Новый смысл для согрешившей Святой (Новелла)
Melsiya

Женщина из России, которая хотела умереть, очнулась в другом мире — и не просто так, а как Святая Саломея, посланница богини Диоринн. Ну не насмешка ли судьбы? Если эта богиня существует, я проклинаю её. Разве божества не должны исполнять желания смертных? Почему вместо смерти я проснулась в чужом мире, в теле слабого младенца? Все вокруг носятся со мной, твердят, что я Святая. Полный бред! Дайте срок — научусь ходить и снова покончу с собой. Этой фальшивой любовью меня не обмануть.

====================

Пролог

Когда я запивала снотворное водкой, я впервые четко знала, чего хочу.

Смерти.

Я сидела в пустой квартире, оставшейся от матери, и глушила печаль купленной по акции бутылкой "Беленькой".

Меня зовут Яна. Я родилась в городе недалеко от Санкт-Петербурга и с самого детства грезила наивными мечтами о переезде туда. Хотела начать новую, счастливую жизнь... Жить где-нибудь на Невском, любоваться видом из окна и завести трех полосатых кошек.

У меня не было ни богатых родителей, ни особых талантов, ни примечательной внешности. При рождении я не вытянула ни одного счастливого билета, оставшись ребенком "второго сорта".

Навечно обреченная быть тенью старшей сестры.

Умница, красавица, отличница, энергичная душа компании, мечта всех парней в округе — такой была Аня. Окончила школу с золотой медалью, выигрывала конкурс за конкурсом, сдала ЕГЭ на сто баллов, с легкостью поступила на юриста. Нашла жениха, купила квартиру в центре и дорогую машину. В любой компании она — ее душа, центр. Где бы Аня не оказалась, ее встречали радостью и улыбками. Ей все доставалось по щелчку пальцев.

Я на фоне сверкающей достижениями Ани была всегда... ну, просто была. Пыталась что-то там делать, пыхтела, но выше четверки никогда не получала. Да и не хотела.

Никогда ничего не хотела.

Но жизнь, знаете ли, та еще мразь. Забирает всегда самых лучших.

Ане едва исполнилось двадцать два, когда она вместе с отцом разбилась на машине. Мне тогда было шестнадцать.

Помню как мама громко плакала и даже била кулаками подушку. Она даже крикнула мне в сердцах: "Лучше бы вместо Ани была ты!"

Я понимаю, что она была в отчаянии. Ее любимая дочка, ее счастье и гордость, больше не светила для всех своей улыбкой, а дорогой муж не дожил даже до приезда скорой. Ее вины в этих словах нет.

Да я и сама часто думала: "Почему Аня, а не я?"

Но с того дня мы с мамой ссорились каждый день.

Однажды, когда мы впервые за несколько лет сидели вместе в одной комнате дольше десяти минут, она сказала: "Яна, поступай на юриста".

Я все равно никак не могла решить, а тут мама сама мне что-то предложила! Я подумала, может, если я сделаю так, то она полюбит меня? Сумеет наконец отпустить смерть Ани и вспомнит, что у нее есть я?

Ночами зубря учебники, я добилась своего и поступила на бюджет. Но пришлось пойти сразу на две работы, чтобы без помощи мамы снимать квартиру поближе к университету. Днем я успевала на пары, вечером работала то в кафе официанткой, то на кассе в "Магните", а ночью изо всех сил учила конспекты и делала домашку. Спала как придется.

Трудом, потом и кровью я выгрызала себе путь. Свою первую сессию я закрыла практически без недостатков, с одной-единственной четверкой. Даже самый строгий препод на удивление всего курса вдруг улыбнулся (!) и сказал с уважением (!!!):

— Молодец, Верескова. Стараешься, это видно. Не на удачу полагаешься, а на упорный труд. Такие, как ты, добиваются огромных высот.

Окрыленная первой в жизни похвалой, я захотела рассказать обо всем маме. Купила торт и шампанское, чтобы отметить удачно закрытую сессию.

А мама презрительно посмотрела на мою единственную четверку в зачетке... и отвернулась:

— Тебе никогда не стать такой, как Аня. Бездарность.

...и тогда я поняла.

Мама всегда видела во мне лишь неудачную копию Ани. И на юриста предложила пойти лишь чтобы я, ни на что негодная дурнушка, была хоть чуть-чуть похожа на старшую сестру, идеальную во всех делах.

На погибшую много лет назад сестру.

Я больше не навещала маму. Отправляла ей деньги, когда получалось, но ни разу не звонила и все время посвятила учебе, ставшей единственным моим смыслом. Ни друзей, ни приятелей у меня не было, вечеринки я не любила, а завести новые знакомства мешала постоянная занятость.

Мама не звонила мне тоже.

...А на последнем курсе я узнала, что у нее опухоль мозга.

Это было похоже на ужасную трагедию, выдуманную слишком жестоким автором. В моей жизни не было ни единого просвета после той злополучной аварии.

Я едва сводила концы с концами и все средства отдавала на лечение матери. Пришлось переехать к ней, потому что на аренду не хватало, а помощь в хозяйстве стала необходима.

Ранним утром, в перерыве между работой продавщицы и официантки, когда сон совсем не шел, я смотрела в потолок с одной и той же навязчивой мыслью: "А мама полюбит меня, если я заработаю достаточно денег, и она выздоровеет?" — и снова шла на работу.

Но мама не выздоровела. Она умерла, не дожив три дня до моего выпускного.

А я закончила его с отличием, прямо как Аня.

Вот только в моей жизни не осталось больше ничего.

Меня уволили со всех работ, а новую я искать не пыталась. Моя семья погибла, учеба закончилась, друзей никогда не было, хобби и желаний — подавно.

Я осталась одна. Без смысла и цели.

Последний месяц я провела кое-как, на оставшиеся деньги. Купила несколько бутылок водки и буханок хлеба. Пила в одиночестве, в слезах зачитываясь глупыми сказками о прекрасных принцессах и их счастливой жизни, полной любви и добра. Это было единственной соломинкой, что держала меня над пучиной полного отчаяния.

Соломинка сломалась, когда очередной роман подошел к концу. Там героиню обнимала ее добрая семья, любимый жених и дорогие друзья.

Сжимающая книгу рука медленно расслабилась. Последний смысл обломился.

Я посмотрела на полупустую бутылку, на покрытую пылью квартиру. Мне было так плевать. Я хриплым вдохом втянула спертый воздух. Встала с пола. Взяла из аптечки целую баночку снотворного. Высыпала всю не глядя, роняя таблетки на пол.

И проглотила, тут же запивая водкой.

Я знала, что в этом мире меня больше никто не ждет.

Через полчаса мои глаза закрывались сами собой. Я уже чувствовала, как холодные руки Смерти обвивают мое исхудавшее тело, заключают в последние объятия...

Но знаете... на самом деле я никогда не хотела умирать.

Больше всего на свете я желала совсем не смерти, а обычного счастья, как и все люди.

Я жаждала любви, как там, в глупых романах про наивных героинь, где им достаточно улыбнуться, чтобы все восхищенно хватались за сердце и томно вздыхали. Чтобы мне не приходилось заслуживать любовь, чтобы она была просто так.

Просто потому что я — это я.

Я ведь... всегда хотела жить, понимаете?

***

В закрытые веки ударил яркий свет — я непроизвольно сморщилась и тут же почувствовала резкую боль в голове. Следом — тяжесть во всем, мать его, теле. Я с трудом могла дышать, как будто только что вынырнула с самого дна Марианской впадины, а все мысли спутались в огромный тревожный клубок.

"Какого..." — первое, что внятно пронеслось у меня в голове бегущей нецензурной строкой.

Я попыталась разлепить тяжелые веки, медленно осознавая, что же все-таки произошло.

Я жива.

В памяти пробежали все тревожные моменты. Начиная злополучной аварией и заканчивая горстью таблеток, закинутой в рот.

Нет... Нет, нет! Нет!!!

Пожалуйста, только не снова!

Я не хочу больше быть здесь! Почему я не умерла?! Почему я снова должна чувствовать боль?!

Я хотела гневно сжать ладони в кулаки, но смогла только жалко дернуть ослабшими пальцами. Паника захватила мой разум потоком жесткого холода. По щекам против воли побежали горькие слезы, а изо рта полился громкий пронзительный крик.

...детский крик.

— ?!

Я распахнула глаза шире, в миг умолкая.

Но вместо больничной палаты я увидела дорого обставленную комнату с огромной позолоченной люстрой на весь потолок. А себя я нашла лежащей не на койке в окружении медицинских приборов, а в детской люльке под белыми балдахинами.

"Детский крик, люлька... какого черта?!"

Я сжала кулаки сильнее, но снова не смогла пошевелиться. Со злости я стала материться — но получился лишь бессвязный лепет, больше похожий на визг.

Вы смеетесь надо мной. Нет, это просто не может быть на самом деле!..

Прежде чем я успела осознать творящийся сюр, в комнату вбежала взволнованная женщина в строгом платье с огромной юбкой, какие носили служанки в веке эдак восемнадцатом. Женщина встала возле моей люльки, стала ласково покачивать ее, погладила меня по щеке:

— Юная госпожа Саломея, не плачьте, не плачьте... подождите немного, скоро госпожа проснется и навестит вас, — мягким голосом запричитала женщина.

Саломея?..

Я внимательно посмотрела на женщину, ища в ней намек на насмешку — хоть что-нибудь, что дало бы мне понять: это розыгрыш. Надо мной решили посмеяться. Не может же это быть взаправду?

Но ничего.

У женщины — добрые морщинки-лучики в уголках зеленых глаз, неуловимая утешающая полуулыбка, странные витающие вокруг оранжевые искры... все не то. Ни следа издевки!

Женщина ответила на мой ошалелый взгляд с восторгом.

— Когда вы так смотрите, юная госпожа, ваши глаза становятся ярко-фиолетовыми... — она улыбнулась шире, и новыми красками заиграли забавные морщинки. Ее мягкий голос произносил иностранные слова, чем-то напоминающие французские, но я легко понимала их смысл. Эта странность казалось мелочью по сравнению с остальным идиотизмом вокруг. — Вы наше драгоценное сокровище, посланное богиней.

Сокровище? Богиня? Что за бредни?!

Я взвизгнула, пытаясь послать женщину на три известных буквы, но та, обеспокоившись, потянулась ко мне и без труда подняла на руки.

Я в шоке уставилась на свое тело.

Маленькое, пухленькое и беспомощное тело младенца.

Я что, серьезно взяла и... переродилась?.. В младенца? Во времена какого-то там прошлого века, прямо как в тех дебильных романах? И это все — вместо смерти, к которой меня так тянуло?!

Ну и пи****!

----------

Новые имена

Еще примерно часа два странная женщина возилась со мной, как курица-наседка. Успокаивала, укачивала, когда я тщетно пыталась материться. Пару раз попыталась накормить молоком из бутылочки, очевидно думая, что я проголодалась. Все мои брыкания и попытки вырваться пресекались на корню. Пришлось притвориться спящей, чтобы меня хоть ненадолго оставили в покое.

Итак... что мы имеем?

Я наглоталась таблеток. Уснула, а проснулась уже здесь — в теле беспомощной новорожденной по имени Саломея.

"Ха. Какой же бред..."

Я отчаянно всхлипнула.

У меня поехала крыша, да? Меня, должно быть, откачали и засунули в какую-нибудь психушку. И все вот это — люлька, балдахины, позолоченная мебель, странная суетливая женщина — мне чудится. А пошевелиться я не могу, потому что меня завернули в смерительную рубашку, как в пеленку. Все понятно.

Воображение услужливо подсунуло реалистичные картинки: вот я одна в палате, вот меня накачали успокоительными, поставили капельницу... Может, я вообще в коме? В таком случае, было бы неплохо не проснуться. Вставать на ноги после комы я не собираюсь. Незачем.

Я молча, сомкнув веки, мрачно размышляла о своей несчастной судьбе, когда услышала приглушенный скрип двери.

— Моя милая Саломея! — донесся слабый женский голос. — Ох, дорогой! Погляди, как сладко она спит!

Я почувствовала, как чьи-то тени накрыли меня и заслонили от падающих дневных лучей. Если бы это детское тело было способно мало-мальски шевелиться, я бы с рекордной скоростью уползла за километр. Но оно было беспомощно. Мне оставалось только неподвижно лежать в люльке и молиться, чтобы комната снова оказалась пуста.

— Она похожа на крохотного крольчонка с этими белыми завитушками... Дар богини воистину творит чудеса, — чья-то рука невесомо коснулась коротких младенческих волос на моей черепушке.

Уйди уже, кем бы ты ни была, странная женщина.

Я напряглась всем телом так, как на это способен младенец.

Черт возьми, просто убейте меня, неужели это так трудно? Гораздо труднее вдруг переродиться, чем просто-напросто умереть, разве нет?

— Мамочка, папочка! — раздался шепелявый детский голос. Я мысленно досчитала до десяти, чтобы успокоиться. — Сестренка... сестренка уже проснулась? Можно мне посмотреть на нее?

Тихий женский зазвучал в помещении, как шелест свежей весенней травы, с которой еще не исчезла роса:

— Конечно, милая, смотри сколько угодно.

А меня спросить не хотите? Может я против!

— Иди сюда, — как гром среди ясного неба возник бас, настолько низкий, что переходил в некоторых словах на хрип. Будто загробный, честное слово, меня даже передернуло на миг. Странно, но звучал он карикатурно нежно. Как будто огромный мускулистый качок покупает в кондитерской детские леденцы и отдает их маленькой дочери.

— Она такая маленькая... — детский голос раздался у меня прямо над ухом. От неожиданности я дрогнула и резко распахнула глаза.

Мужчина и женщина стояли возле люльки, глядя на меня если не околдованно, то как минимум с любопытством. На руках у мужчины сидела маленькая девочка, лет пять от силы. Они смотрелись вместе, как идеальная картина, как портрет.

Женщина — миниатюрная, хрупкая, с кружевной шалью на плечах и уставшим видом. Волнистые светло-рыжие волосы, напоминающие согревающее пламя в камине, передались по наследству девочке. Они вообще выглядели, как две копии — овал лица, разрез глаз, волосы, даже губы. Зато схожесть носов и цвета глаз — глубокий черный, — отлично указывала на отца.

Мрачный брюнет со смуглой кожей, шрамом на брови, огромный и похожий на мощную и недвижимую скалу, стойко отбивающую все удары морских волн — таков был тот странный мужчина с нежным басом. Такие как он, должно быть, прошли не один и не два боя и убивали пачками. Тем не менее, в глазах его не промелькнуло ни намека на кровожадность. Он был, может быть, так же добр, как и милая рыжеволосая женщина.

Он поочередно оставил поцелуй сначала на щеке жены (должно быть, она жена), а затем на макушке дочери. Счастливая женщина рассмеялась, несмотря на залегшие под глазами мешки и синяки, а девочка возмущенно пискнула, но тоже залилась звонким детским смехом.

— Ну здравствуй, моя милая дочурка, — женщина подняла меня на руки, и в них я почувствовала себя редчайшей драгоценностью, хрупким графином, самым важным подарком. От сладости этого чувства у меня тепло защемило сердце, и я, обманутая неожиданной лаской, неосознанно прижалась ближе к непонятной теплой женщине.

От нее пахло цветами и весной. Я всегда любила весну. И странное поле, что-то вроде ауры, витающее вокруг нее, переливалось калейдоскопом всех оттенков розового, как осколки витража. Я даже не задумывалась, что это — просто приняла, слишком уставшая, чтобы думать.

"Безопасно", — словно всплывающее уведомление, сообщило что-то внутри. Я беспрекословно повиновалась, опустила веки, зажимая в слабых пальцах кружевную шаль. Зевнула.

— Какая миленькая! — пропищала девочка. Сквозь полуприкрытые глаза я увидела, как она протянула ко мне руки, а следом почувствовала удивительно нежное для ребенка прикосновение. — Я твоя старшая сестра. Ай-фе-ри-я! Это мое имя! Но ты можешь звать меня Айфе, меня все так зовут!

Она перевела дух и затараторила с новой силой:

— Мамочку зовут Румия, а папочку — Констант! Но не зови их по именам, Гермина говорила, что это неуважительно! Зови их матушка и отец, — в этот момент родители переглянулись, и в их взглядах я почему-то без труда уловила щемящую нежность, хотя раньше с трудом угадывала такие неозвученные эмоции. — А ты — Саломея. Са-ло-ме-я. Ты ведь не будешь против, если я буду назвать тебя Мея, сестренка?

Женщина снова рассмеялась и прижала меня поближе к себе:

— Боюсь, она пока мало что сможет сказать.

О да, но подумать!.. Вы за всю жизнь столько матов не слышали, сколько я за это время вспомнила.

— Поскорее бы она выросла! Мы сможем вместе играть! — продолжала пищать Айфе. — Мея, а что тебе больше нравится — куклы людей или животных? Мне вот животных! А еще у нас есть настоящая конюшня, представляешь?.. Папочка сказал, что когда я вырасту, то могу кататься на лошадках! Папочка, а Мея тоже сможет на них кататься, правда? Я без Меи не хочу!

Мужчина же обладал подходящей темной аурой. Но вместо страха от глубины черного, я почему-то ощутила восхищенное мление перед величием этого человека. Уверенность, которую он излучал, дарила такой же покой, что и тепло женщины. И в словах, произнесенных им мягко, ласково, как ни умеет ни одна бездушная глыба, которой он свиду казался, легко слышалась искренняя любовь:

— Разумеется. Когда вы подрастете, весь мир будет в вашем распоряжении.

Почему-то я без сомнений поверила этому мужчине... как его там, Констант? Или... как сказала мелочь Айфе, отец?

Я прикусила губу, отчаянно взглянув в глаза мужчины — нет, не отец. Это не мой папа. У него не серые глаза с зелеными пятнышками возле зрачка и не кудрявые русые волосы, которые в детстве я любила перебирать, свесив ноги с широких плеч. У него не уставший взгляд, нет синяков под глазами и впалых щек от изнуряющей работы на заводе, есть лишь непоколебимая стойкость и красивые черты лица без изъянов. У него нет родинки на подбородке, нет седой прядки у левого уха, нет щербинки между зубов.

Это не мой папа. И эта женщина рядом с ним, светящаяся при виде меня, — не моя мама. Моя мама никогда не улыбалась так, когда смотрела мне в глаза.

А Айфе... слишком улыбчивая. Шепелявая, яркая, взбалмошенная. И странное необъяснимое поле вокруг нее такое же неуравновешенное и яркое, красное с примесями огненного, как и ее волосы. Аня никогда не светилась так же. Она не испытывала ни одной лишней эмоции. Идеальная. Если бы я могла видеть эти ауры в прошлой жизни, у Ани была бы, наверное... белая. Без пятен и недостатков.

Я распахнула глаза шире. А откуда вообще взялись эти ауры? Почему вдруг вокруг людей какой-то странный ореол, а я принимаю это, как должное?

Я суетливо огляделась, пытаясь сообразить, исходит ли этот свет откуда-то или он только у меня в голове.

— Ой, когда Мея посмотрела в сторону, у нее глаза белыми стали! — взвизгнула Айфе. — До этого же фиолетовые были, видели, видели же?

Чего?.. Я вернула взгляд обратно. Три ауры сцепились в одну, как чудная радуга.

— Вот, опять фиолетовый!

— Это дар богини, — ответила женщина, вроде как Румия. — Согласно словам других Святых, благодаря этому дару они могут видеть саму суть людей. И цвет глаз у Святых менялся, когда они применяли эту способность.

Так значит, цвет глаз меняется, когда я смотрю на ауры, дар видеть которые мне каким-то макаром всучила богиня?.. А как их выключить мне тоже богиня расскажет?! А ангелы тут будут? А Сатана?! Давайте еще одну религию придумаем, раз уж на то пошло! Святая я, ага, как же! Никого не волнует, что я атеистка?!

Я посмотрела на Румию, испепеляя ее гневными искрами, но та только посмеялась. Розовая аура вокруг нее засветилась еще ярче, чем до этого.

Красиво... Я бы даже сказала, уютно. Меня окружило неосязаемым теплом, как коконом, и я неосознанно сладко зевнула.

До сих пор не чувствовала, насколько устала. Совсем недавно я наглоталась таблеток, а вот уже сейчас младенцем лежу в руках у странной добродушной женщины, смотрю на ее мужа-скалу и дочку-егозу, а все трое таращатся на меня и улыбаются. А еще меня теперь зовут Саломея, я избрана богиней и вижу чудные ореолы вокруг людей. Сумасшествие.

Меня разморило и по-настоящему потянуло в сон. Я перестала пытаться и дальше держать глаза открытыми, полностью отдавшись моменту. Напоследок до моих ушей донесся тот самый бас:

— Добро пожаловать в мир, Саломея... наша драгоценная, долгожданная дочь.

"Вот черт. Мне все же не причудилось!.." — пронеслось у меня, прежде чем сон настиг разум.

----------

Свыкнуться

Новый день начался для меня с уже знакомого голоса служанки с оранжевой аурой, похожей на апельсины и закат в бескрайнем пшеничном поле. Проведя здесь уже шесть месяцев, я постепенно свыклась и со сложившимися событиями, и даже с галлюцинациями-аурами в голове. Тяжко, но я разбиралась в устройстве этого мира и в новых условиях.

— Доброе утро, младшая госпожа, — уже привычно улыбнулась добродушная служанка и подняла меня из детской кроватки.

Ее звали Мадлен. В этом огромном, как я поняла, особняке, Мадлен работала моей няней.

У нее были серые глаза, похожие на папины, немного морщин и красивые светлые волосы, всегда убранные в высокий, немного растрепанный пучок. Она была пухленькой, но очень уютной и улыбчивой.

Голос Мадлен мне нравился особенно: мелодичный и ласковый. Ни разу эта женщина не кричала и не злилась, даже если я специально вела себя как можно раздражительнее. Со временем мне стало стыдно, что все это время я на "младенческом русском" посылала Мадлен далеко и надолго. В конце концов, она обращалась со мной бережно, и со временем я прониклась к ней симпатией.

Чтобы разобраться, где конкретно я оказалась, мне потребовалось два месяца внимательно вслушиваться в разговоры служанок. Их в моей комнате всегда было полно.

Итак, результаты моей двухмесячной разведки показали, что меня зовут Саломея Лайола Морригар. Я дочка не абы кого, а самого маркиза Константа Клетуса Морригар и его жены Румии Аманды Морригар, а мою старшую сестру зовут Айферия Иоланте Морригар. Двойные имена здесь служат чем-то вроде демонстрации статуса. Повезло мне, что память на имена хорошая. Но выговорить их конечно... та еще задачка. Хотя пока мне вообще сказать что-либо сложно.

Что касается самого мира... В общем, занесло меня в феодальную и глубоко религиозную империю Тарла века эдак восемнадцатого. Есть здесь и своя богиня Диоринн, и император, и наследный принц вроде как скоро свое пятилетие отпразднует. Ну а я — или она, Саломея то-есть, — якобы избранная богиней. Непонятно пока, в чем моя избранность проявляется, кроме как в странной внешности: белые волосы да белые глаза.

Телефона очень не хватает. Так бы загуглила, как существовать в этом дерьме. Ан нет, своей головушкой думать придется.

У меня уже получалось ровно сидеть и даже ползать. Унизительно. Но это еще цветочки по сравнению со сменой пеленок. Ух как Мадлен со мной натерпелась!.. Ну извините, мне давно за двадцать перевалило, а я буду перед какой-то тетенькой голой задницей светить?

...В любом случае, пришлось. Хочу забыть этот ужас.

Самый первый месяц в этом мире в целом прошел как кошмарный сон.

В первую неделю я хотела обругать весь мир с ног до головы, но могла только противно верещать младенческим писклявым голосом.

А потом я не хотела ничего. Я просто лежала и пялилась в потолок в глубоком отчаянии, пока Румия, Мадлен и Айфе пытались развеселить меня какими-то дурацкими рассказами, игрушками, песенками... Я не плакала, не кричала, не просила еды.

На меня ушатом воды вылилось горькое осознание: я не умерла. И это не кома.

Я, блять, действительно переродилась.

Эта дура-богиня дала мне, самоубийце, вторую, мать ее, жизнь. Если Диоринн существует, то я на правах избранной Святой свяжусь с ней и первым же делом пошлю на три советских буквы. Меньше всего я хотела жить. Поэтому, черт возьми, я и наглоталась тех таблеток. Не чтобы переродиться — мне это нахер не нужно!

"Слышишь ты, Диоринн, мне не нужна ни жизнь, ни твой дар, ни семья! Мне ничего не нужно, просто убей меня!" — думала я круглыми сутками.

Мне все больше хотелось удавиться. Все мои мысли были только о том, как бы выбраться из люльки, схватить первый попавшийся нож и рубануть по венам со всей силы, на которую только способно это бесполезное детское тело. Единственной моей мотивацией существовать была мысль: "Едва встану на ноги — найду веревочку покрепче да табуретку понадежнее...".

А потом ко мне в комнату зашел Констант, мужчина-скала с непроницаемым взглядом. Он окинул им меня, пододвинул к люльке кресло-качалку и открыл принесенную с собой книгу.

Я безразлично осмотрела его с ног до головы.

Смуглая кожа, короткие черные волосы, пронзительные угольные глаза. Он, кажется, прошел через множество сражений, потому что их следы заметны без лишних стараний: уже знакомый шрам на брови, крупный на шее и яркий на предплечье, оголенном закатанным рукавом белой рубашки. Широкоплеч, мускулист, высокого роста. Воин, без сомнений. Но в тот момент, тем не менее, на нем были очки в тонкой узкой оправе, и создавали вид скорее не строгий, а домашний.

— Проснулась, дочь моя? — сказал Констант, поднимая взгляд на меня. Глупый вопрос, горе-батя, я не спала с самого утра.

Я промолчала. Ну а что мог ответить младенец?

— Вижу, ты не слишком заинтересована в игрушках, — он посмотрел на сброшенную из люльки погремушку, которую я перед этим старательно сталкивала короткими ручонками. Я издала звук, изображая подобие фырканья. — Тогда, может, не будешь против, если я почитаю тебе немного?

"Знал бы ты, насколько сильно мне наплевать, — заплакал бы. Делай все, что душа пожелает, только потише и без прикосновений. Не мешай спать", — подумала я в тот момент, снова фыркнула и безразлично закрыла глаза.

Констант, похоже, посчитал это за согласие. Огромное ему спасибо за это, потому что если бы не он, я бы вряд ли выбралась из пучины отчаяния.

— "И создала богиня Диоринн Мир, и создала империю Тарла, и Человека создала", — начал он, мягким басом старательно произнося каждое слово.

Констант читал о том, как "создали Мир".

Раньше всего — среди безжизненного космоса и звезд — появилась Диоринн. Никто не видел ее, но со слов существовавших Святых, чье предназначение доносить слова богини до ушей всех людей, ее голос похож на пение птиц, шелест деревьев и свист ветра. Кто-то придумывал ей золотые кудри, а кто-то утверждал, что у богини черные косы. По словам некоторых, она вообще не похожа на человека, а состоит из света самих звезд, собранного воедино. Ее рождение окутано бесконечными легендами, которых появляется все больше и больше с каждым днем.

Единственное оставалось неизменно: одинокая Диоринн создала мир от скуки.

По самой известной легенде, богиня пела колыбельную звездам, когда случайно ладонью задела невидимые нити — Переплетения Судеб. Они засветились разными цветами, заискрились… и тогда появился Мир. Диоринн дернула за другие Переплетения — те загорелись иначе, являя в Мир существо — Человека.

И так дергала Диоринн за Переплетения Судеб, и играла колыбельную звездам, как на арфе, а в Мире появлялись все новые и новые люди… Среди людей находились те, кто мог слышать божественную музыку и пение: с чисто белыми волосами и глазами — тех называли Святыми.

Святой была и Саломея.

...То есть, я?

На этом Констант закрыл книгу и посмотрел в мою сторону. Я растерянно поджала губы.

Это было впервые, когда мне вдруг стало интересно в этом мире. Захотелось узнать все тайны этого фэнтезийного мира. Узнать, какова моя роль в нем и есть ли она? Велика ли, или я так, совсем незначинательный второстепенный герой? Зачем я оказалась здесь? Почему не встретила смерть, как того желала?

Я посмотрела на Константа горящими глазами, замечая, как черная аура вокруг него совсем рассеялась и в ней заплясали золотые искры.

— Понравилось? — спросил Констант с нечитаемой заботой. Ответом ему стали мои прищуренные глаза и короткое “Пя!”.

Я вдруг вспомнила о том, как мой отец — мой настоящий папа — так же читал мне сказки на ночь. Его голос был уставшим, с обаятельной хрипотцой, но ни разу до четырех лет я не помню вечера, когда папа бы забыл прочитать мне хотя бы одну сказку на ночь.

И тогда я подумала... а любил ли он меня когда-нибудь?

Если любил, то сильнее, чем Аню? Но тогда почему всегда игнорировал маму и ее вечные попытки воспитать из меня вторую Аню — успешную победительницу без недостатков?

Ответов я не нашла.

Но с того дня Констант приходил читать книги каждый день.

Сегодняшний день исключением не стал.

Я сидела на своем плюшевом ковре в одиночестве, разглядывая оставленные Константом в прошлый раз книги. Буквы в них были похожи на латинские, но более витиеватые, потому что все книги написаны вручную.

Некоторые слова я уже с трудом читала. Например, "destin", что значило судьба, или "monde" — мир. Перед некоторыми словами стояло что-то вроде артиклей, но в устной речи они звучали редко. Странно, что понимать этот язык на слух я могла легко сразу после перерождения, а с чтением приходилось разбираться самостоятельно.

— Уже заждалась, дочь моя? — Констант всегда называл меня так. Не дочка, не Саломея, не даже дочурка, как Румия, а чопорно и с гордостью — "дочь моя". — Прости, что задержался. Много дел.

Я угукнула, выражая благородное прощение. Констант хмыкнул.

— На какой главе мы остановились в прошлый раз?

Я со старательным пыхтением открыла нужный разворот.

Мне в глаза бросилось красиво выведенное жирным курсивом оглавление в самом верху страницы "Creatures de Deiu". Божественные... хм, объекты? Или создания? Да, кажется, "Создания от бога". Богини, в нашем случае.

— Ке! — воскликнула я, ладошкой ударяя по оглавлению.

Констант негромко рассмеялся и без лишних вопросов сел рядом со мной прямо на ковер. Так и не скажешь, что он маркиз. По словам горничных, которые радовались работе в поместье, Констант так вообще один из самых влиятельных аристократов Тарлы. А тут сидит на полу и читает книжки с шестимесячной дочерью. Забавно.

— Значит, второй том... Божьи создания, хм, — ого, я даже почти правильно прочла. — Останемся на полу, как вчера?

— Пя!

— Понял. Тогда позволь, — он поднял книгу одной рукой, а второй ловко подхватил меня за талию и усадил себе на бедро. Я удивленно охнула. — Удобно?

Я растерянно подняла взгляд на Константа, улавливая уже привычную густую черную ауру и тепло человека, что обнимал меня рукой и прижимал к своему боку, чтобы не свалилась. Свет не падал ему на лицо, делая его еще смуглее, но черные глаза словно загорелись ярче, а на губах светилась ласковая полуулыбка. Я уже привыкла к ней за несколько месяцев — практически незаметная, настолько, что если не присмотришься, то вряд ли разглядишь. А еще я привыкла к шрамам на его лице и предплечьях, и уже не строила мрачных теорий об их появлении.

Констант был теплый.

Я прикрыла глаза, и на его месте представился мой отец — Демьян; Дёма, как его ласково звала мама. Я помню это лишь из глубокого детства. Вот за окном уже небо затянулось звездной тьмой, папа читает мне книгу, а с кухни сквозь сон я слышу мамино ласковое "Дёма, Яна уснула?". Тогда папа поправляет мое одеяло, целует в лоб, выходит из детской. Уже из коридора доносятся голоса: "Спит уже, спит, не буди"; "Хорошо, пусть спит... Курицу попробуешь, я только из духовки достала? Вкусная получилась, хрустящая!..". А я улыбаюсь, причмокиваю, натягиваю одеяло до самого носа и наконец проваливаюсь в красочные десткие сны, где меня ждут пегасы и разноцветные леса...

Я снова посмотрела на Константа. Совсем не похож на папу, но теплый.

— Пя, — ответила я тише, чем до этого.

— Тогда начнем, — неуловимо улыбнулся Констант и снова начал читать. Я прижалась щекой к его плечу и вслушивалась в приятный бас.

Ладно, возможно... возможно, все не так плохо? Я смогу проторчать здесь еще пару месяцев, и это даже не станет пыткой. А потом распрощаюсь со всеми и выпью яд. Даже какого-нибудь крысиного будет достаточно этому слабому телу.

Потерплю.

----------

Тепло

Этот странный, удивительный мир совсем не похож на мой.

Святые, богиня Диоринн, и верные ее слуги, божественные создания. Все звучало как фэнтези как сказка. Я наблюдала за происходящим со стороны, словно смотрела фильм, и никак не могла осознать, что являюсь его частью. Войдите в мое положение, ладно? Где-то год назад я проглотила таблетки в задрипанной серой хрущевке, а теперь как ни в чем не бывало сидела в центре самого прекрасного сада, который только могла представить.

Это было впервые, когда я вышла на улицу в новом мире.

В саду все было восхитительно: аллеи цветущих деревьев, источающих очаровательно нежный аромат, и усеянные опавшими бледно-розовыми лепестками каменные дорожки. Вдоль них — искусно вырезанные лавочки из светлого дерева, ведущие к окруженному прозрачным прудом островок в самом центре сада. Стоящая кружевным белым куполом из дерева и стекла, она скрывала от солнечных лучей небольшой столик в самом центре. Слуги накрыли его разными сладостями.

Этот островок, конечно, не шел по размерам ни в какое сравнение со всем остальным садом, но его оказалось достаточно, чтобы уместить на себе всю семью Морригар и их приближенных слуг. Горничная маркизы Румии, камердинер маркиза Константа, наша с Айфе няня — Мадлен. Все трое с мягкими улыбками стояли в самом углу оранжереи, не осмеливаясь подойти ближе, но явно наслаждались атмосферой теплого утра.

Особняк маркиза Морригар, оказывается, снаружи выглядел еще более величаво, чем изнутри. Даже научившись с горем пополам ходить, я все еще крайне редко покидала свои покои — хотя даже в них было достаточно роскоши. Но, отказывается, даже позолота коридоров никак не сравнится со статностью внешней отделки особняка.

Он поражал не высотой, а раскидистостью территорий — бесконечные окна двух этажей смотрели во внутренний двор. Не слишком масштабные, выполняющие только декоративную роль колонны, прильнувшие к высоким белым стенам; в самом центре — башня со спальнями господ, возвышающаяся над всеми владениями. На самой высоте, подобный поднятому вверх острию меча, возвышался золотой шпиль, на конце которого вырисовывался силуэт мистического существа, своей мордой протыкающего облака.

Если бы не рассказы маркиза, я бы и не поняла, что это за существо. Но благодаря ему я знаю, что на крыше величественно замер грифон — символ могущества, власти и бдительности. Он же изображен на гербе рода Морригар, испокон веков охраняющего мир на границе империи.

Но не то чтобы мне это шибко интересно.

Я бы продолжала торчать в своих покоях, не вытащи шебутная Айфе и меня на эту глупую прогулку.

— ...а вот лаванда, смотри, Мея! Очень красивая, да? — схватив меня за руку, щебетала она. Уже минимум полчаса Айфе таскала меня взад-вперед по саду, тыкая во все бутоны в оранжерее и за ее пределами.

К сожалению, этому хрупкому тельцу девчонки Саломеи еще не достаточно силенок, чтобы вырваться из хватки старшей сестры. А маркиз с женой сидят себе, воркуют, пьют чай да посмеиваются. И смотрят, как старшая дочь мучает годовалую младшую. Вот она — семейная идиллия.

Отдаленные мягкие голоса создавали нежный шум для утра. Перистые облака покрыли бирюзовый небосвод.

Я вздохнула и посмотрела на Айфе. Ей, должно быть, лет пять или шесть. Неугомонная егоза — но в ее возрасте, надо сказать, это все же простительно.

Она наконец выпустила мою руку, уселась на корточки перед пестрыми цветами и задумчиво надула губы. Ее рыжие волосы, торчащие во все стороны беспорядочным кудрявым гнездом, упали на глаза.

Айфе совсем не грациозно сдула прядки в сторону. Искрящееся облако желтого свечения вокруг нее задорно вспыхнуло и тут же затихло.

— А это-о... это... — она, решая, постучала пальцем по губе.  Бросила на меня вороватый взгляд. Стыдливо посмотрела на  цветок. Потом опять на меня. Затем снова на цветок...

И выдала, скосившись:

— Это амариллис!

Тут же свечение вокруг Айфе потускнело и стало серым, как выцветшая фотография. Я закатила глаза.

Я до сих пор не сумела разобраться, что не так с моим зрением и почему я вижу эти странные миражи вокруг людей, но... По крайней мере, за весь год, что я их вижу, они обросли закономерностью. И, отследив ее, я научилась видеть людей насквозь.

Например, когда люди радуются, их ауры становятся насыщеннее и начинают искриться, когда грустят — густеют и холодеют, а если пытаются соврать — моментально теряют цвет. Изначальный цвет тоже несет в себе какой-то смысл, хотя и очень расплывчатый. Айфе оптимистичная и полна энергии, у нее желтая аура. Маркиз Констант — серьезный и немногословный человек, среди слуг славится своей ответственностью, и цвет его свечения — черный. Маркиза Румия заботлива и нежна, как прикосновение весны, и возможно поэтому ее аура такого ласкового розового цвета. Няня Мадлен очень проницательна, настоящий эмпат — у нее оранжевая аура.

Но, если честно, чтобы догадаться о лжи Айфе, не обязательно видеть ауры. У нее и так все на лице написано.

Я сложила руки на груди и осуждающе цокнула языком.

Айфе тут же залилась краской.

— Да что!! Ну забыла я, с кем не бывает? — она ворчливо вздернула подбородок и рывком выпрямилась. — Не получается у меня все так быстро запомнить... Все эти цветы на одно лицо!

«И с каких это пор у цветов есть лица?..»

Позади раздался смешок маркизы Румии. Я так же краем глаза заметила, как хихикают слуги и улыбается маркиз Констант. Айфе покраснела еще гуще.

— Это гиппеаструм, детка, а амариллис растет в другой стороне, — маркиза поднялась из-за стола и подошла к нам — скорее проплыла, едва ли касаясь ногами пола, как воплощение самой грации. А потом, словно не была высокородной аристократкой, просто присела перед нами на корточки. — Они и правда очень похожи. Я тоже путалась, когда начинала учить. Но ты уже делаешь большие успехи. С каких пор ты так увлеклась цветами?

Айфе обернулась к цветам, и ее аура вспыхнула еще ярче, чем когда-либо до этого — настолько, что чуть ли не ослепила меня.

— ...Ну, недавно Мадлен сказала, что Мея теперь начнет часто выходить гулять в сад, — пробормотала Айфе, не глядя ни на меня, ни на маркизу, — но она еще слишком маленькая, чтобы кататься на лошади или бегать... а я очень хочу научить ее чему-нибудь! Поэтому я подумала, что могу обучить ее названиям цветов из нашего сада...

Она смущенно подняла взгляд:

— ...только вот сама все никак не запомню...

Маркиза очарованно улыбнулась, склоняя голову в бок и заливая все розовым светом. Я только устало вздохнула — зачем мне знать какие-то там цветы, если ими нельзя хотя бы отравиться? Никакой пользы...

Но маркиза тем временем, похоже, разомлев от милоты, притянула меня и Айфе к себе:

— Раз такое дело, милая, я обучу тебя названиям цветов, а ты научишь нашу Мею, договорились? — и поочередно чмокнула нас в лоб.

Айфе засмеялась, а я — остолбенела.

Мама никогда так не делала. Мама никогда не целовала меня. Мама никогда не держала меня так ласково и нежно, оберегая от любых напастей заботой и теплом. Мама дарила мне ледяной, требовательный взгляд за завтраком, обедом и ужином. Всегда кнут. Никогда пряник...

Айфе повернулась ко мне и схватила за руки. Я вздрогнула, выныривая из мыслей.

— Слышала, Мея? — Айфе широко-широко улыбнулась, сверкая. — Твоя старшая сестренка всему тебя научит, можешь не волноваться! Я буду тебе самой лучшей наставницей!

...и Аня никогда не говорила мне такого.

Аня всегда была ко мне холодна. Не обнимала и не помогала с уроками. Игнорировала и — лишь изредка — садилась рядом на диване за ужином. Но сколько бы я к ней не обращалась — Аня никогда не отвечала с таким заметным пылом, как это делала Айфе. Я никогда ее не волновала. Моя судьба всегда была ей безразлична.

А теперь...

Маркиз каждый день читает мне книги и разговаривает о законах империи. Маркиза играет со мной на рояле и вышивает для меня платки. Айфе, едва заканчивает урок с гувернанткой, тотчас несется ко мне, чтобы рассказать обо всем, что узнала. Няня Мадлен заботливо подбирает мне дорогие платья и терпит все ворчания с ласковой, искренней и переливающейся оранжевым светом улыбкой.

И вот: маркиз смотрел на нас полными нежности глазами, маркиза держала ласковую руку на моей спине, Айфе сжимала меня за ладони, а я...

...Неужели я правда имею право принять любовь и заботу этих прекрасных людей?

Может, именно в этом и заключается «дар богини»? В тепле, которое пробуждается в моей груди, едва я оказываюсь среди этих людей; в их терпеливости и доброжелательности. В том, что я, пережив холод и одиночество, получаю что-то абсолютно чуждое...

...и прекрасное.

Я не знала, почему оказалась здесь и почему этот мир принял меня, как родную. Не знала ни происхождения странных свечений, ни того, что ждет меня за пределами этого белого кованого забора, но...

Кто знает. Возможно, стоит попробовать во всем разобраться.

Я подошла поближе к цветам, возле которых стояла Айфе, и наклонилась, чтобы их понюхать. И в ту секунду я словно вдохнула цветочно-морской бриз, охвативший меня потоком свежести. Словно дуновение ветре, которое принесло вместе с собой что-то простое и светлое.

И, насладившись этим, я обернулась к Айфе и уверенно ткнула пальцем в бутон:

— Гипеаствум.

Темные глаза Айфе широко распахнулись — а потом она расхохоталась.

— Не гипеаствум, а гиппеаструм, Мея!

Я вскинула бровь. Ну а я что, не так сказала?

— Гипеаствум?..

На этот раз прыснула и маркиза, и все еще сидящий за столиком маркиз, и даже слуги возле двери в оранжерею. Я нахмурилась.

— Гипеаствум. Гипеаств-врм... Гиппеастрвум?.. Гипп... гипе...

Мои щеки вспыхнули. А все засмеялись.

И, что странно, мне не было ни неуютно, ни страшно, ни стыдно...

А просто очень тепло.

----------

Религиозные подробности

Было бы глупо ожидать чего-то сверхъестественного от тела ребенка, которому только год с хвостиком.

Когда я хожу сама, то постоянно теряю равновесие и впечатываюсь в идеальный мраморный пол. Пол, конечно, красивый, но больно неимоверно.

Про лестницы я вообще молчу. Я еще ни разу не поднималась на второй этаж самостоятельно.

Едва пытаюсь заговорить — то путаюсь в словах и звуках, потому что этот дурацкий язык не поддается и не может правильно произносить нужные звуки. Поэтому и получается какой-нибудь "гипеаствум", черт бы его побрал...

Но чего у этого беспомощного тела не отнять — так это моих мозгов из прошлой жизни. Только благодаря им у меня получалось усваивать тонны новой информации о незнакомом мире. В конце концов, я отучилась на юриста. Там хочешь-не хочешь, а ой-как память напрягать придется.

Благодаря книгам маркиза и всякой болтовне служанок, я мысленно нарисовала схему происходящего в стране. Мысленно, потому что никто пера и чернил годовалому ребенку не даст.

Императорский род Стайофан правит уже не одно столетие, пусть и забрался на трон путем революции. Не сказать, что нынешнего императора и его сына — по крайней мере здесь, в маркизате, — слуги очень жалуют. Для них единственные господа — это семья маркиза.

«Судя по всему, Морригар — крайне влиятельная семья», — подумала я, пока упрямо топала по коридору в сторону сада. Няня Мадлен и две мои горничные, Лулу и Фейт, шли следом.

Маркизат расположен на восточной границе империи, соответственно рыцари здесь очень сильные и профессиональные — гарант авторитетности. Земли богатые, зарплаты (судя по разговорам горничных) очень хорошие. А теперь, когда младшая дочь — ну, типа я — родилась "избранной богиней"... Представляю, как влиятельность маркизата увеличилась.

Но при всем при этом Морригар, кажется, всецело поддерживают правящую семью и кронпринца. Хотя вроде как есть еще один кандидат на трон.

Впрочем, не слишком-то меня это волнует. Конкретно сейчас я хочу просто погулять в саду.

...и научиться нормально ходить.

— Уф...

Я остановилась у стены, чтобы отдышаться. Эти коротенькие ножки не способны преодолеть весь коридор особняка за раз.

— Госпожа, вы устали? — тут же подскочила ко мне горничная Фейт. Ее яркие синие глаза сверкнули оранжевым прямо возле моего левого плеча. — Хотите, я вас понесу?

Я тут же выпрямилась и пискнула:

— Нет! Не надо!

Тут же справа нарисовалась горничная Лулу, светловолосая с нежно-голубой аурой:

— Тогда, может быть, могла бы я? Я сильнее, чем Фейт...

Я недовольно сложила руки на груди и отвернулась от них.

— И ты — нет! — не собираюсь я снова терпеть это унижение. Меня уже достаточно таскали на руках, пока я была младенцем. Пора уже обходиться самостоятельно.

Няня Мадлен позади тихонько хихикнула:

— Значит, вы хотите, чтобы вас понесла я, младшая госпожа?

Я злобно обернулась на нее, сверкнув глазами, просто недовольно фыркнула и тут же потопала дальше. Мадлен, вместе с Фейт и Лулу, едва сдержали очередной смешок. Да уж... наверное очень угрожающе я выглядела: мелкая девчонка в кружавчатом платье с двумя белыми пучочками на голове. Крайне пугающая картина, да?

Подозреваю, что нет.

Однако недолго мне было суждено еще топать по коридору. За первым же поворотом я увидела целую делегацию огромных людей в белом, которых вел куда-то дворецкий. Лица у них было удрученные.

Мы остановились. Краем глаза я заметила, что Мадлен и горничные замерли в низком поклоне.

Но маркиз Констант постоянно мне говорил, что я мало того что член семьи Морригар, но я еще и избранная богиней. Ее посредница, одаренная благословением. Я не должна преклонять спину ни перед кем — даже перед императором. Никто не посмеет пойти против воли богини и поставить под сомнение семью Морригар.

Впрочем, я все еще не прошла интронизацию, а значит официально Святой не являюсь — опять же со слов маркиза.  Сейчас я просто одаренная богиней Диоринн младшая дочь маркиза Морригар.

Поэтому я, чисто чтобы не создавать лишних проблем, кивнула в знак приветствия.

Зато делегация "людей в белом" тут же поклонилась до земли.

Я пораженно моргнула.

— Последователи света богини-матери приветствуют новую путеводную звезду! — хором воскликнула делегация. Я моргнула снова и беспомощно посмотрела на дворецкого, но и он замер в поклоне.

— Эм...

Должно быть, это служители церкви. Они приехали с визитом к маркизу?

Что я должна сказать?

Я порылась в памяти, вспоминая, как попаданки из романов вели себя с нижестоящими.

— Можете подняться, — брякнула я. Спасибо хоть здесь получилось более-менее нормально произнести.

Делегация подняли головы и уставились мне в лицо. Я прищурилась от яркого белого цвета их аур, смешавшихся воедино одним искрящимся от радости облаком. Их ауры стали еще ослепительнее, когда делегаты разглядели что-то у меня в глазах.

— Вы и правда избраны ее святейшеством богиней, достопочтенная Саломея... — прошептал самый старший из делегатов. — Ваши глаза одарены ее силой...

Он выглядел как точная копия Дамблдора, которого сыграл Майкл Гэмбон. Ну честное слово. Увидь вы его, то точно согласились бы. Та же длиннющая седая борода, та же странная шапочка на голове — отличие лишь в том, что у этого "Дамблдора" она была ослепительно белой с золотой окантовкой, под стать всем одеждам.

Затем "Дамблдор" вздохнул и коротко обернулся куда-то вдаль коридора. Аура его чуть сгустилась и похолодела.

Но когда он повернулся обратно ко мне, то снова сверкал белым.

— Знайте, достопочтенная Саломея... — начал он, — пусть вы еще не приняли титул Святой, я уже ваш верный слуга. Вы можете обращаться ко мне с любыми вопросами и просьбами. Я сделаю все, что вы пожелаете.

Он снова поклонился. В его словах я не чувствовала ни лести, ни лжи, а только искренность. И белый свет вокруг него был по-прежнему ослепительным.

Я неловко, но благодарно улыбнулась.

"Дамблдор" просиял:

— Мы еще встретимся с вами, достопочтенная Саломея! Я буду ждать! Да хранит вас богиня-мать! — и, раскланявшись, вместе со своей свитой и нашим дворецким исчез за поворотом. Все вместе они были похожи на одно огромное белое пятно.

Я повернулась к Мадлен.

— Кто это? — деловито поинтересовалась я писклявым голосом, пока Лулу и Фейт торжественными и благоговейными взглядами провожали уходящих делегатов.

— Это — священники из Главного храма, госпожа, — пояснила Мадлен. — А мужчина, что с вами разговаривал, это Верховный кардинал, глава мондиальской церкви, Целестин VIII.

Я мысленно присвистнула.

Верховный кардинал? Мондиальская церковь? Такого я еще не слышала.

— Зачем они тут?

— Насколько мне известно, его высокопреосвященство приехал ради встречи с господином, — Мадлен, отвечая, поправила воротник моего бледно-сиреневого платья. — Мне неизвестно, о чем они собирались разговаривать. Но, думается мне...

Она отвела взгляд, размышляя.

— Все Святые, рождаясь, проводили от силы года два в родном доме, а потом отправлялись в Главный храм в столице, чтобы начать специальное обучение. Может, они обсуждали именно это.

Я вскинула брови. Это что значит, что меня через год отправят жить среди каких-то святош? И заставят там учиться всякой религиозной дрисне?

Какой кошмар.

Надеюсь, к тому времени я отыщу хорошенькую веревку и мыло.

— Но не волнуйтесь, госпожа! — воскликнула Фейт. — Зная характер господина, он ни за что не позволит вам раньше времени покинуть поместье!

— Да, точно, — кивнула Лулу, — он наверняка договорился о чем-то с церковью. Вы видели, каким поникшим казался его высокопреосвященство? Уверена, господин нашел способ обучать вас в поместье.

Я прикрыла глаза и, вздохнув, мысленно отметила, что надо бы спросить маркиза об этом.

— Ладно... Пошли.

Не знаю, смущало ли жителей поместья то, что годовалый ребенок уже умеет вести осознанный разговор, четко выражая желания, или они все списывали на благословение и дар Диоринн, но спустя столько времени я уже неплохо использовала местный язык. Я не пробовала писать на нем, но уже могла мало-мальски читать и вычленять смысл.

Именно поэтому в сад я брала книги. Пусть горничные и Мадлен думали, что я просто рассматриваю картинки, но на самом деле я вчитывалась в буквы.

Сегодня я взяла с собой "Истории о Мире". Уселась в оранжерее, попивая чай, и снова погрузилась в удивительные детали этой непонятной фэнтезийной вселенной.

Переплетения Судеб, поющая колыбельные Диоринн... Чудесная атмосфера волшебства, когда Человек, любимый богиней, получает и зеленую траву, и голубое небо, и бесконечные просторы... Я атеистка, но невозможно не восхититься красотой и романтичностью этой легенды.

Но у Диоринн, оказывается, были свои слуги. В книге их называли "исполнителями божественной воли".

Довольно статно звучит.

Серебряный волк Гино — Страж Раскола и Хранитель времени. С помощью льда он запечатывает бездну Раскол, в которой мучаются души согрешивших, и не повзоляет им проникнуть в мир живых. Он же охраняет и воспоминания тех жизней, которые уже окончены, чтобы благочестивые души вступили на новый круг без отпечатков прошлого. Местный правитель царства мертвых, короче.

На иллюстрации справа был изображен белый волк с тремя хвостами, благородно поднявший голову. На лапах у него была серебряная шерсть.

Да уж... Не помешало бы, чтобы Гино спрятал и мои воспоминания из первой жизни. Глядишь повеселее была бы.

Второй слуга: янтарный орел Хиан — Даритель тепла и Проводник душ. Он тот, кто, грубо говоря, водит души за ручку. Встречает из "царства мертвых" и провожает из мира живых. Причем упомянуто, что он обязан обустроить каждую душу в мире живых так, чтобы она обрела семью — мол, благодаря Хиану у всех детей есть мать.

Орел Хиан тоже заслужил свою иллюстрацию: огромная птица величаво сидела на толстой ветке дуба, слегка приподняв раскидистые крылья и сверкая янтарным клювом.

То есть, это ему мне надо сказать спасибо за то, что я оказалась в этом маркизате? Что ж. При встрече обязательно поблагодарю.

Странно, что в этой книжке упомянуты трое "исполнителей", а характеристика дана только о двух.

Я даже заглянула в содержание. Там, перед началом нового раздела, белела пропущенная строка без букв.

Я в замешательстве нахмурилась. Похоже, и здесь все не так чисто, как кажется. Что-то многовато назрело вопросов за сегодняшний день.

----------