Стеклянный берег твоей лжи (Новелла) Veiz Kuraiji У Акиямы Даити всё пошло прахом. Дни он проводит на заводе по производству стекла в крошечном портовом городке, а главное занятие в жизни — отдавать бесконечный долг брату, чью судьбу он когда-то сломал. Серый налёт пыли, ровный шум механизмов и взгляд на безлюдный пляж — вот и всё его богатство. Но как-то раз этот пляж будто оживает. Девушка, назвавшаяся Киноситой Мидзуки, как заведённая, одну за другой швыряет в море изящные фигурки из стекла. Даити заворожён. Ему и в голову не приходит, что Мидзуки — наёмная «замена», актриса, которую приглашают семьи в трауре, чтобы она изобразила их погибшую дочь или подругу. Она так безупречно перевоплощается в чужие жизни, что свою растеряла окончательно. Она не вспомнит, какой цвет ей нравится, какую еду она любит. Каждое её «я» — лишь маска, слепленная для окружающих. ==================== Внешность персонажей Киносита Мидзуки: Её рост составляет 157 сантиметров. Волосы длинные, прямые, черного цвета. Глаза большие, выразительные, темно-карего, почти черного цвета. У девушки слегка бледноватая кожа, тонкие черты лица, маленький нос и аккуратный рот. Акияма Даити: Его рост составляет 182 сантиметра. Волосы средней длины, слегка растрепанные, темно- каштанового, почти черного цвета с пепельным отливом. Глаза проницательные, холодного серо-стального оттенка. У юноши светлая кожа, четко очерченные скулы и прямой, волевой нос. Тонкие губы часто плотно сжаты, что придает его лицу серьезное, а порой и суровое выражение. Ито Рю: Его рост составляет 175 сантиметров. Волосы средней длины, чистого светло коричневого цвета. Глаза карего цвета. У парня слегка загорелая кожа, беззаботный весёлый голос и в остальном простые, даже обычные черты лица. ---------- Стекло В Нагахори никогда не бывало настоящего утра. Так думал Акияма Даити каждые сутки ровно в шесть пятьдесят пять, когда дребезжащий зуммер будильника вырывал его из сна без сновидений. Он открывал глаза и смотрел в потолок — бетонную плиту с разводами сырости, которые за три года успели сложиться в причудливую карту несуществующей страны. Северное полушарие — у окна. Южное — над дверью. Даити полежал ещё минуту, прислушиваясь к себе. Тело ныло с привычной тупой покорностью — спина после вчерашней смены ещё не отошла, пальцы левой руки слегка подрагивали. Обычное дело. Когда целый день выхватываешь с ленты куски стекла весом в несколько килограммов, руки имеют право дрожать по утрам. Он сел, свесив ноги с кровати. Пружины жалобно скрипнули — этот звук стал таким же привычным, как гул конвейера за стенами комнаты. Хотя какой там конвейер, до завода ещё топать и топать. Просто звуки въедаются в память. Особенно когда другой памяти почти и нет. Комната, в которой он жил, называлась «общежитием для рабочих» только из вежливости. По факту это был длинный барак из силикатного кирпича, разделённый на клетушки. Стены такие тонкие, что Даити слышал, как сосед справа — пожилой мужик по фамилии Ямада — кашляет по ночам. Сосед слева не кашлял. Он вообще не издавал звуков, и это было хуже кашля. На тумбочке стоял стакан с водой, накрытый куском газеты, чтобы не падала пыль. Даити отхлебнул половину, прополоскал горло, сплюнул в жестяную банку из-под сайдинга, служившую урной. В комнате не было раковины. Вообще ничего не было, кроме кровати, тумбочки, старого платяного шкафа с покосившейся дверцей и электрической плитки, на которой он разогревал еду. Туалет и душ — в конце коридора. По утрам там всегда очередь. Даити оделся не глядя. Рабочая форма, плотные штаны, куртка поверх футболки. Обулся в тяжёлые ботинки на толстой подошве — защита от осколков. Взглянул в маленькое мутное зеркальце, приклеенное скотчем к шкафу. Оттуда посмотрел человек с глазами, которые давно разучились выражать что-либо, кроме усталости. Двадцать шесть лет. Выглядит на все тридцать пять. Он вышел в коридор. Лампочка под потолком мигала — наверное, скоро перегорит окончательно, и кто-нибудь из стариков вызовет электрика. Или не вызовут. В Нагахори привыкли жить с тем, что ломается. На улице моросило. Это даже дождём нельзя было назвать — так, водяная пыль, висящая в воздухе и оседающая на лице противной липкой плёнкой. Даити застегнул куртку до самого верха и зашагал по тропинке, протоптанной в пожухлой траве. Завод «Нагахори Гласс Рисайклинг» высился впереди тёмной громадой, на фоне серого неба он казался не творением рук человеческих, а природным образованием вроде скалы. Трубы дымили вяло, без энтузиазма — словно и они устали от этой работы. Проходная — ржавая будка с тёткой внутри, которая даже не смотрела на пропуска, потому что всех знала в лицо. Даити мазнул карточкой по считывателю, пискнуло, зелёный диодик загорелся и погас. — Акияма! — окликнул его голос из-за спины. Он обернулся. Его пытался догнать быстрым шагом Ито Рю — парень примерно его возраста, но с совершенно другим лицом. Его лицо было живым, он ещё не успел его потерять здесь. — Смену сегодня вкалываешь? — Ито подстроился под шаг. — Слышал, на третьей линии опять затык. — Угу... — Я бы на твоём месте попросился на погрузку. Там хотели людей... Или в сортировку чистой тары. А ты всё на дробилке... — На дробилке спокойно, — ответил Даити. Ито хмыкнул, но спорить не стал. Они прошли через территорию завода мимо штабелей битого стекла, сложенных в огромные кучи. В пасмурном свете эти горы отливали грязно-зелёным, бутылочным, аптечно-коричневым. Когда шёл дождь — а он шёл всегда — стекло блестело, и казалось, что кучи светятся изнутри тусклым больным светом. Цех, куда они зашли, назывался «сортировочным», хотя правильнее было бы назвать его «предбанником ада» Огромный ангар из рифлёного металла, проржавевшего настолько, что кое-где в стенах зияли дыры, сквозь которые задувал ветер. Высота потолков терялась где-то в темноте, освещённой лишь цепочкой тусклых ламп под самой крышей и синими вспышками сварочных аппаратов в дальней части. Пахло машинным маслом, пылью и чем-то химически-сладким. Конвейер — бесконечная резиновая лента шириной в метр — тянулся через весь цех. На нём ехало стекло. Битое, целое, грязное, чистое. Бутылки из-под саке, осколки окон, лабораторные колбы, автомобильные фары. Всё, что когда-то было стеклом и перестало им быть, теперь ползло по этой ленте к дробилкам, чтобы стать порошком и начать жизнь заново. Даити занял своё место. Ровно в семь конвейер дёрнулся и пополз. Он надел перчатки. Проверил, как сидят защитные очки. Приготовился. Первые полчаса всегда были самыми трудными. Тело ещё не проснулось до конца, пальцы слушались плохо, а глаза пытались уследить за всем сразу. Потом входил в ритм. Глаза начинали видеть не отдельные предметы, а паттерны — куски, которые нужно выбросить, выделялись на общем фоне, как чужие. Вот бутылка с наклейкой, которую не отодрать. Вот кусок армированного стекла с проволокой внутри — такое в дробилку нельзя, проволока забивает ножи. Вот осколок зеркала с амальгамой. Вот просто слишком большой кусок, его нужно отложить, потом распилят отдельно. Даити работал, почти не думая. Руки делали своё дело, а мысли уходили в другое место. В другое время. Три года назад. Никару тогда ещё смеялся. Они ехали на старой отцовской машине по прибрежной дороге. Никару сидел сзади и что-то рассказывал — кажется, про девушку, которая ему нравилась. Даити слушал вполуха, потому что дорога была скользкой после дождя. А потом машина на встречке. Ослепляющий свет фар. Скрип тормозов, который Никару, наверное, услышал за секунду до того, как... Даити моргнул. Руки продолжали работать. Тело не сбилось с ритма. Только внутри что-то сжалось, как всегда, когда воспоминание подбиралось слишком близко. Он посмотрел на часы, висящие на стене — огромный циферблат с отбитым стеклом, но стрелки ходили исправно. Прошло два часа. Ещё шесть. В обеденный перерыв он не пошёл в столовую. Вместо этого взял коробку с бэнто, которую собрал с вечера (рис с овощами и кусок рыбы), и вышел на улицу. Сел на ржавый парапет у забора, откуда открывался вид на море. Обед длился сорок минут. Даити жевал рис и смотрел, как волны лижут берег, покрытый мелкой галькой и битым стеклом, обкатанным до состояния гладких, разноцветных камушков. Говорят, если такое стекло попадает в море, оно может лежать там тысячи лет, не разлагаясь. Просто перекатывается волнами, пока не сотрётся в песок. Люди тоже так могут. Лежать на дне и перекатываться. Только песок из них получается плохой. Он доел, упаковал коробку обратно в пакет и уже собрался вставать, когда краем глаза заметил движение. На берегу стояла девушка. Даити замер. Она стояла у самой воды, босиком — туфли аккуратно стояли в стороне на сухом месте. Тёмные волосы развевались на ветру. На ней были надеты черная кофта, длиной до середины бедра, выполненная в минималистичном дизайне без видимых пуговиц или ярких деталей. Под ней черные непрозрачные леггинсы, подчеркивающие стройный силуэт. В руках она держала что-то маленькое, блестящее. Рыбку. Даити разглядел это, когда она подняла руку. Стеклянная рыбка, прозрачная, с голубым отливом. Красивая. Такие иногда продают в сувенирных лавках на набережной, хотя набережной в Нагахори почти нет, только пара ларьков для редких туристов, которые забредают сюда по ошибке. Девушка посмотрела на рыбку. Что-то прошептала — слов было не разобрать за шумом волн и из-за большого расстояния. И бросила в море. Фигурка сверкнула в сером воздухе, описала дугу и бесшумно ушла под воду. Даити моргнул. Ему показалось, что время на секунду остановилось. Но девушка уже достала из кармана пальто, висевшего на сгибе локтя, другую фигурку. На этот раз — кораблик. Тоже стеклянный. Тоже прозрачный. Тоже красивый. Кораблик полетел в море следом за рыбкой. Даити сидел не шевелясь. Он забыл про обед, про то, что скоро возвращаться в цех, про всё на свете. Он просто смотрел, как незнакомка методично, с какой-то пугающей размеренностью, выбрасывает в море стеклянные сокровища. Она не плакала. Не смеялась. Не выглядела сумасшедшей или отчаявшейся. На её лице вообще не было никакого выражения — только спокойная сосредоточенность человека, выполняющего работу. Фигурок было немного. Наверное, штук пять. Каждая — маленькое произведение искусства. И все они исчезли в воде. Когда последняя фигурка — сердечко — скрылась из виду, девушка постояла ещё минуту, глядя на море. Потом надела туфли, повесила пальто на руку и пошла прочь, даже не обернувшись. Даити проводил её взглядом, пока она не скрылась за россыпью валунов у поворота дороги. — ...яма, Акияма! — голос Ито выдернул его из транса. — Ты чего тут сидишь? Смена через пять минут! Начальник уже орет! Даити встал, чувствуя, что затекли ноги. Посмотрел на часы. Точно, просидел почти полчаса. — Иду. Он зашагал обратно к цеху, но перед тем, как войти в ржавые ворота, обернулся на море. Оно было спокойным. Волны всё так же накатывали на берег. И никто бы не сказал, что несколько минут назад оно приняло в себя столько красоты. --- Оставшиеся часы смены тянулись бесконечно. Даити стоял у конвейера, но мысли его были далеко. Он прокручивал в голове увиденное снова и снова, пытаясь найти объяснение. Может, это была какая-то традиция? Или она очищала карманы от старых вещей? Или просто сорила деньгами, купив партию дешёвых сувениров? Нет. Не похоже. Фигурки выглядели дорогими. Качественное стекло, ручная работа. Такое просто так не выбрасывают. Тогда зачем? К концу смены он так и не нашёл ответа. Только чувство, похожее на зуд под кожей — желание понять, разобраться, узнать. В восемь вечера конвейер остановился. Даити сдал смену, расписался в журнале и вышел с завода. Дождь усилился. Теперь это был настоящий дождь, с крупными холодными каплями, которые барабанили по крышам и асфальту. Даити надвинул капюшон и пошёл к общежитию. Проходя мимо берега, он остановился. Там, где стояла девушка, теперь никого не было. Только море, дождь и темнота. Даити подошёл к самой воде. Посмотрел вниз, пытаясь разглядеть хоть что-то в мутной прибрежной пене. Бесполезно. Фигурки исчезли навсегда. Он постоял минуту, потом развернулся и пошёл дальше. В комнате было холодно. Даити включил обогреватель — старую масляную батарею, которая гудела и щёлкала, но грела плохо. Поставил чайник на плитку. Пока вода закипала, разделся и повесил мокрую куртку на спинку стула. Потом сел на кровать и уставился в одну точку. Перед глазами всё ещё стояла стеклянная рыбка, летящая в море. Он не знал, почему это так зацепило его. Может, потому что стекло было его жизнью. Его работой. Его проклятием. А тут кто-то брал красивое стекло и просто... отдавал воде. Как будто говорил: «Мне это не нужно. Мне вообще ничего не нужно» Чайник закипел. Даити заварил дешёвый чай в треснутой кружке, сел обратно и долго сидел, грея руки о горячие стенки. За окном шумел дождь. В Нагахори он шумел всегда. Но сегодня Даити прислушивался к другому звуку — к тому, как море принимает в себя стекло. Он никогда раньше не слышал этого звука. И никогда раньше не хотел услышать его снова. Завтра он снова пойдёт на берег. Просто посмотреть. Просто на всякий случай. ---------- Отказ Ночь прошла беспокойно. Даити ворочался на скрипучей койке, ловя обрывки снов, которые ускользали при попытке за них ухватиться. Снилось что-то тягучее и мутное — то ли завод, то ли море, то ли лицо Никару, расплывающееся, как отражение в воде. Несколько раз он просыпался от собственного дыхания — слишком частого, слишком громкого в тишине комнаты. Просыпался от каждого шороха. От кашля Ямады за стеной. Ямада кашлял всегда одинаково — сначала три коротких, будто пытался прочистить горло, потом один глубокий, надрывный, от которого, казалось, сотрясалась вся стена. Даити уже научился различать время по этому кашлю. Три коротких, один длинный — значит, около двух ночи. От гула проезжающей мимо редкой машины. В Нагахори машины были старыми, с проржавевшими глушителями, и каждая звучала как предсмертный хрип зверя. От стука капель по подоконнику. Дождь то прекращался, то начинался снова, и каждый раз ритм был разным. Иногда дробный, частый, как барабанная дробь. Иногда редкий, тяжелый, когда крупные капли падали с карниза с интервалом в несколько секунд, и эти паузы были хуже самого стука. И каждый раз, открывая глаза, Даити смотрел в окно. Комната его находилась на втором этаже, и окно выходило прямо на море. Вернее, на берег. Вернее, на тот его кусок, который был виден между ржавыми гаражами и грудой списанных рыболовских сетей, брошенных здесь еще прошлым летом. Фонарь на столбе у воды отбрасывал дрожащий желтоватый круг на мокрый песок. Свет был слабый, лампочка, наверное, тоже скоро перегорит, и тогда берег погрузится в полную темноту. Но пока она горела, Даити мог разглядеть очертания валунов, линию прибоя и — пустоту. Девушки не было. Он смотрел на этот пустой берег, на свет фонаря, дрожащий в лужах, на темноту за ним, и чувствовал, как внутри разрастается что-то похожее на разочарование. Глупое, детское разочарование — будто он ждал подарка, который обещали, но не принесли. Она не приходила. Под утро, уже когда небо начало светлеть — по-Нагахорски, от черного к темно-серому, — он провалился в глубокий сон без сновидений. Провалился, как камень в воду: без всплеска, без ряби, сразу на дно. А в шесть пятьдесят пять зуммер вырвал его обратно. Даити сел на кровати рывком, чувствуя, что не спал вовсе. Тело было чужим, тяжелым, будто налитым свинцом. Суставы скрипели, как несмазанные петли на старой двери. Голова гудела — не больно, а именно гудела. Он посмотрел в окно. Пусто. Берег был серым, море серым, небо серым. Только фонарь всё ещё горел, бессмысленно прожигая электричество при дневном свете. Кто-то должен был бы его выключить, но в Нагахори привыкли, что вещи работают, пока не перегорят сами. Даити отхлебнул воды из стакана. Вода была теплой, отдавала ржавчиной из труб. Он прополоскал горло, сплюнул в банку. Оделся — та же форма, те же ботинки, та же бессмысленная последовательность действий. В коридоре лампочка всё еще мигала. — Чёрт, — сказал Даити вслух, сам не зная, относится ли это к лампочке или ко всему остальному. Сосед слева — тот, который не кашлял, — вышел из своей комнаты одновременно с ним. Это был мужчина лет пятидесяти, с лицом, которое давно разучилось выражать эмоции. Они никогда не разговаривали. Просто кивнули друг другу, как кивают люди, которые знают, что слова здесь ничего не изменят, и разошлись в разные стороны коридора. Даити даже не знал его имени... Туалет был свободен — редкость для утра. Даити заперся в тесной кабинке, где пахло хлоркой и чем-то еще, чему он не хотел подбирать название. Смыв работал через раз, но сегодня повезло. Душ — общий, на три ржавые лейки без перегородок. Даити мылся быстро, под холодной водой — горячую давали только по вечерам, и то не всегда. Тер мочалкой шею, плечи, грудь, стараясь не смотреть на свое отражение в мутном зеркале, висящем на гвозде у выхода. Но краем глаза все равно увидел. Двадцать шесть лет. Выглядит на все тридцать пять. Он вышел под дождь, застегнул куртку до горла и зашагал на завод. --- На заводе день тянулся как резина. Даити занял свое место у конвейера ровно в семь, когда лента дернулась и поползла, унося в дробилку очередную порцию битого стекла. Он надел перчатки, проверил очки — и начал. Вот бутылка из-под виски с этикеткой. В сторону. Вот осколок зеркала — амальгама не перерабатывается. В сторону. Вот кусок армированного стекла с проволокой. В сторону. Вот просто слишком большой фрагмент, не пройдет в горловину дробилки. Тоже в сторону. Руки работали сами. Тело знало эту работу лучше, чем мозг. Мозг мог думать о чем угодно, пока руки выхватывали брак с ленты с монотонностью хорошо отлаженного механизма. Даити думал о ней. Кто она? Почему выбрасывала фигурки? Что это были за фигурки? Почему не обращал внимания на неё раньше?.. А она вообще бывала тут раньше? Он поймал себя на том, что пытается вспомнить ее лицо в деталях. Линию скул. Изгиб губ. То, как ветер трепал волосы. Но воспоминание ускользало, распадалось на отдельные кадры, как старая кинопленка. Вот она поднимает руку с рыбкой. Вот рыбка летит. Вот она смотрит на море. Даити моргнул и чуть не пропустил большой кусок зеркального стекла. Вовремя выхватил, отбросил в сторону. Сердце забилось чаще от испуга — если бы он пропустил это в дробилку, мог бы быть штраф. Или выговор. Или просто косой взгляд начальника, который хуже любого выговора. — Акияма, ты сегодня сам не свой, — сказал Ито, когда они встретились в обеденный перерыв. Ито Рю был единственным человеком на заводе, с которым Даити вообще разговаривал. Не потому, что они дружили — Даити ни с кем не дружил, а потому, что Ито обладал удивительной способностью появляться рядом и говорить, не требуя ответа. Они сидели на том же парапете у забора. Ито притащил из столовой горячую лапшу в пластиковом контейнере и шумно хлебал её, не обращая внимания на морось. Даити жевал свой рис — холодный, пресный, безвкусный. — Нормально всё, — ответил Даити. — Не похоже... — Ито покосился на него. Лапша свисала с палочек, и он ловко втянул её в рот. — Ты сегодня на ленте тупил раза три. Я видел. Кусок зеркала чуть не пропустил, — он остановился, его голос стал слегка серьезнее. Даити даже сказал бы, будто казался немного угрожающим. — Не видел тебя таким раньше. — Откуда ты знаешь? Ты же на погрузке... — Чужой шепот громче удара в гонг, да? — усмехнулся Ито. — Начальник уже ворчит. Говорит, Акияма сдавать стал, надо бы его на простую работу перевести, где мозгов не надо. Даити промолчал. Он смотрел на море, туда, где берег делал изгиб и скрывался за грудой валунов. — Слушай, — Ито понизил голос ещё сильнее и перестал жевать вовсе. Это было настолько необычно, что Даити невольно обернулся. — Если проблемы какие — ты скажи. Постараюсь помочь тем, что смогу. — Не надо, — перебил Даити. — Спасибо. Не в этом дело. — А в чем? — он медленно потянулся палочками к лапше, снова начиная движение. Даити посмотрел на него. Ито смотрел в ответ — не с любопытством, а с каким-то странным участием, которого Даити не видел уже очень давно. — Ни в чем, — сказал он. — Просто устал. Ито хмыкнул, но настаивать не стал. Вернулся к лапше. Даити снова посмотрел на берег. Пусто. Только чайки копошились у воды, выискивая что-то в выброшенных водорослях. Она не приходила. Может, вчера было случайностью. Может, она приезжая и уже уехала из Нагахори. Может, он вообще всё придумал — никакой девушки не было, просто усталость и солидная доза воображения, помноженная на вечное нагахорское одиночество. «Приснилось?..» — мысль коснулась сознания. — «Но стеклянные фигурки. Я видел их. Я видел, как они летели в воду. Видел же, как сверкнула рыбка перед тем, как исчезнуть в серых волнах. Я уверен, что видел...» Такое не придумаешь. — Эй, Акияма, — Ито ткнул его палочками в плечо. — Смена через пять минут. Пошли. Даити кивнул, поднялся и пошел обратно в цех. Прошло три дня. Даити перестал ждать. Точнее, перестал ловить себя на том, что смотрит в окно каждые пять минут. Перестал оборачиваться на берег во время обеденных перерывов. Перестал думать о ней каждую свободную секунду. Работа вошла в привычную колею. Руки делали свое дело, мозг отдыхал в привычной пустоте. Мысли вернулись к обычным темам — брат, деньги, чувство вины, бессмысленность всего этого. В четверг вечером он позвонил родителям. Звонил он всегда по четвергам, ровно в восемь вечера, потому что в это время тариф был дешевле. Телефон-автомат на углу общежития работал через раз, но сегодня повезло — трубка ответила гудком. Мать взяла после третьего гудка. — Алло? Даити? — голос женщины раздался из трубки. — Да, мам. Как вы? — Нормально, — голос у матери был усталый, как всегда. — Папа на работе. Никару... сегодня молчал весь день. Даити сжал трубку сильнее. — Ел? — он говорил сквозь сжатые зубы. — Немного. Суп поел. Рис не стал, — она вздохнула. — Деньги пришли? — Да, мы получили. Спасибо, сынок. Спасибо... Она всегда говорила спасибо. Каждый раз. Как будто он посторонний, который помогает из милости. Как будто не он виноват. — С Никару... всё хорошо? — спросил он, хотя знал ответ. — Всё как обычно. Сидит, смотрит в стену. Иногда рисует... — Рисует? — Даити удивился. — Что? — Не знаю. Какие-то линии. Море, наверное. Он же всегда любил море, — короткая пауза. Перед внутренним взором Даити встал Никару — тот, прежний, который таскал его на пляж и кричал «Смотри, Даити, волна!». Ему тогда было десять. Даити — четырнадцать. Они бегали по мокрому песку, и Никару смеялся так громко, что чайки взлетали с криком. — Даити? Ты там? — голос из трубки стал слегка обеспокоенным. — Да, мам. Я здесь, — он встрепенулся. — Ты как сам? Работа? — Нормально... Всё нормально. Разговор всегда был таким. Коротким. Пустым. Оба знали, что нужно сказать, и оба молчали о главном. — Береги себя, сынок. — Ты тоже, мам. Пока. Он повесил трубку и постоял ещё минуту, глядя на мутный фонарь за стеклом кабинки. Потом пошел в комнату. В пятницу ничего не изменилось. Стекло, лента, обеденный перерыв, Ито с лапшой, вечер, чай, сон. В субботу смена заканчивалась в четыре. Начальник объявил, что в воскресенье завод стоит — профилактика оборудования. Редкий выходной, который обычно означал, что Даити будет просто лежать на кровати и смотреть в потолок, слушая кашель Ямады. Но сегодня, выйдя за проходную, он свернул не к общежитию, а к берегу. Сам не зная зачем. Просто ноги понесли. Дождь прекратился ещё утром, и впервые за долгое время небо над Нагахори было не серым, а бледно-голубым, с редкими пушистыми облаками. Солнце — бледное, робкое, похожее на дешёвую наклейку на грязном стекле — пыталось греть, но получалось у него плохо. Даити шёл по тропинке вдоль берега, слушая, как галька хрустит под ногами. С каждым шагом камешки разъезжались, идти было неудобно, но он привык. Вдыхал запах моря — йод, водоросли, гниющие остатки рыболовных сетей, что-то соленое и живое одновременно. Чайки кричали над головой, ругались из-за чего-то, кружили низко над водой. Где-то далеко гудел корабль — низкий, протяжный звук, от которого внутри всё сжималось. Он уже почти дошёл до того места, откуда в прошлый раз смотрел на девушку, когда увидел её. Она сидела на большом валуне у самой воды. Даити остановился как вкопанный. Те же леггинсы. Волосы собраны в хвост. В руках — ничего. Она просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела на море. Поза была другой. В прошлый раз она стояла прямо, напряженно. Сейчас — сидела ссутулившись, вся какая-то сжавшаяся, словно пыталась стать меньше. Даити стоял и смотрел. Сердце забилось быстрее. Он чувствовал, как пульс отдаёт в висках, в кончиках пальцев. Глупо. Просто девушка на берегу. Просто он её заметил. Ничего особенного. Но ноги уже несли его вперёд. Он подошёл достаточно близко, чтобы разглядеть её лицо в профиль. Обычное лицо. Не красивое и не страшное — просто лицо. Но что-то в нём было такое, от чего хотелось смотреть дольше. Может быть, глаза... Тёмные, глубокие, смотревшие куда-то вдаль, словно там, за горизонтом, было что-то важное, что она одна могла видеть. Она не обернулась на звук его шагов. Даити остановился в паре метров, не зная, что делать дальше. Просто стоял и смотрел на неё, чувствуя себя полным идиотом. В кармане куртки лежала мелочь, он машинально перебирал монеты, чтобы занять руки. Прошла минута. Она молчала. Он молчал. Наконец, она чуть повернула голову, даже не глядя на него. — Ты чего стоишь? — голос был тихий, усталый. Даити сглотнул. — Я... вас узнал. Вы были здесь в прошлый раз, — Даити продолжал перебирать монетки в кармане, стараясь отвлечься. — Выбрасывали фигурки в море. Она медленно, ещё сильнее повернула голову и посмотрела на него. Взгляд был странный — изучающий, но без холодной настороженности, скорее удивлённый. Как будто она пыталась вспомнить, кто он такой. — Фигурки?.. — переспросила она, в голосе слышалось недоумение, из-за чего по коже Даити прошли мурашки. — Да... Я видел с завода. Я там работаю, — он украдкой посмотрел на неё, а потом снова отвёл взгляд на море. — Вид из окна сюда... Она посмотрела в сторону завода — на серые корпуса, дымящие трубы, горы битого стекла. — Там уныло, — сказала она. — Весьма. Пауза. — Зачем вы выбрасывали фигурки?.. — спросил Даити и тут же пожалел. Вопрос прозвучал грубо, бестактно. Но она не обиделась. Просто пожала плечами. — Не знаю. Наверное, хотела от них избавиться, — она снова отвернулась. — Есть конкретная причина?.. — он сам не знал зачем спрашивает. Любопытство, наверное. — Потому что... — она замялась, подбирая слово, как будто... Не помнила?.. — Не знаю. Даити сделал шаг ближе. — Меня Акияма Даити зовут... — он застыл, ожидая ответ, но так его и не получил. — А вас? Молчание. — Вы не думайте ничего такого. Просто... вы показались мне интересной... — он замялся. — Подумал, может... Подружимся?.. Она усмехнулась — невесело, одними уголками губ. — Интересной... Парни часто так говорят, а потом оказывается, что интересно им совсем другое. — Это не то, что может казаться... — он выставил руки перед собой в знак копитуляции. — Всем так кажется, — перебила она его. Она встала с валуна, отряхнула леггинсы от песка. Повернулась к нему лицом — и тут Даити увидел... Холодная настороженность сверкнула в глазах, плечи расправились, голос стал твёрже. — Слушай, парень. Я не знаю, что ты там себе придумал, но я не знакомлюсь. Ни с кем. Иди своей дорогой, — она сделала шаг в его сторону, но лишь с целью пройти мимо. — Но почему?.. — он провожал сначала приближающуюся, в потом отдаляющуюся от себя фигуру девушки. Она прошла мимо даже не оборачиваясь, ушла прочь. Молча. Она разговаривала спокойно, без злости, но с такой непроницаемой уверенностью, что Даити почувствовал — спорить бесполезно. Он постоял ещё минуту, глядя на её спину. На неумолимо отдаляющийся силуэт, который он не мог остановить никакими словами. — Извините, — он сказал тихо, она уже не слышала его. — Не хотел вас беспокоить... — Даити развернулся и пошёл прочь. Шаги по гальке звучали громко, почти оглушительно в тишине. Чайки кричали, но их крик казался далёким, неважным. Он не оборачивался. Только когда отошёл достаточно далеко, за груду валунов, где его уже не было видно, позволил себе остановиться и перевести дух. Он прислонился спиной к холодному камню. Что это было? Почему она сначала говорила почти нормально, а потом включила этот режим? Он пошёл в общежитие. --- В комнате было холодно. Даити включил обогреватель, поставил чайник. Пока вода закипала, разделся, повесил мокрую куртку на стул. Сел на кровать и уставился в стену. Мысли путались. Она была другой. Два раза — два разных человека. Первый раз — мечтательная, отстранённая, почти печальная. Второй раз — сначала усталая, а потом вдруг резкая, холодная. «Может, у неё сестра-близнец? И я их перепутал?..» — он перевел взгляд на окно, не вставая с кровати. — «Она говорила так, будто не помнит про фигурки...» Глупо. Близнецы не сидят на одном и том же месте в разное время. «Может, она актриса и репетирует роли?..» Тоже глупо. Где здесь театры? В Нагахори даже кинотеатр закрыли пять лет назад. Даити вспомнил её фразу: «А потом оказывается, что им интересно совсем другое» Чайник закипел. Он заварил чай, сел обратно, грея руки о горячую кружку. За окном темнело. Фонарь на берегу зажёгся, бросив дрожащий свет на мокрый песок. Даити смотрел в окно и думал. Он не знал, что с ней не так. Но знал другое: он хочет увидеть её снова. Не потому, что она красивая или интересная. А потому что в ней есть что-то... похожее на него. Какая-то трещина. Как в том стекле, которое привозят на завод — вроде целое, а присмотришься, и видно, что внутри дефект, который однажды разобьёт его на куски. Она была битым стеклом, которое ещё не рассыпалось. Как и он сам. Даити допил чай, лёг на кровать и закрыл глаза. Завтра воскресенье. Завод стоит. Можно никуда не идти. Но он знал, что пойдёт на берег. Просто посмотреть. Просто на всякий случай. ---------- Другая Завтра наступило серым и тихим. Даити проснулся без будильника — впервые за долгое время. Просто открыл глаза и понял, что больше не уснёт. За окном было пасмурно, но дождь не шёл. Редкий день в Нагахори, когда можно выйти на улицу и не промокнуть через пять минут. Он полежал немного, прислушиваясь к тишине. Ямада за стеной не кашлял — наверное, тоже наслаждался выходным. Сосед слева, чьего имени Даити не знал, вообще никогда не издавал звуков по утрам. Иногда Даити казалось, что там никто не живёт, хотя он точно видел, как мужчина входит и выходит из комнаты. Он сел на кровати, потянулся. Тело ныло меньше обычного — сказался выходной. Вчерашний день всё ещё стоял перед глазами: она на валуне, её усталый голос, потом этот резкий переход, холодный взгляд, слова «я не знакомлюсь»... И то, как она ушла, даже не обернувшись. Даити встал, подошёл к окну. Берег был пуст. Он смотрел на линию прибоя, на валуны, на то место, где она сидела вчера. Там никого не было. Только чайки бродили по мокрому песку, оставляя следы, которые тут же смывало волнами. Он почему-то и не ожидал её увидеть. Вчера она ушла так решительно, что вряд-ли вернулась бы сегодня. Или вернулась бы, но другой? Он уже перестал понимать, чего ждать. Даити оделся, умылся в пустом душе, горячую воду, конечно, не дали... Сходил в туалет. В коридоре лампочка всё ещё мигала — теперь уже чаще, с каким-то предсмертным треском. Наверное, доживала последние часы. Он вышел на улицу. Воздух был влажный, но дышать всё равно было легче, чем в комнате. Даити глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются запахом моря и водорослей. Хорошо. Спокойно. Он зашагал к берегу. Ноги сами несли его по знакомой тропинке. Галька хрустела под ботинками, где-то кричали чайки, море шумело — ровно, убаюкивающе. Обычное утро в Нагахори. Только без дождя. Он подошёл к валунам. Остановился. Осмотрелся. Пусто. Даити постоял минуту, глядя на море. Потом подошёл к тому самому валуну, на котором она сидела, и провёл рукой по камню. Холодный, шершавый, покрытый лишайником. Никаких следов того, что здесь кто-то был. Он сел на то же место. В ту же позу, в которой сидела та девушка. Море было синим, спокойным. Волны лениво накатывали на берег, разбивались о гальку, отступали. Где-то далеко виднелся корабль — маленькая точка на горизонте, почти неразличимая. Даити сидел и смотрел. Он не знал, сколько прошло времени. Может, полчаса. Может, час. Просто сидел и думал ни о чем, позволяя мыслям течь мимо, не цепляясь за них. Никару. Море. Стекло. Она. Она, которая была разной. Которая сначала выбрасывала фигурки, глядя вдаль печальными глазами. Потом была холодной и резкой. И её слова: «Фигурки?..» — так, будто она впервые слышит об этом. Странно. Очень странно. Даити посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Он просидел здесь почти два часа. Он встал, отряхнул штаны и пошёл обратно. Пора было подумать о делах. Продукты заканчивались — в тумбочке пусто, в холодильнике, тоже шаром покати. Если не купить сегодня, завтра после работы придется идти в магазин уставшим, а в понедельник смена тяжёлая. Даити решил ехать в торговый центр. Не потому, что хотел — просто в Нагахори особо не было выбора. Магазинчики у дома задирали цены, а на базаре по воскресеньям было слишком людно. Оставался только торговый центр на окраине — огромная коробка из стекла и бетона, куда съезжались за продуктами со всего города. Он вернулся в комнату, взял рюкзак, проверил кошелек. Денег достаточно — до зарплаты ещё неделя, но он всегда откладывал часть на еду отдельно, чтобы не трогать то, что предназначалось Никару. Вышел на улицу и направился к автобусной остановке. --- Автобус пришёл с опозданием на двадцать минут — обычное дело для Нагахори. Даити забился в угол на заднем сиденье и смотрел в окно, как проплывают мимо серые дома, ржавые заборы, пустыри с высокой травой. Город был унылым. Он всегда был таким, сколько Даити себя помнил. Когда-то, в детстве, они с Никару ездили сюда с родителями — в единственный универмаг, где можно было купить одежду. Тогда город казался им огромным, полным возможностей. Теперь Даити видел только облупившуюся краску, трещины на асфальте и лица людей, которые давно разучились улыбаться. Торговый центр «Саншайн» встретил его гулом кондиционеров и запахом выпечки из фуд-корта. Здание было большим, квадратным, с парковкой, забитой старыми машинами. Внутри — два этажа магазинов, супермаркет в цоколе, кафешки, киоски с безделушками. Для Нагахори это было почти чудом цивилизации, хотя в любом другом городе такой центр сочли бы убогим. Даити спустился на эскалаторе вниз, в супермаркет, взял тележку и начал бродить между рядами. Рис. Соевый соус. Овощи. Дешёвая рыба. Лапша быстрого приготовления на всякий случай. Чай. Сахар. Он двигался медленно, вчитываясь в цены, сравнивая граммовки, высчитывая, где выгоднее. Привычка, выработанная годами экономии. Каждая лишняя потраченная иена — это меньше денег Никару. Он как раз стоял у полок с консервами, раздумывая, брать сайру или скумбрию, когда краем глаза заметил движение. Девушка в проходе между стеллажами. Она стояла спиной к нему, разглядывая полки с чаем. Тёмные волосы рассыпаны по плечам. Чёрная кофта, чёрные леггинсы — та же одежда, что и вчера.... Что-то знакомое... Даити замер с банкой сайры в руке. Это она. Сердце забилось быстрее. Он поставил банку обратно на полку, сам не заметив как. Смотрел на её спину и не знал, что делать. Подойти? Но вчера она ясно дала понять, что не хочет ни с кем знакомиться... Игнорировать? Но он же здесь, в двух шагах от неё. Пока он раздумывал, девушка обернулась. Их взгляды встретились. Даити приготовился к холодному взгляду, к резким словам, к тому, что она сейчас отвернётся и уйдёт. Но она улыбнулась. Слабо, неуверенно, словно извиняясь за беспокойство, но улыбнулась. — Извините, — сказала она тихо, подойдя ближе. — Вы не подскажете, как пройти к выходу? Я, кажется... Заблудилась... «Что?..» — Даити моргнул. — «Что это с ней?..» Её голос был мягким, немного растерянным. Совсем не таким, как вчера. Новый голос. Новая интонация. — Э-э... — только и смог выдавить он. — К выходу?.. — Да. Я искала отдел с косметикой, но, кажется, ушла не туда, и теперь не могу найти дорогу обратно, — она виновато улыбнулась. — Глупо, да? Торговый центр небольшой, а я умудрилась потеряться... Даити смотрел на неё и не верил своим глазам. Она была другой. Совершенно другой. Абсолютно другой. Мягкой, немного застенчивой, с лёгкой улыбкой на лице. Та, что вчера смотрела на него холодно и говорила «иди своей дорогой» — и эта, что стоит сейчас перед ним и извиняется за то, что заблудилась, — они были как два разных человека. — Вы... — начал Даити и осекся. — Вы меня не помните?.. Она посмотрела на него внимательнее, склонив голову набок. — Мы знакомы? — она промычала, изучая его лицо внимательнее. — Мы где-то встречались? Даити почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не помнит. Она его не помнит. — Мы... — он замялся. — Мы виделись на берегу. Вы сидели на валуне, смотрели на море. Я подходил к вам. Она наморщила лоб, явно пытаясь вспомнить. Потом покачала головой. — На берегу? — в голосе звучало искреннее удивление. — Я иногда гуляю у одного моря, да, но чтобы сидела на валуне... Не помню... — она говорила это так естественно, так спокойно, что Даити почти поверил — она действительно не помнит. Но как такое возможно? Вчера. Всего вчера. — Ничего страшного, — сказал он, чувствуя, как голос звучит глухо. — Выход вон туда, потом налево, упрётесь в эскалатор. — Спасибо большое, — она улыбнулась снова. — А вы, наверное, местный? Хорошо ориентируетесь. — Работаю, — ответил Даити. — На заводе. — На заводе? — она заинтересованно посмотрела на него. — А где это? Я недавно в этом районе, совсем ничего не знаю. — Недалеко от берега. Там, где вы... — он осекся. — Там, где берег... Она кивнула, но вопросов задавать не стала. Помолчала секунду, потом спросила: — А вы не могли бы... ну, если вам не трудно... — она отпустила взгляд вниз. Это выглядело так неестественно, что Даити слегка отпрянул от удивления. — ...Показать мне дорогу к выходу? А то я опять заблужусь. И если вы не спешите, может, пройдёмся по магазину вместе?.. Я совсем тут не ориентируюсь, а мне ещё нужно кое-что купить. Даити смотрел на неё и не верил своим ушам. Вчера она гнала его прочь. Сегодня — предлагает пройтись по магазину вместе. Что происходит? Правда что-ли близнецы?.. — Я... — он сглотнул. — Да, конечно. Я не спешу... — Правда? Спасибо! — она просияла. — Меня, кстати, Мидзуки зовут. Киносита Мидзуки. — Акияма Даити, — ответил он машинально. — Очень приятно, Акияма-сан, — она слегка улыбнулась и поклонилась. — Ну что, пойдёмте? Мне нужно в отдел с бытовой химией, а потом в продуктовый. Вы не против? — Нет, не против... — он ступил вперёд первым. — «Акияма-сан?..» — переспрашивает он про себя, пробуя слова на вкус. Они пошли по проходу между стеллажами — она рядом, чуть позади, словно боялась, что он исчезнет. Даити чувствовал себя странно. Как будто попал в параллельную реальность, где всё то же самое, но совсем другое. — А вы давно здесь живёте, Акияма-сан? — спросила она. — Давно. Всю жизнь почти... — И не скучно? Городок такой маленький, наверное, всё друг про друга знаете. — Не всё, — ответил Даити. — И не про всех. Не настолько же он маленький... — закончил он, слегка улыбнувшись. Они шли по торговому центру, и Даити чувствовал себя так, будто наблюдает за собой со стороны. Мидзуки — он впервые узнал её имя — была разговорчивой. Нет, не болтливой, а именно разговорчивой: задавала вопросы, комментировала товары на полках, улыбалась, когда что-то нравилось, морщила нос, когда что-то казалось ей неинтересным. — Ой, смотрите, какие смешные салфетки, — сказала она, останавливаясь у стенда с кухонными принадлежностями. — С котиками. Моя... — она замялась на секунду. — Моя знакомая любит котиков. — Возьмёте? — спросил он, указывая на них большим пальцем. — Нет, — она покачала головой. — Они не мои. Странная фраза... Салфетки — не её. Как будто они могли быть чьими-то. В отделе бытовой химии она долго выбирала средство для мытья посуды, сравнивая запахи. Открывала колпачки, нюхала, морщилась, ставила обратно. — Этот слишком резкий, — объясняла она Даити. — А этот пахнет химией. А этот... Не знаю, не нравится, — она взяла в руки зелёную бутылку, понюхала, и её лицо просветлело. — Вот этот хороший. Лимон. Нейтрально, но свежо. Возьму. «Кто же ты?» — Даити смотрел, как она кладёт бутылку в корзинку — «Всё-таки она действительно, очень-очень интересная... Я бы сказал, что она странная...» — он сделал шаг в ту сторону, где был продуктовый отдел. — «Наверное да, но это интересная странность... За которой хочется наблюдать...» — закончил он. --- В продуктовом отделе она советовалась с ним по каждому поводу. — Какой рис лучше брать? Этот или этот? А вы какой обычно берёте? А овощи где свежее? А рыбу здесь продают нормальную? Даити отвечал, показывал, объяснял. И сам не замечал, как втягивается. С ним давно никто не разговаривал так просто, без подтекста, без груза прошлого. Просто о рисе. Просто о рыбе. Просто о том, какие помидоры лучше брать — тепличные или грунтовые. — Грунтовые вкуснее, но дороже, — говорил он. — Тепличные дешевле, но водянистые. — Тогда возьму грунтовые, — решила Мидзуки, тепло улыбаясь. — Раз уж выходной, можно себя побаловать, — она положила помидоры в корзинку и посмотрела на него. — Спасибо большое... Вы очень помогаете. Я без вас тут всё утро бродила бы. — Не за что, — ответил Даити. — Мне не сложно. Они прошли ещё немного. Мидзуки остановилась у стеллажа с чаем, задумчиво разглядывая коробки. — А какой чай вы любите? — спросила она. Даити задумался. Он никогда не задумывался, какой чай любит. Просто брал самый дешёвый, потому что надо было чем-то запивать еду. — Не знаю, — честно ответил он. — Дешёвый всегда покупаю. Мидзуки удивлённо посмотрела на него. — Дешёвый? Но чай же должен быть вкусным... — Он и так сойдёт, — он отмахнулся. Она покачала головой, но спорить не стала. Взяла с полки коробку с зелёным чаем в красивой упаковке, повертела в руках, понюхала. — Этот пахнет хорошо, — сказала она. — Наверное, вкусный. — Берёте?.. — Не знаю... — она замялась. — Наверное, нет. Он, наверное, не мой. Снова эта фраза. «Не мой». Как будто вещи могут быть «её» или «не её». Как будто у неё есть какой-то внутренний каталог того, что ей принадлежит, и всё остальное — чужое. — А какой ваш? — спросил Даити. Она посмотрела на него, и в глазах мелькнуло что-то странное. Растерянность? Тоска? — Не знаю, — тихо ответила она. — Наверное, я ещё не нашла. Они пошли дальше. Даити купил то, за чем пришёл, и теперь просто катил тележку рядом с ней, помогая выбирать продукты. Она спрашивала его мнение, иногда соглашалась, иногда нет, и в этих простых действиях было что-то удивительно нормальное. То, чего Даити был лишён годами. У кассы она вдруг остановилась и посмотрела на него. — Акияма-сан, а можно вас попросить? — Да?.. — Вы не могли бы проводить меня домой? — она смущённо улыбнулась. — Я понимаю, что наглею, но я правда плохо знаю район, а с вами как-то спокойно. Если вам, конечно, не трудно. Даити смотрел на неё и видел перед собой совсем другого человека. Не ту, что выбрасывала фигурки в море с печальным лицом. Не ту, что гнала его прочь холодным голосом. Эту — доверчивую, немного наивную, ищущую защиты. — Провожу, — сказал он. — Конечно... --- Они вышли из торгового центра, и Даити впервые за долгое время обратил внимание на погоду. Солнце всё же пробилось сквозь облака. Неяркое, бледное, но всё же настоящее солнце. Оно освещало улицы, и даже обшарпанные фасады домов казались не такими унылыми. — Хорошо, — сказала Мидзуки, подставляя лицо солнечным лучам. — Я люблю, когда солнце. — Любите? — переспросил Даити. — Да. Оно греет. И светит. И от него теплее на душе, — она сделала паузу, после чего улыбнулась. — Глупо?.. — Нет. Не глупо, — он покачал головой. — Я бы даже согласился. Они пошли по улице. Мидзуки несла свои покупки в пакете, Даити — рюкзак за спиной и ещё один пакет с её продуктами, который вызвался нести сам. — Вы здесь так долго живёте и даже не хотите уехать? — спросила она. — Куда ехать? — Даити пожал плечами. — Везде одно и то же. — Неправда, — возразила Мидзуки. — Есть красивые места. Горы, озёра, большие города. Там, наверное, интересно. — Наверное, — согласился Даити, хотя никогда об этом не думал. — Не сказать, что мое сильно это интересно... — А я вот хотела бы попутешествовать, — мечтательно сказала она. — Увидеть всё-всё-всё! Но пока не получается... — Почему? Она замялась. — Работа. Много работы, — отрезала она. Её голос звучал слегка нервозно. — Не отпускают... Даити хотел спросить, какая у неё работа, но что-то его остановило. Показалось, что это личное, что спрашивать не стоит. Они шли дальше, и постепенно город начал меняться. Многоэтажки сменились частными домами, асфальт — грунтовкой, фонари стали реже и тусклее. — Здесь, — сказала Мидзуки, сворачивая к небольшому дому, спрятавшемуся за высоким забором. Даити остановился и посмотрел. Дом был старым, но ухоженным. Двухэтажным, с черепичной крышей, с маленьким садиком перед входом. За забором виднелись кусты и, кажется, цветы. Неброско, аккуратно, по-домашнему. — Красиво, — сказал Даити. — Приятно тут жить, наверное? — Правда? — Мидзуки посмотрела на дом, и в её взгляде мелькнуло что-то странное. — Наверное. Я здесь недавно живу. — Снимаете? — ...Д-да, — ответила она после паузы. — Снимаем... Она взяла у Даити свой пакет, поклонилась. — Спасибо вам большое, Акияма-сан. Вы очень помогли. И за компанию спасибо. Было приятно, — она наклонила голову на бок. — И за то, что всё показали, там в супермаркете... Спасибо. — Мне тоже, — ответил Даити. И почувствовал, что это правда. — ...Было приятно. Мидзуки уже взялась за калитку, когда обернулась. — Акияма-сан, а вы часто бываете на том берегу? Ну, где вы сказали, что видели меня? — в её глазах сверкнула искра надежды. — Бываю, — осторожно ответил Даити. — Может, ещё увидимся, — она улыбнулась. — Я иногда туда прихожу. Сама не знаю почему. Тянет что-то. Море, наверное. — Может, и увидимся, — сказал Даити. — У меня из комнаты вид на берег из окна, так что я, если что, увижу. — До свидания! — она кивнула, открыла калитку и скрылась за забором. Даити постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом развернулся и пошёл обратно к автобусной остановке. В голове был полный хаос. Она его не помнит. Совсем. Как будто вчерашнего разговора не было. Как будто той, холодной и резкой, не существовало. И той, первой, с фигурками, тоже. Кто она? Что с ней? И почему его тянет к ней снова и снова, хотя он понимает, что это безумие? Даити шёл по пустынной улице, сжимая лямки рюкзака, и не находил ответов. Только одно он знал точно: завтра он снова пойдёт на берег. Просто посмотреть. Просто на всякий случай. ---------- Правда После той воскресной встречи Даити ждал. Каждое утро, просыпаясь в шесть пятьдесят пять, он первым делом подходил к окну. Когда ложился спать — тоже самое. Смотрел на берег, на валуны, на линию прибоя. И каждый раз видел только пустоту, чаек и серую воду. Она не приходила. В обеденные перерывы он стал выходить на улицу чаще обычного. Садился на свой ржавый парапет, жевал рис и смотрел на море. Ито Рю иногда подсаживался рядом, что-то рассказывал про свою жизнь, про девушку, которая ему нравится, про планы на будущее. Даити слушал вполуха, кивал, а сам шарил взглядом по берегу в надежде увидеть тёмный силуэт. Пусто. — Ты чего ищешь? — спросил как-то Ито, заметив его постоянное напряжение. — Ничего, — ответил Даити. Ито хмыкнул, но допытываться не стал. Прошло три дня. Пять. Неделя. Даити поймал себя на том, что думает о ней всё реже. Не потому что забыл — просто привычная рутина засасывала, как всегда. Работа, конвейер, смена, вечерний чай, сон. Мысли о брате, о деньгах, о чувстве вины. Всё вставало на свои места. Но иногда, засыпая, он вспоминал её лицо. Разное. Ту, что выбрасывала фигурки. Ту, что гнала его прочь. Ту, что улыбалась и просила проводить домой. Три разных лица. Три разных человека. Кто она? В четверг вечером он снова позвонил родителям. Мать сказала, что Никару опять молчит, но хоть поел нормально. Отец всё так же на работе. Всё как обычно. Даити положил трубку и пошёл в комнату. «Наверное, она уехала. Наверное, больше не вернётся. И правильно. Что мне до неё?» — думал он, лёжа на кровати перед сном. Веки стали тяжелее, мир начал отдаляться. --- Он проснулся от того, что замерз. Ноги выбились из-под тонкого одеяла, и холодный воздух из окна — окно он всегда оставлял приоткрытым, иначе в комнате было нечем дышать — щипал кожу. Даити не открывая глаз потянул одеяло обратно, укутался плотнее и уже собрался снова засыпать, как вдруг что-то его остановило. Что-то было не так. Он лежал с закрытыми глазами и пытался понять, что именно. Тишина? Нет, обычная тишина. Ямада не кашляет, сосед слева молчит, машины не ездят. Всё как обычно. Но что-то было не так. Даити открыл глаза и повернул голову к окну. Луна — редкая гостья в Нагахори — сегодня пробилась сквозь облака и заливала берег бледным серебристым светом. Было видно каждый валун, каждую волну, каждую чайку, если бы они не спали. И на одном из валунов сидел человек. Даити сел на кровати рывком. Сердце забилось где-то в горле. Это была она. Он не мог разглядеть лица, не мог разглядеть одежды, но знал — это она. Силуэт, поза, то, как она сидела, обхватив колени руками, — всё совпадало. Она пришла. Ночью. Одна. Сидит на берегу и смотрит на море. Даити спрыгнул с кровати, даже не думая о том, во что одет. На нём были только старая футболка и тонкие штаны для сна — те, в которых он обычно спал. Босые ноги коснулись холодного пола, но он не почувствовал. Он выбежал в коридор. Лампочка под потолком — та, что мигала последнюю неделю — наконец перегорела. Было темно. Даити нащупал перила, скатился по лестнице, вылетел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Он бежал по тропинке к берегу, не чувствуя, как галька впивается в босые ступни. Только вперёд, только к ней. Она сидела на том же валуне, где в прошлый раз. Всё та же чёрная одежда, те же волосы, рассыпанные по плечам. Лунный свет делал её похожей на призрака. Даити подбежал, запыхавшийся, с колотящимся сердцем. — Киносита-сан! — его голос раздался эхом по пустому пространству пляжа. Она обернулась. И посмотрела на него с вежливым недоумением. Даити замер. Нет. Это не тот взгляд, которым она смотрела на него в супермаркете. Не тот, которым смотрела на берегу в прошлый раз. Это был взгляд совершенно постороннего человека. — Простите... — голос мягкий, учтивый, совершенно пустой. — Вы меня, наверное, с кем-то перепутали... Даити стоял босиком на холодной гальке, в одной футболке, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Что?.. — выдохнул он. — Но мы же... — Меня зовут Ику Митико, — сказала она. — Я не Киносита... И такую не знаю... Мы знакомы? Ику Митико. Не Киносита Мидзуки. Другое имя. Другая фамилия. Даити смотрел на неё и не верил своим ушам. Не верил своим глазам. Это была она. Те же черты лица. Та же одежда. Те же глаза. Но в глазах — пустота. Ни узнавания, ни тепла, ни холода. Только вежливое недоумение. — Так вы... — он не мог подобрать слов. — ...Не Киносита-сан? — Нет, простите, — она виновато улыбнулась. Так же, как в супермаркете. Но по-другому. Чужая улыбка. — Вы, наверное, ищете кого-то похожего. Я здесь недавно, мало кого знаю... Даити чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Мы... мы встречались, — сказал он, сделав шаг вперёд и положив ладонь на грудь. — В воскресенье. В торговом центре. Я показывал вам дорогу, помогал выбирать продукты. И... — Даити запнулся. Она наморщила лоб, явно пытаясь вспомнить. Потом покачала головой. — В воскресенье? — она отвела виноватый взгляд, улыбка сошла с губ. — Я... Не помню... Не помнит... Опять? Он стоял перед ней, той же самой, и слышал, как она говорит, что никогда его не видела. — Но... — Даити вновь шагнул ближе. — Вы на том же месте сидите. Где всегда. И одежда та же. И... Она отодвинулась слегка. Вежливо, но заметно. — Извините, — сказала она твёрже. — Я правда вас не знаю. Мне, наверное, пора. Она встала с валуна и отряхнула леггинсы. — Подождите! — вырвалось у Даити. — Пожалуйста. Я не сумасшедший... Я просто хочу понять... Она остановилась. Посмотрела на него — босого, в одной футболке, дрожащего на холодном ветру. Что-то мелькнуло в её глазах. Может быть, жалость. Может быть, интерес. — Понять что? — спросила она, слегка повернув корпус к нему. Ветер развевал её волосы, и эта картина отпечаталась в его сознании навсегда. Даити не знал, что ответить. Он и сам не понимал, что хочет понять. Почему она разная? Почему не помнит? Почему называет себя другими именами? — Ничего, — сказал он наконец. — Извините. Я, наверное, действительно обознался... Она кивнула, ещё раз окинула его взглядом и пошла прочь — туда, где за валунами начиналась тропинка в город. Даити смотрел ей вслед. Она уходила. Снова уходила. И он снова ничего не мог сделать. Но в этот раз он не пошёл в общежитие. Он пошёл за ней. --- «Я не извращенец... И темболее не сумасшедший!» — успокаивал он себя, пока крался за ней, стараясь держаться в тени. — «Я уверен, что видел её, не один раз. И что она представилась мне Киноситой Мидзуки тоже помню!» Босые ноги мёрзли на холодной земле, но он не обращал внимания. Он смотрел только на неё — на тёмный силуэт, идущий впереди по пустынной улице. Она шла не к тому дому, который показывала в прошлый раз. Она свернула в другой район — подальше от берега, ближе к центру, где дома были побогаче. Двухэтажные коттеджи с ухоженными садами, высокими заборами, фонарями над калитками. Даити крался от столба к столбу, от дерева к дереву, стараясь не шуметь. Босые ноги ступали почти бесшумно, и он впервые порадовался, что в Нагахори всегда тихо и безлюдно по ночам. Она остановилась у одного из домов. Дом был старый, но крепкий. Двухэтажный, с черепичной крышей, с небольшим садом перед входом. Чем-то похожий на тот, что она показывала в прошлый раз, но другой. Этот казался более... мрачным, что ли. Запущенным. Она открыла калитку ключом и вошла во двор. Даити затаился за углом соседнего дома, выглядывая из-за забора. Она не вошла в дом сразу. Остановилась у крыльца, словно собираясь с духом. Постояла минуту, потом открыла дверь и скрылась внутри. Даити ждал. Прошло пять минут. Десять. Он уже думал, что ничего не узнает, когда вдруг услышал голоса. Окно на втором этаже было приоткрыто. Свет горел, и голоса доносились оттуда — мужской и женский. Её голос. Даити осторожно подобрался поближе, стараясь держаться в тени забора. Прислушался. — ...я же просил тебя, — говорил мужской голос. Грубый, усталый, с хрипотцой. — Ты должна была быть нежной сегодня. Заботливой. Как мать. А ты вела себя как чужая. — Извините, — ответила она. Голос был тихий, виноватый. — Я поняла... — Недостаточно. Она заметила. Сказала, что ты не похожа на Митико. Митико. Она назвалась этим именем на берегу. — Хорошо... — голос дрогнул. — Я... — Ты Митико, понятно? — перебил мужчина. — Ты должна. Ты профессионал. Мы платим тебе деньги, чтобы ты была той, кого нам не хватает. Ты забыла? Пауза. — Я... — девушка хотела возразить. Хотела сказать, что не помнит, но в голове всплыл образ. Человек стоит над ней, перед глазами всё мутное. Кровь. Крики «что значит забыла?!». Она сглотнула. — ...Не забыла. — Вот и не забывай. Иди спать. Завтра попробуешь снова. И постарайся хотя бы завтрак приготовить так, как она готовила. Рис с овощами. Она любила рис с овощами. — Хорошо, — она развернулась. Свет в окне погас. Даити стоял под забором, босой, замёрзший, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Профессионал. Платим деньги. Быть той, кого нам не хватает. Он вспомнил её слова в супермаркете: «Моя знакомая любит котиков». «Они не мои». «Он, наверное, не мой». И этот странный взгляд, когда она говорила о себе. «Она не знает, какая она. Не знает, что ей нравится. Представляется разными именами, и, в конце концов... Не помнит меня» — Даити отступил на шаг, так же осторожно, чтобы не привлечь внимание. — «Потому что она всегда кто-то другой» — закончил он, развернувшись. Всё встало на свои места. Она не сумасшедшая. У неё нет сестры-близнеца. Она не актриса, репетирующая роли. Она — профессиональная замена. Её нанимают люди, потерявшие близких. Чтобы она жила в их доме, играла роль их умершей дочери, сестры, подруги. Того, кого попросят. Чтобы они могли попрощаться по-настоящему. Так она всё-таки обманывает, что не помнит его потому что играет роль?.. Даити окончательно запутался. Он вспомнил дом, вновь прокрутил услышанный диалог в голове и осознал — где-то там, на втором этаже, спала девушка, которая сегодня была Митико. На прошлой неделе была кем-то другим. А в будущем будет кем-то третьим. А той, которую он встретил в супермаркете — Киноситы Мидзуки — больше никогда не будет. «Я... Не могу делать такие сумасшедшие выводы на ходу... Мне нужно как-то проверить...» — Мысль оборвалась. Босые ноги ступали по холодному асфальту. Где-то далеко лаяла собака. Луна пряталась за облака. — «Кто же ты?.. И как тебя зовут на самом деле?..» --- В комнате было холодно. Даити закрыл окно — впервые за долгое время — и сел на кровать. Ноги гудели, ступни саднили от гальки и холодного асфальта. Он посмотрел на них — грязные, в мелких порезах, покрасневшие. Не больно. Сейчас было не больно. Он смотрел в стену и прокручивал в голове услышанное. Профессиональная замена. Она живёт чужими жизнями, пока её собственная — та, настоящая — лежит где-то на дне, как те стеклянные фигурки, которые она выбрасывала в море. Фигурки. Точно... Даити вдруг понял. Она выбрасывала их не потому что они ей не нравились. Она выбрасывала их, потому что они были чужими. Как и всё в её жизни. Как и она сама. Он лёг на кровать, уставился в потолок. Северное полушарие. Южное полушарие. Карта несуществующей страны. Как и она сама. — Мидзуки, — прошептал он в темноту. — Киносита Мидзуки. Кто ты? Ответа не было. Только шум моря за окном, которое он закрыл, и тишина в коридоре, где перегорела лампочка. — Она же... Тобой притворялась, да? — Даити закрыл глаза. — Получается, что Киноситы Мидзуки не существует, а я разговаривал с девушкой, которая её заменяет, — разум помутнел, мысли начали пытаться, а голос становится всё более и более усталым. — Мне интересна она... — тело постепенно начало расслабляться, Даити погружался в сон. — ...Или её роль?.. Завтра будет новый день. Новый понедельник. Новая смена на заводе. Новое стекло на ленте. И новое утро, когда он снова подойдёт к окну. Просто посмотреть. Просто на всякий случай. Вдруг она придёт? ---------- Разговор После той ночи прошло два дня. Даити ходил на работу, стоял у конвейера, выхватывал брак, слушал болтовню Ито. Всё как обычно. Только теперь он знал. Знал, кто она. Знал, почему она разная. Знал, что той, которую он встретил в супермаркете — Киноситы Мидзуки — больше не существует. Во вторник смена закончилась в пять. Даити вышел с завода, усталый, с ноющей спиной, и автоматически повернул к общежитию. Прошёл половину пути, остановился. Посмотрел на берег. Пусто. Он постоял минуту, глядя на валуны, на серое море, на чаек, копошащихся в водорослях. Потом развернулся и пошёл к себе. В комнате было душно. Он открыл окно, сел на кровать, достал остатки вчерашнего риса. Жевал без аппетита, глядя в одну точку. Мысли возвращались к ней. Она сейчас там, в том доме. Играет роль Митико для какого-то мужчины и его жены, потерявших дочь. Готовит рис с овощами так, как готовила их настоящая дочь. Говорит с ними её интонацией. Смеётся её смехом. А внутри — пустота. Даити доел, убрал посуду. Подошёл к окну. И замер. На берегу кто-то был. Сердце пропустило удар. Он вгляделся в сумерки — было около половины шестого, солнце уже садилось, и берег тонул в синеватом полумраке. Но силуэт на валуне был отчётливо виден. Она. Даити смотрел на неё и не верил своим глазам. После той ночи, после того, как она ушла, назвавшись другим именем, он думал, что больше не увидит её. Или увидит, но снова другой. А она просто сидела на том же месте. Он рванул к двери. В этот раз он был одет нормально — рабочие штаны, куртка, ботинки. Не то что в прошлый раз, босиком в футболке. Он бежал по тропинке, и галька привычно хрустела под ногами. Она не обернулась на звук его шагов. Даити подошёл ближе. Остановился в паре метров. Перевёл дыхание. — Ику-сан?.. — позвал он осторожно. Она повернула голову. И узнала его. Даити увидел это по глазам — в них мелькнуло что-то, чего не было в прошлый раз. — Вы... — сказала она тихо. — Вы тот человек... с берега. Вы подходили ко мне воскресенье ночью... — Да, — выдохнул Даити. — Вы меня помните? Она кивнула. Чуть заметно, неуверенно. — Помню. Вы бежали босиком. Было холодно, наверное, — она посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвернулась к морю. — Было, — согласился Даити. — Но я не думал об этом. — Зачем вы пришли? — спросила она. Даити не знал, что ответить. Зачем? Потому что не мог не прийти. Потому что всё время думал о ней. Потому что хотел понять. — Не знаю, — честно сказал он. — Просто увидел вас в окно и пришёл. Она молчала. Смотрела на море. Вечерний ветер трепал её волосы, и Даити снова поймал себя на том, что не может отвести взгляд. — Можно присесть? — спросил он, указав на соседний валун. — Это место не моё, — она пожала плечами. — Садитесь, если хотите. Даити сел. Камень был холодным даже через плотную ткань штанов. Он поёрзал, устраиваясь поудобнее, и тоже уставился на море. Так они сидели молча. Минуту. Две. Море шумело. Чайки кричали где-то далеко. Вечер сгущался, и фонарь на столбе ещё не зажёгся — наверное, лампочку так и не поменяли. — Красиво здесь, — сказала она вдруг, нарушая тишину между ними. — Прихожу сюда постоянно. Сама не знаю почему... Тянет меня сюда что-то. — Вы так думаете? — Даити покрасился на неё. — Да. Море. Тишина. Никто не трогает, — она помолчала. — Можно просто сидеть и ни о чём не думать. — А вы часто думаете? — спросил Даити. Она усмехнулась — невесело, одними уголками губ. — Слишком много, — нотка грусти слышалась в её голосе, а взгляд слегка вельнул в сторону. Пауза. — Ику-сан... — начал Даити. — Митико, — поправила она. — Просто Митико. Или хотябы просто Ику. «Ику-сан» слишком... Официально. Мне неудобно... — Ику, — повторил он. — Вы... давно здесь живёте? — Не очень, — ответила она. — Несколько недель... И да, — она посмотрела прямо ему в глаза. Взгляд выглядел усталым и спокойным одновременно. — Можешь, пожалуйста, обращаться ко мне по обычному?.. Скорее я должна на «вы»... — ...Ясно, — он отвёл взгляд к морю. — И как? Нравится тут жить? Она задумалась. По-настоящему задумалась, словно вопрос был сложным. — Не знаю, — сказала наконец. — Нормально. Люди хорошие. Вроде. Даити вспомнил грубый голос из окна. «Она заметила. Сказала, что ты не похожа на Митико». Хорошие люди?.. Он не стал возражать. — А ты? — спросила она. — Ты здесь живёшь? — Да. Вон там, — он махнул рукой в сторону общежития. — Видишь серое здание? Второй этаж, крайнее окно. Она посмотрела туда, кивнула. — Далеко от берега, — она обратно отвернулась к морю. — Удобно. — Угу. Я отсюда тебя и увидел в первый раз. — В первый раз? — она повернулась к нему. — А сколько раз мы виделись? Даити замялся. Сказать правду? Про то, что он видел её разной, с разными именами? Про то, что она его не помнила? — Несколько, — осторожно ответил он. — Но ты меня не всегда узнавала. Она нахмурилась. — Странно. Я обычно хорошо запоминаю лица. А тебя... — она всмотрелась в него внимательнее. — Я запомнила. После той ночи. Трудно не запомнить. Даити почувствовал тепло где-то в груди. — Вот оно как?.. — улыбка сама натянулась на его лицо. — Правда. Ты так бежал. Босиком. По холодной гальке. И смотрел на меня так, будто я — самое важное, что есть в этом городе, — она усмехнулась. — Глупо, да? — Нет, — сказал Даити. — Не глупо, — он подпёр ладонью подбородок. — Хотя если речь обо мне, то возможно и глупо... Она посмотрела на него долгим взглядом. В сумерках её глаза казались огромными, тёмными, глубокими. — Странный ты, Акияма, — сказала она тихо. — Ты запомнила... — его глаза расширились от удивления, от того, что она запомнила его имя, но он быстро собрал себя в руки и лицо снова стало спокойным, хотя намёк на небольшое удивление был. — Странный?.. Почему? — Приходишь на берег. Сидишь со мной. Смотришь на море. Разговариваешь, — она пожала плечами. — Никто со мной просто так не разговаривает. — А как разговаривают? — Даити наклонил голову, прижавшись щекой к своим коленям, взгляд был направлен прямо на неё. — По-другому, — она отвела взгляд. — С просьбами. С ожиданиями. Все чего-то хотят. А ты... Просто сидишь... Даити молчал. Он думал о том, что слышал в ту ночь. О том, как тот мужчина говорил с ней. О том, чего от неё ждут. — Ику, — сказал он. — А чего хочешь ты? — Что?.. Я?.. — она удивлённо посмотрела на него. В её глазах впервые за всё время сверкнул намёк на смущение. — Да, — его голос звучал решительно и любопытно одновременно. Не издевательское любопытство. Нет. Заинтересованность с чистыми намерениями. Она долго молчала. Так долго, что Даити уже подумал — не ответит. — Не знаю, — прошептала она наконец. — Наверное... Я хочу знать, чего я хочу. От этих слов у Даити сжалось сердце. — Это... сложно, — сказал он. — Очень, — согласилась она. Они снова замолчали. Море шумело, накатывая волны на гальку. Фонарь наконец зажёгся — дрожащий жёлтый свет упал на песок. — Ику, — Даити отвернулся к морю, голос стал тише. — Давай встретимся в субботу?.. — В субботу?.. — она посмотрела на него с удивлением. — Да. Если ты не занята. Просто погуляем. Посмотрим на город. Поговорим, — он замялся. — Если хочешь... Она смотрела на него, и в её глазах было что-то странное. Не недоверие — скорее растерянность. — Я... — начала она, но в горле пересохло. — Я не знаю. У меня работа... Мне нужно... — Я понимаю, — перебил Даити. — Если не получится — не получится. Я просто подумал... Может, тебе тоже хочется с кем-то просто поговорить. Без просьб и ожиданий, — наконец он закончил свою мысль. Когда он наконец рискнул взглянуть на неё, то он увидел... Митико замерла, боясь разрушить этот момент даже коротким вдохом. Она не отвернулась. Напротив, её взгляд был прикован к Даити с какой-то отчаянной, светлой решимостью. Щёки Ику залил мягкий, живой румянец, который, казалось, согревал её изнутри. В её глазах, широко открытых и слегка влажных, читалось не только смущение, но и робкая, трепетная надежда. Это была та самая секунда, когда сердце падает в бездну, но ты веришь, что внизу тебя ждут чьи-то руки. Её губы тронула едва заметная, почти беспомощная улыбка — смесь страха и абсолютного, чистого счастья. Её лицо медленно приняло прежний, слегка усталый, но спокойный вид. Ветер трепал её волосы. — В субботу, — повторила она тихо. — Во сколько?.. Даити почувствовал, как сердце забилось чаще. — Может быть... В пять? Здесь, на берегу? — Хорошо, — Мидзуки медленно кивнула, после чего встала с валуна и отряхнула леггинсы. — Мне пора. — Я провожу? — спросил Даити, тоже вставая. — Не надо, — она покачала головой. — Сама дойду, но спасибо. Она сделала шаг, потом остановилась, но не обернулась. — Акияма, — её голос дрогнул на странной ноте. — Да? — он посмотрел на неё, но она не ответила тем же. — Спасибо, что позвал, — сказала она тихо. — Никто никогда не зовёт меня просто погулять. После этих слов она просто ушла. Даже не ожидая ответа. Даити смотрел ей вслед, пока её силуэт не скрылся в темноте. Потом сел обратно на валун и долго сидел, глядя на море. Она придёт. Она сказала «хорошо». Осталось только дожить до субботы. И надеяться, что к субботе она не станет кем-то другим. --- Среда тянулась бесконечно. Даити стоял у конвейера, выхватывал брак, но мысли его были далеко. Он прокручивал в голове вчерашний разговор, каждое её слово, каждый взгляд. «Никто никогда не зовёт меня просто погулять». Кто же ты, Митико? Или Мидзуки? Или кто-то ещё? В обед Ито подсел к нему на парапет. — Слышь, Акияма, — сказал он, жуя лапшу. — Ты чего такой задумчивый? Второй день ходишь сам не свой. — Всё нормально, — ответил Даити. — Ага, конечно. Я ж тебя знаю, — Ито хмыкнул. — Ты когда нормально — молчишь. А когда задумчивый — молчишь ещё сильнее. Разница есть, но мне её не видно. Даити усмехнулся — впервые за долгое время. — Ты прям философ, Ито. — А то, — довольно кивнул тот. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но если что — я рядом. Даити посмотрел на него. Ито жевал лапшу и смотрел на море. Обычный парень с живым лицом, который каким-то чудом ещё не потерял себя в этом городе. — Спасибо, — сказал Даити. — Буду иметь в виду. — Не за что! --- Четверг прошёл так же. Работа, конвейер, обед, вечер. Даити звонил родителям — мать сказала, что Никару сегодня рисовал. Целый день. Какие-то линии. Она не понимала, что это, но он был спокоен, и это главное. В пятницу вечером Даити не мог найти себе места. Он ходил по комнате, садился, вставал, снова ходил. Смотрел в окно на пустой берег. Думал о завтрашнем дне. А если она не придёт? А если придёт, но будет другой? А если снова не узнает? Он лёг на кровать и уставился в потолок. Северное полушарие. Южное полушарие. Завтра он узнает. --- В субботу Даити проснулся рано. Солнце — редкий гость — снова пробивалось сквозь облака. День обещал быть почти хорошим. Он позавтракал остатками риса, умылся, оделся. Долго смотрел на себя в мутное зеркало. Двадцать пять лет. Выглядит на все тридцать пять. Сегодня, наверное, все сорок. Он вышел на улицу в четыре. Слишком рано, но сидеть в комнате было невыносимо. Дошёл до берега, сел на свой валун — тот, что рядом с её. Смотрел на море, слушал чаек, считал волны. Время тянулось мучительно медленно. В пять она пришла. Даити увидел её издалека — тёмный силуэт на тропинке среди валунов. Встал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она подошла. Та же чёрная одежда, те же волосы. Но взгляд... взгляд был другим. Не таким, как во вторник. Более спокойным, что ли. — Здравствуй, Акияма, — сказала она. В её голосе слышалось тепло. Она помнила. Это главное. — Здравствуй... — ответил он. — Митико... Она улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ. — Так ты пришёл... — Я же обещал. — Я не про то, — она покачала головой. — Ты пришёл сегодня. А мог не прийти. Мало ли... — Я пришёл, — сказал Даити. — И рад, что ты тоже. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на море. — Красиво сегодня. — Да... — он не знал, как поддержать беседу, просто отвечал. Они ещё немного постояли, молча. — Пойдём?.. Куда-нибудь?.. — Пойдём, — согласилась она, снова посмотрев на него. Они пошли по берегу, вдоль линии прибоя. Галька хрустела под ногами, чайки кричали, море дышало ровно и спокойно. — Как прошла неделя? — спросил Даити. — Нормально, — ответила она. — Работа. Домашние дела. Всё как обычно. — А... — он замялся. — Работа тяжёлая? Она покосилась на него. Взгляд был странный — оценивающий, но без враждебности. — Разная, — сказала она. — Иногда тяжёлая, иногда нет. Даити кивнул, не решаясь спрашивать дальше. Они прошли ещё немного. Город открывался перед ними — серые дома, ржавые заборы, пустыри. Обычный Нагахори, унылый и безнадёжный. — Здесь... Некрасиво, — заметила Митико. — Да, — согласился Даити. — Но почему-то тянет, — добавила она. — Наверное, из-за моря. — Наверное... Они вышли к набережной — жалкому подобию того, что в других городах называют набережной. Просто бетонный парапет, за которым сразу начиналась галька и море. Даити остановился, опёрся на парапет. Митико встала рядом. — Можно спросить?.. — начал он. — Спрашивай, — её голос стал слегка холоднее. — Но если твой вопрос мне не понравится... Мне придётся уйти, — Митико посмотрела в его сторону с небольшим презрением. — Обычно после такого и начинается то, о чем я говорила тогда вечером. — Нет-нет... Я просто хотел спросить... — он помолчал. — Почему ты согласилась? Прийти сегодня. Она долго молчала, смотря на него, после чего перевела взгляд на море. Смотрела на море так же долго, ветер трепал её волосы. — Потому что ты странный, — сказала она наконец. — Ты не смотришь на меня как на... Как на кого-то другого. Ты просто смотришь. И говоришь просто так. Без... — она запнулась. — Без чего? — Без ожиданий, — тихо сказала Митико. — Все всегда чего-то ждут. А ты просто сидишь рядом. И это... это странно. Но приятно. Даити смотрел на неё в профиль. На линию скул, на изгиб губ, на глаза, устремлённые вдаль. — Я тоже не знаю, чего ждать, — сказал он. — Но мне хорошо с тобой. Просто так... Всмысле я имею ввиду... Э-э... Даити запутался в своих же словах. Она повернулась к нему. На её губах расцвела тёплая улыбка. Едва уловимая, хрупкая, словно первый луч солнца, пробивающийся сквозь утреннюю дымку. Это не был открытый смех... Скорее, кроткое и нежное движение уголков рта, которое выдавало её искреннее смущение. Митико слегка склонила голову, прижав руку к груди, будто пытаясь удержать внутри то тепло, что внезапно переполнило её сердце. В её полуприкрытых глазах, обычно спокойных и рассудительных, сейчас плясали мягкие искорки. В этом жесте и этой тихой, ангельской улыбке читалось нечто большее, чем просто вежливость — в них была беззащитная искренность, надежда и радость, предназначенные только для одного человека. — Акияма, — сказала она тихо, приложив ладонь к губам. — А если я... Не та, за кого ты меня принимаешь?.. Даити помолчал. Потом ответил: — Я и не знаю, за кого я тебя принимаю. Я просто знаю, что ты — это ты. И мне этого достаточно. Она смотрела на него долго-долго. Потом отвернулась. — Странный ты... — повторила она. Несмотря на эти слова она была рада услышать такое. — Очень странный... — Может и так... Они пошли дальше. Говорили о пустяках — о погоде, о море, о том, какие чайки наглые. О том, что в Нагахори скучно, но почему-то не хочется уезжать. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. В Нагахори такое случалось редко — обычно небо было серым. Но сегодня случилось. — Красиво, — сказала Митико, улыбаясь. — Очень, — согласился Даити, глядя на неё. Она заметила его взгляд, смутилась, отвернулась. — Ты смотришь на меня, а не на закат! — её голос стал слегка громче, но от этого не менее тёплым. — А правда?.. Увлёкся! — Даити рассмеялся. — Просто ты закат затмеваешь, — он искренне ей улыбнулся. Митико замерла. Потом медленно повернулась к нему. В глазах — удивление, растерянность, что-то ещё, чему Даити не мог подобрать названия. — Зачем ты так говоришь?.. — тихо спросила она. — Ты... — Потому что это правда, — перебил Даити. Улыбки больше не было. Только решительность и уверенность, что в голосе, что на лице. Они стояли друг напротив друга. Закат догорал за их спинами, ветер трепал волосы, море шумело. — Митико, — сказал Даити. — Я не знаю, кто ты на самом деле. Я не знаю, что с тобой происходит. Но я хочу быть рядом. Просто быть. Если ты позволишь... Она молчала долго. Так долго, что Даити уже подумал — сейчас развернётся и уйдёт. Но она не ушла. — Я не знаю, — прошептала она. — Я правда не знаю. И если ты будешь рядом... Ты можешь разочароваться... — Не разочаруюсь, — сказал Даити. — Мне просто нужно разобраться, и тогда, обещаю, всё наладиться. Она посмотрела на него. В глазах блестели слёзы — или просто отсвет заката... Даити сам не понимал. — Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем, — она закрыла глаза и улыбнулась настолько тепло, как только могла. Слезинка скатилась по щеке. Всё-таки слёзы... ---------- Трещина В следующие дни Даити просыпался с улыбкой. Поначалу это пугало — само ощущение собственной улыбки на лице, ещё до того, как мозг окончательно проснулся. Но потом он привык. Понедельник не стал исключением. Он не сразу понял, почему — просто открыл глаза и почувствовал, что внутри что-то теплое, светлое, незнакомое. Словно кто-то зажег лампу в комнате, которая всегда была пуста. Потом вспомнил: вчера. Закат. Её улыбка. Её слёзы. «Давай попробуем». Он сел на кровати и посмотрел в окно. Берег был пуст, но это не имело значения. Она придёт. Когда сможет. Она обещала попробовать. Этого было достаточно. Даити встал, умылся, оделся. По пути на завод он шёл быстрее обычного, и даже серое небо над головой казалось не таким унылым — скорее, спокойным, ожидающим перемен. --- — Ты чего такой энергичный? — спросил Ито, когда они встретились у проходной. — Выспался, что ли? — Вроде того, — ответил Даити, хотя спал он, как обычно, мало. Просто утро перестало быть тягостным. — А выглядишь так, будто тебя подменили, — Ито хмыкнул, с интересом разглядывая коллегу. — Ладно, пойдём, а то начальник опять возмущаться будет. День на заводе тянулся медленно, но Даити это уже не раздражало. Монотонный гул конвейера, скрежет стекла — всё это теперь было просто фоном. Он стоял у ленты, выхватывал бракованные детали, и думал о ней. О её словах: «Я хочу знать, чего я хочу». О её взгляде,когда она сказала «странный ты». О её слезах на закате. И чем больше он думал, тем сильнее росло внутри странное, щемящее чувство. Не похожее на то, что он испытывал раньше. Не жалость, не любопытство и даже не влечение. Что-то другое. Что-то, чему он боялся дать имя, потому что имя тут же обязывало бы к чему-то, к чему он был не готов. --- В обеденный перерыв Даити не пошёл на свой обычный парапет. Вместо этого он устроился в углу цеха, где стояли ящики с готовой продукцией, и достал бэнто. Есть не хотелось. Он просто сидел, сжимая в руках коробку с рисом, и смотрел в одну точку — на скол на бетонном полу, который причудливо пересекала трещина. Вопрос, который мучил его последние дни, наконец обрёл форму. Чёткую, острую, как осколок стекла. Кого он видит, когда смотрит на неё? Ту, что выбрасывала фигурки в море — печальную, отстранённую, почти нереальную? Ту, что гнала его прочь холодным голосом? Ту, что потерялась в супермаркете и улыбалась, как ребёнок? Ту, что сидела на валуне во вторник и говорила «никто не зовёт меня просто погулять»? Или ту, что плакала на закате и прошептала «давай попробуем»? Стоп… Но это была та же, что и на валуне. Или нет?.. Даити не знал ответа. Они все были разными. Совсем разными. И он не знал, какая из них — настоящая. И есть ли она вообще — настоящая. — Эй, — голос Ито вырвал его из размышлений. — Ты чего тут прячешься? Я тебя везде ищу. Даити моргнул, возвращаясь в реальность. Коробка с рисом в руках почти не остыла. — Думал… — Вижу, — Ито присел на ящик напротив, откусывая от своего онигири. — Слушай, Акияма, я не хочу лезть не в своё дело, но ты последнее время какой-то… Не такой. То ты пропадаешь куда-то, то ходишь сам не свой. С девушкой, что ли, познакомился? Даити посмотрел на него. Ито жевал лапшу и смотрел на него с любопытством, но без насмешки. Простое, незамысловатое участие. — Что-то вроде того, — сказал Даити. — О-ого… — Ито выпрямился с преувеличенным восторгом, но тут же оживился искренне. — И кто она? — Чего это ты так удивился? — сказал Даити, его голос был раздраженным. — …Я не знаю, кто она, — наконец ответил он, отводя взгляд. Ито перестал жевать. — Это как?.. Даити помолчал, подбирая слова. — Представь, что ты встречаешь человека. Он тебе нравится. Но каждый раз, когда вы видитесь, он — другой. Другое имя, другой характер, другие привычки. И ты не знаешь, кто из них настоящий. И есть ли вообще настоящий… Ито смотрел на него во все глаза. — Ты… серьёзно? — Серьёзно, — голос Даити и впрямь был серьёзным. Он сам не ожидал, что скажет это вслух. — И что, она тебя каждый раз не узнаёт, что ли? — Ито медленно отложил лапшу в сторону, забыв про еду. — Иногда узнаёт, иногда нет. … Долгая пауза. Очень долгая. Только конвейер гудел где-то вдалеке. — Слушай, Акияма, я, конечно, в таких делах не специалист… — Ито наконец заговорил, разрушая тишину. — Но это звучит как-то… странно. — Я знаю… — Даити помолчал. — Глупо? Не веришь мне? — Ну… Тяжело поверить, конечно, но вопросик у меня есть… — он обратно потянулся к лапше, медленно, аккуратно, будто пытался не спугнуть Даити. — …Ты всё равно хочешь с ней встречаться? Даити посмотрел на него. Вопрос прозвучал просто, но ответа на него у него не было. Вернее, ответ был слишком тяжёлым. — Не знаю, — сказал он. — Я просто… не могу перестать о ней думать. Ито задумчиво почесал затылок, переваривая услышанное. — Ну, если бы я встретил такую девушку… наверное, я бы хотел узнать, какая она на самом деле. Без всех этих… масок. Маски. Даити вдруг понял, что Ито прав. Просто, по-своему, но прав. Он всё это время думал о том, кто она. Но ни разу не подумал о том, как узнать. Как разглядеть под всеми этими слоями чужой жизни ту, настоящую. — Спасибо, Ито, — сказал Даити, вставая и направляясь в неизвестную для Рю сторону. — За что?.. — Ты помог. — Обращайся, — Ито пожал плечами, но выглядел довольным. Он проводил Даити взглядом и, вздохнув, всё же доел остывшую лапшу. --- После работы Даити не пошёл на берег. Вместо этого он заперся в комнате и сел писать. Он не знал, зачем это делает. Просто взял ручку и старый конверт, перевернул его чистой стороной и начал выводить буквы, чувствуя, как каждое слово отпечатывается в запястье тяжестью. «Киносита Мидзуки. Ику Митико. И другие имена, которых я не знаю» — он смотрел на строчку и чувствовал, как внутри всё переворачивается. — «Я видел тебя несколько раз. Почти каждый из них — разный человек. И каждый раз я думал, что это — ты. Но это была не ты» Он остановился. Ручка замерла над бумагой. «Тогда кто же ты?» — Даити отложил ручку и уставился в потолок. Северное полушарие. Южное полушарие. Ни на одном из них не было ответа. Он вспомнил тот вечер, когда подслушал разговор у окна. Грубый голос мужчины и её тихий, испуганный ответ. Она там — в чужом доме, играет чужую роль, спит в чужой комнате, ест чужую еду. И, наверное, уже сама не помнит, какая она на самом деле. Иначе как объяснить то, что она его не помнит? Вжилась в роль? Настолько? Но она ведь есть. Где-то глубоко, под всеми этими слоями, должна быть настоящая. Та, которая выбрасывала фигурки в море — может, это был не заказ? Может, в тот день она была самой собой? Или?.. Нет. Он не знал. И никогда не узнает, если не попробует разобраться. Даити взял ручку снова. «Я хочу узнать тебя. Настоящую. Даже если ты сама её не помнишь. Даже если придётся искать вместе». — он посмотрел на написанное. Потом аккуратно сложил конверт и спрятал в тумбочку. Зачем он это написал? Он не знал. Может, просто чтобы сформулировать то, что крутилось в голове. Может, чтобы потом показать ей. Может, чтобы никогда больше не видеть. Он лёг на кровать и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала она. Её лицо на закате, её слёзы, её шёпот: «Давай попробуем». Она согласилась. Она хочет попробовать. Значит, она тоже хочет чего-то настоящего. Или это была роль?.. Но что, если настоящей ей не понравится? Что, если под всеми этими ролями — пустота? Что, если она разобьётся, когда снимет маски, как стекло, которое падает на бетонный пол? Даити открыл глаза. Стекло. Он работал со стеклом три года. Знал, что оно может быть разным. Толстым и тонким. Прозрачным и цветным. Цельным и треснувшим. Но даже треснувшее стекло остаётся стеклом. Его можно склеить. Можно расплавить и сделать заново. Можно переработать в порошок и создать что-то новое. Она — как стекло. Треснутое, разбитое на осколки, которые складываются в чужие узоры. Но где-то там, под всем этим, есть то, из чего она сделана на самом деле. Исходный материал. Основа. И он хотел это узнать. Даже если для этого придётся разбить всё, что было раньше. --- В следующее воскресенье, в свой законный выходной, Даити снова пошёл на берег. Он знал, что она, скорее всего, не придёт — у неё работа, та самая странная работа, которая забирает её целиком. Но он всё равно пошёл. Не ради встречи — ради обещания, которое дал сам себе. Сел на свой валун, смотрел на море, слушал чаек. Думал. О том, как подойти к ней. О том, что сказать. О том, как не напугать, не спугнуть, не заставить её снова спрятаться за очередной чужой ролью. Он ждал до вечера. Она не пришла. Но Даити не расстроился. Он сидел на валуне, смотрел на закат — сегодня небо снова было серым, солнце так и не пробилось — и чувствовал странную уверенность. Такую же прочную, как гранит под ним. Она придёт. Не сегодня, так завтра. Или через неделю. Или когда закончится очередной заказ. Возможно, другая, но придёт. Всегда приходила. А когда придёт, он скажет ей. Не всё сразу. Не напугать. Но начать. Спросить, помнит ли она что-то о себе. О том, какая она была до того, как стала… другими. Он встал, отряхнул штаны и пошёл в общежитие. У входа столкнулся с соседом слева — тем, который никогда не кашлял. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, которое давно разучилось выражать эмоции, посмотрел на Даити. И вдруг кивнул. Не так, как обычно — машинально, вежливо. А по-другому. С каким-то странным пониманием. Будто знал что-то, чего не знал Даити. Даити кивнул в ответ и прошёл в комнату. Лёг на кровать, уставился в потолок. Северное полушарие. Южное полушарие. Между ними — где-то здесь — она. — Я найду тебя, — прошептал он в темноту. — Настоящую. Обещаю. За окном шумело море. Где-то далеко кричала чайка. Фонарь на берегу мигал — его всё ещё не починили. Даити закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новая смена на заводе. Новое стекло на ленте. И новая встреча. Когда-нибудь. Он будет ждать. ---------- Сасаки Аой Она пришла в четверг. Даити увидел её из окна — силуэт на берегу, который он выучил наизусть. Сердце ёкнуло, и он уже собрался бежать вниз, но что-то остановило. Она сидела не так, как раньше. Обычно она садилась на валун прямо, обхватив колени руками, или откинувшись назад, опираясь на ладони. Сегодня она сидела иначе — чуть ссутулившись, сцепив пальцы на коленях, и смотрела не на море, а куда-то в сторону, на линию горизонта, где серая вода сливалась с серым небом. «Почему она вообще играет эти роли?.. Ей за это платят?..» — мысль вдруг коснулась сознания Даити. — «А другой работы что, не было? Почему забывает себя? Меня?..» — Даити надел куртку, вышел. Она не обернулась на звук его шагов. Даже когда он подошёл вплотную, остановившись в паре метров, она продолжала смотреть вдаль. — Здравствуйте, — сказал Даити. Она повернула голову медленно, будто нехотя, и посмотрела на него. Другие глаза. Даити уже научился различать. Не лицо — оно оставалось тем же. Но взгляд... Взгляд всегда был другим. Этот был спокойным, немного усталым, с лёгкой отстранённостью человека, который привык смотреть на мир из-за стекла. — Здравствуйте, — ответила она. Голос тихий, ровный. — Вы что, ко мне?.. — Да, — Даити кивнул. — Я здесь живу. Вон в том здании. Увидел вас из окна. — Удобно, — она посмотрела туда, куда он показывал, кивнула. — Море видно. — Да... Пауза. Она снова отвернулась к морю, и Даити понял, что она не собирается продолжать разговор. Не потому, что груба или холодна — просто ей, кажется, нечего ему сказать. — Можно присесть? — спросил он, указывая на соседний валун. — Здесь не моё, — ответила она, как и та, прошлая. — Садитесь, если хотите... Он сел. Камень был холодным, ветер дул с моря, и где-то далеко кричали чайки. Они молчали. Минуту. Две. — Вы часто здесь сидите? — спросил Даити. — Наверное, — неуверенно ответила она. Видимо, не помнит даже это. — Тянет сюда. Сама не знаю почему. Те же слова. Почти те же. Даити почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Меня Акияма Даити зовут, — сказал он. — А... Вас?.. Она посмотрела на него. Взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, потом снова ушёл в сторону. — Сасаки Аой, — сказала она. Новое имя. Даити кивнул, стараясь не показать, что оно для него — не новое. Что для него каждое её имя — новое. — Сасаки, вы здесь живёте? — Да, тут недалёко, — ответила она. — Снимаю комнату... — Надолго? — он посмотрел ей в глаза, хотя её взгляд был направлен в даль. — Не знаю, — она пожала плечами. — Пока работа есть. — А кем вы работаете? Вопрос повис в воздухе. Даити почувствовал, как напряжение между ними стало плотнее. Она долго молчала. — В цветочном магазине. Даити кивнул. В цветочном. Значит, очередной заказ связан с цветами. — Нравится? — спросил он. — Вы, наверное, любите цветы, раз работаете там. Она снова замолчала. На этот раз ещё дольше. — Не знаю, — сказала наконец. — Наверное. Она говорила это так, будто отвечала на вопрос, который её саму не очень интересовал. Или будто пыталась вспомнить правильный ответ. — А вы? — спросила она вдруг. — Кем работаете? — На заводе. Стекло перерабатываю... В общем, ничего интересного, — пристальный взгляд все ещё был прикован к её глазам. Абсолютно новым. Незнакомым. Она посмотрела на него с интересом — впервые за весь разговор. Даити отвернулся когда их взгляды встретились. Не смущённо. Просто он не хотел, чтобы она испугалась его. — Стекло?.. — переспросила она. — Тяжёлая работа, наверное? — Не очень, — Даити пожал плечами. — Монотонная. Возможно в этом и есть её сложность. — Монотонная, — повторила она, и в её голосе послышалось что-то странное. Будто она пробовала слово на вкус. — Это... наверное, спокойно. — Спокойно, — согласился Даити. — Можно ни о чём не думать. — Это хорошо, — тихо сказала она. — Иногда... иногда думать тяжело. Она отвела взгляд, и в этом движении было что-то, что заставило сердце Даити сжаться. Не жалость. Понимание. Они сидели на валунах, море шумело, и ветер трепал её волосы, и Даити ловил себя на том, что смотрит на неё, а не на горизонт. — Сасаки, — сказал он. — Можно спросить кое-что ещё? — Спрашивайте, — ответила она, не оборачиваясь. — Вы... когда приходите сюда, что вы чувствуете? Она замерла. Повернулась к нему медленно, и в её глазах было что-то, чего Даити не видел в прошлых её воплощениях. Не холод. Не растерянность. Даити сам не знал, как это назвать. Как будто удивление, но какое-то другое... — Странный вопрос... — сказала она. — Извините, — он отвёл взгляд к воде. — Нет, — она покачала головой. — Я не к тому. Просто... никто не спрашивает, что я чувствую. Даити молчал, давая ей время. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Спокойствие, наверное. Или... пустоту. Но не плохую. Такую, когда можно просто быть. Не надо ничего делать, не надо... быть кем-то. Она замолчала, и в тишине Даити услышал, как бьётся его собственное сердце. — Быть кем-то? — спросил он тихо, повторяя её слова, акцентированно. — Что вы имеете ввиду? Вопрос повис в воздухе, и Даити увидел, как её пальцы, сцепленные на коленях, дрогнули. — Не знаю, — ответила она после долгой паузы. — Наверное, глупость сказала... — И какая вам нравится больше? — перебил Даити. Она посмотрела на него. Долго. Так долго, что Даити начал жалеть, что спросил. — Не знаю, — прошептала она, снова отворачиваясь. В её голосе была такая беспомощность, такая искренняя растерянность, что Даити вдруг понял — она не притворяется. Она правда не помнит. Не помнит, какая она, когда не надо быть кем-то другим. — Сасаки, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — А вы не хотите узнать? Она посмотрела на него. Наверное десятый раз за последний час. В глазах — страх и надежда, смешанные в равных пропорциях. — Узнать?.. — переспросила она. — О чём это... Вы?.. — Кто вы, — он оттолкнулся руками от валуна, преземлился на ноги и повернулся к ней. — На самом деле, — он смотрел на неё снизу вверх, Даити — на земле, Аой — на валуне. Она молчала так долго, что Даити уже подумал — сейчас сам просто от стыда уйдёт. — Хочу, — прошептала она. — Но... боюсь... — Чего? Именно? Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. — Что там ничего нет, — сказала она так тихо, что Даити едва расслышал. Солнце клонилось к закату, окрашивая серое небо в бледно-розовые тона. — Сасаки, — сказал Даити. — А вы знаете, что вы... разная?.. Она покачала головой. — Разная?.. Я... я просто живу. Работаю. Делаю то, что нужно. И иногда... — она замолчала. — Что значит... Разная? — Это... — Даити подбирал слова. — ...Я имею ввиду, что... — он так и не придумал ответ. — Я... Не знаю, как сказать. Она посмотрела на него. В её глазах блестели слёзы — или просто отсвет заката. Даити смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, отчаянное. — А если я помогу? — сказал он. — Если вы не против, давайте мы вместе попробуем узнать? Она замерла. — Как? — спросила она. Даити помолчал. Он знал, что сейчас скажет. Знал, что это может всё испортить. Знал, что она может встать и уйти, и больше никогда не вернуться. Но он должен был попробовать. — В городе есть клиника, — сказал он. — Хорошая. Я слышал, там работают с такими... с памятью. С тем, когда люди забывают, — Даити протянул руку к ней. — Я думаю, что стоит сходить туда. Вы... Не против? Она смотрела на него, и её лицо было непроницаемым. — Вы думаете, что я больна?.. — спросила она. — Я думаю, — Даити осторожно подбирал слова. — ...Что вы заслуживаете знать, кто вы. Настоящая, — его рука опустилась обратно, сама. — Дело в том, что у меня есть подозрения на этот счёт... Мы уже виделись, знакомились, но вы меня не помните, — он снова посмотрел на неё. — Я не могу оставить всё так... Она отвернулась к морю. Долго молчала. «— Нет. Я не собираюсь никуда идти с человеком, который, видя меня в первые говорит такое прямо в лоб... Пожалуйста, оставьте меня...» — Даити уже представлял картину перед собой. — Если это правда... — она вдруг прервала его внутреннее смирение. — Что мы виделись... И что я не помню... — она улыбнулась. По-настоящему, в улыбке виднелась грусть в перемешку с надеждой, но она всё равно притягивала. — Хорошо... Я... Хочу довериться вам... Не знаю почему... Мне почему-то, просто хочется... — Я это ценю, честно, — он сделал шаг в её сторону. — И обещаю, что разберусь! — голос прозвучал слегка громче, чем он планировал. — Вы странный, — она медленно повернулась к нему. В глазах — слёзы. — Как будто... — она запнулась, на лице — недоумение. — Как будто?.. — переспросил Даити. Она покачала головой. — Не помню. Мне показалось... что я уже говорила это кому-то. Даити почувствовал, как сердце пропустило удар. — Сасаки... — сказал Даити. — В субботу у меня выходной. Если хотите, и если будете свободны... Я могу показать вам город. А заодно... Зайдём в клинику. Просто поговорить. Послушать, что скажут. Хорошо? Она смотрела на него долго-долго. — Вы пойдёте со мной?.. — спросила она, в голосе — небольшой намек на недоверие. — Конечно. — И... будете рядом?.. — Буду. Она закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке. — Хорошо, — прошептала она. — Давайте попробуем. Те же слова. --- В субботу Даити проснулся затемно. Он не спал почти всю ночь, ворочаясь на скрипучей койке, прокручивая в голове завтрашний день. Что она скажет? Что скажет врач? А если ей поставят диагноз? А если она испугается? А если... Он сел на кровати и посмотрел в окно. Берег был пуст, но это не имело значения. Она придёт. Она обещала. Встретились они в пять, на том же месте. Она пришла в той же чёрной одежде, но взгляд... взгляд был другим. Не спокойным и отстранённым, как в четверг. В нём было что-то новое — напряжение, ожидание, страх. — Здравствуйте, — сказала она. — Здравствуйте, — ответил Даити. — Вы... готовы? Она посмотрела на него. Потом на море. Потом снова на него. — Не знаю, — честно сказала она. — Но... я хочу попробовать. Они пошли по набережной. Город был тихим — субботний вечер, люди сидели по домам, только редкие машины проезжали по улицам. — Сасаки, — сказал Даити, когда они прошли уже половину пути. — Можно спросить? — Спрашивайте. — Вы... помните, как мы встретились? Она задумалась. — Вы подошли ко мне на берегу. Сказали, что живёте в том сером здании. Спросили, можно ли присесть. — А до этого? — осторожно спросил Даити. — Вы помните что-то до этого? Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Нет, — сказала наконец. — Ничего. Только... иногда мне кажется, что я уже видела вас. Или говорила с вами... Сваливала всё на дежавю... — она посмотрела на него. — Это странно, да? — Нет, — ответил Даити. — Это нормально. Она использовала те же фразы. Как будто у неё были общие камуникационные слова, которые она не забывала с личностями. Значит, она помнит прошлую себя? Просто... Не хочет вспоминать?.. Даити уже сам не понимал. Именно поэтому они сейчас идут туда — в клинику. Чтобы узнать. Она вдруг покачала головой. — Нет. Это не нормально. Я знаю, что это не нормально, — голос её дрогнул. Она остановилась и закрыла лицо руками. — Я думала, я схожу с ума, — прошептала она. — Думала, что так и буду жить... Даити стоял рядом и не знал, что делать. Хотел обнять, но боялся. Хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. — Поэтому я согласилась, — сказала она, опуская руки. — Потому что если я сейчас не узнаю... я никогда не узнаю. И однажды меня не станет... — она посмотрела на него. Глаза красные, но сухие. — Вы понимаете? — Понимаю, — сказал Даити. — Поэтому мы здесь. Она кивнула. Они пошли дальше. --- Клиника находилась на окраине города — двухэтажное белое здание, спрятанное за старыми деревьями. Вывеска на входе гласила: «Центр психического здоровья. Доктор Сакураи Хироши». Даити остановился у ворот. — Это здесь, — сказал он. Сасаки Аой — или Митико, или Мидзуки, или та, кем она была на самом деле — подошла к нему. Встала рядом. Посмотрела на белое здание, на вывеску, на закрытую дверь. — Я боюсь... — прошептала она наконец. — Я знаю, — ответил Даити. — А что, если там ничего не найдут? Если скажут, что я здорова, и это просто... я? — Тогда будем искать дальше, — сказал Даити. — Я с вами. Она посмотрела на него. Долго. Так долго, что Даити почувствовал, как время остановилось. — Спасибо, — прошептала она. Даити кивнул и подошёл к двери. Он взялся за ручку, повернул её. Дверь открылась. — Пойдёмте, — сказал он. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И они вошли внутрь. ---------- Диагноз Внутри клиника оказалась не такой, как представлял Даити. Он ожидал увидеть казённые стены, запах лекарств, белые халаты и холодный свет ламп. Вместо этого их встретил маленький холл с деревянным полом, мягким ковриком у входа и горшком с живым цветком на подоконнике. Пахло деревом и чем-то зелёным — может быть, тем самым цветком. На ресепшене сидела женщина в очках, лет тридцати, с добрым лицом. Она посмотрела на них поверх очков и улыбнулась. — Добрый вечер. Вы к доктору Сакураи? — Да, — ответил Даити. — Мы... Я записывался на сегодня. По телефону. Женщина заглянула в журнал, кивнула. — Акияма-сан? На пятнадцать тридцать? — Да. — Доктор вас ждёт. Проходите, пожалуйста. Вторая дверь по коридору. Даити обернулся к Аой. Она стояла чуть позади, сцепив пальцы перед собой, и смотрела на живую зелень на подоконнике с каким-то странным выражением. Не испуганным — скорее, заворожённым. — Сасаки?.. — позвал он. Она моргнула, словно просыпаясь. — Да... Идём. Они прошли по коридору. Полы скрипели под ногами — старые, но ухоженные. На стенах висели акварельные рисунки: море, чайки, берег. Даити узнал Нагахори — кто-то нарисовал его почти красивым. Доктор Сакураи Хироши оказался мужчиной лет шестидесяти, с седыми волосами и внимательными глазами. Он встал из-за стола, когда они вошли, и жестом пригласил садиться. — Акияма-сан? — спросил он, посмотрев на Даити. — Да. Это... — он замялся, не зная, как представить Аой. — Сасаки Аой, — сказала она сама. Голос был ровным, спокойным. Даити поразился, насколько она сейчас отличалась от той, что минуту назад стояла у входа и боялась сделать шаг. — Приятно познакомиться, Сасаки-сан, — доктор Сакураи сел напротив, положив руки на стол. — Акияма-сан рассказал мне по телефону лишь общие вещи. Сказал, что у вас... проблемы с памятью. Вы не могли бы рассказать подробнее? Аой посмотрела на Даити. Тот кивнул, стараясь выглядеть спокойным. — Я... — начала она и замолчала. Сцепила пальцы на коленях ещё крепче. — Я не помню... — Что именно? — голос доктора был мягким, без давления. — Ничего... Я просыпаюсь и не знаю, где я была и что делала... — Как часто это случается? — Периодически... — она отвела взгляд. — Почти всегда... Доктор Сакураи кивнул, делая пометки в блокноте. — А вы помните, когда это началось? Аой задумалась. Надолго. — Не помню, — сказала наконец. — Кажется... это всегда было. — Всегда? — переспросил доктор. — Я... я не помню времени, когда я помнила, — она усмехнулась — невесело, одними уголками губ. — Звучит глупо, да? — Нет, — доктор Сакураи покачал головой. — Это звучит как то, с чем я сталкиваюсь не в первый раз. Даити почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не в первый раз. Значит, он знает. Знает, что это. Знает как это исправить?.. — Сасаки-сан, — доктор отложил ручку. — Я хочу задать вам несколько вопросов. Пожалуйста, отвечайте честно, даже если ответы кажутся вам странными. Хорошо? — Хорошо... — Вы помните, где родились? — Нет. — Помните своих родителей? Аой замерла. Её пальцы побелели, сжимаясь в замок. — Д-да?.. — прошептала она, как будто неуверенно. Даити подумал, что она скорее всего говорит про родителей, чей ночью она притворяется. Он поднял руку и открыл рот, чтобы сказать что-то, но вдруг замер. — Помните, какая еда вам нравилась в детстве? — Нет... — А сейчас? Какая еда вам нравится сейчас? Она посмотрела на доктора. В глазах — растерянность. — Я... не знаю. Я ем то, что дают... — Что вы любите делать в свободное время? Она молчала так долго, что Даити уже хотел вмешаться. — Сидеть на берегу, — сказала она наконец. — Смотреть на море. — Это всё? — Я... — она запнулась. — Я не знаю, что ещё. Я не помню, чтобы я что-то любила. Доктор Сакураи кивнул, снова делая пометки. Потом посмотрел на Даити. — Акияма-сан, вы говорили, что знакомы с Сасаки-сан. Вы могли бы описать, какой вы её знаете? Даити почувствовал, как к нему повернулись две пары глаз. Он сглотнул. — Я... встречал её несколько раз. И каждый раз она была разной, — он посмотрел в глаза доктору. — Разной? — переспросил доктор. — Представлялась под другим именем. Разный характер. Как будто... Разные... — он запнулся, подбирая слова. — Разные люди. Она не помнила меня. Каждый раз. Аой смотрела на него широко открытыми глазами, после чего закрыла лицо руками. — Я... Этого не помню... --- Доктор Сакураи увёл Аой на полное обследование. Они ходили по врачам вместе, Даити сидел и ждал в коридоре, сидя на скамейке. Нервы сдавали, их не было уже три часа... Он просто сидел и думал. Вспоминал их первую встречу, все её личности, которые видел. То, как пытался придумать, что делать, когда догадался о её странной работе... — А-Акияма... — вдруг он услышал знакомый голос. Он тут же поднял голову и увидел Аой. Вскочив со стула он подошёл к ней. — Ну что?! — неосознанно вскрикнул он от волнения. — Доктор... — начала она. — Попросил подождать часик... «Опять?..» — Даити уже устал ждать. Ему хотелось поскорее узнать, что происходит с Аой, но у него не было выбора... --- Чуть больше через час Даити и Аой уже были в кабинете доктора Сакураи, тот молчал, сидя за своим столом на кресле. Даити и Аой напротив, на миниатюрном диване. — Сасаки-сан, Акияма-сан, я хочу вам кое-что объяснить, — начал он тихо и спокойно. — Вы готовы слушать? Она кивнула. Даити насторожился. — То, что происходит с Сасаки-сан, имеет название, но прежде чем я его назову, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь... — он медленно перевел взгляд с документов на столе к ней. — Вы не сумасшедшая. Вы не больны в том смысле, в котором обычно думают о болезни. То, что случилось с вашей памятью, с вашей личностью — это защитная реакция вашего мозга. Очень сильная, очень глубокая. Аой смотрела на него, не мигая. Даити почувствовал, как внутри всё сжимается. — Акияма-сан, вы сказали, что она представлялась вам так: Киносита Мидзуки, Ику Митико и Сасаки Аой, правильно? — Да... И... Самый первый раз... Она не представилась, — Даити слышал очень внимательно, вникая в каждое слово. — Понятно, — доктор сделал глубокий вдох. — Киносита Мидзуки — девушка пятнадцати лет, погибшая в автокатастрофе месяц назад, — он помолчал. — Ику Митико, семнадцать лет, старшеклассница, совершившая суицид неделю назад... И наконец... — он посмотрел на Даити, прямо ему в глаза. Будто вглядываясь ему в душу. — ...Сасаки Аой, двадцать лет. Аналогично второй... — наконец закончил он, переведя взгляд на девушку. В её глазах страх и недоумение одновременно. Как аналогично второй? Погибла? Но она же сидит тут и слушает его... — Настоящая зарегистрированная личность, — вдруг снова заговорил доктор. — Хосино Аяно, вам двадцать один год. — ...Ч-что? — она явно слышала это имя впервые, или... Думала, что слышит впервые. — Ваши родители... — вдруг перебил её доктор. — Отец — тяжело болен, мать — работает одна в маленьком кафе, — он снова перевел взгляд к документам. — Ваше имя светилось на сайте компании «Коокан». Это сайт компании, специализирующей себя как профессиональная замена родных за деньги, — взгляд скользнул по Даити, задерживаясь, потом снова на неё. — Вы работаете там, средства перечисляются автоматически на счёт вашей матери... — он сделал глубокий вдох, после чего выдохнул. — Так вот... К сути — ваш мозг, — продолжал доктор, — убедил себя в том, что быть собой — опасно. Что вы должны идеально соответствовать «роли» которую вы играете, то есть, быть кем-то другим. Он научился это делать. Каждый раз, когда вы попадаете в новую ситуацию, где от вас ждут определённого поведения, ваш мозг... перестраивается. Стирает то, что было раньше, и создаёт новую личность. Ту, которая нужна, — он украдкой взглянул на Даити, наверное, уже десятый раз за то время, как начал свой монолог. — Во сне, скорее всего. — Но... — голос Аяно дрогнул. — Я не специально... Я не хочу... — Я знаю, — мягко сказал доктор. — Вы не контролируете этот процесс. Он стал автоматическим. Ваш мозг делает это, чтобы защитить вас. От чего-то, что когда-то причинило вам очень сильную боль, видимо. — От чего?.. — прошептала она. — Это нам предстоит выяснить, — доктор Сакураи посмотрел на неё внимательно. — Но сначала я должен объяснить, что именно происходит с вашей памятью, — он взял со стола лист бумаги и ручку. — Представьте, что ваша память — это комната. В ней много вещей: воспоминания, чувства, привычки, знания о себе. Когда вы берёте новую роль, ваш мозг не просто добавляет новые вещи в эту комнату. Он... убирает старые. Убирает так тщательно, что вы не можете их найти, — он нарисовал на листе квадрат, потом стёр часть линий. — Это не похоже на обычную забывчивость. Это активный процесс. Ваш мозг буквально отключает нейронные связи, которые хранят ваши прошлые личности. Он оставляет только то, что нужно для текущей роли. А когда роль заканчивается... Он может не восстановить то, что было стёрто. — И поэтому я не помню?.. — сказала она. — Не помню, кто я?.. Не помню, что люблю?.. Не помню... его, — она кивнула в сторону Даити. — Да. Поэтому. — А что насчёт... — она запнулась, подбирая слово. — ...Меня? Настоящей? Доктор Сакураи помолчал. — Ваша личность — та, которая была у вас изначально — не уничтожена. Мозг не может полностью стереть себя. Но она... подавлена. Спрятана так глубоко, что вы не можете до неё добраться. Иногда она пробивается наружу — в снах, в ощущениях, в том, что вас тянет на берег моря. Но сознательно вы её не помните. Она сидела тихо. Смотрела на свои руки, сцепленные на коленях. — Это... — начала она. — Вы... Сказали, что у этого есть название... — Есть, — доктор кивнул. — Формально это состояние близко к диссоциативному расстройству идентичности. То, что раньше называли раздвоением личности. Но ваш случай... необычный. — Почему?.. — Обычно при таком расстройстве в человеке сосуществуют несколько личностей. Они могут сменять друг друга, но все они есть в памяти. Вы же... вы не помните предыдущие роли. Ваш мозг не просто переключается между личностями — он создаёт новые и стирает старые, — он помолчал, давая ей время осознать. Им обоим. Даити сидел тихо, его лицо оставалось каменной маской серьезности. Он был весь во внимании. — Я бы сказал, что это прогрессирующая форма Альцгеймера. Каждая новая роль стирает предыдущую всё глубже. И со временем... возвращаться к себе становится всё труднее. — А можно... Можно это остановить?.. Доктор Сакураи посмотрел на неё долгим взглядом. — Можно, — сказал он. — Но это будет трудно. Вам придётся научиться быть собой. Не кем-то другим. Собой. И каждый раз, когда ваш мозг будет пытаться создать новую личность, вам придётся сопротивляться. Вспоминать. Держаться за себя. — А если я не помню, кто я? — она почти выкрикнула это. — Как мне держаться за то, чего нет? — Оно есть, — твёрдо сказал доктор. — Оно спрятано, но оно есть. Вы чувствуете это, когда смотрите на море. Когда кто-то говорит с вами без ожиданий. Когда вы просто... сидите и ничего не делаете. Это ваше. Настоящее. Аяно замолчала. Даити смотрел на неё и чувствовал, как в груди тесно. Он хотел что-то сказать, но не знал, что. Слова казались пустыми. — Хосино-сан, — доктор Сакураи посмотрел на неё серьёзно. — Я хочу спросить вас об одном. Вы сказали, что работаете в цветочном магазине. Это правда? Или... Она замерла. — Я... — начала она. — Я там работаю. Мне так сказали... Сказали, что меня туда наняли... — Кто сказал? — Мои ро... — она замолчала. Только что он рассказывал про её родителей. Но она знала других родителей... — Ясно... Кто нанял? — Хозяин. Он... — она замолчала. — Он сказал, что я люблю цветы... И что ему нужна... помощь. — Помощь, — повторил доктор. — Какая? — Чтобы я была... Чтобы я временно жила в их доме, ухаживала за цветами, говорила с ними. Чтобы они могли... Попрощаться... Даити почувствовал, как сердце пропускает удар, он посмотрел на неё и увидел, как её лицо меняется. Не резко — медленно, словно что-то опускалось, закрывая живое. — Хосино-сан, — доктор наклонился вперёд. — Вы сейчас здесь. В этой клинике. Со мной и с Акиямой-саном. Вы не в цветочном магазине. Вы не их дочь. Вы — это вы. Она моргнула. — Я... — голос дрогнул. — Я знаю. Я... здесь?.. — Хорошо, — доктор кивнул. — Это важно. Запоминайте моменты, когда вы — это вы. Они будут вашей опорой. Вы не Аой Сасаки. Вы — Хосино Аяно. Она кивнула. Сжала пальцы в замок ещё крепче. Доктор Сакураи посмотрел на Даити. — Акияма-сан, вы не родственник Сасаки-сан? — Нет, — ответил Даити. — Я... знакомый. — Вы готовы поддерживать её? Это будет непросто. — Да, — сказал Даити, не задумываясь. — Готов. Аяно посмотрела на него. В её глазах было что-то, чего Даити не видел раньше. Не благодарность. Не надежду. Что-то более хрупкое, более глубокое. Доверие. --- Они вышли из клиники, когда солнце уже садилось. Небо было розовым — редкий закат в Нагахори. Аяно остановилась у ворот и посмотрела на него долгим взглядом. — Красиво... — сказала она, взгляд был направлен вверх. — Да, — ответил Даити. — Очень. Она молчала. Смотрела на небо, на облака, на редкие звёзды, которые уже начали проступать сквозь розовую дымку. — Доктор сказал, что я не сумасшедшая, — произнесла она вдруг. — Да. Это правда. — И что это... защита. Мой мозг защищает меня?.. — Получается. — От чего? — она повернулась к нему. — Что со мной случилось? Что я забыла? Даити не знал ответа. Он смотрел на неё — на Аяно, которая сегодня была Аой, а завтра могла стать кем-то другим. На девушку, которая забыла себя, чтобы выжить. — Мы узнаем, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я помогу. Давай уволим тебя из той компании, про которую сказал доктор. Она посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась — слабо, неуверенно, но улыбнулась. — Странный ты, Акияма, — сказала она. — Как и... Она запнулась. — Как и? — переспросил Даити. Она покачала головой. — Не помню. Мне кажется, я уже говорила это. Кому-то. Когда-то. Даити почувствовал, как сердце сжалось. — Может быть, говорила, — закончил он. Она посмотрела на него. В глазах — слёзы. — Может быть... — прошептала она. Они пошли обратно к берегу. Шли медленно, молча. Город был тихим, только море шумело где-то вдалеке. — Акияма, — сказала она, когда они почти дошли до валунов. — Да? — Ты... будешь рядом? Завтра? Послезавтра? Когда я... когда меня не будет? Даити остановился. Повернулся к ней. — Буду конечно, — сказал он. — Всегда. Она посмотрела на него. Долго. Так долго, что Даити почувствовал, будто время остановилось. — Спасибо... — прошептала она. Они пошли к валунам, Даити сел на свой, но она не пошла к своему месту. Села рядом с ним. Они смотрели на море. На закат. На чаек, которые кружили над водой. — Акияма, — сказала она тихо. — Да? — Даити повернулся к ней. — Мне страшно... — Я знаю. — А если я проснусь завтра и не вспомню сегодня? Не вспомню тебя? Не вспомню, что мы ходили к доктору? Даити помолчал. — Тогда я приду снова, — сказал он. — И расскажу тебе всё. Сначала. Как в первый раз. Она посмотрела на него. Глаза блестели. — А если я не поверю? — Поверишь, — сказал Даити. — Я тебя найду. Всегда найду. Она закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке. — Странный ты, — прошептала она, наклоняясь. Голова коснулась плеча Даити, а прядь волос упала на грудь. — Очень странный... Даити смотрел на неё — на Аяно, которая сегодня была Аой. Которая знала, кто она, в голову пришла мысль. — Я думаю, что если ты не получишь информацию о новой роли, то не забудешь нынешнюю, — голос звучал уверенно, хотя немного дрожал. — Используем Аой Сасаки как временную остановку, чтобы ты вспомнила себя настоящую. Хорошо? — Хорошо... — наконец ответила она. Даити почувствовал, как его плечо становится влажным. От её слёз, видимо. Они сидели на валунах, смотрели на море, и закат догорал за горизонтом. А завтра наступит новый день. И кто знает, что случится? Но Даити знал одно: он будет рядом. Что бы ни случилось. Кем бы она ни стала. Он будет ждать. И искать. Снова и снова. Пока не найдёт ту, настоящую. ---------- Осколки Даити проснулся от того, что в окно бил солнечный луч. Он не сразу понял, почему это странно. Потом вспомнил: в Нагахори солнце — редкость. А сегодня оно было. Настоящее, яркое, заливающее комнату золотистым светом. Он сел на кровати и посмотрел на часы. Половина девятого. Воскресенье. Вчерашний день навалился воспоминаниями: клиника, доктор Сакураи, её слёзы. И её голос, когда она сказала: «Странный ты». Он быстро умылся, оделся и вышел. Сегодня нужно было сделать то, что они с Аяно решили вчера. Офис компании «Коокан» находился в центре города — маленькое здание в три этажа, спрятанное между жилыми домами. Вывеска была скромной, почти незаметной, словно сама компания не хотела привлекать лишнего внимания. Аяно ждала его у входа. Она была в той же чёрной одежде, но взгляд... взгляд был другим. Не спокойным и отстранённым, как вчера. В нём была решимость. Хрупкая, неуверенная, но решимость. Она пришла. Она помнила. — Здравствуй, — сказала она. — Здравствуй. Ты как? — Не знаю, — честно ответила она. — Но... я хочу это сделать. Они вошли внутрь. Офис оказался маленьким — стойка ресепшена, пара кресел, дверь в кабинет. На стенах висели фотографии: улыбающиеся лица, семьи, объятия. Даити смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. За стойкой сидела молодая женщина. Она посмотрела на Аяно, и её лицо изменилось — стало более... деловым. — Хосино-сан, — сказала она. — Вы по делу? — Да, — Аяно выпрямилась. — Я хочу расторгнуть контракт. Женщина помолчала. — Это неожиданно. У вас есть заказ на следующей неделе... — Я знаю. Но я больше не буду работать тут, — голос Аяно дрогнул, но она продолжила. — Я... Не хочу. Женщина посмотрела на неё. В её глазах не было злости — только усталость. — Хорошо, — сказала она. — Я подготовлю документы. Но... Хосино-сан, вы понимаете, что у вас нет жилья? Компания предоставляла его как часть контракта... — А... Да?.. — Аяно замерла. Даити шагнул вперёд. — Понимает, — сказал он. — Я сниму ей квартиру. Оба посмотрели на него. Аяно — с удивлением, женщина — с любопытством. — Ты... ты не обязан, — прошептала Аяно. — Знаю, — ответил Даити. — Но я обещал быть рядом. Она смотрела на него долго. Потом кивнула. --- Через час всё было оформлено. Контракт расторгнут, ключи от служебной квартиры сданы. Даити нашёл агента по аренде и снял маленькую однушку в десяти минутах ходьбы от своего общежития — скромную, но чистую, с окном, выходящим на ту же набережную. Когда они вошли в пустую квартиру, Аяно остановилась посередине комнаты и огляделась. — Моё... — сказала она тихо. — Это моё? — Да, — ответил Даити. — Твоё. Она подошла к окну. Посмотрела на море. — Я почти никогда не жила одна, — сказала она. — Всегда с... с ними. С теми, кто заказывал. — А сейчас будешь одна. Она повернулась к нему. В глазах — страх. — А если я снова... забуду? Если проснусь завтра и не вспомню, что это моя квартира? — Я буду рядом, — сказал Даити. — Я напомню. Она кивнула. Сжала пальцы в замок. — Акияма, — позвала она его. — Спасибо... — Не за что. Она покачала головой. — Нет. За всё. За то, что поверил. За то, что повёл к доктору. За то, что... Спас меня. Даже если я забуду, я хочу, чтобы ты знал: сейчас я благодарна. Даити смотрел на неё — на Аяно, которая сегодня была собой. Которая знала своё имя. Которая помнила событие прошедших дней. Помнила его. — Я запомню за нас двоих, — сказал он. Она улыбнулась. Слабо, неуверенно, но улыбнулась. --- Дни потекли новым руслом. Даити ходил на работу, Аяно оставалась в квартире. Вечерами они встречались на берегу. У Аяно появилось неожиданно много свободного времени — без работы. Сидели на валунах, смотрели на море, говорили о пустяках. О том, как прошёл день. О том, что она пыталась приготовить на ужин. О том, что чайки сегодня особенно наглые. Она старалась. Старалась быть собой. Запоминала, что любит зелёный чай, а не чёрный. Что ей нравится смотреть на закат. Что она боится грозы — это воспоминание пришло откуда-то из глубины, и она не знала, почему, но оно было её. Но иногда она замирала. Смотрела в одну точку. Пальцы начинали дрожать, и Даити знал — сейчас. Он клал ей руку на плечо. — Ты здесь, — говорил он. — Ты Аяно. Ты в Нагахори. Ты смотришь на море, а я — Акияма Даити. Она моргала. Возвращаясь. — Я здесь, — её шёпот был наполнен смесью облегчения и страха. — Я здесь. Это помогало. Пока. В пятницу вечером они сидели на берегу. Небо снова было серым, море штормило, и ветер был холодным. — Акияма, — сказала она. — Ты говорил, что видел меня раньше. До того, как я стала Аой. — Видел. — Расскажи... Пожалуйста. Он рассказал. Про первый раз, когда она выбрасывала фигурки в море. Про второй, когда гнала его прочь. Про третий, когда потерялась в супермаркете. Про четвёртый, когда пришла ночью и назвалась Митико. Она слушала молча. — Я была разной, — сказала она. — Совсем разной. — Да. — А я... я была счастлива? В этих ролях? Даити задумался. — Не знаю. Ты была... разной. Иногда спокойной. Иногда грустной. Иногда резкой. Но... я не помню, чтобы ты смеялась. По-настоящему. Она опустила голову. — Я не помню, когда в последний раз смеялась, — прошептала она. — Я не помню, смеялась ли вообще. Она замолчала. Смотрела на море. Ветер трепал её волосы. — Акияма, — сказала она вдруг. — А ты... ты веришь, что я могу вспомнить? Всё? — Верю. — Почему? — Потому что ты уже начала, — сказал он. — Ты помнишь, что любишь зелёный чай. Ты помнишь, что боишься грозы. Ты помнишь, что тебя тянет на берег. Это твоё. Настоящее. Она посмотрела на него. — А если я вспомню что-то плохое? — Тогда я буду рядом. Она долго молчала. — Расскажи мне, — сказала она. — Про тот раз. Когда я выбрасывала фигурки. Что это были за фигурки? Даити закрыл глаза. Вспомнил. — Рыбка. Кораблик. Сердечко, — он открыл глаза. — Красивые. Стеклянные. — Стеклянные... — повторила она. — Я выбрасывала стекло в море. — Да. — Почему? — она посмотрела на него. — Зачем я это делала? — Я не знаю. Я думал... может, это была роль. Или... Он замолчал. — Или?.. — переспросила она. — Или это была ты. Настоящая. Которая хотела избавиться от чего-то чужого. Она смотрела на море. Ветер стих, и вдруг стало тихо. Так тихо, что Даити услышал, как бьётся её сердце. — Стекло, — прошептала она. — Я работаю со стеклом. Всю жизнь... — она вдруг замерла. — Нет. Не я... Его работа. Даити нахмурился. — Кого? Она смотрела в одну точку. Пальцы дрожали. — Я видела... лицо. Мужское. Он кричал. Он... — голос сорвался. — Хосино? — Даити осторожно положил ей руку на плечо. — Спокойно... Ты здесь. Ты в Нагахори. Со мной. Но она не возвращалась. Она смотрела в пустоту, и её глаза были широко открыты. — Стекло, — повторила она. — Оно блестело. На полу. Осколки. И кровь. Он... разбил её фигурки. Мои фигурки? Нет. Её. Те, которые я... — она дёрнулась. — Я должна быть похожа на неё. Я должна быть идеальной. Иначе... Даити сжал её руку. — Хосино! — он сказал громче, слегка потряс её. — Ты — Хосино Аяно! Не должна быть похожа ни на кого! Она посмотрела на него. В глазах — ужас. — Кейджи Танака... — прошептала она. — Это он... Она не плакала. Сидела на валуне, смотрела на Даити, и лицо её было белым, как бумага. Он сидел рядом, рука всё ещё у нее на плече. Он не знал, что сказать. — Мне было пятнадцать, — начала она тихо. — Мама болела. Денег не было. Я нашла эту работу... Через знакомых. Случайно. Думала, разово. Пара дней. Лёгкие деньги. Она замолчала. Смотрела на свои руки. — Первые заказы были нормальными. Пожилые люди, которые потеряли детей. Они были... Добрыми. Грустными, но добрыми. Я играла роль, они плакали, я уходила. Всё было... Просто. — А потом? — спросил Даити. — А потом пришёл он, — её голос стал тише. — Его звали... Кейджи Танака... У него была дочь. Она покончила с собой. Ей было семнадцать. Даити почувствовал, как она сжалась. — Он сказал, что она была особенной. Что никто не мог заменить её. Что я должна постараться быть похожей. Очень похожей, — она сглотнула. — Я старалась. Правда старалась. Я выучила всё про неё: что она любила, как говорила... Я думала, если я буду идеальной, ему станет легче. — Но не стало? — тихо спросил Даити. — Нет, — она покачала головой. — Ему становилось только хуже. Он пил. Каждый день. И каждый день он смотрел на меня и видел её. Но не ту, которую я играла. А ту, которую он потерял. И каждый раз он находил что-то... Не то. Её голос дрогнул. — Ты не так стоишь. Ты не так говоришь. Она улыбалась иначе. Она любила цветы, а ты... Ты даже не знаешь, какие цветы она любила. Даити сжал руку на её плече. — А потом?.. — спросил он, хотя уже знал ответ. Напряжение нарастало. — Потом он разбил её фигурки, — она шептала монотонным голосом, будто профессор на лекции. — У неё была коллекция. Стеклянные. Она сама их делала. Он хранил их в шкафу, в её комнате. А в тот день... В тот день он напился и сказал, что я не похожа на неё. Что я фальшивка. Что я её оскверняю своим существованием. Она закрыла глаза. Даити чувствовал, как она дрожит. — Он схватил первую фигурку и бросил в стену. Она разбилась. Потом вторую. Третью. Они летели в меня, в стены, в пол. Стекло разлеталось повсюду. Я стояла и смотрела. Я не могла двинуться. А он кричал. Кричал, что я не она. Что я никогда не буду ею. Что я... должна исчезнуть... — Хосино... — начал Даити. — Я не помню, что было потом. Помню только осколки. Стекло на полу. Мои ноги босые. В крови. Я лежала на осколках, и было больно, — он опустила взгляд вниз. — Слёзы заливали глаза... Трудно было видеть... Я смотрела на эти фигурки — красивые, хрупкие, разбитые. Она повернулась к нему. Глаза слегка влажные, в них — бездна. — Я... Не помню, что было дальше... — закончила она. «Так вот, что произошло?..» Даити смотрел на неё. На девушку, которая в пятнадцать лет поняла, что быть собой — опасно. Которая научилась быть другими, чтобы выжить. — Наверное с того дня я стала идеальной копией, — сказала она. — А потом... Я забыла, что забыла. И стала просто... Пустой. Комнатой, в которую можно заселить любого. Она замолчала. Море шумело. Чайки кричали где-то далеко. Даити сидел и не знал, что сказать, только чувствовал, как он постепенно перестаёт дрожать. — Акияма, — сказала она. — Я всё-таки сумасшедшая, да? — Чего?.. — Я разобьюсь, — она посмотрела на него. — Как те фигурки. Мне... Всё-таки нельзя... — она отпрянула, рука Даити повисла в воздухе. — Нет... — он наклонился к ней, потянулся рукой к её плечу, схватил и притянул обратно. — Не думай о таком! — сказал он громче, чем планировал. — Я работаю со стеклом три года, — он положил вторую руку на другое плечо. — Я знаю, что разбитое стекло можно переплавить. Сделать заново. Создать что-то новое. — Даже если осколки очень маленькие? — она смотрела на него, улыбка постепенно начала натягиваться на лицо. Усталая. Полная надежды. — Да! — Ну почему?.. — тихо прошептала Аяно, снова опуская взгляд вниз. — Почему ты такой странный?.. — на валун упала маленькая капелька. Слезинка. — Не знаю... Она положила голову ему на плечо, прислоняясь лбом. — Акияма, — она снова заговорила. — Я хочу попробовать... — Попробовать что? — Быть собой, — она закрыла глаза. — Настоящей. Даже если страшно. Даити положил руку ей на голову. — Конечно... Закат догорал за горизонтом. А завтра наступит новый день. И кто знает, что принесёт? Но Даити знал одно: она вспомнила. Настоящая начала просыпаться. И он будет рядом. Что бы ни случилось. ---------- Цветы После того вечера, когда она узнала своё настоящее имя, Аяно стала другой. Не резко — постепенно, как оттаивает земля весной, когда ледяная корка сначала покрывается паутиной трещин, а потом из-под неё начинает сочиться вода, робкая, ещё не уверенная в том, что ей позволено течь. Она начала выходить из квартиры. Сначала на берег — просто постоять, глядя на воду, слушая, как волны лижут гальку, чувствуя, как ветер треплет волосы, и никто не говорит ей, сколько времени можно стоять и куда смотреть. Потом в магазин за продуктами — первые шаги были неуверенными, она подолгу замирала перед полками, водя пальцами по упаковкам, но не решаясь взять. Даити замечал эти маленькие победы, когда ходил с ней, стараясь не смотреть слишком пристально, чтобы не спугнуть: она сама выбрала чай в супермаркете, долго сравнивая две пачки и читая составы на обратной стороне, сама поздоровалась с продавщицей — тихо, почти шёпотом, но это был её голос, не заученная интонация. Сама улыбнулась, когда он пришёл после работы — усталая, но настоящая улыбка, а не та идеальная, которую он привык видеть раньше. — Я сегодня смотрела на море, — сказала она в один из вечеров. Они сидели на кухне её квартиры. Даити готовил ужин, размеренно нарезая овощи, стараясь не поворачиваться к ней слишком резко. Аяно сидела за столом, обхватив кружку с чаем обеими руками — жест, который он замечал за ней всё чаще и который, как ему казалось, был именно её, не заимствованный ни у одной из прошлых ролей. Снаружи темнело, за окном мерно шумел город, и в этой обыденности было что-то успокаивающее. — И думала, — добавила она, глядя не на него, а куда-то в сторону, на световой блик на стене. — О чём? — спросил он, не оборачиваясь. Нож мерно стучал по разделочной доске, и он специально не прекращал этого ритмичного звука — так ей было проще говорить, когда он не смотрел прямо на неё. — О том, каково это — просто сидеть. Одна, — она провела пальцем по краю кружки, собирая капли конденсата. — Каково, когда от меня ничего не просят. Ничего не ждут. Я сидела и была просто... Собой. Которая смотрит на море. — И как оно? — Даити отложил нож и повернулся к ней. Ему хотелось видеть её лицо, когда она говорит такие вещи. Она задумалась. Пауза затянулась, и он уже пожалел, что спросил — слишком прямой вопрос, слишком сложный для неё сейчас, она ещё не привыкла формулировать подобное вслух. — Странно, — наконец ответила она. В голосе слышалась неуверенность, но не та, которая бывает, когда врёшь, а та, которая бывает, когда примеряешь незнакомое слово к незнакомому чувству. — Но приятно. Как будто... примеряешь одежду, которая всегда висела в шкафу, но ты никогда её не надевала. И вдруг понимаешь, что она тебе идёт. Даже если вокруг никого нет и некому оценить. Даити улыбнулся. Это была хорошая метафора. Её собственная. Не заученная, не подобранная под чужую реакцию. — Я рад за тебя. — Но это немного сложно... — она покачала головой, и улыбка стала виноватой, как будто она извинялась за то, что не может радоваться просто и безоговорочно. — Нескем поговорить... Нужно быть довольно самостоятельной. Раньше мне говорили, что делать, и я делала, — она замолчала, и в тишине повисло то, что она не договаривала: а теперь я не знаю, что делать, когда никто не говорит. Она снова провела пальцем по кружке, стирая капли, и Даити видел, как её пальцы слегка дрожат — то ли от холода, то ли от напряжения. — Я смотрю на пустой лист, — сказала она тихо, — и не знаю, что на нём писать. И это пугает. Не то что я не умею — я умею написать что угодно. Но я не знаю, что хочу написать я. И есть ли там вообще что-то, чего я хочу. Даити хотел сказать что-то ободряющее, но сдержался. Слова поддержки сейчас были бы слишком лёгкими, слишком простыми для той тяжести, которую она пыталась выразить. Он просто кивнул и снова взялся за нож, давая ей время. --- В субботу Даити предложил прогуляться по парку. Он думал об этом несколько дней. Наблюдал за ней, за её маленькими шагами к самостоятельности, и чувствовал, что чего-то не хватает. Она слишком старалась. Слишком тщательно подбирала слова, слишком часто улыбалась — той мягкой, безопасной улыбкой, которая не могла никому не понравиться. Он узнавал эту улыбку. Это была улыбка человека, который хочет быть удобным. Надо что-то менять, решил он. Нельзя позволить ей застыть в новом образе, даже если этот образ ближе к правде, чем предыдущие. Надо сломать эту стену вежливости. Но как? Как заставить её перестать играть, если игра — единственное, что она умеет? — Там сейчас тихо, — сказал он, когда они собрались выходить. — Я слышал, клумбы обновили. Цветы, наверное, уже распустились. Он сказал это небрежно, как бы между прочим, но сам внимательно следил за её реакцией. — Цветы... — повторила Аяно. — Хорошо. Она сказала это быстро, и Даити заметил: в её голосе не было ни радости, ни нежелания. Просто согласие. Ответ, который не требовал обдумывания. Он не подал виду. Просто кивнул и открыл дверь. --- Парк находился на холме, в старой части города. Дорога туда заняла минут двадцать: они шли по узким улочкам мимо старых деревянных домов, мимо храма с покосившимися воротами, мимо забора, за которым кто-то разводил удивительно шумных кур. Даити рассказывал, что когда-то здесь гуляли с детьми, кормили голубей, сидели на лавочках. Теперь парк был почти пуст — только редкие старики, неторопливо переставляющие ноги, да мамы с колясками, которые катили их с таким видом, будто это было единственным делом в их жизни. Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер перебирает листья на дубах. Они шли по дорожке, усыпанной мелким гравием, который хрустел под ногами с каждым шагом. Аяно смотрела по сторонам с любопытством, которое казалось искренним — или Даити хотел верить, что искренним. Она останавливалась у старых деревьев, разглядывала кору, наклонялась, чтобы поднять желудь, и вертела его в пальцах, прежде чем положить обратно. — Здесь красиво, — сказала она, когда они вышли к центральной аллее. — Я никогда не была в этом парке. Или была, но не помню... — она помолчала, и в паузе проскользнуло что-то горькое. — Так много мест, где я была, но не помню. — Теперь будешь помнить, — ответил Даити. Она улыбнулась. Улыбка была мягкой, благодарной, и он снова поймал себя на мысли, что она слишком правильная. Слишком безопасная. Они подошли к большой клумбе в центре парка. Она была высажена амфитеатром — нижний ярус из белых азалий, выше розовые, а на самом верху, как корона, пылали красные. Цвели они пышно, ярко, лепестки перекрывали друг друга, создавая плотный, почти осязаемый ковёр. Запах стоял сладкий и немного терпкий — настолько густой, что, казалось, его можно было резать ножом. — Красиво, — сказала Аяно, наклоняясь к цветам. Она протянула руку и осторожно коснулась белого лепестка кончиками пальцев. Движение было медленным, почти благоговейным. Она наклонилась ближе, вдохнула аромат, и на её лице появилось выражение восхищения — широко раскрытые глаза, чуть приоткрытые губы, голова склонена набок. — Очень красиво, — повторила она и посмотрела на него, ища подтверждения. — Нравятся? — спросил он. — Да, — она кивнула. — Они такие нежные. И пахнут... Она снова повернулась к цветам, погладила лепесток, и Даити смотрел на неё, и где-то глубоко внутри начало зарождаться неприятное чувство. Он наблюдал за её жестами, за тем, как она улыбается, как склоняет голову, и пытался понять, что именно его беспокоит. Всё было правильно. Всё было красиво. Слишком правильно. Слишком красиво. И тут его осенило. Она играла. Он не смог бы объяснить, по каким именно признакам это понял. Может быть, дело было в том, как она держала пальцы — слишком изящно, как будто позировала для фотографии. Или в том, что её улыбка не касалась глаз — глаза были открыты, но в них не было света, только форма. Или в том, как она сказала «очень красиво» — с паузой, которая была на долю секунды длиннее, чем нужно, как будто она вспоминала, как именно надо это произносить. Она играла. Аой Сасаки — ту, кем по её мнению она являлась. Даити почувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Сначала это была просто досада — он думал, они уже прошли этот этап. Потом — усталость, потому что он понимал: это не кончится никогда, если не вмешаться. Потом — страх, что она действительно не знает, как быть иначе, что для неё игра — это не выбор, а единственный способ существовать в мире, где есть другие люди. — Тебе правда нравятся? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но Аяно, должно быть, почувствовала что-то неладное, потому что её рука замерла на лепестке. — Да, — сказала она, и в её голосе появилась первая неуверенность. — Они такие нежные. И пахнут... — Хосино Аяно. Она вздрогнула. Он редко называл её полным именем. Только в самые серьёзные моменты. — Тебе правда нравятся цветы? Она замерла. Рука медленно опустилась, и она выпрямилась, поворачиваясь к нему. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, и в её глазах мелькнуло что-то — он не сразу понял, что именно. Тревога? Растерянность? Она пыталась считать его лицо, понять, что пошло не так. — Я спрашиваю, — он говорил спокойно, но внутри уже всё клокотало. — Ты любишь цветы? На самом деле? Она смотрела на него. Её взгляд забегал по его лицу — быстрые, почти незаметные движения глаз, считывающие каждую морщинку, каждый оттенок выражения. Он видел этот механизм в действии, и это приводило его в бешенство. — Я... — она запнулась. — Конечно. Они красивые... Разве можно не любить цветы? — Можно, — сказал Даити, и его голос стал жёстче. — Если они тебе не нравятся. Если ты их не любишь. Если ты говоришь, что любишь, потому что так надо. — Я не... — Аой любила цветы, — перебил он. Он видел, как её лицо меняется при этом имени. Не то чтобы она вздрогнула — она стала другой. Как будто внутри неё что-то сжалось. — Помнишь? Сасаки Аой. Дочь того мужчины. Которая работала в цветочном магазине. Ты играла её роль, и она любила цветы. А ты? Хосино? Ты их любишь? Она молчала. Её лицо медленно теряло выражение — улыбка сползала, как маска, которую снимают, и под ней оказывалось не другое лицо, а гладкая, ничего не выражающая поверхность. — Хосино, — он шагнул к ней, сокращая расстояние до одного шага. — Ты помнишь, какие цветы тебе нравятся? Не Мидзуки. Не Митико. Не Аой. Тебе, Хосино, какие цветы ты любишь? Она смотрела на него. В её глазах медленно разгоралось что-то — он сначала принял это за слёзы, но ошибся. Это был страх. Настоящий, животный страх человека, которого загнали в угол, у которого отняли всё прикрытие. — Я... — голос дрогнул. Она сжала пальцы в кулаки, потом разжала. Сжала снова. — Я не помню... — Не помнишь или не знаешь? — Не знаю, — прошептала она. Слова выходили с трудом, как будто каждое приходилось вытаскивать из глубины, где они были спрятаны за множеством других, более привычных. — Я не знаю, какие цветы мне нравятся. Я никогда... Об этом не думала. Я всегда говорила, что нравятся те, которые нравятся... Аой... Она сказала это — признала это вслух — и на её лице отразилось нечто вроде ужаса. Не от того, что он узнал правду, а от того, что она сама её услышала. Даити чувствовал, как внутри всё закипает. Злость поднималась из груди в горло, сжимала челюсти. Но это была не злость на неё. Это была злость на то, что даже сейчас, даже когда она так старается, её первым инстинктом остаётся ложь. Удобная, безопасная ложь. — Ты сказала, что они красивые, — его голос стал ещё жёстче, в нём появились нотки, которых он сам от себя не ожидал. — Сказала, потому что так надо? Потому что так сказала бы Аой Сасаки? Или потому что тебе правда понравилось? Она молчала. Смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них не было ничего, кроме ужаса. Её губы дрожали, но она не произносила ни слова. — Отвечай! — Он выкрикнул это. Эхо разнеслось по парку, где-то вдалеке обернулась женщина с коляской, но Даити не обратил внимания. Он смотрел только на Аяно. — Не знаю! — выкрикнула она в ответ, и в её голосе впервые за долгое время появилось что-то живое. Не спокойствие, не улыбка, не попытка угодить. Злость. Острая, колючая, настоящая злость. — Я не знаю, правда это или нет! Я смотрю на них и думаю: «Красиво». Но я не знаю, это я думаю или Аой! Неужели трудно понять?! — Да трудно! — он повысил голос в ответ, чувствуя, как гнев захлёстывает его, как слова вылетают сами собой, без фильтра, как прорывается то, что копилось неделями. — Есть ты! Хосино Аяно! Ты не Аой! Ты не должна любить цветы, если не любишь! Ты не должна ничего делать, чтобы мне понравиться! Я хочу, чтобы ты была собой, даже если ты будешь ненавидеть цветы! Даже если ты будешь ненавидеть всё! Лишь бы это было твоё! — А если у меня ничего нет?! — закричала она. Слёзы наконец потекли — крупные, тяжёлые, они катились по щекам. Она не вытирала их. — Если я посмотрю внутрь себя и увижу пустоту?! Если я не знаю, что мне нравится, что я люблю, кто я?! Если я всегда была только отражением?! Что тогда?! — Тогда мы будем искать! — он подошёл к ней почти вплотную. — Создавать! Хоть каждый день! Я буду задавать вопросы! Я буду злить тебя! Я буду делать всё, чтобы ты перестала быть удобной! Чтобы ты перестала играть. Чтобы ты начала быть, — он сделал глубокий вдох, чувствуя, как горло сжимается от напряжения. — СОБОЙ! — А если я не смогу?! — Сможешь! Ты уже начала! Ты злишься! Это ты злишься! Не Аой! Ты! Хосино Аяно! Ты злишься, потому что я сказал, что ты врёшь! И это правда! Ты врёшь! Врёшь, что тебе нравятся цветы, чтобы я не отвернулся! Чтобы я не подумал, что ты странная! Чтобы я остался! Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то новое. Не страх. Не надежда. — А если ты уйдёшь?! — она закричала так, что её голос сорвался на хрип. — Если я перестану играть, и ты поймёшь, что я пустая, и уйдёшь?! Что мне тогда делать?! — Не уйду! — Откуда ты знаешь?! — Потому что я уже здесь! — он схватил её за плечи. Пальцы впились в ткань одежды, и он чувствовал, как она дрожит под его руками — мелкой, судорожной дрожью. — Потому что я видел тебя разной! Я видел Мидзуки, Митико, Аой! Я видел всех, кем ты была! И я остался! Я остался, потому что искал тебя! Настоящую! И я нашёл! Ты здесь! Ты злишься, ты плачешь, ты боишься — это ты! Она смотрела на него. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — не могла, наверное, потому что руки её висели как плети. Вся она дрожала, и он чувствовал эту дрожь через пальцы. — Я боюсь, — прошептала она. — Почему мне так страшно?! — вдруг вскрикнула она вновь. — Я не разобью, — сказал Даити, и его голос вдруг стал тихим — настолько тихим, что она, наверное, едва слышала его сквозь шум в ушах. — Я никогда тебя не разобью. Никто не разобьёт! — голос снова сорвался на крик, и он сам испугался этого крика. — Ты больше не работаешь там! Больше никому ничего не обязана! — А если я сама разобьюсь?! — Тогда я соберу! — он отпустил её плечи и отступил на шаг. Дрожь в руках была такой сильной, что он сжал кулаки, чтобы унять её. — Сколько раз надо, столько и буду собирать! Он замолчал, пытаясь справиться с дыханием. В груди колотилось сердце, лёгкие работали как кузнечные мехи. Он чувствовал, как пот стекает по спине, как напряжение пульсирует в висках. — Каждый раз, — добавил он тише. — Пока ты не научишься держаться сама... Она смотрела на него. Долго. Так долго, что Даити подумал: он перегнул. Он разрушил всё, что они строили последние недели. Он испугал её, и она снова уйдёт в себя, снова станет той безупречной, пустой куклой, которая улыбается, но не чувствует. Или, что хуже, просто уйдёт. Скажет, что он не понимает. Что он требует от неё того, чего она дать не может. — Почему?.. — прошептала она наконец. — Почему ты это делаешь?.. — Потому что... — он запнулся. «Потому что я люблю тебя...» — слова застряли в горле, он озвучил их у себя в голове, но сказать — не смог. — Потому что ты не пустая, — сказал он. — Я это знаю. Она смотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не видел никогда. Не страх. Не надежду. Что-то новое. Что-то, что она не играла. Что-то, что было только её. Ветер шевелил её волосы, бросал пряди на лицо. Она не убирала их. Просто стояла и смотрела, и он смотрел в ответ, и вокруг было тихо — так тихо, что, казалось, весь парк затаил дыхание. — Цветы, — сказала она вдруг. Голос был тихим, но твёрдым. — Я не люблю цветы. Даити моргнул. Ему показалось, что он ослышался. Нет, дело даже не в том, что он ослышался... Такая резкая смена темы, такой странный комментарий... Это было очень странно. — Что?.. — Я не люблю цветы, — повторила она. Медленно, разделяя каждое слово, словно пробовала их на вкус впервые. — Они пахнут слишком сильно. И вянут быстро. Я их не люблю. Никогда не любила. Она посмотрела на клумбу. Потом на него. Взгляд был прямым — впервые, наверное, за всё время, что он её знал, она смотрела на него без прикрас. Без маски. Без игры. — Но сегодня... — она снова посмотрела на азалии, и в её глазах появилось что-то удивительное — робкое, хрупкое удивление. — Сегодня я посмотрела на них и подумала: «Красиво». Не потому что Аой так думает. А потому что... Солнце светит. И ты рядом. И мне спокойно. И я подумала, что в этом мире есть красивые вещи. Даже если они пахнут слишком сильно и вянут быстро... Она улыбнулась. Слёзы ещё не высохли, дорожки от них блестели на щеках, но улыбка была настоящей. Не той, которую она выбирала для него. А той, которая выбралась сама, без спроса. — Это я, — сказала она. — Это моя мысль... Даити смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от боли. От облегчения. От того, что она здесь. Настоящая. Живая. — Твоя, — сказал он. Голос окончательно охрип. Она стояла перед ним, и ветер трепал её волосы, и солнце светило ей в лицо, и она не играла. Она просто была. Неуклюжая, мокрая от слёз и припухшими веками. Она, наверное, была некрасивой в этот момент — по крайней мере, не той идеальной красотой, которую она так умело изображала. — Акияма, — сказала она. — Я хочу есть. Даити окончательно остолбенел. Сначала она вдруг резко сказала, что не любит цветы, а теперь вообще такое. Он застыл, будто играл в «красный свет, зелёный свет», будто если двинется — произойдёт что-то катастрофическое. — Что?.. — Я хочу кушать, — повторила она. — Я голодная. Это моё желание. Сейчас. Прямо сейчас. Можно? Он не сдержал смешок. Он вырвался неожиданно — громкий, искренний смех, который, казалось, разорвал остатки напряжения. Она смотрела на него с лёгкой обидой, и эта обида была такой настоящей, такой её, что он засмеялся ещё громче. — И что ты хочешь? — спросил он, всё ещё улыбаясь. — Не знаю, — она нахмурилась, и это нахмуривание было таким серьёзным, таким сосредоточенным, что Даити захотелось рассмеяться снова. — Но... Я хочу это выяснить. Она посмотрела на него. В глазах — решимость. Хрупкая, мокрая от слёз, но решимость. Решимость человека, который только что сделал первый шаг по неизведанной земле и понял, что земля не проваливается под ногами. — Пойдём, — сказал Даити. — Будем выяснять. Она кивнула. И они пошли — сначала медленно, потому что у неё всё ещё дрожали колени и она часто моргала, размазывая остатки слёз, потом быстрее. ---------- Тишина Даити проснулся от того, что кто-то громко кричал. Он сел на кровати рывком, сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Кричал Ямада за стеной — сначала три коротких, надрывных кашля, потом один длинный, с хрипом, от которого, казалось, сотрясается всё здание. Даити выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы, и опустился обратно на подушку. Всё нормально. Всё как обычно. Он повернул голову к окну. За стеклом было серо — то привычное Нагахорское утро, когда не поймёшь, то ли уже день, то ли ещё ночь. Небо низкое, тяжёлое, нависает над крышами, как мокрая простыня, которую повесили сушить и забыли. Дождя нет, но влажность чувствуется даже сквозь закрытое окно — она просачивается в каждую щель, оседает на подоконнике, делает воздух плотным и тяжёлым. Даити сел, свесил ноги с кровати. Пружины скрипнули привычно, и этот звук, такой же, как всегда, должен был успокаивать, но сегодня он почему-то раздражал. Он посмотрел на берег. Пусто. Даити знал, что она не придёт. Она не приходила по утрам никогда. Но он всё равно смотрел. Каждое утро. Каждый раз, когда просыпался. Каждый раз, когда возвращался с работы. Каждый раз, перед тем как лечь спать. Просто на всякий случай. Он встал, подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. На берегу — только валуны, галька, чайки. И море. Серое, тяжёлое, бесконечное. Вчера она была другой. Настоящей. Она сказала: «Я хочу есть». Она нахмурилась, когда он засмеялся. Она выбрала окономияки в кафе и ела медленно, пробуя каждый кусочек, и сказала «моё». Она была здесь. Живая. Настоящая. А сегодня — тишина. Он оделся. Умылся в пустом душе — вода была ледяной, и это помогло немного прийти в себя. Сходил в туалет. Вернулся в комнату, надел рабочую форму. Всё как всегда. Каждое движение отточено годами, доведено до автоматизма, не требует усилий, не требует мыслей. Но мысли всё равно были. Они кружили вокруг одного и того же, как чайки над мусорным баком, и не хотели улетать. Она не пришла на берег вчера ночью. Они договорились встретиться — она сказала, что приготовит ужин, попробует сделать что-то своё, не по чужому рецепту. Но когда он пришёл, её не было. Он постоял на берегу, посмотрел на море, подождал полчаса. Потом пошёл к её дому. Постучал. Никто не открыл. Он подумал — может, она уснула. Может, устала. Может, решила побыть одна. Он не стал стучать громче, не стал звонить. Просто постоял у двери, слушая тишину за ней, и ушёл. Он шёл на работу, и внутри у него было странное, липкое чувство, которое он не мог назвать. Не страх — страх был бы слишком громким, слишком отчётливым. Это было что-то другое. Тревога, которая ещё не оформилась, не обрела форму, но уже сидела где-то под рёбрами, мешая дышать полной грудью. На заводе день тянулся как резина. Даити стоял у конвейера, выхватывал брак, но руки работали сами. Он смотрел на стекло, которое плыло по ленте, и думал о ней. О том, как она сказала «это я». О том, как она улыбнулась — впервые по-настоящему. О том, как нахмурилась, когда он засмеялся. Он улыбнулся, вспоминая это. А потом понял, что пропустил кусок армированного стекла с проволокой. Выдернул его в последний момент, сердце ёкнуло от испуга. — Акияма, ты сегодня сам не свой, — сказал Ито в обеденный перерыв. — ...Опять, — долго глядя на него произнес он. Они сидели на парапете — Ито с лапшой, Даити с рисом, который он даже не пытался есть. Жевал безвкусно, механически, не чувствуя ни вкуса, ни голода. — Нормально всё, — ответил Даити. — Не похоже, — Ито покосился на него. Лапша свисала с палочек, и он лениво втянул её в рот, не отрывая взгляда от Даити. — Ты сегодня на ленте тупил раза три. Я видел. Даити промолчал. Смотрел на море, туда, где берег делал изгиб и скрывался за грудой валунов. Там, где она обычно сидела. Пусто. — Акияма, — Ито понизил голос. — Слушай, я не хочу лезть, но... Та девушка, про которую ты говорил... Она в порядке? — Почему спрашиваешь? — Даити повернулся к нему. — А чего ты взял, что не в порядке? — С того, что ты на неё молишься каждые пять минут, — Ито усмехнулся, но усмешка была невесёлой. — Ты смотришь на берег, как будто ждёшь, что она оттуда выпрыгнет. Не случилось чего? Даити смотрел на него. Ито жевал лапшу, но не отрывал взгляда, и в его глазах было что-то, что Даити не видел в них раньше. Не простое любопытство. Беспокойство. — Не знаю, — сказал он наконец. — Вчера не пришла. Сегодня не приходила. — Может, уехала? — Нет, — Даити покачал головой. — Она... Точно не уехала. Он хотел сказать «она не уедет», но слова застряли в горле. Потому что он не был уверен. Она могла уехать. Могла забыть. Могла стать кем-то другим. Могла просто... исчезнуть. Как и появлялась. Без следа. Без объяснений. — Тогда сходи к ней, — сказал Ито просто. — После работы. Проверь, как она. Успокоишься. Даити посмотрел на него. Ито пожал плечами. — Я, конечно, в таких делах не специалист... Но если бы моя девушка пропала, я бы не сидел на берегу и не ждал. Я бы пошёл и узнал, что случилось. — Она не моя девушка, — сказал Даити. — А кто? — Ито поднял бровь. Даити открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает, что сказать. Кто она? Девушка с берега. Девушка, которая была разной. Девушка, которую он искал в каждой роли, пока не нашёл настоящую. Девушка, которая сказала «это моё» и нахмурилась, когда он засмеялся. — Не знаю, — сказал он. — Просто... она. Ито посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул. — Ну, "просто она" — это уже много, — сказал он. — Сходи к ней. Проверь. А то зачахнешь тут. Даити кивнул. --- Смена закончилась в шесть. Даити вышел с завода и пошёл не в общежитие. Ноги сами несли его по знакомой дороге — мимо берега, мимо валунов, мимо того места, где они сидели всегда. Он шёл быстро, почти бежал, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Квартира Аяно находилась в десяти минутах ходьбы от его общежития — маленькая однушка на первом этаже старого дома, с окном, выходящим на ту же набережную. Он выбрал её специально — чтобы было близко. Чтобы в любой момент мог прийти. Он подошёл к двери. Замер. Прислушался. Тишина. Ни звука. Ни шагов, ни голоса, ни музыки. Ничего. Он постучал. Три раза. Негромко, но отчётливо. Тук-тук-тук. Никто не открыл. Постучал ещё раз. Громче. ТУК-ТУК-ТУК. Тишина. — Хосино? — позвал он. Голос прозвучал глухо в пустом подъезде. — Ты дома? Молчание. Он прижался ухом к двери. Ничего. Только сердце колотится где-то в груди, отдаваясь в ушах гулким стуком. Его собственное сердце. Он постучал ещё. Сильнее. Почти забарабанил кулаком. — Хосино! Открой! Ничего. Он отступил на шаг, посмотрел на дверь. Обычная дверь, металлическая, крашеная, с номером три и маленьким глазком. За ней — тишина. Такая плотная, такая глубокая, что, казалось, её можно потрогать. Она уехала? Забыла? Стала кем-то другим? Снова? После всего, что было? После того, как сказала «это я»? После того, как нахмурилась, когда он засмеялся? Он хотел позвонить ей, но у неё не было телефона, Даити хотел подарить его позже. Он сам не подумал. Просчитался... Даити сел на корточки у двери. Прислонился спиной к стене. Смотрел на облупившуюся краску, на трещины в штукатурке, на половик перед порогом, который она купила в прошлую субботу — синий, с белыми полосками. «Мой» — вспоминал он её слова. — «Я его выбрала. Потому что он напоминает море. Я сама выбрала!» Он сидел так, наверное, минут десять. Или час. Он не знал. Время потеряло смысл. Потом встал. Постучал ещё раз. На всякий случай. Тишина. Он развернулся и пошёл прочь. --- В комнате было холодно. Даити включил обогреватель — старую масляную батарею, которая гудела и щёлкала, но грела плохо. Сел на кровать, снял ботинки. Смотрел в одну точку на стене, где трещина в штукатурке напоминала ветку дерева. Она ушла? Снова? Он думал, что это кончилось. Думал, что после того, как она узнала своё имя, после того, как она сказала «это я», после того, как она нахмурилась, когда он засмеялся, — после всего этого она останется. Будет здесь. Рядом. Но она ушла. Как уходила всегда. Как исчезала, чтобы стать кем-то другим. А что, если она не стала кем-то другим? Что, если она просто... Испугалась? Испугалась того, что сказала. Того, что почувствовала. Того, что она — это она. И сбежала. Как бежала от себя все эти годы. Даити лёг на кровать, уставился в потолок. Северное полушарие. Южное полушарие. Ему вдруг подумалось, что он смотрит на эту карту уже три года, но никогда не задумывался, что она значит. Просто разводы сырости. Просто трещины в бетоне. А может, это и есть его карта? Карта того места, где он живёт. Где он застрял. Где время остановилось три года назад, в тот день, когда грузовик на встречке ослепил его фарами, и мир разделился на «до» и «после». Он думал, что если будет работать, посылать деньги, искупать вину — однажды всё станет как прежде. Никару снова будет смеяться. Мать перестанет говорить «спасибо» так, будто он посторонний. Он сам перестанет просыпаться по ночам и смотреть в потолок, слушая, как бьётся его виноватое сердце. Но ничего не становилось как прежде. Проходили дни, недели, годы. Никару рисовал линии на бумаге и молчал. Мать говорила «спасибо». А он стоял у конвейера и выхватывал брак, и думал, что это и есть его жизнь. Стекло. Лента. Сон. Чай. Стекло. Лента. А потом появилась она. Та, что выбрасывала фигурки в море. Та, что гнала его прочь. Та, что потерялась в супермаркете и улыбалась, как ребёнок. Та, что сидела на валуне и говорила «никто не зовёт меня просто погулять». Она пришла и перевернула всё. Заставила его думать о ком-то, кроме Никару. Заставила чувствовать. Заставила выйти из этой комнаты, из этой рутины, из этой жизни, в которой он застрял на три года. А теперь она ушла. «Я обещал, что найду её, что соберу вновь. Я обещал ей это, но...» Даити закрыл глаза. Перед внутренним взором встало её лицо — то, каким оно было в парке. Мокрое от слёз, с припухшими веками, некрасивое. Но настоящее. Живое. — «Я бессилен... Сказал это... Просто чтобы успокоить её» — он открыл глаза. Посмотрел в потолок. Потом на окно. — «Какой же я... Жалкий... Слишком сильно в себя поверил» Берег был пуст. Фонарь горел, отбрасывая дрожащий свет на мокрый песок. Волны накатывали на гальку, отступали, накатывали. Монотонно. Бесконечно. «Где ты?» — он встал. Подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. Ответа не было. Только шум моря и тишина. Он не спал всю ночь. Сидел на подоконнике, смотрел на берег, ждал. Ждал, что она появится из темноты, как в тот раз. Что сядет на валун, обхватив колени руками, и будет смотреть на море. Что он выбежит к ней, босиком, в одной футболке, и она обернётся, и в её глазах будет узнавание. Но она не пришла. В три часа ночи он спустился вниз, вышел на берег. Постоял у воды, глядя на тёмное море. Ветер был холодным, пробирал до костей. Галька хрустела под ногами. Где-то далеко кричала чайка — одинокий, тоскливый крик. Он подошёл к её валуну. Провёл рукой по холодному камню. Сел. — Хосино, — сказал он в темноту. — Где ты? Море молчало. Он сидел так до рассвета. Смотрел, как небо из чёрного становится серым, потом из серого — бледно-голубым. Смотрел, как на берег приходят чайки, копошатся в водорослях, спорят из-за рыбы. Смотрел, как просыпается город — зажигаются огни в окнах, проезжают первые машины, кто-то выходит на пробежку. Она не пришла. В шесть утра он вернулся в комнату. Лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. Зуммер прозвенит через час. Надо будет встать, умыться, одеться, пойти на завод. Снова конвейер, стекло, Ито с лапшой. Снова пустой берег. Снова тишина. Он провалился в тяжёлый сон без сновидений. И в этом сне не было ничего. Только темнота. И её лицо, которое он не мог разглядеть. А когда проснулся — было уже восемь. Зуммер прозвенел давно. Он опоздал. Впервые за три года. Даити сел на кровати, посмотрел на часы. Потом на окно. Берег был пуст. Он не пошёл на работу. Он оделся, умылся, вышел из комнаты. Прошёл мимо кашляющего Ямады, мимо соседа слева с пустым лицом. Вышел на улицу и пошёл к её дому. Он будет ждать. Стучать. Спрашивать. Искать. Пока не найдёт. ---------- Сердце Даити проснулся от того, что затекли ноги. Он лежал на кровати в той же одежде, что и вчера — рабочая куртка, плотные штаны, даже ботинки не снял. Спал он, видимо, в каком-то неестественном положении, потому что тело затекло всё, от шеи до пяток, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Он открыл глаза. Свет в комнате был серым, мутным — то самое нагахорское утро, когда не поймёшь, то ли день уже наступил, то ли ночь так и не закончилась. За окном моросило — не дождь, так, водяная пыль, которая висела в воздухе и оседала на стекле мелкими каплями. Даити не сразу понял, который час. Часы на тумбочке показывали половину десятого, но он не верил своим глазам. Протёр их, посмотрел снова. Половина десятого. Утра. Он проспал смену. Второй раз за два дня. Он должен был встать. Должен был умыться, одеться, пойти на завод. Начальник, наверное, уже орал. Ито, наверное, уже съел свою лапшу и теперь гадал, куда пропал Акияма. Конвейер работал без него, и кто-то другой стоял на его месте, выхватывал брак, может быть, пропускал куски, которые не должен был пропускать. Он должен был встать. Но не мог. Тело было чужим, тяжёлым, налитым свинцом. Каждая мышца ныла, каждое движение давалось с трудом. Голова гудела — низким, противным гудением, которое, казалось, шло не из головы, а из самой комнаты, из стен, из потолка, из этого серого утра, которое навалилось на него, как мокрая простыня. Он лежал и смотрел в потолок. Северное полушарие. Южное полушарие. Трещины, которые он знал наизусть. Вчера он смотрел на них и думал о том, что это — карта несуществующей страны. Сегодня они были просто трещинами. Вчера он ходил к её дому. Стучал. Ждал. Стучал снова. Никто не открыл. Он обошёл дом вокруг, заглянул в окно — штора была задёрнута, света не было. Он постоял у двери, наверное, час. Потом пошёл на завод — опоздал, начальник орал, вычитал из зарплаты. Даити не слушал. Он стоял у конвейера и смотрел на берег. Пусто. Весь день. Пусто. После смены он снова пошёл к её дому. Снова стучал. Снова ждал. Снова никто не открыл. Он вернулся в комнату, лёг на кровать и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков снов, которые он не мог запомнить. Просыпался каждый час, смотрел в окно — пусто. Снова засыпал. Снова просыпался. И так всю ночь. А теперь утро. Половина десятого. И он всё ещё здесь. Даити закрыл глаза. Может, ещё поспать? Может, всё это просто сон? Может, он проснётся, и всё будет как прежде? Она будет сидеть на берегу, выбрасывать фигурки в море, и он выбежит к ней, босиком, в одной футболке, и она обернётся, и в её глазах будет... Кого он обманывает? Он открыл глаза. Посмотрел в потолок. Потом медленно, с огромным усилием, сел на кровати. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он сидел, опустив голову, и ждал, когда комната перестанет вращаться. Потом встал. Ноги подкосились — он едва удержался на них, схватившись за спинку кровати. Тело было ватным, непослушным. Он чувствовал себя так, будто его выжали, высушили, а потом набили обратно мокрой ватой. Он сделал шаг. Второй. Третий. Дошёл до тумбочки, взял стакан с водой. Вода была тёплой, отдавала ржавчиной, но он выпил её всю, до дна, чувствуя, как жидкость растекается по пересохшему горлу, по пустому желудку. Поставил стакан. Сделал ещё шаг. Потом ещё. Он не знал, зачем идёт к окну. Просто ноги сами понесли. Или привычка. Или надежда. Та самая, глупая, детская надежда, которая теплилась в нём все эти дни, несмотря ни на что. Которая заставляла его просыпаться и первым делом смотреть на берег. Которая заставляла его ждать. Он подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. Посмотрел вниз. И замер. Она сидела на валуне. Та самая поза, которую он выучил наизусть — чуть ссутулившись, обхватив колени руками, голова слегка наклонена. Вся чёрная одежда, тёмные волосы, которые ветер трепал и бросал на лицо. Она смотрела на море. На серую, тяжёлую воду, которая лениво накатывала на берег. Даити не поверил своим глазам. Он протёр стекло рукавом — может, ему показалось? Может, это просто тень? Или отражение? Или игра света? Она сидела на валуне. Живая. Настоящая. Он рванул к двери. Ботинки заскрипели по полу, он едва не споткнулся о порог, вылетел в коридор. Лампочка — та, которую так и не починили, — не горела, и он бежал в темноте, нащупывая перила, скатываясь по ступенькам, не чувствуя ни холода, ни боли, ни усталости. Только одно желание: быстрее, быстрее, пока она не ушла. Он вылетел на улицу. Моросило. Водяная пыль оседала на лице, на волосах, на одежде. Он бежал по тропинке к берегу, не чувствуя, как галька хрустит под ногами, не чувствуя, как холодный ветер бьёт в лицо. Только вперёд. Только к ней. Обычно она не оборачивалась. Всегда ждала, пока он подойдёт сам, пока окликнет, пока она не услышит его голос. Но сейчас... Она сидела неподвижно, и ветер трепал её волосы, и море шумело, и Даити бежал, и сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что она исчезнет, как исчезала всегда, как только он подходил слишком близко. Он подбежал. Остановился в паре метров. Дышал тяжело, хрипло, не в силах вымолвить ни слова. И тогда она обернулась. Сама. Впервые. Даити смотрел на неё и не мог дышать. Она смотрела на него. Спокойно. Абсолютно спокойно. На её лице не было ни улыбки, ни страха, ни растерянности. Ничего. Только тишина. Только спокойствие. Но в её глазах... В её глазах было что-то новое. Что-то, чего он не видел раньше. Не пустоту. Не чужую роль. Не маску. Жизнь. Она была здесь. Настоящая. Живая. Они смотрели друг на друга. Море шумело. Ветер трепал её волосы, и она не убирала их, не поправляла. Просто смотрела на него. — Извините, — её голос был тихим, спокойным. Даити вздрогнул — не от того, что она заговорила, а от того, как она заговорила. Вежливо. Отстранённо. Как с незнакомцем. — Вы не подскажете, который час? Она смотрела на него, и в её глазах не было узнавания. Даити почувствовал, как внутри всё обрывается. Сердце, которое только что колотилось где-то в горле, ухнуло вниз, в пустоту, в темноту. Он опоздал. Она забыла. Снова. Всё сначала. Новое имя, новая жизнь, новая роль. И он снова чужой, снова незнакомец, снова тот, кого она не помнит. Он хотел закричать. Хотел схватить её за плечи, потрясти, заставить вспомнить. Хотел сказать: «Это я! Акияма Даити! Тот, кто ждал тебя на берегу! Тот, кто искал тебя в каждой роли!» Но он не сказал. Он смотрел на неё, на её спокойное лицо, на её глаза, в которых не было узнавания, но было что-то другое. Что-то новое. Что-то живое. — Половина десятого, — ответил он. Голос прозвучал глухо, чужим. Она кивнула. — Спасибо. Пауза. Она снова отвернулась к морю, и Даити подумал, что сейчас она встанет и уйдёт. Как уходила всегда. И он снова останется один, на этом берегу, с этим пустым морем и этой тяжёлой тишиной. — Извините, — сказал он, не узнавая свой голос. — Можно спросить? Она посмотрела на него. — Спрашивайте. — Как вас зовут? Вопрос повис в воздухе. Даити смотрел на неё и ждал. Он знал, что сейчас услышит. Новое имя. Чужое имя. Имя той, кем она стала сегодня. Мидзуки. Митико. Аой. Кто-то ещё. Кто-то, кого он будет искать снова. Кого он будет ждать. Кого он будет... — Хосино Аяно, — сказала она. Даити замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Что?.. — Хосино Аяно, — повторила она. — Это моё имя. Она смотрела на него. Спокойно. Без улыбки, без игры, без попытки угодить или понравиться. Просто смотрела. И в её глазах было то, чего он не видел никогда. Не растерянность. Не страх. Не надежду. Присутствие. — Хосино... — повторил он. Язык не слушался, слова застревали в горле. — Вы... Хосино Аяно? — Да, — она кивнула. — А что? Он не мог говорить. Он стоял и смотрел на неё, и внутри у него всё переворачивалось. Она помнила. Она помнила своё имя. Не чужое. Не заученное. Своё. Настоящее. — Ничего, — сказал он. — Просто... Красивое имя. Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление. Может быть, любопытство. — Спасибо, — сказала она. Пауза. Она снова отвернулась к морю, и Даити смотрел на неё, на её профиль, на линию скул, на изгиб губ, на глаза, устремлённые вдаль. Она была другой. Не той, что выбрасывала фигурки. Не той, что гнала его прочь. Не той, что потерялась в супермаркете. Не той, что любила цветоы. Она была собой. — Хосино... — сказал он осторожно. — А зачем вы здесь сидите? Она задумалась. Долго. Так долго, что Даити уже подумал — не ответит. — Не знаю, — сказала она наконец. — Мне кажется... Будто я жду кого-то. — Кого? — Не знаю, — она покачала головой. — Я проснулась в какой-то неизвестной мне квартире и почему-то поняла, что должна прийти сюда. Что-то тянуло. Сама не знаю что. Сердце, наверное. Сердце. Даити смотрел на неё, и ему казалось, что время остановилось. Она проснулась. Пришла. Села на валун. Потому что сердце подсказало. Не потому что так надо. Не потому что кто-то велел. Потому что захотела. Потому что почувствовала. Потому что внутри неё, наконец, проснулось что-то своё. — Я, наверное, странно выгляжу, — сказала она, заметив его взгляд. — Сижу здесь, одна, смотрю на море. И жду кого-то, сама не зная кого... — Нет, — сказал Даити. — Не странно. Она посмотрела на него. В глазах — лёгкое удивление. — Вы часто сюда приходите? — Часто, — ответил он. — Почти каждый день. — И что вы здесь делаете? — Смотрю на море, — он помолчал. — Жду. — Ждёте? — она наклонила голову. — Тоже кого-то? Даити смотрел на неё. На её спокойное лицо, на её глаза, в которых не было узнавания, но было что-то другое. Только что проснувшаяся, настоящая личность Её личность. — Жду, — сказал он. — Долго жду. Кажется, дождался. Она смотрела на него долгим взглядом. Ветер продолжал трепать её волосы, и она не убирала их, не поправляла. Просто смотрела. — Странный вы, — сказала она тихо. Даити не сдержал улыбки. — Знаю, — сказал он. — Мне часто говорят. Она посмотрела на него. Потом на море. Потом снова на него. — Можете... — она запнулась. — Можете посидеть со мной тут немного?.. Мне почему-то хочется у вас это попросить. Даити смотрел на неё. На девушку, которая проснулась сегодня со своим именем. Которая пришла на берег, потому что сердце подсказало. Которая сидит здесь, на холодном валуне, и смотрит на серое море, и не играет, не притворяется, не пытается быть кем-то другим. Она просто есть. — Конечно, — сказал он. — Если вы не против. Она кивнула. Отодвинулась чуть в сторону, освобождая место на валуне. Даити сел рядом. Камень был холодным, ветер дул с моря, где-то кричали чайки. Они сидели молча. Смотрели на воду. На волны, которые накатывали на берег, разбивались о гальку, отступали. На чаек, которые кружили над головой, высматривая добычу. На горизонт, где серое небо сливалось с серым морем, и нельзя было понять, где кончается одно и начинается другое. — А... — произнесла она вдруг, приложив ладонь к виску. Взгляд был направлен куда-то вдаль, а глаза расширились, будто от осознания. — Аки... А-Акияма... Он вздрогнул. — ...Что простите? Она посмотрела на него. В глазах — удивление, смешанное с чем-то ещё. С чем-то, чему он не мог подобрать названия. — Не знаю, — сказала она. — Мне почему-то показалось, будто я знаю кого-то, кого так зовут... Даити смотрел на неё. Она смотрела на него. И в её глазах не было узнавания — но было что-то другое. То, что сильнее памяти. То, что глубже имён. То, что остаётся, даже когда всё остальное стёрто. — Может быть и так. Она кивнула. Отвернулась к морю. — Странно, — сказала она. — Я смотрю на вас и чувствую... Спокойствие. Как будто я уже знаю вас. Как будто я ждала именно... Вас?.. Она замолчала. Море шумело. Ветер трепал её волосы, и она не убирала их, не поправляла. — Может быть, ждали, — сказал Даити. — Может быть, мы уже встречались. Она посмотрела на него. В глазах — что-то новое. Не вопрос. Не надежду. Понимание. — Может быть, — наконец произнесла она, улыбнувшись. --- Они сидели на валуне, смотрели на море, и закат — если бы он был — медленно угасал за горизонтом. Но заката не было. Было серое небо, серое море, серая галька. И двое людей, которые сидели рядом и смотрели на воду. — Акияма, — снова сказала Аяно. — Акияма... — она вдруг повернулась к нему. — Это... Тебя так зовут? Даити хмыкнул, не сдерживая улыбку. — Ты вспоминаешь? — нотки грусти в его голосе постепенно исчезали, им на замену приходила радость и игривость. — Я не знаю, зачем пришла. Не знаю, кого ждала. Но... Мне кажется, я нашла... — Я рад, — сказал Даити. — Я очень рад. Она улыбнулась. Слабо, неуверенно, но улыбнулась. И в этой улыбке не было ни игры, ни притворства. Только она. Только сейчас. Только здесь. Они сидели на валуне, смотрели на море, и время текло мимо них, как вода. Не останавливаясь. Не ускоряясь. Просто текло. — Акияма, — очередной раз позвала она его. — Я не люблю цветы, — смешок слетел с её губ, а улыбка становилась всё более искренней и родной. — И никогда не любила. — ...Ты, — он не знал, что сказать. — Я тебя помню, — перебила она. — Прости, что не узнала сразу, Акияма. Даити смотрел на неё, ему показалось, что весь его словарный запас разлетелся на буквы и он больше никогда не сможет заговорить. «Но ведь доктор говорил, что её мозг стирает всё, что связано с прошлой ролью... Она проснулась, разве мозг не должен был стереть всё связанное с Аой Сасаки?..» — его внутренний голос вдруг дрогнул. Связанное с Аой Сасаки... Она помнит Даити. Помнит разговор о цветах. «Вот оно что?..» — Даити улыбался смотря на неё, он, наконец, понял. — «Так в тот раз ты всё-таки была собой, да?..» — Хосино, — вдруг заговорил Даити в слух. — А что ты ещё помнишь? — Всё, — она ответила почти сразу. — Как ты подошёл ко мне и рассказал, что мы уже виделись. Как отвёл к доктору. Как помогал мне. Я помню тебя, Акияма, — Аяно продолжала улыбаться. — И теперь, когда я точно знаю, что чувствую... — она вдруг прервалась. Аяно обратила внимание на Даити. Его лицо... Она ещё никогда не видела его таким. Даити улыбался, а по его щекам текли слёзы... Впервые за несколько лет. — Это... — он прикрыл лицо рукой, пряча слёзы. — Такие хорошие новости... Хоть между ними и было напряжение, оно не было тягучим и нагнятающим. Нет. Это было напряжение, которое возникало после чего-то неожиданного. — И теперь, когда я знаю, что чувствую... — продолжила она, но голос стал тихим, очень тихим. — Когда уверена, что это мои чувства... — она помолчала. После чего вдруг резко придвинулась к нему, обхватывая руками и прижимая к себе. — Можно я... Буду любить тебя, Акияма?.. Даити дрогнул, чуть не упав с валуна, но удержался. Взгляд был направлен куда-то в даль, глаза расширенные до предела. — Конечно... ----------