  ничего не помню.  Выросла в приюте.  К счастью,  директриса  была  хорошим человеком,  и  я  до сих пор  иногда  навещаю её, – продолжила Дейзи.

Эванджелин  знала всё это  от дворецкого –  он  выбил  информацию  из  одного  из  своих осведомителей.  Девушка  не знала,  как реагировать.  Если  признаться, что  проводила расследование,  Дейзи  решит, что  она  настоящая злодейка.  Лучше  промолчать  и  сделать вид, что  ничего не знает.

–  Сегодня  я  зашла в приют…  а там  никого не было…  Все исчезли…

«Что?  Откуда  в  любовном романе  взялся  детектив?»

У Эванджелин  была  одна догадка.  Дейзи  и  Джелли  сбежали  от  работорговцев.  Возможно,  история  повторилась.

– Леди Эванджелин,  умоляю вас…  Это  моё  единственное желание…  Найдите  директрису  и  детей…

– Ух ты…  Звучит  утомительно, –  прокомментировал Джелли.

«Заткнись  уже!  Зачем  ты  рушишь  их  идеальные  отношения?!»

«Хотя…  с другой стороны,  история Дейзи  гораздо  глубже, чем  у Канны,  которая  является  главной героиней.  Второстепенные  персонажи  обычно  сходятся  лишь  к  концу  истории,  так что  сейчас  Джелли  вряд ли  ей  интересуется.  Но  потом  ты  ещё  пожалеешь  об этом, Джелли!».

– Хорошо,  я  найду их, –  Эванджелин  бросила  на  Джелли  гневный взгляд  и  ответила  за него. Джелли  всё равно  жил  в  их доме  и  был  обязан  выполнять  её  приказы.  «Не  ворчи,  это  всё  ради  твоего же  блага».

Эванджелин чувствовала вину за то, что разрушила любовную линию Канны,  поэтому  хотела  хоть  второстепенную  пару  свести  как следует. «Канне  я  найду  самого  лучшего  парня  в  этом мире.  А  Габриэль…  он  слишком  важен  для  моего выживания…».

«Но  захочет ли  Канна  вообще  с  кем-то встречаться?  Она  сейчас  вся  сосредоточена  на  дружбе  со  мной…  Типичная  героиня,  которая  предпочитает  дружбу  любви…».

– У тебя есть какие-нибудь догадки? – спросила Эванджелин у Дейзи.

– Трой, – ответила та.

– Трой?

Эванджелин предположила, что  детей  могли  похитить  те же  работорговцы,  что  и  Дейзи  с  Джелли.  Но  вместо  какой-либо  полезной  информации  она  услышала  имя.  «Может, это  кличка  работорговца?»

– Сын директрисы…  Её родной сын.  Уверена,  это  его рук дело.

Дейзи рассказала о Троем.

Сын доброй директрисы с детства был злым и жестоким. Директриса любила всех детей одинаково, включая собственного сына, и это вызывало у него жуткую ревность.

Он  издевался над теми, к кому директриса проявляла особое внимание,  даже  применял  насилие.

– Однажды он  облил  горячим рагу  руку  девочки,  которую  должны были  усыновить.  У  неё  остался  страшный  шрам,  и  усыновление  сорвалось, –  рассказала  Дейзи.

Он  обзывал  полных детей  свиньями  и  не  давал  им  есть,  а  если  в  приют  приезжали  знатные  гости,  он  всегда  старался  привлечь  к  себе  внимание,  чтобы  его  забрали.

– Он говорил, что ему всё позволено, потому что он сын директрисы.  И  никакие  наказания  не  могли  его  исправить.

«Какой ужасный человек!»

– Когда он подрос, директриса и дети не выдержали и выгнали его. Но он всё равно приходил и устраивал скандалы, требовал прекратить «это» и закрыть приют.

Эванджелин  была уверена, что, по законам жанра, Трой как-то связан с работорговцами. Возможно, он причастен к исчезновению детей.

«Подожди, Трой. Мы ещё не знакомы, но ты ответишь за всё по полной программе!» – подумала Эванджелин.

----------

Том 1 Глава 32

– Ланан, время обедать. Вставай.

Девочка, протирая глаза, поднялась с кровати. Комната, обставленная двумя рядами белоснежных кроватей, выглядела пугающе – ни одного яркого детского одеяла.

– Ты ела, пока я спала?

– Да, два раза.

Мэри каждый раз, проснувшись, спрашивала Ланан, сколько та поела. Это немного озадачивало девочку, но скрывать ей было нечего.

– Спасибо, Мэри.

Ланан погладила Мэри по голове. Малышка была ей едва по плечо.

Дети из приюта «Айноа» вместе с директрисой были заперты в этом мрачном подвале. Окон здесь не было, поэтому сложно было сказать точно, сколько времени прошло, но, если предположить, что их кормят три раза в день, то прошло не меньше десяти дней.  Если же кормили дважды, то прошло ещё больше времени.

– Ты пропустила два обеда, так что этот нужно съесть обязательно. Пойдём скорее.

Ланан послушно пошла за Мэри.

Было забавно, что, находясь в заточении, они так беззаботно идут обедать. Но что поделать, если заботливый похититель регулярно кормит их?  Еда здесь даже казалась вкуснее, чем в приюте.

Вдруг Мэри остановилась и потянула Ланан за руку. Девочка наклонилась, и малышка зашептала ей на ухо:

– Ланан, нас продадут?

– Что за глупости?

– Юльма сказал, что нас откармливают и моют, чтобы продать. Правда?

«Что он ей наговорил?» – Ланан возмутилась, но отрицать слова Юльмы не стала.  Даже ей казалось, что за ними ухаживают именно для того, чтобы потом выгодно продать.

– Не знаю.

– Ты не знаешь?!

Ланан, хоть и вела себя по-взрослому, была всего лишь четырнадцатилетней девочкой. Самому старшему ребёнку в приюте было шестнадцать, а те, кто становился старше, как Дейзи, обычно покидали приют и начинали самостоятельную жизнь.

– А ещё… я слышала шаги наверху…

– Шаги?

– Да. Директриса сказала, что это, наверное, Трой, и велела нам сидеть тихо.

– Понятно.

Вскоре они добрались до комнаты, которая служила столовой. Дети, собравшиеся за столами, выглядели как обычно, но  даже среди такого количества малышей не было слышно ни смеха, ни веселья – это отрезвляло.

– Пришла, Ланан?

– Да…

Директриса пододвинула к Ланан тарелку с едой.  Похоже, она специально отложила для неё порцию.  Впрочем, неудивительно, ведь девочка пропустила два обеда.

Ланан взяла тарелку и осторожно спросила:

– Директриса… нас правда продадут?

– Ох, дитя моё…

Директриса тяжело вздохнула, но так и не ответила на вопрос.  Ланан  слишком  боялась,  чтобы  настаивать.

Вскоре обед закончился, и дети  гуськом  пошли за директрисой обратно в спальню. Ланан и Мэри, которые ели медленнее всех, оказались последними.

– Ланан!

– А?

– Тсс!

Мэри  замедлила шаг  и  потянула  Ланан  в сторону.  Ланан,  опасливо  оглядываясь  на  идущих  впереди,  послушно  последовала  за  ней.

Мэри привела её в небольшую комнату. Внутри, на стуле, сидел мужчина,  опутанный цепями.  Его  глаза  были  завязаны  чёрной  повязкой.

– Мэри, директриса запретила нам сюда ходить.

– Но он же ничего не ел…

– Ему наверняка уже принесли еду.

– Нет…  Я слышала, как он кричал: «Не буду есть!».

Мэри  полезла  в  карман  и  достала  кусок  хлеба,  на  котором  отчётливо  виднелись  отпечатки  маленьких  пальчиков.  Хлеб  был  размокший –  видимо,  Мэри  стащила  его  из  супа.

«Если бы Юльма увидел это, он бы выбросил этот хлеб, как нечто отвратительное».  Но  Мэри,  несмотря  ни  на  что,  подошла  к  мужчине.

– Дядя…  ты голодный?

– …Если  голоден,  то  убирайся  отсюда…

Но Мэри,  словно не услышав  грубого  ответа,  сунула  хлеб  ему  в  рот.  Мужчина  выплюнул  его  и  начал  кашлять.

– На вкус… как помои…

– Мой хлеб…

Мэри  подняла  хлеб  и  спрятала  обратно  в  карман.  «Зачем  она  его  забрала?  Может,  это  будет  оружие?» –  Ланан  представила,  как  хлеб  затвердеет  и  превратится  в  камень.  Вполне  можно  использовать  как  оружие.

Ланан  решила,  что  пора  уходить,  но  Мэри  уселась  рядом  с  мужчиной.

– Дядя, как тебя зовут?  Меня зовут Мэри.  А это – Ланан.

Знакомиться  с  человеком,  окованным  цепями  в  тёмном  подвале…  Непостижимая  детская  непосредственность…

Ланан  была  уверена,  что  мужчина  не  ответит.  Но,  спустя  некоторое  время,  он  тихо  произнёс:

– …Мелек.

«Он,  наверное,  дней  тридцать  ничего  не  ел…  Должен  же  он  быть  голодным…  А  он  выплёвывает  хлеб  и  знакомится  с  детьми…  Какое  беспечное  отношение  к  жизни», –  подумала  Ланан.  Но  она  не  стала  ничего  говорить,  чтобы  не  расстраивать  Мэри.

Вместо  этого  Ланан  стала  наблюдать  за  коридором.  Если  похитители  заметят,  что  их  не  хватает,  они  придут  их  искать.

– Мелек, ты знаешь, почему мы здесь?

– Да…  Прекрасно знаю.

– А Ланан не знает.

Мэри  показала  Мелеку  большой  палец.  – Ты такой умный! –  а  потом,  заметив,  что  он  ничего  не  видит,  смущённо  опустила  руку.

Мэри  внимательно  посмотрела  на  Мелека.  «Раз  он  такой  умный,  то,  наверное,  он  знатный  господин,  как  и  говорил  Юльма».  Юльма  сказал,  что  Мелека  держат  под  замком,  потому  что  он –  самый  ценный  товар,  и  его  потеря  будет  большой  убытком.

– Нас продадут?

– Что-то вроде того.

– Что-то вроде? Значит, Юльма ошибся?

Мелек,  не  желая  продолжать  разговор,  кивнул  в  сторону  двери,  но  Мэри  поняла  этот  жест  по-своему  и  подошла  ближе.  Мелек  тяжело  вздохнул.  Похоже,  придётся  её  напугать.

– Этот ваш Юльма…  он  сообразительный,  но  ему  не  хватает  воображения.

– Что?!

Мэри  была  шокирована.  Юльма  был  самым  умным  и  крутым  в  приюте,  а  оказывается,  у  него  есть  недостатки!

– Вас…  скормят  монстру.  Поэтому  вас  так  хорошо  кормят  и  моют.  Ведь  красивая  свинья –  вкусная  свинья.

– Скормят…?  Свинья…?

Мэри  представила,  как  её  жарят  вместо  бекона  и  скармливают  монстру,  и  поёжилась.  Она  не  понимала,  что  значит  «продать»,  но  «скормить»  её  сильно  напугало.  Всё-таки  она  была  всего  лишь  ребёнком.

Ланан,  видя,  что  Мэри  вот-вот  расплачется,  поспешила  её  успокоить.  С  конца  коридора  доносились  шаги.

– Мэри,  слышишь шаги?  Пойдём  скорее!

– Но…  нас  же  съедят…

– Глупости!

Мэри,  со  слезами  на  глазах,  схватила  Ланан  за  руку.  «Шаги?  Неужели  это  монстр,  о  котором  говорил  Мелек?» –  Мэри,  затаив  дыхание,  шла  за  Ланан,  не  поднимая  глаз.  Вдруг  она  наткнулась  на  Ланан.

– Ой!  Ланан,  почему  ты  остановилась?  Я  ударилась!

Потирая  лоб,  Мэри  хотела  поругать  Ланан,  но,  увидев  перед  собой  огромную  тень,  в  ужасе  спрятала  лицо.  «Мелек  был  прав!  Нас  превратят  в  бекон!».

Мэри  вся  дрожала  от  страха,  но,  услышав  знакомый  голос,  облегчённо  вздохнула.

– Ланан,  Мэри?  Что  вы  здесь  делаете?  Я  вас  везде  ищу.

Это  была  директриса.

Она  протянула  руку,  и  Мэри  уже  хотела  её  взять,  но  Ланан  резко  дернула  её  назад.  «Ланан,  наверное,  тоже  испугалась  монстра», –  подумала  Мэри  и  погладила  подругу  по  спине.  «Глупенькая,  это  же  директриса,  а  не  монстр».

– Пойдёмте  скорее.

Директриса  бросила  быстрый  взгляд  на  Мелека  и,  схватив  девочек  за  руки,  поспешно  увела  их.

«Наконец-то  ушли», –  Мелек  проводил  их  взглядом  и  сглотнул.

Он  был  страшно  голодным.  Так  голодным,  что  ему  казалось,  что  он  сейчас  умрёт.  Когда  девочка  сунула  ему  в  рот  хлеб,  он  чуть  не  откусил  ей  палец.

«Нельзя  трогать  детей?  Для  демона?  Тогда  я  сделаю  так,  чтобы  они  сами  стали  жертвами».

Он  специально  отпустил  детей.  Рядом  с  ними  находилось  существо,  которое  вызывало  у  них  непреодолимое  любопытство,  и  они,  несмотря  на  запреты,  шли  к  нему.

Цепи  на  Мелеке  были  лишь  для  вида.  Его  глаза  были  завязаны,  чтобы  он  не  видел,  что  перед  ним  дети,  а  рот  оставался  свободным,  чтобы  он  мог  в  любой  момент  напасть.  «Ешь,  когда  захочешь», –  словно  говорили  ему  эти  цепи.  «И  кто  из  нас  демон?».

***

«Так…  давайте  подумаем…».

Может,  вместо  того,  чтобы  искать  детей,  лучше  найти  Троя?  В  такой  огромной  империи  наверняка  немало  мест,  где  торгуют  людьми,  а  Трой,  судя  по  всему,  является  ключевым  персонажем  в  этой  истории,  связанной  с  Дейзи.  Вопрос  в  том,  как  его  найти.

«Преступники  всегда  оставляют  следы…  Может,  стоит  съездить  в  приют?  Точно!  Нужно  найти  вещь  Троя  и  дать  её  понюхать  Джелли!  Он  найдёт  его  по  запаху!».

Судя  по  тому,  как  быстро  Джелли  нашёл  Дейзи,  на  его  нюх  можно  полностью положиться.

– Почему вы на меня так смотрите? – спросила Дейзи.

– Ты можешь найти Троя?

– Даже я не всесильна.

«Жаль…».  Эванджелин почувствовала лёгкое разочарование. «Хотя…  если Джелли одним своим нюхом распутает всё дело, это будет как-то неинтересно для истории, связанной с Дейзи».

«Но как же тогда завоевать её доверие?  Видно же, что Дейзи тоже расстроена».

– Ты…  кажешься  сейчас  совсем  обычной, –  неожиданно  сказала Дейзи.

----------

Том 1 Глава 33

Видишь, как оно получается? Говорит, что я обычная, значит, неинтересная. Или нет? Может быть, если человек, который раньше казался неординарным, вдруг становится обычным, это наоборот располагает к себе?

Хм… Судя по любовным романам, второй вариант более вероятен. Не зря же тираны и северные герцоги так популярны.  Они нравятся читательницам не из-за своей власти, а потому что с главной героиней ведут себя как обычные, влюблённые мужчины.

– Для начала отправимся в приют «Айноа».

– Я разве говорила вам название приюта? – удивилась Дейзи.

«Чёрт! Я же не упоминала название! Как бы выкрутиться? Если признаюсь, что провела расследование, это будет неловко».

– Ты говорила.

– …Да, конечно…

«В улыбающееся лицо не плюют», –  подумала Эванджелин и,  лучезарно улыбаясь, попыталась внушить Дейзи, что та действительно называла ей название приюта.  К счастью, Дейзи купилась.  «Похоже, она решила сделать вид, что ничего не заметила…  Или нет?».

Поскольку  приют «Айноа» и был их изначальной целью, они без труда добрались до места.  «Удивительно, как он нашёл дорогу без всяких навигаторов».  Дейзи, похоже, тоже была впечатлена –  выйдя из кареты, она с изумлением смотрела на кучера.

– Этот кучер…

– Да, тот самый. Удобно, правда?

«Похоже, этот кучер как-то связан с историей Дейзи и Джелли. Но как?  Что-то здесь не так… Влюблённая парочка и кучер…  Гуляющие по парку влюблённые и кучер…  Куда его ни приткни –  везде лишний.  Что же они делали втроём?!».

– Мы сбежали на этой карете, – пояснил Джелли.

«А, точно!  Совсем забыла про этот эпизод.  Сбегающие влюблённые и кучер…  Да, это уже  вполне логично.  Вижу, как кучер  яростно  хлещет  лошадей».  Дейзи, услышав слова Джелли, нахмурилась.

– Удобно? Он же не вещь!

– А он похож на человека? Ты меня удивляешь.

«Я, вроде,  похожа на человека…  Но, судя по  реакции Джелли,  кучер –  не  человек.  Неужели…  он  из  его  рода?  Вервольф?  Он  рискнул  и  помог  им  сбежать,  зная,  что  они  бегут  от  работорговцев.  Какой  хороший  человек!  То  есть…  хороший  вервольф!».

«Его друг-вервольф  честно  зарабатывает  себе  на  жизнь,  а  наш  Джелли  пристроился  к  богатой  семье  и  ничего  не  делает.  Всё-таки  родиться  домашним  питомцем  в  богатом  доме –  лучшая  судьба.  Я  и  сама  когда-то  мечтала  в  следующей  жизни  стать  домашней  кошкой  в  богатой  семье».

Эванджелин  отвлеклась  от  размышлений  и  посмотрела  на  приют.

– Тихо как-то… –  заметила Канна.

Даже  учитывая,  что  был  ранний вечер,  вокруг  стояла  неестественная  тишина.  Газовые  фонари  горели  очень  тускло,  словно  в  них  заканчивался  газ.  «Наверное,  в  этом  отдалённом  районе  плохо  следят  за  освещением».

«Или  это  из-за  тусклого  света  мне  так  жутко?  Как  будто  сейчас  выскочит  привидение.  Я  же  терпеть  не  могу  фильмы  ужасов!».

«Спокойно…  всё  хорошо…  Это  же  любовный  роман,  а  не  фильм  ужасов.  Здесь  нет  никаких  привидений.  Если  только  у  главной  героини  нет  способности  их  видеть…  А  вдруг  она  видит?».

– Канна, ты…  видишь  что-нибудь? –  спросила  Эванджелин,  не  решаясь  произнести  слово  «привидение».  Говорят,  что  привидения  появляются,  если  о  них  говорить.  Одна  мысль  об  этом  вызывала  у  неё  мурашки.  Но  Канна  и  без  того  понимала  её  с  полуслова.  Интуиция  героинь  любовных  романов  работает  безотказно  во  всём,  кроме  любви.

– Да, вижу, –  ответила Канна.

«Что?!  Но…  это  же  не  мистический  роман!  Откуда  здесь  привидения?!  Привидения –  это  ужас,  а  не  любовь!  Не  хочу!».

– Что  вон  тот  человек  там  делает?

«Я  не  хочу  видеть  привидений!»…  «Подождите…  человек?».

Эванджелин  присмотрелась.  У  входа  в  приют  стояла  тёмная  фигура  и  шаталась  из  стороны  в  сторону.  Но  это  был  человек,  а  не  привидение.  «Фух…  слава  богу…».

– Трой…? –  неуверенно  произнесла Дейзи.

Трой?  Дейзи  не  была  уверена  на  сто  процентов,  но  сказала,  что,  скорее  всего,  это  он.  «Как  всё  быстро  разворачивается!».

– Джелли!

– Опять я?

Джелли  начал  возмущаться,  но  Эванджелин  настояла.  «А  кто,  если  не  ты?  Я  в  этих  каблуках?  Твоя  будущая  девушка?  Наша  прекрасная  Канна?  Или  Пудинг,  который  даже  говорить  не  умеет?».

«Ты  же  нашёл  Дейзи  не  по  запаху,  так  что  хоть  поймай  этого  Троя!».

Джелли  недовольно  щёлкнул  пальцами,  и  Трой,  который  уже  собирался  убежать,  замер  на  месте.  «Сам  пришёл  сдаваться».  Теперь  осталось  только  выяснить,  куда  он  продал  детей.

Эванджелин  хотела  уже  задать  ему  этот  вопрос,  но  Трой  вдруг  рухнул  на  землю.  За  его  спиной  стояла  Дейзи  с  туфлей  в  руке.  Похоже,  она  подкралась  к  нему  сзади  и  ударила  каблуком  по  голове.

– Ты  обожаешь  бить  людей  по  затылку, –  заметил  Джелли.

–  Он  жив  хоть? –  пробормотал  он,  осматривая  затылок  Троя.  К  счастью,  крови  не  было.  «Но…  бить  по  затылку?  Дейзи…  немного…  агрессивна…».

***

– Фух…  от  него  несёт  перегаром  за  версту, –  Джелли,  обладающий  чутким  обонянием,  зажал  нос.

Так  вот  почему  он  так  шатался!  Он  был  пьян.  Его  лицо  было  красным,  как  помидор.  «Наверное,  продал  детей  и  пропил  все  деньги».  Типичный  злодей  из  фэнтези.

– Эй!  Вставай!

Джелли  тряс  Троя  за  воротник,  но  тот  не  реагировал –  был  без  сознания.  «Он  же  получил  удар  по  голове,  а  ты  ещё  и  трясёшь  его!  Так  он  точно  не  скоро  очнётся!».  Эванджелин  остановила  Джелли.

Как  только  Джелли  отпустил  Троя,  тот  шлёпнулся  на  землю.  И  по-прежнему  не  подавал  признаков  жизни.

– Похоже, он  не  скоро  придёт  в  себя… –  сказала Канна.

– Простите,  что  я  так  поступила… –  Дейзи  виновато  опустила  голову,  сжимая  в  руках  туфлю,  которой  ударила  Троя.  Каблук  не  казался  особенно  высоким…  «Как  же  она  умудрилась  так  его  оглушить?».  У  Эванджелин  самой  заныл  затылок.  «Хорошо,  что  она  не  меня  ударила…».

– Давайте  зайдём  в  приют  и  подождём,  пока  он  очнётся, –  предложила Эванджелин.

Ей  и  самой  хотелось  подождать  в  карете,  но  там  было  слишком  тесно.  «Это  же  не  карета  графа,  а  обычная,  четырёхместная.  Нельзя  же  оставлять  бессознательного  Троя  лежать  на  земле…».

«Заодно  можно  будет  осмотреть  приют  и  поискать  какие-нибудь  улики».

– Дверь…

…оказалась  не  заперта.  Они  прошли  через  решётчатые  ворота,  похожие  на  тюремные,  и  оказались  в  небольшом  дворике.  Прямо  перед  ними  стояло  тёмное  здание  приюта –  ни  одного  огонька  в  окнах.

Даже  уличные  фонари  здесь  едва  светили.  Луны  тоже  не  было  видно –  её  закрывали  тучи.  «Тьма  кромешная…».  Они  пересекли  двор,  освещая  себе  путь  тусклым  светом  фонарей.  Джелли  тащил  Троя  за  воротник.

– В  спальне  должны  быть  свечи, –  сказала Дейзи.

Они  молча  пошли  за  ней.  В  тишине  были  слышны  только  их  шаги.

– Вот  она.

Они  добрались  до  большой  комнаты  с  несколькими  кроватями.  Дейзи  подошла  к  комоду,  достала  свечу  и  зажгла  её.  Яркое  пламя  осветило  её  лицо.

Дейзи  взяла  одну  свечу,  Канна  и  Джелли –  по  одной.

– Можно,  я  положу  его  сюда? –  спросил  Джелли.

Он  бросил  Троя  на  кровать  и  сам  плюхнулся  рядом.  Детская  кровать  затрещала  под  весом  двух  взрослых.  Дейзи  с  тревогой  посмотрела  на  кровать.

– Это  детская  кровать…  пожалуйста,  поосторожнее…

– Детей  же  здесь  нет, –  ответил Джелли.

– Леди Эванджелин обещала их найти.

«Ребята… вы, конечно, второстепенная пара, которая должна сойтись через ссоры, но… может, хотя бы сейчас не будете ругаться?» – Эванджелин бросила на них предупреждающий взгляд, и Дейзи с Джелли замолчали. «Почему бы вам просто не поладить?».

Наступила тишина.

Канна, демонстративно отвернувшись от Дейзи, смотрела на пламя свечи. Дейзи нервно теребила руками, поглядывая на Троя. Джелли, сидя на краю кровати, играл с Пудингом.

Трой не подавал признаков жизни. «Ждать дальше – пустая трата времени», – решила Эванджелин и встала.

– Леди Эванджелин?

– Я осмотрюсь.

Ей, конечно, было страшновато бродить по тёмному зданию, но она не хотела, чтобы Дейзи потом упрекнула её в бездействии. Нужно было хоть как-то проявить себя.

Канна и Пудинг тут же последовали за ней.

– Я тоже пойду, – сказала Дейзи, взяв свечу.

«И правильно. Вдруг мы с Канной заблудимся?».

– Джелли, ты остаешься здесь.

– Ладно-ладно. Я присмотрю за этим типом.

Джелли махнул рукой. Они вышли из спальни и начали осматривать другие комнаты. В туалете никого не было, в коридоре тоже было пусто, а в столовой… в столовой пахло супом.

– Похоже, здесь недавно кто-то был, – заметила Канна, осматривая немытую посуду. Судя по запаху, это было не более суток назад.

«Значит, детей похитили сегодня? Если бы мы приехали на день раньше… Жаль, что мы опоздали. Но, если это случилось всего день назад, у нас есть шансы найти их целыми и невредимыми».

Вдруг Эванджелин услышала странный звук.

– Х…ле…ба…

«Что это? В здании никого нет… но я явно слышала голос… словно по ветру доносится…».

Похоже, кто-то просил хлеба… «Неужели это призрак несчастного сироты, который умер от голода? Как грустно…».

Но, похоже, этот звук услышала только она. «Неужели и правда привидение?». У Эванджелин побежали мурашки по коже. Она крепче прижала к себе Пудинга и придвинулась к Канне.

----------

Том 1 Глава 34

Так, спокойно…  Если  испугаться и показать, что ты слышишь призрака, он к тебе прицепится.  Нужно  делать вид, что ничего не происходит.

– Странно…  Здесь  готовили,  но  не  ели, –  заметила Канна.

«Наверное, это было подношение для призрака. Поэтому он и не ел».

– Может, это Трой съел? – предположила Дейзи.

«Дейзи права.  Трой же  крутился здесь  недавно.  Наверное,  закусывал  свою  выпивку!».  «Какие  призраки?  Глупости…  Хотя…  это  же  фэнтези…  вдруг  и  правда  есть?».

– Здесь больше нечего смотреть.

Конечно,  Эванджелин  хотела  побыстрее  уйти  из  столовой  не  потому,  что  ей  было  страшно…  Как только они вышли,  снова послышался  странный  звук.  На  этот  раз  его,  кажется,  услышали  не  только  она.

– Что это?

Они пошли на звук и обнаружили  скрытую  в  самом  дальнем  углу  комнату.

– Что это за комната?

– Кабинет директрисы…

«Кабинет директрисы в таком укромном месте?  Наверное, она  честная  и  не  ворует  деньги  из  приюта,  как  другие».  «Поэтому  Дейзи  до  сих  пор  ей  доверяет».

Канна приложила ухо к двери.

– Отсюда доносится.

«Значит,  звук  идёт  изнутри.  Но  Трой  же  с  Джелли…  Может,  это  вор?  Или  сообщник  похитителей?  Спрятался  здесь,  услышав  нас».

Из комнаты доносился  скрежет,  словно  кто-то  царапал  деревянную  стену  ногтями.

«Но если это сообщник, зачем ему  шуметь  и  привлекать  к  себе  внимание?  И  вообще…  человек  ли  это?».  После  истории  с  призраком  голодающего  сироты  Эванджелин  казалось  подозрительным  всё  подряд.

– Я…  я  не  пойду  туда… –  прошептала Дейзи.

– Боишься?

– …Да.

Дейзи испуганно замотала головой. «Может, она тоже боится привидений?  Хорошо, что я не одна такая трусиха».

– Не бойся, я с тобой.

Дейзи,  видя,  что  она  не  одна,  немного  успокоилась.  «Даже  если  ты  можешь  одним  ударом  вырубить  человека,  с  привидениями  это  не  сработает».

– Я открою, – сказала Канна.

«А  вот  и  Канна!  Посмотрите,  какая  она  храбрая!  Как  настоящая  героиня,  она  ничего  не  боится».

Никто не знал, что находится за дверью –  сообщник или привидение.  «Это  как  кот  Шрёдингера…  только  кабинет  директрисы».

Канна  резко  открыла  дверь.  Комната  была  пуста.  Но  скрежет  не  прекращался.  «Всё…  это  точно  привидение!».

Эванджелин  чуть  не  расплакалась  от  страха.  Она  ни  за  что  не  войдёт  в  эту  комнату.

– Прекрати…  пожалуйста…  прекрати… –  умоляла  Дейзи.  Она  была  напугана  ещё  сильнее,  чем  Эванджелин.

Канна,  не  обращая  внимания  на  их  страх,  начала  открывать  все  двери  в  комнате.  «Ей  совсем  не  страшно?».  Настоящая  героиня!

Когда  Канна  открыла  дверцу  шкафа,  оттуда  что-то  выскочило.

Рядом  с  Эванджелин  кто-то  резко  вдохнул.  «Это  не  я…  я  уже  давно  забыла,  как  дышать».

– Крыса?

Из шкафа выскочила крыса и тут же скрылась из виду.  Пудинг  даже  не  пошевелился –  он  зевал.  «Собака,  которой  неинтересны  крысы…  Вот  тебе  и  доказательство,  что  он  не  обычный  пёс,  а  оборотень».

– Похоже, это крыса скреблась в шкафу, – сказала Канна.

Действительно,  скрежет  прекратился.  «Никаких  привидений…  никаких  сообщников…  просто  крыса…».  Эванджелин  почувствовала  себя  глупо.

– Госпожа, посмотрите! – позвала её Канна.

Эванджелин  переступила  порог  кабинета.  Вдруг  ей  стало  тяжело  дышать –  словно  воздух  сгустился.  «Наверное,  показалось…».

На  полу,  который  освещала  свеча  Канны,  Эванджелин  увидела  знакомый  рисунок.

– Круг  вызова?

«Откуда  он  здесь?».  Эванджелин  была  поражена.  Вдруг  она  вспомнила  листок,  который  ей  показал  Габриэль.

Священник  из  монастыря  говорил,  что  ему  удалось  провести  ритуал  с  помощью  рисунка  Донау.  «Наверное,  это  то  же  самое.  Это  же  кабинет  директрисы…  значит,  это  она  его  нарисовала?».

– Дейзи!

Эванджелин  хотела  спросить  Дейзи,  не  знает  ли  она  что-нибудь  об  этом,  но  та  пятилась  назад.  Вдруг  она  наткнулась  на  кого-то  и,  не  в  силах  даже  вскрикнуть,  пошатнулась.  Она  чуть  не  упала,  но  Джелли  вовремя  подхватил  её.

– Джелли?!

– Джелли, что ты здесь делаешь?

«Неужели  он  пришёл  сюда  ради  этого  сценарного  хода –  спасти  пошатнувшуюся  Дейзи?  Ты  бросил  Троя  одного?  Он  же  может  очнуться  в  любой  момент!».  Эванджелин  хотела  была  отчитать  его,  но  Джелли  её  опередил.

– Он  сказал,  что  ему  нужно  с  тобой  поговорить, –  Джелли  кивнул  в  сторону  Троя,  который  стоял  у  него  за  спиной,  пряча  глаза.  Лицо  Дейзи  мгновенно  исказилось  гримасой  недовольства.  Трой  робко  потянулся  к  рукаву  Джелли,  но  тот  резко  его  отдёрнул.  Трой  сжал  кулаки  и  поклонился.

– Дейзи…  прости…  прости  меня…  Я  не  смог  остановить  маму…

– Что ты имеешь в виду?  При  чём  здесь  директриса?

Трой,  словно  на  его  плечах  лежала  вся  тяжесть  мира,  с  трудом  произнёс:

– Мама…  она…  забрала  детей…

***

– Что за чушь ты несёшь?! –  Дейзи  была  в  полном  недоумении.

Директриса?  Директриса  похитила  детей?  А  не  Трой?  «Он  просто  пытается  тянуть  время!».

– Не  ври!

– Я  и  сам  не  могу  в  это  поверить… –  Трой  вошёл  в  комнату  и  начал  рыться  в  ящиках. –  Должно  быть  где-то  здесь…

Он  с  трудом  выдвигал  ящики –  видимо,  ещё  не  пришёл  в  себя  после  удара.  Эванджелин  помогла  ему.

– С…  спасибо… –  Трой,  смутившись,  даже  не  посмотрел  на  неё,  а  пробормотал  благодарность  куда-то  в  сторону.  «Я  же  здесь  стою…  кому  ты  говоришь  спасибо?».

Наконец  Трой  нашёл  то,  что  искал.

– Их  стало  больше… –  пробормотал  он.

«Чего  больше?».  Трой  начал  читать  какой-то  документ.  Дейзи,  сгорая  от  любопытства,  тоже  зашла  в  комнату.

– Что  это?

– Доказательство  того,  что  мама  продавала  детей.  Я  и  сам  недавно  об  этом  узнал.

Первое, что бросилось в глаза, – это  цифры. Эванджелин  ещё  не  привыкла  к  местным  ценам,  поэтому  не  могла  сказать,  много  это  или  мало.  Рядом  с  цифрами  стояли  даты.

Судя  по  всему,  это  были  суммы,  полученные  за  детей.  Записи  делались  регулярно –  как  минимум  раз  в  год,  а  иногда  и  дважды.

«Значит,  похититель –  не  Трой,  а  директриса,  которую  Дейзи  считала  такой  доброй?».

Эванджелин  поняла,  что  совершила  большую  ошибку.  Она  совсем  забыла  о  главном  законе  детективного  жанра:  самый  неподозреваемый  персонаж –  и  есть  преступник.

***

– Директриса! Директриса!

Директриса,  задумавшись,  не  сразу  услышала,  как  Ланан  зовёт  её.  Оглянувшись,  она  поняла,  что  девочка  хочет  сказать  что-то  не  сама,  а  за  Мэри,  и  посмотрела  на  малышку.

– Директриса…  у  меня  рука  болит… –  прошептала  Мэри.

– …Хорошо.

Директриса  разжала  руку.  На  руке  Мэри  остались  ярко-красные  следы  от  пальцев.  «Кажется,  я  немного  переборщила…».  Директриса  потёрла  лоб.  Она  не  хотела  применять  силу,  но  нервы  были  на  пределе.

Мэри  тёрла  руку  и  вдруг  подняла  голову.

– Трой  опять  пришёл…

Этот  глупый  и  упрямый  мальчишка  снова  шатался  по  приюту.  Он  никогда  не  слушался  её.  В  этом  они  с  Мерай  были  полными  противоположностями.  «Говорят,  что  родители  всегда  проигрывают  своим  детям…».

– Трой?

Ланан  тоже  услышала  шаги.  «Он  что,  уже  был  здесь,  пока  я  спала?  Зачем  он  вернулся?».  Вдруг  Ланан  поняла,  что  шагов  несколько.

«Он  привёл  с  собой  стражу!».

Ланан  почувствовала  прилив  надежды.

Всего  несколько  дней  назад  директриса,  которой  она  так  доверяла  и  которую  любила,  вдруг  заперла  их  в  подвале  и  начала  «откармливать».  Сначала  Ланан  думала,  что  это  просто  шутка,  но,  увидев  Мелека,  поняла,  что  всё  гораздо  серьёзнее.

Впрочем,  это  поняли  только  старшие  дети,  такие  как  Юльма  и  Ланан.  Малыши,  вроде  Мэри,  хоть  и  чувствовали,  что  с  директрисой  что-то  не  так,  по-прежнему  ей  доверяли.

«Наверное,  поэтому  Юльма  и  рассказал  всем  про  продажу…  чтобы  дети  не  были  слишком  доверчивыми».

«Интересно,  они  знают  про  подвал?».

Ланан  впервые  узнала,  что  в  приюте,  где  она  прожила  всю  жизнь,  есть  подвал.  Трой,  который  обыскал  весь  приют,  тоже,  видимо,  не  знал  о  его  существовании.  Директриса  скрывала  его  даже  от  собственного  сына.

«Нужно  было  внимательнее  осмотреть  кабинет…  Но  даже  если  бы  мы  нашли  вход,  смогли  бы  мы  его  открыть?».  Однажды  Ланан  попыталась  последовать  за  директрисой,  когда  та  уходила  за  едой,  но  дверь  была  заперта.  Только  директриса  знала,  как  её  открыть.

–  Похоже,  Трой  привёл  с  собой  подмогу, –  сказала  директриса.

К  несчастью,  она  тоже  поняла,  что  их  несколько.

«Этот  непослушный  мальчишка…  вечно  он  мне  противоречит!».  Мерай  не  рассказывала  Трою  про  подвал.  Она  надеялась,  что  когда-нибудь  он  поймёт  её,  и  хотела  раскрыть  ему  свой  секрет,  когда  он  начнёт  вести  себя  послушно.

– Нужно  торопиться.

Нужно  было  всё  закончить,  прежде  чем  Трой  и  стража  найдут  вход.  Мерай  нервно  почесала  руку.  На  коже  появились  красные  царапины  от  острых  ногтей.

----------

Том 1 Глава 35

Мерай отвела Лану и Мэри в комнату, где находились остальные дети. Лана не была здесь с тех пор, как ее заперли в подвале. Она ожидала, что их отведут в спальню, но, увидев, куда их привели, застыла в ужасе.

— Мои хорошие детки, вы так послушно вели себя, как я и просила, — промурлыкала Мерай.

Дети жались друг к другу в углу, съежившись от страха. Атмосфера в комнате была гнетущей. В отличие от подвала, где, несмотря на сырость и мрак, можно было жить, это место вселяло первобытный ужас.

На стенах висели не просто безделушки — острые лезвия ножей и инструментов блестели в тусклом свете, намекая на свое предназначение.  Стоял странный стул, назначение которого оставалось загадкой. Воздух был пропитан затхлым, металлическим запахом, словно здесь годами ржавело железо. Лану чуть не стошнило.

— Юльма... — прошептала она.

Хуже всего было видеть Юльму — задорного и неугомонного Юльму — связанным и обессиленным. К счастью, кроме веревок, на нем не было видно никаких повреждений.

— Юльма наказан за то, что вы сбежали и не присмотрели за своими младшими братьями и сестрами, — прошипела Мерай Лане на ухо, затем втолкнула ее и Мэри в комнату. — Если будете плохо себя вести, вас ждет та же участь.

В голосе Мерай, несмотря на угрозу, все еще звучала та фальшивая нежность, с которой она пела колыбельные детям по ночам. Мэри не выдержала и расплакалась.

— Мои дорогие детки, вы же знаете, как я вас всех люблю? Мне нужно кое-что принести, а вы пока ждите здесь. Сидите тихо, как мышки, словно вас и нет вовсе. Понятно?

Мерай прошлась взглядом по каждому ребенку, словно впечатывая свой приказ в их сознание, после чего заперла дверь и вышла. Лана дождалась, пока шаги стихнут вдали, и попробовала открыть дверь.  Раздался лишь глухой щелчок —  дверь была надежно заперта.

Мэри бросилась к Юльме.

— Ю-Юльма, что нам делать?.. — всхлипнула она.

Один из младших сирот, лицо которого было залито слезами, шикнул на нее, предостерегающе покачав головой. Мэри, как старшая, должна была быть примером для остальных, поэтому, кивнув, она стиснула зубы и замолчала.

Тем временем Лана сняла со стены огромные клещи, похожие на гигантские ножницы.  Отбросив в сторону любопытство по поводу их истинного назначения, она быстро перерезала веревки, связывающие Юльму.  Освободив его рот от кляпа, Лана отшатнулась — Юльма жадно хватал ртом воздух, закашливаясь.

— Из-за меня... Тебе, наверное, было очень больно. Прости меня, Юльма...

— Ха...  Как будто ты меня связала.  Чего извиняться-то? — прохрипел Юльма.

Мерай, конечно, пыталась убедить их, что Юльма наказан за проступки всех детей, но Юльма был не из тех, кто верит в сказки.

— Ты ранен? — спросила Лана.

— Нет. Просто связала и все. Сказала, что это наказание.

Лана помогла Юльме сесть.  Остальные дети тут же окружили его, засыпая вопросами и выражая сочувствие. Юльма, вместо благодарности, лишь отмахнулся, буркнув, что они слишком шумят.

— А если она вернется и увидит, что ты развязан?  Нас еще сильнее накажут, — испуганно прошептал один из малышей.

— Все будет хорошо, — уверенно сказала Лана. Она рассказала, что слышала, как Трой вернулся с другими людьми, и что Мерай это очень встревожило.  — Она, скорее всего, поднялась наверх.  Может быть... Трой нас спасет.

— Трой?!  Не смеши меня.  А что, если он вернется ни с чем, а Мерай обнаружит нас здесь?

— Тогда я разберусь, — отрезала Лана.

По ее тону Юльма понял, что в случае возвращения Мерай Лана готова пустить в ход оружие со стен.

"Она с ума сошла?  Разве можно вот так просто взять и напасть на человека?  Даже если это Мерай, которая предала их доверие, она все равно была для них как мать все эти годы".

Лана всегда была ближе всех к Мерай.  Юльма не сомневался, что, даже если она сможет заставить себя применить оружие, потом ее замучает совесть.

Раздраженный, Юльма язвительно спросил:

— И куда ты потом поведешь всех этих детей?  В другой приют?  Или к сестре Дейзи?

— А у тебя есть другой план?  Мы что, должны сидеть здесь и ждать, пока с нами что-нибудь случится?  Юльма, ты же умный, ты и сам все понимаешь.  Эти инструменты...  Ими пользовались.  Не просто так висят.

И Юльма, и Лана подозревали, что их собираются продать. После заточения в подвале их продолжали кормить,  никто их не бил.

Но эта комната...  Она говорила о том, что наказания все же возможны. И, возможно, те дети, которые якобы были усыновлены, на самом деле...

— И потом, есть же Трой, — добавила Лана.

Юльма не понимал, откуда у Ланы такая вера в Троя.  Он потер шрам на руке —  напоминание о том, что сделал Трой.  Из-за этого шрама сорвалось его усыновление, и Юльма остался в приюте.

И она предлагает полагаться на того, кто постоянно твердил, что этот приют — дыра, и что он должен сгореть дотла?

Внезапно Юльму осенила мысль: "А что, если Трой делал это нарочно?"  Его возвращение в пустой приют, да еще и с другими людьми...  Может, все его выходки были частью какого-то плана? Слишком хорошо, чтобы быть правдой?

— Ладно...  хорошо.  Пусть будет по-твоему.  Оставаться здесь действительно нет смысла.

Другого выхода все равно не было.  Раз Юльма согласился,  дальше все пошло как по маслу. Он велел детям спрятаться в углу.

— Что бы ни случилось,  не оборачивайтесь,  даже если услышите шум.

Не нужно втягивать малышей в это дело.

— Юльма, я слышу шаги.  Кажется, она возвращается, — прошептала Лана, сжимая в руке оружие и прижимаясь к стене рядом с дверью.

Юльма сглотнул.  Щелкнул замок, и дверь начала открываться...

***

Дети думали, что Мерай пошла наверх, но на самом деле она стояла перед мужчиной, скованным цепями.  Он расцарапал себе руки до крови, которая стекала по запястьям.

— Уже десять дней. Ты, наверное, голоден? — спросила она.

— Я всегда голоден, — ответил мужчина по имени Мелек, сглатывая слюну.  — Особенно когда чувствую запах крови.

— Но почему ты не ешь то, что я тебе предлагаю? — Мерай склонила голову набок, изображая недоумение.

— Я не ем людей.  И тем более — детей.

— Не ешь? —  Уголки губ Мерай искривились в жуткой усмешке.  Затем она разразилась хохотом. — Ха-ха-ха-ха!  Это самая смешная шутка, которую я когда-либо слышала!

Она смеялась так долго, что на глазах выступили слезы.

— Демон!  Двадцать лет назад ты с удовольствием пожирал детей живьем, сжигал их на костре...  И что же теперь заставило тебя отказаться от жертвоприношений?

Двадцать лет назад, когда Мерай еще была просто девочкой по имени Мерай, она была сиротой в приюте «Айноа».  Она была хитра и изворотлива, и тогдашняя директриса души в ней не чаяла,  доверяя ей свои самые грязные секреты.

В свой первый день в подвале Мерай увидела, как та девочка, которая всего два дня назад хвасталась, что ее удочерила богатая пара,  лежала  при смерти в пыточной камере. Там же были и другие дети, которые якобы покинули приют.

Над стонами, криками и мольбами о пощаде разносился жуткий смех.  Демон, которому поклонялась директриса,  наблюдал за этой сценой с улыбкой, словно это было самое забавное представление.

Директриса схватила Мерай за подбородок, заставляя ее смотреть.

— Мерай, это демон, который исполняет желания.  Если ты будешь его развлекать,  он щедро тебя вознаградит.  Вся еда, вся одежда,  которую ты носишь,  куплена на деньги, которые он мне дал.

После каждого представления демон давал хозяйке театра щедрые чаевые.

— Ты же знаешь, что я к тебе  особенно хорошо отношусь?  Мерай, ты должна помогать мне угождать демону.

И Мерай стала помогать директрисе.  Целых два года.  К тому времени в приюте не осталось детей старше нее.

Этому кошмару пришел конец, когда  Верховный Храм начал преследовать колдунов.  Многих казнили по обвинению в колдовстве или  связях с ним. Приют «Айноа»  тоже не избежал этой участи.

Директриса заперла дверь в подвал и спешно уничтожила все улики.

— Мерай, это ты донесла?  Скажи, что это не ты!

Но каким-то образом Храм узнал правду.  Директрису сожгли на костре как ведьму.

Мерай  унаследовала приют и всех оставшихся детей.  Формально она была приемной дочерью директрисы.  Мерай  продолжила  работать в приюте.  Дети, потерявшие последнего защитника,  смотрели на нее с мольбой,  и она не могла их бросить.

—  Сестра, я голоден,  —  ныли  малыши.

—  Что нам теперь делать?

Первое время Мерай  использовала  деньги,  оставшиеся от директрисы.  Но  деньги  быстро  закончились,  а  с  рождением  Троя  все  пошло  напрасно.  Детям  не  хватало  еды  и  тепла.  Денег  катастрофически  не  хватало.

В  отчаянии  Мерай  вспомнила  о  директрисе  и,  движимая  смутной  надеждой,  открыла  дверь  в  подвал.  Демона  там  не  было.  Он  ненавидел  скуку,  поэтому  неудивительно,  что  он  исчез.

Тогда  Мерай  приняла  другое  решение.  Она  начала  продавать  детей  работорговцам.

Чтобы  никто  не  догадался,  она  действовала  осторожно  и  тайно.  Дети  ничего  не  подозревали.  Чтобы  избежать  судьбы  директрисы,  Мерай  даже  подкупила  священника  из  Храма.  Со  временем  у  нее  появились  постоянные  клиенты,  которые  узнавали  о  ней  по  сарафанному  радио.

На  деньги,  вырученные  от  продажи  детей,  Мерай  кормила  оставшихся  сирот.  Но  денег,  полученных  за  одного  ребенка,  хватало  всего  на  полгода.  И  даже  этот  скудный  доход  был  под  угрозой  из-за  Троя,  который  постоянно  вмешивался  и  срывал  сделки.  Мерай  никогда  не  рассказывала  ему  правду,  но  он  каким-то  образом   обо  всем  догадался.

В  детстве  его  проделки  были  не  так  страшны,  но,  повзрослев,  Трой  стал  совсем  неуправляемым.  Недавно  он  заявил,  что  заложил  приют  и  потребовал,  чтобы  Мерай  вернула  ему  деньги.  Он  кричал,  что  пора  закрыть  эту  проклятую  дыру.

"Неблагодарный  сын!  Разве  его  не  волнует,  что  дети  умрут  с  голоду  без  нее?"

----------

Том 1 Глава 36

Мерай заявила ростовщику, что не может отдать здание, так как ее сын самовольно заложил его, но в ответ получила лишь пощечину и была вышвырнута на улицу.

Ей нужны были деньги. Огромная сумма, которую невозможно было выплатить, даже продав всех детей.

Она обратилась к аристократам, которые раньше покупали у нее детей, но получила отказ. В отчаянии Мерай пошла в Храм — один из священников был ее постоянным клиентом.

Именно там, в Храме, она увидела прекрасную, завораживающую картину, которая заставила ее содрогнуться от волнения. Словно ангел протянул ей руку помощи.

На картине был изображен магический круг, тот самый, что директриса уничтожила много лет назад, чтобы избежать преследования. К счастью, глупцы из Храма не распознали в нем магический символ.

Мерай отменила встречу со священником и вернулась в приют.

Она помнила все заклинания, которые когда-то рассказывала ей директриса. Каждое слово отпечаталось в ее памяти.

Нарисовав круг собственной кровью и принеся в жертву ребенка, Мерай призвала демона. Того самого демона, который теперь отказывался от ее щедрых предложений.

— Этот демон назвался Мелеком, — произнесла она.

Призвать демона из прошлого ей удалось. Мерай почувствовала облегчение, но проблема возникла там, где она ее меньше всего ожидала.

— Прости, но это не я, — заявил демон.

Он отрицал свое прошлое.  Он выглядел так же, его имя было тем же, даже голос был тот же…  И он утверждал, что это не он?

— Ты все еще цепляешься за прошлое. Как жалко, — с издевкой произнес демон, словно жалея Мерай.

«Из-за кого я оказалась в таком положении?!» —  Мерай охватила странная ярость.

— В конце концов, ты будешь пожирать детей, как и раньше, —  выплюнула она.

Демон обожал непорочные души.

По какой-то причине демон, которого она призвала спустя двадцать лет, был одержим голодом. Мерай решила, что, увидев желанную пищу, он не сможет устоять.

Она привела в подвал всех детей, но, черт возьми, демон оказался на удивление терпелив.

И прежде чем терпение демона лопнуло, ее драгоценный сынок привел в приют незваных гостей. Стражу? Священников, как двадцать лет назад? Или, может, тех, кому он задолжал деньги? Кто бы это ни был, ничего хорошего это не предвещало.

Мерай запаниковала.

Если демон отказывается охотиться сам,  есть другой способ. Мерай  иногда сама кормила детей с ложки, особенно когда они капризничали и отказывались есть овощи.

Так почему бы не сделать то же самое сейчас?  Просто влить  ему в глотку  хорошо приготовленную  пищу.  Мерай потянула за цепь, которой был скован демон.

Мелек послушно последовал за ней. Они направились в комнату, где были заперты дети.

***

Дверь открылась.

Юльма изо всех сил старался сохранять спокойствие. Нужно просто следовать плану, который они обговорили с Ланой. Ничего сложного. Он справится.

Но его дыхание тут же сбилось.  Мерай была не одна. Она привела с собой мужчину, закованного в цепи.

«Зачем она его привела?»

Мужчина встал за спиной Мерай,  перекрывая Лане путь к отступлению. Он двигался как марионетка,  послушно подчиняясь каждому движению Мерай.

— Кто развязал Юльму? — ласково спросила Мерай, оглядывая комнату.

— Почему никто не отвечает? Директриса вернулась. Повернитесь и поприветствуйте меня.

В ответ — тишина. Все дети, как и велел Юльма, закрыли уши руками и  сжались в углу.  Они боялись Юльму и беспрекословно выполняли его приказы.

Он сказал им, что они могут повернуться и открыть уши только после того, как он досчитает до ста.  А  до ста, насколько  знал Юльма,  никто из них считать не умел.

— Юльма.  Ответь мне.  Что здесь происходит?

— Это я хотел бы спросить у вас.  Что вы собираетесь с нами делать?  Я думаю, вы хотите нас продать.

Мерай расплылась в сладкой улыбке.

— Продать? Ха-ха-ха!  Забавная мысль.  Хотя…  раньше я действительно хотела вас продать.  Так что,  это не совсем  ошибка.  Ты тоже, Юльма.  Если бы мой сынок не испортил товар…  Ты мог бы принести мне  хорошие деньги…  Такой  заметный шрам  на видном месте…  Какой непослушный мальчик!

«Я — товар?»

Юльму охватила ярость.  Он ненавидел Мерай,  но  в то же время  испытывал  странную  благодарность  к  Трою.  Лучше  шрам,  чем  быть  проданным  неизвестно  кому  и  неизвестно  куда.  Этот  шрам… для  него  он  ничего  не  значил.

— Но теперь все изменилось.  Трой заложил приют и взял огромную сумму денег.  Даже если бы нашелся покупатель на всех вас,  я все равно не смогла бы расплатиться с долгом.  Поэтому  я нашла другой способ.

"Вот же  чертов  ублюдок!" - подумал Юльма.  Из-за долгов Троя они все оказались в этой ситуации!  Юльма напомнил себе о своей роли и продолжил задавать вопросы.

— И что же это за способ?

—  Если я скажу, ты поверишь?  Я сама не поверила, пока не увидела…  Впрочем, ты скоро сам все увидишь.

Мерай подошла к стене,  на которой висело оружие, и провела рукой по лезвиям.  Юльма затаил дыхание.  Вдруг она заметит, что одного предмета не хватает?  К счастью, Мерай,  похоже,  ничего не заподозрила и прошла мимо пустого места.

В следующий момент Юльма чуть не выругался.

Мерай взяла в руки нож.

«Черт!  Лана была права.  Она действительно собиралась использовать это оружие против нас».

— Юльма,  позже ты меня поймешь.

"Пойму?!  Да я лучше с голоду сдохну, чем позволю тебе наживаться на продаже детей!"

— Ты хороший мальчик?

"Какая разница, хороший я или плохой в этой ситуации?!"  Эта фраза была любимой уловкой Мерай. Дети  из кожи вон лезли,  чтобы  заслужить ее похвалу.

— Мне нравятся хорошие дети.  Они  нравятся демону.

Мерай направила нож на Юльму. Он стоял к ней спиной.  За спиной Мерай  Юльма увидел Лану.  Ее  глаза  были  расширены  от  ужаса.

Все шло по плану, за исключением одного —  Мерай  держала в руках нож.  Юльма должен был отвлечь ее внимание,  а  Лана —  напасть сзади.

Мерай замахнулась.

— Лана! — крикнул Юльма и зажмурился, молясь о том, чтобы  их план сработал.

***

Ящик, который разбила леди Эванджелин, был тем местом, где директриса хранила все самое важное. Дейзи знала, что ключ от него Мерай всегда носила с собой.

«8 серебряных 30 медяков, 12 серебряных 150 медяков, 10 серебряных 200 медяков, 7 серебряных, 13 серебряных 32 медяка…»

Дейзи перечитывала документы, которые нашел Трой. Сколько бы она ни вчитывалась в эти строчки, смысл оставался прежним. В документах была зафиксирована каждая сделка по продаже детей.

— Я сам узнал об этом совсем недавно, —  Трой с трудом выдавил из себя эти слова,  сутулясь  и  избегая  взгляда  Дейзи.  Она  никогда  не  видела  его  таким  подавленным.

— Ты уверен, что это не подстава?  Может, ты хочешь свалить все на директрису?

— Ты видела, с какого года ведутся эти записи?  Вряд ли пятилетний ребенок смог бы такое провернуть.

Дейзи и сама это понимала.  Просто ей не хотелось верить, что  добрая и заботливая директриса могла продавать детей.

— Директриса…  детям,  наверное,  очень  не  хватает  вас.  Почему  они  не  приходят  в  гости…?

— Наверное, они слишком счастливы в своих новых семьях,  —  вспомнила Дейзи ответ Мерай на ее детский вопрос о том, почему усыновленные дети больше не приходят в приют.

Счастливы?  Нет, они просто не могли вернуться.

— Трой, ты знал об этом раньше?  Поэтому ты  изуродовал Юльму?

Трой кивнул. Дейзи вспомнила, как жестоко Трой обращался с детьми, которых вот-вот должны были усыновить.  Из-за  ужасного  шрама  на  руке  усыновление  Юльмы  сорвалось.  Неужели  Трой  делал  это  нарочно?

—  Когда ты узнал?

— В десять лет.

Трою сейчас семнадцать. Значит, это было всего семь лет назад.

— Почему ты молчал?  Если бы я знала…

— Я говорил!  Говорил тебе!  Я говорил, что мать продает детей!  Что вы все живете на эти деньги!  И что ты мне тогда ответила?  Что я завидую тем, кого усыновляют богачи!

Трой закричал,  не сдерживая  гнева.  Дейзи  замолчала,  вспомнив,  как  жестоко  она  тогда  обошлась  с  ним.

Трой делал все, что мог.  Он  пытался  сорвать  продажу  детей  под  видом  усыновления,  спорил с матерью…

Когда  уговоры  не  помогли,  он  даже  попытался  донести  на  нее  в  стражу,  но  у  него  не  было  доказательств.  Стражники  отмахнулись  от  него,  сказав,  что  исчезновение  одного-двух  сирот  в  год —  не  повод  для  расследования.  Они  не  хотели  связываться  с  богатыми  аристократами,  которые  покупали  детей.

— Я знаю!  Моя мать —  сумасшедшая!  Поэтому я и хотел избавиться от этого проклятого приюта!

Поэтому Трой выбрал другой путь.

— В приюте осталось тринадцать детей.  Я заложил здание и взял 15 золотых — сумму,  которую невозможно выручить, даже продав всех детей.  Я думал, что это заставит ее остановиться…  Но…

Директриса исчезла вместе с детьми.

Только после этого Трой понял, что Мерай может продать всех детей. Его охватило чувство вины —  он  считал,  что  сам  усугубил  ситуацию.  Он  напился,  пытаясь  забыть  о  произошедшем.

— Это все из-за меня…

Дейзи обняла Троя,  лицо  которого  было  залито  слезами.

Скорее всего, детей не продали. Как сказал Трой,  даже продав всех, Мерай не смогла бы расплатиться с долгом.  Значит,  она  нашла  другой  способ,  как  и  он  сам.

Она призвала демона с помощью магического круга. Дейзи наконец поняла, почему этот круг был нарисован в кабинете директрисы.

----------

Том 1 Глава 37

Не знаю, как так вышло, но похоже, они помирились.

Глядя на Дейзи и Троя, заключивших друг друга в крепкие объятия, я почувствовала какой-то неприятный осадок.

Похоже, Трой не третьесортный злодей, а соперник Джелли в борьбе за сердце Дейзи.  Они тут целую драму разыгрывают, а наша Джелли, будто и не чувствуя никакой угрозы, стоит позади и зевает во весь рот.

Еще немного, и клыки увидим. Даже самый скучный сериал она смотрит с большим интересом.  Этот паршивец потом горько пожалеет о своем безразличии, интересно, чем это закончится?

— Все будет хорошо, с детьми ничего не случится. Леди их найдет, — вдруг раздался чей-то голос.

— Она? — переспросил другой.

И тут все взгляды внезапно устремились на меня.

— Да. Она обещала.

Дейзи посмотрела на меня с мольбой в глазах. Я чувствовала себя перед ней в долгу, да и к тому же, не могла просто так стоять в стороне, когда пропали дети.  Совесть не позволила бы.

— Слава богу… — с явным облегчением выдохнул Трой.

Мы же едва знакомы, почему он так мне доверяет? Может, это как с тем противным начальником из нашего отдела — когда он с кем-то ругается, за его спиной чувствуешь себя в безопасности?

Так, ладно, я, конечно, ляпнула, что найду детей, но как это сделать?

Главный подозреваемый, Трой, оказался невиновен. Директор… вот кого я упустила из виду, зациклившись на  клише  детективных романов. Хотя, если подумать, Трой и правда появился слишком рано, чтобы быть настоящим злодеем.

Не будем забывать, что мы в романе.  Не нужно все так усложнять.

«Давай хорошенько подумаем.»

Если рассматривать ситуацию с точки зрения любовного фэнтези, то это, скорее всего,  история второстепенной пары, верно? Дейзи, с ее травмой, связанной с похищением, снова столкнулась с предательством, но сможет преодолеть это и стать сильнее.

Тогда подсказка — это магический круг призыва? Я все гадала, зачем он здесь, но теперь появилась правдоподобная версия.

В оригинальной истории Дейзи, вероятно, обратилась бы за помощью не ко мне, а к Джелли или Канне.  Они бы пришли сюда, увидели этот рисунок и поняли, что за всем стоит Эванджелин.

Канна видела подобный рисунок, когда ее похитил Донау, так что она бы сразу все поняла.

Ух ты.  Значит, если бы я не пришла на помощь Дейзи, репутация злодейки пострадала бы еще больше? Вот она, сила сюжета…  Просто пугает.

В любом случае, я никому не показывала этот рисунок, значит, директор, как и священник из монастыря, видел его в храме. Хорошо, что его сожгли.

— Джелли, ты что-нибудь чуешь?

— Нет. Воздух здесь тяжелый и спертый, трудно дышать.

Я тоже почувствовала нечто подобное, когда вошла в комнату.  Тогда все ясно.

«Дух ветра!»

Директор призвал духа ветра, чтобы скрыть запахи. Если бы Джелли сейчас использовала свои способности, дело бы слишком быстро раскрылось, поэтому ее силу  временно ослабили.

Следовательно, преступник где-то здесь!

Я имею в виду, не среди нас, конечно, а где-то в этом здании. Должен быть какой-то секретный проход.

Если бы детей увезли далеко, не было бы смысла использовать магию, чтобы сбить со следа.

И в этой ситуации больше всего подозрений вызывает… этот шкаф.

Обычно секретные ходы прячут за книжными полками или в шкафах.  И только что из этого шкафа выскочила крыса. Причем не оттуда, куда забежала, а будто  царапалась в дверь. Она явно попала в шкаф через другой проход.

— Миледи? — окликнула меня Канна.

Я начала  ощупывать стенки шкафа.  Может, тут есть какая-то кнопка? Ничего не найдя, я изо всех сил толкнула дверцу. И тут задняя стенка шкафа откинулась назад.

Неужели все тайные ходы открываются так топорно?  Кто-нибудь увидит — подумает, что мы ее сломали.

— Что это…?

Я так и знала! За стеной оказалась лестница, ведущая в подвал.  Как и полагается в романе,  клише сработало на ура.

Из подвала  пахнуло  ветром. Что это за отвратительный запах? Джелли, с ее чувствительным обонянием,  зажала нос рукой и пробормотала:

— Почему я раньше не чувствовала этот ужасный запах?

Наверное, дух ветра блокировал его.  Они, эти духи ветра,  на такое способны.

— Они там, внизу?

— Скорее всего.

Я сказала это неуверенно, но на самом деле была почти уверена. Раз есть потайная дверь, то  дети  точно там.

— Прежде чем спускаться, возьми документы, — обратилась я к Канне.

Мало ли что, вдруг  магия  разрушит здание, или мы потом не сможем вернуться за ними.  Лучше  заранее  забрать улики.

Канна машинально взяла папку с документами, помедлила секунду и передала ее Дейзи. Наверное,  боялась  снова намочить их, как в прошлый раз.

— Спасибо… — Дейзи крепко прижала папку к груди.

Больше нам ничего не нужно? Я огляделась по сторонам. Пудинг спрыгнул с моих рук и подбежал к магическому кругу. Да, пожалуй, мы и так слишком много с ним путешествовали.

— Тогда охраняй это место.  И если что,  убегай, — я погладила Пудинга по голове и взяла  свечу.

— Ну что, пошли?

Мы друг за другом прошли через шкаф.

—  И не знала, что в подвале есть такое место… — прошептала Канна.

— Я тоже.

Пламя свечи затрепетало. Здесь было очень темно,  ни единого лучика света.  Мы осторожно спускались по лестнице, держась за стены. К счастью, лестница оказалась недлинной.  Всего один пролет.

—  Пахнет супом,  хоть и очень слабо, — сказала Джелли.

Я вспомнила кухонную утварь, которую мы нашли в столовой приюта.  Похоже, это была не  жертва  призракам, а еда для детей в подвале.  Они ели здесь,  внизу,  поэтому  наверху  остались только следы приготовления пищи.

Тогда и  плач  детей мы слышали отсюда? Подвал неглубокий,  звуки  могли легко доноситься наверх.

—  Так вот где они!

—  Может, разойдемся и поищем? —  Дейзи и Трой явно занервничали,  поняв, что дети здесь.

— Нет!

Я понимаю их чувства, но  разделяться  ни в коем случае нельзя.  Нас могут атаковать, и кто-нибудь пострадает.

Кто знает, может, директор и  магию  против нас использует.  Но у нас есть  оборотень-маг  с  невероятной  физической силой!

—  В этом нет необходимости.  Джелли,  ты знаешь, куда идти?

Не знаю, как это работает, но  обоняние  Джелли,  кажется,  вернулось, как только мы открыли  потайной  ход.  Теперь  она сможет нас провести.

—  Запах слишком  рассеян,  трудно  определить  направление, но я попробую, —  Джелли,  похоже,  тоже  поняла  серьезность  ситуации, потому что вместо  очередных  жалоб  покорно кивнула и пошла вперед.

—  Здесь  гораздо  просторнее, чем я думала.  Раз в пять больше, чем само здание приюта.

Подвал был  действительно  большим и темным.  Изредка на стенах попадались свечи, но их  пламя  было таким слабым, что  почти  не давало света.

—  Сюда? Или туда? —  Джелли,  кажется,  заблудилась.

В конце концов,  она  привела  нас  в  комнату  с  кроватями.  На  кроватях  были  разбросаны  какие-то  вещи  —  то  ли  украшения,  то  ли  игрушки.  Увидев их, Дейзи  расплакалась.

—  Это  вещи  детей…

Значит, их держали здесь, в подвале. Мы прошли через спальню и  последовали  за  Джелли.  Вскоре она остановилась.

Джелли  заглядывала  внутрь,  ничего  не  говоря.  Мы  пришли?

***

Юльма закрыла глаза, но боли не было. Неужели Рэнан справился?

— Уф… —  стоном  директора  заставил  Юльму  приоткрыть  глаза.  Но  то, что она увидела,  совершенно  не  соответствовало  ее  ожиданиям.

Мужчина,  которого  привела  директор,  держал  ее  в  объятиях,  но  не  ласково, а  скорее  словно  связал.  Руки  директора  были  зафиксированы,  она  пыталась  вырваться,  но  не  могла.  Именно  из-за  этого  она  и  стонала.

Внезапно  хватка  мужчины  ослабла,  и  директор  выронила  нож.  Юльма  быстро  отпрянула  назад.  Нож  с  звоном  упал  на  пол.

— Юльма… теперь  можно  открыть  глаза?

— Ни  в  коем  случае!  Кто  тебе  разрешал  говорить?  Закрой  уши  и  не  шевелись!  —  крикнула  Юльма,  боясь, что  дети  услышат  звон  упавшего  ножа.  Их  терпение  было  на  пределе.

— Ты  не  можешь  его  отпустить? —  рявкнула  директор.

Но  Мелек  не  сдвинулся  с  места.  Юльма  была  в  шоке.  Если  он  мог  так  легко  ее  обездвижить,  зачем  же  он  все  это  время  покорно  сидел  связанным?

Как  бы  то  ни  было,  если  этот  мужчина  на  нашей  стороне,  нам  будет  гораздо  легче  справиться  с  директором.

Тогда  Рэнану  не  придется…  Рэнан!  Юльма  бросилась  к  нему.  Он  сидел  на  полу,  обессиленный,  в  руках  он  держал  нож,  лезвие  которого  было  в  крови.  Кровь?

Но  директор  же  цела?  Юльма  с  ужасом  посмотрела  на  спину  Мелека.  Из  раны  на  его  пояснице  хлынула  кровь.

Мелек,  обездвижив  директора,  одновременно  защитил  ее  от  атаки  Рэнана,  приняв  удар  на  себя.

Этот  идиот…  сначала  раниает  невинного  человека,  а  теперь  дрожит  от  страха.  Как  же  он  собирался  расправиться  с  директором?

Только  директор,  не  зная  ничего  об  этом,  была  в  ярости.  Почему  он,  до  сих  пор  такой  покорный,  вдруг  решил  вмешаться?  Будто  защищает  детей.  Проклятый  демон!

— Мерай…  пожалуйста,  остановись.

Директор  на  мгновение  замерла.  Ей  показалось,  что  она  где-то  слышала  эти  слова.  Очень  давно…  лет  двадцать  назад…

Пока  директор  пыталась  вспомнить,  Юльма  быстро  приняла  решение.

Дверь  открыта.  Она  не  была  уверена,  на  чьей  стороне  этот  мужчина,  но  это  не  имело  значения.  Конечно,  было  бы  лучше,  если  бы  он  был  с  ними,  но  даже  если  он  на  стороне  директора,  он  ранен  и  не  сможет  их  преследовать.

Это  шанс…  Юльма  переглянулась  с  Рэнаном.  Похоже,  он  уже  оправился  от  шока.  Они  начали  считать.

На  счет  "три"  —  бежим.  Три…  два…

— Юльма!  Рэнан! —  в  комнату  ворвались  незваные  гости.  Или…  спасители?

----------

Том 1 Глава 38

В этот момент Юльма замерла. Появился человек, которого здесь быть не должно.

— Сестра Дейзи?

— Боже мой, ты не ранена? Слава богу, ты цела! — Дейзи, вся в слезах, обняла Рэнан и Юльму.

Следом за ней вошел Трой.  Рэнан был прав, Трой действительно пришел спасти их!

А потом Юльма увидела еще одного человека и  ахнула.  Боже, разве бывают такие люди?

Судя по одежде, это была знатная аристократка.  Хрупкая  с виду, она  излучала  невероятную  силу и  власть.  Юльма подумала, что если все аристократы такие, то это немного пугает.

Раз они пришли вместе, значит, их позвала Дейзи или Трой?

— Директор… — появление  незнакомцев  вернуло  директора  в  реальность.

Оказывается, помощником, которого привел ее никчемный сын, была Дейзи.  В  воспоминаниях  директора Дейзи была  везучей  девочкой.  Всегда  тихой  и  послушной. Идеальный  товар,  но  Трой  постоянно  вмешивался,  поэтому  последнее  воспоминание  о  Дейзи  было  таким:  остаток  после  продажи  других  детей.

Она  не  представляла  никакой  угрозы,  поэтому  директор  ее  не  трогала.  Кто  бы  мог  подумать, что  она  объединится  с  Троем,  которого  так  ненавидела?

— Трой, ты до последнего будешь стоять у меня на пути.

Почему никто ее не понимает?

Мерай  пожертвовал  собой  ради  нее,  но  рядом  с  ним  не  оказалось  никого.  Ни  сына,  ни  даже  демона,  который  отказывался  ей  подчиняться.

И тут  белая  одежда  взмахнула.

Директор увидела ангела, стоящего за Троем.  Мерай  вздохнул.  Он  восхищался.  Трепетал  и  ликовал.

Весь мир  окрасился  в  белый  цвет.  То  же  самое  он  чувствовал,  когда  видел  картину  в  храме.  Какое  благородное,  сияющее  и  величественное  существо!

Ангел  слегка  улыбнулся.  Мерай  воспринял  это  как  знак.  Ангел  подсказал  ему,  как  разрешить  эту  ситуацию.

Верно.  Его  любимый  сын…

Мерай  нащупал  на  стене  что-то  твердое,  осторожно  взял  это  в  руку  и  спрятал  за  спиной.

Сейчас  слишком  много  помех.  Нужно  дождаться  момента,  когда  остальные  отвлекутся.

Например,  сейчас.

— Рэнан?  Юльма?

— Мери!  Я  же  сказала  тебе  закрыть  глаза!

— Я  досчитала  до  ста…

Если  Юльма  и  ошиблась  в  чем-то,  то  только  в  том, что  Мери  умеет  хорошо  считать.  Она  несколько  раз  сбивалась,  но  в  конце  концов  досчитала  до  ста  и  открыла  глаза.

Мери  что-то  пробормотала,  и  Юльма  взорвалась.  Мери  испугалась,  почувствовав,  что  совершила  что-то  ужасное.

Пока  все  внимание  было  приковано  к  Мери,  директор,  не  упустив  шанса,  бросилась  на  Троя.  Юльма,  почувствовав  неладное,  быстро  прикрыла  Мери  глазами  и  обняла  ее.

Вжик!

— Ма…ма?

— Ха…  ха…  ха-ха-ха!

Директор  расхохоталась.  Ее  лицо  сияло  от  восторга,  но  по  щекам  текли  слезы,  поэтому  никто  не  воспринял  ее  смех  как  проявление  радости.

Никто  не  ожидал, что  она  ударит  своего  собственного  сына.  Даже  сама  директор  не  планировала  этого,  поэтому  ничего  удивительного,  что  никто  этого  не  предвидел.

Трой,  шатаясь,  оперся  на  директора.  Дейзи  хотела  броситься  к  нему,  но  Юльма  и  Рэнан  ее  остановили.

— Мелек.  Я  приношу  тебе  в  жертву  моего  сына.  Трой  —  достойная  жертва,  не  так  ли?  Теперь  ты  исполнишь  мое  желание?  —  директор  прошептала  демону,  протягивая  ему  окровавленную  руку.

Мелек,  который  едва  дышал  после  удара  ножом  Рэнана,  почувствовал  аппетитный  запах  и  сглотнул.  Он  был  очень  голоден.  И  рана,  полученная  ослабленным  организмом,  только  усиливала  это  чувство.

Разум  покидал  его.  В  тот  момент,  когда  Мелек  собрался  наброситься  на  Троя,  его  остановил  звонкий  голос:

— Ты  голоден?

Мелек,  не  понимая,  кто  с  ним  говорит,  кивнул.  Директор  решила, что  он  лжет,  но  Мелек  действительно  ничего  не  ел  с  тех  пор,  как  стал  демоном.

— Я  позабочусь  о  твоей  еде.  Тебе  не  нужно  есть  его.

Голос  был  твердым,  почти  приказным,  но  в  то  же  время  ласковым,  и  Мелек  решил  послушаться.

— Что  ты  делаешь?  Мелек!

Отчаянный  крик  директора  вызвал  у  Мелека  жалость.  Мерай  все  еще  был  в  том  подвале,  двадцать  лет  назад.  Неужели  и  он  сам  там  же?

Директор  переключила  свое  внимание  на  другую  цель.

— Вы…  вы  пришли  спасти  меня?  —  взмолилась  она,  обращаясь  к  Эванджелин.  —  Как  и  тогда,  на  картине…  вы  явились,  чтобы  дать  мне  ответ?

— Изначально  я  собиралась  тебя  спасти,  но  обстоятельства  изменились, —  равнодушно  ответила  Эванджелин.

— Вы…  вы  бросаете  меня?

— Да.  Ты  не  соответствуешь  моим  требованиям.  Так  что  прекрати.

Только  после  того,  как  директор  была  отвергнута  и  демоном,  и  ангелом,  она  опустила  руки.  Мир  предстал  перед  ней  глазами  Мерая.

Она  увидела  своего  сына,  истекающего  кровью  от  ее  же  руки,  испуганных  Дейзи,  Рэнана,  Юльму  и  Мери.  И  других  детей,  которые  закрыли  глаза  и  уши,  отвернувшись  от  нее.

Мерай  разрыдался.

Он  понял, что  все  разрушил.

Рэнан  и  Юльма,  заметив,  что  директор  потеряла  волю  к  борьбе,  отобрали  у  нее  Троя  и  поддержали  его.  Трой  все  еще  был  в  сознании.

— Спасибо,  Рэнан…  Юльма…

— Заткнись,  больной, —  буркнула  Юльма,  не  в  силах  произнести  слова  благодарности  из-за  нахлынувших  противоречивых  чувств.

Дейзи,  слушая  их  перепалку,  осматривала  рану  Троя.  Она  была  глубокой.

Дейзи  посмотрела  на  Эванджелин.

— Почему…  почему  вы  не  спасли  Троя?

Леди  Эванджелин  или  демон  Джелли…  любая  из  них  могла  остановить  директора.  Тогда  бы  Трой  не  пострадал.

— Этого  не  было  в  нашем  договоре, —  спокойно  ответила  Эванджелин  на  упрек  Дейзи.

У  Дейзи  потемнело  в  глазах.  Действительно.  Она  просила  спасти  директора  и  детей.

Дейзи  поняла, что  не  может  винить  Эванджелин.  Она  не  понимает  человеческих  чувств  и  просто  выполнила  ее  просьбу  настолько,  насколько  смогла.

Это  сама  Дейзи  сначала  накричала  на  Троя,  а  потом  ударила  его.  У  нее  не  было  права  упрекать  леди  Эванджелин  в  том, что  она  не  защитила  его.

— Что?  Хочешь  его  спасти?  —  неожиданно  спросила  Эванджелин.

— Да.  Хочу.  —  Неужели  есть  способ?  Конечно,  не  такой,  как  у  Джелли,  которая  может  воскрешать  мертвых…

— У  меня  есть  святая  вода.  Всего  один  флакон.

Один?

— Дейзи,  выбирай.  Кому  отдать  святую  воду  —  Трою  или…  ему?

Эванджелин  подняла  палец  и  последовательно  указала  на  Троя  и  Мелека,  которого  Джелли  пыталась  привести  в  чувства.  Дейзи  поколебалась,  и  Эванджелин  добавила:

— Шучу.

Ее  губы  растянулись  в  улыбке,  как  на  портрете.

Дейзи  почувствовала  отвращение.  Если  бы  не  последние  слова  Эванджелин,  ее  выбор  был  бы  очевиден.

***

Дейзи  бросилась  внутрь.  Похоже,  детей  уже  нашли.  Она  отвела  мальчика  и  девочку  подальше  от  директора.  Остальные  дети  жались  друг  к  другу  в  углу.  Зачем  же  эти  двое  бродили  одни,  подвергая  себя  опасности?

Директор,  заметив  их  приближение,  впала  в  отчаяние  и  набросилась  на  них  с  ножом.  Кто-то  уже  был  ранен.

На  руках  у  мужчины,  которого  она  держала,  были  цепи,  а  глаза  завязаны.  Похоже,  его  тоже  собирались  продать  в  рабство.

— Мелек?

— Ты  его  знаешь?

— Да,  вроде  бы.  Но  он  какой-то…  другой.

Кроме  того,  казалось,  что  его  знает  Джелли.  Может,  они  познакомились,  когда  их  похитили  торговцы  людьми?  Или  он  тоже…  зверочеловек?

— Сородич?

— Да…  можно  и  так  сказать.

Оказалось, что  он  действительно  зверочеловек  и  они  вместе  были  в  плену.  Это  было  явным  доказательством  того, что  директор  причастна  к  похищению  Джелли  и  Дейзи.

— Трой, ты до последнего будешь стоять у меня на пути.

Как  говорится,  на  воре  и  шапка  горит.  Сама  натворила  дел,  а  теперь  пытается  сделать  из  Троя  злодея.  Это  же  чистой  воды  манипуляция!  Насилие  в  семье!

Директор,  совершенно  не  собираясь  признавать  свою  вину,  дождалась,  когда  они  отвлекутся,  и  ударила  Троя  ножом.  Как  можно  брать  в  заложники  собственного  сына?

И  похоже,  она  поняла, что  одного  Троя  недостаточно,  и  решила  перетянуть  на  свою  сторону  друга  Джелли.  Она  что-то  шептала  ему  на  ухо,  но  Дейзи  не  было  слышно.  Джелли,  обладающая  таким  же  острым  слухом,  как  и  обонянием,  пересказала  их  разговор:

— Она  предлагает  ему  еду.

Что?  Он  серьезно  на  это  поведется?

— Он  выглядит  очень  голодным.

Похоже,  поведется.  Голодным?  Директор  что,  не  кормила  его?  Тогда  этот  жалобный  голос,  который  Дейзи  слышала  раньше…  это  был  Мелек?

Нет  ничего  хуже,  чем  шантажировать  едой.  Дейзи  решила  вмешаться,  прежде  чем  друг  Джелли  согласится.

— Ты  голоден?

Вот  же  гадина!  Неужели  у  нее  одной  есть  еда?  У  Дейзи  тоже  есть!  Она  купила  целую  гору  хлеба  для  детей.  Он  ждет  их  в  карете.

— Я  позабочусь  о  твоей  еде.  Тебе  не  нужно  есть  его.

— Что  ты  делаешь?  Мелек!

К  счастью,  манипуляции  директора  не  сработали.  Мелек  ей  воспротивился,  и  теперь  ее  гнев  обрушился  на  Дейзи.

— Вы…  вы  пришли  спасти  меня?

— Изначально  я  собиралась  тебя  спасти,  но  обстоятельства  изменились.

Она  что,  жучок  посадила?  Откуда  она  знает, что  ее  хотели  спасти?  А,  точно,  духи  же  могут  передавать  разговоры.  Наверное,  она  как-то  про  это  узнала.

Если  бы  Дейзи  знала,  какая  директор  жестокая,  она  бы  не  просила  ее  спасать.  Но  теперь  все  изменилось…

----------

Том 1 Глава 39

Но зачем же  самому  махать ножом, если у тебя есть такой полезный дух?  Можно же было использовать  "Ветряной  клинок"  или что-то в этом роде.  Конечно,  я  не  имела  в  виду, что  нужно  нападать  на  нас.

— Вы…  вы  бросаете  меня? —  Может,  она  имеет  в  виду, что  ее  бросил  дух?  Хотя,  я  бы  тоже  сбежала,  если  бы  мой  призыватель  оказался  торговцем  людьми.

— Да.  Ты  не  соответствуешь  моим  требованиям. —  В  книгах  же  пишут,  какие  духи  чистые  и  требовательные.

— Так  что  прекрати.

Директор,  поняв, что  ее  бросил  и  дух,  и  что  пути  к  бегству  отрезаны,  разрыдалась.  Дети,  которых  защищала  Дейзи,  вышли  из  укрытия  и  забрали  Троя  у  директора.

— Канна,  позаботься  о  нем  и  о  детях, —  обратилась  я  к  Канне.

Мери…  кажется,  ее  так  звали.  Канна  взяла  девочку  за  руку  и  отвела  в  угол.  Мне  лучше  не  подходить  к  детям,  а  то  они  снова  испугаются.  Пусть  лучше  Канна  ими  займется.

Джелли  ухаживала  за  своим  другом.  Значит,  мне  нужно  забрать  директора?  Но  она  же  может  на  меня  напасть!

Тут  подошла  Дейзи.  Точно,  Дейзи  же  со  мной!  Если  нас  двое,  шансы  получить  ножом  в  спину  снижаются  вдвое.  Но  Дейзи  сказала  совсем  другое:

— Почему…  почему  вы  не  спасли  Троя?

О  чем  она  вообще?  Эта  малышка  Мери  сама  выскочила  и  отвлекла  всех!  И  Дейзи  тоже  повелась  на  это.

Конечно,  мне  было  обидно,  но  я  понимала, что  Дейзи  сейчас  не  до  меня.  Но  от  этого  мне  не  стало  легче.

— Этого  не  было  в  нашем  договоре.  —  Нужно  разделять  личное  и  деловое.  Я  решила  прикинуться  наглой  и  сказать, что  защита  Троя  не  входила  в  условия  нашего  договора.  А  то  еще  Дейзи  потребует  скидку  за  то, что  я  не  спасла  Троя.

— Что?  Хочешь  его  спасти?

— Да.  Хочу.

— У  меня  есть  святая  вода.  Всего  один  флакон.  —  Я  взяла  с  собой  флакон  святой  воды  на  всякий  случай,  потому  что  мы  с  Канной  собирались  отправиться  в  храм,  а  там  всякое  может  случиться.  Да,  всего  один.  Проблема  в  том, что  раненых  двое.

Я  бы  с  радостью  разделила  святую  воду  пополам,  но,  похоже,  так  нельзя.  Один  флакон  —  один  человек.  Не  знаю,  какие  там  магические  правила,  но  говорят,  что  иначе  не  работает.

Получается,  я  могу  спасти  либо  Троя,  либо  друга  Джелли.  Ну  и  выбор!  Слишком  тяжелое  решение!

Я  не  могла  выбрать.

— Дейзи,  выбирай.  Кому  отдать  святую  воду  —  Трою  или…  ему?

Я  переадресовала  этот  вопрос  Дейзи,  и  она  посмотрела  на  меня  так,  будто  я  спросила  полную  глупость.

— Шучу.  —  Со  слезами  на  глазах  я  забрала  свои  слова  обратно.  Ладно.  Я  же  злодейка,  так  что  решу  сама.

Дейзи,  конечно  же,  выберет  Троя?  Да,  из  двух  зол  нужно  выбирать  меньшее.  Зверочеловек  с  его  регенерацией  выкарабкается,  а  вот  второй…  на  грани  смерти.

Я  достала  из-за  пазухи  заветный  флакон  и  дала  его  Трою.  Кровотечение  мгновенно  остановилось.  Через  несколько  часов  рана  затянется,  и  от  нее  не  останется  и  следа.  Вот  это  я  понимаю,  святая  вода!  Не  удивительно, что  она  так  дорого  стоит.

А  беднягу  Мелека…  его  я  вылечу  позже.  Обязательно.

— Я  не  смогу  вылечить  тебя  прямо  сейчас.  Ты  не  против?  —  на  всякий  случай,  я  решила  предупредить  его.  Он  и  так  должен  быть  благодарен, что  я  его  спасла.

— …Нет.  Все  в  порядке, —  покорно  ответил  друг  Джелли.  Меня  замучила  совесть.

— Тогда…  можно  мне  пойти  с  вами?

— Тебе  некуда  идти?

Он  кивнул.  Некуда  идти?  В  моей  голове  тут  же  нарисовалась  трогательная  картина:  он  потерял  свой  дом  и  семью  из-за  торговцев  людьми…  Лучше  не  расспрашивать  его  об  этом,  а  то  будет  слишком  грустно.

—  Мне  все  равно.

Друг  Джелли  выглядел  довольным.  Но  если  я  появлюсь  в  городе  с  раненым  мужчиной  с  завязанными  глазами,  обо  мне  снова  поползут  слухи.  Но  просить  его  снять  повязку…  страшновато.  Я  не  вылечила  его  рану,  а  теперь  еще  и  лишу  его  возможности  видеть…  я  же  сгорю  со  стыда.

— Мелек,  ты  ранен…?  —  подошла  к  нему  Мери  и  задала  самый  неудобный  вопрос.  Моя  совесть  просто  кричала.

Так,  нельзя  больше  тянуть.  Нужно  скорее  уходить  и  лечить  его.

Я  нашла  на  полу  обрывок  веревки  и  связала  директора.

— Здесь  темно,  будьте  осторожны!

Поддерживая  двух  раненых,  мы  выбрались  из  подвала,  стараясь  не  задеть  детей.  Директор  предложила  провести  нас,  но  я  ей  не  доверяла  и  отказалась.  Джелли  снова  пришлось  использовать  свое  обоняние,  чтобы  найти  выход.  Мы  быстро  нашли  лестницу,  ведущую  наверх.

— Как  это…  сломалось…? —  директор  с  недоумением  смотрела  на  разрушенный  тайный  ход.

Я  всего  лишь  толкнула  дверцу…  может,  дерево  просто  сгнило  от  старости?

— Мы  выбрались…

— Уааа…  я  так  боялся…

Дети,  выбравшись  на  поверхность,  расплакались  от  облегчения.  Они  так  долго  провели  в  заточении…  Даже  Дейзи  не  смогла  сдержать  слез.

Оставив  плачущих  детей,  я  огляделась  по  сторонам.  Куда  делся  тот  малыш,  который  пек  хлеб  на  магическом  круге?

— Пудинг?

Из-за  плача  детей  и  мяуканья  котов  я  не  могла  понять,  где  находится  Пудинг.  Нельзя  же  кричать  на  детей, чтобы  они  перестали  плакать…  Эта  ситуация  ставила  меня  в  неловкое  положение.  Я  же  сказала  ему  ждать  здесь!  Куда  он  подевался?

Хорошо  хоть, что  он  не  простой  кот,  а  зверочеловек,  который  понимает  человеческую  речь.

— Мяу! —  раздалось  из-за  двери.

Пудинг!  Обрадованная,  я  распахнула  дверь  и  увидела  его.

Он  что,  так  быстро  вырос?  Мы  теперь  одного  роста…  стоп,  не  об  этом  сейчас.  Пудинг  сидел  у  кого-то  на  руках.  Я  подняла  голову  и  увидела  знакомое  лицо.

— Сэр  Габриэль?

— Доброй  ночи,  леди  Рохансон.

Что?  Что  вы  делаете  с  моим  котом?  За  спиной  внезапно  появившегося  Габриэля  показался  еще  один  знакомый  человек.

— Хэна?

Что  здесь  происходит?

Габриэль,  словно  пойманный  на  месте  преступления  любовник,  начал  нервно  объяснять  все  по  порядку.  В  общем…

— Вам  кто-то  сказал, что  вы  нам  нужны.

Если  вкратце,  то  все  было  довольно  просто.  Габриэль  по  какой-то  причине  пришел  ко  мне.

— Приношу  свои  извинения  за  то, что  появился  так  поздно  и  без  предупреждения.

Но  меня  не  оказалось  дома.  Зато  он  встретил  Хэну.  Хэна  сказала, что  Канна  ушла,  сказав, что  "скоро  вернется",  но  ее  долго  не  было,  и  она  начала  волноваться.  Канна…  ну  и  наивная  же  ты.  Откуда  ты  знала,  когда  мы  вернемся?

Их  цели  совпали.  Так  и  образовался  отряд  по  поиску  Эванджелин  (и  Канны).

Они  узнали  мой  адрес  от  дворецкого,  добрались  сюда  на  карете  храма  и  забеспокоились,  не  найдя  в  приюте  ни  души.

— Если  бы  не  мистер  Пудинг,  мы  бы  уже  ушли.

Вот  почему  он  сидел  у  него  на  руках.  Пудинг,  прижавшись  к  Габриэлю,  выглядел  очень  уставшим.  Мой  малыш…  он  же  еще  не  умеет  говорить…  как  же  он  старался  объяснить  им  все  без  слов,  что  так  вымотался.  Молодец!

Когда  я  забрала  Пудинга,  взгляд  Габриэля  стал  резким.

— Итак,  леди  Рохансон,  не  соблаговолите  ли  вы  объяснить, что  здесь  происходит?

Ну…  это  длинная  история…

С  чего  же  начать?  С  того, что  я  пошла  навестить  Дейзи?  Но  это  же  подозрительно  —  идти  к  человеку,  который  внезапно  уволился.  Я  же  не  могу  сказать, что  хотела  узнать,  что  она  обо  мне  рассказывает.

— Думаю,  вам  лучше  спросить  об  этом  мисс  Дейзи.  Я  пришла  сюда  по  ее  просьбе.

Канна  снова  пришла  мне  на  помощь.  Ее  слова  были  настолько  логичными  и  убедительными, что  я  просто  восхитилась.  Вот  какая  у  нас  замечательная  героиня!

Дейзи,  стоявшая  за  спиной  Канны,  поклонилась.  Хм…  кажется,  они  подружились.  Или  мне  показалось?

— Рад  снова  видеть  вас.

— Взаимно.

— Тогда,  может  быть,  вы  нам  все  объясните?

Дейзи,  взглянув  на  меня,  начала  свой  рассказ.

Она  рассказала, что  директор  с  детства  продавала  детей,  а  в  этот  раз  она  заперла  их  в  подвале, чтобы  погасить  долг,  который  Трой  взял  под  залог  здания  приюта.

В  качестве  доказательства  она  предъявила  документы,  найденные  в  кабинете  директора,  с  записями  о  продаже  детей.

Дейзи  ни  словом  не  обмолвилась  о  духе.  Наверное,  решила  сохранить  мою  тайну  из  солидарности.  Но  какой  в  этом  смысл,  если  магический  круг  все  еще  на  полу?

— Тогда  этот  рисунок…

— Похоже,  она  срисовала  его  с  картины  в  храме.  Можно  проверить  ее  пропуск  в  храм.  —  Если  они  не  найдут  записей  о  ее  посещении,  значит,  плохо  искали.  Отличный  ответ!

— Что  будет  с  директором  Мерай?

— До  суда  она  будет  находиться  под  нашим  стражей.  Тем  более, что  она  связана  с  этим  рисунком.

Если  этим  займется  Габриэль,  я  могу  быть  спокойна.

— Юриэль,  займись  транспортировкой  Мерай  Миллер.

Ой,  я  же  хотела  кое-что  спросить  у  директора.

Я  спросила  Юриэля,  можно  ли  мне  поговорить  с  директором,  прежде  чем  ее  увезут.  Он  любезно  разрешил.

Я  ожидала, что  она  будет  умолять  ее  отпустить,  но  директор  выглядела  спокойной  и  отрешенной.  Похоже,  она  смирилась  со  своей  судьбой.

— Что  со  мной  будет?

— Ты  будешь  наказана.

Мое  сердце  забилось  чаще.  Нужно  узнать,  как  она  призвала  духа!  Если  это,  конечно,  был  дух…

— Ты  знаешь,  кого  ты  призвала?

Директор  взглянула  на  Юриэля  и  ответила  уклончиво:

— …Существо,  которое  меня  не  слушается.  Настоящую  головную  боль.

Значит,  это  действительно  был  дух  ветра.  Они  такие…  свободолюбивые.

— И  как  ты  его  призвала?

— Я  прекрасно  это  помню.  —  Сказав  это,  директор  замолчала.  Почему  она  не  хочет  говорить?  И  почему  только  она  это  помнит?

У  меня  было  такое  чувство,  будто  я  спросила  одноклассника,  есть  ли  у  него  ластик,  а  он  ответил:  "Да".  Но  я  же  очевидно  хотела  его  попросить!  Это  же  как  негласное  правило  общества!  Может,  в  этом  мире  другие  законы?

Мне  хотелось  схватить  ее  за  грудки  и  заставить  говорить,  но  вокруг  было  слишком  много  свидетелей.  Паладины,  дети…  Один  неверный  шаг,  и  все  мои  старания  по  исправлению  репутации  пойдут  прахом.

Придется  подождать…

----------

Том 1 Глава 40

Если Габриэль забрал ее с собой, то я смогу навестить ее в тюрьме и расспросить. Он же говорил, что собирается арестовать и настоятельницу монастыря.  Кстати, обе они – директрисы.  Как говорится, чем выше должность, тем больше соблазнов.

— Ну вот и все.

Когда я вернулась,  Габриэль, похоже, уже выслушал рассказ Дейзи.

— Сэр Габриэль сказал, что позаботится о детях, — сообщила мне Канна.

— Мы решили отправить их в приют при храме, поскольку вам двоим будет сложно взять на себя такую ответственность.

Действительно, Дейзи и Трой еще слишком молоды, чтобы заботиться о стольких детях.

— Отведите детей в карету.

По приказу Габриэля рыцари тут же принялись за дело.

Вдруг дети подбежали ко мне и низко поклонились.

— Пасиба… пасибо вам… — один из них, самый смелый,  поблагодарил меня от лица всех. Он, видимо,  прикусил язык,  потому что  немного шепелявил.

— …Да, —  мне было непривычно принимать благодарности.  Я  испытала  нечто  подобное,  когда  Рафаэлла  благодарила  меня…

Когда персонажи романа ведут себя так, они кажутся настоящими, живыми людьми. Преодолев  это  серьезное  испытание  в  виде  благодарности,  дети  последовали  за  рыцарями  к  карете.

Трой решил поехать с ними, чтобы присматривать за малышами в дороге.  Дейзи,  похоже,  хотела  о  чем-то  со  мной  поговорить,  поэтому  осталась.

Постойте,  Трой же брал деньги в долг!  Надеюсь, он их еще не потратил? Заметив мою тревогу, Габриэль, решив, что я переживаю из-за него, поспешил меня успокоить:

— …Я  сам  вырос  в  приюте.  Так  что  вам  не  нужно  беспокоиться  о  том, что  с  детьми  что-то  случится.

Что?  Габриэль  неожиданно  заговорил  о  своем  прошлом.

— И  даже  если  они  будут  жить  в  приюте,  это  не  значит, что  их  будущее  предопределено, —  Габриэль  продолжал  расхваливать  приют,  как  будто  сам  был  его  директором.  Да,  я  знаю, что  там  строгие  правила,  но  зато  нет  коррупции,  дети  могут  выбрать  свой  путь  и  получить  хорошую  поддержку.  В  отличие  от  других  приютов,  этот  просто  замечательный!  Я  все  поняла,  можно  не  продолжать!

— Да,  вы  правы.  Я  спокойна,  раз  вы  так  говорите.

Габриэль,  наконец,  прекратил  свою  рекламную  кампанию.  Он  сейчас  был  похож  не  на  героя  любовного  романа,  а  на  менеджера  по  продажам.

Нам  тоже  пора  идти.  Друг  Джелли  и  сама  Джелли  уже  сели  в  карету.  Пудинг  последовал  за  Джелли.

Когда  я  собралась  залезть  в  карету,  ко  мне  снова  подбежали  те  двое  детей,  которые  раньше  отделились  от  остальных.  Рэнан  и  Юльма,  кажется…

Они  же  уже  попрощались…  что  им  еще  нужно?

— Можно  нам  пойти  с  вами?

— Рэнан!  Что  ты  себе  позволяешь?  — Дейзи  была  явно  не  в  курсе  их  планов.

— Мы  с  Юльмой  договорились, что  если  нам  удастся  выбраться,  то  мы  начнем  работать, —  объяснил  Рэнан.

— Знаю,  что  это  наглость…  но  сестра  Канна  сказала, что  мы  можем  попробовать…  —  добавила  Юльма.

Канна  избегала  моего  взгляда.  Когда  она  успела  с  ними  подружиться?  Похоже,  наша  героиня,  влюбленная  в  злодейку,  решила  распространить  слухи  о  моем  чудесном  преображении.

Ну что ж,  ничего  сложного.  Я  бы  и  так  дала  им  денег,  а  они  просят  всего  лишь  работу.  Какие  молодцы.

— Я  могу  предоставить  вам  работу  в  своем  поместье.

— Спасибо!

Они  обрадовались,  словно  выиграли  в  лотерею.  Конечно,  для  них  это  большая  удача  —  найти  работу.  А  вот  Дейзи  волновалась.  Наверное,  боялась, что  они  будут  много  ошибаться,  потому  что  это  их  первая  работа.

— Леди,  но…

— Если  ты  так  переживаешь,  то  можешь  вернуться  в  поместье  вместе  с  ними.  Тебе  же  некуда  идти?

— …Да.

Если  она  боится  оставлять  детей  одних,  пусть  едет  с  нами.  Тем  более, что  в  поместье  живет  Джелли!  Трой  будет  жить  отдельно,  а  Дейзи  будет  рядом  с  Джелли…  может,  они  наконец  сблизятся?

— Я  тоже  хочу!  —  вдруг  крикнула  Мери.

— Мери!  —  на  этот  раз  Дейзи  действительно  рассердилась.  Рэнан  и  Юльма  уже  взрослые,  но  Мери  еще  слишком  мала.

— Простите.  Я  сейчас  же  ее  верну.

— Она  не  сможет  работать,  но  если  она  просто  будет  жить  у  меня…  я  не  против.

У  меня  и  так  денег  куры  не  клюют,  так  что  один  лишний  рот  не  обременит  мой  бюджет.

— …Спасибо, —  Дейзи  крепко  сжала  руку  Мери  и  поклонилась.  Она  была  такая  маленькая  и  хрупкая.  Из-за  директора  ребенок  вынужден  заботиться  о  ребенке…  печально.

Тем  временем  Габриэль,  похоже,  закончил  все  дела.  Карета  храма  была  готова  к  отправлению  и  ждала  его.  Но  разве  он  не  говорил, что  пришел  ко  мне  по  делу?

— Кстати,  вы  же  говорили, что  хотели  со  мной  о  чем-то  поговорить?

— Да,  но…  я  не  мог  оставить  детей  без  присмотра.

Конечно,  отправлять  десятерых  детей  одних  было  бы  неразумно.  Хорошо, что  с  ними  поехал  командир  рыцарей.

Тогда…  нам  пора  прощаться.

Габриэль  протянул  мне  руку.  Он  снова  хочет  поцеловать  мне  руку?  Мне  всегда  было  неловко  от  этого  жеста.

В  следующий  раз  надену  перчатки…  я  же  не  знала, что  мы  сегодня  встретимся,  поэтому  мои  руки  голые.  Но  Габриэль  все  равно  сделает  вид, что  целует  перчатку,  так  что  все  в  порядке.

Я  подала  ему  руку.  Габриэль  наклонился  и…  поцеловал  ее.  Мягкое  прикосновение…  что?  Мягкое?

— Сегодняшний  мой  визит  был  не  совсем…  официальным.  Поэтому  я  приду  к  вам  завтра.  С  официальным  визитом.

Э…  э…  этот  чокнутый…  я  была  настолько  шокирована, что  не  могла  вымолвить  ни  слова.  Он…  он  что,  только  что…  поцеловал  меня  в  губы?  И  при  этом  ведет  себя  так  спокойно?  Ах,  да,  он  же  персонаж  любовного  романа!

Габриэль,  оставив  меня  в  полном  ошеломлении,  ушел.  Вместо  него  остался  другой  рыцарь.

У  него  были  волосы  цвета  дыни.  Очень  в  духе  фэнтези.  А  он  зачем  остался?

— Я  так  рад  снова  вас  видеть!  Вы  меня  помните?

Я  где-то  его  видела…  точно!  Это  тот  рыцарь,  которого  я  спасла  святой  водой!

— Тот  самый…?

— Да!  Вы  спасли  меня,  леди!  Меня  зовут  Мишель.  Тогда  у  меня  не  было  возможности  поблагодарить  вас…  а  сегодня  я  услышал, что  командир  идет  к  вам,  и  решил  сопроводить  его.  И  я  слышал, что  вы  спасли  детей…  вы  такая  добрая!

— Мишель,  хватит  болтать,  пошли, —  поторопил  его  Габриэль.

Рыцарь  с  дынными  волосами  поклонился  и  ушел.  Похоже,  мои  очки  добродетели  снова  выросли.

— Миледи,  нам  тоже  пора  ехать? —  спросила  Канна.

Пожалуй.

Я  думала, что  нам  всем  будет  тесно  в  карете,  но  внутри  было  довольно  просторно.  Куда  делись  друг  Джелли  и  дети?  И  Хэны  тоже  нет.  Я  точно  видела, как  они  садились  в  карету.

— Мисс  Джелли  отправила  их  в  поместье, —  объяснила  Канна.

Я  аж  подпрыгнула  от  неожиданности.  Точно!  Джелли  же  умеет  телепортироваться!  И  как  я  могла  забыть  про  ее  способности  и  вести  себя  так,  будто  она  просто  ищейка?

— Вы  тоже  езжайте.  Мне  нужно  поговорить  с  Дейзи.

— Я  не  должна  этого  слышать?

Вроде  бы  нет…  я  покачала  головой.

— Тогда  я  тоже  останусь.

Пудинг  смотрел  на  меня  с  мольбой  в  глазах,  и  я  взяла  его  на  руки.

Джелли  сказала, что  поедет  вперед,  передала  кучеру  адрес  поместья  Рохансон  и  исчезла.

Карета  тронулась  с  места.

Мне  казалось, что  Канна  и  Дейзи  немного  сблизились…  но  в  карете  царила  гробовая  тишина.

Обычно  Канна,  как  и  полагается  героине,  легко  находила  общий  язык  с  людьми,  но  сейчас…  что-то  пошло  не  так.  Неужели  только  мне  неловко  от  этого  молчания?  Ладно,  пора  начинать  разговор.  Тем  более, что  мне  нужно  кое-что  у  нее  спросить.

Сейчас  самое  время.  Дети  найдены…  можно  аккуратно  завести  разговор.  Хотя…  спрашивать  ее  об  этом  сейчас,  когда  она  так  расстроена…  не  слишком  ли  жестоко?

Ладно,  была  не  была.

— Дейзи.

— …Да.

— Насчет  платы  за  исполнение  желания…

Дейзи  сглотнула.  Она  была  напряжена  до  предела.

— Просто  ответь  честно  на  мой  вопрос.

Я  же  не  прошу  ее  сделать  что-то  страшное.  Просто  ответить  на  вопрос.  Это  же  проще  простого!

— Что  ты  рассказала  Габриэлю  обо  мне?

Дейзи  резко  вдохнула.  Она  выглядела  так,  будто  хотела  сбежать,  но  из  мчащейся  кареты  никуда  не  денешься.  Я  терпеливо  ждала.  Наконец,  после  долгих  колебаний,  Дейзи  заговорила:

— Я…  я  сказала  сэру  Габриэлю…  что  вы…  не  моя  госпожа.

— Что?

Что  это  значит?  Что  я  уже  не  ее  хозяйка,  потому  что  она  уволилась?

— Вы…  вы  же  не  Эванджелин  Рохансон…  я  рассказала  ему  об  этом.

Подождите…  подождите!

Она  что,  раскусила  меня?  Но  когда?  И  как?!  Моя  легенда  о  потере  памяти  была  безупречна!

Разве  никто  не  должен  знать, что  я  —  душа  из  другого  мира,  как  никто  не  знает  личность  волшебницы  из  сериала?  Разве  в  историях  про  вселение  душ  кто-то  может  об  этом  догадаться?

Конечно,  иногда  герои  признаются  в  этом  в  конце  истории…  или  это  становится  каким-то  эмоциональным  барьером…  Но  я  же  еще  даже  не  начала  строить  отношения  с  Габриэлем!  И  если  бы  он  меня  не  защитил,  меня  бы  уже  казнили!

И  она  рассказала  ему  об  этом?

Но…  он  же  не  знает, что  такое  "вселение  души".  Он  наверняка  подумал, что  в  меня  вселился  демон  или  призрак.  Или  нет?

Но  он  же  не  показал  вида,  когда  мы  встретились…

Тогда…  может  быть,  он  хотел  поговорить  со  мной  именно  об  этом?  Меня  бросило  в  дрожь.  Как…  как  мне  теперь  встречаться  с  ним  завтра?

"Хоть  бы  завтра  не  наступало…"

Я  проклинала  себя  за  то, что  так  легкомысленно  согласилась  на  его  визит.

Она  рассказала  об  этом  и  Хэне?

Теперь  понятно,  почему  Хэна  была  такой  подавленной.  Конечно,  она  чувствует  себя  преданной  и  растерянной,  ведь  человек,  которому  она  служила,  оказался  совсем  другим.

И  Канна  теперь  тоже  знает.  Про  Пудинга  я  уже  молчу.  Если  бы  я  знала,  чем  это  закончится,  я  бы  отправила  Канну  с  детьми!

Так  не  пойдёт.  Нужно  подготовиться  к  встрече  с  Габриэлем,  прежде  чем  он  начнет  изгонять  из  меня  демонов.  Нужно  выработать  иммунитет.

— Канна.  Что  ты  думаешь?  Ты  чувствуешь  себя  преданной?

----------

Том 1 Глава 41

К тому же, теперь и Канна в курсе. С пудингом я разберусь потом. Эх, если бы я знала, что разговор зайдет так далеко, отправила бы Канну подальше!

Так дело не пойдет. Прежде чем Габриэль проведет надо мной экзорцизм, нужно немного потренироваться. Выработать иммунитет.

— Канна, что скажешь? Чувствуешь себя преданной?

— Для меня это не имеет большого значения, — спокойно заявила Канна. Что? Не имеет значения?! Я же говорю, что во мне поселился другой дух!

— Меня спасла не она, а госпожа, — добавила Канна, и я невольно кивнула.

Ведь настоящая Эванджелин не стала бы спасать Канну, а скорее всего, сама бы заказала ее похищение.

— А ты? Собираешься сделать вид, что не знаешь, как госпожа тебе помогла? — Канна перевела взгляд на Дейзи.

— Ну, это была просто сделка… — начала было я, но под напором Канны ни я, ни Дейзи не смогли возразить.

Вот это да, Канна мастерски манипулирует! Что, в последнее время, чтобы выжить в мрачных любовных романах, нужно обязательно уметь промывать мозги?

— Та Эванджелин Лохансон, которую ты знала, уже мертва, — отрезала Канна.

— Ну, Канна… — попыталась я возразить. — Она ведь может дремать где-то внутри меня? Хотя, судя по тому, что я очнулась на собственных похоронах, она, скорее всего, действительно мертва. Но зачем так прямо? И разве можно вот так просто вычеркнуть из памяти человека, который только что умер?

— …Я знаю, — тихо ответила Дейзи. Похоже, красноречие Канны уже покорило ее.

— Но сейчас в самом затруднительном положении нахожусь я! Почему вы обе так переживаете?

В карете повисла тишина.  Мучительно осознавать, сколько еще ехать до поместья Лохансон. Желли, спаси меня!

***

Желли вернулся в поместье, оставив Эванджелин. Мэри, ошеломленная внезапным появлением человека из ниоткуда, бесстрашно подбежала к нему и запрыгала вокруг.

— Ух ты! Ух ты! Вы просто взяли и появились! Это вы сделали так же, как и тогда? — щебетала она, вспоминая недавнюю телепортацию. Похоже, это зрелище по-прежнему казалось ей чудом.  Желли отмахнулся, и Юлма с Раноном, ощетинившись, спрятали Мэри за своими спинами. Хорошо, что у старших детей есть хоть немного благоразумия.  Хена, наблюдавшая за этой сценой,  удивленно спросила, почему Желли привел с собой незнакомого мужчину, а не Эванджелин и Канну.

— А где Канна и госпожа?

— Они едут в карете, как обычные люди, — ответил Желли. — Похоже, им нужно поговорить с Дейзи. Она ведь тоже придет в поместье, верно?  Хоть она и не показывает виду, но, кажется, ей здесь нравится.

Желли был в приподнятом настроении. Он надеялся, что присутствие Дейзи немного усмирит заносчивость Канны.

— Тогда зачем вы привели этого человека?

— Думаешь, я сам его сюда притащил? Ваша госпожа, кажется, собирается взять его под свою опеку. Он сказал, что голоден, так что она обещала его накормить.

— А… — Хена понимающе кивнула.  Вспомнив, как госпожа приютила ее и Канну, она поняла, что Эванджелин довольно охотно принимала новых членов семьи.

— Еда? —  В этот момент  Мелек, до сих пор пребывавший в каком-то оцепенении, отреагировал на слово «еда».  От голода у него текли слюни, а глаза закатились.

Он был настолько изголодавшимся, что должен был бы наброситься на первую попавшуюся еду, но каким-то чудом сдерживался. Желли, чтобы привести его в чувство, отвесил ему подзатыльник.

— Мелек, кажется, голоден.  Почему ты не съел хлеб, который я тебе дала?!  —  Мэри хотела подойти к Мелеку, но Хена отвлекла ее.

— Госпожа позаботится о его еде. Мэри, а ты разве не голодна?

— Голодная…

— Тогда давайте перекусим, пока ждем госпожу.

Чувствуя ситуацию, Хена увела детей.  Вот уж действительно,  совсем не похожа на свою сестру. Канна, находясь под защитой Эванджелин, вела себя так, словно ей все дозволено, и обращалась с Желли как с собачкой. Хена же была гораздо осмотрительнее.

— Вот, это то обращение, которого я заслуживаю, — довольно подумал Желли, а затем повернулся к Мелеку.

— Ну что, пришел в себя?  Как самочувствие?

— Вроде бы, —  слабо ответил Мелек.

«Вроде бы»…  Судя по тому, что у него не было сил даже залечить рану, нанесенную ребенком, он был на грани смерти от голода.  А тот мальчишка, который его ранил,  теперь места себе не находил от раскаяния, видя, как Мелек мучается.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Желли.

— Желли?

Этот ответ все подтвердил. Не Андрас, а Желли.

— Ты не настоящий Мелек, — заключил Желли.

Мелек слабо улыбнулся.

— Я вселился в него.

Жители поместья говорили, что Эванджелин вернулась к жизни, что ее тело двигается… и вот он, настоящий ответ.  Этот парень был не настоящим Мелеком, а кем-то другим, кто завладел его мертвым телом.

Может, госпожа решила приютить его именно из-за этого сходства?

— Вот почему от тебя так разит  —  ты всего лишь оболочка, наполненная гнилью.  И тебе не хватает питательных веществ для восстановления. Ты ведь никогда не питался душами людей?

— Нет, —  ответил Мелек.

Так он действительно был на грани гибели. Похоже, до сих пор он существовал за счет питательных веществ, оставшихся в теле Мелека, но теперь запасы иссякли.

— Если ты не можешь восстановиться, дело плохо.  Эх… — Желли вздохнул.

Он отказывается питаться людьми… Чем же его кормить?

Ладно. У всемогущей госпожи Эванджелин наверняка найдется решение. Она не лгала, значит, какой-то выход должен быть.  Только бы она не вздумала поить его святой водой…  Желли содрогнулся,  вспоминая ужасные моменты из прошлого.  У него даже язык закололо.

— Почему ты не ешь людей?

— Потому что я сам когда-то был человеком.

— Значит, настоящий Мелек погиб от рук человека, а ты завладел его телом?  Так ему и надо! —  Желли злорадно усмехнулся.  Он бы с удовольствием отправился в ад, чтобы посмеяться над ним.

— И давно это было?

— Лет двадцать, наверное.

— Ха-ха-ха! Двадцать лет!  —  Желли разразился хохотом. Мелек непонимающе смотрел на него, не зная причины такого веселья.  Этот хвастун, который издевался над детьми и принимал жертвоприношения,  в итоге погиб от рук ребенка!  Нужно будет рассказать об этом Плауросу.

Новый Мелек очень понравился Желли.

— А как ты его убил?

— Я был с Мерай в одном приюте…  Меня заперли в подвале, и я там умер.  Когда очнулся,  уже был в этом теле.  Так что, прости, но я не помню, как завладел телом Мелека.

Когда Мелек был еще человеком, он был одним из детей, с которыми играл демон.  Когда директор, чтобы избежать проверки из храма, запер дверь в подвал, мальчик остался там один.

Запертый в подвале, мальчик день ото дня чах от голода, пока не умер.  А когда он снова очнулся,  он был ужасно голоден.

И тут перед ним появился Мелек.  Наверняка он пришел, как обычно, поиздеваться над детьми.  Мелек удивился необычной обстановке в подвале и увидел там единственную трепещущую душу.

В этот момент «голод» поглотил Мелека.  Когда «Мелек» очнулся спустя несколько дней, он уже был в теле Мелека.

Голос, лицо… все было таким же.  Но даже в теле Мелека мальчик постоянно испытывал голод.

И вот, спустя двадцать лет, Мелек встретил друга детства.  Мерай, ставшая директором приюта,  пригласила «Мелека» к себе.

Выслушав эту историю, Желли начал упрекать Мелека.

— Почему ты ее не съел?  Ну, не детей, а эту директрису.  Ей все равно грозила смертная казнь!  Разве не лучше быть съеденным, чем просто умереть?  Это же гораздо практичнее!

Я бы на твоем месте съел ее, даже если бы потом лопнул от обжорства!  Вот поэтому люди такие слабохарактерные!

— Ладно, раз уж мы служим одной госпоже, давай будем дружить, — предложил Желли, стараясь быть дружелюбным. — Как тебя зовут?

— Мелек.

— Нет, настоящее имя.  Мне не нравится имя этого мерзавца.

— Настоящее имя?  Ну…

***

— Имя? —  Эванджелин  с трудом выбралась из кареты и тут же столкнулась с новой проблемой, которую создал Желли.

Она хотела сначала обработать раны Мелека, но Желли заявил, что есть дело поважнее:  нужно дать имя его другу.  Но у него же есть имя — Мелек! Зачем ему другое?

— Я хочу имя,  похожее на  «Желли», —  сказал Мелек.

Довольно милый вкус.  Желли ненавидел свое имя, поэтому ему нравилось, когда его так называли. Но раз друг Желли сам просит придумать ему имя…  что-то  не хочется.

Но если  отказать, это будет дискриминацией?  Ладно,  у него ведь есть настоящее имя,  пусть это будет просто прозвище.

— Как же его назвать?

«Пудинг»  она сначала приняла за котенка, а «Желли» получила свое имя из-за  розоватых  лапок  и желания Желли отомстить.  Этот парень  —  взрослый мужчина…  но  ему нравятся имена, похожие на  «Желли»…

Нет, так не пойдет.  Сейчас  ей  на ум приходит только  «Безе».  Безе и Мелек.  Звучит похоже,  пусть будет так.

— Безе.

—  сказала Эванджелин. Она  совершенно не хотела  насмехаться над ним.  Друг Желли… то есть, Мелек… то есть, Безе,  кажется, был доволен.  Может, стоило  подумать еще немного?  Хотя, все названия десертов  похожи друг на друга.

— А зачем тебе новое имя, если у тебя уже есть Мелек?

— Потому что я не Мелек, —  ответил Безе. — Я  просто  пользуюсь  этим телом…

Пользуется?  Постой.  Ты  тоже  вселился  в  него?

Безе  знает  название романа  и  Эванджелин,  значит,  он  тоже  знаком  с  сюжетом?

Нужно  расспросить  его  обо  всем.

— Расскажи мне, что ты знаешь о поместье Лохансон, — попросила Эванджелин.

— Да? Ну…  здание  очень  старинное.  Большой  сад,  где  приятно  гулять.  Вокруг  тихо,  а  служащие  молчаливы,  так  что  здесь  должно  быть  хорошо  жить.

Стоп.

Что-то тут не так.  Она просила рассказать о сюжете романа,  а он описывает поместье.  Эванджелин почувствовала холодок.

Что-то тут подозрительно.  Нужно проверить.

— Ты сказал, что умер и ожил.  А где ты жил раньше?

— А, я разве не говорил?  Я  из  приюта  «Айноа»,  как  и  Мерай.

Что?!

Она задала вопрос вскользь,  а  получила  совершенно  неожиданный  ответ.

— Мерай… это та директриса?

— Да,  верно.

Почему  они  из  одного  мира?

У  нее  были  подозрения.  Даже  в  жанре  любовных  романов,  где  вселение  душ  —  обычное  дело,  обычно  в  одну  историю  попадает  только  один  герой  из  другого  мира.  Конечно,  бывают  исключения:  кто-то  может  вселиться  в  персонажа  книги  о  вселении  душ,  или  же  два  врага  из  прошлой  жизни  могут  вселиться  вместе,  чтобы  отомстить.

И  она  совершила  большую  ошибку.  Читатели,  слыша  о  вселении  душ,  сразу  думают  о  попадании  в  книгу.  Но,  если  подумать  логически…  разве  не  чаще  говорят  о  вселении  призраков?

Похоже,  Мелек  —  призрак.

Эванджелин  захотелось  сбежать.  Она  любила  триллеры,  но  всегда  боялась  фильмов  с  привидениями.

— А что с настоящим владельцем тела?

— А,  Желли  сказал,  что  он,  кажется,  мертв.

— Желли  знает,  что  ты  вселился  в  него?

— Да.  Желли  сказал,  что  я  лучше,  чем  Мелек, —  кивнул  Мелек.

Ну, хоть это хорошо.  Она  уже  начала  думать,  как  сообщить  Желли,  что  в  его  друга  вселился  призрак.  Но,  судя  по  его  словам,  они  не  были  близки.  Просто  знакомые  из-за  того,  что  оба  были  оборотнями.

Мелек  кратко  рассказал  свою  историю.

----------

Том 1 Глава 42

— В общем, из-за директора и Мерай я несправедливо умер от голода, а спустя двадцать лет, когда Мерай снова задумала что-то недоброе, я вселился в пустое тело, чтобы помешать ей, — закончил свой рассказ Мелек.

У Эванджелин защипало в носу.  — Так ты добрый призрак! Вот почему ты защищал детей и получил удар ножом вместо них! —  Страх немного отступил.

Но в то же время на душе стало тяжело.

Она думала, что встретила родственную душу, а в итоге только выдала свой секрет. Дейзи, Канна, Пудинг, Габриэль, а теперь еще и Мелек знают правду.  Теперь это уже не секрет. С такими темпами вся прислуга будет в курсе уже на следующей неделе.

— Простите, что я такой… — Мелек поник, видя ее уныние.

— Все в порядке. Я же говорила, что у нас похожая ситуация, —  сказала Эванджелин. —  В конце концов, мы с тобой в одной лодке.  Я справилась и без знания сюжета.  К тому же, у меня есть большая база данных!

— Это все, что ты хотел рассказать? — спросила она.

Мелек кивнул.

— Тогда нужно обработать твои раны. — Эванджелин взяла бутылку со святой водой, но тут же остановилась. — Мелек, ты же призрак? Можно ли тебе это использовать? Ты не исчезнешь?

— А…  вот почему ты сначала спросила… —  пробормотал Мелек.

Эванджелин поставила бутылку обратно. — Тогда придется позвать врача.  Конечно, это не так эффективно, как святая вода, но он оборотень, так что, возможно, раны заживут быстро.

— А повязку на глазах он носит из-за травмы? —  подумала Эванджелин. —  А вдруг…  вдруг  у него  изменился  цвет  глаз  из-за  вселения  духа?

Эта мысль показалась ей вполне правдоподобной.  Стараясь не думать о повязке,  она открыла дверь.

— Можно войти? —  спросил Желли,  свернувшись калачиком у двери вместе с Пудингом.  Они тут же разбежались по своим местам —  Пудинг на кровать,  а Желли на диван. Пудинг начал топтаться на кровати лапками.  — Какой милый!

— Ты дала ему имя?  Какое? —  спросил Желли.

— Безе.

— Пф-ф, ха-ха-ха! Безе?  Безе?!  У  этого  Мелека  теперь  имя  Безе?! —  Желли,  развалившись  на  диване,  катался  от  смеха.  Пудинг  был  милым,  Безе  тоже  милый,  но  Желли  совсем  не  милый.

Похоже,  у  них  с  Мелеком  была  не  просто  знакомая,  а  очень  неприятная  история. Желли,  который  ненавидел  свое  имя,  был  в  восторге  от  того,  что  Мелек  получил  еще  более  нелепое  прозвище.  Эванджелин  раздражало  его  веселье.

— Я буду называть его Мелек, —  решила она.

— Что? —  Мелек  выглядел  так,  словно  у  него  отобрали  любимую  игрушку.  Как  он  умудряется  так  хорошо  передавать  эмоции  с  закрытыми  глазами?

— Я  —  Эванджелин  Лохансон,  а  ты  —  Мелек.

— Понятно… —  Мелек  послушно  согласился.  Теперь  настала  очередь  Желли  возмущаться.  Он  забил  хвостом  по  полу,  выражая  свое  недовольство.  Но  Эванджелин  не  собиралась  менять  своего  решения.

— Тогда что ему есть?  Вы уже решили?  —  спросил  Желли,  видя,  что  она  непреклонна.

— Ах, да. Он говорил, что голоден… —  Эванджелин задумалась.  Наверное,  он  не  знает,  чем  питаются  призраки,  раз  не  является  настоящим  Мелеком.  Нельзя  же  кормить  льва  морковкой.  Настоящий  Мелек  был  оборотнем…

— Он  не  может  есть  то  же,  что  и  вы?  —  спросила  она.

Желли  и  Пудинг  ели  не  только  то,  что  подавали  в  поместье,  но  и  добывали  себе  еду  сами.  Иногда  они  возвращались  в  крови,  за  что  получали  нагоняй  от  Канны.  Видимо,  как  оборотни,  они  предпочитали  охотиться  и  есть  сырое  мясо.

Желли  покачал  головой.

— У  него  другие  вкусы.

Другие  вкусы?  Значит,  он  травоядное?

— А  он  кто?  Ты  —  волк,  Пудинг  —  кот…

— А,  Мелек  —  бык.

Бык?!  Тогда  он  действительно  травоядный.  В  этом  случае,  кормить  их  вместе  будет  неудобно.  Он  ведь  не  будет  охотиться.  Может,  он  сам  станет  добычей.

Тогда  под  повязкой  у  него  бычьи  глаза?  Эванджелин  чуть  не  попросила  его  снять  повязку.  Но  она  сразу  же  отказалась  от  этой  идеи,  представив,  какие  кошмары  ей  будут  сниться  после  этого.

— Так  он  бык…  —  пробормотала  Эванджелин.  —  Чем  же  его  кормить?  Сеном?  Или  ему  подойдет  любая  растительная  пища?  —  В  поместье  редко  подавали  овощи,  так  что  вряд  ли  он  наестся.

Нужно  будет  завтра  же  заказать  побольше  травы.  Или  можно  выделить  ему  кусок  огорода  в  саду.

Но  до  завтра  его  нужно  чем-то  накормить…

— Может,  в  саду  найдется  что-то  съедобное…  —  Эванджелин  огляделась  и  вдруг  ее  взгляд  упал  на  вишневое  дерево.  —  Может,  он  сможет  есть  лепестки?  Быки  ведь  много  едят,  а  лепестков  там  очень  много.

— Он  может  есть  это?  —  спросила  она,  указывая  на  дерево.

— Это  дерево?  —  Мелек  удивленно  расширил  глаза.  Конечно,  он  был  в  шоке  от  предложения  поесть  цветов.  Но  ведь  есть  блинчики  с  цветами,  а  она  сама  пила  вишневый  чай.  Наверное,  это  не  опасно.

— Хочешь  попробовать?

Ладно,  будь  что  будет.  Она  никогда  не  слышала,  чтобы  у  быков  была  аллергия  на  цветы.

Эванджелин  взяла  со  стола  стеклянную  банку.  Как-то  раз,  гуляя  в  саду,  она  сказала,  что  пойманный  падающий  лепесток  исполняет  желания.  Тогда  Канна  собрала  для  нее  целую  банку  лепестков.  Какая  же  у  нее  добрая  душа!

Она  взяла  горсть  лепестков  и  протянула  Мелеку.  —  Попробуй,  —  сказала  она.  Мелек  немного  поколебался,  а  затем  уткнулся  лицом  в  ее  руку.  —  Эй,  я  же  дала  тебе  их  в  руку,  зачем  ты  ешь  с  моей  ладони?!

Мелек  начал  жевать  лепестки.  Выглядит  довольно  странно…  Неужели  ему  не  нравится?

— …Вкусно! —  воскликнул  Мелек.

— Ура!  —  обрадовалась  Эванджелин.  —  Ему  понравилось!

— Вкусно?  —  Желли  был  поражен.  Он  тоже  взял  лепесток  и  положил  в  рот.  —  Действительно  вкусно!  Как  так?

Даже  хищник  Желли  оценил  вкус  лепестков.  Неужели  это  действительно  так  вкусно?  Эванджелин  тоже  попробовала  лепесток,  но  почувствовала  только  странный  травянистый  вкус.

Наверное,  Канна  как-то  обработала  их,  когда  мыла.  Вкус  был  странный,  как  у  неспелой  хурмы.  Может,  это  вкусно  только  для  оборотней?  Конечно,  Эванджелин  была  терпимым  человеком  и  уважала  чужие  вкусы,  поэтому  не  стала  говорить,  что  ей  не  понравилось.

— Ешь  пока  это,  —  сказала  она  Мелеку.

Ладно,  главное,  что  ему  нравится.  Она  не  могла  отдать  ему  лепестки,  которые  собрала  Канна,  поэтому  нужно  будет  попросить  кого-нибудь  еще  собрать  опавшие  лепестки.

— Тогда  пошли,  я  покажу  тебе  твою  комнату,  —  сказала  Эванджелин.

— Что?  Я  не  буду  жить  с  вами?  —  спросил  Мелек.

Эванджелин  чуть  не  нахмурилась.  —  Как  ты  себе  это  представляешь?  Неженатый  мужчина  будет  жить  в  одной  комнате  с  незамужней  аристократкой?!  —  Конечно,  Желли  и  Пудинг  тоже  были  мужчинами,  но…  Пудинг  был  котенком,  а  Желли  почти  всегда  был  в  облике  волка,  так  что  она  не  воспринимала  их  как  мужчин.

— Но  Мелек  превращается  в  быка…  жить  в  одной  комнате  с  быком…  это  же  дискриминация!

— У  меня  в  комнате  нет  места.  Если  ты  не  хочешь  спать  на  полу,  я  дам  тебе  комнату  с  кроватью.

Диван  занимал  Желли,  кровать  —  она  сама  и  Пудинг,  так  что  оставался  только  ковер  на  полу.  Мелек,  видимо,  тоже  не  хотел  спать  на  полу,  поэтому  послушно  кивнул  и  последовал  за  ней.

—  Ой,  я  совсем  забыла!  —  вспомнила  Эванджелин.  —  Прежде  чем  выбирать  комнату,  нужно  поговорить  с  дворецким.  Попросить  его  вызвать  врача,  сказать  о  новом  госте  и  о  возвращении  Дейзи.

— И  еще  нужно  предупредить  его  о  приезде  Габриэля…  —  подумала  она.  —  Как  же  мне  не  хочется  с  ним  встречаться!  Лучше  бы  завтра  никогда  не  наступало.

***

Этот день выдался таким длинным, что дети, измученные переживаниями в подвале и наконец-то освобожденные, безмятежно уснули. Кровать графини была настолько большой, что на ней свободно помещались двое взрослых, не говоря уже о троих детях.

Дейзи погладила по голове бесстрашную Мэри, которая без колебаний отправилась в поместье Лохансон.

— Спасибо, что позаботилась о детях, — сказала Дейзи.

Хена молчала,  бессмысленно глядя в пустоту.  Ее измученный вид,  словно у человека, потерявшего смысл жизни,  сжал сердце Дейзи.

При жизни госпожа выглядела точно так же.  Словно в этом мире не осталось ничего,  ради чего стоило бы жить,  и она  просто  существовала.  Поэтому Дейзи не удивилась, когда Эванджелин покончила с собой.

— Хена… — начала было Дейзи, но тут дверь распахнулась. В этом доме лишь немногие могли позволить себе такую бесцеремонность.

— Сестра!  А,  Дейзи,  вы  тоже  здесь!  —  робко  улыбнулась  Канна,  цветок,  взращенный  чудовищем.

— Ты  опоздала, —  сказала  Хена.  В  отличие  от  Дейзи,  которая  сразу  же  после  приезда  отправилась  к  детям,  Канна  сначала  помогала  Эванджелин  и  только  потом  пришла  к  сестре.

— Прости, что заставила тебя волноваться.  В  следующий  раз  я  обязательно  предупрежу  тебя.  Только  ты  тоже  не  прячься  от  меня,  ладно?

— Хорошо, обещаю, —  Канна  обняла  Хену,  не  пытаясь  оправдываться.  Она  знала,  что  чрезмерная  тревожность  Хены  —  следствие  похищения  в  прошлом.

— Я  сейчас  вернусь, —  сказала  Канна.

— Куда  ты  собралась?

— Госпожа  сказала,  что  ей  нужны  лепестки  сакуры.  У  меня  как  раз  есть  немного,  я  отнесу  ей.

У  них  было  три  банки  с  лепестками:  одну  они  отдали  Эванджелин,  а  две  другие  разделили  между  собой  Хена  и  Канна.  Канна  взяла  свою  банку.  Ее  желание  и  так  уже  сбылось,  так  что  лепестки  ей  были  не  нужны.

Объяснив,  куда  она  идет,  Канна  вышла  из  комнаты.

С  ее  уходом  в  комнате  стало  еще  тише.  Хена  посмотрела  на  дверь,  за  которой  исчезла  сестра,  и  тихо  проговорила:

— Моя  сестра  всю  жизнь  провела  в  постели.  Она  умирала,  но  святая  вода  чудесным  образом  исцелила  ее.  Она  научилась  ходить,  бегать  и  смеяться  совсем  недавно…

Голос  Хены  был  настолько  тих,  словно  она  говорила  сама  с  собой.  Дейзи  поняла,  что  эти  слова  были  адресованы  не  ей,  а  самой  себе.

— Я  решила  любить  Канну,  кем  бы  она  ни  была.

----------

Том 1 Глава 43

Конечно, Дейзи не доверяла полностью.  Трудно было поверить, что Канна вдруг стала не ее настоящей сестрой.

Но сомнения не покидали ее уже несколько дней.

Она вспоминала странное, нелогичное поведение Канны, ее радость при виде умирающего Донау.  Может, она ведет себя так, потому что это не настоящая Канна?

Если бы она действительно заботилась о сестре, то должна была бы испытывать отвращение к мысли о том, что в ее теле находится другой человек.  Так же, как Дейзи, которая ненавидела Эванджелин.

Ее сестра всю жизнь болела, а когда наконец выздоровела, ее тело занял кто-то другой? Это должно было вызвать гнев.

— Даже если Канна изменилась, даже если это не она,  глядя на ее улыбку, я готова сделать для нее все, —  сказала Хена.  Она по-прежнему была слаба перед Канной.

Дейзи десятки раз обдумывала ее слова, дожидаясь допоздна не вернувшуюся Канну, и наконец признала правоту Хены.

Неважно, в каком обличии и кто это на самом деле,  главное, что  «Канна» рядом. Хена плакала,  чувствуя себя отвратительной эгоисткой.

— Дейзи, я, наверное, сошла с ума?  —  спросила Хена,  улыбаясь сквозь слезы.

— Хена… —  Дейзи горько пожалела о своих словах, видя, как они разрушили девушку.  Не стоило говорить, что это не ее сестра, только потому что у нее на шее шрам.

Она хотела проявить доброту,  сочувствие,  снять с себя груз вины,  но ее слова сломили Хену.

Работая в поместье,  Дейзи слышала, что Хена зарабатывала деньги на лечение сестры.  Наверняка,  Канна  была  для  нее  всем  миром.  А  она  взяла  и  сказала,  что  этот  мир  —  фальшивка.  Какой  же  это  был  удар!

— Кажется, я понимаю тебя, —  сказала Дейзи. — Я  была  уверена,  что  Эванджелин  —  чудовище,  завладевшее  телом  госпожи.  Я  сбежала  из  поместья  и  даже  доложила  о  ней  в  Храм.  Но  когда  я  оказалась  в  беде,  помочь  мне  смогла  только  она.

— А ты? Собираешься сделать вид, что не знаешь, как госпожа тебе помогла?

— Та Эванджелин Лохансон, которую ты знала, уже мертва.

Эти слова Канна бросила ей в лицо.  Теперь  Дейзи  передала  их  Хене.  Хена  молча  выслушала.

— И  Эванджелин  помогла  мне.  Сейчас  я  испытываю  к  ней  больше  благодарности,  чем  страха  и  отвращения.  Хена,  ты  скажешь,  что  я  сошла  с  ума?

Хена покачала головой.  Благодаря переменам в Эванджелин,  Канна  выздоровела,  и  теперь  они  обе  ни  в  чем  не  нуждались.  Хена  боялась  Эванджелин,  но  в  то  же  время  была  ей  благодарна.

— И  еще…  я  хочу  извиниться.  Кажется,  я  ошибалась,  —  сказала  Дейзи.  На  самом  деле,  она  хотела  сказать  это  еще  до  того,  как  Хена  пришла.

— Ошибалась?

— Ты  же  знаешь  демона,  который  служит  госпоже?  Желли.  У  всех,  кого  он  возвращает  к  жизни,  остается  красный  след  на  шее.

Она  не  стала  говорить,  что  это  след  от  отрубленной  и  пришитой  головы.

Воскресшие  обычно  просто  повторяли  привычки  своей  прошлой  жизни.  Но  Канна  была  гораздо  более…  человечной,  чем  те,  кого  воскресил  Желли.  Хотя,  после  случая  с  Эванджелин  она  ни  в  чем  не  была  уверена.

Дейзи  хотела  извиниться,  сказать,  что  ошиблась,  что  ее  сестра  осталась  прежней…  Но,  кажется,  было  слишком  поздно.

— Поэтому  я  и  ошиблась.

— Правда?

— Ну  да.  Твоя  сестра  же  использовала  святую  воду?  Сэр  Габриэль  сказал,  что  плоть  тех,  кто  воскрес  из  мертвых,  сгорает  от  святой  воды.

Видя,  что  Хена  не  впечатлена,  Дейзи  поспешила  добавить  доказательства.  Она  сказала,  что  об  этом  ей  рассказал  Габриэль,  который  узнал  это,  допрашивая  священника  Берга,  воскрешенного  Желли.

— Святая  вода… —  пробормотала  Хена.  Вопреки  ожиданиям  Дейзи,  эти  слова  только  усилили  ее  тревогу.  Канна  использовала  святую  воду  только  для  того,  чтобы  вылечить  свою  болезнь.  Она  отказалась  лечить  рану  на  шее.  Вот  почему  шрам  до  сих  пор  остался.

Но  почему  Канна  отказалась  от  лечения…?

Хена  захотела  ударить  себя  по  лицу.  У  Эванджелин  было  много  святой  воды.  Если  Канна  получит  серьезную  рану,  которую  можно  вылечить  только  святой  водой…  тогда  она  узнает  правду!

— Сестра, ты долго ждала? — Канна вернулась,  быстро справившись с поручением.  Она обняла Хену,  а та погладила ее по голове.

Но Хена никогда не причинит вреда своей сестре.  Это означало, что ей придется жить в вечном страхе.

***

Габриэль лично отвез детей в приют и только потом вернулся в штаб рыцарей.  На объяснения и оформление документов ушло больше времени, чем он ожидал.

Рафаэлла, которая готовила отчет для предстоящего совещания, приветствовала его возвращение.

— Вы хорошо потрудились, командир. Я могла бы сделать это сама.

— Нет. Я обещал госпоже, что займусь этим лично.

На самом деле, Рафаэлла или любой другой рыцарь мог бы справиться с этим заданием.

Габриэль отправился туда сам не из чувства ответственности за детей. Он не был таким уж праведным и благочестивым, как о нем говорили.

Он сделал это из-за Эванджелин, точнее, из-за ее настороженного выражения лица.  Хотя,  это  было  скорее  недоумение,  чем  настороженность.

Возможно, из-за связи с Дейзи, Эванджелин проявляла к детям необычную заботу и мягкость.  Раз  она  волновалась  за  них,  Габриэль  тоже  должен  был  проявить  заботу.

— Спасибо, —  поблагодарила  его  одна  из  девочек.

Габриэль был свидетелем того момента, когда Эванджелин сбросила маску аристократки.  Он  заметил,  как  треснула  ее  маска  безразличия,  когда  она  услышала  детскую  благодарность.

— …Да, —  ответил  он.

Габриэль  намеренно  нарушал  правила  и  переходил  границы  приличия,  чтобы  увидеть  настоящую  Эванджелин.  И  вот  ее  защита  пала  от  простой  детской  благодарности.

Как  же  эти  неловкие  слова  смогли  так  потрясти  ее?

«Может, она любит детей?»

Нет, вряд ли это было проявление нежности. Скорее,  просто  снисходительность.  Судя  по  рассказу  Дейзи,  Эванджелин  действительно  спасла  детей.

Перед  глазами  Габриэля  вспыхнула  картина:  мчащаяся  карета,  красные  следы  колес…

Если  бы  он,  будучи  сиротой,  встретил  Эванджелин  в  прошлом,  она  бы  помогла  ему?  Протянула  бы  ему  свою  бледную,  холодную  руку?

Габриэль  отбросил  эти  мысли.  Прошлое  не  вернуть.

— Конечно,  ваша  просьба  значит  для  них  гораздо  больше,  чем  моя, —  проворчала  Рафаэлла.  Священник,  который  заведовал  приютом,  был  честным  человеком,  но  слишком  честным,  чтобы  обращать  внимание  на  жадных  аристократов.  Всем  было  известно,  что  Рафаэлла  —  дворянка,  так  что  ее  бы  там  не  обрадовались.

Зато  командира  рыцарей,  который  сам  выбился  из  низов,  приняли  бы  с  распростертыми  объятиями.

«Я  ведь  не  сорила  деньгами…»  —  подумала  Рафаэлла.  Как  только  она  попала  в  Храм,  ее  происхождение  перестало  иметь  значение.  И  все  равно  к  ней  относились  как  к  парии.  Рафаэлла,  которую  и  так  считали  изгоем  в  семье,  была  обижена.

Ее  и  так  сильная  неприязнь  к  аристократам  только  усилилась  после  истории  с  торговлей  детьми.  И  конечно  же,  один  из  священников,  уличенных  в  этом  деле,  тоже  оказался  дворянином.

— Что  с  Мерай?  —  спросил  Габриэль.

— Она  под  стражей  в  подвале.

Рафаэлла  доложила  о  ходе  дела.  Мерай  сразу  же  заключили  под  стражу  и  доложили  об  этом  начальству.  Видимо,  дело  сочли  серьезным  из-за  причастности  священника  к  торговле  людьми,  потому  что  сразу  же  было  назначено  совещание.

— Командир,  кажется,  на  совещании  будет  затронут  вопрос  о  госпоже  Лохансон,  —  сказала  Рафаэлла.  В  деле  священника  Берга  Эванджелин  не  фигурировала,  поэтому  о  ней  не  говорили.  Но  сейчас  все  иначе.  Епископ  Джаванайя  проявил  к  ней  интерес,  так  что  этот  вопрос  обязательно  поднимут.

— Вы  расскажете  все…  о  ее  настоящей  личности?

Та,  кто  может  быть  причастна  к  делу  Донау,  обладательница  знака,  воскресшая  из  мертвых,  существо,  скрывающееся  под  маской  аристократки…

Если  вся  правда  выйдет  наружу,  Эванджелин  Лохансон  не  избежать  смерти.  Или…  наоборот.

— Не  знаю… —  Габриэль  закрыл  глаза.  Где-то  вдали  он  услышал  медленное  биение  сердца.

***

— Госпожа, вы хорошо спали?  —  спросила  Канна.

— Нет,  совсем  нет,  —  ответила  Эванджелин.

Она  всю  ночь  промучилась  от  мысли  о  предстоящей  встрече  с  Габриэлем.

В  отличие  от  нее,  Канна  сияла,  и  казалось,  что  вокруг  нее  порхают  цветы.  Видимо,  она  помирилась  с  Хеной.

— Где  Хена?

— Она  сказала,  что  пойдет  к  дворецкому  вместе  с  Дейзи.

В  конце  концов,  Хена  была  расстроена  не  из-за  Канны,  а  из-за  нее.  Конечно,  ей  было  неприятно  узнать,  что  госпожа,  которой  она  служила,  оказалась  одержимой.  Канна  сказала,  что  поговорит  с  ней…

— Ну  и  как,  поговорила?

— Да!  Благодаря  вам!

После  завтрака  к  ним  пришли  Хена  и  Дейзи.

— Что  с  ней  опять?  —  спросила  Эванджелин,  заметив,  что  Хена  по-прежнему  выглядит  подавленной.  —  Она  что,  не  помирилась  с  Канной?

— Да,  что-то  она  не  очень  радостная…  —  Желли  тоже  с  недоумением  посмотрел  на  Хену.  —  У  нее  красные  глаза…  наверное,  плакала  всю  ночь.  Видимо,  они  трогательно  помирились.

Зато  Дейзи  выглядела  так,  словно  прекрасно  выспалась.  —  А  я  вот  из-за  кого-то  всю  ночь  мучилась!  —  подумала  Эванджелин.

— Ладно,  если  подумать,  я  сама  виновата.  Раз  уж  я  вселилась  в  злодейку,  нужно  было  вести  себя  подозрительнее.  Я  была  слишком  доброй,  и  меня  разоблачили.  Но  я  же  умру,  если  не  изменюсь!  Если  бы  я  продолжала  творить  зло,  то  пусть  бы  и  не  умерла,  но  точно  бы  все  потеряла.

Но  как  бы  она  ни  старалась  измениться,  ее  все  равно  ждала  смерть.  Сила  сюжета  была  неумолима.  Она  всеми  силами  пыталась  сделать  ее  злодейкой!  —  Теперь  они  скажут,  что  я  не  ведьма,  а  одержимая  демоном  или  призраком!

— Ладно,  я  буду  надеяться  только  на  любовь  Габриэля.  Если  он  разочаруется  во  мне,  я  умру.

----------

Том 1 Глава 44

— Дейзи, я рада, что ты счастлива, — сказала Эванджелин. — Ну что, поговорила с ними?

— Да… Дворецкий сказал, что госпожа велела позаботиться обо всех нуждах детей. Спасибо вам.

Вчера, когда Эванджелин сообщила дворецкому о возвращении Дейзи, он был очень удивлен.  Наверняка, он думал, что Дейзи никогда не вернется после того, как ее так мучила Эванджелин.

А когда она сказала, что привела троих детей, он дрожащим голосом спросил, не похитила ли она их.  —  Я уже довольно давно здесь, а репутация злодейки все никак не от меня не отстанет!  —  подумала Эванджелин.

Дворецкий успокоился только после того, как она объяснила ему всю ситуацию.  —  Что,  не  нравится,  что  злодейка  творит  добрые  дела?  —  чуть  не  сказала  она.  Но  Эванджелин  была  воспитанной  девушкой  и  уважала  старших,  поэтому  промолчала.

— Госпожа, вам письмо от сэра Габриэля, —  сказал слуга.

—  Открыть или нет…  —  Эванджелин  поколебалась,  а  затем  вскрыла  конверт.  Как  всегда,  письмо  было  написано  красивым  почерком.  В  нем  не  было  ничего  особенного:  Габриэль  приглашал  ее  на  чай  в  два  часа.  —  Еще  есть  время,  —  посмотрела  она  на  часы.

— Нужно  готовиться!

Ей  хотелось  надеть  что-нибудь  попроще,  но  нужно  было  произвести  хорошее  впечатление,  поэтому  она  решила  нарядиться.

С  помощью  трех  служанок  она  быстро  привела  себя  в  порядок.  Когда  она  только  попала  сюда,  у  нее  даже  личной  горничной  не  было,  а  теперь  их  целых  три!  —  Похоже,  я  неплохо  справляюсь  с  ролью  героини  любовного  романа!  —  подумала  она.

— Вы  сегодня  просто  ослепительны!  —  воскликнула  Канна.  Эванджелин  и  без  того  была  красавицей,  подобающей  своей  репутации  злодейки,  но  сегодня  она  была  особенно  прекрасна.

Дейзи,  бывшая  горничная  Эванджелин,  знала  свое  дело.  Она  даже  нашла  какие-то  украшения,  о  которых  Эванджелин  раньше  и  не  знала.

Когда  она  была  готова,  в  дверь  постучали.

— Госпожа,  сэр  Габриэль  прибыл.

Эванджелин  спустилась  в  гостиную  вместе  с  Дейзи.  Габриэль  встал  ей  навстречу.  —  Вау…  какой  же  он  красивый!  —  подумала  она.  —  И  я  тоже  хорошо  выгляжу!

Этот  мужчина,  который  казался  непробиваемым,  почтительно  поклонился.

— Госпожа  Лохансон,  надеюсь,  вы  хорошо  провели  ночь?

—  Нет,  я  глаз  не  сомкнула,  —  подумала  Эванджелин.  —  Благодаря  вашей  заботе,  я  прекрасно  отдохнула,  —  сказала  она  вслух.

— Рад  слышать.

Эванджелин  села  напротив  него,  и  Габриэль  тоже  сел.  Она  искоса  поглядывала  на  него.  Он  был  так  же  спокоен  и  невозмутим,  как  и  вчера.  —  Неужели  он  действительно  поверил  Дейзи?  —  усомнилась  она.

— Нет,  нельзя  расслабляться.  Это  может  быть  ловушка.

— Детей  я  отправил  в  приют  при  Храме,  как  и  договаривались.  Трой  пока  останется  в  поместье  и  будет  помогать  по  хозяйству.  Не  волнуйтесь,  десять  детей  —  не  такая  уж  большая  обуза.

Габриэль  начал  разговор  с  отчета  о  выполненном  задании.

— Это  пропуск  в  приют  для  Дейзи.  Там  строгий  контроль,  так  что  без  него  не  войти.

— …Спасибо, —  сказала  Дейзи.

Габриэль  дал  ей  пропуск  и  карту  приюта.

Трой  не  потратил  ни  одной  монеты  из  тех,  что  взял  взаймы,  и  сегодня  отправился  возвращать  долг  вместе  с  одним  из  рыцарей.  —  Наверняка,  они  уже  там.  Вряд  ли  ростовщик  станет  обманывать  или  угрожать  святому  рыцарю.  Очень  умный  ход,  —  подумала  Эванджелин.

А  после  того,  как  закончится  расследование  дела  с  приютом  и  подвалом,  Трой  собирался  передать  приют  в  ведение  Храма.

— Священник,  который  сотрудничал  с  Мерай,  сегодня  будет  лишен  сана.

Остальные  покупатели  —  аристократы  и  купцы,  —  так  что  Храм  вряд  ли  сможет  их  наказать.  Но  Габриэль  сказал,  что  сообщит  об  этом  императорскому  двору.

— Вряд  ли  им  грозит  серьезное  наказание…  все-таки  это  мир,  где  правит  знать…  Но,  может,  благодаря  вмешательству  главного  героя,  их  хоть  немного  накажут?  —  подумала  Эванджелин.

— Мерай  же  грозит  смертная  казнь  —  ее  преступления  слишком  серьезны.

— Но  ее  не  сожгут  на  костре,  а  просто  отрубят  голову,  —  подумала  Эванджелин.

Один  лишится  сана,  другая  —  жизни.  Наказание  за  одно  и  то  же  преступление  было  разным,  но,  судя  по  всему,  преступления  Мерай  были  более  тяжкими,  так  что  это  было  понятно.

— Смертная  казнь… —  пробормотала  Дейзи.

— Я  сообщу  вам  точную  дату  казни,  как  только  она  будет  назначена,  —  сказал  Габриэль.

— Не  стоит  беспокоиться,  —  ответила  Дейзи.  Ее  голос  дрожал.  Как  бы  там  ни  было,  Мерай  воспитала  ее,  так  что  ей  было  тяжело.

Эванджелин  ждала,  что  Габриэль  заговорит  о  ее  вселении,  поэтому  и  привела  с  собой  Дейзи.  —  Если  бы  я  знала,  что  разговор  зайдёт  об  этом,  я  бы  взяла  Канну!  —  подумала  она.

— На  этом  дело  Мерай  закрыто.  Я  буду  держать  вас  в  курсе  событий.

— Спасибо  за  ваши  труды,  —  сказала  Эванджелин.  Если  бы  Габриэль  не  пришел  вчера,  ей  пришлось  бы  самой  заниматься  всем  этим.  —  Он  прямо  как  ангел!  —  подумала  она.

— Как  он  успел  сделать  так  много  за  одну  ночь?  А  я  вот  даже  поспать  не  смогла…  Вот  что  значит  —  работать  главным  героем  и  постоянно  задерживаться  на  работе!

Закончив  свой  отчет,  Габриэль  сделал  глоток  чая.

—  Ну  вот,  сейчас  он  начнет,  —  подумала  Эванджелин.  Ее  сердце  забилось  чаще.

— Что  же  он  скажет?  Вряд  ли  он  начнет  брызгать  на  меня  святой  водой  с  криками:  «Изыди,  демон!».  Это  же  будет  не  в  характере  персонажа.  Может,  он  сразу  отрубит  мне  голову?  Или  заключит  в  тюрьму…

Она  была  в  таком  напряжении,  что  готова  была  умереть.  Но  Габриэль  продолжал  тянуть  время,  словно  делая  драматическую  паузу.

— А  вчера  я  так  неожиданно  навестил  вас…

—  Ненавижу,  когда  так  тянут!  —  подумала  Эванджелин.  —  Говори  же  уже  скорее!

— …потому  что  хотел  попросить  вас…  стать  моей  партнершей.

— Только  не  убивайте  меня,  пожалуйста!

— Партнершей?

— Что  это  значит…?

— Что?!  —  Эванджелин  была  ошеломлена.  —  Он  что,  приглашает  меня  на  свидание?!  Предлагает  пойти  вместе  на  бал?!  —  Она  ожидала  чего  угодно,  только  не  романтического  поворота.

— Он  серьезно?  Он  будет  делать  вид,  что  не  знает  о  моем  вселении?  —  подумала  она.  —  Или  он  просто  ждет  подходящего  момента,  чтобы  разоблачить  меня?  Я  не  буду  жить  в  постоянном  страхе!  Лучше  я  сама  ему  все  расскажу.  В  такой  ситуации  нужно  нападать  первой.

— Ты  говоришь  это,  зная,  что  я  не  настоящая  Эванджелин?  —  выпалила  она.

Габриэль  опустил  глаза,  и  его  длинные  ресницы  затрепетали.  —  Он  что,  пытается  очаровать  меня?

— Он  ничего  не  знает  о  вселении  душ!  —  подумала  Эванджелин.  —  Нормальный  человек  принял  бы  меня  за  демона  или  призрака,  услышав,  что  в  тело  мертвой  девушки  вселилась  другая  душа!  Тем  более,  ты  же  святой  рыцарь!

— Да.  Я  все  знаю,  —  ответил  Габриэль,  поглаживая  ручку  чашки.  —  Значит,  он  просит  меня  об  этом,  зная,  что  я  вселилась  в  чужое  тело…

—  Хоть  говорить  об  этом  и  стыдно,  но,  кажется,  я  ему  нравлюсь  больше,  чем  я  думала.  Он  готов  принять  меня  любой.  Конечно,  я  немного  с  ним  пофлиртовала,  но  он  слишком  легкая  добыча…  —  подумала  Эванджелин.

Все  ее  ночные  переживания  оказались  напрасными.  —  Чего  же  я  так  боялась?

— Если  быть  точнее,  я  хотел  бы,  чтобы  вы  сопровождали  меня  на  предстоящем  балу,  —  сказал  Габриэль.

— А  зачем  вдруг?

Она  спросила  из  чистого  любопытства,  но  ответ  оказался  неожиданным.

Оказывается,  ее  магический  круг  для  призыва  духов  стал  известен  в  высшем  обществе.

Видимо,  Габриэль  боялся,  что  им  будут  злоупотреблять.  И  он  был  прав:  священник  и  директор  приюта  использовали  его  не  по  назначению.  —  Наверное,  он  хочет  вычислить  подозрительных  людей  с  моей  помощью,  —  подумала  Эванджелин.

— Но  зачем  я  ему  нужна,  чтобы  ловить  духов?

Конечно,  она  не  могла  допустить,  чтобы  ее  магическим  кругом  пользовались  без  ее  разрешения.  —  Тем  более,  я  даже  не  знаю,  как  им  правильно  пользоваться!  Как  у  них  получается  вызывать  духов?!

—  Вдруг  у  меня  вообще  нет  способностей  к  призыву  духов?  —  подумала  она.  —  Может,  нарисовать  круг  и  просто  позвать  духа  —  это  все,  что  нужно,  а  я  просто  неудачница?  Может,  Габриэль  обратился  ко  мне  за  помощью,  потому  что  рядом  со  мной  духи  не  появляются?

— Когда  вы  рядом,  влияние  рисунка  ослабевает,  —  подтвердил  ее  догадку  Габриэль.

У  Эванджелин  заслезились  глаза.  —  Ну  вот,  еще  и  этого  мне  не  хватало!  Мало  того,  что  я  не  знаю  сюжета  и  у  меня  иногда  глючит  переводчик,  так  еще  и  с  духами  не  лада!  Я  же  злодейка,  а  не  какой-то  изгой!

— И  еще…  это  поможет  избежать  подозрений  в  ваш  адрес,  —  добавил  Габриэль.

—  И  правда…  это  же  мир  любовных  романов,  а  я  —  злодейка…  меня  будут  подозревать  во  всем,  даже  если  я  ничего  не  сделаю.  —  Если  бы  меня  не  было  рядом,  меня  бы  обвинили  во  всем.  Донау  сказал,  что  я  заказала  его  похищение,  а  в  приюте  Дейзи  был  нарисован  мой  магический  круг.

—  По  крайней  мере,  рядом  с  Габриэлем  меня  будут  подозревать  меньше.  Он  же  святой  рыцарь  с  безупречной  репутацией.

— В  таком  случае,  я  согласна.  С  удовольствием,  —  сказала  Эванджелин.  К  тому  же,  Габриэль  встал  на  ее  сторону,  не  зная,  демон  она  или  призрак.  —  Я  не  забуду  его  доброты.

—  Простите,  госпожа…  но  вы  же  еще  не  были  представлены  обществу…  —  робко  заметила  Дейзи.

— Что?!  Но  я  же  злодейка!  Я  должна  быть  звездой  высшего  света!

***

Яркий свет постепенно меркнул по мере того, как Габриэль спускался все глубже в подземелье. Когда он достиг самого низа, стало так темно, что без фонаря было бы трудно что-либо разглядеть.

Подземелье, скрытое от солнечного света, было идеальным местом для совершения темных дел, вдали от глаз Бога. Поэтому в Империи было так много подвалов, и Храм не был исключением. Габриэль направился в тюремные камеры, где держали и допрашивали преступников.

— Епископ Джаванайя?

— Снова встретились, —  в подземелье его уже ждали. Двое священников, епископ Джаванайя и женщина средних лет в белой вуали приветливо встретили Габриэля.

— Командир рыцарей, давно не виделись, — сказала женщина.

----------

Том 1 Глава 45

Из-за полупрозрачной завесы виднелась мягкая улыбка, тронувшая уголки губ. Но Габриэль не мог ответить ей тем же. Перед женщиной в вуали лежало тело, истерзанное до неузнаваемости, с зияющими дырами вместо плоти.

— Мне претило видеть эту скверну в священническом облачении, вот я и велел снять его, — раздался голос.

Габриэль не мог разглядеть лица говорящего. Лишь заметив аккуратно сложенное рядом с телом монашеское одеяние, он понял, что перед ним стоит Берга, священник из ордена Верга.

— Сердце не бьется. Видите, как проломлен череп? Должно быть, смерть наступила мгновенно.

Изувеченное тело вдруг дёрнулось. Епископ Марик схватил его за волосы и презрительно поднял.

— И даже в таком состоянии оно ещё шевелится.

Сколько бы святой воды ни выливали на эту мерзость, она лишь разъедала плоть. Чтобы окончательно убить тварь, оставалось только утопить её в освящённой воде. Больше от неё не добиться никакой информации, так что другого выхода не было.

— Не суждено ему упокоиться в объятиях госпожи Рахель... Такова участь предателей веры.

Марик разжал пальцы, и тело снова рухнуло на пол.

Сегодня епископ был особенно жесток, должно быть, из-за чудовищности преступлений, совершенных этим человеком. Марик, ранее бывший монахиней, с особым отвращением относился к деяниям Берги в захолустном монастыре.

Благодаря доносу Дейзи удалось задержать Бергу и двух его сообщников-монахов.

Хотя упомянутого Дейзи демона найти не удалось, окровавленные бумаги, обнаруженные в келье Берги, ясно указывали на использование ритуального круга. Помимо этого, нашлись свидетели и доказательства взяточничества и сексуального насилия. Когда же всплыло и убийство с целью сокрытия улик, даже род Берги, опасаясь гнева Церкви, поспешил от него отречься.

— Он наверняка использовал для своего колдовства изображение, висевшее в храме, — заметил Марик, сразу распознав ритуальный круг.

— Вы помните резню еретиков двадцать лет назад, господин епископ?

— Резню? Пожалуйста, капитан, выбирайте выражения. Это была чистка. И да, я помню. Примерно тогда я и покинула монастырь.

Эта истовая служительница Рахель не колеблясь проливала кровь во имя своей богини. Благодаря своим заслугам в той чистке Марик и достигла нынешнего положения.

— Вы, должно быть, слишком молоды, чтобы помнить те события, — произнес Марик, словно вспоминая прошлое и делясь знаниями с юным последователем.

— Символы колдунов легко узнать. На них всегда изображены звёзды.

Если в правление Рахель солнце являлось единственным символом святости, то звёзды олицетворяли собой всё противоположное. Их сравнивали с жалкими и ничтожными силами, которые пытаются бросить вызов солнцу, но не представляют для него никакой угрозы.

Поэтому в ритуальных рисунках колдунов часто встречались звёзды. Ничтожества, недостойные даже взглянуть на Рахель, молили о помощи не богиню, а звёзды. Но те не были всемогущими, и за их помощь всегда приходилось платить. А из-за их порочной природы приходилось заключать с ними договоры.

— Они утверждают, что если принести жертву и вознести молитву, то договор будет заключен.

Габриэль вспомнил женщину, встреченную им днем.

— Вы, должно быть, уже знали об опасности картины, раз так быстро распознали колдовство.

— Да. Если бы я знала, что по руслам, куда растекаются воды Донау-Блю, распространится зло, я бы распорядилась уничтожить картину раньше. Даже если бы другие братья и сестры возражали...

«Распространится по руслам…» — Габриэль обдумывал эти слова. Марик говорила с показной твёрдостью, но в её словах слышалось… желание, чтобы всё произошло именно так.

Епископ Марик имела большое влияние даже среди других епископов. Если бы она действительно хотела убрать картину, то смогла бы сделать это задолго до пожара.

Намеренно выставить картину Донау, позволить злу распространиться, а затем, поймав колдунов, снискать себе славу... Подозрения в том, что Марик решила повторить события прошлого, чтобы занять место кардинала, были вполне обоснованны.

Но Марик, словно не имея никаких тайных замыслов, добродушно улыбнулась.

— Какое счастье, что пожар случился до того, как зло успело распространиться дальше.

Габриэль не мог разделить её радость по поводу сгоревшей картины.

Расследуя причину пожара, он случайно узнал о судьбе художника, Джима Нопеди, автора картины.

Говорили, что Джим путешествовал по миру в поисках вдохновения для своего нового шедевра, который должен был превзойти все предыдущие. Смерть Донау стала для него источником вдохновения, поэтому он искал подобные сюжеты. Но мало кто из родственников погибших согласился бы на подобное надругательство над телами своих близких.

И вот Джим нашел тело, которое его полностью устроило. Он явился к старухе, потерявшей внука, и предложил ей увековечить тело мальчика на холсте. Старуха в ярости прогнала его. Джим, решив, что загнан в угол, похитил тело.

Разъяренная старуха вместе с другими жителями деревни нашла Джима и забила его до смерти. Картина сгорела как раз в то время, когда погиб художник.

— Леди Рохансон, кажется? Та самая, что тушила пожар?

— Да, именно.

При упоминании Эванджелин Рохансон Габриэль внимательно наблюдал за реакцией Марик.

— Ха-ха, вы думаете, я собираюсь причинить ей вред? Конечно, нет... Я лишь хочу выразить ей свою благодарность за её праведный поступок.

На предыдущем собрании Габриэль решил хранить молчание. Он постарался как можно меньше говорить об Эванджелин Рохансон и стереть все следы её участия в событиях.

— Вы слишком оберегаете свою возлюбленную, капитан.

Чтобы оправдать отсутствие Эванджелин в официальной версии событий, Габриэлю пришлось прибегнуть к нелепым объяснениям.

В момент обнаружения тела Донау Эванджелин Рохансон превратилась в хрупкую девушку, обеспокоенную судьбой своих слуг, охваченных пламенем.

Визиты Габриэля в поместье Рохансон стали объясняться желанием утешить возлюбленную. Официальные донесения, которые он время от времени отправлял Эванджелин, превратились в любовные письма, а её визиты в храм — в свидания.

О Дейзи и приюте Айноа Габриэль почти не упоминал. Дейзи стала просто информатором по делу Берги, никак не связанным с приютом.

Вместо этого, сговорившись с Троем, Габриэль заявил, что Эванджелин регулярно посещала приют с благотворительными целями и поэтому смогла заметить неладное. О найденных в приюте символах он, разумеется, умолчал.

Габриэль хотел бы вообще не упоминать имя Эванджелин, но Рафаэлла возразила. Она указала на то, что Габриэль и Эванджелин слишком часто появляются вместе.

— Капитан, вы понимаете, что подумают люди, видя, как вы постоянно встречаетесь с юной леди, навещаете её и пишете ей письма?

— Ну…

— Они решат, что вы, Габриэль, преследуете преступника. Что вы готовы идти за ним хоть на край света, чтобы докопаться до истины.

Рафаэлла заявила, что есть лишь один способ избежать подобных подозрений.

— Вы влюблены, капитан. Даже великий глава рыцарей Паралоса, сраженный любовью, превращается в обычного мужчину, бегающего за юбками.

Кроме того, она добавила, что в дальнейшем им потребуется помощь Эванджелин, и такой ход поможет избежать ненужных подозрений.

Как ни странно, это сработало. Имя Эванджелин, изредка всплывавшее на собраниях, легко списывалось на любовный интерес.

— Приятно видеть, что и ты, наконец, ведешь себя как молодой человек, — один из священников, ранее относившийся к Габриэлю с неодобрением, похлопал его по плечу на прощание после собрания.

Рафаэлла, увидев это, удивилась актерскому таланту Габриэля. Конечно, этот трюк работал не на всех. Например, на ту, что стояла перед ним сейчас — истовую верующую, готовую убить даже возлюбленного во имя Рахель.

— Кстати, я заметил, что в одной из камер появился новый пленник. Вы пришли поговорить с ним, капитан? Это как-то связано с леди Рохансон?

— Да, именно, — ответил Габриэль, не желая говорить об Эванджелин.  Марик, не присутствовавшая на собрании, знала о настоятельнице Мерай, значит, ей доложил обо всём Джавания.

— Раз у вас, капитан, есть дела с грешницей, мы вас оставим.

— Прошу вас.

Марик напоследок ещё раз с силой наступила на Бергу и направилась к выходу.

— Да не узрит солнце грехов, сокрытых во тьме, — произнесла она, отступая от своего обычного приветствия.

Марик, поднимаясь по лестнице, была уверена, что Габриэль собирается пытать Мерай.

Выйдя наверх, Марик сняла испачканный плащ и протянула его стоявшему рядом священнику, который покорно принял окровавленную одежду.

— Епископ Джавания.

— Да, госпожа Марик.

Джавания ответил с готовностью. Несмотря на равный сан, между ними существовала явная иерархия — старый лис давно прислуживал Марик.

— Похоже, у капитана начался период юношеского бунтарства. Он скрывает от вас свои секреты, хотя раньше относился к вам как к родителям.

— Юноше свойственно стесняться своих любовных увлечений.

Джавания, желая выслужиться перед Марик, часто преувеличивал свою близость с Габриэлем. Он рассказывал, как тот считает его своим наставником и готов беспрекословно подчиняться любому его приказу.

И вот теперь этот выскочка, вместо того чтобы помогать Джавании заискивать перед Марик, стоял, словно воды в рот набрал. Джавания чувствовал себя лжецом.

Марик великодушно простила Джавании его промах и дала ему шанс исправиться.

— Мне любопытно узнать побольше о леди Рохансон. Вы же говорили, что встречались с ней? Какое она произвела на вас впечатление?

----------

Том 1 Глава 46

Джавания напряг память. Разговор был коротким, но образ девушки глубоко врезался ему в душу.

— Осмелюсь сказать, она подобна богине.

— Рахель? Похожа на Рахель... Вот почему капитан так ею увлёкся.

Марик не стала упрекать его за дерзость. Вместо этого она отдала приказ.

— Но первое впечатление может быть обманчивым. Вы же относитесь к капитану как к сыну, епископ, вот и я за него переживаю. Не стоит ли нам, как родителям, проверить, что из себя представляет леди Рохансон?

— Я обязательно всё разузнаю.

Марик ободряюще похлопала Джаванию по плечу, выражая своё доверие. Джавания, конечно же, сделает всё, чтобы не разочаровать её.

В подземелье, покинутом Марик и Джаванией, воцарилась тишина. Только после этого Габриэль вошёл в камеру Мерай.

Измождённая женщина с потухшим взглядом подняла голову на звук открывающейся двери.

Бледная, словно призрак, она выглядела так, будто вот-вот испустит дух. Казалось, ей было нелегко находиться в одиночестве в этом подземелье, ведь раньше она держала здесь детей и жила вместе с ними.

Страдания Мерай были вызваны пробудившимися детскими травмами. До того, как попасть в милость настоятельницы, она сама была всего лишь одной из игрушек для утех демона, ничем не отличаясь от других детей.

— Вы уже обедали? — спросил Габриэль.

Вопрос, слишком обыденный для тюремной камеры, вызвал у Мерай смешок.

— Еда в Великом Храме оказалась на удивление скудной.

Кусок хлеба и миска похлёбки. Она знала, что для приговорённой к смерти это и так слишком щедро, но сарказм сам собой сорвался с губ.

— По крайней мере, один раз вы сможете съесть досыта то, что пожелаете.

Мерай поняла, что он имеет в виду. Последнее желание перед казнью. Она спокойно приняла свою участь.

— Смертная казнь?

— Да. На рассвете вас передадут в руки городской стражи.

Она не проявила особых эмоций. Зная о скорой смерти, Мерай, напротив, почувствовала умиротворение.

— Леди Рохансон решила выкупить детей, которых вы продали.

— Выкупить? Чем же она лучше меня?

— Ничем не лучше. Просто… иначе.

Слухи о заключении Мерай и священника разлетелись с невероятной скоростью. За короткое время Габриэлю пришло множество сообщений. Одни умоляли не докладывать королевскому двору, другие предлагали вернуть деньги и детей.

Хотя Эванджелин не слишком обрадовала перспектива покупки людей, она без колебаний заплатила и забрала детей.

Конечно, большинство предпочло сделать вид, что ничего не произошло. Они утверждали, что не покупали детей, а лишь нанимали их на работу, заплатив посредникам.

Те же, кто давно сотрудничал с Мерай или имел дурную славу, хранили молчание. Их жертвы либо уже были мертвы, либо находились в таком состоянии, что их нельзя было показывать.

Узнав об этом, Дейзи разрыдалась.

— Перестань плакать. Помнишь, о чём ты просила?

— Да. Я просила найти детей.

— Вот. Я обещал найти их всех в обмен на тебя.

Эванджелин вела себя нетипично для себя. Но её резкие слова стали для Дейзи настоящим утешением.

Дейзи упала на колени и со слезами благодарила её. Присутствие Габриэля её нисколько не смущало.

От прежней Дейзи, которая в ужасе называла Эванджелин демоном, не осталось и следа. Теперь она была полна искреннего смирения. Это напоминало верующих, молящихся перед статуей Рахель.

С той лишь разницей, что в отличие от Рахель, Эванджелин Рохансон могла ответить своим последователям.

Бледная рука легла на голову Дейзи. Эванджелин, которой никогда не приходилось утешать кого-либо, делала это очень неуклюже.

Габриэль не мог отвести взгляда от её неловких движений. Была ли её рука всё ещё такой же холодной, как тогда, когда она утешала Дейзи?

Габриэль отогнал мысли и сосредоточился на Мерай.

Эванджелин пообещала забрать всех детей.  В этом ей помогла бухгалтерская книга Мерай.

— Эта книга очень нам помогла.

И это также усугубит наказание. Мерай не совершила убийства, и за покупку нескольких сирот из простонародья дворян не наказывали слишком строго. Но благодаря книге, в которой подробно описывались даты, суммы, места сделок, способы и посредники, удалось доказать её вину.

Священник, один из покупателей, благодаря неопровержимым доказательствам из книги, был не только отстранён от должности, но и отправлен на войну в другую страну. Это было равносильно смертному приговору.

— Зачем вы оставили эту книгу? — спросил Габриэль. Словно в ней таилось какое-то сожаление.

— Я подумала, что она может пригодиться. С такой книгой в руках можно просить о любой услуге.

Но покупатели вели себя так, будто впервые слышали о существовании этой книги.

— Понятно.

Габриэль не стал допытываться правды.  У него не было причин не верить ей. Даже если Мерай и оставила книгу из чувства вины, это не искупит её грехов и не отменит приговора.

— Завтра вас допросит следователь, — сказал Габриэль, наконец, переходя к цели своего визита.

— Во время допроса он будет спрашивать вас о леди Рохансон.

Габриэль проинструктировал Мерай, как ей следует отвечать. Если спросят об Эванджелин Рохансон, нужно сказать, что она изредка посещала приют с благотворительными целями. Он также велел ей не упоминать Дейзи, чтобы как можно меньше связывать её с этим делом.

Мерай горько усмехнулась. Он не только заставлял её защищать ангела, столкнувшего её в пропасть, но и врать о том, что она получала помощь от дворянки?

Все аристократы, посещавшие приют, приходили лишь за тем, чтобы купить детей. Если бы кто-то действительно помогал ей из добрых побуждений, ей не пришлось бы продавать детей.

— Ты что, хочешь, чтобы я дала ложные показания? И это рыцарь, оплот чести и справедливости?

Габриэль остался невозмутим перед её сарказмом. В отличие от своей репутации благочестивого и праведного рыцаря, он не считал себя безгрешным, поэтому её язвительные слова не задели его.

— Ты думаешь, я подчинюсь тебе?

— Да. Если вы помните, что Дейзи вам сказала.

Тело Мерай застыло. Когда это было? Ах да, Габриэль позволил Дейзи  попрощаться с Мерай перед расставанием.

В памяти всплыли слова Дейзи.

— Настоятельница, я никогда не считала вас своей матерью.

Конечно. Мерай не была ей матерью.

Дейзи не была для неё особенным ребёнком. Похоже, ей и другим детям тоже доставалось от Мерай. Но почему-то именно слова Дейзи запомнились ей больше всего.

— Но когда-то я любила вас по-настоящему.

Дейзи, всё ещё не разорвавшая  последнюю нить привязанности, обняла Мерай и прошептала ей на ухо:

— Леди обещала позаботиться о нас. Поэтому никогда не рассказывайте ей про демона. Если у вас хоть капля совести, если вы хоть немного любили нас, никогда не говорите об этом.

У Мерай не было совести, поэтому слова Дейзи не имели для неё никакого значения.

— Ты это слышал?

— У меня хороший слух.

После этого Мерай замолчала. Она так и не пообещала дать нужные показания, но Габриэль, посчитав свою миссию выполненной, покинул камеру.

На следующий день, как и предсказывал Габриэль, Мерай доставили на место казни.

Приговорённых к смерти содержали здесь до дня казни. Как и было обещано, состоялся допрос. Следователь, закончив с формальностями, пролистал бумаги и спросил:

— Что ты хочешь съесть перед смертью?

Последняя трапеза.

— Не понимаю, зачем кормить этих ублюдков перед смертью. Лучше бы мне эти деньги в качестве премии выдали… Быстрее отвечай.

Видя, что Мерай молчит, следователь поторопил её.

— Я хочу суп. Картофельный суп-пюре.

— Картофельный суп? Скромненько… Ну ладно.

Следователь небрежно черкнул что-то на бумаге. Мерай не видела, что он написал, но и так знала: «Мерай — картофельный суп».

Перед казнью, пока другие заключенные уплетали мясо и вино, Мерай ела картофельный суп.

Картофельный суп был самым частым блюдом в приюте.  Когда-то один ребёнок, которого должны были скоро удочерить, сказал, что будет скучать по этому супу, и попросил Мерай приготовить его. С тех пор она всегда варила суп перед тем, как продать кого-то из детей.  Зачем, она и сама не знала.

— Насладилась последним ужином?

После еды Мерай повели к плахе.  Ей на голову накинули мешок и усадили на место. Где-то рядом раздался скрежет точильного камня.

Мерай закрыла глаза.

Суп был отвратительно невкусным.

***

— Прекрасная погода, — сказала Эванджелин.

— Да, чудесная.  Ветер такой лёгкий, словно доносит аромат цветов, — подхватила Канна, открывая окно.

В отличие от Канны, Дейзи почувствовала в этом ветерке  сладковатый запах крови.

— Идеальная погода, чтобы умереть.

Эванджелин откинула назад волосы, растрепанные ветром.

Дейзи знала, о чьей смерти идёт речь. Сегодня казнили Мерай.

----------

Том 1 Глава 47

— Возможно, ей уже отрубили голову… — пробормотала Дейзи, отворачиваясь от окна. Падающие лепестки цветов напоминали ей отрубленную голову, и это зрелище было невыносимым. Теперь аромат цветов всегда будет напоминать ей о Мерай.

— Как думаешь, дети хорошо освоились? — спросила Эванджелин.

— Да, вроде бы.

Вопреки опасениям Дейзи, дети быстро прижились в особняке. Слугам обычно было непросто ужиться с Эванджелин, но дети, которых она сама привела, адаптировались удивительно быстро.

Юльма, обладая ловкими руками, устроилась на кухню. Правда, повара постоянно ругали её за то, что она готовила слишком большие порции, привыкнув кормить множество детей в приюте.

Ранон попал под начало дворецкого. Дейзи знала, что он смышлёный и хорошо считает, но не ожидала, что он так понравится дворецкому. Тот поначалу относился к нему с пренебрежением, ведь его привела Эванджелин, но вскоре стал повсюду брать с собой.

«А Мери…»

Мери вела себя так, словно она не Мери Голд, а сама Мери Рохансон, и чувствовала себя как рыба в воде.

Ей не поручали никакой работы, позволяя свободно бродить по особняку. Мери особенно привязалась к Мелеку, с которым вместе сидела в подземелье.

Мелек, желая отработать своё содержание, вызвался работать в конюшне. К всеобщему удивлению, даже самые буйные лошади перед ним смирялись. Мери получила задание кормить лошадей морковью.

Если Эванджелин сдержит обещание и вернёт всех проданных настоятельницей детей, в особняке станет ещё теснее.

— Ты довольна? — спросила Эванджелин.

Дейзи кивнула.

Когда она в ужасе бежала из особняка, ей казалось, что она никогда сюда не вернётся.

— Очень, — ответила она, глядя на паутину волокон и глаз, покрывавшую стены.  Она и представить себе не могла, что когда-нибудь сможет почувствовать здесь такой покой.

***

«Идеальная погода, чтобы умереть…» — подумала Эванджелин. — «Даже как-то пафосно звучит. Надо бы ещё дымком из ноздрей пускать для антуража».

Ей хотелось развалиться на кровати, попивая виноградный сок, который подавала бы ей Канна.  В другое время она бы так и сделала, но сейчас это был единственный шанс отдохнуть.

После того, как Габриэль предложил ей посетить бал вместе, у неё дел стало по горло.

Всё из-за этого дурацкого дебюта.

Эванджелин никогда не вращалась в высшем свете.  Чтобы начать посещать балы и приёмы, ей нужно было как следует подготовиться.

— Леди была слишком слаба здоровьем, чтобы дебютировать в обществе, — объяснила Дейзи.

Хотя Дейзи и говорила, что Эванджелин не выходила в свет из-за слабого здоровья, судя по тому, с какой энергией она изводила окружающих, скорее всего, граф запретил ей это делать, опасаясь, что она опозорит семью.

Когда Эванджелин отправила графу телеграмму о своём намерении дебютировать, он ответил, что раз уж её не переубедить, то пусть делает, что хочет, но попросил её вести себя прилично.

Вместе с ответом прибыли и гувернантки. Похоже, граф решил, что раз уж Эванджелин потеряла память, её нужно заново обучить всему.

Но зачем же столько учителей?! Этикет, танцы, живопись, верховая езда, вышивка… И зачем ей поэзия? Всего набралось шесть гувернанток.  Хорошо хоть от истории её избавили.

И толку от этих учителей было мало.

Учительница поэзии, будучи натурой чувствительной и тонкой, заявила, что особняк Рохансон — это филиал ада на земле, обитель демонов, и, не переступив порога, с пафосом бросила заявление об уходе. Проще говоря, она испугалась дурной славы Эванджелин.

Учительница вышивания, увидев кровь на пальце Эванджелин, когда та случайно укололась иглой, упала в обморок, умоляя не трогать её.  Кстати, способности Эванджелин к вышиванию были признаны безнадёжными.

Учитель верховой езды, увидев, как беспрекословно лошади подчиняются Эванджелин, заявил, что ему нечему её учить, и откланялся.

Учитель рисования, услышав вопрос о мастерской, был отведён в кладовую.  Судя по всему, мрачная комната его напугала. Когда он попросил показать работы Эванджелин, она, сняв ткань со всех картин, продемонстрировала ему своё «творчество». Учитель в ужасе сбежал.

И немудрено.  На всех картинах Эванджелин изображала одно и то же.

Женщина с одинаковым выражением лица, смотрящая прямо на зрителя.  Было в этом что-то жуткое. Казалось, что вот-вот её глаза начнут двигаться, как в фильмах ужасов.  Лицо было смутно знакомым… Кто это?

— Ты знаешь, кто это?

— Должно быть, это покойная госпожа.

Эванджелин почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она чуть не проговорилась. «Как в фильме ужасов», надо говорить, «как в фильме».  Эванджелин, оказывается, была художницей.  Смутная знакомость объяснялась  сходством с самой Эванджелин.

Дейзи объяснила, что она сама появилась в особняке после смерти графини и никогда её не видела.

В дневнике Эванджелин постоянно проклинала графа, желала ему смерти и жалела себя. На портретах же она была изображена с лёгкой улыбкой.

— Какая красивая женщина.

Хотя она и не была её матерью, Эванджелин вдруг почувствовала острую тоску по ней.  Хорошо, что хотя бы дочери она улыбалась.

Эванджелин снова накрыла портреты тканью, чтобы защитить их от солнца.

В общем, учитель рисования, напуганный картинами, тоже сбежал. Дворецкий даже взмолился, прося Эванджелин вести себя сдержаннее, потому что ему уже надоело заставлять учителей молчать.  Эванджелин было обидно – она ведь ничего не делала!

— Несмотря на потерю памяти, ваши манеры безупречны, — сказала учительница этикета.

Видимо, бонус от вселения в чужое тело заключался в пассивном навыке этикета, который не нужно было заново изучать.

Вот что значит «мышечная память». Наверное, поэтому она иногда говорила  слишком резко — её язык тоже всё помнил.

— Спасибо за труды, Доллине.

— Это всё благодаря вашей старательности, леди.

Эванджелин велела дворецкому щедро наградить Доллине за то, что та не сбежала и довела обучение до конца.

Доллине, в отличие от большинства чопорных учителей этикета, была удивительно доброй и не слишком сообразительной.  Похоже, она просто не знала о дурной славе Эванджелин.  Может, поэтому и не сбежала?

— Скоро должен прийти учитель танцев. Вы уверены, что вам можно танцевать? Я слышала, у вас слабое здоровье.

Со здоровьем проблем не было.  Проблема была в учителе танцев.

Эванджелин быстро выучила все движения, но когда дело дошло до практики, учитель наотрез отказался танцевать с ней, заявив, что не может к ней прикасаться.

— Леди, простите за беспокойство. Вы закончили урок? — спросила Хенна, стуча в дверь.

— Войдите, — ответила Эванджелин. Хенна, поздоровавшись с Доллине, протянула ей письмо.

На конверте было имя учителя танцев.

— Неужели?

Её догадка подтвердилась. Если отбросить все пространные извинения, суть письма сводилась к тому, что раз Эванджелин уже выучила все движения, то он свою работу выполнил и может уйти.

— Он опять уволился?

— Да.

Теперь из всех учителей осталась только Доллине.

«Этот учитель танцев просто смешон.  Научил всему, а потом сбежал.  Ну хоть спасибо за движения».

Эванджелин велела Хенне передать дворецкому, чтобы тот выплатил учителю танцев полную сумму, не удерживая ничего за то, что тот не доработал. Кто знает, какие слухи он мог бы распустить. Вдруг он расскажет всем, что Эванджелин выгнала его, не заплатив, хотя он её всему научил?  У неё и так репутация скряги, а денег у неё, между прочим, куры не клюют!

— Хорошо, я передам.

— Хм… Мне, пожалуй, тоже пора, — сказала Доллине, собирая свои вещи.

— Доллине, а вы умеете танцевать?

— Основы знаю. Но чтобы быть вашей партнёршей, леди, мне нужно танцевать мужскую партию. А я умею танцевать только как леди.

«Значит,  она не знает мужскую партию».

— Может, попросить сэра Габриэля стать вашим партнёром для практики?

«И правда…  Всё равно на балу я буду танцевать с Габриэлем.  Пожалуй, стоит его попросить».

Доллине, извинившись ещё раз, ушла.

У Эванджелин выдалось свободное время. Она вернулась в свою комнату и упала на кровать. Пудинг принялся массировать ей лапы своими крошечными коготками.  Мило, но совсем не эффективно…

Желе, наблюдавший за этим, превратился в человека и начал делать ей массаж.  Напряжение в мышцах стало отступать.  Желе оказался отличным массажистом.

— Ты где-то этому учился?

— Мой прежний хозяин иногда заставлял меня делать это.

Эванджелин поняла, что задела его за живое.  Она вечно забывала, что Желе был рабом…

— Заставлять делать массаж… Какой дурной вкус!

Похоже, Желе хотел, чтобы Эванджелин почувствовала себя неловко. Она сказала, что с неё хватит, и отослала его.  «Извини, что у меня дурной вкус».

— Желе, а ты умеешь танцевать?

— Откуда мне знать человеческие танцы?

«Конечно, откуда.  Ты же оборотень, который сбежал от работорговцев».  Но раз уж он умел делать массаж, может, и танцевать научился…

— А ты знаешь? — спросил Желе у Пудинга, дёрнув его за хвост. Пудинг в ответ оцарапал его.

— Ну и злюка же ты. Не знаешь — так и скажи.

«Нет, это ты виноват, что спрашиваешь у малыша, который ещё не умеет говорить.  Пудинг ведь тоже хотел бы тебе ответить».

— Зачем тебе танцы? Учительница танцев тоже сбежала? Люди такие трусливые.

«Именно.  Все ужасно боятся.  В этом мире слишком мало таких людей, как Доллине».

— Хорошо, что хоть Доллине осталась.

— Интересно, сколько она ещё продержится? День? Неделю?

— Не знаю.

«Этот Желе просто издевается.  Ещё немного, и он начнёт принимать ставки на то, когда Доллине сбежит».

— Думаю, она продержится ещё как минимум две недели.

— Две недели? Хорошо.

Дебют Эванджелин был назначен на следующую неделю.  Уже начался сезон балов и приёмов, так что она немного опоздала…

----------

Том 1 Глава 48

Впрочем, первый бал сезона уже прошел, а через две недели был день рождения наследного принца, которому исполнялось тридцать лет, так что время было выбрано идеально.

Габриэль обещал раздобыть приглашение. Он также возьмет на себя пошив платья и поиски компаньонки.  Как и положено герою любовного романа, он был внимателен к каждой мелочи…

«Теперь ему ещё и учить меня танцевать.  Кажется, я слишком много на него взвалила…» — Эванджелин почувствовала укол совести, но тут же вспомнила, что Габриэль сам навлёк на себя эту беду, и с лёгким сердцем отбросила все сомнения.

Да, это Габриэль сам предложил быть её партнёром. В любви всегда так: кто любит больше, тот и проигрывает.

«Кстати, откуда Доллине знала, что Габриэль будет моим партнёром? Я ей ведь ничего не говорила. Неужели слухи о том, что Габриэль пригласил меня на бал, уже разлетелись по всему свету?  Сплетни в высшем обществе распространяются с невероятной скоростью».

***

— Счастливого пути, Доллине, — сказала Эванджелин.

— Спасибо, — ответила Доллине, вежливо улыбнувшись, и поспешно вышла из комнаты.  Она осторожно закрыла за собой дверь и сделала глубокий вдох. Только оказавшись вне поля зрения Эванджелин, Доллине смогла вздохнуть свободно.

«Проклятье! Чёрт побери!»

Её руки дрожали, словно у неё началась ломка. Зря она согласилась на просьбу епископа.

Недавно по городу разлетелся слух, что граф Рохансон ищет гувернанток для своей дочери.  Говорили, что больная леди чудесным образом выздоровела и теперь готовится к своему дебюту в свете.

Поскольку Эванджелин Рохансон уже давно переросла возраст дебютанток, она стала лакомым кусочком для сплетников.

Одни говорили, что она вовсе не больна, а просто уродлива и поэтому скрывается от людей. Другие утверждали, что настоящая Эванджелин умерла, а граф нашёл ей двойника.  Встречались и те, кто якобы видел её в храме и описывал её как ангела во плоти.

Поскольку Эванджелин, ссылаясь на болезнь, ни с кем не общалась, у неё не было друзей, которые могли бы опровергнуть эти слухи, поэтому сплетни множились день ото дня.

Доллине не интересовались этими разговорами, но тут с ней связался епископ Джавания. Как обычно, она пришла к нему, чтобы тайно купить святую воду.

— Это очень простое задание.  Если ты справишься, я щедро тебя вознагражу.

Он попросил её устроиться гувернанткой к Эванджелин и разузнать, что она за человек и какие у неё отношения с капитаном Габриэлем.  Взамен он обещал снабжать её святой водой каждые три месяца.

Доллине была наркоманкой.  Из-за этой пагубной привычки она даже лишилась мужа.

Когда зависимость становилась невыносимой, она пила святую воду, чтобы очиститься.  Но и наркотики, и святая вода стоили немалых денег, поэтому Доллине, испытывавшая финансовые трудности, с радостью согласилась на предложение Джавании.

Она даже не спросила, зачем ему это нужно.  Сейчас она жалела об этом.

Благодаря подделанным Джаванией рекомендациям, Доллине без труда получила эту работу.  Поначалу всё казалось очень простым.  Что сложного в том, чтобы наблюдать за больной девочкой?

Она ошибалась.  Эванджелин Рохансон оказалась очень странной.  Ангел? Больная? Уродливая? Вряд ли кто-то из тех, кто распускал о ней сплетни, видел её вживую.

«Она не была обычной девушкой».

Даже описание Джавании оказалось неверным.  Должно быть, у старика началась катаракта.  Как он мог так ошибиться?

Бледная кожа, настолько тонкая, что сквозь неё просвечивали сосуды, и ярко-красные глаза, словно два рубина, вставленные в пустые глазницы. Эванджелин была похожа не на человека, а на статую ангела из храма.

У Доллине закружилась голова.  Её разум словно разрывали на части.

В её голове без остановки звучали голоса, словно кто-то нашептывал ей на ухо.  Это было похоже на то, как насекомые заползают в уши, вызывая нестерпимый зуд.

«Пади ниц. Преклони колени. Восхваляй. Славь. Почитай.  Поклоняйся. Восхищайся».

Эти голоса преследовали Доллине всякий раз, когда она находилась рядом с Эванджелин.

Доллине не поддавалась этому воздействию лишь потому, что привыкла к подобным голосам, которые мучили её во время ломки.

«Выпрыгни из окна. Бросься под карету».  Она постоянно слышала эти голоса, так что ещё один, призывающий к поклонению, ничего не менял.  Иногда голоса сливались в один, нашептывая: «Докажи свою преданность, перерезав себе вены», но пока что Доллине удавалось их игнорировать.

Но даже привычка не делала это занятие приятным.  Доллине понимала, почему сбежали другие учителя.

Без чёткой цели, как у Доллине, выдержать это было невозможно.  Она не понимала, как слуги могли работать в этом особняке.  Может, они все сидят на каких-то препаратах?

Особенно безумными казались три служанки, постоянно находившиеся рядом с Эванджелин.  Должно быть, у них повреждены мозги или отсутствует инстинкт самосохранения.

Рыжеволосая Канна, похоже, уже полностью подчинилась голосам.  Дейзи относилась к Доллине с подозрением.  Самой нормальной и дружелюбной казалась Хенна.

— Вы уже уходите? — спросила Хенна, внезапно появившись перед Доллине.  Её мрачное лицо и тихий голос заставили Доллине вздрогнуть.

Нет, Хенна вышла из комнаты раньше Доллине, значит, она должна была уже уйти.  Если она до сих пор здесь, значит, ждала Доллине.

— Вам нужно к дворецкому? Пойдёмте вместе?

Доллине хотела отказаться, но, вспомнив о святой воде, согласилась.  Это был хороший шанс разузнать что-нибудь.

Работая гувернанткой, Доллине записывала всё, что видела и слышала в особняке Рохансон, чтобы потом передать эту информацию Джавании.  Впечатления об Эванджелин, о её служанках, о подозрительно тихих обитателях особняка.  Всё это она собиралась подробно описать в письме.

Но ответа от Джавании не было.  Должна ли она продолжать наблюдать за Эванджелин?

Возможно, он не отвечал, потому что информация была слишком незначительной.  Ему нужны были более важные сведения.  Почему бы ему просто не сказать ей об этом?

Если так пойдет и дальше, Доллине и правда придётся лизать пятки Эванджелин Рохансон.

— Восславим её, — сказала Хенна.

— Что?

— Вы последняя, кто остался, Доллине. Леди очень расстроена тем, что другие учителя так быстро ушли.

— Правда? Леди такая добрая.

— Да, это так.

Доллине продолжала хвалить Эванджелин, пытаясь подлизаться к Хенне, но та оставалась равнодушной.  Странно, Канне льстивые речи об Эванджелин очень нравились.  Почему сёстры такие разные?

В кабинете дворецкого Доллине получила щедрую награду.   этих денег ей хватит на целую неделю блаженства.  Она с благодарностью приняла деньги.

— И ещё, Доллине, вы соблюдаете условия договора о неразглашении?

— Конечно. Мне не с кем говорить.

— Тогда, пожалуйста, продолжайте их соблюдать.

Доллине, выслушав наставления дворецкого, дала обещание, которое не собиралась выполнять.  Как только она выйдет из особняка, она напишет письмо Джавании.  Сегодня ей удалось кое-что узнать.

— Ну, я пойду.

Попрощавшись с дворецким, Доллине направилась к выходу.  Но как только она переступила порог, её схватили за одежду и потащили назад.  Её шею сдавило чьей-то рукой, и она, закашлявшись, упала на пол.

— Кха… кха… кхм… Что… что вы делаете?!

На Доллине напала Хенна.  Доллине, лёжа на полу, видела её туфли.  Что случилось?  Неужели её разоблачили?  Были ли слова дворецкого предупреждением?

— Докажи свою преданность смертью, — прошептала Хенна.

Смертью?  Значит, её хотят убить.  Её убьют и спрячут концы в воду.  Другие учителя не ушли, их убили!  Проклятый Джавания, он заманил её в ловушку!

«Она… убьёт меня…!»

Доллине, хватая ртом воздух, поползла к двери.  Но как бы она ни старалась, Хенна настигала её за два шага.

Позади неё появилась тень.  Всё кончено.  Ей не убежать.  Хенна с жалостью посмотрела на отчаявшуюся Доллине.

— Доллине, там окно, — сказала она.

Доллине подняла голову.

— Что?

Там, где только что была дверь, зияло открытое окно.  Они были на втором этаже.  Падение с такой высоты вряд ли убило бы её, но почему она приняла окно за дверь?

У неё началась ломка.  Ей срочно нужна была доза.  Или хотя бы святая вода.  Сейчас же!  Трясущимися руками Доллине достала заветный пакетик с наркотиком, который берегла как зеницу ока, потому что у неё не было денег на новую дозу.  Она глубоко вдохнула порошок.

Мир вокруг закружился,  превратившись в разноцветный вихрь.  Лицо Хенны исказилось,  разделилось на две части, потом на десять, потом на тридцать, снова сливаясь в одно.

На вращающейся палитре красок появилось что-то ещё.  На неё упала капля чёрной краски,  быстро растекаясь по поверхности.

— Ой, кажется, я ошиблась.  Она велела оставить тебя в живых ещё на две недели, — сказало что-то чёрное и бесформенное.  Тринадцать глаз смотрели на Доллине, четыре рта шевелились.

— Но в таком состоянии ты и сама долго не протянешь.

Чёрная тварь, насвистывая, растворилась в воздухе.  Мир всё ещё кружился перед глазами.  Кто-то поднял Доллине на ноги.  Она в ужасе отшатнулась, но незнакомка назвала своё имя: «Хенна».  Доллине где-то слышала это имя.

Хенна с тремя кругами на лбу схватила Доллине за плечи, больно сжимая их.

— Доллине, я повторю ещё раз, и ты хорошенько это запомни.  Если хочешь жить, не перечь леди.  Просто подчиняйся ей.  Леди добрая, она не станет припоминать тебе твои грехи.

----------

Том 1 Глава 49

Да, сезон балов уже начался, а через две недели как раз день рождения наследного принца, которому исполняется тридцать. Прекрасный повод для дебюта.

Габриэль обещал достать приглашение. Он также возьмет на себя пошив платья и поиски компаньонки. Ну надо же, настоящий принц из сказки… все продумал до мелочей.

«Теперь ему еще и учить меня танцевать. Не многовато ли я на него взвалила?» — Эванджелин на мгновение почувствовала укол совести, но тут же вспомнила, что Габриэль сам напросился, и с легким сердцем избавилась от чувства вины.

Да, это Габриэль сам вызвался быть ее партнером. В любви всегда так: кто больше любит, тот и проигрывает.

«Кстати, а откуда Доллине знала, что Габриэль будет моим партнером? Я ей вроде бы ничего не говорила. Неужели слухи о том, что он пригласил меня на бал, уже разлетелись повсюду? Быстро же в высшем обществе новости распространяются».

***

— До свидания, Доллине, — доброжелательно улыбнулась Эванджелин.

— До свидания, — ответила Доллине, и поспешила выйти из комнаты. Осторожно прикрыв за собой дверь, она перевела дух. Только оказавшись вне поля зрения Эванджелин, Доллине смогла свободно дышать.

— Черт побери! — выругалась она.

Руки дрожали, как при ломке. Зря она согласилась на просьбу епископа.

Недавно прошел слух, что граф Рохансон ищет гувернанток для своей дочери. Болезненная леди чудесным образом исцелилась и теперь готовится к своему дебюту в свете.

Поскольку Эванджелин Рохансон уже давно вышла из возраста дебютанток, она стала излюбленной темой для пересудов.

Говорили, что она вовсе не больна, а просто уродлива и потому скрывается от общества. Или что настоящая Эванджелин умерла, а граф нашел ей двойника. Были и те, кто якобы видел ее в храме и описывал как ангела во плоти.

Так как Эванджелин из-за своей «болезни» ни с кем не общалась, у нее не было друзей, которые могли бы опровергнуть слухи, поэтому сплетни росли как снежный ком.

Доллине не интересовалась этими разговорами, но тут с предложением выступил епископ Джавания. Она пришла к нему, как обычно, за святой водой.

— Это пустяковое дело. Если справишься, я щедро вознагражу тебя, — сказал он.

Он попросил ее устроиться гувернанткой к Эванджелин и разузнать о ней все: что она за человек, какие у нее отношения с капитаном рыцарей Габриэлем. За это он обещал ежеквартально снабжать ее святой водой.

Доллине была наркоманкой. Из-за этой пагубной привычки она даже развелась с мужем.

Когда приступы становились невыносимыми, она пила святую воду, чтобы очиститься. Но и наркотики, и святая вода стоили денег, поэтому Доллине, стесненная в средствах, с радостью ухватилась за предложение.

Она даже не спросила, зачем ему это нужно. Сейчас она об этом жалела.

Благодаря поддельным рекомендациям Джавании, Доллине без труда получила место. Поначалу все казалось простым. Что сложного в том, чтобы наблюдать за больной девчонкой?

Она ошибалась. Эванджелин Рохансон оказалась весьма странной. Ангел? Больная? Уродливая? Кто из сплетников видел ее своими глазами?

«Она не была обычной девушкой».

Даже епископ Джавания ошибся. У старика, должно быть, помутнел рассудок. Куда он смотрел?

Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали тончайшие сосуды, и ярко-красные глаза, словно два рубина в пустых глазницах. Эванджелин была похожа не на человека, а на ожившую статую ангела.

У Доллине закружилась голова. Разум словно разрывало на части.

В голове звучали голоса, как будто кто-то нашептывал ей на ухо. Будто насекомые заползли в уши и щекотали мозг.

«Пади ниц! Преклони колени! Восхваляй! Славь! Почитай! Поклоняйся! Восхищайся!»

Эти голоса преследовали Доллине, когда она находилась рядом с Эванджелин.

Она не поддавалась им лишь потому, что привыкла к подобному во время ломки.

«Выпрыгни в окно! Бросься под карету!» Она и так постоянно слышала эти голоса, так что еще один, зовущий к поклонению, ничего не менял. Иногда они сливались в какофонию: «Перережь себе вены в знак преданности!», но пока Доллине удавалось их игнорировать.

Но даже привычка не делала это занятие сносным. Теперь Доллине понимала, почему сбежали другие учителя.

Без особой цели, как у нее, выдержать это было невозможно. Что за люди работали в этом особняке? Может, они все под какими-то снадобьями?

Особенно безумными казались три служанки, которые постоянно крутились возле Эванджелин. У них явно не все дома.

Рыжеволосая Канна, похоже, уже полностью подчинилась голосам. Дейзи смотрела на Доллине с подозрением. Самой нормальной и дружелюбной казалась Хенна.

— Вы уже уходите? — тихо спросила Хенна, внезапно появившись перед Доллине. Ее мрачное лицо и вкрадчивый голос заставили Доллине вздрогнуть.

Нет, Хенна вышла раньше, значит, должна была уже уйти. Если она до сих пор здесь… она ждала Доллине.

— Вам нужно к дворецкому? Пойдемте вместе?

Доллине хотела отказаться, но, вспомнив о святой воде, кивнула. Хороший шанс разузнать что-нибудь.

Доллине записывала все, что видела и слышала в особняке, чтобы потом передать информацию Джавании. Впечатления о леди Эванджелин, о ее служанках, о подозрительно тихих обитателях особняка… Все это она собиралась подробно описать в письме.

Но ответа от епископа не было. Должна ли она продолжать наблюдать за Эванджелин?

Может, он не отвечал, потому что информация была недостаточно важной? Ему нужны были более ценные сведения. Почему бы ему просто не сказать ей об этом?

Если так пойдет и дальше, Доллине придется лизать Эванджелин пятки.

— Восславим ее.

— Что?

— Вы последняя, кто остался, Доллине. Леди очень сожалеет, что другие учителя так быстро ушли.

— Правда? Она так добра.

Доллине поддакивала, пытаясь польстить Хенне, но та оставалась равнодушной. Странно, Канне лесть нравилась. Почему сестры такие разные?

В кабинете дворецкого Доллине вручили солидное вознаграждение. На эти деньги можно прожить целую неделю. Она с благодарностью приняла деньги.

— И еще, Доллине, вы не забыли о соглашении о неразглашении?

— Конечно. Мне не с кем говорить.

— Тогда, пожалуйста, и впредь соблюдайте его условия.

Доллине кивнула, давая обещание, которое не собиралась сдерживать. Как только она выйдет из особняка, сразу напишет Джавании. Сегодня ей удалось кое-что разузнать.

— Ну, я пойду.

Попрощавшись с дворецким, Доллине направилась к выходу.  Но едва она переступила порог, ее схватили за одежду и повалили на пол.  Она закашлялась, почувствовав, как чьи-то пальцы сдавили ей горло.

— Кха… кха… кх… Что… что вы… делаете?!

На нее напала Хенна. Доллине, лежа на полу, видела ее туфли. Что случилось? Неужели ее разоблачили? Были ли слова дворецкого предупреждением?

— Умри, и твоя преданность будет доказана.

Умри? Ее хотят убить. Ее убьют и спрячут концы в воду. Других учителей тоже убили. Проклятый Джавания! Он заманил ее в ловушку!

«Она… убьет меня…!»

Доллине, хватая ртом воздух, поползла к двери. Но как бы она ни старалась, Хенна настигала ее за два шага.

Позади нее появилась тень. Все кончено. Ей не спастись. Хенна с жалостью посмотрела на Доллине.

— Доллине, там окно, — сказала она.

Доллине подняла голову.

— Что?

Там, где только что была дверь, зияло распахнутое окно. Они были на втором этаже. Падение не было бы смертельным, но почему она приняла окно за дверь?

У нее началась ломка. Ей срочно нужна была доза. Или хотя бы святая вода. Сию же минуту! Трясущимися руками Доллине достала пакетик с наркотиком, который берегла как зеницу ока. Она жадно вдохнула порошок.

Мир вокруг закружился, превратившись в калейдоскоп красок. Лицо Хенны исказилось, раздвоилось, распалось на десятки лиц, а затем снова слилось в одно.

На вращающемся диске с красками появилось нечто темное. Черная капля упала на диск и начала стремительно расползаться.

— Ой, кажется, я ошиблась. Она велела оставить тебя в живых еще на две недели, — проговорило нечто черное и бесформенное. Тринадцать глаз смотрели на Доллине, четыре рта шевелились.

— Но в таком состоянии ты и сама долго не протянешь.

Черная тварь, напевая что-то себе под нос, исчезла. Мир все еще плыл перед глазами. Кто-то поднял Доллине на ноги. Она в ужасе отшатнулась, но незнакомка назвала себя: «Хенна».  Где-то она уже слышала это имя…

Хенна с тремя кругами на лбу крепко сжала Доллине плечи.

— Доллине, я повторю еще раз, и ты хорошенько запомни: если хочешь жить, не перечь леди. Просто подчиняйся ей. Леди добрая, она простит тебе все твои грехи.

«Вот как…» Доллине вняла совету Хенны. Хенна повела ее к двери. За дверью Доллине увидела водопад из лепестков. Конец весны, а вишневые деревья в поместье Рохансон все еще цвели. На ветке вишни покачивалась повешенная Эванджелин.

— Вы хорошо потрудились сегодня. Счастливого пути, — сказала Хенна.

Доллине вздрогнула и пришла в себя.  Она вытерла рот и нос, не замечая белого порошка на своих пальцах.

«Что я делала?»

Ах да, она получила деньги от дворецкого. Доллине потрогала карман — он был полон.

— Кхм… кхм… Вам того же. До свидания, — попрощавшись с мрачной служанкой, Доллине покинула поместье Рохансон. «Когда я успела пораниться?» —  она заметила ссадину на колене.

«Что я собиралась сделать, когда выйду из поместья?» Ах да, написать письмо. Чтобы получить святую воду.

Но тут возникла проблема. Доллине должна была соблюдать правила поместья Рохансон и не разглашать то, что происходит за его стенами.

«Что же делать? Если я не напишу письмо, то не получу святую воду». Размышляя, Доллине все же написала письмо. Но оно так и не дошло до епископа Джавании, оставшись лежать в ящике ее стола.

***

Епископу Джавании.

Господин епископ, я благополучно устроилась в поместье Рохансон.

Графа нет дома, поместьем управляет дворецкий по имени Фрокс. Собеседование прошло очень легко. Дворецкий, видимо, не из благородных, раз не заметил поддельных документов и принял меня с распростертыми объятиями. Наркоманка в роли учительницы этикета… забавно, правда?

В этом поместье очень много правил.  Даже гувернанткам приходится им подчиняться… должно быть, Эванджелин Рохансон та еще привереда. Прилагаю список правил.  Мои занятия начнутся со следующего визита. Господин епископ, а что мне собственно преподавать?  Этикет?

С наилучшими пожеланиями, Доллине Понор.

Епископу, который не отвечает на письма.

Ну да, я поняла вашу мысль, господин епископ. Не болтай лишнего и разбирайся сама, так? Ну вот, я и разобралась.  Взяла в библиотеке книгу «Основы этикета».  Для десятилетних, правда, но сойдет для галочки, верно? Цените мои старания, наркоманка тоже человек.

С наилучшими пожеланиями, Доллине Понор.

Господин епископ, вы часом не впали в маразм?

Простите за грубость, но это ваша вина.  Когда я спросила вас об Эванджелин Рохансон, вы ответили: «Необычная девушка» и все.  У вас точно проблемы со зрением. Святая вода вам нужнее, чем мне.

Вы живете в храме, так что постоянно видите статуи.  Наверное, поэтому леди Эванджелин показалась вам знакомой.  Но что, если эта статуя оживет? Я бы точно в обморок упала. Вот и я сейчас в таком состоянии. Вживитесь в мое положение: я должна учить ожившую статую этикету для десятилетних.

С наилучшими пожеланиями, Доллине Понор, которая рекомендует вам обратиться к врачу.

Епископу.

Я делаю все, что в моих силах. Похоже, об Эванджелин Рохансон больше знают окружающие, чем она сама, поэтому я понемногу собираю информацию. Но здесь все трясутся от страха при одном упоминании ее имени.  Удалось кое-что узнать только от Лантаны, которая любит посплетничать.

Леди Эванджелин страшная и грозная, но если не переходить ей дорогу, она не тронет, так что бояться нечего. Тем более, все делает прислуга, так что к ней и подходить не нужно.  Я спросила про третью служанку, Канну, но Лантана, как и тот…  Оливер, что ли… в общем, как и тот тип, начала ругаться и сказала, чтобы я даже не произносила это имя.

Она также рассказала мне про двух монстров, которых леди держит в поместье, про служанку Дейзи, которая уволилась, а потом вернулась, и про новых обитателей особняка.  Я в жизни не встречала такой болтушки.

Я спросила, зачем она мне все это рассказывает, ведь я могу разболтать. А она говорит: «Не разболтаешь». Что это значит?  Должно быть, я внушаю доверие?

Жду вознаграждения, Доллине Понор.

Господин епископ, вы вообще читаете мои письма?

Вы обещали дать мне авансом бутылку святой воды, как только я устроюсь в поместье Рохансон. Я терпеливо ждала, не желая вас торопить. Вы знаете, сколько писем я вам уже отправила?

Ломка становится все сильнее. Боюсь, скоро я не смогу выполнять ваши поручения.  Нет, это не угроза.  Кто я такая, чтобы угрожать епископу?  Просто… пожалуйста, пришлите мне лекарство… то есть, святую воду. Поскорее.

Все учителя, кроме меня и еще одной, уволились. Не смогли и дня продержаться.  Вы же видите, как я стараюсь?

С надеждой на вашу милость, Доллине.

Епископу.

Господин епископ, вы просто использовали меня?  Сволочь!  Я же говорила, что у меня ломка!  Я целыми днями слышу голоса, которые зовут меня к смерти.  У меня почти не осталось лекарства, только оно помогает мне оставаться в здравом уме.  Мне придется учить этикету под кайфом!  Эванджелин Рохансон, говорят, потеряла память.  Может, она тоже принимала что-то?  Это странное место. Я хожу по мясу.  Видела повешенную Эванджелин Рохансон.  Сегодня случайно раздавила глазное яблоко.  На этом закончу.

Доллине.

Епископу.

Я боюсь леди… (следы зачеркивания) Господин епископ, леди очень добрая. Она простит мне все мои грехи, даже то, что я шпионила за ней и докладывала вам о каждом ее шаге.  Я люблю ее больше, чем вас, который даже не отвечает на мои письма.  Это мое последнее письмо. Мне нравится этот особняк. Я поклоняюсь леди Эванджелин. Она спасет меня.

Доллине Понор из поместья Рохансон.

Доллине Понор.

Доллине, как идут дела с моим поручением? Я не тороплю тебя, но ты ни разу не написала мне.  Я знаю, что ты получила место, но без твоих отчетов я начинаю волноваться.  Ты в порядке? Мне очень интересно, как ты живешь в поместье Рохансон.  Расскажи мне о своей хозяйке, леди Эванджелин.  Надеюсь, ты не забыла о нашем договоре.

Из самого сердца света, Джавания, избранник божий.

— Господин дворецкий, это письмо для Доллине. Что будем делать? Сообщить леди?

— Нет. Если леди узнает, это может плохо кончиться. Лучше передай письмо сэру Габриэлю. Он как раз сегодня должен прийти. Дейзи, займись этим, пожалуйста.

— Хорошо, господин дворецкий.

— Будем молиться, чтобы избранник божий принял мудрое решение.

***

В то время суток, когда тени становятся короче, поместье Рохансон, обычно погруженное в тишину, чтобы не тревожить сон Эванджелин, было на удивление шумным.

У ворот стояли четыре кареты, слуги помогали разгружать багаж.

— Ваши комнаты на втором этаже.  Мы поможем вам донести вещи.

— Спасибо за помощь.

— Эй, аккуратнее! Ткань по земле волочится!

Вышитые шелка, разноцветные ткани, кружева… одних только каталогов с образцами было столько, что двое слуг еле удерживали их в руках.

— Сколько же всего… — пробормотала Рафаэлла,  невольно  восхищаясь  количеством вещей.  В этот момент  кто-то  ударил ее по спине.  Раздался  звонкий шлепок,  и  Рафаэлла,  пошатнувшись,  упала на землю.

— Ай! Больно же, Миша!

— А я тебя гладить должна была? Хватит стоять столбом, помогай разгружать!

— Что? Я? Я рыцарь!

— А они, по-твоему, мои носильщики?

Артемизия указала пальцем на  ее  коллег  в  форме  рыцарей  Паралоса,  которые  словно муравьи  сновали  туда-сюда,  перенося  багаж.  Благодаря  своей  физической  подготовке,  они  без  труда  таскали  вдвое  больше  других.

— Уриэль, Сераф…

Даже  ленивый  Иеремия  был  задействован.  Кроме  капитана, который  уже  ушел  в  особняк,  не  было  ни  одного  праздного  рыцаря.  Рафаэлла  нехотя  подошла  к  одной  из  коробок,  но  тут  же  остановилась.

— Миша, а почему ты своему братцу ничего не говоришь?

— …У Мишель сейчас голова болит.

Артемизия  посмотрела  на  Мишель  с  таким  сочувствием,  словно  перед  ней  было  самое  несчастное  существо  на  свете.  Рафаэлла  решила  действовать  напролом.  Голова  головой,  а  рабочие  руки  пропадают.

— Эх…

Мишель  стоял  с  закрытыми  глазами,  глубоко  вдыхая  воздух.  Игнорируя  гневный  взгляд  Артемизии,  Рафаэлла  обняла  Мишель  за  плечи.

— Мишель, ты чего тут стоишь?

— Вдыхаю  чистый  воздух.  Благодаря  присутствию  леди  Эванджелин,  он  наполнен  благоуханием.  Я  никогда  не  видел  столько  цветущей  сакуры.  Как  хочется  стать  частью  этого  прекрасного  пейзажа…  но,  увы,  я  должен  искупать  свои  грехи  в  рядах  рыцарей  Паралоса.

«Вот  чокнутый…» —  Рафаэлла  поспешно  убрала  руку  с  его  плеча,  покрывшись  мурашками.

----------

Том 1 Глава 50

Эта проклятая одержимость леди Рохансон, похоже, не собирается утихать. Обычно он вменяемый, но стоит упомянуть леди Рохансон, как Мишель тут же теряет голову. Вот почему я хотела оставить этого дурачка дома…

— Просто перенеси вещи и возвращайся вместе с остальными. Ты доставил Мишу, на этом твоя миссия закончена.

— Если я хоть чем-то смог помочь леди Рохансон, я счастлив. Сестра, пожалуйста, создай для неё самое прекрасное платье. В этом мире только ты способна сшить наряд, достойный её!

Даже не знаю, кого он больше хвалит, её или сестру.

— Мишель…

Рафаэлла многозначительно посмотрела на меня.

До дебюта Эванджелин оставалось всего две недели, и найти мастера, способного за такой короткий срок сшить платье, было практически невозможно. Сроки были настолько сжатыми, что даже Альтемисия не взялась бы за этот заказ, если бы не её брат.

Альтемисия и представить себе не могла, до какой степени дойдет одержимость её брата. Этот Мишель, похоже, совсем не переживал за свою сестру. Сначала он помешался на картине «Дунай», потом бросился в горящую картину, а теперь вот стал фанатиком Эванджелин Рохансон. Это уже третий удар по нервам бедной Альтемисии.

Альтемисия  прижала к глазам платочек.

— Он так безнадежно влюблен…

Что? Рафаэлла протерла уши, думая, что ослышалась.

— И в кого! В леди Рохансон, о которой ходят такие ужасные слухи…

Рафаэлла, оставив парочку погружаться в свой собственный мир, пошла к карете и принялась молча переносить вещи. Лучше бы она сразу этим занялась.  К Рафаэлле, превратившейся в рабочую пчелку, тихонько подошел Уриэль.

— Госпожа Рафаэлла, у меня вопрос.

— Какой?

— Есть ли у сэра Мишеля хоть какие-то шансы у… ну, вы понимаете… у командира? В плане… отношений?

Рядом стоял Сераф, его глаза горели любопытством. Рафаэлла решила не отвечать. Ей просто хотелось поскорее вернуться к командиру. "Командир, наш отряд обречен," — мысленно простонала она.

— Вы, ребята, просто перенесите вещи и сразу уходите.

— Да? Хорошо.

По крайней мере, они беспрекословно слушались приказов. Это уже что-то.

***

Вау… неужели всё это — ткани? Глядя на людей, таскающих тюки, я могла только изумляться. Моя туалетная комната постепенно заполнялась, и теперь её смело можно было назвать гардеробной.

Эванджелин, как для злодейки, была на удивление непритязательна в одежде. У неё было очень мало подходящих нарядов. К тому же, она ещё не дебютировала в обществе, поэтому у неё не было и платьев для балов.

До дебюта оставалось всего две недели, заказывать платье было уже поздно, и я собиралась купить что-нибудь готовое. Но тут вмешался Габриэль и заявил, что у него есть решение. Он арендовал… целое ателье.

И это не фигура речи. Дизайнер, портные, швеи, ткани — всё ателье переехало в поместье Рохансон.

Я могла бы сама посещать ателье, но из-за сжатых сроков постоянные примерки и подгонки требовали моего присутствия. Поэтому решили, что всем будет удобнее жить под одной крышей. Для работников даже выделили гостевые комнаты.

— Прошу прощения за беспокойство.

Габриэль извиняющимся тоном посмотрел на меня. В этот момент я вдруг остро осознала, что он — главный герой любовного романа. Ну да… у главных героев обычно куча денег, которыми они решают все проблемы.

Но у Эванджелин тоже полно денег! Что за показуха!  Во мне вспыхнул дух соперничества, но я сделала глубокий вдох и успокоилась. Экономия — это же хорошо.

— Леди Рохансон, как ваши дела?

Сегодня с Габриэлем приехала и его общительная помощница, которая активно содействовала его любовным похождениям. Рафаэлла поздоровалась со мной так, словно мы были подругами детства.  Похоже, не я одна чувствовала себя неловко. Даже Дейзи скривилась от отвращения.

Стоп. А кто это там прячется за Рафаэллой?  Какая-то девушка дрожала как осиновый лист.

— Ах, да. Это та, кто будет шить вам платья.

Рафаэлла, не дожидаясь моего вопроса, вытолкнула девушку вперед.

Ага… вот она, дизайнер, купленная Габриэлем…  На её лице было написано: «Меня сюда притащили силой».  Я даже забеспокоилась, не сбежит ли она в слезах, как мои бывшие гувернантки.

— Её зовут Альтеми…

— Я… я… я не работаю с человеческой кожей!

Альте… как там её… перебила Рафаэллу на полуслове и пронзительно закричала.

Что, простите?

— Что?

Все замерли, над головами повисли вопросительные знаки. В туалетной комнате воцарилась гробовая тишина.

— Эти чокнутые брат с сестрой… когда-нибудь они меня доконают…

Рафаэлла застонала и закрыла лицо руками.

Меня они тоже доконают. Что за бред про кожу?  Наверное, я не выспалась и мне послышалось. Или у переводчика сбой.

До каких пор будут расти эти ужасные слухи об Эванджелин? Я ни разу не слышала, чтобы злодейки в любовных романах шили себе одежду из человеческой кожи.  Даже в этом жестоком мире должны же быть какие-то границы! Меня чуть не стошнило от одной мысли об этом.

— Вы что сейчас сказали?

— Ик… Простите! Я ошиблась! Пожалуйста, не убивайте меня!

Я всего лишь хотела уточнить, правильно ли я расслышала, а эта Альте… что-то там… уже упала на колени и молила о пощаде.

— …Зачем мне вас убивать?

Я, конечно, злодейка, но настолько добрая, что все вокруг знают, что я — попаданкец. Почему же моя репутация не меняется к лучшему?  Слухи становятся только хуже!

— Вас же привел сэр Габриэль.

Она что, не слушала, что он говорил? Габриэль, ты почему ничего ей не объяснил?

Хотя… чего ожидать от молчаливого и угрюмого главного героя?  Хорошо уже, что они не бегают друг от друга, усложняя отношения.  В этой ситуации виновата Рафаэлла, которая должна была всё объяснить вместо Габриэля.

Рафаэлла, похоже, поняла свою ошибку и поспешила оправдаться.

— Леди никого не убивает… просто так.

Если не просто так, значит, кого-то убивает? Я вообще никого не убиваю!

Так не пойдет. Если оставить всё на Рафаэллу, скоро пойдут слухи, что я кого-то выборочно убиваю. Придется самой всё объяснять.

— Не знаю, какие слухи обо мне ходят, но не слушайте сплетни. Судите сами. Какой я вам кажусь?

— Прекрасной…

Я убрала выбившиеся пряди с лица Альте… как там её… и мило улыбнулась. Она завороженно смотрела на меня.

Я знала!  Мой опыт чтения любовных романов не прошел даром.  Сегодня мои ораторские способности на высоте.

Или это всё благодаря красоте Эванджелин. В таких романах всегда есть дизайнер, который кричит: "Леди, вы моя муза!".  Похоже,  я нашла своего.

— Простите за недоразумение! Меня зовут Альтемисия Шмитиана. Я сестра Мишеля.

— Эванджелин Рохансон.

У неё невероятно длинное имя.  Я его точно не запомню.  Кстати, кто такой Мишель?

— Вы спасли Мишеля, а я, наслушавшись сплетен,  испугалась и повела себя так грубо. Простите меня.

Ах да, она говорила про спасение…  Вспомнила! Это тот вежливый рыцарь с волосами цвета дыни. Брат с сестрой — оба болтливые и артистичные.

— И что же вы такого услышали?

— Ну…

— Не стесняйтесь, я не буду ругаться.

Альтемисия замялась, и я подбодрила её.

Мне было очень интересно, не прошли ли даром все мои добрые дела.  Альтемисия, поколебавшись, наконец заговорила.

— Ходят слухи, что настоящая леди Рохансон умерла, а граф нашел ей замену.  Конечно, увидев вас, я поняла, что это неправда!  Вы такая благородная, и если бы вы были подменой, слуги бы так к вам не относились.

Что?  Если не считать того, что мы в одном теле, всё остальное — правда.  Если так пойдет и дальше, весь мир узнает, что я — попаданкец.  Простите, но мои слуги любят меня,  даже зная правду…

— А ещё говорят, что тот, кто встретится с вами взглядом, лишается души. Что вы околдовали благородного рыцаря…  Но я уверена, что это всё потому, что вы очень красивая!

А вот это уже классика жанра.  Рыцарь — это, конечно же, Габриэль.  Она думает, что он влюбился в меня из-за какого-то колдовства.

— И ещё…  говорят, что леди Эванджелин покупает маленьких детей.

Я всего лишь вернула младших братьев и сестер Дейзи их семье.  Это они занимались торговлей людьми, почему же меня обвиняют?!

—  Много разных домыслов, зачем вам эти дети…

Из всех слухов её больше всего впечатлила история про человеческую кожу.  Вот почему она так отреагировала?  Что ж, это действительно незабываемо.

— Но всё это оказалось ложью!

— Хмм…

Она говорила с такой лучезарной улыбкой, что я невольно задумалась.

Что делать? Почти всё правда.  Просто сильно искажено и преувеличено, но основа-то реальна.

— Я, конечно, догадывалась, что это сплетни… но… вы немного… совсем чуть-чуть… страшная…  вот я и…

Так вот в чем дело!  Я красивая, но при этом жутко страшная.

— Я позабочусь о том, чтобы эти ужасные слухи больше не распространялись! Я сделаю всё возможное, чтобы ваш дебют с сэром Габриэлем прошел блестяще. Я сошью вам самое лучшее платье!

Глаза Альтемисии горели энтузиазмом. Казалось, она совсем забыла о своём страхе.  Интересно, если я скажу ей правду, она снова испугается?

— Не нужно слишком стараться.

— Но, леди, одежда — это ваше лицо!  Даже самая красивая девушка будет выглядеть нелепо в  неподходящем наряде.

И то правда.

— Тогда что вы скажете о моем нынешнем платье?

----------

Том 1 Глава 51

Я стараюсь выглядеть доброй и не тщеславной, поэтому выбираю из гардероба и ношу только белые наряды без украшений, но, похоже, эффекта нет никакого? Артемисия окинула меня взглядом и осторожно вынесла вердикт.

— М-м… Вам это и правда идет, но фасон немного устарел…

— Это платье покойной графини.

— А это чувство, будто вы не следуете моде, очень классическое и в то же время невероятно оригинальное, мне нравится!

Ну вот. Значит, все-таки выглядело неплохо.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рафаэль наблюдал, как Артемисия с почти пугающей сосредоточенностью перебирает ткани, и не удержался от тяжелого вздоха.

Совсем недавно она до дрожи перепугала всех разговорами о коже, а теперь, будто ничего не было, без остановки предлагала фасоны, которые, по ее мнению, идеально подошли бы леди Рохансон, и щедро осыпала ту комплиментами.

Что ни говори, брат с сестрой были удивительно похожи.

— Сэр Габриэль, как вам эта ткань? Разве она не создана для леди? — с воодушевлением спросила Артемисия.

Если Миса и впрямь считает, что ее младший брат влюблен в леди Рохансон, то почему она так усердно старается представить командира с ней как безупречную пару? Рафаэль так и не решил, считать ли это проявлением высочайшего профессионализма или чем то иным.

В этот момент к нему подошло знакомое лицо.

— Сэр.

— Давно не виделись, сестра, — отозвался он.

Дейзи молча протянула ему письмо.

— Передайте это сэру Габриэлю.

— Любовное послание? — привычно усмехнулся Рафаэль.

На его шутку Дейзи ответила холодным, колким взглядом, не удостоив даже намеком на улыбку.

— Можете сначала прочитать сами, если хотите.

Вот уж действительно, даже пошутить не дает. Проворчав себе под нос, Рафаэль развернул письмо.

«Епископ Джованни…?»

Удивление от имени знакомого отправителя было недолгим; прочитав письмо полностью, Рафаэль мысленно выругался. Шпионить в усадьбе Рохансонов? Проклятый старик, ему что, пора на покой? Если умрет, мы уж как-нибудь устроим похороны, а он сам себе могилу роет.

— С госпожой Доллине Фонор все в порядке?

— Что вы имеете в виду? Вчера она провела урок и ушла. А что? Не верите?

— Сестра, вы ведь теперь полностью на стороне леди Рохансон.

Та самая монахиня, которая когда-то доносила на Эванджелин Рохансон, после истории с приютом полностью перешла на сторону леди и стала одной из ее самых преданных горничных. Человек, загнанный в угол страхом и беспомощностью, оказался способен обнажить колючки и защищать ее с отчаянной решимостью.

— Ваш командир тоже по уши влюблен в леди. Разве существует закон, запрещающий мне чувствовать то же самое? — резко парировала Дейзи.

Эти слова ясно давали понять, что Габриэль, по сути, привязался к Эванджелин Рохансон, пусть и догадывался о ее истинной природе. Поскольку это было правдой, Рафаэль не нашел, что возразить, и умолк.

Он и сам не понимал, что на самом деле творится в душе командира. Это точно были не теплые и мягкие чувства, которые обычно называют любовью. И все же то, как на совещании Габриэль тщательно скрывал все, что касалось леди Рохансон, ясно показывало, насколько сильно он о ней заботится.

Самым ироничным было то, что Рафаэль всеми силами помогал именно такому командиру. Его взгляд невольно скользнул к Эванджелин, укутанной в ткань, которую подала Миса. Она выглядела уставшей и отстраненной, словно ее насильно втянули в чью-то кукольную игру.

Красные глаза моргнули и остановились на Рафаэле.

Одного этого взгляда оказалось достаточно. Давящее чувство, исходившее от Эванджелин, заставило сердце ухнуть вниз.

Ах, вот как.

— Да… похоже, мы уже все попали под чары демона, — пробормотал Рафаэль.

И Миса, и Дейзи, и командир, и даже он сам.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Что они вообще делают?

Дейзи и Рафаэль сидели подозрительно близко, почти вплотную друг к другу, и между ними витало что-то странное, трудноуловимое. Мой читательский инстинкт тут же завыл тревожным сигналом. Рафаэль… неужели у тебя есть чувства к Дейзи!?

Но разве не Дейзи должна была составить пару с Джелли? Немного поразмыслив, я выдвинула другую гипотезу. А вдруг Рафаэль из тех одиноких мастеров любви, которые сами никогда не находят счастья, зато самоотверженно помогают начальнику строить роман? В романах такие персонажи встречаются нередко.

Я продолжала наблюдать за ними с недоверием, как вдруг Дейзи протянула Рафаэлю письмо. Письмо? Серьезно? Это что же, любовное? Значит, речь не о безответных чувствах?

Дейзи приоткрыла рот, и я инстинктивно напряглась, стараясь расслышать каждое слово.

— «…по уши влюблен. Разве существует закон, запрещающий мне чувствовать то же самое?»

Что!?

Она сказала это прямо! Без обходных путей! Выходит, Дейзи только что призналась в любви. Он влюблен, а ей разве нельзя? Неожиданный поворот заставил сердце учащенно забиться!

Так значит, Рафаэль вовсе не тот, кто тихо страдает в стороне. Судя по всему, это Дейзи испытывает к нему чувства. И письмо, и вся эта напряженная близость внезапно обрели смысл. Если вспомнить, при первой встрече Дейзи тоже была рядом с Рафаэлем.

Похоже, с самого начала я неправильно расставила роли.

Джелли… выходит, это ты остаешься с безответной любовью! Впрочем, при твоей популярности это не так уж трагично.

Любопытство разгорелось во мне с новой силой. Я украдкой скосила взгляд в их сторону и тут же наткнулась на взгляд Рафаэля.

Попалась.

Я поспешно сделала вид, будто вовсе не подслушивала и не интересовалась, и отвела глаза. Мне отчаянно хотелось узнать, что будет дальше, но именно в этот момент меня, как назло, заметили.

— Как насчет этого?

— Нравится.

Я сделала вид, что случайно встретилась с ним глазами, и стала демонстративно с энтузиазмом выбирать ткани с Артемисией.

— Правда? Я тоже так думала! Какой же у леди изысканный вкус! Это определенно будет вам очень к лицу. И идеально сочетается с парадным мундиром сэра Габриэля!

Артемисия туго обмотала меня материалом.

— Мэм, мне нечем дышать.

Не успела я толком пожаловаться, как полотно плавно ослабло. Фух… Едва выжила.

— Теперь нужно снять мерки…

Артемисия украдкой бросила взгляд на мужчин. Ах да, для снятия мерок нужно раздеться, а значит, она мягко, но однозначно просит их выйти. Уловорив этот негласный сигнал, Габриэль сразу поднялся.

— Леди, вы, должно быть, уже утомились приемом гостей, так что я откланяюсь.

Надо признать, Габриэль и впрямь хорош. Стоило дать понять, что ему пора, он тут же собирается уходить. Впрочем, возможно, он действительно занят, да и задерживать его было бы невежливо.

— Я полностью доверяю вам создание наряда для леди.

— Даже без этих слов я сделала бы все возможное.

Артемисия взглянула на него и, словно вспомнив о чем-то важном, добавила:

— Ах да, леди. Насчет шаперон*, о которой я упоминала ранее.

*Шаперон - Социальная функция (сопровождающий): Аналог дуэньи, опекун, который сопровождает и защищает молодых людей, особенно в светском обществе, как это было во Франции и Великобритании.

К слову, Габриэль тоже говорил, что попытается найти шаперон. И вот тут стало тревожно. Неужели не получилось? Может быть, дурная слава оказалась настолько сильной, что все отказались?

Мать Эванджелин давно умерла, связи с родней по материнской линии оборвались, граф ограничился тем, что прислал учителей, и о шапероне даже не задумался. С моей стороны возможностей найти кого-то тоже не было.

— Маркиза Тотен любезно согласилась стать вашей шаперон.

— Маркиза Тотен?

— Да. Это очень набожная дама, часто посещающая храм. У маркизы Тотен есть один ребенок, и он, говорят, слаб здоровьем. Услышав о ваших обстоятельствах, она сказала, что вспомнила о своем ребенке.

Вот же она. Хорошо, что хотя бы одна нашлась. Должно быть, до нее дошли лишь слухи о слабом здоровье Эванджелин, а не все те странные истории, что ходили вокруг моего имени.

— У нее широкие связи, так что она определенно поможет.

«Поможет», значит. Теплота, как и у положено главному герою, предназначается только для своей избранницы. Выходит, для Габриэля и люди в каком то смысле всего лишь средство.

— Маркиза Тотен спрашивала, сможете ли вы встретиться с ней отдельно до праздничного приема в честь дня рождения кронпринца. Это возможно?

Конечно, возможно. Маркиза Тотен, говорите? Само имя звучит так, будто его носительница обязана быть мягкой и доброжелательной. Я была уверена, что если не она, то вряд ли в мире нашелся бы еще кто то, согласившийся стать моей шаперон.

— Если она назначит удобный день, я передам, чтобы вы приехали тогда.

— Я поеду сама.

Нет, раз она соглашается стать моей шаперон, я не могу заставлять ее приезжать в усадьбу Рохансонов. И без того моя дурная репутация может только усилиться.

— Передайте, пожалуйста, что я навещу ее через два дня. Завтра будет слишком рано.

— Погодите! Через три дня! Прошу вас, приезжайте хотя бы через три дня! Даже если я не успею закончить платье, завтра я привезу заготовку и подгоню ее на месте.

Мне хотелось действовать решительно и отправиться уже завтра, но Артемисия настояла на своем и сдвинула срок. Неужели нельзя просто надеть одно из уже имеющихся платьев? Однако в этом вопросе она оказалась непреклонна.

— Я бы хотела, чтобы леди надела платье, сшитое мной.

— Разве вы не будете заняты платьем для дебюта?

— Нет! Совсем нет.

— Ну, тогда ладно.

Раз уж это ничем мне не угрожало, я позволила ей поступить по своему усмотрению, и Артемисия сразу заметно повеселела. Похоже, у нее было сильно развито профессиональное самолюбие. Клиенты должны носить только то, что создано ее руками, и никак иначе. Наверное, дело было именно в этом.

Ждать целую неделю не требовалось, а три дня вполне можно было потерпеть. Ничего срочного в этом не было. Поэтому, прислушавшись к мнению Артемисии, мы решили навестить маркизу через три дня. Габриэль пообещал заранее отправить ей письмо.

— Сэр Габриэль.

— Да, леди.

— Не могли бы вы навестить меня еще раз до дебюта?

У меня не было никаких скрытых намерений. Просто мне действительно не у кого было учиться танцам. Движения я выучила, но ни разу не пробовала соединить их с партнером. Среди всех моих знакомых только Габриэль умел исполнять мужскую партию.

Кстати, это вообще точно романтический роман? Забавно, что из аристократов мужчин я до сих пор встретила только Габриэля. Неужели у него недостаточно обаяния? Или он заранее расчистил себе дорогу, устранив всех возможных соперников, чтобы маршрут остался только один?

— Если леди позовет, я приеду в любое время.

Габриэль сказал это с немного смущенной улыбкой и тут же пообещал. С его внешностью, способной покорять с первого взгляда, ему вовсе не обязательно было кого то монополизировать.

Артемисия, стоявшая рядом и услышавшая эти слова, всплеснула руками и восторженно заохала. На секунду я поймала себя на мысли, что, наверное, выглядела точно так же, когда совсем недавно наблюдала за Рафаэлем и Дейзи.

После того как Габриэль и Рафаэль уехали, Артемисия вместе с помощниками принялась тщательно снимать с меня мерки. Еще минуту назад она была разговорчивой и оживленной, но в работе стала предельно собранной и серьезной. Ничего не скажешь, настоящий мастер, которого Габриэль выбрал не зря.

— Артемисия. Если это не покажется вам бесцеремонным, не могли бы вы сшить платья и для моих горничных? Это не срочно, можно не спешить.

Мне до сих пор было неприятно вспоминать, как детей раньше презирали из-за их одежды. Конечно, я уже купила им много вещей, но индивидуальный пошив совсем другое дело. К тому же, раз Артемисия известный мастер, сейчас был самый подходящий момент воспользоваться возможностью.

— Разумеется. Я искренне не понимаю, как о такой заботливой леди, которая думает даже о своих подчиненных, могли ходить подобные слухи.

Артемисия согласилась без малейших колебаний. Мне понравилось, что она ответила сразу и уверенно. Отлично, значит, оплата будет двойной.

----------

Том 1 Глава 52

— Вам это так идет!

Несмотря на веселый голос, под ее глазами были синяки, и она выглядела так, будто не спала десять ночей подряд. С беззаботной улыбкой глядя на мое платье, Артемисия вытерла слезы платком.

— Я сейчас так горжусь.

Это было не платье для дебюта, а наряд, в котором я должна была отправиться к маркизе Тотен, согласившейся стать моей шаперон. На создание нового не было времени, так что она переделала готовое платье из бутика под меня. Артемисия что-то очень старательно объясняла, но я слушала вполуха и плохо запомнила.

— Знатные дамы любят и оживленных леди, но и скромных, благовоспитанных барышень тоже ценят не меньше. А маркиза Тотен, наверное, будет проводить параллель между вами и своим слабым здоровьем ребенком, так что я убрала все кружево, сократила украшения и подчеркнула утонченную красоту!

Честно говоря, оно не сильно отличается от того, что я обычно ношу. Но если я так скажу, она, наверное, заплачет.

— Мне очень нравится. Спасибо за труды, Артемисия.

— М-можете звать меня Миса…

Похоже, похвала была правильным ответом. Должно быть, теперь дистанция между нами сократилась.

— Благодаря Мисе я смогу хорошо выглядеть перед маркизой Тотен.

— Фух… Теперь я могу умереть без сожалений. Хорошей вам поездки…

Артемисия, покачиваясь, направилась обратно в гардеробную. Судя по всему, она снова решила работать над платьем для дебюта. Вид у нее был такой, будто она вот вот рухнет от усталости. Разве можно не спать в таком состоянии? Я ведь ее не заставляю, а ощущение все равно было такое, словно я беззастенчиво пользуюсь чужими силами!

— Леди, кажется, нам уже пора отправляться.

Хэна проверила время, аккуратно собрала вещи и поднялась. Да, сидеть здесь дальше не имело смысла, лучше сосредоточиться на собственных делах.

На сегодняшнюю поездку мы договорились отправиться втроем, я, Хэна и Мелек. Неожиданно объявившийся Мелек оказался нашим кучером на сегодня.

После того случая с поездкой в храм прежний кучер уволился, и освободившееся место занял он. По словам Мэри, еще с первых дней в конюшне Мелек проявил поразительный талант. Она даже жаловалась, что ей остается только кормить лошадей морковкой, и на его фоне она явно отстает.

— Гамигин, будь умницей.

Мелек ласково погладил лошадь по шее. Забавно, себе имя он так и не выбрал, а лошади дал. Пообещав, что карета будет идти необыкновенно плавно, он помог мне устроиться внутри.

Правда, меня не покидала одна мысль. Он ведь собирается править с повязкой на глазах. Это потому, что он призрак и ему все равно? Я то знала правду и потому могла ехать спокойно, но переживала, не станет ли страшно остальным. Однако Хэна без малейших колебаний села следом за мной. Видимо, нет. Скорее всего, пугающе это выглядит только со стороны. Нам было удобно, а значит, остальное не имело значения.

Талант кучера и правда оказался впечатляющим. В прежних каретах так трясло, что потом долго ныла спина, а под управлением Мелека поездка была настолько мягкой, что движение почти не ощущалось. Возможно, так и выглядит мастерство призрачного кучера.

Пока я восхищалась, мы уже подъехали к особняку маркиза Тотен. Видимо, они заранее получили письмо от Габриэля, потому что ворота распахнулись сразу, карета спокойно проехала внутрь и остановилась прямо у входа.

Вот это да. Он был поистине огромным.

Даже сравнивать его с усадьбой графа Рохансона казалось немного неловко.

— Вы леди Рохансон? Благодарю за визит в дом маркиза Тотен.

— Спасибо за гостеприимство.

Нас встречал человек с седеющими волосами, похожий на дворецкого.

— Маркиза ждет вас.

Мы с Хэной последовали за дворецким в глубь особняка.

«Неужели он и правда правил лошадьми с этой повязкой…»

За спиной послышался удивленный возглас слуги, который указывал Мелеку, где остановить карету, заметив повязку на его глазах.

Я сделала вид, что ничего не слышу. Лучше как можно скорее оказаться внутри.

Интерьеры особняка маркиза Тотен оказались поразительно необычными. Все окна были распахнуты настежь, словно здесь постоянно проветривали воздух, а мебель сияла чистотой, без единой пылинки. Повсюду стояли набожные украшения. В этой чрезмерной, почти навязчивой ухоженности было что-то странное. Скорее декорации, чем живой дом.

Солнечный свет свободно заливал комнаты, делая краски насыщенными и почти нереальными. На мгновение мне показалось, будто я смотрю фильм, сидя перед экраном, а ощущение действительности растворилось. Но голос дворецкого, обращенный ко мне, тут же вернул меня в реальность. Я вздрогнула и мысленно одернула себя. Нужно быть внимательной.

— Для мадам прошло немало времени с тех пор, как она в последний раз принимала гостей.

Он говорил с мягкой, добродушной улыбкой.

— Разве маркиза Тотен не пользуется большим уважением?

Вопрос вырвался сам собой. Габриэль уверял, что у нее обширные связи и тонкое понимание общества. Именно поэтому он считал ее идеальной кандидатурой в шапероны, человеком, через которого можно было бы познакомиться с нужными людьми.

Габриэль не стал бы лгать, а значит, причина крылась в другом. Возможно, ее отношения с окружающими носили скорее формальный, показной характер. В этом ощущалась типичная для аристократии холодная отстраненность.

— Ха-ха. Вероятно, шум и суета не слишком благотворно влияют на душевное равновесие.

Я кивнула, постепенно складывая картину. Речь шла о больном сыне. Если задуматься, и правда странно устраивать приемы и светские развлечения в доме, где тяжело болеет ребенок. Выходило, что и мой визит был не совсем уместен.

Вот почему Габриэль предлагал пригласить маркизу Тотен в усадьбу Рохансонов. А я, не зная всей подоплеки, настояла на том, чтобы приехать сама. Если честно, он мог бы объяснить это куда настойчивее.

— Для мадам это также первый случай, когда она согласилась стать шаперон. Вероятно, на это повлиял рассказ командира ордена.

— О том, что я была больна?

— Да. Полагаю, именно поэтому мадам сделала исключение и позволила визит.

В этих словах читался прозрачный намек. И приглашение, и согласие стать шаперон были продиктованы тем, что моя судьба в чем-то перекликалась с судьбой ее сына. А между строк звучало еще одно обвинение. Я, не задумываясь, вторглась в их дом.

Должно быть, благодаря долгому опыту дворецкий виртуозно владел искусством недосказанности. И поскольку вина действительно лежала на мне, возразить было нечего.

Простите за мою бестактность.

— И еще, по старческому беспокойству, позвольте сказать наглости… Пожалуйста, не вселяйте в мадам ложных надежд.

Ложных надежд? Что это значит?

— Мадам лишь недавно смирилась, но, услышав историю леди Рохансон, она, кажется, стала надеяться, что у лорда Райдера тоже может наступить улучшение.

Разве это не хорошо? Получается, я стала чем-то вроде символа надежды.

— Но у лорда Райдера состояние настолько безнадежное, что даже святая вода не помогает…

Дворецкий, словно спохватившись, смягчил тон, в котором прежде звучала сдержанная колкость. Я вдруг ясно поняла, что была неправа. Надежда тоже может быть ядом.

Он склонил голову. На миг мне даже показалось, что он вот вот заплачет. Значит, болезнь и правда куда тяжелее, чем я предполагала. Если не помогает даже святая вода, дело, должно быть, совсем плохо. Возможно, здесь уже идет счет не на годы, а на время.

Если свести все к простому выводу, дворецкий словно просил меня об одном. Не утешать маркизу Тотен рассказами о том, что ее сын однажды поправится, как это случилось со мной. Потому что надежда, вспыхнувшая напрасно, а затем разбившаяся, может оставить рану настолько глубокую, что ее уже невозможно будет залечить.

— Мадам может спросить вас, как вы поправились.

— Не волнуйтесь. Даже если маркиза пригласила меня в поисках надежды, я мало чем могу помочь.

С этими словами мне самой стало спокойнее. Эванджелин уже мертва, а то, что выглядит как выздоровление, всего лишь следствие того, что в ее тело вселилась я. Это не чудо исцеления в рамках мирового порядка и уж точно не пример, на который можно равняться. Давать советы здесь было бы нечестно.

Услышав мой ответ, дворецкий явно испытал облегчение. Он и впрямь искренне заботился о маркизе Тотен. Настоящий образец преданного слуги. В отличие от нашего дворецкого, который при виде меня то и дело бледнеет и спешит скрыться. Впрочем, если вспомнить, сколько зла натворила Эванджелин, мне и правда неловко на это жаловаться.

— Вы совсем не такая, как о вас говорили. С вами легко разговаривать. Я рад, что ошибался.

Он улыбнулся, и в этой улыбке чувствовалось искреннее облегчение. Хотя, если быть честной, мне показалось, что этот пожилой человек с самого начала слегка меня испытывал.

По сути, он только что сказал, что обо мне ходили отвратительные слухи, но в реальности я оказалась вполне вменяемой, и это, мол, к лучшему. Спасибо урокам красноречия от Доллине, теперь я улавливала такие нюансы без труда.

После бесконечных взглядов людей, дрожащих от дурной славы Эванджелин, встретить столь дерзкого и уверенного в себе человека оказалось неожиданно свежо. Говорят, дворецкие в знатных домах нередко обладают высоким самомнением. Похоже, это был именно тот случай.

Интересно, он правда считает, что Эванджелин должна знать свое место и склонить голову перед маркизой, которая соизволила стать ее шаперон?

— Похоже, вы действительно уважаете маркизу Тотен?

— Простите?

Дворецкий повернулся ко мне на неожиданный вопрос.

— Вы так переживаете за то, как это может отразиться на маркизе Тотен, что без колебаний посвящаете во все подробности дел дома человека, которого видите впервые.

Похоже, у по настоящему способного дворецкого проницательность тоже на высоте. Он понял все без лишних слов и я смогла окончательно капитулировала. Гордости у меня изначально немного, будь она у меня, стала бы я вообще ввязываться в любовные игры с персонажем из романа?

Решив отметить его исключительную преданность и осведомленность о делах маркизского дома, я применила «метод обходных выражений», которому меня учила Доллине.

— Со стороны можно решить, что именно вы настоящий хозяин этого дома.

И чувство собственности у вас впечатляющее. Именно таких людей работодатели ценят больше всего. Восхитительно.

Повисла пауза.

Похоже, комплимент оказался слишком щедрым, и дворецкий на мгновение лишился дара речи.

Ой! В романтических романах, конечно, не принято рассыпаться в похвалах перед подчиненными, но я, не заметив этого, нарушила негласное правило и выдала слишком откровенную лестную тираду.

На самом деле, когда он раньше мягко поддевал меня, мне хотелось ответить тем же. Но я сдержалась, опасаясь новых дурных слухов. А вдруг я сорвусь, скажу лишнее, а дворецкий потом перескажет это маркизе? Кому она скорее поверит, мне, с которой познакомилась сегодня, или человеку, служащему ей много лет? Если поползут сплетни, о шаперонстве можно будет забыть сразу. Раз уж я решила держать себя в руках, стоило идти до конца.

Я мысленно представила будущую шаперон и продолжила.

— У вас поистине редкий дар слова. Вероятно, именно так вы встречали всех гостей, бывавших в доме маркиза.

И манеры безупречны, и прием на высшем уровне. Если бы здесь была книга отзывов, я бы непременно написала что нибудь вроде: «Дворецкий чрезвычайно любезен, а в доме маркиза удивительно уютно», поставила бы пять звезд и ушла с чувством полного удовлетворения.

Кажется, поток комплиментов оказался для него слишком тяжелым. Дворецкий заметно вспотел.

----------

Том 1 Глава 53

Похоже, солнце успело прогреть комнату, и воздух стал тяжеловатым. Я была одета легко, а вот ему, закутанному в несколько слоев, наверняка было куда труднее дышать. В его возрасте такое и правда нелегко. Что до моей недавней оговорки, я решила проявить великодушие и простить. Я существо иного порядка и потому обязана быть снисходительной.

— Я обязательно передам госпоже, с какой преданностью вы служите.

Как человек, который когда то сам был по другую сторону, я не могла спокойно наблюдать за тем, как дворецкий так усердно заботится о госте. Лучшее, что можно сделать, это сразу похвалить его перед маркизой Тотен. Обычно такие слова доходят до начальства и оборачиваются либо поощрением, либо хотя бы искренней благодарностью.

— Вы сейчас насмехаетесь надо мной?

Тот самый дворецкий, который мгновение назад только вытирал пот, теперь мелко дрожал и смотрел на меня в упор. Я ведь всего лишь хвалила его. Откуда вдруг это обвинение? Неужели он решил, что я издеваюсь, потому что говорю одни приятные вещи?

Я почти успела убедить себя в этом, но в следующий миг едва не потеряла сознание, заметив собственную руку, лежащую у него на плече. Как она там оказалась!

Похоже, я сама того не осознала и похлопала его по плечу. Чистая привычка, выработанная в общении с нашим дворецким. Одежда похожая, обстановка похожая, вот и вышло автоматически.

Теперь стало ясно, почему он так отреагировал. Каким бы ни было сословное общество, когда какой то зеленый юнец позволяет себе подобную фамильярность, это воспринимается как унижение.

Ай! Наши взгляды встретились!

Да, именно так! Он дрожал не от жары, а от острого чувства оскорбленного достоинства!

И все же, не смея сказать что то напрямую аристократической леди, он лишь сдерживал раздражение и продолжал вести меня дальше. Я так старалась быть вежливой, а одно неосторожное прикосновение перечеркнуло всю симпатию... Ненавижу свои привычки.

— Кажется, мы пришли.

Молча следуя за ним, я наконец оказалась перед маркизой. Наконец-то. Дорога до гостиной показалась бесконечной, словно растянулась на целый год.

Тук тук.

— Мадам, я привел леди Рохансон.

— Пусть войдет.

Из за двери донесся усталый, изможденный голос.

При личной встрече впечатление почти не изменилось. Хотя маркиза Тотен была женщиной полной, усталость так сильно проступала в ее облике, что на краткий миг она показалась почти худой. Однако это ощущение исчезло сразу же, стоило ей улыбнуться. С этой улыбкой изможденность будто растворилась без следа.

— Добро пожаловать. Надеюсь, дорога вас не утомила?

Ее манеры были безупречны и удивительно мягки. Так держатся люди, которые долгое время вращались в высшем обществе и привыкли к нему всем телом и дыханием? С невольным восхищением я села напротив маркизы Тотен, и служанки почти сразу же подали чай и десерт, словно все было отрепетировано заранее.

Судя по всему, до моего прихода она занималась вышивкой. Я сколько ни пытаюсь, всегда лишь колю пальцы и оставляю на ткани нечто совершенно непонятное, а у маркизы Тотен даже беглый взгляд показывал уровень настоящего мастерства. В ее руках игла жила собственной жизнью.

— Вы вышивали? Наверное, я заставила вас ждать.

— Вовсе нет. Вышивка для меня скорее отдых… Ах. Когда я смотрю на эту работу, вы чем то напоминаете мне ее.

Она сказала это так естественно, словно речь шла о чем то само собой разумеющемся. Я невольно задумалась, что именно она вышивала. Может быть, ангела?

Если говорить честно, лицо Эванджелин и правда обладало красотой, которую легко принять за нечто неземное. Даже сейчас, глядя в зеркало, я порой ловлю себя на этом ощущении.

По дороге я заметила множество статуй и картин, изображающих солнечное божество. Похоже, вера в доме маркизы Тотен была глубокой и искренней. Вероятно, именно поэтому она откликнулась на просьбу Габриэля и согласилась стать моей шаперон, несмотря на все слухи и неудобства.

— Она больше похожа на вас, маркиза, чем на меня.

— Ха-ха, какие милые слова. Вы, наверное, слышали от сэра Габриэля, но я буду вашей шаперон. Зовите меня Киндер Тотен. [1]

— Я Эванджелин Рохансон. Это, должно быть, было непростой просьбой, спасибо, что так любезно согласились.

— Не стоит. У вас, мисс Рохансон, как раз подходящие обстоятельства… Если я могу чем-то помочь, то так и надо поступить. И к тому же у меня есть отдельный долг перед сэром Габриэлем, так что не чувствуйте себя обязанными.

— Что это за помощь?

Маркиза Тотен не стала отвечать словами. Она лишь слегка улыбнулась и сделала небольшой глоток чая. Ах вот как. Этому меня учила Доллине. Невербальный способ дать понять, что тема неприятна и продолжать ее не стоит. Учитель, я заметила! Сегодня удивительно многое из ее уроков оказалось полезным. Нужно будет потом обязательно отчитаться.

Я тоже взяла вилку.

Какое то время маркиза Тотен просто молча наблюдала за тем, как я ем. Довольно долго. Наверное, проверяет мои манеры за столом. Даже если Габриэль и просил ее принять меня благосклонно, она, похоже, хотела увидеть все собственными глазами и составить личное мнение. Я изо всех сил старалась есть аккуратно.

От напряжения я уже не понимала, куда именно подношу вилку. Ко рту или почти к носу. Я ведь не подавлюсь, правда? В какой то момент показалось, что больше не могу, и я положила вилку. Мне казалось, что я съела немало, но, взглянув на тарелку, я с удивлением заметила, что еды стало меньше всего на крошку.

Как раз в этот момент маркиза Тотен поставила чашку и спокойно спросила:

— Почему вы, леди Рохансон, хотите выйти в свет? У вас есть сэр Габриэль, так что дело явно не в брачном рынке. К тому же поздний дебют может лишь усилить слухи.

Но ведь это не я, а Габриэль предложил.

И если честно, в романах выход в свет выглядит чем то совершенно естественным. Я просто решила последовать течению истории. Даже если забыть о романтической линии, раз уж я оказалась внутри романтического романа, разве не стоит хотя бы раз побывать на балу?

Но так говорить, конечно, нельзя.

Как и на собеседовании, здесь никто не выкладывает правду напрямую. Значит, и мне нужно подобрать слова аккуратно и с изяществом. Что же сказать? Немного подумав, я нашла подходящее объяснение.

— Вы знаете мою родню по матери?

— …Это был герцогский дом Хосакин.

— Да. Тогда вы, наверное, слышали, что дед по материнской линии отрекся от моей матери.

Единственная обожаемая дочь герцогского дома, вопреки уговорам семьи, вышла замуж за графа, словно в бегстве от любви, так что в то время в обществе, наверное, было много разговоров.

— Когда моя мать скончалась, и когда я болела и лежала в постели, от герцогского дома не было никаких вестей.

Я спрашивала нашего дворецкого, и он сказал, что мать Эванджелин написала и отправила несколько писем, но ни на одно не было ответа. И, конечно, на похороны они не приехали.

— Мать очень хотела снова поговорить с дедом. Это не было последней волей, но я хочу исполнить это желание за нее.

На самом деле, мать Эванджелин часто упоминала в дневнике, что была неправа, что хочет вернуться. Хотя, конечно, проклятия в адрес своего мужа, графа, занимали подавляющую часть.

Ах, тот дневник тоже сильно уменьшился, потому что я отрывала по листу каждый раз, когда хотела что-то попросить у графа. Граф, наверное, воспринимал это как неприятные записки, но это была моя мелкая месть. Так что пусть никто не говорит о верности в браке. Он сам накликал на себя беду. Хорошо бы был еще один дневник.

— Как и с матерью, ко мне, носящей фамилию Рохансон, отнесутся еще суровее. Если я приду сама, меня наверняка выставят за дверь. Поэтому я надеюсь, что они придут на прием, и я хотя бы издали смогу их увидеть.

Для только что придуманной истории, звучит очень правдоподобно. Здесь бы пролить пару жалобных слез и было бы идеально, но я не актриса, так что не смогу так погрузиться.

— Достаточно ли это ответ для вас?

— Да…?

Э? Что-то не та реакция, которую я ожидала. Раз она прониклась сочувствием к Эванджелин, я думала, она возьмет меня за руку, скажет «Да, понимаю» и посочувствует.

Ох. Раз уж шаперон она стала по просьбе Габриэля, она же, наверное, уже все слышала от него?

Кажется, я выбрала неправильный ответ. Надо было просто честно рассказать!

— Вы уже слышали историю от сэра Габриэля?

Пока я медлила, не зная, как исправить ситуацию, маркиза Тотен прикрыла рот и засмеялась.

— Подробностей я не слышала, но знаю, что сэр Габриэль первым обратился к вам с просьбой.

Тогда зачем спрашивать о цели выхода в свет! У меня голова чуть не лопнула, пока я выдумывала несуществующие оправдания!

— Значит, вы просто хотите помочь сэру Габриэлю, и никаких других причин нет?

— Разве то, что я сказала минуту назад, не было ответом?

— Но, леди, для того, кто хочет исполнить предсмертное желание тоскующей по матери, вы говорили слишком сухо и бесцветно. Вам на самом деле совсем не одиноко, и у вас нет причин встречаться с герцогским домом Хосакин, верно?

— Да. Вы правы.

Попала в самую точку. Даже с точки зрения романтического романа, время для маршрута с раскаявшейся родней по матери уже немного упущено, а с моей точки зрения, скучаю я по своей маме, а не по матери Эванджелин.

Думала, что неплохо вжилась в роль, но, видимо, проблема в моих актерских способностях. Неужели то, что Дейзи раскрыла мое вселение, тоже из-за моей паршивой игры? Я-то думала, что меня выдает моя чрезмерная доброта! А оказывается, проблема в актерской игре!

— Но… почему же вы тогда так ответили, когда я спросила?

— Потому что так звучит правдоподобнее. Разве это проблема?

Пожалуйста, скажите, что нет! Неудобно идти к Габриэлю и объяснять, что маркиза Тотен, которую ты нашел, не хочет быть шаперон! А если он спросит причину, придется отвечать, что меня раскрыли во лжи? Боюсь, это сильно уронит его симпатию ко мне.

— Нет. Какая может быть проблема. Я спросила просто из любопытства. Мне было интересно, нет ли у вас других целей. Конечно, какой бы ни был ответ, я не собиралась отказываться от просьбы сэра Габриэля.

Значит, выходит, если бы не просьба Габриэля, она ни за что не согласилась бы стать шаперон.

Но правда ли только в этом дело?

И дворецкий, и сам Габриэль говорили одно и то же. Что маркиза пошла на это из сочувствия. Что, глядя на болезненную Эванджелин, она увидела в ней собственного сына. Меня даже заранее предупредили, что она может спросить о причине моего выздоровления.

Я медленно подняла взгляд и, стараясь говорить спокойно, произнесла:

— Я подумала, что вы согласились быть моей шаперон, потому что хотите что-то от меня услышать.

Маркиза Тотен чуть приподняла брови.

— И что же, по-вашему, я хочу услышать от вас, леди Рохансон?

— Например… историю о том, как Эванджелин Рохансон смогла подняться с больничной постели.

Я сказала это с мягкой, почти осторожной улыбкой. И в тот же миг заметила, как по ее лицу словно пробежала едва заметная трещина.

Разве не этого она ждала?

Я уже собиралась, как и советовал дворецкий, твердо сказать, что ничем не могу помочь и никакого секрета исцеления не существует, когда в тишине раздался стук.

Не дожидаясь разрешения, дверь медленно приоткрылась.

Маркиза Тотен нахмурилась от такой бесцеремонности, но выражение мгновенно изменилось, стоило ей увидеть вошедшего. Она вздрогнула, резко поднялась и в один шаг оказалась рядом с ним.

— Кхе… кхе-кхе. Мама…

— Райдер! Почему ты встал? Почему ты не лежишь, как тебе велено?

В ее голосе не было ни упрека, ни гнева. Только тревога, слишком глубокая и слишком привычная, чтобы ее можно было скрыть.

[1] Имя Киндер Тотен может звучать забавно, до тех пор, пока мы не знаем как это будет в переводе.

Kinder с немец. - ребенок

Toten с немец. - мертвые / умершие

Итого выходит Kinder Toten = «мертвые дети» / «дети мертвых»

И да — для имени аристократки это звучит дико. И именно поэтому это не ошибка, а осознанный художественный прием.

Почему у нас возникает ощущение «че за фигня»

Потому что мы привыкли к красивым европейским именам, а тут немецкая прямота без смягчения или перефразирования, плюс имя сталкивается с материнским образом. И это вызывает некий когнитивный диссонанс, тревогу и ощущение неправильности

Ровно тот эффект, который автор и добавился.

ну или я натянула сову на глобус…

----------

Том 1 Глава 54

Ребенок в объятиях маркизы Тотен оказался совсем крошечным, на вид ему едва ли можно было дать больше шести лет. Болезненность бросалась в глаза сразу, без всяких пояснений, и я мгновенно поняла, что это тот самый сын, о котором столько говорили.

Он выглядел куда слабее, чем я себе представляла. Теперь слова дворецкого о том, что надежды почти не осталось, перестали казаться преувеличением.

— Дворецкий! Что вы делали, вместо того чтобы вернуть Райдера обратно?

Резкий окрик заставил дворецкого виновато склонить голову.

— Прошу, не ругайте его! Это я попросил, чтобы он меня не останавливал!

— Райдер…

Маркиза Тотен с предельной осторожностью погладила мальчика по голове, так, словно прикасалась к чему-то хрупкому и легко ломкому.

— Ты искал меня, потому что я ушла?

— Да. И еще приехала гостья, а я не хотел просто лежать один.

Взгляды маркизы, дворецкого и самого ребенка одновременно обратились ко мне. Вот оно. Причина всего происходящего здесь стояла прямо перед ними. Мне стало так неловко, что захотелось спрятаться хотя бы за Хэну, но я тут же одернула себя. Если я сейчас отступлю, завтра же появятся слухи о том, как Эванджелин Рохансон, не зная приличий, прячется за горничной. Пришлось выстоять.

— Кхе… Я Райдер Тотен, леди.

Голос у мальчика был таким тихим, что казалось, ему не хватает сил даже на кашель. Когда он, с трудом переводя дыхание, представился, чувство вины внутри меня стало почти невыносимым. Мне следовало настоять на том, чтобы маркиза Тотен приехала в усадьбу Рохансонов. Тогда всего этого бы не случилось.

Маркиза Тотен посмотрела на меня с легким ожиданием во взгляде, словно без слов напоминая о вежливости. Я поспешно подобрала подол платья и, следуя правилам, тоже поклонилась.

— Я Эванджелин Рохансон. Спасибо, что встретили меня, несмотря на недомогание, лорд Тотен.

Я поклонилась, стараясь изобразить скромность, как учила Доллине, но мать с сыном странно на меня посмотрели. Что, что не так? Я же старалась изо всех сил!

Маркиза Тотен отвела от меня взгляд. Это было похоже на мгновенный укол шока. Вероятно, ей и правда было тяжело смотреть прямо. Вместо того чтобы неловко усмехнуться или как-то обозначить мой поклон, она сделала вид, что вовсе его не заметила. Эта подчеркнутая невнимательность была неожиданно тонким жестом такта.

— Теперь доволен? Кашель усиливается, пойдем, тебе нужно вернуться внутрь.

— Кхе, кхе-кхе… Да, матушка. Леди Рохансон, я нездоров, прошу меня простить, я удалюсь.

После моего приветствия маркиза Тотен уже без колебаний стала торопить Райдера. Он встретил гостью, выполнил долг, а теперь должен немедленно вернуться в комнату и отдыхать.

— Да. Пожалуйста, как следует отдохните.

Мальчик, несмотря на слабость и заметную шаткость, не позволил унести себя на руках. Он оперся на поддержку и пошел сам.

Маркиза Тотен проводила его взглядом и лишь тогда, почти неслышно, спросила, так тихо, что Райдер наверняка уже не мог услышать:

— Как вы думаете… сколько ему лет?

Возраст? Шесть, если быть снисходительной.

— Примерно шесть.

— Райдеру восемь. Но из-за болезни он выглядит куда младше.

Теперь это сходилось. Потому он и говорил так взрослo, так ровно и ясно. Болезнь словно стерла у него пару лет, сделав тело еще более хрупким, чем должно было быть в этом возрасте.

Маркиза Тотен вернулась к креслу лишь тогда, когда сын окончательно скрылся из виду. С ее лица исчезла безупречная светская маска. Она опустилась в кресло тяжело, почти обессиленно, и теперь выглядела смертельно уставшей.

— …Вы правы. Раз уж вы были со мной откровенны, я тоже скажу, что у меня на сердце. На самом деле я хотела увидеть своими глазами, что леди Рохансон действительно выздоровела.

Это было первое честное признание.

— Мне хотелось понять, как человек, которому не помогла даже святая вода, смог поправиться.

Маркиза Тотен невольно отвела взгляд в сторону. Я проследила за ним и увидела на стене украшение с символом бога солнца. Это был не простой знак, а искусно вырезанный, сложный узор.

Тот самый, что я уже видела на мундире Габриэля. Слишком тонкая работа, слишком вычурная. Габриэль, рисующий тело Донау, как мотылька, точно не смог бы воспроизвести подобное.

— Это был слишком очевидный прием. Вы, конечно, сразу все поняли. Я просто растерялась, не ожидая, что вы заговорите первой.

— Мне намекнул дворецкий вашего дома.

— Дворецкий?..

— Да. Он действительно предан вам и этому дому. И старается втайне, чтобы вы об этом даже не узнали.

Дворецкий, я о вас не забыла! Когда получите премию, имейте в виду, что это моя заслуга!

Маркиза Тотен явно не подозревала, насколько он старается за ее спиной. Она несколько раз задумчиво повторила:

— Дворецкий… дворецкий?..

Наверное, прикидывала, стоит ли наградить. Или решала, какой именно суммой.

Определившись, она перестала бормотать и, словно вернувшись в исходную точку разговора, снова подняла на меня взгляд.

— Раз вы заговорили первая, осмелюсь спросить. Есть ли способ вылечить Райдера? Как вы сами поправились? Пожалуйста, скажите. Если для Райдера есть хоть шанс на улучшение, я готова отдать что угодно…

Наконец-то настал этот долгожданный миг. Маркиза Тотен, вероятно, видит во мне спасительную веревку, спущенную с небес.

Но я вынуждена буду развеять ее надежды. Чувство, наверное, сродни тому, что испытывает врач, объявляющий безнадежный диагноз. Я готовлюсь к тому, что сейчас на меня обрушится вся ее ярость.

— Простите, что не оправдываю ваших ожиданий, но способа нет.

— Что?

Маркиза Тотен переспросила, словно не расслышала. На мгновение мне захотелось усмехнуться с ядовитой мыслью о том, что в улыбающееся лицо плевать нельзя, но я вовремя остановилась.

В этой обстановке подобное выглядело бы не дерзостью, а чистым безумием. Я поспешно сделала серьезное лицо, хотя и оно, вероятно, смотрелось не слишком убедительно. Актерского таланта у меня и правда никогда не было.

— Это ложь? Ложь, не так ли? Вы просто скрываете от меня правду? Почему? Моего предложения недостаточно? Я могу отдать даже маркизский дом! Леди Рохансон, прошу вас! Пожалуйста, скажите!

Похоже, маркиза решила, что я утаиваю нечто жизненно важное. В своем отчаянии она дошла до того, что включила в торг сам маркизский дом. С каждым словом она наклонялась все ближе, словно пыталась вытянуть из меня ответ одним лишь взглядом.

— Маркиза, правда в том, что вы ничего не можете сделать.

Сострадание сжало грудь так сильно, что я сама не заметила, как схватила ее за плечи.

— Почему вы молчите? Это из за того, что я использовала сэра Габриэля, чтобы сблизиться с вами? Да, у меня были скрытые мотивы! Но разве это не пошло вам на пользу? Прошу вас, сжальтесь над Райдером! Его положение так похоже на ваше собственное!

Она выглядела так, словно вот вот разрыдается. Лицо исказилось от боли, которую больше невозможно было сдерживать.

Нет. Но ведь на самом деле ничего нет. Эванджелин умерла, а мне просто выпало странное везение занять ее место. Она не верит. Конечно, не верит. Вот почему дворецкий предупреждал меня заранее. Простите, дедушка, но ваша тайная миссия проваливается с оглушительным треском.

Так не выйдет. Нужно зайти с другой стороны. Сказать, что мне нечего рассказать. Стоп. Слухи. Да, воспользуемся слухами.

— Вы слышали слух о том, что я не настоящая Эванджелин?

— Неужели это правда? Прошу, не насмехайтесь надо мной! Такие манеры невозможно выучить за день или два!

Провал! Все из за Доллине, которая обучила меня слишком хорошо! Не за день и не за два, а всего за пару недель. Вот до чего я способная.

Нужно было придумать объяснение, в которое маркиза поверила бы и отступила. Но в голове было пусто. В отчаянии я посмотрела на Хэну, ища подсказку, и она, как будто прочитав мысли, едва заметно подсказала мне губами слово.

Наша Хэна гений!

Да. Маркиза Тотен была ревностной последовательницей бога солнца, а значит, этот путь должен сработать! Я наклонилась и прошептала ей на ухо, словно раскрывая запретную тайну.

— Я призвала демона.

— Что?

— Я взмолилась демону, чтобы он оживил Эванджелин Рохансон.

Хэна, глядя на меня, беззвучно повторила слово «демон», затем вздрогнула и прикрыла рот ладонью. Похоже, она и сама поразилась тому, насколько удачной оказалась ее идея.

Я улыбнулась той самой улыбкой, что когда то напугала Донау. Актерство мне не дается, зато образ злодейки выходит на удивление легко. Возможно, потому что Эванджелин и была злодейкой, и все, что она делает, в глазах окружающих неизбежно окрашивается в мрачные тона.

— Сможете ли вы, маркиза, отвернуться от столь любимой вами Рахель и обратиться к демону?

Разумеется, нет. Маркиза Тотен была ревностной последовательницей культа солнца, а в мире книг влияние религии ощущается особенно остро. Не случайно святые пользуются таким почитанием. Поэтому ее реакция была предсказуемой: маркиза на несколько мгновений просто лишилась дара речи.

Но, на всякий случай, словно вбивая последний гвоздь в крышку этой надежды, я добавила:

— А если платой потребуют не маркизский дом, а человеческую жизнь? И что, если это будет жизнь совершенно невинного человека?

Эта мысль не возникла на пустом месте. Именно такую версию когда то обсуждали в слухах о том, зачем Эванджелин скупает детей. Ту самую дикую сплетню, из за которой Миса тогда вскрикнула, что не может касаться человеческой кожи.

Позже, уже от Мисы, я узнала, что самой распространенной гипотезой было убеждение, будто Эванджелин нужны человеческие жизни, чтобы поддерживать здоровье своего тела.

Пусть я и воспользовалась этой страшной версией, чтобы окончательно разрушить ложные ожидания маркизы Тотен, внутри оставалось неприятное чувство. Если такие слухи продолжают жить, значит, мне и правда необходимо выйти в свет и рассеять их собственными действиями.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Возвращаясь в комнату по настоянию маркизы, Райдер был в очень подавленном состоянии.

— Я помешал?

— Вовсе нет. Вы были очень достойны.

Лак отрицательно покачал головой на вопрос мальчика.

То, как он, превозмогая боль, выполнил долг хозяина, поприветствовав гостя, было очень зрелым для его лет. Более того, хотя он мог упасть в любой момент, он шел в свою комнату самостоятельно безо всякой поддержки.

— Как я выглядел со стороны, дворецкий? Я был похож на маркиза Тотена?

— Да. Очень. Покойный маркиз, увидев бы вас, остался бы крайне доволен.

Лишь когда Лак упомянул покойного маркиза в своей похвале, Райдер, казалось, удовлетворился и расслабился. Он на мгновение пошатнулся, и Лак поспешно протянул руку, но мальчик, опершись на стену, сам восстановил равновесие.

— Извини, я немного отдохну…

Лак восхитился силой духа ребенка. Тело было истощено, будто вот-вот умрет, но он ни за что не показывал этого.

Будь у него не это проклятое тело, он бы идеально подходил на роль наследника дома Тотен. Если бы мальчик родился здоровым, Лак, наверное, и не пришлось бы строить такие козни за его спиной.

— Не перенапрягайтесь и обопритесь на меня. Ведь никто же не видит?

Райдер был из тех, кого волнуют взгляды не только других аристократов, но и слуг, работающих в доме. Он хотел, чтобы перед ними он выглядел не как болезненный мальчик, а как настоящий наследник маркиза.

Как и сказал дворецкий, сейчас все в доме были заняты приемом гостя, которого не видели давно. Благодаря этому наверху никого не было.

Убежденный доводами, Райдер позволил дворецкому взять его на руки. Лак удивился, насколько легким был ребенок в его объятиях, но, стараясь не показать вида, направился к комнате.

----------

Том 1 Глава 55

Поскольку больше не нужно было подстраиваться под медленные шаги ребенка, они пошли заметно быстрее.

Райдер, прижавшись к дворецкому и прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать кашель, нарушил тишину и осторожно заговорил. Он уже усвоил, что умение вовремя предложить тему для беседы тоже входит в обязанности того, кто стоит выше.

— Насчет леди Рохансон… все аристократические леди такие?

Самым естественным сейчас было говорить о той, кого он только что видел. Леди Рохансон показалась ему поразительно странной. Каждая прядь волос, каждая ресница выглядели проработанными с пугающей, почти избыточной тщательностью.

Эта утонченность напоминала прозрачную стеклянную фигурку ангела, украшающая его комнату. Та самая леди, словно созданная из застывшего стекла, элегантно поклонилась ему.

— И я тоже должен стать таким?

Казалось, в ее движениях не было ничего случайного. Даже угол наклона пальцев выглядел выверенным и осознанным, а осанка оставалась безупречной. Райдер был искренне поражен тем, насколько точно она выполнила поклон, словно сошедший со страниц учебника по этикету.

— …Не знаю.

Дворецкий ответил тихо, смягчив окончание фразы.

За долгие годы службы дому маркиза Лак видел немало аристократов, но такой, как Эванджелин, ему прежде не встречался. Опытный взгляд позволил ему сразу понять, что с ней что-то не так, однако для Райдера все было иначе. У мальчика просто не было опыта общения с другими юными представителями знати.

Обычно дети благородных семей с ранних лет растут среди ровесников, привыкая к обществу друг друга, но Райдер был этого лишен. Возможно, он уже и не помнил, но когда он был совсем маленьким, маркиза однажды пригласила в дом детей графини, с которой поддерживала тесные отношения. Это казалось естественным и правильным шагом, попыткой подарить сыну друзей его возраста.

Но все обернулось бедой. Дети графа сказали Райдеру, что «проклятие заразно». Нетрудно было догадаться, откуда они подхватили эти слова. Маркиза тогда сурово отчиталa детей и немедленно разорвала отношения с графиней.

Слова, сказанные той женщиной напоследок, были верхом высокомерия. В потоке возмущенных речей отчетливо звучала одна мысль: как маркиза смеет сердиться и отвергать ее «добрую волю», если она всего лишь отправила своего ребенка играть с тем, кого, по ее убеждению, отверг и проклял сам Бог.

После этого гости в доме маркиза стали редкостью. Когда здоровье Райдера ухудшилось, визиты прекратились вовсе. И потому Эванджелин Рохансон стала первым гостем, переступившим порог этого дома за целых три года.

— Вам не обязательно становиться таким.

Все равно вы не проживете достаточно долго, чтобы дожить до возраста Эванджелин. Лак проглотил эти слова, не позволив им сорваться с губ.

И все же в глубине души он ощутил смутный страх. Ходили слухи, что Эванджелин Рохансон с самого детства была болезненной и носила на себе проклятие, не поддававшееся даже святой воде. И тем не менее сейчас она стояла на ногах, живая, невредимая, будто сама стала опровержением этих историй.

А что, если Райдер однажды сумеет преодолеть врожденную слабость? Что, если он тоже изменится так же радикально, как она? Мысль об этом была неприятной, тревожной, и Лаку совсем не хотелось развивать ее дальше.

Проклятый ребенок, не подозревая о том, какие размышления терзали дворецкого, тем временем продолжал говорить беззаботно и увлеченно, словно в его мире еще оставалось место для легких слов и простых вопросов.

— Я подумал, что леди Рохансон это ангел, пришедший забрать меня после смерти.

Лак мысленно цокнул языком. Эванджелин Рохансон нечего делать рядом со святыми существами, и виной тому дурные фантазии, которые маркиза внушила Райдеру.

Ангел? Будучи проклятым, как ты можешь попасть в объятия Бога? Жалко, конечно, что он еще ребенок, но даже умирая, Райдер не обретет покоя.

— А вы, дворецкий, тоже так думали?

— Мне было страшно.

— Страшно?

— Да. Я бы ни за что не хотел встретиться с ней снова.

Лак почувствовал не просто отторжение, а настоящий страх. Возможно, его источник крылась в смутной, но навязчивой мысли о том, что Райдер однажды может вырасти таким же.

Слова Эванджелин всплывали в памяти сами собой. Она говорила спокойно, почти насмешливо, но от этого становилось только хуже. Она заметила, что он проявляет слишком много заботы о маркизе Тотен, что без колебаний делится с гостьей, увиденной впервые, всеми внутренними делами дома.

Тогда, в тот миг, его сердце болезненно дрогнуло. Было ощущение, будто она без труда заглянула в его сокрытые, недозволенные мысли, и страх поднялся естественно, почти инстинктивно.

Неужели она уловила что-то по нескольким фразам? Или пошла дальше и уже провела собственное расследование? А может, сама маркиза, заподозрив его тайные намерения, попросила эту леди выведать правду? Эти беспорядочные догадки крутились в голове, не давая покоя.

Опасаясь, что маркиза и впрямь может что-то понять, Лак решил действовать на опережение. Он сообщил Райдеру, что в доме появилась гостья, и устроил встречу всех троих. Пока ребенок жив, маркиза не решится на резкие шаги. В этом Лак был уверен. Он посмотрел на мальчика, прижатого к нему, на слабое, неровное дыхание, и внутри что-то сжалось.

Фраза Эванджелин о том, что кто-то может принять его за настоящего хозяина дома, вновь отозвалась в мыслях. Он даже не смел допускать подобных помыслов. Лак искренне считал себя всего лишь слугой. Его раздражало другое. В доме маркиза, который он любил и которому служил всю жизнь, существовало живое доказательство божественного отвержения.

Маркиза была умной и заботливой правительницей. Ради проклятого сына она жертвовала огромные суммы храму, истощая состояние, и уже четвертый год жила в столице, оставив свои земли без должного управления. Лак был убежден, что наследовать дом должен лорд Рауфос, брат маркизы, а не этот умирающий ребенок. Так было бы разумнее и выгоднее для всего дома.

Достаточно было сравнить положение семьи сейчас и десять лет назад, когда маркиз еще был полон сил, чтобы ответ стал очевиден.

Пока они обменивались впечатлениями об Эванджелин Рохансон, дорога привела их к комнате. Лак уложил Райдера в постель и уже собирался выйти, когда вдруг почувствовал, как детская рука слабо, но настойчиво схватила его за полу одежды.

— Дворецкий. Я хочу колыбельную.

Речь шла о той колыбельной, что маркиза всегда пела ему перед сном. Обычно он никогда не капризничал бы с дворецким, но сегодня он выглядел особенно утомленным.

— Я не спою так хорошо, как мадам, но если позволите, я исполню.

Лак, гладя голову ребенка, запел бессвязную колыбельную. Его морщинистая старая рука гладила голову Райдера, словно желая вобрать в себя всю жизненную силу мальчика.

— …Вы спите?

Мальчик уже быстро заснул. Поднеся руку к его носу, Лак почувствовал теплое дыхание и отдернул ее.

Старая рука двинулась от мягкого кончика носа ребенка к его тонкой шее и погладила горло спящего. Трусливый старик не решался действовать сам и лишь молился, чтобы Бог поскорее забрал жизнь этого ребенка.

— Пожалуйста, поскорее умрите.

Он вознес свою мольбу к милосердному Богу. Затем, затаив дыхание, чтобы не потревожить сон ребенка, тихо вышел из комнаты.

Дверь закрылась с тихим скрипом петель. В наступившей тишине ровное дыхание, прежде совпадавшее с тиканьем часов, внезапно спуталось, словно набрав влаги.

Ребенок прекрасно знал: на этом свете его по-настоящему любит только мать.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Прошло уже немало времени с визита в дом маркиза Тотен. До дебюта оставалось совсем чуть-чуть. Пересчитав дни, я неожиданно для себя поняла, что их всего три.

Три дня. Серьезно, всего три?

Мысль показалась нереальной. Время будто ускорилось, промчалось мимо, не оставив мне ни единого шанса опомниться. Я сидела, вздыхая о том, как беспощадно оно утекает для всех вокруг и почему-то особенно быстро именно сейчас.

В этот день Габриэль вновь заглянул в усадьбу Рохансонов. По моей просьбе. Правда, заранее он предупредил, что дел накопилось слишком много, и потому сможет прийти лишь поздно. В итоге он задержался на несколько часов. Я уже решила, что он вовсе не появится, устала ждать и крепко уснула. И именно в тот момент, когда сон был особенно сладким, меня разбудили сообщением о его прибытии.

Какое коварство — потревожить мой сон именно сегодня!

Мне снилась женщина в белом платье. Она мягко гладила меня по голове. Лица я не различала, но почему-то во сне называла ее матерью. Мне давно не снилось ничего столь теплого и спокойного, и уж точно я не ожидала, что это видение так бесцеремонно оборвут.

Впрочем, я сама попросила Габриэля прийти, так что винить его было не в чем.

Когда я вышла, он уже ждал в гостиной. Дворецкий, как всегда, проявил безупречную заботу. Габриэль сидел спокойно, без прежней скованности. В первый визит он держался напряженно, словно в чужом логове, но теперь, после нескольких приездов, чувствовал себя почти как дома.

Я невольно отметила накрытый стол. Угощение выглядело щедрым, даже чрезмерным. Слуги, которые раньше метались и явно не знали, как реагировать на визиты святого рыцаря в дом печально известной леди, теперь вели себя сдержанно и уверенно. Похоже, к присутствию Габриэля они наконец привыкли.

Заметив меня, он тут же поднялся и выпрямился, как и подобает.

— Прошу прощения, леди Рохансон. Я опоздал.

Опоздал, потревожил мой сладкий сон, и ты думаешь, что одним извинением все исправишь? Исправишь, конечно! Разве я имею право жаловаться на столь безупречного главного героя?

— Вы были заняты делами?

— Если искать оправдание, то да. Мы, орден Фарароса, тоже обеспечиваем охрану на праздничном приеме в честь дня рождения его высочества кронпринца.

Казалось, Габриэль слегка важничал, удостоив меня визитом при своей занятости. Хотя, будучи немногословным главным героем, вряд ли он стал бы говорить так с намеками.

После уроков красноречия от Доллине все слова в мире теперь кажутся полными скрытого смысла и иронии. Беда. Из-за этого я могу даже комплимент понять превратно и рассердиться. Вот тогда и стану настоящей злодейкой.

— Вы благополучно встретились с маркизой Тотен?

— Вы разве не получили от нее вестей?

— С тех пор маркиза Тотен не появлялась в храме. Я, на всякий случай, отправил письмо, но ответа тоже не было.

Учитывая ее связь с Габриэлем, я думала, она уже передала ему сообщение, но, похоже, маркиза Тотен с тех пор не посещала храм. Я тоже не получала от нее известий.

— Может, что-то случилось?

Слова были мягкими, но по сути это был допрос. Ох. Габриэль, ты что, меня подозреваешь? Нет, ты что, думаешь, я угрожала ей не ходить в храм?

Похоже, из-за странных слухов пелена потихоньку спадает с его глаз, так что сегодня нужно немного пофлиртовать и снова надежно заманить его в свои сети.

— Кажется, у лорда Тотена не так много времени осталось.

— У наследника маркиза?

Тогда придется рассказать все как есть. Если начну яростно отрицать вину, потом может случиться двойная проверка.

— Маркиза спросила, есть ли способ вылечить больного ребенка, как я.

— И что вы ответили?

— Что невозможно, не принеся жизнь в жертву демону.

Одним словом, абсолютно невозможно. Габриэль ведь знает о моем вселении, так что понимает, что тем же способом не вылечиться.

— …Действительно нет способа?

Но вопреки моим ожиданиям, Габриэль спросил с сомнением.

----------

Том 1 Глава 56

Ох, ну и что с ним опять такое.

— Вы же сами все понимаете. Маркиза Тотен просто хочет, чтобы ребенок прожил хоть немного дольше… но разве мертвый может ожить, если только в его тело не вселить другую душу?.

Мелек, к примеру, также был призраком, вселившимся в безжизненную оболочку.

Габриэль, видимо, понял, что выхода нет, и с горькой покорностью опустил взгляд. Его синие глаза подернулись влагой, будто слезы вот-вот прольются. Да что он так раскис? Возьми себя в руки! Но Габриэль, как и подобает главному герою, все же сдержал плач.

— Понятно. Вряд ли госпожа Тотен теперь когда-нибудь появится в храме.

Он сказал это с такой уверенностью.

— Раз бог отверг ее веру.

Для святого рыцаря такие слова прозвучали бы кощунством. Габриэль выглядит таким добряком, но иногда проявляет жесткость. Хотя со мной он всегда мягок... Неужели это тоже проклятие образа главного героя, который нежен лишь со своей суженой?

— Вы говорили, госпожа Тотен вела с вами дела?

Неужели он сожалеет, что потерял добропорядочную клиентку? Мысль закралась из-за того, что Габриэль как раз и был тем самым «теплым лишь к одной» персонажем.

— Да. Я снабжал госпожу Тотен святой водой.

Неужели правда тайно продавал?

Конечно, нет. Габриэль с самого начала подробно объяснил, как все вышло. Для меня, человека, обделенного здешними знаниями, он даже вставлял по ходу пояснения.

— В обществе о таких, как господин Тотен, на которых святая вода не действует, говорят, что они отвергнуты богом. Или же прокляты.

Рахель не был богом, одинаково благосклонным ко всему сущему. Там, где существует солнечный свет, неизбежно рождается и тень. Невосприимчивость к святой воде, должно быть, относится именно к этой, самой глубокой и темной стороне.

Даже приговоренному к смерти ниспосылается милость, а здесь святая вода оказывается бессильной. Такое состояние вполне оправданно называют проклятием. Ходят слухи, будто душа человека пала настолько низко, что сам бог отворачивается и отказывается принять ее.

Однако в действительности это не более чем домыслы. Габриэль объяснял, что святая вода прежде всего является средством исцеления, своего рода лекарством, и если тело с рождения слишком слабо, она может просто не подействовать. Эванджелин, по всей видимости, принадлежала именно к таким людям.

Госпожа Тотен, как выяснилось, была глубоко набожной. Она часто посещала храм и после тяжелых родов, подорвавших ее здоровье, восстанавливалась именно с помощью святой воды. С тех пор ее вера стала еще крепче, почти фанатичной.

— Но на это дитя она не подействовала.

Младенец родился раньше срока и был очень слаб. Леди Тотен, на собственном опыте познавшая целебную силу святой воды, решила, что она поможет и ему, и стала поить ею ребенка. Одной бутылочки оказалось мало, купили вторую, затем третью... Покупали снова и снова, и вскоре поползли слухи.

— Говорили, будто ребенок проклят.

Храм, обеспокоенный распространившимися в народе нелепыми слухами, запретил леди Тотен дальнейшие поставки святой воды. Тогда леди Тотен в отчаянии опустилась на колени перед Габриэлем, с которым к тому времени уже была знакома.

— Я не мог отвернуться от молящей о помощи.

Так между ними и возникла эта договоренность. Габриэль тайно поставлял леди Тотен святую воду, а она вносила в казну храма пожертвование, равное ее стоимости. Сделка, конечно, сомнительная, но хотя бы позволявшая обеим сторонам сохранить видимость приличия. Учитывая, что открыто получить воду она бы не смогла, можно сказать, леди Тотен осталась должницей.

Теперь понятно, почему он тогда без колебаний согласился на ее неожиданную просьбу стать покровителем Эванджелин.

— Шаперона, пожалуй, лучше поискать среди других.

— Разве не слишком поспешно?

— Госпоже Тотен, думаю, стоит провести оставшееся время с сыном.

Габриэль решил сам заняться поисками шаперона, приложив больше усилий. До бала оставалось всего два дня, успеет ли он найти подходящего человека? Возможно, лучше немного отложить дебют. В конце концов, я и не собиралась официально представляться ко двору, а планировала тихо просочиться на бал с приглашением от кронпринца.

— Пожалуй.

Я и сама невольно прониклась его унынием.

Жаль, конечно, что ребенок умирает, но я ничем не могу помочь. Если бы я хоть немного помнила сюжет оригинала и могла ухватиться за какую-нибудь зацепку, все было бы иначе. Во многих вещах я полагаюсь на опыт многократного чтения романов, но здесь я совершенно беспомощна.

Если бы я могла что-то сделать, как тогда с детьми Дейзи, я бы, конечно, помогла.

— Если моей помощи недостаточно, я попрошу герцогиню Баэль стать вашим шапероном.

— Герцогиню Баэль?

— Да. Это мать Рафаэля.

Внезапное упоминание в разговоре такой важной фигуры, как герцогиня, ошеломило меня. Но оказалось, что речь идет еще и о матери Рафаэля. От неожиданности я едва не разинула рот.

Я-то считала его просто миловидным молодым дворянином, а выходит, он сын герцога! Значит, его положение выше моего? А если копнуть глубже, не окажется ли и Габриэль герцогом? Вдруг он вовсе не сирота, а, к примеру, тайный сын покойного императора? Такое ведь тоже бывает.

Но если у Рафаэля столь высокие связи, почему Габриэль сразу не обратился к нему, а выбрал госпожу Тотен? Неужели тот решительно отказался становиться шапероном Эванджелин.

— После того как Рафаэль стал рыцарем, их отношения, по сути, были разорваны. Договориться будет непросто, но герцогиня по-прежнему очень дорожит сэром Рафаэлем.

Теперь стало понятнее. Значит, это крайняя мера. Рафаэль… По нему и не скажешь, но выходит, он тот еще бунтарь.

— Тогда могу я спросить, зачем вы меня позвали?

Вот и добрались до главного. А зачем еще я могла позвать Габриэля? Разумеется, чтобы потренироваться в танцах. Если откладывать бал, можно было бы и не спешить, но, похоже, Габриэль хотел подготовить запасной вариант и не тянуть дальше.

— Мне нужен партнер для танцев.

— Но я слышал, вам наняли учителя?

— Он не выдержал и сбежал, так что осталась только Доллине.

При одном лишь упоминании Доллине брови Габриэля сошлись, и на лице ясно проступило неодобрение. Совсем недавно он внезапно занялся ее прошлым, выяснил, что она когда-то имела дело с запрещенными веществами, и осторожно поинтересовался, не стоит ли с ней расстаться. На мгновение мне даже показалось, что он эволюционировал в того самого одержимого главного героя, который методично отсекает все связи героини с внешним миром.

Когда я поговорила с самой Доллине, та призналась, что баловалась этим лишь в юности и по глупости, а теперь и близко к ним не подходит. Она умоляла не увольнять ее, горячо уверяла, что всей душой привязалась к усадьбе Рохансонов и готова служить сколько угодно. Рвение било через край.

Раскаяние выглядело настолько искренним, что я решила списать этот проступок на юность. В конце концов, это не реальность, а роман. Здесь и не такие грехи случаются, тем более в прошлом.

Габриэль не стал спорить с моим решением оставить Доллине, однако выражение неодобрения так и не исчезло.

— Так что вам придется стать моим партнером.

Я поднялась и протянула ему руку. Габриэль на мгновение замешкался. В памяти тут же всплыла та учительница, которая сбежала, едва не лишившись чувств, стоило ей попытаться ко мне прикоснуться. Что, мою руку взять смертельно опасно? Мы с тобой, Габриэль, уже не раз держались за руки.

— Вам неприятно?

— Нет. Разумеется, нет.

На мою ворчливую реплику он поспешно взял мою руку в свою.

— Для меня это величайшая честь.

Габриэль позволил мне потянуть его за собой. Его взгляд резко скользнул вверх, расстояние между нами сократилось, и я отчетливо почувствовала его дыхание. Наши глаза встретились. Было видно, как подрагивают длинные ресницы, прикрывающие взгляд.

Мы стояли совсем близко, держась за руки, когда из коридора донесся торопливый топот. Мэри? Обычно только она так носится по особняку. Но шаги показались тяжелее. Я не успела додумать мысль, как дверь распахнулась.

— Госпожа! Платье готово…!

На пороге стояла Артемисия. Та самая, что несколько дней не выходила из своей комнаты, полностью погрузившись в работу над нарядом. Похоже, она закончила.

— Простите, простите! Приятного вам времяпрепровождения!

Дверь захлопнулась с громким хлопком. Миса, покрасневшая до кончиков ушей, исчезла. Габриэль застыл в неловкой позе, словно нас действительно застали за чем-то тайным. Сцена вышла до смешного романтичной. Хотя что тут говорить, мы ведь и правда в романе.

— Шимитиана?

Габриэль произнес ее фамилию так, будто хотел убедиться, что произошедшее ему не привиделось.

Момент был тот еще. Поза компрометирующая, но мы ведь ничего предосудительного не делали! Мы собирались танцевать, и только! Я ломала голову, как разрядить неловкость, когда в дверь снова постучали.

— Артемисия.

Услышав свое имя, Миса виновато почесала щеку и осторожно показалась в дверях.

— Госпожа, это я.

Она не сбежала окончательно.

— Сэр Габриэль как раз помогал мне с тренировкой.

— Да! Я верю!

Я попыталась объяснить, но она лишь улыбнулась и рассеянно ответила. По ее тону было ясно, что не верит ни на секунду.

Из-за важного разговора я ранее выслала даже Дейзи, так что теперь в комнате остались только мы вдвоем. Из-за этого ситуация выглядела еще более двусмысленно. В одно мгновение мы превратились в пару, которая ради уединения выставила за дверь даже горничную.

Если посмотреть с хорошей стороны, ничего страшного. Я и так держу ситуацию под контролем. Главное сейчас поскорее сменить тему.

— Что случилось?

— Хе-хе. Раз уж вы здесь вдвоем… не могли бы вы примерить платье прямо сейчас? Я хочу увидеть, как оно будет смотреться вместе с движениями!

Только что она стыдливо сбежала, а теперь вернулась из-за наряда. Артемисия и правда одержима платьями.

— Конечно. Сэр, вы не против немного подождать?

— Нисколько. Вам, леди, действительно будет проще привыкнуть к движениям, если вы будете танцевать в самом платье.

Получив согласие Габриэля, я уже собиралась идти за ней, но он все еще держал меня за руку.

— Сэр Габриэль?

— Ах. Простите, я…

Похоже, он и сам не заметил, что не отпустил меня. Он поспешно разжал пальцы и смущенно прикрыл лицо. Уши, которые он не успел спрятать, мгновенно стали ярко-красными.

Узнаваемый образ. Лучше оставить его ненадолго одного, пусть придет в себя.

Артемисия посмотрела на Габриэля с откровенно довольным умилением, после чего увела меня за собой.

— Только постарайтесь не ахнуть от красоты, как только увидите!

Мы остановились перед комнатой, которую я выделила Мисе. В коридоре толпились портные и швеи. Почему все стоят снаружи, а не внутри?

— Госпожа должна увидеть готовое платье первой!

Теперь понятно. Артемисия выставила всех, чтобы никто не мешал. Перед тем как открыть дверь, она театрально изобразила звук фанфар.

— Та-дам!

----------

Том 1 Глава 57

Дверь распахнулась, и платье предстало передо мной во всей красе уже с первого взгляда. Артемисия сияла, ловя каждое движение моего лица и явно ожидая реакции, а я лишь замерла, растерявшись и не сразу находя слова.

Это что, свадебное платье? Белоснежное, невесомое, с длинным струящимся шлейфом, оно выглядело точь в точь как подвенечный наряд! Для полной картины не хватало разве что фаты!

— Ну как? Госпоже нравится?

Миса тут же заговорила, торопливо и вдохновенно рассказывая, откуда брала идеи, на чем делала акценты, с особым восторгом упоминая мои плечи и объясняя, почему решила оставить их открытыми. Потом она перешла к деталям, перечисляя, какие именно достоинства хотела подчеркнуть и как добивалась нужного эффекта.

Я слушала ее вполуха. К одежде я всегда относилась равнодушно, поэтому в голове крутилась лишь одна мысль о том, сколько сил она в это вложила. Но показать безразличие было бы непростительно по отношению к человеку, который так старался ради моего наряда.

Я шагнула вперед и крепко обняла Мису.

— Го… госпожа?

Артемисия вздрогнула всем телом, словно осиновый лист. Я спокойно и медленно погладила ее по спине, давая понять, что все в порядке.

— Спасибо за твой труд, Миса. Мне правда очень нравится. Времени было совсем мало, но ты сделала невозможное и принесла лучший результат из всех возможных. Я искренне благодарна тебе.

— Благодарите… меня?

Я обняла ее еще раз, чуть крепче, и отпустила. Артемисия пошатнулась, словно потеряла опору, а потом залилась таким густым румянцем, будто только что получила самый драгоценный подарок в своей жизни.

— Леди.

— М?

— Леди, вы… вы такая жестокая…

Она сказала это странным голосом, оставила после себя эту загадочную фразу и тут же спрятала лицо в ладонях.

Неужели она решила, что я отделаюсь словами и не заплачу премию за всю ее работу!? Я поспешила уверить, что вознаграждение будет выплачено полностью, и только тогда ее лицо наконец озарила улыбка.

Просияв от радости еще несколько мгновений, Артемисия вскоре пришла в себя и стала помогать мне одеваться.

Я примеряла платье во время пошива, но готовая вещь на человеке это совсем другое дело. На мне оно раскрылось совершенно иначе, чем на безжизненном манекене.

— Это же настоящий шедевр… Вы тоже так думаете, да?

Артемисия произнесла это почти благоговейно и окинула взглядом своих помощников. Те, что до этого лишь робко кланялись и боялись поднять на меня глаза, заспешили с подтверждениями.

— Д-да! Д-достойно войти в историю!

— Д-да… на балу стоит вам просто стоять на месте, и все решат, что вы… что вы произведение мастера, выточенное вручную!

— Вы гений! Вы перевернете светское общество! К-конечно, и госпожа Рохансон тоже гений!

С чего бы это я гений? Гений в части лица?

Помощницы аплодировали чуть ли не со слезами на глазах, а Миса смотрела на это с выражением человека, получающего заслуженное признание.

Хм. Она не такая уж «белая и пушистая», как может показаться. Умеет держать подчиненных в тонусе. Хотя, с другой стороны… если бы я работала на такого одержимого мастера, я бы тоже произносила слова восторга с дрожью в голосе.

— Не стесняет движений?

— Все в порядке.

— Тогда пойдемте скорее покажем сэру Габриэлю!

Артемисия воскликнула с торжественным пафосом. Я, подхватив ее настроение, согласно кивнула. Габриэль и без того, кажется, был очарован Эванджелин, так что, вероятно, эффект сработает.

К тому же для любовной линии в романе подобные сцены почти обязательны. Когда человек, привыкший к сдержанным образам, внезапно раскрывается во всей своей красоте, это неизбежно задевает сердце. Не то чтобы я обычно выглядела небрежно. Сама Артемисия не раз говорила, что мои наряды самобытны и хороши.

Всю дорогу обратно в гостиную она кружила вокруг меня, щедро осыпая комплиментами. И когда мы предстали перед Габриэлем, этот поток восхищения ничуть не иссяк.

Он не издал громкого восторженного вздоха, как это делают персонажи комиксов, и, похоже, этим слегка задел профессиональную гордость Мисы. Но если присмотреться внимательнее, все было ясно и без слов. По тому, как дрогнули и расширились его зрачки, по едва уловимой паузе во взгляде, можно было понять, насколько он поражен.

Увы, для Артемисии одного лишь расширения зрачков оказалось недостаточно. Она явно ждала большего и без колебаний потребовала от Габриэля более выразительной реакции.

— Сэр Габриэль, как вам госпожа?

— Ей очень идет.

— Нет, так не пойдет! Надо уметь восхищаться!

— Она как ангел! — выпалила Мэри.

— Вот! — Миса хлопнула в ладоши. — Отлично, Мэри! Так держать!

Мэри, та самая, что вечно носится по особняку, услышав от других горничных о примерке, примчалась и втиснулась рядом с Габриэлем.

Дейзи, кажется, пыталась ее остановить, извиняясь за беспечность, но Габриэль, видимо, позволил ей остаться. После Канны Мэри самый светлый лучик в нашем доме. Растет будущая героиня, наполненная добротой и теплом!

— Как феечка!

— Точно!

Мэри сыпала льстивыми речами без умолку. Она говорила комплименты, Миса хлопала в ладоши, подбадривая ее, и мне стало так неловко, словно мне и вправду должны были кланяться в ноги. Мне захотелось сбежать.

— Ну, сэр! Теперь-то понимаете, что нужно сказать?

Продемонстрировав ряд примитивных примеров, Миса создала идеальные условия для его выступления. Хотя обычно, когда тебя подталкивают, просыпается дух противоречия.

Габриэль, похоже, все же подобрал фразу, которая могла бы удовлетворить Артемисию.

— Леди Рохансон подобна самой яркой звезде.

— Отлично.

Эти слова прозвучали как очередной комплимент в духе Мэри. Миса, прикрывавшая ей уши в ожидании речи Габриэля, казалась удовлетворенной и согласно кивнула.

Довольна? Хотя бы немного посочувствуй моей роли живой иконы… Я бросила на Мису многозначительный взгляд, но, видимо, сигнал был понят превратно, потому что она вздрогнула и крепче обняла Мэри.

— Мэри, давай выйдем.

— Уже?

Мэри заколебалась, но Артемисия что-то прошептала ей на ухо. Предложение, видимо, было заманчивым, потому что Мэри радостно закивала.

И перед уходом подбежала ко мне и склонилась в реверансе.

— Леди, спасибо, что велели сшить мне платье!

Вот что она ей прошептала. Похоже, напомнила о моей прежней просьбе сшить одежду для девочек. Раз с моим платьем наконец покончено, теперь, вероятно, она всерьез возьмется за них.

Но за что благодарят меня? Я ведь еще ничего не сделала, да и шить будет Артемисия, которая стоит позади. А, понятно! Потому что я источник финансирования! Я тут же согласилась с этим объяснением. Как ни крути, деньги в таких делах решают многое.

Артемисия при этом сияла, словно все заслуги только что приписали ей одной. И как она с такой наивной, открытой душой вообще умудряется выживать в этом мире?

— А теперь, мисс Дейзи, вам тоже нужно снять мерки, так что пойдемте вместе!

— Извините? Но я должна прислуживать леди. По крайней мере, подожду за дверью.

— Вот еще! Это тоже приказ госпожи! Рядом сэр Габриэль, чего вам беспокоиться!

Артемисия, видимо, решила заодно снять мерки и с Дейзи. Та вопросительно посмотрела на меня, и я кивнула, разрешая ей уйти. Дейзи смирилась и позволила увести себя.

Я смотрела на распахнутую дверь вслед уходящей троице и встретилась взглядом с Габриэлем. Было неловко, и в то же время хотелось рассмеяться.

— Не соизволите ли станцевать со мной?

В отличие от прошлого раза, когда первой протянула руку я, теперь Габриэль слегка склонился и предложил руку. Похоже, раз мы оба в подобающей одежде, он намерен соблюсти все формальности.

— Одного танца явно недостаточно.

Танцев там было столько видов, что один не спасет. Надо хотя бы по разу пройтись по основным, иначе смысл репетиции?

— Я буду сопровождать вас столько, сколько потребуется.

Когда наши руки сомкнулись, я уловила, как Габриэль на мгновение задержал дыхание. Он волнуется? Забавно, ведь, целуя мою руку на прощание, он выглядел совершенно невозмутимым.

Если не считать того формального жеста, это, пожалуй, был первый раз, когда мы просто держались за руки без всякого повода. Мысль о поцелуе, который в романах так естественно следует за подобным мгновением, вызвала во мне легкий, смущающий жар.

Впрочем, прикосновение его ладони оказалось таким теплым, что это ощущение быстро рассеялось. Почему он вообще такой теплый? Неужели это внутренний жар?

Как выяснилось, в танцах Габриэль тоже был уверен. Он мягко обнял меня за талию и без колебаний занял исходную позицию. Музыки не звучало, но мне казалось, что я слышу ее почти отчетливо. Я доверилась его ведению и сделала первый шаг.

И только потом вспомнила, что Артемисия хотела посмотреть на нас вместе в платье, а сама куда-то исчезла. Наверное, ей просто хотелось увидеть, как Габриэль будет смотреть на меня в этом наряде.

— Мисе необязательно было нас оставлять.

Мы же ничего предосудительного не собирались делать, просто танцевать.

— Думаю, это была ее форма заботы.

— Она… заботится?

— Похоже, она воспринимает вас как кого-то особенного.

— Потому что она разрешила мне называть ее Миса?

— И поэтому тоже. Но Шимитиана вообще шьет только для избранных. Из-за этого пришлось изрядно потрудиться, чтобы уговорить ее переехать в особняк Рохансонов.

Да, верно. Сначала она категорично заявила, что не станет работать с человеческой кожей, так что вряд ли приехала по собственной воле. Скорее всего, Габриэлю пришлось едва ли не силой тащить ее сюда. Но разве это можно назвать избирательностью? Скорее уж жестким отсевом тех, кого она считает недостойными.

Хотя, если вспомнить, с какой уверенностью она распоряжалась помощниками и какое впечатление производило ее мастерство, мысль о том, что она разборчива в клиентах, выглядела вполне разумной. Габриэль на мгновение задержал взгляд на плотно закрытой двери, за которой скрылась Артемисия.

— Она куда более взыскательна, чем кажется. Уговорить такую женщину взяться даже за платья для служанок — задача совсем не простая.

Взыскательна? Мне же она показалась романтичной мечтательницей, словно опьяненной розовой дымкой собственных фантазий, да еще и с явной склонностью к восторженному обожанию. Похоже, лицо Эванджелин произвело на нее куда более сильное впечатление, чем она готова признать.

Легкий разговор продолжался, не сбиваясь с ритма танца. Теория, заученная прежде, неожиданно пригодилась: я ни разу не наступила Габриэлю на ногу, и никаких неловкостей не возникло. Один танец закончился, мы обменялись поклонами. На настоящем балу в этот момент обычно меняют партнера, но здесь, в тишине комнаты, мы просто перешли к следующему танцу, не расставаясь.

Короткая дистанция, возникшая во время поклона, исчезла так же быстро, как и появилась. Его ладонь снова легла мне на талию, и тепло этого прикосновения уже не казалось обжигающим, скорее спокойным и уверенным.

И что дальше? Я все еще путалась в порядке шагов, но Габриэль не выпускал меня из внимания ни на миг, подстраиваясь под каждое движение. По правилам танца полагалось вести непринужденную беседу, и я лихорадочно вспоминала, на чем мы остановились.

Ах да. На том, что Артемисия собирается шить одежду для слуг.

— Миса просто считает, что раз получила плату, то должна отработать ее стоимость.

— Не думаю. Артемисия не сдвинется с места, даже за большие деньги, если ее сердце не лежит к делу. Вы, леди, просто стали для нее исключением.

Я повторяла фигуру шаг за шагом, стараясь вписать каждое движение в память тела. Если нет музыки, значит, надо запомнить телом. Через него.

Габриэль повел левую ногу. Я мягко подстроилась. Легкий поворот, плавный перенос веса... и снова его взгляд.

Он будто вырезал меня взглядом из окружающего пространства, превратив весь остальной мир в размытый, бледный фон.

— Похоже… стоит только увидеть вас, и все становится именно таким.

----------

Том 1 Глава 58

Габриэль смотрел на меня странным взглядом. В этих глазах отражалась такая чистая, до невозможности ясная синева, будто там вообще не предусмотрено ни единого пятнышка. Я всегда думала, что они похожи на небо без облаков, но когда видишь, как в них отражаешься ты, становится еще тревожнее: как будто это не небо, а гладь воды, которую ничто никогда не смело мутить.

— Мои убеждения, моя философия, мои идеалы… все, что я строил снизу вверх, кирпич за кирпичом, вдруг кажется бессмысленным.

Это было не про Мису, не про платье и даже не про красоту. Все это внезапно оказалось о нем самом.

Я не сразу поняла, что происходит. Почему он вдруг говорит так, словно мы стоим в центре трагедии, причем возникшей из ниоткуда? От неловкости внутри сердце неприятно заныло. Похоже, у меня врожденная аллергия на романтические сцены: стоит им начаться, и организм тут же начинает сопротивляться!

Габриэль, кажется, не замечал моего внутреннего метания. Он говорил дальше ровно и глухо, будто шаг за шагом загонял себя в ловушку собственных слов:

— Вы ворвались в мой мир и разрушили его, а теперь заново выстраиваете все так, как вам угодно. С самого основания.

Мы развернулись, и подол платья широко качнулся, мягко обвив ноги, словно теплая волна. Он держал меня так, будто я действительно была стихийным бедствием, от которого невозможно укрыться. Это читалось в его взгляде яснее любых слов. Он был бессилен.

Если слушать невнимательно, все это легко можно было принять за мучительное признание в любви. За такое признание, от которого голос дрожит не от нежности, а от того, что человек ломает себя изнутри.

— Это звучит как признание, — сказала я, пытаясь сгладить момент шуткой.

Но Габриэль не стал возражать.

И именно это выбило меня из колеи.

Я и раньше знала, что он ко мне неравнодушен. Я понимала, что с точки зрения выживания и логики самый надежный путь это держаться рядом с главным героем и дойти с ним до финала, избежав краха и плохой развязки. Головой я это принимала.

Но когда это «признание» вдруг оказалось прямо передо мной, без подготовки, без заранее отрепетированной сцены, без привычной дистанции, меня накрыло резким головокружением. Настолько сильным, что подступила тошнота.

Внутри все перекосилось.

Это было не умиление и не трепет. Это было отвратительное ощущение столкновения с чем-то живым, настоящим, тем, что раньше существовало лишь в виде текста.

— Ты меня любишь?

И именно в этот момент я поняла: для меня его слова звучат вовсе не как «я люблю тебя», а как признание в саморазрушении. Он опустил ресницы, но лицо по прежнему оставалось спокойным, и в нем не было ни капли счастья. Скорее ощущение человека, придавленного тяжелой виной. Слишком тихой и до ужаса обреченной.

Если бы он улыбался, если бы шептал красивые слова, если бы просто играл роль, мне было бы куда проще. Тогда это была бы плоская, безопасная любовь на страницах книги. Чувства будто бы по сценарию, как обязательный пункт сюжета.

Но сейчас все было иначе.

Это ощущалось так, словно призрак, который раньше существовал по ту сторону экрана, вдруг протянул руку наружу. Словно на раскрытой странице книги черные, неподвижные буквы внезапно зашевелились, отрастили тонкие лапки и превратились в живых существ, которые стройной колонной ползут прямо ко мне.

Не как к персонажу «Эванджелин», которую он обязан любить по сюжету, а… действительно ко мне?

— Даже не зная, кто я?

Я внимательно посмотрела Габриэлю в глаза. В их прозрачной глубине отражалось лицо Эванджелин. Все, что он знал наверняка, это то, что я вселилась в нее. Наверное, именно поэтому его признание прозвучало так мучительно.

Но были ли это его собственные чувства? Или всего лишь отклик на заданные условия, на внешность Эванджелин, на роль, в которую его загнали?

Тело Габриэля напряглось, движения в танце стали почти незаметными. В этот раз вела я.

Он так и не ответил. Лишь плотно сжал губы и отвел взгляд. Желание сбежать читалось слишком ясно, но он продолжал танцевать.

И то, что ответа не прозвучало, неожиданно успокоило меня.

Значит, ты и сам чувствуешь, что здесь что-то не так. От этой мысли внутри стало тише.

— Вам, сэр Габриэль, достаточно просто оставаться рядом со мной. Подыгрывать мне в рамках приличий. Этого вполне хватит.

Мне не нужна тяжелая, обнаженная искренность. Я бы скорее предпочла ее избежать.

Я остаюсь рядом с Габриэлем ради защиты, ради того, чтобы не столкнуться с той самой судьбой, которая, возможно, ждет впереди. И ему достаточно быть рядом. Просто испытывать симпатию к Эванджелин. Просто обращаться за помощью, когда она нужна. Так же, как он попросил меня стать его партнершей на балу.

Не знаю, слишком ли сильно я надавила, но лицо Габриэля побледнело так, что со стороны можно было подумать, будто это не Эванджелин стоит на грани, а он сам.

— Может, на сегодня хватит?

Казалось, если продолжить танец, он просто рухнет. Мы успели пройти всего две мелодии, но раз уж я смогла удержать темп и не сбиться, значит, с остальным тоже справлюсь. Да и плясать до изнеможения я не собиралась. Этого было более чем достаточно.

И все же… вот ведь. Я ведь намеревалась сегодня укрепить свои позиции. А вместо этого увлеклась и собственноручно выстроила стену. Слишком далеко зашла.

Если посмотреть на ситуацию его глазами, все выглядело не лучшим образом. Он осторожно подводил разговор к признанию, а предмет его симпатии внезапно дает понять, что между ними еще не та стадия. Неудивительно, что он растерялся и замолчал. Наверняка в голове у него мелькнуло что-то вроде: что с ней вдруг произошло.

Когда бесконечно тянущийся вальс наконец завершился, я придержала подол, сделала реверанс и почти шепотом добавила:

— Вы мне, знаете ли, вполне нравитесь.

Вряд ли это могло все исправить, но сказать все же стоило. Слишком резко отталкивать было бы уже не управлением отношениями. Нужно хоть немного смягчить удар.

Я знала, что он неравнодушен к лицу Эванджелин, и изо всех сил попыталась улыбнуться. Лицевые мышцы, непривычные к таким усилиям, словно онемели, а уголки губ вот-вот готовы были задрожать.

Я украдкой взглянула в зеркало, чтобы проверить, что получилось, и увидела не мягкую улыбку, а нечто скорее опасное, почти хищное. Испугавшись, я тут же опустила губы.

Что ж. Похоже, таланта к притворству у меня действительно нет.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Пока леди Рохансон ненадолго отлучилась на примерку, у Габриэля выдалась возможность перекинуться парой фраз с Дейзи. Словно Эванджелин нарочно оставила их, чтобы они поговорили.

— Передачу насчет госпожи Фонор я получил. Леди, кажется, намерена оставить ее при себе.

— Да. Она говорила, что госпожа Фонор, по ее мнению, искренне раскаивается. Думаю, госпожа ее простила.

Тот факт, что она оставляет при себе лазутчицу, подосланную епископом Джованни, говорит о многом. Хорошо хотя бы, что информация об Эванджелин не утекает.

Похоже, епископ Джованни изрядно нервничает из-за того, что от Доллине Фонор не приходит вестей. Не зря же он осторожно выспрашивал у Габриэля о нанятых леди Рохансон учителях.

— Епископу Джованни я ответил уклончиво.

— Вот как?

Дейзи мысленно составляла отчет для дворецкого. А потом внимательно, с легким недоумением, посмотрела на Габриэля.

Ей было интересно, почему этот рыцарь, чьим долгом было следовать за Солнечным Богом, встал на сторону леди, ведь он, в отличие от нее самой, не получал от той помощи.

Как рассказывала Канна, Габриэль с самого начала занял по отношению к леди дружественную позицию. Услышав это, Дейзи осознала, что, будучи монахиней, ошиблась в объекте своих обвинений. Хотя теперь, благодаря этому, она может хранить секрет госпожи.

— Сэр Габриэль, почему вы остаетесь рядом с леди?

На неожиданный вопрос Дейзи Габриэль, казалось, собирался увильнуть от ответа. Но она не отступала.

— Вы что-то от нее хотите?

— Или, может, правда, как говорил сэр Рафаэль, вы под ее чарами? — безжалостно допытывалась Дейзи.

Габриэль понял, что она не отстанет, пока не получит ответ.

— Да. Хочу.

Как ни странно, это было правдой. Габриэль не принадлежал к тем людям, кто действует без намерения. Он всегда чего-то ждал от леди Рохансон. Формально — помощи в делах, связанных с Орденом Фарароса. А на личном уровне…

В памяти ясно всплыл тот день, залитый огнем, когда ее белые волосы окрасились багрянцем пламени. Если бы в самый первый миг встречи с Эванджелин его сердце действительно остановилось, он не стал бы ее защищать. Он бы уже давно передал все сведения о ней в храм.

Вначале было любопытство. Как цветок без лепестков, распустившийся на высохшем древе, мертвое тело, движущееся вопреки божественной воле, вызывало изумление.

Затем пришел страх. Страх того, что она может сотворить, если сбросит личину Эванджелин Рохансон. Поэтому он старался не злить ее, был осторожен, уступал и подстраивался.

А потом все изменилось. Внезапно. Как цунами, накрывшее в одно мгновение.

Когда он услышал, что леди Рохансон, вопреки всему, спасла детей из приюта, в нем зародилась слабая, почти постыдная надежда. Когда он почувствовал ее медленный пульс и осознал, что Эванджелин действительно жива, эта надежда окрепла.

И потому он осмелился испытать разочарование, когда она сказала, что не может спасти виконта. Потому что невольно увидел в этом мальчике самого себя из прошлого.

Потому что он вообразил, будто Эванджелин Рохансон обещает спасение тому ребенку, которым он сам когда-то был, и позволил себе разочароваться, когда она признала свою беспомощность.

Если она существо всемогущее, выходящее за пределы человеческого, то должна была сотворить чудо, недоступное обычным людям. Он сам навязал ей человечность, а в самый важный миг вновь потребовал от нее невозможного.

Он самонадеянно возложил на Эванджелин Рохансон ожидания, которых не возлагал ни на кого другого.

И как ни странно, именно это нелепое, бестолковое разочарование позволило Габриэлю с болезненной ясностью понять, что он постепенно, почти незаметно для себя, открывает ей сердце.

— Сэр Габриэль?

Поэтому он и не хотел отпускать руку, которую она первой протянула. Ему было стыдно за себя, за этого невежду, который даже не способен распознать собственные чувства. Он был похож на ребенка, что упрямо не выпускает из ладоней игрушку, сам не понимая почему.

Не успев привести мысли в порядок, Габриэль увидел, как Эванджелин вернулась после примерки.

— Сэр Габриэль, как вам госпожа?

Габриэль взглянул на Эванджелин.

— Ей очень идет.

Платье, над которым Артемисия трудилась дни напролет, будто отлично понимало, для кого создано, и сидело на своей хозяйке безупречно.

Габриэль старался не смотреть на открытую белизну ее шеи. Ему было неловко глазеть украдкой, словно между ним и леди Рохансон и впрямь было что-то большее.

Не ведая о его мыслях, Артемисия настойчиво требовала, чтобы он смотрел на Эванджелин. А когда он не смог выдать достойного восхищения, принялась сама сыпать комплиментами, будто подавая пример. Возникало подозрение, что ей просто самой не терпелось высказаться.

Артемисия без тени смущения, с горящими щеками, кружила вокруг Эванджелин. Ее поведение до боли напоминало Мишеля, который тем утром хныкал со слезами на глазах, умоляя позволить ему встречать леди Рохансон. Рафаэль, наблюдая за этим, лишь цокал языком, дескать, кровь не обманешь.

В отличие от Мишеля, в Артемизии, казалось, не было ничего, что могло бы вызвать подобную привязанность. Неужели за время жизни в особняке Рохансонов с ней что-то случилось?

----------

Том 1 Глава 59

— Как ангел!

— Вот! Отлично сказано, мисс Мэри!

— Как феечка!

— Точно!

Артемисия и девочка словно сговорились и заговорили в унисон, осыпая похвалами. Эванджелин смотрела на эту шумную сцену с редкой для нее мягкостью, будто прислушивалась к щебету птиц где-то в саду.

Лицо ее оставалось прежним, высокомерным и отстраненным, но Габриэлю почудилось, что в этом холоде мелькнуло едва заметное тепло. Возможно, он просто хотел его увидеть.

То, как она, почти как самая обычная аристократка, примеряла платье и терпеливо выслушивала болтовню ребенка, странным образом напоминало подлинную Эванджелин Рохансон. Настоящую, а не созданную из слухов и страхов.

Леди Рохансон будто шаг за шагом привыкала к человеческой оболочке. Или, точнее, все сильнее становилась самой «Эванджелин Рохансон». А может, это Габриэль все глубже подпадал под ее влияние и потому воспринимал все именно так.

Заметив, что он задумался, Артемисия нетерпеливо вмешалась и потребовала окончательного вердикта.

— Ну же, сэр. Теперь вы понимаете, что должны сказать?

Что он чувствует? Все сравнения, которыми щедро разбрасывались эти двое, сводились к образам всего самого прекрасного на свете. Фея, ангел… Габриэлю хотелось найти слова, которые не повторяли бы их. И тогда в памяти всплыла знакомая фраза, зацепившаяся за слово «ангел», брошенное Мэри.

«Ангел Света».

Эти слова, выведенные на белой записке, извлеченной из пепла Донау, до сих пор стояли перед глазами яснее многих других. Лучше них он не смог бы описать Эванджелин Рохансон. «Ангел» уже прозвучал. Оставалось добавить лишь одно.

— Леди Рохансон подобна самой яркой звезде.

Свет. В самом буквальном смысле. Он произнес «самая яркая звезда», но этого было мало, хотелось добавить нечто еще.

Эванджелин Рохансон была звездой, сияющей странным, нездешним светом. Существует ли что-то более ослепительное среди тех, кто появляется, избегая солнца?

— Мы уже уходим. Приятного вам времяпрепровождения.

Артемисия, ухмылявшаяся каким-то своим мыслям, увела за собой остальных и покинула комнату. Дверь, на мгновение распахнувшись, тут же снова закрылась, отсекая внешний мир. В тишине остались только Габриэль и Эванджелин.

— Не окажете ли мне честь потанцевать?

На этот раз руку протянул Габриэль. Он не знал, зачем Эванджелин вообще понадобился этот танец, но для него самого это было благословением. Он мог и дальше держать ее ладонь.

Тепло его тела было ощутимым, почти избыточным, и в глубине души мелькнула наивная мысль: если удерживать ее руку достаточно долго, возможно, холод, поселившийся в ней, хоть немного отступит.

— Одного танца явно недостаточно.

Она просила быть ее партнером, потому что боялась ошибиться, ведь никогда раньше не танцевала. Но Эванджелин не могла не запомнить движения. Она отлично запоминала все, что ее интересовало или было необходимо.

Хотя как сложно попасть в круг того, что она считает интересным или необходимым. Вспомнить хотя бы Мишеля, который тогда рыдал в подушку, потому что леди Рохансон его не узнала.

— Я буду сопровождать вас столько, сколько потребуется.

Значит, если Эванджелин и попросила его о танце, то лишь затем, чтобы еще глубже вжиться в роль «Эванджелин Рохансон».

Почему Свет выбрал именно этот облик? Трудно даже вообразить, какого терпения требует от существа, смотрящего на людей свысока, необходимость притворяться одним из них, принимать их жесты, их ритм, их дыхание.

Габриэль положил ладонь ей на талию и занял исходную позицию. Ему до странности нравилось ощущать, как она опирается на него, доверяя вес своего тела, пусть и на миг.

Музыки не было. Но если бы она зазвучала сейчас, это, несомненно, был бы траурный марш, отпевающий самого Габриэля.

Пока Эванджелин примеряла платье, солнце успело сесть, и за плотными шторами зашевелилась тьма. Дейзи, заметив наступившие сумерки, задвинула портьеры.

С закрытыми шторами в комнате стало еще темнее. В этом сгущающемся мраке светилась одна лишь Эванджелин. Казалось, она втягивает в себя весь свет вокруг, отчего тени становились гуще, а ее сияние только усиливалось.

Габриэль ощущал себя темным кольцом вокруг этой звезды. Лишенный собственного света, он не мог отвести от нее взгляд и лишь кружил рядом, обреченный оставаться поблизости, не в силах ни приблизиться по-настоящему, ни уйти.

— Похоже… стоит только увидеть вас, и все становится именно таким.

И не он один.

Те, кто, дрожа от страха и ужаса, однажды переступил порог сада, взращенного Эванджелин, больше уже не помышляли о бегстве. Горничные, которых она выделяла. Дети, спасенные ею. Мишель. Даже Артемисия. Все они, отвернувшись от прежнего солнца, что когда-то освещало их путь, теперь смотрели в одну сторону и видели один и тот же свет.

— Мои убеждения. Моя философия. Мои идеалы.

Все, что выстраивалось с самого рождения, все, что казалось незыблемым, вдруг теряло вес и рассыпалось, словно было сложено из песка.

— Вы ворвались в мой мир и разрушили его, а теперь заново выстраиваете все так, как вам угодно. С самого основания.

Таково было ее влияние. Ощущение, будто все дорожные знаки, все указатели, по которым он жил, были переставлены чьей-то чужой рукой, и прежние маршруты больше не имели значения.

Если бы не она, Габриэль никогда не обратил бы внимания на существо, стоящее за гранью разума и веры. Если бы не она, Дейзи не вернулась бы в особняк Рохансонов. Если бы не она, Артемисия не отступилась бы от принципов, которых придерживалась годами, и не стала бы шить платья для служанок, не соответствующие ее вкусу и представлениям.

Она не убеждала и не приказывала.

Она просто была.

И этого оказывалось достаточно, чтобы мир начинал меняться.

— Это звучит как признание.

Произнесла Эванджелин с выражением крайней неловкости на лице.

Это было не признание в том виде, в каком его обычно ждут. В нем не было тепла, не было того мягкого, обнадеживающего чувства, от которого веет весенним ветром. Даже сам Габриэль не смог бы подобрать для него точное название.

Страх ли это был, или ужас, или нечто иное, еще более смутное. Рядом с Эванджелин становилось тревожно, так, словно смотришь на нечто совершенно чуждое человеческой природе. Сердце билось чаще, как при встрече с опасностью, которую невозможно ни понять, ни объяснить.

Когда Эванджелин сбрасывала маску обычной аристократки и позволяла проступить своей надменной, пресыщенной сути, это пугало. И все же взгляд невозможно было отвести.

В этом было что-то гипнотическое, как в запретном зрелище, от которого следует отвернуться, но рука не поднимается закрыть глаза. Если и давать этому чувство имя, то сейчас ближе всего было слово «любопытство». Такое же, как при подсматривании в узкую щель приоткрытой двери, когда разум понимает, что не стоит, но тело уже не слушается.

Возможно, именно поэтому Габриэль и обманывал храм, раз за разом делая выбор в ее пользу. Не потому, что верил, и не потому, что любил в привычном смысле. А потому, что не мог перестать смотреть.

— Ты меня любишь?

Поэтому, вместо того чтобы поправить ее, Габриэль просто стал наблюдать за реакцией. Он решил, что слово «симпатия» будет для нее мягче и безопаснее, чем откровенное признание в любопытстве. Что так будет правильнее.

Но, похоже, он ошибся.

Он задел табу.

Маска, едва тронутая намеком на улыбку, застыла, словно наледь, и тут же исчезла без следа. Все выражение схлынуло с ее лица, оставив пустоту. Ощущение было таким, будто он снова вернулся в самый первый миг их встречи.

То самое мгновение, когда между ними еще ничего не было. Едва зародившееся чувство рассыпалось, испарилось, оставив после себя только холодный, острый осколок.

Эванджелин Рохансон была звездой в небе. Пока она оставалась там, мир мог существовать, не задумываясь о последствиях. Но стоило ей упасть и коснуться земли, и ее свет стал бы невыносимым. Мир не выдержал бы и рухнул.

И только сейчас Габриэль понял еще одну вещь. Падающая звезда тоже искажается. Она теряет свою форму, ломается, деформируется, переставая быть тем, чем была.

Это было зрелище, рожденное низменным, почти бессознательным желанием стянуть ее вниз.

Сделать ближе.

Сделать понятнее.

Сделать человеческой.

— Даже не зная, кто я?

Эванджелин смотрела на него и в ее глазах будто переливалась сама кровь, густая и живая, не отражавшая свет, а втягивавшая его внутрь.

И в этот миг что-то произошло.

Пламя свечей дрогнуло. Зрение словно угодило в ловушку темной шторы, будто оба глаза на мгновение исчезли, провалились в пустоту, а затем свет вспыхнул снова, резкий и беспощадный.

Мир мигнул, будто кто-то вырвал ему глаза: на миг стало абсолютно темно, затем внезапно зажегся свет, и пространство распахнулось, словно комнату раздвинули изнутри. С потолка капнула свечная слеза воска.

Мир, залитый светом, оказался совершенно иным.

Стены и мебель оказались покрыты волокнистой, пульсирующей плотью. Ее мясистая поверхность дышала, доказывая, что все здесь живое. С потолка свисали глаза, их было слишком много, они прорастали из щелей, выпирали из углов. Каждый моргал в своем ритме, будто комната пыталась видеть сразу во всех направлениях.

Когда они кружились в танце, под ногами что-то мягко лопалоcь, расползаясь влажной массой. Габриэля охватила тошнота. Он впился зубами в губу, чтобы не выдать себя.

В этом мире, залитом красной грязью, лишь Эванджелин Рохансон оставалась безупречно белоснежной.

Смотреть было некуда, кроме нее. Но и ее радужки были красными, и Габриэль не мог заставить себя встретиться с этим взглядом. Ему чудилось, что ее глаза это сердце этого места. Сердце, что шепчет прямо в ухо.

Вам, сэр Габриэль, достаточно просто оставаться рядом со мной.

Голос, в котором не было упрека, звучал тонко и сладко. Его мягкое эхо напоминало то соблазняющее нашептывание демона с лукавым языком, то спокойный зов, будто кто-то уверенно ведет Габриэля по единственно верной дороге.

Это было наказание за то, что он переступил границу. Эванджелин, словно уловив его необычное напряжение, едва заметно пожала плечами.

Прошлое повторялось. Все было почти так же, как тогда, в особняке Рохансонов, во время карточной игры, когда Габриэль, позволив себе лишнее, получил безмолвное предупреждение.

Была ли она сейчас столь же беспощадна, как в тот раз? Опасаясь встретиться с ее взглядом, он выбрал обходной путь и посмотрел в зеркало.

В отраженном мире не было ни следа скверны. Вид чистой, обычной комнаты принес ему облегчение. Вероятно, именно это и было истиной. Уцепившись за эту мысль, Габриэль продолжал смотреть в зеркало. И в тот миг, когда там отразился он сам, танцующий, его челюсти сжались. Во рту разлился металлический вкус крови.

В зеркале не было Эванджелин Рохансон. Если отражение говорило правду, значит, и она не существовала в этом мире.

Зрение снова дрогнуло. Комната, вернувшая себе привычные краски, словно показав все, что считала нужным, утонула в гнетущей, давящей тишине.

— Может, на сегодня хватит?

На ее лице проступало глубокое сожаление, будто она наблюдала, как муравей медленно тонет в густом сиропе, не имея ни единого шанса выбраться.

Словно по безмолвному сигналу, перехваченное дыхание наконец вырвалось наружу. Габриэль сделал вдох. От Эванджелин исходил сладковатый аромат увядающего цветка, тонкий и тревожный. В тот же миг, когда она чуть отстранилась, запах у ее лица исчез, будто его и не было.

Отойдя на нужное расстояние, Эванджелин с нарочитой, почти театральной грацией приподняла подол платья и легко склонилась в реверансе. Когда она выпрямилась, ее лицо стало безмятежным, спокойным до холодности.

— Вы мне, знаете ли, вполне нравитесь.

Эванджелин мягко улыбнулась, слегка прищурив глаза. Это была та самая улыбка, ради которой Джим Нопеди, будь он жив, без колебаний продал бы душу, лишь бы суметь ее запечатлеть.

Казалось, Эванджелин проверяет, правильно ли надета ее маска. Она бросила взгляд в зеркало. Габриэль машинально посмотрел туда же.

В отражении стояла бесстрастная Эванджелин Рохансон, без тени сомнений или колебаний.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ссылаясь на усталость после танцев, Эванджелин мягко намекнула, что Габриэлю пора уходить. Не было больше причин задерживаться в особняке Рохансонов, и они попрощались, оставив за собой тягостное ощущение. На этот раз Эванджелин даже не протянула ему руку на прощание.

Почему-то казалось, будто идешь по болоту. Каждый шаг давался с необычайной тяжестью. Он шел, раз за разом оборачиваясь к особняку Рохансонов. Но все окна были плотно завешены шторами, не позволяя увидеть ничего внутри.

— Вы уже уходите?

Он задержался слишком долго и столкнулся с Канной в саду. Та держала на руках кота, которого он видел в приюте.

Недавно тот же кот ластился к нему и был полон игривости, а теперь даже не посмотрел в его сторону. Но коты известны своей переменчивостью, и Габриэль быстро отбросил эту мысль.

— Мисс Канна, давно не виделись.

Он выпрямился, сделал правильный поклон и улыбнулся ровно настолько, насколько было нужно.

----------

Том 1 Глава 60

Каковы бы ни были внутренние бури, умение скрывать их за спокойным выражением лица стало для него искусством, освоенным еще в детстве.

Единственный алый цветок, который Эванджелин Рохансон когда-то вырвала и пересадила в стеклянный сосуд, робко дрожал лепестками. Габриэль слишком хорошо знал, что дышать он способен лишь внутри этого сосуда, принадлежащего своей хозяйке.

— Вы видели?

Вместо приветствия ему бросили неожиданный вопрос. Хотя подлежащее и было опущено, он сразу понял, о чем речь.

— Вы видели леди?

Канна была единственной в этом доме, кто называл Эванджелин именно так. Если прежняя Эванджелин была леди для всех, то нынешняя принадлежала этому слову только для Канны.

И здесь существовала иная правда: увидеть то, что скрывалось в этом доме, могли лишь двое — он и Канна.

Хэна с «глазами», которые ей прилепил Пудинг, лишь изредка улавливала проблески подобного. Дейзи тоже. Порой, словно по капризу, это замечали и другие слуги, и всякий раз дом погружался в панику, словно стены внезапно начинали дышать.

Дейзи не была исключением. Раньше, до того как она помирилась с Хэной и Канной, Канна ее терпеть не могла, особенно после той истории, где та пыталась их поссорить. И когда Канна услышала, что Дейзи в ужасе убежала от какого-то жалкого клубка, она едва сдержала смех.

Теперь, когда ее сестра и Дейзи помирились, Канна могла это понять. Для человека со слабыми нервами подобное зрелище и правда могло быть неприятным.

Неужели и этот рыцарь, выглядевший таким крепким, оказался неустойчивым? Его лицо было неестественно бледным, словно он только что пережил сильный испуг.

— Сэр Габриэль. Если вы хотите любить леди, вам придется выдержать. И это тоже должно стать для вас любимым.

Канна была рада неожиданно появившемуся союзнику. Поэтому щедро поделилась советом. Кот у нее на руках, будто говоря «не стоит», бил ее лапкой, но она считала, что как старшая по опыту может дать пару наставлений.

Пудинг по характеру был… вредным. Ирония в том, что все произошедшее это результат именно его территориальных игр. Кот решил проверить Габриэля, потому что тот начал проявлять интерес к леди, за которой ему нравилось наблюдать. Он показал лишь малую часть, намек, тень, крохотный фрагмент, ведь если Габриэль не сможет принять даже этого, ему не выдержать леди до конца.

А результат оказался именно таким, как сейчас. Пудинг явно разочаровался.

— Если выдержите… сможете быть любимым, — сказала Канна почти ласково. — Вы ведь мне завидуете.

— Завидую?.. Я?

Габриэль мог сколько угодно отрицать это, но Канна тот миг помнила слишком ясно.

Взгляд, которым он одарил ее в день своего первого визита в главный храм, когда она находилась под защитой госпожи. В том взгляде была тоска обделенного, немая жажда того, кому не досталось. Чистый признак зависти.

По мнению Канны, Габриэль был истощен жаждой и колодец не смог бы ее утолить. Он прошел мимо, отверг даже реку. Но что случится, если перед ним откроется море?

Канна была уверена, что он без колебаний бросился бы в него и утонул бы счастливым. Он не обратил бы внимания на то, как соленая вода жжет горло и режет глаза. Скорее всего, решил бы, что захлебывается сладким сиропом.

— Вы ведь уже знаете от Дейзи, что госпожа не обычный человек?

Так как бумаги с доносом Дейзи на Эванджелин попали именно к Канне, она знала их содержание наизусть. Каждую строку. Она уничтожила документы, чтобы никто больше их не увидел, и когда госпожа позже спросила о бумагах, у Канны на мгновение сжалось сердце.

— Вы сами все видели, так чего же так испугались?

Канна спросила с искренним недоумением. Ее слова означали, что она не понимала этой половинчатой позиции Габриэля. Тот отвел взгляд, проглотив ответ. Вопреки мыслям Канны, Габриэль испугался не того, что показал кот. Вид, залитый багрянцем, вызвал не столько страх, сколько тошноту.

— Думали, госпожа — ангел с крыльями? И испугались, когда оказалось иначе?

Именно это и произошло. Габриэль испугался — испугался за Эванджелин. За то, что ее не было в зеркале, за страх, что она лишь иллюзия, не существующая в реальности. Ее прохладная кожа, ее слабый, но ощутимый пульс казались теперь бесполезными. Ему почудилось, будто Эванджелин и вправду была лишь безжизненным телом. В памяти всплыло детское воспоминание, как он бежал, неся на спине умершего ребенка.

— Пожалуй. Я и правда знал, но, видимо, не мог принять.

Как и говорили тогда священник, проводивший похороны, и Дейзи, Эванджелин Рохансон действительно была мертва. И все же Габриэль хотел обращаться с ней как с живой.

И поэтому она разозлилась? Потому что он проявил интерес, даже толком не поняв, кто она?

— Я уже опаздываю, мне пора. Благодарю за совет.

Поскольку говорить с Канной было больше не о чем, Габриэль молча поклонился и ретировался. На этот раз его шаги были очень быстрыми.

— Ну, если вы сбежите, мне-то даже лучше, — пробормотала Канна ему вслед.

Пудинг недовольно щелкнул языком.

Если Габриэль не выдержит этого испытания, то единственным человеком на земле, способным полностью любить леди, останется лишь она, Канна. Было бы радостно завладеть ею единолично. Но с другой стороны, ей хотелось, чтобы дорогих госпоже вещей становилось больше.

Подул ветер, лепестки закружились. Канна, ловя их, словно это были снежинки, наслаждалась этим ослепительным зрелищем.

— Весна.

На календаре стоял июнь, время после весны. Летняя ночь, в которую вишни, гордость дома графов Рохансонов, посаженные покойной графиней, все еще цвели, не осыпаясь.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

После ухода Габриэля я направилась к Артемисии, чтобы снять платье, и по дороге столкнулась с Канной, возвратившейся с прогулки.

Ее и без того большие глаза распахнулись еще шире, щеки мгновенно залились румянцем. По одному взгляду было ясно, что она влюбилась с первого же мгновения. Наверное, именно такой реакции Артемисия и ожидала от Габриэля.

— Вы ангел? А где же крылья?

Канна прикрыла рот ладонью, искренне пораженная. Почему в этом доме все так виртуозно умеют льстить? Помощницы Артемисии тоже владели этим искусством в совершенстве. Неужели они тайком брали у нее уроки? Хотя, если задуматься, рядом со злодейкой иначе и не выжить. Тут уж либо учишься подстраиваться, либо исчезаешь.

— Неудивительно, что сэр Габриэль потерял дар речи. Я и сама подумала, почему госпожа не ангел…

— Ты встретила Габриэля?

— Да. Он уходил очень, очень уставшим.

Канна изобразила его ссутулившуюся фигуру, медленно бредущую прочь. Меня неприятно кольнуло чувство вины. Я и правда была с ним чересчур резка.

Может быть, стоило просто принять его слова. Или хотя бы поблагодарить. В конце концов, я ведь не собираюсь влюбляться в него по-настоящему. Моя цель совсем в другом — избежать флагов смерти злодейки. Габриэлю достаточно просто подыгрывать. Тогда он будет охотнее меня защищать и держаться рядом.

И только сейчас до меня дошло самое неприятное. А ведь это и не было признанием в прямом смысле! Это я сама, поддавшись порыву, спросила, не признание ли это! Когда я задала вопрос «Ты меня любишь», он ведь так и не ответил!

Выходит, ноль признания и сто процентов моего самоуправства! Я сама побежала впереди паровоза и сама же ему отказала. Он действительно ко мне расположен, но он ведь даже не просил ничего большего.

Черт! Зачем я так сделала? Ужасно жалею…

Думала, после вселения у меня нет эмоциональных качелей и я держусь молодцом, а перед Габриэлем дала маху. Не время для полуночных дум, а я в них погрузилась и выместила злость на главном герое, который просто хорошо исполнял свою роль. Все потому, что меня разбудили. Вот почему человеку нужно высыпаться!

Внутренне терзаясь и почти физически ощущая сожаление, я приняла Пудинга из рук Канны. Он вел ночной образ жизни, а сейчас уже спал, плотно зажмурив глаза. Я почесала его под подбородком, и он тут же заурчал от удовольствия.

Да, вот оно. Настоящее исцеление. Зоотерапия в чистом виде. Усталость дня словно смыло одним движением. Жаль только, что Пудинг не совсем кот. Будь он котом, я бы уткнулась лицом ему в живот. Впрочем, и так было хорошо.

— Канна, спасибо, что выгуляла Пудинга вместо меня.

— Пустяки. Госпожа сегодня была занята.

Поскольку у меня была договоренность с Габриэлем, прогулку с питомцем взяла на себя Канна. Обычно такие мелкие обязанности всегда доставались ей.

У Канны был самый маленький стаж, поэтому все внешние дела чаще брали на себя Хэна и Дейзи. Особенно в последнее время она нередко выходила вместе с более опытной Дейзи. Получается, я невольно оставляла Канну в стороне. Это нужно было исправить!

— Вы к госпоже Шимитиане?

— Да. Пойдем со мной.

Дейзи и Хэна, скорее всего, уже успели снять мерки. Оставалась только Канна. Идеальное совпадение! Я отнесу платье, а ее заодно обмерят!

— Я тоже?

— Конечно. И тебе надо сшить.

— Мне?

— Хэне и Дейзи я уже заказала новые наряды. Помнишь, в тот раз в храме из-за меня тебе пришлось выслушать гадости?

Канна, похоже, вспомнила тот случай в главном храме, кивнула и прижалась ко мне. Пудинг, чье место было узурпировано, заворчал. Эй, Пудинг! Канна же весь день о тебе заботилась, уступи хоть часть моих объятий!

— Леди…

Снизу донесся всхлип. Неужели плачет? Из-за того, что ей платье сошьют?

Та самая Канна, которая, когда я раздавала золотые, восторженно кричала «Ура, наша госпожа самая лучшая!» и показывала большой палец? Та самая Канна с крепкими нервами, которая, когда я закупала готовые платья целыми каретами, невозмутимо говорила: «Удобно ли будет их выбирать»?

Значит, правильный ответ — индивидуальный пошив? Отлично! Надо нанять Артемисию навечно!

— Я буду вашей до самой смерти. Можете делать со мной что угодно.

Канна сказала это, шмыгая носом. Э-э-э… Да я не собираюсь. Говорить такое, когда голос предательски дрожит, совсем не геройски, понимаешь? Героиня, отдающая долг благодарности, должна быть преданной до конца.

— Леди, я ведь вам нравлюсь?

Канна, все еще прижавшись ко мне, лишь подняла голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Ее глаза сияли от навернувшихся слез.

По правде говоря, у меня был другой ответ наготове, но, помня недавнюю историю с Габриэлем… да и разговаривать с тем, кто вот-вот расплачется, слишком жестко, поэтому я лишь молча кивнула.

Если подумать, обычно, читая романы, я больше всего восхищаюсь именно героинями. Значит, и Канну я тоже люблю.

----------

Том 1 Глава 61

Габриэлю снился сон.

Это был привычный, до боли знакомый кошмар, который возвращался к нему снова и снова.

Карета неслась во весь опор, и маленького ребенка придавило колесом. Возница, разъяренный тем, что повозка с высокопоставленным пассажиром едва не попала в аварию, разразился бранью и, не останавливаясь, погнал лошадей дальше.

Кто-то шепотом говорил, что в той карете ехал один из епископов.

— Говорят, эта госпожа немало отличилась, вылавливая жалких колдунов. Лезть под такую карету… да этот мальчишка сам, небось, из этих.

— Не подходи. Еще проклятие подцепишь.

Шепот расходился вокруг, и те немногие, кто поначалу хотел помочь, услышав эти слова, делали вид, что ничего не видят, и поспешно уходили.

Габриэль умолял взрослых о помощи.

— Пожалуйста, спасите… нога… кровь не останавливается…

Но люди вокруг лишь глазели, не смея помочь ребенку, что едва не опрокинул карету, в которой ехал любимец бога.

Габриэль взвалил мальчика на спину. Держись, прошептал он, обещая найти священника и попросить помощи. Тело само клонилось под тяжестью ноши, что была на добрую голову выше его самого.

Габриэль отправился искать священника. Того, что иногда обходил трущобы, творя с помощью святой воды маленькие чудеса. Священник произнес слова, которые Габриэль слышал уже сотни раз, все те же.

— Мне жаль, но я не могу помочь.

— Лжец!

Габриэль бросился на священника, но был тут же скручен. Появившийся с опозданием кто-то повыше, осмотрев место происшествия, лишь цыкнул от досады.

— Что здесь происходит?

— Отец Джованни…

Священник стал объяснять ситуацию и тут же получил выговор.

— Болван! Все равно это святая вода для бедняков, можно было отдать ее ребенку!

— Да, но… Вчера Харут немного поранился, и я отдал ему остатки.

— Ну и дела…

Пока они говорили, тепло в теле мальчика постепенно угасало. Сердце билось все медленнее. Габриэль испытал странное чувство дежавю, этот ритм он знал слишком хорошо. Слишком медленное сердцебиение. Совсем как у нее…

— Я помогу.

Голос отца Джованни вдруг сменился холодным, ровным голосом леди Эванджелин.

Это были слова, о которых он мечтал всю жизнь. И слова, которые он нередко слышал после того, как встретил Эванджелин Рохансон. Габриэль потянулся к протянутой ему бледной, холодной руке… но, обернувшись, не увидел ничего.

В этот момент сквозь туман пробуждающегося сознания до него донеслись голоса.

— Командир? Вы спите? Даже после ночных дежурств вы обычно держались бодро.

— Вы ведь никогда не засыпаете за бумагами… Похоже, сегодня вы правда устали.

— Вы же только что вернулись из поместья Рохансон?

— И правда… Что будем делать, разбудим?

Голоса были знакомыми. Рафаэль и Юриэль? Сон постепенно рассеивался, перед глазами проступили закрытые веки.

— Говорят, епископ Марика вызывает сэра Мишеля… Надо бы сообщить капитану?

Имя, прозвучавшее вдруг, мгновенно привело Габриэля в чувство. Да, хозяина той кареты звали именно так.

— Я уже проснулся, все в порядке.

— Капитан!

Рафаэль сообщил ему новость, что пришел вызов от епископа Марика. В обычный день Рафаэль без раздумий разбудил бы Габриэля, но сейчас тот выглядел особенно измотанным. Сказывались события в особняке Рохансонов. Габриэль провел ладонью по переносице, отгоняя остатки сна.

Итак, зачем епископу Марика понадобился Мишель.

— А Мишель? Он уже ушел?

— Нет. Уперся. Говорит, пока лично вам не доложит, никуда не пойдет. Чуть ли не предлагает епископу отправиться ко всем чертям.

«Отличного подчиненного вы себе нашли», — мысленно съязвил Рафаэль. Конечно, это была не похвала, а чистая ирония. Этот «отличный» подчиненный был головной болью в чистом виде.

Габриэль поднялся и начал приводить себя в порядок. Рафаэль помог ему, стряхнув пыль и расправив помятую одежду.

— Значит, отец Джованни все-таки проболтался про Мишеля? Этот старик окончательно переметнулся на сторону епископа Марика. Лицемер, в котором не осталось ни капли верности.

Единственным епископом, который тогда видел Мишеля, был Джованни. Нетрудно было догадаться, чьи намеки стояли за этим вызовом. Сначала он подослал шпиона под видом учителя в особняк Рохансонов, а теперь решил действовать напрямую. Рафаэль уже готов был разразиться праведным возмущением, но Габриэль его остановил.

— Отец Джованни не настолько бессердечен, как ты думаешь.

— Да этот старик только на людях строит из себя святого! А на деле печется исключительно о собственной выгоде!

— Рафаэль, я многим обязан отцу Джованни.

— По-моему, капитан, это вы оказали ему куда более значительную услугу. Он ведь стал епископом только благодаря вам.

В детстве именно помощь Джованни позволила Габриэлю выбраться из трущоб и оказаться в церковном приюте. Более того, благодаря ему удалось достойно похоронить старшего брата, с которым они тогда жили вместе.

С тех пор прошло много лет. Возможно, прежняя доброта Джованни поблекла, но для Габриэля он навсегда остался тем человеком, который однажды протянул руку помощи в самый тяжелый момент.

Впрочем, это было лишь его точкой зрения.

Рафаэль же считал это пустяком. Родившись сыном герцога, он воспринимал доброту как нечто само собой разумеющееся, а отправку ребенка в приют как стандартную процедуру, а не как помощь.

Да и после этого Габриэль, еще мальчишкой, вступил в орден, а теперь, будучи его командиром, служит Джованни и чуть ли не руками и ногами, так что давно уже отдал свой долг с лихвой.

Поскольку разговоры об епископе Джованни всегда вызывали споры, Габриэль решил сосредоточиться на более насущном.

Он подозвал Мишеля, который нерешительно ждал неподалеку от капитанской.

— Капитан.

— Мишель, епископ Марик не объяснила причину вызова?

— Нет, причины не назвала, но, полагаю, речь идет только о картине.

Габриэль думал так же. Другой причины вызывать Мишеля попросту не существовало, и все же настораживало то, что с момента пожара прошло уже немало времени.

После того как из монастыря, где жила Дейзи, доставили священника Бергу, отношение к картине резко изменилось. Те, кто еще недавно восхищался ею, теперь делали вид, будто никогда не испытывали к ней интереса, стараясь вовсе не поднимать эту тему. При этом сохранялась тревога, что влияние картины может распространиться дальше и появятся новые случаи, подобные тому, что произошел с Бергой.

Именно поэтому Габриэль и попросил Эванджелин стать его партнершей на балу. Чтобы стереть воздействие полотна, завораживающего людей, требовалось существо с куда более сильным влиянием. Этим существом и была леди Эванджелин. И в самом деле, люди, которые прежде дни и ночи проводили перед картиной, возвращались к нормальному состоянию после встречи с леди, стоявшей перед пылающим холстом.

Единственной странностью оставалось то, что никто не мог толком вспомнить Эванджелин. В памяти сохранялся лишь смутный образ ослепительно красивой девушки. По-настоящему отчетливо леди, пожалуй, помнил только Мишель.

Большинство посетителей главного храма, видевших картину, составляли аристократы и зажиточные купцы. К тому же благодаря слухам вокруг полотна там собиралось немало праздных зевак. Проверить, на кого именно подействовало ее влияние, и навестить каждого по месту жительства было невозможно. Оставался лишь один путь — отправиться туда, где эти люди бывали чаще всего. В светское общество.

В храме вели журнал посетителей, и они с Эванджелин планировали посещать именно те приемы и балы, где могли оказаться люди, видевшие картину. Нужно было использовать ее влияние, однако странные слухи о самой леди становились серьезным препятствием. Для человека, который прежде никогда не появлялся в обществе, молва была подозрительно густой, так что возникало ощущение, будто кто-то намеренно распускал эти разговоры.

Чтобы побывать на как можно большем числе приемов и одновременно приглушить дурные слухи об Эванджелин, лучшим решением стало сопровождение Габриэля. Его репутация в обществе была безупречной, и присутствие святого рыцаря должно было утихомирить пересуды вокруг леди.

Он опасался, что она откажется, но, выслушав объяснение ситуации, Эванджелин приняла предложение. Раз уж она хотела вести себя как обычная аристократка своего возраста, это действительно было разумным выбором.

Габриэль с удивлением заметил, как ход его мыслей вновь незаметно вернулся к Эванджелин, и заставил себя собраться. Сейчас следовало думать не о ней, а о Мишеле и епископе Марике.

Кстати…

Габриэль взглянул на Мишеля.

Канна говорила так, будто лишь она одна пережила тот ужас и осталась в живых, но Габриэль знал еще одного такого человека. Своего подчиненного, превратившегося в пламенного фанатика.

— Мишель.

Канна, конечно, ничего не знала. Габриэль не рассказывал Эванджелин о странностях Мишеля, да и сам Мишель в присутствии леди старался сдерживаться и вести себя прилично.

— Я хочу кое-что спросить.

— Тогда, может, мне сразу лопату приготовить?

— Я не шучу. В тот момент, когда леди Рохансон плеснула на тебя водой…

— А, да. Тогда.

— Что ты увидел?

Неужели и Мишель видел тот неестественный багровый мир, как и Габриэль? Лицо Мишеля приняло мечтательное выражение, будто он вспоминал тот миг.

— Белое.

Если «белое», то лишь одно существо подходило под это описание. Мишель продолжал говорить, словно в полусне.

— Весь мир был охвачен огнем, и только она оставалась безупречно белой. Будто уже сгорела и стала пеплом. Как Донау… Ах да, разумеется, я понимаю, что сейчас леди Рохансон нельзя ставить с таким рядом.

К сожалению, увиденное ими не совпадало. Если верить описанию, Мишель, чье тело охватывал жар, а перед глазами бушевало пламя, в тот миг различил лишь леди Рохансон. Эванджелин предпочитала белые одежды, и в день визита в главный храм на ней тоже было белое платье.

— Ах да, и еще глаза. Я видел глаза. Не узоры, как на картине, а настоящие глаза. Может быть, это было что-то вроде нимба?

Это было новым. Глаза? Не те ли самые, которые видел и сам Габриэль?

— Почему ты не говорил об этом раньше?

— Потому что все считают меня ненормальным! Все, кроме вас, капитан!

Дело, впрочем, было не столько в том, что его считали безумным. По сравнению с прежним собой Мишель и впрямь сильно изменился. Раньше он был застенчивым, молчаливым и спокойным. Если судить лишь по характеру, создавалось ощущение, будто перед ними два разных человека.

Итак, Мишель тоже видел эти глаза. Габриэль забыл о своем решении пока не думать об Эванджелин Рохансон и задал следующий вопрос.

— Мишель, ты… после этого решил поклоняться леди Рохансон?

Слова Канны вновь закружились в его голове. «Если выдержите, сможете быть любимым». В тот момент, когда он изо всех сил пытался отогнать навязчивые мысли о леди, Мишель заговорил завороженным голосом.

— На самом деле, это было не главное.

----------

Том 1 Глава 62

— Что?

— Леди Рохансон просто спасла меня, вот и все. Именно поэтому я ее почитаю.

Вопреки ожиданиям, что Мишель, находясь под чарами, безоговорочно превозносил Эванджелин, причина оказалась куда более приземленной и понятной.

Если задуматься, то с Канной было то же самое. Она говорила, что Эванджелин спасла ее, когда ту похитил Донау Блю. Да и Дейзи, которая поначалу относилась к леди враждебно, в итоге изменилась.

«Тогда… а я?»

Габриэль своего шанса на спасение упустил. Даже если во сне Эванджелин и протягивала ему руку, мертвый мальчик не воскрес, а реальность не изменилась. Возможно, именно в этом и крылась причина, по которой он так и не смог принять ее существование.

Он ненадолго задумался, но тут же усилием воли отогнал эти мысли. Даже если однажды нахлынет цунами и затопит все вокруг, сейчас следовало быть настороже перед хищником, который находился совсем рядом.

Когда они направились в покои епископа Марика, помощники, сопровождавшие его, остановили Габриэля.

— Сэр Габриэль. Его преосвященство ожидает вас. Прошу пройти.

— Разве не вызывали сэра Мишеля?

На вопрос Габриэля, приподнявшего брови, священник под давлением его авторитета опустил взгляд. Он молчал, не находя слов для оправдания, однако стоявший рядом другой мужчина с подобострастной улыбкой вмешался вместо него.

— Похоже, здесь возникло недоразумение. Сэр Мишель действительно был вызван, но лишь для процедуры последующего опроса. Это входит в наши обязанности и не связано напрямую с его преосвященством.

Мишель, почувствовав, что разговор принимает странный оборот, украдкой посмотрел на Габриэля. Как и говорил Рафаэль, подчиненный он и правда был тот еще, постоянно путающийся под ногами у начальства.

— Ха-ха. Капитан ведь и сам знает, что процедура последующего опроса является обязательной формальностью.

— Именно так.

Священник, который еще мгновение назад был напуган, приободрился и поспешно подтвердил сказанное.

Похоже, с момента пожара картины Нопеди прошел уже целый месяц. Как и говорил священник, по серьезным инцидентам действительно проводили опрос именно спустя месяц. У Габриэля притупилось чувство времени, и он сразу не распознал истинную цель вызова епископа Марика. В этом и заключался его промах.

Вызов Мишеля оказался всего лишь приманкой.

Когда епископ Марик пыталась вызвать Габриэля напрямую, тот под разными предлогами откладывал встречу, и в итоге была выбрана тактика обходного пути. Именно поэтому причину вызова Мишеля заранее не озвучили. Если бы сразу сказали, что речь идет лишь о формальном опросе, Габриэль, разумеется, не стал бы его сопровождать. К тому же такой ход позволял избежать упреков в том, что капитана ордена пригласили без веской причины.

— Раз уж вы здесь, не желаете ли побеседовать с его преосвященством, пока идет опрос сэра Мишеля?

— Уже поздно. Я не смею допустить бестактности.

— Какая же это бестактность? Это мое личное приглашение. И у капитана ордена, полагаю, найдется, что мне сказать.

Когда Габриэль вновь попытался отказаться, в разговор вмешался другой голос. Услышав шум у дверей, сама епископ Марик вышла наружу. Сегодня она тоже была в покрывале.

— Неужели у вас совсем нет времени выпить со мной чаю и немного побеседовать? Я всегда пью чай перед сном. Это отлично снимает усталость и помогает хорошо выспаться. Капитану ордена, столь загруженному делами, отдых явно необходим, и чай пойдет вам на пользу.

Просьба звучала мягко, но была настойчивой. Окружающие священники смотрели на Габриэля с нескрываемой завистью, словно он удостоился особой чести. В конце концов он не смог устоять перед таким давлением и нехотя согласился.

— Благодарю за любезность. В последнее время усталость и правда накапливается.

Обменявшись с Мишелем понимающим взглядом, Габриэль расстался с ним. Ранее он уже объяснял, какую информацию можно раскрывать посторонним, так что он должен был все помнить.

Рафаэль утверждал, что у Мишеля помутился рассудок, однако Габриэлю казалось, что объект его слепой веры просто сместился с Господа Рахель на Эванджелин. Судя по недавнему разговору, Мишель оставался вполне здравомыслящим. Он точно не станет говорить ничего, что могло бы навредить Эванджелин. В этом отношении ему можно было доверять.

— Скромное жилище, но прошу войти.

Габриэль переступил порог кабинета.

Действительно, для покоев уважаемого епископа интерьер был более чем скромен. Даже в кабинете отца Джованни и, известного своей умеренной бережливостью, имелось немало роскошных украшений, а кабинет епископа Марика выглядел пустынно и аскетично. Словно попал в монастырскую келью.

Епископ Марик была когда-то монахиней, и, видимо, сохранила привычки тех лет. Когда они уселись, епископ сама заварила и налила чай.

— Впервые беседую с капитаном ордена наедине.

Долив и себе чашку, епископ Марик села напротив Габриэля.

Она слегка приподняла покрывало, чтобы отпить. На мелькнувшем подбородке виднелись страшные рубцы от ожогов, будто плоть когда-то расплавилась.

— Зрелище неприятное?

— Вовсе нет.

— Не стоит говорить пустые любезности. Я и сам не выношу вида своего лица, поэтому и закрываю его тканью.

То, что епископ Марик скрывает лицо из-за ожогов, было в храме общеизвестным фактом. Так же, как и ее нежелание показываться на людях. Именно поэтому она редко принимала пищу в чьей-либо компании.

Габриэль и подумать не мог, что окажется среди этих редких исключений. Он последовал ее примеру и сделал глоток. Чай оказался не горячим, а теплым, почти едва ощутимым.

— Итак, что вы хотели мне сказать?

Когда Габриэль попытался поторопить разговор, епископ Марик мягко остановила его жестом, словно призывая к терпению. Она допила чай, вновь опустила вуаль и только после этого перешла к делу.

— В общении с людьми важно сохранять выдержку.

— Прошу прощения.

— У капитана ордена, кажется, намечается радостное событие.

— У меня?

— Ха-ха. По вашему лицу видно, что вы не догадываетесь. Что ж, ходят слухи, будто вы станете партнером леди Рохансон на дебютантском балу.

— Да. Это правда.

Вот, значит, в чем была причина вызова. Габриэль кивнул. Пока он добивался приглашения на прием по случаю дня рождения кронпринца, слухи уже успели разойтись.

— В двадцать лет становиться дебютанткой…

— Леди Рохансон долгое время была болезненна. Я посчитал, что даже с опозданием ей стоит пройти этот этап теперь, когда здоровье восстановилось.

— Значит, капитан проявляет заботу о предмете своих чувств? Что ж, выходит, леди Рохансон может опереться только на вас.

Слова епископа звучали как похвала, но в них ясно читалась скрытая насмешка. Не над самим Габриэлем, а над положением Эванджелин, вынужденной полагаться лишь на него.

— У леди Рохансон нет матери, так что опереться ей не на кого. Никаких связей с другими аристократами, да и с родней по материнской линии отношения прерваны, не так ли?

И это тоже было известным слухом. Вдобавок ко всему, сам граф Рохансон под разными предлогами избегает дома, что лишь подкрепляло дурную молву об Эванджелин.

— Не ожидал, что ваше преосвященство прислушивается к ходящим слухам.

— Когда глаза слабы, обостряется слух.

Габриэль сохранял спокойствие, внимательно наблюдая за епископом Марик. Из-за покрывала невозможно было разглядеть выражение ее глаз.

— Так значит, маркиза Тотен согласилась стать ее шапероном?

То, что маркиза Тотен согласилась быть шапероном, знали лишь сами заинтересованные лица. Откуда же просочилась информация?

Доллине Фонор умела держать язык за зубами, и слуги особняка Рохансонов вряд ли проболтались. Неужели, не доверяя даже отцу Джованни, которого считали своим орудием, они усилили наблюдение? Возможно, следили за каретой из особняка? Или же, наоборот, информация утекла со стороны маркизы Тотен, где бдительность была слабее?

— Но, кажется, дело застопорилось. С тех пор как леди навестила маркизу, та не показывается на людях, верно? Она не появляется в храме и, думаю, не отвечает на ваши сообщения.

До чего же она осведомлена? Неужели ей известно даже о сделке Габриэля с маркизой Тотен? И зачем она намеренно дает это понять Габриэлю?

— А что, если я стану ее шаперон?

Габриэль от неожиданности замер. Епископ Марик сидела прямо, с безупречной осанкой. У нее не было особых привычек или манер, которые выдавали бы ее мысли, так что понять ее намерения было невозможно.

— Просто мне жаль леди Рохансон, оказавшуюся в столь непростом положении.

Голос епископа Марик звучал невероятно мягко и участливо.

— Вы не любите выходить в свет, ваше преосвященство. Я не смею обременять вас такими хлопотами.

— Я предлагаю не только из любезности. Это ведь банкет по случаю дня рождения наследного принца, будущей славы империи, а значит, храму тоже следует нанести визит, не так ли? Меня тоже пригласили, и я намерена присутствовать.

Будущая слава… Все в империи знали, что император вовсе не горит желанием передавать престол сыну и потому до сих пор держится за трон. Но у Марик был талант произносить ложь так, будто это чистейшая истина.

— Если не маркиза Тотен, то шапероном буду я.

Габриэлю показалось, что под вуалью глаза епископа сверкнули.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Габриэль прислал срочное письмо. Нет, правда срочное. Даже будучи командиром, он без колебаний поручил доставку рыцарю, вот уж размах.

Рафаэль выглядел совершенно вымотанным. Видимо, добирался на пределе сил. Хотя, если подумать, скакала все-таки лошадь. К слову, лошадь, на которой он приехал, Мелек каким-то образом уговорил так ловко, что та сама отправилась в конюшню. Странно. Он же оборотень, а с лошадьми ладит так, будто всегда имел с ними особый контакт.

— Ххх… кхе-ха…

— Сэр Рафаэль, выпейте воды.

— Спа… сибо.

Хэна подала ему кружку, и Рафаэль тут же начал пить, большими, жадными глотками. Даже удивительно, насколько это выглядело «вкусно»! Хоть сейчас снимай ролик для мукбана!

Пока Рафаэль приходил в себя, я дочитала письмо от Габриэля. После нашей прошлой неловкой разлуки я переживала, но раз он так торопился предупредить меня, значит, я ему все же небезразлична. От этого стало чуть легче. Можно было наконец перевести дух.

Прочитав, я вернула письмо Рафаэлю. Держать его у себя было тревожно, пусть лучше он сам распоряжается такими вещами.

— Епископ Марик опасный человек?

— Для прихожан она исключительно добра и внимательна. Но для вас, леди, безусловно, представляет угрозу.

Экзорцист? Значит, если она узнает о моем вселении, меня заклеймят как «одержимую» и начнут «исцелять». А это, по сути, будет самой настоящей пыткой! Нужно быть предельно осторожной. Если вскроется правда о моем вселении, мне конец! Не зря Габриэль так встревожился.

Но если судить по письму…

— И такой человек хочет быть моим шапероном?

----------

Том 1 Глава 63

— Еще ничего не решено окончательно. Есть маркиза Тотен…

— До дня рождения кронпринца осталось два дня. Думаете, за это время маркиза Тотен выйдет на связь?

Похоже, Рафаэль за всю жизнь ни разу не сталкивался с тем, что люди просто уходят в тень и исчезают без объяснений. Я решила, как человек с куда большим жизненным опытом, прояснить для него этот момент.

Позволь мне сказать, Рафаэль. Если человек «ныряет», будь то в любовных отношениях или в командной работе, он, как правило, уже не всплывает! Потому это и называют «нырнуть»!

— Или есть еще моя мать. Если противник герцогиня, епископ Марик ничего не сможет с этим поделать.

— Но вы же говорили, что порвали отношения?

— Нет! Она так только говорит! На самом деле она очень за меня переживает. Я ухвачусь за подол ее платья и буду умолять стать вашим шапероном.

Рафаэль выпалил это почти в отчаянии. Он и правда волнуется, что мне может грозить опасность. Значит, чувство долга у него все же есть. Меня это даже немного тронуло.

— И еще… кажется, за вами установили слежку.

Что? Об этом в письме не было. Неужели из-за всех этих слухов за мной уже прицепили хвост? Но я ведь почти не выхожу из дома! Как они вообще собираются за мной следить?

На эти слова Джелли, который до этого мирно щипал виноград у нас за спиной, отозвался с абсолютно безразличным видом:

— А, тот тип, что все время крутился около дома? Я уже разобрался.

Разобрался? Эй, Джелли! Ты что, тайком патрулировал округу и занимался какими-то темными геройскими делами? А я-то думала, ты только бездельничаешь, и все время тебя ругала!

— Что значит «разобрался»? Если их наблюдатель исчезнет, они заподозрят неладное еще сильнее!

Похоже, на этот раз я действительно была к нему несправедлива. Ругать его, кажется, было не за что.

Рафаэль, не сразу поняв, кто именно подал голос, вспылил, а потом смущенно уставился на Джелли.

— Леди… кстати, а это кто такой?

Они что, правда впервые видят друг друга?

— Я? Я Джелли.

— Я спрашиваю у госпожи!

Между ними словно пробежала тонкая искра напряжения. Ох, неужели Рафаэль уже увидел в нем соперника в борьбе за сердце Дейзи?! Раз уж сейчас Дейзи явно симпатизирует Рафаэлю, мне следовало встать именно на его сторону.

— Джелли… мой пес?

Ой.

Стараясь не создавать лишних точек соприкосновения с Дейзи и как можно проще объяснить наши отношения, я сама не заметила, как назвала его просто «псом». Великолепно. Теперь на меня опять будут косо смотреть за дискриминацию оборотней…

— То есть оборотень, который служит мне как пес.

Я поспешно поправилась, но осознала это уже после того, как слова вылетели. Разве это не звучит как реплика злокозненного работодателя? Рафаэль почесал ухо с выражением человека, который только что услышал нечто крайне сомнительное. Прости, прости!

Сам Джелли, похоже, вовсе не обиделся на то, что его назвали псом. Он лишь покорно махнул хвостом.

Хвостом?

Мне показалось? Сейчас же он в человеческом облике. Наверное, привиделось.

Нет, не привиделось!

У Джелли и правда появился хвост. И уши тоже. Когда уши на его голове насторожились, моя рука дернулась сама собой. Значит, и в прошлый раз я не ошиблась! Но почему они проявляются именно сейчас, если обычно он так хорошо их скрывает!

К счастью, Рафаэль, кажется, ничего не заметил, потому что был занят тем, что все еще чесал ухо. Убери это! Немедленно! Я в отчаянии сверлила Джелли глазами, и он тут же убрал и уши, и хвост.

— Ты что творишь?

— А? Это? Хозяину же нравятся такие вещи, верно?

— Нравятся? Мне?

Что за чепуха! С чего бы мне такое нравилось!

— Да. Разве не поэтому вы все время ласкаете только Фл… то есть Пудинга?

А вот оно что. Значит, он имел в виду не какие-то странные предпочтения, а просто то, что я больше люблю животных. А я-то уже напридумывала! Похоже, Джелли ревнует к Пудингу и потому постоянно подчеркивает, что я его хозяин. Но тут даже сравнивать нечего. Пудинг еще ребенок. Его, конечно, нужно больше опекать.

Я уже собиралась сделать ему замечание и сказать, чтобы он вел себя по-взрослому, но заметила взгляд Рафаэля. Он смотрел на Джелли с явным непониманием, словно не знал, с какой стороны к нему подступиться.

Неужели он все-таки заметил уши и хвост?

В отличие от предыдущего раза Рафаэль заговорил с Джелли неожиданно мягким, почти осторожным голосом.

— Э-э… кхм… вы…

— Ты меня зовешь?

— Если на вас оказывают какое-то недопустимое давление, обязательно сообщите об этом.

— Что?

Что он вообще несет! Недопустимое давление?! Он что, принимает меня за какого-то извращенного коллекционера оборотней-рабов? До появления новой строки в моем и без того длинном списке слухов тогда совсем недалеко. Как мне вообще оправдываться? Сказать «я не люблю оборотней» невозможно! Это прозвучит еще подозрительнее! Скорее решат, что я пытаюсь скрыть свои истинные вкусы, и все станет только хуже и извращеннее!

Джелли тоже, кажется, сначала опешил, но уже через мгновение расхохотался так, что едва не свалился со стула.

— Эй, да ты забавный. То есть ты предлагаешь мне пожаловаться на своего хозяина?

Не называй меня хозяином! Ты ни разу раньше так меня не называл! Не надо создавать почву для новых подозрений!

— Даже если я донесу… кто вообще сумеет с ней справиться?

Джелли, все еще посмеиваясь, продолжил собирать виноград. Иногда ему, видимо, хотелось похвастаться ловкостью, и он даже подбрасывал ягодки Пудингу, будто приглашая поймать.

Но наш гордый Пудинг поймал одну виноградину… и метнул ее обратно, прямо в лицо Джелли, с такой решительностью, будто это был не фрукт, а снаряд.

Джелли получил виноградом по носу и снова расхохотался, будто это лучшее развлечение на свете. Где же тут страдающий от несправедливой эксплуатации оборотень! По-моему, это просто безработный, который нашел себе щедрого покровителя и прекрасно себя чувствует!

Я возмущенно уставилась на Рафаэля и он тут же отвел взгляд.

— Ха-ха-ха… Конечно, это шутка. Вы же понимаете?

Нет, не понимаю! Я тут вообще-то пыталась защитить твою любовную линию с Дейзи, а ты в ответ записываешь меня в злобные эксплуататоры!

Я продолжала смотреть на него в упор, и Рафаэль заметно засуетился и начал поспешно складывать свои вещи.

— Я, на всякий случай, все-таки попробую встретиться с матерью.

Рафаэль попытался сбежать.

Куда это ты собрался!

— Не надо.

— …Что?

Даже если он вцепится ей в ноги, разве это сработает? С точки зрения здравого смысла шансов не было ни единого.

Будь я на ее месте, и если бы мой сын, порвавший с миром и ушедший в монастырь, спустя несколько лет вдруг явился с мольбой защитить его пассию и стать для нее шапероном, я бы с негодованием вышвырнула его прочь. Герцогиню, конечно, было бы жаль, но такую затею стоило бы сразу отбросить.

— Разве епископ Марик тот человек, который с готовностью согласится стать шапероном для незнакомой ей госпожи?

— Нет. Она добра, но четко знает границы. Даже если попросить, она вряд ли согласится.

Если такой человек сам предлагает свои услуги, значит, она считает меня крайне подозрительной. Если прислушаться к слухам об Эванджелин, многие из них настолько мрачны, что обычный человек вряд ли в них поверит, и тогда легко заподозрить одержимость злым духом.

— Если маркиза Тотен не появится, я приму предложение епископа Марик.

— Но епископ Марик опасна…

— Отчаянный отказ лишь сделает меня еще более подозрительной.

Вне зависимости от жанра, если кто то убегает, персонажи, подозревающие неладное, обычно хватают его и начинают разбираться. Чем сильнее скрываешься и уклоняешься, тем больше подозрений это вызывает и тем настойчивее за тебя цепляются.

Начнут копать повсюду, развернут такое расследование, что ты постоянно будешь слышать упреки в том, что мешаешь всем вокруг и вставляешь палки в колеса. Я готова поспорить на собственную прядь волос, что епископ Марик поступит именно так. Поэтому бежать не лучший выход. Гораздо разумнее идти прямо вперед.

И главное, нынешняя я уже не прежняя. Тот период, когда я ужасно играла свою роль и то и дело выдавала свое вселение, давно закончился! Я ведь учила не только этикет и танцы! Разрешите представить обновленную Эванджелин, отточенную деликатными наставлениями Доллине и воспоминаниями об Эванджелин, вдолбленными Дейзи!

Теперь я уверена, что смогу обвести вокруг пальца даже графа Рохансона! Не знаю, что на него нашло, но в день приема он вдруг предложил пообедать, и тогда стоит устроить ему небольшую проверку.

Кстати, разве в день бала не положено поститься? Какой бестактный человек. Хотя, возможно, именно поэтому он и не обращает внимания на то, стала ли его дочь злодейкой или в нее вселился кто то другой.

— Умоляю, пусть маркиза Тотен придет…

Вот же чудак. Похоже, я Рафаэлю все таки не по душе. Или же епископ Марик действительно очень страшный человек. Она ведь не станет проводить надо мной экзорцизм, колотя, например, веткой Мирового Древа? От одной этой мысли становится не по себе.

Я собиралась держаться с достоинством, но, глядя на жалкий вид Рафаэля, сама поймала себя на мысли, что лучше бы маркиза Тотен все же пришла. Впрочем, неловко требовать, чтобы она оставила больного ребенка.

Возможно, стоило просто посоветовать Рафаэлю воспользоваться случаем и помириться с матерью, с которой он порвал отношения. А Рафаэль тем временем уже смотрел на меня влажными глазами.

— Раз уж до сих пор нет вестей, значит, она не придет?

Вид совсем перепуганного Рафаэля внезапно пробудил во мне озорство.

— Заключим пари?

— Что?

Как и следовало ожидать, Рафаэль нахмурился, словно услышав глупость.

— Я ставлю на то, что маркиза Тотен придет.

Рафаэль удивленно покосился на меня. Наверное, потому, что я, казалось бы, уверенная в обратном, поставила на противоположное.

— Вы думаете, нет? Говорят, ее ребенок болен.

— Кто знает. Ситуация может измениться.

Тьфу. Вот почему новички… Разве они не знают про ставку против всех? Вся соль азарта в этом!

Конечно, на самом деле я думала иначе. Не хочу, чтобы меня били палкой, сделанной из ветки Мирового Древа! Пожалуйста, приходите!

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Уже пятый день подряд шли проливные дожди, и настал день приема по случаю дня рождения кронпринца. В полдень солнце скрылось, и лишь покрывавшие небо черные тучи извергали потоки воды. С наступлением ночи мир, поглощенный тенью этих туч, стал еще более мрачным. Ливень, стремившийся затопить землю, яростно хлестал по стеклам, словно пытаясь ворваться внутрь.

Киндер Тотен в очередной раз проверила, плотно ли закрыты окна, и задернула шторы. Обычно наполненный солнечным ароматом, особняк маркизы Тотен сегодня отдавал сыростью и запахом плесени.

Под глазами Киндер, не спавшей уже несколько ночей подряд, залегли темные круги. Веки покраснели, она снова выплакала слишком много слез.

Из за того, что целыми днями она сидела на стуле у кровати, поясницу ломило так, словно ее переломили. Но Киндер забыла о боли, когда до нее донесся слабый, едва различимый голос.

— Ма… ма…

— Райдер! Да, мама здесь.

Киндер в один миг оказалась у кровати и, поглаживая промокшие от пота волосы сына, начала тихо говорить с ним, стараясь не сорваться. Температура его тела под ладонью была пугающе высокой.

Пять дней назад, когда начались дожди, состояние Райдера резко ухудшилось. Вчера он пролежал весь день с закрытыми глазами, изнуренный жаром, и лишь под утро едва сумел прийти в себя.

С самого рождения Райдер часто болел, но такого тяжелого состояния еще не было. Слуги в доме маркиза даже украдкой заготовили траурные одежды. И лишь одна единственная душа в особняке по прежнему отказывалась принять саму мысль о том, что ребенок может умереть.

----------

Том 1 Глава 64

— Мама. Любимая мама.

— Тише, не говори больше. Тебе очень больно, да? Как же так… мой малыш. Не бойся. Мама обязательно тебя вылечит.

Райдер всем существом впитывал переполняющие его любовь и заботу. Это было чувство, когда весь мир сосредотачивался в одном единственном существе. Но времени оставалось мало, и вместо того, чтобы капризничать, следовало сначала передать маме свои слова.

— Если это станет моим концом, позвольте мне хотя бы оставить последние слово.

— Нет, нет! Райдер! Зачем ты говоришь о смерти, зачем?

В отличие от необычайно спокойного ребенка, Киндер разрыдалась, рыдая в голос. Звук дождя за окном поглотил ее вопли, отчего они казались еще отчаяннее. Сцена, где взрослая женщина отказывалась принять смерть, а ребенок смирялся с ней, выглядела так, будто их роли поменялись местами.

— Мама. Выслушайте меня.

Последняя воля. Возможно, именно из-за этих слов, даже в жару, он, не кашляя, как обычно, говорил четко и ясно, словно старик, сжигающий последнюю искру жизни перед кончиной.

Киндер не хотела верить, но каким-то внутренним чутьем осознала, что это действительно последние мгновения. Она сглотнула слезы и прильнула к ребенку поближе, чтобы он мог говорить тихо, не напрягаясь. Горячее дыхание коснулось ее уха.

— Даже если меня не станет, мама, пожалуйста, храните дом маркиза.

— Райдер?

— Пусть я и не смогу унаследовать титул маркиза, но вы должны его сохранить.

Райдер говорил о том, что будет после его смерти. Его последняя воля была не столько о его собственных желаниях, сколько о матери, которая после его ухода останется одна и, возможно, потеряет все.

После смерти и отца, и самого Райдера у матери не останется ничего, кроме дома маркиза. И его она тоже не должна потерять.

— Не доверяйте дворецкому. И няне тоже.

Киндер кивнула, показывая, что внимательно слушает. Райдер, удовлетворенно наблюдавший за ней, вдруг залился сильным кашлем.

— Простите меня за то, что оставляю вас одну.

Он сделал то, что должен был, как и подобало юному наследнику — сначала произнес нужные слова, и лишь потом позволил себе быть ребенком. Слезы хлынули потоком. Райдер разрыдался навзрыд, и только тогда начал молить и цепляться, как цепляются дети, когда им по-настоящему страшно.

— Я… я правда хотел быть похожим на отца.

— Райдер…

Мальчик мечтал стать похожим на отца, которого почти не помнил. Он хотел быть таким же, каким был тот мужчина, которого так любили и так горько оплакивали в доме маркиза.

— Я хотел стать достойным главой.

— Нет, Райдер. Ты справился лучше кого бы то ни было. На свете нет другого такого замечательного ребенка, как ты.

Райдер был умным мальчиком и хорошо знал, что лишь один человек на свете может так о нем думать.

— Я тоже ненавижу это… это проклятие. Я ведь не просил об этом.

— Это не проклятие! Совсем нет! Кто посмел сказать такое? Мама с ним разберется!

— Мама, вы ведь любите меня?

— Конечно! Больше всего на свете!

Люблю. Мой мальчик. Любимый Райдер. Киндер продолжала говорить, пока в какой-то момент ответа уже не последовало. Не было слышно даже всхлипов. Может, плач заглушил шум дождя?

— Райдер? Мой мальчик?

Его дыхание, еще недавно неровное и прерывистое, наконец успокоилось и затихло. Киндер стояла без движения, глядя на Райдера, и в ее глазах померк свет. Мальчик погрузился в глубокий сон, тело обмякло, зрачки распахнулись. Она мягко провела рукой по его векам, закрывая их. Под ее пальцами кожа была холодной, жар, казалось, полностью спал. Осторожно убрав следы слез, Киндер плотно укутала ребенка одеялом, чтобы он не замерз.

— Он просто уснул…?

Пальцы дрожали. При виде неподвижного ребенка голова пошла кругом. Киндер хотелось закричать и разрыдаться прямо сейчас, но чувство реальности странным образом отсутствовало, и она не могла даже заплакать.

Нет. Какая реальность. Это всего лишь отвратительный кошмар.

Шлеп.

Киндер ударила себя по щеке. Так сильно, что во рту появился привкус крови.

— Почему больно?

Это было странно. Сон настолько ясный. Райдер просто спит и скоро проснется. За застывшей Киндер снаружи бушевала гроза.

В конце концов, конец настиг у самых дверей. Райдер испустил дух в самый разгар дождей, когда солнце скрылось с небес.

— Боже, разве мой ребенок не заслуживал жалости?

Не потому ли Ты скрывался за дождевыми тучами вплоть до дня его смерти? До самого конца жизни Райдера Солнечный Бог отворачивался от него.

Киндер то гладила ребенка, отказываясь принять происходящее, то разражалась рыданиями, глядя на его безжизненное тело, то издавала пустой, бессмысленный смешок. Да. Вместо того чтобы взывать к Богу, который не слышит, нужно найти кого то другого. Раз Бог отверг его, придется искать иное существо. И она прекрасно знала, к кому идти.

— Нужно найти леди Рохансон.

Эванджелин Рохансон. Да, тот белый демон сказал, что если попросить ее об исполнении желания, она сможет воскресить ребенка. Взамен, правда, придется отдать чью-то жизнь… Но подойдет ли для этого ее собственная?

«Если понадобится моя жизнь — я отдам ее без колебаний, но что, если потребуется жизнь другого человека?»

Однако времени на раздумья почти не оставалось. Разве Киндер уже не совершила однажды неправильный выбор, о котором сейчас так горько сожалеет? Когда белый демон сделал свое предложение, ей следовало без колебаний принять его руку.

Киндер стерла с лица искаженную гримасу и надела маску спокойствия.

Да. Как раз сегодня должен был состояться прием во дворце. Разве она не обещала стать шапероном леди Рохансон? Так что нет ничего странного в том, чтобы отправиться к леди сейчас. До начала приема кронпринца еще достаточно времени. Так что нужно встретиться с леди Эванджелин пораньше и попросить о помощи. Раз она была ее шапероном, та, возможно, уделит ей немного, совсем немного времени?

— Есть кто-нибудь снаружи?

— Да, госпожа.

Голос у нее вышел надломленным. Дверь почти беззвучно приоткрылась, и в комнату вошла служанка, неся таз с водой и полотенце. Судя по всему, она только что отжимала влажные компрессы. На подоле ее одежды еще темнели следы дождя, будто ей пришлось идти сюда под проливным ливнем.

— У Райдера наконец спал жар.

Ложь далась неожиданно легко. Ведь Райдер обязательно воскреснет, а значит, нельзя допустить, чтобы по дому поползли слухи о его смерти. И без того ее имя будет втоптано в грязь. С ней начнут обращаться как с чудовищем, как когда-то с леди Рохансон.

— Правда? Какое облегчение.

Горничная бросила взгляд на юного господина. Его лицо и впрямь выглядело спокойным, таким, каким его описывала госпожа, а сам он крепко спал. Несмотря на неистовую погоду, ее старания, бесконечные походы за свежими компрессами, не оказались напрасными. Это казалось почти чудом.

— А где няня? Почему ты здесь? Кажется, раньше я тебя не видела.

— Ах, меня зовут Уэзер. Я уже четыре года служу в этом доме, но все время работаю в прачечной, так что неудивительно, что госпожа меня не знает.

— Прости. Я решила, что ты новенькая.

Услышав извинения, Уэзер замахала руками, смутившись. Разве часто аристократка станет просить прощения у простой прачки?

— Да что вы, госпожа! Няня просто ненадолго отлучилась. Сказала, что пойдет подготовить комнаты для молодого господина, который скоро прибудет.

— Молодого господина? Который скоро приедет… Няня так его называет? Не по имени, не «Диас», а именно «молодой господин»?

— Ну… да. Да.

Когда измотанная до предела Киндер вдруг ощутила, как внутри поднимается холодная волна гнева, Уэзер заметно задрожала, решив, что сказала что-то лишнее.

Под «молодым господином» имелся в виду вовсе не Райдер, а Диас, брат маркиза. Киндер знала, что няня присматривала за братьями еще с детства. Если она вырастила их собственными руками, разве не естественно, что и теперь она называет их так же, как прежде, не делая различий?

— Понятно. Пока мой ребенок умирает в болезни, она пошла позаботиться об удобствах Диаса.

Уэзер наконец осознала, в чем была ее ошибка.

«Ой. Я же выдала местонахождение няни».

— Уэзер.

— Д-да!

— Мне нужно на время встретиться с леди Рохансон. Я ведь ее шаперон. Так что придется отлучиться.

Киндер очень сильно сжала плечи горничной. Уэзер едва не вскрикнула от боли, но не посмела и заерзала на месте.

— Пока меня не будет, ты присмотри за ним. Ребенок крепко спит, так что ни в коем случае не буди его и не подходи близко. Если кто-то попытается войти в комнату или будет шуметь, предупреди, что я вернусь и сама с ним разберусь. Даже если придут няня или Диас — никого не впускай.

— Я?

— Если справишься, исполню любое твое желание. Пожалуйста. Мне больше не на кого положиться.

— Да! Я постараюсь изо всех сил!

Уэзер, крепко сжимая мокрое полотенце, решительно кивнула. Она сжала его так сильно, что с ткани закапала вода.

Киндер, доверив горячо любимого сына горничной, которую видела впервые, покинула комнату. До начала приема оставалось всего два часа. Она всем сердцем рвалась немедленно мчаться в особняк Рохансонов, но, чтобы выглядеть как обычно, созвала горничных и велела им быстро подготовить ее к выходу.

— Волосы просто соберите наверх. Лицо загрунтуйте плотно, чтобы косметика не смылась под дождем. Украшения… принесите мою свадебную шкатулку.

Горничные засуетились, выполняя приказы Киндер. По сравнению с тем, как обычно она готовилась к выходу полдня, сейчас указания были слишком скупы, и ее наряд выглядел скромнее обычного.

Одна из горничных, вспомнив обычную безупречную маркизу, спросила:

— Госпожа. Разве не будет слишком скромно для приема во дворце?

— Я устала, ухаживая за Райдером, поэтому лучше сделать все поскромнее. Или ты хочешь, чтобы я разукрасилась, пока мой сын болен?

Обычно мягкая маркиза сегодня была резка. Всему виной бедный Райдер. Горничная мысленно взвалила вину на молодого господина. Остальные служанки, у которых и десятка ртов не хватило бы, чтобы высказаться, кроме той, что осмелилась заговорить, быстро сориентировались и замолчали, бросая на говорившую неодобрительные взгляды.

Глубоко вздохнув, Киндер, словно приняв твердое решение, продолжила решительным голосом:

— Ничего. Ведь главная героиня сегодня — не я.

----------

Том 1 Глава 65

Если она сможет стоять рядом с Эванджелин Рохансон, то ей было все равно, будет ли она одета роскошно или выглядеть как нищенка.

Быстро закончив подготовку, Киндер поспешно спустилась по лестнице. В холле дворецкий уже распорядился подготовить карету.

— Госпожа.

Киндер пристально посмотрела на дворецкого, всю жизнь верно служившего дому маркиза Тотена. После смерти мужа он всегда относился к ней с почтением. За это она была благодарна и глубоко ему доверяла.

Обидно было с опозданием осознать, что преданность дворецкого не распространялась на ее ребенка. Если бы леди Рохансон не указала ей на это, а сын не предостерег, Киндер, вероятно, так бы и не заметила этого до конца жизни.

В голове Киндер не переставала звучать фраза Эванджелин. Те слова о демоне, который может воскресить. Они казались единственной ниточкой надежды. Даже если Райдер действительно умер, оставалась надежда, что его можно вернуть к жизни.

— Когда, говорили, приедет Диас?

— Как я слышал, сегодня вечером. Возможно, он прибудет и раньше.

Дворецкий, произносивший эти слова, казался почему-то довольным.

Да, конечно, он доволен. Киндер стиснула зубы. Визит человека, который обычно и не считал нужным здесь появляться, был выбран с поразительной точностью. Скорее всего, дворецкий тайком подал ему знак. Решил, что при таком тяжелом состоянии Райдера исход предрешен? Он, похоже, понимал ситуацию куда лучше самой Киндер. А может, у него просто было слишком хорошее чутье.

Если станет известно о смерти Райдера, титул следующего маркиза перейдет к Диасу, кровному родственнику ее мужа. У самой Киндер, носившей фамилию Тотен, но не связанной с родом кровными узами, не было никаких прав на наследование. В таком случае она не смогла бы исполнить даже последнюю волю Райдера. Этого Киндер не допустила бы ни при каких обстоятельствах.

— Вы ведь сразу направитесь во дворец, госпожа? Я предупрежу кучера.

Киндер, задумчиво глядящая на карету, вместо ответа велела подготовить для нее лошадь.

— Я поеду в особняк Рохансонов. Приготовь мне одну лошадь.

— Госпожа, но при таком дожде… разве не лучше ехать в карете?

— Дворецкий, с каких пор ты позволяешь себе вмешиваться в мои решения? Я заеду в особняк Рохансонов и возьму там карету. Этого достаточно.

Возможно, потому что теперь она знала всю правду, ее слова утратили прежнюю мягкость. Киндер говорила резко, почти не сдерживаясь. Не тратя времени на извинения, она взобралась на лошадь, которую поспешно подвел слуга.

Ей необходимо было поговорить с Эванджелин. Во дворце слишком много глаз и ушей, а карета дома графов Рохансонов подходила для этого куда лучше. Конечно, оставалась вероятность, что Эванджелин уже выехала или вовсе откажется взять Киндер с собой.

— Ох…

Дворецкий тяжело вздохнул, понимая, что остановить ее не сможет. Киндер натянула капюшон плаща, вскочила в седло и пришпорила лошадь, исчезая под завесой дождя.

«Сможете ли вы, маркиза, отвернуться от столь любимой вами Рахель и обратиться к демону? А если платой потребуют не маркизский дом, а человеческую жизнь? И что, если это будет жизнь совершенно невинного человека?»

Голос леди Рохансон все еще звучал в ее ушах ярко и ясно. Демон. Демон… Теперь, наконец, Киндер могла дать ей ответ.

Те прошлые дни, полные сомнений, были теперь поводом для сожаления. Киндер погоняла лошадь. Та поскользнулась на мокрой дороге, едва не устроив серьезное падение, но она не обратила на это внимания. Мокрые щеки были влажные от дождя, а не от слез. Киндер еще больше прибавила скорости. Скорее, скорее туда, где находится демон.

После того как Киндер ускакала на лошади, оставшиеся слуги, пораженные необычным поведением маркизы, перешептывались, передавая друг другу слова.

— Почему госпожа так спешно уехала?

— Она же обещала стать шапероном для леди Рохансон.

— Значит, она поехала исполнять обязанности шаперона, пока молодой господин Райдер болен? Да еще и верхом, что она почти никогда не делает?

— Неужели леди Рохансон настолько страшный человек?

Дворецкий вместо того, чтобы урезонить слуг, занялся подбором слов для донесения скоро прибывающему высокому гостю. Это было куда более важным делом.

Некоторое время спустя к особняку маркиза подъехала другая карета.

— Ха, милый дом. Давно не виделись! Как же я рад!

Вышедший из кареты мужчина расправил грудь и с наслаждением вдохнул знакомый воздух. Это был Диас, младший брат покойного маркиза. Может, из-за дождя? Даже запахи сырости и тления, витающие в доме маркиза, казались ему сейчас на удивление свежими.

— Что такое? Вы все вышли меня встречать? Ох, и зачем столько приготовлений?

На самом деле, люди вышли провожать маркизу, но дворецкий, не раскрывая правды, лишь поправил его.

— Добро пожаловать, молодой господин. Вы прибыли раньше ожидаемого.

— Да, ну. Хотелось поскорее увидеть лицо невестки. А она там, в карете? Тогда почему не вышла поприветствовать?

Диас покосился на карету, стоявшую перед особняком.

— Нет, госпожа уехала верхом.

— Да ты издеваешься! Вот же путаница!

Диас пнул колесо кареты, и плохо закрепленное колесо заскрипело.

— Что это? Почему она такая старая?

— Не могу знать.

Диас, слегка смутившись, прокашлялся и сменил тему.

— Надеюсь, невестка хорошо проведет время на приеме. Ведь это, возможно, ее последний бал? Когда я стану маркизом Тотеном, у нее не будет оснований посещать такие мероприятия. Надеюсь, она не собирается выйти за меня замуж, чтобы сохранить положение? Фу.

Наблюдая за Диасом, который уже вел себя как хозяин поместья, Лак пересмотрел свой выбор. Но кости уже были брошены. Теперь он мог лишь молиться, чтобы выпало большее число.

— Идет дождь, так что прошу вас войти внутрь. Сион, должно быть, уже приготовила для вас комнату.

— Давно не видел няню.

Лак проводил Диаса внутрь. Тот, расхаживавший так важно, будто вернулся в собственный дом, вдруг остановился.

— Кстати, а где он? Невестка взяла его с собой?

«Он», о котором говорил Диас, был, конечно же, Райдер.

— Нет. Господин Райдер болен и лежит в своей комнате. Раз госпожа поехала на прием, должно быть, после нескольких дней болезни его состояние значительно улучшилось.

Дворецкий, не подозревавший о смерти ребенка, пытался выстроить собственные догадки. Если состояние действительно пошло на поправку, то вполне естественно, что любящая мать могла ненадолго оставить сына. Для человека, не знавшего, что маркиза выдала смерть Райдера за обычный сон, такое умозаключение выглядело логичным и не вызывало сомнений.

— Тьфу, если уж собирался подохнуть, так побыстрее бы. Живучий, зараза.

Диас цыкнул языком и скривил губы в язвительной усмешке. Лак полностью разделял это настроение. О Райдере давно говорили, что он не доживет и до пяти лет, однако ребенок перешагнул этот возраст и упрямо продолжал жить. Его существование, тонкое и хрупкое, словно натянутая нить, никак не желало оборваться.

К тому же внезапно возник тревожный прецедент. Появился кто-то, сумевший избавиться от проклятия. В иных обстоятельствах Лак без особых волнений дождался бы естественной смерти ребенка, но теперь ситуация изменилась. Его нетерпение усилилось после появления Эванджелин.

Он опасался, что она действительно способна улучшить состояние Райдера. Допустить подобное было невозможно.

Проклятый ребенок не должен был занять место маркиза.

Погруженного в эти размышления Лака поддержал голос постороннего. Разумеется, это был простоватый Диас.

— Вот как? Дядя приехал, а он даже не выходит поздороваться? Ну что ж, если болен, можно и понять. Мы давно не виделись, может, я сам к нему загляну?

Диас с лукавой усмешкой направился вверх по лестнице. Он выглядел подозрительно довольным, и дворецкому в этот момент он напомнил ребенка, который с затаенным восторгом собирается швырнуть камень в ничего не подозревающую лягушку.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— ……

— ……

Вот уж действительно. Такую гнетущую паузу можно было бы нарочно разыграть посреди совместного ужина отца и дочери, когда в тишине слышен лишь размеренный стук столовых приборов.

Мы сидели за одним столом потому, что граф заявил, будто перед балом ему необходимо поговорить со мной о чем то важном. Я выкроила это время из плотной подготовки к дебюту, а в итоге получила лишь удушающую тишину, от которой едва не подавилась.

Даже моему, еще только привыкающему к правилам этикета, взгляду было очевидно, что манеры графа за столом безупречны. Неудивительно, что мать Эванджелин в свое время сдалась без особого сопротивления. Впрочем, одними манерами все не исчерпывается.

Не заметив, как испортилось настроение, я напрочь забыла все наставления Доллине и принялась с раздражением ковырять стейк вилкой. Мясо с кровью сочилось соком и расплывалось по белоснежному фарфору. От этого зрелища аппетит окончательно пропал. Я предпочитала хорошо прожаренное, а сейчас вкус будто исчез вовсе, и я лишь механически терзала мясо, так и не притрагиваясь к еде.

Свое недовольство я и не пыталась скрывать, поэтому граф в конце концов отложил приборы. Что, неловко видеть, как у вашей дочери манеры далеки от изысканных? А вы думали, мне сейчас удобно?

Больше всех, разумеется, перепугалась прислуга кухни, когда им внезапно сообщили, что ужин подадут в столовой. Слуга, приносивший блюда, так дрожал, что, встретившись со мной взглядом, едва не опрокинул бокал с вином. Сегодня я особенно внимательно следила за перепуганной прислугой, опасаясь неприятностей, поэтому успела ловко подхватить бокал и поставить его на место. Ни капли не пролилось.

— Будьте осторожнее.

— Д да. Простите, простите.

После этого подавать блюда доверили Юльме, которого буквально вытолкнули вперед. Я слышала, что еще в приюте Дейзи он часто готовил, а теперь работал на кухне и здесь. Меня удивило, почему помощника вдруг заставили обслуживать стол, но, как выяснилось, его просто сочли наименее вероятным кандидатом на обморок от страха.

«Юльма, только ты не будешь дрожать перед госпожой!».

«Надежда кухни! Вперед!»

«Мы так рады, что ты с нами».

«Леди же не убьет за ошибку, чего вы все так трясетесь?»

«Да у тебя вообще из чего сердце сделано?»

Сплетничали они слишком громко. Мне пришлось притворяться, что я ничего не слышу, и это стоило немалых усилий. Я искоса посмотрела на графа: он также продолжал ужинать с невозмутимым видом, делая вид, что не замечает происходящего. Видеть, но делать вид, что не видишь, — высшее искусство в аристократических кругах.

Юльма, закончив подачу, склонил голову. Кажется, давно его не видела. Что и говорить, раз у меня не было причин бывать в столовой. Все же, раз это ребенок, спасенный мной, хотелось поинтересоваться, как у него дела.

— Похоже, ты неплохо держишься.

— Да. Это благодаря вам, госпожа.

----------

Том 1 Глава 66

Все же, раз уж здесь Юльма, хоть не приходится видеть, как другие слуги в слезах молят о прощении и бьются головой об пол, разбив тарелку.

— Вам не понравилось?

Юльма, покосившись на изуродованный мной стейк, спросил. Ой, я же привередничаю прямо перед поваром!

— Мне не нравится, когда из мяса течет кровь.

— Простите?..

— А что? Ты думал, мне такое по вкусу?

Что, разве есть правило, что злодейка обязательно должна есть мясо, с которого капает кровь?

— Нет. Я обязательно сообщу шеф-повару о ваших предпочтениях.

Передай, пожалуйста, и желательно поскорее, потому что у них тут все мясо почему-то неизменно подают почти сырым, и в итоге Канна или Джелли доедают за меня, а я делаю вид, будто все прекрасно. Если подумать, мне стоило давно потребовать готовить иначе, но привычка жить «по-скромному» и молча есть то, что дают, упрямо тянулась за мной и в этом мире.

— Может, будете чаще спускаться и ужинать здесь?

Он что, серьезно? Он просто не видел, во что превращается весь дом, когда в столовой появляется Эванджелина. Если бы видел, как люди, даже с осколком стекла в ладони, падают на колени и просят не убивать их, он бы такого не предлагал. Кстати, тогда служанку нормально пролечили святой водой и перевели в другой участок, но воспоминание все равно было слишком выразительным.

И ты предлагаешь мне видеть такое каждый день?

— Вам же будет неудобно.

— Зато они привыкнут. Как вообще может быть, что повар до сих пор не знает вкусы госпожи?

— Я подумаю над этим.

Юльма, переполненный профессиональным рвением, что то недовольно пробурчал себе под нос. Впрочем, сердиться на повара у меня не получалось. Скорее всего, он и не знал о моих вкусах именно потому, что я вселилась. Настоящая Эванджелин, будучи злодейкой, вполне могла предпочитать мясо с кровью. А раз я ела вместе со всеми и тарелки всегда возвращались пустыми, он, вероятно, решил, что угадал мои предпочтения.

Я кое как поддержала Юльму, отпустила его, и лишь после этого граф, который все это время внимательно за мной наблюдал, наконец разомкнул тяжелые уста.

— Как и говорил Флокс, ты стала выглядеть сносно.

Вот уж формулировка.

— Стала похожа на человека.

Так вот что он имел в виду. Похоже, по его мнению, Эванджелин наконец сбросила звериную маску. Интересно, насколько же она буйствовала до моего вселения? Я и сейчас веду себя довольно дерзко, а граф уже считает, что я стала человеком.

Выходит, достаточно было поймать чуть не опрокинутый бокал и обменяться парой слов с прислугой, чтобы он сделал такие выводы? Даже страшно представить, каким скверным был мой прежний характер. Неудивительно, что мое вселение так часто раскрывали.

— Если сегодня пойдешь на прием, прошу, веди себя прилично. Будет достаточно, если будешь вести себя так же, как сейчас.

Наконец он перешел к сути. Оказалось, это всего лишь предупреждение насчет сегодняшнего приема в честь дня рождения кронпринца. Поразительно. После столь долгой разлуки с дочерью первое, что он считает нужным сказать, сводится к требованию вести себя прилично.

— Раз уж вы впервые за долгое время видите дочь, разве не стоит сначала поинтересоваться, как у нее дела?

Вот из за такого отца Эванджелин и свернула не туда, постепенно превратившись в злодейку века. Даже мне, человеку куда более сдержанному, от этих слов захотелось устроить скандал. Похоже, графа уже не спасти даже в жанре раскаяния семьи. Если и искать подобную историю, то явно по материнской линии.

— Да… — граф отвел взгляд, будто сдаваясь на полшага. — И правда. Сколько времени прошло?

— Наверное, это наша первая встреча после моих похорон.

Значит, ровно два месяца? Ты бросал ребенка на два месяца? Хотя, если подумать о возрасте Эванджелин, ребенком ее уже не назовешь. Тогда исправлюсь: дочь. Ты бросал дочь на два месяца? И после этого ты еще смеешь называться ее отцом?

— Да. Давно не виделись.

Граф, видимо, поняв, что я не отступлю так легко, отвел взгляд, делая вид, что уступает. В общем, не нравится он мне.

— Вы позвали меня только ради этого? Еще и ужин вместе устроили, как будто это не пустая трата времени.

Канна чуть не расплакалась, когда узнала, что мне придется есть с графом, а Миса вообще хваталась за голову и твердил, что перед балом нормальные люди не устраивают тяжелых трапез и предпочитают хотя бы символический пост.

— Нет. Есть кое-что поважнее.

Граф сделал паузу, будто нарочно выдерживал эффектную сцену. Хотелось лишь одного, чтобы он уже перешел к делу и перестал тянуть.

— Герцог Хосакин будет присутствовать на приеме.

Герцог Хосакин. Что ж, отношения между тестем и зятем, по всей видимости, и правда были примечательными. Раз уж именно он стал причиной разрыва с дочерью, ожидать между ними тепла было бы наивно.

— Постарайся наладить с ним отношения.

Что? Сам все разрушил, а теперь хочет, чтобы я разгребала последствия? Очень удобно. Убирай за собой сам! И все же… это что, внезапный заход в жанр семейного раскаяния? Слишком поздно! Эванджелин уже давно не ребенок.

— Сейчас? И ради чего?

Начинать историю о заботе об отцовстве на этом этапе бессмысленно. Тут разве что возвращаться назад во времени.

— Говорят, здоровье у него неважное. По слухам, его конец уже близок.

Вот уж слухи. Если верить им, то и я сама злобный демон, который шьет платья из человеческой кожи. Почему то я была уверена, что герцог окажется вовсе не дряхлым стариком, а бодрым и вполне живым человеком.

— С возрастом люди становятся сентиментальными. До такой степени, что начинают тосковать по умершей дочери. А ты как две капли воды похожа на Амаранс, так что, увидев тебя, он наверняка растрогается.

Амаранс? Имя показалось знакомым, но я не сразу поняла, откуда.

— Амаранс была матерью Эванджелин. То есть твоей матерью.

Граф, видимо вспомнив о моей амнезии, добавил это пояснение. Теперь ясно. Да, имя и правда где то уже всплывало. Если вспомнить портреты, которые я видела раньше, сходство было очевидным. Правда, мать Эванджелин выглядела куда мягче. По ощущению она напоминала теплый и добрый образ героини вроде Канны.

— Пусть не титул, но право на наследство у тебя тоже есть.

Наконец он произнес главное. Иными словами, скоро начнется дележ имущества, а он хочет, чтобы я пошла, растрогала старика и вытянула из ситуации хоть какую то выгоду.

Потрясающе. Настоящий отец злодейки!

Я мысленно освистала его, но тут же меня осенило. А что, если это тоже часть событий? Вероятно, в оригинале Эванджелин получала точно такое же распоряжение.

Значит, она сближается с герцогом? Тот, зная о ее темном прошлом, вместо того чтобы признать внучкой, усыновляет другого человека ради наследства. И этим человеком становится Канна! Пусть не внешностью, но своей атмосферой она куда ближе к Амаранс.

Наша Канне ничуть не хуже, но для героини любовного романа ее происхождение довольно бедное, а герцог, удочерив ее, идеально это исправляет! Заодно можно как следует отомстить злодейке! Разве не идеальный эпизод для удовлетворения?

Мне вдруг стало немного интересно. Пока я раздумывала, граф добавил гирю на чашу весов.

— Если мое предложение тебя неинтересно, можешь считать это сделкой со мной. Есть что-то, чего ты хочешь?

— Сделка…

Я задумалась. Чего бы попросить? В материальном плане мне почти ничего не требовалось. Деньги, оставленные матерью Эванджелин, у меня уже были. Если говорить откровенно, больше всего мне хотелось спокойного будущего без казни, но вряд ли граф способен был это гарантировать. Скорее уж в день казни злодейки он попытается спастись бегством в одиночку, а затем все равно окажется схваченным и осужденным.

Мне ничего не нужно, и все же идти к герцогу с пустыми руками тоже нельзя. Разумеется, я не собиралась ни получать наследство, ни тем более передавать его графу.

— Надеюсь, это будет в пределах моих возможностей.

Граф тут же добавил это условие, явно ожидая, что я попрошу чего то чрезмерного. Видимо, он сомневался в моей рассудительности. Впрочем, я понимала, откуда это недоверие. Похоже, у Эванджелин и раньше возникали с ним проблемы.

Что же попросить… Что именно…

И тут, глядя на графа, я вспомнила одну вещь, которая давно не давала мне покоя.

Дневник!

Каждый раз, отправляя письма с вырванными страницами, где мать Эванджелин резко высказывалась о графе, я замечала, как он заметно худел. Если она вела дневник, то вряд ли ограничилась одним. Однако в особняке, сколько ни искали, больше ничего не нашли. Возможно, остальные записи хранились в родовом поместье.

К тому же в другом дневнике могла оказаться еще какая нибудь магическая схема, подобная кругу призыва духов.

В памяти всплыли слова Габриэля о том, что присутствие леди искажает влияние картины, делая его неустойчивым. Пусть у меня официально признанная нулевая способность к общению и взаимодействию, это ведь не значит, что существуют только круги призыва элементалей. Другие схемы тоже могли быть.

— Я хотела бы навестить родовое поместье.

— Поместье?

Граф слегка нахмурился и тут же уточнил сроки. После сегодняшнего бала меня ожидала череда светских мероприятий, так что, вероятно, сделать это получится не раньше чем через месяц или два.

— Через месяц, а если потребуется подготовка, то через два, думаю, будет хорошо.

— Хорошо. Я дам соответствующие распоряжения.

Услышав это, граф кивнул, затем погрузился в раздумья и пробормотал что-то себе под нос.

— А в поместье есть комната для Эванджелин?

Чего? Что это за слова? Почему для Эванджелин не должно быть комнаты? Неужели у нее есть какая-то тайна рождения? Хотя, судя по сходству с матерью, вряд ли. Может, ее там обижали?

— Почему у меня не должно быть комнаты?

Если там действительно плохо обращались, я с графом не церемонюсь.

— Ты, наверное, не помнишь, но Амаранс не любила уезжать в поместье, поэтому всегда оставалась с Эванджелин в столице. В поместье ездил только я.

На этот раз граф тоже, учтя мою амнезию, дал пояснение. Ага. Просто она не любила загородную жизнь. Бывает, да-да.

— Я распоряжусь подготовить комнату. Месяца-двух должно хватить.

Если уж на то пошло, хотелось бы уютный интерьер в деревянных тонах… Но, потребовав этого, я создам проблемы не графу, а слугам, так что лучше промолчу.

— И это все, что ты от меня хочешь?

— Конечно нет. Если понадобится что-то еще, я напишу.

Пусть он считает, что мои амбиции поутихли. Ничего подобного. Они никуда не делись. Я просто терпеливо жду подходящего момента.

— Как знаешь. Только больше не присылай эти отвратительные проклятия.

Хм! А вот и буду! Это мое законное право!

— Почему же? Это трогательное признание в любви, оставленное мамой. Я отправляла только те места, где она обращается к вам. Раз уж она сама не может прийти, приходится слать письма. Или вы предпочли бы, чтобы она и вправду навестила вас лично?

Я сделала глоток чая, поданного к десерту, и граф вздрогнул, словно его пробрал холод. Боится, что явится призрак? Что ж, по заслугам.

— Весьма заботливо для той, что даже имени Амаранс не знала.

— Это вполне естественно. У меня ведь амнезия.

----------

Том 1 Глава 67

К тому же дневник ведется от первого лица, а значит, имена там не фигурируют. Мама Эванджелин вряд ли писала на обложке собственное имя.

— Ты и дальше собираешься так себя вести?

— Не беспокойтесь, отец. В императорском дворце я буду смирной и сдержанной, как вы и просили.

Граф явно хотел что то добавить, но после этих слов лишь плотно сомкнул губы.

— Вам тоже стоит проявлять осторожность. Все таки вам следует демонстрировать хотя бы внешнюю заботу об ослабленной дочери, потерявшей память. Разве не так?

На мой взгляд, именно граф был куда большей проблемой. Он совершенно не интересовался собственной дочерью, поэтому даже тогда, когда поползли странные слухи, предпочел ничего не предпринимать. В результате люди начали болтать еще больше, доходя до абсурда и поговаривая, будто даже родной отец отрекся от злодейки.

Похоже, я задела его за живое, потому что он промолчал.

— Что ж, я пойду.

Разговор был исчерпан, да и Миса просила вернуться пораньше, ведь подготовка к балу не терпела отлагательств. Я развернулась и ушла.

И тут же об этом пожалела, едва переступив порог.

— Вы опоздали!

Миса ждала меня, сверкая глазами.

Меня схватили сразу же, как только я вошла, и подвергли тотальной обработке с головы до ног. Иного определения этому не находилось. Впервые с момента моего вселения в Эванджелин меня так основательно привели в порядок.

Даже с главным героем, Габриэлем, наше общение ограничивалось лишь рукопожатием и поцелуем тыльной стороны ладони, а здесь… Я даже не знала, сколько благовоний в меня втерли во время массажа, но теперь от меня исходил густой, сладкий цветочный аромат, от которого кружилась голова.

Макияж и укладку под внимательным надзором Мисы завершали Дейзи и Хэна, буквально не отпуская меня ни на шаг. У Канны руки оказались недостаточно ловкими, поэтому Миса без колебаний отправила ее в сторону, и та уселась в углу, взяв на себя роль молчаливой стражи.

На волосы нанесли золотую и серебряную пудру, после чего локоны аккуратно зафиксировали. Самое удивительное заключалось в том, что они не сбились и не слиплись, а, напротив, рассыпались мягкими, шелковистыми прядями при малейшем движении. Вот оно, мастерство настоящего виртуоза!

Платье тоже подверглось доработке. Я была уверена, что в прошлый раз оно уже окончательно готово, однако после примерки Миса решила, что есть детали, требующие исправления. По ее словам, это был уже самый окончательный из окончательных вариантов.

Тонкую работу сразу и не заметишь, но некоторые изменения бросались в глаза мгновенно. На платье появились рубины насыщенного красного цвета, ограненные в форме цветов. Раньше дебютантки держали в руках букеты, но в последние годы мода упростилась, и цветочные украшения стали крепить прямо к корсажу или в прическу.

– Сейчас особенно ценятся живые цветы, – пояснила Миса.

Правда, такие украшения быстро вянут, поэтому для их замены обычно берут с собой отдельную горничную.

– Живые цветы, разумеется, тоже подошли бы вам, леди, но вы отличаетесь от других юных леди. Вы более… зрелая, – добавила она с осторожной улыбкой.

Под этой «зрелостью» Миса имела в виду мой возраст. Обычно на дебютантский бал выходят в шестнадцать лет, а Эванджелин была старше на целых четыре года. Ощущение было таким, словно старшекурсницу с дипломной работой поставили рядом с первокурсницами. В таком случае украшать себя так же, как они, было бы ошибкой.

К счастью, рубины в форме цветов подходили Эванджелин куда лучше живых растений. Их глубокий алый оттенок перекликался с цветом ее глаз, создавая гармоничный образ. Пока я разглядывала камни и осторожно касалась их пальцами, Миса хитро улыбнулась и заговорщически подмигнула.

– И, кстати, о драгоценностях. Их подготовил не я, а сэр Габриэль.

Габриель?.. И вдруг рубины показались тяжелее, чем секунду назад. Вот зачем он так делает? Я же его буквально держу в режиме «правильной дистанции», а он все равно умудряется подсовывать жесты, от которых становится неловко!

Когда на руки надели белые кружевные перчатки, подготовка, наконец, завершилась. Я удивилась, что ткань такая теплая, и тут Канна, краснея, призналась:

– На улице дождь, – застенчиво добавила она, заметив мое удивление. – Вдруг вы замерзнете и простудитесь, леди, что тогда делать?

– Леди простудится? – переспросила Миса.

– Да! Ведь наша леди болезненная.

– Ах… Вы так сильно заботитесь о леди, мисс Канна, – с восхищением произнесла Миса.

Канна расправила плечи, довольная, как ребенок, которого похвалили при взрослых. И меня почему-то накрыло странным, мягким теплом, будто внутри действительно выглянуло солнце, несмотря на ливень за окнами. Я с усилием подавила улыбку и просто сказала:

– Спасибо.

– Не за что, леди! Вы правда прекрасно выглядите!

Как и говорила Канна, в таком виде я выглядела по-настоящему ошеломляюще. Волнистые волосы сияли, словно рассыпанный серебряный песок, а на губах и щеках появился живой, непривычно яркий румянец, из-за чего я напоминала ожившую фарфоровую куклу. Именно так и должно быть. Чтобы стать злодейкой из романа, необходимо обладать внешностью, способной очаровать героиню и свести с ума главного героя.

Подготовка была завершена. Миса окинула меня последним взглядом и с явным удовлетворением закрыла глаза. И это было вовсе не образное выражение, потому что в следующий миг она пошатнулась.

— Теперь у меня не осталось невыполненных желаний…

— Что? Леди Артемисия, очнитесь!

Дейзи едва успела подхватить оседающую Мису. Я с тревогой присмотрелась, решив, что она потеряла сознание, и тут же услышала тихое, прерывистое сопение.

— Похоже, она уснула от усталости.

Трудно даже представить, до какого изнеможения нужно дойти, чтобы заснуть прямо на ходу. Платье было срочным заказом, и, должно быть, Миса почти не спала все это время, так что ее состояние не вызывало удивления. Нужно будет непременно назначить ей щедрую премию.

— Так оставлять ее нельзя, Мису нужно отнести в комнату.

— Слушаюсь, леди.

Хэна и Дейзи, поддерживая Мису с двух сторон, вывели ее из комнаты. Она была выше их обеих, поэтому ноги волочились по полу, и я невольно задумалась, не стоило ли нести ее каким-то другим способом.

— Из покоев леди вынесли труп…!

— Она еще жива!

Судя по голосам, за дверью собрались другие слуги. Дверь еще не успели закрыть, поэтому оправдания Хэны были слышны и мне. Правда, слово «еще» прозвучало несколько двусмысленно. Конечно, все смертны, но формулировка вышла неудачной.

— Она потеряла сознание от переутомления. Пожалуйста, помогите отнести ее в комнату.

— Д-да, конечно…

Похоже, вдвоем им было не справиться, и они позвали на помощь других слуг. Я уже представляла, как к завтрашнему дню по особняку поползет новый слух о том, что я довела Мису до обморока. Если подумать, это было не совсем неправдой, ведь она и вправду лишилась сил, работая до изнеможения над моим платьем.

Вот так слухи и расползаются. Я схватилась за голову, а в это время две девушки, передав Мису слугам, вернулись обратно. Миса спит, все приготовления завершены, значит, пора собираться в путь.

— Леди, мы выезжаем прямо сейчас?

— А во сколько начинается прием?

— В восемь вечера, так что у нас еще примерно три часа.

— Вот как… Тогда спроси у графа, когда он собирается выезжать.

Я никогда раньше не бывала на подобных приемах и совершенно не представляла, когда следует появляться. Может, принято приезжать заранее и вести светские беседы? Хотя нет, кажется, по всем канонам главная фигура должна появляться позже остальных.

Я как раз напряженно перебирала в памяти романные клише, когда одна из горничных, заметно смущаясь, осторожно подала голос.

— Л-леди… говорят, граф уже уехал.

Что?

Подготовка заняла не так уж много времени, а он, не дождавшись, спокойно уехал один! До начала приема оставалось еще немало времени, а этот бессердечный человек уже покинул особняк?! Пусть я и не собиралась ехать с ним в одной карете, раздражение все равно неприятно кольнуло.

Впрочем, неважно. Тогда я отправлюсь позже и без спешки. От мадам Тотен до сих пор не было никаких известий, так что, скорее всего, моим сопровождающим станет епископ Марик. А если я приеду слишком рано, то лишь зря буду нервничать в ее присутствии.

Чтобы скоротать время, я занялась игрой с Пудингом. В этот момент Джелли, стоявший у окна, внезапно окликнул меня.

— Хозяин.

Вот уж это обращение! С тех пор как Джелли впервые назвал меня так при Рафаэле, явно желая его позлить, он упрямо продолжил его использовать. Я сколько раз просила называть меня просто Эванджелин, но, как и следовало ожидать, это было совершенно бесполезно.

– Кто-то приближается.

– Кто?

Вряд ли кто-то вообще должен был приехать. Кому взбредет в голову отправляться в путь в такую погоду? Разве что Габриэлю.

Я подошла к окну рядом с Джелли и выглянула наружу. За стеклом виднелись лишь плотные струи дождя, стекавшие сплошной завесой. Впрочем, если задуматься, у Джелли как у зверолюда зрение куда острее моего, так что неудивительно, что я ничего не различала.

Я все равно продолжила всматриваться туда, куда был устремлен его взгляд. Спустя некоторое время в серой пелене появилось нечто движущееся, затем силуэт стал отчетливее, и внезапно на дорогу выскочила лошадь. Уже по одному этому было ясно, что это не Габриэль. Его конь всегда был черным и породистым, таким же строгим и выверенным, как сам хозяин.

Промокший до нитки человек в плаще спешился и, заметив закрытые ворота, не стал входить, а остановился снаружи, словно колеблясь.

— След незнакомый. Похоже, у этого человека есть к вам дело, хозяйка. Привести его?

После того как Джелли уже однажды получил нагоняй за самовольные действия против тех, кто за мной следил, теперь он явно осторожничал и внимательно ждал моего решения. Я кивнула, и он тут же заметно повеселел, едва ли не виляя хвостом от радости. Вид у него был совсем как у пса, которому бросили команду «апорт», и от этого мне стало немного неловко. Иногда мне начинало казаться, что по натуре он вовсе не волк, а самая настоящая собака.

— Только без вреда. Приведи аккуратно.

Я поспешно добавила это, опасаясь, что он может притащить человека в полубессознательном состоянии. Если бы это был тайный наблюдатель, он вряд ли стал бы так явно появляться. А если это рыцарь, посланный Габриэлем, или гость, пришедший именно ко мне, калечить его было бы недопустимо.

— Ла-а-адно…

Джелли протянул это с характерным ворчанием, после чего исчез. Я едва успела моргнуть, как он вновь появился прямо передо мной, уже вместе с тем самым человеком в плаще.

Ну что за напасть, Джелли! Я имела в виду, что ты спустишься вниз и проводишь его, а не воспользуешься магией и не вытащишь его сразу ко мне, минуя все промежуточные шаги! Тебе бы еще написать на лбу, что ты маг, и ходить так по особняку!

— Как вы и просили, привел целым и невредимым.

— Я имела в виду не совсем это… хотя нет, ты молодец, Джелли.

Чего еще от тебя ожидать. Я с усилием подавила нарастающую головную боль и сосредоточилась на незнакомце. Человек, которого он привел, был насквозь промокшим, с плаща капала вода, а ткань тяжело облепляла фигуру. И именно оттуда, из-под мокрого капюшона, неожиданно прозвучал голос.

– Леди Рохансон…

– Мадам Тотен?

Я осторожно сдвинула капюшон и увидела лицо человека, которого совершенно не ожидала здесь встретить. Мадам Тотен. С какой стати она появилась именно сейчас? От нее не было ни весточки, и вдруг, прямо накануне бала, она возникает так внезапно и эффектно, будто все это заранее было поставлено! Впрочем, если вспомнить, что мы находимся внутри романа, подобные драматические появления вполне соответствуют жанру.

Из-за ливня мадам Тотен выглядела пугающе бледной. Плащ, как ни старался, не мог полностью защитить от дождя, и было видно, что она промокла насквозь. Расстояние от резиденции маркизы Тотен до нашего дома было немаленьким даже для кареты, а уж проделать этот путь верхом под таким ливнем означало измотать себя до предела. Неудивительно, что ее состояние вызывало тревогу.

Она что-то бессвязно бормотала себе под нос, но, услышав, как я обращаюсь к ней, словно очнулась. Мадам Тотен огляделась по сторонам, а затем широко раскрыла глаза, явно не понимая, как здесь оказалась.

— Что происходит? Я ведь только что была на улице?

----------

Том 1 Глава 68

— Я решил, что вы ищете именно ее, поэтому и привел. Разве это было не так?

Я и сама не знала, как выкрутиться. Похоже, придется просто сделать вид, будто ничего странного не произошло. Мадам Тотен, промокшая под дождем и примчавшаяся сломя голову, явно была не в себе от усталости и смятения, так что я решила не заострять внимания на том, как именно Джелли доставил ее сюда.

Мадам Тотен схватилась за голову, окончательно растерявшись.

— Да… вы правы. Я приехала, чтобы увидеться с вами, леди.

К счастью, у нее действительно было ко мне дело. В глубине души я тут же подумала, не приехала ли она затем, чтобы стать моим шафероном.

— Вам лучше пройти в карету. Вы совсем промокли.

— Да… Я решила, что вы уже отправились во дворец, и потому поспешила сюда верхом.

Выходит, она мчалась под ливнем, опасаясь, что я упрекну ее за опоздание? Похоже, образ злобной особы закрепился за мной куда крепче, чем я предполагала.

Дейзи, заботясь о промокшей гостье, подбросила дров в камин. Почти сразу Хэна вернулась из коридора с полотенцами и протянула одно мадам Тотен. Та вроде бы взяла его, но вместо того чтобы вытереть воду, лишь промокнула слезы. От этого мне стало еще тревожнее, ведь в таком состоянии легко простудиться.

К тому же мадам Тотен выглядела явно не готовой ехать на прием. Вода стекала с ее волос, лицо было в каплях, глаза покраснели, словно она недавно плакала. На миг мне показалось, что она приехала вовсе не затем, чтобы сопровождать меня, а чтобы сообщить, что не сможет этого сделать.

Возможно, все это время ее терзала совесть, и, пусть с опозданием, она все же решилась приехать лично.

– В любом случае, для принятия решения вы немного опоздали.

Будь то отказ или согласие, как было бы хорошо получить от вас весточку чуть раньше. Ах! Я не собиралась жаловаться, но слова невольно вырвались с оттенком насмешки.

– Верно. Я слишком задержалась…

На мой вопрос мадам Тотен с покрасневшими, полными слез глазами скривила лицо. Казалось, она безумно сожалеет и чувствует себя виноватой. Ой, я ляпнула что-то не то. Человек ведь может и опоздать.

– Я вас ждала.

Я выхватила полотенце из рук мадам Тотен и, не раздумывая, сама начала осторожно вытирать с нее влагу. От неожиданного прикосновения она широко распахнула глаза и замерла.

Я и сама не собиралась так внезапно переходить к физическому контакту, тем более с человеком, который сейчас выглядел как промокшая до нитки мышь. Но, возможно, все дело было в том, что я только что избежала перспективы получить в шапероны епископа Марик. На этом фоне мадам Тотен казалась мне настоящим рыцарем на белом коне. Пусть и конь у нее был вовсе не сказочный, а самый обычный.

– Вы ведь станете моим шапероном, правда?

Ситуация сложилась так, что даже в случае отказа мне пришлось бы опуститься на колени и умолять ее. Если мадам Тотен согласится, мне больше не придется дрожать от одного лишь упоминания экзорциста.

– Мне нужен человек, который, даже увидев мою истинную сущность, все равно сможет искренне заботиться обо мне.

– Хорошо. Я сделаю все, что угодно. Абсолютно все.

Похоже, мои слова о том, что именно она подходит для такой роли, попали точно в цель. Мадам Тотен согласилась без малейших колебаний. Я едва не подпрыгнула от радости. Как же хорошо, что я не уехала вслед за графом и осталась дома! Теперь, когда мадам Тотен здесь, у меня появился веский повод отказаться от предложения епископа Марик.

Осознание того, что мне удалось избежать опасной поездки с экзорцистом и возможного финала с изгнанием демона, подняло настроение до небес. Еще немного, и я бы сама стала героиней истории об охоте на нечисть. Конечно, перед Рафаэлем я держалась уверенно и делала вид, что мне ничего не страшно, но на самом деле было не по себе. Если задуматься о средневековых методах «исцеления», страх кажется вполне естественным. Куда страннее было бы сохранять полное равнодушие.

– Леди… вы разве знали, что я приеду?

– Нет. Я не божество и не способна видеть будущее.

– Пожалуй, вы правы…

Если честно, я даже не надеялась. На ее месте вполне мог оказаться Рафаэль, и ему бы тоже стоило разделить со мной сладость победы в случае удачного исхода пари. Жаль, что так не сложилось.

– Я думала, что вы, леди, знаете, что в итоге я сама к вам приеду.

Мадам Тотен заметно поникла. Похоже, ей было обидно, что я не поверила в это. Хотя разве не странно исчезать без объяснений, а потом ожидать полного доверия?

– Все эти дни Райдер был болен.

Эти слова сразу все расставили по местам. Если ее сын действительно тяжело болел и у нее не было возможности даже связаться со мной, то вины за молчание на ней не было. Значит, передо мной не человек, сбежавший без объяснений, а мать, загнанная обстоятельствами.

– У него была такая высокая температура, что я вспомнила о вас только сегодня. Хотя я и приехала слишком поздно… Леди Рохансон, вы помните, что говорили мне раньше?

– Что именно?

Что же я такое говорила? Помню только, что хвалила дворецкого из дома маркизы… Мадам Тотен, нерешительно подняв опущенную голову, посмотрела мне прямо в глаза.

– Вы же сказали мне, что можете на вас положиться.

– Я?

Я такое говорила?

– Вы точно говорили. Что на вас можно положиться.

Мадам Тотен произнесла это с полной уверенностью. Ее горящий взгляд никак не выглядел обманом.

Наверное, говорила. Наверное, сказала что-то подобное, чтобы ее утешить? Видимо, тогда я наговорила ей всякого, пытаясь произвести хорошее впечатление. Вот почему людям стоит быть умеренными даже в пустых любезностях!

– Если ваши слова все еще в силе, умоляю. Пожалуйста, помогите мне.

Мадам Тотен наклонилась ко мне, и расстояние между нашими лицами стало тревожно малым. Почувствовав неловкость, я инстинктивно подалась назад и слегка приподняла подбородок, из-за чего моя поза невольно приобрела высокомерный вид. Хотелось прямо сказать, чтобы она отодвинулась чуть дальше.

Эм… раз мадам Тотен согласилась стать моим шапероном, я, конечно, готова ей помочь, но разве не логичнее сначала узнать, в чем именно заключается ее просьба? У меня ведь тоже есть пределы возможностей.

– Это из-за Райдера?

– Да. Только вы можете вернуть того ребенка.

Вот теперь картина начала складываться. Выслушав мадам Тотен, я без труда восстановила всю предысторию. Ее сын был настолько плох, что, погруженная в тревоги и уход за ним, она лишь сегодня спохватилась, вспомнив о дне моего дебютантского бала, и потому примчалась в такой спешке. Но состояние Райдера по-прежнему оставалось тяжелым, и, хватаясь за последнюю надежду, она приехала ко мне.

– …Я осмелюсь попросить вас. Прошу, верните мне Райдера.

Глаза мадам Тотен снова наполнились слезами. Я же раньше недвусмысленно говорила, что у меня нет какого-то особого способа спасти ее сына, и что слухи на этот счет не более чем слухи, поэтому подобная просьба стала для меня неожиданностью. Я-то считала, что она просто избегает меня.

– Если так будет продолжаться, Диес, как и хочет дворецкий, отнимет у нас маркизат.

– Дворецкий?

Тот самый пожилой дворецкий, который всегда казался воплощением верности и преданности?

– Как вы и говорили, леди, дворецкий все это время вводил меня в заблуждение. Пользуясь болезнью моего ребенка, он пытается привести сюда младшего брата моего покойного мужа, который имеет право на наследование титула…

Подождите! Я явно что-то упускаю. Выходит, тот самый старый дворецкий оказался подлецом? И это я якобы сказала ей об этом? Но я же, наоборот, его хвалила.

Мадам Тотен коротко изложила ситуацию в семье. Если отбросить детали, выходило так, что дворецкий и младший брат ее покойного мужа вступили в сговор, намереваясь дождаться смерти Райдера и затем прибрать маркизат к рукам.

Дело оказалось куда серьезнее, чем я предполагала. Речь шла не просто о лечении больного ребенка, а о борьбе за наследство, в которую оказался втянут весь маркизат. Теперь становилось ясно, что дворецкий советовал скрывать любые сведения о возможном лечении вовсе не из заботы, а из корыстных побуждений.

Мадам Тотен на мгновение задумалась. Она прикусила губу и сцепила руки, словно собираясь с духом. Время от времени она украдкой поглядывала на мою реакцию и, поколебавшись, нерешительно зашевелила губами, явно готовясь сказать что-то еще.

– Пожалуйста, помогите мне. Обратиться за помощью я могу только к вам, леди.

Сейчас мадам Тотен действительно была бессильна. Единственный реальный способ переломить ситуацию заключался в том, чтобы Райдер полностью поправился и его положение как наследника стало неоспоримым. Судя по всему, мадам Тотен решила, что именно я способна решить обе эти задачи. У Эванджелин была дурная слава, были деньги и был прецедент «чудесного выздоровления» после тяжелой болезни.

Но могла ли я на самом деле чем то помочь? Эванджелин поправилась лишь потому, что в ее тело вселилась я. Осознание этого заставило меня на мгновение заколебаться, особенно под взглядом мадам Тотен, которая молча плакала и смотрела на меня с отчаянной надеждой. Однако после короткой паузы я все же приняла решение.

— Хэна, сколько у нас еще времени в запасе?

— Его вполне достаточно, чтобы ненадолго заехать в резиденцию маркизы.

Хэна, сверяясь со временем, ответила так уверенно, словно сама подталкивала меня к этому решению. Выходит, заехать действительно можно.

Пусть я и не была всемогущей, как, возможно, надеялась мадам Тотен, но я по крайней мере могла выслушать ее до конца и попытаться разделить эту ношу. Даже если мне не удастся исцелить ребенка, используя репутацию злодейки, я смогу защитить Райдера от дворецкого или брата покойного маркиза, которые уже начали захватывать власть в маркизате.

Просто отвернуться я не могла. Слишком сильно меня это задело. В конце концов, это был взаимовыгодный обмен. Мадам Тотен, несмотря на дурную славу Эванджелин, согласилась стать моим шапероном. Да, она исчезла без объяснений, но теперь было ясно, что причина заключалась в болезни ребенка, и все же она примчалась в тот же день, боясь опоздать.

— Капитан Габриэль говорил, что мадам Тотен считается образцом благородной дамы, на которую стоит равняться.

Мадам Тотен явно не ожидала такого вступления и удивленно посмотрела на меня.

После безумной скачки под дождем ее прическа растрепалась и безжизненно обвисла, макияж почти полностью размазался, а платье в нескольких местах оказалось порвано. Для женщины с репутацией безупречной светской дамы, служащей примером для окружающих, ее нынешний вид был откровенно неаккуратным.

— Я не могу вести своего шаперона на прием в таком состоянии. К сожалению, в особняке Рохансонов нет подходящей для вас одежды, так что нам придется заехать в резиденцию маркизы Тотен.

Глаза мадам Тотен широко раскрылись.

— Я не могу отпустить вас одну в такую непогоду. Я поеду вместе с вами.

К тому же мадам Тотен добралась сюда верхом, не заезжая в особняк Рохансонов. Раз уж нам обеим предстоит отправиться на прием, логичнее сначала заехать в маркизат, привести ее в порядок, а уже оттуда вместе выехать на бал.

— Спасибо вам. Благодарю вас, леди.

Мадам Тотен, растроганная до глубины души, снова наполнила глаза слезами. И граф за обедом, заметивший, что я стала вести себя как человек, и теперь она… Стоит мне проявить хоть каплю доброты, как окружающие начинают волноваться и смущаться. Невольно закрадывалась мысль о том, каким же невыносимым человеком была настоящая Эванджелин раньше.

— Тогда поспешим в особняк… Ой.

Воодушевленная мадам Тотен сделала шаг вперед и вдруг захромала. Оказалось, у туфли отвалился каблук, причем настолько основательно, что от него почти ничего не осталось. Похоже, она и правда мчалась сюда, не разбирая дороги.

Мои туфли вряд ли подошли бы ей по размеру, но одна пара все же казалась близкой. Я вспомнила о ней почти сразу.

— Дейзи, принеси туфли моей матери. Те самые, которые чинила Миса.

— Хорошо.

Дейзи быстро вернулась и протянула туфли.

— Как насчет размера?

— Подходят… но разве мне позволительно носить вещи вашей покойной матери?

Это была та самая пара, найденная в кладовой. Большинство вещей матери Эванджелин аккуратно хранились внизу, но именно эти туфли почему то оказались заброшены рядом с моей комнатой. Изящные, женственные, явно не моего размера, они были покрыты темно-красными пятнами. Тогда я решила, что их собирались выбросить, но по какой то причине так и не сделали этого.

Мне было неловко избавляться от чужих вещей, поэтому я просто оставила их на месте. Позже Миса, приняв их за мои, тщательно их починила. Она даже жаловалась, что выводить пятна было непросто, однако из за неподходящего размера я так ни разу их и не надела, и туфли остались лежать без дела.

— Да. Это не имеет значения.

Поэтому, если теперь они пригодятся мадам Тотен, я была только рада.

----------

Том 1 Глава 69

В конце концов, если их уже собирались выбросить, называть эти туфли реликвией точно не приходилось. А оставить мадам Тотен идти босиком я не могла, так что их появление оказалось как нельзя кстати.

Мы вышли вместе с мадам Тотен, уже переобутой, чтобы сесть в карету. Поскольку мы собирались заехать в маркизат, а затем сразу отправиться во дворец, я заранее распорядилась все подготовить.

Когда Мелек, с повязкой, низко надвинутой на глаза, вывел карету, запряженную черными конями без лап, я наконец поняла, почему граф предпочел уехать раньше.

Из-за дождя нижняя часть упряжи размывалась в серой пелене, и создавалось жутковатое впечатление, будто у лошадей вовсе нет копыт. Карета выглядела так, словно сошла со страниц хоррор-романа. Впрочем, учитывая, что управляет ею призрак, это было не так уж далеко от истины. При виде подобного зрелища мало кто решился бы ехать, даже если бы его подгоняли страхом смерти.

— Мы поедем на этом…?

— Да. Прошу, садитесь.

Мадам Тотен тоже на мгновение заколебалась. Однако сил возражать у нее не осталось, и она покорно поднялась в карету, устроившись напротив меня.

— Мы заедем в маркизат Тотен, а потом сразу направимся во дворец.

— Хорошо. Будьте осторожны.

Дейзи склонилась в поклоне, а Канна, размахивая платочком, провожала нас взглядом, полным сожаления. Я легонько похлопала ее по плечу и поднялась в карету. Поскольку Хэна лучше всех разбиралась в дворцовом этикете, именно она должна была сопровождать меня во дворец.

Джелли тоже забрался внутрь, сославшись на охрану. На деле же он был моим козырем на случай непредвиденных обстоятельств в маркизате, ведь при необходимости мог вмешаться магией и взять ситуацию под контроль.

Он развалился на сиденье, закинув ногу на ногу и тихо насвистывая, из-за чего мадам Тотен, бросив на него взгляд, заметно нахмурилась.

— Этот мужчина…

— Я собака хозя…

— Мой помощник.

Я поспешно перебила Джелли, когда он собрался нести чушь перед мадам Тотен! Шутить тоже нужно с оглядкой на собеседника! Разве Рафаэль и мадам Тотен — одно и то же?!

– Понятно, помощник леди…

– Тогда отправляемся.

Мадам Тотен, похоже, успела подумать о чем-то недобром, но прежде чем она успела меня поправить, Мелек тронул карету с места. Несмотря на проливной дождь, ее не трясло ни на кочку, ни на поворотах. Управление было безупречным, и я невольно подумала, что такого человека стоило бы иметь рядом всю жизнь.

До маркизата Тотен путь оказался короче, чем я ожидала. Вскоре карета начала плавно сбавлять ход. Неужели мы уже прибыли? Я отодвинула занавеску и выглянула в окно. Сквозь стекло показалось поместье Тотен. Оно выглядело куда более мрачным и угрюмым, чем в моих воспоминаниях. Возможно, всему виной был дождь, окутывавший его серой пеленой.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Киндер всю дорогу сидела, затаив дыхание. Ей казалось, что даже самый тихий вдох может показаться окружающим слишком громким, поэтому она невольно сжималась и старалась дышать почти незаметно. Украдкой она наблюдала за Эванджелин, ловя каждое движение и выражение лица.

Эванджелин Рохансон не оттолкнула руку, которую протянула Киндер. Когда та попросила о помощи, леди без колебаний согласилась. Да, она сразу сказала, что не сможет стать идеальным решением всех проблем, но разве это не несравнимо лучше тех лет, когда бесконечные молитвы не приносили ни единого ответа?

Почему она не может быть идеальной? Неужели в воскрешении Райдера есть нечто невозможное?

Киндер, чувствуя, что туфли слегка великоваты, осторожно постучала носками друг о друга. На ней были туфли покойной графини, матери леди. Эванджелин отдала их будто бы без особых раздумий, но у Киндер от этого возникло странное, трудно объяснимое ощущение.

В голосе леди, когда она упоминала графиню, не звучало никаких чувств. Теперь Киндер начинала понимать, откуда в обществе пошли слухи о том, что леди Рохансон словно стала другим человеком. Возможно, именно в этом причина. И если Райдер тоже воскреснет станет ли он вести себя как кукла, забыв всю свою привязанность к Киндер, подобно леди?

– Прибыли.

– Хорошая работа, Мелек.

Возница с повязкой на глазах, управлявший странными лошадьми без ног, объявил о прибытии. Хотя он говорил снаружи кареты и шум дождя должен был заглушить его слова, голос прозвучал удивительно отчетливо, будто он находился совсем рядом.

Леди Рохансон сошла с подножки в сопровождении существа, которого она назвала своим помощником. Перед ней оно вело себя подчеркнуто покорно, подставляло живот и размахивало хвостом, в точности как обыкновенный пес. Служанка поспешно раскрыла над леди зонт, укрывая ее от дождя. Существо, по всей видимости, собиралось оказать такую же услугу и Киндер, протянув ей руку. Киндер демонстративно отвернулась и спустилась сама.

Монстру, кажется, это показалось забавным, и он тихо захихикал. Киндер вспомнила момент их первой встречи: тогда, у ворот дома Рохансон, когда она в нерешительности топталась на месте, этот человек появился без всякого предупреждения и сомкнул пальцы на ее шее.

«Ой, ошибся... Ты была слишком шумной, и я едва тебя не прикончил. Сможешь оставить в тайне, что я тебя душил? Хозяйка велела привести тебя целой».

Сказав это, он будто между прочим добавил, что все произошло по ошибке, и пригрозил, чтобы Киндер ни в коем случае не рассказывала об этом леди Рохансон. Она не кричала и не издала ни звука, так что же он имел в виду под шумом? Сердце Киндер заколотилось так яростно, что ей стало трудно дышать.

— Внутри шумно, да?

От слов о шуме Киндер снова почувствовала, как по коже ползут мурашки, и поспешно отвела взгляд.

— Не случилось ли чего?..

Услышав предположение горничной, Киндер на мгновение растерянно наклонила голову, а затем резко побледнела и бросилась внутрь особняка. Она даже не успела проверить, следует ли за ней Эванджелин.

В голове всплывала лишь одна возможная причина царившей суматохи. Райдер.

Они нашли его. Обнаружили, что он мертв. Обычно никто, кроме нее, не интересовался состоянием ребенка, так почему же сейчас? Почему именно сегодня? Возможно, из-за того, что Киндер вела себя иначе, чем всегда, они что-то заподозрили и решили проверить комнату.

– Госпожа, вам нужно немедленно к молодому господину. Господин Диес…

– Госпожа, правда ли, что молодой господин скончался?

Слуги, до этого перешептывавшиеся в коридорах, окружили Киндер, засыпая ее вопросами. Она делала вид, будто не слышит ни одного слова, стиснула зубы и ускорила шаг.

Комната Райдера, которая прежде была самым светлым и теплым местом во всем особняке, теперь казалась самым мрачным и отталкивающим углом.

– Почему госпожа уже вернулась… да еще именно сейчас.

Слуги, столпившиеся у двери, зашумели, и этот гул давил на Киндер сильнее любого крика.

– Дворецкий, няня. Что здесь происходит?

Голос Киндер дрожал. Няня, стоявшая рядом с дворецким, не смея смотреть на Киндер, отвела глаза. Похоже, она хотя бы понимала, что то, что происходит, выходит за рамки здравого смысла.

– Госпожа.

Дворецкий окликнул Киндер в замешательстве.

Киндер сжала кулаки. Дверь в комнату Райдера была разрублена топором пополам. Сквозь огромную щель в распахнутой настежь двери был виден интерьер комнаты. За разбитой дверью дрожала горничная, крепко обнимавшая ребенка.

– Невестка, вы рано вернулись.

Виновником был Диес. Диес с топором в руке, с наглой ухмылкой на лице, приветствовал Киндер. Он, который должен был прибыть поздно вечером, приехал в ее отсутствие и теперь бесчинствовал.

– Диес, что ты творишь!

— Что творю? Да я всего лишь хотел узнать, как себя чувствует мой племянник. А вот что творит эта служанка — это уже другой разговор.

Диес с бесстыдным видом указал на горничную за разбитой дверью, которая крепко обнимала Райдера.

– Г-госпожа…

Горничная отчаянно окликнула Киндер. Это была Уэзер, та самая служанка, которой она доверила Райдера. Лицо девушки было залито кровью, вероятно, она поранилась о щепки и осколки выбитой двери. Даже находясь в полубессознательном состоянии от удара, Уэзер заботливо укутала Райдера покрывалом и прикрывала его собой, прижимая к груди так крепко, словно пыталась заслонить от всего мира.

У Киндер закружилась голова. Прижимая ребенка так близко, Уэзер не могла не почувствовать, что он уже мертв. И все же она продолжала защищать его. Почему она это делала, Киндер не могла понять. По какой-то причине Уэзер исполнила ее приказ до самого конца. Если бы не она, смерть Райдера уже давно стала бы известна всем.

— Я всего лишь хотел увидеть лицо племянника, а она не пускала меня внутрь. Разве это не выглядело подозрительно? Вот я и взял топор и выбил дверь.

— Здесь нет ничего подозрительного. Это было мое распоряжение. Когда он наконец успокоился после болезни, я приказала никого не впускать. Горничная просто выполняла мой приказ. Разве она не сказала тебе об этом?

— А… теперь, когда вы напомнили, кажется, что-то подобное она и говорила. Я просто решил, что она лжет. Моя ошибка.

Диес скривил губы в улыбке и опустил топор. Однако взгляд, сопровождавший эту улыбку, был лишен всякого веселья и казался пугающим. Да и сам топор он так и не выпустил из рук окончательно.

— Раз уж вы вернулись, значит теперь все. Вы, должно быть, устали с дороги. Проходите внутрь и отдохните.

— Да. Я так и сделаю. Но, знаешь… не кажется ли тебе странным? При таком шуме мой племянник даже не пошевелился. Он спит слишком крепко. Прямо как мертвый, не находишь?

— Я ведь говорила. Он пять дней пролежал с жаром и только теперь уснул по-настоящему. Он сильно измотан, так что шум вокруг вряд ли его разбудит.

После слов Киндер улыбка полностью исчезла с лица Диеса, и он вновь поднял топор. Сердце Киндер сжалось от ужаса, и она на мгновение зажмурилась, ожидая удара. Однако боли не последовало. Приоткрыв глаза, она увидела, что Диес лишь закинул топор себе на плечо.

— Неужели вы решили, что я и дальше стану бездумно размахивать оружием? У меня, знаете ли, тоже есть здравый смысл.

Киндер вспыхнула от унижения. Он нарочно разыграл этот жест, чтобы напугать ее.

— К тому же, раз вы здесь, невестка, мне больше не нужно ломать двери. Горничная ведь откроет их для вас. В вашем присутствии я смогу без всяких препятствий проверить состояние моего племянника. Разве не так?

Киндер прикусила губу. Возразить ей было нечего. Казалось, Диес уже не сомневался в том, что Райдер мертв. И самой Киндер ребенок, измученный болезнью и лишенный жизненных сил, выглядел точно так же. Он не дышал, не двигался во сне, и если смотреть на него достаточно долго, невозможно было не понять, что жизнь уже покинула это тело. А если убрать покрывало, которое так отчаянно удерживала Уэзер, наверняка обнаружились бы и следы посмертных изменений.

— Прикажите открыть дверь. Почему вы медлите? Разве вас, как мать, не тревожит состояние собственного сына? Давайте войдем вместе и посмотрим.

----------

Том 1 Глава 70

— Ах. Если вас смущает топор, я сейчас же его опущу.

Диес с показной небрежностью метнул оружие на пол. Лезвие, провернувшись, скользнуло по камню и остановилось у самых ног Киндер. Это легко могло закончиться серьезной травмой, однако Киндер не шелохнулась. Не получив ожидаемой реакции, Диес сменил мишень.

— Эй! Ты что, так и не выходишь, хотя невестка уже здесь! Если немедленно не появишься, я тебя уволю. Более того, вызову стражу и передам тебя им по обвинению в похищении и незаконном удержании наследника маркизата. Учти это.

Уэзер подняла на Киндер дрожащий взгляд. Если бы ее действительно обвинили в насилии над наследником знатного дома, дело бы не ограничилось наказанием деньгами. А если всплывет правда о смерти Райдера, ее вполне могли обвинить и в убийстве.

Вокруг уже зашептались зеваки. Шорох голосов множился, и в этих перешептываниях все настойчивее звучал один вопрос не умер ли на самом деле молодой господин. Киндер прикусила нижнюю губу. Мысли путались, выхода она не видела. Еще один шаг и она сорвется окончательно. А может быть, уже сорвалась.

Нет. Она ведь нашла Эванджелин. Леди Рохансон. Та обязательно найдет выход.

Где же она. Неужели Киндер, бросившись вперед в отчаянии, просто не заметила ее?

Она поспешно огляделась и вдруг замерла, уловив краем зрения нечто ослепительно белое. Дыхание перехватило.

Леди Рохансон находилась совсем рядом. Ее присутствие было настолько отчетливым и сильным, что казалось невероятным, как Киндер могла не чувствовать его раньше. Удивительно было и то, что ни Диес, ни дворецкий до сих пор не замечали леди.

— По… помогите… леди.

Эванджелин, до этого наблюдавшая за происходящим со стороны с холодной отстраненностью, лишь после этого тихого зова неспешно шагнула вперед. С каждым ее шагом пространство вокруг словно менялось.

С первым шагом люди вздрогнули, внезапно ощутив чье то присутствие. Со вторым шагом они лишились дара речи, подавленные ощущением ее сущности. К третьему шагу большинство застыло, не в силах двинуться под давлением, исходившим от Эванджелин Рохансон.

— К кто…

Только Диес сумел выдавить из себя звук, хотя и он смог произнести лишь обрывок слова.

Леди Рохансон даже не удостоила его взглядом. Все ее внимание было обращено исключительно к Киндер. И в этот миг Киндер, забыв о безысходности положения, ощутила странное, почти опьяняющее чувство. Словно весь мир сузился до нее одной, а она сама оказалась существом, избранным чем то высшим.

Эванджелин мягко обняла ее сзади. Белая перчатка легко скользнула по плечу, пряди волос защекотали шею. Холодное дыхание коснулось уха, и рядом раздался тихий, тягучий шепот, напоминающий змеиное шипение. Этот голос слышала только Киндер. И если бы она не знала, кем на самом деле является Эванджелин, то вполне могла бы принять этот шепот за слова самого божества.

— Мадам Тотен, вы действительно желаете, чтобы ребенок вернулся к жизни?

— Да… Да.

— Даже если тот, кто откроет глаза, уже не будет вашим сыном? Даже если в его теле окажется иная личность, лишь носящая его облик?

Киндер хотела обернуться и спросить у Эванджелин, что именно та имеет в виду, однако тело не слушалось. Оно будто оказалось стянуто невидимыми кольцами, словно змея оплела ее с головы до ног, не оставляя ни малейшей возможности пошевелиться.

Эти слова заставили Киндер вспомнить их первый разговор. Тогда леди уже говорила о замене. Значит, это не было пустым предлогом, чтобы отказаться от помощи. Выходило, что Райдер, ее сын, действительно ушел навсегда. Осознание этого было мучительно горьким, до боли несправедливым и невыносимо жалким.

— Выбор остается за вами, мадам. Вы можете официально признать смерть ребенка и пройти через прощание. Или же можете позволить миру считать его живым, пусть даже лишь внешне.

Киндер отчаянно хотела, чтобы Райдер ожил. Но, как и предупреждала Эванджелин, безупречного решения не существовало.

Она приняла реальность почти сразу. Возможно, сопротивляться просто не осталось сил. В памяти всплывали последние слова Райдера, сказанные тихо и серьезно, словно он заранее знал исход.

«Если это станет моим концом, позвольте мне хотя бы оставить последние слова».

«Даже если меня не станет, мама, пожалуйста, храните дом маркиза».

Принять прощание с сыном или принять нечто, что лишь притворится им. Если выбирать между этими двумя путями, Киндер без колебаний склонялась ко второму. Она любила Райдера безумно и всепоглощающе. Настолько, что ради исполнения его последней воли была готова воспользоваться даже его телом. Такой была ее любовь, эгоистичной и болезненной, но оттого не менее подлинной.

«Мама, вы ведь любите меня?»

Даже эгоизм был частью этой любви.

— Да. И все же… я принимаю это.

С этими словами Киндер наконец выдохнула, словно отдав последнее сопротивление.

— Мелек.

— Да, леди.

Эванджелин позвала слугу с повязкой на глазах. Непонятно было, как и почему тот оказался внутри особняка.

Они о чем-то перешептались, и прежде чем у Киндер возникли вопросы, очертания слуги расплылись. Он превратился в черный дым, поплыл по воздуху и достиг Райдера. Черный дым впитался в ребенка, но, поскольку все были отвлечены леди Рохансон, лишь Киндер одна могла видеть эту сцену.

– Молодой господин пошевелился!

Какая-то горничная в толпе вскрикнула. Киндер заметила, что это был тот же голос, что и у горничной леди Рохансон.

Люди наконец отвели взгляд от миледи и уставились на Райдера. И правда: неподвижный ребенок поморщился, будто ему мешали спать. Он чуть приоткрыл губы, словно капризничая, и внезапно распахнул глаза.

– Хах!

Кто-то, встретившись с ним взглядом, прикрыл рот рукой. Киндер сделала то же самое. Она сама просила об этом, сама выбрала, сама дала согласие. Но, увидев то чужое, что заняло место в теле ее сына, она ощутила тошноту.

Рука Райдера дернулась.

– Ч-что это…

Конечно, больше всех испугалась Уэзер, которая все это время держала Райдера на руках. Ведь она чувствовала, как мертвое тело шевелится у нее на коленях.

— Да… жутковато.

Хэна, у которой был схожий опыт, глубоко сочувствовала, вспоминая похороны Эванджелин.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Это и правда было потрясением. Я приехала сюда, откликнувшись на просьбу мадам Тотен о помощи, однако даже представить не могла, что все зашло настолько далеко. Речь шла уже не просто о наследственных спорах. Младший брат покойного маркиза, Диес, размахивал топором и фактически пытался расправиться с ребенком.

Одна единственная горничная забаррикадировалась в комнате, прижимая к себе мальчика и закрывая его собственным телом. При этом дворецкий, няня и прочие слуги особняка не сделали ни единой попытки остановить Диеса. Казалось, здесь попросту не существовало никого, на кого можно было бы опереться. Теперь становилось ясно, почему мадам Тотен, доведенная до отчаяния, обратилась за помощью ко мне, человеку со стороны.

— Раз я вернулась, значит, теперь все в порядке? Вы, должно быть, устали по дороге в к нам, проходите внутрь и отдохните.

— Да. Я так и сделаю. Но, знаешь… не кажется ли тебе странным? При таком шуме мой племянник даже не пошевелился. Он спит слишком крепко. Прямо как мертвый, не находишь?

— Я ведь говорила. Он пять дней пролежал с жаром и только теперь уснул по-настоящему. Он сильно измотан, так что шум вокруг вряд ли его разбудит.

Диес продолжал угрожать, требуя немедленно проверить состояние ребенка, а мадам Тотен из последних сил пыталась удержать ситуацию под контролем. Однако с ним было невозможно договориться. Он держал топор так, словно в любой момент был готов пустить его в ход, и настойчиво добивался доступа в комнату.

— И чего он добивается, копаясь в мертвом ребенке…

Джелли с жалостью прищелкнул языком. Эти слова заставили меня вздрогнуть. О ком он говорил? О Райдере?

— Сэр Джелли… что вы имеете ввиду?

Голос Хены дрожал. Во мне самой все сжалось, потому что я хотела спросить то же самое.

— Ты правда не понимаешь? Он не дышит. А… ты этого не слышишь? Тогда смотри внимательнее: кожа бледная, руки без силы, а челюсть и шея уже одеревенели.

Я поспешно взглянула в пролом двери. Райдер был плотно укутан покрывалом, поэтому рассмотреть его полностью не удавалось. Видно было только лицо и оно действительно казалось слишком белым. Не болезненно бледным, а… пустым. Хэна побледнела еще сильнее и, тревожно сглотнув, посмотрела на маркизу Тотен.

— Мадам Тотен…

Ее тихий шепот утонул в голосе Диеса.

— Прикажите открыть дверь. Почему вы медлите? Разве вас, как мать, не тревожит состояние собственного сына? Давайте войдем вместе и посмотрим.

Он явно давил на нее, нарочно задевая самые больные места. И все же мадам Тотен ни разу не согласилась проверить состояние Райдера.

— Она уже знает, что ребенок мертв, — тихо сказала Хэна.

Я пришла к тому же выводу. Мадам Тотен понимала, что Райдер умер, и именно поэтому отчаянно сопротивлялась требованиям Диеса. Если мальчик будет признан мертвым, право на маркизат перейдет к нему, а не к ней.

Она боролась изо всех сил, пытаясь этого не допустить.

— Ты же понимаешь, почему она пришла к хозяйке, — хмыкнул Джелли. — Попросить вернуть мертвого ребенка. Во всем мире таких случаев не найти, разве что у нашей хозяйки.

Теперь все встало на свои места. Вот зачем мадам Тотен обратилась ко мне и почему спрашивала, помню ли я свои прежние слова. Когда мы встретились впервые и я, обманутая дворецким, говорила, что нет способа исцелить, можно лишь утешить, я, должно быть, обронила нечто подобное.

Тем временем Диес сменил цель и обратил свои угрозы на горничную, понимая, что с ней справиться проще.

— Эй! Ты что, так и не выходишь, хотя невестка уже здесь! Если немедленно не появишься, я тебя уволю. Более того, вызову стражу и передам тебя им по обвинению в похищении и незаконном удержании наследника маркизата. Учти это.

— По… помогите, леди…

Мадам Тотен в смятении оглянулась, затем, заметив меня, протянула руку. В этот миг она выглядела так, словно стояла на самом краю пропасти. Кто-то другой, возможно, попытался бы вытащить ее обратно. Мне же оставалось лишь сделать шаг и подтолкнуть ее к выбору.

— Мадам Тотен, вы хотите, чтобы ребенок ожил?

— Да… да.

— Даже если тот, кто откроет глаза, уже не будет вашим сыном? Даже если это будет другой человек в его оболочке?

Прямо как в моем случае. Мадам Тотен, обдумав сказанное мною, стиснула зубы и, не отводя глаз, ответила.

— Да. И все же… я принимаю это.

Мертвого ребенка невозможно вернуть к жизни, но маркизат еще можно спасти. Оказавшись перед выбором между полной утратой и сохранением хотя бы части, она выбрала последнее. Раз мадам Тотен нашла в себе силы отбросить горе и решиться на это, мне оставалось лишь помочь ей, прибегнув к запасному пути.

— Джелли, немедленно позови Мелека.

----------

Том 1 Глава 71

– Мелека?

Я переселенка. В том, что меня занесло в роман и в чужое тело, не было ни крошки моей воли, и я до сих пор не понимаю ни почему это случилось, ни по какому правилу вообще работает. К тому же я не знаю оригинала и сейчас, по сути, пробираюсь на одних догадках, так что воскресить Райдерa тем же способом, каким вытащили меня, попросту невозможно.

Но по чистой случайности рядом со мной оказался переселенец другого типа. Мелек, который был призраком, а значит, мог вселиться в пустое тело, если оно действительно… пустое.

Мелек тут же оказался призван Джелли. Все, что оставалось мне, это убедить его.

– Вы звали?

– Мелек, видишь того ребенка? Ты можешь вселиться в его тело?

– Что? Но… я, я так не могу.

Мелек растерялся так искренне, будто его вбросили в чужую историю прямо на середине страницы. И все равно было удивительно: глаза у него закрывала черная повязка, а выражение лица читалось целиком, до последней дрожи.

Кстати… он ведь говорил, что не понимает, как вообще «вселился»? Я и сама толком не знаю механики. Но если ты призрак, разве ты не должен инстинктивно понимать, как входить в человеческое тело?

И, кажется, проблема была не только в этом.

– Как можно сделать такое с человеком? Это же ребенок. Самовольно использовать чужое тело… Кажется, это слишком большой грех.

Ну да, этот парень и животных есть не мог, и мышь убить не способен, так что человеческую жизнь он, конечно, будет ставить еще выше, почитать ее еще осторожнее. Да и к своему нынешнему состоянию он, кажется, относится так, будто просто прицепился к телу, как к оболочке, а не занял его по праву.

Хотя… разве это не завуалированная пощечина и в мою сторону тоже? Я ведь делаю ровно то же самое. Да, не по своей воле, но от факта это не исчезает.

Госпожа Тотен смотрела на меня так, будто цеплялась глазами за последнюю соломинку. Я прекрасно понимала, чего боится Мелек. Он не хочет ощущать себя тем, кто самовольно пользуется чужой плотью и тем самым оскорбляет умершего. Значит, нужно просто донести до него, что речь не об этом.

– Мелек. Мать этого ребенка сама этого хочет. Если все оставить как есть, Райдер умрет с клеймом проклятого, и люди будут шептаться, что он заслужил. Никто не станет его оплакивать, скорее скажут, что так ему и надо. А если ты поможешь, госпожа Тотен сможет удержать маркизат, и имя Райдерa не утонет в грязи.

Пока слова слетали с губ, меня пронзило осознание: как же это напоминает грязный шантаж, почти гипнотическое внушение. Давно я не погружалась в образ Эванджелин так глубоко, и, стараясь говорить как подлинная «злодейка», видимо, переступила некую грань, слишком резко сорвавшись с места. Но на Мелека это сработало с неожиданной, почти пугающей эффективностью.

– Это правда?

– Посмотри на того типа. Он же просто сходит с ума, что не может убить племянника, хоть и родная кровь.

Диес, пока мы с Мелеком шептались, все так же отчаянно пытался открыть дверь. Он выглядел человеком, который не просто не собирался скорбеть о смерти Райдерa, а мечтал выставить ее напоказ и, пока в маркизате исчез наследник, вцепиться в титул самому.

– Плохой тип.

Мелек выплюнул это с настоящей злостью. Он уже будто разгорался, словно вот-вот прыгнет в тело Райдерa, но внезапно, будто вспомнив что-то важное, снова замялся.

– Миледи… а как мне изображать ребенка?

– Можешь и не изображать. Госпожа Тотен знает правду, а сам Райдер был взрослым не по возрасту. И тебе не нужно становиться им идеально. Тебе нужно лишь одно: чтобы у госпожи Тотен был тот, кто сможет принять титул и удержать маркизат.

Казалось, Мелек наконец собрался с духом. Его очертания начали расплываться, теряя четкость, и я поняла, что он переходит в призрачное состояние. Для меня он выглядел всего лишь как клубящийся черный дым, и, вероятно, причина была проста: у меня не было ни духовного зрения, ни сродства с духами, позволяющих видеть истинную форму призраков. Немного досадно, конечно, но я ни капли не завидовала тем, кто обладал таким зрением. Если честно, хорошо, что у меня его нет.

Черный дым медленно заколыхался, затем потянулся вперед и втянулся в тело ребенка. Мелек успешно вселился в Райдера.

— Молодой господин пошевелился!

Хэна выкрикнула это так резко, что тут же привлекла всеобщее внимание. Почти сразу после ее слов тело Райдера дернулось, затем еще раз, извиваясь, словно возвращаясь к жизни. Диес, увидев это, явно растерялся.

— Что это? Почему он жив?

Он переспросил с искренним недоумением. Похоже, этот тип тоже знал, что Райдер был мертв. Вот почему он так настойчиво лез вперед. Видишь, какой ты нехороший человек? Почему бы мальчику не быть живым?

Вскоре Мелек открыл глаза. Он выглядел дезориентированным, будто не до конца понимал, где находится, и медленно обвел комнату взглядом.

— Ма… мама…

Слово прозвучало неловко и неуверенно, вероятно потому, что Мелек вырос в приюте и само обращение давалось ему с трудом.

— Мадам Тотен, действуйте.

Мадам Тотен застыла, словно окаменела, глядя на сына, который только что вернулся к жизни. Я мягко похлопала ее по плечу, давая понять, что сейчас не время терять самообладание и нужно взять ситуацию под контроль.

— Уэзер, открой дверь, пожалуйста.

— Д-да. Сейчас.

Горничная, державшая Райдера на руках, все еще пребывала в растерянности, но послушно направилась к двери и открыла ее. С ее точки зрения происходящее, должно быть, выглядело как настоящее чудо: мертвый ребенок вдруг ожил. Раз мадам Тотен доверяла ей сына, значит, это была надежная служанка. Потом ей все объяснят отдельно.

Дверь, наполовину разрубленная топором, со скрипом распахнулась. Мелек спустился с рук горничной и оказался в объятиях мадам Тотен, которая наконец пришла в себя и крепко прижала его к груди.

– Хорошо поспал…?

Голос мадам Тотен дрожал и был полон влаги. Пусть она и понимала разумом, что перед ней уже не ее настоящий сын, само зрелище живого, дышащего и двигающегося Райдера наполняло ее сердце такой глубокой печалью, что сдерживаться она больше не могла.

— Я давно так крепко не спал… но меня разбудил какой-то странный звук.

Капризный, чуть сонный тон был в точности таким, каким и должен быть у ребенка его возраста. Он утверждал, что не умеет притворяться, но на деле это выглядело как безупречная актерская игра. Разве он не справлялся лучше меня? Судя по лицам вокруг, никому и в голову не приходило усомниться в том, что душа в теле сменилась.

Ах да. Кроме одного безумца, размахивавшего топором.

— Ты сейчас лжешь? Он же только что был мертв!

Диес взорвался от ярости. Он дергался на месте, оглядываясь, будто снова искал оружие. К слову, топор, который он держал, я велела Джелли убрать еще раньше, когда тот откатился к ногам мадам Тотен. После истории с Донау я все-таки научилась быть осторожнее.

— Какие фокусы ты использовала? Невестка, ты что, и до злодейских дел докатилась?

Не найдя топора, Диес выкрикнул это, нервно дергая глазом. Он был так взвинчен, что при каждом слове изо рта летели брызги слюны.

Если говорить строго, вселение призрака и правда выглядело зловеще. Мадам Тотен, то ли захлебываясь слезами, то ли просто не в силах вымолвить ни слова, не могла оправдываться, и мне пришлось выступить вместо нее. Раз уж я решила вмешаться, отступать было поздно.

— Почему вы так в этом уверены?

Диес, который до этого не сводил взгляда с Мелека, на мгновение замолчал и уставился на меня. Он испугался? Похоже, дурная слава Эванджелин иногда бывала полезной даже в разговоре с такими уличными забияками. В такие моменты действительно начинаешь ценить, что вселилась именно в злодейку.

— Ты вообще кто такая?.. Это семейное дело, посторонним сюда лезть не стоит!

– Я не чужая. Госпожа Тотен мой шаперон.

Я одарила его не той светской, выверенной улыбкой, к которой привыкли в обществе, а настоящей, первозданной улыбкой злодейки, той самой, к которой не прибегала уже давно. У нее был особый эффект. В свое время она покорила Донау, доводила слуг нашего дома до обморочного состояния и даже заставляла Габриэля, который был от меня без ума, замирать на месте.

— Вы ведь не проверяли, остановилось ли его сердце, и не видели этого вблизи, верно? Тогда на чем основывалась ваша уверенность, что наследник Тотен был мертв?

Диес запнулся.

— Действительно…

— А я вообще подумал, что он просто спал.

Я намеренно выстроила рассуждение так, чтобы оно звучало логично и правдоподобно, и этого оказалось достаточно. Несколько слуг из толпы зевак тут же закивали, соглашаясь.

— Определить смерть наследника могли лишь двое. Горничная, которая держала его на руках и находилась ближе всех. И человек, который отчаянно ждал его смерти и в конце концов попытался его убить.

Я на мгновение задумалась, словно вспоминая.

— Как звали ту горничную? Кажется, мадам Тотен только что называла ее имя.

— Уэзер, кажется?

— Да, леди.

Я посмотрела прямо на нее.

— Наследник Тотен был мертв? Его сердце действительно останавливалось, а затем вновь забилось? Или, может быть, здесь есть некий кукловод, способный привязывать ниточки к мертвому телу и управлять им? Ты все время держала наследника на руках, значит, сможешь ответить.

— Нет. Молодой господин просто уснул от усталости.

Уэзер ответила сразу, без колебаний, хотя я не давала ей никаких прямых указаний. Раз мадам Тотен доверила ей сына, она действительно была надежной служанкой и мгновенно уловила намек. Для меня она теперь стояла в одном ряду с Канной, Хэной и Дейзи.

Я снова перевела взгляд на Диеса, плавно меняя направление удара.

– Господин Диес, почему вы были так уверены, что наследник Тотен мертв?

Подумав, что при хорошем раскладе можно обвинить Диеса в сговоре и лишить его права наследования, я была прервана дворецким, который вдруг вмешался.

– Это был я.

– Дворецкий!

– Я не говорю, что приложил руку к кончине господина Райдера. Я лишь сказал, что в последнее время здоровье господина Райдера резко ухудшилось, и возможно, ему потребуется помощь. Думаю, молодой господин неправильно понял мои слова.

– Д-да, именно. Дворецкий так сказал, вот я и поверил.

Казалось, он взял всю вину на себя, прикрывая Диеса. Формально обвинение оставалось, но его острота заметно притупилась, сводясь к простой ошибке, возникшей из-за недопонимания. Я и раньше это подозревала, но теперь убедилась окончательно. Этот старик был настоящим мастером риторики. Именно из-за такого добродушного лица и безупречно вежливых манер я однажды и угодила в ловушку.

— Как нагло!

Пока я прикидывала, как лучше ответить, раздался резкий, непривычно жесткий голос, без тени колебаний осудивший дворецкого. Он принадлежал мадам Тотен. В ее тоне звучало властное и острое порицание, настолько неожиданное, что трудно было поверить, будто оно исходит от человека, всегда отличавшегося учтивостью и безупречным достоинством.

— Ты, всего лишь наемный слуга, осмелился предсказывать смерть младшего маркиза? Более того, ты распространял эти слухи! Это по-настоящему разочаровывает. Дворецкий, почему ты позволил себе такую дерзость?

— Ради маркизата Тотен.

— Похоже, ты забыл, кому именно обязан своей верностью. Ты должен был служить не маркизату, а мне и моему сыну!

Маркиза, крепко сжимая руку Мелека, поднялась и выпрямилась во весь рост. Пусть ее внешний вид сейчас был далек от привычного совершенства, она выглядела величественнее любого присутствующего. Люди этого дома могли видеть ясно. Перед ними стояла истинная хозяйка.

— Закройте дворецкого в подвале. Пусть за ним следят трое. Тому, кто проявит наибольшее усердие, я передам должность дворецкого.

Те, кто до этого лишь нерешительно наблюдал, при слове «дворецкий» мгновенно оживились и начали вызываться добровольцами. Мадам Тотен, не вдаваясь в объяснения, быстро указала на троих и велела увести дворецкого под конвоем. Выбор казался случайным, но я была уверена, что в нем скрывался собственный расчет.

— Няню и Диеса пока заприте в их комнатах. Это люди, которые могли причинить вред Райдеру. Любой, кто окажет им помощь до моего возвращения, будет считаться соучастником.

Няня, осознав свое положение, без сопротивления позволила увести себя. Диес же, напротив, яростно вырывался, кричал и буянил, пока его силой не увели прочь.

– Руки прочь! Думаете, я такой же слуга, как вы? Вы смеете меня запирать?

Лишь когда на него одновременно бросились четверо взрослых мужчин, Диеса удалось обезвредить и увести прочь.

Разобравшись и с оставшимися, мадам Тотен наконец перевела взгляд на горничную.

— Уэзер. Ты хорошо потрудилась. Я обещала награду. Говори, чего ты желаешь.

— Я… правда могу сказать, чего хочу?

Уэзер, похоже, не ожидала, что мадам Тотен действительно сдержит слово. Ее глаза загорелись, а вьющиеся волосы, словно откликаясь на внезапно поднявшееся настроение, растрепались еще сильнее.

Чему она так удивляется? Неужели мадам Тотен обычно скупа? Тогда этот шанс нельзя упускать. Она ведь рискнула ради меня, значит, не стоит мелочиться! Проси по-крупному!

Уэзер, ухватившись за потрепанный край передника, нервно теребила обожженные руки и колебалась. Долго собираясь с мыслями, она будто выбрала самое сокровенное желание. Глубоко вдохнула, выровняла дыхание и твердо произнесла:

— Я… если госпожа позволит, хочу перестать быть прачкой.

Желание оказалось неожиданно скромным. Уэзер, защищавшая Райдера даже ценой собственных травм, не попросила ни золота, ни драгоценностей. На ее месте я бы уже перечисляла сундуки и счета. Неужели все по-настоящему преданные горничные такие? Наши домочадцы тоже, получив золото, скорее смущаются и чувствуют себя неловко. Хотя Канна, конечно, была бы в восторге.

Мадам Тотен, похоже, подумала о том же и переспросила с явным удивлением:

— Этого достаточно? Не золото и не драгоценности? Ты ведь защитила моего сына…

----------

Том 1 Глава 72

Госпожа Тотен, так и не договорив фразу до конца, осипшим, сорванным голосом закашлялась. На миг показалось, будто силы окончательно покидают ее, но уже в следующую секунду она выпрямилась, словно ничего не произошло, и вновь обрела ту самую безупречно-изящную осанку, к которой все привыкли.

— Ты почти что спасла моего сына. И все же просишь лишь об одном — перестать быть прачкой?

— Д… да…

— Тогда я назначу тебя старшей горничной.

— Я… старшей горничной?..

Назначение было, мягко говоря, ошеломляющим. Госпожа Тотен быстро и четко расставила награды и наказания, после чего разогнала слуг, столпившихся вокруг, словно на рыночной площади. Затем, взяв с собой только Уэзер, все еще не до конца верившую в происходящее, она направилась в отдельную комнату.

Но стоило двери закрыться, как госпожа Тотен буквально обрушилась на пол, будто все напряжение, которое держало ее на ногах, внезапно исчезло. Я даже не успела шагнуть вперед, Уэзер уже бросилась к ней и подхватила.

— Мадам!

— Уэзер… ты ведь видела, как Райдер умер, а потом снова ожил, и все равно ничего не спрашиваешь.

Мелек, находившийся в теле Райдера, словно чувствуя вину, спрятался за моей спиной. Мелек, это я заставила тебя, тебе не за что корить себя!

— Тебе не было противно, что я велела тебе присматривать за мертвым ребенком?

— Нисколько. Мадам… В деревне, где я родилась, жила одна бабушка. Она всегда носила за спиной куклу. Ее сын ушел на войну десятки лет назад, и с тех пор о нем не было ни весточки. У бабушки помутился рассудок, но имя сына она помнила, поэтому растила куклу как ребенка. И… это была моя бабушка. Пусть в деревне ее называли безумной старухой, я могла ее понять. Поэтому для меня вы вовсе не странная.

– …Спасибо тебе.

Уэзер, утешая мадам Тотен, невольно рассказала о своем прошлом. И в этот момент у меня вырвался мысленный вздох. Что это вообще за роман такой, в котором у каждого ребенка за плечами тьма и безысходность? У Дейзи директор, которому она верила, оказался работорговцем. Канну похитил безумец и едва не убил. Теперь вот Уэзер с историей, способной выжать слезы даже у камня.

Если задуматься, дело было не только в горничных. У мадам Тотен, у Габриэля — у всех без исключения сюжетные линии были тяжелыми, мрачными, пропитанными утратой и болью. Видимо, иначе и быть не могло. Сам мир этого романа был измотанным, надломленным, словно давно живущий на пределе.

Мадам Тотен, будто действительно сбросив с плеч часть груза, повернулась ко мне.

— Благодарю вас, леди Рохансон.

— Я рада, что смогла помочь.

Затем она перевела взгляд на Мелека.

— И… как мне следует к тебе обращаться? Мелек?

Мелек, до этого прятавшийся за моей спиной, осторожно высунулся и открыл рот.

— Это имя моего прежнего тела. Имя, которое дала мне леди Рохансон, это Бе…

Я тут же зажала ему рот ладонью, не дав договорить. Только не это! Только не «Безе»! Давать призраку настолько милое имя было бы слишком странно. Совершенно недопустимо! Даже мысль объяснять, что имена иногда дают по принципу детских прозвищ или тайфунов, выглядела обреченной.

Мелек встретился со мной взглядом, все понял и послушно кивнул. Я убрала руку.

— Пожалуйста, зовите меня Мелек.

— Хорошо. Мелек, спасибо тебе за помощь.

Он опустил глаза и заговорил тише.

— Нет… это я должен просить прощения. Я забрал тело вашего сына…

— Это был мой выбор, — спокойно ответила мадам Тотен. — И, как я вижу, ты оказался хорошим человеком.

Взгляд мадам Тотен был поразительно теплым. Возможно, все дело было в том, что тело, в котором сейчас находился Мелек, принадлежало Райдеру, но она смотрела на него так, словно перед ней действительно стоял ее сын. В этом взгляде не было ни сомнения, ни страха, только тихое принятие. Мелек, заметив ее реакцию, тоже заметно расслабился, будто наконец позволил себе выдохнуть.

Между нами невольно возникло странное чувство слабой, но настоящей близости. Мы вместе прошли через это испытание, и осознание этого неожиданно тронуло. Мне даже захотелось украдкой утереть глаза, но в этот момент Хэна, сверившись с временем, окликнула меня.

— Леди, кажется, нам уже пора отправляться.

Пора? Я тоже посмотрела на часы и тихо ахнула. До выезда оставался всего час. Если мы не выйдем сейчас, легко можем опоздать. Однако сразу трогаться было невозможно. Я не могла оставить мадам Тотен в таком состоянии.

Решение приняли быстро. Хэна и Уэзер, не сговариваясь, взялись помочь ей привести себя в порядок. К счастью, Хэна прекрасно разбиралась в макияже и уходе, настолько хорошо, что даже Миса всегда признавала ее мастерство.

— Тогда прошу прощения, — тихо сказала мадам Тотен, позволяя им действовать.

Под ловкими руками Хэны она постепенно возвращала себе привычный, безупречный облик. Промокшие, потерявшие форму волосы были аккуратно собраны наверх, осанка снова выпрямилась, а в чертах лица появилась та самая сдержанная сила, которой она всегда обладала.

– Вам нравится?

– Да… Спасибо.

Когда на губах появился цвет, лицо наконец перестало быть безжизненным. Госпожа Тотен сказала, что хочет оставить ту же обувь, поэтому мы подбирали только платье, и темно-зеленое оказалось удивительно подходящим: сегодня оно подчеркивало ее спокойную, немного приглушенную строгость.

– У вашей служанки золотые руки.

– Правда же?

Я невольно расправила плечи от похвалы Хэне. Да и не одна она такая: девочки у меня дома тоже умеют многое, и приятно, когда их труд замечают не только внутри нашего круга. От этого даже улыбка сама собой становилась мягче.

– Если готовы, может, поедем?

Я уже была готова идти дальше, поймав то самое внутреннее ощущение: ладно, поехали, разберемся на ходу! Но взгляд сам собой задержался на Мелеке в теле Райдера.

— А что будет с Мелеком?

— Именно об этом я и говорю. Дворецкого и Диеса мы изолировали, так что серьезных проблем, скорее всего, не возникнет… но брать его с собой на прием невозможно.

После короткой паузы Уэзер заговорила, аккуратно, но уверенно.

— Госпожа, я останусь рядом с молодым господином.

— Ты? Уэзер, ты ведь видела все собственными глазами и знаешь, что этот ребенок… уже не Райдер. Тебя это не смущает?

— Нет. Меня это устраивает.

Ответ прозвучал без колебаний.

— Почему…

— Если бы мой отец вернулся так же, как молодой господин Райдер, моя бабушка была бы безмерно счастлива. Это ведь куда лучше, чем кукла.

— Спасибо. Пожалуйста, присмотри за ним.

Так и договорились: пока мы будем на приеме, Мелек останется в маркизате под опекой Уэзер. Напряжение, долго не отпускавшее мадам Тотен, наконец ослабло, и она облегченно вздохнула.

А вот мой собственный вопрос так и остался без ответа.

Если Мелек остается здесь, кто же теперь будет моим кучером?

Я уже успела привыкнуть к его манере управления, и мне казалось, что если я сяду в другую карету, меня тут же начнет укачивать. Неужели теперь придется терпеть тряску и ноющую боль в пятой точке, мотаясь в этом раскачивающемся ящике, от которого мутит, как на море? Нет уж, спасибо! Совсем не хочется!

И что тогда делать с моей каретой? Во дворец ведь нужно ехать в экипаже мадам Тотен. А как потом возвращаться домой?

С этими тревожными мыслями я вышла наружу и неожиданно увидела знакомую фигуру.

Ах… это был зверолюд-кучер. Тот самый, что вместе с Джелли и Дейзи делил воспоминания…

— Можете использовать его, как сочтете нужным.

Джелли, забрав Мелека, незаметно исчез, а затем, будто полагаясь на одно лишь чутье, привел кучера. Ну и умница! Сегодня ты мил не меньше Пудинга! Только, ради всего святого, ни слова Пудингу об этом!

А вот Мелек, лишившись своего места, выглядел по-настоящему несчастным. Пусть внутри он был Мелек, но снаружи оставался Райдером, и когда у него на глазах выступили слезы, мне захотелось его утешить, как утешают ребенка, который слишком много держался и наконец сорвался.

– Кучер ведь моя работа…

— Да. Он просто займет твое место на время, пока ты не вернешься.

— Правда? Гамигин… леди, пожалуйста, позаботьтесь о Гамигине, пока я не вернусь.

Мелек попрощался с лошадью, и в этом прощании было столько тоски, будто он прощался не с животным, а с кусочком своей жизни. Видимо, он понимал, что должен оставаться в теле Райдерa, пока маркизат не стабилизируется, а значит, неизвестность, когда именно он сможет вернуться обратно, была для него особенно горькой.

– Когда я смогу вернуться?

– Когда положение маркизы окрепнет. Оставайся до тех пор, пока она не сможет быть самостоятельной даже без существования Райдера.

– Да, я так и сделаю… Ах, да, леди. А как насчет моего питания?

Ах. Верно. Есть еще проблема с едой. Но почему первым делом он думает о лошади, а уже потом о еде… Обычно же наоборот?

Может, у призраков и правда все устроено наизнанку.* Вспомнилась старая байка, будто призраки хлопают ладонями наоборот и заворачивают мясо в листья так, словно у них перепутаны главные и второстепенные вещи. Вот про мясо, конечно, звучит заманчиво, но Мелек все равно не сможет есть.

*Это пошло из фольклорного представления о «перевернутом мире мертвых», которое есть в корейских, китайских и японских народных байках.

Смысл простой: призраки живут по искаженной логике, где привычные для живых вещи делаются «наоборот». Поэтому они хлопают ладонями не так, ценят оболочку больше сути, путают главное и второстепенное.

Но разве Мелек, вселившись в тело быка-зверолюда, не нуждался в цветах? Разве пищевые привычки не меняются, даже если вселиться в другое тело… Похоже, пока Мелек находится в маркизате, мне придется срывать лепестки и отправлять мадам Тотен. Вот черт, дел невпроворот!

По дороге, похоже, предстояло обсудить итоги всего произошедшего за сегодня, поэтому мадам Тотен решила ехать вместе со мной, в моей карете. Джелли же заявил, что вымотался, и попытался улизнуть.

Впрочем, если подумать, я и так брала его с собой на случай, если в маркизате что-нибудь пойдет не так. Теперь, когда кучер нашелся и ситуация стабилизировалась, можно было признать, что Джелли свою роль выполнил честно и до конца. Ладно, заслужил отдых.

— Тогда я сначала вернусь домой.

С этими словами Джелли исчез, воспользовавшись телепортацией. Вот кому я по-настоящему завидую. Я, наверное, никогда не смогу освоить магию. Сродство с духами у меня на нуле, а уж о магической силе и говорить нечего — таланта, скорее всего, тоже нет.

Мадам Тотен застыла на месте, явно потрясенная внезапным исчезновением Джелли. Ах да… Я совсем забыла. Пожалуй, стоило бы заранее это как-то объяснить или скрыть, но после того как Мелек вселился в тело Райдера, исчезновение Джелли выглядело уже не самым странным событием дня. Сделав вид, что все в порядке, я спокойно кивнула мадам Тотен, предлагая идти к карете.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Андрас, широко зевая, вернулся в особняк Рохансонов. Он выпросил у Дейзи что-нибудь сладкое, развалился на постели Эванджелин и, перекатываясь с боку на бок, наслаждался моментом, пока Пудинг не посмотрел на него с явным неудовольствием и не полоснул когтями. Андрас вскрикнул и дернулся, скрутившись от резкой боли.

– Не оставляй собачью шерсть на кровати госпожи Эванджелин.

– Ай! Пудинг, да это же жестокое обращение с животными, паршивец! Долой дискриминацию! Сам постоянно сидишь у хозяйки на коленях и мурчишь, как домашний кот, а мне даже на кровать нельзя лечь?

Флаурос не удостоил его слова вниманием и просто устроился на постели. Эванджелин не было дома, и потому он впервые за долгое время принял человеческий облик. Свет от него рассыпался так ярко, что Андрас невольно нахмурился.

Свалившись на пол, Андрас, скрипя зубами, тоже вернулся в человеческий вид. Раз уж нельзя пачкать шерстью, придется быть человеком. Хотя, если подумать, лежащий на кровати человек выглядит куда более сомнительно, чем лежащая на ней собака. Он попытался снова прыгнуть на постель, но Флаурос остановил его жестом и указал на диван.

– Твое место там.

– Так бы сразу и сказал. Значит, ты не против лежать вообще, ты просто против, чтобы я лежал здесь.

Вздохнув, Андрас уселся на диван, который уже давно стал для него почти личным троном, и откинулся на спинку. Ладно, великодушный я, потерплю. Словно угадав настроение, Дейзи принесла сорбет, и когда Андрас зачерпнул ложкой первую порцию, у него возникло чувство, будто весь накопившийся в мире стресс растворяется в сладком холоде.

– А госпожа Эванджелин?

– Только что уехала во дворец.

В этот же момент Флаурос начал делиться зрением через глаза, расставленные вокруг Эванджелин.

– Фу. Сынок стал сталкером.

Джелли цокнул языком.

– Кстати о сталкерах… возле маркизата Тотен было подозрительно много людей, которые будто бы прятались и ждали. И знаешь что? Почти все они оказались священники.

– Священники?

Пейзажи, мелькавшие перед глазами, остановились только когда карета добралась до императорского дворца. Флаурос почувствовал там странное, едва уловимое отвращение, словно воздух был чуть-чуть не таким. Он не мог точно объяснить, где именно ошибка, но ощущение чуждости было слишком заметным, чтобы его списать на усталость.

– Андрас. Почему пахнет гнилью?

– От меня?

Андрас поднял руку и понюхал, но чувствовался лишь характерный запах ухоженной комнатной собаки высшего сословия.

– От дворца, я имею в виду. Что-то тревожное… Похоже, мне нужно самому отправиться к госпоже Эванджелин.

Флаурос воспроизвел на себе одежду, которую носили дворцовые слуги, копируя ее до мелочей. Этот наряд совершенно не подходил его светлым кудрям и тонким белым пальцам без единой мозоли, но его это, похоже, не волновало.

– Хозяйке больше нравится, когда ты в кошачьем виде. Или ты думаешь, она тебя вообще узнает?

Андрас захихикал, поддразнивая, и тут же получил еще один удар. При этом он умудрился удержать сорбет, и даже немного собой гордился.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Куда прикажете?

– В императорский дворец.

Я назвала место назначения и села в карету. Как бы ни был хорош новый кучер, до Мелека ему было далеко. Карета тронулась, и вскоре ее начало ощутимо трясти, так что от подступающей тошноты я уткнулась взглядом в окно. Пока я смотрела наружу, заметила, что дождь уже кончился. Облака разошлись, и луна показалась в мягком, приглушенном свете. Госпожа Тотен смотрела на небо, будто не могла оторваться.

– Дождь закончился.

Ливни, которые лупили несколько дней подряд, наконец отступили, и луна была неприлично красивой, как будто мир решил посмеяться и выдать идеальную ночь в самый неподходящий момент.

– Госпожа Тотен. Вы знаете, какое сегодня число?

– Да. Конечно.

Она посмотрела на меня так, словно я вдруг заговорила не о том, и я ее понимала. Я и сама сомневалась, стоит ли это говорить, но все-таки решила, что молчать будет хуже.

– Никогда не забывайте этот день. Мы отняли у Райдера саму смерть. Мы лишили его права быть оплаканным, даже вечный покой был украден у него из под рук. Значит, мы хотя бы обязаны помнить день, когда он умер.

Я достала из кармана цветок из драгоценного камня и протянула мадам Тотен. Это был хрустальный цветок, который я получила в подарок от Мисы, когда та сказала, что он был пробным при огранке моего рубинового цветка. К моему платью дебютантки он не подходил, и я собиралась отдать его Габриэлю или просто убрать подальше.

Я не думала, что он пригодится вот так. Но теперь это стало моим подношением Райдеру.

Госпожа Тотен взяла хрустальный цветок, сжала его так крепко, будто боялась уронить, и вдруг разрыдалась. Она плакала, как ребенок, без попыток держаться, без стыда, без той выученной грации, которая обычно спасает аристократов от чужих взглядов.

Сквозь этот плач она начала выговаривать все, что копилось, будто выталкивала наружу боль, которая застряла в груди. Что Райдер пять дней мучился и слабел, что сегодня он наконец ушел, что были его последние слова, и что она, не зная, за что хвататься, пришла ко мне, цепляясь за шанс, как за веревку над пропастью.

– Я никогда не забуду. Тем более это день рождения наследного принца, так что забыть все равно не получится.

С покрасневшими глазами она посмотрела на меня и произнесла это так, будто давала клятву. К тому времени, как она закончила говорить, мы уже почти добрались до императорского дворца.

– Мы почти приехали.

Мадам Тотен, сбросившая груз, выглядела куда спокойнее, чем раньше.

Дождь прекратился, и я приоткрыла окно. И тут заметила, что дворец стоит по ту сторону реки. Мы проехали по огромному подвесному мосту, и впереди показались главные ворота, такие величественные, что у меня буквально отвисла челюсть. Это… ворота? Серьезно?

Перед ними стояли гвардейцы, и, судя по всему, проверяли кареты одну за другой.

– Они сверяют список, чтобы убедиться, что у вас есть право войти во дворец.

Госпожа Тотен объяснила это так спокойно, будто перед нами была обычная городская площадь, а не сердце власти. Если не считать заплаканных глаз, она снова была идеальной дамой.

Проверка оказалась куда строже, чем я ожидала. Ладно, это все-таки дворец: понятно, что они боятся убийц и чужих, которые попробуют пройти под видом гостей. Одна группа сменяла другую, и наконец очередь дошла до нас.

– Приглашение, пожа… ик! У этого человека шея вывернута…!

----------

Том 1 Глава 73

Поскольку окно было открыто, до нас донеслись голоса снаружи. Но произношение было смазанным, и я не могла разобрать, что именно говорят. «Возвращайся»? Приказывают вернуться? Ах, наверное, потому что у возницы нет приглашения. Хэна позвала гвардейца, переключив его внимание на нас.

– Если нужно приглашение, вот оно.

– Да дело сейчас не в приглашении… кучер, кучер… его шея… что это было? Я ошибся? Сейчас все нормально.

– О чем вы говорите?

Когда Хэна переспросила, гвардеец, хоть и покачав головой в недоумении, взял приглашение. Затем, проверив фамилию дома графов Рохансон, указанную в приглашении, спросил как бы с вызовом:

– Дом графов Рохансон? Если речь о графе Рохансоне, то он уже вошел.

– Граф Рохансон уехал раньше, а в этой карете находятся леди Рохансон, для которой сегодня дебютантский бал, и ее шаперон, маркиза Тотен.

– Леди Рохансон…?

Гвардеец, словно сомневаясь в этих словах, заглянул внутрь кареты, и наши взгляды встретились. Я собралась улыбнуться и кивнуть, но гвардеец побелел и резко опустил голову.

– П-п-прошу прощения!

Сколько же далеко зашла дурная слава Эванджелин, если у меня от одного взгляда на городского гвардейца подкашиваются колени. С таким размахом меня и правда можно было бы назвать самой известной злодейкой столицы, и никто бы не поспорил.

И что самое неприятное, я уже почти привыкла, что при виде меня люди дрожат и прячут глаза; этот, по крайней мере, не уткнулся лбом в землю, как служанки в особняке, а всего лишь опустил взгляд, и по нынешним меркам это уже выглядело почти терпимо.

Проверку мы прошли, ворота остались позади, карета еще немного проехала вперед и наконец остановилась у места, где должен был проходить праздник.

– Роскошно…

– Не правда ли?

Передо мной раскинулся настоящий замок, утопающий в сиянии. Он выглядел так, будто был воздвигнут из чистого золота, а свет, отражавшийся от реки, делал его еще более величественным и недосягаемым. В эту эпоху не существовало ни ламп, ни светодиодов, и потому оставалось лишь гадать, каким образом удалось добиться такого освещения. Магия, не иначе.

Карета наконец остановилась. Место, где сегодня должен был состояться день рождения кронпринца, носило название Дворец Льва, и оно полностью оправдывало себя. Каменные львы по обе стороны входа застыли с разинутыми пастями, будто готовы были в любой момент броситься на незваных гостей.

Хэна первой спустилась вниз, собираясь подать мне руку, но в этот момент к двери протянулась другая ладонь. По одним лишь длинным, прямым пальцам с четкими суставами я уже знала, кому она принадлежит.

Как и ожидалось, стоило поднять голову, и я встретилась взглядом с цветом, совершенно не похожим на мой собственный, глубоким, темно-синим. После бесконечных дождей я давно не видела ясного неба, но, глядя в глаза Габриэля, возникало ощущение, будто тучи рассеялись. И, словно в подтверждение этой мысли, дождь действительно прекратился.

– Сэр Габриэль

– Добрый вечер, леди Рохансон.

После того, как мы расстались не самым приятным образом, эта встреча ощущалась почти как возвращение к давно оборванной фразе.

Его ресницы дрогнули, мягко и заметно, и, может быть, дело было в том, что он сегодня особенно тщательно подготовился, но выглядел он куда более эффектно, чем обычно. Волосы были убраны так, что черты лица стали открытыми, четкими, и от этого он казался еще более вызывающе красивым, будто весь этот мир специально написал его по канонам «главного героя».

Неприлично красивым, если уж честно.

Я, поймав себя на этой мысли, все-таки позволила ему помочь мне выйти. У входа было людно, кареты подъезжали одна за другой, но, к счастью, никто не устраивал вокруг нас шума, будто мы шагаем по ковровой дорожке. Наоборот, было тихо, словно на кладбище.

И вдруг я подумала, что белые перчатки, обязательные для дебютного наряда, сегодня даже полезны. Через тонкую ткань ладонь Габриэля ощущалась холоднее, чем обычно, и это неприятно цепляло.

– Вы давно ждете?

Мы задержались из-за визита в маркизат, и я приехала гораздо позже обещанного времени. Неужели он все это время стоял на улице?

– Я издалека узнал дом Рохансонов по их родовому гербу — благому, как принято считать, и потому ждал.

Благой… скорее уж дурной, но ладно.

Символом дома Рохансонов, к слову, был феникс, будто рассеченный надвое и сложенный зеркально, словно в технике декалькомании. Не две отдельные птицы, а одна, разделенная на две симметричные части, потому что феникс, как мне объясняли, существует лишь в единственном экземпляре. Когда-то об этом рассказывала Доллине, моя наставница по этикету, и почему именно сейчас это воспоминание всплыло так отчетливо, я и сама не могла понять.

— Сегодня вы ослепительнее обычного. Я даже на миг подумал, что с неба упала звезда.

Вот так. Очередной комплимент, явно из тех, что ему подсказала Миса, и который он без колебаний решил опробовать на мне. Я ожидала, что после моего прошлого отказа он станет сдержаннее, убавит напор, но вместо этого он выглядел еще увереннее, даже немного дерзко, словно его запас самообладания и настойчивости был неисчерпаем. Габриэль, похоже, относился к тем людям, которые не умеют отступать, даже когда им прямо говорят, что это не роман и не сказка.

— Вы ведь помните, что я сказала в прошлый раз?

Мы просто держимся рядом. Не больше. Ты ведь понимаешь это, правда?

– Помню. Но сегодня вокруг слишком много глаз, и к тому же в храме считают, что я питаю к вам чувства.

В храме считают?.. С каких пор?!

Иногда Габриэль жил так, будто для него не существовало ни завтрашнего дня, ни последствий, только скорость и прямое движение вперед. Этот мужчина, казалось, знал лишь одно положение — «вперед», и выжимал его до предела.

И все же, если задуматься, мы и правда договорились держаться вместе, чтобы хоть немного приглушить слухи обо мне, отвлечь храм от лишних подозрений и заодно попытаться выйти на тех, кто воровал мою магию призыва. Но даже понимая это… настолько открыто?

– Тогда я с удовольствием поддержу игру.

В прошлый раз я оттолкнула, значит, сегодня можно чуть притянуть. Если уж я собираюсь держать Габриэля рядом, надо делать это умно, иначе мой «улов» уплывет сам, и никакой пользы не останется. Доллине бы наверняка сказала, что сейчас самое время воспользоваться уроками, а мои залежавшиеся знания о романах наконец могут пригодиться.

Я прищурилась и улыбнулась широко, стараясь, чтобы это выглядело естественно. После того, как он был ошеломлен моей улыбкой в прошлый раз, я два дня тренировалась перед зеркалом, пытаясь достичь того выражения, которое идеально подошло бы к лицу Эванджелин.

Я даже поинтересовалась у Дейзи, похоже ли это на улыбку прежней хозяйки, и Дейзи замялась, призналась, что никогда не видела, как госпожа улыбается. Видимо, злодейка не улыбалась вовсе, и мышцы ее лица как будто застыли.

Для Габриэля, который любил именно ее лицо, это, видимо, оказалось слишком. Он замер, потерял дар речи, и я, мысленно закатив глаза, легонько стукнула его по рукаву, возвращая в реальность. Затем указала на госпожу Тотен, которая спускалась следом.

— Сэр, госпожа Тотен прибыла.

Габриэль, заметив ее, не удивился и встретил ее тепло, с явным облегчением.

— Рад видеть вас, госпожа Тотен. Я переживал, что вы не выходили на связь.

– Простите… были обстоятельства…

Он, похоже, не стал выспрашивать подробности, то ли из деликатности, то ли потому, что его «теплый режим» действительно включается только рядом со мной, а остальной мир его интересует куда меньше.

– Раз вы здесь, значит, помощь епископа Марика нам больше не понадобится.

Теперь, когда у меня есть шаперон, мне больше не придется держаться рядом с опасным экзорцистом, каждый раз опасаясь, что ей взбредет в голову «очистить» меня прямо посреди празднества! Пусть я и не призрак вроде Мелека, но все это было лишь предположением, а я прекрасно понимала: на одних предположениях иногда и умирают!

– Епископ Марик уже в зале?

– Нет. Она ушла до вашего прибытия.

– Ушла?

— Да. Ее, кажется, вызвал архиепископ. Она сказала, что раз леди приедет с шапероном, то можно встретиться в другой раз, когда представится возможность.

— Значит… епископ Марик знала, что госпожа Тотен будет со мной.

Теперь стало понятно, почему Габриэль почти никак не отреагировал, увидев ее рядом со мной.

Но откуда епископ Марик это знала? Она говорила, что поставила за мной наблюдение, и, похоже, это были не пустые слова. Хотя Джелли и Пудинг в особняке мгновенно убирали всех подозрительных, кто пытался задержаться поблизости… как же тогда дошла информация? Экзорцисты, как выясняется, умеют пролезать туда, куда их не звали.

А может, наблюдали не за мной, а за госпожой Тотен? Она ведь упоминала ее затворничество и знала, что та согласилась стать моей шаперон.

— Епископ Марик… — тихо повторила госпожа Тотен.

Они знакомы? Если да, то это могло быть и не наблюдение, а обычный контакт.

— Вы с ней встречались?

— Еще бы. Это она распорядилась, чтобы мне не продавали святую воду.

Но вместо нейтрального ответа госпожа Тотен произнесла это с таким холодом, что у меня внутри все невольно сжалось. Даже на Диеса, размахивающего топором, она не смотрела с такой яростью. Теперь стало ясно: имя епископа Марик вызывает в ней настоящее, глубокое отвращение.

— Епископ Марик запретила святую воду?

— Да. Как только поползли дурные слухи о Райдере, она заявила, что существует общественное мнение и что проклятым больше нельзя выдавать святую воду.

Габриэль когда-то упоминал об этом вскользь, но теперь картина стала куда отчетливее. Значит, именно епископ Марик перекрыла поставки. Получается, она и правда тот экзорцист, которого я себе представляла: подозрительная, жесткая и беспощадная к тем, кого сочтет «скверной»!

И госпожу Тотен можно было понять. По всему маркизату висели священные символы, и было видно, насколько сильно она верит в солнечного бога, а человек, носивший титул его служителя, вместо того чтобы разобраться и защитить, просто поверил слухам и наложил на ребенка клеймо «проклятого».

– Она еще сказала, что раз святая вода не помогает, то она и не нужна. И если подумать… возможно, она была права, потому что Райдер все равно…

Госпожа Тотен горько усмехнулась и оборвала себя на имени, а потом резко насторожилась и украдкой взглянула на Габриэля. Она поняла, что оговорилась: слова о том, что святая вода больше не нужна, слишком явно намекают на смерть.

– Райдер… просто станет настолько здоров, что в святой воде не будет нужды. Верно?

– Да… да. Именно так.

Я поспешно подхватила и сгладила это, и госпожа Тотен кивнула, подыгрывая.

По дороге мы с госпожой Тотен уже успели договориться: новость о смерти Райдера ни в коем случае нельзя выпускать наружу, и Габриэлю тоже лучше не знать. Честно говоря, я на мгновение думала, что ему можно рассказать, но госпожа Тотен явно предпочла, чтобы людей, знающих правду, было как можно меньше, и я не стала спорить. К тому же Габриэль — святой рыцарь, и история о том, что призрак вселился в ребенка, вряд ли вызвала бы у него спокойную реакцию.

Его голубые глаза оставались непроницаемыми, тихими, как гладкая поверхность воды, в которой невозможно увидеть дно. Он молчал, и только спустя короткую паузу наконец заговорил.

– Райдер…

----------

Том 1 Глава 74

– Он поправился!

Госпожа Тотен, что случалось с ней редко, повысила голос и перебила Габриэля на полуслове, а потом бросила на меня взгляд, в котором было столько отчаянной мольбы, будто я могла одним кивком удержать мир от обвала. Я тут же кивнула, не давая ее фразе повиснуть опасной пустотой.

Габриэль, допустим, влюбился в меня с первого взгляда, и это можно считать странным, но все-таки удобным исключением, однако к Мелеку он бы снисхождения не проявил.

Как ни крути, даже если намерения у нас были не дурные, даже если мы пытались спасти госпожу Тотен, мысль о том, что кто-то «двигает» тело умершего, в здравом уме не назовешь допустимой.

К тому же госпожа Тотен не любила гостей, и Габриэль это прекрасно знал. Значит, сейчас ему все равно не с кем будет столкнуться в маркизате, а значит, и говорить об этом нет смысла, тем более здесь, у входа во дворец, где у стен есть привычка слушать.

Габриэль либо и правда не заметил, либо, из уважения, сделал вид, что не заметил, потому что не зацепился ни за одну оговорку. И все же, когда наши взгляды встретились, а он ответил мне тем гладким, безупречным улыбчивым выражением, я вдруг поймала себя на мысли, что он, возможно, все понял, просто предпочел оставить это в тени.

Пока госпожа Тотен и Габриэль стояли, неловко переглядываясь и явно подбирая слова, между нами повисла короткая тишина, и ее нарушил рыцарь в такой же форме, как у Габриэля.

– Командир, прошу прощения, что вмешиваюсь, но вещи юной леди Рохансон и госпожи Тотен тоже нужно осмотреть.

– Юриэль.

Это был тот самый рыцарь Юриэль, которая сопровождала меня в храме.

Я слышала, что орден Габриэля прислал помощь, и, похоже, они взяли на себя даже досмотр перед входом в зал. Впрочем, для праздника, который устраивает наследный принц, это было логично: безопасность здесь наверняка ставили выше всего, потому что эпоха у нас такая, где попытка покушения выглядит не фантазией, а вполне рабочим сценарием. К тому же почти все гости несли подарки, а значит, их тоже нужно было проверить.

– Прошу прощения, юная леди Рохансон. Вы сегодня поистине прекрасны.

Юриэль произнесла это с таким каменным выражением лица, будто могла бы спокойно стоять под клинком и даже не моргнуть, и оттого её лесть звучала особенно нахально. Да, я сегодня действительно выглядела неплохо, но комплимент, выданный ровным голосом без малейшей интонации, напоминал фразу, которую вбили в голову как обязательный пункт службы!

Если задуматься, рыцари вообще вели себя как идеальные работники сферы обслуживания, просто в красивой форме и с мечами. Их основной доход ведь тоже шел от продажи святой воды аристократам, так что порой казалось, что это не орден, а элитная лавка с «священной водой», где к бутылке прилагается строгий взгляд и благословение.

Мысль, конечно, была кощунственной, но я тут же успокоила себя тем, что я переселенка, а значит, у меня есть право иногда думать неприлично.

Подарок для наследного принца осматривали другие рыцари, тогда как Юриэль ограничилась лишь беглым, формальным досмотром меня и госпожи Тотен, соблюдая необходимые приличия. Габриэль в это время отвернулся и смотрел в сторону, тоже следуя правилам. Забавный парадокс: флирт он разбрасывал направо и налево, но в подобных вопросах оказался удивительно строгим и щепетильным!

Я украдкой огляделась и заметила, что другие аристократы тоже спокойно, без возмущений, позволяют себя досматривать. Я почти ожидала, что найдется кто-нибудь один, кто устроит сцену в духе «вы меня подозреваете?», но все послушно стояли и терпели процедуру. И вдруг мне пришло в голову, что роль такого раздражителя, возможно, по сюжету должна была играть сама Эванджелин.

– Командир, все проверено.

Юриэль сообщила о завершении и окликнул Габриэля.

– Оружия при вас нет?

Она сказала это с такой интонацией, будто был слегка разочарована. Простите, что? Она хотела, чтобы у меня было оружие? Ну что ж… раз люди ждут от злодейки определенного уровня, мне остается только соответствовать.

– Оружие я как раз принесла отдельно.

– Что? Что вы имеете в виду?

Я произнесла это нарочито двусмысленно, и Юриэль, услышав слово «оружие», действительно растерялась. Я ничего не стала пояснять, лишь молча подняла руку и указала ей за спину. Там как раз вскрывали коробки с подарками и тщательно проверяли их содержимое. Когда очередь дошла до роскошного футляра, который приготовила Хэна, внутри блеснуло нечто, выглядевшее слишком самоуверенно.

— М… меч?..

Рыцарь, открывший коробку, дернулся так, будто ему в ладонь положили живую змею.

— Командир, что с этим… делать?..

Она поднял голову, собираясь доложить, и тут заметила меня рядом с Габриэлем. Её взгляд заметался как у человека, которому нужно исполнить приказ, но который боится сказать лишнее слово не перед тем собеседником.

— Юная леди пошутила. Это декоративная вещь без клинка, ее можно вносить.

Габриэль отреагировал мгновенно, прикрывая меня, и я, надев ту самую отрепетированную улыбку, спокойно кивнула.

— П-поняла… тогда я проверю.

Рыцарь, время от времени бросая на меня осторожные взгляды, глубоко вдохнула и вытащила «меч». Как и сказал Габриэль, лезвия там действительно не было — только рукоять и ножны. Убедившись в этом, она выдохнула с таким облегчением, словно только что избежала немедленной казни, и аккуратно убрала все обратно.

– Да. Полагаю, это не нарушает правил. Подарок госпожи Тотен тоже в порядке.

Госпожа Тотен выбрала в качестве подарка дорогие запонки. Говорят, такие вещи самый беспроигрышный вариант: они достаточно изящны, чтобы не выглядеть скупыми, и при этом достаточно нейтральны, чтобы никого не поставить в неловкое положение.

А я… я поступила куда проще. Я просто взяла меч, который граф когда-то вручил мне со словами, что для наследного принца это будет «в самый раз», и решила не усложнять себе жизнь поисками чего-то нового.

Этот предмет был артефактом давно павшего королевства, существовавшего еще до основания Империи. Настоящего клинка в нем не было, а его ценность заключалась скорее в истории и символике, чем в практической пользе, так что он казался мне вполне уместным даром. На всякий случай я заранее показала его Габриэлю, и он уже дал свое одобрение.

– Юриэль, вы испугались?

– Да. Сердце провалилось.

Это было произнесено все с тем же безупречно спокойным выражением лица, так что поверить в сказанное мог разве что тот, кто умеет читать рыцарей не по мимике, а по паузам и интонациям.

Проверенные подарки забрали уже не Хэна, а слуги Императорского дворца, и Хэне предстояло пройти в зону ожидания для служанок. Я искренне обрадовалась тому, что Юриэль сама вызвалась ее проводить: с ней мне было спокойнее.

— Я войду первой.

— Да. Увидимся внутри, госпожа Тотен.

Даже в роли шаперон она не могла входить в зал вместе со мной, поэтому госпожа Тотен сделала шаг вперед первой. Придворный слуга, сверившись со списком, громко и отчетливо объявил ее имя.

— Входит маркиза Тотен, Киндер Тотен, из дома Тотен!

Вот оно… Значит, здесь все устроено именно так. Имя разносится по залу, словно удар колокола, и ты будто не просто входишь, а официально заявляешь о своем существовании всему миру.

Это выглядело настолько театрально, настолько нарочито, что я едва не улыбнулась шире, чем позволяли приличия. Хотя, если подумать… чему удивляться? Это и есть роман. Просто я слишком часто забываю об этом, занятая тем, что пытаюсь выжить.

— Тогда войдем и мы?

Похоже, настала моя очередь. Габриэль на мгновение замялся, а затем протянул мне руку, предлагая сопровождение.

Я опустила взгляд и заметила, как у него дрогнули ресницы, длинные и чуть влажные, словно их коснулся туман.

Сначала комплименты звучали слишком легко, почти привычно, и я не придала этому значения, но теперь стало ясно, что он напряжен. Сегодня особенно.

Я поначалу решила, что причина во мне. Если уж быть честной, в полном образе Эванджелин я и сама казалась себе пугающе красивой. Такой красотой легко смутить, даже задеть.

Но Габриэль нервничал совсем не из-за этого.

— Возможно, вам неприятно прикасаться ко мне… но вы сказали, что подстроитесь, поэтому прошу, хотя бы сегодня, потерпите.

Слова прозвучали тяжело, будто он выдавил их сквозь сопротивление собственной памяти, и в тот же миг я почувствовала, как у меня едва заметно дрогнули пальцы.

Я думала, что он волнуется из-за самой сцены, из-за этой показной близости под десятками взглядов, но все оказалось куда проще и куда неприятнее. Он просто помнил.

Помнил, что я делала и как говорила, и теперь старался не ошибиться, не перейти границу, не задеть меня лишним движением. В прошлый раз, когда мы прощались, он не протянул мне руку, и теперь, видимо, решил, что любое прикосновение вызывает у меня отвращение.

Кто, интересно, так безжалостно сжевал его самооценку?!

Ответ, к сожалению, был очевиден.

И от этого внутри стало неприятно. Габриэль и без того требует слишком много внимания и сил, а люди, которые вынуждены удерживать сразу несколько «прудов», должны быть либо лишенными чувств, либо пугающе стойкими. Иначе совесть сгрызет их раньше, чем они успеют снова улыбнуться.

А я, как выяснилось, совестью все-таки не обделена.

– Мне не неприятно. Я же сказала, что вы мне нравитесь.

Я положила свою руку поверх его ладони и слегка сжала, как будто успокаивая. Да, прошло всего несколько дней, и мои чувства не поменялись кардинально, но я слишком хорошо понимала, что была с ним чрезмерно жестока.

Габриэль посмотрел на меня с выражением, в котором путались сомнение и надежда. Да… тебе, наверное, сложно понять, почему я то отталкиваю, то тяну обратно. Но такова сама природа того, что я сейчас делаю: держать дистанцию ровно настолько, чтобы человек оставался рядом.

– Это потому, что я знаю свое место?

– Что?

– Ничего. Простите, не обращайте внимания.

«Ничего», конечно. Я не героиня с солнечной улыбкой, я злодейка, а потому даже самые тихие слова не проходят мимо меня! Они цепляются за слух, задерживаются, оседают внутри и не дают забыть.

Его самоуничижение было слишком явным, почти болезненным, и от этого чувство вины лишь усиливалось, давя сильнее, чем любое обвинение.

Я так и не успела решить, что сказать и не будет ли любое утешение выглядеть насмешкой или фальшью, потому что в следующий миг мы уже переступили порог зала.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Входят юная леди Эванджелин Рохансон из дома графа Рохансонов и сэр Габриэль, командир рыцарского ордена Фарароса!

Как только прозвучало объявление, на нас мгновенно, почти физически, обрушились взгляды людей, заполнивших огромный зал. Мне казалось, что храм был роскошным, но Императорский дворец даже не пытался соревноваться с реальностью, он просто был отдельной категорией.

Даже узоры на стенах были вырезаны с таким усердием, будто каждый завиток стоил чьей-то годовой жизни, и я не могла представить, сколько денег сюда утопили. В одном углу играл оркестр, слуги ходили между гостями и разносили вино.

Одежды тоже слепили глаза. Люди, собравшиеся плотной массой, явно шептались, глядя на нас, и это было не воображение. Сочетание «безупречного святого рыцаря» и «величайшей злодейки эпохи» просто не могло не притягивать внимания.

Я вдруг почувствовала себя человеком, который случайно стал слишком заметным, и мне совсем не понравилось это ощущение.

Гул голосов накатывал волнами, чужие реплики переплетались с музыкой, сливались в единый шум, в котором невозможно было вычленить отдельные слова. Я не слышала смысла, но чувствовала направление. Говорили о нас, и это ощущалось почти кожей.

– Шумно.

Стоило мне произнести это вслух, как зал будто задохнулся. Разговоры оборвались разом, словно кто-то одним движением перекрыл воздух. В наступившей тишине мне даже почудился сдавленный, нервный всхлип.

– Миледи, – негромко произнес Габриэль, с тем самым предупреждающим оттенком, который появляется раньше объяснений.

Я ведь и не собиралась никого осаживать! Это было всего лишь мимолетное замечание, брошенное без задней мысли! Но, похоже, окружающие услышали в нем нечто иное. Такова сила влияния злодейки, сужденной властвовать в светском обществе? Теперь мне и правда нужно быть осторожнее со словами.

– Моя дочь, Эванджелин! Ты наконец-то прибыла!

Из толпы вынырнул знакомый мужчина и заговорил громко, слишком громко для этого места, будто мы столкнулись на рыночной площади, а не в зале императорского дворца. Это был граф, тот самый, который даже не счел нужным дождаться меня и уехал вперед, оставив разбираться с дорогой и временем в одиночку.

----------

Том 1 Глава 75

Стиснув зубы и едва удерживая гримасу отвращения, он все-таки показательно изображал «теплые» родственные отношения, и, похоже, то предупреждение, которое я дала ему за ужином — чтобы он хотя бы снаружи вел себя как любящий отец, — сработало даже лучше, чем я ожидала.

Теперь слухи о том, что мы с графом враждуем, должны были хотя бы частично утихнуть. Хотя, конечно, найдутся и те, кто скажет, что это всего лишь показуха ради общественного мнения.

Графу, судя по всему, самому было не по себе от собственных жестов: на предплечье у него даже поднялись мурашки, словно он физически ощущал, насколько все это неловко.

– Почему ты так поздно?

– Может, это отец выехал слишком рано?

Если перевести с языка «светских улыбок» на человеческий, граф сейчас спрашивал: «Почему ты не примчалась вовремя и не успела попасться на глаза герцогу?», а я отвечала: «Если тебе так важно было это, надо было взять меня с собой, а не уезжать одному».

– Неужели дедушка по материнской линии уже… ушел?

– Нет. Он все еще на своем месте. Если смотреть оттуда, где ты стоишь, то на десять часов. Говорят, ты на него похожа, так что узнаешь.

Я посмотрела туда, куда он указал, и действительно увидела пожилого мужчину, который был настолько похож на Эванджелин, что родство читалось с первого взгляда.

Герцог Хосакин, ее дед по матери, выглядел суровым и высокомерным: белые волосы были аккуратно зачесаны назад, а выражение лица казалось таким острым, будто он привык резать людей взглядом не хуже клинка.

И при этом он выглядел на удивление бодрым, совершенно не похожим на человека, которому «осталось недолго», как утверждал граф. Ну вот, я же говорила, что разговоры о его болезни пахнут слухами!

Граф понизил голос и наконец перешел к главному.

– Сегодня твой шанс. Оставь о себе правильное впечатление.

– Мне не нужно это повторять, я и так понимаю. В этом ведь смысл, верно? Так что отцу тоже стоит подготовиться к возвращению в свои земли.

– Я уже дал распоряжения в поместье.

Вот и все, что между нами было общего: обменяться фразами про выгоду и обязанности. После этого разговор буквально умер, потому что говорить нам было не о чем. Пустынно, холодно, как в комнате, где давно никто не живет.

Граф перевел взгляд на Габриэля.

– Значит, ты и есть сэр Габриэль?

– Да. Я несколько раз бывал в графском доме Рохансонов, но лично с вами встречаюсь впервые. Габриэль, к вашим услугам.

– Колеус Рохансон. Раз ты умудрился привлечь внимание этого, то судьба у тебя, видимо, тоже не из легких.

Граф, будто нарочно утверждая свое превосходство, хлопнул Габриэля по плечу. Это выглядело особенно странно, потому что должность командира ордена вряд ли была такой уж «низкой», чтобы к ней можно было относиться свысока.

Даже сын маркиза, насколько я помнила, перед Габриэлем заметно стелился. Похоже, графу просто хотелось «попробовать на вкус» власть будущего тестя, раз уж он успел вообразить Габриэля возможным женихом своей дочери.

Габриэль мягко, но уверенно убрал его руку и ответил, не повышая голоса.

– Напротив, если юная леди проявляет ко мне интерес, это для меня честь.

– Ха! Говорили, что непорочный рыцарь влюбился и стал простаком, и, похоже, это не слухи.

Граф бросил это с неприятной насмешкой. И ведь точно знал, куда колет: я совсем недавно отвергла ту самую «любовь века», и от одной мысли об этом мне стало неловко даже сильнее, чем от его шутки.

Я почувствовала, что граф сейчас продолжит цепляться к Габриэлю просто из вредности, и решила, что пора прекратить этот спектакль. Показать, что у нас не открытая война, мы уже успели, этого более чем достаточно.

– Если мы вдруг начнем держаться рядом слишком демонстративно, люди только сильнее заподозрят неладное, так что давайте разойдемся. Если отец не собирается все время оставаться со мной, вам лучше вернуться к другим и продолжить общение.

Я прямо подтолкнула его к группе, с которой он общался до моего появления. Графу, очевидно, неприятно было получать советы от меня, но он не мог придумать ни одного убедительного повода остаться рядом дольше, поэтому сказал только короткое напутствие про герцога и ушел, стараясь выглядеть так, будто это было его решение.

Когда я смотрела ему вслед, Габриэль заговорил первым.

– Похоже, вы с графом не враждуете.

– Просто совпали интересы.

Потому что с какой стороны ни посмотри, «хорошими отношениями» это не пахло. Граф не знал, что я переселенка, и, вероятно, думал, что у Эванджелин просто потеря памяти, но даже так держался с ней сухо и отчужденно, так что их отношения, скорее всего, и раньше не были теплыми.

Если вспомнить картины графини, которыми был забит тот склад, становилось понятно, что Эванджелин любила мать. А отца, который причиняет матери боль, она вряд ли могла любить. Я ведь сама, прочитав всего лишь дневник, уже не удержалась и сорвалась на графа от злости.

– Значит, то, что он возвращается в поместье, тоже связано с этими интересами?

– Нет, это исключительно из-за моих дел.

– Тогда вы… вы и дальше собираетесь оставаться в поместье?

Габриэль спросил это осторожно, чуть запнувшись, и его голос почему-то прозвучал слишком тихо, слишком личным. Почему он сегодня такой… будто у него внутри целая история, которую он не решается рассказать? Неужели он всерьез думает, что я уеду и больше не вернусь в столицу, а значит, нам будет трудно увидеться?

Это было даже немного трогательно, до щекочущего чувства под ребрами.

– Я еду ненадолго. Побуду там несколько дней, а потом вернусь сюда, где вы.

Раз уж я сегодня решила «тянуть», то тянуть нужно уверенно. От пары слов, сказанных почти ласково, Габриэль не показал эмоций открыто, но я увидела, как в нем что-то смягчилось, словно он на секунду выдохнул.

И все равно внутри у меня скребло неприятное чувство: чтобы выжить, мне придется продолжать играть с его чувствами и удерживать эту конструкцию в равновесии. Совесть от этого болела так, будто ее тянули за живое. Чем я тогда лучше графа, который ради денег соблазнил мать Эванджелин и устроил ей брак-ловушку?

Пока я пыталась не утонуть в этих мыслях, ко мне вернулась госпожа Тотен, которая чуть раньше отошла, чтобы войти в зал.

– Юная леди Рохансон.

Похоже, она лишь коротко поздоровалась с несколькими знакомыми и сразу вернулась ко мне. Видимо, разговоры с людьми немного успокоили ее: тревога, которая сидела в ней до этого, исчезла, и она снова выглядела собранной, как обычно.

– Теперь пойдем приветствовать наследного принца?

– Да. Пойдем.

Я последовала за госпожой Тотен вместе с Габриэлем к почетным местам. Мы поднялись на помост, и я увидела мужчину с сияющими светлыми волосами, настолько красивого, что у меня мелькнула совершенно неподобающая мысль.

Подождите! Он что-то слишком молод для наследного принца? Я почему-то представляла себе усталого мужчину средних лет.

– Его высочество Ораторио — внук императора, – тихо пояснил Габриэль.

А, значит, это тот самый выдающийся внук, ради которого император собирается перескочить через поколение и передать власть сразу ему? Почему-то слово «внук» у меня в голове упорно ассоциировалось с ребенком, но реальность быстро расставила все по местам. Он был взрослым, высоким, статным, и выглядел так, словно определение «выдающийся» к нему прикрепили не только за ум. Прекрасно. В этом мире, выходит, даже политические наследники обязаны быть ослепительными.

Ораторио оказался идеальным платиновым блондином, будто сошедшим со страниц учебника по «классической красоте».

Светлые волосы, благородные черты, уверенная осанка. Будущий император-блондин, да, все сходится! По законам подобных историй где-то рядом просто обязан был появиться еще один кандидат на роль второго мужчины, и вот он уже здесь, с холодным блеском в волосах и законным правом на трон!

– А рядом с ним наследный принц, Его Высочество Лаудес, – продолжил Габриэль.

Я перевела взгляд и только тогда заметила мужчину с настолько тихим присутствием, что невольно вздрогнула. Он сидел совсем рядом, но создавалось ощущение, будто его там вовсе нет. Сердце дернулось, словно в зале внезапно возник призрак.

Наследный принц был красив, без сомнений, но его существование словно растворялось рядом с сыном. Настолько, что я вдруг ясно поняла, почему император хочет передать трон через поколение. Даже мне, посторонней, это казалось почти логичным. На фоне платинового Ораторио особенно резко выделялись темные волосы Лаудеса, и именно этот контраст почему-то породил во мне странное, неуловимое чувство узнавания.

Темные волосы, голубые глаза, чуть холодный, отстраненный взгляд…

Подождите. Габриэль?

Я быстро перевела взгляд на Габриэля, потом снова на наследного принца, и внутри у меня щелкнуло. Они были похожи. Слишком похожи, чтобы это можно было списать на случайность! А в романтических историях совпадения по цвету волос и глаз обычно не случаются просто так.

Вот оно! Тайна рождения!

Габриэль ведь как командир ордена все-таки немного «слабоват» для главного героя, если смотреть с позиции клише. А вот если он… из императорской крови, тогда все становится на свои места!

Наследный принц ему отец? Или они братья? Разница в возрасте не бросалась в глаза настолько, чтобы я могла уверенно исключить что-то из вариантов, но титулы подсказывали, что «сын» звучит наиболее вероятно.

– И рядом с ними леди Еремия и леди Тенебрей, – продолжил Габриэль.

Он сам знает? Судя по тому, как спокойно он говорил, либо знает и тщательно скрывает, либо не знает вовсе, и это уже начинает выглядеть еще более романно.

Справа от наследного принца сидели две девушки, похожие друг на друга как отражения, будто их посадили туда нарочно для симметрии.

Габриэль объяснил, что они близняшки и младшие родственницы Ораторио, Еремия и Тенебрей. Близнецы… да, я и про них слышала. В таких историях близнецов часто считают дурным знаком, а если к этому добавляется еще и пророчество, то обязательно находится тот, кто на полном серьезе предлагает «оставить в живых только одного». Но император тогда, как рассказывали, устроил скандал и приказал растить обеих, не слушая суеверий.

В подобных случаях почти всегда одну любят, а другую унижают, и я невольно напряглась. Я слишком задержала взгляд, и одна из них едва не встретилась со мной глазами. Еремия это была или Тенебрей? Я не успела понять, поэтому поспешно опустила взгляд и сосредоточилась на том, что точно знаю.

Я шагнула вперед и произнесла приветствие, как меня учили.

– Ваше Высочество Лаудес, поздравляю вас с этим славным днем.

– Поздравляю, Ваше Высочество.

– Можете вставать, – добродушно сказал наследный принц и мягко рассмеялся. – Благодарю вас, маркиза Тотен, и вас, командир Габриэль.

Я считала его «без присутствия», но теперь, когда он заговорил, в коротких фразах ощутимо звучала власть, как скрытый металл под тканью.

– А эту юную леди рядом с вами я вижу впервые. Представьте ее, пожалуйста.

Я внутренне выдохнула: никаких романных «испытаний» с бесконечными поклонами и попытками унизить новичка, по крайней мере пока, не последовало.

Я приподняла подол платья и присела в реверансе, выверяя каждую линию до кончика пальцев. Учительница Доллине, я справилась! Я поднялась так же ровно и уверенно, не теряя осанки.

Когда я улыбнулась, где-то в толпе прозвучало короткое, сдавленное «ах», и я мысленно отметила: вот теперь атмосфера действительно стала похожа на роман. В подобных сценах зрительские вздохи обязаны быть, иначе будто бы чего-то не хватает.

И, честно говоря, я понимала, почему вздохнули: мой поклон вышел настолько выверенным, что даже мне самой хотелось похвалить себя.

– Для меня честь познакомиться с вами, Ваше Высочество. Меня зовут Эванджелин Рохансон.

– Рохансон? – повторил Ораторио, будто пробуя фамилию на вкус.

– Рохансон… значит, та самая из слухов…

Слухи обо мне дошли даже до императорской семьи? Да что за скорость у этих столичных разговоров, будто их разносит не язык, а чума.

Ораторио собирался продолжить, но наследный принц перебил его.

– Да, я слышал, что вы нездоровы. Тем ценнее для меня ваше присутствие сегодня.

И на этом приветствие завершилось: последним шагом оставалось преподнести подарок.

– Меч?

Наследный принц раскрыл коробку, коротко произнес это слово и, не проявив особого интереса, положил подарок в общую кучу уже полученных даров. И все? Ни взгляда внимательнее, ни попытки вынуть?

– Благодарю, юная леди Рохансон. Для ближайшего сезона охоты подойдет как нельзя лучше.

Он сказал это вежливо, как и положено, а у меня внутри все перекосилось от абсурда. Какой сезон охоты, если у меча нет лезвия, и это скорее историческая вещь, чем оружие? Похоже, он решил, что клинок просто слишком хорошо сохранился, и потому принял его за настоящий.

Да с таким «оружием» на охоте скорее охота начнется на вас.

Мне отчаянно захотелось сказать: «Пожалуйста, хотя бы выньте и проверьте», но я вспомнила, что обещала вести себя сдержанно, и заставила себя промолчать. Ладно. Рано или поздно кто-нибудь все равно откроет коробку и увидит, что там внутри.

----------

Том 1 Глава 76

Люди, заполнившие бальный зал Львиного дворца, на мгновение застыли, словно лишившись способности говорить и двигаться.

Когда ее серебристые волосы взметнулись в воздухе, казалось, будто все лучи света в этом пространстве слились в одну точку. Платье плавно колыхалось при каждом шаге, а золотые нити и украшения вспыхивали ослепительными отблесками, отражая сияние люстр. Присутствие белоснежной девушки было настолько ярким, что взгляд сам собой тянулся к ней, а пышная роскошь зала словно блекла на ее фоне.

– …Эванджелин Рохансон? Говорят, она настоящий монстр…

Если существ, находящихся за пределами человеческого понимания и здравого смысла, называют чудовищами, то Эванджелин Рохансон стояла на самой вершине этой категории.

Ее до безумия совершенная внешность заставляла сомневаться в реальности происходящего. Даже если бы кто-то сказал, что она сотворена самим богом, это не показалось бы неправдоподобным.

Но для создания, в которое божество вложило бы любовь, в ней не хватало тепла.

Скорее она напоминала скульптуру, созданную тысячелетними трудами безнравственного существа, подражающего божественной силе, воспроизведенную до мельчайших деталей, вплоть до самой кожи. И все же эта скульптура дышала, двигалась, говорила, а сам факт ее существования выглядел дерзостью и вызовом.

Ее губы мягко изогнулись, складываясь в безупречную улыбку, словно доведенную до совершенства бесконечными тренировками ради идеального образа. Именно поэтому ее так легко было не считать человеком.

Надменные алые глаза медленно скользнули по роскошным залам Львиного дворца.

Те, кто случайно встретился с этим взглядом, будто столкнулись лицом к лицу с хищником. Люди инстинктивно сжимались, затаивали дыхание, у некоторых от напряжения даже вырывалась неловкая икота. В груди поднималось ощущение, словно в следующую секунду острые клыки сомкнутся на горле, и хотелось лишь одного — бежать, не оглядываясь.

Эванджелин Рохансон, появившаяся вместе с рыцарем чистоты, столь же ослепительно светлым, сколь она сама была холодной и темной, обменялась приветствиями со своим отцом, графом Рохансоном. В ее облике ощущалось странное несоответствие, будто она насильно втиснута в чуждые ей рамки, подражая человеку, однако внешне она оставалась безупречной аристократкой.

Даже приветствие, адресованное кронпринцу, было идеальным. Ни одного лишнего движения, ни малейшей ошибки, словно каждое ее действие было заранее рассчитано, а сама она двигалась точно заведенная кукла.

— Но почему госпожа Тотен стала ее шапероном…

— Наверное, из-за сына? Говорят, слухи ходят похожие…

Киндер Тотен, сопровождавшая Эванджелин, спокойно выдерживала колкие взгляды и шепот за спиной, делая вид, будто ничего не замечает.

Без преувеличения можно было сказать, что весь бальный зал смотрел только на них. Когда среди людей появляется нечто явно чуждое и выбивающееся из привычного мира, взгляд неизбежно притягивается к нему.

Страх перед юной леди Рохансон не обошел и императорскую семью. Особенно кронпринца, который, напрягаясь изо всех сил, пытался сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри явно был подавлен. Получив в подарок меч, он так испугался, что даже не решился вытащить его из ножен. По сравнению с ним внуки императора держались куда увереннее.

— Надеюсь, вы прекрасно проведете время на балу.

После этих слов кронпринца Эванджелин плавно сошла с помоста.

Хотя ее называли дебютанткой, сам дебют был неофициальным. Его устроили с помощью уловки с приглашением кронпринца, поэтому полноценной церемонии представления не проводили.

И Эванджелин была не единственной. Немало семей прибегали к подобным приемам, и среди молодых аристократок, прогуливавшихся по залу, можно было увидеть тех, кто носил цветы, служившие знаком статуса дебютантки.

Киндер, сама того не замечая, осторожно перебирала пальцами хрустальный цветок, параллельно объясняя Эванджелин общий порядок бала.

— Сам бал начнется после того, как его высочество кронпринц исполнит первый танец. До этого гости могут свободно перемещаться по залу, общаться и обмениваться приветствиями.

Это была информация, которую шаперон обычно сообщает заранее, но Киндер в последние пять дней была настолько занята уходом за Райдером, что не успела все объяснить вовремя.

Внезапно в ее сознании всплыл образ рано ушедшего сына, и к глазам подступили слезы, но она с усилием подавила их. Ради исполнения последней воли Райдера нельзя было допустить, чтобы кто-либо узнал о его смерти, поэтому Киндер обязана была сохранять спокойствие и вести себя так, будто ничего не произошло.

Закончив объяснение, Киндер перевела взгляд на Габриэля.

— Может, в это время стоит сначала поприветствовать тех, кто входит в список, составленный сэром Габриэлем? Достаточно ли будет просто представить им леди?

— Да. Этого будет достаточно.

Поручая Киндер роль шаперона, Габриэль передал ей и список аристократов и влиятельных персон, с которыми следовало познакомить Эванджелин. По странному совпадению все выбранные им люди часто бывали в храме и были знакомы с Киндер, так что эта задача не казалась сложной.

Она уже собиралась начать с самой многочисленной группы, когда один из рыцарей, оглянувшись по сторонам, подошел к Габриэлю.

— Командир. Сэр Музетта обнаружил нечто странное и просит, чтобы вы лично это осмотрели.

— Что именно он обнаружил?

— Он подчеркнул, что вызвать нужно именно вас, сэр Габриэль.

Габриэль с тревогой посмотрел на Эванджелин. В любой другой ситуации он не хотел бы оставлять ее одну, но зов исходил от сэра Музетты, телохранителя кронпринца.

— Леди Рохансон, вы не будете против, если я ненадолго отлучусь?

В его голосе звучала осторожность, и Киндер показалось, будто он ждет не просто разрешения, а одобрения своего господина.

— Да. Можете идти.

— Я вернусь до начала первого танца.

Получив согласие Эванджелин, Габриэль с величайшей осторожностью коснулся губами края ее белой перчатки, словно имел дело с чем-то бесценным, после чего поспешил к телохранителю наследного принца.

Эванджелин некоторое время смотрела на его удаляющуюся спину, затем перевела взгляд на Киндер и заговорила так, будто ждала именно момента, когда он исчезнет.

— Госпожа Тотен, можно попросить вас еще об одном одолжении?

— Да, конечно. Сколько угодно.

При безоговорочном согласии Киндер свирепое выражение лица Эванджелин смягчилось. Послушание немедленно вознаграждалось относительно мягкой реакцией, и Киндер теперь ясно понимала, почему высокородный святой рыцарь служит леди Рохансон в качестве оруженосца. Привилегия находиться на высшей ступени иерархии была слишком соблазнительной.

— Вы помните, о чем я говорила вам?

— О чем именно?

О каком времени она говорит? О том дне, когда леди Рохансон впервые посетила дом маркиза? Та встреча была настолько потрясающей, что слова, произнесенные тогда Эванджелин, будто навсегда врезались в память. Киндер кивнула, и Эванджелин продолжила.

— Мне очень хочется поговорить с дедушкой. Не могли бы вы помочь мне, госпожа?

Конечно, Эванджелин уже упоминала о герцоге Хосакин, но разве это не было лишь предлогом?

— С герцогом Хосакин?

— Да. Жаль, что мы, будучи родственниками, так отдалены друг от друга.

От произнесенных с невинным видом слов Киндер пробрала дрожь, и она машинально провела ладонью по руке. Даже чувствуя себя обязанной Эванджелин, она не смогла избавиться от холодного озноба.

Киндер своими глазами видела, как ожил Райдер, и догадалась, что Эванджелин, считавшаяся мертвой, на самом деле жива. Она поняла, что, как и в случае с Райдером, под мертвой оболочкой скрывается нечто иное, и притворство Эванджелин от этого казалось еще более пугающим.

И все же Киндер не могла отказать в ее просьбе.

— Ходят слухи, что герцог Хосакин разорвал отношения с графиней, так что, возможно, поговорить с ним как следует не получится. Но если леди этого желает, я постараюсь.

— Этого достаточно.

Киндер, наблюдая за герцогом Хосакином и размышляя, когда лучше к нему подойти, решила сначала выполнить поручение Габриэля. Группа, в которой собралось больше всего людей из списка, оказалась совсем неподалеку.

Определив, к кому следует присоединиться, она направилась туда и сразу заметила, как люди насторожились и напряглись, однако, увидев, что Киндер собирается кого-то представить, мгновенно изменили выражение лиц и посмотрели на нее с ожиданием.

— Госпожа Тотен, что происходит? Если вы взяли на себя роль шаперона, значит, вы были знакомы с леди Рохансон? Вы никогда об этом не упоминали.

— Пожалуйста, представьте и нас!

— Я не могла рассказать заранее, потому что сэр Габриэль неожиданно попросил меня об этом. Позвольте представить вам леди Рохансон.

Среди завистливых взглядов, в которых любопытство смешивалось с осторожностью, и разнородных реакций тех, кто, наслушавшись слухов, предпочитал держаться на расстоянии, люди, чьи имена значились в списке, составленном святым рыцарем, отреагировали особенно странно.

— Очень приятно с вами познакомиться. Я Эванджелин Рохансон.

Ее голос прозвучал, словно доносясь из мира грез. Барон Убала с супругой, леди Тафони и купец Глейсия Рейк — все четверо из списка продолжали смотреть на Эванжелин пустым, завороженным взглядом, будто находясь в глубоком трансе.

— Вы так пристально смотрите, что мне становится немного неловко.

Эванджелин, не позволив улыбке коснуться губ, слегка сузила глаза, и в этом жесте сквозило недвусмысленное предупреждение. Люди тут же поспешили с извинениями и начали осыпать ее лестью. И все же, какими бы словами они ни украшали свои речи сейчас, вряд ли нашлось бы много тех, кто осмелился бы разгневать Эванджелин прямо перед ней, даже если позже, вдали от ее взгляда, их языки вновь обретут смелость для сплетен.

Беседа текла спокойно и ровно, хотя особой темы для разговора не было. Несколько собравшихся людей изо всех сил старались поддерживать диалог ради одного человека, и со стороны это напоминало тщательно разыгранную сцену. Когда разговор начал иссякать, Эванджелин подала едва заметный знак.

— Госпожа. Было бы приятно остаться здесь и продолжить беседу, но разве вы не говорили мне заранее, что хотите представить меня еще нескольким людям?

Это означало, что пришло время откланяться и отправиться к другим гостям. Киндер, мгновенно уловив смысл, поддержала ее и вежливо извинилась.

— Верно. Беседа оказалась настолько приятной, что я на время забыла об этом. Прошу прощения, что прерываю вас, но мы с леди должны удалиться. Желаю вам всем приятно провести оставшуюся часть бала.

Оставшиеся провожали взглядом удаляющийся белоснежный подол платья и тяжело вздыхали.

— Мне это приснилось?

Те, чьи имена значились в списке, словно вернулись к жизни, будто недавнее оцепенение, в котором они будто лишились рассудка, было всего лишь иллюзией.

— Леди Тафони, в последнее время вы все время были словно в прострации, а сейчас наконец-то выглядите лучше.

— Я была в прострации? Не может быть.

— В прошлый раз вы пролили на себя чай и даже не отреагировали. И ведь он был горячим…

— …Я?

Леди Тафони, будто совершенно не помня произошедшего, с удивлением прикрыла рот рукой. На тыльной стороне ладони оставался едва заметный след ожога.

Киндер, сопровождая Эванджелин, продолжала таким же образом обходить гостей и обмениваться приветствиями. После пятого круга Эванджелин предложила сделать паузу.

— Может, немного передохнем? У вас, госпожа Тотен, действительно много знакомых. Если я буду здороваться со всеми, кого вы мне представляете, у меня совсем не останется сил.

----------

Том 1 Глава 77

Эванжелин попросту устала бесконечно ходить по залу и угождать людям. Каким бы существом, выходящим за пределы здравого смысла, она ни была, даже ей, похоже, становилось тяжело выдерживать толпу.

Киндер, почувствовав странное любопытство, мягко кивнула с улыбкой, но тут же вздрогнула, словно испугавшись собственного выражения лица. Как она вообще могла улыбаться в день, когда умер ее сын? От одной этой мысли она сама показалась себе чудовищем. Пытаясь подавить тревогу, Киндер машинально провела пальцами по кристальному цветку.

— Госпожа Тотен, вы тоже устали?

— А? Да… наверное.

Эванджелин заметила ее смятение, подозвала служанку с вином и взяла бокал. Один оставила себе, второй без колебаний вложила в руку Киндер, без спроса коснулась бокалом ее бокала и посмотрела так, будто приказывала пить. Киндер на мгновение замялась, но все же сделала глоток. Сначала вино раскрылось густым фруктовым ароматом, затем на языке осталась терпкая кислинка. Она и раньше не любила вино, поэтому вкус показался ей странным, словно до конца не поддающимся пониманию.

— Ну как, с вином легче?

— Да… будто дышать стало свободнее.

Алкоголь действительно немного притупил напряжение. Сердце, которое до этого билось так, словно она стояла на краю пропасти, наконец начало понемногу успокаиваться.

Киндер передала пустой бокал обратно служанке. Та почему-то, в отличие от остальных слуг, была в шарфе, закрывающем нижнюю половину лица. Киндер невольно задержала на ней взгляд, и служанка, подняв руку, показала жест, похожий на крестик, словно предупреждая, что говорить не может. Похоже, именно поэтому она и скрывала рот. Среди прислуги в зале только она одна носила шарф так, будто хотела спрятаться.

Получив бокал, служанка быстро удалилась и растворилась в общем движении людей.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Может, немного отдохнем?

Ноги ныли так, что хотелось застонать, горло першило, а лицо сводило от бесконечной натянутой улыбки. Габриэль говорил, что у госпожи Тотен необычайно широкие связи, поэтому она и согласилась стать шапероном, и теперь становилось ясно, что это не было преувеличением: стоило нам лишь пройти мимо — и почти каждый второй оказывался ее знакомым, так что я снова и снова, словно заведенная, только и делала, что обменивалась приветствиями.

Хватит, я больше не хочу представляться… Я ведь даже не Эванджелин, а свое имя уже произнесла столько раз, что оно вот-вот начнет распадаться на отдельные звуки, теряя смысл. Неужели Габриэль заранее понял, чем все закончится, и сбежал? Хотя нет… он же ушел по делу. Но тогда что значит «скоро вернусь»? Сколько можно ждать.

— Госпожа Тотен, вы тоже устали?

Присмотревшись, я поняла, что не одна такая. Госпожа Тотен выглядела измотанной. Ее сына даже не успели достойно проводить, а ее уже выдернули сюда, заставив играть роль шаперона. К тому же она должна держаться так, будто с Райдером все в порядке, ведь стоит слуху о его смерти выйти наружу — и титул ускользнет из рук. От этого усталость только усиливалась.

На трезвую голову такое не выдержать. Как раз мимо проходила служанка с подносом, и я, не раздумывая, взяла бокал. Второй сунула госпоже Тотен, сделала вид, что мы чокаемся, и тут же выпила. Вот оно, законное допинг-средство.

Я вернула пустой бокал и, как положено, кивнула служанке в знак благодарности. У других аристократов бокалы обычно оставались в руках, потому что они не допивали. Я же осушила до дна, и, похоже, именно поэтому его сразу забрали. Служанка посмотрела на меня как-то странно. Что, впервые видите человека, который пьет залпом? Ну да, наверное.

— Красивый шарф.

Когда неловко, комплимент всегда спасает. Только, похоже, спасать было некого: служанка услышала меня, на миг резко нахмурилась, тут же спрятала выражение, низко поклонилась и быстро исчезла. Даже служанки при дворце двигались так, будто их учили этому с детства.

— Похоже, мой комплимент ей не понравился.

Нелепо, но мне и правда стало чуть обидно.

— А я бы хотел его услышать.

Слова прозвучали с игривой мягкостью, и в поле зрения вдруг появилось незнакомое лицо. Волнистые светлые волосы вспыхнули под светом люстры и легкой волной легли на плечо. Он улыбнулся так, что уголки глаз мягко изогнулись, а на скулах проступил теплый румянец.

Да вы издеваетесь… Это вообще человеческое лицо? Я считала Ораторио невероятно красивым, но рядом с этим даже сравнивать было неловко. По одежде он явно относился к дворцовым служителям, и от одной мысли, что такие люди действительно работают во дворце, становилось одновременно смешно и странно.

— Хвалите сколько угодно.

Я поняла, что если сейчас скажу что-нибудь слишком восторженное, меня уже не остановить, поэтому ограничилась улыбкой. Он, похоже, ждал комплимента всерьез, и, не услышав ни слова, слегка опустил взгляд, разочарованно нахмурив брови.

— Неужели я вам не по вкусу?

Да бросьте! Это красота из той области, где вопрос «нравится или нет» вообще теряет смысл!

— По вкусу.

Только после этого он будто успокоился и широко улыбнулся.

— Я волновался, но, к счастью, напрасно. А, леди Эванджелин, вы же выпьете и вино, которое я вам подал?

Я только что осушила бокал. Но, очнувшись, обнаружила, что в моей руке оказался еще один бокал с вином. Вот что значит быть очарованной лицом. Слуга с одобрением посмотрел, как я подношу вино к губам, и, словно выполнив свою задачу, внезапно удалился.

Я стояла, слегка захмелевшая от двух бокалов, рассеянно разглядывала гостей и вдруг столкнулась взглядом с графом. Он нахмурился, а затем раздраженно ткнул пальцем в сторону, где находился герцог Хосакин.

Да поняла я, поняла… не нужно так торопить, сама подойду. Но сделка есть сделка: хотя бы показать, что я приблизилась к герцогу, необходимо обязательно.

— Госпожа Тотен, может, сейчас самое время поприветствовать дедушку?

Я вовсе не спешила потому, что граф меня подгонял. Просто вокруг герцога людей заметно поубавилось, и момент действительно оказался удачным. Госпожа Тотен, похоже, пришла к тому же выводу и едва заметно кивнула.

Она сказала, что лучше не обращаться к герцогу напрямую, а начать разговор через человека, стоящего рядом с ним. Сейчас к Хосакину буквально прилип барон Хвикель — тот самый, о котором ходили слухи, будто он обожает заводить знакомства и совершенно не умеет чувствовать атмосферу. Госпожа Тотен уверила меня, что стоит нам лишь пройти мимо, и он сам заговорит.

— Да это же кто у нас тут! Госпожа Тотен, какая радость, давно не виделись!

— Барон Хвикель.

Вот это да. Госпожа Тотен все рассчитала идеально: барон, как и было обещано, тут же перехватил ее на ходу. И ведь он не мог не понимать, какие отношения у герцога со мной, но ему было важнее продемонстрировать окружающим, что он близок с теми, кто сегодня в центре внимания.

А взгляд герцога, которым он буквально прожигал нас, его нисколько не смущал?

— Я же на прошлой неделе отправлял вам приглашение, но ответа так и не получил. Обидно, честное слово.

— Ах, письма я не припоминаю. Наверное, это ошибка дворецкого. Если бы я увидела ваше приглашение, я бы обязательно ответила. Как только вернусь, устрою ему хороший разнос, так что, прошу, не держите зла.

— Ха-ха, госпожа Тотен устроит разнос дворецкому! Вы за это время, вижу, научились шутить!

Да это вовсе не шутка! Этот дворецкий сейчас и правда в подвале!

— Все благодаря тому, что рядом молодая леди. Ах да, кстати, это та самая леди Рохансон, о которой я вам говорила.

— Рад знакомству. Эванджелин Рохансон…

Дзынь!

Я не успела договорить, как зал разорвал звон разбитого стекла. Виновник был очевиден: лицо герцога Хосакина налилось багровым, челюсти стиснулись, а взгляд, обращенный на меня, был наполнен такой яростью, что становилось трудно дышать.

Похоже, он ненавидит меня до дрожи.

Граф… ты не говорил, что все будет настолько сложно.

Герцог швырнул бокал на пол, и стекло разлетелось на осколки. Слуги тут же подались вперед, украдкой переглянувшись, и принялись убирать их. Почему-то именно в этот момент мне вспомнились наши слуги. Кажется, характер Эванджелин действительно унаследован от дедушки.

— Ох, точно, вы же дедушка и внучка.

Барон Хвикель был не просто бестактен, у него, похоже, вовсе отсутствовало чувство самосохранения. Он сиял улыбкой ровно до тех пор, пока герцог не одарил его таким взглядом, что у бедняги началась икота. Барон неловко вдохнул, снова икнул и поспешно отступил.

— Я… я, кажется, выпил слишком много, прошу прощения…!

Уметь одним взглядом ломать человеку волю умел далеко не каждый, и герцог Хосакин явно принадлежал к таким людям.

Барон исчез, но наша цель все равно была достигнута. Граф увидит, что я подошла к герцогу, и этого ему на сегодня будет достаточно.

Вот только дальше начинались настоящие сложности. Стоит мне оступиться, и я случайно окажусь втянутой в тот самый семейный сценарий позднего раскаяния, где герцог вдруг начинает лелеять «внучку» и, чего доброго, оставляет ей наследство. Этого допустить нельзя. Граф Рохансон так жаждет заполучить деньги герцога, что позволить ему это было бы верхом глупости.

В таких историях семья постепенно тает от того, что героиня улыбается, становится ласковой и делает вид, будто у нее нет скрытых намерений. Значит, мне нужно действовать наоборот, не прятать свои цели и уж точно не сиять беззаботной улыбкой.

— Дедушка, рада встрече.

Впервые? Скорее всего, да. Если графиня разорвала отношения с отцом после замужества, то мы могли никогда не видеть друг друга. Впрочем, какая разница. У меня всегда есть удобный козырь под названием потеря памяти.

— Кто тебе сказал, что я твой дед!

— Значит, вы и маму уже не считаете своей дочерью?

Это было очевидно. Хосакин принадлежал к тем упрямым патриархам, которые на словах только рычат, а внутри давно перегорели в сожаление. Похоже, я попала в цель: герцог замолчал, словно его ударили в самое больное место.

— Это жестоко. Мама всегда скучала по вам.

— …Амаранта?

Голос смягчился. Герцог странно всмотрелся в мое лицо. И правда, как говорил граф, Эванжелин была похожа на покойную графиню так, будто ее просто перенесли сюда без изменений. Только бы он не начал закрывать этим сходством свою тоску, а потом не решил оставить наследство. Нет, нельзя. Придется перейти черту.

— Да. Она говорила, что хочет сбежать от тяжелой жизни в браке, но боится, что отец, разорвавший с ней отношения, уже не примет ее обратно. Ей было одиноко и страшно, и она каждый день вспоминала о вас.

Я понизила голос, чтобы окружающие не услышали. Это было похоже на то, как будто я режу герцога по живому, но я не врала. И, если честно, мне хотелось, чтобы ему стало стыдно. Не стоило холодно отмахиваться от дочери только потому, что она стала «чужой». Достаточно было прочесть дневник графини, чтобы понять, насколько ей было больно.

— Почему вы так поступили? Вы ненавидели ее за то, что она не послушала вас? За то, что сбежала и вышла замуж за мужчину, которого вы не одобрили? Поэтому вы не пришли ни разу, даже когда она умирала?

— Ты… ты…

Загнанный в угол, герцог смотрел на меня так, будто хотел прожечь взглядом. Я же только подбрасывала масла в огонь.

— Да. Я Эванжелин Рохансон, ваша внучка.

Ярость переполнила герцога, и он окончательно утратил самообладание. Он схватил бокал с вином — один из тех, что слуги на мгновение поставили на край стола, пока убирали осколки. Неужели он собирается плеснуть им? Прямо на белое платье, в день дебюта?

Я поспешно отступила, пытаясь уйти от удара хотя бы на шаг, но в следующий миг меня резко потянули назад и крепко прижали к груди. Знакомый запах, знакомое тепло. Я подняла голову и встретилась с голубыми глазами, непривычно темными, будто утонувшими в глубине.

Снаружи уже стояла ночь, но в этих глазах все еще жило ощущение солнечного полдня.

Вино ударило по нему вместо меня и потекло красными каплями по черным волосам — цветом, который совершенно не подходил Габриэлю.

— Сэр Габриэль.

— Да, леди. Как и обещал, я вернулся до того, как начался первый танец.

Габриэль слегка прищурился и улыбнулся.

----------

Том 1 Глава 78

Появление оказалось настолько своевременным, что мне на миг показалось: неужели он все это время отсутствовал лишь затем, чтобы выйти именно в этот момент, как герой из романа, безошибочно выбирающий секунду для эффектного вмешательства.

— Вы в порядке?

— Если не считать нескольких капель вина, то да.

— Хорошо, что я успел.

Габриэль улыбался с таким облегчением, что прежнюю холодность в нем невозможно было даже представить. Это была не та безупречная, отточенная улыбка, которую он демонстрировал из вежливости, и не та осторожная, за которой обычно скрывались мысли. Передо мной было простое, искреннее чувство, словно он действительно выдохнул после пережитого напряжения.

От этого внутри стало неловко тепло, будто по коже пробежала тонкая дрожь, и, что было важнее всего, мне стало трудно оттолкнуть человека, который только что закрыл меня собой.

Странное ощущение. Неужели именно поэтому подобные сцены так живучи?

— Вам не обязательно было меня прикрывать.

— Я хотел услышать от вас другое.

— …Спасибо.

Я не просила о защите, он вмешался по собственной воле, а теперь словно ждал этих слов. И, похоже, именно их он и хотел услышать. Его улыбка стала еще ярче, настолько чистой и светлой, что казалось, будто меня сейчас просто накроет этой волной.

Я легонько коснулась его руки, давая понять, что пора отпустить, и он, помедлив, разжал объятия. Герцог Хосакин, плеснувший вином, теперь почему-то смотрел на Габриэля так, словно виноват был именно он. Да уж, странный выбор объекта для гнева.

— Сэр Габриэль. Ты понимаешь, кого защищаешь?

— Да. Я осознаю это яснее, чем что-либо на свете.

Герцог провел ладонью по переносице, словно пытался унять головную боль. Казалось, вспышка ярости немного улеглась, но стоило кому-то рядом прошептать, что герцог бросил бокал во внучку, как его лицо снова исказилось, и он, впившись в меня тяжелым взглядом, произнес отчетливо и холодно:

— Запомни раз и навсегда. У Амаранты нет дочери. Ты мне не внучка.

Похоже, к самой графине в нем еще оставалась слабость, но ко мне, к «второму поколению Рохансонов», он испытывал такое отвращение, что готов был отрицать само мое существование.

— До сих пор я делал вид, что ничего не замечаю, потому что Амаранта просила закрыть на это глаза. Но как бы я ни молчал, ты никогда не станешь моей внучкой. Никогда! Даже если мне придется умереть, ты все равно не станешь ею.

Он будто намеренно обозначил мотивы. И это было неудивительно. Я подошла к нему именно в тот момент, когда поползли слухи о его здоровье, и тема наследства сама собой оказалась на поверхности.

Но куда важнее было другое. Слушая его, я вдруг осознала, что графиня все-таки поддерживала с ним связь. Я была уверена, что их отношения давно оборвались, но его слова разрушили это убеждение.

А фраза о том, что Амаранта просила закрыть глаза… что она вообще означала? В этом чувствовалась какая-то тайна, причем такая, которую герцог терпел исключительно из-за нее.

При том, что я была так похожа на нее, граф явно не мог быть человеком, который «принес» чужого ребенка. Тогда что же? Неужели все наоборот, и дело было в самой Амаранте?

Я выглядела как ее отражение, словно она одна меня и породила. Если предположить, что я внебрачная дочь, то для упрямого и строгого Хосакина это могло стать причиной разрыва. И чем больше я думала об этом, тем правдоподобнее казалась эта версия.

Информации катастрофически не хватало, и голова начинала трещать. Мне срочно нужна вторая часть дневника Амаранты, иначе я действительно сойду с ума.

Самое неприятное заключалось в том, что герцог уже ясно дал понять: наследства мне не видать. Более того, он позволил себе публичную вспышку ярости. Граф, вероятно, рассчитывал на куда более тонкую игру. Если бы я знала, что все обернется настолько жестко, я бы не стала давить так напрямую.

А герцог, не извинившись ни за что, только добавил мне вопросов и уже собирался уйти.

— На празднике наследного принца пролилась кровь. За такое и голову потерять недолго. Я сам пойду просить прощения у его высочества. А тебе лучше поспешить с лечением.

Кровь? О чем он…

И в ту же секунду Габриэль качнулся, будто у него подломились ноги. Я сразу вцепилась в его талию, удерживая его на месте.

— Сэр Габриэль!

Госпожа Тотен вскрикнула, а я, растерявшись, наконец поняла, что именно имел в виду герцог.

Осознание пришло мгновенно. Почему у Хосакина пустые руки? Где бокал? Он не просто плеснул вином. Он его бросил.

Проклятье! Значит, по волосам стекало не одно лишь вино. Этот вредный старик! Даже не извинился! Ни слова! Ни намека на сожаление!

Я прожигала герцога взглядом, а Габриэль, с разбитой головой, умудрялся вести себя так, будто ничего серьезного не произошло.

— Вы переживаете за меня?

Вот прямо сейчас он это спрашивает? Я даже не смогла ответить от возмущения. Если бы он не был ранен, я бы как минимум дала ему по затылку, как это делает Дейзи! Что ты улыбаешься, идиот!

Я молчала, но он, видимо, принял это за согласие. Прищурился, будто оценивая меня, и снова приподнял уголки губ. Ему в голову прилетел бокал, и, кажется, там действительно что-то сместилось. Ты радуешься тому, что я волнуюсь? Серьезно?

Меня прошиб страх. А вдруг он теперь начнет специально нарываться и ранить себя, чтобы вызывать у меня такую реакцию. Я резко мотнула головой.

— С какой стати мне переживать, если вы сами влезли и пострадали?!

— Но вы злитесь.

— Я… злюсь?

— Да. Когда вы злитесь, вы перестаете говорить вежливо.

Я только сейчас осознала, что сорвалась на простую речь. Вот тебе и уроки Доллине о том, что благородная леди обязана сохранять спокойствие при любых обстоятельствах! Увидела бы она меня сейчас, наверняка схватилась бы за голову и расплакалась. Прости, Доллине! Благородная леди внутри меня существует всего три месяца!

— Похоже, вы злитесь ради меня. Во всех смыслах это приятно.

От этих слов меня едва не разорвало. Я и сама не понимала, почему так бешусь. Раненых слуг в поместье Рохансонов я уже видела, тогда было страшно, но злость не поднималась так яростно, как сейчас. Чем Габриэль отличается от них, чтобы именно из-за его раны меня трясло?

Наверное, потому что мы стали ближе. Да, вот и все. Если бы на его месте была Канна, я бы уже перевернула весь зал и, не задумываясь, швырнула бокал в затылок Хосакина, совершив настоящее святотатство. Габриэль же просто оказался втянут в чужую семейную разборку, прикрыл меня и получил удар. И если после этого мне не тревожно и не зло, то кто я вообще?

Габриэль выпрямился, быстро удержав равновесие. Я тяжело выдохнула, глядя на него, пропитанного красным вином. Из-за этого проклятого цвета невозможно было понять, насколько серьезна рана.

Я заставила себя говорить ровно, не срываясь снова.

— Вам лучше последовать совету дедушки и заняться лечением

— Но скоро начнется танец.

Да какая разница! Лечение ведь не займет вечность!

— Даже если вы останетесь, вы все равно не в состоянии танцевать.

— Ах. Тогда вино может попасть и на вас, леди.

Габриэль отступил, словно только сейчас это понял. Вот серьезно? Я сказала про танец не потому, что боюсь пятен на платье! Я сказала потому, что ты ранен!

Хотелось огрызнуться, но я сама только что заявила, что «не переживаю», и теперь не могла аккуратно повернуть слова в обратную сторону. К тому же он явно не из тех, кто слушает объяснения. Значит, проще продолжать выбранную линию.

— Тогда переоденьтесь и возвращайтесь. У Хэны есть святая вода, возьмете ее и обработаете рану.

— У меня святая вода… нет, ничего.

Он не договорил и осекся. Святая вода? У него ее должно быть сколько угодно — он же святой рыцарь. Тогда почему он так упрямо пытается остаться? Неужели…

— Я боюсь, что пока меня не будет, с вами что-то случится.

Значит, правда из-за меня. Стоило ему однажды отлучиться — и я тут же едва не получила бокалом по голове. Неудивительно, что теперь он не хочет оставлять меня одну. Но ведь это я сама довела Хосакина до вспышки. Если дальше я просто буду держать язык за зубами, ничего не произойдет.

— Если вы тревожитесь, я обещаю вести себя тихо. Здесь слишком много глаз, вы же видите.

Я дала понять, что понимаю правила этого места и не собираюсь устраивать сцен.

Габриэль вдруг посмотрел в пустоту, словно прислушиваясь к чему-то невидимому, затем медленно кивнул, будто соглашаясь.

— Да… верно. Всегда есть глаза, которые наблюдают за вами.

— Сэр Габриэль, я понимаю, что вы мне не слишком доверяете, но я останусь рядом с леди Рохансон.

Лишь после слов госпожи Тотен Габриэль наконец согласился.

— Тогда я скоро вернусь. Леди, прошу вас, будьте осторожны.

Он отдал честь и направился к выходу. Даже уходя, он умудрился оставить предупреждение. Любит — любит, но доверия все-таки не хватает, да?

Взгляды, провожавшие Габриэля, ясно давали понять, что слух о «злодейке, держащей святого рыцаря на поводке», теперь разрастется еще сильнее.

Но меня тревожило другое. Он правда пойдет лечиться, а не просто сменит одежду и вернется? Нет, его наверняка приведут в порядок. Рафаэль или Юриэль, кто-нибудь из них. Именно поэтому рядом с главным героем всегда должен быть толковый помощник: без Рафаэля Габриэль давно бы угробил себя, расходуя собственное тело как одноразовый инструмент.

Теперь же разбираться с последствиями предстояло мне. Хосакин ушел, Габриэль отправился лечиться, и больше некому было сглаживать ситуацию.

— Госпожа Тотен, прошу прощения за то, что мы показали всем семейную размолвку.

Я сказала это чуть громче, будто обращаясь только к ней, но так, чтобы услышали и окружающие.

— Я всего лишь хотела поговорить о матери, потому что скучаю по семье, но, похоже, дедушка до сих пор мне не доверяет.

— Леди Рохансон, однажды герцог Хосакин тоже откроет вам сердце, так что не тревожьтесь.

Госпожа Тотен сразу подхватила мою линию и мягко переложила ответственность на герцога. В глазах окружающих все выглядело просто: я пришла с искренними намерениями, а он вспыхнул, сорвался и даже бросил бокал.

Отлично. Его репутация медленно, но верно пойдет ко дну. Не стоило устраивать сцену и уходить первым.

----------

Том 1 Глава 79

— Ай!

В этот момент одна из служанок, убирающих пол, вскрикнула. Похоже, она и сама испугалась своего крика, потому что прикрыла рот и огляделась по сторонам. Казалось, она боялась получить выговор за то, что нарушила тишину во время работы и подняла шум.

— Порезалась?

— Простите? Нет! Я думала, порезалась, но, кажется, это просто укол, раз раны нет.

Похоже, капля, собравшаяся на кончике ее пальца, была не кровью, а вином. Когда служанка вытерла руку об одежду, ее пальцы оказались чистыми, так что, видимо, она не лгала. Хорошо, что не поранилась.

— Прости, что добавила тебе работы.

— Нет-нет, леди!

Когда я извинилась, служанка в растерянности замахала руками. Проявив доброту даже к служанке, я надеялась, что это изменит восприятие, и люди подумают, что Эванджелин не так плоха, как о ней говорят. Прости, что использую тебя… Совесть мучает…

— Вы, наверное, тоже сильно потрясены, леди, вам лучше отдохнуть, пока сэр Габриэль не вернется.

Дело было не в потрясении, а в укорах совести, но госпожа Тотен, видимо, решила, что я в шоке, и, поддерживая, повела меня туда, где было меньше людей. Когда я приблизилась, даже те немногие, кто там был, разошлись. Еще мгновение назад они, казалось, хотели заговорить со мной, но, увидев, что герцог, похоже, меня ненавидит, сразу поджали хвосты и сделали вид, что не знают меня.

— Я не ожидала, что герцог Хосакин отреагирует так грубо. Простите, что не смогла вам помочь.

— Не беспокойтесь об этом.

Как я и обещала Габриэлю, я спокойно оставалась на месте, не привлекая внимания, и вскоре та самая служанка, которая раньше спрашивала, все ли в порядке, робко подошла и предложила вино. Догадливая. Страх легче всего заглушить алкоголем. Мы с госпожой Тотен приняли бокалы и слегка коснулись ими друг друга.

— На вкус отличается от того, что мы пили раньше…

Госпожа Тотен, сделав глоток, пробормотала это с легким недоумением. Разве это так заметно? Я тоже отпила, но, возможно, мой вкус слишком прост, чтобы уловить тонкие различия. Вино показалось чуть крепче прежнего, но, вероятно, оно просто было лучше выдержано.

Когда мы допили и поставили бокалы, бал кронпринца наконец официально начался. Я чувствовала себя совершенно измотанной и мечтала лишь о том, чтобы все поскорее закончилось. В очередной раз я прониклась уважением к героям романов: вращаться в высшем обществе оказалось куда сложнее, чем кажется со стороны.

— Бал официально начинается.

Кронпринц и одна из его близнецов, взявшись за руки, сошли с помоста. Тот, кого считали будущим императором, удивительным образом терялся на фоне детей, и сына, и дочери, не имеющей никаких титулов. Они остановились в центре зала.

— Это ее высочество Иеремия.

— Госпожа Тотен, вы их различаете?

Одинаковые золотые волосы, голубые глаза, одинаковые наряды и прически, словно отражения друг друга. Как вообще можно их отличить?

— Внешне они совершенно одинаковы, и даже его высочество кронпринц, их отец, не всегда способен их различить.

Даже родители не могут? Тогда каким образом это удается вам, госпожа Тотен? Неужели у вас настолько острый взгляд? Она слегка улыбнулась и продолжила объяснение.

— На самом деле, когда знаешь ответ, все очень просто. У них украшения разного цвета.

Украшения?

— Когда их высочества-близнецы родились, его величество подарил им ожерелья с Иеремия, а черный оникс — ее высочество Тенебрей.

Теперь понятно. Та, кто стоит рядом с кронпринцем, носит изумрудное ожерелье, значит, это Иеремия. Запомнить легко, стоит лишь обратить внимание.

Госпожа Тотен добавила, что они никогда не снимают эти украшения, даже во время купания, поэтому, увидев шею, можно сразу понять, кто есть кто. Когда знаешь ответ, различить их действительно несложно.

— Любимая моя дочь, не сыграешь ли ты одну мелодию в честь дня рождения своего отца?

— С радостью.

Когда кронпринц и Иеремия заняли исходную позицию, оркестр подстроился под их движения и заиграл в унисон. Десятки инструментов, звучащие ради двоих, создавали поистине завораживающее впечатление.

С каждым их поворотом, с каждым плавным кругом свет в зале начинал гаснуть один за другим, словно это было частью заранее продуманной постановки. После последнего вращения погасли все огни. Казалось, даже окна закрыли, потому что впереди не было видно ни малейшего проблеска. Интересно, какое представление они задумали, если ради него пришлось погрузить зал в абсолютную темноту.

Люди вокруг, застигнутые внезапной тьмой, начали шуметь, переговариваться, теряться. Рядом со мной кто-то кого-то толкнул, раздался вскрик, чье-то тело качнулось, и я инстинктивно подхватила человека, помогая удержаться на ногах. В этот момент, видимо, на меня пролили вино, потому что платье стало влажным и тяжелым. Габриэль… твои усилия по спасению меня оказались напрасными…

— Леди Рохансон, благодарю вас.

Я не успела даже спросить, все ли в порядке, как незнакомец уже исчез в темноте. Сколько еще продлится это представление? Судя по тому, что музыка не прекращалась, это была не чрезвычайная ситуация, а заранее подготовленный номер. В помещении не устроишь фейерверк, значит, должно было появиться что-то иное. Но, судя по панике в зале, эффект явно оказался не таким, как задумывали.

И все же свет вскоре снова зажегся.

Картина, открывшаяся перед глазами, превзошла любые ожидания.

Кронпринц, который до этого танцевал, держа Иеремию за руку, теперь безвольно висел на канделябре. Его тело обмякло, а в груди торчал меч. И что-то в его рукояти показалось пугающе знакомым. В тот миг, когда я осознала, откуда это чувство, я в ужасе прикрыла рот.

Это был кинжал, который принесла я.

Похоже, я была не единственной, кто это понял, потому что где-то в толпе раздался истеричный крик, почти визг:

— Леди Рохансон убила его высочество кронпринца!

Черт… что?

Нет! Это не я!

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Под аккомпанемент оркестра начался первый вальс. Поскольку место принцессы было вакантно, партнером кронпринца стала одна из его дочерей-близнецов. Фактически именно она всегда была его постоянной партнершей. На официальных мероприятиях кронпринц неизменно выбирал Иеремию, и на этот раз не стал исключением, взяв за руку дочь с зеленым камнем.

Пока девушка с черным ожерельем безучастно наблюдала за танцем отца и сестры, прекрасная пара с одинаковыми голубыми глазами продолжала двигаться в изящном ритме. Многослойное платье кружилось, описывая плавные дуги. Молодые неженатые аристократы, завороженные, следили за тем, как подолы платьев мягко опускаются и взмывают в воздух.

— Ее высочество Иеремия прекрасна.

— Но внешне она точная копия ее высочества Тенебрей.

— Да, но внутри они совсем разные. Хоть лица и одинаковы, в его высочестве Тенебрей есть что-то мрачное.

Внешне они были похожи, словно отлиты в одной форме, но характеры сестер оказались противоположными. Иеремия была светлой, жизнерадостной и милой, тогда как Тенебрей всегда выглядела угрюмой и печальной.

Вероятно, поэтому кронпринц относился к ним по-разному. Хотя суеверие о дурном предзнаменовании близнецов должно было касаться обеих, казалось, что все мрачные легенды связывали именно с Тенебрей. Говорили, что в момент рождения близнецов, считавшихся предвестниками несчастья, кронпринц, якобы предвидев будущее, даже пытался собственноручно убить Тенебрей.

Музыка вошла в привычное русло. Те, кто понял, что первый танец скоро закончится, начали готовиться ко второму вместе со своими партнерами. В тот момент, когда исполнение достигло кульминации, ослепительный свет канделябров стал гаснуть один за другим.

— Ветра нет, почему же гаснут огни?

Освещение, казалось, сосредоточилось в последний раз в самом центре зала, где танцевал кронпринц, и вскоре погасло и оно. Роскошный бальный зал погрузился во тьму. Полная темнота. Нельзя было разглядеть даже предмет перед самым носом.

— Что происходит…?

— Эй! Черт, не толкайся!

— Ай! Кто-то наступил мне на ногу!

— Ничего не видно…! Я, я лучше выйду!

При таком хаосе музыка должна была бы прекратиться, но оркестр, боясь, что его обвинят в самовольной остановке игры на балу кронпринца, продолжал исполнять достигшую пика мелодию. Потому что однажды виолончелист, по ошибке порвавший струну на балу императора, был обезглавлен.

Начинавшийся ропот людей, смесь страха и замешательства, смешивался со сладкозвучной игрой оркестра, создавая причудливую гармонию. Это было даже комично, словно разыгрывалась тщательно поставленная сцена из спектакля.

К счастью, прежде чем началась еще большая суматоха, свет на сцене снова зажегся. Огни канделябров, вспыхнувшие разом, будто никогда и не гасли, заставили едва успокоившихся людей хмуриться и спешно привыкать к свету.

— Что за…

И лишь когда глаза адаптировались к свету и смогли снова воспринимать роскошные украшения зала, люди один за другим стали в ужасе прикрывать рты.

Последним, что люди видели перед тем, как тьма поглотила обзор, была танцующая пара в центре зала. Поэтому, когда вокруг снова стало светло, они, естественно, первым делом искали их взглядом.

Но от пары, кружившейся в вальсе, не осталось и следа, и лишь одна девушка с зеленым ожерельем, оставшись одна, стояла в оцепенении и смотрела в потолок, пока на нее медленно капала красная жидкость. Люди, проследив за направлением ее взгляда, увидели то, что невозможно было принять за реальность.

Кто-то вскрикнул, кто-то потерял рассудок, кто-то рухнул на пол, кого-то стошнило. Возможно, было бы лучше, если бы из-за темноты они ничего не увидели.

Музыка замедлилась.

Оркестр, полностью погруженный в исполнение и не заметивший шума, продолжал играть, но по мере того, как музыканты один за другим осознавали происходящее, гармония начала распадаться. Лишь один пианист, оставшийся за инструментом, в одиночестве продолжал величественную заключительную часть, пока струна не выдержала напряжения и не оборвалась, издав протяжный, словно предсмертный, звук, после чего музыка окончательно оборвалась.

Остался только ритмичный звук.

Капли крови, стекавшие с кончиков пальцев в такт сердцу, падали с точностью метронома. Звук капель, ударяющихся о пол и собирающихся в небольшую лужу, был слышен отчетливо и пугающе ясно.

Кронпринц, убитый ударом старинного кинжала в сердце, висел на канделябре. Тот, наклонившись под тяжестью тела, с тихим скрипом покачнулся, и хрустальные подвески зазвенели, сталкиваясь друг с другом. Этот звук был жутким и холодным, хоть и едва различимым.

— Отец!

Крикнула одна из дочерей-близнецов кронпринца. На ней было черное ожерелье, значит, это была Тенебрей. В тот же миг кто-то другой, заметив оружие, торчащее из сердца, выкрикнул:

— Э-это же меч, который подарила леди Рохансон!

Взгляды людей устремились к эфесу. При входе Эванджелин Рохансон преподнесла кронпринцу кинжал, и это видели многие. Осознав, что эфес тот же самый, толпа одновременно повернула головы в одну сторону.

— Леди Рохансон убила его высочество кронпринца!

----------

Том 1 Глава 80

Из-за того, что все отступили, вокруг Эванджелин образовалось свободное пространство, и особенно отчетливо был виден окрашенный в красный цвет подол ее платья. Эванджелин прикрывала рот ладонью, но казалось, стоит ей убрать руку, и ее губы сложатся в изящную дугу.

— Леди Рохансон…

Киндер, позвав Эванджелин, закусила губу. В отличие от остальных, она, придя в себя, смотрела только на нее.

Не могла же леди Рохансон убить кронпринца, да еще таким способом, словно сама признаваясь в преступлении. Это явно была ловушка. Не зря сэр Габриэль тревожился и предупреждал. Но кто поверит защите Киндер?

Белое платье Эванджелин было окрашено в красный цвет. Ссора с герцогом Хосакином была серьезной: из-за нее платье едва не промокло от вина, но, к счастью, Габриэль успел защитить ее, и на ткани остались лишь несколько капель. Значит, перед самым отключением света платье еще не было окрашено.

— Ослабила бдительность.

Эванджелин сверкнула глазами и бросила слова с вызовом. Ее голос звучал пугающе оживленно.

С опозданием дверь в бальный зал распахнулась. Никто не заметил, когда она успела закрыться. Лишь несколько человек вспомнили, что дверь была широко открыта в тот момент, когда Габриэль выходил переодеться.

Вошедшим оказался сэр Музетта, телохранитель кронпринца, который оставил свой пост и тем самым допустил гибель господина.

— Е-его высочество!

Музетта бросился к телу кронпринца, пытаясь привести все в порядок. Он доложил императору о смерти наследника, защитил и увел растерянных внуков. Девушка с изумрудным ожерельем, стоявшая в оцепенении под капающей с канделябра кровью кронпринца, под руку со своей сестрой-близнецом вернулась в покои.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Служанка с шарфом, скрывающим нижнюю половину лица, не моргнув глазом наблюдала, как Эванджелин допивает вино. Она заспешила лишь после того, как забрала опустошенные бокалы Эванджелин и Киндер Тотен.

Странно. Святая вода не подействовала на Эванджелин Рохансон. Может быть, она и правда не демон?

Когда она пила, было ясно, что никаких уловок она не использовала и действительно выпила все вино, смешанное со святой водой. Она словно демонстрировала, что святая вода для нее не слабость, осушив бокал залпом. Пока она вертела в руках пустой бокал, наблюдавшая за ней служанка нахмурилась.

— Эй, ты. Чего стоишь? Когда это время отдыхать? Бегом нести вино.

Кивнув, Сарака снова взяла сервировочный поднос. Она подмешала святую воду из кармана фартука во все бокалы. По пути у нее несколько раз выхватывали бокалы, но она не препятствовала. Святая вода не яд, поэтому неважно, кто ее выпьет.

— Мне тоже налей.

К счастью, прежде чем бокалы успели опустеть, Сарака добралась до нужного человека. Она протянула бокал барону Хвикелю и вместе с тем передала просьбу.

Вопреки слухам, барон Хвикель был на редкость понятлив и умел держать язык за зубами, поэтому нередко становился одной из карт, которыми Сарака пользовалась. В последнее время она особенно плотно подвела его к графу Рохансону и теперь умело извлекала из этого пользу.

— Правда? Значит, нужно ненавязчиво поддеть герцога Хосакина? Хм. Ну да. Откуда ты знаешь о моих талантах?

У герцога Хосакин была дурная привычка: тяжелая рука и вспыльчивый характер. Особенно в гневе он терял способность мыслить хладнокровно. Если через барона Хвикеля подтолкнуть его к выбору и направить к решению бросить бокал в Эванджелин, герцог почти наверняка сделает именно это, не задумываясь о последствиях.

Выпить не сработало. Тогда что произойдет, если святая вода попадет не внутрь, а на тело? А если в рану? Сарака почувствовала, как сердце забилось так же живо, как в те времена, когда она расправлялась с еретиками в подземной тюрьме.

Эванджелин и Киндер вскоре подошли к герцогу Хосакин. Сначала он швырнул один бокал и разбил его, затем бросил второй. Но Сарака не ожидала, что командир рыцарей обнимет Эванджелин, прикроет ее собой и примет удар на себя. Чтобы убрать его с дороги, она через сэра Музетту заставила его на время отойти, однако он успел вернуться.

Барон Хвикель, заметив, что план пошел не совсем так, украдкой взглянул на Сараку и поспешно отвел глаза. Но сама Сарака в этот миг была настолько охвачена восторгом, что не обратила на него внимания. Под шарфом ее рот, изуродованный множеством шрамов, растянулся в жуткой, слишком широкой улыбке.

Барон Хвикель решил, что командир рыцарей получил удар обычным вином. Но второй бокал, который швырнул герцог Хосакин, тоже был подмешан святой водой.

— Ай.

Служанка, убиравшая осколки, действительно порезала руку. Она сама приняла это за случайность и мимолетную боль, но Сарака отчетливо видела момент, когда стекло рассекло кожу. Однако из-за святой воды рана мгновенно затянулась. И все же у командира рыцарей, которого святая вода облила напрямую, рана не спешила заживать.

«Нашла.»

Она хотела раскрыть тайну Эванджелин, но вместо этого обнаружила слабость командира рыцарей. Неожиданный, но щедрый улов.

Эванджелин, увидев его состояние, промокшее и залитое вином, велела Габриэлю немедленно пойти переодеться.

Сарака вышла следом за ним. То, что какая-то служанка покинула зал, никто даже не заметил: для нее было легко двигаться так, как ей нужно.Слуги не считались равными людям благородного происхождения. Настолько, что даже лицо, скрытое шарфом, никого не удивляло.

Разве что Киндер Тотен. По тому, что она заговорила и попыталась узнать, что произошло, было видно, насколько мягким и внимательным был ее характер. Жаль, что судьба сделала ее тем, кем она стала. Если бы не ее сын, она могла бы стать идеальной, словно сошедшей с картины, верной Рахель.

Сарака невольно вспомнила, как по приказу «того, кто выше», ей запретили снабжать Киндер Тотен святой водой, и грудь болезненно сжалась. Но иначе было нельзя: если открыто выдавать святую воду проклятым, храм начали бы осуждать, обвиняя его в слепой жадности. Выбор был неизбежным. После этого Киндер Тотен, похоже, возненавидела Сараку, а точнее того, кого она замещала, называя его лицемером.

Сарака бесшумно шла за командиром рыцарей.

— Сэр Габриэль, как получилось, что на вас пролили вино?

— Было на то основание. Принесешь мне сменную одежду?

— Да. Сейчас же принесу.

Рыцарь ушел искать одежду и вскоре вернулся с чистым комплектом. Сарака, ожидавшая неподалеку, протянула руки, словно собираясь передать все сама.

— Ты сама отнесешь сэру Габриэлю? Тогда просьба: передай.

Сарака взяла одежду и вошла в комнату, где ждал Габриэль. Он уже снял промокшую одежду и стоял с обнаженным торсом.

— Вы принесете вместо него? Благодарю вас.

В отличие от других рыцарей, Габриэль не переходил на фамильярность и даже сейчас принял одежду подчеркнуто уважительно. Сарака украдкой взглянула на него, сделав вид, будто смущается, и поспешно закрыла лицо.

На самом деле она изо всех сил сдерживала улыбку, потому что она была слишком широкая и зловещая, чтобы позволить ей проявиться. Она поспешно удалилась, опасаясь, что кто-то может услышать бешеный стук ее сердца.

Она увидела это собственными глазами: на груди у Габриэля был круглый шрам.

Когда та, кто теперь лишь с трудом дышал… нет, когда епископ Марик еще могла говорить отчетливо, однажды, удерживая руку Сараки над жаровней, вдруг заговорила о прошлом.

— Огонь напоминает мне былое. Ха-ха. Но не то время, когда моя семья сгорела заживо в пожаре, устроенном мерзкими еретиками, а я одна едва выжила. Это случилось гораздо позже. Сарака, ты когда-нибудь слышала о младшем ребенке императора?

Тогда из-за ожогов на щеках и подбородке, из-за гноящихся рубцов ей было больно даже шевелить губами, и вместо ответа она лишь покачала головой. Епископ Марик продолжила, не убирая ее руку от жаровни и словно даже не допуская мысли о крике.

— Говорят, он умер еще до того, как издал первый плач, но это неправда. Хочешь знать, откуда я знаю? Потому что это я увела принца.

Сараке нужно было услышать все. Даже когда рука горела и она захлебывалась воплями, она заставляла себя слушать.

По словам епископа Марик, в роду императора есть то, о чем не говорят вслух: на телах членов императорской семьи выжигают знак, доказывающий благородство крови. Знак дракона, сомкнувшегося кольцом и кусающего собственный хвост. Дракон, пожирающий хвост, символ бесконечности и вечного могущества императорского дома.

Нанести такой знак считалось честью, и этим занимался самый доверенный жрец. Во времена правления императора Матера эта обязанность была возложена на епископа Марик.

Новорожденному выжигали клеймо огнем, затем исцеляли святой водой и совершали освящение. Плоть затягивалась почти сразу, но знак оставался навсегда, словно татуировка.

— Но на младшего принца святая вода не подействовала. Не удивляйся, Сарака. Иногда на свет появляются и такие. Их прошлые грехи настолько глубоки, что даже после нового рождения Рахель отворачивается от них. Жалкие, несчастные и отвратительные.

Такие люди должны перерождаться снова и снова, искупая вину, пока наконец не очистятся и не смогут вновь оказаться в объятиях Рахель. До тех пор им нельзя даровать признание. Таким был младший принц. Таким был и сын Киндер Тотен.

Император приказал убить ребенка, но епископ Марик не стала этого делать и вместо казни отдала младенца одной супружеской паре, велев воспитывать его. Когда император узнал, что принца спрятали, он пришел в ярость, но Марик утверждала, что спасла ребенка не ради того, чтобы держать слабость императора в своих руках.

— Пусть он живет долго, пока судьба сама не оборвет его путь, и искупает.

Так он сможет хоть немного быстрее заслужить любовь Рахель.

Но император, лишенный веры и понимания, решил, что Марик пытается шантажировать его, и тайно отправил рыцарей убить младшего принца.

Однако император нашел лишь приемных родителей, которые бросили ребенка и проматывали деньги на воспитание, полученные от епископа Марик. Самого ребенка они не нашли, и в итоге император убил только этих двоих.

Те, кого не благословляет Рахель, обычно живут недолго. Епископ Марик спасла и приемных родителей, но, похоже, младший принц все равно не смог уйти от судьбы. Епископ молилась, чтобы ребенок продолжал где-то жить, страдая, и чтобы это страдание стало его искуплением.

— Теперь не только лицо, но и рука стала точь-в-точь как моя.

Вытащив руку Сараки из жаровни, епископ Марик ласково улыбнулась, глядя на изувеченную кисть. Сарака в ответ тоже попыталась улыбнуться, едва шевеля обожженными губами.

— Сарака… раз у тебя на лице и на руках останутся такие же шрамы, как у меня, люди больше не смогут нас различить. Увидят нижнюю часть лица под вуалью и руки и решат, что ты это я.

Держа ее расплавленные пальцы, епископ Марик мягко произнесла эти слова и одновременно научила ее тому, как распознать принца. У младшего принца клеймо не смогло стать татуировкой и должно было остаться шрамом.

И, как говорила епископ, на теле командира рыцарей действительно остался след, словно крылья были обрублены, когти вырваны, и дракон так и не смог стать драконом, оставшись змеей. Похоже, в детстве его бросили, и он сам не понимал значения этого шрама, поэтому не стеснялся показывать его.

Сарака попыталась успокоить бешено колотящееся сердце и направилась не обратно в зал, а в комнату, которую выделили наследному внуку. Там, в комнате, принадлежавшей ему, дежурил святой рыцарь, выглядевший по-настоящему благочестивым, по крайней мере внешне.

----------

Том 1 Глава 81

Мужчина стоял, сложив руки в подобии молитвы и прикрыв глаза, хотя вокруг него лежали разбросанные останки, совершенно не сочетающиеся с таким жестом. Голов насчитывалось пять, рук оказалось семь, а ног было больше тринадцати. Он пришёл не так уж давно… однако за это время погибло поразительно много людей.

– Господин Азазель.

Когда Сарака окликнула его, спокойно сомкнутые веки сразу распахнулись. Азазель Астарот не состоял в рыцарском ордене под командованием Габриэля и служил личным телохранителем епископа Марик. Он посмотрел на Сараку с мягким упрёком.

– Ты задержалась, Сарака. Мне стало скучно, поэтому я немного поразвлёкся со слугами императорского дворца.

– Мне пришлось проверить подлинность находки, потому что, кажется, я обнаружила то, что потеряла епископ Марик.

Говоря о потерянной вещи, она, разумеется, имела в виду Габриэля.

Азазель легко дунул, и комната, ещё мгновение назад похожая на место массовой бойни, мгновенно очистилась. Только тяжёлый запах крови, остававшийся в воздухе, напоминал о жестокой расправе, что здесь произошла.

— Сарака, ты слишком стараешься ради человека, который уже почти мёртв.

Произнеся это без малейшего намёка на иронию, Азазель поднялся и обнял её. Затем он протянул руку, распустил шарф и открыл нижнюю часть лица, покрытую отчётливыми ожогами. Этим он не ограничился, взял руку Сараки и снял с неё перчатку. Под тканью, так же как и на лице, проступали уродливые шрамы, будто расплавившие кожу. Азазель медленно провёл пальцами по следам ожогов.

– Интересно, что же в ней такого, что ты остаёшься преданной той, кто оставила на тебе эти шрамы.

Ожоги Сараке нанесла сама епископ Марик, однако за всю жизнь она ни разу не почувствовала к ней обиды, потому что была воспитана именно так. Поняв, что ирония здесь бесполезна, Азазель быстро перевёл разговор на другую тему.

– Так что, ты пробовала использовать святую воду?

– Да. Святая вода не подействовала на Эванджелин Рохансон. Похоже, она не демон, и как бы странно это ни звучало, вероятно, её природа просто проклята.

– Ты правда считаешь её человеком?

Азазель переспросил так, словно сама мысль казалась немыслимой. Можно ли назвать человеком существо, способное подчинять себе демонов и заставлять их склонять головы?

Сарака достала из передника флакон со святой водой, смочила ладонь и брызнула на Азазеля. Там, куда попали капли, его плоть расплавилась и обуглилась, повторяя форму брызг.

– Я заставила её выпить святую воду и даже обрызгивала её, но никакой реакции не последовало. Если бы она была демоном, как вы, господин Азазель, от одной капли её плоть расплавилась бы.

– Мне потом тяжело восстанавливаться, так что не могла бы ты не ставить на мне эксперименты?

Азазель понимал причину её язвительности. Вероятно, Сарака выражала недовольство тем, что он позволил себе неосторожные слова о епископе Марик, которой она восхищалась до такой степени, что хотела стать с ней единым целым.

Плоть медленно, почти мучительно медленно, нарастала и возвращалась к прежней форме. Скорость восстановления была заметно ниже прежней. Азазель страдал от затяжного голода и держался лишь благодаря тому, что вдоволь насытился двадцать лет назад во время резни еретиков.

– Тогда что же она такое?

Неужели божество? Этого не может быть. Азазель вспоминал тот белоснежный силуэт, одного мимолётного появления которого хватало, чтобы его пробрала дрожь.

– Сарака, ты уверена, что мы можем подставить Эванджелин Рохансон как преступницу?

– Напротив, именно потому, что это Эванджелин Рохансон, в этом и есть смысл.

Сарака кивнула без малейших колебаний. Азазель хотел устранить Эванджелин, решив, что не сможет её контролировать, однако Сарака думала прямо противоположно.

Всё это затевалось ради того, чтобы возродить времена резни еретиков, как когда-то поступала епископ Марик, самую славную эпоху расцвета храма, когда вершились гонения.

Епископ Марик учила Сараку, обжигая её руки, что нет ничего важнее собственного опыта. Недостаточно просто иметь такие же шрамы, чтобы стать ею. Лишь пережив воочию резню инакомыслящих, по которой так тосковала и которую так помнила епископ Марик, Сарака сможет по настоящему стать ею.

Существо, которому подчиняются демоны и на которое не действует святая вода, разве не идеальная цель, чтобы сплотить верующих для борьбы?

Азазель внезапно уткнулся носом в шею Сараки и глубоко вдохнул. Среди сладкого, приторного человеческого запаха уловился тошнотворный оттенок.

– Это же Флаурос.

Раз запах въелся, значит он точно пробрался на приём. Похоже, он крутился где то рядом и случайно задел Сараку. Флаурос, видимо, тоже почувствовал запах Азазеля и пришёл сюда.

Азазель, сдерживая подступающую тошноту, поторопил Сараку переодеться, и та, уважая чувствительность рыцаря, сняла с себя платье горничной.

– Будут ли у нас проблемы с планом?

– Никаких. Обмануть Флауроса очень легко. У него, кроме хорошего зрения, нет никаких выдающихся способностей.

На самом же деле дело заключалось лишь в их несовместимости. Азазель тихо дунул, и к этому моменту во всём приёмном зале уже должны были погаснуть огни. До него доносилась суета людей, однако сильнее всех, без сомнения, растерялся Флаурос. Лишившись зрения, он наверняка беспомощно метался.

Упускать шанс увидеть столь забавное зрелище было бы непростительно.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Азазель, мгновенно исчезнув из поля зрения Сараки, вновь возник уже на люстре в приёмном зале, где после погасшего света стоял лишь беспорядочный гул. Он посмотрел вниз и увидел Флауроса, который, сморщив своё ангельское личико, зажимал нос.

Из за дурной совместимости Азазель и Флаурос воспринимали запах друг друга особенно отвратительно. Лишённый зрения и с почти бесполезным обонянием, Флаурос пребывал в замешательстве, однако даже в таком состоянии, почувствовав присутствие Азазеля, ринулся на него.

Азазель, привлекая его внимание, действовал как приманка. Пока он тянул время, девушка в изящном платье пришла в движение.

Сейчас в зале, кроме Азазеля, оставался лишь один человек, способный видеть происходящее. Та, кого Сарака выбрала наиболее подходящей для убийства кронпринца, была одной из дочерей-близнецов самого кронпринца.

Наблюдая, как принцесса, воспользовавшись хаосом, вонзает нож в сердце родного отца, Азазель подвесил тело кронпринца за воротник на люстру, чтобы труп был отчётливо виден всем.

Как и просила Сарака, на полу был начертан изменённый круг призыва, которым маги вызывают демонов. Азазель намеренно слегка исказил его форму, поскольку если бы все присутствующие в зале начали призывать демонов, храм не смог бы это контролировать.

Круг призыва, предназначенный для обмана людей и побуждения к вызову демонов, даже оставаясь лишь внешне похожим, был достаточно действенным, чтобы подстрекать каждого, кто его увидит.

Этот узор, распространяясь среди аристократии, постепенно войдёт в скрытую моду. Среди обманутых обязательно найдутся те, кто, проведя расследование, обнаружит настоящий круг и призовёт демона, а даже если у них ничего не получится, они, предав бога Рахель и уверовав в подделку, всё равно будут заслуживать наказания. Тогда и настанет время по-настоящему возобновить резню еретиков.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Подготовка окончена.

Завершив постановку сцены по просьбе Сараки, Азазель внезапно возник перед ней. К этому моменту Сарака уже переоделась в приготовленную им одежду.

Она облачилась в чёрное одеяние, застегнула все пуговицы и набросила вуаль. С головы до пят её скрывала ткань, и единственными видимыми частями тела оставались руки, похожие на старческие. А поскольку нижняя часть лица, иногда открывавшаяся во время чаепитий, была покрыта ожогами, все, кто видел Сараку, естественно принимали её за епископа Марик.

Сарака, за годы доведя голос до полной неотличимости от голоса епископа Марик, обратилась к Азазелю.

– Капитан Астарот, пожалуйста, пойдёмте.

– Да, епископ.

Из под вуали донёсся величественный голос женщины средних лет. Интонации, выбор слов, привычки и манеры полностью совпадали с епископом Марик. Даже демон мог бы восхититься столь совершенным подражанием, словно сама епископ Марик вселилась в неё. Азазель тихо выразил своё восхищение.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Леди Рохансон…

Мадам Тотен сдавленно позвала меня. Я и сама была на грани слёз, мадам Тотен…

У злодеек финал всегда один и тот же, тюрьма и казнь. Именно поэтому, пытаясь избежать смертельного исхода, я так старалась, даже завела интрижку с Габриэлем!

Я ведь была невероятно добра даже к главной героине, Канне, готова была сделать для неё всё! Габриэль сходил по мне с ума, и я, расслабившись и сузив кругозор, в конце концов потеряла осторожность…

Ведь злодейку сажают в тюрьму не только за издевательства над героиней. За измену тоже нередко наказывают…

Но разве не слишком жестоко внезапно обвинить меня и арестовать прямо в день дебютантского бала? Все мои прошлые усилия и все метания в попытках избежать смертного приговора оказались напрасны!

Какой смысл был добиваться расположения Габриэля, если меня оклеветали в его отсутствие. Кстати, тайна его происхождения ведь ещё не раскрыта, и что если он изменится, узнав, что его обвиняют в убийстве собственного брата?

– Капитан Мудзета, имеются свидетельские показания, что орудие, которым был заколот его высочество кронпринц, идентично кинжалу, принесённому леди Рохансон. Внуки императора, находившиеся рядом, также это подтверждают.

Капитан Мудзета, рыцарь, охранявший кронпринца, смотрел на меня налитыми кровью глазами, будто был готов убить. Это совсем не тот клинок. У того кинжала, что принесла я, не было лезвия!

Но доказать это невозможно, ведь кронпринц не вытащил его из ножен. Засвидетельствовать отсутствие лезвия могли только Габриэль, рыцари, досматривавшие вещи перед входом в зал, и мадам Тотен. Однако Габриэль, похоже, занимался лечением и не возвращался.

– Леди Рохансон, правда ли то, что говорят?

– Да, я принесла кинжал. Но тот клинок, который я подарила его высочеству, был декоративным и без лезвия. Должно быть, это другой кинжал, просто похожий внешне.

– То есть вы хотите сказать, что кто то, желая оговорить леди Рохансон, подготовил точно такой же кинжал? И что пятна на этом платье не кровь, а вино?

Да, именно так… Но на вашем месте я бы тоже не поверила. Чтобы подставить меня, преступник должен был заранее знать, какой подарок я приготовлю, и заготовить два одинаковых кинжала.

Но ведь готовила его не я! Кинжал принёс граф, сказав, что он идеально подойдёт кронпринцу в качестве подарка! Раз это была вещь, добытая графом, я не сомневалась, однако теперь его происхождение вызывает подозрения. Возможно, преступник заранее приготовил два кинжала и незаметно подсунул один графу, провернув всю эту аферу.

А граф, втянув меня в такую переделку, всё это время делал вид, будто ничего не знает. Впрочем, я на него и не рассчитывала. Разве я не говорила, что он из тех, кто при случае бросит дочь и сбежит один? Так и вышло.

– Не знаю. Думаю, рыцарь, досматривавший мои вещи перед входом, сможет это подтвердить.

– Рыцарь. Позвольте уточнить, случайно ли этот рыцарь не из ордена Фарароса? Я опасаюсь, не даст ли он ложные показания, желая защитить леди, в которую влюблён его начальник, капитан Габриэль.

Ух… дело дрянь.

– Как удачно. Каждый, кто может дать показания, так или иначе связан с леди.

Я почувствовала, как у и без того разъярённого капитана Мудзеты от гнева вот-вот лопнут глаза. Казалось, ещё немного, и он впутает в это дело даже Габриэля.

----------

Том 1 Глава 82

Мадам Тотен, кажется, собиралась защищать меня, поэтому я взглядом остановила её. Если даже к Габриэлю, обладающему непререкаемым авторитетом, они придирались с такой строгостью, то моему шаперону, мадам Тотен, стоило только открыть рот, как её тут же объявили бы сообщницей.

– Капитан Мудзета, важно то, что я уже подарила кинжал его высочеству, независимо от наличия лезвия. Он уже вышел из моих рук, так как я могла заколоть им его высочество?

Я указала на то, что сама предпосылка с самого начала ошибочна. Даже если бы орудием действительно был мой кинжал, это не могло бы стать доказательством того, что преступница — я.

– Допустим, но вместо того чтобы извиняться за внос оружия, которое могло стать орудием убийства, вы ведёте себя нагло!

– Капитан Мудзета, вам лучше успокоиться.

Когда разгневанный Мудзета закричал на меня, кто-то, словно окатив холодной водой, вмешался в разговор.

– Епископ Марик… Вы разве не ушли?

Что? Кто? Епископ Марик? Неужели тот самый экзорцист, о котором я столько слышала?

Но Габриэль же чётко сказал, что епископ Марик вернулась в храм, почему же она снова здесь!

– Я почувствовала зловещую энергию и поспешила вернуться. Но и представить не могла, что меня ждёт такое ужасающее зрелище.

Доброжелательный голос сокрушённо произнёс молитву. Поверх аккуратно надетой сутаны была наброшена белая вуаль, скрывавшая лицо.

Откуда она почувствовала эту зловещую энергию?! Стоит лишь немного усугубиться ситуации, и меня объявят не только убийцей кронпринца, но и злым духом, после чего меня ждёт комбо из казни и пыток!

– Очень прискорбно, что нам приходится встретиться при таких обстоятельствах. Меня зовут Марик, я служительница бога.

– Эванджелин Рохансон.

Раз епископ Марик представилась, я тоже назвала своё имя. Я представляла экзорциста резким и суровым человеком, однако, возможно из-за вуали, епископ Марик выглядела почти как монахиня. Теперь я поняла, почему Рафаэль говорил, что она милостива к пастве, хотя ко мне, вероятно, будет беспощадна.

– Это дело об убийстве его высочества кронпринца, произошедшем в императорском дворце. Епископу Марик не следует вмешиваться, прошу вас не лезть не в своё дело.

Капитан Мудзета, уж не знаю, какая неприязнь их связывала, говорил с явной враждебностью. Епископ Марик вытянула палец и указала на потолок, а её руки оказались покрыты шрамами, похожими на ожоги.

– Это не вмешательство. Капитан Мудзета, вы правда считаете, что человеческими силами можно было подвесить его высочество к потолку?

Затем палец сменил направление и указал на пол.

– Это…

Всё это время, заворожённая телом на потолке, я не замечала, что на полу начертан узор. Я отступила, обходя красные линии, и рисунок открылся передо мной полностью.

– Раз здесь замешано нечто зловещее, теперь я могу вмешаться, верно?

На полу без всяких сомнений был изображён круг призыва. Да это же мой круг призыва! Кто опять его стащил?!

– Не правда ли, леди?

Епископ Марик спросила моё мнение, словно ища поддержки.

«Нечто зловещее» звучит слишком сурово, госпожа епископ! Духам было бы обидно это слышать! Но, учитывая, что в этом мире о духах почти не знают, понятно, почему сверхъестественное считают зловещим.

Раз круг здесь, значит и внезапная тьма, и смерть принца связаны с духами. Вот поэтому их и называют нечистью. Если уж так используете духов — отдайте мне!

Но разве Габриэль не говорил, что моё сродство с духами равно нулю и в моём присутствии круг призыва нейтрализуется? Почему же тогда он сработал? Неужели у меня понемногу появляется сродство? Я уже было обрадовалась, решив, что, возможно, и сама смогу призывать духов, однако тут же сникла. Сейчас, когда на кону моя шея, какая разница, появилось оно или нет!

– Вам, несомненно, понадобится помощь. Поэтому мы, храм, возьмём на себя ответственность за личность леди Рохансон…

– Это недопустимо! Вы хотите передать храму подозреваемую в убийстве его высочества кронпринца? Даже если эта особа — ведьма или демон, наказание будет назначено императорским дворцом!

Капитан Мудзета уставился на епископа Марик налитыми кровью глазами. Но я не ведьма и не демон… Я просто кающаяся злодейка? И даже не преступница…

— Кажется, вы особенно враждебны ко мне.

– Да, вы правы. Потому что ваш храм разве не считал его высочество бельмом на глазу? Я не могу доверять вам, ведь вы, возможно, даже поднимали бокалы за его смерть.

Похоже, между императорским дворцом и храмом шло ожесточённое противостояние за власть.

Масштаб этого противостояния внушал тревогу. Пожалуйста, не ссорьтесь из-за меня… Однако произнести это вслух в такой ситуации я не решалась. Если уж выбирать, пусть победит капитан Мудзета. Умереть сразу куда легче, чем оказаться замученной экзорцистом!

Видимо, моё желание сбылось, и епископ Марик уступила. Раз убит кронпринц, мнение капитана Мудзеты имело больший вес.

– Тогда сопроводите Эванджелин Рохансон в тюрьму!

– Есть!

По приказу капитана Мудзеты рыцари императорского дворца слаженно окружили меня.

Ах… Так это они решали мою судьбу? У меня внезапно на глазах выступили слёзы. Габриэль недавно появился так эффектно, словно в драме, но почему сейчас его нигде не видно? Разве сейчас не самый критический момент?

– Леди Рохансон!

Вместо Габриэля меня попыталась защитить мадам Тотен, встав у меня на пути. Я, поглядывая на капитана Мудзету и епископа Марика, взяла её за руку, жестом показывая, что всё в порядке, и попросила.

– Мадам Тотен. Пожалуйста, позаботьтесь о моей горничной. Со мной всё будет в порядке, так что выведите Хэну отсюда, притворившись, что она ваша горничная.

Я аристократка, и меня ещё официально не признали преступницей, так что, наверное, меня не казнят на месте. Но Хэна — другое дело. На ней могут выместить злость за меня. Хорошо, что мы приехали во дворец в одной карете с мадам Тотен. Если мадам Тотен скажет, что Хэна её горничная, та сможет благополучно вернуться.

– И вы, мадам Тотен, не пытайтесь меня защищать. У вас есть Райдер, так что вам лучше быть осторожнее.

Если попадётесь епископу Марику, она может заодно изгнать и Мелека.

– И ты тоже.

Наконец я встретилась взглядом с красивым белокурым слугой. Я велела ему тоже вести себя смирно, и его ангельское лицо исказилось. Я задержала взгляд на чокере у него на шее.

– Сиди смирно, пока я не позову, Пудинг.

Не знаю, зачем он проник во дворец, переодевшись слугой, но этот белокурый красавчик, несомненно, был моим Пудингом. На нём было моё ожерелье, так что я не могла не узнать его.

– А когда вы позовёте?

Пудинг ответил, надувшись.

– Когда мне захочется желе?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Капитан Мудзета сопроводил меня в подземную тюрьму. Я ожидала увидеть на своих запястьях наручники или хотя бы цепи, однако, видимо, поскольку я пока лишь подозреваемая, меня не стали сковывать.

Камера оказалась тесной и убогой. По крайней мере, меня заперли в одиночке, а не вместе с другими преступниками.

– Капитан Мудзета, вы действительно считаете, что это я убила его высочество?

Капитан Мудзета, запиравший замок, остановился и пронзил меня острым взглядом. От такого взгляда можно было ожидать, что меня вот-вот разорвут на куски…

– На вашем платье кровь, и вы принесли с собой орудие убийства. Кроме леди Рохансон, мне просто не приходит в голову ни одной подходящей кандидатуры. Разве что… нет, если честно, я подозреваю епископа Марик не меньше, чем вас. Но когда убили его высочество, епископ Марик, как и я, находилась снаружи зала для приёмов.

Значит, у капитана Мудзеты был ещё один подозреваемый, и это епископ Марик?

Похоже, вы смотрели детективы. Действительно, преступником часто оказывается тот, кто меньше всего на него похож. Нельзя исключать, что убийцей может быть епископ Марик, чьё алиби выглядит безупречным!

Капитан Мудзета, судя по всему, исключил её из списка подозреваемых, потому что она находилась вне зала, однако на деле где бы ни была епископ Марик, с помощью круга призыва она могла управлять духами и устроить происшествие внутри, так что алиби здесь не работает!

Но капитан Мудзета не знает о существовании духов, поэтому объяснить ему это оказалось непросто. Пока я подбирала слова, он поднялся.

– Не знаю, зачем я вам всё это рассказываю. Надеюсь, у вашей невиновности, леди Рохансон, есть веские основания.

С этими словами капитан Мудзета покинул тюрьму. Значит, он считает, что я держусь уверенно, потому что невиновна? Или это прозвучало как предупреждение, что меня убьют, если окажусь виновной?

Ха… да. Казнь — судьба злодейки. Но тогда главный герой должен прийти к заточённой злодейке, верно?..

И клише сработало. С опозданием, но Габриэль всё же пришёл на свидание.

– Простите. Мне нужно было быть рядом с вами…

Чувствуя вину за то, что в его отсутствие произошло столь крупное происшествие, Габриэль, опустив взгляд, с бесконечным сожалением касался решётки. Да, ты опоздал. Я уже начала думать, что ты снова ушёл заказывать мне платье. Увидев мои обнажённые плечи, он снял плащ и осторожно накинул его на меня.

– Мне жаль, что наш уговор поставил вас в такое положение.

Какой ещё уговор? Неужели тот самый, по которому, пока он переодевался, я должна была вести себя смирно и не выглядеть злодейкой?

– Если бы я устроила шум, это выглядело бы ещё подозрительнее.

Это почти равнялось бы добровольному признанию. Сейчас я лишь подозреваемая, однако при сопротивлении меня могли казнить на месте. Поэтому добровольно отправиться в тюрьму оказалось лучшим выходом, и именно благодаря этому я теперь могу видеться с Габриэлем.

– Вы знаете, как развивается ситуация?

– Да. Мне всё рассказала мадам Тотен. Я говорил капитану Мудзете о лезвии, но он не принял это во внимание. К тому же среди подарков, полученных его высочеством кронпринцем, кинжал найти не удалось.

Клинок, пронзивший сердце кронпринца, без сомнения был настоящим оружием с лезвием, поэтому мы с Габриэлем пришли к выводу, что существовало два одинаковых кинжала.

Было бы лучше, если бы оба остались в зале, однако всё оказалось сложнее. Кинжал, который я подарила кронпринцу, исчез сразу после передачи. Похоже, подготовка к моей подставе велась тщательно.

Даже если я не убивала кронпринца, меня собираются обвинить в проносе оружия в зал для приёмов, а это приравнивается к намерению убийства. К тому же все свидетели, видевшие, что я вручила кинжал без лезвия, являются моими приближёнными. Видимо поэтому капитан Мудзета, подозревая и Габриэля, приставил к нему рыцарей императорского дворца для наблюдения.

– Капитан Габриэль, кажется, вы сообщаете слишком много информации преступнице.

Один из рыцарей императорского дворца прервал наш разговор.

----------

Том 1 Глава 83

– Леди Рохансон не преступница, так что всё в порядке.

– Это как же не преступница? Вы, ослеплённый любовью, не в состоянии правильно оценить ситуацию? Интересно, как дошёл до жизни такой некогда добродетельный святой рыцарь.

Рыцарь императорского дворца насмехался над Габриэлем, всячески его унижая. Габриэль же, холодно взглянув на него, спокойно ответил.

– Видимо, раньше меня просто переоценивали.

– Да! Похоже на то! Выходит, у меня глаза были не на месте!

С этими словами рыцарь больше не обращался к Габриэлю. По-моему, он явно был его поклонником. Видимо, его раздражало, что обожаемый кумир, забыв о прямых обязанностях, увяз в любовных интригах. В каком-то смысле я даже могла его понять… однако Габриэль не оставил обиженного рыцаря в покое.

– Не могли бы вы ненадолго выйти? Я хочу поговорить с леди наедине.

– Вы ведь понимаете, что сейчас находитесь под наблюдением? Впрочем, нет. Желаю вам приятной беседы. Я пойду доложу капитану Мудзете.

Теперь в глазах этого рыцаря я была ведьмой, околдовавшей святого рыцаря, а Габриэль превратился в её сообщника, предавшего собственные убеждения.

Рыцарь, кипя от злости, вышел из тюрьмы вместе со своими товарищами. Габриэль, наблюдая за этим так, будто происходящее его не касалось, спокойно продолжил разговор. Похоже, кроме своих людей, его и правда ничто не волновало.

– Наблюдение за вами оказалось бесполезным.

– Что-ж, когда погас свет, всё равно ничего не было видно.

В приёмном зале находилось столько людей, но в темноте никто не понял, что происходит. Ах, раз уж зашла речь о погасшем свете, я вдруг вспомнила кое-что странное.

– Когда стало темно, я с кем-то столкнулась. Я ничего не видела, но тот человек сразу понял, что наткнулся именно на меня. Красные пятна на платье появились именно тогда.

Я даже не произнесла ни слова, так что меня не могли узнать по голосу. Если меня намеренно испачкали кровью, возможно, именно этот человек и есть преступник?

– Вы помните голос?

– Да. Он звучал примерно как у девушки-подростка.

С голосом епископа Марик это точно не совпадало. Значит, преступник не она? А ведь из-за вуали я как раз её и подозревала.

Отношения у неё с капитаном Мудзетой были ужасные, да и с кронпринцем, вероятно, тоже, однако стал бы экзорцист убивать человека только из-за неприязни? И хватило бы у неё самоуверенности ещё и с призраком справиться, если бы он явился мстить?

Я вспомнила и горничную в шарфе, но та вообще молчала, так что этот вариант отпадал.

– Возможно, преступник где-то рядом. Например, это может быть её высочество Иеремия.

Габриэль назвал не епископа Марик, а другое имя. Иеремия… та самая с зелёным ожерельем, с которой кронпринц танцевал до самого конца? Он намекает не на епископа, а на принцессу?

– Вы говорите о её высочестве принцессе?

– Да. Мы должны рассматривать все возможности.

Приятно было понимать, что из всех вариантов исключили только меня. Он верит, что я не убивала кронпринца, хотя его не было рядом. Даже немного трогательно… похоже, мои старания расположить его к себе не пропали даром.

– Вход в зал для приёмов был закрыт, поэтому посторонний проникнуть не мог, а раз всё произошло за короткое время, нельзя исключать подозрений и в адрес её высочества принцессы, находившейся ближе всех.

Но, вспоминая, как она, потрясённая смертью отца, стояла словно оцепенев, и даже падавшие на лицо капли крови оставались ею незамеченными, трудно было представить её преступницей…

И всё же, как сказал Габриэль, Иеремия находилась в самом выгодном положении. Она была ближе всех к кронпринцу и легче прочих могла выкрасть кинжал. До сих пор я исключала её лишь потому, что они были отцом и дочерью.

Если Иеремия и правда виновна, значит, Габриэль раскрывает убийство собственного брата, совершённое его племянницей? Куда ни посмотри, императорская семья напоминает настоящую мыльную оперу.

Постойте! А Габриэль вообще знает тайну своего происхождения? Он так похож на кронпринца, что, наверное, все об этом догадываются. Неужели он не знает?

Чтобы снять с меня обвинения, ему придётся раскрыть, что племянница убила его брата. Может, мне стоит рассказать ему…?

Пока я раздумывала, разговор свернул в другую сторону. Если он придёт на следующее свидание, тогда и скажу. Во-первых, для меня самой это стало шоком, так что пусть сначала морально подготовится…

– Мадам Тотен и Хэна благополучно покинули дворец. Я приставил к ним Юриэля и доверенных рыцарей в качестве охраны. Однако ваш кучер, леди Рохансон…

Габриэль запнулся. Кучер? Наверное, он говорил о зверолюде, заменившем Мелека.

– Его нашли с отрубленной головой. Похоже, преступник, подставивший вас, перестраховался, чтобы вы не сбежали.

Значит, тот, кто подставил Эванджелин, предусмотрел её возможный побег и избавился от кучера! Нет, дядюшка-кучер! Ты погиб из за меня, хотя просто пришёл помочь? Он ведь сегодня всего лишь вышел на замену по просьбе Джелли…

Чувство вины росло. Я даже официально его не нанимала, как теперь сообщить семье о его смерти? Нужно сказать Джелли... Не знаю, сколько людей погибло сегодня. Пусть это всего лишь роман, но на душе стало неспокойно.

Габриэль продолжал объяснять происходящее снаружи, однако вскоре вернулся рыцарь императорского дворца и язвительно заметил, что болтать с преступницей пора заканчивать, так что ему пришлось подняться.

– Я сделаю всё, чтобы вас скоро выпустили.

Габриэль ушёл, и почти сразу, словно по эстафете, появились следователи, начавшие допрос. Я, наверное, раз сто повторила, что не убивала кронпринца, и лишь после этого меня оставили в покое.

Только глубокой ночью я наконец осталась одна. Убедившись, что поблизости никого нет, я тихо позвала:

– Джелли.

– Да.

Ответ донёсся из пустоты. Пришёл! Моя козырная карта! Телепортация лучшее средство сохранить спокойствие перед неопределённым будущим, в котором меня могут казнить! В крайнем случае я просто возьму его за руку и сбегу.

– Я уже думал, когда вы позовёте.

Похоже, он ждал, ведь я передала через Пудинга, чтобы пришёл по моему зову. Но почему он один?

– А Пудинг?

– Размышляет о собственной никчёмности. И чего он добился, проникнув сюда, переодевшись до неузнаваемости?

Джелли тихо хихикнул, насмехаясь над Пудингом. Какой же ты мелочный! Маленький котик превратился в человека и проник во дворец, чтобы защитить меня, и даже если результат невелик, его стоило похвалить за старание!

Я и сама сначала его не узнала, смотрела только на лицо. А во второй раз, когда немного привыкла к его необычной внешности, заметила ошейник. На нём было моё шитьё, так что удивительно, как я не поняла сразу.

– Люди действительно удивительные. Схватить мою хозяйку… хотя нет, в этом случае вы сами позволили себя схватить.

Джелли щёлкнул пальцами, и унылая камера преобразилась. Появились кровать, диван, даже камин, так что лишь решётки напоминали о тюрьме. Настоящий тюремный отель.

– Канна сказала, что если вам будет холодно и неудобно, нужно всё обустроить как следует… но вам всё равно, наверное, не по себе, может сходите домой поспать, а потом вернётесь?

Честно говоря, мне и самой хотелось телепортироваться в особняк Рохансонов и обратно, однако если кто нибудь придёт и увидит пустую камеру, решат, что я сбежала. Пусть лучше удивятся появившейся мебели.

Когда я сказала, что останусь, Джелли принёс даже сменную одежду. Окровавленное платье я передала ему. Миса ужаснётся, когда его увидит… Плащ, которым я укрывалась, дал Габриэль, и я решила пользоваться им дальше. Стоило упомянуть, что я голодна, и вскоре он принёс ужин.

Закончив поздний ужин в тюрьме, я тихо заговорила:

– Джелли, насчёт кучера, который сегодня правил каретой. Наверное, нужно сообщить его семье.

Знакомый погиб, втянувшись в мои дела, и Джелли имел полное право сердиться. Но он, доедая щербет, спокойно ответил:

– Вы имеете в виду официальную регистрацию смерти? Об этом можете не беспокоиться, она уже оформлена.

Что? Как это? Джелли, виляя хвостом, продолжил:

– У него оказалось две семьи.

Дядюшка кучер, как выяснилось, был тем ещё ловеласом! Его законная жена, знавшая об изменах и закрывавшая на них глаза, в последнее время заметила, что муж не возвращается домой, поняла, что у него есть другая семья, разозлилась и зарегистрировала его смерть. Говорят, даже устроила похороны, так что соседи считают его уже умершим.

Надо было догадаться, когда он вместе с Джелли и Дейзи делил воспоминания. Похоже, дядюшка кучер просто обожал любовные треугольники.

– Видите? Порой вполне естественно, когда умирают те, у кого были причины для смерти.

– Да, наверное.

Конечно, шок от того, что он погиб из-за меня, остался, но чувство вины стало немного меньше. Да, с тех пор как я вселилась, я видела смерть людей не раз и не два, и в этом мире с его строгой иерархией такие вещи будут происходить часто. Нужно просто привыкнуть.

– Будут ещё поручения?

Похоже, Джелли пытался меня утешить, чтобы я не мучилась чувством вины. Раньше только ленился, а тут сам вызвался помочь. Тут я вспомнила, что у меня и правда есть одна просьба.

– Не мог бы ты собрать лепестки вишни в саду и накормить Мелека? И заодно позаботиться о мадам Тотен?

– Можно взять Пудинга?

– Сходите вместе.

– …Ладно.

Джелли, видимо, не ожидал, что я действительно соглашусь, надул щёки и неохотно согласился.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В гнезде, которое Флаурос так заботливо свил, не было хозяина.

Всё потому, что Флаурос не справился со своей ролью. Он не смог как следует справиться с Астаротом и даже был вынужден, глядя в три глаза, наблюдать, как рыцари уводят госпожу Эванджелин.

Ему хотелось тут же разорвать на части всё, что коснулось её тела. Вырезать языки, которые оскорбляли её, чтобы удобрять поля, вырвать глаза, которые на неё косились, и развесить их гирляндами, устроив фруктовый сад.

«Сиди смирно, пока я не позову, Пудинг».

И всё это он не делает лишь потому, что госпожа Эванджелин того не желает. Он почитает её настолько, что готов терпеть и подавлять растущий голод и жажду убийства, продолжая жить среди людей. Его можно было звать даже таким унизительно простым именем, как Пудинг. Он обращался в кота, позволял себя обнимать и гладить. Он отчаянно искал любви.

Такая привязанность достойна восхищения. Жалкая и трогательная. В конце концов он ограничивался лишь лаской и растерял всю свою гордость. И после долгого воздержания от человеческой плоти неудивительно, что Флаурос оказался слабее Астарота.

----------

Том 1 Глава 84

Лишь после того как Астарот поиграл с ним и сокрушительно разгромил, Флаурос наконец пришёл в себя.

Ему хотелось быть полезным госпоже Эванджелин, а не просто пользоваться её благосклонностью. Тот, кто не способен справиться даже с Астаротом, никогда не станет ей опорой. Значит, сначала нужно убить Астарота, этого вечно раздражающего типа. Сейчас он всё равно не мог стать ему достойным противником, поэтому требовалось насытиться и восстановить силы.

Флаурос заранее получил разрешение ещё до того, как Эванджелин увели.

«Можно мне поохотиться, пока вы, госпожа Эванджелин, не вернётесь?»

«Да. Ты, наверное, сильно проголодался, так что можешь есть сколько угодно».

И Эванджелин добавила условие:

«Но выбирай добычу с умом. Сначала охоться на слабых и больных».

Смысл был очевиден. Флаурос, погружённый в томный ласковый голос, называвший его Пудингом, вынырнул из этого состояния, когда вокруг возникли помехи.

Со всех сторон к нему потянулись десятки рук. Каждая отчаянно стремилась коснуться его. Ради возможности приблизиться они выворачивали плечи, ползли по полу, вгрызались зубами, лишь бы добраться до него.

Мальчик, прекрасный настолько, что его можно было принять за ангела, с отвращением топтал протянутые руки сапогами. Однако вместо криков боли из переплетения конечностей раздавались восторженные вопли. Они уже не могли мыслить здраво и сами стремились стать жертвой, предлагая себя в пищу.

Андрас, вернувшийся от Эванджелин и увидев это головокружительное зрелище, от удивления высунул язык. Один из них был домашним тираном, другой насильником, третий безумцем, который, не будучи демоном, наслаждался человечиной. Все были настолько отвратительны, что становилось любопытно, как удалось собрать их вместе. Они напоминали корзину, кишащую червями, настолько мерзким было зрелище. Слабые и больные, которых Эванджелин разрешила съесть, выглядели именно так.

– Пудинг, ты привёл их всех, чтобы съесть? Ты в своём уме?

Он не ожидал, что этот привереда, едва получив разрешение пожирать тех, кого общество считает отбросами, примется за столь низкопробную пищу. Похоже, поражение от Астарота сильно задело его самолюбие.

– Расстроился из-за проигрыша Астароту? Но он твой естественный враг, тут ничего не поделаешь.

– Заткнись. Я пошёл, чтобы помочь госпоже Эванджелин, а вернулся ни с чем.

– Верно. Будь я там, госпожа не попалась бы на дешёвую уловку Астарота.

Флаурос, словно вымещая злость на Андрасе, пнул мяч. Андрас поймал его и только тогда понял, что это человеческая голова. Как этот Пудинг может швыряться в друга головой педофила? Вот же мерзость.

Андрас, словно касаясь чего-то грязного, двумя пальцами взялся за волосы и аккуратно положил голову рядом. Ему было тошно даже от запаха, а Флаурос пожирал это с удовольствием и, исказив лицо гневом, совсем не соответствующим его мягким чертам, объявил:

– В следующий раз, как увижу Астарота, разорву его на части.

– Давай. Я поболею за тебя.

Раз уж дошло до такого, лучше бы он щипал лепестки вишни в особняке графов Рохансон, но, похоже, гордость ему этого не позволяла.

– Ешь быстрее. Как закончишь, пойдём со мной по одному делу.

Джелли, поедая вишнёвые лепестки, отвернулся, чтобы не видеть кишащих червей, иначе аппетит бы окончательно пропал.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Примерно в то время, когда Киндер Тотен возвращалась в особняк маркиза, Диес, младший брат покойного маркиза, запертый в комнате, метался по кругу. Он грыз ногти, десятки раз всё обдумывая, сожалея и злясь.

– Чёрт, чёрт, чёрт! Что-то не так! Почему он жив? Он точно был мёртв!

Сколько бы он ни пытался осмыслить происходящее, вывод оставался прежним. Решив, что племянник наконец умер, он потребовал отвести его посмотреть на Райдера. Горничная подозрительно отказывалась открывать дверь, тогда он принёс топор и выбил её. Заглянув внутрь, он увидел перепуганную служанку, обнимавшую племянника.

До этого момента Диес не был окончательно уверен в смерти Райдера. Он понял это по реакции дворецкого.

Следом за Диесом в пролом заглянул дворецкий. Никогда прежде Диес не видел человека в таком восторге. Свет из комнаты освещал только его лицо. Глаза сверкали, уголки губ странно приподнялись.

«Ах, наконец-то».

Дворецкий выдохнул восторженно, и по этой реакции Диес понял, что племянник мёртв.

– Эй! Есть кто снаружи! Вы в своём уме запирать аристократа? Я как только выйду, никого не пощажу!

Диес громко закричал, яростно колотя в дверь.

– Я законный наследник, ясно? Думаете, если будете подлизываться к невестке, вам перепадёт хоть крошка? Выпустите меня, и я дам вам три золотых! Просто откройте дверь!

Конечно, при нём было всего четыре серебряных монеты. Золотые он отдавать не собирался, но глупые, необразованные слуги легко купились на его пустые обещания. Из-за двери послышался шёпот:

– Тише, тише, пожалуйста…

Раздался звук отпираемого замка. Слуга, обливаясь холодным потом, открыл дверь и с надеждой протянул руку. Диес вместо денег схватил его за горло.

– Где Райдер?

– Кхе… кхм… если дадите золотой, скажу…

– Нет, сначала говори.

Диесу было безразлично, задохнётся слуга или нет. Тот, царапая его руку ногтями, понял, что может погибнуть, и выдал местонахождение Райдера.

– В к… комнате госпожи…

– Да? Спасибо.

Диес довольно улыбнулся и бросил слуге одну серебряную монету. По его меркам это даже считалось щедростью.

Как только он услышал ответ, сразу направился в комнату Киндер. В особняке Тотен самая светлая и лучшая комната принадлежала Райдеру, а напротив находилась комната Киндер, так что найти её было нетрудно.

Слуги маркизата Тотен, увидев, как запертый молодой господин свободно разгуливает по коридору, в растерянности затаили дыхание. В страхе они лишь ждали возвращения госпожи. Несколько слуг, вспомнив о прежних привилегиях Уэзер, попытались остановить Диеса, но были подавлены и отброшены, после чего никто больше не осмелился вмешаться.

Диес без труда добрался до комнаты Киндер. Видимо, его считали запертым, поэтому дверь даже не закрыли. Он распахнул её и вошёл внутрь. Наглая горничная по имени Уэзер захлопнула книгу и вскочила.

– Как вы сюда…?

Диес схватил за руку племянника, обмякшего в кресле-качалке. Уэзер бросилась к нему, но из-за разницы в весовых категориях даже не могла его удержать.

– Посмотри! Посмотри сюда! Я был прав!

Тело Райдера оказалось подозрительно лёгким, словно из него ушла какая-то тяжесть. Точно, он ведь мёртв! Осознав это, Диес окончательно пришёл в себя. Внезапный ужас охватил его, и, почувствовав в руках труп, он резко отбросил Райдера. Ребёнок с глухим стуком упал на кровать, будто брошенная игрушка.

– Молодой господин!

Уэзер пронзительно вскрикнула, зовя Райдера.

Диес, вместо того чтобы зажать ей рот, наоборот, поощрял её кричать. Да, кричи громче! Пусть весь маркизат узнает, что племянник мёртв, и готовится служить ему, Диесу, следующему маркизу.

– А?

Однако, вопреки его ожиданиям, первым зов услышал Мелек, ненадолго покинувший тело Райдера и резвившийся в конюшне.

Осматривать конюшню в теле Райдера было бы странно, поэтому он на время его оставил, и, похоже, за этот промежуток что-то произошло. Мелек поспешно вернулся в тело мальчика.

– Да что вы делаете с молодым господином! Хватит играться с мёртвым телом!

– Дядя, что с вами?

Едва поднявшись с кровати, Мелек встретился взглядом с кричащим Диесом. Госпожа Киндер вроде бы заперла его, так как же он выбрался и добрался сюда? Кстати… он ведь видел? Мелек простодушно поздоровался, но, разумеется, это не помогло.

– Э-это что… Я же точно видел, он был мёртв…!

Диес растерялся, наблюдая, как на трупе появляется румянец, как он моргает, дышит, меняет выражение лица и даже разговаривает, не понимая, спит он или нет.

Он ударил себя по щеке, кожа загорелась болью. Это был не сон. Значит, труп действительно ожил?

– Ах… нельзя было, чтобы узнали так рано.

Мелек в замешательстве затопал ногами. В теле Райдера его движения выглядели особенно трогательно.

— Я не люблю трогать людей.

– Ох, ты слишком мягкотел. Мне помочь?

Вдруг раздался голос, которому здесь быть не полагалось.

– Господин Джелли!

– Да, Безе.

Мелек, сверкнув глазами, поприветствовал Джелли и тут же настороженно на него покосился. Он был рад его видеть, но ситуация оставалась щекотливой. Джелли, прекрасно понимая его мысли, погладил его по голове и протянул банку, полную вишнёвых лепестков.

– Это поручение госпожи. Этого хватит тебе на три дня.

– А госпожа Эванджелин?

– Ты не слышал? Ах, Киндер Тотен, наверное, ещё не приехала. Ситуация осложнилась… госпожа сейчас ненадолго в тюрьме.

– Что?!

– Было бы проще всех убить, но госпожа почему-то сидит смирно.

Мелек, похоже, понимал это чувство.

– Наверное, потому что не хочет причинять вред.

– Что?

Мысли госпожи Эванджелин угадать было невозможно, но по крайней мере Мелек считал именно так. Он намеренно носил смирительную рубашку, боясь нечаянно съесть детей из приюта. Хотя на самом деле в любой момент мог разорвать эти благовидные путы и повязку. Даже в особняке Рохансонов он продолжал носить повязку, чтобы никого не съесть.

Частично ещё и потому, что глаза господина Пудинга выглядели жутко. В доме повсюду находились глаза, а стены напоминали мышцы без кожи, к этому было невозможно привыкнуть. К тому же всё казалось скользким на ощупь, и находиться внутри было страшно, поэтому он поселился в конюшне и невольно привязался к лошадям. Теперь Мелек не мог есть ни людей, ни животных.

Теперь, когда у него появилась замена пище, он мог обходиться и без повязки.

– Наверное, госпожа Эванджелин тоже так думает? Она ведь такая добрая.

– Верно. Добрая-то добрая, да в этом и проблема! Из-за этой доброты мы не можем наесться досыта! Пудинг, наверное, поэтому так легко и проиграл!

Мяу.

Внезапно появившийся кот полоснул Джелли по лицу.

– Ах, господин Пудинг.

– Мелек, новое тело тебе очень идёт.

– …Спасибо.

Для того, кто пользуется чужим телом, это была не самая приятная похвала, но раз уж его похвалили, Мелек неловко поблагодарил.

С Пудингом ему приходилось особенно тяжело. С господином Джелли, у которого внешность полностью соответствовала характеру и который относился к нему по-доброму, общаться было легко, однако господин Пудинг был полной противоположностью.

Пудинг оказался лицемером. Перед госпожой Эванджелин он притворялся милым и ласковым, а за её спиной безжалостно изводил Джелли и Мелека. Для него существовало всего три категории, точнее, три вида живых существ: госпожа Эванджелин Рохансон, всё, что ей нравится, и все прочие отбросы. Мелек находился где-то на границе второй категории.

Тем временем Джелли связал Диеса. Жизнь, которую можно было оборвать одним движением пальца, просто свернув шею. Диес, охваченный животным страхом, даже обмочился.

– По-пощадите… Нет… пощади… пощадите…

Чувствуя, что сейчас задохнётся, он молил о пощаде неизвестно кого. Диес рыдал навзрыд, на него было стыдно смотреть, но Джелли и Пудингу было всё равно. Сытый кот даже зевнул от скуки.

Только Мелек переживал, как бы Диес и правда не умер. Переминаясь с ноги на ногу и ломая голову, что делать, он с трудом обратился к Пудингу и Джелли:

– Э-э… Не могли бы вы его пощадить?

----------

Том 1 Глава 85

– Ты серьёзно? Этого типа? Хочешь оставить его в живых, чтобы он всю жизнь прожил в маркизате Тотен? И когда ты тогда собираешься возвращаться домой?

От слова «дом» Мелек невольно растрогался. Теперь у него действительно появилось место, которое можно так назвать, пусть он и спит в конюшне…

— Пудинг, а как тебе этот? По твоим меркам его можно есть?

— Разумеется.

Однако, набив желудок ещё до прихода в дом Тотен, он уже не хотел есть. Для Диеса это оказалось настоящей удачей.

Джелли, как и просил Мелек, отпустил Диеса, но не просто так, а напоследок со всей силы ударил его по затылку и посетовал, что в подобных делах лучше всех справляется Дейзи, а у него самого рука не набита.

Пудинг с отвращением полоснул когтями по жалко распростёртому на полу Диесу. Поскольку цель была иной, он действовал даже жёстче, чем обычно с Джелли.

– Господин Пудинг сегодня не в духе?

— Ещё бы. Его хорошенько отделали.

Джелли принялся оживлённо рассказывать Мелеку о событиях во дворце, а Пудинг временами поправлял его когтями.

Пока три демона мирно беседовали, Уэзер чувствовала себя совершенно лишней. Даже при её недюжинной смелости от говорящего по-человечески кота у неё кружилась голова. Интересно, все ожившие трупы водят знакомство с говорящими кошками? Раньше в окружении Уэзер ничего подобного не происходило, так что она не знала. Хотелось бы, чтобы кто нибудь это объяснил.

К счастью, благодаря опыту, накопленному на родине, Уэзер обладала крепкими нервами и могла справиться даже с таким потрясением. Сейчас она, как никто другой, отчаянно ждала возвращения госпожи.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Мадам Тотен, мы благополучно прибыли.

Карета Киндер добралась до особняка маркиза Тотен. Киндер поблагодарила рыцарей, сопровождавших её до самого особняка. Ночь уже была поздней, и следовало бы их угостить, но Киндер не хотела впускать посторонних в дом, а рыцари торопились вернуться к своему капитану Габриэлю, поэтому после краткого обмена любезностями разошлись.

– Госпожа!

При возвращении Киндер в особняк Уэзер встретила её с наибольшей радостью. Хотя они вместе хранили большую тайну, учитывая, что сегодня она только впервые узнала её имя, это был слишком тёплый приём. Уэзер была просто рада вырваться из непонятной болтовни демонов, но Киндер, не знавшая подоплёки, подумала, что Уэзер просто очень приветливый человек.

– Ты хорошо потрудилась, Уэзер. Почему ты не с Райдером, а вышла встречать меня?

– Дело в том…

Уэзер, собиравшаяся доложить, сколько всего произошло в отсутствие госпожи, увидев Хэну, идущую за Киндер, раскрыла рот от удивления.

– Это же… горничная леди Рохансон?

Уэзер, заикаясь, обратилась к горничной своего же сословия с уважением. Строго говоря, Уэзер, служившая в маркизате и только сегодня назначенная экономкой, была выше по рангу, но в горничной леди Рохансон чувствовалось что-то необычное, поэтому уважение вырвалось само собой.

– Неужели леди Рохансон тоже приехала?

– Нет. Я одна.

Хэна, с очень уставшим видом, покачала головой. Киндер, подумав, что ей придётся многому научить Уэзер как экономку, ответила за неё.

– Так сложились обстоятельства, что она приехала со мной.

Эванджелин, прежде чем её задержали рыцари императорского дворца, попросила Киндер позаботиться о безопасности её горничной. Когда Киндер поспешила к ней, так оно и оказалось: Хэна подвергалась нападкам со стороны рыцарей, вымещавших на ней злость. Как и опасалась Эванджелин, если бы Киндер не сказала, что Хэна её горничная, та могла бы лишиться головы, как и кучер.

При мысли об обезглавленном трупе у Киндер засосало под ложечкой. Когда Киндер потребовала объяснений, ей ответили, что возница покончил с собой, но это, несомненно, была ложь, чтобы скрыть правду. Хорошо, что хотя бы горничную удалось спасти. Киндер вспомнила светлое лицо, успокаивающее её бурлящие внутренности.

– А Райдер?

– Он в своей комнате… но… кое-что случилось. Господин Диес внезапно ворвался в комнату и пытался причинить вред молодому господину.

Прежде чем Киндер успела переспросить в испуге, Уэзер подробно объяснила, что произошло за это время. Выслушав от Уэзер примерный ход событий, Киндер прижала пальцы к переносице.

– Я же так строго наказывала ни в коем случае не помогать Диесу…

Но всё же было хорошо, что-то, что находилось в теле Райдера, было не человеком, поэтому Диес не представлял серьёзной угрозы.

Киндер первым делам навела порядок в особняке. Слугам, пострадавшим, пытавшимся остановить Диеса, она пообещала оплату лечения и премиальные. Слуга, открывший дверь, оправдывался, что его просто обманул Диес, но его оправдания не возымели действия. Сильно утомлённая, Киндер отложила наказание на потом и приказала пока запереть его.

А затем поднялась в комнату, чтобы разыскать Диеса. При звуке открывающейся двери Мелек, который, судя по раскрасневшимся щекам, о чём-то оживлённо беседовал, с топотом подбежал к Киндер.

– Госпожа Киндер! Вы пришли!

Киндер впервые в жизни видела, чтобы Райдер бегал. А если он упадёт и сильно расшибётся? Инстинктивно она остановила Райдера и защищающим жестом прижала к себе.

– Г-госпожа Киндер?

– Бегать так опасно.

– Ах, я чуть не повредил тело вашего сына. Простите…

– …Пожалуйста, будьте осторожны.

Хотя лицо было любимого сына, выражение на нём оказалось совсем другим. Райдер не улыбался так часто, как Мелек, не был столь разговорчивым и беспечным.

Киндер поставила Мелека на пол и молча уставилась на распростёртого на полу Диеса.

– К счастью, он жив.

Он лежал неподвижно, словно мёртвый, однако по ровно поднимающейся груди было ясно, что дыхание ещё сохраняется. Хорошо, что он не умер, ведь Киндер ещё не объявила о выздоровлении Райдера. Если бы Диес погиб сейчас, старейшины решили бы, что Киндер, стремясь захватить маркизат Тотен, действовала у него за спиной.

Поэтому Диес должен умереть только после того, как Райдер официально утвердит свои права наследника.

– Это Мелек упросил пощадить его.

Киндер обернулась на внезапный голос. Нахальным тоном заговорил тот самый мужчина, служивший леди Рохансон и обладавший странными способностями. Следовало бы призвать его к ответу за то, что он без разрешения остался в особняке в отсутствие хозяев, однако он являлся вассалом леди Рохансон. К тому же, вспомнив, как он едва не задушил её за шум, Киндер в страхе промолчала.

– Господин Джелли.

Вместо Киндер Джелли поприветствовала Хэна.

– Я ждал, чтобы забрать тебя. Пошли быстрее. Твоя сестра, кажется, сейчас дух испустит от переживаний.

Хэна тут же сбросила прежнее уныние. Ей приходилось оставаться в маркизате Тотен, не имея возможности увидеться с Канной, и появление способа передвигаться незаметно не могло не радовать.

– Мадам Тотен, благодарю вас за то, что привезли меня в маркизат.

Хэна, хоть это и было поручением её госпожи, искренне поблагодарила Киндер за заботу, взяла на руки Пудинга и исчезла вместе с Джелли. Киндер, увидев, как они пропали вместе с необычным котом, тяжело вздохнула с облегчением. Само присутствие людей Рохансон сильно её утомляло.

Теперь, пока не придут вести от Эванджелин или Габриэля, следовало заняться домом.

Киндер позвала слуг, ожидавших за дверью, и приказала отвести Диеса в подвал. Раз он сумел выбраться из комнаты, на этот раз его придётся запереть там.

Мелек, глядя на обмякшего и уносимого Диеса, ухватился за край платья Киндер.

– А вы, госпожа Киндер, тоже убьёте этого человека?

– Да. После того как положение Райдера станет прочнее, чтобы после вашего возвращения не возникло проблем.

От этих твёрдых слов Райдер замялся, затем, украдкой поглядывая на Киндер, спросил:

– А если… я не вернусь, вы бы пощадили его?

– Ты собираешься всю жизнь прожить в теле моего сына?

– Нет, нет! Я не это имел в виду…

Когда Киндер резко переспросила, Мелек замахал руками, заикаясь.

– Но ведь этот человек — ваша семья, верно? Убивать семью это ведь так печально. Мой друг тоже причинял вред близким, и я знаю, как он потом страдал. В конце концов, вы, госпожа Киндер, сломаетесь.

Мелек надеялся, что его беспокойство дойдёт до Киндер. Киндер, услышав эту тревожную интонацию, успокоилась и извинилась.

– Прости, Мелек, что сорвала на тебе злость. Ведь ты мне помогаешь.

Тело Райдера предоставила ему не кто-нибудь, а сама Киндер.

– Но ты можешь не беспокоиться. С Диесом у меня никогда не было особенно близких отношений. Это видно хотя бы из того, что он пытался убить Райдера, верно? Моей семьёй был только Райдер, и теперь, когда он умер, у меня никого не осталось.

Киндер двигали только последние слова Райдера и чувство долга — сохранить маркизат.

Мелек, словно утешая, похлопал Киндер по тыльной стороне ладони. Киндер стало немного грустно от того, что это доброе чудовище ей по-настоящему нравится. Чувствуя холодную кожу на своей руке, она вспомнила бабушку Уэзер. Может быть, и Киндер нашла себе куклу, чтобы заменить сына?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Эта девка Рохансон убила моего сына?

Гнев императора был неописуемо силён. Пусть кронпринц и считался нелюбимым сыном, он оставался единственным наследником и будущим правителем империи, поэтому преступление убийства наследника престола не могло получить мягкого наказания.

Присутствовавшие на приёме ожидали, что Эванджелин казнят уже на следующий день, однако вопреки этим ожиданиям прошло несколько суток, а Эванджелин Рохансон по прежнему оставалась лишь подозреваемой.

Особняк Рохансонов закрыл ворота. По распространившимся слухам, граф, испугавшись коллективного наказания, уже готовился бежать, оставив дочь на произвол судьбы.

Когда пришло время выносить приговор Эванджелин Рохансон, от которой отрёкся даже собственный род, единственным, кто встал у него на пути, оказался капитан рыцарского ордена Фарароса Габриэль, ослеплённый любовью.

----------

Том 1 Глава 86

Когда поступил приказ немедленно казнить Эванджелин Рохансон, Габриэль, поставив на кон собственную жизнь, добился отсрочки. Если настоящий преступник, способный заменить Эванджелин, не будет найден, то в день её казни Габриэль разделит с ней участь.

И не прошло и дня, как епископ Марик попросила аудиенции у императора.

– Сначала капитан рыцарского ордена Фарароса, теперь ещё и епископ. При жизни мой сын был так тих, а после смерти поднял столько шума. Епископ Марик, зачем ты просила о встрече?

Лицо императора, занятого приготовлениями к похоронам, было крайне утомлённым. Со смертью кронпринца у императора не осталось в живых ни одного из его детей. Сколько ни готовь похороны, к этому невозможно привыкнуть. Похороны кронпринца были временно отложены, чтобы похоронить вместе с ним в могиле убийцу, утолив тем самым обиду мёртвого сына.

– Мы так давно не виделись, а вы, ваше величество, даже не спросив о моём здоровье, сразу переходите к делу. Мне обидно.

– Епископ Марик. Разве мы с тобой настолько близки, чтобы спрашивать о здоровье?

Несмотря на вопрос императора, полный гнева, епископ Марик не выказала ни малейшего страха. Напротив, в её тоне звучала дерзость.

– Разве мы с вашим величеством не вместе преодолевали трудности?

Под «трудностями» подразумевались события более чем двадцатилетней давности, известные в обществе как резня еретиков. Когда то епископ Марик была главным союзником императора. В те времена, сразу после того как он, убив своих братьев, взошёл на трон, император прибег к её помощи, чтобы укрепить законность власти.

Министр финансов, осмелившийся назвать императора жестоким тираном, уничтожившим собственных родственников, был обвинён в тайной поддержке магов казёнными средствами, а весь его род истреблён. Многие аристократы, выступавшие против императора, подобно министру финансов, были объявлены злобными инакомыслящими и также подверглись чистке.

Без сомнения, епископ Марик внесла немалый вклад в укрепление нынешнего положения императора.

— Да, было время. Но всё закончилось, когда ты попыталась использовать моего сына, отвергнутого богом, как мою слабость.

Если бы стало известно, что ребёнка императора не исцеляет святая вода, удар по власти оказался бы огромным. Узнав, что младшего принца тайно спасли, император отправил погоню, однако ребёнка так и не нашли.

Император слишком поздно понял, что епископ Марик не убила младшего принца, а похитила его, но след уже затерялся.

Впрочем, те, кого не благословляла святая вода, чаще всего умирали рано, не достигая и десятилетнего возраста, поэтому младший принц, вероятно, уже давно мёртв. Этим император и успокаивал себя.

– У меня мало времени, чтобы тратить его на тебя, говори скорее, с чем пришла.

Подгоняемая императором, епископ Марик больше не медлила и перешла к делу.

– Есть ещё один человек, которого я подозреваю в убийстве его высочества кронпринца.

– Ты хочешь сказать, что это не Эванджелин Рохансон?

– Разумеется, леди Рохансон тоже крайне подозрительна.

Святой рыцарь поклялся разделить с ней участь, а теперь вмешалась и епископ Марик. Император начал допускать, что настоящий преступник действительно существует.

– Ваше величество, вы, должно быть, слышали доклады о магическом круге, начертанном на полу зала для приёмов. Как вам известно, это круг призыва демонов. Когда я вошла в зал, я ощутила присутствие двух существ, вызвавших у меня отвращение.

Одним из них, несомненно, была Эванджелин Рохансон, а другим тот, кого Марик считала преступником. Не в силах терпеть паузу, император поторопил её:

– Так кого же ты подозреваешь?

– Её высочество Тенебрей.

Той, на кого указала епископ Марик, оказалась внучка императора Тенебрей. Услышав это, император яростно сжал подлокотники трона и уставился на епископа налитыми кровью глазами.

– Ваше величество, почему же от её высочества Тенебрей исходит зловещая энергия?

В голосе из-под вуали звучали смешливые нотки. Если бы ткань, скрывающую лицо, снять, можно было бы увидеть, как покрытое шрамами лицо расплывается в широкой улыбке.

– Епископ Марик. Если бы ты не была епископом храма, если бы не твои заслуги перед империей… я бы приказал отрубить тебе голову и выставить на воротах.

– Благодарю вас, ваше величество, за безграничное великодушие.

Говорить столь ужасающие вещи и при этом вести себя бесстыдно было невыносимо.

– Я совсем забыл, что ты жаждешь заполучить мою слабость. Тебе мало было моего сына, теперь ты хочешь навесить ярлык еретика на мою внучку?

– Я всего лишь говорю правду, ваше величество.

Император властно смотрел на епископа Марик.

– Это всё, что ты хотела сказать? Преступника найдут рыцари императорского дворца, так что не вмешивайся и ступай.

Император больше не желал плясать под дудку епископа Марик. Получив приказ удалиться, она покорно поднялась с места. Уже повернувшись, чтобы уйти, она вдруг, словно что-то вспомнив, обернулась к императору.

– Кстати, в день кончины его высочества я после долгого перерыва встретила капитана Габриэля.

– Какое удивительное совпадение. Я тоже недавно встречался с капитаном Габриэлем.

Император только что видел его, когда Габриэль просил аудиенции, умоляя отсрочить казнь Эванджелин.

– Тогда мне пришло в голову… капитан Габриэль чрезвычайно похож на его высочество кронпринца.

При слове «похож» император пристально вгляделся в смутно возникающий образ Габриэля. Чёрные волосы, голубые глаза. По внешности он действительно напоминал кронпринца, но разве мало в империи людей с таким цветом волос и глаз?

– Если бы младший принц вырос, он стал бы таким же выдающимся человеком, как капитан Габриэль.

– Епископ Марик, что означают эти речи?

– Раз ваше величество приказали мне удалиться, я пойду.

Проигнорировав вопрос императора, епископ Марик покинула зал аудиенций. Оставшись один, император неподвижно смотрел на закрытую дверь.

– Не может быть…

Епископ Марик утверждает, что младший принц это Габриэль. Габриэль мой сын?

Этого не может быть. В обряде посвящения в святые рыцари есть этап благословения святой водой. Император присутствовал, когда Габриэля назначали капитаном ордена. Тогда он на глазах у всех истекал кровью от священного меча и принимал лечение.

Неужели это было притворством, чтобы обмануть императора?

И всё же лучшего места, чем храм, чтобы спрятать младшего принца от глаз императора и вырастить его, не найти.

– Габриэль мой сын…

Император попытался вызвать в памяти образ новорождённого младшего сына, которому даже не успел дать имени, однако воспоминания оставались расплывчатыми. Зато в повзрослевшем Габриэле при желании угадывались черты кронпринца. Если он и правда принц…

Погружённый в тяжёлые раздумья, император поднял заострившийся взгляд.

Он немедленно призвал доверенных рыцарей. Нужно было удостовериться, кем на самом деле является Габриэль. Епископ Марик могла найти человека, на которого не действует святая вода, и выдать его за младшего принца. К счастью, существовал способ проверки. На теле членов императорской семьи оставался незавершённый знак дракона, превращавшийся в шрам.

– Ступайте и проверьте, есть ли на теле капитана Габриэля такой знак.

– Шрам?

– Да. Как глава ордена он наверняка покрыт рубцами, но меня интересует не след, полученный им за годы службы, а особый. Ты меня понимаешь?

– Да, ваше величество.

Рыцарь покорно склонился перед неожиданным приказом.

Вскоре император получил ответ, которого не желал.

– Ваше величество. Говорят, на груди капитана Габриэля есть круглый след.

Раздеть его и осмотреть напрямую не удалось, однако расспросов оказалось достаточно.

– Похоже, среди горничных поползли слухи.

В храме издавна соблюдали строгую сдержанность, тело без нужды не обнажали, поэтому Габриэль редко переодевался при посторонних. Но в день смерти кронпринца, когда его облили вином, он сменил одежду, и служанка, помогавшая ему, увидела отметину. Поражённая, она рассказала об этом нескольким подругам.

– Вы говорили с той, что видела всё своими глазами?

– Да. Она немая, поэтому я принёс её рисунок.

Рыцарь развернул перед императором лист бумаги. Тот, сжимая переносицу, попытался унять пульсирующую боль в голове. Изображение было неумелым, но в нём безошибочно угадывался узор дракона, который наносят только членам императорского рода. Не видя этого лично, невозможно передать такую форму.

Это означало, что Габриэль — давно утраченный сын императора.

– И почему именно сейчас… да ещё после гибели Лаудеса…

Причина, по которой епископ Марик раскрыла личность Габриэля именно теперь, была очевидна. Если станет известно, что он младший принц, то окажется первым в очереди на престол, опередив Ораторио.

Используя Габриэля, Марик попытается установить регентство, однако император желал иного.

Если мир узнает, что в императорской семье, обязующейся быть безупречной, родился ребёнок, покинутый богами, авторитет династии рухнет. После него трон должен перейти внуку Ораторио, столь похожему на деда.

К счастью, епископ Марик нацелилась не на Ораторио, а на Тенебрей.

Выбор был очевиден: стоит императору защитить Тенебрей, и Марик раскроет существование Габриэля. Один — ребёнок, которого он пытался уничтожить, другая — внучка, чью жизнь он когда-то спас, несмотря на дурные знамения.

Император взвесил обе чаши. Объявить миру, что Габриэль, не принявший благословения святой водой, является принцем и раскрыть связанные с этим тайны? Или представить внучку, убившую собственного отца, безжалостным чудовищем?

Оба варианта били по нему самому, поэтому решение давалось мучительно.

Надеясь выиграть время, император написал письмо и приказал рыцарю передать его.

«В подземном хранилище заперты сокровища графского рода, неужели ты хочешь добавить к ним ожерелье старика?»

Ответ от епископа Марика пришёл быстро.

«Бог Рахель не пожелает двух драгоценных камней.»

Император глубоко вздохнул и схватился за голову.

Как он и опасался изначально, епископ Марик, используя Габриэля как слабость, шантажировала его. Именно боясь, что его будут вот так водить за нос, он и пытался убить принца сразу после рождения… Выбор императора был очевиден.

Ему было жаль внучку, но прежде всего нужно было ублажить епископа Марик.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я уже третий день нахожусь в тюрьме.

Джелли, воспользовавшись ослаблением надзора, передал, что Хэна благополучно вернулась в особняк. Говорит, они с Канной встретились трогательно, обнялись и расплакались, но поскольку я ещё не вернулась, Канна продолжает плакать.

Всех посторонних, включая Мису, из дома выпроводили, а ворота Рохансонов заперли. Доллине тоже пытались отправить прочь, однако она заявила, что останется и разделит судьбу дома. Младшие сёстры Дейзи, которых она выкупила у аристократов, похоже, тоже остаются в особняке.

А граф, как говорят, уже готов в любой момент от меня отречься. Из-за кинжала, подаренного им, я оказалась в таком положении, и чувство предательства невыносимо. Пока я кипела от злости, Джелли пообещал, что как только граф официально откажется от меня, он тут же схватит его и передаст страже в качестве соучастника.

Казалось бы, меня уже должны либо признать виновной, либо освободить, но я всё ещё остаюсь лишь подозреваемой.

Ха… как же я устала.

----------

Том 1 Глава 87

Раньше мне случалось сутками сидеть взаперти в своей комнате, есть и спать на кровати, поэтому тюремная жизнь не так уж отличалась от привычной, однако сама атмосфера, похоже, давила на психику.

И это ещё терпимо лишь благодаря Джелли, притащившему сюда кровать и одежду, иначе пришлось бы сидеть в окровавленном платье прямо на голой земле. Будь всё именно так, я бы уже давно сбежала, ухватив его за руку.

Ах да, кстати, вещи, которые он принёс, у меня никто не отобрал. Охрана сперва опешила, увидев изменившуюся обстановку, но, видимо, решила, что кто-то из своих получил взятку и разрешил передачку.

Они начали подозревать друг друга и подняли шум, усилив караул для взаимной слежки. Я словно играла в «Мафию», только без самой мафии.

Предаваясь этим бесполезным мыслям, я читала книгу, принесённую Джелли, как вдруг стражник пнул решётку. Я закрыла книгу и обернулась. Оказалось, он принёс еду.

– Ишь, как удобно устроились.

Насмешливый голос показался знакомым. Снова этот тип, тот самый рыцарь императорской гвардии, который обиделся на Габриэля, будучи его поклонником. Из-за ревности он проявлял ко мне явную враждебность.

– Аргенти, хватит.

Другой рыцарь попытался его остановить, но тот даже не отреагировал.

— И книгу кто принёс? Подозреваемая в убийстве наследника живёт неплохо.

А принёс её мой собственный пёсик.

– Думаете, и дальше будете жить так же спокойно? Скоро вам голову отрубят. Хотя нет, говорят, вы использовали злое колдовство, так что, возможно, сожгут заживо.

Да уж, для злодейки оба варианта классические.

– Раз всё равно скоро подыхать, еда вам ни к чему.

Рыцарь, насмехаясь, швырнул еду на пол. Специально принёс, чтобы бросить у меня на глазах… Что за характер? Неужели он не знает, что за выброшенную пищу потом самому отвечать?

С такими детскими издёвками пора было расстаться ещё в школе, но в этом проклятом романе без обязательного образования люди не взрослеют, вот и этот императорский рыцарь ведёт себя соответственно.

Остальные-то от страха даже глаза поднять не смеют… А он меня не боится? С тех пор как я вселилась в Эванджелин, со мной так ещё никто не обращался. Или он уверен, что через решётку можно безнаказанно нападать, будто на зверя в клетке?

Видя, что я не реагирую, рыцарь скривил губы. Не знаю, какой реакции он ожидал, но позже я позову Джелли и поужинаю едой из особняка Рохансонов. Она настолько вкусная, что тюремная рядом не стоит, так что мне не жалко.

Лучший способ справляться с такими людьми — игнорировать. Оставшись без ответа, рыцарь продолжал кипятиться, однако в конце смены всё же ушёл.

На следующую смену заступили мрачный рыцарь и здоровяк, похожий на бандита.

У мрачного, похоже, были неприятности: всё лицо заклеено марлей, да и хромает он, будто пострадал на тренировке или подрался. Видимо, в императорской гвардии серьёзная нехватка людей, раз на службу отправляют раненых.

Он, прихрамывая, подошёл и, жалко сгорбившись, убрал еду, оставленную прежним стражником. Напарник же, лишённый и товарищества, и совести, просто стоял и смотрел, как больной работает. Погодите… это что, травля?

Здоровяк остался у двери, равнодушно наблюдал, затем начал клевать носом и, решив, видимо, поспать по-настоящему, притащил стул и устроился поудобнее.

– Я за тобой слежу, так что не вздумай что-то тут устраивать.

Пробормотав что-то о том, что спать хочется непонятно почему, здоровенный откинулся на спинку стула и погрузился в глубокий сон. Даже храпел. Что ж, сейчас предрассветный час, можно и вздремнуть.

Хоть здоровенный и уснул, мрачный продолжал убирать пол.

– Как это вы так поранились?

Проявив сочувствие, я спросила, что случилось. Мрачный вздрогнул и уставился на меня. Затем покосился на спящего здоровенного.

А, так это он его избивает! Раз тот рядом, он и слова сказать не может… Похоже, это и правда травля! У меня на глазах разворачивается служебная травля, а я, сидя в тюрьме, ничем не могу помочь.

– …Это из-за вас.

Что? Из-за меня? Я удивлённо посмотрела на него, и мрачный очень тихо, почти шёпотом, выплеснул на меня обиду.

– Я пострадал из-за вас. Решили, что это я за взятку разрешил пронести в тюрьму все эти вещи.

То есть этого мрачного несправедливо объявили «мафией» в игре без мафии. Значит, и правда моя вина… Это из-за меня его травят? Моя совесть, которую я считала давно стёртой, шевельнулась. Если бы только связаться с Габриэлем, можно было бы что-то придумать.

Но Габриэль не приходит на свидания… Раньше он не только выболтал внутренние дела, но и настаивал на том, чтобы остаться со мной наедине, так что, наверное, ему теперь запретили свидания.

Я хотела передать весточку через Джелли, но тот жаловался, что у Габриэля нет ни минуты покоя, он не спит, и подобраться к нему трудно.

Не могу ли я попросить его связаться с Габриэлем, чтобы того, кого несправедливо обвинили, не казнили зря? Это слишком бессовестная просьба?

Тут здоровенный проснулся. Увидев, что мрачный что-то бормочет мне, он, кажется, решил, что тот точно со мной снюхался.

Оправдывая своё имя, здоровенный, схватив мрачного за волосы, начал его избивать. И нарочно, чтобы я видела, прямо у самой решётки.

– Что вы делаете?

Увидев, как у меня на глазах издеваются над человеком, я разозлилась и резко спросила. Он же вроде как императорский рыцарь, хоть и похож на бандита? Рыцарь — и избивает коллегу?

– Что делаю? Учу его хорошим манерам.

Видимо, думает, раз я за решёткой, можно забыть, что я злодейка. А у меня есть козырь!

– Пудинг.

Мой новый козырь — Пудинг. После того как он превратился в сногсшибательного красавца, его словно покинули прежние ограничения, и он вовсю начал пользоваться магией. Наверное, в детстве его «сосуд» был слишком мал, а теперь, повзрослев, он способен колдовать? Помню, где то читала нечто подобное.

Если Джелли специализируется на телепортации, то у Пудинга, похоже, дар невидимости. Его не видно, но стоит позвать по имени, он тут же появляется и помогает. Наш Джелли так не умеет, его присутствие слишком заметно, чтобы скрываться. Ах да, конечно…

Пудинг, видимо, схватил здоровенного за грудки, и тот повис в воздухе. Задыхаясь, он вцепился в горло, захрипел и задрыгал ногами, пытаясь освободиться. Подумаешь, раздувает из мухи слона. У Пудинга такие тонкие запястья, что, даже сожми он их изо всех сил, вряд ли было бы так больно!

– Не кажется ли вам, что сначала стоит научиться манерам самому?

Хорошо бы он умел ставить себя на место другого. Пудинг, похоже, где то этому научился: мило встряхнул здоровенного и отпустил.

– Кхе… кхы… ых…

Здоровенный, будто смутившись собственной истерики, рухнул на пол и замер.

– Что это… он умер?

Не может быть. Просто переигрывает. Наш Пудинг такой мягкий, мухи не обидит. Хотя нет, он же иногда ходит с Джелли на охоту, значит зверей убивает, но это ради пропитания, людей он не трогает!

– Сейчас встанет.

Едва я договорила, здоровенный, шатаясь, поднялся. То ли ему стало стыдно за притворство, то ли он раскаялся, но стоял он, низко опустив голову.

– Больше он не посмеет вас бить.

Раз уж он сам испытал подобное и теперь стоит, понурившись, думаю, больше никого не станет мучить. По крайней мере, какое то время будет тихим. А за это время стоит предложить ему сменить работу. Раз уж императорские гвардейцы один другого страннее, может, спросить, не хочет ли он перейти к Габриэлю? Но сначала нужно выпроводить его отсюда.

– Не хотите ли выйти?

Я бы на его месте сквозь землю провалилась. Получив шанс, здоровенный сразу выскочил из тюрьмы. Теперь в камере остались только я и мрачный.

– Помочь?

Несмотря на моё предложение, мрачный колебался. Глупыш, в таких делах как раз и просят помощи. Хотя я подозреваемая в убийстве кронпринца и сижу в тюрьме, так что его недоверие понятно.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Антенор, Полус, готовьтесь к смене.

Голос, зовущий этих двоих, наконец прекратил пинки. Антенор, схватившись за живот, по которому его пинали, тяжело дышал, лёжа на полу. Сверху донёсся смех и подшучивания.

– Полус, что же ты так с товарищем? Последнее время ты вообще через край хлещешь?

– Брехня. Какой он мне товарищ? Мразь, которая прогибается за деньги. Вот почему нельзя доверять ответственные дела этим ничтожествам. Тьфу.

На лицо Антенора попала слюна. Антенор не мог вытереть грязную слюну своей драгоценной рыцарской формой, поэтому он тёрся лицом о грязный пол. Из-за липкой слюны к щеке прилипал песок.

– Я же… говорил. Я никаких взяток не брал.

– Ты хочешь сказать, что камера сама собой превратилась в роскошную гостиницу, пока ты стоял на посту, и при этом ты тут ни при чём? Бесстыдник.

Полус, хрустя толстой шеей, насмехался над ним.

----------

Том 1 Глава 88

Не прошло и дня с тех пор, как Эванджелин Рохансон заточили в тюрьму, а унылая камера уже превратилась в уютное жилище. Кто-то явно получил взятку от Рохансон и закрыл глаза на пронос мебели. Главным подозреваемым стал Антенор.

Однако Антенор решительно не брал взяток и не помогал заносить вещи. Разгневанный Полус снова сделал вид, будто собирается его пнуть, но начало нового акта насилия пресёк начальник.

– Чего стоите! Быстро сменяйтесь!

Полус с сожалением опустил ногу, а Антенор, стиснув зубы, поднялся с грязного пола.

Вчерашние раны ещё не успели затянуться, как к ним прибавились новые. Ногу либо неудачно ударили, либо повредили иначе, и при каждом шаге суставы ныло, так что он неизбежно хромал. Волоча избитое тело, он спустился в подземелье, где его, ожидая смены, встретил Аргенти с самодовольной ухмылкой и хлопнул по плечу.

– Тяжело, но работай. Ах да, я тут немного насорил, убери, Антенор, ладно? Если одному неудобно, можешь позвать людей Рохансон.

Рыцари захихикали, будто услышали отличную шутку. Антенор, глядя вслед удаляющемуся по лестнице Аргенти, скрежетал зубами.

– Похоже, Аргенти снова повеселился. Прибери.

Аргенти, видимо, вывалил на пол всю еду, предназначенную для Эванджелин Рохансон, и убирать это должен был Антенор. Полус смотрел так, будто пищевые отходы на полу подтверждали неподкупность Аргенти.

Антенор и прежде был изгоем, но после того как Аргенти начал открыто проявлять враждебность, побои лишь усилились. Все сплотились вокруг него. Аргенти был внучатым племянником капитана Мудзеты по материнской линии, пользовался особым расположением начальства и происходил из уважаемого рода.

А кто такой Антенор? Родители батрачат в деревне, характер тяжёлый, вместо симпатии он всегда вызывал лишь раздражение.

Рыцарь простого происхождения, от которого веет бедностью. Неотёсанный упрямец. Полудурок, продавший честь ради выгоды. Пешка ордена, готовая на любую грязную работу. Так его называли.

Поэтому он уважал капитана Габриэля.

Пусть они служили в разных подразделениях, но Габриэль, будучи сиротой без поддержки рода, собственными силами поднялся до командира ордена. Он казался поистине великим. Даже такие ничтожества, как Аргенти, восхищались им. Ставя себя на его место, Антенор мечтал, что если выдержит в этом грязном ордене, однажды получит признание.

Но капитан Габриэль сломался. Можно ли назвать святым рыцарем того, кто отверг Бога и выбрал плотскую страсть? Можно ли назвать рыцарем человека, предавшего собственные убеждения?

Потеряв веру и кодекс чести, Габриэль стал жалким существом, недостойным звания капитана. А та, что превратила его в глупца, находилась прямо перед Антенором.

Одни называли её ведьмой, околдовавшей святого рыцаря, другие безжалостным демоном, убившим кронпринца.

Она безмятежно сидела на диване и перелистывала книгу. От её спокойствия казалось, будто в тюрьме находится не Эванджелин Рохансон, а сам Антенор, убирающий пищевые отходы.

– Кхе… мхм…

Полус, заявлявший, что всю ночь бродил по игорным притонам, вместо обещанной бдительности сидел на стуле и клевал носом.

В подземелье стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь его храпом. Так бы всё и продолжалось, если бы Эванджелин Рохансон вдруг не заговорила.

– Как это вы так поранились?

Голос, обманывающий Антенора, прошептал. Как поранился? А из-за кого я пострадал! Это Эванджелин Рохансон по своей прихоти пронесла сюда мебель, и вина за это пала на ни в чём не повинного Антенора.

– Это из-за вас.

Выплеснув гнев на Эванджелин, Антенор, испугавшись, что зашёл слишком далеко, украдкой покосился на Полуса и встретился с его широко раскрытыми глазами. Неприятное лицо, собравшись в морщины, расплылось в блаженной улыбке. И когда он только перестал храпеть?

– О чём это вы тут секретничаете? Я же говорил. Ты точно с ней снюхался.

Полус пнул Антенора по голове и прижал её к полу, затем, схватив за волосы, подтащил к самой решётке. До Эванджелин добраться он не мог, поэтому вымещал злость так.

– Леди Рохансон, этот тип страдает из-за вас, смотрите внимательно.

Мутным взглядом Антенор увидел Эванджелин. В тёмном подземелье, освещённом лишь тусклой свечой, только она оставалась яркой и отчётливой. Их взгляды встретились. Цвет её глаз пугал.

Когда улыбка исчезла, наружу проступила скрытая под внешностью дикая сущность. Ведьма, околдовавшая капитана Габриэля? Нет, её природу невозможно было уместить в подобные слова. Ей поклоняются. Стоило на бесстрастном лице мелькнуть лёгкому недовольству, и Антенору захотелось самому задушить себя и извиниться.

Теперь он боялся её взгляда больше, чем побоев Полуса.

Такое подавляющее, пугающее существо находилось в хрупком теле и покорно сидело за решёткой. Неужели остальные и правда считали, что жалкие прутья способны сдержать Эванджелин Рохансон?

Вот почему Аргенти безнаказанно разбрасывал еду и насмехался, а Полус позволял себе расслабляться и засыпать. И сам Антенор до сих пор думал так же, поэтому и злился.

На самом деле решётка никак её не удерживала.

– Кха… Ч-что это…!

Тело Полуса медленно поднялось в воздух. Он схватился за горло, словно его душила невидимая рука, и корчился от боли. Пытаясь освободиться, он хватал пустоту и лишь раздирал собственную шею.

Эванджелин, наблюдая за его мучениями, слегка наклонила голову, и волосы мягко скользнули в сторону.

«Не кажется ли вам, что сначала стоит научиться хорошим манерам самому?»

Она возвращала слова о «хороших манерах», которыми он сопровождал свои действия, вдавливая голову Полуса в пол. А возможно, он просто расплачивался за дерзость.

Полус плакал. Казалось, шейные позвонки вот-вот сломаются. Дыхание перехватило, он хрипел и задыхался. Антенор не упустил ни мгновения его агонии.

Вскоре раздался хруст. Тело обмякло и рухнуло на пол. Дыхание исчезло, тяжёлые, рваные вдохи оборвались, и вокруг внезапно стало тихо.

– Умер…?

Он умер! Мимолётное чувство радости сменилось бледностью на лице Антенора. Неужели вина за убийство Полуса снова ляжет на него? Ведь другие рыцари, как и Аргенти с Полусом, не считали Эванджелин за решёткой угрозой.

Но Эванджелин Рохансон сказала, что Полус сейчас встанет. Как мёртвый может встать!

Однако Полус, как она и сказала, действительно поднялся. Из-за сломанных шейных позвонков он не мог удержать голову, и она постоянно клонилась вперёд, но, несмотря на это, он встал и был жив.

– Больше он не посмеет вас бить.

Несомненно, так и будет. То, что ожило, было уже не прежним Полусом. Это была не живая личность, а лишь кукла, движущаяся по слову Эванджелин Рохансон.

Когда Эванджелин приказала ему уйти, Полус, поддерживая голову руками, выпрямил её и вышел из подземелья. Стоило ему отпустить руки, как голова его закачалась и затряслась.

– Помочь?

Эванджелин спросила, сверкнув алыми глазами. Сквозь решётку медленно протянулась белая рука. Прекрасная, тонкая ладонь будто звала прикоснуться, невольно маня Антенора. Та самая рука, что только что сжимала горло Полуса, теперь казалась ему спасением.

— Я сделаю так, чтобы они вас не трогали.

Антенор понял, как ведьма соблазнила капитана Габриэля. Чудовище было ослепительно прекрасно и говорило лишь самые желанные слова.

Неужели она и правда может избавить его от насилия других рыцарей? Будучи подозреваемой в убийстве кронпринца и находясь в тюрьме, Эванджелин Рохансон говорила так, словно ей подвластно всё.

– Вы правда… правда сделаете так, чтобы другие ко мне не лезли?

Антенор не мечтал о почёте и славе, как когда то, впервые надевая рыцарскую форму. Но разве то, что только что показала Эванджелин, не было подавлением врага абсолютной силой и обретением превосходства? Дрожащей рукой он схватил её ладонь.

– А… а что я должен делать?

В ответ Эванджелин спокойно объяснила.

– Мне неспокойно, что я не могу связаться с капитаном Габриэлем.

Если она пожелает, он станет почтовым голубем и будет передавать вести.

– Я хочу знать, что происходит снаружи.

– Да. Я расскажу всё, что знаю.

Довольная ответом, Эванджелин широко улыбнулась. Улыбка была настолько прекрасна, что, понимая скрытую в ней силу ломать людей одним взглядом, он ощутил ещё большее смятение.

– А вас как зовут?

– Антенор. Антенор Найн.

– Хорошо, сэр Анте. Сейчас время смены, верно? Увидимся в следующий раз.

----------

Том 1 Глава 89

Антенор покинул подземелье, провожаемый тёплым прощанием, обещавшим новую встречу. Когда он вышел наружу, Полус со сломанной шеей вёл себя как ни в чём не бывало, словно ничего и не произошло. Всё случившееся внизу казалось сном.

Может, это и правда был сон? Когда Полус приблизился, Антенор в страхе съёжился. Тот, как обычно, положил руку ему на плечо, навалившись всем весом, однако вместо привычной болезненной хватки сегодня касание оказалось удивительно лёгким.

– Эй, Анте, ты задержался.

Услышав обращение, Антенор расслабился. Это был не сон. Обычно Полус не называл его такими мягкими прозвищами. «Сэр Анте», «Анте» — так к нему обращалась только Эванджелин Рохансон.

Как и подшучивали другие рыцари, он и вправду стал её сообщником.

В этот момент, обливаясь потом, прибежал слуга с донесением. Лицо начальника, прочитавшего его, сразу стало серьёзным.

– Рыцарям ордена построиться!

По команде все, ещё недавно пересмеивавшиеся, включая Полуса, вытянулись по струнке.

– Его величество император велел схватить преступника, убившего его высочество кронпринца.

Несколько рыцарей невольно посмотрели в сторону подземелья, однако названное следом имя оказалось совсем другим.

– Тенебрей Реверди, убийца его высочества кронпринца, скрылась. Оставьте минимум людей для охраны тюрьмы, остальные отправляются на поиски принцессы Тенебрей. Приготовиться.

Антенор, прихрамывая, поправил меч. Наблюдавший за этим с недовольством товарищ возразил:

– Капитан, этот Антенор хромает, в погоне только помешает.

– Верно. Антенор, тебе лучше остаться охранять тюрьму.

Фактически это лишало его шанса отличиться, но он, не споря, покорно принял приказ.

И сам понимал, что оставаться здесь удобнее для передачи вестей леди Рохансон. Как только товарищи уйдут, нужно будет спуститься в подземелье и всё рассказать.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Немного ранее, когда император, следуя выбору епископа Марик, решил объявить виновной Тенебрей, среди людей, напротив, пополз слух, будто отца убила Иеремия. Источник оставался неизвестен, однако говорили, что всё началось с подозрений Габриэля.

Слухи, сначала распространявшиеся понемногу, в конце концов дошли до самой Иеремии. Потрясённая разговорами о том, что она якобы убила родного отца, она слегла, а её сестра близнец Тенебрей ухаживала за ней.

– Тенебрей, ты слышала? Говорят, это я убила отца… Как можно произносить такие ужасные вещи?

Иеремия с заплаканным лицом жалобно морщилась и крепко сжимала руку сестры, затем повернулась к ней. Из за слёз всё расплывалось, и черты Тенебрей невозможно было различить.

– Говорят, меня заподозрил капитан Габриэль.

Молва о том, что именно она убила кронпринца, будто бы пошла от него. Рыцарь, которым она когда то восхищалась, теперь вызывал в ней жгучую ненависть.

– Он просто хочет доказать невиновность леди Рохансон и пытается переложить вину на тебя. Никто больше этому не верит, так что не переживай, Иеремия.

– Правда? Но слухи такие громкие…

Тенебрей смотрела на обычно беспечную сестру, которая всегда советовала не обращать внимания на сплетни, а теперь воспринимала их как нечто пугающее. Иеремия, не замечая мрачного выражения её лица, продолжала:

– Ты ведь была рядом с отцом. Не заметила, какие фокусы вытворяла леди Рохансон? Если бы ты дала показания, все бы знали, что она преступница.

– Но мы держим в секрете, что в тот день обменялись ожерельями, Иеремия.

– Ах да…

Иеремия кивнула в знак согласия.

Незадолго до дня рождения кронпринца Тенебрей пришла к ней и попросила на время поменяться ожерельями. В тот день её лицо сияло куда ярче обычного, и она почти умоляла сестру. Она сказала, что тоже хочет станцевать с отцом первый танец, но кронпринц приглашает только Иеремию, поэтому она желает хотя бы притвориться ею и потанцевать.

То, что кронпринц по разному относился к двум дочерям, было общеизвестным фактом, хотя беспечная Иеремия этого не понимала. Она слепо верила оправданиям отца о том, что Тенебрей плохо танцует, потому он и не приглашает её.

«Наверное, он считает, что ты всё ещё плохо танцуешь. Давай сначала ты выйдешь к нему под моим именем, а потом постепенно расскажем правду! Тогда он поймёт, что ты стала лучше, и в следующий раз пригласит тебя!».

Проигнорировав строгий приказ императора никогда не снимать ожерелье, Иеремия, уверенная, что всё останется тайной, охотно согласилась на обмен.

«Моя любимая дочь, не окажешь ли честь станцевать со мной в честь дня рождения твоего отца?»

Всего лишь сменив ожерелье, она увидела, как резко изменилось отношение. Любимая? Не способный отличить Иеремию от Тенебрей без украшения, о какой любви вообще можно говорить?

Сдерживая желание немедленно задушить наивную сестру, Тенебрей терпеливо ждала. Ей больше не нужно было завидовать. Те золотые мгновения, что она лишь однажды коснулась, отныне будут принадлежать только ей.

– Когда проснёшься, все поймут, что это всего лишь слухи, и успокоятся. Ты ведь всеми любимая принцесса, Иеремия?

Иеремия, слушая утешения Тенебрей, кивнула и закрыла глаза. Утомлённая слезами, она быстро уснула. Убедившись, что сестра спит крепко, Тенебрей тайком сняла своё ожерелье и надела на Иеремию чёрное, которое всегда носила сама.

Глупость и наивность, неспособность подозревать других — это врождённое? Или самоуверенность человека, который, будучи любимым, уверен, что ему никто не посмеет причинить вред?

Оставив спящую Иеремию, Тенебрей вышла из комнаты. За ней следовала горничная с плотно сомкнутыми губами. Чем дальше они шли, тем глуше становилось вокруг, и вскоре Тенебрей вошла в комнату настолько убогую, что её трудно было назвать достойной внучки императора. После роскошных покоев Иеремии контраст ощущался особенно резко.

Иеремия, глядя на эту комнату, всегда лишь отмахивалась, говоря, что Тенебрей просто любит простоту. Простоту? Эти покои выделил кронпринц, а мебель не смогли обставить как следует из-за скудного финансирования.

Вспомнив этот наивный голос, Тенебрей не сдержала гнева и начала крушить и швырять мебель. Горничная не вмешивалась, лишь наблюдала.

Когда комната превратилась в руины и Тенебрей, выдохшись, наконец успокоилась, она позволила помочь себе переодеться. Снимая платье, горничная заметила зелёное ожерелье, сменившее хозяйку, и спросила:

– Госпожа Тенебрей, ожерелье поменялось?

Вместо того чтобы одёрнуть её, Тенебрей мягко кивнула.

– Да. Потому что ты, Сарака, сказала, что сегодня сможешь залечить все оставшиеся шрамы.

– Хорошо справились.

Сарака внимательно осмотрела оставшиеся рубцы. Теперь на теле Тенебрей сохранялись лишь следы кнута на спине, их оставили на самый конец из-за большой площади.

Она взяла заранее приготовленные святую воду и нож и начала осторожно срезать шрамы.

– А-ах…!

На разрезы тут же лили святую воду. Члены императорской семьи, будучи благословлёнными, часто обладали особой восприимчивостью к ней, и Тенебрей не была исключением. Стоило воде коснуться раны, как начинала нарастать новая плоть.

Внешне она мало отличалась от Иеремии, но под одеждой скрывались годы боли: порезы, следы падений, неправильно сросшиеся переломы, следы побоев и кнута. Насколько же жестоко с ней обращался кронпринц, если даже спустя время остались такие шрамы?

Однако они не исчезали сами. Приходилось вскрывать глубже и снова заливать святой водой. Каждый раз, перебирая рану за раной, Тенебрей наполнялась убийственной яростью. Убив отца, она всё равно хотела убить его ещё раз. Может быть, одного удара в сердце оказалось слишком милосердно?

Заметив её состояние, Сарака погладила её по спине.

– Не мучайтесь, прошу вас, наслаждайтесь. Становиться похожей на другого разве не радостная подготовка?

Как сама Сарака, чтобы играть роль епископа Марик, изуродовала нижнюю часть лица и руки ожогами, так и Тенебрей, чтобы жить как Иеремия, должна была избавиться от всех следов прошлого и обрести безупречное тело. Только так она сможет заменить сестру, выросшую в любви.

– Похоже, я понимаю.

Слова Сараки действительно успокаивали. Благодаря ей Тенебрей смогла отомстить отцу, мучившему её столько лет. Завтра Иеремия умрёт как Тенебрей, а она сама займёт её место.

От этой мысли даже боль на спине казалась сладкой. На приёме они убедились, что стоит лишь поменяться ожерельями и их никто не различит.

– Встреча с епископом Марик стала величайшим благословением в моей жизни.

----------

Том 1 Глава 90

Если бы не епископ Марик, Тенебрей и сегодня, получив зов кронпринца, стала бы объектом для вымещения злости и подверглась бы телесному наказанию. А вернувшись после побоев, глупая Иеремия, завидуя, говорила бы что-то вроде: «Как же вы с отцом хорошо проводите время вдвоём, вы так близки!».

Таково было положение Тенебрей во дворце. Потому бог Рахель, сжалившись над ней, словно послал своего посланника в лице епископа Марика, протянув руку спасения. Узнав историю Тенебрей, она охотно стала её союзницей.

Поняв желание девушки расправиться с кровными родственниками, она не только позволила ей убить отца и сестру, но и подготовила обстоятельства, при которых задуманное можно было осуществить собственными руками.

Сарака, поливая святой водой изрезанную ножом спину Тенебрей, тихо проговорила:

– Я тоже так считаю. Епископ Марик изменила и мою жизнь.

Сарака, как дочь еретика, должна была сгореть вместе с отцом, однако епископ тайно похитила её и спасла. Ей требовался ребёнок без положения и родственных уз, ведь здоровье самой Марик стремительно ухудшалось и она понимала, что конец близок. В те годы её власть достигла вершины благодаря резне еретиков, и известие о смертельной болезни потрясло бы весь храм.

Поэтому даже после смерти имя епископа Марика должно было оставаться незыблемым символом. Она решила выбрать ребёнка и воспитать из него собственную замену, и этим ребёнком стала Сарака. Ей намеренно нанесли такие же ожоги, заставляли заучивать воспоминания, перенимать манеру речи и привычки.

Марик слегла, не успев завершить обучение, и теперь почти не приходила в сознание. Дальнейших наставлений не было, но Сарака продолжала жить как епископ Марик. Жизнь, прожитая под чужим именем, странным образом роднила её с Тенебрей.

Существовали и более безопасные способы разжечь новую резню инакомыслящих, однако они решились на убийство кронпринца. Возможно, Сарака видела в Тенебрей собственное отражение, да и враждебность кронпринца к храму сыграла немалую роль.

Когда плоть на спине окончательно восстановилась и стала ровной, Сарака объявила:

– Госпожа Тенебрей, всё готово.

Тенебрей поднялась. Одеяло на кровати, где она лежала, пропиталось кровью и стало влажным. Она коснулась спины и вместо бугров ощутила гладкую кожу.

– И правда гладкая… Теперь всё готово!

Она радостно вскрикнула, надела пижаму, тайно украденную у Иеремии, закрепила изумрудное ожерелье и подошла к зеркалу. Убрав ткань, скрывавшую изуродованное шрамами тело, она увидела в отражении точную копию Иеремии и осторожно коснулась стекла.

– Теперь я буду жить как Иеремия.

А сама Иеремия, став Тенебрей, примет ложное обвинение и погибнет, пережив всё унижение, которое прежде терпела Тенебрей. Охваченная восторгом, она раскинула руки, приняла позу и закружилась в вальсе под воображаемый похоронный марш кронпринца. Этот танец предназначался для милой Иеремии.

Кто станет следующим? Ораторио, презиравший её благодаря благосклонности императора и даже не считавший сестрой, или дедушка, который вопреки дурным знамениям оставил Тенебрей в живых ради собственной власти и равнодушно позволял сыну издеваться над внучкой, обрекая её на жизнь хуже смерти?

Впрочем, порядок был не важен. Кто бы ни был первым, она убьёт всех этих милых родственников.

– Отец, как он всегда и желал, умрёт, всеми почитаемый, Иеремия умрёт, лишённая своего милого имени. Ораторио я убью, срубив его вечно гордо задранную голову. Дедушка, лишившись трона, который он ценил превыше семьи, и, как я, окружённая всевозможными дурными слухами, умрёт…

Тенебрей, танцуя, словно напевая, рассказывала Сараке о своих желаниях и планах.

– Госпожа Тенебрей, вы хотите стать императрицей?

Сарака, слушая о желании Тенебрей уничтожить всю императорскую семью, внезапно спросила.

– Определённой цели нет. Но если я убью всех, кого хочу, то следующей на наследование, наверное, останусь только я.

Вдруг, вспомнив об одном человеке, Тенебрей замерла.

– Нет, я слышала, у меня есть дядя, который пропал без вести.

– Пропавший без вести дядя?

Сарака переспросила, делая вид, будто ничего не знает. В обществе считалось, что младший принц умер сразу после рождения, а император, не раскрывавший истинных намерений даже семье, вряд ли делился правдой с Тенебрей. Потому ей было особенно любопытно, откуда девушке всё известно.

Тенебрей, легко переступая, спокойно рассказала:

– Да. Я слышала от отца.

Источник оказался неожиданным. Кронпринц обращался с Тенебрей как с заброшенным колодцем, в который сбрасывал все накопленные переживания, избивая её и выговариваясь, так что она невольно знала многое.

– Когда у его величества родился младший принц, мой отец случайно оказался рядом.

Сарака, даже от епископа Марика не слышавшая этой истории, сохранила равнодушный вид, хотя слушала предельно внимательно.

– Он пошёл посмотреть на новорождённого брата и услышал приказ императора убить ребёнка. Решив, что услышал лишнее, он сразу убежал. Но на похоронах в гробу не оказалось тела, а позже, наблюдая, как его величество ищет ребёнка, отец понял, что того кто-то похитил.

– А его высочество знал, кто именно это сделал?

Тенебрей, всё ещё стоя в позе вальса, лишь повернула голову к Сараке и, потеряв интерес, опустила руки.

– Да. Мне он не говорил, но знал. Поэтому всегда панически боялся, что брат однажды вернётся и отнимет его место.

Весёлое выражение мгновенно исчезло с её лица. Даже в украденной у Иеремии пижаме и с её ожерельем она, стоило вспомнить прошлое, снова превращалась в Тенебрей, прикованную в подвале. Она провела рукой по гладкой спине, которая, несмотря на зажившие раны, всё ещё отзывалась болью.

– Большинство этих шрамов появилось из за страха отца перед младшим принцем.

Кронпринц знал больше, чем казалось. Услышав голос императора, он догадался о присутствии епископа Марика и понял, кто похитил ребёнка. Человек, одержимый властью и троном, наверняка боялся, что храм вырастит принца и поднимет мятеж. Сарака наконец осознала причину его непримиримой вражды к храму и Марик.

К тому добавлялись зловещие слухи о близнецах, приносящих смерть. Само существование Тенебрей подпитывало тревоги кронпринца, и он вымещал страх и ярость на ней.

– Госпожа Тенебрей, как вы думаете, пропавший младший принц жив?

Тенебрей покачала головой.

– Нет. Раз он до сих пор не появился, думаю, его величество в конце концов нашёл его и убил. Жаль. Мы оба были отвергнуты, возможно, с дядей у нас сложились бы неплохие отношения.

– Не знаю…

Сарака, вспомнив при этих словах Габриэля, не стала продолжать.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Габриэль схватился за голову. Вопреки его уверениям, что он скоро вызволит леди Рохансон из тюрьмы, ситуация складывалась крайне неблагоприятно.

Прежде всего, кинжал. Его довод о том, что глупо было бы использовать для убийства кинжал, который она сама же и принесла, был здравым, но его отмели, обвинив уже в том, что она вообще пронесла на день рождения кронпринца оружие, которое могло стать орудием убийства.

То, что у кинжала не было лезвия, подтверждали те, кто досматривал вещи, и это были как назло люди из ордена Фарароса под началом Габриэля, поэтому их показания не только не имели силы, но их самих заподозрили в пособничестве проносу оружия.

Тогда Габриэль, вспомнив, что Эванджелин говорила, что получила кинжал от графа, отправился к графу Рохансону.

Особняк графа был наглухо заперт, сообщение с внешним миром контролировалось, но благодаря настойчивости Габриэля встреча с графом кое-как состоялась.

– Граф, я хочу узнать, где вы взяли этот кинжал.

Когда Габриэль, в отличие от того, каким он был перед Эванджелин, допрашивал его с крайне свирепым видом, граф в беспокойстве затряс ногой.

– Мне его подарили.

– Подарили? Кто?

– Виконт Хвикель.

Однако сам виконт Хвикель заявил, что подаренный им графу кинжал был с настоящим лезвием, и повёл себя нагло, заявив, что ужасно, что подарок, сделанный графу Рохансону в знак дружбы, стал орудием убийства кронпринца.

– Похоже, мы совсем закрыли глаза на леди Рохансон.

– Капитан. Говорят, сумма пожертвований, собранная виконтом Хвикель для недавно начатой им благотворительности, подозрительно велика.

– Значительные суммы пожертвовали те, кто следует за епископом Марик.

Благотворительность, начатая виконтом Хвикель, заключалась в строительстве храма. Раз речь шла о пожертвовании храму, в списке жертвователей не было ничего удивительного в именах людей из окружения епископа Марик.

– Это плата за услугу.

К тому же недавно виконт Хвикель заискивал перед графом Рохансоном и герцогом Хосакин, обоими кровными родственниками Эванджелин. Теперь Габриэль понял, каким образом кинжал через виконта оказался у леди Эванджелин.

Это была его оплошность. Зная, что храм, а особенно епископ Марик, проявляют интерес к леди Рохансон, он всё равно угодил в ловушку.

Раз невозможно доказать, что принесённый Эванджелин кинжал был без лезвия, следовало искать другой путь. Пока Габриэль размышлял, один из рыцарей недовольно произнёс:

– Капитан, но стоит ли ссориться с епископом ради спасения леди Рохансон?

– Что вы такое говорите! От одной мысли, что леди Эванджелин несправедливо сидит в холодной тюрьме, моё сердце разрывается на тысячу кусков!

Мишель, слушавший разговор, вспыхнул. В вопросах, касающихся Эванджелин, он, обычно вяло исполнявший службу, проявлял поразительное рвение.

– …Неужели вы спасаете леди Рохансон из-за этого безумца Мишеля?

– С чего бы?

Габриэль возразил, но резкий взгляд, брошенный на Мишеля, не смягчился. В глазах остальных и сам Габриэль выглядел не лучше. Тех, кто без колебаний следовал за ним в деле помощи Эванджелин, было немного, разве что Мишель, Рафаэль и Юриэль.

– Тогда зачем всё это? Капитан, вы знаете, что в последнее время наш орден Фарароса называют воронами, клюющими трупы? Мне стыдно носить этот знак!

Связь с Эванджелин с каждым днём подтачивала репутацию Габриэля. Молодого и благородного рыцаря, которому они искренне служили, называли околдованным ведьмой и пляшущим под её дудку, более того, их обвинили в пособничестве проносу оружия, и весь орден оказался втянут в скандал. Гордость рыцарей тяжело переносила подобный позор.

Габриэль подбирал слова, решая, сколько можно раскрыть, но рыцарь, потеряв терпение, сорвал с груди знак ордена и бросил его на стол.

– Сейчас другие ордена вместе с епископом борются с возрождением ереси, а мы непонятно чем занимаемся.

С этими словами он вышел. На столе остался знак ордена Фарароса, щит с белыми крыльями. До Габриэля доходили слухи, что епископ Марик использует храмовых рыцарей, готовя новую резню инакомыслящих. Но он не привлекал своих людей вовсе не ради Эванджелин. Как и в прошлый раз, всё это делалось далеко не из благих побуждений, и он просто не желал втягивать подчинённых в грязное дело.

– Он предатель, убить его?

Юриэль, пристально смотревшая на дверь, потянулась к мечу, но Габриэль нажал на кончик рукояти, не давая ей обнажить клинок. Из-за того, что Юриэль, наоборот, слишком остро отреагировала, напряжённая атмосфера немного разрядилась.

– Капитан. Я не уйду, хлопнув дверью, как тот неблагодарный тип, но я тоже хочу знать причину. Я не хочу следовать за вами слепо.

Причина, по которой Габриэль помогает Эванджелин…

– Вы знаете, что леди Рохансон связана с магическим кругом. Мы просто по-своему расследуем дело о еретиках.

Габриэль сказал лишь, что права на круг принадлежат ему, и он просто хочет разобраться в существе, повелевающем демонами. А чтобы остановить тех, кто устраивает резню во имя бога, ему нужна была Эванджелин, стоящая на противоположной стороне.

– Точно только поэтому? Без всякой личной симпатии?

Это было всё, что Габриэль мог сказать. Более подробные детали, узнай их, явно пошли бы во вред.

Если искать причину глубже, то, наверное, из-за слабого чувства вины. Разве не из-за того, что Габриэль, уходя с приёма, попросил Эванджелин вести себя смирно, она без сопротивления дала себя арестовать? При воспоминании об Эванджелин, так нелепо заточённой в тюрьме, он сам нахмурился.

Холодная и тёмная тюрьма казалась слишком суровым местом для Эванджелин. Из-за её особенно хрупкой внешности и рассказов о болезненности, он, зная её истинную сущность, всё равно испытывал беспокойство.

Нужно было срочно найти настоящего убийцу кронпринца и снять с Эванджелин обвинения.

Важно было услышать показания о той ситуации. Габриэль вспомнил маркизу Тотен, которая всё время была рядом с Эванджелин. Встречаться на улице было неловко, так что ничего не оставалось, как отправиться в особняк маркизы Тотен. Благодаря тому, что Райдер выздоравливал, маркиза охотно разрешила визит.

– Кажется, здоровье молодого господина Тотен действительно сильно улучшилось.

– …Да. Благодаря леди Рохансон.

Райдер играл в саду с горничной, ухаживая за лошадьми. Выздоровев так недавно, неужели он уже настолько окреп, что может заниматься верховой ездой?

Маркиза Тотен, задернув шторы, чтобы не было видно окна, велела дворецкому удалиться. Дворецкий, поклонившись Габриэлю, вышел из комнаты. За те несколько лет, что Габриэль не навещал их, дворецкий, видимо, сменился, это было незнакомое лицо.

– Простите, что я, расхрабрившись, обещала быть рядом с леди Рохансон вместо вас, а ничем не помогла.

Маркиза Тотен, которой было неловко смотреть на Габриэля, извинилась.

– Вы сделали всё, что могли, маркиза. Леди Рохансон, кажется, была спокойна, зная, что Хэна благополучно вернулась в особняк.

– Хорошо, что хоть в этом помогла.

Маркиза Тотен, казалось, чувствовала вину за то, что ничем не помогла Эванджелин, поэтому Габриэль намеренно упомянул Хэну, приписав ей заслугу.

– Значит, по вашим словам, все, кто встречался с леди Рохансон во время приёма, вот эти…

Изначально целью участия Эванджелин в приёме было пробуждение тех, на кого повлияла картина Донау. Поэтому люди, названные маркизой Тотен, в основном совпадали с теми, кого знал Габриэль. Маркиза Тотен, молча кивнув в знак согласия с Габриэлем, вдруг, словно что-то вспомнив, открыла рот.

– Ах, да, я совсем забыла про слуг.

----------

Том 1 Глава 91

— Слуги?

— Да, те, кто разносил вино. Среди них была служанка в шарфе и мужчина со слишком ухоженными руками — на прислугу он совсем не походил. И этот мужчина показался леди Рохансон знакомым.

Когда погас свет, та, что испачкала платье Эванджелин кровью, говорила голосом юной девушки. Значит, слугу, который был знаком с Эванджелин и к тому же другого пола, можно исключить.

А горничная в шарфе… Габриэль тоже её помнил.

Когда он вышел лечить рану, полученную, приняв на себя вместо Эванджелин бокал с вином, горничная, подавшая ему сменную одежду и полотенце, тоже была в шарфе. И раз она немая, её, наверное, тоже стоило исключить из списка подозреваемых, но тут маркиза Тотен, словно внезапно вспомнив, заговорила о вине.

— Вино от той горничной было каким то странным на вкус.

— На вкус?

— Да. Никаких признаков отравления, здоровью ничего не угрожало, но вкус был какой то… как бы это сказать… словно разбавили водой.

Бесцветное, без запаха, не яд и будто разбавленное водой… Габриэлю сразу пришла на ум святая вода. Маркиза Тотен, видимо, пришла к тому же выводу, потому что ответила так же.

— Похоже… на святую воду.

Меж бровей маркизы Тотен залегла глубокая складка, выдававшая тяжёлые раздумья.

— Когда Райдер болел, он совсем не хотел пить святую воду, потому что она всё равно не помогала. Но я, хватаясь за соломинку, подмешивала её в его питьё. Только сейчас вспомнила: то вино, что пила я, тоже было каким то водянистым на вкус… очень похоже на питьё со святой водой.

Подмешивать святую воду в вино. Если так, то становилось ясно, для кого она предназначалась. Они подозревали Эванджелин и подлили её ей.

— Та горничная ведь немая?

— Откуда вы знаете, капитан Габриэль?

Маркиза Тотен удивилась тому, что Габриэль знает то, о чём она не говорила.

— Неужели… та горничная и есть преступница?

— Преступницей она вряд ли является, но определённо имеет к этому отношение.

Раз она находилась снаружи, когда Габриэль переодевался, она не могла непосредственно убить кронпринца.

— Тогда это, должно быть, человек епископа Марика.

На уверенные слова маркизы Тотен Габриэль промолчал.

— Вы, капитан Габриэль, близки с леди Рохансон, так что, конечно, знаете… но леди Рохансон ведь особенная? Мне показалось странным, что епископ Марик, которая больше десяти лет не появлялась на публике, вдруг вызвалась быть её шапероном. К тому же, кто, кроме епископа Марика, имеет власть так свободно распоряжаться святой водой? Мои предположения верны?

— Вероятно… есть и другие причины.

— Другие?

Габриэль впервые произнёс вслух то, о чём думал с момента встречи с епископом Марик в подземелье. Мысль, которую он не высказывал даже подчинённым, понимая, какой резонанс вызовет её оглашение.

— Похоже, епископ Марик хочет воссоздать прошлое.

— Прошлое? Неужели еретиков… резню инакомыслящих?

Маркиза Тотен в изумлении прикрыла рот рукой. У неё тоже были яркие воспоминания о тех временах. Многие, заложившие тогда основу своей власти, с ностальгией вспоминали те дни, но Киндер Тотен к ним не относилась. Конечно, больше всех тогда выиграл император Матер.

— Епископ Марик собирает святых рыцарей. Некоторые даже покинули мой орден, чтобы последовать за ней.

— Неужели резня инакомыслящих действительно начнётся снова? Сколько же тогда погибло, чтобы это повторилось… Его величество не допустит этого.

Воспоминания о той резне постепенно стирались. Хотя нынешняя обстановка отличалась от прежней, положение императора и храма по прежнему оставалось прочным, и причин поднимать новую бурю не было.

– Если это так, то, скорее всего, это самоуправство епископа Марика.

– Неужели поэтому убили его высочество кронпринца? Ведь он громче всех выступал против храма. Тогда нужно скорее доложить его величеству…!

Габриэль остановил чрезмерно взволнованную маркизу Тотен.

– Вы, маркиза, знаете лучше, но епископ Марик появилась на месте преступления позже. Даже если она преступница, она действовала не напрямую и, должно быть, подготовила пути к отступлению. К тому же пока это лишь предположения.

– Да, верно… Кстати, о резне еретиков…

Маркиза Тотен, о чём то задумавшись, посмотрела на зашторенное окно. Габриэль понял, что она думает о Райдере, который находился там, за окном.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

После разговора с маркизой Тотен Габриэль вернулся не в храм, а во дворец. Он пытался добиться свидания с Эванджелин, однако после первой попытки ему раз за разом отказывали.

Разыскивая горничную в шарфе, он получил донесение, что она находится рядом с Тенебрей. Он начал наблюдать за Тенебрей, но вместо результата поползли слухи, будто Габриэль подозревает Иеремию. Слухи распространялись с подозрительной стремительностью, словно кто-то нарочно подбросил искру. Они дошли до самой Иеремии, и потрясённая девушка слегла.

Одни, поверив сплетням, осуждали Иеремию, другие же говорили, что Габриэль, околдованный леди Рохансон, утратил способность здраво мыслить. Как бы то ни было, нельзя было отрицать огромную силу воздействия слухов.

И тут император нарушил молчание. Собрав преданных вассалов, он начал совещание.

– В последнее время в столице ходят дурные слухи.

– Разве не из-за капитана Габриэля?

Поскольку на совете присутствовала епископ Марик, никто не осмеливался связывать имя Габриэля с храмом и осуждать его. Император, у которого при одном упоминании Габриэля начинала болеть голова, массируя переносицу, продолжил:

– Дело не в том, чтобы корить капитана Габриэля.

– Как же не корить, если он осмелился подозревать императорскую внучку?

– Появился свидетель.

– Свидетель?

– Один из слуг видел, как Иеремия прятала кинжал, подаренный Эванджелин Рохансон.

– Ваше величество! Можно ли доверять показаниям простого слуги?

– Тише.

Возражения были бурными, но стоило императору цыкнуть и махнуть рукой, как все замолчали. Император, похоже, искренне верил этим показаниям, а если даже и нет, раз он так сказал, оставалось только принять.

Присутствующие на совете переглянулись.

Неужели Иеремия и вправду преступница? Эта безобидная принцесса, казалось, и мухи не раздавит, к тому же именно она пользовалась исключительной любовью покойного кронпринца.

– И есть ещё одно свидетельство.

На слова императора кто то тихо прошептал: «Ну конечно».

– Свидетельство о том, что Иеремия и Тенебрей обменялись ожерельями перед приёмом. Это показания их няни, так что им можно верить.

– Обменялись ожерельями?

– Да.

Император, выглядевший крайне утомлённым, продолжал массировать переносицу. Вместо выбившегося из сил правителя объяснение взяла на себя епископ Марик.

– Принцесса Тенебрей, переодевшись Иеремией, всё и подстроила. Чтобы даже если преступление раскроется, невинная Иеремия понесла наказание.

– Что за…

– Присутствующие здесь знают, что я вернулась на приём с опозданием. Я почувствовала крайне зловещую энергию и, следуя воле бога Рахель, возвратилась. И тогда же ощутила такую же зловещую энергию от принцессы Тенебрей.

Почему она не сказала об этом сразу, в тот момент, никто не осмелился спросить. Раз вмешался император, а храм его поддержал, возражать было не с руки.

– Все в империи слышали о зловещих близнецах. Глупец, я не поверил преданиям и пощадил двух несчастных детей, но расплатой стала смерть моего сына.

И император провозгласил:

– Тенебрей прибегла к колдовству и убила родного отца, и даже смерть не искупит её вину. Я даровал ей жизнь, мне и право лишить её этой жизни. С этого момента Тенебрей более не императорская внучка, а преступница, убившая кронпринца. Приведите ко мне преступницу.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Тенебрей, посмотри наружу.

По зову Азазеля Тенебрей выглянула в окно. Внизу выстроились тьмы рыцарей, марширующих к замку, где жили близнецы.

– Император, видно, быстрее, чем я думала, принял решение.

Охваченная восторгом, Тенебрей вскочила с места. Этот миг она представляла десятки, сотни раз, прокручивая его в воображении снова и снова.

Прежде чем рыцари успели добраться до замка, Тенебрей поспешила в комнату Иеремии. В отличие от обычного, у её дверей не было стражи, поэтому войти оказалось легко.

– Иеремия! Вставай! Беда!

Тенебрей с шумом разбудила сестру. Сильно осунувшаяся Иеремия, уступая настойчивости, протёрла глаза и поднялась. Тенебрей, схватив всё ещё сонную девушку, силой заставила её выглянуть наружу. Иеремия увидела внизу бесчисленное множество рыцарей.

– Они пришли за тобой.

– Т-Тенебрей, что… что ты говоришь?

Не заметив в полусне, что в голосе Тенебрей звучит смех, Иеремия побледнела и уставилась на сестру. Тенебрей словно ничего и не было стёрла усмешку и возбуждённо продолжила:

– Леди Рохансон и капитан Габриэль сговорились и подставили тебя.

– Капитан Габриэль?

В голове Иеремии вспыхнули слухи, мучившие её до самого сна. Капитан Габриэль, чтобы спасти Эванджелин Рохансон, пытается сделать её преступницей. Как святой рыцарь мог попасть под влияние распутной ведьмы и давать ложные показания?

– Но даже так дедушка не может меня подозревать.

Иеремия попыталась отрицать. Хоть и не так, как Ораторио, но ласковую внучку тоже довольно любил. Вместо того чтобы верить злодейке леди Рохансон и капитану Габриэлю, обвиняющим её в убийстве отца, он точно должен был встать на её сторону.

Но Тенебрей тут же возразила:

– Глупая! А кто же, по твоему, послал всех этих рыцарей?

Иеремия, никогда не слышавшая от сестры грубых слов, от удивления раскрыла рот. Благодаря этому она ещё острее ощутила отчаянное состояние Тенебрей. Как она и сказала, военная власть во дворце принадлежала только императору и кронпринцу. Отец мёртв… значит дедушка и правда послал рыцарей, чтобы схватить Иеремию?

В этот момент один рыцарь, отделившись от строя, зарубил горничную, загородившую вход в замок. Иеремия потрясённо наблюдала, как легко умирает человек, и Тенебрей добила её словами:

– Говорят, ты убила отца, Иеремия, и поэтому тебя должны казнить.

----------

Том 1 Глава 92

Я убила отца? Казнь? Значит… меня убьют одним ударом меча, как ту горничную?

– Не может быть… Тенебрей, это не я! Я не убивала отца! Как ты могла такое подумать!

– Да, я тебе верю. Это всё проделки леди Рохансон. Должно быть, она, как и капитана Габриэля, обманула и императора. Сейчас его величество, околдованный ведьмой, не в состоянии здраво мыслить.

Иеремия тоже видела круг призыва, начертанный на полу зала для приёмов, поэтому хорошо понимала, что в смерти отца замешано злое колдовство. От этого ей стало ещё страшнее. Если леди Рохансон убила отца и даже манипулирует дедушкой, то что может противопоставить ей Иеремия, которая только и умеет, что расти обласканной любовью?

Пока Иеремия, дрожа от страха, тряслась, в комнату поспешно вбежала горничная.

– Госпожа Иеремия! Рыцари вошли в замок!

– Что же делать, Тенебрей? Я… что мне делать? Неужели я так и умру, ни в чём не повинная?

Чувствуя себя несправедливо обвинённой, Иеремия залилась слезами. Тенебрей крепко сжала плечи своей слабой сестры. Иеремии было больно от этой хватки, но она не могла оттолкнуть Тенебрей, которая была для неё спасательным кругом. Глядя прямо ей в глаза, Тенебрей подсказала выход:

– Беги, Иеремия.

Бежать?

– Но ведь это значит ослушаться приказа дедушки.

– Сейчас его величество не в себе, верно? Сначала беги, а когда он придёт в себя, тогда и вернёшься. Это приказ, отданный под влиянием демона, так что, даже ослушавшись, тебя не накажут.

– Правда?

– Ну конечно. Ведь император любит Иеремию.

Тенебрей мягко улыбнулась, и Иеремия, глядя на неё словно в зеркало, неуклюже улыбнулась в ответ. Кажется, она давно не видела, чтобы Тенебрей так улыбалась. Раньше так естественно и широко улыбалась только она сама.

За короткой тишиной послышались топот множества ног и гул голосов. Поняв, что рыцари уже совсем близко, Иеремия побледнела.

– К-кажется, они пришли.

Тенебрей подняла дрожащую сестру.

– Иди, Иеремия. Я останусь и, притворившись тобой, выиграю время.

– Тенебрей!

– Тсс.

Испугавшись собственного крика, Иеремия зажала рот рукой, затем убрала её и с тревогой посмотрела на сестру.

– Но если тебя схватят, что тогда?

– Они быстро поймут, что я это не ты, так что не волнуйся. Не переживай обо мне, я дам тебе своего личного рыцаря, бегите вместе.

С тех пор как поползли слухи о том, что Иеремия убила кронпринца, слабая принцесса, страшась, что даже приближённые, наслушавшись сплетен, начнут смотреть на неё как на преступницу, отослала всю прислугу. Тенебрей прекрасно знала об этом и потому без колебаний решила дать ей своего рыцаря.

Вскоре появился мужчина в доспехах, назначенный сопровождать Иеремию.

– Это капитан Азазель Астарот.

Когда Азазель почтительно склонил голову, Иеремия, вздрогнув от непривычной торжественности момента, поспешно ответила ему тем же поклоном.

– Я позабочусь о вас. Поторопитесь.

– Д-да.

Перед тем как уйти, Иеремия, тронутая до глубины души, крепко обняла Тенебрей. Раньше она искренне верила, что сестра её недолюбливает, и потому особенно удивилась тому, как сильно изменились их отношения в последнее время. Она не ожидала, что Тенебрей, которую всегда считала тихой и замкнутой, окажется такой надёжной в решающий момент.

– Спасибо, Тенебрей.

Завершив прощальные объятия, Иеремия вместе с Азазелем, стараясь не попадаться на глаза рыцарям, начала выбираться из замка.

– Ха-ха, это я должна благодарить.

Тенебрей, наблюдая за удаляющейся фигурой сестры, усмехнулась. Её забавляло, что Иеремия до самого конца продолжала изображать трогательную доброту и искренность. Бедная принцесса даже не догадывалась, что у Тенебрей нет не то что личного рыцаря, а вообще ни одного по-настоящему преданного человека. Если бы Иеремия хоть немного интересовалась жизнью сестры, она бы сразу уловила странность в словах о «личном рыцаре Тенебрей» и, возможно, сумела бы спасти себя.

После того как настоящая Иеремия покинула замок, рыцари наконец прибыли к её покоям.

– Госпожа Иеремия!

– Что за шум?

Тенебрей встретила их с лицом до тошноты невинным и растерянным, будто понятия не имела, о чём идёт речь. Рыцари замялись, не решаясь сразу сообщить хрупкой принцессе страшную новость о том, что её сестра якобы убила собственного отца. Наконец тот, кто командовал отрядом, взял на себя ответственность и заговорил:

– А её высочество Тенебрей не приходила сюда и не причиняла вам вреда?

– Нет, Тенебрей здесь не было.

Рыцари без тени сомнения поверили её словам. Осознав возможную опасность, они поспешили выставить охрану, чтобы защитить «Иеремию». Один молодой рыцарь, явно симпатизировавший принцессе, даже принялся осыпать её приторными заверениями в преданности, клянясь во что бы то ни стало уберечь её от беды.

Ха-ха. Ей стоило огромных усилий не расхохотаться. Разве не говорили, что, несмотря на внешнее сходство, их легко отличить по мрачности Тенебрей, даже без ожерелья? И всё же никто ничего не заметил. Все твердили, что обожают Иеремию, что находят её милой и чистой, но ни один из них не понял, что перед ними стоит уже не тот человек.

Вот уж поистине поверхностная привязанность.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Среди опустившейся тьмы лишь кое-где в воздухе дрожали редкие огоньки, вероятно от оставленных факелов.

Стража, охранявшая тюрьму, почти исчезла. Большинство отправили на поиски сбежавшей Тенебрей, поэтому внутри осталось всего несколько человек. Антенор, пересчитав оставшихся, после короткой паузы заговорил:

– Я спущусь вниз и проверю подземелье. Снаружи шум, заключённые, наверное, нервничают.

Разумеется, это было лишь оправдание, чтобы добраться до Эванджелин. Один из рыцарей, услышав его слова, насмешливо фыркнул:

– Сейчас даже не твоя очередь дежурить. Похоже, у низкорождённых свои привычки. Даже в такой ситуации думаешь только о том, как подлизаться к заключённым и стрясти взятку?

Он попал в точку. Даже теперь мысли Антенора были заняты прежде всего Эванджелин Рохансон. Но кто смог бы остаться равнодушным, увидев собственными глазами то подавляющее чудо, да ещё когда перед тобой раз за разом показывают приманку, обещая желаемое?

– Я пойду с тобой.

– Полус!

Пока они спорили, не желая отпускать Антенора одного, вперёд шагнул Полус.

– Я присмотрю за Анте, чего вы переживаете?

Хлопнув его по плечу, Полус потащил Антенора за собой. Наблюдавший за этим рыцарь недобро скривил губы, прекрасно понимая, что под словами «присмотрю» скрывается желание расправиться с ним без свидетелей. В подземелье никто не увидит, а значит Антенор получит сполна, ведь сам напросился.

– Ладно, раз ты с ним, я спокоен. У Антенора нога болит, так что присмотри за ним получше.

Никто не напомнил, что именно Полус и сделал эту ногу хромой.

Ведя Антенора, Полус спустился в подземелье. Рыцари, дежурившие там, удивились, увидев их, ведь их смена уже закончилась.

– Полус, ты зачем вернулся?

Ответил Антенор:

– Тенебрей Реверди, убийца его высочества кронпринца, сбежала. Его величество приказал схватить её, так что все отправились на поиски.

– Что?

– Так что и вы поднимайтесь и присоединяйтесь. Тот, кто поймает её высочество Тенебрей, получит огромную награду, такой шанс редко выпадает.

– Значит, вы пока постоите за нас на страже?

Они немного поколебались, но быстро согласились.

– Ладно. Раз Полус здесь, всё будет в порядке.

Когда рыцари ушли и их шаги окончательно стихли, тело Полуса внезапно рухнуло на пол. Антенор перевернул его ногой. Тело, ещё недавно живо двигавшееся и говорившее, теперь безвольно поддавалось даже слабому пинку хромого человека.

– Что? Удивлён?

От шёпота, прозвучавшего прямо над ухом, по спине Антенора пробежали мурашки. Он вздрогнул и резко обернулся. Джелли, словно увидев забавную сцену, тихо хихикал.

– Неудивительно. Только я умею так искусно двигать трупами.

Он пошевелил пальцем, и Полус вновь поднялся. Теперь его тело, зависшее в воздухе, напоминало нелепый кукольный театр.

– Флаурос ему шею сломал, поэтому двигать немного неудобно. Вот если бы он, как я, просто отрубал головы, было бы куда проще, правда?

– Ты кто…?

Антенор настороженно смотрел на незнакомца. Может, пока все суетились, кто-то из заключённых сбежал? Но такого человека он среди узников не помнил.

– Я? Я Джелли.

Андрас, довольный произведённым впечатлением, представился.

– Вы, случайно, не тот, кто служит леди Рохансон?

– Вроде того.

Услышав это, мужчина широко улыбнулся, сверкнув зубами. В самом деле, кто ещё, кроме Эванджелин Рохансон, мог бы повелевать таким чудовищем. Джелли вновь бросил тело Полуса на пол и повёл Антенора к камере.

– Что за весёлые события тут произошли? Я пришёл передать хозяину весть.

– Д-да.

– Какой послушный, молодец.

Не обращая внимания на пустую похвалу, Антенор снял ключ со стены и открыл дверь камеры. На лязг металла Эванджелин Рохансон оторвалась от чтения и перевела взгляд на него. Зрелище напоминало оживший портрет и внушало тревогу. Было жутко и страшно, но за спиной стоял Джелли, давящий своей силой, так что сбежать было невозможно.

Увидев Антенора, Эванджелин закрыла книгу и поднялась. Длинный подол платья тянулся по полу, пока она приближалась. Слышался лишь шелест ткани, однако шагов почему то не было слышно.

Подойдя вплотную, Эванджелин наклонила голову, встречаясь с ним взглядом, и тонкие пряди волос скользнули вниз. Только когда она опустила взгляд, Антенор понял, что стоит на коленях. Когда именно подкосились ноги, он так и не заметил.

----------

Том 1 Глава 93

По спине пробежал холодок. Давление, ощущаемое без решётки, оказалось настолько ужасающим, что становилось трудно дышать. Как же глупо было, полагаясь на жалкие прутья, хотя бы на мгновение считать Эванджелин Рохансон ничтожеством. Человек ли это вообще? Живое ли изначально существо? Не напоминает ли оно оживший труп, подобный Полусу?

Эванджелин улыбнулась своей обычной, словно нарисованной, светлой улыбкой.

– Вы вернулись рано, сэр Анте. Похоже, у вас появилось что мне сказать?

– …Да.

Антенор, больше не в силах смотреть на неё, опустил взгляд и начал объяснять, что происходит снаружи.

– Его величество император объявил, что настоящая преступница Тенебрей Реверди, и приказал поймать сбежавшую преступницу.

– Тенебрей? А не Иеремия?

Эванджелин переспросила с явным недоумением. Её удивление было понятно. В последнее время ходили слухи, что кронпринца убила именно Иеремия, да и Габриэль, похоже, подозревал её. Однако император оставил официальное распоряжение, разрешающее при необходимости даже убить Тенебрей во время задержания.

Это не только подтверждало наличие неопровержимых доказательств её вины, но и означало, что её больше не считают членом императорской семьи.

– Если мобилизовали рыцарей, то и святые рыцари тоже отправились на поиски?

– Да. Вероятно.

– Значит, и капитан Габриэль сейчас преследует Тенебрей.

Антенор кивнул. Габриэль, тесно связанный с Эванджелин, всё это время находился под стражей во дворце. Вероятно, он решил, что поимка Тенебрей поможет доказать невиновность Эванджелин, и потому непременно присоединился к погоне.

Эванджелин слегка нахмурилась, после чего спокойно объявила:

– Я тоже должна найти Тенебрей.

– Вы присоединитесь к её ликвидации?

– Наоборот.

Ответ оказался противоположным ожидаемому. Не убить, а спасти? Антенор невольно растерялся.

Как бы то ни было, сейчас выходить наружу было крайне опасно.

– Там очень много рыцарей.

– Я не говорю, что пойду сама. У меня есть те, кто отлично умеет искать людей.

Людей? Не относится ли к ним тот мужчина по имени Джелли?

– Пудинг, ты сможешь её найти?

Пудинг? Кто это ещё? Кем бы он ни был, наверняка это необычное существо, но почему его назвали таким неуместным десертным именем, понять невозможно. Какой же дурной вкус.

В тот же миг, когда прозвучали слова Эванджелин, воздух «открыл глаза». Странные линии, проступившие из пустоты, развернулись, словно до этого нечто было сложено. Из-за спин гигантских глазных яблок медленно поворачивались зрачки.

Антенор, вскрикнув от испуга, попытался закричать, но Джелли зажал ему рот.

Задыхаясь и хрипя, он колотил руками, пока Джелли, словно вспомнив, что перекрыл человеку дыхание, не отпустил его.

– Тсс, он сосредоточен.

Создавалось ощущение, будто на стенах огромного часового магазина вместо часов развесили глаза. Каждый моргал в своём ритме, рождая странный шум. Слышался влажный, чавкающий звук, от которого по коже бежали мурашки и хотелось разодрать себе уши.

В тот же миг глазные яблоки покрылись трещинами и начали разлетаться на куски, словно расколотые леденцы.

Когда Антенор, зажмурившись и заткнув уши, снова открыл глаза, вместо роя глаз стоял красивый мальчик, зажимая кровоточащий глаз.

– Ух.

– Пудинг.

Видя, как непривычно встревожена Эванджелин, мальчик по имени Пудинг объяснил:

– …Кажется, мне помешали.

— Не перенапрягайся.

Когда Эванджелин вытерла ему глаза, кровь размазалась по нежной коже. От этого зрелища, словно что-то непорочное оказалось осквернено, Антенор отвернулся.

– Нет. Я больше не хочу чувствовать себя беспомощным и неспособным ничем помочь госпоже Эванджелин.

Как только мальчик снова сосредоточился, внутренние стены тюрьмы резко изменились. Пол заколыхался, словно живая плоть, факелы затрепетали в такт, а отбрасываемые ими тени, принимая причудливые формы, начали свой танец. Антенору захотелось, чтобы Джелли снова зажал ему рот.

«Нашёл».

Рты, прильнувшие к земле, хором заговорили разными голосами. Словно десятки уст произнесли это одновременно, и звук, отражаясь эхом, разнёсся повсюду. Хотя на самом деле никаких ртов нигде не было.

Мир вновь вернулся в прежнее состояние, и пол подземелья снова стал твёрдым. Изменилось лишь то, что мальчик по имени Пудинг исчез.

Джелли удивлённо захлопал глазами.

– Хозяин, он ушёл один.

– Последуем за ним.

Раздался щелчок пальцев. После этого исчезла даже Эванджелин. Антенор остался в пустом подземелье наедине с трупом Полуса.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Тишину тёмного предрассветного часа разрывали всполохи факелов и тяжёлый топот множества ног.

– Ищем выродка, убившего его высочество кронпринца!

– По воле его величества императора ■■■ более не член императорской семьи, при обнаружении разрешено убить!

Иеремия при помощи Азазеля, личного рыцаря Тенебрей, выбиралась за пределы замка. Обезумевшие оглушительные крики пугали её, и она то и дело оглядывалась назад.

«Да они все не в себе».

В её глазах эти люди казались одержимыми демонами.

– Найти и убить ■■■ Реверди!

Имя Тенебрей, которое выкрикивали рыцари, будто не достигало её слуха. Все остальные слова звучали отчётливо, но именно эта часть словно по чьей-то воле стиралась, превращаясь в беззвучный шум. Естественно, ей казалось, что ищут именно её.

Постоянно тревожно оглядываясь на бегу, она оступилась, резко качнулась и рухнула на землю. Азазель, прокладывавший путь далеко впереди, сразу поспешил вернуться.

– Вы в порядке?

– Кажется… я подвернула ногу.

От резкой боли в лодыжке у Иеремии выступили слёзы. Мало того что всё происходящее было несправедливым, теперь она ещё и повредила ногу и не могла нормально бежать. Неужели её схватят и казнят ни за что?

– Я помогу вам.

– Нет, ничего.

Она посмотрела на Азазеля, вызвавшегося поддержать её. Если её всё же поймают, нужно хотя бы спасти капитана. Пусть это и недоразумение, сейчас Иеремию считают преступницей, а наказание за помощь в её побеге будет тяжёлым. Если их раскроют, его ждёт суровая расплата.

– Капитан Азазель, спасибо за помощь. Дальше я справлюсь сама, так что вам лучше вернуться, пока вас не заметили.

– Госпожа Тенебрей доверила мне защиту госпожи Иеремии.

Однако Азазель настаивал на том, чтобы продолжать помогать ей. Тронутая добротой сестры близнеца и капитана Азазеля, Иеремия прослезилась.

Из-за боли в лодыжке она не могла далеко уйти, поэтому им пришлось укрыться в ближайшем лесу. Лес за дворцом был излюбленным местом охоты императора, с обширной территорией и густыми деревьями, идеально подходящими для укрытия.

– Здесь можно передохнуть.

– Спасибо.

Убедившись, что поблизости нет рыцарей, Азазель помог Иеремии опуститься и осторожно прислониться к стволу дерева. Она едва успела перевести дух, как неподалёку послышался сухой хруст веток. Не обнаружив её следов снаружи, преследователи расширили зону поисков.

– Возможно, она сбежала в лес. Обыскать всё досконально!

Похоже, они собирались прочесать и чащу, потому что за кустами замелькали огни факелов. Иеремия зажала рот ладонью и затаила дыхание.

– Капитан Азазель, нам нужно уходить отсюда.

Густые деревья ещё скрывали их, однако оставаться на месте становилось опасно. Когда она торопливо обратилась к нему, в глазах Азазеля мелькнуло что-то странное.

— Сэр… Азазель?

— В этом нет необходимости.

– Что?

Резкая перемена в его тоне ошеломила её. Она не могла понять, почему преданный рыцарь, который совсем недавно был готов нести её на руках, лишь бы спасти, теперь смотрит на неё так, будто перед ним желанная добыча. Азазель, словно собираясь разделать ингредиент перед трапезой, медленно вытащил нож.

– А-ах…!

Иеремия не успела осознать происходящее. Дрожа, она опустила взгляд и увидела, как острый клинок вошёл в её живот, а рукоять осталась снаружи. Нож держал Азазель.

– Ах, не туда попал?

Буднично произнеся это, он вытащил клинок, и талию обдало тёплой волной. Не колеблясь ни мгновения, он сменил угол и снова вонзил нож. Его движения были настолько спокойными и естественными, что Иеремия не успела ни закричать, ни защититься, прежде чем лезвие вновь пронзило её живот.

– Говорили, что татуировка осталась где то здесь. По описанию не поймёшь.

Татуировка. Услышав это слово, она вспомнила изображение дракона, кусающего собственный хвост, вырезанное на её коже.

– Что ты делаешь…

Боль, превосходящая всякое воображение, затуманила её сознание. Схватившись за живот, она почувствовала, как ладони мгновенно намокли. Всё, на что она была способна, это, опираясь спиной о дерево, судорожно пытаться дышать, и с каждым вдохом её разрывало новой волной нестерпимой боли.

Когда Азазель снова шагнул к ней, Иеремия, заставляя почти безжизненное тело повиноваться, попятилась назад. Желание выжить оказалось сильнее отчаяния, и, зажимая раненый живот, она бросилась бежать. Каждый шаг отзывался острой болью в лодыжке, а тело пронзало так, словно его насадили на вертел.

Ослеплённая ужасом перед предательством, развернувшимся прямо перед ней, она на мгновение забыла, что опасность исходит не только от Азазеля. Убегая от него, она выскочила прямо на группу людей в знакомой форме.

Жар пылающих факелов коснулся её лица. Поисковый отряд, всматриваясь в черты Иеремии при дрожащем свете огня, растянул губы в жуткой ухмылке и разразился ликующими криками.

– Мы нашли Тенебрей Реверди!

Иеремия не поверила собственным ушам. Что он сказал, нашли Тенебрей?

– Мы нашли принцессу Тенебрей, сбежавшую в лес!

----------

Том 1 Глава 94

Однако те же слова прозвучали снова. Возможно из-за потери крови сознание мутилось, и она уже не могла понять происходящее. Но, вспомнив Азазеля, вонзившего нож ей в живот, Иеремия ощутила дурное предчувствие. Почему телохранитель Тенебрей напал на неё, неужели он сделал это по её приказу? Нет, этого не может быть.

– Я… я не Тенебрей.

Иеремия, сама не понимая, что именно не так, попыталась исправить обращение. Собеседник же, будто находя это забавным, насмешливо улыбнулся и упрекнул её.

– Вот как? Тогда, может, вы скажете, что вы госпожа Иеремия?

– Да! Я Иеремия…!

– Как смеет проклятая принцесса, которая давно должна была умереть, выдавать себя за госпожу Иеремию?

Иеремия впервые видела, чтобы всегда учтивые рыцари кричали на неё так грубо.

– И если уж врать, то стоило получше спрятать ожерелье, не так ли?

Рыцарь указал на её шею. Дрожа, она опустила взгляд на украшение. Вместо привычного зелёного камня на её груди висел мутный грязный чёрный драгоценный камень, лишённый всякого блеска.

«П-почему оно на мне…»

Перед тем как уснуть, на ней было изумрудное ожерелье, значит пока она спала, украшения подменили.

«Кто…»

Тот, кому принадлежал чёрный камень…

В этот момент в памяти всплыл образ Тенебрей, то как она, почти ничего не объясняя, заставляла её бежать, её необычно возбуждённое и ласковое поведение, внезапная просьба поменяться ожерельями перед днём рождения отца, кровь отца, висевшего на люстре, падающая на лицо Тенебрей. Постойте, а действительно ли тогда она была в ступоре, или она улыбалась?

Сердце ушло в пятки.

– Тенебрей?

Всё это оказалось ловушкой, приготовленной, чтобы погубить Иеремию. Чёрный камень на её шее словно насмехался над ней, а бесчисленные вопросы лишь ещё сильнее путали мысли.

Пока Иеремию удерживали, Азазель, неторопливо следовавший за ними, наконец вышел из-за кустов. Рыцари настороженно уставились на незнакомца с окровавленным мечом в руках, однако Азазель слегка поклонился им.

– Вы…

– Я святой рыцарь Азазель Астарот.

– Ах. Вы, должно быть, тот рыцарь, что служит вместе с епископом Марик.

Тот, кто предал доверие Иеремии и вонзил в неё нож, оказался вовсе не телохранителем Тенебрей. В отличие от отчаявшейся Иеремии, поисковый отряд, узнав его имя, сразу утратил настороженность.

– Да, капитан Азазель. Это вы поймали преступницу?

– Да. Я преследовал сбежавшую Тенебрей Реверди.

– Ложь! Ты же телохранитель Тенебрей! Отпустите, я Иеремия!

Это была ложь от начала и до конца. Иеремия отчаянно кричала, пытаясь всё отрицать, но её никто не слушал. Впрочем, неудивительно, ведь её озлобленный крик и искажённое страхом лицо были полной противоположностью той беззаботной и мягкой Иеремии, которую все знали.

– Может, у неё помутнение рассудка? Должно быть, она вообразила себя госпожой Иеремией. Впрочем, убив собственного отца, трудно сохранить здравый ум.

Рыцарь посмотрел на неё с крайним отвращением, и этот взгляд предназначался не ей, а имени, которым её называли.

– Ого, да у неё серьёзные раны.

– Пришлось, потому что она сопротивлялась.

Раны в животе жгли и унижали одновременно. Иеремию никогда в жизни так не унижали, ведь прежде её всегда берегли. Она жила так, что стоило ей порезать палец бумагой во время чтения, как вокруг поднималась тревога. Неужели мир всегда был таким жестоким и пугающим?

– Капитан Азазель, за эту заслугу его величество наградит вас с почестями, мы вам искренне завидуем.

Получив его согласие, рыцари связали Иеремию, затем связали и ноги и безжалостно бросили её на землю. Слёзы застилали взгляд, и лишь маленький жучок, медленно ползущий по траве, оставался чётким в её помутневшем мире.

Рыцари переговаривались с Азазелем, когда вдруг послышался шорох, а затем тихое «мяу».

– Кошка?

– Ах. В лесу, бывает, бродят кошки.

Азазель огляделся, скривился так, словно уловил отвратительный запах, и прикрыл нос рукой.

– Возможно, это не кошка, а подозрительное присутствие. Нужно проверить.

С этими словами он, внезапно став жёстким и настороженным, стремительно скрылся в кустах, оставив Иеремию и рыцарей одних.

– Но ведь точно было «мяу». Причём тут подозрительное присутствие…

– Наверное, велел нам самим разбираться. Вот почему с этими важными типами из храма невозможно договориться.

Недовольно пробормотав, рыцари собрались перенести Иеремию. Один из них, уже готовый взвалить её на спину, вдруг, словно что-то вспомнив, хлопнул товарища по плечу.

– Эй… а что если, пока тот рыцарь ушёл, нам присвоить его заслугу себе?

– Что? Он же скажет, что это он её поймал.

– Подумай сам. Его сейчас здесь нет. Если мы приведём принцессу, заслуга будет наша. А он потом сколько угодно может утверждать обратное, кто ему поверит, одни слова.

– А ведь верно.

Взгляды рыцарей медленно устремились на Иеремию. Если они собирались присвоить заслугу, везти её живой вовсе не было необходимости.

– А если она вдруг начнёт болтать перед его величеством, будто это мы за её спиной устроили заговор…

– Простите, госпожа Тенебрей.

– Нет! Я ничего не скажу! Пожалуйста, не убивайте!

Один из рыцарей вытащил меч из ножен, и острое лезвие издало жуткий лязг. Если бы её взяли живой, она могла бы хотя бы попытаться оправдаться перед дедушкой, но эти люди собирались убить её прямо здесь.

Преданная сестрой, которой доверяла, обвинённая в убийстве любимого отца, приговорённая к смерти дедушкой, так она и умирает. Горечь осознания собственной наивности, не сумевшей распознать предательство Тенебрей, сдавливала грудь. Ей было обидно, досадно и мучительно.

На её месте должна была оказаться не Иеремия, а Тенебрей. Умереть должна была Тенебрей.

Самой страшной была именно Тенебрей, убившая отца, обманувшая Иеремию и укравшая даже её имя. Сейчас она, должно быть, находится в комнате Иеремии.

Впервые в жизни она испытывала к кому то столь чудовищную ненависть.

Лезвие приблизилось к самой шее. Из-за ран, нанесённых Азазелем, она потеряла слишком много крови, и взгляд затягивала пелена. По правде говоря, её можно было уже не добивать, она и так бы умерла.

Когда холодный клинок коснулся кожи, она крепко зажмурилась. Но вместо вспышки боли на неё сверху обрушилось что-то тяжёлое.

– Кхм, кхы… Ах ах.

Иеремия выдохнула задержанный воздух и судорожно вдохнула. Не понимая, что произошло, она снова открыла глаза и увидела рядом с собой рыцаря, без сознания рухнувшего на землю. Однако не только он, остальные рыцари тоже лежали вокруг, неизвестно когда потеряв сознание.

На ногах оставался лишь один человек. Чёрные волосы, голубые глаза…

– Отец?

Знакомые черты принадлежали кронпринцу. Значит он пришёл спасти её? Балансируя на грани жизни и смерти, Иеремия уже не могла отличить сон от яви, и эта мысль не показалась ей странной.

– …Спасите меня. Я не хочу умирать.

Если это отец, он непременно спасёт её. Иеремия из последних сил попыталась крикнуть, и ей показалось, будто её голос сотряс лес, хотя на самом деле наружу вырвался лишь слабый лепет.

Однако ответил ей не кронпринц.

– Госпожа Тенебрей?

Иеремия широко раскрыла глаза. Это был не отец. Только услышав голос Габриэля, она поняла, что умоляла о помощи давно умершего отца.

– Я не Тенебрей… Я Иеремия…

Пока она всхлипывала, Габриэль что-то искал у себя за пазухой. Наконец он достал предмет и показал его испуганной Иеремии, словно пытаясь её успокоить.

– Святая вода?

– Да. Чтобы вылечить вас, принцесса.

– Зачем тебе меня лечить?

С распухшей лодыжкой, израненная ветками, истекающая кровью из живота и вся в слезах, Иеремия не понимала, зачем её вообще лечить.

– Потому что вы сильно ранены.

Габриэль открыл флягу и полил святой водой раны Иеремии, однако вопреки ожиданиям ничего не произошло. Неужели в спешке он принёс поддельную святую воду? Можно было бы проверить её подлинность, поранив самого себя, но, к несчастью, Габриэль не был восприимчив к святой воде.

– …У вас, случайно, не такая особенность, на которую не действует святая вода?

– Ч-что? Не может быть…

Даже задыхаясь, Иеремия ответила растерянно. Члены императорской семьи при любой ране, даже если порежутся бумагой, лечатся святой водой, и Иеремия тоже пользовалась этой привилегией, поэтому слова о том, что она не действует, звучали абсурдно.

– Тогда почему…

– А откуда у тебя эта рана?

В разговор неожиданно вмешался незваный гость.

– Меня ударил рыцарь по имени Азазель.

Иеремия, даже не заметив, что собеседник сменился, вспомнила причинённую ей боль и снова погрузилась в гнев.

– Господин Джелли?

Джелли, увидев, что Габриэль его узнал, небрежно махнул рукой.

– Если тебя ранил Азазель Астарот, то неудивительно, что раны не заживают.

Габриэль тоже прекрасно знал это имя. Это был известный рыцарь, служащий при епископе Марик.

– Что значит неудивительно?

Бог солнца любила человечество, и её благословение предназначалось всем людям. Однако тем, кто оскорбляет Бога и отворачивается от неё, отступникам, благословение не передаётся, ведь их грех настолько глубок, что лишь после многократного очищения души они могут вернуться в объятие Рахель.

– Раны, нанесённые нами, нельзя исцелить святой водой.

Существовало и другое исключение. Бог солнца питала отвращение к тем, кто родился от отвернувшейся от неё сестры Реи — к нелюдям. Поэтому при соприкосновении со святой водой их плоть плавилась, а раны, нанесённые ими, не заживали.

– Тогда что же делать…

Габриэль с горечью посмотрел на Иеремию.

----------

Том 1 Глава 95

Мольбы о помощи разрывали сердце. Осознание того, что ты ничего не можешь сделать для умирающего человека, возвращало в беспомощное детство.

Когда то, ещё совсем ребёнком, Габриэль, не понимая, что на него не действует святая вода, едва не попал под экипаж.

«Ты не должен раниться, потому что твои раны плохо заживают».

Мальчик на два года старше, который всегда о нём заботился, оттолкнул его и сам оказался под колёсами. Габриэль нёс его на спине и умолял взрослых о помощи, но никто не протянул руку. Лишь епископ Джованни, служивший тогда на задворках, спустя время провёл похороны мальчика.

Образ Иеремии, тихо молящей охрипшим голосом о спасении, напоминал ему самого себя из прошлого, и, возможно поэтому, несмотря на собственное бессилие, ему хотелось хотя бы взять её за руку.

И, возможно, Иеремия ещё могла выжить.

– Вы хотите выжить?

– Да…!

С трудом кивнув непослушной головой, Иеремия отчаянно выкрикнула охрипшим голосом. Ей хотелось жить, слишком горько было закрывать глаза, преданной семьёй, которой доверяла, и богом.

– …Даже если для этого придётся принять руку демона?

– Демона…? Скорее, я только обрадуюсь…

Если демон протянет руку, она должна радоваться. Раз её ранила епископ Марик, считающийся воплощением бога солнца, и её рыцарь, то больше нет причин верить богу Рахель, которой они служат. Словно в наказание за предательство, её веки постепенно тяжело опускались.

Габриэль, услышав её волю, позвал Джелли, который, даже глядя на умирающую, безучастно зевал.

– Господин Джелли. Раз вы здесь, значит и леди Рохансон тоже здесь.

– Конечно. Если бы не хозяин, с чего бы мне сюда приходить?

Габриэль видел Райдера в доме маркизы Тотен. Маркиза не хотела говорить и пыталась скрыть, но раз Райдер, на которого святая вода не действовала, настолько оправился, что снова ездил верхом, значит он исцелился благодаря леди Рохансон. И сама Эванджелин Рохансон, на которую не действует святая вода, воскресла и живёт.

Тогда, возможно, Эванджелин знает способ спасти Иеремию.

– …Леди Рохансон.

Габриэль позвал имя белого демона, который когда то во сне протянул ему руку.

– Да, капитан. Вы звали?

И тут, словно по волшебству, ответила Эванджелин. Её голос звучал так нереально, будто он ещё не проснулся.

Когда она оказалась рядом. Ответ прозвучал так быстро, словно она ждала его зова, и он, не веря собственным ушам, снова произнёс её имя.

– Эванджелин.

– Да, капитан Габриэль.

Эванджелин без всякого неудобства отозвалась на повторный зов, и его сердце почему то дрогнуло. Вопрос о том, как человек, который должен сидеть в тюрьме, сумел избежать слежки и появиться перед ним, он решил оставить на потом. Она определённо пришла, чтобы протянуть ему руку.

– Вы сначала позвали, а теперь удивляетесь?

Эванджелин улыбнулась, словно находя это милым. Её снисходительная улыбка казалась обещанием исполнить любое его желание. Та самая Эванджелин, от которой прежде веяло отчуждённостью и высокомерием, теперь удивительно убедительно изображала доброту.

– Умоляю… спасите принцессу.

В опустившейся тьме одна Эванджелин Рохансон сияла, белое платье и развевающиеся на ветру белые волосы вспоминались вместе со словами её горничной Канны, когда то спросившей, не считает ли он её ангелом. Конечно же нет.

– Если вы этого желаете, капитан.

Демон Габриэля снисходительно улыбнулся.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Пудинг с помощью ясновидения нашёл Тенебрей и, поторопившись, ушёл один.

– Хозяин. Он ушёл один.

Я тоже это видела, и мы с Джелли беспомощно уставились на место, где он исчез.

Ну как так! Нашёл бы и пошли вместе, разве нет? Вдруг там опасно, а он отправился один. Пудинг, похоже, по молодости не понимает, насколько мир опасен!

В конце концов дети обычно хотят всё делать сами, надо было догадаться ещё тогда, когда он, пыхтя и мучаясь, пытался отыскать Тенебрей собственными силами…

– Последуем за ним.

Хорошо, что рядом был хотя бы Джелли. Он щёлкнул пальцами, и мы переместились туда, где находился Пудинг. Только я и Джелли.

– А капитан Анте?

– Кто-то же должен охранять тюрьму.

И правда. В тюрьме осталось моё платье, и я верю, что капитан Анте проявит смекалку, наденет его и притворится мной, в романах такие сцены обязательно бывают!

Кивнув, я огляделась.

– …Лес?

Местом назначения оказался густой лес. Пудинг пошёл по следу Тенебрей, однако самой Тенебрей видно не было, вероятно она снова успела скрыться.

Кстати, лес. Значит за это короткое время она выбралась из дворца.

Я уже собиралась посетовать, что такие выдающиеся способности к побегу стоило использовать не для убийства отца, а в роли героини беглянки, но на краю зрения показалась знакомая вершина дворца. Оказалось, она вовсе не покинула дворец, а просто добралась до заднего сада, до леса. Беру свои слова назад о героине беглянке, сбежала всего лишь в сад и попадётся главному герою в первый же день.

Итак, Тенебрей не видно, а Пудинг… неужели он погнался дальше? Выставив впереди Джелли, мы пошли по следу Пудинга. Лес был большим, найти его оказалось непросто, но вскоре нам всё же повезло.

– Пудинг.

– Не подходите ко мне.

Я приблизилась, собираясь спросить, нашёл ли он Тенебрей, но Пудинг решительно оборвал меня.

То исчез один, то теперь ещё и не подпускает, похоже у нашего котика переходный возраст!

Я его не его родная мать, но слёзы сами навернулись на глаза!

Нет никакого отдачи от любимого зверолюда, сколько ни воспитывай!

Обиженно поджав губы, я молчала, когда сквозь шелест кустов послышались приближающиеся шаги.

Я подумала, что это Тенебрей, однако из кустов вышел статный мужчина. По одежде, похожей на форму Габриэля, он был святым рыцарем.

– Ах, вот чей милый звон я слышал, оказывается это ты. Ловко же ты нашёл, где я?

Мужчина широко улыбнулся, глядя на Пудинга. Пока он молчал, он напоминал церковного служителя, но стоило ему улыбнуться, как во рту показались острые зубы и раздвоенный язык, и его облик полностью изменился. Аккуратное красивое лицо преобразилось до неузнаваемости.

– От тебя разит тухлятиной, а ты даже не замечаешь, вот что глупо.

Пудинг оскалился в ответ. И правда, с появлением мужчины я тоже почувствовала запах крови, с меча в его руке капали алые капли, и именно оттуда шёл этот запах. Интересно, кого он там порезал.

– От тебя тоже несёт зверьём. К тому же чем ты питаешься, от тебя даже гнилью воняет?

От этих слов я едва не взорвалась. Гнилью, говоришь, да что ты несёшь! Наши пахнут так приятно потому, что слуги в особняке Рохансонов моют и вычёсывают их со всей душой, Пудинг и Джелли настоящие ходячие цветы!

Опасаясь меча в руке мужчины, я возмущалась только про себя, а Пудинг, по молодости бесстрашный, продолжал насмешливо отвечать.

– Заткнись. Уж лучше пахнуть зверем, чем тухлятиной.

– Все языком чешешь, это из-за твоей хозяйки?

Раз он упомянул звериный запах, значит прекрасно знал, что Пудинг и Джелли зверолюды, однако их отношения оставались откровенно враждебными.

И вообще, что он здесь делает? Если он в лесу, значит либо преследует Тенебрей, либо наоборот помогает ей. Пока я пыталась это понять, его взгляд резко метнулся ко мне. Я едва не подпрыгнула от неожиданности. Мужчина нагло улыбнулся и, притворно вежливо склонив голову, поздоровался.

– Рад наконец видеть вас лично. Меня зовут Азазель Астарот.

После того как я слышала, как он разговаривал с Пудингом, его учтивость казалась приторной. Интонации напоминали манеру Габриэля, но ощущались совсем иначе. Если подумать, у Габриэля, благодаря ауре главного героя, больше сдержанности. Азазель же не остановился и быстрым шагом направился ко мне, оставляя на земле кровавые следы.

– Когда я проходил мимо, уже испытал немалое потрясение, но вблизи вы действуете на таких, как мы, ещё сильнее. Теперь понимаю, почему Флаурос виляет хвостом и подчиняется.

Флаурос? Что за нелепость? И что за неуместный флирт, да ещё в таком тоне! Азазель протянул руку, словно собираясь коснуться моих волос.

– Да как ты смеешь прикасаться…!

Пудинг в ярости бросился на него, и Джелли тоже вытянул руку, пытаясь его остановить.

– Довольно.

По моему голосу замерли и Азазель, и Пудинг с Джелли. Их беспокойство трогало, но я и сама могла справиться, они слишком бурно реагировали. Я крепко сжала запястье Азазеля, который тянулся к моим волосам, и он, притворяясь, будто ему больно, жалобно протянул:

– Ой, ну и силища…

Вот уж «ой»! Либо у зверолюдов склонность к притворству, либо у них поразительно низкий болевой порог. Я сжала его руку сильнее.

– Ты ведь одного племени с Пудингом?

– …Можно и так сказать.

Раз отвечает так расплывчато, значит не кот. С раздвоенным языком, вероятно змей.

– Тогда с какой стати ты ведёшь себя со мной так нахально?

Я их защитник, понял! Нельзя флиртовать с тем, кто стоит на стороне твоего же знакомого!

Я внимательно смотрела на него, и, кажется, мои слова его смутили, зрачки заметно дрогнули. Похоже, до него дошло. Я отпустила руку, а Азазель отступил, закрыл лицо ладонями и вдруг начал хихикать.

– Ха-ха, ха-ха-ха… Вы действительно поразительны.

Отсмеявшись, он снова стал серьёзным. Ощущение было знакомым, напоминало то, как я играла злодейку рядом с Донау. Неужели тогда Донау чувствовал то же самое? Оказаться по другую сторону оказалось неожиданно неловко.

– Теперь понимаю, почему эти парни так перед вами пресмыкаются. Но меня огорчает, когда меня ставят на один уровень с этими беззубыми. Я из тех, кто, если над ним кто-то стоит, непременно хочет его свергнуть.

Теперь ясно.

Если у Пудинга переходный возраст, то у Азазеля настоящий подростковый бунт!

Я бы даже поверила, скажи он, что он не змей, а императорский дракон на пороге эволюции!

– Я люблю играть людьми, а быть под чьим-то контролем меня бесит. Поэтому сейчас мне хочется сожрать вас… Если выложусь по полной, может на этой милой оболочке появится хотя бы трещинка?

С этими словами Азазель направил на меня меч. Только что он казался пугающим, а теперь стало скорее неловко. Кажется, я испытываю чистый испанский стыд.

----------

Том 1 Глава 96

– Потом пожалеешь.

Я сказала это совершенно искренне. Не знаю как сейчас, пока он на пике самоуверенности, но когда перерастёт свой подростковый максимализм и повзрослеет, будет каждую ночь пинать одеяло так, что ни одного целого не останется.

– Вы даже даёте советы, как проницательно с вашей стороны.

Азазель, не понимая, что я переживаю за него же, язвительно усмехнулся. Да, в этом возрасте любые слова в одно ухо влетают, из другого вылетают. Его вертикальные жёлтые зрачки весело блеснули.

– Так что, поиграете со мной?

Азазель взмахнул мечом. Я даже не успела отреагировать и только тупо смотрела, как кто-то резко дёрнул меня за плечо, уводя из под удара. Осознание пришло с запозданием на секунду. Ах, меня спас Джелли.

– Госпожа Эванджелин!

Пронзительный крик Пудинга донёсся до меня словно сквозь толщу воды.

– Как этот псих смеет размахивать мечом…

Джелли, прикрывая меня, отступил назад, а Пудинг бросился на Азазеля.

– Флаурос, не мог бы ты не мешать нам двоим?

– Противно. Прошу, не смей ставить себя на один уровень с госпожой Эванджелин.

– Я? Ты даже меня победить не можешь, а строишь из себя!

Он называет Пудинга Флауросом. Значит это его настоящее имя? И всё же странно, что даже в такой ситуации я спокойно размышляю об этом.

Да и раньше тоже. Даже когда Азазель замахнулся на меня мечом, мне почему-то не было страшно, словно вселяясь сюда, я оставила часть, отвечающую за страх, где то в прежнем мире.

Наверное, всё из-за отсутствия ощущения реальности. Это всего лишь роман, а Эванджелин лишь вымысел. Я ем, сплю и живу как обычно, но время от времени ловлю себя на этих мыслях, поэтому даже когда злодей с подростковым максимализмом направляет на меня меч, чувство угрозы жизни не возникает. Похоже дело именно в этом.

Наверное поэтому на сражение Пудинга и Азазеля я смотрела почти как на сцену из экшн-игры. Я успела подумать, что наш Пудинг маг и как же он держится в ближнем бою с воином, как вдруг

– Ах…!

Пудинг пошатнулся, и из его зажмуренных глаз хлынула кровь. В тюрьме, когда он перенапрягся, у него уже появлялись кровавые слёзы, значит тело ещё не восстановилось.

Азазель не колебался и, воспользовавшись тем, что Пудинг ослеп, продолжил атаку. Окровавленное острие меча было нацелено прямо в него. Так ведь он попадёт в беду!

Я не успела додумать мысль, как тело двинулось само. Я шагнула вперёд, заслонила Пудинга спиной и голой рукой перехватила занесённый меч. Это было чисто импульсивное, неосознанное действие.

– …Больно.

Дьявольски больно. От этой боли я внезапно пришла в себя. Вот зачем люди щиплют себя за щёку, чтобы понять, сон это или явь. Подумав, что могла бы просто попросить Джелли помочь, я пожалела о собственной безрассудности.

На землю закапала кровь. Азазель, чьи глаза заметно метались от неожиданности, и сам выглядел растерянным. Выражение из разряда «ты откуда взялась» сейчас идеально читалось на его лице.

– А у вас, оказывается, тоже красная кровь.

И при этом он умудрялся сохранять образ, что поражало! А какая она должна быть, голубая?! Уже невозможно было понять, говорит ли Азазель пафосные вещи потому что он максималист, или сам максимализм говорит его устами.

Всё, Азазель просто стал воплощением максимализма!

Как только я отпустила меч, он отступил назад.

– Кровь…

Пудинг, похоже, был потрясён тем, что я поранилась, защищая его. С лопнувшими капиллярами, кровавыми слезами и сверкающими глазами он выглядел так, будто готов немедленно перегрызть кому нибудь горло. Потерявший рассудок Пудинг, спотыкаясь, шагнул вперёд.

Стоило ему приблизиться к Азазелю, как атмосфера резко изменилась и вокруг потемнело. Я решила, что тучи закрыли луну, подняла голову и встретилась взглядом с огромным глазом. Протерев глаза и решив, что мне показалось, я убедилась, что огромная сфера, парящая в воздухе, никуда не исчезла. Налитые кровью зрачки пристально смотрели на Азазеля.

Может, я ещё не до конца проснулась? Но тогда откуда такая боль в руке? Я решила, что это из-за потери крови, однако Джелли, похоже, тоже видел глаза и тихо восхитился:

– Ух ты. Пудинг, оказывается, сильно разозлился…

Пудинг. А, понятно. Значит он применил иллюзорную магию и, потеряв контроль, задел и нас?

Из его спины распахнулись огромные крылья. Если бы они состояли из белых перьев, я бы восхитилась тем, какой у меня кот ангел, но то, что прорвало плоть, состояло из кусков мяса и бесчисленных глаз, впившихся в него, и мне оставалось только сдерживать тошноту. Если это была атака на слабость Азазеля, например страх глаз, то задумка сработала полностью.

Но почему именно крылья? Может наш Пудинг увлекается падшими ангелами? Похоже максимализм заразен, а заразный максимализм уже социальное зло!

Если глаза создавали атмосферу, то настоящее началось теперь. От Азазеля вспыхнуло пламя. Оно не распространялось вокруг и не давало дыма, значит тоже было иллюзией. Но Азазель, не в силах отличить или поверив, что действительно горит, мучительно застонал.

– Горячо, больно, больно!

Он покатился по земле, и жар, видимо, был нестерпим, его плоть словно плавилась, а облик искажался.

– Как ты посмел ранить её. Ты должен поплатиться.

Пудинг, до этого безучастно наблюдавший, видимо, не утолил гнев и раздавил руку Азазеля.

Пробуждение из-за ран товарища тоже клише, но Пудинг явно переборщил! Хорошо, что это всего лишь роман, иначе за такую реакцию могли бы и посадить.

– Вот же паршивый котик с дурным характером.

Не мне одной так показалось, Джелли тоже поморщился. Значит наш Пудинг всё это время лишь притворялся милым, а на самом деле у него скверный нрав? Джелли цокнул языком и повернул мою голову к себе.

– Не смотрите слишком долго, а то ему это не понравится. Он и так старается показывать вам только свою лучшую, приукрашенную сторону, а сейчас, похоже, потерял рассудок. Да и вам, хозяин, лучше видеть только хорошее.

Он говорил без умолку, широко улыбаясь, будто хвастался собственным лицом и уверял, что оно достойно восхищения. Пожалуй, если продолжать смотреть, это действительно плохо скажется на психике, поэтому я решила игнорировать крики Азазеля.

– Рука сильно поранена?

– Нет, ничего.

Для человека, который остановил клинок голой рукой, рана оказалась не такой уж серьёзной. Кровь текла, но по ощущениям это напоминало сильный порез бумагой. Видимо, Азазель, заметив моё вмешательство, ослабил удар.

Однако порез есть порез. С момента вселения я ранилась уже во второй раз. Когда недавно, рисуя круг призыва, я загнала занозу в деревянный пол, боль довела до слёз, но это всё равно не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы хватать лезвие рукой.

– Я и не думал, что вы вмешаетесь, хозяин.

Я тоже не думала.

Джелли осмотрел мою ладонь. Там, где на землю капнула моя кровь, трава засохла, вероятно из-за воздействия иллюзии. Наскоро перевязав рану платком, он остановил кровотечение. Лишь спустя некоторое время крики Азазеля стихли.

Иллюзия исчезла, пропали огромные глаза и крылья. За это время Пудинг, похоже, тоже применил силу, потому что его одежда на спине была разорвана ровно там, где раньше распахивались крылья.

Азазель, измученный, тяжело дышал, лёжа на земле.

Пудингу, даже сокрушившему его психику, оказалось мало. Он смотрел на него налитыми кровью глазами, словно хотел растереть в песок. Впрочем, психика Азазеля, кажется, и без того уже рассыпалась.

– Азазель.

– Я ранил вас. Что же делать? Взволнован и тронут, но, кажется, совершил непростительную ошибку, сердце колотится. Почему? Мне так стыдно и совестно, что хочется отрубить себе голову и поднести её вам. Что вы со мной сделали?

Иллюзию, вот что, приятель. Азазель, хватаясь за волосы, пребывал в смятении.

– Ты раскаялся в том, что ранил меня?

Я протянула руку и погладила его по щеке, пытаясь привести в чувство. Не могу же я ударить человека, который сошёл с ума от потрясения.

– Я боюсь. Боюсь, потому что чувствую себя отвратительно из-за того, что причинил вам боль.

Похоже, он застрял в чувстве вины и не может выбраться.

Хотя он морщился, глядя на мою руку, Азазель не только не отстранился, но и уткнулся в неё лицом. Когда я в замешательстве отдёрнула ладонь, Пудинг, словно только этого и ждал, со всей силы пнул его в живот. Насилие над беззащитным противником выглядело уже как чистое вымещение злости! Извини, наш кот просто ревнивый…

Впрочем, Азазель сам всё начал, поэтому совесть меня не мучила. К тому же до нападения на нас он, похоже, уже кого то ранил, на мече оставалась кровь.

Погодите! Надеюсь, он никого не убил!

– Азазель. Чья это кровь на мече?

Пудинг, словно приказывая отвечать, придавил голову Азазеля ногой. Раз уж не удалось растереть в песок, решил хотя бы вдавить в него.

– Иеремии.

– Иеремии?

Не Тенебрей, а Иеремии? Зачем ей быть в лесу, куда он пришёл за Тенебрей? Когда я переспросила, Азазель сбивчиво поправился:

– Нет. Или Тенебрей?

Закопанный лицом в землю, он тихо хихикнул.

– Ты убил её?

– Если повезёт, может, ещё жива.

Фраза о том, что если повезёт она жива, означала, что раны были тяжёлыми.

Была это Тенебрей или Иеремия, не имело значения. Кем бы она ни оказалась, обе были племянницами Габриэля. Я пришла за Тенебрей, опасаясь, что Габриэль, ослеплённый стремлением доказать мою невиновность, может дойти до убийства родной крови!

Я ведь до сих пор не рассказала ему о тайне его рождения. Нужно было сделать это ещё на прошлом свидании! Всё это стало катастрофой из-за того, что я на мгновение забыла закон романа, нельзя откладывать важные слова на потом. Хотя, если быть честной, во мне жило и тайное желание самой выкрасть принцессу и с её помощью докопаться до истины.

– Мне нужно пойти к принцессе.

Я поднялась и сказала это вслух.

– Я ещё немного поиграю и пойду.

Пудингу, похоже, было мало. Азазель оказался не просто максималистом, а настоящим психом с мечом, поэтому он наверняка успел навредить многим. Среди пострадавших были Пудинг и его хозяйка, то есть я, так что его гнев был понятен. К тому же Джелли говорил, что они заклятые враги. И такой человек является святым рыцарем, мир действительно катится в бездну.

– Я пойду, а вы тут поговорите вдоволь и возвращайтесь.

– Да. Я обязательно вернусь к госпоже Эванджелин.

Пудинг широко улыбнулся, но, заметив мою пораненную руку, печально нахмурился. Он осторожно взял мою ладонь и, словно ласкаясь, потёрся о неё щекой. Если бы его лицо было чистым, я бы отстранилась, чтобы не испачкать его кровью, но он был испачкан не меньше меня, поэтому я не стала мешать. Даже с окровавленным лицом его ласка действовала разрушительно.

– И, госпожа Эванджелин. Не нужно было ранить себя, чтобы спасти такого, как я.

Он, как кошка, лизнул мою рану, будто пытаясь продезинфицировать.

– Но тогда пострадал бы ты.

Если моего домашнего кота собираются ударить мечом, разве я могу спокойно смотреть. Однако Пудинг возразил:

– Оставьте, пусть бы я пострадал! Лучше мне умереть, чем позволить ранить госпожу Эванджелин. Даже этот вонючий уж рехнулся от того, что ранил вас, а что уж говорить обо мне.

Джелли яростно закивал.

– Посметь ранить хозяина, да за такое удавиться надо, Пудинг.

Пудинг проигнорировал его слова.

От его признания я невольно вспомнила Габриэля. А он тоже так чувствует. Ему было невыносимее видеть мою боль, чем умереть самому, поэтому он вместо меня разбил бокал. Его доброта, которая казалась мне лишь обузой, вдруг предстала в ином свете. Пудинг, заметив, что я задумалась о ком то другом, мягко похлопал меня по руке, возвращая внимание.

– Запомните. Я существую ради вас.

С этими словами он фактически выпроводил нас. Раньше выгоняли только Джелли, а теперь выгнали и меня, и на душе стало пусто, словно сын подросток повесил на дверь табличку «Не входить» и «Не мешать». Если Пудинг сын, то кто тогда Джелли? Конечно же безработный дядя, готовящийся к трудоустройству.

– Джелли, пойдём. Сможешь найти принцессу?

Безработный кивнул.

– Кажется, смогу, когда влияние Астарота ослабнет.

----------

Том 1 Глава 97

Джелли хотел взять меня за руку, но вдруг замер. Он, конечно, заметил рану. Если так смотреть, будет только больнее, знаешь ли, ведь раны меньше беспокоят, когда о них забываешь.

– Сильно болит?

– Всё в порядке. Надо бы святой водой помазать.

– Ха-ха, шуточки у вас, хозяин.

Джелли укоризненно посмотрел на меня, будто в такой ситуации не до шуток. Но я вовсе не шутила!

Я удивилась его реакции и тут же вспомнила, что Эванджелин была болезненной и умерла. Я ведь очнулась в гробу, просто об этом никто не говорит, и я иногда забываю. Ах да, Эванджелин, как и Райдер, из тех, на кого святая вода не действует.

Но тогда почему граф после моего вселения так часто поил меня святой водой? Сначала я думала, что он отчаянно пытается вылечить дочь, однако такой человек, как граф, вряд ли стал бы проявлять столь трепетную заботу.

К тому же родной отец должен прекрасно знать, что на Эванджелин святая вода не действует. И он явно не похож на мадам Тотен, хватающуюся за соломинку из безграничной любви к ребёнку.

Неужели он, как и епископ Марик, считал меня злым духом? С одной стороны, раз я заняла тело его дочери, подобное отношение можно понять, но граф уж точно не должен был так поступать.

– Хозяин, я нашёл принцессу.

После короткой паузы Джелли, похоже, действительно отыскал её.

– Судя по тому, что запах крови очень сильный, она при смерти, как и говорил этот тип Астарот.

Он спокойно изложил обстановку. Если бы у меня была святая вода, я бы сразу попыталась её вылечить, но откуда ей взяться у беглянки из тюрьмы. Нужно торопиться.

Джелли щёлкнул пальцами, и пейзаж перед глазами мгновенно сменился. Телепортация поистине имбовый навык. Мы снова оказались в лесу, и окружающий вид ничем не отличался, поэтому я даже не поняла, как далеко мы переместились.

– Ой-ой.

Джелли недовольно цокнул языком. На этот раз он привёл меня точно к принцессе, но проблема заключалась в том, что рядом с ней стоял Габриэль. Неужели я опоздала?

Азазель уже ранил её однажды, надеюсь, Габриэль не довёл дело до конца. Она ведь его племянница. К тому же, скорее всего, она лишь пешка в заговоре, так что плевать на императорский указ, только бы он не совершил непоправимого.

Я поспешила вперёд, намереваясь остановить Габриэля, и вдруг наступила на что-то мягкое. Отдёрнув ногу, я увидела распростёртого на земле человека. От испуга у меня на миг перехватило дыхание, словно я едва не покинула это тело и не отправилась в нирвану прямо на месте.

На земле лежало несколько рыцарей, одетых так же, как те, что арестовали меня и бросили в тюрьму. Значит это была императорская гвардия. Умирающая принцесса никак не могла справиться с ними сама, следовательно это сделал Габриэль.

Значит они не мертвы, а лишь без сознания. Святой рыцарь не стал бы без причины лишать людей жизни. Похоже, Габриэль обезвредил их, чтобы спасти принцессу.

Выходит, у него с самого начала не было намерения убивать её. Напряжение внезапно спало. Если даже я смогла понять происходящее, главный герой тем более не мог не разобраться. Возможно, он уже знает и тайну своего рождения. Тогда выходит, я напрасно мучилась. Впрочем, ради спасения человека и такие переживания не напрасны.

Пока я, наступив на что-то мягкое, стояла в замешательстве, Джелли подошёл к Габриэлю и о чём то с ним говорил. Я тоже поспешила приблизиться.

– …Леди Рохансон.

– Да, капитан. Вы звали?

Габриэль, даже не оборачиваясь, назвал моё имя. Он почувствовал моё присутствие, различил по шагам, достойно главного героя.

– Эванджелин.

– Да, капитан Габриэль.

Он позвал снова и на этот раз повернулся ко мне. Но дело оказалось не в том, что он удивился.

Его глаза блестели. Только сейчас я поняла, что этот блеск от влаги. Раньше я считала их небесно голубыми, а сегодня увидела в них колышущееся озеро. Не стоило позволять небесному свету отражаться в них и вводить меня в заблуждение.

– Умоляю… спасите принцессу.

Габриэль с мольбой посмотрел на меня снизу вверх. Я видела такой взгляд уже много раз, когда спасла Канну, когда вернулась Дейзи, когда дети из приюта цеплялись за меня, когда мадам Тотен пришла ко мне, у него был точно такой же взгляд.

И ни разу я их не оттолкнула. Возможно, чтобы избежать судьбы злодейки, возможно из прихоти, а может потому, что мне было жаль тех, у кого нет опоры, и им приходилось цепляться за меня, относящуюся к миру как к клочку бумаги.

– Если вы этого желаете, капитан.

Понимая, что он переполнен эмоциями и вот вот расплачется, я могла лишь мягко улыбнуться в ответ, пытаясь его успокоить.

Габриэль облегчённо улыбнулся, однако стоило мне сказать не плакать, как скопившееся всё же пролилось наружу. Всего одна слеза, одна капля, так что он, наверное, даже не понял, что плачет.

Не желая больше видеть его слёзы, я отвела взгляд. Я, так трогательно реагирующая на его переживания, тоже оказываюсь на удивление чувствительной. В этом мире это замечает только Канна. Ярлык злодейки настолько силён, что даже когда Канна твердит как мантру, что барышня добрая, ей никто не верит. Хотя Пудинг иногда кивает, так что я просто обязана любить их больше всех.

Состояние принцессы, на которое я мельком взглянула, было тяжёлым. Она обмякла на земле и едва дышала, выглядя совсем плохо. Похоже, удар пришёлся прямо в бок, ткань там пропиталась тёмной кровью. Я разорвала одежду, чтобы осмотреть рану. Она оказалась слишком глубокой. Азазель, до какого состояния ты довёл ребёнка, теперь ясно, что ты не просто максималист, а настоящий псих!

– А святая вода?

– Бесполезно. Господин Джелли сказал, что не подействует…

На земле лежал искусно украшенный флакон, судя по трещинам разбившийся при падении. У принцессы тоже проклятая особенность, на которую не действует святая вода. Джелли, которому было всё равно плачет ли Габриэль или умирает принцесса, вертел в руках флакон, затем, видимо порезавшись осколком, схватился за палец и покатился по земле.

Рядом умирала принцесса, а он закатил истерику из-за пореза о стекло! Ситуация и без того сложная, голова раскалывается от мыслей, как её спасти, а он тут притворяется, так и хочется стукнуть! Рана пустяковая, к тому же там святая вода, значит сразу заживёт, а он продолжает ломать комедию!

От шума принцесса, похоже, пришла в себя и медленно открыла и закрыла глаза, глядя на меня.

– Ангел…?

В этом мире, если умираешь, за тобой приходит не жнец, а ангел, поэтому я часто слышала подобное. Кстати, раз ей уже мерещится, дела совсем плохи. Похоже, она уйдёт раньше, чем мы найдём способ её вылечить, поэтому я позвала её по имени, пытаясь вернуть сознание.

– Госпожа Тенебрей? Госпожа Иеремия?

Мадам Тотен говорила, что сестёр различают по ожерельям, но сейчас они были залиты кровью и понять было невозможно. Логика подсказывала, что это должна быть объявленная в розыск Тенебрей, однако слова Азазеля о том, что он ранил Иеремию, не выходили из головы.

– …Я Иеремия… да.

Значит, Иеремия. На Тенебрей объявлена охота, но пострадала Иеремия? Сначала нужно вылечить рану, а потом обязательно узнать, что происходит.

Раз святая вода не действует, нужно срочно искать врача. В этом абсурдном мире много людей, не получающих благословения святой воды, поэтому, несмотря на существование панацеи, врачей хватает. В этот момент вернулся Джелли, держась за палец, видимо закончив притворяться, он поморщился и покачал головой.

– Этому телу конец. Рана, нанесённая Азазелем, не заживёт, святая вода не действует, врач тоже не поможет. Они умеют только зашивать оболочку, и то, что она до сих пор жива, держится лишь на силе воли.

То ли услышав его слова, то ли нет, Иеремия тяжело вздохнула.

– Я… я не хочу умирать…

Трудно передать, насколько тяжёлым был этот влажный, пропитанный слезами вздох.

Она, словно хватаясь за последнюю надежду, шарила рукой в воздухе и наконец сжала мою ладонь. Несмотря на рану, я не подала вида. Её рука была горячей, по настоящему человеческой, будто она вырвалась за рамки романа и прорвала бумагу.

У меня не было таланта спасать людей. Я не гениальный врач, чтобы лечить раны, и не святая дева, чтобы раздавать исцеление.

Что же я могу. У меня только деньги, но купленная святая вода не подействует, а репутация злодейки вызывает лишь страх. Бесполезно, я выбрала не то тело… Стоп, вселение. Точно, я ведь вселившаяся!

А вселившиеся специализируются на вселении!

Нужно пустое тело. И человек, который уже вселялся в пустое тело… Мелек, точно, Мелек существует.

– Сначала нужно сменить место.

Габриэль огляделся и кивнул. Лес был огромным, но император бросил на поиски всех рыцарей, и неизвестно, когда нас снова обнаружат.

– Джелли, в особняк Рохансонов.

Сколько раз, сидя в тюрьме, мне хотелось вернуться домой, но я терпела, и вот теперь при таких обстоятельствах мне всё же предстояло туда вернуться.

Габриэль осторожно поднял Иеремию. Исполнив своё желание, она, похоже, исчерпала последние силы и потеряла сознание. Лишь тихое прерывистое дыхание говорило о том, что она ещё жива. И всё же её стремление оказалось настолько сильным, что даже без сознания маленькая рука продолжала крепко сжимать мою ладонь.

Напоследок я оглянулась и заметила одного из рыцарей, который, сам не понимая когда, очнулся и лежал на земле, моргая в нашу сторону. Когда наши взгляды встретились, его лицо побелело. Он был так напуган, что даже не смог притвориться спящим. Если он расскажет о моём побеге, возникнут проблемы… Я только успела об этом подумать, как Джелли ударил его по затылку.

Рыцарь снова закрыл глаза. Похоже, это новая мода, введённая Дейзи.

– Теперь он ничего не скажет.

Джелли, оглушив его и применив какую то магию, уверил, что тот будет молчать. Раз он так говорит, остаётся верить.

Он щёлкнул пальцами, и лес сменился моей комнатой. Сам Джелли тут же исчез, чтобы привести Мелека.

Я ожидала увидеть пустую комнату, однако на диване, свернувшись калачиком, спала Канна. Я ведь отдала ей комнату графини, чтобы ей было удобнее, почему же она выбрала жёсткий диван! Я знала, что она караулит мою комнату из-за беспокойства, и мне стало одновременно тепло и жаль её.

Вероятно, из-за неудобной позы Канна проснулась.

– …Госпожа?

----------

Том 1 Глава 98

Канна, почувствовав чьё то присутствие, протёрла глаза и приподнялась. Сначала она, казалось, не могла понять, сон это или явь, но стоило мне тихо позвать её по имени, как её глаза широко распахнулись. Со слезами на глазах она подбежала ко мне.

– Госпожа, я так скучала по вам…

Канна была ниже меня ростом, и я мягко погладила её по вздрагивающей голове, прижавшейся ко мне. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я видела её. Любовь, которая давалась мне так же естественно, как дыхание, ненадолго прервалась, и теперь, когда она снова вернулась, внутри стало немного спокойнее.

– Вы теперь совсем выбрались?

– Нет, просто ненадолго отлучилась. У нас есть пациент, нужно уложить его в кровать. Поможешь?

– Пациента? Ах… капитан Габриэль.

Канна только сейчас заметила, что я не одна. Слегка поклонившись Габриэлю, она перевела взгляд на Иеремию и, увидев её состояние, испуганно вскрикнула, тут же бросившись застилать постель.

– Прошу прощения.

Габриэль, словно прося у меня молчаливого разрешения, осторожно уложил Иеремию на кровать. Белое покрывало почти сразу пропиталось кровью, продолжавшей сочиться из раны.

– Рана серьёзная. И жар сильный… Барышня, кто это?

– Её высочество принцесса Иеремия.

Скрывать от Канны не было смысла, поэтому я ответила прямо.

– Принцесса…? Почему принцесса так тяжело ранена…

Она не договорила, но по её взгляду было ясно, что ей хочется спросить, почему раненую принцессу привезли именно в особняк Рохансонов. Однако вместо расспросов она предпочла заняться уходом за Иеремией. Наша Канна действительно удивительно внимательна.

Когда Канна ушла за влажным полотенцем, в комнате остались только Габриэль и Иеремия, которая всё ещё была без сознания. Габриэль взглянул на мою руку, которую Иеремия продолжала сжимать, и резко нахмурился.

– Вы ранены.

Он заметил порез. На самом деле рана была не такой уж серьёзной, и сейчас точно не обо мне следовало беспокоиться.

– Вы держали её за руку раненой рукой?

Вообще то это Иеремия держала меня, а я просто не убирала ладонь. Габриэль осторожно освободил мою руку и аккуратно положил руку Иеремии на покрывало, после чего внимательно посмотрел на мою ладонь.

– Могу я… осмелиться взглянуть на вашу руку?

С тех пор как я однажды оттолкнула его, он больше не прикасался ко мне без разрешения. От этой мысли внутри кольнуло чувство вины, и я молча протянула ему руку.

Габриэль смотрел на неё с таким выражением, будто я лежу при смерти, как Иеремия. Он не стал, как Пудинг, вылизывать рану, а лишь дрожащими пальцами, стараясь не задеть повреждённое место, осторожно коснулся тыльной стороны ладони. Я кожей чувствовала, как он переживает, и от этого стало почти неловко щекотно.

– Я не хотел… вот так убеждаться в том, что вы живы.

Габриэль опустил взгляд, и в его голосе прозвучала тихая печаль.

Сначала я не поняла, что он имеет в виду, но, видимо, из-за того что ему запрещали свидания в тюрьме, он не знал, жива я или мертва, и теперь, увидев меня раненой, не смог скрыть печали. То есть он рад, что я жива, но ему больно от того, что я пострадала, так выходит.

– Но раз вы убедились, что я жива, на душе стало легче, не так ли?

– Я…

Габриэль замялся, словно колебался, стоит ли продолжать, однако затем, приняв решение, всё же договорил.

– Теперь я решил. Даже если ты, Эванджелин, станешь безжизненным телом, я не отпущу твою руку.

Мне на мгновение показалось, что я ослышалась. Если я умру, он что, собирается жить, держа меня за руку? Похоже, наш благочестивый святой рыцарь внезапно переключился в режим трагического героя, обнимающего труп! Мои прежние опасения насчёт его одержимости, выходит, были не так уж беспочвенны. И куда делся образец умеренности и света!

Неужели на него так повлияла моя холодность? Нет, не может быть, откуда у меня такое влияние, это, скорее, законы жанра играют с нами злую шутку.

– Нужно срочно лечить.

– …Сначала закончим с делами госпожи Иеремии.

У меня всего лишь порез на руке, и даже без святой воды можно обойтись обычным врачом. В этот момент я вдруг заметила странность. Пудинг и Джелли, которые так переживали за меня, ни разу не предложили исцелить рану. Почему они, так беспокоясь, молчат о лечении? Ведь их тревога была искренней.

Я не успела как следует обдумать это, как вернулась Канна. Габриэль не удержался и сообщил ей о моей ране, и она снова расплакалась, хотя только что успокоилась. Почему они оба такие чувствительные!

Пока я убеждала Канну, что порез пустяковый, в комнату вернулся Джелли вместе с Мелеком. Видимо, смутившись присутствия Габриэля, он пришёл не в облике Райдера, а в своём обычном виде с повязкой на глазах.

– Госпожа Эванджелин, вы звали меня… Уф.

Не договорив, Мелек поперхнулся.

– Простите… запах крови…

– Потерпи.

Джелли без лишних церемоний поддержал его, не давая согнуться. Он воспитывал Мелека строго, и потому тот, который раньше разговаривал с Джелли и Пудингом на равных, теперь явно поник и стал осторожнее.

– Мелек, ты помнишь, как впервые вселился в другое тело?

– Момент, когда я вошёл в это тело?

Мелек, бросив быстрый взгляд на Габриэля, колебался, стоит ли говорить об этом вслух. Однако Габриэль уже знал, что я вселившаяся, поэтому скрывать было нечего. Я собиралась, как и в случае с Мелеком, переселить Иеремию в другое тело. Раз Джелли сказал, что её нынешнее тело безнадёжно, нужно просто найти новое.

– М-м… как я уже говорил, это было очень давно, воспоминания смутные, я не помню всего отчётливо.

Он ответил неловко. Если называть вещи своими именами, это было вселение, но по сути моя просьба требовала от него заново пережить момент собственной смерти. Для Мелека это, без сомнения, тяжёлое воспоминание. Мне стало немного жаль его, но я сама открыла глаза и уже оказалась в чужом теле, я не выбирала его, поэтому сейчас мне не на кого опереться, кроме опыта Мелека.

Способ поднять ему боевой дух был очевиден.

– Девочка умирает. В этом теле её не спасти, я хочу попытаться спасти её другим способом.

– Как меня?

– Да. Поэтому расскажи мне всё, что помнишь, обстановку того времени, что ты пережил, как умер и как смог очнуться.

Мелек был слишком мягкосердечным и не щадил себя, если это могло помочь другим, даже когда приходилось бередить старые раны. Он снова вытащил на свет своё прошлое. Рассказал, как злые люди и директриса заперли детей из приюта в подвале и истязали их, как однажды директриса перестала приходить, и дети начали умирать от голода, пока последним живым не остался он.

Слушая это снова, я, помимо факта вселения Мелека в зверолюда, наконец поняла, почему он так ненавидит кровь и не ест мясо. В местах страшного голода люди доходят до поедания мёртвых, но Мелек даже на грани смерти не смог воспринимать детей как пищу, поэтому, оказавшись в новом теле, невольно стал сторониться крови и мяса.

Его история даже во второй раз звучала настолько страшно и жалко, что мне казалось, будто я сама мусор, заставляя его переживать это снова. Видимо, я и правда злодейка, раз даже с благими намерениями причиняю боль. Утешало лишь то, что это не зря, ведь в рассказе нашлась подсказка.

– Я понял, в чём дело.

От слов Джелли глаза Габриэля вспыхнули.

– Господин Джелли, прошу, скажите мне, что нужно сделать?

– А с чего бы мне тебе рассказывать?

Если бы он сразу всё объяснил, это был бы не Джелли. Ситуация серьёзная, а он продолжает язвить, я уже собиралась его одёрнуть, но Габриэль опередил меня.

– Потому что этого желает леди Эванджелин.

– Ах ты пройдоха.

Джелли цокнул языком, усмехнувшись, но по сути я чувствовала то же самое. Куда исчез честный и прямой рыцарь, и очень хочется верить, что я тут ни при чём.

Собравшись объяснять, Джелли открыл рот, однако тут же уставился на Габриэля. Иеремия на грани смерти, а они вдруг решили выяснять отношения.

– Прежде чем говорить, я должен получить от тебя твёрдый ответ. Ты останешься рядом с хозяином, что бы ни случилось? Я не доверяю тем, кого взрастил бог солнца. Кто знает, вдруг в следующий раз ты попытаешься сжечь нашего хозяина заживо.

Он намекает на то, что Габриэль святой рыцарь? Что ж, я понимала, почему Джелли насторожился. Если Габриэль перестанет меня защищать, изменит отношение и расскажет всё, что знает, меня вполне могут объявить ведьмой и отправить на костёр.

Габриэль, услышав его слова, слабо улыбнулся. И то, что край его взгляда был обращён ко мне, совсем не удивило.

– Солнечный свет ни разу не коснулся меня.

Наши взгляды встретились. Если голубизна его глаз не небо, а глубокая вода, то слова о том, что солнечный свет его не касался, звучали правдиво.

Прежде чем Джелли успел зацепиться за это, я вмешалась и разрядила напряжение.

– Хватит, давайте поторопимся. Джелли, объяснишь быстрее?

Недовольный тем, что я встала на сторону Габриэля, он заметно надулся, однако всё же начал говорить о своих выводах.

– Подвал приюта был местом, где собирали жертв Мелека.

– Меня?

– Не тебя, а того, первого Мелека.

От его грубости Мелек сразу поник.

– Тот Мелек, в отличие от этого мягкотелого, был мерзким типом. Хотя среди нас вообще трудно найти не мерзкого.

Джелли пожал плечами.

– Тот Мелек любил играть с людьми, особенно с детьми. Он согласился исполнять просьбы директрисы приюта в обмен на возможность играть с ними. А потом директриса перестала приходить, представляешь, как он это воспринял.

Габриэль, поняв ход мысли, добавил:

– Был документ, что директрису приюта казнили как еретика.

Похоже, речь шла о резне инакомыслящих двадцатилетней давности. Джелли безучастно продолжил:

– Да, наверное поэтому она и исчезла. Человек, поставлявший ему игрушки, умер, и Мелек, пытаясь понять причину, снова отправился в приют. А там среди детей остался только один, едва живой.

----------

Том 1 Глава 99

Тем ребёнком и был нынешний Мелек.

– Ребёнок загадал желание. По случайности там оказались магический круг и жертва, и условия совпали.

Желание, магия, жертва. Из объяснений Джелли перед глазами всплыл круг призыва, начерченный на полу кабинета директрисы.

Джелли молча смотрел на Мелека. Его привычная насмешливость исчезла, уступив место такому свирепому выражению, что хотелось сжаться. Сейчас он смотрел вовсе не на нашего Мелека, а на настоящего.

– Ребёнок обратился с желанием к демону и занял тело Мелека.

– Что? Я? Загадал желание Мелеку? Завладел его телом?

Потрясённый, Мелек бессвязно бормотал. Я тоже не могла прийти в себя. Если я всё правильно услышала, Джелли только что сказал слово «демон».

– Если магический круг, то тот, что был в кабинете директрисы…

– Да. Именно он.

Джелли подтвердил.

Значит мой круг призыва вызывал не духов, а демонов?! От правды, свалившейся без всякой подготовки, закружилась голова.

Вот почему Джелли перед рассказом требовал от Габриэля обещание не докладывать начальству.

И выходит, это были вовсе не духи. Шок сравним с тем, как в детстве узнать, что Деда Мороза не существует. Поэтому никто в этом мире и не говорит о духах, их просто нет! Я даже не думала, что пойму это почти через год после вселения. Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

Получается, я сама едва не призвала демона. Тогда я ругалась на неполный языковой пакет вселенца, а выходит моя безграмотность спасла от флага смерти! А Донау пытался призвать демона, и ему нужна была жертва, значит Канна… От одной мысли бросило в жар. Хорошо, что этот мерзавец уже мёртв.

– Мелек, какое желание ты тогда загадал?

– Воспоминания смутные, я правда ничего не помню…

– Если не помнишь, остаётся только догадываться.

Мелек попытался вспомнить. С его характером он вряд ли пожелал бы что-то ужасное.

– Тогда я был голоден и не хотел умирать. Только это и помню…

Он помедлил и тихо добавил:

– И ещё я ненавидел. Я злился. Я думал, что тот, кто сделал это со мной и детьми, должен умереть.

Это было самое страшное признание, которое я могла услышать от Мелека, но зная его прошлое, я не могла упрекнуть его в злом умысле. Джелли удовлетворённо кивнул.

– Этой принцессе нужно загадать то же самое. Она не голодна, но… ей больно.

Как всегда, Джелли умел только делать вид, будто всё просто, и ему явно не хватало сочувствия. С другой стороны, он идеально соответствовал роли приспешника злодейки.

Повернув голову, я увидела тяжело дышащую Иеремию. По сути другого выхода не было. Святая вода не действовала, врач тоже был бесполезен. В мире, где причину болезни Эванджелин искали в котах и истребляли бездомных, медицина вряд ли могла быть развитой. Если бы это было иначе, Райдер давно бы выздоровел.

Круг призыва у меня уже был нарисован в кладовой. Нужно было лишь воссоздать ситуацию, подобную той, что пережил Мелек, однако я не могла принести в жертву другого человека. Пока я размышляла, Джелли невозмутимо сообщил, что скоро прибудет доставка.

– Пришёл.

Появился Пудинг и бросил на пол что-то тяжёлое. Это оказался знакомый человек.

– Азазель?

Азазель рухнул на пол.

– Из-за этого типа принцесса умирает, значит он должен ответить.

Логично. Состояние Азазеля было плачевным, и Джелли недовольно цокнул языком.

– Хорошо, что после того как он его сожрал, эффект появился. В любом случае противный тип.

Противный это он про Пудинга? Пудинг, как обычно, проигнорировал его слова.

Он велел подождать и засунул руку в рот Азазеля. Рука ушла глубоко в глотку почти по локоть. Азазель, давясь и со слезами на глазах, пытался отбиваться. Он был виноват, но почему то мне стало так, будто плохая здесь я.

– Ук… уып…

Глотка раскрылась слишком широко, на шее вздулись вены. Пудинг нащупал что-то внутри и резко вытащил наружу.

Я даже моргнуть не могла. В его руке извивалось длинное нечто. Оно двигалось, и от этого по спине пробежал холод, хотелось зажмуриться. Габриэль спокойно наблюдал и тихо произнёс:

– Змея?

Змея?! Теперь я смогла разглядеть, что у него в руках. И правда змея, по треугольной голове ясно, что ядовитая.

– Это настоящее тело Астарота.

– Настоящее тело Азазеля?

Значит он не просто зверолюд?! Неудивительно, что Пудинг так его ненавидел. Тело Азазеля, лишившееся сущности, безвольно обмякло на полу.

– Это пустая оболочка, её можно использовать.

Пудинг, показывая то на змею, то на тело, спокойно объяснял:

– Это жертва, а это тело для переселения.

Звучало как полный бред, но я не могла не восхититься эффективностью, настоящая акция один плюс один.

Подготовка, похоже, была завершена, и я разбудила Иеремию. Мне не хотелось причинять ей лишнюю боль, однако иначе она могла навсегда закрыть глаза, поэтому пришлось.

– …Загадайте желание.

Выслушав объяснение, Иеремия не удивилась и согласилась. Похоже, после всего пережитого у неё просто не осталось сил удивляться даже тому, что нужно обратиться к демону и переселиться в другое тело.

– …Я уже решила, выслушав капитана Габриэля. Я готова продать душу демону… нет, вам, умоляю…

Не договорив, Иеремия умолкла. Канна осторожно подошла к ней, нащупала пульс и медленно покачала головой. Сердце остановилось. У меня всё похолодело внутри.

Чтобы загадать желание, нужен демон, не так ли? Почему он не появляется? Неужели мы ошиблись? В фильмах демон обязательно возникает и говорит что-нибудь вроде «загадай желание», а здесь это всё-таки роман, значит он тоже должен был появиться… Но ничего не происходило. Неужели я напрасно дала ей надежду.

Я уже начала тонуть в чувстве вины, когда лежавший на полу Азазель вдруг пошевелился.

– …Ха-а.

Он глубоко вдохнул, словно к нему вернулось дыхание. Поднявшись, он продолжил оборванную фразу:

– Чтобы я снова могла дышать.

Демон исполнил желание.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Этому телу конец.

Сквозь угасающий разум Иеремия урывками собирала слова доносившихся голосов. Они говорили о том, сколько времени ей осталось. Бесстрастный голос вынес приговор, надежды нет.

«Я умираю?»

Дыхание сбилось. Задыхаясь, она отчаянно отрицала собственную смерть.

– Я… я не хочу умирать…

С тех пор как её учили помнить о достоинстве принцессы, она впервые так цеплялась за жизнь и умоляла о спасении. Жажда жить унижала её до предела.

Горечь и осознание судьбы сдавливали грудь острым воздухом, вызывая удушье, и она беспомощно билась. Но тело на пороге смерти не слушалось, лишь бессильно хватало пустоту.

В этот момент кто-то взял её за руку.

«Кто это?»

Кто не отпускает руку Иеремии, брошенной сестрой и богом, лишившейся всех, кто мог бы её поддержать? С трудом она приоткрыла глаза.

В узкой щели между веками показался ангел, весь в белом.

Серебряные пряди, омытые лунным светом, пробивавшимся сквозь ночь, мерцали, а под ними покоилось лицо, словно высеченное из белого мрамора.

Иеремия узнала её, ангела звали Эванджелин. Она видела её лишь однажды на приёме, но забыть внешность Эванджелин Рохансон было невозможно. Разве можно забыть миг, когда прежние представления о красоте переписываются заново.

Она приняла её за ангела, потому что её облик был слишком совершенным. В созданном богом всегда есть изъян, а Эванджелин, воплощение человеческого идеала, казалась безупречной.

Эванджелин, глядя на неё, едва улыбнулась. Улыбка была прекрасной и одновременно пугающей. Существо, не получившее жизнь от бога, жило и двигалось само по себе, и уже один взгляд на неё казался кощунственным.

«Вы хотите выжить?»

«…Даже если для этого придётся принять руку демона?»

Но демона призвала сама Иеремия. Её кожа была холодна, как стекло, однако в пальцах, касавшихся её, ощущалось слабое тепло.

«Леди Рохансон…»

Неужели демон может быть таким ласковым, чтобы соблазнить человека?

Иеремия закрыла глаза. Последним, что она увидела, стал Млечный Путь, рассыпанный по ночному небу. Сквозь угасающий разум в уши врезался необычайно ясный голос.

– Если не хочешь умирать, держись, пока я не найду способ тебя спасти.

Эванджелин, заметив, что она сдаётся, упрекнула её. Она была права, было бы обидно угаснуть сейчас, после того как она даже призвала демона.

– …В особняк Рохансонов.

Иеремия поняла, что в следующий раз откроет глаза уже там.

----------

Том 1 Глава 100

Когда Иеремия снова пришла в себя, она, как и ожидала, оказалась в незнакомой комнате. Плотно задёрнутые шторы не позволяли даже лунному свету проникнуть внутрь. Комната освещалась лишь одной маленькой свечой, которую зажгли нарочно, опасаясь, что яркий свет заметят снаружи.

Иеремия лежала на кровати. Раз её привезли в особняк Рохансонов, значит это, вероятно, постель Эванджелин. Она невольно удивилась тому, как им удалось выбраться из дворца, когда вся императорская гвардия была брошена на её поиски.

Прохлада коснулась лба, какая то горничная вытирала пот влажным полотенцем. Если бы не одежда, её можно было принять за благородную даму, настолько выразительными были её черты. На шее девушки, оставившей рыжие вьющиеся волосы распущенными, тянулся длинный горизонтальный шрам. Необычная горничная, похожая на свою госпожу, встретилась с ней взглядом.

– Госпожа. Принцесса очнулась.

Она сразу сообщила об этом хозяйке.

– Хорошо, что вы быстро пришли в себя.

Эванджелин, держа подсвечник, подошла ближе и присела на край кровати, затем мягко провела рукой по щеке Иеремии.

– Госпожа Иеремия. Я нашла способ.

Демон произнёс сладкие слова.

Кот на её руках зашевелился, требуя внимания. Эванджелин, будто говоря, что ничего не поделаешь, погладила его и спокойно продолжила:

– Только, возможно, это не тот способ, на который вы рассчитывали, госпожа Иеремия.

– Какой… какой способ…

От криков и слёз голос Иеремии осип и стал похож на шелест ветра.

– Ваше тело, госпожа Иеремия, больше не подлежит восстановлению.

– …Что?

Однако следующее разрушило её надежду окончательно. Эванджелин, прищурившись, широко улыбнулась.

– Уже чудо, что вы ещё живы. Поэтому остаётся лишь переселиться в другое тело.

Слушая дальнейшие объяснения, Иеремия крепко сжала губы. И правда, предложенное было совсем не тем, о чём она когда либо могла подумать.

Её тело не спасти, значит душу нужно переселить в другое. Любой, услышав подобные слова, побежал бы в храм с доносом, настолько опасным было это решение.

– …А если переселяться, то в чьё тело?

– В тело того, у кого вы, госпожа принцесса, не будете испытывать угрызений совести, отнимая его.

Эванджелин указала на распростёртое на полу тело.

– Азазель…!

Имя рыцаря сорвалось с губ Иеремии, наполненное гневом. Это был тот самый человек, что вонзил нож ей в живот. Сердце бешено заколотилось, в памяти вспыхнуло, как Тенебрей представила его своим телохранителем и как он вонзил клинок.

Эванджелин привела его ради неё. Если она хотела разжечь в Иеремии ненависть, то план оказался поразительно действенным, разум затуманился яростью.

– Вы решили?

Иеремии не потребовалось много времени. Разве она не решила всё уже давно.

Чтобы противостоять Тенебрей, убившей родную сестру, и епископу Марик, виновнице произошедшего, оставалось лишь прибегнуть к помощи демона.

– …Да. Я загадаю желание.

На мгновение она взглянула на Габриэля. Он даже не дрогнул, слушая эти зловещие слова. Когда то ей казалось, что этот твёрдый взгляд обращён к богу Рахель. Пламя свечи колыхнулось, а теперь взгляд Габриэля был направлен на Эванджелин. Он уже нашёл свет, способный заменить ему солнце, и потому ему стало безразлично, светит оно или нет.

– …Я уже решила, выслушав капитана Габриэля. Я готова продать душу демону… нет, вам, умоляю…

Иеремия молча смотрела на Эванджелин. Её свет напоминал звезду в ночном небе, и среди бесчисленных огней самая яркая будто упала и оказалась рядом с ней.

Словно в молитве, Иеремия закрыла глаза, сложила руки и загадала желание. Она обращалась не к богу и не к демону, а к Эванджелин. Как та и велела, она пожелала изо всех сил. Пусть ей вернётся имя, отнятое Тенебрей. Пусть она сможет отомстить за смерть отца. Пусть не умрёт. Пусть снова сможет дышать.

Привязанность умирающей оказалась достаточно сильной, чтобы поглотить злопамятного демона, и звезда, откликнувшись, сотворила чудо, подарив ей жизнь.

Так Иеремия очнулась уже в теле Азазеля.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Тело сильно болит. Вроде не умираю… но, кажется, даже больнее, чем когда мне проткнули живот.

Пока Иеремия, неловко привыкая к новому телу, тихо жаловалась, Пудинг, вновь принявший облик кота, украдкой отвёл взгляд. Судя по всему, за это время он успел весьма обстоятельно «побеседовать» с Азазелем.

– Ты в порядке?

Поняв, что в моём вопросе скрывается куда больше, чем простая забота о самочувствии, Иеремия на мгновение замерла, посмотрела на своё прежнее тело, лежащее на кровати, и лишь затем кивнула.

– Я выжила, пусть и таким способом. Этого достаточно. Спасибо вам, леди Рохансон.

В её голосе ощущалась твёрдость. Это был человек, который, ухватившись за последнюю ниточку жизни, не отпускал её до тех пор, пока не появился шанс.

– Вы всё это время держали меня за руку? Говорят, вы ведьма… но, если это так, то вы совсем не такая, как в слухах. Вы добрая.

Я… я не ведьма! И не злодейка!» Я уже хотела возразить, но Иеремия мягко взяла меня за здоровую руку. Раненую к тому моменту Канна, узнав о травме, уже успела перевязать, проливая слёзы.

Пудинг свирепо зыркнул на Иеремию, но, видимо вспомнив, что внутри оболочки Азазеля находится юная принцесса, лишь фыркнул и отвернулся.

– В теле Астарота она выглядит такой наивной, что аж противно.

Джелли пробормотал это себе под нос, будто разделяя внутреннее раздражение Пудинга. Оба явно испытывали странное чувство от того, что в теле Азазеля теперь находилась Иеремия.

Я отодвинула их, чтобы прекратить эти придирки, и задала вопрос, который давно не давал мне покоя.

– Госпожа Иеремия, расскажите, пожалуйста, что произошло. Почему в бегах оказались вы, а не принцесса Тенебрей, на которую объявлен розыск?

Иеремия взглянула сначала на меня, затем на Габриэля и тихо кивнула.

– Да. Вы и капитан Габриэль спасли мне жизнь, поэтому вправе знать правду.

Её рассказ вернул нас в день убийства кронпринца. Она поведала всё без утайки: как Тенебрей предложила поменяться ожерельями, как Азазель, оказавшийся телохранителем епископа Марика, вонзил в неё нож, и как всего за несколько дней её лишили имени, положения и даже собственного тела.

– И вот… я потеряла и имя, и тело.

Она старалась говорить спокойно, но за этим спокойствием чувствовалась усталость человека, которому пришлось пережить слишком многое. Мне стало неловко, ведь именно я помогла ей расстаться с телом, пусть и ради спасения. Впрочем, истинная вина лежала не на мне.

То, что за попыткой свалить убийство на Иеремию и одновременно заточить меня в тюрьму стояла епископ Марик, уже не вызывало сомнений.

«Леди Рохансон, благодарю вас».

В памяти отчётливо прозвучал голос девочки, которая тогда нарочно столкнулась со мной в темноте, испачкала кровью и простилась.

«Раз здесь замешано нечто тёмное, теперь я могу вмешаться, верно?»

«Не так ли, леди?»

Так звучал голос епископа Марик, когда она, указывая на мой магический круг, нарисованный на глазах у всех на месте гибели кронпринца, нарочно обратилась ко мне с вопросом.

Теперь я уже не сомневалась, что и совпадение кинжала, подаренного мною, с тем, что оказался вонзён в тело кронпринца, тоже было устроено её руками.

Иеремию и меня ловко провели. При такой изощрённости она уже не просто скрытая злодейка, а самый настоящий финальный противник, разве нет? Хотя какой в романе может быть финальный противник? Обычно за всем стоит либо отец, либо главный герой. А у нас им оказалась монахиня с добрым лицом. Не слишком ли это странно?

Когда Иеремия закончила рассказ, заговорил Габриэль.

– Простите, госпожа Иеремия, но лучше, если тело обнаружат люди императора. Тогда епископ Марик и госпожа Тенебрей не заподозрят, что вы выжили.

Иеремия, не отрывая полного сожаления взгляда от своего тела на кровати, молча кивнула.

Как бы она ни упрекала себя за недогадливость и доверчивость, думала она быстро. Иеремия была вовсе не глупа, просто слишком верила людям, из-за чего и не смогла избежать беды.

Похоже, рассказ растрогал её. На глазах Иеремии, точнее Азазеля, выступили слёзы. Смотреть, как взрослый мужчина всхлипывает словно ребёнок, оказалось непросто. Теперь стало понятно, почему Пудинг и Джелли постоянно её дразнили.

Это ведь всё ещё Иеремия… юная принцесса. Я мысленно повторяла это, и к счастью Габриэль вовремя сменил тему. Отличный момент. Азазель, вернее Иеремия, поспешно вытерла глаза, будто и не плакала.

– Но прежде нужно кое-что уладить. У меня есть сообщение и для леди Эванджелин.

К счастью, ночь была длинной, и времени хватало.

Габриэль взял у Канны лист бумаги и начал неровно что-то выводить. Иеремия, сияя глазами, следила за чёрными линиями и вдруг принялась угадывать рисунок. Глядя на неё, я ясно понимала, что передо мной ребёнок.

– Собака с топором на спине?

– Это лев с солнцем на спине.

Он изобразил герб храма в упрощённом виде. Любой другой счёл бы это святотатством. Впрочем, она уже просила демона спасти её, так что границы давно пересечены.

– А это человек с бинтами?

– Это дракон, обвивающий меч.

– Правда? А эти торчащие штуки не голова?

– Это корона.

Дракон, обвивающий меч, был гербом императорского дома. Если даже принцесса его не узнала, можно представить, насколько ужасным вышел рисунок.

– О, это слишком просто. Дождевой червь?

Волнистые линии и правда напоминали извивающееся существо.

– Это змея.

Если змея, значит Азазель. Ни одного ответа не угадано, полный проигрыш Иеремии.

– Дайте последний шанс…

Раздосадованная, она продолжала настаивать. Наблюдать за её детским увлечением было куда приятнее, чем за попытками казаться взрослой. Похоже, Габриэль думал так же, потому что быстро набросал ещё один рисунок. Очертания напоминали знакомый мне ключ. Я примерно догадалась, это человек.

Но, помня о его неожиданных ответах, Иеремия выдала новую версию.

– Наконечник стрелы, попавший в яблоко?

Габриэль, который всегда тут же поправлял её, на этот раз помедлил, прежде чем ответить.

– …Это вы, госпожа Иеремия.

----------

Том 1 Глава 101

— Это я?

Иеремия растерянно переспросила, словно надеясь, что ослышалась.

— Леди Рохансон… я правда так выгляжу? В смысле, не сейчас, а настоящая я?

Я молча покачала головой и, подняв руку Иеремии вверх, торжественно объявила её победительницей. На этот раз проиграл Габриэль.

— Капитан Габриэль, у вас, признаться, весьма своеобразный талант к рисованию…

Иеремия, разглядывая портрет, созданный его рукой, не смогла закончить фразу. Она всё ещё пыталась понять, каким образом эти линии и завитушки могут изображать человека. Несколько секунд она напряжённо вглядывалась в бумагу, а затем внезапно хлопнула в ладоши, словно её осенило.

— А! Может, это своего рода шифр? Чтобы никто посторонний не догадался, кто здесь изображён, вы нарочно всё так зашифровали, верно?

Если вспомнить, круги призыва у Габриэля получались вполне аккуратными и точными. Учитывая его уверенную руку в черчении, можно было бы предположить, что за этим скрывается некая тайная черта главного героя, вроде скрытого художественного дара. Однако сам Габриэль упорно молчал.

Габриэль, неужели ты сейчас смущаешься? Выходит, ты и сам понимаешь, что твои рисунки больше напоминают каракули. Кончики его ушей, едва заметные из-под тёмных волос, предательски покраснели. Неужели это и есть та самая неловкая прелесть, о которой так любят говорить?

— П-простите.

Иеремия, смутившись из-за того, что Габриэль явно почувствовал себя неловко, поспешно извинилась и сама. Так внезапно начавшаяся игра в угадывание рисунков так же внезапно и неловко подошла к концу.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В конце концов Габриэль молча отложил бумагу и начал объяснять словами. И правда, можно было сразу так.

— Тело, в котором вы сейчас находитесь, госпожа Иеремия, принадлежит рыцарю по имени Азазель Астарот. Все считают его святым рыцарем, однако на самом деле капитан Азазель является личным телохранителем епископа Марика.

Разве личный рыцарь епископа Марика не считается святым рыцарем? Одежда, в которую сейчас была облачена Иеремия, почти полностью повторяла белую форму Габриэля.

— А в чём разница?

— Чтобы официально вступить в орден святых рыцарей храма, необходимо пройти обряд.

Выяснилось, что и священники, и святые рыцари должны пройти крещение, чтобы быть признанными полноправными членами храма.

— Крещение?

Габриэль спокойно объяснил, что во время обряда священным мечом наносят рану, после чего её заливают святой водой, демонстрируя, что человек находится под благословением Рахель. Чем сильнее любовь бога, тем быстрее затягивается рана, то есть тем эффективнее действует святая вода. А чем лучше способность к восстановлению, тем больше внимания со стороны высших чинов, что напрямую влияет на скорость продвижения по службе.

— Некоторые этим пользуются и идут на хитрость.

Поскольку рану человек наносит себе сам, обмануть окружающих не так сложно. Можно заранее подготовить кровь и в нужный момент выплеснуть её, создавая видимость гораздо более серьёзного ранения, чем было на самом деле.

Фактически же порез оказывается неглубоким, поэтому после применения святой воды заживление происходит быстро, и таким образом можно выглядеть значительно более способным, чем ты есть на самом деле.

Откуда он так подробно это знает? Неужели Габриэль тоже прибегал к подобным махинациям, чтобы быстрее продвинуться по службе? И он стал капитаном ордена не потому, что главный герой, а благодаря таким тёмным приёмам? Нет. Не может быть, чтобы главный герой поступал так. Я всё равно верю в нашего Габриэля!

Я решила переключить внимание с Габриэля на Азазеля.

— Азазель…

— Да. Он не проходил обряда. Ему было бы невыгодно соприкасаться со святой водой, поэтому он намеренно избегал крещения. Кроме того, он носит одежду, максимально похожую на форму святого рыцаря, а все знают, что он приближённый епископа Марика, поэтому у людей просто не возникало сомнений.

Значит, у Азазеля тоже проклятое тело. Если святая вода на него не действует, он и не мог участвовать в крещении.

Погодите. Епископ Марик отказалась давать святую воду Райдеру, а Азазеля, находящегося в таком же положении, держала рядом с собой. Разве это не откровенные двойные стандарты. Если мадам Тотен узнает, она будет в ярости!

И вообще, откуда такая мода на проклятия. Почему бог так щедро раздаёт их направо и налево! Ах да, милостивый и равный бог солнца.

Хотя, если честно, я уже давно поняла, насколько условна эта божественная равность. В храме откровенно заискивают перед аристократами, дискриминируют по происхождению, гонятся за деньгами и практически не помогают беднякам. А то, что епископ Марик оказалась злодейкой за кулисами, лишь подтверждает, насколько прогнил храм.

Но если всё это всплывёт наружу, не пострадает ли репутация епископа Марика.

— Если станет известно, что её личный рыцарь выдавал себя не за того, кем являлся, не повредит ли это её репутации?

Иеремия, видимо, пришла к тем же мыслям и, широко раскрыв глаза, задала вопрос. То, как она в теле Азазеля, делая по девичьи милые жесты, произносила всё это низким мужским голосом, вызывало странный диссонанс. Привыкнуть к этому будет непросто.

Габриэль покачал головой.

— К сожалению, для епископа Марика это не станет серьёзным ударом.

— Что? Почему?

— Вы знаете, как епископ Марик приобрела нынешнюю репутацию?

— Я слышала, из-за своей скромности и набожности.

Так говорили в народе. Однако теперь, когда стало ясно, что за кулисами она совсем не та, за кого себя выдаёт, остаётся лишь поражаться тому, как искусно она выстроила собственный образ.

Сколько бы я ни старалась, ярлык злодейки прилипает ко мне намертво, а ей каким-то образом удаётся оставаться почти святой.

Неужели это разница в уровне между обычной злодейкой и настоящим теневым манипулятором?

На мгновение мне даже привиделось, как епископ Марик насмешливо смотрит на меня сверху вниз, но я поспешно прогнала эту мысль.

Габриэль продолжил, и его голос стал серьёзнее.

— Епископ Марик была одной из ключевых фигур во время резни инакомыслящих около двадцати лет назад.

Говорят, именно заслуги того времени позволили ей стать епископом. Если учесть, что большинство епископов являются седовласыми старцами, а Марик ещё находится в расцвете лет, становится ясно, насколько необычным было её назначение.

Сколько же крови нужно было пролить, чтобы монахиня из провинциального монастыря поднялась так высоко? По слухам, она не колебалась, пытая и убивая еретиков, потому что считала себя абсолютно правой. Наверное, немало людей погибло от её рук.

— Даже если бы епископ Марик привела в храм личного телохранителя, никто не осмелился бы её остановить.

Говорили, что она ненавидела еретиков сильнее всех, а число обезглавленных ею исчислялось десятками и сотнями. С руками, по локоть в крови, она поднялась на вершину, но и врагов нажила немало. Поэтому даже использование посторонних для собственной защиты никому не показалось бы странным.

— Она намеренно использовала посторонних, чтобы поручать им то, что трудно приказать рыцарям храма.

— Например, попытку убить меня…

Иеремия невольно положила ладонь на живот, видимо вспоминая момент нападения Азазеля.

— Кроме того, есть десятки таких людей, как виконт Хвикель, которые тайно следуют за епископом Марик.

— Виконт Хвикель…

Тот самый виконт Хвикель, который появлялся повсюду, любил подлизываться и которого я когда-то использовала как удобный мостик к разговору с герцогом Хосакином.

— Да. Насколько мне известно, виконт Хвикель передал графу Рохансону кинжал. Я лично встречался с графом и подтвердил это. Полагаю, что деньги на это он получил от епископа Марик.

Значит, источником кинжала, принесённого графом, действительно была она. Мне пришлось приложить усилие, чтобы не схватиться за голову от нахлынувшего осознания.

Выходит, епископ Марик и есть та самая теневая фигура, стоящая за всем. А я всего лишь пешка на расставленной ею доске. Единственное утешение заключалось в том, что Иеремию всё же удалось спасти.

— Чего же добивается епископ Марик?

На вопрос Иеремии Габриэль на мгновение замолчал, а затем тихо ответил:

— Она хочет воссоздать прошлое, о котором я только что говорил.

— Если прошлое…

— Да. Резню инакомыслящих.

От его слов по коже пробежал холод. И мне, и Иеремии стало не по себе.

Зачем епископу вновь желать резни? В таком случае она не просто скрытая манипуляторша, а настоящий финальный босс.

— Цель епископа Марик заключается в возрождении храма. Помните магический круг на полу зала для приёмов в день смерти его высочества кронпринца?

— Нет, тогда всё было слишком хаотично…

Иеремия попыталась вспомнить, но, судя по её растерянному выражению, воспоминания не складывались. В тот момент она поменялась телами с Тенебрей, и с кронпринцем танцевала именно Тенебрей, так что Иеремия действительно могла не знать всех деталей.

— Епископ Марик начертила тот круг? Зачем?

— Чтобы он остался в памяти людей. Что может быть более шокирующим, чем смерть единственного кронпринца империи?

Событие произошло в день рождения жертвы, а виновной объявили родную дочь, лишили её статуса и объявили в розыск. Этого уже достаточно, чтобы вся империя всколыхнулась. Немногие происшествия способны вызвать такой масштабный резонанс.

К тому же появление магического круга, исчезнувшего двадцать лет назад, сделало произошедшее ещё более обсуждаемым. Версия о том, что еретики с помощью магии управляли принцессой и заставили её убить кронпринца, звучала слишком эффектно, чтобы её не подхватили. Лучшего способа вернуть тему в общественное сознание трудно было придумать.

Слухи неизбежно разрастутся, и в этой суматохе интерес к магическим кругам будет множиться с пугающей скоростью. Не так уж важно, вернутся ли настоящие маги. Главное, чтобы люди поверили, что это возможно.

— Епископ Марик разыгрывает спектакль. Сама она предстает верной служительницей, очищающей мир от врагов во имя бога…

Взгляд Габриэля остановился на мне.

— А врагом, скорее всего, окажетесь вы, леди Эванджелин.

Как герою необходим поверженный демон, так и храму для возрождения нужен был символический противник. Я невольно восхитилась размахом её расчёта. Представить только, она сама играет роль финального босса, а ответственность перекладывает на меня. Тогда, возможно, и все нелепые слухи в высшем свете распускала она. Интриги епископа Марик поистине впечатляют.

До этого молчавшая Иеремия, осознав мотивы епископа, выглядела потрясённой.

— Значит, отца убили из-за этого? Чтобы разнести по миру историю о магическом круге? Потому что он враждовал с храмом и мешал епископу Марик? Всего лишь из-за этого?

Её глаза наполнились слезами. Однако Габриэль, вместо утешения, спокойно продолжил. Из-за того, что он когда-то влюбился в меня с первого взгляда, мне иногда казалось, что он немного наивен, но сейчас, когда Иеремия находилась в теле Азазеля, он обращался к ней даже строже, чем раньше. Возможно, она действительно выбрала не самое удачное тело.

— Есть и ещё одна причина, которую я предполагаю.

— Другая?

— …Чтобы укрепить императорскую власть.

— Что?

— Его величество император был внебрачным сыном. Он занял трон, убив своих старших единокровных братьев и сестёр. В то время многие называли его узурпатором и ставили под сомнение его легитимность. Когда отец госпожи Иеремии, его высочество Лаудес, был объявлен кронпринцем, сопротивление достигло наибольшей силы.

— Н-неужели…

— Их объявили еретиками и уничтожили.

Это произошло до моего появления здесь, поэтому я не знала деталей, однако понимающе кивнула, словно мне всё ясно. История не редкая. Когда нужно утвердить власть и доказать законность своего правления, устраняют всех, кто может стать угрозой.

Скорее удивительно, что Иеремия до сих пор этого не знала. Похоже, она выросла в окружении, где от неё тщательно скрывали тёмные стороны правления и прошлое императорской семьи.

В судьбе императора и в том, что произошло с Иеремией, прослеживалась тревожная параллель. Убийство кровных родственников при поддержке храма.

Габриэль слегка опустил взгляд. Под длинными ресницами пролегла тень, а его необычайно голубые глаза потемнели, в них мелькнул холодный отблеск.

— Похоже, епископ Марик уже выбрала следующего императора. То, что принцесса Тенебрей оказалась втянута в цепочку этих событий… Возможно, в смерти его высочества кронпринца присутствовала и воля самой госпожи Тенебрей.

----------

Том 1 Глава 102

Выслушав Габриэля, Иеремия на мгновение оцепенела, будто слова не сразу уложились в голове, а затем с усилием разомкнула губы.

— Тенебрей…

Она ненадолго погрузилась в раздумья, взгляд её стал сосредоточенным и тяжёлым, словно внутри шла борьба. И вдруг, будто приняв окончательное решение, она подняла голову.

— Вы двое пытаетесь остановить епископа Марика и Тенебрей, верно?

Вообще-то мы не столько пытаемся их остановить, сколько защищаемся, потому что это епископ Марик шаг за шагом загоняет нас в угол.

Иеремия ещё раз тихо произнесла имя своей сестры-близнеца, словно прощаясь с чем-то прежним, а затем твёрдо сказала:

— Я помогу всем, чем смогу.

— Благодарю вас, госпожа Иеремия.

Габриэль ответил без колебаний, будто ждал этих слов.

И пусть сейчас Иеремия находилась в теле Азазеля, в этот момент она неожиданно стала удивительно похожа на Габриэля. Возможно, родственная кровь всё же даёт о себе знать.

И тут в моей голове словно вспыхнула лампочка.

Ведь Габриэль на самом деле член императорской семьи. Более того, он первый в очереди на престол, опережающий даже того красавчика-блондина Ораторио! А мы собираемся противостоять епископу Марик и Тенебрей.

Выходит, мы невольно втягиваемся в борьбу за трон.

Картина будущего начала вырисовываться слишком отчётливо. Похоже, этот роман закончится тем, что Габриэль станет императором.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Закончив обсуждать с Габриэлем и Иеремией сложившуюся ситуацию и наметив дальнейшие шаги, я вернулась в тюрьму.

К счастью, смена караула ещё не началась. Капитан Анте, облачившись в моё платье, лежал на кровати, прикрыв лицо рукой, будто пытался спрятаться от собственного стыда.

Пудинг, видимо, из-за чрезмерного напряжения во время применения масштабной магии против Азазеля снова принял облик кота и спокойно сидел у меня на руках. Однако, заметив, что кровать занята, он недовольно скривился и попытался выпустить когти, чтобы поцарапать капитана Анте, так что мне пришлось его удержать.

— Пудинг, будь паинькой, хорошо?

Ради нас, Пудинг, уступи. Капитан Анте даже надел платье, чтобы обеспечить мне алиби, так что давай проявим великодушие хотя бы один раз.

Я мягко погладила его по спине, и он, фыркнув, убрал когти.

— Капитан Анте.

— Леди Рохансон! Вы вернулись!

Он резко приподнялся, густо покраснев. Видимо, лежать на кровати в чужом женском платье было для него настоящим испытанием. Я указала взглядом на наряд и спросила:

— Пока меня не было, кто-нибудь приходил?

— Да. Несколько человек из охраны… Ах, простите, что самовольно надел ваше платье. Я услышал шаги, спускавшиеся в подземелье, и в спешке набросил его.

Мне хотелось сказать, что платье ему даже идёт, но я вовремя сдержалась, решив не усиливать его смущение. Вместо этого я сменила тему.

— Тебя не раскрыли?

— Н-нет. Другие рыцари ненадолго заглянули проверить, но, видимо, решили, что я сплю, и сразу ушли.

Фух, повезло. Похоже, мы с капитаном Анте действительно схожи по комплекции, раз подмену никто не заметил.

— А с тем всё в порядке?

У входа в тюрьму дежурил тот самый рыцарь, который раньше издевался над капитаном Анте. Я не могла не поинтересоваться, не попытался ли он отомстить в моё отсутствие.

— Да! Он стал совсем другим человеком.

Вот уж ирония. Тот, кто прежде полностью растерял человеческое достоинство, теперь, кажется, обрел его заново. Может, раз уж он так преобразился, предложить ему возглавить кампанию против насилия среди мужчин. Уверена, с его опытом она прошла бы успешно.

— Как всё прошло, леди Рохансон? Вы нашли госпожу Тенебрей?

— Да, нашла.

Ах да, капитан Анте и остальные, вероятно, не знают, что Тенебрей и Иеремия поменялись телами. Я на мгновение задумалась, стоит ли рассказывать, однако, не будучи полностью уверенной, можно ли доверять ему, ограничилась кивком. Если информация просочится к епископу Марик, это может быть опасно.

— …А ваша рука? Как вы поранились?

Увидев бинты, он побледнел так, будто увидел призрака. Видимо, его встревожило, что я вернулась раненой. От его искреннего беспокойства мне едва не захотелось рассказать всю правду, но пришлось держать себя в руках.

— Немного неловко вышло, когда я обращалась с мечом.

Историю о том, как Азазель попытался напасть на Пудинга, а я его остановила, я опустила. В конце концов, меня действительно задели мечом, так что это не совсем ложь.

— Кстати, скоро должны объявить, что госпожа Тенебрей скончалась.

Я решила предупредить его заранее. Капитан Анте заметно побледнел.

— Так вот почему меч… Но вы ведь говорили, что не будете участвовать в ликвидации госпожи Тенебрей…

Неужели он решил, что это я её убила?

Верните мне моё умиление обратно! Неужели я похожа на человека, способного на такое?! Похоже, капитан Анте тоже успел наслушаться обо мне всяких слухов.

Габриэль говорил, что пока я сидела в тюрьме, разговоры стали ещё более жёсткими. Настоящим кукловодом за кулисами является епископ Марик, однако, если верить сплетням, это я управляю принцессой, распространяю магические книги, взрастила еретиков и повелеваю демонами.

Ни одного совпадения с реальностью! Всё выглядит так, будто епископ Марик намеренно делает меня центром зла.

— Конечно, это не я.

Я улыбнулась как можно невиннее, стараясь развеять сомнения. Видимо, между мной и капитаном Анте пока недостаточно доверия. С теми, с кем у меня сложились тесные связи, нас объединяли общие переживания и взаимная помощь, а с ним у нас пока лишь деловое сотрудничество по принципу ты мне, я тебе.

Ах да, только сейчас вспомнила, что так и не рассказала Габриэлю о капитане Анте. Впрочем, сейчас епископ Марик наверняка следит за каждым шагом, так что разумнее будет подождать и обсудить это позже, когда всё уляжется.

И всё же мне стало не по себе. Кажется, я просто использовала капитана Анте. Нужно обязательно представить его Габриэлю как ценного союзника. Капитан Анте, пора использовать связи и пробиваться в святые рыцари! Раз уж мы живём в этом проклятом сословном обществе, стоит хотя бы научиться извлекать из него пользу!

— Раз тебя не раскрыли, можешь не волноваться.

Я вспомнила, как он переживал, что меня могут заметить рыцари, когда я покидала камеру, и добавила:

— Нам повезло, правда?

— Д-да. Именно так.

Похоже, он тоже немного успокоился.

— Капитан Анте, возьмите это.

— …Святая вода?

Хотя на моё проклятое тело святая вода не действует, я всё равно прихватила несколько флаконов в особняке на случай, если кто-то из наших получит рану. И раз уж у меня они были, я вспомнила, как капитан Анте хромал после побоев того рыцаря, и решила помочь.

— Не стоит надолго оставлять ногу в таком состоянии.

— Благодарю вас! Спасибо, леди Рохансон!

Он принял флакон с такой искренней благодарностью, что мне стало неловко. Капитан Анте, вы ведь понимаете, что это не милостыня, а плата за то, что вы прикрывали меня?

Он тут же выпил святую воду. Эффект оказался мгновенным. Изуродованная нога почти сразу пришла в норму.

— Перед другими вам лучше ещё какое-то время продолжать хромать.

У него и без того репутация сомнительного человека, связавшегося со мной, а внезапное чудесное исцеление только усилит подозрения. Он понимающе кивнул.

Вскоре в подземелье спустились другие рыцари, видимо, пришло время смены. Капитан Анте быстро снял платье и, будто ничего не произошло, вышел, на прощание подмигнув мне.

Когда он ушёл, я велела Пудингу возвращаться в особняк, поскольку показывать его другим было рискованно. Он капризничал, явно не желая уходить, и у меня едва не дрогнуло сердце, но я заставила себя сохранить серьёзность и повторила приказ. Пудинг слегка укусил меня за руку, совсем не больно, и тут же исчез.

Теперь я осталась одна.

Уставшая до предела, я тяжело опустилась на кровать.

Поиск Иеремии, схватка с Азазелем, правда о магическом круге, планы с Габриэлем — день выдался слишком насыщенным.

Веки сами собой опускались. Когда я проснусь, по столице, вероятно, уже разнесётся весть о гибели Тенебрей.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Эванджелин сразу же вернулась в тюрьму. До смены караула оставалось совсем немного времени, и медлить было нельзя.

Значит, рыцарь, который сейчас нёс службу у подземелья, уже находился на её стороне. Перед уходом Эванджелин сказала, что если во время её заключения понадобится с ней связаться, нужно найти рыцаря по имени Антенор Найн и передать через него сообщение.

Пока Габриэль запоминал имя, Иеремия, стоя напротив собственного тела, готовилась попрощаться.

Было решено, что тело Иеремии передадут императору. По плану епископа Марика Иеремия не должна была воскреснуть в теле Азазеля, её должен был убить он. Чтобы не вызвать подозрений, Габриэль и Иеремия решили следовать этому сценарию.

— Госпожа Иеремия. Благодарю вас за то, что прислушались к моему совету.

Габриэль почтительно поклонился. Даже если душа уже переселилась в другое тело, невозможно не чувствовать привязанности к оболочке, в которой прожил всю жизнь. Решение Иеремии было тяжёлым.

— Вы спасли меня. Я лишь возвращаю долг.

Раз уж в прежнее тело всё равно не вернуться, лучше помочь Эванджелин и Габриэлю хотя бы так. Однако, несмотря на решимость, она не могла отвести взгляда. Смотреть на собственное тело чужими глазами оказалось странно и тревожно.

Со стороны его действительно было трудно отличить от Тенебрей. А с чёрным ожерельем и вовсе можно было принять за неё. И всё же именно тело Иеремии будет объявлено телом Тенебрей.

В её взгляде сквозила тихая печаль.

Пудинг, наблюдавший за этим, фыркнул:

— Астарот не делает такого сентиментального лица.

Джелли тут же подхватил:

— Точно. У этого типа по умолчанию должна быть наглая физиономия.

— Астарот гедонист, терпения ноль.

— Сам воняет рыбой, а к запахам придирается. Смешно же.

Они по очереди, якобы рассуждая об Азазеле, отпускали язвительные замечания. Иеремия колебалась. Стоит ли ей, тоже ненавидящей Азазеля, смеяться вместе с ними, или, раз уж теперь ей предстоит жить в этом теле, наоборот, воспринимать насмешки как личное оскорбление.

— Тарт. Давай по существу.

Когда Джелли вдруг обратился к ней странным прозвищем, Иеремия растерянно переспросила:

— Откуда взялось это имя — Тарт?

Оно было производным от Азазель Астарот.

— Это Эванджелин так назвала. Тебе не нравится?

Джелли скривил губы и с вызовом посмотрел на неё. Теперь стало ясно, откуда взялись имена Пудинг и Джелли. У леди Рохансон, оказывается, весьма своеобразный вкус.

— Нет, мне очень нравится.

Она поспешно сменила тон, чтобы не показаться неблагодарной.

— А тот тип Безе. Тарт ведь лучше, чем Безе, правда?

Если честно, оба варианта были сомнительными. Однако Иеремия не осмелилась критиковать имя, данное Эванджелин, и лишь прикусила губу.

Со стороны это выглядело как Азазель, нервно прикусывающий губу, и Пудинг с Джелли, не выдержав такого зрелища, синхронно зажмурились.

----------

Том 1 Глава 103

Иеремия попыталась взять себя в руки. Если честно подумать, прозвище Тарт всё же звучало лучше, чем Безе. В сравнении с ним оно казалось почти достойным, и, поразмыслив, она даже начала к нему привыкать.

На самом деле Эванджелин никогда не называла Иеремию Тарт. Это были лишь поддразнивания Пудинга и Джелли, которым было забавно смотреть, как Иеремия, оказавшаяся в теле Азазеля, воспринимает всё всерьёз.

Но с таким простодушием дразнить было даже неинтересно. Глядя на её наивность, Джелли окончательно убедился, почему сестра-близнец сумела так легко обвести её вокруг пальца.

— Скучно. Буду звать тебя просто Азазель.

— Ненавижу это имя.

Когда Азазель надул щёки и сердито топнул ногой, Пудинг снова поморщился и отвернулся. Эванджелин перед уходом строго-настрого запретила им вымещать на Иеремии злость, накопившуюся на настоящего Азазеля, и это сдерживало их.

— Ладно, Иеремия.

Джелли ответил с ленивой небрежностью, словно спорить ему было попросту лень.

Иеремия, обрадованная тем, что её хотя бы по имени называют, сразу успокоилась. Будучи бывшей принцессой, она не находила странным, что Джелли обращается к ней без особого почтения.

Во-первых, она и не ожидала, что в теле Азазеля к ней будут относиться как к принцессе. Во-вторых, новое тело дарило ей странные, нечеловеческие ощущения.

Даже перед Пудингом и Джелли она невольно склоняла голову, а уж Эванджелин Рохансон и вовсе казалась существом за пределами привычных категорий.

Пожалуй, те времена, когда она считала Эванджелин демоном, были проще. Теперь, оказавшись в теле Азазеля, Иеремия понимала, что Эванджелин — нечто куда более невероятное.

— Скажите… а леди Рохансон вообще человек?

Ответы разделились. Джелли пожал плечами и признался, что и сам толком не знает, но Пудинг ответил без колебаний.

— Госпожа Эванджелин — это вера.

Вера выходит за пределы человеческого, она неуловима и абстрактна. Пудинг сказал, что именно поэтому ему хочется бесконечно склоняться перед Эванджелин и подчиняться ей.

Джелли фыркнул, заявив, что у него всё не настолько серьёзно, однако по сути он тоже был готов ради неё на всё. В глазах Иеремии разницы между ними почти не было.

Она задала тот же вопрос и горничной, которая старательно выводила кровавые пятна, стирая любые следы посторонних в комнате. Эванджелин явно дорожила этой женщиной, значит, возможно, та знала о ней больше.

— О барышне? Это тема, которая понравилась бы госпоже Артемисии.

После ареста Эванджелин граф Рохансон закрыл ворота особняка и выдворил всех посторонних, поэтому Артемисия, шившая для неё платья, тоже уехала, сокрушаясь, что не успела попрощаться.

Канна слегка покраснела, отвечая девушке в обличье демона.

— Барышня… мой любимый спаситель.

А затем она тихо спросила в ответ:

— А вы, ваше высочество, что думаете о госпоже?

Иеремия на мгновение растерялась от такого встречного вопроса, но ответ пришёл быстро. Её чувства не изменились с того дня в лесу, когда, закрывая глаза, она увидела Млечный Путь.

— Звезда.

В глубине души Иеремия тоже не могла назвать Эванджелин просто человеком.

Почувствовав, насколько все эти существа преданы ей и как безоговорочно ей подчиняются, Иеремия напоследок задала тот же вопрос Габриэлю. Он не ответил сразу.

— Я…

— Солнце встаёт.

Пока Габриэль подбирал слова, Джелли заметил, как через щель в ставнях пробился первый солнечный луч, и коротко подвёл итог.

— Благодарю вас за информацию, господин Джелли. Пожалуй, нам лучше отправиться до рассвета.

Габриэль будто с облегчением ухватился за смену темы. Он аккуратно поднял тело Иеремии. Оно было лёгким, и даже в обмякшем состоянии не доставляло ему особых трудностей.

— Я отвезу её и вернусь.

Джелли небрежно махнул рукой, и в следующее мгновение они исчезли.

Хотя Габриэль уклонился от ответа вслух, было видно, что в глубине души он всё же принял решение. Иеремии стало любопытно, что именно он собирался сказать, но этот ответ так и остался для неё тайной.

Джелли перенёс их в тот самый лес, где упала Иеремия. На земле всё ещё лежали без сознания рыцари. Их до сих пор не нашли лишь потому, что Джелли наложил заклинание, притупляющее восприятие и не позволяющее никому приблизиться к этому месту.

— Этот?

Проверяя одного за другим, он коснулся затылка знакомого рыцаря и узнал ощущение. Это был тот самый человек, которого он уже однажды отправил в нокаут.

— Вот же. Забыл добить.

Остальных можно было оставить. Пусть считают, что на них напал Габриэль. Но того, кто пришёл в себя и видел Эванджелин, отпускать было нельзя.

Джелли без колебаний наступил ему на шею. В лесной тишине хруст сломанных позвонков прозвучал особенно отчётливо.

— …Господин Джелли.

— Что? Он видел хозяина. Мог бы проболтаться.

Устранив свидетеля, Джелли вместо оправданий упрекнул Габриэля:

— Не будь слишком добрым. Если решил, что для тебя важнее всего, держись этого до конца.

Глаза Габриэля расширились от неожиданности. Он не успел ответить, потому что Джелли уже исчез, вероятно вернувшись в особняк Рохансонов.

Оставшись среди лежащих рыцарей и одного безжизненного тела, Габриэль осознал смысл сказанного. Если бы он проявил слабость, правда об Эванджелин могла бы дойти до епископа Марик и привести к катастрофе.

Он выбрал путь, на котором приходится избегать солнечного бога Рахель. Значит, больше нельзя позволять себе колебаться и прятаться за сомнениями.

Приняв это предостережение, Габриэль покинул лес и направился во дворец.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Это точно Тенебрей.

Император внимательно осмотрел тело Иеремии.

Он не стал долго вглядываться в лицо. Проверил цвет ожерелья, бросил короткий взгляд на живот и почти сразу вынес решение. Внешность и чёрное ожерелье говорили сами за себя. Любой на его месте сделал бы тот же вывод.

Его взгляд задержался на пропитанной кровью ткани у живота. Там всё ещё оставалась рана от ножа. Император прекрасно знал, где находится татуировка Иеремии, и при желании мог бы заметить несоответствие, однако он не проявил ни малейшего стремления к допросу или сомнению.

— Это вы её ударили?

— Нет.

Услышав ответ, император заметно расслабился.

Ему и без того хватало забот из-за епископа Марика, а теперь ещё и Габриэль принёс тело внучки. В голове мелькнула горькая мысль о детях дракона, пожирающего собственный хвост, которые вновь сеют хаос. Внучка, убившая отца. Сын, убивающий внучку. История, от которой становилось тяжело на душе.

— Расскажите, как умерла Тенебрей.

Габриэль в своём рассказе слегка изменил детали. Он сказал, что Тенебрей подверглась нападению рыцарей, истекала кровью, и хотя он хотел взять её живой, рана оказалась слишком серьёзной. Она умерла от потери крови.

— Сказала ли Тенебрей что-нибудь перед смертью? Пусть она и преступница, убившая отца, но я хотел бы услышать её последние слова.

Император произнёс это так, словно желал узнать последнюю волю умершей внучки. Габриэль понимал, что на самом деле стоит за этим вопросом, и намеренно выбрал ответ, который не принесёт утешения.

— Она сказала, что не хочет умирать.

Император медленно провёл рукой по лицу. Это было желание, которое он уже не мог исполнить.

— Что-нибудь ещё?

— Она сказала, что она не Тенебрей, а Иеремия.

— Что?

На лице императора отразилось замешательство. Габриэль, глядя на него, вспомнил разговор с Иеремией, состоявшийся совсем недавно.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Сможет ли дедушка отличить меня?

Иеремия задала этот вопрос спокойно, без особой надежды услышать утешающий ответ. Габриэль промолчал, и она, кажется, этого и ожидала. Император не сможет отличить Иеремию от Тенебрей.

После короткой паузы она посмотрела на него внимательнее.

— Капитан Габриэль, вы знаете, почему Азазель ударил меня ножом в живот?

Габриэль медленно покачал головой.

— Он пытался уничтожить татуировку у меня на животе.

— Татуировку?

— У членов императорской семьи есть особый знак. Дракон, свернувшийся кольцом. Его называют Пожирающий хвост, Уроборос.

Слушая её, Габриэль невольно вспомнил шрам у себя на груди. По описанию он полностью совпадал с этим знаком. Разница заключалась лишь в том, что у него это был не рисунок, а след от раны.

Смутная догадка, которая прежде казалась далёкой, внезапно обрела очертания и приблизилась слишком близко, чтобы её можно было игнорировать.

— Она врождённая?

— С чего бы?

Иеремия тихо рассмеялась, словно услышала наивный вопрос.

Джелли, стоявший рядом и ожидавший приказа Эванджелин доставить их во дворец, поморщился. Вид смеющейся Иеремии в теле Азазеля по-прежнему вызывал у него явное раздражение.

Иеремия прекрасно понимала, что брезгливость Джелли обращена к облику Азазеля, а не к ней самой, поэтому не принимала его взгляд на свой счёт.

— После рождения всем членам императорской семьи ставят отметку самым доверенным священником императора.

Младенцу выжигают клеймо раскалённым железом, а затем заливают рану святой водой, чтобы она зажила, оставляя узор Уробороса. Этот знак служит родословной, доказательством принадлежности к династии. Говорят, традиция появилась ещё на заре основания государства, чтобы отличать законных наследников от внебрачных детей.

Слова Иеремии отозвались в памяти Габриэля. Это напоминало обряд крещения в храме. На него святая вода не действовала. Он смог стать капитаном рыцарей только благодаря Рафаэлю, который однажды научил его, как пройти обряд, скрыв правду.

Но новорождённый ребёнок не способен на уловки. Что, если после выжигания клейма выяснилось бы, что святая вода на него не действует? Тогда вместо аккуратного узора остался бы шрам, такой же, как у него самого.

Мысль казалась нелепой, но остановить её было невозможно. Сердце билось слишком громко, и он сглотнул, пытаясь унять волнение. Иеремия, не подозревая о том, какие догадки зарождаются в его голове, продолжала.

— Мы с Тенебрей близнецы, но есть одно отличие.

Все считали, что различить их можно только по ожерельям. На самом деле существовал ещё один способ, известный лишь императорской семье.

— Моя покойная мать сначала родила меня. И только после того, как мне выжгли клеймо, у неё снова начались схватки.

В тот момент никто не ожидал близнецов. Иеремия появилась на свет первой и получила клеймо по всем правилам.

Но спустя несколько десятков минут начались новые роды. Так родилась Тенебрей. Даже в простых семьях к близнецам относились с опаской, а в императорской семье подобное событие вызвало настоящий переполох.

— Его величество не стал убивать сестру, родившуюся позже, но…

— Клеймо ей не ставили, верно?

— Да, именно так.

----------

Том 1 Глава 104

Почему император пощадил Тенебрей, Иеремия не знала. Да и разве можно было подойти к дедушке и прямо спросить, почему он не убил вторую внучку.

— Когда Азазель ударил меня ножом в живот, он целился туда, где, по его расчётам, должна была быть татуировка.

В тот миг Иеремия окончательно убедилась в предательстве Тенебрей. Азазель не мог знать точное расположение узора сам по себе. Значит, это сказала ему сестра.

— Он хотел повредить место с клеймом, чтобы нельзя было определить, кто именно умер.

Иеремия медленно кивнула. Боль уже прошла, но ощущение оставалось, будто в животе всё ещё торчит холодное лезвие.

— Она забрала моё имя… Неужели Тенебрей завидовала мне?

Иеремия часто задавала вопросы, на которые давно знала ответ, словно надеялась, что, произнеся их вслух, услышит другое объяснение.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Словно подтверждая старое суеверие о том, что близнецы приносят беду, Тенебрей, безжалостная убийца собственного отца, вернулась мёртвой. И тело доставил во дворец не кто иной, как Габриэль.

По столице поползли шёпоты. Говорили, что безумный рыцарь, ослеплённый любовью, ради освобождения своей возлюбленной ведьмы отбросил все убеждения и, обнажив меч, собственноручно лишил жизни юную девушку.

За чашкой чая люди обсуждали, насколько покойная Тенебрей была никчёмной и злобной по сравнению с Иеремией.

Снаружи гудел город, а в храме воцарилась тишина, какой там не бывало прежде. После того как на приёме в честь дня рождения кронпринца вновь появился магический круг, храм насторожился и затаился.

Священники, услышав разговоры о возвращении магов, украдкой поглядывали на епископа Марика и явно следили за её реакцией.

Благодаря этому Сарака оказалась в самом тихом месте всего храма.

— Госпожа епископ. Сегодняшняя еда.

— Благодарю вас.

Епископ Марик не знала роскоши. Комнаты, в которых она жила, были настолько скромны, что скорее подошли бы обычному священнику, чем епископу. Её пища тоже отличалась простотой.

Сарака взяла лишь суп и хлеб. Этого было достаточно.

С канделябром и подносом она направилась вниз. В покоях епископа Марика существовал подвал, о котором никто не знал. Даже у той, кто без колебаний пытала и казнила еретиков, считая это волей бога, были дела, которые следовало совершать вдали от всевидящего ока.

Чем ниже она спускалась, тем гуще становился запах сырости и плесени.

Дойдя до последней ступени, Сарака осмотрелась, поставила канделябр и еду и развела огонь в очаге.

Когда пламя вспыхнуло ярко, почти ослепительно, подвал наполнился теплом.

— У-у… ы-ы…

Услышав слабый звук, Сарака широко улыбнулась.

— Вы очнулись, госпожа епископ.

Того, кто лежал на кровати, скорее можно было назвать живым, чем бодрствующим. Любой посторонний, увидев это, в ужасе вскрикнул бы и бросился бежать.

Пока Сарака находилась рядом с Тенебрей, на теле появились пролежни. Лицо и кожа, изуродованные ожогами и шрамами, сочились гноем. От неё исходил тяжёлый запах разложения, дыхание было хриплым и неровным.

И всё же Сарака даже не дрогнула.

Перед ней лежала та самая епископ Марик, которую она почитала как наставницу, любила как возлюбленную и которой доверял как родителю.

— В таком виде…

Кто теперь поверит, что это епископ Марик?

Думая об этом, Сарака восхищалась предусмотрительностью госпожи, которая, предвидя будущее, создала ту, кто сможет заменить её образ. Этим человеком стала она сама.

Подвал, где она теперь заботилась о своей госпоже, была её родиной. Именно здесь она выросла.

Сарака была дочерью мага.

Её родителей убила епископ Марик, и это произошло прямо у неё на глазах. Матери пронзили сердце, отец умер под пытками, не выдержав боли. В живых осталась только Сарака.

«Дитя еретика удостоилось любви бога. Возблагодари бога солнца. Он даровал тебе жизнь».

Так ей сказали.

Святая вода действовала на Сараку куда сильнее, чем на других. Пытая ребёнка, епископ Марик заметила эту особенность и изменила решение, оставив её в живых.

Сначала она собиралась отправить Сараку в приют при храме, но затем решила, что ребёнок еретика может дурно повлиять на остальных детей. Она заявила, что девочку нужно сначала перевоспитать, и заперла её в подвале. Там, в сырости и полумраке, Сарака росла, вместе с каждым вдохом впитывая мысль о том, что она грязное дитя еретиков.

Вскоре епископ Марик поняла, что больна. Болезнь не поддавалась даже святой воде, потому что была вызвана магией, которую родители Сараки наложили на неё перед смертью. Если бы стало известно, что епископ умирает от магии, это стало бы сокрушительным ударом по репутации храма. Поэтому она нашла иной выход.

Из-за ожогов, полученных в детстве, епископ Марик всегда скрывала лицо под вуалью. Для остальных священников одна лишь вуаль уже означала её присутствие. Если вуаль останется прежней, кто заметит подмену? Тем более что у неё был идеальный инструмент.

С тех пор Сараку растили как замену епископа Марик. Её обучили всему, что знала сама Марик. Вкусы, мелкие привычки, манеру речи, предпочтения, даже веру — всё до мельчайших деталей она пересадила в неё. Так и появилась нынешняя Сарака.

В мире не существовало человека, который знал бы «епископа Марик» лучше, чем Сарака.

— И теперь, не кажется ли вам, госпожа епископ, что я даже ближе к образу «епископа Марик», чем вы сами?

Когда всё, что она задумала, завершится, когда она переживёт и воссоздаст ту самую резню инакомыслящих, через которую когда-то прошла Марик, Сарака станет ничем не хуже своего оригинала.

— А-а…

Услышав хриплый ответ, Сарака на мгновение смутилась и отвела взгляд.

— Сначала я вас оботру. А потом поедим. Я принесла тот суп, который вы обычно предпочитаете.

Сарака осторожно обтирала тело епископа Марик влажной тканью. Вода, которой она пользовалась, была святой. Какая ирония, почти роскошь, если подумать. И всё же даже святая вода, касаясь изуродованной кожи, не приносила облегчения. Магия, наложенная когда-то, продолжала действовать.

— У-у…

— Да? Вы звали?

Сарака наклонилась ближе, подставляя ухо к пересохшим губам. Голос епископа Марик был едва различим.

— Убей… меня… прошу…

Эти слова прозвучали так тихо, что могли бы раствориться в сыром воздухе подвала. Услышав их, Сараке захотелось рассмеяться. Однако «епископ Марик» никогда не смеётся так вульгарно, поэтому на её губах появилась лишь мягкая улыбка.

— Госпожа епископ, что вы такое говорите? Убить вас…

Она произнесла это почти ласково.

— Разве вы сами не учили меня, что, совершив грех, нужно жить до конца и искупать его страданием? А теперь вы просите смерти. Разве это достойно вас?

Как же она тосковала по прежней госпоже. По той величественной женщине, которая пытала и сжигала детей без малейшего сомнения, уверенная в своей правоте. По той, для кого честь храма и воля бога стояли выше собственной жизни.

Но однажды всё изменилось. Госпожа начала поступать так, как «епископ Марик» никогда бы не поступила. Наверное, это была та самая магия, наложенная родителями Сараки перед смертью. Кульминацией стало то, что она призвала демона.

Сначала епископ Марик смиренно готовилась к собственной смерти, но, когда конец приблизился слишком близко, она не выдержала и, нарушив собственные принципы, воззвала к демону, умоляя продлить ей жизнь. Узнав об этом, Сарака заперла её в подвале.

Она больше не могла позволить той женщине порочить образ «епископа Марик».

Демон, которого она призвала, не стал вмешиваться.

«Марик просила спасти её. Но она ведь уже жива. Какое ещё желание я должен исполнять?»

Таков был ответ демона.

Заплатив за исполнение желания, епископ навлекла на себя гнев божий и превратилась в тело, на которое больше не действует святая вода. Сарака ухаживала за разлагающейся кожей, за пролежнями и воспалениями, поддерживая в ней жизнь изо всех сил.

Её желание заключалось в продлении жизни, а действия Сараки лишь исполняли его. Демону не было причин вмешиваться.

Астарот сначала просто наблюдал за Саракой, а затем неожиданно привязался к ней. По нелепой причине он счёл её интереснее.

«У тебя нет желания?»

Желанием Сараки было отбросить своё грязное происхождение и стать совершенной «епископом Марик». А та презирала магию, ненавидела еретиков и гнушалась демонов. Значит, она никогда бы не стала просить у демона помощи.

Тогда демон предложил иной путь. Не загадывать желание, а использовать то, что уже есть, чтобы стать ещё более совершенной Марик.

Так же, как когда-то сама госпожа использовала ребёнка еретиков, чтобы сохранить образ епископа.

Сарака приняла предложение. Она дала демону Астароту имя Азазель.

— Капитан Азазель что-то задерживается.

Он должен был вернуться сразу после убийства Иеремии. Если тело доставил императору Габриэль, значит, вмешалась леди Рохансон и план пошёл не так.

Епископ Марик, молча слушавшая её, дрожащей рукой коснулась Сараки. Она вытянула палец, будто собираясь писать. Сарака подставила ладонь.

«Договор с демоном завершён. Моя надобность отпала. Умоляю, убей меня».

Завершён? Значит, Азазель погиб? Возможно, его погрузили в святую воду. Однако судьба демона волновала Сараку куда меньше, чем изящные, всё ещё аккуратные движения пальцев епископа.

Иногда в этих линиях проступал прежний облик госпожи, и тогда отпустить её становилось невозможным.

— Госпожа епископ, вы ведь так отчаянно хотели жить, что обратились к демону. Как же теперь можете так легко говорить о смерти?

Сарака закончила обтирать тело. Внешне ничего не изменилось. Настало время еды.

Она вынула кляп изо рта епископа и тихо предупредила:

— Надеюсь, вы не станете откусывать себе язык, чтобы покончить с собой?

----------

Том 1 Глава 105

Несмотря на горячие уговоры Сараки, епископ Марик всё же попыталась откусить себе язык. Сарака мгновенно просунула пальцы ей в рот и силой влила суп, заставляя проглотить. Когда миска опустела, она снова вставила кляп.

Хлеб пришлось убрать. При таком настрое нельзя было оставлять ей ничего, что можно жевать.

Из-под кляпа, впившегося в губы, выступила кровь. Сарака брызнула святой водой, той самой, что принесла для обмывания, и рана на её руке затянулась почти мгновенно. Способность к регенерации, которую когда-то заметила епископ Марик, действительно была поразительной.

Не только след от укуса, но и старые ожоги исчезали при соприкосновении со святой водой, словно их смывало. Епископ Марик пристально смотрела на её руку.

— Вот так… Теперь и ожог заново не сделать…

Сарака с лёгкой досадой посмотрела на ставший гладким палец. Новая кожа наросла только там, где её укусили. В другое время она без колебаний сунула бы руку в огонь, чтобы вернуть след, но сейчас момент был неподходящий.

Долгожданное желание было в самом разгаре, и она не могла позволить себе ходить с перебинтованной рукой.

— Госпожа епископ, я всего лишь хочу хорошо о вас заботиться, но вы постоянно предаёте моё доверие, и это меня огорчает.

В её голосе звучала почти искренняя обида.

— Может быть, лучше вырвать вам все зубы, чтобы вы больше не могли кусаться?

— М-м… М-м-м!

Епископ Марик яростно замотала головой. Просить смерти ей было проще, чем согласиться на удаление зубов. Хотя, если подумать, в этом была своя логика. Умереть легче, чем продолжать жить в мучениях.

Она смотрела на Сараку так, будто перед ней стоял демон. И всё же Сарака, на которую святая вода богини Рахель действовала так сильно, никак не могла быть демоном. Почему же этот взгляд.

— Вы же сами так поступали, госпожа епископ. Чтобы мой отец не смог откусить себе язык, вы сначала вырвали ему зубы.

Сарака прекрасно помнила тот день.

Разумеется, она не испытывала к епископу ничего, кроме благодарности и восхищения, поэтому не стала повторять этот метод. Однако, если упрямство продолжится, придётся подумать.

То ли поняв ход её мыслей, то ли просто обессилев, епископ Марик притихла, словно и не кусала её руку несколько мгновений назад.

Сарака, будто успокаивая испуганного ребёнка, мягко произнесла:

— Вы хотите умереть, верно? Потерпите ещё немного.

Она не считала себя ни хладнокровной убийцей, ни демоном, поэтому в конце концов была готова исполнить это желание.

— Когда я унаследую ваши заслуги, тогда я убью вас.

Это случится тогда, когда Сарака станет больше «епископом Марик», чем сама Марик. И этот день уже не так далёк.

— А до тех пор, госпожа епископ, вы можете подумать о том, как умереть так, чтобы бог простил вас в большей мере.

Сарака ждала этого дня с нетерпением. В тот момент она перестанет быть грязной дочерью еретиков и станет «епископом Марик», любимой богом и почитаемой всеми.

Оставив епископа в подвале, Сарака поднялась по лестнице. Вернувшись в комнату, она задвинула книжный шкаф, скрывая вход. Внизу трудно было понять, сколько прошло времени, и ей казалось, что уже наступила ночь, однако солнце всё ещё светило.

Ослеплённая ярким светом, она села у окна. Чтобы скоротать часы до послеобеденной службы, раскрыла книгу. Лучи коснулись кончиков её пальцев. Строка за строкой она продвигалась к последнему предложению, и за это время солнце успело зайти.

Тело, лишённое тепла, заметно зябло. Взглянув на часы, она поняла, что пора готовиться к службе.

Как обычно, постучав, вошёл помощник. Он зажёг свечи, укутал Сараку одеялом и мягко укорил:

— Госпожа епископ Марик, вы опять читали без света? Сколько бы ни любила вас бог Рахель, стоит помнить о возрасте. Скоро появится дальнозоркость, а её, знаете ли, даже святая вода не лечит. Берегите себя.

Священник Харут заботился о ней почти как родной внук. Он рассказывал, что стал служителем храма, восхищаясь епископом Марик. Осиротев во время резни инакомыслящих, он был взят храмом на воспитание.

Сарака знала, что когда-то госпожа особенно благоволила к нему. Возможно, она рассматривала его как возможную замену, как соперника. Но Харуту недоставало божьей благодати, поэтому выбор пал не на него.

Вместо этого он стал помощником. Госпожа так много говорила о Харуте, что Сараке пришлось месяц заучивать эти истории, чтобы в любой момент суметь повторить их с той же интонацией.

Вспомнив мягкий тон, которым Марик обычно отзывалась о Харуте, Сарака спокойно ответила:

— Священник Харут. Такие слова стоит говорить не мне, а епископу Джавании.

— Вы шутите? Епископ Джованни книг не читает, с ним всё в порядке. И вообще, мне не нравится, когда вас ставят рядом с этим старым лисом.

— Священник Харут.

— Разве я неправду сказал? Я и капитана ордена Фарароса недолюбливаю, но Джованни, который высосал все соки из Габриэля и примазался к вам, госпожа епископ, ещё противнее.

Похоже, прежняя Марик слишком многое ему позволяла, раз он вырос таким откровенным. Когда Сарака умолкла, Харут понял, что перешёл грань, и поспешил сменить тему.

— А где капитан Азазель?

Он огляделся, явно удивлённый отсутствием рыцаря, который обычно не отходил от епископа.

— Я поручила ему одно дело.

Пока рано говорить о его смерти.

Заметив, что Азазеля нет, Харут словно оживился.

— Тогда позвольте мне сегодня сопровождать вас на службу.

— Буду признательна.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Из-за плотной вуали, закрывающей лицо, епископу Марик по ночам непременно требовался сопровождающий. Зрение у Сараки было острым, и в поддержке она не нуждалась, однако позволяла Харуту вести себя, чтобы не забывать, кем должна казаться.

— Ах да, кстати. Сегодня на службе как будто слишком много святых рыцарей. Есть причина?

Харут шагал рядом, вдоль ровных рядов свечей, и говорил вполголоса. Сарака поняла, что ещё не посвящала его в детали, и спокойно ответила:

— Эта служба последняя перед тем, как святые рыцари отправятся уничтожать врага.

— Что?

— Прежде чем идти убивать еретиков, они просят у бога прощения и разрешения.

Харут замолчал, будто у него перехватило дыхание. По словам самой Марик, он был слишком мягок сердцем и не мог даже смотреть на изображения крови. Именно поэтому он никогда не стал бы её заменой.

— Госпожа епископ… если попросить прощения заранее, разве убийство еретиков перестаёт быть грехом?

На этот наивный вопрос Сарака ответила без малейшего колебания:

— Священник Харут, я всегда говорила, что еретики не люди. А раз так, то и прощения просить не требуется.

Следовательно, её родители получили то, чего заслуживали.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Похороны кронпринца и Тенебрей наконец состоялись. Император, откладывавший церемонию до тех пор, пока не будет найден убийца, получив тело Тенебрей, распорядился провести общее погребение для отца и дочери.

— Устроить похороны для безбожницы… император, однако, смел.

Разумеется, это не означало, что дело закрыто. Самым важным оставалось выяснить, каким образом Тенебрей сумела убить кронпринца.

Рыцари, настроенные решительно, тщательно обыскивали её покои.

— Эй, здесь что-то есть.

Отодвинув кровать и осмотрев пол, они заметили узкую щель. Просунув в неё руку, нащупали скрытую крышку и приподняли её.

Внутри лежали потрёпанные книги, свёртки бумаги, похожие на письма, и труп дохлой крысы.

— Фу…

Один из рыцарей поморщился и с отвращением цокнул языком. Сначала он подумал, что крыса случайно забралась в тайник и умерла там, но, перевернув её, увидел аккуратно вспоротый и зашитый живот.

Это уже не выглядело случайностью.

Когда крысу вскрыли, изнутри вывалились чёрные человеческие волосы, обрезки ногтей и прочие мелочи. Сами по себе это были всего лишь выброшенные остатки, однако в сочетании с мёртвым телом грызуна всё казалось зловещим, почти как части человеческого тела.

Рыцарь, представив, как Тенебрей зашивает крысе живот, с трудом подавил приступ тошноты и поспешил доложить начальству.

Происхождение находок ещё не установили, но наличие магических книг и предметов, свидетельствующих о проведении ритуалов, ясно указывало на связь с ересью.

— Капитан Мудзета, в комнате Тенебрей обнаружены магические книги.

— Да.

Титула принцессы она уже была лишена, но Мудзета едва не отчитал подчинённого за неуважение.

— Позор для императорской семьи.

— Неудивительно, что она всегда казалась мне мрачной. Чувствовалось, что за этим что-то скрывается.

Пока остальные осуждали Тенебрей, Мудзета молчал. Его подавленное состояние не осталось незамеченным.

— Почему капитан Мудзета такой мрачный?

— Наверное, потому что не смог внести решающий вклад в поимку убийцы его высочества. Он ведь предан кронпринцу всем сердцем.

— Верно, похоже на то.

Предположения о состоянии Мудзеты звучали достаточно громко, однако он не обращал на них внимания. Точнее, у него просто не оставалось сил отвлекаться.

Бывший телохранитель кронпринца, по распоряжению императора он возглавил расследование гибели своего господина. В тот день, когда тело кронпринца нашли повешенным на люстре, Мудзета поклялся, что отыщет убийцу и собственноручно приведёт приговор в исполнение. С тех пор он работал без сна и отдыха, гнал себя вперёд одной лишь мыслью о мести.

Под подозрение попала Эванджелин Рохансон, заключённая в тюрьму из-за принесённого оружия, окровавленной одежды и показаний о зловещей энергии, исходившей от епископа Марика.

Под наблюдение взяли и саму епископа Марика, хотя прямых доказательств против неё не было, лишь косвенные намёки и тревожные совпадения.

И вдруг, словно из ниоткуда, объявился виновник.

Император заявил, что кронпринца убила принцесса Тенебрей.

Уже на следующее утро после объявления розыска, вне зависимости от того, собирались ли её брать живой или мёртвой, Тенебрей вернулась мёртвой. С этого момента боевой дух Мудзеты не просто угас, он рассыпался в прах.

— К тому же говорят, что заслугу приписали капитану ордена Фарароса. Неудивительно, что капитан Мудзета недоволен.

При упоминании Габриэля пальцы Мудзеты непроизвольно сжались в кулаки.

----------

Том 1 Глава 106

Нет. Их догадки о том, будто он пал духом из-за своей безграничной преданности, были неверны. Его, безусловно, задело, что расследование вырвали из его рук, однако причина, по которой Мудзета так мучительно переживал случившееся, заключалась в другом. Убийцей оказалась принцесса Тенебрей.

— Но зачем этой безбожнице Тенебрей понадобилось убивать его высочество?

— А что ещё бывает между членами императорской семьи, кроме крови?

— Неужели из-за права на престол?

— А разве его величество не взошёл на трон, перебив старших братьев?

Прозвище императора — узурпатор, давно ходило по столице. Мудзете стало неприятно слушать, как эти люди так беспечно бросаются словами. Он резко одёрнул их.

— Не смейте строить догадки о делах вышестоящих.

— Да, капитан! Простите!

Где бы ни собирались люди, там всегда находились болтуны. За спиной бранили даже императора, но здесь был дворец. В самом сердце власти простым винтикам не позволено злословить о хозяине. Всё в этих стенах, даже человеческие жизни, существовало ради императорской семьи.

Мудзета тоже был частью этого механизма. Верный телохранитель, он никогда не позволял себе мнения, отличного от воли господина. Кронпринц ценил его именно за эту беспрекословную преданность.

А вместе с доверием пришли и тайны.

Кто ещё знал, что жалкий и трусливый кронпринц снимал напряжение, издеваясь над собственной дочерью?

Принцесса Тенебрей, несмотря на высокий титул, терпела унижения. Порой служанки из знатных домов пользовались большим уважением, чем она. Чтобы скрыть жестокость, кронпринц запрещал даже толком лечить её раны.

Мудзета закрывал на это глаза. Его господином была не Тенебрей, а кронпринц. И всё же именно он лучше других понимал, почему она могла решиться на убийство, даже если ценой стала собственная жизнь.

Комната, которую сейчас обыскивали рыцари, выглядела особенно жалко. Это не было субъективным впечатлением. Покои Тенебрей действительно уступали покоям Иеремии. Дело было не в аскетизме, а в отсутствии выбора.

Негласное предпочтение, которое кронпринц отдавал одной из дочерей, отражалось во всём. Управляющий финансами замка прекрасно понимал, кому следует выделять больше средств. Иеремия блистала в новых платьях по последней моде, тогда как Тенебрей почти не заказывала нарядов, довольствуясь простыми и устаревшими фасонами.

Все её платья были чёрными. Это позволяло скрывать проступающую кровь, но окружающие видели лишь мрачность и дали ей унизительное прозвище мрачная принцесса.

Каждый раз, сталкиваясь с таким отношением, Тенебрей начинала расчёсывать шею или руки. Она скребла кожу до тех пор, пока та не сходила, а под ногтями не оставались кусочки плоти. Казалось, боли она не чувствует. Мудзета с содроганием наблюдал за этим.

Кронпринц называл эту привычку отвратительной и строго запретил чесаться при нём. Однажды он пригрозил вырвать ей ногти. С тех пор Тенебрей, чтобы сдержаться, изо всех сил сжимала кулаки. Длинные ногти впивались в ладони, разрывая кожу, но она лишь крепче стискивала пальцы. Когда гнев кронпринца стихал, её ладони превращались в кровавое месиво. Тогда, даже рискуя ослушаться приказа, нужно было принести ей мазь.

Мудзета на мгновение усомнился в своей преданности. Возможно, именно сейчас его настигла совесть.

Не успев разобраться в себе, он услышал оклик.

— Капитан Мудзета? Капитан Мудзета!

— В чём дело.

— Среди найденных вещей было письмо. Его содержание вам лучше прочитать самому. Похоже… на любовное письмо.

— Да. Дай взглянуть.

Мудзета развернул письмо и начал читать.

«Дорогой госпоже Тенебрей.

Моя госпожа, сегодня, глядя на вишню, что пышно цветёт за окном, я внезапно вспомнил о вас. Нет, я солгал. Моя вишня не увядает, потому я думаю о вас весь день. Меня тревожит, что вы живёте в золотой клетке и рядом нет никого, кто по-настоящему заботился бы о вас. Позолоченные люди, согрешив, однажды истлеют и исчезнут. Если же от них будет исходить нестерпимая вонь, я принесу вам когти, чтобы вырезать гниющие раны. Когда маленькое солнце отбрасывает самую короткую тень, я жажду встречи с вами в тени солнца. Надеюсь, мои обещанные слова принесут вам утешение. Вы для меня дороже всего на свете, не забывайте об этом.

От вашей вечности».

— Любовное письмо?

В голосе Мудзеты прозвучало сомнение. Если бы это было обычное признание, его не хранили бы рядом с магическими книгами. Перед ним лежало послание, скрывающееся под сладкими словами, но на деле подталкивающее к убийству.

Автор каким-то образом знал об издевательствах над Тенебрей и подогревал её жажду мести.

«Когда маленькое солнце отбрасывает самую короткую тень» означало полдень, день рождения кронпринца. А «когти» вполне могли быть тем самым кинжалом, пронзившим его сердце.

Упоминание неувядающей вишни тоже казалось подозрительным. Трудно было не вспомнить вишнёвое дерево в особняке Рохансонов. Даже по этой детали тень подозрения ложилась на Эванджелин Рохансон.

Письмо выглядело небрежным, почти нарочито указывающим на неё. Так же, как и кинжал, принесённый на приём. Здравый смысл подсказывал, что Эванджелин не стала бы оставлять столь очевидные следы.

Однако после смерти кронпринца, а затем и гибели Тенебрей, здравый смысл покинул Мудзету. Сейчас он не мог мыслить холодно.

— Ты читал письмо?

— Нет.

— Это не стоит внимания. Обычное жалкое признание. Видимо, кто-то надеялся сблизиться с принцессой и породниться с императорской семьёй.

— Понимаю.

Подчинённый, ни о чём не подозревая, кивнул и вернулся к обыску. Мудзета дождался, пока на него перестанут смотреть, и аккуратно спрятал письмо за пазуху.

Он утаил находку не для того, чтобы уничтожить улику. Он хотел разобраться с этим отдельно. К тому же действовал не самовольно.

«У меня к вам просьба, капитан».

«Ваше величество, прошу, не называйте это просьбой. Мы обязаны исполнять вашу волю».

«В таком случае я могу положиться на вас, капитан Мудзета. Если в ходе расследования появятся доказательства связи Тенебрей с Эванджелин Рохансон, закройте на них глаза. Достаточно будет доложить только мне».

«Но, ваше величество…»

«Капитан Мудзета. Ради меня, вашего господина, закройте глаза и заткните уши».

Мудзета был всего лишь деталью в механизме императорской семьи. Пока жил кронпринц, он принадлежал ему и служил без колебаний. Теперь же, после его смерти, он снова должен был действовать в интересах императора.

И всё же холодность императора, не проявившего ни капли сострадания даже к мёртвой внучке, больно задела его. Поэтому он решил повременить с докладом.

Тенебрей поймали и убили слишком быстро. Тот, кто подтолкнул её к преступлению, использовал её как орудие и не попытался спасти, когда всё пошло прахом. Если за этим действительно стояла Эванджелин Рохансон…

Подчиниться приказу или попытаться восстановить справедливость для Тенебрей. Мысли путались. Для начала следовало проверить, действительно ли письмо написано рукой Эванджелин. Остальное можно решить позже.

Мудзета отправил человека в дом графа Рохансона, намереваясь добыть образец почерка. Он рассчитывал подкупить прислугу, однако слуги оказались удивительно преданы своей госпоже и с поразительным упорством отвергали любые попытки приблизиться к ним.

Даже когда была предложена сумма, недоступная простым людям, никто не согласился. Невозможно, чтобы среди стольких людей не нашлось ни одного нуждающегося в деньгах. Казалось, будто их всех связала одна воля.

Впрочем, возможно, дело было проще. Пока Эванджелин находилась в тюрьме, домочадцы лишь удвоили бдительность.

Когда один из его людей вернулся с шишкой на лбу, полученной от камня, брошенного каким-то мальчишкой у ворот, Мудзета прекратил бессмысленные вылазки к особняку Рохансонов.

Раз прислугу не удалось ни запугать, ни подкупить, он решил пойти другим путём и направился к самому графу. Ожидалось, что тот прячется в своём доме, однако выяснилось, что граф снял в столице другое жильё и перебрался туда.

«Хозяин покинул собственный дом и живёт на стороне. Похоже на добровольное изгнание».

Вызвать графа на разговор оказалось неожиданно легко. Пары холодных фраз оказалось достаточно, чтобы он согласился на встречу. То, что слуг сломить оказалось труднее, чем самого хозяина, даже позабавило Мудзету.

— Письма моей дочери. Зачем они вам?

Граф, вынужденный явиться из-за угроз, держался настороженно и сотрудничать явно не стремился.

— В комнате Тенебрей было найдено письмо.

— Вы хотите сказать, что это письмо от моей дочери?

Мудзета не ответил. Граф побледнел, затем покраснел и вспыхнул гневом.

— Вы смеете подозревать мою дочь?! Из-за какого-то письма и кинжала?! Если с ней что-то случится, я этого так не оставлю!

Мудзета спокойно наблюдал за этой демонстрацией чувств. Если бы граф действительно переживал за дочь, он стоял бы у ворот собственного дома и защищал её, как это делал Габриэль. Значит, нынешний гнев был не ради Эванджелин.

— Вы опасаетесь, что если выяснится её причастность к убийству его высочества, вас казнят по принципу круговой ответственности.

— За кого вы меня принимаете?! За бессердечного отца?!

Предположение оказалось точным. Для графа Рохансона собственная безопасность стояла выше всего. А значит, с ним можно было договориться.

«Даже ребёнок, бросивший камень в защиту своей госпожи, оказался достойнее родного отца».

Мудзета сделал предложение. Даже если леди Рохансон окажется закулисным вдохновителем, граф получит индульгенцию за сотрудничество со следствием.

Граф уже однажды получил удар в спину от виконта Хвикеля, с которым совсем недавно сблизился, поэтому на одни лишь слова полагаться не собирался.

— Я хочу письменную гарантию.

— Хорошо.

Мудзета без колебаний подписал бумаги, подготовленные графом. Тот сразу спрятал документ за пазуху и велел слуге принести письма.

— Вот письма, которые Эванджелин отправляла мне.

Мудзета намеревался всего лишь сверить почерк, однако строки невольно приковали его внимание.

«Графу Рохансону.

Господин граф. Что касается третьего этажа особняка, где жила только матушка. Я хочу, чтобы в её комнате поселились мои дети. Из всех помещений на третьем этаже пригодна лишь она. Не тревожьтесь. Я уже сказала матушке. И будет лучше, если посторонние не станут подниматься туда. Я предупрежу дворецкого.

Ваша дочь Эванджелин».

Он перелистнул следующее письмо.

«Бессердечному графу Рохансону.

Господин граф. Вы просите не писать вам. Если я перестану писать, придётся говорить с вами лично, глядя в глаза. Но вы ведь не любите встречаться со мной взглядом.

Ах да, дворецкий напомнил, что приближается годовщина смерти матушки. На могилу лучше возложить не хризантемы, а белые гвоздики. Матушка любила гвоздики.

Возможно, потому что первый букет, который вы подарили ей, делая предложение, был именно из гвоздик. Может быть, матушка даже поднимется из могилы, чтобы получить их. Наверное, она с нетерпением ждёт встречи.

Прилагаю записку, которую матушка оставила, написав, что скучает по вам. Письмо от усопшей разве не романтично?

Ваша дочь Эванджелин».

Глаза Мудзеты медленно расширились. Та, кого Эванджелин называла матерью, без сомнения, была покойная графиня.

----------

Том 1 Глава 107

— Разве графиня не почила?

Граф не ответил ни словом, однако его напряжённый взгляд оказался красноречивее любых оправданий. Мудзета сразу понял, что задел нечто важное и болезненное.

Судя по письмам, сама мысль казалась абсурдной, и всё же создавалось странное ощущение, будто на третьем этаже особняка до сих пор задержалась незримая тень графини. Возможно, дело было вовсе не в призраке, а в расстроенном разуме самой Эванджелин, но от этого тревога не становилась меньше.

Перелистывая очередной лист, Мудзета заметил, как из-под писем выскользнула небольшая записка и, легко скользнув по столу, упала на пол. Он уже наклонился, чтобы поднять её, когда граф вскрикнул и с неожиданной для своего возраста стремительностью перехватил бумагу, мгновенно спрятав её в карман.

— Это что?

— Это не письмо Эванджелин. Не обращайте внимания.

В голосе графа прозвучала резкость, словно между ними внезапно выросла невидимая преграда.

— Вот, продолжайте. Вы ведь пришли за её письмами, не за этой запиской.

Мудзета отвёл взгляд, хотя неприятный осадок никуда не исчез. Граф уверял, что листок написан не Эванджелин, однако почему он лежал среди её писем и отчего вся страница была исписана единственным словом предатель, повторённым десятки раз? Неужели покойная графиня и впрямь оставляла подобные послания?

Он заставил себя сосредоточиться, оттеснив сомнения в сторону. Перед ним лежало последнее письмо.

«Графу Рохансону.

Господин граф. Капитан Габриэль согласился стать моим партнёром на дебютантском балу. Вы ведь не станете мешать дочери, которая, прикованная к постели, умирала, наконец выйти в свет? Я буду вести себя смирно, так что не тревожьтесь.Ваша дочь Эванджелин».

О том, что Эванджелин появилась на приёме в сопровождении капитана ордена Фарароса, знала вся столица, и единственным новым обстоятельством оказалось то, что инициатива исходила от самого Габриэля. Однако Мудзету интересовало вовсе не содержание письма, а почерк.

— У леди Рохансон красивый почерк.

Он говорил о каллиграфии, о ровных и изящных буквах, аккуратно выведенных уверенной рукой. Эти строки полностью совпадали с почерком письма, найденного в комнате Тенебрей.

Для окончательной уверенности стоило бы привлечь специалистов, однако уже сейчас можно было предположить, что автор у этих писем один и тот же.

И всё же в сознании Мудзеты всплыла настойчивая мысль. В столице давно ходили слухи о том, что Эванджелин умерла, а граф, соблазнившись наследством герцога Хосакина, нашёл девушку, поразительно на неё похожую, и выдал её за чудом уцелевшую дочь.

— Мы проверили почерк. Значит, всё?

Граф пристально наблюдал за лицом Мудзеты, пытаясь уловить хотя бы тень вывода или намёк на подозрение, но выражение рыцаря оставалось спокойным и непроницаемым.

В сердце графа закралось сомнение. Неужели из-за такой мелочи его всё же могут привлечь к ответственности?

В этот момент Мудзета вновь заговорил.

— Год назад.

— Год назад?

— Или раньше. Почерк леди Рохансон всегда был таким же?

Эта мысль пришла к нему внезапно и теперь требовала подтверждения.

Граф, вспомнив слухи, сразу понял, к чему клонит Мудзета, однако предпочёл сделать вид, что не замечает скрытого смысла вопроса.

— Не знаю, зачем вам это, но раз уж мы договорились сотрудничать, отвечу. Почерк Эванджелин никогда не менялся, он оставался таким же и после её выздоровления от тяжёлой болезни.

— Таким же?

— Что здесь странного? Капитан Мудзета, вы тоже думаете, что я вместо умершей дочери подставил какую-то куклу? Это не так. Она — Эванджелин Рохансон. И почерк, и привычки, и вкусы в еде, всё совпадает.

Мудзета мог сомневаться, однако в словах графа звучала уверенность. Когда они впервые сели за стол вместе, Эванджелин ела точно так же, как его дочь. Девочка, сколько бы он её ни отчитывал, неизменно делала глоток напитка перед тем, как приступить к еде, и Эванджелин придерживалась того же порядка.

Если сравнивать с тем, как она выглядела на похоронах всего несколько месяцев назад, теперь она научилась поразительно убедительно изображать живого человека.

— Не верите? У меня должны сохраниться письма, которые она писала несколько лет назад. Наверное, они в особняке Рохансонов, распорядитесь, чтобы их нашли.

С этими словами граф дал понять, что разговор окончен, и фактически выпроводил Мудзету.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Спустя несколько дней Мудзета получил письмо. Граф сдержал своё обещание. От конверта тянуло сыростью, словно он долгие годы пролежал в тёмном, плохо проветриваемом месте, поэтому не возникало сомнений, что его не подготовили в спешке ради сегодняшнего разговора.

Мудзета осторожно развернул лист и внимательно прочитал строки.

«Графу Рохансону.

Господин граф. Матушка говорит, что плохо себя чувствует. Я хочу увидеть её, хотя бы ненадолго.

С любовью, ваша дочь».

Письмо с известием о болезни матери оказалось кратким и сдержанным, без лишних слов и эмоций. И, как утверждал граф, почерк был поразительно похож на нынешний. Возникал лишь один вопрос, сколько лет этому письму? Судя по упоминанию матери, оно было написано в то время, когда графиня ещё была жива.

Когда же умерла графиня Рохансон?

Мудзета выяснил, что её не стало семь лет назад, а значит, письму никак не могло быть меньше семи лет. Однако выглядело оно значительно старше, словно прошло не семь, а несколько десятилетий. Желая установить точную дату, Мудзета отправил графу ответный запрос.

«Господин граф. Письмо от леди Рохансон, которое вы получили, какого оно года».

Ответ пришёл почти сразу.

«Должно быть, около десяти лет назад».

Десять лет назад.

Выходило, что это письмо написала девочка, которой ещё не исполнилось и десяти. Аристократов обучают письму с ранних лет, но возможно ли, чтобы почерк, сформировавшийся до десятилетнего возраста, оставался совершенно неизменным на протяжении более чем десяти лет?

Разница между старыми и новыми строками была настолько неуловимой, что создавалось впечатление, будто письма написаны с разницей всего в день или два.

И всё же письмо несомненно выглядело старым, а никаких признаков подделки, вроде проступивших чернил или следов недавнего вмешательства, не обнаружилось. К тому же Эванджелин Рохансон находилась в тюрьме и не имела ни возможности, ни причин писать что-либо подобное.

Даже если бы граф Рохансон тайно обратился к ней с просьбой, Эванджелин вряд ли стала бы создавать письмо, которое могло бы окончательно загнать её в безвыходное положение.

Мудзета заставил себя подавить сомнения, связанные с Эванджелин Рохансон. Как бы ни складывались обстоятельства, она не выглядела кем-то иным.

И всё же неизменность почерка казалась настолько странной, что он с трудом удержался от импульсивного желания немедленно отправиться в тюрьму и приставить к её горлу меч. В его душе медленно рождался страх перед тем, что не поддаётся объяснению.

Да. Сначала он доложит его величеству.

Уцепившись за это решение как за опору, Мудзета взял письмо из комнаты Тенебрей и письма Эванджелин и направился к императору.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Ваше величество. Капитан Мудзета, бывший телохранитель его высочества кронпринца, просит аудиенции.

– Да. Полагаю, он обнаружил нечто существенное.

Император, словно заранее ожидавший этого доклада, немедленно распорядился удалить остальных. Смерть членов аристократических семей, какой бы трагичной она ни была, не могла сравниться по значимости с убийством кронпринца, поэтому знать, хоть и с заметным недовольством, покинула зал без возражений.

– Приветствую ваше величество императора.

– Встань.

Мудзета, преклонив колено, безукоризненно исполнил церемониал, после чего поднялся.

– Итак, в расследовании появились подвижки?

Не теряя ни мгновения, он доложил о найденных письмах. Он рассказал обо всём подробно, начиная с тайника в комнате Тенебрей, где обнаружили магические книги и письмо, и заканчивая тем, что автор этого письма подстрекал Тенебрей и, вероятно, стоял за всеми произошедшими событиями. Он также подчеркнул, что почерк совпадает с почерком Эванджелин Рохансон.

Император молча выслушал его, затем лично перечитал письма и заметно нахмурился.

Мудзета решил, что его величество разделяет серьёзность подозрений.

Однако реакция оказалась совсем иной, чем он ожидал. Недовольство императора было направлено вовсе не на Эванджелин, а на него самого.

– Это всего лишь любовное письмо, капитан.

– Что? Ваше величество…

– Капитан. Разве я только что не сказал? Это всего лишь любовное письмо.

Император повторил эти слова с холодной твёрдостью, и его взгляд, обращённый на Мудзету, стал ледяным. В этот момент Мудзета ясно почувствовал, что переступил черту, проведённую самим императором.

– Капитан Мудзета. Разве я не приказывал вам оставить сомнения относительно леди Рохансон?

Мудзета не мог этого принять. Ведь именно Рохансон, по его убеждению, подтолкнула Тенебрей к гибели, оставив её в обмане. Разве не Габриэль, рыцарь Рохансон, поймал Тенебрей. Эти двое ввели её в заблуждение и привели к смерти, а он должен закрыть глаза на это.

– Ваше величество. Почему вы защищаете Эванджелин Рохансон?

Император не ответил и на этот вопрос. Само требование объяснений от государя уже было дерзостью, однако Мудзета, охваченный внутренним смятением, этого не осознавал. Если бы Тенебрей и кронпринц были живы, или хотя бы Тенебрей не погибла, он никогда бы не позволил себе говорить так.

Но, несмотря на все усилия, он потерял двух членов императорской семьи, и тяжесть вины давила на него с каждым днём всё сильнее.

У него были свои догадки. Габриэль, доставивший тело Тенебрей, провёл с императором несколько часов наедине. После этой встречи расследование словно утратило прежнюю решимость. Было очевидно, что между ними состоялся некий обмен, о котором он мог лишь догадываться.

Император, не обращая внимания на внутреннюю борьбу Мудзеты, спокойно сменил тему.

– Считай, что ты этого не видел. Дом, который и без того осыпают бесчисленными оскорблениями, нельзя дополнительно втягивать в скандал из-за тайной переписки Тенебрей. Капитан Мудзета, кроме вас, кто-нибудь знает об этом?

Мудзета, сдержанно кивнув, признал, что знали подчинённые, обнаружившие письмо, а также люди, которых он отправлял в особняк Рохансонов и графский дом за старыми письмами.

Император, выслушав его, вынес короткое и безапелляционное решение.

– Заставьте их замолчать. Любым способом, но это дело не должно выйти наружу.

----------

Том 1 Глава 108

Это означало лишь одно: император приказывал избавиться от всех, кто знал о письмах, чтобы не осталось ни малейшего следа. Осознание этого тяжёлым грузом легло на плечи Мудзеты. Он стоял, будто потеряв опору, словно из его жизни вырвали саму сердцевину.

Император мягко похлопал его по плечу.

– И вам тоже лучше не забивать этим голову. Завершение дела я поручу другому. Вы и так немало сделали, охраняя моего сына.

Он не только не казнил Мудзету, который не сумел уберечь кронпринца, но даже дал ему возможность разыскивать преступника. Разве после этого позволительно было испытывать к его величеству обиду или горечь?

– Ступайте.

Получив повеление удалиться, Мудзета покинул зал аудиенций нетвёрдой походкой. Мысли путались. Что ему теперь делать. В груди вспыхнуло безрассудное желание, притворившись обезумевшим, ворваться в тюрьму и обнажить меч перед Эванджелин Рохансон. Его ладонь невольно скользнула по ножнам, будто проверяя, на месте ли клинок.

Когда он вышел из дворца, взгляд зацепился за знакомый силуэт.

– Принцесса Тенебрей?

Девушка замерла, услышав оклик. Подойдя ближе и увидев роскошное платье, Мудзета понял свою ошибку. Тенебрей никогда не надела бы ничего столь вычурного.

– Госпожа Иеремия.

Перед ним стояла не Тенебрей, а её сестра-близнец.

– Ой, капитан Мудзета. Мы не виделись со дня похорон. Вы, наверное, были очень заняты?

Её беззаботный, почти наивный вид, словно она вовсе не интересовалась происходящим во дворце, заставил его отвести взгляд. Судьбы этих близнецов разошлись пугающе далеко.

Он прекрасно понимал причину. Его высочество кронпринц, которому он служил, постоянно боялся, что Тенебрей станет причиной его гибели, и потому воспитывал её сурово, порой жестоко, доходя до побоев. Горькая ирония заключалась в том, что именно это и породило в ней ненависть, приведшую к убийству родного отца.

– Да. Из-за расследования по делу госпожи Тенебрей.

– Разве в её смерти есть что-то странное? Она всего лишь понесла наказание, когда сбежала после убийства отца.

– Не говорите так. Она всё же ваша сестра.

– Сестра? Его величество лишил её статуса принцессы. Какая же она мне после этого сестра?

Слушая, как она без тени сомнения отрекается от Тенебрей, Мудзета почувствовал, как внутри вспыхивает гнев. Если бы перед ним не стояла особа императорской крови, которой он обязан был служить, он, не колеблясь, выхватил бы меч.

Принцесса смотрела на него с лёгкой насмешкой, прекрасно понимая, что он не посмеет прикоснуться к оружию. Её наивное выражение лица постепенно изменилось, в уголках губ проступила тонкая, почти презрительная усмешка.

В этом лице Мудзета внезапно уловил нечто до боли знакомое. Вспыхнувший гнев мгновенно угас, уступив место тревожному озарению.

– Госпожа Тенебрей?

Этого не может быть. Девушка перед ним не может быть Тенебрей. Тенебрей мертва. Его величество лично осматривал тело, и сам Мудзета стоял среди скорбящих на похоронах.

– Вы всё время называете меня Тенебрей.

Девушка смотрела на него, не мигая. В её взгляде сквозило откровенное отвращение, и в этом выражении не было ничего от мягкой и беззаботной Иеремии. Мудзета едва не прикусил язык, осознав свою ошибку.

– Неприятно, когда тебя путают с кем-то другим.

Его взгляд словно помимо воли опустился к её шее. Девушка яростно чесала кожу, не просто касаясь её, а впиваясь ногтями так, будто хотела выскрести плоть. На коже уже проступили красные полосы, местами выступила кровь, но она продолжала, словно не чувствуя боли. Открытый вырез платья, непривычный для Иеремии, которая обычно носила высокий ворот, делал покрасневшую шею особенно заметной.

– Вы чешете шею.

– Ах, вот в чём дело.

Когда он указал на это, она изобразила лёгкое замешательство, однако Мудзета не мог обмануться. Эту привычку он знал слишком хорошо. Девушка с каменным выражением лица опустила руки и, как прежде, сжала их в кулаки, пряча ногти в ладонях.

– Раз отец умер и больше некому меня останавливать, я перестала себя сдерживать.

Поняв, что её раскрыли, девушка, вернее Тенебрей, криво усмехнулась.

– Раны на шее Иеремии слишком заметны, это создаёт неудобства. Зато теперь можно без ограничений пользоваться святой водой, правда?

Она пристально посмотрела на него. В этом взгляде смешались ненависть и затаённая обида, и в нём отчётливо проступал образ той маленькой девочки, которая когда-то молча терпела побои кронпринца. Такой взгляд невозможно забыть.

– Когда отец избивал меня, ты просто стоял и смотрел. А теперь, когда он мёртв, у тебя проснулась совесть? Даже не смешно. Капитан Мудзета, ты хоть раз дал мне мазь или попытался остановить отца? А теперь, когда его нет, ты вдруг меня жалеешь? Что ты сказал минуту назад. Ведь она ваша сестра?

Её слова резали, словно лезвие. Мудзете стало трудно дышать. Перед живой Тенебрей он чувствовал себя куда более виноватым, чем перед её мёртвым телом. Мысли путались.

Неужели перед ним действительно Тенебрей?

Тело, которое он видел, всё ещё стояло перед глазами. Если Тенебрей жива, то чьё же тогда было то безжизненное тело? В это мгновение он ясно осознал, как только что назвал стоящую перед ним девушку.

Значит, умерла Иеремия, а Тенебрей, присвоив её имя, выжила.

Словно следуя древнему преданию, Тенебрей стала чудовищем, убивающим кровных родственников. Не ограничившись местью отцу, она лишила жизни и сестру-близнеца, а теперь стояла перед ним, притворяясь, будто ничего не произошло. От этого по спине пробежал холод.

– Теперь, когда ты знаешь, кто я, ты побежишь к императору и сообщишь, что Тенебрей жива? Тогда я точно умру.

Она произнесла это спокойно, будто заранее зная его следующий шаг. Но он не мог этого сделать. Страх сковал его. Он понимал, что перед ним стоит чудовище, пролившее кровь собственной семьи, и всё же не мог выдать её. Слишком велика была его собственная вина в том, во что она превратилась.

– Я не стану докладывать.

– Тебе жаль меня? Только теперь?

Уловив его подлинные чувства, Тенебрей медленно расплылась в улыбке.

– Капитан Мудзета. Если тебе жаль меня, посвяти мне свою жизнь.

Он кивнул почти неосознанно. Где-то глубоко внутри он почувствовал, что чем больше страданий вынесет ради неё, тем слабее станет гнетущее чувство вины.

– Я попрошу его величество отдать мне тебя. В такое неспокойное время появление личного телохранителя никого не удивит.

Тенебрей легко похлопала его по щеке. В этом жесте было унижение, однако вместе с ним пришло странное облегчение, словно тяжёлый груз, давивший на грудь, внезапно стал легче.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Ваше величество! Священники переходят все границы!

– Нужно призвать архиепископа и остановить епископа Марика!

– Ваше величество! Моя дочь никогда не была еретиком! Вы же знаете, какой она была набожной. Это клевета!

В последние дни императору не давали покоя аристократы, которые с утра до ночи осаждали дворец, словно встревоженная стая птиц, требуя положить конец произволу храма. Их голоса звучали настойчиво, а лица выражали не только тревогу, но и скрытый страх.

Когда император занял твёрдую и непоколебимую позицию, знать, собравшись между собой, начала строить мрачные догадки.

– Похоже, его величество даже слушать нас не намерен.

– А что если храм действует с его ведома? У его величества уже есть подобный опыт. Всех, кто был ему враждебен, он тогда…

– Тише. Осторожнее со словами, иначе лишишься головы.

– Говорят, погибшая дочь покойного виконта Убаллы была из числа сторонников его высочества кронпринца.

– Силы кронпринца всегда были в напряжённых отношениях с храмом. Возможно, храм воспользовался этим предлогом, чтобы избавиться от тех, кто мешал.

– Но если они противостояли храму, их легко можно назвать еретиками.

– Виконт Убалла был достойным человеком.

– Смотрите, как бы вас самих не записали в сообщники, держите язык за зубами.

Силы храма действовали всё более бесцеремонно, однако всякий, кто пытался возразить, рисковал быть объявленным еретиком. Страх сковывал даже самых смелых, и никто не решался открыто противостоять им.

– Ваше величество, почему вы ничего не предпринимаете?

Дело было не в бездействии. Император просто не мог действовать открыто. Епископ Марик слишком хорошо знала, как под прикрытием борьбы с инакомыслием он устранял противников, укрепляя собственную легитимность и власть. Она знала слишком много, и любое резкое движение в её сторону было бы опасным.

Неужели именно такой власти он когда-то желал? Власти, оплаченной жизнями братьев, сестёр и собственного сына? Он слишком глубоко увяз в союзе с епископом Марик.

Её следовало устранить тогда, когда она ещё приносила пользу. Теперь же единственным способом избавиться от неё оставалось использовать Тенебрей.

Епископ Марик упоминала Эванджелин, но император был уверен, что именно она помогла Тенебрей убить его сына. За годы, проведённые рядом, он научился распознавать её истинную натуру и до сих пор не мог забыть наглую улыбку, с которой она смотрела на него во время их последней приватной встречи.

Чтобы выяснить, насколько глубоко епископ Марик замешана в происходящем, он поручил расследование Мудзете, бывшему телохранителю кронпринца. Он рассчитывал, что преданность покойному принцу заставит того действовать тщательно и без колебаний, однако просчитался.

– Ослушаться приказа, прельстившись такой дешёвой приманкой? Я ошибся в человеке.

С этими словами он бросил на стол письмо, найденное в комнате Тенебрей. Оно было такой же ловушкой, как и орудие убийства кронпринца. И почерк, и упомянутая вишня слишком явно указывали на Эванджелин Рохансон, что само по себе вызывало сомнения.

Оставшись один в опустевшем зале аудиенций, император медленно массировал переносицу. События последних дней выходили из-под его контроля, и от одних мыслей о них в висках начинала пульсировать боль. А теперь ещё и Мудзета осмелился проявить непокорность. Он считал его послушным псом, но, похоже, тот забыл, чья рука когда-то надела на него ошейник.

В памяти всплыли слова Мудзеты.

«Почему вы защищаете Эванджелин Рохансон?»

Ослушаться прямого предупреждения и продолжать копать под Рохансон. Ловкость, с которой епископ Марик расставляла сети, поражала.

Почему он защищает Рохансон? Он и сам этого не желал. Всё упиралось в сделку, заключённую с Габриэлем.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Габриэль, доставивший тело Тенебрей, попросил у императора личной аудиенции. Когда они остались наедине и император спросил о последних словах девушки, он услышал нечто совершенно неожиданное.

– Госпожа Тенебрей сказала, что она — Иеремия.

– Иеремия?

Император вновь перевёл взгляд на безжизненное тело. Для него различить Иеремию и Тенебрей обычно не составляло труда. Достаточно было обратить внимание на ожерелье или проверить наличие татуировки. Однако на этот раз живот был пронзён, рана обезобразила тело, а ожерелье как отдельный предмет легко можно было снять и заменить, лишив его всякого доказательного значения.

Он не мог с уверенностью сказать, кто лежит перед ним. Слова Габриэля сбили его с толку.

– Госпожа Иеремия сказала, что ваше величество не сможет их отличить. Похоже, она оказалась права.

Габриэль произнёс это ровно, без тени колебания.

– Тело перед вами принадлежит госпоже Иеремии. Если вы желаете окончательно убедиться, стоит проверить, есть ли татуировка у принцессы, которая сейчас называет себя Иеремией.

Перед императором лежал ребёнок, поразительно похожий на него самого в детстве, теперь холодный и неподвижный.

– Это правда?

– Да.

Ответ прозвучал спокойно и твёрдо. В голосе Габриэля не было ни дрожи, ни сомнений. Император, глядя на него, медленно откинулся на спинку кресла. Сохранять прежнюю невозмутимость он больше не мог. В глубине души он уже начинал догадываться, что произошло.

– Епископ Марик устроила всё это…

Ведь именно она отдала приказ устранить Тенебрей.

– Да. Личный телохранитель епископа Марика подменил сестёр.

Подтверждение догадки лишь усилило тяжесть, навалившуюся на него.

Когда епископ Марик объявила виновницами Эванджелин Рохансон и Тенебрей, он подозревал, что она ведёт какую-то игру, используя смерть кронпринца. Ему казалось, что её цель проста, возвести Габриэля на трон, последовательно устранив остальных императорских внуков.

Тенебрей представлялась сравнительно небольшой ценой, и обменять её жизнь на молчание о происхождении Габриэля тогда казалось разумной сделкой. Он полагал, что даже если Тенебрей погибнет, останутся Ораторио и Иеремия, и династия не пошатнётся. Однако погибла именно та внучка, к которой он, вопреки всему, испытывал скрытую жалость.

Зачем же понадобилось менять их местами и спасать Тенебрей? Неужели епископ Марик намерена посадить на трон не Габриэля, а её?

И если Габриэль человек епископа Марика, почему он раскрывает всё это императору.

Но Габриэль не дал ему времени прийти в себя.

Именно сейчас, когда император растерян и лишён привычной твёрдости, следовало задать вопрос, который давно не давал покоя. Габриэль инстинктивно уловил подходящий момент. Он положил руку на грудь, словно ощущая под ладонью шрам, и почувствовал, как сердце бьётся слишком быстро.

– Ваше величество. Почему вас не удивляет, что я знаю о татуировке?

----------

Том 1 Глава 109

Габриэль пристально посмотрел на императора. Тот невольно сглотнул, ощущая напряжение, какого не испытывал со дня собственной коронации. Он прекрасно понимал, к чему ведёт этот разговор.

– О татуировке знают только члены императорской семьи, не так ли?

Голубые глаза Габриэля не дрогнули и не отступили, они прямо и неумолимо смотрели на императора. Матер не смог отвести взгляд, будто оказался прикован к этой холодной ясности.

Чёрные волосы и голубые глаза. Император не раз замечал, сколько в Габриэле черт, напоминающих покойного кронпринца. Это было естественно, ведь их связывала кровь. И оба они были похожи на человека, которую император когда-то любил.

– Вы уже знали, что я ваш сын?

В голосе Габриэля звучала твёрдая уверенность, словно он не сомневался в ответе. И молчание императора лишь подтвердило его догадку. Габриэль был тем ребёнком, от которого император отказался. Ребёнком, брошенным родителями и выжившим вопреки всему.

– Я узнал об этом не так давно.

– Я так и думал. Если бы вы знали раньше, я бы не занял своё нынешнее положение.

Он говорил о собственной возможной смерти так спокойно, будто речь шла о чём-то неизбежном и естественном. В его тоне не было ни упрёка, ни ненависти.

Император тоже не испытывал раскаяния. Он не сожалел о том, что когда-то пытался избавиться от маленького Габриэля. Его раздражало лишь то, что он не довёл дело до конца и оставил незакрытый след, который теперь вырос и встал перед ним во плоти.

– Зачем ты раскрываешь это сейчас? Кронпринц мёртв, и ты хочешь занять его место? Тебя подговорил епископ Марик?

При упоминании её имени в голосе императора прозвучала откровенная враждебность. Он до сих пор был убеждён, что именно епископ Марик скрыла Габриэля и тайно вырастила его при храме.

– Епископ Марик?

Из слов императора следовало, что она знала о его происхождении. Габриэль догадывался об этом после разговора с Иеремией, однако не понимал, каким образом епископ Марик получила такую информацию.

В памяти всплыла служанка в шарфе, помогавшая ему переодеваться. Если она была человеком епископа Марика и видела шрам на его груди, то всё становилось возможным.

– Разве ты не принадлежишь епископу Марика?

У императора были основания так считать. Габриэль из благодарности помогал епископу Джованни, а тот следовал за епископом Марик. Пусть теперь между ними возник разлад, но именно через эту связь он долгие годы оставался вне поля зрения императора.

– Если я и могу кому-то принадлежать, то только леди Рохансон.

Габриэль ответил искренне. Раньше он, возможно, не смог бы сказать это столь уверенно, однако после встречи с Эванджелин в лесу прошлой ночью его сомнения исчезли. Император, к удивлению самого себя, довольно легко поверил, что Габриэль не связан с лагерем епископа Марик. Возможно, он просто не хотел углубляться в ещё более запутанные истины.

– Если не из-за епископа Марик, то зачем ты раскрыл эту тайну?

Трудно было представить, что между ними могли сохраниться хоть какие-то тёплые чувства. Император не договорил, но мысль была очевидна. Если уж кто и должен испытывать сильные эмоции, то скорее Габриэль, а не он.

– Если вы выполните мою просьбу, я навсегда похороню тайну своего происхождения.

– Ты смеешь угрожать мне? По твоим словам выходит, что я твой отец!

Император ответил с холодной насмешкой, уязвлённый дерзостью.

– Если вы не выполните мою просьбу, мне придётся называть вас отцом.

– И кто поверит тебе? Если я не признаю этого, твои слова ничего не будут значить.

– Разве этого мало? Ваше величество ведь когда-то бросили меня, опасаясь скандала. К тому же леди Рохансон сказала, что я поразительно похож на его высочество кронпринца.

Слова Габриэля прозвучали спокойно, но били точно в цель. Клинок, который император когда-то сам отбросил, теперь оказался у его горла. Голова и без того раскалывалась от противостояния с епископом Марик, а теперь перед ним стоял сын, которого он считал мёртвым, и одним признанием мог перевернуть всё. Нельзя было оставлять незакрытые следы.

– Чего ты хочешь от меня?

Император смотрел на него настороженно, как на противника, чьи намерения ещё не ясны.

– Помилуйте леди Рохансон.

Просьба была поразительно дерзкой. И всё же отказаться от сделки он не мог. Открыто действовать императору было нельзя, но создать обстоятельства, при которых помилование станет возможным, он был в состоянии.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Габриэль ждал обещания, данного императором. Время шло, состоялись похороны кронпринца и Тенебрей, однако Эванджелин по-прежнему оставалась без помилования.

Он не мог вновь явиться к императору с напоминанием. Его удерживали дела в храме.

Одна единственная фраза о том, что принцесса Тенебрей с помощью магического круга убила кронпринца, потрясла империю до основания. Страна погрузилась в смятение, и вместе с этим всплыли те, кого считали уничтоженными ещё двадцать лет назад еретиками.

Некоторые маги, долгие годы скрывавшиеся в тени, услышав тревожные слухи, вновь начали проявлять активность. Среди гостей того злополучного приёма нашлись и те, кто, поддавшись влиянию узора, принялся чертить магические круги. Однако эти круги были слегка изменены Саракой и Азазелем, поэтому не могли призвать демона. Лишь иногда, если желание становилось чрезмерно сильным, из них начинала сочиться какая-то мерзкая субстанция, словно слабый отклик на призыв.

Выждав, пока разговоры о магии снова наполнят улицы и дворцы, Сарака приступила к чистке.

Рыцарский орден Фарароса под командованием Габриэля, вместо того чтобы участвовать в кровавых расправах вместе с епископом Марик, в основном занимался уничтожением тех уродливых остатков, что появлялись в результате неудачных призывов. Всё, что мог сделать Габриэль, это действовать быстрее, чем отряды епископа Марик, и таким образом сократить число жертв.

Когда Габриэль и орден Фарароса были полностью поглощены этой работой, император наконец получил возможность выполнить своё обещание и помиловать Эванджелин так, чтобы это выглядело естественным и неизбежным шагом.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Мадам Тотен, вы вернулись?

– Мелек. Пожалуйста, называй меня матерью.

– Да… Если рядом будут люди, я обязательно так и сделаю.

Киндер понимала, что он имел в виду совсем другое, однако настаивать не стала. Видимо, для Мелека ещё не настал момент произнести это слово по-настоящему, без оговорок и осторожности.

– Ты хорошо провёл время с Уэзер?

Она ласково погладила его по голове. Мелек уже не был ребёнком, но, находясь в теле её сына, неизбежно вызывал в ней материнские чувства. Она всё чаще забывала, что перед ней не Райдер. Мелек немного смутился, однако не отстранился. В глубине души, будучи когда-то сиротой, он ловил себя на прагматичной мысли, что подобная забота выпадает не каждому, и глупо было бы от неё отказываться.

– Да. Я даже немного покатался верхом… Ах, простите. Я самовольно разгуливал по особняку. Вдруг кто-нибудь это видел?

Раньше, когда Мелек хотел прогуляться, он оставлял тело Райдера под присмотром Уэзер и выходил из него, чтобы не вызывать лишних подозрений. Но после слов Джелли о том, что нехорошо надолго оставлять тело пустым, он старался как можно дольше находиться в нём. Из-за этого он невольно учился верховой езде и играл с лошадьми в облике Райдера.

Заметив его тревогу, Киндер мягко объяснила, что волноваться не о чем.

– Всё в порядке. Диес заперт, а в особняке, где хозяином считается Райдер, никто не посмеет тебя упрекнуть.

– Мадам Тотен. Особняк маркиза Тотен принадлежит не мне, а вам.

В ответ она едва заметно улыбнулась. Эти слова не отталкивали её, наоборот, в них звучало признание её положения.

– Тогда я, как хозяйка особняка, разрешаю тебе гулять где пожелаешь. Делай всё, что захочешь, только не ходи в подвал.

Мелек поспешно закивал. Она намеренно запретила спускаться туда, потому что в подвале находилось то, что ему вряд ли стоило видеть.

Диес был заперт именно там. Старейшины, ещё недавно сверкавшие глазами и придиравшиеся к каждому её шагу, намекая, что титул следует передать Диесу, резко переменились, стоило им увидеть, как Райдер настолько окреп, что может держаться в седле.

Единственным изъяном мальчика считалась его невосприимчивость к святой воде, но теперь, когда Мелек пользовался его телом и выглядел совершенно здоровым, многие начали сомневаться, не было ли это недоразумением. На фоне грубого и недальновидного Диеса становилось очевидно, кто более достоин звания маркиза.

Поэтому старейшины не возражали, когда Киндер объявила, что накажет Диеса, заперев его в подвале для раздумий о собственных поступках. С их молчаливого согласия он оказался взаперти.

Жизнь ему сохранили лишь потому, что Мелек, находясь в теле её сына, просил не лишать его жизни. Впрочем, Киндер изначально не собиралась его убивать. Даже если прибегнуть к пыткам или кнуту, одной бутылки святой воды хватило бы, чтобы тело восстановилось без следа.

К счастью, в особняке маркиза Тотен святой воды было в избытке, ведь её годами запасали для Райдера. Киндер собирала её так, словно от количества бутылей зависела длина жизни сына, и теперь этот запас предназначался Диесу.

Какое ироничное счастье обладать телом, на которое так прекрасно действует святая вода. Ради Мелека, ставшего для неё опорой вместо Райдера, она не станет проливать лишнюю кровь.

– А у вас, мадам Тотен, всё хорошо?

Мелек, будто желая сменить тему, осторожно поинтересовался её днём.

– Да. Я всего лишь была на чаепитии.

В последнее время по просьбе Габриэля Киндер чаще появлялась в светском обществе, наблюдая за действиями магов и служителей храма. Если она замечала что-то подозрительное, то немедленно передавала сведения Габриэлю, и порой это позволяло предотвратить расправу со стороны епископа Марика.

Такое положение стало возможным благодаря тому, что после ареста Эванджелин она разыграла убедительную сцену отречения. Леди Рохансон сама намекнула ей действовать так, будто она разорвала все связи, и этот шаг позволил Киндер сохранить своё место в обществе.

То, что она делала сейчас, должно было помочь и Габриэлю, и леди Рохансон. На приёме в честь кронпринца она не справилась со своей ролью, позволив событиям выйти из-под контроля. Оставив леди Рохансон наедине с герцогом, она невольно поспособствовала тому, что возникли новые проблемы, и даже Габриэль пострадал. Он благодарил её за переданную информацию, но Киндер знала, что всего лишь возвращает долг.

Когда ужин подошёл к концу, Уэзер принесла письма.

– Госпожа. Вам письмо.

----------

Том 1 Глава 110

Уэзер с невозмутимым видом протянула письма. Поначалу, получив внезапное повышение, она боялась, что не справится, однако за короткое время освоилась и теперь держалась уверенно и спокойно. Киндер приняла от неё аккуратно сложенную пачку.

По сравнению с прежними временами писем было заметно меньше. Она машинально стала просматривать имена отправителей и вдруг замерла.

– Герцог Хосакин?

Неожиданное появление этой фамилии искренне её удивило. Киндер вскрыла самый роскошный конверт и быстро пробежала глазами письмо, написанное самим герцогом.

– Значит, слухи о его плохом здоровье были не пустыми словами.

Сосредоточенно перечитывая строки, она тихо кивнула. Обещанное императором Габриэлю естественное помилование леди Эванджелин должно было произойти именно через герцога Хосакина. К счастью для Эванджелин, обстоятельства складывались благоприятно.

В конверте лежал ещё один лист. Это было письмо от имени Рафаэля, адъютанта Габриэля. Оно начиналось с вежливых приветствий и благодарности Киндер за её усилия.

Дочитав и его, она решительно поднялась.

– Мадам Тотен?

Мелек удивлённо посмотрел на неё.

– Мне нужно ненадолго спуститься в подвал.

– Вы к Диесу?

Он слегка нахмурился. Ему было тяжело осознавать, что человека подвергают пыткам, даже если этот человек заслужил наказание. Но, живя в теле Райдера и видя собственными глазами, как отчаянно Киндер любила и оберегала сына, он не мог заставить себя остановить её.

Если бы на её месте были господин Джелли или господин Пудинг, он, возможно, попытался бы вмешаться, но Киндер была той, кто пострадал больше всех и имела право на гнев.

К тому же Мелек испытывал перед ней скрытую вину. Он знал, что душа Иеремии переселена в тело Азазеля. Эванджелин не запрещала рассказывать о произошедшем в особняке Рохансонов, однако он так и не открыл эту правду мадам Тотен.

Если она узнает, что принцесса, оказавшаяся в схожем положении, выжила, тогда как душа Райдера ушла туда, откуда нет возврата, её сердце не выдержит. Пусть Иеремии пришлось жить в чужом и неподходящем теле, Киндер всё равно пожелала бы, чтобы Райдер остался, даже если бы ради этого ему пришлось вселиться в тело ненавистного Диеса.

Сейчас она старалась ради Эванджелин, считая себя обязанной ей, но если правда об Иеремии выйдет наружу, её чувства могут перемениться и обернуться ненавистью.

И, если быть честным с самим собой, Мелек боялся этой ненависти. Его не отпускала мысль, что если бы он раньше узнал о положении мадам Тотен, не скрывался бы от собственного мрачного прошлого и рассказал всё вовремя, возможно, её сын был бы жив.

Но Райдер мёртв, и Мелек прекрасно понимал, что ушедшие дети не возвращаются. Ему оставалось лишь утешать себя мыслью, что, возможно, в этой жизни Райдер искупил все грехи, спокойно уснул в объятиях бога солнца и в следующем рождении появится на свет здоровым и счастливым.

Заметив, как при упоминании подвала лицо этого мягкосердечного создания омрачилось, Киндер ласково провела ладонью по его волосам и спокойно ответила на вопрос.

– На этот раз я иду не к Диесу. Я спущусь к дворецкому.

– К дворецкому?

– Да. К тому самому, кого заперли в подвале в день твоего появления.

Мелек изумлённо моргнул. В памяти всплыла суматоха того дня, и он вдруг понял, что с тех пор ни разу не слышал о судьбе Ларака. Он был уверен, что тот давно мёртв.

– Я пойду с вами.

Киндер нахмурилась.

– Это зрелище не для ребёнка.

– Мадам Тотен. Перед смертью мне было шестнадцать.

Он не добавил, что к этим годам можно мысленно прибавить ещё двадцать, но мысль повисла в воздухе. Киндер посмотрела на него так, словно перед ней стоял ребёнок, гордо утверждающий, что уже вырос. В её улыбке была нежность и едва уловимая грусть.

– Хорошо. Тогда пойдём вместе.

Она взяла его за руку, и они направились к подвалу. По пути одна из горничных, заметно дрожа, осмелилась сказать, что, возможно, молодому господину не стоит видеть подобное. Мелек ожидал, что её тут же одёрнут, но Киндер, напротив, похвалила её за искреннюю заботу о хозяине и даже пообещала награду.

Спустившись вниз, они прошли мимо комнаты, где был подвешен Диес, и остановились у тесной каморки, в которой держали лишённого должности дворецкого Ларака. От долгого пребывания в темноте даже крохотное пламя свечи, принесённой Киндер, ослепило его, и он болезненно зажмурился.

Спустя несколько мгновений он приоткрыл глаза. Сначала ему показалось, что пришла одна Киндер, но затем он различил рядом с ней маленькую фигуру.

– Господин Райдер…

Пересохшие губы едва слушались его. Когда-то в запертой комнате находился Райдер, а теперь в темнице, не в силах пошевелиться, оказался он сам. Судьба будто перевернула всё с ног на голову.

Киндер шагнула ближе.

– Ларак. Я хочу задать тебе один вопрос.

– Раньше вы ничего не спрашивали, а теперь вдруг решили. С какой стати?

С тех пор как его заточили здесь, она ни разу не обращалась к нему с просьбой или вопросом. Неужели решила выслушать его оправдания. В ответ Киндер неожиданно заговорила о Диесе.

– Ты, должно быть, слышишь его крики. Я заперла его в подвале.

Ларак молча кивнул. Голос у Диеса был громкий, и игнорировать его было невозможно.

– И, несмотря на это, старейшины больше не вмешиваются.

С этими словами Киндер погладила Мелека по голове, словно демонстрируя ему причину перемен. Тот самый Райдер, который раньше начинал надрывно кашлять от одной лишь подвальной пыли, теперь стоял ровно и спокойно.

– Райдер полностью поправился и получил признание старейшин. Теперь он не только по имени, но и на деле младший маркиз Тотен. Этот ребёнок вырастет и продолжит род.

Ларак снова кивнул. Если Райдер выздоровел и слухи о проклятии бога солнца развеяны, то его право на наследство было неоспоримым, и Диес не мог с ним соперничать.

– Я не прощаю тебе содеянного, но понимаю, почему ты так поступил. Ты предал меня, однако не предал дом маркизата. Поэтому, дворецкий, ответь честно ради младшего маркиза.

Ларак понял, к чему вела Киндер. Она по-прежнему называла его дворецким, словно напоминая, что, несмотря на его вину, она помнит и о годах преданной службы дому Тотен.

Если бы Райдер до сих пор не был признан младшим маркизом, Ларак, возможно, продолжил бы молчать. Но теперь перед ним стоял законный наследник дома Тотен.

Человек, который всю жизнь ставил благополучие маркизата превыше всего, не мог солгать ради себя. Дворецкий дома маркиза Тотен обязан был говорить правду ради младшего маркиза. Киндер ясно дала понять, что ждала именно этого момента, поэтому и не спешила с расспросами, пока старейшины официально не признали Райдера. Ларак не мог не отметить её расчётливость.

– Ты не мог вдруг, ни с того ни с сего, вспомнить о Диесе как о возможном преемнике. Кто-то подтолкнул тебя к этой мысли.

После долгой паузы Ларак тихо ответил:

– Я встретил священника.

– Священника?

Воздух вокруг Киндер словно сгустился. В её взгляде вспыхнула такая ярость, что Мелеку пришлось крепко сжать её руку, чтобы удержать от порыва.

– Он сказал мне, что в доме маркизата есть проклятый ребёнок. Что это предвестник падения. И если не принять меры, пострадает весь род.

По сути, в этих словах скрывалась доля истины. Если бы не выяснилось, что Мелек, заняв тело Райдера, помог ему окрепнуть, дом Тотен могли бы объявить еретическим и обречь на гибель.

– И ты, поверив этим речам, призвал Диеса?

– Священник помог и с тем, чтобы пригласить господина Диеса.

Киндер сдавленно выдохнула и на мгновение прикрыла глаза. Из духовных лиц, способных подкупить преданного дворецкого, провести расследование о кровных линиях дома Тотен и отыскать Диеса, на ум приходила лишь епископ Марик. И всё это произошло ещё до гибели кронпринца. Киндер даже не подозревала, что её щупальца тянулись так далеко и так рано.

Она ощутила укол собственной вины. Поглощённая болезнью Райдера, она позволила делам маркизата отойти на второй план.

Но вина лежала и на Лараке. Прикрываясь заботой о доме, он впустил в него чужую силу. Его спокойное лицо, уверенное в собственной правоте, заставило Киндер вскипеть от гнева. Однако ей требовалось узнать ещё больше, и она усилием воли подавила вспышку.

– И этот священник велел тебе помешать моему общению с леди Рохансон?

Ларак кивнул.

– Леди Рохансон сказала, что не получила моего письма, в котором я сообщала, что стану её шапероном. Это ты перехватил его?

– Да.

Киндер едва заметно перевела дыхание и задала следующий вопрос, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Тогда письмо, которое леди Рохансон отправила мне, ты тоже передал священнику?

Именно ради этого она и спустилась в подвал.

Согласно письму Габриэля, образцы почерка Эванджелин оказались у приближённых епископа Марика. Однако сколько Киндер ни размышляла, она не находила способа, которым почерк мог стать известен. Слуги в особняке Рохансонов не посмели бы ослушаться её воли.

Если это не было делом рук своих, оставалось предположить, что письма перехватывали. Эванджелин почти не вела переписки. Писала она редко, и адресатов можно было пересчитать по пальцам, Габриэль, граф Рохансон и Киндер.

Письма к графу находились у него. Переписка с Габриэлем тоже была сохранена. Пропали только те письма, которые предназначались Киндер.

Эванджелин отправляла их, но Киндер ничего не получала. Следовательно, дворецкий перехватывал их и, вероятно, передавал епископу Марик. Так предположил Габриэль, и Киндер склонялась к тому же.

– Это не так.

Ларак медленно покачал головой.

– Я перехватывал только письма от капитана ордена Фарароса. Из особняка Рохансонов не приходило ни одного письма.

Киндер внимательно вгляделась в его лицо, пытаясь уловить признаки лжи, однако он держался уверенно.

Значит, он не передавал письма священнику.

Правда ли это? Она колебалась. У него не было причин отрицать только этот пункт, особенно сейчас, когда он заперт в подвале и не знает, что происходит наверху.

– Ты говоришь правду. Писем от леди Рохансон действительно не было?

– Да. Клянусь честью дома маркизата Тотен, которому я служил.

Если верить его словам, письма перехватили где-то по дороге. Раз уж ходили слухи, что за домом следят, возможно, их перехватывали те самые люди. Маловероятно, чтобы кто-то из слуг особняка Рохансонов сам передал письмо храму.

Погружённая в размышления о пропавшей переписке, Киндер на мгновение замолчала. В этой паузе Ларак неожиданно спросил, причём с едва скрытой дерзостью:

– Раз я заперт здесь, вы, должно быть, уже назначили нового дворецкого. Что это за человек, занявший моё место?

----------

Том 1 Глава 111

Новый управляющий, которого выбрала Киндер, оказался человеком совсем иного склада, чем прежний. Он не принадлежал к тем, кто слепо посвящает жизнь служению роду, напротив, его поступки определялись исключительно выгодой. Насколько власть и деньги, которыми распоряжалась Киндер, приносили ему пользу, настолько же он служил дому Тотен. Такой человек не обладал той безусловной преданностью, какой отличался Лак, однако заранее невозможно было сказать, кто из них в итоге окажется более полезным для рода.

— Он трудится ради дома Тотен куда усерднее тебя.

— Понимаю.

Лак спокойно принял услышанное. Однако из-за истории с письмами Киндер пребывала в таком смятении, что не могла понять, прозвучали ли её слова для Лака удовлетворительным ответом или, напротив, стали ещё одной тяжёлой раной.

Она взяла Мелека за руку и вместе с ним поднялась из подземелья.

Киндер должна была как можно скорее передать Габриэлю несколько важных сведений. Закончив письмо, в котором она изложила дело герцога Хосакина и слова Лака, истинность которых ещё предстояло проверить, она аккуратно запечатала конверт.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Поскольку в обществе уже распространился слух о том, будто госпожа дома Тоттен разорвала всякие отношения с Эванжелин, письмо отправили не от имени маркизского дома.

– Капитан, пришло письмо, которого вы ждали.

Чтобы избежать внимания епископа Марика, получателем был указан не Габриэль, а его адъютант Рафаэль. Конечно, все знали, что Рафаэль — верный соратник Габриэля, так что это было не более чем игрой в прятки на глазах у всех. Рафаэль передал Габриэлю письмо отправителя по имени «Гамигин».

– Спасибо, Рафаэль.

В тот момент, когда Габриэль собирался взять письмо, Рафаэль шаловливо спрятал его за спину. Габриэль нахмурился. Под суровым взглядом, упрекающим в неподобающем поведении в такой ситуации, Рафаэль вздохнул и ответил.

— Стоит вам только получить письмо, и вы снова начнёте говорить, что должны опередить епископа Марик хотя бы на один шаг, а затем изнурять себя ещё сильнее.

Рафаэль не знал личности «Гамигина», но догадывался, что тот выполняет роль информатора для Габриэля.

Когда приходило письмо от «Гамигина», Габриэль во главе небольшого отряда лучших рыцарей бросался на опережение, чтобы расправиться с еретиками. Это резко контрастировало с его прежним пассивным отношением, когда епископ Марик затеяла разговор о резне инакомыслящих, но Рафаэль понимал его истинные мотивы.

«Но нужно же знать меру».

Рафаэль скривил губы и съязвил.

– Вы знаете, что сейчас выглядите точно труп, выползший из могилы? Даже если бы епископ Марик брызнула на вас святой водой, вам было бы нечего возразить.

Рыцарь, воспитанный в высокородной семье и никогда не привыкший к угодничеству, не умел говорить мягко и осторожно. Его слова прозвучали дерзко, однако никто не стал его одёргивать.

Состояние Габриэля действительно выглядело тревожно. Под его глазами залегли тёмные круги, лицо осунулось, а измождённость была столь явной, что сравнение с мертвецом казалось вовсе не преувеличением. В последнее время он почти не спал. Усталость и напряжение сделали его резким, и прежняя отстранённость исчезла, уступив место настороженной, почти звериной жесткости. Если бы сейчас поставить его рядом с Эванджелин Рохансон, можно было бы подумать, что перед тобой демон и его слуга.

– Капитан, вам нужно отдохнуть. Вы выглядите очень уставшим.

Даже Юриэль, обычно немногословная, присоединилась к просьбе. Она внимательно посмотрел на Габриэля и тихо добавила:

– Всё в порядке.

Но Габриэлю пришлось проигнорировать эти полные беспокойства взгляды. Сейчас было не время беречь себя.

– Какое же «всё в порядке»? После дела с дочерью виконта Убаллы вы не то что не спите, даже не едите как следует.

– …Рафаэль.

Рыцари Фарароса явно хотели, чтобы Габриэль хоть немного отдохнул, но он не мог позволить себе этого.

Епископ Марик начала разжигать пламя резни инакомыслящих в полную силу. Не прошло и месяца с момента убийства кронпринца, а ситуация резко изменилась. Словно убийство кронпринца магией было лишь началом, по разным местам начали всплывать дела, совершённые еретиками.

Даже события в монастыре, где некоторое время скрывалась Дейзи и о которых прежде решили умолчать, чтобы не сеять панику, теперь объявили делом рук колдунов. Некоторые происшествия не имели к этому никакого отношения, однако по воле Марик их всё равно объявляли ересью.

И епископ Марик не колебалась, наказывая их. Её рука была крайне жестока. Под предлогом наказания еретиков она сжигала заживо целые рода, включая всех кровных родственников, а в число подлежащих искуплению попадали и служившие им слуги.

Так, дом графа Фигаро, известного своим враждебным отношением к храму и близостью к наследному принцу, объявили прибежищем еретиков. Епископ Марик без тени сомнения приказала поджечь их поместье.

Святые рыцари окружили горящее здание и убивали всех, кто пытался вырваться наружу, после чего бросали тела обратно в пламя. Погибли не только члены семьи, но и все слуги.

Даже дети не были исключением. Когда Габриэль спустя время прибыл к особняку графа Фигаро, там осталишь лишь обугленные руины.

Так как же можно было передохнуть? Епископ Марик, выходя на дело, уничтожала всё подчистую, не оставляя в живых даже мыши, поэтому Габриэль вызывался сам, чтобы опередить её и расправиться с еретиками.

Случай с домом виконта Убаллы, упомянутый Рафаэлем, был таким же.

Дом Убалла присутствовал на празднике по случаю дня рождения наследного принца. Поскольку жена виконта была беременна, супруги покинули торжество раньше, поручив свою дочь-дебютантку заботам сопровождающей. Если бы они знали, что искажённый колдовской круг, подготовленный Марик, окажет столь пагубное влияние, они бы увели её вместе с собой.

Вернувшись с бала, юная Убалла выглядела так, словно потеряла душу. Родители решили, что это шок от увиденного тела наследного принца, однако на самом деле её разум оказался пленён колдовским кругом.

Будучи прежде ревностной верующей, она запомнила этот символ. Девушка инстинктивно поняла, что круг, использованный при убийстве принца, совпадает с тем, который изображался на картинах в храме, и одержимо пыталась восстановить его совершенную форму. Она считала, что сама рисует слишком плохо, поэтому стала искать художников. Возможно, на это повлияло и то, что Джим Нопеди был художником.

Художников запирали и заставляли воспроизводить круг. Если у них не получалось идеально, им отрубали пальцы и руки.

Один художник, потерявший мизинец, сумел тайно сбежать и бросился за помощью в храм. Габриэль воспользовался отсутствием Марик и прибыл в дом Убалла раньше неё.

Виконт пытался остановить его, произнося длинную речь о благочестии своей дочери, однако потерял дар речи, когда в тайной комнате флигеля увидел художников, которые, зажимая раны, продолжали рисовать.

Один из них, не способный держать кисть руками, наносил краску ртом. Увидев Габриэля, он выронил кисть и воззвал к Богу. В последнее время храм прославился охотой на еретиков, поэтому художники решили, что именно храм спас их от безумной девушки.

То, что толчок к трагедии дала Марик, а спас их человек, объявленный храмом предателем, было знанием, которое Габриэль не счёл нужным раскрывать.

Он арестовал дочь виконта Убала и её помощников и передал их храму. Девушка погибла на костре, словно на картине, которой она так восхищалась.

Габриэль сам вынес ей приговор, чтобы Марик не вмешалась. Если бы туда прибыл кто-то из храмовых служителей, род Убалла был бы уничтожен полностью.

Но сознание того, что он отправил живого человека на костёр, медленно разъедало его.

Как бы сильно он ни привязался к Эванджелин, его прежняя жизнь, в которой он старался спасать людей и избегать убийств, не исчезла.

— Командир лишь постарался уменьшить число жертв.

Рафаэль попытался утешить его, не говоря вслух того, что девушка Убалла всё равно заслуживала смерти.

— Но вы всё равно пытаетесь делать всё в одиночку, хотя у вас есть мы.

Габриэль особенно страдал от усталости и вины именно потому, что старался не втягивать в свои действия рыцарей ордена Фарароса. На самом деле лишь несколько человек — Рафаэль, Юриэль и Мишель — знали достаточно, чтобы помогать ему.

Остальные могли лишь стоять в стороне под его защитой, что резко контрастировало с другими святыми рыцарями, которые под началом Марик занимались массовыми казнями.

— Я не хочу втягивать вас в это.

Габриэль произнёс это твёрдо.

Следовать за Марик и участвовать в резне было недопустимо, но использовать рыцарей ради собственных целей он считал ещё более неправильным.

С тех пор как он узнал правду о своём происхождении, связь с Богом, в которую он когда-то верил, оборвалась. Теперь его путь освещало не недосягаемое солнце небес, а маленькая свеча, которая вот-вот могла погаснуть.

Он действовал ради Эванджелин, однако большинство рыцарей ордена Фарароса руководствовались вовсе не этим.

— Тогда хотя бы отдохните. Если вы свалитесь без сил, я просто перемелю этих болванов и заставлю их закрыть дыру.

После этой угрозы Рафаэля Габриэль наконец нехотя кивнул. Только получив от него обещание, он передал письмо от «Гамигина».

— Кто отправил письмо? Кто-то из дома Рохансон?

— Госпожа Тотен.

Габриэль доверял Рафаэлю настолько, что без колебаний назвал имя.

— Ах, понятно… Я слышал, что она в последнее время усердно появляется на всех светских приёмах.

Рафаэль вспомнил последние слухи о Киндер Тотен. Та посещала все возможные собрания и приносила оттуда сведения. Даже когда за её спиной шептались о проклятии её сына, она не прекращала появляться в обществе.

Её называли летучей мышью, потому что она будто бы сразу отвернулась от Эванджелин Рохансон, однако она не обращала внимания на испорченную репутацию.

— Что там написано? Снова какие-то подозрительные еретики?

Габриэль покачал головой. Его лицо, обычно напряжённое в последнее время, вдруг стало неожиданно мягким.

Рафаэль потребовал рассказать содержание, и Габриэль впервые за долгое время улыбнулся.

— Его Величество сдержал обещание. Герцог поможет вывести Эванджелин из тюрьмы.

— Мой отец?

— Речь о герцоге Хосакине.

— О герцоге Хосакине?

Габриэль подтвердил кивком.

Рафаэль удивлённо нахмурился.

— Тот самый старик, который клялся никогда не признавать Эванджелин своей внучкой?

Он скорее поверил бы, что вмешался герцог Баал[1] — его собственный отец. Однако сам Габриэль, которому когда-то разбили голову бокалом, брошенным герцогом Хосакином, кажется, не видел в происходящем ничего странного.

— Видимо, Его Величество что-то предпринял. Всё-таки человек, взошедший на трон благодаря заговору, умеет находить решения.

— Рафаэль.

— Да ладно, кто из этих ребят побежит докладывать императору?

В комнате находились только самые доверенные люди Габриэля, поэтому Рафаэль позволял себе подобные слова. Он, будучи сыном герцога Баала, никогда не питал особого уважения к императору.

— В любом случае это хорошие новости для вас, командир. Когда леди Рохансон выйдет на свободу, вам станет немного легче.

Рафаэль был рад хотя бы потому, что тогда ему не придётся больше наблюдать, как Габриэль изматывает себя до предела.

— Командир, вы же не собираетесь показываться перед леди Рохансон в таком виде? Вам лучше всё-таки немного… отдохнуть…

Её голос постепенно затих.

Чем дальше Габриэль читал письмо, тем холоднее становилось его лицо.

Только что мягкое выражение исчезло, и на его месте вновь появилась хищная напряжённость. Он смотрел на письмо Киндер Тотен так, словно нашёл в нём что-то крайне тревожное.

«Похоже, о сне снова можно забыть», — подумал Рафаэль.

Он решила, что госпожа Тоттен снова сообщила о человеке, проявляющем интерес к колдовству.

— Подготовить выезд?

— Нет. В этом нет необходимости. Думаю, мне действительно стоит немного отдохнуть, как ты и сказал.

Габриэль наконец отвёл взгляд от письма и произнёс это спокойным голосом.

[1] Баал (Баел/Баил) в «Гоэтии» — первый и высший король ада, правящий Востоком и командующий 66 легионами духов. Появляется в образах кота, жабы, человека или их комбинации, иногда как четырехрогий паук. Демон дает невидимость, обладает хриплым голосом и считается одним из самых могущественных королей, правящих в Арс Гоэтии.

Собственно имя Вельзевул или Баал-Зевув - это эквивалент имени Баала, языческого божества, которому в древности поклонялись финикийцы, и за которое, вероятно, выдавал себя этот падший ангел.

Буквально его можно перевести как "Повелитель мух" или "Царь мух". Неизвестно, с чем связано именно такое значение имени демона, однако под ним он фигурирует в большинстве случаев.

Вполне может быть, что это не его настоящее имя, а лишь его аналог в человеческом языке, либо же он принял такое имя от людей и использует его для более простой идентификации.

----------

Том 1 Глава 112

– Отдохнуть?

Рафаэль переспросил так, словно решил, что ослышался, однако Габриэль больше ничего не пояснил. Он спокойно чиркнул спичкой и поднёс огонь к письму. Только убедившись, что бумага полностью прогорела и превратилась в пепел, Габриэль наконец выдохнул и устало провёл ладонью по лицу.

Рафаэлю было любопытно, что именно было написано в письме, раз Габриэль внезапно заявил, что собирается немного отдохнуть, однако он не стал задавать лишних вопросов. Если Габриэль решил уничтожить письмо, значит, его содержание явно не предназначалось для чужих ушей.

И действительно, прочитанное оставило у Габриэля крайне сложные и противоречивые чувства.

Он предполагал, что образец почерка Эванджелин Рохансон мог быть похищен именно из дома маркиза Тотен. Однако управляющий этого дома, который вызывал наибольшие подозрения, уверенно заявил, что никогда не получал от неё никаких писем.

Более того, госпожа Тотен выдвинула предположение, что письмо мог перехватить кто-то из слуг, чтобы впоследствии использовать его для подделки почерка Эванджелин.

Габриэль не собирался безоговорочно доверять словам управляющего, а версия о том, что храм вмешался в доставку письма по дороге к дому Тотен, казалась даже более правдоподобной. И всё же неприятное ощущение тревоги никак не покидало его.

Эванджелин вскоре должны были помиловать. Однако мысль о том, что даже в месте, которое он считал полностью надёжным, может скрываться неожиданный предатель, не давала ему покоя. Именно поэтому перспектива того, что Эванджелин снова поселится в поместье Рохансон, казалась ему тревожной.

— Пожалуй, мне стоит ненадолго встретиться с герцогом Хосакином.

К счастью, герцог Хосакин уже пообещал оказать помощь, поэтому Габриэль решил попросить его обеспечить безопасность Эванджелин.

Забавно, что в поместье Рохансон единственными существами, в чьей верности Эванджелин можно было быть абсолютно уверенным, оставались лишь те, кого принято считать нечистыми.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я свободна!

Смирно! Подозреваемая Эванжелин Рохансон официально освобождена из заключения!

Около месяца… ну, не месяца, а трёх недель, но запах свободы, который я ощутила, был сладок. Операция по спасению Иеремии была аж две недели назад. С тех пор я в тюрьме объявила голодовку!

На самом деле я частенько тайком выбиралась на прогулки, да и Джелли, став курьером-зверолюдом, приносил мне еду и перекусы из особняка Рохансонов, так что три раза в день я питалась вполне нормально.

В общем-то, сидение в тюрьме мало чем отличалось от моей обычной жизни затворницы, которая сутками не выходит из комнаты. Хотя нет, есть одно большое отличие. Ведь важна разница между «по своей воле» и «по принуждению», не так ли?

Главное, что я могла оступиться и закончить жизнь на плахе, а теперь это давление исчезло, и это было замечательно.

Пока я сидела в тюрьме, через капитана Анте я узнавала новости снаружи, и с каждым днём ситуация ухудшалась настолько, что я думала, так и сгорю на костре с этим ложным обвинением.

Говорили, что из-за распространения кругов призыва расплодились маги, и сейчас самый разгар охоты на еретиков. Каждый раз, слыша эти новости, я думала, не из-за меня ли это, и перекладывала вину на епископа Марика?

Моя вина лишь в том, что я, не подозревая, что Донау украдёт круг призыва, оставила его без присмотра на столе, а распространяла круг и использовала его как основу для укрепления власти и репутации именно епископ Марик. Всё-таки злодейке не тягаться с теневым манипулятором!

Конечно, злодейкой выставляют меня, ведь епископ Марик, как и подобает теневому манипулятору, хорошо поработала над своим имиджем! В любом случае я была готова и к побегу, если что… а тут освобождение! Габриэль, я в тебя верила!

Он обещал, что вызволит меня во что бы то ни стало, и, как главный герой, справился. Правда, на это ушло три недели… Но я уж думала, что под «вызволит» он подразумевает «отсидит весь срок». На мгновение я чуть не ошиблась.

Ладно, раз освободили, значит, освободили!

У меня было такое чувство, будто смерть уже занесла надо мной косу, но потом поняла, что перепутала, извинилась и исчезла. А, это же клише вселения? Да какая разница! Я же, вселившись, не получила никаких особых способностей.

Я бессчётное количество раз думала: а что, если я умру и вернусь назад? Это, конечно, крайняя мысль, но ведь бывает, что вселяются без всякой информации, умирают, возвращаются и постепенно накапливают информацию. Не такая уж и нелепая догадка.

В последнее время в одном произведении бывает не один, а целых два ключевых слова — «возвращение» и «вселение», так что есть вероятность получить двойной удар по голове!

Конечно, я не хочу рисковать жизнью из-за таких сомнительных вероятностей, поэтому буду изо всех сил избегать финала с казнью. Да и если бы это было в реальности, при возвращении я бы хоть лотерейный билет купила, а в мире романа лотереи нет, какое уж там возвращение! Мне и мстить-то некому. Вообще-то мне и вселения одного достаточно, а возвращение — это уже слишком, хочется закончить всё сразу.

Я окончательно утвердилась в этой мысли после того случая, когда едва не получила удар ножом от Азазеля. Если даже порез руки так больно, то каково умирать?

Несмотря на то, что я была подозреваемой в деле об убийстве кронпринца, потрясшем всю империю, в день освобождения никаких особых событий не было. Я просто вышла из подземелья, держа капитана Анте за руку.

Никакой аудиенции у императора, никаких официальных извинений, никакого публичного оправдания!

Наоборот, собралась куча рыцарей, которые судачили за моей спиной и следили за мной.

– И как это она вышла в такой ситуации?

– Может, герцог постарался?

– Эй, ты разве не видел на приёме? У них с герцогом были отнюдь не дружеские отношения.

– Тогда как же она вышла?

А возможность того, что я невиновна, вы даже не рассматриваете?!

Слушая их, я поняла, что они не столько следят, сколько просто пришли поглазеть. Они перешёптывались и гадали, как же меня освободили. Если уж обсуждаете меня, могли бы и голоса понизить, или они нарочно говорят так громко, чтобы я подтвердила или опровергла их догадки?

Всё мимо. Какой там герцог Хосакин, меня освободили благодаря слезам и крови Габриэля!

– Леди Рохансон, карета ожидает вас.

Видимо, учитывая людское внимание, карета была не из особняка Рохансонов, а, похоже, наёмная. Я потянула капитана Анте за руку и тихо, чтобы никто не слышал, прошептала ему на прощание перед тем, как сесть в карету.

– Капитан Анте, спасибо вам большое за всё.

– Не стоит.

Да как же не стоит. Если бы капитан Анте не согласился помочь, мы бы и Иеремию не спасли, и я бы не могла время от времени прогуливаться. Моя тюремная жизнь была бы раз в сто тяжелее.

Капитан Анте вскоре собирался уйти из императорской гвардии и перейти к Габриэлю, которого переманивали. Сейчас, когда святые рыцари устроили переполох из-за резни инакомыслящих, лучше бы ему пока отдохнуть, поэтому я решила нанять его в особняк Рохансонов, пока ситуация не утихнет.

– Скоро увидимся.

Попрощавшись с капитаном Анте, я поднялась в карету. Кто же меня встречает? Габриэль, наверное, занят, так что его нет. Наверное, это наша Канна? Интересно, взяла ли она тофу? А вообще, есть ли в этом мире романа тофу? Я ни разу не ела блюд из тофу, так что, может, и нет. Но если это Канна, она наверняка приготовила кучу всего, чтобы поправить моё здоровье!

С предвкушением я оглядела внутренность кареты и вместо нашей сияющей, как цветочек, Канны встретилась взглядом со старым и суровым дедом.

– Г-герцог…?

Капитан Анте, который сопровождал меня и, видимо, заглянул внутрь, в полном смятении выпалил это имя и поспешно зажал себе рот. На его глуповатую реакцию герцог Хосакин, зыркнув, цокнул языком.

– Ничтожество, которое даже языком своим управлять не умеет.

Не успел капитан Анте ничего возразить, как карета тронулась. Погодите-ка, а где наши? Почему тут только герцог Хосакин сидит?!

– Садись.

В словах герцога Хосакина чувствовалось странное давление. Я села на место, как послушная ученица, внимающая учителю. Это не потому, что я струсила, просто в движущейся карете стоять опасно, вот!

– Ты совсем не удивлена, видимо, знала, что я приду.

Герцог Хосакин, глядя на меня, сказал.

А я и понятия не имела…

– Может быть.

Но, подумав, что нельзя показывать страх, я ответила как можно невозмутимее. Какое там не удивлена! Как я могла предположить, что в день освобождения появится дедушка, который однажды швырнул в свою внучку бокал с вином?

Просто у Эванджелин лицо такое невозмутимое, что ничего не заметно, а на самом деле я так удивилась, что моё сердце выпрыгнуло из кареты. Вон оно сейчас за окном развевается, как воздушный змей!

Пока я растерянно смотрела в окно, знакомая карета проехала мимо в противоположном направлении и остановилась.

Это же карета из дома графов Рохансонов!

Теперь неудивительно, что лицо кучера показалось мне незнакомым. Похоже, я по ошибке села совсем не в ту карету! Я ведь решила, что вместо Мелека просто наняли нового кучера, и поэтому не придала этому особого значения. К тому же карета была такой приметной, что я даже подумала, будто с неё просто сняли герб дома Рохансонов!

Ребята, я здесь!

Однако крик так и не сорвался с моих губ. Я боялась, что герцог Хосакин, как в прошлый раз, швырнёт в меня чем-нибудь, поэтому лишь крепко сжала губы.

Если коротко, похоже, меня похитил собственный дедушка по материнской линии.

— Я не ожидала, что дедушка сам приедет за мной.

В прошлый раз, когда мы расставались, он холодно заявил: «Ты мне не внучка! Ни за что не признаю!» Он произнёс эту коронную фразу, которую обычно говорят зятьям, а не внучкам, и вёл себя так, будто мы больше никогда не увидимся. Казалось, он окончательно отрёкся от меня… и вот теперь сам явился.

— Потому что теперь ты можешь быть полезной. К тому же я в долгу перед капитаном Габриэлем, так что это можно считать выплатой долга.

Габриэль?

С чего вдруг разговор зашёл о Габриэле?

И тут я вспомнила слова рыцарей, сказанные перед тем, как я села в карету. Они говорили, что герцог Хосакин приложил немало усилий.

Похоже, слухи возникли не на пустом месте. Судя по всему, герцог Хосакин действительно помог мне выбраться из тюрьмы. И, похоже, сделал это по просьбе Габриэля.

Габриэль… пошёл к дедушке, с которым у него были крайне напряжённые отношения? К тому самому человеку, который когда-то разбил ему голову?

Значит, он действительно очень старался, чтобы меня вытащить.

От этой мысли моё сердце снова наполнилось тёплым чувством.

Но, похоже, герцог решил, что сделка получилась для него слишком невыгодной, и теперь намерен потребовать с меня дополнительную плату.

— Мы едем в дом герцога Хосакина?

— Да. И по пути, надеюсь, ты будешь молчать.

А кто сейчас вообще больше говорит? Он сам начал разговор, а теперь делает мне замечание!

Что ни говори, настоящий дедушка злодейки. Характер у него и правда своеобразный.

Но, по крайней мере, теперь я узнала причину и цель, по которой герцог Хосакин внезапно меня похитил, и на душе стало немного спокойнее.

Я была настолько растеряна, что даже не подумала о самом очевидном.

Ведь у меня есть надёжные телохранители!

– Пудинг.

Я тихонько позвала его, и Пудинг отозвался. Он выскочил, словно прятался за подолом моего платья. Я подхватила его, который, царапая платье, карабкался ко мне на колени.

– Кошка?

Герцог Хосакин нахмурился. Подумав, что будет странно, если у только что вышедшей из тюрьмы окажется кошка, я слегка изменила историю Пудинга.

– Я встретила его в тюрьме и взяла с собой.

– Подбирать всякую живность, в этом ты похожа на Амаранс.

Герцог недовольно цокнул языком.

Он так упорно отрицал, что я его внучка, и так морщился, но, увидев меня, видимо, вспомнил свою дочь. Если подумать, сходство и правда есть. Если бы при таком внешнем сходстве он не вспомнил дочь, это было бы странно.

Сколько ни думай, это был признак того, что начинаются сожаления.

И раз он везёт меня в свой особняк, потому что я стала полезной, значит, я какое-то время буду жить там? Отлично, я решила! Пока буду жить в особняке герцога, я устрою ему такие семейные сожаления, что мало не покажется!

Я заставлю герцога Хосакина пожалеть о прошлом и пообещать, что впредь он будет хорошо относиться к Эванджелин!

Но тут мне в голову пришла одна мысль…

Не намекают ли его слова «подбирать всякую живность» на тайну происхождения Эванджелин? Мы с герцогом не настолько близки, чтобы шутить о том, что меня нашли под мостом.

«Значит, Эванджелин тоже внебрачный ребёнок?»

У главного героя есть черта «внебрачный сын», и персонажи пересекаются, но если предположить, что злодейка из-за похожей судьбы проецирует это на себя и влюбляется в Габриэля, это может иметь смысл… Видимо, автор хотел написать историю о взаимном спасении!

----------

Том 1 Глава 113

Если вспомнить портрет графини, который я нашла в кладовой, сходство между матерью и дочерью было поразительным. Настолько поразительным, что куда вероятнее казалось не то, что граф изменил, а то, что именно графиня завела роман на стороне и привела в дом незаконнорождённого ребёнка.

Я невольно вспомнила дневник графини. После того как её обманули в браке, она чувствовала себя ужасно одинокой, постоянно тосковала по родным и отчаянно искала любви. Наверное, поэтому она и встретила кого-то другого вместо этого мерзавца-графа.

Если не считать выражения лица, Эванджелин выглядела так же, как графиня, словно отражение в зеркале, так что порой казалось, будто графиня родила её буквально сама от себя. При таком сходстве можно было не слишком бояться разоблачения, поэтому, вероятно, ребёнка просто вырастили, делая вид, что ничего необычного не происходит.

Предположим, что графиня действительно родила ребёнка от другого мужчины. Измена во все времена считалась постыдным поступком, и в среде аристократии к этому относились особенно строго. В таком случае герцог Хосакин мог разорвать отношения с собственной дочерью и отказаться признавать Эванджелин внучкой именно по этой причине.

После бала я собиралась отправиться в поместье Рохансон и найти дневник графини, однако вместо этого меня арестовали и бросили в тюрьму, так что узнать правду тогда не удалось.

Похоже, герцог тоже знает этот секрет. Значит, пока я буду жить в его доме, у меня появится шанс выяснить всё до конца. Если всё пойдёт по классическому сценарию с раскаянием семьи, герцог непременно расплачется и сам расскажет о прошлом.

Тогда моя задача становится очевидной: мне предстоит сломать его упрямые аристократические убеждения! Звучит, пожалуй, слишком агрессивно, поэтому назовём это иначе — например, «Операция: заставить герцога Хосакина забыть о принципах и превратиться в безнадёжного деда, обожающего внучку»!

Название звучит как у провальной игры, и это почему-то даже радует.

Наконец настал момент, когда я смогу применить все накопленные знания из романтических новелл.

Если вы не хотите стать безнадёжным дедушкой, лучше приготовьтесь как следует, герцог! Посмотрим, кто победит, старик! Я посмотрела на него и мысленно зловеще усмехнулась.

Прежде всего, герцог, похоже, не ненавидел свою дочь как таковую, даже если отрицал её измену. Скорее всего, его до сих пор мучило чувство вины за то, что он отвернулся от дочери до самой её смерти. Именно на этом и следовало сыграть.

Воспоминания и чувство вины — идеальное сочетание пряника и кнута, и странно было бы, если бы такой приём не сработал!

— Вы ведь говорили, что никогда не признаете меня внучкой, однако всё же признаёте, что мы похожи.

Я напомнила ему, что, хоть он и ненавидит и не признаёт, Эванджелин — дочь Амаранс. Как и ожидалось, у герцога сделалось такое лицо, будто он лимон разжевал.

– Да. Похожа до отвращения.

Противно? Хотя это сказали не мне напрямую, я всё равно почувствовала себя задетой! Возможно, дело в том, что я уже настолько вжилась в роль Эванжелин, что воспринимала её судьбу как собственную.

Чтобы успокоиться, я принялась машинально гладить Пудинга. От неожиданного всплеска внимания он удивлённо посмотрел на меня. После того как я увидела его в человеческом облике, я старалась лишний раз не трогать его, уважая его своеобразный «подростковый возраст», поэтому такие ласки стали редкостью.

Но сейчас мне нужно было утешение! Да, я прекрасно знаю, что ты невероятно красивый юноша, но в данный момент ты всё-таки кот, поэтому будь добр выполнять роль моего личного талисмана для душевного равновесия!

Пудинг довольно быстро сдался и начал тихо мурлыкать. Если бы рядом вдруг оказалась ассоциация защиты зверолюдей, меня бы наверняка снова отправили в тюрьму за жестокое обращение с представителем их вида.

Тишина в карете была такой неловкой, что в голову начали лезть самые странные мысли.

— Ничего, если я возьму кота с собой?

Герцог не сказал ни слова, когда увидел Пудинга, но всё-таки стоило уточнить.

…Некоторое время он молча рассматривал Пудинга, а затем неожиданно спросил:

— Этот кот умеет ловить крыс?

Человек, который без колебаний швырнул бокал в Габриэля и назвал меня отвратительной, явно не собирался вести светскую беседу о кошках.

Скорее всего, под «крысами» он имел в виду вовсе не настоящих грызунов, а шпионов.

— Он прекрасно справляется с охотой.

Герцог коротко кивнул, словно удовлетворённый ответом. Неужели он с первого взгляда понял, что Пудинг — зверочеловек?

Вот уж действительно дедушка злодейки… хотя, возможно, он просто любит кошек.

– Ах, чуть не забыл. Это письмо от капитана Габриэля тебе.

Видимо, симпатия немного восстановилась. Герцог, молча разглядывавший Пудинга, вдруг, словно вспомнив, передал мне письмо. Если бы со мной не было такого искусного охотника, как Пудинг, он бы, наверное, решил прикарманить письмо Габриэля и не показывать?

Передав письмо, герцог, словно не желая больше разговаривать, отвернулся и замолчал.

В письме, начинавшемся со слов «Дорогая леди Эванджелин», было описано немного более детально, чем то, что я слышала от капитана Анте.

Габриэль писал о том, как епископ Марик притесняет невинных людей и сколько усилий ему самому приходится прилагать, чтобы остановить её, заручившись поддержкой госпожи Тоттен и разрываясь между различными делами.

Чем дальше я читала, тем больше казалось, что я, бездельничавшая всё это время в тюрьме, жила как у Христа за пазухой.

В конце письма говорилось, что в доме Рохансон может скрываться предатель, поэтому, пока Габриэль выясняет обстоятельства, мне будет безопаснее временно укрыться в доме герцога.

Предатель? Зачем так осторожно выражаться. Речь ведь идёт о самом графе Рохансон!

Видимо, моя стратегия вызывать у графа чувство вины, поминая графиню, дала обратный эффект. Я, конечно, говорила всякое, чтобы позлить его: и что графиня бродит по дому как привидение, и что она вылезет из могилы.

Но ведь он сам это заслужил! Судя по полным горечи записям, которые оставила графиня, было бы неудивительно, если бы она вернулась призраком.

Закончу с герцогом Хосакином и обрушу на графа карающий молот справедливости! Плевать я хотела на кровные узы! Судя по тому, как всё складывается, он, похоже, и не отец вовсе.

Если вспомнить, как он запер ворота поместья и даже не попытался навестить меня в тюрьме, всё становится очевидным. Именно он первым начал эту войну!

В тишине только карета поскрипывала на ходу. Я думала, как же плохо он правит, сравнивая с плавной ездой Мелека, как вдруг карета остановилась, видимо, мы прибыли на место.

– Выходи.

Сказав это, герцог, оставив меня, первым вышел из кареты и быстрым шагом направился в особняк.

Я даже не рассчитывала, что он меня сопроводит, но он что, просто оставит меня здесь? Я, ошеломлённая, даже не выходила из кареты и смотрела вслед герцогу, когда какой-то слуга, замялся и окликнул меня.

– Э-э, простите…

Стоило мне взглянуть на него, как он поспешно опустил голову и отвёл взгляд. Слова он так и не смог произнести, однако по его неловкому жесту было ясно, что он хотел спросить, можно ли помочь мне выйти.

В доме Рохансон слуги никогда не спрашивали об этом — они просто помогали. И только сейчас я по-настоящему почувствовала, что нахожусь не дома.

Главное, чтобы они снова не начали падать в обморок, как раньше. Сразу вспомнились первые дни после моего переселения.

Тогда все, кто видел меня, сразу падали на колени, ползали по полу и умоляли пощадить их, дрожа от страха. Только недавно они наконец начали привыкать ко мне, а здесь всё снова было чужим.

К тому же я только что вышла из тюрьмы как подозреваемая в убийстве наследного принца. К моей и без того дурной репутации добавилась ещё одна строчка.

Если подумать, вероятность того, что они будут бояться меня ещё сильнее, почти стопроцентная.

– В сопровождении не нуждаюсь.

Если бы я попросила его подать руку, он бы, глядя на его дрожь, наверное, тут же упал в обморок. Я просто вышла из кареты сама.

– И называй меня не «э», а как положено — леди Рохансон.

По тому, как они ко мне обращаются, я чувствую, что слуги герцога держат дистанцию. Назвать меня внучкой герцога Хосакина им пока трудно, так что начнём с леди Рохансон и постепенно будем сокращать расстояние.

– …Простите.

Слуга ещё ниже опустил голову, словно совершил непростительную ошибку. Я хотела сказать, что не ругаю его, но тут вмешались.

– Леди Рохансон.

Приложив руку к груди, она церемонно поклонилась и представилась как «Рикорадка Паламедес»[2], дворецкий дома герцога Хосакина.

Она выглядит очень молодой, а уже дворецкий? Я уж подумала, что у герцога Хосакина поздний ребёнок. Учитывая, что все дворецкие, которых я встречала, были людьми среднего и пожилого возраста, она была довольно молода. Вероятно, должность передаётся по наследству.

– Пожалуйста, зовите меня просто Рико.

Раз она сама предложила сокращённое имя, это хорошо, а то я боялась, что не запомню полное.

– Подготовка была спешной, и мы не успели как следует подготовиться к приёму леди Рохансон. Я строго накажу этого юношу за его ошибку, прошу вас, проявите снисходительность.

Когда Рико вступилась за него, слуга, сияя глазами, посмотрел на неё. Я же не собиралась его ругать, а она вмешалась и выставила меня плохой?

С виду она вроде извиняется, но если разобрать её слова, то видно, что она меня опасается.

Если перевести её слова на более прямой язык, получалось примерно следующее: «Люди герцога вам не рады, слуга ошибся лишь потому, что вы внезапно появились, поэтому собираетесь ли вы проявить великодушие?»

Чувствовалось, как другие слуги, заинтригованные тем, как я отреагирую на слова Рико, украдкой на меня поглядывают.

Пудинг, казалось, был готов выскочить и наброситься на них за непочтительные взгляды, поэтому я крепко прижала его к себе и погладила.

Пудинг, пожалуйста, потерпи. Пока что мы на чужой территории.

Кажется, он понял меня и вместо того, чтобы выпустить когти, мысленно сообщил, что просто прогуляется и выпустит пар. Надеюсь, он ограничится тем, что поцарапает стену.

Я заранее предупредила, что нельзя обижать людей, так что, наверное, всё будет в порядке. Пудинг спрыгнул с моих рук и быстро убежал, скрывшись из виду.

— Это кошка?

— Не обращайте внимания.

Боясь, что Пудинг привлечёт к себе ненужное внимание, я быстро вернула разговор в прежнее русло.

— Ты просила о милосердии, верно? Хорошо, пусть будет так. Однако я надеюсь, что наказание, которое ты назначишь, меня удовлетворит.

Этот момент определит мой образ на время пребывания в особняке герцога. Я всё равно не собиралась его ругать, так что лучше проявить великодушие.

Услышав мои слова, Рико с улыбкой поблагодарила меня.

— Благодарю вас, леди Рохансон, за вашу снисходительность.

— Б-благодарю вас.

Повторив за Рико, слуга поспешил скрыться с моих глаз. Пока я молча смотрела ему вслед, Рико отвлекла моё внимание.

— Похоже, его светлость герцог отлучился по срочным делам, так что я провожу вас. Ничего?

«Срочные дела» — это та же отговорка, которую часто использовал граф, чтобы избежать встречи со мной. Они, ненавидящие друг друга до смерти, в этом похожи.

— Да. Мне интересно, зачем меня привезли в особняк герцога.

— …Думаю, леди Рохансон знает об этом лучше меня, не так ли?

— Что?

— Нет, ничего.

Рико улыбнулась и сделала вид, что ничего не говорила. Думает, если сказала тихо, я не услышала? Я не главная героиня, и не бывает так, что я случайно не слышу громких монологов вслух.

Не понимаю, что значит, что я должна знать причину, по которой нахожусь в особняке герцога. Герцог сказал только, что я могу быть полезной… И ещё упомянул, что у него была сделка с Габриэлем.

Неужели Габриэль попросил? Возможно, он попросил вызволить меня из тюрьмы и на время укрыть в особняке герцога. Я, сидя в тюрьме, не ощущала этого, но, по словам капитана Анте, снаружи сейчас творится что-то неладное.

Граф, который ради собственной безопасности готов выдать меня, не родную дочь, епископу Марику, наверное, решил, что оставаться в особняке Рохансонов небезопасно.

Если герцог действовал не по своей инициативе, а в рамках сделки с Габриэлем, то моё появление в его особняке было действительно внезапным. Вот почему Рико была недовольна. Удивительно, как она умудрилась не показать этого. Что и говорить, дворецкий в доме герцога — это уровень!

— Думаю, важные вопросы лучше обсудить непосредственно с его светлостью герцогом. А пока вы, должно быть, устали с дороги, позвольте проводить вас в комнату, где вы остановитесь.

Когда она сказала, что проводит в комнату, меня осенила гениальная идея.

— Могу я сама выберу? Я бы хотела жить в комнате, где жила моя мать.

[2] Имя 리코라드카 팔라메데스 (Рикорадка Паламедес), вероятно, выбрано не случайно и может содержать скрытую отсылку.

Фамилия Паламедес почти напрямую соотносится с персонажем греческой мифологии — Паламедом, героем Троянской войны, которого считали человеком выдающегося ума. В мифах Паламед известен тем, что разоблачал обман и замечал то, что ускользало от других. Именно он раскрыл притворство Одиссея, когда тот изображал безумие, чтобы избежать участия в войне.

Имя Рикорадка звучит как стилизованное европейское имя и, вероятно, восходит к германским именам типа Richard / Ricard. В их основе лежат корни ric — «власть, правитель» и hard — «сильный, твёрдый». Таким образом, имя может нести значение человека, обладающего силой или влиянием.

В совокупности имя Рикорадка Паламедес создаёт образ персонажа, связанного с наблюдением, скрытой властью и умением распознавать происходящее вокруг, что хорошо совпадает с ролью дворецкого в сюжете.

----------

Том 1 Глава 114

Если только герцог Хосакин не перевоспитается и не сыграет со мной в семейную драму с раскаянием, этот визит в его особняк может оказаться последним. Раз уж я здесь, нужно выжать всю возможную информацию.

Я обыщу комнату графини вдоль и поперёк! Хотя она вряд ли жила здесь после моего рождения, так что тайны моего происхождения там, наверное, не найду. Но ведь мне нужно найти не только это, верно?

Сейчас как раз подходящий момент, чтобы выяснить, почему в дневнике графини появился круг призыва демонов.

— Комната, где жила госпожа Амаранс, не убрана и не пригодна для проживания. В последнее время в особняке расплодились мыши… Пожалуйста, позвольте мне проводить вас в комнату, более подходящую для леди Рохансон.

Рико, соблюдая этикет, вежливо, но твёрдо отказала.

Сильный противник. Очень сильный противник! Я даже не в бальном платье и вовсе не на приёме в светском обществе, однако всё равно умудрилась встретить достойного соперника прямо в доме своих родственников. Когда вернусь, обязательно расскажу Доллине, что иногда долги приходится отдавать даже вне светских салонов!

— Может, сначала пройдём внутрь и поговорим?

Рико, проверив время, с нетерпением попыталась завести меня внутрь. В самом деле, герцог давно уже скрылся в доме, а я слишком долго стою снаружи.

Я последовала за Рико, но сзади раздался такой отчаянный голос, что я не могла не обернуться, хоть звали и не меня.

— Детка, детка!

Какая-то старуха, одетая в пышное, отделанное кружевами платье, какое носят юные девушки, бросила зонтик и бросилась ко мне. Затем она заключила меня в объятия и крепко прижала к себе. В её силе чувствовалась решимость больше никогда меня не отпускать.

— Ты на меня больше не сердишься?

— …Госпожа Агера.

Рико, с видом полной растерянности, уставилась на старуху, обнимающую меня. Агера? Имя показалось мне знакомым. Покопавшись в памяти, я вспомнила, что его упоминали вместе с именем герцога Хосакина.

— Герцогиня…?

— Не называй меня так отчуждённо.

Значит, это и есть герцогиня Хосакин.

То есть старуха передо мной была бабушкой Эванджелин и матерью Амаранс. Герцогиня медленно отпустила меня из объятий, но, словно не желая расставаться, тут же схватила за руку, чуть не сломав её. Было очень больно, хватка у неё была не по-старушечьи сильной.

Сначала я подумала, что герцогиня, видевшая Эванджелин в детстве, так тепло её встречает, но потом поняла, что что-то не так.

— Амаранс. Ты больше не хочешь называть меня мамой?

Герцогиня принимала внучку за свою дочь. Как бы ни были похожи Эванджелин и графиня, нельзя же путать умершую дочь с внучкой! Теперь мне стало ясно, в чём заключается моя «полезность», о которой говорил герцог Хосакин.

Не соответствующая возрасту одежда, слишком возбуждённый вид и то, что она называет меня Амаранс, считая умершую дочь живой, — похоже, у герцогини деменция.

И она, думая, что дочь жива, хочет, чтобы я играла роль Амаранс.

— Моё дитя. Тебе трудно назвать меня мамой?

Я ведь даже графиню ни разу не назвала мамой. Видя, что я не решаюсь произнести это слово, герцогиня предложила компромисс.

— Ты имеешь на это право, раз мы сами тебя бросили. Ничего, мама всё понимает. Можешь называть меня просто Агерой, пока не привыкнешь.

— …Хорошо, госпожа Агера.

Услышав мой ответ, герцогиня улыбнулась, как девушка. Я не стала поправлять её и говорить, что я не Амаранс. Герцог привёз меня сюда, видимо, рассчитывая, что я буду притворяться Амаранс.

Пока Агера, держа меня за руку, суетилась и не знала, куда себя деть, подбежали служанки, приставленные к герцогине. Рико окинула их взглядом и холодно отчитала.

— Маршрут прогулки госпожи Агеры, кажется, проходил не здесь?

— Господин дворецкий Рикорадка…

— Если бы пришедшая гостья была посторонней, ваших жизней не хватило бы, чтобы замять эту ситуацию.

С лица Рико исчезла прежняя мягкая улыбка, и она строго отчитала служанок.

Значит, появление герцогини было случайностью.

Теперь стало ясно, почему Рико всё время смотрела на часы: она пыталась провести меня в дом так, чтобы мы не столкнулись с ней. Вероятно, именно поэтому герцог поспешил уйти внутрь, не оборачиваясь.

Тем временем сама Агера, не понимая напряжения вокруг, спокойно наклонила голову.

— Ты новый слуга? Не кричи так сильно, это страшно.

— …Да. Простите. Я Рико.

— Да? Я тебя вроде впервые вижу… Как, говоришь, тебя зовут?

— Рико.

— Хорошо, Рико.

Агера, всё ещё держа меня под руку, отчитывала Рико. При деменции неудивительно, что она не узнаёт дворецкого.

— М-м, ты. Можешь передать им? Что я не ребёнок и им не нужно постоянно за мной следить и вмешиваться.

Рико, ничуть не обижаясь на то, что Агера не помнит её имени, глядела на неё, как на ребёнка.

— Если вы не ребёнок, то сколько же вам лет, госпожа Агера?

— Мне? Ну, не знаю…?

— А молодой госпоже рядом с вами?

— Амаранс девятнадцать.

Агера, похоже, не чувствовала ничего странного в том, что у неё, не помнящей собственного возраста, есть молодая дочь. Рико больше не могла с ней разговаривать. Наверное, она задала эти вопросы с робкой надеждой, что та, осознав несообразность, хоть на мгновение придёт в себя. Раз надежда рухнула, разочарование, должно быть, велико.

— Ни на секунду не спускайте глаз с госпожи Агеры.

Вновь став строгим дворецким, Рико твёрдо наказала служанкам. Те, чувствуя ответственность, опустили головы. Агера, не обращая внимания на слова Рико, снова заговорила.

— Слушай. Наша Амаранс очень замёрзла. Надо скорее отвести её в комнату и согреть.

Агера подула на мои руки. Наши взгляды с Рико на мгновение встретились. Видимо, она вспомнила нашу недавнюю перепалку по поводу моего жилья.

— …Комната молодой госпожи не убрана. Для вас приготовили другую комнату, там и…

Похоже, Рико не врала, когда оправдывалась, что комната не убрана. Она пустовала больше двадцати лет, так что неудивительно. Агера, забыв об этом, перебила Рико и вспылила.

— Сейчас же веди в комнату! Нет, я сама отведу. Моя дочь замёрзла, говорю же! Ты кто такая, чтобы перечить мне?

— Я Рикорадка, нет… Хорошо. Я приготовлю.

Рико, махнув на всё рукой, покорно согласилась. Казалось, она так устала, что у неё не осталось сил спорить со мной.

— Госпожа Агера, пока будут убирать, может, вы с госпожой Амаранс прогуляетесь?

— Да…? А что? Амаранс! Погода хорошая, пойдём прогуляемся с мамой, как в старые добрые времена?

Я кивнула. Если я подыграю Агере и смогу занять комнату Амаранс, то в любом случае останусь в выигрыше. Перед уходом Рико тихо шепнула мне:

— Леди Рохансон. Буду очень благодарна, если вы подыграете госпоже Агере. Подробности вам расскажет его светлость герцог.

— Хорошо, поняла.

Рико первой вошла в особняк.

— Пойдём, Амаранс. Мама покажет тебе оранжерею. Ты ведь, как и я, любишь цветы.

Агера, не обращая на Рико никакого внимания, взяла меня под руку и повела. Служанки последовали за нами.

Агера, собиравшаяся идти в оранжерею, узнав, что там идёт ремонт и опасно, упёрлась и рассердилась на служанок.

Я успокаивала Агеру, старательно подыгрывала, изображая Амаранс, и реагировала на её рассказы, которые слышала уже, наверное, в тридцатый раз, как будто впервые.

О том, как она в детстве сильно упала и отец нёс её домой на спине. О том, как она встретила герцога и вышла за него замуж. О том, как была счастлива, когда родилась Амаранс.

Если бы Агера была моей настоящей бабушкой, мне было бы очень грустно. Но я, привыкшая к чрезмерному погружению в роль, была лишь слегка опечалена.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Герцогиня недавно встала с постели. Какое-то время она отказывалась от еды, поэтому для неё, ещё не способной нормально переваривать пищу, накрыли стол с легкоусвояемыми блюдами.

Но герцогине, видимо, что-то не понравилось в этом столе, предназначенном только для неё, и она начала кричать и буянить. Накрытый стол был опрокинут.

Не обращая внимания на то, что остывший суп обжигает ей руки, старуха запустила их в миски и принялась швырять и крушить всё подряд. Один из слуг, получив миской по голове и истекая кровью, всё же пытался её успокоить.

Герцогиня даже не объяснила толком, почему перевернула стол, и продолжала звать только умершую дочь.

– Убирайтесь! Приведите Амаранс! Мою дочь, нашу дочь!

Растрёпанные, выдранные волосы и налитые кровью глаза — от прежней доброты не осталось и следа. Герцогини, которая относилась к слугам по-матерински, больше не было. Здесь осталось лишь привидение, тоскующее по прошлому.

– Госпожа, прошу вас, очнитесь! Госпожа Амаранс уже умерла!

– Врёшь, врёшь! Это ты виновата? Что ты сделала с моей прекрасной дочерью?

Одержимая призраком герцогиня бросилась на служанку, сообщившую о смерти Амаранс, и попыталась её задушить. Откуда в умирающей старухе столько силы? Служанка, не в силах вырваться, задыхалась и хрипела. Четверо человек не могли справиться с одной старухой.

Перед глазами служанки всё поплыло. «Вот так и умру», — подумала она, когда дверь в столовую открылась и вошёл герцог Хосакин.

– Агера!

Герцогиня, вздрогнув от громкого окрика, разжала руки. Руки у неё задрожали, и она расплакалась, как ребёнок.

– Зачем ты на меня кричишь? Что я такого сделала?… Я просто хотела увидеть Амаранс…

К счастью, герцог вздохнул с облегчением: жена его узнала. Вчера она, испугавшись его, спросила, кто он, и попыталась убежать, так что сегодня она была в сравнительно хорошем состоянии. Герцог обнял и утешил горько плачущую жену.

– Прости. Прости меня, Агера.

Герцог крепко обнял её.

– Но, Агера, посмотри на них. Они же те, кого ты любила. Они сильно пострадали? Тот человек, которого я знаю, не стал бы обижать невинных.

Услышав его утешения, герцогиня, всхлипывая, кивнула.

– Скажешь, почему ты разозлилась?

– Мышь… Там была мышь. В супе была мышь… Я хотела сказать Амаранс, чтобы она не ела суп.

– Вот оно что. Ты и правда заботливая мать.

– У меня опять были галлюцинации? Проверь, ты проверь.

Герцог, обнимая жену, закрыл ей обзор, чтобы она не видела вокруг. И велел слугам обыскать посуду. Один из слуг, словно прикасаясь к чему-то ужасному, двумя пальцами поднял за длинный хвост.

Живая мышь.

– К сожалению, Агера, никакой мыши здесь не было.

----------

Том 1 Глава 115

Услышав слова герцога, герцогиня разрыдалась ещё громче. Лишь проплакав долгое время, она, обессилев, прильнула к мужу и уснула, словно потеряв сознание.

Служанку, которую душили, под руки вывели из столовой другие слуги. Она, чья жизнь подверглась угрозе, теперь вряд ли сможет смотреть на герцогиню с прежним обожанием, но зато ей, вероятно, выдадут огромную сумму золотом.

– Ваша светлость, точно не стоит говорить герцогине о мыши?

Это спросил тот самый слуга, который только что обнаружил мышь. Найденную мышь немедленно поместили в резервуар со святой водой. Ещё один слой прибавился к груде трупов, сложенных там. Маленькая мышь, погружённая в святую воду, вскоре издохла, её внутренности растворились.

– Не хочу считать то, что внутри неё, своей дочерью.

Герцог, с презрением глядя на труп, отмахнулся.

Резервуар, полный трупов, перенесут в стеклянную оранжерею, куда лучше всего проникает солнечный свет. Методом проб и ошибок, а также благодаря советам Габриэля, они пришли к выводу, что это самый подходящий способ избавляться от «мышей».

Но сколько бы сотен мышей они ни поймали, конца этому не было видно. Нужно было как можно скорее истребить их, чтобы они перестали появляться рядом с женой.

– …Амаранс.

Даже во сне герцогиня звала умершую дочь. У герцога разрывалось сердце. Во всём была его вина. Если бы он не позволил Амаранс выйти замуж за графа. Если бы он не отрёкся от дочери. Если бы только помешал жене пойти в храм…

Перебирая в уме бесчисленные сожаления, герцог погладил жену по щеке, на которой отчётливо виднелись дорожки от высохших слёз, и пообещал:

– Дорогая. Я приведу Амаранс.

Он вспомнил о том чудовище, похожем на дочь как две капли воды, которое видел в день смерти кронпринца на приёме. Ему совсем не хотелось впускать эту тварь в дом, но больше нельзя было откладывать. Если она увидит её, жена, по крайней мере, не примет ту, которую грызут мыши, за Амаранс.

Если уж выбирать из двух одинаково отвратительных вариантов, он выберет тот, в котором остался хоть какой-то след дочери. Конечно, на его выбор сильно повлияли угрозы императора и советы Габриэля. Габриэль сказал, что Эванджелин Рохансон, возможно, сможет уничтожить этих «мышей».

Герцог, который на приёме громко отрицал её, в конце концов был вынужден впустить Эванджелин в свой дом.

Как ни смешно, всё это походило на комедию, развивающуюся вопреки его воле. Мать и дочь, так похожие друг на друга, стали для герцога и сожалением, и несчастьем.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

После того как муж объявил о разрыве с дочерью, Агера Хосакин стала очень набожной последовательницей бога солнца. Она жертвовала огромные суммы, и храм, чрезвычайно довольный этим, даже выделил ей личную молельню.

Там Агера молила бога солнца простить грех, совершённый её дочерью. Несмотря на ежедневные молитвы до онемения в коленях, желание Агеры не исполнилось. Амаранс, не получив прощения за свою недолгую глупость, была покинута богом и покинула этот мир.

Но Агера не могла перестать молиться. Даже когда желание не сбылось, она становилась всё более фанатичной верующей.

Так как они уже были в разрыве, Агера даже не имела права присутствовать на похоронах дочери. То ли из-за того, что она не смогла нормально попрощаться, Агера часто начинала путать, жива её дочь или мертва.

Забывая о смерти Амаранс, она однажды молила бога солнца простить дочь. А когда приходила в себя, снова молилась за умершую дочь. Так продолжалось уже больше семи лет.

Но, несмотря на то, что Агера так горячо желала благополучия дочери, согласно догматам бога солнца, Амаранс не могла обрести покой даже после смерти.

Дочь совершила грех, который невозможно смыть даже при перерождении. По словам священников, она заслуживала вечных мук.

Терпя эти жестокие речи, Агера молилась каждый день.

И однажды на её молитву ответил ангел. Ангел, у которого обгорели конечности, но который, неся на себе солнце, широко расправил крылья, указал Агере путь к спасению дочери.

Если она страдает после смерти и будет страдать при перерождении, то можно просто призвать её душу и оставить рядом с собой.

Ответом было «колдовство». Герцог и его жена очень хорошо знали силу магического круга.

Агера разыскала круг и тайно привела колдуна. То, что сделала Агера, дошло до ушей императора, и герцог оказался у него в долгу. Но это было неважно. Увидев возрождённую дочь, муж поймёт её.

Из-за надзора мужа Агера затаилась и ждала своего часа. И однажды этот золотой момент настал. В день рождения кронпринца герцог отсутствовал. Несколько дней подряд шёл дождь, и даже солнце, спрятавшись за тучами, не смотрело на землю.

В тот день Агера с помощью колдовства призвала дочь. Дождь, ливший так сильно, что, казалось, разверзнутся небеса, на мгновение остановился и подарил Агере нечто, вышедшее за пределы разума.

То, что призвала Агера, было чёрным комком, обугленным, как ангел на картине. Комок зашевелился и, кажется, назвал Агеру «мамой».

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Когда герцог Хосакин увидел на дне рождения кронпринца Эванджелин Рохансон, он не смог сдержать охвативший его гнев.

Швырнув в эту копию Амаранс бокал с вином, чтобы выместить злость, и вернувшись домой, герцог обнаружил красный комок, пульсирующий в такт, словно доказывая, что он жив, скрытый в обугленной оболочке.

Увидев рыдающую жену, распростёртую на магическом круге, и следы колдовства в комнате, герцог понял, что опоздал.

Агера представила ему этот красный комок как Амаранс. Герцог сокрушался, что его столь набожная жена прибегла к колдовству, но не мог принять её слова на веру.

Эта мерзость никак не могла быть его дочерью. В то же время, видя отчаянное состояние Агеры, он в отчаянии думал: а вдруг это действительно дочь, вернувшаяся из ада?

Но для герцога живая жена была важнее мёртвой дочери. Даже если это была она, это было неважно. Если бы стало известно, что Агера прибегла к колдовству, весь их род мог быть истреблён.

Не колеблясь, герцог разрубил это существо пополам и убил. Жена, видя, как рассекают комок, кричала так, будто у неё разрывается сердце.

Он думал, что на этом всё кончено. Но на следующий день то, что казалось мёртвым, разделилось на части и выжило.

Чтобы оно не могло жить дальше, герцог очень мелко его измельчил, разбросал в мышеловки и скормил мышам.

Сосредоточившись на уничтожении зловещего комка, герцог и представить себе не мог, что так мелко измельчённое сможет выжить в желудках мышей.

Агера, увидев мышь, сначала пугалась, а после разговора, который нельзя было назвать разговором, начинала носить её на руках, словно это была её дочь, и не давала её забрать. Герцог приказал убивать всех мышей, которых видели.

Но плодовитость мышей, съевших это, была так велика, что, сколько бы их ни убивали, конца не было видно. После того как они последовали совету Габриэля и стали помещать трупы мышей в святую воду, количество мышей несколько сократилось.

Агера реагировала на каждую убитую мышь так, будто умирала её настоящая дочь, а после этого вовсе потеряла рассудок.

На самом деле предвестники были и раньше. То, что Агера прибегла к колдовству, было доказательством того, что жена страдает безумием. Агера молилась только за умершую дочь, а иногда вела себя так, будто дочь жива.

А потом это, призванный ею красный комок, то, кого она считала дочерью, ожило, было разрезано на сотни частей, разделено, снова умерло, снова ожило и было съедено мышами — переживая повторяющуюся смерть, Агера окончательно сошла с ума.

Деменция была лишь удобным оправданием, которое придумал герцог. Если бы выяснилось, что Агера, сама совершив колдовство, лишилась рассудка, её бы, несомненно, сожгли на костре во время нынешней резни инакомыслящих.

Поэтому он и хотел избежать связи с Эванджелин Рохансон, но состояние Агеры ухудшалось, и выхода не оставалось.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Вскоре после того, как он принял решение, герцог Хосакин вызволил Эванджелин Рохансон из тюрьмы и привёз её. Он планировал встретить её постепенно, но герцогиня самовольно покинула маршрут прогулки, и встреча произошла внезапно.

Служанки, не уследившие за герцогиней, да ещё и попавшиеся на глаза дворецкому Рикорадке, получили строгий выговор и только потом смогли вернуться к исполнению своих обязанностей.

– Нигелла, ты тоже скорее помогай! Герцогиня идёт в стеклянную оранжерею!

Нигелла и не думала, что, едва вернувшись, попадёт в такой переполох. Она вспомнила о кусках в резервуарах в оранжерее и её едва не вырвало.

– Что? Но там же эти… трупы маленьких монстров?

– Поэтому и спешка! Ты тоже держи.

Нигелла, приняв ткань длиннее её самой, чуть не упала, потеряв равновесие.

– Зачем это…?

– А ты как думаешь? Закрыть!

Служанки герцогини, включая Нигеллу, проворно переносили ткани и накрывали ими резервуары, стоявшие в стеклянной оранжерее. В доме герцога Хосакина лишь немногие знали секрет оранжереи, поэтому остальные просто думали, что там идёт большой ремонт, и не обращали внимания.

Служанки, включая Нигеллу, быстро сдвинули резервуары в угол, сложили их друг на друга и накрыли тканью. Они так торопились, что, даже прижимая к груди мышиные трупы, лишь спустя некоторое время почувствовали отвращение. Благодаря этому они успели к назначенному герцогиней времени.

– Амаранс, как тебе? Очень красиво, правда?

Герцогиня долго ходила по оранжерее, нахваливая её. Нигелла, следуя за ней, надеялась, что герцогиня не заинтересуется тканью, накрывающей угол. Но её надежды не оправдались: герцогиня обратила на неё внимание.

– Здесь лучше всего солнечное место, это хорошо. А то, что там накрыто?

– Солнце слишком яркое, цветы могут завять, поэтому мы временно накрыли их тканью.

– Понятно.

К счастью, герцогиня, любящая цветы, не стала возражать и легко согласилась. Вместо этого она велела перенести стол и стулья поближе к ткани, сказав, что хочет насладиться чаепитием прямо там.

– Им приходится стоять в тени, не видя солнца… Амаранс, давай посидим рядом с этими бедными цветами и поболтаем с ними.

Если бы они попытались уговорить её пойти в другое место, герцогиня, наконец успокоившаяся, могла снова расплакаться и закапризничать, как ребёнок, поэтому слуги просто подчинились. Сколько же она плакала, пока герцог не разрешил ей пойти на прогулку с Амаранс в стеклянную оранжерею?

Нигелла накрыла на стол, разлила чай и, отступив назад, посмотрела на стол.

В конце лета, когда ещё не сошло тёплое солнце, в заросшем зеленью саду дома герцога Хосакина, всего в шаге от груды мышиных трупов, накрытых тканью, проходило какое-то детское чаепитие.

Старуха с совершенно седыми волосами, заплетёнными в две косички, как у ребёнка, и в чепчике, нетерпеливо топала ногами.

– Амаранс, пей скорее.

По настоянию герцогини девушка взяла чашку, поднесла к губам, но не стала пить, а лишь вдохнула аромат и поставила чашку обратно. Вся последовательность действий была отрепетирована и очень изящна.

– Приятный аромат.

Она даже не поморщила нос, чтобы понюхать, а просто улыбнулась и солгала. Если вспомнить, что это всего лишь детская игра, то её спокойную ложь можно было простить. Чай, даже если бы его опустили в холодную воду, не заварился бы, а холодного чая они не готовили.

После того как герцогиня ошпарила служанку горячим супом, сильно ранив её, герцог запретил подавать горячие напитки во время чаепития.

Одна из её сослуживиц, которую едва не задушили, получив огромную сумму золотом, уехала в деревню. Получить за то, что едва не умерла, деньги, на которые можно будет жить припеваючи до самой смерти, по мнению Нигеллы, было неплохой сделкой.

– Правда? Я велела приготовить тот чай, который ты всегда любила.

– Спасибо за заботу.

Даже на это ритуальное выражение благодарности герцогиня радостно улыбнулась, словно получила весь мир. Глядя на это зрелище, слуги вздыхали.

– Сколько же мы не видели, чтобы герцогиня улыбалась?

Пожилая служанка, давно прислуживавшая герцогине, начала, и её слова эхом подхватили остальные.

– И самое удивительное, что с ней можно нормально разговаривать…

– Когда его светлость герцог вдруг сказал, что привезёт Амаранс, то есть госпожу Эванджелин, у меня потемнело в глазах…

– Вот именно. Она же ничего другого не помнит. Даже дворецкого Рикорадку напрочь забыла, а уехавшую дочь помнит так живо — удивительно, правда?

– Прямо как будто барышня вернулась.

Нигелла никогда не видела Амаранс, поэтому ей оставалось лишь согласиться и принять на веру, что леди Рохансон очень похожа на свою мать.

----------

Том 1 Глава 116

Нигелла некоторое время прислушивалась к разговору слуг, а затем, желая незаметно присоединиться к их болтовне, осторожно вставила слово:

— Похоже, леди Рохансон действительно очень похожа на леди Амаранс.

— Если бы ты сама видела леди Амаранс, то наверняка тоже поразилась бы сходству. Она была настолько похожа, что даже я на мгновение подумала, будто наша госпожа действительно вернулась к жизни, а не просто появилась её дочь.

После того как герцог Хосакин окончательно порвал отношения с дочерью, он приказал сжечь все портреты Амаранс, которые находились в особняке, поэтому Нигелла никогда не видела её лица.

Ей казалось совершенно естественным, что дочь может быть похожа на свою мать, поэтому она не понимала, почему остальные так возбуждённо обсуждают это. Впрочем, она просто кивнула и отвела взгляд, не желая продолжать разговор.

Герцогиня и Эванджелин, похоже, совершенно не слышали тихих разговоров слуг. Они были полностью погружены в собственный мир. Леди Рохансон, чьи белоснежные волосы спадали на плечи почти так же, как у старухи рядом с ней, спокойно поддерживала беседу с герцогиней, словно вовсе не боялась её странного состояния.

— Амаранс, может быть, завтра мы с мамой отправимся за покупками?

— Если завтра ваше самочувствие позволит.

— Тогда сегодня тебе нужно как следует выспаться!

Тихий разговор и звонкий смех герцогини, похожий на смех юной девушки, разливались по всей оранжерее. После того как герцогиню разбил удар, в доме герцога Хосакина долгое время звучали лишь крики и плач, поэтому эта сцена казалась почти невероятно мирной.

Возможно, всё дело было в том, что Нигелла совсем недавно носилась по оранжерее, накрывая сосуды тканями, и теперь чувствовала сильную усталость. Стоя неподвижно под мягким солнечным светом и наблюдая за этим странным, но спокойным чаепитием, она ощущала, как напряжение постепенно покидает тело. Её охватила такая приятная расслабленность, что она даже на мгновение забыла о том, что совсем недавно получила выговор от управляющего.

Вскоре Нигелла незаметно задремала.

В тот самый момент, когда сознание начало ускользать, возле уха раздался тихий шорох. От неожиданности сердце словно сорвалось вниз, и она резко пришла в себя.

Если бы кто-то заметил, что она задремала, её наверняка снова отчитал бы управляющий, поэтому Нигелла поспешно выпрямилась, стараясь выглядеть так, словно всё время стояла неподвижно. Она надеялась, что никто ничего не заметил, однако почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

Нигелла ясно ощущала, что кто-то внимательно наблюдает за ней. Герцогиня и Эванджелин всё ещё разговаривали, поэтому, скорее всего, это был один из слуг, стоящих рядом.

«Но разве взгляд коллег может быть таким тяжёлым и неприятным?»

Её пальцы непроизвольно сжались, а по телу пробежала холодная дрожь. Необъяснимое чувство тревоги медленно грызло её нервы. Казалось, кто-то стоит позади и внимательно рассматривает её с головы до ног.

Нигелла не выдержала и осторожно посмотрела в сторону, однако в оранжерее никто не смотрел на неё.

Тогда что же это был за взгляд?

Служанка, стоявшая рядом, заметила её беспокойное движение и беззвучно спросила губами: «Что случилось?» Судя по её выражению лица, она даже не заметила, что Нигелла на мгновение задремала.

Нигелла покачала головой, решив, что ей просто показалось.

«Нужно перестать клевать носом».

Она попыталась сосредоточиться и снова посмотрела вперёд. Странное чаепитие продолжалось. Однако после внезапного пробуждения сцена, которая всего минуту назад казалась мирной, теперь выглядела совершенно иначе.

Одна из участниц этой беседы была старухой, потерявшей рассудок и вообразившей себя юной девушкой, а вторая казалась существом почти нереальным, чем-то слишком совершенным для обычного человека.

Они спокойно разговаривали, сидя рядом с грудами мёртвых мышей, и это зрелище вдруг показалось Нигелле отвратительным, словно перед ней сидели чудовища.

Вскоре к их голосам начал примешиваться странный шум. Это был тот самый шорох, который разбудил Нигеллу.

Она снова посмотрела по сторонам, пытаясь найти источник звука, но все стояли смирно.

«Тогда… откуда же идёт звук?»

Звук раздавался совсем рядом. Когда шорох послышался снова, Нигелла повернула голову в ту сторону.

Она увидела резервуары, накрытые тканью. Как только она вспомнила, что находится под тканью, её охватил неописуемый ужас.

Ветра в оранжерее не было, поэтому ткань не могла шевелиться сама по себе. Значит, под тканью определённо что-то двигалось. До ушей Нигелы донёсся звук, будто кто-то скрёб когтями по стеклу.

Вода плескалась, что-то стучало по стеклу, из-за чего-то шуршала ткань. Не имея возможности увидеть это своими глазами, Нигелла испытывала вдвойне сильный страх.

Неужели мыши в резервуарах не умерли и шевелятся? Или, что ещё ужаснее…

Дзынь!

Когда воображение Нигелы стало принимать более конкретные очертания, внезапно раздался резкий звук. В тот же миг все посторонние шумы в её ушах исчезли.

Она испуганно вскрикнула, подумав, что у герцогини снова начался припадок и она швырнула тарелку, но, к её удивлению, источником звука оказалась леди Рохансон. Этот резкий и громкий звук был всего лишь стуком чайной ложки о чашку, когда она размешивала чай.

Поставив ложку, леди Рохансон, словно от скуки, кончиком ногтя постучала по ручке чашки.

«Вот он, этот звук».

Нигелла вздохнула с облегчением. Звук, который она слышала, издавала леди Рохансон. Просто из-за усталости он показался ей слишком громким. В самом деле, мёртвые мыши не могут шевелиться. Она же сама видела их мёртвыми.

Успокоившись, Нигелла продолжила смотреть на Эванджелин.

И другие звуки были такими же. Звук воды — это когда наливали и размешивали чай. А шорох ткани — это когда шевелился подол платья.

«Только людей пугает».

Нигелла мысленно посетовала на леди Рохансон, которая её напугала, и тут же, встретившись взглядом с алыми глазами, почувствовала, как сердце ушло в пятки. Леди Рохансон, словно зная, о чём она думает, усмехнулась и демонстративно поставила чашку на стол.

И хотя леди Рохансон больше не стучала по чашке, стук по стеклу возобновился.

Скррр-скррр, тук-тук-тук-тук, шур-шур-шур.

Скррр-скррр-скррр, тук-тук-тук-тук-тук.

Шур-шур-шур-шур.

Звуки стали ещё громче. Нигелла в смятении переводила взгляд с леди Рохансон на окружающих. Звук по-прежнему доносился из-под ткани.

Казалось, стоит убрать ткань, и все мыши уставятся на Нигеллу. Не этот ли взгляд она чувствовала? При одной только мысли об этом её бросало в дрожь, дыхание учащалось. Сердце бешено колотилось. Стало трудно дышать, и она почувствовала дурноту.

Нигелла заткнула уши, чтобы не слышать больше этих звуков, но шум не прекращался. Ладони зажимали уши, но почему-то ничего не менялось. Если бы звук не шёл изнутри головы, он не мог бы быть таким отчётливым…

– Нигелла?

Другие слуги, увидев, как Нигелла вдруг зажала уши и начала вести себя странно, растерялись.

– Тебе нехорошо?

– Быстро, быстро выведите Нигеллу отсюда!

Только герцогиня пришла в себя, как возникла проблема с Нигеллой. Боясь, что вид Нигеллы может снова вызвать припадок у герцогини, которая наконец успокоилась, они хотели убрать её с глаз долой прочь.

Для них главным приоритетом была герцогиня, поэтому первым делом нужно было увести Нигеллу, чтобы она не попадалась ей на глаза.

Когда они попытались вывести её под руки, Нигелла начала что-то бормотать.

– Мыши, мыши… кажется, ожили.

– Нигелла, что ты говоришь? Возьми себя в руки…!

Слуги, испугавшись, что герцогиня может снова потерять рассудок отреагировать на слово «мыши», поспешили зажать Нигелле рот. Однако она ловко уклонялась от их рук и громко закричала:

— Вы что, не слышите этот звук? Там, внутри, кто-то скребётся!

И в тот же миг она почувствовала, как у самых её ног что-то мягкое и пушистое стремительно прошмыгнуло.

— Хык…!

Нигелла судорожно задышала, захлёбываясь воздухом.

«Мышь! Ожившая мышь выбралась из резервуара!»

Резкий звук, который они слышали, по всей видимости, оказался звоном разбившегося стекла. Мыши, разбившие резервуар, разбежались во все стороны и теперь касались её ног.

— Все они мертвы. Ты же сама это видела…!

Горничная, яростно тряся Нигеллу за плечи, прошипела эти слова почти ей в лицо. От этого Нигелле стало до боли обидно. Почему они ей не верят? Неужели они сами не слышат этих звуков? Если так, то она им сейчас всё покажет.

Резко оттолкнув поддерживавших её служанок, Нигелла бросилась к резервуарам.

— Нигелла! Что ты… быстро остановите её!

— Уведите герцогиню!

Сначала слуги лишь хотели успокоить Нигеллу, но те, кто наконец осознал серьёзность происходящего, поспешили вывести герцогиню из оранжереи. Все прекрасно понимали, что если этот шум дойдёт до ушей дворецкого или, хуже того, герцога, наказание не заставит себя ждать.

Поскольку для безопасности в оранжерее находилось всего пять слуг, а трое уже занялись тем, что выводили герцогиню и леди Рохансон, остановить Нигеллу попытались лишь двое.

— Какая же она сильная…!

Откуда в ней взялась такая сила, было непонятно, но даже вдвоём они не могли её удержать.

Нигелла вцепилась в край ткани и, не колеблясь ни мгновения, резко дёрнула её на себя. Полотно взметнулось вверх и, медленно опускаясь, открыло то, что до этого было скрыто от глаз.

Стоило всем увидеть содержимое резервуаров, как вокруг воцарилось гробовое молчание. Люди застыли в ужасе, потому что внутри оказалось нечто совершенно неожиданное.

— …Что это?

Кто-то, увидев это чудовищное зрелище, инстинктивно зажал рот рукой.

Внутри резервуаров находились искусно выполненные скульптуры человеческих фигур. Различные части тел были аккуратно расчленены и помещены по одной в каждый резервуар, словно специально подогнанные по размеру. Если бы вынуть их из воды и собрать вместе, перед глазами появилась бы цельная человеческая статуя.

Многим это напомнило выставку отдельных фрагментов произведения искусства.

Однако Нигелла видела совсем другое.

Ей казалось, что в резервуарах находятся не куски каменных статуй, а настоящие человеческие тела.

И в этот момент длинные тонкие пальцы, медленно плавая в воде, постучали по стеклу.

Тук. Тук. Тук.

– …Да! Вот он, звук, который я слышала!

Осознав, что это был за звук, Нигелла, охваченная радостью, указывала пальцем на резервуар.

– Это человек стучал по стеклу!

Её странная убеждённость и восторженный тон, совершенно не соответствующие ситуации, заставили слушателей содрогнуться. Горничная, державшая Нигеллу, отпустила её и попятилась. Ей то, что находилось в резервуарах, хоть и было похоже на людей, но было всего лишь искусно выполненными копиями, не более того.

– Нигелла, ты с ума сошла? Вдруг сорвала ткань и теперь утверждаешь, что это люди…? Это же просто статуи! Ты точно рехнулась!

Горничная, нахмурившись, закричала.

– Статуи? Это ты смотри, но не видишь? Посмотри туда! Они же двигаются!

Нигелла, указывая на резервуары, орала на товарищей, которые считали её сумасшедшей. Но статуи никак не могли двигаться.

Они решили, что Нигелла заразилась безумием герцогини и ей мерещится. От взглядов, в которых читалось, что её считают сумасшедшей, она, разозлившись, принялась рвать на себе волосы.

Пока остальные слуги застыли в оцепенении, герцогиня, пошатываясь, подошла к резервуару. Все были так потрясены увиденным, что не могли позаботиться о ней.

Герцогиня приблизилась к резервуару и, прижав ладони к стеклу, словно пытаясь протиснуться внутрь, заглянула в него.

– А-а… Ама, Амаранс…

Герцогиня, со слезами на глазах, пробормотала. Она повторяла имя дочери снова и снова, словно человек, который, лишившись дара речи, выучил только одно слово: «Амаранс».

«Амаранс…?»

Нигелла оглядела черты лица, скрытые длинными прядями волос. Теперь она поняла, почему пожилая служанка так восхищалась сходством Амаранс и леди Рохансон.

Сравнивать здоровую барышню, сидящую за столом, с тем, что было в резервуарах, было как-то жутковато, но и внешность, и то, что они вызывали содрогание, были похожи, так что ничего не поделаешь.

– Амаранс… Прошу… открой глаза.

Герцогиня молила с такой страстью.

Казалось, она принимает куски, плавающие в резервуаре, за свою дочь, и служанки, глядя на это, не могли скрыть отвращения. Они, казалось, даже не думали, что нужно остановить герцогиню.

Нигелла пришла в себя, словно её окатили холодной водой, только когда герцогиня начала взывать к дочери. Потому что взгляды, которыми они смотрели на герцогиню, были точно такими же, как несколько минут назад они смотрели на неё саму.

Неужели и Нигелла, как герцогиня, сошла с ума?

То, что было в резервуаре, не было человеком?

То, что у них не было ничего ниже шеи, не позволяло воспринимать их как людей, но Нигелле они по-прежнему казались живыми. Напротив, леди Рохансон больше походила на законсервированную скульптуру.

Но, если рассуждать здраво, человек, умерший семь лет назад, не мог так хорошо сохраниться, да и труп, уже похороненный, не мог находиться в особняке герцога Хосакина.

Вопреки доводам рассудка, все её чувства твердили, что то, что в резервуарах — люди.

Подождите-ка. В резервуарах ведь должны были быть не статуи и не люди.

– А где же мыши…?

Вопрос, который должен был возникнуть в первую очередь, пришёл в голову только сейчас, когда они были подавлены чудовищным зрелищем.

Слуги, находившиеся здесь, были теми самыми людьми, которые, готовя чаепитие для герцогини, сами переносили резервуары и накрывали их тканью. Другими словами, перед тем как накрыть, они видели, что в резервуарах находятся трупы мышей. Они никуда не отлучались, и никто не знал, почему содержимое вдруг изменилось.

– Нигелла, это не ты ли устроила?

Товарищи даже заподозрили, что это Нигелла, спрятав мышиные трупы, устроила эту жуткую шутку. Она сорвала ткань и реагировала на всё иначе, так что подозревать её было вполне естественно. Даже сама Нигелла считала себя подозрительной.

Она и сама не могла понять, почему ей вдруг показалось, что мыши сбежали, и она бросилась проверять, что под тканью. Словно её околдовал демон. Сейчас, когда она была здесь, это, несомненно, должно было быть сном, но ужасающее чувство реальности говорило об обратном.

«Если это не сон, значит, и я сошла с ума?»

----------

Том 1 Глава 117

Нигелла в тревоге вцепилась в волосы и начала судорожно их теребить. Её причёска, которую она всегда собирала аккуратно и без единой выбившейся пряди, теперь окончательно растрепалась, из-за чего она стала выглядеть ещё более безумной.

Нигелла не могла смириться с тем, что она видит то же самое, что и одержимая призраками герцогиня. Ведь то, что герцогиня упрямо называла мышей своей дочерью, и то, что только что выкрикивала Нигелла, мало чем отличалось друг от друга.

Безумие было заразным. Должно быть, разгневанный бог покарал Нигеллу за то, что она прислуживала герцогине.

Знала бы она, что так случится, лучше бы сбегала в храм и призналась, что герцогиня одержима. Говорят, один повар, донёсший на своего хозяина, что тот занимается людоедством, получил за разоблачение еретика огромную сумму денег. Правда, потом весь тот дом, кроме повара, объявили сообщниками и казнили…

Но и сейчас ещё не поздно. В храме полным ходом идёт охота на еретиков во главе с епископом Марик. Когда Нигелла корила себя за то, что не донесла на герцогиню, раздался резкий, пронизывающий голос.

– Эй, ты. Ты так и будешь стоять, пока госпожа Агера смотрит в резервуар?

Тон был спокойным и будничным.

Одной короткой фразой леди Рохансон привлекла к себе внимание всех присутствующих и посмотрела на Нигеллу с явным укором. Совсем как раньше, она будто видела насквозь все её мелкие и грязные мысли.

Леди Рохансон бросила короткий взгляд на своё подобие, застывшее в сосуде, словно испытывая отвращение, после чего мягко прикрыла ладонью глаза герцогини. Её рука была такой же белой и изящной, как те пальцы, которые только что медленно двигались в воде.

— Госпожа Агера.

Герцогиня, запинаясь, коснулась её руки.

— …Моя дочь.

Она не стала отталкивать ладонь. Живое существо рядом, вероятно, казалось ей куда более настоящей дочерью, чем мёртвое подобие в воде.

Поддерживаемая леди Рохансон, герцогиня медленно поднялась на ноги.

— Уведите госпожу Агеру.

Едва леди Рохансон слегка кивнула, слуги словно очнулись и поспешили поддержать герцогиню.

— Вы снова накройте всё тканью.

После этих слов другие слуги немедленно принялись выполнять приказ. Их слаженные движения выглядели так, будто они стали продолжением воли леди Рохансон.

Когда всё было сделано, она перевела взгляд на Нигеллу, которая всё ещё сидела на полу, словно потерявшая душу.

Её алые глаза будто пригвоздили Нигеллу к месту.

– Ты ведь понимаешь, что о том, что ты здесь видела, нельзя никому рассказывать?

Нигелла, будто подчиняясь какому-то небесному велению, яростно закивала. Она хотела ответить «да», однако голос почему-то не слушался.

Когда леди Рохансон, быстро уладив всё необходимое, уже собралась уходить, Нигелла поспешно ухватилась за подол её платья. Леди Рохансон бросила на неё недовольный взгляд, и Нигелла мгновенно съёжилась.

— У тебя есть что сказать?

Нигелла едва заметно кивнула.

— Говори.

Когда леди Рохансон великодушно позволила ей высказаться, Нигелла наконец смогла заговорить. Сильно напрягшись, она тихо спросила:

— …А вам, леди Рохансон, чем показалось то, что было в резервуарах?

Она задала этот вопрос потому, что среди всех, кто видел резервуары, только леди Рохансон оставалась совершенно спокойной.

Если Нигелла действительно заразилась безумием герцогини, то леди Рохансон, которая прибыла в особняк совсем недавно, должна была оставаться абсолютно нормальной. Значит, именно то, что увидела она, и было истиной.

— Что я видела?

Когда леди Рохансон открыла рот, Нигелла, затаив дыхание, судорожно сглотнула. В горле почему-то защипало.

Леди Рохансон наклонилась к ней и посмотрела сверху вниз, после чего тихо прошептала прямо на ухо:

— Я видела трупы мышей.

Этот ответ прозвучал совершенно неожиданно. Получалось, что в резервуарах находились вовсе не статуи и не человеческие тела.

Мыши никуда не исчезали. Осознав, что она, возможно, не единственная, кто лишился рассудка, Нигелла расплакалась от странного облегчения.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Иметь дело с человеком, страдающим деменцией, оказалось сложнее, чем я думала! Дома престарелых существуют не просто так. Впавшие в детство старики бывают невероятно упрямы и своенравны. Повторять одно и то же по многу раз — дело обычное, они даже не помнят, о чём только что говорили.

– Как называется этот чай?

Спросить у служанки название чая, который сама же выбрала и заварила, было не самым странным. Служанка снова объяснила название и свойства чая, но Агера её не слушала.

– Амаранс, пей скорее!

То, что она принимает меня за дочь, и то, что я уже дважды опустошала чашку, можно было и проигнорировать.

Не в силах устоять перед сияющим взглядом Агеры, я брала чашку, просто смачивала губы и ставила обратно. Больше не могла пить, и так воды в животе полно. Тем не менее, ожидая от меня двенадцатую по счёту реакцию, я отделывалась фразой о приятном аромате. Агеру, похоже, устраивал и мой неискренний ответ, она беззаботно улыбалась, радуясь чему-то.

Хоть Агера и не была моей настоящей бабушкой, на душе у меня было тоскливо. Раз уж меня так тревожит это, может, и мои бабушка с дедушкой до вселения тоже страдали деменцией…? В голове было смутно. В последнее время воспоминания о жизни до вселения стали какими-то расплывчатыми.

Раньше я специально старалась не вспоминать о прошлом, боясь, что начну тосковать по дому, поэтому сравнить не с чем. Но раз я всё равно не знаю, как вернуться, зачем мне вспоминать тот мир!

Не знаю, когда именно мои воспоминания стали тускнеть. Все прочитанные романы я помню хорошо, а вот своё имя и возраст — нет.

Смутно помню только маму… И почему-то в памяти всплывают седые волосы. Мне же не было сорок или пятьдесят до вселения, откуда седина? Наверное, я заставила её сильно переживать, и она рано поседела.

В любом случае, тускнеющие воспоминания о прошлом, похоже, свидетельствуют о том, что я сливаюсь с Эванджелин. Если бы здесь было системное окно, там наверняка был бы индикатор вроде «Процент слияния: 77%».

Ладно, наверное, поэтому мне и тоскливо, что у кого-то из бабушки с дедушкой была деменция? Раз не помню, и ладно.

Агера, топая ногами, вела себя как ребёнок.

– Я так рада, что могу показать оранжерею своей любимой дочери.

Кажется, я слышала её хвастовство оранжереей уже десятки раз. Но каждый раз, когда она о ней говорила, она оглядывалась по сторонам и снова восхищалась, так что, видимо, это действительно было чем-то, чем можно гордиться. Здесь росли самые разные экзотические растения, сад был так хорошо спланирован, что казался волшебным убежищем фей.

Только вот эта накрытая тканью куча посередине немного портила вид. Они сказали, что накрыли её для регулировки температуры? Видимо, из-за отсутствия автоматического терморегулятора.

Если бы я сидела смирно, Агера всё время спрашивала бы, пью ли я чай, поэтому я постоянно, делая вид, что пью, помешивала чай ложечкой. И тут, оглядываясь по сторонам, я встретилась взглядом с одной служанкой, которая пристально на меня смотрела.

Что-то она смотрит на мои руки…? Может, звук ложечки о чашку был слишком громким? Неужели она побежит докладывать герцогу, что «у Эванджелин ужасные манеры за столом»? Такая вероятность была высока, и я в беспокойстве отложила ложку.

Я также боялась, что поступит доклад о том, что я «недостаточно усердно развлекала герцогиню», и поэтому тихо поддакивала словам Агеры, как вдруг рядом поднялся шум.

– …Нигелла! Очнись!

Одна из служанок вдруг заткнула уши и закричала от боли. Что случилось? Не успела я разобраться, как другие слуги подбежали и стали уговаривать нас поскорее уйти.

Видимо, они решили, что раз Агера умом впала в детство, то не стоит показывать ей человека в муках. Но рассчитывать, что Агера легко согласится на такое предложение, было ошибкой.

– Госпожа Агера, выходите скорее.

– Нет! Почему я должна выходить? Я останусь здесь!

– Госпожа!

– Я буду пить чай с Амаранс!

Тут начался полный хаос. Казалось, служанка задыхается от боли, а Агера, полная протеста, топала ногами и упрямилась. Я была ближе всех к Агере, поэтому попыталась успокоить её в первую очередь.

У меня не было с собой ни святой воды, ничего, но моё лицо, кажется, действовало на Агеру успокаивающе. Я решила, что там, с той служанкой, разберутся двое других, всё будет в порядке.

Но, похоже, я ошиблась. Внезапно задыхавшаяся служанка, корчась, бросилась к накрытому тканью месту. И, схватив ткань, резко дёрнула её.

Что там? Может, сюрприз? Я подумала, что она мучилась от боли, притворяясь, и это всё розыгрыш? Мои надежды рухнули, когда я увидела, что скрывалось под тканью.

«Мышь?»

Это был действительно сюрприз.

Я не понимала, зачем нужно было замачивать мышиные трупы в резервуарах, а не в формалине. У меня было чувство, будто я попала не в роскошную оранжерею, а в лабораторию, пропахшую спиртом.

Фу. Кошмарное зрелище, которое приснится в страшном сне.

Да и вообще, зачем притащили мышиные трупы в оранжерею? Накрыли бы их тканью и ладно, зачем показывать, как в розыгрыше? А, понятно. Вы, значит, решили надо мной подшутить, потому что я вам не нравлюсь?

Прямо как в романах, где служанки подшучивают над злодейками, подсовывая им суп с червями или мышей! Раз герцог меня не любит, слуги тоже косятся и решили подшутить. Что и говорить, типичные жители романа, у них всё по шаблону.

Но не слишком ли это? Для шутки служанок это как-то слишком масштабно. Может, за этим стоит сам герцог? Я, ошеломлённая и растерянная, тупо смотрела на резервуар, как вдруг Агера, не успела я и глазом моргнуть, бросилась к нему и зарыдала в голос.

Она что-то говорила, но из-за всхлипов было не разобрать. Наверное, жалела мышей. У неё и так, кажется, были перепады настроения, а это вообще ужасно для психики.

Могли бы надо мной одной пошутить, зачем впутывать герцогиню? Мне хотелось бы их отчитать, но если я устрою скандал, меня же и запишут в злодейки.

Потом это всё доложат герцогу! Здесь нужно вести себя как взрослая и зарабатывать очки симпатии!

– Эй, ты. Ты так и будешь стоять, пока госпожа Агера смотрит в резервуар?

Видимо, так и есть. Раз никто не шевелился, я сама пошла и закрыла Агере глаза. До чего же у людей в этом мире низкая гражданская сознательность! Я и во время пожара в доме Донау, и когда рыцарь в храме поджёг себя, убедилась в этом. Хорошо, что я знаю, как с этим бороться. В таких случаях нужно просто чётко указать, кому что делать.

Просьба «Кто-нибудь, помогите» менее эффективна, чем «Вы, с чёрными волосами, помогите».

Так как я обеими руками закрывала глаза Агере, мне пришлось указывать глазами и подбородком. И правда, как только я чётко указала, они сразу послушались. И ткань накрыли, и Агеру увели.

– Ты ведь понимаешь, что о том, что ты здесь видела, нельзя никому рассказывать.

А на самом деле она имела в виду, что можно рассказывать. То есть пусть доложат герцогу, как я гибко и снисходительно всё уладила.

Если герцог узнает, что я великодушно простила проделки служанок и даже прикрыла тайну с мышиными трупами в оранжерее, он, возможно, по-новому на меня взглянет?

Конечно, до этого ещё далеко. Сейчас меня даже служанки не уважают. Одна из них даже под конец спросила, видела ли я то, что было в резервуарах. Может, они думают, что я, вместо того чтобы буянить, как подобает злодейке, повела себя по-взрослому и просто не заметила мышиных трупов? Забирайте тогда этот титул злодейки себе.

В общем, я кое-как разрулила ситуацию.

Мне больше не хотелось оставаться в оранжерее, и мы все вышли наружу. Агера, то ли от потрясения, то ли от усталости, шла, куда её вели слуги. По дороге нам встретилась Рико, которая как раз пришла сообщить, что уборка в комнате Амаранс закончена.

— Госпожа Агера!

Рико, увидев, как Агера, пошатываясь, бредёт, испуганно подбежала к ней.

— Что случилось, почему вы так устали?

— …Не кричи!

Но Агера, даже не узнав дворецкого, яростно замотала головой.

— Вы, рассказывайте.

Рико спросила у других слуг, но у всех, словно языки прилипли, не находилось слов.

Им и правда нечего было сказать. Если начнут оправдываться, только сильнее разозлят.

Все они только рты разевали и кивали на меня, мол, скажи ты. Поэтому я сама вышла вперёд и рассказала, что случилось.

Что служанка сорвала ткань, а под ней оказались резервуары с мышиными трупами. Что Агера была сильно потрясена этим зрелищем. Когда я закончила, Рико скрипнула зубами.

— Я всего на минуту отлучилась, а вы тут такое…

Выслушав мой рассказ, Рико отчитала слуг.

— Вы все будете наказаны за то, что не уследили за госпожой Агерой. А ты особенно.

Главной виновнице, сорвавшей ткань, видимо, грозило самое суровое наказание. Она выглядела не очень здоровой… Но на это никто не смотрел. Что и говорить, сословное общество.

— А теперь проводите госпожу Агеру в спальню.

По слову Рико все поклонились и разошлись. Когда мы с Агерой вдвоём пили чай, они всё перешёптывались между собой, а перед дворецким ни звука, такие тихие.

Выходит, для них герцогиня с деменцией и я, которую даже внучкой не считают, — посмешище? Рико тоже только разозлилась, что за Агерой недосмотрели, а обо мне ни слова. Это уж слишком, не находите?

Потерплю. Вот станет герцог без ума от внучки, тогда они все разом переменят своё отношение. Буду надеяться на будущее.

Когда все, поддерживая Агеру, ушли, остались только я и Рико.

Куда же мне теперь идти… Она сказала, что комнату Амаранс привели в порядок, можно попросить её проводить меня туда, верно? Но нет, я решила, что сначала нужно увидеть герцога.

Раз уж мне с ним говорить, лучше бы было переговорить ещё в карете или сразу по приезде пойти вместе.

— Ты говорила, что подробности расскажет герцог. Можно мне сейчас с ним увидеться?

— Да. Позвольте, я провожу вас.

Рико с озабоченным лицом кивнула.

----------

Том 1 Глава 118

Жалоб, которые хотелось выплеснуть, было много, но прямо передо мной находилась верная приспешница герцога, так что я не решилась их высказать. Я покорно последовала за Рико.

Рост Рико был примерно на уровне моих глаз. Глядя на её затылок, когда она шла впереди, я спросила об Агере.

— Госпожа Агера не помнит тебя, тебе не обидно?

Рико на мгновение замерла, но тут же, как ни в чём не бывало, продолжила идти.

— Госпожа Агера забыла всё, что было в последнее время. Она даже своего возраста не помнит, так что неудивительно, что она не помнит и меня.

— Но ведь «Амаранс» она помнит, верно?

— Сколько бы герцог ни объявлял о разрыве, госпожа Амаранс остаётся дочерью госпожи Агеры.

У неё на затылке прямо было написано «мне обидно», но она делала вид, что это не так.

Наверное, Рико недолюбливала покойную Амаранс и, вымещая это на её дочери Эванджелин, станет моим антагонистом.

Раз уж хозяйка дома страдает деменцией, внутренними делами дома герцога Хосакина фактически заправляет Рико, поэтому слуги так и трясутся перед ней.

Внезапно объявившаяся внучка, с которой порвали отношения, является как раз к дележу наследства, и она, естественно, видит во мне угрозу своим интересам.

Она, наверное, недовольна: сколько она сил положила на этот дом, а в итоге кровь всё равно окажется сильнее?

Следовательно, Рико с очень высокой вероятностью станет препятствием на моём пути к семейному раскаянию в доме герцога. Нужно присмотреться к ней повнимательнее. То, что она игнорирует мой прожигающий взгляд в затылок, говорит о том, что она не простой человек.

— Ваша светлость, это Рикорадка. Я привела леди Рохансон.

— …Входите.

Место, куда привела меня Рико, походило не на гостиную, а на кабинет герцога. На столе, за которым сидел герцог, высились огромные кипы бумаг. Неужели всё это нужно обработать?

Вот зачем он поручил сопровождение Рико и поспешил уйти. Чтобы справиться с таким объёмом, времени действительно в обрез…

Граф Рохансон тоже постоянно засиживался допоздна с бумагами, видимо, работа с документами — пассивный навык всех аристократов.

— Садись.

Я думала, меня так и оставят стоять, но, к моему удивлению, герцог первым предложил сесть. Это был не стол, заваленный бумагами, а отдельный столик, предназначенный для отдыха. Я села первой, а герцог устроился напротив.

— Чай, думаю, не нужен.

— Да, не нужен.

Я и так была сыта по горло. У Эванджелин, видимо, из-за того, что она всю жизнь болела, желудок маленький, и она много не ела. Герцог сразу перешёл к делу. Из-за отсутствия чая времяпрепровождение было каким-то безрадостным.

— Раз ты пришла ко мне, значит, встретилась с Агерой.

Я кивнула. Только что сказал, что чай не нужен, и, наверное, уже слышал о нашем чаепитии с Агерой в оранжерее, а прикидывается.

— …Ну и, увидев её лично, что скажешь?

Я прикусила язык. Скажи я что-то вроде «она очень больна» или «как вы, должно быть, переживаете», герцог, чего доброго, взбесится, решив, что я его жалею. Мы с ним и так не в самых тёплых отношениях, поэтому, убрав все личные чувства, скажу как есть.

— Она, кажется, нисколько не сомневается, что я её дочь.

Видимо, это был ответ, близкий к правильному, потому что герцог кивнул.

— Тогда ты понимаешь, что тебе нужно делать.

— Играть роль дочери рядом с госпожой Агерой.

Конечно, это был лишь поверхностный ответ, на самом деле мои цели были гораздо шире. Простым притворством Амаранс благосклонности герцога не завоюешь. Чтобы сыграть в семейное раскаяние, нужно сначала, чтобы герцог проникся ко мне симпатией.

Согласно моим данным, в таких случаях лучший способ повысить уровень симпатии — спасти самого человека или кого-то из его близких! Канна и Дейзи — отличные примеры.

И тут как раз кстати болезнь герцогини? Это же прямое указание на то, что мне нужно её вылечить.

В реальности лекарства от деменции нет, но это же романный фэнтези-мир, где существует чудодейственная святая вода! Должно же здесь быть что-то вроде семени мирового древа, и я это найду.

Ах да, в этом мире, кажется, есть бог солнца и демоны, а духов нет? Тогда, может, какой-нибудь артефакт бога солнца… В общем, что-нибудь да найдётся.

Если я каким-то образом вылечу Агеру, герцог будет у меня в кармане. Бабушка, получившая от меня прямую помощь и ставшая на сторону внучки, и дедушка-цундэрэ, который, якобы не в силах устоять перед напором жены и бабушки, нехотя заботится о внучке…

Разве это не идеальный расклад?

Конечно, всё это относится к далёкому будущему, а пока следует помнить одну простую вещь: уровень симпатии герцога ко мне стремится к минус бесконечности. Он и без того прожигает меня суровым взглядом.

— Хорошо хоть своё место знаешь.

Унизительно! С тех пор как я вселилась в тело злодейки, меня ещё никто так не унижал. Стоило мне лишь встретиться взглядом с окружающими, как они начинали кланяться и рассыпаться в почтении, однако дедушка злодейки, похоже, был человеком особенным. И всё же, вопреки всему, от этого мои глаза лишь загорались ещё сильнее.

Высказав это, герцог замолчал, словно уже сказал всё, что хотел. Почувствовав, что сейчас последует приказ удалиться, я поспешила сменить тему.

— Дедушка, это вы устроили эту мышиную возню в оранжерее?

Я предположила, что виновником, притащившим мышей в оранжерею, скорее всего был именно герцог. Агера явно ничего об этом не знала, да и кто, кроме хозяина дома, осмелился бы устроить подобное в оранжерее?

К тому же вряд ли мышей ловили лишь для того, чтобы разыграть одну меня. У них, очевидно, была другая цель. Скорее всего, всё связано с болезнью.

В этом мире, где причину недуга Эванджелин когда-то искали в кошках и уничтожали их без разбору, вполне могли решить, что заразу разносят мыши, и потому просто переловили всех до одной.

Теперь становилось понятно, почему герцог в карете спрашивал Пудинга, хорошо ли он ловит мышей. Я и представить не могла, что речь шла не о какой-то метафоре, а о самых настоящих мышах!

Единственное, чего я не могла понять, так это зачем их замачивать в воде, а не просто сжечь? Неужели они собирались делать мышиный самогон? От одной только мысли об этом меня начинало мутить!

— …Мыши? Ты их видела?

Герцог нахмурился и переспросил. Судя по выражению его лица, он совершенно не ожидал услышать, что я видела крыс. Значит, он вовсе не отдавал такого приказа.

Я начала объяснять, что служанка, ухаживавшая за Агерой, словно фокусница ловко сорвала ткань и показала их. Однако, пока я говорила, герцог смотрел вовсе не на меня, а на Рико. Выходит, словам Рико он доверяет больше, чем моим?

— Что там случилось?

— Я тоже узнала об этом только со слов леди Рохансон…

Рико начала объяснять. Но то, как она упомянула меня в самом начале, выглядело так, будто она пытается переложить ответственность на меня. Конечно, именно я рассказала ей об этом, однако в каждом её слове ощущался скрытый смысл, и это ясно давало понять, что она вовсе не простой человек.

— Простите. Если бы я находилась рядом с госпожой Агерой, такого шума не произошло бы…

— Всё в порядке. Ты же не можешь постоянно находиться рядом с женой.

Герцог лишь отмахнулся. Несмотря на то что Рико не уследила за хозяйкой, из-за своего отсутствия она не только избежала выговора, но и, похоже, даже заработала дополнительные очки симпатии.

Вот видите! За всей этой суетой стояла я, а все лавры в итоге достались ей!

— Как Агера?

— Она выглядела очень уставшей. Сейчас, наверное, отдыхает в своей комнате.

Ни разу не упомянула мои заслуги… Эту обиду я не забуду.

— Вот как…

Герцог тяжело вздохнул и на мгновение закрыл глаза. В этот короткий миг он выглядел неожиданно постаревшим и изнурённым. Однако стоило ему снова открыть глаза, как выражение лица вновь стало острым и холодным. Герцог пристально уставился на меня.

— С какой целью ты вдруг заговорила об этом?

Ну как я могла молчать после такого переполоха? Мы спокойно пили чай, и вдруг появляются горы мышиных трупов! Разумеется, я должна была спросить, что происходит. Любой на моём месте сделал бы то же самое.

— Думала, что нашла мою слабость?

Похоже, герцог решил, будто у меня есть какой-то скрытый умысел. Его подозрительность, кажется, уже достигла предела. В такие моменты лучше мыслить позитивно.

Ну и что с того, что уровень ненависти герцога ко мне зашкаливает? Теперь ему остаётся только снижаться. Пока он не успел срезать ещё больше очков, я поспешила заговорить.

— Я хочу заключить сделку.

— Сделку?

На его переспрос я уверенно кивнула.

— Вы привезли меня в свой особняк из-за сделки с капитаном Габриэлем, верно?

— Да. Если бы я не был должен капитану Габриэлю и если бы не Агера, я бы никогда не впустил тебя в свой дом.

Герцог был человеком предельно расчётливым и дотошным. Даже то, что я оказалась в его особняке, являлось частью холодного расчёта.

Если сформулировать проще, цена долга перед Габриэлем равнялась моему помилованию, а цена моего пребывания в этом доме заключалась в том, что я должна играть роль Амаранс для Агеры.

Чтобы повысить уровень симпатии герцога, нужно предложить нечто, без чего он не сможет обойтись. Лечение Агеры было бы самым эффективным вариантом, но использовать следовало любую возможность.

— Тогда заключите сделку и со мной. Я избавлю вас от «мышей».

— Ты можешь с ними справиться?

— Да. У меня ведь есть кот.

Я широко улыбнулась и упомянула Пудинга. Обычная кошка, конечно, с этим бы не справилась, однако наш Пудинг — зверолюд, у которого магия работает пассивно! Мыши для него всего лишь лёгкая закуска. Для того и существует пищевая цепочка!

— Хм, похоже, эта кошка тоже не так проста.

— Вы ведь и сами догадывались.

Герцог немного подумал и, кажется, наконец принял решение.

— И что ты хочешь взамен?

Тон его был таким, словно он предупреждал: попросишь слишком многого — ничего не получишь. К счастью, я и не собиралась требовать чего-то грандиозного вроде доли наследства.

Если бы я получила наследство, обрадовался бы только граф Рохансон, а исполнять желания предателя, продавшего собственную дочь, я вовсе не собиралась.

— Не каждый день, но когда у вас будет время… я была бы рада, если бы вы уделяли мне немного времени после обеда.

— Время…

— Я хочу проводить это время в разговорах с вами, дедушка. И заодно прошу вас рассказывать мне о моей матери.

Я предположила, что ключ к сердцу герцога — его воспоминания. Если постоянно встречаться с ним, разговаривать и возвращаться к прошлому, постепенно можно будет растопить его холод. Вперёд, семейное примирение.

— Чтобы я могла правдоподобно подражать матери, вы должны рассказать мне о ней.

Похоже, такой платы он не ожидал, потому что герцог на мгновение замялся. Опасаясь, что он всё-таки откажется, я поспешила добавить правдоподобное объяснение. После короткого раздумья герцог кивнул.

— Хорошо.

Да!

Я мысленно возликовала и уже почти была готова пуститься в победный танец, как герцог тут же остудил мой пыл, добавив условие.

— Но сначала нужно доказательство.

Ну и дотошный же ты человек! Не мог просто согласиться, как настоящий мужчина!

— Для начала попробуй разобраться с мышами в тех резервуарах, которые ты видела.

На самом деле условие оказалось не таким уж сложным. Чего я так разволновалась? Достаточно будет устроить вечером небольшой костёр, и дело сделано. Разумеется, подготовку к этому файер-шоу я собиралась переложить на Пудинга.

Ах да, Джелли наверняка сейчас скучает. Надо будет позвать и его, пусть тоже поработает.

— Уничтожь их всех без следа. Запомни, сделка будет потом.

— Само собой.

----------

Том 1 Глава 119

В отличие от не по-мужски дотошного герцога, я с готовностью приняла его условия.

— Леди Рохансон, позвольте теперь проводить вас в вашу комнату?

Рико, взглянув на время, помогла мне подняться и сообщила, что герцогу необходимо заняться накопившимися делами. Наконец-то можно было отправиться отдыхать.

Агера, правда, капризничала и настаивала, чтобы для меня приготовили комнату Амаранс, но выполнит ли Рико её просьбу, оставалось под вопросом.

Когда я вошла в комнату, куда меня проводили, то внимательно огляделась по сторонам. Это оказалась довольно роскошная спальня. Пыль, судя по всему, тщательно вытерли, всё прибрали, однако по старой мебели легко угадывалось, что помещение долгое время пустовало.

— Это комната моей матери?

— Да. Комната госпожи Амаранс.

Приятно, когда слова не расходятся с делом. Они действительно всё привели в порядок. Я посмотрела на Рико уже с несколько иным чувством.

— Как насчёт сегодняшнего обеда?

— Сегодня не нужно. Лучше принесите мне что-нибудь лёгкое перекусить.

— Хорошо. Пока леди Рохансон будет здесь, я пришлю служанку, которая будет вам помогать.

Рико слегка поклонилась и вышла из комнаты.

Убедившись, что звук её шагов окончательно затих в коридоре, я закатала рукава.

Настало время обыскать комнату и попытаться найти дневник Амаранс!

.

.

.

.

«Ничего нет».

Я перерыла всё вокруг, но не обнаружила ни одной полезной вещи.

Создавалось ощущение, будто Рико во время уборки заранее выбросила всё, что могло представлять хоть какую-то ценность. Никаких зацепок. Только зря потратила время.

Совершенно обессилев, я рухнула на диван, когда вдруг в дверь постучали. Похоже, пришёл тот самый человек, о котором говорила Рико.

— Войдите.

Служанка, не поднимая глаз, поклонилась так низко, что почти сложилась пополам. Дисциплина здесь, похоже, действительно железная.

— Как тебя зовут?

— Х-хейзел. Сегодня в оранжерее я вела себя крайне невежливо.

Хейзел, значит. Судя по её словам, она, вероятно, была одной из служанок, находившихся днём в оранжерее. Но той, что сдёрнула ткань, она точно не была.

Хейзел выглядела очень испуганной. Она обливалась холодным потом и не могла поднять на меня глаза. Хотя… может быть, дело не в страхе? Может, она просто больна? Лицо у неё было болезненно бледным.

— Ты больна?

— Нет, вовсе нет!

Хейзел яростно замотала головой.

— Тогда почему ты вся в холодном поту?

— Это… просто от волнения…

Хейзел упорно отрицала. Её настойчивость была очень подозрительной… Сразу видно, что за ней что-то есть. Может, Рико приказала ей смотреть и слушать, что я делаю, и всё докладывать?

– Если ты больна, я могу попросить другую служанку.

– Правда, всё в порядке! Ухаживать за леди Рохансон мне ничуть не трудно. Я совершенно здорова, пожалуйста, не меняйте меня на другую!

Так и знала. Мне не служанку приставили, а надзирателя. Ну, кого бы ни прислали, приказ у них будет один и тот же, так что нет смысла требовать замены.

– Ладно. Надеюсь на тебя.

Когда я наконец согласилась, Хейзел заметно обрадовалась. Ах ты, радуешься? Меня разозлило её облегчение, и я решила немного поиздеваться.

Положив руку на плечо Хейзел, я усадила её на диван. Хейзел, не зная, куда деться от моего прикосновения, то и дело косилась на меня.

– Дворецкий дал много вкусного, давай есть вместе.

– Мне? Нет, не… не стоит.

– Ты ведь ещё не ужинала. Мне одной есть как-то одиноко.

Хейзел, покосившись на меня, неохотно кивнула. Вообще-то я просила эти сладости для Пудинга, но он всё не возвращался, так что, думаю, можно и так.

Раз пришла Хейзел, теперь не удастся обыскать комнату. Рико наверняка велела ей следить за мной. Поиски тайников отложим на потом, а пока буду тихонько есть сладости. Интересно, когда же Пудинг вернётся.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Привет, малыш.

«Здравствуйте. Я не малыш, я Мавка».

Моё ласкательное имя — «Кики». Мама зовёт меня Кики, потому что я смеюсь «ки-ки». Это имя, которым можем называть меня только мы с мамой, так что называйте меня не Кики, а обязательно Мавка.

Вы знаете мою маму?

Хм, похоже, не знаете. Ах, моя мама работает в доме герцога Хосакина. Говорят, если так сказать, страшные люди никогда меня не тронут. Или, по крайней мере, оставят в живых, чтобы получить за меня выкуп.

Раз моё имя заставляет плохих людей дрожать, значит, моя мама очень крутая, да? Прямо как отважный воин из сказки. Который наказывает злых великанов.

Думать так — это по-детски? Вовсе нет! Я же не ребёнок. То, что человек читает сказки, ещё не делает его ребёнком. Это… как же это называется…

А, точно! Предвзятость.

Да, узколобость! Именно это слово я и хотела сказать.

Где я научилась таким сложным словам? Мясник Кеста недавно кричал именно так, когда его уводили священники. Он кричал:

«Узколобые и высокомерные твари! Я не кровь собирал, чтобы сок из неё делать, слышите? Как, по-вашему, я должен торговать, если не буду спускать кровь и разделывать мясо прямо в лавке?»

Вот примерно так. Похоже получилось?

У меня просто отличный талант всё запоминать! Я никогда не забываю того, что слышу! Мама говорит, что я настоящий гений и когда-нибудь должна поступить в академию.

Вы говорите, что все дети гении? Правда? Даже Пика? Но ему уже во-семь… нет, девять лет, а он всё равно глупее меня!

Мне? Мне шесть.

Ещё недавно, чтобы показать возраст, хватало одной руки, а теперь приходится показывать двумя. Здорово же?

Не «шесть», а «шестой год»? Ну и какая разница!

Хм. Так что же ты, шестилетний малыш, здесь делаешь?

Я выполняю секретное задание.

Никому нельзя об этом говорить, но тебе, так уж и быть, скажу. Только никому не рассказывай. Обещаешь?

Ах, такой кошачьей лапой обещать нельзя. Тогда давай пожмём руки. Ай, какая мягкая!

Ну так вот, слушай. Сейчас я расскажу страшную историю, поэтому заткни уши покрепче и приготовься. Моё задание — следить за демоном, который живёт в доме герцога. Страшно, правда?

Помнишь, я рассказывала, что мясника Кесту увели священники?

На самом деле меня тоже чуть не увели…

Судя по тому, как плакал его дедушка, я тоже могла бы заставить плакать свою маму.

Но когда я сказала священникам, что моя мама работает в доме герцога Хосакина, они вдруг заявили, что произошла ужасная ошибка, начали извиняться и даже дали мне конфету!

Представляешь?

А потом, когда отпускали, сказали, что есть одно особенное дело, которое может выполнить только такой ребёнок, как я. Что я им очень нужна.

И этим делом оказалось наблюдение за тем самым демоном, о котором я говорила!

В последнее время бабушка-герцогиня ведёт себя совсем как маленький ребёнок. Я рассказала об этом священникам, а они сказали, что всё из-за демона.

Поэтому бабушка-герцогиня кричит и бьёт людей, как и другие одержимые. Говорят, этот демон настолько ужасен, что на него даже святая вода не действует.

Маме я ничего не сказала. Это секрет, да и мама не любит священников. Боюсь, если она узнает, то сильно меня отругает.

Почему мама их не любит?

Потому что, когда мама была маленькой, как я, священники забрали её дом. На месте её дома построили храм. А ведь говорили, что храм — это что-то хорошее…

Вы спрашиваете, знаю ли я, кто демон, и действительно ли слежу за ним? За кого вы меня принимаете, за дурочку? Конечно знаю!

Я целый день искала его.

Подозрительных людей было много.

Бабушка-герцогиня подозрительная, и, если честно, почти все здесь подозрительные. Все, кроме моей мамы.

Ах, но та белая барышня точно не демон.

Белая барышня — это та, которая пила чай с бабушкой-герцогиней. Я подсматривала за ними из оранжереи и заметила её.

Она такая же белая, как священники, только намного ярче. Наверное, она важнее их? Может быть, она ангел?

Вы говорите, что она не ангел, но всё равно важнее священников? Я так и знала!

Итак, демон, которого я выследила…

Ну…

Это дядя Мальроу!

Дядя Мальроу — повар. У него отвратительные усы и глаза навыкате. Он всегда так смотрит на меня, что становится страшно!

Если я оставляю в тарелке перец, он ужасно злится и стучит меня по голове. Если он не демон, тогда кто?

Поэтому сейчас я тайком иду на кухню, чтобы следить за дядей Мальроу.

Кошка, ты пойдёшь со мной?

— Я?

Да. Кошка ведь тоже, наверное, проголодалась! Будешь есть мышей?

Похоже, слухи о том, что в доме герцога полно мышей, уже давно распространились среди всех кошек!

Положись на меня и следуй за мной!

Если пойдёшь со мной на кухню, я поймаю для тебя мышь. И вовсе не потому, что мне страшно идти одной.

— Ладно. Пойдём вместе.

Кошка, ты лучшая!

Только ни в коем случае не отставай и следуй за мной. Сейчас пролезем через эту маленькую дырочку… потом повернём налево…

И-и-ик!

Кто-то идёт!

Кошка, быстрее прячься!

– …….

Вы видели, кто это? Это дядя Мальроу? Наверное, он. Он идёт на кухню! Быстрее за ним. Тсс, тсс, чтобы не заметил.

– …….– …….

Теперь можно говорить? А вдруг дядя Мальроу услышит?

– Он ничего не услышит.

Да…? Тогда я верю тебе, кошка!

Вот мы и на кухне. Обычно в это время здесь всё освещено, но сегодня почему-то темно. Но у меня хорошее зрение, так что ничего. Может, приоткрыть дверь и заглянуть внутрь?

Тихонечко, чтобы дверь не скрипела. Крадучись.

А? Кошка. Мы, наверное, ошиблись. На кухню пошел не дядя Мальроу, а сестра Нигелла.

Что это сестра Нигелла там делает…?

----------

Том 1 Глава 120

Если тебе, кошка, плохо видно, я объясню. Хоть и темно, но, кажется, сестра Нигелла что-то ест. Ага, я, великий детектив Кики, поняла, в чём дело!

Сестра Нигелла, видимо, очень проголодалась и пришла тайком перекусить. Если её поймают, ведь попадет же. Фух, к счастью, дяди Мальроу сейчас нет на кухне.

Тайком есть одной — это очень нехорошо с её стороны. Но я же хорошая девочка, поэтому не буду жаловаться маме или дяде Мальроу!

Вместо этого я попрошу её поделиться со мной. Но вдруг она ест перец? Надо сначала посмотреть, что именно.

То, что ест сестра Нигелла — это…

…Мышь?

К-кошка. Сестра Нигелла меня увидела.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я уже начала думать, куда это он запропастился и до сих пор не возвращается, а Пудинг, оказывается, притащил с собой какого-то ребёнка. Передо мной внезапно, словно из ниоткуда, появилась девочка.

Что за, дух? Я на мгновение, никак не могу отделаться от этой мысли, приняла её за духа, но, увидев в руках у девочки знакомого кота, поняла, что это Пудинг телепортировался.

Девочка, сжимавшая Пудинга, как куклу, с лицом, залитым слезами, увидев меня, начала икать так, словно сейчас задохнётся.

– И-ик. А-а-ах, демон…

Что? Почему она, увидев меня, называет демоном? Я не демон! Я злодейка! Я уже собралась возмутиться, но, подумав, что если накричу на ребёнка, пострадаю только я, решила, как взрослая, стерпеть.

Пудинг, зажатый в руках девочки, подавал сигналы SOS, умоляя, чтобы его вытащили. Но на этот раз я проигнорировала его жалобный взгляд. Если я отниму кота у плачущего ребёнка, она разрыдается ещё сильнее.

Я с того момента, как ступила в этот особняк, вытерпела уже сотни несправедливостей. Пудинг, ты же у нас постарше, потерпи. Пудинг недовольно замяукал.

– Пудинг, ты кого принёс?

– М-м, и-ик. Я Мавка.

Ответ пришёл с другой стороны. Даже плача, она умудрилась ответить, молодец. Вид всхлипывающей девочки, обнимающей надутого кота, был настолько умилительным, что хотелось её съесть, но, боясь, что она и правда сейчас задохнётся, я решила сначала её успокоить.

– Мавка, хочешь печенья, а? Перестань плакать?

– И-ик. П-печенья…?

– Да.

Мавка, роняя слёзы, яростно закивала. Я усадила её на диван и дала печенье. Как только она взяла в рот сладкое, икота прекратилась.

Когда она, казалось, успокоилась, я спросила, почему она плакала.

– Мавка, почему ты плакала? Тебя кто-то обидел?

Мавка, с набитыми, как у хомяка, щеками, полными печенья, покачала головой. И что-то сказала, но из-за набитого рта было слышно только мычание, поэтому она тщательно всё прожевала.

Ещё подавится, если будет так быстро есть. Я сразу же дала ей в руки чай. Мавка ловко отпила несколько глотков, проглотила и снова открыла рот.

– Я видела кое-что страшное…

– Что именно?

От страшных воспоминаний на глазах Мавки снова навернулись слёзы. Она низко опустила голову и ответила.

– Д-демона…

Судя по всему, речь шла не обо мне.

– Мавка, наверное, страшно, но не могла бы ты рассказать мне всё спокойно?

Стараясь говорить как можно мягче и дружелюбнее, я попросила её. Мавка, безжалостно мявшая мягкого Пудинга, кивнула. Даже плачущего ребёнка заставил замолчать — что и говорить, Пудинг и правда лучший лечебный тотем в этом романе!

– Здравствуйте.

Мавка низко поклонилась своим маленьким тельцем. Зажатый у неё на руках Пудинг жалобно запищал.

– Меня зовут Мавка. Мама называет меня Кики.

Кики? Очень подходящее имя. Отличный вкус, но если я так её назову, это будет выглядеть как-то зловеще, поэтому я решила называть её просто по имени.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рассказ Мавки был с точки зрения ребёнка, поэтому понять его было немного сложно, но уловить суть оказалось нетрудно. Вести, которые принесла Мавка, были просто золотой жилой.

Наверное, нужно начать с того, что это пересказ истории Мавки.

Прежде всего, оказалось, что Мавка — дочь дворецкого Рико. Рико, на случай если Мавку похитят или на неё нападут бандиты, велела использовать её статус как щит, но, как назло, это сработало против неё, когда она столкнулась со священниками из подчинения епископа Марика.

Похоже, священники использовали ребёнка, чтобы выведывать внутреннюю информацию об особняке герцога. Бессовестные, использовать ребёнка как шпиона!

Епископ Марик под предлогом борьбы с еретиками одного за другим истребляла тех, кто осмеливался идти против храма, и, видимо, ей не понравилось, что герцог Хосакин помог меня помиловать.

То, что они велели Мавке следить за демоном, было, скорее всего, для того, чтобы подставить герцога Хосакина и оказать на него давление.

Тут возникла ещё одна проблема — существование герцогини Агеры.

В этом мире из-за существования святой воды, универсального лекарства, медицина пришла в полный упадок. Тех, на кого святая вода не действует, считают проклятыми или еретиками, и деменция не была исключением.

Деменцию тоже не лечат святой водой, и таких людей считают одержимыми духами, их сторонятся. Поэтому на день рождения кронпринца приехал только герцог.

Правда, людей с деменцией не так уж мало, и все стараются это скрывать, но если бы храм ухватился за Агеру и объявил её еретиком, ситуация бы осложнилась.

Но… была и ещё одна проблема. В этом доме их вообще было слишком много.

Вторая проблема касалась «мышей». Тех самых мышей, которых я так уверенно пообещала герцогу уничтожить. Судя по тому, что Мавка пересказала со слов своей матери Рико, это были совсем не обычные мыши.

Однажды в особняке внезапно началось настоящее нашествие. Мыши расплодились в огромном количестве, и сколько бы их ни убивали, они продолжали появляться снова и снова, причём с пугающей скоростью.

Тогда появился Габриэль и подсказал способ борьбы с ними — замачивать их в святой воде.

Выходит, автором той жуткой сцены, которую я увидела, оказался Габриэль…

То, что мыши реагировали на святую воду, означало лишь одно: это было нечто вроде колдовства. Однако оставалось неясным, распространил ли их намеренно епископ Марик или же кто-то сделал это тайно внутри особняка герцога.

Теперь становилось понятно, почему герцог посмотрел на меня так странно, когда я уверенно заявила, что поймаю мышей. Его взгляд словно говорил: «Ты? Серьёзно?».

Мог бы хотя бы предупредить, что речь идёт не о простых мышах!

И тут Мавка рассказала мне ещё об одной по-настоящему невероятной вещи, свидетелем которой она стала.

Именно здесь и появляется тот самый демон, о котором она говорила.

Оказалось, что ребёнок был напуган не просто так. Мавка видела, как служанка по имени Нигелла… глотала мышей.

Она тайком наблюдала, как та заглатывает их целиком, одну за другой. И в какой-то момент Нигелла заметила её.

Если бы я оказалась на её месте, я бы тоже разрыдалась от страха.

Само по себе это уже звучало крайне подозрительно.

К тому же Нигелла была той самой служанкой, которая сорвала ткань в оранжерее, когда мы пили чай с Агерой. Да она буквально разгуливает по дому с вывеской «я преступница»!

В любом случае Мавка проделала огромную работу. В благодарность я отдала ей все сладости, которые принесла Хейзел. Правда, взамен заставила её пообещать, что она будет хорошо чистить зубы.

Если бы не Мавка, я могла бы снова, ничего не подозревая, угодить в ловушку епископа Марика.

Поэтому нужно действовать как можно быстрее и разобраться с этим, пока епископ Марик не нацелился на дом герцога Хосакина.

Если всё получится, я одновременно спасу дом герцога, заработаю очки симпатии у Рико, избавлюсь от этих мышей и сделаю огромный шаг к семейному примирению!

Разве не идеальный план?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Госпожа епископ. Ребёнок, который приносил вести из дома герцога Хосакина, сегодня не пришёл.

— Это не имеет значения. Я уже и так знаю о состоянии герцогини.

Сарака ответила мягким, почти ласковым голосом. Заинтересовавшись тем, почему герцог, который долгие годы жил, разорвав отношения со своей внучкой, вдруг решил вступиться за леди Рохансон, она приставила к его особняку несколько наблюдателей.

Информация, которую можно было получить от людей, легко продающих свои слова за деньги, оказалась почти бесполезной. Зато неожиданно ценные сведения удалось получить от маленькой девочки — дочери дворецкого.

Сарака была милосердным священнослужителем и не пренебрегала даже детскими показаниями, относясь к ним с должным вниманием, поэтому она выслушала всё, что рассказала девочка.

Из её слов следовало, что герцог Хосакин неожиданно выступил вперёд из-за герцогини.

А герцогиня, по всей видимости, была одержима призраками.

Это не считалось таким тяжким преступлением, как некоторые другие, однако подобного обвинения вполне хватало, чтобы объявить человека еретиком.

Сарака даже в какой-то степени могла пожалеть герцога. Если вся его семья оказалась настолько порочной, как казалось со стороны, ему действительно можно было только посочувствовать.

Если бы герцог, подобно самой Сараке, сумел отказаться от семьи, то, возможно, смог бы завершить свою жизнь достойно и праведно.

Но раз герцог сам выбрал отвернуться от бога, Сараке оставалось лишь помочь ему вернуться на путь истины.

Теперь, когда она знала тайну герцога, с домом Хосакина можно было разобраться без особых трудностей.

Представляя в воображении картины будущего, Сарака решила на время отложить дела дома Хосакина и сосредоточиться на том, что происходило прямо сейчас.

— Госпожа епископ. Преступники задержаны.

Услышав слова рыцаря, Сарака перевела взгляд на троих детей, связанных и стоящих на коленях на полу.

Хотя их и назвали преступниками, их вина была совсем невелика.

В последнее время магия стала распространяться всё шире, и эти трое, поддавшись любопытству, ослушались родителей. Они тайно договорились между собой и пригласили человека, называвшего себя магом, чтобы тот погадал им.

Если бы святые рыцари не проследили за этим магом и не ворвались на место, всё могло бы остаться лишь безобидным проявлением юного любопытства.

— Ария…

Граф Регур, стоявший в углу зала, тихо и безнадёжно позвал свою дочь.

Стоит признать, эти трое оказались довольно смелыми. Они пригласили мага прямо на чаепитие, воспользовавшись тем, что на небольшие встречи юных леди обычно никто не обращает особого внимания.

Когда святые рыцари ворвались в особняк графа, граф Регур в ярости закричал, обвиняя их в превышении полномочий и заявляя, что они прикрываются именем бога. Если бы не имя епископа Марика, он ни за что не позволил бы им вторгнуться в свой дом.

Граф Регур уверял Сараку, что никто из его семьи не имеет никакого отношения к еретикам. Однако стоило ему увидеть собственную дочь, гадающую с помощью приглашённого мага, как он лишился дара речи.

— Матушка! Они меня запугивают! Пожалуйста, спаси меня!

Ария, которую ворвавшиеся на чаепитие рыцари связали и поставили на колени, мучилась угрызениями совести из-за того, что пригласила мага. Но, заметив графа Регура, она мгновенно просияла.

Глядя на Арию, которая, совершив недоброе дело, даже не осознавала своей вины и была уверена, что отец её спасёт, Сарака тихо вздохнула.

— Граф Регур. Похоже, ваша дочь уже окончательно попала под влияние магии. Она даже не понимает, что совершила что-то дурное.

----------

Том 1 Глава 121

Сарака, спокойно переворачивая карты, разложенные на столе, продолжала говорить тем же ровным и невозмутимым голосом. Когда в комнату ворвались святые рыцари, здесь как раз проводилось гадание при помощи магии. О чём именно пытались узнать, можно было легко понять по трём картам, аккуратно отложенным отдельно от основной колоды.

Маг, проводивший гадание для юных леди, уже лежал на полу с отсечённой головой.

На самом деле следовало бы не казнить его на месте, а доставить в храм и предать огню на костре, однако этот маг с самого начала являлся пешкой, заранее подготовленной Саракой. Было бы странно, если бы епископ появилась сразу после того, как за магом проследили, не так ли? К тому же существовал риск, что тот начнёт говорить лишнее, поэтому ему просто отрубили голову.

Сарака не испытывала ни малейших угрызений совести. Всё происходящее совершалось ради бога солнца и ради того, чтобы она заняла положение епископа Марик, поэтому чувство вины здесь было совершенно неуместно.

По сути, Сарака лишь слегка подтолкнула этого безнадёжного человека к тому, чтобы он погрузился в магию. Не сумев устоять перед искушением, он сам сделал выбор. Через посредника она передала ему, что дом графа Регура отличается богатством, и посоветовала приблизиться к дочери графа.

Слухи о нём быстро распространились среди аристократии, и Арии Регур, заинтересовавшейся магическими гаданиями, не потребовалось много времени, чтобы пригласить его к себе. Вероятно, тот мужчина рассчитывал получить щедрое вознаграждение за свои услуги.

Глупец даже не подозревал, что его используют. Сарака, даже держа рядом зловещего Азазеля, ничуть не запятнала свою душу, поэтому умерший мужчина скорее должен был брать с неё пример.

Сарака перевернула одну из лежащих на столе карт. На открывшемся изображении был демон, скованный цепями. Маленькие дети, словно в поклонении, держали трон, на котором восседал огромный демон с головой быка.

— Это, без сомнения, один из видов магии.

Граф Регур тоже наклонился и взглянул на карту. Изображение, переполненное тревожными и неприятными образами, с первого взгляда выглядело зловещим.

— Судьбу человека определяет только бог солнца, и попытка заглянуть в неё является табу и бунтом против божественной воли.

С этими словами Сарака перевернула следующую карту. На ней был изображён демон с тремя головами — человеческой, лягушачьей и кошачьей, — держащий в руке факел.

— Матушка! Это было всего лишь любопытство! Я даже не знала, что он настоящий маг!

— Госпожа епископ Марик! Моя дочь ничего не знала!

Графиня Регур горячо поддержала слова своей дочери. Однако неведение тоже являлось грехом. Сарака ожидала совсем другого ответа. Понимая, что эти люди не способны сами найти нужные слова, она решила слегка направить их.

— Если юная леди Регур ничего не знала, тогда кто пригласил мага?

Поняв намёк Сараки, дочь графа посмотрела на двух других детей и вдруг громко воскликнула:

— Это молодой господин Лоэнгрин! Это он, этот злобный еретик, меня околдовал!

Другой ребёнок, сидевший здесь же, поспешил подтвердить её слова.

— Да! Молодой господин Лоэнгрин привёл мага!

— Я… я не виноват! Ария Регур, это ты его привела!

— Замолчи, грязный еретик! Госпожа епископ… я правда ничего не знала…!

Сарака едва не рассмеялась, наблюдая за происходящим, однако вовремя вспомнила, что она епископ Марик, и сдержалась. Она внимательно следила за этим магом и прекрасно знала, кто на самом деле был инициатором гадания. Именно дочь графа Регура, которая теперь так жалобно утверждала свою невиновность, сама привела мага.

— Госпожа епископ! Наша дочь всего лишь несчастная жертва обстоятельств! Если вы проявите милосердие, мы непременно отблагодарим бога…

Сарака широко улыбнулась. Графиня Регур была младшей сестрой министра финансов. Другой ребёнок оказался сыном богатого купца. Самым бесполезным среди них выглядел Лоэнгрин, на которого сейчас пытались переложить всю вину. Впрочем, раз он участвовал в магии, полностью невинным его тоже назвать было нельзя.

Сарака перевернула последнюю карту.

На ней было изображено отрубленное человеческое лицо и человек, сгорающий на костре, с копьём в руках.

Смерть, которая лучше всего подходила еретику.

— Унесите тело молодого господина Лоэнгрина и труп мага в храм. И сожгите их дотла, чтобы не осталось ни глаз, ни костей.

— Слушаюсь, госпожа епископ.

По знаку Сараки святые рыцари подняли голову и тело убитого мага, после чего схватили и молодого господина Лоэнгрина.

— Госпожа епископ! Госпожа епископ! Я не виноват, госпожа епископ!

Смерть Лоэнгрина сослужит Сараке хорошую службу, ведь благодаря этому в долгу перед ней окажутся и сестра министра финансов, и богатый купец. Смерть еретика всё равно ничего не стоит, а значит, куда разумнее извлечь из неё выгоду. Более того, таким образом Лоэнгрин хотя бы немного искупит свою вину, а для него самого разве это не честь?

Лоэнгрин, обезумев от страха, пытался вырваться из рук святых рыцарей, однако изнеженный аристократ не мог сравниться с ними в силе. Вскоре рыцари без труда скрутили его и потащили по земле.

Жалкий вид Лоэнгрина, который то молил о пощаде, то осыпал Арию проклятиями, никак не выдавал в нём человека благородного происхождения. К тому же грубость святых рыцарей была такой, будто они обращались не с аристократом, а с каким-нибудь нищим.

Граф Регур, наблюдая за этим, вдруг понял, что перед ним, возможно, последний раз проходит несчастный юный Лоэнгрин, и это осознание привело его в смятение. То ли в нём заговорило чувство вины за то, что ради спасения собственной дочери он пожертвовал невинным ребёнком…

А может, его потрясло то, что он собственными глазами увидел власть епископа Марик, которая могла одним словом осудить на смерть даже человека благородной крови.

— Отец, позовите моего отца…! Отец докажет мою невиновность! Госпожа епископ!

Лоэнгрин, казалось, был уверен, что стоит лишь появиться его отцу, и всё разрешится. Однако точно так же, как граф Регур не смог помешать епископу Марик вторгнуться в его владения и был вынужден терпеть унижение, наблюдая, как его дочь стоит перед ней на коленях, так и отец Лоэнгрина ничем не сможет помочь своему сыну.

— Слова еретика обладают способностью обольщать людей. Неужели мы позволим ему и дальше своим коварным языком смущать верующих?

По приказу епископа Марик один из святых рыцарей грубо зажал Лоэнгрину рот. Его хватка оказалась настолько сильной, что он перекрыл ему не только рот, но и нос, поэтому юноша вскоре потерял сознание.

Обмякшее тело стало гораздо легче нести.

Лоэнгрина прямо сейчас увезут в храм и там казнят. Его семью лишь поставят перед фактом случившегося, а тело им даже не вернут.

С молчаливого согласия императора власть храма давно вышла за все разумные пределы. Под лозунгом наказания еретиков храм получил почти безграничную силу. Со стороны это напоминало безумную резню, однако за ней, как утверждали, стояла воля богов.

Если бы кто-то осмелился указать на жестокость, творимую епископом Марик, этого человека тут же объявили бы еретиком. Кто мог бы остановить епископа Марик, если даже император и герцоги не решались выступить против неё?

К тому же у епископа Марик всегда находились убедительные доказательства, поэтому со стороны всё выглядело так, будто она действует совершенно справедливо.

В глазах общества епископ Марик была не кем иным, как истинным представителем бога солнца.

Говорили, что огонь демона, позавидовав её вере, пытался сжечь её заживо, однако не смог отнять жизнь у той, кого защищает сам бог. Казнь еретиков считалась благородным самопожертвованием, когда она, даже обагряя руки кровью, искупает грехи еретиков, жертвуя собственной жизнью.

Раз солнце оберегает её, у ног епископа Марик не было и не могло быть тени.

Бог солнца даровал епископу Марик способность видеть истину, и потому те, на кого она указывала, неизбежно считались предателями бога.

Граф Регур теперь на собственной шкуре понял, почему его отец с содроганием вспоминал времена прежней резни инакомыслящих.

Прежде чем жалеть бесчисленных погибших, человек неизбежно осознавал одну пугающую мысль: в любой момент среди этих жертв можешь оказаться и ты сам. Теперь же такая участь вполне могла настигнуть и графа Регура.

— Освободите остальных прихожан от оков.

Услышав приказ, рыцари сняли кандалы с Арии. Получив свободу, девушка поспешно отступила и спряталась за спину графини Регура, стараясь держаться как можно дальше от епископа Марик.

Если бы она не солгала и не обвинила Лоэнгрина в том, что именно он всё затеял, сейчас уводили бы именно её.

— Я виновата, мама…

— Ария…

Графиня Регур посмотрела на свою неразумную дочь, которая додумалась пригласить мага для гадания. Всё случившееся было, по сути, их собственной виной. Они слишком баловали её. Хорошо ещё, что девочка оказалась достаточно сообразительной, чтобы выкрутиться, иначе её могли бы уничтожить как еретичку.

— Очень приятно видеть вас обеих.

Однако тот факт, что её не казнили, вовсе не означал, что она не оказалась на крючке у епископа Марик.

Спрятав дочь за спину, графиня Регур склонилась в поклоне перед епископом.

— Простите мою недавнюю грубость, госпожа епископ.

— Мама!

Ария испуганно вскрикнула, увидев, как её мать склоняется перед епископом. Девушка, у которой хватило легкомыслия пригласить мага для гадания в самый разгар резни инакомыслящих, не могла понять, почему мать так унижается перед священнослужительницей.

Ведь для неё всё это было всего лишь развлечением от скуки.

Конечно, епископ Марик, по её мнению, перегнула палку, однако главный виновник уже найден. Лоэнгрин оказался еретиком, а Ария лишь случайной жертвой обстоятельств, поэтому на ней не лежало серьёзной вины.

В такой ситуации мать должна была бы возмущаться, а не умолять о пощаде. Напротив, именно епископ Марик, которая сочла Арию еретичкой и применила против неё силу, должна была бы извиняться перед ней и её матерью. Разве не так?

Не обращая внимания на наивную дочь, графиня Регур продолжала говорить.

— Если бы госпожа епископ не соизволила лично прибыть сюда, я бы так и не узнала, что моя дочь в собственном саду развлекается с магом. Я позволила себе усомниться в ваших намерениях, и за это мне нет оправдания. Даже если бог покарает меня за мою дерзость, я приму это наказание. Но, учитывая мою преданность храму, прошу вас проявить милосердие.

Епископ Марик, выслушивая сладкие слова графини Регур, звучащие почти как молитвенный псалом, наконец заговорила.

– Вам не нужно извиняться передо мной.

Сарака с заметным удовлетворением наблюдала, как графиня Регур, которая ещё совсем недавно громко обвиняла их в том, что они, прикрываясь именем бога, превышают свои полномочия, теперь склонила голову и покорно подчинилась.

Ростом Сарака была невысока, почти такая же, как епископ Марик. Однако в том мире, каким она его видела, ей всегда приходилось смотреть на всех сверху вниз. Ведь перед ней неизменно склоняли головы. Разве это не тот же взгляд, каким на мир смотрит солнце?

В прошлом, о котором епископ Марик говорила с таким благоговением, люди точно так же склоняли перед ней головы. Теперь же Сарака, унаследовав имя епископа Марик, по праву получала такое же почтение.

Сарака положила руку на плечо графини Регур и слегка надавила, заставляя её склониться ещё ниже. Это движение было настолько лёгким, что со стороны могло показаться, будто графиня Регур, растроганная милостивым жестом епископа Марик, сама склонилась ещё ниже в благодарности.

— Я, Марик, ручаюсь, что графиня Регур является превосходной прихожанкой.

Несмотря на глупую Арию Регур, которая позволила себе попасть под влияние магии, графиня Регур оставалась весьма полезным человеком. Уже одно то, что она приходилась сестрой министру финансов, ясно показывало, насколько ценной союзницей она могла стать.

— Пока я, Марик, защищаю вас своим именем, никто в храме не посмеет возвести напраслину на графа Регура и её дочь.

Эти слова означали лишь одно: если они когда-нибудь утратят доверие Сараки, их жизнь оборвётся в одно мгновение. Графиня Регур прекрасно уловила скрытый смысл этих слов.

Перспектива покорно следовать за одной епископом, словно преданная собака, не могла радовать. Отчаяние отчётливо проступило на лице графини Регур.

К счастью для неё, из-за того что она стояла с низко склонённой головой, это выражение осталось незамеченным.

Подавив подступивший гнев, графиня Регур наконец заговорила:

— Благодарю вас, госпожа епископ, за вашу милость.

----------

Том 1 Глава 122

Пусть её тело дрожало от страха и стыда, однако с губ графини Регур слетали лишь слова благодарности за оказанную милость. Рука Сараки уже не лежала на её плече, но она по-прежнему не поднимала головы. Похоже, пока Сарака сама не позволит, графиня Регур продолжит стоять в этой покорной позе.

Сарака была вполне довольна той степенью покорности, которую теперь демонстрировала графиня. Значит, ловушка с подставным магом сработала именно так, как она и рассчитывала.

Поскольку главная цель уже достигнута и дом Регур оказался на крючке, Сарака решила, что ей больше нет смысла оставаться в этом особняке.

— Госпожа епископ, карета подана.

Святой рыцарь как раз вовремя доложил, что всё готово для отправления и тело Лоэнгрина уже увезли. Когда стало ясно, что Сарака собирается уходить, графиня Регур тихо выдохнула с таким облегчением, словно только что над её домом пронёсся разрушительный ураган.

Осторожно подняв голову, графиня Регур посмотрела на Сараку. Та всё ещё наблюдала за ней. Под вуалью, вероятно, скрывалась презрительная усмешка.

— Не забывайте, что над вами всегда сияет солнце.

С этими словами, наполненными скрытой угрозой, Сарака попрощалась и покинула особняк графа Регура.

Путь до кареты был совсем коротким, однако сопровождавшие её рыцари не ослабляли бдительности ни на мгновение.

После того случая, когда безумный еретик однажды попытался напасть на Сараку, они всегда находились настороже. Даже когда они уже добрались до храма, рыцари всё равно оставались напряжёнными, готовыми в любую секунду обнажить мечи.

— В храме никто не осмелится причинить мне вред, так что можете не беспокоиться.

Когда Сарака спокойно произнесла эти слова, один из рыцарей всё же возразил:

— …Но, госпожа епископ! Здесь ведь эти типы.

— Верно. А вдруг эти парни из ордена Фарароса, околдованные ведьмой, решат причинить вам вред?

Сказав это с явной насмешкой, рыцарь резко повернул голову и уставился в сторону.

Там стоял мужчина, виновато опустив голову. Ещё совсем недавно он принадлежал к ордену Фарароса. После того как он открыто раскритиковал Габриэля и покинул орден, окружающие начали относиться к нему крайне неприязненно.

— Грязные твари, не знающие благодати бога солнца.

— Странно, что их до сих пор не объявили еретиками.

Они продолжали плеваться ядовитыми словами, утверждая, будто Габриэль теперь пляшет под дудку ведьмы.

Словно на чашах весов: чем ярче сияла Сарака, тем стремительнее падала репутация ордена Фарароса. Даже те, кто покидал орден и переходил под покровительство епископа Марик, уже не могли избавиться от этого клейма.

— Прекратите. Зачем оскорблять своих братьев? К тому же капитан Габриэль сейчас прилагает все усилия, чтобы покарать еретиков.

Сарака нарочно вступилась за Габриэля. Она прекрасно знала, что чем настойчивее начальство кого-то защищает, тем сильнее возникает сопротивление.

— Ха! Они просто боятся собственных грехов. Вот и бегают за вами, госпожа епископ, делая вид, будто карают еретиков.

В отличие от Сараки, Габриэль либо задерживал только главных подозреваемых в использовании магии, либо разбирался с последствиями магических катастроф. Это сильно отличалось от методов Сараки, которая предпочитала выжигать всё дотла, полностью очищая мир от скверны. Поэтому в глазах её последователей действия Габриэля выглядели слишком мягкими и поверхностными.

Сарака не стала упрекать рыцаря, придерживавшегося столь удобной для неё точки зрения.

— И всё же я верю, что и в деяниях капитана Габриэля есть воля божья. Да и в храме, который оберегает бог солнца, не найдётся того, кто осмелился бы причинить мне вред.

С этими словами Сарака отпустила рыцарей, которые собирались остаться и нести охрану у дверей её комнаты.

— Конечно. Ведь вы та, кто вершит волю бога Рахель на земле. Только глупец мог бы осмелиться поднять на вас руку.

Однако рыцарь, произнёсший эти слова, всё равно не спешил уходить, словно его продолжало терзать беспокойство.

— …Эх, если бы только капитан Астарот был здесь, можно было бы вздохнуть спокойнее.

Один из рыцарей, так и не решавшийся уйти, тихо пожаловался. Азазель Астарот, рыцарь, которому епископ Марик оказывала особое доверие, обладал поистине невероятной силой.

Он был настолько надёжным, что епископ Марик обычно брала с собой только его одного, когда покидала храм. Однако сейчас по какой-то причине с ним не удавалось связаться.

Разумеется, Сарака брала с собой одного лишь Азазеля потому, что так ей было проще скрываться от чужих глаз, но откуда этим людям было знать подобные подробности.

— Не случилось ли чего с капитаном Астаротом? Он ведь не из тех, кто может просто так исчезнуть…

— Бог всегда наблюдает за нами, поэтому с капитаном Астаротом всё будет в порядке.

— Да… вы правы… наверное…

Сарака намеренно не сообщала о смерти Азазеля. После того как епископ Марик объявила, что демон наказан, она собиралась сообщить о его гибели, однако вскоре решила, что его смерть можно использовать гораздо выгоднее, и потому откладывала объявление.

Всё зловещее, начиная с самого момента своего существования, должно служить лишь на пользу Сараке, и даже после смерти продолжать приносить выгоду.

И словно подтверждая, что всё в этом мире заранее предназначено для неё, шпион, приставленный к особняку Рохансонов, прислал письмо.

«Он находится в особняке Рохансонов».

Это было сообщение о демоне, который должен был умереть, но вместо этого скрывался в особняке Рохансонов.

В письме также говорилось, что, находясь там в полной тайне, он не покидает комнату Эванджелин Рохансон, и что о его присутствии знают лишь самые близкие люди Эванджелин.

Сарака не могла понять, почему демон, в смерти которого епископ Марик была так уверена, оказался в особняке Рохансонов.

Возможно, госпожа епископ солгала, желая самой встретить смерть.

А возможно, Эванджелин сумела пленить Азазеля.

Но существовала и другая вероятность.

Может быть, Азазель, очарованный зловещей Эванджелин, предал Сараку, чтобы подчиниться ей.

Впрочем, какой из этих трёх вариантов был правдой, для Сараки не имело особого значения. Гораздо важнее было другое — как именно можно использовать Азазеля. Эванджелин Рохансон, вероятно, скрывала его, считая кинжалом, который однажды будет направлен против Сараки. Однако для самой Сараки главным было то, что она узнала об этом заранее.

Кинжал, который приготовила Эванджелин, окажется бесполезным. Зато тот, что подготовила сама Сарака, всё ещё был нацелен прямо ей в горло. Предатель из рода Рохансонов, герцог Хосакин и даже происхождение Габриэля — всё это уже давно стало пешками в руках Сараки.

Нет, всё было даже глубже. Само существование Эванджелин Рохансон, казалось, изначально предназначалось для неё. Эванджелин появилась в этом мире как материал, который должен укрепить великие свершения епископа Марик.

Эванджелин была подобна яркому украшению, которое завершит план, тщательно выстроенный Саракой. Так же, как и Азазель.

До последнего дня оставалось совсем немного времени. Раз всё совершается во имя бога солнца, победителем в конце концов непременно станет епископ Марик.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я проиграла.

Кто бы мог подумать, что какая-то маленькая девочка сумеет одолеть меня, печально известную Эванджелин Рохансон! Шестилетний ребёнок оказался настолько упрямым, что его не смогла сломить даже репутация злодейки!

Всё началось после того, как я выслушала всю историю Мавки. Она сказала, что её мама Рико, наверное, уже заждалась её, и ей пора возвращаться.

Было уже довольно поздно, и Мавка, казалось, окончательно успокоилась, поэтому я собиралась проводить её к Рико. В особняке герцога моя репутация была ниже некуда, и бродить ночью по дому одной мне совершенно не хотелось, но отпустить ребёнка в одиночку я тоже не могла.

— Я провожу тебя.

— Мне шесть лет, я могу дойти сама!

Но тут возникло неожиданное препятствие. Эта «шестилетняя» Мавка, которая настаивала на том, что она уже взрослая, вдруг упрямо заявила, что прекрасно справится сама.

Наш спор продолжался уже несколько минут. Судя по всему, уступать она не собиралась. Поняв, что так мы можем препираться бесконечно, я решила сдаться.

— Ты точно сама дойдёшь?

— Да!

Мавка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и её маленький носик слегка покраснел. После того как она вдоволь наплакалась, её влажные глаза, отражающие свет люстры, сияли почти ослепительно. Это была слишком мощная визуальная атака.

У-у-ух… так и хочется выполнить все её просьбы. С такой силой это уже похоже на настоящее читерство, разве нет?

— Правда? Тебе не страшно?

— Всё хорошо! У меня же есть кошка!

Мавка с гордостью показала мне Пудинга, которого держала на руках. Пудинг безвольно повис в её объятиях и, судя по всему, из-за неудобной позы мысленно посылал мне сигналы SOS.

Картина маленькой девочки, которая обеими руками обнимает кота размером почти с половину себя, выглядела невероятно мило.

Если бы Пудинг был обычным котом, а не зверолюдом, я бы сразу поправила её и сказала, что так держать его нельзя. Но наш Пудинг был зверолюдом, так что уж как-нибудь потерпит.

Мне бы очень хотелось, чтобы Пудинг просто телепортировал её в одно мгновение, но я опасалась, что она потом всё расскажет Рико.

То, что она разговаривает с кошкой, ещё можно объяснить детским воображением и выдать за воображаемого друга. Но телепортация? Это уже чистая магия, и тут никакими оправданиями не прикроешься.

Если Рико об этом узнает, она немедленно заявит, что я тайно привела в особняк мага-зверолюда, чтобы заниматься своими тёмными делами. После такого меня вышвырнут отсюда без всяких разговоров, даже не дав возможности заработать хоть немного симпатии у герцога Хосакина!

Пудинг уже один раз использовал телепортацию, когда принёс Мавку ко мне, однако, к счастью, тогда девочка была настолько напугана и так сильно плакала, что даже не заметила самого перемещения.

Она решила, что просто сама убежала, поэтому беспокоиться было не о чем. Именно поэтому я и собиралась проводить её лично…

— …Ладно. Хорошо.

Я с явной неохотой согласилась. Мавка, будто и не плакала ещё минуту назад, весело поклонилась.

— Тогда, ангел, до свидания!

Я, наверное, уже раз пятьдесят говорила ей, что я никакой не ангел, однако она упрямо продолжала называть меня именно так. Если честно, когда тебя всю жизнь называют злодейкой, услышать вдруг слово «ангел» оказывается неожиданно приятно.

Если уж быть откровенной, во всём виновата Миса. Это она каждый день повторяла, что я «воплощение красоты, сошедшее на землю», и прочие подобные вещи, поэтому мои внутренние ориентиры слегка сбились.

Интересно, если бы Миса встретила Мавку, не захотела бы она сделать её своей ученицей по части лести?

Пока я размышляла об этом, Мавка уже открыла дверь.

— Иди осторожно, Мавка.

Я помахала рукой девочке, выходящей из комнаты. В ответ Мавка схватила переднюю лапу Пудинга и помахала ею вместо себя.

Милота, умноженная на милоту, почему-то даёт не простую сумму, а сразу квадрат… Похоже, это нарушает все законы арифметики.

«Ушла?»

Я подождала, пока Мавка закроет дверь, некоторое время постояла на месте, а затем тихонько приоткрыла её.

Обмануть шестилетнего ребёнка — проще простого. Всё это было лишь тактическим отступлением.

Если она не хочет, чтобы я её провожала, значит, я просто тихо пойду за ней следом.

Прости за обман, Мавка!

Но взрослые по своей природе довольно подлые существа.

----------

Том 1 Глава 123

Мавка, умница, бодро зашагала вперёд, крепко прижимая к себе Пудинга. У меня возникло странное чувство, будто я чересчур заботливый родитель, который отправляет ребёнка выполнить поручение, а сам украдкой идёт следом. Честно говоря, мне и самой было не по душе поступать таким образом.

Но ведь Мавка видела, как Нигелла ест мышей. В такой ситуации, если за ней увяжется ещё кто-то, это может выглядеть так, будто я пытаюсь избавиться от свидетеля. Конечно, рядом с ней был Пудинг, и, скорее всего, он смог бы защитить её… однако тревога всё равно не отпускала.

Стараясь ступать как можно тише, я последовала за девочкой.

И вдруг Мавка, которая до этого спокойно шла вперёд, резко остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. Она зажала уши руками, опустилась на пол и начала всхлипывать.

Пудинг, которого она держала так крепко, словно спасательный круг, выскользнул из её ослабевших рук в тот момент, когда она закрывала уши. Оказавшись на свободе, он вместо того чтобы утешить девочку, воспользовался моментом и сбежал. Похоже, терпеть выходки Мавки ему окончательно надоело.

Хорошо ещё, что я пошла следом.

Я велела Пудингу пока отправиться поохотиться, чтобы немного снять стресс. Раз мышей здесь хватает, охота у него наверняка будет богатая. Пудинга можно будет утешить позже, а сейчас важнее разобраться с плачущим ребёнком.

— Мавка.

— …Анге-е-ел.

Опять этот «ангел». Она что, совсем меня не боится?

Мавка схватилась за подол моего платья. В этот момент я окончательно убедилась, что правильно поступила, последовав за ней. Если бы я этого не сделала, кто бы сейчас её успокаивал?

Пытаясь унять её плач и тихо уговаривая, я спросила, что именно её так напугало.

Мавка нервно поводила глазами, оглядываясь по сторонам, и тихо сказала:

— К-кто-то зовёт меня.

Что?

Я тоже прислушалась. И правда, мне не показалось. Среди звуков, напоминающих беготню по потолку, отчётливо слышались голоса, которые звали Мавку.

— Мавка.

— Мавка! Где ты!

Звали настойчиво и громко. Сначала я решила, что это Рико, однако вскоре стало ясно, что Мавку зовут разные голоса, и доносятся они с разных сторон.

Почему её так настойчиво ищут?

Я удивилась, но вдруг меня осенило, и я достала карманные часы, чтобы посмотреть время.

Было уже далеко за десять вечера.

Получается, раз ребёнок так поздно не вернулся, Рико, скорее всего, подняла на ноги слуг и попросила их помочь в поисках Мавки.

«Только бы это была не Нигелла».

А вдруг мои опасения всё-таки оправдались, и Нигелла действительно ищет Мавку, чтобы избавиться от свидетеля? Ведь они встретились взглядами, и Нигелла прекрасно знает, что Мавка видела, как она глотает мышей.

Стоило мне только подумать об этом, как звук бегущих шагов стал гораздо ближе.

Чёрт. Похоже, я накаркала.

Это был не стук каблуков, однако, учитывая позднее время, люди, вероятно, просто были в домашних тапках.

— М-мне страшно…

Мавка, испугавшись ещё сильнее, зажмурилась и крепко прижалась ко мне. Честно говоря, мне тоже стало страшно… Но раз рядом был ребёнок, я постаралась не подать виду и лишь сильнее обняла Мавку, которая вцепилась в меня.

Шаги приближались всё быстрее, и уже ощущалась лёгкая дрожь под ногами. Сначала это действительно напоминало беготню какого-то маленького зверька, однако теперь было ясно, что это шаги людей.

— Мавка!

Голос прозвучал совсем близко, и я невольно напряглась. Я уже успела продумать, что буду делать, если окажется, что это Нигелла, однако, к счастью, хозяйкой этих шагов оказалась Рико. Похоже, те голоса, которые доносились раньше, тоже принадлежали людям, которых она попросила помочь в поисках Мавки.

— К-какое счастье…

Увидев Мавку, которая буквально повисла на моей ноге, Рико от облегчения едва не упала.

Я мягко похлопала Мавку по плечу, показывая, что теперь бояться нечего. Девочка осторожно подняла голову и увидела Рико.

— Мама!

Мавка тут же забыла о своих страхах и бросилась в объятия матери.

Похоже, при мне она просто стеснялась. Мавка снова разрыдалась так, словно собиралась затопить слезами весь особняк. Сколько же можно плакать за один день? Такими темпами у неё точно слёзные железы испортятся.

— Мавка, я же тебя обыскалась. Куда же ты ходила…

Впрочем, Рико была не лучше. Я ожидала, что она начнёт ругать дочь, однако в её голосе, когда она делала ей выговор, тоже слышалась влага.

Мне стало неловко наблюдать эту трогательную сцену воссоединения матери и дочери, поэтому, не выдержав, я вмешалась.

— Добрый вечер, Рико.

Вы ведь не забыли, что я тоже здесь? С каких это пор моё присутствие стало настолько незаметным?

— Леди Рохансон…?

Только сейчас заметив меня, Рико резко взглянула в мою сторону и ещё крепче прижала к себе Мавку.

Выглядело так, словно она защищает девочку от меня.

Мы же только что были вместе. Какой смысл сейчас её прятать? Я ведь ничего плохого не сделала!

Однако меня встретили с явным подозрением, и от этого стало немного обидно. Разве это не тот самый сценарий, где я помогаю Мавке и зарабатываю очки симпатии? Какие там очки. Похоже, я только ещё сильнее насторожила её.

Хотя, если честно, ситуация выглядела вполне подозрительно. Если бы твоя любимая дочь, которую ты искала до поздней ночи вместе со слугами, вдруг вернулась неизвестно откуда, да ещё и держась за руку главного подозреваемого… тут, конечно, возникли бы вопросы.

— Мавка! Где ты!

А?

Кто-то всё ещё зовёт Мавку. Может, они просто не знают, что Рико уже её нашла?

— Ты слышала, как только что звали Мавку?

— Вы тоже слышали…?

— Было бы странно, если бы я не услышала.

Раз другие слуги всё ещё продолжают искать Мавку, выходит, Рико и правда настоящая мамочка-наседка. Если говорить прямо, она очень любит свою дочь.

— Похоже, ты сильно переживала.

Рико молча кивнула.

Она слегка поёжилась, словно ей стало холодно, а затем сказала, что стоять и разговаривать посреди коридора неудобно, и предложила пройти в её комнату.

— Мавка, кажется, устала. Может, пройдём в комнату?

Мне самой было неловко стоять в коридоре на виду у всех, поэтому я кивнула, показывая, что не возражаю.

Рико пошла вперёд, показывая дорогу.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Едва мы вошли в комнату Мавки, Рико сразу же заперла дверь. Затем она уложила девочку в кровать. Мавка уже спала. После всех слёз и пережитого страха она, должно быть, очень устала. Рико аккуратно укрыла её одеялом и лишь после этого села на диван.

— Итак, почему вы, леди, были с Мавкой?

Рико, совершенно неблагодарная, задала вопрос резким тоном. Между прочим, я могла просто оставить ребёнка одного, однако специально пошла следом, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке.

— Мавка пришла ко мне вся в слезах, и я её утешала, поэтому мы и задержались.

Для начала я дала понять, что не я стала причиной её слёз и что именно она сама первой подошла ко мне.

Рико, словно не веря услышанному, переводила взгляд с меня на спящую Мавку. Похоже, ей было трудно представить, что злодейка, которая внезапно появилась в особняке, чтобы отобрать наследство герцога, могла утешать её дочь.

Меня это немного задело, однако я решила проявить великодушие и отнестись к её реакции с пониманием.

— Наверное, будет лучше спросить об этом у самой Мавки, не так ли?

Раз она всё равно не поверит моим словам, пусть потом сама спросит у дочери.

Дело ведь в том, что вашу дочь чуть не сожрал демон, который питается мышами, а наш домашний кот её спас! Стоит ли выкладывать такое прямо сейчас?

Я на мгновение задумалась, сколько именно стоит рассказать Рико, однако затем решила, что Мавка всё равно позже всё расскажет своей матери без всяких утайк.

— Мавка сейчас спит. Если вы знаете, что с ней произошло, пожалуйста, расскажите мне.

Похоже, Рико хотела сначала услышать хотя бы какое-то объяснение от меня.

Хочет проверить, не вру ли я? Я по привычке было насторожилась, однако затем решила просто рассказать всё как есть. Я-то привыкла относиться серьёзно даже к словам шестилетнего ребёнка, однако Рико, какой бы любящей матерью она ни была, вполне могла не придать особого значения рассказу маленькой девочки.

Когда я рассказала о том, как священники пытались выведать у Мавки внутренние дела особняка герцога, а также о Нигелле, Рико стиснула зубы так сильно, что было слышно, как они скрипят.

Мавка, любимая дочь Рико, была ребёнком, которому постоянно не хватало внимания.

Можно было без преувеличения сказать, что всеми внутренними делами дома герцога Хосакина фактически управляла именно Рико, заменяя герцогиню, которая не справлялась со своими обязанностями.

Из-за огромного количества работы Рико просто не могла уделять достаточно времени своей шестилетней дочери.

Несмотря на это, Мавка очень любила мать и была удивительно взрослой для своего возраста.

Пока Рико занималась делами, за девочкой по очереди присматривали все обитатели особняка. Она ходила с прачками купаться к ручью, а слуги, отправляясь в деревню по делам, брали её с собой и угощали сладостями.

Повар Мальроу в последнее время даже пытался исправить её привередливость в еде. Благодаря тому, что все в особняке относились к Мавке с такой теплотой, Рико могла полностью сосредоточиться на обязанностях дворецкого.

Однако больше всего в последнее время её беспокоило состояние герцогини. С того самого дня рождения кронпринца, герцогиня окончательно лишилась рассудка.

Если раньше у неё иногда случались просветления, то теперь от её прежнего благородства не осталось и следа.

Воспоминания, которые когда-то составляли её личность, постепенно разрушились и стёрлись из-за бесконечных убийств призываемого кровавого комка. Мышей, съевших часть этого комка, она принимала за свою дочь, а когда начали убивать мышей, у неё при виде их начались приступы.

Теперь герцогиня, казалось, была привязана только к своей умершей дочери по имени Амаранс. То, что она больше не помнила Рико, было совершенно естественно.

Не в силах больше смотреть на состояние жены, герцог Хосакин решился привезти Эванджелин Рохансон — женщину, с которой когда-то поклялся больше никогда не встречаться.

Даже по смутным воспоминаниям Рико было ясно, что Эванджелин и Амаранс очень похожи. Герцогиня, утратившая рассудок, без малейших сомнений приняла Эванджелин за Амаранс.

Она даже настолько успокоилась, что с ней снова можно было вести связный разговор. Однако Нигелла сорвала ткань, скрывавшую резервуары, и этим свела на нет все усилия.

Эванджелин утверждала, что видела в резервуарах трупы мышей, и Рико тоже знала, что там находятся именно мыши.

Однако служанки, которые находились тогда в оранжерее, одна за другой приходили к Рико и признавались, что видели в резервуарах вовсе не мышей, а нечто иное. Они оправдывались тем, что не решились сразу рассказать об этом, потому что боялись, что их сочтут сумасшедшими.

По словам служанок, в резервуарах стояли каменные статуи, изображающие человеческие фигуры. Эти искусно выполненные статуи были поразительно похожи на Эванджелин, а герцогиня называла их Амаранс.

Несмотря на то, что в особняк привезли женщину, так похожую на её дочь, герцогиня всё равно считала «мышей», съевших кровавый комок, куда более близкими к Амаранс.

К счастью, её память стала короткой и обрывочной, поэтому она быстро забывала произошедшее. К тому моменту, когда они покинули оранжерею, герцогиня снова относилась к Эванджелин как к собственной дочери.

Нигелла, чьё состояние было самым тяжёлым, не пришла к Рико лично, однако по рассказам других служанок было ясно, что она, похоже, видела ту же картину, что и герцогиня.

Рико очень хотелось отмахнуться от всего этого и сказать, что служанкам просто померещилось. Содержимое резервуаров не могло измениться.

Но раз все в один голос утверждали, что видели статуи, ей пришлось проверить всё самой.

И когда Рико снова заглянула в резервуары, там по-прежнему находились лишь вымоченные трупы мышей.

----------

Том 1 Глава 124

То ли благодаря тому, что Эванджелин играла роль дочери, то ли из-за переполоха, произошедшего днём в оранжерее, герцогиня в тот день легла спать необычно рано. Рико, освободившаяся раньше обычного, решила, что впервые за долгое время сможет спокойно поужинать вместе с Мавкой.

Однако к ночи Мавка так и не вернулась домой.

Рико прекрасно понимала, что виновата сама. Из-за ухудшающегося состояния герцогини она не могла уделять дочери достаточно внимания. К тому же в доме герцога Хосакина и без того царил полный хаос, поэтому Рико всерьёз начала бояться, что с Мавкой могло случиться что-то плохое.

Когда она вышла на поиски девочки, по всему особняку разносился странный шум. С потолка доносился скрежет, а мыши без устали носились туда и обратно.

«Мавка».

«Мавка?»

Произношение было каким-то нечётким и странным. Казалось, будто недоразвитые чудовища, пытаясь подражать человеческой речи, шепчут эти слова.

Но ещё страшнее было то, что эти голоса произносили имя Мавки.

Сначала Рико подумала, что, как и служанки, ухаживавшие за герцогиней, она наконец-то сошла с ума.

Служанки говорили, что проклятие, из-за которого они скрывали и оберегали герцогиню, вместо того чтобы донести на неё в храм, передалось и им, и что это безумие оказалось заразным.

К счастью, служанок для герцогини выбирали из числа самых преданных дому Хосакина, поэтому никто из них не донёс на неё в храм, и тайна осталась скрытой.

Если их слова были правдой, тогда звуки, которые сейчас слышала Рико, могли быть лишь частью этого безумия.

«Мавка? Где ты? Где? Куда ты подевалась?»

Голос, казалось, повторял её собственные мысли, однако в нём чувствовалось нечто гораздо более зловещее. Он звучал одновременно как звериный вой и как смесь множества человеческих голосов.

Стараясь не обращать внимания на эти звуки, Рико обегала весь особняк, заглядывая во все места, где могла оказаться девочка, однако Мавку так и не находила.

«Неужели с ней и правда случилось что-то ужасное?»

Подумав, что кто-то мог видеть Мавку, Рико направилась к молодой служанке, которая часто присматривала за девочкой. Та уже собиралась ложиться спать.

— …Мавка случайно не здесь?

— Нет. С чего бы ей здесь быть?

Рико, которая всё же надеялась на удачу, не смогла скрыть разочарования.

Служанка, заметив её осунувшееся лицо, удивлённо спросила:

– Вы сегодня видели Мавку?

– Неужели Мавка пропала?

– …Да. Уже так поздно, а она не вернулась.

– Время действительно позднее…

Обеспокоенная известием о пропаже Мавки, служанка вдруг хлопнула в ладоши, словно её внезапно осенила мысль.

— Ах! Кажется, я догадываюсь.

— Что? О чём ты?

— В последнее время Мавка играет в детектива и постоянно ходит за поваром по пятам. Вчера она спряталась под столом, сказав, что ведёт наблюдение, и я чуть не умерла от неожиданности. Может, она и сегодня забралась под стол и случайно уснула на кухне?

Услышав это, лицо Рико заметно просветлело. Ей даже не пришло в голову, что Мавка могла оказаться на кухне, поэтому она туда и не заглядывала.

— Спасибо. Я сейчас же пойду на кухню.

Казалось, что она уже почти нашла Мавку. Рико, собравшаяся было поспешить на кухню, вдруг остановилась и тихо спросила служанку.

— А ты тоже слышишь этот звук?

— Какой звук?

— Нет, ничего.

Рико покачала головой, давая понять, что её вопрос не имеет значения. Служанка на всякий случай прислушалась, однако, похоже, ничего странного не услышала и ответила.

— Ничего не слышу.

Значит, голоса, зовущие Мавку, слышала только она одна.

Почему их слышала только она, было совершенно непонятно. Тревога, вместо того чтобы утихнуть, только усилилась, и в таком состоянии Рико направилась на кухню.

«Там кто-то есть.»

Рико решила, что это, конечно же, Мавка, и без колебаний пошла в ту сторону, откуда доносились звуки.

Заставить мать так волноваться, а самой тайком спрятаться на кухне и лакомиться чем-нибудь вкусным… Рико одновременно почувствовала облегчение и твёрдо решила строго запретить Мавке гулять по ночам в таких опасных местах.

Чем ближе она подходила к смутно различимой фигуре, тем отчётливее слышались звуки жевания. Неужели девочка, проснувшись, проголодалась и теперь тайком ест всё, что нашла на кухне?

Представляя себе эту почти забавную картину, Рико приблизилась.

Человек, увлечённо поглощавший еду и не замечавший, что кто-то подошёл сзади, сидел, низко опустив голову, поэтому рассмотреть его лицо было невозможно. Однако одно было ясно сразу — это был не ребёнок.

Как только Рико поняла, что перед ней не Мавка, она подавила готовый сорваться вздох и тихо развернулась.

В другое время она, возможно, сделала бы замечание, однако сейчас нужно было как можно скорее найти Мавку. У неё не было времени воспитывать тех, кто тайком ест по ночам.

Она уже собиралась уходить, как вдруг что-то мягкое скользнуло по её ноге.

От этого ледяного ощущения Рико замерла на месте.

— Мышь?

Длинный хвост, несоразмерный небольшому телу, покрытому шерстью. То, что коснулось её ноги, определённо было мышью.

Но почему вдруг…

— Почему… мыши…

Не успела она договорить, как её перебил странный звук.

«Вкусно, правда?»

По телу Рико мгновенно пробежала холодная дрожь, и всё вокруг словно стало нереальным. Кончики пальцев похолодели и задрожали, по коже прокатились мурашки, плечи невольно сжались. Чтобы не закричать, она крепко стиснула зубы и попыталась заглушить странный звон, раздававшийся в ушах.

То, что она изо всех сил пыталась не замечать, всё равно прочно засело где-то на краю сознания и мучительно терзало нервы. Что же она ест? Почему не слышно обычного чавканья, а вместо него раздаются совсем другие звуки?

Хрусть!

Раздавался сухой хруст, будто ломалось что-то твёрдое. Затем следовало вязкое чавканье, словно жевали что-то вместе с кожей, раздавливая её зубами.

Когда звуки стали отчётливыми, по спине Рико медленно пополз ледяной холод.

«Вкусно, говорит?»

Голос, который совсем недавно звал Мавку, произнёс другие слова, и смысл этих слов оказался куда страшнее. Вкусно. Неужели речь идёт о мыши.

От одной этой мысли её едва не вывернуло.

Взгляд Рико словно прилип к маленькому серому телу.

Мышь, которая до этого неподвижно сидела на полу, будто лежала на блюде, заметив, что Рико не двигается, вдруг сорвалась с места и побежала в сторону кухни.

Туда, откуда доносились звуки.

Рико невольно проследила за ней глазами.

Мышь, пробежавшая мимо её ног, была мгновенно схвачена тем, кто находился на кухне, и сразу исчезла во рту.

Рико не выдержала этого зрелища и резко отвернулась. Значит, вот такой звук она слышала тогда. Её вырвало.

Зажимая рот рукой, Рико попятилась назад. От потрясения она плохо соображала и, отступая, спиной налетела на полку. Стоявшие на ней стаканы с громким звоном упали и разбились.

В тот же миг звуки жевания оборвались.

Человек на кухне начал приближаться.

Рико, парализованная ужасом, не могла сдвинуться с места. Лишь когда фигура подошла совсем близко, она смогла разглядеть лицо.

Нигелла.

— Госпожа дворецкий Рико.

Увидев человека, которого она меньше всего ожидала встретить, Рико едва не потеряла сознание.

Нигелла, несмотря на то, что только что проглотила мышь целиком, выглядела на удивление спокойно. Впрочем, спокойным оставалось только её поведение.

Её глаза, испещрённые лопнувшими капиллярами, то расширялись, то сужались. На губах висела засохшая тёмная жидкость, в которой запутались клочки шерсти.

— Ты понимаешь, что только что съела?

— А что я съела?

Нигелла равнодушно отмахнулась и сказала, что ничего не помнит. Невозможно было понять, действительно ли она не осознаёт случившегося или лишь делает вид.

Что происходит, когда съедают мышь.

У призванной герцогиней «Амаранс» было множество жизней. Даже разрубленная пополам, она продолжала существовать, просто разделяясь на две части. Именно поэтому герцог Хосакин приказал измельчить кровавый комок и скормить его мышам. Он рассчитывал, что таким образом существо погибнет.

Но всё произошло иначе.

После этого мыши начали вести себя странно. Это оказалось роковой ошибкой.

Герцог даже представить не мог, что кровавый комок сможет выжить внутри мышей. Он словно паразит остался в их телах и начал управлять своими носителями.

Поэтому, в отличие от остальных, которые считали, что мыши просто стали необычайно плодовитыми, Рико чувствовала совсем другое.

При виде мышей её начинало мутить.

И всё же, когда по приказу герцога начали ловить мышей, в последнее время они почти перестали попадаться людям на глаза.

Почему же теперь они вдруг появились?

Более того, то, как они останавливались прямо перед Рико или спокойно давались в руки Нигелле, выглядело так, будто они сами хотят быть съеденными.

Неужели человек, съевший мышь, становится таким же?

Тогда Нигелла, стоящая сейчас перед ней…

Не успев как следует осмыслить происходящее и не находя в себе сил справиться с внезапно нахлынувшим страхом, Рико, охваченная ужасом, сорвалась с места и бросилась прочь от Нигеллы.

Ей казалось, что если она хотя бы на мгновение задержится рядом с кухней, то случится нечто непоправимое, поэтому она почти вслепую помчалась по коридору и взлетела по лестнице, самa не отдавая себе отчёта в том, куда именно направляется. Ноги, будто действуя сами по себе, принесли её прямо к её комнате.

И именно там, в коридоре, она неожиданно столкнулась с Эванджелин, которая стояла совершенно спокойно и смотрела на неё так, будто уже давно её ждала.

Рядом с Эванджелин находилась та самая девочка, которую она так отчаянно искала. Мавка стояла рядом с ней, целая и невредимая, если не считать покрасневших от слёз глаз и распухшего носа.

— Мама!

Как только Мавка оказалась в её объятиях, к Рико будто вернулись все чувства, и мир, который мгновение назад казался чужим и тусклым, снова наполнился красками. Её накрыло ощущение, словно она только что вернулась живой из самого ада, а тошнота, сжимавшая горло, постепенно начала отступать.

Мавка рыдала так безутешно и громко, что от её плача у любого могло защемить сердце. Рико никогда прежде не видела, чтобы она плакала так сильно, ни разу за все шесть лет её жизни. Впрочем, девочке было всего шесть, и странно было бы ожидать от неё полного самообладания.

Во всём этом была её вина.

Рико изо всех сил сдерживала желание разрыдаться вместе с дочерью, хотя ком в горле становился всё тяжелее.

Мавка, продолжавшая всхлипывать и судорожно цепляться за её одежду, постепенно начала успокаиваться, когда Рико медленно и осторожно погладила её по спине. Слёзы постепенно иссякли, усталость взяла своё, и вскоре девочка, обессиленная пережитым, тихо уснула.

Теперь в комнате остались только двое взрослых.

— Добрый вечер, Рико.

С этими словами Эванджелин мягко улыбнулась, и её улыбка была настолько безмятежной, что казалась почти неуместной после всего случившегося.

Она держалась так, будто прекрасно знала всё, что только что произошло с Рико. Более того, судя по её словам и поведению, те странные голоса, которые слышала Рико, слышала не только она.

Неужели она действительно сходила с ума и всё это было лишь плодом её воображения?

Однако Эванджелин, похоже, знала ответ на этот вопрос. Более того, именно она совсем недавно уверяла герцога Хосакина, что избавит его дом от «мышей».

— Мавка, кажется, устала, так что мы можем пройти в комнату.

Услышав предложение Рико, Эванджелин спокойно кивнула, будто и не ожидала другого решения.

Когда они вошли в комнату, Рико осторожно уложила Мавку в постель и аккуратно укрыла её одеялом. Когда девочка проснётся, она, разумеется, обязательно расспросит её обо всём, что произошло, однако сейчас гораздо важнее было поговорить с Эванджелин.

— Итак, почему вы, леди, были вместе с Мавкой.

Рико, обыскивая весь дом в отчаянных поисках дочери, даже представить себе не могла, что девочка может оказаться рядом с Эванджелин.

Эванджелин, по-прежнему не меняя выражения лица и сохраняя ту же спокойную улыбку, ответила так легко, будто речь шла о совершенно обычной ситуации.

— Мавка пришла ко мне в слезах, и я утешала её.

Из уст девушки, которая производила впечатление человека, способного равнодушно пройти мимо даже чужой смерти, это объяснение звучало удивительно человечно.

Именно поэтому эта ложь, произнесённая без малейшего колебания, заставила Рико почувствовать ещё более сильную тревогу.

Эванджелин, словно прекрасно понимая, какие мысли сейчас возникают у неё в голове, вдруг улыбнулась ещё шире.

Из-под светлых ресниц на Рико смотрел холодный, внимательный взгляд, в котором не было ни тепла, ни сочувствия.

В этом взгляде ощущалось нечто такое, будто она внимательно оценивает её, словно взвешивает и прикидывает, какую ценность она представляет.

В этот момент Рико вдруг остро почувствовала себя куском мяса, который кто-то рассматривает перед тем, как решить, стоит ли его использовать.

----------

Том 1 Глава 125

Казалось, Эванджелин вовсе не собиралась давать подробных объяснений. По её тону было ясно, что все детали лучше будет узнать у самой Мавки, когда девочка проснётся и сможет рассказать всё своими словами.

— Если вы знаете, что случилось с Мавкой, прошу вас, расскажите мне.

Когда Рико почти умоляюще обратилась к ней, Эванджелин на мгновение задумалась, словно что-то взвешивая, и только после этого заговорила.

Но то, что она рассказала, оказалось таким неожиданным, что у Рико буквально закружилась голова. Ей даже показалось, будто чья-то невидимая рука с силой сжала её мозг, не позволяя толком осмыслить услышанное.

Выходило, что пока она была полностью поглощена делами дома герцога, Мавка едва не оказалась в смертельной опасности. От одной мысли об этом у неё похолодело внутри, а сердце словно провалилось куда-то вниз.

Теперь становилось ясно, почему девочка так отчаянно плакала. Оказалось, Мавка тоже была на кухне и столкнулась там с Нигеллой. Даже Рико, взрослой женщине, стало невыносимо страшно от увиденного, так что же должна была испытать шестилетняя девочка.

Рико с болью посмотрела на Мавку, которая крепко спала, прижавшись к подушке, будто всё ещё пытаясь спрятаться от пережитого страха. Самым главным было то, что она осталась цела.

Однако вопрос о том, что теперь делать с Нигеллой, был лишь частью проблемы. Существовала ещё и опасность извне.

Судя по всему, храм уже нацелился на дом герцога Хосакина.

Рико даже представить себе не могла, что священники опустятся до того, чтобы выведывать сведения у ребёнка.

Именно её собственные слова сыграли злую шутку. Когда-то она научила Мавку говорить в опасной ситуации, что её мать служит дворецким в доме герцога Хосакина, надеясь таким образом защитить девочку. Но теперь эти слова, наоборот, привлекли к ней внимание. Священники заметили её и попытались использовать, чтобы выведать нужную информацию.

Если они уже протянули свои щупальца к ребёнку, значит, они наверняка пытались подобраться и к слугам.

Храм уже не раз показывал, на что способен. Целые семьи вместе со слугами сжигали заживо лишь по одному подозрению в ереси.

Если священники узнают, что герцогиня использовала колдовство, ни Рико, ни тем более Мавка не смогут чувствовать себя в безопасности.

Прежде чем храм узнает правду, необходимо было как можно скорее разобраться с тем, что призвала герцогиня.

И всё же Рико вдруг ясно поняла, что никогда ещё не чувствовала себя настолько беспомощной.

В этой ситуации ей оставалось лишь одно.

Просить помощи у Эванджелин.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рассказ о том, что произошло с Мавкой, подошёл к концу. Некоторое время Рико сидела в полном недоумении, пытаясь осмыслить всё, что услышала, потому что масштаб приключений её шестилетней дочери оказался совершенно неожиданным.

Быть почти втянутой в игры храма, искать демона, скрывающегося в особняке, и при этом ещё умудриться столкнуться с Нигеллой — всё это выглядело настолько невероятно, что у любого взрослого могла закружиться голова.

Рико долго молчала, будто собираясь с мыслями, а затем тихо поблагодарила.

— Я понимаю, что Мавка осталась невредимой благодаря вам, леди Рохансон. Благодарю вас.

Вот видите! Теперь она даже благодарит!

— Леди Рохансон, я сделаю всё возможное, чтобы помочь вам поймать «мышей».

И эта фраза, прозвучавшая как обещание стать союзником, была просто идеальной. Поймав удачный момент, я мысленно разразилась бурными аплодисментами. Всё-таки я оказалась права, решив, что помощь ребёнку принесёт мне очки симпатии! Похоже, стратегия была выбрана безупречно, потому что Рико теперь явно склонялась на мою сторону.

А ведь именно она до сих пор оставалась главным препятствием на пути к семейному раскаянию в доме герцога Хосаквина. Теперь же, благодаря спасению её дочери, я фактически заручилась её полной поддержкой. Чистая выгода, да и только!

Я с довольным видом наблюдала за Рико, когда вдруг снаружи снова донеслись голоса, отчаянно зовущие Мавку.

— Всё ещё ищут Мавку.

Неужели Рико до сих пор не сообщила, что дочь уже нашлась? Выходит, эти люди будут бродить по особняку всю ночь, совершенно не подозревая, что их поиски давно потеряли смысл.

Им бы уже объявить, что девочка нашлась. А ещё лучше упомянуть, что именно я помогла её найти! Пусть мои добрые поступки разлетятся по всему особняку и хоть немного поправят мою репутацию.

— Уже поздно, да и шум поднимается. Лучше бы поскорее всё уладить.

— Леди Рохансон… вы хотите это сделать?

Нет! Почему это должна делать я?!

Я резко покачала головой.

Может быть, здесь существует какое-нибудь странное правило, по которому сообщать о находке должен именно тот, кто первым нашёл пропавшего. Но я ведь гостья! С какой стороны ни посмотри, идти должна Рико!

Я могла бы спокойно остаться рядом с Мавкой и присмотреть за ней, пока она быстро сходит и всё уладит. Однако Рико почему-то продолжала сидеть на месте.

Ну что ж, посмотрим, кто кого пересидит. Между прочим, у меня сегодня был невероятно тяжёлый день, и подниматься я точно не собираюсь!

Я молча сидела, демонстративно не двигаясь, как вдруг тишину неожиданно нарушил Пудинг, который с характерным хлопком телепортировался прямо в комнату.

Пудинг! Ну нельзя же так появляться, даже не проверив сначала, есть ли вокруг люди!

— Кошка. Нет… откуда она взялась…

— Я его привела.

Возможно, Рико этого не заметила, но Пудинг был с нами с самого начала. Даже если его не было видно, он всё равно находился рядом.

— Ах. Значит, это ваша кошка, леди Рохансон…

Рико лишь кивнула, словно не придав этому никакого значения. Возможно, она просто решила сделать вид, что ничего странного не происходит. В конце концов, она была слишком взволнована поисками дочери, чтобы запоминать, находилась ли рядом какая-то кошка или нет. Раз я говорю, что Пудинг был с нами, значит, так оно и есть.

Однако Пудинг появился вовсе не случайно. Пока мы разговаривали с Рико, он, похоже, успел заняться охотой на мышей.

И теперь, словно демонстрируя результат своих стараний, он спокойно выплюнул передо мной пойманную мышь.

Неужели он так добросовестно выполнил поручение только потому, что я сказала ему пойти поохотиться и снять стресс.

— Молодец, Пудинг.

Ах ты, какой послушный и милый! Когда я без всякой жалости принялась чесать Пудинга под подбородком, он довольно заурчал, и от этого урчания у меня самой неожиданно потеплело на душе.

Кошки ведь часто приносят хозяину добычу, словно хвастаются своей удачной охотой? Мышь, которую Пудинг выплюнул передо мной, ещё шевелилась, и это, конечно, выглядело не слишком приятно. Однако после того как я собственными глазами увидела целую кучу мышей, плавающих в резервуаре, у меня, похоже, выработался своеобразный иммунитет, поэтому одну-единственную мышь я ещё могла вытерпеть.

Правда, всё это оставалось терпимым ровно до того момента, пока мышь не заговорила человеческим голосом.

«Мавка. Нужно найти Мавку».

Сначала я решила, что мне просто послышалось. Мышь, которую принёс Пудинг, вместо обычного писка вдруг заговорила вполне отчётливым человеческим голосом. Более того, этот голос звучал точно так же, как те странные крики, которые доносились снаружи.

У меня возникло ощущение, будто я смотрю фильм с неправильным дубляжом, когда движения губ и голос совершенно не совпадают.

Мышь постоянно меняла голос. То он становился старческим и хриплым, то вдруг звучал молодо и резко. Но имя, которое она выкрикивала, оставалось неизменным. Она звала только Мавку.

— Она зовёт… Мавку…

Похоже, Рико тоже услышала этот голос, потому что она в ужасе прикрыла рот рукой. Уже одно то, что она не потеряла сознание, увидев мышь, которая зовёт её дочь человеческим голосом, можно было считать настоящим чудом.

Получалось, что всё это время Мавку звали вовсе не люди, а мыши!

Если бы здесь оказалась епископ Марик, она, наверное, объявила бы этот дом одержимым демонами и без малейших колебаний приказала бы сжечь его дотла! От одной этой мысли у меня по спине пробежала неприятная дрожь.

Теперь становилось понятно, почему Рико так испугалась, когда я предложила ей пойти и разобраться с теми, кто ищет Мавку снаружи. Неудивительно, что она не хотела выходить, потому что происходящее действительно выглядело крайне странно. Если бы её искали обычные люди, они бы уже давно объявили, что девочка найдена!

— Ты не голодна? Здесь есть кое-что вкусное.

Интересно, а этот тоже зверолюд?

Я посмотрела на мышь с подозрением, однако ощущение было совсем не таким, как тогда, когда я смотрела на Пудинга или Джелли. Наши зверолюди не вызывали у меня ни малейшего отвращения, а от этой мыши буквально веяло чем-то мерзким.

К тому же голос мыши совершенно не совпадал с движениями её рта, будто кто-то просто наложил поверх изображения чужой голос. Конечно, если зверолюд в зверином облике начинает говорить по-человечески, это само по себе выглядит странно, но в мире фэнтези такие вещи ещё можно как-то принять.

Однако эта мышь ничем не отличалась от тех, что я видела в резервуаре. Похоже, её речь была всего лишь результатом какого-то колдовства.

Более того, она даже предлагала себя съесть! От одной этой мысли становилось по-настоящему противно!

Теперь я начинала понимать, почему люди так боятся магии. Со стороны она действительно выглядит зловеще.

Слова мыши невольно напомнили мне о том, что рассказывала Мавка. О том, как Нигелла ела мышей.

Наверное, и тогда мышь сначала предложила себя Нигелле.

Честно говоря, я предпочла бы об этом не знать.

— Пудинг, можешь сделать так, чтобы мышь замолчала?

Мне было неловко прямо сказать «убей её», поэтому я постаралась выразиться мягче. Пудинг без лишних слов понял мою просьбу и заставил мышь замолчать.

Я ожидала, что он, как в случае с Джелли, применит свои знаменитые «милые удары», однако всё оказалось куда проще.

Он просто прижал лапой её рот.

После этого мышь послушно замолчала. Вообще-то ей следовало бы пожелать счастливого пути, однако, глядя на неё, я вдруг поймала себя на странной мысли. Я даже немного позавидовала ей. Мне бы тоже хотелось, чтобы меня так же беззастенчиво потискали.

Я накрыла её платком и подняла.

— Леди Рохансон, что вы собираетесь с этим делать?

Рико, похоже, недоумевала, зачем я вообще взяла эту мышь.

— Сжечь. Дашь мне ключ от оранжереи?

Разумеется, отказ не принимался. Раз уж мы теперь союзники, пусть помогает до конца.

Как ни старалась я держать себя в руках, но тот шок, который я испытала, увидев резервуар, всё ещё не отпускал. Это зрелище было по-настоящему отвратительным, и ради собственного душевного спокойствия мне нужно было как можно скорее разобраться со всем этим.

К тому же герцог прямо приказал мне разобраться с мышами, а значит, я собиралась сжечь их всех, включая и ту, которую сейчас держала. Если честно, я до сих пор не могла понять, зачем вообще понадобилось хранить мёртвых мышей в этих резервуарах.

Сколько бы я ни размышляла, всё равно приходила к одному выводу. Эти мыши казались чем-то вроде колдовства, а значит, от них наверняка ожидали какой-то опасности. Ну что ж, тогда проще всего решить проблему огнём.

В конце концов, епископ Марик ведь тоже не просто так сжигает еретиков на кострах, когда ей становится скучно. Как бы бесчеловечно это ни выглядело, наверняка у этого есть своя причина.

Получив от Рико ключ, я направилась к оранжерее. Как и следовало ожидать, дверь была заперта, однако благодаря новообретённому мастер-ключу я без труда открыла замок и вошла внутрь.

Если бы я пришла сюда одна, мне, наверное, стало бы немного не по себе.

Я сняла ткань, которой были накрыты резервуары. Картина, открывшаяся перед глазами, была далеко не из приятных. Трупы мышей, лежащие в жидкости, выглядели отвратительно.

Судя по выражению лица, Рико чувствовала примерно то же самое, потому что она с явным отвращением уставилась на содержимое резервуаров.

Но тут возникла другая проблема. Как всё это вытащить и сжечь?

Когда я присмотрелась внимательнее, оказалось, что мышей здесь гораздо больше, чем я думала. Чтобы, устроив огненное представление прямо в оранжерее, случайно не спалить вместе с ними все растения и цветы, я решила сначала вынести резервуары наружу.

Рико, наблюдавшая за моими действиями, похоже, приняла какое-то важное решение. Она сказала, что поможет, и взялась за один из резервуаров, однако почти сразу же пошатнулась.

Он что, тяжёлый?

Похоже, Рико действительно стоило бы заняться спортом.

А затем, словно открывая пачку печенья, я просто сняла крышку и вылила содержимое на землю. Рико, судя по всему, не отличалась особой физической силой, поэтому я лишь поставила её рядом и позволила наблюдать.

Твоя роль, Рико, проста. Ты всего лишь тотем, который отгоняет страх! Уже одного твоего присутствия достаточно, так что стой спокойно и не мешай.

Пудинг тем временем осторожно помогал мне, используя телекинез так незаметно, чтобы Рико ничего не заметила. Какой же всё-таки замечательный кот!

Когда я опустошила последний резервуар, на земле образовалась весьма внушительная куча мышиных трупов.

— Я буду поджигать, так что отойди.

На самом деле поджигать собирался Пудинг, а не я. Спичек у меня, разумеется, не было, но я сделала вид, будто готовлюсь зажечь одну, и изобразила соответствующий жест. В темноте Рико вряд ли смогла понять, что я просто разыгрываю пантомиму.

И действительно, едва я закончила этот жест, Пудинг словно уловил момент и аккуратно поджёг кучу мышиных трупов.

Святая вода — всё-таки вода, а вода, по идее, горит плохо. Однако благодаря Пудингу всё вспыхнуло быстро и ярко, словно в огонь плеснули масла. Впрочем, если начать применять здесь законы науки, то любой роман тут же проиграет, поэтому лучше даже не задумываться. Святая вода, хоть и бесцветная и без запаха, наверняка горит примерно так же, как масло. Проще всего спокойно стоять и смотреть на огонь вместе с Пудингом, не задавая лишних вопросов.

Странное ощущение. Словно мы не просто стоим у костра, а на экскурсии, после которой сейчас выйдет инструктор и произнесёт душещипательную речь. В такие моменты многие начинают плакать, вспоминая дом.

Я тоже вдруг вспомнила о доме.

Интересно, как там Джелли и Канна. Я ужасно по ним скучаю. Когда же я наконец смогу вернуться домой…

Ах да, ведь нужно было сжечь и ту мышь, которую принёс Пудинг. Я бросила её в огонь прямо вместе с носовым платком. Кажется, в тот момент мне послышался какой-то крик, словно она вскрикнула от боли, но, наверное, это просто показалось.

Пламя разгорелось хорошо. Я, словно у обычного костра, бессмысленно смотрела на огонь, пока трупы мышей быстро сгорали дотла. Вскоре на земле осталась лишь кучка серого пепла. Чтобы даже следов моего пребывания здесь не осталось, я аккуратно собрала и этот пепел.

Рико всё это время стояла рядом и так же, как и я, смотрела на огонь каким-то отсутствующим взглядом. Даже когда пламя окончательно погасло, она продолжала стоять неподвижно. Лицо у неё было настолько серьёзным, что я так и не решилась попросить её помочь с уборкой и в итоге закончила всё сама.

Иногда даже трудно понять, кто здесь вообще хозяин.

Так или иначе, теперь нужно будет доложить обо всём герцогу. После этого, возможно, мы даже сможем спокойно пообедать и обсудить ситуацию.

Хотя сам герцог, если подумать, ведёт себя довольно странно. Почему он не сжёг этих мышей сразу, а вместо этого складывал их в резервуары, будто собирал какую-то жуткую коллекцию!

Интересно, не готовил ли он какой-нибудь грандиозный план, в котором мне однажды предстоит сыграть важную роль.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

«Мыши» появились на свет ради того, чтобы исполнить желание Агеры Хосакин.

Это случилось в тот день, когда небо потемнело от туч и разразилась буря. В тот самый день, когда дочь убила собственного отца, укрывшись от взора бога солнца, словно случайно ускользнув из-под его света, и родились «мыши».

При своём появлении они выглядели крайне уродливо и жалко. Их облик был напрямую связан с образом обожжённого ангела, который навсегда отпечатался в сознании Агеры.

Именно поэтому «мыши» появились на свет почерневшими и обугленными, будто повторяя тот страшный образ, который не покидал мысли их матери.

Однако не прошло и дня, как тело «мыши» разделилось.

В отличие от матери, готовой безгранично любить это создание, отец не принял собственного ребёнка.

Он попытался уничтожить «мышь», стремясь избавиться от неё как можно скорее. Но существо, рождённое из отчаянного желания матери, не могло погибнуть так легко.

Агера жаждала лишь одного. Чтобы Амаранс возродилась, чтобы она жила рядом с ней и больше никогда не умирала.

Эта материнская любовь стала той цепкой жизненной силой, которая удерживала «мышей» в мире живых.

И всё же существовал лишь один способ, которым «мыши» могли умереть.

Так же, как и при своём рождении, они должны были погибнуть в огне.

Только пламя, подобное тому, что когда-то запечатлелось на той страшной картине в сознании их матери, могло охватить их и положить конец их существованию.

----------

Том 1 Глава 126

Отец, ничего об этом не зная, продолжал снова и снова пытаться уничтожить «мышей». Когда на следующий день после того, как он разрубил их пополам, вместо одной появилось уже две, он вновь взялся за дело. Он рубил их снова, дробил, измельчал, перемалывал до тех пор, пока «мыши» не утратили свой первоначальный облик.

Но и на этом он не остановился. В отчаянной попытке избавиться от них окончательно он решил скормить «мышей» другим мышам, надеясь, что так сможет уничтожить их навсегда. Именно тогда и появились те «мыши», которые существуют теперь.

Однако все его попытки не имели значения.

Пока мать желала возрождения, «мыши» могли умирать сколько угодно, но неизменно возвращались вновь.

Когда их тела разрубали, они возрождались в двух экземплярах. Когда их съедали обычные мыши, они, наоборот, превращали этих мышей в своих носителей и продолжали существовать уже внутри них.

Так «мыши» снова и снова умирали, рождались, пожирали и сами становились пищей, бесконечно вращаясь вокруг матери и стремясь исполнить её желание.

Если бы в дом не пришла другая дочь, они могли бы жить так вечно, в своём странном и извращённом счастье.

Поэтому та, кто появилась в особняке, стала для них врагом.

Девушка по имени Эванджелин Рохансон была призвана отцом, который ненавидел «мышей». Для «мышей» она стала соперницей, посягнувшей на место Амаранс. Более того, к их раздражению, мать тоже проявляла к Эванджелин особое расположение.

И к тому же Эванджелин во многом превосходила их.

Прежде всего внешне она была удивительно похожа на Амаранс. Тела «мышей» были изуродованы и разделены отцом, поэтому они уже не могли выглядеть цельно и красиво, как Эванджелин.

И всё же «мыши» отчаянно хотели доказать, что и они похожи на Амаранс. К счастью для них, существовало место, где их тела лежали грудой. Мать, понимая их чувства, села рядом.

Тогда «мыши» решили, что должны показать облик, который будет ещё более достойным дочери, чем образ Эванджелин.

Именно поэтому они уговорили служанку матери сорвать ткань, накрывавшую резервуары. Они показали всем, кто находился в оранжерее, свой изменённый облик.

Они пытались подражать облику Амаранс, стремясь выглядеть совершенной дочерью, однако реакция людей оказалась далека от той, на которую они рассчитывали. К тому же странная вода, в которой были замочены их тела, мешала удерживать форму, и подражание быстро распалось.

И всё же мать заметила, что «мыши» стали немного больше похожи на Амаранс.

Это стоило тех страданий, которые им пришлось терпеть, хотя вода причиняла сильную боль.

Служанка по имени Нигелла тоже сыграла свою роль. «Мыши» очень полюбили Нигеллу.

На самом деле они хотели жить с Эванджелин в мире и согласии. Они думали, что даже если отец призвал её и она заняла их место, то как сёстры они всё равно смогут поладить.

Однако Эванджелин без колебаний встала на сторону отца.

Когда она прямо заявила ему о намерении уничтожить «мышей», те, подслушав этот разговор, охваченные тревогой, начали беспокойно метаться в своих мыслях. Их мучил один и тот же вопрос, от которого невозможно было избавиться. Смогут ли они одолеть Эванджелин и не отвернётся ли мать от них, выбрав её?

Самым большим их недостатком было то, что у них не было человеческого облика.

Эванджелин обладала почти совершенной внешностью, и именно это делало её особенно опасной соперницей.

«Мыши» ни за что не могли воспроизвести Амаранс так же точно и безупречно, как это получалось у неё. Они прекрасно понимали, что в таком виде никогда не смогут полностью удовлетворить желание матери.

Именно поэтому они пришли к единственно возможному выводу: прежде всего им необходимо стать людьми, обрести человеческий облик.

«Мыши» выбрали Нигеллу, которая особенно пришлась им по душе, и решили сделать её новой «мышью». Те, что лежали в резервуарах, уже не годились для этого, однако оставались и другие. Нигелла начала есть уцелевших «мышей», а чтобы она не испугалась и не отказалась, они постарались сделать так, чтобы их вкус казался ей необычайно приятным. Боясь, что она может подавиться, «мыши» даже позаботились о том, чтобы каждая из них ощущалась для неё как лёгкое и желанное лакомство.

Но этого было недостаточно.

«Мыши» старались ещё усерднее, потому что понимали, что нужно изучить всё, что связано с дочерью. Именно тогда они столкнулись с маленькой девочкой, которую мать любила особенно сильно. Эту девочку звали Мавка.

«Мыши» начали наблюдать за ней. Они внимательно следили за тем, как она ведёт себя, что делает, как разговаривает и как именно нужно вести себя, чтобы вызывать любовь. Всё это они изучали через Мавку.

Постепенно Мавка стала нравиться им самим.

А если она нравилась им, значит, она должна нравиться и матери.

И тогда «мыши» решили скормить мышь и Мавке. Они настойчиво звали её, искали по всему дому и старались заманить к себе, однако в конце концов Эванджелин отняла её у них.

Снова.

Эванджелин постоянно отнимала у «мышей» то, что принадлежало им. Поэтому «мыши» всё больше убеждались в том, что она действительно является их злым врагом.

Но сдаваться они не собирались.

Они просто нашли другую дочь.

Эта девушка сидела перед сном и медленно расчёсывала волосы. Почувствовав на себе чужой взгляд, она испугалась и тревожно оглянулась по сторонам.

— П-привидение?

Хотя её лицо было не таким совершенным, как у Эванджелин, бледность и форма всё же чем-то напоминали Амаранс. Этого оказалось достаточно, чтобы «мышам» она тоже понравилась.

Тогда они отправили к ней одну из своих мышей. Девушка должна была принять её за вкусный плод. Слова «мышей» обладали особой силой.

И действительно, девушка посмотрела на мышь с таким выражением, будто перед ней лежало аппетитное угощение. Она схватила её за хвост и проглотила целиком.

Проглоченный «плод» сам начал медленно скользить по горлу, будто живое существо, зарываясь всё глубже и глубже внутрь. Девушка лишь выплюнула то, что осталось снаружи. Отрубленный хвост мыши упал на пол.

Позже она описала это ощущение так.

Когда я ела виноград, мне показалось, что это не отдельные ягодки, а целая гроздь.

Таково было впечатление дочери от поедания мыши.

Пока «мыши» внимательно изучали свою новую носительницу, Эванджелин неожиданно напала на них.

Части «мышей», которые, находясь в святой воде, снова и снова умирали и возрождались, были уничтожены огнём. Эванджелин каким-то образом знала способ убить «мышей», хотя никто ей об этом не говорил.

Это напугало их.

«Мыши» начали бояться Эванджелин даже больше, чем собственного отца. Отец пытался их уничтожить, но не знал, как это сделать. Эванджелин же могла действительно их убить.

Казалось, победить её невозможно.

И всё же, чтобы «мыши» смогли стать Амаранс, Эванджелин должна была исчезнуть.

И вдруг «мышей» осенила, как им показалось, гениальная мысль.

Если Эванджелин съест «мышей», то «мыши» станут Эванджелин.

После этого они начали настойчиво отправлять мышей к ней одну за другой.

Однако рядом с Эванджелин находился кот, который охранял её. Этот кот ловил всех мышей и безжалостно их уничтожал.

Тогда «мыши» поклялись однажды отомстить этому коту.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я отправилась к герцогу, чтобы сообщить ему, что разобралась со всеми мышиными трупами, которые хранились в резервуарах. Услышав это, герцог явно удивился и признался, что никак не ожидал, будто я справлюсь с этим всего за один день.

— Тогда увидимся после обеда.

После такого предложения меня, пожалуй, могло бы вырвать прямо на месте. К тому же, услышав о том, что на кухне появились мыши, я уже решила, что в доме герцога лучше всего объявить добровольную голодовку. И Мавка, и Рико собственными глазами видели, как на кухне люди ели мышей.

После такого мне совсем не хотелось прикасаться к еде, приготовленной в этом доме. Если уж совсем проголодаюсь, Пудинг и Джелли смогут доставить мне что-нибудь из особняка Рохансонов курьерской службой, так что переживать особо не о чем.

Пока за мной не пришла Рико, я ждала в комнате Амаранс и заодно осматривала её.

Похоже, герцог собирался разговаривать со мной, одновременно разбирая бумаги. Честно говоря, каждое его движение выглядело так, будто он специально подбрасывает новые поводы для будущего раскаяния.

— Я и не думал, что ты справишься с тем, на что даже святая вода не действует. Как тебе это удалось?

Очень просто. Я их сожгла.

Вообще-то мне самой хотелось спросить, почему он, вместо того чтобы просто сжечь всю эту дрянь, занимавшую столько места, тратил святую воду и держал всё в резервуарах. Однако отвечать честно было нельзя.

Да, способ оказался простым, когда знаешь, что делать, но разве не лучше представить всё так, будто речь идёт о чём-то грандиозном. Авторитет ведь тоже нужно как-то поднимать.

— Способом, который вы, ваша светлость, ни за что не смогли бы использовать.

— …Вот как?

Герцог заметно нахмурился, и по его лицу было ясно, что такой ответ ему совсем не понравился. Тем не менее он, похоже, решил, что важнее всего сам результат. Раз уж способ найден, остальное его, по-видимому, мало волнует, особенно если этим можно поручить заниматься мне.

Тьфу.

— Раз я пообещал, уделю тебе немного времени. Но времени у меня действительно мало. Как видишь, дел хватает.

Произнося это, герцог даже не поднял на меня глаз.

— И, честно говоря, мне совсем не хочется делиться воспоминаниями об Амаранс с такой, как ты.

Поздравляю, накоплено два очка раскаяния)

Хм. Значит, говорить об Амаранс он не хочет. Тогда попробуем зайти с другой стороны.

— Ваша светлость, вы знали, что храм шпионит за вашим домом?

— Что?

Неужели он действительно не знал.

Я-то была уверена, что он уже в курсе, но, похоже, его информационная сеть работает из рук вон плохо.

Герцог, похоже, мгновенно вспыхнул от раздражения и скомкал бумагу, с которой только что работал. Удивительно, почему этот старик каждый раз реагирует так резко, словно у него вовсе нет никаких полутонов. Только что он говорил, чтобы я не мешала ему, потому что работа с бумагами для него важнее всего, а теперь одним словом смял документ, будто это пустяк.

— Говорят, священник подходил к Мавке, дочери дворецкого, и выспрашивал у неё внутренние дела дома. Если они решились обратиться к ребёнку, значит, пытались связаться и с другими слугами, разве не так?

— Если выразиться иначе, это означает, что все остальные слуги отказались отвечать, и им пришлось ухватиться за подол ребёнка.

Герцог Хосакин, совершенно проигнорировав моё мнение, язвительно парировал, однако в его словах действительно была доля правды. К словам детей редко относятся серьёзно, поэтому через них проще выведать лишнее.

Выходит, остальные слуги проявили благоразумие и отшили священников, так что тем пришлось обратиться к Мавке. Охрана здесь, надо признать, работает на высоте. Теперь становится понятно, почему Габриэль так упорно возражал против того, чтобы я оставалась в особняке Рохансонов, и в итоге отправил меня именно сюда.

— Они действуют так потому, что знают о колдовстве в доме герцога Хосакина?

— Не знаю. Им достаточно и твоего присутствия. Им даже не нужно ничего копать.

Я задала этот вопрос из чистого беспокойства, но герцог лишь огрызнулся в ответ. Иногда он бывает совершенно невыносим. Посмотрите только на него! Он сам настоял на том, чтобы меня оправдали, а теперь обращается со мной так, будто перед ним всё ещё стоит преступница. Я едва удержалась, чтобы не вспыхнуть от гнева!

Спокойно. Спокойно.

У меня есть цель. Семейное раскаяние. Нельзя снова вывести герцога из себя, как это уже случилось на приёме.

Я глубоко вдохнула и кое-как заставила себя успокоиться.

Следующий вопрос был тем, ради которого я действительно хотела поговорить.

— Ваша светлость, кто призвал «мышей»? Рико сказала, что вы сами мне это объясните.

— Рико…

Вчера я пыталась расспросить её, однако она ответила, что не имеет права говорить об этом без разрешения герцога и что мне следует либо получить его согласие, либо спросить напрямую. Раз уж мне удалось добиться личной встречи, пусть теперь герцог сам всё объяснит.

Когда я произнесла имя Рико, герцог на мгновение закрыл глаза, будто погрузился в тяжёлые воспоминания. Дискриминация в чистом виде. Со стороны можно было бы подумать, что его внучкой является Рико, а вовсе не я.

Он молчал так долго, что казалось, будто тишина никогда не закончится. Однако спустя некоторое время герцог всё же тихо заговорил.

— Агера.

Что?

На мгновение мне показалось, что я просто ослышалась.

— Колдовство применила Агера.

Нет, я не ослышалась! Герцог, который обычно не отличается особой любезностью, на этот раз даже повторил это имя ещё раз. Произнеся его, он резко провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя тяжёлые мысли.

В его взгляде читались и сожаление, и сомнение.

— Госпожа Агера…

Когда я попыталась узнать подробности, он лишь велел расспросить обо всём Рико и практически сразу выпроводил меня из кабинета.

Я вышла оттуда с головой, полной одних и тех же слов: Агера, колдовство. Я до сих пор была уверена, что за всем этим стоят какие-то посторонние силы, пытающиеся очернить дом герцога Хосакина. Но даже представить не могла, что всё окажется делом рук самой семьи.

И самое главное. Герцогиня? Бабушка Эванджелин оказалась преступницей? Серьёзно?

Если епископ Марик ворвётся сюда в таком состоянии, то на костре окажутся и дом герцога Хосакина, и я вместе с ним!

Габриэль, спасай! Кажется, здесь всё гораздо хуже, чем я думала!

----------

Том 1 Глава 127

Получив эту ошеломляющую новость, я фактически оказалась выставленной из приёмной герцога.

«Мне это послышалось?»

Я всё ещё пребывала в полном замешательстве. Честно говоря, больше всего мне сейчас хотелось схватить Пудинга и со всех ног помчаться обратно в особняк Рохансонов. Как это вообще понимать, что Агера применила колдовство? Что здесь, в конце концов, происходит?!

Герцог бросил всего одну фразу, похожую на взрывную бомбу, и сразу же выпроводил меня за дверь. И что мне теперь делать с этой информацией?!

Пока я стояла, пытаясь привести мысли в порядок, мой взгляд неожиданно встретился с Рико, которая, оказывается, всё это время ждала меня у двери.

— Вы вышли рано.

— Мы даже чай не пили.

Обычно аристократы ведут разговоры очень осторожно. Они долго ходят вокруг да около, пытаясь прощупать собеседника или соблюсти все тонкости этикета, поэтому беседы часто затягиваются на долгие часы. Именно поэтому во время таких разговоров почти всегда подают чай, чтобы гости могли смочить горло.

А если чай не подали, это означает лишь одно. Разговор будет коротким.

Я сразу поняла, что герцог не собирается уделять мне много времени. Он даже не предложил чай и продолжал перебирать бумаги, словно я была всего лишь очередной строчкой в его расписании.

Правда, я всё равно не ожидала, что он выставит меня после одной-единственной фразы, которая перевернула всё с ног на голову.

Рико выглядела так, будто хотел о чём-то спросить, однако никак не решалась начать разговор. Похоже, её больше всего интересовало, рассказал ли мне герцог о сути происходящего.

— Дедушка сказал, чтобы подробности я узнала у тебя, Рико.

Рико отправляет меня к герцогу за разрешением, герцог отправляет меня обратно к Рико за объяснениями. Похоже, они доверяют друг другу настолько, что готовы бесконечно перекидывать меня из стороны в сторону.

Мне очень хотелось прямо здесь вытрясти из Рико всю правду, однако вокруг было слишком много ушей.

— Если герцог позволил, я всё объясню. Может, сначала пройдём в мою комнату?

— Обязательно именно в твою?

У меня ведь тоже есть комната. Хотя, если быть точной, это всё-таки комната Амаранс.

— …Прошу прощения, но Мавка очень хотела лично поблагодарить вас, леди.

Рико нарочно упомянула Мавку, будто пытаясь показать, что причина только в этом. Однако раньше она явно не хотела отдавать мне комнату Амаранс, поэтому вполне возможно, что у неё есть и другие причины избегать её.

Впрочем, сейчас я всё равно не могла это выяснить, да и отказываться от его предложения особого смысла не было.

С другой стороны, сам факт того, что она приглашает меня в свою комнату, означал, что между нами всё-таки появилось некоторое доверие. До герцога, конечно, ещё далеко, однако наши вчерашние посиделки у костра явно не прошли даром.

— Хорошо, идём.

Рико, судя по всему, очень дорожила Мавкой. А раз я решила завоевать её расположение, было бы разумно хорошо относиться и к её дочери. Ведь чтобы завоевать человека, сначала нужно завоевать его окружение.

Напевая что-то себе под нос, я направилась вместе с Рико в её комнату.

Когда мы вошли, Мавка, почувствовав наше присутствие, сонно протёрла глаза, выбежала нам навстречу и неожиданно крепко обняла меня.

— Вы вернулись!

Судя по тому, как она доверчиво прижалась ко мне, похоже, она приняла меня за Рико. Конечно, она была сонной, но наши с Рико лица всё-таки не настолько похожи, чтобы их можно было перепутать.

Она что, правда меня не боится?

Впрочем, ещё вчера, когда она так спокойно подошла ко мне, стало ясно, что эта девочка совсем не такая, как другие.

— Мавка!

Рико испуганно вскрикнула и поспешно оттащила Мавку от меня. Девочка только теперь осознала, что обнимает вовсе не Рико, и мгновенно побледнела, после чего начала судорожно втягивать воздух, словно не могла как следует вдохнуть.

Похоже, она испугалась того, что обняла не того человека. Значит, всё-таки испугалась? Вчера, пока её душили рыдания, она разговаривала со мной без всякого стеснения, однако, если подумать, было бы довольно странно, если бы маленький ребёнок спокойно льнул к печально известной аристократке Эванджелин.

Но всё равно было немного обидно. Вчера она буквально липла ко мне, а сегодня вдруг держится так осторожно, словно мы едва знакомы. Такое чувство, будто что-то сначала подарили, а потом внезапно отняли.

Испугавшись, что из-за сбившегося дыхания у Мавки начнётся икота, я поспешила её успокоить.

— Хорошо спала?

— Ик.

Мавка всё-таки начала икать. Похоже, моё обращение подействовало совсем не так, как я рассчитывала. Я ведь просто хотела её успокоить.

— Ик, простите, леди Рохансон… И-ик.

По тому, как осторожно она стала со мной разговаривать, сразу стало ясно, что Рико успела поговорить с ней обо мне. Вчера она упорно называла меня ангелом, а теперь обращалась исключительно «леди Рохансон».

Казалось, ещё немного, и она снова расплачется. Вчера она и так пролила целое море слёз, так что в таком темпе ей скоро понадобится вода не меньше, чем пустынному путнику.

Честно говоря, утешать плачущих детей вовсе не входило в список моих талантов. Вчера я спаслась сладостями, но сегодня у меня ничего подобного не было, поэтому я просто мягко погладила её по голове.

Мавка застыла, будто её парализовало, и уставилась на меня широко раскрытыми глазами, полными ужаса.

— Я хочу услышать от тебя не «прости», а другие слова.

— Ах… Ах! Спасибо! Спасибо за вчера!

— Хорошо.

Как только я приняла её благодарность, Мавка, хоть в глазах всё ещё блестели слёзы, расплылась в широкой улыбке. Ещё секунду назад она икала и боялась даже поднять на меня взгляд, а теперь сияла так ярко, будто солнце выглянуло после грозы. Всё-таки ребёнок остаётся ребёнком.

Рико, которая привела меня сюда под предлогом, что Мавка хочет поблагодарить меня лично, наблюдала за этой сценой с таким выражением лица, словно увидела нечто совершенно невероятное.

— Леди Рохансон… вы, оказывается, совсем не такая, как кажетесь. Вы добры к детям.

А ты думала, что я, как рассказывают слухи, совершаю с детьми всякие злодеяния? Тем более с твоей дочерью?

Я не стала произносить это вслух, но просто улыбнулась Рико. На улыбку, как говорится, рот не раскрывают. Правда, у герцога в похожей ситуации дело закончилось брошенным бокалом, так что лучше не проверять чужое терпение.

— Похоже, разговор будет долгим. Может, приготовить чай?

— Нет, спасибо. Мне сейчас совсем не хочется ни есть, ни пить.

Мне совершенно не хотелось пользоваться посудой в доме, где повсюду водятся мыши. Если бы я честно объяснила причину, меня наверняка обвинили бы в излишней брезгливости, поэтому я просто сказала, что у меня нет аппетита.

На самом деле дело было не в капризах. Я вовсе не привередничаю. Просто не хотелось подхватить какую-нибудь заразу от этих мышей. Если такое случится, мне, на которую святая вода не действует, будет совсем плохо.

Я до сих пор хорошо помню тот случай, когда остановила голыми руками меч Азазеля и поранилась. Тогда рана заживала больше двух недель. Конечно, как у вселившейся, у меня довольно высокая скорость регенерации, однако тот факт, что святая вода на меня не действует, остаётся огромным недостатком.

Иногда всё складывается совершенно неожиданно, поэтому осторожность никогда не бывает лишней. Если кто-нибудь подсыплет яд в еду, мой чит-код со святой водой никак не поможет, и тогда всё закончится очень быстро.

К мышам добавилась ещё одна причина внимательно следить за тем, что я ем.

Хотя, если подумать, епископ Марик вряд ли стала бы травить меня ядом. Скорее всего, она предпочла бы вытащить меня на свет и устроить публичную казнь под каким-нибудь удобным предлогом.

Услышав, что чай мне не нужен, Рико не стала настаивать и быстро села напротив.

— Ну, с чего бы начать…

Она собиралась продолжить, однако я вдруг вспомнила кое о чём и прервала её.

— Подожди. Мы собираемся говорить при ребёнке?

— Мавка умная девочка.

— Даже если она умная, ей всё равно всего шесть лет. Не обязательно, чтобы она знала абсолютно всё.

Тем более вчера эта девочка пережила слишком много пугающих событий. Я, конечно, считаю, что детям нужно рассказывать важные вещи, однако тёмные тайны собственной семьи — совсем другая история.

К тому же разговор пойдёт о колдовстве. Для маленького ребёнка это слишком тяжёлая тема.

И ещё один момент. Мы не знаем, когда священники снова попробуют подступиться к Мавке, поэтому лучше быть осторожнее.

— Тогда, Мавка…

Рико замялась, не зная, стоит ли отправить девочку из комнаты. Похоже, после вчерашнего она боялась оставлять её одну.

— Если не хочешь отпускать её одну, можно поручить кому-нибудь присмотреть за ней.

— Но… мы ведь не знаем, кто ещё может оказаться таким же, как Нигелла. Сейчас я никому не могу доверять.

В голосе Рико звучала тревога.

И действительно, ситуация выглядела довольно иронично. Колдовство устроила Агера, служанка ела мышей, а единственным человеком, которому можно доверять, оказался посторонний гость. То есть я.

В таком случае стоит приставить к Мавке другого постороннего, но надёжного телохранителя.

— Пудинг.

Стоило мне произнести это имя, как Пудинг бесшумно появился у меня на коленях.

Рико, увидев кота, широко раскрыла глаза. Похоже, она решила, что животное находилось здесь всё это время, просто она не заметила.

— Опять эта кошка…

Рико зажала рот дрожащей рукой и пробормотала это почти шёпотом. Интересно, она испугалась? Или у неё аллергия на кошачью шерсть?

Я решила, что при ней лучше не показывать Пудинга слишком часто.

В отличие от Рико, Мавка обрадовалась коту так, будто увидела старого друга.

— Это та самая кошка, что была вчера!

— Мавка, не хочешь немного поиграть с Пудингом снаружи?

— Да! Кошку зовут Пудинг?

— Да.

— Какое милое имя! Хотя, конечно, не такое милое, как Кики!

Мавка крепко обняла Пудинга.

Что бы там ни говорила ей Рико, со мной она теперь держалась осторожно, однако к кошке это не относилось. Всё-таки кошка ни в чём не виновата.

— С кошкой мыши к тебе не подойдут. Теперь ты можешь быть спокойна.

Согласившись с моими словами, Мавка подняла на Рико сияющий взгляд. Это была настоящая атака глазами. Вчера я уже испытала на себе, насколько трудно выдержать такой взгляд. В конце концов Рико тоже не устояла, тяжело вздохнула и нехотя кивнула.

— Но всё равно будь осторожна с людьми. Опасайся и Нигеллы, и тех, с кем обычно играешь. Поняла?

— Да, я поняла! Я буду играть только с кошкой!

Рико ещё несколько раз повторила свои предупреждения и лишь после этого позволила Мавке выйти. Пудинг обиженно мяукнул, словно спрашивая, неужели его позвали только ради этого, однако я старательно отвела взгляд.

Прости, Пудинг. У меня важная миссия.

Когда ребёнок и кот покинули комнату, атмосфера внутри сразу стала холодной.

Будто внезапно наступила зима.

Если бы я знала, что будет так неуютно, попросила бы чай хотя бы для того, чтобы согреть руки. Но теперь было уже поздно. Просить напиток, который я всё равно не собираюсь пить, выглядело бы странно, поэтому я решила поступить как взрослый человек и разрядить повисшую тишину.

— Тогда перейдём к делу.

И в этот момент я поняла, что немного промахнулась.

Я так привыкла к тому, что герцог всегда говорит исключительно по существу, что автоматически повторила её манеру. Однако Рико, похоже, тоже хотела быстрее перейти к разговору, поэтому просто молча кивнула.

— Герцог… до какого момента рассказал?

Рико задала вопрос дрожащим голосом. Дрожь чувствовалась не только в голосе, но и в руках. Когда мой взгляд задержался на её пальцах, Рико поспешно сжала их и опустила руки вниз.

— Он сказал только то, что госпожа Агера использовала колдовство.

— Значит, он рассказал лишь самую основу…

Какая там основа! Герцог просто переложил всё на тебя!

На секунду у меня даже появилось желание поссорить их между собой, но я вовремя удержалась.

— Тогда я всё объясню.

Рико глубоко вздохнула и продолжила уже гораздо тише.

— Прошу вас, леди Рохансон. Даже узнав все обстоятельства, постарайтесь простить госпожу Агеру и принять её.

----------

Том 1 Глава 128

Рико надеялась, что, даже узнав всю историю, я проявлю великодушие и всё равно останусь на стороне Агеры. Однако сохранять спокойствие у меня не получалось. Пока Рико рассказывала о прошлом, я лишь мысленно повторяла одно и то же.

Да что же это вообще такое?!

Когда я услышала только обрывок о том, что Агера использовала колдовство, я ещё пыталась утешить себя мыслью, что всё это может быть происками епископа Марик.

Герцог Хосакин, который, казалось, собирался прожить всю жизнь в разлуке со мной, внезапно стал моим союзником. Поэтому я решила, что епископ Марик просто решила устранить его и ради этого придумала какую-то хитрую интригу.

Но даже представить себе не могла, что всё окажется настоящей бедой, которую они навлекли на себя сами.

— Госпожа Агера безмерно любила госпожу Амаранс.

Это я и без того знала.

Перед глазами неожиданно всплыл образ пожилой женщины с ясным лицом, удивительно похожей на моё. Она называла меня Амаранс. Насколько же сильной должна быть любовь, чтобы человек, страдающий деменцией и уже забывший даже собственный возраст, всё ещё помнил свою дочь так ясно.

Хотя из-за герцога им пришлось разорвать отношения, в глубине души она по-прежнему безмерно любила свою дочь. И под этой любовью скрывалось огромное чувство вины.

— Эта любовь превратилась почти в одержимость. В конце концов госпожа Агера переступила границу и попыталась с помощью колдовства призвать госпожу Амаранс.

Что?

Призвать мёртвого человека? Она что, окончательно сошла с ума?

Хотя, если говорить честно, в бытовом смысле она и правда была не в себе. Возможно, из-за деменции она просто не понимала, насколько опасно колдовство.

Раз Рико сказала, что при помощи колдовства было призвано нечто, это больше напоминало алхимию, чем спиритизм.

У меня начинала кружиться голова. Неужели Агера действительно попыталась заняться алхимией? Колдовство уже само по себе серьёзная проблема, однако алхимия вообще считается абсолютным табу!

Это что, сюжет из какого-то другого мира?!

Хотя, если подумать, для окружающих разницы почти нет. Колдовство в любом случае считается преступлением, связанным с демонами, поэтому всё это наверняка воспринимается одинаково.

— Герцог не признал призванное госпожой Агерой своей дочерью.

Ну разумеется!

Он ведь даже меня, родную внучку, не хочет признавать. С чего бы ему вдруг принимать какое-то создание, призванное колдовством, и называть его своей дочерью?

С его педантичным и принципиальным характером это было бы просто невозможно.

Если подумать, ещё хорошо, что он сразу не попытался уничтожить её.

— Поэтому он попытался уничтожить призванное существо.

Ну вот. Я же так и сказала!

За такой точный анализ характера герцога мне уже можно выдавать диплом.

— Но оно не умирало.

Ого. Противник оказался крепким.

История вдруг окончательно приобрела оттенок настоящего фэнтези, и на мгновение я даже забыла, насколько всё это серьёзно. Меня просто захватила странная история о невероятно упрямом существе.

Бессмертное существо, которое невозможно убить. Это ведь буквально как в романе. Хотя, если подумать, я и так нахожусь внутри романа.

Тем временем Рико продолжала объяснять.

— Оно не умирало. Оно продолжало делиться и выживать. Когда его разрубали пополам, оно продолжало существовать в рассечённом виде. Когда его дробили на множество частей, происходило то же самое. Тогда, размышляя о том, как избавиться от него окончательно, кто-то предложил измельчить его так, чтобы ничего не осталось, и скормить животным.

До этого Рико говорила, опустив голову, однако теперь она подняла взгляд.

В её глазах читался безмолвный вопрос.

Догадываешься, что произошло дальше?

И, как только прозвучало слово «животные», меня действительно осенило.

— Мыши?

Мыши, которыми были заполнены резервуары.

Мыши, которые вчера звали Мавку человеческими голосами.

Мыши, которых, по словам Мавки, съела служанка Нигелла.

Какие ещё животные могли быть в этом особняке, кроме этих мышей?

Рико почти незаметно кивнула. В этом крошечном движении чувствовалось сомнение, будто ей самой не хотелось признавать приближающуюся правду.

— Да. Всё верно. Это существо скормили мышам.

По коже пробежали мурашки.

Если раньше я слушала эту историю почти с интересом, словно менестрель* рассказывал какую-то мрачную балладу, то теперь одна только мысль об этом вызывала холодную дрожь.

*Менестрель — это средневековый (с XII века) профессиональный странствующий поэт-музыкант, певец, нередко музыкант-инструменталист.

Сам факт убийства я ещё могла принять. О правах человека здесь говорить странно, а после переселения я и без того насмотрелась на смерть. В мире, где я теперь живу, подобные вещи считаются обычными.

Но скормить живое существо мышам — это уже совсем другое!

Мысль о том, что то, что Агера призвала как свою дочь, было скормлено мышам, вызывала у меня почти физическую тошноту. Мне пришлось приложить усилие, чтобы подавить подступающие рвотные позывы.

— Но мы упустили одну важную вещь. Мы забыли, что госпожа Агера использовала именно колдовство. С таким явлением обычные люди не способны справиться. Мы думали, что после того как существо скормили мышам, всё закончится. Однако колдовство оказалось далеко за пределами того, что могли представить такие обычные люди, как мы.

Теперь всё, что я видела вчера, наконец складывалось в единую картину.

Я и так подозревала, что происходящее связано с колдовством. Однако я даже представить не могла, что всё окажется настолько… странным.

— Мыши, съевшие это существо, сами стали им.

Значит, если подвести итог, получается следующее.

Существо, призванное Агерой, напоминало планарию*, которая размножается делением. При этом оно действовало как паразит, подобно кордицепсу, который захватывает тела насекомых и управляет ими.

*Планария — это свободноживущий плоский червь класса ресничных, обитающий преимущественно в пресных водоемах. Гермофродиты.

Судя по тому, как вчера эти существа искали Мавку и даже предлагали себя съесть, они, похоже, способны гипнотизировать людей и заставлять их поглощать себя.

Если всё так, то Нигелла вовсе не колдунья. Она просто несчастная жертва, попавшая в ловушку этого существа.

А настоящей виновницей оказывается Агера.

Женщина, которую я считала самой невинной из всех.

Я и представить не могла, что здесь сработает классическое правило детективов. Преступником оказывается тот, кого меньше всего подозреваешь.

И правда. Я совсем забыла одну простую вещь. Это ведь всё-таки вымышленный мир.

Ха…

Почему-то мне совсем не смешно.

Разве это не должна была быть семейная драма о раскаянии? Почему вдруг жанр сменился с душещипательного романа на настоящий постапокалипсис?

Что это вообще за безумие — заражаться, съев мышь, словно в каком-нибудь зомби-апокалипсисе? Но, к сожалению, это была вовсе не фантазия. Это была реальность, с которой я столкнулась лицом к лицу.

Если бы я заранее знала, что всё настолько серьёзно, я бы ни за что не давала герцогу столь безрассудного обещания разобраться с этим.

В таких случаях обычно вызывают экзорциста или кого-нибудь из храмовых специалистов, а не случайного человека вроде меня! Я ведь даже не дезинсектор! Максимум, кем меня можно назвать — это хозяйкой кота!

Тем временем Рико, словно не замечая моего почти безумного состояния, спокойно продолжала объяснять.

— В другое время мы бы обратились за помощью в храм… но сейчас это невозможно.

Она не договорила, однако смысл и так был понятен. Сейчас храму нельзя ничего сообщать.

Уже одно то, что герцогиня сама прибегла к колдовству, означало, что любое обращение в храм стало бы для семьи равносильно добровольному самоубийству.

— Если бы капитан Габриэль не снабжал нас святой водой, к этому моменту весь особняк уже превратился бы в гнездо этих «мышей».

Теперь наконец стало понятно, зачем герцог складывал мышей в резервуары.

Это была не просто вода. Это была святая вода.

Интересно, сколько её понадобилось, чтобы наполнить все эти резервуары? Получить такое количество, наверное, стоило гораздо дороже, чем просто добиться моего оправдания.

Впрочем, сейчас это был далеко не самый важный вопрос.

Я сожгла мышей, и они превратились в пепел. Но если кто-нибудь вдохнёт этот пепел, не заразится ли он?

А что насчёт меня самой?

После нашего «костра», когда я убирала пепел, его было так много, что он разлетался в разные стороны. Кажется, я даже вдохнула немного.

Неудивительно, что вчера у костра Рико держалась от меня на расстоянии!

Похоже, она просто решила заранее позаботиться о собственной безопасности.

Я уже собиралась схватить её за грудки и как следует встряхнуть, однако Рико опередила меня, внезапно низко опустив голову.

— Вот и вся история.

С этими словами она закончила объяснение. А у меня в голове в тот момент возникла только одна мысль. Похоже, на этом закончилась и моя спокойная жизнь.

— Леди Рохансон, вчера, уничтожив мышей в резервуарах, вы уже доказали свои способности. Я очень прошу вас. Умоляю, спасите дом герцога Хосакина.

Рико склонилась ещё ниже. Казалось, ещё немного, и она действительно опустится на колени.

Я даже не смогла сказать ей, чтобы она выпрямилась, и просто смотрела на её склонённую голову.

До чего же бессовестный человек.

И самое бессовестное здесь было то, что она собиралась рассказывать всё это при Мавке. Я ведь ясно сказала, что детям не стоит слышать такие разговоры. Теперь мне даже хотелось называть её не Рико, а бессовестной!

Значит, теперь я должна уничтожить этих демонов, похожих на планарий, которыми люди заражаются, просто съев их.

Я думала, что герцог станет для меня спасательной соломинкой, однако, похоже, сильно ошиблась. Семейное раскаяние? Наверное, это моя вина, что я забыла, в каком жанре нахожусь.

Здесь ведь драма на разрыв нервов. А в такой истории до спокойного семейного раскаяния ещё очень далеко.

Хотя… возможно, всё не так безнадёжно.

Если я избавлю их от такой напасти, как эти «мыши», меня, вероятно, действительно начнут носить на руках.

Но даже в такой ситуации герцог продолжал держаться холодно и по-прежнему отвергал меня.

Впрочем, если честно, он изначально на меня особенно и не рассчитывал.

Если я останусь здесь, меня, чего доброго, сметут вместе со всем домом герцога. Нужно немедленно возвращаться в особняк Рохансонов! Тайна происхождения, предатель в особняке — всё это сейчас не имеет значения. Если я продолжу находиться здесь, то просто погибну!

Раз они уже подобрались к Мавке, значит, рано или поздно добрались и до остальных слуг. Герцог сказал, что, раз никого не удалось подкупить, они обратились к ребёнку, однако дело было вовсе не в этом.

Самое важное заключалось в другом. Епископ Марик внимательно следит за домом герцога.

Повод для обвинений можно найти всегда, а здесь ещё и в самом особняке наглядно проявляются последствия колдовства. Если епископ Марик решит напасть на дом герцога, это уже не будет выглядеть клеветой.

Разобравшись с домом Хосакина, можно будет спокойно занести этот случай в учебники как наглядный пример того, к чему приводит использование колдовства. И никто не сможет этому возразить.

Хватит. Пора бежать.

Оставив Рико со склонённой головой, я решительно открыла дверь.

— Леди?

— …Мавка.

Если бы перед дверью не стояла Мавка, я бы действительно сразу сбежала.

Она уже вернулась. Рука, которую она собиралась поднять, чтобы открыть дверь, заметив меня, неловко спряталась за спину.

— Почему мама кланяется? Вы уже уходите, леди?

Мавка, невинно наклонив голову, задала этот вопрос.

Пудинг, вырвавшись из её объятий, ловко запрыгнул ко мне на руки. Он настойчиво начал мять меня лапками, и в этих мягких прикосновениях словно читалась настойчивая просьба.

Давай уйдём отсюда. Уйдём от Мавки. Уйдём из этого дома как можно быстрее.

Но стоило мне снова посмотреть на Мавку, как охватившая меня тревога неожиданно улеглась.

Я будто очнулась — словно меня окатили ледяной водой. В памяти всплыли те голоса, что вчера так отчаянно звали Мавку. И тут же возник другой вопрос: если я сейчас уйду, не желая связываться с делами герцогского дома, что станется с ней?

Перед глазами всплыло вчерашнее лицо Мавки, искажённое рыданиями, и вдруг наложилось на её сегодняшнюю светлую улыбку.

Следом в памяти промелькнули наши Мэри, сёстры Дейзи, а потом и сын мадам Киндер, который погиб слишком рано.

Ха…

Если «мыши» действительно нацелились на Мавку, то стоит мне просто развернуться и сбежать, и эта девочка окажется в смертельной опасности, разве не так?

К тому же за ней уже следит храм.

Если я брошу Мавку и спасусь одна, чем я тогда буду отличаться от того самого типа, графа Рохансона, который бросил собственную дочь, лишь бы спасти себя?

— Нет, куда же я пойду? Я просто открыла дверь, потому что подумала, что ты, Мавка, уже вернулась.

Видимо, это действительно моя слабость. Я совершенно беспомощна перед детьми.

Я вернулась назад и снова заняла своё место.

— Рико, подними голову.

После короткой паузы Рико медленно подняла голову.

Интересно, её мучает совесть? Вчера она держалась от меня подальше, боясь заразиться от мышей, а теперь ситуация сложилась так, что я, как ни крути, оказалась привязана к дому герцога и должна играть роль экзорциста. Возможно, ей действительно неловко.

— Я помогу.

— Леди Рохансон!

Рико воскликнула, и в её голосе прозвучала искренняя благодарность.

— В конце концов, я не могу позволить кому-то безнаказанно называть себя моей «матерью».

----------

Том 1 Глава 129

Когда я заговорила об Амаранс, Рико решительно кивнула. Затем она посмотрела на меня иначе, словно увидела во мне что-то новое.

— Леди Рохансон, вы, должно быть, очень любите свою мать.

Люблю?

У меня по отношению к Амаранс осталось только чувство вины, и ничего больше. Пусть я и вселилась в это тело не по собственной воле и просто пользуюсь телом Эванджелин, всё равно перед настоящей Амаранс мне неловко. По крайней мере, в отличие от графа Рохансона, я это понимаю.

Наверное, Рико пришла к такому выводу потому, что я просила герцога рассказать об Амаранс и даже попросила отдать мне её комнату.

— Я тоже люблю маму.

Мавка, будто не желая уступать мне, крепко обняла Рико.

Я ведь не про Рико говорила, что люблю.

От этой нелепой ситуации мне даже стало смешно.

Что ж, ничего не поделаешь. Придётся закрыть глаза и принять роль экзорциста.

Мне ведь ещё нужно услышать от герцога истории об Амаранс. К тому же в особняке Рохансонов, как говорят, завёлся предатель, так что возвращаться туда сейчас тоже непросто. Да и если подумать, идти мне особенно некуда.

К тому же я уже пообещала герцогу избавить его дом от мышей.

Я не из тех людей, кто легко отказывается от собственных слов. Хотя, если честно, мне просто не хотелось признавать, что я, такая занятая и важная, ввязалась в изгнание демонов из дома герцога из-за одной маленькой девочки. Так было проще успокоить себя.

— Но ты должна будешь помогать мне во всём. Нельзя просто стоять в стороне, как вчера.

— Да, леди. Спасибо вам. Я сделаю всё, что в моих силах.

Услышав моё условие, Рико серьёзно кивнула.

Я ничего не ответила и продолжила гладить Пудинга.

Я осторожно пощупала его живот. К счастью, он был пустым. Если бы Пудинг успел съесть хотя бы одну мышь, я бы, не раздумывая, развернулась и покинула этот дом, не оглядываясь ни на Мавку, ни на Агеру.

Но, судя по всему, мышей он не ел, а значит, со мной всё в порядке.

Могли бы и раньше об этом сказать.

Пудинг, который, похоже, переживал что-то вроде подросткового периода, смутился от моих ласк, попытался слегка отодвинуться и свернулся клубком. Однако при этом он всё равно не слез с моих коленей. Это выглядело невероятно мило!

Чтобы окончательно успокоиться, я принялась старательно гладить его по голове.

С того самого дня, когда мы поговорили с Рико, мы начали настоящую охоту на мышей.

— Пудинг, не мог бы ты пройтись по особняку и приносить мне всех мышей, которых найдёшь?

Охоту на мышей, бегающих по дому, я полностью поручила Пудингу. Я велела ему ловить всех, кого он увидит, но ни в коем случае не есть их.

Конечно, я прекрасно знаю, что в своём настоящем облике наш Пудинг — настоящий красавец, ничуть не уступающий принцу. Однако для меня он всё равно остаётся просто котом в переходном возрасте.

Пусть он и зверолюд, но для кота ловить и есть мышей — почти инстинкт. Если бы я не предупредила его заранее, и Пудинг случайно съел бы мышь, став носителем демона, призванного Агерой, что тогда?

Я сразу представила себе, как в таком случае разнесу здесь всё до основания.

К счастью, мои страхи оказались напрасными. Пудинг выполнял мои просьбы с удивительной добросовестностью.

Мыши, которых он приносил, действительно не умирали обычным способом, как и говорила Рико. Чтобы окончательно уничтожить такую мышь, её нужно было либо погрузить в святую воду, как делал герцог, либо сразу сжечь.

Однажды я подумала, что святая вода стоит слишком дорого, поэтому закрыла глаза и попыталась просто сжечь мышь.

И в тот момент, когда она начала кричать от боли, у меня по коже побежали мурашки.

— Спасите! Больно! Горячо! Мама!

— Мама! Спасите меня! Горячо! Пожалуйста, спасите!

Слушая эти крики, разрываемые огнём, я вдруг почувствовала себя епископом Марик.

Проще говоря, на мгновение мне показалось, будто я заглянула в повседневную жизнь величайшего злодея, какого только можно представить.

Говорят, епископ Марик сжигала целые семьи. Интересно, как после такого у неё вообще еда в горло лезет?

Даже мне, хотя я прекрасно знаю, что эти мыши — лишь воплощение демона, их уничтожение даётся тяжело. Совесть ноет, руки дрожат, а по ночам начинают сниться кошмары.

Вот почему фанатики так пугают.

Хотя в мире, где существует лозунг вроде «Сенсация! Бог солнца существует!», это уже не секта… но всё равно.

— Эванджелин, ты убиваешь собственную мать! Я Амаранс! Потуши огонь! Вытащи меня… Нет, лучше я сама сожгу тебя! Я свяжу тебя верёвками и с наслаждением буду смотреть, как ты медленно сгораешь заживо! Когда ты умрёшь, мать обязательно вернётся ко мне!

— Значит, просто сжигать их сразу нельзя.

Дрожащая Рико, старательно соглашаясь с каждым моим словом, опустила мышь в святую воду.

Дело было вовсе не в цене святой воды. Я просто боялась, что моя психика однажды не выдержит.

Само по себе убивать мышей собственными руками уже морально тяжело. А когда они, умирая, начинают кричать и проклинать тебя, становится по-настоящему жутко. В такие моменты даже невольно думаешь, а вдруг их проклятие действительно сработает.

Нет. Сейчас точно не время размышлять о стоимости святой воды. Будем считать, что мы просто платим за собственное душевное спокойствие.

Теперь я наконец поняла, почему герцог Хосакин складывал мышей в резервуары.

Раньше я думала, что у старика просто странные вкусы. Но оказалось, он уже прошёл через всё это раньше. А эти жуткие картины и хранение мышей в резервуарах были всего лишь способом экономить святую воду.

— А что мы будем делать, если святая вода закончится?

Как оказалось, опасения были вполне оправданными.

Благодаря Пудингу, который оказался прирождённым охотником и приносил мышей буквально пачками, наши запасы святой воды начали стремительно таять.

Если бы я знала об этом раньше, то ни за что не стала бы выливать воду из резервуаров в оранжерее.

Хотя тогда я ведь не знала, что это была святая вода.

В общем, это не моя вина. Виноват герцог, который заранее ничего не объяснил.

— Леди Рохансон, что нам делать со святой водой? Если заказать большое количество, в храме обязательно останутся записи, и это вызовет подозрения…

— А кто раньше доставал святую воду для вашего дома?

— …Капитан Габриэль.

— Тогда и в этот раз придётся просить помощи у капитана Габриэля.

Если подумать, Габриэль тоже хорош. Раз он снабжал герцога святой водой, значит, он давно знал о происходящем, однако в своём письме не обмолвился об этом ни словом.

Хотя, если быть честной, это вполне в духе сдержанного Габриэля. Он всегда предпочитал не вмешиваться в чужие дела. Но хотя бы намекнуть всё же мог.

— Нужно отправить письмо.

Без святой воды мы не могли продолжать избавляться от мышей, поэтому я написала Габриэлю и попросила помощи, поинтересовавшись, сможет ли он достать для нас ещё немного святой воды.

Однако привезти её в большом количестве было опасно. Если в дом герцога Хосакина начнут массово доставлять святую воду, всем сразу станет ясно, что здесь происходит нечто подозрительное.

Поэтому нужно было придумать убедительное оправдание.

Тайно провезти много святой воды так, чтобы епископ Марик ничего не заметила, практически невозможно. Поэтому мы решили прикрыться другой причиной.

Я вспомнила историю с виконтом Хвикеля, который присваивал пожертвования.

Именно она подсказала мне идею.

Поводом станет то, что герцог Хосакин якобы собирается раздавать святую воду беднякам.

Кстати, если подумать, не поэтому ли так быстро распространились слухи о болезни герцога? Может быть, именно потому, что он добывал святую воду, не позаботившись заранее о таком прикрытии.

Смысл письма был предельно прост.

«Пришли побольше святой воды».

Однако писать это прямо было опасно. Вдруг кто-нибудь тайком прочитает письмо. Поэтому мне пришлось добавить множество отступлений и писать так, будто я просто хожу вокруг темы, не называя её прямо.

Было ясно, что письмо из особняка Рохансонов или из дома Хосакина обязательно проверят, поэтому пришлось использовать другое имя. Габриэль заранее предупредил, что если возникнет необходимость писать ему, лучше воспользоваться именем Миса.

Получателем в письме значился Мишель, брат Мисы. Конечно, это было лишь формальностью. На самом деле письмо всё равно попадёт к Габриэлю.

— Артемисия?

Рико удивлённо склонила голову, увидев, какие странные имена я указала в графах отправителя и получателя. Однако она прекрасно понимала, насколько опасно, если информация о доме герцога Хосакина попадёт к другим священникам. Поэтому она не стала задавать лишних вопросов и просто сделала вид, что ничего странного не заметила.

Я передала письмо Рико и наконец позволила себе немного передохнуть.

— Пудинг, ты сегодня отлично поработал. Давай немного отдохнём, пока не придёт ответ от Габриэля.

Услышав, что можно отдохнуть до тех пор, пока не прибудет новая партия святой воды, Пудинг заметно оживился.

Неужели я и правда слишком загоняла его?

Обрадовавшись тому, что больше не нужно идти на охоту, он сразу начал приставать ко мне, требуя поиграть. Я лениво щекотала его рукой, а сама тем временем размышляла о том, что делать дальше.

«Хорошо хотя бы, что мышей стало заметно меньше…»

Когда Габриэль пришлёт святую воду, с мышами можно будет разобраться тем же способом, что и раньше.

Но настоящая проблема заключалась не в мышах.

Проблема была в людях, которые их съели.

«Кто же из них стал носителем?»

Определить это было практически невозможно.

Возьмём хотя бы Нигеллу, о которой мы точно знали, что она носитель. Она вела себя совершенно нормально, словно никогда не делала ничего странного. Если бы не свидетельства Мавки и Рико, я бы ни за что не заподозрила её.

Получается, и другие люди, которые съели мышей, ничем не отличаются от обычных.

Мы с Рико долго ломали голову, пытаясь придумать хоть какой-нибудь способ отличить их, однако так и не нашли решения.

Получалась настоящая ситуация из поговорки про клопа и сожжённый дом.*

*Коррейская пословица «Ничего, что дом сгорел, зато клопы подохли» (или «Сжечь дом, чтобы избавиться от клопов») описывает абсурдную ситуацию, когда ради устранения незначительной проблемы уничтожается что-то очень ценное. Поговорка высмеивает непропорциональные меры, приносящие больше вреда, чем пользы.

Теперь я начала понимать, почему епископ Марик предпочитала поджоги и уничтожала целые семьи. Возможно, она выбрала этот метод именно потому, что он самый простой и надёжный.

Может быть, в этом мире это действительно считается правильным решением.

Но у меня не было привычки уничтожать людей так же легко, как это делает епископ Марик, поэтому мне нужно было найти другой путь.

Однако сколько бы я ни думала, в голову не приходило ничего толкового. Я ведь совершенно ничего не знала о демонах.

В конце концов я просто пожаловалась Пудингу.

Всё-таки он зверолюд. Наверное, он знает о подобных вещах больше, чем обычный человек.

– Пудинг, есть какой-нибудь хороший способ?

– Если речь о том, как поймать демона… Мне кое-что приходит на ум.

Пудинг, уже успевший принять человеческий облик, улёгся так, что его голова оказалась у меня на коленях. Его золотистые волосы, словно готовые рассыпаться солнечными искрами, щекотали мне ноги сквозь ткань платья.

— Когда святой рыцарь принесёт святую воду, вы должны напоить ею всех.

— Всех в особняке?

— Да.

Пудинг кивнул и спокойно продолжил объяснять.

— Святая вода очищает всё, что противоречит воле бога солнца. Если невозможно отличить это обычным взглядом, значит, нужно использовать силу бога солнца.

Наш котик гений.

Я тут же взъерошила Пудингу волосы. Решение оказалось удивительно простым. Нужно всего лишь дать святую воду всем, кто находится в особняке, как он и сказал.

Обычным людям святая вода не причинит вреда.

Проблема только в тех, кто оказался в состоянии, похожем на заражённых личинок кордицепса. Если они уже слились с демоном в единое целое, возможно, они просто растворятся вместе с ним и погибнут.

От одной этой мысли становилось немного страшно, однако всё равно это выглядело куда лучше, чем сжечь весь особняк целиком. К тому же в таком состоянии их уже, пожалуй, трудно назвать людьми.

Оставалось лишь надеяться, что Габриэль привезёт достаточно святой воды. Похоже, настало время вытрясти из него все возможные запасы.

К счастью, нам не нужно лечить людей. Значит, не придётся вливать в каждого по целому флакону. Однако даже так святой воды потребуется немало.

— Госпожа Эванджелин, продолжайте гладить.

Похоже, я задумалась и перестала водить рукой по его волосам. Пудинг сразу же напомнил об этом.

— Ну же, быстрее.

До чего же он милый! Его можно было бы гладить бесконечно!

Я снова запустила пальцы в его волосы. Тонкие золотистые пряди мягко скользили между пальцами.

Мм… Говорят, что если волосы слишком тонкие, то со временем может начаться облысение. Интересно, а у нашего…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Прошло уже три дня с тех пор, как я отправила письмо Габриэлю. Ответа пока не было. Впрочем, и признаков того, что епископ Марик вот-вот ворвётся в дом герцога, тоже не наблюдалось.

Но расслабляться всё равно было рано. Раз епископ Марик уже проявила интерес к дому герцога Хосакина, она могла в любой момент использовать его в своих целях.

Пока я внимательно следила за тем, что происходит снаружи, я постепенно привыкала к жизни в особняке герцога. Даже комната Амаранс со временем перестала казаться чужой и стала почти привычной.

— Леди Рохансон, это я, Рико.

— Входи.

С Рико мы тоже заметно сблизились.

Формально ко мне была приставлена личная служанка по имени Хейзел. Однако, поскольку было невозможно понять, кто из людей может оказаться носителем, а рассказывать кому попало о том, что мы днём и ночью охотимся на мышей, которые на самом деле являются демонами, и уничтожаем их святой водой, было бы крайне неразумно, Хейзел прислуживала мне только в первый день моего пребывания в доме герцога.

После этого Рико практически полностью взяла заботу обо мне на себя.

Она управляла делами дворецкого, присматривала и за мной, и за герцогом, а заодно вместе с нами участвовала в ловле мышей. Одним словом, работы у неё было выше крыши.

Рико вошла в комнату, слегка поклонилась и вежливо поприветствовала меня.

— Леди, меня послали за вами. Герцог просит вас пройти к нему.

----------

Том 1 Глава 130

Встреча с герцогом обычно происходила после обеда.

Неужели уже так поздно?

Я машинально взглянула на часы. Стрелки показывали уже больше двух. Даже позже обычного. Похоже, сегодня я наконец выспалась и проспала дольше, чем собиралась.

Сказав, что сейчас приведу себя в порядок, я начала переодеваться. Рико помогала мне с одеждой.

— Вы и сегодня не будете есть?

— Да, аппетита нет.

Ложь.

На самом деле я была настолько голодна, что могла бы съесть всё, что попадётся под руку. Скорее всего, Рико уже прекрасно понимала, что мои слова — всего лишь отговорка.

— …Вы совсем отказываетесь от еды. Я начинаю бояться, что вы однажды просто потеряете сознание.

— Не переживай. Я не упаду в обморок.

Я добавила это, чтобы хоть немного успокоить её.

Пудинг, выполняющий роль кота-курьера, регулярно приносил мне еду из особняка Рохансонов, поэтому в обморок я точно не упаду. Рико об этом, конечно, не знала. Она просто видела, что я постоянно отказываюсь от еды, и, естественно, начинала волноваться.

Но есть блюда, приготовленные на кухне, где водятся мыши, я всё равно не собиралась.

— Если вы так говорите, леди…

Рико, хоть и с явным сомнением, всё же уступила.

— Однако, леди, вы должны помнить, что обычные люди едят каждый день.

— Ты хочешь сказать, что остальные начнут считать меня странной?

Вот почему она так настойчиво возвращалась к этой теме. Похоже, кто-то из слуг уже начал шептаться у меня за спиной, обсуждая мою чрезмерную чистоплотность.

Наверное, никто в особняке не отказывался от еды так упрямо, как я, даже несмотря на нашествие мышей.

Со стороны это наверняка выглядит как какая-то болезненная одержимость чистотой. А на самом деле я просто осторожничаю, потому что святая вода на меня не действует. И объяснить им это я, конечно, не могу.

— Мне вовсе не обязательно обращать внимание на каждый чужой взгляд.

— …Вы правы, леди Рохансон.

Рико, похоже, принадлежала к тем людям, которые, однажды начав доверять человеку, полностью становятся на его сторону и больше не спорят.

Хорошо, что я тогда спасла Мавку.

Кстати… как она там?

— Как Мавка? «Мыши» больше не приближаются к ней?

— Нет. Благодаря вашей кошке, леди.

Сейчас из-за нехватки святой воды Пудинг стал охотиться гораздо реже. Всё оставшееся время я поручила ему охранять Мавку. Судя по всему, с этой задачей он справлялся прекрасно.

Переодевшись, я последовала за Рико и села перед туалетным столиком. Рико начала аккуратно расчёсывать мои спутанные после сна волосы. Она действовала осторожно, стараясь не причинить ни малейшего неудобства.

И вдруг её движения остановились.

В зеркале я заметила, что Рико о чём-то глубоко задумалась. Только когда наши взгляды встретились в отражении, она словно очнулась.

— Ах, простите. Я на мгновение задумалась.

— О чём именно? Расскажешь?

Рико явно колебалась.

— Это не то, что должно вас беспокоить, леди.

— Это уже мне решать.

— ……

— Рико.

Лишь когда я твёрдо произнесла её имя, она наконец уступила.

На самом деле, когда человек так смущается, обычно речь идёт не о чём-то по-настоящему серьёзном. Если бы дело было действительно важным, она бы просто промолчала и переживала в одиночку.

Немного помедлив, Рико всё же заговорила.

— Я всё думаю… почему мыши нацелились именно на Мавку.

— На Мавку?

И правда.

Я почему-то даже не задумывалась об этом.

Вопрос оказался неожиданным, но в нём явно был смысл.

Как и сказала Рико, за всё время, пока мы ловили и уничтожали множество мышей, единственным человеком, которого они целенаправленно искали, была Агера — та, кто их призвала. Мыши почему-то называли её «мамой».

Но к Мавке они проявляли странную, почти навязчивую настойчивость.

— Она моя дочь… но Мавке ведь всего шесть лет. У них не должно быть причин так цепляться к ней…

На этом Рико замолчала.

Я задала вопрос, но, похоже, сама Рико и не надеялась получить на него точный ответ. Поэтому разговор постепенно сошёл на нет.

Пока она продолжала расчёсывать мои волосы, я перебирала в памяти всё, что знала о Мавке.

Что в ней особенного? Чем она отличается от остальных?

Но сколько ни размышляй, Мавка оставалась самым обычным ребёнком. Весёлым, беззаботным, таким, каким и должен быть шестилетний ребёнок.

Единственное, что можно было отметить, — это то, что в особняке почти не было детей, а сама Мавка была дочерью Рико.

Но раз «мыши» так упорно её искали, значит, должна существовать какая-то причина.

— Леди Рохансон, я закончила.

— Правда? Спасибо.

Услышав это, я отбросила свои мысли и поднялась со стула.

Сейчас сколько ни размышляй, всё равно ничего не понять. Возможно, позже, когда мы узнаем о «мышах» больше, причина сама станет очевидной.

— Пойдём. Дедушка, наверное, уже заждался.

Хотя сказала я это скорее по привычке.

На самом деле я прекрасно понимала, что герцог вряд ли стал бы меня ждать. Даже если бы я вовсе не пришла, он, скорее всего, просто продолжил бы заниматься своими делами.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Мы вместе с Рико направились к кабинету герцога. Остановившись у двери, она дважды постучала.

— Ваша светлость, это Рико. Я привела леди Рохансон.

— Входите.

Сегодня герцог снова был погружён в бумаги. Будучи главой одного из крупнейших домов страны, он, видимо, действительно был завален делами и не мог позволить себе даже короткого отдыха. Граф Рохансон в своё время вёл себя точно так же. Он постоянно сидел среди документов и почти не находил времени для меня.

Иногда мне казалось, что было бы куда лучше, если бы эти люди хоть иногда уделяли внимание собственным семьям, а не бесконечным стопкам бумаг.

Я мысленно пожаловалась на эту несправедливость, но затем, как великодушный человек, решила проявить снисходительность.

— Добрый день.

Не дожидаясь приглашения, я спокойно опустилась на диван.

За время жизни в особняке я успела понять одну важную особенность герцога Хосакина. Он терпеть не мог людей, которые без конца ждут его разрешения на каждый шаг. Поэтому Рико часто принимала решения самостоятельно, если это входило в её обязанности.

Похоже, то же самое распространялось и на меня. Даже когда я позволяла себе вести себя немного дерзко, герцог, к моему удивлению, не делал замечаний.

«Неужели он стал мягче?»

Сложно было поверить, что тот самый человек, который при нашей первой встрече метнул в меня бокал только за то, что я слегка задела его самолюбие, теперь терпит мои выходки. В конце концов, я ведь здесь и демонов изгоняю, и над уничтожением мышей голову ломаю. Было бы крайне обидно не получить за это хотя бы немного снисходительности.

— Сегодня у тебя нет вопросов? Тогда зачем ты тратишь моё время. Ступай.

Герцог язвительно бросил эти слова, и все мои надежды мгновенно рассыпались.

О каком смягчении характера вообще могла идти речь. Я явно поспешила с выводами.

На самом деле вопросов у меня было предостаточно. Просто сейчас было не время задавать их напрямую.

Мне нужно было многое выяснить, но прежде герцог должен был сам хоть немного раскрыться.

До сих пор я ни разу не спрашивала его об Амаранс. Стоило лишь упомянуть её имя, как он сразу мрачнел и начинал раздражаться. Поэтому в те короткие моменты, когда нам удавалось поговорить, мы обсуждали исключительно практические вопросы, связанные с избавлением особняка от «мышей».

К слову, выражение лица герцога в тот момент, когда он услышал, что Нигела ест мышей, было поистине бесценным. Вспоминая это, я до сих пор едва сдерживала улыбку.

— У меня очень много вопросов. Я просто стараюсь подобрать слова так, чтобы лишний раз вас не беспокоить.

На мой приторно-вежливый ответ герцог лишь коротко фыркнул.

Немного поразмыслив, я решила рискнуть. Если всё будет продолжаться в том же духе, мы никогда не продвинемся вперёд.

Епископ Марик пока затаилась, но никто не мог гарантировать, что она не нанесёт удар в любой момент.

— Как вы думаете, когда епископ Марик решит воспользоваться вашей слабостью?

— О чём ты говоришь.

— Когда она сочтёт, что настало время осудить дом Хосакина. У вас есть предположения?

— Разве ты сама не обещала помешать этому? Или теперь решила, что не справишься?

— Если дело не будет продвигаться, вполне возможно. В конце концов, это не мой дом. Я могу просто вернуться в особняк Рохансонов и забыть обо всём.

Герцог, по всей видимости, решил, что я всего лишь пытаюсь им манипулировать, и не придал моим словам никакого значения.

Значит, придётся действовать жёстче.

— Епископ Марик объявит госпожу Агеру еретичкой. Под предлогом очищения она уничтожит вместе с ней весь ваш дом и сожжёт его дотла. А имя моей матери, Амаранс, навсегда останется связанным с демоном, которого призвала госпожа Агера.

Это вовсе не было преувеличением. Если мы не уничтожим мышей раньше, чем вмешается епископ Марик, всё действительно может закончиться именно так.

— Но, к счастью, это не будет клеветой, не правда ли?

Скрип.

Перо, которое до этого плавно скользило по бумаге, резко остановилось.

— Как вы думаете, почему госпожа Агера вообще прибегла к колдовству?

Впервые с тех пор, как я начала приходить в кабинет герцога, он посмотрел на меня без привычной хмурой гримасы.

— И почему вы, несмотря на это, всё равно держите её рядом с собой?

Ситуация выглядела поразительно странной.

Меня он даже родственницей не считает. С Амаранс он разорвал отношения только потому, что она родила внебрачного ребёнка. А вот свою жену, которая, потеряв рассудок и страдая деменцией, прибегла к колдовству и подвергла опасности весь дом, он по-прежнему не отпускает.

— А свою дочь вы бросили.

Если бы взгляд мог убивать, моя голова уже покатилась бы по полу. Когда-то он наверняка швырнул бы в меня перо, словно метательный нож.

Но сейчас он этого не сделает.

Потому что я ему нужна.

— Ах ты дрянь…!

Герцог вскочил на ноги и закричал так, будто хотел собственноручно вырвать мне язык.

Все очки симпатии, которые я так старательно набирала, наверное, в этот момент обнулились. Мечта о семейном раскаянии снова стремительно отдалялась.

— Агера прибегла к колдовству из-за тебя! И то, что я прогнал Амаранс, тоже… всё из-за…

— Всё из-за чего?

Герцог, указывая на меня пальцем, продолжал кричать, но внезапно запнулся. Похоже, дыхание сбилось, и он на мгновение задохнулся.

Снаружи сразу же раздались встревоженные удары в дверь.

— Ваша светлость? Что случилось? Нам войти?

— Не шумите. Ничего не произошло, убирайтесь!

Резко прикрикнув на них, герцог заставил рыцарей замолчать. Затем он глубоко вдохнул и снова опустился в кресло.

За эти несколько секунд он словно постарел на десяток лет.

Он закрыл лицо морщинистыми руками. Слёзы, возможно, уже высохли, но сомнений не оставалось: он только что плакал.

— Да. Из-за тебя…

В его голосе звучало тяжёлое сожаление.

Из-за того, как сдавило горло, слово «ты» прозвучало почти как «я». Было ясно, что герцога терзает чувство вины.

Глядя на деда, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю, мне, наверное, следовало проявить такт и остановиться.

Но вместо этого я едва не испытала торжество.

Ведь герцог, который всё это время ощетинивался, словно ёж, наконец-то сбросил одну из своих защитных оболочек и показал настоящие чувства. Вся его агрессия оказалась лишь способом защищаться.

— Разве это не вы сами виноваты?

— Если продолжишь в том же духе, я вырву твой дерзкий язык.

— Моя мать винила не меня, а вас. Кто, одержимый собственным упрямством, разорвал с ней отношения и изгнал её? Кто заставил госпожу Агеру так отчаянно тосковать по своей дочери?

----------

Том 1 Глава 131

Словно вводя его в состояние транса, я обратилась к герцогу, и из-за гулкого эха, разливавшегося по комнате, мой голос звучал так, будто раздваивается и накладывается сам на себя.

– Из-за кого?

– Из-за меня… Из-за меня…

В конце концов герцог признал свою вину.

– Ты лишь дала повод, но всё произошло по моей воле. Я виновен…

Я и сама придерживалась такого мнения. Если бы герцог не объявил о разрыве, стала бы Агера, изнывая от тоски по дочери, углубляться в алхимию?

Я уже собиралась воспользоваться моментом и окончательно «подавить» его, пока он был в таком состоянии, но снаружи вновь вмешались. На этот раз это была не рыцарь, а Рико.

– Ваша светлость, прибыла гостья. Проводить её в гостиную?

– …Да, проводи.

– Слушаюсь.

Вслед за её словами послышался удаляющийся стук каблуков. Гостья? Кто мог прийти сейчас, в такой момент?

Пока я пыталась понять, кто же эта незваная посетительница, герцог обратился ко мне с неожиданным распоряжением.

– Эванджелин Рохансон, ступай и встреть гостью.

Я? Но ведь я не принадлежу к семье герцога.

– Я не вправе принимать гостей.

– Нет, ты не гостья, а значит, имеешь на это право.

Что? Мне не послышалось? Если я не гостья и должна встречать других, это почти равносильно признанию меня внучкой!

– Проводите леди в гостиную.

Герцог подозвал слугу и велел сопроводить меня. Я покинула кабинет в полном замешательстве.

Я намеренно провоцировала его, рассчитывая либо вызвать враждебность, либо склонить на свою сторону, но никак не ожидала, что он начнёт колебаться.

Я и представить не могла, что он изменит отношение так быстро. Зная его как упрямого и своенравного человека, я предполагала, что он либо признает меня лишь перед самой смертью, либо будет вести себя холодно и противоречиво, скрывая истинные чувства.

Интересно, что именно заставило его передумать и принять меня.

– Я провожу вас, леди.

Следуя за слугой, я всё ещё пыталась разобраться в происходящем, мысленно перебирая возможные объяснения.

А может быть, эта гостья настолько опасна, что герцог решил выставить меня вперёд в качестве своеобразного щита?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Мужчина с гербом Хосакинов остался в комнате один, погружённый в тяжёлые, не дающие покоя раздумья.

Казалось, сам воздух вокруг сгустился и давил на него, лишая возможности выпрямиться, словно не позволяя поднять голову, хотя перед ним не было никого, кому он хотел бы выразить раскаяние.

Куда уходит душа, отвергнутая богом? Если запятнанная душа Амаранс растворилась и впиталась в землю, то неудивительно, что герцогу так трудно дышать, будто сама почва тянет его вниз.

— …Амаранс.

Даже после того как Эванджелин покинула кабинет, он не мог заставить себя поднять голову, ведь ему казалось, что стоит лишь выпрямиться, и перед ним окажется образ дочери, полный немого упрёка.

Хотя он и объявил, что не признаёт Эванджелин Рохансон, та, кого он впустил в этот дом, была пугающе похожа на Амаранс, и это сходство было настолько очевидным, что вызывало почти физическое отвращение. Впрочем, учитывая её происхождение, иного и ожидать не приходилось.

Каждое резкое слово, произнесённое Эванджелин, звучало для него как упрёк самой Амаранс, а его собственная холодность по отношению к ней становилась повторением прошлого, от которого он так и не смог уйти.

— Я сожалею.

Ещё совсем недавно герцог Хосакин не знал сожалений, ведь на его плечах лежала ответственность за множество жизней, доверившихся ему, и это оправдывало любую твёрдость.

Именно поэтому, когда в разгар преследования инакомыслящих Амаранс призналась, что сделала ошибочный выбор, он без колебаний объявил о разрыве с дочерью.

Грех, совершённый Амаранс, должен был искупить только она сама, и герцог был в этом абсолютно уверен. Перед ним всегда было своё солнце, незыблемый ориентир, которому он следовал, не допуская ни малейших сомнений в правильности собственных решений.

— Я был глуп. Только теперь я начинаю понимать Амаранс.

Если бы Агера не обратилась к колдовству, он, возможно, так и не осознал бы этого до самого конца своей жизни.

После смерти Амаранс Агера утратила рассудок. Возможно, было бы легче, если бы она винила герцога, но она оказалась слишком слабой, чтобы переложить свою боль на другого, и потому её время словно остановилось.

Герцогу же приходилось жить рядом с человеком, который, казалось, движется вспять, словно возвращаясь в прошлое.

Он сам следовал за солнцем, и с каждым новым рассветом становился старше, тогда как Агера, повернувшись к нему спиной, с каждым закатом будто молодела, удаляясь от настоящего.

Однако, в отличие от Амаранс, он не мог отпустить Агеру, ведь именно она оставалась для него самым важным человеком. Даже в таком положении он продолжал надеяться, что бог всё же проявит милость к ней.

Чувство вины перед дочерью уступало силе его любви к жене, и, вероятно, для Амаранс таким же смыслом существования была Эванджелин, то самое существо, которое он теперь не мог принять.

Герцог медленно выдвинул ящик стола и достал письма, которые хранил долгие годы, бережно проводя по ним рукой. Это были послания от Амаранс, отправленные уже после их разрыва.

Он так и не осмелился их открыть, опасаясь увидеть в них слова, с которыми не смог бы справиться, и потому лишь хранил их, не читая, на протяжении всей своей жизни.

«Отец».

Из-под стола выскочила мышь. Нет, это была его дочь.

Герцог не стал мешать ей взобраться на стол, позволяя этому странному существу действовать, будто сам уже догадывался о её природе.

Воспользовавшись моментом его душевной слабости и растерянности, «мышь» попыталась проникнуть в его разум, словно обволакивая сознание липким, тягучим шёпотом.

Если бы Эванджелин увидела это, она бы, вне себя от ярости, не задумываясь сожгла бы её заживо за попытку посягнуть на то, что считала своим.

«Почему отец бросил меня? Почему ты не защитил меня? Что я сделала не так? Отец оставил меня. Ты хотел, чтобы я умерла в одиночестве. Я скоро умру. Спаси меня. Отец. Я хочу вернуться в дом герцога».

Казалось, мышь пересказывала содержание тех писем, которые герцог так и не осмелился открыть. Её голос, как ни странно, звучал до боли знакомо и напоминал голос Эванджелин.

Был ли голос Амаранс таким же?

Из-за того, что он так старательно пытался забыть прошлое, воспоминания истлели, рассыпались в пепел, и даже голос дочери исчез из его памяти.

«Проглоти меня. Съешь меня. Разжуй меня. Я очень вкусная мышь. Если ты меня съешь, я прощу тебя. Я не буду ненавидеть отца».

Не отдавая себе отчёта в собственных действиях, герцог протянул руку и схватил мышь, словно поддавшись её гипнозу.

И всё же…

Если бы Эванджелин не предупредила его заранее, он, возможно, действительно поддался бы до конца. Эти слова предназначались не ему. Они были обращены к другой дочери Агеры, той, которую он когда-то уничтожил.

В груди вспыхнула ярость.

И эта ярость была направлена не столько на Агеру, прибегнувшую к колдовству, сколько на призванное ею существо, что делало его реакцию холодной и, по сути, несправедливой.

— …Ненавидь меня вечно.

Герцог сжал руку так сильно, что его глаза налились кровью, а мышь в отчаянии начала царапать его, пытаясь вырваться.

— Амаранс, моя дочь. Я не надеюсь на твоё прощение. Поэтому продолжай ненавидеть меня даже после смерти.

Хруст.

Раздался сухой звук ломающихся костей, но он не ослабил хватку.

«Мышь», даже умирая, снова возвращалась к жизни, и он понимал, что стоит ему отпустить её хотя бы на мгновение, как она ускользнёт и станет добычей кого-то другого в этом доме.

И потому герцог снова и снова сжимал руку, уничтожая её каждый раз, как она возвращалась.

Это продолжалось долго.

До тех пор, пока Эванджелин, которая казалась ему куда более настоящей дочерью, чем это жалкое создание, не вернулась в кабинет.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Мне даже не пришлось готовиться к приёму гостьи, потому что Рико всё организовала сама, без лишних указаний. Если бы наши отношения сложились иначе и между нами возникла вражда, жизнь в доме герцога стала бы куда более тяжёлой и изматывающей.

Я ждала в гостиной, и вскоре появилась та самая гостья, о которой говорил герцог. Люди в плащах вошли внутрь, но я сразу поняла, кто передо мной, и едва сдержала радостный возглас.

— Капитан Габриэль.

Услышав моё обращение, Габриэль откинул капюшон, и его печальная, утончённая красота тут же открылась взгляду. Казалось, даже освещение в комнате подстроилось под этот момент, и вокруг стало заметно светлее.

— Я рад, что вы сразу меня узнали.

Он мягко улыбнулся, и это только усилило впечатление, будто всё пространство вокруг него стало ярче.

Давно я его не видела, и, похоже, за это время мой «иммунитет» к его внешности заметно ослаб, потому что мне едва удалось удержаться от того, чтобы не начать открыто восхищаться. Чуть не уронила своё достоинство.

— Я не ожидала, что вы придёте лично.

Теперь стало понятно, почему герцог поручил именно мне встретить гостью, всё дело было в Габриэле.

Но ведь епископ Марик следит за ним, не спуская глаз, разве для него не опасно появляться здесь самому? Именно поэтому я и отправила письмо от имени Миши.

Услышав мои слова, Габриэль слегка опустил взгляд, и в его выражении промелькнула тень вины.

— Не так часто выпадает шанс увидеть вас, леди. Мы не виделись так долго, что я, несмотря на риск, не смог удержаться и пришёл.

Он был прав, с тех пор как мы вместе спасали Иеремию, прошло немало времени.

От того честного и преданного своему делу рыцаря, каким он был раньше, почти ничего не осталось. Габриэль окончательно оказался внутри моего «аквариума», и теперь я отчётливо это осознавала. Именно поэтому он был рядом со мной, отвернувшись от своей веры и долга.

Но, раз в моём «аквариуме» был только он один, совесть тревожила меня не так сильно. Хотя, если там только один… можно ли это вообще назвать аквариумом. Впрочем, это уже не столь важно.

— Было бы хорошо, если бы и вы, леди, хоть немного скучали по мне.

Он добавил это с лёгкой грустью, явно будучи уверенным, что я о нём не думала.

А ведь я действительно скучала.

Хотя бы потому, что хотела спросить, почему он, не сказав ни слова, оставил меня разбираться с этим кошмаром.

— Я тоже скучала по вам, капитан Габриэль.

Пусть и по своим причинам, но разве это что-то меняет. Я без колебаний одарила его этим признанием, ведь после столь долгой разлуки было бы глупо не воспользоваться моментом.

— Правда?

Услышав мой ответ, Габриэль широко распахнул глаза, и в этом взгляде не было ни капли сомнения или попытки уловить скрытый смысл, лишь чистая, искренняя радость от того, что я о нём думала.

— Значит, вы, леди Эванджелин, вспоминали обо мне.

Его светлая улыбка невольно приковала мой взгляд.

— Я счастлив уже от того, что занимал хоть малую часть вашего времени, пусть даже только в мыслях.

Он говорил так, будто моё признание, такое незначительное по сути, оказалось для него дороже любых слов похвалы. Его глаза слегка покраснели, хотя он не плакал, но было ощущение, что эмоции вот-вот прорвутся наружу.

Я никогда прежде не видела человека, настолько переполненного одним единственным чувством, и этим чувством было счастье.

И видеть Габриэля, обычно холодного и сдержанного, таким, раскрасневшимся, искренне улыбающимся, а главное, понимать, что причиной этого являюсь я, оказалось странно тяжело.

Сердце забилось быстрее, и вместе с этим к горлу подступило неприятное ощущение, почти как тошнота. Я поспешно прикрыла рот рукой.

— Леди?

Габриэль мгновенно убрал улыбку, и в его взгляде появилась тревога.

Я отвела глаза.

----------

Том 1 Глава 132

Тошнота подступала не из-за него, не из-за Габриэля, а из-за меня самой.

Как вообще могло возникнуть это чувство?

Словно в заброшенном, прогнившем горшке вдруг распустился нежный полевой цветок, источающий чистый аромат. Казалось, невидимый голос шепчет мне, убеждая восхититься этой жизнью, пробившейся сквозь гниль. Цветок будто взывал ко мне, просил обратить на него внимание, увидеть, как он, преодолев трещины в бесплодной пустыне, заслуживает восхищения, умолял полюбить его.

— Вам нехорошо. Может быть, вам не по душе что-то в доме герцога или…

Габриэль, не понимая моего состояния, растерянно попытался поддержать меня.

Мне хотелось немедленно оттолкнуть его. Но в памяти всплыло, как он страдал, когда я отвергала его раньше, и я не смогла сделать этого снова. Тепло его руки, коснувшейся меня, оказалось самым обычным, человеческим, и от этого стало только тяжелее.

Я стиснула зубы.

— Всё в порядке. Не обращайте внимания.

Я уже почти отвергла его заботу, но вовремя остановилась и поспешно сменила тему.

— Это вы, капитан Габриэль, заметно похудели.

Стараясь звучать спокойно, я придала голосу оттенок беспокойства. Габриэль сразу понял, что я хочу уйти от темы, и позволил мне это сделать. Его неизменная деликатность заставила меня мысленно облегчённо вздохнуть.

— Видимо, постоянное пребывание рядом с епископом Марик сказывается на нервах. Но я не довожу себя до изнеможения, так что вам не стоит переживать, леди.

По его виду было ясно, что он живёт в постоянном напряжении, но раз он сам просил не беспокоиться, я воспользовалась этим и отвела взгляд.

— А как поживает епископ Марик?

— Она действует всё более жёстко, словно торопится. Хотя она и прикрывается именем бога, её методы вызывают всё больше недовольства.

— Не может ли она воспользоваться ситуацией и обратить внимание на дом герцога Хосакина?

— На дом герцога Хосакина…

Я рассказала Габриэлю, что епископ Марик через дочь дворецкой получила сведения об их доме. Немного подумав, он покачал головой.

— Как бы велика ни была её власть, она не станет сразу действовать против герцогского дома. В империи всего три таких рода, к тому же состояние герцогини предпочитают не обсуждать вслух.

И правда, герцогских домов было всего три.

Я кивнула, соглашаясь с его словами, но внутри всё равно оставалось тревожное чувство.

Выходит, я не зря давила на герцога сегодня. Это беспокойство, тяжело давящее на сердце и подталкивающее к поспешным решениям, пока придётся отложить.

— Тогда хорошо. Нужно как можно быстрее разобраться с делами в доме герцога, пока епископ Марик не обратила на него внимание. Капитан Габриэль, а святая вода, о которой я просила.

— Я распорядился тайно доставить её в оранжерею, как и советовала дворецкий. Думаю, сейчас Рафаэль, перетаскивая бутыли, не скупится на проклятия в мой адрес.

Габриэль позволил себе лёгкую шутку, из чего стало ясно, что он прибыл не один, а с другими рыцарями.

Я невольно представила ворчащего Рафаэля. А Юриэль, скорее всего, молча, без единой жалобы, переносила бы тяжёлые бутыли.

Если рыцари таскают воду, ещё и ругаясь, значит, её действительно немало. Нужно будет позже проверить объём, который он сумел достать, хотя, разумеется, я собиралась заплатить за это золотом, а не принимать как подарок.

— Оранжерея… Кстати, в доме герцога Хосакина она действительно прекрасна. Раз уж вы проделали такой путь, я бы хотела показать её вам, капитан Габриэль.

Под предлогом прогулки мы направились туда. В оранжерею слугам было трудно попасть, поэтому она идеально подходила для того, чтобы спрятать святую воду. Не зря же там раньше стояли резервуары с мышиными трупами.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Леди Рохансон, рад видеть вас после долгой разлуки.

— Здравствуйте.

Я с искренней радостью поприветствовала Рафаэля, а Юриэль почтительно поклонилась. Рядом с ней стоял Мишель, который явно не знал, как себя вести, и, судя по его виду, с трудом сдерживался, чтобы не заговорить со мной. Похоже, Габриэль или Рафаэль заранее предупредили его, чтобы он не подходил и не начинал осыпать меня смущающими комплиментами.

Рафаэль уже собирался вклиниться между мной и Габриэлем, чтобы продолжить разговор, но Юриэль без лишних слов схватила его за ворот и потащила обратно в оранжерею, заставляя вернуться к переноске бутылей со святой водой.

Рико, помогавшая рыцарям разбирать груз, заметила меня и подошла ближе.

— Рико, ты отлично справилась.

— Не стоит благодарности.

— Здесь оказалось гораздо больше, чем я ожидала.

Глядя на сосуды со святой водой за её спиной, я не смогла скрыть восхищения, и это при том, что часть всё ещё продолжали переносить.

— Вы, должно быть, сильно устали.

Увидев, сколько воды уже находится в оранжерее, я невольно задала этот вопрос. Её было настолько много, что создавалось ощущение, будто из храма вывезли все запасы без остатка. Бутыли размером с кулер стояли десятками, и теперь было неудивительно, почему Рафаэль так возмущался, таская их.

— Нет, примерно такой же объём я уже поставлял герцогу Хосакину ранее.

Значит, я уже вылила на землю примерно столько же. Хотя та вода была загрязнена и повторно использовать её было невозможно, всё равно внутри возникло неприятное чувство потери.

Интересно, во сколько это обошлось. Я попыталась мысленно прикинуть сумму, но Рико спокойно сообщила:

— Герцог уже оплатил всё.

Вот как. Я собиралась взять это на себя, но, если подумать, всё это делается для дома герцога, так что вполне логично, что платит именно он. К тому же я и так работаю на него бесплатно.

Однако, глядя на эту гору святой воды, я ощутила странный, тяжёлый осадок. Ведь вся она была приобретена под предлогом помощи нуждающимся, а в итоге использовалась просто для уничтожения мышей.

Рико, похоже, почувствовала то же самое и осторожно предложила:

— Раз воды так много, может, часть использовать по назначению?

Даже небольшая часть могла бы помочь десяткам людей, и её предложение показалось разумным, поэтому я кивнула. Но в то же время меня посетило сомнение, имеем ли мы право решать это без разрешения герцога.

Габриэль, услышав её слова, с лёгкой, почти загадочной улыбкой ответил:

— Та часть святой воды, которая должна была пойти на благотворительность, уже отправлена туда, куда следует.

Значит, он заранее позаботился об этом.

Невероятно, и после этого здесь всё равно осталось так много. Неужели он действительно опустошил храмовые запасы.

Рико не скрыла удивления:

— Но ведь это всё равно слишком большое количество.

— Не беспокойтесь, в последнее время объём святой воды значительно увеличился, так что проблем не возникнет.

— Увеличился?

Кстати, откуда вообще берётся святая вода? В других историях жрецы используют исцеление напрямую, а не через неё, но в этом мире вся божественная сила, похоже, заключена именно в воде.

Вряд ли она просто появляется сама по себе, словно источник в храме, значит, существует какой-то особый процесс.

Заметив моё недоумение, Габриэль спокойно пояснил:

— Святая вода — это обычная вода, освящённая священниками.

Я ожидала услышать о каких-то божественных знамениях, но оказалось, что святую воду создают сами люди, освящая её молитвами.

— А что значит, что её стало больше?

— Это означает, что увеличилось число верующих и глубина их веры.

Выходило, что священники буквально создают святую воду своими молитвами, и по сути это мало отличалось от исцеления, только объём зависел от силы веры.

По спине пробежал холодок.

Причина недавнего увеличения количества святой воды стала пугающе очевидной. Всё это было следствием резни инакомыслящих, устроенной епископом Марик. Чем больше становилось жертв, тем сильнее укреплялась власть храма.

Священники, убеждённые, что совершают всё во имя бога, вверяли ему даже свои грехи, и от этого их вера только усиливалась.

— Один из священников сказал, что такой силы веры не было уже лет двадцать.

Теперь, глядя на бутыли перед собой, я ощущала их вес совсем иначе. Эта вода не возникала сама по себе, она была создана верой, выросшей на цене жизней казнённых еретиков.

Я даже не думала, что когда-нибудь почувствую облегчение от того, что на меня святая вода не действует.

— Боже… вот оно что…

Рико, прикрыв рот рукой, тяжело вздохнула. Ведь если всё пойдёт не так, и я, и дом герцога Хосакина можем стать частью этой системы, превращёнными в основу для той же самой святой воды.

— Так что вам не нужно чувствовать себя обязанной.

С этими словами Габриэль завершил разговор, и на всех словно опустилась тяжёлая тишина.

— М-м? Что это вы все такие мрачные?

Как раз в этот момент вернулся Рафаэль. Он держал огромную бутыль, но выглядел при этом удивительно бодро, будто это не стоило ему никаких усилий. Похоже, он сразу понял причину нашего настроения и решил сменить тему.

— Кстати, к вам, леди Рохансон, пришли.

Разве это не Габриэль? Пока я в недоумении моргала, Рафаэль широко раскрыл глаза и уставился на него.

— Капитан, вы что, не сказали?

О чём он не сказал?

— Ко мне пришёл кто-то ещё?

— …Да. Человек, которому вы будете рады, леди.

Габриэль произнёс это с явным недовольством.

Кто же это может быть, кому я обрадуюсь, а он нет? В голове тут же начали мелькать варианты. Неужели Джелли или, может быть… Канна?

— Барышня!

— Канна?

Стоило мне подумать о ней, как со стороны входа в оранжерею раздался знакомый голос. Канна, пыхтя и с трудом неся бутыль со святой водой, заметила меня, и её лицо тут же вспыхнуло румянцем.

Поставив груз на место, она резко развернулась и бросилась ко мне.

— О-она обнимает леди Рохансон…

Рико, наблюдая за этим, поражённо ахнула.

— Барышня! Я так скучала по вам, что не смогла не прийти!

Канна, крепко обнимая меня, прижалась, словно боялась, что я исчезну. Её слова до странного напоминали то, что совсем недавно говорил Габриэль, и теперь стало понятно, почему он не спешил упоминать её.

Она буквально цеплялась за меня, как собака, встретившая хозяина после долгой разлуки, и я, стараясь её успокоить, мягко погладила её по спине.

— Я так рада, что вас оправдали, барышня! Я думала, вы сразу вернётесь в особняк Рохансонов, а вы уехали к герцогу Хосакину, и мне было так обидно…

Слушая её всхлипы и жалобы, я тихо поддакивала, отвечая короткими фразами, стараясь её утешить.

— Да… понимаю… наверное, было тяжело… я тоже скучала…

Пока я её успокаивала, Рико, наблюдая за нами, с неподдельным изумлением прошептала:

— Леди Рохансон… улыбается…

----------

Том 1 Глава 133

С тех пор как я появилась в доме герцога Хосакина, я почти постоянно держала на лице улыбку, стараясь произвести благоприятное впечатление, так что её удивление сейчас выглядело немного запоздалым.

Когда Канна немного успокоилась, я мягко отстранила её от себя, достала носовой платок и аккуратно вытерла её слёзы.

Интересно, каким образом она оказалась здесь вместе с Габриэлем? Судя по тому, что он пытался скрыть её появление, вряд ли это было его инициативой.

— Канна, как ты сюда попала? А Хэна?

— Сестра осталась в особняке. Я так скучала по вам, барышня. Я просила господина Пудинга привезти меня, но он сказал, что в доме герцога нельзя появляться незнакомым людям без предупреждения, нужно, чтобы это было зафиксировано. Поэтому я попросила капитана Габриэля взять меня с собой.

Получается, она просто приехала, потому что соскучилась.

Я не стала её за это ругать, ведь сама тоже скучала по ней. Хотя, если ей хотелось всего лишь увидеть меня, она могла бы на мгновение телепортироваться ночью и заглянуть, не создавая столько хлопот.

— Похоже, я скучала по вам куда больше, чем этот рыцарь.

Но, раз Канна счастлива, значит, всё в порядке.

После долгой разлуки снова увидеть Габриэля и почувствовать искреннюю привязанность Канны оказалось удивительно приятно, и от этого на душе стало теплее, а на губах сама собой появилась мягкая улыбка.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рафаэль, бросая косые взгляды на Канну, которая, прильнув к своей хозяйке, вел себя почти игриво, с недоверием спросил:

— Вы поэтому не сказали, что Канна едет с нами, потому что не хотели видеть это?

— …

— А по-моему, это выглядело бы весьма эффектно. Если вы готовили такой сюрприз, то у вас настоящий талант.

На эту насмешку Габриэль лишь тяжело вздохнул.

— Просто не нашлось подходящего момента.

— Да-да, разумеется.

Габриэль нахмурился, ощущая себя каким-то интриганом, будто пытающимся присвоить себе всё внимание Эванджелин.

— Рафаэль.

— Ах, ну конечно, я же просто шучу.

Рафаэль прекрасно понимал, что лишь поддразнивает его и не испытывает к нему ни капли враждебности.

Эванджелин и Канна не виделись всего около месяца, но их встреча выглядела так, словно между ними пролегла целая вечность, и теперь они вновь обрели друг друга. Пусть эмоции в основном проявляла только Канна, гораздо важнее было то, что Эванджелин принимала их без сопротивления.

Канна, отчаянно желавшая увидеть хозяйку, подкараулила отряд ордена Фарароса в пути и буквально преградила им дорогу, умоляя взять её с собой в дом герцога Хосакина. После такого неудивительно, что теперь она выглядела настолько растроганной.

Однако Рафаэль и представить не мог, что и сама Эванджелин будет искренне рада служанке.

Её выражение лица отличалось от привычной, безупречно выверенной улыбки, похожей на маску, которую посторонние могли бы счесть странной.

Она не смеялась открыто, лишь едва заметно приподняла уголки губ, но даже этого оказалось достаточно, чтобы Габриэль не мог оторвать от неё взгляда.

Её улыбка производила сильное впечатление. Даже Рафаэль на мгновение растерялся. Свет, не падая прямо, будто рассыпался вокруг, переливаясь и освещая пространство мягким сиянием.

Когда её алые глаза слегка сощурились и спрятались под изящным изгибом бровей, зловещее ощущение, обычно исходившее от неё, исчезло, словно его никогда и не было. Несмотря на неподвижный воздух в оранжерее, казалось, будто пронёсся тёплый ветер.

В этот момент Эванджелин Рохансон впервые выглядела по-настоящему живой.

Даже дворецкий дома герцога Хосакина, явно воспитанная в строгих рамках, не смогла сдержаться и тихо произнесла:

— Леди улыбается.

И только лишённая такта Юриэль в одиночку искренне восхищалась тем, насколько крепка связь между хозяйкой и служанкой.

А Мишель, стоявший рядом, смотрел на это с совершенно иным чувством.

— …Завидую.

Рафаэль, не веря своим ушам, резко повернулся к нему. Этот парень, похоже, зашёл ещё дальше, чем можно было ожидать. Его сожаление было настолько явным, что его можно было почти ощутить.

Глядя на Мишеля, который с неподдельной страстью завидовал Канне, Рафаэль почувствовал, как у него начинает ныть затылок.

Иногда становилось трудно понять, что перед ним — рыцарский орден храма или личная свита Эванджелин Рохансон.

Рафаэль тихо вздохнул. Теперь становилось ясно, почему орден Фарароса считают ренегатами.*

*Ренегаты — это люди, изменившие своим убеждениям, перешедшие в лагерь противников, отступники и предатели. Термин происходит от лат. renegatus («отрекаюсь») и исторически означал христианина, принявшего ислам.

«Может быть, капитан и сам на самом деле ревнует. Хоть ненадолго завладеть вниманием леди Рохансон…»

Рафаэль бросил на Габриэля подозрительный взгляд. В его предвзятом восприятии и Мишель, и сам капитан смотрели на Эванджелин почти одинаково, и это невольно вызывало у него раздражение.

«И как он вообще до этого дошёл…»

Святой рыцарь, который всегда строго придерживался правил, рядом с Эванджелин Рохансон становился совершенно непредсказуемым, и такое поведение невозможно было бы представить, глядя на его прошлые поступки. Уже тогда, когда он вместо доклада наверх решил скрыть информацию о ней, стоило насторожиться.

Поначалу Габриэль не доверял Эванджелин. Хозяйка круга призыва, повелевающая демонами, существо, смотрящее на людей свысока, она полностью соответствовала образу еретика и демона, каким его представлял храм. Именно поэтому вначале он относился к ней с настороженностью и лишь наблюдал, не выпуская из поля зрения, опасаясь, что она в любой момент может выкинуть что-нибудь неожиданное.

Однако со временем его отношение начало меняться, и Рафаэль отчётливо чувствовал, как в Габриэле постепенно зарождается симпатия к Эванджелин. Особенно заметно это стало после того, как она спасла сирот, и тогда в нём будто что-то сдвинулось. Он и представить не мог, что дойдёт до того, что Габриэль, стремясь защитить её и заручиться её поддержкой, станет её партнёром на дебютантском балу.

А в день, когда был отдан приказ поймать Тенебрей, ту самую безбожницу, убившую отца, Габриэль окончательно отдал своё сердце Эванджелин.

Он отправился на поиски принцессы без особого желания, но вернулся совсем другим, словно с его плеч исчезла тяжесть, которую он нёс годами. Когда Рафаэль узнал, что он передал тело принцессы императору, у него на мгновение мелькнула мысль, что капитан лишился рассудка, ведь это выглядело как крайняя степень непочтительности.

Ведь Габриэль никогда не относился к смерти легкомысленно. Кем бы ни был умерший, даже злодеем, он не стал бы проявлять радость при виде гибели принцессы.

Только узнав, что произошло той ночью, Рафаэль смог хоть немного понять его. По просьбе Габриэля Эванджелин спасла принцессу, и он вёл себя так, будто спасли не её, а его самого.

Его поразило, что на лице Габриэля всё ещё оставались следы слёз, но при этом он выглядел умиротворённым, словно избавился от чего-то, что давно разъедало его изнутри. Эванджелин с поразительной лёгкостью исцелила ту рану, о которой Рафаэль, проведя рядом с ним столько лет, так и не осмелился спросить.

С тех пор и до недавнего времени Габриэль, вступив в противостояние с епископом Марик, продолжал изматывать себя, словно стремясь отплатить Эванджелин за всё, что она для него сделала. Он был тем человеком, который не избегал грязной работы, если считал это необходимым, особенно когда дело касалось расплаты с епископом Джованни.

Разница заключалась лишь в том, что если к епископу Джованни он относился скорее формально, то к Эванджелин его отношение было абсолютно безоглядным. Не зря же среди рыцарей ходили разговоры о том, что капитан околдован ведьмой, и именно из-за этого орден Фарароса уже покинули более пяти человек.

Разумеется, Рафаэль понимал, что Габриэль помогает леди Рохансон не только из-за личных чувств. Эванджелин была лучшим козырем в борьбе против епископа Марик.

Чтобы остановить того, кто, прикрываясь верой, устраивает резню и творит преступления, нужно было противопоставить ему силу, стоящую по другую сторону. И этой силой была Эванджелин Рохансон, которая в сценарии Марик выступала одновременно и врагом, и жертвой.

Епископ Марик, любимая богом солнца, уничтожает еретиков, прикрываясь восстановлением авторитета храма, а Эванджелин, находясь на противоположном полюсе, пытается остановить эту бойню, и в этом было нечто горько-ироничное.

И всё же, как бы ни выглядела Эванджелин, даже если она казалась пугающей, Рафаэль предпочел бы её тем фанатикам, что без колебаний истребляют невинных людей.

Впрочем, подобные мысли были возможны лишь потому, что сам Рафаэль, несмотря на службу храму, никогда не испытывал особой преданности богу солнца.

Рафаэль, наблюдая за служанкой, которая без умолку щебетала, словно спеша выговорить всё, что накопилось за это время, тихо заметил:

— Госпожа Канна очень любит леди Рохансон?

Он задала этот вопрос будто невзначай, на самом деле желая понять, не испытывает ли Габриэль ревности.

— Да. По крайней мере, она никогда не предаст леди Эванджелин.

Однако ответ прозвучал совсем в ином ключе, чем он ожидал.

Рафаэль мысленно решил не заострять на этом внимание и, словно намереваясь затронуть тему предателя, скрывающегося в особняке Рохансонов, спокойно перевел разговор. Умение подстраиваться под слова начальника было неотъемлемой частью мастерства адъютанта.

В особняке Рохансонов скрывался неизвестный предатель. Кто-то достаточно близкий к Эванджелин, чтобы заполучить образец её почерка, и при этом достаточно дерзкий, чтобы ускользнуть от внимания демонов, находящихся под её контролем.

Но Канна точно не могла быть этим человеком.

Габриэль, однажды увидевший то, что доступно лишь ей одной, лучше других понимал, насколько искренне и преданно она любит Эванджелин.

— Поэтому вы и привезли её, не опасаясь?

Габриэль лишь кивнул.

Его уверенность заставила Рафаэля задуматься о двух других служанках. Если Канна вне подозрений, значит ли это, что одна из них может оказаться предательницей? Ответ на этот вопрос требовал времени и наблюдения. Впрочем, пока Эванджелин не находилась в особняке, особых причин для беспокойства не было.

Рафаэль окликнул Габриэля, который, казалось, не мог оторвать взгляда от Эванджелин.

— Капитан, нам пора.

— …Да. Нам нельзя задерживаться.

Повсюду действовали шпионы, и за епископом Марик необходимо было следить, не упуская ни малейшей детали. Задерживаться здесь значило дать лишний повод для подозрений в том, что в доме герцога Хосакина происходит нечто странное.

Когда Габриэль уже собирался уходить, к нему подошла Эванджелин.

— Вы возвращаетесь в храм.

— Да, собираюсь.

Ответив, Габриэль слегка нахмурился и опустил взгляд.

— Мне жаль, что я не смог быть вам полезен, леди.

----------

Том 1 Глава 134

Собственная нерешительность и ощущение собственной бесполезности тяготили Габриэля. Несмотря на сомнения, он понимал, что его положение капитана рыцарского ордена всё ещё имеет значение, и потому не мог позволить себе остаться в доме герцога, чтобы помогать Эванджелин. Впрочем, он и сам осознавал, что вряд ли она действительно нуждается в его помощи.

— Всё в порядке. Вы и так делаете достаточно, капитан.

Эванджелин ответила с улыбкой.

Но эта улыбка не имела ничего общего с той, что она только что дарила Канне. Это была отточенная, выверенная маска, которой она подражала людям. Габриэль слишком хорошо знал, сколько холодной отстранённости скрывается за этим выражением.

Сегодня он особенно ясно увидел те редкие, почти неуловимые эмоции, которые она обычно не показывала. И среди них было то, что ранило сильнее всего.

Эванджелин боялась его.

Это осознание болезненно отозвалось в груди. С тех пор как они когда-то танцевали, держа друг друга за руки, ничего не изменилось.

Или всё же изменилось.

Габриэль сам себе задал этот вопрос и тут же покачал головой.

Теперь всё было иначе. Тогда им двигало лишь любопытство, заставившее забыть о своём положении. Сейчас же он сделал осознанный выбор. Как и предупреждала Канна, он решил принять Эванджелин такой, какая она есть, без попыток изменить её или отвернуться.

Даже если мир, который он однажды увидел, не был таким прекрасным, как казался теперь, это уже не имело значения.

Именно Эванджелин протянула ему руку помощи. Именно она избавила его от кошмаров прошлого и исцелила раны, оставшиеся от детства.

Теперь он больше не искал спасения у бога солнца, потому что его поиски привели к совершенно иному ответу.

Того, кто сумел вытащить его из тьмы, он уже встретил.

С этой мыслью Габриэль осторожно протянул руку и мягко коснулся её пальцев, словно боялся спугнуть этот хрупкий момент.

В отличие от прежних раз, Эванджелин не отдёрнула её. От этого его сердце забилось быстрее, почти болезненно. Он хотел поднести её руку к губам, но в последний момент остановился, не решившись перейти эту грань.

— Леди Эванджелин, пожалуйста, берегите себя.

— И вы тоже, капитан Габриэль.

С тяжёлым чувством он сделал шаг назад.

Из-за спины Эванджелин Канна склонилась в поклоне перед Габриэлем и Рафаэлем, выражая благодарность за то, что они позволили ей сопровождать их и продолжают помогать её хозяйке.

Её поведение заметно изменилось. Раньше она могла говорить дерзко и настойчиво, почти приказывая любить барышню, но теперь в её отношении появилась мягкость.

Похоже, Канна заметила, что Габриэль, как она и хотела, окончательно решил принять Эванджелин.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Мы с Канной только что насладились радостью долгожданной встречи, и это тёплое ощущение ещё не успело рассеяться, когда стало ясно, что вся святая вода уже перенесена и Габриэль собирается уходить.

Только что он говорил, что скучал, позволял себе почти флиртовать, а теперь, едва закончив дело, уже собирался исчезнуть, словно ничего и не было. Я мысленно посетовала на это, но, разумеется, не стала его останавливать. Уже само то, что он нашёл время прийти, было чем-то удивительным.

На мгновение мне даже захотелось предложить ему остаться в доме герцога Хосакина и вместе со мной ловить мышей, но у Габриэля и без того было слишком много обязанностей. Пока я была заперта в особняке, именно он должен был следить за епископом Марик. Такова судьба главного героя, и с этим ничего нельзя было поделать.

Похоже, ему и самому было тяжело уходить, ведь он смотрел на меня долго, с явной тенью сожаления во взгляде, словно ему не хватило этой короткой встречи. На мгновение мне даже показалось, что он переживает это так, будто мы находимся в каких-то странных отношениях на расстоянии. От этой мысли мне стало его немного жаль.

— Мне жаль, что я не смог быть вам полезен, леди.

Его голос звучал ещё более почтительно, чем обычно, и от этого мне стало неловко, словно я была каким-то жестоким начальником, который загружает работой и без того уставшего человека.

— Всё в порядке. Вы и так делаете достаточно, капитан.

Я попыталась поддержать его, но, вопреки ожиданиям, его лицо стало ещё более мрачным. Похоже, его действительно задевало то, что он не может быть полезен. Он и правда оказался в сложном положении, и в этот момент я снова ощутила, насколько сильно на него влияю.

— Леди Эванджелин, пожалуйста, берегите себя.

Сказав это, он направился к выходу из оранжереи, но вдруг остановился и вернулся, словно вспомнив о чём-то важном.

Я подумала, что он что-то забыл, но он попросил уделить ему минуту.

Когда я позволила, он бросил короткий взгляд на Канну, наклонился ко мне и тихо прошептал прямо на ухо:

— Вы не предполагаете, кто может быть информатором в особняке Рохансонов. Возможно, кто-то из ваших служанок…

Он говорил о шпионе, скрывающемся в особняке.

Сначала я удивилась, зачем ему понадобилось шептать, но затем поняла, что он хотел узнать, можно ли доверять Канне. Эти опасения были напрасны. Я могла с уверенностью сказать, что мои три ближайшие помощницы не являются предательницами. Пудинг и Джелли тоже вне подозрений, как и Иеремия. По крайней мере, те, с кем меня связывает общий опыт спасения, не станут предавать.

Однако, судя по его словам, Габриэль имел в виду не только моё ближайшее окружение, но и остальных слуг в особняке.

Если граф Рохансон действительно внедрил среди них шпионов, выявить их будет непросто. Хотя сейчас его нет в доме, сам особняк по-прежнему принадлежит ему, а значит, естественно сомневаться в людях, которых он нанял. Даже дворецкий казался мне подозрительным.

— Даже не знаю…

Я не могла прямо сказать, что подозреваю всех, поэтому ответила уклончиво.

Габриэль, заметив мою неуверенность, посоветовал мне не доверять обитателям особняка слишком легко и добавил, что сам займётся расследованием. При этом он всё время поглядывал на Канну, словно нарочно проверяя мою реакцию.

Похоже, негласное противостояние в духе «героиня и главный герой борются за меня» всё ещё продолжалось.

Впрочем, пока я оставалась в доме герцога Хосакина и занималась проблемой с «мышами», это не имело большого значения.

Габриэль коротко кивнул и первым покинул оранжерею.

Но теперь возникла новая проблема, и звали её Мишель. Он упрямо заявил, что ни за что не уйдёт и останется здесь, чего бы это ни стоило, однако Юриэль не стала вступать в долгие споры и просто, без лишних слов, ударила его по затылку, отправив в нокаут, после чего утащила прочь. Интересно, подобные методы вообще допускаются в рыцарском ордене?

Именно из-за таких сцен, похоже, и поползли слухи о том, что я околдовываю рыцарей. Если с Габриэлем ещё можно было что-то предположить, то с Мишелем это выглядело совершенно нелепо. Я ведь не делала с ним ничего подобного, и от этого становилось даже обидно! Единственное, что я сделала, — однажды окатила его водой словно из пожарного гидранта!

Я растерянно посмотрела на место, где только что стояли Габриэль и Мишель, и встретилась взглядом с Рафаэль. Похоже, мы думали об одном и том же, а именно о том, во что вообще превращается рыцарский орден. К счастью, Рафаэль оставался на моей стороне, и в такие моменты особенно ясно становилось, насколько важно иметь рядом хотя бы одного разумного и надёжного человека.

— Желаю вам удачи с делами в доме герцога.

Попрощавшись, Рафаэль последним покинул оранжерею.

…А.

Почему тогда Канна осталась?

Я удивлённо посмотрела на неё, и в тот же момент она ухватилась за подол моего платья, словно боялась, что я сейчас уйду.

— Барышня, я… я так волнуюсь за вас, что даже по ночам не могу спокойно спать. Можно мне остаться ненадолго и, присматривая за вами, потом вернуться.

Значит, она пришла вовсе не для того, чтобы просто увидеть меня, а всерьёз собиралась остаться здесь и заботиться обо мне. Теперь стало понятно, почему она поехала именно с Габриэлем, а не обратилась к Джелли. Она даже позаботилась о том, чтобы её визит был официально зафиксирован и не вызвал подозрений.

— Ну пожалуйста…

Канна смотрела на меня сияющими глазами, полными ожидания. Она что, правда считает, что если будет умолять так же настойчиво, как ребёнок, то я соглашусь?

…И, что самое неприятное, она была абсолютно права.

Я сразу представила, как знакомлю Рико с Канной, объявляя, что теперь именно она будет заботиться обо мне. Это было даже удобно, ведь я отстранила Хейзел от обязанностей личной служанки, и на данный момент некому было за мной присматривать.

Хейзел не сделала ничего плохого, но в ситуации, когда нельзя было исключить, что кто-то заражён мышами, осторожность казалась единственным разумным выбором. Канна только что прибыла, а значит, можно было не опасаться.

Но тогда выходило, что Хэна осталась в особняке одна. Это казалось странным, ведь она вряд ли позволила бы сестре уйти без причины. Заинтересовавшись, я решила уточнить.

— А Хэна отпустила тебя одну?

— Просто… сестра сейчас немного не в себе.

Сказав это, Канна нервно почесала шею. Она делала это так сильно, что на коже уже проступили красные следы. Пальцы скользнули по длинному шраму, и если бы она продолжила, кожа могла бы повредиться, поэтому я сразу перехватила её руку, останавливая.

Мне стало не по себе.

Хотя этот шрам оставил Донау, если смотреть глубже, его причиной была и моя собственная неосторожность, ведь именно я не уследила за кругом призыва. Из-за этого у Канны появилась эта тревожная привычка.

Лучше бы она позволила исцелить всё святой водой, но она категорически отказалась. Я мысленно пообещала себе, что если она ещё раз начнёт трогать шею, я не буду больше колебаться и вылечу её насильно.

— Что значит «не в себе»?

Услышав мой вопрос, Канна на мгновение замялась, словно подбирая слова.

— В последнее время сестра ведёт себя странно.

— Хэна?

— Она постоянно ко мне придирается и всё время напряжена, поэтому… наверное, будет лучше, если я на время уйду и отдохну.

Я задумалась над её словами. Похоже, всё было куда проще, чем казалось.

Они просто поссорились.

Скорее всего, у Канны начался тот самый возраст, когда хочется спорить и идти наперекор, особенно если старшая сестра начинает поучать. До этого они жили спокойно, но такие вещи рано или поздно случаются. Она сбежала из дома, а идти ей было больше некуда, вот и пришла ко мне.

Хорошо ещё, что не в какое-нибудь сомнительное место. Возможно, это тоже было связано с пережитым после похищения Донау.

На мгновение мне даже захотелось повесить табличку с поздравлением в честь её первого побега из дома.

Но, представив, каким взглядом она на меня за это посмотрит, я решила оставить эту идею при себе.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В особняке Рохансонов сегодня стояла непривычная тишина, будто сам дом затаил дыхание. Отсутствие Эванджелин и без того делало атмосферу гнетущей, но сегодня воздух казался особенно тяжёлым, словно перед надвигающейся бурей, когда всё вокруг замирает в тревожном ожидании.

Даже Иеремия, прожившая здесь совсем недолго, ясно ощущала это давящее напряжение, которое невозможно было объяснить словами.

Почти сразу в её памяти всплыла Канна с её яркими, словно цветы, рыжими волосами. Та самая Канна, которая без всякого стеснения тянулась к Эванджелин, даже зная, кем она является на самом деле.

И только теперь Иеремия осознала, что не видела её весь день.

Стоило этой мысли оформиться, как она тут же обратилась к одной из служанок, одетой в аккуратное платье:

— Канны не видно. Она не заболела?

----------

Том 1 Глава 135

— Ах… Канна сказала, что поедет повидать леди Рохансон, и ненадолго отлучилась.

— Понятно.

Иеремия слегка кивнула. Их знакомство с Канной было недолгим, но даже за это короткое время она успела понять, насколько сильно та привязана к Эванджелин. Учитывая, как давно они не виделись, неудивительно, что Канна не выдержала и отправилась к ней.

— Похоже, Канна очень любит леди Рохансон.

Однако стоило этим словам прозвучать, как лицо служанки неожиданно омрачилось, и на нём мелькнуло резкое недовольство.

Почему её слова вызвали такую реакцию, Иеремия не поняла. Было неясно, к кому именно была обращена эта вспышка скрытой враждебности, но так же быстро, как она появилась, она исчезла, и выражение лица девушки вновь стало спокойным.

Иеремия решила не заострять на этом внимания.

— Значит, пока Канна не вернётся, прислуживать мне будешь ты?

— Да, господин Азазель.

Девушка назвала её Азазелем.

Это звучало естественно, ведь она не могла знать, что внутри этого тела находится другой человек. Но всё же возникал вопрос, откуда ей известно это имя.

Пудинг и Джелли всегда называли Иеремию «Тарт», объясняя, что это имя дала ей сама леди Рохансон, и потому у неё просто не было выбора.

Из-за этого в особняке имя Азазель почти не звучало. Откуда же тогда эта служанка могла его узнать? Вряд ли у неё была возможность встретиться со святым рыцарем из подчинения епископа Марик.

— Я тоже должен знать имя того, кто мне прислуживает. Как тебя зовут.

— Хэна.

— Хэна?

Это имя показалось знакомым.

Иеремия вспомнила, что так звали старшую сестру Канны, одну из служанок, находящихся рядом с Эванджелин. Значит, она входила в число её приближённых.

Тогда всё становилось на свои места.

Иеремия отбросила возникшие было подозрения.

— Называй меня не Азазель, а Тарт. Ты узнала моё имя от Джелли?

— Да.

Хэна коротко кивнула. В отличие от своей сестры, она говорила мало и держалась сдержанно.

— Хэна, я рассчитываю на тебя.

— И я на вас.

С этими словами Хэна слегка поклонилась, обозначая уважительное приветствие.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Пока Канна отсутствовала, Хэна заняла её место и прислуживала Азазелю, не упуская возможности находиться рядом с ним под предлогом заботы. На самом же деле она внимательно наблюдала, стараясь уловить каждую деталь его поведения.

Азазель Астарот.

Тот, кто носил имя, данное епископом Марик, теперь, следуя странной привычке Эванджелин называть демонов, просил обращаться к нему каким-то нелепым именем вроде «Тарт».

Глядя на него, Хэна невольно думала, что перед ней скорее избалованный юноша, чем тот самый безжалостный убийца, о котором ходили слухи. Говорили, что он от скуки мог отрывать людям конечности, не испытывая ни малейшего сожаления. Однако в его поведении не было ничего подобного. Даже его манера речи больше напоминала речь благородной девушки, чем рыцаря.

Именно поэтому сначала она не смогла связать его с личным телохранителем епископа Марик. Лишь позже, узнав его имя, она поняла, кем он является на самом деле, и передала эту информацию епископу.

Услышав, что её личный телохранитель предал её и теперь служит Эванджелин, епископ Марик не проявила ни удивления, ни разочарования. Она лишь спокойно заметила, что демоны по своей природе непостоянны, и предупредила Хэну, чтобы та не теряла бдительности.

«Послушайте, госпожа епископ».

«Да. Говорите, госпожа Хэна».

«Если я буду вам подчиняться, Канна действительно вернётся прежней?»

Когда Хэна задала этот вопрос, не скрывая тревоги, епископ Марик ответила с полной уверенностью:

«Разумеется. Когда мы уничтожим демона, овладевшего телом Канны, она вернётся туда, где ей и положено быть. Я буду непрестанно молиться, чтобы она не сбилась с пути».

С тех пор Хэна снова и снова благодарила её за молитвы и благословения.

Она встретила епископа Марик в тот день, когда был убит кронпринц. Тогда Эванджелин увели рыцари императорской гвардии, а мадам Тотен задержали для допроса, и именно в этот момент епископ Марик подошла к Хэне.

Нет, она не просто подошла.

Она явилась, чтобы открыть ей истину.

Сначала Хэна отнеслась к ней с крайним недоверием, полагая, что именно епископ Марик заманила Эванджелин в ловушку.

Однако за то короткое время, что у них было, выслушав её объяснения, Хэна осознала, насколько ограниченным было её прежнее понимание происходящего.

Она словно жила не в колодце, а в искусственно созданном саду, выстроенном Эванджелин Рохансон.

«Значит, леди Рохансон всё это время обманывала меня?»

«Да. Если бы не я, вы, госпожа Хэна, так и не узнали бы, кто ваш настоящий враг, и всю жизнь продолжали бы служить леди Рохансон».

Истина, открытая ей епископом Марик, оказалась по-настоящему ужасающей.

Хэна рассказала всё, что с ней произошло, а епископ, внимательно выслушав, извлекла из её слов ту самую скрытую правду, о которой сама Хэна лишь смутно догадывалась, но не решалась признать.

И эта правда звучала беспощадно.

Всё происходящее было лишь тщательно разыгранным спектаклем, устроенным леди Рохансон ради того, чтобы завладеть телом Канны. Донау похитил её не случайно, а по указанию Эванджелин. Круг призыва изначально принадлежал ей, а кошка, за которой погналась Канна, оказалась вовсе не обычным животным, а демоном по имени Пудинг.

По словам епископа, той Канны, которую Хэна любила и которой дорожила, уже не существовало. Её тело занял демон, призванный с помощью Донау. Настоящая Канна умерла в тот самый день, когда её похитили. С того момента перед Хэной находилась уже не сестра, а нечто иное, и именно поэтому она всё это время ощущала между ними незримую, но нарастающую пропасть.

Рана на шее не заживала не потому, что Канна не хотела лечиться, а потому, что не могла. Святая вода не действует на нечисть, так же как и на кошку леди Рохансон.

Хэна и сама это чувствовала.

Сначала, после слов Дейзи, она пыталась убедить себя, что кем бы ни стала Канна, она всё равно остаётся её сестрой. Но затем она увидела, как демон по имени Мелек пробудился в теле мёртвого сына мадам Тотен, и это ощущение неправильности стало невозможно игнорировать. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, ведь и сама Эванджелин была существом, занявшим тело умершей девушки.

Канна, лежавшая когда-то на кровати, и та, что стояла перед ней теперь, были разными.

Трещина, появившаяся в её сознании ещё тогда, в храме, постепенно разрослась до такой степени, что казалось, в неё может провалиться человек.

Епископ Марик заметила это состояние Хэны с первого взгляда и пришла, чтобы воспользоваться этим.

Пока Хэна, довольствуясь оболочкой, утешала себя иллюзией, где же в это время находилась настоящая Канна. Где она страдала.

Епископ укоряла её за это, называя её любовь ленивой и слепой.

И Хэне стало стыдно.

Однако вместе с упрёками ей указали и путь. Если она будет следовать указаниям епископа Марик и поможет наказать леди Рохансон, Канну можно будет вернуть.

Так Хэна стала шпионкой.

Она передавала письма и образцы почерка из поместья Рохансонов, сообщала обо всём, что происходило внутри. Вблизи особняка она не могла говорить открыто, но стоило ей отдалиться, как связь с епископом становилась возможной.

За ней следили не так пристально, и именно это делало её удобным посредником.

Причина была очевидна. Та, кто притворялась Канной, преданно служила леди Рохансон, а сама Хэна любила эту «сестру», поэтому окружающие не сомневались, что она будет следовать за Эванджелин ради неё.

Если бы не епископ Марик, открывшая ей глаза, Хэна так и осталась бы в этом обмане, продолжая служить вместе с той, кто уже не была Канной.

Высокомерные демоны не обращали на неё особого внимания, а сама епископ действовала с предельной осторожностью.

«Я ненавижу демонов».

Этого было достаточно.

Этого оказалось более чем достаточно, чтобы Хэна отвернулась от Эванджелин.

Хэна сидела в спальне графини, которую теперь занимала одна, и, погружённая в гнетущую тишину пустой комнаты, неподвижно смотрела в одну точку, словно пытаясь удержать ускользающие мысли.

Чем дальше она следовала указаниям епископа Марик, тем сильнее в ней нарастало отвращение к существу, притворяющемуся Канной, и тем более чуждыми и пугающими казались ей все те создания, что обосновались в особняке Рохансонов. Мысль о том, что прямо над её головой, всего лишь через потолок, находятся леди Рохансон и два демона, становилась невыносимой, словно давила на неё изнутри.

Её нервы были на пределе, и накануне она даже попыталась задушить Канну.

Но Канна не умерла.

И именно это Хэна приняла за окончательное доказательство того, что перед ней вовсе не человек, а демоническое существо.

Та, что носила лицо её сестры, называла её «старшая сестра», дрожащим голосом говорила, что ей страшно, умоляла остановиться, подражая настоящей Канне настолько точно, что это ранило ещё сильнее. В конце концов Хэна сама не выдержала и разрыдалась.

На мгновение её сердце дрогнуло.

Но, вспомнив слова епископа Марик, она сжала себя и не позволила себе поддаться.

Какой бы сущностью ни было это существо, тело всё равно принадлежало Канне. И когда она увидела следы на её шее, оставленные собственными руками, её охватило отчаяние, и она заплакала, уткнувшись в грудь той, кого не могла больше признать сестрой.

Проснувшись утром, Хэна заметила, что постель рядом с ней опустела, словно там уже давно никого не было.

Канна ушла, не разбудив её и не попрощавшись лично.

Оставленная записка лишь кратко сообщала, что ей нужно проветрить голову, и что на некоторое время она отправляется к леди Рохансон.

Прочитав эти слова, Хэна испытала странное облегчение, будто тяжёлый груз, давивший на грудь, внезапно ослаб.

Она боялась, что, оставаясь рядом, может снова не сдержаться и причинить вред телу Канны, а теперь, когда сестра уехала, между ней и её решимостью больше не стояло никаких препятствий.

Тишина комнаты больше не казалась гнетущей, она стала удобной, почти необходимой.

Хэна медленно подняла взгляд, и в её глазах появилась холодная решимость.

Пришло время действовать.

Пришло время исполнить то, о чём просила епископ Марик.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В доме герцога Хосакина неожиданно появилась новая гостья, и ею оказалась служанка той самой леди Рохансон.

Её появление вызвало у обитателей особняка множество скрытых опасений, ведь она принадлежала к окружению персоны, которую здесь и без того воспринимали с настороженностью. Многие заранее ожидали, что, прикрываясь репутацией своей хозяйки, она начнёт вести себя дерзко и злоупотреблять положением.

Однако реальность оказалась совершенно иной.

Канна, служанка Эванджелин, удивительно быстро влилась в жизнь особняка, словно всегда была его частью. Её лёгкость в общении, живость речи, открытая доброжелательность и искренняя улыбка вызывали у окружающих искреннее недоумение.

Почему служанка леди Рохансон оказалась такой приветливой и обаятельной?

Этот вопрос не давал покоя многим, но, несмотря на сомнения, Канна без труда завоевала симпатии всех, кто с ней сталкивался.

Её улыбка словно обладала особой силой. Люди в доме герцога, невольно очарованные этим мягким выражением, старались относиться к ней как можно внимательнее, будто боялись, что стоит им хоть немного ослабить заботу, и уголки её губ, так тепло изогнутые, вдруг опустятся.

----------

Том 1 Глава 136

Особенно искренне обрадовались появлению Канны те служанки, которым поручили прислуживать леди Рохансон. После того как кроткую Хейзел отстранили уже в первый день, по особняку быстро разошлись тревожные слухи о тяжёлом характере новой госпожи. Каждая из них боялась, что любое неловкое движение или слово может навлечь гнев и привести к немилости, и потому все жили в постоянном напряжении.

Появление личной служанки изменило всё.

С приходом Канны в доме герцога Хосакина воцарилось долгожданное облегчение, будто кто-то незаметно снял с плеч невидимое бремя.

Более того, именно благодаря ей начали исчезать и самые нелепые слухи о леди Рохансон. Самым ярким из них был рассказ о том, что Эванджелин вовсе не ест. Слуги шептались, что за всё время пребывания в особняке она, кроме первого чаепития, не притронулась ни к еде, ни к воде, и потому её уже почти перестали считать человеком.

Услышав это, Канна лишь звонко рассмеялась и легко развеяла все сомнения.

— У барышни просто маленький аппетит, она больше любит перекусывать. Перед отъездом я приготовила ей целую гору сладостей, так что она, скорее всего, ест у себя в комнате и потому не выходит на общие трапезы. Но так нельзя, поэтому теперь я буду уговаривать её есть как следует.

После этого случая слуги стали обращаться к Канне по любому поводу, стоило лишь леди Рохансон сделать что-то, выходящее за рамки их привычного понимания.

— Говорят, леди Рохансон по ночам бродит по особняку… Это лунатизм или… нечто вроде одержимости?

— Одержимость? Боже упаси. Барышня просто любит ночные прогулки. Посмотрите, какая у неё белая кожа! Многие благородные девушки боятся загара и даже днём выходят на улицу с осторожностью.

— И правда, кожа у неё очень светлая…

С тех пор как Амаранс покинула этот дом, прошло более двадцати лет, и за это время никому из слуг не доводилось служить юной аристократке. Поэтому слова Канны звучали убедительно и без труда принимались на веру.

— На самом деле я была тяжело больна, но барышня исцелила меня святой водой, и я полностью поправилась. После этого я так восхитилась ею, что сама пришла проситься в особняк Рохансонов. Она взяла меня к себе и очень полюбила.

Каждое слово Канны постепенно меняло отношение к Эванджелин, словно мягко, но уверенно переворачивая сложившийся образ.

— Если бы барышня не была такой доброй, разве я сама приехала бы к ней сюда?

У Канны уже был опыт того, как растапливать страх и недоверие в сердцах людей, и потому обитатели дома герцога, знавшие её всего несколько дней, оказались для неё лёгкой задачей.

Когда напряжение окончательно ослабло, Канна невзначай обмолвилась о том, как будет использоваться святая вода, которую раздобыла Эванджелин.

— Святая вода? Леди Рохансон собирается её раздавать?

— Тсс, я сама случайно услышала. Понимаете, в последнее время в особняке появились мыши, и барышня забеспокоилась, что они могут разнести заразу, вот и решила использовать святую воду.

— Если речь о святой воде, значит, это капитан Габриэль помог? Говорят, он без ума от леди.

— Ах…

При упоминании его имени Канна на мгновение смутилась, но быстро взяла себя в руки и спокойно кивнула.

— Да, капитан Габриэль очень любит барышню.

И, чуть тише, с едва заметной гордостью добавила:

— Но барышня любит меня больше.

Это было её маленькое, почти детское заявление, в котором, тем не менее, скрывалась уверенность.

Благодаря усилиям Канны отношение людей в доме герцога к Эванджелин изменилось почти до неузнаваемости.

Ведь изначально леди Рохансон осталась здесь ради самой герцогини, и постепенно по особняку начали распространяться уже совсем иные слухи, гораздо более доброжелательные. Говорили, что даже герцог Хосакин, который прежде не желал признавать её своей внучкой, теперь, тронутый её почтительностью, каждый день ведёт с ней беседы.

— В последнее время и правда ни одной мыши не видно. Значит, леди Рохансон позаботилась и о нас, простых людях? Вот уж по-настоящему добрая госпожа.

— Даже стыдно, что мы раньше верили слухам и так ошибались в ней. Если бы она и правда была такой злой ведьмой, как говорят, её бы уже давно забрали люди из храма.

— Да и стал бы капитан Габриэль влюбляться в ведьму? Я вот смотрю на леди Рохансон и думаю, что она скорее ангел, чем кто-либо ещё.

Люди, незаметно поддавшиеся словам Канны, при встрече с Эванджелин больше не испытывали прежнего страха, и на смену тревоге пришло спокойное уважение. Им даже не приходилось заставлять себя верить в это, ведь новая картина казалась куда естественнее прежней.

Сказывалось и то, что большинство из них не имели отношения к светской жизни и никогда напрямую не сталкивались с дурной славой Эванджелин.

Однако сильнее всего их расположило обещание раздать святую воду каждому из слуг.

И вскоре, как и говорилось, Эванджелин действительно раздала её всем. Правда, она велела не пить воду при всех, а заходить по одному в отдельную комнату и принимать её там.

Это выглядело странно, но люди, уже очарованные ею, не стали сомневаться и решили, что за этим скрывается некий особый смысл.

Нашлись и те, кто отнёсся к происходящему с подозрением. Один из слуг даже нарочно поранился, чтобы проверить, не подсовывают ли им обычную воду, однако, увидев, как рана затянулась почти мгновенно, он больше не произнёс ни слова.

После дня, когда раздавалась святая вода, произошло нечто странное. Несколько человек, ещё недавно находившихся в особняке, внезапно исчезли.

Дворецкая Рико спокойно объяснила, что они сбежали, прихватив с собой святую воду.

Некоторые из них, как выяснилось, даже не стали её пить, а попытались тайно перепродать, за что и были немедленно уволены.

— Предали милость леди Рохансон, вот и поплатились.

— Так вот почему она велела заходить по одному и пить в комнате.

Впрочем, никто из оставшихся слуг не проявил особого желания разыскивать исчезнувших.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Канна что, и правда какой-то чит-код? Иначе и не скажешь, ведь она ведёт себя ровно так, как и полагается главной героине!

Прошло всего три дня с тех пор, как Канна обосновалась в доме герцога в роли моей личной служанки, а за это короткое время она успела полностью очаровать всех вокруг!

Казалось, стоит ей сказать, что солнце — это луна, и люди без колебаний с этим согласятся. Всё происходило с такой поразительной скоростью, что мне невольно пришла в голову мысль, не побывали ли они, кроме меня, в какой-нибудь комнате времени и пространства.

Я и раньше задумывалась об этом, но, возможно, всё же ошиблась, решив, что именно я должна занять место приёмной дочери герцога Хосакина, оставив Канну позади. Напротив, складывалось ощущение, что в ней самой заложено нечто особенное, некий врождённый дар, который заставляет людей тянуться к ней и безоговорочно принимать её сторону.

Разумеется, вместе с этим изменилось и отношение ко мне. Если раньше меня считали то ли авантюристкой, пришедшей за наследством, то ли опасной злодейкой, какой меня рисовали слухи, то теперь я превратилась всего лишь в госпожу той самой доброй и обаятельной Канны. И пусть я стала своего рода приложением к ней, моя репутация от этого только выиграла.

Та служанка, что в первый день шарахнулась от меня, даже передала через Рико извинения за своё поведение. Услышав об этом, я невольно задумалась, что же именно Канна наговорила обо мне. Когда же до меня дошло, что некоторые теперь всерьёз называют меня ангелом, по спине пробежал холодок. Неужели мнение о человеке может меняться настолько стремительн?

— Канна, что ты такого рассказала обо мне, что люди так переменились?

— Я всего лишь немного развеяла недоразумения и рассказала, что вы для меня сделали, барышня. О том, как вы спасли меня, кормили и заботились обо мне.

Вот оно что. Люди просто узнали, что тот, кого они считали злодеем, способен на добрые поступки. В этом нет ничего удивительного. Стоит хорошему человеку оступиться, как его тут же готовы объявить чудовищем, уверяя, что наконец проявилась его истинная сущность.

Но стоит кому-то с дурной репутацией совершить хотя бы один добрый поступок, и его начинают едва ли не боготворить. Похоже, именно этот механизм сработал и сейчас.

— Я была вам полезна, барышня?

— Конечно.

— Я так рада, что люди наконец увидели ваше сияние. Я уже начала думать, что у них совсем нет глаз.

Похоже, наша девочка слегка нахваталась грубоватых выражений, и, судя по всему, это влияние Джелли. Может, стоило бы всерьёз подумать о том, чтобы предъявить ему счёт за моральный ущерб!

Канна же, не замечая моего задумчивого взгляда, радостно улыбнулась и сложила руки, словно обращалась ко мне с молитвой.

— Я хочу, чтобы однажды все увидели вашу истинную сущность и начали следовать за вами. Ведь вы — мерило этого мира, и все должны идти за вами без колебаний.

…Неужели она переквалифицировалась в сектантку?!

Её привязанность ко мне явно перешла все разумные границы и начала напоминать настоящее поклонение! В такой ситуации даже епископ Марик, придя карать еретиков, не нашла бы, к чему придраться!

Теперь я, кажется, начинаю понимать, каким образом Канна так легко располагает к себе людей. Да, у настоящих фанатиков в этом деле есть свои приёмы.

И всё же… не я ли сама довела главную героиню до такого состояния?

Впрочем, если она не собирается однажды меня зарезать, уже можно считать это успехом.

Канна, прости меня за мой эгоизм! Хэна, прости за то, что довела твою сестру до такого! И ты тоже прости, Габриэль!

Завершив этот короткий мысленный акт покаяния, я вышла из комнаты.

Пора было навестить герцога и поговорить с ним.

Подумав, что, возможно, герцогу тоже придётся по душе Канна, я решила взять её с собой. Тем более после нашей прошлой перепалки он заметно смягчился, так что момент казался вполне подходящим.

— Это та самая служанка, которую ты привезла из поместья этого Рохансона?

— Её зовут Канна.

Канна с безупречно невинным выражением лица склонилась в поклоне.

— Её не следует удалить?

Обычно, когда разговор касался вещей, не предназначенных для посторонних ушей, всех без исключения просили выйти, однако на этот раз герцог не спешил отдавать такой приказ. Он смотрел на Канну с каким-то странным, трудноуловимым выражением, словно пытался разглядеть в ней нечто большее.

— Она заслуживает моего доверия.

— Твоего?

— Моя самая любимая.

Я не поскупилась на комплимент, и по тому, как у Канны едва не перехватило дыхание от радости, стало ясно, что он достиг цели.

— Да, барышня меня очень любит! Я для неё особенный человек!

Она ответила с явной гордостью, не пытаясь даже скрыть своего восторга.

Разумеется, моя «любовь» отличалась гибкостью и прекрасно подстраивалась под обстоятельства. Перед Габриэлем самым лучшим становился он, перед Пудингом — Пудинг, но сейчас ни того, ни другого рядом не было, а значит, в этот момент безоговорочно лидировала Канна.

— Ты знаешь, что о ней говорят?

Герцог, чуть замявшись, обратился к Канне, явно имея в виду слухи обо мне.

— Я знаю всё, что барышня мне показывала.

— …И, зная это, ты всё равно остаёшься рядом с ней? Удивительно.

В его взгляде отчётливо читалось восхищение, и, похоже, он уже успел признать её.

Вот что значит главная героиня.

Я из кожи вон лезла, разгребая последствия с мышами, чтобы заслужить хотя бы тень его одобрения, а она добилась того же самого всего парой слов!

----------

Том 1 Глава 137

Герцог перевёл взгляд с Канны обратно на документы, лежащие перед ним, и тем самым без слов дал понять, что позволяет ей остаться в кабинете.

Отлично, с представлением Канны покончено, но о чём говорить дальше? Может, уже пора напрямую затронуть тему Амаранс? Если Агера воспользовалась магическим кругом, то тот самый круг, вложенный в дневник Амаранс, наверняка имел то же происхождение.

Пока я молчала, подбирая подходящие слова, в кабинете раздавался лишь тихий скрип пера, которым герцог вносил правки в бумаги. Он перевернул страницу и неожиданно заговорил первым.

— Значит, ты раздаёшь святую воду?

Откуда он об этом узнал? Я ведь только собиралась поднять этот вопрос сегодня?

Спустя мгновение до меня дошло. Я же обсуждала это с Рико, значит, информация пришла от неё.

Рико… Я-то думала, ты на моей стороне, а ты всё ещё докладываешь?! Впрочем, я взрослый человек, не стану делить всех на своих и чужих и великодушно прощу это.

— Да. Если дать людям выпить святую воду, можно выявить тех, кто ел мышей.

Гениальная идея, правда?

Это подсказал Пудинг. До чего же у меня умный кот, настоящий вундеркинд!

Святая вода подходит идеально, ведь обычному человеку она не причинит вреда. Стоит лишь выпить, и можно с полной уверенностью определить носителя и обезвредить его. А если кто-то откажется, опасаясь разоблачения, разве это не самый явный признак?

— Раз ты так уверена, значит, уже проверила это на практике?

Герцог нахмурился. Его недовольство было почти осязаемым. Неужели его задело, что я действовала без разрешения? Но я ведь использовала Нигелу, и в том, что она заражена, не было никаких сомнений.

— Я использовала Нигелу. Подробности можете узнать у Рико.

…Ой. Кажется, это прозвучало язвительно. Видимо, меня всё-таки задело, что Рико докладывает ему обо всём.

Как только мне пришла в голову идея со святой водой, я через Рико вызвала Нигелу. Позже мне сообщили, что после нескольких попыток стало ясно, что эффект даёт не распыление на кожу, а именно приём внутрь.

Разумеется, сама я участия не принимала. Я хотела присутствовать, но Канна проявила неожиданную строгость и не позволила мне вмешиваться, заявив, что неизвестно, чем это может закончиться.

Она даже предупредила меня не приближаться к святой воде. Я что, растаю, если коснусь её? Канна считает меня сахарной ватой? Я уже не раз имела дело со святой водой, разбираясь с мышиными трупами.

Но, как ни странно, её обычно мягкий голос тогда стал холодным и непреклонным, и мне пришлось уступить. Когда добрые люди по-настоящему злятся, спорить с ними особенно трудно.

Вместо меня помогать согласилась Рико.

— Я доказала эффективность, так что вы понимаете, к чему я веду?

Пусть я и не видела всё своими глазами, Рико видела. Она либо уже рассказала герцогу, либо расскажет в ближайшее время.

— …В следующий раз даже не думай трогать моих людей без моего разрешения. И то, что я закрыл глаза на случай с Нигелой, — это исключение.

Ну да, ну да, для него служанка куда важнее внучки, с которой он сам же и разорвал отношения?

Я едва не позволила себе съязвить, нарочно растягивая слова, однако вместо этого лишь спокойно улыбнулась. Герцог, похоже, хотел что-то добавить, но, осознав бесполезность дальнейших слов, лишь тяжело вздохнул. Всё-таки он стал заметно мягче по отношению ко мне, и до настоящего семейного раскаяния, казалось, оставался всего один шаг.

Вопрос с Нигелой, судя по всему, был исчерпан. Я уже решила, что на этом разговор закончится, однако герцог, на мгновение замявшись, заговорил снова, и в его голосе звучало напряжение.

— Эта святая вода… ты собираешься дать её и Агере?

Так вот к чему он всё это вёл. Оказывается, речь изначально шла именно о ней. Его серьёзность не оставляла сомнений.

— Госпоже Агере? А зачем?

Если сложить всё, что я слышала от Рико, становилось ясно, что «мыши» стремятся занять место Амаранс. Их изначально создали с этой целью, а значит, Агера им необходима, и заражать её было бы бессмысленно. Выходит, если кто и не нуждается в святой воде, так это именно она. В отличие от меня, которая находится в куда большей опасности.

— Госпоже Агере не нужно её пить.

Стоило мне это сказать, как напряжение в лице герцога заметно ослабло. Впервые за всё время я увидела, как он так явно расслабляется в моём присутствии.

Почему он так переживал?

— Есть причина, по которой ей нельзя пить святую воду?

— …Как ты знаешь, Агера одержима духами, не так ли?

Он провёл рукой по лицу и произнёс это с явной горечью, словно сам стыдился этих слов. В его тоне звучало не только беспокойство, но и какое-то неприятное чувство вины, перемешанное с отстранённостью.

Любить жену настолько, чтобы ловить для неё мышей, идти против храма и даже привезти меня, несмотря на ненависть, и при этом стыдиться её?

От этого становилось по-настоящему противно.

Неудивительно, что он так легко отказался от собственной дочери.

В груди тут же вспыхнуло раздражение, почти обязанность исправить эту перекошенную логику.

— Не знаю, что вы думаете, но с госпожой Агерой ничего не случится, даже если она выпьет святую воду.

— Чушь! Агера и одержима духами, и прибегала к колдовству. Она наверняка навлекла на себя гнев бога солнца!

Это задело.

И дело было вовсе не в том, что я привязалась к Агере, разве нет?

Но если подумать, она, страдая потерей памяти, удерживала в сознании лишь двоих людей. Амаранс и самого герцога. Её время остановилось десятки лет назад, и всё же она узнаёт его, несмотря на то, как сильно он изменился.

А он говорит о ней подобным образом?

Как тут не разозлиться?

— Ваша светлость герцог.

Я намеренно обратилась к нему официально, холодно, отказываясь от привычного «дедушка».Само это обращение прозвучало чуждо и резко.

— Что вы вообще знаете? Вы, не разобравшись, разрушили то, что призвала госпожа Агера, и сами довели ситуацию до нынешнего состояния. Вы действительно уверены, что понимаете в колдовстве больше меня?

Пытаться спорить со мной сейчас было всё равно что учить курицу нести яйца.

Герцог прекрасно это понял и замолчал.

— Госпожа Агера не одержима духами. Она просто… больна.

— Это болезнь, которую не исцеляет святая вода.

— Такие болезни действительно существуют.

Мир, в котором мы живём, порой оказывается до отвратительного жестоким. Стоит святой воде не подействовать, как на человека тут же вешают ярлык проклятого или одержимого. И без того страдающему человеку приходится терпеть не только боль, но и обвинения, которые лишь сильнее ранят.

Рядом со мной уже было немало таких людей, и каждый раз это оставляло неприятный осадок. Достаточно вспомнить Райдера.

Что он мог сделать, чтобы заслужить клеймо проклятого? Разве ребёнок способен на такие грехи?

Но стоило ему умереть, а Мелеку занять его тело и начать двигаться, как слово «проклятый» исчезло само собой. Ирония в том, что именно в этот момент тело действительно стало одержимым.

— То, что человек использовал колдовство, ещё не делает его демоном. Поэтому святая вода не причинит ей вреда.

Я ведь сама прибегала к колдовству, переселяя душу Иеремии в тело Азазеля, и от этого не превратилась в чудовище. Более того, Хэна однажды плеснула на меня святой водой, когда лечила рану, и я осталась жива, хотя и не почувствовала никакого эффекта.

То, что святая вода на меня не действует, связано не с проклятием, а с особенностями самого тела Эванджелин.

Однако герцог лишь покачал головой, отвергая мои слова.

— …Это противоречит всему, что я знаю.

Ещё бы не противоречило. Если храму выгодно поддерживать страх, он будет делать это любыми средствами. А раз епископ Марик действует так, как действует, можно ли всерьёз считать храм непогрешимым? В подобных историях религия редко оказывается безупречной, разве не так?

— Разве я не говорила? Ваши знания поверхностны.

— …Хочешь сказать, Агера не отвергнута богом и не одержима духами?

— Да. Именно так.

— Нелепо!

Его голос сорвался на крик. Герцог резко вскочил, опрокинув стол, и в одно мгновение вся накопившаяся в нём ярость вырвалась наружу. Тот самый вспыльчивый нрав, с которым он когда-то швырнул в меня бокал, никуда не исчез.

Вот теперь он снова выглядел самим собой. А то уже начал вести себя так, будто и правда видит во мне внучку.

Я и без того многое ему прощала.

— Барышня!

Канна вскрикнула и мгновенно встала передо мной, закрывая меня собой, словно это было самым естественным её порывом.

Бумаги разлетелись по полу, чернильница перевернулась, и густые тёмные брызги разлетелись по одежде герцога. Она покатилась по полу, оставляя за собой чёрную, тянущуюся линию, словно след чьей-то раны, и остановилась прямо у моих ног.

Герцог выглядел так, будто в следующую секунду действительно может вцепиться мне в горло. Я тихо коснулась плеча Канны и жестом показала ей отойти в сторону. Она замерла в нерешительности, и тогда мне пришлось сказать это вслух.

— Отойди, Канна.

— Но, барышня…

— Всё в порядке, отойди.

Мне не хотелось отдавать ей приказы, однако мысль о том, что она может пострадать, пытаясь защитить меня, была куда хуже. Канна, дрожа, но не решаясь ослушаться, всё же отступила.

Однако герцог так и не двинулся ко мне. Он стоял, будто сдерживая себя из последних сил. Похоже, после нашей прошлой стычки он всё же стал немного мягче.

Я сама сделала шаг вперёд.

И, не колеблясь, крепко схватила его за руки, чтобы он не вздумал снова швырнуть в меня что-нибудь. Герцог попытался вырваться, но я оказалась сильнее. По крайней мере, мой прежний опыт это уже доказал. Похоже, у злодейки действительно есть какой-то скрытый бонус к силе.

Как бы он ни старался, вырваться у него не получилось.

— Почему вы злитесь? Потому что я сказала правду? Вы снова собираетесь пригрозить мне тем, что вырвете язык?

— Замолчи! Думаешь, я не способен это сделать? В этот раз я точно вырву тебе язык, чтобы ты больше никогда не говорила подобного!

Честно говоря, я до конца не понимала, откуда в нём столько ярости. Разве он сам не признал свою вину? Разве не говорил, что грешен? Тогда почему теперь направляет гнев не на себя, а на Агеру?

— Вы ведь сами всё понимаете, не так ли? Просто срываете злость на мне?

— Замолчи!

Кричи сколько угодно. Пока его руки в моих, он ничего не сможет сделать.

— Вы ведь любите госпожу Агеру, верно?

— ……

Интересно. Он не стал ни подтверждать, ни отрицать. Значит, всё именно так.

— Если любите, то должны верить. С госпожой Агерой всё будет хорошо. Она просто больна, и то, что святая вода ей не помогает, не означает, что она проклята.

— ……

— Я могу поклясться своей матерью.

Я произнесла это почти автоматически, по привычке.

Но имя Амаранс подействовало. Я ясно почувствовала, как напряжение в его руках ослабло. Решив, что он больше не бросится на меня, я отпустила его.

Как и ожидалось, он не попытался напасть. Вместо этого герцог отступил назад, будто стараясь отгородиться от моих слов.

— …Вот как?

----------

Том 1 Глава 138

Как только герцог ощутил за спиной край дивана, его ноги подкосились, и он тяжело опустился, будто в одно мгновение лишился всех сил. Опрокинутый стол, разбросанные бумаги, испачканный чернилами пол, и старик, сидящий среди этого беспорядка, словно потерянный в собственных мыслях, — всё это выглядело как сцена полного, безысходного хаоса.

Когда он замолчал, напряжение, до этого буквально звенящее в воздухе, постепенно рассеялось. И только тогда, с запозданием, раздался громкий стук в дверь.

— Ваша светлость? Ваша светлость герцог, что у вас происходит?

Ответа не последовало, и снаружи попытались открыть дверь, дёрнув за ручку. Однако дверь не поддалась.

Я перевела взгляд на Канну, и она с едва скрываемым торжеством показала жест, давая понять, что заперла её. Какая же она у меня сообразительная!

Следом Канна резко окликнула тех, кто стоял за дверью, велев им разойтись. Её голос прозвучал неожиданно резко, и я невольно подумала, что Джелли и Канну всё-таки стоит держать подальше друг от друга, ведь у нашей ангелоподобной девочки язык стал слишком уж острым.

Когда шум за дверью стих, а в комнате воцарилась тишина, я спокойно уселась напротив герцога.

В прошлый раз разговор оборвался на полуслове, но сейчас момент был как нельзя более подходящий. Самое время аккуратно, но настойчиво расшатать его убеждения.

Хотя зачем приукрашивать?

С этого момента открывается консультационный центр Эванджелин! Пусть и без лицензии, но зато с практикой!

— Не обращайте внимания на то, что происходит снаружи, сосредоточьтесь только на мне.

Я слегка постучала по столу, привлекая его внимание. В это же время Канна, похоже, добавила что-то ещё, и звуки за дверью окончательно стихли, словно их просто стерли.

Комната погрузилась в такую тишину, что казалось, можно различить даже редкие, тяжёлые удары его сердца.

— Выходит, имени брошенной дочери недостаточно, чтобы заслужить ваше доверие?

Я намеренно выбрала слова, способные задеть. Совсем недавно он ещё мог бы вспыхнуть от подобного, но сейчас, истощённый, он лишь смотрел на меня без прежней ярости. В его взгляде больше не было той резкости.

— …Ты правда думаешь, что имя Амаранс для меня так много значит?

Его голос звучал глухо и устало.

Вот оно, состояние, когда человек больше не сопротивляется, а начинает сомневаться. Идеальный момент.

Конечно, это имя для него значило всё.

Он мог сколько угодно убеждать себя в обратном, но чувство вины никуда не исчезало. Оно лишь пряталось глубже, становясь тяжелее с каждым годом. Он привык жить, избегая этих воспоминаний, повторяя себе, что сделал правильный выбор и не должен сожалеть.

Но правда никуда не делась.

И если её вытащить наружу, заставив его снова пережить то, что он так старательно прятал, его защита неизбежно рухнет.

Тем более перед ним стою я, его внучка, до боли похожая на Амаранс. Живое напоминание, от которого невозможно отвернуться.

— По крайней мере, для меня это так.

Герцог не отрывал от меня взгляда. Его глаза были устремлены на меня, но мысли, казалось, уже давно ушли в прошлое. Он смотрел не на меня, а на ту, чьё лицо я унаследовала.

Спустя долгую паузу он медленно закрыл глаза. Его указательный палец едва заметно дрогнул, будто он бессознательно что-то рисовал в воздухе.

Возможно, в этот момент он снова видел тот день.

Тот самый, когда он отвернулся от Амаранс

– …Я попробую поверить.

Герцог медленно открыл глаза и вновь посмотрел на меня.

— Во всяком случае, ты разбираешься в колдовстве лучше меня.

Как и ожидалось, он снова попытался ускользнуть, спрятаться за словами, смягчить правду. До самого конца продолжает оправдываться? Неужели так трудно просто признать свою вину перед Амаранс?

— Я рада, что вы мне поверили. Вы ведь беспокоились, что святая вода может навредить госпоже Агере?

— Да. Я думал, что Агера могла стать нечистью, поэтому изо всех сил старался скрыть это, чтобы храм ничего не узнал.

И впредь, пожалуйста, продолжайте стараться. Стоит епископу Марик узнать правду, и этот дом вместе со всеми его обитателями вспыхнет, словно сухая трава.

Сейчас герцог был удивительно податлив. На деле он просто вымотался собственной яростью, но со стороны казалось, будто его загипнотизировали. В таком состоянии он, возможно, даже согласился бы признать меня внучкой, если бы я прямо сейчас об этом попросила?

Хотя нет, с его характером нельзя быть уверенной. Стоит ему прийти в себя, и всё может снова обернуться вспышкой гнева.

Любопытно… но проверять я, конечно, не стану.

— Можете не волноваться. Святая вода не причинит вреда госпоже Агере.

— ……

Он молчал. Значит, всё ещё сомневается? Даже после моей клятвы он не готов полностью поверить?

— Почему вы так упорно не хотите это признать?

На мой вопрос герцог тяжело сглотнул, словно проглотил что-то горькое. Его плечи слегка дрогнули, и, будто с усилием вытаскивая слова наружу, он наконец ответил.

— …Потому что я слишком жестоко поступил с Амаранс.

Вот оно.

Под всей этой колючей, непробиваемой оболочкой скрывалось нечто совсем иное, хрупкое и израненное.

— Я прогнал Амаранс за то, что она прибегла к колдовству. Я жил, убеждая себя, что она была грешницей, и потому всё было справедливо. Но если Агера не грешница, то выходит… и она тоже не была?

Что?

Значит, мою мать изгнали не только из-за меня?

— То есть не из-за меня?

— Из-за тебя тоже.

Вот как. Значит, всё сошлось сразу. Моё существование лишь стало последней каплей, а истинной причиной было колдовство.

Теперь картина складывалась в единое целое.

Я и раньше подозревала это, когда нашла магический круг в дневнике Амаранс. Он не мог появиться там просто так. Значит, она действительно использовала его, и именно это стало причиной разрыва.

— Значит, вы, боясь признать, что бросили невиновную дочь, решили убедить себя, что она была грешницей, и заодно объявили еретиком и госпожу Агеру?

Вот почему он так цеплялся за мысль о проклятии.

Это была не вера.

Это была его собственная совесть.

– …….

Мне до ужаса хотелось выбить из него эту привычку замолкать всякий раз, когда ему нечего ответить.

— Вы ведь уже считаете себя грешником, не так ли? Тогда какая разница, станет ли на один грех больше?

И, чтобы уж наверняка, я нанесла ещё один удар.

— Моя мать уже ненавидит вас.

Разве в таких ситуациях не принято, признав свою вину, попытаться всё исправить, попросить прощения и хотя бы попытаться принять друг друга? Разве не так обычно разворачиваются подобные истории?

Я это прекрасно понимала.

И всё же внутри поднималось нечто совершенно иное.

Глухое, необъяснимое раздражение, почти звериная злость, которой я сама не могла дать разумного объяснения. Всё, что делал герцог, почему-то вызывало во мне отторжение.

Неужели меня так задело то, что он отверг Амаранс ради собственного спокойствия? Или дело в том, как легко он пытался обесценить её имя, делая вид, будто оно для него ничего не значит?

То, что для него важна только Агера, а о дочери он будто бы старается не думать вовсе, почему-то вызывало внутри неприятное, колющее чувство.

Почему он просто не может признать свою ошибку и сказать это вслух?

Почувствовав перемену в моём настроении, герцог тихо застонал, словно человек, которому снится тяжёлый сон, от которого невозможно проснуться.

— …Я говорил, что готов быть ненавидимым, но, похоже, на самом деле не был готов это принять.

Вот оно что.

Герцог из тех людей, кто предпочитает избегать боли, пряча её под слоем дел и обязанностей. Достаточно вспомнить, как он зарывался в бумаги, пока в доме творился настоящий хаос.

Мне хотелось продолжить, заставить его окончательно столкнуться с тем, что он сделал с Амаранс, не дать ему снова спрятаться за удобными оправданиями.

Но я сдержалась.

Если граф Рохансон отвернулся от меня, то без расположения герцога у меня почти не останется опоры. Разве я могу позволить себе сейчас разрушить и эту связь?

Фух… стоило немного успокоиться, как я сама перестала понимать, откуда во мне взялась такая злость. Неужели где-то глубоко внутри меня и правда сидит этот пресловутый конфуцианский ген? Или это тело Эванджелин, к которому я до сих пор не привыкла, так остро реагирует на подобные вещи?

Если так, значит, она действительно очень любила свою мать.

Я осторожно взяла дрожащую руку герцога в свою. Он рефлекторно попытался вырваться, но сил, похоже, уже не осталось, и его рука просто осталась в моей.

На этот раз я держала его не для того, чтобы сдержать.

Это был совсем другой жест.

— Всё хорошо.

Жест, достойный финальной сцены семейной драмы с раскаянием.

Герцог смотрел на меня так, словно оказался под чьим-то влиянием, не в силах отвести взгляд.

— Моя мать, возможно, ненавидит вас, но я — нет. Я не стану вас ненавидеть. Я вас прощу.

Я, до боли похожая на Амаранс, тихо произнесла именно те слова, которые он, вероятно, так хотел услышать. Конечно, настоящая Эванджелин вряд ли бы смогла так легко простить, но я была не ею.

Остатки недавнего гнева всё ещё тлели где-то внутри, но я списала это на то, что слишком увлеклась своей ролью. В конце концов, лично мне он ничего такого не сделал, всего лишь однажды чуть не запустил в меня бокалом, да и то Габриэль тогда вмешался.

— Правда…?

В его голосе проскользнула едва уловимая дрожь, словно он сам не решался до конца поверить в услышанное.

— Да. Правда.

Я постаралась улыбнуться так, как это делала Амаранс на портретах, которые мне довелось видеть, мягко и спокойно, будто в этой улыбке не было ни тени сомнения.

— Ведь вы мой дедушка, не так ли?

— Да… верно…

Он медленно кивнул, словно это простое движение требовало от него куда больше сил, чем казалось со стороны.

И именно в этот момент он принял меня.

Выходит, все эти семейные драмы с раскаянием действительно не так уж сложны, если слишком долго читать подобные истории, не так ли?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Раз герцог дал разрешение, мы официально начали раздавать святую воду. Однако делать это открыто было нельзя. Святая вода оставалась слишком ценным ресурсом, да и если бы заражённые, выпив её, проявили реакцию на глазах у всех, не началась бы новая волна паники с криками о демонах?

Поэтому мы решили действовать по-старому, по одному, в отдельной комнате.

Сначала я тоже собиралась участвовать, но Канна, мило улыбнувшись, мягко, но уверенно остановила меня. Она сказала, что справится сама, и попросила довериться ей, и после таких слов я просто не смогла настаивать.

Не знаю, как насчёт Рико, но Канне я действительно доверяла. Оставив всё на неё, я вернулась в комнату и устроилась играть в шахматы с Пудингом и Мавкой.

Они выступали одной командой. Мавка почти не понимала правил и двигала фигуры так, как подсказывал Пудинг, но, несмотря на это, они раз за разом проигрывали. Сам Пудинг, судя по всему, играл неплохо, но я всё равно выиграла пять партий подряд.

Может, у меня талант к шахматам?

Хотя, если подумать, победить шестилетнего ребёнка — это не достижение, а скорее повод для сомнительной гордости, не так ли?

Но я ведь злодейка, мне можно.

Да здравствует злодейка!

Раздача святой воды завершилась лишь спустя полдня. Канна сразу же пришла в комнату Амаранс и доложила результаты.

— Носителей оказалось одиннадцать человек.

Я невольно удивилась. Их оказалось куда больше, чем я ожидала. Я рассчитывала максимум на одного или двух. Одиннадцать? Да это уже почти полноценная группа.

— Со всеми разобрались, можете не волноваться.

Она не стала уточнять, кто именно оказался в этом списке. Скорее всего, среди них были люди, с которыми я успела познакомиться.

Наверное, она не хотела, чтобы я начала смотреть на них иначе.

Наша Канна и правда ангел. Мне даже захотелось пошутить, что она вчера обронила перо, но я вовремя остановилась. Перед ней я хотела выглядеть не странной особой, а утончённой барышней.

Рико же стояла рядом и смотрела на Канну с каким-то странным выражением. Неужели её действительно удивляет, что в этом мире ещё остались такие чистые люди? Или всё дело в том, что Канна долго болела и не успела пропитаться этой грязью?

Я невольно решила, что буду защищать её и дальше.

— Теперь осталось только разобраться с мышами.

— Э-э… господин Пудинг, конечно, старается, но их всё ещё много. Разве это не займёт слишком много времени?

Рико теперь с подозрением смотрела на Пудинга.

— Было бы хорошо найти способ избавиться от них всех сразу.

— М-м…

Канна задумалась, и я невольно посмотрела на неё с надеждой. Может, сейчас прозвучит очередная гениальная идея?

— Похоже, господину Пудингу придётся продолжать усердно трудиться.

С широкой улыбкой она переложила всю ответственность на Пудинга.

Пудинг тут же выпустил когти, и я, испугавшись, поспешила его успокоить.

Можно царапать кого угодно, но только не Канну и не Габриэля, хорошо? Они мои главные союзники. Если главные герои отвернутся от меня, всё пойдёт прахом, понимаешь?

Получив свою порцию ласки, Пудинг с важным видом втянул когти, будто великодушно решил меня пощадить и сделать одолжение.

Я невольно задумалась. Нужно ведь придумать способ избавиться от мышей раз и навсегда…

Кроме поджога…

Кроме поджога…

Почему в голове упорно крутится только это? Неужели других вариантов действительно нет?

Или… неужели епископ Марик успела так на меня повлиять, что теперь любое решение сводится к одному и тому же?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

По всему особняку разнеслось известие, что всем слугам будут раздавать святую воду. Говорили, что это леди Рохансон, обеспокоенная нашествием мышей, решила таким образом предотвратить возможную заразу.

Пока большинство искренне восхищалось её заботой, Джейс, в отличие от остальных, считал себя человеком проницательным. Неужели это не очевидно? Разве это не просто спектакль, устроенный ради того, чтобы пустить всем пыль в глаза?

Кто-то, желая убедиться в подлинности воды, тайком порезался, затем выпил её и продемонстрировал, как рана мгновенно затянулась. Многие поверили. До чего же они наивны. Разве не ясно, что этот человек мог быть подставным, заранее подготовленным самой леди Рохансон?

— Следующий, заходите.

Подошла очередь Джейса. Переступая порог комнаты, он твёрдо решил, что не позволит себя обмануть.

Однако стоило ему увидеть Канну, как его уверенность заметно пошатнулась.

Служанка леди Рохансон встретила его с мягкой, открытой улыбкой.

— Вот, возьмите.

Канна, всё так же приветливо улыбаясь, налила святую воду в чашку и протянула её ему. Джейс, слегка покраснев, осторожно принял её из её рук.

Её аккуратно собранные рыжие волосы выглядели удивительно притягательно. Было бы ещё прекраснее, если бы открывалась её белая шея, но она была плотно скрыта под шарфом. Впрочем, в этой сдержанности тоже было своё очарование. Несколько выбившихся завитков делали её образ ещё более живым и милым.

— С-спасибо… большое.

«Он… он только что коснулся её руки…?»

----------

Том 1 Глава 139

Джейс, вспыхнувший до кончиков ушей, выглядел так, словно сам стал воплощением влюблённости. Сначала, услышав, что перед ним служанка леди Рохансон, он собирался держаться от неё подальше и не обращать внимания, но Канна оказалась из тех, на кого невозможно не смотреть.

В ней чувствовалась какая-то чистота и мягкий свет, а её скромный, но аккуратный наряд лишь подчёркивал это впечатление. Её руки были удивительно мягкими, будто она никогда не знала тяжёлого труда. При желании её вполне можно было принять за дочь знатного рода. Вспоминая прикосновение её пальцев, Джейс невольно смущался ещё сильнее.

— Пейте же, господин Джейс.

И к тому же она запомнила его имя всего за несколько дней. Разве это возможно без особого интереса? Разве это не знак?

Их случайное соприкосновение рук… неужели и оно что-то значило?

В его голове тут же возникла картина будущего. Он представлял, как, оставив службу, уедет с Канной в тихую деревню, где они будут жить спокойно и счастливо, вдали от всех тревог.

— Господин Джейс?

Он вздрогнул, осознав, что слишком увлёкся своими мыслями, и поспешно поднёс чашу к губам.

И в этот момент его сомнения начали таять.

Разве леди Рохансон стала бы прибегать к обману? Святая вода, которую ему подала Канна, казалась настолько чистой и настоящей, что сомневаться в ней становилось почти стыдно. Неужели он изначально был слишком подозрителен?

К тому же количество воды в чаше было довольно большим. Разве это не знак особого отношения? Разве остальным выдали столько же?

Желая произвести впечатление, Джейс одним махом осушил чашу. Он даже нарочно позволил воде слегка коснуться губ, вспомнив, как служанки восхищаются тем, как жадно пьют рыцари.

Украдкой взглянув на Канну, он увидел, что она наблюдает за ним с мягкой, сияющей улыбкой.

«Она… смотрит на меня?»

Не сказав ни слова, он допил всё до последней капли и вернул чашу. На этот раз их пальцы не соприкоснулись.

Ах, значит, вот как она играет? Настоящий мастер, то приближает, то отдаляет, заставляя сердце биться быстрее!

Конечно, её улыбка предназначалась всем, и в этом было что-то слишком лёгкое, почти беспечное.

Но если он скажет ей, что хочет видеть эту улыбку только для себя…

Разве она не поймёт? Разве не изменится ради него?

– Вы себя хорошо чувствуете?

– Вполне…!

Голос у него сорвался, и в тот же миг Джейса накрыла такая волна стыда, что ему захотелось исчезнуть прямо здесь и сейчас, словно провалиться сквозь землю и больше никогда не показываться на глаза. Мысль о мышах мелькнула в голове совсем не к месту, и от этого стало только хуже, потому что жар, разливающийся по телу, казался почти осязаемым.

Канна, заметив перемену, перестала улыбаться и внимательно посмотрела на него, и от этого взгляда он окончательно растерялся, уже собираясь поспешно заверить её, что всё в порядке и волноваться не стоит, как вдруг из груди вырвался хриплый звук, и в следующее мгновение из его рта хлынула алая кровь.

Канна инстинктивно отступила на шаг, и это движение неожиданно болезненно задело его, потому что в этот момент он особенно остро осознал собственное жалкое состояние. Он не сразу понял, что произошло, и лишь спустя секунду, зажав рот рукой, ощутил, как внутри всё горит, а в животе что-то судорожно мечется, вызывая липкий, нарастающий страх.

— Ещё один нашёлся.

При этих словах стоявшая рядом дворецкий спокойно сделала запись, и Джейс, обладая хорошим зрением, сразу различил строки на бумаге, где уже значились имена других людей, вытянувшиеся в длинный список:

«Кейд, 22 года, мужчина».

«Нокс, 45 лет, мужчина».

И ещё выше тянулись другие имена, образуя ровную, беспощадную цепочку, в конце которой оказалось и его собственное. Его имя стояло последним, и от одного взгляда на это внутри всё неприятно сжалось, словно он оказался среди тех, кого уже заранее определили в одну категорию.

«Погодите… Кейд?»

Это имя он не мог забыть, потому что служанка, к которой он испытывал чувства, была увлечена именно этим человеком, тем самым Кейдом, о котором говорили, что он сбежал, прихватив святую воду, и потому увидеть его имя среди записанных означало, что всё происходящее совсем не так просто, как казалось.

Он не успел до конца осмыслить увиденное, как его снова резко вывернуло, и вместе с кровью наружу вырвалось нечто тяжёлое и плотное, отчего горло болезненно защипало, а дыхание сбилось, не позволяя сделать полноценный вдох. Осознание пришло не сразу, но стоило взгляду зацепиться за длинный хвост, как сомнений уже не осталось, и Джейс, пошатнувшись, едва удержался на ногах.

Канна не двинулась к нему и не протянула руки, и это почему-то задело сильнее, чем всё происходящее с его телом.

— Мышь… Это мышь.

То, что он выплюнул, было разрубленным пополам трупом мыши, залитым кровью, с безжизненно свисающим хвостом, который не оставлял ни малейшего шанса усомниться в увиденном.

— Почему… почему у меня… мышь?

Его снова вырвало, и он уже не мог остановиться, но даже в этом состоянии его мысли упорно возвращались к одному, к Канне, потому что сейчас для него было важнее всего не происходящее с телом, а то, как она на него смотрит. Не решит ли она, что он один из тех отвратительных людей, которые едят мышей?

Собрав остатки сил, он сделал шаг вперёд, словно надеясь хоть как-то оправдаться, но слова застревали в горле, а тело отказывалось слушаться.

И всё же, вопреки его страхам, Канна не отстранилась.

— Я… я не ел…

— Да, я знаю.

— Правда…? Ты веришь мне…?

— Да, конечно, ведь вы не нарочно, правда?

Сердце Джейса дрогнуло, и его с головой накрыли эмоции, потому что в этот момент ему показалось, что Канна действительно на его стороне, что она верит ему без всяких сомнений и, более того, поддерживает его так мягко и тепло, будто он для неё не просто один из слуг.

Канна налила ещё одну чашу святой воды и протянула её ему, не убирая с лица той самой светлой, успокаивающей улыбки.

— Но вы всё же кровью плюнули, и я немного волнуюсь, не выпьете ещё?

Джейс не смог отказаться, потому что это было слишком похоже на «особое отношение», на знак внимания, предназначенный только ему, и потому он, не раздумывая, взял чашу и выпил её до конца. Однако уже в следующее мгновение его тело пошатнулось, и он, не успев толком осознать происходящее, рухнул на пол.

Изо рта вместо слюны снова хлынула кровь, горло саднило так, словно оттуда вырвали кусок живой плоти, а внутри всё бушевало, будто что-то отчаянно металось, не находя выхода.

«Что-то… оставшееся внутри?»

И в этот момент Джейс с пугающей ясностью понял, что та мышь, которую он выплюнул, была лишь половиной.

«А где же… вторая половина?»

Мысль обожгла его изнутри, и вслед за ней пришло ощущение, будто что-то действительно продолжает двигаться у него внутри, извиваясь и бьётся, словно пытается вырваться наружу.

В панике он сунул руку в рот, стараясь вызвать рвоту, но ничего не получалось, и только усиливающееся головокружение, вызванное потерей крови и, возможно, внутренними повреждениями, лишало его последних остатков сил.

Дыхание стало частым и прерывистым, из живота поднимался тяжёлый, обжигающий жар, и в этом полубредовом состоянии он, цепляясь за единственное, что казалось реальным, обратился к Канне.

— Там… там осталась мышь…

Разум подсказывал, что половина разрубленного трупа не может жить и двигаться, но ощущение было настолько явственным, что он не мог ему противиться и произнёс это вслух, надеясь, что она поймёт и поможет.

И Канна снова поверила ему.

Это было достаточно. Этого было более чем достаточно, чтобы в его сознании окончательно закрепилась мысль, что она действительно особенная, что она отличается от всех остальных и что после всего этого он просто обязан…

Когда всё закончится, когда он избавится от этой проклятой мыши и поправится, он обязательно сделает ей предложение.

Может, это и рановато, но ведь она дала ему целых три чаши святой воды, а такое не делают просто так, не правда ли?

А если вдруг она откажет… тогда он сможет обратиться к леди Рохансон, ведь, как говорят, та очень дорожит этой служанкой. Хотя, если подумать, всё может обернуться иначе, и в итоге вышвырнут не Канну, а его самого?

Тогда, по сути, можно было сказать, что между ним и Канной уже возникла некая странная близость, пусть и односторонняя, рождённая в его собственном воображении.

— Чувствуете, что что-то осталось? Хм… тогда нужно добить наверняка.

Канна, не колеблясь, схватила Джейса за подбородок и резко запрокинула ему голову, после чего без лишних слов влила ему в рот святую воду. Он поперхнулся, закашлялся, но даже в таком состоянии не выпустил чашу из рук, словно цепляясь за неё как за последнюю опору.

Не успев допить, Джейс потерял сознание, и его тело обмякло, будто в этот момент всё внутри окончательно сломалось. Лечение, по всей видимости, было завершено, и где-то на грани угасающего сознания он ещё успел подумать, что должен поблагодарить её.

«Ты и правда собираешься уничтожить все мои воплощения? Тогда я убью вас всех! Я убью вас столько раз, сколько сам умирал!»

Но из его рта вырвались слова, которых он не хотел произносить. Голос принадлежал ему, но смысл не подчинялся его воле, и от этого становилось только страшнее.

«Замолчи… я не хочу этого говорить…»

Однако тело уже не слушалось, и следующие слова, как и движения, происходили сами по себе. Колени подгибались от боли, всё тело будто плавилось изнутри, словно его одновременно жгли и топили, лишая возможности дышать.

Он попытался сделать шаг, рука сама потянулась вперёд, стремясь сомкнуться на горле Канны, но, не успев даже приблизиться, он снова рухнул, потому что его тело окончательно перестало ему принадлежать.

Внутренности словно расплавились, и больше ничто не держало его в этом мире.

На краткий миг в голове мелькнула странная, нелепая мысль — жаль, что он так и не коснулся её шеи, наверное, она была бы мягкой.

Последним, что он увидел, была сияющая улыбка Канны.

«Вот видишь… она меня любит…»

Сознание погасло.

Канна, не меняя выражения лица, слегка пнула тело ногой, проверяя, не осталось ли в нём жизни. Ситуация, в которой следовало бы пожалеть несчастного, случайно втянутого в происходящее, не вызвала у неё ни малейшего сочувствия, потому что тот самый взгляд, которым он на неё смотрел, оставил после себя лишь неприятное ощущение, слишком напоминавшее Донау.

Мысль о том, что она могла бы вернуть его к жизни и убить снова, не казалась ей чем-то из ряда вон выходящим.

«Вот бы и я могла делать это несколько раз, как тогда барышня».

Именно поэтому она влила в него три чаши подряд, словно заранее избавляясь от любых возможных сомнений.

Чтобы окончательно отогнать остатки неприятного чувства, Канна перевела взгляд на Рико, и тот холодный, внимательный взгляд заставил ту невольно вздрогнуть.

Заметив, что Рико успела сблизиться с барышней за время её отсутствия, Канна решила позволить себе лёгкую, почти невинную шутку.

— На этот раз он продержался дольше, интересно, от чего зависит реакция на святую воду? Ведь некоторые выпивают её, избавляются от мышей и остаются живы?

Рико, глядя на неё, ощутила, как по спине пробегает холодок, потому что перед ней стояла девушка, которая только что своими руками убила человека и при этом даже не изменилась в лице, спокойно рассуждая о происходящем, словно о каком-то опыте.

Пусть эти люди и были носителями, пусть они уже не были прежними, но всё же… они оставались людьми.

Что и говорить, служанка леди Рохансон не могла быть обычной, раз пользовалась такой безоговорочной любовью своей госпожи. Рико, стараясь ничем не выдать ни тревоги, ни отвращения и не вызвать у Канны даже малейшего недовольства, изо всех сил напрягла мысли и осторожно ответила:

— М-м… Может, потому что мышей съели давно?

Канна, немного подумав, словно примеряя этот ответ на правдоподобие, удовлетворённо кивнула, и Рико, едва заметно выдохнув, позволила себе короткое облегчение, будто только что прошла по тонкому льду и не провалилась.

— А с этим что делать?

— Скажем, что он сбежал, прихватив святую воду.

— Но мы это уже использовали. Лучше бы иметь побольше вариантов, чтобы не повторяться, вам так не кажется?

В её словах не было упрёка, лишь осторожная попытка сохранить видимость порядка в происходящем, хотя уже сам факт того, что она стоит здесь и обсуждает подобные вещи, ясно показывал, насколько далеко она зашла.

И всё же Рико находила для себя оправдание, потому что именно эти существа, называемые мышами, сбивали с толку госпожу Агеру, подтачивали дом герцога Хосакина изнутри и даже покушались на Мавку, а значит, в какой-то мере всё происходящее было необходимым злом.

— Стоит ли так усложнять? Даже если всем говорить одно и то же, вряд ли кто-то станет всерьёз задумываться, не так ли?

Услышав это, Рико невольно кивнула, потому что в этих словах была пугающая, но очевидная правда.

И действительно, хотя Джейс исчез буквально в одночасье, никто его не искал и не задавал лишних вопросов, словно его существование оказалось настолько незначительным, что его исчезновение просто растворилось в повседневности.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рико, аккуратно взяв лист бумаги, на котором под именем Джейса были приписаны ещё три имени, направилась к герцогу Хосакину, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё оставалось напряжённым и тяжёлым.

— Ваша светлость… это список погибших на этот раз.

Герцог молча принял протянутый лист и пробежался взглядом по строкам. В этот раз их оказалось одиннадцать. Значительно больше, чем он предполагал изначально, ведь он ожидал увидеть не более двух или трёх носителей, а не целый список, растянувшийся почти на всю страницу.

Брови герцога Хосакина медленно сошлись, и на его суровом лице отразилось сложное, тяжёлое выражение, в котором переплелись сразу два чувства: глухое раскаяние за то, что он допустил ситуацию, приведшую к гибели собственных людей, и искренняя скорбь по тем, кто оказался втянут в это против своей воли.

— Погибло больше, чем я думал.

----------

Том 1 Глава 140

Герцог предполагал, что жертв окажется немного, потому что у носителей не было никаких внешних признаков безумия. Взять хотя бы Нигелу: если бы никто не увидел, как она поедает мышей, ни за что нельзя было бы заподозрить в ней носителя.

— Они прятались, как настоящие мыши. Без святой воды мы бы никогда их не распознали.

Люди, ставшие носителями, продолжали жить своей обычной жизнью, даже не помня о том, что ели мышей. Они говорили, двигались и вели себя как прежде, и лишь в какой-то момент, словно находясь под чужой волей, подчинялись приказам.

До этого они и сами не осознавали, что заражены, и отличить их от остальных было невозможно. Если бы носители начали размножаться бесконтрольно, их появление могли бы попросту не заметить.

Хорошо, что всё удалось остановить до того, как ситуация вышла из-под контроля.

С мрачным выражением лица герцог вновь пробежался взглядом по списку имён.

— Святой водой напоили всех в доме?

— Да.

Рико кивнула, подтверждая, что вода была роздана всем служащим без исключения.

— А тела погибших?

— Пока их поместили в подвал и поставили рыцаря на охрану.

Ночью тела предстояло уничтожить. Скорее всего, их придётся сжечь, как и мышей. Однако, в отличие от тех, это уже были люди, и мысль о сожжении заживо, которое считалось одной из самых мучительных казней, заставляла относиться к этому совсем иначе.

Рико не обладала той холодной решимостью, которой отличалась служанка Эванджелин. Как бы ни были виноваты эти люди, вид крови и предсмертных мучений всё равно сжимал ей сердце.

У герцога тоже были свои приоритеты, и, несмотря на то что он оставался особенно внимателен к Агере, это не означало, что остальные для него ничего не значили. Он долго сидел с закрытыми глазами, словно погрузившись в безмолвную молитву, а затем тихо произнёс:

— Когда всё закончится, нужно будет достойно компенсировать семьям погибших.

— Но у нас нет для этого оснований. Для остальных эти люди считаются уволенными или сбежавшими, не так ли?

Рико осторожно возразила, хотя и понимала, что герцог и сам это осознаёт. В этом мире не платят тем, кто якобы сбежал, и любое внезапное вознаграждение может вызвать лишние вопросы.

— Тогда пусть это будет оформлено как выходное пособие. Или можно передать деньги семьям под предлогом, что если сбежавший вернётся домой, они должны будут сообщить об этом. Так мы сможем помочь, не вызывая подозрений.

Правду нельзя было раскрыть. В разгар охоты на еретиков признание того, что человек был одержим, лишь навлекло бы беду на его близких.

Поэтому родные никогда не узнают, что их близкий погиб, и будут продолжать верить, что он просто исчез, ослеплённый жаждой наживы.

И, как бы горько это ни было, другого выхода не оставалось.

– …Да. Я так и сделаю.

Рико нехотя согласилась с предложением герцога. В глубине души она прекрасно понимала, что его решение продиктовано вовсе не заботой о семьях погибших, а попыткой хоть немного облегчить собственное чувство вины, и в этом было нечто откровенно лицемерное. И всё же, если не сделать хотя бы этого, казалось, что тяжесть произошедшего раздавит и её саму.

Они вместе приблизительно определили сумму выплат. Это называли компенсацией, но на самом деле это была цена за человеческую жизнь. Пусть об этом и не говорили вслух, но каждая цифра, выведенная рядом с именем, означала именно это.

Рико ощущала это особенно остро. Записывая суммы рядом с именами, в которых уже навсегда угасло тепло, она едва сдерживала подступающую тошноту.

В чём была вина этих людей? В том, что они служили в этом доме?

Скрывать истинную причину их смерти, замалчивать правду и подменять её удобной ложью — разве это не то же самое, что делал храм, объявляя невинных еретиками и сжигая целые семьи? Разница казалась пугающе незначительной.

Рука Рико дрогнула, но она всё же закончила запись.

— Тогда я сделаю так, как вы сказали, ваша светлость.

Когда она закончила, герцог перевернул лист со списком имён вверх ногами. Это был всего лишь кусок бумаги, но из-за того, что на нём значились только имена погибших, по спине пробежал холодок. Казалось, сами буквы впитывали в себя вину и становились немым напоминанием о грехах.

Когда Рико уже собиралась уйти, герцог тихо окликнул её:

— Рикорадка.

— Да. Есть ещё какие-то указания?

— Я хотел бы поужинать с Агерой. Мы давно этого не делали, не так ли?

— Поужинать…? Я передам на кухню. Госпоже Агере это наверняка понравится.

Рико удивлённо распахнула глаза. Это было неудивительно, ведь после того случая в столовой герцог избегал совместных трапез, словно сам факт их напоминал ему о произошедшем.

— Тогда я пойду сообщу госпоже Агере.

Поклонившись, Рико поспешно вышла, и в её движениях уже чувствовалось оживление. Она, как никто другой, радовалась тому, что герцог наконец обратил внимание на Агеру, и, возможно, именно потому, что чувствовала перед ней особую благодарность.

Пять лет назад, во время одной из прогулок, Агера увидела женщину с ребёнком и, тихо признавшись, что скучает по своей дочери, привела их в дом. Этими людьми были Рико и Мавка.

Вид матери с младенцем на руках, вероятно, напомнил ей об Амаранс. Агера накормила их, одела, дала им кров и защиту, и та любовь, которая лишилась своего истинного адресата, мягко, почти незаметно, перешла к Рико.

Герцог, опасаясь, что у Рико могут возникнуть несбыточные надежды стать приёмной дочерью, намеренно загружал её работой, не оставляя ни времени, ни повода для подобных мыслей. К счастью, сама Рико прекрасно понимала своё положение и никогда не позволяла себе забываться.

Более того, она была искренне благодарна за возможность работать и обеспечивать Мавку. Её усердие и способности не остались незамеченными: дворецкий взял её под своё крыло, обучил всему необходимому, и, когда пришло время, именно Рико заняла его место.

Для неё Агера всегда оставалась благодетельницей, человеком, который протянул руку помощи в самый трудный момент. Однако, когда разум Агеры помутился, она перестала узнавать Рико, сохранив в памяти лишь герцога и свою дочь. И всё же Рико, даже потеряв многое из своего прошлого, не забыла оказанного ей добра.

Иногда ей казалось, что было бы лучше, если бы Агера помнила не Амаранс, а её, Рико. Тогда, возможно, удалось бы избежать стольких бессмысленных жертв.

Герцог, узнав правду об Амаранс, хотел бы стереть собственные ошибки, словно их никогда не существовало, но воля Агеры, не отпускавшая прошлое до самого конца, оказалась куда сильнее любых его желаний.

Он и сам не заметил, как скомкал лежащий на столе лист с именами погибших, словно надеясь таким простым движением избавиться от тяжести произошедшего.

Но даже если смять бумагу, смерти, к которым привела Агера, никуда не исчезнут, ведь они уже вписаны не в чернила, а в реальность.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Он впервые за долгое время договорился поужинать с Агерой, но до этого ему нужно было закончить ещё одно дело, которое он откладывал слишком долго.

Перед ним лежал дорогой пергамент, заметно отличавшийся от груды обычных документов на столе, и, выводя строки медленно, тщательно подбирая каждое слово, он не замечал, как уходит время. Когда второй лист был исписан до конца, за окнами уже опустились сумерки, и солнце окончательно скрылось за горизонтом.

Герцог аккуратно сложил пергаменты, вложил их в конверт и запечатал печатью дома Хосакина, после чего на мгновение задержал взгляд на воске, словно в этом действии заключалось нечто большее, чем просто формальность.

— Ваша светлость, ужин подан.

— Да, идём.

Услышав стук в дверь и приглашение, он убрал конверт в ящик стола и поднялся, словно отрывая себя от мыслей, в которых застрял.

Когда герцог вошёл в столовую, Агера уже была там. Она оживлённо беседовала с Рико, и, заметив его, тут же вскочила с места и поспешила к нему, словно не в силах сдержать радость.

Испугавшись, что её ослабевшее тело не выдержит, герцог быстро шагнул навстречу и успел подхватить её, заключив в объятия.

— Ты пришёл?

— Нельзя же так резко вставать, это опасно, не так ли?

— Что тут опасного, если ты меня поймаешь, Джулиан?

Агера улыбнулась, и эта искренняя, светлая улыбка, озарившая её обычно искажённое страданием лицо, неожиданно согрела сердце герцога.

— Садись.

По его знаку Рико мягко помогла Агере вернуться за стол.

В платье с чепцом она выглядела почти по-детски, словно собралась не на ужин, а на беззаботный пикник. Это зрелище вызвало у герцога странное чувство дежавю, и он невольно начал перебирать в памяти прошлое, пока наконец не понял, что именно в её наряде показалось ему знакомым.

Это был фасон, который давно вышел из моды. Платье, пропитанное воспоминаниями о тех временах, когда им обоим было по двадцать лет.

— Помнишь, когда-то ты была в похожем платье, и мы вместе ходили в театр?

— Правда?

Герцог нахмурился, пытаясь вытащить из глубины памяти тот день. Тогда он, не умея красиво говорить, объяснил всё так неудачно, что Агера решила, будто они просто идут на прогулку, и надела яркое, почти легкомысленное платье. А уже на месте, поняв, куда они пришли, она отчитала его за то, что он заставил её выглядеть как несмышлёную девчонку там, где требовалась сдержанная торжественность.

Это воспоминание всплыло неожиданно ясно, будто только и ждало подходящего момента.

Как же называлась та пьеса…

— Может, помнишь?

С надеждой спросил герцог, но Агера лишь удивлённо склонила голову набок, не находя в памяти ничего, что могло бы откликнуться на его слова. Тот короткий, но дорогой ему миг остался только в его воспоминаниях, словно существовал лишь для него одного.

В этот момент герцог особенно остро ощутил отсутствие общих воспоминаний. Всё прошлое, которое они когда-то строили вместе, теперь принадлежало только ему, превращаясь в нечто одинокое и отрезанное от настоящего.

Почему сейчас было так больно? Даже больнее, чем тогда, когда Агера, теряя рассудок, кричала, что хочет увидеть мёртвую дочь? Не потому ли, что теперь он ясно понял: та Агера, которую он любил, исчезла, и рядом с ним осталась лишь тень, в то время как сам он продолжал существовать один, цепляясь за прошлое?

Он невольно покосился на Рико, которая спокойно и внимательно прислуживала Агере, и вдруг начал лучше понимать её положение.

— Как вкусно пахнет!

Агера, не замечая его внутренней борьбы, с живым интересом рассматривала накрытый стол. Узнав, что хозяева будут ужинать вместе впервые за долгое время, Мальроу постарался изо всех сил, вложив в блюда всё своё мастерство и искреннее усердие. После того случая с мышью, едва не стоившего ему головы, он стремился загладить свою вину и не допустить ни малейшей ошибки.

К счастью, его старания не пропали даром. Блюда пришлись по вкусу, и ужин проходил спокойно, почти умиротворённо.

Однако в какой-то момент Агера вдруг отложила вилку и, словно вспомнив о чём-то важном, тихо сказала:

— Хорошо бы поесть втроём, с Амаранс, не правда ли?

— А мне нравится, когда мы только вдвоём, — ответил герцог.

— Ах, ну тебя!

Агера звонко рассмеялась, и в этот раз, к удивлению, не стала настаивать на своём.

Разговор тек спокойно и непринуждённо, как когда-то давно, ещё до того, как её разум начал разрушаться. На мгновение могло показаться, будто время повернуло вспять и они снова стали теми, кем были прежде.

Герцог прекрасно понимал, что это иллюзия, что Амаранс давно мертва и в те дни им уже не вернуться, но всё же не мог удержаться от этих мыслей. Возможно, именно потому, что в доме появилась Эванджелин, так поразительно похожая на его дочь, воспоминания всплывали особенно ярко.

Правда, вместе с ними поднималось и всё то, что он так долго пытался скрыть от самого себя — его собственная жестокость, его ошибки, его вина. Это было похоже на то, как если бы он сам раз за разом вскрывал старую рану, не давая ей зажить.

И всё же, если Агера сейчас счастлива, если мыши уничтожены и дом наконец может вздохнуть свободнее, разве этого недостаточно?

К тому же после вчерашнего разговора его отношение к Эванджелин заметно изменилось. Когда он пытался восстановить в памяти тот момент, воспоминания ускользали, распадаясь на обрывки, словно сон, который не удаётся удержать после пробуждения.

Но одно он помнил ясно.

Тот короткий, почти нереальный миг, когда Эванджелин, так похожая на Амаранс, взяла его за руку и сказала, что прощает его.

— Как у вас с Амаранс?

— Очень хорошо. Она меня слушается. Я чувствую, что она меня уважает, а не считает никчёмной.

— А тебе не страшно?

— Страшно? С чего бы? Она же наше дитя, не так ли?

Герцог сразу понял, что задал неверный вопрос. Агера настолько отчаянно хотела вернуть Амаранс, что не остановилась даже перед колдовством, и если она могла принять за дочь даже тех существ, то уж Эванджелин, столь похожую на неё, она тем более не станет бояться.

На мгновение ему показалось, будто в воздухе повис чей-то недовольный взгляд, едва ощутимый, но неприятный.

За всё время ужина Агера не умолкала, то и дело смеясь и с живостью рассказывая об Амаранс, словно та действительно находилась рядом с ними. Это только подтверждало, что Эванджелин справлялась с ролью «Амаранс» куда лучше, чем он мог предположить.

Герцог молча слушал, не перебивая.

После ужина Рико принесла чай и сама разлила его по чашкам. Хотя это и не входило в обязанности дворецкого, герцог прекрасно знал, насколько трепетно она относится к Агере, и не стал делать замечание.

— Мы с Амаранс хотим как-нибудь выбраться вдвоём за покупками, по-семейному, как раньше, понимаешь?

— Да?

Агера не сможет выйти за пределы особняка, но герцог, вместо того чтобы возразить, лишь неопределённо кивнул, не желая разрушать этот хрупкий покой, тем более что, скорее всего, она скоро сама забудет об этом разговоре.

И в этот момент Рико, разливавшая чай, вдруг тихо что-то пробормотала и уронила чашку.

Герцог резко вскочил, сердце болезненно сжалось.

— Агера!

----------

Том 1 Глава 141

Герцог вскочил с места и бросился к Агере, не замечая ничего вокруг. Чашка разлетелась вдребезги, горячая вода расплескалась по столу и полу, а мелкие осколки, словно иглы, рассекли кожу на её лице, оставив тонкие алые полосы.

— На лице рана…

Герцог Хосакин осторожно протянул руку к её щеке, но, не решаясь коснуться самого пореза, замер в нескольких сантиметрах, словно боялся причинить ещё большую боль, и в этом жесте было что-то беспомощное и жалкое.

Агера, казалось, даже не до конца поняла, что произошло, и спокойно подставила ему лицо. На вопрос, больно ли ей, она с достоинством покачала головой, уверяя, что всё в порядке, и даже попыталась утешить его, будто именно он нуждался в поддержке.

Герцог достал платок и осторожно промокнул влагу на её коже. Хорошо, что он заранее приказал подавать ей еду чуть тёплой, опасаясь, что в случае очередного приступа она может пораниться или обжечься.

Убедившись, что ожога нет и раны не серьёзны, он облегчённо выдохнул, а затем перевёл взгляд на Рико, по вине которой всё это произошло.

Та стояла неподвижно, смертельно бледная, словно сама превратилась в статую.

— Дворецкий, вы, видимо, очень устали, не так ли?

Если бы на её месте был кто-то другой, он бы без колебаний наказал виновного, но Рико не была просто слугой. Он знал, сколько сил она вложила ради Агеры, и, кроме того, испытывал к ней тихую жалость, ведь та, кому она служила с преданностью, её даже не узнавала.

Поэтому он ограничился лишь этим замечанием, нарочно назвав её не по имени, а по должности, напоминая о границе, которую она не должна забывать.

— Простите, ваша светлость.

Почувствовав его снисходительность, Рико глубоко поклонилась.

— Агера, ты закончила ужин, так что ступай в свою комнату.

— Хорошо.

Раньше она бы начала упрямиться, просить остаться ещё немного, но за последние дни, проводя время с Эванджелин, она стала заметно спокойнее и без возражений согласилась уйти.

— Ты в порядке? У тебя нездоровый вид, не так ли?

— Д-да… Простите.

Собираясь уходить, Агера, заметив бледность Рико, с беспокойством обратилась к ней, и Рико, снова поклонившись, тихо извинилась.

«Она… обо мне волновалась?»

Это чувство странным теплом разлилось внутри, заставляя что-то внутри неё дрогнуть. Она опустила голову так низко, что никто не мог увидеть, как уголки её губ едва заметно приподнялись в какой-то неестественной, почти пугающей улыбке. Казалось, даже сама Рико не осознавала, что улыбается.

Когда герцог и Агера покинули столовую, Рико всё ещё оставалась на месте, не двигаясь.

— М-м… госпожа дворецкий, мы сами всё уберём, может, вы тоже отдохнёте?

Служанки, собираясь приступить к уборке, нерешительно обратились к ней, заметив её состояние. В их голосе звучало искреннее беспокойство, но и желание поскорее закончить работу без лишнего напряжения.

Рико медленно перевела на них взгляд и покачала головой.

— Нет, я сама уберу, вы идите.

— Вы сами будете убирать?

— Да, ведь это я разбила чашку, значит, и убирать должна я, не так ли?

— Но у вас… у вас, наверное, руки дрожали? Может, всё-таки отдохнёте?

«Дрожали…?»

Служанка ошибалась. Рико не случайно уронила чашку — она бросила её нарочно.

— Всё в порядке, идите.

— Хорошо…

Услышав приказ удалиться, служанки переглянулись и, наскоро наведя порядок, оставили после себя лишь разбросанные осколки, после чего поспешно покинули комнату.

Оставшись в одиночестве, Рико медленно опустилась на пол и принялась собирать стекло, стараясь действовать осторожно, хотя руки её заметно дрожали, когда она касалась острых краёв.

«Из-за меня пострадала госпожа Агера».

За ужином Агера без умолку говорила об Амаранс, и Рико, не вмешиваясь, лишь молча слушала каждое слово. Амаранс, о которой шла речь, была, разумеется, Эванджелин.

Агера рассказывала о том, как тревожится из-за её холодных рук, как та подарила ей венок из цветов, собранных в оранжерее, какие чаи они пробовали и с какими сладостями их сочетали. Она с облегчением упоминала, что, несмотря на опасения, Эванджелин не остаётся голодной и ест всё, что приносит служанка, приехавшая вместе с ней, и это, по её словам, было по-настоящему хорошо.

Имя Рико будто стёрлось из её памяти, зато лицо Канны, умело прислуживающей Эванджелин, Агера запомнила без труда. Вся её привязанность, вся её нежность были обращены к Эванджелин, и каждый раз, когда с её губ срывалось имя леди Рохансон, сердце Рико болезненно сжималось.

«Эванджелин всё время отнимает у меня моё место».

Голос, похожий на приглушённое бормотание, настойчиво внушал ей, что именно она должна быть на месте Эванджелин.

Рико показалось, будто этот голос принадлежит капризному ребёнку, отчаянно желающему любви, той самой любви, которую Агера дарит Эванджелин.

Не желая больше слушать ни его, ни непрекращающиеся разговоры Агеры, она отчаянно искала способ заставить всё это прекратиться, и в этот момент в её голове прозвучал приказ бросить чашку. Голос действовал уверенно и властно, словно управляя её телом.

Не успев осознать происходящее, Рико уже разбила чашку, однако она вовсе не ожидала, что пострадает Агера. Осколки разлетелись в стороны и ранили её лицо. Осознание того, что она причинила боль своей благодетельнице, вызвало новую волну тошноты, а в голове болезненно запульсировала тяжесть.

– Ух…

Пошатнувшись, Рико потеряла равновесие и рухнула прямо на разбитое стекло. Когда она попыталась опереться на руку, острые края впились в ладонь, а при попытке подняться ещё глубже разрезали кожу.

Кровь медленно выступала из обеих рук.

– Боже мой, госпожа дворецкий Рико!

Хейзел, ставшая свидетельницей этой сцены, испуганно вскрикнула и тут же бросилась к ней. Она пришла, услышав от служанок, отправленных Рико, что та ведёт себя странно, и, предположив, что могла произойти травма, заранее захватила с собой аптечку.

– Госпожа дворецкий, вы в порядке?

Отодвинув осколки в сторону, Хейзел прежде всего схватила руки Рико, внимательно осматривая их.

– Боже мой, госпожа дворецкий…

При виде её ладоней она не смогла скрыть ужаса, ведь помимо порезов в кожу вонзились многочисленные осколки, как крупные, так и едва заметные.

– Вам… не больно?

На это было тяжело даже смотреть.

– Нет.

Ответ Рико заставил Хейзел нахмуриться, однако, по правде говоря, она почти не вслушивалась в её слова.

Внезапно она ощутила странный прилив аппетита. Окровавленные руки, усыпанные блестящими осколками, отражавшими свет люстры, почему-то напомнили ей гранат.

Они казались удивительно аппетитными.

– Ах.

В этот момент Хейзел осознала, что уже широко раскрыла рот, словно собираясь укусить руку Рико.

Почувствовав у самого носа запах крови, она с трудом пришла в себя и резко отпрянула.

– Простите. Я принесу пинцет, чтобы вытащить осколки.

«Неужели я действительно собиралась укусить руку госпожи дворецкого только потому, что её кровь показалась мне вкусной? Неужели я наконец сошла с ума?»

Чтобы немного прийти в себя, Хейзел отправилась на кухню за пинцетом, после чего, вернувшись, осторожно принялась извлекать осколки из ладоней Рико. Полностью сосредоточившись на этом занятии, она сама того не заметила, как погрузилась в молчание.

– Всё, я… кажется, всё вытащила…

После долгих усилий Хейзел наконец облегчённо выдохнула и, смахнув выступивший пот, попыталась влажным платком стереть кровь с ладоней Рико, однако из-за глубины ран она продолжала сочиться.

«Придётся использовать святую воду».

Изначально Хейзел не спешила извлекать осколки, рассчитывая воспользоваться святой водой позже, но теперь, когда настал момент, ей стало жаль тратить её. Она невольно покрутила в руках маленький пузырёк, спрятанный в кармане передника, ощущая сквозь ткань его холодную гладкую поверхность.

Этот пузырёк подарила ей Эванджелин. Сам факт, что леди Рохансон вручила святую воду служанке, пробывшей рядом всего один день, казался поистине щедрым жестом, хотя, с другой стороны, она раздавала такие вещи почти всем в доме, и это вполне могло быть всего лишь её прихотью. И всё же для Хейзел этот подарок стал чем-то вроде талисмана.

«Госпожа дворецкий выглядит не так уж плохо, может быть, не стоит тратить такую дорогую святую воду…»

Эта мысль возникла неожиданно, и Хейзел вздрогнула, осознав, что оценивает чужую рану с точки зрения выгоды.

«С каких пор я стала такой жестокой?»

Разве можно торговаться, глядя на человека, который ранен прямо перед тобой? Чтобы подавить в себе этот неприятный порыв, она решила всё же использовать святую воду.

«Хотя бы немного…»

Открыв пузырёк, Хейзел собиралась лишь слегка смочить ватку, но по неосторожности пролила воду прямо на руку. Ладонь сразу стала влажной, и, с досадой подумав о напрасной трате, она всё же приложила ватку к руке Рико.

Рико, наблюдавшая за её действиями, не придала этому особого значения, решив, что та просто обрабатывает рану, однако в тот же миг, как ватка коснулась кожи, её резко защипало. Сначала она подумала, что антисептик слишком сильный, но тут до неё донёсся растерянный шёпот Хейзел:

– Почему рука госпожи дворецкой…?

Рука?

Проследив за её взглядом, Рико посмотрела на собственную ладонь и на мгновение лишилась дара речи. Кожа в том месте, где коснулась ватка, словно начала плавиться, будто её обжигали.

«Что происходит с моей рукой?»

Её тело охватил дрожь, и она не могла отвести взгляда от происходящего.

Она не понимала, что с ней творится, а в следующий миг голову пронзила острая боль, и голоса вновь начали звучать всё громче и настойчивее. Тело налилось тяжестью, усталость накрыла её, лишая ясности мысли, и, словно уловив этот момент, голос перехватил контроль.

«Больно! Ты снова пытаешься меня убить!»

Хейзел, не слышавшая этих слов, лишь растерянно смотрела на происходящее. Если только кто-то не подменил пузырёк на сильный яд, у неё в руках была самая настоящая святая вода. Более того, когда она обрабатывала рану, несколько капель попали и на неё саму, но это никак не отразилось на её состоянии.

«Почему же тогда только госпожа дворецкий реагирует так странно?»

Слуги этого дома не знали, что так называемые «мыши» связаны с демонами и колдовством, а поиски носителей преподносились им как обычные меры по предотвращению эпидемии.

И всё же, даже не зная всех подробностей, Хейзел прекрасно понимала, что обычное существо не начинает плавиться от святой воды, тем более сейчас, когда в самом разгаре охота на еретиков.

«Демон. Еретик».

Осознав это, Хейзел резко вскочила на ноги.

Ей следовало вовсе не использовать святую воду, не вмешиваться в чужие дела и уж тем более не приходить сюда, рискуя тем, что её сочтут навязчивой и станут насмехаться над её попытками угодить дворецкой.

– П-простите, госпожа дворецкий! Я только что вспомнила, что забыла кое-что, мне срочно нужно идти!

Она отчаянно надеялась, что ей удастся уйти без последствий.

«Чего ты медлишь? Это она нас ранила! Хватай её!»

В голосе звучала непререкаемая властность, не допускавшая никаких сомнений. Он требовал схватить Хейзел, и Рико, подчиняясь этому приказу, резко сжала её запястье.

– Госпожа дворецкий, что вы делаете? Пожалуйста, отпустите меня…

Голос Хейзел дрожал, словно у неё отняли последнюю опору, а в глазах уже блестели слёзы, однако пальцы Рико лишь сильнее сжимались, не позволяя ей вырваться.

----------

Том 1 Глава 142

Хейзел, охваченная ужасом, всхлипывала, тщетно пытаясь вырваться, однако рука Рико оставалась неподвижной, словно высеченной из камня. С каждой секундой хватка становилась всё крепче, и казалось, что ещё немного, и её запястье не выдержит.

– Ай, больно, больно!

Сама Рико пребывала в полном замешательстве. Видя, как страдает Хейзел, она отчаянно хотела ослабить хватку, попыталась пошевелиться, но тело, будто больше ей не принадлежа, не подчинялось. Возникло пугающее ощущение, словно им завладел кто-то другой.

«Кто-то другой?»

Стоило этой мысли оформиться, как голос снова раздался, словно отвечая на неё.

«Ты плохая! Сама меня мучаешь, а теперь ещё и…!»

На этот раз слова сорвались с губ сами собой, не изнутри, а наружу. Рико не собиралась их произносить, более того, она даже не чувствовала, что открывает рот, однако звук всё равно прозвучал.

Это явление было ей хорошо знакомо. За сегодняшний день она уже видела одиннадцать человек с точно такими же симптомами, и теперь в её памяти один за другим всплывали их имена, начиная с Нигелы и заканчивая теми, кто погиб совсем недавно.

«Значит, носитель это я».

Она не имела ни малейшего представления, когда это произошло.

Рико вспомнила симптомы, о которых сама докладывала герцогу. Те, кто становился носителем мышей, не помнили момента, когда съели их, и, разумеется, не осознавали, что заражены, при этом внешне ничем не отличались от обычных людей.

Теперь всё это в точности совпадало с её собственным состоянием, но смеяться ей вовсе не хотелось.

– Госпожа дворецкий Рико, пожалуйста, отпустите. Я никому не скажу.

Со слезами на глазах Хейзел умоляла её, едва сдерживая рыдания.

«Лжёшь. Ты носишь с собой святую воду, чтобы убить меня».

Хватка стала ещё крепче. Рико смотрела на Хейзел и беззвучно шевелила губами. У носителей слова всегда расходились с движением губ, и это вызывало у наблюдателей тревожное ощущение неправильности, по которому их и можно было распознать. Значит, хотя бы это она ещё могла контролировать.

«Полей меня святой водой».

Она надеялась, что Хейзел поймёт её без слов.

Тем временем хватка всё усиливалась, и существо, завладевшее её телом, явно приходило в ярость. Запястье Хейзел уже почти не выдерживало давления, и в этот момент Рико, собрав остатки воли, яростно воспротивилась чужому влиянию.

Как только ей удалось хоть немного ослабить хватку, Хейзел немедленно плеснула на неё святой водой. Крышка пузырька уже была открыта, поэтому вода сразу попала на кожу.

Оглушающая, жгучая боль пронзила всё её тело. Слёзы хлынули сами собой, и она, не в силах сглотнуть, позволила слюне бесконтрольно вытечь изо рта.

Воспользовавшись этим мгновением, Хейзел вырвалась и бросилась бежать. Оставалось только надеяться, что она направится к леди Рохансон и расскажет обо всём, что произошло.

«Моё тело! Единственное человеческое тело, и ты его калечишь! В следующий раз я тебе этого не прощу!»

Голос, словно в ярости топая ногами, кричал вслед убегающей Хейзел.

Ощущения Рико стали странно отдалёнными, будто теперь не кто-то вселился в её тело, а наоборот, она сама оказалась в чужом.

Её тело продолжало плавиться, однако, поскольку она не пила святую воду, процесс оставался незавершённым.

В этот момент часть «мышей», одновременно являвшихся и двойниками, и частями единого целого, начала спускаться откуда-то сверху по стене. Глядя на стройные ряды этих существ, Рико не смогла сдержать подступающую тошноту. Где же они скрывались всё это время, пока они с леди Рохансон пытались их найти?

Мыши устремились к её телу. Они вгрызались в расплавляющуюся от святой воды плоть и, умирая, тут же засыпали, тогда как некоторые сами забирались ей в рот.

Ощущение того, как твоё тело грызут, а в рот забираются тёплые шерстяные комки, было невыносимо отвратительным, однако Рико не могла ничего с этим поделать.

И всё же, как ни странно, по мере того как это продолжалось, раны начали затягиваться. Святая вода вытесняла поражённые участки, и восстановление происходило почти само собой.

Между собой мыши тоже вступали в схватки, и зрелище того, как они пожирают друг друга, напоминало кровавую арену.

Рико обратилась к существу, завладевшему её телом.

«Что ты собираешься сделать с моим телом?»

«Получить любовь. Мне нужна только любовь матери».

«Почему именно я?»

«Люди говорили, что ты станешь приёмной дочерью матери. Поэтому ты».

Приёмной дочерью? Для Рико Агера всегда оставалась лишь благодетельницей. Когда-то подобные разговоры ходили в виде нелепых слухов, которые не принесли ей ничего, кроме выговора от герцога. К тому же Агера даже не помнила её имени, а значит, Рико никогда не занимала в её сердце значимого места.

«Ты ошиблась. Тебе следовало выбрать леди Эванджелин».

«Думаешь, это так просто? Эванджелин охраняет кот».

На самом деле «мышь» и сама предпочла бы Эванджелин, однако у неё не хватало сил завладеть её телом. Перед ней она словно отступала, будто сталкивалась с чем-то непреодолимым. Возможно, дело было в том, что её слишком часто уничтожали. К тому же рядом с Эванджелин находился кот, заклятый враг «мышей».

Так или иначе, раз заполучить Эванджелин не удалось, от неё следовало избавиться. Когда-то «мышь» хотела наладить с ней связь, но та причинила ей слишком много вреда, уничтожив сотни её сородичей.

Теперь «мыши» собирались в теле Рико, стремясь вновь соединиться в единое целое, как в самом начале, однако их осталось меньше половины, ведь остальных истребила Эванджелин.

Пока они говорили, тело Рико продолжало поглощать мышей, и с каждой новой частью её сознание всё сильнее подстраивалось под «мышь».

Рико ощущала себя почти здоровой, словно её тело вовсе не подвергалось разрушению святой водой. Пока плоть восстанавливалась, мыши, поедая друг друга, сливались воедино.

Она схватила последнюю мышь за хвост. Стоило проглотить её, и останется только одна, пусть и не в полной силе, но объединяющая в себе всех остальных.

И в этот момент Рико ясно поняла, что жить дальше как Рико она уже не сможет. Собрав последние остатки воли, она задала свой последний вопрос.

«Мавка…»

«Почему… ты искал… Мавку?»

«Мавка? Я выбрала её, потому что ты любишь свою дочь. Она получает любовь матери. Я тоже хочу получить её».

Рико проглотила последнюю мышь. Та даже не пыталась сопротивляться, напротив, словно стремясь к слиянию, сама углубилась внутрь.

Теперь её тело больше не принадлежало носителю, оно стало телом «мыши».

Последней мыслью Рико была Мавка. Вспомнив, как та плакала, она вдруг ясно осознала, что всё не может закончиться вот так. И тогда она снова обратилась к «мыши».

«Слушай… Тебе ведь интересно, как получают любовь… Мавка? Тогда я… расскажу тебе… секрет».

«Ты?»

«Да… Мавка, о которой ты говоришь, это моя дочь, и более того, я собираюсь стать приёмной дочерью госпожи Агеры, которую ты так любишь… Поэтому… я дам тебе совет».

По наблюдениям Рико, интеллект «мыши» был довольно низким. Учитывая, что она появилась, когда её призвала Агера, в ней не было зрелости, и даже её речь напоминала детскую.

А с детьми Рико умела обращаться без труда. У неё была шестилетняя дочь, которую она растила с такой преданностью, что ей мог бы позавидовать даже демон.

«Мышь» легко согласилась.

«Хорошо. Но если потом от тебя не будет пользы, я избавлюсь от тебя. И да, я убью Мавку, так что постарайся».

Рико хотелось рассмеяться, но она больше не владела своим телом и не могла даже улыбнуться.

И всё же Мавка будет в безопасности. «Мышь» исчезнет. Леди Рохансон доведёт дело до конца, а Рико направит её, пусть даже изнутри.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

После того как в доме герцога удалось выявить всех носителей, казалось, что делать больше нечего.

Мышей поймали довольно много, и невольно возникала надежда, что, возможно, теперь они наконец исчезнут.

На душе оставалось какое-то странное чувство. С герцогом мы уже нашли общий язык, оставалось лишь разобраться с мышами, и на этом моя миссия подошла бы к концу.

Конечно, оставался вопрос, как именно их уничтожить. Полагаться только на Пудинга было бы неразумно. Хотелось бы справиться с ними одним разом, однако в голову упорно приходил лишь один способ, связанный с поджогом. Видимо, сказывались последствия обучения, и во всём этом я мысленно винила епископа Марика, старательно перекладывая на него ответственность.

– Способ уничтожить мышей…

Мы с Канной и Пудингом сидели вместе, ломая головы над решением. В прошлый раз всё свелось к тому, что мы просто воодушевляли Пудинга словами о том, что у него всё получится, после чего пришлось собирать ещё одно совещание.

Я звала и Рико, но она до сих пор не появилась, словно решила прогулять. Учительница была этим крайне недовольна, ведь в зависимости от поведения ученика она могла стать либо ангелом, либо настоящим демоном, так что в следующий раз Рико стоило бы подготовиться к встрече с куда более суровой наставницей.

– Похоже, только господин Пудинг действительно старается.

Сказала Канна с широкой улыбкой, на что Пудинг, оставаясь в человеческом облике, с раздражением скрипнул зубами и ответил:

– Сколько бы я ни ловил, они слишком быстро размножаются. Мы ведь не собираемся жить здесь вечно?

– А я бы не возражала.

Даже идея остаться в доме герцога навсегда не вызывала у Канны никакого сопротивления.

Если подумать, сейчас она находилась в ссоре с Хэной и фактически сбежала из дома. Вернувшись, они неизбежно продолжили бы сталкиваться, так что, вероятно, ей хотелось просто побыть подальше.

Стоило ли вернуть её, пока конфликт не зашёл слишком далеко? Я на мгновение задумалась, но всё же решила оставить всё как есть. Нельзя же упустить возможность держать рядом главную героиню. Помирить их можно и позже, ведь семейные узы никуда не исчезают. Когда пройдёт переходный возраст, они, пусть и смущаясь, обязательно найдут путь друг к другу.

– Ну тогда тем, кто всё-таки хочет вернуться, придётся постараться.

Канна заметно продвинулась в умении отвечать на выпады. С тех пор как она узнала, что Пудинг является зверолюдом, в её словах появилась особая язвительность. Пудинг уже был готов вцепиться ей в лицо, но я вовремя его остановила.

Тяжело вздохнув, он вновь принял облик кота, бросил, что отправляется ловить мышей, и тут же исчез.

– С господином Пудингом и правда легко.

----------

Том 1 Глава 143

– Канна, не дразни его так. Он ведь может пострадать.

– Хорошо, больше не буду.

Канна ответила с мягкой улыбкой, однако в этом цветущем выражении лица мне почудилось нечто тревожное. Неужели, следуя за Габриэлем, она постепенно превращается в одержимую главную героиню?

– Барышня?

Заметив мой пристальный взгляд, Канна удивлённо наклонила голову, и, глядя на её невинное лицо, я невольно растаяла. Мысли о её странных переменах пришлось отложить, ведь сейчас куда важнее было разобраться с тем, что происходит. Что же нам делать с этими мышами?

Мышеловки уже давно расставлены, а выпускать других котов, кроме Пудинга, было категорически нельзя. Наш Пудинг особенный, именно поэтому он так эффективен. Если же пустить обычных котов, они заразятся, и тогда задача усложнится во много раз.

И всё же мысль о поджоге снова настойчиво возвращалась. Может быть, это и есть единственный выход? Предложить герцогу сжечь особняк и отправиться на покой в загородное поместье?

Пока я размышляла, Пудинг, который только что ушёл, вернулся, и по его виду сразу стало ясно, что что-то не так.

– Госпожа Эванджелин.

– М?

Он настороженно навострил уши и обратился ко мне.

– Мыши исчезли. Похоже, их силы объединились.

Объединились? Это как те рыбки, которые собираются в одно большое существо и притворяются чем-то гигантским? Или они, словно пластилин, слепились в одну огромную супер мышь? Было бы даже неплохо, если бы она оказалась милой и электрической…

С одной стороны, хорошо, что теперь не нужно тратить силы на поиски, но с другой стороны, резкий переход от привычного уровня сложности к сражению с боссом вызывал тревогу, почти как на тренировках у епископа Марика.

И всё же у меня был Пудинг, который уже однажды одолел Азазеля. Чтобы немного успокоиться, я крепко обняла его.

– Пойдём посмотрим, что там происходит.

– Хорошо, барышня.

Нам нужно было лишь взглянуть, оценить ситуацию и понять, как с этим справиться. Может быть, это гигантская мышь, а может, тот самый алый комок, каким она была при первом призыве.

Я уже собиралась выйти, когда вдруг услышала чьи-то поспешные шаги. На мгновение меня охватил страх, будто «мышь» решила напасть прямо сейчас, без всякой подготовки, однако, заметив, что Пудинг остаётся совершенно спокойным, я постепенно расслабилась. Скорее всего, это просто кто-то бежал по коридору.

Я едва успела об этом подумать, как дверь резко распахнулась, и от неожиданности сердце у меня словно провалилось куда-то вниз.

– Л-леди…

Это оказалась Хейзел. Её привычная сдержанность исчезла без следа. Она даже не постучала, просто ворвалась внутрь, но, увидев меня у порога, сама испугалась. Ноги, видимо, подкосились, и, всё ещё держась за дверную ручку, она бессильно опустилась на пол.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Хейзел бежала, не оглядываясь. Неужели коридор всегда был таким длинным? Она мчалась изо всех сил, но конца ему всё не было видно.

Задыхаясь, она снова и снова оказывалась в столовой. Поднимаясь по лестнице, она почему-то возвращалась на тот же этаж, словно сам дом герцога Хосакина исказился и замкнулся в себе.

Совсем выбившись из сил, Хейзел прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось так сильно, что невозможно было понять, вызвано ли это бегом или страхом.

Ей не стоило идти к Рико. Надо было прислушаться к другим служанкам, которые посмеивались над её чрезмерным усердием. Мысль о том, к чему привели её добрые намерения, заставила её содрогнуться. Какая же она глупая.

Пока Хейзел изводила себя этими мыслями, из дальнего конца коридора послышались шаги.

Размеренные и спокойные, они звучали так, что волосы на затылке встали дыбом, а по спине пробежал холодок. Неужели её уже нашли?

Хейзел снова бросилась бежать, но коридор не заканчивался. Она словно застряла на месте, а шаги неумолимо приближались. Сознание начинало мутнеть, и она уже была на грани помешательства.

Оглядевшись, она заметила дверь, рванула её на себя и, не раздумывая, забежала внутрь. Столовая находилась на втором этаже, но, переступив порог, она оказалась в комнате прислуги на третьем.

В помещении никого не было. В это время служанки обычно находились у себя, и такая пустота казалась странной, однако сейчас это не имело значения.

Стараясь не шуметь, она заползла под кровать, надеясь, что там её не найдут. Всё будет хорошо, всё обязательно будет хорошо, повторяла она про себя, пытаясь унять дрожь.

Скрип.

Дверь открылась. Возможно, это вернулась хозяйка комнаты. Из-под кровати Хейзел видела только обувь. Прижав ладонь ко рту, она задержала дыхание.

– Ах, как же я устала…

Голос сверху не принадлежал дворецкому, и, судя по всему, это действительно была та, кто здесь жила. Хейзел уже почти облегчённо выдохнула, когда в комнату быстро вошёл кто-то ещё.

На глаза навернулись слёзы. Её надежда рассыпалась в одно мгновение.

Это был тот самый человек.

Шаги были теми же, что она слышала в коридоре. Как могло получиться, что у существа с такими шагами голос совсем другой? Впрочем, если это демон, для него подобное, вероятно, не составляло труда.

Ботинки приблизились к кровати, под которой она пряталась, и медленно обошли её по кругу. Хейзел крепко зажмурилась.

«Только бы меня не заметили».

От нехватки воздуха её тело дрожало, и казалось, что ещё немного, и она задохнётся.

Вдруг шаги стихли.

Неужели ушли? Но звука удаляющихся шагов не было. Почему же тогда наступила тишина? Неужели… она смотрит прямо под кровать?

Хейзел медленно открыла глаза.

«…Ах».

Невольный выдох сорвался с губ. На мгновение ей показалось, что их взгляды встретились. Да нет, должно быть, это всего лишь игра воображения. К счастью, когда она окончательно открыла глаза, перед ней уже никого не было, и никакого взгляда она не встретила.

Вместо этого над ней тихо скрипнула кровать.

«Слушай, ты ведь Хейзел, да?»

Услышав голос сверху, Хейзел замерла, перестав даже дышать. На этот раз это был голос Рико, однако существо, завладевшее её телом, продолжило:

«Ты ведь видела, что я ела?»

С этими словами демон разразился громким смехом.

После того как Хейзел плеснула на Рико святой водой, она собиралась уйти из столовой, но ноги словно приросли к полу. Вместо того чтобы бежать как можно дальше, она, затаившись, вернулась назад и, прижавшись к щели в двери, стала наблюдать.

Это было безрассудно. Ей казалось, что раз демон, овладевший телом Рико, мучительно корчится от святой воды, значит, он скоро погибнет. А когда это произойдёт, она сможет спасти госпожу Рико. Она искренне в это верила.

Но всё обернулось иначе.

Из потолка и из щелей в полу начали выбираться мыши. Они пожирали друг друга, пожирали Рико, а сама Рико пожирала мышей. Хруст костей, чавканье плоти и вязкое бульканье крови наполнили столовую. Перед её глазами развернулось настоящее пиршество каннибалов, и это кошмарное зрелище навсегда врезалось в её память.

«Я ведь велела тебе бежать, но ты осталась смотреть. Это Рико просила передать».

Хейзел беззвучно плакала, чувствуя горечь и отчаяние.

И правда, ей следовало убежать. Тогда бы она не увидела всего этого ужаса.

«Рико не должна узнать, что я это я. Поэтому я не могу оставить тебя в живых».

Хейзел казалось, что это конец. Как именно она умрёт? Мыши заживо её разорвут?

Кровать снова скрипнула. Демон спустился вниз. Рука протянулась под кровать, крепко сжала её лодыжку и потянула на себя. Хейзел отчаянно сопротивлялась, царапая ногтями пол.

«Я её не мучаю. Это меня мучают. Она тоже плеснула в меня святой водой. Пусть и ей будет больно».

Получив удар ногой по лицу, демон недовольно пробормотал что-то себе под нос.

«Ах, чёрт! Ты обещала помочь, а сама ведёшь себя так нагло! Тогда я убью и Мавку!»

Это не было похоже на монолог. Казалось, он разговаривает с кем-то, чей голос Хейзел не могла услышать. И она поняла, что это Рико. Значит, госпожа дворецкий всё ещё была там.

Некоторое время демон словно спорил с ней, после чего неожиданно отпустил ногу Хейзел.

«Рико просит тебя не убивать».

Услышав это, Хейзел вспомнила, как даже тогда, когда демон почти полностью завладел телом Рико, та пыталась донести до неё, чтобы она использовала святую воду. Благодарность захлестнула её, и слёзы вновь покатились по щекам.

«Ты слишком глупа, от тебя всё равно нет пользы, так что я тебя отпущу».

Неужели это правда? Хейзел не могла поверить, что её пощадили во второй раз, однако, к её удивлению, демон действительно ушёл.

«Неужели она и правда меня отпустила?»

Ведь совсем недавно он говорил, что нельзя оставлять её в живых, раз она видела всё это.

Дрожа от страха, что демон может вернуться, Хейзел ещё долго не решалась выбраться из-под кровати.

Но он так и не появился.

Когда дверь снова открылась, сердце у неё на мгновение сжалось, однако на этот раз вошли сразу несколько человек. Это были служанки, жившие в этой комнате.

– Хейзел, что ты делаешь в моей комнате?

Хейзел не успела ответить, боясь, что демон снова подделал голос, как вдруг раздался ещё один голос, и это был её собственный.

Кровать над ней скрипнула, выдавая присутствие кого-то, кого она прежде не замечала.

– Извини, я устала и случайно заснула.

– И что, теперь будешь спать в чужих комнатах?

– До своей комнаты было далеко…

– Да? Ты выглядишь больной. Проводить тебя?

– Да, пожалуйста.

Кто-то, говоривший её голосом, спокойно поддерживал разговор, и от этого Хейзел, покрываясь мурашками, начала дрожать.

Кто это мог быть, кто говорит её голосом, или же это всего лишь уловка, чтобы выманить её из-под кровати, она не знала, поэтому, собравшись с духом, осторожно выглянула.

«Хейзел», спустившись с кровати, под руку с коллегой вышла из комнаты, и одежда, и обувь на ней были в точности такими же, как у настоящей Хейзел.

Это было делом демона, который, вместо того чтобы убить её, сделал так, чтобы она не смогла никому рассказать о тайне Рико.

Выбраться из-под кровати Хейзел решилась только после того, как все её коллеги уснули, и, столкнувшись с пережитым, она чувствовала себя совершенно обессиленной.

Она хотела вернуться в свою комнату и отдохнуть, но остановилась, потому что туда идти было нельзя, ведь там находилась та, ненастоящая «Хейзел».

Куда же идти, она не знала, и от этого почувствовала себя одиноким путником в бескрайнем океане, лишённым какого-либо направления.

И тут она вспомнила.

Белоснежный образ.

Потерявшему ориентир во тьме путешественнику явился свет, пусть и не чистый, заслоняющий солнце и превращающийся в зловещее солнечное затмение, но всё же остающийся светом.

Затмившая солнце луна обратилась в девушку с зонтиком.

Та, что под палящим солнцем, поглотив весь свет мира, сияла одна, ослепительно белая, и при этом, размахивая зонтиком, пряталась в тени, повернувшись спиной к солнцу, благородная леди Рохансон.

Глядя в её чистые, белоснежные глаза, каждый выдох наполнялся ощущением собственной ничтожности и ущербности, и, боясь, что это чувство может погубить её, Хейзел когда-то убежала от неё.

Хейзел пыталась держаться на расстоянии, но леди всё же вручила ей святую воду. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что та знала о грядущих трудностях. Она знала, что служанку леди Рохансон удалось спасти, а значит, сможет помочь и ей.

Хейзел надеялась на Эванджелин, и эта надежда была подобна молитве богу. Эванджелин Рохансон существует, чтобы принимать поклонение, и ей будут подчиняться. Слова рыжеволосой пророчицы отчётливо всплыли в сознании.

Обретя направление, путник должен двигаться вперёд, а вдалеке уже мерцал далёкий свет. Хейзел сделала шаг, и в тот же миг послышались шаги. Она побежала, и шаги ускорились.

Раздался бешеный топот, эхом разнёсшийся по коридору, и, хотя она не оглядывалась, ей казалось, что за ней бежит множество людей, тогда как на самом деле это были её собственные шаги, чего она уже не осознавала.

----------

Том 1 Глава 144

– Вы в порядке?

Канна помогла Хейзел подняться. Её волосы были растрёпаны, лицо залито слезами, на фартуке темнели пятна крови, а на запястье отчётливо проступали красные следы от пальцев.

Может, она поранилась, ведь я дала ей святую воду как выходное пособие, и теперь было непонятно, куда она её дела.

– Привет, Хейзел.

– Леди… Да, это я, Хейзел.

Она выглядела совершенно растерянной, и на мгновение мне даже пришло в голову, что она могла выпить, однако, прислушавшись, я не уловила ни малейшего запаха алкоголя.

Сначала нужно было успокоить её, поэтому я мягко похлопала Хейзел по спине и осторожно спросила:

– Что случилось?

Её лицо было мокрым от слёз, и я невольно задумалась, не притягиваю ли я к себе плачущих людей, словно обладаю каким-то даром спасения, хотя для злодейки это звучало слишком громко, тем более что я уже помогла Канне, Дейзи и Иеремии, и, возможно, стоило бы на этом остановиться.

– Госпожа Рико, госпожа дворецкий Рико…

Хейзел нетерпеливо топнула ногой, не в силах сразу сформулировать мысль, но было очевидно, что речь идёт о чём-то серьёзном.

– С Рико что-то случилось?

Закусив губу почти до крови и сжав подол платья, она, словно решившись, выпалила:

– Госпожа дворецкий Рико… Рико оказалась демоном.

Я на мгновение растерялась, не понимая, что это за нелепость, от которой даже Мавка, пожалуй, расплакалась бы.

– Сначала войди.

Такой разговор явно не стоило вести на пороге, поэтому я впустила её, решив выслушать всё подробно, ведь тема демонов и святой воды вряд ли могла оказаться простой.

Канна, тем временем, налила Хейзел чай и велела ей успокоиться и рассказать всё по порядку, причём и посуда, и заварка, разумеется, были из особняка Рохансонов, так что ни о какой мышиной шерсти не могло быть и речи.

– Пей и рассказывай с самого начала.

– Д-да…

Сделав глоток, Хейзел почти сразу успокоилась, и это показалось мне странным, поэтому я заглянула в чашку и увидела прозрачную жидкость, будто чай вовсе не заваривали, после чего вопросительно посмотрела на Канну, которая лишь широко улыбнулась.

Меня тут же осенило, что это вовсе не обычная вода, а святая вода, и Канна, похоже, решила проверить, не является ли Хейзел демоном, принявшим её облик, чтобы оклеветать Рико.

Теперь стало понятно, почему успокоение наступило так быстро, а присмотревшись внимательнее, я заметила, что следы на руках Хейзел исчезли, и невольно отметила про себя, насколько она предусмотрительна.

– С чего мне начать?

– С самого начала.

– Хорошо. Сегодня я зашла в столовую, потому что услышала, что госпожа дворецкий Рико плохо себя чувствует, и хотела ей помочь.

– В столовую?

– Да. Сегодня герцог и госпожа Агера ужинали вместе, и госпожа Рико была с ними…

Хейзел говорила, время от времени поглядывая на меня, словно опасаясь моей реакции, будто думала, что я могу испытывать зависть из-за того, что не присутствовала на ужине.

– Всё в порядке, продолжай.

– За ужином госпожа Рико случайно разбила чашку, и, похоже, винила себя за это, поэтому осталась в столовой одна, сказав, что сама всё уберёт. Когда я пришла, чтобы помочь, она уже поранилась, и её руки были в крови.

Хейзел рассказала, что хотела обработать раны, вытащила из ладоней Рико осколки стекла и уже собиралась залить их святой водой, однако в тот момент, когда жидкость коснулась кожи, Рико закричала от боли, а затем, словно став другим человеком, попыталась схватить её.

– Казалось, будто её телом кто-то управляет.

Услышав это, я сразу вспомнила о «мышах».

Неужели Рико тоже была носителем?

Но ведь мы давали святую воду всем в доме, и все члены семьи герцога её выпили. А Рико… Я повернулась к Канне, которая наверняка знала правду, ведь я сама не участвовала в раздаче.

– Канна, Рико пила святую воду?

– Насколько я помню, нет…

Канна, встретившись со мной взглядом, опустила глаза. Но даже если она не пила, она ведь должна была хотя бы соприкасаться с ней, ведь помогала с раздачей.

– Госпожа дворецкий Рико только помогала мне переносить бутыли, она не касалась святой воды напрямую, а её задачей было составление списков, ведь вы знаете, что я не очень хорошо пишу…

Канна, слегка смутившись, покачала головой, объясняя ситуацию. Видимо, из-за того, что ей тяжело давалось письмо, она поручила всю документацию Рико, и в этом не было её вины, а я сама оказалась слишком беспечной.

У меня невольно вырвалось ругательство, потому что всё становилось предельно ясно: Рико была носителем, и именно благодаря своей роли в выявлении заражённых она избежала святой воды и осталась незамеченной.

Я сама исключила её из числа подозреваемых, ведь она была на нашей стороне, участвовала в разработке плана и помогала его выполнять, искренне ненавидела «мышей» за угрозу Мавке, а в её присутствии процесс выявления проходил без малейших сбоев, поэтому у меня не возникло ни единого сомнения.

Почему именно Рико и за что ей это выпало, я понять не могла, и от этих мыслей голова шла кругом.

– Госпожа Рико одержима демоном, да? Даже находясь под его влиянием, она смогла одними губами показать мне, чтобы я плеснула на неё святой водой, и благодаря этому я смогла сбежать.

То, что Рико не утратила контроль полностью, давало слабую надежду, ведь если она сумела помочь Хейзел спастись, значит, ещё не была окончательно поглощена.

Может быть, это и есть тот редкий случай, когда человек, даже столкнувшись с демоном, не сдаётся, сохраняет свою волю и в итоге возвращает себе человечность, и оставалось лишь надеяться, что Рико удастся выбраться.

– Поэтому ты прибежала ко мне.

Я кивнула, однако Хейзел покачала головой, давая понять, что это ещё не всё.

– Я убежала, но потом вернулась и наблюдала за госпожой Рико.

На мгновение я лишилась дара речи, не в силах поверить, что, осознав происходящее и едва не попавшись, она не ушла, а осталась смотреть.

– По стенам спустились мыши, и они ели госпожу Рико, а госпожа Рико ела мышей, и сами мыши пожирали друг друга.

При этих словах Хейзел задрожала всем телом, и было ясно, что даже воспоминание об увиденном даётся ей с трудом, однако, несмотря на это, она сумела выдержать всё и донести до нас правду, благодаря чему мы теперь понимали, что произошло, и это совпадало со словами Пудинга о том, что силы объединились.

Рико оказалась последним носителем, и «мыши», судя по всему, слились именно с ней, превратив её в главное тело, при этом удивительно, что её сознание всё ещё сохранялось.

– А потом я снова убежала…

После этого, по словам Хейзел, её вновь поймали, но и тогда Рико смогла уговорить «мышь» отпустить её, хотя в обмен появилось ещё одно существо, принявшее облик самой Хейзел.

– Похоже, они собираются использовать фальшивую меня.

Я пришла к тому же выводу, ведь раз Хейзел знала правду о Рико, её могли выдать за одержимую, а поддельная Хейзел, созданная демоном, как раз и нужна была для этого.

– Я… я настоящая.

– Да, я верю.

– Правда?

– Конечно.

Она выглядела так, словно вот-вот расплачется от облегчения, с трудом сдерживая подступающие слёзы.

Ещё бы, ведь Канна только что проверила её святой водой.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рассказав всё, что с ней произошло, Хейзел, едва успокоившись, обессилела и уснула, после чего Канна аккуратно уложила её на диван.

Раз появилась ещё одна «Хейзел», было очевидно, что настоящую нужно держать рядом и не выпускать наружу, а Мавку следовало забрать как можно скорее.

– Пудинг, приведи Мавку.

Мне было немного неловко снова просить его об этом, но Пудинг, несмотря на свой возраст и характер, не стал возражать и почти сразу вернулся с Мавкой.

– О! Ангел, то есть, леди!

Мавка радостно окликнула меня, и, глядя на её невинное лицо, я ощутила, как совесть болезненно сжимает сердце, потому что было стыдно даже встретиться с ней взглядом.

Мысли путались, и я невольно спрашивала себя, чем занималась всё это время и почему не заметила, что Рико заражена, ведь, уверенно пообещав защищать Мавку, я в итоге лишь раздавала указания и бездействовала, потеряв Рико, и теперь не могла отрицать, что это полностью моя вина.

– Ты ещё не спала?

– Я ждала маму, но она всё не приходила.

Было трудно сказать, хорошо это или плохо, ведь, если верить Хейзел, сознание Рико всё ещё сохранялось, и, возможно, именно поэтому «мыши» до сих пор не добрались до комнаты Мавки, хотя раньше уже искали её, а значит, даже создав фальшивую Хейзел, они так и не нашли нужное место.

– Правда? Тогда, Мавка, не хочешь пожить немного со мной и котиком?

– А как же мама?

– Говорят, Рико сейчас немного занята. Я уже спросила у неё разрешения, как ты на это смотришь?

Мавка на мгновение задумалась, крепко обняла Пудинга и, после короткого колебания, кивнула.

– Тогда я буду с вами играть.

Сказать ей правду я не могла, потому что признаться в том, что по моей халатности её мать стала носителем демона, означало бы разрушить всё, и, хотя я осталась в доме герцога ради Мавки, в итоге лишь причинила ей боль.

Мавка изо всех сил старалась не заснуть, надеясь дождаться Рико, однако усталость взяла своё, и вскоре она погрузилась в сон.

Оставлять ребёнка на диване было нельзя, поэтому я перенесла её в кровать и аккуратно укрыла одеялом, чтобы она не простудилась, и в каждом моём движении чувствовалась вина.

– Завидно…

Канна и Пудинг с завистью смотрели на спящую Мавку, и их можно было понять, ведь, пока они работали без передышки, ребёнок спокойно отправился в мир снов, однако сейчас было не время для отдыха, потому что нужно было искать Рико и решать, что делать с фальшивой Хейзел и одержимой Рико.

Осознание того, что я так поздно поняла, что Рико была носителем, не давало мне покоя, и Канна тоже сожалела о том, что не обратила внимания на странность в её поведении, ведь Рико ни разу не прикасалась к святой воде.

– Если бы это существо подражало вам, я бы сразу это заметила.

Сказав это, Канна внимательно посмотрела на меня и глубоко вздохнула.

----------

Том 1 Глава 145

Мне, как той, кто сама притворяется Эванджелин, стало неловко, и я не нашла, что ответить, однако, заметив моё молчание, Канна тихо добавила:

– Я узнаю барышню, даже если она окажется в другом теле.

Её уверенность прозвучала так искренне и горячо, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Рико за всю ночь так и не нашли, и, пытаясь решить, что делать дальше, я провела время до самого утра в мучительных раздумьях.

Тело Эванджелин, как оказалось, обладало поразительной выносливостью, а Пудинг, будучи зверолюдом, отличался ещё и выдающейся физической силой, поэтому даже после бессонной ночи они чувствовали себя вполне бодро, и, вероятно, Габриэль, как главный герой и капитан рыцарского ордена, тоже не уступал им в этом.

А вот Канна, всё ещё находящаяся в возрасте роста, сдалась ещё до рассвета, и её последней просьбой было уложить её в мою кровать.

Она попросила накрыть её одеялом и погладить, пожелав спокойной ночи, и в этот момент звучала почти как ребёнок, которому всего шесть лет, вероятно, потому что ей особенно хотелось того же покоя, в котором уже пребывала Мавка.

Раз уж она обратилась ко мне с такой просьбой, да и сделать это было совсем несложно, я не стала отказывать и выполнила всё так, как она хотела.

Пудинг, несмотря на то, что Канна уже спала и не могла ничего заметить, явно ревновал и завидовал такому вниманию, поэтому вскоре и сам начал просить:

– Госпожа Эванджелин, я тоже хочу.

Он не стал уточнять, чего именно хочет, однако догадаться было нетрудно, ведь ему просто хотелось как следует выспаться, и на мгновение я даже задумалась, не слишком ли сильно его загоняла.

И всё же, в отличие от остальных, Пудинг должен был оставаться рядом со мной, ведь до тех пор, пока я не позову Джелли, заменить его было некем, однако он сам сказал, что может подождать, и попросил лишь выполнить обещание позже, когда я тоже лягу спать.

Сейчас же он, казалось, был доволен тем, что может бодрствовать и наслаждаться моим вниманием наедине.

– Хорошо, обещаю.

Услышав это, Пудинг почти машинально протянул мне лапу, и, судя по всему, привычка заключать обещания, сцепляя мизинцы, появилась у него из-за частых игр с Мавкой, что показалось мне неожиданно милым, поэтому я сразу согласилась.

В кошачьем облике вместо мизинца я осторожно сжала его мягкую подушечку, на что Пудинг недовольно посмотрел на свою лапу, а затем, воспользовавшись тем, что никто не видит, мгновенно превратился в человека.

Его красота каждый раз казалась почти нереальной, ведь, несмотря на усталость последних дней, его кожа оставалась безупречной, без малейших следов утомления, а золотистые волосы и голубые глаза напоминали образ с иконы или драгоценное произведение искусства, и, если бы я не знала, что передо мной Пудинг, мне, наверное, стало бы неловко, однако для меня он всё же оставался тем самым котом.

Он протянул мне безымянный палец, и его рука, словно ожидая моего ответа, едва заметно дрожала, хотя лицо оставалось спокойным, так что я не могла понять, волнение ли это или просто привычная дрожь.

Я сцепила свой палец с его, и его длинные, изящные пальцы мягко сомкнулись вокруг моих, при этом его рука, как и в кошачьем облике, оставалась тёплой.

– Обещание.

В последнее время я всё чаще касалась других, будь то Канна или Мавка, и, вспоминая, как совсем недавно возмущалась, когда Габриэль поцеловал мне руку, я вдруг поняла, что начинаю привыкать к чужому теплу, и это вызвало во мне странное беспокойство.

Мне это казалось неправильным, ведь привязываться к персонажам романа значило постепенно самой становиться частью этого вымышленного мира, словно теряя границу между реальностью и ролью.

Пудинг, похоже, уловил мою неловкость, потому что с некоторым сожалением разжал пальцы.

– Хочется отрезать и хранить свой палец.

Он произнёс это, слегка покраснев и смутившись, и, скорее всего, это было лишь преувеличением, похожим на чувства поклонника, который не хочет мыть руку после рукопожатия с кумиром.

И Канна, и Пудинг всё больше напоминали фанатиков, и я невольно задумалась, не перестаралась ли со своей историей спасения, ведь если бы епископ Марик назвала нас сектой, возразить нам, пожалуй, было бы нечего.

Вряд ли он действительно собирался это сделать, однако взгляд его горящих глаз всё же немного меня напугал, и я поспешила уговорить его снова превратиться в кота, решив, что так будет безопаснее, ведь у котов на один палец меньше, и если бы отрезать ещё, это уже выглядело бы совсем странно.

Пудинг с довольным видом снова принял облик милого кота.

Когда я стала перебирать его лапы, меня неожиданно поразило, что на передних лапах у него оказалось пять пальцев, тогда как на задних их было всего четыре, и это полностью разрушило моё прежнее представление о том, что у котов везде одинаковое количество пальцев.

Так я невольно обнаружила собственное невежество в отношении домашних животных, но Пудинг, разумеется, ничего об этом не знал и, несмотря на лишение сна, никак не выражал недовольства.

Пока я, чувствуя себя не слишком достойной хозяйкой, на мгновение отвлеклась, он снова принял человеческий облик.

Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, я слишком часто его трогала, не учитывая, что он уже взрослый, и, решив, что он хочет показать это, я убрала руку, однако Пудинг сам взял мою ладонь и приложил к своей голове, словно давая понять, что возражений у него нет.

Я продолжила гладить его, и по его виду было ясно, что он доволен, хотя разобраться в психологии кота в переходном возрасте, как оказалось, задача не из лёгких.

Удовлетворённый вниманием, Пудинг даже не обратил внимания на то, что Хейзел начала просыпаться и слегка заворочалась.

– А? Когда я успела заснуть?

Прошептала Хейзел, протирая глаза, и, к моему облегчению, не стала возмущаться тем, что оказалась на диване, более того, она даже не удивилась, и от этого мне стало немного неловко.

– Ты проснулась.

– Леди Рохансон…? Ах, я всё ещё сплю.

Переведя взгляд с меня на Пудинга, она снова легла, словно решив, что всё происходящее лишь сон, и я с недоумением наблюдала за этим, пока спустя несколько секунд она, крепко зажмурившись, резко не вскочила.

Убедившись, что картина не изменилась, и это вовсе не сон, она широко раскрыла глаза и огляделась по сторонам, и, учитывая всё, что ей пришлось пережить накануне, было неудивительно, что она путала сон с реальностью.

Заметив, как она с подозрением смотрит на Пудинга в человеческом облике, я поспешила вмешаться, опасаясь, что могут пойти ненужные слухи о том, будто Эванджелин Рохансон тайно привела в дом герцога неизвестного красавца, и быстро объяснила:

– Пудинг мой телохранитель.

– У кота то же имя…? Впрочем, это очень милое прозвище.

Выражение лица Хейзел стало странным, будто она внезапно узнала нечто неожиданное о человеке, которого считала совершенно другим, и, похоже, под впечатлением от этого открытия она даже не стала задаваться вопросом, почему у кота и человека одинаковое имя.

Обычно слуги не вмешиваются в личную жизнь своих господ, и, судя по всему, она придерживалась именно этого принципа.

Я впервые задумалась о том, что для кота имя «Пудинг» звучит вполне естественно, тогда как для человека оно скорее воспринимается как ласковое прозвище, однако, поскольку все изначально знали его именно как кота, никто не находил в этом ничего странного.

Почему же никто не удивлялся тому, что Джелли по умолчанию появлялся в человеческом облике, я решила оставить на потом, ведь даже в нём самом всё равно чувствовалась звериная природа, и в этом, по правде говоря, была и моя вина.

– Простите, вчера мне приснился такой странный сон, что я всё ещё думала, будто сплю.

Сказала Хейзел, слегка потирая щёку, словно пытаясь окончательно убедиться в реальности происходящего.

– ……

– Неужели…?

Хейзел, пытаясь отрицать произошедшее накануне, всё ещё надеялась, что это был всего лишь сон, однако, не получив подтверждения своим мыслям, вскоре поняла, что это не так, и в ужасе застыла.

– Это был не сон?

Было бы куда лучше, если бы всё оказалось лишь сновидением, но, к сожалению, это оставалось несбыточным желанием, и я невольно подумала, что сама когда-то загадывала то же самое в первые месяцы после вселения.

– Тогда… и то, что госпожа дворецкий Рико демон, и что я чуть не умерла, и что есть другая я, всё это правда?

С каждым словом её лицо становилось всё бледнее, но я покачала головой, давая ей ответ.

– Другой тебя нет.

– Что?

Вопреки моим ожиданиям, что по дому будет бродить фальшивая Хейзел, никакого двойника не оказалось, потому что подделка исчезла.

Пока мы не спали ночью, мы пытались её найти, однако, когда я заглянула в комнату Хейзел, там было пусто, и лишь смятая постель говорила о том, что кто-то недавно там находился.

– Хейзел, то, что ты видела, скорее всего, была Рико, потому что, похоже, она способна подражать другим людям.

Судя по всему, «мышь» использовала иллюзии, чтобы сбивать людей с толку, заставляя их видеть вместо себя кого-то другого.

Даже голоса, которые звали Мавку, звучали по-разному, а некоторые заражённые маскировались настолько искусно, что их было невозможно распознать, и невольно возникала мысль, что, раз мышь притворяется человеком, может быть, она и впрямь «съедает» его части, как в старых сказках.

Пудинг, который лучше меня разбирался в колдовстве, выслушав мои предположения, лишь кивнул, и это было неудивительно, ведь раз уж даже призыв демонов относят к колдовству, он явно знал об этом куда больше.

– Это существо изначально появилось для того, чтобы заменить человека.

По его словам, демон был призван желанием Агеры подражать Амаранс, и, как лёд по своей природе холоден, а огонь горяч, так и «мышь», питающаяся этим желанием, естественным образом обладает способностью к подражанию.

Если верить рассказу Хейзел, сначала «мышь» приняла её облик во время преследования, а затем начали появляться и другие люди.

Упомянув Амаранс, Пудинг украдкой взглянул на меня и, убедившись, что я не проявила недовольства, заметно расслабился, и это заставило меня задуматься, почему он так осторожен со мной, ведь он знает, что я не настоящая Эванджелин.

Когда стало ясно, что второй Хейзел не существует, она неожиданно заявила, что собирается вернуться к работе.

– Ты свидетель, и тебе всё ещё грозит опасность.

Ведь совсем недавно «мышь» пыталась её убить, и потому было трудно понять, как, будучи такой пугливой, она может так спокойно говорить о возвращении к своим обязанностям, особенно теперь, когда дворецкий Рико стала носителем демона.

– Может быть, дело в деньгах, и ты не можешь позволить себе отдых?

Однако Хейзел покачала головой и объяснила, что, хотя у неё есть семья, которую нужно содержать, несколько дней отдыха не поставят её на грань голода.

– Но если я уйду, другим придётся работать за меня.

Причина оказалась до удивления простой, ведь, если она исчезнет, в и без того перегруженном графике образуется ещё одна брешь, а после болезни Агеры число служанок сократилось, и недавний массовый уход только усугубил нехватку рабочих рук.

Хейзел, пожалуй, была редким примером по-настоящему доброго человека в этом жестоком мире, однако невольно возникал вопрос, неужели она совсем не боится за свою жизнь, если готова ставить чужую работу выше собственной безопасности.

----------

Том 1 Глава 146

Это было потому, что Хейзел действительно добрая. Так же, как тогда, когда она, услышав, что дворецкий плохо себя чувствует, сама пошла в столовую, чтобы помочь, и так же, как тогда, когда, несмотря на все ходившие обо мне дурные слухи, не смогла отказаться прислуживать мне.

Именно поэтому я ухватилась за Мавку как за предлог, чтобы оставить Хейзел рядом, ведь потерять ещё одного доброго человека было бы слишком тяжело, и одного случая с Рико уже более чем достаточно.

Раз «мышь» теперь находилась в теле Рико, Мавка оказывалась в наибольшей опасности, потому что, будучи ребёнком, она вряд ли сможет отличить «мышь» от настоящей Рико.

Мне нужно было защищать и оберегать Мавку, однако ни я, ни Канна не могли находиться рядом с ней постоянно, и потому мысль о том, чтобы Хейзел взяла на себя её защиту, казалась особенно разумной.

Я попросила её немного потерпеть, пока мы не сделаем всё возможное, чтобы найти Рико, и добрая Хейзел, услышав просьбу позаботиться о слабом, без колебаний кивнула.

Я тихо выдохнула, чувствуя облегчение от того, что хотя бы одного человека удалось уберечь.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Солнце взошло, и утренний свет оказался таким ярким, что невозможно было больше игнорировать очертания того, что я всю ночь старалась отодвинуть в сторону, прежде всего мысль о том, что мне придётся разобраться с Рико.

К счастью или к несчастью, сейчас было не время подавлять её, потому что «мышь», после того как Хейзел раскрыла её, исчезла, а Пудинг сказал, что в доме герцога больше не чувствуется присутствия Рико, значит, она, скорее всего, ушла, чтобы набраться сил, но, учитывая, что Агера, которую «мышь» любит больше всего, находится здесь, было ясно, что она обязательно вернётся.

И надо же было такому случиться, что носителем оказалась именно Рико, и я не могла не признать, насколько точно «мышь» выбрала цель, ведь Рико пользовалась доверием герцога и была матерью Мавки, которую я поклялась защищать.

Из всех людей в доме, не считая самого герцога и герцогини, именно с Рико я общалась больше всего, и потому было особенно тяжело осознавать, что едва мы стали союзниками, как она, против собственной воли, превратилась во врага.

Если бы носителем оказался кто-то другой, я, не колеблясь, избавилась бы от него, и если бы Хейзел прибежала ко мне в слезах, я бы сразу отправилась на поиски, не задумываясь о последствиях.

Те, с кем я не была знакома лично, оставались для меня всего лишь записями на пергаменте, и их смерть не оставила бы во мне ничего, кроме нескольких чёрных строк в памяти.

Но Рико была другой, потому что я разговаривала с ней, знала, как сильно она любит свою дочь, и понимала, через какие трудности ей пришлось пройти.

Именно поэтому мысль о том, чтобы причинить ей вред, казалась невыносимой, хотя я могла бы закрыть на всё глаза и решить проблему, убеждая себя, что она всего лишь персонаж романа, но тогда возникал вопрос, останутся ли на моих руках только чернильные следы или нечто куда более тяжёлое.

– Сестра Хейзел, я хочу есть…

– А, да?

Глядя на Мавку, которая начинала капризничать от голода, и на Хейзел, не решавшуюся уйти и лишь украдкой поглядывавшую на меня, я почувствовала, как тяжесть на душе становится ещё сильнее.

Я попросила Хейзел по возможности не покидать комнату, и теперь она, не решаясь идти в столовую, просто стояла на месте, возможно, потому что воспоминания о произошедшем не давали ей сделать и шага в ту сторону.

Оставить их голодными я не могла, поэтому разложила угощения, приготовленные Канной, и, увидев хлеб, пирожные и печенье, Мавка широко раскрыла глаза.

– Здесь всё сладкое…

– Леди Рохансон любит сладкое!

Это был один из слухов, которые Канна успела распространить по дому герцога, и раз Мавка о нём знала, значит, знали уже все. К счастью, Мавка любила сладкое, поэтому не стала капризничать и требовать мяса, а вместо этого с готовностью согласилась на угощение, пообещав потом почистить зубы или хотя бы прополоскать рот святой водой, что, если подумать, выглядело как весьма роскошный уход за зубами.

– Леди, вы… э-э… вы как-то неожиданно хорошо ладите с детьми…

Это было вполне естественно, ведь в особняке Рохансонов была Мери, единственный ребёнок, который меня не боялся.

– Как ни странно, да.

Я посмотрела на Мавку, и выражение моего лица невольно стало мрачным.

Я не стала объяснять Хейзел свои истинные мотивы, понимая, что со стороны моё более тёплое отношение к Мавке может показаться лицемерным.

Но оставить «мышь» без внимания я не могла, потому что, если руководствоваться личными чувствами и пощадить Рико, это лишь приведёт к новым бедам, ведь я не хотела привлекать внимание храма, а вероятность того, что «мышь», стремящаяся к Агере, увеличит число носителей и снова втянет в это жителей дома, была слишком велика.

Сейчас был подходящий момент, чтобы, поймав Рико, положить всему конец, и, кроме того, мне было неприятно слышать, как она называет себя Амаранс.

Даже если, решившись навредить Рико, я столкнусь с последствиями куда более тяжёлыми, чем просто чёрные следы в памяти, я всё равно собиралась довести это до конца, пусть даже Мавка, узнав правду, однажды возненавидит меня и придёт мстить.

Оставив Мавку с Хейзел, я вышла из комнаты, и слева от меня оказался Пудинг, а справа Канна, причём из-за того, что Пудинг всё ещё находился в человеческом облике, это напоминало прогулку в окружении двух цветущих созданий.

Герцог с самого утра находился в своём кабинете, и, когда я подошла, он, словно ждал меня, сразу открыл дверь, отчего я невольно почувствовала замешательство.

– …Пришла.

Он выглядел крайне измождённым, и складывалось ощущение, что после того, как я его «покорила», его расположение ко мне будто обнулилось, потому что он явно избегал меня и даже не проявил интереса к тому, кто стоит рядом со мной с таким неземным лицом.

– Кто эта дама?

Я не смогла удержаться от вопроса, потому что рядом с ним, на месте отсутствующей Рико, стояла незнакомая женщина, и даже Канна, шепнув мне, призналась, что видит её впервые, а ведь, раздавая святую воду, она должна была знать всех в доме герцога, значит, перед нами действительно была посторонняя.

С какой стати герцог с самого утра принимает незнакомцев, да ещё в такой ситуации, когда по дому разгуливают демоны, и почему он не попросил её уйти, даже когда я пришла, всё это вызывало ещё большее недоумение.

– Вы знаете, что произошло прошлой ночью?

Я постаралась намекнуть, что речь пойдёт о Рико и что это разговор не для чужих ушей, однако герцог не сделал ни малейшей попытки выпроводить женщину, а лишь тяжело вздохнул.

Я перевела взгляд на неё и заметила, что она смотрит на меня с явной неприязнью, почти с отвращением, и, хотя на ней не было рясы, возникло ощущение, что она может быть связана с храмом.

– Я так и знала, что это ты виновата!

Я даже не поняла, в чём именно меня обвиняют, но женщина, не дожидаясь ответа, обратилась к герцогу:

– Ваша светлость, выдайте мне Эванджелин Рохансон.

– …Я не могу этого сделать.

– Эта особа злобная еретичка, так почему вы защищаете такую низкую женщину, которая собирается принести мою семью в жертву демонам?

Слово «еретичка» сразу расставило всё по местам, потому что, раз она говорила так, значит, почти наверняка принадлежала к духовенству.

Похоже, епископ Марик наконец обратила на меня внимание, и, когда герцог отказался выдать меня, священница, как и следовало ожидать, повысила голос, переходя на крик.

Хотя герцог и был одним из трёх герцогов империи, священница обращалась с ним с явным пренебрежением, что, впрочем, стало вполне естественным с тех пор, как епископ Марик возвысилась даже над императором.

– Я думала, ваша светлость давно поняли всю порочность Эванджелин Рохансон и отвергли её, поэтому была уверена, что вы мне поможете, но, похоже, за это время вы сами попали под влияние демона.

Судя по её словам, она пришла, рассчитывая на поддержку, ведь на дне рождения кронпринца герцог открыто бросил в меня бокал, показав всем, насколько испорчены наши отношения, однако к тому моменту я уже успела изменить ситуацию.

Верная сторонница епископа Марика ещё некоторое время сверлила меня взглядом, после чего, пригрозив вернуться, покинула кабинет, и, наблюдая за её полным ненависти взглядом, я на мгновение действительно почувствовала себя чем-то нечистым, однако даже после её ухода герцог так и не поднял головы.

– Почему священница вдруг пришла?

Я предположила, что она могла попытаться шантажировать его тем, что Агера использовала колдовство, чтобы затем на следующий день потребовать выдать меня, ведь, если бы ему пришлось выбирать, он без колебаний выбрал бы Агеру, однако ответ герцога оказался совсем иным.

Он говорил медленно и с трудом, и смысл его слов дошёл до меня не сразу.

– …Прошлой ночью пришло срочное донесение, что особняк Рохансонов сгорел дотла.

– Что?

Я не поверила услышанному и переспросила, но герцог не стал повторять, и мне пришлось самой соединять обрывки фраз в одно целое, пока смысл окончательно не дошёл до меня.

В тот же миг я вспомнила историю аристократической семьи, которую по приказу епископа Марика сожгли вместе со всеми, не оставив в живых даже детей, и то, что раньше казалось просто очередным эпизодом, теперь болезненно отозвалось внутри.

Сгорел… но ведь в особняке был Джелли, и я оставила его там не просто так, рассчитывая, что он сможет защитить дом, взяв с собой только Пудинга.

– Если особняк сгорел… то сестра…

Канна, потрясённая услышанным, не смогла договорить, и в голове сразу всплыли лица тех, кто оставался в особняке, Хэна, Дейзи, Дорин, Мери и младшие сёстры Дейзи, Юльма, все они находились под моей защитой.

Мне нужно было немедленно отправиться туда и всё проверить, и я уже собиралась позвать Пудинга, но герцог остановил меня.

– Говорят, его окружили святые рыцари, так что лучше не ездить.

– Это устроила епископ Марик?

Он промолчал, и я уже решила, что это означает согласие, однако спустя мгновение он всё же ответил.

– Поджигательница ты, Эванджелин Рохансон.

На этот раз я не смогла даже переспросить.

– Есть свидетель, который видел, как ты поджигала, и его показаниям нельзя не доверять…

Значит, это был человек, которому доверяют, и в голову сразу пришло лишь одно имя.

Я знала, что не делала этого, и у меня не было ни одной причины поджигать особняк Рохансонов, ведь там оставались мои воспоминания о матери…

«Воспоминания?»

В следующее мгновение перед глазами словно закружился белый снег, и я, машинально хлопнув в ладони, попыталась поймать падающую снежинку, после чего, опасаясь, что она исчезнет, осторожно приоткрыла пальцы и заглянула внутрь, однако вместо кристалла увидела лишь белый лепесток.

Только тогда до меня дошло, что это был не снег, а лепесток вишни.

На земле пробивались первые ростки, и, подняв голову, я увидела над собой ясное голубое небо и раскинувшуюся передо мной панораму, в центре которой возвышалось огромное вишнёвое дерево, куда больше того, что росло в особняке Рохансонов, густо усыпанное пышными цветами.

Стояла тёплая весна, по улицам сновали слуги, занятые своими делами, и где-то рядом ребёнок попытался взобраться на дерево, но служанка поспешила его оттащить, не позволив шалости зайти слишком далеко.

Не находя себе занятия, я начала собирать упавшие лепестки, стряхивая с них муравьёв, которые тоже тянулись к сладкому нектару.

Собрав полные ладони цветов, я побежала вперёд, поднялась по лестнице на третий этаж и, распахнув дверь ногой, увидела внутри яркую женщину, которая сначала смотрела на меня широко раскрытыми глазами, но вскоре её взгляд смягчился, и она радостно прищурилась.

Я украсила её волосы собранными цветами, и её любовь казалась такой хрупкой, словно могла рассыпаться в любой момент, однако в ответ она крепко обняла меня, сжимая так сильно, что мне самой показалось, будто я могу рассыпаться.

Прижавшись к её мягкой груди, я, смущаясь, начала щекотать её, и она рассмеялась смехом, удивительно похожим на мой, после чего, всё ещё обнимая меня, опрокинулась назад.

В тот же миг раздался резкий звук, словно что-то хрустнуло, и я почувствовала, как мою шею сдавило, лишая воздуха, так что я закашлялась, задыхаясь.

Мои ноги повисли в воздухе, и странное ощущение охватило меня, будто я больше не стою на земле, а парю, тогда как вишнёвое дерево, словно живое существо, вцепилось в меня.

Белая простыня матери обвивала мою шею, стягивая всё сильнее, и я, разорвав ткань, будто сама сделала из неё петлю.

Лепестки вишни продолжали падать, один за другим, покрывая всё вокруг, словно украшая мой собственный гроб, тогда как муравьи, выстроившись цепочкой, ползли по моему телу, по глазам, неумолимо приближаясь.

– Эванджелин.

В этот момент в лёгкие резко ворвался воздух, и я сделала глубокий вдох, ощущая, как грудь наполняется, а затем сжимается.

Чужой голос, зовущий меня, вернул меня в реальность, и я поморщилась от пульсирующей боли в голове, пытаясь понять, о чём думала всего мгновение назад.

Ах да, я размышляла о том, кто поджёг особняк. Говорили, что появился свидетель, который якобы видел, как это делаю я.

– Но показания расходятся, потому что некоторые утверждают, что поджог совершил не ты, а кто-то другой.

Сначала мне показалось, что ложные показания даёт граф, но это оказалось не так, ведь свидетелей было несколько, и потому догадаться о настоящем виновнике стало не так уж сложно.

– Это Рико.

– Рико… радка?

Герцог, ещё не знавший, что Рико является носителем, удивился, услышав это имя.

Если это не было подстроено епископом Марик и свидетели действительно существовали, значит, речь шла о ком-то, кто испытывал ко мне враждебность и отсутствовал прошлой ночью, и тогда становилось ясно, куда исчезла «мышь», которую мы не смогли найти, к тому же, как я уже знала от Хейзел, она обладала способностью подражать.

– Рико единственный оставшийся в доме герцога носитель, и вчера Хейзел видела это своими глазами, после чего прибежала ко мне, чтобы рассказать, но, несмотря на мои попытки, ночью мне так и не удалось её найти.

----------

Том 1 Глава 147

Несмотря на смятение, бушевавшее внутри, мой голос, когда я объясняла всё герцогу, звучал неожиданно спокойно. Сначала он растерялся и явно не поверил, ведь принять, что его доверенная дворецкий оказалась носителем, было непросто, однако, когда я несколько раз повторила одно и то же, он, похоже, начал постепенно осознавать происходящее.

Меня всё же задело, что без слов Хейзел он, скорее всего, так и не поверил бы мне.

Когда я добавила, что «мышь» умеет подражать другим людям, герцог, наконец поняв, почему поджигательницей назвали именно меня, кивнул, ведь расхождения в показаниях легко объяснялись тем, что из-за несовершенства этой способности одни видели меня, а другие Рико.

– Раз храм прислал кого-то в дом герцога, значит, Рико удалось сбежать.

Как же это было досадно, и при этом оставалось непонятным, почему епископ Марик, вместо того чтобы заняться настоящим демоном, сосредоточилась на мне, неужели лишь потому, что по сюжету я должна быть её заклятым врагом.

Я отодвинула в сторону мысль о том, что меня обвиняют несправедливо, ведь после истории с кронпринцем это уже не казалось чем-то новым, и гораздо важнее было понять, есть ли пострадавшие.

– Есть жертвы?

Герцог явно не ожидал такого вопроса и широко раскрыл глаза, после чего лишь неопределённо пожал плечами, давая понять, что ему ничего об этом не известно.

Канна, не услышав, что Хэна в безопасности, побледнела и, казалось, вот-вот потеряет сознание, так что мне пришлось поспешно подхватить её и удержать, стараясь сохранить спокойствие.

– Барышня, с сестрой всё в порядке?

Я не стала утешать её пустыми словами и вместо этого позвала Пудинга, понимая, что ей нужна не надежда, а ответ.

– Пудинг, ты можешь узнать, что там происходит?

Хорошо, что он находился в человеческом облике, потому что, закрыв глаза и сосредоточившись, он вскоре покачал головой.

– Обзор закрыт.

– Как это закрыт…?

Канна не выдержала и заплакала.

– Азазель перекрывает обзор, поэтому я не могу увидеть, что происходит в особняке.

Имя прозвучало неожиданно, и я на мгновение растерялась, ведь настоящего Азазеля мы уже уничтожили, а значит, происходящее не укладывалось в привычную логику.

Похоже, оставался только один вариант, поехать туда самой.

– Лучше не ездить.

Герцог сам остановил меня, напомнив, что особняк сейчас окружён святыми рыцарями и что это, скорее всего, ловушка, в которую я просто не могу позволить себе попасть, как бы очевидна она ни была.

И всё же, глядя на плачущую Канну, я не могла просто стоять на месте, ведь меня тревожила судьба всех, кто там остался, поэтому я спросила Пудинга, сможет ли он телепортироваться, и, получив утвердительный кивок, попыталась хотя бы немного успокоить её.

– Хэна будет в порядке.

Я осторожно вытерла её слёзы.

Сказав герцогу, чтобы он, если Рико вернётся, немедленно облил её святой водой и связал, я уже собиралась отправляться в особняк, но в этот момент он произнёс имя, заставившее меня остановиться.

– Хэна? Ты имеешь в виду Хэну Гринвуд?

Услышав это, Канна перестала плакать и заметно напряглась, словно интуитивно почувствовала, что за этим скрывается нечто плохое.

Герцог, глядя на неё с сожалением, произнёс:

– …Хэна Гринвуд, которая стала свидетельницей преступления Эванджелин Рохансон и донесла об этом в храм.

– Что? Сестра…?

– Говорят, Хэна Гринвуд, несмотря на близость к Эванджелин Рохансон, призналась во всём и теперь находится под защитой храма, и, судя по тому, что епископ Марик лично её охраняет, именно она дала основные показания.

Он добавил это так, словно хотел, чтобы Канна сама поняла смысл сказанного.

Канна лишь сжала губы, и мне показалось, что ещё немного, и на них выступит кровь.

Я и сама была ошеломлена, словно получила удар, от которого на мгновение потемнело в глазах, потому что человек, которому я протянула руку помощи, отплатил мне предательством.

Предатель оказался не граф Рохансон, а Хэна, и я, не в силах принять это сразу, снова и снова переспрашивала, словно надеялась услышать иной ответ. Значит, тем самым шпионом, о котором говорил Габриэль, была не граф, а Хэна…

Я вспоминала, как самоуверенно говорила об этом Габриэлю, и теперь казалось, будто меня наказали именно за эту уверенность.

Существуют чувства, которые ранят сильнее, чем сама смерть, и одним из них оказывается разочарование в том, кому доверял.

Только сейчас я поняла, что относилась к Хэне не просто как к персонажу романа, а испытывала к ней куда более тёплое чувство, и это осознание оказалось особенно неприятным, потому что оно делало произошедшее ещё больнее.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Хэна выжидала момент.

Эванджелин Рохансон не возвращалась в особняк, и это становилось досадным препятствием для Хэны, которая была готова нанести удар в любую секунду. Каким-то образом слух о предателе среди приближённых дошёл до Габриэля раньше остальных.

Хэна испытывала к нему откровенную неприязнь. С первой же встречи он ей не понравился, потому что его вежливость казалась лишь привычной маской, за которой скрывалось высокомерие, ничуть не уступающее тому, с каким Эванджелин презирала людей открыто, а ещё она запомнила один короткий, но неприятный взгляд, который он бросил на Канну, и этого оказалось достаточно, чтобы закрепить её отвращение.

И всё же даже Габриэль, скорее всего, не смог бы точно указать на предателя.

Среди приближённых Эванджелин, кроме Хэны и Канны, были лишь два демона, девушка, которая пыталась предать, но в итоге вернулась, и наркоманка, так что её окружение выглядело как собрание тех, кого отверг бог солнца, что, по мнению Хэны, говорило о дурном вкусе.

Однако её сестра, очарованная Эванджелин, наверняка видела в этом нечто иное и искренне восхищалась её милосердием.

Эванджелин казалась снисходительной и отстранённой, словно звезда в небе, которая не различает ползающих внизу насекомых, потому что для такой высоты нет разницы между муравьём и личинкой, ведь раздавить их можно одинаково легко, и, возможно, именно поэтому Канна в её глазах выглядела особенно красивым цветком.

А кем тогда была сама Хэна? Бабочкой, привлечённой этим цветком? Нет, скорее чем-то вроде клеща, незаметно цепляющегося и выжидающего.

Она терпеливо вела свою игру, заводя знакомства с Азазелем в особняке и время от времени встречаясь с епископом Марик, стараясь при этом не попадаться на глаза Джелли.

И вот, словно в ответ на её ожидание, Эванджелин наконец вернулась, причём одна.

«Где же Канна?»

Ни самой Канны, которая, по её словам, отправилась к барышне, ни кота, неизменно следовавшего за ней, рядом не было, и Хэна, сохраняя образ преданной служанки, поприветствовала Эванджелин.

«Эванджелин? Я похожа на Эванджелин?»

Однако ответом стал удар, нанесённый исподтишка, и в тот же миг её лицо исказилось радостной улыбкой, потому что она сразу поняла, что перед ней не Эванджелин.

Внешне сходство было поразительным, но в этой фигуре ощущалась какая-то легкомысленная небрежность, словно перед ней стояло не живое существо, а пугало, собранное из слипшихся кусков, где грубо соединённая плоть двигалась сама по себе, не подчиняясь выражению лица.

Притворная преданность мгновенно сменилась ужасом.

Глаза Хэны широко раскрылись, и она поняла, что глаза настоящей Эванджелин напоминали сердце, тогда как глаза этой твари выглядели как обнажённая плоть, на которой, если присмотреться, можно было различить тонкий пушок и засохшую кровь.

Существо обманывало человеческое зрение, заставляя видеть в себе Эванджелин, однако при внимательном взгляде различие становилось очевидным, потому что, если настоящая Эванджелин напоминала драгоценное произведение искусства, то эта подделка была лишь жалкой копией, пусть и внешне похожей.

Хотя, по мнению Хэны, ни одна из них не была «настоящей» Эванджелин, разница между ними всё же бросалась в глаза.

– Нет, нет, вы не леди Рохансон.

Когда Хэна это отрицала, воздух, будто только что наполнившийся радостным возбуждением, внезапно осел и потяжелел.

«Как ты догадалась?»

Хэне показалось, что голос подделки звучал как у мужчины лет тридцати.

– Я служанка леди Рохансон.

Вместо того чтобы указывать на несовершенство облика, она выбрала другое объяснение.

«Служанка… вот как ты поняла!»

Теперь голос стал похож на голос мальчика, и поведение у неё было таким же, будто перед ней стоял капризный подросток, а не то, что пыталось казаться Эванджелин. Подделка, словно совершив великое открытие, захлопала в ладоши.

– А где же леди Рохансон, ты её убила?

Если бы настоящая Эванджелин была жива, это существо не позволило бы себе такой дерзости, но подделка, не до конца понимая смысл слов Хэны, расплылась в широкой улыбке.

«Хорошо бы… ох… ещё нет».

На этот раз голос звучал, как у старика, и Хэна невольно подумала, что перед ней нечто, собранное из разрозненных частей, словно лоскутное одеяло.

«Но скоро убью».

Глаза подделки вспыхнули странным светом.

– Удачи вам.

В сущности, было уже не важно, подделка перед ней или нет, потому что, если это существо поможет ей достичь цели, этого было достаточно, и, заметив, как на лице Хэны появилась лёгкая улыбка, подделка, внимательно наблюдавшая за ней, заметно оживилась.

«Ты мне нравишься, можешь мне помочь».

Она смеялась, даже не подозревая о настоящих мыслях Хэны, и вскоре рассказала, что Эванджелин уже много раз сжигала её, поэтому она решила отплатить тем же, уничтожив всё, что принадлежит Эванджелин, а тело Рико, которым она сейчас пользовалась, знало об Эванджелин достаточно, чтобы привести её прямо в особняк графа.

Хэна решила поддержать эту самоуверенную подделку, воспринимая происходящее как знак, возможно даже как указание свыше, ведь сейчас, когда солнце не освещало её, можно было позволить себе воспользоваться нечистым средством, пусть даже на короткое время.

Она даже подсказала, как обмануть чужой взгляд.

Особняк Рохансонов постоянно находился под наблюдением кота, но теперь, когда Эванджелин находилась в доме герцога, число наблюдающих глаз резко сократилось, и, по счастливому совпадению, существовал способ закрыть и те, что остались.

Хэна была даже рада, что у Азазеля появилась возможность проявить себя, ведь это можно было представить как достойное подношение епископу Марик, и она мысленно отметила, что вовремя наладила с ним контакт.

Она велела подделке приказать Азазелю лишить Пудинга зрения, однако тот не понял, что перед ним не настоящая Эванджелин, и, хотя подделка попыталась говорить, как она, ей это не удалось.

Тогда Хэна, поставив её рядом, сама обратилась к Азазелю, объяснив, что это всего лишь тренировка для Пудинга и способ развить собственные способности, и попросила его всю ночь мешать обзору.

Пока они разговаривали, лицо подделки дёргалось, принимая всё более гротескные выражения, однако Азазель, будто притворяясь простодушным, без малейших сомнений согласился, ведь Хэна считалась приближённой Эванджелин, и потому он не стал сомневаться в её словах.

В особняке никто не подозревал Хэну, и это лишь подтверждало, насколько сильным было доверие к ней со стороны Эванджелин, и, хотя она чувствовала, что всё идёт слишком легко, это вызывало у неё странное отвращение.

Так Пудинг лишился возможности видеть.

Оставался Джелли. Он, словно пёс, сторожащий дом, беззаботно находился в особняке и даже не предполагал, что опасность может исходить от людей, поэтому Хэна решила воспользоваться святой водой, полученной от епископа Марик, прекрасно зная, что и кошки, и собаки боятся её.

Она передала святую воду Мэри, перелив её в маленькую бутылочку, и, сказав, что пёс ранен, а сама боится подойти, строго велела ей вылечить его. Мэри, выросшая среди тех, кто исцелялся святой водой, не сомневалась в её пользе и, доверяя взрослой, не заподозрила ничего дурного.

Пока Мэри, искренне желая помочь, молилась за Джелли и брызгала на него святой водой, из-за чего его волчье тело начинало плавиться и он терял рассудок от боли, Хэна вместе с подделкой подожгли особняк Рохансонов.

«Да, я обещала отплатить. Я подожгу его столько раз, сколько меня сжигали».

Пламя быстро охватило здание, и многие стали свидетелями того, как подделка поджигала дом. Хэна заперла двери и, стоя у вишнёвого дерева, наблюдала за разгорающимся пожаром, над которым, словно страшный знак, висело тело леди Эванджелин.

Огонь пожирал дом, и, как это часто бывает, глядя на пламя, люди начинали вспоминать прошлое, становясь странно сентиментальными.

Изнутри доносились удары в запертые двери, затем раздался более громкий звук, и створки, словно выбитые с силой, задрожали, пока замок не поддался и дверь не распахнулась.

На пороге появился Джелли, неся Мэри на плече.

Он был в человеческом облике, в котором Хэна не видела его уже давно, и потому следы от святой воды были особенно заметны, а по его состоянию можно было без труда понять, насколько сильно Мэри, сама того не желая, причинила ему вред.

Добрые намерения не всегда приводят к добрым последствиям, и Хэна осознала это, когда дала святую воду своей сестре, хотя Мэри, похоже, поняла это раньше, и, возможно, именно поэтому ей будет легче жить дальше.

Джелли поставил Мэри рядом с Хэной и, не сказав ни слова, снова вошёл в пылающий особняк.

Мэри, тревожно поглядывая на Хэну, металась у охваченного огнём дома, потому что хотела быть рядом с Джелли и уже понимала, что именно вода, которую она принесла, причинила ему боль. Когда она, всхлипывая, схватила его, он равнодушно ответил:

– Сиди спокойно и жди. Нужно спасти то, что дорого хозяйке.

Из-за того, что его внутренности разрушались, Джелли вынужден был выплёвывать куски плоти, поднимающиеся к горлу, и в этом состоянии он едва держался, ведь всё его существо было занято попытками восстановить тело, лишая его даже возможности нормально двигаться.

И всё же, несмотря на это, существо, разъедаемое святой водой, без колебаний бросилось обратно в огонь, прекрасно понимая, что это может стоить ему жизни, но делая это ради того, что Эванджелин Рохансон хоть немного ценила, ради тех уз, которые удерживали её в этом мире.

----------

Том 1 Глава 148

Израненный Джелли бродил по особняку, в котором уже почти не осталось ничего прежнего, ведь диван, на котором он обычно лениво разваливался, виляя хвостом и ловя ртом печенье, брошенное Эванджелин, сгорел и обрушился, а шторы, которые он когда-то раздирал когтями, словно настоящий домашний питомец, теперь были охвачены пламенем.

Снова выплюнув подступивший к горлу сгусток крови, он вытащил из огня Дейзи и Дорин и уже собирался уходить, решив, что сделал всё возможное, однако Дейзи, вспомнив о младших, вновь бросилась в пламя, и ему пришлось вернуться.

Он принял на себя огонь, пылающий, словно само солнце, хотя «они» ненавидели и огонь, и воду, ведь пламя, подобное воплощению Рахель, было священным огнём, призванным сжечь их заживо, а святая вода, слёзы Рахель, становилась ядом, разъедающим их плоть.

Люди были слабыми существами, получающими от богов безусловную любовь, к которой демоны никогда не могли приблизиться.

Но Эванджелин была иной, и разве только солнце может сиять в небесах, если даже низвергнутый свет, оказавшись на этой уродливой земле, продолжает излучать своё сияние.

Можно ли сравнить обжигающее пламя с мягким теплом, исходящим от стены, или воду, разрушающую тело, с благоухающими маслами, ласкающими кожу и чувства, ведь быть любимым высшим существом значит испытать нечто, от чего невозможно отказаться, и именно поэтому люди так цепляются за бога солнца.

И даже такие имена, как Джелли или Пудинг, звучали словно насмешка, будто их считали не более чем сладостями, хотя у Флауроса, возможно, и была причина мяукать, как котёнок, несмотря на свою природу.

Сам Джелли не умел притворяться, потому что знал лишь одно, что ему нужно делать, не убивать людей и не пожирать их, а спасать.

Он с горечью думал о том, как сильно хозяйка дорожит этими людьми, и невольно задавался вопросом, не является ли она сама чем-то вроде бога солнца, хотя даже такое сравнение казалось слишком дерзким, ведь, если бы жители особняка, знающие, как Эванджелин на них смотрит, услышали это, они, вероятно, лишились бы чувств.

Снова и снова он вытаскивал людей из огня, пока в доме не осталось никого, и в конце концов его тело оказалось настолько разрушено, что уже не могло восстановиться.

Хэна, наблюдая за ним, закусила губу, потому что перед ней стоял почти лишённый плоти силуэт, сквозь который уже проступали кости, и всё же он продолжал двигаться, продолжал спасать.

Она не могла понять, зачем он это делает.

Его лицо, которое когда-то можно было назвать красивым, расплавилось, одна нога, пострадавшая, вероятно, от обломков, заставляла его хромать, а каждое движение оставляло за собой кровавый след.

Если бы он был человеком, он давно бы умер от боли и потери крови, и то, что он всё ещё двигался, выглядело как доказательство его демонической природы.

И всё же в этом было что-то странное, потому что даже в таком состоянии он продолжал спасать людей, и на фоне этого Хэна сама чувствовала себя большим чудовищем, чем он.

Вокруг раздавались крики и плач, всё вокруг напоминало настоящий ад, и только Хэна оставалась спокойной.

– Моя рука! Моя рука!

– Олив, дыши медленнее.

Олив, задыхаясь от едкого дыма, кашляла и жадно хватала воздух, Яго, с покрасневшими глазами, плакал, а Рантана, получившая ожоги, корчилась от боли и кричала, и Хэна знала каждого из них по имени, ведь они жили с ней под одной крышей.

– Юльма! Юльма ещё там!

– Сестра, не надо! Ты тоже пострадаешь!

– Юльма, Юльма…

Дейзи, в отчаянии крича о том, что один из детей из её приюта остался внутри, пыталась прорваться в огонь.

Именно поэтому… именно поэтому… я чувствую себя виноватой.

Но это чувство, мелькнувшее в сознании Хэны, быстро растворилось, подавленное тем самым благословением забвения, которым наделила её епископ Марик.

Израненного Джелли и растерянного Азазеля, не способного до конца осознать происходящее, Хэна передала в руки епископа Марик, тогда как грубая подделка к тому моменту уже исчезла, ведь, после того как многие увидели, как «Эванджелин» поджигала особняк, в ней больше не было необходимости, и Хэна не испытывала ни малейшего сожаления.

Джелли, исчерпав все силы и больше не способный двигаться, рухнул, и его, обессиленного, забрала епископ Марик, которую Хэна сама и призвала, причём та осталась весьма довольна проделанной работой.

Слыша это, Джелли осыпал Хэну проклятиями, желая ей встретить расплату в аду за предательство хозяйки.

Попав в плен, демон на мгновение задумался о том, не лучше ли умереть, ведь, возможно, Флаурос сказал бы, что если это может навредить Эванджелин, то стоит принять святую воду и покончить с собой, однако, немного поразмыслив, Джелли всё же решил продлить свою жалкую жизнь ещё ненадолго.

В конце концов, он оказался в плену, спасая людей, и у него была такая хозяйка, что невольно возникала мысль, не придёт ли она за ним, чтобы спасти, и этот выбор был продиктован не расчётом, а слепой верой.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Получив срочное сообщение от Хэны, Сарака без промедления взяла с собой Мудзету и рыцарей и направилась к особняку Рохансонов.

– Поторопитесь.

– Слушаюсь, госпожа епископ.

Она поторопила кучера, не желая терять ни минуты.

В письме, присланном Хэной, говорилось, что этой ночью она подожжёт особняк Рохансонов руками Эванджелин, чтобы ту обвинили в поджоге и схватили, и было очевидно, откуда возникла сама идея сжечь дом вместе с его обитателями, ведь Хэна лишь переняла этот метод у самой Сараки.

– Как же ты нетерпеливо.

Настроение Сараки было испорчено, потому что её оторвали от приятной беседы с епископом Марик, и она не скрывала раздражения, упрекая Хэну за поспешность.

Она вовсе не приказывала устраивать поджог, ведь у неё и без того было достаточно способов обвинить Эванджелин, однако Хэна, похоже, спешила, и причиной этому, скорее всего, была её сестра Канна.

Сарака, стремясь получить как можно больше информации об Эванджелин, переманила на свою сторону Хэну, одну из её приближённых, благодаря чему узнала немало полезного, включая сведения о местонахождении Азазеля и даже о почерке Эванджелин, однако чаще всего разговоры всё равно сводились к Канне.

Канна, любимая служанка Эванджелин Рохансон, была слабым местом Хэны.

Говорили, что недавно они сильно поссорились, и Канна покинула дом, и после этого тревога Хэны достигла предела, так что, возможно, именно из-за стремления вернуть сестру она решилась на поджог, хотя ей этого никто не поручал.

А возможно, свою роль сыграли и лекарства, которыми её пичкали, ведь к моменту их первой встречи Хэна уже была наполовину сломлена, а Сарака лишь усилила это состояние, подпитывая его, потому что, не имея рядом Азазеля, ей пришлось прибегнуть к другим методам.

Лекарство действовало превосходно, и вместе с ним Хэна получала святую воду, чтобы скрыть симптомы, и под влиянием галлюцинаций и безумия она поверила, что её сестра, как и Эванджелин Рохансон, является чудовищем, скрывающимся под человеческим обликом.

Сарака уже слышала историю о том, как Эванджелин якобы воскресла после похорон, и потому ей было несложно внушать Хэне нужные мысли.

Впрочем, для неё самой было не столь важно, является ли Эванджелин демоном, ведь куда важнее было то, что её существование поможет завершить превращение в епископа Марик, а для этого Эванджелин должна была стать воплощением зла, тем самым существом, которое необходимо уничтожить, чтобы возвысить величие епископа.

– Госпожа епископ, мы прибыли.

В сопровождении святого рыцаря Сарака вышла из кареты.

– Это…

Перед её глазами предстало пылающее здание, а рядом толпились слуги, едва успевшие выбраться из огня.

Внутри всё ещё оставались люди, однако никто из рыцарей даже не задался вопросом, стоит ли тушить пожар, и вместо этого они лишь окружили особняк.

– Кажется, от него ничего не останется.

Кто-то произнёс это с излишней торжественностью.

Сарака, стоя позади рыцарей, наблюдала за происходящим, словно за завораживающей сценой из самого ада, и в её глазах этот огонь выглядел как священное пламя, карающее зло.

Ей было бы куда приятнее видеть всё своими глазами, но в этот момент вуаль, закрывающая лицо, казалась особенно досадной преградой.

Хотя самовольство Хэны вызывало раздражение, в конечном итоге она подарила Сараке это зрелище, напоминающее тщательно созданный шедевр, и потому всё происходящее можно было считать вполне удовлетворительным.

Пока Сарака наблюдала за происходящим, людей из особняка Рохансонов вытаскивал мужчина с вьющимися чёрными волосами. Его тело выглядело так, словно его облили ядом, кожа расплавилась, обнажив красную плоть, одежда обгорела, он был покрыт сажей и казался почти мёртвым после того, как снова и снова бросался в огонь.

И всё же его глаза оставались нетронутыми.

Странные золотые глаза вспыхнули, когда он заметил в Сараке зрителя, наслаждающегося этим зрелищем, и, словно защищаясь от её взгляда, он прикрыл собой детей, будто пытался заслонить их от неё. Демон, который осмеливается играть роль защитника людей.

Если бы Сарака заранее не знала от Хэны, кто перед ней, она могла бы, глядя на этого на вид чувствительного юношу, забыть, что он демон, восставший против бога солнца.

Но это только усилило её отвращение, потому что поведение демона, отчаянно цепляющегося за жизнь, казалось ей нелепым, и, не в силах сдержать неприязнь, она направилась в сам особняк.

В отсутствие хозяина никто не стал её останавливать, а оставшиеся внутри прихожане бога солнца, увидев её, решили, что епископ Марик лично пришла спасти их от огня, и начали молиться. В этот момент из толпы выбежала Хэна.

– …Госпожа епископ.

Рыцари мгновенно преградили ей путь, направив на неё мечи, но по знаку Сараки отступили, хотя и не опустили оружие, готовые в любой момент отсечь ей голову.

Слепая покорность, не признающая, что перед ними всего лишь молодая девушка.

Сколько жизней они уже отняли в последнее время, и разве ещё одна могла что-то изменить, если убийства, совершённые во имя бога, считались искуплением грехов и даже возвышали храм.

Сарака не стала обращать на них внимания, потому что сейчас её интересовала не стража, а служанка, над которой уже навис клинок. Хэна, дрожа, потянулась к подолу её одежды.

– Я должна кое-что сказать госпоже епископу. Я… Хэна Гринвуд, служанка Эванджелин Рохансон.

При этих словах взгляды рыцарей стали ещё холоднее, ведь немногие могли относиться к Эванджелин без враждебности, особенно после слухов о её причастности к убийству кронпринца и о том, как она якобы околдовала Габриэля, командира ордена Фарароса.

– Не стоит слушать служанку леди Рохансон.

– Нет, давайте послушаем.

Сарака жестом позволила ей говорить.

– Да, госпожа.

Поскольку вокруг было слишком много людей, Сарака, изображая милосердную служительницу, опустилась на колени рядом с ней.

– Госпожа епископ, тут грязно.

Рыцари попытались её остановить, но в их взглядах уже читалось восхищение, ведь она опустилась на колени ради простой служанки, и Сараке это было приятно.

– Госпожа епископ… это… это я подожгла…

Хэна, заикаясь, начала свою исповедь, говоря так тихо, что её могла слышать только Сарака, и было очевидно, что она не хочет, чтобы остальные узнали правду.

Сараке хотелось рассмеяться ей прямо в лицо, глядя на эту предательницу и поджигательницу, которая теперь дрожала от страха, осознавая, что её действия могли стоить кому-то жизни, и мысль о крови на собственных руках пугала её до дрожи.

Смех едва не сорвался с губ Сараки.

Она наклонилась ближе и прошептала Хэне прямо на ухо:

– Вы отлично справились.

В её голосе сквозила насмешка, однако Хэна, потерявшая ясность рассудка, не смогла этого уловить.

– Правда? Я помогла вам, госпожа епископ? Помогла богу солнца?

Она смотрела с такой надеждой, что Сарака без труда поняла, какой ответ та жаждет услышать.

Иногда те, кто участвовал в истреблении еретиков, начинали страдать от кошмаров, и, не в силах справиться с чувством вины, приходили к Сараке, чтобы исповедаться.

И тогда она неизменно отвечала им с мягкой добротой. Они страдали, потому что верили, будто убивали людей, однако еретики, по её словам, были отвратительными существами, которых нельзя ставить на одну ступень с людьми.

Такая слабость души, как она считала, рождалась из недостатка веры, и потому утешение, исходящее от епископа Марик, любимой богом солнца, проникало глубоко в сердца, облегчая их муки, так что те, кто его получал, переставали воспринимать смерть еретиков как нечто значимое.

Сарака утешала Хэну с тем же искусством, ведь той ещё предстояло давать показания, и она не должна была выглядеть безумной.

Она неторопливо подбирала слова, выбирая только те, что звучали для Хэны особенно сладко и убедительно:

– Чем искреннее вы, госпожа Хэна, будете следовать за Рахель, тем меньше грехов останется у госпожи Канны.

Смысл этих слов был прост, и, услышав их, Хэна заметно успокоилась, словно получив долгожданное оправдание.

И в тот самый момент, когда Сарака продолжала её утешать, появились незваные гости.

– Госпожа епископ, прибыл орден Фарароса.

----------

Том 1 Глава 149

Сарака нахмурилась, хотя под вуалью это осталось незаметным.

Нельзя было понять, следили ли они за особняком Рохансонов или за самой Саракой, но их появление оказалось слишком быстрым. Орден Фарароса, включая Габриэля, насчитывал всего около десяти человек.

– Эти псы… неужели следили за нами?

– Позор для храма!

Стоявшие рядом рыцари осыпали орден Фарароса проклятиями, но Габриэль, не обращая внимания на колкие взгляды, спокойно спешился и вошёл в особняк. Слуги, узнавшие его по прошлым визитам, заметно расслабились.

– Сначала проверьте, есть ли в доме пострадавшие, и помогите им выбраться.

– Слушаюсь, капитан.

По его приказу рыцари, кроме него самого, сразу приступили к делу. Несколько человек, обладавших хорошей физической подготовкой, такие как Юриэль, облились водой и без колебаний вошли в горящий особняк, а остальные, не обращая внимания на следящих за ними храмовых рыцарей, начали осматривать раненых. Рафаэль направился к Дейзи.

Сарака, наблюдая за этим, обратилась к Габриэлю:

– Похоже, капитан, вы меня не замечаете?

– Прошу прощения, госпожа епископ. Пожар слишком силён, ущерб велик, поэтому я не сразу вас заметил.

Габриэль вежливо поклонился, словно это действительно было случайностью. Однако в его словах слышался упрёк, ведь он как будто говорил, что при виде горящего дома не может отвлекаться на формальности.

– Вы, госпожа епископ, тоже, похоже, не могли отвести взгляд от пламени и потому просто стояли и наблюдали.

Его тон был непривычно дерзким.

Для Сараки Габриэль был всего лишь полезной фигурой, инструментом, с помощью которого можно было воздействовать на императора, и роль, которую он играл, была изначально определена. Его проклятие делало его удобным для использования, и именно поэтому он появился в нужный момент в разыгрываемой ею сцене.

Говорили, что, находясь под началом епископа Джованни, он был послушен и даже лишний раз не открывал рта, но после того, как слишком сблизился с Эванджелин, он начал идти наперекор Сараке.

– Могу ли я, госпожа епископ, помочь спасать пострадавших?

– Сначала действуете, а потом спрашиваете разрешения, порядок нарушен.

– Я знал, что вы, госпожа епископ, непременно разрешите, поэтому и допустил эту ошибку. Ведь для вас спасение жизней важнее всего.

Сарака, на которую он словно давил своим присутствием, испытывала странное ощущение, будто это она здесь лишняя, будто именно её следовало бы сжечь, если бы выяснилось, что на неё не действует святая вода.

Габриэль вёл себя так, словно ему нечего бояться, будто он готов пожертвовать жизнью ради Эванджелин, и то, что его вера была направлена не на солнце, а на неё, казалось подозрительным.

Можно ли настолько извратить благочестивого рыцаря, чтобы он служил не богу, а человеку? И то, что он переманил Азазеля, лишь подтверждало необычные способности Эванджелин.

– Вряд ли вы оказались здесь случайно в столь поздний час. Что привело вас сюда?

– Я патрулировал, не появится ли демон, который мог устроить пожар, и случайно наткнулся на этот огонь.

– Случайно…

Габриэль даже не пытался скрыть, что следил за Саракой.

– Я пришёл, потому что беспокоился, как бы вы, госпожа епископ, снова не сожгли целую семью, как в прошлый раз.

– Возможно, это лучше, чем бездействовать, как вы, капитан.

Габриэль обвинял Сараку в том, что она сожгла десятки людей, тогда как Сарака насмехалась над ним, указывая на то, что он, несмотря на все старания, каждый раз успевает схватить лишь одного еретика.

— Я уж подумала, что вы спешите на свидание с той, о ком так заботитесь.

Сарака мгновенно стерла с лица всякое выражение враждебности и заговорила так, словно они просто случайно столкнулись во время вечерней прогулки.

– К сожалению, вы опоздали. Если бы пришли немного раньше, то смогли бы с ней встретиться…

– Что вы имеете в виду?

– То, что поджог устроил не «демон», которого вы искали, а ваша возлюбленная.

– …Этого не может быть.

Они оба знали, что Эванджелин находится в доме герцога, и потому слова Сараки звучали как откровенная провокация, однако Габриэль, попытавшись возразить, не успел договорить, потому что она, не обращая внимания на его реакцию, подтолкнула вперёд Хэну.

– Служанка леди Рохансон дала показания.

Габриэль, ошеломлённый, широко раскрыл глаза.

– …Госпожа Хэна.

Осознав, что именно она и была тем предателем, которого он так долго искал, он с тяжёлым чувством произнёс её имя.

– Ха-ха, неудивительно, что вы её узнали, капитан, ведь она приближённая вашей возлюбленной.

Сарака выглядела искренне довольной, и при этом её голос и поведение по-прежнему оставались в рамках образа милосердной епископа Марика, отточенного за долгие годы.

– …Госпожа Хэна, зачем вы даёте ложные показания?

Хэна отвела взгляд, не выдержав его взгляда.

Габриэль, помня историю Дейзи, изначально подозревал всех, кроме Эванджелин и двух демонов, поэтому его потрясение было не столь сильным, как могло бы быть, однако в этот момент он больше всего беспокоился о том, как на это отреагирует сама Эванджелин.

Ведь Хэна была одной из немногих, кого она почти подпустила к себе.

И Канна, которая так отчаянно стремилась завладеть всей любовью Эванджелин, наверняка будет сломлена, узнав, что её собственная сестра предала ту, кого она так почитала.

– Ложные показания? Вы, капитан, ослеплены чувствами и отказываетесь видеть правду.

Сарака, на которую Габриэль смотрел так, словно перед ним стояло воплощение зла, ощутила раздражение, ведь, как ни странно, она не планировала этих событий и не руководила ими, хотя их исход и оказался для неё выгодным.

– Госпожа Хэна, не повторите ли вы мне то, что только что сказали?

– Я… я собственными глазами видела, кто поджёг особняк. Это сделала леди Рохансон.

Глубоко вдохнув, Хэна продолжила, и голос её звучал неожиданно чётко:

– Кроме меня, есть и другие свидетели.

– Да… я видела, как леди поджигала…

Сначала раздался один дрожащий голос, полный страха, затем к нему начали присоединяться другие.

– Я тоже… я тоже видела.

— Я пытался остановить её… но было страшно…

Люди, находившиеся в разных местах, кивали и подхватывали эти слова, потому что все они видели «мышь» и приняли её за Эванджелин, а некоторые, поддавшись общей волне, утверждали то же самое, хотя на самом деле ничего не видели.

– Леди Рохансон…

Сарака тихо простонала, словно потрясённая происходящим.

– Я чувствовала от неё нечто зловещее. Если бы я тогда схватила её, этого бы не случилось…

Её слова тут же обратили враждебные взгляды в сторону Габриэля, ведь все присутствующие помнили, как он настойчиво защищал Эванджелин.

– Как вы и сказали, капитан Габриэль, я ненавижу еретиков. Как служительница веры, могу ли я закрывать глаза на тех, кто восстал против бога? Поэтому я очистила даже тот дом, где обитал демон.

Сарака произнесла это с поразительным спокойствием, словно речь шла о чём-то обыденном, и кто-то невольно сглотнул, услышав её слова.

Те, кто раньше, ослеплённые щедростью, закрывали глаза на существование Эванджелин Рохансон, теперь дрожали, думая о собственной судьбе.

– Может, убить их всех?

Мудзета вытащил меч, и лезвие с резким звуком вышло из ножен, однако ещё более холодным был его голос, в котором не было ни капли сомнения или сострадания.

Остальные рыцари тоже обнажили оружие, и стало ясно, что против их силы эти десять человек не смогут выстоять.

– Ах…!

Одна из служанок не выдержала напряжения и расплакалась.

Теперь до неё наконец дошло, почему Сарака не пыталась спасти их из огня, а лишь стояла и наблюдала.

Когда их взгляды встретились, служанка едва не потеряла сознание. Для той, кто служила Эванджелин Рохансон, она оказалась слишком пугливой, и, возможно, это означало, что их леди относилась к своим людям гораздо мягче.

– Ну… не знаю…

Сарака нарочно медлила.

По всем правилам их следовало бы казнить без пощады, и на самом деле она лишь размышляла, как именно это сделать, отрубить им головы или сжечь заживо.

– Конечно, всех еретиков, одержимых демоном, следует казнить, но…

Она медленно обвела взглядом лица людей, стоящих перед ней на коленях, и те, глядя на неё снизу вверх, уже видели перед собой не служительницу веры, а палача.

Сарака прикидывала, какую пользу они могут принести, будет ли выгоднее оставить их в живых и смогут ли они помочь поймать Эванджелин Рохансон, после чего обратилась к Хэне:

– Как вы думаете, госпожа Хэна, стоят ли эти люди того, чтобы оставить их в качестве заложников?

Она снова заговорила тихо, так, чтобы её слышала только Хэна, фактически перекладывая на неё решение об их судьбе.

Хэна это поняла. Теперь именно от неё зависело, будут ли эти люди жить или умрут, и смерть вдруг стала для неё куда более реальной, чем в тот момент, когда она поджигала дом, из-за чего её охватил страх.

– Л-лучше оставить их в живых.

– Вы уверены? Может, лучше убить всех и объявить, что леди Рохансон сама расправилась со своими слугами, это выглядело бы куда более впечатляюще. В конце концов, они еретики, одержимые демоном, так что вам не о чем беспокоиться, чувство вины вас не будет мучить.

Хэне показалось, что Сарака действительно готова отдать приказ, и она поспешно покачала головой.

– Леди Рохансон старается не выходить из своей роли. Эти люди станут путами, которые удержат её. Она будет вынуждена оставаться в своей роли.

Она не лгала. По какой-то причине Эванджелин, словно одержимая, тщательно воспроизводила поведение «Эванджелин Рохансон», повторяя её привычки, манеру речи и даже интонации, и, хотя она не проявляла особой привязанности к большинству слуг, кроме Канны, в роли леди Рохансон она не смогла бы просто бросить их.

Сарака внимательно посмотрела на Хэну, словно оценивая её слова, а затем кивнула.

Если эти люди действительно могут послужить заложниками, то гораздо выгоднее окружить особняк и использовать их, чем убивать прямо сейчас.

----------

Том 1 Глава 150

Сарака, следуя предложению Хэны, решила оставить этих людей в живых, потому что убить было легко, а вернуть к жизни уже невозможно, и потому она предпочла отложить казнь.

Рыцари с обнажёнными мечами ждали лишь её приказа, и для Сараки это было естественно, ведь, по её убеждению, священники должны беспрекословно следовать за ней, хотя для Габриэля, который почитал не бога, а Эванджелин, подобное казалось кощунством. В её глазах она оставалась милосердным и благочестивым епископом Марик, любимицей бога солнца.

Она заговорила тихо, но вокруг воцарилась такая тишина, что даже её негромкий голос приковал к себе внимание.

– Служить не солнцу, а тому, кто отвернулся от него, — великий грех, который не искупается даже смертью. Но… по милости нашего бога я дарую вам один шанс, только один.

Затем она повысила голос:

– Тем же, кто, подобно госпоже Хэне, сумел освободиться от влияния леди Рохансон, я выражаю своё восхищение. Госпожа Хэна, благодарю вас за смелость сказать правду.

Сложив руки, словно в молитве, она добавила:

– Бог солнца непременно оценит ваше справедливое решение.

После этих слов мечи, направленные на Хэну, опустились.

Хэна, несмотря на явную лесть, заметно обрадовалась, потому что всё ещё надеялась, что это поможет Канне, и именно это казалось Сараке особенно забавным, ведь Хэна, не узнающая собственную сестру и враждебная Эванджелин, выглядела для неё жалкой.

Это был спектакль, тщательно разыгранный Саракой, принявшей на себя роль епископа Марик.

Люди были ошеломлены тем, что вместо наказания ближайшая служанка Эванджелин получила похвалу за донос на свою госпожу, и, переглянувшись, они один за другим начали говорить, стараясь опередить друг друга.

– Госпожа епископ, выслушайте и меня, я тоже могу дать показания против леди Рохансон!

– Леди Рохансон — демон!

– Да, чудовище!

– Особняк Рохансонов уже стал логовом демонов, его мало было просто сжечь!

Почувствовав шанс, приоткрытый Саракой, они с отчаянием ухватились за него, надеясь спасти свои жизни.

Дворецкий, которого позже вывел из огня один из подчинённых Габриэля и который лишь сейчас стал свидетелем происходящего, в отчаянии схватился за голову, потому что страх перед Эванджелин и деньги, за которые он раньше молчал, рассеялись перед именем бога и угрозой собственной жизни.

Те, кого прежде считали скрытными и неподкупными, теперь выглядели иначе, и даже Мудзета, имевший опыт в вербовке слуг, невольно восхитился тем, с какой лёгкостью Сарака переломила ситуацию.

Слуги, словно выпуская наружу всё, что копилось в них годами, начали шептаться всё громче.

Они боялись, что их в любой момент могут бросить обратно в огонь или зарубить на месте, и хотя где-то в глубине души их ещё мучила совесть за предательство, мысль о том, кто на самом деле устроил пожар, окончательно заглушила остатки этого чувства.

– Этот человек точно демон!

Они даже назвали демоном Джелли, который только что спас их.

– Посмотрите на его раны, если бы он был человеком, он бы давно умер…

Неблагодарность звучала в их голосах, и никто из них не задумывался о том, что именно эти раны он получил, вытаскивая их из огня, так что у Джелли возникло бы желание снова бросить их обратно в пламя.

Сарака же наслаждалась происходящим, ведь она наконец получала ту информацию об Эванджелин, к которой так долго стремилась, и хотя многое уже знала от Хэны, этот момент становился для неё подтверждением правильности выбранного пути, и потому она не могла скрыть внутреннего удовлетворения.

– Это воскресший демон… леди Рохансон уже умерла, а чудовище пробудилось на её похоронах.

Многие подтвердили, что действительно присутствовали на похоронах Эванджелин.

– Дейзи, ты ведь тоже там была, тогда ты сбежала.

– Но потом леди помогла нам…

– Не говори глупостей, раньше ты сама говорила, что леди Рохансон ужасна.

Дейзи попыталась возразить, но младшие сёстры, напуганные, прижались к ней, а обнажённые мечи рыцарей заставили её замолчать.

Юльма, которого Джелли вынес из огня, лежал у неё на руках. Дейзи хотела защитить и Джелли, и Эванджелин, однако здесь, встав на их сторону, она могла погибнуть в тот же миг.

Габриэль наблюдал за этим с тяжёлым чувством, и в этот момент Сарака окликнула его:

– А что думаете вы, капитан?

Все взгляды, словно длинные копья, устремились к нему, пронзая насквозь.

– Разве вы не считаете, что эти верные слуги особняка Рохансонов достойны похвалы?

Она намеренно дразнила его, ведь он не мог испытывать ничего, кроме ненависти к тем, кто оскорблял его возлюбленную.

– Я знаю, что вы всегда стараетесь минимизировать ущерб, и сегодня вы пришли сюда с той же целью, не так ли?

Она говорила правду. Габриэль, поспешив за ней, руководствовался не только беспокойством за Эванджелин, но и страхом, что Сарака снова устроит резню, и она прекрасно это знала.

Ещё раньше она узнала о его характере от епископа Джованни, и если отбросить личные чувства, до появления Эванджелин он был безупречным рыцарем.

– Вы всегда жертвовали одним самым виновным, капитан. Поступите так и сейчас?

– Леди Рохансон не виновна.

Поняв её намерение, Габриэль свирепо посмотрел на неё.

Эванджелин, которую он спасал по молитвам, казалась ему чище, чем те, кто прикрывается верой, шантажируя чужими жизнями, даже если сама она оставалась равнодушной к тем, кто ей служил.

– Вы не доверяете показаниям своих людей, или вы думаете, что я заставила их лгать под пытками?

Хотя Сарака уже решила пощадить их, она продолжала давить на него, просто вымещая раздражение.

– Если вы не согласны пожертвовать одной леди Рохансон, я буду вынуждена осудить их всех.

Мысли Габриэля были с Эванджелин, и он верил в неё, но если его выбор приведёт к гибели десятков людей, сможет ли он это принять.

Сарака не блефовала. Она действительно могла в любой момент изменить решение и уничтожить всех, и никто бы не посмел её остановить. Габриэль знал это слишком хорошо.

– Ну же, выбирайте.

Она подгоняла его.

– Я…

– Ха-ха, если вам трудно решиться, я помогу.

Он вспомнил, как однажды демон упрекнул его, требуя определиться, и подумал, что, будь сейчас рядом Джелли или Пудинг, они бы тоже не позволили ему колебаться.

Пока он стоял в нерешительности, Сарака, словно проявляя милосердие, решила вмешаться сама.

Оставив его позади, она повернулась к людям, и, указав на одного из них, которому помогали из-за ожогов, произнесла:

– Я чувствую от этого человека зловещую энергию.

Она не успела договорить, как голова человека уже отделилась от тела. Женщина, которая пыталась его лечить, застыла, не в силах сразу осознать, что произошло, ведь всего мгновение назад перед ней был живой человек.

На лицо ей брызнуло что-то горячее, и она, моргая, машинально коснулась щеки, а когда увидела на руке кровь, её охватил ужас, и она, пятясь по земле, едва не потеряла сознание.

Отрубить человеку голову не так просто, и потому этот жест был не столько необходимостью, сколько демонстрацией. Слуги, увидев, как их знакомый погиб в одно мгновение, почувствовали, будто их самих сдавило невидимой силой.

– Что вы делаете!

– Я не могла оставить это без внимания, опасаясь, что зловещая энергия распространится на других. Ах, кажется, из-за крови она всё же передалась.

Габриэль рванулся вперёд, но охрана Сараки тут же преградила ему путь, и в тот же момент упала ещё одна голова. Не прошло и минуты, а уже двое были мертвы.

Сарака указала на следующую жертву, и на этот раз служанка рухнула на землю, не выдержав происходящего. Её рука в вуали спокойно указывала на очередную смерть, и всё повторилось снова, но на четвёртый раз Юриэль обнажила меч и встала между рыцарем и людьми.

Серафим, тоже из ордена Фарароса, поспешил остановить его:

– Юриэль, если ты ранишь этого человека, капитану будет только хуже.

Юриэль, явно недовольная, но привычно подчинившись, кивнула и опустила оружие, понимая, что если она причинит вред телохранителю епископа Марика, их самих объявят еретиками и казнят.

Сарака не сожалела о том, что четвёртая жертва осталась жива, потому что ей было важно лишь одно, показать Габриэлю, что она действительно готова убивать.

– Я так хотела спасти этих еретиков, но если зловещая энергия распространяется так быстро, моё милосердие может оказаться напрасным.

Она явно намеревалась продолжать, превращая происходящее в отсчёт времени, в котором каждая смерть подталкивала Габриэля к решению.

Он стиснул зубы, понимая, что с десятью рыцарями он в меньшинстве и не сможет остановить её силой.

– Бедные люди, похоже, капитан Габриэль не собирается вас спасать.

----------

Том 1 Глава 151

Люди, не знавшие всех деталей происходящего, быстро уловили суть и поняли, что именно Габриэль стал причиной их гибели, ведь стоя на грани смерти, человек нередко обретает пугающую ясность мышления.

— Мы спаслись от огня, чтобы теперь нас обезглавили? Я... я не хочу умирать!

— У-умоляю, спасите нас!

— Вы же рыцарь, верно? Пожалуйста, помогите!

Они инстинктивно чувствовали, на какие струны нужно надавить, чтобы достучаться до него, и потому отчаянно взывали к его милосердию.

Габриэль же, из-за глубоко укоренившейся детской травмы, с трудом мог отказать тем, кто просил о помощи, потому что в их отчаянии он видел самого себя и того друга, которого не смог спасти. Этот его изъян окружающие называли добротой.

— Капитан... они ведь злословили о леди Рохансон, может, оставить их?

— Замолчи, Мишель!

Рафаэль резко оборвал Мишеля, который даже сейчас продолжал говорить не к месту, и, схватив Габриэля за плечо, заговорил уже серьёзнее:

— Капитан, даже если вы выберете их, леди Рохансон вас поймёт. Она особенно снисходительна к тем, кто находится рядом с ней.

Его слова звучали убедительно, словно аккуратно упакованный дар, перевязанный красивой лентой, однако что скрывалось внутри, оставалось неясным, потому что никто не мог с уверенностью сказать, действительно ли Эванджелин примет такой выбор.

— Капитан, вы можете спасать людей так, как считаете нужным.

Голос Рафаэля словно наложился на слова епископа Марика, и Габриэль невольно замер, ощутив, как у него перехватывает дыхание.

Почему? Почему его самый преданный адъютант был так уверен, что он выберет большинство, а не Эванджелин?

Рафаэль пытался облегчить его выбор, опасаясь, что тот будет мучиться угрызениями совести, если предаст её.

Но, вопреки этим ожиданиям, Габриэль хотел выбрать именно Эванджелин.

Даже видя перед собой гибель троих людей, он всё равно склонялся к этому выбору, потому что все его прежние убеждения рушились перед ней, и теперь именно она стала для него единственным ориентиром.

В любой ситуации решение, в котором он выбирал Эванджелин, казалось ему единственно правильным, а протянутая ею рука оставалась для него спасением.

В этот момент он осознал, что ничем не отличается от Мишеля, которого окружающие считали безумцем.

Более того, даже если бы Эванджелин приняла его решение, он всё равно не хотел её предавать.

Сарака, по его молчанию, без труда поняла, какой выбор он сделал.

— Капитан Габриэль, каким я знала его раньше, выбрал бы большинство без колебаний.

В её голосе звучало неподдельное удивление, потому что она не могла не признать, насколько сильно Эванджелин Рохансон изменила его.

Поистине достойный противник, которого выбрала Сарака.

— Ах, как жаль, что эта непоколебимая вера не была обращена к Рахель! Если бы вы не были прокляты, смогла бы она достичь божественности?

Однако почти сразу она сама дала ответ, словно повторяя мысли епископа Марика, чьи убеждения определяли её собственные:

— Нет. Всемогущая Рахель, зная, что вы выберете леди Рохансон, лишила вас благословения.

Хотя в её словах звучал упрёк, Габриэль воспринял их иначе, почти как странную, неожиданную похвалу.

Мысль о том, что его проклятие стало причиной встречи с Эванджелин, казалась ему наполненной особым, почти судьбоносным смыслом, и если всё его тяжёлое прошлое существовало лишь для того, чтобы она могла его спасти, то, возможно, его жизнь, до этого наполненная лишь отвержением, наконец обрела значение.

Габриэль молча сделал свой выбор в пользу Эванджелин.

И всё же он не мог полностью отвернуться от остальных, потому что, даже не выбрав их, он был готов защищать их до последнего, если Сарака прикажет их уничтожить.

Сараке наскучила его неизменность.

— Неинтересно.

На короткое мгновение проявилась её истинная сущность, и, осознав, что на секунду сбросила маску епископа Марика, она поспешно отвернулась.

Возможно, никто этого и не заметил, но для неё самой это было недопустимо, потому что она ещё не достигла той вершины, на которой стояла Марик, не убила Эванджелин и не могла безупречно воспроизвести её образ.

— Я уважаю ваше решение, капитан.

К счастью для Габриэля, Сарака и не собиралась уничтожать всех присутствующих, потому что, как и предполагала Хэна, они могли стать полезными заложниками, с помощью которых можно было воздействовать на Эванджелин.

К тому же они могли послужить свидетелями, подтверждающими, что Эванджелин — демон.

— Вместо этого я предложу вам иной выбор.

Сарака объявила, что накажет Габриэля, заставив его дать показания против Эванджелин, чтобы посеять между ними раздор и лишить её надёжного союзника.

Раз уж ей не удалось столкнуть их лбами напрямую, следовало хотя бы лишить Габриэля возможности вмешиваться, ведь убить его она не могла, поскольку его происхождение могло оказаться полезным инструментом давления на императора.

— Можете не церемониться. Он святой рыцарь, какие бы раны ни получил, всё равно сможет их исцелить.

Она произнесла это с полной уверенностью, прекрасно зная, что на Габриэля святая вода не оказывает должного воздействия.

Рыцари епископа Марика тут же скрутили его, безжалостно повредив сухожилия на руках и ногах.

И всё же на этот раз выбор дался Габриэлю куда легче, потому что среди всего существующего он сам считал себя наименее ценным.

Пламя, яростно пожиравшее особняк Рохансонов, вскоре угасло, и, получив подкрепление, рыцари плотным кольцом окружили здание.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Заложники оказались полезны, удерживая Габриэля, для которого человеческие жизни имели слишком большую ценность, и благодаря этому Сарака без труда смогла захватить демона.

— Свяжите его и погрузите в карету.

— Слушаемся, госпожа епископ.

По её приказу Джелли связали, и хотя он мог бы перебить рыцарей и сбежать, то ли из-за истощения, то ли из-за воздействия святой воды, он не сопротивлялся и позволил усадить себя в карету, лишь его золотые глаза, устремлённые на Сараку, горели злобой.

«Почему он не сопротивляется?..»

Сарака невольно задумалась.

Если бы он попытался напасть сейчас, это стало бы прямым доказательством того, что Эванджелин управляет демонами, к тому же, сильно ослабленный святой водой и побывавший в огне, Джелли находился в таком состоянии, что даже побег для него был бы почти невозможен.

Оказавшись в плену у епископа Марика и лишённый возможности сопротивляться, он испытывал унизительное отчаяние.

И всё же где-то в глубине души он продолжал надеяться, что Эванджелин придёт за ним.

В этом была доля вины Канны, которая бесконечно рассказывала о том, как Эванджелин её спасла.

«Когда барышня появилась, я подумала, что с небес спустился ангел».

«В тот момент мне показалось, будто звучат трубы».

«Барышня одним пальцем расправилась с тем, кто меня держал».

«Из-под её ног поднялось пламя, и дом сгорел. Наверное, это и есть очищение, о котором говорят священники, но, может, барышня и правда ангел?»

Он слышал эти слова столько раз, что знал их наизусть.

Сарака обратилась к демону:

— Как тебя зовут?

— Вы, столь благочестивая особа, интересуетесь именем демона... поистине великодушно.

Когда Джелли позволил себе язвительный ответ, один из рыцарей тут же пнул его.

— Епископ спрашивает, как тебя зовут!

Его задело, что его, демона, бьёт простой человек, а ещё сильнее — то, что этим человеком оказался святой рыцарь, однако, опасаясь, что, поддавшись гневу, он случайно их убьёт, Джелли лишь стиснул зубы и промолчал.

Не дождавшись ответа, Сарака протянула руку, и сообразительный рыцарь сразу вложил в неё флакон со святой водой. Другие грубо разжали Джелли челюсти, и она начала вливать жидкость, не останавливаясь, пока он не заговорит.

В этот момент в его памяти всплыла первая встреча с Эванджелин.

«Тогда я едва не погиб».

Пока сознание цеплялось за воспоминания, тело уже сдавалось, и без того израненный Джелли словно плавился изнутри, понимая, что даже если Эванджелин и придёт за ним, она, возможно, найдёт лишь его изуродованные останки.

В конце концов он не выдержал.

— Кх-х… Дже… Джелли…

— Джелли?

– А что… думаешь, язык отвалится, если произнесёшь?

Из-за расплавленной челюсти его слова звучали неразборчиво, и это имя, слишком лёгкое и даже смешное для его нынешнего состояния, повисло в воздухе.

Сарака, конечно, ожидала услышать нечто иное, но Джелли твёрдо решил, что имя Андрас он не назовёт ни при каких обстоятельствах.

Когда обессилевшего Джелли оттащили в сторону, Сарака обратилась к Хэне:

— А где Азазель?

Азазель, выполнив свою задачу и ослепив Пудинга, был нейтрализован с помощью святой воды, и, как только Хэна указала его местонахождение, рыцари привели его, истекающего кровью изо рта.

С ним обращались заметно осторожнее, чем с Джелли, ведь он официально считался телохранителем епископа Марика, который, по слухам, временно отсутствовал, а не исчез.

Рыцари, едва сдерживая эмоции, рассказывали, как телохранитель епископа Марика, проникший в особняк с целью захватить Эванджелин Рохансон, сам оказался пленён и подвергался жестоким пыткам.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Иеремию без лишних церемоний передали в карету епископа Марика и так же спокойно усадили на сиденье, что на фоне того, как Джелли связали и бросили на пол, выглядело почти как откровенная несправедливость.

Пока её вели, Иеремия, словно оцепеневшая, не оказала ни малейшего сопротивления, потому что всё ещё не могла оправиться от потрясения, осознав, что, будучи обманутой Хэной, едва не навредила Эванджелин, своей спасительнице, и не поставила под угрозу жизни людей из особняка.

«Почему Хэна…»

Этот вопрос снова и снова всплывал в её сознании, но ответа на него она так и не находила.

— Эй.

— ……

— Ты что, оглохла? Азазэль. Эй, Астарот. Тарт. Слышишь?

Голос Джелли, искажённый святой водой, которую в него насильно влили, звучал глухо и неразборчиво, однако даже это не заставило её откликнуться.

Джелли терпеть не мог, когда его игнорируют, и обычно Иеремия сразу отвечала на его зов, будто это стало для неё привычкой, но сейчас она оставалась неподвижной и молчаливой.

Тогда он, убедившись, что никто не обращает на них внимания, позвал её ещё раз:

— Иеремия.

Лишь услышав своё имя, произнесённое им, она немного пришла в себя.

— Теперь очнулась?

----------

Том 1 Глава 152

— Да…

Иеремия, которую с детства приучали смотреть собеседнику в глаза, теперь, не выдержав, опустила взгляд.

Изо рта Джелли, которого насильно напоили святой водой, вместе с кровью вырвались какие-то сгустки, и Иеремия, судорожно сжавшись, зажмурилась, отчаянно надеясь, что это не части плоти или внутренностей.

На самом деле причиной её реакции был не только шок, потому что внешний вид Джелли оказался настолько ужасающим, что на него невозможно было смотреть, и это зрелище так сильно её потрясло, что она почти не различала его искажённую, невнятную речь.

— Господин Джелли… вы в ужасном состоянии…

Голос у Иеремии дрогнул, и в этом было что-то особенно нелепое, потому что рыдания вырывались из тела Азазеля, а это зрелище казалось почти издевательским, так что Джелли едва не выругался.

— Это ты сделала?

— Что…?

— Чего ты ведёшь себя так, будто виновата?

— Но… я ведь действительно виновата…

— Ду… дура…

Несмотря на то, что его тело изменилось, подобное обращение к члену императорской семьи выглядело дерзко, однако, учитывая, что перед ней был не человек, Иеремия никогда не воспринимала это как оскорбление.

Она не могла возразить, потому что в глубине души понимала, что это правда, ведь сначала Тенебрей жестоко обманула её, а затем она сама допустила ещё одну ошибку, поставив под угрозу свою спасительницу.

– Думаешь, ты одна… попалась? Я тоже не знал.

Джелли, слегка смутившись, попытался её утешить, и Иеремия уже было хотела возразить, что их ситуации несравнимы, но так и не произнесла ни слова.

– Если подумать… это всё тот идиот, который даже не заметил подвоха, виноват.

– Вы хотите сказать, что это вина Пудинга, который не распознал обман?

Несмотря на боль, Джелли яростно закивал, продолжая перекладывать вину на Пудинга.

Ведь именно он выбрал Хэну, а Джелли она с самого начала не внушала доверия.

В его мыслях Пудинг выглядел совершенно беспомощным, ведь обладая множеством глаз, он всё равно не заметил предателя, и даже после всего случившегося в особняке ничего не понял.

И, признавая это, Джелли мысленно ругал и себя за то, что доверился ему и оставил рядом с хозяйкой.

Его бесконечные жалобы, как ни странно, немного ослабили чувство вины Иеремии.

— Эй, ты перед хозяйкой виновата?

— Перед леди Эванджелин? Конечно…

— Раз виновата, есть кое-что, что ты можешь сделать.

— Я могу… но у меня получится?

Сжав кулак и поднеся его к губам, Иеремия тихо всхлипнула, и в этой позе было что-то удивительно похожее на то, как маленький зверёк ищет утешения у хозяйки.

Джелли, наблюдая за этим в столь несоразмерно большом теле, как обычно испытал резкое отторжение, однако вместо раздражения на этот раз боль лишь усилилась.

— Кро… кроме тебя некому.

Иеремия решительно кивнула, уже примерно представляя, о чём он попросит, ведь израненный и лишённый возможности сбежать Джелли, казалось, хотел, чтобы она попыталась выбраться вместе с ним.

Однако его просьба оказалась совсем иной.

— Теперь ты будешь притворяться Азазелем.

— Что?

Её сжатый кулак медленно опустился, но вместо решимости в её взгляде появилось растерянное недоумение, и она слегка наклонила голову, пытаясь осмыслить услышанное, в то время как Джелли с явным раздражением посмотрел на неё.

Сдерживая вспышку гнева, он коротко пояснил:

— Хэ… Хэна не знает, что ты Ие… Иеремия, значит, и епископ Марик не знает, что внутри всё поменялось.

— И правда…

Иеремия поспешно перебрала в памяти последние дни и поняла, что за всё время, пока Азазель общался с Хэной, её ни разу не называли ни по имени, ни принцессой.

Когда она впервые оказалась в этом теле в особняке Рохансонов, Хэны там не было, ведь Эванджелин и Канна, заботясь о её состоянии, не допускали её к ней, и теперь эта, казалось бы, случайная осторожность обернулась неожиданным преимуществом.

— В отличие от меня, тебя не будут связывать. Ты ведь заметила, как к тебе относятся? Епископ Марик наверняка захочет использовать тебя снова, ведь ты удобна, чтобы нейтрализовать Пудинга, который всегда рядом с хозяйкой.

Иеремия медленно кивнула, ведь даже сейчас, когда поджигали особняк Рохансонов, её использовали в первую очередь.

— Но… справлюсь ли я?

— Дура. Ты что, ради этого отобрала тело, чтобы теперь жить спокойно под крылом хозяйки?

— Я не ради этого его брала!

Она резко замотала головой, словно пытаясь избавиться от этих слов, но воспоминания о спокойной, тёплой жизни в особняке Рохансонов, так сильно отличавшейся от её прежней решимости отречься от бога и найти демона, сделали её мягче, чем она хотела признать.

Под защитой сильного существа страх исчезает, уют и доверие притупляют бдительность, и это незаметно изменило её.

— Ты, умиравшая в лесу, была достаточно жестокой, чтобы собственноручно отречься от бога. Неужели, когда тебя назвали Тартом, ты и правда превратилась в мягкое тесто?

Слова Джелли, который обычно не умел говорить ничего мягкого, неожиданно встряхнули её.

Иеремия, та самая, что умирала с ножом в животе, была другой, полной решимости и ярости.

Ведь именно ради мести и возвращения своего имени она и завладела этим ненавистным телом Азазеля.

«Что же я делала всё это время…?»

Её сознание словно заволокло туманом, потому что цель её мести, епископ Марик, находился прямо перед ней, а она лишь стояла, погружённая в собственные сомнения.

Она совсем не изменилась.

— Хорошо. Я справлюсь. Обязательно справлюсь.

— Вот это уже лучше. Не нам одним страдать. Если меня обидят, я отплачу вдвойне, иначе мне не по себе.

Даже с искажённым болью лицом Джелли ухитрился ухмыльнуться с каким-то злорадством.

Иеремия, в отличие от прежнего мягкого выражения, теперь выглядела иначе — в её взгляде появилась твёрдость.

— Азазель так не смотрит. Будь чуть наглее.

— Ах… да.

Собравшись, она попыталась изобразить нужное выражение, и Джелли, внимательно посмотрев, признал, что получилось вполне правдоподобно.

– Где ты этому научилась?

– Я вспомнила, какое лицо он сделал… перед тем как вонзить нож в мой живот.

Джелли раздражённо фыркнул, пробормотав, что тот всё-таки правильно сдох.

Окинув происходящее снаружи беглым, но цепким взглядом, Джелли мысленно выругал Габриэля за его бесполезность, потому что тот, казалось, был готов пожертвовать чем угодно ради Эванджелин, но в решающий момент, забыв о приоритетах, бросился спасать людей, словно одного предупреждения оказалось недостаточно.

«И что хозяйка вообще в нём нашла…»

Потому что он человек, потому что на него не действует святая вода, потому что он из императорской семьи или же потому, что он красив?

Какие бы причины он ни перебирал, ни одна из них не казалась ему достаточной, чтобы оправдать подобное внимание.

Сам Джелли, будучи демоном, а не аристократом, разъедаемый святой водой и лишённый какой-либо внешней привлекательности, не мог найти ни одного довода в пользу Габриэля, и, если отбросить всё лишнее, оставалась лишь одна простая истина — он ему попросту завидовал.

И всё же даже Габриэль был лучше него, потому что тот хотя бы не становился обузой, тогда как сам Джелли, оказавшись заложником, теперь лишь мешал Эванджелин, невольно сковывая её действия.

Мысль о том, чтобы откусить себе язык и покончить с этим, мелькнула в голове, но тут же рассыпалась, ведь демон не умирает так просто, и даже если язык почти полностью расплавился от святой воды, как это происходило сейчас, это всё равно не означало конец.

«Она ведь придёт за мной… правда?..»

От того, что он слишком долго находился среди людей, в груди неприятно сжалось, и к глазам подступило что-то похожее на слёзы, однако в таком жалком положении он не мог позволить себе даже этого, хотя не испытывать к себе жалости было невозможно.

Если бы он оказался на месте Габриэля, всё закончилось бы иначе, потому что он бы без колебаний перебил всех в особняке, уничтожил епископа Марика и поставил точку, доведя всё до желаемого финала, хотя, учитывая, что он сам бросился в огонь, чтобы спасать людей, подобные мысли звучали противоречиво даже для него.

«Но если бы я знал, что эти люди так легко переметнутся к этому епископскому выродку, я бы их и пальцем не тронул…»

Те, кого он спас, не задумываясь назвали его демоном, а хозяйку, которая проявила к ним безграничное милосердие, выставили едва ли не чудовищем, и это вызывало в нём лишь глухое раздражение.

Лишь Дейзи, которая попыталась заступиться, но замолчала, когда к её горлу приставили меч, и её дети вызывали у него искреннее сочувствие.

«Мери… как она там…»

В памяти вновь возникло лицо девочки, которая, обманутая Хэной, плеснула в него святой водой, а затем, испугавшись, разрыдалась, и он надеялся, что Дейзи, обладая здравым смыслом, сможет о ней позаботиться, тем более что рядом был Габриэль.

Пока эти мысли медленно текли в его сознании, снаружи, судя по всему, всё завершилось, и епископ Марик вместе с Хэной поднялись в карету, причём Хэна выглядела настолько естественно, будто всё происходящее было частью давно выстроенного плана, и в этот момент Джелли окончательно осознал, что его обманули задолго до сегодняшнего дня.

— Эй, Хэна! Ты… ты предала хозяйку!

Хэна, которая должна была находиться в багажном отсеке, удивлённо посмотрела на Джелли, лежащего на полу, а епископ Марик спокойно пояснила, что оставила его здесь, чтобы наблюдать за ним по пути в храм.

— Неблагодарная. Канна будет разочарована.

До этого момента Хэна пропускала его слова мимо ушей, но стоило прозвучать имени сестры, как её выражение резко изменилось, и она уже не смогла сделать вид, что не слышит.

— Господин Джелли, это леди Рохансон первой нарушила моё доверие.

Джелли замер, не находя слов.

— Вам известно, господин Джелли, что Пудинг… этот кот… он специально использовал Канну, чтобы подвергнуть её опасности.

Она говорила о том, что её сестру использовали, чтобы внедрить верного слугу, и что тело, в котором та находилась, больше ей не принадлежит.

Джелли не ответил, потому что тогда он ещё не знал всех обстоятельств, но теперь, оглядываясь назад, мог допустить, что Пудинг действительно мог заранее всё подстроить.

Лишь спустя мгновение он понял, что должен был хотя бы сделать вид, будто ничего не знает, однако было уже поздно.

Хэна, словно заранее ожидая подобной реакции, достала из-за пазухи флакон, и, едва он увидел его, внутри всё сжалось от отвращения.

Святая вода.

Она открыла его без малейших колебаний и наклонила.

— У вас, господин Джелли, зрение, конечно, не самое лучшее, но так мне будет спокойнее. Вы понимаете?

Холодная жидкость хлынула прямо ему в лицо, и он даже не успел отреагировать, как его и без того повреждённые глаза окончательно уничтожили.

В тот же миг всё вокруг стремительно погрузилось во тьму.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Иеремия смотрела на Джелли, покрытого кровью и внезапно затихшего, и внутри всё сжималось от желания броситься к нему, спросить, как он, попытаться помочь, хоть чем-то облегчить его состояние, однако сейчас она не могла позволить себе ни одного лишнего движения, потому что должна была оставаться Азазелем.

— Говорили, что вы мертвы, я не знала, что вы живы.

Епископ Марик, как ни в чём не бывало, поинтересовалась его состоянием, и в этой вежливости было что-то странное, почти неестественное, ведь трудно было понять, почему человек, ненавидящий еретиков, проявляет такую мягкость именно к Азазелю.

Иеремию на мгновение кольнула мысль, откуда вообще стало известно о смерти Азазеля, и сердце её тревожно сжалось, однако, к счастью, это тело не выдавало волнения так, как человеческое, и внешне она оставалась совершенно спокойной.

— Кто сказал, что я мёртв? Кто вообще способен меня убить? Этот жалкий кот, которого и на один укус не хватит, или вот это?

С этими словами Иеремия пнула Джелли и, словно подчёркивая своё пренебрежение, поставила ногу на его обмякшее тело, играя роль с такой дерзостью, что это выглядело почти пугающе, хотя в мыслях она уже бесчисленное количество раз извинялась перед ним.

— Вас не беспокоит, что ваш сородич в таком состоянии?

— С чего бы мне беспокоиться об этом волосатом?

Сделав вид, будто ей неприятно даже смотреть на него, Иеремия скривилась, изображая отвращение.

— Разве вы не пришли в особняк Рохансонов ради своих сородичей?

Эти слова на мгновение выбили её из равновесия, и сердце будто провалилось вниз, однако Азазель, схватившись за живот, вдруг разразился громким смехом, словно услышал нечто действительно забавное.

Отсмеявшись, он вытер несуществующие слёзы и продолжил уже более спокойно:

— Какая забавная мысль — ради сородичей. С этими, которые даже говорить толком не могут, с этими жалкими существами, я должен быть на одной стороне? Я пришёл в тот особняк не из-за них. Меня заинтересовала Эванджелин Рохансон, мне стало любопытно, что она за человек, и я просто хотел увидеть её собственными глазами.

----------

Том 1 Глава 153

Епископ Марик пристально наблюдала за «Азазелем», и из-за вуали, скрывающей её лицо, невозможно было уловить ни малейшего намёка на эмоции, отчего напряжение становилось почти осязаемым.

Не показался ли ей ответ странным, не заметила ли она подмену — эти мысли вспыхивали одна за другой, и сердце Иеремии билось так сильно, что казалось, будто его стук слышен всем вокруг, однако внешне она сохраняла наглую, вызывающую уверенность и, не давая себе ни секунды на сомнения, добавила:

— Я слышал, что Эванджелин Рохансон умеет обращаться с такими, как я, вот и решил заглянуть. Подумал, что будет интересно, подумал, что она сможет меня развлечь.

— Поэтому вы, будучи живым, покинули меня?

— Ага. Быть рядом с тобой или искать развлечений в другом месте — это уже моё дело.

Иеремия изобразила ту самую раздражающую ухмылку, которую, по её воспоминаниям, Пудинг терпеть не мог, и замерла, ожидая реакции.

К счастью, епископ Марик не проявила ни малейшего подозрения.

Похоже, она действительно не заметила, что внутри этого тела теперь кто-то другой, и от этого осознания сердце Иеремии болезненно сжалось, словно подступив к самому горлу.

За это время она успела многое узнать об Азазеле, потому что всякий раз, когда она делала что-то не так, Джелли и Пудинг смотрели на неё с таким отвращением, будто перед ними было нечто крайне неприятное, и, морщась, бросали: «Азазель так не делает», невольно раскрывая при этом его привычки и манеру поведения.

И хотя их слова были полны раздражения, многие из них запомнились ей именно из-за своей шокирующей откровенности.

— Значит, вы узнали, кто такая леди Рохансон?

На вопрос епископа Марика Иеремия лишь слегка пожала плечами, стараясь скрыть истинные чувства.

Для неё Эванджелин была не просто кем-то значимым — она была спасительницей, подарившей ей второй шанс, светом, вспыхнувшим в тот момент, когда она уже стояла на грани смерти, чем-то, что невозможно было выразить обычными словами.

Она была силой, способной подчинять демонов, существом, которое нельзя было измерять человеческими мерками.

— Разве не достаточно того, что она твой противник?

Не в силах выразить свои мысли иначе, Иеремия воспользовалась формулировкой самой епископа Марика, представив Эванджелин как противника, который способен сделать её ещё сильнее.

Хэна, до этого молча наблюдавшая за происходящим, внезапно заговорила:

— Господин Азазель, вы сильно изменились с тех пор, как были в особняке Рохансонов.

— …Да?

Слова Хэны явно заинтересовали епископа Марика, и Иеремия, не давая себе времени на колебания, ответила с прежней наглостью:

— Я не настолько глуп, как ты. Если бы был таким, меня бы туда и не пустили.

— Это верно. Вы ведь часто ссорились с господином Пудингом и господином Джелли.

Хэна, несмотря на лёгкие сомнения, всё же согласилась, так и не почувствовав ничего подозрительного.

Судя по рассказам Джелли и Пудинга, Азазель был воплощением наглости и самоуверенности, не знал меры, любил пафос, умел хитрить и льстить, презирал собственных сородичей, обращался ко всем на «ты» и, ко всему прочему, отличался весьма сомнительными наклонностями.

А по личному опыту Иеремии он ещё и обманывал людей без всякого зазрения совести.

Осознание того, что ей досталось именно такое тело, буквально воплощающее всё самое неприятное, вызывало у неё тихое отчаяние, и мысль о том, что ей придётся и дальше изображать этого наглого и развязного человека, давалась с трудом.

Воспитанная в роскоши и строгости принцесса, никогда не сталкивавшаяся с подобной грубостью, быстро уставала от этой роли, однако каждый раз напоминала себе, что делает это ради благодарности и ради мести.

Раз уж она решила стать шпионом и остаться рядом с епископом Марика, ей нельзя было позволить себе слабость, ведь если её разоблачат, она окажется в таком же положении, как Джелли, лежащий у её ног, и одного воспоминания о том, как святая вода разъела его лицо, было достаточно, чтобы холод пробежал по её спине.

Когда-то стоило ей лишь пораниться, как вокруг тут же начиналась суета, и её спешили лечить святой водой, но теперь всё изменилось настолько, что та же самая святая вода разъедала её тело, причиняя невыносимую боль, и в этот момент Иеремия особенно ясно осознала, что больше не принадлежит к людям.

Она лишила Азазеля всего, заняв его место, и переродилась как демон, и, проверив это на себе, убедилась, что чувствует всё то же, что и остальные демоны, без малейших отличий.

Если бы она допустила ошибку и не смогла убедительно сыграть его роль, если бы епископ Марик хоть на мгновение усомнилась, последствия были бы ужасающими, ведь стоило лишь погрузить её в святую воду, и она бы просто растворилась, исчезнув без следа.

«Соберись…»

Если ей удастся остаться рядом с епископом Марик и наблюдать за ней, это станет серьёзным преимуществом для Эванджелин, и потому Иеремия украдкой бросила взгляд в её сторону.

Однако за вуалью невозможно было понять, куда именно направлен взгляд епископа, и это лишь усиливало напряжение, заставляя Иеремию сохранять настороженность на протяжении всей дороги, при этом не выдавая ни малейших признаков тревоги.

Тем временем солнце уже поднималось, заливая землю мягким светом, и, когда она отвела взгляд к окну, до её слуха донёсся голос епископа Марик:

— Господин Азазель.

— А?

Иеремия невольно задумалась, почему человек, считающий уничтожение еретиков своим священным долгом, обращается к демону с такой подчеркнутой вежливостью, ведь со стороны это могло бы показаться почти как тайный союз.

— Сегодня вы что-то неразговорчивы.

Голос звучал мягко, но за этой мягкостью ощущалась скрытая проверка, от которой по спине пробежал холодок, потому что было очевидно, что епископ пытается понять, не ведёт ли себя он иначе, чем обычно.

Иеремия, чувствуя нарастающее напряжение, невольно начала постукивать ногой, и в этот момент снизу раздался приглушённый стон Джелли, напомнив ей о том, что он всё ещё лежит у её ног.

Она мысленно извинилась перед ним снова и снова, однако ногу не убрала, потому что Азазель, вероятно, поступил бы ещё жёстче.

Пытаясь представить, как он повёл бы себя в такой ситуации, и одновременно подбирая слова, она на мгновение поймала себя на том, что ей отчаянно хочется увидеть Эванджелин, вернуться в тот спокойный особняк Рохансонов, где не нужно было постоянно держать себя в напряжении, хотя именно из-за обмана Хэны она сама и стала причиной его разрушения.

Ей даже пришла в голову мысль, что было бы проще, если бы Джелли скорее пришёл в себя и, как искусный кукловод, направлял её действия, позволяя ей лишь следовать за его словами.

— Неразговорчив…

Задержавшись на этом слове, Иеремия приняла решение.

Вспомнив всё, что слышала об Азазеле от Пудинга и Джелли, она выбрала наиболее яркую черту его характера и, не колеблясь, потянулась к епископу Марик, взяв её за руку.

Ей было неприятно это делать, потому что она прекрасно помнила, насколько ей самой было отвратительно, когда кто-то позволял себе подобную навязчивую близость, но именно это и делало её действия убедительными.

— Что, госпожа епископ, хотите поиграть со мной?

На её губах появилась нарочито вызывающая, почти отвратительная улыбка, и она намеренно придала своему голосу липкую, неприятную интонацию.

К счастью, и на этот раз она не ошиблась.

Епископ Марик не отдёрнула руку, словно подобное поведение было для неё привычным, и это лишь подтвердило, что Азазель и прежде позволял себе подобные вольности.

Однако епископ Марик и не подумала вырывать руку, и потому Иеремия, словно потеряв интерес, сама отпустила её, сделав вид, что ей это наскучило.

После этого епископ больше не обращалась к ней, переключив всё своё внимание на Хэну, а Иеремия, изобразив скучающее безразличие, откинулась на спинку сиденья и наблюдала за ними, хотя на самом деле ей просто необходимо было хоть немного расслабиться и перевести дух.

Хэна выглядела заметно напряжённой и взволнованной, и в какой-то момент епископ Марик достала из-за пазухи флакон и протянула его ей.

Сначала Иеремия подумала, что это святая вода, однако форма сосуда отличалась, и вскоре стало ясно, что внутри обычная вода.

Даже для епископа использование святой воды без крайней необходимости было бы расточительством, пусть её количество и увеличилось в последнее время, и даже сама Иеремия, будучи принцессой, никогда не позволяла себе пить её во время поездок.

Хэна, сделав несколько глотков, заметно успокоилась и, немного поколебавшись, обратилась к епископу:

— Госпожа епископ… Я поступила правильно?

— Не мне это судить. Лишь бог знает.

Этот ответ явно не удовлетворил Хэну, и после короткой паузы епископ добавила:

— Однако, если говорить о моём личном мнении, вы поступили правильно, госпожа Хэна.

— Правильно…

— Да. Благодаря вашим словам существование Эванджелин Рохансон стало известно. И именно мне, Марик, надлежит её уничтожить, а значит, впереди нас ждёт немало дел, в которых вы сможете мне помочь. Вы согласны?

— С радостью. Я сделаю всё, что угодно, лишь бы помочь вам.

— Благодарю вас, госпожа Хэна. Бог солнца, несомненно, оценит ваше благочестие.

Иеремия, продолжая делать вид, будто её совершенно не интересует разговор и она смотрит в окно, внутри кипела от негодования, потому что всё это казалось ей вопиющим лицемерием.

О каком благочестии могла идти речь, если именно Хэна подожгла дом, в котором находились её госпожа, товарищи и даже дети, и это не могло быть ничем иным, кроме как жестокостью.

Под влиянием епископа Марик, которая прикрывала свои действия высокими целями, Хэна, похоже, изменилась до неузнаваемости.

Судя по всему, она была уверена, что её сестра Канна, так же как и Иеремия, стала вместилищем для чужой души, что настоящая Канна уже мертва, а её телом пользуется слуга Эванджелин.

Сам факт существования Иеремии действительно мог служить таким доказательством, и потому эта теория выглядела правдоподобной, однако сама Иеремия, слепо верившая в Эванджелин и всей душой ненавидевшая епископа Марик, не могла принять её.

Для неё было очевидно, что именно епископ вводит Хэну в заблуждение, манипулируя её страхами и чувствами.

Леди Эванджелин не могла совершить ничего дурного.

Это было для неё бесспорной истиной.

Епископ Марик, словно искусный гипнотизёр, вкладывала в голову Хэны чуждые мысли, и Иеремия невольно задумалась, не таким ли образом когда-то была обманута и Тенебрей.

Погружённая в эти мысли, она не сразу заметила, как карета остановилась.

Они прибыли к храму.

— Выходим?

Иеремия молча последовала за епископом Марик, в то время как Джелли, который едва мог двигаться, передали в руки рыцарей.

— Эванджелин Рохансон вряд ли осмелится явиться в храм, так что вы, госпожа Хэна, можете спокойно отдохнуть.

— Благодарю вас, госпожа епископ.

Хэна почтительно склонилась, и епископ столь же вежливо ответила ей, после чего Иеремия, не отставая, прошла вслед за ней внутрь храма.

Из-за изменившегося тела белоснежный храм, залитый солнечным светом, вызывал у неё лишь отторжение, и даже воздух здесь казался чужим и давящим, словно само пространство отвергало её присутствие.

Существование бога солнца, в которое она не могла поверить даже на пороге смерти, теперь ощущалось слишком отчётливо, потому что весь храм находился под его защитой, и это давило на неё сильнее любых слов.

Её не покидала мысль о том, как демон вроде Азазеля вообще мог служить телохранителем епископа Марика в подобном месте, ведь, судя по рассказам Джелли и Пудинга, он никогда бы не стал терпеть подобного унижения.

Иеремии, отвергнутой богом, было невыносимо находиться здесь, и ей хотелось спрятаться от этого света, исчезнуть, укрыться в тени, тогда как епископ Марик, уничтожившая стольких людей, шла вперёд совершенно спокойно, будто ничего не происходило.

Возможно, если можно убивать и при этом оставаться любимой богом, не возникает ни сомнений, ни колебаний.

Эта мысль вызвала в ней странное чувство зависти.

Именно в этот момент она поняла, почему демоны так тянутся к людям, почему такие, как Пудинг и Джелли, цепляются за Эванджелин, словно за единственный свет в их мире.

Словно уловив её мысли, епископ Марик вдруг обратилась к ней:

— А что же вы, господин Азазель?

Погружённая в раздумья, Иеремия не сразу поняла, о чём идёт речь, и лишь растерянно замерла, когда епископ повторила:

— Вы ведь покинули меня и отправились в особняк Рохансонов. Госпожа Хэна выбрала меня. А кого выберете вы, господин Азазель?

Епископ шла вперёд, не оборачиваясь, с безупречно прямой спиной, однако Иеремии почему-то показалось, что на её губах скрывается улыбка.

— Эванджелин Рохансон или я.

Иеремия изо всех сил старалась не выдать своего волнения и, собирая мысли воедино, ответила с нарочитой небрежностью:

— Ну… какой ответ ты хочешь услышать? Хочешь, чтобы я выбрал тебя?

Голос всё же предательски дрогнул, но она тут же скрыла это за показной лёгкостью и добавила:

— Благочестивой госпоже епископ не так важно, кого я выберу. Но если победишь ты, я с радостью останусь рядом с тобой.

В ответ раздался смех.

Он прозвучал неожиданно легко, почти по-девичьи, совершенно не соответствуя образу женщины, несущей за собой столько крови.

Почему человек, презирающий еретиков и ненавидящий демонов, вообще хочет услышать ответ от Азазеля, оставалось непонятным, однако, судя по всему, её вполне устроил услышанный ответ.

Иеремия молча смотрела на спину епископа Марика.

Её одеяние, в отличие от одежды других священнослужителей, полностью скрывало тело, словно она сама пыталась укрыться от солнечного света, от того самого бога, которому служила.

«Кого я выберу…»

Если бы она могла быть здесь собой, ответ не требовал бы ни размышлений, ни сомнений.

Она сделает всё возможное, чтобы та, кто спас её, смогла покарать зло и подняться выше, доказав всем свою правоту.

И в конце концов она обязательно отомстит.

----------

Том 1 Глава 154

Позвольте рассказать, как всего за одну ночь я превратилась в безумную поджигательницу, якобы уничтожившую собственный дом.

Епископ Марик, настаивая на том, что именно я устроила поджог, потребовала от герцога Хосакина выдать меня храму, и герцог, прежде чем принять решение, подробно изложил мне версию событий, представленную ими.

Согласно их словам, «Эванджелин Рохансон» подожгла особняк Рохансонов, и это якобы видели несколько слуг, включая её ближайшую горничную Хэну, а в процессе тушения пожара епископ Марик сумела захватить чудовище, подчиняющееся Эванджелин, а также освободить святого рыцаря Азазеля Астарота, который, как считалось, бесследно исчез.

Слуги особняка, получив помощь от епископа, раскаялись и выдали всю информацию об Эванджелин, которую прежде скрывали, и, сопоставив их показания, Марик без колебаний объявила её злобной еретичкой.

Храм же утверждал, что поджог был устроен с целью принести людей в жертву демонам, и потому всех, кто помогал еретичке, следовало бы сжечь заживо, однако, учитывая, что они сами едва не стали жертвами и действовали не по собственной воле, приговор был смягчён, и казни им удалось избежать.

Стоило ли считать это удачей — оставалось под вопросом.

Хэна Гринвуд, выступившая в роли свидетельницы и пострадавшей, отправилась в храм и теперь находилась под защитой епископа Марик.

Пока герцог объяснял мне всё это, я методично отрывала лепесток за лепестком от цветка, прибегая к старому суеверию, чтобы решить, стоит ли мне отправляться в особняк.

Пойду, не пойду. Пойду, не пойду.

На этот раз вышло «не пойду», хотя к этому моменту я уже сменила несколько цветов подряд, и это был шестой по счёту.

Если я отправлюсь туда, меня, вероятно, уже будет ждать ловушка и неминуемая казнь, а если останусь, это будет равносильно признанию вины и предательству тех, кто остался в особняке.

Может, стоило просто сыграть в более простую игру, но гадание на цветах казалось куда более подходящим занятием для аристократки.

Я бросила на пол оголённый стебель, который напоминал жалкую лысую голову, и взгляд сам собой скользнул по полу кабинета, усыпанному оторванными лепестками.

— Барышня…

Канна, не решаясь меня остановить, неловко топталась в углу, и после того, как услышала о предательстве Хэны, смотрела на меня так, будто это была её собственная вина, сколько бы раз я ни повторяла, что не виню её.

— Хватит, успокойся.

На этот раз меня остановила не Канна, а герцог.

Раз он сказал прекратить, я решила, что это будет последний цветок, тем более что в руках у меня оказалась уже седьмая роза, а число семь, как известно, считается счастливым.

Когда я снова начала отрывать лепестки, герцог лишь тяжело вздохнул.

Обычно он бы вспылил, но сейчас, видя моё состояние, проявил неожиданную снисходительность, и я невольно отметила, что в такие моменты он способен быть гибким, возможно, потому что мне удалось в какой-то мере его «приручить».

В конце концов, он ведь только что встал на мою сторону.

— Почему вы не выдали меня храму? Разве вам не было бы выгоднее передать меня епископу Марик?

— Твоя полезность ещё не исчерпана, к тому же, пока замешана Агера, становиться на сторону епископа Марик небезопасно.

Как ни крути, а он оставался самим собой.

— Если бы она пришла с отрядом рыцарей, я бы ещё задумался, но вместо этого она прислала одного юного священника, который даже не умеет склонять голову?

В его словах была своя логика.

Тот самый священник, узнав о моём решении, не добившись желаемого, просто покорно удалился, а это означало, что его задачей вовсе не было силой увезти меня.

Если бы на пороге появились святые рыцари, герцог, без сомнения, взвесив мою ценность и влияние Агеры, без лишних колебаний отправил бы меня в храм в качестве своеобразной платы.

Однако вместо этого прислали лишь одного крикливого посланника, и потому герцог, для которого я всё ещё представляла ценность, вполне естественно отказался меня выдавать.

Судя по выражению его лица, даже он сам оказался несколько удивлён своим решением, и это лишь укрепило моё ощущение, что за этим скрывается нечто большее, чем простой расчёт.

— Вы просто хотите ещё немного поиграть со мной.

— Поиграть?

— Цель епископа Марик вовсе не в том, чтобы просто схватить меня.

Герцог, похоже, упустил одну важную деталь, ведь епископ Марик не воспринимает меня как обычную еретичку.

Будучи сама воплощением зла, она стремится сделать из меня идеального противника, ту самую фигуру, на фоне которой её собственные действия будут выглядеть оправданными и даже необходимыми.

Новость о том, что Эванджелин якобы сожгла собственный особняк, безусловно, звучала громко, однако из-за малого числа жертв это не производило впечатления деяния величайшего злодея века, тогда как сама Марик, уничтожившая целую семью под предлогом борьбы с ересью, оставила куда более сильный след.

К тому же поджог устроила вовсе не я, а Рико.

Так же, как тогда, воспользовавшись иллюзией, она приняла облик Хейзел, теперь она, вероятно, изобразила меня.

А это означало, что произошедшее не было частью тщательно продуманного плана епископа Марик, ведь я слишком хорошо знала, как подобные люди теряют самообладание, когда события начинают выходить из-под их контроля.

И самое главное заключалось в том, что для роли финального противника у меня пока слишком мало злодеяний.

Если меня схватят сейчас, это не произведёт должного эффекта.

Скорее всего, епископ Марик готовит нечто куда более масштабное, чем убийство кронпринца, чтобы окончательно закрепить за мной образ чудовища, связав это с поджогом так, чтобы у меня не осталось ни единого шанса оправдаться.

Что именно она задумала, оставалось лишь гадать.

Государственная измена, призыв Короля Демонов, истребление человечества — любой из этих вариантов звучал пугающе правдоподобно.

Пока эти мысли медленно сменяли друг друга, лепестки в моих руках закончились, и остался лишь один.

«Пойду».

Немного страшно, но раз это седьмой цветок, счастливое число, я решила довериться этому знаку.

Мне необходимо вернуться в особняк.

Всё, что я услышала от герцога, было лишь версией храма и самой епископа Марик, а значит, мне нужно увидеть всё своими глазами, пусть даже это будет всего лишь короткий визит.

Я не слышала, чтобы «Эванджелин» поймали в особняке Рохансонов, и, учитывая, что Агера находится здесь, та, кто скрывается под этим именем, рано или поздно обязательно вернётся, а значит, мне всё равно придётся туда отправиться, чтобы поймать эту мышь.

Честно говоря, мне даже хотелось мысленно похлопать той самой мыши, которая сумела довести всё до такого состояния.

— Пудинг, ты говорил, что особняк окружён рыцарями.

— Да, их довольно много.

Иллюзия, которую Иеремия наложила на Пудинга, похоже, уже рассеялась, и его способность видеть истину вернулась, а узнав, что за этим стоит Иеремия, он, с трудом сдерживая раздражение, заявил, что принцесса тоже нас предала.

В его словах Иеремия и Хэна словно слились в одно, и Канна, которой вновь напомнили о предательстве сестры, стала выглядеть ещё более подавленной.

Разумеется, меня это тоже задело.

Если окажется, что Иеремия действительно предала меня, это будет болезненно, ведь я спасла эту наивную принцессу, у которой отняли имя и чуть не отняли жизнь.

Но пока у меня нет доказательств, я предпочитаю верить в неё.

Я хочу верить в историю о спасении.

Канна, по всей видимости, поняла, к чему я клоню, спрашивая о количестве рыцарей, и, всё ещё чувствуя вину, поспешно попыталась меня остановить.

— Нельзя! Это ловушка! Они хотят схватить вас! Пожалуйста, не отнимайте у меня и барышню…

Я и сама это прекрасно понимала.

Особенно те, кто остался в особняке Рохансонов, были не чем иным, как приманкой, заложниками, предназначенными для того, чтобы выманить меня.

Но в особняке остались мои люди, и тяжёлое чувство вины за то, что они пострадали из-за меня, не позволяло просто отвернуться и сделать вид, будто это меня не касается, ведь там была Дейзи и её младшие сёстры, и мысль о том, что с ними могло что-то случиться, не давала мне покоя.

Дейзи ведь там, да?

— Думаешь, эти рыцари для меня опасны?

Канна с жаром замотала головой, и её кудряшки забавно подпрыгнули, так что я невольно улыбнулась, потому что даже сейчас, когда дом сгорел, а предательство стало реальностью, она оставалась по-прежнему искренней и трогательной.

— Они не смогут меня схватить.

Хотя совсем недавно меня уже арестовали и посадили в тюрьму, пусть и по моей собственной воле, это не казалось мне достаточным поводом сомневаться.

Рядом со мной был Пудинг, и это давало ощущение безопасности, пусть и не абсолютной, потому что оставался один тревожащий фактор, связанный с Азазелем, в теле которого находилась Иеремия, и я до сих пор не могла понять, предала ли она нас или сама оказалась обманута.

— Всё равно волнуешься?

Канна тихо кивнула, и в этом движении чувствовалась не просто тревога, а нечто более глубокое и болезненное.

— Боишься увидеть всё своими глазами?

— …Да.

Вот в чём была причина.

Слышать и видеть — это не одно и то же, и Канна не хотела сталкиваться с правдой, в которой Хэна действительно её предала.

Она выбрала меня, а не сестру, но кровные узы нельзя просто так разорвать, как будто их никогда не было.

— Всё в порядке, Канна. Если хочешь, я закрою глаза на то, что сделала Хэна.

Канна широко раскрыла глаза, не в силах скрыть своего удивления.

Хэна поступила ужасно, но я всегда ясно понимала, что для меня важнее, и ради тех немногих людей, к которым я действительно привязана, я готова была пойти на многое.

— Правда? Моя сестра… даже после того, как она предала вас?

— Да.

Стоило лишь вспомнить Дейзи, которую пытались заставить выступить против меня, но которой я всё равно позволила вернуться к прежней жизни.

— Даже после того, как она чуть не убила людей в особняке?

Этот вопрос был сложнее, и я не могла сказать, что он меня совсем не задел, но в конечном итоге решила, что это не то, во что мне следует вмешиваться, ведь это её собственная ответственность.

— Теперь можешь идти?

Похоже, мои слова достигли цели, потому что Канна, утирая крупные слёзы, энергично закивала, и в её взгляде появилась решимость.

Разумеется, я не собиралась идти туда без подготовки, ведь если мы просто втроём появимся перед рыцарями, нас встретят не радостью, а оружием и криками о казни.

— Пудинг, ты сможешь скрыть меня от их глаз?

Пудинг ответил без колебаний, так, словно мои слова уже были для него приказом, который не подлежит сомнению.

— Да, госпожа Эванджелин. Всё, что вы пожелаете.

Я заранее предупредила герцога, чтобы он оставался настороже на случай, если Рико решит вернуться, пока меня не будет, и отдельно попросила Пудинга присматривать за домом, ведь без Иеремии там никто не сможет вмешаться.

Когда всё было готово, я подала знак, и Пудинг щёлкнул пальцами.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Передо мной возвышался обгоревший остов моего дома, и при виде этих чёрных, изуродованных стен меня с головой накрыла волна ярости, такая сильная, что на мгновение перехватило дыхание.

— Вы превратили мой дом в пепел, так что готовьтесь увидеть ад.

С той самой мышью я ещё разберусь, и на этот раз ей не удастся ускользнуть.

----------

Том 1 Глава 155

Барышня Канны взяла один из цветов, стоявших в вазе, и срезанный стебель тут же начал медленно источать капли воды, из-за чего на мгновение Канне показалось, будто роза плачет, хотя это был всего лишь безжизненный цветок.

Декоративные цветы, которые поставляли аристократам, всегда тщательно обрабатывали, чтобы на них не оставалось шипов, и потому роза в руках Эванджелин выглядела слишком покорной, лишённой всякой защиты.

Эванджелин неторопливо оторвала один лепесток, и её белая, тонкая рука безжалостно смяла его, словно в этом движении находило выход то, что она сдерживала внутри.

Барышня была в ярости, и оторванные лепестки казались единственным способом, позволяющим этой ярости не вырваться наружу в полной мере.

Она всегда старалась выглядеть как обычная аристократка, и потому догадка Канны, скорее всего, была верна.

Разбросанные по полу алые лепестки напоминали кровь, однако странным образом это совсем не ассоциировалось с самой барышней.

Канна слышала, что даже в момент смерти Эванджелин не пролила ни капли крови.

Говорили, что она повесилась под вишнёвым деревом, разорвав белое одеяло, и её платье, лишённое жизни, безвольно обвисло, тогда как её ярко-красные глаза были плотно закрыты.

Если бы художнику поручили изобразить ту сцену, он, вероятно, оставил бы холст чистым.

И потому, когда она вновь открыла глаза, этот насыщенный алый цвет стал особенно поразительным.

Канна сожалела лишь о том, что не стала свидетельницей этого мгновения, хотя её сестра никогда не могла понять подобных чувств.

Лепестки продолжали падать один за другим.

Глядя на это, Канна невольно подумала, что с той же лёгкостью барышня могла бы оторвать и чью-то голову, и потому машинально коснулась своей шеи.

С тех пор как она стала последовательницей Эванджелин, ей доводилось видеть её в таком гневе всего лишь во второй раз, и первый, разумеется, был тогда, когда она спасла её от похищения Донау.

Канна считала шрам на своей шее предметом гордости, и потому, случайно исцелив его святой водой, она без колебаний снова разрезала кожу, возвращая себе этот след.

Об этом она никому не собиралась рассказывать.

Если бы кто-то узнал, её бы наверняка сочли безумной, но для неё этот шрам был воспоминанием, способом снова и снова возвращаться к тому моменту.

Она медленно провела пальцами по длинному рубцу, словно касаясь собственной стигмы.

Канна испытывала странную радость от осознания того, что она настолько важна для Эванджелин, что может вызвать в ней столь сильные эмоции, и в то же время чувствовала горечь из-за того, что причиной этого гнева стала её собственная сестра.

Снова и снова.

Хэна так и не смогла до конца понять Канну.

Она удивлялась тому, как можно быть настолько очарованной барышней, и тогда Канне хотелось задать ей встречный вопрос.

«Как ты, сестра, можешь не почитать её?»

Для Канны барышня стала светом, прорвавшимся сквозь тьму и озарившим её мир.

Она вознесла Эванджелин до уровня веры, превратив её в нечто большее, чем просто человека, в опору, за которую можно держаться.

Когда-то её мир был замкнут и тесен, ограничен всего одной комнатой.

Она жила, словно запертая в глубокой тёмной яме, настолько глубокой, что солнечный свет не достигал её дна, и всё, что ей оставалось, — это лежать и смотреть вверх, туда, где небо казалось крошечным, словно зрачок.

Хэна находилась наверху.

Она протягивала руку и звала её, обещая вытащить, и тогда Канна, охваченная надеждой, тянулась в ответ, веря, что наконец сможет выбраться из этой тьмы.

Но их руки так и не встретились.

Яма была слишком глубокой, а у Хэны не хватило сил, чтобы вытянуть её.

Каждый раз, когда надежда рушилась, это становилось пыткой, и со временем Канна перестала верить в спасение.

Оставшись одна, она лишь смотрела вверх и ждала, когда Хэна сама оступится и упадёт вниз.

И именно тогда, словно чудо, появилась Эванджелин Рохансон, барышня Канны.

Увидев, что их руки не могут дотянуться друг до друга, Эванджелин сама спустилась в эту тьму и вытащила её.

Именно в этом и заключалось их коренное различие, которое с каждым днём становилось всё более очевидным и непреодолимым.

Канна так и не смогла выбраться из той глубокой, бездонной ямы, однако именно там, в самой её тьме, она сумела отыскать свет, тогда как Хэна, никогда не спускавшаяся вниз, так и не познала, что значит быть спасённой по-настоящему.

С тех пор как Канна начала жить в тени Эванджелин, этот разрыв лишь усиливался, постепенно отдаляя их друг от друга, словно между ними пролегала невидимая, но непреодолимая пропасть.

Различия проявлялись во всём, начиная с того, как они воспринимали наказание Донау, и заканчивая тем, находили ли они картины в храме прекрасными или ужасающими, а также тем, каким образом каждая из них принимала само существование Эванджелин.

Хэна не могла понять, почему Канна довольствуется тем, что остаётся под защитой барышни, и в её голосе неизменно звучал скрытый упрёк, словно она спрашивала, как можно смириться с жизнью в тени, даже не стремясь увидеть солнечный свет.

Однако Хэна никогда не знала Канну по-настоящему, ведь та с самого начала жила, не покидая своей комнаты, и потому тьма и уединение были для неё не чем-то пугающим, а привычной и естественной средой.

Иногда Хэна даже ловила себя на мысли, что хотела бы, чтобы Канна оставалась неподвижной, словно растение, прикованной к постели, при этом прекрасно осознавая, насколько сильно та ненавидела то время.

Канна любила свою сестру настолько глубоко, что, узнав о её предательстве, испытала не только гнев, но и горькое разочарование, однако даже тогда была готова простить её, даже если бы та попыталась лишить её жизни.

И всё же её чувства к барышне были совсем иного рода, отличаясь по своей природе и силе.

Когда же барышня сказала, что, раз Хэна является сестрой Канны, она готова простить её, несмотря на предательство, сознание Канны словно застыло, не в силах сразу принять эту мысль.

«Сестра… Барышня приняла меня целиком».

Эти слова прозвучали для неё как неоспоримое доказательство благосклонности, настолько полной и безусловной, что она не могла не откликнуться на неё всем своим существом.

Слёзы сами собой выступили на глазах Канны, потому что любовь высшего существа обрушилась на неё подобно мощной волне, не оставляющей ни малейшего шанса устоять.

Эта любовь была сродни стихийному бедствию, и слабая Канна не могла не оказаться поглощённой ею целиком.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

С помощью Пудинга мы перенеслись прямо в особняк, и едва окружающее пространство стабилизировалось, я сразу обратилась к нему:

— Пудинг.

— Да.

Стоило мне его позвать, как он без лишних слов активировал маскировку, действуя быстро и точно, словно заранее знал, что от него потребуется, и хотя он, разумеется, не выкрикивал ничего нелепого, как в дешёвой рекламе, понимал меня с полуслова, как и положено моему надёжному спутнику.

— Госпожа Эванджелин, вас никто не увидит.

— Умница, Пудинг.

Я мягко погладила его по голове, поощряя, и, как он и сказал, никто из окружающих не обращал на меня внимания, будто я оказалась не в реальности, а в чужом сне, где меня просто не существовало.

Возможно, это ощущение возникло потому, что я сама не могла до конца поверить в то, что предстало перед моими глазами.

— Боже мой…

Канна, увидев, во что превратилось это место, в ужасе прикрыла рот рукой и осторожно покосилась на меня, словно опасаясь моей реакции, ведь я обещала закрыть глаза на участие Хэны, но при виде таких разрушений она, вероятно, начала сомневаться, не передумаю ли я.

Особняк Рохансонов выглядел пугающе.

Даже в те времена, когда он казался мрачным и немного зловещим, в нём всё равно чувствовалось благородство, но теперь перед нами были лишь обугленные руины, лишённые всякой прежней величественности.

— Полный разгром.

Гнев накрыл меня резко и тяжело, и вместе с ним пришло ощущение беспомощности, от которого хотелось разрыдаться, ведь вернуться и увидеть свой дом в таком состоянии — это не просто удар, а нечто, что задевает глубже, чем можно было ожидать.

Похоже, я и сама не заметила, как начала воспринимать этот особняк как свой.

К счастью, вишнёвое дерево уцелело, и это неожиданно принесло облегчение, потому что мать любила его, и мысль о том, что оно могло исчезнуть, почему-то казалась особенно болезненной.

Мать…

Я на мгновение растерялась, услышав это слово в собственных мыслях, но, даже если не придавать ему значения, трудно было не испытывать привязанности к этому дереву, которое каждый раз расцветало так ярко, что напоминало иллюстрацию из сказки.

Лепестки мягко осыпались вниз, создавая странный контраст с обугленными стенами, и если бы даже это дерево погибло, бедному Мелеку было бы нечего есть, а это уже стало бы настоящей катастрофой.

Я отвернулась от особняка и перевела взгляд на людей, собравшихся в саду.

Те, кто успел выбраться из огня, выглядели измождёнными и растерянными, кто-то был покрыт сажей, кто-то получил ожоги, а некоторые тела были накрыты тканью, и по их очертаниям становилось ясно, что не обошлось без жертв.

В груди неприятно сжалось, и страх за своих заставил меня поспешно вглядываться в лица.

— Барышня, вон там госпожа Дейзи, госпожа Доллине и дворецкий!

Канна заметила их раньше меня, и, проследив за её взглядом, я увидела, как они, словно отрезанные от остальных, сбились в углу.

К счастью, Дейзи и дети выглядели невредимыми, тогда как Доллине, ссутулившись и опустив голову, что-то бессвязно бормотала, явно находясь в тяжёлом состоянии, а дворецкий и вовсе лежал без сознания.

— Джелли и принцессы здесь нет.

Пудинг произнёс это уверенно, и в его голосе не было ни тени сомнения, из чего следовало, что они, скорее всего, были увезены вместе с епископом Марик, и, по крайней мере, один из них уже оказался в плену.

— Почему остальных оставили?

Канна, не скрывая растерянности, склонила голову набок, и в её взгляде ясно читался вопрос, на который у неё не находилось ответа.

Меня это тоже тревожило, причём куда сильнее, чем я готова была признать.

Почему епископ Марик не перебила всех людей в особняке и не увела выживших с собой?

Если бы я оказалась на её месте, я бы без колебаний распустила слух о том, что «Эванджелин» сожгла собственный дом вместе со всеми слугами, не оставив ни одного свидетеля, ведь её прошлое было слишком кровавым, чтобы предполагать, будто она вдруг прониклась милосердием.

«Неужели она оставила их в живых, чтобы выманить меня?..»

Или же, получив уже достаточно ценных пленников в лице Джелли и Хэны, она просто решила использовать остальных в каком-то ином, ещё более изощрённом плане?

Возможно, всё это было частью более крупного замысла, в котором мне отводилась роль финального чудовища, против которого она собиралась выступить, доведя ситуацию до нужной ей кульминации.

Не зная, что именно задумала эта безумная женщина, предугадать её следующий шаг было практически невозможно.

Тем временем люди, пережившие пожар, сидели в саду, измождённые и притихшие, словно после тяжёлого сражения, и казалось, что сама атмосфера вокруг них пропитана усталостью и безысходностью.

И вдруг эту вязкую тишину прорезал сдавленный всхлип.

— У-у… хочу домой…

Тонкий, дрожащий голос молодой служанки задел меня куда сильнее, чем я ожидала, и раздражение, и без того кипевшее внутри, мгновенно вспыхнуло с новой силой.

Если ребёнок хочет домой, то что может быть проще, чем посадить её в карету и отправить?

Неужели рыцари даже этого не позволяют?

Судя по всему, рыцари, окружившие особняк, выполняли исключительно наблюдательную функцию, не вмешиваясь ни во что происходящее.

Они могли бы оказать помощь раненым, могли бы заняться телами погибших, но вместо этого просто стояли и смотрели, словно происходящее их нисколько не касалось.

Подлость епископа Марик проявлялась даже в таких мелочах, делая происходящее ещё более отвратительным.

Плач служанки стал спусковым крючком, и вскоре по саду вновь прокатился гул голосов.

— Чёрт… я тоже хочу домой…

— Я скучаю по маме…

— Скажите, что это всё сон…

Жалобы сыпались одна за другой, словно прорвало плотину, однако рыцари оставались равнодушны, лишь переглядываясь и усмехаясь, будто наблюдали за чем-то забавным.

И тогда один из мужчин, не выдержав, резко поднялся на ноги.

Все взгляды мгновенно обратились к нему.

Я на секунду задумалась, перебирая в памяти лица и имена, которые старалась запомнить после вселения, чтобы поддерживать образ доброй хозяйки, и вскоре вспомнила — кажется, его звали Кокия.

— Это всё из-за Эванджелин Рохансон!

Извини, но я стою прямо перед тобой.

Я попросила Пудинга скрыть меня от глаз рыцарей, и, судя по всему, эффект распространился и на людей из особняка, так что они, не подозревая о моём присутствии, позволяли себе говорить всё, что угодно.

— Эта проклятая тварь посмела…

— Пудинг, хватит.

— Но, госпожа Эванджелин!

Я остановила Пудинга прежде, чем он успел сорваться, и, хотя в его взгляде ясно читалось негодование, он всё же подчинился.

В конце концов, сейчас не время.

Кокия, даже не догадываясь, насколько близко подошёл к грани, продолжал, захлёбываясь от злости, в то время как рыцари с любопытством наблюдали за разворачивающейся сценой.

— Демон — это она, так почему страдать должен я? Я всего лишь работал здесь!

----------

Том 1 Глава 156

Если рассуждать таким образом, то и я, по сути, всего лишь вселившаяся, не более того, и происходящее нельзя назвать исключительно моей виной, ведь к этому привели действия той мерзкой мыши и епископа Марик.

Однако слуги, не знающие всей подоплёки, оказались втянутыми в происходящее против своей воли, поэтому их обиду на меня нельзя было назвать необоснованной, и, судя по их настроению, большинство из них невольно соглашались с Кокией.

— Габриэль? Этот тип, который называет себя святым рыцарем, пришёл якобы спасать нас, а сам только стоял и смотрел, как людям головы рубят…

Имя Габриэля прозвучало настолько неожиданно, что я на мгновение потеряла нить происходящего.

Я ведь даже не слышала, что он вообще приходил.

— Что вы несёте? Святой рыцарь?

Раздражённый, знакомый голос резко вклинился в разговор, и, обернувшись, я увидела Рафаэля, появившегося как будто из ниоткуда.

Только сейчас я поняла, что ранее его здесь действительно не было, и, судя по всему, он заходил в обгоревший особняк, чтобы вынести хоть что-то пригодное.

В его руках была охапка постельного белья и одежды, покрытых копотью.

— Вы что, не видели, как капитан пострадал, пытаясь вас защитить?

Меня поразило сразу два факта — и то, что Габриэль действительно был здесь, и то, что он оказался ранен.

— Очень даже видели, — с насмешкой отозвался Кокия, даже не пытаясь скрыть презрение. — Защищал, называется. Сначала с той демонической бабой решал, кого спасать, а потом ему ноги переломали, и он уже никуда не двинулся.

— И правильно, — вмешался кто-то ещё, не скрывая злорадства. — Он мне с самого начала не нравился. Сирота непонятно откуда, а ведёт себя так, будто великий человек.

Рыцари, стоявшие неподалёку, переглядывались и тихо посмеивались, явно находя происходящее забавным, и вместо того чтобы остановить перепалку, лишь подливали масла в огонь своим безразличием.

Рафаэль, сжав зубы так, что скулы заострились, смотрел на них с едва сдерживаемой яростью, однако те лишь лениво пожимали плечами, словно происходящее их совершенно не касалось.

В этот момент я особенно ясно осознала, что правильно сделала, придя сюда лично.

Информация, которую передал герцогу храм, оказалась не только неполной, но и намеренно искажённой, ведь даже о том, что Габриэль приходил и был ранен, мне ничего не сообщили.

Неужели епископ Марик рассчитывала, что, услышав подобное, я сама воспылаю гневом к Габриэлю за его якобы бездействие?

Стравить меня с главным героем — ход, достойный настоящего злодея, и в этом смысле она полностью соответствовала своей роли.

— Вы что, не слышали, что сказала госпожа епископ? — продолжил Кокия, теперь уже с подчеркнутым уважением косясь на рыцарей. — Говорят, вашего капитана святой водой вылечат. А мы? Что будет с нами? А те, кто погиб?

— Капитана вылечат…

Рафаэль, уже готовый возразить, на короткое мгновение умолк, не сумев подобрать слов, и Кокия, решив, что одержал верх, заговорил с ещё большей уверенностью.

– Я сейчас умру! Мне нужно как можно скорее доказать, что я не имею никакого отношения к Рохансон и что я невиновен… Эй, ты! Приспешница Эванджелин Рохансон!

Кокия, указывая пальцем на молча сидевшую Дейзи, закричал так громко, что Юльма и Мери, испугавшись, тут же прижались к ней.

– И эти дети тоже. Эванджелин Рохансон ведь вас опекала. Вам наверняка что-то известно, не так ли? Вон Хэна как донесла, так епископ её сразу одарил, а она единственная здесь сумела выкрутиться.

– Сестра…

При упоминании Хэны Канна тяжело и сдавленно вздохнула.

Хорошо, что меня никто не видит, однако слышать, как обо мне говорят, оказалось неприятно, ведь они были уверены, что меня здесь нет, и потому позволяли себе всё, что угодно.

– Что вам вообще известно? Мало того, что Эванджелин Рохансон ожила прямо на похоронах, так этого епископу ещё недостаточно, ей нужно нечто более шокирующее. Вы ведь знаете это, правда? Говорят, что Эванджелин Рохансон на самом деле купается в крови детей и питается человеческой плотью, это правда?

– Леди Рохансон никогда такого не делала!

Мери, всё ещё прижимаясь к Дейзи, выкрикнула это с отчаянной решимостью.

– Разве вы не слышали, что сказала епископ? Эванджелин Рохансон собиралась принести нас в жертву! Разве вы не видели, как она смеялась, поджигая всё вокруг? И после этого вы всё ещё её защищаете, вы вообще в своём уме?!

Кокия, словно лишившись рассудка, продолжал кричать на Дейзи и Мери, тогда как остальные, подавленные его напором, не осмеливались вмешаться и лишь молчали.

Я собиралась принести людей в жертву, это звучало настолько нелепо, что даже вызывало усмешку. Похоже, епископ Марик, зная о том, что поджог устроила Рико, воспользовался этим и выстроил удобную легенду, в результате чего у них получился весьма слаженный союз, ведь, как ни посмотри, враг моего врага становится союзником, и эти двое явно действовали заодно.

– Может, убить его…?

Глаза Пудинга загорелись опасным блеском, ведь он и без того был ко мне сильно привязан, а услышанное оказалось для него невыносимым.

Нет, я больше не могла это слушать. Изначально я собиралась лишь разобраться в происходящем и тихо уйти, пока Пудинг скрывал моё присутствие, однако обида всё же взяла верх.

– Пудинг.

Пудинг, сверкнув глазами, сразу же повернулся ко мне.

– Сделай так, чтобы меня могли видеть только люди из особняка.

– …Хорошо.

Его лицо вновь омрачилось, словно он рассчитывал на иной исход. Неужели он всерьёз думал, что я позволю ему их убить?

Пудинг явно был недоволен тем, что я собираюсь разбираться самостоятельно, однако, несмотря на переходный возраст, он оставался достаточно послушным и, щёлкнув пальцами, выполнил мою просьбу.

По тому, как взгляды присутствующих мгновенно устремились в мою сторону, стало ясно, что маскировка исчезла, но Кокия, не замечая моего появления, продолжал свою гневную речь, наполненную проклятиями в мой адрес.

– Я не собираюсь умирать вот так! Я не могу умереть невиновным! Если епископу нужно, чтобы Эванджелин Рохансон объявили демоном, я буду лжесвидетельствовать, лишь бы выжить…

– Кокия… сзади…

– Что?

– Обернись, идиот!

Кто-то из присутствующих, не выдержав напряжения, крикнул ему. Кокия, ощутив, как воздух вокруг будто накалился, медленно обернулся, заметно дрожа.

И встретился со мной взглядом.

Его глаза мгновенно расширились от ужаса, ведь, должно быть, осознать, что его слова услышал тот, о ком он только что говорил, оказалось куда страшнее, чем он мог себе представить.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Когда этот мир успел погрузиться в такую тьму? Вокруг стремительно потемнело, и на мгновение мне показалось, будто наступила ночь. Я поднял взгляд к небу и увидела лишь жалкое облако, закрывшее собой всесильное солнце, из-за чего жара внезапно спала.

Холод медленно, но неотвратимо охватил всё тело, пробирая до костей и заставляя зябко поёжиться. По коже побежали мурашки, руки и ноги свело неприятной судорогой, а дыхание стало таким холодным, словно стоило лишь выдохнуть, и изо рта пошёл бы пар. Казалось, ещё немного, и это окоченевшее тело не выдержит и рассыплется на части.

Кокия не верил собственным глазам, а его зрачки метались из стороны в сторону, словно он пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему.

Как она здесь оказалась?

Перед ним стояло нечто белое, пугающе белое. Можно ли было назвать это человеком? Нет, это было скорее воплощение смерти, принявшее обманчиво человеческий облик, чтобы ввести людей в заблуждение. Бледная, лишённая жизни кожа напоминала остывший труп.

И вот он встретился взглядом с тем, чего не должно существовать. Красные глаза смотрели на него с ледяным, бездонным холодом, сжимая горло невидимой хваткой и лишая возможности дышать. Столкнувшись с этим бедствием, Кокия оказался скован ужасом настолько, что не мог даже пошевелиться, и лишь чудом не потерял сознание.

– Л-л-л-леди Рохансон…

Голос, сорвавшийся с его губ, звучал жалко и прерывисто, а от прежней дерзости, с которой он ещё недавно называл Эванджелин Рохансон демоном, не осталось и следа. Теперь он напоминал загнанного зверя, оказавшегося лицом к лицу с хищником, и мог лишь дрожать, охваченный паникой. Ощущая, как невидимая сила будто сдавливает ему шею, Кокия сам вцепился себе в горло, словно пытаясь защититься.

– Похоже, для тебя я всё ещё остаюсь госпожой?

– К-когда… откуда вы здесь…?

Потеряв всякое самообладание, Кокия мог лишь бессвязно задавать вопросы, не в силах осмыслить происходящее. Двери особняка были заперты, а снаружи стояли святые рыцари, и потому появление Эванджелин казалось невозможным. Она же, словно услышав удачную шутку, спокойно переспросила:

– Разве демоны обязаны приезжать в каретах?

– У-ух…

– Кокия.

Её голос прозвучал с холодным предостережением, а собственное имя, произнесённое Эванджелин, эхом отозвалось у него в голове.

– Откуда вы знаете моё имя…

– Ты мой слуга, так что это вполне естественно.

Осознание того, что она знает его имя, окончательно выбило Кокию из равновесия, ведь даже если бы его окликнул сам император, это не потрясло бы его так сильно.

– Если тебе нужны показания для епископа Марик, я могу сама их придумать. Хочешь, я продемонстрирую это на тебе?

Эванджелин Рохансон прямо указала на его дерзость, и в тот момент, когда она заговорила о его грехах, дыхание Кокии перехватило.

Ему казалось, будто она взвешивает его прегрешения, и стоит чаше склониться не в его пользу, как наказание последует немедленно, жестокое и беспощадное, словно она содрёт с него кожу, искупает его в собственной крови, приготовит из его плоти пищу и съест, как он сам прежде говорил.

Не выдержав этого ужаса, Кокия рухнул, и он уже не мог вспомнить, в какой именно момент его ноги перестали его держать.

– Нет, это неправда… я всё выдумал.

Первым, что сделал Кокия, стало отчаянное извинение. Он рухнул на колени и, низко склонив голову, начал умолять о прощении.

– …Простите, я… я наговорил лишнего.

Судорожно потирая руки, он продолжал извиняться, однако Эванджелин не произносила ни слова, и тогда он с силой ударился лбом о землю. Это напоминало жалкое самобичевание, но даже оно казалось лучше, чем бездействие, ведь он понимал, что если не станет просить прощения и ничего не предпримет, его ждёт куда более суровая кара.

– Что с ним такое?

– Может, у него просто помутнение?

До его слуха донеслись голоса рыцарей, которые, перешёптываясь, обсуждали его странное поведение, замечая, как он внезапно пал на колени и начал биться головой о землю.

В этот момент он словно пришёл в себя и вспомнил, что именно они должны стать его спасением. Переведя взгляд на рыцарей и увидев в них единственную возможность выбраться, он, ведомый отчаянной надеждой, бросился к ним.

– С-спасите!

Он спотыкался и едва держался на ногах, а затем, не удержав равновесия, повалился вперёд и, пытаясь не упасть окончательно, ухватился за одного из рыцарей, однако тот с явным отвращением резко оттолкнул его и стряхнул с себя.

– Чёрт…

– Ха-ха, слушай, а вдруг эта зловредная энергия и на тебя перекинется, и тебе потом голову снесут.

– Да брось, ничего не перекинется, у меня вера крепкая, меня это не коснётся.

Оглядываясь назад, Кокия с ещё большей паникой вцепился в рыцаря, ведь Эванджелин неумолимо приближалась. Потеряв остатки рассудка, он схватился за него, словно за последнюю соломинку.

– Спасите, прошу вас, господин рыцарь! Эванджелин Рохансон здесь, схватите её!

В его голосе смешались отчаянная мольба и надрывный крик, и он уже не различал, к кому именно обращается, лишь бы кто-нибудь защитил его от Эванджелин. Однако рыцарь, брезгливо поморщившись, грубо оттолкнул его голову.

– Где она, ты что, с ума сошёл?

– Чего ещё ждать от приспешника демона, у него и рассудка-то нет, его давно следовало бы казнить, да только госпожа епископ проявила к нему милость.

Кокия не понимал происходящего, ведь для него её присутствие было очевидным, настолько явным, что ощущалось буквально кожей, давя и лишая воздуха.

Рыцарь, пытаясь освободиться, снова стряхнул его с себя.

– Эванджелин Рохансон… вы разве не видите?

----------

Том 1 Глава 157

– Да ты просто безумец! О чём ты вообще говоришь, кого ты там видишь?!

– Здесь нет никакой Эванджелин Рохансон, от неё и следа не осталось, даже волоска не видно!

Рыцари не лгали, и от этого становилось только страшнее. Неужели Кокия действительно лишился рассудка, и всё увиденное было лишь плодом его больного воображения? Может быть, Эванджелин Рохансон существовала только у него в голове, как навязчивый кошмар, от которого невозможно избавиться?

Один из рыцарей, раздражённо цокнув языком, заметив, что Кокия по-прежнему не отпускает его, резко выхватил меч.

– Давайте просто покончим с ним, он явно одержим демоном, и одним трупом больше или меньше уже ничего не изменит.

Увидев направленное на себя лезвие, Кокия мгновенно побледнел и застыл, словно его тело отказалось подчиняться. Меч холодно блеснул, и в этот момент в его голове пронеслась мысль о собственной ничтожной смерти, такой же бессмысленной и жалкой, как у тех, кому без колебаний отрубали головы.

Он выглядел жалко в своём страхе, ведь слёзы застилали ему глаза, нос предательски тек, а из груди вырывались судорожные всхлипы. Он не плакал так даже в детстве, и даже на похоронах матери не проронил ни единой слезы.

Тогда его хвалили за стойкость, за то, что он держался достойно, однако теперь, когда речь зашла о его собственной жизни, от этой мнимой стойкости не осталось и следа, и он лишь дрожал, охваченный первобытным ужасом.

Рыцарь занёс меч, готовясь нанести удар, и Кокия уже был уверен, что в следующий миг лишится головы, однако внезапно тот замер, словно превратился в каменную статую.

– Что с тобой?

– Не понимаю… тело меня не слушается.

– Ты тоже начал бредить, что ли?

Кокия, увидев, как Эванджелин Рохансон, которую никто, кроме него, не замечал, едва заметно улыбнулась, понял, что это её рук дело.

Рыцарь, тщетно пытавшийся заставить своё тело подчиниться, выглядел растерянным, а стоя с занесённым мечом под пристальными взглядами сослуживцев, постепенно покрывался холодным потом. В конце концов его рука опустилась, и он медленно убрал меч обратно в ножны.

– Ты что творишь?

Рыцарь оглянулся по сторонам, ощущая, что движется не по собственной воле, будто кто-то незримый управляет его телом. Однако он прекрасно понимал, что стоит ему озвучить это вслух, как его тут же сочтут таким же безумцем, как и Кокию, поэтому он лишь прокашлялся и, стараясь сохранить видимость спокойствия, нашёл удобное оправдание:

– Кхм… ничего особенного. Просто госпожа епископ их пощадила, и убивать их сейчас как-то неуместно, я лишь хотел припугнуть этого сумасшедшего, чтобы он держал язык за зубами.

– Вот это благочестие.

Кокия, только что едва не расставшийся с жизнью, с облегчением выдохнул, радуясь тому, что каким-то чудом избежал смерти.

Та, кто только что довела его до края гибели, а затем словно великодушно протянула руку спасения, приблизилась к нему.

Эванджелин Рохансон мягко улыбнулась, и эта улыбка была настолько чарующей, что по его спине пробежал холодок. Кокия, словно околдованный, не мог отвести от неё взгляда, и хотя вряд ли она была слаще сахарной куклы, во рту у него невольно скапливалась слюна.

Эванджелин протянула руку и коснулась его щеки, и от этого мягкого прикосновения он окончательно потерял самообладание.

Её холодные пальцы медленно скользнули по его коже, вызывая странное ощущение, от которого внутри всё будто сжималось и одновременно таяло. Это было одновременно неприятно и притягательно, и Кокия не мог подобрать слов, чтобы описать это состояние, в котором ему хотелось вырвать собственное сердце, лишь бы избавиться от нахлынувших чувств.

«Ну что, теперь ты понимаешь, кто способен тебя спасти?»

Когда Эванджелин, широко улыбнувшись, задала этот вопрос, Кокия, словно находясь под гипнозом, медленно кивнул.

Всё происходящее казалось странным, ведь время не остановилось, облако уже рассеялось, и солнце вновь выглянуло, заливая пространство светом, а за спиной Эванджелин сияние складывалось так, будто образовывало золотую корону.

Разве может человек нести на себе солнце? В голове Кокии всплыл упрощённый герб храма с изображением льва, несущего солнце.

Мысль о том, что этот образ может относиться к Эванджелин Рохансон, казалась ему почти кощунственной.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Госпожа Эванджелин слишком добра.

Да, это мне известно.

В ответ на слова Пудинга Канна с горячностью закивала, полностью разделяя его негодование.

– Не стоило его спасать, барышня, вы ведь сами слышали, что он говорил.

– Ему следовало бы просто отрубить голову.

– Пудинг.

Похоже, Пудинг действительно был в ярости из-за слов Кокии и вовсе не одобрял того, что я вмешалась и спасла его.

И всё же благодаря тому, что Кокия оказался на грани жертвоприношения, остальные не стали доносить рыцарям о моём присутствии, поскольку уже успели понять, что люди епископа Марик не вызывают доверия.

«Кокия. Если хочешь получить от меня пощаду, веди себя тихо».

Предупредив его, я направилась к Дейзи и Рафаэлю, которые сидели в углу, рядом с младшими сёстрами Дейзи.

– Дейзи. Рафаэль.

– …Леди Рохансон. Ха, похоже, эти рыцари вас не видят. Может, это я сошёл с ума?

Рафаэль с горькой усмешкой произнёс это, не скрывая внутреннего напряжения.

– Я лишь немного исказила их восприятие, чтобы они не могли меня заметить.

– Значит, это они лишились рассудка.

На самом деле они не были безумны, просто находились под воздействием маскировки, из-за которой те, кто меня видел, казались им сумасшедшими. Судя по всему, они также не могли слышать мой голос, однако Рафаэль предпочёл сосредоточиться на том, что сам он остаётся в здравом уме.

Мери, несколько раз моргнув, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего, внезапно сорвалась с места и, подбежав, крепко обняла меня.

– Л-леди…

Прижавшись ко мне, она разрыдалась, не в силах сдержать эмоции.

– Простите, леди, Мери… Мери виновата.

– Нет, Мери, ты ни в чём не виновата, виновата Хэна.

Дейзи, увидев, как Мери плачет, тут же возразила, и по её словам стало ясно, что Хэна, по всей видимости, подтолкнула Мери к какому-то дурному поступку.

Неужели она не просто перешла на сторону епископа Марик, но и имела отношение к поджогу? Рафаэль, судя по всему, уже знал об этом, поскольку его взгляд, брошенный на Канну, был полон странной настороженности.

– Вы пришли вместе с госпожой Канной.

– Она моя служанка.

Похоже, слухи о предательстве Хэны уже разошлись повсюду, ведь даже после того, как Канна вежливо поприветствовала присутствующих, в ответных взглядах чувствовалась скрытая настороженность. Дейзи, глядя на неё, с лёгкой насмешкой произнесла:

– Канна, посмотри, что натворила твоя сестра.

Дейзи, зачем ты обращаешь обвинения к человеку, который ни в чём не виноват, ведь ты и сама собиралась донести на меня в храм и даже обращалась к Габриэлю, чтобы опередить остальных?

Хорошо ещё, что это был именно Габриэль, ведь если бы ты обратилась напрямую к епископу Марик, последствия могли бы оказаться куда страшнее. Сейчас все осуждают Хэну, но тебе следовало бы попытаться понять её и хотя бы частично простить.

И всё же нельзя было отрицать, что младшие сёстры, которых Дейзи так любит, действительно оказались на грани гибели, и потому возразить ей было непросто.

– Дейзи, расскажи, что произошло.

Прежде всего нужно было разобраться в случившемся, поэтому, осторожно поглаживая Мери по голове, я обратилась к Дейзи с этим вопросом, тогда как Пудинг, похоже, по-прежнему не умел читать мысли.

Дейзи, глядя на всхлипывающую Мери, заговорила сдержанно, но в её голосе уже звучало нарастающее раздражение:

– Что тут объяснять, служанка, которую леди так ценила, использовала Мери, чтобы навредить вашей собаке.

Хэна использовала Мери, а значит, Джелли пострадал именно из-за неё?

Мне давно было непонятно, каким образом Джелли оказался в таком состоянии, и теперь всё становилось на свои места, ведь, по словам Дейзи, Хэна велела Мери облить его какой-то подозрительной жидкостью, после чего его шкура начала буквально плавиться.

Хэна… неужели ты дала ребёнку соляную кислоту? Я с такой уверенностью говорила, что готова простить её ради Канны, но чем больше узнаю, тем тяжелее становится её вина. Соляная кислота и в руках ребёнка, это уже выходит за любые границы.

Судя по всему, Дейзи злилась на Хэну именно потому, что та использовала Мери, и потому её голос становился всё жёстче.

– Или, может быть, стоит рассказать о том, как епископ Марик появилась ровно в тот момент, когда начался пожар, спокойно наблюдала, как мои сёстры горят заживо, а затем объявила нас приспешниками демона? Или о том, как эти люди, оказавшись на грани смерти, без колебаний предали леди и наговорили всё, что только можно?

Дейзи явно не могла успокоиться, и с каждым словом её гнев лишь усиливался, пока, в конце концов, она не сорвалась на крик.

Похоже, её ярость, изначально направленная на Хэну, постепенно перекинулась и на остальных, и теперь она обрушивалась не только на неё, но и на людей из особняка, и даже на меня. Когда Дейзи резко указала в сторону толпы, те, вздрогнув, начали отступать назад.

Слуги, уже увидевшие, как Кокия оказался повержен, и почувствовав на себе мой взгляд, испуганно попятились, однако один из них, более вспыльчивый, внезапно вскочил и закричал, не скрывая отчаянной решимости:

– Я… я не лгал! Я действительно видел, как леди Рохансон поджигала!

– Врёшь!

Дейзи резко возразила, не скрывая своей уверенности, и за это я была ей благодарна, ведь она без колебаний встала на мою сторону, хотя для остальных именно она выглядела лгуньей.

– Ишь, приспешница леди Рохансон, ещё и о вранье рассуждает!

– Точно, посмотрите только, как она к ней льнёт, из-за кого мы вообще здесь оказались!

Поразительно, как ведёт себя толпа, ведь стоило одному человеку осмелиться высказаться, как остальные тут же подхватили, словно только и ждали сигнала. Даже пример Кокии их не остановил, однако страх перед рыцарями всё же сдерживал их настолько, что моё имя они произносили почти шёпотом.

Похоже, многие действительно видели, как существо в моём облике поджигало особняк, тогда как Дейзи, не ставшая свидетелем этого, была уверена, что за всем стоит Хэна.

Если использовали мой облик, значит, мышь намеренно пыталась меня подставить. Вероятно, ей не нравилось, что я притворяюсь Амаранс и сблизилась с Агерой, и она решила отомстить за то, что я уничтожила заражённых ею людей и мышей.

Но из-за того, что рядом со мной всегда находился Пудинг, её заклятый враг, она не могла подобраться ко мне напрямую и потому обрушила свою злость на особняк Рохансонов. Оставался лишь вопрос, откуда она узнала о том, что мне дорого это место, возможно, она просто шла по следу Пудинга, который бывал здесь.

Когда заложники начали шуметь всё громче, святые рыцари наконец обратили на это внимание.

– Что здесь происходит?

– Они что, все лишились рассудка? Тихо!

Тот самый рыцарь, который совсем недавно едва не лишил Кокию жизни, будто желая вернуть себе утраченное преимущество, вновь положил руку на рукоять меча. Удивительно, насколько он оказался неспособен учиться на произошедшем, и оставалось только гадать, откуда у этих святых рыцарей такая жажда крови.

Я нахмурилась, глядя на них, и в этот момент Пудинг, сверкнув глазами, тихо спросил:

– Успокоить их?

Это прозвучало так, словно подручный уточняет у своего господина, можно ли приступить к расправе, и я на мгновение растерялась, однако всё же кивнула.

В тот же миг рыцари, охнув и вскрикнув, рухнули на землю.

Они… живы? Я ожидала, что Пудинг лишь усилит маскировку, чтобы они перестали понимать происходящее, но, судя по всему, он выбрал куда более прямой способ воздействия. Хотя потом с этим придётся разбираться, в данный момент это даже приносило некоторое облегчение.

– Теперь они не смогут вмешиваться.

Пудинг с явным удовлетворением сообщил об этом.

Тишина повисла не только среди рыцарей, но и среди людей из особняка, словно сама атмосфера наполнилась страхом, подавляя любые попытки заговорить.

Пудинг, слегка наклонив голову, будто ожидая одобрения, выглядел почти довольным собой, и я, тяжело вздохнув, провела рукой по его волосам, ведь, как ни крути, это я его так воспитала.

Опустив руку, я позвала:

– Дейзи.

– Да… леди.

Её голос всё ещё дрожал от пережитого напряжения.

Пришло время сказать правду, и я понимала, что это может ранить её, ведь ей придётся услышать, что права не она, а те, другие.

И всё же я верила в Дейзи, верила, что она сможет меня понять, и, опираясь на эту уверенность, произнесла:

– Они не лгут.

----------

Том 1 Глава 158

– Что… что вы говорите?

Дейзи растерянно переспросила, явно не до конца понимая услышанное.

– Мышь, пытающаяся меня подставить, украла мой облик, поэтому то, что они видели, была не я, а она.

Дейзи, не знавшая о произошедшем в доме герцога Хосакина, лишь с лёгким недоумением кивнула, однако, поскольку она изначально не верила в мою вину, мои слова она приняла без особых сомнений.

– И как нам в это поверить…?

Зато те, кто и прежде относился ко мне с недоверием, отреагировали иначе и не спешили соглашаться. До моего появления Эванджелин считалась своевольной злодейкой, а после вмешательства епископа Марик её ещё и оклеветали, так что убедить их было непросто.

– У меня нет причин вас убивать.

– …Разве вы не собирались принести нас в жертву, как говорила госпожа епископ?

В этот момент я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Неужели они действительно боятся меня больше, чем епископа Марик? Я ведь старалась избавиться от прежнего образа и относилась к людям в особняке как можно лучше, но, похоже, этого оказалось недостаточно.

Значит, придётся искать другое, более убедительное объяснение. В этот момент мой взгляд упал на распростёртых на земле рыцарей, и я поняла, что, раз уж ситуация сложилась именно так, придётся действовать через страх.

– Принести вас в жертву? Посмотрите на этих рыцарей. Я могу убить вас в любой момент и без всяких костров, так зачем мне было бы устраивать подобные представления?

– Значит, вы действительно не поджигали?

– Да.

На этот раз мои слова, похоже, достигли цели, хотя было горько осознавать, что поверили мне не из-за доверия, а из-за страха.

– И потом… зачем бы мне поджигать собственный дом.

В голосе невольно прозвучала тоска.

– …Дом.

Кто-то тихо повторил это слово, словно впервые осознавая его смысл. Разве станет кто-нибудь сознательно уничтожать собственный дом? Казалось бы, ответ очевиден, однако взгляды слуг по-прежнему оставались полными сомнений.

Ах да, действительно, кто бы стал это делать, если перед ними стою я. От этой мысли к глазам снова подступили слёзы, ведь, похоже, в их глазах я выглядела безумной, способной на такое.

Я уже была готова отмахнуться от всего этого, как вдруг рядом раздался сдержанный кашель.

– Дворецкий?

Опираясь на Ранана, брата Дейзи, дворецкий с трудом поднялся на ноги, и по его измождённому виду было ясно, что ему пришлось немало пережить.

– Позвольте приветствовать вас, госпожа, после долгого отсутствия, и простите, что не смог сделать этого раньше.

– Также прошу простить меня за то, что я не сумел должным образом защитить особняк в ваше отсутствие.

Кашляя, он склонился в глубоком поклоне.

– Добро пожаловать домой, леди Рохансон.

С тех пор как я заняла это тело, он ни разу не обращался ко мне с таким уважением, и потому его слова прозвучали особенно весомо. Он медленно выпрямился и посмотрел на меня с неподдельным почтением.

– Чего вы стоите? Госпожа вернулась, а вы не приветствуете её!

Громкий окрик дворецкого заставил слуг вздрогнуть, и, переглядываясь в нерешительности, они начали по одному подниматься на ноги, помогая друг другу, особенно тем, кто был ранен.

Даже Мери, до этого цеплявшаяся за меня, почувствовала перемену и, отпустив меня, поспешила занять место рядом с Дейзи.

Постепенно все выстроились, возвращаясь к привычному порядку.

Люди, переглядываясь между собой, словно безмолвно отсчитывая мгновения, один за другим опустили головы и почти одновременно заговорили:

– Добро пожаловать домой, леди.

– С возвращением.

– Леди, мы рады вас видеть.

Это приветствие напоминало встречу человека, вернувшегося домой после долгого отсутствия. Слова не были заучены и звучали неровно, однако именно в этой мрачной обстановке, среди обгоревших стен, раненых и погибших, эта несогласованность придала им особую искренность, вызывая во мне странное, трудно объяснимое чувство.

В груди вдруг защемило, и это ощущение, хоть и непривычное, оказалось неожиданно тёплым. Возникло странное чувство, будто я действительно вернулась домой. Несмотря на то что я давно не была в особняке Рохансонов, сейчас, после всего пережитого, это место вдруг стало казаться моим настоящим домом.

Дворецкий, опираясь на Ранана, медленно подошёл ко мне.

– Не ожидала, что ты встанешь на мою сторону.

Я была уверена, что дворецкий, как человек графа Рохансона, в конечном итоге предаст меня, и даже после ухода Хэны не могла представить, что он решит выступить в мою защиту. В очередной раз подтверждалось, что никогда не знаешь, откуда придёт помощь.

– Я всего лишь рассудил, кто способен защитить этот дом.

Он на мгновение перевёл взгляд на Дейзи и детей, словно напоминая о том, ради кого принимает это решение.

– Птица улетела и уже не вернётся, а под когтями слепого льва легко погибнуть, поэтому остаётся лишь искать убежище даже в чреве демона.

Его слова ясно намекали на то, что граф Рохансон покинул их, а под властью епископа Марик, прикрывающейся борьбой с ересью, они обречены на гибель, если не найдут защиту.

– Я убедился, что вы, барышня, не оставляете тех, кого приняли под свою защиту.

Значит, он просит, чтобы я не бросала и их, ведь теперь они тоже принадлежат этому дому. Интересно, куда исчезла его прежняя настороженность, с которой он когда-то не подпускал меня к графу?

– Барышня?

Это слово прозвучало неожиданно, ведь прежде он всегда держал дистанцию, обращаясь ко мне исключительно как к леди Рохансон или просто леди. Теперь же в этом обращении чувствовалось нечто иное, более личное.

– Раньше я так вас и называл.

Теперь всё становилось понятно. Видимо, в детстве Эванджелин ещё не была той, кем стала позже, и тогда дворецкий обращался к ней именно так, однако со временем, когда она изменилась, он отстранился и изменил форму обращения.

Теперь же, когда он вновь назвал меня барышней, это, скорее всего, означало, что он признал перемены и увидел во мне того человека, которому можно доверять.

Пусть это произошло не сразу, но всё же произошло.

Благодаря тому, что дворецкий первым подал пример и тем самым подтолкнул остальных, я, пусть и не услышав прямых извинений, всё же получила их в виде этого приветствия. Пудинг, наблюдавший за происходящим, явно был доволен.

Воспользовавшись моментом, я попросила его принести святую воду из дома герцога, и, к моему удивлению, он без лишних слов выполнил просьбу, хотя обычно считал, что все, кто говорит обо мне дурное, не заслуживают жизни.

Те, у кого ещё оставались силы, занялись ранеными, стараясь хоть как-то облегчить их состояние. Канна тоже не осталась в стороне и, стремясь искупить вину своей сестры, помогала, не жалея себя.

Я подошла к Дейзи и детям, чтобы осмотреть их раны. Доллине, утомлённая, уже уснула, и, к счастью, серьёзных повреждений у неё не было. Сама Дейзи тоже не пострадала серьёзно, однако хуже всего выглядел Юльма.

Дейзи, не в силах совладать с эмоциями, крепко обняла Юльму и тихо всхлипнула.

– Я чуть не потеряла его… но господин Джелли спас Юльму.

По её словам выходило, что Джелли, несмотря на тяжёлые раны, продолжал бродить по дому и вытаскивать людей из беды.

– Да, это он нас спас, а его ещё и демоном назвали…

Мери, активно кивая, поддержала Дейзи, но в следующий момент, топнув ногой, вспыхнула от злости.

– А я… я же сама его ранила…

Её голос сорвался, и она снова разрыдалась. Она даже отказывалась от святой воды, считая, что не имеет права на лечение.

Её плач становился всё отчаяннее, казалось, что она вот-вот начнёт задыхаться, и я старалась её успокоить, мягко убеждая, что она ни в чём не виновата. Несколько взрослых подхватили мои слова, и, услышав это снова и снова, она постепенно начала верить. Джелли, каким бы тяжёлым ни было его состояние, наверняка обрадовался бы, узнав, что его доброту помнят.

Однако слова о его состоянии не давали мне покоя. Все говорили, что ему очень плохо… как же он сейчас? Нужно как можно скорее вытащить его, но я пока не понимала, как это сделать. Можно было бы просто переместиться в храм и забрать его, хотя, скорее всего, там выставлена охрана, но с помощью Пудинга это не должно стать серьёзной проблемой. Беда лишь в том, что если Джелли внезапно исчезнет, сразу станет ясно, кто за этим стоит.

– Госпожа Эванджелин, не беспокойтесь, мы не так легко умираем.

Пудинг, похоже, уловил мои мысли и попытался меня успокоить. Верно, зверолюди куда выносливее обычных людей.

– А если даже и умрёт, то так тому и быть, лучше умереть, чем стать для вас обузой.

Он произнёс это с довольной улыбкой, хотя сами слова звучали довольно жестоко. Впрочем, учитывая, что они с Джелли были близки, вряд ли он говорил это всерьёз, скорее он просто пытался меня приободрить, давая понять, что всё обойдётся.

Не волнуйся, Джелли, я обязательно тебя вытащу.

И всё же, помимо него, меня тревожило ещё кое-что, точнее, один человек, о котором я думала чаще всего.

Во рту пересохло, и, немного помедлив, я всё же задала вопрос:

– …Капитан Габриэль сильно пострадал?

– Да…

Дейзи опустила голову, и от этого ответа внутри всё неприятно сжалось. Я не могла избавиться от чувства вины, ведь казалось, что Габриэль раз за разом страдает из-за меня.

Рафаэль, помогавший раненым, услышав имя капитана, подошёл ближе.

– Вы говорите о капитане?

Я молча кивнула.

– Я беспокоюсь, он ведь ранен.

– …Капитан будет очень рад узнать, что вы о нём переживаете.

Рафаэль пообещал, что обязательно передаст ему мои слова, как только тот придёт в себя.

– Капитан вернулся вместе с нашими рыцарями, а не с епископом Марик, так что мы сделаем всё возможное, чтобы его вылечить, поэтому, леди, вам стоит прежде всего позаботиться о себе, ведь если с вами что-то случится, раны капитана могут так и не зажить.

Хорошо, что Габриэль оказался среди рыцарей Фарароса, а не рядом с епископом, значит, ему окажут помощь как можно скорее. Было бы по-настоящему страшно, если бы он, как и я, не воспринимал святую воду.

– А почему вы, Рафаэль, не пошли с ними, а остались здесь?

Я задала вопрос, который не успела озвучить раньше.

Рафаэль лишь слегка пожал плечами.

– Епископ Марик сказала, что будет нечестно оставить здесь только своих рыцарей, поэтому, заявив, что я должен следить за ситуацией, приказала мне остаться.

----------

Том 1 Глава 159

А-а… значит, Рафаэль тоже оказался в положении своеобразного заложника, и от этого становилось только яснее, насколько невыносима епископ Марик.

– Хоть меня и изгнали из дома, я всё же остаюсь сыном герцога Баала, поэтому, вероятно, она решила, что я могу пригодиться, если оставить меня в особняке Рохансонов.

В империи существовало всего три герцогских дома. Первый, дом Хосакинов, был основан соратниками императора, однако его былое величие уже заметно угасло. Второй, дом Баал, возглавлялся матерью Рафаэля. И, наконец, третий, дом Мейфилд, принадлежал правителю, некогда бывшему королём другого государства, который после присоединения его земель к империи получил герцогский титул.

Похоже, её замысел заключался в том, чтобы уничтожить дом Хосакинов, связав его со мной, а дом Баал использовать через Рафаэля. Из трёх герцогских домов два уже оказывались под угрозой, тогда как Мейфилд, вероятно, пока оставался в стороне, поскольку находился на отдалённых территориях и воспринимался скорее как чуждое образование.

Если ей удастся посадить Тенебрей на трон и подчинить себе герцогские дома, вся империя окажется в её руках, и в таком случае епископ Марик действительно окажется тем самым скрытым кукловодом, чьё влияние простирается повсюду.

– Глядя на происходящее, можно подумать, что епископ Марик обладает даром предвидения.

Рафаэль тихо хихикнул, пытаясь хоть немного разрядить напряжённую атмосферу, и перевёл взгляд на рыцарей, которых наказал Пудинг.

Теперь они уже не лежали на земле, а стояли ровно, будто выстроенные по приказу, и со стороны это вполне можно было принять за образец безупречной дисциплины святых рыцарей. На самом же деле они по-прежнему находились без сознания, просто Пудинг с помощью телекинеза поставил их на ноги, опасаясь, что кто-нибудь заметит их состояние и донесёт в храм, поэтому он лишь придал происходящему видимость порядка.

Отведя взгляд от рыцарей, Рафаэль сменил тему, словно желая окончательно уйти от тяжёлых мыслей.

– Кстати, вы были великолепны. Представляете, я ведь даже не принадлежу к дому Рохансонов, но всё равно опустил голову вместе со всеми.

Я невольно задумалась, когда именно он успел это сделать, хотя, если подумать, в подобной ситуации стоять в одиночестве с высоко поднятой головой было бы куда более неловко, ведь так уж устроена толпа, что она невольно тянет за собой каждого, кто оказывается внутри неё.

Как ни неприятно это признавать в свете нашего противостояния с епископом Марик, святая вода оказалась поистине выдающимся средством исцеления. При таком эффекте неудивительно, что ей так легко удаётся разжигать религиозный пыл и подавлять тех, кого объявляют еретиками.

Так же, как и в доме герцога, святая вода помогла успокоить людей в особняке Рохансонов, ослабив их страх и недовольство. Некоторые даже начали робко благодарить меня.

Казалось бы, такие слова должны были приносить облегчение, однако вместо этого мне становилось только тяжелее, ведь вместе с благодарностью на меня ложилась ответственность за их дальнейшую судьбу.

Изначально я собиралась лишь ненадолго появиться, выяснить, что произошло, убедиться, что все живы, и незаметно уйти, однако теперь стало очевидно, что просто исчезнуть уже не получится, ведь в таком случае все решат, что я их бросила и сбежала.

К тому же, когда рыцари придут в себя, они наверняка обвинят людей из особняка в применении колдовства, ведь иначе как объяснить их состояние. Они и без того находились под подозрением как приспешники демона, а добавь к этому ещё и обвинение в колдовстве, и их судьба окажется предрешённой.

Оставить их здесь означало фактически обречь на смерть.

Значит, их нужно было эвакуировать, однако оставался главный вопрос, куда именно. Не находя ответа, я позвала Канну и Дейзи, а Рафаэль, которого я не звала, всё равно присоединился к нам.

– Считайте, что я представляю капитана.

Раз он выступал от имени Габриэля, я не могла просто отослать его, и мы вместе начали обсуждать возможные варианты.

– Может, укрыться в горах?

– Это не подходит, слишком много людей, их там не спрятать.

– Тогда, может быть, попросить какую-нибудь удалённую деревню приютить нас?

– Жители сразу заподозрят неладное и донесут в храм.

– Может, всех просто убить?

– …Пудинг.

Похоже, его терпение закончилось на том, что он помог со святой водой, и теперь его раздражало, что я продолжаю беспокоиться о людях.

Я невольно усмехнулась про себя, подумав, что сейчас не помешал бы какой-нибудь надёжный подземный бункер, однако это было всего лишь несбыточной фантазией, далёкой от реальности.

Габриэль был ранен, и потому рассчитывать можно было лишь на помощь герцога или маркизы Тотен, однако оставалась проблема в том, что епископ Марик, скорее всего, предугадает такой ход. Если мы попытаемся перевезти людей, она вполне может отправить за нами рыцарей, и тогда жертв станет только больше.

Мы так и не смогли прийти к решению, и Пудинг, устав от затянувшейся неопределённости, прижался ко мне и тихо произнёс:

– Думаю, сначала стоит разобраться с этой мышью, а не с людьми, ведь уже само то, что она осмеливается носить ваше лицо, вызывает отвращение, и кто знает, что она устроит дальше, возможно, в следующий раз это будет не просто поджог.

Я понимала его тревогу, ведь мышь, похоже, уже усвоила, что может вредить мне безнаказанно, и если она устроит нечто ещё до того, как мы разберёмся с делами особняка Рохансонов, ситуация легко выйдет из-под контроля.

– Для вас, возможно, человеческие жизни ничего не значат, но леди Рохансон относится к этому иначе.

Рафаэль, которому явно не понравилось, что Пудинг, как ему показалось, пренебрегает судьбами людей, язвительно бросил это замечание. Не нужно так, Рафаэль. Пудинг всего лишь переживает свой непростой возраст, временами бывает резким, но его поведение продиктовано скорее приоритетами, чем равнодушием. Я уже собиралась вмешаться и сгладить ситуацию, однако между ними успела разгореться короткая перепалка.

К счастью, Пудинг, оставаясь в сущности мягким, первым уступил.

– Служители солнца не знают, что леди Эванджелин здесь, поэтому пока не станут трогать этих людей, к тому же у епископа Марик есть причина оставить их в живых.

В его словах был смысл. Несмотря на то, что она без колебаний уничтожала целые семьи, заподозренные в ереси, людей из нашего особняка она пощадила, а значит, её решение не было случайным, и вряд ли она внезапно передумает.

– Тогда зачем она оставила нас в живых?

– Дейзи, какой была обстановка в особняке после её ухода?

До моего появления и объяснений меня считали демоном, поджёгшим дом ради жертвоприношения собственных слуг, а тех, кого убили святые рыцари, объявили жертвами зловещей силы, якобы исходящей от леди Рохансон.

Дейзи, уловив мысль Пудинга, медленно кивнула.

– Настроение тогда было совсем не таким, как сейчас, когда все благодарят и восхваляют леди Рохансон.

Она перевела взгляд на людей, и Пудинг, подтвердив её слова, продолжил:

– Верно. Сейчас, после того как леди Эванджелин пришла и дала им святую воду, они успокоились, но если бы она не появилась, всё было бы иначе.

– Они бы первыми заявили, что леди Эванджелин демон…

Выходило, что епископ Марик рассчитывала на то, что, стремясь спасти себя, люди начнут давать ложные показания, подобно Кокии. К счастью, вмешательство дворецкого и использование святой воды смогли хотя бы частично изменить ход событий.

Когда я вытащу Джелли, нужно будет обязательно его поблагодарить, ведь именно благодаря ему, рисковавшему собой, удалось спасти многих и избежать куда больших потерь.

– Епископу Марик выгодно, что они живы, ведь они могут служить и заложниками, и удобным инструментом для перекладывания вины.

Она действительно могла либо шантажировать меня их жизнями, либо выстроить всё так, будто это я, как еретичка, расправилась со своими же людьми.

Если я просто перемещу их отсюда, немедленно поползут слухи о том, что леди Рохансон с помощью колдовства заставила людей исчезнуть или принесла их в жертву.

Проклятье, она продумала всё до мелочей так, чтобы любой исход играл ей на руку.

– Теперь вы понимаете? Раз она оставила их в живых, значит, это было ей необходимо, и пока им ничего не угрожает, так что вы не возражаете, если мы сначала разберёмся с мышью?

Пудинг договорил, и в комнате повисло напряжённое молчание.

– А как насчёт герцогства Баал?

Судя по всему, Рафаэля не устраивала мысль оставить людей здесь. Неужели он не понимает, что это может обернуться для его дома той же участью, что и для Хосакинов, именно того и добивается епископ Марик?

– Мы не можем позволить себе втянуть их в это.

Я отказалась сразу, даже не раздумывая.

– В таком случае я лучше обращусь за помощью к дедушке.

Если уж искать убежище, то поместье герцога Хосакина казалось наиболее разумным вариантом. Сначала нужно поймать мышь, а затем попросить у герцога в награду место, где можно будет укрыть людей, ведь, как один из трёх герцогов империи, он наверняка располагает тайными убежищами, о которых епископ Марик не знает.

– А вам, Рафаэль, лучше вернуться к герцогу Баалу.

– У особняка Рохансонов сейчас нет охраны, и раз епископ Марик велела мне остаться, я выполню приказ и буду его защищать.

Я пыталась убедить его уйти, опасаясь за судьбу его дома, однако он лишь бросил быстрый взгляд в сторону Дейзи и покачал головой, словно уже принял решение. Даже в такой ситуации он не собирался отступать, и в этом было что-то почти абсурдное, словно сцена из романа, в которой чувства оказываются сильнее здравого смысла.

В итоге мы пришли к решению вернуться в дом герцога и разобраться с мышью.

Меня не покидало беспокойство, однако другого выхода не было, и потому я оставила людей и вместе с Пудингом направилась обратно. Канна осталась в особняке, уверяя, что её присутствие поможет успокоить остальных, и, кроме того, она явно хотела хоть как-то искупить вину своей сестры.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Поскольку мы переместились из кабинета герцога, туда же и вернулись. За это время пол, который я раньше усыпала лепестками, пытаясь гадать, уже успели тщательно вычистить, и от прежнего беспорядка не осталось и следа.

Герцог, как и прежде сидевший за столом среди бумаг, встретил меня спокойным, почти привычным тоном:

– Ты вернулась.

– Да, немного задержалась. Рико не появлялась?

Я сразу села и задала вопрос, который беспокоил меня больше всего.

– Нет. Я приказал немедленно привести её ко мне, если кто-нибудь её заметит, однако о ней по-прежнему нет никаких известий, так что, похоже, она ещё не возвращалась.

Интересно, чем занимается этот демон, который живёт ради Агеры, если до сих пор не появился. Мы собирались поймать его, но он словно нарочно избегал нас, а времени становилось всё меньше, и ждать дальше было невозможно.

– Дедушка, нам нужно придумать способ поймать мышь.

– И зачем тебе моё мнение?

– Потому что выбранный способ вам, скорее всего, не понравится.

----------

Том 1 Глава 160

На мой ответ герцог взглянул с явным сомнением, и по его выражению было нетрудно догадаться, что его заинтриговало, какой именно способ я собираюсь предложить, раз уж я, привыкшая действовать по собственной воле, вдруг решила спросить его мнение.

Я спокойно и без спешки изложила ему свой план, и, как и ожидалось, это вызвало у него вспышку ярости. Однако на этот раз он сдержался, не схватил меня, не швырнул ничего и даже не повысил голос, хотя лицо его налилось густым багровым оттенком, выдавая бурю, кипящую внутри.

Когда я спросила, видит ли он иной выход, он на мгновение замер, словно борясь с самим собой, а затем, будто утратив силы сопротивляться, всё же кивнул.

– Ты можешь гарантировать, что этим способом действительно удастся поймать мышь?

– Да, разумеется.

В итоге он согласился, и это произошло куда легче, чем я ожидала, так что, похоже, моя стратегия по завоеванию его расположения всё же принесла плоды.

Решив воспользоваться этим моментом, я задала ещё один вопрос, который давно не давал мне покоя.

– Ах да, есть ещё кое-что, о чём я хотела спросить.

– Что именно?

– Мне нужно узнать, существует ли место, где можно укрыть всех слуг аристократического дома.

Услышав это, герцог нахмурился.

– Я обещал тебе своё время, а не убежище.

Он явно напоминал о нашей первоначальной договорённости, согласно которой я должна была поймать мышь в обмен на возможность разговаривать с ним, однако подобная формулировка казалась мне слишком удобной для него.

– Вы помните наш уговор?

– Да, в обмен на мышь я даю тебе своё время.

Я покачала головой, мягко, но настойчиво поправляя его:

– Нет, вы обещали рассказывать мне истории.

Точнее говоря, меня интересовало не просто его время, а именно рассказы об Амаранс.

Однако, если быть честной, его воспоминания о ней не отличались особой глубиной, ведь в центре его внимания всегда оставалась Агера, а Амаранс существовала словно на периферии этой любви.

Чувств к дочери у него было куда меньше, чем следовало бы, и он был именно тем типом отца, который сначала холоден и жесток, а затем слишком поздно начинает сожалеть, поэтому его воспоминания о ней казались расплывчатыми и невыразительными.

Ведь воспоминания должны быть мягкими и вязкими, словно трясина, в которой каждый шаг затягивает глубже, пока не погружаешься в них целиком, пропитываясь ими до конца, однако его память больше напоминала пересохшую землю, в которой лишь благодаря моим усилиям начали появляться первые признаки влаги.

Иногда мне даже становилось странно, как он, а не я, оказавшаяся в этом теле, может быть настолько далёк от понимания Амаранс, и в такие моменты я невольно испытывала к нему нечто вроде жалости, ведь даже в историях, где фигурируют тираны и злодеи, они нередко оказываются заботливыми отцами, а герцог, казалось, безнадёжно отстал от этого образа.

Со временем наши встречи всё же начали приносить результат. Истории, которые рассказывал герцог, постепенно продвинулись от рождения Амаранс до того момента, когда ей исполнилось двадцать лет, столько же, сколько и мне сейчас.

Однако по мере того как повествование подходило к этому рубежу, рассказов становилось всё меньше, а лицо герцога всё мрачнее. Я уже догадывалась, что дальше последует история о её встрече с графом Рохансоном, после которой их отношения оборвутся, и на этом, вероятно, всё, что он сможет или захочет рассказать, закончится.

Герцог пронзил меня тяжёлым взглядом, и было очевидно, что он до сих пор не остыл после моего предложения о способе поймать мышь, а теперь ещё и раздражён тем, что я продолжаю настаивать.

– Ты пытаешься играть со мной словами?

Кто бы говорил. Мне хотелось ответить ему тем же, но я сдержалась и продолжила спокойно, хотя внутри уже нарастало раздражение.

– Неужели вам так трудно просто рассказать?

– Ты просишь меня укрыть людей, способных вызвать беспорядки, и если храм узнает, что я предоставил тебе землю, последствия коснутся не только тебя.

Упрямый старик. Если уж я сумела расположить его к себе, пусть ведёт себя соответствующе, а не упирается на каждом шагу.

Я старалась говорить мягко, однако, видя, что это не приносит результата, решила сменить подход. Лицо само по себе стало серьёзным, улыбка исчезла, а губы непроизвольно сжались. Я посмотрела на него прямо и заговорила уже иначе, так, что собственный голос отозвался у меня в голове холодным эхом.

– Это не просьба, это плата, ваша светлость.

– …Плата?

Истории об Амаранс были для меня лишь поводом для разговоров, и никакой реальной ценности они не представляли. Я не была одержима матерью, как та мышь.

– Разве вы не слышали, что призыв демона требует платы?

Я давала понять, что наша сделка изначально была неравной, ведь даже для вызова демона требуется вознаграждение, а он собирался использовать собственную внучку, не отдавая ничего взамен.

– Разве я не вела себя так, как должна вести себя внучка, пока жила здесь?

Я привычным движением постучала ногтем по столу, подчёркивая каждое слово.

– Я заботилась о госпоже Агере, защищала слуг от мышей и даже согласилась поймать ту самую мышь, чтобы храм не причинил вреда ни вам, ни госпоже Агере.

Неужели я действительно выгляжу настолько наивной, что готова делать всё это без всякой выгоды? Странно, но я и правда старалась ему угодить.

Герцог тяжело вздохнул, будто устал от этого разговора, и задал вопрос:

– …И что ты сделаешь, если я откажу?

– Тогда я перестану быть вашей внучкой и без колебаний покину это место.

– И ты так просто оставишь Агеру и мышь?

Разумеется. Если он откажется, я разорву с ним всякие связи и стану той самой Амаранс, которая исчезает, не оглядываясь назад, даже если из-за доноса в храм Агера окажется в опасности.

– Это лишь возможный исход, если же вы предоставите место, я продолжу оставаться вашей внучкой Эванджелин.

– …Когда всё закончится, я укажу тебе подходящее убежище.

В конце концов герцог уступил, очевидно решив, что риск укрытия людей Рохансона всё же меньше, чем перспектива потерять меня и оставить Агеру наедине с угрозой.

– Ты никогда не заслужишь любви.

Его слова прозвучали как намеренное оскорбление, словно он хотел задеть меня как можно глубже. Впрочем, это было вполне в его духе, ведь с самого начала он не скрывал своей резкости, и, возможно, именно так и должна развиваться подобная семейная драма, где сожаление приходит слишком поздно.

– А вы когда-нибудь сами пытались любить?

Мой ответ, судя по его молчанию, всё же задел его. И всё же оставалось непонятным, почему, несмотря на то, что я сумела к нему приблизиться, он продолжает вести себя так, словно не хочет сделать ни шагу навстречу.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Разнёсся слух о том, что Агера Хосакин, хозяйка дома герцога Хосакина, находится при смерти.

– Боже мой, что же будет с нашей госпожой?

Слуги в доме были охвачены тревогой, и в этих стенах здоровье Агеры оказалось куда важнее любых разговоров о том, что Эванджелин Рохансон якобы является ведьмой.

Узнав, что именно Эванджелин ухаживает за Агерой, они даже начали возмущаться, называя слухи о поджоге её собственного дома клеветой.

Весть о тяжёлом состоянии хозяйки разлетелась с поразительной скоростью, словно у неё появились быстрые, как у скакуна, ноги. Всего за один день она достигла столицы, и даже дети на рынке уже перешёптывались о болезни госпожи Хосакин. В самом доме были уверены, что столь стремительное распространение слуха объясняется тем, что за ними ведётся наблюдение.

Эта новость дошла и до той самой мыши, которая, используя тело Рико, притворялась любимой и единственной дочерью Агеры.

После поджога особняка Рохансонов и побега от епископа Марик она скрывалась неподалёку, бесцельно бродя и набивая живот, а свои злодеяния по-прежнему совершала, принимая облик Эванджелин, ведь уже убедилась, что это причиняет ей наибольший вред.

Однако использовать этот облик было для неё неприятно, ведь где-то глубоко внутри, будто в самих костях, жило сопротивление, не позволяющее причинять вред Эванджелин напрямую.

Именно поэтому, вместо того чтобы действовать против неё лицом к лицу, она обрушила свою ярость на особняк Рохансонов, где могла дать волю злобе, не сталкиваясь с ней напрямую.

Подражать Эванджелин было мучительно, но её зависть оказалась липкой и настойчивой, настолько сильной, что могла преодолеть даже то, что было словно выжжено в самой плоти.

Но вся эта злоба рассыпалась в тот момент, когда она услышала новость о том, что Агера при смерти.

– Боже мой… мама умирает…

«Не леди Рохансон, а ты должна быть рядом с госпожой Агерой. Скорее возвращайся».

Рико, вынужденная наблюдать, как мышь в облике Эванджелин убивает людей, торопила её, не скрывая тревоги.

– Да, поехали.

Мышь, не колеблясь ни мгновения, направилась к дому герцога Хосакина.

Она всё ещё сохраняла облик Эванджелин, и слуги, решив, что леди Рохансон просто ненадолго отлучалась, без подозрений открыли ей двери, благодаря чему она смогла войти, не проливая крови людей, служивших её матери.

Следуя воспоминаниям Рико, она сразу направилась к комнате Агеры, не задумываясь о том, что там может находиться настоящая Эванджелин, ведь её мысли были заняты только матерью.

Лишь у самой двери она внезапно остановилась, вспомнив о своём облике, и поспешно изменила его.

Когда она поджигала особняк Рохансонов, ей случайно попались картины Амаранс. На десятках полотен было изображено одно и то же лицо, застывшее в одной и той же позе, и мышь инстинктивно поняла, что именно это и есть истинный образ, которому ей следует подражать.

Запомнив эти картины, она сожгла их, ведь в её мире должна была существовать лишь одна дочь, и потому изображения Амаранс казались ей лишними.

Тогда она испытала странное удовлетворение от того, что уничтожила особняк Рохансонов.

Теперь же, воспроизведя увиденное, она приблизилась к образу Амаранс куда сильнее, чем прежде.

– Агера, моя мать… это я, Амаранс… Амаранс пришла.

----------

Том 1 Глава 161

Мышь распахнула дверь и сразу заметила, что в комнате находятся лишь двое. Агера выглядела уставшей, словно уже собиралась лечь спать, тогда как Эванджелин стояла рядом, удерживая её за руку.

Несмотря на слухи о том, что Агера находится при смерти, её вид оставался спокойным и вполне здоровым, однако у мыши не было ни времени, ни желания всматриваться в её состояние, потому что все её мысли были заняты одной лишь Эванджелин, которую она ненавидела.

– Пришла.

Эванджелин произнесла это спокойно, будто с самого начала ожидала её появления.

Наглая, раздражающая, отнимающая у неё место, та самая Эванджелин, что однажды пыталась лишить её жизни, хотя сама мышь всего лишь хотела быть рядом с ней как с сестрой.

– Убери руку, пока я не отрезала её.

Когда мышь, ощетинившись, произнесла эти слова, Эванджелин отреагировала с явной насмешкой, словно происходящее её забавляло, и мягко, но с оттенком предупреждения напомнила о присутствии Агеры.

– Не шуми перед госпожой Агерой.

Мышь бросила на Агеру косой взгляд, и в этот момент Эванджелин тихо усмехнулась, не скрывая того, что откровенно издевается над ней.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я с самого начала понимала, что всё сложится именно так. Стоило лишь расползтись слуху о том, что Агера при смерти, как мышь тут же примчалась, и внутри у меня поднялось тихое, почти торжествующее ликование.

Однако её облик вызвал у меня лишь отвращение. Ещё раньше меня раздражало, когда она пыталась подражать мне, но теперь она и вовсе приняла лицо Амаранс.

Она выглядела так, будто сошла с портрета. Белые, словно серебро, волосы притягивали взгляд, и от этого зрелища у меня всё внутри похолодело.

Это не Амаранс. Сколько бы я ни повторяла это про себя, пытаясь унять вспыхнувший гнев, он не ослабевал, и в итоге я отвернулась.

– Не шуми перед госпожой Агерой.

Слабостью мыши всегда оставалась Агера, поэтому стоило ей услышать, что шум может её потревожить, как она тут же притихла.

– О-очень, очень плоха?

Дрожащим голосом спросила мышь. Раньше её речь распадалась на обрывки и отдельные слова, но теперь она стала заметно чётче, хотя в ней всё ещё звучала нервная ломкость.

– Возможно, эта ночь окажется решающей.

Если бы это услышала Канна, она наверняка пришла бы в восторг от того, как легко я умею лгать, даже не запинаясь.

Слухи о болезни Агеры были лишь намеренно пущенной молвой. На самом деле она не болела, а просто устала после того, как мы провели всю ночь без сна.

Вчера мы устроили с Агерой замечательную пижамную вечеринку. Из-за того что не удалось раздобыть сладости из особняка Рохансонов, пришлось воспользоваться кухней герцога, что оставило лёгкое чувство неудобства.

– Мама…

Мышь, продолжая дрожать, приблизилась к Агере, и я без колебаний уступила ей место. Она, явно удивлённая моей неожиданной уступчивостью, на мгновение растерялась, но затем всё же села рядом.

– Кто… ты?

Агера говорила медленно, будто и впрямь лежала на смертном одре, хотя на самом деле её состояние было лишь следствием нашей ночи, полной сладостей, танцев и бесконечных разговоров.

– Мама, что ты говоришь… Я, я твоя дочь.

Мышь осторожно протянула к ней руку, словно боялась даже прикоснуться, чтобы не причинить вред.

– Не помнишь…? Ты ведь призвала меня, мама? Я родилась твоей дочерью. Я появилась на свет, чтобы стать твоей дочерью. Не Амаранс, а меня. Ищи меня, помни меня. Почему ты не помнишь…? Впрочем, если не помнишь, пусть так. Теперь я всегда буду рядом. Я твоя дочь, Амаранс.

Она дрожала, как ребёнок, оставленный родителями, и её сбивчивая, почти бредовая речь звучала пугающе.

Агера не взяла её за руку. Она лишь прищурилась и внимательно посмотрела на неё, после чего произнесла:

– Амаранс.

– Да, да! Я Амаранс.

В её голосе звенели волнение и надежда, однако взгляд Агеры был направлен на меня. Значит, этим именем она назвала именно меня. Продолжая смотреть на меня, Агера слегка склонила голову, словно в недоумении.

– А это кто? Если это новая служанка, почему она называет меня мамой?

– Почему… почему ты меня не узнаёшь…?

Её голос задрожал, наполняясь слезами, словно волнами в разбушевавшемся море.

– Почему? Я же скопировала портрет Амаранс, теперь я идеальна…

Выходит, она не только поджигала, но и видела мои картины. Теперь стало понятно, почему она так точно повторяет образ с портрета. Я была уверена, что всё сгорело, но, видимо, она успела их украсть.

– Я же Амаранс, почему…

Пошатываясь, мышь отступила назад и, словно не выдержав, закрыла лицо руками, разразившись рыданиями.

И в этот момент произошло нечто странное.

Её поддельный облик начал исчезать. Кожа, волосы, черты лица словно плавились, напоминая тающий воск, и под этим слоем постепенно проступало лицо Рико.

Не выдержав того, что Агера не обращает на неё внимания, мышь начала разрушаться. Она была создана ради неё и не могла вынести её отказа.

– Я… твоя. Дочь…

Но в её голосе уже не осталось прежней уверенности.

– Ха-ха-ха… Хи-хи, у-у-у… ха.

Мышь, с лицом, залитым слезами, то заходилась в плаче, то срывалась на истерический смех, будто окончательно потеряла рассудок. Продолжая так некоторое время, она внезапно резко обернулась и уставилась на меня, её мокрое от слёз лицо исказилось яростью.

В её глазах, чуждых лицу Рико, бурлили обида и зависть, вновь наполняя их влагой, которая стекала по щекам.

– Теперь все видят, что я ближе к «Амаранс», чем ты!

Её голос, ставший острым и резким, словно лезвие, сорвался на крик.

– Тогда почему мама… называет тебя… тебя Амаранс!

Лицо Рико было полностью залито слезами, и на мгновение мне стало любопытно, кто именно сейчас плачет, сама мышь, захватившая тело, или же тело Рико откликается на происходящее само по себе.

Пусть она и не была моей настоящей матерью, внутри всё равно неприятно кольнуло, однако именно Агера довела её до одержимости образом Амаранс.

Я не могла простить ни её поступков, ни попыток подставить меня, но, глядя на эту слепую, болезненную привязанность к Агере, я всё же ощутила тень жалости.

И всё же жалость не способна прокормить, а из-за поджога особняка Рохансонов пострадали Габриэль и Джелли, поэтому ни о каком милосердии не могло быть и речи.

Сейчас для меня было важно лишь одно, как можно быстрее покончить с мышью, получить от герцога безопасное место и укрыть людей.

– Потому что я куда больше похожа на мать, чем такая подделка, как ты.

Я ответила с нарочитой насмешкой, намеренно стараясь задеть её.

Мышь резко вскочила, и я невольно напряглась, следя за каждым её движением, однако она, пробежав мимо меня, устремилась к туалетному столику в углу комнаты Агеры.

– Если исправить, всё будет хорошо. Нужно сделать так, чтобы я стала ещё больше похожа. Я проверю своё лицо… лицо…

Бормоча это, она уставилась в зеркало, и почти сразу раздался резкий звон разбитого стекла. Кулак Рико оказался сжат так сильно, что осколки вонзились в кожу.

Зеркало уже пошло трещинами и раскололось, а оставшиеся фрагменты отражали множество искажённых лиц Рико. Мышь принялась ощупывать своё лицо, и от её прикосновений на коже оставались кровавые следы.

– Это… это же не лицо Амаранс.

Её голос звучал хрипло и надломленно. Похоже, она ожидала увидеть лицо Амаранс, но вместо этого столкнулась с лицом Рико и не смогла этого принять. В своём возбуждении она, вероятно, даже не заметила, что её прежний облик уже исчез.

Какая дерзость, ведь именно она сама украла тело Рико.

Настоящей жертвой здесь была Рико, и хотя у них было одно лицо, а мне была известна вся ситуация, это всё равно вызывало во мне неприятное чувство.

Возможно, нечто подобное испытывала Дейзи в тот момент, когда поняла, что я заняла чужое тело и сбежала. Теперь я начинала лучше понимать, почему она не могла принять меня и почему всё во мне вызывало у неё отторжение.

– Что ты со мной сделала!

Мышь закричала, обвиняя меня, хотя я ничего не делала, она сама разрушалась.

– Я поняла. Это тот кот, который всё время трётся рядом с тобой.

Это было не совсем неверно, ведь если бы она не разрушилась сама, Пудинг всё равно применил бы силу. Ему было невыносимо видеть, как мышь разгуливает в моём облике, и он уже собирался использовать контрмеру, чтобы лишить её возможности подражать мне.

Он сам говорил, что это грубый способ, при котором иллюзия накладывается на иллюзию, но в итоге мышь разрушилась сама, а теперь пыталась переложить вину на Пудинга.

– Тсс. Я же просила не шуметь перед госпожой Агерой.

Поднеся палец к губам, я улыбнулась и тихо предупредила её. Мышь покосилась на Агеру и крепко сжала губы. Она действительно замолчала, но, похоже, упоминание Агеры только сильнее разожгло её злость. В её взгляде ясно читалось намерение броситься на меня, и я негромко позвала своего телохранителя.

– Пудинг.

– Да, госпожа Эванджелин.

Едва прозвучал его мягкий ответ, как мир вокруг нас изменился.

Стены словно покрылись выпуклостями, на обнажённых, похожих на содранную кожу красных мышцах вздувались пузыри, напоминающие кипящую лаву.

Всё вокруг окрасилось в насыщенный алый цвет, и в этом искажённом пространстве одновременно раскрылись многочисленные веки. Те существа, что особенно благоволили ко мне, устремили на мышь свирепые взгляды, и, будь то из-за различия в их природе или из-за того, что сотни глаз смотрели только на неё, мышь на мгновение отступила.

– Схвати её.

Не упустив этот момент, Пудинг, держа в руке серповидное оружие, мгновенно оказался рядом и приставил его к горлу мыши. Лишённая возможности двигаться, она прикусила губу и посмотрела на меня, а я, спокойно выдержав этот взгляд, демонстративно приблизилась к Агере.

----------

Том 1 Глава 162

Пудинг создал иллюзии, и, судя по реакции, Агера тоже их видела, потому что она быстро моргала и выглядела заметно встревоженной.

– Что… что это?

– Всё в порядке, госпожа Агера. Это всего лишь кошмар. Вы сегодня устали, вам лучше поскорее уснуть.

Успокаивая её, я осторожно взяла её за руку и начала поглаживать по груди в ровном, убаюкивающем ритме.

– Амаранс, ты ведь не уйдёшь?

Агера сжала мою руку крепче и задала этот вопрос с тревогой. Даже сквозь помутнение рассудка страх разлуки с Амаранс, похоже, оставался для неё глубокой раной, и она не переносила, когда я исчезала. Говорили, что однажды, когда я ненадолго уехала в особняк Рохансонов, она перевернула весь дом, разыскивая меня.

– Да. Завтра мы снова пойдём в оранжерею. Обещаю.

Услышав это, Агера заметно успокоилась, её веки медленно опустились, и вскоре её дыхание стало ровным и тихим.

Мышь, всё это время молча наблюдавшая за происходящим, наконец подала голос.

– Значит, слух о том, что мать при смерти, был ложью?

Только теперь до неё дошло, что с Агерой всё в порядке и она вовсе не умирает. Неожиданно проницательно.

– Не только ты умеешь расставлять ловушки.

Я использовала Агеру как приманку, чтобы выманить мышь. Самой мне не хотелось прибегать к подобной жестокости. Агера была кровной родственницей Эванджелин, и за время жизни в доме герцога я сблизилась с ней, выступая в роли Амаранс.

Честно говоря, я не рассчитывала, что герцог согласится. По сути, это означало использовать Агеру, которую он так оберегал, и даже сама мысль о том, чтобы пустить слух о её скорой смерти, казалась недопустимой.

Однако, возможно, сыграло роль то, что я сумела его расположить к себе, и герцог неожиданно одобрил этот план. Вероятно, он решил, что если именно Агера стала источником одержимости мыши, то она же должна стать и ключом к её уничтожению.

Разумеется, при условии полной безопасности Агеры. Впрочем, я и не собиралась подвергать её риску. К тому же мышь была слишком уязвима перед ней, чтобы причинить ей вред.

Мышь, то ли из-за серпа, прижатого к её горлу Пудингом, то ли из-за моего присутствия рядом с Агерой, не могла даже нормально сопротивляться, и в этот момент она действительно напоминала загнанного злодея.

– Ты сама шагнула в пасть зверя, даже не понимая этого. Что ж, твоя преданность матери поистине впечатляет.

– Мать должна знать, какая ты подлая тварь!

Мышь ответила с издёвкой. Судя по тому, как она говорила, за её спиной, должно быть, уже накопилось немало жертв.

– Не тебе судить.

Я ответила, нахмурившись. По крайней мере, я не делала ничего такого, что давало бы право существу, убивающему людей, поучать меня.

– Ты понимаешь, что значит стать Амаранс?

– Никакого значения не нужно. Я семя. Я должна была прорасти и стать Амаранс. Даже если до завершения отец разрубил меня, и я обрела этот уродливый облик мыши. Если бы ты не заняла моё место, оно было бы моим!

Мышь выкрикнула это с надрывом. Я на мгновение испугалась, что её голос разбудит Агеру, но та продолжала спать крепко и спокойно. Хватка её руки, которой она держала меня, ослабла, и я осторожно высвободилась, после чего подошла ближе к мыши.

Стоило мне отойти от Агеры, как мышь тут же попыталась броситься на меня, однако Пудинг мгновенно скрутил её и заставил опуститься на колени. Неужели для неё Агера была важнее собственной жизни, настолько, что она готова была рисковать всем ради этого? Любовь действительно может ослепить.

Я не стала наклоняться к ней и осталась стоять прямо, глядя сверху вниз, делая её положение ещё более унизительным.

– Знаешь, стать Амаранс означает не только быть дочерью Агеры…

Я сделала короткую паузу и продолжила.

– Это значит стать моей матерью.

От одной этой мысли внутри поднималась тошнота. Как она смеет претендовать на чужое место, на место Амаранс? В каждом слове, которое я произносила, чувствовалось отвращение.

Это было похоже на ситуацию, когда во время тихого семейного ужина внезапно появляется незваный гость. А если этот гость убил твою мать и теперь носит её лицо, то отвращение становится неизбежным.

Мышь не отвела взгляда. Лицо Рико, искажённое гневом, смотрело прямо на меня. И всё же было лучше, что оно вернулось к своему настоящему виду. Если бы передо мной оставалось лицо Амаранс, я, вероятно, не смогла бы выдержать этого, хотя и не могла до конца объяснить, почему чувствую это именно так.

– Разве существует мать, которая подвергнет свою дочь опасности?

Разумеется, это была ложь, сказанная лишь затем, чтобы выбить мышь из равновесия. Не нужно было даже вспоминать истории о жестоких мачехах, достаточно открыть газеты и увидеть, сколько случаев, когда родные матери сами причиняют вред своим детям.

– Поэтому, если бы ты и правда была «Амаранс», ты бы не испытывала вражды к той, кто заняла твоё место.

Я легко коснулась её щеки и позволила себе слабую улыбку, нарочно повторяя выражение лица Амаранс с портрета.

– Разве не так, мама?

Когда слова сорвались с губ, внутри стало немного легче. С того самого момента, как мышь начала копировать Амаранс, во мне не утихала тяжёлая, вязкая злость.

Сначала я думала, что причина в поджоге, однако со временем поняла, что меня задевает и само её дерзкое стремление занять чужое место, попытка стать той, кем она никогда не была. Возможно, это было странное чувство благодарности, связанное с тем, что я сама живу в теле Эванджелин.

– Амаранс.

Мне было неприятно произносить это имя, но я сделала это намеренно. По её реакции было ясно, что и ей это доставляет дискомфорт. Несмотря на всё сказанное, она не хотела, чтобы именно я признавала её, а не Агера. Что ж, пусть будет так.

– Не хочешь умереть ради Агеры?

Пудинг едва заметно шевельнулся, и в тот же миг по шее мыши потекла кровь. В воздухе повисло напряжение, и в ту секунду, когда казалось, что ещё немного, и её голова отделится от тела, дверь резко распахнулась.

– Нет!

Детский крик прорезал тишину и остановил всё.

– Мавка?

В дверном проёме стояла Мавка. Я на мгновение растерялась, не понимая, как она здесь оказалась. Позади неё стояла Хейзел, и её лицо было бледным, а ладонь, прижатая ко рту, выдавала ужас от увиденного.

– П-простите. Мавка сказала, что хочет увидеть леди Рохансон, и я не смогла ей отказать.

Хейзел, заметно дрожа, склонила голову в извинении. В этот момент Мавка вырвалась из её рук и, несмотря на пугающую обстановку, бросилась вперёд, вставая передо мной, словно заслоняя.

– Не трогайте маму!

С этими словами она разрыдалась, и у меня на мгновение закружилась голова. Почему именно Мавка оказалась здесь? Похоже, она видела лишь то, что я собираюсь причинить вред её матери.

Прежде всего нужно было убрать всё, что могло напугать ребёнка. Стоило мне позвать, как Пудинг щёлкнул пальцами, и множество глаз на стенах исчезло, возвращая комнате герцогини прежний вид.

Я не сразу поняла, как лучше выйти из этой ситуации, и на мгновение потерялась. Мавка, глядя на уродливый серп, направленный на мышь, рыдала так, будто ей не хватало воздуха.

– У-у-у, не убивайте маму…

Она плакала навзрыд, захлёбываясь слезами, и было ясно, что сначала нужно её успокоить и вывести отсюда. Нельзя было продолжать всё это на её глазах.

– Мавка, взрослым нужно поговорить, ты не могла бы выйти?

– Д-да, пойдём со мной.

Хейзел, не решаясь взять ребёнка на руки, осторожно взяла её за руку и попыталась увести, однако из-за своей мягкости и заботы она не смогла удержать её достаточно крепко.

В результате она не справилась с отчаянным сопротивлением Мавки, которая всеми силами пыталась остаться и защитить мать.

Как только хватка ослабла, Мавка мгновенно вырвалась и, воспользовавшись моментом, бросилась к Пудингу, вцепившись в его одежду. Пудинг заметно поморщился, не скрывая своего отвращения.

Представив, как он в кошачьем облике терпит Мавку, я невольно улыбнулась, хотя происходящее вовсе не располагало к веселью. Пудинг сверкнул глазами, будто спрашивая, стоит ли её убрать, а затем, уловив мой взгляд, тут же сменил выражение на наигранно умильное.

Я отвела от него взгляд и снова посмотрела на Мавку.

– Мавка, я обещаю, что не убью Рико.

– Врёте!

И ведь действительно врала. Только откуда она это чувствует? Забрать у ребёнка обожаемую мать, а затем лишить её жизни, это ведь самый банальный образ злодейки.

– Я ни за что не уйду, я защищу маму!

Слёзы всё ещё текли по её лицу, но голос звучал твёрдо. Она была слишком сообразительной для своего возраста и достаточно проницательной, чтобы понять, что моим словам нельзя верить.

Она ясно осознавала, что стоит ей исчезнуть, и Рико убьют, и потому, не растерявшись, решила воспользоваться моей слабостью к детям.

Возможно, именно из-за чувства вины за то, что я не смогла защитить Рико, я всегда шла навстречу просьбам Мавки. А может, всё началось ещё тогда, когда я впервые стала мягко утешать её, стоило ей расплакаться.

– Забавно…

Мышь, явно воодушевлённая внезапным появлением Мавки, растянула губы в широкой улыбке. Мне едва удалось сдержаться, чтобы не ударить её. Впрочем, её реакция была вполне понятной, ведь когда оказываешься загнанной в угол и вдруг видишь перед собой спасительную нить, трудно не ухватиться за неё.

Было очевидно, что она собирается использовать Мавку. Рико, где же ты сейчас? Твою дочь вот-вот схватит демон. Как было бы хорошо, если бы всё сложилось, как в историях, где оставшаяся душа вдруг собирается с силами и возвращает себе тело.

– Мавка. Моя дочь.

Мышь позвала её неожиданно мягким голосом, от которого по коже пробежал холодок. Если её привязанность к Агере была настоящей, то в этих словах не было ничего, кроме лжи.

– Мавка, ты убьёшь Эванджелин и спасёшь маму? Моя любимая дочь, ты ведь сделаешь это?

– ……

Ребёнку предлагают убить. Нельзя же втягивать детей в такие вещи, ещё и манипулируя ими.

Но передо мной была не Рико, а демон. Я сама виновата в том, что, наблюдая за её заботой об Агере, на время забыла, насколько низко он способен опуститься.

– Эта ведьма будет мучить твою маму. Она разрежет её серпом. Мавка, ты ведь сможешь убить ведьму и защитить маму, правда?

----------

Том 1 Глава 163

Мавка, на мгновение обрадовавшаяся мягкому голосу Рико, вдруг вздрогнула, перевела взгляд на меня и тихо, но уверенно ответила:

– Мавка… так не делает.

– Почему? Ты что, не любишь маму? Если бы я был на твоём месте, я бы ради неё сделал всё!

Потому что ты не человек, а демон. Я мысленно одёрнула её и вновь посмотрела на Мавку.

– Мавка, ты слышала? Это уже не Рико.

– Неправда! Мама обещала, что вернётся!

Она отчаянно отрицала очевидное. Ребёнка, который сам не хочет слышать правду, невозможно убедить, поэтому я оставила эти попытки.

Теперь это уже не имело значения. Пусть Мавка будет считать меня той, кто отнял у неё мать, пусть даже возненавидит меня, для меня это больше не было важно. Ради тех, кто остался в особняке, ради тех, кто оказался в плену у храма, нужно было покончить с мышью.

– Пудинг, отведи Мавку…

– Я…

Я не успела договорить и попросить Пудинга увести ребёнка, как меня перебили. Мавка, всхлипывая, торопливо заговорила:

– …Я, Хейзел мне всё рассказала… Что из-за чьего-то желания мама исчезла и стала дочерью герцогини…

Она говорила сбивчиво, шмыгая носом, и я с удивлением поняла, что она куда лучше осознаёт происходящее, чем казалось. Она знала, что перед ней не её настоящая мать, а нечто иное, поэтому и повторяла, что мама обязательно вернётся.

– Тогда Мавка загадает новое желание… Поэтому… хнык… пусть она больше не будет дочерью герцогини, а снова станет мамой Мавки.

С этими словами она прижалась к груди Рико, и её голос утонул в складках одежды.

Поскольку Пудинг сковал тело, мышь не могла даже пошевелиться и лишь застыла. Впрочем, даже будь она свободна, она вряд ли стала бы обнимать ребёнка.

– Хейзел, что ты ей рассказала?

– Простите… Но я должна была предупредить Мавку, чтобы она держалась подальше от Рико… Она сама спросила, и я объяснила.

Мавка почувствовала, что ей не рассказали всей правды, и, когда её мать исчезла, догадалась, что с Рико происходит нечто странное. Судя по всему, она добилась от Хейзел объяснений, а та, опасаясь, что девочка последует за захваченной мышью Рико, рассказала ей всё, чтобы уберечь её.

– Мама… мамочка…

Ребёнок рыдал так отчаянно, что казалось, ещё немного, и она окончательно выбьется из сил. Пудинг был занят мышью, Хейзел не могла справиться с ней, поэтому мне пришлось вмешаться самой.

Я аккуратно оторвала девочку от мыши и подняла её на руки. Та на мгновение бросила на меня взгляд, но я не стала обращать на это внимания и сосредоточилась на Мавке. К счастью, она не сопротивлялась и позволила усадить себя.

Я мягко поглаживала её по спине в ровном, убаюкивающем ритме. Мавка смотрела на меня настороженно, изо всех сил стараясь не уснуть, однако, похоже, я уже успела заслужить её доверие, потому что вскоре она всё же закрыла глаза. В комнате остался лишь тихий, прерывистый детский вздох.

Я провела большим пальцем по её щеке, вытирая оставшуюся влагу. Кожа под пальцами была горячей, и я сразу поняла, что после долгого плача у неё поднялась температура.

– Слепая любовь… она у неё от тебя.

– Вы считаете, Мавка похожа на меня?

– Да. Ты ведь тоже без остатка предана госпоже Агере.

Я ответила почти не задумываясь, но в следующее мгновение что-то показалось мне неправильным, и я подняла взгляд на мышь. Пудинг тоже смотрел на неё с явным недоумением. Сама же она, не обращая внимания ни на кого, не сводила глаз с меня, точнее, с Мавки, словно впитывала её образ.

– Мавка и правда очень похожа на меня…

Её голос прозвучал едва слышно. В этот момент я отчётливо почувствовала, что передо мной уже не мышь. Осознав разницу, я внимательнее всмотрелась в лицо Рико. От неё словно исходило мягкое тепло, такое, от которого становилось спокойно, будто под тёплым весенним солнцем, и интуиция подсказала мне, что это действительно она.

– Рико?

– Да, леди Рохансон.

На мгновение закралось сомнение, не притворяется ли мышь, чтобы выиграть время, однако в её голосе не было ни тени враждебности.

Неужели это и правда Рико? Что произошло? Неужели её душа смогла вернуть себе тело? Может, желание Мавки действительно сработало? Мысли мелькали одна за другой, не давая сосредоточиться.

– Как это возможно?

Не сумев разобраться, я задала самый общий вопрос. В ответ Рико слабо улыбнулась.

– Ребёнок так отчаянно звал мать. Как я могла просто смотреть?

Значит, именно дочь помогла ей вернуть контроль. Какая странная, почти нереальная история, но разве это не тот самый мир, где подобные чудеса возможны?

– Леди Рохансон.

Я всё ещё стояла в оцепенении, когда Рико снова обратилась ко мне.

– Пожалуйста, убейте меня как можно скорее.

Её слова прозвучали как удар. Она выглядела так, словно уже смирилась со своей смертью.

Я была готова убить Рико, но не её, вернувшую себе тело, а ту мышь, что завладела им. Если бы передо мной всё ещё стоял демон, я бы не колебалась ни секунды.

– Подождите… если госпожа дворецкая вернулась, может, всё так и оставить?

Хейзел, явно испугавшись, что я исполню просьбу, поспешно вмешалась.

– …Простите, но я могу удерживать контроль лишь ненадолго. Я уже стала частью демона. Сейчас мышь ранена, и благодаря Мавке мне удалось перехватить контроль, но со временем она снова вернёт себе тело.

Значит, она просила убить её сейчас, пока она ещё в сознании, прежде чем демон снова возьмёт верх.

– Хейзел.

– Да… госпожа дворецкий.

– С Мавкой всё будет в порядке. Воспоминания о моей смерти со временем сотрутся. Через несколько десятилетий она, как и я, даже не вспомнит лиц своих родителей.

Рико говорила спокойно, словно уже приняла это будущее и теперь лишь делилась им.

– Я не хочу, чтобы Мавка видела мою смерть. Пожалуйста, отведи её.

– Но… если я уведу Мавку, вы…

Глаза Хейзел задрожали, как будто под ногами разверзлась земля. Я передала ей Мавку, и она, пошатнувшись, приняла девочку на руки, после чего выпрямилась, но всё равно стояла в нерешительности, не зная, что делать дальше.

– …Если я уйду, госпожа дворецкий умрёт?

Наконец озвучив верное предположение, Хейзел задрожала, не в силах справиться со страхом перед тем, что её ждёт. Мысль о том, что её выбор может привести к смерти Рико, сработала мгновенно и безжалостно. Хотя в её руках не было оружия, она всё равно чувствовала себя палачом.

Сдавленная этим грузом, Хейзел едва держалась на ногах, и казалось, что ещё немного, и она просто рухнет.

Я решила облегчить её состояние. Положив ладонь ей на плечо и слегка сжав его, я тихо сказала:

– Хейзел, уважай выбор Рико. Она не хочет продолжать существование в теле, захваченном демоном.

Услышав это, Хейзел перевела взгляд на Рико. Та слабо улыбнулась и кивнула в ответ. Хейзел склонилась перед ней.

– Госпожа дворецкий. Спасибо, что спасли меня тогда в столовой.

– Ха-ха. Если уж говорить честно, это я подвергла тебя опасности. Спасибо, что помогла мне с рукой.

Попрощавшись с Рико, Хейзел затем поклонилась и мне, после чего, не сдерживая всхлипов, вышла из комнаты. Когда Мавка проснётся, ей будет непросто справиться с её слезами.

После их ухода в комнате повисла тишина. Мы с Рико долго не произносили ни слова, и лишь когда шаги Хейзел окончательно затихли в коридоре, Рико повернулась ко мне.

– Леди Рохансон… Простите мою дерзость, но я прошу вас позаботиться о Мавке.

Я понимала, насколько это невозможно, ведь в глазах Мавки я стану той, кто отнял у неё мать. Осознавая это, мы обе предпочли не произносить лишних слов.

– Можно мне… напоследок попрощаться с госпожой Агерой?

Пальцы Рико беспокойно сжимались и разжимались, будто в них застаивалась кровь. Она явно волновалась, опасаясь услышать отказ. В её просьбе не было слепого обожания, как у мыши, но чувствовалось искреннее уважение и благодарность к Агере, и потому я не стала препятствовать.

– Да.

Стоило мне дать разрешение, как Пудинг ослабил сковывающие её узы, хотя по-прежнему оставался настороже, готовый вмешаться в любой момент. Рико, слегка пошатываясь, подошла к кровати.

– Госпожа Агера…

Она осторожно присела на край и с тихой тоской посмотрела на неё, и в этот момент в ней невольно проступило нечто общее с мышью, потому что, как и та, Рико не решалась протянуть руку.

– Я так вам благодарна. Вы не стали наказывать меня, карманницу, бродяжку из трущоб, а приняли в свой дом и дали работу.

Рико говорила спокойно, будто Агера не спала, а действительно слушала её.

– Вы не выгнали меня, когда у меня появился внебрачный ребёнок, и позволили мне его растить. Вы сказали, что Мавка для вас как внучка. Я благодарна вам за всё.

Сдерживая подступающие слёзы, она наконец произнесла:

– Я осмелилась считать вас своей матерью.

В этот момент мне стало ясно, почему мышь выбрала именно Рико. Она была одержима ролью дочери Агеры и потому стремилась избавиться от меня, заняв чужое место. Рико подходила для этого больше всего, потому что сама считала Агеру своей матерью.

Боясь, что слёзы упадут на неё, Рико поспешно вытерла глаза рукавом, но, вопреки её осторожности, Агера вдруг проснулась.

Она медленно моргнула и протянула руку к Рико. Та не решалась приблизиться, и тогда Агера сама потянулась к ней.

– …Рико.

Я замерла, не веря своим ушам. Агера действительно произнесла её имя.

– Рико.

Имя прозвучало снова.

По тому, как вздрогнула Рико, стало ясно, что я не ошиблась. Агера узнала её. Она провела рукой по её голове.

– Рико… я тоже считала тебя дочерью…

Рико не двигалась, принимая это прикосновение, не в силах осознать происходящее.

На её лице отражалось слишком много чувств, и казалось, что она не справится с этим.

– Поэтому… не смей говорить, что ты «осмелилась»…

Сказав это, Агера снова опустилась на подушку и уснула.

У меня осталось странное ощущение, будто я увидела нечто нереальное. На мгновение даже мелькнула мысль, что это вмешательство демона, но в этом не было смысла, потому что мыши не было выгоды помогать Рико. Значит, Агера сама вспомнила её.

Возможно, память вернулась лишь на короткий миг. Или её состояние связано не только с болезнью. Может быть, она расплатилась воспоминаниями за призыв демона, а теперь, когда влияние мыши ослабло, память начала понемногу возвращаться.

Какой бы ни была причина, это было чудо. И то, что Рико смогла вернуть контроль над телом, и то, что Агера узнала её. И всё же внутри оставалось неприятное беспокойство.

Почему такие вещи происходят именно сейчас?

Пока я жила в доме герцога, я не раз видела, как Агера смотрела на Рико как на чужую. Рико, будучи дворецким, часто находилась рядом с ней, и каждый раз оставалась для неё незнакомой. Даже мне было тяжело на это смотреть. Что же чувствовала сама Рико, которая почти боготворила её?

Когда Агера помнила только Амаранс, Рико, должно быть, особенно остро понимала, что никогда не сможет занять место её дочери.

И потому я не могла представить, что она чувствует сейчас.

– У-у-у, госпожа Агера…

Рико разрыдалась, забыв обо всём, как ребёнок, который наконец нашёл потерянных родителей. В этот момент она была так похожа на Мавку, что становилось ещё тяжелее от мысли, что её уже нельзя просто взять на руки и успокоить.

----------

Том 1 Глава 164

Агера быстро снова погрузилась в сон, и было совершенно непонятно, сохранится ли в её памяти имя Рико после пробуждения. Рико, пережившая это короткое, почти невозможное чудо, ещё долго не могла справиться с нахлынувшими чувствами и плакала, прежде чем постепенно взять себя в руки.

– Госпожа Агера узнала меня… признала своей дочерью…

Она старалась говорить спокойно, делая вид, что уже справилась с эмоциями, однако голос всё равно предательски дрожал и срывался.

Немного собравшись, Рико начала объяснять, каким образом ей удалось перехватить контроль над телом.

Выяснилось, что мышь была болезненно зависима от слов Агеры, и в тот момент, когда та назвала Рико своей дочерью, это дало ей необходимую опору, тогда как сама мышь, осознав, что признание получила не она, а Рико, на время утратила устойчивость и отступила.

Этого оказалось достаточно, чтобы я немного успокоилась, поскольку стало ясно, что прямо сейчас убивать Рико не требуется, хотя я прекрасно понимала, что подобное равновесие не может сохраняться вечно и рано или поздно придётся принять окончательное решение.

– Нам лучше уйти из комнаты, пока госпожа Агера не проснулась, потому что нельзя допустить, чтобы контроль снова перешёл к мыши. Она привязана только к госпоже Агере, тогда как всё остальное для неё не имеет значения, и я окончательно поняла это, когда она подожгла ваш дом.

Рико удерживала контроль исключительно благодаря тому, что Агера признала дочерью именно её, а не Амаранс и не саму мышь, и если та проснётся, вновь утратит воспоминания и начнёт искать только Амаранс, всё может вернуться к прежнему состоянию.

Мы тихо покинули комнату, стараясь не издать ни единого лишнего звука, и направились к герцогу.

– Почему ты привела её живой, а не убила?

Герцог нахмурился, увидев, что вместо пойманной мыши перед ним стоит живая Рико.

– Ваша светлость.

– …Рикорадка?

Он заметно вздрогнул, услышав это обращение, и в его голосе прозвучало узнавание.

– Вы узнаёте меня.

Рико мягко улыбнулась и склонилась в поклоне.

– Я пришла попрощаться.

Герцог перевёл взгляд на меня, явно требуя объяснений, и я, не затягивая, изложила ему всё произошедшее.

Я рассказала о том, как Мавка, отчаянно плача и умоляя вернуть ей мать, невольно помогла Рико вернуть контроль над телом, а затем и о том, как Агера, признав её своей дочерью, окончательно закрепила этот результат.

Герцог долго молчал, не сводя взгляда с Рико, и лишь спустя некоторое время, будто стараясь подобрать слова для человека, чья судьба уже решена, тихо произнёс:

– Рикорадка… ты ничем не отличаешься от дочери Агеры.

– А ведь вы так боялись, что я стану приёмной дочерью.

– Это…

Он не смог договорить, потому что за этим коротким словом скрывалось слишком многое, и сказать это вслух оказалось для него невозможным.

Рико, заметив его замешательство, тихо рассмеялась, но в этом смехе не было ни насмешки, ни злобы, только усталое понимание.

– Я знаю, ведь даже отказавшись от Амаранс, вы всё равно не хотели принимать другую дочь.

Рико, поняв, по какой причине герцог отверг её, приняла это без упрёков. Она называла Агеру матерью, однако никогда не называла герцога отцом, потому что между ними так и не возникло подобной связи.

Несмотря на то что именно герцог стал причиной того, что её не признали дочерью Агеры, в её отношении не чувствовалось ни обиды, ни скрытой злости.

– Если вам, ваша светлость, неловко передо мной… не могли бы вы вместо меня относиться к Мавке как к внучке? Если вы будете добры к Мавке, мне больше ничего не нужно.

Больше всего её тревожила судьба Мавки, которая после её смерти останется одна, и потому она просила герцога позаботиться о ребёнке. Тот не стал возражать.

Выходит, у меня появилась двоюродная сестра. Если смотреть на это с другой стороны, получалось, что я собираюсь убить собственную тётю, и от этой мысли становилось не по себе.

– Ты решила умереть?

Герцог, не скрывая сожаления, задал этот вопрос. Осознавая, что её конец близок, он, похоже, испытывал вину за своё прошлое отношение. Рико кивнула, но затем, будто вспомнив о чём-то важном, повернулась ко мне.

– Ах, кстати, леди Рохансон, у меня есть предложение.

– Мне?

Она снова кивнула.

– Раз мне удалось перехватить контроль, я могу ненадолго воспользоваться способностями мыши. Я притворюсь вами.

Её предложение звучало вполне разумно. Это позволило бы герцогу избежать преследования со стороны епископа, а для меня стало бы менее рискованным решением. Всё упиралось лишь в то, что для этого пришлось бы пожертвовать Рико, и именно это вызывало во мне сопротивление.

Казалось, Рико, понимая, что её жизнь всё равно подходит к концу, хотела хотя бы напоследок принести пользу. Возможно, сыграло роль и чувство вины за тех, кто пострадал в пожаре.

– Поэтому отдайте меня епископу Марик. Так вы окажетесь в безопасности и выиграете время, за которое сможете спасти господина Джелли и того рыцаря.

– Какого рыцаря?

– Ах… кажется, его звали Азазель. Тот самый, кого обманула служанка леди Рохансон и мышь.

Я спросила, видела ли она всё, что происходило в особняке, когда мышь действовала от моего имени. Рико кивнула.

– Моё сознание всё это время оставалось активным.

Благодаря этому она могла восстановить события со стороны того, кто всё это совершал. По её словам, Азазель меня не предавал, и это неожиданно принесло облегчение.

Выходит, меня предала только Хэна. Когда мышь пришла в особняк, чтобы отомстить, она случайно встретила её, и вместе они устроили весь этот хаос.

Именно Хэна подсказала способ, как с помощью Азазеля отвлечь Пудинга, и именно она попыталась отравить Джелли.

Значит, её участие было куда более серьёзным, чем я предполагала. В какой-то степени даже хорошо, что Канны сейчас здесь нет.

Рико рассказала не только о событиях в особняке, но и о том, что мышь успела натворить, используя мой облик. За столь короткое время она совершила немало, и теперь становилось понятнее, почему Рико предложила отдать её епископу.

– Но, Рико, если ты соприкоснёшься со святой водой, твой облик сразу раскроется.

– Но я всё равно смогу выиграть немного времени, разве нет?

В этом был смысл. Такой ход действительно мог позволить обмануть епископа Марик и, при удачном использовании, превратиться в серьёзное преимущество.

Пока я обдумывала это, герцог вдруг достал письмо.

– Что это?

– Это поможет тебе принять решение.

С этими словами он добавил:

– Письмо от капитана Габриэля.

– Правда?

Я невольно переспросила, не скрывая радости от того, что он жив. У герцога не было причин шутить на подобные темы, да и наши отношения не позволяли подобной легкомысленности.

– …Я впервые вижу тебя такой радостной.

И это было неудивительно. Я не ожидала получить от него весточку, ведь, несмотря на собственный орден, он всё равно подчинялся храму, а значит, находился под контролем епископа Марик. Я была уверена, что его держат в изоляции и он не может связаться со мной.

Я поспешила вскрыть письмо, но в последний момент остановилась, почувствовав, что с ним что-то не так. Приглядевшись внимательнее, я поняла, в чём дело.

На письмах Габриэля всегда стояла печать храма, а здесь была императорская.

Неужели… его происхождение раскрыли?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Иеремия решила остаться рядом с епископом Марик в роли шпиона. Как и предполагал Пудинг, раз уж она заняла тело Азазеля, это давало удобную возможность наблюдать за ней изнутри.

Пребывание в храме оказалось невыносимым. В детстве она читала в старых книгах, что в эпоху, когда сила бога солнца достигала пика, демоны сгорали от одного лишь прикосновения света, и теперь на собственном опыте понимала смысл этих слов, потому что ощущала себя так, будто её бросили прямо в ослепительное пламя.

Храм давил со всех сторон, а сама епископ Марик внушала тревогу. К тому же необходимость постоянно изображать Азазеля доводила Иеремию до предела.

Марик не доверяла тому, кто однажды уже сбежал, поэтому держала его при себе, почти не выпуская из виду, и из-за этого силы уходили гораздо быстрее. Иеремия хотела найти Хэну, но не имела ни малейшего представления, где та может быть спрятана.

Она продержалась лишь несколько дней и не знала, сколько ещё выдержит, всё чаще думая о том, что если так продолжится, она просто иссохнет и умрёт.

Заметив, насколько она осунулась, епископ Марик привела к ней человека. С точки зрения самой Марик это были еретики, а значит, вовсе не люди.

– Вы вчера не ели.

Демоны питаются людьми, но Иеремия демоном не была, даже если её тело теперь принадлежало ему.

Может быть, это проверка.

Испугавшись этой мысли, она позволила себе дерзкую усмешку, потому что уже успела освоиться в роли Азазеля. Если бы сейчас перед ней оказались Пудинг или Джелли, они, скорее всего, приняли бы её за него и без колебаний ударили.

– С каких это пор я стал есть то, что ты приносишь?

Она ответила с насмешкой, не скрывая презрения. Епископ Марик спокойно согласилась и сказала, что в таком случае сама позаботится о его пище. Оставалось лишь гадать, зачем столь высокопоставленной служительнице понадобилось лично приносить демону людей.

Поведение Марик становилось всё более странным и тревожным.

Какие отношения связывали её, любимицу бога, с демоном Азазелем, оставалось загадкой. Пудинг и Джелли ничего не объяснили, и Иеремии приходилось самой пытаться разобраться в происходящем, соединяя разрозненные наблюдения.

----------

Том 1 Глава 165

Иеремия долго размышляла о поведении епископа Марик и в конце концов пришла к выводу, что у каждого из вовлечённых есть своя роль: Хэна выступает свидетельницей, Джелли удерживается как заложник, а Азазель используется как инструмент.

Её мысль на мгновение остановилась, и она сама себя поправила, понимая, что речь идёт не просто о рабочей силе, а о чём-то более специфическом, связанном с природой демона.

Работая под началом епископа Марик, Иеремия постепенно разобралась, в чём заключалась истинная функция Азазеля. Он выполнял за храм и за саму Марик всю ту работу, к которой они не хотели иметь отношения. Для неё он был не более чем орудием, подобным мечу, только куда более удобным, потому что мог видеть, слышать и действовать самостоятельно.

Иеремия старалась утешать себя мыслью, что всё это она делает ради леди Рохансон.

Пока епископ Марик не привела к ней очередную жертву, Иеремия воспользовалась телепортацией, чтобы навестить особняк Рохансонов, и там, в тишине, наелась вишнёвых лепестков до сытости.

Было трудно понять, каким образом лепестки могут насыщать демона, однако, учитывая, кто является хозяйкой этого дерева, было очевидно, что в этом скрывается какой-то особый замысел леди Рохансон.

Епископ Марик, наблюдая за тем, как Азазель после этого выглядит спокойным и сытым, явно осталась довольна, и Иеремия каждый раз удивлялась, каким образом она вообще умудряется различать выражение лица под плотной вуалью.

Покои епископа находились в самом углу храма и представляли собой небольшую, старую комнату, совершенно не соответствующую её положению. Расспросив священников, Иеремия узнала, что Марик живёт там с самого первого дня своего служения.

– Епископ так скромна. Нам всем стоило бы брать с неё пример. Как же я завидую капитану Астароту, который может постоянно находиться рядом с ней.

В глазах этого священника не было ни малейшего отражения той жестокости, которую проявляла Марик.

Однако это была не единственная странность. Иеремия заметила, что епископ часто пользовалась тайным ходом, ведущим в подвал, и никогда не брала её с собой, очевидно, не желая, чтобы она видела, что там скрывается.

Однажды, воспользовавшись тем, что Марик уснула, Иеремия тайком спустилась вниз и обнаружила там человека, который выглядел так, будто мог умереть в любую минуту.

Его кожа гноилась и была покрыта ожоговыми рубцами, зубы частично выпали, ногти едва держались, а дыхание было хриплым и прерывистым. Само его существование казалось невозможным.

Он, похоже, узнал Азазеля.

– У… убей… меня… Азазель… убей…

Иеремия не до конца разобрала, о чём он просит, но предположила, что речь идёт о самой Марик. К сожалению, сейчас она не могла ничего сделать.

– Когда-нибудь убью.

Услышав это обещание, человек словно успокоился и закрыл глаза. Иеремия осторожно поднесла руку к его лицу и убедилась, что дыхание всё ещё есть, хоть и едва заметное. Он просто потерял сознание от истощения.

Она поспешила покинуть подвал. Епископ Марик ни разу не спросила, была ли она там, и, судя по всему, тот человек, похожий на живой труп, ничего не рассказал.

На третий день её пребывания в храме разнеслась новость о том, что герцогиня Хосакин находится при смерти. Эта весть дошла даже до Иеремии, несмотря на то, что она не могла покинуть храм.

Епископ Марик, которая всегда проявляла особый интерес к дому герцога Хосакина, одному из трёх герцогских родов империи и связанному с домом Эванджелин, тоже не осталась в стороне.

– Похоже, леди Рохансон задумала что-то любопытное.

Иеремия невольно подумала, что было бы лучше, если бы Марик утратила интерес к леди Рохансон, потому что встреча с таким человеком не могла закончиться ничем хорошим.

Пусть Эванджелин Рохансон и обладала силой демонов, оставаясь существом, стоящим за пределами обычного, Иеремия всё равно без колебаний была на её стороне.

– Я тоже не могу оставаться в стороне.

Иеремия надеялась, что епископ Марик останется в стороне и не станет вмешиваться.

– Капитан Астарот, нам нужно кое-куда съездить.

Её мнения никто не спросил, и направление было решено без лишних слов. Иеремии, которая лишь внешне оставалась преданным телохранителем, не оставалось ничего, кроме как последовать за ней. Превозмогая почти невыносимую боль, она впервые за долгое время вышла за пределы храма.

Епископ Марик села не в храмовую карету, а в наёмную, ничем не примечательную снаружи. Лишь устроившись внутри, Иеремия заметила, что за скромным видом скрывается роскошь, не уступающая экипажам, в которых разъезжали принцессы.

Зачем понадобилось такое прикрытие, оставалось непонятным.

Насторожившись, Иеремия не отрывала взгляда от окна, готовая в любой момент выпрыгнуть, если путь покажется подозрительным. Тело Азазеля должно было выдержать даже это.

Постепенно дорога начала казаться знакомой. Сначала поворот направо, затем налево, а если двигаться дальше прямо, можно было добраться до императорской столицы, города, который она знала с самого детства.

Ей хотелось задать вопрос, но она понимала, что настоящий Азазель не стал бы интересоваться подобным, и потому сдержалась.

Перед выходом епископ Марик привела себя в порядок.

Она сняла вуаль и плащ, и под ним оказалось аккуратное платье служанки императорского дворца. Однако поразило Иеремию не только это, но и лицо.

Оно было слишком молодым для её возраста.

Почему у епископа Марик лицо той самой служанки Тенебрей?

Даже ожоги на губах совпадали до мельчайших деталей. Сердце Иеремии забилось быстрее, и в этот момент всё встало на свои места. Именно эта женщина обманула её и заманила в лес, и именно она стояла за её гибелью.

Месть придётся отложить.

Иеремия с усилием подавила поднимающийся гнев. За неё отомстит леди Рохансон. Сосредоточившись на мысли о том, что она сможет передать ей все тайны Марик, Иеремия постаралась вернуть себе самообладание.

Они вышли из кареты.

– Капитан Астарот, вы ведь помните Тенебрей?

– Ах, эту принцессу.

Услышав равнодушный ответ, епископ Марик тихо рассмеялась, и этот смех никак не сочетался с её образом.

– Тогда запомните её получше, ведь она станет нашей императрицей.

Чтобы это произошло, нужно было устранить младшего брата Иеремии. Ораторио, которого при её жизни особенно любил дедушка. Неужели они собираются избавиться и от него, причём прямо сейчас?

Однако, вопреки её опасениям, епископ Марик направилась в другую сторону. Они шли к дворцу, который когда-то принадлежал самой Иеремии.

Переодетая в служанку, Марик без труда прошла внутрь.

– Капитан Мудзета охраняет принцессу.

Речь шла о капитане Мудзете, телохранителе её отца. Мысль о том, что этот человек может знать правду и всё равно служить Тенебрей, на мгновение показалась невыносимой.

Однако это было невозможно. Тенебрей выдаёт себя за Иеремию, а та, что убила её отца, считается мёртвой. Капитан Мудзета не может знать правду.

– Мне ненадолго понадобится капитан Мудзета. Пока он будет занят, вы, капитан Астарот, присмотрите за принцессой?

Епископ задала этот вопрос так, будто оставляла выбор за собеседником, однако в её тоне не было ни тени сомнения, и потому это звучало как безусловный приказ.

Иеремия, продолжая изображать Азазеля, с трудом сдерживала охвативший её ужас при мысли о встрече с сестрой, которая предала её. К счастью, епископ Марик шла впереди и не могла видеть выражение её лица.

– Хорошо. Я прослежу, чтобы с ней ничего не случилось.

Она ответила ровно, не выдавая ни малейших эмоций.

Ей больше не нужно было держаться как принцесса, и в глубине души ей хотелось схватить Тенебрей за ворот и вытрясти из неё всё, что накопилось. С трудом подавив ярость, она произнесла это, и в ответ услышала спокойный голос Марик:

– Я просила вас присмотреть за ней, но не обязательно проявлять чрезмерное усердие, если это вам не свойственно. В любом случае раны можно залечить святой водой.

Смысл её слов был предельно ясен. Следить за Тенебрей необходимо, но беречь её не требуется, главное, чтобы она осталась жива, а всё остальное можно исправить.

Однако это не касалось ран, нанесённых демоном, потому что такие раны не поддаются исцелению святой водой, и потому Иеремии следовало быть осторожной.

Раньше она думала, что у епископа Марик и Тенебрей особые отношения, раз они вместе участвовали в её убийстве, однако теперь стало очевидно, что для Марик её сестра была всего лишь фигурой, посаженной на трон. Эта мысль вызвала у Иеремии странную смесь иронии и едва заметной жалости.

Впрочем, если задуматься, для епископа Марик все были лишь инструментами. Даже демон Азазель и леди Рохансон, обладающая властью над демонами, оставались для неё всего лишь фигурами в тщательно выстроенной игре.

В своём отношении к людям она невольно напоминала леди Рохансон.

«Как я вообще могла их сравнивать».

Мысленно одёрнув себя за это, Иеремия отвела взгляд от спины переодетой служанки.

Когда они вошли во дворец, их появление не осталось незамеченным. Святой рыцарь в женском дворце, да ещё и сопровождающий епископа Марик, не мог не вызвать подозрений.

– Капитан Астарот?

Старшая горничная, заметив их, поспешила навстречу. Иеремия сразу узнала её, и в груди на мгновение вспыхнула тёплая волна воспоминаний, однако она тут же угасла, потому что горничная, соблюдая строгий этикет, сдержанно поклонилась.

– Капитан Мудзета предупредил нас о вашем прибытии.

Предупредил. Иеремия на мгновение замерла, не веря услышанному.

Откуда Мудзета мог знать о том, что произошло буквально только что. Она украдкой посмотрела на епископа Марик, но та, даже без вуали, сохраняла абсолютно невозмутимое выражение лица, будто на нём лежала неподвижная маска.

Стиснув зубы, Иеремия пыталась понять, почему даже Мудзета пользуется большим доверием, чем она сама.

Причина могла быть в том, что Астарот воспринимается всего лишь как демон, исполняющий приказы, а возможно, епископ Марик изначально подозревала её.

----------

Том 1 Глава 166

Иеремия решила на всякий случай исходить из худшего варианта и быть осторожной. Не исключено, что епископ Марик заметила, что её личный рыцарь ведёт себя иначе, чем обычно, и потому намеренно привела её сюда.

Вполне возможно, что и Тенебрей была приставлена с той же целью, чтобы они следили друг за другом. Для человека, который никому не доверяет, подобный ход выглядел бы вполне естественным.

– Как слуга госпожи Иеремии, я вам очень благодарна. В последнее время в мире стало неспокойно, и я переживала, что капитан Мудзета был вынужден отлучиться, но теперь, когда его место займёт святой рыцарь, личный телохранитель столь уважаемой епископа, мне наконец спокойно.

Слова благодарности звучали чрезмерно, почти как откровенная лесть. Старшая горничная, выразив признательность Иеремии, тут же начала превозносить епископа Марик.

– Сарака, ты тоже хорошо потрудилась, приведя капитана Астарота.

По всей видимости, «Сарака» было именем, под которым епископ Марик скрывалась. Она опустила взгляд, стараясь выглядеть обычной служанкой, и это зрелище показалось Иеремии настолько нелепым, что у неё возникло желание схватиться за голову.

Неужели именно так выглядела она сама в глазах Пудинга и Джелли, когда находилась в теле Азазеля. Подумав об этом, Иеремия решила, что при следующей встрече обязательно попросит у них прощения.

– Тогда вам лучше пройти дальше, вас, должно быть, уже ждут.

Иеремия последовала за старшей горничной в свою бывшую комнату.

Дорога прошла в молчании, и, воспользовавшись этим, она могла без помех наблюдать за епископом Марик, которая уверенно играла роль служанки. В императорском дворце от слуг требовали безупречного внешнего вида, и любые заметные недостатки могли стать причиной отказа.

Именно поэтому служанка Тенебрей с шрамом на губе так хорошо запомнилась.

Тогда Иеремия не придала этому значения и даже похвалила её за то, что та не слишком придирчива к внешности людей, однако теперь стало ясно, что той служанкой была сама епископ Марик, стоявшая на вершине власти.

Знала ли её сестра-близнец, что Сарака и епископ Марик являются одним и тем же человеком, оставалось загадкой, потому что сама Иеремия даже представить такого не могла.

Шрам от ожога на лице не был редкостью, но почему она не заподозрила ничего раньше, оставалось непонятным, и эта мысль вызывала у неё досаду.

С другой стороны, одного лишь шрама было недостаточно для подозрений, тогда как для самой Марик он стал почти символом. Ходили слухи, что когда-то она едва не сгорела заживо и выжила лишь благодаря божественному вмешательству.

Говорили, что ещё до того, как она обрела нынешний статус, до той самой резни инакомыслящих, произошедшей двадцать лет назад, она получила тяжёлые ожоги. Жизнь ей удалось сохранить, но шрамы на руках и лице остались навсегда.

Иеремия вспомнила человека, которого видела в подвале, у него тоже были ожоги, и на мгновение задумалась, не связан ли он с теми событиями.

И всё же епископ Марик без колебаний сжигала еретиков, и это выглядело как крайнее проявление веры. Даже если тот человек и не был ей родственником, сама она, нося на себе следы огня, не испытывала сомнений, отправляя других на ту же участь.

Погодите… всё лицо?

У епископа Марик, которую она только что видела, шрамы располагались лишь на нижней части лица.

К тому же её внешний вид настораживал ещё сильнее, потому что она выглядела слишком молодой, будто ей не больше двадцати. Мысль казалась нелепой, но создавалось ощущение, что перед ней совершенно другой человек.

Конечно, невозможно, чтобы епископ Марик в один момент стала кем-то иным, тем более что на руках у неё оставались те же шрамы.

Иеремия попыталась объяснить это иначе, предположив, что слухи могли быть искажены или намеренно преувеличены храмом, чтобы возвеличить её образ и представить её страдания более значительными, чем они были на самом деле.

Больше всего смущал именно её молодой облик, который никак не соответствовал возрасту, однако и для этого находилось объяснение.

В старых книгах говорилось, что в прошлом люди, благословлённые богом, могли не стареть и жить необычайно долго. Пусть это относилось к далёким временам, когда демонов уничтожали одним лишь солнечным светом, возможно, именно поэтому епископа Марик и называли любимицей бога.

Старшая горничная, шедшая впереди, вдруг остановилась.

В голове Иеремии всё ещё царил беспорядок, но она заставила себя отогнать лишние мысли и сосредоточиться на главном, на том, что необходимо передать леди Рохансон.

– Госпожа Иеремия, я привела гостя.

Сейчас ей нужно было собрать все силы, чтобы встретиться лицом к лицу с сестрой, которая её предала и погубила.

– Не мешай!

Стоило старшей горничной постучать, как изнутри раздался резкий, раздражённый голос. Иеремия невольно растерялась от такого ответа, но ещё больше её удивило то, что горничная, не дожидаясь разрешения, открыла дверь. Подобное поведение явно выходило за рамки допустимого.

Раньше она никогда не позволяла себе такой вольности.

Однако, едва дверь распахнулась и Иеремия увидела происходящее внутри, всё сразу стало понятно.

Сестру она не видела очень давно, и раньше ей казалось, что при встрече в ней вспыхнет жгучая жажда мести, но сейчас её внимание оказалось приковано не столько к Тенебрей, сколько к другой, куда более пугающей картине.

Рыцарь, который служил телохранителем её отца, подвергался порке прямо в этой комнате, и сама Тенебрей наблюдала за этим без тени сомнения.

Его губы были сжаты от боли и покрыты засохшей кровью, рубашка разорвана в клочья и пропитана кровью вдоль следов от кнута. Он выглядел не как рыцарь, а как измождённый раб, доведённый до предела.

Иеремия сразу узнала Мудзету, ведь не раз встречала его во дворце.

– Кто посмел войти без разрешения… Сарака?

Тенебрей, сжимавшая в руке кнут и уже готовая вспылить, заметив епископа Марик, поспешно спрятала его за спину, хотя в такой ситуации это выглядело бессмысленно.

– Сарака! Почему ты так поздно?

Она тут же изменила тон и поспешила к ней. На её шее блеснуло знакомое украшение, и Иеремии пришлось с усилием сжать кулаки.

Старшая горничная, опасаясь, что внимание может переключиться на неё, поспешила удалиться. Теперь Иеремия ясно понимала причину её чрезмерной услужливости.

Она просто боялась, что однажды окажется на месте Мудзеты.

– Я всего лишь немного воспитывала капитана Мудзету. Не обращай внимания, проходи.

С этими словами Тенебрей жестом пригласила их внутрь.

– Говорят, епископ Марик просила вас одолжить ей капитана Мудзету. Я не знала, что это сегодня…

Тенебрей замялась, бросив быстрый взгляд в сторону Мудзеты.

Из их разговора становилось ясно, что она не знает истинной личности епископа Марик. Почему при этом она так расположена к Сараке, не подозревая, что перед ней один и тот же человек, оставалось загадкой, однако было очевидно, что их отношения далеки от равных.

– В таком состоянии он вряд ли сможет работать. Боюсь, епископ может разочароваться во мне за то, что я довела капитана Мудзету до такого состояния.

Она небрежно пожала плечами, указывая на него. Мудзета всё ещё корчился от боли, и даже та, кто его избила, понимала, насколько он сейчас слаб.

– Не волнуйтесь. Епископ Марик вас очень ценит.

Иеремия с невольным изумлением наблюдала, как Марик спокойно успокаивает Тенебрей. Присмотревшись внимательнее, она вдруг поняла, что притворяется не только она одна.

Тенебрей, присвоившая её имя, Иеремия, скрывающаяся под личиной Азазеля, и сама Марик, разыгрывающая роль служанки, все они словно участвовали в странной игре, где каждый скрывал своё истинное лицо.

У Иеремии возникло ощущение, будто она вошла не в свою бывшую комнату, а на тщательно подготовленную сцену.

– Капитан Мудзета, вы в порядке?

– Да. Всё в порядке.

На вопрос епископа Марик Мудзета с трудом поднялся на ноги, покачиваясь, и уже по одному его состоянию было ясно, что он едва держится и не сможет сделать и нескольких шагов без посторонней помощи.

– Вам, должно быть, тяжело двигаться в таком состоянии.

– Я сделаю всё, что потребуется, если это поможет госпоже Тенебрей.

– Похвальное рвение.

В её голосе скользнула насмешка, хотя выражение лица оставалось совершенно серьёзным. Епископ Марик привыкла скрываться за вуалью и потому не нуждалась в том, чтобы согласовывать голос и мимику.

– Ты уже уходишь? Мы ведь так давно не виделись.

– Это поручение епископа Марик. А пока со тобой останется капитан Астарот.

– …Если так, то ничего не поделаешь.

Тенебрей, уже собиравшаяся её задержать, при упоминании епископа сразу отступила. Даже с собственным отцом, кронпринцем, она никогда не вела себя так покладисто, и Иеремия невольно отметила про себя, насколько искусно Марик держит всех в подчинении.

– Капитан Мудзета, ты ведь не станешь отлынивать, даже если тебе больно?

– Да, госпожа Тенебрей.

Пока Иеремия удивлялась тому, как естественно Тенебрей отдаёт приказы, её внимание зацепилось за то, как Мудзета обратился к ней, и она невольно задержала дыхание.

Тенебрей убила кронпринца, а Мудзета был его верным рыцарем. Почему он, зная правду и терпя такое обращение, продолжает служить убийце своего господина, оставалось для неё непостижимым.

Не успела она до конца осмыслить это, как Мудзета надел мундир поверх разорванной рубашки. Раны даже не попытались обработать, и, судя по тону Тенебрей, никто и не собирался этого делать.

– Тогда, капитан Астарот, я поручаю вам принцессу.

– Хорошо.

Епископ Марик, передав Тенебрей под её присмотр, вышла вместе с Мудзетой, и вскоре шаги за дверью стихли.

В комнате остались только двое, которые когда-то были сёстрами, и для Иеремии этот момент оказался особенно тяжёлым.

Она невольно покосилась на кнут, всё ещё находившийся в руке Тенебрей, однако та вскоре отбросила его в сторону и, небрежно раскинувшись, устроилась на кровати.

Судя по её поведению, она не знала, кем на самом деле является Азазель, и потому не видела в нём того, на ком можно выместить раздражение.

Это было лишь предположение, но если Тенебрей не догадывалась, что Сарака и епископ Марик — одно лицо, то, скорее всего, она не знала и о том, что Азазель является демоном. В конце концов, Марик не стала бы раскрывать подобную информацию, ведь ей это было невыгодно.

– Капитан Мудзета чем-то провинился?

Иеремия решила держаться почтительно, вспоминая, как Азазель до последнего изображал верного рыцаря.

– Ты спрашиваешь, зачем я ударила капитана Мудзету?

– Я лишь хотел понять, почему вы не лечите его раны, если ему поручено задание от епископа.

Когда Тенебрей бросила на неё холодный взгляд, Иеремия тут же уточнила свою мысль, давая понять, что не вмешивается в личные дела, а говорит только в контексте поручения Марик.

Тенебрей, до этого лежавшая, приподнялась и села. Её обычно сутулая спина выпрямилась, движения стали резче, и, подняв голову, она посмотрела прямо на Иеремию.

В её глазах, прежде всегда тусклых, теперь горела откровенная злость.

Разве она была такой раньше?

Иеремии вдруг стало ясно, что перед ней стоит уже не та сестра, которую она знала. Возможно, всё изменилось ещё в тот момент, когда та её предала, но сейчас это ощущение стало особенно явным.

– Странно слышать такие сентиментальные вопросы от Астарота, которого я знала.

Тенебрей слегка склонила голову и задала этот вопрос, внимательно наблюдая за реакцией, когда Иеремия не сразу ответила.

----------

Том 1 Глава 167

– Капитан Астарот. Вы когда-нибудь видели тех, кто наблюдает, как умирает человек? И если бы такой зритель вдруг сам получил рану, вы бы проявили к нему милосердие?

Иеремия на мгновение задумалась. Перед глазами всплыли рыцари, которые спокойно смотрели, как у неё разрывается живот, и собирались доставить её к императору. В их взглядах не было ни капли сочувствия, только холодное безразличие. Если бы с ними случилось то же самое, она бы отвернулась без малейших колебаний.

– Поэтому я и не лечу капитана Мудзету. Всё вполне логично.

Слова звучали стройно, но в них было нечто чуждое. Разве Мудзета когда-нибудь оставался равнодушным, если Тенебрей получала хотя бы малейшую рану? Принцесса, для которой даже лёгкая царапина становилась поводом для немедленного лечения святой водой.

– Вы хотите сказать, что капитан Мудзета наблюдал за вашими страданиями?

– Смешно, правда? Да, он смотрел.

Тенебрей произнесла это без тени сомнения, подтверждая то, что казалось невозможным.

– Этот проклятый отец, когда приказывал бросить меня в темницу и бить кнутом, всегда стоял за спиной и смеялся. Ему, наверное, доставляло удовольствие смотреть, как я медленно умираю от побоев. У меня вырывали ногти, рвали спину до мяса, а он в это время продолжал изображать верного рыцаря рядом с кронпринцем, делая вид, что готов отдать жизнь за императорскую семью.

Иеремия слушала это и не могла поверить. Капитан Мудзета не мог поступить так, как и её отец не стал бы отдавать подобные приказы.

Скорее всего, Тенебрей окончательно утратила рассудок. Убить собственную сестру и присвоить её жизнь, а затем начать видеть вокруг лишь врагов, это уже больше походило на болезненную паранойю. Возможно, епископ Марик воздействовала на неё так же, как на Хэну.

Тенебрей вдруг начала нервно царапать себе шею, будто пытаясь избавиться от чего-то невидимого. Она не ощущала боли и быстро расцарапала кожу до крови. Вероятно, именно поэтому епископ Марик говорила не обращать внимания на её раны.

– Госпожа Тенебрей.

Когда Иеремия позвала её, та резко пришла в себя. Заметив кровь на пальцах, она испуганно отпрянула.

– Так нельзя… нельзя. У Иеремии нет таких отвратительных привычек.

Она метнулась к ящику и резко открыла его. Внутри лежали десятки флаконов со святой водой. Иеремия точно знала, что при её жизни здесь этого не было, значит, всё это появилось позже.

Тенебрей торопливо обработала шею, затем принялась с ожесточением тереть руки, словно пытаясь стереть саму себя. Лишь после того как она несколько раз взглянула в зеркало, дыхание её немного выровнялось, и в движениях появилось подобие контроля.

Создавалось ощущение, что она одержима чистотой.

Иеремия смотрела на неё с тяжёлым, трудно определимым чувством.

Эта женщина убила отца, убила родную сестру и заняла её место. За её спиной стояла епископ Марик, о которой ходили слухи, что она способна влиять даже на императора. Стоило лишь устранить Ораторио, и трон оказался бы у неё в руках.

Иеремия ожидала увидеть человека, наслаждающегося властью, но перед ней была жалкая, надломленная фигура.

Даже желание мести в этот момент казалось странным.

Однако на этом её странности не закончились.

Когда служанка принесла чай, Тенебрей сделала всего один глоток и тут же с силой швырнула чашку на пол. Служанка побледнела, понимая, что навлекла на себя гнев, и Иеремия поспешила выпроводить её, пока ситуация не стала ещё хуже. К счастью, Тенебрей даже не обратила на неё внимания.

– Слушай, мне кажется, кто-то подсыпал яд в мой чай. Может быть, Иеремия?

Как будто я могла это сделать. Ведь ты уже убила меня.

Иеремия проглотила слова, которые едва не сорвались с губ.

– Госпожа Иеремия уже мертва, не так ли?

Ответив спокойно, она опустилась, чтобы собрать осколки. Служанку она уже отослала, и теперь приходилось справляться самой, однако даже это оказалось не так просто.

На ковёр закапала кровь.

Иеремия подняла голову и увидела, что Тенебрей сжимает в ладони осколок чашки, который, по всей видимости, успела подобрать, пока она отвлеклась.

– Правда? Да, я знаю. Я видела тело, но иногда мне кажется, что всё это ненастоящее… Все ведут себя так, будто Иеремия жива. Правда? Ах да, теперь ведь я ношу её имя, так что это неудивительно.

Продолжая бормотать, Тенебрей сжимала осколок всё сильнее. Кровь стекала по пальцам, но она не проявляла ни малейшей реакции, будто вовсе не чувствовала боли. Когда Иеремия попыталась остановить её, та лишь раздражённо дёрнулась, и рана стала ещё глубже, так что пришлось силой вырвать осколок из её руки.

Тенебрей в своём состоянии могла продолжать калечить себя сколько угодно, и Иеремия понимала, что ей не должно быть до этого дела, однако смотреть на это оказалось неожиданно тяжело.

В итоге ей пришлось воспользоваться ещё одним флаконом святой воды, чтобы залечить рану.

Почему она вообще это делает.

Почему лечит руку той, кто предала её и довела до смерти.

От этой мысли внутри стало пусто и неприятно, и она невольно решила, что это своего рода расплата за собственную ошибку, за то, что позволила себя обмануть и помогла устроить пожар в особняке Рохансонов.

Тенебрей, спокойно позволив обработать рану, вдруг тихо обратилась к ней:

– Капитан Астарот.

– Да… госпожа Тенебрей.

– Вы ведь тоже считаете меня сумасшедшей, правда? И поэтому… епископ Марик хочет избавиться от меня?

В её голосе звучала усталость и почти детская обида. Несмотря на всю односторонность их отношений, Тенебрей, похоже, осознавала своё положение.

– У неё есть другой наследник престола, так что я ей, наверное, больше не нужна?

– Вы говорите о его высочестве Ораторио?

– Нет. С чего бы мне беспокоиться о таком, как Ораторио?

Она поморщилась, отвечая с явным раздражением. Если епископ Марик действительно пообещала посадить её на трон, значит, с Ораторио уже было покончено.

– Лицо этого выродка обезображено раной, которую не способна исцелить даже святая вода, и как его теперь показывать людям? Его бы следовало убить, но его величество император отчаянно пытается это скрыть.

Рана, которую не может исцелить святая вода.

Это могла быть только рана, нанесённая демоном.

Иеремия вспомнила, как Азазель, которому она доверяла, без колебаний вонзил ей нож в живот, и с усилием сжала кулаки, подавляя всплеск эмоций и заставляя себя сохранить спокойное выражение лица.

– Если Ораторио в таком состоянии, в чём тогда проблема?

Её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. Разве им было мало того, что уже произошло.

– Епископ привела другого принца.

– Принца?

– Да. Моего дядю.

Дядю.

Иеремия на мгновение растерялась, не понимая, о ком идёт речь. Насколько ей было известно, из старшего поколения в живых уже никого не осталось, кроме её отца.

– Ах? Капитан Астарот не знает?

Когда Иеремия покачала головой, глаза Тенебрей вспыхнули с заметным возбуждением.

– Правда? Тогда… хочешь посмотреть?

Отказываться она не могла. Даже если епископ Марик впоследствии узнает об этом, было необходимо понять, что происходит и кто этот внезапно появившийся принц, тем более если за этим стоит сама епископ.

Иеремия последовала за Тенебрей, и вскоре они направились в подземелье. Уже один этот факт вызывал недоумение, потому что трудно было представить, почему человека, которого называют принцем, держат в таком месте. При этом Тенебрей шла уверенно, будто давно знала дорогу.

Иеремия знала о существовании подземелья, но никогда прежде не бывала там и даже не представляла, где оно находится, тогда как Тенебрей двигалась без малейших колебаний. Возникал вопрос, откуда у неё такие знания, если она сама должна была находиться в том же положении.

Подойдя к стражнику, Тенебрей привычным жестом вложила ему в руку золотую монету и повела Иеремию дальше, к месту, отличавшемуся от обычных камер. Здесь держали тех, кто уже был приговорён к смерти.

– Поздоровайся. Это мой дядя.

С этими словами она кивнула в сторону камеры.

Иеремия заглянула внутрь и замерла, потому что увидела лицо, которое было ей слишком хорошо знакомо. Имя сорвалось с губ раньше, чем она успела осознать это.

– Капитан Габриэль?

Она растерялась настолько, что на мгновение потеряла дар речи. Габриэль, узнав её, лишь моргнул в ответ. Во рту у него был кляп, и он поприветствовал её только взглядом. Иеремия с трудом сдержалась, потому что его спокойствие в такой ситуации казалось почти нелепым.

Как он вообще оказался здесь.

Она помнила, как он, поддерживаемый своими рыцарями, садился в карету, когда они возвращались в храм вместе с епископом Марик. Тогда она сказала, что просто сорвала на нём злость и отпустила его.

Позже люди епископа приходили за ним, но ни его, ни его ордена уже не было, и Иеремия решила, что он укрылся под защитой леди Рохансон.

Она никак не ожидала увидеть его здесь, да ещё и в таком состоянии, без малейшего намёка на лечение.

– Почему святой рыцарь здесь?

– Я же сказала, он мой дядя. Он принц, а значит, ему самое место в императорском дворце, разве нет?

Слова Тенебрей лишь добавили путаницы.

– Капитан Габриэль… принц?

– Да. Сама была в шоке. Ты ведь слышал историю о несчастном младшем принце? Так вот, он жив.

Тенебрей, не скрывая неприязни, насмешливо усмехнулась, глядя на Габриэля, но вскоре её выражение изменилось, и взгляд стал холодным и тяжёлым.

– Как видишь, сейчас он связан и едва может двигаться. Жалкое зрелище.

– …Его привела епископ Марик?

– Не лично. Он всё-таки принц, поэтому капитан Мудзета доставил его сюда. Когда это было… кажется, в тот день, когда пошли слухи о пожаре в особняке Рохансонов?

Если это правда, значит, Габриэля похитили в тот же день и с тех пор держат здесь.

Иеремия стиснула зубы, потому что теперь у неё почти не оставалось сомнений в том, что епископ Марик следит за каждым её шагом и изначально подозревала её.

– Думаю, она держит его про запас, на случай, если я окончательно потеряю рассудок и стану бесполезной. Ах, если бы я убила его сейчас, она бы не отвернулась от меня…

Слова, произнесённые тем, кто уже убил собственного отца и сестру, не казались ложью. Иеремия невольно отметила, что решётка между ними сейчас была как никогда кстати.

Не замечая её напряжения, Тенебрей поднесла палец к губам, будто делилась чем-то сокровенным.

– Капитан Астарот, то, что я хочу убить дядю, это секрет. И то, что я сюда приходила, тоже должно остаться секретом. Поняли? Ни в коем случае не говорите епископу. Если она узнает… она меня бросят. Тогда я снова стану никем…

Её слова сбивались, мысли путались, и она всё глубже утопала в собственном бормотании.

Для Иеремии это было даже удобно. Епископ Марик не должна узнать, что она выяснила, где держат Габриэля и какие тайны с этим связаны, ведь очевидно, что от неё это скрывали намеренно. Но оставался вопрос, почему сама Тенебрей, находящаяся под влиянием епископа, так легко раскрывает подобные вещи.

– А если я всё же доложу епископу Марик?

На этот вопрос Тенебрей неожиданно рассмеялась.

– Доложите? Нет, вы этого не сделаете. Вы смотрели на меня с жалостью.

– …Я?

– Или мне показалось? Но ведь вы вылечили мою руку. Если бы вам было всё равно, вы бы не стали вмешиваться и просто наблюдали, разве нет?

Иеремия не нашла, что ответить. Слова Тенебрей задели то, что она сама пыталась не замечать, и именно это признание, прозвучавшее из уст той, кого она ненавидела, оказалось особенно неприятным.

– Поэтому я прошу вас. Вы ведь телохранитель епископа, не так ли? Я понимаю, что в любой момент могу стать ей ненужной… так помогите мне, чтобы этого не случилось. Если она спросит, скажите, что я не сошла с ума. Скажите, что со мной всё в порядке.

Осознание того, что она действительно смотрела на Тенебрей с жалостью, вызвало у Иеремии внутренний протест, однако ей всё равно пришлось кивнуть. Мысль о том, что среди всего услышанного сегодня единственной правдой могли оказаться слова о пытках в подземелье, не давала ей покоя.

– Я ничего не скажу епископу Марик.

Она дала это обещание без колебаний. В конце концов, она и не собиралась ничего докладывать епископу, потому что всё, что узнала, предназначалось для леди Рохансон, и потому в её словах не было лжи.

Знает ли леди Рохансон, что капитан Габриэль находится в императорской темнице?

Возможно, ей известно, что он ранен, но вряд ли она догадывается, где именно его держат, и уж точно не знает, что его не лечат и обращаются с ним как с приговорённым.

Иеремия медленно выдохнула, пытаясь упорядочить мысли.

----------

Том 1 Глава 168

Иеремию спасла Эванджелин, и этот долг она не забывала ни на мгновение. Но точно так же она не могла забыть и Габриэля, который когда-то пытался спасти её, и перед ним у неё тоже оставался неоплаченный долг.

Она решила, что обязана как можно скорее передать эту новость Эванджелин.

Проблема заключалась в том, что сделать это было почти невозможно.

В храме за ней постоянно наблюдали, и единственная возможность появилась только сейчас, когда епископ Марик временно отсутствовала. Однако даже в этот момент Иеремия не могла избавиться от ощущения, что всё происходящее может быть проверкой со стороны Тенебрей, поэтому она продолжала незаметно следить за каждым её движением.

Тенебрей, удовлетворённая услышанным ответом, широко улыбнулась и похлопала её по плечу.

Этот жест выглядел снисходительным, почти доброжелательным, будто она поощряла подчинённого, но уже в следующее мгновение её настроение резко изменилось, и пальцы с силой впились в плечо Иеремии. Стиснув зубы, Тенебрей вонзила ногти в ткань, а затем и в кожу. Тело Азазеля не отличалось высокой чувствительностью, однако Иеремия решила не выделяться и слегка подалась вперёд, изображая боль.

Наклонив её ближе к себе, Тенебрей прошептала на ухо голосом, от которого пробирало до костей:

– Если епископ узнает, что я бесполезна, это будет означать, что ты, капитан Астарот, не умеешь держать язык за зубами. Если она меня бросит, я вырву тебе язык и скормлю скоту.

От этих слов по спине Иеремии пробежал холод. В Тенебрей всегда была тёмная сторона, но такой жестокости раньше в ней не чувствовалось.

То ли на неё повлияло окружение епископа Марик, то ли наружу вышло то, что скрывалось изначально.

Иеремия нахмурилась и ответила сдержанно:

– Вы могли бы просто не рассказывать мне о капитане Габриэле.

– Но ведь приятно хвастаться тем, что знаешь то, чего не знает даже верный телохранитель епископа?

Епископ Марик проверяла Иеремию, но не делилась с ней важной информацией, и, похоже, Тенебрей это доставляло особое удовольствие.

Она пришла в темницу не только ради Габриэля, но и ради того, чтобы продемонстрировать своё превосходство, показать, что именно ей доверяют больше, чем Азазелю.

В этом чувствовалась детская, почти болезненная потребность убедиться, что её любят сильнее остальных. Впрочем, благодаря этой зависти Иеремия узнала, где находится Габриэль, и за это, возможно, стоило быть благодарной.

– Настоящая фанатичка.

Иеремия произнесла это почти автоматически, на мгновение забыв о своей роли. Или, возможно, она настолько вжилась в образ, что перестала замечать границу.

Осознав сказанное, она с напряжением взглянула на Тенебрей, однако та не только не разозлилась, но и неожиданно согласилась.

– Фанатичка… Да. В мире меня называют любимицей бога, но для меня епископ — и есть бог. Она спасла меня. Дала возможность отомстить отцу, которого я ненавидела, позволила мне жить как человеку.

Использовать её, подтолкнуть к убийству отца, заставить убить сестру — и всё это называется спасением.

Иеремию накрыла волна гнева, но она была направлена не столько на Тенебрей, сколько на саму ситуацию, на то, во что превратилась эта девушка.

Её сломали.

В памяти всплыл образ отца, который когда-то с мягкой улыбкой гладил её по голове. Тот самый человек, о котором Тенебрей говорила как о мучителе.

Если это правда, почему она не обратилась за помощью, а выбрала путь убийства.

– Жить под именем Иеремии — это и есть жить как человек?

– Да.

Тенебрей сжала изумруд на своей шее с такой силой, будто хотела раздавить его. В этом жесте одновременно чувствовались и жадность, и желание уничтожить.

– Все любили Иеремию. Я даже рядом с ней не стояла. И только убив её, я смогла занять её место. Теперь меня наконец любят, ко мне относятся по-другому. Я впервые могу жить как человек. Разве не подло, что Иеремия забрала всю эту любовь себе?

Иеремия с трудом сдержалась, чтобы не спросить, поэтому ли её убили.

Если теперь тебя любят, почему ты не живёшь спокойно, а цепляешься за епископа так, будто без неё всё рухнет.

Почему ты боишься быть оставленной сильнее, чем смерти.

Вопросы подступали к горлу, но она не позволила им вырваться. Азазель не стал бы задавать подобных вопросов.

– Я только обрела своё место, а тут появляется дядя, чтобы его отнять… Хотя его самого когда-то выбросили.

Речь Тенебрей оборвалась. Она бросила на Габриэля взгляд, полный зависти и раздражения, после чего резко развернулась.

– Я ухожу. Если задержусь ещё немного, боюсь, не сдержусь и убью его собственными руками.

Она вышла из темницы, даже не оглянувшись.

Иеремия, прежде чем последовать за ней, бросила взгляд на Габриэля. Тот выслушал всё, что говорила Тенебрей, и выглядел почти невозмутимым, лишь едва заметное удивление мелькнуло в его глазах, не более.

«Я обязательно попрошу помощи у леди Рохансон».

Иеремия едва заметно шевельнула губами, произнося это беззвучно, и не могла понять, удалось ли Габриэлю уловить смысл по одному лишь движению.

Больше задерживаться она не стала и, развернувшись, последовала за Тенебрей.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Они вернулись во дворец, и с наступлением темноты Тенебрей отправилась спать. Иеремия осталась у двери вместе с рыцарем императорской гвардии и, выждав подходящий момент, первой нарушила тишину.

– Вы слышали этот звук?

– А? Какой звук?

Рыцарь, задремавший на посту и едва державшийся на ногах, вздрогнул и с недоумением переспросил. Иеремия, будто просто отмечая очевидное, ответила спокойно:

– Из комнаты донёсся странный звук.

– Я ничего не слышал…

– Разумеется, не слышали. Вы ведь спали.

Она позволила себе лёгкую насмешку, и лицо рыцаря тут же налилось краской, однако он не осмелился возразить тому, кто сопровождал епископа Марик, и лишь сжал губы.

– Я не спал.

– Тогда, вероятно, у меня что-то с восприятием, и мне это лишь показалось. Хотя, возможно, если бы сюда пробралась нечисть, я бы услышал её один.

Рыцарь на мгновение растерялся, а затем, ухватившись за предложенное объяснение, поспешно кивнул:

– Да… возможно. Раз это слышит только святой рыцарь, я и не мог уловить.

После этого короткого разговора он окончательно пришёл в себя и стал внимательнее нести службу, хотя по его напряжённой позе было видно, что воображение уже нарисовало ему не самые приятные картины.

Выбрав подходящий момент, Иеремия осторожно создала шум внутри комнаты, сдвинув один из предметов. Почти сразу раздался звук падения чего-то небольшого.

– …!

– Вы снова не услышали?

Рыцарь замер, потому что теперь он точно не мог отрицать услышанное.

– Теперь услышал. Возможно… там злоумышленник?

Он понизил голос до шёпота, будто опасаясь, что их могут подслушать. Иеремия не стала отвечать и вместо этого подошла к двери, мягко постучав.

– Ваше высочество, с вами всё в порядке?

Ответа не последовало.

Она медленно опустила руку на ручку и осторожно открыла дверь. Рыцарь, вместо того чтобы остановить её, уже готов был выхватить меч, если внутри действительно окажется кто-то посторонний.

Дверь открылась почти бесшумно.

– Никого.

Окна были плотно закрыты, а в комнате слышалось только ровное дыхание спящей Тенебрей. Иеремия внимательно осмотрела всё вокруг, после чего наклонилась и подняла упавший предмет.

– Ожерелье.

Увидев, что оказалось у неё в руке, рыцарь мгновенно побледнел. Это было ожерелье покойной Тенебрей с чёрным камнем, от одного вида которого становилось не по себе.

– Ветра нет… как же оно могло упасть…

Иеремия произнесла это тихо, почти задумчиво, и этого оказалось достаточно, чтобы рыцарь заметно задрожал, будто перед ним действительно возникло нечто потустороннее. Впрочем, сама «покойная» сейчас находилась за этой дверью, так что его страх нельзя было назвать совсем уж беспочвенным.

– Может, это дух принцессы Тенебрей вернулся за местью?

Добавив это уже с лёгкой нарочитостью, Иеремия окончательно добила его. Рыцарь, кажется, едва держался, чтобы не потерять самообладание, и когда она снова к нему обратилась, смог выдавить из себя только сдавленный звук.

– На всякий случай стоит осмотреть комнату. Я проверю внутри, а вы останьтесь снаружи.

Он поспешно кивнул и, не оборачиваясь, буквально выскочил за дверь.

Иеремия лишь покачала головой. Оставлять спящую принцессу без присмотра, да ещё и наедине с посторонним мужчиной, пусть даже святым рыцарем, было крайне неосмотрительно. Она перевела взгляд на дверь и, не задерживаясь, положила ожерелье обратно на стол.

Украшение, которое прежде принадлежало ей, теперь носила Тенебрей. Стоило только взглянуть на чёрный камень, как к горлу подступало отвращение.

Убедившись, что дыхание Тенебрей остаётся ровным и глубоким, Иеремия быстро открыла ящик и принялась искать бумагу. К счастью, всё лежало почти так же, как и раньше, и нужные вещи нашлись сразу.

Она писала поспешно, почти не разбирая почерк, стараясь уложиться в минимум времени, потому что в любой момент Тенебрей могла проснуться.

– М-м…

Тенебрей тихо застонала во сне, будто её терзал кошмар. Иеремия на мгновение замерла, затем, едва заметно усмехнувшись, тихо покинула комнату, надеясь, что причиной этого кошмара стала именно она.

Рыцарь, беспокойно переминавшийся у двери, при её появлении заметно расслабился.

– Ничего подозрительного. Но на всякий случай нужно осмотреть территорию.

– Но там и так достаточно патрульных. Зачем вам, капитан Астарот, идти самому?

– Потому что они не святые рыцари.

Рыцарь на секунду замялся, но затем покорно кивнул.

– Тогда прошу вас не задерживаться. Принцесса прежде всего.

– Разумеется.

Хорошо ориентируясь во дворце, Иеремия направилась к выходу, однако по пути остановила одного из слуг.

– Господин, вам что-то нужно?

Слуга вежливо склонил голову. Иеремия протянула ему письмо. На конверте стояла императорская печать, и, заметив её, слуга стал ещё более почтительным.

– Передайте это в дом герцога Хосакина.

– …В дом герцога Хосакина?

Слуга бросил на неё настороженный взгляд.

----------

Том 1 Глава 169

Герцог Хосакин укрывал Эванджелин Рохансон, и из-за этого среди знати в последнее время царило напряжение. Аристократы, опасаясь, что пламя скандалов может перекинуться и на них, старались держаться от него подальше и почти прекратили общение.

Заметив настороженный взгляд слуги, Иеремия ответила с безупречной невозмутимостью:

– Да. Я слышал, что здоровье герцогини ухудшилось, и хочу выразить свои соболезнования.

Слуга вспомнил слухи, которые в последнее время ходили повсюду. Говорили, что герцогиня находится при смерти.

После гибели отца и сестры-близнеца принцесса Иеремия, по тем же слухам, изменилась и стала вести себя жёстче, однако прежде она была известна своим великодушием и нередко отправляла подобные письма, когда доходили печальные вести. Сопоставив всё это, слуга, кажется, понял ситуацию и почтительно поклонился.

– Хорошо. Я распоряжусь, чтобы письмо отправили немедленно.

– Нет. Отвезёшь его ты.

Рыцарь прервал его без колебаний.

– Что?

Слуга растерянно моргнул, не сразу осознав услышанное.

– Ты умеешь ездить верхом. Поедешь сам.

– Я…?

Когда он переспросил, лицо Иеремии, скрытой под маской Азазеля, мгновенно потемнело.

Осознав, что мог вызвать раздражение, слуга поспешно поклонился. Он понимал, что не стоит перечить тому, кто стоит выше него по положению.

И всё же формально его госпожой оставалась принцесса, а не этот рыцарь, и мысль о ночной поездке заставила его колебаться.

– Мне… будет трудно отлучиться без прямого приказа принцессы.

Слова дались ему нелегко, и по вискам уже стекал холодный пот, однако, к его удивлению, рыцарь не разгневался и ответил всё так же спокойно:

– А если письмо задержится и герцогиня умрёт раньше, чем его доставят? Ты хочешь прослыть тем, кто отправил соболезнования уже после смерти?

– Но письмо не может так сильно задержаться…

Слуга попытался возразить, объясняя, что даже на окраинах империи найдутся гонцы, готовые скакать без остановки, однако выражение лица рыцаря становилось всё холоднее.

– Откуда ты можешь это знать? А если герцогиня умрёт сегодня ночью? С чего ты решил, что можешь предсказать день её смерти? Или ты сам собираешься её убить, раз говоришь с такой уверенностью?

– Нет, конечно нет!

Слуга побледнел и поспешно замахал руками.

Иеремия слегка смягчилась, будто удовлетворённая его реакцией.

– Вот видишь. Ты не убийца, подосланный к герцогине, и не человек, готовый запятнать имя своей госпожи. Значит, ты отвезёшь письмо лично.

– Д-да…

– Тогда отправляйся немедленно. И ещё, учитывая положение герцога Хосакина, не стоит распространяться о цели своей поездки среди других слуг.

Под её настойчивым взглядом слуга торопливо спрятал письмо за пазуху и направился к конюшне. Увидев императорскую печать, конюх без лишних вопросов выдал ему лошадь.

По дороге в дом герцога Хосакина его не покидало чувство тревоги. Почему именно ему, простому слуге, поручили доставить столь важное письмо, и откуда этот рыцарь, имени которого он даже не знал, мог знать, что он умеет ездить верхом?

Однако возражать он не решился. Молчание могло выставить его равнодушным к чести своей госпожи, а попытка спорить могла обернуться куда более серьёзными обвинениями.

Люди при власти не терпят неповиновения.

В конце концов, решив не усложнять себе жизнь, он сосредоточился лишь на одном — как можно скорее выполнить поручение и вернуться обратно.

Слуга передал письмо слуге герцога и, вернувшись после изнурительной ночной поездки, ожидал услышать благодарность от принцессы, однако вместо этого его встретил тот самый рыцарь, который спокойно сообщил, что рад успешной доставке письма.

– Значит… это было не от принцессы Иеремии?

– М? О чём ты говоришь? Это моё письмо.

Рыцарь, будто не придавая этому значения, похлопал его по плечу. На самом деле письмо действительно исходило от Иеремии, но слуга понял всё совершенно иначе.

Вспоминая разговор, он вдруг осознал, что рыцарь ни разу прямо не сказал, что письмо принадлежит принцессе. Он сам сделал это предположение.

– Но на нём была императорская печать…

– Я одолжил её у госпожи Иеремии.

– Ах… вот как.

Слуга, заметно осунувшийся после дороги, склонился в поклоне и молча удалился.

Конечно, внутри у него оставалось неприятное чувство, однако он не собирался жаловаться Тенебрей или поднимать лишний шум. Иеремия прекрасно знала его характер: он избегал всего, что могло привести к лишним хлопотам. Ещё в те времена, когда она была принцессой, она не раз пользовалась этой его чертой.

И сейчас она выбрала именно его не случайно. Он не стал бы поддаваться на влияние епископа Марик, не полез бы проверять содержимое письма и не попытался бы его присвоить.

Иеремия мысленно поблагодарила его, оставаясь при этом совершенно невозмутимой внешне.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– …Барышня?

Меня кто-то звал.

– Барышня… госпожа Эванджелин!

Вместе с голосом я почувствовала осторожное прикосновение к руке. На мгновение мне захотелось резко отдёрнуться и оттолкнуть её, но я успела прийти в себя. Передо мной стояла Канна и смотрела с явной тревогой. Неужели я только что собиралась ударить её?

Я попыталась извиниться, но в горле пересохло, и ни одного слова так и не вышло.

Мы заманили мышь, используя Агеру как приманку, а затем, чтобы решить, что делать с Рико, пришли в кабинет герцога. Именно там он передал мне письмо от Габриэля, сказав, что оно поможет определиться с её судьбой.

Канна взяла письмо и подала его мне. Конверт уже был вскрыт, и герцог, заметив это, пояснил, что поначалу решил, будто письмо адресовано ему, поэтому открыл его.

Я лишь кивнула и начала читать.

Когда я дошла до конца, меня накрыла такая волна ярости, что перед глазами потемнело.

Канна, всё это время стоявшая рядом, осторожно спросила:

– Барышня, что написал капитан Габриэль?

До того как я открыла письмо, настроение у меня было вполне спокойным, но теперь оно рухнуло, и Канна, не скрывая беспокойства, попыталась понять причину.

Но разве можно сохранять спокойствие после такого?

Я не стала отвечать и просто протянула ей письмо. Почерк был неровным, торопливым, словно каждое слово писалось наспех.

Канна, запинаясь, начала читать вслух:

— Дорогая леди Рохансон… Капитан…

«Дорогая леди Рохансон.Капитан Габриэль находится в императорской дворце».

Именно с этих слов начиналось письмо, и уже они заставили меня напрячься, потому что слишком многое в них звучало не так, как должно.

Герцог, увидев наши с Габриэлем имена, сразу понял, что письмо предназначено не ему, поэтому, не читая дальше, закрыл его и передал мне, из-за чего и сказал, что отправитель не тот, от кого я могла бы ожидать вестей, а ниже значилось имя настоящего автора.

– …А? Это не от капитана Габриэля, а от капитана Астарота?

Канна, очевидно, из уважения к герцогу, назвала Иеремию официально, и по мере чтения её лицо сначала заметно расслабилось, когда стало ясно, что Иеремия меня не предала, однако это облегчение быстро сменилось тревогой, и она перестала читать вслух, продолжив про себя.

Когда она дочитала до конца, её взгляд потемнел, и я увидела в нём то же самое напряжение, которое с самого начала не отпускало меня.

В письме Иеремия сначала извинялась за то, что позволила Хэне себя обмануть, затем подробно рассказывала всё, что ей удалось узнать, находясь рядом с епископом Марик в роли шпиона, упоминала, что Джелли и Хэну увезли в храм и она пока не смогла их найти, писала, что епископ Марик скрывается под именем служанки Сараки и что ещё в те времена, когда сама была принцессой, видела у неё шрамы от ожогов на нижней части лица.

Дальше она сообщала о подозрительном человеке, которого епископ держит в своих покоях, и, наконец, переходила к главному, рассказывая, что, оказавшись во дворце в качестве телохранителя Тенебрей, она обнаружила Габриэля в подземелье.

Габриэля, которого все считали ушедшим вместе с орденом Фарароса.

Габриэля, которого держат связанным, с кляпом во рту и без всякого лечения.

– Барышня… вы в порядке?

Канна смотрела на меня с дрожью в глазах, и по её выражению было ясно, что сейчас её больше беспокою я, чем сам Габриэль, и от этого мне стало только тяжелее, потому что хотелось сказать ей, что всё в порядке, хотя на самом деле внутри поднималась такая ярость, что удерживать её становилось всё труднее.

Ей оказалось мало Джелли и людей из особняка, она добралась и до Габриэля, превратив его в заложника, и от этой мысли у меня буквально сжималось горло, потому что, в отличие от Джелли, который способен быстро восстанавливаться, Габриэль остаётся обычным человеком, а значит, каждая минута может стоить ему жизни.

К этому гневу примешивалось тяжёлое чувство вины, будто я сама обменяла его жизнь на свою, и от этого становилось ещё хуже.

– Ваша светлость, кто принёс письмо?

– Его доставил слуга принцессы Иеремии, который сказал, что принцесса, обеспокоенная состоянием Агеры, направила письмо с соболезнованиями, и добавил, что его просили передать лично от рыцаря, служащего Иеремии.

– Понятно.

Теперь стало ясно, почему герцог вскрыл письмо, и вместе с этим пришло понимание, что оно дошло до меня напрямую, не попав в руки епископа Марик, а значит, она не знает его содержания.

Теперь всё сводилось к одному решению.

Я должна вытащить Габриэля как можно скорее, пока его снова не спрятали.

Я была благодарна Иеремии, которая рисковала жизнью, оставаясь рядом с епископом, и эти сведения действительно стоили золота, особенно после того, как она по глупости дала себя обмануть и оказалась втянутой в поджог особняка.

– Спасибо, дедушка.

Сначала я поблагодарила герцога.

– Как вы и сказали, это поможет решить, что делать с Рико.

Затем я повернулась к ней.

– Рико.

– Да, леди.

– Ты говорила, что можешь использовать способности мыши?

– …Да.

Рико, уже смирившаяся со своей судьбой, кивнула с тихой решимостью, будто заранее приняла всё, что должно произойти.

– Тогда ты сможешь принять облик капитана Габриэля?

– Капитана Габриэля…?

В её голосе прозвучало замешательство, потому что просьба была слишком неожиданной, и ей потребовалось время, чтобы осмыслить её.

Я собиралась использовать это, чтобы вытащить настоящего Габриэля, а Рико оставить на его месте.

– Для начала попробуй подражать Канне. Нужно проверить, получится ли.

– Хорошо, я попробую.

Она послушно согласилась, и почти сразу её тело начало меняться.

Очертания поплыли, будто расплавились изнутри, а затем начали собираться заново, и в этом процессе внутреннее и внешнее словно перемешались, прежде чем обрести новую форму.

Кусочки плоти двигались так, будто обладали собственной волей, занимая свои места, сосуды вытягивались тонкими нитями, кожа затягивалась, скрывая красные трещины, и в итоге передо мной стояла Канна.

Та же яркая внешность, те же рыжие волосы, ни одной заметной разницы.

Но стоило задержать взгляд чуть дольше, и становилось ясно, что передо мной не один человек, а множество, собранное в единое целое, будто живой рой, сложившийся в форму одного тела.

Рико словно состояла из бесчисленных точек, которые издалека складывались в цельный образ, как картина, созданная из мелких мазков.

– …Боже мой.

Канна, увидев перед собой собственное отражение, прикрыла рот рукой, и Рико, неловко копируя её движения, повторила этот жест, из-за чего Канна невольно отступила, явно испытывая страх.

Поняв это, Рико сразу сняла маскировку.

– Леди Рохансон, если я смогла так изобразить Канну, значит, смогу и капитана Габриэля.

Словно подтверждая свои слова, она снова изменилась.

Бесформенная масса медленно собралась в новую фигуру, будто из кокона выходило зрелое существо, и через мгновение передо мной оказалось знакомое лицо.

Чёрные волосы, густые ресницы, под которыми скрывались холодные глаза.

Когда этот взгляд остановился на мне, я невольно вздрогнула, потому что сразу поняла, что передо мной не тот Габриэль, которого я знаю.

– Вам нравится?

Рико, изобразив неестественную улыбку, на которую настоящий Габриэль никогда бы не решился, тихо спросила.

----------

Том 1 Глава 170

Я попросила Пудинга, и мы вместе с Рико телепортировались в столицу.

Это место отличалось от той тюрьмы, где держали меня, поэтому пришлось поручить Пудингу найти Габриэля, и, к счастью, Иеремия уже побывала в темнице, где его содержали, так что Пудинг смог отыскать его по оставшемуся следу.

Когда мы добрались до тюрьмы, стражники уже лежали без сознания.

– Я усыпил их заранее.

Пудинг, находясь в человеческом облике, довольно повёл плечами, и я машинально провела рукой по его голове, благодаря чему тяжесть на душе на мгновение отступила, однако стоило нам спуститься в подземелье и увидеть Габриэля, как это чувство тут же исчезло.

Внизу было темно, и только канделябр в руках Рико медленно выхватывал из мрака отдельные детали, позволяя глазам привыкнуть к происходящему.

Сначала я вообще не могла разобрать, где он, не видела ни лица, ни одежды, и только сделав шаг вперёд, заметила его ноги, бессильно свисающие вниз, ещё через шаг разглядела скованные цепями запястья, и лишь приблизившись окончательно, увидела тёмные волосы.

– Капитан… что это…

Других слов у меня просто не нашлось.

Слишком много красного.

Этот цвет казался чужим для человека, в глазах которого днём отражалось небо, а ночью — спокойная глубина воды.

Я поспешно открыла дверь камеры и вошла внутрь.

Пока Пудинг снимал оковы, я вытащила кляп изо рта Габриэля, и он сразу закашлялся, с трудом втягивая воздух, после чего почти без сил опёрся на меня, и его тело оказалось таким же тёплым, как всегда.

Даже в этом хаосе я чувствовала это тепло, ощущала пульс под пальцами и понимала, что он жив.

Габриэль узнал меня.

– …Леди. Я всё ещё сплю?

Голос был низким и хриплым, но в нём звучала такая слабая, едва удерживаемая дрожь, что на мгновение мне показалось, будто он вот-вот заплачет.

Он осторожно потянулся ко мне, но не решился коснуться, лишь провёл рукой в воздухе перед моим лицом, будто пытался запомнить его очертания, и из-за ран пальцы плохо слушались, дрожали и едва сгибались.

Даже в таком состоянии он боялся дотронуться, словно я могла исчезнуть, и потому остановился, так и не завершив движение.

Это было совсем не похоже на меня, которая без колебаний подошла к нему.

Немного помедлив, он опустил руку.

– Вы снова пришли меня спасти.

Слово «снова» заставило меня удивиться, но я решила, что он просто путает сон и реальность.

– Это не сон. Госпожа Иеремия сказала, что видела вас, поэтому я пришла.

Его рука замерла, и по выражению лица стало ясно, что он понял, что это не иллюзия, а я действительно стою перед ним, однако вместо того чтобы приблизиться, он отдёрнул руку, будто всё ещё сомневался.

Во сне он бы, не задумываясь, коснулся меня, но сейчас, когда перед ним была реальность, он вёл себя так, словно я могла исчезнуть в любой момент.

– Капитан Габриэль, у меня есть святая вода, давайте сначала обработаем раны.

На мои слова Габриэль медленно покачал головой.

– Леди, на меня не действует святая вода.

– Что?

– Она не действует.

Я никак не могла понять, почему он говорит это с таким странным облегчением, несмотря на своё состояние.

– Видимо, Рафаэль или госпожа Иеремия не успели вам рассказать.

В письме Иеремии об этом действительно ничего не было, и от этого раздражение только усилилось, потому что такие вещи нельзя передавать вскользь.

– Рико, дай святую воду.

Я проигнорировала его слова и вылила на него содержимое флакона, но ничего не произошло, раны лишь намокли, будто их облили обычной водой, и в этот момент святая вода, которую считали панацеей, оказалась совершенно бесполезной.

Габриэль не остановил меня и не стал возражать, он просто смотрел.

Я была уверена, что дело в количестве, что раны не затягиваются, потому что воды слишком мало, поэтому отбросила пустой флакон и тут же взяла следующий, затем ещё один, и ещё, не замечая, как движения становятся всё более резкими.

Я действовала почти машинально, цепляясь за мысль, что если продолжать, всё обязательно сработает, но раны на его теле не исчезали, как будто сам мир отказывался подчиняться тому, во что все верили.

– Леди Рохансон, леди…

Голос Рико, прозвучавший рядом, наконец вернул меня в реальность.

На полу уже лежали пустые флаконы, и только тогда до меня дошло, что я израсходовала их слишком много и всё это время Габриэль говорил правду.

– Но вы же святой рыцарь?

Я вспомнила рассказ Канны о том, как проходят посвящение, как они наносят себе рану и тут же исцеляют её святой водой, доказывая, что благословлены богом.

Габриэль был капитаном ордена, и это не укладывалось в голове.

– Мне помог мой способный адъютант.

Он ответил с неожиданной лёгкостью, словно речь шла о пустяке, и пояснил, что Рафаэль подсказал ему способ обмануть церемонию, после чего он просто использовал поддельную кровь и смыл её водой, ничем не отличающейся от обычной.

– Я никогда не был честным рыцарем.

Он усмехнулся, называя себя обманщиком, и в этой улыбке чувствовалась горечь, будто он давно смирился с этим.

– Вы разочаровались во мне… в таком?

– …С чего бы.

Я не чувствовала разочарования, потому что сама с самого начала была такой же, ведь на меня тоже не действовала святая вода, и ни бог солнца, ни его благословение никогда не имели для меня значения.

Но теперь меня не отпускала совсем другая мысль.

Если на него не действует святая вода, то как лечить его раны.

Люди в этом мире привыкли к тому, что достаточно зелья или святой воды, чтобы исцелиться, и для них это было естественно, но для меня, пришедшей из другого мира, всё выглядело иначе, потому что на меня это тоже не действовало, и я всегда ощущала, что нахожусь здесь как чужая.

Вера в бога солнца была основой всего, и люди воспринимали её как абсолютную истину, отвергая всё остальное, и каждый раз, сталкиваясь с этим, я всё яснее понимала, что не принадлежу этому миру.

Если тех, на кого не действует святая вода, называют демонами и отвергают, то, чтобы сохранить эту уверенность, им приходится считать неправильными всех, кроме себя, и те, на кого она действует, кто живёт по правилам этого мира, в моих глазах ничем не отличаются от персонажей заранее написанной истории.

Даже бог солнца, которому они поклоняются, для меня не более чем ещё одна фигура в этом выстроенном порядке, такой же искусственный и чужой.

Так почему же ты, Габриэль, не вписываешься в эту систему.

Ты ведь должен быть частью этого мира, должен жить по его законам, исцеляться, подниматься после ударов и идти дальше, ведь ты герой, тот, кто не ломается, кто выходит невредимым, но сейчас ты даже рукой не можешь пошевелить как следует, не можешь дотронуться до меня, не можешь сделать шаг.

– И в таком состоянии вы пытались меня защитить.

Я вдруг вспомнила день рождения кронпринца, когда он принял удар вместо меня и разбил голову, и тогда, несмотря на серьёзную рану, он не подал виду, а я даже не знала, сколько заживал тот удар, ведь святая вода не могла ему помочь.

– Потому что я хотел быть вам полезен.

Габриэль произнёс это спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

– Если вы так реагируете на меня, то, увидев господина Джелли, которого вы так цените, вы, наверное, расплачетесь.

От этих слов у меня сжалось внутри, потому что, чтобы заплакать, мне не нужно было никого видеть, я уже была на грани.

– …Я думала, вы в безопасности. Рафаэль сказал, что вы вернулись с орденом Фарароса и сейчас лечитесь.

Я говорила быстро, сбиваясь, будто пыталась объяснить, а на самом деле оправдывалась, убеждая и его, и себя, что не забыла о нём, что не отвернулась.

– Рафаэль, вероятно, не хотел вас тревожить.

Габриэль спокойно защитил своего адъютанта, и я не могла с этим спорить, потому что сама безоговорочно поверила услышанному.

– …Если бы я знала, что всё так, я бы пришла раньше.

Я посмотрела на его лицо, на котором теперь были следы ран, и, немного помедлив, осторожно коснулась его щеки, стараясь не причинить боли.

Габриэль не отстранился, наоборот, он мягко прижался к моей ладони, и его волосы коснулись кожи, вызывая лёгкую дрожь, которая прошла по всему телу.

– Мои раны — не самое страшное. Благодаря им я смог защитить то, что для вас важно.

Он говорил о людях из особняка Рохансонов, и мне на мгновение захотелось одёрнуть его за эту спокойную уверенность, потому что сейчас он сам выглядел так, будто может рассыпаться в любой момент, и всё равно думал не о себе.

Но я не могла его винить, потому что он лишь следовал тому, что видел во мне, потому что когда-то я сама оттолкнула его, сама заставила его считать себя менее значимым, и от этого становилось только тяжелее.

– Вы ошибаетесь, капитан.

– …Что?

– …То, что я ценю, пострадало.

Он не сразу понял мои слова, будто услышал их на чужом языке, и только спустя мгновение переспросил, запинаясь:

– Вы хотите сказать… что цените… меня?

Его взгляд, обычно прямой и спокойный, дрогнул, и я осторожно кивнула.

Услышав это, он чуть прикрыл глаза, и на ресницах блеснула влага, а затем появилась тихая, сдержанная улыбка, в которой было столько смущения, будто он услышал признание, которого не ожидал.

– Это… очень приятно.

Он смотрел на меня так, словно хотел запомнить каждую деталь, и от этого взгляда перехватывало дыхание, потому что в нём было столько мягкости и глубокой, тянущейся теплотой нежности, что сердце невольно сжималось.

Эта улыбка казалась странной, почти нереальной, и оттого ещё более притягательной.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Теперь, когда я знала, что на Габриэля не действует святая вода, его спасение стало ещё важнее.

Я отвела от него взгляд и столкнулась с глазами Пудинга, который наблюдал за мной с таким отстранённым видом, будто всё происходящее его совершенно не касалось.

Оставшись без дела, он недовольно надул губы, как будто его забыли ради кого-то другого, и демонстративно отвернулся, хотя ненадолго, потому что уже через мгновение снова посмотрел на меня.

Его выражение было настолько обиженным, что я невольно усмехнулась.

В такие моменты он и правда становился лучшим лекарством от любых тяжёлых мыслей.

Заметив, что его настроение немного смягчилось, я решила воспользоваться моментом и обратилась к Рико:

– Рико, притворись капитаном Габриэлем.

– Да, леди.

Она поставила канделябр на пол и вновь начала менять облик, и вскоре перед нами стояла точная копия Габриэля, настолько убедительная, что на мгновение даже мне стало не по себе.

– Это…

Габриэль удивлённо распахнул глаза, явно не понимая, что происходит.

Поняв, что я никогда не рассказывала ему о Рико, я спокойно пояснила:

– Это она. Та самая «Эванджелин Рохансон», которая подожгла особняк Рохансонов.

----------

Том 1 Глава 171

– Вы говорите о дворецкой из дома герцога Хосакина?

– Точнее, поджог устроил демон, вселившийся в Рико. Демоны умеют заимствовать чужие лица.

По реакции было видно, что Габриэль знал Рико, ведь ему уже доводилось бывать в доме герцога. Наверняка у него возникло множество вопросов, но сейчас явно было не время разбираться в подробностях.

Рико, заметив, что её узнали, поклонилась. Это выглядело по-настоящему странно, ведь в её облике стоял сам Габриэль, и получалось, что он словно кланяется собственному отражению. Зрелище было редким и почти невозможным.

И всё же различить их не составляло труда. Если бы кого-нибудь попросили указать, кто из них настоящий, ответ нашёлся бы без колебаний.

Я и раньше чувствовала, что в заимствованной внешности Рико есть нечто чуждое, но теперь, когда они стояли рядом, разница стала особенно очевидной.

– Когда они рядом, сразу видно, насколько они разные.

Я произнесла это негромко, и Габриэль удивлённо наклонил голову.

– Правда? Мне, наоборот, кажется, что они пугающе похожи.

То, что для постороннего выглядело почти полным сходством, самому человеку ощущалось как нечто тревожное и чужое. Достаточно вспомнить, как Рико принимала облик Канны. Я тогда лишь чувствовала неладное, тогда как сама Канна испытывала настоящий страх.

Возможно, людей пугает не только появление двойника, но и сама мысль о том, что у них могут отнять их уникальность, их сущность.

Недаром говорят, что встреча с собственным двойником сулит беду.

– Разные? Подождите… подождите…

Похоже, мои слова задели Рико. В облике Габриэля она пристально всмотрелась в оригинал, а затем резко вскинула голову, словно нашла ответ.

И уже через мгновение стало ясно, к чему она пришла.

Она начала переносить на себя его раны, сначала на лодыжках, затем выше, постепенно поднимаясь к лицу.

На коже появлялись порезы и потемневшие следы крови, будто перед глазами прокручивалась ускоренная хроника всех испытаний, через которые прошёл Габриэль. И все эти раны он получил после встречи со мной, отчего в груди неприятно сжалось чувство вины, словно ради собственного спасения я толкала его всё глубже в пропасть.

– А теперь как? Похоже на капитана Габриэля?

В её голосе звучала надежда, почти заискивающая. Не дождавшись ответа, она перевела взгляд на Пудинга, и тот, оценив результат, одобрительно кивнул.

– Неплохо. Довольно точно. Думаю, даже слуги бога не заметят разницы.

Получив одобрение, Рико вновь посмотрела на меня, ожидая подтверждения.

И всё же различие, которое я видела, заключалось вовсе не во внешности.

Любой, кто хоть раз встречался с взглядом Габриэля, кто чувствовал эту тяжёлую, обнажённую эмоцию, направленную на меня, сразу понял бы, что перед ним не он. Но выразить это словами, не сказав лишнего, было почти невозможно.

– Если не приглядываться, никто ничего не заметит.

Я смягчила правду, хотя копия всё же выглядела грубее оригинала. Услышав мой ответ, Рико тихо вздохнула, явно разочарованная.

– Я думала, у меня получится лучше. С вами, леди Рохансон, было сложнее…

– Со мной?

– Да. Во мне остались ощущения с тех времён, когда я была носителем. Когда я пытаюсь воспроизвести вас, меня будто что-то отталкивает, словно я нарушаю запрет.

Значит, та мышь, что называла себя моей матерью, настолько стремилась причинить мне вред, что сумела пересилить собственное отторжение, устроила поджог, а затем продолжила сеять хаос.

— Но почему вы выбрали именно мой облик?

Габриэль, время от времени бросая осторожные взгляды в сторону Рико, всё же решился задать этот вопрос, и в его взгляде отчётливо читалась настороженность, ведь всей правды он не знал и потому невольно держался настороже.

На мгновение у меня мелькнуло желание разрядить повисшую тяжесть каким нибудь лёгким замечанием, однако сама обстановка совершенно не располагала к подобному, и уж точно не сейчас было время шутить о том, что два красавца рядом это двойное счастье.

— Рико останется здесь, в тюрьме, вместо вас.

Прежде чем прийти за Габриэлем, я уже поставила Рико перед этим выбором, и, хотя формально это звучало как просьба, по сути это было распоряжение, от которого нельзя отказаться, однако она приняла его без малейших колебаний, словно и правда стремилась искупить свою вину, даже несмотря на то, что поджог был не её делом.

— Так что вы поедете со мной.

Я не стала уточнять, куда именно мы направимся, потому что сейчас это не имело значения, ведь в любом случае ему было не место здесь, в этом сыром подземелье, куда не проникает солнечный свет и где даже воздух кажется тяжёлым.

— Вместе с вами...

Он медленно повторил мои слова, будто пробуя их на вкус, и в этом простом повторении неожиданно прозвучало нечто большее, чем обычное согласие.

Его состояние оставалось тяжёлым, раны не поддавались даже святой воде, и, возможно, уже никогда не заживут до конца, так что мои слова по сути ничего не меняли, но, несмотря на это, он смотрел на меня так, словно в них заключалось нечто значимое.

Он не отрывал взгляда и почти не моргал, и в этой неподвижности ощущалась странная, почти нежная сосредоточенность, которой я не могла найти объяснение.

Похоже, на мгновение он позволил себе забыться, потому что затем, словно возвращаясь к реальности, медленно покачал головой.

— Но если епископ Марик узнает, это будет очень опасно.

Он говорил это, думая не о себе, а о Рико, несмотря на то, что сам находился в состоянии, при котором едва мог пошевелиться.

Я и без его слов прекрасно понимала, что если правда откроется, Рико окажется в серьёзной опасности.

Но что я могла сказать, если единственная честная формулировка звучала бы слишком жестоко, ведь она означала бы признание того, что я просто использую её жизнь, которая в любом случае будет утрачена, пытаясь извлечь из этого хоть какую то пользу.

Для Габриэля подобные рассуждения были бы неприемлемы, потому что он относился к чужим жизням с такой серьёзностью, при которой сама мысль о том, чтобы сравнивать их между собой, показалась бы ему кощунственной.

Я же уже сделала свой выбор, и в этой внутренней расстановке приоритетов весы неизменно склонялись в сторону Габриэля, однако объяснить это вслух означало бы разрушить всё то, что он считает правильным.

Пока я молчала, не находя подходящих слов, Рико заговорила сама, уверенно и без колебаний вмешиваясь в разговор.

— Поверьте, я, у которой все руки и ноги целы, куда безопаснее, чем раненый капитан, который даже пошевелиться не может.

— Зачем вам подвергать себя опасности?

— Всё, что случилось с капитаном, произошло из-за меня.

— Если кому то и рисковать, пусть это буду я.

Она говорила спокойно, однако в её голосе звучала твёрдость, не оставлявшая места для возражений, и всё же Габриэль попытался ей возразить.

— Капитан, если вы останетесь здесь, это будет означать, что вы удерживаете леди Рохансон.

Рико резко оборвала его, и он, услышав моё имя, будто на мгновение застыл, после чего заговорил тише, словно оправдываясь.

— Я не хочу быть для неё обузой, потому что я даже не стою того, чтобы ради меня...

Его голос дрогнул, ресницы едва заметно задрожали, и в этом самоуничижении чувствовалась болезненная искренность, от которой внутри неприятно сжалось.

«Не стоит того».

Когда то я и правда так считала, потому что тогда он представлялся мне всего лишь частью истории, персонажем, чьи черты, поступки и слова были заранее кем то продуманы и расставлены по своим местам.

Мысль о том, что такой персонаж способен испытывать ко мне чувства, казалась странной и даже неприятной, словно в этом было что то, что невольно обесценивало меня саму.

Теперь же всё изменилось настолько, что отрицать это уже не имело смысла, ведь я сама успела привязаться к нему куда сильнее, чем когда либо была готова признать.

Я особенно ясно поняла это в тот момент, когда прочитала письмо о том, что он ранен и заперт в тюрьме, потому что тогда внутри меня поднялась не просто тревога, а настоящая, обжигающая ярость, которую невозможно было ни проигнорировать, ни объяснить иначе.

Осознание собственных чувств, пришедшее лишь тогда, когда я едва не потеряла человека, выглядело до смешного похожим на сюжет какого нибудь романа, и от этой мысли мне самой хотелось усмехнуться и спросить себя, не слишком ли всё это банально.

Рико, как всегда проницательная, сразу уловила это и не упустила возможности воспользоваться моментом.

— Леди Рохансон… когда она узнала, что капитан оказался в темнице, она очень разозлилась. Я бы не стала так переживать из-за человека, который для меня ничего не значит. По крайней мере, с моей точки зрения.

Если смотреть на это с моей стороны, всё выглядело точно так же, и, если уж быть честной, я ведь только что почти признала, что Габриэль для меня важен, более того, он, кажется, даже обрадовался этим словам, так почему теперь ведёт себя так, словно ничего не было.

Неужели у меня действительно проблемы с памятью.

Почему он не верит мне, ведь окажись здесь Джелли, он бы наверняка уже не удержался от язвительного замечания и спросил бы, не страдаю ли я преждевременным склерозом.

— Значит, вы не просто пытались меня утешить, когда сказали, что дорожите мной.

Вот в чём оказалось дело, значит, с самого начала он решил, что мои слова были всего лишь попыткой поддержать его и не имели под собой настоящего чувства.

Сам по себе Габриэль был человеком, достойным восхищения, и ему вовсе не нужно было цепляться за меня, чтобы обладать ценностью.

Даже если отложить в сторону мои личные чувства, он оставался человеком по-настоящему значимым, ведь если тот, кто честен, стремится к добру и готов жертвовать собой ради других, не заслуживает признания, то тогда трудно представить, кто вообще его заслуживает.

К счастью, слова Рико, похоже, всё же смогли его убедить, хотя меня задело то, что ей он поверил куда легче, чем мне.

— Но… я не хочу жертвовать другим вместо себя.

Даже услышав всё это, Габриэль продолжал упрямо стоять на своём, явно не желая принимать мысль о том, что Рико может подвергнуть себя опасности ради него.

— Я уже не человек, так что всё в порядке. Как видите, я стала носителем демона и способна на подобную магию, поэтому нахожусь в большей безопасности, чем капитан, который даже пошевелиться не может.

Рико, словно опасаясь, что он снова попытается возразить, поспешила продолжить, не давая ему вставить ни слова.

— К тому же, если я останусь в доме герцога, я боюсь, что в любой момент могу потерять контроль и навредить своей дочери, а здесь, взаперти, мне гораздо спокойнее. И если при этом я ещё смогу помочь вам и леди Рохансон, то для меня это будет даже лучше.

В конце концов Рико объяснила, что стала носителем демона и сейчас лишь на время сумела вернуть контроль над своим телом, однако в любой момент может снова его утратить.

Габриэль в итоге согласился, хотя, вероятно, в глубине души так и не принял это решение полностью, продолжая считать, что не достоин спасения, и потому принял жертву Рико скорее потому, что это показалось наименее плохим выходом из сложившейся ситуации.

Всё происходящее выглядело так, словно именно Рико приходилось убеждать его позволить ей пожертвовать собой, и от этого внутри поднималось тяжёлое, глухое чувство, будто совесть пыталась остановить меня, напоминая о том, что мне самой больно и что я тоже имею право на защиту, однако, оглядываясь на происходящее, я всё яснее осознавала, что в этой тесной камере нас трое, и среди нас лишь я поступаю неправильно.

— Можно уже связать?

Пудинг, позвякивая цепями, с каким-то почти будничным любопытством поинтересовался, можно ли начинать, и его спокойный тон неожиданно немного облегчал напряжение, словно его равнодушие разряжало атмосферу.

Похоже, этот кот, как и его хозяин, отличался довольно скверным характером, и было трудно понять, связано ли это с возрастом или с чем то ещё, однако в тот момент меня даже утешала мысль о том, что я не единственная, кому явно недостаёт человечности.

Пудинг, заковывающий Рико в цепи, выглядел подозрительно довольным, и это не ускользнуло от внимания Габриэля, который, нахмурившись, поинтересовался, чем вызвано такое настроение.

Тот без тени смущения ответил, что испытывает эмпатическое удовлетворение.

Эти слова заставили меня на мгновение усомниться, правильно ли я его расслышала, и в голове мелькнула странная мысль о том, что у моего кота, похоже, весьма специфические вкусы, которые проще всего было бы списать на переходный возраст.

К счастью, его странное увлечение длилось недолго, и вскоре Рико, скованная цепями, выглядела почти так же, как Габриэль в тот момент, когда его впервые бросили в темницу, так что, несмотря на подмену, мрак подземелья должен был хотя бы на время скрыть правду.

— …Леди.

Габриэль тихо окликнул меня, и в этом коротком обращении ощущалась нерешительность.

— Да, капитан Габриэль.

Я ответила сразу, однако он не продолжил, и мне пришлось самой повернуться к нему.

Он некоторое время смотрел на своё жалкое отражение, затем перевёл взгляд на меня, словно собираясь с мыслями, и после короткой паузы всё же заговорил.

— …У меня есть шрамы, по которым меня можно узнать, это не просто раны, а нечто вроде метки.

— Метки?

— …Да.

Он на мгновение закрыл глаза, будто ему было неловко говорить об этом, однако, когда вновь открыл их, в его взгляде уже читалось спокойное принятие.

Он попытался пошевелить рукой, но пальцы плохо его слушались, и движение вышло неловким, после чего, словно отказавшись от этой попытки, он продолжил уже без жеста.

— Говорят, это метка, по которой различают членов императорской семьи.

----------

Том 1 Глава 172

— Императорской семьи…!

Едва Габриэль произнёс эти слова, из глубины камеры донёсся приглушённый, но явно испуганный возглас, и стало очевидно, что Рико, скованная цепями, не смогла скрыть своего потрясения, а по её реакции нетрудно было понять, что именно она одна до сих пор не знала правды.

— Вы уже знали.

Заметив, что я отреагировала на его признание без удивления, Габриэль сделал для себя вполне очевидный вывод.

С учётом поразительного сходства и одинакового возраста куда страннее было бы не догадаться, кем он является на самом деле, и скорее возникал вопрос, почему остальные этого не замечают, хотя, возможно, мир устроен так, что даже самые очевидные вещи ускользают, пока кто нибудь не укажет на них прямо.

Пока мы говорили, он продолжал пытаться расстегнуть рубашку, явно собираясь показать метку, однако его недавно раненые руки плохо справлялись с мелкими движениями, и я, понимая, что так это может затянуться, спросила, где именно она находится.

— Где метка?

Обычно подобные знаки скрывают под волосами или одеждой, чаще всего где нибудь на шее, поэтому мой вопрос прозвучал почти небрежно, однако Габриэль, опустив взгляд, ответил с заметной сдержанностью.

— В области сердца.

— …В области сердца.

Я повторила его слова, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя в голове на мгновение мелькнула совершенно неуместная мысль.

Мои пальцы замерли в воздухе, не решаясь продолжить движение, и тогда он, словно помогая мне, направил их, коснувшись своей груди, потому что управлять всей рукой ему было проще, чем пытаться двигать пальцами.

Тепло его кожи под моими пальцами показалось почти обжигающим, и на мгновение возникло ощущение, будто это тепло исходит из самой глубины, словно я прикоснулась не просто к телу, а к его сердцу.

Я поспешно отдёрнула руку, однако сразу же поняла, что иного выхода нет, и чтобы расстегнуть пуговицы, мне придётся вновь коснуться его.

Причин для смущения было более чем достаточно, но, напомнив себе, кто я такая, я заставила себя сохранить спокойствие.

— Тогда прошу вас.

Он слегка откинул голову назад, словно стараясь облегчить мне задачу, однако от этого стало только сложнее, потому что он оказался ещё ближе.

Стараясь свести прикосновения к минимуму, я начала расстёгивать пуговицы, медленно продвигаясь от воротника вниз, чувствуя, как с каждым движением напряжение лишь усиливается.

Когда четвёртая пуговица наконец поддалась, я отняла руки, ощущая себя так, словно только что выбралась из бесконечно затянувшегося испытания, и невольно порадовалась тому, что метка находится не ниже.

Закончив, я подняла взгляд на Рико, надеясь, что теперь она сможет скопировать знак и избавить меня от этой неловкости, однако она даже не смотрела в нашу сторону, потому что Пудинг одной рукой закрыл ей глаза, а сам при этом смотрел на Габриэля с таким выражением, будто в следующую секунду был готов вцепиться ему в горло.

Стоило мне встретиться с этим взглядом, как он тут же изменился, и Пудинг вновь принял невинный, почти ангельский вид, словно ничего и не произошло.

На груди Габриэля действительно была метка, именно такая, как он описывал, и теперь становилось понятно, почему он не считал её просто татуировкой.

— При рождении членам императорской семьи выжигают знак дракона, свернувшегося в кольцо. У меня он тоже был, но о его значении я узнал лишь недавно.

Изображение напоминало уробороса, замкнутый круг, символ вечности, хотя без его объяснения вряд ли можно было бы догадаться, что это именно дракон.

— Я этого не помню, но, вероятно, с самого рождения на меня не действовала святая вода. Когда мне ставили метку, император, должно быть, первым заметил во мне порок, и с этого начались все мои несчастья. Узнав, что со мной что-то не так, он объявил, что я умер при родах, и тем самым стёр само моё существование.

Даже рассказывая об этом, Габриэль не изменил ни обращения, ни интонации, и в этой отстранённости ясно ощущалось, что он так и не принял ни своего происхождения, ни того места, которое по праву мог бы занимать.

Несмотря на то что их связывало родство, однажды он оказался отвергнут, и это стало той чертой, за которую он так и не смог переступить, чтобы по-настоящему открыть им своё сердце, а метку на собственном теле он воспринимал вовсе не как знак принадлежности, а как уродливое напоминание о пережитом.

— Разве это не выглядит уродливо? Я сам этого не видел, но слышал, что у обычных людей она не напоминает шрам, а скорее выглядит как участок кожи другого цвета.

Скорее всего, эти слова он услышал от Иеремии, и с тех пор они крепко засели у него в памяти.

— Мне не хотелось показывать вам это.

Он произнёс это тихо, почти упрямо, словно в этих словах скрывалось нечто слишком личное, чем он не был готов делиться.

— С тех пор как я встретил вас, святая вода и любовь бога утратили для меня прежний смысл. Мне неприятно осознавать, что на мне остались следы того, что с самого рождения я стремился к благословению, но в итоге оказался отвергнут.

Слушая его, я наконец поняла, почему он тайком передавал святую воду мадам Тотен, ведь в мире, где существование бога не ставилось под сомнение, а храм обладал почти безграничной властью, неспособность воспринимать святую воду считалась не просто отклонением, а настоящим грехом.

К тому же он служил в месте, где ощущение божественной благодати было особенно сильным, и, возможно, Райдер Тотен стал для него первым человеком, с кем он смог разделить это одиночество.

А затем появилась я.

Почувствовал ли он во мне нечто похожее, узнал ли того, кто тоже оказался за пределами принятого, и именно поэтому при нашей первой встрече сказал, что хочет мне помочь.

Кем была для него я, вернувшаяся из мёртвых и дающая тем, на кого не действует святая вода, возможность продолжать жить.

Габриэль не поклонялся богу, и в мире, где все склонялись перед высшей силой, оставалось только гадать, на что он сам опирался, будучи отвергнутым не только храмом, но и собственной семьёй.

Возможно, свою опору он искал не в божественном, а в людях.

Словно стремясь найти покой, он ещё теснее прижался ко мне, осторожно опустив голову на моё плечо, и я почувствовала, как его горячее дыхание касается моей шеи.

— Мне не хотелось показывать вам те шрамы, что остались со мной ещё до нашей встречи.

Он произнёс это почти шёпотом, как признание, от которого уже невозможно было отказаться.

Ему было стыдно даже за собственное лицо, и хотя на кожу не упало ни капли, мне показалось, что он плачет, поэтому я осторожно накрыла его глаза ладонью.

Его длинные ресницы щекотали кожу при каждом моргании, а затем он сам прижался к моей руке, словно искал в ней прохладу, способную унять его жар.

Постепенно его веки опустились, и по едва заметному изменению дыхания я поняла, что он уснул, словно лишился сил в тот момент, когда позволил себе больше не смотреть.

Его дыхание стало ровным и тихим, почти неощутимым, и трудно было поверить, что всего мгновение назад он ещё мог говорить и держаться.

— Капитан Габриэль?

Ответа не последовало, и стало ясно, что он окончательно погрузился в глубокий сон, а его тело, до этого державшееся лишь на упрямстве и силе воли в холодной темнице, наконец расслабилось, словно осознало, что опасность миновала, и больше не смогло сопротивляться.

Я осторожно провела рукой по его спине, пытаясь хоть немного его успокоить, понимая, что было бы лучше сделать задуманное, пока он ещё не уснул, но теперь оставалось только ждать, когда он придёт в себя.

И лишь в этот момент я вспомнила, что мы здесь не одни.

К счастью, я не успела ничего натворить, потому что Пудинг, скорее всего, уже должен был кипеть от возмущения, ведь со стороны всё выглядело так, будто кто-то без разрешения занял его место рядом со мной.

«А? Нет».

Вопреки ожиданиям, Пудинг вовсе не выглядел разъярённым.

— Какой наглый, прижимается и спит.

Он проворчал это так, как от него и следовало ожидать, однако в его голосе уже не было прежней резкости, и сквозь это показное недовольство ощущалась неожиданная мягкость, словно его отношение к Габриэлю незаметно смягчилось.

Это напоминало то, как он относился к Канне, и от этой схожести невольно возникала мысль, что он всё же проникся к нему сочувствием.

Наш Пудинг, у которого, казалось, в переходный период эмпатия куда-то бесследно исчезла, вдруг начал проявлять внимание к другим, и хотя я так и не могла до конца понять, что именно происходит у него в голове, я решила не зацикливаться на этом.

И всё же одна мысль продолжала беспокоить меня.

Пудинг, не мог бы ты убрать руку с глаз Рико!

Я обратилась к нему мысленно, и, к счастью, он сразу понял, о чём речь, после чего без лишних возражений убрал ладонь.

Когда я спросила, зачем он вообще это сделал, он, заметно смутившись, ответил:

— Этот тип сказал, что не хочет показывать свои шрамы, вот я и…

Выходило, что, услышав, как Габриэль стыдится своих ран, он просто, почти не задумываясь, закрыл Рико глаза, чтобы она ничего не увидела.

Он и правда пытался проявить к нему внимание.

От этой мысли внутри что-то мягко сжалось, и я едва не расплакалась от внезапного умиления, потому что было сложно поверить, что наш своенравный кот успел вырасти до того, чтобы заботиться о ком-то ещё.

Рико, освободившись, без лишних слов воспроизвела метку Габриэля.

Пудинг оказался прав, и хорошо, что Габриэль сейчас спал, ведь куда больше, чем свежие раны, его тревожил именно этот старый шрам, и, окажись он в сознании, ему пришлось бы снова столкнуться с тем, чего он так избегал.

— Тогда, Рико, я рассчитываю на тебя.

Если епископ Марик почувствует, что в темнице больше нет Габриэля, всё закончится плохо, ведь демон внутри Рико не оставит ей ни малейшего шанса на лёгкую смерть.

— …Спасибо.

Я произнесла это после короткой паузы, и она посмотрела на меня так, будто не до конца понимала, за что именно её благодарят.

— Я всё равно была обречена, так что хорошо, если смогу быть хоть чем-то полезной.

Её слова болезненно отозвались во мне, потому что именно такими же оправданиями я сама прикрывала своё решение оставить её здесь вместо него, и от того, что теперь она выглядела как израненный Габриэль, чувство вины лишь усилилось.

Но оставаться здесь дольше означало бы только откладывать лечение Габриэля и продолжать разрывать себя сомнениями, поэтому нужно было уходить и возвращаться в дом герцога.

— Леди Рохансон, подождите.

Когда я уже собиралась уйти, Рико окликнула меня и, немного замявшись, протянула что-то Пудингу.

Сначала я не поняла, что именно она держит, но, присмотревшись, невольно вздрогнула.

Это был палец.

— …Фу.

Пудинг, поморщившись, принял его так, будто это был какой-то безобидный предмет, а я, всё ещё не до конца осознавая происходящее, наблюдала, как палец вдруг начал двигаться, затем увеличился, покрылся шерстью и в следующее мгновение превратился в мышь.

В ту самую мышь, которую мы уже видели в доме герцога.

На мгновение мне вспомнилось, как Пудинг вытаскивал змею из тела Азазеля, и я даже успела подумать, не является ли эта мышь истинной формой демона, но Рико тут же развеяла это предположение.

— Возьмите. Если что-то случится, вы сможете связаться со мной через неё.

----------

Том 1 Глава 173

Судя по объяснению Рико, эта странная вещь должна была служить средством связи, чем-то вроде телефона. Пудинг, хотя и выглядел крайне недовольным, всё же забрал мышь, явно не желая, чтобы я к ней прикасалась, а заодно подхватил и Габриэля, который по-прежнему опирался на меня.

Впрочем, я и сама могла бы справиться, потому что физической силы мне вполне хватало, чтобы без особых усилий поднять взрослого мужчину, однако Пудинг, относящийся ко мне с чрезмерной, почти болезненной заботой, не позволил бы мне даже попытаться.

В результате они приняли позу, подозрительно напоминающую сцену из какого-нибудь романа, в котором герой уносит принцессу на руках, и Пудинг, будучи зверолюдом, выглядел вполне способным справиться с такой ношей, ведь он двигался уверенно и легко, не проявляя ни малейших признаков усталости.

Однако стоило присмотреться внимательнее, как становилось ясно, что это лишь видимость, потому что между его рукой и телом Габриэля оставался едва заметный зазор, и на самом деле он удерживал его с помощью телекинеза, словно вовсе не прикасаясь к нему.

И тогда возникал вполне закономерный вопрос, зачем вообще было принимать эту демонстративную позу, если физической нагрузки он всё равно не испытывал.

Ответ напрашивался сам собой.

Скорее всего, он делал это намеренно, чтобы пусть и едва заметно, но всё же пристыдить Габриэля.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Мы с Габриэлем вернулись в дом герцога Хосакина, и стоило ему заметить, что Рико с нами нет, как он тяжело вздохнул, будто уже догадался о случившемся. Поняв, что она осталась вместо Габриэля, фактически приняв на себя его судьбу, герцог, вопреки своей обычной сдержанности, выглядел заметно подавленным.

Было трудно понять, что именно скрывалось за этим вздохом, искреннее сожаление или же вина за то, что он косвенно оказался причастен к её гибели, а может быть, я лишь невольно приписывала ему собственные мысли.

Я сразу обратилась к герцогу с просьбой выделить для Габриэля отдельную комнату, уточнив, что она должна находиться в уединённой и малолюдной части дома, чтобы никто из обитателей не узнал о его присутствии.

Герцог без раздумий предложил комнату рядом с моей, и это решение оказалось более чем разумным, поскольку с самого моего появления ко мне относились настороженно, почти как к воплощённому бедствию, а после того, как я раздала святую воду, слуги, напротив, начали проявлять чрезмерное почтение и старались лишний раз не попадаться мне на глаза, так что эта часть дома и впрямь оставалась самой тихой и безлюдной.

Габриэль ненадолго пришёл в себя, успел осознать, что находится в доме герцога, и почти сразу снова потерял сознание. Его тело пылало от жара, и было трудно поверить, что в таком состоянии он вообще смог выжить в темнице. Глядя на него, мечущегося в лихорадке, я поняла, что не могу просто стоять и ждать.

— Нужен лекарь.

Я немедленно отправилась к герцогу и потребовала врача.

Выслушав меня, он без лишних вопросов передал список лекарей с краткими сведениями о каждом, и по всему было видно, что он подготовил его заранее. Мне не удалось скрыть удивления, и я даже поблагодарила его за такую предусмотрительность, на что он, немного помедлив, добавил:

— …Я искал их для Агеры.

При этих словах выражение его лица стало странным, словно за ними скрывалось нечто большее.

— Все они отказались, сказав, что не могут её вылечить. Но твоему рыцарю, возможно, смогут помочь.

То, что лекари оказались бессильны перед состоянием Агеры, не вызывало у меня удивления, ведь даже в моём мире, где не существует святой воды, подобные болезни не поддаются лечению.

В этом мире святая вода служила своеобразным исключением, почти чит-кодом, однако сами лекари по прежнему оставались уважаемыми специалистами, которые в основном занимались лечением ран и травм у тех, кто не мог позволить себе иного.

С какой стати они могли бы помочь Агере.

— Среди них есть те, кто умеет держать язык за зубами. Я пришлю их.

Герцог выбрал нескольких лучших, и, судя по всему, именно тех, кто уже успел доказать свою надёжность.

Если после осмотра Агеры они не стали распространяться о её состоянии, значит, им можно было доверить и Габриэля.

Впрочем, у меня возникло ощущение, что те, кто позволил себе лишние разговоры о безумии герцогини, уже не могли никому ничего рассказать, иначе герцог не оставил бы это без последствий.

Так или иначе, его неожиданная готовность помочь удивила меня, и я не удержалась от замечания:

— …Я думала, вы прикажете немедленно выставить капитана Габриэля за дверь.

Когда я просила у него место, чтобы спрятать людей из особняка, он был холоден и непреклонен, словно любое послабление казалось ему проявлением слабости, а теперь без лишних вопросов согласился не только выделить комнату, но и пригласить лекарей.

Более того, он даже не стал задаваться вопросом, зачем святому рыцарю вообще нужны врачи, если его можно исцелить святой водой, хотя прежде в подобной ситуации он бы без колебаний выгнал Габриэля, чтобы не давать епископу Марик ни малейшего повода вмешаться и угрожать его дому и Агере.

Возможно, он чувствовал себя обязанным за святую воду и за способ справиться с мышами, однако это объяснение казалось слишком простым для человека, привыкшего всё просчитывать наперёд, ведь он уже расплатился с Габриэлем, когда согласился взять меня под защиту.

Заметив моё замешательство, герцог на мгновение умолк, словно подбирая подходящие слова, а затем тихо произнёс:

— Ты… напоминаешь мне меня самого в прошлом.

Я не стала отвечать, однако смысл его слов был слишком очевиден, и от этого становилось не по себе, ведь выходило, что в Габриэле он видит Агеру, а во мне отражение самого себя, словно невольно переносит на нас собственный опыт.

Он утверждал, что не сможет меня полюбить, но при этом с поразительной лёгкостью наделял меня чертами, которые видел в себе, и, кажется, сам это осознал, потому что почти сразу смутился и поспешил перевести разговор на другое.

— К тому же ты сама сказала, что за всё нужно платить.

Платить…

Я на секунду растерялась, не до конца понимая, что именно он имеет в виду, ведь, если разобраться, я не сделала ничего, что требовало бы подобной благодарности, а история с мышами уже была оплачена его согласием укрыть людей.

Однако он не дал мне времени задать вопрос и продолжил:

— Пока ты ездила за капитаном Габриэлем… ты навестила Агеру.

Я действительно заходила к ней, пусть и по своим причинам, ведь использовала её как приманку и заодно хотела убедиться, что с ней всё в порядке.

Герцог смотрел на меня внимательно, и в его голосе, обычно лишённом тепла, теперь звучало нечто иное, почти мягкое, отчего это ощущалось особенно непривычно.

— Не знаю, что ты сделала, но память Агеры немного вернулась.

Я невольно замерла, вспоминая, как перед сном она узнала Рико, и тогда это показалось случайностью, почти сном, но, выходит, именно с этого всё началось.

Полностью ли к ней вернулась память, я не знала, однако герцог, судя по всему, считал это моей заслугой.

Теперь в его глазах я перестала быть лишь чужой и подозрительной фигурой, оказавшейся рядом с его дочерью, и превратилась в человека, который помог его жене, и это, похоже, полностью изменило его отношение.

Я не стала его переубеждать.

— Насколько восстановилась её память?

— Большую часть она помнит смутно, но, кажется, понимает, что произошло…

Значит, она знает и о смерти Амаранс.

Эта мысль вызвала тревогу, потому что психика Агеры и без того была хрупкой, и трудно было предугадать, как она отреагирует, осознав всё сразу.

Если, пережив боль и тоску по дочери, она уже однажды попыталась вернуть её, призвав демона, то что произойдёт теперь, когда она поймёт, к чему это привело.

Возможно, для неё было бы легче остаться в том забытьи, где она жила, наряжаясь и гуляя, не осознавая случившегося.

Иногда забвение действительно становится благословением.

— …Агера сказала, что хочет тебя видеть.

— Даже зная, что я не Амаранс, а Эванджелин Рохансон?

— Да. Она сказала, что хочет увидеть дочь Амаранс.

Возможно, ей всё же удалось пережить этот перелом, и теперь она держится крепче, чем раньше, однако по взгляду герцога было ясно, что он хотел бы, чтобы я навестила её как можно скорее.

— …Позже.

Я не сразу, но всё же решила отложить этот разговор.

Раньше приходить к Агере было легко, почти как участвовать в странной игре, где она принимала меня за свою дочь, и в этом не было настоящей ответственности.

Теперь же, когда её память начала возвращаться, всё изменилось, и я не могла не задуматься о том, как она отреагирует, увидев меня, ведь даже герцог в своё время швырнул в меня бокал, узнав правду.

К моему удивлению, он не стал настаивать и не попытался заставить меня немедленно пойти к ней, а спокойно принял мой ответ.

— Сначала я хочу вылечить капитана Габриэля.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Герцог привёл лекарей той же ночью, причём сделал это с такой стремительностью, что происходящее скорее напоминало похищение, чем приглашение. На его зов откликнулись трое, женщина средних лет, пожилой мужчина и молодой лекарь.

Судя по их поведению, им уже приходилось иметь с ним дело, поэтому внезапный вызов без каких либо объяснений не вызвал у них особого беспокойства. Однако стоило им увидеть меня, как их спокойствие исчезло, будто его и не было.

— Ах… Л-леди Рохансон!

Перед герцогом они держались уверенно, но в моём присутствии заметно растерялись, словно именно я представляла для них наибольшую опасность. Лишь одна из них, женщина по имени Калмия, наоборот, заинтересованно прищурилась, внимательно разглядывая меня, и в её взгляде мелькнул живой, почти исследовательский интерес.

— О… Так это и есть та самая леди Рохансон, о которой столько говорят?

— Да.

В её манере ощущалось нечто странное, почти небрежное, однако именно такие люди чаще всего оказывались по-настоящему талантливыми, поэтому я не стала делать ей замечание. Впрочем, её спутники быстро вмешались сами.

— Ты что, с ума сошла, держи язык за зубами.

— А что такого, вы боитесь? Нас ведь позвали, потому что я им нужна, а значит, убивать нас никто не станет.

— …В этом есть логика.

Несмотря на дерзость, в словах Калмии действительно был смысл, и, возможно, именно благодаря её тону остальные двое немного расслабились.

Я провела их в соседнюю комнату, где лежал Габриэль, и, прежде чем открыть дверь, остановилась и холодно посмотрела на них.

— Всё, что вы здесь увидите, не должно выйти за пределы этой комнаты.

Все трое без колебаний кивнули, и даже Калмия, позволявшая себе вольности, теперь выглядела серьёзной.

Я открыла дверь, и стоило им увидеть Габриэля, как в комнате словно потяжелел воздух.

— Невероятно… как он вообще ещё жив?

Калмия осматривала его с профессиональной внимательностью и не смогла скрыть изумления, а её коллеги выглядели не менее потрясёнными. Молодой лекарь, узнав в пациенте командира рыцарей, резко изменился в лице.

— Что… командиру рыцарей… вместо нас должны были…

Он не договорил, потому что Калмия быстро зажала ему рот, явно понимая, к чему могут привести подобные слова. Если бы святая вода могла помочь, их бы сюда не привели, и, осознав это, молодой лекарь заметно побледнел.

С герцогиней всё обстояло иначе, её состояние, каким бы тяжёлым оно ни было, оставалось в пределах привычного, поскольку подобные болезни встречались и среди простолюдинов, но теперь перед ними лежал человек, положение которого делало происходящее куда опаснее.

Перед ними был рыцарь храма, к тому же его командир.

Осознание того, что человек с таким статусом оказался проклят и при этом продолжал находиться в храме, было равносильно тяжёлому преступлению, и лекари быстро поняли, во что именно их втянули.

Молодой лекарь, не в силах справиться с этим, резко отступил.

— Я… я не могу. Меня и так называют еретиком за то, что я лечу не святой водой, а теперь ещё и это… сейчас, когда идёт охота на еретиков… я не хочу умирать.

Он поспешно направился к выходу, явно собираясь сбежать, однако на его пути уже стоял Пудинг, преграждая дорогу.

----------

Том 1 Глава 174

Я мысленно одобрила его решение, будто показала Пудингу большой палец, потому что отпустить этого лекаря без каких либо мер предосторожности было бы по меньшей мере безрассудно, ведь стоило ему оказаться на свободе, и он вполне мог направиться прямиком в храм.

Разумеется, я и не собиралась позволять ему уйти, по крайней мере до тех пор, пока он не выполнит то, ради чего его сюда привели, однако меня насторожило, насколько легко и естественно мне удалось пресечь его попытку, словно это было чем то само собой разумеющимся, почти в духе герцога, и от этой мысли внутри стало неуютно, как будто во мне проступали черты, на которые я предпочла бы закрывать глаза.

Я крепче сжала плечо молодого лекаря, и он вздрогнул от одного лишь прикосновения, что ясно давало понять, что страх уже пустил в нём корни, а значит, дальше не было нужды проявлять излишнюю мягкость.

— Как тебя зовут?

Они уже называли свои имена, но в памяти у меня отчётливо осталась только Калмия, поэтому пришлось спросить снова, и он, сжав зубы, всё же ответил:

— …Хисоп.

— Хорошо, Хисоп.

Я усилила хватку, заставляя его чуть опуститься, но не настолько, чтобы он потерял равновесие, после чего задержала на нём взгляд, тяжёлый и холодный, будто намеренно пригвождала его к месту.

Он действительно застыл, словно лишившись возможности пошевелиться, не в силах ни отвести глаза, ни даже склонить голову, и по его телу пробежала дрожь, которую он уже не мог скрыть.

— Ты ведь собирался отправиться в храм и сообщить, что Габриэль, командир ордена Фарароса, находится в доме герцога Хосакина?

— …Нет.

— Нет, хотя только что ты сам дал понять обратное.

— К-когда это я говорил, что донесу…

— Только что, когда жаловался, что тебя и без того считают еретиком за лечение без святой воды, а теперь тебе придётся это подтвердить, особенно сейчас, когда идёт охота на еретиков, потому что ты не хочешь умирать. Забавно выходит, ты боишься умереть из-за обвинений, но меня, похоже, совсем не боишься.

Я спокойно повторила его собственные слова, вложив в них явную угрозу, и его лицо заметно побледнело, словно только сейчас он в полной мере осознал, в каком положении оказался.

— О том, что капитан Габриэль болен, знаем только мы. Если никто из нас не заговорит, откуда храму станет об этом известно?

— У меня и мысли такой не было, я не из тех, кто торгует чужими тайнами!

В его голосе прозвучало искреннее возмущение, и по этой реакции было нетрудно догадаться, что среди лекарей действительно есть те, кто зарабатывает подобным образом, и именно к ним он испытывает настоящее презрение.

Я и сама понимала, что он не виноват, ведь его рекомендовал герцог, а значит, он уже доказал свою надёжность, по крайней мере в том, что касалось Агеры.

— Между нами нет доверия, так с чего мне тебе верить?

Но это ничего не меняло, потому что я не могла позволить уйти человеку, который теперь знал слишком много, по крайней мере до тех пор, пока Габриэль не поправится или пока обстоятельства не сложатся иначе.

— Вы сами нас сюда привезли.

— Точнее, вас привёз герцог, а перед тем как открыть дверь, я предупредила, и вы сами решили остаться.

После этих слов Хисоп замолчал, потому что возразить ему было нечего, и это было заметно по тому, как он сжал губы.

— Если хочешь уйти, тогда вылечи капитана Габриэля как можно быстрее, потому что это единственный путь, который у тебя сейчас есть.

Он молча принял это, прекрасно понимая, что иного выхода у него нет.

— А если я наврежу командиру?

— Я не доверяю тебе как человеку, но я знаю, что ты лекарь, а значит, у тебя есть гордость, и ты не станешь вредить своему пациенту.

Если говорить откровенно, в этих словах звучало скорее доверие к выбору герцога, чем к самому Хисопу, ведь тот ни за что не стал бы держать рядом человека, способного причинить вред его жене.

Хисоп недовольно скривился, услышав это, однако в уголках его губ мелькнула странная, упрямая улыбка, и в конце концов он всё же кивнул, будто принимая предложенные условия.

— Если я вылечу командира, вы извинитесь…

— Вместо извинений я скажу спасибо.

— …Тогда договорились.

До того момента, когда я могла бы произнести «прости», ему было ещё очень далеко, но, похоже, Хисопа устроил даже такой исход, и он, отведя взгляд, без лишних слов приступил к делу, полностью сосредоточившись на осмотре Габриэля.

Калмия, передав ему инициативу, подошла ко мне, и по её спокойствию сразу становилось ясно, что, в отличие от остальных, она меня совсем не боялась, ведь всё это время она без тени тревоги наблюдала за нашей перепалкой.

— Хорошо, что вы приструнили Хисопа.

В её голосе звучало одобрение, почти угодливое, но при этом искреннее.

— Он, хоть и не производит такого впечатления, самый талантливый из нас.

Это оказалось неожиданным, потому что по привычным представлениям я скорее ожидала, что наибольшим опытом будет обладать либо она сама, либо пожилой мужчина.

— Если бы это было не так, разве он в свои годы работал бы с нами на равных?

Сначала я отнеслась к этим словам с сомнением, однако, наблюдая за его работой, вскоре убедилась, что Калмия не преувеличивает, потому что Хисоп действительно оказался одарённым, особенно когда дело касалось приготовления лекарств на основе трав.

Теперь становилось ясно, почему в храме его преследовали и называли еретиком, ведь его методы фактически противоречили святой воде, которую считали единственным истинным источником исцеления, а значит, подрывали саму основу веры.

Совместными усилиями к утру им удалось сбить жар у Габриэля, и, когда напряжение немного спало, передо мной встала другая, куда более тяжёлая задача.

Теперь мне предстояло встретиться с тем, от чего я всё это время пыталась отвлечься, прячась за заботой о Габриэле, с Агерой, которая хотела меня видеть, и с Мавкой, о которой говорили, что она весь день рыдала, катаясь по полу.

Мне хотелось хотя бы немного собраться с мыслями, но стоило выйти из комнаты, как я сразу заметила Мавку, стоящую у двери в мою спальню.

Хейзел находилась рядом, виновато опустив голову, и всё стало понятно без лишних объяснений, ведь комнаты располагались совсем близко.

Мавка с неожиданно жёстким, почти свирепым взглядом смотрела на дверь, однако, заметив меня, резко сорвалась с места и бросилась ко мне.

— Мавка!

Хейзел, как и прежде, не смогла её удержать.

— Это вы увели маму!

Её маленькие кулачки с силой обрушились на меня, но в этих ударах было больше отчаяния, чем настоящей силы, и ощущались они скорее как лёгкие толчки.

Я, не пытаясь сопротивляться, подняла её на руки и вошла в комнату.

— …Где мама? Мама…!

Она звала Рико с таким отчаянием, что сердце невольно сжималось, однако я не могла объяснить ей, что её мать осталась в темнице вместо Габриэля.

— Верни маму… верни маму Мавки…

С каждым словом её голос слабел, и в конце концов она лишь вцепилась в край моего платья и, прижавшись ко мне, разрыдалась.

Пудинг, наблюдавший за этим с явным раздражением, тихо произнёс:

— Стереть ей память? Если ей всё равно предстоит страдать, пусть лучше ничего не помнит.

…Забвение и в самом деле могло бы стать для неё спасением, и на одно короткое мгновение я почти поддалась этому искушению, однако затем медленно покачала головой, потому что больше не хотела обманывать Мавку, ведь именно она стала причиной, по которой я осталась в этом доме, и потому не имела права лишать её даже этой болезненной правды.

И при всём этом именно она оказалась самой несчастной среди нас.

Я пыталась понять, можно ли хоть каким-то образом восполнить ей утрату матери, или же существуют потери, для которых не существует никакой замены, сколько бы ни старался.

В этот момент из-за пазухи Пудинга донеслось тихое, почти незаметное шуршание, и маленький комочек стремительно выскользнул наружу, направляясь прямо к Мавке.

Это была та самая мышь, в которую превратился палец Рико.

Пудинг, действуя скорее по инерции, попытался перехватить её, однако я остановила его, почувствовав, что в происходящем есть какой-то смысл, который нельзя прерывать.

Мышь, слегка наклонив голову, осторожно коснулась ноги Мавки, словно проверяя, не оттолкнёт ли её девочка.

— Мышь?

У Мавки не было ни единого тёплого воспоминания, связанного с этими существами, поэтому она испуганно прижалась ко мне, однако в следующее же мгновение мышь заговорила.

– …Ма… вка…

Её глаза широко раскрылись, словно она не сразу поверила услышанному.

– …Мама!

Голос, доносившийся от мыши, невозможно было перепутать, потому что он безошибочно принадлежал Рико, и это означало, что странное создание действительно служит средством связи, причём куда более совершенным, чем можно было ожидать, ведь, судя по всему, благодаря тому, что это была часть её тела, они могли не только слышать друг друга, но и ощущать присутствие, словно расстояние между ними не существовало вовсе.

Мавка, увидев мышь, ни на мгновение не усомнилась в том, что перед ней её мать, и я не могла понять, было ли это проявлением безоговорочной детской веры или же Рико использовала какие-то свои способности, подобные тем, что позволяли Агере видеть в мышах Амаранс.

Рико ловко забралась на плечо Мавки и, наклонившись, тихо зашептала ей на ухо:

– Мавка, нельзя доставлять неудобства леди, понимаешь, мама сейчас прячется, потому что участвует в очень важной секретной операции.

– В секретной операции?

– Да, в такой же, как тогда, когда ты помогала.

Похоже, она напомнила ей о том случае, когда к Мавке подходили люди из храма, пытаясь выведать у неё информацию о доме герцога, и девочка, не задумываясь, сразу ухватилась за это объяснение, словно за единственную возможную опору.

– Поэтому, если мамы нет рядом, нельзя плакать, потому что, если Мавка будет плакать, мама начнёт волноваться и может провалить операцию.

— Секретную операцию нельзя провалить…

Мавка уже перестала плакать и, всё ещё всхлипывая, старалась говорить серьёзно, словно действительно принимала на себя важную роль, от которой зависело нечто большее, чем просто её собственные чувства.

– Тогда что мне нужно делать, чтобы мама не провалила операцию? Не плакать и слушаться леди?

– Правильно, умница, моя любимая дочка.

От этого тихого шёпота лицо Мавки вдруг озарилось такой искренней и тёплой улыбкой, что ни один взрослый не смог бы повторить её, даже если бы очень постарался, потому что в ней не было ни тени сомнения или притворства.

Мышь аккуратно вытирала её слёзы крошечной лапкой, и от этого её шерсть намокла, из-за чего она стала выглядеть особенно жалкой, словно сама разделяла с ней эту боль.

– А когда мама вернётся?

До этого момента слова Рико лились легко и без запинок, однако теперь она замешкалась, не находя ответа, и в этой короткой паузе чувствовалось всё её колебание, поэтому я вмешалась, не давая тишине затянуться:

— Через десять ночей.

Мавка тут же протянула ко мне обе руки, растопырив пальцы, словно пытаясь наглядно представить это число, и я кивнула, мягко подтверждая:

— Да, ровно столько, сколько пальцев на двух руках.

Я чувствовала, что Рико не понимает, зачем я говорю это, ведь с её точки зрения я отправила её на верную смерть, а теперь ещё и даю ребёнку ложную надежду, и, возможно, в её взгляде действительно мелькнуло осуждение.

Мышь, сидевшая на плече Мавки, осторожно спустилась вниз и направилась ко мне, но Пудинг, поморщившись, тут же перехватил её за шкирку, словно не желая подпускать ближе.

— Ты куда?

Когда мышь тихо пискнула, он устало вздохнул, посадил её на ладонь и поднёс к моему уху, позволяя ей прошептать:

– Не стоило ей врать.

Врать…

Я на мгновение отвела взгляд, наблюдая, как Мавка, сосредоточенно складывая пальцы, пытается удержать в памяти это число, словно от него зависело нечто важное, и, не желая продолжать эту тему, спокойно произнесла:

— К госпоже Агере вернулась память.

– …Госпоже Агере? Это правда?

— Да, я ещё не видела её сама, но дедушка сказал, значит, так и есть.

– Тогда…

В голосе Рико впервые прозвучала осторожная, едва различимая надежда.

— Если Агера помнит тебя, Рико, значит, мышь больше не сможет отнять у тебя контроль, и тебе не обязательно умирать.

Это решение было полностью моим, и я не обсуждала его с герцогом, однако сейчас это уже не имело значения.

Рико молчала, и в этом молчании ощущалось слишком многое, ведь сначала я хотела её убить, затем использовала, после чего отправила на верную гибель, а теперь говорила, чтобы она выжила.

— Я вернусь за тобой, Рико, так что держись.

В ответ мышь лишь едва заметно кивнула, и по её виду невозможно было понять, что она на самом деле чувствует и какие мысли скрывает.

В этот момент дверь резко распахнулась, и не успела Канна даже сделать замечание о том, что в такие моменты следовало бы стучать, как Хисоп, буквально сияя, воскликнул:

— Леди Рохансон, капитан Габриэль пришёл в сознание!

----------

Том 1 Глава 175

— Капитан Габриэль?

Я резко поднялась и, почти не задумываясь, положила руку на плечо Хисопа, отчего он заметно вздрогнул, словно не ожидал такого жеста.

— Спасибо, Хисоп.

Я собиралась, как и обещала, просто поблагодарить его и слегка похлопать по плечу, однако он, похоже, совершенно не был готов к подобной реакции и на мгновение застыл, не понимая, как на неё ответить.

Впрочем, мне было не до этого, потому что я сразу направилась в соседнюю комнату, и, едва открыв дверь, увидела Габриэля, лежащего на кровати.

— Капитан Габриэль, вы пришли в себя?

— …Леди Эванджелин.

Его длинные ресницы дрогнули, и из-под них показался знакомый голубой взгляд, в котором ещё сохранялась слабость, но уже отчётливо ощущалось возвращённое сознание.

— Похоже, это дом герцога Хосакина.

Он быстро сориентировался, оценив обстановку, и тут же сказал, что хотел бы поблагодарить герцога за предоставленный кров, однако лекари немедленно остановили его, напомнив, что он едва выжил и сейчас должен думать не о вежливости, а о собственном состоянии.

Я была полностью с ними согласна, потому что, если говорить откровенно, герцог действовал вовсе не из доброты, а из расчёта, и благодарность в этой ситуации не имела решающего значения.

Несмотря на то что Габриэль пришёл в сознание, его состояние оставалось тяжёлым, ведь он по-прежнему не мог нормально двигаться, руки подчинялись лишь частично, начиная от плеч, а пальцы почти не слушались.

Когда я спросила, можно ли его вылечить, ответ прозвучал далеко не обнадёживающе, потому что вместо уверенного «да» мне сказали лишь «постараемся», и одного этого было достаточно, чтобы понять серьёзность ситуации.

После того как он окончательно пришёл в себя, мы обсудили возможные действия епископа Марик и попытались выстроить план, исходя из того, что она уже могла знать.

Хотя ему следовало лежать и не двигаться, он всё равно попытался сесть, и Пудинг, который теперь относился к нему чуть мягче, всё же помог ему, пусть и с явным недовольством.

Мы отослали лекарей, и в комнате остались только мы четверо: я, Пудинг, Канна и Рико.

— Эта мышь…

— Это Рико.

– Рада, что вы пришли в себя, капитан.

– …Спасибо за беспокойство.

Габриэль, явно не до конца понимая происходящее, всё же вежливо поклонился мыши, и Рико, не уступая ему, ответила тем же, что выглядело настолько неожиданно и странно, что я с трудом сдержала смех, вовремя вспомнив, что он всё ещё остаётся пациентом.

Мы обсудили всё, что не успели проговорить в темнице, и когда я упомянула, что собираюсь спрятать людей из особняка Рохансонов в деревне, на которую указал герцог, Габриэль, заметно смутившись, осторожно спросил, можно ли укрыть там и его рыцарей.

— Мои люди, скорее всего, находятся в доме маркизы Тотен.

— В доме маркизы Тотен?

Тогда многое становилось понятным, ведь именно поэтому об ордене Фарароса не было слышно, и выходило, что Габриэль действовал на опережение, не позволяя епископу Марик перехватить инициативу.

Он также объяснил, почему, покинув храм вместе с рыцарями, в итоге оказался в императорской темнице один, и выяснилось, что о его невосприимчивости к святой воде не знали даже его подчинённые.

— Раньше об этом знал только Рафаэль.

Именно Рафаэль помог ему сохранить положение капитана, несмотря на проклятие, и это заставило меня задуматься о том, какой решимости требовался такой шаг, ведь, будучи сыном герцога и святым рыцарем, он рисковал потерять всё.

Я даже мысленно отдала ему должное, невольно вспомнив, что он по-прежнему находится в особняке Рохансонов.

Габриэль тем временем пришёл к выводу, что епископ Марик так легко позволила ему отправиться на лечение именно потому, что знала о его невосприимчивости к святой воде.

Если бы он, следуя её указаниям, вернулся в храм и начал лечение, а затем выяснилось бы, что святая вода на него не действует, это разрушило бы не только его репутацию, но и само его положение, лишив его последней опоры.

Именно поэтому Габриэль, прикрываясь необходимостью защитить дом маркизы Тотен, а заодно и маленького маркиза, отправил своих рыцарей прочь, несмотря на их сопротивление, ведь никто из них не хотел оставлять его в таком состоянии.

Им пришлось подчиниться лишь потому, что он настоял на своём, опираясь на авторитет капитана и прямой приказ.

— До недавнего времени ходили слухи, что маленький маркиз проклят, и говорили, что епископ Марик охотится за ним.

Он говорил о Мелеке, и, зная характер его подчинённых, нетрудно было догадаться, что рыцари, похожие на своего командира, не могли проигнорировать угрозу, нависшую над ребёнком, поэтому он отослал даже тех, кто до последнего хотел остаться рядом с ним.

Со стороны это выглядело так, будто орден Фарароса оставил своего командира, и, вероятно, враги решили, что внутри ордена произошёл раскол, а раз Габриэль остался один, святые рыцари не стали преследовать остальных.

У мадам Тотен не было причин отказываться от такой помощи, ведь Мелек, который был не просто проклят, а фактически демоном в теле мертвеца, в случае поимки епископом Марик мог бы навлечь беду на весь маркизат, и защита ордена в такой ситуации была более чем желанной.

От неё не поступало никаких вестей, однако, учитывая, что мой почерк уже был подделан, она наверняка соблюдала осторожность, да и у самого Мелека не было возможности связаться со мной, поэтому лишний риск был ни к чему.

Я пообещала Габриэлю, что укрою и орден Фарароса.

— Тогда почему вы оказались в темнице, а не в храме?

Изначально целью епископа Марик было продемонстрировать всем, что Габриэль проклят, и даже без ордена она могла бы раскрыть это, показав его невосприимчивость к святой воде другим рыцарям или священнослужителям.

Габриэль отвёл взгляд и, заметно смутившись, ответил:

— …Я не мог оставаться в храме в таком состоянии и позволить епископу Марик использовать меня, поэтому я раскрыл своё происхождение.

— То есть то, что вы принц?

— Да.

Он, опасаясь, что его превратят в инструмент, раскрыл тайну, которая была ещё опаснее самой правды о его состоянии, хотя, возможно, епископ Марик и без того уже догадывалась об этом.

— Я заявил, что епископ Марик тайно вырастила меня, несмотря на моё проклятие, и скрывала это от императора, а епископ Джованни, который занимался моим воспитанием, был её подчинённым, и если мои слова окажутся ложью, меня следует признать самозванцем и заключить в темницу, а если они правдивы, то я, как член императорской семьи, должен перейти под юрисдикцию императорского двора.

В любом случае епископ Марик оказывалась в крайне невыгодном положении, потому что признание его происхождения подрывало её репутацию, а отказ означал, что она добровольно отказывается от контроля над ситуацией.

Выбор для неё был очевиден, и она предпочла объявить Габриэля самозванцем, нежели признать, что тайно растила принца.

Так он и оказался в темнице.

Удивительным оставалось то, что история о его притязаниях на императорское происхождение так и не получила широкой огласки, что ясно показывало, насколько тщательно епископ Марик контролирует распространение информации.

После этого настала моя очередь делиться сведениями, и я рассказала всё, что удалось узнать ценой жизни Иеремии.

Когда речь зашла о том, что судьба Джелли остаётся неизвестной, Габриэль заметно опечалился и попытался утешить меня, что выглядело почти иронично, учитывая его собственное положение.

Я также рассказала, что епископ Марик и служанка Сарака — одно и то же лицо, подробно описав её внешность, и тогда Габриэль вспомнил служанку со шрамами.

— Кстати, эта служанка видела мою грудь.

На мгновение я невольно перевела взгляд туда, о чём он сказал, и он, заметив это, поспешил добавить:

— Леди, клянусь, ничего предосудительного не было.

Я и так это понимала, просто сама формулировка прозвучала слишком неожиданно и выбила меня из равновесия.

Габриэль объяснил, что та самая служанка помогала ему переодеться в день рождения кронпринца, когда его одежда оказалась залита вином, и именно тогда рядом с ним находилась епископ Марик под чужим обликом.

— Тогда она, должно быть, заметила мой шрам, ведь именно епископ Марик присутствовала, когда мне наносили метку.

Даже если не учитывать сам шрам, одного сходства во внешности было достаточно, чтобы заподозрить в нём человека императорской крови, и от этого у меня невольно возникал вопрос, почему никто, кроме меня, этого не замечал, словно я одна видела очевидное, возможно потому, что я была чужой в этом мире.

Допустим, епископ Марик узнала его именно по метке, ведь именно она ставила её много лет назад, однако меня не отпускала другая мысль.

Её внешний вид.

По всем расчётам ей должно было быть далеко за пятьдесят, однако «Сарака» выглядела слишком молодой, и это никак не укладывалось в привычные представления.

Я невольно задумалась, не заключила ли она сделку с демоном, как это сделал Азазель, выменяв себе бессмертие, а затем не разыгрывает ли из себя спасительницу, но эта версия казалась слишком нарочитой даже для неё.

Габриэль предложил более рациональное объяснение.

В древних книгах храма упоминалось, что в эпоху, когда влияние бога солнца было особенно сильным, те, кто пользовался её благосклонностью, могли жить необычайно долго, почти не старея.

Любимица бога… это как раз про епископа Марик.

Возможно, именно поэтому она сохраняет молодость и скрывает лицо, чтобы никто не заметил, что годы над ней не властны, хотя это оставалось лишь предположением.

— Как тот, кто пользуется такой благосклонностью, может устраивать резню…

Канна, до этого молча слушавшая, тяжело вздохнула, и в её голосе звучали не только усталость, но и горькая зависть, ведь, прожив всю жизнь в болезни, она особенно остро ощущала несправедливость происходящего.

— Может, именно поэтому.

— Почему?

— Чтобы доказать свою избранность, ведь еретики не считаются детьми божьими, а значит, их уничтожение не является грехом, и если после этого с ней ничего не происходит, разве это не самое наглядное доказательство её божественного покровительства.

— Поистине благочестивая особа.

Канна произнесла это с явной насмешкой, и Габриэль лишь молча кивнул, принимая её слова без возражений.

— Епископ Марик действует так, будто полностью предана храму, и резня еретиков, и покушение на императорскую семью — всё это в конечном счёте служит одной цели, возвышению храма.

В его голосе звучала уверенность человека, который давно и внимательно наблюдал за происходящим, словно годами собирал разрозненные факты и складывал их в единую, неутешительную картину.

В качестве примера он привёл резкий рост количества святой воды, ведь страх перед смертью неизбежно делает людей более религиозными, а чем сильнее становится их вера, тем больше святой воды создаётся, и те, кого ею исцеляют, становятся ещё более преданными, замыкая этот бесконечный цикл.

Именно благодаря этому храм за последние годы достиг такого расцвета, какого не знал уже два десятилетия.

— Самое страшное в поступках епископа Марик то, что они выглядят бескорыстными.

И в этом он был прав, потому что именно высшие идеалы пугают сильнее всего, ведь они кажутся оправданными, а значит, её действия воспринимаются как нечто правильное и даже необходимое.

Ирония заключалась в том, что все те, кого храм объявил еретиками, теперь собрались вокруг меня.

Эванджелин Рохансон, которую называют ведьмой.

Габриэль, проклятый рыцарь, обманувший храм.

Пудинг, монстр, в котором живёт демон.

Канна, служанка ведьмы, о которой ходят мрачные слухи.

Получалась странная, почти абсурдная компания, оказавшаяся в прямом противостоянии с епископом Марик, и я не могла сказать, что когда-либо сознательно стремилась к такому исходу.

— Епископ Марик любит символы и драму, и так же, как она выбрала день рождения кронпринца для покушения, теперь она, скорее всего, нанесёт удар в день, имеющий особое значение.

Габриэль спросил, какое сегодня число, и, услышав ответ, на мгновение задумался, быстро что-то прикинул в уме, после чего сжал губы, словно ему не понравился получившийся вывод.

— Как назло, через десять дней состоится очень важное событие.

— Какое?

Ответ прозвучал мрачно, с тяжестью, которую невозможно было не почувствовать.

— Жертвоприношение.

И одного этого слова оказалось достаточно, чтобы стало ясно, что впереди нас не ждёт ничего хорошего.

----------

Том 1 Глава 176

Жертвоприношением называли особый обряд, во время которого богине солнца приносили жертву.

— Жертву?

Это слово заставило меня невольно нахмуриться, потому что в голове сразу возник неприятный вопрос о том, не слишком ли это мрачно для романа.

— На самом деле никто никого не убивает, если говорить точнее, это всего лишь роль, которую исполняет человек.

Постепенно стало ясно, что речь идёт не о настоящем убийстве, а о церемонии, где кто-то лишь изображает жертву, и само жертвоприношение, о котором говорил Габриэль, оказалось древним ритуалом, известным ещё по старым книгам и по сути напоминающим тщательно поставленное представление.

Богиня солнца любила всё живое, но особенно выделяла людей, и те, кого она отмечала своей благосклонностью, жили необычайно долго, почти вечно, среди них же особенно выделялась девушка по имени Рея.

Любимое дитя Бога отличалось не по годам зрелым умом и редким обаянием, она родилась в небольшой деревне и с самого начала привлекла её внимание, а её мать, лишённая зрения, слуха и голоса, после рождения дочери получила благословение, благодаря которому все её недуги исчезли словно по чуду.

Более того, в деревне, где появилась на свет Рея, сто дней подряд не заходило солнце, и земля, отмеченная божественной милостью, стала невероятно плодородной, из-за чего поселение быстро расцвело, и, как говорили, именно с него началась нынешняя империя.

Богиня называла Рею своей сестрой и даже наделила её частью собственной силы, поэтому, родившись человеком, она постепенно превратилась в существо, почти равное божеству.

Со временем её характер начал меняться, ведь почти вечная жизнь и постоянное внимание со стороны Бога сделали её высокомерной, и всё чаще в её взгляде на мир появлялось холодное превосходство.

Постепенно в её сердце зародилась зависть к самой богине солнца, и она всё чаще утверждала, что без неё вся власть по праву принадлежала бы ей.

В конце концов, ослеплённая гордыней, Рея решилась убить Бога и занять её место, она восстала против неё, но та не смогла поднять руку на любимое дитя.

Тогда люди взяли на себя то, чего не смогла сделать сама богиня, и казнили её, ведь они завидовали её исключительной благосклонности и боялись, что её поступки лишат их божественной милости.

Поэтому они принесли восставшую против богини Рею в жертву, надеясь вернуть её расположение, и отрубили ей голову.

Богиня солнца, охваченная глубокой печалью, сама предала её тело земле, однако, поскольку Рея не была невиновной, она наложила на неё наказание, заточив её душу в собственной тени.

Тех же, кого создала Рея и кто последовал за ней, богиня лишила благословения и прокляла так, что при соприкосновении с ней их плоть начинала плавиться, причиняя невыносимую боль.

— Благословение это святая вода?

— Да. Теперь их называют демонами.

Со временем жертвоприношение стало ритуалом, напоминающим об этих событиях.

Человек, который отрубил голову Рее, считался основателем империи, поэтому этот обряд проводился на протяжении всей её истории и имел огромное значение как для государства, так и для храма, особенно в нынешние времена, когда влияние храма под руководством епископа Марик достигло своего пика.

Это было настолько значимое событие, что казалось странным не знать о нём.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного, ведь граф Рохансон ни разу не упоминал о жертвоприношении, а Канна, которая и без того постоянно болела и редко вставала с постели, тем более не могла знать всех подробностей.

Этот ритуал не проводился ежегодно и устраивался лишь в те периоды, когда в империи происходило особенно много тревожных событий.

В последнее время этот обряд начали использовать и в куда менее благородных целях, превращая его в средство для публичного объявления нового правителя и укрепления его власти, из-за чего постепенно укоренилось мнение, что именно тот, кто исполняет роль палача и отрубает голову жертве, и становится следующим императором.

— Тот, кто играл палача в прошлый раз, теперь и есть нынешний император.

— Тогда на этот раз эта роль достанется принцессе Тенебрей.

— Да. Скорее всего.

Это означало, что человек, принимающий на себя роль основателя империи, поднимается на самую вершину власти.

— Если роль палача получает будущий император, то кто тогда становится жертвой?

Если даже это, по сути, представление вызывало такой отклик, роль жертвы уж точно не могла достаться случайному человеку. Среди возможных кандидатов невольно всплывали либо я, которую епископ Марик откровенно недолюбливает, либо Габриэль.

— Критерии выбора жертвы не совсем понятны, но в этот раз, скорее всего, выберут вас, леди.

Габриэль предположил, что жертвой стану я. Неужели епископ Марик присматривала меня для этого ещё с самого дня рождения кронпринца?

Может быть, именно поэтому она так внимательно следила за мной? И, называя всё это представлением, она вполне может сделать вид, будто её рука случайно соскользнула, и тогда всё закончится вовсе не игрой.

— Она хотела использовать меня как приманку, чтобы заставить вас согласиться.

В его глубоких синих глазах застыло чувство вины, будто он считал себя для меня обузой. Его лицо вдруг стало непривычно живым, но в этом выражении читалась безнадёжная печаль.

— Раз вы д-дорожите мной… тогда, конечно, господин Джелли тоже может стать приманкой.

Габриэль, которому явно было неловко признавать, что он мне дорог, покраснел и даже начал заикаться. Он делает это специально или нет?

— Теперь вы верите, что я вами дорожу?

— Конечно. И не только я, но и господин Пудинг, и госпожа Канна, и мадам Тотен…

Когда я заговорила с лёгкой насмешкой, Габриэль, запинаясь и сбиваясь, начал перечислять имена тех, кем, по его мнению, я обязана дорожить.

Да, Пудинг мой питомец, и, разумеется, я не могу к нему относиться иначе. Канну я тоже приютила. Но когда в этом перечне прозвучало имя мадам Тотен, я невольно схватилась за лоб и прервала его.

– Хватит.

Если бы я не остановила его, он, кажется, продолжал бы бесконечно.

Габриэль плотно сжал губы, и его лицо налилось ещё более густым багрянцем, словно у него вовсе не существовало предела. Глаза увлажнились, и мне даже показалось, что в них вот-вот проступят слёзы.

Наверное, он прекрасно осознаёт, какое впечатление производит его внешность. Будь я рассеянной героиней, я бы, возможно, решила, что ему больно, и непременно спросила бы об этом.

Впрочем, он и правда пациент, а значит, боль для него не чужда. И всё же меня вдруг охватило странное чувство. Если в прошлый раз я испытывала лишь неприязнь, то теперь сама начала смущаться, будто невольно поддаваясь его состоянию. Щёки предательски налились теплом, и я поспешила сменить тему.

– Через десять дней это довольно скоро.

– Да. Я понимаю, что дату назначили поспешно. Когда я ещё находился в храме, говорили только о приблизительном дне, официального уведомления тогда не было.

Он говорил о времени до пожара в особняке Рохансонов, и к настоящему моменту письмо с приглашением, должно быть, уже прибыло.

– Я схожу и уточню у дедушки, приходило ли письмо. А вы пока отдохните.

Габриэль покорно кивнул. Я помогла ему лечь и аккуратно укрыла одеялом, стараясь действовать как можно осторожнее. Он вновь смущённо покраснел, и, почувствовав, что не выдержу этого зрелища, я вдруг накрыла ладонью его глаза.

– Леди?..

Он растерянно позвал меня, не понимая, почему внезапно погрузился в темноту. Его ресницы дрогнули и мягко коснулись моей ладони, будто трепетали. Он что, воображает себя бабочкой, раз так легко и беспокойно вздрагивает?..

Это прикосновение было таким лёгким, что казалось, будто от едва заметного взмаха крыльев в воздухе рассыпается цветочная пыльца, и кто-то осторожно проводит по коже мягкой кистью.

Становилось невыносимо, и я невольно прикусила губу.

Я провела рукой по его глазам, словно убаюкивая ребёнка, и Габриэль послушно их закрыл.

Вскоре его ослабленное болезнью тело сдалось, и он быстро уснул, а дыхание его стало ровным и тихим.

Попросив лекарей, ожидавших за дверью, присмотреть за ним, я направилась к герцогу. Нельзя же оставлять больного страдать, поэтому, пока он спит, я должна сделать всё необходимое.

По дороге в кабинет меня не отпускало странное ощущение, будто по коже бегали муравьи, оставляя за собой щекочущий след. Я сжала кулаки, пытаясь подавить это чувство.

Что это такое, и почему оно не исчезает?

Но, оказавшись перед дверью кабинета, я заставила себя отбросить эти мысли. Я не понимаю природы этого ощущения, а значит, не стоит зацикливаться на том, что пока невозможно объяснить. Куда важнее разобраться с тем, что уже стоит передо мной, и сосредоточиться именно на этом.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

– Дедушка, это я, Эванджелин.

– Входи.

Сегодня герцог вновь утопал в бумагах, словно они с каждой минутой только прибывали. Его стол был завален документами до такой степени, что казалось, им нет конца, и их стало даже больше, чем прежде. По осунувшемуся лицу было ясно, что он почти не спал.

Он лишь мельком покосился в сторону дивана, и этот короткий взгляд ясно говорил о его настроении, будто без слов разрешал садиться куда угодно и не рассчитывать на лишние разговоры. Говорят, стоит прожить в доме герцога три года, и начинаешь понимать подобные жесты, но я, пусть и не провела здесь столько времени, схватываю такие вещи достаточно быстро.

Я опустилась на мягкий диван и сразу перешла к сути, не желая тратить ни секунды впустую.

– Вы знаете, что скоро состоится жертвоприношение?

– …Жертвоприношение?

Рука герцога, до этого безостановочно выводившая строки, замерла, и привычный ритм оборвался. Он поднял на меня взгляд, в котором уже читалась зарождающаяся головная боль.

– Капитан Габриэль пришёл в сознание.

– …Это хорошо.

– О жертвоприношении я узнала от него. Он сказал, что оно состоится через десять дней. Вы об этом ничего не слышали?

– Если речь идёт о десяти днях, то приглашение уже должно было прийти.

Судя по тому, как он нахмурился, эта новость явно застала его врасплох.

– Рикорадка, письма…

Он по привычке позвал Рико, но тут же оборвал себя на полуслове. В этот момент мне стало ясно, почему он сидит, буквально погребённый под кипами бумаг, и работает без передышки.

Рико больше нет рядом, и, похоже, он так и не нашёл ей достойной замены. Вероятно, именно она разбирала важные письма и передавала их герцогу, избавляя его от лишней рутины. Теперь же, лишившись этой опоры, он вынужден заниматься всем сам, из-за чего новости доходят до него с опозданием.

Герцог сам принялся перебирать груду писем и вскоре вытащил одно из них.

– Вот оно…

Он небрежно вскрыл конверт и быстро пробежал глазами содержимое. По мере чтения его лицо всё сильнее мрачнело, пока раздражение не прорвалось наружу. Не сдержавшись, он разорвал письмо на мелкие клочки, а затем, не колеблясь, бросил их в камин и сжёг.

Мне невольно захотелось увидеть, что там было написано. Неужели епископ Марик снова пыталась давить на него, используя Агеру?

Мне было любопытно, что именно содержалось в письме, однако герцог, судя по всему, не собирался делиться подробностями. Всё ещё не остыв после вспышки раздражения, он хрипло, почти прорычав, произнёс:

– Приглашение прислали только мне. Раз ты живёшь в моём доме, а письмо адресовано мне, значит, твоё отправили этому проклятому Рохансону.

– Графу?

Я машинально назвала его графом, а не отцом, но, к счастью, герцог, который и сам не питал к нему ни малейшей симпатии, не стал делать мне замечание и, напротив, заметно оживился.

– Да. Формально ты числишься Рохансон. Но она моя внучка, могли бы и сразу в мой дом отправить!

Он продолжал ворчать, не скрывая раздражения по отношению к отправителю письма, и слово «внучка», казалось, особенно цепляло его, словно он снова и снова возвращался к нему мысленно.

Меня это даже немного забавляло, потому что тот самый герцог, который когда-то называл меня «проклятой Рохансон», теперь относился ко мне почти так же, как к Хосакину.

– Ты собираешься участвовать в жертвоприношении? Я знаю, где скрывается этот Рохансон, могу отправить людей, чтобы они доставили твоё письмо.

Откуда он знает, где прячется граф Рохансон? Неужели следит за ним? Впрочем, задавать подобные вопросы бессмысленно, ведь, если бы он хотел что-то рассказать, давно бы уже сделал это.

Раз он способен добыть письмо, для меня это только к лучшему. Я молча кивнула, принимая его предложение.

– Если меня действительно выбрали жертвой, у меня нет выбора, придётся участвовать.

Стоило прозвучать слову «жертва», как герцог устало схватился за голову.

Вспомнив, что в прошлый раз жертвоприношение проводилось перед восшествием нынешнего императора на престол, я задумалась. Габриэль не знал, кто тогда исполнял роль жертвы, но, возможно, герцогу это известно.

– Вы знаете, кто был жертвой в прошлый раз?

– …Да, знаю.

Он тяжело вздохнул и на мгновение замолчал, словно собираясь с мыслями, хотя можно было ответить и без этой затянувшейся паузы. Наконец он произнёс:

– Тогда жертвой стал младший брат императора.

– Что?

Я невольно переспросила, не сразу поверив услышанному.

– Его величество жесток до предела. Никто не знает, сколько крови он пролил, чтобы занять трон. Принцессу Орфео, которая исполняла роль жертвы, можно считать счастливицей, ведь она выжила.

– Даже будучи жертвой?

– Именно поэтому. Император дорожил ею. Тот, кто становится жертвой, не может претендовать на власть, и её следовало устранить как потенциальную угрозу, но он не захотел лишать её жизни.

Речь шла о том самом безжалостном императоре, который был готов убить родного сына Габриэля лишь потому, что на него не действовала святая вода, так что оставалось лишь принять это как своеобразное проявление его заботы о сестре.

Говорили, что принцесса Орфео покинула столицу и провела остаток жизни в тихой деревне, и теперь никто не знает, жива ли она.

– Кстати, Ораторио чем-то похож на принцессу Орфео. Возможно, именно поэтому император к нему благоволил.

Герцог, погрузившись в воспоминания, заметил, что, если бы не епископ Марик, Ораторио наверняка стал бы следующим императором, и на мгновение его взгляд потускнел, словно он окончательно ушёл мыслями в прошлое.

Именно в этот момент меня пронзила тревожная догадка, от которой внутри всё неприятно сжалось.

– Если жертвой может стать даже член императорской семьи, значит, эту роль могут возложить и на капитана Габриэля.

----------

Том 1 Глава 177

Разумеется, настоящего Габриэля мы уже вытащили, а значит, на алтарь поднимется Рико. Когда я с невольной тревогой произнесла это вслух, герцог лишь покачал головой.

– Епископ Марик выберет тебя.

И Габриэль, и герцог, похоже, были уверены в одном и том же, словно для них это было очевидно с самого начала. Герцог некоторое время молча смотрел на меня, как будто искренне не понимал, почему я до сих пор этого не осознала, и только потом заговорил.

– …Потому что ты похожа на Рею.

– На Рею?

Ту самую Рею, что восстала против бога солнца, а затем получила удар в спину от основателя империи, став прообразом жертвы? Если я так похожа на Амаранс, выходит, и она, в свою очередь, была похожа на Рею?

Однако герцог не стал бы говорить ничего, что могло бы задеть Амаранс.

– У тебя красные глаза. Говорят, у Реи они тоже были такими. По легенде, после того как ей отсекли голову, она осталась с широко раскрытыми глазами, полными ненависти, и всякий, кто встречался с её взглядом, падал замертво.

Как и следовало ожидать, сходство он имел в виду не во внешности в целом, а именно в моих глазах.

…Кстати, у той Амаранс, которую я помню, глаза вовсе не были такими ярко-красными. Они были тёплого янтарного оттенка, такими же, как у герцога.

У графа Рохансона, если подумать, глаза и вовсе обычные, тёмные. Откуда же у Эванджелин этот необычный алый цвет? Неужели она действительно внебрачный ребёнок, как я и предполагала…

– Я впервые слышу, что у Реи были красные глаза.

Если быть честной, я и о самой Рее, и о жертвоприношении раньше почти ничего не знала. Вероятно, это потому, что образ бога солнца затмил всё остальное, а сама Рея со временем превратилась в нечто вроде зловещего божества, воплощения жестокости, из-за чего даже к еретикам относятся с такой ненавистью.

Герцог кивнул и добавил, чуть понизив голос:

– Не всем известно, что у неё были красные глаза.

– Тогда откуда это известно вам?

– Это… Ах, ты ведь просила меня найти место, где можно спрятать людей графа Рохансона? Я скажу тебе сейчас.

Он явно не хотел отвечать на мой вопрос и поспешно сменил тему, развернув на заваленном бумагами столе карту.

– Похоже, во время жертвоприношения они что-то замышляют, поэтому лучше укрыть их заранее.

Указывая на один из углов карты, он продолжал говорить уже более деловым тоном. В отмеченном месте поверх основной карты была нанесена схема, словно нарисованная от руки.

– На общей карте этого места нет, но это даже к лучшему, так безопаснее. Оно расположено на краю леса, и там довольно опасно, но если с ними отправится орден Фарароса, их безопасность будет обеспечена.

За пределами герцогства, глубоко в лесной глуши, находилась небольшая деревня, настолько отдалённая, что её с трудом можно было считать частью владений герцога. Он указал именно на неё.

Я запомнила расположение краем глаза и, не отводя взгляда, продолжала молча смотреть на него. В конце концов он, словно уступая моему молчаливому требованию, тяжело вздохнул.

И всё-таки ответил, откуда ему известно о глазах Реи.

– Потому что я слышал это от того, кто видел Рею собственными глазами.

Видел Рею… как такое возможно? Разве она не погибла? Или он имел в виду кого-то, кто изучал древние записи и передал их содержание дальше?

Герцог закрыл лицо руками, вновь прибегнув к этому жесту, будто пытаясь отгородиться от чего-то, спрятаться хотя бы на мгновение. Он несколько раз провёл ладонями по лицу, тяжело и резко, словно ему не хватало воздуха, затем повернул голову и посмотрел на меня.

– …Ты не хочешь встретиться с Агерой?

– С госпожой Агерой?

Он коротко кивнул. Я спрашивала о Рее, а он внезапно заговорил об Агере, и на мгновение мне показалось, что он снова уходит от ответа.

– Ты просила рассказать тебе об Амаранс. Как ты понимаешь, я был не лучшим отцом и знаю о ней не так много. У Агеры ты сможешь узнать куда больше. В том числе и о красных глазах Реи.

Теперь всё стало на свои места. Вряд ли Агера могла просто так, без всякой подготовки, извлечь из ниоткуда запретное колдовство и призвать демона.

Если демон, которого она призвала, имел связь с Реей, тогда вполне естественно, что Агера, владевшая кругом призыва, знала о ней гораздо больше. Возможно, она услышала о Рее именно от того демона. И если всё это каким-то образом связано с её ошибкой, становится понятно, почему герцог так неохотно говорит на эту тему.

– Хорошо. Я навещу её.

Я кивнула, давая понять, что согласна встретиться с Агерой.

К тому же, если к ней действительно вернулась память, а затем она может снова её утратить, сейчас самый подходящий момент, чтобы задать все интересующие меня вопросы.

Похоже, герцог придерживался того же мнения. Я забрала карту, оставив за спиной его тяжёлый вздох, и покинула кабинет.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Куй железо, пока горячо, как говорится. Вскоре меня полностью поглотят дела, связанные с жертвоприношением, а значит, единственное свободное время у меня есть сейчас, и потому я без промедления направилась к Агере.

Она находилась под неусыпным присмотром служанок.

– Не могли бы вы оставить нас ненадолго?

– Да, госпожа.

Поняв, что Агера хочет поговорить со мной наедине, служанки без лишних вопросов поклонились и вышли.

– Канна, возьми Пудинга и тоже выйди.

Канна, пришедшая вместе со мной, послушно направилась к двери, держа Пудинга на руках. Он, приняв облик кота, безвольно повис в её руках, но по выражению глаз было ясно, что он крайне недоволен тем, что меня оставляют с Агерой наедине.

– Какой милый кот.

Агера мягко улыбнулась, но в этой улыбке уже не было прежней живости, только едва заметное движение уголков губ, выверенное и сдержанное, как и подобает аристократке.

Её голос тоже изменился, утратив ту лёгкость и звонкость, что были раньше. В ней появилась спокойная, выверенная сдержанность, очень похожая на ту, что отличала герцога.

Она слегка поклонилась, и это показалось мне странным, ведь раньше она бросилась бы ко мне с радостным возгласом, назвала бы Амаранс и обняла, не задумываясь. Теперь же между нами возникла ощутимая дистанция, и, судя по всему, сама Агера тоже чувствовала неловкость.

– Мы впервые встречаемся. Ты ведь Эванджелин?

– Да, я Эванджелин Рохансон, госпожа Агера.

Теперь я ясно понимала, что передо мной стоит настоящая Агера, и от прежней беззаботной женщины не осталось и следа. Я знала, что это означает её выздоровление, но почему-то это знание оставляло в душе лёгкую грусть.

– Джулиана ты называешь дедушкой. А меня не будешь называть бабушкой?

Похоже, ей тоже было неловко, потому что этот вопрос прозвучал осторожно и почти робко.

Я называла герцога дедушкой вовсе не потому, что считала его таковым, а скорее потому, что он сам не хотел признавать меня внучкой, и я делала это ему назло.

– Вы сами называли меня дочерью, поэтому я не могла называть вас бабушкой.

Ответ вырвался у меня быстрее, чем я успела подумать, и, осознав это, я тут же посмотрела на Агеру. Слова прозвучали резче, чем следовало, словно я невольно выплеснула на неё накопившееся раздражение, которое на самом деле предназначалось герцогу.

Если бы он был рядом, он, скорее всего, вспылил бы, возмущаясь тем, как его внучка смеет ставить в неловкое положение его жену. Хотя теперь, возможно, он бы уже не отреагировал так резко.

– Прости, с моей стороны это было бестактно…

– Раз вы теперь меня помните, я могла бы называть вас бабушкой, если хотите.

На лице Агеры мелькнула тень отчаяния, и я поспешно прервала её, не давая договорить.

– Ведь так, бабушка?

Я улыбнулась, стараясь смягчить сказанное, словно заискивая, и осторожно предложила ей этот вариант. Агера, будто повторяя за мной, тоже попыталась улыбнуться, и напряжение между нами постепенно рассеялось.

Знакомство, так или иначе, прошло благополучно.

Если мне удалось справиться с герцогом, который был настоящим испытанием, то убедить Агеру, казалось, будет куда проще, почти как лёгкая разминка.

– Хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

Привыкшая к тому, что во время болезни она часто пила со мной чай, Агера по привычке предложила его. Когда я решительно отказалась, в её глазах на мгновение промелькнуло разочарование, но она тут же взяла себя в руки и скрыла его, посмотрев на меня с неожиданной теплотой.

– Я слышала, ты многое сделала для этой старухи. Должно быть, тебе было нелегко заботиться о выжившей из ума женщине…

Судя по всему, герцог вкратце рассказал ей о том, что происходило. Значит, теперь я могу задать ей вопросы, которые меня волнуют. А их у меня накопилось немало.

– Дедушка сказал, что мне следует многое узнать у вас. По его словам, вы способны рассказать мне куда больше о моей матери. И о моих глазах тоже.

– Джулиан сказал тебе об этом…?

– Мы с ним договорились. Я избавляюсь от мышей, а он делится со мной тем, что знает о моей матери. Раз дедушка передал это вам, значит, теперь я должна слушать вас.

Я прямо дала понять, что герцог просто переложил эту обязанность на Агеру. Она удивлённо распахнула глаза, но почти сразу мягко улыбнулась.

– Похоже, он действительно тебе доверяет.

Это доверие, конечно, было выстроено на весьма сомнительной основе, где переплелись договорённости, угрозы, давление и манипуляции, но вдаваться в такие подробности я не стала. Вряд ли герцог рассказывал ей, как швырнул в меня бокалом, а я, в свою очередь, не собиралась признаваться в собственных уловках, так что для неё наше «доверие» выглядело вполне мирным.

– К вам полностью вернулась память?

– Да…

Агера незаметно спрятала руки, крепко сжав их, словно стараясь скрыть собственное смущение. Этот жест ясно выдавал её состояние, ведь она, без сомнения, помнила всё, включая то, как призвала демона и какое желание тогда загадала.

– Вы помните, как это произошло?

Улыбка исчезла с её лица, и, собравшись с силами, она кивнула.

– Как бы мне ни было стыдно… Ты, наверное, уже слышала от Джулиана, почему я решилась на это?

– Да, в общих чертах. Дедушка и Рико кое-что рассказали.

Она внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь разглядеть нечто большее, и этот взгляд был мне знаком. Так она смотрела, когда думала об Амаранс.

– …Ты очень похожа на неё. Настолько, что неудивительно, что я, потеряв рассудок, принимала тебя за Амаранс.

Я не могла её за это упрекнуть. Невозможно просто взять и забыть дочь, по которой она тосковала настолько сильно, что решилась на запретное колдовство. В её глазах до сих пор жила эта боль.

– Я хотела снова увидеть это лицо. Я плохо исполняла свой долг как мать и до сих пор мучилась от того, что отпустила её. Именно поэтому я загадала желание демону, потому что отчаянно хотела увидеть свою дочь.

Теперь мне стало ясно, что привело её к этому решению. Меня же интересовало другое, а именно откуда она узнала о самом ритуале, о красных глазах Реи и о круге призыва, который я нашла в дневнике Амаранс.

И всё же, несмотря на собственное нетерпение, я не могла заставить себя давить на женщину, только что вернувшуюся к ясному сознанию. Возможно, дело было в том, что я привыкла обращаться с Агерой осторожно, пока она страдала от потери памяти, и теперь это проявлялось само собой.

– Эванджелин, ты знаешь, что требуется для призыва демона?

– Круг призыва и жертва.

Я не читала пояснений к кругу в дневнике Амаранс, но, вспоминая поступки Донау и события того дня рождения, понимала, что без этих двух вещей ритуал невозможен.

Агера кивнула и добавила, уже более серьёзно:

– Да. Круг, начерченный собственной кровью, невинная жертва, сильное желание. И всё это должно сопровождаться искренней, отчаянной мольбой, только тогда демон откликнется.

Значит, условия куда строже, чем я предполагала. При словах о невинной жертве в голове невольно всплыло жертвоприношение. Было странно осознавать, что ритуал, проводимый храмом во имя бога солнца, так пугающе напоминает призыв демона.

– Вы тоже приносили жертву?

Я задала этот вопрос с явной неловкостью, понимая, насколько он тяжёлый.

Даже если демон, призванный Агерой, сжёг особняк Рохансонов и превратил людей из дома герцога в носителей, это не обязательно означало её вину. Но если ради своего желания она действительно пожертвовала невинным человеком, это меняло всё.

– Да. Я так сильно хотела увидеть Амаранс, что не могла принять её смерть…

Если это правда, я уже не смогла бы относиться к ней так, как прежде. Её слова ещё не закончились, и я, сжав губы, молча ждала продолжения.

Агера пристально посмотрела на меня, и, словно вновь увидев перед собой Амаранс, продолжила, едва сдерживая слёзы:

– Я принесла в жертву себя.

----------

Том 1 Глава 178

– Вы… себя, бабушка?

Я невольно переспросила, не скрывая изумления. Мне казалось очевидным, что, как и Донау, Агера принесла в жертву кого-то другого, но оказалось, что она выбрала путь, который был куда более страшным.

– Именно поэтому то, что вы с Джулианом называете «мышью», родилось неполноценным. Для ритуала требовалась невинная жертва, а я была слишком грешна, чтобы подойти на эту роль.

Она говорила спокойно, словно уже давно смирилась с этим фактом.

– По замыслу оно должно было поглотить меня полностью, но то существо, которое вы называете «мышью», не смогло этого сделать. Оно… любило меня. Поэтому оно не приняло меня как жертву до конца и остановилось.

Слышать, как она называет призванного демона почти с нежностью, было странно, особенно если вспомнить, что именно это существо сожгло мой дом и сделало Рико своей носительницей. И всё же в её словах чувствовалась искренняя привязанность, и я невольно могла её понять.

Мышь была беззаветно привязана только к Агере. Именно эта привязанность не позволила ей довести ритуал до конца, и именно поэтому она стала тем несовершенным демоном, каким является сейчас.

И причиной этому стало желание, которое загадала сама Агера.

Она, должно быть, испытывала вину за то, что создала это существо и обрекла его на такую неполноценность.

– Вместо этого оно забрало мои воспоминания. То, что память сейчас вернулась, связано с тем, что Рико смогла подавить его. Пока я сохраняю воспоминания, Рико способна удерживать его под контролем.

Выходило, что Рико сумела перехватить контроль, потому что Агера узнала её, а память Агеры вернулась благодаря тому, что Рико удержала демона.

Всё это неожиданно складывалось в замкнутый круг.

Я мысленно поблагодарила Мавку. Если бы она не подтолкнула Рико, всё могло бы закончиться иначе, и Агера до сих пор оставалась бы в беспамятстве, а сама Рико, скорее всего, погибла бы от моей руки.

Стоит обязательно рассказать об этом герцогу. Он и так, вероятно, будет относиться к Мавке с вниманием из-за чувства вины перед Рико, но, узнав, что именно она помогла вернуть Агере память, он наверняка станет ещё благосклоннее.

– Прости меня… Я позволила себе увлечься воспоминаниями. Ты ведь пришла ко мне с вопросами? Я постараюсь ответить на всё, что знаю.

Закончив рассказ о призыве демона, Агера словно попыталась изменить настроение разговора. В её тоне чувствовалась готовность рассказать всё без остатка, будто, будь у неё что-то ещё ценное, она без колебаний передала бы это мне.

Я решила не откладывать и спросить о самом важном, о том, к чему герцог так не хотел возвращаться.

– Дедушка сказал, что вы можете рассказать мне о моих красных глазах.

– Глаза? Ах… теперь понятно.

Агера, словно только сейчас по-настоящему обратив внимание, всмотрелась в мои глаза.

– Это будет долгий разговор. Ты не против?

Я кивнула, хотя невольно задумалась, насколько долгим он может оказаться, ведь до этого мне казалось, что всё можно объяснить куда быстрее.

Агера поднялась и начала что-то искать среди вещей, после чего достала записную книжку. Она поразительно напоминала тот самый дневник Амаранс, который я нашла в особняке Рохансонов.

Она протянула её мне, и я осторожно приняла её в руки.

Если задуматься, всё началось именно с этого, с того, что я, тихо жившая в особняке Рохансонов, отправилась на день рождения кронпринца, и причиной этому тоже стал дневник Амаранс.

Граф Рохансон стремился заполучить наследство дома герцогов Хосакинов, а я хотела заполучить этот дневник, и в итоге мы заключили сделку.

Я, конечно, не ожидала, что всё приведёт к такому повороту.

Бережно удерживая записную книжку, я подняла взгляд на Агеру. Она смотрела на меня пристально, и в этом взгляде отчётливо читалась жалость, почти такая же, с какой она говорила о той «мыши», называя её своим ребёнком.

– История, которую я собираюсь тебе рассказать, касается моей дочери, Амаранс, которая была так на меня похожа, и греха, который она совершила.

Произнеся это, Агера крепко зажмурилась, словно собираясь с силами перед тем, как продолжить.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рассказ Агеры подошёл к концу, и всё это время я слушала её, не перебивая ни словом.

Я не могла до конца осмыслить услышанное.

Как и в случае с Габриэлем, в истории моего рождения скрывалась тайна. Я и раньше не раз об этом задумывалась, но истина оказалась совсем не такой, какой я её представляла. Если бы всё ограничивалось тем, что я внебрачный ребёнок, мне было бы куда легче это принять.

Но грехом Амаранс, о котором говорила Агера, была я сама. История моего появления на свет и была тем самым грехом.

Когда она закончила, её голос дрогнул, и она разрыдалась.

– Прости… Прости меня…

Это выглядело настолько жалко, что, окажись здесь Рико или герцог, они, без сомнения, поспешили бы её утешить.

Но у меня не было ни сил, ни возможности сделать то же самое.

Мои пальцы сжались так, что побелели суставы. В какой-то момент мне захотелось просто швырнуть записную книжку на пол, будто тем самым можно было бы избавиться от всего, что я только что услышала.

Однако я не могла этого сделать. Каким бы чудовищем я ни была, я не смогла бы бросить дневник дочери перед плачущей женщиной, которая только что обрела память.

Оставаться рядом с Агерой было невозможно, и потому я поднялась, стараясь не выдать своего состояния. Я не хотела разрушить то расположение, которое успела у неё завоевать.

– Я пойду.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и вышла, оставив её одну среди слёз.

За дверью меня ждали Канна и Пудинг. Канна заметно оживилась, увидев меня, но я не остановилась.

– Барышня? Что случилось? Барышня?

Она поспешила за мной, встревоженная, но я не была готова отвечать на её вопросы. Пудинг тоже смотрел на меня внимательно, и в его взгляде читалась тревога.

Ах да, у него ведь острый слух, значит, он наверняка слышал весь разговор.

– Госпожа Эванджелин…

– Пудинг, Канна, не могли бы вы сегодня побыть в другой комнате?

Рико… Я невольно вспомнила о ней и тут же осеклась. Её здесь нет.

Я попросила их обратиться к герцогу, чтобы им выделили другую комнату, и, не дожидаясь ответа, пошла дальше. С тех пор как я появилась в этом доме, Канна и Пудинг не отходили от меня ни на шаг, постоянно переживая за меня.

Но теперь, когда история с мышью закончилась, в особняке больше не осталось ничего, что могло бы мне угрожать. На одну ночь я вполне могу позволить себе остаться в одиночестве.

Они, похоже, решили уважить мою просьбу и не последовали за мной.

Оглянувшись, я заметила, как Канна смотрит мне вслед с тревогой, не решаясь подойти ближе. Пудинг, судя по всему, тоже хотел что-то предпринять, но в итоге сдержался и не стал меня останавливать.

Мне хотелось плакать, и даже если бы слёзы так и не пролились, мне всё равно было необходимо хоть немного времени, чтобы остаться одной, укрыться одеялом и переждать это состояние. Если говорить честно, я и сама не до конца понимала, что именно меня так выбило из равновесия.

Неужели грех, о котором рассказала Агера, и тайна моего рождения оказались настолько тяжёлыми?

Нет, Эванджелин всего лишь тело, в которое я вселилась. Что бы ни совершила Амаранс и как бы это ни отразилось на Эванджелин, это не должно касаться меня.

Так почему же мне так больно, я не понимала.

Этот мир всего лишь роман, и бесчисленные строки текста вместе с плоскими, подчинёнными клише персонажами служат тому подтверждением.

«Эванджелин Рохансон» была одной из них, простой фигурой в истории, но в тот момент, когда её тело умерло и я заняла его, она словно ожила. Значит, в этом мире по-настоящему живу только я, именно так я всегда считала.

Однако в последнее время со мной происходило что-то странное. Я начала всерьёз интересоваться Габриэлем, хотя он должен был быть лишь одним из персонажей, и стала воспринимать Канну и Пудинга как живых людей, а не как часть вымышленного мира.

И этим всё не ограничилось. Я начала относиться к телу, в котором оказалась, к самой Эванджелин Рохансон, как к себе. Всё это, должно быть, из-за того, что я слишком глубоко вжилась в её роль.

Или, возможно, дело в другом… может быть, я просто слишком хорошо адаптировалась к этому миру.

Я невольно вспомнила взгляды Канны и Пудинга, полные тревоги, и в груди что-то болезненно сжалось. Почему здесь так много тех, к кому можно привязаться.

Наверное, это всего лишь влияние вечера, ведь солнце уже садится, и с наступлением сумерек чувства обостряются. Да, именно так, к утру всё пройдёт, и я снова стану прежней.

Нужно просто вернуться в комнату и отдохнуть, укрыться одеялом, уснуть, а потом проснуться с ясной головой и всё обдумать заново.

Я открыла дверь и вошла внутрь.

Но стоило мне сделать шаг к кровати, как я встретилась взглядом с человеком, который уже лежал на ней.

– …Леди?

Он только что проснулся, и его голос звучал хрипло и низко, ещё не избавившись от сна. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, мягко ложился на лицо Габриэля, словно касаясь его.

– Капитан Габриэль?

Я смотрела на него, освещённого этим бледным светом, и в тот же миг всё стало ясно. Его комната находилась рядом с моей, а значит, я просто перепутала двери.

Я действительно была не в себе, раз не смогла даже найти собственную комнату.

Я хотела сразу же развернуться и уйти, но ноги будто налились тяжестью и не слушались. Взгляд Габриэля, полный беспокойства, словно удерживал меня на месте, не позволяя сделать ни шага.

– Леди. Что… случилось?

Неужели я выглядела так, будто вот-вот заплачу?

Габриэль, словно желая меня утешить, потянулся ко мне, но его рука дрогнула и не послушалась. Он на мгновение нахмурился, раздражённый собственной слабостью, однако тут же взял себя в руки, и его лицо вновь стало мягким и сдержанным.

– Леди, что вас так расстроило?

В его голосе звучала почти мольба.

– Если я скажу, вы что-нибудь сделаете?

– Конечно.

По тому, как решительно он это произнёс, я вдруг ясно поняла одну вещь. Если бы я назвала имя, он, не колеблясь, пошёл бы против собственных убеждений и запятнал бы руки кровью ради меня.

Но сейчас он не мог даже подняться с постели, и даже если бы я сказала, он всё равно не сумел бы навредить тому, кто меня ранил.

Потому что тем, что причинило мне боль, было моё собственное существование.

– Если вы не доверяете мне из-за того, что я болен, можете ничего не говорить. Тогда расскажите господину Пудингу. Только не держите всё в себе, прошу вас, поделитесь хоть с кем-нибудь. Не смотрите так.

Похоже, он был готов стать для меня вместилищем всех моих чувств, принять их без остатка. Что же за выражение сейчас у меня на лице, раз он говорит такие вещи?

– Какое у меня выражение?

– …Такое, что мне хочется вас утешить.

Он смотрел на меня с таким беспокойством, будто я была тяжело больна. В его взгляде читалась жалость, сочувствие и ещё что-то, не поддающееся простому объяснению, из-за чего его глаза казались почти тёмными.

– Тогда утешьте меня.

Я взяла его руку и прижала к своему лицу, уткнувшись щекой в его ладонь. Его большой палец коснулся моих глаз, но слёз не было, и, как ни странно, они так и не появились.

Я усмехнулась про себя, осознавая, что веду себя как капризный ребёнок перед человеком, который сам едва держится, но всё равно не смогла отпустить его руку.

Похоже, мне действительно была нужна чья-то поддержка, раз я сама отослала Канну и Пудинга.

– Капитан Габриэль…

– Да. Говорите.

Он отзывался даже на мои бессмысленные паузы, терпеливо давая понять, что слушает и не торопит меня, даже когда слова застревали.

– Вы…

Я замялась, но он не отвёл взгляда.

– Вы не против, если я окажусь не человеком?

----------

Том 1 Глава 179

Я выпалила это, даже не успев толком обдумать сказанное, и тут же мысленно одёрнула себя, представив, что Габриэль наверняка решит, будто я говорю глупости, однако почти сразу вспомнила, что он знает о моём вселении в это тело, а значит, в его представлении я, скорее всего, нечто вроде призрака, только уж точно не «мышь».

Пока я тонула в этих беспокойных размышлениях, он тихо окликнул меня.

«Леди».

Его голос звучал мягко и спокойно, словно был способен растворить любую тревогу.

– Мне всё равно, кем вы будете.

Я ведь спрашивала, не станет ли это для него проблемой, а в ответ услышала, что ему всё равно, и при этом он, сохраняя удивительно серьёзное выражение лица, позволил себе лёгкую шутку.

– В конце концов, уже ходят слухи, что вы ангел.

– Это больше похоже на слова Мисы.

Какие уж тут ангелы, когда епископ Марик всеми силами пытается представить меня ведьмой, если не демоном. Слово «ангел» невольно напомнило мне Мису, которая с такой лёгкостью осыпала меня похвалами, словно смазывала ими каждое своё слово, и я подумала, как хорошо, что она уехала из особняка Рохансонов до того, как всё пошло наперекосяк, ведь, в отличие от Доллине, она не оказалась втянута в мои дела.

Стоило мне упомянуть её имя, как Габриэль заметно оживился и сразу подхватил разговор.

– Может, снова поручить ей платье для жертвоприношения?

– Осталось всего десять дней, разве нет?

После этой ночи времени станет ещё меньше, так что его и без того почти не остаётся, и всё же меня удивило, что он вдруг заговорил о платье, потому что разговор сменил направление слишком резко, словно он просто зацепился за имя Мисы и вспомнил о её работе.

– В прошлый раз, когда вы готовились к дебюту, времени тоже было немного, и я уверен, что она с радостью согласится, если узнает, что может сшить для вас платье.

– Я ведь буду жертвой, разве платье имеет значение?

– Вы окажетесь в центре внимания, поэтому оно должно быть особенным, его запомнят.

Габриэль продолжал говорить со мной о платье, а затем и о других, совершенно обыденных вещах, будто ничего необычного не происходило, и хотя внутри у меня всё ещё оставалась тяжесть, наш разговор тек спокойно и ровно, словно это было самым естественным состоянием.

Сначала мы касались пустяков, которые не должны были меня задевать, но затем темы начали незаметно сменять друг друга, и он рассказывал о своих промахах в первые дни службы в ордене, о неловких ошибках, совершённых по неопытности, а затем и о забавных случаях неповиновения, в которые он оказался втянут вместе с Рафаэлем.

– Однажды мы с Рафаэлем тайком выбрались из храма и отправились в таверну, и он так разволновался, что, прежде чем я успел что-то сказать, уже успел напиться.

– Значит, Рафаэль умеет пить.

– Вовсе нет, я и представить не мог, что сын герцога окажется настолько слаб к алкоголю, он едва держался на ногах, а на следующий день нам предстояло служить мессу, и я был уверен, что нас поймают и отругают, но Рафаэль стоял как ни в чём не бывало, а когда я спросил, как ему это удалось, он сказал, что избавился от похмелья с помощью святой воды.

Использовать святую воду как средство от похмелья действительно звучало по герцогски и удивительно точно передавало характер Рафаэля, который, похоже, всегда оставался таким, и мне было приятно слушать эти истории, словно это были воспоминания о беззаботных школьных днях.

Разговор продолжал течь, перескакивая с темы на тему и не позволяя наступить тишине, мы вспоминали нашу первую встречу, говорили о том, как я познакомилась с Пудингом и Джелли, и хотя мы знали друг друга почти с самого момента моего вселения, у нас никогда не было такого долгого и спокойного разговора, в котором в каждом его слове чувствовалась забота, благодаря чему между нами не возникало ни неловкости, ни раздражения.

Постепенно мне стало легче, хотя я и не сразу это осознала, и я даже не заметила, как начала смеяться, слушая его рассказы, а потом вдруг поняла, что, возможно, просто обманывала себя, называя это счастьем.

И именно тогда до меня дошло, почему он так внезапно сменил тему и начал рассказывать все эти незначительные истории, ведь он делал это, чтобы отвлечь меня и утешить.

Я замолчала, опасаясь, что те чувства, которые я не могла до конца понять, вдруг вырвутся наружу.

Когда разговор оборвался, наступила тишина, и я вспомнила, как Мавка говорила, что в такие моменты проходит ангел, и хотя раньше я считала это детской выдумкой, сейчас эта мысль почему то показалась мне правдоподобной, и, как ни странно, в этой тишине не было ни капли неловкости.

Габриэль, глядя на меня, мягко улыбнулся.

– Звезда упала.

Наверное, это был метеор, но он смотрел вовсе не в окно, и я невольно подумала, что, возможно, это просто ещё одно выражение, подобное словам о проходящем ангеле, однако в этот момент он выглядел счастливее, чем когда либо прежде, и его лицо светилось тихим удовлетворением, словно у человека, утолившего долгую жажду, или у ребёнка, получившего долгожданный подарок.

Я, будто поддавшись этому настроению, тихо предложила:

– Может, загадаете желание?

– Желание?

Он переспросил с лёгким удивлением, и я вспомнила, что в этом мире существовало поверье о желании, загадываемом в тот момент, когда проходит ангел, но о падающих звёздах такого не говорили, ведь в мире, где есть богиня солнца и демоны, вряд ли кто то станет надеяться на звезду.

– Говорят, если увидеть падающую звезду и загадать желание, оно сбудется.

– Моё желание…

Он на мгновение задумался, словно пытаясь понять, чего именно хочет, и уже собирался произнести это вслух, но я поспешно остановила его.

– Не нужно говорить мне, желания не принято произносить вслух.

Не было никакой уверенности в том, что это действительно была падающая звезда, да и желания, как правило, загадывают в тот самый момент, когда она срывается с неба, однако раз уж мы решили следовать этой традиции, мне казалось правильным довести всё до конца и не отступать от задуманного.

Услышав мои слова, он чуть заметно сжал губы и, судя по выражению лица, всё же загадал желание, а я, хотя сама просила его не делиться, всё равно невольно задумалась о том, о чём именно он мог попросить.

Возможно, он пожелал, чтобы его раны поскорее зажили, ведь как рыцарь он, скорее всего, прежде всего подумал бы именно об этом.

– Ваше желание обязательно сбудется.

Даже если эта звезда ничего не решает, я всё равно сделаю всё возможное, чтобы он выздоровел, и тогда его желание в любом случае исполнится.

– Да. Так и будет.

Он кивнул, соглашаясь с моей уверенностью, и, улыбнувшись с тихим удовлетворением, вдруг задал вопрос:

– А вы, леди? Вы загадали?

Только теперь я осознала, что, предложив ему загадать желание, сама этого так и не сделала, и, похоже, он тоже это заметил, потому что его внимательный, настойчивый взгляд словно подталкивал меня к ответу.

Желание…

Совсем недавно мне хотелось лишь спрятаться под одеялом и отгородиться от всего мира, не оставляя себе никакой другой цели.

К счастью, разговор с Габриэлем развеял это тяжёлое состояние, и мне показалось, будто я выговорилась ему без слов, отчего внутри стало заметно легче.

Нет, нельзя бесконечно оставаться в этом унынии, нужно взять себя в руки, Эванджелин.

Я закрыла глаза, сложила руки и загадала желание.

Пусть я останусь жива и невредима, пусть мне не отрубят голову.

После того как я узнала правду о своём рождении, это желание стало ещё более отчаянным, и стоило мне лишь произнести его про себя, как по шее пробежал холодок, от которого почти хотелось просить пощады.

– Желание леди тоже сбудется.

Габриэль вернул мне мои же слова, и я невольно улыбнулась, потому что, не зная, о чём именно я просила, он всё равно говорил с такой уверенностью, что это невольно согревало.

Моя улыбка, кажется, передалась и ему, потому что уголки его губ тоже мягко приподнялись, и, глядя на него, я ощущала странное тепло, которое не имело ничего общего с окружающей прохладой.

Утренний воздух оставался холодным, я не прикасалась к нему, и всё же это ощущение не исчезало.

Сердце наконец успокоилось, и вместе с этим пришло осознание того, насколько бесстыдно я себя вела.

Я без разрешения вошла в комнату человека, которому был необходим покой, капризничала, требовала утешения и даже не задумывалась о том, что мешаю ему, и от этой мысли стало стыдно, хотя вместе с этим я почувствовала искреннюю благодарность к Габриэлю, который не задавал лишних вопросов и просто был рядом.

– Я помешала вам отдыхать.

Стоило мне произнести это, как он, будь у него силы, наверняка бы замахал руками, отрицая мои слова.

– Что вы, о каких помехах может идти речь? Вы не можете причинить мне вред.

Я не сразу нашлась, что ответить, ведь разве не из-за меня он оказался в таком состоянии.

– Даже когда я капризничаю и докучаю больному?

– Напротив, я рад, что могу быть вам полезен даже сейчас.

Значит, это я виновата в том, что ты лежишь здесь…

Эта мысль сама всплыла в сознании, но я не позволила ей сорваться с губ, потому что во мне всё ещё оставалось немного здравого смысла.

Однако на этом его доброта не закончилась.

– Честно говоря, боюсь, вам это покажется странным, но…

Он посмотрел на меня и продолжил, словно собираясь с мыслями:

– Я рад, что вы пришли ко мне.

Я ведь просто перепутала комнаты, и это осознание болезненно кольнуло, усиливая неловкость.

– Я рад, что вы показали мне свою человеческую сторону.

Рад…

Он говорил обо мне так, словно в моих поступках не было ничего плохого, только тепло и что-то светлое, и, слушая его, можно было бы подумать, что я ни разу не причинила ему вреда.

И именно в этот момент я особенно ясно осознала, что Габриэль действительно испытывает ко мне чувства, ведь я замечала это и раньше, но каждый раз это ощущалось по-новому, и мне было непонятно, как он, которого я столько раз отталкивала, может продолжать тянуться ко мне.

Теперь, когда я перестала воспринимать его как просто прописанного персонажа, это казалось ещё более удивительным, ведь он не был программой и не следовал заранее заданной линии.

Возможно, всё началось с того, что нас обоих отвергла святая вода, и это сходство постепенно переросло во что-то большее, но могло ли чувство, родившееся из такого совпадения, вырасти до такой степени, я могла только гадать, потому что, не оказавшись на его месте, невозможно понять, что он чувствует.

Мне вдруг стало неловко, и я поняла, что больше не могу спокойно сидеть перед человеком, который так открыто проявляет ко мне симпатию, ведь раньше он казался мне всего лишь рыбкой в моём пруду, и потому я позволяла себе вести себя дерзко.

Теперь всё изменилось.

Мне пора было уйти, и это не было ни бегством от него, ни попыткой скрыться от собственных чувств, а лишь необходимостью.

– Мне пора. Вам тоже нужно отдохнуть.

Когда я поднялась, чтобы уйти, Габриэль вздрогнул, и я уже собиралась отругать его за то, что он пытается двигаться в таком состоянии, но, поняв, что именно он хотел сделать, прикусила губу.

Мои слова прозвучали как прощание, а он привык каждый раз провожать меня, касаясь моей руки губами, и потому по привычке попытался потянуться ко мне.

– …Непривычно, когда тело не слушается.

Похоже, он только сейчас по-настоящему это осознал.

Я могла бы ответить ему, как обычно, но в этот раз предпочла промолчать.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Выйдя из комнаты Габриэля, я почти машинально прикрыла тыльную сторону ладони другой рукой, словно пыталась скрыть это странное ощущение, которое никак не отпускало. Лицо горело так, будто меня поймали на чём-то постыдном, и я была уверена, что, взглянув сейчас в зеркало, увидела бы, как обычно холодные и сдержанные черты предательски заливаются румянцем.

Эванджелин Рохансон, ты окончательно лишилась рассудка?

Похоже, ответ был очевиден. Продолжая мысленно укорять себя, я открыла дверь своей комнаты.

Канна не спала и ждала меня.

– Барышня!

Стоило ей меня увидеть, как она тут же бросилась ко мне и крепко обняла. После того как Дейзи занялась её воспитанием, Канна стала куда сдержаннее и давно уже не позволяла себе такой открытой непосредственности.

– Я же просила тебя пойти в другую комнату.

– Простите…

Я не собиралась её упрекать, но извинение всё равно сорвалось с её губ.

Несмотря на то что она без раздумий прижалась ко мне, её тело оставалось напряжённым, словно она до конца не верила, что я действительно рядом. Я обняла её в ответ, и только тогда она немного расслабилась, а в следующее мгновение разрыдалась.

– Но я волновалась… Я пришла, а вас не было…

– Я ведь просила тебя не ждать и идти отдыхать.

– Я… я не могла… как я могла отдыхать, если вас нет…

Она всхлипывала, словно маленький ребёнок, не в силах сдержаться. Ещё секунду назад она держалась довольно стойко, но стоило ей увидеть меня, как вся выдержка исчезла, и она разрыдалась, ничуть не хуже Мавки.

Сколько ей на самом деле лет, шесть? Казалось, её детство никуда не делось, и до настоящей взрослости ей было ещё далеко.

Скорее всего, она сначала послушно пошла в ту комнату, которую я ей указала, но, не справившись с тревогой, всё же вернулась обратно, а не найдя меня, окончательно растерялась и осталась ждать, пока я появлюсь.

Чувство вины неприятно сжало грудь. Я осторожно гладила её по спине, пока она не успокоилась. После предательства Хэны, единственного близкого ей человека, Канна осталась совсем одна, и теперь единственной опорой для неё была я, поэтому мои слова наверняка ранили её сильнее, чем я могла подумать. В тот момент я действительно была не в себе.

К счастью, она уже не была совсем маленьким ребёнком и довольно быстро сумела взять себя в руки.

– Теперь всё хорошо. Вы вернулись.

----------

Том 1 Глава 180

Канна ещё крепко держала меня в объятиях, но вскоре осторожно отстранилась. Её лицо было заплаканным, волосы растрепались, и в этот момент она выглядела так, что, если бы умение плакать можно было назвать искусством, ей в этом не было бы равных. Я мягко провела большим пальцем по её щеке, стирая оставшиеся слёзы.

Я грешница. Скольких людей я успеваю довести до слёз за один день?

Канна довольно быстро пришла в себя и почти сразу, наоборот, с тревогой посмотрела на меня.

— А вы, барышня, теперь в порядке?

Я молча кивнула, и, похоже, этого оказалось достаточно, потому что она с облегчением выдохнула.

— Герцогиня сказала вам что-то обидное?

— А если бы и сказала, ты бы пошла её отчитывать?

— Конечно! Если вы позволите, я прямо сейчас пойду и скажу ей всё, что думаю!

— И что же ты скажешь?

— Скажу, что она ужасный человек, если после всего, что вы для них сделали, отказывается признавать вас внучкой!

Канна вспыхнула от возмущения и почти выкрикнула это, уже явно представив себе самый худший исход. Похоже, она решила, что Агера поступила так же, как герцог, и наговорила мне неприятных вещей.

Неужели в её глазах я выгляжу настолько ранимой? Встречи с герцогом вызывали во мне скорее раздражение, чем обиду.

Не в силах сдержать эмоции, Канна топнула ногой, словно собиралась броситься в бой, и в этом жесте было столько детской непосредственности, что я едва сдержала смех.

— Нет, Канна. Наоборот, бабушка сама попросила, чтобы я называла её так.

— П-правда?

Стоило мне заступиться за Агеру, как весь её боевой настрой мгновенно исчез, и она растерянно поникла.

— Тогда… почему вы, бабушка…

Она не договорила, словно сама не была уверена, имеет ли право задавать этот вопрос.

— Вот именно, почему…

Этот вопрос не отпускал и меня саму, даже после того как разговор с Габриэлем немного успокоил мои чувства. Почему я так глубоко погрузилась в историю Эванджелин Рохансон и почему меня так сильно задели слова Габриэля о том, что ему всё равно, кем я являюсь?

— Наверное, потому что я дорожу тобой, Канна.

— Барышня…!

Похоже, она решила, что я просто уклоняюсь от ответа, но на самом деле это и было тем выводом, к которому я пришла.

Я слишком глубоко вплелась в жизнь Эванджелин Рохансон, слишком близко подпустила к себе людей, связанных с этим телом.

Канна стала для меня дорогим человеком, Пудинг и Джелли тоже, и я больше не могла отталкивать Габриэля так, как делала это раньше. Всё это было связано с тем, что тайна рождения Эванджелин задела меня куда сильнее, чем должна была.

«Барышня Эванджелин», «госпожа Эванджелин», «леди Эванджелин» звучали в их устах по-разному, с теплотой, уважением или даже страхом, но каждый раз они обращались именно ко мне, принимая меня такой, какая я есть, даже зная правду.

Так я оказалась неразрывно связана с этим именем.

И потому теперь я уже не просто чужая душа, оказавшаяся в чужом теле.

Меня зовут Эванджелин Рохансон.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Эванджелин, посоветовав Габриэлю как следует отдохнуть, покинула комнату.

Оставшись без неё, помещение почти сразу погрузилось в густую темноту. Рассвет ещё не наступил, и тьма казалась особенно плотной, словно удерживала в себе остатки недавнего тепла, не позволяя ему рассеяться. Габриэль вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы эта ночь длилась вечно, чтобы можно было как можно дольше сохранить ощущение, оставшееся после её ухода.

Ему казалось, что лучше бы утро вовсе не наступало, чтобы он мог остаться в этом застывшем мгновении, скрытом от света и времени.

Он попытался пошевелиться, но рука не откликнулась, пальцы онемели и не подчинялись. Тогда, не в силах коснуться губ, он поднёс руку ближе к лицу и прижался губами к тыльной стороне ладони, словно боялся, что холодный воздух унесёт с собой остаток чужого прикосновения.

Сквозь кожу он ощущал собственный пульс, быстрый и беспокойный, и по тому, как неистово билось сердце, он ясно понял, насколько сильно был взволнован. Если бы адъютант увидел его сейчас, тот, без сомнения, не удержался бы от насмешки и спросил бы, не ребёнок ли он, впервые переживший поцелуй.

От одной этой мысли Габриэль смутился и почувствовал, как лицо наливается жаром. Какой там поцелуй, ведь Эванджелин всего лишь соблюла формальность прощания и сама протянула руку к его губам.

Но дело было в том, что он находился в беспомощном состоянии и не мог даже выполнить этот простой жест самостоятельно, поэтому в такой ситуации единственным способом попрощаться стало то, что сделала она.

Эванджелин сама направила свою руку и мягко прижала тыльную сторону ладони к губам.

Его губы коснулись руки леди.

Он поцеловал руку леди Эванджелин Рохансон.

Как ни пытайся переосмыслить это, для Габриэля это оказалось слишком сильным, почти ошеломляющим переживанием.

И тому была причина. Он, привыкший каждый раз сопровождать прощание этим жестом, никогда не вкладывал в него настоящего смысла, ведь это было лишь частью приличий, и к тому же раньше инициатива всегда исходила от него.

На этот раз всё было иначе.

Это было всего лишь прощание, всего лишь обычный жест, но для него он уже не оставался простым, и от нахлынувшего смущения его глаза налились теплом.

Он даже не предполагал, что сможет так остро почувствовать тонкость чужой кожи на собственных губах. Он и раньше знал, что у Эванджелин холодные руки, но сейчас это ощущение стало почти осязаемо явственным.

Её кожа была бледной и холодной, почти неподвижной, словно лёд.

Ему казалось, будто губы прилипли к коже и не могут отстраниться, поэтому то, как быстро Эванджелин убрала руку, показалось ему почти странным.

Во рту остался едва уловимый сладкий привкус, хотя он ничего не ел. Если бы адъютант увидел его сейчас, то, пожалуй, решил бы, что у его командира началось помешательство, и, вернув знамя ордена, лично сопроводил бы его в темницу.

Габриэль невольно представил, что сказал бы Рафаэль, и почти услышал его насмешливое:

«Ты что, с ума сошёл?»

После этого он решил больше не возвращаться к этим мыслям.

Его сознание снова и снова возвращалось к Эванджелин.

— Леди…

Леди Рохансон.

Леди Эванджелин Рохансон.

Он произнёс это имя, которое бесчисленное количество раз повторял про себя, и больше не мог сдерживать нахлынувшие чувства.

Даже без учёта недавнего прощания всё, что с ним произошло, оказалось для него слишком тяжёлым. По всем законам он должен был умереть ещё в темнице, истекая кровью, и потому происходящее казалось чем-то вроде посмертного сна.

То, что она пришла спасти его, выглядело как иллюзия, как порождение его угасающего сознания.

После смерти, как говорят, человек попадает в объятия бога, а отвергнутые продолжают бесконечные круги перерождения, пока не искупят свои грехи.

Но Габриэль никогда не верил в бога.

Поэтому он был уверен, что после смерти окажется рядом с Эванджелин, и осознание того, что даже конец его пути уже предопределён, почему-то не пугало его, а приносило странное, почти тихое удовлетворение.

Её светлый образ всё ещё стоял перед глазами, не исчезая ни на мгновение. Он видел её даже во сне, а со временем научился представлять её и с закрытыми глазами, словно она всегда оставалась рядом, независимо от того, смотрит он или нет.

Он находился рядом с ней ещё с тех времён, когда она казалась воплощением холодного разума, существом, выходящим за пределы обычного понимания и способным игнорировать даже божественную силу. Та, кого он прежде считал лишённой жизни, стала для него спасительницей, протянувшей руку таким, как он.

Его вера.

Габриэль поклонялся ей, и вместе с этим в его сердце зародились чувства, которые он не мог отрицать.

Его вера казалась ему кощунственной. Его вера вызывала в нём отвращение. Его любовь он считал низменной.

Он словно низвёл звезду, которой восхищался, до уровня земли, и именно поэтому произнёс, что звезда упала, ведь переполнявшие его чувства не оставляли ему иного способа выразить это.

Существо, заключённое в границы имени «Эванджелин Рохансон», теперь по-настоящему стало Эванджелин Рохансон, и каждый раз, когда в ней проявлялось что-то человеческое, его взгляд невольно приковывался к ней.

Он испытывал искреннюю радость, замечая эти редкие проблески чувств, и ещё больше радовался тому, что именно он становился их свидетелем.

Раньше ему казалось, что он для неё ничего не значит.

Но это оказалось не так. В тот момент, когда он утешал её, он понял, что стал для неё опорой, и это осознание обрушилось на него такой волной чувств, что ему казалось, будто сердце не выдержит.

Если епископ Марик, которую называют любимицей богини солнца, действует, ослеплённая подобным восторгом, то теперь Габриэль мог хотя бы отчасти понять её.

— Нравится? Похоже, да. Ещё бы.

Откуда-то донёсся насмешливый голос с лёгким оттенком упрёка. Дверь при этом не открывалась, и, хотя подобное могло бы насторожить, голос был знакомым, поэтому Габриэль, напротив, ощутил облегчение.

— Господин Пудинг.

Он даже почувствовал нечто похожее на радость от его появления.

В следующее мгновение на стул у кровати, именно на то место, где совсем недавно сидела Эванджелин, опустился ослепительно красивый юноша с золотистыми волосами. Он сделал это с явным раздражением, словно едва сдерживая недовольство.

— А где леди?

Когда Габриэль задал этот вопрос, Пудинг, хоть и неохотно, всё же ответил честно.

— Она поговорила с Канной и легла спать.

Пудинг, не сумев остаться рядом с Эванджелин из-за её приказа, передал эти слова через Канну, и, услышав это, Габриэль почувствовал облегчение. Похоже, она всё же смогла справиться со своими переживаниями, и мысль о том, что он, пусть даже в таком состоянии, сумел ей помочь, тихо согревала его.

— Неплохо ты её утешил, даже будучи таким калекой.

Пудинг говорил резко, однако в его словах ощущалось то же беспокойство, которое испытывал и сам Габриэль, словно он считал, что тот просто отрабатывает своё спасение.

Пудинг некоторое время внимательно рассматривал его, а затем неожиданно произнёс:

— При мне она ни разу не показывала слабости.

Юноша нахмурился, и это выражение лица он никогда не позволял себе в присутствии своей госпожи, словно стремился видеть её только безупречной. Возможно, его желание получать от неё лишь любовь оказалось ошибочным.

В его взгляде читалось недоумение, а вместе с ним и скрытая обида, будто он не мог принять того, что человек, едва удерживающийся за жизнь, оказался для неё более надёжной опорой, чем он сам.

— Не знал, что госпоже Эванджелин нравятся птицы со сломанными лапками, запертые в клетке. Похоже, я вселился не туда.

Кот, наблюдающий за садом, полным зверей и алых цветов, назвал нового обитателя клеточной птицей.

— На мой взгляд, она сделала вполне удачный выбор.

Спокойно ответил Габриэль, прекрасно понимая, насколько сильно Эванджелин дорожит теми, кто стал её спутниками, даже если они приняли облик зверей.

Пудинг, услышав это, сразу оживился и с заметной гордостью добавил:

— Ну, она всегда любила кошек.

Габриэль удивился тому, с какой уверенностью это было сказано, будто Пудинг знал её задолго до всех произошедших событий. Насколько ему было известно, демоны появились в особняке Рохансонов уже после похорон.

Тогда что же он имел в виду, говоря «всегда»?

Неужели он знал Эванджелин Рохансон ещё до её смерти, или речь шла о той, кем она была до того, как стала Эванджелин?

Поскольку перед ним находился не сама Эванджелин, он не стал сдерживать любопытство и осторожно задал вопрос:

— Что вы имеете в виду, говоря «всегда»? Вы говорите о времени до того, как леди стала называться Эванджелин Рохансон?

— До того, как она стала называться?

Пудинг слегка склонил голову, удивлённый такой формулировкой. Габриэль на мгновение замялся, подбирая слова, а затем уточнил:

— Я хотел спросить, знали ли вы леди до того, как она приняла тело Эванджелин Рохансон.

Он старался говорить иносказательно, избегая прямого упоминания её смерти, ведь перед ним стояло существо, искренне ей преданное.

Пудинг, поняв, о чём идёт речь, покачал головой.

— Нет. Я почти не знал ту госпожу Эванджелин, какой она была тогда.

----------

Том 1 Глава 181

Размышляя над услышанным, Габриэль пытался понять, что могли означать слова о «первоначальной сути», однако прежде чем он успел задать новый вопрос, разговор резко сменил направление.

— Твой нынешний облик кажется тебе вполне удовлетворительным, но неужели ты собираешься оставаться в стороне во время обряда жертвоприношения?

Осознавая важность поднятой темы, Габриэль подавил сомнения и сосредоточился на ответе.

— Если бы это было возможно, я бы желал быть рядом с госпожой, однако в нынешнем состоянии и с этим изломанным телом я вряд ли смогу это сделать.

Мысль о том, что Эванджелин не позволит ему идти с собой, стараясь защитить раненого рыцаря, причиняла ему мучительную тревогу, словно изнутри выжигала сердце, и, цепляясь за последнюю возможность, он обратился к Пудингу.

— Господин Пудинг, если бы я обратился к вам с просьбой, смогли бы вы исцелить мои раны?

— Ты действительно просишь об этом меня? Ты понимаешь, что означает подобная просьба, обращённая к существу вроде меня?

— Да, я прекрасно это понимаю.

Он с трудом подавил подступившее отвращение, слишком хорошо осознавая цену сделок с демонами.

Будь он прежним, он никогда бы не сделал такого выбора, однако теперь понимал, что ради защиты самого важного порой приходится отказываться даже от собственных убеждений.

— Понимает он, как же.

В голосе Пудинга звучал явный сарказм, а его взгляд был насмешливым и двусмысленным, будто он видел больше, чем было сказано вслух.

Габриэль не мог выносить саму мысль о причинении вреда другим и всегда помогал каждому, кто нуждался в помощи, не делая различий между людьми. Со временем это стало не просто чертой характера, а неотъемлемой частью его сущности.

Именно поэтому он не мог принять ситуацию, в которой кто-то должен был пожертвовать собой ради него. Кто-то мог бы назвать его врождённо добрым, но он сам знал, что его добродетель была приобретённой.

Память о ребёнке, который однажды спас его и погиб вместо него, не исчезала, сколько бы времени ни прошло.

Это воспоминание стало для него оковами, превратившись одновременно в травму и в убеждение, определяющее весь его путь.

И даже если он сомневался, в итоге он всё равно был готов принять жертву невиновного, если это было необходимо. Его внутренний выбор давно был сделан, потому что то, что он стремился защитить, было для него важнее всего остального.

— В конце концов, у меня тоже есть свои приоритеты.

Когда-то Джелли предупреждала его об этом, и теперь он ясно понимал смысл тех слов.

После противостояния с епископом Марик он научился взвешивать человеческие жизни, стараясь действовать на опережение и устранять тех, кого объявляли еретиками, прежде чем до них доберутся её палачи.

Сначала его терзали сомнения и чувство вины, и он снова и снова задавался вопросом, имеет ли он право распоряжаться чужими судьбами и допустимо ли жертвовать даже одной жизнью ради других.

Однако размышления не могли длиться долго, потому что, пока он колебался, до него доходили вести о сожжённых деревнях и уничтоженных семьях, и ему оставалось лишь собирать обугленные останки тех, кого он не успел спасти.

Повсюду звучали крики о помощи и предсмертные мольбы, и в какой-то момент он отбросил сомнения и начал сам убивать тех, кого уже выбрали жертвами.

Родные погибших обрушивали на него ненависть и проклятия, однако эти слова не причиняли ему боли, а лишь служили напоминанием о том, что, по крайней мере, остальные остались живы.

Он пришёл к выводу, что лучше одной душе взять на себя все грехи и погибнуть, чем допустить уничтожение целого рода, хотя и понимал, что это лишь его собственная точка зрения, возможно являющаяся высшей формой лицемерия. Человеческие жизни начали обрываться по его воле с пугающей лёгкостью, и, несмотря на то что Эванджелин с ужасом смотрела на суды епископа Марик, сам Габриэль в действительности всё больше походил на неё.

Если жертва невиновного могла принести хоть какую-то пользу Эванджелин, он без колебаний распоряжался бы чужой жизнью, и каждая такая смерть навсегда отпечатывалась в его памяти, становясь частью того, кем он становился. В это мгновение он особенно ясно ощутил своё родство с императором, признавая в себе ту же эгоистичную тьму.

— Что ж, теперь твой настрой выглядит куда более многообещающим.

Пудинг смотрел на него прищуренно, оценивающе, словно взвешивая не только слова, но и то, что скрывалось за ними.

— Твоё преображение заслуживает похвалы, однако я всё равно не могу тебя исцелить.

Отказ прозвучал как приговор, и, заметив, как на лице Габриэля отразилось отчаяние, Пудинг продолжил:

— Точнее, дело не в моём нежелании, а в том, что это попросту невозможно.

— Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что это абсолютно невозможно?

— Именно так.

Он кивнул и заговорил спокойнее, переходя к объяснениям.

— Истинное восстановление и исцеление находится в исключительной власти Рахель, и именно поэтому в храме Бога Солнца святая вода считается самым действенным средством.

Габриэль был вынужден признать справедливость этих слов и с трудом склонил голову, ощущая горечь.

— Если говорить точнее, это сила, которую Рахель присвоила себе, поэтому такие существа, как я, принадлежащие к свите Реи, не способны исцелять напрямую, хотя и научились восстанавливать тела обходными способами.

Он не стал вдаваться в подробности, однако Габриэль без труда понял, что речь идёт о человеческих жизнях, которые используются в качестве источника. Сам факт, что даже ритуал призыва требовал жертвы, делал подобный вывод очевидным.

— Однако в твоём случае это тоже бесполезно, ведь ты остаёшься человеком, а все люди в этом мире, за исключением одного, созданы Рахель, и ты принадлежишь к их числу.

При этих словах в сознании Габриэля невольно всплыл образ Эванджелин, и он задумался, не ошибается ли в своих догадках. Если речь шла именно о ней, то многое становилось понятным, включая странное ощущение отстранённости, которое он испытывал с самой первой встречи.

Ему вспомнился её дрожащий голос, почти сорвавшийся на плач, когда она спрашивала, останется ли он рядом, если окажется, что она не человек. Тогда он не смог ни утешить её, ни коснуться её рук, и это воспоминание до сих пор отзывалось тяжёлым сожалением.

Пудинг продолжал говорить, не заботясь о том, какие выводы может сделать его собеседник.

— Боги по своей природе жадны, и даже если Рахель отвергла тебя, её влияние никуда не исчезло, ведь то, что твоё тело способно заживать без святой воды, лишь подтверждает сохранение этой связи.

Эти слова полностью соответствовали реальности, поскольку раны Габриэля действительно постепенно затягивались, позволяя ему скрывать свою природу и оставаться среди святых рыцарей, однако столь тяжёлые повреждения, как перерезанные сухожилия, невозможно было восстановить без настоящего чуда.

Габриэль почувствовал, что разговор об обряде жертвоприношения был начат не случайно.

— Вы сказали, что исцеление невозможно, тогда зачем вы упомянули о предстоящем обряде?

После этого вопроса выражение лица Пудинга изменилось. На гладком лбу проступила глубокая трещина, и сквозь неё, разрывая плоть, открылся единственный звериный глаз, устремлённый прямо на Габриэля.

В одно мгновение с его лица исчезло всё человеческое, и, хотя оно по-прежнему оставалось красивым, теперь в нём не было ничего, что могло бы принадлежать миру людей.

Трудно было представить, что это пугающее существо когда-то могло ласкаться к Эванджелин, словно преданный домашний кот.

— Ответь мне, Габриэль, на что именно ты готов пойти ради спасения госпожи Эванджелин?

В тот же миг окружающее пространство перевернулось, потолок оказался под ногами, а мебель повисла над головой в причудливом беспорядке, пока сам демон невозмутимо стоял наверху, словно для него такое положение вещей было естественным.

Габриэлю показалось, что открывшееся перед ним зрелище уже было ему знакомо. Стены, покрытые мешаниной из костей и плоти, были усеяны бесчисленными глазами, следившими за каждым его движением.

Именно это он мельком увидел в зеркальном отражении во время самого первого танца с Эванджелин, и теперь окончательно понял, что тот морок был порожден слепой, фанатичной ревностью демона.

На мгновение Габриэль закрыл глаза, а затем вновь открыл их и ответил с непоколебимой решимостью:

— Я готов без малейшего колебания пожертвовать даже своей никчемной жизнью, если это потребуется.

Пудинг удовлетворенно кивнул, словно именно такого ответа и ожидал.

— Если твоя решимость действительно столь велика, этого будет достаточно, и я помогу тебе. Госпожа Эванджелин ни за что не возьмет тебя с собой в таком плачевном состоянии, а во время обряда ты всё же будешь ей необходим.

С этими словами демон небрежно щелкнул пальцами, и тело Габриэля внезапно сотряс резкий, неожиданный удар.

— А-ах!..

От мгновенно нахлынувшей боли он стиснул зубы, а демон, совершенно не заботясь о его страданиях, продолжал один за другим щелкать пальцами.

С каждым движением Пудинга тело Габриэля содрогалось в конвульсиях, словно в его жилах прорастали острые шипы, пронзая его изнутри, будто длинные иглы, сшивающие разодранную плоть.

Под конец ему показалось, что голову насквозь пронзили раскаленным прутом, и разум помутился от невыносимой агонии. Невидимые пилы и ножи кромсали сознание, вызывая тошноту и заставляя внутренности скручиваться от боли, пока из горла не хлынула горячая кровь.

Габриэль извивался всем телом, тщетно пытаясь вдохнуть и вырваться из нахлынувшего кошмара.

Эта мука выходила за пределы человеческого понимания и выносливости, однако по какой-то необъяснимой причине он не терял сознания, хотя в глубине души мечтал об этом.

Он до крови кусал губы, подавляя желание закричать, потому что был готов вынести любые страдания, если в итоге это принесет пользу Эванджелин. Даже если всё закончится его смертью, такая смерть не будет напрасной, и, цепляясь за эту мысль, он продолжал терпеть затянувшуюся пытку.

Спустя целую вечность боль наконец начала отступать, и Габриэль, насквозь промокший от холодного пота, пришел в себя, обнаружив, что мир вокруг снова принял привычный облик.

— Господин Пудинг, что же вы со мной…

Он так и не смог договорить.

----------

Том 1 Глава 182

— Моё тело…

Габриэль неосторожно попытался пошевелиться и замер от глубокого изумления, потому что, вопреки всем ожиданиям, конечности легко подчинились его воле, словно тяжелых увечий никогда не было.

Он широко распахнул глаза и уставился на Пудинга, пытаясь осознать произошедшее.

— Как вам это удалось? Вы же сами говорили, что в моем случае исцеление невозможно?

— Неужели тебе и вправду кажется, что это похоже на исцеление?

— Значит… это вовсе не оно?

Габриэль начал медленно сгибать и разгибать пальцы, один за другим, не ощущая прежнего сопротивления. Однако, как и сказал Пудинг, шрамы от ран никуда не исчезли и по-прежнему отчетливо проступали на коже.

Он понимал, что демон использовал иной, куда более странный способ, но никак не мог разобраться, в чем именно тот заключался.

— Но тогда каким образом…

— Ты когда-нибудь слышал о марионетках?

Пудинг оборвал его вопрос и продолжил объяснять.

— Сейчас твоё тело находится именно в таком состоянии. Я опутал его невидимыми нитями, благодаря которым ты можешь двигаться так, как пожелаешь. Эти нити соединены напрямую с твоим разумом, поэтому ты управляешь ими собственной волей, и со стороны действительно может показаться, будто ты полностью здоров.

Это было не исцеление, а изощренное колдовство, искусная имитация жизни там, где плоть всё еще оставалась поврежденной.

Габриэль осторожно попытался подняться, но уже в следующее мгновение его лодыжка подкосилась, и он тяжело рухнул на пол, напоминая своими беспомощными движениями едва родившегося ягненка.

— Кажется, двигаться таким образом… весьма непросто.

— А ты на что рассчитывал, что всё будет легко и просто?

Пудинг с откровенной насмешкой смотрел на распростертого перед ним Габриэля.

— У тебя осталось всего десять дней. Хотя нет, скоро рассвет, так что одним днем станет меньше. Раз уж я снабдил тебя этими нитями, изволь до наступления срока как следует научиться ими управлять.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Сон действительно принёс долгожданное облегчение, и к утру голова стала удивительно ясной, хотя за вчерашнюю слабость мне было нестерпимо стыдно. Хотелось в сердцах пнуть одеяло и проклясть собственную несдержанность, но присутствие Канны вынудило меня ограничиться лишь тихим недовольным ворчанием про себя.

— Госпожа, доброго вам утра. Вы хорошо отдохнули?

Канна помогала мне с утренними процедурами, и в её взгляде было столько непривычной нежности и заботы, словно она без слов спрашивала, всё ли теперь со мной в порядке, что мне тут же захотелось снова спрятаться под одеялом. Чтобы избежать этого слишком тёплого внимания, я поспешила перевести разговор на Пудинга.

— А где сейчас Пудинг?

— Господин Пудинг находится в комнате сэра Габриэля.

Мысль о том, что эти двое успели так сблизиться, на мгновение показалась мне забавной, однако стоило прозвучать имени Габриэля, как в животе неприятно сжалось, а воспоминания о вчерашнем позоре тяжёлым комом подступили к горлу.

Если перед Канной мне было настолько неловко, то при встрече с Габриэлем я, пожалуй, была готова провалиться сквозь землю или забиться в первую же мышиную нору. Учитывая, что однажды меня уже захватывала мышь, в этом герцогском особняке наверняка нашлось бы достаточно подходящих укрытий.

— Сэр Габриэль уже проснулся?

— О, да, госпожа. Он бодрствует с самого раннего утра.

«Мог бы и поспать подольше, учитывая свои травмы».

Я сделала глоток чая, который заботливо подала Канна, и попыталась унять волнение. В конце концов я приняла твёрдое решение вести себя как можно увереннее, потому что мне совершенно нечего стыдиться, а значит, нужно сохранять полное хладнокровие.

— Надеюсь, они ещё не завтракали?

— Что? Нет, госпожа, ещё не успели.

— Тогда я присоединюсь к сэру Габриэлю и разделю с ним трапезу.

— Слушаюсь, я немедленно распоряжусь, чтобы всё подготовили.

Канна поспешила на кухню, а я осталась наедине со своими мыслями. После ранений Габриэлю в темнице вряд ли давали нормальную еду, а значит, сейчас ему был необходим лёгкий суп, который не перегрузит желудок. Более того, учитывая, что его руки почти не двигались, мне, в общем, придётся кормить его самой, ведь нельзя же оставлять больного голодным.

Весь короткий путь до соседней комнаты я упорно повторяла себе, что в моих действиях нет никакого скрытого умысла, а обычная помощь с едой ничем не отличается от того, что я делала раньше. Я просто подбрасываю корм рыбке в своём аквариуме, только теперь эта рыбка приболела и требует чуть больше внимания.

— Входите.

Стоило мне легко постучать, как изнутри прозвучал ответ, а дверь распахнулась ещё до того, как я успела коснуться ручки. Пудинг, услышав мой голос, поспешил меня встретить.

— Госпожа Эванджелин!

Я ласково погладила сияющего от радости Пудинга по голове и про себя отметила, что раз он провёл ночь здесь, значит, мой приказ спать в другой комнате был исполнен. Моему коту явно приходилось несладко из-за непутёвой хозяйки.

Пройдя мимо него, я заглянула внутрь комнаты.

— Сэр Габриэль?..

Увидев Габриэля, стоящего посреди комнаты в безупречном виде, я на мгновение лишилась дара речи и не поверила собственным глазам. Даже когда я зажмурилась и снова открыла глаза, картина не изменилась, и мне пришлось всерьёз усомниться, не сплю ли я до сих пор.

Ущипнуть себя за щёку при свидетелях я не решилась, поэтому лишь слегка прикусила кончик языка. Резкая боль и металлический привкус крови окончательно подтвердили, что происходящее реально.

— Госпожа.

Габриэль, облачённый в идеально подогнанную рыцарскую форму, сделал уверенный шаг мне навстречу. В его походке не было ни малейшего намёка на слабость или скованность.

Он слегка склонил голову в вежливом приветствии.

— Хорошо ли вам спалось этой ночью и не тревожили ли вас дурные сны?

«Этой ночью?»

Если он имел в виду тот случай, когда я, поддавшись ночному порыву, изливала ему душу словно дневнику, мне стало по-настоящему не по себе, и прежний стыд от изумления куда-то исчез.

Если всё это действительно произошло вчера, каким немыслимым образом Габриэль за одну ночь сумел подняться на ноги и так преобразиться? Неужели передо мной всё же был какой-то морок, ведь я знала лучше всех, что святая вода на него не действует, а все наши попытки лечения оказались тщетны?

— Как ваше самочувствие? Вы в порядке?

Я попыталась скрыть бурю эмоций за вежливой улыбкой, невольно гадая, не подменили ли его снова на Рико, хотя в таком случае он вряд ли знал бы о событиях прошлой ночи. К тому же Габриэль не был из тех, кто стал бы рассказывать о чужих слабостях, а подделку я бы распознала сразу.

— Всё благодаря вашей заботе, госпожа.

Я ожидала подробных объяснений, а не одних лишь благодарностей, поэтому мой взгляд тут же метнулся к Пудингу, который наверняка был замешан в происходящем.

— Как он умудрился восстановиться за один день? У этого парня живучесть похлеще сорной травы.

Пудинг с явным раздражением смотрел на Габриэля, но стоило ему встретиться со мной глазами, как на его лице тут же появилась самая кроткая и невинная улыбка.

— Пудинг?

— Да, госпожа Эванджелин.

Его улыбка выглядела настолько чистой, что заподозрить в ней дурные намерения было почти невозможно, и именно поэтому она казалась мне особенно подозрительной. Неужели он управляет им с помощью телекинеза? Я знала, что Пудинг выдающийся заклинатель, но здесь требовался настолько тонкий контроль, что Габриэль выглядел совершенно здоровым.

— Пудинг, это ты помог сэру Габриэлю?

Я хотела понять, не поддерживает ли он его магией, но Пудинг лишь отрицательно покачал головой.

— Его раны вовсе не затянулись. Я просто подумал, что ему будет неудобно вечно валяться без дела, поэтому немного помог ему двигаться. Теперь этот парень… то есть сэр Габриэль, сможет перемещаться так, как пожелает.

Однако это было не тем телекинезом, о котором я подумала. Значит, он использовал какой-то иной способ, возможно древнюю технику оборотней.

Пудинг пустился в сложные объяснения о механике движений Габриэля, но, пропустив мимо ушей большую часть заумных подробностей, я уловила главное слово: «марионетка».

Выходило, что он действительно двигался не совсем обычным образом. Конечно, было бы куда лучше, если бы его раны затянулись полностью, но в условиях, когда святая вода оказалась бесполезна, сама возможность передвигаться уже была огромным благом.

— Пациент уже… проснулся?

В этот момент дверь без стука распахнулась, и в комнату вошёл Хисоп. Увидев Габриэля на ногах, он от неожиданности выронил цветочный горшок.

Вопрос о том, зачем он вообще притащил этот горшок, пришлось оставить на потом, потому что сейчас я лихорадочно пыталась придумать, как объяснить увиденное, и одновременно злилась на его привычку входить без предупреждения.

— Ах, господин Хисоп.

Габриэль тоже выглядел несколько озадаченным.

Хисоп тем временем принялся изо всех сил тереть глаза, явно отказываясь верить в реальность происходящего.

— Видимо, я ещё не совсем проснулся… и мне мерещатся всякие видения.

Он попятился к выходу с нелепой улыбкой, явно почуяв неладное при виде чудесного исцеления того, кому не помогала храмовая магия.

— Госпожа, я принесла ваш завтрак.

Канна появилась в дверях с подносом, невольно преграждая Хисопу путь к отступлению и превращая его попытку сбежать в почти безнадёжную.

— Ой, а что здесь происходит?

Канна, как всегда, ничуть не смутилась, лишь очаровательно улыбнулась и слегка склонила голову набок.

Для меня это выглядело мило, но для Хисопа, я уверена, было верхом ужаса.

Он стоял бледный как полотно и со страхом смотрел на Канну, которая, в свою очередь, с недоумением разглядывала дрожащего человека и разбитый горшок.

Я поняла, что пора брать ситуацию в свои руки.

— Канна, мне жаль снова тебя тревожить, но не могла бы ты принести инвентарь для уборки?

— Конечно, госпожа, я мигом.

Канна оставила поднос на столе и поспешно вышла, а я перевела взгляд на Хисопа, который тут же начал икать.

— Хисоп.

— Ик!.. Да, да, госпожа!

— Для начала зайди в комнату.

Я всего лишь хотела, чтобы он не сбежал, но Хисоп внезапно рухнул на колени и пополз ко мне прямо так.

Кто вообще просил его об этом?!

Зачем он делал то, чего от него никто не требовал? Неужели мои прошлые угрозы, связанные с возможной болтовней перед епископом Марик, так глубоко на него подействовали?

Когда я увидела, что он, дрожа от страха, собирается поклониться прямо в грязь, землю и осколки, мне пришлось велеть ему лучше заняться уборкой.

За время жизни в поместье Рохансон среди людей, которые при одном моём появлении едва не молили о пощаде, я успела освоить способ обращения с подобными личностями. В таких случаях лишняя доброта только пугала их сильнее, поэтому куда разумнее было просто давать ясные распоряжения.

Интересно, скоро ли вернётся Канна? Со стороны, наверное, выглядело так, будто я издеваюсь над ним, заставляя в одиночку возиться с землёй и осколками, но, если бы я попыталась помочь, он наверняка лишился бы чувств от ужаса.

Попросить кого-то другого тоже было неудобно. Габриэль всё ещё оставался больным, а Пудинг, как только в комнату вошёл Хисоп, тут же превратился в кота.

Будем считать, что Хисоп просто отвечает за собственную оплошность, ведь именно он вошёл без стука и притащил этот несчастный горшок. Так что я здесь совершенно ни при чём.

Тем временем Хисоп с величайшей осторожностью пытался спасти растение из груды земли и битого стекла, и его бережное отношение невольно вызвало у меня любопытство. Я не слишком хорошо разбиралась во флоре, но у меня появилось подозрение, что передо мной не обычный декоративный цветок, а какая-то ценная лечебная трава.

— Что это за растение?

— Я сейчас всё у-уберу!

Я спрашивала о самом растении, но он, видимо, решил, что я его подгоняю, и в суете порезал руку об острый край. Ну вот, из-за моего вопроса он теперь ещё и истекает кровью.

— Будь осторожнее. Зачем так небрежно двигаться, ведь останется шрам.

— Пожалуйста, умоляю, пощадите, я клянусь, что никогда и ничего не расскажу храму!

Вот и подтверждение моих слов. Стоит проявить хоть каплю заботы, как он пугается ещё сильнее. Видимо, дело было не только в репутации злодейки, а ещё и в моей врождённой ауре, которая с самого начала отличалась чрезмерной внушительностью.

— Если будешь держать язык за зубами, вреда тебе не будет.

Конечно, я имела в виду, что сама не стану причинять ему вред, если он будет молчать, но Хисоп, похоже, понял это по-своему и поспешно закивал.

— Да, да…

Он окончательно поник и молча продолжил уборку, хотя, раз уж я спросила о растении, мог бы всё-таки ответить. Чтобы не пугать его прямой любезностью, я решила зайти с другой стороны.

— Если бы ты не притащил этот горшок, ничего бы этого не случилось. Это целиком и полностью твоя вина.

Я специально добавила в голос язвительности, надеясь раззадорить его и всё же получить ответ. Хисоп, кажется, действительно возмутился и даже повысил голос, пытаясь оправдаться.

— Э-это… всему есть причина!

— Вот как? И зачем же ты его принес?

Хисоп от досады сжал кулаки и снова оцарапал руку.

Да в чём его проблема, неужели так сложно просто объяснить, что это за растение и зачем оно здесь?!

----------

Том 1 Глава 183

Я искренне надеялась, что его рана не окажется серьёзной, ведь Хисоп был тем самым лекарем, в чьих руках ещё теплилась хотя бы призрачная надежда на исцеление Габриэля, и мысль о том, что он мог повредить пальцы, невольно тревожила меня.

К огромному облегчению, всё оказалось пустяком. Судя по всему, он лишь слегка порезался об острый край разбитой керамики.

Пока я внимательно следила за действиями лекаря, Габриэль, похоже, руководствуясь тем же беспокойством за другого человека, поднялся со своего места и осторожно опустился рядом с ним на колени, принимаясь помогать собирать рассыпавшуюся землю.

В этом не было никакой необходимости, и Хисоп, как и следовало ожидать, пришёл в полный ужас, сразу пытаясь остановить рыцаря и умоляя его не утруждать себя.

— Сэр рыцарь, прошу вас, я… я сам со всем справлюсь.

— В этом нет ничего страшного, к тому же в вашу рану может попасть грязь, а этого лучше не допускать.

Габриэль мягко отодвинул раненого Хисопа в сторону.

Я не смогла сдержать тяжёлого вздоха, в очередной раз задаваясь вопросом, как человек с такой безграничной добротой вообще умудряется выживать в этом суровом и полном коварства мире.

Именно из-за своего мягкого нрава он раз за разом оказывался пешкой в чужих руках, становясь то мишенью моих интриг, то жертвой манипуляций епископа Марик, и при всём этом совершенно не заботился о собственном благополучии. Даже сейчас, когда он мог двигаться лишь благодаря магическому вмешательству Пудинга, Габриэль всё равно искренне переживал из-за чьего-то крошечного пореза.

— Канна скоро принесёт метлу, так что вам, сэр Габриэль, не стоит так усердствовать и перенапрягать силы.

Я постаралась придать голосу твёрдость.

Габриэль замер и перестал возиться с осколками, из-за чего я на мгновение даже усомнилась, не прозвучали ли мои слова слишком властно и не задели ли его достоинство. Однако, когда я посмотрела на него, то увидела на его лице едва заметную, но очень тёплую улыбку.

— Как пожелаете, госпожа, я подчинюсь вашему слову.

Он ответил с необычайной лёгкостью, словно и правда осознавал своё положение больного и ценил проявленную заботу.

Вскоре Канна вернулась с инвентарём для уборки, и остатки земли вместе с мелкими осколками быстро и аккуратно исчезли из комнаты. Наша проницательная горничная предусмотрительно захватила новый горшок, чтобы растение не погибло, и Хисоп, чья прежняя дрожь перед Канной сменилась глубокой признательностью, низко поклонился ей, а затем принялся осторожно пересаживать росток.

— Это растение называется «сангро».

Он наконец ответил на мой вопрос, заданный, казалось, целую вечность назад.

— Сангро?

Я невольно поразилась тому, сколько времени понадобилось его разуму, чтобы обработать простую информацию.

— Его можно заваривать как отвар или использовать в виде припарок, предварительно измельчив, к тому же оно весьма эффективно помогает при нарушениях сна и общей тревожности.

Теперь мне стало ясно, что он с самого раннего утра приложил немало усилий, чтобы раздобыть это лекарство для Габриэля, и мне сделалось немного неловко оттого, что сначала я запугивала этого самоотверженного врача, а потом ещё заставила его заниматься уборкой.

— Значит, вы специально искали его для меня? Позвольте выразить вам мою искреннюю благодарность за такую заботу.

После слов Габриэля щёки Хисопа густо покраснели, а сам он принялся судорожно мотать головой, отказываясь принимать благодарность.

Я была совершенно уверена, что, произнеси эти слова благодарности я, Хисоп наверняка счёл бы их изощрённой насмешкой над собственной медлительностью. Между нами лежала слишком большая пропасть в том, как нас воспринимали окружающие.

— Прошу вас, не стоит благодарностей, ведь поначалу я даже отказывался вас лечить, а сангро принёс лишь затем, чтобы хоть немного унять чувство вины.

Хисоп низко опустил голову.

— Но мне говорили, что вы провели всю ночь у моей постели, когда у меня начался сильный жар, и ваши труды заслуживают глубокого уважения.

От этих слов лекарь смутился ещё сильнее.

Наблюдая за ними, я пришла к выводу, что доброта Габриэля действует на людей куда эффективнее любых моих угроз. Он был похож на тёплое солнце, заставляющее путника добровольно снять плащ, тогда как ледяной ветер лишь вынуждал кутаться плотнее.

— Могу ли я узнать обо всех свойствах этого растения?

Хисоп, воодушевлённый его искренним интересом, начал увлечённо рассказывать о пользе сангро для кровообращения и облегчения боли.

Если слушать его вдохновенную речь, можно было подумать, что он говорит не об обычной траве, а о божественном средстве, способном соперничать со святой водой. Вероятно, именно из-за подобных заявлений Хисоп и попал в немилость к церковным иерархам, ревностно охранявшим свою монополию на чудеса.

— И помните, это растение крайне ядовито для животных, поэтому ни в коем случае не позволяйте коту приближаться к нему.

Хисоп бросил предостерегающий взгляд на Пудинга, который в этот момент держался весьма высокомерно.

Пудинг мгновенно вздыбил шерсть, явно собираясь оставить на лице лекаря пару памятных отметин, но мне удалось вовремя его успокоить. Я погладила его, мысленно прося проявить снисхождение к Хисопу за его старания в лечении Габриэля, и мой кот, недовольно фыркнув, уютно свернулся у меня на коленях.

— Мне показалось, или этот кот только что совершенно по-человечески цокнул языком? Неужели я всё ещё нахожусь во власти странного сна?

Хисоп потер уши, но его вопрос так и остался без ответа.

Спустя мгновение он стряхнул с себя оцепенение и, набравшись храбрости, снова попытался заговорить о состоянии пациента.

— Сэр Габриэль, я хотел спросить о вашем…

— Благодаря своевременному использованию святой воды сэр рыцарь полностью восстановил силы.

Я бесцеремонно прервала его, понимая, что Хисопу нужно лишний раз напомнить о необходимости держать язык за зубами.

Я настаивала на версии о чудесном исцелении с помощью благодати храма, хотя прекрасно понимала, что лекарь, видевший тяжесть его ран, сразу распознает ложь.

— Это истинное благословение богов, разве не справедливо будет считать именно так?

Я пристально посмотрела ему в глаза.

— Но ведь на сэра Габриэля святая вода не оказывала…

Похоже, утренние потрясения плохо сказались на его сообразительности, и мне пришлось сделать шаг вперёд, заставив его испуганно затаить дыхание.

— Бог Солнца проявляет милость даже к тем лекарям, которые по неосторожности разбивают ценные горшки с лекарствами, и раз уж она оберегает добродетельных рыцарей, нам не следует сомневаться в её воле.

Это было прямое предупреждение о том, что официальная версия событий не подлежит обсуждению, а любые попытки докопаться до истины будут иметь последствия.

Решив, что пора сменить тему, я достала три флакона святой воды, оставшиеся после попыток лечения Габриэля, и протянула их Хисопу, надеясь, что такой подарок окончательно склонит его на нашу сторону.

Учитывая, что в особняке герцога запасов было предостаточно, а Габриэлю святая вода всё равно не помогала, этот жест казался мне вполне разумным.

— Что это?..

Хисоп дрожащими руками принял драгоценные сосуды.

— Ты ведь поранился, не так ли? Считай это оплатой за твоё утреннее рвение и за травы, которые ты принес для сэра рыцаря.

Я видела, с каким благоговением он прижимает к себе флаконы, и вспомнила, как трудно было даже Канне раздобыть хотя бы каплю этого средства.

Для такого простого врача, как Хисоп, доступ к настоящей святой воде был почти закрыт, ведь его пациентами обычно становились те, кто не мог позволить себе даже услуги обычного лекаря, не говоря уже о храмовых чудесах.

— Это действительно настоящая святая вода? И я могу оставить её себе?

— Ты сомневаешься в моих словах или хочешь отказаться от моего подарка?

После коротких препирательств Хисоп всё же спрятал флаконы за пазуху, пообещав использовать их только в самых крайних случаях, когда собственных навыков будет недостаточно для спасения человеческой жизни.

Судя по его решимости сохранить их для других, он действительно был человеком с чистым сердцем, и я всерьёз задумалась о том, чтобы передать часть оставшихся в особняке запасов ему и другим врачам.

— Не нужно так дрожать над ними, ведь для лечения сэра Габриэля закупили огромное количество святой воды, и раз уж теперь он идёт на поправку, излишки нам больше ни к чему.

Я надеялась, что эти слова окончательно успокоят его.

Хисоп низко склонился в знак почтения, и в его поведении больше не было прежнего первобытного ужаса, только глубокое уважение.

Получив разрешение осмотреть Габриэля, он приступил к обследованию, однако вскоре его лицо снова стало крайне озабоченным.

— Как вам вообще удаётся совершать такие движения?

Он скорее поражался состоянию тканей, чем действительно ждал ответа.

— С медицинской точки зрения было бы гораздо лучше, если бы вы оставались в покое, ведь попытки двигаться в таком состоянии крайне опасны для жизни.

Хисоп быстро понял, что физическое состояние рыцаря почти не изменилось, а его способность двигаться была лишь следствием вмешательства Пудинга, и это открытие заметно омрачило его.

Я тоже почувствовала, как на сердце ложится тяжесть. За внешним благополучием скрывалось всё то же изуродованное тело, и Габриэль не мог вечно полагаться на демонические нити.

— Я понимаю, что это будет нелегко, но прошу вас, сэр Габриэль, постарайтесь хотя бы немного ограничить свою активность, пока я не закончу работу над специальным лекарством.

— Вы говорите о лекарстве?

— Именно так. Пусть в храме меня и считают еретиком, но я не зря заслужил репутацию человека, чьи знания могут соперничать с их святой водой. Раз уж я получил такой щедрый аванс от леди Рохансон, я обязан оправдать её доверие и создать средство, которое поможет вам по-настоящему.

Хисоп говорил с такой решимостью, словно бросал вызов самим богам, прекрасно осознавая, что человеческими силами почти невозможно повторить эффект божественного вмешательства.

Его заявление было не только проявлением профессиональной гордости, но и окончательным подтверждением того, что теперь он на нашей стороне и готов противостоять влиянию церкви.

— В таком случае я буду ждать результатов вашего труда.

Габриэль ответил с улыбкой, принимая условия своего спасителя.

— Надеюсь, цена не окажется слишком высокой, иначе после моего официального отлучения от ордена мне может не хватить средств для расплаты.

— Не беспокойтесь об этом, для вас мои услуги будут стоить всего одну серебряную монету.

Хисоп сказал это почти весело.

Канна, внимательно слушавшая их разговор, не удержалась:

— О, если цена вопроса всего одна серебряная монета, то я и сама с радостью куплю такое чудесное средство.

Поскольку с самого момента пробуждения в этом мире я не знала нужды, мне было трудно понять истинную значимость одной серебряной монеты, однако реакция Канны заставила меня принять важное решение.

Если Хисопу действительно удастся совершить невозможное, я подарю Канне целый ящик серебра, а самого лекаря вознагражу золотом, чтобы он больше никогда не испытывал недостатка в средствах для своих исследований.

Вскоре Хисоп покинул комнату, пообещав поговорить с Калмией и другими врачами, чтобы у них не возникло лишних вопросов о чудесном исцелении Габриэля.

Пусть рыцарь теперь мог ходить, его болезнь никуда не исчезла, и мне хотелось верить, что эти способные люди, умеющие хранить секреты, смогут нам помочь.

После ухода лекаря мы наконец приступили к завтраку, состоявшему из лёгкого супа, наиболее полезного для восстанавливающегося организма Габриэля.

Еда успела немного остыть, но Пудинг с поразительной ловкостью, которой позавидовала бы любая современная техника, мгновенно подогрел её своим дыханием.

Глядя на него, я в очередной раз убедилась, что, если бы мне пришлось отправиться на необитаемый остров и взять с собой только одну вещь, я без колебаний выбрала бы своего всемогущего кота.

Габриэль взял ложку, но та снова и снова со звоном ударялась о край тарелки, выдавая, насколько трудно ему всё ещё давалось управление собственным телом в этом новом состоянии.

— Прошу прощения, мне нужно немного времени, чтобы привыкнуть. Госпожа, позвольте спросить, это Пудинг рассказал вам о моём нынешнем положении?

— Вовсе нет, я сама узнала обо всём только тогда, когда вошла в эту комнату.

— Вот как?

Он посмотрел на меня со странным выражением.

— Просто я заметил, что вы распорядились подготовить завтрак на двоих, и это навело меня на определённые мысли.

Я не знала, что ответить, и почувствовала, как к лицу приливает жар, потому что не могла признаться ему в том, что собиралась лично кормить его с ложечки, считая беспомощным пациентом.

----------

Том 1 Глава 184

— Госпожа?

— Я лишь предположила, что сэру рыцарю будет крайне затруднительно справляться с едой самостоятельно, учитывая его нынешнее состояние.

Я предпочла не озвучивать истинное намерение накормить его собственноручно, хотя, судя по всему, он и без лишних слов всё прекрасно понял.

Я поспешно отвела взгляд, чувствуя, что в этот неловкий момент просто не смогу выдержать прямого взгляда Габриэля.

В итоге наш завтрак затянулся почти вдвое дольше обычного. Габриэлю всё ещё было непривычно управлять телом, поэтому его движения оставались скованными и неловкими, а я при каждом неуверенном глотке супа сгорала от стыда, всё яснее осознавая опрометчивость своей несостоявшейся затеи.

Тем не менее такая неспешная трапеза наверняка должна была благотворно сказаться на его пищеварении, а последовавшее за ней чаепитие с удивительно успокаивающим эффектом помогло мне немного унять внутреннее смятение.

В отличие от меня, Габриэль выглядел на редкость невозмутимым, словно мысль о кормлении с ложечки совершенно его не задела, и я даже начала ощущать лёгкую обиду из-за его безразличия, пока случайно не заметила, как кончики его ушей предательски вспыхнули пунцовым.

— Всё дело в том, что вы, госпожа, всё это время смотрели на меня, не отрываясь ни на секунду.

Габриэль произнёс это негромко, явно смущённый моим пристальным вниманием.

Я невольно задумалась, неужели действительно так откровенно разглядывала его, но осознание того, что неловкость испытывала не я одна, принесло заметное облегчение.

— Вы действительно намереваетесь навестить графа Рохансона?

Он сменил тему.

— Да, судя по всему, моё официальное приглашение доставили именно в его резиденцию, к тому же на обратном пути я планирую заглянуть в ателье Мисы, о чём мы с вами уже говорили.

Я пообещала Габриэлю, что буду предельно осторожна и постараюсь вернуться как можно скорее, не ввязываясь ни в какие опасные авантюры, хотя в глубине его глаз ясно читалось желание последовать за мной.

К сожалению, я никак не могла взять с собой человека, который официально должен был томиться в темнице, к тому же епископ Марик наверняка установила слежку за моим отцом.

Скорее всего, графа использовали как приманку, и именно поэтому приглашение направили ему, а не герцогу Хосакину, чьё покровительство делало меня слишком недосягаемой.

— Прошу вас, берегите себя и возвращайтесь в добром здравии, ведь если с вами что-то случится, я просто не смогу этого вынести.

Габриэль смотрел на меня так, будто в его пронзительных лазурных глазах застыла безмолвная молитва.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В конечном итоге было решено, что к графу Рохансону я отправлюсь только в сопровождении Пудинга, хотя Канна и пыталась бунтовать, надув губы и спрашивая, почему ей приходится оставаться, если она совершенно здорова.

Я не могла честно признаться, что опасаюсь за её безопасность, потому что тогда она лишь с удвоенной решимостью стала бы настаивать на своём участии, желая разделить со мной любой риск, поэтому мне пришлось использовать Габриэля как предлог и поручить ей присматривать за ним в моё отсутствие.

Услышав о столь важной миссии, Канна мгновенно посерьёзнела и торжественно кивнула, принимая ответственность за сохранность рыцаря.

— Я присмотрю за сэром Габриэлем так тщательно, что с его головы не упадёт ни один волос, но и вы, госпожа, обязаны вернуться ко мне целой и невредимой.

Рядом со мной был Пудинг, так что вероятность получить травму оставалась крайне низкой, к тому же моё тело теперь обладало куда большей выносливостью, чем тело обычного человека, и я напомнила ей об этом, стараясь хоть немного унять тревогу.

Канна порывисто обняла меня, и несчастный Пудинг, оказавшись зажатым между нами, отчаянно забрыкался, пока она наконец не выпустила меня из объятий, хотя её лицо по-прежнему выражало явное нежелание отпускать меня.

— Если вы вернётесь с ранением, я нанесу себе точно такую же рану на том же месте.

Я невольно задумалась, что это за странный обряд, неужели какая-то извращённая версия парных татуировок, однако, зная фанатичную преданность своей горничной, не сомневалась, что она исполнит угрозу, и потому ещё твёрже решила не допустить ни единой царапины.

Едва нам удалось незаметно для слуг покинуть особняк герцога, как я увидела приготовленный экипаж, который Хосакин распорядился подать сразу же, стоило мне лишь упомянуть встречу с отцом.

Герцог сам подсказал мне нынешнее местонахождение графа Рохансона, упомянув, что установил за ним слежку ещё задолго до той нелепой инсценировки с моими похоронами. Было очевидно, что дедушка никогда не питал к моему отцу особой симпатии, и его осведомлённость о каждом шаге графа заставляла задуматься, почему он уделял ему столько внимания.

— Как давно вы начали следить за графом Рохансоном?

Я задала этот вопрос перед отъездом.

— Ещё до того, как состоялась та твоя глупая похоронная церемония.

Он ответил с такой неприязнью, что я невольно посочувствовала отцу, хотя это вовсе не оправдывало его прошлых поступков и тем более не значило, что я заслужила получить бокалом вина в лицо при нашей первой встрече.

Кучером оказался один из доверенных людей герцога, чьё лицо казалось мне смутно знакомым по особняку, и, как только я заняла место в карете, мы немедленно тронулись в путь.

Нашим пунктом назначения был городской дом виконта Хикеля, где сейчас находился мой отец. Это был тот самый виконт, служивший марионеткой епископа Марик, именно он передал графу кинжал и попытался выставить меня главной подозреваемой в покушении на наследного принца.

Слушая по пути язвительные комментарии герцога об этом союзе, я поняла, что в его глазах выгляжу куда достойнее собственного отца, ведь, рискни граф Рохансон появиться перед Хосакином, тот наверняка запустил бы в него чем-нибудь посущественнее винного бокала, например бомбой из тухлого сыра.

Пудинг, уютно устроившийся у меня на коленях, вскоре начал мирно посапывать, доказывая, что привычка засыпать в транспорте одинакова во всех мирах, тем более что бессонная ночь, проведённая за восстановлением способностей Габриэля, явно давала о себе знать.

— Леди Рохансон, мы почти прибыли.

Пудинг мгновенно распахнул глаза, и я принялась нежно гладить его, шёпотом уговаривая поспать ещё немного и наслаждаясь этими редкими минутами спокойствия.

Как и сказал кучер, меньше чем через десять минут экипаж остановился в самом центре столицы, где располагался особняк виконта Хикеля. Учитывая статус виконта, было маловероятно, что он смог бы владеть таким лакомым участком без щедрого вознаграждения от епископа Марик за свои услуги.

Велев кучеру возвращаться в особняк герцога, я направилась к дверям, но путь мне преградил один из слуг, явно занервничавший при виде экипажа, остановившегося у дома.

— Позвольте узнать, кто вы и какова цель вашего визита?

— Я пришла навестить своего отца, не соблаговолишь ли ты пропустить меня внутрь?

— Отца?

Слуга выглядел растерянным, поскольку у виконта Хикеля никогда не было детей.

Он принялся бесцеремонно разглядывать моё лицо, видимо пытаясь отыскать в нём хоть какие-то черты своего господина, что было совершенно бесполезно, однако спустя мгновение в его глазах промелькнуло узнавание, смешанное с неподдельным ужасом.

— Неужели… вы и есть та самая леди Рохансон?

— Она самая.

— Если вы прибыли к графу Рохансону, я немедленно проведу вас к нему.

Слуга пропустил меня без лишних слов, но его поведение лишь подтвердило мои догадки о том, в каком незавидном положении сейчас находился мой отец в этом доме.

В высшем свете было принято заранее сообщать о визитах, даже если речь шла о близких родственниках, однако этот человек даже не счёл нужным доложить графу о моём приходе, и это ясно говорило о полном отсутствии уважения к нему как к дворянину. Похоже, в этом доме отца недолюбливали так же сильно, как и везде, хотя после всего содеянного трудно было ожидать иного отношения, если не считать ослеплённую любовью Амаранс.

— Нет ли необходимости известить виконта Хикеля о моём визите?

— О, господин виконт сейчас отсутствует, однако он предусмотрительно распорядился оказывать самый радушный приём любым гостям, которые могут прийти к графу Рохансону в его отсутствие.

Это лишь подтвердило мои подозрения, что моё появление здесь было частью плана епископа Марик, хотя отсутствие самого хозяина дома стало некоторой неожиданностью.

— Виконт Хикель проявляет удивительную заботу о графе, стараясь обеспечить ему максимально комфортное пребывание в своём доме.

Слуга продолжал говорить, явно не подозревая, что его господин собственноручно подставил своего друга под удар.

Судя по всему, он был обычным наёмным работником, не посвящённым в тайные интриги, поэтому щедро рассыпался в похвалах виконту, чей образ добропорядочного и щедрого дворянина, верного храму, в глазах общества выглядел безупречно.

Однако бесконечные славословия начали действовать мне на нервы, и я решила слегка охладить его пыл.

— И вправду, виконт Хикель кажется на редкость любезным человеком.

— О, вы совершенно правы, госпожа!

— Это и в самом деле большая удача, что он приютил моего отца после того, как я собственноручно предала наш родовой замок огню, оставив его без крыши над головой.

Лицо слуги мгновенно побелело, и он тут же замолчал, наконец осознав, с какой именно леди ведёт столь непринуждённую беседу, а мои уши наконец получили долгожданную тишину.

— Но ведь… это наверняка лишь пустые слухи, в которые никто в здравом уме не поверит.

— Вот как? Что ж, я весьма признательна тебе за твою веру в мою невиновность.

Заметив, как он съёжился под моим взглядом, я поняла, что, помимо истории с поджогом, его разум наверняка атаковали и другие, куда более мрачные слухи о моём характере. Этим страхом вполне можно было воспользоваться, чтобы получить нужную информацию.

— Раз виконт Хикель так добр к моему отцу, я непременно должна буду отблагодарить его в будущем, но скажи мне, как давно мой отец пользуется его гостеприимством?

— Совсем недолго, госпожа… примерно около двух недель.

— И за это время я его единственный посетитель?

— О, нет… не совсем так. К нему заглядывал ещё один гость.

— И кто же это был?

Я гадала, не прислала ли епископ Марик кого-то из своих людей, и видела, как слуга замялся, явно разрываясь между честностью и преданностью хозяину.

Тогда я придала лицу выражение глубокой обеспокоенности, стараясь выглядеть любящей дочерью, желающей оградить отца от дурного влияния.

— Понимаешь, вокруг моего отца в последнее время вьётся слишком много подозрительных личностей, похожих на назойливых насекомых, и мне крайне важно знать, кто именно имел к нему доступ в моё отсутствие.

— Видите ли, это был…

— О, я вовсе не имела в виду виконта Хикеля, но если ты не будешь со мной откровенен, я могу превратно истолковать ситуацию и решить, что виконт знакомит моего отца с весьма сомнительными людьми.

— Что вы, как можно! Господин виконт никогда бы так не поступил!

Слуга поддался на провокацию и торопливо назвал имя таинственного гостя.

— К графу заходил сэр Мудзета, бывший телохранитель его высочества наследного принца.

Услышав это имя, я невольно напряглась, ведь именно Мудзета фигурировал в деле о покушении, в котором обвиняли меня.

Я вспомнила письмо Иеремии, где говорилось, что Мудзета оставил свой пост, сменившись с ней караулом, и окончательно убедилась, что епископ Марик уже успела обработать моего отца через своего верного слугу.

— Прошу вас, подождите в этой гостиной, пока я доложу графу Рохансону о вашем прибытии и сопровожу его сюда.

Слуга указал мне на комнату.

Меня оставили в компании горничной, которая подала чай, но даже после третьей чашки отец так и не соизволил появиться.

Я нетерпеливо постукивала пальцами по столешнице, чувствуя, как внутри закипает раздражение от столь явного родительского пренебрежения.

— Где мой отец?

— Пожалуйста, проявите ещё немного терпения, он скоро будет…

Горничная буквально тряслась от страха перед моим гневом.

Похоже, граф решил проявить характер и заставить меня ждать, либо замышлял новую пакость, пользуясь моим отсутствием.

Моё терпение окончательно иссякло, и я осторожно разбудила дремавшего на коленях Пудинга, прошептав так, чтобы прислуга не услышала:

— Пудинг, будь добр, сходи и разузнай, чем именно сейчас занят мой дражайший отец, пока я окончательно не потеряла самообладание.

----------

Том 1 Глава 185

Граф Рохансон ни на мгновение не мог обрести желанный покой и в крайнем возбуждении бесцельно мерил комнату шагами, словно само пребывание на месте причиняло ему почти физическую боль. Его суетливые движения выдавали тот неподдельный, унизительный ужас, который полностью овладел им после известия о том, что Эванджелин уже прибыла в поместье и сейчас ожидает встречи с отцом.

— Граф Рохансон, ваша дочь уже довольно долго ожидает внизу, и вам, пожалуй, стоило бы наконец проявить вежливость и спуститься к ней для разговора.

— Замолчи немедленно!

Граф резко прикрикнул на слугу, осмелившегося его поторапливать, но тут же неловко кашлянул, сам осознав всю нелепость своего поведения. Подобные вспышки гнева и столь очевидная попытка избежать встречи с собственным ребёнком совершенно не подобали человеку его круга.

Всю жизнь граф Рохансон придавал огромное значение внешнему благообразию и аристократическому достоинству, стараясь выглядеть в глазах общества и подчинённых милосердным, щедрым господином, который никогда не опускается до мелочности или скупости. Однако теперь, когда обстоятельства прижали его к стене, истинная эгоистичная натура проступила сквозь тонкий лоск воспитания.

Сейчас граф был вынужден ютиться в городском доме виконта Хикеля на правах обычного приживала, и, хотя он уже однажды стал жертвой коварства этого человека, его вновь удалось заманить в ловушку льстивыми речами и обещаниями мнимой безопасности.

Виконт Хикель притворно сокрушался, что подаренный им когда-то кинжал стал причиной стольких бед и едва не погубил репутацию рода Рохансонов, а затем поклялся графу, что станет его верным посредником в общении с епископом Марик.

Он умело давил на страхи графа, внушая ему, что из-за одного лишь кровного родства с Эванджелин, признанной еретичкой, карающая десница храма неминуемо обрушится и на него, если он не докажет свою безусловную преданность.

— Я лично поручусь за то, что вы, граф, несмотря на кровные узы, в решающий момент отвергли всякое сочувствие к падшему существу и избрали путь служения истинному Богу вместо этой осквернённой сущности.

Хикель убеждал его, что пребывание в этом доме поможет епископу Марик увидеть истинные намерения графа, ведь ему необходимо было доказать, что он выбирает Бога Солнца и власть церкви, а не собственную дочь.

В итоге граф был вынужден просить убежища, поскольку виконт Хикель оставался единственным человеком в его окружении, у которого имелись хоть какие-то связи с храмом, и иного выхода, кроме как принять это сомнительное предложение, у него попросту не было.

Про себя граф не переставал проклинать этого пронырливого виконта, ведь именно из-за его коварства он оказался в положении жалкого паразита, вынужденного выпрашивать кров и пищу в чужом доме, хотя сам Хикель и был первопричиной всех его злоключений.

Тот злосчастный кинжал, который виконт преподнёс ему как историческую реликвию накануне празднования дня рождения наследного принца, явно предназначался для того, чтобы в итоге оказаться в руках Эванджелин и стать главным доказательством её вины.

Граф уже давно понял, что Хикель является лишь послушным орудием епископа Марик, и, хотя больше всего на свете ему хотелось собственноручно отвесить виконту пощёчину за это предательство, сейчас тот оставался его единственной спасительной нитью.

Положение графа осложнялось ещё и тем, что его собственное поместье было окончательно уничтожено огнём, и возвращаться ему было некуда. К тому же слухи о том, что поджог совершила сама Эванджелин, приводили его в полное замешательство.

Виконт Хикель пытался утешить сокрушённого графа, но тот не слишком верил его словам, потому что, несмотря на всю странность и пугающую природу Эванджелин, не видел ни одной разумной причины, по которой она могла бы решиться уничтожить родовое гнездо.

Епископ Марик, судя по всему, стремилась полностью подчинить графа своей воле, и в сложившейся ситуации ему оставалось лишь молчаливо повиноваться, чтобы сохранить собственную жизнь.

— Тьфу, пришла навестить отца и даже не удосужилась заранее предупредить о визите.

Граф недовольно цокнул языком, искренне не понимая, каким образом Эванджелин удалось выследить его в этом убежище и явиться без всякого приглашения.

Его подозрения сразу пали на сэра Мудзету, который недавно вновь почтил его своим визитом после долгого отсутствия, последовавшего за проверкой почерка Эванджелин, и на этот раз явился с двумя официальными письмами.

Это были приглашения на грядущий обряд жертвоприношения, предназначенные лично графу Рохансону и его дочери, и Мудзета настоял, чтобы отец передал послание Эванджелин из рук в руки.

— Разве нельзя было просто отправить это приглашение в особняк герцога Хосакина?

В обществе уже вовсю судачили, что старый герцог, прежде не переносивший внучку на дух, внезапно сменил гнев на милость и взял её под своё высокое покровительство.

Граф же всерьёз опасался, что если его имя снова поставят рядом с Эванджелин, его ждёт неминуемая гибель.

Он рассчитывал, что после смерти дочери и её тестя сможет претендовать на их огромное состояние как законный наследник, ведь он по-прежнему считался главой рода, и именно эта жажда наживы заставляла его выстраивать будущее на обломках их жизней.

Однако Мудзета оставался непреклонен и потребовал, чтобы граф сам встретился с дочерью, не забыв сопроводить требование скрытой угрозой.

— Граф, я лишь пытаюсь проложить для вас путь к спасению, и если вы не желаете быть уничтоженным вместе со своей дочерью во время грядущей чистки, вам стоит проявить покорность и исполнить волю епископа.

Этот высокомерный выскочка Мудзета, после смерти наследного принца мгновенно переметнувшийся на сторону принцессы Иеремии, вызывал у Рохансона лишь глубокое презрение.

В его глазах тот был всего лишь очередным беспринципным приспособленцем, умеющим вовремя сменить хозяина.

Тем не менее граф понимал, что его жизнь сейчас полностью зависит от милости храма и посредничества таких людей, поэтому ему приходилось изображать лояльность и выполнять обязанности посланника епископа Марик.

— Раз вы так желаете встретиться с епископом, передайте это письмо леди Эванджелин, и тогда я устрою для вас долгожданную аудиенцию.

Граф лелеял надежду, что во время личной встречи с епископом сможет передать ей сведения о странностях своей дочери, которых хватит, чтобы окончательно признать её монстром и тем самым обезопасить его собственное положение.

Он полагал, что свидетельства родного отца будут иметь неоспоримый вес в глазах инквизиции, и ради спасения был готов очернить её память самыми жуткими историями.

Перед уходом Мудзета распорядился оставить в доме виконта одну из своих подчинённых под видом горничной, чтобы та тайно присматривала за графом и фиксировала содержание его разговора с Эванджелин.

— Граф, ваша дочь вовсе не является демоном, так почему же вы так сильно трепещете перед ней, будто она сама смерть?

Оставленная Мудзетой горничная осмелилась задать этот дерзкий вопрос, и граф не решился прикрикнуть на неё так же, как на слуг виконта, ведь эта женщина прибыла из императорского дворца и обладала весьма специфической внешностью.

Шрам на нижней челюсти и странная, почти физически ощутимая аура подавления заставляли графа чувствовать себя крайне неуютно рядом с ней.

— Её преступления столь велики, что я не могу не опасаться за свою репутацию и жизнь, ведь тень её грехопадения неизбежно ложится и на меня.

Граф ответил со всей возможной важностью, стараясь сохранить остатки достоинства, хотя язвительный тон женщины и её вопросы о слухах, будто Эванджелин была лишь двойником или восставшей из мёртвых ведьмой, раздражали его до крайности.

Он не собирался делиться важными подробностями с прислугой, считая эту информацию своим главным козырем, но на один вопрос всё же ответил, подтвердив, что девушка, ожидающая внизу, действительно является его законной дочерью.

В его памяти невольно всплыл тот далёкий день, когда Амаранс впервые представила ему трёхлетнюю девочку, называя её их общим ребёнком, хотя он с первого взгляда понял, что это невозможно.

В тот момент он искренне верил, что Амаранс окончательно лишилась рассудка и принесла в дом искусно сделанную куклу. Она до невозможного точно повторяла её черты, и это сходство казалось пугающим, почти невозможным, пока он не заметил движение в этих алых глазах.

Несмотря на поразительное сходство с матерью, в Эванджелин не было ни одной черты, напоминавшей самого графа. Именно убеждение в измене супруги положило начало его бесконечной ненависти к этому существу. Он так и не смог понять, почему Амаранс разорвала все связи со своим отцом, могущественным герцогом Хосакином, лишь ради того, чтобы защитить этого ребёнка, лишённого эмоций и воли.

Амаранс буквально боготворила свою дочь. Её любовь граничила с фанатичным поклонением, вызывая у графа лишь глубокое отвращение. Всё это заставляло его искать уединения в отдалённом имении, подальше от их странного союза.

Семь лет назад, когда Амаранс умерла, Эванджелин превратилась в безвольную тень, лишённую всякого смысла жизни. Её самоубийство на ветвях любимом вишнёвом дереве матери стало для графа долгожданным избавлением.

«Это дитя действительно любит меня, разве она не прекрасна?»

Слова Амаранс всегда казались ему странными. Её отношение к дочери больше походило на религиозный экстаз, чем на обычную родительскую привязанность. Именно поэтому граф искренне радовался, думая, что эта глава его жизни наконец закрылась.

Однако его надежды были растоптаны, когда прямо во время похорон покойница внезапно вернулась к жизни.

Она предстала перед ним в облике, до боли напоминавшем ту самую первую, холодную Эванджелин. Её глаза, подобные безжизненным рубинам, вновь уставились на него с тем же пугающим безучастием.

От этого взгляда холод пробирал до самых костей, и понимание того, что кошмар вернулся, окончательно лишило его покоя.

Внезапно граф почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Его взгляд случайно упал на стену комнаты, и он едва не закричал от парализующего ужаса.

Прямо на поверхности обоев на мгновение распахнулся и снова закрылся огромный, совершенно нечеловеческий глаз.

Это было то самое зловещее видение, которое когда-то заставило его в панике бежать из собственного дома. Теперь, осознав, что сверхъестественный кошмар преследует его даже здесь, граф почувствовал, как дыхание становится прерывистым.

----------

Том 1 Глава 186

Когда охваченный ужасом граф Рохансон тяжело и прерывисто задышал, служанка с невозмутимым спокойствием внимательно посмотрела на него.

— Граф Рохансон, с вами всё в порядке?

Его ноги так сильно подкашивались, что он совершенно не мог стоять ровно, поэтому, опираясь на поддержку служанки, граф тяжело откинулся на спинку дивана. Спина, насквозь промокшая от ледяного пота, казалась неприятно липкой, и каждое прикосновение ткани к коже отзывалось пронизывающим холодом.

— Ты... ты тоже это видела?

— Что именно я должна была видеть?

— Глаза, я говорю о глазах! Глаза, которые смотрели прямо со стены!

Граф сорвался на отчаянный крик, однако служанка лишь с лёгким недоумением склонила голову набок.

— Какие глаза...? Возможно, вы просто приняли за них причудливый узор на обоях?

Этого просто не могло быть, потому что узоры на стенах комнаты, в которой остановился граф Рохансон, хотя и отличались изысканной роскошью, совершенно не походили на нечто, что можно было бы спутать с настоящими глазами.

— Должно быть, вы слишком сильно переволновались из-за мысли о скорой встрече с леди Рохансон.

Графа захлестнуло чувство жгучей несправедливости, но он так и не нашёл в себе сил возразить служанке. Его остановила мысль о том, что человек, упрямо доказывающий существование того, чего не видят другие, ничем не отличается от безумца.

К тому же стоящая перед ним женщина была не просто прислугой, а служанкой, которую Мудзета лично привёл из императорского дворца. Нельзя было допустить, чтобы неосторожно брошенное слово дошло до ушей Мудзеты, а через него превратилось в нелепые слухи при императорском дворе.

— Д-да, пожалуй... Должно быть, мне просто показалось.

Граф сделал вид, что соглашается с её доводами, и поспешно замолчал. Заметив, как его тревога становится всё более очевидной и неконтролируемой, служанка вдруг принялась суетливо шарить в складках своей одежды, после чего протянула ему какой-то предмет.

— Господин граф, пожалуйста, возьмите это.

В протянутой руке служанки оказался крошечный пузырёк. При виде него в голове графа невольно промелькнула мысль о святой воде, хотя он тут же одёрнул себя, понимая, что у простой прислуги не может быть при себе столь ценной вещи.

Присмотревшись внимательнее, он заметил, что форма этого флакона совершенно не похожа на те сосуды, в которых обычно хранят благословенную воду.

— Что это такое?

— Мне показалось, что вы находитесь в слишком сильном напряжении.

На вопрос графа служанка ответила с неизменной мягкостью и вежливостью.

— Это лекарство, которое прекрасно помогает успокоить нервы и снять тревогу. Вообще-то, это снадобье принимает сам сэр Мудзета, и, возможно, мне сильно достанется за то, что я своевольно решила отдать его вам...

Служанка пугливо сжалась и нервно затеребила край передника, всем своим видом показывая, как сильно она боится гнева своего господина.

— Но ведь вы, граф Рохансон, являетесь человеком, которого сама епископ Марик считает исключительно важным, не так ли? Поэтому, если я скажу, что отдала лекарство именно вам, разве сэр Мудзета не похвалит меня за такую предусмотрительность?

Глаза графа Рохансона удивлённо расширились.

Лекарство, которым пользуется сам Мудзета...

И вправду, теперь он ясно видел, что изящная гравировка на стекле флакона выглядит невероятно роскошно и свидетельствует о его баснословной стоимости.

Раз уж даже он никогда прежде не встречал ничего подобного, значит, это снадобье нельзя было купить на обычном рынке. Оно передавалось лишь в узких кругах самой высокопоставленной знати.

Граф не смог сдержать восхищения столь трогательной преданностью этой женщины. Как же похвально было её поведение. После унизительного существования в роли нахлебника при виконте Хвикеле это внезапное проявление столь высокого уважения заставило его почувствовать, как вся накопившаяся за долгое время горечь бесследно растворяется.

Охваченный самодовольством, он заговорил так, словно оказывал ей величайшую милость.

— Если сэр Мудзета всё же вздумает тебя наказать, я лично встану на твою защиту и не позволю ему этого сделать.

Граф с покровительственным видом похлопал служанку по плечу, выражая своё одобрение, и как раз в тот момент, когда он забирал из её рук флакон, за дверью раздался шум.

— Господин граф, вам уже пора выходить!

За дверью назойливые слуги виконта Хвикеля непрерывно колотили по дереву, торопя его с нескрываемым раздражением.

Лицо графа мгновенно перекосилось от недовольства.

«Какая неслыханная дерзость!»

Стоит только посмотреть, как эти ничтожества ползают на животе и пресмыкаются перед своим хозяином, виконтом Хвикелем, а с ним, графом, осмеливаются вести себя столь нагло и бесцеремонно.

Как дочь, она обязана была покорно дожидаться своего отца, так по какому праву они смеют подгонять его, оправдываясь тем, что Эванджелин уже ждёт? Любой посторонний, увидев это, мог бы по ошибке решить, будто Эванджелин стоит выше графа в иерархии.

«Дерзость, сплошная дерзость».

А теперь следовало сравнить их со служанкой, стоящей прямо перед ним.

Выходцы из императорского дворца, безусловно, отличались совершенно иным уровнем воспитания. Эта женщина, которую приставил к нему сэр Мудзета, была несравнимо лучше неотёсанных слуг мерзкого виконта Хвикеля.

По крайней мере, она прекрасно понимала, кому именно должна служить и кому следует оказывать почтение. Вероятно, именно благодаря такой исключительной сообразительности Мудзета и продолжал держать её при себе, несмотря на уродливый шрам, пересекающий её лицо.

К тому же одно лишь это покорное и услужливое отношение служанки ясно давало понять, насколько огромное значение придаёт графу сама епископ Марик.

«Всё верно. В конце концов, чтобы поймать Эванджелин, именно мои показания имеют первостепенное значение, и с этим никто не поспорит».

Граф расплылся в самодовольной, удовлетворённой улыбке.

Он уже открыл было рот, чтобы щедро похвалить служанку, но внезапно осёкся.

До него вдруг дошло, что с тех пор, как Мудзета приставил к нему эту женщину, прошло немало времени, а он до сих пор даже не потрудился узнать её имя.

Граф неловко прочистил горло, издав глухое покашливание. Ему стало немного не по себе, однако стыда он не испытывал, ведь люди, привыкшие повелевать подчинёнными, по своей природе редко обращают внимание на такие незначительные винтики в механизме.

— Если так подумать, я ведь до сих пор даже не знаю твоего имени.

Как только граф заговорил, служанка с безупречной вежливостью ответила на его вопрос.

— Меня зовут Сарака, господин граф.

«Сарака… значит, Сарака».

Граф Рохансон несколько раз мысленно повторил это имя, стараясь надёжно запечатлеть его в памяти.

Затем он опрокинул флакон, подаренный Саракой, и одним глотком выпил всё его содержимое. Лекарство, судя по всему, обладало мгновенным действием, потому что стоило ему проглотить жидкость, как тело окутала приятная истома, а на душе стало удивительно легко и спокойно.

И впрямь, как и следовало ожидать от снадобья, которое принимает бывший рыцарь императорской гвардии, эффект оказался просто великолепным.

С заметно облегчившимся сердцем граф уверенно поднялся со своего места.

— Что ж, можем идти.

Во внутреннем кармане его одежды уже надёжно лежало приглашение на Жертвенную церемонию — та самая приманка, которую заботливо передал ему Мудзета.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Услышав мою просьбу проследить за тем, что именно замышляет граф Рохансон, Пудинг медленно закрыл глаза и полностью сосредоточился на своих ощущениях.

Я понятия не имела, что именно он видит, но его хвост начал нервно и резко бить по полу, выдавая крайнее раздражение.

Глядя на это, я и сама невольно напряглась, теряясь в пугающих догадках о том, неужели ситуация приняла настолько дурной оборот.

Находясь в ожидании вестей, которые должен был принести Пудинг, я украдкой бросила взгляд на стоящую неподалёку служанку.

Мне пришло в голову, что, пока кот тайно наблюдает за графом, эту женщину лучше под каким-нибудь предлогом выставить за дверь.

В конце концов, сейчас Пудинг находился в своём кошачьем обличье, и было бы верхом безрассудства позволить служанке из враждебного дома виконта Хвикеля увидеть, как обычный на вид кот разговаривает человеческим голосом.

К счастью, из посторонних в комнате находилась только эта самая служанка виконта, так что проблема решалась простым приказом покинуть помещение.

— Как же он задерживается.

Я мысленно подготовилась к разыгрываемой роли и заговорила, отчего служанка, до этого лишь пугливо следившая за каждым моим движением, испуганно вздрогнула.

— ...Он прибудет с минуты на минуту.

— Разве ты не твердила мне те же самые слова совсем недавно, обещая, что отец вот-вот появится? И как долго, скажи на милость, мне ещё придётся сидеть здесь в ожидании?

Я намеренно вложила в свои слова как можно больше холодного раздражения, сверля служанку тяжёлым, пронзительным взглядом.

— Ступай и лично проверь, что там происходит.

— М-мне…?

— Да, тебе. Или, может быть, прикажешь мне самой пойти и всё разузнать?

— Нет, что вы! Я сейчас же схожу и всё выясню…!

Стоило мне упрямо повысить голос и добавить в тон злобных ноток, как перепуганная служанка тут же выскочила из комнаты.

При этом она, видимо, так сильно боялась навлечь на себя мой гнев, что закрыла за собой дверь с поразительной осторожностью и бесшумностью, оставив меня наедине с неприятным чувством вины за то, что мне пришлось так грубо злоупотреблять своим положением.

Дождавшись, пока шаги служанки окончательно стихнут вдали коридора, я с нетерпением обратилась к Пудингу.

— Пудинг, что там?

Пудинг, который, судя по всему, тоже ждал лишь того момента, когда мы останемся одни, немедленно открыл глаза.

— Граф Рохансон уже идёт сюда.

Тот факт, что граф наконец-то соизволил сдвинуться с места, был определённо хорошей новостью.

Однако истинная суть послания Пудинга явно скрывалась в том, что он собирался произнести дальше, и я терялась в догадках, что же такое жуткое он увидел, раз это настолько вывело его из равновесия.

— Леди Эванджелин. Рядом с графом Рохансоном находится «она».

— О ком ты говоришь?

— Та самая Сарака, о которой упоминалось в письме Азазеля.

В то же мгновение мне показалось, будто чья-то невидимая рука сжала мне горло, перекрывая доступ к кислороду.

Моё сознание пошатнулось, грозя провалиться в темноту, и лишь невероятным усилием воли мне удалось вернуть себе ясность рассудка.

— …Епископ Марик.

Пудинг молча кивнул, подтверждая мою страшную догадку.

— Епископ Марик прямо сейчас находится рядом с графом Рохансоном.

Как только это проклятое имя сорвалось с его губ, моё сердце ухнуло куда-то вниз, замирая от леденящего ужаса.

Какого чёрта финальный босс заявляется прямо сюда и именно сейчас?

Разве мы не должны были сойтись в решающей битве на предстоящей Жертвенной церемонии?

Появиться вот так, в самый неожиданный момент, когда противник совершенно не готов, — у этой злодейки нет ни капли элементарного уважения к правилам игры!

Тот факт, что Пудинг намеренно назвал её Саракой, ясно указывал на то, что епископ Марик скрывается под личиной служанки и втирается в доверие к графу.

Неужели причиной его долгого отсутствия было то, что они втайне плели против меня очередные коварные интриги?

К горлу подступила тошнота.

Значит, епископ Марик прямо сейчас направляется сюда вместе с моим так называемым отцом.

От одной только мысли о том, что мне предстоит столкнуться с ней лицом к лицу, все мышцы в теле непроизвольно напряглись, готовясь к удару.

Пудинг мягко потёрся мордочкой о мою ладонь, словно пытаясь без слов сказать, чтобы я расслабилась, ведь он находится рядом и готов защитить меня.

Однако это тёплое, шелковистое прикосновение возымело обратный эффект, лишь многократно усилив гложущую меня тревогу.

— Пудинг, не мог бы ты ненадолго выйти?

Мою душу охватило мучительное беспокойство.

Образ Джелли, о судьбе которого до сих пор не было никаких вестей и чьё местонахождение оставалось неизвестным, призрачной тенью наложился на фигуру сидящего передо мной кота.

Рассказы слуг графского дома и свидетельства Иеремии о страшных ранах, полученных Джелли, продолжали безжалостно душить меня.

Если даже Джелли, оказавшись совершенно беспомощным перед их силой, так серьёзно пострадал, что будет, если и Пудинг тоже попадёт под удар?

Если даже Габриэль, будучи человеком и не имея ничего общего с демонами, получил тяжёлые увечья лишь из-за того, что находился на моей стороне, разве могла я хоть на секунду поверить в то, что Пудингу ничего не угрожает?

Епископ Марик точно не станет пытаться убить меня до начала Жертвенной церемонии.

Хотя её конечной целью, без сомнения, является моя смерть, время для этого ещё не пришло.

А это означало лишь одно: единственным человеком, который находится в абсолютной безопасности вплоть до самого ритуала, была я сама.

И если по моей вине Пудинг тоже пострадает, я просто сойду с ума от презрения к собственной ничтожности и беспомощности.

— Леди Эванджелин.

Пудинг тихо позвал меня по имени.

Его пушистый хвост плавно скользнул по воздуху и нежно обвился вокруг моей руки, крепко прижимаясь к коже.

— Пожалуйста, только не просите меня сбежать. Даже если епископ Марик разорвёт меня на куски, я всё равно предпочту остаться рядом с вами, леди Эванджелин.

— Пудинг.

Я произнесла его имя нарочито строгим голосом, стараясь дать понять, что ему следует немедленно прекратить говорить такие жуткие вещи, однако он лишь изобразил самого обычного, невинного питомца и тихо, мягко мяукнул. Из-за этого кота с повадками трудного подростка мое сердце, казалось, просто не выдерживало постоянного напряжения.

— Я буду вести себя в точности как самый обыкновенный кот.

Несмотря на его уверенное обещание, я все равно не могла почувствовать себя в полной безопасности. Епископ Марик наверняка уже выведала у предательницы Хэны всю возможную информацию о Пудинге, и то, что сейчас он скрывался в теле кота, вовсе не означало, что я могу позволить себе утратить бдительность.

В конце концов я осторожно подхватила его на руки и поднялась со своего места.

— Пудинг, я вовсе не прошу тебя трусливо бежать отсюда. Ведь даже находясь снаружи, ты сможешь внимательно следить за происходящим. Ты сумеешь непрерывно наблюдать за мной и защищать меня на расстоянии?

Я снова и снова терпеливо убеждала его в том, что ему совершенно не обязательно находиться прямо рядом со мной, потому что до тех пор, пока его проницательный взгляд будет обращен в мою сторону, мне ничто не сможет угрожать.

Я прекрасно понимала, почему он так упорно сопротивлялся и отказывался уходить. Вероятно, ему было невыносимо страшно оставлять меня один на один с чудовищной епископом Марик, ведь в конце концов я и сама взяла его с собой именно из-за мучительного страха перед непредвиденными опасностями.

Однако вместе с тем я до дрожи тревожилась за его собственную жизнь. Если бы я заранее знала, что мне предстоит столкнуться с епископом Марик лицом к лицу, то, наверное, еще долго сомневалась бы, стоило ли вообще брать его с собой в это гиблое место.

— Я до смерти боюсь, что епископ Марик попытается причинить тебе вред.

Эти тяжелые, пропитанные страхом слова искренней правды сами сорвались с моих губ. Услышав их, Пудинг надолго застыл в задумчивом молчании, не отрывая от меня немигающего взгляда, а затем все же поддался моим мягким прикосновениям и грациозно перепрыгнул через подоконник.

— Возвращайся в экипаж и жди меня там, Пудинг.

Только убедившись, что кот скрылся из виду и отдалился на безопасное расстояние, я с облегчением выдохнула, плотно закрыла окно и вернулась на свое место.

Теперь я была готова встретить появление епископа Марик.

----------

Том 1 Глава 187

— Леди Рохансон! Господин граф велел передать, что скоро будет здесь!

Именно в этот момент служанка, которую я, воспользовавшись своим положением, отправила прочь, вернулась в заметно приподнятом настроении. Судя по всему, она была безмерно рада тому, что смогла принести полезные вести и тем самым избежать моих упреков. Я коротко кивнула и поблагодарила ее за труды, отчего ее лицо засияло еще ярче.

И действительно, вскоре после предупреждения служанки дверь распахнулась. Граф Рохансон наконец соизволил явиться.

— Эванджелин.

Окинув комнату рассеянным взглядом, граф наконец заметил меня.

Со времени нашей последней встречи он сильно исхудал, и, возможно, именно из-за этой болезненной худобы черты его лица заострились, придавая ему на редкость свирепый и хищный вид.

И все же, несмотря на это, нельзя было не признать, что внешность у него по-прежнему оставалась исключительно привлекательной. Наверное, именно благодаря этому красивому лицу он и сумел обольстить Амаранс, несмотря на свой мерзкий характер.

Однако мое внимание мгновенно приковал не сам граф, а служанка, бесшумно вошедшая вслед за ним.

«Епископ Марик…»

Эта служанка, скрывавшаяся под фальшивым именем «Сарака», была той самой женщиной, с которой я мельком столкнулась на банкете в честь дня рождения кронпринца. Кто бы мог подумать, что обычная с виду служанка окажется самой епископом Марик.

Теперь я, кажется, начала понимать, почему Иеремия, раскрывая мне истинную личность Сараки, выглядел таким растерянным и сбитым с толку.

Когда ее лицо было закрыто вуалью, а взгляду открывалась лишь нижняя часть, ничто не выдавало в ней столь важную особу.

Но теперь, когда она сняла покрывало, ее лицо оказалось на удивление молодым и совершенно не соответствовало возрасту, который можно было бы приписать епископу Марик.

В груди внезапно вспыхнул обжигающий гнев. Эта женщина была той самой, кто причинил боль Габриэлю и Джелли. Ярость клокотала внутри, грозя вырваться наружу, и в то мгновение мне отчаянно хотелось вцепиться ей в горло, но я заставила себя подавить этот порыв, крепко сжав зубы.

— Я бы хотела поговорить с отцом наедине.

Мои слова были предельно ясны, ведь я требовала, чтобы она немедленно покинула комнату. Епископ Марик не могла не понять их истинного смысла, но, судя по всему, уходить совершенно не собиралась. Вместо нее ответил граф, резко оборвав меня.

— Оставь. Я не намерен затягивать этот разговор.

Неужели он знает, что перед ним епископ Марик? Я украдкой скользнула по нему взглядом. Однако, судя по его поведению, граф совершенно не подозревал, кем на самом деле является эта женщина.

Хотя он и обращался с ней с подозрительной, несвойственной ему учтивостью, в его тоне все равно отчетливо слышалось высокомерие человека, привыкшего говорить с прислугой свысока.

Епископ Марик, отвесив легкий поклон, молча встала за спинкой дивана, на который опустился граф. Я заставила себя отвести от нее глаза, изо всех сил стараясь смотреть исключительно на него.

Аристократы никогда не удостаивают прислугу прямым взглядом. Если бы я начала уделять епископу Марик слишком много внимания, это было бы равносильно открытому признанию в том, что я знаю ее истинную личность.

Я принялась мысленно внушать себе, что понятия не имею, кем является Сарака, и даже не знаю самого имени Сарака. Письмо, которое прислал мне Иеремия, должно оставаться тайной. Епископ Марик ни за что не должна догадаться, что мне уже все известно.

— Явиться вот так, без всякого предупреждения, и потревожить собственного отца…

К счастью, в этот самый миг граф произнёс очередную отвратительную фразу, и она удачно отвлекла меня от епископа. Благодаря его словам я смогла полностью переключить внимание на него.

— Похоже, за это время ты совершенно забыла, как следует вести себя в приличном обществе.

— Что вы, отец. Как я могла. Рада снова вас видеть.

— В таком случае, почему ты всё ещё продолжаешь сидеть? Не приросла ли ты случайно стулу?

Я с достоинством отрицательно качнула головой, грациозно поднялась, придерживая подол платья, и исполнила лёгкий, почтительный реверанс.

Лишь после того как я снова опустилась на своё место, на лице графа мелькнуло некое подобие удовлетворения. Надо же, он был готов продать собственную дочь епископу Марик, но при этом всё равно жаждал получить от неё почтительное приветствие. Это было совершенно в его духе, в духе человека, болезненно помешанного на внешних приличиях.

Если хорошенько над этим поразмыслить, граф и в самом деле был поразительным человеком. Он прекрасно понимал, что я далеко не обычная девушка, но при этом ни разу не склонил передо мной голову и продолжал снова и снова пытаться мной манипулировать и управлять. Неужели в нём совершенно отсутствовало чувство страха?

— Какое счастье, что с вами всё в порядке. А я, признаться, переживала, не оказались ли вы в охваченном огнём особняке.

Я намеренно задела его за живое, расплывшись в лучезарной, сияющей улыбке. Стоило мне произнести эти слова с абсолютным спокойствием, как граф нервно, с отчётливым звуком сглотнул. Глядя на него сейчас, уже нельзя было сказать, что он настолько уж бесстрашен.

Слухи о том, что именно я подожгла особняк, наверняка уже дошли и до его ушей. Было бы крайне странно, если бы он не знал, кого обвиняют в поджоге его собственного дома. Граф испуганно вздрогнул и торопливо вытер вспотевшие ладони о ткань брюк.

— …И как у тебя только язык поворачивается говорить такое собственному отцу.

— Разве было бы не гораздо страннее, если бы я, будучи вашей дочерью, совсем не беспокоилась о благополучии своего отца?

Я сделала особый акцент на слове «дочь», и граф от этого недовольно, глубоко нахмурился. В этот момент он до жути напомнил мне герцога, который смотрел на меня с такой же неприязнью. Любой, кто увидел бы их сейчас, мог бы решить, что именно граф, а вовсе не Амаранс, является истинным сыном герцога.

Как и следовало ожидать, граф, будучи непосредственным участником тех событий, прекрасно знал, что я не его родная дочь. И это подтверждало, что мои подозрения о моём возможном незаконнорождённом происхождении возникли отнюдь не на пустом месте.

— Но почему вы не возвращаетесь в свои владения, а продолжаете пользоваться гостеприимством виконта Хвикеля? Люди в ваших землях, должно быть, очень расстроены вашим отсутствием.

— Это совершенно не твоё дело. Меня задерживают в столице неотложные дела. К тому же близится Жертвенная церемония, на которой я обязан присутствовать.

С этими словами граф извлёк из-за пазухи письмо. Оно было точной копией того самого приглашения на Жертвенную церемонию, которое ранее показывал мне герцог.

— Полагаю, именно из-за этого письма ты и явилась сюда?

— Да. Я никак не могла взять в толк, почему письмо, адресованное мне, прислали вам, хотя всё это время я нахожусь в доме герцога Хосакина. Видимо, хвалёная осведомлённость храма оставляет желать лучшего.

Я откровенно высмеяла храм, намеренно бросив эти слова так, чтобы епископ Марик их услышала. Однако возмутилась не она, а граф.

Он раздражённо цокнул языком и швырнул письмо на стол. Конверт скользнул по полированной поверхности и остановился прямо передо мной. Я взяла его, вскрыла печать и достала послание.

ПРИГЛАШЕНИЕ

Поскольку милосердный бог солнца ниспослал нам свою безграничную благодать и покой,

в знак глубочайшей признательности мы проводим Жертвенную церемонию.

Убедительно просим вас почтить своим присутствием это священное собрание,

дабы озарить путь к великому возрождению и процветанию.

Госпоже Эванджелин Рохансон.

Неужели наши с Габриэлем предположения оказались ошибочными? В этом сухом, формальном тексте не было ни единого намёка на то, что мне отведена роль жертвы. Более того, его содержание ничем не отличалось от письма, которое я уже видела у герцога.

Я аккуратно сложила письмо и уже собиралась вернуть его обратно в конверт, когда до моего слуха донеслось размеренное, глубокое дыхание.

— Отец?

Я резко подняла голову и увидела графа с плотно закрытыми глазами. Его грудь мерно и слабо вздымалась и опускалась, а значит, судя по дыханию, он всё ещё был жив.

Но как такое вообще возможно? Неужели он успел уснуть за те несколько коротких мгновений, пока я читала это небольшое послание? Чтобы человек провалился в сон настолько внезапно, в одно мгновение, без всякого предупреждения? Это было совершенно ненормально.

— Видимо, господин граф был крайне измотан. Должно быть, чай наконец подействовал и помог ему расслабиться.

Епископ Марик, до этого равнодушно взиравшая на спящего графа, внезапно обратилась ко мне.

Измотан? Да за кого ты меня держишь? При такой подозрительной ситуации было кристально ясно, что епископ Марик использовала какое-то сильнодействующее снотворное, чтобы усыпить его.

Раз уж я тоже пила тот же самый чай, что и граф, значит, она подмешала туда что-то ещё до того, как мы вошли в гостиную.

Приглашение, как я и подозревала, оказалось лишь жалкой приманкой. А усыпив графа, она не оставила мне ни малейшего шанса уклониться от разговора. Причина всего этого спектакля была очевидна, ведь епископ Марик хотела сказать мне нечто важное наедине.

Ощущение того, что меня провели, словно наивную дурочку, оставило после себя омерзительный осадок. Я демонстративно и с вызовом подняла чашку, а затем сделала глоток давно остывшего чая.

— Похоже, на меня это зелье не действует.

Если уж она решила солгать, то могла бы придумать что-то более правдоподобное. Чай, который подали в доме виконта, был чёрным, а значит, в нём содержался кофеин.

— В самом деле? Какая жалость.

Епископ Марик ответила с обезоруживающей наглостью. Уголки её глаз едва заметно изогнулись, и я поймала себя на мысли, что эта женщина даже улыбаться по-человечески не умеет.

— Когда мы виделись в прошлый раз, ты всё время молчала. Я уже было решила, что ты немая.

Я решила завести разговор, воскресив в памяти нашу встречу, когда она скрывалась под личиной Сараки. Хотя манера речи Сараки звучала куда невиннее и почти по-детски по сравнению с настоящим голосом епископа Марик, теперь, зная её истинную сущность, я всё же могла уловить между ними поразительное сходство. Именно поэтому мне стало понятно, почему во дворце она не произнесла ни единого слова.

— Вы помните меня?

— Мы встречались на банкете в честь дня рождения кронпринца. Твоё лицо не из тех, что можно легко стереть из памяти.

Услышав мой ответ, епископ Марик непроизвольно коснулась своего лица.

— Ах… Я иногда забываю, как именно оно выглядит.

Теперь, зная, кто стоит передо мной, я без труда поняла смысл её слов. Обычно она всегда носила плотную вуаль, скрывая свои шрамы от посторонних глаз, поэтому, вероятно, даже не подозревала, что её открытое лицо способно настолько прочно врезаться в память.

— Значит, тебя прислала епископ Марик?

— Какая радость, что вы догадались. Да, меня действительно прислала епископ Марик.

Епископ Марик ответила с лёгким, учтивым поклоном. Любимица бога солнца оказалась на редкость легкомысленной женщиной. Она без малейшего колебания говорила о себе в третьем лице, и при этом на её лице не дрогнул ни один мускул.

С такими актёрскими талантами ей впору было не управлять храмом, а блистать на театральной сцене.

Глядя на неё, я и сама почувствовала себя актрисой, втянутой в какой-то нелепый фарс. Мы обе прекрасно знали сценарий, однако всё равно продолжали разыгрывать комедию, притворяясь, будто ничего не понимаем.

И, несомненно, в графе «автор» на этом сценарии стояло имя епископа Марик. Воображаемые прожекторы вспыхнули, весь мир вокруг нас двоих погрузился в кромешную тьму, оставляя освещённой лишь нашу сцену, и я, сохраняя полнейшую невозмутимость, произнесла свою реплику.

Эванджелин: (Пристально глядя на Сараку) Полагаю, ты передала письмо отцу именно для того, чтобы устроить эту встречу.

Сарака: (С ноткой восхищения) Какая проницательность. Да, всё верно. Епископ Марик велела мне передать вам кое-что лично. (Ее губы растягиваются в улыбке)

Эванджелин: Передать мне?

Разница заключалась лишь в том, что если целью епископа Марик было безупречно сыграть свою роль и дождаться финальных аплодисментов, то моей единственной мечтой оставалось разнести эту тщательно выстроенную сцену в щепки.

— И о чём же любимица бога солнца хочет меня просить? Уж не собирается ли она предложить мне роль жертвы?

Я отбросила навязанный мне сценарий и задала вопрос прямо в лоб.

Отсутствие упоминания о жертве в присланном мне письме явно означало лишь одно: она намеревалась сделать это предложение лично, глядя мне прямо в глаза.

Епископ Марик, неподвижно стоявшая за спиной спящего графа, не сводила с меня взгляда. Тот факт, что она даже не соизволила присесть и предпочла говорить из-за чужой спины, красноречиво выдавал в ней истинного кукловода, привыкшего дёргать за ниточки из тени.

— Вы поразительно догадливы. Именно так, епископ Марик желает предложить вам, леди Рохансон, исполнить роль жертвы.

Её лицо оставалось ледяным и бесстрастным, но взгляд казался невыносимо тяжёлым. В её глазах, словно грязные лохмотья, переплетались нездоровый интерес и обжигающий фанатизм. Это был взгляд, переполненный тёмными желаниями, совершенно неуместный для непорочной служительницы веры.

— Какая невероятная милость со стороны епископа Марик. Подумать только, доверить столь важную миссию той, кого она считает порочным и нечестивым созданием.

Конечно, у меня были собственные причины присутствовать на Жертвенной церемонии, и в конечном итоге мне всё равно придётся туда отправиться. Но я совершенно не собиралась покорно плясать под её дудку.

Моё согласие на участие в церемонии и исполнение роли жертвы вовсе не означало, что я позволю епископу Марик использовать меня в своих целях.

Услышав мою язвительную насмешку, епископ Марик прищурилась и медленно произнесла:

Сарака: (Глядя на меня с жалостью, словно на жалкое, заблудшее создание) Истинное милосердие исходит лишь от самого солнца. Ведь даже вам, леди Рохансон, оно дарует священную миссию.

Её слова звучали заученно, словно реплики из наизусть выученного текста. Взгляд, которым она меня одаривала, вызывал у меня тошноту. Я прекрасно знала, с какой фанатичной ненавистью епископ Марик относится к еретикам, даже не считая их людьми.

Для неё я была не просто нечистью, а дефектным, неполноценным существом, недостойным называться человеком.

И я, тот самый заклятый враг, которую она обязана была уничтожить, являлась для неё не более чем удобным реквизитом для грандиозного финала её спектакля.

Глядя на епископа Марик, я невольно задумалась о собственных поступках. Неужели и я когда-то смотрела на Габриэля таким же взглядом? Как он вообще мог выносить такое отношение и при этом оставаться на моей стороне?

Епископ Марик окинула меня оценивающим взглядом, словно прикидывала качество куска мяса на бойне, а затем на её губах появилась слабая улыбка. Это была настолько неестественная, вымученная гримаса, будто она за всю свою жизнь ни разу не улыбалась искренне. Указав на моё платье, она произнесла:

— У вас на платье кошачья шерсть.

----------

Том 1 Глава 188

В тот же миг меня пронзил леденящий озноб, и по спине пробежала жуткая дрожь.

— До меня доходили слухи, что леди Рохансон питает слабость к животным и держит одного при себе. Похоже, это кошачья шерсть, но самого зверька почему-то нигде не видно. Неужели сегодня вы не взяли его с собой?

Услышав, что Пудинга рядом со мной нет, епископ Марик не сумела скрыть явного разочарования, и я в душе с облегчением выдохнула.

Всё-таки решение отослать Пудинга оказалось абсолютно верным. Даже если бы епископ Марик не смогла причинить ему вред прямо сейчас, мои нервы всё равно были бы натянуты до предела, а сердце разрывалось бы от тревоги за него.

— Дикие кошки по своей природе редко подчиняются хозяевам.

— В самом деле? А мне так хотелось взглянуть на него, какая жалость. Ах да. Раз уж мы заговорили о животных, мне кое-что вспомнилось… В последнее время в храме тоже бродит какой-то зверь.

Епископ Марик снова плавно сменила тему. Храм и зверь. Одних только этих слов оказалось достаточно, чтобы я мгновенно поняла, к чему она клонит.

Она говорила ни о ком ином, как о Джелли. Епископ Марик решила выставить его в качестве заложника, страхуясь на случай, если я вдруг откажусь явиться на Жертвенную церемонию.

Должно быть, всё это время она прятала Джелли именно для того, чтобы использовать его против меня, и потому Иеремия никак не мог выйти на его след.

— Возможно, когда вы, леди, прибудете в храм на Жертвенную церемонию, вам удастся увидеть этого зверя.

— …Жертвенная церемония.

— Правда, этот зверь, должно быть, угодил в какую-то ужасную передрягу. Его морда была настолько изуродована и расплавлена, что он, казалось, едва мог передвигаться.

— …

— Бедняжка, неужели хозяин просто взял и бросил его на произвол судьбы?

«Бросил? Да ведь это она сама держит его в плену!»

В этот момент мне до одури захотелось ударить епископа Марик. Если бы только это заставило её заткнуть свой наглый, лживый рот, я бы без колебаний прибегла к насилию.

Но сейчас я не могла позволить себе поднять на неё руку, потому что Джелли находился в её власти. Страх, что любой мой неосторожный выпад обернётся жестокой расправой над ним, заставил меня сжать зубы и проглотить рвущуюся наружу ярость.

— Вздор. Уверена, хозяин сбился с ног, разыскивая своего потерянного питомца.

Процедив эти слова сквозь стиснутые зубы, я попыталась осадить епископа Марик, однако она лишь продолжила говорить с прежней непоколебимой наглостью.

— Вы так считаете? Что ж, я не берусь судить о чувствах хозяина, но вы, леди Рохансон, столь сильно любите животных, что, несомненно, захотите с ним повидаться.

Епископ Марик охотно мне подыгрывала, даже не пытаясь скрыть своё низменное, торжествующее возбуждение. Обычно, когда человек оказывается настолько взбудоражен, его речь становится сбивчивой и путаной, однако с епископом Марик всё было совершенно наоборот.

Чем дольше она говорила, тем сильнее её интонации менялись, постепенно переходя от голоса наивной служанки к размеренной, властной речи аристократки.

— Похоже, ты неплохо осведомлена обо мне.

— О, всё это благодаря господину графу, который был столь любезен и многое мне рассказал.

Она приплела графа вместо Хэны. Но откуда графу, которого я почти не видела в особняке, вообще знать о Джелли или Пудинге?

Да он даже их имён не помнит. Было абсолютно ясно, что всю информацию она получила от Хэны. И всё же, притворяясь, будто верю её словам, я бросила взгляд на графа именно так, как она и рассчитывала.

— Наш отец, живущий за чужой счёт, не только засыпает посреди разговора, но ещё и распускает язык, выбалтывая секреты собственной дочери прислуге. И куда только подевалось то аристократическое достоинство, которым он так восхищался?

Я воспользовалась своим недовольством епископом Марик, чтобы от души пройтись по графу. В конце концов, этот человек был мне противен с самой первой нашей встречи.

Мало того, что он обманул Амаранс. Пусть я и не была связана с ним кровью, но он дал мне фамилию Рохансон, а затем хладнокровно продал меня епископу Марик. У меня не было ни единой причины относиться к нему с почтением.

— Боюсь, как бы отец в таком состоянии не сболтнул чего-нибудь лишнего.

— Чего-нибудь лишнего?

— Ну да. Например… что я вовсе не его дочь, а исчадие ада, рождённое от демона.

Я тяжело и многозначительно вздохнула.

Всё это время я внимательно следила за реакцией епископа Марик. Всякий раз, когда мой взгляд останавливался на ней, мне до отчаяния хотелось сорвать с её лица эту невидимую вуаль и увидеть, какое выражение скрывается под ней на самом деле.

Но лицо епископа Марик, наконец представшее передо мной без покрывала, оставалось мёртвым, словно высеченным из камня, и прочесть на нём хоть какие-то эмоции было совершенно невозможно.

— Исчадие ада?

— Именно. И как же было бы печально, если бы епископ Марик, услышав подобный бред, вдруг истолковала его превратно и ополчилась против меня?

Епископ Марик, словно почувствовав мой пристальный, цепкий взгляд, тоже посмотрела мне прямо в глаза.

На её неподвижном, ничего не выражающем лице живым оставался лишь этот пронзительный, глубокий взгляд, которым она буравила меня насквозь.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Девушка издала глубокий, тяжёлый вздох.

Звук этого вздоха был настолько сладок, что Сарака на мгновение замерла, не в силах сдержать невольного восхищения.

Эванджелин Рохансон слегка наклонила голову, и её мягкие белоснежные волосы шелковистым каскадом рассыпались по плечам. Слегка растрёпанные пряди белого цвета излучали слабое, почти неземное сияние.

Казалось, если бы из этих волос можно было спрясть нить и соткать полотно, оно превзошло бы своей безупречной белизной даже самые чистые облачения священнослужителей.

Любое платье, сшитое из такой ткани, свело бы с ума от зависти всех знатных дам столицы, а из-за права носить сшитый из неё парадный мундир джентльмены, не раздумывая, обнажили бы шпаги и пролили кровь.

Осмелюсь утверждать: Эванджелин Рохансон была самим воплощением белизны. Она была непорочна. Она была возвышенна.

Эванджелин Рохансон, как бы нелепо это ни звучало при её статусе, идеально подходила под определение абсолютной чистоты.

Сарака за всю свою жизнь не видела ничего более прекрасного. Если бы кто-то взялся доказывать, что Эванджелин не человек, её невероятная красота стала бы одним из главных аргументов, на описание которого потребовались бы десятки страниц.

Эванджелин казалась не живым человеком, а скорее ожившей скульптурой. Поставь её среди статуй, украшающих залы храма, и никто не заметил бы разницы.

Её кожа была настолько прозрачной, что при внимательном рассмотрении сквозь неё можно было разглядеть тончайшую паутину вен, но даже эти кровеносные сосуды казались не настоящими, а искусно нарисованными кистью гениального мастера.

Если бы Эванджелин предстала перед толпой невежественных глупцов, не знающих Бога солнца, эти глупые люди, несомненно, приняли бы её за спустившегося с небес ангела и пали бы ниц, молясь ей.

Подобное богохульство заслуживало немедленной казни через отсечение головы, но даже Сарака, чья вера была непоколебима, могла, пусть и втайне, понять их чувства.

Но стоило Эванджелин открыть глаза и произнести хоть слово, как это возвышенное впечатление мгновенно разлеталось вдребезги.

Она моргнула. Густые ресницы дрогнули, и веки распахнулись. Сквозь безраздельное царство белого цвета внезапно прорезался пронзительный, кричащий красный.

Это был настолько насыщенный и кровавый оттенок, что казалось, будто кто-то специально вспорол плоть и налил туда свежей крови.

Ни сотня самых выдающихся художников, ни тысячи созданных ими полотен не смогли бы в полной мере передать этот миг, когда Эванджелин открывает глаза.

Поняв, что их искусство бессильно уловить эту пугающую красоту, они впали бы в отчаяние и, обезумев, содрали бы кожу с собственных рук. В точности так же, как тот жалкий еретик, которого Габриэль вырвал из лап Сараки.

А затем, используя вместо красок кровь, сочащуюся из их собственных изувеченных рук, они отчаянно закрасили бы эти глаза и губы, нанося последние, безумные штрихи.

Её губы, будто нарисованные кровью, приоткрылись, обнажив влажный красный язык.

Под этой обманчивой, безупречно белой оболочкой скрывалось нечто багровое и пугающее. Сарака была уверена: если содрать с неё эту идеальную кожу, под ней обнаружатся лишь пульсирующие, кровавые внутренности.

Зрелище, без сомнения, омерзительное и отталкивающее.

Иными словами, неземная красота Эванджелин Рохансон была лишь искусно созданной иллюзией, великолепным фасадом, призванным скрыть гнилую, уродливую изнанку.

— Исчадие ада?

Сарака была абсолютно, искренне убеждена в этом. Эванджелин, вне всякого сомнения, была порождением демона.

— Именно. И как бы это было печально, если бы епископ Марик, услышав подобный бред, вдруг истолковала его превратно и ополчилась против меня?

Сарака подумала, что сейчас у неё на лице наверняка застыло крайне странное и нелепое выражение. Всю свою сознательную жизнь она прятала лицо под плотной тканью и потому совершенно не умела контролировать свою мимику, когда вуаль была снята.

А Эванджелин, за которой она теперь наблюдала без всяких преград, казалась пугающе живой и настоящей.

Святая кровь епископа Марик, текущая в её жилах, яростно вопила: «Уничтожь этого демона немедленно! Разруби её на куски!»

Но Сарака, подавив внутренний порыв, мысленно велела епископу, скрытому в глубинах её сознания, замолчать и терпеливо ждать своего часа, поскольку момент ещё не настал, а Эванджелин Рохансон должна была стать центральным украшением грядущей Жертвенной церемонии, вершиной тщательно выстроенного замысла.

— Вы ошибаетесь.

Ответ Сараки прозвучал медленно и выверенно, словно каждое слово она извлекала с усилием, стараясь как можно точнее воспроизвести интонации и формулировки Эванджелин, напряжённо прокручивая в памяти их прежний разговор; неужели та действительно опасалась, что епископ Марик способен истолковать её намерения превратно, или же в этом скрывалось нечто иное? Однако Сарака без колебаний отвергла подобную мысль.

— Никто на свете не понимает вас, леди Рохансон, лучше, чем епископ Марик.

Для Сараки Эванджелин была её личной «Реей», воплощением предначертанного судьбой противника, заклятым врагом и вместе с тем идеальным жертвенным агнцем, предназначенным стать безупречным подношением, которое позволит ей возвыситься, достичь абсолютного совершенства и, ступень за ступенью, вознести ничтожную еретичку к ослепительному свету высших сфер.

Она даже не допускала мысли о том, что Эванджелин способна превзойти её или одержать верх, ведь милосердный бог солнца не мог отвернуться от своей избранницы и позволить ей потерпеть поражение.

В глубине сознания Сарака почти торжествующе прошептала, обращаясь к своему истинному «я»:

«Дорогая моя, бесконечно почитаемая епископ Марик, похоже, бог солнца благоволит мне куда больше, чем вам».

Именно поэтому ей был дарован столь совершенный противник, чтобы она смогла отнять у епископа Марик всё, что по праву принадлежало той, и алые глаза Эванджелин, столь поразительно схожие с глазами древней Реи, служили неопровержимым доказательством этого замысла.

Сам факт того, что Эванджелин Рохансон не обрела покоя даже после смерти и восстала из гроба, казался Сараке предельно очевидным: всё это произошло исключительно ради неё самой.

Её охватило ликование, стоило ей вспомнить, что накануне столь значимого события она всё же нашла время лично сопроводить графа Рохансона, ведь эта краткая встреча позволила ей ещё раз убедиться в величии собственной цели и в правильности избранного пути.

— Какое облегчение это слышать.

Эванджелин произнесла это спокойно, убирая за пазуху приглашение, написанное рукой самой Сараки.

— Передайте епископу Марик, что я обязательно явлюсь на Жертвенную церемонию.

Она дала слово выйти на сцену, заботливо подготовленную для неё Саракой, и в этот момент казалось, что главная актриса приняла свою роль, а занавес великого финала уже начал медленно подниматься.

По телу Сараки пробежала дрожь возбуждения, сердце учащённо билось, и сама возможность смотреть прямо в глаза Эванджелин вызывала в ней почти благоговейный трепет; возможно, столь сильное впечатление объяснялось тем влиянием, которое эта женщина оказывала на её собственную судьбу.

И тогда Сарака мысленно взмолилась, желая лишь одного: чтобы их встреча оставила в душе Эванджелин столь же глубокий и неизгладимый след.

Пусть эти чувства не окажутся односторонними.

Это становилось опасно, поскольку в присутствии Эванджелин Рохансон Сарака всё чаще ощущала, как «епископ Марик» рвётся наружу, словно она сама изнывает от непреодолимого желания раскрыть миру свою истинную сущность.

Осознав, насколько близка была к роковой ошибке, она вновь жёстко напомнила себе, что её нынешняя роль — не возвышенная епископ Марик, а всего лишь жалкая и презренная служанка-еретичка, и потому она сознательно и тщательно разделила в своём сознании две сущности.

Епископ Марик — не служанка и не опускается до грязных лохмотьев и закулисных интриг, тогда как Сарака могла играть эту унизительную роль лишь потому, что являлась всего лишь побочным продуктом, несовершенным отражением, а не подлинным воплощением епископа.

Однако, как только Жертвенная церемония завершится и Эванджелин будет возложена на алтарь, Сарака возродится в своём истинном, совершенном облике и навсегда избавится от этого ничтожного, исходного «я».

Сцена ■■. Гостиная виконта Хвикеля.

Сарака произнесла реплику, которую сама же для себя и написала.

Сарака: (Сдерживая бурную радость от того, что Эванджелин согласилась прийти, но стараясь говорить почтительно) Да. Епископ Марик будет очень рада.

Она произнесла это с идеальной вежливостью.

Эванджелин: «Это всё, что ты должна была мне передать?»

Эванджелин процедила эти слова сквозь крепко стиснутые зубы. Ненависть и ярость, бурлившие внутри неё, почти переполнились. Сарака наслаждалась этим гневом, отвечая спокойно.

Сарака: (Прямо и не отрываясь от её взгляда) Да. (Улыбаясь) Вам, леди Рохансон, нужно лишь явиться на Жертвенную церемонию и сыграть роль жертвы. (Сердце её переполнено ликованием)

----------

Том 1 Глава 189

Сарака, ощутив внезапную сухость в горле, тяжело сглотнула.

Эванджелин сверлила её ледяным, пронизывающим взглядом, явно подозревая, что за её словами скрываются какие-то тайные намерения. Однако истинная и единственная причина, по которой Сарака находилась здесь, заключалась именно в том, чтобы передать приглашение на Жертвенную церемонию.

Раз уж она использовала в качестве приманки столь драгоценного для Эванджелин зверя, та, вне всякого сомнения, явится на церемонию.

Ничего большего от Эванджелин и не требовалось. В конце концов, у палача всегда куда больше хлопот и приготовлений, чем у приговорённого к смерти, а потому вся организация этого грандиозного спектакля ложилась исключительно на плечи Сараки.

Эванджелин, словно её целью с самого начала было лишь получить это злосчастное письмо, без лишних слов поднялась со своего места, оставив спящего графа позади. Во взгляде, который она бросила на него напоследок, читалось только глубокое, ничем не прикрытое презрение.

— Отец…

— Господину графу будет гораздо спокойнее остаться здесь, в особняке виконта Хвикеля.

Сарака отозвалась любезно, хотя голос, которым она говорила, почему-то показался ей самой чужим и непривычным. Вероятно, это было следствием того, что в последнее время она всё чаще говорила и вела себя исключительно как епископ Марик.

Вопреки её ожиданиям, граф Рохансон оказался на редкость неосведомлённым человеком. Но он по-прежнему оставался идеальной пешкой для создания нужного повода, поэтому Сарака не собиралась так легко отдавать его Эванджелин.

То, что она упомянула его бред и лишние слова, было тонко завуалированным предупреждением. Она давала понять, что епископ Марик прекрасно осознаёт, как именно можно использовать графа в своих целях.

Однако Эванджелин на удивление легко согласилась с её доводами. И всё потому, что какое-то жалкое, уродливое животное она ценила куда больше, чем собственного отца.

Эванджелин покинула комнату без малейшего сожаления, даже не оглянувшись на графа. Как только за ней закрылась дверь, слуги, до этого терпеливо ожидавшие снаружи, вошли внутрь, чтобы навести порядок. При виде спящего графа их глаза расширились от изумления.

— С чего это вдруг господин граф Рохансон уснул посреди бела дня?

Сарака не была обязана перед ними отчитываться, а слуги, увидев её упорное молчание, не стали допытываться и задавать лишние вопросы.

Они быстро прибрали в гостиной, а затем, подхватив спящего графа под руки, поволокли его в отведённую ему спальню.

Сараку, приведённую самим Мудзетой, никто не смел привлекать к работе. Тот факт, что её сопровождал рыцарь императорской гвардии, а также предварительные распоряжения, отданные самим виконтом Хвикелем, надёжно ограждали её от любых посягательств.

— Надо же, мы его так тащим, а он даже не просыпается.

— Слушай, а может, он не спит, а в обморок грохнулся? Наверняка это леди Рохансон его вырубила!

— Да ты что несёшь, он же её родной отец!

— Ты что, совсем новостей не слышал? Говорят, она собственный дом спалила! Думаешь, она станет церемониться с отцом?

Графа волокли так, что его ноги безвольно тащились по полу, но он даже не пошевелился. Сараку совершенно не заботило его самочувствие, ведь она без малейших колебаний подмешала ему огромную, ничем не выверенную дозу снотворного. Отвернувшись от слуг, перешёптывающихся о пустых, нелепых слухах, она подошла к окну.

Сарака слегка раздвинула плотные шторы и выглянула наружу. Экипаж Эванджелин всё ещё стоял на месте. Нет, он как раз собирался отъезжать.

Кучер Эванджелин с силой взмахнул кнутом. Лошади громко заржали, колёса с натужным скрипом сдвинулись с места и, глухо постукивая по брусчатке, покатились вперёд. Сараке на мгновение показалось, будто драгоценная вода, которую она пыталась удержать в ладонях, неумолимо утекает сквозь пальцы.

Она жадно, не отрываясь, следила за удаляющимся экипажем, пока тот окончательно не скрылся из виду. И лишь спустя долгое время Сарака наконец отпустила край шторы.

Теперь, когда в доме виконта Хвикеля её больше ничего не удерживало, Сараке тоже пора было возвращаться в храм.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Забрав с собой приглашение, переданное графом, я вышла из комнаты.

Мысль о том, что я оставляю его наедине с Саракой, вызывала во мне глухое раздражение, но сейчас я была бессильна что-либо изменить. Если бы из страха перед его будущими показаниями я попыталась как-то воздействовать на него, то могла бы навсегда лишиться шанса снова увидеть Джелли.

Когда я найду Джелли, тогда мы ещё посмотрим. Я не оставлю вам этого просто так. В мыслях я послала это угрожающее предупреждение и графу, и епископу Марик.

У дверей, неловко переминаясь с ноги на ногу, стояли слуги виконта Хвикеля. Когда я сообщила, что собираюсь уезжать, на их лицах появилось явное облегчение.

— …А господин граф не поедет с вами?

Один из слуг, помявшись, всё же решился задать этот вопрос. Присмотревшись внимательнее, я узнала в нём того самого человека, который при моём прибытии взял на себя роль провожатого и без умолку рассыпался в льстивых похвалах виконту.

Видимо, он рассчитывал, что я заберу с собой графа, живущего у них на правах нахлебника. Очень жаль, но это было совершенно не в моей власти.

— Как я могу забрать с собой спящего человека?

— Спящего?

— Именно так. Должно быть, он сильно переутомился.

Слуга недоумённо покосился на дверь, явно не веря собственным ушам. Ещё бы, внезапно уснуть посреди важного разговора звучало более чем подозрительно. Видимо, усомнившись в моих словах, он осторожно позвал графа через закрытую дверь.

— Господин граф Рохансон?

Он даже постучал, но, разумеется, ответа не последовало.

— Граф крепко спит и вы можете просто войти.

После чего я решительно развернулась и направилась прочь. Служанка, на которой я так старательно срывала злость, поспешила выскочить вперёд, чтобы проводить меня до выхода.

Доведя меня до парадных дверей особняка, она даже не оглянулась и тут же бросилась обратно внутрь. Похоже, она до смерти боялась, что я снова начну придираться и требовать от неё невозможного.

Хотя у меня уже и в мыслях не было ничего подобного. И всё же, глядя ей вслед, я невольно почувствовала себя самым ужасным и бессердечным человеком на свете.

Карета, на которой я приехала, ожидала меня прямо перед входом. Кучера на его месте не было, вместо этого он нервно вышагивал перед экипажем и в отчаянии притопывал ногой. Заметив меня, он заметно оживился, и на его лице проступило облегчение.

— Леди Рохансон!

— Что стряслось?

— Понимаете, тут такое дело… Какой-то неизвестный мужчина внезапно залез прямо в вашу карету! Я кричу ему, чтобы он выметался, а он и ухом не ведёт!

Ободрённый моим появлением, кучер осмелел и, с силой пнув дверцу кареты сапогом.

— Немедленно убирался вон!

Словно в ответ на его крик, дверца резко распахнулась.

— Ииик…!

Кучер, явно не ожидавший такого поворота, в ужасе отшатнулся и плюхнулся прямо на землю. Я заглянула внутрь, гадая, кто бы это мог быть. Из кареты высунулся Пудинг.

Он тут же бросился ко мне.

— Молодец. Как мы и договаривались, ты ждал меня в экипаже. Умница.

Я принялась ласково гладить его по голове, осыпая похвалами. Золотистые пряди мягко скользили сквозь мои пальцы. Пудинг крепко прижался ко мне, уткнувшись лицом в мою шею.

Пока я обнимала его и успокаивала, кучер не сводил с нас потрясённого взгляда. Его глаза испуганно бегали, и, судя по всему, он уже успел нарисовать в своём воображении целую историю о наших тайных и весьма неоднозначных отношениях.

— Простите, леди, а этот господин…

— Это мой личный охранник, так что можешь не волноваться.

— Охранник? Но я впервые вижу этого человека…

Кучер всё ещё недоверчиво косился на Пудинга, однако мне больше нечего было ему сказать. Не могла же я прямо заявить, что этот мужчина является моим домашним питомцем.

— Эм… Мы возвращаемся прямо в особняк герцога Хосакина?

— Нет, сейчас мы поедем не туда.

— Тогда куда прикажете ехать…?

В ответ на робкий вопрос кучера я назвала адрес ателье Мисы, о котором мне ранее рассказывал Габриэль.

Оставив кучера в полном недоумении от столь неожиданной смены маршрута, я вместе с Пудингом села в карету.

Даже заняв своё место, Пудинг наотрез отказался отодвинуться от меня.

Что ж, я сама была виновата, ведь прогнала его, даже толком не выслушав. Если бы он был в облике кота, держать его на руках оказалось бы куда легче, но он упрямо оставался человеком, всем своим весом прижимаясь ко мне и ища утешения.

Поскольку я осознавала свою вину, то не могла заставить себя оттолкнуть его. В конце концов, плечо я вполне могла ему одолжить.

— Я же говорила тебе, что со мной ничего не случится.

Вместо того чтобы упрекать его, я постаралась мягко успокоить Пудинга, радуясь нашему благополучному воссоединению.

Пудинг, конечно, пристально наблюдал за мной, но расслышать наш разговор он вряд ли мог. Я вкратце пересказала ему всё, что произошло, и упомянула, что епископ Марик предложила мне роль жертвы, после чего добавила:

— Похоже, епископ Марик всё-таки раскусила, что с Азазелем что-то не так.

— С Азазелем?

— Да. Ведь она использовала Джелли как наживку, но при этом ни словом не обмолвилась о сэре Габриэле.

А ведь именно Габриэль был моей самой большой и очевидной уязвимостью. Епископ Марик держала его жизнь в своих руках, но почему-то даже не попыталась сыграть на этом.

— Я не уверена, знает ли она о том, что мы его вытащили, но она определённо вела себя так, словно ей известно, что до меня дошли слухи о его заточении.

Конечно, это были лишь мои догадки, но я попыталась выстроить логическую цепочку. Предположим, епископ Марик действительно заметила перемены в поведении Азазеля.

Вполне естественно, что она захотела бы проверить, не является ли он моим шпионом. А что, если Габриэль и был той самой проверкой?

Повинуясь приказу епископа, Тенебрей привела Азазеля прямо к темнице Габриэля. Иеремия, прекрасно зная, насколько Габриэль важен для меня, немедленно отправила мне весточку.

Существует большая вероятность, что епископ Марик всё это время неотступно следила за каждым шагом подозрительной Иеремии. Возможно, она намеренно расставила эту ловушку и терпеливо ждала, когда та попадётся. Разве она не могла проследить за ней в тот момент, когда та спешно отправляла письмо?

Иеремия была абсолютно уверена, что Тенебрей ни за что не проговорится епископу Марик о том, что видела Габриэля в тюрьме. Но, похоже, в этот раз она вновь позволила своей коварной сестре обвести себя вокруг пальца.

— Тогда получается, что Иеремия сейчас в большой опасности.

Проведя с Иеремией столько времени бок о бок, Пудинг, похоже, начал искренне за неё переживать. Единственным утешением оставалось то, что я могла связаться с ней через Рико.

По словам Рико, Иеремия и Тенебрей ещё несколько раз приходили к её камере. Тенебрей, как правило, просто стояла и молча наслаждалась страданиями Рико, но она всегда приходила только вместе с Иеремией. Значит, мне нужно было лишь передать ей послание, когда они появятся там в следующий раз.

— Пудинг, дай мне мышь, чтобы я могла отправить сообщение Рико.

Он брезгливо вытащил её из кармана, и держал грызуна за самый кончик хвоста, словно какую-то грязную, заразную дрянь, а мышь беспомощно болталась в воздухе.

— Леди Эванджелин хочет сказать тебе кое-что важное, поэтому слушай внимательно.

— Передай Рико, что у меня состоялся короткий разговор с епископом Марик, и нужно предупредить Иеремию, чтобы при следующей встрече она вела себя как можно осторожнее.

Как только мышь утвердительно закивала, Пудинг грубо и без всяких церемоний засунул её обратно в карман.

— Видите, как хорошо, что я прихватил её с собой?

— С этим и правда не поспоришь.

В последнее время эта мышь ни на шаг не отходила от Мавки. Малышке было настолько интересно общаться с мамой через этого странного зверька, что она буквально не выпускала его из рук.

Хейзел при виде грызуна каждый раз впадала в панику, да и остальные слуги не знали, куда деваться от ужаса, однако упрямство Мавки оказалось сильнее их страхов.

Я и сама не собиралась разлучать их до самой Жертвенной церемонии, но сегодня перед самым отъездом Пудинг бесцеремонно отобрал мышь у ребёнка и забрал с собой.

Когда я спросила, зачем он это сделал, он возмущённо заявил, что оставлять порождение демона рядом с маленькой девочкой является верхом безответственности. В глубине души он тоже очень переживал за Мавку. Какой же умный и заботливый у меня кот.

Благодаря его дальновидности я смогла так быстро передать сообщение, и это было поистине огромной удачей.

— Как только мы вернёмся в особняк, обязательно верни мышь Мавке.

Пока мы с Пудингом тихо переговаривались, кучер окликнул меня через окошко.

— Леди Рохансон… Мы прибыли к ателье, о котором вы говорили.

— Вот как, мы уже на месте?

Опираясь на любезно подставленную руку Пудинга, я вышла из кареты.

Снаружи ателье Мисы выглядело невероятно роскошно и элегантно. Как только звякнул дверной колокольчик, сидевшая в холле помощница, увлечённая шитьём, заговорила, даже не соизволив поднять голову:

— Приём заказов на платья для Жертвенной церемонии уже окончен. Все места забронированы, так что можете сразу уходить.

— Я бы хотела поговорить с хозяйкой.

— Даже если вы встретитесь с мадам, это ничего не изменит.

— И всё же, если Миса сейчас здесь, не могла бы ты её позвать?

— Ох… Раньше нужно было приходить, а не сейчас, когда уже слишком поздно.

Помощница раздражённо поправила очки, всем своим видом показывая, как сильно ей надоели эти назойливые, непонятливые клиентки.

Наконец решив, что ей придётся выпроваживать меня лично, она отложила шитьё и обернулась. Но стоило нашим взглядам встретиться, как её глаза округлились от потрясения. Не сводя с меня шокированного взгляда, она истошно завопила:

— Мадам… Мадам! Скорее, идите сюда!

— Да замолчи ты! Я занята!

— Бросайте всё и идите! Я не могу взять на себя такую ответственность!

К счастью, Миса оказалась на месте. Из глубины мастерской донёсся её резкий, раздражённый ответ. После тех безумных, приторно восторженных дифирамбов, которыми она осыпала меня при нашей первой встрече, слышать от неё такой недовольный и нервный тон было весьма непривычно.

— Мадам! Ну же!

— Да что за пожар?! Я по уши в работе! Что там за сумасшедший клиент? Я же ясно сказала: больше никаких заказов на церемонию! Просто вышвырни их за дверь, зачем ты меня-то дёргаешь?!

Под непрекращающиеся крики своей помощницы Миса, громко возмущаясь, наконец вышла в холл.

— …Пресвятые небеса, леди Рохансон?!

Увидев меня, она от неожиданности отшатнулась и в потрясении прижала ладони ко рту.

— Прошу прощения, что этот «сумасшедший клиент» явился так некстати.

— Ох, что вы такое говорите! Для вас двери моего ателье открыты всегда!

То, что она по уши погрязла в работе, явно было правдой: под её глазами залегли глубокие тёмные круги. И всё же, несмотря на смертельную усталость и огромную загруженность, Миса приветствовала меня так радостно, словно я была её самым желанным гостем.

— Какое счастье видеть вас живой и невредимой! После банкета в честь кронпринца мы больше не виделись, и я места себе не находила от беспокойства.

— Вокруг меня ходило столько жутких слухов, а ты, Миса, всегда была к ним так восприимчива. Наверное, тебе пришлось несладко.

— Леди Рохансон!

Я шутливо напомнила ей о нашей первой встрече, когда она всерьёз интересовалась, не шью ли я свои платья из человеческой кожи. Миса обиженно надула щёки, бросила на меня укоризненный взгляд, а уже в следующее мгновение на её глазах выступили слёзы.

— Я правда… я так сильно за вас переживала… Сначала эти кошмарные обвинения в убийстве кронпринца и тюрьма, а потом, когда казалось, что всё наконец улеглось, этот ужасный пожар в вашем особняке…

----------

Том 1 Глава 190

Голос Мисы отчаянно дрожал. Если не считать того, что однажды она сшила для меня платье, а затем я случайно познакомилась с её младшим братом Мишелем, между нами не было какой-то особой связи, однако, похоже, она действительно искренне за меня переживала.

— Теперь, когда ты видишь, что со мной всё в порядке, можешь больше не волноваться.

— Да, хотя было бы куда лучше, если бы вы пришли раньше.

— Это точно. Тем более сейчас ты выглядишь ужасно занятой.

— Это всё из-за предстоящей Жертвенной церемонии. Времени осталось совсем мало, а от желающих заказать наряды за огромные деньги просто отбоя нет.

Жалуясь, Миса всё равно улыбалась, хотя в её глазах всё ещё поблёскивали слёзы.

Как она и сказала, не только сама Миса, но и весь персонал ателье, казалось, был завален работой над платьями для церемонии.

Даже при такой занятости она, видимо, продолжала беспокоиться обо мне, потому что то и дело бросала в мою сторону тревожные взгляды. Стоило нашим глазам встретиться, как она испуганно отворачивалась и снова утыкалась в шитьё.

«Я что, Медуза Горгона, чтобы одним лишь взглядом обращать людей в камень?»

Понимая, что привлекает внимание сотрудников, и не желая держать меня на ногах, Миса проводила меня во внутренние помещения. Уже у самого входа всё было завалено тканями и выкройками, но внутри, в мастерской, царил ещё больший хаос.

Похоже, до самого моего прихода она была занята подгонкой платья, потому что почти готовый наряд стоял на манекене. Густо утыканный булавками, он напоминал ежа. Миса поспешно смахнула ткани в сторону, освобождая для меня место.

— Здесь такой беспорядок, простите меня. Ах! Ко мне пришёл такой важный гость, а я даже не предложила вам чаю. Я сейчас же принесу!

— Нет, не стоит.

Я удержала Мису, которая уже собиралась броситься за чаем. Ожидая медлительного графа в доме виконта Хвикеля, я выпила столько чая, что внутри у меня уже всё булькало. Миса с явным сожалением опустилась на стул рядом со мной.

— Миса, ты тоже будешь на Жертвенной церемонии?

— Нет, я даже приглашения не получила. К тому же Мишель строго-настрого запретил мне туда идти.

Отвечая на мой вопрос, Миса покачала головой. Я испытала невероятное облегчение. Предстоящая церемония вряд ли окажется мирным мероприятием, так что её отсутствие было просто отличной новостью.

Кстати, она упомянула Мишеля? Разве сейчас он не находится в особняке маркиза Тотен вместе с рыцарями ордена Фарароса? Удивившись, я спросила:

— Ты виделась с сэром Мишелем?

— Ах, да! Маркиза Тотен устроила нам встречу. Она заказала у меня платье, и под этим предлогом я могу приходить к ней в особняк и видеться с Мишелем.

— Маркиза Тотен…

Почему-то на душе стало тепло. Напряжение, вызванное встречей с графом Рохансоном и епископом Марик, немного отпустило. Миса гордо выпятила грудь и заявила, что платье, над которым она сейчас работает, предназначается именно для маркизы Тотен.

— Представляю, как Мишель обзавидуется, когда я принесу готовое платье в особняк маркиза и скажу ему, что встречалась с вами!

Миса пришла в восторг от одной лишь мысли, что у неё появится повод подразнить Мишеля при следующей встрече в особняке маркиза. О, раз уж Миса собиралась туда пойти, у меня была к ней небольшая просьба.

— Миса. Можешь передать кое-что от меня, когда будешь в особняке маркиза Тотена?

— Да, конечно. Всё, что скажете!

Миса подалась вперёд, всем своим видом показывая, что готова внимательно слушать.

— Прошу, передай что я собираюсь эвакуировать рыцарей ордена Фарароса вместе со слугами из особняка Рохансонов.

В затем отдала ей карту, которую нарисовал герцог.

— Обещаю непременно доставить ваши слова.

Похоже, осознав, что от этого зависит безопасность Мишеля, она отнеслась к поручению со всей ответственностью.

— И передай маркизе Тотен мою огромную благодарность, но скажи, чтобы она в первую очередь думала о собственной безопасности.

Маркиза Тотен и без того слишком сильно рисковала, укрывая у себя рыцарей Фарароса, а ведь до этого она ещё и по просьбе Габриэля собирала информацию, вращаясь в высшем обществе.

Если бы выяснилось, что внутри наследника был Мелек, маркизу сразу заподозрили бы в сговоре со мной, и последствия могли оказаться ужасными. Её, ни в чём не повинную женщину, вполне могли бы обвинить в том, что она является порождением демона.

Услышав мои слова, Миса издала кокетливый смешок.

— Вы такая добрая, леди Рохансон.

Наверное, мало кто в этом мире согласился бы с её словами. Миса, привыкшая общаться с аристократами и доведшая искусство обслуживания до совершенства, просто осыпала меня дежурными комплиментами. Ах да, подчинённые Мишеля тоже славились своим умением льстить.

— Не волнуйтесь. Я всё передам. Ах! Кстати, вы ведь тоже пришли заказать платье для Жертвенной церемонии?

Я действительно собиралась попросить её об этом, но, видя, насколько она загружена, сомневалась, стоит ли взваливать на неё ещё и это. Если она так занята перед каждым мероприятием, уму непостижимо, как ей удалось перед банкетом в честь дня рождения работать исключительно на меня.

Ах, точно. В прошлый раз Габриэль заплатил ей огромную сумму и фактически запер в особняке графа. В очередной раз убеждаюсь, что в Габриэле и правда есть деспотичные черты.

— У тебя и так много работы, я не могу взваливать на тебя ещё больше.

— Что вы, я справлюсь!

Я хотела проявить заботу и отказалась, но Миса, в шоке распахнув глаза, вцепилась в меня дрожащими руками. Видимо, она решила, что я сейчас же уйду и отдам заказ другому портному.

Справится ли она, если уже сейчас выглядит такой измотанной? Пока я смотрела на неё с беспокойством, Миса твёрдо, словно принося клятву, заявила:

— Разве я могу доверить пошив вашего платья кому-то другому?

Миса крепко сжала кулаки. Надеюсь, она не собирается пустить их в ход против того другого портного, которому я могла бы отдать заказ? Вряд ли Миса была способна на такое, но на мгновение эта мысль всё же промелькнула у меня в голове.

Действительно ли стоит поручить это Мисе? Пока я раздумывала, она осторожно произнесла трогательную, хотя и слегка сентиментальную фразу:

— Я не смогу пойти с вами на Жертвенную церемонию, но если вы наденете платье, сшитое моими руками, я буду чувствовать себя так, словно нахожусь рядом с вами.

Слова прозвучали немного неестественно, но это была не обычная лесть, а искреннее признание Мисы, идущее от самого сердца. Именно поэтому, несмотря на лёгкую неловкость, они тронули меня сильнее любых других слов.

— Тогда рассчитываю на тебя.

В итоге я сдалась. Услышав, что я доверяю ей пошив платья, Миса радостно вскрикнула, хотя именно ей теперь предстояло тратить своё время и силы на выполнение этого заказа.

— Так, сейчас сниму мерки, поэтому пусть джентльмен немного подождёт снаружи!

Миса решительно оттеснила Пудинга, отрывая его от меня. Кстати, было странно, что она до сих пор не проронила ни слова, видя, как он липнет ко мне.

Ведь Миса не знала Пудинга в человеческом обличье, так почему же она даже не спросила, кто он такой? Возможно, это была её своеобразная тактичность.

Пудинг, который явно не горел желанием расставаться со мной, покорно поддался даже слабому нажиму Мисы. Я мельком взглянула на него, и он выглядел обиженным. Ещё бы, ведь его выставили за дверь уже второй раз за день.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Готовое платье я отправлю в особняк герцога Хосакина.

— Спасибо, Миса.

— Не стоит благодарности. Для вас, леди Рохансон, я готова шить платья за бесценок, да что там, даже бесплатно! А уж после такой щедрой оплаты я и подавно не имею права жаловаться!

Хотя Миса говорила так, словно деньги были для неё главным, я прекрасно знала, что никакая сумма не заставила бы её работать, если бы она сама того не захотела.

То, что Миса взялась за моё платье, было следствием нашего прошлого знакомства и связи через Мишеля или Габриэля. Вот что значит связи.

Ах, кстати, у меня была к Мисе ещё одна просьба. Я сомневалась, стоит ли обременять и без того занятого человека, но всё же решила не упускать такую возможность.

— Миса. Ты случайно не знаешь хорошего, талантливого ювелира?

— Ювелира?

— Да. Мне очень понравился цветок, который ты подарила мне в прошлый раз.

Цветок, подаренный Мисой, очень помог утешить маркизу Тотен. Возможно, мои воспоминания были немного приукрашены ностальгией, но, насколько я помнила, работа была весьма искусной. Услышав о ювелире, Миса на мгновение задумалась, а затем хлопнула в ладоши.

— Ах, тот цветок? Его сделал один из сотрудников моего ателье, у него золотые руки. Так что это работа не профессионального ювелира, а моего сотрудника.

Я думала, что цветок был выполнен на заказ, но оказалось, что его вырезал работник Мисы. Если подумать, в ателье Мисы действительно были выставлены украшения.

Просто в окружении тканей, обрезков и фурнитуры я не обратила на них внимания. Я уже собиралась искать ювелира, но то, что нужный человек оказался сотрудником Мисы, было невероятной удачей.

— Правда? Тогда, заказывая платье, могу я заодно попросить сделать и украшение?

Я переживала, что времени осталось слишком мало, но Миса с готовностью кивнула.

— У вас уже есть на примете какой-то дизайн?

— Это довольно известный дизайн.

— Известный? Ах! Вы имеете в виду популярные сейчас камеи? Тогда мне придётся поискать резчика.

— Нет. Не могла бы ты сделать ожерелье с изумрудом, в точности такое же, как у принцессы Иеремии?

— ...Что?

Миса постучала по уху, словно подозревая, что ослышалась. Но от этого суть моей просьбы не изменилась.

Причина, по которой я просила сделать ожерелье с изумрудом, была очевидна. Я хотела подарить его Иеремии, у которой Тенебрей отняла не только имя, но и ожерелье. Как цветок однажды принёс утешение маркизе Тотен, так и я надеялась, что это ожерелье сумеет утешить Иеремию.

Столь неожиданная просьба сделать ожерелье, похожее на ожерелье принцессы Иеремии, явно озадачила Мису. Подумав и ещё немного поразмыслив, она всё же кивнула.

— Наверняка у вас есть на то веские причины, леди Рохансон. Я приложу все усилия, буду торопить работников и прослежу, чтобы заказ был готов в срок.

Миса заявила это, уверенно ударив себя в грудь. Давайте почтим минутой молчания сотрудников Мисы, которым предстоит трудиться в поте лица до самой Жертвенной церемонии! Тот факт, что именно я внесла в это весомый вклад, я предпочла на время забыть.

Закончив с делами, я покинула ателье в сопровождении Мисы. На прощание она осторожно придержала край моего платья и тихо произнесла:

— Пожалуйста, берегите себя, леди Рохансон.

— Ты тоже не переутомляйся, Миса.

— Какое там переутомление! Создавать платье для вас, сплошное удовольствие. Поэтому обещайте, что следующее платье вы тоже закажете у меня. Договорились?

— Обязательно.

Миса настояла на том, чтобы мы скрепили обещание мизинцами. Кучер, наблюдавший за нашей трогательной сценой прощания, изо всех сил отворачивался, стараясь не смотреть в нашу сторону. Если подумать, с его точки зрения всё это выглядело как форменный цирк: сначала объятия с Пудингом, а теперь слёзное прощание с Мисой.

— Пора возвращаться.

Как только я села в карету, Пудинг, который был вынужден оставаться в стороне, пока я снимала мерки и обсуждала дизайн, тут же занял место рядом со мной.

Я откинулась на спинку сиденья. Тело казалось налитым свинцом. Видимо, сказалось напряжение от встречи с епископом Марик, ведь даже простой разговор с ней отнял у меня слишком много сил.

Колёса экипажа мерно застучали по мостовой, и под этот ровный, убаюкивающий звук я прикрыла глаза. Пудинг рядом со мной тоже постепенно затих.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Леди Эванджелин.

Голос Пудинга меня разбудил, и я резко распахнула глаза. Видимо, я сама того не заметила, как уснула, опираясь на его плечо.

Голова невыносимо раскалывалась, словно я только что очнулась после дурного сна. Я не могла вспомнить, что именно мне снилось, но, учитывая встречу с епископом Марик перед тем, как я задремала, и неудобное положение в карете, это наверняка был кошмар.

Кстати, в первое время после того, как я оказалась в теле Эванджелин, меня часто мучили кошмары.

В этих снах я постоянно видела маму, плакала, умоляла вернуть меня домой и снова и снова говорила, как сильно по ней скучаю.

Но как же это странно. Теперь, пытаясь вспомнить свой сон, я видела перед глазами лишь белые волнистые волосы.

А ласковый голос, звавший меня «Эванджелин», звучал так явственно, словно был слуховой галлюцинацией. Этот нежный голос всё ещё стоял у меня в ушах.

Я тряхнула головой, пытаясь прогнать эти мысли, и спросила:

— Мы уже приехали?

— Да. Уже наступила ночь.

----------

Том 1 Глава 191

Не знаю, сколько именно я проспала, но, когда наконец очнулась, солнце уже давно скрылось за горизонтом, уступив место тускло мерцающей в небе луне.

Пудинг сообщил, что наша карета прибыла довольно давно, однако кучер, проявив неожиданную заботу и желая дать мне возможность ещё немного отдохнуть, сделал несколько лишних кругов вокруг особняка герцога.

Когда я попыталась выразить кучеру искреннюю благодарность за эту предупредительность, он перепугался до смерти и начал отчаянно махать руками, бормоча, что совершенно не заслуживает подобных слов.

В знак признательности я вложила в его дрожащую ладонь тяжёлую золотую монету.

В конце концов, настоящая благодарность всегда должна подкрепляться звонкой монетой.

Стоило мне добавить, что это плата за то, что он сегодня благополучно сохранил себе жизнь, как кучер, рассыпаясь в неловких извинениях и низко кланяясь, всё же поспешно спрятал золото в карман, ведь сумма была слишком внушительной, чтобы отказываться от неё ради пустой гордости.

Несмотря на столь позднее время, территорию вокруг особняка герцога Хосакина бдительно патрулировали усиленные отряды стражников.

Это стало прямым следствием того, что герцог немедленно распорядился удвоить охрану, едва по столице поползли пугающие слухи о безжалостной резне еретиков, устроенной храмом.

Среди рослых охранников, закованных в тяжёлую стальную броню, внезапно мелькнула миниатюрная фигурка человека, который был на целую голову ниже остальных. Я внимательно присмотрелась к этой странной тени и с удивлением узнала в ней Канну.

— Леди!

Она звонко вскрикнула и, в точности повторяя недавние действия Пудинга, стремительно бросилась ко мне, крепко стиснув меня в объятиях.

— Почему ты не ждала внутри, ведь на улице так холодно.

— Я только-только вышла вас встречать!

Это была совершенно очевидная и наглая ложь. Её нос покраснел от пронизывающего мороза, а хрупкое тело неконтролируемо дрожало и на ощупь было ледяным, словно зимний ветер.

Судя по всему, она простояла здесь не один час, отчаянно дожидаясь моего возвращения, тогда как я в это самое время безмятежно и крепко спала в карете.

А ведь Пудинг упомянул, что карета долго кружила вокруг особняка, пока я спала. Получается, Канна всё это время стояла на морозе и просто смотрела, как наш экипаж наматывает круги перед воротами.

Совесть, которая в последнее время и так работала без перерывов, вновь болезненно кольнула меня прямо в сердце, напоминая о себе.

Если так пойдёт и дальше, от постоянных уколов её острые края скоро совсем сотрутся и затупятся.

Вина за всё это лежит исключительно на моих плечах. В последнее время люди вокруг меня только и делают, что проливают слёзы из-за моих поступков.

Ну ничего, вот только закончится эта проклятая Жертвенная церемония, и тогда мы посмотрим. Я приложу все усилия, чтобы светлые улыбки больше никогда не сходили с их лиц.

— Вы благополучно забрали приглашение?

— Да.

— И этот мерзкий граф Рохансон не причинил вам никакого вреда?

Этот так называемый граф Рохансон, конечно, как был, так и остался отвратительным и надменным типом, но он благополучно отрубился и громко захрапел прежде, чем успел сказать мне хоть слово.

Её чрезмерная, почти удушающая опека порой казалась немного утомительной, но то, что Канна так искренне и горячо переживает за меня, всё равно отзывалось в душе приятным теплом.

Хотя, если признаться честно, это вызывало во мне довольно смешанные и сложные чувства.

Пудинг, Миса, Канна… Как же удивительно и странно было осознавать, что в этом жестоком мире существует столько людей, которые так сильно обо мне заботятся.

Причём они делают это, прекрасно зная о моей пугающей репутации, а вовсе не пребывая в неведении.

Я ведь и сама лишь недавно свыклась с пугающей мыслью о том, что действительно являюсь Эванджелин.

Что же они такого во мне нашли? Почему так сильно привязались ко мне?

Ведь прежняя я… относилась к окружающим не как к живым людям, а скорее как к полезным инструментам, в точности так же, как это делала безжалостная епископ Марик.

Вернувшись в мою комнату, Канна первым же делом торопливо подожгла свечи, разгоняя скопившийся по углам густой мрак.

Просторное помещение мгновенно озарилось тёплым, трепещущим светом, предметы обрели чёткие, знакомые очертания, и я наконец почувствовала, что по-настоящему вернулась в реальность из своего кошмарного путешествия.

Канна, не переставая без умолку щебетать о том, как сильно скучала и как долго, преданно ждала меня на морозе, уселась поближе к разгорающемуся камину, чтобы согреть окоченевшие руки, и вскоре её отяжелевшие веки начали медленно слипаться.

Несмотря на все мои настойчивые уговоры лечь в удобную постель, она наотрез отказалась уходить и в итоге крепко уснула, свернувшись клубочком прямо в глубоком кресле.

Я заботливо укрыла её тёплым шерстяным пледом, стараясь не шуметь, и тихо выскользнула из комнаты.

Пудинг тем временем отправился возвращать демоническую мышь обратно Мавке.

Герцог, скорее всего, уже знал о моём благополучном возвращении благодаря докладам бдительной стражи, но в этом огромном доме оставался ещё один человек, которому я должна была лично сообщить о том, что вернулась целой и невредимой.

Я неслышно подошла к двери комнаты Габриэля и осторожно постучала. Поскольку в ответ воцарилась полная тишина, поначалу я решила, что он, должно быть, уже крепко спит.

Хоть благодаря магической помощи Пудинга он и мог передвигаться вполне естественно, не стоило забывать, что он всё ещё оставался тяжелобольным и раненым пациентом.

И всё же… может быть, стоит попробовать позвать его ещё раз, на всякий случай?

— Сэр Габриэль?

— Леди Эванджелин?

Стоило мне тихо произнести его имя, как из-за закрытой двери раздался мягкий, отзывчивый голос, зовущий меня в ответ.

Этот голос звучал невероятно тепло и нежно, согревая душу, а вскоре за дверью послышались торопливые шаги, и она с готовностью распахнулась настежь.

— Леди.

Габриэль внимательно оглядел меня с ног до головы своим цепким рыцарским взглядом, проверяя, нет ли на мне свежих ран, и, окончательно убедившись, что всё в полном порядке, с явным облегчением на лице приветствовал меня.

— Вы благополучно вернулись?

— Да, всё прошло хорошо.

Только ответив на этот простой вопрос Габриэля, я по-настоящему почувствовала, как из моего измученного тела уходит всё колоссальное напряжение, накопившееся за сегодняшний день.

Я словно выдохнула весь скопившийся внутри яд, и мои напряжённые мышцы наконец расслабились.

Я мельком заглянула в его просторную комнату, где царил густой, непроницаемый полумрак.

Единственным источником света служил тусклый лунный луч, пробивающийся сквозь приоткрытое окно, а лёгкий ночной ветерок, проникающий сквозь щель, заставлял тяжёлые занавески медленно колыхаться.

— Почему вы сидите в темноте и не зажжёте свет?

— Звёздный свет за окном сиял так ярко, что я даже не заметил, как комнату незаметно окутала ночная тьма.

Я невольно согласилась с его поэтичными словами. Ночи в этом мире и вправду были удивительно ясными и светлыми, а бескрайнее тёмное небо было щедро усыпано мириадами мерцающих, холодных звёзд.

Габриэль медленно подошёл к окну и полностью раздвинул тяжёлые шторы. Теперь комнату заливал не только робкий свет далёких звёзд, но и яркое, пронзительное сияние полной луны, а голубоватые, холодные блики лунного света играли на самых кончиках его растрёпанных чёрных волос.

Мы на несколько долгих мгновений замерли рядом, устремив взгляды в открытое окно и в молчании любуясь захватывающей дух красотой ночного неба.

— Случилось ли сегодня что-нибудь такое, что сильно вас обеспокоило?

Габриэль задал этот непростой вопрос с крайней осторожностью. Я на секунду замялась, мучительно решая, как именно мне следует ответить.

Сказать ли ему всю правду о неожиданной встрече с епископом Марик или лучше промолчать?

Он ведь обязательно начнёт волноваться и нервничать…

Немного поколебавшись, я всё же решила ничего от него не скрывать.

— Я сегодня виделась с епископом Марик.

Пожалуй, мне категорически не стоило так откровенничать с тяжелобольным человеком и вести себя как капризный ребёнок, ищущий утешения.

Но всё это происходило исключительно из-за того, что Габриэль всегда выслушивал все мои жалобы без единого упрёка, и эта мягкость чрезмерно избаловала меня, превращая в настоящую неженку.

Возможно, это было сродни глубокому психологическому запечатлению.

Всё потому, что Габриэль оказался самым первым человеком, который искренне предложил мне свою бескорыстную помощь, первым, кто вызвался защищать меня от любой угрозы, несмотря на то что на него совершенно не действовала святая вода и, делая такой выбор, он подвергал себя колоссальной смертельной опасности.

И я, сама того не замечая, начала всё сильнее полагаться на его непоколебимую надёжность.

— Само приглашение на церемонию оказалось самым обычным, без всяких подвохов. Но затем епископ Марик лично, глядя мне в глаза, предложила стать той самой жертвой.

Всё произошло в точности так, как он и предсказывал ранее.

— Жертвой…

Услышав это подтверждение, Габриэль тяжело и обречённо вздохнул. Одно дело — строить туманные догадки и смутные предположения, и совершенно другое — столкнуться с суровой, неотвратимой реальностью лицом к лицу.

— Сэр Габриэль. Я стану этой жертвой.

Габриэль смотрел на меня в долгом, невыносимо тяжёлом молчании, не произнося ни слова. Тусклый лунный свет, проникающий в комнату вместе с порывами ночного ветра, чётко очерчивал его напряжённый силуэт.

Под растрёпанными холодным ветром прядями чёрных волос ярко и пронзительно сияли его глубокие синие глаза, словно магнитом приковывая к себе мой взгляд, и, будто заворожённая этим сиянием, я твёрдо продолжила:

— Жертвой, которая неминуемо приведёт епископа Марик к полному краху и гибели.

В эту морозную, пронзительно светлую ночь даже глубокие тени не смели сгущаться по углам.

Наши с Габриэлем тени на полу слились воедино, став совершенно неразличимыми, а в комнате было так уютно и обманчиво туманно, что зыбкая грань между сном и жестокой явью почти полностью стёрлась.

Испугавшись до дрожи, что этот хрупкий миг может в любую секунду рассеяться, как утренняя иллюзия, я дала себе ещё одно твёрдое, нерушимое обещание, чтобы никогда не забыть его, даже если внезапно проснусь.

Я обязательно уничтожу епископа Марик, чтобы получить право жить и свободно дышать в этом мире.

Это больше не было тем смутным, робким желанием изменить оригинальный сюжет, избежать предначертанной судьбы злодейки и уклониться от смертного приговора, которое возникло у меня в те полные неведения дни, когда я только-только открыла глаза в тесном гробу.

Теперь я кристально ясно понимала истинный, пугающий смысл того самого гроба, в котором тогда очнулась.

Моя нынешняя решимость в корне отличалась от тех пустых слов, что я бросала по привычке, самоуверенно обещая себе победить епископа Марик.

Это было моё собственное, непоколебимое и осознанное решение.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Прошло уже несколько долгих, мучительных дней с тех пор, как роскошный особняк Рохансонов был полностью уничтожен безжалостным пламенем.

Неудивительно, что среди людей, вынужденных терпеть лишения, стремительно росло недовольство, и возмущённые крики раздавались всё чаще.

— Выпустите нас отсюда немедленно!

— Заткни свою пасть!

Один из отчаявшихся слуг вступил в яростную перепалку с вооружённым стражником.

Он схватился за толстую железную решётку и начал изо всех сил дёргать её, но прочный металл, разумеется, не поддавался ничтожным человеческим усилиям.

Святой рыцарь, злобно рявкнув на него, с силой просунул острый клинок сквозь железные прутья.

Перепуганный до смерти слуга с истошным воплем отскочил назад, но, видимо, оказался недостаточно расторопным, потому что на его бледной щеке остался кровоточащий след от скользнувшего лезвия.

Мужчина, молча и хмуро наблюдавший за этой безобразной сценой, тяжело и обречённо вздохнул.

— И долго мы ещё будем торчать в этой проклятой клетке?

Слуги дома Рохансонов ютились во временном лагере, разбитом прямо в саду неподалёку от сгоревшего дотла особняка.

Как ни крути, это мрачное место совершенно не подходило для проживания такого количества людей, тем более среди них были те, кто получил тяжёлые ожоги и ранения.

К тому же совсем неподалёку, прямо на земле, валялись обезображенные тела тех, кого безжалостно зарубили святые рыцари.

Трупы лишь небрежно прикрыли грязной тканью, даже не удосужившись нормально убрать их или похоронить.

Спустя несколько дней, проведённых взаперти под палящим солнцем, тела начали стремительно гнить и источать невыносимый, тошнотворный смрад, так что людям пришлось объединить усилия и копать могилы собственными руками.

Условия были поистине чудовищными, истощая их и физически, и морально.

Единственным уцелевшим объектом на территории особняка оставалась роскошная старая вишня, та самая, на ветвях которой когда-то повесилась Эванджелин Рохансон.

Люди, доведённые до грани отчаяния и безумия, клялись, что собственными глазами видели призрак Эванджелин, качающийся в петле, и в общем, обстановка была настолько гнетущей, что сводила с ума даже самых стойких.

Они бы с превеликой радостью покинули это проклятое место прямо сейчас, но стоило им хоть на шаг приблизиться к границам разорённого поместья, как святые рыцари тут же обнажали мечи и угрожающе приставляли их к горлу беглецов.

Любая попытка побега была равносильна мгновенному самоубийству, поэтому все обитатели особняка оказались в роли бесправных заложников.

— Вы ведь не думаете, что леди бросила нас на произвол судьбы?

Настроение в лагере и без того было безнадёжно подавленным, а теперь ещё и начали ползти подобные упаднические слухи.

Влияние Эванджелин на этих измученных людей, которое она с таким трудом выстраивала во время своих визитов в особняк, постепенно слабело и сходило на нет.

— Вы всё ещё смеете думать, что леди Рохансон хладнокровно бросила вас, хотя сегодня утром с огромным удовольствием уплетали свежий мясной пирог?

Если бы Эванджелин действительно забыла о них и вычеркнула из своей жизни, она бы ни за что не стала присылать такую щедрую гуманитарную помощь через Пудинга.

И как только ей удавалось так тщательно и заботливо обеспечивать горячей едой и всем необходимым такую огромную ораву людей?

Она прислала не только прочные, вместительные палатки, но и драгоценную святую воду для тех, кто отчаянно в ней нуждался, а с наступлением ночных холодов ещё и тёплые ватные одеяла, чтобы никто не замёрз насмерть.

Само по себе внезапное появление палаток и организация лагеря, почти не уступавшего военному, были настоящим чудом, но вдобавок их ещё и три раза в день кормили досыта вкусной едой.

Когда подозрительные святые рыцари начинали допытываться, откуда всё это берётся, люди нагло врали, рассказывая сказки о том, что нашли нетронутые ткани и припасы в уцелевших после пожара подвалах.

Честно говоря, для Рафаэля, который во время суровой службы под началом Габриэля не раз ночевал под открытым небом, такие условия казались вполне сносными и уж точно лучше, чем могли бы быть, так что он чувствовал себя относительно неплохо.

Однако это была исключительно позиция самого Рафаэля. Люди Рохансонов, чудом спасшиеся из бушующего огня и собственными глазами видевшие, как рыцари епископа Марик жестоко убивают их товарищей, находились в глубочайшем стрессе и эмоциональном истощении.

В конце концов, их нарастающее недовольство было вызвано тем неоспоримым фактом, что их держали взаперти, словно скот, приготовленный на убой.

— Сегодня ночью мы обязательно сможем выбраться отсюда.

Рафаэль всячески пытался подбодрить их и поднять настроение, про себя молясь о том, чтобы Эванджелин появилась раньше, чем у этих измученных людей окончательно лопнет терпение.

Однако, вопреки его отчаянным надеждам, Эванджелин не появилась и сегодня.

Наступила глубокая ночь. Несмотря на недавний чудовищный пожар, ночи были пронизывающе холодными, и людям пришлось развести огонь, чтобы не замёрзнуть. К слову, железные жаровни тоже заботливо прислала Эванджелин.

Когда Рафаэль помогал разжигать костёр, к нему обратился один из слуг.

— Эй, послушайте, господин рыцарь.

— Да?

— Вы же вроде как благородных кровей, из аристократов? Неужели вы не можете использовать свои могущественные связи, чтобы вытащить нас отсюда?

— Я отброс из благородной семьи, от которого все отвернулись, так что связи у меня так себе.

— Да уж, толку от вас маловато будет.

Несколько дней тесного совместного проживания в таких спартанских условиях сделали своё дело: Рафаэль беспрецедентно сблизился со слугами особняка, став для них почти своим.

Поначалу люди, несмотря на то что он самоотверженно помог им, держались настороженно, опасаясь его статуса святого рыцаря, но в итоге невероятная, открытая коммуникабельность Рафаэля сломала все барьеры.

Рафаэль испытывал странное, но весьма приятное удовлетворение от этого факта. Да, его непревзойдённое обаяние было способно растопить даже ледяное сердце командира, которого все вокруг считали бесчувственным и непробиваемым чурбаном.

Пока Рафаэль беззаботно болтал со слугами, снаружи поднялась какая-то подозрительная и громкая суета.

— Похоже, у них началась пересменка.

Как Рафаэль уже успел заметить ранее, рыцари, бдительно охранявшие руины особняка Рохансонов, работали в две смены, дневную и ночную. Людей было задействовано на удивление много, и среди них он даже успел встретить пару знакомых, крайне неприятных лиц.

Он с огромным трудом сдержался, чтобы не швырнуть свой тяжёлый меч прямо в лицо лейтенанту ордена Фарароса, когда тот начал откровенно издеваться над его потрёпанным и грязным видом.

Опасаясь наткнуться на очередного знакомого насмешника, Рафаэль поспешно лёг на землю и попытался уснуть. Но стоило ему только задремать и погрузиться в сон, как кто-то принялся настойчиво и сильно его трясти.

— Сэр Рафаэль! Проснитесь немедленно.

— …Что случилось, Дейзи?

— Сэр, рыцари ведут себя как-то очень странно.

От этих тревожных слов Рафаэль мгновенно вскочил на ноги, сбросив с себя остатки сна.

Его меч давно и безвозвратно отобрали, так что нормального боевого оружия у него сейчас не было.

Знай он заранее, что всё обернётся такой катастрофой, непременно попросил бы у леди Рохансон какой-нибудь приличный клинок, но тогда он постеснялся это сделать, панически боясь, что строгий командир отчитает его за то, что он смеет обременять леди Рохансон своими проблемами.

Напряжённо вглядываясь в непроглядную темноту, Рафаэль пристально следил за перемещениями рыцарей.

Дейзи зашептала ему прямо на ухо:

— Это совершенно не те кареты, на которых они обычно ездят патрулировать. Сэр Рафаэль, ведь это не храмовые экипажи, я права?

Рафаэль сильно прищурился, всматриваясь в том направлении, куда с тревогой указывала Дейзи.

Она оказалась абсолютно права: эти массивные кареты не принадлежали храму.

Наоборот, по своим габаритам они больше походили на…

— Похоже на тяжёлые грузовые повозки.

В это самое мгновение в голове Рафаэля внезапно вспыхнула страшная, леденящая душу догадка.

----------

Том 1 Глава 192

— Дейзи. Пожалуйста, скорее разбудите детей и остальных.

— Что вы имеете в виду?

— Пожалуйста, сделайте это как можно скорее!

Бросив эти слова Дейзи, Рафаэль и сам принялся обходить палатки, чтобы поднять людей на ноги. Те, кто только-только успел лечь, начали выбираться наружу, всё ещё оставаясь в полусне.

— Да что такое стряслось, раз приходится будить спящих посреди ночи…

Некоторые из них, всё ещё с трудом разлепляя заспанные глаза, пытались потребовать от Рафаэля хоть каких-то внятных объяснений.

— Тише. Вам пока нужно сохранять полную тишину.

Рафаэль строго предупредил их и украдкой бросил настороженный взгляд за железную решётку.

Рыцари, которые только что сдали смену, постепенно скрывались вдали. Рафаэль затаил дыхание и ждал до тех пор, пока они окончательно не исчезнут из виду, а затем стремительно бросился к решётке.

— Эй, послушайте меня!

Один из слуг попытался остановить Рафаэля, потому что сегодня днём другой слуга попытался сделать то же самое и едва не поплатился за это, получив удар мечом от рыцаря.

Как раз в тот момент, когда слуга с подозрением смотрел на него, гадая, уж не ищет ли этот человек собственной смерти, наглухо запертые ворота особняка Рохансонов начали открываться с жутким скрежетом.

Тем, кто открывал решётку, оказался не кто иной, как святой рыцарь.

Люди из особняка Рохансонов, совершенно не понимая происходящего, могли лишь молча наблюдать за Рафаэлем.

Рыцарь, распахнувшая ворота, сняла шлем и радостно воскликнула:

— Сэр Рафаэль!

— Не может быть, это же Юриэль!

Это было долгожданное спасение.

Рафаэль с силой стукнулся кулаками с Юриэль и в порыве радости совершенно забыл о том, что девушка закована в стальные доспехи. Раздался глухой металлический лязг, и уже в следующую секунду Рафаэль катался по земле, отчаянно баюкая отбитую руку.

— Какой же ты всё-таки глупый.

Юриэль, будучи его боевым товарищем, даже не подумала протянуть руку и помочь ему подняться, поэтому в итоге Рафаэля, всё ещё корчившегося на земле, поднял на ноги один из слуг дома Рохансонов.

— А эти люди…

— Вы наверняка уже видели их раньше. Это мои товарищи.

После слов Рафаэля по толпе прокатился вздох явного облегчения. Кое-где даже послышались полные надежды шёпоты о том, что раз уж прибыли товарищи Рафаэля, значит, они наконец смогут отсюда сбежать.

Как они и предполагали, рыцари ордена Фарарос действительно явились сюда именно для того, чтобы помочь обитателям особняка спастись.

— Сэр Рафаэль. Леди Рохансон передала нам координаты безопасного убежища. С этого момента наша главная задача — обеспечить благополучный побег всем слугам особняка Рохансонов.

Рафаэль утвердительно кивнул и попросил людей Рохансонов как можно скорее занять места в грузовых повозках. Люди наскоро похватали свои немногочисленные пожитки и начали забираться внутрь.

Из-за большого количества беглецов понадобилось целых три повозки. Такие массивные экипажи слишком сильно бросались в глаза и выглядели крайне подозрительно, так что оставалось лишь удивляться тому, как им удалось так удачно подгадать момент пересменки стражи.

— А что именно вы сказали тем рыцарям, которые здесь дежурили?

Рафаэль задал этот вопрос, сгорая от любопытства.

— Да ничего особенного. Я просто сказала, что епископ Марик наконец собирается казнить всех еретиков из дома Рохансонов.

— Что, что ты только что сказала?

Эти слова прозвучали по-настоящему жутко. Рафаэль неловко кашлянул и переспросил.

— Представляешь, они встретили эту новость с распростёртыми объятиями и невероятной радостью.

— Понятно. Допустим, с этими всё ясно, но как же быть с теми рыцарями, которые должны были заступить на смену? Как вам удалось обмануть их?

Мишель, который до этого со слезами на глазах и сжимая сердце смотрел на разрушенный особняк Эванджелин, внезапно встрял в разговор и злорадно усмехнулся.

— Они посмели замышлять зло против леди Рохансон, вот и получили заслуженную небесную кару.

— Ох, Мишель, замолчи…

Рафаэль предпочёл проигнорировать Мишеля и начал расспрашивать остальных членов ордена о подробностях. В конце концов, прояснить ситуацию решила Юриэль.

— Мы просто дождались времени пересменки и напали на них из засады. Можете не сомневаться, до конца сегодняшнего дня они точно не придут в себя.

Учитывая, что до конца этого самого дня оставались считаные десятки минут, шутка получилась откровенно несмешной. Однако, вспомнив о том, что Юриэль в принципе не умеет врать, Рафаэль почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Неужели они и вправду вот-вот очнутся?

Охваченный внезапной паникой, Рафаэль начал ещё торопливее рассаживать людей по повозкам и спешно загружать вещи, которые могли понадобиться им в долгом пути.

— Господа рыцари, мы полностью готовы к отправлению!

— Отлично, госпожа Уэзер!

Рафаэль в недоумении склонил голову, разглядывая внезапно появившееся незнакомое лицо. С какой стати совершенно посторонний человек, не принадлежащий ни к числу слуг Рохансонов, ни к рыцарскому ордену, с таким невозмутимым видом занимает здесь место?

— Ах, да. Госпожа Уэзер является главной горничной в особняке маркиза Тотена.

— В особняке маркиза Тотена?

То, что здесь ни с того ни с сего всплыло имя маркиза Тотена, уже само по себе вызывало вопросы, но чтобы здесь присутствовала ещё и их главная горничная?

Пока Рафаэль бормотал себе под нос, пытаясь осознать происходящее, Юриэль поспешила дать объяснение.

— Да, всё именно так. Мы всё это время скрывались в поместье маркиза Тотена. Маркиза была так добра, что согласилась временно спрятать нас у себя.

Сразу после этих слов остальные рыцари, словно не желая оставаться в стороне, начали один за другим вставлять свои комментарии.

— В жизни бы не подумал, что мне когда-нибудь доведётся сидеть в тюремной камере.

— Зато это была самая роскошная тюрьма из всех, что я видел за всю свою жизнь.

При этом все они тактично и намеренно избегали любых упоминаний о том человеке, который находился в самой настоящей тюрьме в качестве заключённого. Да и по правде сказать, никого из них совершенно не волновало, кем именно был этот узник. Это была своеобразная дань уважения и признательности маркизе Тотен, которая, невзирая на колоссальный риск, взяла рыцарей под свою опеку.

И пока члены ордена предавались коротким ностальгическим воспоминаниям, один лишь Рафаэль ничего не понимал. Ну хорошо, маркиза Тотен действительно спрятала рыцарей, но какое отношение ко всему этому имеет присутствие здесь её главной горничной?

Рыцари ещё довольно долго перебрасывались шутками, прежде чем наконец соизволили объяснить истинную причину.

— Вы не поверите, но убежище, которое указала нам леди Эванджелин, чудесным образом оказалось родными краями госпожи Уэзер.

Это было поистине поразительное и невероятное совпадение.

— Родные края? Значит ли это, что госпожа Уэзер тоже отправляется вместе с нами?

Рафаэль задал этот вопрос с явным сомнением в голосе. В ответ сразу несколько рыцарей дружно закивали головами.

Вопрос был адресован горничной, так с какой стати они бросились отвечать за неё?

Рафаэль окинул своих товарищей весьма недовольным и хмурым взглядом. Судя по всему, пока он изнывал от тягот в особняке Рохансонов, эти бездельники успели завязать невероятно крепкую дружбу, отсиживаясь в роскошном поместье маркиза.

— Если вы решите отправиться вместе с нами, то можете подвергнуть себя огромной опасности.

Рафаэль предупредил Уэзер с предельной серьёзностью и строгостью. В конце концов, это был побег, скрытый от всевидящих глаз храма, и если она относилась к нему как к лёгкой прогулке на родину, подобное легкомыслие могло обернуться катастрофой.

Уэзер на мгновение задумалась, тщательно подбирая слова, а затем ответила с абсолютным спокойствием:

— Понимаете ли… в моих родных краях люди склонны крайне настороженно относиться к чужакам. Поэтому будет гораздо лучше, если я буду сопровождать вас.

— Вот как, значит?

Если она уже всё обдумала и приняла такое решение, спорить было бесполезно.

— А что насчёт того кучера?

Вместе с этим вопросом Рафаэля все взгляды мгновенно обратились к козлам. Всего было подготовлено три грузовых повозки: двумя из них управляли знакомые люди, крепко сжимавшие кнуты, но на третьей сидела крайне подозрительная фигура, лицо которой было надёжно скрыто под глубоко натянутым капюшоном плаща.

— О, это настоящий мастер своего дела.

Уэзер радостно хлопнула в ладоши, давая свои пояснения.

— И нам действительно нужен такой человек?

— Разумеется, ведь нам предстоит быстро передвигаться по весьма труднопроходимым дорогам, не так ли?

— …

— К тому же я слышала, что этот человек обладает исключительными навыками, которые признала сама леди Рохансон.

— Сама леди Рохансон?

Услышав внезапно прозвучавшее имя, Рафаэль в изумлении широко распахнул глаза. Выходит, этот кучер вовсе не принадлежал к дому маркиза Тотена? Раз уж в разговоре всплыло имя леди Рохансон, высока была вероятность, что этот человек служит именно ей. Словно поняв, что речь идёт о нём, кучер вежливо и коротко кивнул.

— Мне сказали, что господин Мелек раньше служил кучером в особняке Рохансонов.

Если он действительно был слугой Рохансонов, то его присутствие во время побега выглядело вполне логичным. Однако для человека, якобы работавшего в особняке, было странно, что никто из находившихся в заключении слуг Рохансонов не попытался первым заговорить с ним. Более того, складывалось стойкое впечатление, что он вообще не знаком ни с кем из остальных служащих.

— Выглядит довольно подозрительно, не правда ли?

Если бы этот голос не звучал так мелочно и совершенно не походил на его собственный, Рафаэль на мгновение решил бы, что случайно озвучил свои мысли вслух. Но слова о подозрительности кучера произнёс вовсе не он, а один из рыцарей ордена.

— Тогда почему вы вообще доверили ему поводья?

— Всё дело в том, что мы полностью доверяем маркизе Тотен. Этого кучера прислала именно она. К тому же изначально мы договорились, что он будет сопровождать нас только до городских ворот.

Если его помощь нужна только до ворот, был ли вообще смысл брать его с собой? Рафаэль, пытаясь разгадать истинные мотивы маркизы Тотен и этого странного кучера, уже собирался запрыгнуть в кузов повозки.

И он бы непременно это сделал, если бы ему внезапно не преградили путь.

— Эй, послушай. Не мог бы ты убрать свою ногу?

Прямо перед Рафаэлем вытянулась чья-то длинная нога, нагло преграждая ему дорогу. Он уже открыл было рот, чтобы отчитать нахала за неуместные шутки в такой напряжённой ситуации, но его опередили.

— Рафаэль, ты остаёшься здесь.

— Что ты несёшь?

— Тебе сказано оставаться в столице.

— Вы совсем из ума выжили? Командира с нами нет, а вы ещё и меня хотите здесь бросить, чтобы уехать одни?

— Ты что, возомнил себя заместителем командира? Ты всего лишь его помощник, так что не задавайся.

Когда Рафаэль попытался возмутиться такой вопиющей несправедливостью, в ответ раздались лишь откровенные насмешки. Ему до смерти хотелось прокричать им в лицо, что должность помощника и заместителя командира — это практически одно и то же, но собеседник оказался быстрее.

— Ведь кто-то же должен находиться рядом с нашим командиром, разве не так?

Если они хотели ударить по самому больному месту Рафаэля, то попали точно в цель. Столкнувшись с таким неоспоримым аргументом, он был вынужден плотно сжать губы и промолчать.

— Говорят, леди Рохансон собирается присутствовать на Жертвенной церемонии. А это значит, что командир тоже непременно пойдёт туда вместе с ней. Тебе ведь тоже прислали приглашение, верно? Вот поэтому ты должен остаться и быть рядом с командиром.

— Будем честны: от тебя одного там будет куда больше пользы, чем если бы мы все остались в столице.

Услышав это, Рафаэль внимательно оглядел лица своих товарищей. Все они как на подбор были наивными и прямолинейными до глупости. Боевые навыки Юриэль, безусловно, внушали доверие, но в делах, требующих хитрости, она оставалась слишком простодушной и прямолинейной, а Мишель, который среди них считался самым сообразительным, мгновенно терял рассудок, стоило ему только оказаться рядом с Эванджелин.

«Да я бы и сам на их месте оставил именно себя».

И всё это происходило исключительно потому, что Рафаэль был слишком компетентным и незаменимым.

— Ты ведь только что сам сказал, что являешься помощником командира. И никто из нас не знает его так хорошо, как ты.

С этим было невозможно поспорить. В конце концов, только Рафаэль знал о том, что святая вода не оказывает на Габриэля никакого воздействия, и, если уж вспоминать самое начало, именно Рафаэль сумел уговорить Габриэля благополучно пройти обряд крещения.

Пока Рафаэль мучительно вздыхал и стонал, на его плечо легла тяжёлая, широкая ладонь.

Это была Юриэль.

— Мы рассчитываем на вас, сэр Рафаэль.

Юриэль с силой похлопала его по плечу, всем своим видом демонстрируя безграничное доверие. Атмосфера вдруг стала настолько трогательной и пропитанной слезливым прощанием, что Рафаэлю пришлось стиснуть зубы и молча терпеть боль в едва не вывихнутом плече.

Они вели себя так, будто прощались навсегда. Да ведь как только все дела в столице успешно завершатся, они всё равно очень скоро вернутся!

«Или они все втайне надеются, что я там умру? Ну так идите и молитесь о моей смерти, чёрт вас побери!»

Рафаэль, мысленно кипя от возмущения, внезапно почувствовал укол лёгкой тревоги.

Ведь всё… всё обязательно должно закончиться хорошо, не так ли?

— …Ладно, я вас понял.

В конечном итоге Рафаэлю пришлось смириться с тем неоспоримым фактом, что он должен остаться в столице и принять участие в Жертвенной церемонии.

Его очень беспокоила мысль о том, смогут ли рыцари без его помощи благополучно эвакуировать слуг дома Рохансонов, и, желая оказать хоть какую-то посильную помощь напоследок, он в последний раз внимательно осмотрел людей, сидевших в кузове.

— Дяденька рыцарь! А вы что, не поедете вместе с нами?

— Видимо, так оно и есть.

Рафаэль ласково и небрежно взъерошил волосы Мери.

Возможно, из-за того, что ей наконец удалось вырваться из особняка Рохансонов, ставшего для неё источником тяжёлых травм, девочка выглядела на удивление радостной и светлой. В любом случае, это было куда лучше, чем смотреть на то, как она съедает себя заживо, страдая от чувства вины за то, что по незнанию причинила боль собачке.

Дейзи бережно придерживала радостно подпрыгивающего ребёнка. Встретившись взглядом с Рафаэлем, она вежливо и с глубокой признательностью поклонилась.

— Сэр Рафаэль. Огромное вам спасибо за всю вашу помощь.

— Ну что вы, не стоит меня благодарить.

Рафаэль, почувствовав внезапную и необъяснимую неловкость, смущённо почесал щёку.

Вспоминая их самую первую встречу, он и представить себе не мог, что когда-нибудь они смогут вот так легко и непринуждённо общаться, и это вызывало у него совершенно новые, неожиданные эмоции.

Ведь тогда он смотрел на Дейзи исключительно как на удобный инструмент, с помощью которого можно было выудить ценную информацию о леди Эванджелин.

«И уж конечно, я даже в самых смелых фантазиях не предполагал, что связь между командиром и леди Рохансон станет настолько неразрывной и крепкой».

Те невежды, которые совершенно не разбирались в сути происходящего, любили судачить о том, что ведьма из дома Рохансонов околдовала Габриэля, но у Рафаэля, имевшего возможность наблюдать за ними обоими с самого близкого расстояния, на этот счёт было совершенно иное мнение.

Рафаэль прекрасно понимал, что Габриэль оказывает на Эванджелин ничуть не меньшее, колоссальное влияние, чем она на него. В тот день, когда Эванджелин ненадолго заглянула в особняк Рохансонов, она довольно долго колебалась и не решалась подойти, прежде чем наконец заговорила с Рафаэлем.

— Сэр Рафаэль.

В тот миг, когда Рафаэль увидел собственное отражение в её мрачных, кроваво-красных радужках, он не смог сдержать непроизвольной дрожи.

Несмотря на то что ему удалось наладить тёплые отношения со слугами дома Рохансонов и даже с Дейзи, сама Эванджелин Рохансон, благодаря которой всё это и стало возможным, навсегда оставалась для него непостижимой и пугающей фигурой.

Если говорить предельно честно, то, не будь Рафаэль подчинённым Габриэля и не имей он с Эванджелин никаких точек соприкосновения, он бы без малейших колебаний согласился с утверждениями епископа Марик о том, что эта женщина — еретичка и самое настоящее исчадие ада.

Эванджелин Рохансон всегда казалась ему похожей на безжизненную, холодную скульптуру. Вне всякого сомнения, это был настоящий шедевр, в создание которого вложили всю душу.

Её внешность была настолько ослепительно прекрасной, что сравнение с ангелом не показалось бы богохульством, но всё её существо было пропитано зловещей аурой и подавляющей, гнетущей силой, заставляющей любого невольно склонить голову в благоговейном страхе.

Она была настолько чуждой и пугающей, что её просто невозможно было воспринимать как обычного человека.

Всякий раз, когда Эванджелин Рохансон удостаивала его своим взглядом, Рафаэль испытывал мучительное чувство собственной ничтожности и абсолютной незначительности.

Но в тот конкретный момент всё было совершенно иначе.

Окружающая их атмосфера изменилась до неузнаваемости. Одна повитуха когда-то сказала, что рождение новой жизни — самое восхитительное и трепетное зрелище во всём мире.

И Рафаэль осмеливался с абсолютной уверенностью утверждать, что тот самый миг, когда в глазах Эванджелин внезапно вспыхнули настоящие, живые эмоции, вполне мог сравниться с этим чудом.

Это был переломный момент, когда Эванджелин, до того казавшаяся неприступным божеством, низверглась до уровня обычного, уязвимого человека.

— Сэр Габриэль… он сильно пострадал?

Эванджелин Рохансон задала этот вопрос с предельной осторожностью, и в её голосе сквозило неподдельное, искреннее беспокойство.

Рафаэль даже прикусил язык, подозревая, что всё происходящее ему просто снится, и рот мгновенно наполнился резкой, саднящей болью и металлическим привкусом крови.

Видеть, как Эванджелин Рохансон ведёт себя словно обычный человек, было настолько сюрреалистично, что казалось, будто его околдовал демон.

Когда Рафаэль в подробностях рассказал ей о ранениях Габриэля, Эванджелин не только вспыхнула от ярости, но и проявила глубокую, нескрываемую тревогу.

Это было поистине поразительное зрелище.

Вспышки гнева, которые она демонстрировала всякий раз, когда кто-то смел вторгаться на её территорию, были ему прекрасно знакомы, но видеть, как она искренне переживает за кого-то другого, ему довелось впервые.

В какой именно момент в этом холодном, презрительном взгляде, оценивавшем окружающих ниже самых жалких насекомых, поселилось такое живое и человеческое беспокойство?

----------

Том 1 Глава 193

Рафаэль вновь переключил внимание на ещё одного человека, который, несомненно, входил в круг тех, о ком Эванджелин переживала больше всего.

Дейзи выглядела напряжённой, словно натянутая струна, и явно была на взводе, но это, по всей видимости, объяснялось тем, что она несла огромную ответственность за своих младших братьев и сестёр.

Количество людей, которых Эванджелин и Дейзи совместными усилиями удалось спасти и вытащить из охваченного огнём особняка Рохансонов, оказалось весьма внушительным.

В очередной раз Рафаэль убедился в старой истине: никогда нельзя судить о человеке лишь по одной стороне его характера.

Кто бы мог подумать, что Дейзи, казавшаяся такой сдержанной, способна на столь беззаветную и отчаянную преданность своей семье.

В то же время Хэна Гринвуд, которая всегда производила впечатление заботливой старшей сестры, готовой на всё ради сестрёнки, в итоге без малейших колебаний переметнулась на сторону епископа Марик.

— Ах, да. Дейзи. Я слышал, что тот самый кучер раньше работал на леди Рохансон. Вы случайно не знаете, кто это?

Рафаэль, внезапно вспомнив о крайне подозрительном кучере, чья личность всё ещё оставалась для него загадкой, решил поинтересоваться у неё.

Дейзи обернулась в сторону козел, где сидел кучер, но, судя по её растерянному виду, совершенно не понимала, о ком идёт речь, и в недоумении нахмурилась.

Она тихонько бормотала себе под нос, пытаясь угадать, кто бы это мог быть, как вдруг её глаза расширились от внезапного озарения.

— Если он действительно работал кучером у леди… Неужели это Мелек? Неужели этот человек — он?

— Мелек!

— Мери, тише. Тебе нельзя произносить это имя.

Дети мгновенно отреагировали, едва услышав имя «Мелек».

Хотя было очевидно, что с этим человеком связана какая-то сложная и запретная история, которую не принято обсуждать вслух, оказалось, что Дейзи и даже маленькие дети прекрасно знали, о ком идёт речь.

Выходит, он вовсе не врал, когда говорил, что работал в особняке Рохансонов. Рафаэль с облегчением выдохнул, почувствовав, как с души свалился тяжёлый камень.

Решив про себя, что сделал всё, что было в его силах, Рафаэль отбросил последние сомнения и завершил приготовления к отправке повозок.

— Желаю вам благополучного и безопасного пути.

Попрощавшись с Дейзи напоследок, Рафаэль остался стоять на месте, провожая взглядом повозки, увозившие вдаль слуг Рохансонов и рыцарей ордена Фарарос.

Он не стал утруждать себя долгими и сентиментальными прощаниями со своими боевыми товарищами. В конце концов, очень скоро им предстояло увидеться снова, и он ещё успеет вдоволь насмотреться на их лица.

С этими мыслями Рафаэль развернулся и направился к стоянке, чтобы поймать попутный экипаж.

Пришло время впервые за долгое время вернуться в родной дом.

Настало время снова примерить на себя статус наследника герцогского рода, тот самый статус, который он когда-то добровольно и решительно отбросил ради того, чтобы служить своему командиру.

В глазах истинно верующих и благочестивых людей Рафаэль, без сомнения, выглядел бы самым настоящим, отъявленным еретиком.

Сначала он тайно помогал проклятому Габриэлю, чтобы тот смог стать святым рыцарем, затем неотступно следовал за ним вплоть до того момента, пока Габриэль не занял пост командира рыцарского ордена, а теперь и вовсе решил оказать помощь самой Эванджелин Рохансон.

Однако в этом мире всегда находились люди, которые руководствовались не великими и возвышенными идеалами, а собственными, глубоко личными чувствами и привязанностями.

Рафаэль был готов рискнуть всем и помочь Эванджелин не ради спасения мира, а ради своего глубокоуважаемого командира и ради тех самых слуг дома Рохансонов, с которыми он успел так неожиданно сблизиться за это короткое время.

И всё это происходило исключительно потому, что он испытывал к этим людям искреннюю, неподдельную симпатию.

Путь обратно в столицу оказался неожиданно долгим и утомительным, так что Рафаэль уже начал слегка жалеть о своём решении.

— Чёрт. Надо было попросить их подкинуть меня хотя бы до особняка герцога.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Тем временем грузовые повозки благополучно выехали за пределы столицы и уже довольно долго двигались в сторону тайного убежища.

Поскольку маленькая Мери начала жаловаться на голод, было решено сделать короткую остановку для перекуса, тем более что сухого пайка у них было в избытке — всё благодаря предусмотрительному Пудингу, который перед самым отъездом передал им весьма внушительный запас провизии.

Люди рассыпались небольшими группками, одновременно перекусывая и оживлённо болтая.

Дейзи с лёгким удивлением наблюдала за Уэзер, которая с энтузиазмом и искренним увлечением участвовала в общем разговоре.

Несмотря на то что вокруг были исключительно слуги дома Рохансонов, Уэзер удивительно быстро и легко влилась в их компанию.

В данный момент они бурно обсуждали то, что произошло совсем недавно, когда им пришлось покидать пределы столицы.

— Я вам честно скажу, у меня сердце в пятки ушло! Думала, что нас точно раскроют!

Уэзер, вспоминая ту напряжённую ситуацию, почувствовала внезапную сухость в горле. Она сделала несколько жадных глотков воды из фляги и с явным облегчением перевела дух.

То ли из-за приближающейся Жертвенной церемонии, то ли по какой-то иной причине, проверки на выезде из города оказались невероятно строгими и тщательными.

Стража досматривала не только экипажи, въезжавшие в столицу, но и с особым рвением обыскивала все грузовые повозки, покидавшие город.

По идее, новость о массовом побеге слуг Рохансонов ещё не должна была дойти до властей.

Неужели они заранее предвидели такой исход, или же это были лишь превентивные меры безопасности?

Как бы то ни было, такая параноидальная тщательность и дотошность проверок пугала до дрожи.

— Если бы не господин Мелек, мы бы точно попались, правда?

Вскоре тема разговора плавно переключилась на Мелека, который не так давно покинул их компанию.

— Это уж точно. А ведь поначалу я думал, что он какой-то подозрительный и мутный тип…

Все присутствующие без исключения сначала отнеслись к Мелеку с крайним подозрением и недоверием.

Даже сама Дейзи, не будь она так озабочена спасением младших братьев и сестёр, наверняка не разглядела бы его истинных намерений и сохраняла бы максимальную бдительность.

Она никак не могла взять в толк, почему он вызвался сопровождать их только до городских ворот.

Однако именно благодаря неожиданному вмешательству Мелека им удалось преодолеть строгий досмотр с поразительной лёгкостью.

Стоило Мелеку непринуждённо приблизиться к стражникам и тихо обмолвиться с ними парой слов, как те, вместо того чтобы проводить тщательный обыск, лишь для вида бросили беглый взгляд на повозки и пропустили их дальше.

Стражники вели себя так, словно в упор не замечали кузова, до отказа набитые людьми.

— Интересно, что же он такого сделал, раз они нас так легко пропустили?

— Ну, тут и гадать нечего, разве не очевидно?

Кто-то из слуг многозначительно потёр большой и указательный пальцы, изображая звонкую монету.

Для большинства из них ситуация выглядела так, будто Мелек попросту подкупил стражу тяжёлыми золотыми монетами.

Но Дейзи предпочла промолчать и не стала делиться своими соображениями на этот счёт.

Подкупить храмовую стражу?

Тот самый стражник, который проводил досмотр, с гордостью носил на груди сияющую эмблему солнца, а раз храм доверил ему такой ответственный пост, значит, его вера и преданность не подлежали сомнению.

Дейзи была абсолютно уверена: здесь сыграло роль не презренное золото, а какие-то особые, невероятные способности Мелека.

Что же станет с этими несчастными стражниками, когда вскроется правда о побеге людей Рохансонов?

Дейзи на мгновение попыталась представить их мрачное будущее, но тут же решительно отогнала от себя эти невесёлые мысли.

Сейчас было совершенно не время переживать о судьбе незнакомых людей.

Если бы стража обнаружила их и они не смогли бы сбежать вовремя, то все, кто находился в этих повозках, были бы обречены на верную смерть, а значит, произошедшее было самым лучшим и единственно возможным исходом.

Дейзи взяла немного сухого пайка и направилась в сторону козел, где сидел кучер.

— Господин рыцарь, я принесла вам немного еды.

— Ах, большое спасибо, госпожа Дейзи.

Мишель поблагодарил её с приветливой и тёплой улыбкой. Дейзи всё ещё не могла привыкнуть к тому, что святой рыцарь обращается к ней столь вежливо и уважительно.

Как и обещал, Мелек покинул их компанию сразу же, как только они миновали городские ворота.

Некоторые из слуг искренне переживали за него, недоумевая, как он собирается добираться обратно из такого глухого леса, однако Мелек совершенно невозмутимо ответил, что из-за приближающейся Жертвенной церемонии в столицу направляется огромное количество людей, так что он без труда найдёт попутный экипаж.

К тому же он обмолвился, что оставил в городе одного очень важного человека, к которому ему нужно срочно вернуться.

Вспоминая его слова, Дейзи была уверена, что он воспользуется каким-нибудь совершенно необычным, неординарным способом передвижения.

Опустевшее место Мелека на козлах занял Мишель.

Мишель вообще был человеком весьма своеобразным и нестандартным во многих отношениях.

Одно только то, что он обращался к ней, простой горничной, на «вы», уже говорило о многом.

К тому же он относился к Дейзи с куда большей любезностью и теплотой, чем к остальным пассажирам, а когда она рискнула спросить его о причине такого особого отношения, он с обезоруживающей простотой ответил: «Всё потому, что вы — горничная леди Эванджелин».

А уж речи, которые он то и дело произносил, и вовсе граничили с безумием. Мишель, будучи святым рыцарем, вёл себя так, словно был не воином света, а фанатичным апостолом, обожествляющим саму Эванджелин.

Его сестра Миса тоже отличалась невероятной склонностью к преувеличенным похвалам, но Мишель в этом плане превзошёл её многократно.

Слушая бесконечные и восторженные дифирамбы Мишеля, Дейзи начинала испытывать лёгкое раздражение.

И хотя она сама теперь питала к Эванджелин искреннюю симпатию, да и успела пожить бок о бок с Канной и Пудингом, которые тоже были не прочь рассыпаться в комплиментах своей госпоже, почему-то именно хвалебные речи Мишеля казались ей особенно навязчивыми и отталкивающими.

Слухи о том, что Эванджелин обладает сверхъестественной способностью околдовывать и подчинять себе рыцарей, наверняка во многом появились именно благодаря этому человеку, а не только из-за Габриэля.

К тому же, насколько Дейзи могла вспомнить, Эванджелин и Мишель практически никогда не пересекались.

Словно прочитав немой вопрос в глазах Дейзи, один из рыцарей, товарищей Мишеля, отличавшийся прямолинейностью, по секрету поведал ей историю его преданности. И история эта оказалась куда более серьёзной и пугающей, чем она могла себе представить.

Оказалось, что, когда Мишель был охвачен пламенем и все вокруг лишь стояли и смотрели, именно Эванджелин без раздумий бросилась ему на помощь.

Узнав правду, Дейзи невольно почувствовала, что начинает понимать Мишеля. Порой случается так, что одно лишь мгновение, один мимолётный поступок может навсегда определить и связать судьбу человека.

В точности так же, как это произошло и с самой Дейзи.

— И долго нам ещё ехать?

— Осталось совсем немного.

Мишель, подгоняя лошадей, выразил оптимистичную надежду, что они успеют добраться до места назначения ещё до наступления ночи.

— Правда? Вы уверены?

Услышав их разговор, из глубины повозки внезапно высунулась Уэзер.

Дейзи внимательно посмотрела на её лицо. Казалось бы, возвращение в родные края после долгой разлуки должно было вызвать радость, но Уэзер выглядела исключительно напряжённой и встревоженной.

Она ведь упоминала, что её деревня — весьма закрытое и обособленное место.

Дейзи начала испытывать смутное любопытство по поводу того места, где им предстояло скрываться в ближайшее время.

Пока они находились в заточении в особняке Рохансонов, она была готова бежать куда угодно, лишь бы оказаться подальше от опасности, но теперь, когда они благополучно миновали все проверки и вырвались на свободу, её всё сильнее тревожило убежище, где им придётся остановиться на неопределённый срок.

Правда ли, что в деревне Уэзер так сильно ненавидят чужаков и не принимают их? Смогут ли они вообще там нормально устроиться и выжить?

— Госпожа Уэзер, а что вообще представляет собой ваша деревня?

— Ну, если вкратце, это место, где собрались люди, очень похожие на вас.

— Похожие на нас? Что вы имеете в виду?

— Именно. Это деревня беглецов.

Уэзер ответила ей лёгкой, беззаботной улыбкой.

Какая злая ироничная шутка: деревня, которая славится своей ненавистью к чужакам, на самом деле целиком и полностью состоит из беглецов.

Уэзер начала перечислять имена некоторых жителей, и истории, которые она к ним добавляла, одна другой были ужаснее.

Создавалось стойкое впечатление, что она намеренно сгущает краски, пытаясь заранее предупредить их о том, с какими опасными личностями им предстоит жить бок о бок, и призывая к максимальной осторожности.

Женщина, сбежавшая после крупного мошенничества.

Супружеская пара, совершившая ночной побег, чтобы избежать насильственного брака.

Обезумевший от горя старик, который скитался в поисках своего погибшего сына и в итоге осел здесь.

Слуга, хладнокровно убивший своего хозяина-аристократа и подавшийся в бега.

Каждый из этих людей представлял собой фигуру, с которой совершенно не хотелось бы иметь никаких дел.

А уж когда Уэзер упомянула, что в деревне скрывается даже настоящий серийный убийца, у Дейзи и вовсе пропал аппетит, а кусок встал поперёк горла.

В итоге Дейзи поспешно убрала остатки еды, так и не осилив даже половины своей порции до того, как повозки снова тронулись в путь.

Дейзи чувствовала тяжесть и неприятный комок в желудке, а Уэзер, даже не заметив, как резко испортилось настроение её собеседницы, продолжала с энтузиазмом рассказывать о своей деревне.

— Ах, точно. Тётушка Пахира — это именно тот человек, благодаря которому я смогла получить должность главной горничной. Она рассказывала мне, что до того, как попасть в деревню, тоже работала горничной в одном весьма благородном доме. Дом Ро… Ро… как же он назывался…

Ро?

Первое, что мгновенно пришло в голову Дейзи, был особняк графа Рохансона.

Но не успела она озвучить свою догадку, как Уэзер в изумлении широко распахнула рот.

— Посмотрите туда!

— Куда?

— Мы приехали! Вон там, прямо впереди, вход в нашу деревню!

Уэзер начала взволнованно и радостно суетиться.

Дейзи слегка нахмурилась, вглядываясь вдаль.

Там, где, по словам Уэзер, должен был находиться вход в деревню, смутно виднелся человеческий силуэт, и по мере того как повозки приближались, его очертания становились всё более отчётливыми.

Это была сгорбленная старуха, которая несла на спине ребёнка.

Однако с ребёнком явно было что-то не так.

Он висел вверх ногами, так что его маленькие ножки свешивались туда, где должна была быть голова, и издали это выглядело до жути пугающе, словно старуха несла на спине отрубленные детские ноги.

От этого жуткого и зловещего зрелища Дейзи потеряла дар речи.

Но, в отличие от ошеломлённой Дейзи, Уэзер, не раздумывая, спрыгнула с ещё не остановившейся повозки и радостно бросилась к старухе, крепко обняв её со спины.

— Бабушка, я вернулась!

Она сжимала её в объятиях так сильно, что казалось, вот-вот сломает ей кости, но ребёнок на спине старухи не издал ни звука и даже не заплакал.

— Это всего лишь кукла.

Мишель спокойным и будничным тоном разрушил пугающую иллюзию.

Когда повозки наконец остановились, люди начали медленно и с опаской спускаться на землю.

Как оказалось, деревня была спрятана глубоко в непроходимой лесной чаще, и Уэзер, предупредив, что им предстоит пройти ещё некоторое расстояние пешком, охотно вызвалась быть их проводником.

В самом авангарде этой странной процессии шли Мишель, Уэзер и та самая жутковатая старуха, о которой Уэзер так заботливо пеклась.

Старуха, неся на спине свою тряпичную куклу, тихонько напевала себе под нос какую-то жуткую колыбельную, и эхо её скрипучего голоса разносилось по лесу, многократно усиливая гнетущую и мрачную атмосферу этого места.

Несмотря на то что старуха производила впечатление человека, давно выжившего из ума, передвигалась она по лесу с поразительной скоростью и ловкостью, так что даже молодой и энергичной Дейзи было нелегко поспевать за ней.

Земля под ногами была густо усыпана слоем опавших листьев и переплетённых ветвей, из-за чего каждый шаг давался с огромным трудом, а иногда, наступая на что-то мягкое и податливое, Дейзи с отвращением чувствовала под подошвой что-то склизкое.

Уэзер совершенно не придерживалась какой-либо тропы или проторенной дороги. Она ныряла в самые густые заросли, ловко пробираясь между деревьями, и двигалась настолько хаотично и непредсказуемо, что в какой-то момент Дейзи начала всерьёз сомневаться, знает ли их проводник вообще дорогу.

С каждым шагом они всё глубже и глубже погружались в лесную чащу. Деревья становились всё более мощными, а их кроны сплетались всё плотнее.

Густая листва гигантских деревьев практически полностью скрывала небо, так что невозможно было даже определить время суток. Почувствовав внезапный, пробирающий до костей озноб, Дейзи плотнее закуталась в свой плед.

— Сестрёнка, мне страшно.

Маленькие Мери и Юльма испуганно жались к ногам Дейзи, ища у неё защиты. Ручки, которыми они крепко вцепились в её платье, дрожали как осиновые листья.

Если даже взрослой Дейзи это место казалось мрачным и зловещим, то можно было лишь представить, какой ужас испытывали эти малыши.

И лишь спустя ещё довольно продолжительное время их блужданий по лесу Уэзер наконец остановилась.

— Неужели мы пришли?

Из толпы за её спиной послышался робкий, полный надежды шёпот, но Дейзи не разделяла их оптимизма.

Это так называемое убежище оказалось куда более масштабным и странным, чем она могла себе представить.

Деревня была настолько искусно спрятана среди непроходимых зарослей и исполинских деревьев, что даже неба отсюда не было видно. Это место скорее напоминало не человеческое поселение, а огромную тёмную пещеру, образованную из живых деревьев.

— Да уж, более подходящего места для того, чтобы прятаться еретикам, и не придумаешь.

Густые кроны деревьев надёжно укрывали эту деревню от взоров солнца, превращая её в идеальное убежище для тех, кто бежал от гнева божества.

Дейзи невольно задумалась, произнёс ли Мишель эти слова с осуждением, как и подобает истинно верующему святому рыцарю, или же в его голосе звучала горькая ирония человека, который сам оказался в положении изгоя из-за своей преданности Эванджелин.

Мишель, не выказывая ни малейших колебаний, уверенным шагом вошёл на территорию деревни. Дейзи, крепко сжимая ладони своих перепуганных младших братьев и сестёр, сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и последовала за ним.

В тот самый день, когда епископ Марик потерпит своё сокрушительное поражение, они смогут навсегда покинуть это место. А до тех пор эта скрытая от всего мира деревня станет надёжным щитом для слуг дома Рохансонов.

Даже всесильная епископ Марик и её безжалостные святые рыцари вряд ли смогут так просто отыскать их здесь.

Вполне возможно, что слова Уэзер о ненависти к чужакам относились не столько к самим жителям деревни, сколько к природе этого труднодоступного и запутанного леса, который ревностно оберегал свои тайны.

Дейзи невольно усмехнулась собственным мыслям.

И вправду, лучшего места для того, чтобы скрываться еретикам, было просто не найти.

----------

Том 1 Глава 194

За день до Жертвенной церемонии к особняку герцога Хосакина прибыл вместительный экипаж.

Его отправили из ателье Мисы, и сотрудницы ателье вместе со слугами герцога тут же принялись суетливо переносить многочисленные вещи. Я ожидала, что Миса приедет вместе с ними, но её нигде не было видно, поэтому я остановила одну из сотрудниц и спросила:

— Мисы нигде не видно.

— Ах, мадам работала всю ночь напролёт, а как только закончила платье, сразу же упала в обморок.

К счастью, ничего серьёзного с её здоровьем не случилось, она просто слишком долго переутомлялась, а теперь провалилась в глубокий, восстанавливающий сон.

Поскольку она не подавала никаких признаков пробуждения, сотрудницы посовещались между собой и решили отправиться в особняк сами, пока не стало слишком поздно.

— Она наверняка хотела бы поехать с нами, но ещё больше она не хотела бы, чтобы в ваших делах, леди, возникли какие-либо заминки.

— Верно. Когда она очнётся, то, возможно, даже расплачется от досады из-за того, что не смогла лично увидеть, как леди примеряет своё платье.

— А вы знаете, что мадам поручила всю остальную одежду нам, а сама полностью посвятила себя исключительно созданию вашего платья, леди?

Видимо, она всё-таки довела себя до полного физического истощения.

Сотрудницы ворчали, вставляя свои комментарии одна за другой. На первый взгляд могло показаться, что они упрекают Мису за её трудоголизм, но, если присмотреться внимательнее, в их словах сквозила нескрываемая гордость за свою наставницу.

То, что они завели при мне этот разговор о Мисе, явно было продиктовано желанием подчеркнуть, насколько сильно она старалась ради меня.

— Это настоящий шедевр нашей мадам. Вы непременно останетесь им довольны.

В памяти сразу же всплыли слова Мисы. Она говорила, что даже если не сможет присутствовать лично, всё равно будет находиться рядом со мной.

Услышав слово «шедевр», Канна с энтузиазмом заявила, что мы должны немедленно провести примерку.

Поскольку Миса не смогла приехать лично, Канна, крепко сжав кулачки, с решимостью пообещала, что сама заполнит её пустующее место.

Конечно, учитывая присутствие опытных сотрудниц ателье, Канне совершенно не пришлось утруждать себя работой.

— Вам невероятно идёт! Неудивительно, что она упала в обморок после создания такого великолепия!

Канна, которая и в прошлый раз видела, как сильно трудилась Миса, вновь была поражена её невероятным усердием и способностью уложиться в такие немыслимые сроки.

И это совершенно не было преувеличением, ведь платье было проработано настолько тщательно, что просто не верилось, будто на его создание ушло так мало времени.

В каждое, даже самое крошечное украшение словно вдохнули жизнь, сделав его невероятно изящным и утончённым.

Когда подол платья плавно развевался в такт моим движениям, в нём чувствовалась живая, пульсирующая энергия, делавшая его пугающе прекрасным.

Поскольку это был настоящий шедевр, в который она вложила всю свою душу, слова Мисы о том, что она будет рядом со мной, оказались вовсе не пустым звуком.

— В госпоже Мисе определённо есть какая-то романтическая жилка.

Канна, разглядывая платье, погрузилась в сентиментальные размышления. Я примерно понимала, что именно она имела в виду.

Платье было моего любимого, белоснежного цвета, который я обычно предпочитала носить, и этот наряд скорее подошёл бы священнослужителю, нежели жертве, предназначенной для кровавого алтаря.

Платье, над которым так усердно трудилась Миса, словно возвращало меня во времена банкета по случаю дня рождения кронпринца.

Вспоминая, чем именно закончился тот злополучный вечер, я была абсолютно уверена, что Миса захотела таким образом взять своеобразный реванш.

— Как вам?

— …Мне очень нравится.

Из-за нахлынувших мыслей я ответила с лёгким опозданием, и в ответ со всех сторон тут же послышались вздохи явного облегчения.

К счастью, мои мерки ничуть не изменились, поэтому платье не нуждалось в дополнительных корректировках.

Сотрудницы Мисы, глядя на меня в новом наряде, наперебой осыпали меня восторженными комплиментами.

И это при том, что самой Мисы здесь не было, а значит, им вовсе не обязательно было так откровенно льстить мне.

Благодаря их искреннему восхищению отсутствие Мисы почти совершенно не ощущалось.

Спустя некоторое время сотрудницы, до этого без умолку расхваливавшие наряд, вдруг начали многозначительно переглядываться между собой.

В конце концов одна из них выступила вперёд в качестве представительницы. Это была та самая девушка, которую я уже видела ранее в вестибюле ателье.

— Леди Рохансон. Маркиза Тотен просила передать вам… что повозки благополучно покинули столицу.

Если бы я не стояла так ровно из-за примерки платья, от нахлынувшего облегчения у меня бы точно подкосились ноги.

Под повозками, разумеется, подразумевались те самые экипажи, в которых находились беглые слуги дома Рохансонов.

Я очень сильно переживала о том, удастся ли им благополучно выбраться, но раз они уже покинули пределы столицы, я могла наконец позволить себе немного расслабиться.

В конце концов, влияние епископа Марик было наиболее сильным и опасным именно в самом городе.

«Всё-таки я не зря обратилась за помощью к Мелеку».

Я заранее попросила маркизу Тотен одолжить мне на время не только рыцарей ордена Фарарос, но и всадника, то есть Мелека. Изначально я планировала отправить вместе с беглецами Пудинга, чтобы он сопровождал и защищал их в пути.

Однако, видимо, из-за того, что я уже однажды прогнала его, Пудинг наотрез отказался отходить от меня ни на шаг, поэтому в итоге мне пришлось обратиться к Мелеку.

Добродушный Мелек, понимая, что это поможет людям, без малейших колебаний согласился взять на себя эту задачу.

Раз уж Мелек вызвался помочь, я решила подготовить ещё одну ловушку.

Всё это делалось исключительно для того, чтобы максимально повысить их шансы на успешный побег.

Поскольку епископ Марик не знала о существовании Мелека среди моих приближённых, она сосредоточит всё своё внимание и подозрительность исключительно на Пудинге.

В то самое время, когда разворачивался этот грандиозный побег, я намеренно и демонстративно посещала различные банкеты в компании Пудинга.

Как раз накануне Жертвенной церемонии в столицу съехалось множество аристократов, поэтому проводилось огромное количество небольших приёмов, и я могла выбрать любой на свой вкус.

Несмотря на все дурные слухи обо мне, аристократы были рады моему присутствию, так как громкое имя «Эванджелин Рохансон» всё ещё имело огромный вес в высшем обществе.

Обретя твёрдую уверенность в том, что епископ Марик не посмеет тронуть меня до начала Жертвенной церемонии, я больше не видела причин осторожничать или чего-то опасаться.

Я добровольно стала приманкой, отвлекая на себя все взгляды, пока слуги моего особняка совершали свой побег.

Конечно, Канна была немного расстроена тем, что мои редкие выходы в свет преследовали столь опасные и скрытые цели.

Какое же это невероятное облегчение — узнать, что они благополучно покинули столицу.

Дело, которое не давало мне покоя всё это время, завершилось успешно, и я наконец смогла мысленно перевести дух.

Я изо всех сил постаралась выглядеть как можно более приветливой и одарила сотрудницу Мисы тёплой улыбкой.

— Благодарю тебя за эти чудесные новости.

Чтобы просто доставить готовое платье, было бы достаточно отправить самого обычного посыльного.

То, что сотрудницы ателье явились ко мне лично, объяснялось не только строгим наказом Мисы, но и необходимостью передать мне это тайное послание.

Они пришли специально для того, чтобы сообщить мне об успешном побеге людей Рохансонов. Иными словами, они хотели меня успокоить.

— …Не стоит благодарности.

Девушка ответила с явным смущением, словно принимать от меня искреннюю благодарность было для неё чем-то непривычным и неловким.

— Леди Рохансон, и последнее. Пожалуйста, возьмите это.

Сотрудница протянула мне небольшую изящную коробочку. Внутри лежало искусно выполненное ожерелье с крупным изумрудом. Это было то самое ожерелье Иеремии, которое я заказывала у Мисы.

Моя внезапная просьба скопировать украшение самой принцессы наверняка поставила её в тупик, но она умудрилась закончить и эту работу точно в оговорённый срок.

— К слову, та самая девушка, которая создала это ожерелье, сейчас лежит в обмороке прямо рядом с нашей мадам.

Представив себе, как совершенно незнакомый мне человек мирно сопит во сне, лежа голова к голове рядом с измученной Мисой, я не смогла сдержать невольной улыбки.

Я аккуратно закрыла крышку коробочки с изумрудным ожерельем и надёжно спрятала её. Через Рико Иеремия передала мне весточку, что, скорее всего, будет присутствовать на Жертвенной церемонии в качестве сопровождающей Тенебрей.

Я строго-настрого наказала ей сохранять предельную бдительность и не расслабляться ни на секунду, поскольку у епископа Марик и Тенебрей наверняка есть какие-то свои скрытые, коварные мотивы.

Я планировала подарить это ожерелье Иеремии после того, как всё благополучно завершится. На самом деле я придумала этот подарок уже довольно давно, но из-за отсутствия возможности сделать заказ подготовка сильно затянулась.

Интересно, понравится ли оно Иеремии? Лично я была в полном восторге от этой работы, так что мне оставалось лишь искренне надеяться, что Иеремия тоже оценит его по достоинству.

— Пожалуйста, передайте Мисе и той девушке-мастеру, что я благополучно всё получила и бесконечно им благодарна.

Было бы замечательно поблагодарить их лично, но я сильно сомневалась, что Миса, провалившаяся в глубокий обморочный сон, очнётся до завтрашней Жертвенной церемонии. Услышав мои слова, сотрудница решительно покачала головой.

— Вы сможете поблагодарить мадам лично при вашей следующей встрече.

Выдав эту смелую и уверенную фразу, она принялась боязливо изучать мою реакцию. Видимо, она испугалась, что я могу счесть её слова слишком дерзкими и разозлиться.

Какие глупые страхи…

Я прекрасно понимала, что именно она имела в виду, говоря это. Она просила меня не умирать от рук епископа Марик и обязательно вернуться живой.

— Договорились. Когда я снова увижу Мису, то обязательно передам ей свою благодарность лично.

Давая это обещание о нашей будущей встрече, я невольно расплылась в широкой улыбке, и в моём голосе зазвучали радостные нотки.

Кажется, я начинаю привыкать к тому, что искренняя симпатия окружающих больше не вызывает у меня отторжения, а, наоборот, приносит невероятную радость, и это вполне могло стать серьёзной проблемой.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Сотрудницы Мисы закончили все последние приготовления с платьем и покинули особняк герцога лишь глубокой ночью.

До самого момента ухода они без устали давали Канне бесконечные наставления о том, на что следует обратить внимание при надевании платья. Канна, вооружившись блокнотом, с огромным рвением слушала их и тщательно записывала каждое слово.

Когда сотрудницы ушли, Пудинг тоже заявил, что ему необходимо восстановить силы перед завтрашним днём, и покинул комнату.

Как только людей стало меньше, в комнате повисла непривычная, звенящая тишина.

— Теперь, когда платье наконец доставили, я по-настоящему осознала, что Жертвенная церемония уже завтра.

Канна, закончившая аккуратно раскладывать платье, пробормотала эти слова заметно помрачневшим голосом, нервно потирая часть шеи.

Присмотревшись, я поняла, что она неосознанно прикасается к своему старому шраму.

Внезапно придя в себя, Канна поспешно спрятала руки за спину. Затем, словно пытаясь разрядить гнетущую обстановку и перевести тему, она звонко хлопнула в ладоши и воскликнула:

— Ах, точно. Если подумать, там ведь была ещё одна коробка!

Как она и сказала, я просила Мису только о платье и ожерелье, но она передала мне кое-что ещё. Видимо, она даже собственным сотрудницам не сказала, что именно находится внутри, и строго-настрого запретила открывать коробку, поэтому они просто вручили её мне.

— Они сказали, что это передала мадам, но сами понятия не имеют, что внутри. Как вы думаете, что там может быть? Судя по размеру… наверное, это какая-то одежда? Леди, может, откроем и посмотрим?

Стоило мне кивнуть, как Канна тут же сорвалась с места и принесла загадочную коробку.

Она вела себя невероятно суетливо и оживлённо, словно пыталась в одиночку заполнить пустоту, образовавшуюся после ухода остальных людей.

Наблюдая за тем, как Канна отчаянно старается разогнать повисшую в воздухе тишину, я внезапно поняла, почему мне казалось, будто вокруг стало так тихо. И дело было вовсе не в том, что сотрудницы Мисы покинули особняк.

В прошлый раз, во время моего официального дебюта на банкете в честь дня рождения кронпринца, рядом со мной были Хэна и Дейзи.

Но сейчас Дейзи находилась в бегах вместе с остальными слугами особняка, а от Хэны, после того как она ушла вместе с епископом Марик, не было никаких вестей.

Джелли тоже бесследно исчез, и никто не знал, где его искать.

Если даже я так остро ощущала эту пустоту, то для Канны их отсутствие должно было быть ещё более болезненным. Ведь, в конце концов, Хэна была её родной сестрой.

И несмотря на всё это, Канна ни разу не заводила со мной разговор о Хэне.

С тех пор как мы вернулись из сгоревшего особняка Рохансонов, она вообще не подавала виду, что тоскует по своей сестре, хотя Канне совершенно не нужно было нести на себе бремя вины за те ужасные грехи, которые совершила Хэна.

— Тогда я открываю!

Я отвела взгляд от Канны и сосредоточила внимание на содержимом открытой коробки.

----------

Том 1 Глава 195

— Это что, одежда для сэра Габриэля?

— Да. Очень похоже на форму нашего рыцарского ордена.

На плечевых эполетах золотой нитью был искусно вышит лев, несущий на своей спине сияющее солнце — священный и непреложный символ храма.

— Леди, посмотрите, здесь ещё и открытка лежит.

Внутри коробки вместе с одеждой находилась небольшая карточка с посланием. Канна, нахмурившись, попыталась прочесть написанное, но вскоре сдалась и, отрицательно покачав головой, протянула карточку мне.

Почерк был настолько неразборчивым и кривым, словно Миса писала это послание, уже проваливаясь в глубокий сон.

Канна ещё не научилась читать так бегло, тем более такие корявые каракули, поэтому быстро оставила эту затею.

Сам факт, что послание было написано в такой дикой спешке, а на костюме при этом не было ни единой, даже самой крошечной складочки, красноречиво говорил о невероятном профессионализме Мисы и её преданности собственному делу.

Уважаемой леди Рохансон.

От всего сердца благодарю вас за то, что вы удостоили чести наш бутик «Арте».

Я искренне надеюсь, что платье, создание которого вы мне доверили, в полной мере оправдает ваш безупречный вкус.

И если моя скромная работа придётся вам по душе, не сочтите за дерзость, могу ли я обратиться к вам с одной небольшой просьбой?

Костюм, который я вложила в эту коробку, изначально шился специально для моего брата.

Однако из-за непредвиденных обстоятельств мой брат не сможет присутствовать на Жертвенной церемонии, и в итоге эта одежда оказалась совершенно не у дел.

Поскольку этот костюм теперь некому надеть, по-хорошему мне следовало бы просто избавиться от него, но у меня рука не поднимается уничтожить плоды собственного труда.

Поэтому я осмеливаюсь просить вас об одолжении. Пожалуйста, распорядитесь этой одеждой так, как посчитаете нужным, на ваше усмотрение.

Я очень надеюсь, что мои сотрудницы, которым я поручила доставить вам этот подарок, не станут без спроса заглядывать внутрь или читать эту открытку.

Пусть завтрашний день станет днём вашего абсолютного триумфа, и пусть вы сияете ярче всех.

С глубочайшим уважением,

мадам Артемисия.

В открытке открытым текстом говорилось, что эта одежда якобы шилась для Мишеля, но поскольку он не сможет прийти, она стала ненужной, и мне предлагалось распорядиться ею по собственному усмотрению.

Читая эту очевидную и бесхитростную ложь Мисы, я не смогла сдержать улыбку, и уголки моих губ сами собой поползли вверх.

Мишель был значительно ниже Габриэля и уступал ему в телосложении, так что, учитывая совершенно разные мерки, было кристально ясно: этот парадный костюм с самого начала кроился и шился исключительно для Габриэля.

Поскольку она не могла открыто поручить эту работу своим сотрудницам, ей, должно быть, пришлось шить костюм для Габриэля в полном одиночестве.

Создать моё сложное платье было само по себе грандиозной задачей, а она вдобавок взялась за парадный мундир для Габриэля.

Ей наверняка не хватило бы времени, даже если бы она разорвалась надвое.

Неудивительно, что в итоге она свалилась в обморок от истощения.

— Значит, у госпожи Мисы была веская причина скрывать содержимое коробки от своих работниц.

Когда я пересказала содержание открытки, Канна, словно у неё над головой зажёгся восклицательный знак, понимающе кивнула.

Действительно, Миса ни за что не стала бы рассказывать остальным сотрудницам о том, где сейчас скрывается Габриэль.

То, что она в качестве прикрытия писала таким подчёркнуто вежливым, официальным тоном, несвойственным ей в обычной жизни, наверняка было своеобразной подстраховкой на тот случай, если любопытные сотрудницы всё-таки вскроют коробку.

Конечно, даже если бы они прочли записку, вряд ли кто-то из них поверил бы в эту историю. Но, судя по всему, девушки действительно не подозревали, что находится внутри, так что доверие Мисы к своему персоналу полностью оправдалось.

Я как раз раздумывала над тем, стоит ли мне прямо сейчас отнести одежду Габриэлю.

В этот момент снаружи раздался робкий стук в дверь. Вместе со стуком донеслось неразборчивое, приглушённое бормотание. Прислушавшись, я поняла, что это голос маленького ребёнка.

— Неужели это Мавка?

— Мавка? Я сейчас же открою и посмотрю!

Канна торопливо подбежала к двери и распахнула её. Как я и предполагала, на пороге стояла маленькая девочка, а в её глазах стояли крупные, готовые вот-вот пролиться слёзы.

— Мавка, милая, что стряслось?

— С-сестрёнка Канна! Этот злой-презлой господин кот отобрал у меня мою мышку!

Стоило удивлённой Канне задать этот вопрос, как Мавка, уткнувшись носом в её пышную юбку, принялась горько жаловаться на Пудинга.

Я всё гадала, почему ребёнок так безутешно рыдает, а оказалось, что Пудинг перед самым уходом на ужин бесцеремонно забрал у Мавки ту самую демоническую мышь.

Канна, прекрасно понимая истинные причины такого поступка, не могла открыто ругать Пудинга и лишь в нерешительности переминалась с ноги на ногу.

Пока мы находились в безопасности особняка герцога, Пудинг, как правило, оставлял мышь Мавке. Однако стоило ему только собраться куда-нибудь выйти, как он обязательно забирал грызуна с собой.

И делал он это вовсе не из природной вредности, а исключительно потому, что глубоко в душе искренне переживал за безопасность девочки.

Сейчас, когда Рико полностью контролировала своё тело, угрозы не было, но если бы демон вдруг снова захватил над ней власть и мышь начала притворяться самой Рико, Мавка оказалась бы в смертельной опасности.

Конечно, с точки зрения самой Мавки, Пудинг был просто ужасным, вредным котом, который безжалостно отнял у неё единственную возможность поговорить с любимой мамой.

— Сестрёнка Канна… Пожалуйста, отругай этого злого господина кота, чтобы он вернул мне мою мышку! Ну пожа-а-алуйста!

Мавка, словно маленький цепкий клещ, повисла на Канне, капризно растягивая слова.

Впервые вижу такого огромного и назойливого клеща.

Но почему Мавка пришла сюда совсем одна?

— Мавка, а где Хейзел?

Стоило мне задать этот вопрос, как Мавка виновато поджала губы и замолчала.

В то время, пока Рико отсутствовала, заботу о девочке обычно брала на себя Хейзел. Во всём герцогском особняке не было никого, кто был бы лучше осведомлён о сложившейся ситуации.

Мы даже специально переговорили с герцогом, чтобы он освободил Хейзел от её основных обязанностей, так что теперь её вполне можно было считать полноправной няней Мавки.

Однако Мавка то и дело сбегала от Хейзел и прибегала искать утешения у Канны. Возможно, причина крылась в том, что Канна потакала всем её капризам, тогда как Хейзел, несмотря на свой кроткий нрав, частенько ворчала и делала ей замечания.

А ведь все эти нравоучения исходили исключительно из искренней любви и заботы о самой Мавке…

Судя по всему, и в этот раз девочка умудрилась улизнуть втайне от Хейзел. Наверняка бедняжка Хейзел сейчас со слезами на глазах носится по всему особняку в поисках пропавшего ребёнка. Она должна с минуты на минуту появиться здесь.

Но даже спустя довольно продолжительное время, когда Канна уже успела окончательно успокоить Мавку и та перестала плакать, Хейзел так и не появилась на пороге.

— Что-то госпожа Хейзел задерживается…

Как только Канна произнесла эти слова, тело Мавки заметно напряглось.

Это был явный признак того, что ребёнок чувствует за собой какую-то вину. Заметив эту странную реакцию, Канна начала ласково, но настойчиво расспрашивать Мавку о причинах такого поведения.

Мавка, неуверенно бегая глазками по сторонам, после долгих колебаний наконец решилась на чистосердечное признание.

— Понимаете… я сказала Хейзел, что она мне больше совсем не нужна…

Как мы ни старались её успокоить, слёзы снова брызнули из её глаз. Сквозь громкие рыдания и всхлипывания Мавка сбивчиво рассказала нам о том, что именно произошло.

Оказалось, что после того, как Пудинг конфисковал у неё мышь, Мавка побежала к Хейзел и принялась долго и громко возмущаться.

Хейзел, которая обычно всегда была готова успокоить капризничающего ребёнка без лишних слов, в этот раз вдруг заявила ей нечто пугающее: что она, возможно, больше никогда в жизни не увидит эту мышь.

Мавка, никогда прежде не слышавшая, чтобы всегда тихая Хейзел так сердилась, была поражена до глубины души.

К тому же её переполняла горечь из-за потери мыши, которая была единственным связующим звеном с мамой.

В порыве детской обиды она заявила Хейзел, что больше не желает с ней дружить, и сбежала к нам с Канной.

Если честно, я могла понять и чувства самой Хейзел.

Хейзел была тем самым человеком, который собственными глазами наблюдал за тем, как Рико пожирает этих жутких мышей.

Для Хейзел эти грызуны навсегда останутся источником тяжелейшей психологической травмы.

И можно только представить, насколько ей было тревожно и некомфортно видеть, как Мавка беззаботно общается с Рико с помощью одной из этих самых мышей.

Однажды она даже набралась смелости и прямо спросила меня, как долго я собираюсь позволять Мавке играть с этой тварью.

В её глазах читалось такое неприкрытое беспокойство, что я не стала юлить и честно ответила: это продлится лишь до окончания Жертвенной церемонии.

Видимо, её слова о том, что Мавка больше не увидит мышь, были основаны именно на моём обещании.

— Какая нехорошая госпожа Хейзел.

Канна, стараясь поддержать Мавку, принялась успокаивать её, встав на её сторону. Но, к нашему удивлению, Мавка отрицательно замотала головой.

— Нет. Это Мавка вела себя очень плохо…

Какая же она всё-таки умница.

Канна посмотрела на неё таким взглядом, словно готова была расцеловать, а затем крепко прижала к себе.

— Если наша Мавка искренне извинится, то и госпожа Хейзел обязательно попросит прощения в ответ.

— Правда?

— Ну конечно. Готова поспорить, она прямо сейчас сидит и ждёт, когда же ты к ней вернёшься.

Мавка не могла сразу сказать, что хочет немедленно вернуться к Хейзел, и в нерешительности замялась.

— Но ведь Мавка сама сказала, что Хейзел ей больше не нужна?

— Госпожа Хейзел взрослая. А все взрослые прекрасно понимают, когда дети говорят что-то обидное просто сгоряча.

— Вот как…

Канна мягко поглаживала её по спине, и Мавка, постепенно успокоившись, окончательно перестала плакать.

К тому же, исчерпав все силы на слёзы, она начала клевать носом и проваливаться в сон, хотя изо всех сил старалась держать глаза открытыми, постоянно напоминая себе, что ей нужно пойти и извиниться перед Хейзел.

— Я должна пойти и сказать Хейзел, что мне очень жаль… Поэтому Мавка сейчас пойдёт.

Мавка, чьи глаза уже наполовину закрылись, едва держалась на ногах. Канна проворно подхватила её на руки.

Поколебавшись между спящим ребёнком и мной, Канна тихо произнесла:

— Леди, я быстро отнесу Мавку в её комнату и вернусь.

Канна сказала, что собирается передать ребёнка Хейзел и сразу же вернуться, но мне почему-то казалось, что её возвращение затянется надолго.

В конце концов, обиженной и задетой в этой ситуации была не только Мавка. Тот факт, что Хейзел, которая в любой другой день уже давно прибежала бы искать девочку, до сих пор так и не появилась, явно свидетельствовал о том, что она тоже всерьёз рассердилась и обиделась.

Вряд ли она до сих пор не пришла только потому, что не знала, где находится Мавка.

Скорее всего, она намеренно избегала встречи, опасаясь, что, увидев девочку, может снова сорваться и наговорить ей ещё больше обидных слов.

Я почти не сомневалась, что Канне придётся попросить Хейзел оставить Мавку у нас хотя бы на эту ночь.

— Канна. Почему бы тебе сегодня не присмотреть за Мавкой самой?

— Что? Но ведь…

— Думаю, Хейзел тоже нужно дать немного времени, чтобы она смогла успокоиться и прийти в себя.

Как бы мы ни оправдывали Мавку тем, что она сказала это сгоряча, Хейзел наверняка было больно и обидно слышать такие слова от ребёнка, о котором она так заботилась. Когда я озвучила эту мысль, Канна понимающе кивнула.

— Вы правы… Если бы вы, леди, вдруг сказали, что я вам больше не нужна, я бы, наверное, рыдала несколько ночей напролёт.

В итоге было решено, что Мавка останется ночевать в комнате Канны. Поскольку время было уже позднее, я предложила Канне тоже отправляться отдыхать.

Она послушно кивнула, но во взгляде, который она бросила на меня, читалось явное нежелание расставаться.

Поскольку завтра предстояла Жертвенная церемония, она наверняка планировала провести весь этот вечер, не отходя от меня ни на шаг.

— Тогда я приду к вам завтра с самого раннего утра. Желаю вам спокойной ночи, леди, и пусть вам приснюсь я!

Нежно похлопывая спящую Мавку по спинке, Канна покинула мою комнату.

Я всё думала, как же объяснить ситуацию ребёнку, но она тем временем уже крепко спала.

Видимо, на неё так успокаивающе подействовало человеческое тепло. Или же она просто почувствовала себя в полной безопасности, оказавшись в надёжных объятиях Канны.

У Канны, в отличие от Дейзи, не было младших братьев и сестёр, но она на удивление ловко и умело обращалась с детьми.

Сама она как-то объяснила это тем, что просто повторяет то, как заботились о ней самой.

Это лишь лишний раз доказывало, с какой невероятной самоотдачей и нежностью Хэна ухаживала за ней во время болезни.

Я до сих пор не могла понять, почему Хэна, которая была настолько преданна своей сестре и никогда не отказывалась от ухода за ней, вдруг поддалась сладким речам епископа Марик и предала и меня, и Канну.

Сколько бы я ни размышляла над этим сейчас, я вряд ли смогла бы прийти к какому-то логичному выводу. Когда я снова встречу Хэну, то просто спрошу её об этом лично.

Приняв это решение, я прогнала тревожные мысли прочь.

Что ж, а теперь мне пора… нужно отнести этот костюм по назначению.

Прихватив с собой один подсвечник, я направилась в комнату Габриэля.

Как я и предполагала, Габриэль снова сидел в тёмной комнате и неподвижно смотрел в окно. Почувствовав моё присутствие, он медленно повернул голову в мою сторону.

— Я прервала ваши размышления?

— Вовсе нет.

Габриэль взял из моих рук подсвечник, который я принесла. Как только он зажёг остальные свечи в комнате, она наполнилась мягким, мерцающим светом. Подсвечник, выполнивший свою задачу, был поставлен на стол.

— До меня доносился детский плач.

— Вы слышали?

— Ночью здесь бывает особенно тихо.

Габриэль слегка опустил глаза. У него и вправду был невероятно острый слух.

Я вкратце рассказала ему о причине столь позднего визита Мавки. Выслушав всю эту историю от начала до конца, Габриэль приобрёл слегка виноватый вид.

Видимо, он чувствовал себя ответственным за то, что Рико, мать Мавки, сейчас находилась в холодной тюремной камере вместо него самого.

И это несмотря на то, что всё было сделано исключительно по моему приказу, а Рико добровольно и осознанно согласилась на эту роль, так что Габриэлю совершенно не в чем было себя винить.

— Похоже, вы питаете особую слабость к маленьким детям, леди.

— Вы обо мне?

Но ведь это Канна возится с детьми, а не я. Разве можно сказать, что я питаю к ним слабость?

Габриэль утвердительно кивнул и добавил:

— Да. Вспомните хотя бы приют Айноа, ведь вы уделяли детям очень много внимания.

Говоря о приюте Айноа, он имел в виду тот самый приют, где выросли Дейзи и Мелек.

Но ведь Мери и остальные малыши были братьями и сёстрами Дейзи, а перед Мавкой я вообще чувствовала огромную вину за то, что разлучила её с родной матерью…

Если разобраться, все мои поступки были продиктованы сугубо личными мотивами.

Разве это может служить доказательством того, что я как-то по-особенному отношусь к детям?

Хотя, если подумать, я просто следовала тем правилам воспитания, которые мне прививали с детства: всегда заботиться о стариках и тех, кто слабее.

Услышав в свой адрес такой совершенно неуместный и смущающий комплимент, я почувствовала себя крайне неловко. Решив переключить внимание Габриэля, я вспомнила о главной цели своего визита.

— Ах да, чуть не забыла. Вам тут доставили небольшой подарок, сэр Габриэль.

— Мне?

С лёгкой улыбкой я протянула ему коробку. Габриэль, явно заинтригованный, с недоумением принял её.

Стоило ему только открыть крышку и взглянуть на содержимое, как он, похоже, сразу догадался, что это за одежда и кто именно её прислал.

Когда я передала ему карточку, написанную Мисой, Габриэль пробежал её глазами, и на его лице появилась слабая, благодарная улыбка.

— Раз уж Миса так старалась и прислала этот костюм в подарок, не хотите ли вы его примерить?

Я решила продолжить шутить, на что Габриэль, словно не веря своим ушам, удивлённо переспросил:

— Что, простите?

— Ведь изначально этот костюм шился для сэра Мишеля, так что он вполне может не подойти вам по размеру.

Разумеется, мы оба прекрасно понимали, что слова Мисы были всего лишь вежливой отговоркой, поэтому и моё утверждение было лишь шутливой провокацией. Габриэль на мгновение растерялся, но, осознав, что я просто дразню его, издал тихий, искренний смешок.

— А вы, леди, оказываетесь… весьма склонны к озорству.

----------

Том 1 Глава 196

Напротив, Габриэлю была присуща неожиданная доля наивности. С улыбкой приняв мою шутку, он с любопытством взглянул на мундир.

— Этот мундир подготовили вы, леди?

Я слегка покачала головой.

— Нет. Похоже, Миса выполнила мою просьбу и позаботилась об этом.

Изначально я даже не заикалась о мундире, полагая, что у Мисы и без того не хватит времени. Мундир Габриэля был подарком, который Миса подготовила совершенно самостоятельно.

— Просьбу?

— Да. Я попросила рыцарей Фарароса передать известие о местонахождении сэра Габриэля.

Поскольку было очевидно, что рыцари Фарароса будут беспокоиться о нём, я просила передать им, что Габриэль находится под моей защитой, поэтому им не стоит волноваться и лучше эвакуироваться вместе с людьми семьи графа Рохансона.

— Конечно, я не говорила, что сэр Габриэль отправится вместе с ними…

Я замолчала, глядя на Габриэля. Взгляд, которым он смотрел на меня, не отводя глаз, был таким же прямым и честным, как и его характер.

Кто из тех, кто знал Габриэля, не догадался бы об этом? Габриэль не был тем человеком, который отправит меня на линию фронта, а сам будет ждать в герцогском особняке. Миса, должно быть, тоже была уверена, что Габриэль отправится на Жертвенную церемонию вместе со мной.

— Благодаря этому мне будет легче передвигаться по храму.

Я тоже кивнула в знак согласия.

Поскольку одежда, которую Габриэль носил изначально, была безнадёжно испорчена кровью, я планировала после прибытия в храм применить немного силы, чтобы раздобыть ему мундир. Благодаря Мисе мне не пришлось тратить на это лишние усилия.

Место проведения завтрашней Жертвенной церемонии — главный храм.

Поскольку все силы будут сосредоточены на проведении мероприятия, внимание к другим местам окажется рассеянным.

Поэтому время проведения церемонии было лучшим моментом для поисков Джелли. Пока я буду привлекать к себе внимание, участвуя в церемонии, Габриэль обыщет храм в поисках Джелли.

В глубине души мне всё же хотелось, чтобы Габриэль не подвергал себя риску.

Хотя Габриэль и мог двигаться, он всё ещё оставался раненым. Как пациент, он должен был бы спокойно дожидаться в особняке, но, как известно, Габриэль не относился к тем, кто будет сидеть сложа руки.

Более того, даже я, будучи весьма непреклонной, в конце концов поддалась на его уговоры.

Как сказал Габриэль, среди тех, кто мог мне помочь, не было никого, кто знал бы устройство храма лучше него.

У Пудинга были свои дела рядом со мной.

Будучи существом, которое не может открыто действовать в храме, он не смог бы одновременно помогать мне и искать Джелли.

Конечно, можно было бы просто найти Джелли после победы над епископом Марик, но… я не могла позволить себе не учитывать вариант полного поражения.

…Даже если я потерплю поражение от епископа Марик и мне отрубят голову, пусть это будет только моей участью. Я хотела, чтобы близкие мне люди остались в живых.

Внезапный порыв ветра заставил пламя свечи дрогнуть и погаснуть. Моё поле зрения погрузилось в темноту.

Я подумала, что огонь погас окончательно, но фитиль снова начал разгораться, и пламя постепенно вернуло себе прежнюю силу.

Тьма отступила, и силуэт Габриэля вновь проступил в свете, становясь отчётливым. Похоже, тьма, наступившая мгновение назад, никак не поколебала его. Он выглядел невероятно спокойным.

— Сэр Габриэль, вам не страшно?

— О чём именно вы спрашиваете?

Габриэль переспросил меня. Что меня пугает? Ну, конечно же…

— Грядущее утро.

Я боялась наступления завтрашнего дня, до которого оставалось всего несколько часов. Точнее, я боялась момента своего провала. Особенно после того, как узнала, что история этого мира не заканчивается просто моей смертью.

А что, если епископ Марик заранее предупредила о Габриэле, и он пострадает, пытаясь проникнуть в храм в поисках Джелли и Хэны? Что, если, случись беда со мной или Пудингом, состояние Габриэля снова ухудшится?

Я боялась, что Габриэль умрёт где-то там, скрытый от моих глаз, словно кукла с оборванными нитями.

Я беспокоилась о том, смогу ли спасти Джелли. Я боялась потерять Пудинга. Мне было страшно от мысли, что я могу вот так просто умереть.

Я раз за разом прокручивала в голове мрачную мысль о том, что после моей смерти все люди, связанные со мной, могут быть уничтожены руками епископа Марик.

В моих руках было слишком много жизней. Было бы гораздо лучше, если бы они, как и прежде, казались мне лишь бумажными персонажами… Теперь их жизни казались мне невыносимо тяжёлыми.

Однако, в отличие от меня, Габриэль ничуть не волновался. И это при том, что из-за связи со мной он мог лишиться чести, статуса рыцаря и даже жизни.

— Возможно, завтра за помощь мне вы станете предателем, идущим по стопам Реи.

Габриэль мог погибнуть из-за меня.

Поэтому он спокойно ответил:

— В таком случае появится ещё одно событие, символизирующее меня.

Событие, подобное завтрашней Жертвенной церемонии?

Рея после смерти осталась лишь жертвенным подношением. Возможно, в будущем о нас с Габриэлем сложат трагическую историю о рыцаре-бастарде и ведьме.

В этой пьесе Канна, Пудинг и Джелли, вероятно, станут злобными приспешниками дьявола, а епископ Марик предстанет в роли спасительницы, победившей зло. Тревога в сердце рождала неконтролируемые образы, которые путались в голове.

— Леди.

В этот момент Габриэль прервал мои мысли и позвал меня. Ветер подул ещё раз, но на этот раз пламя не погасло. Скорее, холодный воздух лишь остудил тепло свечи.

— Могу ли я задать вам один вопрос?

Габриэль, который обычно дожидался моего позволения, на этот раз спросил, не дожидаясь ответа:

— Как бы вы поступили, если бы ребёнок, сбитый каретой и умирающий от ран, попросил вас о помощи?

Что это за внезапная загадка?

Я удивилась, решив, что он хочет сменить тему, но поддалась его голосу и просто сосредоточилась на вопросе.

— Я бы помогла ему.

Поскольку ответ не требовал особых раздумий, я ответила без колебаний. Если просят о помощи, я помогу. Разве это действительно можно назвать загадкой?

Уровень сложности был настолько низким, что мне даже стало неловко, и в то же время я всё ещё не могла понять истинный смысл вопроса.

— Для меня этого ответа достаточно.

Габриэль искренне улыбнулся, словно был доволен моим ответом.

Он поднялся с места и, прежде чем я успела его остановить, опустился на одно колено. Это был жест рыцаря, выражающий почтение своему господину.

Габриэль посмотрел на меня снизу вверх. Я будто потеряла дар речи, встретившись с его голубыми глазами. Его спокойный взгляд усмирил моё беспокойство.

— Если вас тревожит то, что вы не сможете найти господина Джелли и госпожу Хэну, я непременно найду их для вас.

Габриэль продолжил говорить:

— Если причина вашего беспокойства кроется во мне, я смею дать вам клятву. Я не умру без вашего позволения.

Это было совершенно абсурдное обещание. Как человек, на которого даже святая вода не действует должным образом, может обещать собственную безопасность?

Но Габриэль вёл себя так, будто, если я прикажу ему не умирать, он действительно будет цепляться за жизнь с невероятным упорством.

Так, будто в его словах не было ни капли лжи.

— Если епископ Марик — тот, кто беспокоит вас, я обнажу против него свой меч.

Зная о ценности жизни, этот рыцарь, который когда-то сиял ярче всех под солнцем, теперь обещал мне кровавую расправу.

— Поэтому, пожалуйста, полагайтесь на меня.

Рыцарь, который без помощи Пудинга едва мог стоять на ногах, умолял меня положиться на него.

— Я ваш рыцарь, а рыцари существуют ради своего господина.

Единственная проблема заключалась в том, что изначально господином Габриэля был Бог. Выходит, я совершила поистине выдающийся подвиг, отняв рыцаря у самого Бога Солнца.

Сотворил ли Габриэль какую-то магию?

Моё сердце успокоилось так внезапно, словно на него и правда опустилось невидимое заклинание.

Габриэль пообещал принести мне победу.

— Это кощунственные слова для святого рыцаря, носящего символ храма.

— Узор на моей одежде выглядит так, будто он обращён к солнцу спиной.

Я рассмеялась. С такими нечистыми помыслами даже не знаю, удастся ли ему восстановиться в ордене.

Возможно, Габриэль был прав. Хотя символом храма был лев, несущий на спине солнце, если вдуматься, он и правда выглядел так, будто отвернулся от солнца.

В таком случае мундир, подготовленный Мисой, был для Габриэля самой подходящей одеждой на завтрашний день.

— Спасибо, сэр Габриэль.

Я легко поцеловала Габриэля в лоб в знак приветствия.

— В таком случае принесите мне победу.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Наступило время Жертвенной церемонии.

Поскольку даже петухи начали кричать раньше обычного, день обещал быть долгим. Из-за прохладной погоды небо было необычайно ясным.

— Похоже, Бог Солнца возлагает большие надежды на сегодняшний день.

Пусть это и можно было назвать суеверием, но в мире, где боги существуют на самом деле, подобное предположение не было лишено оснований.

На небе не было ничего, что могло бы затмить солнце. Это был день, когда не видно ни единого облачка.

Небо, окрашенное в сплошной синий цвет, напоминало искусно сделанную театральную декорацию, которую кто-то аккуратно раскрасил красками.

Служанки, которые расчёсывали мои волосы и накладывали макияж, согласно кивали, словно птенцы. Их прикосновения к моему телу были осторожными.

Похоже, даже после того, как я окропила особняк святой водой и завоевала их расположение, страх никуда не делся.

Мне вполне хватило бы и одной Канны, но герцог приставил ещё четырёх служанок, чтобы они подготовили мой наряд.

Канна вернулась только после того, как взошло солнце, видимо, крепко заснув после того, как уложила Мавку.

— А где Мавка?

— Она поздно легла вчера, поэтому всё ещё в стране снов.

Канна ответила, надув щёки и глядя на служанок, которые заменяли её в обслуживании меня.

Какая милая.

Я позвала обиженную Канну. Самая важная часть подготовки ещё не была завершена.

— Канна, поможешь мне надеть платье?

— Да! Конечно!

Когда я позвала её, Канна подбежала, широко улыбаясь, будто и не было никакой обиды.

Видимо, благодаря вчерашнему экспресс-курсу от сотрудниц Мисы, Канна справлялась со своими обязанностями с мастерством, не уступающим профессионалам.

Когда я вышла в платье, служанки выглядели растерянно. Та из них, что казалась самой опытной, осторожно заговорила:

— Эм, леди Рохансон… прошу прощения за бестактный вопрос, но разве на Жертвенную церемонию обычно не надевают чёрные платья?

Верно. Об этом мне говорила и Миса. Обычно на Жертвенную церемонию надевают траурную чёрную одежду, и это при том, что никто на самом деле не оплакивает смерть Реи. Однако, даже выслушав объяснения, я всё равно настояла на белом платье.

— Ты права. Я буду единственной, кто наденет белое платье.

Но раз я единственная, кому отведена роль жертвы, это не имеет значения. Всё равно меня будут обсуждать и осуждать, а отказываться от белого платья ради визуального эффекта я не могла. Служанки, обладая природной смекалкой, больше не задавали вопросов.

Среди них одна только Канна продолжала осыпать меня комплиментами, говоря, что мне очень к лицу. Другие служанки тоже начали осторожно похваливать мой наряд, пытаясь не отставать от воодушевления Канны. В конечном счёте после обмена любезностями все пришли к выводу, что мой вкус в выборе белого платья был безупречным.

Когда приготовления были завершены, Пудинг тихо подошёл ко мне. Я спросила его вполголоса:

— Сэр Габриэль?

— Я посадил его в карету, избегая чужих глаз.

— Благодарю за помощь.

Когда я похвалила его, уголки губ Пудинга дрогнули.

Ну надо же…

Я едва удержалась, чтобы не начать яростно ерошить волосы Пудинга.

Чтобы отправиться в храм, мы направились к главным воротам, где стояли кареты. Там ожидали два экипажа.

Я решила воспользоваться каретой, отличной от той, в которой поедет герцог: одна была предназначена для меня, другая — для герцога.

Оказанная мне милость и без того была опасной, поэтому не было нужды провоцировать гнев епископа Марик ещё сильнее, садясь с ним в одну карету.

Вперёд вышли герцог Хосакин и Агера, видимо, чтобы проводить мужа. Это была моя первая встреча с Агерой после того, как я спросила её о Рее.

Агера, одетая в простое платье без оборок и украшений, выглядела совсем другим человеком.

— Герцог, леди Рохансон прибыла.

Услышав слова слуги, герцог обернулся в мою сторону и на одно короткое мгновение широко распахнул глаза от удивления, однако тут же поспешно взял себя в руки, сделав вид, что совершенно не взволнован, и приветствовал меня.

— Ты пришла.

----------

Том 1 Глава 197

В тот самый миг, когда герцог заметил меня и поприветствовал, стоявшие рядом слуги склонили головы. Возможно, из-за его присутствия они выглядели куда более собранными, чем обычно.

— Дедушка, бабушка. Вы оба хорошо спали? Сегодня прекрасная погода.

Я поприветствовала их непринуждённо. Я думала, что герцог непременно скажет что-нибудь о моём платье, но, хотя он и нахмурился, всё же плотно сжал губы и не стал делать никаких замечаний.

Разумеется, глаза и подбородок у него напряглись так сильно, что выражение лица само по себе уже ругалось вместо слов… но всё же хорошо было уже то, что он ничего не произнёс вслух. Раньше в меня наверняка уже полетел бы бокал с вином. Если подумать теперь, даже это стало чем-то вроде воспоминания.

Вместо герцога заговорила Агера.

— Тебе очень идёт.

— Спасибо.

Похоже, цель Агеры состояла не только в том, чтобы похвалить мою одежду. Она украдкой поглядывала на меня и нерешительно мялась, словно хотела сказать ещё что-то. Она колебалась так долго, что я тихо вздохнула. Что же она собирается сказать, раз так тянет?..

— Вы хотели мне что-то сказать?

Поскольку кареты скоро должны были отправляться, я не выдержала и заговорила первой. Агера на мгновение замерла, затем глубоко вдохнула и очень осторожно спросила:

— Можно мне… всего один раз тебя обнять?

— …

— Я до сих пор мучаюсь от того, что так и не смогла как следует попрощаться с Амаранс. Не пойми меня неправильно. Я не считаю тебя заменой Амаранс, просто…

Когда я не ответила, Агера начала поспешно прибавлять объяснения, будто оправдывалась. В конце концов она глубоко опустила голову.

— Я боюсь, что и на этот раз не смогу попрощаться как следует.

Тихо добавленная правда оказалась тяжёлой. …И ведь она была права. Если что-то пойдёт не так, это может стать последним мигом, когда Агера видит меня.

Хорошо, что мышь, чьё сознание связано с Рико, я доверила Пудингу. Если бы она услышала этот разговор сейчас, демон, спящий внутри Рико, возможно, зашевелился бы от ревности ко мне.

— Бабушка.

Когда я позвала её, Агера, смотревшая в пол, снова подняла голову. Стоило мне раскрыть руки, как она сразу крепко обняла меня. Поскольку Агера была ниже и хрупче меня, со стороны это скорее выглядело так, будто я сама обнимаю её.

— Возвращайся… возвращайся благополучно.

Агера обнимала меня изо всех сил и, полная сожаления, держалась так крепко, будто не хотела отпускать. И всё же слова, которые она произнесла, были всего лишь пожеланием вернуться благополучно.

Может, мне только показалось, но я будто услышала, как она смутно прошептала: «Амаранс…» Наверняка я просто неправильно расслышала её сдавленные всхлипы.

Я не стала упрекать Агеру. После этого она отстранилась от меня.

— Возвращайся благополучно, Эванджелин.

На этот раз эти слова были обращены только ко мне. Похоже, то, что она так и не смогла как следует попрощаться с Амаранс, всё это время лежало у неё на сердце. Агера улыбнулась светло, с лицом, с которого будто сошла тень. Оно было всё в слезах, но выглядело куда более свободным, чем любое выражение, которое я видела у неё прежде.

— Пора ехать.

Герцог, до этого молча стоявший рядом, наконец заговорил. Глядя на нас с Агерой, он на очень короткое мгновение посмотрел куда-то с тоскливой задумчивостью, будто вспоминал прошлое, а затем отвернулся. Может быть, он тоже вспомнил Амаранс.

Попрощавшись с Агерой, герцог первым сел в карету.

Мы с герцогом уже достаточно подробно обсудили Жертвенную церемонию, так что больше говорить было не о чем. Мы заранее договорились, что в храме будем держаться на расстоянии друг от друга.

Я уже собиралась подняться в свою карету, но Канна позвала меня таким проникновенным голосом, что я остановилась.

— Госпожа-а…

Канна попросила крепко обнять и её тоже, поэтому я вздохнула и сделала, как она хотела.

— Я тоже хочу пойти с вами…

— Канна.

— Да. Я знаю. Если я пойду, это будет только опаснее…

Голос Канны был полон слёз. Я попыталась вытереть их, но она замотала головой.

— Не смотрите. Я ведь хочу показывать госпоже только своё улыбающееся лицо…

Канна захныкала. Не хочет показывать мне, как плачет… хотя уже плакала передо мной бесчисленное множество раз. Когда я похлопала её по спине, Канна всхлипнула ещё горше. Может, передо мной на самом деле стояла не Канна, а Мавка?

— Шмыг… Вы обязательно должны разбить епископа Марик вдребезги и вернуться.

Канна пробормотала это сквозь слёзы. Жёсткие слова и отчаянный вид создавали такое впечатление, будто она провожает человека на войну.

Слуги герцогского дома, которые наверняка думали, что внучка и дед просто едут на мероприятие, устроенное храмом, наверное, недоумевали, почему мы прощаемся так надрывно.

— Хорошо. Я отрежу ей голову и привезу тебе в подарок. У неё белая вуаль, так что можно будет сделать чучело и поставить как украшение.

На войне ведь обычно отсекают голову предводителю вражеских сил, разве нет? Когда я намеренно преувеличила, Канна энергично закивала. Даже то, что я обещала привезти отрезанную голову, её, похоже, не испугало. Недаром она служанка злодейки, нервы у неё были крепкие.

Под отчаянные проводы Канны я наконец поднялась в приготовленную для меня карету.

Видимо, карета герцога ждала, пока я сяду, потому что только после этого тронулась с места. Ну вот ведь, он всё-таки скрыто заботливый. Карета, в которой сидела я, вскоре тоже качнулась и последовала за ней.

Габриэль, который с помощью Пудинга заранее сел внутрь и ждал меня, слегка кивнул в знак приветствия.

— Сэр, доброе утро.

— Да, леди. Вам прошлой ночью снились хорошие сны?

— Благодаря вам.

Благодаря Габриэлю я вообще не видела снов и крепко проспала всю ночь, так что самочувствие было очень хорошим. Прошлой ночью я была так напряжена, что сердце то и дело сжималось, но сегодня, когда всё уже наступило, чувствовала себя удивительно спокойно и ровно.

— Рад, что герцогине стало лучше.

— Раз она один раз серьёзно переболела, теперь у неё наверняка появился иммунитет, и в будущем она уже не заболеет так сильно.

Агера приняла смерть Амаранс, а значит, больше не станет прикасаться к запретным искусствам.

— И главное, я рад видеть, что отношения в вашей семье выглядят хорошими.

Габриэль улыбнулся, мягко изогнув глаза. Хорошо выглядела не наша разбитая семья, а тот, кто смотрел на неё такими глазами. Я ответила ему только мысленно.

На Габриэле была парадная форма рыцарского ордена, которую подарила Миса. Как и ожидалось, она сидела на нём точно по размеру, словно была сшита специально для него. Вероятно, Миса использовала мерки, снятые перед прошлым праздником в честь дня рождения.

Трудно было поверить, что Миса завершила эту вещь без единой примерки, настолько тщательно она была сделана. Впрочем, моё платье тоже было таким.

Даже без дополнительных украшений Габриэль выглядел так, будто готовился с особой тщательностью.

— Вам очень идёт.

— Я ведь всегда ношу такую одежду.

Габриэль чуть изогнул уголки глаз и скромно ответил.

— Госпожа Канна не едет с вами?

— Это будет опасно.

То, что я слаба перед Канной, было слишком очевидным фактом. Если я возьму Канну с собой, чем это будет отличаться от того, чтобы собственными руками протянуть Марик мою слабость и предложить ею воспользоваться?

На самом деле я хотела отправить Канну вместе с людьми особняка Рохансонов во время эвакуации. Но Канна заявила, что скорее умрёт, чем покинет меня, и попросила хотя бы позволить ей ждать в герцогском доме, поэтому я уважила её мнение.

— Леди очень дорожит госпожой Канной.

— Сэр Габриэль, вами я тоже дорожу, так что не ревнуйте.

Сказав это машинально, я тут же внутренне спохватилась. Ошиблась. Поскольку я только что успокаивала Канну, то слишком легко ответила Габриэлю так, будто обращалась к ней.

— Сп… спасибо…

За что он вообще благодарит? Габриэль даже не смог встретиться со мной взглядом и отвернул голову. Шея и уши, мельком попавшие в поле зрения, покраснели. От этого мне самой стало стыдно.

Почему-то в карете показалось жарко, и я открыла окно. До тех пор пока через открытое окно внутрь не пробрался Пудинг, в карете не прозвучало ни единого слова.

Пудинг с характерным звуком выплюнул мышь на пол. Мышь, лежавшая словно мёртвая, тут же начала шевелить ушами.

— Ты хорошо посмотрела на Мавку?

Мышь энергично закивала. Усы у неё сильно задрожали.

Рико попросила показать ей спящую Мавку, и Пудинг как раз сходил доставить её туда. Поскольку нужно было избегать чужих взглядов, Пудинг был в кошачьем облике, но затем сразу вернулся в человеческий и снова забрал мышь.

От его грубых движений мышь забилась, но вскоре перестала сопротивляться и безвольно обмякла. Пудинг оставил мышь валяться и, прислонившись ко мне, начал ласкаться.

Пока я играла с Пудингом руками, Габриэль всё это время смотрел только на пейзаж за окном. На таком этапе уже начинало казаться, что он не смущается, а просто увидел снаружи что-то интересное. Я тоже повернула взгляд в ту сторону и с удивлением вздрогнула.

— Как много людей.

Похоже, Жертвенная церемония была куда более знаменитым событием, чем я думала, потому что людей оказалось в два или три раза больше обычного, а шум стал несравнимо громче. Даже если бы по улицам проезжал полководец-победитель, людей, наверное, собралось бы не так много.

— Леди Рохансон… похоже, до храма мы будем добираться дольше обычного.

Из-за множества людей скорость кареты постепенно замедлялась. Кучер сообщил, что дорога, вероятно, займёт больше времени, и попросил отнестись к этому с пониманием.

Чем ближе мы подъезжали к великому храму, тем оживлённее становились улицы. К толпе примешались и кареты дворян, приехавших на Жертвенную церемонию, так что всё это напоминало настоящий час пик. Похоже, до храма нам предстояло добираться ещё довольно долго.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Ах, госпожа Рахель!

— Госпожа Рахель, пожалуйста, даруй моему делу процветание в этом году.

— О Бог Солнца, молю, подними моего больного сына с постели…

Ропот, сотканный из переплетающихся людских молитв, заставлял кучера нервно дёргать ногой.

— Ах вы, черви поганые! Прочь отсюда, кому сказано!

Горячие молитвы, обращённые к Богу Солнца, потонули в ругани кучера. Он вёз высокородных господ к великому храму, но дорога была полна препятствий, и от этого он совершенно озверел. Рука, сжимавшая поводья, напряглась так сильно, что на ней выступили жилы.

В день Жертвенной церемонии столица была невероятно шумной. Во-первых, сюда съехались дворяне, приглашённые на церемонию, а уличные торговцы, рассчитывавшие на них как на клиентов, тоже быстро засуетились.

Храм раздавал милостыню простолюдинам, которые не могли принять участие в событии, и люди, стремившиеся получить помощь, тоже стекались сюда, создавая у ворот настоящее столпотворение.

Даже без такой цели глубоко верующие простолюдины приходили к великому храму ради молитвы. Хотя святые рыцари не позволяли им войти внутрь, они хотели хотя бы снаружи ощутить, что участвуют в обряде вместе со всеми.

— Так ещё кого-нибудь задавит во время молитвы, ей-богу.

Кучер цокнул языком.

Обычная здравомыслящая привычка заключалась в том, чтобы не лезть перед дворянскими каретами. Сколько людей погибало, будучи сбитыми лошадьми или раздавленными колёсами.

В обычное время стоило бы только послышаться конскому ржанию, как дорога тут же освободилась бы, но сейчас людей было слишком много, никакого порядка не наблюдалось, и править лошадьми стало настоящей мукой. Поскольку дорогу загораживали слишком многие, причём далеко не один и не двое, просто переехать их было невозможно, и карета катилась медленно.

— Послушай.

Послышался тихий зов. Кучер тут же склонил голову.

— Не стоит говорить так грубо. Разве сегодня не хороший день? Им следует наслаждаться всем вместе.

— Ах, да, Ваша Светлость. Вы поистине великодушны.

Кучер раболепно улыбнулся голосу, который вроде бы звучал милостиво, но одновременно оставался странно властным, склонился ещё ниже, а затем про себя заскрежетал зубами на простолюдинов, из-за которых ему пришлось выслушивать замечание.

Госпожой, которую вёз кучер, была сама герцогиня Баал. Опасаясь возможной ошибки, кучер несколько дней и ночей тщательно готовил карету и лошадей.

И всё же он показал неприглядную сторону перед столь высокородной госпожой, которой должен был понравиться любой ценой. Не уволят ли его за это? От лишних мыслей тревога внутри начала разрастаться.

Пока кучер предавался бесполезным беспокойствам, Рафаэль насмешливо обратился к своей матери:

— Какой великодушный дворянин. Впрочем, иначе и быть не могло, Ваша Светлость, одноглазая герцогиня Баал.

----------

Том 1 Глава 198

Женщина с повязкой на одном глазу, своим видом напоминавшая пирата, окинула Рафаэля полным разочарования взглядом, а затем разразилась угрозами.

— Шумно здесь. Закрой свой рот, прежде чем я вышвырну тебя вон.

Герцогиня Баал недовольно цокнула языком. Рафаэль, послушавшись указания матери, благоразумно предпочёл замолчать.

Хотя в её глазах, устремлённых на него, всё ещё читалась нескрываемая ярость, это уже было значительным прогрессом по сравнению с тем, что происходило раньше.

Когда Рафаэль впервые за долгое время вернулся домой, сразу после того как проводил людей Рохансонов и рыцарей ордена Фарарос, его доставили матере в связанном состоянии, под конвоем личной охраны, и первым же делом он получил увесистую пощёчину.

«Ах ты, проклятый негодяй! Я отправила тебя в храм, чтобы ты не мешал своей сестре и посвятил время духовному совершенствованию, а ты нагло вызвался стать приспешником дьявола? Ты, неблагодарный мерзавец! Я прямо сейчас сдам тебя в храм и преподнесу в дар, чтобы хоть как-то наладить отношения с епископом!»

«Даже все остальные мои непутёвые детишки цепляются за храм, а ты и на это не способен! Я получила удар в спину от собственного сына!»

Позже до Рафаэля дошли слухи, что герцогиня Баал, узнав о том, что он оказался под стражей в особняке Рохансонов, чуть не упала в обморок от охвативших её гнева и потрясения.

Пока она ломала голову, чем именно ей придётся пожертвовать ради того, чтобы выкупить Рафаэля у епископа, он умудрился сбежать из особняка Рохансонов и самостоятельно вернуться домой.

То, что всё ограничилось лишь звонкой пощёчиной, было настоящим чудом. Даже спустя время щека Рафаэля всё ещё горела огнём.

Если бы верные вассалы не схватили герцогиню под руки, удерживая её на месте, Рафаэля бы уже давно плотно связали и доставили в храм как особо ценную посылку.

Герцогиня Баал смотрела в окно на ослепительно белое здание, чьё величественное великолепие постепенно открывалось взору, и произнесла несколько слов.

Упоминание ослепительно белого цвета невольно вызвало в её памяти образ одного человека.

— А хозяйка особняка, в котором ты скрывался, примет участие в церемонии?

— Вы имеете в виду леди Рохансон? Конечно, она непременно приедет.

Ответив на вопрос с полной искренностью, Рафаэль вдруг насторожился и, почувствовав скрытую угрозу, решил поинтересоваться причиной такого интереса.

— А почему вы вдруг спросили, приедет ли леди Рохансон?

— У меня нет на то никаких особых причин… Просто… Говорят, она лицом очень похожа на свою мать, вот мне и захотелось взглянуть на неё хоть одним глазком.

Рафаэль в недоумении склонил голову.

— Вы были знакомы с графиней Рохансон?

— Конечно, была. В империи на тот момент было всего две дочери герцогов: я и она.

Рафаэль вновь осознал тот факт, что дедом Эванджелин был герцог Хосакин. Если задуматься, леди Рохансон и сейчас проживала в особняке герцога Хосакина.

Рафаэль горько пожалел, что, зная об этом, не смог сразу провести параллель с графиней Рохансон.

В империи существовало всего три герцогских рода, а графиня Рохансон к тому же была единственной дочерью в семье герцога Хосакина. Было бы крайне странно, если бы она не состояла в близких отношениях с герцогиней Баал.

Герцогиня Баал, погрузившись в туманные воспоминания прошлого, раздражённо цокнула языком.

— Поистине глупая женщина. Имея родителей, готовых передать ей абсолютно всё, она предпочла гнаться за призрачными иллюзиями любви и в итоге закончила полным крахом.

Рафаэлю стало не по себе.

Его мать, герцогиня Баал, была человеком, который беспощадно и жестоко одержал победу в типичной для аристократов борьбе за наследство.

Если рассуждать здраво, то по своему характеру она была невероятно близка к нынешнему императору.

Хотя герцогиня Баал родилась самой младшей, она сумела сокрушить всех своих старших братьев и сестёр и взойти на герцогский престол.

Возможно, именно поэтому она не испытывала ни капли симпатии к Амаранс, которая, будучи единственным ребёнком в семье, выросла в атмосфере вседозволенности и родительской любви, оставшись инфантильной до мозга костей. Это чувство можно было бы назвать даже скрытой завистью.

В любом случае, возможно, именно из-за собственного опыта убийства родных братьев и сестёр герцогиня Баал относилась к Рафаэлю с особой холодностью и отчуждённостью.

Она видела в Рафаэле отражение самой себя и нисколько не препятствовала тому, что умный и способный сын выбрал путь священнослужителя. Ведь в качестве своего преемника герцогиня видела лишь старшего ребёнка.

Каково же было её потрясение, когда после попытки изолировать его от борьбы за наследство, отправив в храм, он вернулся, ведя за собой Габриэля и Эванджелин, словно трофеи в обеих руках.

Мало того, он ещё и настойчиво умолял взять его с собой на Жертвенную церемонию. По правде говоря, Рафаэль был готов тайком пробраться в повозку, если бы мать отказала ему в этой просьбе.

Понимая, что её сын никогда не откажется от своих намерений, герцогиня Баал дала своё согласие ещё до того, как ситуация могла выйти из-под контроля, благодаря чему Рафаэль смог официально сесть в экипаж.

Спустя довольно долгое время карета наконец остановилась.

Герцогиня Баал первой вышла из кареты, а Рафаэль последовал за ней. Как только дверца экипажа распахнулась, на них обрушился оглушительный шум многотысячной толпы.

— Что здесь творится…

От увиденного у Рафаэля по коже побежали мурашки, и он невольно провёл рукой по плечу. Это было просто невероятное, не поддающееся логике зрелище. Казалось, будто все жители империи в полном составе высыпали на улицы, заполнив собой всё пространство вокруг главного храма.

Они сидели прямо на земле, молясь в сторону палящего солнца.

— Неужели Жертвенная церемония — это настолько грандиозное событие?

«Неужели вера жителей империи в Бога Солнца настолько глубока?»

Даже для Рафаэля, который сам долгое время служил святым рыцарем, эта картина была крайне сомнительной. Исходя из его знаний, Жертвенная церемония никогда не задумывалась как сугубо религиозное мероприятие.

Изначально Жертвенная церемония всегда была мероприятием сугубо аристократическим. По своей сути это было не более чем политическое представление, проводимое будущим императором империи, чтобы укрепить свои позиции и продемонстрировать нерушимую связь с храмом.

На вопрос Рафаэля герцогиня Баал ответила с долей пренебрежения к непутёвому сыну.

— О, мой глупый и наивный сын. Как ты можешь думать, что кровавые танцы, которые устраивает епископ, затрагивают только нас, аристократов?

— А…

Рафаэль тяжело вздохнул, осознав скрытый подтекст этих слов.

Жертвенная церемония, как Рафаэль всегда и полагал, действительно была чисто политическим актом.

Однако характер церемоний, проводимых в последнее время, претерпел значительные изменения.

Вернее будет сказать, что именно те церемонии, которые проходили под руководством епископа Марик, разительно отличались от всех предыдущих.

— Ты всерьёз думаешь, что под обвинением в ереси гибнут только благородные господа? Эти люди погибают потому, что оказались не в то время и не в том месте, погибают, честно работая на своих господ, и их забирают, даже не давая возможности понять, что именно подразумевается под ересью.

Епископ Марик, выявляя еретиков, безжалостно уничтожала огнём и мечом целые семьи вместе со всеми их домочадцами.

За одного-единственного аристократа, признанного еретиком, своими жизнями расплачивались десятки ни в чём не повинных людей.

Члены семей уже на следующее утро получали холодное уведомление о том, что их жёны, мужья, дети и родители были преданы смерти. И не было никакой уверенности в том, что все эти люди действительно являлись еретиками.

Бесполезно было умолять храм признать невиновность близких: в ответ лишь обвинят в недостатке веры в посланников божьих и тут же отрубят голову.

Рафаэль и остальные рыцари ордена Фарарос приложили невероятные усилия, пытаясь предотвратить эти ужасающие зверства.

И всё это было лишь крошечной частью той бездны страданий, что разверзлась вокруг.

Говорят, когда сестра министра финансов переметнулась на сторону епископа Марик, её дочь удалось спасти от гибели, но у простых людей не было даже призрачного шанса на милосердие.

Все они, даже не осознавая причин, по которым их внезапно объявили еретиками, были брошены в один костёр и сожжены заживо.

Если аристократы и купцы рассматривали действия епископа Марик исключительно через призму политической игры, то для простого народа это была самая настоящая кара Господня.

Смерть стояла у них прямо перед глазами, и именно поэтому их вера и мольбы стали такими исступлёнными и отчаянными.

Рафаэля внезапно охватил приступ тошноты.

О каком милосердном Боге Солнца они говорят? Хотя на словах храм проповедовал любовь ко всем людям, на деле здесь царила жёсткая сословная иерархия.

Ради постройки храмов они безжалостно сносили целые кварталы бедняков, а святая вода, квинтэссенция божественной силы, стоила таких огромных денег, что доступна была почти исключительно знати.

Взяточничество было делом обычным, а любые коррупционные скандалы и порочащие репутацию происшествия старательно замалчивались.

В конце концов, даже сам Рафаэль получал немало привилегий только из-за своего знатного происхождения.

— Тени стали слишком густыми.

С каких пор солнце, которое должно было находиться в зените, начало постепенно склоняться к закату?

Герцогиня Баал равнодушно прокомментировала это замечание.

— Вполне возможно, что очень скоро наступит ночь.

Ведь тени удлиняются именно тогда, когда приближаются сумерки.

Солнечный свет больно резал глаза. Рафаэль чувствовал, что белоснежное здание храма, возвышавшееся прямо перед ним, вызывает у него всё большее отвращение.

Главный храм, построенный целиком из белого мрамора, выглядел ослепительно прекрасно.

Его чистые белые тона, невероятно точная детализация стен с объёмными, мастерски вырезанными барельефами, вызывающими невольное восхищение, и колоссальный масштаб, с которым он устремлялся в небо, поражали каждого, кто на него смотрел.

Его внешний вид полностью соответствовал громкой славе храма и подавлял каждого, кто оказывался рядом. Казалось, что даже окружающий ландшафт был создан лишь для того, чтобы подчеркнуть его величие.

Толпы людей, заполнивших всё пространство, усердно молились солнцу, однако само солнце сияло прямо над крышами храма.

Разве это не выглядело так, будто они молятся не солнцу, а самому храму?

Рафаэль неуклюже и скованно начал подниматься по ступеням, ведущим к храму.

Это чувство отчуждённости возникло не потому, что он давно не посещал храм. По правде говоря, он отсутствовал не так уж долго.

В прошлом, даже возвращаясь из полугодового военного похода, он никогда не чувствовал, что храм стал для него чужим.

Те несколько дней, что он провёл в особняке Рохансонов, кардинально изменили его восприятие, и роскошный, блистающий храм теперь казался ему невыносимо чуждым.

Он бы предпочёл вернуться к обгоревшим руинам особняка Рохансонов, ведь там ему было гораздо спокойнее и привычнее.

Пока Рафаэль предавался этим безрадостным размышлениям, священники, завидевшие герцогиню и её сына, тут же поспешили навстречу, чтобы поприветствовать их со всеми подобающими почестями. Среди них Рафаэль внезапно заметил хорошо знакомое лицо.

Это был епископ Джованни.

— О, неужели это сама герцогиня Баал?

— Епископ Джованни. Давно не виделись. Надеюсь, у вас всё хорошо.

После того как они обменялись дежурными любезностями, епископ Джованни заметил Рафаэля, стоявшего поодаль. Его глаза широко раскрылись от изумления.

— Рафаэль, неужели ты знаком с епископом?

Герцогиня Баал сильно ущипнула сына за бок, словно приказывая ему немедленно прийти в себя. Ощутив всю силу её железной хватки, Рафаэль убедился, что его мать всё ещё в отличной физической форме, и мгновенно собрался с мыслями. Он не мог позволить себе и дальше витать в облаках.

— Неужели мама забыла, что я святой рыцарь? Похоже, память начинает подводить вас, матушка. Может, вам стоит каждое утро принимать немного святой воды?

На этот дерзкий и ироничный ответ Рафаэля оскорбилась вовсе не герцогиня Баал, а епископ Джованни.

Мало того что он воспринял святую воду как какое-то лекарство, так ещё и намекнул на проблемы с памятью, которая невосприимчива к воздействию святой воды.

Джованни, стараясь скрыть своё раздражение, постарался принять невозмутимый вид и первым вежливо обратился к Рафаэлю.

— Давненько мы не виделись, сэр Рафаэль. Или мне стоит называть вас наследником герцогского рода?

— Давненько, епископ.

Епископ Джованни одарил его улыбкой, в которой не было ни капли искренности.

— Я очень переживал, ведь вашего командира и ваших товарищей давно не было видно, но, похоже, вы решили вернуться в гнёздышко своей семьи.

— Разве это возможно? Моя вера в Бога осталась прежней и непоколебимой.

На самом деле Рафаэль и до этого не отличался особой набожностью, а сейчас и подавно, так что это утверждение не было в полной мере лживым.

— А что насчёт вас, епископ? Ваша вера в Бога всё ещё крепка, как прежде?

Рафаэль ответил ему широкой, полной энтузиазма улыбкой.

Как только между Рафаэлем и епископом Джованни вспыхнула словесная дуэль, священники, наблюдавшие за этой сценой, поспешили вмешаться и предложили проводить герцогиню Баал к её почётному месту. Самый громкий из них решительно взял инициативу в свои руки.

— Ваша Светлость, герцогиня Баал! Позвольте, я лично провожу вас на самое лучшее, почётное место в первом ряду!

Как только герцогиня Баал удалилась, Рафаэль был вынужден оставить епископа Джованни в покое. Когда он встал рядом с матерью, она прошептала ему едва слышное предупреждение.

— Глупый мой сын. Сделай одолжение, не позорь больше наш род своими выходками.

Рафаэль, решив, что будет лучше проявить благоразумие, молча кивнул в ответ.

Как только они вошли внутрь храма, открывшаяся перед ними картина кардинально изменилась. Если снаружи царила невыносимая теснота и давка из-за огромного количества людей, то в саду главного храма воцарились покой, уют и умиротворение. Повсюду были установлены фонтаны, из которых бесконечными потоками била святая вода.

Находясь в месте, которое по праву называлось «местом, куда взирает само солнце», храм располагался на возвышении и, в отличие от остальных мест, был щедро залит солнечным светом.

Несмотря на то что весна ещё не наступила, трава под ногами была сочной и зелёной, а повсюду пробивались первые цветы. Даже порхающие бабочки создавали иллюзию того, что здесь царит вечное лето.

— Говорят, что в храме Бога Солнца всегда царит весна…

Аристократы, приехавшие из провинции и совершенно не сведущие в истинном положении дел, восторженно верили в эту красивую сказку.

Люди, не знающие всей подноготной, могли бы восхищаться этой божественной красотой, но Рафаэль, хорошо знакомый с внутренним устройством храма, лишь скептически усмехнулся.

----------

Том 1 Глава 199

В тот самый момент, когда декоративные растения начинали увядать, их немедленно вырывали с корнем и заменяли свежими, цветущими экземплярами.

Что же до бабочек, то их разводили исключительно ради красивого вида, обильно подкармливали святой водой, а затем, словно в насмешку, выпускали напоказ публике в важный день.

В процессе тщательного отбора бабочек тех особей, чьи крылья оказывались повреждены, безжалостно уничтожали, а те, кому удавалось выжить, будучи крайне чувствительными к малейшим перепадам температуры, погибали спустя всего несколько дней.

Если бы кто-то рискнул покопаться в отходах, которые выбрасывали из храма накануне праздничного дня, он непременно наткнулся бы на целые кучи увядших цветов и мёртвых бабочек.

Подобная жестокая показуха была одной из излюбленных техник, которые храм применял повсеместно.

Разумеется, даже если бы кто-то решился рассказать об этом правду, большинство людей ни за что не поверило бы, что храм способен на такие чудовищные махинации.

Да и, в конечном счёте, было гораздо проще промолчать, лишь бы не прослыть человеком, осмелившимся нанести оскорбление святой обители.

Пока Рафаэль и герцогиня Баал с нескрываемым интересом осматривали великолепный сад, сопровождавший их священник поспешил дать свои пояснения.

— Ах, если подумать, поскольку герцогиня Баал отсутствовала на церемонии коронации Его Величества, это ваш первый визит в наш храм, не так ли?

Всё обстояло именно так, как он и сказал: большинство аристократов посещали храм во время коронации императора, однако герцогиня Баал в то время ещё не была наследницей герцогского титула, поэтому даже не имела права переступать порог храма.

В тот памятный день приглашение получил лишь старший брат герцогини Баал.

Тот факт, что этот священник, даже не будучи епископом, был настолько хорошо осведомлён о событиях прошлого, вызвал у Рафаэля лишь раздражение.

Разумеется, раз епископ Джованни доверил ему эту задачу, значит, он занимал не самую низкую ступень в церковной иерархии, но всё же…

Герцогиня Баал недовольно нахмурила густые брови. Священник, не заметив перемены в её настроении, продолжал с восторженным видом указывать на сад, видневшийся за открытой галереей.

— Наш атриум пользуется огромной популярностью среди верующих благодаря своей невероятной красоте. Говорят, что вид, открывающийся сквозь колонны клуатра, напоминает ожившую картину, изображающую частицу небесного рая. Было бы просто замечательно, если бы вы, герцогиня, посетили нас гораздо раньше…

В этих словах звучала плохо скрытая гордость, но уши герцогини Баал они явно не ласкали.

Разве это не походило на тонкую, ядовитую шпильку, направленную на то, чтобы одновременно восхвалить величие храма и упрекнуть герцогиню в том, что она ни разу не удосужилась посетить храм лично даже после восхождения на престол?

Это было похоже на завуалированный укор, в котором сквозило недоумение: как же вы посмели так долго не склонять голову перед нашим храмом?

Рафаэль украдкой бросил взгляд на свою мать. Трудно было представить, чтобы герцогиня, обладая столь проницательным умом, не смогла распознать этот скрытый, язвительный тон священника.

Как Рафаэль и предполагал, настроение герцогини Баал мгновенно испортилось.

Епископ Марик полностью подчинила себе императора, а теперь ещё и какой-то ничтожный священник, чьего имени никто не знал, осмелился использовать авторитет Бога Солнца, чтобы попытаться унизить герцогиню.

Желая заодно проучить этого невежду, не знающего своего места, герцогиня Баал решила использовать бесполезного сына в качестве инструмента для этой цели.

— Хотя я сама здесь не бывала, мне доводилось слышать немало рассказов об этом месте.

— Неужели это правда?

— Именно так. Мой сын не переставал без конца болтать об этом, словно заведённый…

— Ваш сын?

— Да. Разве ты не знал? Мой сын, как бы странно это ни звучало, является святым рыцарем.

Даже после того как герцогиня Баал сделала такой явный намёк на его личность, священник не смог сразу узнать в нём Рафаэля.

Когда на лице священника отразились замешательство и искреннее непонимание, герцогиня Баал пренебрежительно махнула рукой.

— Мой сын вовсе не такая важная персона, чтобы его знали в лицо. Вот, познакомься, это тот самый сын, о котором я тебе говорила.

— О, неужели это наш брат? Прошу простить мою близорукость, я вас совсем не узнал.

Священник, всё ещё не до конца понимая, кто именно стоит перед ним, поспешил принести извинения, лишь бы побыстрее сгладить неловкость ситуации.

Рафаэль мысленно с силой прикусил язык, сдерживая поток язвительных замечаний.

Если бы до этого мать не сделала ему строгое предупреждение, из его уст непременно вырвался бы какой-нибудь едкий и насмешливый комментарий.

«Как ты можешь меня не узнать, даже если сейчас я не в рыцарском мундире?»

Рафаэль чувствовал, как внутри него закипает глухое раздражение, но решил проявить благоразумие и войти в положение этого человека.

В конце концов, как часто обычный приходской священник может пересекаться со святым рыцарем?

К тому же он всегда находился в тени Габриэля, из-за чего его собственная персона часто оставалась незамеченной.

По правде говоря, было совсем немного людей, которые не меркли на фоне ослепительного Габриэля.

В этом отношении их командир был весьма схож с леди Рохансон. Если поразмыслить, то они составляли просто идеальный дуэт.

На самом деле причина, по которой священник не узнал Рафаэля, заключалась вовсе не в отсутствии встреч, а в том, что он принадлежал к фракции епископа Марик, с которой у Рафаэля не было абсолютно никаких точек соприкосновения.

Герцогиня Баал сухо отреагировала на извинения священника.

— Даже если он решил посвятить свою жизнь служению Богу и отказался от фамилии, это никак не отменяет того факта, что я его мать. Поэтому, даже если он будет во всеуслышание рассказывать о делах нашего рода, в этом не будет ровным счётом никакой проблемы… Похоже, судя по твоему невежеству, этот негодник приложил немало усилий, чтобы не использовать авторитет и мощь нашего дома.

— Наследник герцогского рода поистине достоин восхищения.

Рафаэлю нестерпимо хотелось перебить герцогиню Баал и вставить своё веское возражение.

Он никогда не пытался скрыть, что является наследником герцогского рода, напротив, у него имелся огромный список случаев, когда он этим активно пользовался, да и сейчас он продолжал пользоваться влиянием своей семьи.

— Скажите, наследник, в каком именно рыцарском ордене вы сейчас несёте службу…?

Священник, запинаясь, задал свой вопрос, с надеждой глядя на Рафаэля. Похоже, он решил, что перед ним открывается отличная возможность наладить связи с наследником герцогского рода.

Если он этого так сильно хочет, то Рафаэль был готов с радостью предоставить ему такую возможность.

Рафаэль ответил с широкой, добродушной улыбкой.

— Я служу в ордене Фарароса, являюсь адъютантом сэра Габриэля, и зовут меня Рафаэль.

— О…

Священник издал разочарованный, болезненный стон. Он-то наивно полагал, что нашёл золотую жилу, а оказалось, что это всего лишь гнилая нить, рвущаяся от малейшего натяжения.

В последнее время ходили слухи, что рыцари ордена Фарароса бесследно исчезли, и многие уже начали поговаривать, будто они сбежали, но, видимо, этот бесстыжий наследник аристократического дома всё же решил вернуться в столицу, несмотря на все пересуды.

Священник про себя принялся осыпать Рафаэля грязными оскорблениями, но вслух поспешил придать своему лицу выражение вежливой учтивости.

— Прошу прощения, сэр Рафаэль. Я не узнал вас, поскольку мы ранее не были представлены друг другу. Я позволил себе такую вольность лишь потому, что слышал, будто герцогиня прибудет сюда вместе со своим наследником…

В оправданиях священника слышалась явная неуверенность, и герцогиня Баал тут же гневно нахмурилась.

— Мой наследник — девушка. Сегодня я пришла сюда вместе с сыном лишь потому, что он настоял на том, чтобы лично проводить меня по храму, и я уступила его детским прихотям. Неужели ты знал, что я пропустила коронацию, но при этом оказался совершенно не в курсе того, кто именно является моим наследником?

Под яростным и холодным взглядом герцогини Баал священник мгновенно умолк. Мало того что он не смог узнать наследника, так ещё и выдал себя, обнаружив, что тайно следил за делами герцогской семьи.

Вместо того чтобы очаровать герцогиню и наладить полезные связи, он лишь навлёк на себя её праведный гнев.

Вся та напряжённая борьба, которую он вёл ради того, чтобы стать личным гидом герцогини Баал, в одно мгновение оказалась совершенно бессмысленной и нелепой.

— И впредь избавь меня от своих утомительных и никому не нужных объяснений.

Эти слова недвусмысленно означали, что теперь Рафаэль возьмёт на себя роль гида, а священнику лучше немедленно заткнуться и исчезнуть с глаз долой.

Священник, осознав, что потерпел полное поражение, покорно замолчал, и герцогиня Баал, избавившись от его назойливого общества, смогла продолжить экскурсию в гораздо более спокойной обстановке.

Мать и сын продолжили свой путь, неспешно прогуливаясь по галерее, которая тянулась вдоль сада.

Как только они подошли к главному холлу, священник снова низко поклонился и, пробормотав извинения о неотложных делах, поспешил скрыться из виду.

— И всё же он сбежал.

— Да, сбежал, поджав хвост.

— Матушка, разве вы не велели мне вести себя тише воды, ниже травы?

Рафаэль пожурил герцогиню за то, что та, хоть и сама давала ему такие наставления, в итоге сама же устроила священнику настоящий допрос с запугиванием.

— Стоит ли мне тратить своё время на таких ничтожных людишек?

Это было в стиле настоящей, непоколебимой герцогини империи. И всё же даже такая сильная личность, как герцогиня Баал, не могла не почувствовать невольного трепета перед величественным обликом храма.

— И всё же здесь необычайно роскошно.

Герцогиня Баал невольно выразила своё восхищение. Главный храм поражал красотой как снаружи, так и внутри.

Снаружи он выглядел свято и безупречно в своём ослепительно белом одеянии из чистого мрамора.

Внутри же пространство играло ослепительными красками, отражавшимися в разноцветных витражных окнах, и создавало поистине фантастическое зрелище.

Зал был настолько необъятным, что мог соперничать с императорским бальным залом, а потолки, исполненные в форме величественных арок, устремлялись в заоблачную высь.

Центр зала, ведущий к самому алтарю, был устлан длинным ковром, а по обе стороны от него стояли ряды скамей для прихожан.

Хотя до начала церемонии оставалось ещё несколько часов, значительная часть мест уже была занята.

Все приглашённые были одеты в строгие чёрные одежды, из-за чего происходящее напоминало не торжественное событие, а траурную церемонию прощания.

Места, отведённые для семьи герцогини Баал, находились прямо у самого алтаря. В храме была установлена строгая иерархия, согласно которой чем ближе к алтарю располагались места, тем более знатным был статус семьи…

Можно было легко догадаться, что во время коронации императора покойный брат герцогини занимал здесь точно такое же почётное место в первом ряду.

Герцогиня Баал по пути к своему месту принимала приветствия от множества знатных особ. Она отвечала им вежливой, дежурной улыбкой, лишь изредка обмениваясь короткими репликами.

В этот самый момент Рафаэль, стоявший рядом с матерью и точно так же вежливо кивавший присутствующим, внезапно заметил знакомое лицо.

«Неужели это госпожа Тотен?»

Женщина, заметив Рафаэля, слегка кивнула ему в знак приветствия. Рафаэль поспешил не делать лишних движений, чтобы не привлекать к ней ненужного внимания в такой многолюдной толпе.

Рядом с леди Тотен, едва заметная среди взрослых, находилась маленькая, словно кукла, фигурка. Рафаэль с искренним любопытством уставился на этого мальчика.

Рафаэль знал лишь о том, что Габриэль тайно доставлял святую воду в поместье маркиза Тотена, но до этого момента ни разу не видел истинную причину этих действий.

Его, кажется, звали Райдером? Мальчик выглядел гораздо здоровее, чем рассказывали слухи, хотя, возможно, это было связано с тем, что в последнее время ему стало немного лучше.

Судя по всему, маркиза Тотен пользовалась большим уважением, так как интерес к ребёнку был весьма велик. До Рафаэля доносились шёпотки людей, которые не могли удержаться от обсуждения мальчика.

— Разве про младшего господина Тотена не говорили, что он проклят и святая вода на него никак не действует?

— Но посмотри, он выглядит вполне здоровым. И совсем не кажется больным…

— Вероятно, всё потому, что маркиза Тотен столь истинно верующая, что Бог Солнца наконец смилостивился и благословил её сына.

Рафаэль, слушая эти пересуды, мысленно собирал воедино всю картину происходящего. Похоже, именно благодаря той самой святой воде, которую так старательно доставлял Габриэль, маленький лорд пошёл на поправку.

«Выходит, все усилия командира не были напрасными».

Сердце Рафаэля наполнилось теплом, и ему вдруг ужасно захотелось подойти и ласково взъерошить волосы мальчика.

С учётом той связи, которая была у него с командиром, и долга, который рыцари ордена Фарарос имели перед этим ребёнком, его чувства к нему стали гораздо сильнее.

Может быть, именно поэтому он начал казаться ему таким жалким и беззащитным?

До этого момента мальчик выглядел вполне здоровым, но сейчас, внимательно присмотревшись, Рафаэль заметил, что его кожа была неестественно бледной, а сам он казался слишком болезненным и истощённым.

Может быть, его взгляд был слишком пристальным?

Ему показалось, что на одно мгновение их взгляды встретились. Это было лишь случайное совпадение, не так ли?

Его бездонные, словно кукольные глаза, на долю секунды задержались на Рафаэле.

Рафаэль, решив, что продолжать наблюдение будет крайне бестактно, отвёл взгляд как раз в тот момент, когда герцогиня Баал закончила свои приветствия.

Мать и сын направились к почётным местам. Рафаэль покорно следовал за ней, пока они не оказались возле мест, предназначенных для семьи герцогини Баал.

Они находились в непосредственной близости от самого алтаря.

Можно было предположить, что, если исключить императорскую семью, три герцогских рода всегда занимали самые почётные места в первом ряду.

Места располагались в следующем порядке: Хосакин, Баал, Мейфилд.

— Только посмотрите, эти зазнавшиеся господа, считающие себя высшим светом империи, до сих пор не соизволили появиться. Словно они всё ещё считают себя представителями королевской семьи, а не обычными подданными, — проворчала герцогиня Баал, бросив взгляд на пустые места, предназначенные для представителей дома Мейфилд.

Даже спустя более сотни лет, прошедших с тех пор, как их земли вошли в состав империи, жители Мейфилда продолжали вести себя так, будто их правитель всё ещё носит королевскую корону, а не герцогский титул.

Эта слепая гордыня была причиной того, что они всегда отправляли на важные мероприятия своих представителей, избегая прямого участия.

Герцогиня Баал даже не удостоила представителя Мейфилда ответным приветствием. Вскоре после этого прибыл герцог Хосакин.

— Тц. Неужели Мейфилд настолько тяжёл на подъём, что не может даже вовремя явиться, или же он собирается испустить дух прямо на пороге?

Герцог Хосакин, ещё не успев толком сесть, тут же начал осыпать представителя Мейфилда колкостями. Рафаэль был удивлён тем, что его мать и герцог Хосакин, по сути, говорили об одном и том же. Неужели между этими двумя стариками существовала какая-то невидимая связь?

— Ваши слова звучат крайне бестактно, герцог Хосакин.

Представитель Мейфилда попытался пригрозить старику, но тот был известен своим склочным характером и любовью к бросанию винных бокалов, так что угрозы на него не действовали.

— Прошу прощения.

Это что, шутка? Герцог Хосакин только что извинился? Неужели общение с леди Эванджелин Рохансон действительно смогло хоть немного смягчить его отвратительный нрав?

Однако следующая его фраза заставила Рафаэля в ужасе отвести взгляд.

— Обсуждение усопших — это крайне некрасивый поступок. Похоже, это была моя оплошность.

На эти слова герцогиня Баал сильно ущипнула Рафаэля за плечо, не скрывая своего раздражения, и ему не оставалось ничего другого, как с тоской отвернуться от этого бесконечного и бессмысленного препирательства.

«Но почему леди Рохансон не пришла вместе с ними?»

Герцог Хосакин прибыл в одиночестве. Рафаэль, который до последнего момента был уверен, что Эванджелин приедет вместе с ним, был крайне озадачен этим фактом.

----------

Том 1 Глава 200

Возможно, леди Рохансон ещё не прибыла из-за своей роли жертвы?

— Простите, герцог Хосакин…

Рафаэль как раз собирался спросить герцога о местонахождении Эванджелин. Но прежде чем он успел договорить, в зале поднялся шум, и беспокойство среди присутствующих усилилось.

Рафаэль перевёл взгляд к источнику суматохи. На мгновение он подумал, что это прибыла Эванджелин, но вскоре выяснилось, что появился совсем другой человек.

— Император прибыл.

Император, следуя за своими сопровождающими, ступил на ковровую дорожку.

При виде императора аристократы поднялись со своих тяжёлых кресел и склонили головы. Это касалось даже двух герцогов и представителя Мейфилда, которые до этого продолжали вести мелочные препирательства.

— Поднимите головы.

Император отдал приказ. Рафаэль тут же выпрямился, возвращаясь в исходное положение.

В поле зрения попал старик, выглядевший чрезвычайно уставшим. Для своего возраста император держался на удивление бодро, однако в нём уже не ощущалось прежнего величия и давящего присутствия.

Возможно, такое впечатление сложилось лишь потому, что сейчас они находились не во дворце, а в храме.

— Император тоже стал староват.

Герцогиня Баал прошептала это так тихо, что услышать её мог только Рафаэль.

Конечно, хотя нынешнего императора можно было считать лишь марионеткой, не смеющей перечить воле епископа Марик, это не отменяло его былых заслуг.

В особенности те, кто пережил кровавые чистки десятки лет назад, никогда не смогли бы забыть истинный авторитет императора.

Император построил свою власть, залив всё вокруг кровью. Он захватил престол в ходе жестокой борьбы за наследование, и даже после того, как погрузил корону себе на голову, продолжал беспощадно расправляться с неугодными ради укрепления власти и расширения собственного влияния.

Чтобы оправдать бесчисленные убийства, он обратился за помощью к храму. Люди, убитые императором, мгновенно становились еретиками, заслуживающими смерти.

Храм признавал легитимность императора и создавал оправдания для его жестокости. Император одаривал храм привилегиями, закрывая глаза на еретические чистки епископа Марик. Это был воистину идеальный симбиоз.

Все были твёрдо убеждены, что именно так всё и обстоит. Однако храм, пользуясь защитой императора, понемногу начал наращивать влияние, и теперь обычный епископ уже держал императора в своих руках, крутя им так, как пожелает.

Единственный правитель империи, некогда демонстрировавший безграничную власть, теперь оказался в положении человека, которым храм помыкал по собственному усмотрению.

Люди шептались и строили догадки о том, что храм собирается поглотить империю, но стоило появиться епископу Марик, как все мгновенно умолкали.

Разве может кто-то бросить вызов власти, прикрывающейся именем Бога?

Герцогиня Баал наблюдала за заходящим солнцем. Похоже, они были настолько заперты в этих сумерках, что уже не могли отличить пса, виляющего хвостом, от волка, с пасти которого капает слюна.

— Его укусила за горло охотничья собака, которую он сам же и дрессировал.

Охотничью собаку, чья охота завершилась, следовало бы убить, чтобы не оставлять следов…

Разумеется, император тоже прекрасно знал об этом. Просто он был слишком тесно связан с храмом, чтобы разорвать эту связь, и, всё сильнее выдавая себя, сам оказался в положении зависимой стороны.

Вслед за императором шла восходящая правительница.

Взгляды, устремлённые на императора, сменили направление. Кто-то, поражённый неожиданным цветом, невольно пробормотал себе под нос:

— …Принцесса Иеремия?

Первым, что бросилось Рафаэлю в глаза, было ожерелье, инкрустированное ярким изумрудом.

— Принцесса Иеремия? Этого просто не может быть!

— Не Ораторио, а принцесса Иеремия?

Среди людей поднялся шум из-за того, что их догадки относительно наследника престола не оправдались. Зал наполнился гулом, словно рыночная площадь.

Император быстрым шагом направился к главному месту у алтаря и сел. Принцесса Иеремия также заняла место рядом с ним. Как только пространство открылось, все наконец смогли рассмотреть яркое изумрудное ожерелье.

Главной темой для обсуждения было то, кто же наденет корону, заручившись поддержкой епископа Марик. Большинство полагало, что это будет Ораторио.

Император с самого начала явно демонстрировал свою благосклонность к Ораторио, и никаких других кандидатур почти не выдвигалось.

Конечно, существовала ещё Иеремия, но её считали слишком мягкой и медлительной, так что, по мнению многих, она не подходила на роль правителя.

Однако это место заняла именно принцесса Иеремия.

Жертвенная церемония была своего рода репетицией коронации. На престоле в следующем поколении будет сидеть Иеремия.

Император, который в любое другое время потребовал бы тишины, никак не отреагировал, словно не слышал поднявшегося шума. Это было молчаливое выражение согласия.

Тенебрей, поглядывая на волнующийся зал, ткнула в бок рыцаря, охранявшего её со стороны.

— Сэр Азазель, сэр Азазель.

— …Да, Ваше Высочество.

Иеремия осторожно оттолкнула руку Тенебрей и ответила.

Настоящая Иеремия, слыша, как её имя упоминается повсюду, стояла рядом с Тенебрей, облачённая в храмовую форму и используя тело Азазеля.

После того как епископ Марик забрала её во дворец, Иеремия всё это время исполняла роль рыцаря Тенебрей.

— Ты слышишь этот шум?

— Какой шум, Ваше Высочество?

— Да. Этот шум, который производят те, кто безостановочно болтает, считая, что раз у них есть рот, они могут говорить всё, что вздумается.

Её холодный взгляд скользнул по толпе. В этом взгляде было невозможно скрыть явное презрение.

Тенебрей недовольно цокнула языком, а затем резко повернула голову, посмотрев на Иеремию.

— Неужели тот факт, что я стану императором, так шокирует их?

Тенебрей была искренне удивлена.

Это была не мрачная и нелюдимая Тенебрей, а та, что носила имя Иеремии и собиралась взойти на престол.

Разве люди не любили и не обожали Иеремию? По крайней мере, все люди, которых когда-либо видела Тенебрей, любили её.

Значит, если Иеремия взойдёт на престол, разве они не должны радоваться и благословлять её от чистого сердца?

Однако присутствующие в зале были крайне сбиты с толку тем, что будущим императором станет Иеремия, и с большим трудом принимали этот факт.

Многие беспокоились о будущем, видя, как рыцарь охраны епископа Марик стоит рядом с принцессой, и полагали, что влияние епископа Марик на трон будет весьма значительным.

Зал был полон шума из-за непрекращающегося шёпота людей. В этом бесконечном бормотании то и дело всплывало имя Ораторио.

Услышав имя Ораторио, Тенебрей резко нахмурилась.

— Похоже, никто из них даже не слышал слухов о том, что Ораторио скрылся. И как у них хватает наглости говорить так много, обладая такими плохими ушами…

Голос Тенибры прозвучал громче, чем она ожидала, и Иеремия осторожно покосилась на императора, сидящего неподалёку. Похоже, император не услышал её слов из-за общего шума, так как не выказал никакого интереса.

У Ораторио на лице остался шрам. Настоящий Азазель в прошлом нанёс ему неизлечимую рану.

Поскольку даже святая вода не могла исцелить его лицо, император, придававший огромное значение внешнему виду, никогда не выпустит Ораторио на официальные мероприятия.

Иеремия почувствовала внезапную боль в животе.

Это было воспоминание о том, как Азазель пронзил живот Иеремии. Рана, нанесённая демоном, никогда не заживает.

Тело изменилось, и рана исчезла, но боль осталась и продолжала существовать как фантомная, так и не затянувшаяся рана.

Сторонники Ораторио ощутили холодок по спине и начали искать пути к спасению. Хотя характер Иеремии считался мягким, никто не знал, как может измениться человек, взявший власть в свои руки.

Некоторые предполагали, что Иеремия изменилась из-за того, что была назначена наследницей престола.

Один граф, который прежде поддерживал Ораторио, грыз ногти, размышляя, как ему исправить ситуацию.

Присутствующие аристократы начали строить планы на будущее. Тенебрей посмотрела на них и усмехнулась.

— Какие же они все глупые, ведь именно меня выбрала госпожа епископ.

Она убила отца, который жестоко обращался с Тенебрей, забрала имя у старшей сестры, не знавшей ничего, кроме наивности, а лицо младшей сестры, у которой не было ничего, кроме внешности, обезобразила до неузнаваемости.

Единственный оставшийся источник угрозы — её дядя — сегодня исполнит свою роль в Жертвенной церемонии.

Всё это стало возможным благодаря тому, что епископ Марик протянула Тенебрей руку помощи. Именно поэтому она должна была безукоризненно исполнить свою роль.

Она вспомнила о белоснежной фигуре, которой досталась столь же важная задача, как и ей самой.

— А та женщина так и не пришла?

— О ком вы говорите, Ваше Высочество?

— О той женщине, которую схватили за убийство моего отца.

И о заклятом враге, которую лично выбрала почтенная епископ.

Иеремия, узнавшая Эванджелин по этим словам, также оглядела зал. Как и было сказано, Эванджелин всё ещё нигде не было видно. Иеремия чувствовала себя крайне встревоженной. Не так давно она узнала от мыши, что Эванджелин непременно примет участие.

И прежде чем Эванджелин успела прибыть в зал, часовая стрелка не стала её ждать и продолжила своё движение.

Две стрелки встретились, указывая прямо в небо. Священники, заметив время, ударили в колокол башни, и раздался звон, возвещающий полдень.

Как только настал положенный час, показалась епископ Марик.

— Епископ Марик.

— Это епископ.

Даже на Жертвенной церемонии епископ Марик оставалась в облачении монахини. Будучи на публике, она не стала прихорашиваться. Кое-кто даже восхищался этим её образом.

Епископ Марик, используя колокольный звон в качестве фона, поднялась по ступеням и достигла алтаря ещё до того, как смолкли все двенадцать ударов колокола. Над епископом Марик спустился столб света.

Это выглядело так, словно она была увенчана ослепительной золотой короной.

Кто-то в толпе вскрикнул от благоговения перед этим священным зрелищем.

Священники и рыцари в зале, а также искренние последователи среди аристократов, не могли перестать восхищаться видом епископа Марик.

Епископ Марик на мгновение подняла взгляд к небу.

— На что смотрит епископ?

Люди, задавшись этим вопросом, последовали за её взглядом, но рефлекторно зажмурились, и на глазах у них выступили слёзы. Иеремия тоже невольно отвела взгляд, едва не ослепнув.

Это произошло из-за того, что в потолке над алтарём было проделано круглое отверстие, через которое прямо внутрь падал солнечный свет.

То, что епископ Марик могла смотреть на небо без колебаний, объяснялось лишь её вуалью.

Те, кто искренне восхищался епископом Марик, пытались подражать её действиям, прикрывая глаза и имитируя взгляд в небо. Это выглядело до нелепости глупо.

Епископ Марик смотрела на солнце, пока не смолкли все колокола. Только после двенадцатого удара она опустила голову.

— Мы не можем смотреть на небо своими глазами.

Епископ Марик тихо заговорила. Её монотонный голос звучал мягко и милосердно. Люди, которые с трудом задирали головы, пытаясь посмотреть на небо, вздрогнули и покраснели.

— Поскольку мы не можем видеть его своими глазами, всегда найдутся те, кто не верит в существование солнца.

Епископ Марик не стала называть их невежественными. В её мягком тоне не чувствовалось ни капли упрёка. Сложно было поверить, что этот человек обладает безжалостными руками, способными сжигать еретиков.

— Однако солнечный свет действительно существует. Более того, он тепло обнимает всех нас. То же самое касается и святой воды. Бог Солнца любит нас и доказал свою любовь, ниспослав нам святую воду.

Вслед за словами епископа Марик священники засуетились. На алтарь были поднесены святая вода и меч для проведения ритуала.

Те, кто не был посвящён в сан, не имели возможности увидеть святой меч, поэтому не смогли сразу распознать в нём священный клинок.

Епископ Марик взяла меч в руки. Оружие содержалось в безупречном состоянии, лезвие было острым и блестящим.

Его тщательно берегли, поскольку использовали во время каждого ритуала крещения.

Епископ Марик любовалась своим отражением в смертоносном лезвии и продолжала речь.

— Но был один человек, который пытался отступиться от солнца.

Возможно, из-за солнечного света, падающего с небес, от епископа Марик было трудно отвести взгляд.

— Тот гордый человек совершил предательство, дерзнув пойти против солнца, поэтому мы должны искренне покаяться и быть настороже перед грехом Реи.

То, о чём говорила епископ Марик, было одновременно и историческим эпизодом прошлого, и подоплёкой проводимой Жертвенной церемонии. Слова, произносимые с такой невозмутимостью, напоминали чтение сценической ремарки актёром перед началом пьесы.

— Жертвенная церемония проводится, чтобы принести покаяние и благодарность госпоже Рахель.

Святая вода, святой меч и, наконец, последняя часть — жертва, возложенная на алтарь. Большинство называло это подношением.

Епископ Марик поднесла синее лезвие к горлу жертвы. Разумеется, это было лишь постановочное представление, однако люди, наблюдавшие за происходящим, невольно сглатывали слюну.

Конечно, настоящей крови на Жертвенной церемонии не было. Это было религиозное мероприятие, в основе которого лежал священный спектакль. Нельзя же проливать кровь в столь знаменательный день, пригласив таких важных гостей.

Поэтому решение относительно того, кто станет жертвой, принималось уже после окончания самой Жертвенной церемонии.

Соответственно, роль жертвы, разумеется, доставалась тем, кто заслуживал смерти.

Если изучить летописи прошлых лет, жертвами становились приговорённые к казни преступники, военнопленные из враждебных стран, но чаще всего ими оказывались еретики.

Тогда в качестве жертвы должна была выступать Эванджелин Рохансон.

Та самая важная персона, которую епископ Марик пригласила лично, используя Сараку. Однако на алтаре оказалась вовсе не белоснежная девушка.

Глаза были завязаны, а рот заклеен тканью, поэтому опознать человека было трудно. Однако по телосложению можно было с полной уверенностью определить пол.

Жертвой был мужчина.

Больше всех при виде этой жертвы разволновался Рафаэль.

Рафаэль чуть не прокусил язык. Возможно, он уже это сделал, потому что во рту почувствовался привкус крови. Почему на алтаре оказался именно этот человек? Было бы странно не узнать его, даже с завязанными глазами и закрытым ртом.

— Командир…

Рафаэль закрыл рот руками, чтобы сдержать невольный возглас.

На алтаре был сам Габриэль.

----------

Том 1 Глава 201

Рафаэль совершенно не понимал, что происходит в этой нелепой ситуации. Согласно тому, что ему довелось услышать от коллег из ордена Фарароса, сбежавших вместе с людьми из дома Рохансонов, Габриэль всё это время находился рядом с Эванджелин. Его товарищи по ордену никак не могли солгать ему в столь серьёзном деле.

«Но, чёрт возьми, почему тогда наш командир сейчас находится здесь, на алтаре!»

Рафаэлю отчаянно хотелось вцепиться в собственные волосы и начать рвать их от бессилия.

Перед алтарём горели десятки свечей, и их пламя, увиденное издалека, вызывало пугающие ассоциации с настоящим костром для сожжения. Кроме того, к горлу Габриэля был приставлен клинок, отчего у любого наблюдателя невольно перехватывало дыхание.

«Леди Рохансон, где вы? Что вы делаете в такой ответственный момент?»

Рафаэль отчаянно и судорожно пытался найти в толпе Эванджелин, которая до сих пор не появилась. Неужели то, что Габриэль находится здесь в качестве жертвы, каким-то образом связано с отсутствием самой Эванджелин?

На мгновение у него даже промелькнула безумная мысль, что на алтаре вовсе не Габриэль, а он сам просто стал жертвой собственного воображения. Это была вполне вероятная и рабочая гипотеза.

«Конечно. Леди Рохансон ни за что бы не позволила просто так схватить командира».

Это наверняка просто человек, который поразительно похож на него. Скорее всего, его нарядили в этот мундир и завязали глаза лишь для того, чтобы создать видимость сходства.

Пока Рафаэль пытался убедить себя в этой правдоподобной версии, епископ Марик убрала клинок, который до этого момента был приставлен к горлу жертвы.

— Снимите повязку, закрывающую его глаза.

По приказу епископа рыцари поспешно развязали узлы, удерживающие ткань. Как только повязка соскользнула вниз, по залу пронёсся коллективный вздох восхищения. Лицо, которое до этого было скрыто от глаз, оказалось поразительно красивым.

Это было лицо, в котором каждая черта находилась на своём месте. Даже под прямыми лучами яркого солнца его спутанные чёрные волосы оставались насыщенно-чёрными, словно впитывали в себя весь свет. Лоб, открывшийся под ними, плавно переходил в изящную линию, тянувшуюся до самого кончика носа. Его губы, очерченные с невероятной точностью, были плотно сжаты.

Под глазами залегли густые тени от длинных ресниц. Эти ресницы едва заметно подрагивали. Когда веки, до этого плотно закрытые, медленно приподнялись, открылся взор, который был скрыт под ними. Это были голубые глаза, которые одни сравнивали с бескрайним небом, а другие — с глубоким, безмятежным озером.

Рафаэль с силой прикусил губу до боли. Это лицо было настолько знакомым, что он больше не мог позволить себе тешиться ложными надеждами.

«Проклятье, это действительно наш командир».

Рафаэлю нестерпимо хотелось вскочить со своего места, выбежать к алтарю и, схватив Габриэля, немедленно бежать прочь из этого проклятого места. Когда его тело непроизвольно дёрнулось, герцогиня Баал крепко сжала его руку, удерживая на месте.

— …Матушка.

— Не вздумай совершить такой опрометчивый поступок.

Сила, с которой герцогиня Баал сжимала его руку, была такой, что казалось, будто кости вот-вот хрустнут. Герцогиня Баал даже не посмотрела на Рафаэля, продолжая смотреть прямо перед собой и едва слышно шепча слова наставления.

— Я не стану тебя упрекать, если ты решишь рискнуть своей жизнью в одиночку. Но не сейчас. Помни, какое имя ты несёшь, сидя на этом месте.

Тело Рафаэля словно окаменело.

В данный момент Рафаэль присутствовал здесь вместе с герцогиней Баал, занимая место наследника рода. Если он устроит здесь хоть малейший скандал, весь гнев и позор обрушатся не только на него, но и на весь дом Баал. Рафаэль лучше кого бы то ни было знал, в какой форме будет осуществлено это возмездие.

Герцогиня Баал, словно прочитав его мысли и поняв, какой выбор он сделает, отпустила его руку. Несмотря на то что железная хватка исчезла, Рафаэль не мог пошевелиться.

Рафаэль сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, из которых выступила кровь, но он почти не чувствовал этой боли. Голоса его верных соратников, умоляющих спасти их командира, непрерывно звучали у него в голове.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В отличие от Рафаэля, Иеремия оставалась совершенно спокойной. Она знала, что на алтарь в качестве жертвы был поднят не Габриэль, а «Рико».

Это произошло на следующий день после того, как Иеремия сообщила Эванджелин о местонахождении Габриэля, когда она вновь посетила тюрьму в сопровождении принцессы Тенебрей. Похоже, Эванджелин применила какое-то колдовство, потому что всё содержимое камеры чудесным образом изменилось до неузнаваемости.

Тот фальшивый Габриэль, который представился Иеремии именем Рико, когда рядом не было Тенебрей, попытался связаться с ней, послав мышь.

Иеремия услышала от Рико, что сэр Габриэль успешно и благополучно покинул пределы тюрьмы. Она почувствовала огромное облегчение, искренне радуясь тому, что ей удалось помочь своему благодетелю.

Рико перевезли из императорской тюрьмы ещё сегодня утром, до самого восхода солнца. Иеремия понятия не имела, по какой причине это произошло, и уж тем более не подозревала, что её выбрали в качестве жертвы для Жертвенной церемонии.

Ей стало страшно при мысли, что их могли разоблачить, но, к счастью, в процессе этой перевозки никто так и не понял, что Габриэль был заменён.

Какая же поистине удивительная способность. Даже используя тело Азазеля, было крайне сложно найти хоть какие-то различия с настоящим Габриэлем.

Даже та часть, которая казалась слегка не такой, как у Габриэля, в человеке, стоявшем на алтаре, исчезла. Может быть, он казался ещё больше похожим на настоящего из-за того, что сменил одежду?

«Рико» был одет не в лохмотья, как в тюрьме, а в настоящий парадный мундир. Он был очень похож на ту одежду, которую сейчас носила Иеремия.

Причина, по которой на него надели мундир, была очевидна. Так людям было гораздо проще распознать в нём Габриэля. И, как и ожидалось, по всему залу начали раздаваться удивлённые восклицания людей, узнавших Габриэля.

— Это что… сэр Габриэль?

— Это же командир ордена Фарароса.

— О, неужели это тот самый человек из слухов?

Тихий шёпот мгновенно наполнил весь зал. Для собрания аристократов это уже походило на настоящий шумный рынок. Пользуясь возникшей суматохой, Тенебрей обратилась к ней.

— Сэр Азазель, посмотрите туда.

Тенебрей, находившаяся рядом, с весёлым видом кивнула головой, словно увидела что-то невероятно забавное. Взгляд Тенебрей был прикован к императору. Император в упор смотрел на епископа Марик, сжимая кулаки.

Тенебрей была готова разразиться громким смехом. Она сдержалась лишь потому, что не хотела мешать священному мероприятию епископа, но уголки её губ продолжали предательски дрожать.

Император был крайне встревожен, боясь, что епископ Марик раскроет тайну их кровного родства с Габриэлем. Наверное, он хотел похоронить свою ошибку глубоко под землёй, даже ценой жизни самого Габриэля. То, как он нервно постукивал по подлокотникам кресла, выдавало его беспокойство.

— Это место скоро должно перейти ко мне, но посмотрите, как он цепляется за него, полный сожалений.

Тенебрей с презрением отозвалась об императоре.

У Тенебрей был период в жизни, когда император пугал её ничуть не меньше, чем наследный принц. Когда она была совсем маленькой, она крепко сжимала в руках ожерелье, подаренное императором, и, набравшись мужества, пыталась рассказать ему о жестоком обращении со стороны отца, но в его присутствии не могла даже поднять голову.

И всё же Тенебрей верила, что что-то изменится и император примет меры. Однако император не только не остановил наследного принца, но и призвал к себе Иеремию.

Так как император приказал ей спрятаться за троном, Тенебрей подслушала весь их разговор. Она до сих пор могла в мельчайших деталях восстановить тот диалог в памяти.

«Отец поднимает на тебя руку?»

«Ни в коем случае. Отец очень добр ко мне. Он никогда не поднимал на меня руку».

«А как насчёт Тенебрей?»

«Точно так же. Напротив, Тенебрей очень неловкая, часто травмируется, и он очень беспокоится о ней».

Это был удивительно тёплый и нежный разговор между дедом и внучкой. После того как Иеремия ушла, император спросил:

«Твой отец действительно обижает тебя?»

Тенебрей опустила голову и не смогла вымолвить ни слова. Взгляд императора, направленный на неё, был совершенно бесстрастным, и из-за этого она не могла произнести ни звука. Ком подступил к горлу, а пальцы вцепились в ожерелье с чёрными камнями так крепко, словно она хотела разорвать его на части.

Император переспрашивал не потому, что сомневался в словах Тенебрей. Он просто хотел закрыть глаза на жестокость наследного принца.

Тенебрей не могла произнести ни слова. Она не могла сделать абсолютно ничего. Стоило лишь приподнять подол платья, которое было на ней в тот день, как на ногах сразу можно было увидеть синяки. Достаточно было закатать рукава, чтобы обнаружились следы побоев.

С того самого дня Тенебрей больше никогда не проронила ни слова о том, что отец подвергает её насилию.

Когда стало известно, что она рассказала об этом императору, наследный принц стал ещё более осторожным. На людях он начал вести себя как ещё более заботливый отец. Иеремия рядом с ним невинно улыбалась.

С того момента Тенебрей больше не могла доверять даже собственной сестре. Ей казалось, что Иеремия всё знала и просто молчаливо потворствовала происходящему.

Действительно ли она знала? Нет, до самой смерти Иеремия думала, что мир вокруг неё сплошь состоит из белизны, так что, возможно, она и правда пребывала в неведении. Тенебрей на мгновение почувствовала сожаление из-за того, что не успела спросить её об этом перед тем, как лишить жизни.

Конечно, нельзя было сказать, верила ли она этим словам. Теперь единственным существом в этом мире, которому Тенебрей могла доверять, была епископ Марик.

Когда шум в зале всё никак не утихал, один из священников коротко кашлянул. Только после этого в зале вновь воцарилась тишина.

Священник посмотрел на епископа Марик, ожидая одобрения. Епископ Марик слегка кивнула, и на лице священника расцвела счастливая улыбка, словно он встретил самого Бога. Его рот растянулся так широко, что можно было пересчитать все зубы.

Как же пошло это выглядело. Тенебрей нахмурилась. Глядя на священника, она подумала, не выглядит ли сама так же в глазах епископа, и на мгновение погрузилась в саморефлексию.

В зале, вновь погрузившемся в благоговейную тишину, заговорила епископ Марик.

— Как я уже сказала, Жертвенная церемония проводится для того, чтобы не повторять прошлых ошибок. Однако находятся те, кто, погрузившись в долгий мир, забывает о своих грехах.

Епископ Марик продолжила речь с глубоким сожалением в голосе.

— Сэр Габриэль последовал по пути греха. Настало время, когда это место станет для сэра Габриэля местом покаяния.

Кто-то из толпы задал вопрос.

— В чём именно заключается вина сэра Габриэля?

Голос принадлежал молодой женщине. Все взгляды в зале устремились туда, откуда донёсся этот вопрос.

Мужчина, сидевший рядом, потянул её за край одежды, пытаясь остановить, но, почувствовав на себе пристальное внимание окружающих, испугался, что гнев обрушится и на него, и поспешно убрал руки. Женщина, ощутив на себе колючие взгляды, невольно вздрогнула, но всё же нашла в себе силы продолжить.

Не так давно её муж был убит по ложному обвинению в ереси. Не только муж, но и она сама вместе с маленькими детьми должна была погибнуть, однако Габриэль вовремя вмешался и спас им жизни. Разве не естественно было отплатить добром за добро?

— Разве сэр Габриэль не является верным рыцарем? Я слышала, что его лично рекомендовал епископ Джованни, значит ли это, что и суждение епископа Джованни, находящегося рядом с епископом Марик, тоже было ошибочным?

Если бы епископ Джованни находился в этот момент в зале, он бы точно потерял сознание от такой наглости. Это было также косвенным намёком на методы храма, который без разбора уничтожает всех — и родственников, и соседей, — если они каким-то образом связаны с ересью.

Женщина настойчиво смотрела на епископа Марик, ожидая ответа.

Епископ Марик также посмотрела на эту женщину сверху вниз. Женщина невольно вздрогнула. Несмотря на то что лицо епископа было скрыто вуалью, возникло чувство, будто они встретились взглядами, и по телу побежали мурашки. Волосы встали дыбом, а дыхание перехватило. Её тело начало непроизвольно дрожать.

Леденящий душу взгляд проникал в самую суть её души, выворачивая всё наружу. Однако при этом епископ Марик оставалась непроницаемой, словно закутанной в кокон, из-за чего понять её истинные намерения было почти невозможно.

Невозможность понять чувства другого человека вызывала ещё больший ужас. Это был страх перед чем-то неизвестным.

Ей казалось, что если сорвать вуаль, то под ней может скрываться нечто чудовищное. В образе епископа Марик женщина видела монстра из сказок, которые читала в детстве.

Монстра с острыми, уродливыми клыками, который заманивает свою добычу звучным, красивым голосом, прекраснее пения птиц.

Епископ Марик наконец открыла рот.

— В словах этой верующей скрыта ложь.

Её голос звучал мягко и нежно.

----------

Том 1 Глава 202

Епископ Марик слегка склонила голову набок и подперла подбородок рукой. Когда она подняла руку, стало видно, что вся её кожа сплошь покрыта страшными ожоговыми шрамами.

— Как же вина сэра Габриэля может лечь на плечи епископа Джованни? Епископ Джованни уже давно и неоспоримо доказал свою глубокую и истинную веру.

Женщина с силой стиснула зубы. Значит ли это, что её саму и её детей собирались предать смерти исключительно из-за недостатка веры? Это было абсолютной неправдой. Даже оказавшись на волосок от гибели от рук святых рыцарей, она ни на мгновение не отказалась от своей искренней веры в Бога Солнца.

— Ах, точно. Вы ведь спросили, в чём именно заключается грех сэра Габриэля.

По-видимому, сочтя свой ответ вполне исчерпывающим, епископ Марик невозмутимо перешла к следующему вопросу, словно ничего не произошло.

— Сэр Габриэль вызвал в этот мир демона.

Эти слова разорвались в зале словно бомба, вызвав оглушительный резонанс. Одно лишь то, что столь страшное обвинение прозвучало не от кого-нибудь, а из уст самой епископа Марик, потрясло присутствующих до глубины души.

Кто-то судорожно втянул воздух, кто-то издал неясный возглас, в котором смешались крайнее изумление и первобытный ужас. Женщина тоже поспешно закрыла рот.

Если бы она осмелилась сказать ещё хоть слово и зашла слишком далеко, её чудом спасённая жизнь могла бы снова оборваться в очищающем огне.

— Этот коварный демон, проникший в наше общество, вселился в бездыханное тело и притворялся живым человеком, оскверняя жизнь усопшей, которая должна была упокоиться в объятиях Бога Солнца. Мало того, он умудрился обмануть даже её родного отца. Он предал огню место, где нашёл приют, и, ослепив принцессу Тенебрей, довёл наследного принца до смерти.

Когда прозвучало упоминание о наследном принце, откуда-то из толпы послышался звук, похожий на рвотный позыв. Ужасающая картина безжизненного тела, висевшего под потолком и заливавшего всё вокруг струящейся кровью, не могла так просто стереться из памяти, и одного лишь упоминания оказалось достаточно, чтобы эти воспоминания ожили с пугающей яркостью. Омерзение, вызванное образом трупа, мгновенно перенеслось на человека, чьё имя всплыло следом.

— Это Рохансон.

— Это Эванджелин Рохансон!

Епископ Марик замолчала, словно всем своим видом подтверждая, что прозвучал правильный ответ.

К огромному сожалению, ни один человек в зале не решился выступить в защиту Эванджелин. Герцог Хосакин, как и было условлено ранее, хранил гробовое молчание, герцогиня Баал успешно остановила своего рвущегося в бой сына, а маркиза Тотен была занята ребёнком, которого крепко прижимала к груди.

Что же касается графа Рохансона…

Граф Рохансон сидел в самом тёмном углу, низко опустив голову и стараясь не привлекать к себе никакого внимания. Массивная фигура виконта Хвикеля, сидевшего рядом, служила ему своеобразным надёжным щитом.

Виконт Хвикель, издав сдавленный возглас, слегка отодвинулся, из-за чего граф Рохансон внезапно оказался у всех на виду.

«Значит, именно для этого вы заставили меня сюда прийти».

Внезапно оказавшись в центре внимания, граф разразился мысленными проклятиями, но всё же был вынужден подняться со своего места. Он слишком хорошо помнил угрозы, прозвучавшие из уст Мудзеты. Чтобы сохранить свою жизнь, он был обязан дать именно те показания, которые от него требовались.

— Слова епископа — чистая правда. Телом моей дочери завладел злобный демон. Несмотря на то что я лично организовал и провёл похороны, мёртвая плоть внезапно ожила. Абсолютно все слуги в моём особняке прекрасно знали об этом леденящем душу факте. Этот демон пытался водить меня, своего отца, за нос, а когда его истинная сущность была раскрыта, он хладнокровно поджёг особняк, желая уничтожить всех свидетелей. Епископ Марик пыталась защитить их, но они, к огромному сожалению, всё же пали жертвами этого грязного демона.

Граф Рохансон говорил с невероятным драматизмом. Похоже, талант к сладким речам, благодаря которому он когда-то сумел соблазнить дочь герцога, никуда не исчез, и его речь лилась гладко, уверенно и удивительно убедительно.

Те, кто, проезжая мимо, видел, как рыцари наблюдали за особняком Рохансонов, теперь наконец поняли истинную причину происходившего и понимающе закивали.

— Демон пытался заставить замолчать и меня, и только благодаря своевременному вмешательству епископа мне чудом удалось избежать верной смерти.

— Ах ты, паршивый лжец…!

Из передних рядов донёсся гневный возглас старика, но граф Рохансон решил проигнорировать его, словно это был всего лишь порыв ветра. Надежды на получение наследства герцога Хосакина всё равно уже пошли прахом, так что жалеть было совершенно не о чем. Самым важным сейчас было обеспечить собственную безопасность и любой ценой выжить.

— Граф Рохансон. Я понимаю, как тяжело вам было сделать выбор между кровными узами и верой, поэтому искренне благодарна вам за то, что вы нашли в себе мужество рассказать правду.

Епископ Марик выразила глубокое удовлетворение и похвалила графа за его слова.

Выполнив отведённую ему роль, граф Рохансон тяжело опустился обратно на сиденье. Сердце бешено колотилось у него в груди. Сидевший рядом виконт Хвикель похлопал его по плечу, говоря, что он отлично справился со своей задачей. Граф стерпел эту фамильярность Хвикеля лишь потому, что они находились в непосредственном присутствии епископа Марик.

В это время в передних рядах герцог Хосакин был на грани обморока от ярости и держался за затылок, а герцогиня Баал, сидевшая рядом, старательно обмахивала его веером, пытаясь хоть немного успокоить. Эти двое на удивление хорошо ладили, поскольку их объединяла взаимная неприязнь ко многим вещам.

Герцог Хосакин мысленно искал Эванджелин. Он никогда бы не подумал, что снова будет нуждаться в ней, но сейчас ему отчаянно хотелось, чтобы она появилась из ниоткуда и размазала по стене физиономию этого мерзкого Рохансона.

Куда она подевалась и чем, чёрт возьми, занимается? Несомненно, это была какая-то хитроумная уловка этой лисицы, скрывающей лицо под вуалью.

Если бы епископ Марик могла слышать мысли герцога, она непременно возмутилась бы такой вопиющей несправедливостью. Ведь сама епископ Марик ждала появления Эванджелин с не меньшим нетерпением, чем Рафаэль или герцог Хосакин.

Она лично отправила приглашение Эванджелин, использовав для этого «Сараку», но Эванджелин так и не появилась в церемониальном зале. Может быть, она ищет свою потерявшуюся собаку? Эванджелин будет очень трудно её найти, ведь пойманную собаку заперли в таком месте, куда просто так не доберёшься.

Демоны были невероятно уязвимы перед святой водой. Эту важную информацию удалось выведать благодаря Азазелю. Одно лишь прикосновение заставляло их плоть плавиться, и они теряли способность использовать свои силы вблизи святой воды.

Особенно это касалось главного храма, где святая вода текла повсюду. Использовать кота, чтобы найти спрятанную собаку в храме, было бы практически невыполнимой задачей, так неужели она опаздывает потому, что проверяет каждую дверь в этом огромном здании?

Епископ Марик решила подождать Эванджелин ещё немного. В конце концов, было совершенно неясно, насколько велика ценность человека, лежащего сейчас на алтаре, в глазах Эванджелин.

— Однако я допускаю, что среди вас есть те, кто всё ещё сомневается в виновности сэра Габриэля. Поэтому мы продолжим Жертвенную церемонию. Истину всегда можно будет установить позже, в зале суда.

По правде говоря, все обвинения, прозвучавшие до сих пор, следовало бы рассматривать именно в зале суда, а не на алтаре, но место не играло никакой роли. Для слов епископа Марик не требовалось судебного подтверждения.

— Принцесса Иеремия.

Епископ Марик обратилась к Тенебрей. Тенебрей поднялась со своего почётного места и направилась прямо к алтарю.

Хотя она уже проходила репетицию этого ритуала, напряжение настоящего момента оказалось совершенно иным.

Пока Тенебрей сидела на своём месте, она почти ничего не чувствовала, но стоило ей подняться на алтарь, как яркий свет, льющийся с небес, едва не ослепил её.

Казалось, само солнце пристально наблюдает за ней сверху, и от этого внутри поднялась волна невероятной силы и воодушевления.

— Возьмите эту чашу.

Тенебрей опустилась на колени и благоговейно приняла чашу из рук священника. Как только она подняла пустой сосуд, священник наполнил его святой водой до самых краёв.

Поднеся чашу к губам, она медленно выпила всё её содержимое. Опустевший сосуд вновь вернулся в руки священника. Этот ритуал испития святой воды был сродни церемонии крещения, через которую проходили рыцари. Он служил необходимой проверкой, подтверждавшей, что с человеком, исполняющим роль короля, всё в полном порядке.

Затем настал черёд получения священного меча.

В соответствии с летописями, описывающими, как король покарал Рею, на Жертвенной церемонии меч прикладывали к плечу и голове жертвы, словно совершая обряд посвящения.

После того как Тенебрей получила меч из рук священника, епископ Марик приблизилась к ней и тихо прошептала:

— На лезвие меча нанесена святая вода. Как только оно коснётся плоти, кожа начнёт плавиться.

Епископ Марик отступила на шаг, а Тенебрей, крепко сжимая рукоять меча, направилась к Габриэлю. Подойдя ближе, она занесла меч и приставила его к горлу жертвы.

Сколько раз ей уже приходилось направлять оружие против собственных родственников? Если вспомнить, как император хладнокровно убивал членов своей семьи на пути к трону и даже после того, как занял его, можно было предположить, что привычка пожирать собственную плоть и кровь была выжжена в королевском роду, словно клеймо.

Сделав глубокий вдох, Тенебрей прицелилась мечом. Холодное, сверкающее лезвие дрожало в её руках так, будто в любое мгновение было готово отсечь Габриэлю голову.

Решив, что одного лишь прикосновения будет недостаточно, Тенебрей с силой надавила на лезвие. Металл вонзился в плоть, и на одежде расплылось кровавое пятно, но Габриэль даже не поморщился, словно вообще не чувствовал боли.

Напротив, в панику впала сама Тенебрей. Вопреки обещаниям епископа, не произошло абсолютно ничего.

— Принцесса Иеремия?

Когда Тенебрей застыла на месте, прервав ритуал, священник окликнул её, пытаясь вернуть к реальности. Тенебрей украдкой бросила взгляд на епископа Марик.

Поскольку вуаль скрывала лицо епископа, Тенебрей не могла прочесть её эмоции и была вынуждена строить собственные догадки.

«Она разочарована во мне. Что же мне делать?»

Её руки начали мелко дрожать. Эта дрожь передалась мечу, который она сжимала, и лезвие стало беспорядочно дёргаться из стороны в сторону.

«Нет. Если так пойдёт и дальше, епископ от меня отвернётся».

Тенебрей всё глубже проваливалась в панику.

Её мысли путались, словно в сломанном механизме. В ушах стоял непрерывный звон. И тут в этот шум вмешались слуховые галлюцинации.

«Тенебрей, ты абсолютно бесполезна».

Кому принадлежали эти слова? Императору? Отцу? Или, может быть, их только что произнесла епископ Марик? Епископ Марик смотрела на неё с явным презрением.

Сердце Тенебрей ухнуло вниз, словно она оказалась на самом краю пропасти. Навязчивые мысли, разросшиеся до чудовищных размеров, теперь рисовали перед ней картины, которые никогда не стали бы реальностью.

В её болезненном воображении епископ Марик швырнула Тенебрей в мрачную, сырую темницу, а Азазель стоял рядом и лишь равнодушно наблюдал за ней.

Темница возникла не случайно: это был тот метод воспитания, с которым Тенебрей была слишком хорошо знакома. Перед её глазами живо предстала картина: рука, которая когда-то нежно наносила святую воду на её раны, теперь сжимала жестокую плеть.

После жестокого избиения епископ бросила бы Тенебрей в императорском дворце на произвол судьбы и больше никогда не вспомнила бы о её существовании. А на престол вместо неё взошли бы Иеремия, Ораторио или Габриэль.

И Тенебрей оставалось бы лишь прятаться в тени огромного трона.

Этого не должно случиться. Она не может этого допустить.

К счастью, у Тенебрей всё ещё был шанс исправить ситуацию. Ведь так?

Слова епископа Марик должны были стать реальностью любой ценой. Тенебрей, не выпуская меча из рук, бросилась к священнику. Её тело сильно качнулось, а остриё меча с противным скрежетом прочертило борозду по полу.

Священник в испуге отшатнулся. Тенебрей буквально вырвала чашу со святой водой из его рук, развернулась и без малейшего колебания выплеснула всё содержимое прямо на Габриэля.

— Принцесса Иеремия!

Священник, ошарашенный этим внезапным и совершенно неадекватным поступком, закричал, пытаясь остановить её, но его слова даже не достигли её сознания. Использование чужого имени вряд ли могло помочь ей прийти в себя.

То, что она не вонзила меч в Габриэля, а вместо этого облила его святой водой, было следствием того, что в её голове пульсировала лишь одна фраза епископа Марик.

«На лезвие меча нанесена святая вода. Как только оно коснётся плоти, кожа начнёт плавиться».

Тенебрей безумно повторяла эти слова про себя. Голос епископа звенел в её ушах, заглушая все остальные звуки.

Но всё это было очень странно. На этот раз она вылила целую чашу святой воды, однако ничего не произошло. Почему? Почему он не плавится?

Тогда нужно попробовать ещё раз. Теперь нужно вонзить меч прямо в него. Тенебрей уже собиралась снова налить святую воду на лезвие.

— Принцесса Иеремия.

Только после того как епископ Марик назвала её по имени, Тенебрей наконец отреагировала. Епископ Марик одной рукой обняла её за плечи, а другой мягко, но уверенно забрала у неё меч. Священник, который до этого момента стоял в полной растерянности, поспешно принял меч и отступил назад.

Епископ Марик тихо прошептала ей на ухо:

— Вам лучше постараться вернуть себе рассудок.

Её голос, полный упрёка, был холоден как лёд. Эти слова подействовали на Тенебрей так, словно святую воду вылили не на Габриэля, а на неё саму.

«Что… что я только что натворила?»

Епископ Марик принялась успокаивать Тенебрей, пребывающую в состоянии полнейшего смятения.

Тенебрей была удобным инструментом, который легко было контролировать, но у неё имелся один существенный недостаток. Она походила на разбитую вазу, склеенную из множества осколков: стоило лишь слегка надавить, как она могла снова рассыпаться на части.

Однако сама епископ Марик была озадачена происходящим ничуть не меньше.

«Почему святая вода не дала никакого эффекта?»

Буквально несколько минут назад, когда она намеренно приставила меч к горлу Габриэля для проверки, его кожа начала плавиться при малейшем контакте с лезвием. Габриэль, хоть и носил в себе проклятие, по своей сути не был демоном, поэтому святая вода не могла причинить ему вреда.

Следовательно, увидев реакцию на святую воду, она пришла к выводу, что содержимое было заменено. Это, несомненно, была работа той самой леди, чьи действия вызывали восхищение и трепет даже в мыслях.

Эванджелин, как и предполагала Сарака, подменила «Габриэля». Для епископа Марик это было лишь на руку. Это давало ей возможность без труда доказать, что Габриэль является демоном.

Всё шло в точности по плану епископа Марик. Она специально держала Габриэля в императорском дворце, а не в храме, чтобы Эванджелин было проще до него добраться, и даже использовала Тенебрей, чтобы продемонстрировать Габриэля Азазелю. Это принесло свои плоды.

Поскольку в распоряжении Эванджелин был такой подчинённый, как Азазель, способный менять тела, епископ полагала, что она использует именно этот метод для спасения Габриэля. Увидев, как кожа реагирует на святую воду, она окончательно убедилась: настоящий Габриэль был заменён приспешником Эванджелин.

Епископ Марик испытала облегчение от того, что Эванджелин поддалась на её уловку и заменила Габриэля фальшивкой.

Но почему же теперь святая вода не оказывает никакого воздействия? Неужели Эванджелин, которая так и не появилась, успела каким-то образом вмешаться и изменить свойства святой воды?

Сарака поняла, что ей необходимо лично проверить святую воду. А заодно разобраться с тем, кто посмел отобрать у неё законную добычу.

Епископ Марик, уводя Тенебрей вниз с алтаря, отдала приказ.

— Принцесса Тенебрей. Выплесните святую воду и на Азазеля.

----------

Том 1 Глава 203

Услышав своё «настоящее» имя из уст епископа Марик, Тенебрей почувствовала странное напряжение и кивнула. Это было прямое указание, исходящее от самой епископа. И вместе с тем это был её единственный шанс исправить допущенную ошибку.

Епископ Марик с поразительной точностью объяснила ей, как именно нужно действовать, чтобы она, уже потерявшая самообладание, не совершила очередной оплошности. Тенебрей покорно последовала её указаниям. Сделав пять шагов вперёд, она притворилась, будто споткнулась…

И, как и было велено епископом, Тенебрей выплеснула всё содержимое чаши со святой водой прямо на «Азазеля».

Иеремия, увидев, как Тенебрей покачнулась, испуганно дёрнулась вперёд, чтобы поддержать её, но уже в следующее мгновение ей пришлось резко уворачиваться от летящей прямо на неё воды.

Поскольку расстояние было слишком маленьким, она не смогла уйти полностью и была вынуждена выставить руку, чтобы защититься. Как только святая вода коснулась её кожи, раздался шипящий звук, и плоть Иеремии начала плавиться и гореть.

— Угх…

Она крепко стиснула зубы, но болезненный стон всё же вырвался наружу. Иеремия, стараясь не привлекать внимания окружающих, поспешно спрятала руку за спину. К счастью, благодаря длинным рукавам формы никто не заметил, что её кожа расплавилась.

— О, сэр Азазель? Вы в порядке?

— Да, я в порядке. Просто немного испугался от неожиданности…

Священник, стоявший рядом, вздрогнул и обеспокоенно посмотрел на Иеремию. Похоже, он был настолько поглощён очередной выходкой Тенебрей, которая снова ни с того ни с сего выплеснула святую воду, и тем, что Иеремия быстро спрятала руку, что даже не понял: святая вода причинила ей вред.

Священник достал носовой платок и протянул его Иеремии, чтобы она могла вытереть воду.

— Благодарю вас.

Иеремия лишь взяла платок в руки. Было очевидно, что стоит ей только прикоснуться к ране, как ткань мгновенно пропитается кровью.

— Похоже, принцесса очень устала.

Иеремия поспешно сменила тему, чтобы отвлечь от себя внимание. Тенебрей стояла совершенно неподвижно, словно сломанная заводная кукла. Она не смогла выполнить приказ, который епископ Марик дала ей, будто заводя её механизм, и теперь окончательно вышла из строя.

— Именно поэтому на алтарь должен был подняться господин Ораторио.

Несмотря на то что её прямо сравнивали с Ораторио, Тенебрей оставалась безучастной, будто ничего не слышала. Даже когда священник забрал из её рук пустую чашу, она никак на это не отреагировала.

Тенебрей даже не могла поднять голову. В конце концов, она упустила свой последний шанс, и теперь у неё не оставалось никаких оправданий, если епископ решит бросить её.

Иеремия подошла к Тенебрей, пребывающей в состоянии полной прострации, чтобы помочь ей.

— Давайте вернёмся на своё место. Я помогу вам дойти.

— Да, хорошо.

Тенебрей покорно последовала за Иеремией и вернулась на своё сиденье.

Её покорность очень напоминала прежнюю Тенебрей из тех времён, когда на её шее ещё был чёрный ошейник. Поскольку руки Тенебрей всё ещё оставались мокрыми, Иеремия вытерла их платком, который ей дал священник.

Она сама не понимала, почему испытывает сочувствие к человеку, который только что причинил ей боль. Кожа снова начала гореть от соприкосновения с остатками святой воды, но, поскольку за ней никто не наблюдал, Иеремия не подала виду.

Тем не менее взгляд епископа Марик сквозь вуаль продолжал неотрывно следить за «Азазелем». Поскольку её внимание было приковано к Азазелю, епископ Марик, ставшая свидетельницей того, как расплавилась его рука, в недоумении склонила голову. Как показала проверка на Азазеле, святая вода не была подменена.

«Как странно. Святая вода осталась прежней».

Епископ Марик с невозмутимым видом посмотрела на Габриэля.

В зале стояла мёртвая тишина. Лишь звук капель святой воды, падающих на пол, нарушал это безмолвие. Это были капли, стекающие с промокшего насквозь Габриэля. Если бы кто-то посмотрел на него, облитого святой водой, то мог бы подумать, что перед ним не жертва, а человек, принимающий крещение.

«Тогда почему на него это не действует?»

Разве Эванджелин не спасла бы своего драгоценного Габриэля? Значит, здесь должен находиться демон.

В ответ на немой вопрос епископа Марик Габриэль опустил глаза и едва заметно улыбнулся.

С того самого момента, как с его лица сняли повязку, люди не могли отвести от него глаз, и теперь они невольно затаили дыхание.

Габриэль всегда был человеком безупречным, даже до маниакальности чистоплотным. И вот теперь, когда он стоял связанным и промокшим насквозь, это вызывало какое-то необъяснимое, почти непристойное чувство.

Несмотря на то что он был полностью мокрым, а волосы прилипли к лицу, он вовсе не выглядел жалкой мокрой мышью. Напротив, капли воды блестели на свету так, словно его осыпали драгоценной алмазной пылью.

Когда Габриэль моргнул, капля воды, повисшая на кончике его ресниц, скатилась по щеке. Она медленно скользнула вниз и сорвалась с подбородка.

В сочетании с покрасневшими от жара глазами это выглядело так, будто он беззвучно плакал. Его вид был настолько жалким и трогательным, что откуда-то из толпы донёсся болезненный, жалобный вздох.

Хотелось взять его лицо в ладони, коснуться этих влажных щёк и вытереть слёзы. Это была сцена, которая определённо могла прийтись кому-то по вкусу.

Габриэль, до этого молча наблюдавший за замешательством епископа Марик, наконец открыл рот. Даже когда его клеймили как еретика, а Эванджелин называли демоном, он, хотя во рту у него уже не было кляпа, продолжал хранить упорное молчание.

— Я всегда был и остаюсь собой. В отличие от вас.

В этот миг лицо епископа Марик заледенело, словно покрылось коркой льда.

«Как он узнал об этом…»

Замешательство длилось лишь мгновение.

«А, ну конечно. Азазель был фальшивкой и, очевидно, сговорился с Эванджелин, так что она узнала о моей личности».

Голова закружилась. Сарака почувствовала себя так, словно получила сильный удар по затылку. Несмотря на то что она сама показала Азазелю, как переодевается в служанку Сараку, и, по сути, собственными руками раскрыла свой секрет, когда ей бросили это прямо в лицо, гнев захлестнул её с головой.

«В отличие от меня?»

То, что эти слова произнёс «демон», который, без сомнения, принял облик Габриэля, заставило её почувствовать ещё большее унижение. Её тело задрожало от неконтролируемой ярости.

Хотя её лицо было скрыто вуалью, одной лишь угрожающей ауры, исходившей от неё, было достаточно, чтобы понять, насколько яростным было её бешенство.

Сарака снова и снова мысленно прокручивала слова, сказанные «Габриэлем». Как он смеет сравнивать себя со мной? Как это ничтожное создание, даже не получившее божественной силы, смеет говорить со мной таким тоном?

Сарака прекрасно понимала, что именно скрывалось за его словами. «Габриэль», несомненно, насмехался над ней, намекая на то, что она забыла о собственной сущности и теперь живёт чужой жизнью, притворяясь епископом Марик.

Ведь Сарака, в отличие от епископа Марик, была всего лишь дочерью еретиков.

«Как он смеет, как он только смеет!»

Сарака с такой силой прикусила губу, что на ней выступила кровь, но даже не почувствовала боли, поскольку уже давно не знала её предела.

То, что Сарака пришла в такую ярость, было крайне редким явлением. Когда такое случалось в последний раз? Ах, да. Это было тогда, когда епископ Марик не приходила к ней целых пять дней, а она, изнывая от голода, на четвереньках ползла вверх по лестнице из подвала.

Она уже хотела со всей силы ударить кулаком в наглухо запертую дверь, но услышала, как за ней читают сказку. Епископ Марик усадила на колени ребёнка, которого так любила, и ласково читала ему вслух.

Сарака точно знала, что епископ Марик гораздо больше заботится о ней и уделяет ей куда больше внимания, но в тот миг всё равно почувствовала себя отвратительно.

Она в упор посмотрела на Габриэля. Ей захотелось прямо сейчас перерезать ему горло, так же хладнокровно, как раньше она перерезала ему запястья и лодыжки. Видимо, лишиться рук и ног ему оказалось недостаточно? Осталась только эта белоснежная шея, неужели ему совсем не дорога собственная жизнь?

Взгляд Сараки скользнул к лодыжкам Габриэля.

«Что за…?»

На мгновение Сарака растерялась. Вопреки её ожиданиям, лодыжки Габриэля выглядели совершенно невредимыми. Да, словно кто-то тщательно исцелил их.

Не мог же этот демон, которого Эванджелин притащила сюда словно куклу, восстановить его за такое короткое время. Ведь для того чтобы вернуть себе тело, демону необходимо поглотить человека. Но Сарака точно знала, что в подземельях никто из людей не пропадал и не умирал.

Святая вода не причинила ему никакого вреда, а шрамы, которые ещё совсем недавно были на его теле, бесследно исчезли. Всё выглядело так, словно увиденное ею прежде было лишь галлюцинацией.

Ах, вот оно что.

Она наконец начала кое-что понимать.

Сарака на мгновение затаила дыхание. В этот короткий миг в её голове пронеслись тысячи мыслей, и наконец, когда она с шумом выдохнула, на неё снизошло озарение.

Всё было именно так, как он и сказал.

Габриэль всегда оставался Габриэлем. Именно поэтому святая вода и не могла причинить ему вреда!

Сарака начала безумно, истерично смеяться, словно окончательно лишилась рассудка. Епископ Марик никогда не позволила бы себе такого вульгарного смеха, поэтому любой, кто увидел бы это, решил бы, что она сошла с ума. Ничего страшного. Один раз можно было себе это позволить. Это вполне удастся замять.

— Ахахаха! Вы, оказывается, настоящий? Настоящий командир Габриэль.

Услышав этот нелепый и совершенно неуместный смех от всегда сдержанной и возвышенной епископа, священники и зрители пришли в крайнее замешательство. Но Сараке было всё равно. Она продолжала хохотать до слёз, задыхаясь от смеха, и остановилась лишь тогда, когда ей уже стало не хватать воздуха. На её глазах выступили слёзы.

Идеальный спектакль пошёл прахом. Актёр, который должен был выйти на сцену, отказался играть свою роль. Сценарий, который Сарака так тщательно подготовила, в одно мгновение превратился в бесполезный мусор.

Сцена, которая должна была стать триумфом Сараки и её окончательным превращением в епископа Марик, была разрушена.

Едва успокоив сбившееся дыхание, Сарака обратилась к Габриэлю. Получив такой удар, она просто не могла не ответить тем же.

— Похоже, леди Рохансон не так уж сильно привязана к вам, как можно было подумать. А что, если бы я и правда вонзила меч в ваше сердце?

Несмотря на эти жестокие слова, Габриэль оставался совершенно невозмутимым.

— Этого не может быть.

Было непонятно, что именно он имел в виду под этим отрицанием.

Как только Сарака услышала эти слова, к ней подбежал один из священников и взволнованно доложил:

— Епископ! Солнце исчезло!

— …Солнце исчезло?

Среди бела дня?

Сарака тут же подняла голову и посмотрела на потолок. Через стеклянный купол виднелось лишь абсолютно чёрное небо, словно солнце и вправду исчезло с небосвода. Нет, с точки зрения здравого смысла это было просто невозможно.

Но ведь всё, с чем приходилось сталкиваться Сараке, всегда выходило за рамки здравого смысла.

— Что вы натворили?

На вопрос Сараки Габриэль лишь прищурил глаза. Его сияющая улыбка была невинной и вместе с тем игривой.

— Кто знает. Возможно, сам Бог спустился, чтобы покарать грешников.

Хотя этот Бог, несомненно, был Богом Габриэля.

----------

Том 1 Глава 204

«Божья кара?»

Сарака скривила губы в презрительной усмешке.

— Вы, сэр Габриэль, должно быть, заблуждаетесь.

— …

— Божью кару в этом мире может вершить только этот епископ, Марик.

Сарака заговорила тоном наставника, пытающегося просветить неразумное дитя.

Габриэль, по-видимому, не понимал, что Бог не вершит суд собственными руками. Разве не для этого существует «епископ Марик», чтобы наказывать от имени божества? Именно поэтому Бог не может осудить епископа Марик. Ведь Марик — самое преданное и чистое создание на свете.

Конечно, Сарака и сама прекрасно осознавала, что «Бог», о котором говорил Габриэль, вовсе не был Солнцем, которому поклонялась она. Несомненно, он имел в виду единственного человека, перед которым благоговел. Эта невероятная гордыня, позволявшая ему называть Эванджелин Рохансон своим Божеством, казалась ей до смешного нелепой.

Пока Сарака обменивалась колкостями с Габриэлем, в зале воцарился полнейший хаос. Священник, принесший дурную весть, обладал настолько громким голосом, что его слова разнеслись по всему залу и достигли ушей каждого присутствующего.

— Солнце исчезло? О чём он вообще говорит?

Кто-то в толпе, недоумённо склонив голову, выглянул в окно, а затем принялся неистово тереть глаза, будто увидел призрака. Однако сколько бы он ни тёр их, картина за окном оставалась неизменной.

За окном царила кромешная тьма, словно кто-то выплеснул в небо ведро чернил. Не веря собственным глазам, люди прижимались лицами к оконному стеклу, вглядываясь во мрак, и вдруг заметили внизу странное свечение.

— Что это там внизу?

На земле плясали языки пламени, словно там разгорелся пожар. Объяснение этому явлению дал ещё один священник, вбежавший в зал следом.

— Епископ! Под покровом тьмы в храм ворвались люди!

— Во флигеле начался пожар!

— Епископ Марик, люди поднимают бунт, требуя вернуть им погибших детей и родственников!

Сарака свирепо нахмурилась. К счастью, вуаль надёжно скрывала выражение её лица от посторонних глаз.

— В храм ворвались люди? Как такое возможно?

— К-кто-то, должно быть, открыл им ворота…

Священник, на которого обрушился ледяной гнев епископа, испуганно сжался. В этот момент Сарака осознала, что совершила оплошность, и глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. С тех пор как Габриэль безмолвно назвал её настоящим именем, её рассудок медленно, но верно давал трещину.

«Успокойся. Веди себя как подобает епископу Марик».

На самом деле не было никакой нужды расспрашивать священника о том, кто это сделал. Кто ещё мог распахнуть настежь наглухо запертые ворота храма? Совершенно очевидно, что это очередная проделка Эванджелин. Сарака, кипя от злости, бросила на Габриэля испепеляющий взгляд.

— Вы не собираетесь проверить, что там происходит?

Габриэль, глядя на Сараку снизу вверх, задал свой вопрос. Его сияющая улыбка оставалась такой же безмятежной.

Голос, которым он это произнёс, звучал мягко, словно он искренне беспокоился о ней. Сараку начало тошнить от одной только мысли, что этот человек когда-то нёс на своих плечах бремя служения Богу Солнца.

Ей нестерпимо хотелось прямо сейчас вырвать ему сердце, но Сарака не могла поднять руку на Габриэля. Проклятые должны были искупать свои грехи на протяжении всей своей жалкой жизни.

Такому её учила сама епископ Марик. Более того, эту жизнь Габриэлю даровала именно епископ Марик, и Сарака не имела права отнимать её.

— …Придётся выйти и посмотреть.

Первым делом необходимо было подавить этот нелепый бунт. Приказав священникам глаз не спускать с Габриэля, Сарака направилась к выходу.

Священники, а следом за ними и толпа аристократов, нерешительно двинулись за ней. Из-за внезапной темноты, наступившей после исчезновения солнца, многие начали тревожно озираться по сторонам, а некоторые украдкой прихватили с собой свечи, стоявшие перед алтарём.

Когда тяжёлые двери зала распахнулись, толпа невольно содрогнулась. Резкий, пронизывающий ветер заставил пламя свечей угрожающе задрожать. От недавнего тепла не осталось и следа, и людей пробрала жуткая, леденящая до костей дрожь.

— Неужели и правда наступила ночь…?

Но даже если это была ночь, на небе не было видно луны. Вокруг мерцали лишь мириады далёких звёзд. Солнца, которое должно было сиять прямо над шпилем храма, нигде не было.

Может быть, луна осмелилась затмить солнце? На том месте, где должно было находиться солнце, сияло лишь ослепительно белое кольцо.

— Там кто-то стоит на вершине шпиля!

— Да кто бы мог туда забраться…

Толпа мгновенно умолкла. Заметив, что все смотрят в одну точку, те, кто ещё недоумевал, тоже проследили за их взглядами и потеряли дар речи. То же самое произошло и с Саракой.

На краю её поля зрения развевалось ослепительно белое платье. Поначалу из-за безупречной белизны оно казалось всего лишь ещё одной небесной статуей, украшавшей шпиль, подобной шедевру, на создание которого ушли долгие годы кропотливого труда.

И лишь когда ветер заставил колыхнуться волосы и подол платья, люди поняли, что перед ними живой человек. Платье, сшитое из множества слоёв лёгкой ткани, при каждом порыве ветра переливалось и притягивало к себе все взгляды.

Она казалась той, кто заменил собой луну. Созданием, сотканным из звёздного света.

За спиной девушки сиял ослепительный ореол. Глядя на эту картину, Сарака вспомнила странное полотно, которое когда-то висело на одной из стен храма.

На картине художника по имени Джим Нопеди был изображён труп, напоминающий ангела. Из сожжённого дотла тела вырастали крылья, сотканные из пепла, а за головой мертвеца сиял священный, трепещущий ореол. Разве не такую же форму имел магический круг? Всё выглядело так, словно картина художника внезапно ожила.

Белоснежная девушка, окружённая этим сияющим ореолом, казалась небесным созданием, спустившимся на землю. Она походила скорее на изысканную скульптуру или ожившую картину, чем на живого человека.

Её красота была настолько чрезмерной и выходящей за пределы понимания, что казалась лишённой всего человеческого, словно она принадлежала к иному, высшему порядку существ. Те, кто был очарован этой красотой, назвали бы её ангелом, а те, кто почувствовал отвращение к её кроваво-красным глазам, окрестили бы её дьяволом во плоти.

Но одно было совершенно очевидно: никто не осмелился бы унизить её, назвав простым человеком. И никто не знал, какие страшные бедствия обрушатся на мир, если попытаться её низвергнуть.

Порыв ветра усилился. Казалось, девушка, стоявшая на самом краю шпиля, вот-вот сорвётся вниз. Если бы она упала и её тело разбилось вдребезги, к её останкам тут же потянулись бы тысячи жадных рук.

Эти безжалостные руки стали бы вырывать куски плоти и разрывать её одежду на сувениры. Даже капли крови, впитавшиеся в землю, были бы вылизаны дочиста. Стало бы это падение величайшим благословением или очередным бедствием, ниспосланным Эванджелин?

Для Сараки падение этой девушки стало бы настоящим благословением. В поднявшейся суматохе она, не задумываясь о приличиях, вцепилась бы в самый крупный и ценный кусок, чтобы забрать его себе в качестве трофея.

Поразительно, но, несмотря на огромное расстояние, Сарака могла разглядеть каждую её ресницу с пугающей чёткостью. Её красные глаза напоминали не драгоценные рубины, а скорее сгустки свежей крови, скрывающиеся под содранной кожей.

Эти кровавые глаза посмотрели вниз, прямо на Сараку. И это Сарака тоже ощутила совершенно отчётливо, несмотря на расстояние. Из её груди вырвался тяжёлый вздох. Раз уж так сложилось… если бы Сарака могла завладеть хотя бы частичкой этой девушки, она непременно выбрала бы эти красные глаза.

— Эванджелин Рохансон…

Произнесение этого сладкого, как мёд, имени наполнило всё её существо непередаваемым экстазом. Жертва, которую она сама для себя выбрала, наконец-то явила себя миру.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

О Боги, почему мы едем так медленно!

Я уже потеряла счёт времени, проведённому в этой проклятой карете. Может быть, из-за того, что атмосфера между мной и Габриэлем стала немного… самую малость напряжённой, время тянулось ещё мучительнее. Когда мы уже доберёмся до этого храма? У меня такое чувство, будто прошло уже несколько дней.

Если мы опоздаем на Жертвенную церемонию, епископ Марик наверняка не упустит шанса съязвить: «Только посмотрите на эту леди Рохансон, которая соизволила явиться с таким опозданием. Она определённо ведьма!»

В этот момент мне отчаянно хотелось схватить Пудинга за руку и телепортироваться прямо в храм. Но тогда я лишь дала бы им ещё одно доказательство того, что я действительно ведьма.

Откуда здесь столько народу! Неужели епископ Марик созвала всех жителей империи, чтобы устроить эту ужасную пробку на дорогах? Нет, не может быть, чтобы она была настолько мелочной.

В этот момент мышь, на которую мы не обращали внимания, внезапно подбежала к нам. Когда она бросилась ко мне, Пудинг молниеносно наступил ей на хвост, обездвижив её. Мышь, пойманная за хвост, начала отчаянно перебирать лапками, словно человек на беговой дорожке, и в панике закричала.

«Леди Рохансон! Случилась беда!»

«Рико? Что стряслось?»

«В камеру ворвались какие-то люди. Они, они собираются меня куда-то увезти!»

«Сэра Габриэля?»

Мышь энергично закивала головой и добавила:

«Мне кажется, это святые рыцари. Прежде чем мне завязали глаза, я успела заметить символ солнца у них под плащами».

Услышав о святых рыцарях, я сразу подумала только об одном человеке. Наши взгляды с Габриэлем встретились. Судя по всему, он подумал о том же.

— Это дело рук епископа Марик.

Не было никаких сомнений, что святые рыцари везут Габриэля прямо в храм.

Она всё-таки решила использовать его как приманку? Но ведь в приглашении, которое прислала мне епископ Марик, о Габриэле не было ни слова. Разве Джелли было недостаточно? Что же она задумала?

— Рико, постарайся внимательно слушать, о чём говорят рыцари, и выясни, куда именно тебя везут.

«Хорошо. Я всё сделаю».

Даже с завязанными глазами можно было найти способ оценить обстановку. Рико, точно так же, как дала нам эту мышь, создала множество других мышей, чтобы использовать их как свои глаза и уши, и продолжала снабжать нас информацией.

Она передавала нам всё: о чём шептались рыцари, по какому маршруту они двигались. Даже те гадости, которые они говорили в адрес Габриэля, доходили до нас без всякой цензуры.

Они говорили, что рыцари ордена Фарароса бросили своего командира на произвол судьбы и сбежали, потому что боялись навлечь на себя его проклятие. С отвращением обсуждали, что могут заразиться, просто прикоснувшись к нему, и смеялись над тем, как жалко выглядит этот некогда великий человек, оказавшийся связанным и беспомощным.

Как жалко? Я мысленно поклялась отомстить им за эти слова и попросила Рико как следует запомнить их лица. Я не успокоюсь, пока не отплачу им сполна при следующей встрече. Как они смеют распускать языки и оскорблять Габриэля? Я им этого просто так не оставлю.

«Мы прибыли в храм».

Как мы и предполагали, Рико привезли в храм. Несмотря на то что они выехали позже нас, она уже была на месте. Как им удалось пробиться через такую ужасную пробку?

Ответ оказался неожиданно простым. Как только люди замечали символ храма, они тут же расступались, освобождая дорогу. Удивительно, но на их пути не оказалось ни единой преграды. Габриэль, услышав это, тоже нахмурился, не веря собственным ушам.

После того как Рико сообщила о прибытии в храм, она на какое-то время перестала выходить на связь.

Неужели с Рико что-то случилось? Неужели они поняли, что это не Габриэль, и причинили ей вред? Опять кто-то страдает из-за меня? Моё дыхание на мгновение оборвалось.

Перед мысленным взором возникло лицо Мавки, которая называла эту мерзкую мышь своей мамой и прижимала её к себе во сне, словно самое ценное сокровище. Неужели мне снова придётся причинить боль Мавке?

Тревога и страх охватили меня, и стук моего сердца эхом отдавался в ушах. Казалось, земля уходит из-под ног, и я падаю в бездонную пропасть, но в этот момент Габриэль крепко взял меня за руку.

— Леди.

Его голос, зовущий меня по имени, был полон отчаяния.

----------

Том 1 Глава 205

Габриэль осторожно взял меня за руку. Его ладонь была такой большой, что полностью скрывала мою, и всё же, хотя он явно хотел удержать меня, его хватка оставалась настолько слабой, что казалось, стоит мне лишь слегка дёрнуться, и я легко высвобожусь.

— С госпожой Рико всё будет хорошо.

В этих словах не было никакой магии, но они мгновенно привели меня в чувство. И правда, сколько можно пребывать в этом ступоре? Мне так хотелось ударить себя по щекам, чтобы окончательно взбодриться, но я не могла заставить себя отпустить руку Габриэля, поэтому лишь с силой прикусила внутреннюю сторону щеки. Острая боль вернула мне решимость.

Когда я наконец перестала выглядеть как испуганный зверёк, Пудинг, всё это время тихо наблюдавший за нами, решительно оттолкнул руку Габриэля. Затем он принялся ластиться ко мне, тереться головой и всячески выпрашивать ласку, так что я невольно рассмеялась и начала гладить его по пушистой шерсти. В конце концов, у меня есть и Пудинг, и Габриэль, так о чём мне волноваться?

К счастью, связь с Рико восстановилась довольно быстро.

«Простите, как только я вошла в храм, мне вдруг стало тяжело дышать».

Оказалось, Рико просто почувствовала недомогание из-за особой ауры храма, и поэтому связь ослабла. Может быть, это из-за того, что в её теле сейчас находится демон? Только Пудинг утвердительно кивнул в ответ на эту мысль.

Опасаясь, что за время отсутствия связи с ней могло случиться что-то ужасное, я с тревогой спросила её об этом, но Рико отрицательно покачала головой, заверив, что всё в порядке. Услышав, что она цела и невредима, я почувствовала, как огромное напряжение отпускает меня.

«Только что меня тщательно вымыли и переодели в новую, чистую одежду. Они сказали, что я должна выглядеть безупречно, так как меня собираются представить на Жертвенной церемонии».

Рико на мгновение замолчала, словно собираясь с мыслями, а затем продолжила:

«И… мне кажется, они собираются сделать меня жертвой на алтаре».

Рико? Погодите, значит, они собираются принести в жертву Габриэля? Не меня? Я совершенно не понимала, что происходит. Но ведь епископ Марик лично приходила ко мне, переодевшись в Сараку, чтобы попросить меня стать жертвой, разве не так?

Внезапно меня охватило какое-то смутное, зловещее предчувствие.

Вспоминая события того дня, я вдруг отчётливо вспомнила содержание приглашения, которое передал мне граф. Моё приглашение было абсолютно идентично тому, что получил герцог. В нём не было ни единого слова о том, что я должна стать жертвой.

Но если она с самого начала планировала сделать жертвой Габриэля, зачем ей было так изощряться, лгать мне, прикидываться «Саракой» и лично наносить мне визит?

Габриэль, до этого молча слушавший наш разговор, внезапно задал вопрос:

— Госпожа Рико. Скажите, вода, которой вас омывали, случайно не была святой водой?

«Нет. Если бы это была святая вода, моё тело начало бы плавиться».

Услышав ответ, Габриэль погрузился в глубокие раздумья, а затем осторожно заговорил:

— Если епископ Марик действительно намерена принести меня в жертву на алтаре, значит, она абсолютно уверена в том, что мы с Рико поменялись местами.

— Вы хотите сказать, что она всё знает?

— В храме перед проведением любого важного ритуала используется исключительно святая вода. Жертва на Жертвенной церемонии не является исключением. Конечно, обычные священники могут и не знать об этом, ведь подобные церемонии проводятся крайне редко, но…

Габриэль не договорил. Я сразу поняла, к чему он клонит. Обычные священники могли и не знать подобных тонкостей, но епископ Марик, буквально одержимая Жертвенной церемонией, просто не могла об этом не знать.

После того как мышь полностью захватила контроль над телом Рико, её плоть стала реагировать на святую воду точно так же, как плоть демона. Если бы Рико хотя бы раз соприкоснулась со святой водой, всё уже давно раскрылось бы.

Значит, епископ Марик с самого начала знала, что Габриэль был заменён Рико, и именно поэтому приказала подготовить обычную воду вместо святой. Более того, она, несомненно, знала и о том, что Рико на самом деле является демоном.

Но когда она успела это понять? Единственный подозрительный момент, который я могла вспомнить, — это наша встреча с Саракой.

Даже тогда мне показалось странным, что она использовала Джелли в качестве приманки, но ни словом не обмолвилась о Габриэле. Будь я на её месте, я непременно использовала бы Габриэля как козырь в переговорах, чтобы обеспечить себе преимущество.

Но епископ Марик этого не сделала. Словно прекрасно понимала, что Габриэль, находящийся в её руках, или информация о нём не представляют для меня никакой ценности.

Кроме того, зачем ей понадобилось приходить ко мне в облике Сараки, а не в своём истинном обличье епископа Марик? Конечно, можно было бы предположить, что она просто не хотела привлекать к себе лишнего внимания, но что, если это была тщательно спланированная проверка, чтобы узнать, смогу ли я раскусить её маскировку?

Епископ Марик специально раскрыла свою личность Иеремии. Заметив мою настороженность по отношению к Сараке, она, должно быть, пришла к выводу, что «Азазель» уже слил мне всю необходимую информацию.

В таком случае логично предположить, что она считала, будто я уже осведомлена о местонахождении Габриэля. Выходит, всё это, от начала и до конца, было грандиозным спектаклем, который епископ Марик разыграла перед нами.

И то, что она заперла Габриэля в императорской тюрьме, а не в темницах храма, было вовсе не случайностью. Поскольку проникнуть в храм было бы крайне сложно, она, по сути, сама преподнесла мне Габриэля на блюдечке, поместив его во дворец, куда было гораздо проще пробраться.

Из моей груди вырвался нервный смешок. А я-то всё ломала голову, почему Габриэль оказался в дворцовой тюрьме, а не в храме. И это полностью моя вина, что я не придала этому должного значения, решив, будто подобное вполне естественно для принца крови.

Значит ли это, что слова Тенебрей о том, что Габриэль — её дядя, тоже были лишь уловкой, призванной усыпить мою бдительность?

Хорошо, теперь я абсолютно ясно понимала, что всё это время плясала под дудку епископа Марик. Но ради чего ей понадобилось придумывать такой сложный план, лишь бы заполучить демона, принявшего облик Габриэля?

Ведь, по словам самой епископа Марик, Габриэль тоже был проклят, а если учитывать мои красные глаза и всё остальное, на роль «Реи» я подходила гораздо больше, чем он. Хотя, в отличие от нас с Габриэлем, Рико, которая сейчас стояла на алтаре, действительно плавилась от святой воды.

И тут меня словно осенило.

Неужели… неужели всё дело именно в этом?

Мы с Габриэлем не были восприимчивы к святой воде, но и не плавились от неё, поэтому нас лишь называли проклятыми, однако никто не решался опуститься до того, чтобы клеймить нас демонами. Для невежественной толпы человек, чья плоть плавится от святой воды, выглядел бы куда более пугающим и чудовищным.

Когда я озвучила свои догадки, голос Габриэля стал заметно мрачнее.

— …Похоже, госпоже Рико грозит смертельная опасность.

Я тоже почувствовала, как по спине пробежал холодок, но, к счастью, в этот раз смогла сохранить самообладание. Вместо того чтобы поддаваться панике, было куда разумнее придумать план, как спасти Рико. В этот момент Габриэль окликнул меня, словно ему в голову пришла какая-то мысль.

— Леди. Я должен снова поменяться местами с госпожой Рико.

— О чём вы говорите?

— Я должен сам взойти на алтарь в качестве жертвы.

Я чуть было не разразилась потоком ругательств. Что за чушь он несёт? Я с таким трудом вытащила его оттуда, подавив угрызения совести, а он теперь собирается добровольно сунуть голову в петлю?

— В отличие от госпожи Рико, святая вода не причинит мне вреда, она просто не подействует.

Я прекрасно понимала логику Габриэля. Если план епископа Марик состоял в том, чтобы с помощью святой воды выставить Габриэля исчадием ада, то появление настоящего Габриэля, на которого она не действует, застанет её врасплох и разрушит все замыслы.

Но, с другой стороны, для Габриэля всё, кроме святой воды, представляло смертельную угрозу. Одно дело — тайно бродить по храму в поисках Джелли, и совсем другое — добровольно отдать себя в руки епископа Марик; уровень опасности в этих двух ситуациях был просто несопоставим.

Я уже собиралась категорически отвергнуть эту безумную идею, но Габриэль опередил меня.

— Вы помните клятву, которую я вам дал? Я поклялся, что ни за что не пострадаю без вашего на то позволения.

Я живо вспомнила, как он умолял меня положиться на него. Габриэль, который густо краснел от малейших проявлений нежности с моей стороны, сейчас с абсолютным спокойствием произносил слова, от которых у меня самой перехватывало дыхание. Он не испытывал ни капли смущения, потому что каждое его слово было пропитано кристально чистой искренностью.

— Поэтому, умоляю, доверьтесь мне.

Это была чистая, неподдельная искренность Габриэля.

Очарованная силой его чувств, я невольно кивнула в знак согласия.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Храм постепенно начал вырисовываться вдали.

— Тогда я отправляюсь первым.

— Сэр Габриэль, умоляю, будьте предельно осторожны.

Женщина, перед которой он благоговел, смотрела на него с нескрываемой тревогой. Её некогда бесстрастные глаза теперь искрились целым калейдоскопом эмоций, когда она смотрела на Габриэля. В них бурлила сама жизнь.

В прошлом, чтобы ощутить тепло Эванджелин, ему приходилось крепко держать её за руку. Только чувствуя медленное, ритмичное биение её сердца, он мог убедиться, что она действительно жива.

Но теперь всё изменилось. Звезда, которую он спустил с небес на землю, с каждым днём, проведённым рядом с ним, дышала всё более полной и яркой жизнью.

Габриэлю было невыразимо приятно видеть любые эмоции, отражающиеся в этих красных глазах, но одна из них была для него слаще мёда.

Например… да. Тот самый взгляд, полный искреннего беспокойства, которым она смотрела на него сейчас. Он давал ему осознание того, что он действительно много значит для Эванджелин. Это было опьяняющее, вызывающее зависимость чувство.

Словно одержимый этой зависимостью, Габриэль не мог отвести от неё глаз. Лунными ночами он считал звёзды на небе, представляя, что каждая из них — это Эванджелин.

Иногда его охватывала глубокая тревога. Он до дрожи боялся, что если совершит хотя бы одну малейшую ошибку, Эванджелин снова превратится в то холодное и бесчувственное создание, каким была в самом начале.

Ему хотелось снова и снова, десятки раз на дню, получать подтверждение того, что он по-прежнему занимает особое место в её сердце. Наверное, именно такие чувства испытывает ребёнок, который намеренно причиняет себе боль, чтобы привлечь внимание родителей. Для рыцаря это было крайне недостойное и низменное чувство.

Но каждый раз, когда он видел, как Эванджелин расстраивается и страдает из-за беспокойства о нём, его сердце болезненно сжималось. Именно поэтому Габриэль поклялся ей, что обязательно вернётся живым и невредимым.

Конечно, Габриэль был готов в любую секунду отдать свою жизнь ради Эванджелин, поэтому внутренне он был готов нарушить это обещание, если того потребуют обстоятельства.

Лгать своей госпоже было верхом дерзости и неуважения, но Габриэля это мало заботило. В конце концов, самым великим святотатством уже стало то, что он посмел впустить в своё сердце иное божество.

Габриэль незаметно выскользнул из кареты ещё до того, как она подъехала к храму. А затем, воспользовавшись помощью Пудинга, тайно проник на территорию храма.

Мышь, которую Пудинг принёс в зубах, взяла на себя роль проводника. Доверив ей указывать путь, Пудинг передал эстафету и решил вернуться к Эванджелин.

Когда Габриэль попросил его позаботиться о леди, кот лишь пренебрежительно сощурился и всем своим видом показал, чтобы тот лучше следил за собой. В его взгляде читалась весьма недвусмысленная угроза: если ты умрёшь, я воскрешу тебя только для того, чтобы убить снова, но уже собственными лапами.

«Сэр Габриэль! Нам сюда!»

Мышь, смешно шевеля усами, уверенно бежала впереди. Габриэль, конечно, неплохо знал устройство храма, но это не означало, что он мог предвидеть перемещения всех патрулей. К счастью, мышь вела его такими закоулками, где не было ни души, благодаря чему им удалось избежать нежелательных встреч со священниками и рыцарями.

«Она прямо здесь!»

Но как только они приблизились к цели, возникла серьёзная проблема. У дверей комнаты, где держали Рико, стоял целый отряд охраны. Неужели придётся перебить их всех?

Если просто оглушить их, они могут быстро прийти в себя и поднять тревогу. А если так… Хотя Габриэль и был готов к такому развитию событий, ему всё равно не хотелось прибегать к крайним мерам. Он положил руку на эфес меча, обдумывая дальнейшие действия.

«Сэр Габриэль, сзади кто-то идёт».

Услышав предупреждение мыши, Габриэль поспешно начал искать укрытие. К счастью, дверь одной из соседних комнат оказалась приоткрытой, и он, не раздумывая ни секунды, скользнул внутрь.

Судя по затхлому запаху и густому слою пыли, это была храмовая кладовая, куда сваливали всякий хлам. Мышь попыталась чихнуть, и Габриэлю пришлось осторожно зажать её крошечную пасть пальцами.

Затаив дыхание, Габриэль приник ухом к двери и весь обратился в слух. Шаги звучали только одни. Немного грузные и неторопливые, они приблизились, а затем стихли.

Судя по звуку, человек остановился как раз возле комнаты Рико. Охранники у дверей, по-видимому, тоже узнали подошедшего.

— Епископ Джованни.

Епископ Джованни? Услышав это имя, Габриэль широко распахнул глаза от удивления.

Он слегка приоткрыл дверь и выглянул наружу сквозь узкую щель. Мышь, сгорая от любопытства, тоже подбежала ближе и высунула мордочку в просвет. В поле зрения Габриэля появился Джованни. Вопреки обыкновению, на нём была скромная чёрная ряса священника.

Рыцарь, преградивший Джованни путь, недоумённо склонил голову и спросил:

— Разве епископ Джованни не должен встречать высокопоставленных гостей у входа? Что привело вас сюда…?

— О, пустяки. Я просто хотел переброситься парой слов с Габриэлем, вот и всё.

----------

Том 1 Глава 206

— Прошу прощения, но какими бы полномочиями ни обладал епископ, никому не дозволено приближаться к жертве в частном порядке.

Рыцарь прервал Джованни решительным и непререкаемым тоном. Однако тот ничуть не смутился и ответил с деланной беспечностью:

— Ха-ха, конечно, я прекрасно это понимаю. Неужели вы думаете, что человек, посвятивший всю свою жизнь служению Богу, может не знать таких простых правил?

Если епископ Марик отдавала приказы мягким, но не терпящим возражений тоном, то Джованни был мастером запутанных речей и завуалированных намёков. А поскольку он всегда говорил с неизменной улыбкой на лице, разгадать его истинные намерения было крайне трудно.

Скрытый смысл его слов заключался в следующем: как может обычный рыцарь сметь указывать епископу на вещи, известные каждому послушнику? Это была тонкая, но едкая насмешка.

— Но, как вам должно быть известно, нас с Габриэлем связывают давние и отнюдь не поверхностные узы. Разве не я взял его под своё крыло, когда он был ещё совсем юным?

Затем послышался лёгкий хлопающий звук. Это Джованни дружески похлопал рыцаря по плечу. После этого он издал глубокий, полный сожаления вздох и добавил:

— То, что Габриэль сбился с праведного пути, тяжким грузом лежит на моей совести. Мне кажется, что в этом есть и моя вина.

— О…

— Что вы, Ваше Преосвященство, вы совершенно ни при чём.

Рыцари поспешно принялись убеждать его в обратном, выражая свою безоговорочную поддержку.

— Благодарю вас за эти добрые слова. Но сам человек, о котором идёт речь, может считать иначе. Именно поэтому я хочу лично спросить его, не совершил ли я какой-нибудь ошибки, которая подтолкнула его на этот пагубный путь. Если я действительно виноват, я должен попытаться исправить свои ошибки, не так ли?

— Но всё же…

Несмотря на настойчивые уговоры Джованни, рыцари всё ещё колебались, не решаясь нарушить приказ.

В храме не было ни одного человека, который бы не знал, что Джованни перешёл на сторону епископа Марик. Ни для кого не являлось секретом и то, что епископ Марик в скором времени станет архиепископом, а Джованни будет её правой рукой, обеспечивая надёжную поддержку.

Впасть в немилость к этим двоим было бы крайне неосмотрительно. Тем более что наглядный пример того, к чему это может привести, находился прямо сейчас в этой самой комнате.

Заметив, что решимость рыцарей пошатнулась, Джованни нанёс последний, решающий удар:

— Не беспокойтесь ни о чём. Я лично поговорю с епископом Марик и всё ей объясню.

Одно лишь упоминание имени епископа Марик мгновенно изменило атмосферу. Рыцари, обменявшись вороватыми взглядами, покорно закивали.

— Р-раз так, то конечно…

Рыцари отступили в сторону, освобождая проход, чтобы Джованни мог войти. Однако сам Джованни остался стоять на месте.

Когда один из рыцарей в замешательстве произнёс: «Епископ?», Джованни порылся в складках своей рясы и протянул им увесистый кожаный мешочек. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы догадаться, что именно лежало внутри.

— Разговор, скорее всего, будет носить сугубо конфиденциальный характер, поэтому не могли бы вы оставить нас наедине хотя бы на короткое время?

— Это…

Пока остальные рыцари колебались, один из них, ослеплённый жадностью, бесцеремонно выхватил мешочек из рук Джованни. Он слегка подкинул его на ладони, оценивая вес. Тяжесть мешочка, приятно оттянувшего руку, вызвала у него невольный вздох восхищения.

Неужели это всё серебряные монеты? Даже если там медь, её хватит на целый год безбедной жизни. Рыцарь, облизнув пересохшие губы, оглянулся на своих товарищей, а затем украдкой заглянул внутрь мешочка и ахнул, прикрыв рот рукой. Опасаясь, что Джованни может передумать и потребовать деньги назад, он поспешно выпалил:

— Разумеется! Можете разговаривать сколько душе угодно! А мы пока сделаем небольшой обход территории.

— Эй!

— Епископ сказал, что у него очень важный и конфиденциальный разговор. Где твои манеры?

Рыцарь, который ещё секунду назад подобострастно лебезил перед Джованни, теперь сжимал мешочек с такой силой, что костяшки его пальцев побелели, и, схватив за руки своих растерянных товарищей, потащил их прочь по коридору.

Поскольку они направлялись как раз в ту сторону, где прятался Габриэль, он, затаив дыхание, вжался в стену. К счастью, рыцари были слишком увлечены оживлённым спором и даже не взглянули на приоткрытую дверь кладовой. До Габриэля доносились лишь обрывки их приглушённого разговора.

— Ты совсем спятила? Ты хоть понимаешь, что с нами будет, если об этом узнают?

— Да что с нами будет? Вы должны мне ноги целовать. Знаете, что там внутри?

Женщина-рыцарь, понизив голос до заговорщицкого шёпота, лукаво улыбнулась.

— Золото! Там полно золотых монет!

Этой суммы с лихвой хватило бы на то, чтобы купить просторный дом в столице, даже если поделить её поровну между всеми охранниками. Услышав это, остальные рыцари в изумлении замолчали, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну что, убедились, что не зря послушались меня? Если подумать, что такого может сделать епископ Джованни? Этот старый лис уже давно бегает на побегушках у епископа Марик, так что вряд ли он решится устроить побег сэру Габриэлю, верно?

Это действительно звучало как полный абсурд. Ведь всем было известно, как безжалостно Джованни эксплуатировал Габриэля в прошлом. Некоторые даже за глаза называли рыцарей ордена Фарарос цепными псами Джованни.

— Епископ, конечно, тот ещё лицемер. Пока Габриэль был ему полезен, он им пользовался, а как только тот оступился, сразу же отвернулся от него.

— Если так подумать, сэра Габриэля даже немного жаль. Говорят, от него сбежали все его подчинённые?

— А кто в здравом уме захочет оставаться на тонущем корабле?

— Ладно, хватит болтать, пошли. Пусть епископ Джованни спокойно попрощается со своим бывшим протеже.

Голоса рыцарей становились всё тише и вскоре совсем стихли вдали. Мышь, которая вместе с Габриэлем затаила дыхание и подслушивала разговор, с тревогой посмотрела на него. Очевидно, она беспокоилась, не задели ли его эти жестокие слова, произнесённые у него за спиной. Однако Габриэль с совершенно невозмутимым видом посадил мышь на плечо и вышел из укрытия.

Осторожно выглянув в коридор, он убедился, что тот абсолютно пуст. Рыцари ушли.

— Благодаря епископу наша задача значительно упростилась.

«Вы собираетесь войти прямо сейчас?»

— Раз уж никого нет, это самый подходящий момент. Что сейчас делает епископ Джованни?

«Он просто стоит и молча смотрит на меня».

Поскольку «Габриэль», в облике которого находилась Рико, сидел с завязанными глазами, он по идее не должен был знать о присутствии епископа Джованни, поэтому Рико не понимала, как ей следует реагировать на эту ситуацию, и пребывала в полной растерянности. Ей было совершенно непонятно, зачем Джованни, потратив такую огромную сумму на взятку, просто стоял и молчал.

В конце концов, Габриэль вошёл в комнату прежде, чем Джованни успел произнести хоть слово.

— Епископ.

Джованни, смотревший на Габриэля взглядом, полным сложных и противоречивых эмоций, вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Увидев ещё одного Габриэля, стоящего в дверях, он изумлённо заморгал.

Епископ Джованни переводил ошеломлённый взгляд с высокого Габриэля, застывшего у входа, на того Габриэля, который сидел на полу, связанный и с завязанными глазами.

— …У меня что, начались галлюцинации?

— Вы находитесь в прекрасной форме для вашего возраста, поэтому вряд ли это галлюцинации, — с лёгкой иронией ответил Габриэль, подходя к Рико и развязывая верёвки.

Освободившись от пут, Рико почтительно поклонилась, выражая свою благодарность. Смотреть на это, зная, что перед ним Рико в облике Габриэля, было вдвойне непривычно.

Мышь, сидевшая на плече Габриэля, спрыгнула вниз и со всех ног бросилась к Рико. Тело Рико на мгновение исказилось, когда мышь проникла внутрь её плоти.

— Ч-что это такое…!

Епископ Джованни, ставший свидетелем этой жуткой сцены, побледнел как полотно и, заикаясь, произнёс эти слова. Его ноги подкосились, и Габриэль поспешил поддержать его, чтобы он не упал.

— Вам плохо?

— Плохо?! …Ты думаешь, я могу быть в порядке, увидев такое собственными глазами?

Джованни невольно повысил голос, но затем испуганно покосился на дверь и перешёл на гневный шёпот. Несмотря на то что он подкупил охрану, привлекать к себе лишнее внимание было бы крайне неразумно.

Джованни сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и снова посмотрел на Габриэля.

— Значит, настоящий Габриэль — это ты. Я не ошибаюсь?

Габриэль не стал отвечать. Для любого нормального человека было бы очевидно, что настоящий Габриэль — тот, в чьё тело не заползают мыши.

— Благодарю вас. Если бы не вы, проникнуть сюда было бы гораздо сложнее.

— Да уж. Только ты способен на такую наглость и бесцеремонность.

Джованни, схватившись за пульсирующие виски, перевёл тяжёлый взгляд на Рико.

— И что это за чудовище?

— Думаю, вы и сами уже обо всём догадались.

— Хочешь сказать, что это… демон?

— Если вам так угодно считать, пусть будет так.

От этого уклончивого ответа у Джованни голова разболелась ещё сильнее.

— И зачем, скажи на милость, ты сюда притащился? Если, как ты утверждаешь, этот демон сидел здесь вместо тебя, ты должен был бежать отсюда как можно дальше, а не лезть на рожон.

Джованни начал отчитывать Габриэля. Однако Габриэль, несмотря на суровый тон епископа, оставался совершенно спокоен. Казалось, происходящее даже немного его воодушевляло.

Видимо, ему доставляло удовольствие подшучивать над своим бывшим наставником. Кто бы мог подумать, что тот робкий мальчик, который когда-то цеплялся за край его рясы со слезами на глазах, вырастет таким своевольным и дерзким?

Джованни на мгновение пожалел о своём решении. Ради чего он пошёл на такой огромный риск? Ради воспоминаний о том отчаянном, полном мольбы взгляде юного Габриэля? Ради тех маленьких рук, которые с надеждой цеплялись за него? Стоило ли всё это того, чтобы поставить на кон свою репутацию, богатство и всё, чего он добился за долгие годы?

Он потратил целое состояние, рискнул использовать имя епископа Марик, и всё ради чего? Чтобы узнать, что «Габриэль», которого он пытался спасти, оказался не просто фальшивкой, а самым настоящим проклятым демоном. Джованни стиснул зубы, коря себя за излишнюю сентиментальность.

— И почему ты всё-таки решился показаться мне на глаза? А что, если бы я взял и сдал тебя епископу Марик со всеми потрохами?

На этот резкий вопрос Габриэль ответил мягкой, обезоруживающей улыбкой.

— Епископ. В те тёмные времена моего детства вы были единственным человеком, который откликнулся на мои мольбы о помощи.

Ответ Габриэля не имел ничего общего с заданным вопросом. Но этого было вполне достаточно. Габриэль хотел сказать, что, как и много лет назад, он верил: в конечном итоге Джованни всё же протянет ему руку помощи.

Хотя сейчас его презирали и называли жадным до денег старым лисом, в прошлом Джованни был истинным воплощением добродетели, человеком, который искренне следовал своему призванию священника.

Именно благодаря тем добрым делам, которые он совершил в прошлом, многие люди до сих пор продолжали уважать Джованни, и Габриэль был одним из них. Рафаэль всегда с недоумением смотрел на преданность Габриэля Джованни, не понимая её причин, ведь Габриэль не был обязан ему жизнью, но сам Габриэль никогда не забывал ту помощь, которую Джованни когда-то оказал ему.

В тот момент, когда весь мир отвернулся от него, лишь один-единственный священник протянул ему руку помощи. И хотя Джованни сделал это только потому, что так предписывал его долг священнослужителя, а в основе его поступка лежала простая человеческая жалость, для Габриэля это значило очень много.

Джованни был из тех людей, которые не могли пройти мимо страдающего ребёнка. И Габриэль искренне верил, что в самый критический момент этот человек всё же сделает правильный выбор и поможет ему.

Именно так, как сделал это сейчас, придя сюда, чтобы помочь Габриэлю сбежать, рискуя навлечь на себя гнев епископа Марик.

Джованни промолчал. В этой тишине они оба понимали, что дальнейшие слова излишни.

— Госпожа Рико, я беру всё на себя. Пожалуйста, поторопитесь и найдите господина Джелли.

Рико, дождавшись приказа Габриэля, утвердительно кивнула. И в то же мгновение облик «Габриэля», который она приняла, начал искажаться, распадаясь на множество кусков и отделяясь от её истинной сущности.

----------

Том 1 Глава 207

Епископ Джованни, изо всех сил стараясь подавить готовый сорваться крик, так сильно стиснул зубы, что невольно прикусил язык. Тело Рико, находившееся прямо перед ним, внезапно рассыпалось на сотни мелких осколков.

Сначала это были всего лишь бесформенные куски плоти, разбросанные по полу, но вскоре они начали извиваться, покрываться шерстью, а затем у них появились крошечные лапки.

Буквально через мгновение Джованни осознал, что перед ним находится существо, которое ему уже доводилось видеть.

— …Мыши?

То, во что превратилась плоть, оказалось стаей отвратительных мышей. Они хлынули на пол сплошным потоком и начали разбегаться во все стороны с невероятной скоростью. Мыши просачивались в малейшие трещины в полу, проворно карабкались по стенам под самый потолок, протискивались в узкую щель под дверью и исчезали снаружи.

После того как этот пушистый вихрь пронёсся прочь, в комнате вновь воцарилась тишина. Казалось, будто с самого начала в этом помещении находились только Габриэль и Джованни.

Габриэль, молча разглядывая кусок ткани, который Рико оставила ему перед тем, как рассыпаться, повернулся к Джованни и спокойно спросил:

— Епископ, не будете ли вы так любезны завязать мне глаза этим куском ткани?

Услышав эту нелепую просьбу, Джованни не выдержал и издал нервный смешок. Этот непроходимый глупец сначала помог сбежать демону, а теперь собирался добровольно занять его место на жертвенном алтаре.

Джованни, не скрывая раздражения, выхватил ткань из рук Габриэля и начал туго завязывать ему глаза. Он делал это с нескрываемой злостью, затягивая узел так сильно, что казалось, будто он хочет остановить кровообращение.

Затем настала очередь связать запястья. Ведь необходимо было в точности воссоздать прежнюю картину: Габриэль должен был выглядеть точно так же, как тот демон, который только что рассыпался на мышей. Пока Джованни был поглощён завязыванием узлов, Габриэль снова подал голос:

— У меня к вам есть ещё одна небольшая просьба, епископ.

— Наглец. Неужели ты думаешь, что я, словно слуга, буду выполнять все предсмертные желания человека, который сам лезет в петлю? Но так и быть, я выслушаю тебя. Говори, что у тебя на уме.

— Если вдруг солнце на небе исчезнет, не могли бы вы распахнуть настежь все двери храма?

— Какое богохульство!

Руки Джованни, сжимавшие верёвку, непроизвольно напряглись. В тот момент он горько пожалел, что сначала завязал Габриэлю глаза, а не вставил ему в рот кляп.

В порыве гнева Джованни с силой дёрнул верёвку, но затем, опомнившись, слегка ослабил хватку. Габриэль, этот непроходимый упрямец, даже не поморщился и не показал виду, что ему больно, словно вовсе не осознавал, какую возмутительную дерзость только что произнёс.

Гнев Джованни немного утих, но стоило ему вспомнить слова Габриэля, как раздражение вспыхнуло с новой силой. Очевидно, епископ Марик не просто так схватила его; этот парень явно был не в себе.

И ведь когда-то он был примером для подражания, доблестным святым рыцарем. Как он докатился до такой жизни? Видимо, эта Эванджелин Рохансон настолько околдовала его, что он совершенно потерял рассудок.

— Солнце исчезнет? Что за безумный бред ты несёшь?

Джованни хотел просто проигнорировать эти слова, но он слишком хорошо знал Габриэля: тот никогда не бросался словами на ветер. Терзаемый сомнениями, Джованни нахмурился и с нескрываемым сарказмом спросил:

— Солнце исчезнет? Значит, раз уж ты скоро отправишься во тьму, ты решил проклясть всех остальных, чтобы они последовали за тобой? Иначе как ещё можно назвать эти слова, если не проклятием?

Однако Габриэль оставался совершенно невозмутим, словно заранее предвидел именно такую бурную реакцию со стороны Джованни.

— Тем не менее вскоре вы сами во всём убедитесь.

Услышав этот уверенный тон, достойный великого пророка, Джованни решил, что дальнейшие споры бессмысленны. С этим человеком было невозможно разговаривать. В довершение ко всему Габриэль пошёл ещё дальше и предложил Джованни заключить пари.

— Если вы так сильно сомневаетесь в моих словах, епископ, почему бы нам не заключить пари?

— Пари?

— Именно. Если солнце действительно исчезнет, вы будете обязаны выполнить мою просьбу.

Джованни решил дослушать, к чему клонит этот безумец, и Габриэль, слегка улыбнувшись, продолжил:

— Но если вы правы и солнце останется на своём месте, то моя просьба автоматически аннулируется.

— Ну и ну…

Джованни невольно рассмеялся, поражённый такой наглостью. Логика этого парня была просто обескураживающей. Он предлагал пари, исход которого был заранее предрешён: Джованни был абсолютно уверен, что солнце никуда не денется, а значит, соглашаясь на эти условия, он ничем не рисковал.

Но если, вопреки ожиданиям, предсказание всё же сбудется, Джованни придётся выполнить свою часть уговора. Это были повадки не благородного рыцаря, а уличного мошенника.

— Какое счастье, что ты не мой родной сын. С таким непутёвым отпрыском я бы уже давно поседел.

— Я тоже очень рад, что моему отцу не суждено увидеть меня в таком жалком виде.

Даже его умение парировать колкости старого епископа было верхом дерзости.

Джованни не знал, какой образ Габриэль создавал перед своими подчинёнными, но этот Рафаэль, его адъютант, при каждой встрече вёл себя с Джованни так, словно перед ним был не епископ, а самый отъявленный негодяй. Джованни не раз хотелось крикнуть Рафаэлю, чтобы тот разул глаза и посмотрел, кому на самом деле служит.

Конечно, Габриэль был человеком с добрым сердцем, но он явно не дотягивал до того образа непогрешимого святого, которым его наделяли окружающие.

Впрочем, теперь всё это уже не имело никакого значения. Совсем скоро Габриэль будет официально признан церковью опасным еретиком, грязным пятном на её репутации. Джованни приготовился выполнить последнее действие — вставить кляп в рот Габриэля.

— Епископ, я глубоко признателен вам за всё, что вы для меня сделали.

Джованни хотел приказать ему открыть рот, но Габриэль опередил его, сам произнеся слова прощания.

Это было странное и необъяснимое чувство. Когда Джованни расставался с мешком, полным золотых монет, он не испытывал и доли того сожаления, которое охватило его сейчас, когда он слушал прощальные слова Габриэля.

Казалось, будто что-то важное и ценное безвозвратно ускользает сквозь пальцы. И это при том, что Джованни никогда не ставил жизнь Габриэля выше собственного положения и благополучия.

Ведь Джованни пришёл сюда именно для того, чтобы помочь Габриэлю сбежать.

По его мнению, Габриэль совершенно не подходил на роль жертвы. Он был глубоко верующим человеком, не лишённым моральных принципов.

Он не был из тех, кто стал бы подвергать опасности жизни своих подчинённых ради собственных амбиций. Поэтому Джованни был твёрдо убеждён, что Габриэля обвинили несправедливо.

Епископ Марик постоянно конфликтовала с Эванджелин Рохансон, и, очевидно, Габриэль просто оказался разменной монетой, став жертвой чужого гнева. Джованни планировал спрятать его в безопасном месте до тех пор, пока епископ Марик не разберётся с Эванджелин. А затем, когда страсти улягутся, он рассчитывал потихоньку вернуть Габриэля на службу, и тогда даже Марик не смогла бы ничего возразить.

Но оказалось, что этот дурак не только водит дружбу с демонами, но ещё и позволяет себе такие богохульные речи, как исчезновение солнца. Теперь было очевидно, что никакими ложными обвинениями здесь и не пахло.

Даже сейчас Джованни хотелось крикнуть Габриэлю, чтобы тот бежал без оглядки, но как переубедить такого упрямца? В глазах Джованни Габриэль походил на безрассудного мотылька, летящего на пламя костра только потому, что свет казался ему красивым.

В итоге Джованни собственными руками связал человека, которого когда-то взял под своё крыло, чтобы принести его в жертву. Это осознание тяжёлым камнем легло ему на сердце.

После того как Джованни вставил кляп в рот Габриэля, дальнейшие разговоры стали невозможны. Он ещё долго колебался, не зная, что сказать напоследок, но в конце концов молча повернулся и вышел из комнаты.

Как только он оказался в коридоре, его радостно поприветствовали рыцари, которые непонятно откуда взялись.

— Епископ Джованни, ваша беседа прошла успешно?

Джованни, внимательно вглядываясь в лица рыцарей, чтобы понять, не подслушали ли они его разговор с Габриэлем, медленно кивнул.

— Да, всё прошло отлично. Благодаря вашей любезности я смог попрощаться с ним как следует.

— Это очень хорошие новости.

Рыцари, получившие взятку такого размера, о которой прежде не могли даже мечтать, теперь относились к Джованни с подчёркнутой учтивостью и откровенным подобострастием.

Судя по их поведению, они не слышали ни слова из разговора в комнате и, к счастью, не заметили стаю мышей, сбежавшую оттуда.

Решив, что его дело здесь закончено, Джованни уже собирался уходить, как вдруг один из рыцарей, явно нервничая, преградил ему путь.

— Эм… а что насчёт епископа Марик…

Его вопрос касался епископа Марик. То, как крепко он сжимал мешочек с золотом, красноречиво говорило о его мыслях.

Он до смерти боялся, что если эта история дойдёт до ушей епископа Марик, то золото придётся вернуть, а то и вовсе поплатиться головой. Джованни с отеческой улыбкой похлопал рыцаря по плечу.

— Я лично поговорю с ней. Но, с другой стороны, зачем нам обременять епископа лишними заботами, когда она и так сбилась с ног, готовясь к Жертвенной церемонии?

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, что если епископ Марик сама не спросит об этом, то и нам нет нужды поднимать эту тему. Зачем создавать проблемы на ровном месте?

Рыцари, обменявшись понимающими взглядами, дружно закивали. Между Джованни и рыцарями было достигнуто полное взаимопонимание. Конечно, если бы епископ Марик задала им прямой вопрос, их верность испарилась бы в мгновение ока.

Оставив рыцарей позади, Джованни направился к выходу из храма. Прогуливаясь по галерее, он любовался раскинувшимся перед ним великолепным садом.

Цветы, пышная растительность и порхающие бабочки в такую прохладную погоду были зрелищем, которое стоило дороже самого золота. И это была не просто метафора, а вполне реальная оценка стоимости создания и поддержания такого сада.

Что уж говорить о святой воде, которая била ключом из фонтанов, — её ценность нельзя было измерить даже всеми сокровищами императорской казны.

Джованни прислушался к тихому, умиротворяющему журчанию воды. Территория храма, включая этот прекрасный сад, всегда была оазисом покоя и безмятежности. Проводя здесь всё своё время, можно было легко забыть о том, что существует внешний мир.

Большинство священников жили и питались прямо в храме, поэтому у них не было никакой необходимости выходить за его пределы. Более того, отрешение от мирских забот считалось одной из главных добродетелей. Именно по этой причине, принимая сан, священники официально отказывались от своих фамилий.

Если задуматься, то и сам Джованни уже очень давно не покидал стен храма. А ведь когда-то, в те времена, когда он только встретил юного Габриэля, он каждый день выходил на улицы, чтобы помогать бедным и страждущим.

Джованни шёл по саду. Поскольку до начала Жертвенной церемонии оставалось совсем немного времени, людей было гораздо меньше, чем обычно. Редкие священники, встречавшиеся ему на пути, низко кланялись в знак глубокого уважения.

— Епископ? Церемония вот-вот начнётся, почему вы идёте к главному входу?

Один из знакомых священников задал этот вопрос с явным недоумением.

Джованни ответил на приветствие лёгким кивком, но сам вопрос проигнорировал, продолжая свой путь. По правде говоря, он и сам не знал, что ответить.

Под его ногами мягко шуршала свежая, изумрудно-зелёная трава. Пейзажи храма навевали чувство уюта и абсолютного спокойствия.

Благодаря тому, что храм располагался на возвышенности, он казался ближе к небу, и когда солнце освещало его своими лучами, создавалась иллюзия, будто это место находится не на земле, а где-то в небесных чертогах.

И всё же Джованни вдруг поймал себя на мысли, что храм кажется ему чужим и незнакомым.

В те времена, когда епископ Марик только прибыла из отдалённого монастыря, а сам Джованни ещё не получил сан священника, храм не был таким цветущим и благоухающим.

Честно говоря, Джованни уже и сам не мог вспомнить, как именно выглядел храм в те годы. Прошло слишком много времени, да и в те дни он гораздо чаще бродил по деревням, помогая нуждающимся, чем находился в стенах храма.

Он проводил дни среди больных и измождённых людей, делил с ними скудную похлёбку и засыпал под звуки их плача и отчаянных молитв.

Джованни внезапно начал вспоминать лица тех, с кем ему доводилось общаться в последнее время.

Вместо иссохших, грязных рук бедняков, которые когда-то сжимали его ладони со слезами благодарности, он теперь пожимал ухоженные руки аристократов, унизанные перстнями с огромными драгоценными камнями. Вместо того чтобы носить воду из пересохшего колодца и поить умирающих от жажды больных, он расточал бесконечные похвалы фонтанам, из которых непрерывным потоком лилась святая вода.

Вместо того чтобы кормить голодных, он выносил смертные приговоры еретикам. Он видел больше безжизненных трупов, чем живых, дышащих людей.

Возможно, слова Габриэля о том, что солнце исчезнет, были завуалированным пророчеством о неизбежном конце, ожидающем этот прогнивший насквозь мир. В конце концов, тот самый Габриэль, который якобы продал душу демону, спас гораздо больше жизней, чем сам Джованни.

Ощущая лёгкие уколы совести перед Габриэлем, Джованни почувствовал, что просто обязан выполнить его странную просьбу, и ускорил шаг.

Каждый встречный священник смотрел на Джованни с неподдельным удивлением. До начала церемонии оставались считанные минуты, все гости уже заняли свои места в зале, поэтому в том, чтобы идти к главному входу, не было никакой логики. К тому же, было крайне странно видеть епископа такого высокого ранга прогуливающимся по улице в то время, когда в храме вот-вот должно было начаться важнейшее событие.

— Епископ…? Куда вы направляетесь?

Джованни, не в силах больше терпеть эти расспросы, тяжело сглотнул. Он не мог сказать им, что заключил безумное пари с Габриэлем и теперь направляется к дверям, размышляя, стоит ли открыть их, если вдруг солнце действительно исчезнет.

— …Я просто хочу помолиться вместе с верующими, которые собрались у ворот храма.

----------

Том 1 Глава 208

Джованни без всякого зазрения совести использовал простых людей, которым вход в храм был строжайше запрещён. Жертвенная церемония изначально задумывалась как сугубо политическое мероприятие для узкого круга лиц, поэтому простолюдинам там не было места. Да и в обычные дни двери храма редко открывались для бедняков.

— О… я был слишком глуп и даже не подумал об этом. Вы поистине мудры, епископ!

Священник смотрел на Джованни с неподдельным восхищением и благоговением, а это означало, что оправдание, придуманное Джованни на ходу, сработало как нельзя лучше.

— Позвольте мне сопроводить вас!

Священник, глубоко тронутый словами Джованни, вызвался пойти с ним, чем поставил его в довольно неловкое положение.

Конечно, это было маловероятно, но если солнце вдруг и правда исчезнет, присутствие этого священника могло стать серьёзной помехой при открытии ворот.

Тем не менее, не желая вызывать подозрений, Джованни согласился, и они вместе направились к главным воротам храма.

В отличие от того времени, когда они встречали гостей, сейчас массивные ворота были плотно закрыты.

Святые рыцари, стоявшие на страже у ворот, вытянулись в струнку и отдали честь Джованни. Небрежно кивнув им в ответ, он подошёл вплотную к створкам.

Джованни ожидал услышать благоговейные молитвы верующих по ту сторону ворот.

По крайней мере, он так думал. Но то, что донеслось до него, заставило его усомниться в собственном слухе.

Вместо ожидаемых хвалебных гимнов и молитв до ушей Джованни донеслись отчаянные крики и полные боли стенания.

— Немедленно откройте эти ворота!

— Умоляю, ради всего святого, дайте мне хотя бы один флакон святой воды! Всего один флакон!

— О милосердный Бог! Верни мне мою дочь!

— …Моя мама, мою маму забрали в храм ещё в прошлом месяце, и с тех пор о ней ничего не слышно! Пожалуйста, верните мне мою маму…

— Будьте вы прокляты, верните мне отца живым! Он всю жизнь честно трудился, какой из него еретик? Хватит нести этот собачий бред! Вы убили невинного человека, верните мне отца!

— Марик! Ты исчадие ада! Если ты не демон, то кто тогда?!

Джованни застыл на месте, словно поражённый громом. Он даже забыл, как дышать.

Где же те хвалебные гимны, которые он так ожидал услышать?

Неужели рыцари, стоящие на страже, не слышат этих душераздирающих криков?

— Эй, ты.

— Слушаю, епископ.

— Что там происходит?

В ответ на вопрос Джованни святой рыцарь лишь неловко почесал щёку. Джованни нетерпеливо потребовал ответа.

— Эм… понимаете ли. Пока вы отсутствовали, мы собирались закрыть ворота, но эта толпа вдруг решила прорваться внутрь. Нам пришлось применить немного силы, чтобы их успокоить…

Только сейчас Джованни заметил красные пятна на форме рыцаря. Когда он уставился на следы крови, рыцарь смущённо поднял руку, демонстрируя небольшой порез на рукаве.

— Возникла небольшая потасовка. Но не волнуйтесь, я уже обработал рану святой водой, которую мне дал один из священников, так что всё в порядке.

Рыцарь, решив, что Джованни беспокоится о его здоровье, поспешил успокоить его. Но мысли Джованни были заняты людьми, которых этот рыцарь только что «успокаивал» силой.

Почему же в этот момент он снова вспомнил о Габриэле?

В памяти всплыл образ мальчика, который когда-то пришёл к нему за помощью, неся на спине ребёнка, который был больше него самого. В тот день у Джованни не оказалось под рукой святой воды. Какой-то нерасторопный послушник потратил последний флакон на то, чтобы обработать царапину на собственном пальце.

Чем та ситуация отличалась от нынешней? Чем тот послушник отличался от этого рыцаря? И насколько изменился сам Джованни с тех пор?

Люди пришли искать спасения, а их встретили обнажёнными мечами? Что бы сделал Габриэль, если бы оказался сейчас на его месте? Задавая себе эти вопросы, Джованни внезапно нашёл ответ в той странной просьбе, с которой к нему обратился Габриэль.

— Похоже, Жертвенная церемония вот-вот начнётся.

С высокой колокольни храма, пронзающей небо, раздался колокольный звон. Пробило ровно двенадцать раз. Наступил полдень. Джованни стоял и слушал, как отчаянные крики людей тонут в торжественном гуле колоколов.

Наверное, в этот самый момент Габриэля уже ведут на алтарь по приказу Марик. Несмотря на то что Джованни знал её много лет, он до сих пор не мог до конца понять её истинные мотивы.

Именно поэтому он не мог даже предположить, какая участь уготована Габриэлю.

Джованни, словно с кляпом во рту, хранил молчание. Он долго стоял у закрытых ворот, не проронив ни слова.

И вдруг, в точности как и предсказывал Габриэль, солнце исчезло.

— Что за чёрт…

Священники и аристократы, находившиеся в зале, скорее всего, не могли видеть этого собственными глазами, но Джованни стал свидетелем невероятного явления. Посреди бела дня наступила ночь.

Глядя на тёмное небо, где ещё мгновение назад сияло солнце, Джованни вспомнил об обещании, которое дал Габриэлю.

— Открывайте ворота.

— Что, простите?

— Я сказал, немедленно открывайте ворота!

Рыцари, не смея ослушаться прямого приказа епископа, поспешили выполнить его распоряжение. Они не могли найти рационального объяснения тому, что солнце внезапно исчезло среди ясного дня, поэтому решили просто следовать указаниям начальства.

Как только массивные створки ворот распахнулись, огромная толпа людей хлынула внутрь храма, сметая всё на своём пути.

Вместе с людским потоком внутрь проскользнуло и множество мышей. Возможно, это были те самые мыши, чьи голоса Джованни слышал раньше.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Габриэль первым покинул карету, и теперь настала моя очередь. Пудинг, видимо, потратил слишком много сил по мере нашего приближения к храму, поэтому совершенно обмяк, и сейчас его состояние больше напоминало жидкость, чем твёрдое тело. Казалось, если перелить его в стеклянную банку, он примет её форму.

— Мы прибыли, леди Рохансон.

Кучер низко поклонился, извиняясь за задержку в пути. Я отмахнулась, давая понять, что всё в порядке.

До этого я была здесь всего один раз, когда забирала Канну и Хэну. Неужели это мой первый визит в качестве полноправной гостьи? То ли из-за моего изменившегося статуса, то ли по какой-то другой причине, но храм показался мне куда более зловещим и пугающим, чем раньше.

А может быть, всё дело было в огромной толпе, собравшейся перед храмом. Со всех сторон доносились молитвы, приглушённый шёпот и крики людей, сливаясь в невообразимый гвалт.

Я боялась, что как только выйду из кареты, люди начнут кричать, что явилась ведьма или демон, и тут же вспыхнет паника. Поэтому я попросила Пудинга сделать меня невидимой для окружающих.

Мне было неловко заставлять его использовать магию, когда он и без того почти лишился сил. Когда я попыталась взять Пудинга на руки, чтобы выйти из кареты, его тело внезапно растянулось, словно резиновое. …Коты вообще способны так сильно вытягиваться?

Держа на руках обмякшего Пудинга, я бесшумно начала подниматься по лестнице, ведущей к храму.

Удивительно, но, несмотря на то что перед храмом яблоку негде было упасть, дорога, по которой я шла, была совершенно свободна. Рыцари выстроили живой коридор от места остановки карет знати до самого входа в храм, оттесняя простых людей в стороны.

Благодаря заклинанию невидимости Пудинга я спокойно шла по этой пустой дорожке, оставаясь незамеченной. Неужели тот рыцарь, который сейчас закрывал карманные часы, занимал должность командира, как и Габриэль? Судя по его роскошной форме, он явно был не из простых солдат.

— Время вышло. Закрывайте ворота.

— Слушаемся! Закрывайте ворота!

— Закрывайте!

Услышав приказ, рыцари начали действовать с военной чёткостью и слаженностью. То, как они синхронно двигались, закрывая огромные тяжёлые створки, было по-своему впечатляющим зрелищем.

Я тихонько вздохнула с облегчением. Если бы мы приехали хоть на минуту позже, мне пришлось бы перелезать через забор. Кучер не зря так усердно извинялся за опоздание.

Понимая, что нужно успеть проскользнуть внутрь до того, как ворота захлопнутся, я ускорила шаг, но в этот момент прямо у входа началась какая-то суматоха.

От неожиданности Пудинг рефлекторно выпустил когти, но я поспешила его успокоить. Мы всё ещё были под заклинанием невидимости, так что вряд ли эта суета была связана со мной.

Прищурившись, я попыталась разглядеть, что там происходит, и увидела, как люди отчаянно пытаются прорваться через закрывающиеся ворота. Рыцари пытались их оттеснить, но их действия были слишком жёсткими и грубыми, чтобы назвать это простым сдерживанием толпы.

Некоторые рыцари даже обнажили мечи, угрожая ими безоружным людям. Хаос был настолько невообразимым, что с трудом верилось, будто ещё пару минут назад здесь царил идеальный порядок. Внезапно из толпы вытолкнули какого-то человека, и он упал прямо перед воротами.

Это был мужчина в потрёпанной, многократно залатанной одежде. Судя по его впалым щекам и истощённому телу, он уже давно не ел досыта.

Этот измождённый человек, не обращая внимания на угрозы, попытался броситься к приоткрытым воротам храма, но рыцарь тут же преградил ему путь.

— Куда прёшь!

— Умоляю… умоляю вас, дайте мне немного святой воды… хоть каплю! Моя жена смертельно больна, она умирает!

Мужчина вцепился в штанину рыцаря, умоляя о помощи. Он был настолько истощён, что его голос звучал как слабый шелест. Он дрожал всем телом, глядя на рыцаря с мольбой в глазах.

Его история разрывала сердце, но на рыцаря она, похоже, не произвела никакого впечатления. Не раздумывая ни секунды, он хладнокровно взмахнул мечом и нанёс мужчине глубокую рану на спине.

Что за чёрт? Мне это не мерещится?

Пока я пыталась осмыслить то, что только что произошло у меня на глазах, рыцарь с силой пнул мужчину, корчившегося от боли. Толпа в ужасе отшатнулась назад, и люди начали кричать.

Мужчина покатился прямо на меня, и я, испугавшись, рефлекторно поймала его. К счастью, в этой суматохе никто не обратил внимания на то, что он внезапно остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду.

— У-ух…

Рана на его спине была настолько глубокой, что одежда мгновенно пропиталась кровью. Мои руки, которыми я поддерживала его, тоже оказались в крови. Можно же было просто прогнать его, зачем было пускать в ход оружие? Я уже собиралась, забыв о маскировке, высказать этому садисту всё, что о нём думаю, но меня опередили.

— Что вы себе позволяете!

Голос принадлежал довольно молодому человеку. Он подбежал к раненому, чтобы проверить его состояние, а затем бросил на рыцаря испепеляющий взгляд. Однако его гневный тон нисколько не смутил рыцаря, который ответил ему с лёгким пренебрежением, словно отчитывал неразумного ребёнка.

— Священник. Я просто преподал урок хороших манер этому необразованному сброду, так что не вмешивайтесь не в своё дело.

— Не моё дело, говорите? Тогда, может быть, епископ сочтёт это своим делом?

При упоминании епископа на лице рыцаря отразилось явное недовольство. Епископ? Неужели он имеет в виду епископа Марик? Этот священник знаком с епископом Марик? Я внимательно присмотрелась к молодому человеку, но его лицо было мне незнакомо. Рыцарь, скривившись, с издёвкой ответил:

— Священник Харут, у вас просто талант раздувать из мухи слона. Впрочем, это неудивительно, учитывая, что епископ Марик растила вас как тепличный цветок.

— Что вы сказали?

— А разве я не прав? Вы, наверное, не в курсе, священник, но это прямой приказ епископа Марик.

— Епископ Марик приказала вам калечить невинных людей?

— Ха-ха, о чём вы говорите? Когда это я кого-то калечил? Я просто остановил еретика, который пытался незаконно проникнуть на территорию храма.

Рыцарь нагло усмехнулся, а священник, не найдя слов для ответа, плотно сжал губы. Я посмотрела на него с долей удивления.

Учитывая, что он вырос под крылом епископа Марик, у него на удивление здравые взгляды на жизнь…

Пока они препирались, я достала из кармана флакон со святой водой.

Я прихватила её с собой на всякий случай, но никак не ожидала, что она пригодится мне именно так. Достав два флакона, я поднесла один из них к губам раненого, который уже начал терять сознание от потери крови.

Конечно, было бы эффективнее полить святой водой саму рану, но в этой суматохе я не могла начать раздевать его.

Когда флакон опустел, мужчина, казалось, немного пришёл в себя. Он широко распахнул глаза и уставился на меня, явно не понимая, что происходит и кто я такая. А когда увидел в моих руках пустой флакон из-под святой воды, его глаза расширились от изумления.

— Неужели это…

— Тсс. Просто пейте.

----------

Том 1 Глава 209

Когда я прикрикнула на замешкавшегося мужчину, он наконец торопливо выпил содержимое флакона. Как я и ожидала, глубокая рана на его спине, видневшаяся сквозь прорехи в одежде, начала затягиваться прямо на глазах, покрываясь новой кожей.

Эффект от этой воды всегда был просто поразительным. Неудивительно, что люди с такой фанатичной преданностью верят в Бога Солнца.

Я вложила второй флакон в руку мужчины, и он сжал его так бережно, словно это было величайшее сокровище.

Хотя нет, присмотревшись, я заметила, что он почти не сжимал пальцы, видимо, до смерти боясь случайно разбить хрупкое стекло.

Судя по его реакции, мне не было нужды тратить время на объяснения, что именно находится во флаконе.

Испытав чудесное исцеление на собственной шкуре, он и так прекрасно понял, что это святая вода. Этот второй флакон предназначался для его тяжелобольной жены.

— Простите… но кто вы такая, леди, и почему вы мне помогаете…?

Мужчина задал вопрос робким, дрожащим голосом.

— И… почему, почему вас никто, кроме меня, не видит?

Его явно сбивало с толку то, что окружающие люди совершенно не обращали на меня внимания. И правда, учитывая, что он только что устроил здесь переполох, было странно, что никто даже не смотрит в нашу сторону. Толпа вела себя так, будто нас здесь вообще не существовало.

— Кто знает. Может быть, я демон?

Некоторое время я размышляла над ответом, а затем произнесла это с лёгкой усмешкой. К моему удивлению, мужчина ничуть не испугался моих слов. Впрочем, если бы он боялся хоть чего-то, то не бросился бы грудью на мечи вооружённых рыцарей.

— В обмен на эту святую воду не могли бы вы оказать мне одну услугу?

— Чего… чего вы от меня хотите…?

Голос его дрожал, но в глазах, устремлённых на меня, читалась непоколебимая решимость.

— …Если это в моих силах, я сделаю для вас всё, что угодно.

Казалось, он был готов отдать мне всё, вплоть до собственной жизни. Я перевела взгляд на толпу, которая после недавней кровавой сцены заметно поутихла и отступила назад.

— Я хочу, чтобы вы продолжали кричать и требовать открыть ворота, точно так же, как делали это минуту назад. А когда ворота наконец распахнутся, просто войдите внутрь вместе с остальными людьми.

— Ворота… откроются?

— Именно так.

Если быть точной, я заставлю их открыться.

— Я хочу, чтобы эта Жертвенная церемония была сорвана самым грандиозным образом.

Я сделаю это для того, чтобы епископ Марик больше никогда в жизни не посмела причинить вред моим людям.

Я вкратце объяснила мужчине, что от него требуется. Он должен был разжечь недовольство в толпе, которая, как и он сам, была зла на храм, дождаться подходящего момента, когда церемония вот-вот начнётся, и закричать во весь голос. А когда ворота откроются, им нужно было просто ворваться внутрь и устроить там настоящий хаос.

Для того, что я задумала, мне нужно было как можно больше свидетелей, поэтому я и обратилась к нему за помощью. И чем больше будет людей, которые потом разнесут слухи по всей столице, тем лучше для меня.

Изначально я планировала, что Рико, разделившись на множество мышей, будет имитировать людские голоса и подстрекать толпу, но, судя по всему, здесь и без того хватало тех, кто был сыт по горло действиями храма.

Мужчина понимающе кивнул и, чтобы не забыть самое главное, принялся бормотать себе под нос: «Когда начнётся церемония». Неужели он совсем не боится, что его могут снова ранить в этой толчее?

Как только мы закончили разговор, я увидела, как из-под закрытых ворот храма начали выбегать знакомые мыши. Люди с отвращением отскакивали в стороны, чувствуя, как что-то пушистое проносится по их ногам. Из-за их невероятной скорости я была единственной, кто мог отчётливо разглядеть в них мышей.

— Рико?

«Леди!»

Рико тоже не сразу заметила меня, но когда я окликнула её, она радостно пискнула и бросилась в мою сторону.

Она рассказала мне, что им с Габриэлем удалось успешно поменяться местами, и теперь она, разделившись на сотни мышей, обыскивает весь храм: половина бегает по потолку, а половина снует по полу в поисках Джелли.

Остальные мыши выбрались наружу, чтобы выполнить мою просьбу. Я сообщила Рико, что этот мужчина согласился нам помочь и возьмёт часть работы на себя.

— М-мышь… мышь разговаривает…

Мужчина, заикаясь от потрясения, вытаращил на неё глаза. Когда я назвала себя демоном, он и бровью не повёл, а говорящая мышь его, значит, удивляет?

Я посадила одну мышь на плечо мужчины, а сама уверенно шагнула в сторону храма. Несколько мышей юркнули вслед за мной. Как только я оказалась внутри, тяжёлые створки ворот с лязгом захлопнулись за моей спиной.

— Пудинг, ну как, ты можешь найти его?

Пока мы были заняты снаружи, Пудинг всё это время пытался отыскать след Джелли. Но он лишь устало покачал головой, давая понять, что поиски не увенчались успехом.

Он объяснил это тем, что повсюду разлита божественная аура, которая мешает ему использовать свои силы. Учитывая, что Рико, всё это время просидевшая в тюрьме и притворявшаяся Габриэлем, выглядела куда бодрее Пудинга, ситуация была действительно скверной.

Если Пудинг не может использовать свою магию, чтобы найти Джелли, придётся искать его старым дедовским способом, обыскивая каждую комнату.

Епископ Марик явно не собиралась использовать меня в качестве жертвы, и до начала церемонии оставалось ещё немного времени, так что надежда была. Я обязательно найду Джелли.

Первым делом на ум приходят подземелья, не так ли? Храм предпочитал прятать свои тюрьмы глубоко под землёй под предлогом того, что нельзя осквернять взор Бога Солнца подобными неприглядными зрелищами. Рико, навострив ушки, словно обмениваясь информацией с другими мышами, вызвалась показать мне дорогу.

«Сюда, леди!»

Следуя за Рико, я спустилась в подземную тюрьму храма. И это они называют подземельем священного храма? В разительном контрасте с ослепительно белыми, залитыми светом коридорами наверху, путь вниз был мрачным, сырым и пугающим.

Из-за полного отсутствия вентиляции в нос ударил тошнотворный запах ржавчины и крови, смешанный с какой-то неописуемой гнилостной вонью. Когда я осветила проход факелом, меня чуть не вырвало от вида въевшихся в камень тёмно-бурых пятен, которые уже невозможно было отмыть.

Несмотря на наличие пустых камер, в тюрьме томилось немало узников. Я внимательно осмотрела всех, но Джелли среди них не было.

Потратив уйму драгоценного времени на обход всего подземелья, я так ничего и не добилась. Только заработала тошноту от этого кошмарного места. Значит, не в подземелье? Тогда где же они спрятали Джелли?

Я заставила свой уставший мозг работать на пределе возможностей. Если не под землёй, то где…

Они говорили, что используют подземелья, чтобы скрыть свои дела от глаз Бога. Но Джелли… Джелли ведь не человек, так что им не было нужды прятать его в темнице.

Может быть, всё в точности наоборот? Не подземелье, а самое высокое место в храме? Место, которое ближе всего к Богу Солнца, где они могли бы с гордостью продемонстрировать ему процесс очищения от скверны?

Учитывая тщеславие епископа Марик, она бы не упустила случая похвастаться своими «подвигами» перед божеством. Но при этом всё равно нужно было скрыть это от людских глаз, так что открытое пространство не подходило. В таком случае оставалось только одно подходящее место.

Самая высокая точка храма, ближе всего к солнцу, — это колокольня.

Я уже собиралась бежать к колокольне, как вдруг Пудинг, сидевший у меня на руках, тихо заскулил от боли. Неужели он потратил слишком много духовной энергии? Он ведь непрерывно создавал иллюзорные глаза, чтобы следить за людьми, искал Джелли, да ещё и поддерживал на мне заклинание невидимости.

— Пудинг, всё хорошо. Тебе нужно немного отдохнуть.

Я ласково погладила его по спине, уговаривая прервать заклинание. Он понадобится мне позже, так что сейчас ему нельзя так перенапрягаться. Услышав мои слова, Пудинг с видимым облегчением кивнул и закрыл глаза.

— Пойдём, Рико.

Часть обязанностей Пудинга взяла на себя Рико. Используя тела множества мышей, она следила за обстановкой и вела меня самыми безлюдными коридорами. Однако по мере нашего приближения к колокольне количество охраны стало стремительно расти.

«Леди, я уверена, что господин Джелли находится именно здесь. Охрана здесь намного серьёзнее, чем была у моей камеры в императорском дворце».

Слова Рико вселили в меня надежду. Очень надеюсь, что моя интуиция меня не подвела.

Но как мне пройти через эту стену охраны? Пудинг сейчас без сил, так что я не смогу проскользнуть незамеченной… Моя главная цель — спасти Джелли, так может быть, просто вырубить их всех? Пока я раздумывала над планом действий, за моей спиной раздался голос.

— Если вы собираетесь избавиться от них всех, я бы не советовал этого делать.

От неожиданности по моей спине пробежал ледяной холодок, и я резко обернулась. Я не чувствовала ни малейшего чужого присутствия. И не только я: Рико тоже недоумённо склонила голову, не понимая, как этот человек мог подобраться к нам так близко.

Лицо этого человека показалось мне знакомым. Это был тот самый священник, которого я видела у ворот. Как же его звали…

— Вы ведь леди Рохансон, верно? Рад нашему знакомству. Меня зовут Харут.

Ах да, Харут. Он запомнился мне потому, что был единственным, кто проявил сочувствие к раненому мужчине, за что и получил нагоняй от рыцаря.

Но я также помнила, что он каким-то образом связан с епископом Марик. Неужели она его подослала? Заметив мою настороженность, Харут примирительно поднял руки.

— Вам не нужно меня бояться. И госпоже… мыши тоже не стоит беспокоиться.

— Разве вы не служите епископу Марик?

Кроме того, меня не отпускал вопрос: как ему удалось подобраться к нам так тихо, что ни я, ни Рико ничего не заподозрили? Видя, что я не спешу опускать оружие, Харут достал из-за пазухи небольшой флакон.

— Если вас пугает то, что вы не почувствовали моего приближения, спешу вас успокоить: у меня нет никаких особых способностей. Всё дело в этом.

— Святая вода?

Харут кивнул.

— Именно так. Прошу прощения за прямоту, леди, но ваши спутники… не совсем обычные существа, не так ли? Святая вода не только очищает скверну, но и способна обманывать их чувства, делая человека невидимым для их восприятия.

Харут пояснил, что об этом свойстве святой воды известно немногим, поэтому неудивительно, что я ничего о нём не знала. И то, что он обладал такими специфическими знаниями, несомненно, было связано с тем, что он вырос под крылом епископа Марик.

— Как видите, я пользуюсь определённым доверием в храме, поэтому у меня при себе довольно большой запас святой воды. Скорее всего, именно поэтому вы до сих пор не можете найти то, что ищете.

Значит… он хочет сказать, что Джелли заперли в помещении, где полно святой воды, и поэтому Пудинг с Рико не могли взять его след? Так вот почему Пудинг так быстро выбился из сил! От злости я до скрипа стиснула зубы.

— На колокольне есть хранилище святой воды?

— Обычно нет… но в последнее время количество святой воды значительно увеличилось, поэтому её стали хранить там. Вы ведь направляетесь на колокольню? Позвольте мне вам помочь.

— А если я откажусь от вашей помощи?

Я спросила это с нескрываемым подозрением. Как я могу доверять священнику, который тесно связан с епископом Марик? В ответ Харут указал на плотный строй рыцарей, охранявших проход.

— Видите эту охрану? Я ни секунды не сомневаюсь, что вы, леди, без труда с ними справитесь, но проблема в том, что скоро наступит полдень.

Харут добавил с лёгкой, почти лукавой усмешкой:

— А как только начнётся Жертвенная церемония, колокола должны пробить двенадцать раз. Если вы не горите желанием лично звонить в колокол, я бы настоятельно рекомендовал вам принять мою помощь.

С этими словами Харут небрежно пожал плечами. Когда я видела его у ворот, ухаживающим за раненым, я и подумать не могла, что он способен говорить таким властным и высокомерным тоном. В его манере речи даже проскальзывали нотки, напоминающие саму епископа Марик.

Пока я колебалась, не зная, верить ему или нет, Харут протянул мне какую-то вещь.

Что это? Какая-то тонкая шёлковая ткань. Заметив моё недоумение, Харут пояснил:

— Это вуаль.

Вуаль? Услышав это слово, я ошеломлённо уставилась на него. Насколько я помню, в этом мире есть только один человек, который постоянно носит вуаль… Неужели он хочет сказать, что это настоящая вуаль епископа Марик?

— …Это вуаль епископа Марик?

Нет, этого просто не может быть, верно?

----------

Том 1 Глава 210

Однако Харут лишь едва заметно кивнул, подтверждая мои подозрения. Он не шутил. Выражение его лица было абсолютно серьёзным.

— Если рядом со мной будет кто-то в вуали, все автоматически решат, что это епископ Марик.

— Но моя одежда… разве она не вызовет подозрений?

На мне было белое платье. Разве на Жертвенную церемонию все не должны надевать чёрную одежду, похожую на траурную?

— Скорее всего, всё их внимание будет приковано к вуали, так что обойдётся. В конце концов, в храме только один человек имеет право скрывать своё лицо — епископ Марик.

Если подумать, это правда. Даже рыцари храма ходили с открытыми лицами. Вуаль я видела только на епископе Марик.

— На самом деле это своего рода привилегия. Изначально вуаль была нужна епископу Марик, чтобы скрыть шрамы от ожогов. Обычно, если кто-то получает травму лица, её немедленно залечивают. Ведь если оставить шрам, поползут слухи, что этот человек отвергнут Богом или проклят.

Харут слегка нахмурился, продолжая объяснять:

— Но в случае с епископом всё иначе. Её шрамы — это живое доказательство того, что она выжила в священном огне, и теперь они стали её символом. Поэтому никто в храме даже не помышляет о том, чтобы, подражая ей, надеть вуаль.

Закончив объяснение, Харут бросил быстрый взгляд на плотный строй рыцарей, охранявших вход на колокольню, и пробормотал:

— Видите того рыцаря с крючковатым носом и длинными волосами? Он просто боготворит епископа Марик. А поскольку сэр Азазель сейчас в немилости у епископа, он видит в этом свой шанс выслужиться. Если он поверит, что перед ним епископ Марик, то будет готов ползать перед ней на животе.

Значит, его план состоял в том, чтобы я надела вуаль и притворилась епископом Марик. Разве он не служит ей? Похоже, его предложение помощи не было пустой болтовнёй. Он был настроен решительно.

Но откуда, чёрт возьми, у него взялась вуаль епископа Марик? И то, что мы столкнулись именно здесь, у входа на колокольню… Он специально искал меня? Пока я с подозрением смотрела на него, Харут начал торопить меня:

— Возьмите её, скорее.

Проигнорировав отчаянные попытки Рико остановить меня, ведь она так энергично мотала головой, что казалось, та вот-вот оторвётся, я взяла вуаль. Передав её мне, Харут перевёл взгляд на Пудинга, которого я держала на руках.

— И этого кота… вы не могли бы оставить его где-нибудь?

Рико в ужасе пискнула.

— Или можете отдать его мне на время. Епископ Марик не из тех, кто стал бы таскать на руках кошек.

Если придираться к таким деталям, то и моё белое платье могло бы меня выдать. Я погладила мирно сопящего Пудинга и посмотрела Харуту в глаза.

— Скажите, священник, вы бы доверили своё сердце в руки незнакомца?

Харут, явно не понимая, к чему я клоню, в недоумении покачал головой. Вот именно. Если он сам на такое не способен, с какой стати я должна это делать? Я крепче прижала Пудинга к груди.

— Если спросят, скажу, что поймала ещё одного питомца Эванджелин Рохансон. Думаю, этого оправдания будет вполне достаточно.

Поняв, что я ни за что не расстанусь с Пудингом, Харут лишь пожал плечами, признавая поражение.

Рико же смотрела на Харута с явным неодобрением. Никогда бы не подумала, что у мыши может быть такая богатая мимика.

Скорее всего, как и я, Рико заподозрила неладное. Вполне возможно, она опасалась, что Харут заманивает нас в ловушку.

Но послушай, Рико, даже если это ловушка, вероятность того, что Джелли находится именно там, слишком высока, чтобы мы могли просто развернуться и уйти. Как и сказал Харут, в данный момент принять его помощь — самый быстрый и эффективный способ добраться до цели.

Поскольку Пудинг сейчас не в состоянии использовать магию, нам пришлось бы пробиваться силой, чтобы обойти охрану. Это неизбежно подняло бы шум, привлекло ещё больше людей, и нам пришлось бы разбираться уже с ними.

Если так пойдёт и дальше, то, как заметил Харут, в храме просто не останется людей, чтобы бить в колокола. Если колокола не зазвонят, епископ Марик сразу поймёт, что что-то не так, и, чтобы этого не произошло, мне самой придётся звонить в этот проклятый колокол.

А это значит, что я застряну на колокольне и не смогу отправиться на помощь Рико и спасти Джелли. Поэтому, какими бы ни были истинные мотивы Харута, у меня нет другого выбора, кроме как принять его предложение.

Я накинула вуаль, которую дал мне Харут. Я и раньше догадывалась, что через неё мало что видно, но теперь убедилась в этом на собственном опыте: мир перед глазами потускнел, и разглядеть что-либо стало невероятно трудно.

Приходилось довольствоваться тем, что есть. И как только епископ Марик умудряется постоянно носить такую неудобную вещь?

— Вам помочь идти?

— В этом нет необходимости.

Я резко прервала вежливое предложение Харута.

— Тогда идёмте. Я буду говорить за вас, а вам, леди, нужно просто молчать.

Харут пошёл впереди, а я последовала за ним. Рико, стараясь не привлекать к себе внимания, семенила у ног Харута.

Когда мы приблизились, рыцарь в самой роскошной броне, стоявший во главе отряда, первым узнал Харута.

— Священник Харут?

— Сэр Накир. Вы отлично справляетесь со своими обязанностями, — Харут с улыбкой слегка поклонился. По этому показному дружелюбию было очевидно, что это лишь пустая формальность, и Накир, слегка нахмурившись, не смог скрыть раздражения.

— Что привело вас сюда, священник?

— О, я здесь не по своим делам.

Харут бросил взгляд через плечо, и Накир, проследив за ним, уставился на меня. Заметив вуаль, он расширил глаза от удивления и торопливо склонил голову.

— Епископ Марик? Прошу прощения, я не знал, что вы тоже здесь.

Когда Накир с преувеличенным почтением поприветствовал меня, остальные рыцари тоже поспешно склонили головы. Но когда они подняли лица, в их глазах читалось явное недоумение.

— Но ведь Жертвенная церемония вот-вот начнётся. Зачем же епископу…

Прежде чем я успела хоть как-то отреагировать, Харут поспешил ответить за меня:

— Епископу понадобились те, кого мы заперли на колокольне.

— А, вот оно что. Но ведь вам не обязательно было утруждать себя и приходить лично. Достаточно было просто послать за ними.

Накир, удовлетворённый этим объяснением, закивал головой и, глупо улыбаясь, попытался мне польстить. Но Харут снова перехватил инициативу.

— Это очень ценные пленники, поэтому епископ решила заняться ими лично.

— Поистине, чувство долга епископа достойно восхищения.

Продолжался этот нелепый разговор, в котором Накир обращался ко мне, а отвечал ему Харут. Накиру это явно не нравилось, и он то и дело бросал на Харута недовольные взгляды, хмуря брови.

Тем не менее он не решался вступать в открытый конфликт с Харутом в присутствии «епископа Марик».

Было бы замечательно, если бы он перестал задавать вопросы, пока мой обман не раскрылся, но Накир, похоже, твёрдо решил пообщаться с епископом. В поисках темы для разговора его взгляд упал на Пудинга, которого я держала на руках.

— А что это за кот на руках у епископа?

Харут с тревогой посмотрел на меня. Накир же, обрадовавшись, что нашёл тему для разговора, непонимающе склонил голову, когда не получил ответа, и снова позвал:

— Епископ?

— Это существо, подобное тем, что находятся на колокольне. Епископ принесла его, чтобы запереть вместе с остальными.

Запоздалое оправдание Харута не возымело должного эффекта: Накир, похоже, уже начал что-то подозревать. Его взгляд изменился, и теперь в нём читалась явная настороженность.

— В таком случае мы, пожалуй, пойдём.

Харут, слегка поклонившись, торопливо шагнул вперёд, пытаясь пройти внутрь, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля, но Накир преградил ему путь.

— Сэр Накир? Что вы делаете?

Харут задал этот вопрос, но Накир не сводил глаз с меня. Он смотрел на меня, не моргая, и наконец произнёс:

— Знаете, а ведь очень странно, что епископ Марик не произнесла ни слова с тех пор, как пришла сюда.

Похоже, подозрения Накира, подкреплённые нервозностью Харута, переросли в уверенность.

— Епископ Марик не марионетка, а вы, священник Харут, ведёте себя так, словно являетесь её личным телохранителем, нагло отвечая за неё. К тому же, на ней белое платье в день Жертвенной церемонии. Чем больше я смотрю на всё это, тем более подозрительным оно мне кажется.

Накир решительным шагом приблизился ко мне и остановился прямо передо мной. Глядя на меня сверху вниз, он спросил:

— Прошу прощения за дерзость, но могу ли я заглянуть под вуаль?

От его недавней угодливости не осталось и следа; теперь его голос звучал угрожающе. Харут втиснулся между мной и Накиром, сверля рыцаря яростным взглядом.

— Сэр Накир. Как вы смеете так неуважительно обращаться к епископу?

Если бы перед ним была настоящая епископ Марик, попытка поднять её вуаль стала бы неслыханной дерзостью. Сам факт, что он вообще осмелился произнести эти слова, свидетельствовал о том, что он практически уверен: я самозванка.

— Неуважительно? Это слово куда больше подходит вам, священник Харут, раз уж вы посмели прикрываться именем епископа Марик.

Накир ответил с откровенным сарказмом. Ситуация принимала скверный оборот. Я не учла, что фанатичный поклонник епископа Марик, хоть и легко поведётся на вуаль, будет гораздо внимательнее к деталям, касающимся его кумира.

Может, стоит просто вырубить его прямо сейчас? Пока я раздумывала над этим, я тихонько позвала Рико. Мой голос был настолько тихим, что ни Накир, ни Харут не могли его услышать, но Рико, несомненно, уловила бы его.

Пока я передавала Рико инструкции, Накир оттолкнул Харута, преграждавшего ему путь, и с яростью закричал:

— Ха! Если подумать, епископ сейчас должна быть по уши в делах, готовясь к церемонии, ей здесь совершенно нечего делать! Как ты смеешь выдавать себя за неё? Я просто обязан посмотреть на твою наглую физиономию. Немедленно сними вуаль! Если ты этого не сделаешь, я сам её сорву.

Накир протянул руку к вуали, но я не стала его останавливать. Чуть приподняв ткань, он заглянул под неё и застыл как вкопанный.

----------

Том 1 Глава 211

И это было совершенно естественно, ведь перед глазами Накира предстало лицо, обезображенное ужасными ожогами.

Но это не было ни оптической иллюзией, ни галлюцинацией. Я просто попросила Рико использовать удивительную способность «мыши» менять форму, чтобы она распласталась по моему лицу и с точностью воспроизвела страшные шрамы от ожогов.

Руки Накира дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Из-за этой дрожи он выронил край вуали, и она, плавно опустившись, снова скрыла моё лицо. Рико, видимо, тоже сильно нервничала, потому что я услышала её едва уловимый вздох облегчения, когда ткань вновь закрыла нас.

— Сэр Накир? Что с вами?

Заметив, как Накир уставился на свои дрожащие руки, словно парализованный, стоявшие рядом рыцари обеспокоенно подошли к нему. Накир, будто обезумев, внезапно схватил одного из них за грудки.

— Я… я не мог ошибиться, понимаешь? Ты тоже это видел? Скажи, ты ведь видел это?

— Кха… сэр… отпустите… вы меня задушите.

— Сэр Накир, возьмите себя в руки! Что вы там увидели?!

— Вы думаете, у меня галлюцинации? Почему… откуда там шрамы от ожогов?

Накир, тряся задыхающегося рыцаря, бессвязно бормотал, обращаясь то к нему, то к остальным, не в силах поверить в то, что только что увидел. Рыцарь в его хватке уже начал синеть, и остальным пришлось броситься ему на помощь, чтобы оттащить обезумевшего командира. Поднялась невообразимая суматоха.

Я не могла упустить такой идеальный момент. Едва шевеля губами, я прошептала Рико, которая всё ещё была распластана по моему лицу:

— Рико. Ты помнишь голос епископа Марик?

«А? Да. Когда я сидела в камере в облике сэра Габриэля, она приходила ко мне один раз».

— Тогда слушай внимательно. Я буду говорить очень тихо, а ты должна повторять мои слова её голосом. Справишься?

«Да… я постараюсь».

Поскольку мышь находилась прямо на моём лице, никто даже не заподозрит, что голос исходит не от меня. Это был идеальный живой модификатор голоса.

— Сэр Накир.

«Сэр Накир».

Я произносила слова едва слышно, почти не разжимая губ, а Рико повторяла их голосом епископа, в то время как я лишь беззвучно шевелила губами, будто это говорила я сама.

Отлично, так и будем продолжать. Проведя эту небольшую репетицию, я слегка приподняла край вуали, чтобы продемонстрировать «шрамы» не только Накиру, но и остальным рыцарям. Мне нужно было, чтобы все они безоговорочно поверили, что перед ними стоит сама «епископ Марик».

— …Е-епископ Марик.

Накир, увидев ожоги и услышав до боли знакомый голос, наконец осознал масштаб своей чудовищной ошибки. Его лицо побелело как мел, и он тут же отпустил бедного рыцаря.

— Простите… прошу простить меня. Моя глупость не знает границ, я совершил непростительную дерзость по отношению к вам, епископ…

Накир согнулся в глубоком поклоне, почти касаясь лбом земли. Его голос дрожал и срывался, выдавая охватившие его леденящий душу ужас и отчаяние.

Харут, наблюдая за кланяющимся Накиром, выглядел крайне озадаченным. Он-то думал, что поднятая вуаль раскроет мой обман, а вместо этого Накир рассыпался в извинениях. Неудивительно, что он ничего не понимал.

— Всё в порядке. Вы ведь просто беспокоились обо мне, сэр Накир, и поэтому проявили излишнее рвение, не так ли?

Рико безупречно повторила мои слова. После нескольких фраз наша синхронизация стала настолько идеальной, что всё выглядело абсолютно естественно. Я слегка улыбнулась, и Накир, решив, что эта улыбка предназначена ему, с благоговением сложил руки на груди, а его глаза засияли от счастья.

— Епископ…!

На его глазах даже навернулись слёзы. Этот Накир, похоже, был настоящим фанатиком, слепо боготворящим епископа Марик. Его поведение чем-то напомнило мне Мишель из ордена Фарарос.

— Время не ждёт, мне нужно спешить.

Рико справилась с ролью блестяще. Похоже, даже самый преданный поклонник епископа не почуял подвоха. Я так боялась разоблачения, но то, что он заглянул под вуаль, в итоге сыграло нам на руку: теперь он был абсолютно уверен, что перед ним епископ Марик.

Накир, забыв о недавних подозрениях, больше не преграждал нам путь и даже любезно распахнул перед нами двери колокольни. Сравнение его с покорным псом, готовым подставить живот перед своей хозяйкой, было отнюдь не преувеличением.

Накир ещё раз отвесил глубокий поклон, бормоча извинения, и поспешно удалился.

Видимо, он испугался, что я могу передумать и наказать его за дерзость, поэтому решил ретироваться, пока цел.

Дождавшись, пока звук его шагов окончательно затихнет вдали, я сказала, что теперь мы можем говорить спокойно. Харут с шумом выдохнул, и напряжение наконец отпустило его.

— У вас просто невероятный актёрский талант.

— Вы тоже отлично справились, священник.

— Не стоит меня перехваливать. Я только что осознал, что у меня нет ни малейшего таланта к актёрскому мастерству…

Оставив внезапно приунывшего Харута в покое, я осмотрелась. Внутри колокольни прямо перед нами возвышалась крутая винтовая лестница, уходящая далеко вверх. Очевидно, комната, где держали Джелли, находилась на самой вершине.

— Ну что, идём?

Перед тем как начать подъём, я сказала Рико, что она может вернуть себе облик мыши. Рико, видимо, была очень рада избавиться от необходимости изображать голос, поэтому мгновенно превратилась в маленькую мышку.

Когда мышь спустилась по моему плечу, я посадила её на спину Пудингу. Ступеньки колокольни были слишком крутыми и высокими для такой крохи.

Лестница, казалось, бесконечной спиралью вилась вдоль стен башни, устремляясь ввысь. Перила там были, но выглядели настолько ветхими, что казалось, стоит на них опереться, и они с треском обвалятся. Одно неверное движение, и полетишь вниз.

Внутри башни царил полумрак, а вуаль ещё больше ухудшала видимость. Не раздумывая, я стянула её с головы. Я не могла просто бросить её где попало, всё-таки это вещь епископа, поэтому вернула вуаль Харуту.

Харут, увидев моё чистое, гладкое лицо, на котором не было ни единого шрама, удивлённо вскинул брови.

— Какое же колдовство вы применили, что сэр Накир, увидев ваше совершенно чистое лицо, поверил, будто оно покрыто ожогами?

— Кто знает. Может быть, просто весёлый фокус?

Даже если бы я рассказала ему правду, вряд ли священник пришёл бы в восторг от этой истории. К тому же я всё ещё не доверяла Харуту до конца, поэтому не собиралась раскрывать перед ним все свои карты. Харут, видимо, поняв, что я не хочу вдаваться в подробности, не стал настаивать.

Лестница, уходящая в небо, казалась бесконечной. Если бы не моя неплохая физическая подготовка, я бы уже несколько раз останавливалась, чтобы перевести дух. Если бы Харут начал отставать, я бы просто оставила его, но он, к моему удивлению, упрямо карабкался следом, не сбавляя темпа.

Поднимаясь по ступеням, я вдруг вспомнила слова Харута о том, что святую воду хранят на колокольне. Это означало, что её приходилось таскать по этой самой жуткой лестнице.

Здесь и с пустыми руками подниматься тяжело и опасно, а уж нести на себе тяжёлые сосуды со святой водой… Кому вообще пришло в голову устраивать хранилище на такой верхотуре, рискуя жизнями людей? Неужели это какая-то извращённая мера предосторожности от воров? Не удержавшись, я спросила Харута:

— Почему святую воду хранят так высоко?

Разве её не должны хранить в подвалах? А, нет, там же обычно хранят вино.

Ответ Харута оказался до банального прост:

— Потому что это место ближе всего к солнцу. В итоге страдают только те, кому приходится таскать её сюда.

Харут недовольно проворчал, что это лишь бессмысленная трата сил священников. Он продолжал ворчать, что эта глупая идея хранить воду на колокольне рано или поздно приведёт к тому, что кто-нибудь сорвётся вниз, и что священник, который это придумал, наверняка сам ни разу не поднялся по этой лестнице.

Харут был очень необычным человеком. Он, несомненно, был глубоко верующим, но, в отличие от большинства священников, казалось, больше заботился о людях, чем о соблюдении формальных догм. Другими словами, он был человечным.

Но почему такой человек решил помочь мне? Судя по его резким высказываниям, он не испытывал ко мне особой симпатии.

— Священник Харут, вы ведь доверенное лицо епископа Марик, не так ли? Тогда почему вы мне помогаете?

В ответ на мой вопрос Харут надолго замолчал. Я не стала настаивать; возможно, у него были свои причины, а лезть в чужую душу было бы бестактно. Когда я уже решила, что он не ответит, он всё же заговорил:

— Епископ Марик — моя благодетельница, но…

Он сделал паузу, подбирая слова.

— …Она добра далеко не ко всем.

— Вы имеете в виду еретиков?

— …Да.

Харут кивнул. Погрузившись в свои мысли, он сбавил шаг.

— Я сирота, и в детстве епископ Марик взяла меня под своё крыло. Иногда она даже лично занималась моим образованием.

Похоже, епископ Марик действительно заботилась о нём. Поэтому он и назвал её своей благодетельницей.

— Однажды я увидел в комнате епископа ребёнка примерно моего возраста. Это был ребёнок еретиков, но вместо того, чтобы быть казнённым вместе с родителями, он, казалось, получил шанс на искупление и обучение. Епископ извинилась передо мной за то, что мне пришлось увидеть такого «нечистого» ребёнка. Поскольку тот был одет в грязные лохмотья, я тогда подумал, что она имела в виду именно его внешний вид.

Но, конечно же, епископ Марик имела в виду совсем другое. Для неё любой еретик был просто грязью, которую нужно уничтожить.

Если Харут был тогда ребёнком, значит, это произошло около двадцати лет назад. Поразительно, как епископ Марик остаётся верна своим убеждениям на протяжении стольких лет. Впрочем, неудивительно, ведь масштабная резня еретиков в прошлом также произошла под её руководством.

— С тех пор я больше никогда не видел этого ребёнка. Епископ говорила, что он просто слишком занят учёбой, поэтому мы не пересекаемся. И только недавно я узнал правду.

Голос Харута звучал спокойно, но в нём слышалась глубокая, затаённая горечь.

— Для епископа ребёнок еретика — это такой же еретик. Тот ребёнок наверняка был казнён за грехи своих родителей.

Возможно, всё это «обучение» было лишь ширмой, выдумкой, придуманной для того, чтобы успокоить Харута. Поскольку Харут шёл позади меня, я не могла видеть выражения его лица. Но по его голосу могла поклясться, что он плачет.

— В последнее время, глядя на епископа, я почему-то всё чаще вспоминаю того ребёнка. Наверное, я подсознательно чувствую свою вину. Я постоянно думаю о том, что если бы тогда знал правду, то, возможно, смог бы её остановить. Сколько ещё людей погибло таким образом?

Харут внезапно стряхнул с себя меланхолию и, вернув голосу прежнюю дерзость, твёрдо заявил:

— Поэтому я намерен остановить епископа хотя бы сейчас.

Значит, Харут помогал не мне. Он был на моей стороне лишь потому, что хотел остановить епископа Марик.

— Я вырос в безопасности, защищённый репутацией епископа, которую она построила на горах трупов невинных людей. Если я хочу хоть как-то искупить свою вину, это меньшее, что я могу сделать.

Решить предать храм и помочь той, кого считают демоном, ради собственных убеждений — он определённо был не из простых священников.

— Но если епископ Марик узнает об этом, вы лишитесь головы.

— Что ж, смерть — это не так уж плохо. По крайней мере, меня перестанут мучить кошмары.

Я взглянула на Харута новыми глазами. Он уважал епископа Марик, но не разделял её фанатичных взглядов. Его вера в Бога была непоколебима, но в то же время он был способен на сострадание даже к детям еретиков.

Ах. Теперь я поняла, почему Харут казался мне таким непохожим на остальных священников. Этот человек ставил человеческие жизни выше религиозных догм. Я с уважением посмотрела на его спину, уставшую от непрерывного подъёма по лестнице.

И вдруг услышала его тихий шёпот:

— Я так устал от кошмаров, в которых вижу Сараку.

Кого он сказал?

— …Сараку?

Это имя показалось мне до боли знакомым.

Ведь именно это имя использовала епископ Марик, когда скрывалась под видом служанки.

Учитывая контекст, было очевидно, что Сарака — имя того самого ребёнка еретиков, которого видел Харут. Меня охватила ярость. Насколько же нужно быть извращённой и бессердечной, чтобы использовать имя убитого тобой же ребёнка в качестве псевдонима?

Я мысленно осыпала епископа Марик проклятиями. И всё же какое-то смутное, неприятное чувство не давало мне покоя. Может, я недостаточно её прокляла? Прежде чем я успела осознать, что именно меня тревожит, Харут резко остановился.

Мы наконец достигли вершины.

— Мы пришли. Вот оно.

----------

Том 1 Глава 212

Харут указал на дверь, находившуюся прямо перед нами. Я решила на время отложить мысли о происхождении имени Сараки. Сейчас у меня были дела куда важнее.

Судя по болезненным стонам, которые Пудинг издавал даже во сне, за этой дверью должно было находиться огромное количество святой воды. А если мои догадки верны, то и кое-что ещё.

Наконец-то… наконец-то я смогу увидеть Джелли.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

После того как Хэна прибыла в храм в роскошной карете епископа Марик, её вместе с демоном сразу же отправили на колокольню. Это было самое высокое место в храме, и его шпиль, казалось, пронзал сами небеса.

Прямо над головой Хэны висел гигантский колокол. Когда священники били в него, стены и пол башни содрогались от мощной вибрации. Каждый раз, когда раздавался этот оглушительный звон, Хэна, впав в оцепенение, представляла, как башня рушится, погребая всех под обломками.

Вниз уходила бесконечная, закручивающаяся спиралью лестница. От одного взгляда на эту головокружительную высоту захватывало дух, и Хэна сама удивлялась, как ей вообще удалось подняться так высоко.

Она тупо смотрела вниз, прослеживая взглядом ступеньку за ступенькой, уходящие во тьму. Ей казалось, что если она упадёт на самое дно, её тело разлетится на жалкие, окровавленные куски плоти.

В тот момент, когда Хэна опасно наклонилась над перилами, раздался глухой стон. Это был стон демона, корчащегося от боли после того, как днём священник окропил его святой водой. Хэна, чьё сознание было таким же разбитым, как если бы она действительно рухнула с этой лестницы, на четвереньках поползла обратно к демону.

Хэне поручили важную миссию — следить за демоном. Комната на колокольне была заставлена полками, уставленными бесчисленными флаконами со святой водой. Тот, кто знал истинную цену святой воды, отдал бы многое, чтобы оказаться на её месте.

Окружённый таким количеством святой воды, раненый и обессиленный демон не смог бы сбежать самостоятельно. Но, по словам епископа, для полной уверенности им нужен был надёжный страж, и эта роль идеально подходила Хэне.

Сама епископ Марик доверила ей эту ответственную задачу. А значит, Хэна находилась здесь не потому, что поддалась на лживые уговоры демона и попала в ловушку.

Хэна, как ей и было велено, неусыпно следила за демоном. Она просто сидела и смотрела.

Она видела, как его пытают, как гниёт и кусками отваливается его плоть, и как он, несмотря на невыносимые муки, всё равно не может умереть.

Тело демона уже превратилось в кровавое месиво из-за той святой воды, которую Хэна, обманутая им, когда-то сама на него вылила. Вдобавок ко всему священники, которым было дозволено входить в комнату, то и дело «случайно» проливали на Джелли святую воду, так что от его прежнего, величественного облика, который она видела в особняке Рохансонов, не осталось и следа.

Теперь это была просто бесформенная, кроваво-красная масса, напоминающая гигантского уродливого младенца. Демон не мог даже пошевелить пальцем, не говоря уже о том, чтобы сдвинуться с места.

Этот жалкий, беспомощный комок плоти, который не мог прожить и дня без её помощи и для которого она стала единственной опорой, казался Хэне до боли знакомым.

«Совсем как моя больная сестрёнка».

Пока Канна не оправилась от болезни, она точно так же лежала в постели, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. В те дни единственным желанием Хэны было, чтобы Канна поскорее выздоровела…

Увидев в демоне сходство со своей сестрой, Хэна, сама того не осознавая, стала относиться к нему мягче. Она всегда питала слабость к тем, кто зависел от неё и нуждался в её заботе.

— Может, мне убить тебя?

— Зачем? Хочешь снова облить меня святой водой? — язвительно отозвался демон.

Хэна, собравшись с духом, хотела проявить к нему милосердие, избавив от страданий, но он грубо отверг её порыв.

— Ладно. Раз уж на то пошло, открою тебе секрет. Чтобы убить демона, недостаточно просто полить его святой водой. Нужно как следует вымочить его в ней, а потом сжечь. Поняла? Ах да, это же мы уже проходили. Тогда как насчёт того, чтобы сварить меня в кипящей святой воде?

— …

— Что молчишь? Считаешь это слишком жестоким? Поверь, это куда проще, чем предавать чужое доверие и вонзать нож в спину. Ты уже совершала вещи и похуже, так к чему теперь строить из себя невинную овечку? А, я понял. Тебя саму бросила епископ Марик, вот ты и расчувствовалась?

— Заткнись. Епископ не бросала меня.

— О, неужели мои слова задели тебя за живое? Если так, просто убей меня и заставь замолчать навсегда. Чего ты ждёшь? Святой воды тут хоть отбавляй, осталось только чиркнуть спичкой.

Епископ Марик была права: этот демон мастерски умел находить самые уязвимые места и бить по ним словами. Хэна решила, что больше не проронит ни слова в его присутствии.

Однажды священник, который каждый день приносил еду, так и не появился. Хэна осталась голодной на целый день. Хотя она пропустила всего пару приёмов пищи, её сознание начало стремительно затуманиваться. Наверное, это от голода её бросало в холодный пот, а желудок сводило от тревоги.

— Эй, что с тобой?

Демон, словно забыв о том, как жестоко он изводил и оскорблял её, первым нарушил молчание. Хэна ведь обещала себе, что не будет с ним разговаривать. Или это он обещал?

— О чём это вы?

— Ты же плачешь…

«Я плачу?»

Хэна дотронулась до своего лица. Её щёки действительно были мокрыми от слёз. Кончики пальцев мелко дрожали. Сердце в груди сжалось от необъяснимого страха.

Что-то… что-то было не так. Хэне казалось, будто невидимые путы сдавливают её горло. Что она вообще здесь делает? Ах да, она здесь, чтобы вернуть Канну. Но где же Канна? Где она? Нужно немедленно идти искать Канну!

Мозг Хэны не справлялся с потоком хаотичных мыслей, отказываясь воспринимать реальность. Она резко вскочила на ноги, но перед глазами всё поплыло, и она, потеряв равновесие, зашаталась. Её тело с силой ударилось о стеллаж, и от удара один из флаконов со святой водой упал на пол и разлетелся вдребезги.

В комнате воцарился хаос. Пол был усеян осколками стекла, которые хрустели под ногами при каждом шаге. Разлившаяся святая вода достигла того места, где лежал демон. С его спины раздался шипящий звук, похожий на кипение масла, и повалил густой пар.

Хэна, не обращая ни на что внимания, бросилась к двери. В голове билась только одна мысль: нужно найти сестру. Но дверь оказалась заперта снаружи. Хэна ведь не была пленницей, так почему же дверь не открывается?

Неужели епископ Марик действительно обманула её? Пока Хэна отчаянно дёргала запертую ручку, за её спиной раздался звук, заставивший её обернуться.

— Угх…

Демон глухо застонал от боли. Хэна, пошатываясь, подошла к нему и протянула руку.

«Так вот же она!»

Хэна нашла свою сестру. Сестра, как и всегда, лежала неподвижно, ожидая её возвращения.

Хэна смотрела на свою сестру с бесконечной грустью и нежностью.

Её сестра страдает. Моя бедная, несчастная сестрёнка, которая без меня не может ни поесть, ни уснуть, ни даже улыбнуться… Она испытывает боль, и Хэна обязана ей помочь.

Но она не может выйти отсюда, чтобы принести лекарство! Пока Хэна в отчаянии искала выход, она наконец обратила внимание на свою руку. Из-за того, что она опиралась на пол, усыпанный стеклом, в её ладонь впились острые осколки.

Её разум был настолько затуманен, что она даже не чувствовала боли. Хэна, равнодушно глядя на свою руку, вытащила осколки и поднесла окровавленную ладонь к губам сестры. Как говорила епископ Марик, её сестра — демон, а демоны восстанавливают силы, пожирая человеческую плоть и кровь.

— Давай, поешь.

Когда сестра попыталась отвернуться, Хэна насильно прижала руку к её рту. Сестра, сглотнув её кровь, издала хриплый, сухой смешок.

— Ха, я думал, ты просто притворяешься сумасшедшей, но ты и вправду свихнулась.

Сестра позвала её по имени. Её голос прозвучал гораздо мягче, чем обычно.

— Эй.

— Да… Канна.

— С завтрашнего дня прекращай жрать ту дрянь, которую они тебе приносят. Тут полно святой воды, вот её и пей. Поняла?

«Она так грубо разговаривает… может, мне это просто кажется?»

Услышав приказ, Хэна послушно кивнула.

С того дня Хэна перестала прикасаться к еде. Чтобы священники ничего не заподозрили, видя нетронутые порции, её еду съедал Джелли.

Хэна имела богатый опыт ухода за больными, поэтому процесс кормления не доставлял ей особых хлопот. Покончив с едой, Джелли удовлетворённо облизнулся.

— Неудивительно, что у девчонки поехала крыша, если они пичкали её такой дрянью. Да, я сразу понял, что с ней что-то не так.

Он бормотал себе под нос, кивая своей красной головой, словно находя подтверждение каким-то собственным мыслям.

Вместо еды Хэна пила святую воду. Священники не обращали внимания на осколки стекла на полу, так что пропажа одного-двух флаконов святой воды осталась незамеченной. Хэна использовала эту бесценную жидкость вместо воды и пищи, и хотя желудок оставался пустым, она чувствовала странную тяжесть.

— Есть не хочешь?

Джелли спросил это с беспокойством. Хэна, не зная, как реагировать на такую заботу, лишь неловко улыбнулась.

— Я в порядке.

Она не ела уже несколько дней, но, возможно, благодаря чудодейственным свойствам святой воды, совершенно не чувствовала голода.

— Мозги на место встали?

— …

Голос звучал так, словно он действительно за неё переживал, но в то же время в нём сквозила привычная язвительность.

Пронзительные жёлтые глаза с прищуром изучали Хэну. Поколебавшись мгновение, она решила промолчать и лишь утвердительно кивнула. Святая вода прояснила не только её затуманенный разум, но и избавила от тяжести в животе; сейчас Хэна мыслила так ясно, как не мыслила уже очень давно.

Она больше не принимала Джелли за Канну, и её мысли больше не путались, как прежде. По правде говоря, её рассудок прояснился уже после первого выпитого флакона святой воды, так что вопрос Джелли несколько запоздал.

Впрочем, она ещё какое-то время приходила в себя, путаясь в обрывках воспоминаний, всплывающих из тумана, так что, возможно, он спросил об этом только сейчас, увидев, что она окончательно пришла в норму.

Хэне не хотелось в это верить, но, возможно, Джелли всё это время оберегал её. Но зачем? Даже с ясной головой она не могла найти этому логического объяснения.

В системе координат Хэны Джелли был безжалостным монстром, который убил её сестру, а затем сшил её кожу, чтобы создать иллюзию жизни. Но разве монстр, способный на такие зверства, бросился бы в горящее здание ради спасения чужих детей?

Кроме того, хоть Джелли и часто осыпал её насмешками, его забота о ней была совершенно очевидной.

Джелли рассказал ей, что священники подмешивали в её еду какой-то наркотик, и те странные симптомы, которые она испытала, пропустив один приём пищи, были не чем иным, как ломкой.

Конечно, оставалась вероятность, что Джелли просто выдумал это, чтобы втереться к ней в доверие. Ведь епископ Марик не раз предупреждала, что демоны — непревзойдённые мастера лжи и манипуляций.

Но даже сейчас Хэна не могла избавиться от обиды на Джелли. Зачем он заставил её пить святую воду? Зачем заставил отказаться от еды? Зачем открыл ей правду?

Зачем… зачем он вернул её в эту жестокую реальность?

Зачем…

Неужели это и правда тот самый безжалостный демон?

Пока Хэна терялась в догадках, её размышления прервал голос Джелли.

— Если пришла в себя, убери эти пустые склянки. Кто-то поднимается по лестнице.

Похоже, пришло время, когда священники забирают пустую посуду. Хэна поспешно спрятала пустые флаконы из-под святой воды в дальний угол. Даже если они не особо следили за этим, она не хотела давать им лишний повод для подозрений.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошёл священник в безупречно белом одеянии. Он одарил Хэну приветливой улыбкой.

— Добрый день. Вы закончили с трапезой?

— А… да. Конечно.

Хэна намеренно отвечала медленно, слегка растягивая слова.

Независимо от того, травили ли её наркотиками в храме или же Джелли просто водил её за нос, ей было выгодно продолжать притворяться сумасшедшей. Пока она не была до конца уверена, кто именно ей лжёт, резкие перемены в поведении могли вызвать подозрения.

Священник беглым взглядом осмотрел комнату, покосился на Джелли и забрал пустой поднос. Глядя на вылизанную до блеска тарелку, он вдруг задал совершенно неожиданный вопрос:

— Вижу, еда пришлась вам по вкусу?

— Да, да… было очень вкусно. А почему вы спрашиваете…?

Хэна спросила с лёгким недоумением, и священник, склонив голову набок, ответил:

— Наш повар сегодня допустил небольшую оплошность.

— Оплошность?

Священник кивнул.

— Да. Молоко, на котором варили кашу, оказалось прокисшим. Я был уверен, что вы не станете её есть… но вы всё съели, и это меня весьма удивило.

От его пристального, подозрительного взгляда у Хэны по спине пробежал холодок.

Каша на прокисшем молоке? Но Джелли ничего об этом не сказал… Не заметить вкус прокисшего молока просто невозможно. Хэна изо всех сил старалась не смотреть в сторону Джелли.

— Как странно. Вряд ли вы могли потерять вкус…

Священник многозначительно замолчал. Хэна на секунду задумалась, не стоит ли изменить свои показания, но затем решительно покачала головой.

— Ах… прокисшее молоко… Наверное, в моей порции всё было в порядке. Каша правда была очень вкусной.

— Вот как?

Священник посмотрел на неё с явным недоверием.

----------

Том 1 Глава 213

Тот факт, что священник переспрашивал таким мягким тоном, пугал ещё сильнее. Внимательно наблюдая за Хэной, он ласково улыбнулся.

— В таком случае с вашей едой действительно всё было в порядке.

Удовлетворившись её ответом, священник забрал пустую посуду и покинул комнату. Как только дверь за ним закрылась, Джелли, который до этого притворялся полумёртвым, приоткрыл глаза и начал тихонько хихикать.

— Слышала? У тебя вкусовые рецепторы отшибло.

Он смеялся так, словно вот-вот задохнётся. Хэна даже испугалась, что от этого хохота священник может вернуться, и тревожно покосилась на дверь.

Хэна молча ждала, пока Джелли успокоится. Когда он наконец перестал смеяться и лишь тяжело дышал, она спросила:

— Почему вы мне не сказали?

— О чём? А, о том, что молоко прокисшее?

Хэна кивнула.

— Оно не прокисло.

— Что?

— Более того, это было самое вкусное блюдо из всех, что мне приносили за эту неделю.

Учитывая, что они сидели взаперти на колокольне уже больше недели, слова Джелли прозвучали как нелепая шутка. Но его шутливый тон быстро сменился серьёзным, и он пояснил:

— Он просто проверял тебя.

От слов Джелли по спине Хэны пробежал ледяной холодок. Выходит… священник специально солгал, чтобы проверить, ела ли она эту кашу?

— В последнее время ты вела себя странно, вот он и решил проверить, не пришла ли ты в себя.

Поскольку Хэна перестала есть и перешла на святую воду, её рассудок прояснился, и священник, заметив перемены в её поведении, решил устроить ей проверку.

Что было бы, если бы Хэна изменила свои показания и согласилась, что молоко было прокисшим? От одной этой мысли ей стало не по себе, и она потёрла руки, покрывшиеся мурашками.

— Чего ты так испугалась? В крайнем случае сказала бы, что из-за наркотиков у тебя пропал вкус.

Джелли словно прочитал её мысли.

— В любом случае твоя актёрская игра в роли сумасшедшей была безупречной, так что можешь расслабиться. Кто угодно принял бы тебя за наркоманку.

Даже слушая хихиканье Джелли, Хэна не могла унять дрожь.

Теперь ей ничего не оставалось, кроме как признать горькую правду. Джелли был прав. В еду, которую ей приносили в храме, действительно что-то подмешивали. И это «что-то» было наркотиком, лишавшим её способности здраво мыслить.

И надо же было такому случиться, что святая вода, обладающая поистине чудесными свойствами, смогла излечить её от ломки, о которой она даже не подозревала.

Благодаря Доллине Фонор, которая работала гувернанткой у Эванджелин в особняке Рохансонов, Хэна неплохо знала, как выглядят люди, зависимые от наркотиков.

Когда Доллине только появилась в особняке, она страдала от сильной ломки, и её симптомы были очень похожи на то, что испытывала сама Хэна.

Но разве можно стать настолько зависимым всего за несколько дней питания в храме? Хэна, теперь уже с ясным умом, начала копаться в воспоминаниях.

Она начала вести себя странно, словно околдованная, ещё до того, как переступила порог храма. Выходит, она употребляла наркотики ещё до прибытия сюда. Но Хэна была абсолютно уверена, что никогда добровольно не прикасалась ни к каким веществам.

Значит, кто-то другой подмешивал ей эти наркотики. И был только один человек, на которого падали подозрения.

«…Епископ Марик».

Каждый раз, когда епископ Марик навещала Хэну, она обязательно угощала её чем-нибудь. Это мог быть успокаивающий чай, лекарство от кошмаров или просто свежеиспечённый хлеб, который она якобы купила специально для Хэны.

Хэна всегда с нетерпением ждала встреч с епископом Марик. Ведь это было единственное время, когда она могла отвлечься от мыслей об Эванджелин Рохансон, демонах и том жутком существе, которое носило лицо её сестры.

Но если все эти сладкие мгновения были лишь частью коварного плана… Если епископ Марик намеренно подсаживала её на наркотики, чтобы сделать зависимой от этих встреч…

У Хэны перехватило дыхание.

Будучи зависимой от наркотика и страдая от лёгких форм ломки, Хэна могла получить дозу только во время встреч с епископом Марик. Естественно, она ждала их как манны небесной. Впав в зависимость от человека, который снабжал её наркотиками, не стала ли она воспринимать каждое слово епископа Марик как божественное откровение?

Если подумать, именно епископ Джованни подослал Доллине. И хотя Доллине изначально была наркоманкой, а Джованни вряд ли сам снабжал её наркотиками, сам этот факт подтверждал, что в храме практикуют использование наркотиков и святой воды для контроля над людьми.

Было бы наивно полагать, что епископ Марик не знакома с методами, которыми пользуется епископ Джованни.

Хэна и сама не могла понять, как дошла до такой жизни.

Сначала всё было просто: её собственная сестра стала казаться ей чужой.

Канна, которая всегда жила лишь в пределах безопасного мирка, созданного для неё Хэной. Канна, которая раньше просто не могла существовать без Хэны. Но, исцелившись благодаря святой воде, Канна больше в ней не нуждалась.

С того момента, как Канна смогла твёрдо стоять на своих ногах, она начала стремительно меняться. В её мире появилось место не только для Хэны.

А что же сама Хэна? Та самая Хэна, которая всю жизнь посвятила заботе о Канне? Она вдруг осознала, что без Канны её собственное существование теряет всякий смысл.

А затем настал тот день, когда она увидела в храме картину с изображением мёртвого Донау. Разница в их восприятии этой картины стала для Хэны моментом абсолютной утраты. То чувство потери и отчуждения, которое она испытывала по отношению к сестре, покинувшей её безопасный мирок, переросло в страх и отвращение.

Но Хэна не хотела признавать собственный эгоизм. Напротив, она переложила всю вину на Канну, убеждая себя, что её страх вызван именно изменениями в сестре.

Это Канна стала злой и жестокой, связавшись с Эванджелин Рохансон.

Это Канна одержима демоном.

И вот тогда она встретила епископа Марик.

Епископ Марик предложила ей ещё одно, куда более удобное оправдание. Она убедила Хэну, что тело Канны полностью захвачено демоном. Обещание вернуть «прежнюю Канну» было слишком соблазнительным, чтобы Хэна могла перед ним устоять. Шёпот епископа Марик, подкреплённый действием наркотиков, к которым Хэна незаметно для себя пристрастилась, стал той самой искрой, что привела к катастрофе.

Оказавшись идеальной марионеткой, Хэна предала леди Рохансон, спасшую жизнь её сестре, и саму горячо любимую сестру, которая чудом исцелилась.

И пусть Хэна стала жертвой манипуляций епископа Марик, её частичная амнезия не отменяла чудовищных поступков, которые она совершила.

Тем более что одно из существ, пострадавших от её действий сильнее всех, находилось прямо перед её глазами. Хэна молча уставилась на Джелли.

— Как вы догадались?

— О чём? О том, что ты свихнулась?

— …О том, что меня опоили наркотиками.

Хэна проигнорировала язвительный тон Джелли. У неё не было сил на препирательства, да и она считала, что заслужила любые оскорбления с его стороны.

— Ты ведь напоила меня своей кровью. Забыла?

Хэна кивнула. Она смутно припоминала этот эпизод. Это было в период сильной ломки. Приняв Джелли за Канну, Хэна порезала себе руку, чтобы вылечить свою сестру, страдающую от ожогов святой водой.

— Кровь на вкус была отвратительной, вот я и догадался. Там было полно всякой дряни, так что не заметить было сложно.

В каком-то смысле то, что Хэна напоила Джелли своей кровью, стало для неё спасением. Благодаря этому Джелли понял, что с ней происходит что-то неладное. К тому же он сказал, что его тело смогло хоть немного восстановиться именно благодаря её крови. Впрочем, это была не заслуга Хэны, а скорее побочный эффект её безумия.

— Я знал, что ты сумасшедшая, но не думал, что ты сидишь на наркотиках.

Джелли проворчал это с явным сожалением о том, что не понял всего раньше. На лице Хэны появилась редкая, слабая улыбка. Несмотря на то что наркотики не оправдывали её поступков, Джелли, поняв причину её безумия, похоже, стал винить её чуть меньше.

Лежит тут, превращённый в кусок мяса, и ещё умудряется шутить. Какое великодушие. Если подумать, он был совсем не страшным демоном.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Как и следовало ожидать, Хэна находилась на колокольне вовсе не в качестве надзирательницы за Джелли, а в качестве пленницы. Епископ Марик, решив, что Хэна больше не представляет для неё никакой ценности, заперла её вместе с Джелли, чтобы избавиться от них обоих разом.

Дважды в день, утром и вечером, священники приносили еду, щедро сдобренную наркотиками. Иногда они притаскивали сюда десятки флаконов со святой водой. Видимо, колокольня по-прежнему использовалась как склад для святой воды, независимо от того, что здесь были заперты Хэна и Джелли.

Но это был первый раз, когда к ним явился рыцарь. Заметив внушительный меч на его поясе, Хэна невольно напряглась.

— Значит, ты и есть та самая служанка Эванджелин Рохансон, — рыцарь смерил Хэну презрительным взглядом. — Для приспешницы демона ты выглядишь довольно жалко.

В его глазах читалось нескрываемое отвращение. Рыцарь по привычке постучал пальцами по рукояти меча. Этот незначительный жест заставил Хэну сжаться от страха и затаить дыхание.

Неужели он догадался, что она перестала есть отравленную еду? Или епископ Марик окончательно списала её со счетов и прислала рыцаря, чтобы убить?

К счастью, вскоре рыцарь отвёл от неё взгляд. Потеряв к Хэне всякий интерес, он посмотрел на Джелли. На этот раз в его глазах вспыхнул зловещий, хищный огонь. Рыцарь выглядел так, словно был готов в любую секунду разорвать Джелли на куски, и Хэна вся сжалась от ужаса.

— Если бы епископ Марик не приказала сохранить тебе жизнь, я бы уже давно прикончил тебя… Почему именно сегодня, в такой важный день, мне приходится охранять такое ничтожество, как ты?

Рыцарь заговорил, едва сдерживая рвущуюся наружу жажду крови. Похоже, причиной его гнева был именно Джелли. Рыцарь, свирепо глядя на него, продолжал раздражённо бормотать себе под нос. Хэна, затаив дыхание, прислушивалась к каждому слову.

Судя по обрывкам фраз, рыцарь был в бешенстве из-за того, что епископ Марик приказала ему охранять демона на колокольне. Он считал, что заслуживает куда более важной роли, и был раздосадован тем, что вынужден торчать здесь из-за Джелли.

— Но знаешь что… Немного выпустить пар мне не повредит. Епископ Марик наверняка закроет на это глаза.

Рыцарь обнажил меч. Лезвие с леденящим душу скрежетом покинуло ножны. За этими словами, прозвучавшими как жалкое оправдание, последовала сцена жестокого, безжалостного насилия.

Подавленная и парализованная страхом перед этим зрелищем, Хэна затаила дыхание. Она понимала, что если попытается остановить рыцаря, то и сама лишится головы. Ей оставалось только сидеть в углу, застыв в полном бессилии, и слушать звуки истязаний.

Джелли даже не пытался сопротивляться. Впрочем, в его состоянии любое сопротивление было попросту невозможным.

Рыцарь медленно, с садистским наслаждением лил святую воду на меч, пронзивший тело демона. Святая вода стекала по лезвию, попадая прямо в открытую рану, и плоть Джелли начинала шипеть и плавиться изнутри. Это была невероятно медленная и мучительная пытка.

Рыцарь, наслаждаясь стонами Джелли, корчившегося от боли, добавил ещё одну издёвку, чтобы усилить его страдания:

— Слушай внимательно. Сегодня тот самый день, когда твоей хозяйке отрубят голову. А может, её сожгут заживо? Кто знает…

Он произнёс это так легко и непринуждённо, словно напевал весёлую песенку. Эти жестокие слова, прозвучавшие сквозь стоны Джелли, странным образом отчётливо отпечатались в сознании Хэны, которая зажимала уши руками, не в силах выносить звуки пыток.

----------

Том 1 Глава 214

Неужели епископ Марик наконец решила действовать? Учитывая, что Хэна всё ещё находилась под действием наркотиков, эта новость совсем её не обрадовала.

Если леди Рохансон казнят, то что будет с… что будет с Канной? Зная характер епископа Марик, долго гадать не приходилось.

Она с лёгкостью нарушит своё обещание вернуть Хэне прежнюю Канну и без малейших угрызений совести уничтожит её. Наверняка сделает это самым жестоким и показательным образом, чтобы продемонстрировать всем расправу над ближайшей сподвижницей леди Рохансон.

От нехватки кислорода у Хэны всё поплыло в голове, и перед глазами, словно в кошмарном сне, пронеслись самые страшные варианты будущего. Пока она пребывала в оцепенении, рыцарь выдернул меч, которым пронзил демона. С окровавленного лезвия на пол закапали тяжёлые красные капли.

«Неужели всё кончено?»

Не успела Хэна перевести дух, как рыцарь схватил Джелли за волосы и грубо приподнял его голову. Несмотря на то что его тело было исполосовано мечом, взгляд рыцаря оставался таким же свирепым. С отвращением цокнув языком, он отпустил волосы. Тело Джелли с глухим стуком рухнуло на пол, и он жалобно застонал.

Рыцарь с силой наступил ему на спину, словно желая раздавить, как букашку. Причём наступил именно на то место, куда только что вонзал меч. Джелли забился в агонии. Рыцарь, наблюдая за его отчаянными попытками вырваться из-под сапога, брезгливо поморщился.

— Ползаешь по полу, как жалкий червь.

Прокомментировал рыцарь.

— Какое подходящее прозвище для такого мерзкого, уродливого и грязного существа, как ты.

Он придавил голову Джелли к полу, не давая ему даже взглянуть на солнце. Вид демона, ползающего у его ног, похоже, доставлял ему огромное удовольствие.

Судя по всему, он наконец насытился издевательствами и решил, что с него хватит. Рыцарь достал платок, смочил его святой водой и вытер брызги крови со своего лица, а затем очистил и меч.

Наивный глупец. Он думал, что, смыв кровь, сможет смыть и собственную гнилую натуру, продолжая строить из себя благородного воина.

Пустой флакон со звоном разбился о каменный пол. В этот момент Хэне показалось, что это она сама разлетелась на мелкие осколки.

— Если мне доведётся отрубить голову Эванджелин Рохансон, я, так и быть, принесу её тебе показать.

Рыцарь бросил это с барского плеча, словно делал одолжение. Затем он рявкнул на Хэну, чтобы она убрала весь этот бардак, и покинул комнату.

Как только за ним закрылась дверь, Хэна на коленях поползла к Джелли. Ноги так дрожали, что она не могла даже встать. Чем ближе она подползала, тем сильнее её колени пропитывались красной жидкостью, смешанной с кровью.

— Вы… вы в порядке?

Вблизи всё выглядело ещё хуже. Теперь Хэна была абсолютно уверена, что Джелли действительно умирает.

— Я же го… говорил тебе… если не сварить меня в ки… кипящей святой воде… я не умру…

Его голос был хриплым и прерывистым, но эти слова заставили Хэну с облегчением выдохнуть. Он всё ещё жив. Пока ещё жив.

Она сняла с себя верхнюю одежду и начала отчаянно вытирать пролитую на пол святую воду. Прямо под Джелли образовалась огромная лужа, окрашенная его кровью.

Протирая пол, Хэна чувствовала себя невероятно жалкой и ничтожной. Злясь на жестокость рыцаря, она вдруг осознала, что сама ничем не лучше него, ведь совершала с Джелли точно такие же зверства.

И даже хуже: в отличие от рыцаря, который действовал собственными руками, она обманом заставила ребёнка сделать грязную работу за неё. Хэна просто не понимала Джелли. Как он может беспокоиться о ней после всего, что она с ним сделала? Ведь это из-за неё он оказался в таком положении.

Хэна смахнула со лба выступивший пот. Видимо, капли попали в глаза, потому что их нестерпимо защипало. Она принялась тереть глаза грубым рукавом, и вскоре кожа вокруг них покраснела и воспалилась.

Кровь с рукава испачкала её лицо, но Хэне было всё равно. Как ни странно, сколько бы она ни тёрла глаза, слёзы продолжали катиться по щекам.

Одежда, которой она вытирала пол, быстро пропиталась насквозь. Она тяжело обвисла, и с неё капала вода, представляя зрелище, вполне соответствующее собственному жалкому виду Хэны. И тут, когда она убирала осколки разбитого флакона…

Её затуманенный взгляд упал на Джелли. Хотя Хэна и вытерла лужу святой воды вокруг него, он по-прежнему выглядел так, будто испытывает невыносимые муки. Он извивался от боли. В этот раз он не мог быстро прийти в себя, как бывало раньше.

«А что, если он и правда умрёт?»

Хэну охватил леденящий душу страх. Казалось, будто невидимая рука сжала её сердце.

После недолгого колебания она, словно приняв какое-то важное решение, разбила ещё один пустой флакон и взяла в руку крупный острый осколок.

Трясущимися руками Хэна поднесла стекло к своему предплечью. В прошлый раз, когда она была одурманена наркотиками и, приняв Джелли за сестру, напоила его своей кровью, ему определённо стало немного легче.

— Ты… что… что ты творишь?.. Немед… немедленно брось…

Поняв её намерения, Джелли в ужасе попытался её остановить.

Хэна крепко зажмурилась. В прошлый раз она была в состоянии бреда, но сейчас, находясь в здравом уме, впервые собиралась сознательно причинить себе боль.

Почувствовав резкую, обжигающую боль, Хэна открыла глаза. Руку неприятно жгло. Порез оказался не таким глубоким, как она ожидала. Из-за того, что руки дрожали и она не смогла как следует надавить, ей удалось лишь слегка поцарапать верхний слой кожи. Хэна тяжело дышала, а спина покрылась холодным потом.

И в этот момент из-за двери послышались шаги. Волосы у неё на затылке встали дыбом. Хэна резко обернулась и, инстинктивно пытаясь защитить Джелли, заслонила его собой, вплотную приблизившись к двери.

Неужели тот рыцарь вернулся? Джелли ещё даже не начал восстанавливаться… И всё из-за того, что она слишком долго медлила.

Шаги становились всё громче, и Хэна, вся сжавшись от напряжения, крепче перехватила осколок стекла, подняв его над головой. Как только дверь откроется, она, не раздумывая, нанесёт удар. Хэна затаила дыхание, боясь, что даже его звук может её выдать.

Дверь с шумом распахнулась. Хэна заморгала, не веря своим глазам, когда увидела того, кто стоял на пороге.

— Ха, у меня… у меня уже галлюцинации начались…

Похоже, Джелли видел тот же самый мираж, что и она.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Открывшаяся передо мной картина на мгновение лишила меня дара речи. Тот самый тошнотворный запах, которым я успела вдоволь надышаться, блуждая по подземельям храма, снова ударил в нос.

Я невольно сглотнула подступивший к горлу ком. Рико испуганно забилась мне за пазуху. Её усы непрерывно дрожали, словно передавая весь ужас, который она сейчас испытывала. Какое счастье, что Пудинг в это время крепко спал и не видел этого кошмара.

— Что это…

Харут в ужасе закрыл рот рукой. Я знала, что он ни в чём не виноват, но мне так и хотелось съязвить, спросив, с каких это пор складские помещения выглядят подобным образом. Однако я промолчала.

В комнате, расположенной так близко к солнцу, было удивительно прохладно. На массивных стеллажах ровными рядами стояли флаконы со святой водой, так что технически это место действительно можно было назвать складом.

Проблема заключалась в том, что первым в глаза бросалась вовсе не святая вода, а изувеченное тело Джелли. Он был залит кровью с головы до ног, так что его первоначальный цвет было почти невозможно разглядеть.

Он выглядел как труп. Нет, пожалуй, если бы я сказала, что передо мной лежит кусок свежего фарша, это прозвучало бы гораздо правдоподобнее. Я сама удивлялась, как вообще смогла узнать в нём Джелли.

Его тело представляло собой одно сплошное свидетельство жестоких пыток. Даже узники в подземельях храма не были так избиты и залиты кровью, как он. По сравнению с ним они выглядели просто цветущими здоровяками.

— …Он вообще жив?

— Ох… сегодня все как-то неправильно меня понимают… Я ещё очень даже… жив, понятно?

На запинающийся вопрос Харута Джелли ответил, подтверждая, что всё ещё жив. Жив? Да у него только язык и шевелится.

По сравнению с Джелли Хэна выглядела куда лучше. Хотя её лицо было заплакано, одежда испачкана чем-то красным, а с руки капала кровь. К тому же она сжимала в руке кусок битого стекла, из-за чего её ладонь тоже была изрезана.

Нет, пожалуй, на фоне настолько изувеченного Джелли любая картина покажется нормальной. Если присмотреться, состояние Хэны тоже оставляло желать лучшего.

Глядя на неё, я мысленно вздохнула. Моё твёрдое намерение как следует отшлёпать её при встрече за то, что она так легко поддалась на уговоры епископа Марик, прямо у меня на глазах куда-то испарилось.

А я-то думала, что она живёт здесь припеваючи… Да уж, если епископ Марик решила забрать мою служанку, могла бы хотя бы относиться к ней по-человечески. Что это за вид? Моё недовольство епископом Марик росло как снежный ком, и к списку её прегрешений добавился ещё один пункт.

— …Леди Рохансон? Это правда вы, леди Рохансон…?

Хэна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, словно не веря, что я настоящая. А кто ещё, по-твоему, это может быть? Почувствовав мой взгляд, Хэна выронила осколок и поспешно спрятала окровавленные руки за спину. Видимо, ей было что скрывать, раз она так занервничала, хотя я ещё даже ничего не спросила.

— Я не знала, что это вы, леди. Я думала, что это тот рыцарь вернулся…

— Рыцарь?

Судя по словам Хэны, весь этот погром был делом рук какого-то рыцаря. И, скорее всего, именно он превратил Джелли в это кровавое месиво.

— Как выглядел этот рыцарь?

Хэна, заикаясь, ответила на мой вопрос:

— У него был крючковатый нос… и длинные волосы…

Странным образом это описание показалось мне очень знакомым. Разве не так выглядел рыцарь, с которым мы столкнулись внизу?

Мне даже не нужно было больше ничего слушать, чтобы понять, что это был Накир. Как он посмел сотворить такое? Я от злости стиснула зубы.

Хотя у него были косвенные доказательства того, что я не являюсь епископом Марик, его манера бесцеремонно срывать вуаль с самого начала показалась мне подозрительной. Но, глядя на то, что он натворил здесь, я поняла, что в его понимании это было верхом вежливости.

Надо было просто перерезать ему горло, пока мы были внизу. Зря я решила обойтись без кровопролития; видимо, я выбрала слишком мирный путь. Конечно, мирные способы решения проблем — это замечательно. Но, кажется, мне стоит пересмотреть само определение слова «мирный». Отныне мои кулаки будут называться «Миром». И, похоже, мне предстоит познакомить с «Миром» многих людей.

— Хэна. Это тот же рыцарь поранил тебе руку?

Хэна покачала головой.

— Это… я сама порезалась, чтобы напоить Джелли своей кровью…

Джелли что, вампир? Ну, может, что-то в этом роде. Видя, в каком состоянии он находится, любой человек, не лишённый сострадания, попытался бы хоть чем-то ему помочь.

Немного поколебавшись между Хэной и Харутом, я в итоге передала Пудинга Харуту. Тот, хоть и был озадачен, вполне естественно взял кота на руки.

Извини, Хэна. Рана от твоего предательства всё ещё болит, и я пока не могу доверить тебе Пудинга. Я не святая, так что обиду буду помнить долго.

— Вы же говорили, что никому не доверите своё сердце…?

С долей скепсиса спросил Харут.

— Значит, священник Харут больше не чужой мне человек.

Конечно, на самом деле я доверяла Рико. Рико, вцепившись в шерсть Пудинга, решительно кивнула и прошептала мне, что берёт на себя наблюдение за Харутом.

— Священник Харут, вы не могли бы постоять на стрёме?

Видя, что Харута сейчас стошнит от одного только вида этого зрелища, я решила, что лучше выставить его за дверь под предлогом наблюдения. К тому же комната была до краёв заполнена святой водой, и Пудингу было бы крайне некомфортно долго здесь находиться.

— Да. Если кто-нибудь приблизится, я сразу же дам вам знать.

Оставив Харута, Пудинга и Рико в коридоре, я закрыла за ними дверь. Как только она плотно захлопнулась, тошнотворный металлический запах крови в комнате стал ещё более удушающим.

Я решительным шагом подошла к Джелли и опустилась перед ним на колени. Только тот крошечный участок пола, на котором он лежал, оставался относительно чистым.

— …Х-хозяйка.

За это короткое время Джелли успел принять форму волка. Очевидно, он сделал это для того, чтобы скрыть от меня свои раны. И действительно, густая шерсть скрывала масштаб повреждений, так что теперь было трудно понять, насколько сильно он пострадал. Я нахмурилась, внимательно осматривая его.

При ближайшем рассмотрении стало ясно, что плоть, виднеющаяся сквозь шерсть, была не просто повреждена, а буквально плавилась. Из раны на животе продолжала толчками хлестать кровь. То, что он вообще продержался так долго, казалось настоящим чудом. Осознание того, что он получил такие страшные раны только из-за того, что я слишком долго его искала, тяжёлым камнем легло мне на сердце. К горлу подступил ком.

— Ты долго меня ждал?

— Ж-ждал?.. Я и сам мог… сбежать… зачем вы пришли?

Какое там сбежать. Пытаясь храбриться, Джелли сжался в комок, видимо, от невыносимой боли.

Я ласково погладила его по голове. Сначала он выглядел растерянным, но затем покорно подставил голову под мою руку. Почему-то перед глазами всё поплыло. Джелли, широко распахнув глаза, смотрел на меня.

----------

Том 1 Глава 215

— Разумеется, хозяин всегда приходит, чтобы забрать то, что ему принадлежит.

Ах, если бы всё было так просто, как говорил Джелли, и он действительно мог сбежать сам, как было бы чудесно.

Его израненное, обессиленное тело было уже ни на что не способно, кроме как издавать хриплые звуки. В этот момент образ Джелли наложился на образ Габриэля. Казалось, они оба пострадали лишь из-за того, что связались со мной.

Внезапно почувствовав укол вины и грусти, я слегка ущипнула Джелли за щёку. Он, явно не ожидавший такого после ласковых поглаживаний, заикаясь, спросил:

— Х-хозяйка?.. За что?..

В его голосе звучала неподдельная обида. За что, спрашиваешь? За то, что из-за тебя я чуть не расплакалась! Я так старательно настраивала себя на хладнокровие, пока ехала в карете, а ты чуть всё не испортил.

Но, к счастью, я знала, как вылечить раны Джелли. Точно так же, как Хэна пыталась напоить его своей кровью. Однако я не могла использовать кровь другого человека, чтобы исцелить его. Немного подумав, я посмотрела на свою руку, которой только что гладила его. Ах да, у меня же есть я сама.

Кровь Хэны возымела эффект, потому что в её жилах текла кровь, благословлённая божественной силой. Моё же тело, наоборот, было абсолютно невосприимчиво к святой воде.

Интересно, насколько действенной окажется моя кровь?

Не подействует ли она вообще, потому что я лишена благословения, или же наоборот…

Подобрав с пола осколок разбитого флакона, я слегка уколола кончик пальца. Почувствовав лёгкое жжение, я увидела, как на коже выступила капелька крови. Я поднесла руку, которой до этого ласково гладила его, к его подбородку и заставила открыть рот.

— Открой рот, Джелли.

— Н-нет… я не хочу…

Джелли отчаянно замотал головой, пытаясь отстраниться. Он шарахался от меня так, словно моя кровь была смертельным ядом.

— …Как… как я могу… как я могу выпить кровь… самой хозяйки?..

Конечно, истинная причина его отказа заключалась в том, что он, как и Пудинг, считал, будто «не смеет» пить мою кровь, полагая это верхом неуважения. Видимо, ему претила сама мысль о том, чтобы приравнять меня к той добыче, которой он обычно питался.

— Джелли.

Поняв, что я не собираюсь отступать, Джелли обречённо вздохнул.

— …Вот у кого эта девчонка… набралась таких замашек…

Строго говоря, это я переняла этот метод у Хэны, но поправлять его не стала. Джелли бросил вороватый взгляд на закрытую дверь, за которой находился Пудинг. Очевидно, он опасался его реакции.

— Если Пудинг… увидит это… он точно меня убьёт…

Да ладно тебе. Пудинг наверняка поймёт, ведь это нужно для спасения друга. Да. Наверное…

— Какое счастье, что он сейчас спит.

«Если этот блохастый проснётся, мне точно конец», — пробормотал Джелли себе под нос, а затем неуверенно приоткрыл рот и осторожно сомкнул зубы на моём пальце.

Сначала он лишь слегка касался его языком, не решаясь кусать, и беспокойно вращал глазами.

Похоже, он просто пробовал на вкус, но затем, словно набравшись смелости, укусил сильнее. От неожиданной боли у меня вырвался тихий стон. Видимо, мой первоначальный порез был слишком поверхностным, и он решил сделать его глубже.

А затем, словно извиняясь за причинённую боль, его шершавый язык начал слизывать выступающую кровь. Было такое чувство, будто я превратилась в леденец на палочке. Джелли, не выпуская мой палец изо рта, пробормотал:

— На вкус как цветы вишни.

Ещё и дегустатор из него вышел неплохой. Куда только делся тот, кто отказывался пить мою кровь? Наверное, уже ушёл домой.

Позволив Джелли делать с моей рукой всё, что ему вздумается, кусать или вылизывать, я другой рукой начала перебирать его шерсть, осматривая раны.

Плоть начала восстанавливаться с поразительной скоростью. Эффект превзошёл все мои ожидания. Неудивительно, что он с таким упоением вылизывал мой палец, словно самое вкусное мороженое.

Подождав, пока его тело почти полностью восстановится, я попыталась вытащить руку. Но Джелли, словно не желая расставаться со своим лакомством, крепко ухватил меня за запястье обеими руками. Стоп. Руками?

Когда это он успел превратиться обратно в человека? Я так сосредоточилась на его ранах, что даже не заметила этого превращения. Теперь, когда он принял человеческий облик, осматривать его стало гораздо удобнее.

Я взяла его за подбородок и повернула лицо к себе. Глаза на месте, нос цел, оба уха тоже… И на шее больше нет следов удушения. Зубы тоже все на месте.

Пересчитав пальцем все его зубы, я наконец забрала свою руку. Она была липкой от крови и слюны. Его тело, которое ещё недавно плавилось и зияло дырами, как пчелиные соты, теперь было абсолютно гладким и здоровым. Можно было с уверенностью сказать, что он полностью исцелился.

Гнев, клокотавший внутри меня, наконец начал утихать. Только теперь я смогла вздохнуть с облегчением. В какой-то момент мне и правда показалось, что он вот-вот испустит последний вздох.

Обычный человек на его месте уже давно был бы мёртв. Если так подумать, тот факт, что он демон и способен регенерировать, оказался весьма кстати.

Всё это время я отчаянно пыталась убедить себя, что он оборотень, а не демон, придумывая самые нелепые оправдания и цепляясь за собственные иллюзии, но теперь всё наконец встало на свои места. Впрочем, я не виновата, что считала его оборотнем. Тот, кто виляет хвостом, как собака, — это собака, и точка.

— Ну что, вкусно было?

— А? Нет, то есть да. Погодите, а почему это было так вкусно?

Ответив как сломанный механизм, Джелли вдруг словно очнулся и принялся ощупывать своё тело.

— Почему я исцелился от вашей крови, хозяйка? Вы что, пока меня не было, тайно приняли веру в Бога Солнца?

— Ещё чего.

Раз он начал нести такую чушь, значит, ему действительно стало лучше. Какая к чёрту вера в Бога Солнца? Скорее уж, в ближайшее время я совершу нечто совершенно богохульное.

Оставив Джелли суетиться, я открыла флакон со святой водой и смыла с руки его слюну. Удивительно, но ранка на пальце, которую я сделала, чтобы напоить его кровью, не зажила даже после контакта со святой водой. Учитывая, что царапина от меча Азазеля тоже заживала очень долго, этот порез, скорее всего, останется со мной надолго.

Джелли, наблюдая за тем, как я мою руки, состроил крайне обиженное лицо. Для меня святая вода — это просто вода, поэтому нет ничего удивительного в том, что я использую её для мытья рук. Если бы я ещё и вытерла руки о его одежду, он бы, наверное, вообще устроил мне истерику и заявил, что уходит из дома, поэтому я решила воздержаться.

— Хэна.

— А? Да…

Я взяла ещё один флакон со святой водой и подозвала Хэну. Она нерешительно подошла ко мне.

Закатав рукав её платья, я медленно полила святой водой израненную руку. В отличие от моей, её рана на глазах покрылась новой кожей. Поистине чудодейственное зелье от всех болезней. Я невольно восхитилась эффектом. Однако, даже когда рана затянулась без следа, я не отпустила руку Хэны.

Хэна неловко стояла, потупив взгляд и позволяя мне держать её за запястье.

— Хэна, тебе нечего мне сказать?

— …

— Многие люди в особняке Рохансонов пострадали.

Рука Хэны мелко дрогнула.

— Хозяйка, она просто стала жертвой обмана епископа…!

— Тсс.

Джелли попытался заступиться за неё, но я жестом велела ему замолчать, и он, поджав хвост, послушно умолк. Естественно, я понимала, что она действовала не по своей воле, а была обманута епископом Марик. Не могла же она предать меня просто так.

К тому же её попытка напоить Джелли своей кровью ясно говорила о том, что она искренне раскаивается в содеянном.

Ожидая моего наказания, Хэна крепко зажмурилась. Глядя на неё, я тихо произнесла:

— Но, к счастью, никто не погиб в том пожаре. Джелли спас их всех.

Этот дурачок, несмотря на свои раны, вытащил всех до единого из горящего здания. Мэри во всех красках расписывала мне его героический поступок.

И хотя позже несколько человек всё же погибли от мечей святых рыцарей, это была вина епископа Марик, а не Хэны.

Мне рассказали, что тела погибших были с почестями похоронены ещё до эвакуации остальных. Я даже выучила их имена, хотя и сделала это только после их смерти. Раньше я воспринимала всех людей в этом мире, кроме себя, как массовку в какой-то пьесе, поэтому у меня не было морального права винить Хэну.

Даже Джелли, который пострадал от её рук больше всех, сейчас защищал её, так что единственные, кто имел право злиться на Хэну, — это люди из особняка Рохансонов.

Даже Дейзи, моя личная горничная, была в ярости на неё. А значит, остальные, узнав о том, что Хэна пусть и косвенно, но причастна к пожару, будут относиться к ней с ещё большим недоверием и враждебностью. Но я не могла разрешить этот конфликт за них.

— Но тебе всё равно придётся ответить за свои поступки перед людьми графа Рохансона.

— …Да.

Хэна, прикусив губу, кивнула.

— Ну что, пойдём выслушивать их упрёки?

Услышав мои слова, Хэна широко распахнула глаза. Очевидно, она плакала ещё до моего появления, потому что веки у неё припухли и покраснели. Я ласково вытерла слёзы с её глаз большим пальцем.

— Канна ждёт тебя.

Кто лучше Канны сможет вправить мозги этой дурёхе? При упоминании имени сестры стена, которую Хэна воздвигла вокруг себя, рухнула. Слёзы градом хлынули из её глаз.

— Простите… простите меня. Простите, леди… Прости меня, Канна…

Хэна, задыхаясь от рыданий, без конца повторяла слова извинений. Казалось, она сейчас задохнётся. Я крепко обняла её и погладила по спине, успокаивая.

Джелли, который, видимо, ожидал, что я устрою Хэне жестокий разнос, с облегчением выдохнул. Глядя на рыдающую Хэну, я спросила:

— А перед Джелли извиняться не собираешься?

— Не стоит. Она уже извинилась.

Джелли, видимо, не любил выпрашивать извинения.

— В конце концов, благодаря ей я всё ещё жив.

Пробурчал Джелли себе под нос. Я слегка нахмурилась, глядя на него. Он был ранен так сильно, что само его выживание казалось чудом, он испытывал невыносимую боль, но при этом с такой лёгкостью прощал Хэну, словно его собственная жизнь не имела для него никакой ценности.

— Джелли. Пусть ты и обладаешь невероятной регенерацией… но не относись к своему телу с таким пренебрежением.

Конечно, мне ли говорить это, учитывая, что когда-то я сама силой вливала в него святую воду. Но тогда я и понятия не имела, что он демон, так что это была досадная ошибка. В своё оправдание могу сказать, что делала это исключительно из добрых побуждений, желая вылечить его.

Джелли, явно не понимая, за что его отчитывают, в недоумении склонил голову набок, всем своим видом выражая чувство несправедливости. Похоже, по возвращении домой мне придётся провести с ним серьёзную воспитательную беседу на тему повышения самооценки.

Когда Хэна немного успокоилась, я приоткрыла дверь.

— Священник Харут. Можете войти.

Харут осторожно заглянул в комнату, и, убедившись, что Джелли больше не представляет собой тот кровавый кошмар, с облегчением выдохнул и вошёл. Я сразу же забрала у него Пудинга.

Рико, которая всё это время стояла столбиком на спине свернувшегося клубочком Пудинга, словно сурикат, гордо выпятила грудь и сообщила, что отлично справилась со своей задачей охранника. В облике мыши Рико чем-то напоминала Мавку. Хотя, скорее всего, это Мавка была похожа на Рико.

Возможно, из-за того, что её сознание разделилось на множество частей вместе с телом, её поведение стало по-детски непосредственным. Джелли, с интересом разглядывая Рико, склонил голову.

— А это ещё что за грязная мышь?

Ах да. Джелли ведь не знаком с Рико.

— Это тот самый человек, который устроил пожар в особняке Рохансонов…

— Что! Ах ты мерзкая крыса!

— …которым завладел демон, но потом она смогла подавить его волю и оказала нам огромную помощь в твоём спасении.

Мог бы и дослушать до конца, прежде чем делать выводы. И вообще, она не «крыса», а мышь.

— Да?

Джелли, который секунду назад сжимал мышь в кулаке с такой силой, будто собирался её раздавить, смущённо опустил её на пол.

— Ох, не узнал своего спасителя. Ха-ха, почему же вы сразу не сказали, хозяйка?

Джелли, насвистывая какую-то весёлую мелодию, ласково похлопал Рико по голове. Рико, сплющенная его пальцем, отчаянно забарахталась, пытаясь вырваться из его хватки.

----------

Том 1 Глава 216

Рико, явно обидевшись на то, что её перепутали с обычной крысой, пнула Джелли по руке, отвернулась и снова взобралась на спину Пудинга. Обычно мыши объединяются с собаками против кошек, но почему-то в случае с Джелли всё было иначе…

Потерпев неудачу в попытке наладить контакт с Рико, Джелли смущённо отвёл взгляд и обратил внимание на Харута. Возможно, потому что Харут был священником, Джелли смотрел на него с явным подозрением и настороженностью.

— А этот священник что здесь делает?

— Это священник Харут.

Харут, застигнутый врасплох таким пристальным вниманием, неловко поклонился. Представив их друг другу, я перешла к сути и изложила Джелли с Хэной свой план.

— Джелли, вы с Хэной должны сейчас же покинуть храм. Священник Харут поможет вам выбраться.

— Что? Я? Вы хотите, чтобы я сбежал вместе с ней?

Джелли переспросил так, словно не верил собственным ушам, но мой ответ остался неизменным. Для него было бы гораздо безопаснее вернуться в особняк герцога Хосакина. Да и мне было бы спокойнее знать, что он в безопасности.

— Я хочу остаться с вами, хозяйка!

Но Джелли, совершенно не ценя моей заботы, начал упрямиться, заявляя, что раз он полностью исцелился, то ему незачем возвращаться. Он что, забыл, что ещё пару минут назад лежал здесь при смерти?

— Эм… вы ведь только что оправились от тяжёлых ран, поэтому вам не стоит перенапрягаться…

Хэна осторожно попыталась возразить Джелли. И я была с ней полностью согласна. Не только мы с Хэной, видевшие его ужасные раны своими глазами, но даже Харут и Рико, которые успели увидеть его лишь мельком, были против того, чтобы он оставался. Даже Рико, ещё недавно дувшаяся на него, теперь активно мотала головой в знак несогласия.

Поняв, что никто не разделяет его энтузиазма, Джелли переключился на меня, умоляя не прогонять его и обещая, что от него будет польза.

— Я могу быть вам полезен, хозяйка!

О какой пользе он говорит? Неужели он совсем не понимает, что я просто беспокоюсь за него? Почему он постоянно пытается обесценить себя? Впрочем, в этом есть и моя вина. Решено: как только вернёмся, я немедленно займусь повышением его самооценки. Посажу Габриэля и Джелли вместе и буду проводить с ними воспитательные беседы.

Но это планы на будущее, а сейчас мне нужно было как-то убедить Джелли уйти. Немного подумав, я решила использовать его страх перед Пудингом.

— Джелли. Я собираюсь разбудить Пудинга.

— Угх…

При одном лишь упоминании имени Пудинга Джелли содрогнулся.

— Думаю, Пудингу будет очень интересно послушать историю твоего чудесного исцеления.

— Что?.. Историю?

— Ну, например, о том, как ты выпил мою кровь и поправился. И о том, что она на вкус как… напомни, как что? Как цветы вишни?

Джелли застыл как вкопанный. Пудинг, который всегда относился ко мне с особым, почти маниакальным трепетом, услышав такое, наверняка устроил бы скандал и потребовал выкачать из Джелли всю мою кровь обратно. Я усмехнулась и спросила:

— Ну так что, будешь ждать меня дома?

— Откуда вы знаете? «Ждать» — это моя любимая команда! Я ведь послушный пёсик!

Джелли мгновенно сдал позиции. Как я и думала, Пудинг был лучшим оружием против него. Я погладила Джелли по голове, когда он начал торопить нас, предлагая поскорее уходить.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Хэна и Джелли покинули территорию храма и направились к особняку герцога Хосакина. Честно говоря, Хэна до сих пор не могла поверить, что возвращается к Канне.

«Неужели я и правда еду с ним…»

Хэна была уверена, что леди Рохансон заберёт только Джелли, а её оставит в храме на произвол судьбы. И это было бы вполне справедливо, ведь Хэна прекрасно осознавала тяжесть своего преступления перед леди.

Она сжала и разжала кулаки, задумчиво глядя на запястья, за которые её недавно держала Эванджелин.

Порез от осколка стекла исчез без следа, словно его смыла святая вода. Её раны затянулись, Джелли полностью исцелился. Глядя на свои чистые руки, Хэна на мгновение засомневалась: а не было ли всё произошедшее лишь страшным сном?

Как было бы чудесно, если бы и все её ужасные поступки тоже оказались всего лишь кошмаром.

Хэна подняла глаза и посмотрела на Эванджелин.

Эванджелин Рохансон была поистине удивительным человеком. Теперь Хэна понимала, почему у неё так много преданных последователей.

Как можно не восхищаться человеком, который появляется в самый тёмный и отчаянный момент, чтобы подарить чудо? Казалось, она существует только для того, чтобы творить чудеса.

Но Хэна не могла слепо боготворить Эванджелин, как это делала Канна. Хэна знала, что Эванджелин Рохансон не спасительница и уж тем более не всемогущая богиня, способная исполнить любое желание.

В конце концов, исполнять человеческие желания способны и демоны. То, что она всё ещё сравнивала леди с демонами, говорило о том, что ядовитые семена, посеянные епископом Марик, всё ещё давали о себе знать.

И всё же Хэна начала понемногу понимать, почему Канна так сильно привязалась к Эванджелин. Почему она так отчаянно цеплялась за неё. Совсем чуть-чуть, но понимала.

Хэна обхватила своё запястье, словно пытаясь удержать прикосновение Эванджелин. Холодок от её пальцев всё ещё чувствовался на коже, возвращая Хэну к реальности. Руки леди были холодными как лёд. Но, как ни странно, в этом холоде Хэна нашла для себя какое-то необъяснимое утешение.

Эванджелин сказала, что берёт Хэну с собой, чтобы та стала мишенью для ненависти окружающих. И Хэна прекрасно понимала, кто будет ненавидеть её больше всех.

«Канна…»

В отличие от остальных слуг Рохансонов, которые эвакуировались в безопасное место, Канна, по словам Эванджелин, решила остаться в особняке герцога Хосакина. Это означало, что по прибытии туда Хэна неизбежно встретится с сестрой.

Хэна с силой прикусила губу.

Ей было страшно. У неё не хватало смелости посмотреть Канне в глаза. Она не узнала собственную сестру, считала её монстром и в конце концов предала её. Хэна даже боялась представить, какую боль причинила Канне.

Заметив нерешительность Хэны, Джелли поторопил её:

— Давай, пошевеливайся. Нам нужно убраться отсюда до того, как проснётся этот несносный кот.

— Я тоже считаю, что нам стоит поторопиться. Скоро придут священники, чтобы звонить в колокола, и если мы с ними столкнёмся, у нас будут неприятности, — поддержал его Харут.

— Какие ещё неприятности? Если кто-то попадётся нам навстречу, мы просто сбросим его с башни.

Джелли пошутил, предлагая радикальный способ избавиться от свидетелей. Харут смерил его неодобрительным взглядом, словно смотрел на отпетого негодяя.

Оставив в стороне вопрос о том, как они поступят со священниками, Хэна понимала, что Харут прав и задерживаться здесь опасно. Она с тяжёлым сердцем сделала первый шаг.

Спуск с колокольни был не менее головокружительным, чем подъём. Хэна, осторожно ступая и опираясь рукой о стену, вдруг оступилась. Она зажмурилась, ожидая падения. В этот миг сердце ушло в пятки, но чья-то рука резко дёрнула её назад.

Это был Джелли.

— Осторожнее, — проворчал он, помогая ей восстановить равновесие. — Ты выпила столько святой воды, а всё равно слабее этого тощего священника. Как такое вообще возможно?

— Надеюсь, под «тощим священником» вы не меня имеете в виду? — резко спросил Харут, который шёл впереди и даже не обернулся.

— О, прости. Я думал, я сказал это тихо. Ты услышал?

Язвительно отозвался Джелли. Хотя он и извинился, в его голосе и тоне не было ни капли сожаления.

Всю дорогу вниз Джелли и Харут не переставали обмениваться колкостями. Видимо, шутка Джелли о том, чтобы сбросить священников с башни, сильно задела Харута. Впрочем, тот факт, что Джелли был демоном, тоже, несомненно, играл не последнюю роль в их взаимной неприязни.

Поскольку, кроме взаимных оскорблений, им было не о чем поговорить, вскоре они оба замолчали. Хэне было очень любопытно, как этот священник оказался на стороне леди Рохансон, но она решила не задавать лишних вопросов.

Вместо этого её мысли вернулись к Эванджелин и Пудингу, которые остались в хранилище на колокольне.

«Неужели это нормально, что мы уходим без них?..»

Харут шёл с ними, чтобы показать безопасный путь из храма, а Рико должна была отправиться к городским воротам, поэтому сейчас она ехала, свисая вниз головой, потому что Джелли держал её за хвост. Чем таким важным была занята леди Рохансон, что отправила их вперёд, а сама осталась на колокольне?

Джелли, который так отчаянно цеплялся за Эванджелин и умолял позволить ему остаться, мгновенно сдался, едва услышал имя Пудинга.

Хэна не могла этого понять. Неужели Джелли, чья преданность леди не пошатнулась даже под пытками и ожогами святой воды, действительно отступил лишь из страха перед каким-то котом?

Когда Хэна спросила его об этом, Джелли ответил с удивительным спокойствием:

— Я сейчас только путаюсь под ногами.

— Что?

Его ответ был настолько неожиданным, что Хэна рефлекторно переспросила.

— Сейчас мне едва хватает сил, чтобы поддерживать свою форму. От меня всё равно не будет никакого толку, я стану только обузой. Этот Флаурос… он будет гораздо полезнее для хозяйки, чем я.

В его голосе звучали несвойственные ему серьёзность и горькая самоирония. Это разительно контрастировало с его обычным язвительным тоном, который он сохранял даже тогда, когда был жестоко избит. Этот ответ ясно показывал, что благополучие Эванджелин для него важнее всего на свете.

Хэна смутно понимала, что он чувствует. Разве не осознание собственной ненужности Канне привело её саму к нынешнему плачевному состоянию? Хэна решила сделать вид, что ничего не поняла, и сменила тему:

— А кто такой Флаурос?

— А, это я о Пудинге. О Пудинге.

За разговорами они почти спустились вниз. Харут, шедший впереди, внезапно остановился и обернулся к ним.

— Прежде чем мы выйдем, вам двоим нужно кое-что сделать.

— Нам?

Хэна непонимающе склонила голову.

Выслушав план Харута, Хэна впала в ступор.

— Вы хотите, чтобы мы сделали… это?

Она с ужасом смотрела на вуаль, которую он ей протянул. Притвориться епископом Марик… Заметив её нерешительность, Харут принялся её уговаривать. Успешный опыт с Эванджелин, видимо, придал ему уверенности.

— Кхм-кхм. Спешу вас заверить, что этот метод лично одобрен и с успехом применён самой леди Рохансон.

Харут прокашлялся и заговорил тоном бывалого продавца, рекламирующего свой товар.

Джелли двумя пальцами, словно какую-то грязную тряпку, приподнял край вуали.

— И ты хочешь сказать, что это сработало?

— Ещё как! Леди Рохансон сыграла свою роль просто блестяще. Все были абсолютно уверены, что перед ними епископ Марик! Конечно, был один напряжённый момент, когда сэр Накир поднял вуаль, но…

— Накир? А-а. Тот самый ублюдок? Тот извращенец, который топтал меня и при этом ещё и хихикал.

Воспоминание о рыцаре заставило Джелли злобно нахмуриться.

— Погоди-ка. И ты заставил хозяйку притворяться этой сумасшедшей стервой?

Джелли выглядел так, будто готов был вцепиться Харуту в глотку. Чтобы предотвратить драку, Хэне ничего не оставалось, кроме как согласиться надеть вуаль.

Но и Джелли не мог просто так выйти. Поскольку все видели, как Эванджелин входила с Пудингом на руках, им нужно было воссоздать ту же картину. Харут попросил Джелли превратиться во что-нибудь похожее на Пудинга. Глядя на Джелли, принявшего облик волка, Харут недовольно поморщился.

— Вы не могли бы стать чуть поменьше? Ну, например, размером с того милого котика, которого держала на руках леди Рохансон…

— Может, мне ещё лапы себе отгрызть, чтобы тебе удобнее было меня нести?

— Давайте обойдёмся без таких кровожадных комментариев, хорошо?

Но в конце концов, когда Харут напомнил, что любая заминка может создать проблемы для Эванджелин, Джелли нехотя согласился. Он уменьшился в размерах и теперь был больше похож на собаку, чем на волка. Окинув взглядом свой наряд, а затем посмотрев на Джелли, Хэна внутренне смирилась с тем, что их разоблачение — лишь вопрос времени.

Глядя на Хэну, облачённую в вуаль, Харут задумчиво потёр гладко выбритый подбородок.

— Одежда, конечно, отличается… но ничего. Они всё равно ничего не заподозрят.

«Да с чего бы это?»

Хэна окончательно утратила веру в Харута.

Выставив Харута вперёд в качестве «лица» их небольшой компании, они гуськом последовали за ним к выходу с колокольни.

Как же давно она не была на свежем воздухе! Она так долго пребывала в одурманенном состоянии, что совершенно потеряла счёт времени и уже не знала, какой сегодня день. Яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь ткань вуали, заставил её зажмуриться.

— Епископ, вы уже закончили?

Рыцари, стоявшие на страже, почтительно поклонились ей.

----------

Том 1 Глава 217

Хэна от удивления резко вдохнула и затаила дыхание. Она и подумать не могла, что колокольню охраняет столько людей. Сможет ли она хладнокровно сыграть роль епископа Марик перед такой толпой рыцарей?

К тому же её горло пересохло от волнения, когда среди них она заметила знакомое лицо. Это был тот самый рыцарь, который с садистским удовольствием пытал Джелли.

Накир стоял, вытянувшись по стойке смирно, и смотрел на Хэну с нескрываемым благоговением и страхом. Надо же, как грозный рыцарь-садист в одночасье превращается в жалкого труса перед лицом «епископа Марик». И всё же, несмотря на то что Накир явно трепетал перед ней, Хэна не могла избавиться от первобытного страха, который внушал ей этот человек.

А в следующее мгновение ей пришлось с силой прикусить язык, чтобы не закричать от ужаса.

На шее Накира вдруг появилась ровная тонкая линия. Раздался тихий, почти неразличимый звук, словно щелчок сломавшейся ветки, и его голова, отделившись от тела, с глухим стуком покатилась по каменному полу. Это произошло настолько внезапно и бесшумно, что Хэна на долю секунды решила, будто у неё начались галлюцинации.

Зрелище было до жути нереалистичным: голова покатилась по полу, но при этом не пролилось ни единой капли крови. Оно больше напоминало аккуратную работу мясника, разделывающего тушу, чем жестокое убийство человека.

Хэна в панике огляделась по сторонам, ожидая криков и суматохи, но, к её величайшему изумлению, никто из присутствующих даже не вздрогнул при виде обезглавленного трупа рыцаря. Поняв, в чём дело, она перевела взгляд на Джелли, который, несомненно, был виновником этого кошмара.

Волк прикрывал морду пушистой лапой. Сначала Хэна подумала, что он так пытается скрыть смех, но оказалось, что он просто зажимает рот. Вскоре волк начал издавать звуки, похожие на рвотные позывы.

— Буэ-э. Такое чувство, будто после изысканного куска торта со взбитыми сливками я случайно прожевал дождевого червя.

От столь натуралистичного и тошнотворного описания Хэне и самой стало дурно. Ей даже на секунду показалось, будто у неё во рту извивается что-то скользкое и мерзкое.

— Джелли! Что вы наделали?!

И это прямо на глазах у священника…! Хэна зашипела на него свистящим шёпотом, требуя объяснений, но Джелли ответил с поразительной наглостью:

— А что такого? Этот ублюдок сам обещал показать тебе отрубленную голову, помнишь?

Хэна плотно сжала губы, не находя слов. По сути, он был прав. Хотя Накир, конечно, имел в виду голову Эванджелин, а не собственную.

Хэна тоже прекрасно помнила те его слова. Помнила, с каким садистским наслаждением он произносил их, методично кромсая тело Джелли мечом. Вспомнив об этом, она почувствовала прилив ненависти к Накиру и в итоге встала на сторону Джелли.

Как ни странно, смерть человека, произошедшая прямо у неё на глазах, не вызвала в ней ни капли жалости. Возможно, потому что она на собственной шкуре ощутила последствия его жестокости. Смерть Накира казалась вполне заслуженным наказанием. Идеальная иллюстрация кармы в действии.

Но скрыть это от остальных было уже совсем другой проблемой.

— Если нас разоблачат…

— Расслабься. Никто ничего не заметил.

Джелли небрежно пожал плечами. И действительно, остальные рыцари вели себя так, словно голова Накира всё ещё находилась на своём законном месте. Они продолжали непринуждённо болтать с его обезглавленным трупом.

Неужели Джелли навёл на них морок? Но разве он не говорил, что из-за ран у него едва хватает сил поддерживать собственную форму?

— Я долго не продержусь.

Заметив вопросительный взгляд Хэны, Джелли поспешил оправдаться.

— Я сейчас работаю на пределе своих возможностей.

— В таком случае вам вообще не стоило этого делать!

Если бы он не убил Накира, ему бы не пришлось тратить силы на поддержание иллюзии.

— Какая же ты наивная.

Волк укоризненно покачал головой и театрально, с шумным выдохом, вздохнул.

— Посуди сама. Кто бы поверил, что ты — епископ Марик? У вас не только одежда разная, но и рост совершенно не совпадает. К тому же никто не поверит, что эта дрожащая от страха, забитая девчонка — грозная епископ. Мне пришлось вмешаться, чтобы спасти ситуацию. Я и так уже навёл на них морок, так что добавление одной лишней детали ничего не меняет.

Значит, Джелли убил Накира, так сказать, заодно, пока наводил иллюзию, чтобы скрыть недостатки маскировки Хэны.

Аргументы Джелли показались Хэне весьма убедительными, и она легко с ними согласилась. «Так вот в чём дело». Хэна сама удивлялась, почему никто не замечает её неуверенности и страха, а оказалось, это Джелли незаметно отвёл им всем глаза.

Более того, Харут тоже не замечал, что Накир обезглавлен. Очевидно, иллюзия действовала на всех, кроме самой Хэны.

Именно поэтому Харут, увидев Хэну в вуали, так уверенно заявил, что она похожа на епископа Марик. Хэна мысленно извинилась перед Харутом за то, что сомневалась в его зрении.

— Но вы же перенапрягаетесь. Что будет, если ваши силы иссякнут?

Как только действие иллюзии закончится, рыцари увидят отрубленную голову своего командира. Нетрудно догадаться, против кого они обратят свои мечи.

— Мы всё ещё на территории храма, забыла?

В ответ на тревогу Хэны Джелли лишь легкомысленно щёлкнул пальцами. Обезглавленное тело Накира вдруг ожило. Оно нагнулось, подняло собственную голову, заботливо стряхнуло с неё пыль и аккуратно водрузило обратно на шею.

И тут Хэну осенило. Так вот откуда бралась та странная красная полоса на шеях жертв Джелли! Если не считать этой тонкой красной линии, Накир выглядел в точности так же, как и до своей «смерти».

— Эта ваша Рахель ещё должна мне спасибо сказать. Я, между прочим, очистил ряды её слуг от настоящего преступника, прикрывавшегося именем храма.

Волк произнёс это с таким самодовольством, словно совершил великий подвиг. Слышать подобное от существа, которое этот самый храм считал исчадием ада и подвергал самым жестоким гонениям, было по меньшей мере иронично.

И всё же Хэна не могла не согласиться с Джелли. В её памяти слишком свежи были воспоминания о том, с каким садистским удовольствием Накир наблюдал за страданиями своей жертвы.

С каждым ударом меча, с каждым поворотом лезвия в кровоточащей ране его губы кривились в омерзительной ухмылке. Он наслаждался криками боли, словно слушал прекрасную музыку, а его глаза, глядя на Джелли, превращённого в кусок кровавого мяса, щурились от удовольствия. Теперь каждый раз, когда Хэна увидит глаза, искривлённые в подобии улыбки, она будет вспоминать Накира.

Пока взгляд Хэны был прикован к Накиру, рыцари начали перешёптываться, по-своему истолковывая его поведение.

— …Слушайте, а вам не кажется, что сэр Накир впал в немилость у епископа?

— Ещё бы. Он возомнил о себе невесть что и посмел заподозрить епископа Марик в обмане, даже попытался сорвать с неё вуаль! Конечно, епископ сказала, что всё понимает, но… вряд ли она после такого оставит его в личной охране.

— А то ходил тут гоголем, думая, что раз сэра Азазеля отстранили, то он теперь правая рука епископа. Так ему и надо, довыпендривался.

Рыцари откровенно злорадствовали, видя, как Накир упустил свой шанс возвыситься за счёт епископа Марик. Видимо, его высокомерие и постоянные придирки давно всех раздражали, и теперь они наконец смогли высказать всё, что о нём думают.

С другой стороны, те немногие рыцари, которые поддерживали Накира, обеспокоенно переглядывались, опасаясь, что гнев епископа может обрушиться и на них. К тому же необычайная молчаливость самого Накира только усиливала их тревогу.

Человек, который в любой другой ситуации уже метал бы громы и молнии, услышав такие перешёптывания, почему-то хранил гробовое молчание. Ещё несколько минут назад Накир из кожи вон лез, досаждая остальным рыцарям своими опасениями, что епископ Марик может неправильно истолковать его «преданность», а теперь стоял тихо, как мышь. Неужели присутствие епископа Марик заставило его присмиреть и изображать раскаяние?

— Сэр Накир?

Один из рыцарей, не дождавшись ответа на свой оклик, подошёл и потряс Накира за плечо. От резкого толчка тело Накира пошатнулось, и голова, которую он только что заботливо водрузил на место, наклонилась вперёд и снова покатилась по полу.

Хэна, которая всё это время не сводила с него глаз, увидев открывшийся ровный срез на его шее, судорожно втянула воздух.

В следующее мгновение что-то с глухим стуком ударилось о носок её туфли. Рефлекторно опустив глаза, Хэна встретилась взглядом с широко раскрытыми, остекленевшими глазами и чуть не упала в обморок. Казалось, вся кровь отхлынула от её лица.

Отрубленная голова Накира докатилась прямо до её ног.

Выражение лица Накира было абсолютно безмятежным. Смерть наступила так внезапно, что он, казалось, даже не понял, что произошло. От этой жуткой безмятежности на лице мертвеца Хэне стало ещё больше не по себе. В первый момент ей захотелось просто отшвырнуть эту голову ногой как можно дальше.

— Что-то голова стала плохо держаться.

За её спиной раздался раздосадованный голос Джелли. Видимо, его слова о том, что он «долго не продержится», относились не только к иллюзии, обманывающей зрение рыцарей, но и к способности удерживать голову Накира на месте.

Рыцари же, казалось, в упор не замечали катящейся по полу головы и продолжали разговаривать с обезглавленным телом так, словно ничего не произошло.

Тело Накира неловко, словно сломанная марионетка, развернулось и снова зашагало к Хэне.

— Чего это он? То молчал как рыба, а теперь вдруг пошёл.

— Только не говорите мне, что он опять собирается поднять её вуаль!

Неожиданные действия Накира вызвали новую волну перешёптываний среди рыцарей. Накир, глухой к их бормотанию, невозмутимо подошёл к Хэне, наклонился, поднял собственную голову и снова водрузил её на шею. Затем, словно выполнив свою миссию, развернулся и зашагал обратно на своё место.

Остальные рыцари лишь недоуменно переглядывались. В их глазах всё выглядело так, будто Накир внезапно подошёл к епископу Марик и отвесил ей глубокий поклон.

Теперь Накир обеими руками крепко держал свою голову, видимо, опасаясь, что она снова упадёт. Со стороны казалось, будто он просто зажимает уши руками.

Хэна, ставшая свидетельницей всей этой гротескной сцены, мечтала только об одном: как можно скорее убраться отсюда. Она торопливо окликнула Харута:

— Священник Харут.

Харут, поняв намёк, слегка кивнул и, откашлявшись, сообщил рыцарям, что им пора идти.

— Мы, пожалуй, пойдём.

— Конечно. Простите, что задержали вас, мы понимаем, что епископ очень занята.

— Ха-ха. Ну что вы… Я уверен, что вы будете надёжно охранять колокольню.

— Да, конечно. Можете на нас положиться.

Слова Харута подействовали на рыцарей как призыв к бою. Они с серьёзным и решительным видом отвесили глубокий поклон, словно им только что поручили миссию государственной важности.

Особенно тяжело было выносить взгляды, устремлённые на Хэну. В них читалось столько слепого обожания и фанатичной преданности, что у Хэны внутри всё переворачивалось. В этих полных слепого фанатизма глазах она видела отражение себя прежней.

— Сэр Накир, а почему вы всё время держитесь за уши?

Уже отходя, Хэна краем уха услышала этот вопрос. Похоже, иллюзия Джелли начала рассеиваться. Хэна бросила последний взгляд на Накира и ускорила шаг.

Если кто-нибудь снова толкнёт его так же сильно, как в прошлый раз, то теперь уже все рыцари смогут насладиться зрелищем катящейся по полу головы.

Харут повёл их самыми безлюдными коридорами храма. Только отойдя на безопасное расстояние от колокольни, он наконец забрал у Хэны вуаль.

К счастью, благодаря тому, что среди рыцарей уже прошёл слух о том, будто Накир впал в немилость у епископа из-за своей выходки с вуалью, а также благодаря умелой поддержке Джелли, священники легко купились на топорную маскировку Хэны.

— О чём вы двое всё это время перешёптывались?

----------

Том 1 Глава 218

— Никогда не думал, что епископ Марик может быть такой разговорчивой.

Пробормотал Харут, бросив на Хэну и Джелли недовольный взгляд.

— Но, надо признать, молчание сэра Накира нам очень помогло. И то, что он извинился в конце… Значит, у этого человека всё же осталось хоть какое-то чувство стыда.

Харут язвительно прошёлся по Накиру. И, скорее всего, Накир теперь будет хранить такое молчание всегда. А день, когда его секрет раскроется, станет его последним, самым громким «выступлением».

Однако Хэна не стала раскрывать Харуту правду. Кто знает, как отреагирует этот искренне верующий священник, узнав, что они убили рыцаря храма. Джелли, видимо, думал так же, поэтому, несмотря на слабость, потратил последние крохи сил на то, чтобы наложить иллюзию и на Харута тоже.

Тогда почему Джелли позволил Хэне увидеть отрубленную голову Накира? Значит ли это, что он… доверяет ей? Пока Хэна колебалась, не решаясь задать этот вопрос, Харут достал карманные часы и проверил время.

Приближался полдень.

— Ох… мне же попадёт за опоздание.

Харут сокрушённо вздохнул, понимая, что пропустил начало Жертвенной церемонии. Впрочем, он быстро отбросил эти мысли и обратился к Хэне:

— Скоро священники пойдут звонить в колокола. Как думаете, всё обойдётся?

— Вы имеете в виду леди Рохансон?

— Нет. Я о священниках.

— А… думаю, да. Леди Рохансон очень добра.

Хэна и представить себе не могла, что когда-нибудь произнесёт эти слова. Но разве не милосердие — простить служанку, которая тебя предала? К тому же, насколько Хэна знала, Эванджелин не получала удовольствия от убийств, так что, если не случится ничего непредвиденного, священникам ничто не угрожает.

— Тогда слава богу.

Харут, успокоившись, продолжил вести их по коридорам, но внезапно резко остановился.

— Вот и главные ворота.

Харут привёл их к центральному входу в храм. Ворота были наглухо закрыты, а перед ними стояли рыцари, бдительно охраняя выход.

Если бы Харут знал о существовании тайных ходов, он бы непременно вывел их через один из них, но, к сожалению, он был слишком честным священником и не интересовался подобными вещами. Сейчас он, наверное, жалел, что в своё время не потрудился узнать о какой-нибудь собачьей лазейке.

— Как же вы выберетесь?

— За кого ты меня принимаешь? Дальше мы сами разберёмся, так что можешь быть свободен.

Джелли пренебрежительно отмахнулся от Харута.

— Вы уверены?

Харут посмотрел на Джелли с явным сомнением. Всё, что он видел до сих пор, — это израненный, окровавленный демон и он же, капризничающий перед Эванджелин, словно маленький ребёнок.

Глядя на него, трудно было поверить, что это тот самый грозный демон, которого епископ Марик приказала держать под усиленной охраной. Конечно, Харут рассуждал так лишь потому, что не видел, как Джелли снёс голову Накиру.

— Тебе же надо бежать к епископу Марик, разве нет?

— Ну, вообще-то да…

— Если не собираешься идти с нами до конца, то чего стоишь? Проваливай.

Слова Джелли были грубыми, но справедливыми. Харут, немного поколебавшись, всё же кивнул.

— …Что ж, ладно. Тогда я пойду.

Харут, который явно торопился, осторожно произнёс, обращаясь к Хэне и Джелли:

— Берегите себя.

Для человека, который всю дорогу только и делал, что препирался с ними, это было слишком тёплое прощание. Тем более странно было слышать такое от священника в адрес демона. Не дожидаясь ответа, Харут развернулся и быстро зашагал прочь.

— Надо же, священник желает счастливого пути демону. Чудеса, да и только.

Если бы кто-нибудь из высшего духовенства услышал об этом, Харута немедленно бы отлучили от церкви за богохульство. Но одно было ясно точно: в отличие от Накира, Харут заслужил в глазах Джелли совершенно иную оценку.

Проводив Харута взглядом, Хэна повернулась к Джелли.

— Джелли. У вас есть какой-то план?

— План? Думаешь, если долго ломать голову, ответ сам свалится с неба? Надо просто пробовать всё подряд.

Сказав это с такой лёгкостью, будто речь шла о сущих пустяках, Джелли небрежно щёлкнул пальцами. В следующее мгновение, когда Хэна открыла глаза, они уже находились по ту сторону ворот.

— Надо же, сработало.

Джелли сам удивился своему успеху.

Мир вокруг резко перевернулся, и теперь Хэна смотрела на ворота храма снаружи. С этой стороны они казались ещё более массивными и неприступными. Глядя на огромную толпу, собравшуюся перед храмом, Хэна ошарашенно спросила:

— Почему вы не сделали этого раньше?

Тогда им бы вообще не понадобилась помощь Харута. Джелли смущённо отвёл взгляд.

— Понимаешь, пока я сидел взаперти, я пытался телепортироваться оттуда бессчётное количество раз, но у меня ничего не получалось. Вот я и решил, что и в этот раз не выйдет.

В этих, казалось бы, небрежно брошенных словах скрывалась огромная тяжесть. Это означало, что Джелли, несмотря на страшные раны и невыносимую боль, ни на секунду не оставлял попыток вырваться из плена.

Но, раз за разом терпя неудачу и чувствуя, как тело разрушается всё сильнее, он, видимо, отчаялся и больше даже не пытался использовать свои способности, пока не решился попробовать снова прямо сейчас.

Хэна и Джелли начали протискиваться сквозь плотную толпу. Джелли, принюхиваясь, словно ищейка, уверенно направился к одной из карет. Это была та самая карета, на которой приехала Эванджелин. Он нашёл её по знакомому запаху Пудинга. Кучер, охранявший экипаж, возмущённо закричал, увидев незнакомцев:

— Эй! Куда прёшь? Ты хоть знаешь, чья это карета?

— Она ведь едет в особняк герцога Хосакина, так?

Кучер хотел было снова прикрикнуть, но, увидев суровое лицо Джелли, тут же сбавил тон.

— Н-ну да, но…

— Вот и отлично. Отвези нас к герцогу Хосакину.

— В эту карету нельзя садиться кому попало. Если госпожа увидит, с меня шкуру спустят, так что выметайтесь по-хорошему. Возьмите напрокат экипаж, если вам куда-то надо.

Кучер был напуган, но отступать не собирался.

— Шкуру спустят? С тебя?

Джелли усмехнулся, всем своим видом показывая, насколько нелепо это звучит. Поняв, что спор может затянуться надолго, Хэна вмешалась:

— Я горничная леди Рохансон! А этот господин — её личный охранник. Леди предвидела, что здесь будет неспокойно, и приказала нам вернуться в особняк первыми.

— Леди Рохансон приказала…?

Кучер немного смягчился, но всё ещё смотрел на Хэну с подозрением, не спеша верить её словам.

Немного подумав, Хэна решила прибегнуть к последнему средству и протянула кучеру золотую монету.

Это была та самая монета, которую Эванджелин дала ей ещё в особняке и которую она всё это время бережно хранила. К счастью, священники, включая епископа Марик, не стали обыскивать Хэну, поэтому золото осталось при ней.

Кучер дрожащими руками взял монету и жадно прикусил её зубами. На мягком золоте остался чёткий отпечаток. Судя по неровной форме, это был след от его собственных, не слишком ровных зубов.

Значит, это правда, что на настоящем золоте остаются следы от зубов. Он только прикусил её, а уже почувствовал себя так, словно съел самый сытный и вкусный обед.

Чтобы, не дай бог, не потерять такое богатство, кучер поспешно спрятал монету в ботинок. Даже если эти двое обманули его и леди уволит его за самоуправство, с этой монетой он мог не беспокоиться о своём будущем.

Ощущая ступнёй твёрдый кругляш, кучер невольно начал напевать весёлую мелодию. В этот миг он чувствовал себя богаче тех аристократов, которые, по слухам, принимают ванны из золота. Ему казалось, что теперь даже звук его шагов станет звонче и радостнее. Кучеру не терпелось поскорее вернуться домой, чтобы спросить у жены, не кажется ли ей, что его походка изменилась.

Опьянённый неожиданным богатством, кучер кашлянул, чтобы скрыть своё волнение.

— Кхм-кхм. Раз вы говорите, что вы горничная леди, я вам поверю. Но если леди потом спросит с меня за то, что я уехал без разрешения, мне нужно будет как-то оправдаться. Назовите своё имя.

— Меня зовут Хэна. Я старшая сестра Канны.

Хэна назвала имя Канны, которое кучер наверняка слышал.

— Канна… А, так вы сестра той самой Канны, горничной леди Рохансон? Почему же вы сразу не сказали! Простите, что сомневался в вас.

Услышав имя Канны в дополнение к золотой монете, кучер окончательно отбросил все подозрения. Теперь, присмотревшись, он заметил, что Хэна действительно очень похожа на Канну, и поспешил загладить свою вину:

— Так куда вы сказали? К герцогу Хосакину? Садитесь скорее. Я мигом вас домчу.

Кучер, предвкушая, как быстро отвезёт их и вернётся домой, погнал лошадей с невиданным прежде усердием.

Карета неслась на огромной скорости. Хэна сидела неподвижно, но чем ближе они подъезжали к особняку герцога, тем сильнее её охватывала тревога. Она начала нервно грызть ногти.

Мысль о скорой встрече с Канной вызывала у неё панику. Она совершенно не представляла, как сестра отреагирует на её появление.

…Но больше всего её пугало то, что она сама всё ещё не могла до конца избавиться от подозрений в отношении Канны. Хэна решила задать Джелли вопрос, который не успела задать на колокольне.

— Джелли. Я хочу вас кое о чём спросить.

— Кого ты там собралась спрашивать? — отшутился Джелли, но Хэна проигнорировала его попытку перевести разговор в шутку.

— …Скажите честно, вы причинили какой-нибудь вред моей сестре? Сделали с ней то же самое, что и с рыцарем Накиром?

Джелли, который до этого слушал её вполуха, резко выпрямился и посмотрел на Хэну в упор.

— Ты хочешь сказать, что я убил драгоценную служанку хозяйки?

Хэна медленно кивнула, и Джелли лишь усмехнулся, всем своим видом выражая крайнюю степень недоумения. Затем он, словно желая услышать хоть какое-то логичное обоснование этого абсурда, задал ей встречный вопрос:

— И с чего ты взяла такую чушь?

— У Канны на шее… красная полоса.

— И только из-за этого?

— Мне рассказали, что те, кого вы убиваете, остаются с красной полосой на шее, но при этом могут двигаться как живые люди.

Эту информацию Хэна услышала от Дейзи.

Конечно, у неё были и другие причины для подозрений.

Например, то, как резко и кардинально изменился характер Канны, словно её подменили. Кроме того, Канна категорически запрещала кому-либо прикасаться к шраму на своей шее и отказывалась от любого лечения. Это было странно, ведь Канна всю жизнь находилась под опекой Хэны и привыкла принимать её помощь, так почему же сейчас она так упорно отказывалась?

И это ещё не всё. Хэна своими глазами видела, как демон вселился в мёртвое тело сына маркиза Тотена. И тут как нельзя кстати появилась епископ Марик и нашептала ей на ухо свои ядовитые догадки. Слишком уж много было совпадений.

— Неужели ты решила, что я убил твою сестру, и поэтому вылила на меня святую воду?

Хэна с трудом заставила себя слегка кивнуть, не в силах даже поднять глаза. Её горло сдавило так, что она не могла выдавить из себя ни слова.

Она понимала, что пытаться свалить всё на наркотики было бы подло, ведь часть вины лежала на её собственной глупости и подозрительности.

Ожидая, что Джелли сейчас обрушит на неё весь свой гнев, Хэна съёжилась. Она была готова к тому, что он назовёт её сумасшедшей, которая из-за собственных параноидальных фантазий предала и сестру, и леди Рохансон.

Но ответа не последовало.

Вместо того чтобы смотреть на неё как на самую непроходимую идиотку в мире, Джелли лишь продолжал хмуро и пристально изучать её лицо.

О чём он думает? Лучше бы он накричал на неё, осыпал оскорблениями, тогда ей было бы не так тяжело. Хэна с горькой усмешкой спросила:

— Вам, наверное, смешно?

— С чего бы это?

— …С того, что я натворила столько бед, опираясь лишь на свои глупые догадки.

Джелли посмотрел на неё так, словно она сказала какую-то несусветную глупость.

— Тогда ответь и ты мне на один вопрос. Почему ты даже не попыталась осудить меня, когда увидела, как я убил того рыцаря?

----------

Том 1 Глава 219

А всё потому, что… Хэна считала, что Джелли имел полное право отомстить Накиру. И когда она честно в этом призналась, Джелли лишь пожал плечами, словно говоря: ну вот, видишь?

— И в чём же разница?

— Разница…?

— Ты тоже думала, что совершаешь праведную месть, точно так же, как и я. Конечно, с той лишь разницей, что ты оказалась доверчивой дурочкой, которую епископ Марик обвела вокруг пальца, посадив на наркотики, и которая в итоге приняла наихудшее решение, подставив под удар и свою сестру, и леди Рохансон. Да, кстати, я всё ещё не простил тебе ту выходку со святой водой, так что готовься отрабатывать свой должок. Учти.

После этого длинного и язвительного объяснения Джелли наконец ответил на её самый первый вопрос.

— А что касается твоей сестры… Жива она или превратилась в марионетку демона, пойдёшь и сама всё увидишь. Хватит задавать мне глупые вопросы.

С этими словами Джелли мгновенно перекинулся в волка, свернулся клубком и тут же провалился в сон. Похоже, он расслабился и позволил себе отдохнуть только после того, как храм скрылся из виду.

Хотя внешне все его раны зажили и он казался абсолютно здоровым, на самом деле организм был сильно истощён, и он даже не мог использовать свои способности в полную силу.

Хэна не стала будить уснувшего волка.

Сквозь мерное дыхание спящего зверя и стук колёс кареты до Хэны доносилось весёлое напевание кучера. Он явно не попадал в ноты, но зато сколько неподдельной радости было в его голосе!

Может быть, именно эта беззаботная песенка помогла Хэне немного успокоиться. Страх перед скорой встречей с Канной постепенно отступал. Хэна закрыла глаза, наслаждаясь этим мимолётным ощущением покоя, которое, как ей казалось, она потеряла навсегда.

Внезапно Хэна поймала себя на мысли: если бы ей представился случай, она бы с удовольствием бросила епископу Марик в лицо, что демоны бывают разными. Да, некоторые из них, возможно, и есть те самые кровожадные монстры из страшных сказок, но тот демон, которого она узнала, был совершенно другим.

Хэна перестала грызть ногти. Поколебавшись мгновение, она робко протянула руку и погладила волка по голове, зарывшись пальцами в его жёсткую шерсть. Волк, погружённый в глубокий сон, даже не пошевелился и не оттолкнул её руку.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Интересно, удалось ли Хэне и Джелли уйти незамеченными?

Конечно, я поручила Харуту присмотреть за ними, но что-то мне подсказывало, что слишком уж полагаться на него не стоит. Он ведь уверял меня, что никто не посмеет усомниться во мне, если я надену вуаль епископа Марик, а в итоге нас едва не раскусили в первые же минуты. Если бы не Рико, меня бы уже давно бросили в темницу как самозванку, а потом сожгли бы на костре.

Хотя, если быть до конца честной, Накир тоже оказался совершенно неадекватным. Кто в здравом уме, искренне уважая епископа, посмеет вот так бесцеремонно тянуть руки к её вуали? В этом смысле суждение Харута было вполне логичным. Просто Накир превзошёл все ожидания в своём безумии.

Кстати, Накир, похоже, с самого начала был твёрдо уверен, что я — не епископ Марик. Как он об этом догадался? Неужели только по белому платью и нежеланию разговаривать? Для таких смелых заявлений этого явно маловато. Интуиция у него, конечно, поразительная.

А если так подумать, то из всех присутствующих рыцарей только Накир осмелился заподозрить во мне самозванку. И именно поэтому, когда я «доказала» ему свою личность, это подействовало на него так сокрушительно.

Надеюсь, он не попытается остановить Хэну и Джелли на выходе? Конечно, после той взбучки он, скорее всего, сидит тише воды, ниже травы, но от такого отморозка можно ожидать чего угодно.

Впрочем, с ними Джелли, так что я старалась не волноваться. Я верила, что он сможет постоять за себя. И, зная его вспыльчивый характер, он точно не станет терпеть выходки Накира. Я бы даже не расстроилась, если бы он как следует врезал этому наглецу.

Что ж, будем считать, что они успешно покинули храм. Теперь мне нужно было заняться своими делами.

— Пудинг.

Я тихонько окликнула мирно спящего кота.

— Да… леди Эванджелин.

Пудинг сонно забормотал, даже не открывая глаз.

— Просыпайся, пора за дело.

В ответ Пудинг только сладко потянулся и игриво вильнул хвостом. После непродолжительного отдыха он выглядел гораздо бодрее. Когда я почесала его за ушком, он замурлыкал от удовольствия.

Неудивительно, что он так вымотался. Он ведь столько раз использовал свою магию, что я всерьёз опасалась, как бы он не упал в обморок от истощения. Насладившись моими ласками, Пудинг ещё раз потянулся, умылся лапкой и, открыв глаза, быстро окинул комнату взглядом, оценивая обстановку.

А затем его взгляд резко сфокусировался на кончиках моих пальцев.

— Вы ранены?

Ой, я же машинально почесала его именно той рукой, на которой был порез. Пудинг в мгновение ока принял человеческий облик и осторожно, почти с благоговейным трепетом взял мою руку в свои ладони.

— Как он посмел… кто это сделал…

Глаза Пудинга угрожающе сузились, и в них вспыхнул зловещий огонь. Подумаешь, царапина! Зачем же так реагировать?

— Да я просто случайно напоролась на битое стекло.

Услышав, что я поранилась по собственной неосторожности, Пудинг мгновенно успокоился. Его яростный взгляд сменился на такой жалобный и трогательный, словно он вот-вот расплачется от огорчения. Надо признать, его красота и правда была какой-то неземной. Пудинг, опустив длинные ресницы, с нескрываемой тревогой рассматривал мою руку.

— Если бы я только мог забрать вашу боль себе. Ах, если бы я был богом… Тогда бы вам, леди, не пришлось терпеть эти раны.

Ну, для человека, желающего стать богом, его мотивы были весьма скромными. Из-за какой-то пустяковой царапины он готов был пожертвовать всем. Может, это потому, что мои раны не заживают так быстро, как у них с Джелли, и не поддаются лечению святой водой? Если честно, мне отсутствие регенерации кажется вполне нормальным явлением для человека.

Пока Пудинг чуть ли не под лупой изучал мой палец, он вдруг нахмурился. Я тоже невольно напряглась.

— …Леди Эванджелин.

Голос Пудинга прозвучал подозрительно ровно.

— Вы сказали, что порезались о стекло? Должно быть, у этого стекла были очень острые зубы.

Кажется, он догадался, что это след от укуса. Вот бы он ещё не понял, что это сделал Джелли… И как только он смог отличить укус демона от пореза стеклом? Я-то думала, что острые зубы Джелли оставили точно такой же след…

— …А где этот ваш Джелли?

То, что он спросил о местонахождении Джелли, хотя до этого им совершенно не интересовался, означало, что виновника он уже вычислил. Да и кто ещё мог меня укусить?

— Он был сильно ранен, поэтому я отправила его в особняк.

— Ранен? О, должно быть, эти изверги в темнице подвергли его страшным пыткам. Бедняжка, неужели они вырвали ему все зубы?..

Вроде бы слова сочувствия, но почему-то в них слышалась завуалированная угроза. Я решила благоразумно промолчать и не подтверждать его догадки, чтобы не подливать масла в огонь. Пудинг, задумчиво склонив голову, продолжил свои рассуждения:

— Может, это была какая-то другая псина? Судя по тому, как он любит всё кусать, у этого блохастого явно чешутся зубы перед тем, как выпасть окончательно. Передайте ему, что при следующей встрече я с радостью помогу ему избавиться от них раз и навсегда.

Если у Джелли и оставались целые зубы, то Пудинг явно был намерен выбить их все до единого. Прости, Джелли…! Я не хотела тебя сдавать!

Интересно, а у демонов зубы отрастают заново, если их выбить?.. Но даже если нет, я обещаю заботиться о нём. Буду кормить его мягкой, протёртой пищей, чтобы ему не пришлось жевать.

Пудинг, с нескрываемым недовольством разглядывавший мою руку, вдруг взял её и… укусил за тот же самый палец.

Эй, а ты-то зачем кусаешься? Грозился выбить Джелли зубы за укус, а сам туда же? Двойные стандарты во всей красе.

Я легонько шлёпнула Пудинга по носу. В правилах воспитания котят сказано: если котёнок кусается, это не значит, что у него режутся зубки, нужно пресекать такое поведение на корню. Пудинг обиженно мяукнул, но я не собиралась чесать ему пузико, пока он находится в человеческом обличье.

Глядя на палец, который он только что укусил, Пудинг выдал совершенно нелепое оправдание:

— Если уж на вашей руке должен быть след от укуса, пусть это будет мой укус. По крайней мере, когда я буду смотреть на него, у меня не возникнет желания убить эту псину.

Ради безопасности Джелли я решила пойти на компромисс. Я же не для того с таким трудом вытащила его из лап инквизиции, чтобы потом потерять из-за такой глупости.

Удовлетворённо посмотрев на «перекрытый» укус, Пудинг наконец оторвал взгляд от моей руки и осмотрелся по сторонам. Заметив бесчисленные ряды флаконов со святой водой, он удивлённо цокнул языком.

— Понятно, почему я не мог его найти. Спрятать его в таком месте…

Пудинг с брезгливостью оглядывал помещение. Это и вправду была очень странная комната, совершенно не подходящая на роль склада. Забраться на такую высоту было проблематично, да ещё и ни одного окна, в отличие от остальных светлых и просторных залов храма.

Реакция Пудинга лишний раз напомнила мне о том, насколько тяжело было Джелли находиться в этом месте. Если даже Пудинг и Рико чувствовали себя некомфортно, просто находясь рядом, то для Джелли, который просидел здесь всё это время и чьё тело уже начало адаптироваться к этой враждебной среде, это было настоящей пыткой.

Хотя сердце дрогнуло, когда он так умолял оставить его рядом со мной, я всё же поступила правильно, отправив его в безопасное место.

— Леди Эванджелин, сюда кто-то поднимается.

Время близилось к полудню, так что, скорее всего, священники шли звонить в колокола. Вскоре я и сама услышала шаги на лестнице.

Священники, не обратив внимания на дверь кладовой, прошли мимо и поднялись ещё выше, на самый верх. Хорошо, что обошлось без лишнего шума. Я повернулась к Пудингу.

— Что ж, нам тоже пора.

— Да.

Пудинг элегантно поклонился, как подобает императорскому слуге, и с почтением подал мне руку.

— Позвольте проводить вас на ваше законное место, леди.

Как только я вложила свою руку в его ладонь, декорации вокруг мгновенно изменились. Стены кладовой исчезли, и я оказалась на открытом воздухе, где ветер тут же принялся трепать мои волосы. Я стояла под самым солнцем.

Небо было безоблачным, пронзительно синим и неестественно чистым. Наверное, снизу моё развевающееся белое платье казалось маленьким, одиноким облачком?

Мы оказались на самом коньке крыши колокольни. Пудинг крепко сжимал мою руку, видимо, опасаясь, что я могу сорваться вниз. И его тревога была небеспочвенна: крыша была настолько покатой, что один неверный шаг, и падение в бездну обеспечено.

Если бы я страдала акрофобией, у меня бы уже давно случился сердечный приступ. Как только у священников хватает смелости каждый день подниматься на эту головокружительную высоту?

Поскольку это было самое высокое здание в храме, весь комплекс был виден как на ладони. Я могла разглядеть и плотно закрытые ворота, и огромную, бурлящую толпу людей за ними.

Вглядываясь вниз, я заметила крошечную фигурку Харута, который со всех ног мчался к главному залу церемоний. Он так спешил, что пару раз чуть не упал, споткнувшись о собственные ноги. Хэны и Джелли рядом с ним не было, значит, они уже благополучно покинули территорию храма.

Вскоре после того, как Харут скрылся в здании, башня под моими ногами слегка содрогнулась. Это священники, поднявшиеся на самый верх колокольни, начали бить в колокола, возвещая о наступлении полудня.

В воздухе поплыл глубокий, кристально чистый звон. От этой мощной вибрации, пронизывающей всё здание, птицы, отдыхавшие на карнизах, в панике взмыли в небо.

Казалось, этот священный звон пугает даже птиц. Это было довольно иронично, ведь когда мы только поднимались сюда, они вели себя совершенно спокойно. Глядя на разлетающихся птиц, я вспомнила поверье о том, что животные первыми чувствуют приближение стихийного бедствия.

Удары колокола следовали один за другим.

Значит, епископ Марик уже готова начать свою Жертвенную церемонию. Сейчас она стоит перед толпой аристократов и собирается разыграть тщательно спланированный спектакль с заранее подготовленными марионетками.

Но у меня тоже был свой спектакль. Я долго думала над тем, как мне следует поступить с епископом Марик, и решила ответить ей тем же оружием.

Если она считает, что только ей дано право писать сценарии и режиссировать чужие жизни, то глубоко заблуждается. Я тоже, знаете ли, неплохо разбираюсь в сюжетах и могу переписать любой сценарий так, как мне выгодно. И пусть моя постановка — всего лишь грандиозная афера, но зато какая!

— Пудинг. Не хочешь ли ты сыграть в моём спектакле? Предупреждаю, роль весьма рискованная, и финал может оказаться трагичным.

— Всё, что вы пожелаете, леди Эванджелин.

Пудинг ответил с такой лучезарной улыбкой, словно я предложила ему величайшую честь.

В этот момент колокол пробил в одиннадцатый раз. Я подняла руку и, словно держа в ней пистолет, прицелилась в слепящее солнце.

И ровно в тот миг, когда раздался последний, двенадцатый удар, я беззвучно, одними губами произнесла:

«Бах!»

Епископ Марик возвестила о начале своей церемонии ударом колокола, а я дала собственный сигнал, выстрелив в солнце.

Если сцена епископа Марик — душный зал храма для кучки избранных, то моя сцена — весь мир под лучами солнца. А чем больше зрителей, тем грандиознее успех, не так ли?

В тот же миг солнце погасло, словно я действительно подстрелила его. Как свет прожекторов, гаснущий перед началом представления, мир мгновенно погрузился в непроглядную тьму.

Мой спектакль начался.

----------

Том 1 Глава 220

Всё вокруг мгновенно погрузилось во мрак, словно среди бела дня наступила ночь. На том месте, где ещё мгновение назад сияло солнце, теперь виднелся лишь тускло мерцающий ореол, будто кто-то выстрелил в небо, проделав в нём идеально круглую дыру.

На самом деле это была лишь иллюзия: огромная сфера, созданная Пудингом, поднялась в небо и закрыла собой солнце, создав искусственное полное солнечное затмение.

О том, что эта сфера на самом деле представляла собой гигантское глазное яблоко со зрачком и радужкой, лучше было не задумываться ради сохранения собственного рассудка. Парящий в небе огромный глаз — зрелище не из приятных, прямо скажем, даже жутковатое.

Идею я позаимствовала из старых преданий, в которых солнечные затмения считались предвестниками страшных бедствий. А поскольку здесь поклонялись именно Богу Солнца, эффект должен был превзойти все ожидания. Шок будет колоссальным.

Как по команде, массивные ворота храма, которые до этого были наглухо закрыты, с грохотом распахнулись. Изначально я планировала, что ворота откроет Габриэль. Но поскольку они с Рико снова поменялись местами, я решила поручить это ей.

Однако Габриэль заверил меня, что Рико не придётся рисковать, и сказал, что у него есть на примете кое-кто другой, кому можно доверить эту задачу.

Интересно, кого же он имел в виду? Учитывая, что Рафаэль должен был присутствовать на церемонии как представитель герцогского рода, скорее всего, Габриэль поручил это ему.

В открытые ворота хлынула разъярённая толпа, сметая всё на своём пути.

— Прорываемся внутрь!

Мужчина, которому я дала святую воду, был в первых рядах и активно подстрекал толпу. Молодец! Давай, покажи им! Я мысленно аплодировала ему и подбадривала.

Люди вступили в ожесточённую схватку с рыцарями. А чтобы добавить хаоса, вдалеке внезапно вспыхнул сильный пожар.

Флигель храма, который, судя по всему, был старым складом, мгновенно охватило пламя. Рыцари и священники метались в панике, пытаясь одновременно и сдерживать толпу, и тушить разгорающийся пожар. В любой другой ситуации я, наверное, тоже бросилась бы помогать им тушить огонь.

Но сейчас мне не нужно было этого делать, ведь огонь был всего лишь иллюзией, созданной Пудингом. Пламя выглядело устрашающе реалистичным, но на самом деле не могло причинить вреда ни зданию, ни людям. Ведь это был лишь морок.

Не зря же я дала Пудингу возможность перевести дух и накопить силы.

Зная, что никто не пострадает, я могла спокойно наслаждаться зрелищем. Это был поистине грандиозный спектакль. Дом Донау, особняк Рохансонов, а теперь и флигель храма… Кажется, это уже третий пожар на моей памяти? А если считать Мишеля, который горел заживо, то четвёртый.

Устроив весь этот переполох, мне оставалось только дождаться появления епископа Марик. Чтобы выманить крысу из норы, иногда приходится спалить весь дом.

Моё ожидание было недолгим: епископ Марик наконец появилась. За ней по пятам следовали священники и аристократы. Но моё внимание мгновенно приковал к себе Габриэль, которого тащили двое рыцарей. Он был крепко связан.

Я понятия не имела, как он умудрился промокнуть до нитки за такое короткое время. Он выглядел как жалкий мокрый щенок, и мне отчаянно захотелось спуститься и накинуть ему на плечи плащ.

Неужели эти рыцари вообще лишены всяких чувств? Как можно не испытывать жалости, глядя на него в таком состоянии? Любой нормальный человек захотел бы ему помочь, хотя бы вытер бы с него воду! Единственным утешением было то, что он, по крайней мере, казался невредимым.

Габриэль заметил меня первым. У него всегда было отличное зрение.

Узнав меня, он так радостно улыбнулся, что его глаза превратились в щёлочки. Чему он так радуется, будучи связанным по рукам и ногам? Я же просила его не ввязываться в неприятности и не подвергать себя опасности, а он в точности выполнил мою просьбу. В переносном смысле, конечно.

Вскоре после Габриэля меня заметили и остальные. Кто-то из толпы, стоявшей за епископом Марик, ткнул пальцем в мою сторону и истошно завопил, призывая всех посмотреть на колокольню. Взгляд епископа Марик также устремился ко мне и пронзил насквозь.

— Эванджелин Рохансон…

В её голосе, когда она произнесла моё имя, слышалось странное, почти лихорадочное возбуждение.

— Добрый вечер, епископ Марик.

Я ответила ей с невозмутимым спокойствием.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ясное полуденное небо в одно мгновение окрасилось в угольно-чёрный цвет. Верующие, поклоняющиеся Рахель, в ужасе и отчаянии взирали на небеса. Как вообще возможно смотреть на солнце посреди ясного дня невооружённым глазом? Нет, постойте, а разве сейчас вообще день? Всего минуту назад солнце стояло в зените. Это было немыслимое, необъяснимое явление, выходящее за рамки здравого смысла.

— Эй… вы только посмотрите на небо…

— Солнце… солнце исчезло…

— О боги… Всемилостивая Рахель…

Даже животворящее тепло, исходившее от солнца, улетучилось, уступив место леденящему холоду. Дрожь, пробежавшая по их спинам, была вызвана не только сверхъестественным холодом. Пока они пребывали в оцепенении, пытаясь осознать этот сюрреалистичный катаклизм, произошло ещё одно бедствие: массивные ворота храма распахнулись настежь.

— Ворота открыты! Они открыли ворота!

— Чего стоите, быстрее внутрь!

Неуправляемая толпа хлынула в открытые ворота, сметая всё на своём пути.

— Какого чёрта здесь происходит!

— Эй, как вы сюда пробрались! А ну, пошли вон отсюда, ублюдки!

— Проклятье, кто открыл ворота?!

Рыцари отчаянно пытались сдержать натиск, но их усилия были тщетны против разгневанной, неконтролируемой толпы. А в это время под ногами ворвавшихся людей шныряли мыши, пищавшие на разные лады:

— Бог Солнца в ярости от тирании епископа Марик!

— Какие ещё еретики, не несите собачий бред! Верните мне мою жену живой!

— Мой отец был несправедливо убит, верните его к жизни! Верните!

— Дайте нам святой воды! Умоляю, хоть каплю, умоляю вас!

Со всех сторон сыпались крики, обвинения и мольбы, сливаясь в невыносимую какофонию.

И словно этого было мало, вдалеке вспыхнуло огромное пламя. Это горело здание старого склада. Огонь с невероятной скоростью пожирал деревянную постройку. К счастью, склад был заперт и почти не использовался, поэтому риск человеческих жертв был минимален.

— Что за…

Священники в оцепенении стояли перед бушующим пламенем. У них не было средств для тушения пожара. Единственная вода в храме — это святая вода, и они не могли позволить себе тратить её на такую мирскую нужду, как тушение огня.

Солнце исчезло с небосвода, и посреди дня наступила глухая ночь. Территорию храма заполонила разгневанная толпа, требующая ответов, а здание склада пожирал ревущий огонь.

Единственным источником света в этой кромешной тьме было пламя, пожирающее постройку. Казалось, этот огонь в любую секунду может перекинуться и на них самих, превратив всё в пепел. Ситуация всё больше напоминала предвестник конца света.

Хаос нарастал, выходя из-под контроля. Несмотря на все отчаянные попытки рыцарей и священников навести порядок, они понимали, что своими силами не справятся с этой катастрофой.

— Епископ Марик… Мы должны немедленно позвать епископа Марик!

Поэтому священникам пришлось пойти на крайние меры и прервать Жертвенную церемонию, чтобы срочно доложить обо всём епископу Марик.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Сарака, затаив дыхание, смотрела вверх на Эванджелин. Та стояла на самом краю колокольни, и казалось, один сильный порыв ветра мог сбросить её вниз, но она излучала такую непоколебимую уверенность и спокойствие, что это завораживало.

Жертва, которую она так тщательно выбрала для своего грандиозного финала, решила появиться с небывалым размахом. Она перевернула весь этот тихий и мирный храм вверх дном, заставила солнце исчезнуть с небосвода и разожгла адское пламя на земле. Кто бы мог подумать, что в великом храме, славящемся тем, что он является земным воплощением небесных чертогов Бога Солнца, можно будет увидеть столь явную картину преисподней?

Вместо благоговейных молитв и торжественных песнопений, прославляющих Бога Солнца, территорию храма оглашали пронзительные крики и отчаянные стенания. Не было никаких сомнений в том, что весь этот хаос — дело рук Эванджелин.

«Добрый вечер, епископ Марик».

Сарака на секунду засомневалась в собственном слухе. Голос Эванджелин прозвучал так чётко и ясно, словно она стояла в двух шагах от неё. Но здравый смысл подсказывал, что голос человека, находящегося на такой высоте, не мог звучать так близко.

Сарака растерянно огляделась по сторонам. Но, судя по реакции окружающих, никто, кроме неё, не слышал голоса Эванджелин. Люди были слишком заняты паникой, чтобы обратить на это внимание.

Чтобы убедиться, что она не сошла с ума, Сарака тихо пробормотала себе под нос:

— Леди Рохансон, у вас весьма специфический талант — называть день ночью.

— Если солнце исчезло, разве это не ночь?

Сомнений не оставалось: это не было слуховой галлюцинацией. Эванджелин снова ответила ей так, словно стояла прямо за её спиной.

Её голос звучал только в голове Сараки. Какая странная, пугающая и в то же время извращённо-романтичная беседа тет-а-тет. Хотя смысл их слов был далёк от романтики.

Эванджелин констатировала факт с непоколебимой уверенностью. Для человека, который только что каким-то непостижимым образом заставил солнце исчезнуть, она была поразительно спокойна.

Её дерзость не знала границ: она стояла там, где должно было сиять солнце, и с ледяным высокомерием взирала на них сверху вниз. Её подавляющее присутствие действительно было сопоставимо с величием небесного светила.

Нет, раз уж Эванджелин сама назвала это время ночью, значит, она заняла место луны, погрузив мир во тьму.

Среди этого всепоглощающего мрака Эванджелин Рохансон, облачённая в ослепительно белое платье, была единственным источником света, приковывающим к себе все взоры. То, что она осмелилась заменить собой небесные светила, вызывало у Сараки глубокое, инстинктивное отвращение.

Её сверхъестественная, лишённая малейших изъянов красота была настолько совершенной, что казалась неестественной, нечеловеческой. Она вызывала не восхищение, а скорее первобытный, суеверный страх.

— Е-епископ, что всё это значит?..

Священники, бледные и дрожащие от ужаса, засыпали её вопросами.

— Неужели Рахель отвернулась от нас? А вдруг… вдруг солнце больше никогда не взойдёт…

Сарака, стараясь сохранить остатки самообладания, попыталась их успокоить:

— Трудно сказать наверняка. Боюсь, я не могу дать точного названия этому бедствию. Но, судя по всему, леди, стоящая на колокольне, знает причину исчезновения солнца.

Сарака, не колеблясь, переложила всю вину на Эванджелин.

Повинуясь указующему жесту Сараки, все присутствующие подняли глаза к небу. Там, на головокружительной высоте, стояла фигура в белом. Ветер трепал её волосы, и Эванджелин изящным движением заправила выбившуюся прядь за ухо.

Это простое движение было настолько грациозным, что напоминало ожившую картину. Сколько великих полотен нужно было бы соединить, чтобы передать всё великолепие этого короткого мгновения? Сколько скульптур нужно было бы изваять?

Эванджелин, заправив волосы, заговорила:

— Вы спросили, почему исчезло солнце?

— Ч-что за…

— Э-это только что сказала Эванджелин Рохансон?

На этот раз голос Эванджелин услышала не только Сарака, но и все собравшиеся.

Те, кто услышал её голос, в ужасе переглядывались, потирая предплечья, покрывшиеся гусиной кожей. Казалось, её голос исходит отовсюду одновременно, словно у неё была тысяча ртов, и их эхо многократно отражалось от стен храма.

— Одно могу сказать наверняка: Рахель в гневе. Точно так же, как в тот день, когда она покарала надменную Рею. О, какая ирония, разве сегодня не день памяти того самого события?

----------

Том 1 Глава 221

Эванджелин, чьи красные глаза делали её поразительно похожей на Рею, радостно прищурилась и, сложив ладони вместе, заговорила так, словно была невинной, наивной девочкой.

Однако эта попытка изобразить кроткую и послушную малышку оказалась на удивление фальшивой и неубедительной.

В её пульсирующих красным светом глазах застыла леденящая душу жажда крови, а слова она произносила безупречно ровно, без малейших колебаний или эмоций, совершенно обыденным тоном.

Всё это выглядело так, будто она просто монотонно зачитывала заранее выученный текст по сценарию.

Зрителями этого спектакля стали, пожалуй, все присутствующие, успевшие осознать внезапное исчезновение солнца с небосвода.

Верующие, онемевшие от шока и погрузившиеся в гробовое молчание лишь потому, что небеса почернели, также стали её превосходной, благодарной аудиторией.

— Может быть, вы, епископ Марик, по какой-то случайности просто перепутали жертву?

Эванджелин задала этот вопрос вкрадчивым, тихим голосом, словно пытаясь докопаться до истины.

Неужели она намекает на то, что они перепутали жертву?

Сарака поначалу решила, что Эванджелин имеет в виду саму себя, но, проследив за направлением её алого взгляда, осознала, что та говорит о совершенно другом человеке.

В этот момент взор Эванджелин был прикован к Габриэлю, стоявшему в самом конце процессии.

— Возможно, небеса гневаются именно потому, что на алтарь собираются возвести человека, совершенно неподходящего для Жертвенной церемонии.

В её голосе, резонирующем и разносящемся повсюду, казалось, была сокрыта какая-то необъяснимая, завораживающая магия.

То, как он эхом отдавался со всех сторон одновременно, заставляло воспринимать эти слова как нечто глубоко мистическое и пугающее.

— П-простите… епископ. То, что она сейчас говорит, действительно правда?

— Неужели гнев Бога Солнца и в самом деле вызван тем, что мы выбрали неправильную жертву?

Эти слова мгновенно посеяли зерно сомнения в сердцах людей, и толпа легко поддалась внушению Эванджелин.

Присутствующие так быстро прониклись её идеей, что начали открыто перешёптываться, задаваясь вопросом, не является ли Габриэль негодным подношением божеству.

Сарака поспешила категорически опровергнуть эти нелепые домыслы.

— Это полнейший абсурд и нелепица. Вина сэра Габриэля неоспоримо доказана: он поклонялся ложному божеству, что само по себе является тягчайшим грехом. А учитывая тот факт, что объектом его поклонения был злой и коварный демон, его преступление становится ещё более непростительным.

Если бы всё пошло в точности по плану Сараки и на алтаре действительно оказался демон в обличье Габриэля, то сейчас её слова получили бы неопровержимое подтверждение, и то, что этого не произошло, вызывало у неё жгучую, нестерпимую досаду.

Впрочем, Эванджелин Рохансон тоже имела полное право испытывать некоторое разочарование в сложившейся ситуации.

Ведь Сарака, пусть и ради хитроумного обмана, лично нанесла ей визит с просьбой взять на себя роль жертвы.

Мысль о том, чтобы увидеть на алтаре саму Эванджелин Рохансон вместо Габриэля, казалась Сараке весьма привлекательной и интригующей.

— Возможно, это действительно моё досадное упущение. Мне следовало пригласить не сэра Габриэля, а вас — ту самую сущность, которой он так слепо поклоняется.

В ответ на эту колкость Сараки Эванджелин лишь тихонько рассмеялась и отрицательно покачала головой.

А в следующее мгновение Эванджелин, внезапно оказавшись совсем рядом, интимно зашептала прямо на ухо Сараке.

— Поверьте, даже если бы я самолично взошла на этот алтарь, это бы ровным счётом ничего не изменило. Епископ Марик, прислушайтесь повнимательнее и попытайтесь услышать голоса этих отчаявшихся людей.

Услышав это, Сарака на мгновение задержала дыхание, ощущая, как всё внутри замерло от напряжения.

В наступившей тишине она могла с поразительной чёткостью расслышать даже лёгкий шелест собственных вдохов и выдохов, словно все её чувства до предела обострились, а нервные окончания полностью сосредоточились в органах слуха.

На какую-то долю секунды ей показалось, что Эванджелин и вправду крепко схватила её за плечи и шепчет прямо в ухо, но, подняв глаза, она убедилась, что та всё ещё возвышается на вершине колокольни.

Это ощущение было настолько реалистичным и жутким, что по всему телу Сараки побежали мурашки, а ей самой мучительно захотелось плотно зажать уши руками.

Как только шёпот Эванджелин стих, звуки окружающего мира обрушились на Сараку с новой, оглушительной силой.

Только теперь она по-настоящему прислушалась к нарастающему шуму беснующейся толпы.

Люди кричали, ругались и требовали ответов, руководствуясь самыми разными причинами, но большинство их возмущённых возгласов касалось тех самых еретиков, которых Сарака хладнокровно приговорила к смерти.

— Разве не вы, уважаемая епископ Марик, обрекли этих несчастных людей на такие невыносимые страдания?

Эванджелин посмотрела на неё сверху вниз с выражением притворного, снисходительного сочувствия, медленно опуская глаза.

Сарака мысленно и категорично отвергла это обвинение.

Идея о том, что источником боли и мучений является не какое-то злое, демоническое существо, а она сама, казалась ей совершенно немыслимой и лишённой всякого здравого смысла.

Истинная причина их страданий заключалась исключительно в том, что члены их семей оказались грязными еретиками, а сами они так и не смогли стать преданными, искренними последователями истинного Бога Солнца.

Потерять семью из-за обвинений в ереси и влачить жалкое существование, когда даже капля святой воды кажется непозволительной роскошью, — всё это Сарака сполна испытала в собственном тёмном прошлом.

Единственное существенное различие между ней и этой беснующейся толпой состояло в том, что Сарака всецело и безвозвратно приняла учение милосердной Рахель, посвятив ей всю свою жизнь.

В то время как эти люди, обладая слабой верой и поддавшись гнусным сомнениям, осмелились силой ворваться на священную территорию храма.

Следовательно, во всех своих бедах и страданиях виноваты исключительно они сами, навлёкшие на себя справедливую кару.

Это они погрязли в грехе и заблуждениях. Сарака же всегда поступала абсолютно правильно и безошибочно.

«Епископ Марик» ни в коем случае не является воплощением зла. Великая епископ Марик — это…

Возможно, из-за невыносимого шума вокруг у неё нестерпимо, пульсирующей болью разболелась голова.

А может быть, причина крылась в том, что на фоне кромешной тьмы, поглотившей мир, яркое пламя, безжалостно пожирающее здание флигеля, слишком сильно и болезненно резало глаза.

Поскольку потушить этот ревущий пожар прямо сейчас не представлялось возможным, следовало хотя бы заставить эту неугомонную толпу замолчать.

Из-за их непрерывного, раздражающего лая и криков ей было невероятно трудно сосредоточиться на важном разговоре с Эванджелин.

И если само появление Эванджелин Сарака восприняла с определённым воодушевлением, то весь этот сопутствующий хаос её совершенно не радовал.

Ведь именно из-за этих жалких бунтовщиков она не смогла должным образом провести и завершить столь важную Жертвенную церемонию.

А ведь Сарака так долго, с таким трепетом и надеждой готовилась к этому великому дню.

— Азазель… то есть, нет… Сэр рыцарь.

— Да, слушаю вас, епископ.

Пребывая в состоянии лёгкой растерянности, Сарака рефлекторно позвала Азазеля, но тут же спохватилась и исправила свою оплошность. Рыцарь, выполнявший обязанности её телохранителя и стоявший ближе всех, незамедлительно откликнулся на зов.

— Успокойте этих людей немедленно.

Однако рыцарь далеко не сразу уловил истинный, жестокий смысл, скрывающийся за приказом Сараки.

В этом отношении Сарака пришла к выводу, что рыцарь по имени Накир был куда более полезным и сообразительным подчинённым.

Накир всегда беспрекословно и без лишних вопросов выполнял любые её приказы.

Правда, у него была скверная привычка трактовать её слова по-своему, а из-за его чрезмерно агрессивного и жестокого нрава Сараке было некомфортно держать его рядом с высокопоставленными гостями, поэтому она перевела его из личной охраны в обычный караул.

Но даже при всех своих недостатках Накир был несказанно далёк от идеала, которым являлся Азазель.

В попытках найти достойную замену Азазелю она успела проверить в деле многих рыцарей, но никто из них так и не смог оправдать её высоких ожиданий.

Впрочем, неудивительно, что обычные люди не выдерживали сравнения с могущественным демоном, и найти кого-то столь же совершенного было практически невозможно.

Единственным, кто хоть немного приближался к нужному уровню, был Музета, но она не могла вечно использовать рыцаря, состоящего на службе у императорской семьи.

Взвесив все за и против, Сарака решила проявить толику великодушия и терпения.

Подобно тому, как мудрая епископ Марик когда-то наставляла её, неопытную и невежественную, Сарака должна была лично, собственными руками направлять этих неразумных слуг.

Приняв самое ласковое выражение лица, она мягким, обманчиво добрым тоном объяснила рыцарю, каким именно образом следует успокаивать толпу.

— Потребуйте от них соблюдать тишину, а если они откажутся повиноваться, убейте одного из них в качестве наглядного примера для остальных. Если же после этого они продолжат поднимать шум, продолжайте показательные казни до тех пор, пока смута полностью не уляжется.

Она была абсолютно уверена, что после того, как с плеч скатятся несколько десятков голов, эти жалкие создания, дрожащие за свои никчёмные жизни, сами поспешат закрыть рты.

— Что вы такое говорите? Но ведь, госпожа епископ, это не проклятые еретики, а самые обыкновенные, мирные граждане империи!

Услышав этот растерянный, полный смятения протест, Сарака лишь с глубоким разочарованием цокнула языком.

Как же велика была выдержка епископа Марик, если она вела за собой таких непроходимых, ограниченных глупцов, ведь подобное занятие оказалось поистине изнурительным.

Желая навсегда запомнить имя этого строптивого подчинённого, Сарака поинтересовалась:

— Скажите на милость, как ваше имя?

— …Меня зовут Арвиль, ваша милость.

Рыцарь нутром почуял, что епископ Марик спрашивает его имя отнюдь не из добрых побуждений, но у него не было иного выхода, кроме как честно и покорно ответить.

— Под чьим командованием вы несли службу до этого момента, сэр рыцарь?

— …До недавнего времени я состоял в рядах рыцарского ордена Фарарос.

Рыцарь ответил с заметной долей колебания. Лишь услышав это название, Сарака всё поняла и вспомнила его. Оказывается, перед ней стоял один из тех перебежчиков, что покинули орден Фарарос.

После того как безупречная репутация Габриэля рухнула и была втоптана в грязь, довольно большое количество рыцарей поспешило перевестись в другие подразделения.

Сарака лично, с особым тщанием отобрала нескольких человек, чьё отношение к бывшему командиру изменилось наиболее разительно, и назначила их в свою личную охрану.

Она сделала это с одной-единственной целью: чтобы Габриэль, оказавшись на жертвенном алтаре прямо на глазах у своих бывших подчинённых, испытал жгучий, невыносимый стыд.

К тому же возможность наблюдать за тем, как эти самые рыцари презирают, унижают и осыпают оскорблениями своего некогда обожаемого и непогрешимого командира, служила для Сараки весьма приятным, изысканным развлечением.

Поскольку она запомнила лишь их имена, ей не удалось сразу узнать этого человека в лицо. Однако, осознав, что он выходец из ордена Фарарос, она нашла логичное объяснение его странному поведению.

Поначалу она решила, что раз уж он по собственной воле покинул ряды подчинённых Габриэля, то, должно быть, обладает редкостной рассудительностью и правильным образом мыслей, но, судя по всему, её ожидания оказались слишком завышенными.

Насколько же велико было пагубное влияние Габриэля, если он сумел так глубоко извратить и отравить сознание истинного верующего, лишив его необходимой преданности.

Сарака заговорила тоном строгого, но терпеливого наставника, желающего направить заблудшую душу на путь истинный:

— Сэр Арвиль, слушайте меня внимательно и зарубите себе на носу. Эти люди — не мирные граждане, а самые настоящие мятежники и преступники, посмевшие сорвать священную Жертвенную церемонию и устроить поджог. Разве могут те, кто с таким остервенением нападает на обитель Бога, считаться невинными агнцами?

Если бы она поручила это грязное дело любому другому рыцарю, ей бы не пришлось тратить драгоценное время на подобные нравоучения, но тот факт, что Арвиль являлся выходцем из ордена Фарарос, заставил её изменить своё решение.

Учитывая его прошлое, она вполне могла позволить себе проявить снисхождение и дать ему шанс на искреннее раскаяние и исправление.

В конце концов, самой Сараке потребовалось целых семь долгих лет, чтобы до конца постичь всю глубину и величие замыслов епископа Марик.

Смягчившись, Сарака продолжила свои объяснения:

— Когда они нагло требуют воскресить мёртвых, они тем самым грубо попирают незыблемые законы и божественный промысел, установленные самими небесами. А их отчаянные мольбы о святой воде — это возмутительное, кощунственное отношение, попытка принизить её истинную ценность, не желая расплачиваться за неё должным, праведным образом. Эти ничтожества обесценивают великое благословение, милостиво ниспосланное нам богиней Рахель, относясь к нему как к какой-то дешёвке.

В завершение своей пламенной речи Сарака, всё ещё слыша доносящиеся из толпы крики, порочащие светлое имя епископа Марик, добавила с железной уверенностью:

— И скажите на милость, неужели вы думаете, что те, кого лично отобрала эта Марик, могут оказаться не еретиками? Просто вдумайтесь и проанализируйте ситуацию. Каким непостижимым образом они умудрились прорваться на территорию храма? И почему это произошло именно в тот момент, когда на нас обрушилось это невероятное, чудовищное испытание с исчезновением солнца? Подобных совпадений просто не бывает в природе. Все эти негодяи находятся в тайном сговоре с Эванджелин Рохансон, и их единственная, гнусная цель — полностью уничтожить наш храм.

Услышав эти слова, рыцарь поднял глаза на ослепительно белую женскую фигуру, затмевающую собой небесное светило, и судорожно сглотнул, чувствуя, как у него внезапно пересохло в горле.

Ещё немного, и он по собственной глупости совершил бы роковую ошибку, встав на защиту тех, кого сама епископ Марик официально признала опаснейшими врагами и злодеями.

— Кем вы являетесь в этом мире, сэр Арвиль?

— Я — верный и преданный рыцарь великой Рахель.

Услышав этот прямой вопрос Сараки, рыцарь мгновенно вытянулся по стойке смирно и поспешно ответил, демонстрируя своё безграничное почтение.

— В таком случае, извольте вести себя так, как подобает истинному и непоколебимому последователю Бога Солнца. Встаньте в авангарде нашего святого воинства и безжалостно, не зная пощады, уничтожьте этих богохульных, порочных еретиков во имя сияющего солнца.

Произнося эти воодушевляющие слова, Сарака нежно, почти интимно накрыла ладонь Арвиля своей рукой.

От столь неожиданного и близкого контакта с епископом Марик Арвиль невольно вздрогнул всем телом.

В этот миг его разум словно окутал густой туман. Он просто не мог до конца поверить в ту немыслимую честь, что сейчас действительно держит за руку саму епископа Марик.

А когда её пальцы начали ласково и невесомо поглаживать его кожу, в груди у него сладко защемило, и сердце забилось в сумасшедшем, лихорадочном ритме.

Её руки, сплошь покрытые грубыми, уродливыми шрамами от страшных ожогов, выглядели куда более пугающе и неприглядно, чем покрытые мозолями руки самого Арвиля.

От тела епископа Марик исходил стойкий, специфический аромат, напоминающий едкий, горьковатый запах пепла и дыма, остающийся после всепоглощающего пожара.

Казалось, она навечно застряла в том страшном дне, когда её поглотило безжалостное пламя.

Внезапно рыцаря охватило всепоглощающее чувство жгучего стыда за собственные сомнения.

Даже те болезненные, жёсткие мозоли, что огрубели на его ладонях от постоянных тренировок с тяжёлым мечом, не несли в себе и малой толики тех неимоверных страданий и тяжких испытаний, что были запечатлены на изувеченных руках епископа Марик.

Эти ужасные шрамы являлись неопровержимым доказательством того, что именно она, больше чем кто-либо другой в этом храме, самоотверженно борется и приносит величайшие жертвы во имя их божества.

А что представлял собой он, Арвиль, на её фоне? Он был всего лишь бывшим подчинённым Габриэля, человека, который опустился до того, что был выбран в качестве жалкой жертвы для церемонии.

Арвиль долгое время терпел презрительные взгляды и косые усмешки своих товарищей-рыцарей, пока наконец сама епископ Марик не оказала ему высочайшую милость, лично выбрав его в свою охрану.

Разве не клялся он тогда самому себе, переполненный искренней благодарностью, что будет служить ей верой и правдой, отдавая все свои силы?

Как и гласила всеобщая молва, епископ Марик была невероятно справедлива и милосердна, даруя шанс на искупление даже такому, как он.

Арвиль осознал, что у него с самого начала не было ни малейшего морального права перечить епископу Марик или спорить с ней.

Она, проявив невиданную доброту, снизошла до того, чтобы подробно и терпеливо разъяснить ему все его нелепые сомнения, которые могла бы с лёгкостью проигнорировать.

После таких аргументов Арвиль больше не мог найти в себе силы возразить хоть словом на приказы епископа Марик.

Воспользовавшись его смятением, Сарака мягко, но настойчиво направила руку рыцаря к его поясу, заставив его пальцы крепко сжаться на шершавой рукояти тяжёлого боевого меча.

— Ваши доблестные старания и пролитая кровь, сэр Арвиль, в самом скором времени вернут сияющее солнце на эти помрачневшие небеса. Обнажите свой разящий клинок ради меня и безжалостно собирайте кровавую жатву грешников во имя нашей пресветлой Рахель. Да. Ваш величественный образ в авангарде битвы, несомненно, будет подобен облику нашего легендарного короля-основателя, бесстрашно выхватившего свой меч, чтобы сокрушить коварную Рею.

Одурманенный этими речами, рыцарь плавно извлёк клинок из ножен, полностью повинуясь направляющей руке Сараки.

Это была лишь тонкая, мастерская психологическая уловка, призванная заставить его поверить, будто он обнажил оружие исключительно по собственной твёрдой воле, однако в царящей вокруг суматохе и неразберихе этот хитрый манёвр сработал абсолютно безупречно.

Сарака озарила мир широкой, триумфальной улыбкой.

То, как отвратительно и пугающе изогнулись при этом её глаза, совершенно не соответствовало образу милосердной и кроткой епископа, о которой говорила людская молва.

Скорее, это жуткое выражение лица в точности повторяло гротескные портреты злобных демонов из страшных историй, которыми священники пугали послушников.

К счастью для неё, плотная, непроницаемая ткань вуали надёжно скрывала эту зловещую, леденящую кровь улыбку от посторонних взглядов.

Не переставая злорадно усмехаться, Сарака с садистским предвкушением произнесла:

— Что ж, пожалуй, нам стоит начать кровавую жатву вот с того самого человека.

----------

Том 1 Глава 222

Сарака прошептала это, и острие меча, повинуясь её воле, выбрало своей целью мужчину, настолько истощённого и сухопарого, что его легко можно было спутать с простой кочергой.

У Сараки не было каких-то особенных причин выбирать именно эту жертву. По слухам, во время попытки закрыть ворота произошла небольшая потасовка, и описание этого человека в точности совпадало с тем, что она слышала ранее.

Был ли он действительно виновником того беспорядка или нет, он определённо внёс свою лепту в создание этой суматохи, так что вполне подходил на роль первого показательного примера.

— Ради Рахель…

Рыцарь укрепился в своей решимости. Да, может быть, он и не станет королём-основателем, но войти в доверие к епископу Марик и получить прочную опору для будущего возвышения он вполне сможет.

Это была всего лишь жизнь одного-единственного еретика, осуждённого на смерть самой епископом Марик. Когда Арвиль взвесил всё на воображаемых весах, было очевидно, в какую сторону склонится чаша.

Рыцарь выкинул из головы слова епископа Марик о том, что «начать стоит с этого мужчины». Его прежде ясный разум был полностью поглощён единственной идеей о том, что он должен немедленно казнить этого измождённого человека.

Если бы рыцарь хоть немного сохранял здравомыслие, он бы вспомнил непреложную истину о том, что на Жертвенной церемонии нельзя проливать кровь, но, к несчастью, он был настолько опьянён Саракой, что совершенно потерял рассудок.

Дело было не только в искусном красноречии Сараки, способном затуманить разум. Запах, который мужчина принял за естественный запах её тела, на самом деле был ароматом снадобья, которое Сарака имела привычку использовать, чтобы пропитать им свою одежду. Это был тот же вид наркотика, что она подмешивала в еду Хэне.

Надев длинное одеяние и вуаль, она тщательно скрыла все открытые участки кожи, покрытые шрамами от ожогов.

И хотя она долгое время проходила обучение, между ней и епископом Марик всё же существовали тонкие, едва уловимые различия.

Священники, которые долгое время провели рядом с епископом Марик, могли бы заметить те детали, что ускользали даже от самой Сараки.

Аромат, исходящий от её тела, был нужен для того, чтобы слегка притупить бдительность окружающих и скрыть любые признаки фальши.

Пусть это был лишь лёгкий аромат, но это всё равно было наркотическое воздействие. Люди рядом с Саракой чувствовали себя расслабленно и обретали покой.

Такова была истинная причина того, почему верующие так тянулись к «епископу Марик» и стремились находиться рядом с ней.

Порой встречались люди, чрезмерно восприимчивые к подобным воздействиям, как Накир, и Арвиль, судя по всему, обладал такой же предрасположенностью.

Арвиль медленно зашагал в сторону мужчины.

— …Эй, потише там.

Голос рыцаря был достаточно тихим, чтобы полностью раствориться в общем шуме. Можно было даже подумать, что он специально говорит так неразборчиво, чтобы его никто не услышал.

— Потише… я сказал, потише…

Рыцарь, крепко сжимая рукоять меча, сделал шаг вперёд.

Сарака с безразличием наблюдала за этой сценой.

Ей нужно было лишь одно: чтобы воцарилась тишина. Рыцарь и этот мужчина были нужны ей только ради этого.

Куда больше её интересовало то, как Эванджелин отреагирует на предстоящую резню и смерть этого человека.

У Эванджелин наверняка была своя причина тайно пробираться в храм с людьми.

Например… чтобы, как и сейчас, подстрекать толпу и тем самым очернить епископа Марик.

Неужели она думала, что Сарака позволит этим людям, ворвавшимся в храм, остаться в живых? Если ей нужно было «пушечное мясо», она могла бы найти кого-то более внушительного, чем эта жалкая группа. Сарака едва слышно цокнула языком от недовольства.

Единственным заслуживающим внимания фактом было то, что рыцарь состоял в ордене Фарарос.

Видеть, как рыцарь, некогда находившийся под началом Габриэля, первым приступает к убийству, было весьма иронично, и пусть Эванджелин может этого не понять, Габриэль наверняка скорчит очень забавную гримасу.

Поскольку Эванджелин публично обвинила Сараку в том, что она использовала Габриэля в качестве жертвы, это была вполне справедливая месть.

В наступившем хаосе никто, кроме Сараки, не обращал внимания на Арвиля.

Арвиль высоко занёс свой меч. Глубоко вдохнув, он резко опустил клинок. В следующее мгновение он почувствовал сопротивление плоти.

На кончиках его пальцев отчётливо ощущалось, как разрываются кровеносные сосуды и с хрустом перерезаются мышечные волокна.

Брызнувшая кровь залила Арвиля с ног до головы. Перед глазами всё окрасилось в красный цвет. Арвиль на мгновение замер.

Неужели он только что собственными руками убил человека?

Это был слишком лёгкий противник для еретика, без малейшего сопротивления, без единого проблеска воли к жизни.

Арвиль был рыцарем.

В рядах ордена Фарарос он прошёл через множество сражений.

Но это был его первый опыт убийства человека, который даже не пытался защищаться.

Их командир, Габриэль, обычно поручал самые жестокие и грязные задания лишь узкому кругу избранных. Как правило, это были Рафаэль, Мишель и Юриэль.

Арвиль завидовал тому, что они пользовались доверием командира, но никогда раньше не завидовал их кровожадности.

В крови был не только Арвиль. Подросток, стоявший неподалёку от мужчины, закричал в ужасе.

— …А-а-а, а-а-а!

Человека убили прямо у него на глазах. Почувствовав брызги горячей крови на лице, мальчишка начал судорожно ощупывать себя, и, увидев на руках красные пятна, впал в панику.

Лишь после того, как он начал вопить от страха, к ним приковалось всеобщее внимание.

— Что этот ублюдок творит?!

Люди, заметившие безумную выходку Арвиля, были в полном замешательстве. Ситуация кардинально отличалась от того момента, когда они усмиряли тех, кто пытался незаконно прорваться в храм.

Теперь всё происходило на глазах у всех дворян. Кроме того, действовать по собственной инициативе без приказа епископа было совершенно немыслимо.

— Арвиль, ты спятил?

В толпе Рафаэль тоже узнал рыцаря. Он в отчаянии едва не вцепился себе в волосы. Ему и без того хватало проблем с командиром, так теперь ещё и этот выкинул такой номер!

«Если уж ты с таким пафосом покинул орден Фарарос, так живи как подобает, а не превращайся в пешку епископа Марик, которую она скоро выбросит как мусор!»

Рафаэль тут же отвёл взгляд.

«А что командир? Он ведь не собирается бросаться на Арвиля, чтобы перерезать ему горло?»

Рафаэль перевёл взгляд на Габриэля и с облегчением вздохнул.

Несмотря на то что вены на его шее вздулись от напряжения, он оставался неподвижен, так что можно было не беспокоиться.

Раз рыцари держат его в кольце, Габриэль вряд ли сможет выкинуть какую-то глупость.

Надо же, а те, кто связывал и сопровождал Габриэля, оказались вполне приличными парнями.

Заметив, как Рафаэль оглядывается по сторонам, герцогиня Баал дёрнула его за ухо, приказывая сидеть тихо.

Сарака, напротив, была вполне довольна развитием событий. Вокруг стало гораздо тише.

Пусть рыцарь в последний момент засомневался и нанёс удар не так чисто, как хотелось бы, но из-за того, что слабый мальчишка поднял такой крик, эффект оказался даже лучше, чем она ожидала.

Кровь, непрерывно выплёскивающаяся из ран, выглядела очень убедительно. Сарака с нетерпением ждала реакции Эванджелин.

— Епископ.

Наконец Эванджелин позвала Сараку. Как только её голос разнёсся по залу, все взгляды в толпе немедленно устремились к Сараке.

— Не кажется ли вам, что вы выбрали не ту цель?

Взгляд Эванджелин на мгновение метнулся к рыцарю, стоявшему над мужчиной.

Хотя её взгляд не имел физического воплощения, рыцарь невольно вздрогнул, и окровавленная рука у него затряслась.

Дрожь была такой сильной, что он едва не выронил меч.

— Боже мой, леди Рохансон, я совершенно не понимаю, о чём вы говорите. Вы хотите сказать, что я отдала приказ сэру Арвилю совершить убийство?

Сарака нарочно использовала жёсткие, неприятные слова, чтобы вызвать у слушателей чувство отвращения.

— Сэр Арвиль, отвечайте. Разве я приказывала вам убить этого человека?

— Нет, не приказывали.

— Тогда почему вы обнажили меч?

— Потому что… потому что он еретик. Он мешал проведению Жертвенной церемонии, незаконно вторгся в храм и осквернил его своими лживыми речами.

Арвиль отвечал именно так, как нашептала ему Сарака.

Хотя тело мужчины, пронзённого мечом Арвиля, ещё подёргивалось, словно тот вот-вот испустит дух, Эванджелин никак на это не отреагировала. Неужели этот человек был для неё всего лишь расходным материалом?

Как жаль… Сарака даже немного посочувствовала ему.

Арвиль, не в силах справиться с кровью на своих руках и мече, продолжал мелко дрожать. Любой наблюдатель решил бы, что он совершил ужасное убийство.

Учитывая, что он не смог даже быстро прикончить одного-единственного еретика, можно было сделать вывод, что он трусоват.

— Сэр Арвиль.

— Д-да… госпожа епископ.

Сарака окликнула рыцаря, который уже стоял на грани помешательства. Его сознание было полностью парализовано. Аромат, исходящий от тела Сараки, обладал свойством ослаблять волю и притуплять мысли.

— Вы не совершили ничего предосудительного.

Сарака утешила Арвиля, оборвав его оправдания.

— И я обращаюсь к верующим, собравшимся здесь, чтобы почтить этот памятный день.

Затем она тут же расширила круг своих слушателей.

Однако Сарака обращалась вовсе не к тем негодяям, которые без приглашения ворвались в храм, а исключительно к дворянам, священникам и рыцарям, приглашённым официально.

Те, кто прорвался в храм самовольно, не были людьми, на которых могла подействовать проповедь Сараки.

— Думаю, вы все слышали свидетельство графа Рохансона. Это — демон, принявший облик безвременно погибшей Эванджелин Рохансон. И доказательством тому служат его голос, способный очаровывать людей, и алые глаза, являющиеся точным символом Реи.

Слово «Рея» вызвало колоссальный резонанс. Оно заставило невежественных нарушителей храмового покоя замолчать, а священников насторожиться.

Хаос нарастал с каждой секундой. Алые глаза Эванджелин Рохансон сделали всё это возможным.

Сарака чувствовала, как её собственное сердце бьётся в бешеном ритме.

— Злой демон, скрывающийся под человеческой личиной, закрыл солнце и подстрекает невежественных людей к беспорядкам.

Её «жертва», сверкая ярко-красными глазами, смотрела прямо на Сараку. Предвкушение было невыносимым. От смеси страха и восторга у неё по коже бежали мурашки.

— Они превратились в бездушных марионеток, лишённых разума. Все, обнажайте свои клинки. Разве не должны вы упокоить тех, чьи души уже захвачены демоном?

Послышался звон мечей, вынимаемых из ножен. Рыцари обнажили оружие, готовые сражаться с теми еретиками, на которых указала Сарака.

Она продолжала свою речь, словно призывая тех, кто всё ещё колебался, и ободряя тех, кто уже был готов к бою.

— Только убив тех, кем манипулируют демоны, вы сможете спасти их души, так же, как это сделал сэр Арвиль.

И поэтому не стоит испытывать ни капли вины за их смерти.

Сарака старалась не показывать своего возбуждения. Наконец-то она сможет очистить мир от этих ужасных, отвратительных существ.

Наконец-то она сможет превзойти великую епископа Марик, которой так восхищалась.

Она жила ради этого мгновения, преодолевая любые трудности. Сарака даже отказалась от собственного имени, живя ради того, чтобы стать епископом Марик.

Это был единственный способ для неё, ничтожной еретички, выжить в этом жестоком мире.

Однако её амбиции росли с каждым днём. В своей неблагодарности она желала не просто копировать, она хотела сама стать Марик.

Разве имя «Сарака» достойно её, если она может носить имя епископа Марик?

Она должна была отобрать власть у Марик. Сарака решила совершить деяния, превосходящие достижения епископа.

И если она казнит преданность Реи, то в памяти потомков епископом Марик останется именно она, Сарака.

Обычная резня еретиков не шла ни в какое сравнение с этим.

Теперь пришёл черёд Сараки совершить подвиг, на который не решилась даже епископ Марик.

Основанием для этого станет Эванджелин.

— А теперь, пожалуйста, даруйте благословение леди Рохансон и всем этим несчастным людям.

Сарака пропела это, словно прекрасную песню. Но тут же её наслаждение было прервано словами, разрушившими всё очарование момента.

— Мне очень обидно, что епископ подозревает меня.

На мгновение ей показалось, что белая рука обняла её за шею. Её не душили, но по спине всё равно пробежал холодок. Шёпот, донёсшийся прямо до уха, был настолько ласковым, что от него по коже поползли мурашки.

— Клянусь небесами, я абсолютно невиновна.

Сказав это, Эванджелин снова повысила голос, чтобы её услышали все присутствующие.

— Если вы мне не верите… может, заключим пари?

Голос стал настолько громким, что его слышали все, но слова были адресованы исключительно Сараке.

— …Пари?

Сарака нахмурилась и переспросила, на что Эванджелин ответила с пугающим спокойствием:

— Я брошусь вниз с этой башни. Если я виновна, то разобьюсь вдребезги и встречу свой бесславный конец. Если же я невиновна, то Господь сжалится надо мной и протянет мне руку спасения.

Слова Эванджелин прозвучали чисто и завораживающе, словно хрустальный звон.

Эванджелин перестала улыбаться. Её лицо, лишённое всяких эмоций, казалось нарисованным.

— Своей смертью я докажу свою невиновность.

В следующее мгновение Эванджелин бросилась вниз. Белое платье и волосы, развевающиеся на ветру, на миг мелькнули на фоне колокольни, после чего она камнем полетела вниз, скрывшись из виду.

----------

Том 1 Глава 223

Люди, чьи фантазии внезапно воплотились в жизнь, не смогли сдержать изумлённых вздохов. Эванджелин Рохансон падала вниз. Даже Сарака, ошеломлённая этим внезапным поступком, широко распахнула глаза. На мгновение показалось, что весь мир лишился звуков.

И именно в этот миг с шумом расправились крылья.

— …Что же это такое.

Сарака ожидала увидеть тело, разбитое вдребезги, но перед её глазами предстала совершенно иная картина.

Золотистые волосы, словно сотканные из солнечного света, развевались на ветру, поднятом огромными крыльями. Сквозь пышные, вьющиеся локоны проглядывала лазурная небесная синева.

Однако, в отличие от загадочного взгляда, внешность существа казалась настолько чистой и непорочной, что было трудно определить его истинный возраст.

В один миг казалось, что ему едва исполнилось семнадцать, а в другой — будто он прожил не меньше сотни лет.

Это был юный облик с нежной кожей, ещё сохранившей отпечаток детской свежести.

Цвета, из которых складывался образ мальчика, были настолько яркими и чистыми, что казалось, будто он никогда не соприкасался ни с чем нечистым и выглядел совершенно невинным, почти святым. Казалось, даже в его душе нет ни единого изъяна.

Не будет преувеличением сказать, что его внешность соответствовала не просто ангелу, а самому воплощению божества, в которое невозможно было не поверить.

Пока все зачарованно наблюдали за происходящим, откуда-то донёсся трубный глас. Орган без органиста начал играть по собственной воле. Мелодия, величественно разливавшаяся в воздухе, определённо была священным песнопением.

— …Ангел?

Слово, произнесённое кем-то одним, распространилось с невероятной скоростью, словно чернила, растворяющиеся в воде.

— Ты сказал «ангел»?

— Это ангел… Это сам ангел.

— Ангел, настоящий ангел спас Эванджелин Рохансон…!

Вопрос мгновенно превратился в осознание. Иного выбора, кроме как принять это как должное, не оставалось.

Огромные крылья, выросшие, разорвав спину мальчика, с силой рассекали воздух. Поднятый ими ветер был настолько мощным, что заставил вуаль Сараки развеваться.

Невежественные люди, казалось, были полностью очарованы этим божественным обликом, словно ангел с полотен и скульптур сошёл прямо в реальность.

Подобно тому, как если бы они лицезрели самого Бога, люди непроизвольно складывали руки в молитве и склоняли головы в благоговении.

Некоторые даже опускались на колени, проявляя чрезмерное почтение, однако в сложившейся ситуации даже это чрезмерное благоговение казалось вполне уместным.

Лишь Сарака сжимала зубы и смотрела прямо перед собой. Неужели это ангел?

Существо, которое не являлось, когда Сарака взывала к нему из подземелья, и не приходило, когда люди молили о спасении посреди бушующего пламени, вряд ли могло появиться только по зову Эванджелин.

Однако небеса были не столь милосердны. Будто приветствуя появление мальчика, солнце вновь начало проступать, словно по волшебству.

— Смотрите! Солнце вернулось!

Вновь воссиявшее солнце осветило Эванджелин и поддерживавшего её мальчика.

Место, где находилась Эванджелин, первым озарилось солнечным светом, словно включился прожектор, и этот ореол начал медленно расширяться.

По мере того как тени, закрывавшие солнце, постепенно исчезали, а вокруг становилось всё светлее, происходящее создавало ещё более величественную и благоговейную картину.

Множество людей преклоняли колени и молились перед ослепительно прекрасным ангелом, бережно обнимавшим белоснежную девушку.

Это было подобно сцене, сошедшей с церковных витражей.

Рыцари и священники, которые секунду назад были готовы исполнить приказ Сараки и перебить всех людей, пребывали в глубочайшем замешательстве.

Разве не казалось, что ангел спас Эванджелин именно потому, что она действительно была на грани несправедливой гибели, как и предсказывала перед падением?

Но лишь Сарака знала правду. Бог Солнца был крайне беспристрастен, и у него никогда не было привычки спасать кого-то в особом порядке. Сколько из тех, кого убила Сарака, взывали к Богу? Сколько невинных душ погибло?

Существо, которое не показывалось им раньше, никак не могло появиться ради одной лишь Эванджелин.

Следовательно, это не ангел.

Сарака ощущала ярость по отношению к Эванджелин, которая осмелилась имитировать даже ангела.

Неужели обожаемой Саракой жертве было мало того, что она по своему усмотрению использует труп Эванджелин Рохансон в качестве собственной оболочки?

Огромные крылья, способные закрыть всё небо, тихо взмахнули, и они начали медленно опускаться на землю. Все затаили дыхание, наблюдая за этим зрелищем.

Ангел помог Эванджелин, которую держал на руках, ступить на траву. Это было сделано с поразительной осторожностью, почти с нежностью.

Опустив Эванджелин на землю, ангел, словно выражая своё сожаление, поцеловал кончики пальцев Эванджелин Рохансон. Где-то в тишине можно было даже услышать звук сглатываемой слюны.

Взгляд, которым он смотрел на Эванджелин, был настолько полон нежности, что казалось, все невольно подглядывают за чем-то сугубо личным, и это вызывало неловкость даже у посторонних наблюдателей. Подобное впечатление было немыслимым по отношению к тому, кто сошёл с небес.

Возможно, именно поэтому ангел исчез, превратившись в россыпь искр, так и не успев коснуться земли ногами.

Эванджелин Рохансон стояла в полном здравии, без единой царапины, на том самом месте, где, по идее, должны были остаться её разбитые вдребезги останки.

— Если ангел спас её, значит ли это, что леди Рохансон действительно невиновна?

Кто-то неуверенно прошептал это в наступившей тишине. Окружающее молчание было настолько глубоким, что этот шёпот прозвучал необычно громко, и говоривший поспешно съёжился.

— И правда…?

Услышав это, люди, словно под гипнозом, снова повернулись к Эванджелин Рохансон. Её облик по-прежнему вызывал благоговение, но направление этого чувства заметно изменилось.

Хотя ангел и исчез, его ослепительно белые крылья, казалось, остались позади Эванджелин, подобно видению, продолжая мерно взмахивать.

Подобно тому, как люди принимают бешеный стук сердца от страха за проявление любви, толпа ошибочно приняла зловещую ауру, исходившую от Эванджелин Рохансон, за божественную святость.

Эванджелин Рохансон, в одночасье сбросившая клеймо греховного существа, широко и лучезарно улыбнулась и спросила:

— Епископ, кажется, Господь не особо приветствует мою гибель.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

О, боже… Я едва не прикусила язык от неожиданности. Сердце всё ещё бешено колотилось в груди.

Прыжок с башни без страховки — это не то, на что можно решиться легко и просто. Я знала, что Пудинг меня подхватит, но всё равно было жутко страшно!

Перед тем как прыгнуть, я вовсю корчила из себя великую актрису, выстрелив в солнце и хорохорясь перед публикой, но в момент падения мне отчаянно хотелось схватиться за какой-нибудь подоконник.

Если бы не присутствие епископа Марик, я бы, наверное, начала в панике размахивать руками.

Разве у тех, кто увлекается парашютным спортом, не по двенадцать сердец в груди?

Или их сердца специально спроектированы так, чтобы их можно было отсоединять и прикреплять обратно?

Я испытывала к ним искреннее уважение. Если мне предложат сделать это снова, я ни за что не соглашусь.

Разве это легко только потому, что я уже один раз проделала подобное?

Пока ты ничего не знаешь, это одно, но когда ты уже вкусила страх, становится только страшнее.

И всё же я была не одинока в своём страхе, и это немного утешало.

Прямо перед падением я видела лицо Габриэля, который был бледнее смерти. Когда Пудинг подхватил меня, я видела, как Габриэль испытал огромное облегчение. Хотя он же знал о моём плане, верно?

Рядом с Габриэлем лежали избитые рыцари, их лица были залиты кровью. Похоже, в тот момент, когда я собиралась прыгнуть, они решили броситься ко мне, и у них случилась стычка с охранниками.

Как он умудрился расправиться с рыцарями, будучи связанным?

Я ведь просила его не рисковать…

— Леди Эванджелин, ваше сердце очень быстро бьётся.

Тихо прошептал Пудинг.

Д-да, конечно, из-за этого прыжка без страховки.

Остаточное ощущение от падения всё ещё не отпускало.

Разве у всех, кто занимается парашютным спортом, сердце не колотится так бешено, будто готово выпрыгнуть из груди?

Но я не могла признаться в этом вслух. Находясь в роли хозяйки, я не могла позволить себе прослыть трусихой. Кажется, я наконец поняла, почему взрослые так любят храбриться перед детьми.

Поскольку любые оправдания лишь сделали бы меня ещё более жалкой, я предпочла промолчать и просто прижалась к Пудингу, слушая, как бешено бьётся его сердце.

Похоже, это было не моё, а его сердце. Хотя падала я, Пудинг, должно быть, тоже нервничал, стараясь успеть подхватить меня до того, как я встречусь с землёй. Мне стало спокойнее, я полностью расслабилась и доверилась Пудингу.

Поскольку солнце снова появилось, видимость стала гораздо лучше, и я отчётливо видела людей, молящихся со сложенными перед Пудингом ладонями.

Ну что ж, я и не сомневалась, что это сработает.

Идея с этим трюком пришла мне в голову благодаря нереальной внешности Пудинга и тем крыльям, которые я видела, когда мы сражались с Азазелем. Так и родился этот план: Пудинг спасает меня во время падения.

Честно говоря, у меня совсем нет таланта к придумыванию названий, так что подходящего оперативного псевдонима для этого плана я не нашла.

Я даже своим детям-питомцам дала имена Пудинг и Джелли, так чего ещё от меня ожидать?

Если подробно расписать операцию, то она выглядела так.

Сначала я собираю толпу и убеждаю всех в своей невиновности. Я перекладываю вину за исчезновение солнца на епископа Марик, сея зёрна сомнения.

Затем, провозгласив, что докажу свою невиновность, я совершаю прыжок. И именно в этот момент появляется Пудинг, сияющий ореолом и крыльями, и спасает меня.

Та-да!

Благодаря моей предварительной подготовке люди, приняв Пудинга за ангела, спустившегося с небес, чтобы спасти меня, обязательно поверят в эту легенду.

Вдобавок ко всему, для пущего драматического эффекта я добавила соответствующие звуковые спецэффекты. Конечно, в этом мне помогла Рико.

Я попросила Рико исполнить что-нибудь возвышенное, и она, не знаю уж, где именно это услышала, запела духовный гимн. Оказалось, что Рико может даже имитировать звучание музыкальных инструментов.

Освободившись от роли дублёра Габриэля, она начала шнырять среди людей, подстрекая их.

Раз уж с колокольни мой голос не был слышен внизу, она взяла на себя роль живого рупора, а вдобавок ещё и устроила музыкальное сопровождение.

Рико, как всегда, была на высоте… Вернёмся домой, отправлю её с Мавкой в отпуск.

Не только толпа, но даже священники и рыцари пребывали в оцепенении. Лицо епископа Марик было скрыто вуалью, поэтому невозможно было угадать её мысли, но неподвижная фигура не предвещала ничего хорошего. Я чуть было не ляпнула, что так ей и надо.

— Какие глупцы. Неужели они молятся, не зная, кому поклоняются?

На мгновение я подумала, что эти слова были сказаны для епископа Марик. Пудинг, глядя на людей, сложивших руки в молитве, смотрел на них с нескрываемым презрением. Я успокоила его:

— Но ведь ты такой красивый.

Сказав это, я чуть не прикусила себе язык, потому что прозвучало как-то по-стариковски.

— Если я кажусь вам красивым, леди Эванджелин, то я счастлив.

Но, несмотря на мои слова, Пудинг был невероятно доволен. Он был так счастлив, что я даже начала заниматься самобичеванием.

Неужели я была такой скупой на похвалу хозяйкой? Мне казалось, что я окружила их любовью.

Вспоминая прошлое, я поняла, что, как только начала считать Пудинга зверолюдом, стала сдерживать свои проявления привязанности. Раз ему это так нравится, впредь буду говорить об этом чаще.

И вообще, я вовсе не льстила ему. Пудинг с этим ореолом и крыльями был действительно нереально красив. Именно благодаря этому мне и удалось провести людей.

Раз уж я превратила демона в ангела, то даже если бы с неба упали молнии, я бы не нашла что возразить. Разве это не называется богохульством или чем-то вроде сектантства? Впрочем, я с самого рождения была в немилости у Бога, так что терять мне нечего.

Тем более епископ Марик и сама творит всё, что вздумается, прикрываясь именем Бога Солнца, так почему я не могу делать то же самое? Разве лицемерие и игра в святошу — прерогатива одной лишь епископа Марик?

Око за око, зуб за зуб. На ложь ответим ложью!

Интересно, знает ли епископ Марик о Кодексе Хаммурапи? Наверняка она сочтёт это ересью, ведь это не учение о Боге Солнца.

Пудинг спустил меня на землю и поцеловал кончик моего пальца. Именно в то место, которое он укусил пару минут назад. Я не просила его об этом, но импровизировать он умел мастерски.

Я с восхищением смотрела на его слегка склонённое лицо. Если бы существовал киноэкран, Пудинг, даже с минимальными актёрскими данными, собрал бы полные залы.

Благодаря этому я получила титул «спасённая ангелом» и «благословлённая поцелуем». Это достижение, которое наверняка добавит добрую сотню очков к моей репутации.

Пудинг, закончив свою роль, исчез в ослепительном сиянии, как мы и договаривались, и теперь все взгляды, полные трепета и восхищения, были обращены на меня.

— Епископ, кажется, Господь не особо приветствует мою гибель.

Лишь епископ Марик не выглядела обманутой, но это было неважно. Ведь обмануть я хотела совсем не её.

----------

Том 1 Глава 224

— Ха…

Сарака разразилась коротким, сухим смешком.

Так вот оно что. Вот ради чего она созвала столько людей.

Сараке хотелось немедленно вцепиться в волосы тем, кто возносил молитвы Эванджелин Рохансон, перерезать им глотки и вырвать языки, мелющие всякую чушь. Они были настолько очарованы этой иллюзией, что теперь наперебой твердили о невиновности Эванджелин Рохансон.

И если эти невежественные люди выберутся отсюда живыми, то обязательно разнесут эту историю по всему свету.

Они превратят рассказ о женщине, которая прыгнула с колокольни, но была спасена ангелом, в тему для застольных бесед и, словно крысы, разнесут эту весть повсюду.

Сарака, отлично знавшая силу слухов, понимала, насколько масштабным и неуправляемым станет этот рассказ.

Конечно, можно было бы списать всё на нелепые бредни, но время было выбрано слишком неудачно, да и противник оказался слишком опасен.

В обществе было немало тех, кто, подобно ворвавшимся сегодня в храм людям, был подавлен и затаил злобу.

Влияние храма находилось на пике, и император с аристократами старались лишний раз не перечить епископу Марик, опиравшейся на божественную волю.

Однако если бы епископ Марик показала хоть малейшую слабость, эти люди набросились бы на неё, как стая волков. Они всегда были наготове, чтобы пресечь возвышение храма и подрезать крылья епископу Марик.

Сарака приняла решение.

«…Нельзя позволить этому случиться, поэтому я должна убить всех, кто ступил сюда. Даже если вместо травы всё будет залито кровью, даже если вместо аромата цветов здесь останется лишь тошнотворный запах, я должна это сделать».

«Хотя нет… Стоп. Священников, рыцарей и тем более аристократов убивать нельзя».

Священники были руками и ногами Сараки, а дворяне — её неиссякаемым источником ресурсов.

К тому же, если она перебьёт всех полезных людей, наступит хаос, который Сарака в одиночку не сможет контролировать. Приходилось искать другие способы. Сарака изо всех сил пыталась подавить нарастающую жажду убийства.

Она подбадривала себя, словно занималась самовнушением. Если она вынесла всё наставление епископа Марик, то неужели не сможет справиться с каким-то одним желанием убивать?

Неужели так трудно не убивать других, когда гораздо сложнее смотреть, как плавится твоя собственная плоть, засунутая в бушующее пламя? Но как бы она ни старалась терпеть и сдерживаться, гнев никак не утихал.

Сарака ни в коем случае не могла допустить, чтобы на имени епископа Марик осталось пятно позора.

Это имя было тем, о чём она мечтала всю жизнь. Для Сараки епископ Марик была пределом всех её стремлений. Даже если бы перед ней явился сам Бог и стал отрицать епископа Марик, это не поколебало бы её преданности.

А теперь Эванджелин Рохансон очернила имя епископа Марик. Жертва, приготовленная исключительно для того, чтобы возвеличить славу епископа Марик, осмелилась восстать.

В этот момент Эванджелин из ступеньки, ведущей к величию, превратилась для Сараки в кандалы. Если бы Эванджелин знала об этом, она была бы несказанно рада такой перемене.

Или, возможно, Эванджелин Рохансон уже использует свои чудеса, чтобы до последнего атома прочитать мысли Сараки.

Сарака молча смотрела на Эванджелин, которая взирала на неё свысока. Её лицо с пугающе идеальной красотой и зловещие, красные, как капли крови, глаза встретились со взглядом Сараки.

Сарака пыталась разглядеть хоть какие-то проблески эмоций на лице Эванджелин, но та, даже не надевая маску, не позволяла прочитать ни одной мысли.

К тому же, возможно, из-за паранойи Сараке казалось, что Эванджелин насмехается над ней, и она больше не могла просто стоять и смотреть.

Сарака начала лихорадочно соображать. Она обдумывала и перебирала варианты, как избавиться от тех идиотов, которые были полностью очарованы представлением, устроенным Эванджелин Рохансон, и наконец нашла способ.

Сарака начала с того, что отвлекла рыцарей, которые, словно зачарованные, упорно смотрели в одну и ту же сторону.

— Я совершенно не понимаю, о чём говорит леди Рохансон.

Из-за охватившего её гнева голос звучал резко и колко. Сарака прочистила горло, опасаясь, что он покажется подозрительно непохожим на голос епископа Марик. Она постаралась придать ему как можно больше благожелательности и мягкости.

— Сэр рыцарь. Что вы делаете, держа только мечи в руках? Немедленно продолжайте подавлять этих еретиков.

От этого окрика рыцари обернулись к Сараке, недоверчиво переспрашивая, верно ли они расслышали. Один из священников отважился возразить:

— Но, епископ, разве вы сами только что не видели? Ан… ангел спас леди Рохансон, когда она упала с колокольни.

Сарака едва удержалась от того, чтобы не рассмеяться в голос, забыв о своей роли. «Леди Рохансон»… Подумать только, как быстро их обращение сменилось на такое почтительное.

— К тому же ангел… который явился и вернул солнце. Неужели это не Божье знамение, свидетельствующее о том, что Бог Солнца разгневался из-за неправильно выбранной жертвы? Похоже, епископ действительно допустила ош…

Как только он осмелился указать на «ошибку» епископа, Сарака тут же выхватила меч из рук стоявшего рядом рыцаря.

Ослеплённые восхищением Эванджелин, они были настолько поглощены созерцанием, что их руки ослабли, и отобрать меч оказалось невероятно легко.

И, не колеблясь ни секунды, она с силой взмахнула мечом, целясь в того, кто посмел нести такую чепуху.

— Угх…!

Священник не мог даже представить, что сама епископ Марик решится обнажить против него клинок, и потому не успел уклониться.

Видимо, он не осознал, что лезвие меча, который только что угрожал шее Габриэля, теперь направлено на него самого.

Сарака приставила лезвие к горлу священника, лишь слегка поцарапав кожу, чтобы не убить его сразу.

Поскольку она не была рыцарем, ей не удалось идеально рассчитать силу, и острие уже успело немного вонзиться в плоть, заставив кровь выступить наружу.

— Епископ!

Увидев это, Харут порывался броситься вперёд, чтобы остановить Сараку, но другие священники преградили ему путь.

— Ты с ума сошёл? Как бы епископ ни была к тебе благосклонна, если ты сейчас вмешаешься, тебе снесут голову.

Их шеи похолодели от страха, и они радовались, что не открыли рты первыми. Сарака, игнорируя возникший шум, спросила священника:

— Ты до сих пор не понимаешь, почему я направила на тебя меч?

— Н-нет…

У священника не хватило духу даже на то, чтобы чётко ответить «нет», но если бы он кивнул, клинок вошёл бы ещё глубже. Заикаясь, он решился спросить:

— Е… Епископ, почему… почему вы так поступили?.. Разве я в чём-то виноват?..

Священник, дрожа всем телом от страха, задал этот вопрос. Было удивительно, что он ещё не наложил в штаны.

— И ты даже не осознаёшь своей вины…

Сарака протянула слова, делая вид, что искренне сожалеет о его непросвещённости. А затем, прежде чем священник успел потерять сознание от ужаса, ответила:

— Священник, это была лишь иллюзия, созданная демоном, которую ты принял за чистую монету.

— Ил… иллюзия?

— Ангел явился и спас леди Рохансон? Эванджелин Рохансон падает с колокольни? К моему глубокому сожалению, я не видела того зрелища, о котором вы говорите. Эванджелин Рохансон с самого начала стояла здесь, на земле.

Сарака объявила иллюзией то, что видели все присутствующие в храме, включая саму Сараку. Эванджелин же не стала ни перебивать, ни оспаривать её слова.

Она просто молча слушала, словно зритель в театре. Сараку охватило чувство унижения, будто она выступала здесь лишь ради развлечения Эванджелин.

— Она ведь точно падала…

Священник пробормотал это, словно пытаясь оправдаться. Он был прав. Эванджелин Рохансон действительно падала, и она выжила.

Но этого не должно было быть в реальности. Это должно было оставаться лишь сном, лишь иллюзией, порождённой демоническими силами Эванджелин Рохансон.

Сарака пыталась вернуть их всех в реальность. Как долго они собирались пребывать в этом наваждении?

К счастью, Сарака нашла подходящее решение. Она вкрадчиво, почти ласково спросила священника:

— Если Эванджелин Рохансон действительно упала, то как же ты тогда услышал её голос?

— Это…

— Как голос человека, находящегося на вершине колокольни, мог быть отчётливо слышен здесь, на земле, прямо сейчас?

Сарака давила на него вопросами, но священник не мог найти ответа. Колокольня была настолько высока, что с земли казалось, будто она касается самого солнца.

Колокольный звон, конечно, слышен был повсюду, но человеческий голос не мог преодолеть такое расстояние.

Вопрос Сараки был вполне логичен. Именно поэтому он оказался настолько эффективен.

Оставив окончательно запутавшегося священника в покое, Сарака вызвала другого человека.

— Сэр Сатанаэль.

— Да, ваша милость.

— Какие иллюзии довелось видеть вам?

— …

Рыцарь, к которому обратилась Сарака, не решился открыть рот. Ведь прямо перед ним стоял священник с лезвием меча у горла.

То, что он видел, было точно такой же иллюзией, где ангел спасает Эванджелин Рохансон. Если он проговорится об этом при епископе Марик, меч немедленно перекочует к его собственной шее.

Поскольку рыцарь молчал, Сарака позвала следующего.

— Священник Ридван.

— …Да, да!

Священник ответил, весь дрожа от напряжения.

— Я не видел никаких иллюзий!

Он выпалил это ещё до того, как Сарака успела задать вопрос, давая именно тот ответ, который она хотела услышать. Сарака продолжила вызывать людей одного за другим.

— Сэр Джерак.

— Я тоже ничего не видел. Эванджелин Рохансон с самого начала стояла здесь, на земле.

Все, кого она вызывала, отвечали в точности так же. Либо молчали, либо отрицали то, что видели собственными глазами.

Когда несколько свидетельств были объединены, Эванджелин Рохансон превратилась в человека, который никогда не поднимался на колокольню. Это было просто смешно.

Они отрицали даже то, что видела сама Сарака.

Теперь Сарака снова перевела взгляд на священника, всё ещё державшего лезвие у горла.

Его лицо посерело от ужаса. Пока Сарака вела этот допрос, он осознал свою незавидную участь.

— Священник. Ты видел то, чего не видели мы. Да, точно так же, как те еретики.

Сарака приравняла его к той грязной и мерзкой толпе, назвав еретиком.

— Разве тот факт, что ты увидел иллюзию, которую не видели истинные верующие, не доказывает, что твоя вера слаба?

Священник не мог даже вымолвить ни слова. Благодаря всем этим свидетельствам он сам начал сомневаться в реальности увиденного.

Сарака отвела меч от горла священника. Его задача была выполнена. В конце концов, Сарака вовсе не собиралась марать руки в крови. В любом случае, если дело дойдёт до казни, это будут делать рыцари, а не сама Сарака.

— Помни, небеса не потемнели ни на мгновение.

Этим она полностью стёрла позорное пятно со своего имени. Священники были полностью убеждены, но вот с дворянами ситуация была сложнее.

Хотя, честно говоря, с ними было даже проще. Нужно лишь предложить им деньги, власть и выгоду, и они сами с радостью полезут в любую яму.

Сарака снова выбрала одного из рыцарей. Того самого, чьи руки были в крови.

— Сэр Арвиль. Чего вы ждёте?

Рыцарь встретился взглядом с епископом Марик. Он почувствовал, что что-то пошло не так.

— Вы ведь вызвались быть в авангарде, так не стойте же, продолжайте.

----------

Том 1 Глава 225

Епископ Марик бросила на Арвиля красноречивый взгляд, торопя его. Это был немой приказ окончательно покончить с тем мужчиной, которого он не сумел убить с первого удара.

Хотя руки дрожали, Арвиль не мог ослушаться приказа епископа Марик. Этот рыцарь прекрасно знал, насколько безжалостными способами епископ Марик расправляется с еретиками. Он с силой сжал рукоять меча.

Арвиль безучастно смотрел на мужчину, которого только что ранил. Тот, распростёршись на полу, всё ещё не мог умереть и продолжал тяжело, прерывисто дышать.

Кровь, вытекавшая из глубокой раны, пропитала его одежду, окрашивая её в ярко-красный цвет.

Судорожные движения говорили о том, что даже обычное дыхание давалось ему с величайшим трудом.

Должно быть, он испытывал невыносимую боль.

В таком случае, не будет ли проявлением милосердия избавить его от страданий и даровать ему скорую смерть?

Арвиль высоко поднял меч прямо над грудью мужчины. Рыцари, наблюдавшие за этой сценой, поспешили привести мысли в порядок.

«Мы должны показать себя лучше, чем сэр Арвиль».

Они не могли позволить одному лишь Арвилю стяжать всю славу. Несмотря на царивший вокруг хаос, это был идеальный шанс добиться расположения епископа Марик.

Разве имело хоть какое-то значение, является ли наступившая тьма, вызванная исчезновением солнца, лишь иллюзией или чем-то иным?

Ночь неизбежно наступает каждый день, и солнце так же закономерно скрывается из виду, но власть епископа Марик никогда не меркла.

Обладая такой колоссальной мощью, что даже император империи вынужден был играть по её правилам, епископ Марик держала в своих руках человеческие жизни, и это было отнюдь не преувеличением.

Для рыцарей и священников страх перед ней и её безграничная власть были гораздо ощутимее, чем вера в Бога.

Как только чаша весов склонилась, даже те, кто раньше хранил молчание, боясь произнести ложь, начали следовать за большинством и менять свою позицию.

Некоторые же просто взялись за мечи, не желая оказаться оклеветанными в ереси.

И тогда началась невиданная доселе кровавая бойня. На фоне храма разыгрывалось настолько ужасающее зрелище, что невозможно было поверить, будто в нём участвуют рыцари.

— О боже…

— Лучше спрячемся под колонной, чтобы нас случайно не задело.

Дворяне, делая вид, что всё происходящее их совершенно не касается, поспешили убраться подальше, прежде чем их обрызгает кровью. Они с опаской выглядывали наружу из-под сводов колоннады.

— Это больше похоже не на рай, а на самый настоящий ад.

— Не ровен час, как Бог Солнца разгневается, увидев такую сцену.

От былого великолепия и изысканности храма, встретившего их при первом посещении, не осталось и следа.

Вместо благоухания цветов и растений в воздухе висел тяжёлый, тошнотворный запах крови, а изумрудная трава была истоптана и пропиталась густой, липкой кровью.

Вместо мелодичных молитв или пения птиц пространство наполнялось воплями и стонами, полными нестерпимой боли.

— Помогите мне!

— Нет, не надо, спасите… пожалуйста, спасите меня!

Рыцари, ослеплённые жаждой наград, утратили всякое милосердие, и люди беззащитно падали, сражённые их мечами. Даже тех, кто пытался бежать, рыцари настигали и убивали без малейшего промедления.

Возможно, из опасения испортить Жертвенную церемонию, никто, кроме Арвиля, не пытался добить своих жертв до конца.

На полу лежали не трупы, а живые люди, скопившиеся в кучу, словно мёртвые тела. Те, кто упал, вспоминая чудо, явленное Эванджелин, тянулись к ней, ползая по земле.

— Леди Рохансон, прошу, спасите нас!

— …Леди Рохансон!

Все лежавшие на полу люди тянулись лишь в одном направлении.

На взгляд Сараки, это напоминало моление сектантов, поклоняющихся Эванджелин. Какая глупость и скудоумие. Раз они и перед лицом смерти ищут спасения у Эванджелин, значит, они настоящие еретики.

— Леди Рохансон не сможет вам помочь, — пробормотала Сарака сама себе.

Эванджелин Рохансон вовсе не божество, так каким же образом она могла исцелить их раны или даровать спасение? В лучшем случае она может лишь призвать демона и снова наслать на них иллюзии. Разве что предложить им сладкую смерть.

Сарака внимательно наблюдала за Эванджелин.

Она ожидала увидеть гнев при виде этой чудовищной резни, происходящей у неё на глазах, или негодование из-за лезвия, приставленного к собственной шее.

Однако Эванджелин Рохансон по-прежнему сохраняла поразительное спокойствие. Это зрелище жутко раздражало Сараку.

Она чувствовала, что её гнев утихнет лишь тогда, когда увидит, как исказится это невозмутимое лицо, и вся её отвратительная натура предстанет перед всем миром.

Но та оставалась невозмутимой, даже глядя на устроенную бойню… Что ж, раз Эванджелин так сильно привязана к Габриэлю, надо будет использовать его.

Сарака начала искать Габриэля посреди царившего хаоса. Однако, как ни странно, его нигде не было видно. Ведь он не мог просто так исчезнуть, будучи связанным и не имея возможности пошевелиться. Неужели это случайность, или же Эванджелин успела вмешаться и спрятать его?

В тот самый миг, когда Сарака сделала шаг, намереваясь выяснить, куда делся Габриэль, что-то упало прямо на неё.

Она машинально взглянула в небо, но оно оставалось безупречно чистым. Сначала она решила, что это лишь плод её воображения, но вскоре на земле начали появляться бесчисленные мокрые пятна.

«Дождь?»

Под абсолютно чистым, безоблачным небом внезапно начался дождь.

— Откуда вдруг взялся этот дождь?

— Разве может идти дождь, когда на небе ни облачка… Или это у меня снова начались галлюцинации?

Люди были окончательно сбиты с толку этим странным явлением, случившимся сразу после загадочного исчезновения солнца.

Но самое странное заключалось в природе этого дождя, ведь с неба падали отнюдь не обычные капли воды.

— Мои раны затягиваются…

Люди, чьи тела были пронзены клинками, ползая по земле, начали быстро исцеляться под каплями этого дождя.

— Святая вода! Это падает святая вода!

Сарака, с глазами, налитыми кровью, яростно уставилась в сторону, откуда доносились крики.

Мужчина, которого только что ранил Арвиль, ощупывая своё тело, громко закричал от радости.

Те, кто до сих пор не понимал, что это за дождь, наконец осознали, что с неба на них снизошло истинное чудо.

Стоило приложить отрубленную руку к месту ранения, как она невероятным образом прирастала обратно, не оставляя даже следов от царапин.

— Это что, правда святая вода?

Эти люди никогда в жизни не видели святой воды. Хотя это казалось невероятным, ощущение затягивающихся рваных и глубоких ран было слишком отчётливым, чтобы его можно было отрицать.

Мужчина, во всеуслышание объявивший о природе этой воды, смеялся от души, словно был не в своём уме.

— Сдохни, сдохни!

Арвиль в крайнем замешательстве вонзил свой меч, пытаясь заставить его замолчать. Но разве можно умереть, когда с неба льётся сама святая вода?

— Я сказал, умри!

— Хи-хи-хи, убей меня, давай, попробуй убить!

Мужчина начал хохотать, словно сумасшедший, и его смех переходил в истерические приступы, от которых он едва мог дышать.

В руке мужчины был зажат небольшой, наполовину пустой флакон. Его ставка, стоившая ему жизни, в конечном итоге полностью оправдала себя.

На самом деле его раны затянулись ещё до того, как с неба пролился дождь, ведь Эванджелин заранее посоветовала ему держать во рту глоток святой воды.

Это произошло тогда, когда Эванджелин спасла его у ворот храма. Она дала ему этот флакон и попросила выполнить два поручения.

Первое — возглавить толпу и как можно заметнее подстрекать людей к вторжению в храм, а второе — как только он окажется внутри, держать во рту полный рот святой воды.

— Скорее всего, епископ Марик первым делом прикажет убить именно тебя. Если получишь ранение, просто проглоти святую воду, которую держишь во рту, и постарайся продержаться хоть немного.

— Но ведь это для моей жены…

— Не жалей об этом. Вскоре ты увидишь такие потоки святой воды, каких ещё никогда не видел.

Хотя она просила его использовать всё, он всё же оставил половину, думая о своей жене. В тот самый момент, когда рыцарь нанёс удар, он проглотил воду. Именно благодаря этому он не умер и остался жив.

Она обещала, что если он продержится до тех пор, пока солнце снова не взойдёт, то одарит его самым огромным потоком святой воды, и её слова оказались правдой.

Мужчина наслаждался тем, как святая вода стекает по его лицу. Должно быть, Эванджелин Рохансон была какой-то предсказательницей. Или, может быть, она действительно была демоном.

Пока мужчина держал во рту воду, мышь, которая заменяла его голос, спряталась от дождя, забравшись под одежду. Это был ливень среди ясного неба.

Зрелище было поистине странным. Не только сам факт дождя без единого облачка казался диковинным, но и то, что этот дождь состоял из святой воды. Наслаждаясь проливным дождём, мужчина, охваченный восторгом и безумием, закричал:

— Бог защищает меня, поэтому я не умру!

Эти слова лишь усилили возникший хаос. Те, кто прорвался в храм, последовав за его призывом, были людьми, потерявшими своих родных и близких.

Если бы они не были столь отчаянными, они ни за что не смогли бы пробиться к дверям храма и стоять там, рискуя жизнью перед лицом святых рыцарей.

И вряд ли они надеялись на что-то грандиозное. Они просто хотели, чтобы кто-то признал невиновность их семей.

Они не могли спокойно смотреть, как их близкие, безвременно ушедшие из жизни, были несправедливо очернены.

Они пришли лишь выплеснуть свою боль и, увидев, что ворота открыты, словно приглашая их, вошли внутрь, но тут же были обвинены в ереси и чуть не погибли.

Однако, словно в ответ на их мольбы, с неба пролилась святая вода, подтверждая их правоту. Вскоре нашлись люди, которые немедленно поддержали слова мужчины.

— Подобно леди Рохансон, Бог доказал и нашу невиновность!

В сознании людей до сих пор было свежо воспоминание о том, как Эванджелин бросилась вниз, чтобы доказать свою невиновность. Раз уж ангел спас Эванджелин, значит, и эта святая вода была знаком божественной защиты для них самих.

— Если бы я, или, точнее, мы были еретиками, то разве с небес пролилось бы благословение в виде святой воды?

— Да… правильно. Я не еретик!

— И моя погибшая дочь тоже не была еретичкой!

Это было доказательством их правоты. Неправой оказалась епископ Марик, и именно это подтверждало, что они всё это время говорили истину. Рыцари начали пятиться под напором людей.

Ощущение разрезаемой плоти на кончиках пальцев было слишком ярким, но, поскольку всех вокруг обильно поливала святая вода, сколько бы людей они ни ранили, раны затягивались мгновенно.

В итоге рыцари лишь напрасно тратили силы, постепенно выбиваясь из них.

Дождевая вода смывала кровь, и земля уже стала склизкой от кровавого месива. Священники непроизвольно отступали назад, стараясь не наступать в лужи.

— Н-неужели это тоже иллюзия?.. — спросил один из священников, ошеломлённый атмосферой, царившей среди людей.

— Конечно. Если бы это была настоящая святая вода, Эванджелин Рохансон вряд ли осталась бы невредимой под её дождём. Она бы уже давно растворилась, словно тот демон, запертый на колокольне.

Но Эванджелин Рохансон, стоя в окружении рыцарей, спокойно принимала дождь из святой воды, оставаясь совершенно невредимой. Хотя несколько мечей были направлены прямо к её горлу, на её лице не было ни тени страха, словно сама смерть была ей чужда.

Её невозмутимый облик внушал такой трепет, что священник поспешно отвёл взгляд.

— Н-но… тогда как они могут продолжать стоять на ногах, даже будучи изрубленными рыцарями? Или то, как рыцари размахивают мечами, тоже галлюцинация?

— Это…

Священники в замешательстве умоляюще смотрели на Сараку.

— Епископ. Это ведь иллюзия, так?.. Неужели мы все сейчас видим галлюцинации?

----------

Том 1 Глава 226

То, что солнце исчезло, или то, что они видели ангела, ещё можно было списать на обман зрения, на простую галлюцинацию.

Однако капли, падающие на кончики носов, размокшая от влаги земля и резкий, тошнотворный запах крови, бьющий в нос, были слишком реальны.

Священники хотели, чтобы Сарака ещё раз твёрдо опровергла живое ощущение, которое касалось самой кожи.

— Галлюцинация…

Однако именно Сарака, к которой они обращались за ответом, была потрясена больше всех.

Эванджелин Рохансон, несомненно, жаждала увидеть самое дно Сараки. Ей оказалось мало того, что она закрыла солнце и выдала демона за ангела. Теперь она, словно возомнив себя всемогущим божеством, проливала дождь среди ясного неба.

К тому же это не могло быть галлюцинацией. Судя по тому, как быстро заживали раны людей, это действительно была святая вода.

Сарака без труда догадалась и об источнике. Разве Эванджелин Рохансон не спрыгнула с колокольни?

В кладовой колокольни были заперты служанка Эванджелин и её пёс, так что она наверняка использовала святую воду, найденную там, пока спасала их.

Эванджелин спрашивала, как демон может творить чудеса, но именно демоны и были способны с лёгкостью создавать подобия чудес.

Даже Сарака прекрасно знала пользу Азазеля и использовала его.

Но демоны были чудовищно слабы перед святой водой. От одного прикосновения к ней их кожа плавилась, а рядом со святой водой они не могли как следует проявлять свои силы.

Значит, Эванджелин заставила одного из своих приспешников пролить этот дождь, и теперь, вероятно, его мозг уже сгорает, внутренности выворачивает, а сам он умирает, извергая кровь.

Долго он не выдержит.

Сарака решила выиграть время.

— …Госпожа епископ, что нам делать? Отозвать рыцарей?

Когда Сарака не дала ясного ответа, встревоженный священник снова поторопил её.

— Велите им продолжать.

— Что?

— В чём вы сомневаетесь? Не сомневайтесь в своей вере. Эванджелин Рохансон — демон, а эти люди несомненно являются еретиками. Да… Эванджелин Рохансон подняла трупы и сделала их своими солдатами.

— Трупы? Вы хотите сказать, что они мертвецы?

— Именно поэтому они и не падают, даже когда их рубят мечами.

Оправдание Сараки не было безупречным, но она не стала ничего добавлять. Не могло найтись человека, который посмел бы указать на изъян в словах «епископа Марик».

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Аристократы наблюдали за происходящим со стороны, словно сидели на местах в театре.

Когда Эванджелин спрыгнула с колокольни, они округлили глаза и воскликнули: «Ох!»

Когда появился ангел, потрясённо прикрыли рты и выдохнули: «Боже…»

А когда Марик объявила, что сцена, в которой ангел снизошёл и спас Эванджелин, была видением, показанным демоном, они сделали вид, будто ничего не знают, опасаясь, как бы вопрос не был обращён к ним.

Затем, когда началась резня, они потихоньку отступили под галерею, чтобы не оказаться втянутыми в это побоище, и благодаря этому смогли укрыться от внезапно хлынувшего дождя.

— Может, это просто обычный дождь?

Один любопытный молодой господин, увидев, как раны заживают в одно мгновение, осторожно протянул руку наружу.

Его ладонь, ни разу не знавшая тяжёлого труда, была мягкой, без единой царапины и даже без трещин, поэтому он не смог понять, действительно ли дождь, намочивший кожу, был святой водой.

Глядя на то, как толпа и рыцари смешались в общей схватке, одна слабонервная знатная дама первой подняла эту тему.

— Разве Марик не заходит слишком далеко? Вы только посмотрите на эту жестокую картину. Какие несчастные… Если бы не пошёл дождь, мы бы сейчас уже смотрели на гору трупов.

— Верно. Кто знает, может, после этих людей следующими стали бы мы.

— Неужели Марик, будучи человеком разумным, дошла бы до того, чтобы поднять руку и на нас?

— Дошла бы. Ещё как дошла бы. Мою двоюродную сестру обвинили в колдовстве и убили.

— Кхм, значит, у госпожи епископа были на то причины. Неужели она стала бы клеветать на невинного человека? Эти люди тоже злобные еретики, так что жалеть их нет нужды.

— Оклеветать? Причины? Да Марик просто жаждет власти. Ясно видно, что она намерена проглотить всю империю целиком!

— Ах, какая дерзость! Как вы смеете говорить такое в присутствии Его Величества, владыки империи!

Поскольку император, которому следовало бы объединять аристократов, по какой-то неизвестной причине хранил молчание, шум никак не стихал. Граф, повысивший голос, осознал, что находится перед императором, и склонил голову.

— Ах, Ваше Величество… я вовсе не хотел оскорбить Ваше Величество…

— Довольно. Извиняться нет необходимости.

Император махнул рукой.

— Ваше Величество, не лучше ли вам вернуться в зал Жертвенной церемонии, как это сделала принцесса? Это ведь не самое приятное зрелище.

Дама, стоявшая рядом с императором, задала этот вопрос. Лицо её было бледным, и по отчаянному тону казалось, что на самом деле уйти хотела именно она.

Не все аристократы последовали за Марик наружу. Принцесса Иеремия, словно лишившись рассудка, вернулась в зал вместе с Мудзетой, а некоторые, вроде герцога Хосакина и маркизы Тотен, изначально не выходили наружу.

— Я ещё немного понаблюдаю. Если вы хотите войти обратно, возвращайтесь.

После мягкого отказа императора дама, помедлив, всё же не выдержала запаха крови и сырого воздуха и вернулась в зал под охраной святых рыцарей.

Люди со слабым желудком и аристократы, потерявшие интерес, присоединились к ней, и строй на мгновение смешался.

Воспользовавшись суматохой, Рафаэль тихо отступил назад и отошёл от герцогини Баал. Сейчас, когда двигалось сразу много людей, был шанс увести Габриэля.

У него не было меча, которым можно было бы разрезать путы, поэтому по дороге он незаметно позаимствовал меч у одного рыцаря. Всё-таки они оба святые рыцари, нужно же помогать друг другу, верно?

Тот размахивал мечом, словно желая убить, но, увидев, как раны противника, попавшего под дождь, мгновенно зажили, настолько опешил, что, кажется, уже не понимал, что держит в руке — меч или собственный пояс.

Рафаэль мысленно усмехнулся, представляя, как тот потом будет размахивать одним поясом.

Что именно сделал Габриэль, было непонятно, но рыцари возле него валялись на земле ещё до того, как Рафаэль успел подойти.

Рафаэль ударил оставшихся двоих обухом по затылкам и вырубил их.

Под святой водой, льющейся с неба, они всё равно не умрут, поэтому он вложил в удар немало силы, отчасти из личной неприязни.

Вырубив их, он подхватил падающие тела, чтобы те не шумели, и осторожно уложил их на землю, после чего сразу осмотрел Габриэля.

— Командир, вы в порядке?

— Рафаэль.

Рафаэль развязал путы и протянул Габриэлю руку. Габриэль, опираясь на его помощь, резко поднялся на ноги.

— Это вы уложили тех, кто рядом?

— Леди Рохансон, казалось, сейчас упадёт, и я невольно…

Габриэль ответил с неловким видом. Даже зная всё заранее, он, увидев, как Эванджелин падает с колокольни, невольно был охвачен одной мыслью — поймать её, и в итоге сам обезвредил рыцарей, которые его удерживали.

— …Вы, конечно, прекрасно справились, учитывая, что были связаны.

Рафаэль отозвался вполголоса, наполовину потрясённо, наполовину с изнеможением. А потом тут же перешёл к выговору.

— Нет, прежде всего, вы сказали, что благополучно сбежали, хотя ваше тело и так было не в лучшем состоянии. Так почему, скажите на милость, вы снова оказались здесь связанным? Вы хоть представляете, как я испугался, когда увидел вас?

Габриэль не смог сказать Рафаэлю, что пришёл сюда собственными ногами, и потому промолчал.

— Ладно. Оправдания выслушаю потом, сейчас вам нужно скорее уходить.

Рафаэль торопил его, но Габриэль вовсе не собирался отступать.

— Командир?

— Мне нужно идти к леди.

Рафаэль в ужасе переспросил:

— Вы собираетесь пробиваться через это?

Через эту свалку, которая уже почти превратилась в поле боя, где рыцари и люди сцепились друг с другом? Вне зависимости от ужаса Рафаэля, Габриэль спокойно кивнул и посмотрел в одном направлении.

Рафаэль проследил за его взглядом. Разумеется, на его конце была Эванджелин Рохансон.

Рыцари окружали её, настороженно держа мечи так, будто вот-вот собирались снести ей голову. Выглядело это немного опасно, но…

Это ведь леди Рохансон, разве нет? Несколько рыцарей не могли быть ей противниками. Однако Габриэль думал иначе.

Под святой водой приспешники Эванджелин не могли использовать свои силы. Кот, до безумия чтущий приказы своей госпожи, наверняка отдавал все силы, чтобы проливать этот дождь.

— Сейчас идёт дождь. Значит, рядом с ней нужен кто-то, кто укроет её от дождя.

Возможно, из-за дождя Эванджелин казалась ещё бледнее. Она и без того была человеком с холодным телом, так не станет ли ей ещё холоднее в насквозь промокшей одежде? Ему хотелось поделиться с ней своим теплом.

Хотя сейчас и тело самого Габриэля было не таким уж тёплым… Габриэль подумал, что лучше бы Эванджелин забрала у него всё оставшееся тепло без остатка.

— Неужели это немыслимое безумие, когда святая вода льётся с неба, тоже дело…

Рафаэль, затаив дыхание, тихо задал вопрос. Ответа от Габриэля не последовало, однако, прочитав его в этом молчании, Рафаэль пришёл в ужас.

То солнце исчезает, то святая вода льётся дождём. Теперь уже Марик, которая противостояла чудесам, создаваемым Эванджелин Рохансон, одной лишь красноречивостью, начинала казаться по-своему выдающейся.

— Да. Делайте, как хотите, командир. Идите. Идите уже.

У Рафаэля не было сил остановить Габриэля. В основе этого лежало странное доверие к тому, что если уж речь идёт о человеке, способном пролить святую воду дождём, то леди Рохансон, по крайней мере, не позволит Габриэлю умереть.

Габриэль принял меч, который Рафаэль обменял на чей-то пояс.

— Рафаэль, у меня есть просьба.

— Приказывайте что угодно.

— Приведи епископа Джованни. Думаю, он будет у ворот.

— Так вот почему этого старого лиса нигде не видно…

По предположению Рафаэля, тот должен был стоять прямо рядом с Марик, выкрикивать что-нибудь восторженное и вставлять по слову в нужных местах.

— Но почему у ворот…

Рафаэль пробормотал это себе под нос, а потом резко повернул голову к Габриэлю.

— Только не говорите, что…

Этого не могло быть, такого просто не должно было быть, но Рафаэль всё равно пришёл к странному выводу. Неужели епископ Джованни как-то связан с людьми, которые внезапно ворвались в храм?

Невозможно. С какой стати Джованни вдруг стал бы делать нечто подобное? Но откуда тогда командир знает, где находится этот старый енот?

— Епископ Джованни не такой уж плохой человек.

— Так говорите только вы, командир…

На этот раз Рафаэль пробормотал это уже без прежней уверенности. Он некоторое время смотрел на Габриэля, а затем вздохнул.

Что ж, приказ командира нужно выполнить. И в тот миг, когда он отвёл взгляд, Рафаэль пережил ощущение, будто сердце оборвалось.

Герцогиня Баал пристально смотрела на него острым, пронзительным взглядом.

— Я покойник…

Если уголки глаз стали влажными, то это, наверное, из-за дождя.

— Командир, можно спросить кое-что? Даже если я перестану быть сыном герцогского дома, вы всё равно оставите меня своим заместителем?

Услышав вопрос Рафаэля, Габриэль тихо рассмеялся, словно услышал удивительно забавную шутку.

Рафаэль невольно снова восхитился. Если уж человек промок под дождём, разве он не должен выглядеть как насквозь промокшая мышь?

Почему сам Рафаэль был похож на щенка с прибитой к телу шерстью, а этот человек выглядел так, будто на рассвете выплыл из озера, как фея?

«Чертовски же он красив. Может, сказать ему, чтобы отныне перед леди Рохансон он появлялся только мокрым?»

Пока Рафаэль мысленно восхищался, Габриэль положил руку ему на плечо.

— Я никогда не смотрел ни на что, кроме твоих способностей.

— Командир!

Рафаэль посмотрел на Габриэля с растроганным выражением. В этот миг он решил, что похоронит свои кости в ордене Фарарос.

----------

Том 1 Глава 227

Неужели даже мать на этот раз не закроет на это глаза?

Ведь совсем недавно она, упомянув семью, потребовала, чтобы Рафаэль сидел тихо, а он не только тайком освободил Габриэля, но теперь ещё и отправился выполнять его приказ.

Возможно, на этот раз герцогиня Баал всерьёз заявит, что разрывает с ним всякие отношения. Правда, вместо этого она наверняка скажет, что исчезнуть из родословной можно только через смерть, и в конце концов всё-таки попытается убить собственного сына.

Сама герцогиня Баал заняла герцогский титул, убив кровных родственников, но при этом своим детям с самого детства почти внушала, что семью нужно ценить до ужаса.

Если Рафаэль верно догадывался, герцогиня, скорее всего, не хотела повторения собственного прошлого. К тому же место наследницы с ранних лет и без того было почти закреплено за старшей дочерью.

Когда Рафаэль был ребёнком, он однажды, ревнуя к тому, что мать любит только старшую сестру, спросил, нельзя ли ему стать герцогом, ведь он умнее.

Герцогиня Баал тогда твёрдо заявила Рафаэлю, что, если старшая умрёт, титул перейдёт её ребёнку, а если у неё не будет детей, она передаст герцогство служанке, которую старшая особенно любила.

То, что Рафаэля отправили в храм почти так, будто изгнали, ещё до того, как он успел повзрослеть, тоже было связано с теми словами матери.

Рафаэль кивнул сам себе. Ничего не поделаешь. Некоторое время придётся пожить не Рафаэлем Баал, а просто Рафаэлем.

Пока герцогиня жива, к герцогской резиденции Баал лучше и близко не подходить. Старшая сестра любила младшего брата, так что после смерти герцогини он, возможно, снова сможет стать Рафаэлем Баал?

Пока Рафаэль, обходя герцогиню, шёл за епископом Джованни, он украдкой оглянулся на Габриэля.

Вот же невыносимый человек. Габриэль и правда шагнул под дождь.

С ним всё будет в порядке? Может, нужно было сильнее его удерживать? Рафаэль без причины занервничал и, пройдя несколько шагов, обернулся, потом снова прошёл ещё немного и опять оглянулся, повторяя это снова и снова.

Тем временем Габриэль, словно совершенно не зная страха, продолжал идти внутрь. И тут кто-то преградил ему дорогу.

Попался? Рафаэль уже мысленно вскрикнул, но тут же замер. Лицо человека, остановившего Габриэля, показалось ему странно знакомым.

«Арвиль?»

Это был неблагодарный Арвиль, который поспешно перевёлся из ордена Фарарос и прильнул к Марик.

«Вот же, вот же, этот мерзавец теперь ещё и дорогу командиру преграждает».

Рафаэль, как какой-нибудь сварливый старик, цокнул языком и свирепо уставился на него.

«Командир, проучите этого Арвиля как следует!»

Рафаэль наблюдал за ними, но расстояние уже стало слишком большим, и всё расплывалось перед глазами.

Зрение у Рафаэля было не слишком хорошим, поэтому он не мог отчётливо разглядеть их фигуры.

«Попробуй целый год смотреть только в документы. Тут хочешь не хочешь, а глаза начнут мутнеть».

Двое остановились, будто о чём-то разговаривая, и вдруг Арвиль резко обнял командира. Рафаэль растерялся, но решил, что Габриэль наверняка отчитал Арвиля какой-нибудь превосходной речью.

Видимо, Арвиль так растрогался, что не выдержал и обнял командира.

Каков наш командир.

Рафаэлю даже стало тепло на сердце, он шмыгнул носом и ускорил шаг. Больше он не оглядывался. Сейчас важнее было найти епископа Джованни, как просил Габриэль.

Но правда ли епископ Джованни открыл ворота и впустил людей?

Честно говоря, в это верилось с трудом. Но раз его всё равно нужно было найти, оставалось только пойти и спросить напрямую. Рафаэль поспешно покинул сад.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Начал тихо литься дождь. Туч видно не было, поэтому трудно было понять, какую область он охватил, но, где бы ты ни находился в храме, под дождь, скорее всего, всё равно попадал.

Пудинг в порядке?

Я так волновалась, что могла сойти с ума. Ведь сейчас дождь вызывал именно Пудинг.

Точнее, он не создавал его с нуля, а просто разбрызгивал святую воду из колокольни так, будто она падала с неба дождём.

Именно поэтому всё это время я заставляла Пудинга отдыхать. Не могла же я советовать ему беречь силы только ради того, чтобы он с голубиными крыльями за спиной сияюще появился перед всеми.

С того самого момента, как я решила привести сюда людей, я примерно предполагала, что Марик, только из-за того, что ворвавшиеся в храм люди встанут на мою сторону, объявит их еретиками и попытается подавить.

Люди, жившие в бедности и, скорее всего, толком не евшие, не могли противостоять святым рыцарям. Один неверный шаг, и всё закончилось бы горой трупов.

Я не могла спокойно смотреть, как они погибают из-за меня, хотя сама же собиралась их использовать. Но мне были необходимы люди, которые поверят, что «Эванджелин Рохансон» невиновна, поддержат меня и станут на мою сторону.

Поэтому, долго мучаясь и ломая голову, я в итоге решила пролить святую воду.

По крайней мере, под святой водой никто не сможет умереть. К тому же это храм, значит, святой воды здесь должно быть достаточно. Так сказать, обеспечение на месте.

Изначально я собиралась использовать воду из фонтанов, которые били повсюду, но в колокольне, где держали Джелли, оказалось столько святой воды, что мы решили пустить в ход её.

А если не хватит, можно будет подтянуть святую воду из фонтанов.

Судя по тому, насколько сильным был дождь, святой воды в колокольне оказалось куда больше, чем я думала. Сколько людей можно вылечить таким количеством святой воды? Мне было немного совестно тратить весь этот объём, но, если разобраться, даже если не использую её я, её всё равно будут бездумно расходовать только богатые дворяне и священнослужители. От этой мысли на душе вдруг стало легче.

Хорошо, будем тратить без угрызений совести.

Рико я заранее велела либо отвести мышей в храмовые здания, либо спрятать их в карманах и рукавах людей. Заодно через мышей я передала Иеремии и Мелеку, чтобы они вообще не выходили наружу.

Решение было неплохим.

Если не считать того, что Пудинг из-за этого страдал до смерти. Пудинг был демоном, а демоны слабы перед святой водой.

Одного того, что Джелли окружали святой водой, оказалось достаточно, чтобы Пудинг не смог найти его местоположение, а от нескольких капель святой воды он получал раны.

Значит, нагрузка от того, что он управлял святой водой так, будто она падала дождём, тоже должна быть огромной. Сколько он сможет выдержать?

Пока я тревожно смотрела на небо, мне на лицо упала капля дождя. Для меня это был просто холодный дождь.

На меня он никак не действовал, но для Пудинга и Джелли был такой угрозой, что это казалось удивительным. Сколько ни смотри, обычная вода.

То ли из-за дождя, то ли от холода тело зябко вздрогнуло. Но я не могла, унижая собственную гордость, дрожать перед Марик. Она ещё подумает, будто я трясусь от страха, потому что меня окружили.

Я стёрла рукой каплю, упавшую на лицо, но потом решила просто не двигаться. Стоило мне чуть шевельнуть рукой, как окружившие меня рыцари тут же перехватили мечи.

Они следили за мной так настороженно, словно перед ними была крыса, загнанная в угол, и мне казалось, что одно неверное движение — и меня порежут.

Но разве бояться должна не я? Почему мечи держат они, а боятся меня? Я что, взорвусь, как бомба? Так они скоро и дышать мне запретят.

В том, что рыцари так напряглись, моей вины, по сути, не было. Перед тем как начался дождь, люди, которым угрожали, стали хором кричать: «Леди Рохансон!» и просить меня о помощи.

Честно говоря, тогда мне показалось, что я переживаю почти опыт главы секты.

Я всерьёз подумала, не настигнет ли меня за это небесная кара. В конце концов, это мир, где бог солнца действительно существует.

Даже мне стало немного не по себе, когда я смотрела на то, как люди молятся, а каково было верующим в Бога Солнца, которые за этим наблюдали?

Похоже, несколько человек решили, что если оставить всё как есть, то прямо здесь родится новая секта, и подбежали ко мне, направив мечи. А теперь стояли и дрожали от страха.

Впрочем, рыцари следили за мной и время от времени отталкивали пинками людей, которые бросались вперёд с криками: «Спасите леди Рохансон!» и «Сволочи, отпустите леди Рохансон!»

После нескольких подобных стычек ко мне больше никто не приближался, и вокруг меня стало тихо, словно я оказалась в глазу бури.

Остальное пространство превратилось в настоящий хаос.

Люди, чьи раны смывало падающим дождём, никак не падали, будто зомби. Они уже видели, как ангел спас меня, а с началом дождя к этому добавилась вера, что Бог Солнца защитит их, так что они превратились в человеческие бульдозеры.

Тем, кто им противостоял, естественно, приходилось нелегко. От дождя становилось холодно, одежда намокала и тяжелела, а сколько бы рыцари ни размахивали мечами, ничего не менялось, поэтому с каждой минутой они всё сильнее выбивались из сил.

К тому же, как бы они ни старались это игнорировать, сверху лилась самая настоящая святая вода. Появление Пудинга в роли ангела ещё можно было списать на иллюзию, но как они собирались отрицать ощущение капель, падающих на головы и стекающих по кончикам пальцев?

Я услышала, как один из растерянных священников поделился своей тревогой с Марик.

— Епископ, мы и сейчас видим галлюцинацию?..

Марик действительно невероятна.

Я подготовила всё с таким размахом, даже жизнью рискнула и бросилась с колокольни, а она несколькими словами превратила мои старания в нечто несуществующее.

Я всего лишь использовала Рико как громкоговоритель, поэтому мой голос был хорошо слышен, но я никак не думала, что она придерётся именно к этому.

Интересно, как Марик ответит на этот раз? Мне самой стало любопытно, и я прислушалась.

Марик, игрок на поле, оправдывается тем, что люди являются трупами, а я двигаю их, как зомби.

Священники и рыцари, похоже, верят? А, нет, вид у них сомневающийся. Но приказам они всё равно подчиняются без возражений. Видимо, мозг отдали на хранение.

Я вела трансляцию слов Марик, мысленно добавляя комментарии, словно спортивный комментатор.

Марик не отозвала рыцарей. Однако сколько бы они ни рубили людей, толку не было, и рыцари в конце концов изменили способ подавления: вместо того чтобы убивать, они начали сперва оглушать людей, сокращая их число.

Тогда Марик тут же грозно прикрикнула:

— Не сдерживайте руки против нечестивых существ!

У Марик была причина так поступать.

Если речь шла просто о подавлении, это одно, но пока проливалась кровь, Пудингу приходилось продолжать проливать святую воду.

То ли у неё много знаний, потому что она епископ, то ли она узнала это, когда использовала Азазеля, но в любом случае Марик разбиралась в демонах лучше меня.

Она, скорее всего, уже поняла, что дождь вызывает Пудинг. И понимает, что долго он не выдержит. Иными словами, она уловила, что это битва на истощение, где важно, чьи силы иссякнут первыми.

Услышав слова Марик, я цокнула языком.

— Что смешного?

Один из окружавших меня рыцарей, видимо, услышал этот звук и прорычал вопрос. Смотри-ка, я ведь даже не смеялась, а меня уже обвиняют.

— Вам нынешняя ситуация кажется какой-то забавой?

Рыцарь уставился на меня налитыми кровью глазами.

Кто-нибудь посмотрит и решит, что злодейка здесь я. Разве людей атакуют не святые рыцари, а человеческой жизнью пренебрегает не ваша епископ?

Если бы я, как прежде, думала о людях как о муравьях, стала бы я ради их спасения изматывать нашего кота?

Если смотреть строго, сейчас даже утилитарист, проповедующий «наибольшее счастье для наибольшего числа людей», оставил бы мне отзыв на пять звёзд.

Я, вообще-то, из тех, кому достаточно спасти только себя, но почему всё обернулось так? Спасать людей — это работа не моя, а священников.

— Вы показываете нам такие… такие иллюзии… и мы кажемся вам жалкими?

Рыцарь стиснул зубы. То ли от ярости его тело дрожало, то ли рука не слушалась, но меч в воздухе слегка трясся. Голос показался мне почему-то знакомым.

Я подумала, видела ли его раньше, и вспомнила: это был один из тех, кто давал ложные показания Марик.

Джерак, кажется?

С Марик он был до предела почтителен, а я, значит, для него удобная цель?

— Сэр Джерак. Вы действительно считаете то, что видите сейчас, галлюцинацией?

— Откуда ты вообще знаешь моё имя…

Стоило мне назвать его по имени, как Джерак побледнел от ужаса. Нет, Марик же сама назвала твоё имя.

У меня что, ушей нет? Сколько людей с ненавистью смотрели на недавнее представление Марик с вопросами и ответами?

Кроме меня, ещё человек десять наверняка запомнили твоё имя.

Но раз уж меня неправильно поняли, я решила этим воспользоваться. Когда профессор называет тебя по имени, по спине тоже мороз идёт. Это тот же принцип, что когда бог смерти произносит твоё имя.

— Ангел, спасший меня, с сожалением шепнул мне на ухо, что такой верный человек, как сэр Джерак, ослеплён кознями Марик и совершает неправедное дело.

— Заткнись! Какой ещё ангел!

Но это не сработало!

----------

Том 1 Глава 228

Сегодня мои блефы срабатывали из рук вон плохо. Наверное, всё дело было в том, что совсем рядом находилась настоящая мастерица газлайтинга, рядом с которой мои жалкие уловки попросту не производили должного впечатления.

Впрочем, если всю жизнь слушать безупречные манипуляции епископа Марик, неудивительно, что на дешёвые приёмы такого уровня уже никто не ведётся.

Тогда, может быть, стоит сменить тактику?

Я не могла бесконечно стоять на месте и просто наблюдать за происходящим. Пока силы Пудинга окончательно не иссякли, мне тоже следовало сделать свой ход. До того как дождь прекратится, нужно было заставить рыцарей опустить мечи. А прежде всего требовалось выбраться из этого окружения.

— Сэр Джерак. На самом деле вы ведь сами прекрасно понимаете, что это не было никаким видением, верно?

Я решила сменить направление атаки и начать ещё сильнее выводить Джерака из себя. Если уговоры не действуют, остаётся провокация.

— Епископ Марик назвала меня Реей, однако подумайте как следует. Разве не сама епископ Марик проявляет высокомерие, когда по собственной воле толкует волю богини и распоряжается верующими так, как ей заблагорассудится?

— Кого ты называешь высокомерной?..

— Сэр Джерак, не стоит слушать слова демона. Успокойтесь.

— Именно. Нет нужды обращать на неё внимание. Просто игнорируйте.

Стоило Джераку вспыхнуть, как другие рыцари, окружавшие меня, поспешно попытались его успокоить. Однако мои слова задели не только его одного. Остальные рыцари, слышавшие наш разговор, тоже начали всё заметнее колебаться.

Джерак с трудом сдерживал ярость, всё же прислушавшись к увещеваниям товарищей. Надо же, держится лучше, чем я ожидала. Но раз уж мне удалось пробить брешь, я не собиралась позволять ему окончательно прийти в себя.

— Тогда почему вы доверяете словам епископа Марик больше, чем чуду, которое сами видели собственными глазами? Вы ведь знаете, что люди, вошедшие в храм, не совершили ничего такого, за что их можно было бы назвать еретиками. Богиня узнала об этом, сжалилась надо мной и над этими несчастными, послала ангела и даже ниспослала святую воду, а вы всё ещё не верите мне… нет, не мне, а воле госпожи Рахель…

Чтобы сильнее задеть его, я даже позаимствовала манеру речи самой епископа Марик. Всё-таки не зря я когда-то сумела обмануть даже Арвиля, притворяясь её преданной сторонницей!

Раз уж мне столько раз приходилось терпеть её выходки, я поневоле научилась довольно хорошо её копировать.

— Со стороны кажется, сэр Джерак, что вы поклоняетесь вовсе не госпоже Рахель, а епископу Марик.

Похоже, именно это стало решающим ударом.

— Я же сказал тебе заткнуть свой грязный рот!

На его шее вздулись жилы. Глаза налились кровью, лицо вспыхнуло от ярости. Его так сильно задели мои слова именно потому, что в них была доля правды.

Я нарочито широко улыбнулась. Всё-таки не зря столько тренировалась улыбаться.

Я ведь училась этому только ради того, чтобы не выглядеть неловко перед Габриэлем, а теперь почему-то вынуждена демонстрировать результаты другим людям. Но, когда нужно было вывести кого-то из себя, улыбка работала куда лучше равнодушного лица.

— Проклятый демон…

— …Джерак!

Джерак рванул ко мне, а остальные бросились его удерживать, и строй мгновенно развалился.

— Да успокойся ты уже! Епископ ведь приказала не убивать леди Эванджелин Рохансон!

Вот почему они всё это время только следили за мной и не нападали. Похоже, епископ Марик заранее приказала сохранить мне жизнь.

Судя по всему, хотя из-за меня её планы и пошли наперекосяк, она всё ещё хотела распорядиться моей судьбой именно так, как задумала изначально.

— Замолчите! Вы что, не слышали, что она сказала? Её нужно убить сейчас! Нужно убить её немедленно, пока она снова не начала вытворять свои фокусы!

Однако Джерак уже не мог совладать с собой. Судя по всему, выполнять приказ епископа он больше не собирался. Что ж, тогда беру свои слова назад. Госпожа епископ, вы явно плохо воспитываете своих рыцарей!

В конце концов Джерак даже поднял меч на собственных товарищей. Причём совершенно не сдерживаясь.

Рыцари, получившие настолько глубокие раны, что в них виднелись кости, с криками покатились по земле, однако под дождём их раны быстро затягивались. Похоже, теперь они уж точно поверят, что это действительно святая вода.

— …Вы ведь тоже иллюзия, верно?

Джерак, словно лишившись рассудка, бормотал это, наблюдая, как его товарищи мгновенно исцеляются. Раз уж он решил считать всё происходящее галлюцинацией, похоже, его разум окончательно отказался воспринимать реальность.

Неужели я всё-таки немного перестаралась?

Хотя, если задуматься, состояние Джерака выглядело слишком странным, чтобы объяснить его только моими словами.

Да, человек мог на время потерять самообладание из-за провокации, запаха крови и криков вокруг. Но настолько, чтобы ослушаться приказа самой епископа Марик?

Он напоминал мне человека, который совершенно не способен себя контролировать после выпивки…

К тому же глаза у него были какие-то мутные. Неужели он и правда напился прямо во время службы?

Если это так, то передо мной просто выдающийся святой рыцарь. Впрочем, в настолько прогнившем храме пьющий рыцарь уже вряд ли мог считаться чем-то достойным сплетен.

Благодаря выходке Джерака кольцо окружения вокруг меня рухнуло, но вместе с этим рядом не осталось никого, кто мог бы меня защитить.

Джерак занёс руку, и меч в его пальцах зловеще сверкнул.

«Чёрт…»

Похоже, сейчас этот клинок действительно пронзит меня.

Просить помощи у Пудинга было невозможно. Если он перестанет поддерживать дождь, вместо меня погибнут десятки людей.

Выход оставался только один: перехватить меч до того, как он опустится.

«Надеюсь, руку мне всё-таки не отрубят».

Показывать всем, что мои раны не заживают, было бы крайне неудобно.

И именно тогда, когда я уже решила, что окончательно загнана в тупик, передо мной возникла знакомая фигура.

Меня обдало жаром.

Он стоял ко мне спиной, но не узнать его было невозможно.

— Сэр Габриэль?

Не знаю, откуда он появился, но Габриэль легко остановил Джерака и отбил его меч.

Клинок описал широкую дугу в воздухе и с глухим звуком вонзился в землю.

Я уже собиралась в очередной раз мысленно восхититься тем, что он снова появился словно герой из какого-нибудь романа, но Габриэль без малейшего колебания взмахнул мечом в сторону обезоруженного рыцаря.

— А-а-а-а!

Во все стороны брызнула кровь.

Однако Габриэль стоял передо мной, закрывая собой, поэтому ни одна капля меня не коснулась.

Словно не желая показывать мне отвратительное зрелище, он полностью заслонил обзор, и я видела только его спину.

Хотя я сама была далеко не маленького роста, только сейчас, глядя на него сзади, я по-настоящему осознала, насколько он высок. Когда мы стояли рядом, он никогда не смотрел на меня свысока, поэтому прежде я не замечала этой разницы.

Пока Габриэль стоял передо мной, защищая меня, кровь не долетала до меня вовсе, зато крики Джерака были слышны очень отчётливо.

Я сделала шаг в сторону и выглянула из-за его плеча.

Рыцарь катался по земле, издавая стоны от боли.

Однако благословение святой воды действовало и на него. Рана затянулась буквально за считанные мгновения.

От удивления я могла только моргать.

Габриэль ранил человека?

Нет, конечно, он рыцарь и владеет мечом.

Но всё равно происходящее никак не укладывалось в голове.

Наверное, именно так чувствовали себя священники, оправдывающие епископа Марик. Только подобное понимание чужих чувств мне совершенно не было нужно.

Габриэль снова направил окровавленный меч на Джерака.

— И долго ты ещё собираешься притворяться, будто не замечаешь того, что твои раны заживают?

Джерак торопливо ощупал себя.

— К-как мои раны…

— Ну и как ощущения теперь? Всё ещё считаешь это иллюзией?

По его тону можно было подумать, что если ответ ему не понравится, он просто ранит его ещё раз.

Этот холодный и властный голос казался непривычным.

Со мной Габриэль никогда не переходил на подобный тон.

— К-конечно это иллюзия! Ты просто заставил меня увидеть, будто снова ударил меня мечом!

На эти слова Габриэль вновь взмахнул клинком и рассёк Джераку живот.

Хотя тот и говорил подобное, он явно не ожидал, что Габриэль действительно ударит снова.

Джерак сидел на земле и даже не успел попытаться уклониться.

Низкий голос снова прозвучал в воздухе.

— А теперь?

В этом ровном и спокойном тоне не было ни капли привычной мягкости. Он звучал настолько холодно и безмятежно, что от этого становилось не по себе.

Потому что такая невозмутимость означала одно.

Габриэль действовал не под влиянием эмоций, как Джерак. Он осознанно и совершенно хладнокровно причинял человеку боль.

— …

После второго удара Джерак окончательно потерял дар речи.

Он боялся, что его снова ранят, и потому больше не смел открыть рот.

Совершенно побледневший Джерак только дрожал и смотрел на Габриэля снизу вверх.

Впрочем, это была вполне нормальная реакция.

Люди, которые под святой водой неслись вперёд словно безумные тараны, обладали поистине нечеловеческой силой духа.

Теперь-то Джерак наверняка понимал, насколько отчаянными были те, кто пришёл к храму.

Остальные рыцари начали осторожно отступать.

Некоторые из них бросились к епископу Марик, чтобы сообщить ей, что Габриэль освободился.

— Е-епископ!

Для меня это было только к лучшему, однако Габриэль, похоже, собирался остановить и их, поэтому я окликнула его, давая понять, что нужно оставить их в покое.

— Сэр.

Он даже не обернулся.

— Сэр Габриэль, посмотрите на меня.

Только после второго обращения он слегка повернулся ко мне и сделал шаг назад, и тогда я наконец увидела его лицо.

Теперь стало понятно, почему он всё это время стоял ко мне спиной.

Весь его облик был залит кровью. Брызги покрывали не только одежду, но и лицо, мокрые волосы прилипли ко лбу, а под длинными ресницами легла тень.

На бледной коже, ставшей под дождём ещё белее, алые пятна крови выглядели особенно ярко, и неожиданно я поняла, почему люди так одержимы красным цветом.

Даже не след поцелуя, а всего лишь кровь, запятнавшая его сдержанное лицо, казалась чем-то пугающе чувственным.

В голове мелькнуло странное желание, будто я смотрела на следы, оставленные на нетронутом снегу, и мне хотелось оставить собственный след поверх уже существующего.

Хотя кровь на Габриэле была всего лишь следствием насилия, почему-то меня раздражал сам факт, что кто-то уже успел оставить на нём эту метку раньше меня.

Поймав мой взгляд, Габриэль прикрыл лицо рукой и слегка отвернулся, однако из-за того, что я велела ему смотреть на меня, он всё равно не отвёл взгляда полностью.

— …Простите, что вам пришлось увидеть столь неприглядное зрелище.

Интересно, он говорил о недавней драке или о том, что весь перепачкан кровью?

Если о втором, то с объективной оценкой себя у него были серьёзные проблемы.

— Это вовсе не выглядит неприглядно. Скорее…

Скорее наоборот.

Но продолжать мысль я не стала, ведь и без того когда-то ходили слухи, будто я людоедка, и не хватало ещё подтверждать их подобными признаниями.

После моих слов Габриэль смущённо опустил глаза, и вот теперь он снова был тем самым Габриэлем, которого я знала.

Хотя, если честно, видеть, как человек, залитый чужой кровью, застенчиво краснеет, было довольно странно.

Впрочем, пока они дрались, он ведь тоже мог получить ранения. Его одежда выглядела потрёпанной, но почему-то пострадала только рубашка под верхней одеждой, тогда как сам сюртук выглядел почти новым.

Только сейчас я заметила, что на нём вообще не тот плащ, который подготовила Миса.

Почувствовав мой взгляд, Габриэль запахнул неизвестно откуда взявшийся сюртук.

— По дороге возникли некоторые помехи, поэтому мне пришлось ненадолго его позаимствовать.

Похоже, он просто снял его с какого-то рыцаря, да и меч в его руке явно тоже был чужим.

Я внимательно осмотрела его и спросила:

— Вы нигде не ранены?

— Разве я посмею умереть без вашего разрешения, моя леди?

----------

Том 1 Глава 229

Ответы он давал исправно, и всё же, услышав, что он не ранен, я почувствовала, как меня с головой накрыло облегчение. Пусть уж лучше, как сейчас, он будет с головы до ног залит чужой кровью.

Хотя нет. Если подумать ещё раз, это тоже было ужасно. Стоило мне только смотреть на него, как внутри всё начинало кипеть, поэтому я потянулась рукой, чтобы хотя бы стереть кровь с его лица, но тут же увидела, как Габриэль осторожно подался назад.

— Вы испачкаетесь.

Произнеся это, Габриэль бросил взгляд на испачканную кровью ткань моей одежды и слегка нахмурился, словно алый цвет, оставшийся на подоле, был чем-то отвратительным.

Он явно пытался избежать того, чтобы кровь попала на меня, но почему-то это лишь сильнее разозлило меня. Надо же, вздумал уклоняться от моей руки?

— Не двигайтесь.

Я произнесла это, глядя на него в упор, и тело Габриэля тут же застыло. Осторожно вытерев его лицо рукавом, я увидела, как белая ткань почти мгновенно окрасилась в алый цвет.

Волосы прилипли к голове, а с кончиков ресниц одна за другой срывались дождевые капли.

К счастью, благодаря дождю кровь быстро смывалась с его кожи. Желая убедиться, что ничего не осталось, я провела ладонью по его щеке и увидела перед собой лицо, залитое густым румянцем.

— Леди… На нас смотрит слишком много людей.

Подумаешь, я всего лишь коснулась его лица. Можно подумать, я его укусила. Если бы хотя бы поцеловала, тогда ещё можно было бы говорить о неловкости.

И вообще, по чьей вине здесь столько свидетелей?

От этой мысли мне стало ещё досаднее. Конечно, все смотрят. Их пленник внезапно появился перед ними настолько эффектно, что было бы странно, если бы никто не обернулся.

— Зачем вы пришли?

Сразу после этих слов я поняла, что прозвучала слишком холодно.

— Ваши раны ещё не зажили. Разве вы не должны были держаться подальше?

Я поспешно добавила это следом. По правде говоря, мне хотелось схватить его за воротник и хорошенько встряхнуть.

На мгновение он пропал из виду, и я решила, что ему удалось незаметно скрыться, так почему же он снова появился посреди этого кошмара?

Когда я начала расспрашивать его, Габриэль тихо улыбнулся и ответил:

— Потому что идёт сильный дождь.

Хотя этот дождь был частью нашего собственного плана.

С ленивым выражением лица Габриэль слегка наклонил голову и потёрся щекой о мою ладонь.

— Ваше тело всегда холодное, миледи. Я подумал, что Вы можете замёрзнуть, поэтому не смог оставить Вас одну.

Сам он тоже стоял под дождём, и тепло его кожи едва ощущалось, но от этих слов можно было получить настоящий ожог.

Какой же он глупый. Словно его разум окончательно расплавился от сладких чувств, он, прекрасно понимая опасность, всё равно пришёл ко мне, потому что Пудинга рядом не было и он беспокоился, что меня некому защитить.

И кто здесь о ком беспокоится?

Во всём мире людей, способных тревожиться обо мне, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и Габриэль определённо входил в их число.

От этой сладости внутри становилось невыносимо тепло. Глаза защипало, но поблагодарить его я так и не смогла, потому что сама тревожилась за него ничуть не меньше.

Если он пострадает под этим дождём из святой воды, а потом все увидят, что его раны не исцеляются от неё, кто знает, какую новую вину Марик сумеет взвалить на него своими ловкими речами.

— Ваше тело тоже холодное.

Я произнесла это почти укоризненно и убрала руку от его лица. Как после слишком сладкого десерта ещё долго остаётся послевкусие, так и на моей ладони продолжало жить мягкое тепло его кожи.

Лишь после этой короткой перепалки Габриэль наконец перешёл к делу. Несколько секунд он смотрел на ясное небо, а затем наклонился так близко, что его голос могла услышать только я.

— Как Вы думаете, господин Пудинг сможет долго продержаться?

В ответ я покачала головой.

— Нет. Он уже сейчас действует через силу.

Конечно, раз уж я попросила его об этом, Пудинг будет продолжать проливать дождь, даже если ему придётся уничтожать собственное тело. Но если мой кот пострадает настолько, что уже никогда не сможет восстановиться…

От одной только мысли об этом дыхание сбилось. Страх потерять того, кто был связан со мной, оказался куда сильнее, чем я могла представить. Когда я увидела раненого Джелли, сердце буквально пронзила боль.

Я больше не хотела никого терять.

По крайней мере, я никогда не позволю кому-либо умереть из-за меня.

— Тогда нужно как можно скорее взять ситуацию под контроль.

Голос Габриэля стал заметно серьёзнее. Словно успокаивая меня, он продолжил:

— Я попросил Рафаэля привести епископа Джованни.

— Епископа Джованни?

Выбор показался мне неожиданным.

Разве это не тот человек, который заговорил со мной при прошлом посещении храма? Тот самый, которого Рафаэль ругал так яростно, что невозможно было понять, считает он его будущим тестем или жестоким начальником.

Зачем понадобился именно он?

Похоже, заметив моё недоумение, Габриэль коротко пояснил:

— Если мы хотим противостоять Марик, нам нужен человек, который сможет встать на противоположную сторону.

Даже без долгих объяснений я поняла, что именно он имеет в виду, ведь, по сути, Габриэль искал внутри самого храма фигуру, способную стать для нас символом вместо Марик, чем-то вроде знамени, вокруг которого смогут собраться те, кто ещё не окончательно ослеп.

После слов Джерака и остальных стало очевидно, что многие рыцари прекрасно понимают: Марик поступает неправильно, но всё равно предпочитают отворачиваться от правды, потому что боятся, что любое неповиновение мгновенно превратит их в еретиков.

Всё, что сейчас поддерживало Марик, держалось на её власти, накопленной за долгие годы, и на законности её положения, ведь какой-нибудь обычный священник или рыцарь не смог бы поднять мятеж против любимицы Бога.

Но Джованни находился в совершенно ином положении.

Он тоже был старожилом храма и пользовался уважением окружающих, пусть я до сих пор не понимала, почему именно.

Если я начну обвинять Марик и рассказывать о её преступлениях, это будут слова демона, пытающегося оклеветать святую женщину, но если примерно то же самое скажет епископ Джованни, это уже прозвучит как справедливое обвинение в адрес развращённого священнослужителя.

Проблема заключалась лишь в том, что сам Джованни, насколько мне было известно, тоже кормился с руки Марик.

— Разве епископ Джованни не является её человеком?

Можно ли вообще ему доверять?

— Епископ Джованни даже выполнил мою прихоть и открыл двери храма. Сейчас его глаза ненадолго застилают собственные амбиции, но в глубине души он всё же человек, понимающий, что такое справедливость. В конце концов он поможет остановить Марик.

Габриэль защищал Джованни.

Так значит, именно он открыл ворота? И на чём только основывалось такое доверие?

Будь сейчас рядом Рафаэль, он бы наверняка заявил, что Джованни сделал это исключительно ради того, чтобы отобрать власть у Марик и самому занять её место.

Я внимательно посмотрела на Габриэля. Его взгляд оставался чистым и прозрачным, без малейшей мутности, и это доверие к Джованни передавалось даже мне.

Если начать беспорядочно мутить эту воду, станет ли этот ясный голубой цвет грязным?

Теперь я начинала понимать, почему Рафаэль так яростно возмущался каждый раз, когда речь заходила о Джованни. Габриэль доверял ему без остатка, словно ребёнок, который пытается отплатить за добро, оказанное ему в детстве.

И именно передо мной.

Человек, который ещё несколько минут назад смущённо краснел.

Наверное, я уже сама попала под влияние Габриэля и стала зависима от того особенного отношения, которое он показывал только мне. Мне хотелось присвоить даже его прошлое.

Конечно, я прекрасно понимала, какое значение для него имеет Джованни. Именно этот человек когда-то приютил ребёнка, у которого не было ничего, и неудивительно, что Габриэль следовал за ним так же преданно, как утёнок следует за тем, кого увидел первым после рождения.

«Ах…»

Лучше бы тогда Габриэля спасла я.

Эта мысль внезапно вспыхнула в голове и почему-то показалась невероятно заманчивой.

Разве я плохо умею спасать людей? Как было бы хорошо, если бы именно я смогла спасти того маленького Габриэля.

Нет, успокойся.

Если подумать, Габриэль сейчас привлекает Джованни именно ради меня.

— Если Вы ему доверяете, тогда я тоже попробую поверить епископу Джованни.

В любом случае сейчас я была не в том положении, чтобы выбирать. Раз Габриэль верит ему, значит, поверю и я.

Конечно, просто стоять и ждать появления Джованни тоже нельзя, ведь до этого нужно посеять сомнения среди рыцарей, чтобы тогда, когда Джованни и Марик начнут перетягивать людей каждый на свою сторону, они сами поспешили примкнуть к Джованни.

Но сколько бы я ни думала, способ существовал только один.

Нужно было превратить саму Марик в злодея.

Проблема заключалась в том, как именно это сделать.

Даже ангел оказался бесполезен. Даже дождь с ясного неба не помог.

Как заставить людей наконец очнуться?

Я ещё не успела придумать ответ, когда увидела, что Марик уверенно направляется прямо к нам. Её позвали те самые рыцари, которые совсем недавно отступили при виде Габриэля, и теперь она шла вперёд под взглядами, полными почтения.

Но выглядела она скорее не милосердной жрицей, а настоящим жнецом смерти.

Лицо скрывалось под вуалью, одежда была чёрной, и потому это сравнение казалось ещё более уместным. А если вспомнить количество жизней, которые она отняла, подобное определение и вовсе нельзя было назвать ошибочным.

Казалось, будто под плотной вуалью скрывается не лицо, а череп.

Череп, вторгшийся в область богов и самовольно размахивающий косой, безжалостно отнимая человеческие жизни.

Мысль внезапно свернула в сторону, и перед глазами возникло молодое лицо, скрытое под этой вуалью.

Вуаль?

А что, если сорвать её прямо сейчас, перед всеми?

Марик обладала слишком молодым обликом для своего возраста.

До сих пор оставалось неизвестным, действительно ли она не старела благодаря особой благосклонности Бога, как утверждали древние книги, или причина была совершенно иной.

Да и слухи о том, что её лицо полностью покрыто ожогами, тоже не соответствовали действительности.

Даже Габриэль, выросший в храме, был уверен, что всё её лицо изуродовано шрамами.

Разве одного взгляда на её настоящее лицо не хватит, чтобы хотя бы ненадолго поколебать людей?

Шрамы от ожогов…

Постойте, почему это кажется мне таким знакомым?

Речь ведь шла вовсе не о Марик.

Я точно уже сталкивалась с историей о человеке, чьё лицо было покрыто ожогами.

Нет, не слышала её от кого-то.

Я читала об этом.

Поспешно перебрав воспоминания, я наконец ухватилась за нужную деталь и, торопливо повернувшись к Габриэлю, спросила:

— Габриэль, Вы помните подземелье под комнатой Марик?

— Да. Об этом ведь говорилось в письме принцессы Иеремии. О человеке с обожжённым лицом, которого держат в подвале…

Эта деталь мельком упоминалась в письме Иеремии и осталась где-то на краю памяти.

— Как Вы думаете, этот человек всё ещё жив?

Габриэль не смог сразу ответить.

Судя по его лицу, он был уверен, что тот давно умер. В его взгляде мелькнула едва заметная вина, словно он только сейчас осознал, что знал о существовании этого человека и всё же позволил ему умереть.

Моя ошибка. Не стоило задавать Габриэлю такой вопрос. Для этого был куда более подходящий кандидат.

— Рико.

По моему зову мышка, спрятавшаяся в одежде от святой воды, зашевелилась.

Из-за святой воды у неё, похоже, не осталось сил даже ответить.

— У меня есть просьба. Найди комнату Марик и проверь подвал. Мне нужно только узнать, жив ли человек, которого там держат.

Рико тихо пискнула в знак согласия.

Часть мышей уже укрылась под крышами храмовых зданий, спасаясь от святой воды. Внутрь строений она не попадала, поэтому там Рико будет гораздо проще передвигаться.

К тому же, пока они искали Джелли, мыши успели обыскать храм вдоль и поперёк и теперь прекрасно ориентировались внутри.

— Миледи… Можно спросить, зачем Вам понадобился тот человек?

— Это наш шанс выбраться из тупика.

Возможно, именно в подземелье скрывалась слабость Марик, которую когда-то обнаружила Иеремия.

----------

Том 1 Глава 230

Марик подозревала «Азазеля», и именно поэтому решила проверить его. Начиная с местонахождения Габриэля, о котором узнала Иеремия, и заканчивая его личностью, а также тем, что сама Марик притворяется служанкой по имени Сарака, всё это, вероятно, было намеренно подброшено ею заранее.

Иеремия, увидев Габриэля, поспешно отправила мне письмо, а Марик, проследив путь этого письма, наверняка убедилась, что «Азазель» был подменён.

Однако само содержание письма Иеремии Марик, скорее всего, не читала, а значит, не могла знать всех подробностей. Именно на этом и строилась моя догадка: что, если в письме содержалась информация, которую Марик хотела скрыть?

Когда я попыталась восстановить его содержание в памяти, особенно отчётливо выделилась одна деталь.

Большая часть сведений, описанных в письме Иеремии, была получена во дворце. Исключением оставался только подвал храма, куда Иеремия пробралась, скрываясь от глаз Марик.

Если догадка Иеремии была верна, пусть этот человек и мог оказаться родственником Марик, именно заключённый в том подвале должен был быть её больным местом.

Верующие Бога Солнца любили пользоваться подземельями, когда хотели совершить нечто нечистое, скрытое от божественного взора. Тем более подвал, соединённый с комнатой самой Марик, был тайным подземельем, о существовании которого не знали даже люди храма.

Нет, подождите. Харут знал о подвале Марик, и я тоже уже знала эту информацию, поэтому слишком поздно заметила странность.

Харут ведь говорил, что встретил Сараку, когда та вышла из подвала.

В тот миг по спине пробежал холод, а кожа покрылась мурашками.

Может быть, человек, запертый в том подвале, вовсе не родственник Марик, а та самая Сарака, которую Харут когда-то видел?

Харут решил, что Сарака умерла, потому что после той единственной встречи в детстве больше никогда её не видел. Но сам труп он не проверял. Это была лишь догадка. А что, если Сарака всё это время, с тех самых пор и до сих пор, была заперта под землёй?

— Миледи, — как раз в этот момент позвала меня Рико.

— В подвале Марик есть живой красный комок.

Красный комок? Выбор слов Рико был странноват, но, если учесть, что сейчас её тело было разделено, а мышление немного упростилось, она, похоже, так описывала ожоговые шрамы.

И всё же она нашла его невероятно быстро.

— Спасибо, Рико.

Мне очень хотелось почесать мышке подбородок, но я сдержалась, опасаясь, что лишнее движение выдаст Рико Марик.

Человек, которого я предположительно считала Саракой, был жив. На самом деле я не была уверена, что это действительно Сарака, но сейчас это не имело значения.

Как я уже не раз говорила, сегодняшняя моя стратегия строилась на фабрикации. Нельзя же всё время быть только жертвой.

Чего мне бояться, если у меня есть Харут, который сможет засвидетельствовать существование Сараки?

Марик держит в своём подвале человека. Что может быть более шокирующим?

Впрочем, подождите…

Человек с ожогами, лежащий в подвале словно труп, и Марик, которая сохраняет неестественную молодость.

Разве не становится слишком удобно загнать её в угол?

Истории о ведьмах, которые пьют кровь девушек ради сохранения молодости, давно стали классическим сюжетом. Не зря же даже обо мне ходили слухи, будто я ем людей.

Пытки еретиков не станут особым преступлением, но если подать это как высасывание молодости, всё сразу начнёт выглядеть подозрительно и зловеще.

К тому же она совершенно бесстыдно представлялась Саракой и изображала служанку. Разве все не будут потрясены тем, что она даже имя ребёнка, запертого в подземелье, присвоила себе?

Решено. Нужно сорвать с Марик вуаль. Причём сделать это как можно более драматично, словно полыхающее пламя.

Марик уже успела приблизиться почти вплотную.

— Ваше преосвященство…

Джерак, лежавший на земле, просиял лицом и пополз к Марик.

— Ваше преосвященство, скажите мне правильный ответ. Я… правда вижу галлюцинации? Это ведь иллюзия, верно?

Марик лишь опустила голову и некоторое время молчала. Наверное, она смотрела на Джерака равнодушными глазами. После короткой паузы Марик заговорила:

— Кажется, я ясно велела не поднимать меч на леди Рохансон.

Однако первым, кого упрекнула Марик, оказался именно поверженный Джерак. Его мольбу она отсекла безжалостно.

— Сэр Джерак, мой приказ показался Вам смешным? Или слова этой Марик не имеют для Вас никакого веса?

В речах Марик было нечто, царапающее нервы. Уже само её произношение отличалось от обычного, в нём звучала особая интонация.

Даже когда она бранила, в её голосе оставалось что-то милосердное, словно монахиня брала собеседника за руку и вместе с ним возносила молитву, отчего человек начинал отчаянно бояться вызвать её недовольство.

— Нет, нет, что Вы…!

Джерак поспешно замотал головой и выкрикнул это почти сдавленным, рвущимся из горла голосом.

— Вы знаете, что эта мерзкая тварь говорила о Вас? Она заявила, что Ваше преосвященство высокомерны, что мы поклоняемся не солнцу, а Вам, и несла прочую собачью ересь!

Ах, вот как. Жалуется. Прекрасно. Перед Габриэлем он даже рта открыть не мог, а как только рядом появилась своя сторона, сразу ожил!

Честно говоря, я ведь не сказала ничего неправильного, так почему он так злится? Даже сейчас прекрасно видно, как они поклоняются Марик.

Но Марик была поистине высокомерным богом. Она не собиралась проявлять милосердие даже к верующему, который поклонялся ей. Холодным тоном Марик начала раздирать Джерака словами.

— И поэтому Вы хотели убить леди Рохансон? Наверное, Вы желали набить её тело, словно чучело, выставить её глаза на всеобщее обозрение, а её кровь налить в хрустальный бокал и смаковать, будто вино. Иначе какая ещё причина могла заставить сэра Джерака пренебречь моим приказом, если не подобные желания, овладевшие Вами?

Нет, мне только показалось, что она ругает Джерака, потому что на самом деле этими словами Марик расчленяла именно меня.

Эти откровенные желания звучали не столько как разоблачение помыслов Джерака, сколько как перечисление того, чего хотела сама Марик.

Значит, вот что она собиралась со мной сделать. Чудесно. Очень ясно чувствовалось, что Марик не воспринимает меня как человека, скорее как трофей.

Впрочем, не только меня. Для Марик даже священники и рыцари, скорее всего, были чем-то подобным.

Когда я считала этот мир всего лишь книгой, люди, с которыми я сталкивалась, чувствовали себя так же? Глядя на Марик, я поневоле испытывала сильнейшее раскаяние, хотя всё-таки я не была настолько мерзкой, как она.

— Нет, я просто не мог вынести, как она оскорбляет Ваше преосвященство…

— Если бы Вы и вправду действовали ради меня, прежде всего Вам следовало исполнить мой приказ.

Я молча наблюдала за происходящим, а затем тихо позвала Рико.

— Рико. Передай Пудингу, чтобы он немного ослабил дождь.

Похоже, Рико успешно передала мои слова, потому что вскоре поток стал заметно слабее. Я посмотрела туда, где люди смешались в общей давке, чтобы убедиться, что ослабление дождя не создаст новых проблем.

Рыцари выглядели явно измотанными. Их поведение заметно отличалось от того, что было в самом начале, когда они без колебаний рубили людей мечами.

Сколько бы ударов они ни наносили, смысла в этом не было, поэтому кое-кто уже ослаблял хватку и лишь делал вид, что размахивает мечом. Похоже, они даже не заметили, что дождь стал слабее. Хорошо, этого было достаточно.

Однако Марик сразу уловила, что дождь, прежде лившийся непрерывно, начал редеть.

— Наконец-то…

Марик издала долгий вздох. Наверное, она решила, что силы Пудинга постепенно подходят к пределу.

Оставив Джерака позади, Марик направилась ко мне. Когда Габриэль заслонил меня собой, словно защищая, Марик холодно бросила:

— Вы научились привычке загораживать дорогу людям у епископа Джованни?

Я удивилась, когда она вдруг упомянула имя Джованни. Разве Джованни и Марик не были на одной стороне?

Однако её голос звучал холодно, почти презрительно по отношению к нему. Она случайно не подслушала наш разговор о том, что Джованни переметнулся на сторону Габриэля?

— Когда-то Вы сами надели на себя ошейник и позволили привязать себя, а теперь внезапно сорвались с поводка и нашли нового хозяина. Именно поэтому бродячих псов и не стоит приручать. Епископ Джованни тоже, право…

Марик произнесла это с привычной лёгкостью. Судя по её словам, она ещё не знала о предательстве Джованни.

Похоже, она просто решила упомянуть Джованни, чтобы задеть Габриэля, ведь он относился к нему как к благодетелю. Заодно она уколола и тот факт, что теперь Габриэль стоит на моей стороне, а не на стороне своего спасителя.

Значит, она просто изначально презирала Джованни. Людям, которые называют Марик милосердной, точно стоит обратиться к врачу по глазам. Ах, в этом мире ведь нет офтальмологии.

Марик пошла ещё дальше и продолжила с отвратительной изящностью. В благородном произношении сквозила искажённая злоба.

— Ах, я ошиблась. Командир ордена, Вы ведь пёс породистый?

— Разве Ваше преосвященство не желает заполучить именно эту породу?

Габриэль ответил на полные унижения слова Марик так спокойно, словно уже привык к ним.

Куда сильнее разозлилась я. Внутри резко вспыхнула ярость. Она мало того что обращается с ним как с животным, так ещё и рассуждает о породе? И это, очевидно, намёк на то, что Габриэль должен был быть императорским принцем!

И где император, чем он там занят, почему не заставит Марик придержать язык? Что император, что Марик, оба мне одинаково не нравились.

Если оставить всё как есть, Марик продолжит царапать Габриэля словами, поэтому я легонько коснулась его плеча.

— Сэр, всё в порядке, отойдите.

— Я не могу этого сделать.

— Сэр Габриэль.

Когда я снова произнесла его имя, уже с нажимом, Габриэль нерешительно и тревожно посмотрел на меня, но всё же немного отошёл в сторону.

Обзор полностью открылся, и я оказалась лицом к лицу с Марик. Она пристально смотрела на меня, а затем заговорила, и, хотя её лица не было видно, мне почему-то показалось, что наши взгляды встретились.

— Вашему преосвященству стоит быть осторожнее со словами. Хозяйка пса, как известно, чудовище с такими свирепыми зубами, что рвёт всё без разбора. Чудовище не умеет узнавать почтенных особ, поэтому, услышав дурные слова о любимом псе, может загрызть даже Ваше преосвященство.

Если бы передо мной была не Марик, я бы уже схватила её за ворот и вытрясла из неё душу. Конечно, именно потому, что она Марик, она и осмелилась произнести передо мной такую мерзость.

Почувствовав в моих словах убийственное намерение, рыцари, охранявшие епископа, потянулись к мечам. Я увидела, как Габриэль, настороженно следя за ними, тоже крепче сжал рукоять.

Натянутую до предела нить, готовую вот-вот лопнуть, ослабила сама Марик. Она подняла руку и остановила рыцарей. Как трогательно она заботится о моей безопасности. Со стороны можно было бы решить, что она охраняет меня.

Некоторое время Марик смотрела на нас с Габриэлем, а затем заговорила так, будто вдруг погрузилась в воспоминания.

— Это всего лишь слова, навеянные прошлым, поэтому прошу понять меня. Когда-то у меня тоже было нечто похожее. Такой послушный пёс, но недавно я увидела, что его шкура содрана, а внутри сидит другой зверь.

----------

Том 1 Глава 231

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Я заговорила окольными путями, но Сарака мгновенно поняла мой истинный замысел. Речь шла о том, что Иеремия завладела телом Азазеля, и сама эта метафора была до жути неприятной.

— Я и не подозревала, что епископ держит собак. Вы ведь настолько благородны, что я была уверена: грязная уличная псина вызовет у вас лишь отвращение.

Не желая уступать, я завуалированно указала на её лицемерие: как она, так яростно отвергающая еретиков, может использовать демона как верного слугу? В ответ на это епископ Марик тихо рассмеялась. Это не был смех, которым она пыталась меня разозлить, скорее, у неё вырвался искренний смешок, который она не сумела сдержать.

— Ха-ха. Конечно, они мне отвратительны. Но разве при использовании инструмента имеют значение мои личные предпочтения? Я просто подобрала уличного пса, который в противном случае пожирал бы человеческие трупы, и нашла ему полезное применение.

Если бы она просто подобрала этого Азазеля и занималась с ним благотворительностью, я бы и слова не сказала. Но епископ Марик использовала его для убийства наследного принца и устранения всех, кто стоял у неё на пути, ложно обвиняя их, чтобы укрепить собственную власть.

— Разве леди не поступает точно так же?

— Вы обо мне?

Словно наконец перейдя к сути, епископ Марик стёрла с лица улыбку.

— Я не ожидала, что дождь из святой воды будет идти так долго. Наверняка это очень болезненно. Ощущение, будто мозг плавится, а кровь во всём теле закипает.

Поскольку вокруг было слишком много посторонних ушей, епископ Марик не стала называть конкретное имя, но было совершенно ясно, что она говорит о Пудинге. На этот вопрос я лишь промолчала, будто её слова попали точно в цель.

Епископ Марик безжалостно бередила мою совесть, от которой я пыталась отмахнуться. И ведь она была права. Я действительно была ничтожеством, заставляющим Пудинга страдать ради спасения людей.

— Но какая жалость. Столько мучений, а результата всё нет. Кажется, чудеса на этом закончились.

Её слова относились к дождю, который постепенно редел. Похоже, епископу Марик даже в голову не пришло, что я намеренно ослабила его напор.

— Как было бы забавно, если бы вы, истощив все силы на спасение тех, кто этого не стоит, в итоге не смогли предотвратить собственную гибель. Ах, не беспокойтесь. Я обязательно выделю место для командира рыцарей, чтобы он смог насладиться зрелищем вашей казни. Полагаю, место прямо рядом с леди Рохансон будет в самый раз?

С каждым её словом у меня всё сильнее скребло на душе. Она не просто так заняла пост епископа, опираясь лишь на власть и насилие. Чтобы заставить людей поклоняться себе вместо Бога Солнца, нужно было обладать таким же мастерством убеждения.

— Как только дождь прекратится, я прикажу подавить мятежников.

— Вы собираетесь убить всех этих невинных людей?

— Людей? Леди Рохансон подняла мертвецов и использовала их как солдат, так что они с самого начала были лишь трупами.

Епископ Марик склонила голову, словно услышала несусветную чушь. Похоже, она собиралась твёрдо держаться за эту нелепую отговорку. Впрочем, если бы епископ Марик указала на луну и назвала её солнцем, нашлась бы целая толпа тех, кто послушно кивнул бы в ответ.

— Благодарю вас, леди Рохансон. Благодаря вам мне удалось поймать ужасающего демона, способного затмить само солнце. Мои заслуги станут ещё более выдающимися.

Епископу Марик было настолько приятно очернять меня, что она заговорила почти шёпотом, едва сдерживая возбуждение. В отличие от её обычного размеренного тона, речь стала быстрой, с проглоченными звуками, и это ясно выдавало её приподнятое настроение. Ей так хорошо, что аж дух захватывает. Так почему бы ей просто не умереть от счастья?

И вообще, что это ещё за «епископ Марик»? То, что она говорит о себе в третьем лице, казалось немного странным.

Неужели она использует эту неестественную манеру речи только для того, чтобы вывести меня из себя? Даже я, считавшая, что в меня вселились, редко называла себя Эванджелин. Чем больше я об этом думала, тем подозрительнее всё казалось. Ну, скорее всего, она просто пытается меня раздразнить.

Кстати, она уже ведёт себя так, будто я рыба, попавшаяся на крючок.

Как только дождь начал стихать, епископ Марик, выждав удобный момент, возвысила голос, подгоняя рыцарей:

— Чего вы медлите? Уничтожьте еретиков и докажите свою непоколебимую веру в Солнце. Проявите милосердие к тем, кто пал жертвой обмана Эванджелин Рохансон, и очистите их души. Не поддавайтесь колдовству и не верьте тому, что видите. Не слушайте их лживые шёпоты.

Другими словами, она приказывала им не моргнуть и глазом, даже если люди будут плакать и умолять о пощаде.

— Только я, Марик, возлюбленное дитя Божье, могу вести вас за собой.

Значит, слушаться нужно только её. Разве это не делает епископа Марик предводительницей культа? Если она поможет Тенебрей стать императором и захватит империю, то, возможно, пойдёт ещё дальше, закроет один глаз и провозгласит: «Я — само Солнце».

У нашего псевдо-Солнца были проблемы с интуицией. Епископ Марик знала лишь одно, но не понимала другого. Дождь прекратился вовсе не потому, что Пудинг выбился из сил.

Как только дождь утих, Рико, которая пряталась от святой воды под моей одеждой, осторожно высунула мордочку и передала сообщение:

— Леди, господин Пудинг просил передать, чтобы вы положились на него.

С каждым тихим шёпотом усы Рико забавно подёргивались.

— Спасибо, Рико.

Если бы не Рико, ситуация оказалась бы вдвое сложнее, но благодаря ей общаться с Пудингом стало куда проще.

Епископ Марик была так увлечена собственной речью, что даже не заметила Рико. Я бросила пронзительный взгляд на её вуаль. Когда дождь прекратится, я сорву эту вуаль у всех на глазах, и пусть она поймёт, что её пламенная речь стала фатальной ошибкой.

— Да пребудет с нами всегда свет Солнца.

— Да пребудет с нами Солнце.

Речь епископа Марик подошла к концу, и рыцари, преисполненные мрачной решимости, вновь обнажили мечи. И как раз в тот миг, когда они уже готовились перейти в атаку, чьё-то гневное восклицание разорвало повисшую тишину.

— Опустите мечи, идиоты!

Его голос эхом прокатился по всему храму. Этот крик, переполненный яростью и отчаянием, мгновенно приковал к себе всеобщее внимание.

Повернувшись на звук, я увидела человека, чьё лицо блестело от влаги, то ли от дождя, то ли от слёз.

К моему удивлению, эту неожиданную поддержку оказал не кто иной, как Харут.

Мы с Габриэлем переглянулись. Помимо епископа Джованни, появился ещё один человек, готовый бросить вызов епископу Марик.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Харут, умоляю, успокойся.

— Верно! Епископ Марик в последнее время и так слишком строга к сэру Харуту. Если так пойдёт и дальше, ты можешь навсегда лишиться её благосклонности, так что побереги себя.

Священники отчаянно пытались сдержать Харута, зажимая ему рот и хватая за руки. Они просто не могли позволить ему открыто выступить против епископа Марик.

Пожилой священник, знавший Харута с самого детства, осуждающе цокнул языком.

— И почему ты ведёшь себя как глупец? Какое тебе дело до того, что рыцари убивают еретиков? Твоя мать была жестоко убита именно ими. Разве ты, её сын, не испытываешь к ним ненависти?

Он не мог понять, как Харут может жалеть этих еретиков вместо того, чтобы восхвалять епископа Марик, вершащую над ними правосудие.

Мать Харута была святым рыцарем.

Служа под началом епископа Марик, она погибла во время подавления еретиков, когда клинок пронзил её сердце. После этого епископ Марик взяла осиротевшего Харута под свою опеку.

Харут пользовался у епископа Марик особым расположением. Многие полагали, что она была так добра к нему из-за чувства вины перед его погибшей матерью.

Не будет преувеличением сказать, что Харут вырос у её ног. Епископ Марик души в нём не чаяла. В те времена её влияние было столь же огромным, как и сейчас, поэтому среди сверстников Харута не было никого, кто рос бы в таком же почёте.

Именно епископ Марик обучала Харута богословию. Когда он уставал от занятий, они вместе ели торт, и она рассказывала ему разные истории.

Больше всего Харут любил слушать рассказы о своей матери. В этих историях она представала настоящей героиней, и, вероятно, именно поэтому в детстве Харут мечтал стать святым рыцарем.

Так продолжалось до того самого дня, пока он не увидел девочку по имени Сарака, выползшую из подземелья.

Она была до ужаса худой, покрытой грязью и синяками, словно её жестоко избивали. Девочка схватила Харута и продолжала что-то кричать, пока её не оттащили рыцари епископа. Куда её увели, он уже не помнил.

Епископ Марик нежно обняла остолбеневшего от потрясения Харута и принялась его успокаивать. Она говорила, что не стоит жалеть еретиков, и с сожалением цокала языком, сетуя на то, что с таким мягким сердцем ему будет трудно стать святым рыцарем, ведь их долг — уничтожать еретиков.

С того дня Харут отказался от мечты стать рыцарем и выбрал путь священника.

Потрясение от той встречи не прошло бесследно, и Харуту часто снилась Сарака.

В этих снах он видел её худенькое, истощённое голодом тело, которое держалось прямо, словно тело загнанного в угол зверька. Глаза были воспалены, щёки распухли, а губы разбиты в кровь.

Её кожа была покрыта множеством ран, включая ужасные, необработанные ожоги, явные следы жестокого насилия.

Но чёрные глаза Сараки горели ярким, несломленным светом. Она отчаянно вырывалась из рук епископа Марик, словно зверь, которого тащат на бойню.

Сон всегда заканчивался тем, что девочка хватала Харута за одежду и что-то кричала ему в лицо. И это не была мольба о спасении.

«Я — Сарака! Запомни, меня зовут Сарака!»

Она повторяла своё имя, словно боялась забыть себя саму и отчаянно хотела, чтобы Харут запомнил его вместо неё.

И Харут действительно его запомнил.

В последнее время Сарака снилась ему почти каждую ночь. Вероятно, это было связано с массовыми казнями еретиков, которые устроила епископ Марик.

Заметив смятение в душе Харута, епископ Марик тоже стала относиться к нему холоднее. Другие священники злорадствовали, переговариваясь между собой, что Харут наконец лишился своей прежней поддержки.

Харут больше не был наивным ребёнком. Он прекрасно понимал: если бы он не был сыном святого рыцаря, погибшей от рук еретиков, епископ Марик никогда не проявляла бы к нему такой заботы.

А что, если бы он сам оказался сыном еретика?

Такие мысли иногда посещали его. Возможно, именно поэтому ему порой снился сон, в котором не Сарака, а он сам выползал из подземелья и смотрел на неё, сидящую на коленях у епископа Марик.

Скорее всего, когда станет известно, что он помог Эванджелин Рохансон, этот сон воплотится в реальность. Его лишат сана священника, объявят еретиком и, возможно, даже казнят.

Харут крепко сжал кулаки.

И пусть.

Дождь постепенно прекращался. И Харуту было совершенно безразлично, кто его вызвал, Эванджелин или сам Бог Солнца. Главной проблемой было то, что после окончания дождя раны людей перестанут затягиваться.

Харут изо всех сил укусил за руку священника, который его удерживал. Тот, явно не ожидавший такого, вскрикнул и отдёрнул руку.

Освободив рот, Харут глубоко вдохнул и выкрикнул:

— Опустите мечи, идиоты!

Набрав в лёгкие ещё больше воздуха, он закричал снова:

— Разуйте глаза! Посмотрите, на кого вы подняли оружие!

Он отчаянно надеялся, что его голос будет услышан. Надеялся, что рыцари хотя бы на мгновение остановятся, прислушаются к его словам, и больше никто не пострадает.

— Эти люди пришли сюда лишь затем, чтобы рассказать о своей беде, а вы угрожаете им мечами? Вы в своём уме? Да вы хуже демонов!

Его голос был настолько громким, что у священников, державших его, заложило уши.

— Держите ему рот!

— Заткните ему пасть, живо!

Вырываясь из рук священников, пытавшихся его утихомирить, Харут яростно закричал:

— Очнитесь наконец!

Его слова прозвучали так свирепо, что несколько священников, пытавшихся его удержать, невольно отступили.

— Священник Харут, что вы себе позволяете? — высокомерно спросила Сарака, обернувшись к нему.

Ей нужно было продержаться лишь до тех пор, пока у демона не закончатся силы, но вмешательство Харута смешало все карты, и это явно не прибавило ей благосклонности к нему.

— А вы сами, епископ, что творите?

Услышав дерзкий ответ Харута, стоявшие рядом священники поспешили отойти в сторону. Они заботились о Харуте лишь потому, что он был любимцем епископа Марик, а теперь, когда он впал в немилость, желающих поддерживать его почти не осталось.

— Ах, да. Я ведь так и не ответил вам. Вы спрашивали, не видел ли я иллюзию?

Харут повысил голос.

----------

Том 1 Глава 232

— …Да. Я видел, как ангел спас леди Рохансон. Значит, я был одурманен демоном и увидел иллюзию, так что вам придётся меня убить. Но неужели эту иллюзию видел только я один? Разве вы все не лжёте лишь ради того, чтобы угодить епископу?

— …Кхм.

— Выходит, ты утверждаешь, что мы выдумали ложь из страха перед епископом?

Священник, который совсем недавно клялся епископу Марик, что не видел никаких иллюзий, нахмурился и с вызовом посмотрел на неблагодарного Харута.

— Да, именно так! — ни мгновения не колеблясь, отрезал Харут.

— Священник Харут. Как ты смеешь так отплатить епископу Марик за всю ту любовь, которой она одаривала тебя, сироту?

— Я делаю это именно потому, что она воспитала меня. Я горжусь тем, что усвоил учение епископа лучше кого бы то ни было.

Епископ Марик была для Харута и наставником, и родителем. Долгое время он закрывал глаза и затыкал уши, потому что боялся пойти против епископа Марик, которая вырастила его собственными руками.

Но пусть даже с опозданием, пусть хотя бы сейчас, даже если его выбор означал, что епископу придётся понести наказание за все совершённые грехи, Харут всё равно хотел направить её на правильный путь.

Задыхаясь, Харут наконец высказал всё, что копилось у него на душе. Его голос сильно дрожал.

— Сейчас… вы, епископ… кажетесь мне б-больше… похожей на д-демона… чем леди Рохансон.

Лишь когда эти слова сорвались с губ Харута, поднявшийся шум наконец стих, наверное, потому, что каждый втайне думал о том же самом, но не решался произнести это вслух.

И наконец настал момент, которого епископ Марик так долго ждала. Редеющие капли дождя полностью иссякли.

Однако, несмотря на то что дождь прекратился, рыцари больше не нападали на людей.

То, что остановило рыцарей, было делом рук не епископа Марик и не Эванджелин, а всего лишь молодого священника. Харут с облегчением вздохнул.

— Демона, значит…

Сарака смотрела на Харута таким испепеляющим взглядом, словно хотела сжечь его заживо. Для неё Харут всегда был бельмом на глазу.

С момента их первой встречи и до сегодняшнего дня само существование Харута заставляло Сараку чувствовать себя жалкой.

Чем больше альтруизма проявлял Харут, тем сильнее разрасталась зависть Сараки. Как он мог пойти по пути, настолько отличному от её собственного?

Словно епископ Марик обладала невероятной проницательностью, заранее предвидела будущее Сараки и Харута, и именно поэтому относилась к ним по-разному.

Однако именно Сарака, а не Харут, стала преемницей воли епископа Марик.

Сарака жаждала получить всё, что принадлежало епископу Марик, но Харут, которого епископ держала при себе, вызывал у неё странное чувство отторжения.

Стоило ей оказаться рядом с Харутом, как она начинала чувствовать, что снова возвращается к тому, чтобы быть просто Саракой, а не епископом Марик.

В будущем ей предстояло полностью слиться с образом епископа Марик, и она не могла позволить, чтобы это продолжалось. Сарака быстро приняла решение. Заодно избавиться от Харута прямо сейчас было бы неплохой идеей.

— Похоже, священник Харут действительно одержим демоном. Убейте и его тоже.

Епископ Марик как раз начала говорить.

— Оставь в покое священника, демон!

Кто-то бросил в епископа Марик камень. Он попал Сараке в голову, и она на мгновение пошатнулась, а стоявший рядом рыцарь поспешил поддержать её.

— Е-епископ!

— Всё в порядке. Не так уж и больно.

И в самом деле, для удара камнем это было совершенно не больно. Даже крови не было. Сарака с облегчением подумала, что, если бы осталась рана, могли бы возникнуть проблемы.

Она решила, что так даже лучше. Разве это не давало ей отличный предлог возобновить бойню, которая прекратилась из-за Харута?

Атмосфера, на мгновение разрядившаяся благодаря Харуту, вновь накалилась. Рыцари, ослеплённые яростью и желанием доказать свою преданность, начали грозно размахивать мечами, выискивая того, кто осмелился бросить камень в Сараку.

Жалкий вид Харута доставлял ей удовольствие.

И тут в Сараку полетел ещё один камень. На этот раз он попал ей прямо в лицо. Если бы пролетел чуть выше, то ударил бы в глаз. Рыцарь, с беспокойством осмотревший Сараку, повернулся и свирепо закричал:

— Что за безумец это сделал?! Жить надоело?!

Сарака про себя цокнула языком, глядя на выходки рыцаря, который не смог защитить её ни в первый, ни во второй раз, а теперь ещё и бесновался. Если бы рядом был Азазель, от того, кто бросил камень, уже не осталось бы и мокрого места.

— Убей меня! Бог снова пошлёт нам дождь, чтобы спасти нас!

— Я повторю это сколько угодно раз! Епископ Марик — демон! Демон, убивший мою семью!

— Великая Рахель! Умоляю, пусть этот демон сгорит заживо, испытывая куда большие муки, чем моё дитя!

Какая жалость. Их бог не только не сожжёт её, но, исчерпав все свои силы, больше не сможет послать им даже каплю святой воды.

Однако не успела Сарака усмехнуться, как к ней обернулись испуганные лица.

— Е-епископ…

Побледневший рыцарь, заикаясь, позвал Сараку, и только тогда она поняла, в чём дело.

Из-за плохой видимости первым, что она почувствовала, был едкий запах. Сарака всегда носила на себе аромат жжёных трав, напоминающий запах пепла, но этот запах гари, щекочущий ноздри, был особенным.

Это пахла дымящаяся вуаль Сараки.

И не прошло даже нескольких секунд после того, как она заметила неладное, как вспыхнул огонь. В тот же миг лицо Сараки обдало жаром.

Пламя разгоралось с невероятной скоростью, ведь, в отличие от остальных, промокших до нитки, одежда Сараки, которую она всё это время скрывала под зонтом, оставалась совершенно сухой.

Пламя стремительно разрасталось, перекидываясь с вуали на подол мантии, и огонь уже пожирал её тело.

От палящего жара разум Сараки помутился. Она больше не могла сохранять рассудок. Неужели солнце уже скрылось и наступили сумерки? Перед глазами всё окрасилось красным.

Тело не просто чесалось, оно горело адской болью, а слишком сильный жар казался почти леденящим. Треск пламени жадно впивался ей в уши.

Она ничего не видела. В какой-то момент Сараке показалось, будто она вернулась в прошлое.

Она снова оказалась в плену у епископа Марик, которая засовывала лицо и руки Сараки в пылающий огонь, утверждая, что это необходимо. Она снова чувствовала себя той самой уродливой еретичкой, неспособной даже сопротивляться.

Священники и рыцари в панике суетились вокруг из-за внезапно вспыхнувшего огня.

— Откуда взялось пламя?..

— Идиот! Очевидно же, что те камни были непростыми!

Второй брошенный предмет был не просто камнем. Нет, первый тоже целился ей в голову, а значит, оба были одинаковыми.

Сейчас спасение епископа Марик было важнее подавления еретиков. Пока епископ горела, ни о чём другом думать не приходилось.

И надо же было этому случиться именно тогда, когда дождь закончился. Харут тоже, побледнев от ужаса, смотрел на полыхающую епископа Марик.

Если бы дождь всё ещё шёл, огонь удалось бы быстро потушить, но теперь небо оставалось безмятежным.

На полу всё ещё темнели лужи, но нельзя же было просто зачерпывать грязную воду и лить её на епископа Марик. К тому же заставить епископа кататься по мокрому полу было бы немыслимо.

— Проклятье, несите воду!

— М-мы только что всё израсходовали на тушение флигеля…

— Тогда несите святую воду! Из фонтана! Возьмите воду из фонтана!

— Д-да, сэр!

Несколько проворных рыцарей бросились к фонтану. Возле него не оказалось ничего подходящего, чтобы зачерпнуть воду, поэтому им пришлось бегать по всему храму в поисках вёдер, и это отняло драгоценное время.

Но епископ Марик должна была выжить. Ведь однажды она уже пережила пожар.

Тем временем Сарака всё ещё оставалась запертой в собственных воспоминаниях.

Епископ Марик без малейших колебаний сунула в огонь лицо Сараки, которая инстинктивно вырывалась от страха. Единственный источник света в тёмном подвале, куда не проникало ни лучика солнца, поглотил её целиком.

В глазах мгновенно потемнело. Лицо горело, а она даже не успела закрыть глаза. Она почувствовала до боли знакомый запах собственной горящей плоти.

Посмотрев на обгоревшее лицо Сараки, епископ Марик недовольно цокнула языком и полила его святой водой. Сараку снова и снова бросали в огонь, добиваясь сходства со шрамами епископа Марик.

Каждый раз, когда форма ожога оказывалась неудачной, епископ Марик использовала святую воду.

Это повторялось снова и снова. Епископ Марик не испытывала к живому существу никакого сострадания, возможно, потому что эта дрожащая от страха девочка была еретичкой.

Но ещё страшнее было то, что она делала это не из садистского удовольствия. Она лишь считала пустой тратой времени необходимость снова и снова исправлять лицо Сараки.

Лучше бы святая вода на Сараку не действовала. Она просто ждала, когда епископ Марик наконец оставит её в покое.

Когда Сарака, уже не в силах терпеть жгучую боль, закричала так, словно её сейчас вывернет наизнанку, рыцарь стиснул зубы. Эти медлительные идиоты всё ещё не вернулись.

— Проклятье, епископ!

Не найдя ничего лучшего, рыцарь попытался набросить на епископа Марик свою одежду, чтобы сбить пламя, но ткань тут же загорелась. Затоптав огонь на собственной одежде, он закричал:

— Епископ, снимите вуаль!

Сбросить горящую одежду — первое, что нужно сделать при пожаре. Если вуаль загорелась, её нужно было немедленно снять. Но Сарака ни за что не позволила бы увидеть своё лицо на публике.

Вуаль обжигала лицо, но Сарака не могла заставить себя сорвать её. Видя её бездействие, рыцарь попытался силой стянуть с неё вуаль и мантию.

Хотя Сарака была не в себе, мысль о том, что её лицо могут увидеть, всё же пронзила её разум.

Охваченная пламенем, Сарака отчаянно замахала руками. Это было похоже на безумный танец в огне. Но, обезумев от боли, она уже не могла противостоять физической силе рыцаря.

В итоге горящая вуаль была сорвана.

— Мы принесли воду!

— Скорее лейте!

Именно в этот момент рыцари принесли воду из фонтана, и, как только до Сараки дошло, что это святая вода, она закричала так отчаянно, будто сам огонь был для неё меньшим ужасом.

— Только не святую воду! Не тушите огонь!

Сейчас лицо Сараки должно было быть покрыто ожогами, и тогда она смогла бы как-нибудь убедить всех, что она и есть епископ Марик, несмотря на слишком молодой вид.

Но стоило вылить на неё святую воду, как лицо полностью исцелилось бы, и старые шрамы вместе с новыми ожогами исчезли бы без следа.

Однако голос Сараки утонул в поднявшемся шуме.

— Скорее, вылейте святую воду на епископа!

Рыцари, одержимые одной лишь мыслью спасти епископа Марик от огня, выплеснули на неё воду из фонтана.

Пламя погасло в одно мгновение. Когда огонь утих, вместо ярких языков пламени перед ними осталась лишь молодая женщина, покрытая сажей.

Рыцари, бросившиеся к епископу Марик, не поверили своим глазам.

— Епископ… вы в порядке?

— Епископ… Марик?..

Сарака в ужасе закрыла лицо руками.

— Нет, не смотрите!

Когда её лицо оказалось выставлено на всеобщее обозрение, Сарака почувствовала, как остатки рассудка рушатся окончательно.

Непорочный образ «епископа Марик» был осквернён тем, что ни в коем случае не должно было с ним смешаться. И осквернила его сама Сарака. Ей хотелось содрать кожу с лица собственными ногтями.

Священники и рыцари, увидевшие истинное лицо Сараки, застыли в растерянности.

Лицо епископа Марик выглядело слишком молодым. Учитывая, что Марик стала священнослужителем примерно в то же время, что и епископ Джованни, её возраст никак не мог соответствовать этому лицу.

Был и ещё один повод для сомнений. Вопреки слухам о том, что тело епископа Марик сплошь покрыто ожогами, её лицо, если не считать нижней челюсти, было чистым. И именно в этом заключалась проблема.

Ведь только что на неё вылили святую воду, чтобы потушить огонь. Так почему же шрам остался на месте?

— Епископ?.. Почему ваш шрам не исчез?

Всё потому, что пламя, охватившее Сараку, не было настоящим. Это была лишь иллюзия, поэтому неудивительно, что шрам никуда не делся. Люди были озадачены, но при этом даже не осознали, что горящая одежда не только не сгорела, но на ней не осталось даже копоти.

Вуаль, отброшенная в сторону, с запозданием рассыпалась в пепел.

----------

Том 1 Глава 233

— Неужели глаза меня обманули? Ведь епископ Марик совершенно точно выглядела как совсем юная девушка.

Поскольку Сарака поспешно опустила голову и спрятала лицо в ладонях, теперь разглядеть её черты было невозможно, и рыцари со священниками, засомневавшись, не привиделось ли им это в суматохе, принялись наперебой обмениваться всё более тревожными подозрениями.

— Что за несусветный вздор вы несёте? Должно быть, вам просто почудилось из-за плохой видимости.

— Да нет же, я готов поклясться собственным зрением, что она выглядит невероятно молодой!

— Но вы обратили внимание на следы от ожогов? Они ведь оказались совсем не такими ужасающими и пугающими, как гласят повсеместные слухи…

— Вы действительно хотите сказать, что шрамы от ожогов никуда не исчезли и остались на её лице?

В самом эпицентре этой шумной суматохи, сотканной из противоречивых мнений и горячих споров, самым тихим и безмолвным, как ни странно, оказался Харут, который ещё несколько мгновений назад так отчаянно надрывал голос ради спасения невинных людей.

— …Сарака?

Охваченный неподдельным ужасом, Харут пробормотал это имя так, словно сам не мог поверить в происходящее.

В то самое мгновение, когда он увидел лицо, скрывавшееся под вуалью, имя Сараки само собой сорвалось с его дрожащих губ.

Это были те самые измученные черты, которые он сотни раз видел в ночных кошмарах, безжалостно терзавших его тяжёлым чувством вины.

Даже по прошествии стольких лет он ни при каких обстоятельствах не смог бы забыть это лицо.

Но почему, по какой немыслимой причине великая епископ Марик носит лицо исчезнувшей Сараки?

Харут, чьё лицо исказилось от полнейшего замешательства и глубокого шока, не мог оторвать потрясённого взгляда от стоявшей перед ним фигуры епископа Марик.

Сарака недовольно нахмурилась, слушая нарастающий шум, больше похожий на гул грязной базарной площади, где со всех сторон сыпались бесконечные пересуды и колкие сплетни, касавшиеся исключительно её персоны.

Несмотря на то что её голова была низко опущена, она каждой клеточкой кожи отчётливо ощущала на себе эти пронзительные взгляды, и это больше не были взоры, полные искреннего восхищения, к которым она так привыкла и которые принимала как должное.

Теперь чужие взгляды, переполненные жгучим подозрением, кололи её так больно, словно она была жалкой еретичкой, выставленной на эшафот.

Она совершила вопиющую, непоправимую ошибку.

Если всё пойдёт по такому гибельному сценарию, она никогда не сможет стать идеальным и полным воплощением епископа Марик, и от этого её захлестнула тяжёлая, удушающая волна глубокого разочарования, похожая на чувство окончательного провала.

Сарака была абсолютно уверена, что её вуаль никогда и ни при каких обстоятельствах не будет сорвана, и именно эта излишняя самоуверенность сделала её беспечной.

Она даже не предполагала, что вспыхнувшее пламя может так внезапно и стремительно поглотить её.

Она, пережившая страшный огонь в прошлом и продержавшаяся в нём дольше всех, никак не ожидала, что так легко и жалко рухнет перед лицом нового пламени, проявив поразительную неосмотрительность и гордыню из-за ошибочного убеждения, будто её тщательно спланированный спектакль уже достиг своего абсолютного триумфального апогея.

Указывая на жалкое поведение Сараки, которая отчаянно и нелепо прятала лицо от толпы, Эванджелин задала свой вопрос с нарочитой невинностью и непринуждённостью.

— Уважаемая епископ, скажите на милость, по какой именно причине вы сейчас так старательно прячете своё лицо?

Сараке до безумия хотелось прямо в этот момент отрезать Эванджелин язык и наглухо зашить её болтливый рот, чтобы она больше никогда не смогла произнести ни единого дерзкого и насмешливого слова.

Однако, как ни парадоксально, именно этот язвительный вопрос Эванджелин заставил Сараку мгновенно прийти в себя и встрепенуться, потому что она быстро осознала: в таком расшатанном и подавленном состоянии духа ей не удастся противостоять этой хитрой девчонке.

Без всяких сомнений, именно Эванджелин стояла за тем, что истинное лицо Сараки было бесцеремонно выставлено на всеобщее обозрение, и, видимо, этой девчонке пришлось очень не по вкусу то, как Сарака посмела оскорбить её обожаемого демонического кота.

Взяв себя в руки усилием воли, Сарака разгладила своё чудовищно искажённое от неконтролируемого гнева лицо и медленно опустила руки, которыми до этого судорожно и жалко прикрывалась от окружающих.

Тёмно-красный, пробирающий до костей взгляд скользнул по фигуре Сараки, и хотя с её лица спала всего лишь одна тонкая преграда в виде сгоревшей вуали, этот пронзительный взор, казалось, проникал в самые сокровенные глубины её гнилой души, безжалостно обнажая все тайны.

Эти жуткие глаза, напоминавшие два холодных сгустка запёкшейся крови, даже не моргнув, медленно и пристально опустились к напряжённым губам Сараки, а затем скользнули к её изуродованным рукам.

— Признаться честно, я даже представить себе не могла, что под этой мрачной и плотной вуалью скрывается настолько невероятно молодая и поразительно элегантная особа.

Эванджелин произнесла эти слова с притворным восхищением, глядя на открытое лицо своей заклятой соперницы и намеренно, очень громко, делая акцент на её внешности, чтобы заставить окружающую толпу ещё сильнее усомниться в подлинности этой подозрительно юной фигуры.

Люди, которые ещё мгновение назад лишь мельком увидели внешность Сараки и почувствовали, как в них зарождаются глубокие подозрения, теперь с растерянными и хмурыми лицами бросали на неё настороженные взгляды.

Ведь это было лицо, которое всю жизнь тщательно скрывалось за плотной тканью вуали, и было бы в высшей степени странно, если бы никто не заинтересовался тем, что именно под ней таилось.

И в самом деле, как и сказала проницательная Эванджелин, внешность епископа оказалась на удивление утончённой и пугающе свежей, а её лицо вовсе не было полностью изуродовано ожогами, как об этом гласили повсеместные и непреложные слухи.

Этот облик в корне разрушал все устоявшиеся домыслы о том, что она прячет лицо лишь потому, что оно настолько отвратительно и ужасно, что его невозможно показывать людям, и именно из-за этого вопиющего несоответствия поднявшийся шум не только не утихал, но и разгорался с новой, неудержимой силой.

— Разве нам не твердили повсюду, что лицо епископа Марик целиком и полностью покрыто ужасными, неисцелимыми ожогами?

— Какой же ты беспросветный глупец. На неё только что щедро вылили святую воду, которая мгновенно исцелила лицо епископа, а если ты даже не знаешь о таких великих чудесах святой воды, уж не скрытый ли ты еретик часом?

— Прекрати бросаться такими страшными обвинениями направо и налево. Но если твои слова правдивы, то почему старые уродливые шрамы на нижней части лица епископа остались абсолютно нетронутыми?

— Должно быть, когда на неё лили эту воду, она просто инстинктивно прикрыла нижнюю часть лица руками, чтобы защититься от жара.

— Разве в этих нелепых оправданиях есть хоть капля здравого смысла? И если всё так, то почему её лицо выглядит настолько непозволительно молодо для её возраста?

— Откуда мне знать точные ответы на эти загадки? Я понимаю в происходящем не больше твоего!

— Скажите мне, кто-нибудь вообще помнит, сколько лет сейчас должно быть многоуважаемой епископу Марик?

— Скорее всего, она находится примерно в том же почтенном возрасте, что и епископ Джованни, раз они начинали вместе.

— Вот видите, я же говорю вам об этом! А на вид она кажется ровесницей моей совсем ещё юной дочери…

— А действительно ли перед нами сейчас стоит та самая настоящая епископ Марик, или же это жестокий обман?..

Все эти бесчисленные вопросы и ядовитые подозрения тяжёлым комом обрушились на Сараку, пронзая её насквозь, и хотя людские сплетни не имели стальных зубьев, она чувствовала себя так, словно её безжалостно изрубили на куски ржавой пилой и превратили в жалкие, окровавленные лохмотья.

Сарака с такой чудовищной силой сжала кулаки, что костяшки её пальцев побелели от напряжения, а руки нестерпимо зудели от дикого, животного желания вцепиться в собственное лицо и разорвать его в клочья, ведь оно больше не было похоже на священный лик епископа Марик.

Ей необходимо было собрать всю свою расшатанную волю в кулак и проявить колоссальное терпение, сосредоточив всё внимание исключительно на Эванджелин.

Нужно было подавить разрушительные порывы, чтобы потом безжалостно содрать кожу со всех этих гнусных еретиков, посмевших усомниться в величии епископа Марик, и выставить на самое жестокое, публичное посмешище Эванджелин Рохансон, которая подвергла её такому унижению.

Однако в этот самый момент безжалостной оценке и суду неблагодарной толпы подвергалась именно она, Сарака.

— Хотя всевозможные слухи упорно утверждали, что всё её лицо изуродовано страшными, несмываемыми ожогами…

Как только Эванджелин изящно произнесла эти провокационные слова, все те, кто до этого беспрестанно щебетал, словно стайка суетливых птиц, мгновенно замолчали и обратились в слух, желая не упустить ни единого звука из напряжённого разговора между Саракой и Эванджелин, поскольку сами они не смели так открыто и дерзко допрашивать епископа Марик.

Сарака, изо всех сил стараясь вернуть себе холодное самообладание, тщательно прочистила пересохшее горло и выровняла тон.

— Разве в наших скромных силах закрыть рты всем этим многочисленным людям? Это всего лишь пустые, нелепо раздутые слухи, которые не имеют абсолютно ничего общего с суровой реальностью.

Она ответила на этот выпад с высокомерной и холодной снисходительностью, искусно имитируя властную манеру так естественно, как дышала, прекрасно понимая, что из-за огромного разрыва между её внешним видом и ожиданиями толпы её голос и каждое движение должны излучать подавляющую сущность епископа Марик ещё сильнее, чем когда-либо прежде.

Так Сарака решительно и непреклонно отмахнулась от всех домыслов о том, что её лицо полностью покрыто шрамами, назвав их не более чем беспочвенными выдумками, которые праздные зеваки просто передавали из уст в уста.

— Но если вы совершенно не пытались скрыть шрамы от ожогов, то, возможно, вы, уважаемая епископ Марик, носили эту плотную и непроницаемую вуаль исключительно для того, чтобы утаить от посторонних глаз свою поразительно юную и цветущую внешность?

Эванджелин добавила эту колкость, притворно и театрально вздохнув о том, что прятать столь выдающуюся и ослепительную красоту под тёмными слоями ткани — поистине непростительное и глупое расточительство.

— Учитывая тот неоспоримый факт, что епископ Марик должна быть примерно в том же почтенном возрасте, что и епископ Джованни, скажите на милость, к каким именно тёмным уловкам вы прибегли, чтобы добиться такого удивительного эффекта?

— О каких тёмных уловках вы смеете так нагло говорить? Хотя вы, леди Рохансон, и пользуетесь почитанием всякой нечисти, вы остаётесь абсолютно невежественны в вопросах великого милосердия, ниспосланного нам Рахель, ибо тот, кто безгранично любим солнцем и отмечен божественной благосклонностью, неподвластен разрушительному течению времени и никогда не стареет.

Сарака произнесла это тоном строгого и неумолимого наставника, открыто презирая жалкие познания Эванджелин и обращаясь не только к ней, но и ко всем тем сомневающимся глупцам, кто осмелился бросить тень подозрения на её возвышенную и божественную природу.

— Ах да, мне действительно доводилось слышать нечто подобное. Если мне не изменяет память, это была красивая легенда, записанная в древних священных текстах, не так ли?

Выслушав эти нелепые и высокопарные оправдания Сараки, Эванджелин лишь понимающе кивнула и совершенно непринуждённо подыграла её лживым словам.

Но уже в следующее мгновение её поведение резко изменилось, и её голос, ставший пугающе вкрадчивым и проникновенным, словно она собиралась поделиться самой сокровенной и опасной тайной, мягко коснулся слуха застывшей Сараки.

— Однако, многоуважаемая епископ, разве явления проливного дождя среди ясного неба или внезапного исчезновения солнца не упоминаются в тех же самых древних текстах как истинные чудеса, которые вы, тем не менее, так поспешно и безосновательно окрестили всего лишь дешёвыми иллюзиями, созданными моими руками?

Сарака с такой силой стиснула зубы, что едва не раскрошила их в порошок, ведь Эванджелин словно бросила тяжёлый камень в спокойную воду, подняв огромную волну сомнений и ясно дав понять: если Сарака желает опираться на авторитет древних текстов, ей неизбежно придётся признать реальность всех тех чудес, которые она так отчаянно отрицала всё это время.

Разумеется, она ни при каких обстоятельствах не могла пойти на такой унизительный шаг, потому что это означало бы публично расписаться в собственной некомпетентности, признав, что жертва была выбрана ошибочно, а все те, кого она жестоко заклеймила еретиками, абсолютно невинны и чисты перед богом.

То, как Эванджелин мастерски цеплялась к каждому её неосторожному слову, вызывало у Сараки приступы слепой, неконтролируемой ярости.

Кто ещё в этом мире, кроме самого Бога Солнца, посмел бы бросить такой дерзкий вызов великой епископу Марик, которая крепко держала в руках слабости самого императора и одним лишь словом могла вершить судьбы тысяч людей?

От бессильной злобы она так крепко сжала кулаки, что острые ногти глубоко впились в нежную плоть ладоней, пустив кровь.

— Похоже, вы, леди Рохансон, страстно желаете услышать от меня какой-то вполне определённый, заранее заготовленный вами ответ.

Покрытая чёрной копотью жрица и ослепительно белая дьяволица сошлись в невероятно напряжённом, безмолвном противостоянии, совершенно не желая уступать друг другу ни пяди земли в этой словесной дуэли.

Задавая этот провокационный вопрос, Сарака даже на малейшую долю секунды не допускала мысли о том, что Эванджелин действительно способна докопаться до шокирующей и ужасающей истины.

Ведь кому в здравом уме могло бы прийти в голову, что великая и милосердная епископ Марик больше десяти лет жестоко держала невинного ребёнка запертым в сыром подземелье, хладнокровно выращивая из него свою идеальную замену?

— Что ж, в таком случае позвольте мне прямо спросить вас, леди Рохансон, какова же, по вашему весьма просвещённому мнению, истинная причина моей неувядающей молодости?

Губы Эванджелин изящно приоткрылись, и её алый язычок сплёл слова, полные леденящей душу, разрушительной лжи.

— Всё предельно просто и очевидно: это происходит потому, что вы, уважаемая епископ, безжалостно пожираете чужие жизни, высасывая их без остатка, дабы любой ценой сохранить собственную молодость.

На какое-то мгновение Сарака искренне решила, что ослышалась, совершенно не веря собственным ушам.

«Кто и что делает?»

«Неужели эта наглая девчонка смеет утверждать перед всеми, что епископ Марик не стареет лишь потому, что отнимает жизни у других, невинных людей?»

От переполняющего её слепого гнева на шее угрожающе вздулись вены.

Однако всепоглощающая ярость охватила не только Сараку, но и всю толпу, которая до этого затаив дыхание вслушивалась в их напряжённый диалог, а теперь взорвалась бурей неконтролируемого возмущения.

— Ч-что за несусветный, богохульный вздор вы смеете нести прямо в лицо самой епископу Марик!

Несмотря на эти агрессивные выкрики, было совершенно очевидно, что их прежняя слепая преданность и непоколебимая вера в епископа Марик уже дали серьёзную трещину.

Злоба, направленная на Эванджелин, заметно угасла, и это служило прямым, неоспоримым доказательством того, что всё больше людей поддавались влиянию её слов и начинали сомневаться в истинной природе своего духовного лидера.

Сарака в бессильной, отчаянной злобе заскрежетала зубами, не в силах смириться с тем, что всё это катастрофическое падение произошло лишь по одной ничтожной причине: её настоящее, молодое лицо было выставлено на всеобщее обозрение.

— Возможно, мне стоит повторить это ещё раз, чтобы дошло до каждого присутствующего: я сказала, что епископ Марик отнимает жизни невинных людей, чтобы избежать старения, ведя себя в точности как самый настоящий, кровожадный демон.

Эванджелин слегка опустила глаза и посмотрела на Сараку сверху вниз, искусно изобразив на своём безупречном лице выражение крайнего и искреннего сожаления, на что Сарака лишь разразилась пустым, лишённым всякого веселья смехом.

— Вы действительно осмелились назвать меня демоном прямо здесь и сейчас?

Услышав такую невообразимую, потрясающую глупость, Сарака на мгновение почувствовала, как её разум погружается в непроглядный туман.

Если уж Эванджелин собиралась возвести на неё клевету, ей стоило придумать куда более правдоподобный повод, поэтому Сарака переспросила её с таким снисходительным видом, будто только что выслушала на редкость забавную и нелепую шутку.

— Неужели вы, леди Рохансон, не видели, как всего несколько мгновений назад меня охватило ревущее пламя? Если бы я действительно была порождением тьмы, то в тот самый миг, когда на меня вылили очищающую святую воду, моё тело неизбежно превратилось бы в расплавленную лужу гниющей плоти.

Не успела Сарака уверенно озвучить этот неопровержимый и логичный факт, как глаза Эванджелин превратились в два сияющих полумесяца, а её лицо озарилось широкой, откровенно издевательской улыбкой.

«Она смеётся?»

«Эта мерзкая девчонка посмела рассмеяться ей прямо в лицо?»

Эванджелин слегка прищурила глаза, и сквозь эти узкие щёлочки её кроваво-красные радужки пристально впились в Сараку, словно два пылающих угля, в глубине которых отчётливо и безжалостно отражался жалкий силуэт самой Сараки.

В это самое мгновение ледяной, парализующий холод сковал всё её тело, волоски на затылке встали дыбом от первобытного ужаса, а мелкая дрожь, пронизывающая её до самых костей, отказывалась утихать, пока сердце, предчувствуя неладное, билось тяжёлым, болезненным ритмом, сбивая ей дыхание и лишая способности здраво мыслить.

— А вы абсолютно уверены в том, что это действительно была святая вода?

Эванджелин Рохансон прошептала эти слова так вкрадчиво и пугающе гипнотически, словно была каким-то мифическим, лишённым ног зверем, который искусно и терпеливо заманивает свою жертву в смертельную ловушку.

Всё в ней, начиная от соблазнительных изгибов губ, из которых вырывались эти ядовитые слова, и заканчивая тем, как её алый язычок легко и непринуждённо отчеканивал каждый слог в приоткрытом рту, источало невероятную притягательность.

Её голос звучал с поистине дьявольским, чарующим тембром, от которого кровь стыла в жилах.

Это был крайне странный и неуместный вопрос.

Ведь рыцари собственными руками принесли воду прямо из священного фонтана, и даже пребывая в полубессознательном состоянии от охватившего её пламени, Сарака отчётливо слышала этот характерный плеск, из-за чего до смерти испугалась, что святая вода безвозвратно сотрёт с её лица все старые шрамы.

И пусть, если бы это была самая обычная вода, её лицо оказалось бы изуродовано свежими ожогами, которые уже не подлежали бы исцелению, даже такой печальный исход был бы для неё гораздо предпочтительнее нынешнего, разоблачённого положения.

Осознав всю глубину сказанного, Сарака внезапно замерла, словно поражённая ударом молнии.

Своими руками, которые по-прежнему были обезображены жуткими пятнами старых ожогов, Сарака судорожно ощупала собственное лицо, и её дрожащие кончики пальцев безошибочно распознали неровную, бугристую текстуру кожи на нижней челюсти, неопровержимо свидетельствующую о том, что изначальные шрамы остались абсолютно нетронутыми.

Для того чтобы святая вода могла исцелить застарелые шрамы, необходимо было сначала жестоко вскрыть и растеребить их до свежей крови, поскольку её чудодейственная сила распространялась исключительно на кровоточащие, недавние раны.

А это означало, что обе руки Сараки, только что опалённые огнём, и её лицо, скрывавшееся под пылающей вуалью, должны были полностью и бесследно исцелиться, окажись на них настоящая святая вода.

Сарака была абсолютно уверена в том, что её тело пожирало самое настоящее, невыносимо жаркое пламя, так по какой же немыслимой причине всё обернулось именно таким парадоксальным образом?

— Если это действительно была святая вода, то потрудитесь объяснить, почему ваши свежие раны так и не исцелились, оставив на вас прежние уродливые шрамы?

Эванджелин Рохансон, красноречиво указывая на нетронутые шрамы Сараки, рассмеялась с пугающей, чарующей грацией, которая не оставляла ни малейшего шанса на спасение.

Сараке нестерпимо захотелось пронзить насквозь сердце этой дьявольски красивой женщины, напоминающей ядовитый цветок тьмы, ибо она наконец с леденящим душу ужасом осознала: та, кого она самонадеянно считала идеальной жертвой, заботливо ниспосланной ей самими небесами, на самом деле оказалась демоническим пламенем, посланным в этот мир с единственной целью — сжечь саму Сараку дотла.

----------

Том 1 Глава 234

«Пудинг, ты просто чудо!»

Будь он сейчас рядом, я бы непременно затискала его, гладя по голове и осыпая поцелуями. Ох, подождите, наш Пудинг ведь сейчас находится в том самом нежном подростковом возрасте, так что с поцелуями, пожалуй, лучше всё-таки повременить.

Спросите, зачем я остановила дождь, рискуя тем, что люди снова могут пострадать?

Всё было ради этого грандиозного огненного шоу. Согласитесь, яркое пламя под проливным дождём выглядело бы весьма нелепо и неправдоподобно.

Кроме того, я просто не могла позволить себе заставлять Пудинга, который и без того работал на пределе своих возможностей, разрываться между двумя настолько сложными задачами одновременно.

Поджог был задуман с одной-единственной целью: сорвать с епископа Марик её неизменную вуаль.

Это как в той старой притче, где пронизывающий ветер заставляет путника лишь плотнее кутаться в плащ, а палящее солнце вынуждает его раздеться. Вот и у меня был примерно такой же план.

Шрамы от ожогов были визитной карточкой епископа Марик. И сама вуаль, ставшая её неотъемлемым символом, служила именно для того, чтобы скрывать эти уродливые отметины.

Я рассудила вполне логично: раз она когда-то едва не погибла в страшном пожаре, у неё неминуемо должна была остаться глубокая психологическая травма, связанная с огнём.

И, как показала практика, мой расчёт оказался верным.

Глядя на её реакцию, я даже начала подозревать, что её маниакальная одержимость сожжением людей заживо каким-то образом связана с той самой травмой.

Епископ Марик оказалась невероятно уязвима перед огнём. То, как она потеряла рассудок, истошно кричала и отчаянно металась, пытаясь сбить пламя, было совершенно не в её стиле, ведь в здравом уме она никогда не позволила бы себе такого поведения.

Да, бить по слабым местам подло и низко, но что с того?

Епископ Марик безжалостно сожгла заживо сотни невинных людей, так что моё крошечное огненное шоу было просто детской шалостью по сравнению с её зверствами.

Мне совершенно не из-за чего испытывать угрызения совести, тем более что я даже не собиралась её убивать или калечить, ведь этот огонь был ненастоящим.

Раз уж госпожа епископ так любит бросаться словом «иллюзия», я решила дать ей возможность в полной мере прочувствовать её на собственной шкуре.

Чтобы всё выглядело максимально естественно и не походило на откровенную магию, мне пришлось хорошенько подумать, как именно развести огонь.

И пока я ломала над этим голову, кто-то из толпы бросил в епископа камень. Это был идеальный шанс, и я, не раздумывая ни секунды, воспользовалась моментом, чтобы «поджечь» её вуаль.

В итоге благодаря этому хитрому трюку пламя блестяще справилось со своей задачей: вуаль епископа Марик была сорвана.

Как я и предполагала, люди, увидев истинное лицо епископа Марик, были повергнуты в глубокий шок и замешательство. Сама епископ тоже выглядела совершенно растерянной, ведь она явно не планировала открывать своё лицо публике таким образом.

Воспользовавшись царящим хаосом, я тут же подлила масла в огонь и открыто усомнилась в том, как епископ Марик умудрилась сохранить такую поразительно молодую внешность.

А чтобы окончательно добить её, я бросила ещё одно нелепое, но пугающее обвинение: не является ли секретом её неувядающей молодости то, что она, подобно кровожадному демону, пожирает человеческие жизни?

Услышав это, епископ Марик посмотрела на меня с таким искренним недоумением, будто я сморозила самую несусветную глупость на свете.

— Неужели вы, леди Рохансон, не видели, как всего несколько мгновений назад меня охватило ревущее пламя? Ведь если бы я действительно была порождением тьмы, то в тот самый момент, когда на меня вылили очищающую святую воду, моё тело неизбежно превратилось бы в расплавленную лужу гниющей плоти, — с презрением ответила епископ Марик на мои обвинения.

Её оправдание оказалось настолько предсказуемым, что я не смогла сдержать самодовольной улыбки, и уголки моих губ предательски поползли вверх. Епископ Марик, явно не ожидавшая от меня такой реакции, выглядела немного сбитой с толку.

Но как я могла не рассмеяться?

Этот заезженный аргумент о святой воде она использовала уже далеко не в первый раз.

Было совершенно очевидно, что епископ Марик снова начнёт твердить о божественной благосклонности и прикрываться религией, так неужели она думала, будто я не подготовилась к такому повороту?

Увы, я тоже умею делать выводы и учиться на собственных ошибках.

Я с самого начала знала, что она попытается выкрутиться именно так. Стоило мне только упомянуть демонов, как она тут же прикрылась святой водой.

Епископ Марик всегда мастерски использовала святую воду как универсальное оружие против любых обвинений в связи с тёмными силами.

К тому же, учитывая её панический страх перед огнём, я была уверена, что святая вода, которая только что спасла её от пламени, первой придёт ей на ум в качестве железного алиби.

Но вот незадача: моей истинной целью были не её ожоги и не её демоническая природа, а её старые шрамы.

Всё это время я намеренно привлекала внимание к её молодому лицу, засыпая её вопросами, чтобы не дать ей опомниться и отвлечь от главной проблемы.

«Ну что ж, раз уж она так усердно защищалась и придумывала всевозможные отговорки, посмотрим, как она выкрутится из этого».

— Если это действительно была святая вода, то потрудитесь объяснить, почему ваши свежие раны так и не исцелились, оставив на вас прежние уродливые шрамы?

Осознав, что ситуация выходит из-под контроля, епископ Марик изменилась в лице: её безупречная, словно нарисованная маска утончённости дала глубокую трещину.

Дрожащая, как осенний лист, рука медленно поднялась к лицу и принялась ощупывать гладкую кожу там, где должен был находиться старый шрам.

Всё это время я распиналась не зря, и мои старания в роли балаганного шута наконец принесли плоды.

Похоже, епископ Марик, ослеплённая собственным гневом и страхом, даже не поняла, что её шрамы никуда не делись. Двойной удар из реалистичных иллюзий Пудинга и моего блестящего красноречия окончательно выбил её из колеи.

Её пальцы, ощупывающие лицо, мелко дрожали, совсем как у новорождённого оленёнка, впервые вставшего на ноги. Глядя на неё сейчас, я даже почувствовала мимолётную жалость: в этот момент великая и ужасная епископ казалась на удивление хрупкой и уязвимой.

Но, извините, у меня на иждивении слишком много голодных ртов, которых нужно кормить, так что я — безжалостный варвар, не брезгующий даже мясом юных оленят.

А если верить словам Джелли, оленина — настоящее лакомство. Если я хорошенько разделаю эту тушку и брошу кусок нашему домашнему волку, он, радостно виляя хвостом, наверняка с удовольствием вонзит в него зубы.

Я буквально слышала, как в голове епископа Марик скрипят шестерёнки, лихорадочно ищущие путь к отступлению.

В данный момент у неё было всего два варианта действий.

Во-первых, она могла заявить, что рыцари принесли обычную воду, а не святую.

Если это не святая вода, то вполне естественно, что шрамы не исчезли. Однако, когда я обвинила её в том, что она демон, епископ Марик сама же использовала святую воду как доказательство своей чистоты.

Если сейчас она изменит показания и скажет, что вода была обычной, люди неизбежно начнут перешёптываться и подозревать, что она действительно может быть демоном.

К тому же рыцари набрали воду из фонтана со святой водой, и доказать её ложь было бы проще простого. Епископ Марик всё ещё была насквозь мокрой от этой самой воды, так что достаточно было бы поднести к ней, например, руку с кровоточащей раной, и истинная природа воды тут же раскрылась бы.

Если же первый вариант ей не нравился, она могла признать, что это была святая вода, тем самым сняв с себя обвинения в демонической природе.

Но в таком случае епископ Марик получила бы клеймо «проклятой», лишённой благословения Рахель, на которую больше не действует исцеляющая сила святой воды.

Как Габриэль. Или как Райдер. Из-за одного этого титула, подаренного святой водой, ей пришлось бы вынести все мыслимые и немыслимые унижения и терпеть жестокие гонения со стороны общества.

Хотя, если подумать обо всех её грехах, это было бы вполне заслуженным наказанием.

Лично я искренне надеялась, что епископ Марик выберет именно второй вариант.

Вся репутация, которую она так долго и тщательно выстраивала, будет безвозвратно разрушена, а титул «возлюбленного дитя Бога» навсегда утрачен.

Люди начнут строить самые нелепые догадки о том, как и почему она впала в немилость, а на самой епископе Марик останется лишь несмываемое клеймо обманщицы, которая долгие годы скрывалась под вуалью и водила за нос весь храм.

Ах да, был ведь ещё и третий вариант. Как она всегда и поступала в затруднительных ситуациях, она могла бы обвинить меня в том, что весь этот пожар был лишь моей очередной иллюзией.

Что ж, в кои-то веки это оказалось бы абсолютной правдой, но взамен епископ Марик выставила бы себя в дурном свете как полоумную старуху, которая в панике кричала и металась из-за какой-то иллюзорной угрозы.

Учитывая её маниакальную одержимость собственной репутацией, я сильно сомневалась, что она решится признать, будто так легко купилась на обычную галлюцинацию.

Это был выбор без выбора, между плохим и худшим. Что из этого являлось для неё наихудшим, знала лишь сама епископ Марик.

«Давай же, выбирай, что тебе больше по вкусу!»

Я изо всех сил мысленно подбадривала её, словно уличный торговец, пытающийся впарить залежалый товар, но моя несговорчивая клиентка упорно хранила молчание.

Епископ Марик, плотно сжав губы, не проронила ни звука, лишь продолжая сверлить меня своим испепеляющим взглядом. Казалось, она готова убить меня одними только глазами. Теперь, когда её лицо больше не скрывалось за вуалью, читать её эмоции и поддерживать зрительный контакт стало куда проще.

«Значит, именно так она всегда смотрела на меня из-под своей чёрной тряпки?»

Я прямо-таки слышала, как у неё в голове скрипят шестерёнки, пока она лихорадочно ищет выход из сложившейся ситуации, но, к моему огромному сожалению, я никогда не отличалась особым терпением.

Время истекло. Мне было безумно интересно узнать, что же она выберет между плохим и худшим, но, видимо, этот занимательный ответ придётся оставить до следующего раза.

— Раз уж вы, многоуважаемая епископ, не можете найти слов для ответа, я задам этот вопрос нашим доблестным рыцарям.

Я повернула голову и посмотрела на рыцарей, которые принесли воду из фонтана. От неожиданности они аж подскочили на месте, словно ужаленные.

— Ч-что? Вы нас спрашиваете?

«А кого же ещё мне спрашивать, если не вас?»

— Пожалуйста, ответьте мне предельно честно, поклявшись именем самого Бога Солнца: вода, которую вы принесли, была святой?

Мой вопрос поверг рыцарей в полное замешательство, и их лица начали стремительно бледнеть. Они прекрасно понимали, что от их ответа сейчас зависит репутация и, возможно, даже жизнь самой епископа Марик.

— Эт-то… это не святая вод…

— Это была святая вода.

Один из рыцарей, собиравшийся солгать, был решительно перебит другим, который твёрдо и уверенно произнёс эти слова.

Девушка-рыцарь, оборвавшая своего товарища, на мгновение перевела взгляд на Харута и собравшуюся толпу, а затем продолжила говорить с решительным, непоколебимым выражением лица.

— Я поклялась никогда не произносить лжи под светом нашего Солнца. Поскольку вода, предназначенная для тушения пожара во флигеле, была полностью израсходована, мы принесли святую воду из фонтана. Это была святая вода, и я могу это доказать! У нас есть свидетели: те, кто охранял фонтан, могут подтвердить мои слова!

Неужели на неё так сильно подействовали слова Харута, или же, увидев истинное, молодое лицо епископа Марик, она тоже начала сомневаться в ней? В конце концов, именно она собственными руками принесла эту святую воду, а значит, у неё было куда больше поводов для подозрений, чем у кого-либо другого.

— Я… я тоже не могу лгать перед лицом Господа.

— Всё верно. Мы действительно принесли святую воду.

Ободрённые честным признанием своей сослуживицы, остальные рыцари тоже начали один за другим подтверждать её слова.

Честно говоря, я и сама не ожидала, что люди, которые ещё несколько минут назад сломя голову мчались за водой, чтобы спасти епископа Марик, окажутся настолько честными и прямолинейными.

Видимо, среди них были и те, кто бросился на помощь горящему человеку не из желания выслужиться, а просто из сострадания.

— Благодарю вас за честный ответ.

Я слегка кивнула им в знак признательности и снова перевела взгляд на епископа Марик.

«Ого, ну и видок у неё, прямо как у злого духа из страшных сказок».

«И чего она так на меня пялится? Сама виновата, надо было отвечать быстрее».

— Что ж, это действительно очень странно. Если это была святая вода, почему же она не исцелила ваши раны? Ах, неужели… неужели вы, епископ, прокляты? Именно поэтому ваши раны и не заживают!

Я затараторила, изображая крайнюю степень возбуждения, словно сделала какое-то невероятное и потрясающее открытие.

Радость от того, что мне удалось так изящно щёлкнуть епископа Марик по носу, переполняла меня, и это возбуждение лилось из меня бурным потоком. Люди, внимательно слушавшие мои слова, в шоке прикрыли рты руками.

— Ох, проклятие?

— Вы хотите сказать, что сама епископ Марик проклята?

— А ведь если вдуматься… может быть, она не исцеляла свои ожоги не потому, что не хотела, а потому, что святая вода на неё просто не действовала?..

Люди начали сами строить догадки, находить им подтверждения и раздувать из этого настоящую сенсацию.

Они справлялись просто великолепно, и мне даже захотелось поаплодировать им, попросив продолжать в том же духе.

Они всегда казались мне лишь бесполезными болтунами, но когда вчерашние враги, доставлявшие столько неприятностей, вдруг становятся твоими союзниками, это оказывается весьма полезным.

Не в силах больше спокойно выслушивать эти нелепые обвинения и перешёптывания за своей спиной, епископ Марик наконец прервала молчание.

— О каком проклятии вы говорите? Если кто здесь и проклят, так это леди Рохансон и сэр Габриэль!

Несмотря на то что она попыталась перевести стрелки на меня и Габриэля, нельзя было не признать: что-что, а находить чужие слабые места епископ Марик умела просто виртуозно.

Её жалкие попытки выкрутиться показались мне настолько забавными, что я не удержалась от тихого смешка.

— Почему… почему вы опять смеётесь?

Епископ Марик, стиснув зубы, посмотрела на меня с выражением крайнего раздражения и усталости.

— Просто вы говорите такие очевидные вещи, епископ. Мы прокляты? Но ведь сэр Габриэль — это жертва, которую вы сами выбрали, а я — демон, разве не естественно, что мы прокляты? Прислушайтесь к тому, что говорят люди. Их интересуем вовсе не мы с Габриэлем, а то, почему прокляты именно вы, епископ Марик.

Словно вспомнив о чём-то важном в самый последний момент, я хлопнула в ладоши и добавила с ехидной улыбкой:

— Ах да, и ещё всех очень интересует секрет вашей поразительно молодой внешности.

Теперь все взгляды толпы были прикованы не ко мне, а к епископу Марик. То, что я, о которой и так ходило столько дурных слухов, оказалась демоном, никого особо не удивило, ведь это было вполне ожидаемо.

А вот то, что сама епископ Марик, обладавшая властью и авторитетом, сравнимым с самим Солнцем, и державшая всю империю в своих руках, оказалась проклятой, стало настоящей сенсацией, которая будоражила воображение куда сильнее.

К тому же в центре этого скандала находилась сама епископ Марик. Дворяне, которые до этого момента предпочитали отсиживаться в сторонке и просто наблюдать, наверняка не упустят возможности влезть в эту политическую игру.

— Не слишком ли рано вы празднуете победу? Если я прямо сейчас, на глазах у всех этих людей, суну своё лицо и руки в огонь, а затем исцелю их святой водой, все эти нелепые слухи обо мне мгновенно утихнут.

Для человека, у которого была такая глубокая и тяжёлая психологическая травма, связанная с огнём, она говорила на удивление уверенно. Видимо, всё это время епископ Марик не просто так хранила молчание.

Действительно, если бы она сейчас нанесла себе новые раны и прилюдно исцелила их святой водой, всем стало бы абсолютно ясно, что она не проклята.

«Но разве я похожа на человека, который даст ей такую возможность?»

Я уверенным шагом направилась прямо к епископу Марик, и, в отличие от прошлого раза, ни один из рыцарей не посмел преградить мне путь.

----------

Том 1 Глава 235

— Почему никто не смеет преградить путь леди Рохансон?

На этот гневный вопрос епископа Марик рыцари лишь переминались с ноги на ногу, неловко отводя глаза и делая вид, будто всё происходящее их совершенно не касается.

Её непоколебимый авторитет строился исключительно на божественной власти, которой, как считалось, наделил её сам Бог Солнца, поэтому стоило на неё повесить клеймо «проклятой», как она мгновенно утратила прежнюю ценность в их глазах.

С явным вызовом протянув руку, я наблюдала, как епископ Марик с нескрываемым отвращением попыталась оттолкнуть её, но я ловко и крепко перехватила её запястье.

Если бы я попыталась отстраниться от её рук, промокших от святой воды, это немедленно вызвало бы очередную волну нелепых обвинений в демонической природе, так что у меня не было ни малейшего желания давать ей такой козырь.

Конечно, в этом был и элемент провокации, ведь мне хотелось довести её до белого каления.

Она попыталась вырваться, но я стиснула её запястье с такой силой, словно собиралась сломать ей кости. Приблизившись к ней вплотную, я понизила голос до леденящего шёпота, чтобы мои слова предназначались только для её ушей.

— Будьте осторожны, многоуважаемая епископ. Разве можно с уверенностью утверждать, что в следующий раз на вас польётся исцеляющая святая вода, а не смертельный яд? Ведь если на вашу кожу выплеснут святую воду и она начнёт плавиться, вы уже никогда не сможете смыть с себя этот позорный ярлык демона.

Даже если бы мой голос просочился наружу и кто-нибудь случайно услышал эти слова, я искренне надеялась, что Габриэль их не услышит.

Но, судя по всему, он всё-таки всё слышал.

Это была жестокая и безжалостная угроза, но я решила не мучить себя чувством вины. Епископ Марик переспросила меня, и её голос был пропитан ядом.

— Вы собираетесь обвинить меня в том, что я демон? Неужели вы, леди Рохансон, совершенно не боитесь гнева Господня?

На самом деле особого страха я не испытывала. Намного страшнее для меня было бы видеть, как Джелли или Габриэль получают ранения.

— Разве не вы, епископ, подали мне столь блестящий пример для подражания? Вы так вольно толкуете божественную волю, держите при себе настоящего демона, словно послушную собачку, и при этом люди превозносят вас как возлюбленное дитя Бога. С чего бы мне бояться? У меня перед глазами такой замечательный учитель, так что я многому у вас научилась. Моя глубочайшая благодарность, епископ.

Я вовсе не льстила ей, ведь её умение манипулировать сознанием людей и дар красноречия были поистине впечатляющими. Как только я отпустила её руку, епископ Марик тут же отшатнулась от меня, словно от прокажённой.

«Эванджелин так расстраивается, когда с ней обращаются, как с назойливым насекомым, хнык-хнык».

— Если вам всё ещё требуется святая вода, могу я принести её вам?

— …

После этих угроз я с милой, невинной улыбкой предложила принести ей ещё святой воды. Её глаза полыхнули таким неистовым гневом, что казалось, они могут испепелить меня на месте.

Всё-таки, когда её лицо не скрыто вуалью, читать её мысли стало намного проще.

Несмотря на безупречную осанку и поведение, скрывать эмоции на лице она совершенно не умела. Может быть, это из-за того, что она привыкла прятать лицо под вуалью?

Дело даже не в том, что её эмоции читались как открытая книга, а в том, что после падения вуали она казалась совершенно другим человеком. Эта вуаль не была хрустальной туфелькой Золушки, но изменения оказались разительными.

— Какая досада. Ведь это был такой идеальный шанс разоблачить вашу демоническую натуру перед всем миром.

Я сокрушённо покачала головой, и лицо епископа Марик исказилось в гримасе безудержной ярости. От образа той милосердной и всепрощающей епископа не осталось и следа.

Она процедила ответ сквозь зубы, но, несмотря на свирепое выражение лица, её голос по-прежнему звучал мелодично и элегантно, словно она исполняла возвышенную арию.

— Шанс, говорите? Скорее, это я предоставила вам этот шанс, леди Рохансон. Разве вы не осознаёте, насколько особенным было моё отношение к вам по сравнению с другими ничтожными еретиками? Вы были избранной, исключительной фигурой в моих глазах.

«Что значит “особенным”?»

«Разве это не означало лишь то, что она намеревалась убить меня каким-то “особенным”, изысканным способом?»

Да она даже обещала посадить Габриэля на лучшие места, чтобы он мог насладиться зрелищем моей казни, и после этого ещё смеет утверждать, что относилась ко мне с почётом?

— Даже если вы, леди Рохансон, добьётесь своего, и я буду изгнана с поста епископа с клеймом проклятой, неужели вы всерьёз полагаете, что вам удастся сохранить свою жизнь? Вы, кажется, совершенно забыли, что граф Рохансон уже публично признал все ваши преступления.

«Мне стоило сначала перерезать горло графу Рохансону, прежде чем являться в храм».

Он, очевидно, готов был продать родную дочь с потрохами, лишь бы спасти собственную шкуру.

— Если не я, то вас, леди Рохансон, постигнет гораздо более чудовищная участь. Единственный способ для еретика искупить свои грехи — стать жертвой, пеплом во славу Солнца. Так почему же вы уклоняетесь от своей священной обязанности? Путь, который я вам предложила, — это единственный способ очиститься от ваших грехов.

Сначала я решила, что это очередная угроза, но, присмотревшись внимательнее, поняла: епископ Марик была в отчаянии. Раз уж она пыталась убедить меня подобными словами, значит, действительно оказалась в безвыходном положении.

— Леди Рохансон. Я умоляю вас, примите эту благородную смерть от моих рук.

Это прозвучало не как просьба, а как отчаянное проклятие.

Внезапно меня осенило: для неё моя смерть была единственным выходом из сложившейся ситуации. Неужели она всерьёз думала, что после всего сказанного я покорно соглашусь умереть? Глубокое отвращение захлестнуло меня с головой.

Какая к чёрту благородная смерть?

Как она смеет использовать такие возвышенные слова, когда сама распоряжается жизнями людей по собственному усмотрению?

И о каком искуплении грехов она говорит?

По её извращённой логике, все эти еретики, все те, кто, как Габриэль, не получил божественного благословения, должны всю жизнь ползать на коленях, замаливая выдуманные грехи. Это было просто возмутительно.

Сама мысль о том, что со мной обращаются как с преступницей, хотя я не сделала ничего дурного, оказалась настолько невыносимой, что я решила устроить представление, которое они уже никогда не забудут. Я решила довести этот фарс до абсолютного, непревзойдённого богохульства.

— Премного благодарна за ваш мудрый совет, епископ Марик.

Зная, как сильно она ненавидит мою улыбку, я улыбнулась ещё шире и лучезарнее. Епископ Марик, вероятно, видела мою улыбку даже чаще, чем Габриэль.

— Что ж, раз уж вы так настаиваете, я постараюсь защитить себя сама, чтобы сохранить свою жизнь даже без вашего чуткого руководства.

Рико, словно подтверждая свою готовность, легонько ткнула меня крошечной лапкой.

«Отлично, начнём представление».

Я слегка прочистила горло и начала свою речь.

— Глубоко тронутая храбростью рыцарей, которые, несмотря на тиранию епископа Марик, осмелились открыть правду, я тоже желаю принести своё покаяние. Я, Эванджелин Рохансон, действительно совершила тяжкий грех — я покончила с собой.

Мне даже не нужно было повышать голос: мои слова разносились повсюду громко и отчётливо. Поскольку дождь из святой воды прекратился, Рико снова взяла на себя роль живого рупора.

— …Погодите-ка, этот голос звучит в точности так же, как тогда, когда Эванджелин Рохансон стояла на вершине колокольни. Значит, это не было галлюцинацией?

— Получается, епископ Марик нам нагло солгала?

— Какая она теперь епископ! Она же проклята, и скоро её с позором лишат сана!

— Да подождите вы, вы слышали, что она только что сказала? Эванджелин Рохансон призналась в самоубийстве?

— Тогда… тогда кто же это стоит перед нами сейчас и говорит с нами?

Это внезапное признание в воскрешении повергло толпу в полнейший шок.

— Да. Это неоспоримый грех. Но мне был дарован второй шанс. На самом краю бездны, встретившись с Солнцем, я получила божественное откровение.

Раз уж епископ Марик называла себя возлюбленным дитя Бога, я решила пойти дальше и предстать в образе святой, общающейся напрямую с божеством.

— О том, что некий коварный епископ бесстыдно обманывает верующих, творя непотребства прямо под светом Солнца. Она безжалостно убивает невинных, извращает истинную волю Божью и, будучи служителем церкви, совершает злодеяния, достойные самого демона…

Я сделала театральную паузу, позволив своим словам повиснуть в воздухе. Откуда-то из толпы послышался нервный сглот. Выждав идеальный момент, я продолжила:

— Она осмелилась посягнуть на то, что принадлежит исключительно Богу.

Я бросила пронзительный взгляд на епископа Марик и почти слышала, как от ярости закипает её кровь. Играть роль святой оказалось весьма забавно.

Доводить епископа Марик до бешенства было так приятно, что мне хотелось наслаждаться этим моментом ещё дольше, но пришло время собирать плоды своих трудов. Я щедро посеяла зёрна сомнений в сердцах людей, обильно полила их, и теперь они проросли, а значит, пора было приступать к сбору урожая.

— Господь повелел мне свершить правосудие над епископом Марик.

Как только эти слова сорвались с моих губ, воцарилась леденящая душу, мёртвая тишина. Люди, которые ещё мгновение назад перешёптывались, вставляя собственные замечания между моими словами, замолкли так внезапно, словно их рты зашили невидимыми нитками.

Я легонько постучала по карману, где пряталась Рико, давая ей понять, что на этом её работа закончена.

В ответ Рико так же осторожно ткнула меня лапкой. Хотя это и казалось странным, наше общение сейчас напоминало обмен сообщениями азбукой Морзе.

— Я многому научилась, наблюдая за вами, епископ. Как вам? Вам нравится моё представление?

Я обратилась к епископу Марик. На мгновение она застыла, а затем вдруг разразилась безумным, истерическим смехом.

— Ха-ха-ха, божественное откровение? Ха-ха, откровение, говорите? Божественная воля?

Епископ Марик хохотала так, словно лишилась рассудка. Она широко раскрывала рот и смеялась так сильно, что ей уже не хватало воздуха, а в уголках её глаз даже блеснули слёзы.

Но, несмотря на этот смех, в нём не было ни капли искренней радости или веселья.

То, что епископ Марик, всегда так трепетно заботившаяся о собственной репутации, теперь вела себя подобным образом, ясно показывало, в насколько отчаянном положении она оказалась.

— Мы так похожи. На мгновение мне даже показалось, что я смотрю на настоящую епископа Марик. Раз вы учились у меня, значит, это доказывает, что я вела себя именно так, как подобает епископу Марик.

Она пробормотала это, словно в бреду. Под конец её слова превратились в неразборчивый шёпот, сливающийся со звуком ветра.

Если бы у меня не было такого острого слуха, я бы ни за что не разобрала её слов. К тому же она снова заговорила о себе в третьем лице.

То, как она произнесла «настоящую епископа Марик», звучало так, словно речь шла о совершенно постороннем человеке.

Но прежде чем я успела осмыслить её слова, епископ Марик выкинула нечто совершенно непредсказуемое. Она внезапно выхватила меч у рыцаря, стоявшего рядом с ней.

— Леди!

Габриэль, испугавшись, бросился вперёд, чтобы защитить меня, но острие меча епископа Марик было направлено вовсе не на меня. Она приставила лезвие к собственной шее, взяв саму себя в заложники.

— Ах да. Вы ведь предлагали принести мне святой воды? В этом нет нужды. Я и так насквозь промокла от неё.

Епископ Марик, на лице которой застыла жуткая, искажённая улыбка, перехватила меч поудобнее. Она поднесла острие к своему лицу, даже не моргнув глазом.

«Она собирается изуродовать собственное лицо?»

Раз уж она заговорила о святой воде, видимо, решила нанести себе рану и показать всем, как та мгновенно исцелится.

Неужели она действительно готова пойти на такое членовредительство?

Боже мой, несмотря на все мои провокации, она оказалась невероятно жестокой и решительной женщиной. Сможет ли кто-нибудь остановить её в этом безумном порыве?

— Сэр Габриэль, остановите епископа Марик…

Но кто-то оказался быстрее нас с Габриэлем и успел перехватить епископа.

----------

Том 1 Глава 236

Именно Харут остановил епископа Марик. Его лицо раскраснелось от спешки, а грудь тяжело вздымалась.

— Умоляю. Пожалуйста, не уродуйте это лицо, — взмолился Харут дрожащим голосом, и его лицо исказилось от боли.

Его мольба была настолько искренней, что он голыми руками схватился за лезвие меча, и по ладоням тут же потекла кровь. Свободной рукой, в которой он сжимал платок, Харут потянулся к лицу епископа Марик.

Он бережно стёр воду с её лица, словно заботился о самом дорогом сокровище. Со стороны это могло показаться трогательным проявлением заботы о наставнице, но на самом деле он стирал святую воду, чтобы новые раны, если епископ Марик всё же нанесёт их себе, не зажили мгновенно.

— …Священник Харут.

Епископ Марик, стиснув зубы, свирепо уставилась на него. Её взгляд был гораздо мрачнее и тяжелее, чем когда она смотрела на меня.

«Разве Харут не был её любимчиком?»

Как ни странно, в глазах епископа Марик читалась явная зависть.

«С чего бы епископу завидовать простому священнику?»

Я отмахнулась от нахлынувших вопросов.

— Пожалуйста, держите епископа, чтобы она не смогла причинить себе вред, — попросил Харут.

Рыцари, поколебавшись, всё же схватили епископа Марик за руки, и как бы она ни кричала, как бы ни вырывалась, они больше не отпускали её.

Внезапно меня осенило: сейчас, когда Харут остановил епископа Марик, самое время действовать.

Я должна была заговорить до того, как она выкинет ещё какой-нибудь фортель.

Епископ Марик наполовину лишилась рассудка из-за того, что снова пережила свою травму, связанную с пожаром, а затем испытала ещё и потрясение от разоблачения вместе с ложным обвинением в проклятии.

«Что же она будет делать, когда все узнают о подвале и пленнице, которая там томится?»

«Снова устроит истерику или окончательно сломается?»

Я снова повысила голос:

— Епископ Марик поддерживает свою молодость, отнимая чужие жизни!

Я понятия не имела, каким образом епископ Марик на самом деле сохраняет молодость.

Но разве мне обязательно было докапываться до правды?

Я прекрасно усвоила её урок: вымысел порой работает лучше правды. И только что я выучила ещё одно правило: нельзя расслабляться, нужно всегда бить первой.

— Священник Харут, я слышала, вы долгое время были рядом с епископом Марик. Вы не замечали за ней ничего подозрительного?

Я дала ему отличный повод заговорить о подвале. Я ожидала, что он сразу же всё выложит, но Харут задумался и начал говорить медленно.

— …В покоях епископа Марик есть спуск в подземелье.

— Подземелье? У епископа Марик в покоях есть подземелье?

— Я никогда о таком не слышал. А вы знали?

— Нет… Впервые слышу…

Похоже, о подвале епископа Марик почти никто не знал. Было удивительно, что Харут знал о нём, и ещё удивительнее, что епископ Марик до сих пор закрывала на это глаза.

Если бы это была та епископ Марик, которую я знала, она бы давно заткнула ему рот или избавилась от него, чтобы не оставлять свидетелей.

К тому же её жуткий взгляд на Харута никак не вязался с образом заботливой наставницы.

Харут бросил взгляд на епископа Марик, крепко зажмурился и продолжил:

— Епископ держит взаперти в той комнате маленького ребёнка.

— Ребёнка?

— Епископ Марик заперла ребёнка? Священник Харут, должно быть, лжёт…

— Вы что, не слышали леди Рохансон? У неё было божественное откровение!

— Вы верите Эванджелин Рохансон?

— Тогда вы верите проклятой епископу Марик, которая всё это время обманывала нас? Да её и епископом-то называть не стоит.

Теперь люди взвешивали на весах меня и епископа Марик. Тот факт, что она оказалась проклятой, нанёс серьёзный удар по её репутации.

Епископ Марик смотрела на нас с Харутом так, словно хотела сжечь заживо, и поспешно попыталась оправдаться:

— Это был еретик! Что плохого в том, чтобы справедливо наказывать еретиков?

— Это был ребёнок! Моя ровесница! — сорвался на крик Харут. — Ребёнок…

Его голос дрогнул и затих.

Это был не просто упрёк и не издевка в адрес епископа Марик, а скорее душераздирающее признание. Возможно, он до сих пор винил себя за то, что не смог спасти ту девочку.

— И была ли она вообще еретичкой? Неужели вы, как всегда, не предъявили ей ложных обвинений?

От смелости Харута по толпе прокатился изумлённый шёпот.

До этого момента никто не посмел бы заговорить о ложных обвинениях в присутствии епископа Марик, не рискуя собственной жизнью. Но теперь, лишившись власти, она могла лишь свирепо сверкать глазами.

«Ух, если бы взглядом можно было убивать, Харут был бы уже мёртв».

— Священник Харут, мне следовало избавиться от вас давным-давно…

— Совершенно согласен. Я тоже должен был остановить вас гораздо раньше. И ради вас, и… ради Сараки.

— …Если бы вы действительно заботились обо мне, вам следовало бы держать язык за зубами.

«Не так ли?»

Епископ Марик не просто злилась, её лицо выражало какую-то странную эмоцию.

Это было похоже на… да.

На выражение лица гордого бедняка, которому богач со слезами на глазах насильно всовывает монету. На выражение человека, осознавшего, что у него осталась лишь гордость.

«Ах, теперь понятно».

Она испытывала жгучий стыд и отвращение от того, что её жалеют.

Но Харут жалел не епископа Марик, а ту девочку по имени Сарака.

Однако Харут, похоже, не понял значения её взгляда и отвернулся.

— Доказательства того, что епископ использовала тёмную магию для сохранения молодости, наверняка находятся в подвале.

Не знаю, является ли Сарака этим доказательством, но там определённо есть кто-то живой. На этом Харут замолчал.

Казалось, за эти несколько минут он постарел лет на пять. Обвинять в злодеяниях человека, которому он верил и за которым следовал, как за родителем или учителем, было для него тяжёлым испытанием. К тому же он услышал от епископа Марик слова о том, что от него нужно было давно избавиться.

Несмотря на это, Харут до самого конца думал о епископе Марик.

— Леди Рохансон.

Он хочет сказать что-то ещё? Харут позвал меня и, немного поколебавшись, заговорил.

— Лицо епископа… оно точь-в-точь такое же, как у Сараки, какой я её помню.

Это был тихий шёпот, предназначенный только для моих ушей. То, что он не стал кричать об этом во всеуслышание, говорило о его желании пощадить и без того растоптанную репутацию епископа Марик.

— Лицо?

— Да. Я ни на секунду не забывал её лицо, так что ошибки быть не может. Если бы Сарака выросла, она бы выглядела в точности как епископ сейчас.

Поэтому, добавил Харут, когда епископ Марик приставила меч к своему лицу, он инстинктивно бросился её останавливать.

— Как вы и говорили, леди… неужели епископ действительно использовала ту девочку… чтобы сохранить молодость, украв её тело и лицо?

Харут крепко сжал израненную ладонь. В руке он всё ещё держал платок, которым вытирал лицо епископа Марик. Платок уже пропитался кровью и вряд ли когда-нибудь снова станет белым.

— Ч-что же епископ сделала с этим несчастным ребёнком…

Харут стиснул зубы от отчаяния. Получается… он думает, что епископ Марик вселилась в тело Сараки?

Услышав слова Харута, я на мгновение онемела.

«Нет… Этого не может быть».

Это просто невозможно.

Епископ Марик никак не могла завладеть телом Сараки, как предполагал Харут. Ведь святая вода на неё действовала.

Когда Иеремию вселяли в тело Азазеля, мне объяснили, что переселение душ возможно только с помощью демонической силы. Если бы она действительно украла тело таким образом, святая вода не оставила бы от неё и мокрого места.

Да и вообще, Харут пришёл к такому выводу только потому, что я сама ляпнула, будто епископ Марик забирает чужие жизни.

Но ведь я просто выдумала это на ходу. Это была ложь. Харут, похоже, так зациклился на моей выдумке, что перестал мыслить здраво.

В общем, догадка Харута была неверной.

«Тогда как?»

Почему у епископа Марик лицо Сараки? Каким образом она это сделала? В голове роились тысячи самых невероятных теорий.

И тут мне пришла одна совершенно безумная гипотеза.

Епископ Марик, ровесница епископа Джованни, который занимал высокую должность в храме ещё с тех времён, когда был простым послушником.

Сарака, ровесница Харута.

Лицо под вуалью, которое выглядит точно так же, как у ровесницы Харута.

Харут был уверен, что Сарака мертва, но что, если… Что, если…

— Леди?

Я резко вырвалась из своих мыслей.

— А.

Кажется, я поняла.

— Леди, с вами всё в порядке?

Должно быть, я слишком глубоко погрузилась в раздумья. Габриэль с тревогой смотрел на меня. Я успокоила его, сказав, что всё в порядке.

— У вас есть какие-то догадки после слов священника Харута?

— Да.

Я кивнула. Я не была уверена в своей правоте, но…

Оставалось только проверить.

----------

Том 1 Глава 237

Для начала нужно было спровадить Харута подальше.

— Священник Харут. Думаю, вам следует обработать руки.

— Что?

— Идите и перевяжите их. Немедленно.

Я поторопила Харута. Хотя он был сбит с толку, всё же послушно кивнул. Видимо, высказав всё, что накопилось у него на душе, он больше не мог спокойно смотреть, как его бывшая наставница падает в бездну, поэтому ушёл без лишних возражений. Как хорошо, что святая вода, которую принесли рыцари, уже закончилась.

Лишь дождавшись, пока Харут отойдёт достаточно далеко и больше не сможет услышать мой голос, я повернулась к епископу Марик. Я просто не могла задать ей этот вопрос в присутствии Харута.

— Епископ Марик.

Когда я шагнула к ней, то почти физически ощутила, как напряглось её тело. Должно быть, она пыталась понять, зачем я отослала Харута, и это заставляло её нервничать.

Подойдя вплотную, я прошептала ей на ухо так тихо, чтобы слышала только она. И именно в этот миг меня окончательно осенило.

Секрет вечной молодости епископа Марик. На самом деле никакого особого секрета не существовало.

— …Вы, случайно… не Сарака?

Может быть, передо мной всё это время был просто другой человек?

Как только эти слова сорвались с моих губ, епископ Марик перестала дышать. Отстранившись, чтобы взглянуть ей в лицо, я всё поняла.

«…Так и есть».

Никогда в жизни я не видела человека с таким выражением абсолютного, сокрушительного отчаяния.

Даже когда я изводила её своими уловками, когда она была охвачена пламенем, когда сама приставила меч к собственному горлу, она всё равно оставалась полной ярости и желала лишь одного: разорвать меня на куски.

А сейчас она выглядела так, будто одно-единственное произнесённое имя лишило её жизни.

— Н-нет…

Епископ Марик даже не пыталась скрыть своих эмоций. Наверное, именно такое лицо бывает у человека, который видит перед собой конец света.

— Сарака.

— Нет, это неправда…!

Глядя на то, как отчаянно она отвергает собственное имя, я вспомнила тот день в особняке виконта Хвикеля, когда она представилась мне как Сарака. Я тогда обвинила её в том, что она использует имя убитого ею ребёнка, а оказалось, всё было с точностью до наоборот.

Сарака забилась в истерике, словно в припадке. Рыцари непонимающе уставились на меня, гадая, что же я могла сказать ей за эти несколько мгновений, но я не могла удовлетворить их любопытство.

Это было сделано ради Харута, который, несмотря на свой сан священника, пришёл мне на помощь. Я была несказанно рада, что отправила его подальше. Если бы Харут узнал правду о Сараке, он бы никогда не смог оправиться от этого удара.

Харут был абсолютно уверен, что Сарака давно мертва. Еретиков обычно казнили сразу, а после той первой встречи он больше никогда её не видел.

Но что, если она не умерла, а всё это время жила взаперти в подземелье? Харут не знал дороги туда, поэтому больше никогда с ней не пересекался, и потому было вполне естественно, что он ошибался.

Значит, всё это время, когда она говорила о себе в третьем лице, называя себя «епископом Марик», она действительно имела в виду кого-то другого. Казалось, все элементы этой запутанной головоломки наконец сложились в единую картину.

— Я… я епископ Марик. Я и есть епископ Марик…

Сарака бормотала это так, словно пыталась убедить саму себя. Нет, скорее всего, её действительно убедили в этом.

Должно быть, именно настоящая епископ Марик вырастила Сараку такой. Маленькая девочка не могла сама выбрать этот путь. У неё просто не было выбора.

Находясь в заточении под контролем епископа Марик, презиравшей еретиков как животных, годами терпя унижения и насилие, Сарака была воспитана именно так, как было угодно её мучительнице.

— Я не какая-то грязная… еретичка…

Она ненавидела себя за то, что была еретичкой.

«Единственный способ для еретика искупить свои грехи — это стать пеплом во славу Солнца».

Все эти речи, пропитанные ненавистью к еретикам, наверняка были теми самыми словами, которые епископ Марик вбивала в голову Сараке.

Теперь я понимала и её зависть к Харуту, и те мгновения, когда она казалась уязвлённой. Она завидовала Харуту, которого епископ Марик любила и опекала, в то время как сама Сарака терпела издевательства. Именно поэтому жалость Харута была для неё такой невыносимой и оскорбительной.

— …Я…

Сарака напоминала сломанную заводную куклу. Её пропитанное ужасом бормотание говорило о том, что раскрытие собственной личности страшило её больше, чем сама смерть.

Глядя на это отвращение к самой себе, я начала понимать, почему она так отчаянно пыталась стать копией епископа Марик.

Мне было жаль её, когда я осознала, насколько глубоко её сломили и подчинили чужой воле. Но это не оправдывало её собственных преступлений.

Убийство невинных людей под предлогом ереси. Нападение на семью Рохансон, покушение на Иеремию, пытки Джелли и Габриэля. Всё это совершила та самая Сарака, которая сейчас стояла передо мной. Я не была святой, чтобы прощать всё лишь из жалости. Эванджелин Рохансон, в конце концов, считалась злодейкой.

Итак, где же прячется настоящая епископ Марик, несомненно являющаяся корнем всего этого зла?

Раз уж Сарака так отчаянно взывает, интересно, куда она подевалась? Неужели Сарака, отомстив своей мучительнице, уже убила её?

«Ах!»

Вспомнив слова Рико, я подумала о человеке в подвале, который находился в состоянии, близком к живому трупу. Я всё никак не могла понять, зачем такой жестокой женщине, как епископ Марик, держать в подземелье живого человека.

Из-за того, что тело было покрыто ожогами, я предположила, что этот человек может быть родственником епископа Марик. И если уж речь зашла об ожогах, на ум приходил только один человек.

— Неужели человек в подвале — это настоящая епископ Марик?

— …Эванджелин Рохансон…!

У неё оказался отличный слух. Похоже, Сарака услышала мои мысли, произнесённые вслух.

Остекленевший взгляд Сараки резко сфокусировался на мне, тем самым подтверждая мою правоту. Её реакция расставила всё по своим местам: настоящая епископ Марик действительно находилась там.

Я думала, в подвале скрыта тайна епископа Марик, но никак не ожидала, что этой тайной окажется она сама. Я повысила голос:

— Как и свидетельствовал священник Харут, давайте спустимся в подземелье и своими глазами увидим, какие злодеяния епископ Марик скрывала от взора Господа.

— Тогда идёмте скорее!

— Д-да. Клевета это или нет, но сначала нужно всё проверить.

Большинство согласно закивало.

— Значит, направляемся в покои епископа Марик…

— Не смейте!

Пронзительный крик оборвал меня. Сарака вопила так, словно в неё вселился бес, и это был крик отчаяния человека, цепляющегося за последнюю соломинку.

— Вы все сошли с ума, поверив сладким речам этой дьяволицы? Вы хотите обыскать мои покои? Ни за что. Вы не переступите порог моей комнаты без моего разрешения. Никогда!

Сарака кричала, брызгая ядом.

«Мои покои»…

«Интересно, она имеет в виду покои епископа Марик или тот самый подвал, где выросла Сарака?»

Рыцари попытались закрыть ей рот, но она сопротивлялась с неистовой силой. Её яростные попытки вырваться заставили попотеть даже рыцарей, державших её за руки, и этот контраст казался особенно разительным после её недавнего оцепенения.

— Эванджелин Рохансон, каждый, кто посмеет войти в мои покои, выполняя приказы этой змеи, лишится ступней и будет вынужден ползать на обрубках! Тот, кто поверит иллюзиям, лишится глаз, а тот, кто прислушается к богохульным речам, лишится ушей. Тот, кто лжёт, останется без языка, и тогда эта Марик больше не будет изрекать свою дьявольскую чушь!

Несмотря на то что у неё больше не было реальной власти, слова Сараки звучали пугающе убедительно. Казалось, она готова сама взять меч, а если не сможет удержать его руками, то разорвёт людей зубами.

И действительно, те, кто ещё минуту назад был готов ринуться в подвал, невольно отступили. Чем агрессивнее вела себя Сарака, тем больше это играло мне на руку.

По крайней мере, теперь никто не станет называть епископа Марик «милосердной».

Кто-то из толпы, видимо, слишком живо представив себе последствия, тихо простонал.

Напоследок Сарака выкрикнула во всю мощь лёгких:

— Я… я! Я — Марик, возлюбленное дитя Бога!

Хотя в её голосе не было ни намёка на слёзы, мне казалось, будто она рыдает навзрыд.

В отличие от меня, видевшей в её словах лишь последнюю попытку спастись, люди были явно напуганы. Угрозы Сараки произвели на них сильное впечатление.

— …Если епископ Марик действительно такой… демон, разве спускаться в подвал не слишком опасно?..

Учитывая, что они своими глазами видели жестокость епископа Марик по отношению к еретикам, их страх был вполне понятен.

— Я пойду туда.

Внезапно раздался голос того, от кого меньше всего ожидали помощи.

— Епископ Джованни!

А вот и он. Тот самый Джованни, которому Габриэль доверял как себе?

Следом за Джованни шёл Рафаэль с недовольным выражением лица. А, ну да, Габриэль же посылал его за ним.

«И где он так долго пропадал?»

«Могу поспорить, Джованни просто выжидал удобного момента, чтобы появиться максимально эффектно».

«Хитрый старый лис».

Но появился он очень вовремя.

— Я сам осмотрю покои епископа Марик, — торжественно заявил Джованни, словно готовился совершить великую жертву.

Будто в подвале на каждом шагу были расставлены ловушки. Зная, что там ничего опасного нет, он всё равно строил из себя героя. Я с подозрением посмотрела на Джованни и заметила, что Рафаэль смотрит на него точно так же.

Кажется, мы с Рафаэлем были единственными, кому Джованни не внушал доверия, если не считать обрадовавшегося Габриэля. Остальные же смотрели на него с надеждой, словно на спасителя.

----------

Том 1 Глава 238

— Епископ Джованни, епископ Марик…!

— Епископ Марик загорелась, а потом святая вода…!

— …В подвале прячется демон!

— Нет, всё не так! Епископ Марик и есть демон, она держала взаперти в подземелье маленького ребёнка!

Люди наперебой, перебивая друг друга, докладывали Джованни о случившемся. Несмотря на то что их голоса сливались в неразборчивый гул, больше похожий на шум, Джованни стоял молча, делая вид, что внимательно слушает каждого.

Простояв неподвижно некоторое время, Джованни медленно и торжественно заговорил.

— Многоуважаемая Марик… — с глубоким вздохом произнёс Джованни, словно испытывал невыносимую скорбь. — Я, как и все вы, всё видел своими глазами.

«Раз уж видел, мог бы и помочь пораньше, старый лис».

— Солнце, разочарованное нашим поведением, на время скрыло свой лик, оплакивая бессмысленную и жестокую бойню, развернувшуюся здесь. Но Господь, в своей безграничной милости, послал к нам благословенное дитя, чтобы просветить наши заблудшие души. Священное пламя, вспыхнувшее по его воле, сорвало вуаль, застилавшую нам глаза.

«Ничего себе, как складно он всё перевернул, выставив мою аферу божественным вмешательством».

«Вот это талант!»

Говоря это, Джованни приблизился ко мне и епископу Марик. Рафаэль, шедший за ним, наконец заметил Габриэля и удивлённо приоткрыл рот, но тут же откашлялся, пытаясь вернуть себе невозмутимый вид.

«Я уже всё видела, не старайся».

Видимо, залитый кровью Габриэль был зрелищем, необычным даже для его адъютанта.

— Леди Рохансон.

Джованни остановился прямо передо мной.

— Позвольте выразить вам свою глубочайшую признательность. Если бы не ваше вмешательство, мы до сих пор оставались бы слепы к истине, продолжая плясать под дудку епископа Марик и забыв о своём истинном долге. Рискуя собственной жизнью, вы передали нам послание свыше, и благодаря вам мы наконец прозрели.

Кто-то мог бы подумать, что перед нами истинный святой. Неужели актёрское мастерство и красноречие являются обязательными требованиями для получения сана епископа?

Надо отдать ему должное, на прихожан его слова подействовали безотказно. Теперь, когда репутация епископа Марик была разрушена, авторитет Джованни взлетел до небес.

Сделав небольшую паузу, Джованни низко согнул спину в глубоком поклоне.

— Епископ…

Это был поклон, который епископы берегли исключительно для самого Господа. Даже император не удостаивался такой чести. При виде этого многие удивлённо ахнули.

— Приветствую вас, святая.

«…Он назвал меня святой».

В принципе, я сама напросилась на эту роль, но услышать это вживую оказалось невероятно неловко.

Сохранять серьёзное выражение лица стоило мне огромных усилий. Габриэль, стоявший рядом, тоже изо всех сил сдерживал смех, и, судя по его лицу, ему это давалось с трудом.

Заметив мой взгляд, Габриэль, до этого едва сдерживавший смех с плотно сжатыми губами, мгновенно вернул себе невозмутимое и холодное выражение лица, словно ничего и не было.

«Я всё видела, кого ты пытаешься обмануть?»

«Когда Джованни разыгрывал из себя доброго дядюшку-епископа, он даже бровью не повёл…!»

Впрочем, мои губы тоже предательски подрагивали от сдерживаемого смеха. Чёрт, стоило мне только посмотреть на Габриэля, как я чуть не рассмеялась в голос. Нужно успокоиться.

Я должна держать себя в руках. Если сейчас я покажу, как мне неловко от всего этого пафоса, всё будет кончено.

За исключением нас с Габриэлем, в храме воцарилась гробовая тишина. Обстановка была такой торжественной, будто люди действительно стояли перед святой.

Всего пара слов Джованни, и наши с епископом Марик роли кардинально поменялись. Немного обидно, конечно. Как говорится, «против лома нет приёма, если нет другого лома».

Джованни, выпрямившись, потёр поясницу.

— Ох, видимо, старость берёт своё.

Мне так и подмывало спросить, с чего это он успел устать, но, признаться, его появление действительно помогло быстро взять ситуацию под контроль, поэтому я промолчала.

— Столько лет мы были знакомы с епископом Марик, и я даже представить не мог, что под вуалью скрывается настолько юная особа.

— Епископ Джованни…

Перед Джованни Сарака на мгновение попыталась собраться, словно по инерции. Сколько же усилий она приложила, чтобы так виртуозно подражать епископу Марик?

— …Ради чего вы, епископ Джованни, пошли на сговор с демоном? Неужели ради презренного золота? Или же вы решили присвоить себе всю славу?

Джованни лишь пожал плечами.

— Богатство и власть — это, конечно, хорошо, но в моём возрасте сердце становится мягче. Как я мог пройти мимо щенка, которого сам же прикармливал, когда он скулит и просит о помощи? Вам, в вашем юном возрасте, многоуважаемая Марик, вряд ли понятны чувства старика. Ха-ха.

Джованни ответил с добродушной и безмятежной улыбкой.

«Что он только что сказал?»

«Щенка?»

Вроде бы он был на нашей стороне, но почему его слова звучали так раздражающе?

«Получается, Габриэль для него — это щенок?»

Я украдкой взглянула на Габриэля.

«Габриэль, скулящий как щенок?»

К сожалению, эта картина слишком легко нарисовалась в моём воображении.

После короткого обмена любезностями с Саракой Джованни обратился к рыцарям.

— Послушайте меня.

— Д-да, слушаем!

— Пока судьба епископа Марик не будет решена, будьте с ней обходительны.

Рыцари, удерживавшие Сараку, вытянулись по струнке и чётко ответили. Они связали ей руки за спиной и вставили кляп в рот, чтобы она не могла откусить себе язык.

Зная о её недавней попытке самоубийства, они действовали предельно осторожно.

Пока ей ещё не вставили кляп, Сарака кричала, требуя не спускаться в подвал, и тогда я сказала ей:

— Знаешь, я никому не открою, что ты — Сарака.

Не знаю, что значили для неё мои слова, но Сарака тут же прекратила бессмысленное сопротивление. Она не сводила с меня глаз.

— Я позволю тебе уйти из жизни как епископу Марик.

Сарака смотрела не моргая. Её лицо было лишено эмоций, и лишь спустя секунду я заметила, что по её щекам катятся слёзы. Она плакала молча и беззвучно.

К счастью, только я видела её в таком состоянии. Те, кого угнетал храм, насмехались над её слезами, а священники и рыцари просто отворачивались. Как и учила их епископ Марик, обитатели храма не считали еретиков людьми.

Какая ирония судьбы. В этот миг единственным человеком, кто видел в Сараке человека, была я.

Я отвернулась, наблюдая за тем, как Сараку покорно уводят.

Этого достаточно. Моей жалости к ней было более чем достаточно. Злодеям не нужны душещипательные истории.

Сарака должна была остаться в памяти не несчастной девочкой, выросшей в жестокости, насилии и промывании мозгов, а безжалостной злодейкой, ослеплённой властью и жаждой бессмертия, поддавшейся демонам и беспощадно убивавшей людей.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Что ж, спустимся в подземелье.

— Да, епископ Джованни.

В сопровождении рыцарей Джованни направился в покои епископа Марик.

Харут, не зная точного местоположения входа, всё же вызвался пойти вместе с ними, поскольку был единственным, кто знал о существовании подвала.

Джованни не хотел подвергать священника, и без того терзаемого муками совести из-за предательства наставницы, новым испытаниям, но Харут был непреклонен, и Джованни пришлось уступить.

— Я открою дверь.

По приказу Джованни священники и рыцари начали действовать. Это было необычное чувство.

Ещё недавно, освобождая Габриэля, Джованни был уверен, что всё кончено. Как ни парадоксально, именно тогда, когда он отпустил свою давнюю жажду власти, она сама упала ему в руки.

Покои епископа Марик оказались гораздо скромнее, чем можно было ожидать. Разница с роскошными апартаментами Джованни была разительной.

Конечно, мебель была старой, но по ней всё равно было видно, что сделана она из дорогих материалов. И всё же для епископа это вряд ли можно было назвать роскошью.

Вспомнить только, сколько людей восхваляли скромность епископа Марик. Теперь и это больше не имело никакого значения.

Рыцари принялись за обыск. Идеально прибранная комната в мгновение ока превратилась в хаос.

— Здесь точно должен быть вход…

Харут изо всех сил пытался вспомнить, но найти потайной ход, который столько лет оставался незамеченным, было непросто. В тот момент, когда они уже подумывали о том, чтобы снести стены и пол, раздался звук крысиной возни.

— А-а-а, крыса!

— Откуда их сегодня столько…?

Рыцари с отвращением схватились за мечи, но Джованни поспешил их остановить.

— Стойте! Не трогайте их. Уберите мечи.

«Эти крысы явно были необычными. Скорее всего, это были «те самые» создания, которые притворялись Габриэлем. И если они появились здесь, причина была очевидна: они собирались указать путь».

— Наверняка есть отверстие, через которое она пролезла.

Догадка Джованни оказалась верной: крыса, словно демонстрируя им дорогу, юркнула в маленькое отверстие в стене.

Рыцарь, внимательно следивший за ней, приложил ухо к стене и слегка постучал по ней. Звук разительно отличался от глухого стука по другим стенам.

— Кажется, здесь.

Не зная, как открыть дверь, они просто проломили стену грубой силой. Стена оказалась очень толстой, а лестница, ведущая вниз, пугающе длинной. Сколько бы ни кричали внизу, наверх не донёсся бы ни единый звук.

— Кто бы мог подумать, что здесь скрыто подземелье…

Джованни попытался угадать первоначальное назначение этой комнаты. Она явно не подходила для епископа. Скорее всего, это была комната надзирателя, следившего за узниками подземелья.

— Разрешите мне пойти первым.

Рыцарь, сглотнув от напряжения, шагнул вперёд. Чем ниже они спускались, тем сильнее становился тошнотворный запах гниения и крови.

Зловоние было настолько невыносимым, что от него начинала болеть голова, и многие зажали носы.

Когда они наконец достигли конца лестницы, перед ними предстало нечто ужасающее, напоминающее кусок бесформенной плоти.

— …О Боже.

----------

Том 1 Глава 239

Это было похоже на груду гниющего мусора. Хотя перед ними совершенно определённо находился почти труп, он то вздувался, то опадал, издавая свистящие звуки, словно всё ещё дышал.

С каждым таким вдохом высохшая и потрескавшаяся кожа расходилась ещё сильнее, из-за чего это существо больше напоминало какого-то омерзительного монстра, чем человека.

Его глаза были широко распахнуты и не мигали, а по глазным яблокам ползали мухи. Даже когда к ним поднесли источник света, зрачки никак не отреагировали, что свидетельствовало о полной потере зрения.

Один из рыцарей, набравшись смелости, поднёс руку к отверстиям, которые когда-то были носом, и почувствовал горячее дыхание.

— …Оно… оно ещё живо.

При звуке голоса глазные яблоки существа с трудом повернулись в ту сторону. Рыцарь едва не лишился чувств, когда мутные зрачки уставились прямо на него.

Мухи, на мгновение вспорхнувшие от испуга, снова облепили лицо существа. По крайней мере, оно всё ещё могло реагировать на звуки.

— О Господи…

Харут не смог сдержать стона, потрясённый этим ужасающим зрелищем. Груда плоти резко дёрнулась в ответ на его голос, ведь это был голос того самого ребёнка, которого она так любила и опекала.

«Харут, мой милый Харут, ты наконец-то пришёл спасти меня!»

Но слова, которые следом произнесли священники, привели Марик в неописуемую ярость.

— Священник Харут, это и есть та самая еретичка по имени… Сарака?

Как они смеют называть её этим омерзительным именем? Еретичка? Это существо было не просто еретичкой. Это был настоящий монстр.

В самом начале Марик действительно приютила эту девочку-еретичку лишь для того, чтобы использовать её в своих целях.

И Сарака, за исключением одного-единственного раза, когда попыталась сбежать, всегда знала своё место и оставалась покорной.

Но в какой-то момент истинная природа этого существа начала проявляться. Наверное, всё началось тогда, когда Марик призвала демона.

Ах да. Она действительно призывала демона.

Не в силах больше выносить муки болезни, которая постепенно убивала её, она поддалась искушению. Марик, годами уничтожавшей еретиков и собиравшей их запретные знания, не составило труда начертить магический круг.

Да и жертвы всегда были под рукой.

Она всего лишь хотела вернуть себе молодое, здоровое тело, свободное от болезней. Демон ответил, что не может вернуть ей молодость, но способен переселить её душу в другое тело.

И как раз кстати у Марик было идеально подготовленное тело. Оставалось лишь завершить ритуал.

Но демон предал её. Эта хитрая еретичка своими сладкими речами переманила демона на свою сторону. Сарака украла у Марик всё: её статус, её влияние и даже её имя.

А саму Марик заперла в этом тёмном подземелье, сделав своей пленницей, точно так же, как Марик когда-то поступила с ней.

Болезнь Марик прогрессировала с пугающей скоростью. За то, что она призвала демона, святая вода перестала на неё действовать, и её гниющее заживо тело стало невозможно исцелить.

Она превратилась в сплошную гнойную рану. Но смерть всё не приходила. Сарака заботливо поддерживала в ней искру жизни, не давая умереть. Ведь, как когда-то говорила сама Марик, проклятые должны искупать свои грехи мучительной жизнью.

Но теперь всё это позади. Теперь она спасена.

Марик была уверена, что Харут спустился сюда именно за ней. Её прекрасное дитя. Её любимый мальчик, полная противоположность этой омерзительной еретичке.

Марик протянула к Харуту свою изуродованную руку. И Харут, не колеблясь ни секунды, нежно взял эту гниющую руку в свою.

Священники, наблюдавшие за этой сценой, не могли скрыть восхищения.

Раз уж репутация епископа Марик была уничтожена, храму нужна была новая путеводная звезда. Хотя Эванджелин Рохансон и провозгласила себя святой, она всё же оставалась чужачкой.

А вот Харут идеально подходил на роль нового символа храма.

Священник, который отверг свою наставницу, погрязшую в грехах, и выбрал путь истинной веры, священник, осмелившийся свершить правосудие, мог стать тем самым фундаментом, который сплотит храм после всех этих потрясений.

Харут с опозданием ответил на вопрос священника.

— Вы спрашиваете, Сарака ли это…?

Его спросили, не Сарака ли это существо.

— Ну, я… я не знаю…

Харут отчаянно молился, чтобы это была не она. Насколько же жестоким и невыносимым было её существование всё это время, пока он закрывал на всё глаза, если она превратилась в такое чудовище? Чувство вины рвало его сердце на части.

— ...Уб... ей. Убей... меня...

— Сарака, прости, что тогда я не смог тебя защитить. Прости, что просто стоял и смотрел. Но теперь всё будет иначе. Я обязательно тебя вылечу. Я не дам тебе умереть вот так.

Глаза Харута наполнились слезами, и он крепче сжал её руку.

— Я никому не позволю причинить тебе боль. Обещаю.

— Я… Ма… рик… Уб… ей меня…!

Кусок гниющей плоти умолял.

Речь была неразборчивой и медленной, но в её словах отчётливо слышалась мольба убить епископа Марик. Нет, убить этого демона.

Существо выглядело ужасающе, но в то же время вызывало глубокую жалость. Один из священников, с глазами, полными слёз, дал торжественную клятву:

— Клянусь. Мы обязательно покараем демона, который сотворил с вами такое.

Это была мольба о собственной смерти, но никто так и не понял её истинного смысла. Самоубийство считалось строжайшим табу, поэтому никому и в голову не пришло, что это существо просит именно о смерти.

Сколько бы она ни умоляла убить Марик, это уже ничего не меняло, ведь теперь её звали иначе.

Ей предстояло влачить своё жалкое существование, не в силах умереть, получая «заботливый» уход и страдая от невыносимой боли до конца своих дней.

Точно так же, как тот мальчик, которого когда-то сбила её карета, умолял о спасении до самого последнего вздоха, эта гниющая плоть теперь будет умолять о пощаде до конца своих дней.

Из подземелья в покоях епископа Марик спасли человека. Состояние узницы было настолько ужасающим, что сам факт того, что она до сих пор жива, можно было назвать настоящим чудом.

Даже бывалые рыцари, повидавшие многое на своём веку, не могли сдержать приступов тошноты при виде этого зрелища.

— Гм… Поскольку святая вода на эту особу не действует, нам придётся вызвать лекаря.

Некоторые выражали недовольство тем, что еретичку будут лечить прямо в храме, но из страха оказаться в одной лодке с проклятой епископом Марик всё же предпочитали помалкивать.

В одночасье непоколебимый авторитет епископа Марик рухнул, словно карточный домик.

Епископ Марик была взята под стражу, и, если расследование подтвердит все её преступления, смертной казни ей не избежать. За богохульство и надругательство над божественной волей лёгкой смерти ей ждать не приходилось.

Приспешников епископа Марик также ожидала незавидная участь. Тот же сэр Джерак, словно лишившись рассудка, был брошен в темницу.

А освободившиеся тёпленькие местечки, несомненно, займут люди епископа Джованни.

Впрочем, для простого послушника, чьей главной обязанностью была уборка, все эти политические игры не имели ровным счётом никакого значения.

— Эй, ты! Закончил с колокольней? Хватит прохлаждаться, живо спускайся и помоги нашей святой!

— Д-да, слушаюсь!

Послушник, испуганно поклонившись в ответ на окрик, поспешил вниз по лестнице. Его руки всё ещё саднили от порезов, полученных во время уборки осколков на колокольне, но благодаря лужам святой воды, оставшимся на полу, ран, к счастью, уже не было.

Осторожно спускаясь, он прислушивался к разговорам священников, шедших впереди.

— Слышали новость? Сэра Накира нашли с перерезанным горлом. Говорят, он покончил с собой, как только узнал о падении епископа Марик.

— А я слышал другое… Ходят слухи, что его подчинённые, уставшие от его деспотизма, сами расправились с ним и всё представили как самоубийство.

— А сэр Джерак так и вовсе рехнулся. Бормочет какую-то околесицу, будто в него дух вселился…

Имена людей, которых он, простой послушник, знал только понаслышке, сыпались одно за другим. В обычное время он бы всё отдал за возможность хоть раз перекинуться с ними парой слов.

Откровенно говоря, даже если бы он очень хотел примкнуть к фракции епископа Марик, у него не было ни единого шанса.

Куда уж простому послушнику до таких высот, если он даже словом не мог с ними перемолвиться. И теперь он понимал, каким счастьем это оказалось.

Но всё же…

— …А ведь я когда-то так хотел стать таким же, как епископ Марик…

Пробормотав эти мысли вслух, он вдруг осознал, что кто-то находится совсем рядом. Испугавшись, он оступился.

«О нет…!»

«Я падаю!»

Он зажмурился, ожидая неминуемого удара, но боли всё не было. Открыв глаза, он увидел перед собой другого священника.

«Слава Богу, пронесло».

Он чуть было не скатился кубарем с лестницы. Если бы священник, шедший сзади, не успел схватить его за руку, всё могло бы закончиться плачевно.

— Осторожнее.

Священник, спасший его, отпустил руку.

— …Спасибо вам огромное. И, эм, то, что я сказал только что… это было не о сейчас… а о прошлом, о далёком прошлом.

Поблагодарив за спасение, он торопливо попытался оправдаться, осознав, что сболтнул лишнего. Нелепо было бы умереть по абсурдному обвинению в ереси после того, как он только что чудом избежал смерти.

К его удивлению, священник понимающе кивнул.

— Всё в порядке. Я вас прекрасно понимаю.

— А…

Присмотревшись, он узнал в нём Ридвана, одного из священников из фракции епископа Марик. В суматохе он не сразу понял, кто стоит перед ним.

В отличие от него, бедного послушника без связей и покровителей, Ридван был одним из верных людей епископа Марик.

Это означало, что в обычной ситуации он даже не посмел бы заговорить с ним. И, в отличие от него самого, Ридвана теперь ждало неминуемое падение.

Только сейчас до него дошло, что все те разговоры о крахе приспешников Марик, которые вели священники впереди, предназначались именно Ридвану.

«Будь я на его месте, уже бы сбежал на край света…»

Ридван же казался на удивление спокойным. По крайней мере, он не выглядел потерянным и был способен выполнять свои обязанности. Оглядевшись, Ридван понизил голос:

— Я тоже искренне восхищался епископом.

Священники, шедшие впереди, были достаточно далеко и не могли их услышать.

— Признаться, меня всегда раздражала излишняя приземлённость епископа Джованни, поэтому я старался держаться от него подальше.

Епископ Марик казалась мне воплощением истинного священнослужителя.

Безупречная, следующая лишь зову Господа и стремящаяся к познанию истины. Вы когда-нибудь присутствовали при том, как она лично казнила еретиков?

----------

Том 1 Глава 240

Священник покачал головой.

— Я видел. Как бы ни умоляли о пощаде еретики, епископ Марик даже бровью не вела. Тогда я думал, что она словно возвысилась над человеческими эмоциями. Словно она — истинный палач, отбросивший все личные чувства ради Господа…

Говоря это, Ридван вспомнил последний образ епископа Марик, запечатлевшийся в его памяти.

Истинное лицо под вуалью оказалось настолько жалким и отвратительным, что было трудно поверить: это тот самый кумир, которым он так восхищался.

Епископ Марик оказалась не великой святой, а всего лишь мошенницей, ловко прятавшей свои истинные эмоции и обманывавшей всех вокруг.

— Как же это смешно. Ведь если подумать, Господь больше всего ценит человеческую жизнь. Мне так стыдно, что я был ослеплён этой ложью.

Слушая Ридвана, священник тоже почувствовал жгучий стыд.

«Если уж Ридван, который был правой рукой епископа Марик, так раскаивается, то кто я такой…»

Трудно было смириться с тем, что истина, в которую он так слепо верил и которой следовал, оказалась ложью. Ему было невыносимо горько от мысли, что все его труды во имя Господа были напрасны.

Именно поэтому, даже когда вина епископа Марик стала неоспоримой, он ещё некоторое время цеплялся за иллюзию прошлого.

И всё это лишь из-за растерянности и внутреннего сопротивления, вызванных внезапной переменой привычного мира.

За разговором с Ридваном они незаметно для себя спустились на первый этаж. Выйдя из колокольни, они оказались в залитом светом дворе. Тени удлинялись под лучами клонящегося к закату солнца.

Двор храма гудел, как потревоженный улей, что совершенно не походило на его обычную умиротворённую атмосферу. Священники суетились, наводя порядок после полуденного хаоса и ухаживая за пострадавшими.

— Взгляни-ка туда.

Священник проследил за взглядом Ридвана и увидел девушку, которая суетилась больше всех.

Та самая, что вызвала дождь с небес. Та, кого защищали ангелы. Та, что говорила от имени самого Господа.

Та, перед которой епископ Джованни без колебаний склонился в поклоне, называя её святой. Душа, которую Бог Солнца вернул к жизни, чтобы наставить на путь истинный заблудших верующих.

Та, чья внешность казалась настолько необыкновенной, словно она была высечена руками самого Творца, заставляя каждого верить в её божественное происхождение.

И он, и священник Ридван, и все остальные в храме не могли отвести от Эванджелин Рохансон восхищённых, благоговейных взглядов.

— Леди, я вам так благодарна. Благодаря вам мой сын сможет уйти с миром.

— Огромное вам спасибо! Леди Рохансон!

— Что за «леди»? Как вы смеете так обращаться к самой святой!

Эванджелин Рохансон не стала наказывать тех, кто проник в храм во время суматохи, а вместо этого радушно приняла их.

Она открыла ворота храма и впустила всех, кто просил о помощи снаружи.

Она не только приказала священникам лечить их, но и сама принимала активное участие в уходе за пострадавшими.

Она заявила, что все, кто ищет помощи в храме, — это верующие, и их долг — помочь им. Поистине сердце, достойное святой.

Даже когда епископ Джованни отправился в церемониальный зал встречать высокопоставленных гостей, Эванджелин Рохансон осталась здесь, заботясь о людях. Ридван произнёс с глубоким благоговением:

— Вот она — наш истинный путеводный свет.

Священник был полностью согласен с его словами.

Подол её белоснежного платья был безнадёжно испорчен грязью и кровью. Но, несмотря на этот потрёпанный вид, сейчас она казалась ему куда более возвышенной и святой, чем тогда, когда спускалась с небес под защитой ангела.

Священник вдруг подумал:

«Может быть, именно сейчас, когда тени так сгустились, мы и стоим на пороге восхода нового солнца?»

— Послушник.

— Д-да, вы ко мне обращаетесь?

Наверное, он слишком пристально на неё смотрел. Эванджелин заговорила с ним. Когда их взгляды встретились, его сердце ёкнуло. От взгляда её алых глаз в груди что-то сжалось, и ему стало трудно дышать.

«Неужели это тоже от благоговения?»

— История этого верующего так печальна, и я очень хочу ему помочь… Не могли бы вы принести немного святой воды?

— Конечно! Да! Я мигом принесу.

— Раз уж на колокольне святой воды больше нет, возьмите её на складе.

— Да! Будет исполнено!

Он вместе с другими священниками со всех ног бросился к складу и, даже не задумываясь о стоимости, набрал несколько десятков флаконов святой воды.

Строго говоря, Эванджелин Рохансон не была официальным лицом храма и не имела права распоряжаться святой водой.

Но ведь она — святая. К тому же сам епископ Джованни велел им сделать всё возможное, чтобы помочь людям.

Рыцари, охранявшие склад, услышав, что это приказ Эванджелин, без возражений выдали им святую воду.

Священник раздал флаконы со святой водой нуждающимся. Чтобы принести достаточно воды, ему пришлось сделать ещё несколько забегов.

— Наша святая… она такая добрая и милосердная.

Епископ Марик уже давно стёрлась из его памяти, уступив место новому кумиру.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Однако Ридван, который только что рассыпался в похвалах Эванджелин Рохансон, на самом деле начал испытывать к ней серьёзные подозрения.

«Добрая и милосердная… как же».

Всучить кому-то флакон со святой водой — дело нехитрое, он и сам бы так смог. Другое дело, что у него просто не было денег на такое количество святой воды.

«Вот же идиот».

Он и подумать не мог, что пара сладких слов заставит этого дурачка-послушника так быстро и безоговорочно поверить Эванджелин. Вот почему он до своих лет так и ходит в послушниках.

Услышав слова о том, что на колокольне нет святой воды и нужно взять её в другом месте, он должен был не умиляться её заботе, а насторожиться: откуда посторонняя девушка так хорошо осведомлена о том, где в храме хранится святая вода?

Ридван бросил на Эванджелин Рохансон подозрительный взгляд.

То, как она держала людей за руки, внимательно слушала их истории и щедро одаривала святой водой, действительно выглядело очень трогательно и милосердно. Со стороны к ней, как к святой, невозможно было придраться.

Но стоило ему встретиться взглядом с её алыми глазами, как он чуть было не прикусил язык от ужаса.

У него волосы встали дыбом. Несмотря на то что она была довольно далеко, ему показалось, будто она стоит прямо перед ним и смотрит ему в самую душу.

Нет, не так.

Ему показалось, будто гигантский глаз парит в воздухе и смотрит… смотрит только на него.

Мир исказился, и на влажной поверхности этого глаза отразился он сам. И этот крошечный Ридван в отражении казался запертым в бездонной пучине.

Загипнотизированный этим жутким, завораживающим цветом, Ридван застыл как вкопанный. Его разум словно расплавился, лишив его способности здраво мыслить. Словно кролик перед хищной птицей, он был парализован страхом и только тяжело, прерывисто дышал.

Ему не хватало воздуха. Он хотел сбежать. Ему казалось, что если бы кто-то сжал ему горло, дышать стало бы легче.

— Святая, боже мой, спасибо вам… Я даже не знаю, как отблагодарить вас…

Услышав обращение «святая», Эванджелин отвернулась.

Лишь когда она отвела от него взгляд, напряжение Ридвана спало, и он бессильно обмяк.

«Что это сейчас было?»

«Предупреждение?»

Да. Словно она насквозь видела все его нечистые помыслы и предупреждала его.

Дрожь всё ещё не отпускала его. Если бы он сейчас пил воду, то точно опозорился бы, обмочившись прямо на глазах у всех.

Ридвану хотелось хорошенько ударить себя по голове.

«Какая к чёрту милосердная!»

Независимо от того, была епископ Марик демоном или нет, всё, что она говорила об Эванджелин Рохансон, оказалось чистой правдой.

Но что толку? Даже если он сейчас во всеуслышание обвинит Эванджелин Рохансон, его слова сочтут бредом сумасшедшего.

Тех, кто подозревал Эванджелин Рохансон, было немного, и это меньшинство, как и сам Ридван, предпочтёт промолчать. В конце концов, не было никакой необходимости поднимать шум и наживать себе неприятности.

Казнь епископа Марик была делом решённым, и Ридван не собирался идти ко дну вместе с этим тонущим кораблём.

К счастью, епископ Джованни, который должен был взять власть в свои руки, был расчётливым стратегом, но отнюдь не безжалостным тираном, готовым вырезать всю фракцию Марик под корень. Если бы он поступил так, половина храма осталась бы без головы.

Поэтому Ридван быстро сменил тактику.

Поскольку он имел неосторожность публично выступить в защиту епископа Марик, обвинив Эванджелин Рохансон в использовании иллюзий, ему нужно было как можно скорее и убедительнее продемонстрировать свою новую позицию.

Он сделал вид, что глубоко раскаивается, и выбрал простого послушника, с которым в обычной ситуации даже не заговорил бы, чтобы до тошноты расхваливать Эванджелин Рохансон.

Естественно, это было рассчитано не на послушника, а на ту самую группу священников, которая открыто осуждала Ридвана на колокольне. Он специально говорил громко, чтобы они всё слышали.

Оглядевшись вокруг, он увидел множество таких же, как он, льстецов, вьющихся вокруг Эванджелин Рохансон. И именно бывшие приспешники епископа Марик, вроде Ридвана, сейчас суетились больше всех.

Видя, как авторитет священника Харута взлетел до небес, они надеялись, что, если им удастся попасть в милость к Эванджелин, они смогут хотя бы сохранить свои места.

Конечно, были и те, кто просто стоял в оцепенении.

«Этот парень что, ждёт, пока ему отрубят голову?»

Ридван похлопал по плечу застывшего Арвиля.

— Эй, сэр Арвиль. С вами всё в порядке?

Этот парень раньше служил в рыцарском ордене Фарарос, но предал Габриэля и переметнулся к епископу Марик. Во фракции его недолюбливали и относились к нему с лёгким пренебрежением.

Из-за своего происхождения он не успел глубоко погрязнуть в делах Марик, поэтому, в отличие от остальных её приспешников, его не арестовали сразу: за ним просто не числилось серьёзных преступлений.

К тому же сэр Габриэль славился тем, что всегда заботился о своих людях, и никто не хотел связываться с Арвилем, опасаясь навлечь на себя гнев Габриэля.

Ридван с досадой прищёлкнул языком. Зря он в своё время не наладил отношения с Габриэлем.

Однако Арвиль, похоже, думал иначе. Он стоял и, не мигая, сверлил Габриэля взглядом.

«Будь я на его месте, я бы уже валялся в ногах и умолял о пощаде».

Хотя, конечно, предав однажды, просить прощения во второй раз не так-то просто. Все знают, какие эти рыцари гордецы.

К тому же он у всех на глазах прислуживал епископу Марик, выполняя роль её верного пса.

----------

Том 1 Глава 241

Но ради того, чтобы хоть как-то выжить и прокормить себя, оставалось лишь отбросить всякую гордость и покорно пресмыкаться перед теми, кто обрёл новую власть.

И хотя этот человек подвергался пренебрежению даже со стороны самой епископа Марик, было совершенно непонятно, какие остатки самолюбия он сейчас пытался отстаивать.

Ридван, почему-то почувствовав мимолётную жалость к Арвилю, решил дать ему спасительный совет:

— Тебе следует немедленно пойти к сэру Габриэлю и искренне молить его о прощении.

— Габриэль… — словно в бреду отозвался тот.

— Именно так. Сейчас тебе нужно просто склонить голову и признать свою вину. Можешь попытаться оправдаться тем, что епископ Марик жестоко обманула тебя, ведь в первую очередь тебе необходимо сохранить собственную жизнь.

— …Габриэль, Габриэль, Габриэль, Габриэль…

Услышав это бесконечное бормотание, Ридван предпочёл плотно сомкнуть губы.

«Неужели в него вселился какой-то злой дух?»

Судя по всему, Арвиль совершенно не слушал того, что ему только что сказали, и, учитывая, как он без конца повторял одно только имя Габриэля, казалось, что он окончательно лишился рассудка.

«С этим парнем всё кончено, а я-то из жалости хотел оказать ему небольшую услугу».

Ридван недовольно цокнул языком и окончательно отвернулся от безумного Арвиля.

Даже после того, как Ридван удалился на приличное расстояние, пристальный взгляд Арвиля продолжал маниакально цепляться за фигуру Габриэля, не в силах оторваться от него ни на секунду.

По правде говоря, Арвиль совершенно не мог осознать и принять ту чудовищную реальность, которая разворачивалась прямо у него на глазах.

«Но почему всё сложилось именно так?»

Его разум непрестанно терзал один и тот же мучительный вопрос.

Почему многоуважаемая епископ Марик была с позором брошена в темницу, и почему рыцари вместе со священниками вдруг бросились лечить этих грязных, ничтожных еретиков?

Почему эту отвратительную и жестокую Эванджелин Рохансон теперь все вокруг почитают как непорочную святую, и, самое главное, почему он сам оказался низвергнут в столь жалкое и унизительное положение?

Ответ казался ему кристально ясным: весь мир просто позволил себя одурачить этой коварной парочке.

Обманутые злой дьяволицей и её рыцарем, все эти глупцы ополчились против невинной епископа, и даже её собственные преданные подчинённые отвернулись от неё.

И теперь ему предлагают просить прощения у Габриэля? Спасать собственную шкуру, цинично предавая и продавая епископа Марик?

Эти так называемые верные слуги, включая Ридвана, оказались лишены даже капли истинной преданности, а ведь ещё совсем недавно они насмехались над ним, открыто презирая и называя подлым предателем.

Ох… Как же невыносимо жаль бедняжку епископа Марик.

«Среди всех них только я один…»

Только он, Арвиль, оставался единственным по-настоящему верным и преданным слугой многоуважаемой епископа Марик.

В отличие от этих жалких трусов, которые так легко поддались на уловки злодеев, Арвиль сохранил свою истинную преданность.

А значит, у него не было ни малейшей причины вновь склонять голову перед Габриэлем в унизительной мольбе.

— Ты ведь ненавидишь его до глубины души, не так ли?

Внезапно в самом ухе Арвиля раздался пугающий, скрежещущий шёпот, напоминающий шипение коварной змеи.

— К-кто здесь?! — вздрогнув от пробежавшего по спине ледяного холода, Арвиль вжал голову в плечи и затравленно огляделся по сторонам, но никто из окружающих не обращал на него ни малейшего внимания.

— Пронзи его сердце своим клинком.

От этого зловещего шёпота у него перехватило дыхание, а горло защекотало от страха.

— Будь ты проклят, кто ты такой?! Выходи немедленно!

Из-за столь неадекватного поведения люди начали бросать на Арвиля косые взгляды, но, поскольку он и до этого стоял, бессвязно бормоча себе под нос, они лишь решили, что он окончательно тронулся умом, и предпочли не вмешиваться.

— Вонзи в него меч и навсегда оборви его жалкое дыхание.

Как только этот леденящий душу шёпот прозвучал вновь, Арвиль с ужасом осознал, что в его руке уже крепко зажат обнажённый меч, хотя он совершенно не помнил, как успел его выхватить.

— Ч-что… что это вообще такое…

Рука Арвиля мелко и неконтролируемо дрожала, и, хотя он изо всех сил пытался разжать пальцы и выпустить проклятое оружие, меч словно намертво прирос к его ладони, отказываясь падать.

Его рука была скована так крепко, будто её туго стянули толстой верёвкой, и ему казалось, что невидимая гигантская змея обвилась вокруг всего его тела, безжалостно сдавливая его в своих смертельных кольцах.

— Убей этого верного рыцаря Эванджелин Рохансон.

Услышав этот приказ, Арвиль застыл как вкопанный и, повинуясь властному голосу, бессознательно устремил затуманенный взгляд прямо на Габриэля.

В самом конце его пристального взгляда стояла Эванджелин Рохансон, а позади неё, словно её собственная нерушимая тень, возвышался рыцарь, и эта сцена выглядела как безупречная, но ненавистная картина.

— Пронзи его трепещущее сердце, распори ему живот и безжалостно выпотроши все его внутренности!

То, что сейчас так настойчиво подстрекало Арвиля и подчиняло себе его разум, было не чем иным, как злобными остатками души Змея.

Эта обиженная сущность, так нелепо и внезапно лишившаяся своего физического воплощения, безостановочно кружила поблизости в поисках подходящей возможности, пока наконец не нашла человека, чей ослабленный разум можно было легко использовать в своих целях.

Эванджелин Рохансон жестоко отняла у «Змея» самое ценное и важное, что только было в его существовании.

Она отняла ту самую девочку, которая влачила жалкое существование в тёмном, лишённом даже лучика света подземелье, выживая лишь за счёт крыс и тараканов, и ту самую уродливую личность, которая, прикрываясь маской непорочной святости, могла продолжать жить лишь убивая других, в точности как и «он» сам.

Ту, которая до дрожи боялась демонов и люто ненавидела еретиков, но в конечном итоге так и не смогла отпустить руку своего внутреннего монстра и, оправдывая себя жалким использованием чужой силы, наделила его именем Азазель.

Моя бедная, несчастная…

Эванджелин Рохансон безжалостно вырвала Сараку из его рук.

А значит, и она сама должна была лишиться всего, что ей дорого.

Змей, чью душу насильно и жестоко исторгли из сосуда, собрал последние крошечные крупицы сил, чтобы обмануть проницательный взор кота.

Его энергия неумолимо иссякала, тая на глазах, но это больше не имело никакого значения, ведь даже если он вскоре навсегда исчезнет в небытии, это не страшно, поскольку та девушка тоже очень скоро встретит свою смерть.

— Я должен… убить командира Габриэля…

Арвиль, словно покорная марионетка, начал слепо вторить ядовитому шёпоту Змея.

Его помутнённый разум был полностью поглощён лишь одной-единственной навязчивой идеей: если он убьёт Габриэля, то всё непременно вернётся на свои круги, и весь мир наконец признает, что его решение предать рыцарский орден Фарарос было абсолютно верным.

И тогда сама епископ Марик, которая так несправедливо презирала его, вместе со своими верными слугами наконец признает его заслуги и примет как равного.

С этими мыслями Арвиль сделал свой первый, решительный шаг вперёд, и направление, в котором он двигался, было совершенно очевидным и неизменным.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— О, великая святая, я просто не нахожу слов, чтобы выразить вам свою глубочайшую благодарность!

— Ну что вы, не стоит так благодарить, это совершенно лишнее.

Признаться честно, мне до безумия хотелось, чтобы люди наконец перестали называть меня этим пафосным словом «святая».

Ха-ха… Я так усердно и неестественно натягивала на лицо доброжелательную улыбку, что уголки моих губ уже начали подозрительно подёргиваться от надвигающейся судороги.

Пока Джованни со своими людьми отправился обыскивать мрачное подземелье, я была вынуждена остаться здесь и присматривать за всей этой взбудораженной толпой.

Если говорить откровенно, то Джованни, напустив на себя маску крайнего благочестия, просто спихнул на меня всю грязную работу, торжественно заявив: «Я всецело полагаюсь на вас, святая».

А поскольку он так настойчиво болтал о том, что нам следует поддерживать крепкие и дружеские отношения в будущем, учитывая мои связи с Габриэлем, у меня просто не было ни единого шанса отказаться от этой сомнительной чести.

«Хитрый, пронырливый старый лис…»

В этом плане я была абсолютно и безоговорочно согласна с метким замечанием Рафаэля.

Конечно, нельзя было сказать, что Джованни просто прохлаждается без дела, ведь он пообещал, что сразу после осмотра подвала направится прямиком в церемониальный зал, так что, вероятнее всего, сейчас он занят тем, что мастерски урегулирует ситуацию с влиятельными дворянами.

Да, если хорошенько подумать, торчать здесь с прихожанами всё же гораздо приятнее и безопаснее, чем находиться в той змеиной яме.

В глубине души, раз уж мы успешно сокрушили епископа Марик, мне хотелось просто плюнуть на всё это затянувшееся представление, забрать Габриэля, Пудинга и Рико и со спокойной совестью отправиться домой.

Ах да, мой дом ведь сгорел дотла?

Ну, тогда мы могли бы отправиться в роскошное поместье герцога, чтобы всем вместе поднять бокалы и отпраздновать окончание этих изнурительных испытаний.

Интересно, чем сейчас занимаются Канна и Хэна?

Хотя могу поспорить на что угодно, что Хэна наверняка получила грандиозную взбучку от строгой Канны, а бедняжка Джелли, должно быть, очень устала и нуждается в хорошем отдыхе, вместо того чтобы томиться в ожидании моего возвращения.

Я ласково погладила совершенно обессиленных Пудинга и Рико, которые безвольно повисли на мне, и тихо попросила их потерпеть ещё совсем немного.

Я подумывала о том, чтобы отправить их домой заранее, но они наотрез отказались оставлять меня одну, поэтому им пришлось просто отойти подальше, чтобы случайно не попасть под брызги очищающей святой воды.

Действительно, раз уж мы зашли так далеко, следовало довести это масштабное дело до безупречного и логического финала.

В конце концов, это именно я использовала всех этих невинных людей в своих корыстных целях, так что была просто обязана взять на себя хотя бы часть ответственности за последствия.

Руководствуясь именно этой мыслью, я из последних сил помогала наводить порядок и ухаживать за ранеными, ведь никак не могла закрыть глаза на тех бедолаг, которые проникли в храм из-за моих подстрекательств и ложных слухов, а затем получили жестокие ранения клинками по обвинению в ереси.

Стоило мне только заикнуться о том, что я собираюсь лечить прихожан, как служители храма, решив выслужиться, пошли ещё дальше и просто распахнули настежь все тяжёлые ворота.

Из-за того, что внутрь хлынула огромная толпа людей, собравшихся снаружи в поисках святой воды или просто ради вознесения молитв, объём моей работы увеличился в несколько десятков раз.

Но, к моему счастью, мы находились в самом сердце храма, и в моём распоряжении были не жалкие двенадцать, а целые тысячи бутылок драгоценной святой воды.

И хотя технически это добро мне не принадлежало, я решила не мелочиться и щедро делиться им со всеми нуждающимися.

Поэтому я просто с сочувствующим видом выслушивала их слёзные истории и тайком совала им в руки спасительную святую воду, рассудив, что раз уж мы и так потратили её в неимоверных количествах, эта крошечная растрата останется совершенно незамеченной.

Удивительно, но, несмотря на то что Пудинг устроил настоящий тропический ливень из святой воды, священный фонтан всё ещё продолжал мощно и безостановочно бить ключом.

Конечно, наверняка найдутся ушлые дельцы, которые попытаются тайно перепродать эту воду втридорога, но, честно говоря, какое мне до этого дело? Эти люди сегодня едва не лишились жизней, так что вполне справедливо считать это щедрой компенсацией за их моральный и физический ущерб.

Наблюдая за моими действиями, люди начали активно разносить обо мне восторженные слухи, превознося меня как милосердную святую, проявляющую невероятную доброту даже к самым нищим и обездоленным.

— Как же можно быть настолько доброй и всепрощающей?

От всех этих восторженных вздохов я чувствовала себя так, словно стала каким-то двуличным политиком, ведущим лживую предвыборную кампанию прямо перед объективами камер.

Но раз уж я сама имела наглость выдать Пудинга за посланника небес и бессовестно прикрыться священным именем Рахель, мне не оставалось ничего иного, кроме как стиснуть зубы и терпеть эти последствия.

Чтобы картина выглядела ещё более убедительно, мне достаточно было суетливо бегать туда-сюда, изображая полнейшую самоотверженность, а если при этом ещё и пустить пару скупых слезинок, то эффект получался просто феноменальным.

От этих ежесекундных восторженных охов и ахов, доносящихся со всех сторон, мне становилось до ужаса неловко и стыдно.

Кажется, люди в этом месте совершенно не умеют контролировать громкость своих голосов, когда разговаривают сами с собой или сплетничают друг с другом, потому что я отчётливо слышала каждое их слово.

В какой-то момент я даже начала всерьёз подозревать, что они расхваливают меня нарочно, чтобы польстить моему эго.

Ах, мне стало даже немного жутко от мысли, что они действительно могут делать это с корыстным умыслом, рассыпая передо мной эти золотые горы лести.

— Огромное вам спасибо, о великая святая!

— Вы — моя истинная спасительница, святая! Ах, Господь непременно одарит вас своими самыми щедрыми благословениями!

— Какая невероятно милосердная душа, уж не скрываете ли вы за своей спиной белоснежные ангельские крылья?

Да-да, всё верно, я и есть та самая святая, о которой вы говорите.

Признаться, поначалу меня немного мучила совесть из-за того, что я, будучи откровенной фальшивкой, так нагло обманывала всех этих наивных людей, играя роль непорочной девы, но теперь я чувствовала лишь всепоглощающую, смертельную усталость.

Кажется, остатки моей и без того скудной совести окончательно истёрлись и исчезли без следа, и я уверена, что во всём этом виновато дурное влияние Сараки, у которой я набралась этих грязных трюков.

Но, по крайней мере, теперь уж точно никто не посмеет объявить меня злым демоном и потащить на костёр, да и Пудинг с Джелли отныне будут в абсолютной безопасности.

Буду считать, что этот один день каторжных мучений и позора — справедливая цена за долгие годы мирной и беззаботной жизни в будущем, и с этого дня я поклялась себе больше никогда даже близко не подходить к этому проклятому храму.

И пока я сгорала от мучительной неловкости, Габриэль, всё это время молча наблюдавший за моими метаниями, никак не мог стереть со своего лица лёгкую, искрящуюся весельем улыбку.

— Скажите, вам действительно доставляет такое огромное удовольствие смотреть, как я тут суетливо ношусь из угла в угол? — не выдержав, спросила я.

— Ох, прошу меня простить за это недоразумение.

Когда я указала ему на это с лёгким, напускным недовольством, Габриэль, словно только сейчас осознав свою оплошность, поспешно прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

Но какой в этом был смысл, если его глаза по-прежнему так и лучились откровенным, тёплым смехом?

Впрочем, где-то в глубине души я прекрасно его понимала, ведь с точки зрения Габриэля, который знал меня настоящую, то, что меня теперь величали святой, должно было казаться невероятно уморительным и абсурдным зрелищем.

Однако Габриэль решительно покачал головой, давая понять, что причина его улыбки кроется совершенно в другом.

— Просто на одно короткое мгновение я позволил себе поддаться чувству непомерной гордости.

Гордости? С чего бы вдруг такие странные заявления?

Пока я стояла в полном недоумении, хлопая глазами, Габриэль, словно смущаясь собственных мыслей, очень тихо и проникновенно произнёс свои следующие слова.

----------

Том 1 Глава 242

— Мне просто доставляет радость осознание того, что я единственный в этом месте, кто знает истинную леди Рохансон.

Значит, он упивался чувством превосходства, владея информацией, недоступной остальным?

Разумеется, всё было не так просто.

Те чувства, что испытывал Габриэль, нельзя было назвать банальным превосходством.

— Осознание того, что они никогда не смогут заглянуть в самые глубины вашей души, тогда как мне это позволено… заставило меня почувствовать, будто на какое-то мгновение вы принадлежите только мне…

— Сэр Габриэль…

То, что испытывал Габриэль, было неприкрытым чувством собственничества по отношению ко мне. Несмотря на его старания преподнести это мягко, откровенность его желаний, просочившаяся сквозь слова, застала меня врасплох.

— Каждый раз, когда я таким образом напоминаю себе, насколько я для вас особенный, я невольно прихожу в детское возбуждение. Я даже начинаю беспокоиться, не выглядит ли это со стороны слишком нелепо.

Я не могла заставить себя кивнуть в ответ, потому что назвать это нелепым у меня язык не поворачивался: я вполне разделяла его чувства. Ведь и мне самой втайне льстило то, как преданно и самоотверженно Габриэль ведёт себя исключительно со мной.

Осознав это, я тоже почувствовала смущение и поспешила перевести тему.

— Кстати, вам разве не нужно переодеться?

Габриэль всё ещё был в одежде, перепачканной кровью сэра Джерака. Я спросила об этом, полагая, что ему должно быть некомфортно, но Габриэль в ответ задал лукавый вопрос.

— Мне показалось, что вам это нравится. Я ошибся?

Вот же я дура! Мне было так стыдно признаться, что я действительно так подумала, что я даже не смогла ему возразить. Находить привлекательной кровь на одежде — это уж слишком странный фетиш.

Моё молчание, видимо, доставило Габриэлю ещё большее удовлетворение.

…У него тоже есть свои странности.

Ладно, проехали. Если он счастлив, то и слава Богу.

Габриэль запоздало вспомнил, что в казармах рыцарей нет запасной одежды, и добавил, что переодеваться сейчас бессмысленно, так как он всё равно испачкается, поэтому сделает это уже по возвращении в поместье герцога.

В этот момент подошёл слуга, отправленный герцогом.

— Леди, Его Светлость герцог интересуется, планируете ли вы возвращаться вместе с ним.

Ах да, карету, на которой я приехала, я отправила обратно с Джелли и Хэной. Раньше герцог просто уехал бы, не обращая на меня внимания, так что это было в новинку. Многое действительно изменилось.

— Это займёт некоторое время.

— Он сказал, что подождёт.

— Вот как?

Передав слуге, что я поеду с герцогом, я огляделась по сторонам.

Постепенно ситуация приходила в норму.

Судя по тому, что герцог прислал слугу, он, вероятно, уже вкратце обрисовал ситуацию дворянам, укрывавшимся в церемониальном зале.

Вскоре дворяне один за другим начали покидать храм.

Теперь им придётся переметнуться от епископа Марик к Джованни, так что у них, должно быть, голова идёт кругом от расчётов.

Я буквально слышала, как у них в головах скрипят шестерёнки. Было забавно наблюдать, как эти надменные аристократы робко подходят ко мне и называют святой.

Не заметив графа Рохансона, я спросила о нём и узнала, что Джованни приказал взять его под стражу. Причиной стало то, что граф Рохансон знал обо мне слишком много и слишком подробно.

— Нельзя же позволять этому болтуну распускать нелепые слухи о святой, поэтому мы решили, что лучше будет держать его язык за зубами.

Мне вдруг стало страшно, что граф Рохансон может вернуться без языка. Конечно, Джованни заверил меня, что судьба графа полностью в моих руках.

Поскольку мне не нужно было давать ответ прямо сейчас, да и сил думать ещё и о графе у меня просто не осталось, я решила отложить этот вопрос на потом. Хм… как минимум, я должна заставить его заплатить за страдания Амаранс.

В отличие от епископа Марик и графа, я не могла прямо сейчас привлечь к ответственности императора.

Епископ Марик была главным врагом императора, и её падение означало, что больше некому было сдерживать его власть.

— Его Величество вызывает меня?

— Да. Он приказал привести исключительно сэра Габриэля.

Именно поэтому его бесцеремонный вызов Габриэля, словно тот был мальчиком на побегушках, вызывал у меня сильное раздражение.

Даже епископ Джованни признавал, что ему будет нелегко противостоять императору.

Император, несомненно, тоже это понимал, поэтому и отдавал Габриэлю приказы в такой властной манере.

Опасаясь, что император снова наговорит Габриэлю гадостей, я хотела пойти вместе с ним, но он заверил меня, что скоро вернётся, и мне пришлось отпустить его одного.

— Не волнуйтесь, пока сэра Габриэля нет, мы будем охранять святую!

Я переживала вовсе не из-за собственной безопасности, но рыцари, решив, что я испугалась, с готовностью вызвались меня защищать.

«И почему я так нервничаю, словно у меня зависимость от Габриэля?»

«Неужели у меня развился страх разлуки?»

Пока Габриэль отсутствовал, я увидела знакомые лица.

— Госпожа Тотен, Мел… юный господин Райдер.

Чуть было не назвала его Мелеком. Утомлённый долгим пребыванием в храме, Мелек спал на руках у мадам Тотен. Прямо как Пудинг.

— А куда делся сэр Габриэль?

— Его Величество ненадолго вызвал его к себе.

— Его Величество?

Мадам Тотен, не знавшая, что Габриэль — принц, удивлённо склонила голову, но расспрашивать не стала. Вместо неё ко мне обратился Мелек.

— Эм… Леди…

Мелек замялся, прежде чем заговорить.

— Простите, что я ничем не смог помочь.

Оказывается, его беспокоило чувство вины.

Сама того не осознавая, я погладила Мелека по голове. Мелек в шоке округлил глаза. Общаясь с такими детьми, как Мэри или Мавка, я приобрела эту привычку… Но не стоило же так удивляться.

— Разве ты сейчас не выполняешь мою просьбу?

— Ах.

В конце концов, это я попросила Мелека занять тело Райдера. Осознав это, Мелек ахнул, а затем, видимо, о чём-то вспомнив, погрустнел.

— Значит… мне пора возвращаться?

То, как он крепко сжимал платье мадам Тотен, ясно говорило о том, что он не хочет расставаться. Похоже, в поместье маркиза ему жилось гораздо лучше, чем я предполагала.

Я с улыбкой покачала головой.

— Изначально мы договаривались, что ты будешь помогать, пока мадам Тотен полностью не освоится в поместье маркиза. Так что, если мадам не возражает, ты можешь остаться ещё немного…

— Я не возражаю.

Мадам Тотен ответила ещё до того, как я закончила фразу.

— Как вы знаете, леди, разлука в прошлый раз была слишком внезапной. Поэтому в этот раз я хочу подготовиться к ней должным образом.

Похоже, привязался не только Мелек. Мадам Тотен крепко обняла его и произнесла:

— Я хочу быть с ним до тех пор, пока нам позволит время.

Я сразу поняла, что она имеет в виду.

Дети растут быстро. Через несколько лет люди неизбежно начнут задаваться вопросом, почему Райдер не взрослеет, и тогда Мелек больше не сможет играть его роль. Мадам Тотен просила позволить Мелеку остаться с ней до этого момента.

Я вспомнила ту дождливую ночь, когда мадам Тотен пришла ко мне в слезах.

Женщина, которая настолько любила своего ребёнка, что не смогла смириться с его смертью и отдала его тело демону, лишь бы сохранить хотя бы его оболочку.

Возможно, наблюдая за Мелеком в теле Райдера, мадам Тотен постепенно училась принимать смерть своего сына.

Позволить Мелеку уйти означало публично объявить о смерти Райдера.

— Думаю… тогда я смогу отпустить его с миром.

Мадам Тотен прикоснулась к броши на своей груди. Я узнала её: это был цветок, который я ей подарила, превращённый в украшение. Единственное подношение для Райдера, смерть которого никто не оплакивал.

— Теперь никто не посмеет назвать этого ребёнка проклятым.

Это был ребёнок, которого епископ Марик заклеймила проклятым и лишила даже капли святой воды. Я не могла даже представить, что чувствовала мадам Тотен, надевая эту брошь сегодня.

И всё же прощаться с Мелеком было ещё слишком рано.

— А к тому времени, если вы решите взять приёмного ребёнка, никто не скажет ни слова против.

Впрочем, он мог быть не приёмным сыном, а, скажем, конюхом. Мелек ведь так любит лошадей.

Мадам Тотен удивлённо распахнула глаза. Удивительно, как эти двое похожи в своём изумлении.

— Действительно. Вы правы…

Пробормотав это, мадам Тотен поудобнее перехватила Мелека. Мне хотелось поговорить с ними ещё, но, видимо, из-за воздействия святой воды Мелек был на грани истощения, поэтому мы договорились встретиться позже и попрощались.

Ах, вот и всё закончилось.

Лишь проводив мадам Тотен, я по-настоящему осознала это. Как странно: ни когда отчаявшуюся Сараку уводили прочь, ни когда я помогала разбираться с последствиями, я ничего не чувствовала, и только слова мадам Тотен наконец позволили мне всё понять.

Больше никто не назовёт меня, Габриэля и Райдера проклятыми.

Я добилась этого.

Благодаря помощи Пудинга, Габриэля и Рико.

Невероятная, всепоглощающая радость переполнила меня.

Больше никто из моих близких не пострадает из-за меня. Всё кончено. Мы справились! Я едва сдерживала глупую улыбку.

В этот момент вернулся Габриэль. Увидев его, я почувствовала огромное облегчение.

Я уже собиралась сказать ему, чтобы мы поскорее возвращались домой, но не успела даже открыть рот, как Габриэль крепко прижал меня к себе.

Поначалу я подумала, что он, как и я, переполнен радостью.

— Пожалуйста, не смотрите на меня сейчас.

Но стоило мне услышать его голос, как моё сердце оборвалось.

— Сэр Габриэль… не могли бы вы меня отпустить?

Что-то было не так. Ещё мгновение назад я была готова летать от счастья, так почему же теперь моё сердце бешено колотится от страха?

— Сэр Габриэль? Сэр?

Меня охватила тревога. Кажется, я уловила слабый запах крови.

----------

Том 1 Глава 243

Это мне не почудилось. В воздухе отчётливо висел густой металлический запах крови. Если бы рана была пустяковой, кровь не пахла бы так резко и удушливо.

Но… этого просто не могло быть. Наверное, так пахла кровь сэра Джерака, которая брызнула на него во время их стычки. Да, именно так. Габриэль не мог получить ранение. Ведь он же клялся мне, что с ним всё будет в порядке.

Он совершенно точно обещал мне…

— …Угх…

Едва я услышала этот сдавленный стон, как все мысли вылетели у меня из головы, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Кровь застыла в жилах, а сердце, казалось, ухнуло куда-то в бездонную пропасть.

— Сэр Габриэль, подождите, дайте мне посмотреть.

Мне нужно было срочно убедиться, что он не ранен, увидеть всё своими глазами. Я отчаянно хотела доказать самой себе, что мои страшные подозрения беспочвенны.

Мне нужно было убедить себя, что Габриэль цел и невредим, а обнимает меня просто от переполняющей его радости. Я просто обязана была удостовериться, что с ним всё хорошо.

Умоляю, пусть всё обойдётся.

— …Отпустите меня, пожалуйста. Я вас очень прошу.

Вопреки моим отчаянным мольбам, Габриэль лишь крепче прижал меня к себе, не оставляя между нами ни единого просвета, словно боялся, что я растворюсь в воздухе.

Но вместо долгожданного облегчения меня охватила ещё большая паника. Из-за его широкой ладони, прижимавшей мою голову к груди, я даже не могла повернуться, чтобы взглянуть на него.

Я даже не осмеливалась обнять его в ответ. Мои руки предательски дрожали. Мне казалось, что если я хоть немного пошевелюсь, Габриэль, словно хрупкая хрустальная статуэтка, разлетится на мелкие осколки.

— Прошу вас… пожалуйста…

Я даже не пыталась отстраниться, а лишь продолжала умолять его дрожащим голосом. Горло сдавило спазмом. Эмоции, бушующие внутри меня, прорвались наружу, и мой голос сорвался, прозвучав жалко и надломленно.

— …Ха-ха.

Неизвестно, что именно показалось ему таким забавным, но Габриэль слабо усмехнулся и тихо произнёс:

— Простите меня… Я нарушил… ваш приказ… леди.

— Замолчите. Не нужно ничего говорить.

— Я потерял бдительность… и позволил пронзить своё сердце.

— Я же просила вас замолчать!

— Прямо сейчас… благодаря господину Пудингу… я всё ещё держусь на ногах, но…

Каждое его слово, произнесённое всё тем же мягким и ласковым тоном, безжалостно рвало мою душу на части, словно острым ножом.

Сердце. Ему пронзили сердце? Этого не может быть. Наверняка это какая-то глупая, жестокая шутка. Как он может так шутить в такой момент?

— Боюсь, что скоро я…

— Закройте рот. Немедленно!

— …

Я и сама не ожидала, что мой голос прозвучит так резко и властно. К горлу подкатила тошнота.

Что значит «скоро»?

Что он собирался сказать? Что скоро умрёт? Оставит меня здесь одну?

Мне хотелось накричать на него, вытрясти из него душу. Как он мог нарушить наше обещание? Ему правда жаль? Если бы ему действительно было жаль, он бы не стал так легко бросаться словами о своей смерти.

— Я вам этого не разрешала.

Он не должен был так просто мириться со своей смертью. Так не должно было случиться.

— Эванджелин…

Тело Габриэля тяжело навалилось на меня, и я почувствовала весь его вес.

— …Сэр?

Ответа не последовало.

— Сэр Габриэль?

Это из-за того, что я велела ему замолчать? Поэтому он ничего не отвечает? Как бы я хотела, чтобы всё было именно так…

Лишь прерывистое, сиплое дыхание и редкие стоны боли говорили о том, что Габриэль всё ещё жив. Чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания, я до крови закусила губу.

Но почему всё так обернулось?

Мы ведь победили епископа Марик, так что же ещё могло пойти не так? Разве не должно было всё закончиться фразой «и жили они долго и счастливо»?

Я робко протянула руку и прикоснулась к нему. Он был таким тёплым. И я должна позволить этому теплу исчезнуть навсегда? Я ни за что на это не соглашусь. Стиснув зубы, я изо всех сил обняла Габриэля в ответ.

Что же… что же мне теперь делать…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Что-то леди задерживается.

Услышав голос Канны, Хэна повернула голову. Сколько часов она уже сидела у окна, вглядываясь вдаль? Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в те же багровые тона, что и волосы Канны.

— Чего ты ждёшь? Иди и успокой сестру.

Джелли легонько ткнул Хэну хвостом в ногу. Видимо, кровь Эванджелин всё-таки подействовала: сейчас Джелли выглядел гораздо лучше, чем тогда, когда был заперт на колокольне.

Когда они только приехали в поместье герцога, слуги, увидев окровавленного волка, запаниковали и попытались облить его святой водой. Канна с трудом отговорила их, заявив, что это питомец леди Эванджелин, но слуги заупрямились, настаивая на том, что раз это её питомец, значит, его тем более нужно лечить святой водой.

И беднягу Джелли чуть было не окатили ею во второй раз.

Лишь благодаря вмешательству Канны Джелли удалось избежать этой участи. Кроме того, лекари, которые постоянно дежурили в поместье на случай ранения Габриэля, только что закончили осматривать и обрабатывать его раны.

Увидев, что Хэна всё ещё мнётся в нерешительности, Джелли кивнул в сторону Канны, подгоняя её.

— …Вы думаете, я имею на это право?

— Ха… Сначала вы бросились друг другу в объятия и рыдали как ненормальные, а теперь, когда страсти улеглись, ты снова начала изводить себя из-за того, что натворила?

— …

Джелли усмехнулся, явно не одобряя сомнений Хэны.

Когда Хэна только вышла из кареты и увидела Канну, она чуть не разрыдалась, хотя прекрасно понимала, что не заслуживает её прощения. Она так сильно скучала по сестре, но, оказавшись с ней лицом к лицу, не смогла вымолвить ни слова. Хэна стояла, понуро опустив голову, не в силах даже извиниться.

— Подними голову! Подними голову и посмотри мне в глаза!

И тут сестра влепила ей звонкую пощёчину. Щека горела от боли, но сердце сжалось ещё сильнее. Канна плакала так горько, словно это её ударили, а не Хэну.

— За кого ты меня принимаешь, сестрёнка?

Только после этого Хэна нашла в себе силы попросить прощения. Они обнялись и долго плакали. Даже слуги герцога, не знавшие всей подоплёки их ссоры, расчувствовались до слёз, глядя на эту сцену, и украдкой вытирали глаза платочками.

Когда слёзы высохли, между ними повисло неловкое молчание. И эта неловкость не отпускала их до сих пор.

Видя нерешительность Хэны, волк тяжело вздохнул и подтолкнул её вперёд. Поскольку Хэна всё ещё была слаба, она не смогла сопротивляться и послушно шагнула навстречу сестре.

— …Сестрёнка?

Канна обернулась на голос.

— …Канна.

Что ей сказать? Ведь леди Эванджелин сейчас рискует своей жизнью именно из-за Хэны. Имеет ли она право утешать свою сестру? Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, Хэна случайно бросила взгляд в окно.

— …Карета?

— Что?

Через распахнутые ворота во двор въезжала карета. Роскошный экипаж, на дверце которого красовался герб герцогского рода.

Унылое выражение лица Канны мгновенно сменилось радостью. Её щёки вспыхнули ярким румянцем.

— Это наверняка леди вернулась!

Канна поспешно схватила пальто, приготовленное для Эванджелин, и пулей вылетела из комнаты.

— Сестрёнка, скорее! Нужно встретить леди! Бежим!

— Д-да, иду.

Хэна, бросившаяся вслед за Канной, на мгновение остановилась и оглянулась назад.

— Господин Джелли, а вы не пойдёте?

— Ага.

Бросив короткий ответ, волк запрыгнул на кровать Эванджелин. Он устроился поудобнее, свернулся клубком и накрыл нос пушистым хвостом. Хэна ожидала, что Джелли, как и Канна, сломя голову бросится встречать хозяйку, и потому, слегка озадаченная его поведением, поспешила вслед за сестрой.

Перед входом в поместье уже выстроились слуги.

На месте Рико, которая отлучилась по делам, стоял бывший дворецкий, её предшественник.

Это был пожилой мужчина с благородной сединой в волосах, который, по-видимому, уже ушёл на покой. Хэна, следуя примеру Канны, неловко поклонилась ему в знак приветствия.

Старец смерил их взглядом и жестом указал на место рядом с собой.

— Встаньте подле меня.

Хотя Канна и Хэна были всего лишь простыми служанками, статус личных горничных Эванджелин позволял им занять место в первых рядах встречающих. Вскоре карета остановилась прямо перед ними. Слуги оперативно подставили подножку и учтиво распахнули дверцу.

Первым из кареты вышел герцог Хосакин. По его лицу было видно, что день выдался далеко не лёгким.

— С благополучным возвращением, Ваша Светлость.

Слуги, следуя примеру старого дворецкого, как один низко поклонились герцогу.

Вслед за ним из кареты спустился Габриэль, а затем, опираясь на его руку, на землю ступила и сама Эванджелин. Хэна облегчённо выдохнула, убедившись, что оба, а в особенности леди Эванджелин, выглядят целыми и невредимыми.

Канна, которая ещё секунду назад была готова броситься Эванджелин на шею, видимо, постеснялась посторонних взглядов и осталась стоять на месте, вытянувшись по струнке.

Заметив неожиданного гостя, старый дворецкий почтительно обратился к герцогу:

— Простите, а этот благородный рыцарь…

— А. Я предложил ему на время остановиться в нашем поместье, так как в храме сегодня, скорее всего, будет слишком шумно.

Хотя Габриэль и раньше жил в поместье, это было неофициально, и о его присутствии старались не распространяться. Но теперь герцог публично объявил, что тот будет гостить у них на законных основаниях.

Значит, нужно подготовить для него другую комнату, а не ту, что находится по соседству с покоями леди Эванджелин.

Дворецкий, который уже был в общих чертах осведомлён о ситуации с Габриэлем, понимающе кивнул и немедленно распорядился подготовить всё необходимое для приёма высокопоставленного гостя.

— Эванджелин.

— Да, дедушка.

Тон, которым герцог обращался к внучке, стал заметно мягче и теплее. Слуги, не так часто видевшие герцога и Эванджелин вместе, были поражены столь разительной переменой в его отношении к ней.

Впрочем, их удивление было вполне объяснимо. С тех пор как Эванджелин переехала к ним, здоровье герцогини значительно улучшилось, а полчища крыс, терроризировавших поместье, бесследно исчезли.

Даже те слуги, которые изначально относились к ней с опаской из-за её дурной славы, после того как получили из её рук по флакончику святой воды, были готовы исполнить любой её каприз.

Слуги с удовлетворением перешёптывались, решив, что герцог наконец разглядел истинную ценность своей внучки.

— Пока комната для сэра Габриэля готовится, покажи ему наше поместье.

— С удовольствием.

Эванджелин, приняв предложенную руку Габриэля, величественно прошествовала в особняк. Верные Канна и Хэна, представившаяся сестрой Канны, последовали за ними, словно тени.

— Вы улыбаетесь, Ваша Светлость.

— …Кхм.

Герцог, смущённый замечанием старого дворецкого, поспешил придать лицу привычное суровое выражение.

— Разве вы не говорили, что она вам не родная внучка?

— …

— А на мой взгляд, она — вылитая копия леди Амаранс.

Опасаясь, что старик продолжит читать ему нравоучения, герцог поспешил сменить тему.

— А где моя супруга?

— Леди Агера изъявила желание отужинать вместе с вами и леди Эванджелин по вашем возвращении, поэтому она всё ещё ждёт вас.

— Хорошо, что мы не слишком задержались. Я пойду к ней.

Агера, видимо, устав от долгого ожидания, задремала в кресле. Герцог молча стоял и смотрел на спящую жену, а старый дворецкий с лёгкой улыбкой тактично удалился, оставив их наедине. Герцог ещё долго стоял неподвижно, не отрывая взгляда от Агеры.

Почувствовав чьё-то присутствие, Агера проснулась и сонно заморгала. Убедившись, что муж вернулся целым и невредимым, она с облегчением выдохнула, но тут же заметила нечто странное.

— Дорогой… ты что, плачешь?

— Нет. С чего бы мне плакать.

Герцог не плакал. В тот самый день, когда он вычеркнул Амаранс из своей жизни, он навсегда запретил себе проливать слёзы. Когда Агера потянулась к нему, он покорно наклонился.

— Лжец.

Агера нежно провела пальцем по щеке мужа.

— У тебя всё лицо в слезах.

Несмотря на то что её палец остался абсолютно сухим, Агера настаивала на своём. И герцог, не желая спорить, согласился с ней.

— Знаешь ли ты, что сегодня произошло в храме?

Сев на край кровати, герцог принялся рассказывать жене о том, каким долгим и трудным выдался этот день.

Его внучка, которую он так долго сторонился и не хотел признавать, была провозглашена святой. Некогда могущественная епископ Марик была низвергнута и с позором лишена сана.

Храм официально прекратил жестокие гонения на еретиков и обязался оказывать им медицинскую помощь. Мир перевернулся с ног на голову всего за один день.

Храм, по крайней мере в обозримом будущем, больше не будет подвергать еретиков столь бесчеловечным пыткам и издевательствам.

Больше никто не посмеет объявить человека проклятым и лишить его надежды на спасение лишь потому, что на него не действует святая вода.

— Агера. Ты понимаешь? Господь не отворачивался от тебя.

И Агере больше не придётся ненавидеть себя и своё тело, которое перестало реагировать на святую воду из-за сделки, заключённой с демоном.

Герцог наконец произнёс те слова, которые должен был сказать ей ещё много лет назад.

— Ты ни в чём не виновата.

Он крепко обнял свою жену. Как же он жалел, что не сказал этих слов раньше, чтобы избавить её от невыносимого чувства вины, сводившего её с ума, вместо того чтобы призывать на помощь эту странную красную массу.

----------

Том 1 Глава 244

Было невероятно тихо.

«……»

Сперва они направились к комнатам сэра Габриэля и леди Рохансон. Никто не проронил ни слова, и между четверыми повисла тяжёлая тишина. Даже Канна плотно сжала губы и хранила молчание.

Хэна, следовавшая позади Эванджелин, искоса поглядывала на Канну, которая всё ещё сжимала в руках пальто.

Канна вела себя странно.

«Почему она так напряжена?»

Если подумать, лицо Канны оставалось застывшим с того самого момента, как леди Рохансон вышла из кареты. Хэна полагала, что сестра просто сдерживается, чтобы не уронить достоинство леди Рохансон на публике, но то, что она до сих пор не проронила ни звука, явно указывало на какую-то другую причину. Однако Хэна так и не смогла догадаться, в чём именно было дело.

Тем временем они подошли к комнате Эванджелин.

— Это комната леди Рохансон.

Остановившись перед дверью, Эванджелин дала пояснение Габриэлю.

«Леди Рохансон?»

Почувствовав в таком представлении странный диссонанс, Хэна покосилась на Эванджелин. Неужели ей послышалось? Сэр Габриэль и Канна, похоже, не заметили ничего странного, сохраняя невозмутимый вид.

— Давайте сначала войдём.

Как только они переступили порог, Пудинг приоткрыл один глаз, но тут же равнодушно закрыл его снова. Габриэль тихо прикрыл за собой дверь и, замерев, приложил ухо к створке.

— Признаков чьего-либо присутствия нет.

— Сейчас все заняты подготовкой к ужину.

Как раз в тот момент, когда Хэна недоумевала из-за действий Габриэля, Канна, до сих пор хранившая молчание, наконец заговорила.

— …А где леди?

Хэна резко обернулась к сестре. Канна свирепо сверлила Эванджелин взглядом. Это было совершенно непочтительное отношение, которого она никогда прежде не позволяла себе в присутствии Эванджелин.

Хэна склонила голову набок, не понимая, что имеет в виду младшая сестра. О чём вообще говорит Канна? Леди Рохансон прямо сейчас стоит перед нами…

Перед нами…

Глаза Хэны расширились от изумления. Это несомненно была леди Рохансон, но…

Фигура, которая ещё мгновение назад была Эванджелин Рохансон, зашевелилась, словно пластичная глина, и постепенно, совершенно открыто, начала превращаться в другого человека.

Хэну охватило чувство дежавю. Это, без сомнений, было то самое существо, скрывавшееся под маской леди, с которым она столкнулась во время пожара в особняке Рохансонов.

Хэна рефлекторно схватила Канну за руку и попятилась назад, к Габриэлю, но и Габриэль тоже оказался фальшивкой. Лицо Габриэля внезапно сползло вниз и слилось воедино с тем, что до этого выглядело как Эванджелин Рохансон, словно мягкое тесто.

Затем показалось истинное лицо, и это был человек, которого Хэна тоже знала.

— …Сэр Рафаэль?

Рафаэль, словно смутившись, почесал затылок и безупречно вежливо поклонился.

— Рад вас видеть, мисс Хэна. Давно не виделись. Какое облегчение, что вы целы и невредимы.

Хэна стояла в оцепенении, не в силах ответить на приветствие Рафаэля. Как такое вообще возможно…

— Не ожидал, что вы так быстро всё поймёте, мисс Канна. Вы действительно удивительны. Как бы я ни присматривался, я так и не смог найти никаких отличий.

Только теперь Хэна поняла, почему Канна всё это время молчала. Канна с того самого момента, как леди Рохансон вышла из кареты, поняла, что перед ними другой человек.

— Меня зовут Рико.

Фальшивая леди Рохансон, которой так опасалась Хэна, тоже вполне обыденно поздоровалась. Поскольку Хэна никак не могла осмыслить происходящее, Канна коротко объяснила ей, что Рико — дворецкий из особняка герцога Хосакин.

— Так почему вы двое вернулись в облике леди и сэра Габриэля?

Канна крепко вцепилась в одежду Рафаэля и начала засыпать его вопросами.

— Где леди? А? Случилось что-то непредвиденное?

— Ну, дело в том…

Рафаэль с силой прикусил губу.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Это произошло сразу после того, как Рафаэль, следуя приказу Габриэля, привёл епископа Джованни.

«Теперь я понимаю, почему командир велел мне привести епископа Джованни».

Наблюдая за тем, как разворачиваются события, он убедился, что тащить за шиворот старика, который сидел перед вратами храма, в пустоту взывая к Богу и каясь в своих былых проступках, было весьма стоящим делом.

Несмотря на свой жалкий вид, епископ есть епископ, и Джованни оказался весьма полезен.

Если бы командир и леди Рохансон попытались уладить всё без участия Джованни, эти упрямые храмовники наверняка подняли бы страшный бунт.

Тот факт, что леди Рохансон теперь с почтением называли святой, тоже отчасти был заслугой епископа Джованни. Было весьма шокирующим зрелищем наблюдать, как этот высокомерный старик кланяется молодой девушке, которая вдвое младше его.

К тому же, поскольку Джованни всегда превосходно умел сохранять лицо, он продемонстрировал выдающиеся навыки в общении с высокопоставленными гостями.

«Само собой разумеется. Нельзя же доверить общение с аристократами нашему командиру и леди Рохансон».

В отличие от них, Джованни чувствовал себя среди дворян как рыба в воде. Благодаря его искусно подвешенному языку атмосфера хаоса, возникшая вокруг падения епископа Марик, начала постепенно утихать.

Глубоко верующие аристократы с самого начала не вызывали никаких опасений. Они были настолько опьянены чудесами, которые явила им Эванджелин, что их вера лишь стала ещё крепче.

Возможно, в скором времени начнут возводить статуи святой, падающей с небес вместе с ангелом.

Проблема заключалась лишь в тех дворянах, которые поддержали епископа Марик исключительно ради собственной выгоды. Рафаэль ожидал сильного сопротивления, но Джованни оказался на удивление проворным, и переговоры прошли гладко.

Дворяне, осознав, что Джованни не собирается отбирать у них привилегии, дарованные епископом Марик, а напротив, намерен поддерживать с ними мирные отношения, заметно смягчили свою позицию.

Прежде всего, решающую роль сыграл тот факт, что император и три герцога империи быстро сделали свой выбор.

Император на собственном опыте убедился, как влияние епископа Марик росло с пугающей скоростью, и, едва не лишившись трона, первым поспешил отвернуться от неё.

Герцог Хосакин выступил в защиту Эванджелин так, словно никогда не относился к своей внучке с холодностью на банкете в честь дня рождения наследного принца.

Герцог Мейфилд, как и всегда, сохранял отстранённую позицию стороннего наблюдателя, словно их семья вообще не имела отношения к империи.

О герцогине Баал, матери Рафаэля, и говорить не стоило. Герцогиня Баал всегда была человеком, преследующим лишь собственную выгоду.

— Ха-ха, сынок мой. И в кого ты только пошёл? У тебя просто отличный глаз на людей.

Герцогиня Баал ущипнула Рафаэля за щёку, словно не могла нарадоваться на своего ненаглядного сына.

«А ведь совсем недавно она велела мне готовиться к исключению из семейного реестра…»

Рафаэль мысленно проворчал, но вслух ничего не сказал.

— Герцогиня Баал. Карета подана.

— Что ж… может, поедем домой?

Её голос звучал ласково, но взгляд был свирепым. Это означало: даже не думай о возвращении, оставайся здесь и прислуживай леди Рохансон.

— Я планировал остаться и помочь с последствиями.

— Вот как?

Герцогиня Баал просияла.

— Тогда твоя матушка поедет первой.

Она уже собиралась уйти, оставив Рафаэля, но напоследок всё же сделала предупреждение:

— И запомни: на этот раз всё прошло гладко, но далеко не всегда всё идёт по плану. Так что не слишком-то задирай нос.

— Да, да.

Рафаэль ответил, делая вид, что внимательно слушает.

Матушка… действительно не меняется.

Проводив герцогиню, он сразу же поинтересовался, где находятся Габриэль и Эванджелин, и направился в ту сторону. По пути он заметил рыцаря, который что-то бормотал себе под нос.

«Эй? Это же Арвиль, не так ли?»

Когда-то он был членом рыцарского ордена Фарарос, но стал неблагодарным предателем, который без малейших сожалений переметнулся на сторону епископа Марик.

«Этот ублюдок… разве командир не отчитал его как следует во время недавней суматохи?»

Рафаэль думал, что после этого он хоть немного раскается, но, видимо, тот снова встал на сторону епископа Марик и начал рубить людей. Увидев, как с меча в руке Арвиля капает кровь, Рафаэль сильно нахмурился.

Чем ближе он подходил, тем громче становилось бормотание.

— Я… я сделал это. Я… я сделал это…! Я же сделал это? Э?..

Судя по всему, он окончательно лишился рассудка. Зачем было оставлять такого опасного человека без присмотра? Рафаэль схватил проходившего мимо рыцаря и спросил:

— Почему сэра Арвиля не бросили в темницу?

— А, это… Ну, всё-таки он был членом рыцарского ордена Фарарос.

— Хах, вот те на.

Рафаэль в изумлении выдохнул.

Подумать только, престиж рыцарского ордена Фарарос, который приспешники епископа Джованни ещё недавно считали сборищем предателей, защищающих еретиков, взлетел до небывалых высот.

Они даже пощадили ублюдка, убивавшего людей по приказу епископа Марик, только потому, что он когда-то был из ордена Фарарос, и теперь не знают, как к нему подступиться.

Рафаэль оглушил Арвиля и передал его рыцарям. Те, опешив, подхватили бессознательное тело.

— Наш командир не из тех, кто прощает грехи своих подчинённых, так что можете смело тащить его в подземелье.

— Д-да.

«…Конечно, грехи леди Рохансон он готов прощать».

Вспомнив о единственном исключении в правилах этого человека, помешанного на чистоте, Рафаэль мог лишь вздохнуть. Вот почему говорят, что ослеплённый любовью император может погубить целую страну.

«Ладно. Мне-то что? Пока за моей спиной стоит кто-то вроде леди Рохансон, мне же лучше».

Спустя некоторое время он увидел знакомую спину того самого человека, ослеплённого любовью. Рафаэль уже собирался окликнуть Габриэля, но вдруг замер.

— Команди… ир?

И поспешно зажал себе рот.

Потому что Габриэль крепко обнимал Эванджелин. И это происходило прямо посреди храма.

Рафаэль мысленно воззвал к Богу Солнца.

«Ах, умоляю, командир! Я понимаю вашу радость, но не могли бы вы проявлять свои чувства, хотя бы немного учитывая обстановку?»

«Почему мне приходится испытывать такой стыд за вас?..»

— Боже…

Встретившись взглядом со священником, который стоял рядом и точно так же прикрывал рот рукой, Рафаэль почувствовал непреодолимое желание провалиться сквозь землю.

К тому же они и так стояли вплотную друг к другу, зачем нужно было прижиматься ещё сильнее и шептать что-то на ухо?

Все окружающие, проявляя деликатность к неподобающему поведению святой и командира рыцарей, делали вид, что ничего не замечают, и старательно отводили взгляды. Будучи его адъютантом, Рафаэль был готов извиняться за него перед всеми.

Хотя слухи о его страстном романе с леди Рохансон уже ни для кого не секрет, но всё-таки они даже не помолвлены, так что вести себя подобным образом — это уже слишком…

В тот момент, когда Рафаэль мысленно сыпал жалобами, обмахивая лицо рукой, чтобы хоть как-то унять жар, он кое-что заметил.

«Что-то здесь не так…»

Лишь когда Рафаэль увидел, как по лицу Эванджелин медленно и едва заметно поползли трещины, он с опозданием осознал, что происходит нечто странное.

Скрывая тревожно бьющееся сердце и притворяясь совершенно невозмутимым, Рафаэль поспешил к ним.

— Командир, ну в самом деле! Что вы себе позволяете на глазах у всех!

----------

Том 1 Глава 245

Когда он приблизился, изображая беззаботную суетливость, Эванджелин, услышав его голос, повернулась в сторону Рафаэля.

В это мгновение его сердце ёкнуло.

«…О-она плачет…»

Ему показалось, что она плачет.

Это зрелище произвело на него поистине ошеломляющее впечатление. Потрясение оказалось таким сильным, что в голове у него зазвенело. Эванджелин Рохансон плачет? Разве эти слова вообще могут стоять в одном предложении?

На самом деле глаза, в которые посмотрел Рафаэль, были совершенно сухими. Но Эванджелин, смотревшая на него, выглядела настолько несчастной, что в то короткое мгновение ему действительно показалось именно так.

— Сэр… Рафаэль.

Оцепеневший от шока Рафаэль едва пришёл в себя, услышав, как Эванджелин зовёт его по имени. Нет. Точнее говоря… это выглядело так, словно она только сейчас осознала его присутствие.

И тут Рафаэль внезапно понял: прямо сейчас разум леди Рохансон помутился, и она совершенно не воспринимает окружающую действительность.

Рафаэль быстро забегал глазами, оценивая состояние Габриэля. В воздухе витал густой запах крови, а сам он, судя по всему, уже потерял сознание и издавал лишь свистящие звуки при дыхании.

«Командир ранен».

Причём настолько серьёзно, что даже Эванджелин Рохансон была выбита из колеи.

Ему хотелось ударить самого себя за то, что он оказался таким глупцом и не смог сразу оценить ситуацию. Ведь совсем недавно он получил предупреждение от герцогини Баал быть настороже, а сам повёл себя как идиот.

— Сэр Габриэль… Что же мне делать…

Её слова были бессвязными, а голос сильно дрожал. Она казалась настолько уязвимой, что было трудно поверить, будто это говорит та самая Эванджелин Рохансон.

Хотя это и было совершенно неуместно в данной ситуации, Рафаэлю захотелось поаплодировать находящемуся без сознания Габриэлю.

«Командир, вы своего добились».

Он так отчаянно жаждал, чтобы Эванджелин Рохансон относилась к нему по-особенному, и вот его желание исполнилось.

Хотя Габриэль никогда не говорил об этом прямо, Рафаэль, обладая незаурядной проницательностью, в общих чертах догадывался о чувствах, которые тот испытывал к Эванджелин. В конце концов, в том, что касалось леди Рохансон, у его командира были слегка искажённые представления.

Разве он не наслаждался, намеренно выводя её из себя, чтобы увидеть трещины на бесстрастном лице леди Рохансон и заставить её проявить эмоции?

Он не скрывал своей ревности не только к горничной леди Рохансон, но даже к её коту. А что насчёт того, что он постоянно получал ранения, хотя святая вода на него совершенно не действовала?

Вам следовало бы видеть, как на банкете покойного наследного принца он заявился с разбитой головой и радовался тому, что леди так сильно о нём беспокоится.

Но ведь не обязательно было рисковать собственной жизнью ради этого, не так ли?

— Куда он ранен?

— …В сердце.

«Проклятье».

Рафаэль мысленно выругался.

Ему казалось настоящим чудом то, что Габриэль всё ещё дышит.

«Возможно ли, что надежды на спасение командира уже нет?»

Похоже, в нём проснулась кровь герцогини Баал, которая привыкла быстро всё просчитывать.

Рафаэль крепко сжал кулаки, чувствуя отвращение к самому себе за то, что осмелился оценивать шансы на выживание своего глубоко уважаемого командира.

Но самобичевание можно отложить на потом. Если уж получать выговор, то от самого Габриэля. Нужно взять себя в руки. Обязанность адъютанта Рафаэля — всегда устранять последствия действий своего начальника.

«Значит, первым делом нужно разобраться с этой ситуацией».

Рафаэль попытался оценить, что он должен и что вообще может сделать.

«Отлично. Чёрт возьми».

Рафаэль не мог сделать абсолютно ничего. Единственное, что ему оставалось, — это вцепиться в подол платья Эванджелин Рохансон и молить её спасти командира.

Что ж, тогда придётся хотя бы это сделать.

Но для начала необходимо было успокоить леди Рохансон. Сейчас Эванджелин потеряла самообладание.

— Не поддавайтесь панике, леди. На нас смотрит слишком много глаз.

— …

Рафаэль намеренно обрисовал ситуацию ещё более холодно.

— Святая вода здесь повсюду. Если узнают, что командир ранен, то попытаются использовать её на нём.

Тот факт, что узник в подземелье епископа Марик был еретиком, кардинально отличался от того, если бы еретиком оказался Габриэль.

Габриэль — доверенное лицо святой, разоблачивший епископа Марик. И вдруг выяснится, что приближённый святой проклят?

К тому же разве Габриэль всё это время не обманывал людей, выдавая себя за святого рыцаря? В худшем случае это могло привести к тому, что все решат, будто Габриэль с самого начала был истинной жертвой.

— И тогда мы лишимся шанса спасти командира.

Поэтому никто не должен узнать о ранении Габриэля. Именно поэтому Рафаэль даже не мог позволить себе проявить беспокойство о раненом командире.

— Поэтому вы должны покинуть храм, ведя себя так, словно ничего не произошло.

Казалось, чувство реальности постепенно возвращается к Эванджелин каждый раз, когда Рафаэль озвучивает план дальнейших действий.

Наконец, взяв себя в руки, Эванджелин Рохансон крепко прикусила губу.

— Сэр Рафаэль, вы знаете, где находится карета герцога Хосакин?

Рафаэль кивнул. Он как раз видел карету герцога Хосакин неподалёку от того места, где провожал матушку.

— Не могли бы вы проводить нас до кареты?

Когда Рафаэль снова кивнул, Эванджелин предупредила:

— Не пугайтесь.

И действительно, Рафаэль едва не потерял дар речи, увидев, что Габриэль уверенно шагает.

Однако Габриэль всё ещё находился без сознания. Присмотревшись, Рафаэль понял, что тот лишь перебирает ногами, создавая иллюзию ходьбы. Это был всего лишь обман зрения.

Но этот обман оказался весьма эффективным.

Эванджелин говорила с человеком без сознания и лучезарно улыбалась, словно получала ответы. Её лицо было абсолютно безмятежным, будто с Габриэлем ничего не случилось.

Она шла, тесно прижавшись к нему и положив его руку на свою, так что со стороны они казались влюблённой парой, шепчущей друг другу нежные слова. И это несмотря на то, что на самом деле она тащила на себе умирающего возлюбленного.

Только сев в карету семьи Хосакин, Эванджелин перестала улыбаться. Рафаэль не мог скрыть своего восхищения. Увидев эту сцену, никто бы и не подумал заподозрить, что Габриэль серьёзно ранен.

Эванджелин обратилась к Рафаэлю.

— Сэр Рафаэль, мне нужно, чтобы вы кое-что сделали.

— Если вам потребуется даже моё сердце, я отдам его вам.

И тогда Эванджелин объяснила Рафаэлю, что именно он должен сделать.

— Сэр Рафаэль, садитесь в карету моего дедушки и отправляйтесь в особняк герцога вместе с Рико.

Эванджелин представила мышь, сидевшую у неё на руках, как Рико, а затем поручила Рафаэлю выступить в роли двойника Габриэля.

Это было необходимо, чтобы скрыть истинное местонахождение Габриэля.

Рафаэль ждал герцога Хосакин вместе с Рико, принявшей облик Эванджелин Рохансон.

И именно так Рафаэль оказался в особняке герцога в облике Габриэля.

— А леди и сэр Габриэль?

— Они сказали, что отправятся в особняк Рохансонов.

Рафаэль понятия не имел, как они собираются вылечить командира в месте, которое полностью сгорело и превратилось в руины, но ему оставалось только верить и ждать.

В конце концов, у леди Рохансон уже был опыт исцеления молодого лорда Райдера. Так что наверняка какой-то выход найдётся.

Обязательно…

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Как только мы перенеслись в особняк Рохансонов, Пудинг на мгновение покачнулся, но с трудом восстановил равновесие и выпрямился.

Несомненно, он перенапрягся. Мало того, что весь день находился рядом со святой водой, так ещё и подвергся неожиданному нападению.

Именно остатки души Азазеля побудили нанести удар Габриэлю.

Надо же быть таким живучим, даже после смерти и потери собственного тела. Обида, сгустившаяся из-за упрямства Азазеля, пусть и на короткое время, но ослепила даже Пудинга.

Взгляд Пудинга уже помутнел, из-за чего он не мог правильно оценить ситуацию. Он, конечно, восстановится, но… проклятый Азазель. Уж если умер, так спал бы себе спокойно в могиле, а не выползал оттуда.

«Прости, что заставила тебя так перенапрячься».

Пудинг уже исчерпал свои силы сверх предела, поэтому даже перемещение меня и Габриэля в особняк Рохансонов далось ему с огромным трудом. И всё же у меня не было иного выбора, кроме как прибегнуть к его помощи.

Ведь сейчас жизнь Габриэля поддерживалась лишь благодаря усилиям Пудинга. Казалось, стоит Пудингу отпустить его, и дыхание Габриэля в тот же миг оборвётся…

Нет, нет. Габриэль не умрёт. Он ведь пообещал мне.

Надеясь, что это поможет Пудингу хоть немного восстановить силы, я прокусила палец до крови. Раз это помогло вылечить Пудинга в прошлый раз, то и сейчас должно сработать.

Пудинг, не колеблясь ни секунды, сразу же прижался губами к моей руке. Сначала он слизывал кровь, затем начал жадно пить, словно изнывая от жажды, и в конце концов пустил в ход зубы.

В этом не было никакого скрытого смысла. Он инстинктивно искал способ поддержать свою жизнь и восстановить тело.

Мутный свет в его глазах рассеялся. Как только зрение вернулось к нему, Пудинг оторвался от моей руки и отстранился.

— Леди Эванджелин, я посторожу снаружи.

Хотя вряд ли кто-то решит наведаться в полностью сгоревший особняк, на всякий случай Пудинг вызвался следить за тем, чтобы никто не приблизился к дому Рохансонов.

— …Прошу тебя.

Оставив Пудинга позади, я, поддерживая Габриэля, вошла в обгоревший особняк.

Осколки украшений в беспорядке валялись на полу. Прямо передо мной с грохотом обрушилась часть потолка. Обуглившийся пол верхнего этажа не выдержал собственного веса и провалился вниз. Хорошо ещё, что стены не обрушились.

Несмотря на летящие повсюду пепел и пыль, вызывающие кашель, я не останавливалась ни на секунду.

Мы поднялись по лестнице. Моей целью была комната Амаранс. Когда я с трудом открыла перекосившуюся дверь и вошла, моему взору предстало странное зрелище.

«Комната совершенно цела…?»

Нет… нет, это было не так. То ли мне на мгновение привиделась иллюзия, но стоило мне моргнуть, как прежнее видение бесследно исчезло, и передо мной предстали лишь руины.

…Да. Не может быть, чтобы только комната Амаранс осталась нетронутой.

Одна из стен комнаты была разрушена, а люстра висела наполовину оторванной, готовая вот-вот сорваться вниз. Подол штор полностью обгорел, а мебель, покрытая слоем пепла, в беспорядке валялась на полу.

Тогда что это было за видение? Словно я попала под влияние призрака.

Убрав обломки с пола, я освободила немного места и уложила туда Габриэля. Я откинула назад его чёрные волосы, мокрые от холодного пота.

— …Габриэль.

Его дыхание было прерывистым, а сердце билось очень медленно. Действительно, то, что он до сих пор жив, казалось настоящим чудом.

Воздух в комнате казался особенно холодным. Это было зловещее и пугающее чувство. Осевший воздух был тяжёлым. Мир, лишённый синевы, существовал лишь в чёрно-белых тонах.

Поэтому я должна его вернуть.

— Потерпите ещё немного. Я… я обязательно спасу вас.

----------

Том 1 Глава 246

Дрожащими руками я расстегнула пуговицы на его рубашке. Сквозь взгляд, затуманенный слезами, я увидела рану в области сердца Габриэля.

Прежде всего её прижгли огнём, чтобы остановить кровотечение. Когда-то на этом самом месте находился шрам в виде свернувшегося кольцом дракона. Габриэль ненавидел этот символ императорской семьи, так что, возможно, когда он очнётся, то даже обрадуется тому, что метка исчезла.

…Если он очнётся.

Мой затуманенный взгляд окончательно застлали слёзы. Хотя дождь, вызванный Пудингом, давно прекратился, мне казалось, будто вокруг бушует настоящий ливень.

На лицо Габриэля одна за другой падали капли. Чуда, как в сказках, где герой приходит в себя от слёз возлюбленной, не произошло.

Было бы куда лучше, если бы на Габриэля действовала святая вода, но она не могла его исцелить. Поскольку удар пришёлся прямо в сердце, даже лучшие целители были бессильны. Значит, мне оставалось надеяться лишь на одно.

Если не на Бога, то придётся положиться хотя бы на демона.

Именно по этой причине мы направились в особняк Рохансонов.

Я прекрасно понимала, что приносить тяжелораненого в сгоревший дом — не самая лучшая идея, но другого выхода у меня не было. Обычными методами Габриэля уже не спасти.

Мои дальнейшие действия должны оставаться втайне от тех, кто любит совать нос в чужие дела. По этой же причине Пудинг вызвался сторожить снаружи, несмотря на то что его тело ещё не до конца восстановилось.

«Первым делом мне нужно найти магический круг».

Значит, сначала я должна отыскать магический круг, который должен находиться в комнате Амаранс.

Об этом я узнала из разговора с Агерой в особняке герцога.

Примерно двадцать лет назад. В тот день Амаранс без предупреждения заявилась в особняк герцога. И с ней был маленький ребёнок, как две капли воды похожий на неё саму.

«Хотя Рохансон настаивал на том, что это не его ребёнок, и запретил Джулиану впускать Амаранс… Как мы могли прогнать собственную дочь, которая пришла в родительский дом с младенцем на руках, даже не сообщив о своей беременности?»

Именно в тот день Агера услышала от Амаранс о магическом круге.

Однако Агера, будучи глубоко верующим человеком, была настолько потрясена рассказом о колдовстве, что слегла от потрясения.

Узнав, что его дочь связалась с чёрной магией, герцог пришёл в ярость и разорвал с ней все отношения, после чего Агера больше никогда не виделась с Амаранс

«Это то, что я услышала в тот день».

По словам Агеры, Амаранс случайно узнала о магическом круге и сумела призвать сущность, которая должна была стать её спасением.

Амаранс не стала рассказывать матери, что именно стало этой случайностью, но, крепко прижимая к себе ребёнка, произнесла следующее: «Два листа бумаги привели меня к спасению».

Когда я впервые услышала это, то подумала, что Агера что-то путает. Ведь в дневнике Амаранс я нашла только один круг призыва.

Однако Агера была абсолютно уверена.

«Я отчётливо помню тот день, ведь это была моя последняя встреча с дочерью. Она точно сказала, что листа было два».

Агера полагала, что её попытка воскресить Амаранс провалилась не только из-за недостатка решимости с её стороны, но и потому, что сам круг призыва изначально был неполным.

«Моя дочь никогда не говорила мне, что призвала демона. Она определённо призвала нечто иное».

Нечто иное, не демона.

Если вдуматься, в этом была некая странность. Знаете ли вы, почему храм так жестоко преследует еретиков? Потому что еретики поклоняются кому-то иному, а не Богу Солнца Рахель.

Для тех, кто не верует в Бога Солнца, существует лишь один объект поклонения. Это «Рея».

Поскольку магический круг служил оковами, заставляющими объект поклонения сойти на землю, изначально он не предназначался для призыва демонов. Скорее всего, его истинное предназначение исказилось по мере распространения.

Получается, все демоны, призванные до сих пор, были лишь результатом неудачных попыток призвать Рею. Ведь демоны, по сути, тоже являлись побочным продуктом существования Реи.

И, насколько мне было известно, единственный человек, которому удалось призвать Рею… это Амаранс.

Считается, что только Бог Солнца Рахель может вмешиваться в вопросы жизни и смерти, однако Амаранс смогла призвать Рею и успешно создать новую жизнь. И эта созданная жизнь — это…

Значит, если это Рея, то она сможет исцелить Габриэля.

Должно быть, способ призыва записан в том дневнике, который я ещё не нашла. Из разговора с Агерой в особняке герцога я получила подсказку о том, где может быть спрятан дневник Амаранс.

Агера рассказывала, что у Амаранс с самого детства была одна необычная привычка.

Она любила прятать шкатулку с сокровищами под кроватью. Агера с улыбкой вспоминала, как однажды они долго не могли найти маленькую Амаранс и как она испугалась, когда в конце концов обнаружила спящего ребёнка под кроватью.

В прошлый раз я осмотрела только пространство под кроватью, но не догадалась проверить, не прикреплено ли что-нибудь к самой раме.

Ощупывая днище сломанной кровати, я наткнулась на что-то толстое.

«Нашла! Он действительно был здесь!»

По телу пробежала дрожь. Я осторожно оторвала дневник, прикреплённый сургучом, стараясь не порвать страницы. Обложка была точь-в-точь такой же, как у того, что я нашла на складе. Это несомненно был дневник Амаранс.

Я перевернула страницу.

372 год.

…Год, когда родилась Эванджелин, то есть я.

Январь 372 года.

Февраль 372 года.

Март 372 года.

Апрель 372 года.

Я быстро пролистывала страницы, пропитанные злобой, пока наконец не остановилась. Среди строк, полных проклятий, появилась запись, похожая на настоящий дневник.

3 апреля 372 года.

Во время прогулки я случайно встретила весьма необычную служанку. Её звали Пакира.

Заговорить со мной… Неужели она не слышала приказа Колеуса? Мне так понравилось разговаривать с кем-то после столь долгого времени, что я попросила её снова прийти во время моей следующей прогулки.

4 апреля 372 года.

Я была разочарована, когда она не появилась до самого конца моей прогулки, но прямо перед моим возвращением в комнату она чудесным образом возникла. Она вся взмокла от пота. Неужели она бежала сюда?

7 апреля 372 года.

Вчера у Пакиры заурчало в животе. Она сказала, что из-за обилия работы у неё нет времени на еду, но это звучало как ложь. Очевидно, либо Колеус морит её голодом за то, что она заговорила со мной, либо над ней издеваются другие служанки.

Она выглядела такой голодной, что я тайно отдала ей свою порцию.

Когда я протянула ей хлеб и фрукты, Пакира несколько раз переспросила, действительно ли ей можно это съесть.

Может быть, еда аристократов кажется ей слишком изысканной?

12 апреля 372 года.

Время, проведённое с Пакирой каждый день, — это единственные мгновения, когда я могу свободно дышать.

Когда я жалуюсь Пакире на Колеуса, то чувствую себя обычной благородной леди.

14 апреля 372 года.

Я ненавижу Колеуса Рохансона. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

21 апреля 372 года.

Пакира задала странный вопрос. Хочу ли я, чтобы муж любил меня? Если бы мы только поженились, возможно, я ещё могла бы этого желать, но сейчас совершенно не хочу. Пакира схватила меня за запястье и долго плакала. Кажется, для женщины у Пакиры слишком большие руки. Или это мои запястья стали такими тонкими?

5 мая 372 года.

Колеус уволил Пакиру. Он утверждает, что Пакира украла моё ожерелье? Какой бесстыдный мерзавец!

Он сам забрал все драгоценности, которые я привезла из родительского дома, а теперь перекладывает вину на мою подругу?

Я пошла к Колеусу требовать объяснений, но всё было напрасно. У меня болит щека.

6 мая 372 года.

Перед уходом Пакира оставила мне письмо. Она сказала открыть его только тогда, когда мне станет совсем невыносимо тяжело.

Чернила в этом месте расплылись, словно Амаранс плакала, когда писала это.

После этого записи в дневнике на какое-то время прекратились. Когда я перевернула ещё одну страницу, из дневника выпал сложенный лист бумаги.

Я подняла его. Мои руки слегка дрожали от напряжения. Неужели это то самое письмо, которое оставила Пакира?

Запись в дневнике продолжалась на той же странице, где было вложено письмо.

4 июня 372 года.

Я открыла письмо.

6 год 666 месяц 273 день.

Существо, которое будет любить меня, появилось на свет.

----------

Том 1 Глава 247

На этом дневник обрывался.

Меня долго мучил вопрос, каким именно образом Амаранс, будучи заточённой в особняке Рохансонов, смогла раздобыть магический круг еретиков, но теперь всё стало очевидно.

Служанка по имени Пакира была ключом к разгадке. Амаранс определённо получила этот магический круг именно от Пакиры.

Был ли листок бумаги, который я нашла первым, тоже письмом от Пакиры? На нём красовался знакомый узор, а ниже был написан текст, выполненный тем же почерком, что и в найденных ранее записях. Я начала читать содержание письма.

Способ призыва Реи

Ты, стоящая на краю,

Оскверни землю кровью невинного мученика.

Своей окровавленной рукой начерти круг.

В моление взывай о спасении.

Пусть на терновнике нальются виноградные гроздья,

Пусть на чертополохе завяжутся плоды инжира,

С благоговением и поклонением

Обойди кругом и встреть нисходящего на землю ангела света.

Из хаоса пустоты, звёздной тропою ведомая,

Пробудись от тьмы и прострись над миром.

Я — длиннейшая тень, павшая под сияющим солнцем.

Я — рождённая в сумерках и живущая во мраке.

Я — единственное спасение, что сжалится над тобой в полдневный час.

Так вот что означала та непонятная инструкция. Несмотря на то что я могла прочитать каждое слово, смысл оставался таким же туманным, как и прежде.

Однако полученной информации было вполне достаточно.

К тому же время было выбрано идеально. Солнце скрылось, и мир накренился. Весь горизонт окрасился в багровые тона, будто мир накрыло фильтром заката, а небо постепенно начинало чернеть от самого края.

Теперь мне предстояло начертить магический круг.

Я выхватила меч, висевший на поясе Габриэля, и без колебаний полоснула себя по ладони. Стиснув зубы от резкой боли, я сжала кулак, чтобы кровь выступила сильнее. Затем я начала выводить круг вокруг Габриэля.

Одной руки явно было недостаточно, поэтому пришлось порезать и вторую ладонь. Часть бумаги, которую я сжимала, мгновенно окрасилась в красный цвет.

От потери крови начала кружиться голова, и я несколько раз едва не упала, поэтому в конце концов мне пришлось опуститься на колени. Я была так сосредоточена на том, чтобы не допустить ошибки, что вся промокла от пота, а спина стала липкой. В какой-то момент я даже забыла, как дышать, и грудь сдавило от нехватки воздуха.

Так я наконец закончила переносить изображение.

— Я… справилась.

Мои руки и предплечья были в ужасном состоянии. Теперь требовалась жертва. У меня был лишь один вариант того, что я могла принести в дар. Я подняла меч, и острие холодного металла направилось в мою сторону.

— Я загадаю желание.

Я крепко зажмурилась.

— …Сэр Габриэль…

В тот самый момент, когда я уже готова была вонзить в себя клинок, послышался глухой удар о стекло. Оглушительный шум заставил меня открыть глаза и посмотреть на окно.

— …Вороны?

Откуда ни возьмись налетела целая стая воронов, которые с размаху врезались в оконное стекло, словно намереваясь прорваться в комнату.

Раздавались глухие удары, и птицы, ударяясь головами о стекло, безвольно сползали вниз по оконной раме. К тому времени, как стекло окрасилось в тёмно-красный цвет, оно не выдержало нагрузки и разлетелось на тысячи осколков.

Я рефлекторно прижала Габриэля к себе, защищая его от летящих обломков. Осколки царапали мне щёки, но, к счастью, Габриэль остался невредим.

Огромная стая воронов, ворвавшаяся через разбитое окно, обрушилась прямо на начертанный мной магический круг, будто именно он был их конечной целью. Точнее говоря, они начали падать на круг и умирать.

Я с ужасом смотрела на чёрных птиц, которые, судорожно взмахнув крыльями у моих ног, застывали в предсмертных конвульсиях.

— Что это… такое?

Зрелище было поистине жутким.

За окном всё пылало закатным заревом, а в помещении, превратившемся в руины, лежали груды птичьих трупов, что походило на кадр из фильма ужасов. Впрочем, учитывая, что я пыталась призвать демона, общая атмосфера была вполне подходящей.

Если начали происходить такие странные явления, может быть, призыв Реи удался? Но ведь я ещё не успела принести достойную жертву.

— Я восполню недостающую жертву сама.

От неожиданно раздавшегося голоса я вздрогнула.

Повернув голову на звук, я увидела ворона, который сидел на оконной раме и спокойно перебирал перья. В отличие от остальных птиц, слетавшихся сюда словно мотыльки на огонь, этот вёл себя совсем иначе.

Почему он до сих пор жив? И, что ещё важнее, это он только что сказал? Мне показалось, что он прочитал мои мысли, когда произнёс фразу о восполнении жертвы…

Только не говорите мне, что это и есть Рея?

Я продолжала пристально наблюдать, а ворон, перебирая перья, наклонял голову то в одну, то в другую сторону. Как бы я ни присматривалась, он выглядел как самая обычная птица.

— Нельзя позволить такому ценному созданию снова погибнуть.

На этот раз голос донёсся из другого места.

Я снова резко обернулась. Теперь звук исходил со стороны магического круга. Вокруг было так много мёртвых тел, что невозможно было понять, кто именно подал голос.

Впрочем, вскоре необходимость выяснять это отпала сама собой. Трупы птиц, наваленные на магическом круге, начали шевелиться и сплетаться друг с другом.

Они превратились в некое подобие глиняной массы, которая скаталась в шарообразный комок и в конечном итоге стала похожа на яйцо. Поверхность этой оболочки была покрыта перьями, судя по всему, вороньими.

А затем… медленно, очень медленно, она начала раскрываться.

Только тогда я осознала, что это вовсе не яйцо, а плотно сложенные крылья.

Крылья разделились на две части и начали постепенно расправляться. Одно крыло было таким огромным, что, казалось, заполняло собой половину комнаты. Предметы, задеваемые крыльями, падали на пол и разбивались, а люстра, которая чудом держалась на потолке, была сбита и превратилась в груду обломков.

Лишь после того как крылья окончательно разрушили и без того полуразрушенный особняк, существо смогло расправить их полностью.

Зрелище было ошеломляющим и подавляющим.

Чёрные перья разлетались во все стороны, пропуская сквозь себя багряный свет заката.

Существо, появившееся передо мной с широко расправленными крыльями, выглядело почти как человек, если не считать того, что его глаза были плотно закрыты.

Когда женщина протянула руку, ворон, сидевший на оконной раме, вспорхнул и опустился на её белоснежную ладонь.

Она очень нежно погладила птицу. Я и сама не заметила, как начала запечатлевать в памяти каждое её движение. Взгляд невольно приковывался к её струящимся серебристым волосам при каждом их колебании.

Меня охватила странная, ничем не подкреплённая уверенность. Это был не обычный демон. Я знала, какими были Пудинг, Джелли или Азазель, и потому могла почувствовать разницу. В самой сути этого существа заключалось нечто иное.

В одно мгновение я прочувствовала, почему еретики поклоняются ей и почему храм так упорно её отвергает.

Её присутствие выходило далеко за пределы того, что способен воспринять человеческий разум, и парализовало волю. Ощущение невыносимого отвращения, подступающего к горлу тошнотой, было настолько сильным, что перерастало в благоговейный трепет и почитание святыни.

Однако это была лишь плоть, облачённая в человеческую оболочку. Гробовщик в личине святой. Вера, воздвигнутая на кощунстве.

Несмотря на прекрасный облик, стоило присмотреться, и можно было заметить, как под ним переплетаются внутренности, кровь и мясо.

Казалось, достаточно лишь на миг ослабить бдительность, и сознание исказится, а самое мерзкое начнёт казаться благородным. Поэтому я должна была помнить, что это тело состоит из трупов.

Лишь когда она сложила свои широкие крылья, я смогла наконец перевести дух.

— …Рея.

Под небом, окрашенным в чернильные сумерки, ангел, спустившийся в сгоревший особняк, смотрел на меня через сомкнутые веки.

— Здравствуй, дитя моё.

Ворон, сидевший на руке Реи, склонил голову и произнёс эти слова. Его голос звучал не как человеческая речь, а скорее как крик попугая, повторяющего заученные фразы.

Сама женщина продолжала стоять с плотно закрытыми глазами, служа птице опорой.

Я невольно усмехнулась.

Так почему же она приняла облик Амаранс?

Назвать меня своей дочерью, имитируя внешность мёртвой Амаранс, было высшей степенью дурного тона. Не успела я об этом подумать, как ворон, будто желая возразить, захлопал крыльями.

— Дурной тон?.. Неужели ты можешь так со мной разговаривать? Я ведь могу стать той путеводной нитью, что исполнит твоё желание.

Оказалось, я не ошиблась, когда подумала, что Рея читает мои мысли.

— И, к сожалению, я действительно твоя мать. Это факт, который даже Амаранс не в силах отрицать.

Рея направилась ко мне, волоча по полу подол платья. С каждым её шагом край юбки превращался в груду плоти, которая затем снова принимала форму развевающегося кружева.

— Разве ты сама этого не знаешь? Амаранс призвала меня и умоляла создать человека, который будет любить только её одну. Как жалко, как… печально и трогательно было просить меня о любви. Как я могла отказать ей в этой просьбе?

Остановившись прямо передо мной, Рея протянула руку. Ворон на мгновение взлетел и снова уселся ей на плечо.

Я рефлекторно прижала к себе Габриэля, защищая его и опасаясь этого внезапного жеста, на что Рея лишь тихо рассмеялась, глядя на нас так, как взрослые смотрят на детей, играющих в дочки-матери.

— Поэтому я скрылась в тени и создала тебя.

----------

Том 1 Глава 248

Рея нежно провела ладонью по моей щеке, по той самой, которую рассекли осколки разбитого стекла и по которой всё ещё стекала кровь.

Стоило коже Реи коснуться моего лица, как внутри поднялась волна неописуемого отвращения. Это чувство возникло не из-за личной неприязни к ней, а из-за глубокого, почти инстинктивного неприятия, которое источало само её присутствие.

— Кровь, текущая в твоих жилах, твоё сердце…

Рея на мгновение затаила дыхание, а затем, словно с наслаждением смакуя каждое слово, добавила:

— И даже твои глаза. Всё это дала тебе я.

Рея не сводила с меня взгляда и медленно подняла веки.

— …

То, что предстало моему взору, было пугающим: там, где должна была находиться красная радужка, зияла лишь бездонная чернота зрачка. Постойте, действительно ли это был зрачок?

Приглядевшись, я поняла, что это были глубокие тёмные провалы. Пустые, такие, что, казалось, в них можно заглянуть.

Что будет, если посмотреть внутрь?

…А если просунуть туда руку?

В тот миг, когда в голове непроизвольно возникла эта тошнотворная мысль, Рея снова закрыла глаза.

Я словно очнулась под ледяным душем, мгновенно придя в себя. Что за безумные мысли только что посетили меня? К горлу подступил ком тошноты, и я до боли прикусила губу.

Это стало окончательным подтверждением моих догадок.

Теперь стало ясно, что «Эванджелин» вовсе не была родной дочерью графа Рохансона, а являлась существом, созданным Реей в ответ на мольбы Амаранс.

Именно об этом Амаранс когда-то рассказала Агере.

Как я уже видела из дневника, после того как она разорвала отношения с семьёй герцога, подверглась жестокому обращению со стороны графа и лишилась даже той немногочисленной поддержки в лице верной служанки, Амаранс окончательно сломалась.

Оказавшись загнанной в угол, она открыла письмо, оставленное Пакирой, и обнаружила тот самый магический круг.

Амаранс смогла призвать Рею, и тогда загадала желание: она молила о создании существа, которое будет любить только её одну.

Однако, поскольку никто, кроме Бога Солнца, не мог вмешиваться в вопросы жизни, Рея пошла на хитрость.

Она создала оболочку, похожую на тело Амаранс, и, как сама только что призналась, наделила её своей кровью, сердцем и даже собственными глазами.

Теперь мне стало понятно, почему Пудинг и Джелли восстанавливали силы, питаясь моей кровью. Моя кровь принадлежала Рее, а значит, помогала регенерации их демонических тел.

— Боже мой, вырвать собственные глаза ради своего ребёнка. Разве есть на свете мать нежнее?

Ворон, сидевший на плече Реи, весело защебетал, но от этого его слова звучали лишь ещё более зловеще.

Даже если бы кто-то выкопал труп и устроил с ним кукольное представление, это выглядело бы куда менее пугающе.

К тому же меня коробило от того, что Рея приняла облик Амаранс. Неужели она не могла сменить внешность на что-то другое? Когда я мысленно выразила своё недовольство, Рея, словно читая мои мысли, ответила:

— Почему? Разве это не прекрасно? Это самый красивый облик, который мне доводилось видеть.

Рея положила руку себе на грудь и задала этот вопрос. Внешность действительно была прекрасна, ведь это было лицо Амаранс. И хотя я не произнесла ни слова, Рея, прекрасно слышавшая мои возражения, проигнорировала их и сменила тему.

— Твоё желание заключается в том, чтобы спасти этого несчастного рыцаря, не так ли?

Ворон, восседавший на плече Реи, уставился на Габриэля. Мои нервы снова натянулись до предела. Одно лишь осознание того, что взгляд Реи касается Габриэля, словно оскверняло его, и мне хотелось немедленно укрыть его от её глаз.

Правильный ли выбор я сделала? Судя по той атмосфере, что исходила от Реи, казалось, она готова была в любую секунду утащить Габриэля прямиком в ад.

И всё же единственным, на кого я могла положиться, была Рея. Я кивнула в ответ.

— Сэр Габриэль невосприимчив к святой воде. Но вы ведь создали меня… значит, вы сможете исцелить его, верно?

Умоляю, пусть моя последняя надежда окажется не напрасной.

— Если таково твоё желание.

Рея дала своё согласие. Я крепко сжала кулаки. Какое облегчение. Какое огромное облегчение. Глаза наполнились слезами от нахлынувшего чувства безопасности.

Тогда скорее…!

— Однако.

Я ещё даже не успела закончить свою просьбу об исцелении Габриэля, как Рея прервала меня и посмотрела на меня сверху вниз. Огромные перья закружились по комнате, окутывая меня плотным кольцом.

— Как бы сильно я тебя ни любила, я не могу даровать благословение без какой-либо платы.

Я с самого начала понимала, что потребуется цена. Разве не всем известна легенда о том, что демоны забирают души в обмен на исполнение желаний?

— Учёный, жаждавший знаний, отдал мне своё тело. Скупщик, ослеплённый богатством, принёс в жертву жену и ребёнка. Девушка, жаждавшая мести, сожгла целую деревню. Певица, у которой отрезали язык, отдала мне сотню языков. Одна несчастная женщина подарила мне свой безупречный облик. Скажи мне, дитя моё, что отдашь мне ты?

Но у меня не было ничего, что могло бы подойти в качестве платы. Ведь Эванджелин Рохансон была создана самой Реей. Но, может быть…

— Если хотите, я готова отдать вам свою душу.

В конце концов, это была та самая жизнь, которую я изначально собиралась принести в жертву для призыва Реи.

Несмотря на мою решимость, Рея, выслушав ответ, лишь разочарованно отмахнулась, словно моё предложение не имело для неё никакого веса. Ворон, взмахнув крыльями, ответил за неё:

— Прости, но то, что однажды уже было мертво, не представляет для меня никакой ценности.

— …Что?

Что это значит? Почему она говорит, что то, что однажды умерло, не имеет ценности? Почему она говорит такие странные вещи именно мне?

В этот момент я вспомнила о том, что произошло, когда я впервые оказалась в теле Эванджелин.

Я начала восстанавливать события в памяти. Постойте… ведь я впервые очнулась именно на похоронах Эванджелин Рохансон.

Я открыла глаза, лёжа в гробу, облачённая в погребальный саван. В то время я утешала себя тем, что не украла чужую жизнь, а просто вселилась в уже мёртвое тело, и это значительно уменьшало груз моей совести.

Нет, постойте, секунду.

Если я действительно вселилась в это тело, значит, тогда погибла именно «Эванджелин Рохансон»? Но это была не я…

Или она имела в виду то, что случилось до вселения? Но сколько бы я ни пыталась вспомнить, мне не удавалось припомнить ни аварии, ни какого-либо происшествия. С моей точки зрения, я просто легла спать, а проснулась уже в теле Эванджелин.

Значит ли это, что с моей душой всё в порядке? Или, быть может, я уже была мертва, но не помню момента собственной смерти? Неужели это было вовсе не вселение? Голова шла кругом от бесконечных догадок и предположений.

Я чувствовала, что зашла в тупик. Единственным, что я могла предложить в обмен на спасение Габриэля, была моя душа, но если она не подходит, то что мне остаётся делать?

Поскольку я понимала, что в одиночку мне не найти ответа, я решила спросить об этом саму Рею. Она явно что-то знала, раз была так уверена в своих словах.

— …Вы сказали, что я однажды умерла?

— А… вот оно что. Ты ничего не помнишь?

На мой вопрос Рея на мгновение замерла, а затем на её лице расплылась улыбка. Видимо, эта ситуация настолько её позабавила, что она не смогла сдержаться и прикрыла рот рукой, скрывая смех.

Губы, изогнутые в странной усмешке, которую даже ладонь не могла полностью заслонить, создавали жуткое зрелище, а холод её пронзительного взгляда пробирал до костей.

Вскоре улыбка Реи исчезла. Выражение её лица стало спокойным, точь-в-точь как у той Амаранс, которую я видела на портретах.

— Тогда я объясню тебе всё по порядку. Ты ведь ещё совсем ребёнок, так что наверняка любишь кукольные представления, не так ли?

То она называла меня своей дочерью, то требовала плату за спасение Габриэля, то пугала меня, а теперь обращалась со мной как с маленьким ребёнком. Она была существом с настолько переменчивым настроением, что уследить за логикой её действий было невозможно.

К тому же она была ещё и мелочной. Наверняка это «кукольное представление» стало ответом на мою мысль о том, что она всего лишь разыгрывает спектакль.

Интересно, какой именно «спектакль» она собирается мне показать?

Без каких-либо предупреждений Рея оторвала собственную левую руку. Я лишь в ужасе стиснула зубы, не в силах вымолвить ни слова, хотя видела, как плоть начинает медленно восстанавливаться.

Даже понимая, что передо мной не человек, я не могла отделаться от отвращения, видя это на лице Амаранс.

— Смотри внимательно.

Похоже, отрывание руки было лишь подготовкой.

Из культи вместо крови начала сочиться чёрная, вязкая жидкость. На полу стала скапливаться тёмная лужа. Хотя слой жидкости был неглубоким, из-за своего цвета она казалась бездонной.

Масса, отделившаяся от руки Реи, начала трансформироваться и вскоре превратилась в маленького ребёнка. Лицо этого ребёнка показалось мне пугающе знакомым.

Фигура продолжала непрерывно меняться, пока наконец не приняла очертания того, кого я знала лучше всех. Аккуратная чёрная стрижка, знакомая форма рыцаря…

— …Сэр Габриэль.

----------

Том 1 Глава 249

Нет. Это не Габриэль. Она ведь сказала, что это кукольное представление. Это всего лишь кукла, которую Рея создала, чтобы поиздеваться надо мной. Настоящий Габриэль находился у меня на руках.

Напомнив себе о тепле в своих объятиях, я ещё крепче прижала к себе Габриэля. Медленное биение его сердца понемногу успокаивало моё сбившееся дыхание.

— Как я уже сказала, у меня нет силы создавать жизнь. Тело, конечно, можно сколько угодно сделать похожим вот таким образом, но…

Рея, словно играя, взяла куклу за голову и покачала её. Кукла лишь моргала синими глазами, покорно двигая головой вслед за её рукой. Я поняла, что именно Рея хотела сказать. Это была всего лишь кукла, и жизнью она стать не могла.

Рея отпустила Габриэля и протянула руку в пустоту. Ворона, сидевшая у неё на плече, перелетела к руке Реи и сунула к ней голову. Рея сделала вид, будто собирается её погладить, но вместо этого грубо схватила птицу за шею. Ворона забилась, судорожно хлопая крыльями.

— Тогда что насчёт души, которая поселится внутри?

Поскольку её шею сжимали, голос вырвался хриплым, надломленным и царапающим. И Рея, не дрогнув, безжалостно свернула вороне шею. Птица обмякла. От этой жестокой сцены моё лицо исказилось само собой.

Когда ворона умолкла, вокруг повисла тишина.

Мёртвая птица в руке Реи начала всё сильнее искривляться и сжиматься. Лапы переломились, тело сложилось, и в конце концов она стала совсем маленькой, размером с крошечную бусину.

Полностью восстановившейся левой рукой Рея схватила куклу за шею. В памяти всплыла сцена, как она только что свернула шею вороне, и волосы по всему телу поднялись дыбом.

Рея скормила кукле чёрную бусину и заставила её проглотить. В глазах куклы, проглотившей бусину, появился живой блеск.

В неё вселилась жизнь. Точнее говоря, Рея поместила душу вороны в тело куклы.

Стоило Рее взмахнуть рукой, как облик куклы снова мгновенно превратился в ворону. Ворона, будто ничего не произошло, вновь захлопала крыльями.

До чего мерзкое кукольное представление.

— И какое отношение то, что ты сейчас показала, имеет ко мне?

Ворона снова защебетала, передавая слова Реи.

— Раз ты видела, то должна понимать. Когда я создавала тебя, было то же самое. Я наполнила своей плотью прекрасную оболочку Амаранс. Но вот души, которую можно было бы поместить внутрь, у меня, как назло, не оказалось. Поэтому мне пришлось привести душу извне, не жизнь, созданную Рахель.

Душу извне? …Странно. Для моих ушей эти слова звучали так, будто она говорила обо мне.

— Верно. Именно о тебе.

Но она ведь только что сказала, что это было при создании Эванджелин. Я вселилась гораздо позже, уже после смерти Эванджелин.

Рея какое-то время наблюдала за моим замешательством, словно оно её забавляло, а затем добавила:

— Ты и есть Эванджелин.

Это было окончательным подтверждением.

— …Я?

— Да. Ты.

Я правильно поняла? Значит, я не вселилась, а с самого начала была Эванджелин?

— Не верится?

А как в это легко поверить? Я думала, что это история о вселении, а оказалось, что это была потеря памяти? Это же почти обман жанра.

Лучше бы это оказалось шуткой, но Рея не проявляла ни малейшего намерения меня убеждать. Из-за её невозмутимого вида, будто она просто перечисляла факты, её слова, наоборот, казались ещё более правдивыми.

Я и есть Эванджелин…

Ощущения реальности не было.

Какое ещё ощущение реальности, если у меня нет воспоминаний?

К тому же это почти ничего не меняло. После того как я поняла, что этот мир не просто книга, я перестала привычно разделять Эванджелин и себя. В какой-то момент я уже жила так, словно это тело было моим.

Но если задуматься. Канна зовёт меня: «Леди Эванджелин!», а Пудинг уважительно обращается ко мне: «Леди Эванджелин». Но самое главное…

— Леди Эванджелин.

Человек, который всегда был со мной предельно почтителен и называл меня исключительно «леди Рохансон», каким-то немыслимым образом почувствовал, что я открыла ему своё сердце, и стал называть меня по имени.

— Кем бы вы ни были, для меня это не имеет значения.

Несмотря на мои предостережения, он бесстрашно шагнул мне навстречу и заявил, что ему всё равно, человек я, демон или кто-то ещё. Как я могла устоять, когда он называл меня так нежно?

Если подумать, это даже возмутительно. Вскружил мне голову, обещал, что не пострадает, а теперь собирается бросить меня?

А ведь я даже на мгновение задумалась о том, не открыть ли ему своё настоящее имя…? Ха? Стоп, я сейчас сказала «своё настоящее имя»…? Внезапное чувство неправильности происходящего пронзило меня насквозь.

«А как меня вообще зовут?»

Я совершенно не помнила своего имени до того, как очнулась в этом теле. Как можно забыть собственное имя? Странно, что я осознала это только сейчас.

Оно было стёрто настолько чисто, что я даже не задумывалась об этом. Это было очень похоже на то, как я не осознавала себя Эванджелин. Всё указывало на то, что кто-то намеренно вмешался в мою память.

Я перевела взгляд на того, кто был главным подозреваемым.

— Моя потеря памяти…

— Верно. Это моих рук дело. Точнее говоря, ты не потеряла память, а, наоборот, обрела её заново.

— Обрела…?

Я прокрутила в голове слова Реи. Она положила свою гладкую, заново отросшую руку мне на голову. То, как она ласково поглаживала меня с тёплой улыбкой, так сильно напомнило мне Амаранс, что у меня перехватило дыхание.

— Амаранс отчаянно желала ребёнка, который бы искренне любил её. Знаешь, утята запечатлевают в памяти того, кого видят первым после вылупления? Поэтому я очистила твой разум, превратив его в чистый лист, и даровала тебе своё благословение. Благословение, которое позволило тебе любить лишь одного человека. Чтобы Амаранс стала для тебя единственной и неповторимой.

В дневнике Амаранс я читала нечто подобное. Там говорилось о рождении существа, которое будет любить её. Я и подумать не могла, что это означает именно это.

Это было непостижимо, но в то же время имело смысл. Невозможно заставить кого-то полюбить по приказу, нельзя управлять чужими чувствами, как марионеткой.

Поэтому она и пошла на такие крайние меры.

Стёрла мои воспоминания, покопалась в моём сознании, чтобы внушить мне, что Амаранс — самый особенный человек в мире, и превратила это внушение в любовь.

Воистину нечеловеческий образ мысли.

— Последствия этого вмешательства, должно быть, всё ещё дают о себе знать, так что ты должна понимать.

Ха. Это было настолько нелепо, что у меня вырвался нервный смешок. И ведь этому находилось множество подтверждений.

То, что я, никогда не читавшая оригинального романа, была так уверена, будто нахожусь в книге. То, что я относилась к живым людям как к плоским персонажам, сложенным из букв. Всё это было результатом того самого «вмешательства», о котором говорила Рея.

— После смерти Амаранс ты утратила смысл жизни и в конце концов повесилась на ветви раскидистого вишнёвого дерева, которое она так любила при жизни.

Эванджелин покончила с собой через семь лет после смерти Амаранс. Получается, все эти семь лет она влачила жалкое существование, погружённая в пучину беспросветной тоски?

Я отмахнулась от руки Реи, которая всё ещё лежала на моей голове. Рея легко отступила на шаг. Её ласковая улыбка вызывала во мне лишь отторжение.

То, с какой лёгкостью она оторвала себе руку, или то, что у неё не было глаз, меркло по сравнению с её абсолютным непониманием человеческих чувств. Именно это отталкивало меня сильнее всего.

— Поэтому твоя жизнь, которая уже однажды оборвалась, больше не представляет для меня никакой ценности.

Как же долго мы шли к этому. Теперь я поняла, что имела в виду Рея, когда говорила о моём «изъяне». Самоубийство в этом мире считалось страшным грехом. Очевидно, я никак не подходила на роль непорочной жертвы из гримуара.

Ах. А ведь я чуть не провалила призыв Реи с самого начала. Я ведь собиралась пожертвовать собственной жизнью, чтобы призвать её.

Если бы не каприз Реи, то вместо того, чтобы спасти Габриэля, я бы прославилась в газетах как героиня трагической истории любви, последовавшая за своим возлюбленным на тот свет.

Это жуткое зрелище, когда стая ворон разбивалась насмерть о мои окна, оказывается, было устроено ради меня. Хотя нет. Не стоит принимать её извращённую злобу за добрые намерения.

Ворон что-то радостно напевал себе под нос. Имитировать человеческий голос он мог, но вот петь — нет, поэтому это было больше похоже на воронье карканье с зачатками мелодии. Казалось, он был в полном восторге от происходящего.

Как я и предполагала, Рея явилась сюда не ради моего спасения, а исключительно забавы ради. Вероятно, я для неё всего лишь занятная игрушка.

Ей просто было любопытно, что получится из её собственного творения. Прямо как ребёнку, который перевернул черепаху на спину и с интересом наблюдает, как та беспомощно дрыгает лапками.

Но один вопрос всё ещё не давал мне покоя.

Я искоса посмотрела на Рею.

«Так зачем же Рея… зачем она вообще вернула Эванджелин, то есть меня, к жизни?»

----------

Том 1 Глава 250

Судя по примерам, которые приводила Рея, цена за исполнение её желаний вовсе не ограничивалась одними лишь душами или жизнями.

Разве она не говорила, что певец, лишившийся языка, отрезал чужие языки и приносил их ей, чтобы вновь обрести голос?

А нищий так и вовсе пожертвовал собственным ребёнком, что просто не укладывалось в голове. Хотя, с другой стороны, подобная плата вполне соответствовала сделкам с демонами.

Но я ни за что не пойду на такие зверства. Неужели, умоляя Рею о помощи, я впадаю в эгоизм, желая спасти Габриэля ценой чужих жизней? По крайней мере, в качестве платы я должна предложить только то, что принадлежит мне самой. Моей собственной жертвы должно быть достаточно.

Я ненадолго задумалась.

Ах. Кажется, я придумала, что могу предложить в качестве расплаты.

— Я отдам вам своё…

Я озвучила Рее своё предложение, и она, удовлетворённо кивнув, согласилась.

— Хорошо. Я принимаю это.

Рея легонько ткнула меня пальцем в лоб.

— Запомни. Когда ты откроешь глаза…

Голос ворона начал отдаляться и затихать. Нет, это не его голос затихал, это моё сознание постепенно погружалось в туман. Что Рея со мной сделала?

Перед глазами всё поплыло, мир закружился так, словно кто-то размешивал его гигантской ложкой. От этого бешеного водоворота у меня закружилась голова.

Вскоре веки отяжелели, и на меня навалилась непреодолимая сонливость. Не в силах больше сопротивляться, я провалилась в темноту.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Мои пальцы непроизвольно дрогнули. Я не чувствовала в своих объятиях того тепла, за которое так отчаянно цеплялась, боясь, что оно исчезнет. Габриэля нет? Я резко распахнула глаза и рывком села на кровати.

— Сэр Габриэль?

Почему его здесь нет? Я судорожно огляделась по сторонам.

— Это место…

Обстановка была мне знакома. Хотя после долгого пребывания в поместье герцога всё казалось немного непривычным, это была моя комната в особняке Рохансонов.

Причём комната выглядела абсолютно целой, без малейших следов пожара. Что происходит? Это дело рук Реи? Но важнее другое: как прошла моя сделка с Реей? И куда, чёрт возьми, подевался Габриэль?

Странно, но воспоминания о том, что произошло, были словно в тумане.

Я помнила, как услышала от Реи, что я и есть настоящая Эванджелин Рохансон…

Кажется, после этого я пообещала ей какую-то плату, а она согласилась вернуть Габриэля. Я вроде бы даже получила от неё чёткое подтверждение. Но подробности напрочь стёрлись из памяти.

Что же я ей пообещала?

Попытка вспомнить отозвалась острой болью в висках. Голова раскалывалась, и я схватилась за лоб. Казалось, будто в моём мозгу кто-то безжалостно поковырялся, оставив после себя лишь головокружение и пульсирующую боль.

Сколько бы я ни пыталась восстановить цепь событий, кроме головной боли это ничего не приносило. Ладно, хватит. Придётся разбираться со всем по ходу дела.

Как только я открыла дверь, горничная, стоявшая за ней, вздрогнула и поспешно поклонилась. А? Она так быстро опустила голову, что я не успела разглядеть её лицо, но неужели…

— Дейзи?

Услышав своё имя, девушка вздрогнула. Точно! Это была Дейзи.

— Подними голову, пожалуйста.

Повинуясь моей просьбе, Дейзи подняла лицо. На ней было написано явное нежелание, но ослушаться приказа она не могла. Каштановые волосы, россыпь веснушек… Да, это определённо была Дейзи.

Но что она здесь делает? Разве я не отправила её вместе с братьями, сёстрами и остальной прислугой Рохансонов в деревню, подальше от храма?

А, ну да. Раз мы победили епископа Марик, им больше незачем прятаться. Должно быть, они вернулись, узнав, что опасность миновала.

Если рассуждать логически: я загадала желание Рее, после чего от истощения впала в глубокий сон и долго не приходила в себя? Учитывая, что сгоревший особняк полностью восстановлен, а Дейзи успела вернуться, времени, должно быть, прошло немало. Неужели я так долго проспала?

— Как удачно, что ты здесь. Я хотела спросить, ты не видела сэра Габриэля…

Я положила руку Дейзи на плечо.

В ту же секунду лицо Дейзи побледнело как полотно. Она отшатнулась от меня с таким ужасом, словно до неё дотронулось отвратительное насекомое, и тут же рухнула на колени.

— …Дейзи?

— Простите меня, леди! Умоляю, простите!

Чего это она вдруг начала извиняться?

— В чём дело? Что-то случилось?

Неужели пока я спала, произошло что-то ужасное?

— Объясни толком, что случилось.

Мне нужно было понять, что здесь происходит. Но вместо объяснений Дейзи лишь разрыдалась, жалобно всхлипывая.

— Простите меня. Умоляю, не наказывайте меня. Я всего лишь выполняла приказ графа! Я и в мыслях не держала за вами шпионить.

Что за бред она несёт? Епископ Джованни ведь бросил графа в темницу храма. Сколько бы времени я ни проспала, его вряд ли бы выпустили на свободу без моего ведома.

— Всё в порядке, вставай.

Помогая Дейзи подняться, я окончательно убедилась, что здесь творится нечто неладное. Дейзи, дрожащая от страха передо мной, и особняк, выглядящий так, словно никакого пожара и в помине не было.

Если подумать здраво, разве можно за такой короткий срок отстроить заново сгоревший дотла дом? Может, это Пудинг с Джелли помогли?

— Дейзи. А где Пудинг и Джелли? Где Хэна и Канна?

Услышав мои вопросы, Дейзи удивлённо заморгала, словно я спросила её о чём-то совершенно невообразимом.

— …Что? Простите, леди, но я не знаю никакой Канны. А что касается Хэны… Может быть, вы хотели, чтобы она принесла вам десерт…?

Вот те на. Всё это было крайне подозрительно. Она не знала Канну, а Пудинга и Джелли приняла за названия десертов.

— Скажи-ка мне. Какое сегодня число?

— Сегодня…

Услышав от Дейзи сегодняшнюю дату, я наконец всё поняла.

— А когда были мои похороны?

— Ровно два дня назад… В ваш день рождения.

Я вернулась в прошлое.

А если быть точнее, Рея обернула время вспять.

Я вернулась в прошлое. Я всего лишь просила спасти Габриэля, а она взяла и отмотала время назад… Что ж, как и ожидалось от существа, бросившего вызов самому Богу Солнца, размах у неё что надо.

Но вот загвоздка: я в упор не помню, что именно отдала Рее в качестве платы. Раз уж это не была моя душа, то что же? Очевидно, я отдала ей нечто ценное, раз она согласилась вернуть меня в прошлое.

Да и ладно. Какой смысл ломать голову над тем, чего не можешь вспомнить, зарабатывая лишь мигрень?

Главное сейчас то, что к титулу «злодейки» добавился бонус в виде «второй жизни». На этот раз я костьми лягу, но не позволю Габриэлю пострадать!

Мне не терпелось пойти и проверить, как там Габриэль, всё ли с ним в порядке, но в этом времени мы с ним даже не были знакомы, так что завалиться к нему без приглашения я не могла. Поэтому я нашла себе другие, не менее важные занятия.

Первым делом я сделала Дейзи и Хэну своими личными горничными и всучила Хэне флакон святой воды. Строго-настрого наказала ей нигде не задерживаться и немедленно отнести его нашей Канне.

На её растерянный вопрос о том, откуда мне известно о болезни сестры, я свалила всё на всезнающего дворецкого. Хэна, захлёбываясь слезами, бесконечно благодарила меня.

Судя по её рассказам, Канна благополучно шла на поправку и уже проходила реабилитацию. Я даже велела Хэне передать Канне, что, когда та решит искать работу, пусть непременно приходит ко мне в горничные. Пообещала ей просто сказочные условия труда.

А затем я уволила Донау.

Заметив недовольный взгляд дворецкого, я предложила ему на выбор: либо я убиваю Донау, либо увольняю. Разумеется, он поспешно выбрал второе.

По сути, именно из-за этого ублюдка Донау, укравшего магический круг Амаранс, вся эта ситуация и раздулась до невообразимых масштабов, словно снежный ком. Да ещё и Канну похитил. Кстати, этот мерзавец ведь собирался принести нашу Канну в жертву? Вот же мразь.

В глубине души мне хотелось сгноить его в тюрьме, но на данный момент Донау ещё не совершил никаких преступлений.

Помучившись с этой моральной дилеммой, я решила, что с глаз долой, из сердца вон. Естественно, никакого выходного пособия он не получил и был уволен с позором.

Теперь ни одна аристократическая семья не возьмёт его на работу. Пусть до конца своих дней гнёт спину на тяжёлой работе.

С Донау разобрались. Теперь на очереди спасение братьев и сестёр Дейзи и возвращение Мелека. А ещё нужно навестить мадам Тотен… и, конечно же, призвать Пудинга с Джелли.

Последняя задача была самой сложной. Как мне их призвать? Снова использовать магический круг?

И тут меня осенило. Неужели… неужели Пудинг откликнулся на тот самый кривой и косой магический круг, который я нарисовала в первый раз?.. Я не могла быть в этом уверена на все сто.

Я как раз собиралась отправиться на склад за дневником Амаранс, когда в дверь робко постучали.

— Эм… Леди Рохансон. Время для вашей прогулки.

— Хорошо. Иду.

Вместе с Хэной мы направились в сад. Слуги, попадавшиеся нам на пути, в ужасе шарахались в стороны и низко кланялись.

Видимо, потому, что я только-только очнулась после «смерти», обитатели особняка панически боялись меня. А я-то думала, что после пожара и поклона дворецкого они наконец признали меня… Обнуление уровня привязанности — это уже слишком жестоко.

Конечно, было немного обидно, но, вспомнив, что слуги, убитые епископом Марик, теперь живы и здоровы, я решила не обращать на это внимания. Да. Человеческие жизни важнее всего.

— Леди, умоляю… только не убивайте меня…!

— …А когда это я собиралась тебя убивать?

— Простите меня…

Только что же сказала, что человеческие жизни важнее.

Во время моей прогулки по саду одна из горничных, увидев меня, так испугалась, что у неё подкосились ноги, и она выронила целую гору свежевыстиранного белья.

Судя по всему, это было постельное бельё из моей комнаты. Видимо, она прибиралась там, пока меня не было.

Подумаешь, бельё испачкалось, можно и перестирать, но горничная рыдала так, словно совершила смертный грех. Глядя на её слёзы, я испытала острое чувство дежавю. Ах, давненько ко мне так не относились.

И хотя было немного обидно, что меня принимают за какую-то неадекватную тиранку, когда я ничего плохого не сделала…

Лишь спустя несколько дней я поняла истинную причину. Эти люди дрожали от страха не потому, что Эванджелин Рохансон была злодейкой, а потому, что перед ними ходил оживший труп.

То есть они боялись не саму Эванджелин?

Если подумать логически, оживший мертвец — это действительно страшно… Поставим себя на место слуг. Дочь хозяина, которая умерла, вдруг воскресает и бродит по особняку. М-да… Это же готовый сюжет для фильма ужасов!

Дейзи, со слезами признавшаяся мне в том, что граф заставил её шпионить за мной, также проболталась, что он тайно подмешивал мне святую воду в еду.

Я что, демон какой-то? Зачем он устраивает мне экзорцизм на дому?

Неужели и в прошлом он делал то же самое? Наверняка… Я тяжело вздохнула. Насколько же наивной дурочкой я была в своей прошлой жизни. Даже учитывая вмешательство Реи, должна же быть какая-то граница глупости.

Хотя о чём тут говорить, если я всерьёз собиралась призвать Короля Духов с помощью демонического круга.

Вернувшись с прогулки, я перерыла весь склад и нашла дневник Амаранс. Попытавшись восстановить в памяти прошлый опыт, я нарисовала магический круг и стала ждать появления Пудинга.

— Пудинг?

Но мои старания не увенчались успехом.

----------

Том 1 Глава 251

Понять, почему вызвать Пудинга напрямую через магический круг не получилось, было нетрудно. Прежде я раз за разом звала Короля духов, но ничего не происходило, и потому была убеждена, что все мои попытки оказались безуспешны.

Честно говоря, даже теперь я не могла до конца поверить, что именно тогда мне всё-таки удалось его призвать.

Но ни на следующий день, ни через день после него Пудинг так и не появился. Я говорила себе, что нужно подождать ещё немного, однако моё терпение истощалось куда быстрее, чем хотелось бы.

— Хэна. Ты случайно не видела в особняке кошку?

— Кошку? …Нет, никогда не видела.

Хэна покачала головой.

Раньше именно Хэна встречала Пудинга в этом особняке чаще всех после меня. По её словам, однажды Пудинг дал ей святой воды.

Теперь Канна поправилась, и, возможно, Пудингу попросту незачем было снова появляться перед Хэной. Если даже она его не видела, значит, он и вправду пока не объявился.

Не наломала ли я дров, самовольно изменив прошлое? Если так, может быть, не стоило лечить Канну… Нет, нет. О чём я вообще думаю? Я изо всей силы шлёпнула себя по обеим щекам.

Хэна от неожиданности вздрогнула, должно быть, решив, что я окончательно рехнулась. Как вообще такое могло прийти мне в голову? Оставить Канну больной? Не кого-нибудь, а именно Канну. От одной мысли, что хоть на мгновение я позволила себе подумать подобное, по коже побежали мурашки.

И всё же день за днём навязчивые мысли о Пудинге только усиливались. Я бродила по особняку целыми днями, прочёсывая каждый угол, пока случайно не услышала кошачий плач.

— Пудинг!

Кошка попалась в ловушку и умирала. Она жалобно мяукала, словно умоляя о помощи.

— Почему в особняке ещё осталась ловушка?

Хэна пробормотала это с недоумением и уже потянулась убрать капкан, чтобы освободить кошку. Я в тот же миг схватила её за руку.

— …Юная леди Рохансон?

Я не забыла, что прежде в особняке Рохансонов кошек убивали при первой возможности, а потому заранее отдала приказ не трогать их, если кто-нибудь увидит. И все ловушки тоже велела убрать. Я прекрасно знала, что Пудинга не так просто поймать, и всё же мириться с мыслью, что что-то может ему угрожать, было выше моих сил.

Но что, если именно мой приказ и помешал Пудингу появиться?

— ……

Я молча смотрела на кошку.

Умирающая, израненная, она слишком сильно напоминала Пудинга: и окраской, и телосложением. Разве что третьего глаза на лбу не было, а в остальном они были похожи как две капли воды.

То есть если тогда, когда я чертила магический круг, эта кошка должна была погибнуть в ловушке, став жертвоприношением, которого я сознательно не приготовила, и именно это позволило призвать Пудинга…

«Тогда, может быть, лучше дать ей умереть прямо сейчас…»

— …Б-барышня… больно…

— А.

Жалобный всхлип Хэны заставил меня разжать пальцы. Я даже не заметила, как сильно сжала её руку: на запястье отчётливо проступил след от моих пальцев, которому уже наверняка суждено было превратиться в синяк.

Хэна смотрела на меня испуганными глазами. Кошка, похожая на Пудинга, тоже. Откуда-то изнутри поднялось непреодолимое желание сбежать с этого места.

— Прости. Прости меня.

Слова сорвались сами собой. Я сама себя не узнавала, ту, что так легко могла распоряжаться чужой жизнью.

Когда я приблизилась к кошке, та зашипела.

Звериным чутьём она, должно быть, почуяла, что я хотела её погубить. Я знала, что это не Пудинг, и всё же на мгновение мне стало больно, хотя я сама была готова позволить ей умереть, пусть лишь на одну краткую секунду.

Когда я вытащила её лапу из капкана, кошка царапнула меня. Хэна ахнула, но я отмахнулась: всё нормально.

— Прости.

Рука ныла. Кому именно я говорила это, было не вполне ясно. Кошке ли, или Пудингу, которого я так и не смогла призвать, пожалев одну-единственную кошачью жизнь.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

— Она хорошо к вам привязалась.

— Да, похоже на то.

Странное дело, но кошка и впрямь стала тянуться ко мне.

Казалось, она прекрасно понимала, что я чуть не погубила её, и при каждом моём приближении поднимала шерсть дыбом, но всё равно не отходила от меня. Кормила, ухаживала и расчёсывала её Дейзи вместе с другими слугами, а держалась она почему-то рядом со мной.

— Кстати, прежняя барышня Рохансон тоже очень любила кошек.

— Прежняя?

Дейзи произнесла это так, будто погрузилась в воспоминания.

Благодаря тому, что я вовремя обыскала подвалы сиротского приюта Айноа и вытащила оттуда детей, побег Дейзи удалось предотвратить заранее.

Но я пришла слишком рано: Мелека там ещё не было. Дети на расспросы ответили, что директор вроде бы не делал ничего дурного. Значит, я нагрянула в приют прежде, чем тот успел призвать демона. Вслед за Пудингом мне не удалось встретить и Мелека.

Дейзи тем временем продолжала вспоминать.

— Да, я то и дело замечала кошачью шерсть на платьях барышни. Господин граф очень рассердился, решив, что из-за кошек барышне становится хуже, и велел всех их переловить.

Граф беспокоился обо мне? Вот уж нет. Ему всегда было важно лишь то, что подумают люди, а потому это была просто удобная отговорка, чтобы объяснить, почему Эванджелин не встаёт с постели и не выходит в свет. Или же ему попросту было нестерпимо видеть, что у меня есть что-то любимое. Тогда или сейчас, он оставался всё тем же ничтожеством.

— Вы будете держать эту кошечку у себя, барышня?

— Не знаю…

Не дав определённого ответа, я увидела, как Хэна немного расслабилась. Ей явно было не по себе рядом с кошкой. На мой вопрос она призналась, что участвовала в том давнем истреблении из-за денег. Эти деньги пошли на лечение её младшего брата, и она сказала, что ни о чём не жалеет. Однако во взгляде, который Хэна бросила на кошку, всё равно читалась вина.

И всё же, когда Хэна только увидела кошку, она без колебаний бросилась её спасать.

Она была куда лучше меня.

Хэна взглянула на голую шею кошки и спросила:

— Барышня, вы не хотите надеть ей ошейник?

Она имела в виду именной жетон, который я вышила заранее. Я сделала его для Пудинга, с именем, вышитым куда искуснее, чем прежде. Но тот, для кого он предназначался, так и не появился.

— У неё уже есть хозяин.

Называть эту кошку Пудингом я не могла.

Мне отчаянно не хватало Пудинга.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Канна поступила ко мне в служанки.

Но, видимо, из-за того, что первая встреча на этот раз оказалась куда менее яркой, Канна держалась со мной скованно. Взять хотя бы то, как она называла меня: «юная леди Рохансон». Пожалуй, даже Хэна чувствовала себя рядом со мной куда свободнее.

Канна была прямо передо мной, и всё равно я скучала по ней. По той Канне, что встречала меня с улыбкой и называла «барышней».

Кроме Канны, было ещё слишком много тех, по кому я тосковала. Канну я хотя бы видела воочию, а Пудинга и Джелли была лишена даже этого.

То, что встретить Пудинга и Мелека не удастся, я в какой-то мере предвидела заранее. Но и Джелли так и не объявился. На всякий случай я просидела в саду всю ту ночь, ту самую, когда Джелли должен был появиться, однако не увидела ни единого его волоска. Причину этому я могла лишь предположить.

Что-то вроде эффекта бабочки. Донау не умер, магический круг не распространился. Поскольку не существовало картины, которой предстояло оказаться в храме, большого переполоха, как прежде, не случилось. Никто не вышел с намерением призвать демона, и, что важнее всего, епископ Марик так и не выступила на первый план.

На первый взгляд, это было сплошное безмятежное спокойствие. В таком мире казалось, что Габриэлю не грозит никакая опасность.

Хотя я с Габриэлем до сих пор так и не встретилась.

«…Скучаю по Габриэлю».

Если честно, я могла бы пойти в храм, если бы захотела. Просто не шла. После встречи с Канной ко мне по-настоящему пришло осознание, что я вернулась в прошлое, и я особенно остро почувствовала: прежние отношения уже не выстроить заново. Меня охватывал страх, почти нелепый, что Габриэль будет смотреть на меня иначе, чем раньше.

Но ни Пудинга, ни Джелли, ни Мелека рядом нет. Даже Канна кажется другим человеком. Если я потеряю ещё и Габриэля… для чего тогда вообще этот мир?

Мне пришла мысль: может быть, возвращение было не способом спасти Габриэля, а ценой, которую я заплатила Рее.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

И вот наступил день пира в честь дня рождения наследного принца.

— Вы совершенно очаровательны, барышня.

— Спасибо.

Так говорили Хэна и Дейзи, но мне самой было не по себе. Это было не то платье, которое я помнила.

Ничего не поделаешь. На этот раз Миса не занималась моим нарядом. Когда она вежливо объяснила, что все записи уже заняты, настаивать было бы неуместно. Это наглядно показывало, сколько привилегий я имела прежде.

Поскольку не было общей точки в лице Габриэля и Мишеля, Миса была для меня совершенно чужим человеком.

Подруги, которая шила бы платье всю ночь напролёт, желая мне благополучного возвращения, больше не существовало. Каждый раз, когда я перебирала в памяти всё то, что изменилось, меня охватывало чувство, будто я одна упала в какой-то чужой и незнакомый мир.

Словно меня оставили на этом свете совсем одну. В такие моменты всегда именно Пудинг оказывался рядом и утешал меня… Но ведь моего кота я сама отпустила, не правда ли? Казалось, ещё немного, и я утону в этой тоске, которую сама же на себя навлекла.

Возможно, всему виной был дождь за окном. Судя по всему, дождь в день рождения наследного принца был неизменной традицией.

— Вы кого-то ждёте?

Хэна спросила это, увидев, что я не спешу садиться в карету.

— Нет, ничего.

Я покачала головой и забралась в карету.

Сколько бы я ни ждала, госпожа Тотен всё равно не появится.

----------

Том 1 Глава 252

По дошедшим до меня сведениям, молодой господин Тотен, Райдер, скончался ещё в прошлом году, трагически и безвременно, прежде чем я успела открыть глаза.

Неужели и это было последствием моего вмешательства?

Хотя с госпожой Тотен я никак не была связана, я всё равно совершенно не понимала, почему Райдер умер так рано.

Госпожа Тотен, потеряв всякую надежду, опустила руки и перестала бороться за сохранение маркизского рода. Говорили, что она бросила фамилию и удалилась в монастырь, после чего её следы и вовсе затерялись.

Вместе с графом мы направились во дворец. Роль шаперона кое-как исполняла некая особа, нанятая им за деньги.

— Запомни: ты должна неотступно держаться рядом с герцогом Хосакин.

Граф снова и снова вбивал мне в голову одно и то же: сойтись с герцогом поближе. Все вокруг меня изменились, так почему же этот ничтожный граф оставался всё тем же, что и прежде?

На этот раз приготовленный графом подарок оказался не кинжалом, а запонками, раздобытыми ценой немалых стараний. Я ещё прежде слышала, что на этот раз он так и не встретился с виконтом Хвикель.

Сведения я получила от дворецкого, которого хорошенько припугнула, так что можно было не сомневаться: это правда.

Охрану несли рыцари ордена Фарарос. Я осмотрелась в поисках Габриэля, но его среди них не было. Пройдя быстрый досмотр, я вошла в залу.

Граф не сводил с меня красноречивого взгляда, недвусмысленно требуя поскорее идти угождать герцогу, однако я демонстративно его проигнорировала.

Занимайся этим сам, сколько душе угодно.

Если нарочно позлить герцога, явится ли снова Габриэль, чтобы вызволить меня?

Мысль мелькнула сама по себе, и я тряхнула головой, отгоняя её. Тогда Габриэль был моим партнёром, а теперь всё иначе.

Оставив графа за спиной, я принялась осматривать залу. Вспомнилось, как в этот день Сарака, переодевшись служанкой, подошла ко мне. Я внимательно вгляделась в лица прислуги, но Сараки среди них не было. Потому ли, что я вела себя смирно?

Пока я изучала обстановку, торжество наконец началось по-настоящему.

Появился наследный принц, тот самый, чьим мёртвым лицом я любовалась куда дольше, чем живым. Он вышел, держа за руку одну из принцесс, а следом появилась и другая из близняшек. Однако кое-что разительно отличалось от того, что я помнила.

Принцессу в чёрном ожерелье сопровождал мужчина, и мужчина этот был мне до боли знаком.

— …Сэр Габриэль?

— Его Высочество принц Габриэль и Её Высочество Тенебрей входят в зал!

Голос камергера прозвучал громко и торжественно. Я не сразу поняла, что только что услышала. Принц? Кто именно?

Решив, что ослышалась, я протёрла глаза и взглянула снова, но передо мной всё равно был Габриэль.

Иссиня-чёрные, как эбеновое дерево, волосы и ясные синие глаза без единой тени. Что-то в этом облике ощущалось непривычным, и всё же сомнений не было: это он.

Непривычность, пожалуй, объяснялась тем, что вместо рыцарского мундира ордена Габриэль был облачён в роскошный придворный наряд.

Стоявшая рядом со мной молодая дворянка крепко сложила руки, словно восторженная девочка, и уставилась на Габриэля с нескрываемым восхищением.

— Как Его Высочество принц Габриэль прекрасен и утончён!

— Посмотрите, какая благородная осанка! Воистину олицетворение императорской крови!

Где-то поблизости кто-то подхватил эти слова. Спасибо, что подтвердили, на случай если я всё-таки ослышалась.

Надо же. Я не ожидала, что на дне рождения наследного принца вместо испуганных воплей при виде трупа мне придётся слушать восторженные возгласы. И к тому же в адрес «Его Высочества принца Габриэля». Его называют воплощением императорской крови. Наш сэр Габриэль, услышав такое, наверняка поёжился бы от отвращения.

Принц. Значит, принц.

Нет, если судить по происхождению, он младший сын императора, так что формально и правда является принцем. Это так, но… при всём при том должна же быть какая-то мера. Всё слишком разительно отличалось от того, что было до возвращения. Начиная с Пудинга и дальше, до каких же пределов этот мир намерен отклоняться от прежнего пути?

Голова начинала ныть. Неужели такое изменение возможно объяснить одним лишь эффектом бабочки, который я породила?

Я просила Рею спасти Габриэля, но не просила ни с того ни с сего возвышать его!

Хотя с памятью у меня не всё в порядке, так что ни в чём нельзя быть уверенной. Откуда мне знать? Вдруг я в помутнении рассудка возжелала разыграть идеальный сценарий романтического фэнтези и попросила сделать Габриэля принцем.

«Я отдам тебе своё…»

Но сколько бы я ни напрягала память, воспоминание о сделке с Реей оставалось размытым и неуловимым. Если бы только память была в порядке, я бы хоть что-то могла понять…

Стоило попытаться вспомнить тот разговор с Реей, как головная боль вспыхнула с новой силой. Я схватилась за висок, морщась от пульсирующей боли. Любая попытка восстановить в памяти те события давалась мучительно.

Пожалуй, проще расспросить кого-нибудь поблизости. Нужно было непременно разобраться в том, что произошло.

Я остановила оказавшуюся неподалёку молодую дворянку, одну из тех, что совсем недавно рассыпались в похвалах Габриэлю. Если она так охотно болтала, значит, наверняка знает немало.

— Прошу прощения, леди.

— Да… да? Вы ко мне обращаетесь?..

В её взгляде скользнула лёгкая настороженность. Заметив, как она едва заметно нахмурилась, я придержала край платья и коротко поклонилась.

— Я так и не успела представиться. Меня зовут Эванджелин Рохансон.

— …Я Лоэнгрин.

— Очень рада знакомству, леди Лоэнгрин.

Стоило мне представиться с подчёркнутой учтивостью, как настороженность Лоэнгрин заметно рассеялась.

Мне всё ещё было непривычно, что, услышав моё имя, никто не ужасается и не шарахается. Должно быть, я уже так привыкла к реакции «та самая Эванджелин Рохансон!», что теперь без неё было даже как-то пусто. Занятное ощущение.

Звонкий щелчок раскрывшегося веера Лоэнгрин вернул меня к действительности.

— Так чем могу быть полезна?

— Видите ли…

На её вопрос я ответила, нарочито запинаясь, словно смущаясь, и, бросив на Лоэнгрин украдкой взгляд, осторожно заговорила.

— Мне давно хотелось подойти и поздороваться, вот я и осмелилась остановить вас, за что заранее прошу простить мою дерзость.

Это была нарочито робкая манера держаться, от которой любой, знавший меня до возвращения, счёл бы происходящее кошмарным сном. Фирменный приём Долине: «я ничегошеньки не знаю». Не ожидала, что когда-нибудь пущу в ход светские уловки, перенятые у Долине. В те времена, когда моя дурная слава была у всех на устах, такой трюк не провёл бы никого, зато здесь должен был сработать.

К слову, Долине я совершенно случайно обнаружила на улице: одурманенную, ночующую под открытым небом и почти не способную прийти в себя.

После этого я благополучно препроводила её в особняк. Поначалу она была до того невменяема, что я не сразу признала в ней ту женщину, которую знала.

Что моя блестящая наставница окажется зависимой от зелья, этого я знать не хотела, и от одной мысли на душе становилось неспокойно.

В надежде, что святая вода поможет и с зависимостью, я поторопилась напоить ею Долине, но ясного рассудка это ей не вернуло. Дейзи предположила, что Долине настолько пропиталась зельем, что её разум уже не восстановится. Против помрачения рассудка святая вода оказалась бессильна.

— Леди Лоэнгрин, вы часто бываете на светских приёмах?

— Да, приглашения я получаю довольно часто. Как вам, наверное, известно, я племянница министра финансов.

— Как это замечательно!

Сказав это, я сама подумала: ну и нашла что хвалить. Однако собеседница явно была не прочь принимать похвалу, так что приём сработал на удивление хорошо. Добавив вдогонку, что от её утончённого и изысканного вида невозможно отвести глаз, я обнаружила, что Лоэнгрин больше не питает ко мне ни малейшей настороженности.

Племянница министра финансов — и поддаётся так легко? Эдак тебя однажды пустит по миру епископ Марик, разберёт по косточкам и не подавится.

— Я вам так завидую, леди Лоэнгрин.

Продолжая наступление, я слегка потупила взгляд и склонила голову набок. Это я подражала Габриэлю, и, должно быть, вышло донельзя трогательно.

Итак, с этой минуты я хрупкая и застенчивая графская дочь. Голос делаем чуть более жалобным.

— Неловко признаваться, но я так недавно поднялась с больничной постели, что светские приёмы кажутся мне совершенно непривычными.

— Ах, боже мой…

Лоэнгрин посмотрела на меня с искренним сочувствием. Я небрежно пожала плечами, делая вид, что держусь с достоинством.

— Впрочем, зато благодаря этому мне выпала честь дебютировать именно на дне рождения наследного принца.

Тем самым я ненавязчиво дала Лоэнгрин понять, что сегодня впервые появляюсь в свете. И к тому же ещё совсем недавно болела. Если после этого она попытается поставить меня в неловкое положение, виноватой окажется только она сама.

Судя по всему, посыл был понят верно: Лоэнгрин тепло взяла мои руки в свои.

— Как же хорошо, что вы поправились. Если что-то покажется незнакомым или непонятным, я с удовольствием помогу.

— Правда? Ах, леди Лоэнгрин, вы так же прекрасны душой, как и внешне.

Ну что ж, тогда воспользуюсь без лишних церемоний.

— Дело в том, что я всё это время провела на больничной постели и совершенно не разбираюсь в делах императорского двора. Боюсь оплошать, когда придёт время представиться наследному принцу… Если вас не затруднит, не могли бы вы немного просветить меня?

— Конечно, с удовольствием.

И Лоэнгрин, по всей видимости оправдывая звание племянницы министра финансов, принялась охотно и обстоятельно рассказывать о наследном принце и принцессах. Когда я решила, что услышала достаточно, аккуратно сменила тему.

— Скажите, принц, сопровождавший одну из принцесс-близняшек, он сын наследного принца?

Лоэнгрин распахнула глаза так широко, словно услышала что-то совершенно нелепое.

----------

Том 1 Глава 253

Выражение её лица можно было истолковать однозначно: даже если я долго болела, не знать о существовании принца было уже чересчур.

— Вы имеете в виду Его Высочество Габриэля?

Я слегка кивнула.

— Его Высочество Габриэль — младший брат наследного принца. Впрочем, разница в возрасте у них немалая… так что такую ошибку вполне можно понять.

— С каких пор?

— Простите?

Лоэнгрин склонила голову набок, и по её лицу было видно, что вопрос показался ей странным. Однако, видимо, тактика давления на жалость сработала, поэтому она ответила без лишних расспросов.

— Ну разумеется, с самого начала.

С самого начала и навсегда. Выходило, что Габриэль не был принцем лишь одно мгновение за всю свою жизнь — никогда. Иными словами, это не было следствием эффекта бабочки, который я запустила после возвращения.

Пока я беседовала с Лоэнгрин, первый танец наследного принца с принцессой незаметно подошёл к концу. На этот раз принц не погиб от руки собственной дочери и не повис на люстре. Судя по всему, здешняя епископ Марик к Тенебрей не приближалась.

Интересно, с кем именно танцевал наследный принц — с Иеремией или Тенебрей?

— Смотрите, кажется, Его Высочество Габриэль тоже собирается танцевать.

Когда очередь наследного принца миновала, Габриэль вывел другую принцессу в центр зала. Дирижёр взмахнул палочкой, и музыка зазвучала вновь. Габриэль взял принцессу за руку и медленно, шаг за шагом, повёл её в вальсе.

Ах, а ведь я с Габриэлем так ни разу и не танцевала по-настоящему.

Осколок прошлого острой занозой кольнул сердце. Вспомнилось, как мы с Габриэлем кружились в особняке Рохансонов просто так, ради практики. И все те репетиции пошли прахом: наследный принц умер, и они оказались совершенно ни к чему.

— Простите за странный вопрос.

— Ну что вы. Я рада была помочь.

Немного поболтав ещё, Лоэнгрин сказала, что ей тоже пора танцевать с партнёром, и направилась к танцующим.

Я осталась одна и рассеянно смотрела на то, как Габриэль кружит принцессу в вальсе.

Его облик вполне соответствовал титулу принца. Безупречно ухоженный с головы до ног, облачённый в богатый наряд и украшенный дорогими вещами, он был немного другим, не таким, каким я его знала.

Лоэнгрин сказала, что Габриэль был принцем с самого начала. Каким образом это вообще возможно? Ответ оказался на удивление прост. Та татуировка на его груди, уроборос, дракон, пожирающий собственный хвост, была символом императорской крови. Здесь эта татуировка утвердилась на своём месте без всяких помех.

Иными словами, всё элементарно: на здешнего Габриэля святая вода подействовала. Если он не был проклят, у императора не было никаких оснований скрывать его существование.

Рея исполнила моё желание в полной мере. Просьба спасти Габриэля была услышана и исполнена. Поскольку святая вода на него действует, его жизни больше ничего не угрожает. Даже получив ранение, он сможет вылечиться одним глотком, и всё пройдёт так легко, будто боли никогда не было.

Ах, вот оно что. Кажется, теперь я понимала, почему Райдер умер так рано.

Должно быть, всё дело в том, что рядом с госпожой Тотен не оказалось такого помощника, как Габриэль. Конечно, святая вода на Райдера не действовала, так что речь шла не о том, что он выживал благодаря флаконам, которые Габриэль приносил тайком.

Просто здешний Райдер был лишён какой бы то ни было надежды. Без Габриэля никто, абсолютно никто не встал бы на сторону госпожи Тотен и её сына. Должно быть, им было невыносимо одиноко, до такой степени, которую мне даже трудно вообразить.

На краю поля зрения мелькнула чёрная прядь. Я не заметила, как мой взгляд сам собой потянулся вслед за движениями Габриэля.

И вдруг я поняла: то странное чувство, которое охватило меня при первом взгляде на него, крылась вовсе не во внешности. Дело было не в роскошном наряде и не в титуле принца, которым его называли. Всё было куда глубже.

Этот человек — не тот сэр Габриэль, которого я знала.

Здешний Габриэль не был брошен и отвергнут. Он рос как сын императора, как драгоценный член императорской семьи.

У здешнего Габриэля не было несчастного прошлого. Он не рос в трущобах и не терял близкого друга под колёсами кареты.

Здешний Габриэль не нуждался в моём спасении. Рядом с ним всегда нашлось бы сколько угодно людей, готовых протянуть ему руку.

А значит, Габриэль не будет желать меня.

Габриэль… не будет меня любить.

Странно. Казалось бы, я должна радоваться тому, что Габриэль жив, здоров и благополучен. Ведь именно я просила за него, и всё равно внутри разливалось тяжёлое чувство, будто меня оставили одну.

Смотреть на то, как Габриэль танцует с принцессой, становилось невыносимо, и я отвела взгляд.

В груди было такое чувство, словно кто-то проделал в ней огромную дыру. Нет, скорее вбил гвоздь, потому что боль была слишком острой, тянущей и мучительной.

Потеря ощущалась так явно, что у меня даже мелькнула мысль: а не это ли та самая цена, которую я заплатила?

«Цена…»

Такая вероятность существовала. Хотя бы потому, что я вообще вернулась.

Поначалу я думала, что время повернули вспять, чтобы дать мне возможность спасти Габриэля. Но оказалось, что он вполне здоровый принц, на которого прекрасно действует святая вода. То есть для исцеления ему было бы достаточно одной только святой воды.

И всё же Рея специально отправила меня назад. Причём именно в тот момент, когда я только что… вселилась. Нет, она говорила, что это не так. Тогда скажем иначе: когда я только открыла глаза. Так или иначе, время вернулось именно туда.

«И в результате…»

Сейчас у меня не осталось ничего.

Я больше не хозяйка Пудинга и Джелли, не барышня для Канны. Я не была особенной для Габриэля. Всё, что я потеряла, было до боли очевидным.

«Я отдала Рее те связи, которые были мне дороги…»

Неужели я расплатилась всеми отношениями, которые выстраивала с таким трудом? И потому они рассыпались, как призраки, не оставив после себя ни следа?

«Вот так…»

Хотелось схватить прошлую себя за грудки и хорошенько встряхнуть. Осознание того, насколько отчаянной я была тогда, накатило одновременно с волной злости. Ну хорошо, заключать сделку, но не до такой же степени. Как можно было отдать абсолютно всё?

Может, стоило принести в жертву что-нибудь другое?

— Эванджелин.

Тут до меня донёсся голос, маслянистый и противный, от одного звука которого хотелось поморщиться. Вот кого я легко могла бы принести в жертву и не задумалась бы ни на секунду. Хотя нет, Рея, пожалуй, побрезговала бы таким подношением. Слишком бесполезный товар.

Граф Рохансон шагал ко мне с плотно сдвинутыми бровями и всем своим видом показывал, что едва сдерживает раздражение.

— Что ты здесь торчишь? Я же велел не отходить от герцога Хосакин!

Прикрикнув вполголоса, граф железной хваткой схватил меня за запястье. Да неужели так можно сломать запястье? Саркастическая реплика чуть не сорвалась с языка, но я едва успела её удержать.

Он потащил меня куда-то, и, разумеется, именно к герцогу Хосакин. Исполняй свой долг — вот что это означало. Граф привёз меня на вечер именно затем, чтобы свести с герцогом, но поскольку я весь вечер смотрела в другую сторону, его хлипкое терпение наконец лопнуло.

Остановившись перед герцогом, граф принялся рассыпаться в приветствиях с самой лучезарной улыбкой. Лицо у него было достаточно привлекательным, и какая-то дама, бросив взгляд на его ослепительную улыбку, даже слегка зарделась.

— Давно не виделись, тесть.

— …Тесть? Ты смеешь называть меня этим словом, щенок!

От слова «тесть» глаза герцога Хосакин опасно сверкнули. Я машинально проверила, не держит ли он в руке бокал.

Графу Рохансон повезло: бокала в руке герцога не было. Радуйся этому, граф, иначе остался бы без головы.

— Как же так, «это слово»… Вы слишком суровы. Вы ведь даже не пришли на похороны Амаранс. Пусть вы и разорвали все связи с моей женой, неужели вам совсем не жаль её, отвергнутую отцом даже после смерти?

Уровень ярости герцога Хосакин пробил потолок. Неужели граф Рохансон совершенно лишён чувства опасности? И я спрашиваю без иронии, это был искренний вопрос.

Герцог не желал признавать графа Рохансон своим зятем. Граф прекрасно это знал, но всё равно намеренно делал вид, что не понимает, куда направлена стрела, и разворачивал её в другую сторону. Будто не он сам злил герцога словом «тесть», а герцог, который отрёкся от дочери и отказался признавать её, был виноват в собственной ярости. Прекрасный способ ударить по больному месту герцога, по его тайному чувству вины перед Амаранс.

Неприятным было то, что в прошлом я сама говорила герцогу нечто похожее. Теперь стало понятно, почему он смотрел на меня с таким неистовым гневом.

— К тому же вы унижаете меня даже перед собственной внучкой.

Граф выдвинул меня вперёд, прямо перед герцогом, а затем с нарочитой теплотой принялся меня утешать.

— Эванджелин, не принимай близко к сердцу. Уверен, твой дедушка в глубине души относится к тебе особенно.

Да уж, особенно. Особенно скверно. Если вспомнить герцога в самом начале, он смотрел на меня как на демона, пожравшего собственную мать изнутри. Впрочем, если разобраться, это было не так уж далеко от правды.

— Ну же. Почему бы тебе не попробовать примирить маму с дедушкой?

С этими словами граф подтолкнул меня ещё ближе к герцогу Хосакин.

— Пригласи его на танец.

----------

Том 1 Глава 254

После этого напутствия граф сбросил на меня бомбу и поспешно отступил.

Полные гнева глаза герцога вонзились в меня так, словно он был готов в ту же секунду стереть само моё существование с лица земли. Проклятый граф Рохансон. Сам разжёг пожар, сам бы его и тушил, разве нет? Так и хотелось донести на него за поджог.

Герцог смотрел так, будто готов был убить меня прямо сейчас, и при этом я должна была пригласить его на танец? Слова «совсем рехнулся» едва не сорвались с языка, но я с трудом их проглотила.

Хитрый мерзавец. Вот почему он не нашёл мне отдельного партнёра.

Граф, для которого чужое мнение было важнее всего на свете, позаботился о шапероне, но партнёра намеренно не предусмотрел, и я всё гадала, что же он задумал.

Леди-дебютантка без партнёра, а значит, есть повод подойти к родственнику-герцогу и попросить его о танце. Признавать это не хотелось, но предлог был вполне убедительный.

И всё же мне было решительно всё равно. Делать то, чего хочет граф, я не стану, хоть умри.

Для начала я попыталась успокоить герцога.

— Вам не нужно принимать близко к сердцу слова графа Рохансон. Я вовсе не жду, что Ваша Светлость будет относиться ко мне как к внучке.

— ……

— И если вам угодно, можете совершенно не беспокоиться о матери…

— Кто ты такая вообще?!

— Простите?

— Не смей говорить так, словно ты и впрямь дочь Амаранс, словно ты вправе выступать от её имени!

Судя по всему, мои слова стали тем самым уколом, который прорвал герцога, до предела раздутого яростью. Воздух накачал граф, а вот иглой оказалась я. То ли проблемой стало слово «мать», сказанное об Амаранс, то ли я задела старую рану, ведь с лицом, до боли похожим на её лицо, дерзнула держать герцога на расстоянии.

— Эта змеиная дьяволица смеет…!

Или же всё дело было в провокации со стороны графа Рохансон? Мне казалось, что герцог злился даже сильнее, чем прежде.

Поскольку бокала под рукой не оказалось, герцог, судя по всему, намеревался пустить в ход кулаки напрямую. Интересно, почему всё остальное изменилось, а угроза рукоприкладства со стороны герцога осталась прежней? Герцог занёс руку. Если я её отобью, он разозлится ещё сильнее?

«Дедушка у меня, прямо скажем, несдержан на руку».

Именно в тот момент, когда в голове мелькали подобные мысли, произошло неожиданное.

— Герцог Хосакин.

Вмешался тот, кого я никак не ожидала увидеть. От голоса, прозвучавшего совсем рядом, всё тело напряглось до последнего нерва. Всего лишь один голос, а сердце рванулось так, словно собиралось выпрыгнуть из груди.

— …Ваше Высочество.

«Сэр Габриэль».

Слова едва не сорвались с языка сами собой, и я торопливо проглотила их. В носу защипало, горло перехватило. Габриэль схватил герцога Хосакин за руку и заслонил меня собой.

— Голоса становились всё громче, и я невольно вмешался.

Я не ожидала, что Габриэль вступится за меня. Почему он встал между нами, едва меня зная? Хотя нет, я ведь знала ответ. Габриэль не из тех, кто способен пройти мимо чужой беды. Просто голос герцога Хосакин звучал слишком громко, вот он и вмешался, чтобы сохранить порядок. Много ли в империи найдётся людей, способных осадить герцога?

Холодным, спокойным голосом Габриэль обратился к герцогу.

— Поднимать руку на вечере, которому подобают лишь радость и веселье… Сколь бы высоко ни стояло имя герцога Хосакин, надеюсь, вы не дошли до того, чтобы пренебрегать и самим наследным принцем?

К тому же это был день рождения наследного принца, и допустить скандал было невозможно. Габриэль улаживал беспорядок, возникший на торжестве, устроенном императорской семьёй. Так что всё это было вовсе не ради меня.

— Полагаю, Вашей Светлости следует немного остыть.

На предложение Габриэля герцог Хосакин бросил на меня последний взгляд, резко отвернулся и удалился прочь. Лишь когда между нами и герцогом образовалось достаточное расстояние, Габриэль обернулся ко мне и произнёс с мягкой улыбкой:

— Вы, должно быть, испуганы, леди. Почему бы вам немного не отдохнуть?

Это означало: на нас смотрят, лучше ненадолго укрыться, пока всё не утихнет.

Леди.

Обращение, которым Габриэль назвал меня, накрыло меня с головой. Неужели оно всегда звучало вот так — сухо и безлично?

Увидев, что я застыла на месте, Габриэль, по всей видимости, решил, что я потрясена тем, что чуть не получила удар, и сам предложил проводить меня.

— Можете опереться на меня.

Это была не та доброта, которую дарят кому-то особенному. Наверное, этот принц точно так же подал бы руку не мне, а Лоэнгрин, племяннице министра финансов.

Но если бы ты только знал, как твой голос, скрывающийся под маской доброты, и поступки, продиктованные одной лишь вежливостью, будоражат меня. Крепко закусив губу, я взялась за его руку.

Габриэль провёл меня на террасу. Дождь всё ещё моросил, и стоило переступить порог, как на меня сразу повеяло холодом.

Заметив, что я поёжилась, Габриэль снял свой плащ и накинул мне на плечи.

— Воздух холодный.

— …Спасибо.

Я сжала дорогую ткань так, словно собиралась её измять. То, что и этот жест был лишь укоренившейся в нём вежливостью, а не чем-то большим, делало всё ещё более жалким.

Я жадно набросилась на крохи его доброты, как голодный зверь на брошенную подачку. Она казалась невыносимо сладкой, до онемения языка, но вместе с тем настолько приторной, что от неё становилось тяжело на душе. Что же будет, когда этот леденец закончится?

— Боюсь, моё внезапное вмешательство напугало вас ещё сильнее.

— Что вы, совсем нет. Благодаря вам мне удалось спастись от гнева герцога. …Меня зовут Эванджелин Рохансон.

— Леди Рохансон.

Сама мысль о том, что я представляюсь Габриэлю, казалась чем-то чужеродным. Не совладав с этой пропастью, я замолчала, и после недолгой паузы Габриэль осторожно нарушил тишину.

— Поневоле услышал, что говорил вам герцог.

Что же такого он сказал мне? Ах… Назвал «ведьмой».

— Уверен, это были лишь слова в гневе, а не то, что он думает на самом деле.

Он думал, что слова герцога меня задели, и пытался утешить? Это было трогательно и…

— Ведь слово «ведьма» совершенно не подходит такой утончённой леди, как вы.

…Жалко.

Представим, что у меня была любимая мягкая игрушка, с которой я засыпала каждую ночь. Вся протёртая, с вылезающей набивкой, в совершенно плачевном состоянии. И вот однажды родители, не сказав ни слова, тайком выбросили её и купили новую.

Та же марка, та же модель. Но это была не моя игрушка. Моя не была такой яркой и аккуратной.

Пусть набивка торчала наружу и один глаз куда-то пропал, пусть она выглядела жалко, в ней была ценность, потому что в ней жили воспоминания обо всём, что мы пережили вместе.

Но моя игрушка уже исчезла, не оставив и следа. А я была не лучше неразумного ребёнка, который рыдает, вцепившись в вылетевший из неё комок ваты.

Габриэль по-прежнему был учтив и изыскан, в точности таким же, как прежде. Эта особая чистота была его природой, его сутью.

Но тот Габриэль, которого я знала, вместо того чтобы опровергать слова герцога, сказал бы, что ему всё равно, ведьма я или нет. Более того, признался бы, что почитает меня даже такой, даже демоном.

— Неужели для Вашего Высочества я выгляжу именно такой?

— …Да.

— Безупречной и чистой?

А вот принц, выросший на солнце и не знающий, что значит быть брошенным, узнай он о моём происхождении, сбежал бы прочь. Цветку, взращённому под щедрыми лучами солнца, нет никакого дела до мха, ютящегося в тени.

Узнай он, что я лоскутное существо, наспех сшитое из плоти и крови Реи, вшитых в тело матери, и совершенно чужой души, кое-как продетой сквозь всё это, он смотрел бы на меня с отвращением.

Глядя на его безмятежное лицо, в котором не было ни единой тени, я ощутила, как внутри поднимается низменное желание.

«А что, если просто сказать?»

Шепнуть прямо ему в ухо, что слова герцога были совершенно верными?

Мелочное и эгоистичное желание подстёгивало меня. Хотелось опрокинуть тушь на чистый лист и заново выжечь в нём уродство.

В душе поднималось нечто болезненное: мысль о том, что лучше уж заслужить его презрение, чем терпеть этот сухой, равнодушный взгляд, в котором я не значила ровным счётом ничего.

Хотелось закричать: войди в мою грязь, стань вместе со мной таким же отвратительным.

— ……

Я крепко стиснула зубы, не давая лишним словам вырваться наружу. Потому что на самом деле, если бы он и впрямь презрел меня, я бы сломалась так, что уже не собрать.

Заметив, что я как-то поникла, Габриэль осторожно спросил:

— Вам немного лучше?

— …Благодаря вам.

Я не успокоилась. Я погрузилась на дно, потерпела крушение и пошла ко дну. Но вместо того чтобы открыть то, что творилось внутри, я промолчала.

— Тогда хорошо.

Габриэль явно почувствовал облегчение. Во рту снова разлилась горькая сладость.

Цепляться за край доброты, которую он раздаёт всем без разбора, и выискивать в ней следы привязанности — я сама себе казалась жалкой до крайности.

Хотелось, чтобы твоя благосклонность принадлежала только мне. Чтобы это было не просто ровное, одинаковое отношение ко всем, а поступок, рождённый из того, что именно я для тебя особенная.

«А Габриэль… он тоже чувствовал нечто подобное?»

Вот почему он так неистово добивался подтверждения, что для меня он особенный? Вот почему, едва способный пошевелить и пальцем, он вёл себя как сытый зверь лишь от одного знания того, что я о нём беспокоюсь, потому что это служило ему доказательством собственной исключительности?

----------

Том 1 Глава 255

Мой рыцарь жаждал того, кто поднял бы его и принял. Чтобы заполнить собственную пустоту, он пытался вложить чувства в бесстрастное существо, созданное самой Реей. Он впитывал мою едва теплившуюся привязанность и был тронут ею до глубины души.

Если бы я отдала моему рыцарю самый большой кусок, он не сдержал бы радости и рассмеялся бы широко, даже не замечая, как покраснели глаза. Ах… Как же мне хотелось это увидеть.

«Я скучаю по Габриэлю».

Я думала, что, пока Габриэль жив и невредим, всё остальное не имеет никакого значения. Так мне казалось, но удар оказался куда более сокрушительным, чем я ожидала.

Не тогда, когда Габриэль был между жизнью и смертью, и не тогда, когда я с готовностью кричала Рее, что отдам ей свою жизнь, а именно сейчас я ощутила это в полной мере.

Выходит, Пигмалион всё же сумел превратить белую статую в Галатею.

Должно быть, ты был для меня особенным. По-особенному особенным. Вырвать для тебя сердце было бы нипочём, а вот оказаться тобой забытой оказалось нестерпимо, до самого отчаяния.

Вправе ли я называть любовью нечто настолько эгоистичное? Это чувство было таким сладким, таким тягучим, словно прилипло намертво и уже ни за что не отпустит.

Я же не какая-то нелепая героиня, что цепляется за потерявшего память мужчину и с надрывом пересказывает ему свою историю. Что же тогда это такое?

И всё же у моего раздражения было объяснение: в конечном счёте я была готова смириться даже с тем, что он забудет меня, лишь бы мне больше не пришлось смотреть, как он умирает.

Я буду иссыхать, вспоминая ту сияющую весну и ожидая возвращения любви, которой, может быть, никогда не суждено вернуться.

— Прошу прощения, Ваше Высочество.

Отдёрнув занавес террасы, слуга разыскал Габриэля.

— Вас разыскивает наследный принц.

— Вот как? Понял, иду.

Габриэль вежливо поклонился мне.

— Тогда позвольте откланяться.

Габриэль оставил меня и первым покинул террасу. Если бы он задержался здесь слишком надолго, поползли бы лишние слухи, и, должно быть, он берёг своё доброе имя. Напоследок Габриэль бросил на меня короткий взгляд и добавил:

— …Воздух холодный, так что плащ можете передать мне позже через слугу.

На террасе осталась только я. Я не смогла его удержать. Лишь крепко сжимала наброшенную на меня одежду. Из-за этого дождя я выглядела ещё более жалкой.

— Ты не будешь его удерживать?

— Как же я его удержу?

Нет никакого подходящего предлога. Ответив машинально, я вздрогнула и резко обернулась.

Я уставилась на того, кто только что отдёрнул занавес и вошёл на террасу.

— Иеремия?

Нет, это не могла быть Иеремия, ведь совсем недавно я видела её живой и невредимой, танцующей с наследным принцем. Тогда это…

— Азазель.

— Давненько не виделись, леди.

Азазель Астарот появился в форме, которую ему не следовало носить ни при каких обстоятельствах. Это была форма ордена Фарарос.

Ярость на мгновение затуманила рассудок.

Когда я снова пришла в себя, то уже сидела верхом на поверженном Азазеле. Откуда взялся меч, я не знала, но обеими руками сжимала его рукоять, а острие было направлено точно в сердце.

— Из-за тебя сэр Габриэль…

Волна ярости обожгла меня изнутри.

Габриэль едва не погиб от руки собственного подчинённого. Чуть не нарушил обещание, данное мне, и почти оставил меня одну навсегда. И всё по вине этой хитрой змеи.

Вот взять бы и начать медленно, очень медленно двигать рукой, чтобы Азазель успел вдоволь намучиться в долгой агонии. Чтобы вот так, неторопливо, угасал.

Чем сильнее разгоралась ярость, тем крепче сжимались пальцы. Когда клинок вошёл глубже, Азазель застонал от боли и выплюнул кровь.

— Ну и вспыльчивая же вы.

Услышав, как змея шелестит языком, я опомнилась.

Ах да. Это не то существо, которое умирает от пронзённого сердца. Эту тварь нужно сварить заживо в святой воде. Разум, улетевший на волне гнева, медленно возвращался на место.

Почуяв, что ему дали поблажку, Азазель не преминул разразиться запоздалыми жалобами.

— Так внезапно свалить меня с ног… это не слишком жестоко? К тому же вы вырвали мой собственный меч, даже не дав мне защититься.

Раз позволила ему болтать без помех, вот и получила это нытьё.

Я уже почти заткнула ему рот, но остановилась. Вспышка гнева помутила рассудок, однако главным было вовсе не то, что на нём надето. В тот же миг я прокрутила в памяти то, что он только что сказал.

«Давненько не виделись?»

С момента возвращения я ни разу не встречалась с Азазелем Астарот. Значит, он не должен был говорить подобное. Вывод напрашивался один.

— Ты узнаёшь меня.

Азазель Астарот помнит меня.

— …Разве я мог тебя не узнать.

Слова, произнесённые мягким тоном, звучали холодно и угрожающе. Глаза, смотревшие на меня снизу вверх, пылали гневом. Так и хотелось выколоть эти блестящие от злости глаза. И это он ещё смеет злиться на меня.

Вид Азазеля, беспечно хихикающего даже в таком положении, распалял меня ещё сильнее.

— Как ты меня помнишь?

— А зачем ты спрашиваешь меня об этом? Разве великая леди сама не должна знать? Что, верные зверюшки нашей леди тоже ничего не знают?

Судя по реакции Азазеля, он и сам не знал. Дело было не в том, что он уклонялся от честного ответа.

Раз он упомянул Пудинга и Джелли, значит, те, кто находился под влиянием Реи, сохранили воспоминания нетронутыми? Без них рядом у меня не было возможности убедиться наверняка.

Лучше бы он вообще ничего не помнил. Если Пудинг узнает, что вместо того, чтобы призвать его, я оставила жить ту кошку, у него душа перевернётся. Хотя нет, он бы скорее сказал, что уважает мой выбор, а потом просто промолчал. Господи, ну и дрянь же я. Новая волна самоненависти нахлынула с такой силой, что поразила меня саму.

— Ха-ха! Неужели ты не смогла его призвать? Нет, не может быть, способ ты наверняка знала… Тогда, значит, бросила? Вырастила как домашнего питомца и выбросила. У вас, леди, дурные замашки.

То, что именно этот негодяй, главный виновник всего, нарочно бил по больному месту, было невыносимо. Нужно было дать выход злости. Умереть он не умрёт, но боль почувствует. В тот самый момент, когда я уже занесла руку, занавес снова дрогнул.

— Командир. Что вы вообще здесь дел…

Рафаэль резко застыл. Мгновение, и он, похоже, оценил обстановку, после чего бросился ко мне с мольбой.

— Подождите, прошу вас, леди! Не знаю, что натворил наш командир, но не могли бы вы проявить великодушие и простить его? Командир у нас, конечно, немного сумасшедший, это правда, но всё же он командир рыцарского ордена…!

— Командир?

Прости, но от этих слов не только злость не утихла, настроение рухнуло ещё ниже. Кто, говоришь? Азазель — командир рыцарского ордена?

— Почему командиром стал ты?

Как смеешь занимать чужое место.

Проклятая змея, даже задыхаясь, не смогла удержать смех.

— Хи-хи, ха-ха-ха! Так я и знал.

Золотистые глаза вспыхнули зловеще. Вертикальные зрачки, рассечённые, как у пресмыкающегося, резко расширились. Ведя себя как хищник, почуявший добычу совсем рядом, Азазель облизнул губы.

— Я специально сделал это, чтобы увидеть, как ты злишься.

И без твоих слов прекрасно понятно, что ты нарочно хотел сделать мне больно. Азазель прищурился с довольным видом и спросил:

— Ну и как ощущение? Каково это, когда твою святыню осквернила такая тварь, как я?

Вместо ответа я попыталась снова его пронзить.

— Леди! Прошу вас, так вы и правда убьёте командира!

Я проигнорировала жалобные мольбы Рафаэля. В мире есть только один истинный командир. Неважно, что они ничего не помнят, но как вообще можно называть командиром эту скотину?

Хорошо. Решено. Куплю святой воды. Наполню огромный чан, смешаю святую воду со своей кровью и брошу туда Азазеля, чтобы он одновременно растворялся и впитывал мою кровь, непрерывно восстанавливаясь. По крайней мере, так я смогу хоть куда-то выплеснуть эту ярость, которой некуда деться.

Я любезно объяснила Азазелю, что именно его ждёт.

— Неплохой план, правда?

— Если сможешь, делай всё что угодно. Но прежде чем снова попытаться меня убить, позволь задать ещё один вопрос?

— Если тебя не смущает клинок у горла.

Как же досадно, что святой воды у меня сейчас нет. Влить бы её ему в рот, и этот проклятый язык расплавился бы, заставив его наконец замолчать. Азазель, невзирая на предупреждение, с нарочитой издёвкой продолжил:

— Каково это, жить в мире, где не осталось ни единого следа любимого человека?

Что за вопрос. Мерзко до предела.

— Настолько мерзко, что хочется, чтобы такого мира вообще не существовало?

— ……

— Слушай. Хочешь вернуться?

Азазель спросил это протяжным, обволакивающим голосом. Я прекрасно знала, что это змеиные уловки, и всё же не удержалась от вопроса.

— Куда?

— Туда, где существует твой Габриэль.

Змея обвилась вокруг меня кольцами и соблазняла сорвать плод. Поднесла его прямо к лицу, будто шепча: ну же, откуси. Плод был таким спелым, что казалось, вот-вот сгниёт. У самого носа кружился сладкий аромат.

----------