Когда говорят об ином мире, обычно вспоминают магию, приключения, героев и злодеев. Но так ли всё просто на самом деле? Реальность немного сложнее — в каждом мире действуют свои законы и порядки.
Хотя кое-что не меняется никогда…
В городе Андрея была глубокая ночь. Стеклянные небоскрёбы терялись в тёмной дымке, редкие прохожие спешили по пустым улицам, а большинство огней уже погасло. Днём столица Мейром практически не знала покоя, но ночью верхний город наконец затихал. Настоящая жизнь перемещалась - под землю, на окраины и туда, где законы большого города становились не такими важными.
Именно на западной окраине сейчас было особенно шумно.
— Заряжайте десять снарядов и проведите «чистку» ещё раз. После этого пустите третий и четвёртый отряды для проверки территории. Все входы и выходы, кроме главного, мы сожгли и завалили, поэтому вероятность встречи с врагом высока. Разведчики также не докладывали о попытках проникновения через периметр.
— А у бункера нет подземных туннелей для выхода?
— Только на первых этажах. Но мы уже с ними разобрались.
Офицер ещё раз посмотрел на карту.
— Все, кто был в бункере, всё ещё находятся внутри?
— Около девятисот исследователей и пятьдесят наёмников в качестве охраны. Нам есть что захватывать, но…
Диана ненадолго замолчала, осмотрела присутствующих и сказала:
— Я надеюсь, все понимают, что даже учёный может держать пистолет?
— То есть на тёплый приём не надеяться?
— Вам ли шутить в такой ситуации, третий командир?
Женщина перенесла взгляд на человека в форме и усмехнулась.
— Но да, вы правы. На добрую приветственную вечеринку можете не рассчитывать. Ждите команды к наступлению.
Она повернулась к другому офицеру.
— Четвёртый командир, забери у информационного центра примерный план бункера.
— Есть.
Через минуту в штабе осталась только та, кто отдавала приказы.
Специальный командир Диана Флейн снова склонилась над картой.
Она была стройной женщиной с длинными волосами, доходившими до середины спины. Алые глаза блестели в свете ламп, а спокойное выражение лица почти не менялось даже тогда, когда на карте появлялись новые отметки потерь.
Операция складывалась хорошо.
Пути отхода уничтожены, почти все выходы из бункера заблокированы, а благодаря Покрову, установленному Роем, прибытия вражеского подкрепления можно было не опасаться.
Оставалось лишь закончить начатое.
Дверь штаба открылась.
Внутрь вошёл парень в чёрном пальто. Пепельные волосы слегка колыхались от ветра, проходившего через открытое окно.
Он остановился перед Дианой и слегка поклонился.
— Диана Флейн.
— Здравствуй, Рой.
Рой был спокойным человеком, лицо которого практически никогда не выражало эмоций.
Хотя причина была довольно простой.
На месте глаз, бровей, носа и рта находилась лишь кожа.
Абсолютно пустое лицо.
— Я смогу поддерживать Покров ещё около четырёх часов, — произнёс он. — Закончите за это время?
Голос исходил непосредственно от его лица.
Диана посмотрела на него.
— Закончим.
— Хорошо.
Он развернулся и направился к выходу.
Диана проводила его взглядом.
В этот момент улицу озарил яркий свет.
Диана резко повернулась к окну.
В ночном небе появилась гигантская человеческая голова.
Её лицо было полностью закрыто чёрной маской с двумя круглыми отверстиями для глаз.
Несколько секунд голова молча покачивалась над городом.
Затем из-под маски раздался насмешливый голос:
— Здравствуйте, демоны! Я вижу, вы все хотите поучаствовать в моём челлендже. Так попробуйте пробраться в мою обитель и получить все мои сокровища!
Голос стал нарочито издевательским.
— Я древнее приведение этого бууууункерааааа! Я вас съеееееееееееем, если вы подойдёёёёёёёёёё~те!!!!
Последовала пауза. Диана несколько секунд смотрела на происходящее.
«Что за… приведение бункера?»
«И…что вообще происходит?»
Она прищурилась. От головы исходил легкий звук, похожий на жужжание. Только теперь до неё дошло, что гигантская голова не была настоящей.
В воздухе вокруг неё висели небольшие устройства, похожие на дроны, — именно они и создавали голограмму.
Диана перевела взгляд на улицу.
Солдаты замерли, наблюдая за представлением.
Она схватила рацию.
— Идиоты! Не стойте столбом! Это голограмма! Сбивайте дроны!
Отовсюду тут же послышались выстрелы. Голографическая голова начала исчезать, одна за другой вспыхивали и падали сбитые машины.
Диана смотрела на это ещё несколько секунд.
Затем усмехнулась.
— Как только собьёте все дроны, начните наступление. Клоуна в маске найдите и приведите ко мне.
Она сделала короткую паузу.
— Живым.
Рация зашипела и замолчала. Диана снова посмотрела на карту. Враг явно пытался выиграть время.
«Что ж…»
Она не собиралась ему помогать.
— Рой, уходи в свой модуль. Мы управимся за четыре часа.
— Да, леди.
Рой развернулся и вышел.
Диана ещё некоторое время смотрела ему вслед, а затем вернулась к карте.
«Посмотрим, как вы запоёте после того, как мы вас захватим.»
Она провела пальцем по схеме бункера.
«Жалкие твари.»
⸻
За двадцать минут до штурма
Подземный бункер. Этаж −34.
В тихой тёмной комнате стояла большая белая капсула. Из неё исходил слабый свет, едва освещавший помещение. Внутри лежал голый мужчина с чёрными волосами.
Внезапно капсула открылась. Белый дым повалил наружу, охлаждая комнату. Мужчина медленно открыл глаза, глубоко вдохнул и несколько секунд просто смотрел в потолок.
Затем нахмурился.
— Так…
Он попытался подняться. Правая нога коснулась пола. Мужчина перенёс на неё вес тела.
Нога подкосилась.
— Твою же мать!
Он рухнул на пол.
Несколько секунд лежал неподвижно, после чего, опираясь руками, кое-как сел.
— Сколько же я спал?..
Мужчина посмотрел вокруг.
Взгляд остановился на пустой комнате.
Он медленно поднял голову.
— Ноа?
Тишина.
— Ноа?
Снова тишина. Он нахмурился.
Через секунду резко схватился за голову.
— НОА, КАКОГО ХЕРА ТЫ МЕНЯ ТУТ БРОСИЛА?!
Он опустил руки, посмотрел на себя и замер.
— И ПОЧЕМУ Я ГОЛЫЙ?!
Эхо его крика ещё некоторое время гуляло по комнате. Мужчина тяжело вздохнул и снова опустился на пол.
Некоторое время он молча сидел, опираясь руками на колени. Затем его взгляд остановился на стене.
Будто что-то вспомнив, мужчина поднялся. Ноги всё ещё слушались плохо, поэтому первые несколько шагов он сделал, заметно покачиваясь.
Когда он подошёл к стене почти вплотную, часть панели слегка выдвинулась вперёд, а затем разошлась в стороны.
За ней оказался лифт.
Мужчина улыбнулся.
— Как же этот лифт хорош. Я прям не могу.
Он вошёл внутрь и нажал кнопку с цифрой −35.
Затем перевёл взгляд на динамик. Ничего. Мужчина подождал ещё несколько секунд. Улыбка медленно исчезла.
— Ну давай…
Динамик наконец ожил.
Из него раздался записанный голос самого мужчины:
«Двери лифта закрываются. Советую всем съ*****ся, пока вас не придавило дверьми на***».
Мужчина удовлетворённо улыбнулся.
— Вот теперь нормально.
Через несколько секунд лифт остановился и мужчина вышел на −35 этаже.
Он вошёл в комнату и сразу направился к столу, по дороге бегло осматривая мониторы и панели управления. Несколько индикаторов мигали красным.
— Плохо.
Он сел в кресло и придвинулся к панели управления. В противоположном конце помещения стоял длинный изогнутый стол, заставленный светящимися кнопками, клавишами, рычагами и десятками мониторов. Перед ним находилось вращающееся кресло. А рядом - огромная красная кнопка.
Мужчина сел и сделал пару оборотов на стуле.
— Всё-таки хорошая вещь.
Он придвинулся к панели и начал быстро нажимать клавиши, переводя взгляд с одного монитора на другой.
Через несколько минут откинулся назад.
— Так…
Единственный человек в бункере потянулся к красной кнопке.
Почти коснулся её…Но остановился.
Он посмотрел на себя.
— Стоп.
Мужчина поднялся.
— Где моя одежда?
Через пятнадцать минут он вернулся уже в деловом костюме. В руке находилась чёрная маска с двумя вырезами для глаз. Он посмотрел на маску, затем на кнопку.
— Вести стрим голышом я пока не намерен.
На лице появилась широкая улыбка.
— Ну что, поехали? Заводи шарманку!
С этими словами он со всей силы ударил ладонью по красной кнопке.
⸻
Настоящее время
— Семьдесят три процента дронов уничтожено.
Механический голос спокойно сообщил результат.
На мониторе загорелось:
73%.
Через несколько секунд:
84%.
А затем:
98%.
Мужчина даже не поморщился.
Он достал из-под стола кружку с водой.
На ней было написано:
«Я всегда прав!»
Сделав глоток, он поставил кружку рядом с клавиатурой.
— Оставь три-пять дронов целыми. Переключи их в режим камер и выведи изображения с первого по пятый этаж включительно.
Мониторы один за другим вспыхнули. Перед мужчиной появилась карта внутренних помещений бункера и изображения с камер.
Он нахмурился.
— Что с камерами первого, нулевого, минус первого и минус второго этажей?
— Были выжжены в процессе «чистки».
Мужчина замолчал. Несколько секунд он смотрел на погасшие изображения.
«Жалко…»
Не столько из-за денег. Больше всего было обидно за время, которое было потрачено на сборку и установку этих камер.
Столько работы — и несколько минут чужой «чистки» превратили её в бесполезный кусок металла.
Он вздохнул.
«Хотя, если подумать, собирал и устанавливал эти камеры не я.»
Мужчина пожал плечами.
— Ладно.
Он снова посмотрел на экран и его улыбка стала чуть шире.
«Но я всё равно отомщу.»
Механический голос внезапно сообщил:
Коридоры бункера ожили. Из стен вылетели клинки. Где-то вспыхнул огонь, а где-то сверху на солдат обрушилось раскалённое масло. Металлические прессы с грохотом опускались на проходы, а лазеры рассекали коридоры яркими лучами.
Солдаты кричали, пытаясь прорваться дальше. Однако ловушки не были универсальны. Где-то огонь и камни разбивали и плавили механизмы.
В другом коридоре образовывался лёд, блокируя движение механизмов. А некоторые солдаты просто шли сквозь всё это, оставаясь практически невредимыми.
Мужчина наблюдал за происходящим.
— Хмм…
Он сделал ещё один глоток воды.
— «Эффектно».
Улыбка не исчезала с его лица.
Но результат его не устраивал. Он поставил кружку на стол и посмотрел на карту. Несколько отрядов продолжали продвигаться.
«Они слишком быстро идут.»
Мужчина несколько секунд молча изучал экран. После чего слегка наклонил голову, устало вздохнул и потер переносицу.
— Ладно.
Он потянулся под стол и достал отвёртку и нож.
— Импровизируем…
Через некоторое время он направился к лифту. Когда тот выехал из стены и открыл двери, мужчина вошёл внутрь.
Зайдя в лифт он нажал на большую кнопку без цифры.
Лифт начал свой спуск ещё ниже.
Затем он посмотрел на красную кнопку в своей руке, которую открутил от панели управления.
— Куда я пойду без неё? Она - мой доступ ко всем моим технологиям в лабораториях.
Он задумался.
— Ну и не моим технологиям тоже.
⸻
Диана спокойно смотрела в окно, слушая очередной доклад о потерях. Люди продолжали гибнуть. Однако третий и четвёртый отряды были расходным материалом.
«Эти потери ничто по сравнению с тем, что находится внутри.»
Она снова посмотрела на карту. Всё шло согласно плану. Именно поэтому следующий звук заставил её замереть.
— Кхм-кхм.
Голос.
Тот самый.
— Что ж, дорогие демоны. Время поджимает.
Диана медленно подняла голову.
— Полагаю, можно заканчивать этот фарс?
Она нахмурилась.
— Было весело.
Несколько секунд Диана просто стояла.
Затем её глаза расширились.
«Заканчивать?»
В голове начали складываться детали.
«Голограмма…Дроны… дешевая Провокация…Ловушки…Слишком лёгкое продвижение…»
Она бормотала себе под нос, повторяя и анализируя поведение врага и ход битвы.
И тогда она поняла: Они не загоняли врага. Враг сам позволил им зайти внутрь. Враг лишь имитировал сопротивление с помощью ловушек.
Диана стиснула зубы.
Она слишком рано поверила в собственное преимущество. Слишком легко поддалась на провокацию. И теперь было поздно.
Диана быстро взяла себя в руки.
— Третий и четвёртый отряды! Продолжить продвижение внутрь объекта! Всем остальным активировать защиту на максимум!
Её кожа засветилась и покрылась красной чешуёй.
Диана закрыла глаза.
Руки легли на уши. Она уже поняла, что должно было произойти совсем скоро.
⸻
В глубине подземного туннеля скоростной поезд становился все быстрее и быстрее, а туннель за ним продолжал обрушиваться по мере прохождения поездом определённого расстояния. Отследить поезд, да и вообще найти его было уже почти невозможно.
В кабине управления сидел единственный пассажир - он же его водителем.
Он улыбался. Противник уже оборвал связь с бункером, однако Алан предусмотрел и это. Провода, проложенные вдоль тоннеля и глубоко спрятанные под землёй, всё ещё соединяли поезд с системой лаборатории. Благодаря им он сохранял контроль над оставшимися дронами. Он не мог молча завершить представление. Это было не в его стиле.
Алан отключил связь. Несколько секунд он смотрел на приборную панель. Улыбка всё ещё оставалась на лице. Однако взгляд стал холодным. Он поднял руку. В ней находилась большая красная кнопка.
Алан посмотрел на неё.
— Ну…
Он нажал.
— Прощайте.
⸻
Всё вокруг вспыхнуло белым. Даже сквозь закрытые веки пробился ослепительный свет. А затем в лицо ударило такое пекло, будто перед ней открыли гигантскую печь.
Диана попыталась вдохнуть.
И тут же пожалела об этом.
Раскалённый воздух обжёг горло и лёгкие. Диана закашлялась, но собственного кашля не услышала — взрыв поглотил все остальные звуки.
Наступила оглушительная тишина.
Диана ещё несколько мгновений не понимала, что происходит. А затем пришла ударная волна. Она врезалась в тело с такой силой, что Диана потеряла опору и полетела назад. Земля исчезла из-под ног. Несколько мгновений она вообще не понимала, где находится, пока наконец не рухнула на землю.
Боль вернулась вместе со слухом.
Гул.
Треск.
Чей-то далёкий крик.
Диана лежала, не открывая глаз, и пыталась сделать хотя бы один нормальный вдох. Воздуха не хватало, грудь словно сдавило изнутри, а всё тело болезненно пульсировало после удара.
Прошло несколько десятков секунд, прежде чем она наконец осмелилась открыть глаза.
Мир перед ней расплывался.
Диана моргнула, несколько раз глубоко вдохнула и заставила себя подняться.
Тело постепенно восстанавливалось. Повреждения затягивались прямо на глазах, но даже её регенерации требовалось время.
Она подняла голову.
И замерла. Перед ней больше не было бункера. Не было холма, на котором он находился. Не было даже самого привычного рельефа земли. Там, где ещё несколько мгновений назад располагался огромный подземный комплекс, теперь зиял чудовищный кратер.
Его края всё ещё светились красным от жара, а воздух над ними дрожал. Диана медленно подошла ближе и посмотрела вниз.
Дна она не видела. Только темноту и раскалённые стены воронки.
Она молчала.
Слишком долго молчала.
Затем медленно выдохнула.
— Чёрт…
Это был… провал, хоть и не полный. Ей надо было получить важные технологии из бункера и уничтожить его, но после взрыва вряд ли что-то осталось.
Она быстро осмотрела поле боя. Светящиеся синие пирамиды всё ещё стояли на своих местах. Остальные отряды уцелели. Погибли только бойцы третьего и четвёртого.
«Нет, это не провал… это просто фора. Да, просто фора» — её мысли плавно переходили от одной к другой, пока она уже привычно себя успокаивала.
«Тот клоун… он не мог пережить взрыв. Хах, хоть какой-то плюс в этой ситуации».
Диана развернулась и пошла обратно.
Пешком.
С угрюмым выражением лица.
«Чёрт бы побрал вас, твари…»
Она знала, что этот бункер не единственный, что у врага есть ещё карты, которыми он может играть. Но, кроме информации о существовании подземных сооружений и местоположения именно этого, у информационного центра не было других данных и координат.
Она стиснула зубы.
«Я вас всех уничтожу.»
«Всех до единого.»
⸻
Через некоторое время поезд начал замедляться. Впереди показалась освещённая станция. Поезд въехал на неё и остановился. На платформе уже собралась толпа.
Кто-то был в халате, кто-то в костюме, а некоторые явно выбежали сюда прямо из дома, не успев даже нормально одеться.
Все смотрели на поезд.
Кто-то шептался.
Кто-то просто молча ждал.
Постепенно голоса стихли.
Дверь кабины водителя открылась.
Из неё вышел черноволосый мужчина.
Перед выходом он успел выбросить красную кнопку в мусорную урну в водительской кабине.
Алан медленно оглядел толпу, задерживая взгляд то на одном лице, то на другом. Затем его улыбка стала шире.
— Ну что…
Толпа замерла. Казалось, каждый из присутствующих забыл, как дышать.
Алан сделал шаг вперёд и раскинул руки в стороны.
— Встречайте! Алан Райт прибыл!
Эван уперся локтями в колени и уставился на свои босые ступни, которые уже успели испачкаться в парковой пыли. Трава здесь была мягкой, но под ней чувствовалась твердая, утоптанная земля — не то что газон у его университета, который больше напоминал декоративный коврик. Мысли в голове роились, как встревоженные пчелы, но ни одна не желала складываться во что-то осмысленное. Он попытался применить старый добрый метод, который вычитал в одной из «бесполезных» статей: если паника подступает к горлу, нужно сосредоточиться на физических ощущениях. Пять вещей, которые видишь. Четыре, которые чувствуешь. Три, которые слышишь.Удивительно, как мозг начинает работать в экстренных ситуациях.
«Виджу: грязные пальцы ног, черный квадрат на ладони, край белого халата, травинку, прилипшую к ноге, трещину в плитке дорожки.»
Чуть почистив ноги,он продолжил своеобразный ритуал.
«Чувствую: холод скамейки, шершавую ткань халата, легкий ветерок, пустоту в желудке.»
При последней мысли живот предательски заурчал,заставив Эвана нахмуриться. «Не стоило ограничиваться пиццей, но … откуда я знал что случится ТАКОЕ?!»—подумал он,нахмурившись еще сильнее.
«Так! Вдох,выдох…Продолжим. Слышу: шаги людей по дорожке , приглушенный разговор женатой пары и... стук сердца. Моего сердца»
Он положил руку себе на грудь. Разумом он более менее успокоился, но сердце все не унималось.Оно стучало подобно мошпиту.
«Итак, факты», — начал он внутренний монолог, стараясь, чтобы голос разума звучал громче, чем стук сердца и урчание живота. «Я в другом мире или в будущем Земли? Вайдон, 1216 год, 36-я зона. Звучит как дешевый сеттинг для онлайн-РПГ. Замечательно. Просто замечательно. И, видимо, у меня сломался встроенный переводчик. Их я понимаю, они меня — нет.
Он поднял глаза к небу. Оно было голубым, с легкими перистыми облаками. Солнце светило ярко, но не обжигало, что странно,так как женщина назвала сезон жарким. «Похоже, если это другой мир, местное светило либо дальше, либо холоднее земного, но если это наш мир…»— мелькнула академическая мысль, но он тут же отбросил её. Ему было не до астрофизики.
Семья все еще сидела на покрывале. Женщина пару раз обернулась в его сторону, а мужчина что-то тихо ей говорил, скорее всего — успокаивал. Маленькая девочка, потеряв интерес к исчезнувшим сэндвичам, теперь смотрела прямо на Эвана. Ее глаза были широкими и любопытными, без тени страха. Она помахала ему рукой. Машинально, на автопилоте, Эван помахал в ответ. Девочка захихикала и спряталась за мать.
«Так, хватит сидеть. Если это мир похож на наш по уровню развития — а судя по ларьку с попкорном и лимонадом, это не средневековье — значит, здесь должна быть какая-то инфраструктура. Полиция? Нет, с языковым барьером меня примут за пьяного или сумасшедшего. Больница? Ну, одет я подобающе,но пользы от больницы никакой.Хотя там есть еда и место для сна…нет, в долгосрочной перспективе не подойдет. Что мне нужно в первую очередь? Информация. Базовая, как для младенца. Где я? Как все устроено? А там намечу план действий.»
Вторая попытка заговорить с семьёй далась Эвану легче. То ли сработал эффект узнавания, то ли муж с женой просто смирились с тем, что странный босоногий парень в больничном халате — часть их пикника. Когда он вновь приблизился к ним, мужчина лишь устало вздохнул, а женщина, напротив, улыбнулась уголками губ.
— Опять вы, мистер Найман? — спросил мужчина. — Что на этот раз?
Эван опять пустил в ход пантомиму. Он сложил ладони вместе, потом раскрыл их, будто книгу, и ткнул пальцем в сторону города. Затем изобразил шагающего человека и пожал плечами — дескать, не знаю, куда идти. Семья смотрела на него, но молчала, поэтому он повторил это трижды, меняя темп. Медленно, старательно, как учитель в младших классах. Но это все что он мог. У Эвана были только жесты и надежда на чудо.
— Книги? — снова первой догадалась женщина. — Ты ищешь книги? Хочешь читать?
Эван кивнул. Мужчина прищурился.
— Читать, идти, не знаю? Не знаешь куда пойти почитать?Ну варианта 3: Газетный киоск, библиотека и книжный.
Эван показал два пальца и яростно закивал,после чего сложил руки в молитвенном жесте. Девочка вдруг захихикала. Её насмешил этот взрослый дядя, который ведёт себя как уличный мим. Эван поймал её взгляд и, не удержавшись, подмигнул. Девочка залилась смехом пуще прежнего.
— Ну, это несложно, — мужчина встал, подошел к Эвану и развернул его в нужную сторону — Иди прямо, пока не упрёшься в арку с часами. Это городские ворота старой стены, не промахнёшься. Там налево, и дальше по центральной улице, мимо администрации. Увидишь вывеску «Городская библиотека». Это, очевидно, и есть библиотека.
Эван запоминал, стараясь перевести слова в визуальные образы. Арка с часами. Налево. Администрация с колоннами. Вывеска. Все было достаточно просто.
— Только будь осторожен, — добавила женщина, и её голос вдруг стал серьёзным. — Патрули на улицах, проверки документов. В халате и босиком ты выглядишь… подозрительно.Да и сомневаюсь, что документы у тебя с собой…
— Дорогая, не пугай парня, — перебил муж, но тут же обернулся к Эвану: — Хотя она права. Постарайся не привлекать внимания — он осмотрел его с головы до ног и добавил: — По крайней мере больше чем сейчас. И… вот.
Он вытащил из корзины небольшой свёрток. Оказалось, что внутри — ещё одно яблоко, обычного, зеленоватого цвета, и кусок хлеба, завёрнутый в промасленную бумагу.
—Возьми.Денег у тебя видно нет и в ближайшее время не будет.И удачи тебе, Эван Найман. Надеюсь, ты найдёшь дорогу. Куда бы ты ни шёл.
Сказав это мужчина улыбнулся отцовски похлопал его по плечу. Эван принял свёрток, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он не мог сказать «спасибо» так, чтобы они поняли, но вложил всю возможную благодарность в поклон — низкий, уважительный, почти театральный. Потом развернулся и зашагал прочь от покрывала, чувствуя спиной их взгляды.
**********************
Улица встретила его гулом. Самодвижущиеся экипажи — он успел разглядеть их ближе — оказались чем-то наподобие трамвая, только без рельсов, а на колесах. Они двигались плавно, но довольно громко, оставляя после себя запах гари. «Двигатель внутреннего сгорания?»— удивился Эван. Это было не похоже на будущее, а если это иной мир, то очень похожий на землю. На перекрёстке стоял столб с круглым циферблатом и стрелкой — «светофор?». Не успел он подумать ещё, как стрелка дернулась в сторону, и самодвижущиеся экипажи поехали, заполняя часть дороги облаком дыма. «Хороший транспорт, мощёные улицы, сложная система регулировки движения. Уровень — примерно начало-середина двадцатого века»— быстро проанализировал окружение Эван.
Он шёл, поглядывая на прохожих. «Одежда — ключ к пониманию общества.» — вспомнил он фразу какого-то историка. Мужчины в приталенных сюртуках, многие в шляпах-котелках. Женщины — в длинных юбках и блузах с высокими воротниками. Почти все в тёмных тонах. Но присмотревшись, Эван заметил детали, которые резали глаз: большинство прохожих шли хмурые и куда-то торопились. Не все, но каждый второй-третий. На углу висела афишная тумба, и на ней — плакат. Яркий, с изображением женщины,указывающей пальцем вверх. Текст на плакате он прочитал так же, как и вывеску — расфокусировав взгляд и позволив мозгу уловить смысл целиком: «Береги свет! Враг видит всё». Рядом — ещё один плакат, с мужчиной в форме, указующим пальцем прямо на зрителя: «Твой долг — записаться в ополчение».
Война. Идёт война.
От этого осознания внутри что-то сжалось. Мурашки прошли по спине. Эван прибавил шагу, стараясь не глазеть по сторонам слишком откровенно. Осознание того,в каком состоянии находится государство, быстро пришло к нему. «Идет война, а я хожу в больничном халате, без документов, босиком…опасное положение.Ох,они ведь говорили что-то про патруль.»—вспомнил он слова женщины и ускорился ещё чуть-чуть.Вдруг,он остановился. От страха он почти забыл куда идет. «Библиотека» — вспомнил он,но прошел слишком далеко и,похоже, потерялся. Однако он не отчаялся. Он высматривал в толпе людей с книгами — и находил их. Студенты с тубусниками через плечо, девушка с кипой учебников, перевязанных ремнём, пожилой профессорского вида мужчина в очках-велосипедах. Все они двигались примерно в одном направлении. Эван пристроился за пожилым профессором, держа дистанцию в десять шагов.
Сказать что он привлекал внимание — ничего не сказать. Окружающие люди косились на него и перешептывались. Слава богу, не все, а лишь некоторые. «У большинства людей свои заботы,посмотрят и забудут, так что все в порядке…но все равно неприятно»—успокаивал он себя.
Улица, и в частности старик, вывели его к арке. Та и правда оказалась огромной — выше окружающих домов, сложенная из серого, потемневшего от времени камня. Циферблат часов был разбит не на двенадцать, а на множество секторов. Прищурившись, Эван насчитал сорок восемь делений. «Сорок восемь часов в сутках. Это не просто другая культура. Это другая планета. Или… далекое будущее Земли, где каким-то образом изменилась скорость вращения?»—Теорию с будущим он все еще не развеял, мало опровергающих доказательств. Он отогнал эти мысли. Сейчас важно дойти.
За аркой, налево, открылась широкая магистраль. Здесь движение было плотнее. Проехал грузовой экипаж с брезентовым верхом, из-под которого торчали ящики с маркировкой в виде треугольника. Патруль из трёх человек в серой форме, с короткими карабинами за спиной, мерно шагал по тротуару. Эван опустил глаза и постарался идти как можно более естественно, хотя босые ноги и белый халат делали эту задачу невыполнимой. Однако патрульные не обратили на него внимания — они о чём-то переговаривались, их лица были мрачны.
Администрация показалась через пару минут. Массивное здание с гранёными колоннами, о котором говорил мужчина, и правда выделялось на фоне остальной застройки. А рядом с ним — трёхэтажное строение, чуть более скромное, но всё равно внушительное. Над входом висела та самая вывеска. «Городская библиотека Баниптура». И ниже, на металлической табличке у двери, график: «48/10».
Эван замер. «48/10. Что это значит?» Немного подумав он вспомнил, как на земных дверях пишут «24/7». «Здесь, видимо, аналог. Сутки длятся как двое суток, а библиотека открыта почти всё это время. Удобно для таких, как я.»
Это и впрямь была удача. Он мог оставаться в библиотек столько, сколько ему нужно, а также спать там. Он поднялся по каменным ступеням и толкнул дверь.
Внутри пахло старой бумагой, воском и — едва уловимо — карболкой. «Антисептик? Или просто средство для уборки?»— подумал он, оглядывая помещение. Главный зал был просторным, с высокими окнами под потолком. Стекла были крест-накрест заклеены бумажными лентами. Эван сразу понял, что это значит.» В городе ожидают авианалёт». Война была рядом, а значит сам город мог быть прифронтовым. Это, естественно, плохо. «Хотя, вспоминая людей в парке…»
И вправду. Некоторые граждане в парке смеялись, а знакомая ему семья и вовсе вышла на пикник. «Шансы на близость к фронту заметно падают, но не обнуляются, а учитывая что мужчины еще есть, то призвали не всех, а значит война не серьезная, либо почти победная…»—быстро прикинув что к чему, он улыбнулся. Безопасность города — его безопасность.
Первым делом он подошел к библиотекарю. По знакам у входа он понял где находится стойка для взятия книг домой. За стойкой, как и ожидалось, сидел библиотекарь. Мужчина лет шестидесяти, седой, с аккуратной бородкой-клинышком, в сером сюртуке с лацканами. На носу — очки в тонкой оправе. Он что-то записывал в большой гроссбух и поднял голову, только когда Эван подошёл почти вплотную.
— Добрый день, — произнёс библиотекарь. Голос у него был суховатый, но дружелюбный. — Чем могу быть полезен?
Эван повторил проверенную схему: рука к груди — «Эван». Затем жесты: вы — говорите, я — понимаю. Я — не говорю. Библиотекарь смотрел на это представление с непроницаемым лицом. Потом снял очки, протёр и снова надел.
— Понимаете, но не говорите? — уточнил он.
Кивок.
— А читать умеете?
Кивок.
— Писать, полагаю, не умеете?
Мотание головой.
— Странно…Иностранец? Или из какой-то совсем глухой зоны? Или… — библиотекарь осёкся, что-то прикидывая. — Впрочем, это не моё дело. Что именно вы ищете?
Эван изобразил на листе бумаги, который тут же пододвинул библиотекарь, несколько рисунков. Он изобразил листок бумаги с крестиком — карту. Буквы алфавита. Потом ткнул в рисунок с картой и поставил вопросительный знак.
— Карты? Атласы? Хотите понять, где находитесь?
Кивок.
— И язык? Хотите научиться писать?
Снова кивок. Эван нарисовал ещё и человечка, спящего на полу, и обвёл себя кружком.
— Хотите остаться здесь на ночь? — бровь библиотекаря приподнялась. — Это несколько необычная просьба. Библиотека не закрывается, но у нас комендантский час, молодой человек.
Эван сложил ладони в умоляющем жесте. Библиотекарь вздохнул, но не возмутился, не выгнал. Вместо этого он выдвинул ящик стола и достал оттуда небольшой блокнот в мягкой обложке и короткий, остро заточенный карандаш.
— Возьмите. Так вам будет проще объясняться. Сможете писать рисунками. И слова, которые запомните, пробуйте записывать. А насчёт ночлега… — он оглядел пустеющий зал. — Ладно. Я закрою вас в читальном зале. Там есть служебная комната, подсобка. Но свет придётся погасить. И чтобы к утру — ни звука. Мой коллега намного строже к таким вещам. Если попадетесь, можете молится богу, потому что во всем мире вам больше никто не поможет.
Эван прижал блокнот и карандаш к груди и благодарно кивнул. Это было больше, чем он смел надеяться получить. «
«Хотя предупреждение довольно странное…»
************************
Библиотекарь, представившийся господином Олтером, провёл его между рядами столов. Читателей было немного. Пожилая дама с лупой, студент с растрёпанными волосами, нервно грызущий карандаш, и мужчина в военной форме без знаков различия, склонившийся над толстым томом. Эван мельком взглянул на обложку: «Тактика пехотных соединений в условиях городской застройки». «Понятно. Даже здесь, в тишине библиотеки, война напоминает о себе».
Олтер подвёл его к стеллажам.
— География — здесь. Атлас Империи, описания зон. Вот этот том, — он указал на пухлую книгу в синем переплёте, — содержит самые полные карты. Дальше — история. Я подумал, что вам будет интересно. История лишь дополняет язык и географию, друг мой. «Хронология Вайта» подойдет лучше всего. И, наконец, язык. Учебники для начальной школы — на третьем этаже, в конце галереи. Там всё с картинками.
Эван взял атлас первым. Устроился за ближайшим столом, раскрыл на первой же карте мира — и замер. Сердце пропустило удар.
Материков было четыре. Огромный, вытянутый с севера на юг континент, окружённый архипелагами, два материка поменьше в другом полушарии и ледяная шапка на южном полюсе. Очертания были совершенно, абсолютно чуждыми. Никакой Евразии. Никакой Африки. Никакой Америки. Это была не Земля. Даже если бы прошли миллионы лет, континенты не могли измениться до такой степени — тектоника плит так не работает. «Наверное» — подметил Эван. Знатоком движения плит он не был.
«Ну, земля круглая. Спасибо и на этом…Так. Теория о земле будущего отпадает. Тогда…другой мир.»
Эван медленно выдохнул. Внутри что-то оборвалось — тонкая, почти незримая ниточка надежды, что всё это окажется сном или чьим-то розыгрышем. Ладно. Принято. Другой мир. Факт зафиксирован. Двигаемся дальше.
«НО ПЕРЕД ЭТИМ Я ОБЯЗАН ПОПРОБОВАТЬ!!!!!!»
Он резко поднял голову, посмотрел вперед и громко сказал заветные слова.
— Окно статуса!
Все в библиотеке посмотрели на него. Кто-то даже бросил в него что-то и…попал прямо в голову.
«Ау…хм, ластик?» — потерев затылок он обернулся и заметил белый квадратик. Он был слегка серого цвета и ,видимо, не новый, но в его ситуации жаловаться — грех.
Подняв с пола находку он посмотрел вперед. Никакого окна статуса не было.
«Эх, ну ладно. Вернемся к атласу»
Он перевернул страницу. Детальная карта Империи Вайдон. 50 зон, пронумерованных по спирали от столицы — города под названием Вайта-Прим. 36-я зона, где он находился, была на севере и не совсем близко к окраине. Граница была обозначена пунктиром, вдоль которого стояли маленькие флажки. «Линия фронта? Или просто зона напряжённости?» Названия приграничных городов были обведены красным. Некоторые — перечёркнуты. Открыл титульный лист. В обозначениях говорилось, что перечеркнутые— потерянные города, а обведенные — захваченные. Перевернул страницу обратно, но, посмотрев ещё секунд 8, перевернул дальше. Он не стал вглядываться. Пока не до этого. Быстро проверив все остальное он нашел карту зарубежных стран. Изучать пока не стала, но оставил ластик как закладку. «Сначала то, где я нахожусь…»
Следом он открыл «Хронологию Вайта». Книга была написана суховатым языком, но с картинками. В книге рассказывалось о неком Вайте. Он был великим правителем исчезнувшей перинианской империи. «В свое время бросил вызов всему миру, но потерпел поражение из-за союза всех остальных стран. А его поражение стало новой точкой отсчета времени.»— Эван читал, водя пальцем по строчкам.
Вскоре после этого он нашел другую книгу.
«Все обо всем. Детское издание.»
— То что нужно! — прошептал босой бомж в белом халате себе под нос и взял книгу.
«Сутки длятся 48 часов. В день равноденствия 24 ночь и 24 день.Местные жители спят дважды в сутки — первый раз — 4- н часов днём, а потом около 8 часов ночью...». Эван нахмурился. Полифазный сон — на Земле это считалось экзотикой, уделом гениев вроде Леонардо да Винчи, а здесь — биологическая норма. «Интересно, как это влияет на психику? На производительность?»
Не имея ответов на эти вопросы, он продолжил читать.
«Неделя состоит из десяти дней и называется «десяткой». В каждой десятке — 3 выходных. Год делится на четыре сезона по 80 дней каждый: жаркий, прохладный, холодный и влажный. Да ну бред. Это потому что издание детское? Не верю что они всерьез их так называют…Ладно,не суть. Итого 320 дней. Сейчас 48-й день жаркого сезона, а значит середина местного лета.»
Эван откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. 48-часовые сутки, 10-дневная неделя, 320-дневный год. Время здесь текло иначе — в буквальном смысле. Он вспомнил старый земной сериал, который смотрел ещё подростком — «Доктор Кто». Там была серия, где герои попали на планету с аномально долгими днями, и всё повествование строилось вокруг того, как это влияет на культуру. «Никогда не думал, что окажусь в похожей ситуации. Только у меня нет ТАРДИС, чтобы улететь».
Он тряхнул головой и перешёл к учебникам языка. Поднялся на третий этаж, на галерею, и отыскал там стопку книг для начальной школы. Алфавит из сорока двух букв. Прописи с образцами. Картинки с подписями: «мальчик», «девочка», «дерево», «солнце», «вода». Эван поймал себя на том, что улыбается. «Мне двадцать один год, а я учусь читать по картинкам. Моя учительница была бы в шоке.»
Он вытащил подаренный блокнот и карандаш, открыл первую страницу. Старательно, высунув кончик языка от усердия, начал копировать буквы. Линии выходили кривыми, рука дрожала, но он упорно выводил каждую.Он пока не старался учить правила и буквы. Записал слово, транскрипцию и перевод. Своеобразный словарик,на который он будет опираться во время разговоров.
Время шло. Окна начали темнеть. Эван заметил, как в зале зажглись матовые шары-светильники. «То есть электричество все же есть…» — подумал он, но быстро вернувшись к блокноту и книжке, снова оказался поглощён работой. Буквы, слова, карты, даты — всё это складывалось в единую, пока ещё очень зыбкую, но уже различимую картину.
— Засиделись, молодой человек.
Голос Олтера вывел его из транса. Библиотекарь стоял рядом, держа в руках кувшин с водой и половину буханки хлеба.
— Мой коллега скоро придет. Читатели, конечно разошлись, но работа не прекращается — сказал он, оглядывая зал и хмурясь.Но вскоре он продолжил.
— Я провожу вас в подсобку. Вот, перекусите на ночь. К сожалению, ничего существеннее предложить не могу…
Эван кивнул. Он взял хлеб и воду, положил на стол. После этого встал, поклонился в знак благодарности и начал раскладывать все книги по местам кроме одной. Атлас с самодельной закладкой он поставил на свое место, чуть выдвинув вперед относительно других книг.
Олтер, наблюдая за процессом уборки рабочего места, кивнул в знак одобрения.
— В библиотеке вести себя, видимо, умеете. Только не кричите в следующие разы, даже если никто вас не понимает. Шум в библиотеке не приветствуется.
Эван посмотрел на него, улыбнулся и почесал затылок.
Вскоре, они уже двигались к читальному залу.
Подсобка оказалась крохотной комнаткой. Узкая кушетка с продавленным матрасом, стопка старых газет на полу, одеяло из грубой шерсти. Окошко под потолком выходило во внутренний двор, где в темноте угадывался какой-то сарай. Олтер поставил на табурет масляную лампу, но предупредил:
— Свет задуйте, когда устроитесь. Светомаскировку никто не отменял. И вот ещё что… — он помедлил. — Утром я приду к 8. Если кто-то будет спрашивать — вы мой племянник, приехали из деревни, потеряли память. Поняли?
— Понял, — ответил Эван по-русски и кивнул. Олтер принял это за согласие и вышел, прикрыв дверь.
Эван остался один. Он сел на кушетку, закутался в одеяло и отломил кусок хлеба. Хлеб был чуть сладковатым, с вкраплениями отрубей — явно не из белой муки, но хоть что-то. Он запил его водой из кувшина. Вода была прохладной и чистой. Желудок, получив свою порцию, жалобно заурчал — ему было мало.
— Знаю, знаю, — прошептал Эван, ни к кому не обращаясь. — Я тоже хочу нормально поесть. И желательно не хлеб с водой, а, скажем, пиццу. Или хотя бы картошку…
Картошка… вспомнилось то дурацкое видео, с которого всё началось. «Как положить картошку на голову».
«Если бы я только знал, что через пару дней буду сидеть в подсобке чужой библиотеки, в параллельном мире, и жалеть, что у меня нет даже сырой картофелины, чтобы положить её хоть куда-нибудь.»
Он горько усмехнулся, прожевал последний кусок хлеба и задул лампу.
Темнота обступила его, плотная, почти осязаемая. Только слабый свет далёкого уличного фонаря пробивался сквозь окошко, рисуя на стене косые линии переплёта — стекло тоже было заклеено бумагой.
Эван вытянулся на кушетке, подложил под голову блокнот и уставился в потолок. Мысли крутились, не давая уснуть. Он был в чужом мире. Шла война. У него не было документов, денег, языка, даже обуви. Но у него были книги. И блокнот с карандашом. И целая ночь впереди. «И библиотекарь, который, кажется, помог из доброты душевной — или просто пожалел.»—подумал Эван, вспомнив Олтера, которому уже много чем был обязан.
— Ладно, — прошептал он в темноту. — С остальным разберёмся завтра. А пока — спать. Помнится, местные спят два раза в сутки. Значит, надо выспаться хотя бы за один раз.
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё плыли строки местного алфавита, контуры материков, схема 48-часовых суток. «Сколько же времени у меня уйдёт, чтобы освоиться? И есть ли у меня это время? Война — штука непредсказуемая. Могут призвать. Могут бомбить. Могут просто арестовать за отсутствие документов». Но эти мысли были уже далеко, на периферии сознания. Усталость брала своё.
Через несколько минут он провалился в глубокий, тревожный, но всё-таки спасительный сон. Последней осознанной мыслью была: «Утром выучу ещё несколько букв. И найду что-нибудь поесть. Обязательно найду…»
Он проснулся.
Сознание возвращалось медленно, толчками, как вода, просачивающаяся сквозь треснувшую плотину. Сперва — ощущение холода, пробирающегося под грубое одеяло. Затем — жёсткость кушетки, впивающейся в рёбра. И наконец — влага на щеках. Солёная, тёплая, ещё не высохшая. Эван не помнил, чтобы плакал во сне. Но сон этот был… он был о доме. О мамином голосе в трубке, о скрипе половиц в съёмной квартире, о последнем звонке перед тем, как провалиться в эту бездну.
Он открыл глаза. Подсобка была всё та же: серые стены, окошко под потолком, косые линии бумажных лент на стекле. Масляная лампа, погасшая с ночи, стояла на табурете немым укором. Эван приподнялся на локте и замер, вглядываясь в эти линии. Ему хотелось, отчаянно, до скрежета зубов, чтобы они вдруг расплылись, растаяли, сменились родным прямоугольником экрана ноутбука, лежащим рядом с кроватью. Чтобы всё это — библиотека, чужой язык, война за окном — оказалось лишь мороком, плодом переутомления, дурным сном после череды бессмысленных видео.
Но линии не таяли. И холод был настоящим. И шершавая ткань халата на плечах — тоже.
«Не сон.»
Эта короткая мысль несла в себе ужасающее предзнаменование неизвестного будущего. Она была как ножницы, обрезающие последнюю нить надежды.
Он сел, свесив босые ноги на холодный пол. Слезы ещё текли, но он не вытирал их. Зачем? Никто не увидит. А если и увидит — что с того? Он имел право на эти слезы. Ему был двадцать один год. Двадцать один — это возраст, когда мир кажется огромным, полным возможностей, но ты ещё не до конца понимаешь, что с этими возможностями делать. Это возраст, когда ты уже не ребёнок, но ещё не совсем взрослый, и мамины звонки раз в два дня кажутся чрезмерной опекой, а не тонкой связью, не дающей тебе забыть дом. Дом, которого больше нет.
«Мама… она же ждёт звонка. У нас уговор. Я не позвонил вчера... И не позвоню сегодня. И никогда больше не позвоню.»
От этой мысли внутри что-то оборвалось — резко, болезненно, словно лопнувшая струна. Он представил, как мама набирает его номер, снова и снова, слушает гудки, уговаривает себя, что он просто заснул, забыл, занят. Как она будет волноваться. Как поедет в его квартиру и найдёт её пустой, с незапертой дверью, с ноутбуком на полу. Что она подумает? Что он пропал? Что его похитили? Что он просто взял и ушёл, не сказав ни слова?
Эван зажмурился, и из-под век выкатились две новые капли. «Прости, мам. Прости, что спорил по пустякам. Прости, что не перезвонил и не поговорил чуть дольше. Прости…что не сказал, как сильно люблю тебя...»
Он сидел — может быть, полчаса, может быть, час. Часов здесь не было, а чувство времени сбилось. Сорок восемь часов в сутках — как к этому вообще можно привыкнуть? Земной организм требовал сна каждые шестнадцать-восемнадцать часов, а здесь цикл был иным, и тело уже начинало бунтовать: внутри всё путалось, день и ночь менялись местами, голод накатывал волнами в самое неподходящее время,что неудивительно: прошло почти сорок восемь часов и яблоко с половиной буханки хлеба уже давно выполнили свою работу. Эван вспомнил статью о циркадных ритмах, которую читал когда-то для подготовки к экзамену по биологии. «У человека внутренние часы настроены на 24-часовой цикл. Даже в изоляции, без солнечного света, организм придерживается этого ритма. А здесь — 48. Это как пытаться дышать в два раза медленнее, чем привык. Ломается всё.»
Он вытер щёки рукавом халата. Ткань была грубой, но впитывала хорошо.
«Хватит. Слезами горю не поможешь. Это не мой мир, не моя война, не моя жизнь — но я здесь. И я хочу жить. Это единственное, что у меня осталось.»
Он вспомнил строчку из стиха,которая ему особенно понравилась: «Но не хочу, о други, умирать; я жить хочу, чтоб мыслить и страдать».
«Да, именно так. Жить, чтобы мыслить. Мыслить, чтобы понять, не страдать. Понять, чтобы найти дорогу — если не домой, то хотя бы к безопасному существованию.»
Эван встал. Ноги затекли, в суставах хрустнуло. Он сделал несколько шагов по крохотной подсобке, разминаясь. За окошком светало — серый, молочный свет заливал внутренний двор. Часы на стене библиотеки (те самые, с 48 делениями) он не видел, но чувствовал: утро. Скоро восемь. Скоро придёт господин Олтер.
Он плеснул в лицо остатками воды из кувшина, провёл мокрой ладонью по волосам. В маленьком осколке зеркала, висевшем на гвоздях, мелькнуло отражение: бледное лицо, красные глаза, спутанные волосы.
Обычный парень двадцати одного года. Не герой, не гений, не избранный. Просто студент, который заснул не в том месте и не в то время.
«Или в то?»
Он усмехнулся своему отражению. Усмешка вышла кривой, но настоящей.
***************************
Ровно в восемь (как он и предполагал) в замке заскрежетал ключ. Дверь подсобки открылась, и на пороге возник господин Олтер. Он был в том же сером сюртуке, но при дневном свете Эван заметил то, что упустил вчера: мешки под глазами, желтоватый оттенок кожи, слегка подрагивающие пальцы. Библиотекарь выглядел человеком, который не спит уже несколько суток — или, наоборот, спит слишком мало и урывками, как и все в этом мире с его дурацким 48-часовым циклом.
— Доброе утро, молодой человек, — произнёс он, окидывая Эвана цепким взглядом. — Вижу, спалось не очень. Понимаю. Сам таким был… в первые дни.
Эван не понял, что тот имел в виду под «первыми днями» — то ли войну, то ли что-то другое, — но уточнять не стал. Он кивнул, прижав руку к груди в уже привычном жесте благодарности.
— Можете выходить. Посетителей ещё нет, я принял смену пораньше. У вас есть пара часов до того, как начнут подтягиваться студенты. Займите дальний стол у окна — там меньше дует и лучше свет.
Эван вышел в главный зал. Тот был пуст, тих и торжественен, как храм. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, ложились на столы золотистыми прямоугольниками. Пахло бумагой, воском и всё той же едва уловимой карболкой.
Эван прошёл к дальнему столу, взял с полки оставленный с вечера атлас, раскрыл его и взял ластик, который послужил закладкой.
Теперь, когда основная информация была получена, он мог читать что-то менее важное.
Империя Вайдон, как выяснилось, была конституционной монархией, но с сильным перекосом в сторону военной аристократии. Император — фигура скорее символическая, реальная власть принадлежала Совету Стратегов, который формировался из высшего генералитета. В условиях затяжной войны это превратило страну в нечто среднее между полицейским государством и гигантским военным лагерем. Второе название Вайдона — империя топлива и металла. Промышленность строилась вокруг огромных залежей полезных ископаемых.
Эван читал о «Законе о всеобщей мобилизации», о «карточной системе распределения», о «комендантском часе с 39-го по 6-й час».
«39-й час из 48 — это примерно эквивалент наших десяти вечера. Значит, комендантский час начинается поздно, но длится долго.»
Сопредельные государства были описаны в отдельном разделе, озаглавленном «Зарубежные державы и потенциальные театры военных действий». На севере, за спорными территориями, лежал союз государств, который назывался «Тройский союз». В отличии от Вайдона, в государствах тройского союза преобладала сфера торговли. Именно с ней, судя по картам, сейчас и велась война. Южнее, через океан, располагался Доминион Зер-Харан — теократическая держава, поклоняющаяся «Двум Светилам» (Эван ещё не разобрался, что это значит, но пометил в блокноте: «узнать о религии»). Восточнее — кочевые племена, объединённые под началом кого-то, кого атлас называл «Ханом Ста Шатров». «Любопытный титул. Надо будет почитать подробнее.»
Отдельная глава была посвящена технологическому развитию. Электричество здесь получали в основном от гидроэлектростанций и какого-то загадочного «термального контура», описанного слишком скупо, чтобы понять суть.
«Возможно, геотермальная энергия? Или что-то связанное с вулканической активностью? В зоне 36, насколько я понял, гор и рек нет. Значит, электричество привозное. Ну это понятно. Если есть куча угля,нефти и газа,то другие источники энергии будут просто дороже.»
Транспорт — электромобили, железные дороги, дирижабли. Последние использовались в основном для военных нужд: разведка, бомбардировка, доставка грузов. Авиации в привычном земном понимании не было — ни самолётов, ни вертолётов. Зато были дирижабли. Как в романах Жюля Верна. Только там была романтика, а здесь — бомбы.
Эван листал страницу за страницей, и постепенно в голове у него выстраивалась картина. Не полная, не детальная, но достаточная для его нынешнего положения.
«Так,подведем промежуточные итоги…Мир, застывший в развитии где-то на уровне 1945 года, но с другой астрономией, другой историей, другой географией. Мир, раздираемый войной, которая, судя по датам в атласе, длилась уже второй год. М-да, не завидую себе…»
Мир, в котором он был никем — без документов, без языка, без прошлого.
Желудок напомнил о себе громким, возмущённым урчанием. Эван прижал к животу ладонь. Хлеб, съеденный на ночь, давно переварился. Яблоко — ещё вчера. Он отодвинул атлас и побрёл к стойке библиотекаря. Господин Олтер, как и вчера, что-то записывал в гроссбух. Увидев Эвана, он отложил перо.
— Проголодались? Понимаю. Хлеба у меня больше нет, но вода ещё есть. Секундочку.
Он наклонился под стойку и встал, но уже с кувшином и глиняной кружкой. Налил воды, подвинул Эвану. Тот выпил залпом, чувствуя, как холодная жидкость проваливается в пустой желудок и лишь на время притупляет голод. Потом взял блокнот и нарисовал: тарелка с чем-то, напоминающим еду, вопросительный знак. И, подумав, добавил человечка, стоящего за прилавком, — ярмарку? Рынок? Магазин?
Олтер понял.
— Ищете, где достать еду? Боюсь, это будет непросто. Сейчас всё по карточкам. Даже хлеб. Даже вода, если из городского водопровода — там свои талоны. Общие карточки без документов вы не получите. Также вас не примут на работу — а значит, и дополнительные карточек не получить.
Эван сжал карандаш.
«Чтобы получить еду, нужны документы..»
Он был призраком. Записей о нем не было нигде в этом мире.
«Приду в администрацию. Допустим, скажу что потерял документы…спросят округ и город, а там будут смотреть архивы, если они конечно есть. Тогда может выбрать захваченный город? Скажу что беженец! А вдруг работает не так, как на земле? Рисковать тоже нельзя, попытка только одна. Если провалюсь, то могу попасть в полицию. Для этой страны я потенциальный враг и шпион. Так, стоп! Я потенциальный враг и шпион, тогда почему…»
Он нарисовал новый рисунок: вопросительный знак, а рядом — человечка с поднятой рукой, дающего хлеб другому человеку. После этого показал на себя и обвёл лицо Олтера кружком, поставив рядом ещё один вопросительный знак.
Библиотекарь поправил очки. Молчание затянулось. Он смотрел на рисунок, потом на Эвана, потом куда-то в сторону, словно видел там что-то, недоступное чужому взгляду.
— Почему я вам помогаю? — переспросил он наконец. Голос его стал глуше, тише. — Вы задали правильный вопрос, молодой человек. Обычно библиотекари не прячут незнакомцев в подсобках и не делятся пайком, особенно в наше время,но будем честны: на врага вы не похожи. Вы, наверное, думаете, что я добрый. Или что мне скучно. Или что вы меня заинтересовали как загадка.
Эван молчал, ожидая продолжения.
— Всё проще. И сложнее. У меня было три сына. Трое, — Олтер поднял три пальца, и Эван заметил, как они дрожат. — Старший — Винсент. Средний — Каспар. Младший — Тео. Скажите,сколько вам сейчас?
Эван поднял обе ладони с растопыренными пальцами. Сжал их и снова раскрыл, после чего показал только указательный палец.
— Да, я так и думал…Тео был примерно вашего возраста. На год младше. Он… он тоже любил читать. Приходил сюда после уроков, садился вон за тот стол у окна и читал до самого закрытия. Я его гнал домой, а он смеялся и говорил: «Отец, книги — это тоже дом».
Сказав это он улыбнулся, но в этой улыбке не было радости. В ней чувствовалась скорбь и сожаление. Олтер снял очки и принялся протирать их платком — медленно, слишком медленно для такого простого действия.
— Когда началась война, все трое ушли добровольцами. Винсент погиб в первом же бою, под Бреннаном. Каспар — через год, в осаде Крансвилля. А Тео… Тео пропал без вести в прошлом году. Мы так и не получили ни тела, ни похоронки. Жена… моя жена не пережила этого. Сердце. Теперь я один.
Он замолчал. В библиотеке было так тихо, что Эван слышал собственное дыхание.
— Вы очень похожи на него, — закончил Олтер глухо. — Не лицом, нет. Чем-то другим. Манерой держаться. Тем, как вы смотрите на книги. Тем…как не сдаётесь, несмотря на всё. Я подумал… может быть, если я помогу вам, это… это как-то искупит то, что я не смог помочь им?
Эван стоял, не в силах пошевелиться. Ему хотелось сказать так много — но слов не было. Он просто положил блокнот на стойку и медленно, очень медленно нарисовал три маленькие свечи. И под ними — слово на их языке: «память».
Олтер посмотрел на рисунок. Его лицо дрогнуло. Он резко выдохнул, надел очки и отвернулся, делая вид, что поправляет книги на полке.
— Идите, молодой человек. Вас ждёт учёба. Воду я оставлю здесь. Если очень захотите есть — скажите, я попробую что-нибудь придумать. Но ничего не обещаю.
Эван кивнул и отошёл. Голод никуда не делся, но сейчас он отошёл на второй план. Было что-то более важное. Что-то, о чём он думал, возвращаясь к своему столу и раскрывая учебник языка.
«Люди везде одинаковы. Им нужно одно и то же — тепло, еда, безопасность, смысл. Они готовы отдавать последнее, если видят в другом человеке отражение своей боли. Войны приходят и уходят, империи рушатся, языки забываются — а это остаётся. Тонкая, незримая нить, связывающая одного человека с другим через пропасть культур, миров и эпох. Я не знал сыновей этого старика. Но я могу стать тем, кто выслушает его. Кто примет его помощь не просто так, а с пониманием. И, может быть, когда-нибудь — кто знает? — я смогу её вернуть.»
Он вспомнил, как читал когда-то о феномене, который психологи называют «эмпатическим резонансом». Когда один человек рассказывает о своём горе, а другой слушает, в мозге обоих активируются одни и те же зоны. Боль одного становится болью другого — буквально, на нейронном уровне.
«Возможно, именно поэтому мы выжили как вид. Не потому что мы самые сильные или самые умные. А потому что мы умеем сочувствовать.»
Вдруг, его глаза похолодели.
«Впрочем, он использует меня, чтобы заглушить чувство вины и горе. Мне же от этого только лучше. Ночлег и вода… До этого разговора я не мог гарантировать, что меня не выкинут. Им, пока что, можно пользоваться… Главное — не переусердствовать. Думай в долгосрочной перспективе, Эван. Ты не можешь позволить себе необдуманных действий, раз уж это оказалось не сном, а реальностью.»
День пролетел незаметно. Эван учился.
Он выучил все оставшиеся буквы алфавита и теперь мог с горем пополам прочитать простые слова: «мама», «дом», «хлеб», «вода», «опасность». Он научился писать своё имя местными буквами — получалось коряво, но узнаваемо. Он проштудировал три главы учебника грамматики и понял, что местный язык имеет необычную систему времён: в нём было не три времени (прошлое, настоящее, будущее), а пять, потому что отдельно выделялись «действие, которое точно произойдёт» и «действие, которое, возможно, произойдёт».
«Лингвистический детерминизм — гипотеза…Да хер его знает, чья это гипотеза. Язык определяет мышление. Если в языке есть отдельные формы для вероятностного будущего, значит, люди здесь привыкли мыслить категориями неопределённости. Может быть, это из-за войны? Или из-за долгих суток, где планы на 48 часов вперёд — всегда риск?»
К вечеру он добрался до учебника истории. Глава о «Великом Объединении» — периоде, когда Империя Вайдон из разрозненных княжеств стала единым государством, — была написана сухим, казённым языком, но Эван с жадностью вчитывался в каждую строчку. Он узнал о династиях, о войнах, о реформах. Узнал, что письменность, которой он сейчас учился, была искусственно создана около четырёхсот лет назад в рамках имперской стандартизации, а до того в разных зонах использовались разные алфавиты.
«Удивительно. У них была своя реформа письменности. Интересно, кто был инициатором?»
Часы на стене показывали 38-й час. Приближался комендантский час. Читатели разошлись. Господин Олтер гасил светильники в дальних рядах. Эван собрал книги, аккуратно сложил их на полки, но одну взял с собой. Это был словарь. Он подошёл к стойке.
Библиотекарь кивнул ему — молча. Они больше не нуждались в словах. Или в рисунках. Вчерашнее многословие сменилось тихим взаимопониманием. Эван взял кувшин с водой, Олтер запер главный вход и проводил его в читальный зал до подсобки. На пороге он задержался, словно хотел что-то сказать, но передумал и просто похлопал Эвана по плечу.
Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке.
Эван сел на кушетку, закутался в одеяло и взял блокнот. Весь день он делал в нём пометки: буквы, слова, схемы, рисунки. Сейчас, в тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь окошко, он пролистывал страницы. Вот его первая попытка написать своё имя. Вот карта континента, перерисованная из атласа. Вот схема времён глагола. Вот рисунок трёх свечей.
Он перевернул ещё одну страницу.
Там, в самом низу, были записаны три слова. Он вывел их старательно, много раз обводя карандашом, пока был в раздумьях. Он помнил, когда записал их. Это случилось после разговора с Олтером. Он сидел за столом, обдумывая дальнейший план действий, и рука сама вывела эти три слова.На местном языке.
Три слова. Они не были случайными. Они не были просто набором букв. В них — теперь он это понимал — был ключ. К чему? Пока неясно. Но он знал, чувствовал каким-то глубинным, звериным чутьём: эти три слова откроют новую главу в его жизни. Ужасную, страшную главу, но полную надежды.
Какие это были слова? История умалчивает. Блокнот захлопнулся, и Эван сунул его под голову. Немного полежав так, он встал, собрал все мягкие вещи которые нащупал и положил их под голову. Блокнот отправился под эту груду вещей. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли строки учебников, карты континентов, лицо библиотекаря. Где-то вдалеке, за стенами библиотеки, просигналил патрульный дирижабль — низкий, протяжный гудок, от которого закладывало уши. Война не спала. Но сегодня у него была крыша над головой, кувшин с водой и три слова, знаменующие завтрашний день.
С этим можно было жить дальше.
«Черт, столько работать без перерыва — просто ужас… Надо учится спать днём...»
Три слова.
Они горели перед глазами, даже когда он закрыл блокнот и сунул его под импровизированную, сделанную из подручных материалов «подушку». Даже когда погасил лампу и укутался в колючее одеяло. Даже когда за окном стих последний патрульный дирижабль и наступила та особенная, глубокая тишина, что бывает только перед рассветом. Три слова, старательно выведенных печатными буквами, с помарками и подтёками — карандаш был дешёвый, графит крошился.
Идти на войну.
Не «ждать». Не «надеяться». Не «искать помощи».
Идти. На . Войну.
Эван лежал на спине и смотрел в потолок. Мысли больше не метались испуганными птицами. Они выстроились в ровную, холодную шеренгу — ту самую, что бывает у человека, принявшего решение. Возможно, не самое лучшее, не самое безопасное, но единственно возможное.
«Система не прощает пустоты. Человек без документов — это дыра в социальной ткани. Её либо заштопают, либо вырежут во что-то красивое. Быть примером того, как расправляются со шпионами мне не хочется, а значит мне нужен статус. Армия даёт статус автоматически. Ты — часть силы. Ты — солдат. Ты — больше не призрак.»
Он перевернулся на бок. Сон не шёл. Тело требовало отдыха, но мозг продолжал работать — размеренно, как хорошо смазанный механизм. Эван вспомнил военную кафедру университета. Два года по два часа в неделю. Строевая на плацу, пыльном и жарком. Разборка-сборка автомата Калашникова — хорошо замасленного, с затвором, который заедал через раз. Лекции по тактике, которые он просиживал в телефоне.
«Казалось бы — зачем оно? Зачем гражданскому знать, как окапываться и как отличать шум винтового самолёта от реактивного? Все равно в наше время война сводится к артиллерии, роботам, БПЛА. А вот зачем. Те два года, которые я считал бесполезной тратой времени, сейчас могут сохранить мне жизнь. Ирония судьбы, не иначе…»
Он вспоминал. Тактика малых групп: огневое прикрытие, фланговый обход, способы отхода. Воспоминания были ужасно неточными и расплывчатыми. Некоторые приемы были полезны, но их работоспособность в ином мире надо было проверить: мох на деревьях, муравейники с южной стороны. Не менее важной была первая медицинская помощь: жгут, давящая повязка, искусственное дыхание.
«Особенно жгут. На войне, если верить преподу, два главных убийцы — это осколки и кровопотеря…Третье — инфекция. Четвёртое — паника. Пятое — дурость собственного командира. Бесконечный список, в общем.»
Он перевернулся на другой бок. Мысли текли ровно, без эмоций. Страх был — он чувствовал его где-то на периферии, как далёкий гул приближающейся грозы. Но он привык к страху за это время.Сейчас страх перекрывало другое: холодная, почти ледяная решимость.
«Я не герой. Я не хочу умирать. Но я хочу жить — а для этого нужно сначала выжить. Выживание — это лишь начало, но между нулем и единицей огромная разница.» — он слегка прищурил глаза, что-то обдумывая. И, придя к какому-то решению, взял блокнот.
Он снова сел, зажёг лампу и достал из-под кушетки словарь. Вчера он потратил на него не меньше шести часов и теперь знал примерно три сотни слов.
«Триста слов — это уровень годовалого ребёнка. Наверное. Но достаточно, чтобы объясниться. Особенно…если подготовиться заранее.»
Он открыл блокнот. Там уже были записаны фразы — целые диалоговые ветки, которые он составил, пока Олтер возился с гроссбухом. Эван вспомнил, как играл когда-то в текстовые RPG, где герой общается с NPC, выбирая варианты ответов из списка.
«Вот и сейчас — как в той старой игре. Только ставки повыше. Game over здесь — не затемнённый экран, а очень даже реальная смерть.»
Он выписал ещё несколько фраз: «Я беженец из южных зон», «Мои родители погибли при бомбёжке», «Я был в больнице, но сбежал».
«Легенда должна быть простой. Чем меньше деталей, тем труднее поймать на лжи. И главное — держаться поближе к правде. Я действительно ничего не знаю о местной жизни. Я действительно потерял всё. Я действительно ранен — пусть не в тело, но в душу. Психосоматика не видна под одеждой.»
Он дописал последнюю фразу, перечитал её трижды — правильное спряжение? не перепутал ли вероятностное будущее с определённым? — и захлопнул блокнот. За окном уже серело. Пора было вставать. Он усмехнулся.
«Похоже я так и не высплюсь»
*************************
Утро встретило его привычным скрипом ключа в замке. Господин Олтер вошёл, как всегда, ровно в восемь — Эван уже сверял по нему часы. Библиотекарь выглядел чуть более отдохнувшим, но всё с теми же тенями под глазами, которые, видимо, стали вечными спутниками его лица и жизни.
— Доброе утро, Эван, — произнёс он и осёкся, заметив выражение лица своего подопечного. — У вас такой вид, будто вы не спали вовсе.
Эван кивнул. Он вытащил блокнот, но на этот раз не для того, чтобы рисовать. Он открыл его на нужной странице и, сверяясь с записями, произнёс вслух — медленно, старательно выговаривая каждое слово:
— Господин Олтер. Я… идти. На войну. В ополчение.
Библиотекарь замер. Его рука, уже протянутая к Эвану с утренним кувшином воды, застыла в воздухе.
— Вы… вы говорите?
— Почти. — Эван позволил себе слабую улыбку. — Я готовил. Весь ночь. Словарь. — Он показал блокнот, испещрённый записями. — Знаю мало. Но достаточно.
Олтер медленно опустил кувшин на стол. Его лицо менялось, отражая целую гамму эмоций: удивление, тревогу, что-то похожее на гордость, а потом — глубокую, застарелую печаль.
— Зачем? — спросил он тихо. — Вы понимаете, что такое война? Вы видели её? Вы…
— Я не видел, — перебил его Эван, снова сверяясь с блокнотом. — Но я понимаю. — Он постучал пальцем по виску. — Война — это… шанс. Для меня. Без документов — никто. В армии — кто-то. Солдат. Система. Система даёт… еду. Крышу. Статус.
Олтер молчал. Эван продолжил, уже без блокнота, глядя ему прямо в глаза:
— Вы говорили… сыновья. Они пошли. Они защищать. Я не защищать. Я хочу жить. Но для этого… надо идти туда, где смерть. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, невесёлой. — Это… как слово? Парадокс?
— Парадокс, — машинально поправил Олтер его произношение. — Да. Парадокс. Вы очень быстро учитесь.
— Спасибо. Ваша помощь. Без вас я бы не смог.
Олтер снял очки и долго тёр переносицу. Потом надел их снова и посмотрел на Эвана — долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на старую фотографию, пытаясь разглядеть в ней что-то упущенное.
— Вы не пойдёте один. Я провожу вас.
— Нет, — Эван поднял руку. — Вы… библиотека. Читатели. Книги. Ваше место здесь. Я сам.
— Уверены?
— Уверен.
Он врал. Он не был уверен ни в чём. Но тащить старика через полгорода, рискуя нарваться на патруль, который мог проверить документы у обоих, было бы непростительной глупостью.
«Олтер уже сделал больше, чем любой другой на его месте. Нельзя подставлять его ещё и под арест за укрывательство беспаспортного чужака. Даже если смогу доказать, что не чужак, сам факт сокрытия неизвестного вызывает подозрения»
— Возьмите хотя бы это, — библиотекарь скрылся за дверью и вернулся с парой старых, но ещё крепких ботинок. — Взял из дома. Тео не доносил. Они, возможно, не вашего размера, но лучше, чем босиком. И… вот.
Он вытащил из кармана сюртука небольшой складной нож. Простой, с деревянной рукояткой, но острый — Эван увидел это по тому, как блеснуло лезвие в утреннем свете.
— Не спрашивайте, зачем библиотекарю нож, — Олтер попытался улыбнуться. — Сейчас такое время, что оружие нужно каждому. Даже тем, кто всю жизнь провёл среди книг.
Эван взял ботинки и нож. Ботинки натянул сразу — они оказались чуть великоваты, но это было лучше, чем босые ноги. Нож сунул в ботинок — другого места всё равно не было. «Я замучаюсь так ходить…О, чуть не забыл!»
Эван посмотрел в блокнот, перевернул пару страниц, после чего снова заговорил.
— Нить. Шнур. Есть?
Олтер задумался. Посмотрев назад, он лишь сказал «секунду» и снова скрылся за дверью. Вскоре принес что то похожее на резинку для волос, но большее по размеру и протянул Эвану.
— Разрежь ножом и будет шнурок. Для твоих целей подходит?
Эван кивнул, достал нож и одним четким движением разрезал резинку.
«А нож неплохой»— думал он, продевая резинку через металлические колечки блокнота и завязывая два конца в узел. «Готово…» Закончив, он надел «блокнот на резинке», почувствовав грудью твердую обложку, за которой скрывались плоды всех его трудов в этом мире.
Потом, помедлив, протянул Олтеру руку. Не поклон, не благодарственный жест — рукопожатие. Как равный равному.
Олтер пожал её. Ладонь у него была сухая и тёплая.
— Возвращайтесь, — сказал он тихо. — Если сможете. Я оставлю для вас какие-нибудь книги.
Эван не стал кивать. Он лишь улыбнулся. «Порой, промолчать лучше, чем дать надежду» — подумал он, повернулся и вышел из библиотеки, не оглядываясь.
**********************
Улица встретила его серым утренним светом и промозглым ветром. Небо затянули низкие облака — к вечеру, наверное, пойдёт дождь. Эван поёжился в своём халате и зашагал в сторону центра. Он помнил, где видел патрульных: они обычно стояли на перекрёстке у арки с часами, проверяли документы у редких прохожих. Туда он и направился.
Мысли текли ровно, расчётливо.
«Первый контакт — самый важный. Если я провалю легенду сейчас, второго шанса не будет. Блокнот лучше спрятать под халат…Говорить надо медленно, но уверенно. Ошибки в произношении — допустимы, я же беженец с юга, у них там может быть свой диалект. Главное — не путаться в показаниях. И не нервничать. Нервозность — маркер лжи. Спокойный голос, прямой взгляд, открытые ладони. Поехали!»
Он подошёл к патрулю. Их было двое: сержант с нашивками на рукаве — три скрещённые стрелы, символ, который Эван никогда не видел, — и рядовой, совсем молодой, с прыщавым лицом и карабином за спиной. Оба в серой форме, оба с противогазными сумками на поясе. Сержант курил что-то, завёрнутое в тёмную бумагу, и лениво рассматривал прохожих. Увидев Эвана в больничном халате, он нахмурился и выпрямился.
— Стоять, — произнёс он без особой злобы, скорее по привычке. — Кто такой? Почему в таком виде?
Эван остановился. Поднял руки — не в знак капитуляции, а просто показывая, что у него нет оружия. Хотя нож в ботинке был, но это — другое. Нож был не для патруля.
— Я… беженец, — произнёс он, тщательно выговаривая слова. — Из южных зон. Город… Бреннан. Вы знаете Бреннан?
Сержант переглянулся с рядовым. Название города явно было им знакомо. Ещё бы. Бреннан был захвачен в первые месяцы войны, Олтер упоминал его, когда говорил о гибели старшего сына.
«Это моя легенда. Чем трагичнее — тем меньше вопросов.»
— Бреннан пал два года назад, — медленно произнёс сержант. — Как ты выбрался?
— Долго шёл, — Эван сглотнул, изображая волнение (или не изображая — он действительно волновался). — Лесами. Потом… попал в больницу. В каком-то маленьком городе, не помню названия. Я был ранен. — Он коснулся головы, намёкая на ранение головы. — Но сейчас я в порядке. Сбежал из больницы. Хочу… помогать. Идти на войну. В ополчение.
Рядовой фыркнул, но сержант бросил на него строгий взгляд, и тот умолк. Сержант шагнул ближе, вглядываясь в лицо Эвана. Глаза у него были светло-серые, цепкие, как у человека, привыкшего замечать детали.
— Документов, надо полагать, нет?
— Нет. Всё сгорело. При бомбёжке.
— Родители?
— Погибли, — Эван отвёл взгляд. Это вышло само собой — не наигранно, а по-настоящему. Он подумал о маме, которая сейчас, возможно, обзванивает больницы и морги, об отце, который бросил бы все силы на его поиски, не веря в его смерть, и голос его дрогнул: — Оба.
Сержант помолчал. Потом затушил самокрутку о подошву сапога и сплюнул.
— Ладно, парень. В ополчение сейчас берут всех — и с документами, и без. Тем более таких, как ты. Кому ещё воевать, если не тем, у кого счёт к Республике? — Он достал из нагрудного кармана небольшой бланк и что-то на нём нацарапал ручкой, которую ему протянул рядовой— Иди в пункт приема и покажи бланк. Это в северной части города, вдоль старой железной дороги. Скажешь, что от сержанта Торна, на добровольную мобилизацию. Дальше тебя направят куда надо. Понял?
— Понял. Спасибо.
— Погоди, — сержант шагнул ещё ближе и вдруг спросил, понизив голос: — Что такое «блок»?
Эван замер. Он тут же понял: проверка. Если он не знает, что такое блок, значит, он не местный. Не просто беженец из другой зоны, а кто-то совсем чужой.
«А сержант не так прост, как кажется. Может, поэтому он до сих пор жив.»
— Я… не знаю точно, — честно ответил он. — В Бреннане говорили по-другому. У нас были… опорные пункты? Гарнизоны? Блок — это новое слово. Военное.
Сержант смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул — как-то мрачно, — отвел взгляд и больше не смотрел на него.
— Ладно. Иди. И постарайся найти какую-нибудь одежду, а то в халате ты похож на сбежавшего из психушки.
— Так и есть, — пробормотал Эван себе под нос. Сержант, похоже, не услышал.
**************************
Он шёл на север. Улицы становились всё уже и грязнее — видимо, эта часть города пострадала от бомбёжек сильнее, чем центр. То тут, то там зияли провалы разрушенных зданий, затянутые копотью. Воздух пах гарью и чем-то едким — возможно, химикатами. Эван вспомнил противогазные сумки у патрульных.
«Химическая атака? Или просто утечка с какого-то завода? В любом случае, противогаз мне бы не помешал. И сумка тоже.»
Он шёл и думал. Мысли были колючими, быстрыми, как осколки стекла, перекатывающиеся в голове.
«Блок» — это военное подразделение? Скорее всего, что-то вроде роты или батальона…. Взвод? Рота усиленного состава? Непонятно. Узнаю на месте. Но его реакция на это слово…Военная кафедра, чтоб её. Я помню, как майор Петров говорил: «Знания — это ваше главное оружие. Автомат могут отобрать, патроны — закончиться, а голова всегда при вас». Тогда мы смеялись над этой фразой, пародировали его интонацию. А сейчас я понимаю, что он был прав. Хотя бы отчасти.»
Эван шел, думая о дальнейших действиях. Он думал о блоке, о сержанте и его реакции, о приеме в ополчение. Вдруг он остановился, тряхнул головой и улыбнулся. «Я думаю только о нынешней ситуации. Надо шире. Моя судьба, скорее всего, не зависит от знания «что такое блок» или от его реакции. Проверку я все равно прошел. Интересный феномен, кстати: в стрессовых ситуациях мозг переходит в режим «туннельного мышления» — отбрасывает всё лишнее и фокусируется на непосредственной угрозе. Уровень… кортизола растёт, адреналин вбрасывается в кровь. Но у этого режима есть побочка: перестаёшь видеть общую картину. Важно держать баланс — не уходить в панику и не терять периферийку »
Он усмехнулся. Такие воспоминания из своего мира помогали ему отвлечься и успокоиться.
Впереди показалось здание с красной полосой на фасаде. Приземистое, серое, с узкими окнами-бойницами. У входа стояли двое часовых с карабинами. Над дверью — флаг Империи: золотой круг на чёрном поле, символ единства, как объяснял учебник истории. «Золотой круг — это наверное их солнце. Типо солнце империи…А может, что-то другое. Разберусь потом.»
Эван подошёл. Часовые лениво скрестили карабины, преграждая путь.
— Кто такой? Цель визита?
— Доброволец. Из беженцев. Направил сержант Торн из городского патруля, — он старался говорить чётко, хотя язык заплетался от усталости и голода. — Хочу записаться в ополчение.
Часовые переглянулись. Один скрылся за дверью и через минуту вернулся с офицером — молодым лейтенантом с бледным, невыспавшимся лицом и планшетом под мышкой.
— Беженец? — лейтенант окинул его тем же оценивающим взглядом, что и сержант Торн. — Откуда?
— Бреннан.
— Серьёзно? — лейтенант присвистнул. — Там же давно никого не осталось. Как выжил?
— Чудом. — Эван пожал плечами. — И злостью.
Лейтенант хмыкнул — кажется, ответ ему понравился.
— Ладно, герой. Пройдём. Сейчас заполним анкету, потом медосмотр. Если годен — получишь форму, паёк и распределение в учебный взвод. Три недели подготовки — и на фронт. Устраивает?
— Вполне.
Они вошли внутрь. В здании пахло казармой: потом, оружейной смазкой, дешёвым табаком. Где-то в глубине коридора слышались команды и топот ног — видимо, шли строевые занятия. Лейтенант провёл его в маленький кабинет, заваленный бумагами, и сел за стол.
— Итак. Имя? Фамилия?
Эван на секунду замешкался. Назвать настоящее имя? А почему бы и нет? В этом мире оно ничего не значит. Никто не свяжет Эвана Наймана из 36-й зоны с Эваном Найманом из земного университета.
— Эван. Эван Найман.
Лейтенант записал, не поведя бровью. Имя как имя. Мало ли какие имена бывают в южных зонах?
— Возраст?
— Двадцать один.
— Семейное положение?
— Холост. Родители погибли. Других родственников нет.
— Образование?
Эван задумался. Стоит ли говорить про университет? Решил — не стоит. Чем проще биография, тем лучше.
— Школа.
— Военная подготовка?
— Проходил. В школе. И… ещё кое-что. — Он вспомнил записи в блокноте и добавил: — Тактика малых групп. Первая помощь. Ориентирование на местности.
Лейтенант поднял бровь — на этот раз удивлённо.
— Неплохо для беженца. Откуда такие знания?
— У нас в Бреннане была хорошая школа, — соврал Эван. — Готовили к армии.
— …Похвально. Что ж, это упрощает дело. Медосмотр сейчас организуем.
Медосмотр оказался делом формальным. Пожилой военврач с седыми усами прослушал ему лёгкие, проверил зрение (Эван прочитал последнюю строчку таблицы не замешкавшись ни на секунду, чем вызвал у врача уважительное хмыканье), измерил рост и вес, попросил присесть двадцать раз. Вопрос вызвала его слишком бледна кожа, но Эван лишь пожал плечами. Слово «врожденное» он не учил. Впрочем, вердикт не изменился и был кратким: «Годен. Следующий».
После медосмотра ему выдали форму. Грубое серое сукно, такие же грубые ботинки (старые, от Олтера, пришлось сдать на склад, но нож он успел вытащить и спрятать в карман новой формы), ремень с медной пряжкой, фуражку и сумку, которой Эван был рад больше всего. Также выдали паёк — банку консервов, кусок хлеба, пакетик с чем-то похожим на сушёные овощи. Эван проглотил хлеб и овощи почти мгновенно, банку спрятал в вещмешок — на потом.
— Располагайся пока в казарме, — сказал лейтенант. — Учебный взвод набирают завтра. Сегодня отдыхай, знакомься с сослуживцами. И вот ещё что… — Он понизил голос. — Как с математикой? Ты считаешь хорошо?
— Да.
— Отлично. Такие в ополчении на вес золота. Если покажешь себя — можешь пойти не в пехоту, а в связь или наводку. Это чуть безопаснее. Но пока молчи об этом. Понял? Выскочек одновзводники не любят.
— Понял.
Лейтенант кивнул и ушёл. Эван остался один в пустой казарме — длинной комнате с двумя рядами коек, заправленных серыми одеялами. Пахло хлоркой и всё тем же дешёвым табаком. Он выбрал койку в дальнем углу, сел на неё и впервые за долгое время выдохнул — длинно, со свистом, сбрасывая напряжение.
Получилось.
«Первый этап пройден. Легенда принята. Я — доброволец, у меня есть форма, паёк и временная крыша над головой. Что дальше? Дальше — учебка. Три недели. За это время нужно улучшить язык до уровня, достаточного для свободного общения. Не просто «почти нормально», как сейчас, а действительно свободно. Иначе на фронте я долго не протяну — война не прощает тех, кто не понимает приказов. И ещё. Нужно понять, что такое этот «блок». Какая в нём структура, кто командует, какие отношения между офицерами и солдатами. Информация — это тоже оружие. В некоторых случаях — самое эффективное.»
Он вытащил блокнот и карандаш (карандаш он также спрятал в обувь, данную Олтером, но в другой ботинок), открыл чистую страницу и записал несколько фактов на будущее.
«Ответы на возможные вопросы. Легенда должна обрастать плотью — чем дольше я здесь, тем больше деталей нужно будет знать.»
Дописав все придуманные детали, он лег на нерасправленную койку. Вдруг, вспомнив что-то, улыбнулся улыбкой, которой улыбается игрок в покер после высокой ставки соперника, зная, что собственная рука сильнее.
Он — инородный элемент в этом мире, «человек без тени», владеющий знаниями иной цивилизации. Его происхождение, его память о Земле, его способность мыслить иначе, чем местные жители, — всё это рано или поздно «выстрелит». Возможно, спасёт его. Возможно — погубит. Выстрел близок. И то, что выстрел будет громким, сомнений нет.
Мысли стали замедляться, уступая место усталости. Где-то за окном снова загудел патрульный дирижабль — низкий, утробный звук, от которого дребезжали стёкла. Война была рядом. Она дышала в затылок, напоминала о себе каждым гудком, каждым плакатом на стене, каждым серым лицом встречного прохожего.
«Я здесь. Я в игре. Ставки высоки, но я ещё жив. А пока я жив — я могу действовать.»
С этой мыслью он закрыл глаза, но не засыпал. Отбоя пока не было.
Ближе к вечеру прошла вечерняя поверка, на которой он отметил, хоть и мысленно, фамилии своих сослуживцев.
Прошло 30 минут и заветная команда прозвучала из уст лейтенанта. И впервые за несколько дней Эван уснул быстро — без слёз, без сожалений, без страха. Просто уснул, как засыпает солдат перед боем: зная, что завтра будет новый день, и к нему надо быть готовым.
Новый день ворвался в казарму резким, как удар хлыста, свистком лейтенанта.
«Взвод, подъем!»
Эван открыл глаза ещё до того, как прозвучала команда — тело, привыкшее за эти дни к двухфазному сну, реагировало быстрее, чем разум. Он сел на койке, машинально нащупал под рубашкой верёвочку и вытянул блокнот. Тот висел на груди, как амулет — нелепый, самодельный, но бесконечно ценный. Эван пролистнул страницы, проверяя целостность карандашнвх записей.
«Нет, всё на месте.»
Вдруг, что-то вспомнив, он посмотрел на ладонь.
Чёрный квадрат на ладони — тот самый, с детского эксперимента. За все эти дни он так и не стерся, хотя стал намного бледнее.
«Всего 64 рубля и ваши записи останутся с вами даже в ином мире!» — сходу придумал Эван рекламу для компании маркеров.
Вокруг зашевелились сослуживцы. Кто-то чертыхался, кто-то натягивал сапоги, кто-то уже стоял у коек навытяжку. Эван оглядел их — тех, с кем ему, возможно, предстояло идти в бой. Собранный по крупицам пазл человеческих судеб, брошенных в жерло войны. За неполные две недели учебки он успел выучить их имена и привычки. И теперь, глядя на этот маленький отряд, он чувствовал что-то похожее на ответственность. Нет, не дружбу — для дружбы нужно время и общий язык. Скорее, холодное понимание: эти люди — его щит. И он — их.
— Подъём, первый отряд! — голос Яна Хэсса прозвучал звонко, почти радостно. Командир отряда, младший сержант (на его погоне красовалась одна-единственная стрела, но выправка выдавала кадрового военного), стоял уже полностью одетый, с планшетом в руке. Светлые волосы зачёсаны назад, на юном лице — выражение той особенной, фанатичной серьёзности, какая бывает только у идеалистов, ещё не нюхавших пороха по-настоящему. Его отец был офицером и погиб в первые дни войны, и Ян, казалось, поставил себе цель: доказать, что жертва была не напрасной. Навыки у него действительно были выше, чем у остальных — стрельба, ориентирование, тактика, даже рукопашный бой. Эван, понаблюдав за ним пару дней, мысленно отметил: Хороший командир. Пока неопытный, но учится быстро. Главное — чтобы его идеализм не превратился в безрассудство или фанатизм.
— Шевелитесь, немощи! Завтрак через десять минут, потом стрельбы, — Хэсс хлопнул в ладоши, и казарма наполнилась шумом.
Эван спрыгнул с койки, натянул форменные брюки, китель. На рукаве звякнула металлическая пластина — её выдали вчера, вместе с личным жетоном. «Эван Найман. Группа крови: I».
«Интересно, местная группа крови совпадает с земной? Хотя учитывая, что у парня передо мной была восьмая…»
На земле он свою группу крови не знал. Ему это было не нужно. Пластина холодила кожу даже через рукав кителя. Она напоминала, что отныне он — часть армейской машины. Висит себе, как бирка на товаре.
«Или как надгробная табличка.» — мрачно усмехнулся Эван.
— Эй, Амулетчик, ты опять свою книжку тискаешь? — Томас Феллан, здоровяк с вечной ухмылкой, уже стоял рядом. Своё прозвище Эван получил в первый же день, когда отказался расставаться с блокнотом даже в душе. — Говорят, если записывать каждую мысль, голова лысеет. Проверять не хочешь?
— Если записывать каждую твою идиотскую шутку, Феллан, бумаги не хватит во всей Империи, — спокойно парировал Эван, сверившись с блокнотом. Фраза была заготовлена заранее, но вышла почти без заминки.
Кстати блокнот при похоже в душ он все же снимал, но далеко не откладывал, из-за чего за короткий промежуток времени блокнот довольно сильно износился.
Феллан расхохотался. Карл Винтерс, угрюмый молчаливый здоровяк, лишь покачал головой, а Миран Колвин, единственная женщина в отряде, скупо улыбнулась, проверяя свой карабин. Её снайперская винтовка с оптическим прицелом стояла отдельно, у изголовья койки.
«Оружие доверяют солдатам даже на ночь? О безопасности здесь вообще думают?» — такой была первая мысль Эвана, когда после очередной тренировки по стрельбе им сообщили, что теперь оружие записано на них и остается с ними, под их ответственность. К слову Эван получил лишь обычный карабин и боевой нож.
Завтрак прошёл быстро — каша, ломоть хлеба, горячий травяной отвар, отдалённо напоминающий чай. Эван ел молча, слушая болтовню Феллана. Тот рассказывал очередную байку про свою службу в регулярной армии. Эван слушал вполуха, анализируя.
«Феллан — связующее звено. Он снимает напряжение, поднимает боевой дух. Такие люди на войне нужны не меньше, чем снайперы.»
После завтрака отряд построился на плацу. Сержант Торн — тот самый, что направил Эвана в ополчение, — проводил утренний инструктаж.
«Сегодня на повестке: стрелковая подготовка, химзащита, минирование и маскировка.»
Эван мысленно усмехнулся.
«Полный «джентльменский» набор. Как в старом анекдоте: «Что нужно, чтобы выжить на войне?». Ну ладно, помучаюсь чуток и обед…»
************************
Стрельбище располагалось за казармами — длинный, продуваемый ветром полигон с мишенями из прессованной соломы. Эван взял в руки местный карабин — «Райкер-4», как объяснил сержант. Оружие было тяжёлым, с деревянным прикладом и странным, чуть изогнутым магазином на десять патронов.
«Затвор — продольно-скользящий, как у земной «Мосинки», но с электрическим спуском? Нет, показалось: просто очень лёгкий шептало, дающее плавный, почти неощутимый спуск.» — мысленно похвалил Эван местных военных конструкторов.
— Стрельба одиночными. Дистанция двести шагов. Приготовиться! — скомандовал инструктор, пожилой капрал с лицом, изрытым оспинами.
Эван лёг на огневой рубеж, прижал приклад к плечу, как учили на военной кафедре: плотно, но без излишнего напряжения.
«Левая рука поддерживает цевьё, правая — на спусковом крючке. Дыхание ровное. Прицельная планка — три горизонтальные линии, местный аналог «пенька».»
Он прищурился, совмещая прорезь с мишенью.
«Как в старом симуляторе. Только здесь не нажмёшь «перезапуск». Печально.»
— Огонь!
Первый выстрел ушёл выше — он дёрнул спуск слишком резко. Второй — лучше, но правее. Третий, четвёртый, пятый — Эван корректировал дыхание, плавно нажимал на спуск, как учили: «между ударами сердца». После серии из десяти патронов мишень показала пять попаданий, три из которых — в пределах «убойной зоны». Неплохо для новичка.
— Недурно, Найман, — хмыкнул капрал. — Где стрелять учился?
— В школе, — Эван пожал плечами, не вдаваясь в подробности. — И в ополчении… тренировался.
— Видно, что тренировался. Но не зазнавайся. Настоящий бой — это не стрельбище.
Эван кивнул и отошёл. Следом стрелял Хэсс — тот выбил девять из десяти, и инструктор одобрительно крякнул. Миран Колвин, стрелявшая из своей снайперской винтовки по более дальним целям, и вовсе уложила все пули в центр мишени. Эван мысленно взял на заметку: в жизни держаться поближе к ней.
«Прикрытие снайпера — это залог жизни»
***************************
Химзащита. Учебный класс пропах резиной и потом. На столах лежали противогазы — громоздкие, с панорамными стёклами и шлангами, уходящими в фильтрующую коробку.
— Нормативы: «отлично» — пять секунд, — объявил сержант Торн, прохаживаясь вдоль строя. — «Хорошо» — семь. «Удовлетворительно» — десять. Кто не уложится на отлично — труп на поле боя, а здесь не умрешь, сами понимаете, поэтому побежит круг с полной выкладкой. Вопросы есть?
Вопросов не было. По команде «Газы!» Эван задержал дыхание, сдёрнул каску (фуражки использовались для выходов в город и парадных событий наряду с пилотками), рывком выхватил противогаз из сумки, растянул резину и натянул на лицо. Выдох. Проверил герметичность, зажав клапан выдоха.
«Уложился в четыре секунды — быстрее всех.»
Феллан провозился семь секунд — запутался шлангом. Винтерс надел ровно за пять. Миран — за четыре, но чуть медленнее Эвана. Хэсс — за три с половиной, молниеносным, отточенным движением.
«Этого фанатика я в расчет не беру. Он слишком хорош и соревноваться с ним нечестно…» — подумал Эван и кивнул, удовлетворенный тем, что надел противогаз «быстрее всех».
Сержант удовлетворённо кивнул, но отметил, что в реальной боевой обстановке противогаз надо надевать не просто быстро, а ещё и правильно, иначе хлор или фосген просочатся в малейшую щель. Эван вспомнил земные сводки Первой мировой: хлор стелется по земле жёлтым туманом, иприт жжёт кожу, фосген пахнет прелым сеном.
«Здесь, судя по маркировке фильтров, применяли что-то похожее. Прогресс — это когда яды становятся всё изощрённее, а средства защиты — всё надёжнее. Интересно, у них есть что-то вроде Женевской конвенции? Судя по количеству противогазов на складе — вряд ли»
А противогазов было много…
**********************
После обеда (гороховый суп и галеты) настал черёд минирования. Занятия проводил сапёр с нашивкой в виде скрещённых молний — видимо, знак инженерных войск. Он разложил на столе несколько образцов: круглые противопехотные мины, прямоугольные противотанковые, хитрые ловушки натяжного действия. Эван внимательно слушал, записывая в блокнот ключевые слова: «нажимной взрыватель», «растяжка», «чека», «замедлитель». Мины здесь были примитивнее земных — без электроники, только механика, — но оттого не менее смертоносные и, возможно, более надежные.
— Сапёр ошибается один раз, — назидательно произнёс инструктор, и Эван едва не улыбнулся: эту фразу он слышал ещё на Земле. — Ваша задача — научиться распознавать минные поля, ставить ловушки и, если понадобится, обезвреживать вражеские сюрпризы. Но запомните главное правило: если видите провод — не дёргайте. Если видите мину — не наступайте. Если ничего не видите — всё равно не наступайте. Идите по следам товарища, который уже прошёл.
— А если товарищ подорвался? — мрачно пошутил Феллан.
— Тогда иди по его следам ещё осторожнее, — без тени улыбки ответил сапёр.
Эвана насторожило другое: на корпусах мин стояла маркировка не только Империи, но и Республики. Значит, противник использовал аналогичные устройства.
«Зеркальная война, значит... Обе стороны воюют одним и тем же оружием, купленным, возможно, у одного и того же поставщика. Или это трофеи?»
*************************
Маскировка.
Последнее занятие дня. Инструктор — уже знакомый капрал — вывел отряд на окраину полигона, где были оборудованы позиции: окопы, кусты, груды камней. Задача: замаскироваться так, чтобы наблюдатель с десяти шагов не заметил бойца. И попутно — установить две учебные ловушки: «растяжку» (шнур с колышком и холостой гранатой) и «волчью яму» с предупреждающей табличкой.
Эван выбрал место за поваленным деревом, лег в землю, прикрылся ветками и пожухлой травой. Лицо измазал грязью — светлая кожа слишком выделялась.
— Неплохо, Найман, — капрал остановился в двух шагах, вглядываясь. — Ветки только не шевели. Дыши ровнее.
Эван замер. Пот тек по лбу, но он не шевелился. Где-то слева хрустнула ветка — это Феллан, не удержавшись, рассмеялся, и его тут же «условно убили». Миран исчезла в траве, как призрак. Винтерс спрятался за валуном, но выдал себя блеском штыка. Хэсс замаскировался идеально — только по едва заметному колыханию папоротника можно было догадаться, что там человек.
После маскировки провели дополнительное занятие — установка ловушек. Эван с напарником (им оказался Хэсс) натягивал шнур поперёк тропы, когда командир отряда вдруг спросил:
— Ты откуда такой взялся, Найман? Говоришь с акцентом, стреляешь почти как кадровый, а про элементарные вещи спрашиваешь. Вчера, например, не знал, что такое «блок». Это же основа, хотя Феллан так и не ответил, да?
Эван внутренне напрягся, но ответил заранее заготовленной фразой:
— Я с юга. У нас говорили по-другому, и военных терминов многих не знаю. А блок… — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Думал, это подразделение. Типа батальона.
Хэсс усмехнулся — не зло, скорее снисходительно.
— Нет, Амулетчик. Блок — это не подразделение. Это целый укрепрайон. Система зданий разного назначения, обнесённых стеной. Казармы, склады, госпиталь, штаб — всё в одном месте. Их строят у границы, чтобы держать оборону. Наш блок — третий, он в сорок восьмом округе, у самой передовой. Там сейчас «жарко».
Эван кивнул, стараясь, чтобы лицо осталось бесстрастным. Но внутри похолодело. Только сейчас он понял чем была обусловлена реакция сержанта перед его поступлением в ополчение.
«У самой передовой. Не просто учебка, не просто тыловая часть. Я еду в горячую зону. В мясорубку.»
Он незаметно коснулся блокнота под рубашкой. Там уже была записана фраза: «Блок — ?». Теперь он знал ответ. И ответ этот ему не нравился.
— А винары? — спросил он, вспомнив обрывок разговора, услышанный вчера в столовой.
— Винар — это бывший блок, — охотно пояснил Хэсс. — Когда территория за блоком завоёвана и граница сдвигается, блок перестаёт быть приграничным. Его переименовывают в винар, гарнизон сокращают, укрепления снимают. Становление блока винаром — это хорошо. Значит, мы наступаем. Но наш блок пока далеко не винар. Республика там вгрызлась в землю, как клещ.
— А противоположность винару? Ну, когда блок потерян.
Лицо Хэсса потемнело.
— Империя не создала такой термин. Она не допускает потерь и ошибок. А если они есть, то умело скрывает за красивыми фразами и словом «стратегия». По крайней мере так легче успокоить большинство гражданских…
Эван молча дослушал и вернулся к установке ловушки. Руки двигались механически, а мысли неслись галопом.
«Если я попаду в блок, то окажусь на линии огня. Без права на ошибку. Без возможности сбежать. Но там же я быстрее получу документы (пластина не являлась ничем, кроме доказательства участия в ополчении). Там я смогу проявить себя. Или погибнуть. Выбор невелик.»
***********************
Вечерняя поверка.
Ужина сегодня не было, что сильно опечалило Эвана.
Отряд построился на плацу, залитом оранжевым светом заката. Сержант Торн зачитывал список. Эван вслушивался в фамилии, запоминая их звучание:
— Второй: младший сержант Хэсс. Рядовые Винтерс, Феллан, Колвин, Найман.
Четыре отряда по пять человек — их взвод. Двадцать душ, брошенных в топку войны. Эван поймал взгляд Хэсса — тот стоял по стойке «смирно», подбородок вздёрнут, глаза горят.
«Идеалист. Интересно, что будет с этим идеализмом через месяц боёв?»
— Завтра в восемь ноль-ноль — погрузка в эшелон. Направление: сорок восьмой округ, блок номер три. Всем получить сухой паёк на двое суток, проверить оружие и амуницию. Вопросы?
Вопросов не было. Только Феллан тихо пробормотал: «Ну, вот и сказочке конец…» — но его никто не одёрнул.
*************************
Ночь. Казарма погрузилась в тишину, нарушаемую лишь сопением и редким скрипом коек. Эван лежал, глядя в потолок, и сжимал в руке блокнот. Он снова и снова прокручивал в голове услышанное.
«Блок — передовая. Винар — тыл. Граница сдвигается. Империя наступает? Или обороняется? Судя по картам, война идёт с переменным успехом.»
Но для него, маленького винтика в этой машине, стратегические сводки значили меньше, чем завтрашний день.
Он сел, зажёг огарок свечи, найденный в тумбочке в первый день, и раскрыл блокнот. Пролистал страницы — буквы, схемы, рисунки, три слова, которые должны были спасти ему жизнь. В самом конце записал несколько фраз для завтрашнего разговора с офицерами в блоке: «Доброволец, беженец из Бреннана», «Готов выполнять любой приказ», «Прошу зачислить в боевое подразделение». Это уже стало своеобразной привычкой и ритуалом. Подумал и добавил: «Знаю сапёрное дело», «Могу быстро читать карты». Это была правда: топографию он изучал на военной кафедре, и местные обозначения почти совпадали с земными.
Блокнот снова лёг на грудь под рубашку. Эван задул свечу и закрыл глаза. Мысли текли безостановочно.
«Завтра — новый этап. Я больше не библиотечный сиделец, не беженец в халате. Я — солдат. У меня есть оружие, форма, жетон с группой крови — единственная запись моего имени в этом мире. И блокнот на шее, как последний якорь, связывающий с прошлой безопасной жизнью. Пора двигаться дальше.»
Война приближалась лично к нему. И Эван Найман шёл ей навстречу.
Эшелон выплюнул их на станцию «Сорок восьмой разъезд» в пятом часу утра. Эван спрыгнул с подножки вагона на утрамбованный гравий и первым делом вдохнул полной грудью. Воздух пах иначе, чем в Баниптуре. К запаху угольного дыма от двигателей примешивалось что-то ещё. Кисловатое, металлическое, тревожное. «Пороховые газы. Нет, не просто порох. Кордит. Местный бездымный порох... На Земле его изобрели в 1889 году.»
Он машинально поправил блокнот, висевший на шее под рубашкой. Тот привычно коснулся груди — шершавая обложка, верёвочка, самодельная петля. За две недели учебки он так привык к этому ощущению, что без него чувствовал себя голым. Блокнот стал продолжением его памяти, его вторым мозгом. Сейчас в нём, помимо словаря и заготовленных фраз, появились тактические пометки, схемы минных полей и — новая запись, сделанная ночью: «Блок — система зданий. Винар — бывший блок. Попасть в блок = попасть на передовую. Блок = смерть».
— Не курорт, — заметил Томас Феллан, поправляя вещмешок. — Хотя, признаться, я видывал места и похуже. В регулярной армии, помню, стояли мы как-то в такой дыре, что собаки дохли от скуки.
— Когда ты в регулярной армии служил, Феллан, войны ещё и в помине не было, — отозвалась Миран Колвин, не оборачиваясь. Её снайперская винтовка в чехле покоилась за спиной, а сама она уже изучала окрестности цепким взглядом профессионала.
— Обижаешь, снайпер! Я ещё молод и полон сил. Правда, Винтерс?
Карл Винтерс, как всегда, промолчал. Он вообще говорил редко — не потому что был угрюм, а потому что считал слова излишней роскошью. Эван уже научился понимать его без слов: чуть заметный кивок, пожатие плечами, движение бровей. Сейчас Винтерс просто переступил с ноги на ногу и поправил ремень карабина, что на его языке означало…
— Хватит болтать, пора делом заниматься.— сказал Эван. Карл взглянул на него и чуть приподнял левую бровь.
Ян Хэсс, командир их отряда, вышел из эшелонн последним из вагона, построил своих людей и повёл к штабу. Шагал он чётко, по-уставному, но Эван заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших планшет.
«Волнуется. Но виду не подаёт. Хороший командир. Пока неопытный, но учится быстро.»
На погоне Хэсса красовалась одна-единственная стрела — знак младшего сержанта. У остальных погоны были пустыми: солдаты.
Блок № 3 открылся им постепенно, как открывается декорация в мрачном спектакле. Сначала — бетонная стена в два человеческих роста, серая, с следами ржавчины от арматуры. Потом — ворота, усиленные стальными листами и мешками с песком. Потом — внутренний двор, утрамбованный до каменной твёрдости тысячами сапог. И наконец — здания: приземистые, функциональные, без малейших архитектурных излишеств. Казармы с узкими окнами-бойницами. Склады с массивными замками. Штаб с антенной полевого телеграфа, которая раскачивалась на ветру, издавая тоскливый скрип. Госпиталь с красной полосой на фасаде — такой же, какую Эван видел на дверях библиотеки, только здесь она была выцветшей, бурой, словно запёкшаяся кровь. И столовая — длинный барак с выведенной наружу трубой, из которой валил жидкий, почти прозрачный дымок. Вдоль стен тянулись мешки с песком, на углах стояли пулемётные гнёзда с тускло поблёскивающими стволами «Рипперов» — местных аналогов станковых пулемётов. На крышах некоторых зданий виднелись расчёты зенитных орудий, задравших стволы в небо.
Эван медленно поворачивал голову, впитывая детали. Его мозг работал с методичностью сканера: «четыре казармы, две из них частично разрушены и восстановлены досками; склад боеприпасов в северо-восточном углу — судя по охране из трёх человек, там что-то важное; колодец в центре двора; на стенах — следы попаданий, некоторые свежие. Блок обстреливают регулярно. Но он стоит. Держится.»
Они двинулись дальше к штабу.
В штабе их встретил капитан — невысокий, сутулый, с лицом человека, который не спит уже вторые сутки. Он мельком взглянул на бумаги, которые ему протянул Хэсс, поставил какую-то пометку и махнул рукой:
— Сначала в столовую. Потом распределение. Времени на рассиживание нет, но на пустой желудок воевать не отправишь. Давайте, бегом. Следующая группа через час, надо успеть.
Столовая встретила их запахом разваренной перловки и чем-то, отдалённо напоминающим тушёное мясо. Эван взял поднос и получил порцию: половник каши, ломоть хлеба и кружку горячего травяного отвара. Местный чай, «камра», как его называли солдаты: горьковатый, с привкусом каких-то кореньев, но пить можно.
Он сел за длинный стол, за которым уже сидели другие солдаты. Много солдат. С первого взгляда — человек сорок в одной только столовой, а ведь это лишь одна смена. Блок, судя по размерам, вмещал не меньше трёхсот. Эван принялся за кашу, стараясь есть медленно, хотя голод сжигал его изнутри, и одновременно рассматривал соседей.
За столом напротив сидел мужчина без кисти левой руки — культя была аккуратно перевязана. Он ловко орудовал ложкой правой, и по его движениям чувствовалась наработанная привычка. Рядом с ним — парень с чудовищным шрамом через всё лицо, от виска до подбородка. Шрам был старый, побелевший, но глаз на этой стороне, кажется, почти не видел. Чуть дальше — солдат, который сидел, уставившись в одну точку, и даже не притронулся к еде. Его каша остывала, но он этого не замечал.
«Взгляд на тысячу ярдов. Взгляд в никуда, отсутствующее выражение лица, заторможенность. Классический симптом боевой психической травмы. На Земле это описали только после Первой мировой. Здесь, похоже, даже названия для этого нет…»
— Чего они такие…? — тихо спросил Феллан, наворачивая кашу. Его обычная весёлость куда-то испарилась, уступив место настороженности.
— Потому что они попали сюда, в блок — ответил Хэсс, не поднимая глаз от тарелки. — А некоторые — с самого начала здесь. Гарнизон блока должны менять раз в три месяца, но это на бумаге. На деле — пока не убьют или не ранят так, что спишут. Ты видишь этих людей, Феллан? — он обвёл рукой столовую. — Это те, кто выжил. Остальные — в госпитале или в земле.
Феллан осёкся. Даже Винтерс, который обычно не реагировал ни на что, бросил короткий взгляд на Хэсса и чуть нахмурился. Миран молча пила отвар, и только побелевшие кончики пальцев, сжимавших кружку, выдавали её напряжение.
Эван продолжал есть. Мысли текли ровно, почти безэмоционально — он сам не заметил, как за эти дни научился отключать чувства, оставляя только холодный анализ. «
Триста человек в блоке. Из них половина — с признаками хронического стрессового расстройства. Медицинской помощи, судя по состоянию госпиталя, недостаточно. Командование это понимает, но ничего не делает — люди здесь расходный материал.»
Он доел кашу, собрал хлебом остатки со дна миски — привычка, выработанная ещё в студенчестве, когда стипендия кончалась за неделю до конца месяца, — и запил всё остывшим отваром. Желудок благодарно затих, но ненадолго. Эван знал: через пару часов он снова захочет есть. Организм требовал калорий — много калорий, потому что нервное напряжение сжигало их быстрее любой физической нагрузки.
Тревога забила через час.
Эван к тому времени уже успел получить распределение, закинуть вещмешок на койку в казарме и проверить карабин. Он как раз смазывал затвор — машинально, по привычке, хотя оружие и так было в идеальном состоянии, — когда воздух разорвал низкий, воющий звук. Сирена. Она была не похожа на те, что он слышал в учебке: там звук был резким, отрывистым. Здесь же сирена выла словно раненый зверь, и от этого воя у Эвана мгновенно пробежал холодок по спине.
— Боевая тревога! Всем строиться у выхода! Первый взвод — к окопам! — голос капитана, усиленный мегафоном, прокатился над двором.
Лес. Тот самый лес, который начинался в полукилометре к северу от блока и тянулся на много миль, переходя в нейтральную полосу. Эван видел его мельком, когда их вели от станции: тёмная, неровная стена хвойных деревьев с фиолетовым отливом коры, кое-где прореженная воронками и обгорелыми стволами. Именно туда сейчас направлялся их взвод — через окопы, через грязь, под аккомпанемент далёких вражеских и близких союзных орудий артиллерии.
Они бежали по ходу сообщения — глубокой траншее, выложенной досками и укреплённой мешками. Под ногами хлюпала вода, смешанная с глиной и бог знает чем ещё. Пахло сыростью, порохом. Эван старался дышать ровно, но сердце колотилось как бешеное.
«Организм входит в режим «бей или беги». Интересно, какой понадобиться мне?»
По стенам окопов тянулись провода полевого телефона — их приходилось перешагивать, чтобы не запутаться. Навстречу попадались солдаты, которые уже заняли позиции. Они смотрели на новоприбывших по-разному: кто с равнодушием, кто с сочувствием, а кто — с плохо скрываемой злостью. «Свежее мясо», — услышал Эван брошенную в спину фразу и удержал себя от того, чтобы обернуться.
— Второй отряд, за мной! — скомандовал Хэсс, когда они достигли конца хода сообщения и упёрлись в лестницу, ведущую наверх.
Они выбрались на поверхность. Лес был прямо перед ними — мрачный, молчаливый, полный теней. Утренний свет едва пробивался сквозь густые кроны, и под деревьями царил полумрак. Эван, пригибаясь, следовал за Хэссом, стараясь ступать как можно тише. Земля под ногами пружинила толстым слоем хвои, которая здесь была не зелёной, а сизой, с серебристым отливом. Стволы деревьев — местная сосна, но с фиолетовой корой, которая отслаивалась тонкими пластинами, — стояли плотно, создавая естественные укрытия.
«Хорошее место для засады. Слишком хорошее. Если бы я командовал обороной, я бы разместил пулемётные гнёзда вон там, за теми валунами, и фланговый огонь — из-за того оврага. Посмотрим, додумались ли тройцы до того же.»
— Рассредоточиться! — шёпотом приказал Хэсс. — Колвин — левее, найди позицию для прикрытия. Винтерс — правый фланг. Феллан, Найман — центр. Я прикрываю с тыла и держу связь со вторым отрядом. Всем сохранять радиомолчание, сигналы — жестами.
Миран кивнула и исчезла между деревьями, словно растворилась в воздухе. Только лёгкое колыхание ветки указало направление, в котором она ушла. Эван в очередной раз восхитился её профессионализмом.
«Настоящий снайпер. Интересно, где она училась? Видимо, у неё тоже свой счёт к войне.»
Винтерс, согнувшись, двинулся вправо, занимая позицию за большим валуном. Его фигура, огромная и неуклюжая на первый взгляд, двигалась с неожиданной грацией — как медведь, который знает каждую тропинку в своём лесу. Феллан и Эван заняли центр, припав за поваленным стволом. Карабины легли на шершавую кору.
— Ну что, Амулетчик, — прошептал Феллан, и в его голосе Эван уловил нервную дрожь, которую тот пытался скрыть за улыбкой, — как тебе первый день на работе?
— В пределах ожидаемого, — отозвался Эван, проверяя затвор и поправляя прицельную планку. Мысли текли быстро.
Начинался первый бой этой войны.
«Расстояние до опушки — метров триста. Укрытие хорошее, но если начнут обходить с фланга — мы открыты. Надо, чтобы Миран держала левый фланг, а Винтерс — правый.
— Контакт! — выдохнул кто-то справа, и в тот же миг лес взорвался звуками.
Первый выстрел хлестнул откуда-то слева — звонкий, резкий, совершенно непохожий на звук их карабинов. Пуля ударила в ствол над головой Эвана, осыпав его дождём из щепок и коры. Он инстинктивно пригнулся, сердце ухнуло в пятки, но руки уже действовали сами — вскинули карабин, поймали в прицел мелькнувшую между деревьями фигуру. Тройский солдат.
«Форма серо-зелёная, с высоким воротником, каска глубже, чем у нас, с характерным гребнем. Вооружение — автоматическая винтовка с коробчатым магазином. Бежит, пригибаясь, от дерева к дереву. Кричит своим: «Обходят! С фланга!» Я понимаю каждое слово.»
Его лицо тронула слабая улыбка, смешанная с волнением.
Палец лёг на спусковой крючок. Мушка совместилась с бегущей фигурой. Один плавный нажим — и человек упадёт. Один выстрел — и он докажет, что он солдат. Один выстрел — и обратного пути не будет.
«Давай. Это враг. Он убьёт тебя, если ты не убьёшь его.»
Но палец не двигался. Словно окаменел. Эван смотрел, как тройский солдат перебегает к следующему дереву, прижимается к стволу, перезаряжает винтовку — и не мог заставить себя нажать.
— НАЙМАН, СТРЕЛЯЙ! — рявкнул Хэсс сзади.
И он выстрелил.
Выстрел ушёл в землю у ног тройца. Тот споткнулся, упал, пополз за укрытие — живой. Эван выдохнул, чувствуя, как дрожат руки. Промах. Нарочный промах.
«Я не смог…»
Бой набирал обороты. Феллан палил короткими очередями из своего карабина. Его лицо больше не было весёлым: оно стало сосредоточенным, жёстким. Винтерс, прижавшись к валуну, методично посылал пулю за пулей в глубину леса — без суеты, без эмоций, как машина. Миран снимала врагов одного за другим: каждый её выстрел был точен, как скальпель хирурга. Эван заметил, как после её третьего выстрела с дерева, стоявшего метрах в трёхстах, мешком свалился вражеский снайпер. Чистая работа.
Хэсс перемещался от укрытия к укрытию, координируя отряд жестами и короткими, отрывистыми командами. Его планшет с картой болтался на поясе, но он ни разу в него не заглянул — видимо, выучил местность наизусть ещё до выхода.
Тройцы, встретив ожесточённое сопротивление, начали отходить. Их войска редели. Эван видел, как они отступают, перебегая от ствола к стволу, прикрывая друг друга. Один тащил раненого, другой прикрывал их огнём.
«Они такие же, как мы. Такие же солдаты, выполняющие приказ. Интересно, у них тоже есть семьи, которые ждут их дома? Или они, как я, потеряли всё и пошли на войну от безысходности?»
— Они отходят! Преследовать! — скомандовал Хэсс, и отряд двинулся вперёд, перепрыгивая через корни, воронки и тела убитых.
Эван бежал вместе со всеми, но его карабин молчал. Он стрелял — несколько раз, — но каждый раз сознательно метил выше или ниже. В землю, в стволы, в воздух. Он не мог заставить себя выстрелить в человека. Даже во врага. Даже в того, кто только что пытался убить его товарищей.
Впереди, на небольшой поляне, залитой бледным утренним светом, они наткнулись на остатки тройского отделения. Трое солдат. Двое стояли, прижавшись спинами к толстому стволу фиолетовой сосны. Третий сидел на земле, зажимая рукой рану на животе — между пальцев сочилась кровь, тёмная, почти чёрная на фоне серо-зеленой формы. Увидев имперцев, они замерли. Оружие было опущено. Тот, что сидел, тихо стонал, но остальные молчали. Молодые — Эвану бросилось в глаза, что им всем едва за двадцать. Такие же пацаны, как он сам. Такие же студенты, рабочие, которых затянуло в мясорубку.
Один из них, худой, светловолосый, с грязным, перекошенным от страха лицом поднял руки и медленно произнёс:
— Не стреляйте. Мы сдаёмся. Прошу. У меня дети. Маленькие. Двое. Они ждут меня.
Эван понял его. Понял каждое слово.
«Дети. У него дети. А у меня — мама, которая никогда не узнает, что со мной случилось.»
Что-то внутри него дрогнуло. Не жалость — нет, скорее, узнавание. Он смотрел на этого человека и видел себя. Такого же испуганного, такого же загнанного в угол, такого же цепляющегося за жизнь любой ценой.
Феллан и Винтерс опустили карабины — не из сочувствия, а скорее из растерянности. Они не ожидали, что враг заговорит. Хэсс колебался — его юное лицо отражало борьбу между уставным долгом и чем-то человеческим. Миран держала пленных на прицеле, но не стреляла.
И тут из-за деревьев вышел ветеран.
Эван узнал его сразу. Тот самый сержант, что ехал с ними в эшелоне, а потом сидел в углу столовой, молча жуя хлеб. Ему было лет пятьдесят — глубокие морщины, седые виски, сутулые плечи. Но двигался он с той особенной, пугающей плавностью, какая бывает у людей, которые провели на войне столько времени, что она стала их второй натурой. На его погоне тускло блестели три скрещённые стрелы — знак старшего сержанта. Карабин он держал одной рукой, как держат привычный инструмент — не угрожая, но готовый пустить его в ход в любую секунду.
— Сдаются? — его голос прозвучал ровно, почти лениво. Он подошёл к поляне неторопливо, вразвалочку, и остановился перед капралом. Посмотрел на него сверху вниз. Тот, всё ещё на коленях, поднял голову и что-то залепетал — быстро, сбивчиво. О пощаде. О детях. О том, что он не хотел воевать. Понимал только Эван.
Ветеран слушал. Его лицо ничего не выражало. Потом он поднял карабин и выстрелил.
Грохот ударил по ушам. Солдат опрокинулся на спину, даже не вскрикнув. Два других выстрела слились в один короткий залп. Тройские солдаты упали — один замер сразу, другой, тот, что с ранением в живот, ещё несколько секунд скрёб пальцами землю, прежде чем затихнуть. На поляне стало очень тихо. Только ветер шуршал хвоей и доносил откуда-то издалека звуки затухающего боя.
Эван замер. В ушах стоял звон — не от выстрелов, от чего-то другого. Он смотрел на три тела в неестественных, сломанных позах и не мог отвести взгляд.
«Они только что были живы. Они говорили. Они дышали. А теперь их нет. И всё это заняло три секунды. Три чёртовы секунды…»
Ветеран шагнул через тело тройца, даже не взглянув на него, и подошёл к Эвану. Остановился вплотную.
— Слышь, новобранец, это что было, а?
— Они сдались, — произнёс Эван, не узнавая собственного голоса. — Они бросили оружие. Они просили пощады. Это… это нарушение. Военных конвенций. — Он сам не знал, существуют ли в этом мире какие-то конвенции, но фраза вырвалась раньше, чем он успел её обдумать.
— Чего? Ты про этих? Про тройцев?
Ветеран посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Его глаза — светло-серые, почти бесцветные, с сеткой лопнувших капилляров — были глазами человека, который перестал видеть разницу между войной и жизнью. Который перешагнул какую-то невидимую черту и уже не мог вернуться обратно.
— Нарушение? — переспросил он, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на эмоцию — горькую, усталую насмешку. — Ты мне про конвенции рассказывать будешь? Про правила? Война — это не суд, парень. Это драка в тёмной подворотне. Здесь нет правил. Есть только ты и тот, кто хочет тебя убить. И если ты не убьёшь его первым — он убьёт тебя. Или твоих товарищей. Ты этого хочешь?
— Я не хочу никого убивать, — тихо ответил Эван.
— Тогда какого хрена ты здесь? — ветеран шагнул ещё ближе. — Ты зачем вообще взял в руки оружие? Чтобы цветочки собирать? — Он прищурился, и Эван вдруг понял, что этот человек видит его насквозь.
Но Эван молчал.
— Ты даже не выстрелил в них, — продолжал ветеран. — Я видел. Ты палил в землю, в стволы, в воздух — куда угодно, только не в цель. Ты думал, никто не заметит? Я на этой войне два года, а на службе двадцать лет, парень. Я вижу таких, как ты, за версту. — Он покачал головой и сплюнул. — Ты опасен. Для себя и для других. Перестань вытворять такую херню. Либо ты, либо тебя. Война — это убийство. Следуй правилам. Я за тобой наблюдаю, щенок…
Он развернулся и ушёл, даже не обернувшись. А Эван остался стоять, глядя ему вслед и чувствуя, как внутри что-то медленно, неотвратимо рушится.
***************************
Зачистка леса закончилась через несколько часов. Тройцев выбили с позиций, их остатки отступили за нейтральную полосу, где их встретили свои. Имперские потери были ощутимыми: четверо убитых в их взводе и ещё около дюжины раненых. Первому отряду повезло: Феллан схлопотал осколок в плечо, но даже не заметил, пока Миран не ткнула его пальцем в продырявленный рукав. Винтерс отделался синяками — в него попал камень, выброшенный близким разрывом. Хэсс был бледен, но держался. Миран молчала, протирая оптику — на её лице застыло выражение, которое Эван не смог расшифровать. Может быть, она тоже думала о тех троих на поляне. А может, просто считала патроны.
Обратно в блок шли молча. Даже Феллан перестал шутить. Винтерс поддерживал его под локоть, хотя тот отнекивался. Хэсс шёл впереди, и по его походке было видно, что он прокручивает в голове каждую минуту боя, анализируя ошибки. Миран замыкала колонну, время от времени оборачиваясь.
Эван брёл в середине, глядя под ноги. Каждый шаг давался с трудом, словно он тащил на себе невидимый груз. В висках стучало, во рту пересохло. Но мысли — против обыкновения — молчали. Никакого анализа. Никаких сопоставлений. Только три образа, застывшие перед внутренним взором: поднятые руки капрала, палец ветерана на спусковом крючке и скребущие землю пальцы умирающего.
«Ахх, черт! Успокойся…у тебя есть серьезные проблемы. Перестань думать о них. Мертвые не воскреснут, так выкинь их из головы!»
В блоке их встретили привычной суетой. Раненых уводили в госпиталь, убитых складывали в отдельное здание — «чистилище», как его называли. Туда же унесли и тела тройцев.
Он сидел на койке в казарме и смотрел в стену. Блокнот под рубашкой давил на грудь, но он не доставал его. Ему нечего было записывать. Всё, что случилось, не нуждалось в записи — оно врезалось в память намертво.
«Не хотеть убивать — нормально… Но не здесь и не сейчас. Здесь это, наверное, гос измена: трата боеприпасов и милость к врагу. Теперь за мной ещё и наблюдают… Я должен переступить…через себя. Я сделал слишком много для того чтобы выжить. Да, я должен.»
Его ладони превратились в кулаки. Кончики пальцев побелели и впились в погрубевшую кожу. Его сердце наполнилось мрачной решимость. Он разжал ладони и посмотрел на них. Его руки тряслись. Он выдохнул и на лице появилась кривая улыбка.
— У меня просто нет выбора…Да, у меня нет выбора.
За окном снова завыла сирена — на этот раз отбой. Но он уже не слушал. Он достал блокнот, раскрыл на чистой странице и написал всего одно слово — по-русски, чтобы никто не понял:
«Не смог».
Как напоминание о том, что он — всё ещё человек. Нет, что он когда-то был человеком. Что он держался за человечность в мире, который пытался сделать его машиной. Но больше нет. Пора играть по правилам.
Он убрал блокнот обратно, снял китель, лёг на койку и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новая война. И новый выбор, который ему предстоит сделать.
Где-то далеко, за стеной блока, прогрохотали взрывы. Но здесь, в казарме, было тихо. Пока тихо.