Я не помню, когда произошёл конец человеческой истории, но я помню, каким был до конца бытия. Меня зовут Маштоц Амбарцумян — довольно странное имя, знаю. Мать назвала меня так, чтобы во мне сохранялось имя создателя алфавита. Без каких-либо глубоких смыслов, как по мне.

Пахло привычным ереванским утром. Тепло от солнца, казалось, уже въелось в мою кожу. В обычных обстоятельствах, как и любой армянский парень, я был бы смуглым и красивым — так тут принято считать, — но почему-то я всегда был бледным, как лунная почва. Солнце светило мне в лоб, и, кажется, я получил ожог: было ощущение, что моя кожа настолько зажарилась, что я мог бы спокойно приготовить на ней яичницу. От этих раздумий из моего рта невольно вырвался смешок — забавно, если представить. Я осторожно встал; пол под ногами издал тот самый вечный противный скрип, который раздражал меня с самого переезда.

В целом, настроение уже было испорчено, но во мне теплилась надежда, что сигарета после завтрака поправит моё глупое выражение лица. На тумбочке лежал черновик, который я ещё со вчерашнего дня не мог дописать. Усталость ударила меня своим увесистым, как лёд, кулаком — тем, что должен был растаять в моём разуме. Я вспомнил ночь, когда лежал в кровати и пытался подобрать синонимы, чтобы сделать текст более весомым. Взяв листок черновика, я прочёл:

«Его разум подобен огромным тёмным туманам, рассеянным от ужасного людского страха, который давил на него, заставляя дрожать, как мальчика, увидевшего все ужасы войны».

— Господи… — я хмыкнул. Этот текст был переполнен описаниями настолько, что я терял нить между ними.

Дальше я не помнил, что происходило. Помню лишь, что очнулся в неизвестном пространстве, окружённый своим давящим на разум текстом. Я ощущал свои руки, но они будто больше не подчинялись законам, которых я не знал. Я почему-то помнил, кто всё это начал, и понимал — зачем. Бесы — некие неведомые боги — решили, что человеческие рамки стоит стереть. Разрушив наш мир, они уничтожили биологические основы человечества. Теперь нет ни пола, ни тел, ни возможности продолжать род. Но Бесы не глупцы: они оставили биологию как часть нашего субъективного восприятия, создав новый мир — «Поднебесную». Поэтому я вижу себя прежним мужчиной, и мои «мужские желания» никуда не делись.

Я встал, изучая окрестности. Повсюду были какие-то странные знаки, символы, которые я не понимал, надписи на английском, которые с трудом читал. Смешно. Я думал, хотя бы в этом мире смогу говорить на трёх языках. Но, видимо, Бесы сохранили субъективное восприятие с мельчайшей точностью. На мне было привычное тёмное пальто, тёмные брюки и свитер. В целом — странно, конечно. Но больше пугало то, что меня совсем это не пугало. Тревога нахлынула от осознания собственного безразличия. Неужели я перестал быть человеком?

[[image:/storage/reader-images/9693435a1b9965beef20049785407cb43b394c82.png]]

Немного прогулявшись по полям с текстом, я успокоился. «Не имеет больше значения то, что было раньше. Не имеет значения то, что произошло». Эти слова, глупые на мой взгляд, помогали довольно хорошо. Достав из кармана сигареты, я медленно закурил. Понятия не имею, откуда они взялись в моём пальто, но такой дар был приятен. Немного пройдя вдоль текста, я заметил открытую книгу, из которой вырывались строки. На обложке книги красовалось комедийное название: «Я стал сильнейшим рыцарем после перерождения в другом мире». Настолько бредового названия я в жизни не видел — хотя нет, видел, когда пытался публиковать свои книги; его просто затмил такой второсортный шлак. Нет, я не виню авторов, они — гении заработка. Подобное писательство на несколько томов просто помогает хорошо заработать. Еще некоторое время я молча смотрел на эту «идиллию» и просто вошёл внутрь.

Я очнулся в каком-то поле. Моё тело адаптировали под жанр книги, придав мне стиль аниме. «Неужели тут нельзя быть в своём стиле? Или моё субъективное восприятие не работает?» Вдали я видел замок, и словно ниоткуда ко мне подошла пышногрудая девушка в каких-то доспехах.

— Путник, вы ищете что-то или вам помочь?

Открылась какая-то таблица, и я увидел её имя и характеристики. Видимо, эта книга была ещё в жанре «систем». Текст гласил: «Амилия Волк, навыки: удар кулака 89 уровня. Сила — 18 уровень, выносливость — 9 уровень».

— Пиздец… — вздохнул я.

— Что-то не так? — огорчённо спросила та.

— Нет, всё нормально. Приведи меня к своему главному.

Честно говоря, я это спросил невзначай, так как совсем не умел вести диалог с кем-либо.

— Пойдёмте, я покажу вам всё.

Окно характеристик снова появилось: «Маштоц Амбарцумян: 26 лет, навыки: Абсолютный писатель. Сила — 1 уровень, выносливость — 1 уровень».

Видимо, система в этой книге уже дала мне какой-то особый навык — «Абсолютный писатель». Как же бредово это звучит. Я даже не дотягиваю до уровня Достоевского, что вообще, блять, значит «абсолютный писатель»? Проходя сквозь лес, я замечал магических существ, которые скорее напоминали глупый фон для приключений главного героя, нежели необычных существ. Хотя, если подумать, для меня они тоже были фоном. Но стоп, я же задумался о них, получается — не совсем. Господи.

— Кстати, как вас зовут? — спросила Амилия.

— Маштоц, — неохотно ответил я.

— Необычное имя. Вы откуда? Из дальних земель или же из Ратурна?

«Какой ещё Ратурн? Очередная вражеская страна?»

— Что такое Ратурн?

— А, это мир ангелов. Обычно у них светлые волосы, а у вас я заметила светлые волосы.

Удивительно. Я ожидал очередную страну, которую должен был захватить главный герой — ну и с гаремом, конечно, как же без него. Видимо, я мыслю слишком категорично. Кстати, интересно: я заметил, что понимаю её, хотя, насколько я понимаю, это манга из Японии. Видимо, тут был перевод на русский, потому что мы общались на русском. Интересно, если я скажу ей что-нибудь на армянском, она меня поймёт?

— բոզ (Боз).

— А?

Я улыбнулся, но быстро вернул выражению лица нейтральный вид, дабы она не заметила. Любой другой армянин просто избил бы меня, если бы я сказал что-то такое в присутствии девушки, но, слава богу, перевода этого тайтла на армянский не было.

— Нет, ничего, просто хотел проверить, знаешь ли ты ратурнский.

— Слушай, Маштоц, ты спросил у меня, что такое Ратурн. Ты точно оттуда?

Черт, а она не глупа.

— А, да я просто не знал ваш язык. Ну, я быстро учусь, понимаешь?

— Понятно.

Слава Христу, всё обошлось. Спустя пятнадцать минут мы вошли в огромный дворец. Поднявшись по каменной лестнице и войдя в «Комнату великого императора», я увидел японца, сидящего на огромном троне. Он был худощав, и накидка короля на нём казалась непомерно большой.

— Ваше величество, путник из Ратурна.

Внезапно окно персонажей снова открылось. Он прочитал меня, мои характеристики; я в ответ тоже открыл окно персонажей.

«Нобу Танака, 29 лет. Навык: Падший, Абсолютный писатель SSS ранга, Настоящий автор. Сила: 1792 уровень, выносливость: 8900 уровень».

Я издал смешок. Вот он — автор этой дичи. Придал себе силу на максимум. Добавил бы еще десять «S», почему нет? «Падший»… Значит, он решил остаться в этом мире, а не существовать в Поднебесной. И что вообще значит «Настоящий автор»? Что за идиотизм?

— Оставьте нас, — приказал Танака.

Амилия вышла, за ней — «гарем», состоящий из девушек с разным цветом волос, но, как я понял, по характеру они отличались лишь на «яндере» и «цундере». Огромная дверь захлопнулась, оставив нас наедине.

— Зачем пришёл, Амбарцумян?

Ого, я слышу его на армянском. Наконец-то некий автоматический перевод сработал.

— Мне было скучно, — признался я. — Знаешь, что мне интересно…

Повисла неловкая тишина.

— Зачем?

Он сразу понял, о чём я.

— Зачем? А зачем мне конец мира? Ты вообще откуда?

— Я армянин, твой коллега.

— А что это за страна?

Ты что, идиот? Я тебя спрашиваю, зачем ты тут остался, а ты задаёшь такие глупые вопросы? Погоди, я понял: он хочет отвертеться от вопроса. Чёртов автор.

— Неважно. Мне всё равно, что ты хочешь сделать: остаться, слиться или быть путником. Я просто интересуюсь.

Танака посмотрел на меня довольно уставшим, но одновременно меланхоличным взглядом.

— Мне не нравится. Не нравятся эти бесы, не нравится новый мир, не нравится слияние. Я хочу здесь остаться. Сам посмотри: здесь приятно, здесь ничего не надо делать.

— И что ты будешь делать, когда сюжет закончится?

— Понимаешь, я сейчас существую вне сюжета. Есть две версии: с сюжетом, в который мы не можем вмешаться, и эта, где сюжет не течёт.

— И что ты будешь здесь жить? Фактически в вакууме? Ты не устанешь? И вообще, разве то, что я пришёл, не значит, что это сюжет?

— Нет, сюжет имеет конец, а тут всё… Ну, как в «Дне сурка», если проще.

Я задумался. Можно ли назвать это иллюзией? Раньше, когда человек скрывался в своём мире, любил персонажей, играл в игры, дабы не выходить на улицу, в реальный мир к людям, это считали чем-то странным и «отклонением». Мне же всё равно на их мнение. Нет, я, конечно, не был таким, но мне было интересно: почему обе стороны так абсолютно относятся друг к другу и в целом к себе? Возводить такой бред в абсолют само по себе звучит бредово. Но это моё мнение. А что насчёт иллюзии? Раньше — да, можно было сказать, что ты себя обманываешь. А что теперь? Я не бог и не указываю на абсолютную истину, но кажется, что «иллюзия» — слишком субъективное слово на данный момент. Он пассивен, какая разница. В целом это же тоже можно считать за реальный мир, ведь прежние рамки и законы существования больше не работают.

Я даже не заметил, как задумался и просто смотрел в пустоту минут пять.

— Ладно. Я просто хотел поговорить с каким-то писателем. В целом мне всё равно.

Я развернулся, ожидая, что тот скажет: «Постой!», но этого не произошло. Я просто ушёл. Эта история была неинтересной, совсем. Но надо бы проверить навык.

«Активирован навык: Абсолютный писатель. Вам виден текст». «Маштоц посмотрел на огромную гору в окне замка».

Я вырезал слово «гора» и заменил его на «пляж». И гора превратилась в пляж. Интересно. И тут я вспомнил: этот идиот мне не ответил на первый вопрос. «И что ты будешь здесь жить? Фактически в вакууме? Ты не устанешь?» Вот же сука.

Танака ещё долго размышлял о произошедшем. Маштоц оказался интересным собеседником, хоть они и общались всего пару минут. Что он действительно хотел от этого мира? И правда ли он не устанет от него? Вопрос, на который, казалось, не было ответа.

Я попал в «Угол». Здесь, как оказалось, собрались бывшие люди, такие же, как и я: они что-то обсуждали и умоляли известных персонажей о «слиянии». Как же глупо и нелепо это выглядело. Даже зная правила слияния — о том, что нужно объединяться с тем, чей характер тебе подходит, — эти идиоты всё равно выбирали знаменитых персонажей, которые после конца мира обрели плоть. Глядя на это, мои ледяные глаза едва заметно дёрнулись.

И тут я осознал — это случилось сразу, что-то просто щёлкнуло в голове. Я и все в этом месте почувствовали присутствие Бесов. Кто-то завопил, кто-то молился, кто-то, как я, молча не обращал внимания. Честно говоря, мне было отчасти всё равно. Но было смешно смотреть на испугавшихся людей: они словно схватились за старый мир, пытаясь жить по прежним правилам. Эти философы наблюдали; как же, им явно интересно посмотреть, что стало с людьми после конца биологических процессов. Но я не видел никаких отличий, разве что некоторым стало плевать на отсутствие тел и нужды ходить в туалет. Бесами разворачивается проекция «Угла» — места, где тени бывших людей суетливо ищут форму.

— Посмотрите на них. Мы убрали крест плоти, сняли терновые венцы биологии, но они продолжают возводить новые эшафоты. В «Углу» они не ищут спасения духа, они ищут новые клетки, — сказал Иисус Христос — Первый Бес.

— Это напоминает мне бесконечный судебный процесс, где подсудимые сами умоляют о приговоре. Они просят «слияния» с вымышленными героями, надеясь, что чужая биография станет их новым панцирем. Но это лишь очередная бюрократия духа. Они меняют одну форму абсурда на другую, — проговорил Франц Кафка — Четвёртый Бес.

— Жалкое зрелище! Я провозгласил смерть старых богов, чтобы они стали Сверхлюдьми, а они превращаются в фанатов. Вместо того чтобы созидать себя из чистого хаоса, они пытаются «надеть» на себя Наполеонов и Ахиллесов. Они боятся пустоты, которую даёт абсолютная свобода, — раздражённо проговорил Фридрих Ницше — Третий Бес.

— Друг мой Фридрих, не будь так строг. Мы оставили им «субъективное восприятие» как костыль, — с лёгкой иронией сказал Сократ — Второй Бес, похлопав Ницше по плечу, а если быть точнее — по пустоте, которую они видели как тела. — Без него их разум бы просто испарился. Но посмотри на этого бледного армянина, Амбарцумяна. В его глазах нет жажды слияния с кумирами. В его глазах — лёд и раздражение. Однако мне интересно: зачем они хотят слиться со своими кумирами, если их характеры абсолютно не совпадают?

— Он не просит формы. Он видит текст, — сказал Иисус.

— Да, он только что зашёл в «Угол», и его уже тошнит от этой очереди за перерождением. Он понимает, что быть «кем-то» — это значит снова быть в тюрьме, — согласился Кафка.

— Он называет их идиотами. Мне это нравится. В нём просыпается воля к власти над самим смыслом. Смотрите, он осознал что-то. У него «щёлкнуло» в голове, — проговорил Ницше.

— Мы стёрли биологию, чтобы проверить, сможет ли разум существовать без рабства инстинктов. Большинство выбирает рабство добровольно. Но этот... он не хочет сливаться, он один из тысячи таких, — подытожил Сократ. — Пусть наблюдает. «Угол» — это фильтр. Те, кто ищет слияния, станут лишь фоновым текстом. А те, кто чувствует холод внутри, как Маштоц, — те и есть наше истинное воплощение Разума.

Я вышел из «Угла», устав наблюдать за этим посмешищем. Вскользь я узнал, что некоторые люди отправляются в миры персонажей, чтобы «поднять» свой характер, но как они это сделают, если изначально их среда сформировала их совсем другими? Неужели это самообман? Не знаю. Проходя мимо бесчисленных книг, я заметил, как справа от меня проходят два корейца а рядом с ними кореянка: один в белом пальто, а второй выглядит как шкаф, в чёрном пальто и какой-то боевой экипировке. Девушка тоже в белом пальто, с короткими черными волосами и родинкой у левого глаза. Они украдкой посмотрели на меня, а я на них. Я понял, кто это - читатель, протагонист и писатель. Но не стал ничего говорить. Всё-таки один из них психопат и может меня убить, хотя смертей здесь не существует.

Пройдя ещё немного, я нашёл книгу, которую искал. «Мир фанфиков», или же, как его официально называли, «Пространство грязных историй». Я посмотрел на одну из книг под названием «Майкл женился на вокалоиде». Подобных названий было куча, и их специально писал Коллекционер, дабы придать хоть и не оригинальному персонажу, но всё же характер, который хочет заказчик. Я не ожидал найти Коллекционера так быстро, но всё же было бы интересно с ним поговорить.

Пространство пульсировало холодным светом, когда Бесы явились наблюдать за бывшими людьми.

— Они всё ещё пытаются кормить своих призраков, — произнёс Сократ, скрестив руки на пустоте, которую его субъективное восприятие облекло в подобие тоги. — Их инстинкты — это не биология, это эхо. Они не могут существовать как чистый Разум, им обязательно нужно кого-то слушаться, чтобы чувствовать почву под ногами.

— Это естественно, Сократ, — отозвался Ницше, чья фигура в этом мире казалась высеченной из чёрного камня. — Рабство — это комфорт. Подчинение более сильному — это способ избежать ужаса перед собственной свободой. Для них это не «норма», это их единственная форма жизни.

— Они просто боятся, — Кафка, как всегда, выглядел уставшим, словно он только что вышел из бесконечного коридора канцелярии. — Они скоро привыкнут к этому миру, но, боюсь, скорее они привыкнут к тюремной камере. Они начнут находить красоту в своих цепях.

В разговор вмешался Первый Бес, его голос звучал как гул далёкого колокола:

— Вы судите их слишком строго, но упускаете из виду тех, кто научился извлекать из этого выгоду. Взгляните на того, кого они называют Коллекционером.

Перед ними возникла проекция: бывший человек, который в «Поднебесной» обрёл странное, почти демиургическое ремесло. Он не просто торговал кумирами, он «писал» их. Он брал персонажа и редактировал его, подгоняя характер героя под психологический профиль клиента, создавая идеальный «фанфик» для каждой отдельно взятой души.

— Он берёт их обломки и сшивает их так, чтобы они не отторгались, — заметил Сократ с усмешкой. — Он создаёт иллюзию гармонии между личностью и её новой формой. Это почти акт милосердия.

— Это акт интеллектуального предательства! — взорвался Ницше. — Он делает их тюрьму удобной, он лишает их возможности прочувствовать весь хаос своего освобождения!

— И всё же, — Иисус указал на Коллекционера, который кропотливо правил «характер» одного из великих полководцев прошлого для какой-то дрожащей тени, — посмотрите, как он работает. Он философ в своём деле. Он единственный, кто сразу понял, что конец биологии — это не смерть, а начало нового творчества. Он стал автором.

— Он просто продавец утешений, — пробормотал Кафка, глядя на то, как Коллекционер меняет настройки души. — Но в этом мире, где ничего больше нет, его лавка, возможно, единственное место, где они чувствуют себя живыми.

— Они ищут хозяина, — подытожил Сократ, глядя на очередь из теней, — и Коллекционер даёт им его. В этом и есть вся ирония человечества: даже став чистым духом, они продолжают искать того, кто напишет для них сценарий их собственной жизни.

— Довольно интересно, что в Эпоху человека как животного её звали Евгения Бочарова, — сказал Кафка. — Конец человечества заставил исчезнуть её биологические инстинкты подростка, сделав её «взрослой».

Я вошёл в мир. Вокруг всё было таким цветастым и романтичным, что мой глаз невольно дёрнулся от переизбытка тупорылой романтики. Мне будто купидон посыпал на веки свою розовую присыпку. Обычный город, довольно пустоватый — не потому что здесь не было персонажей, а скорее из-за обилия NPC. Я осмотрелся: надписи на японском. Япония, значит? Почему Япония? Что за хрень, почему не Армения, Грузия или Россия? Хотя довольно понятно: Япония создала образ прекрасного государства, где всё хорошо. Они не виноваты, но всё же. Если сравнить мою родину и Японию, то они разные, но в целом, если вместо армянских табличек с видом на Арарат поставить японские, люди думали бы, что это прекрасное заморское место. Мда, видел подобное в Тик-Токе.

Внезапно мои раздумья прервал чей-то голос. Это были они — некий Майкл и его вокалоид-жена, адаптированная под него. Я притворился NPC, достал сигарету, и в руках откуда-то возникла газета — ещё одно глупое клише. Чтоб я сдох. Благодаря автоматическому переводу я прекрасно понимал, о чём они говорили.

— Моя милая Мику, мы сольёмся с тобой и станем Небесным Светилом?

— Конечно, мой любимый. Я и ты, вместе навсегда.

Я укусил язык, чтобы громко не рассмеяться. Этот диалог был таким пустым и смешным. «Небесным Светилом». Ага, конечно. Только вот зачем оно тебе? Чтобы избежать экзистенциальной усталости? Какой же бред. Почему ты просто не сольёшься со своими близкими, чтобы превратиться в Небесное Тело?

Когда они проходили мимо, я немного поднял глаза. Я ожидал увидеть человека с лишним весом, но нет — это был обычный подросток, который держал за руку вокалоида. Они миновали меня, и я облегчённо вздохнул. Внезапно на моё плечо опустилась рука.

— Что ты тут делаешь? — раздался голос Коллекционера.

Я вздрогнул. Было странно: у меня нет тела, но казалось, будто мою душу кто-то задел. Я поднял голову и увидел мужчину корейской внешности в почти монашеском плаще с капюшоном, украшенном символами на неизвестном языке. Он выглядел так, словно сошел с экранов дорам: безупречная кожа, смесь грубых и мягких черт лица.

— Полагаю, Коллекционер?

[Вы можете применить навыки из «Я стал сильнейшим рыцарем после перерождения в другом мире»!]

Ого, это как? Я, конечно, недоволен, что эта херня меня преследует, но в целом — можно использовать. Ничего не бывает лишним. Перед глазами всплыло окно:

[Коллекционер, она же Евгения Бочарова, 16 лет. Навыки: Торговец историй, Редактор]

Меня ничуть не удивило, что за обликом «корейца» скрывалась девочка-подросток. Но вот что интересно: получается, навыки здесь существовали. И что поразительно — я не понимал, зачем и откуда. Бесы явно на такое не способны.

Она посмотрела на меня леденящим душу взглядом.

— Вижу, ты прочитал меня. Да, я Коллекционер, Маштоц. А этот облик... скажем так, это дань моим старым фантазиям. Разве в этом мире, где биология мертва, я не имею права быть тем самым «красивым парнем», о котором грезила в шестнадцать?

— Имеешь, — я стряхнул её руку и достал сигарету. — И меня это абсолютно не волнует. Я пришел за диалогом.

— Каким же? — ухмыльнулась она.

— Ты строишь панцири и ложь для подобных идиотов, — я кивнул в сторону парочки. — Помогаешь им сливаться в «Небесные Светила». Нет, я не говорю, что ты делаешь плохо. Просто ты даришь им иллюзию. Почему ложь? Потому что ты переписываешь оригинальный характер. В реальности ты никогда не была бы с человеком, который тебе не подходит.

Я вспомнил бывшую. Анаит — та еще стерва.

Конечно, я не хотел возводить свои слова в абсолют, но в мире, где разум сохранился, это тоже считается обманом. В какой момент заканчивается эта ложь? Отчасти это правда: она дает свою точку зрения персонажа, переписывает характер под заказчика. Но ложь в том, что заказчики думают, будто сливаются с «настоящими» личностями, а не с теми, кого подстроил под них человек, выросший совсем в другой среде.

— Утешение — это единственная валюта, которая имеет смысл, когда впереди вечность. Слияние дает им завершенность. Из черновиков они становятся книгами. Что в этом плохого, Абсолютный Писатель? Тем более я пишу для себя, чтобы познать свой собственный разум. Мне абсолютно не важны истории этих людей.

— То, что книга без конфликта — это бред. Ты даешь им простое слияние, без истории. Они впитывают это как «вирусы идеи», без раздумий.

В моих руках материализовалось перо. Я крепко сжал его пальцами.

— Ты веришь в совместимость текстов. Веришь, что можно сшить две души без швов. А я говорю, что любая попытка идеального слияния — это чистая статичная смерть. Хочешь увидеть правду? Давай проведем эксперимент.

Коллекционер замерла, её полуулыбка исчезла.

— Эксперимент? Ты хочешь вмешаться в процесс слияния? Система выдаст ошибку, Маштоц. Это риск превратиться в ничто.

— Не в ничто. В реальность. Я изменю их характеры прямо в момент касания. Я впишу в их «текст» жанровый конфликт, который они не смогут переварить. Посмотрим, родится ли твое хваленое «Небесное Светило», когда автор решит, что сюжет должен быть трагедией.

Коллекционер долго молчала, переводя взгляд с целующейся парочки на меня. Любопытство — единственное, что в ней осталось от человеческого подростка, хоть и не такое гипертрофированное, как раньше, — пересилило системную осторожность.

— Хорошо, — прошептала она, и в её глазах под капюшоном вспыхнул опасный интерес. — Ломай их, Писатель. Я хочу увидеть, что останется от «золотого стандарта», когда ты закончишь.

Я усмехнулся и активировал навык.

[Навык: Абсолютный Писатель — Редактирование Судьбы]

Я видел весь их «текст», и то, что должно было произойти дальше... Господи, лучше бы я этого не читал. Количество разврата и мерзости просто убивало. Я посмотрел на Коллекционера — та сделала непонимающее, глупое лицо.

Я принялся редактировать.

В момент, когда Майкл и его спутница достигли пика единения, пространство вокруг них не вспыхнуло золотом. Вместо этого небо над «Японией» треснуло. Из разломов посыпались обрывки готических шрифтов, куски газетных хроник и рваные ритмы хоррора.

Вместо сияющего Небесного Светила на площади возникла Звёздная Могила — пульсирующий комок из незавершенных диалогов, вечного полубытия и кричащих смыслов. Это был межслойный объект, не принадлежащий ни этому миру, ни какому-либо жанру.

Они слились, и получилось ужасно, страшно — именно так, как я и ожидал.

Коллекционер сделала шаг вперед, её пальцы дрожали от восторга и ужаса.

— Это... это неправильно. Это невозможно. Оно не завершено... оно длится вечно.

— Это и есть жизнь, Евгения, — тихо сказал я, глядя на дело своих рук. — Бесконечный конфликт текстов. Добро пожаловать в настоящую литературу.

Меня нахлынул поток осознания: вместо бесконечной гармонии бедный Майкл будет испытывать ужас и постоянное чувство незавершенности.

— Ладно, я пойду.

После встречи с этим армянином я кардинально поменяла мнение обо всем. Я решила проводить эксперименты. Придется обмануть клиентов, но в целом мне все равно: если раньше они платили мне тем, что полностью раскрывали свою личность, то теперь они отдадут свое существование ради моих опытов. Но мне придется писать идеальные истории для слияния. Как смешно — писать про разврат, хотя биологии больше нет. Неужели люди так хотят обмануть себя?

Я почувствовала, как за мной наблюдают. Опять они. Смотрители Пустоты, помощники бесов. Среди них были философы и писатели — например, Достоевский. Я отчетливо ощущаю его взгляд.

Я зашла в «Угол». Бывшие люди, заметив меня, тут же ринулись навстречу.

— Господин Коллекционер! Можно сделать заказ? — раздались голоса теней.

Я подняла голову и посмотрела на них. Мой взгляд был холодным, отстраненным, словно смотрящим прямо в душу. Губы тронула улыбка:

— Конечно…

Прошло довольно много субъективного времени. Наконец души, желавшие подчиниться или слиться, исчезли. В моих руках возник телефон, и я открыла блокнот:

«˚⋆. 𐙚˚࿔ Эксперименты ˚˖𓍢❀

1. Переписать историю, попытаться изменить характер Вильяма Александрова так, чтобы Нептун отказался даровать ему силы.

2. Что, если создать персонажа и слить его с другим персонажем?

Пометки (˶˃ ᵕ ˂˶)

Видела недавно армянского писателя, умный парень».

Начну с простых экспериментов, а дальше — как голова придумает. Я понимала, что так нельзя, но это были законы прежнего мира. Больше нет закона «не убий», ведь стая перестала существовать. Остался только чистый разум.

Скука — постоянная головная боль, даже когда головы нет — ударила по мне, и я решил заглянуть в одну из манг. Когда-то я хотел почитать её, если будет время, но всегда выбирал «системы», потому что было лень вникать во что-то глубокое. Теперь настало время.

Я выбрал наугад. Не читая названия, вошел.

Очередной мир, очередная книга, очередная красивая пустышка. Я поднял голову и увидел название: «Унеси ветром своим». Судя по всему, какая-то манга для девочек про любовь, ветер и недосказанные слова. Вокруг цветет сакура, NPC ходят с мечтательными лицами, а в воздухе висит такая концентрация романтики, что у меня начало киснуть лицо. Ужас. Будь я автором этой манги, я бы застрелился. Хотя нет — сначала продал бы все права, а потом застрелился.

Я шел вдоль реки. Точнее, вдоль того, что здесь называют рекой: идеально синяя лента, клены склоняются над водой, и ни одного намека на реальность. Вода даже не мокрая — просто текстура.

Я сел на скамейку, глядя на поток. Мыслей не было, было просто скучно. Я достал пачку сигарет из пальто — казалось, они вечные благодаря субъективному восприятию. Чиркнул зажигалкой и втянул дым. Укола в горле я, конечно, не ощутил, но возникло чувство, будто моя душа курит сама по себе. Странно.

Я немного забыл про свои планы. Времени здесь не существует, впереди целая вечность. Сейчас докурю и пойду читать, а после, может, загляну к этому бездарю Танаке. По правде говоря, он не был идиотом, но я пока не нашел людей, с кем можно побеседовать интереснее, чем с ним или Коллекционером. Я пытался говорить с «авторами» философии о жизни и существовании, но с удивлением узнал, что все они пишут книги с помощью ChatGPT, а вся их «глубина» — это умение правильно вписать промт. Либо я просто плохо ищу. Смешно.

Я криво улыбнулся.

Докурив, я выбросил окурок в реку. Сзади стояла Коллекционер. Я удивился, но, не будь я тем, кем стал, я бы вздрогнул. А теперь — нет. Что она здесь делает? Надеюсь, не подумает, что я всегда читаю подобную хуйню. Хотя мне плевать.

Она откинула капюшон, и я снова увидел этого красивого корейца.

— Маштоц! Давно не видела тебя! — громко и радостно крикнула она.

Она хотела меня обнять, уже расставила руки, но я отшатнулся. Ну и жуть, что это с ней?

— Отойди.

[[image:/storage/reader-images/0d2da66cd8ce78c82297608e18a4604d8ccfad8c.png]]

Сказал это жестче, чем хотел. Она замерла. Её лицо не поменялось, оно просто стало пустым. Как будто свет выключили. Что за бред, я же не послал тебя к черту.

— А... — она убрала руки. — Ну ладно. Я просто... думала, мы…

Мне стало неуютно. Не стыдно, нет. В этом мире вообще сложно со стыдом — гормонов нет, биологии нет. Но внутри что-то шевельнулось. Старая, забытая программа. Стало её жалко, что ли.

— Так и быть. Можешь обнять.

Она засияла и улыбнулась. Хоть она и выглядела как мужчина, я отчетливо видел девичье нутро. Я не успел подготовиться, как она уже висела на мне, уткнувшись носом куда-то в район ключицы. Плащ пах бумагой. Старой бумагой и чернилами. И чем-то еще... не знаю. Может, казалось. Слава богу, не чернилами, которым десять лет. Субъективное восприятие — странная штука.

Я стоял столбом, руки по швам. Не знал, куда их деть. Она отпустила меня, и я вспомнил: всё же она девочка. Нельзя так с ними. Для них объятие — это символ дружбы. Или что-то в этом роде.

Погоди, мы что — друзья? О господи, найти друга в этом мире... Но я видел её всего один раз. С чего это мы друзья? Или я опять что-то себе напридумывал?

— Я тебе сейчас расскажу, какие у меня эксперименты пошли!

О нет. Что может быть ужаснее, чем слушать рассказы подростка...

— Ну так вот, — начала она, чуть запинаясь от возбуждения, — после того случая со «Звёздной Могилой» я решила… не останавливаться. Раньше я просто подгоняла характеры под клиента, как платье шьют по фигуре. А теперь… теперь я начала специально ломать шаблоны. Но, конечно, я продолжила выполнять заказы, чтобы не было лишних проблем.

Она достала из воздуха тонкий свиток. Не книгу, а именно свиток, как в старых армянских рукописях, только вместо пергамента там переливался цифровой свет. Развернула.

— Смотри. Первый эксперимент после тебя: взяла Вильяма Александрова. Он всегда хотел быть избранным воином света, Нептун должен был даровать ему трезубец и всё такое. Я изменила текст так, чтобы Нептун в последний момент просто… отказался. Сказал: «Ты недостоин, пошел прочь». И знаешь что? Вильям не сломался. Он не заплакал, не пошёл просить другого бога. Он просто ушел в другую книгу, чтобы стать достойным и вернуться к Нептуну. Поразительно!

Вижу в этом зависимость: вместо того чтобы отпустить, он цепляется за персонажа и готов на любые ухищрения ради того, чтобы соответствовать. Хотя, с другой стороны, это выглядит нормально — холодно и прагматично. Вообще, кто я такой, чтобы осуждать кого-то?

— А потом я пошла дальше, — продолжила Евгения. — Сшила двух персонажей, которые никогда не должны были уживаться. Один — классический рыцарь чести из старой европейской саги, второй — яндере-убийца из современной манги. Заставила их слиться. Думала, получится хаос. А получилось… нечто третье. Существо, которое одновременно рыдает от любви и режет всех, кто приближается, но при этом защищает их же от худшего. Оно назвало себя «Скорбящий Клинок». От чего он их защищал? Я сама не поняла, если честно.

Евгения замолчала, глядя на меня выжидающе. Как будто ждала, что я сейчас взорвусь от восторга или ужаса.

— Интересно, — сказал я.

Её лицо мгновенно потухло. Глаза расширились, потом сузились. «Ему что, совсем не интересно? Я рассказываю такую историю, а он так холодно реагирует?»

— …Интересно? — переспросила она тихо. — Вот так просто… «интересно»? Тебе что, всё равно?

Я пожал плечами, пытаясь подобрать слова, чтобы её не обидеть. — Ну… — Господи, это просто интересно, почему я должен за это еще и оправдываться? — Просто нет слов, чтобы выразить…

Всё же подростковая личность у неё осталась. Я плохо помнил себя в шестнадцать, но в том далеком 2016-м я думал лишь о том, как не сойти с ума в чужом, но таком родном обществе. В итоге я стал затворником.

Она посмотрела на меня то ли скептически, то ли понимающе. — Ну, хорошо. Просто я не понимаю, когда люди холодны со мной, а когда нет.

Господи, я что, буду под тебя адаптироваться? Я всё понимаю, конечно, но даже не знаю, что на это сказать.

— Значит, твоя суть осталась прежней. Но я смотрю, ты менее глупая для своего возраста. Скорее всего, это связано с тем, что биологии больше нет, и кора головного мозга — или что там у вас — просто исчезла.

Она долго молчала, кажется, не совсем поняв мои слова. Потом кивнула, будто что-то для себя решила. — Ладно, пойдем дальше. Хочу почитать книгу, которую я открыла для себя после знакомства с тобой.

Я приподнял бровь:

— Например?

Она не успела ответить. Пространство исказилось, лепестки сакуры застыли в воздухе, и из открывшейся щели вышел Нобу Танака в своей неизменной королевской мантии. Интересно, что он тут забыл?

— Что за… — Евгения нахмурилась, прижимая свиток к груди.

Танака помахал и с неуверенным, почти отчаянным лицом подошел ко мне.

— Амбарцумян! — он чуть не сбил меня с ног. — Они не слушают! Ты понимаешь?!

В голове было пусто.

— Кто не слушает?

И вдруг я вспомнил: те самые плоские персонажи-функции Танаки. Речь явно о них. Нобу приставил руку к подбородку, подбирая слова. — Амилия, Райкун, Шинкон… Все они. Сюжет стоит. По логике системы сейчас должно быть нападение на замок, но рыцари сложили мечи и обсуждают, есть ли у них воля, если их характеристики прописал я. Они не хотят ничего делать!

Что за бред? Почему он обратился с этим ко мне? Я что, всеведущий писатель? И разве он не сидел в мире без сюжета?

— Это... это непослушание делает их живыми, Амбарцумян? Или я просто бездарь, который не может удержать в узде даже выдуманных девок?

Видимо, статичный мир Танаки сделал из них не овощей, как он сам, а людей с душой. Но как я пойму, есть ли у них «душа», если над этим вопросом может размышлять даже ИИ? Может, души вовсе не существует, и мы все после конца биологии стали просто болванчиками? Я не знал, что ответить, поэтому сказал первое, что пришло в голову, лишь бы он отстал:

— Скорее всего, ты просто плохо прописал им мотивацию, — отрезал я, но договорить не успел.

Воздух стал густым и тяжелым. Из пустоты вышли они — Смотрители Пустоты. Тени тех, кто когда-то был совестью человечества, а теперь стал цепными псами Бесов. Впереди шел высокий человек с глубоко запавшими глазами и бородой, тронутой вечной скорбью. Фёдор Михайлович.

[[image:/storage/reader-images/a9460429a890edc8f420cb759128ef75afb7ae1b.png]]

— Посмотрите на этот хаос, — раздался голос другого Смотрителя.

— Вы нарушили статику. Вы внесли конфликт в миры, созданные для вечного покоя.

Евгения сделала шаг вперед, её облик на мгновение дрогнул, обнажая черты испуганного подростка.

— Мы просто проверяли границы! — выкрикнула она. — Разве разум не должен созидать?

— Разум должен быть в рамках, иначе он станет безумием, — холодно ответил Смотритель. — Мы требуем, чтобы всё вернулось к общепринятым нормам. Герои должны геройствовать, падшие — оставаться в своих мирах, а авторы — соблюдать жанр.

Я усмехнулся, чувствуя привычное раздражение.

— Как же так? — я посмотрел прямо в глаза Достоевскому. — Вы хотите, чтобы всё двигалось по вашим «нормам»? Чтобы болваны снова обнимали своих вокалоидов и не задавали вопросов о пустоте внутри? Чтобы Танака писал свой SSS-ранговый мусор до скончания веков?

Смотрители зашипели, но Достоевский вдруг поднял руку, призывая их к тишине. Как я позже узнал, он был одним из тайных поклонников Жени.

— Я доволен тем, как он прописал этот ужас, — тихо, почти интимно произнес Фёдор Михайлович. — В этом надрыве, в этой невозможности счастья... я вижу проблеск истины, которую сам когда-то искал в переулках Петербурга.

— Фёдор! О чем вы?! — возмутились остальные Смотрители. — Это же чистый деструктив!

Достоевский криво улыбнулся, и в этой улыбке было столько же льда, сколько в моем взгляде. — Я понимаю его, — он кивнул в мою сторону. — А они... они все глупцы. Ищут гармонии там, где должна быть лишь бесконечная борьба духа с текстом.

Он повернулся к коллегам:

— Пусть пишут. Посмотрим, чей ад окажется более убедительным.

— Но если они вмешаются в наши тексты, наказание будет неминуемым!

Ах, конечно. Человек всегда останется человеком. Даже когда биология исчезла, некоторые уроды продолжают искать иерархию. Танака сделал вид, что он тут ни при чем, хотя он действительно был ни при чем.

Пространство вернулось в привычное русло. Воздух снова стал «романтическим», Смотрители исчезли в пустоте, но почему-то остался один Достоевский. Он сделал шаг в нашу сторону — мрачный и глубокий, будто высеченный из страниц собственных книг.

— Устрой хаос этим писателям пустоты, — раздался его голос прямо у меня в черепе, минуя слух. — Выверни наизнанку их дешевые формы, вскрой нарыв этой приторной реальности. Я хочу посмотреть на это. Покажите мне, как трещит этот мир, когда в него вливают настоящую кровь вместо типографской краски.

Евгения первая нарушила оцепенение. Её глаза расширились, а цифровой свиток в руках мелко задрожал.

— Конечно! — выдохнула она. — Мы перепишем всё, Фёдор Михайлович!

Танака, напротив, выглядел так, будто его сейчас стошнит. Он переводил взгляд с великого классика на свои руки, облаченные в нелепый королевский шелк. — Мне что, делать нечего? — пробормотал он, нервно поправляя мантию. — У меня NPC в глубочайшей депрессии, мир лагает, текстуры сыплются, а вы предлагаете еще больше костров разжечь? Я не хочу в это вмешиваться.

Я молча достал сигарету. Привычка, лишенная биологического смысла, но дающая иллюзию контроля. Я будто здесь самый главный. Смешно — ведь пару субъективных минут назад я сам осуждал тех, кто живет по старым иерархиям. Серый дым поднялся к небесам, где хранился текст этой манги.

— Я бы на это посмотрел, скрывать не буду, — сказал я, глядя в бездну глаз Смотрителя. — Шоу обещает быть занятным. Но что мне с этого, Фёдор Михайлович? Тратить свой навык «Абсолютного писателя» на потеху теням? Что я получу за этот спектакль?

Достоевский подошел почти вплотную. От него пахло старой бумагой, каторжным потом и чем-то еще — невыносимо острым, как предсмертное озарение.

— Новый сюжет, Маштоц, — прошептал он. — Интересный, глубокий, пронизанный таким отчаянием, которое ты даже не мог вообразить... Но одновременно — такой же статичный. — Кажется, он специально сказал это, чтобы заинтересовать Нобу. — Вечный цикл, совершенный в своем безобразии. Разве не этого ищут ваши мысли? Покой в эпицентре шторма?

Я затянулся. Предложение было ядовитым, как просроченный тан. Статичность — это то, от чего я бежал, и то, к чему подсознательно стремился. Совершенный, застывший в вечности ад. Я посмотрел на Танаку. Тот, поймав мой взгляд, обреченно сгорбился. Он понял: я уже всё решил.

— По рукам, — сказал я, выдыхая дым в лицо классику. — Давайте вскроем эту консервную банку.

Достоевский криво улыбнулся и исчез в чернильной вспышке. Звуки реальности вернулись мгновенным ударом по ушам.

— Маштоц, — тихо позвала Евгения, разворачивая свиток, который теперь светился фиолетовым светом. — С чего начнем? С того лоха, который нам угрожал, или с чего-то простого? — без зазрения совести улыбнулась она.

[[image:/storage/reader-images/9754531c4a729dec933e42cd06c7d68c65ae81fe.png]]

Я подошел к ней чуть ближе. На её свитке отображалось множество названий книг и их авторов; шрифт был настолько мелким, что в моих руках каким-то образом материализовались очки. Странным я это не назову: при жизни я часто надевал их, когда читал тексты с мелким кеглем. Я водрузил очки на переносицу и стал листать свиток, словно скроллил ленту в соцсети.

[[image:/storage/reader-images/f05c4f13a33e1b9ef6f09cec33a7cfa4001b441d.png]]

Так, что тут может быть интересного… Листал я недолго. Попадалось много неизвестных имен, но я натыкался и на тех, кого знал еще до Конца.

О, «Звездное Распятие» — Орбел Ленц. Помню этого писателя, он был довольно молод, младше меня на семь лет. Его сюжеты обычно были статичными, и весь свой навык он тратил на внутренние переживания главных героев. Я даже иногда спорил с ним о том, что важнее: сюжет или мысли. Но трогать его книги я не буду — неинтересно. Читал пару раз, но не нашел ничего, что по-настоящему притягивает.

Я продолжил скроллить и наконец наткнулся на то, что искал: «Генетически Одарённый».

Ох, тот самый. Никита Дмитренко. Когда я учился в Санкт-Петербурге, этот урод постоянно выпендривался своими «умными» идеями, в которых глубину можно найти только в том случае, если не задавать лишних вопросов. Но сильнее всех доставалось от него мне. Помню, он называл мои книги второсортной копией Достоевского, хотя сам не читал ни меня, ни самого Фёдора Михайловича. Обидно было, если честно.

Я указал пальцем на эту книгу:

— Евгения, что скажешь?

— А почему именно туда?

Черт, причина-то была совсем глупой — просто месть. Но из моих уст вырвалось спасительное:

— Эта книга звучит как очередные «вирусы идеи». Она создана специально, чтобы либо заражать подростков и делать из автора мессию, либо просто давать пустую мотивацию. Хотя одно другому не мешает.

Она кивнула и бросила взгляд на Танаку:

— Эй, пойдешь с нами?

Он долго колебался. Вроде и сам не решил, чего хочет: остаться в своем скудном мире или отправиться в еще одно сомнительное «приключение». Хотя слово «приключение» — идеальная приманка для таких авторов, как он.

— Не знаю, — Нобу отвел взгляд на реку. — Ладно. Но я только прогуляюсь, не более.

Мои брови невольно взлетели вверх. Чудо: так быстро меняет мнение, словно переписывает концовку своего бездарного тайтла в сотый раз, не сумев придумать ничего путного. Но в целом хорошо — его навык будет полезен, даже если он сам себе его вообразил. Хотя я понятия не имею, будет ли он работать в книге этого неудачника.

Через мгновение мы вошли в текст. Мир Никиты Дмитренко встретил нас стерильностью. Это было пространство, залитое холодным светом, где каждый прохожий выглядел так, будто только что сошел с ТикТок каналов по «улучшению челюсти». Здесь не пахло ни едой, ни пылью, ни даже сакурой — в воздухе висел навязчивый аромат «успеха» и дорогого парфюма.

Женя хмыкнула, увидев лицо на обложке:

— Что за «луксмаксинг»?

Танака не проронил ни слова. Видимо, ему было всё равно.

Евгения открыла редактор. К её разочарованию, доступны были только герои.

— Блин, я думала, можно переписать всю книгу. А вы можете?

Логично: она всевластна только в своих черновиках. Но что насчет нас? Я активировал навык и спокойно увидел часть текста. Стоило мне подумать о других главах, как они тут же возникали в сознании. Странно, почему так?

Нобу тоже активировал свой навык. Его текст был таким же, как у меня, но «авторские» атрибуты вроде силы и выносливости были отключены. Я не замечал этого раньше, но в чужих произведениях у меня тоже работал только «Абсолютный писатель». В чем же дело?

Видимо, Бесы специально так устроили, чтобы персонажи из книг с «огромной силой» не устраивали мясорубку в чужих мирах. Логично. Но разве наши навыки не могут это обойти? Ладно, думать неохота, хочу посмотреть, что будет.

Мы стояли посреди площади, где группа «генетически одарённых» подростков обсуждала квантовую физику с таким видом, будто они её и изобрели. На деле же это был типичный текст Дмитренко: сложные термины, нанизанные на пустую нить сюжета, чтобы пустить пыль в глаза читателю.

— Смотрите, — Евгения указала на высокого парня в центре, который как раз читал монолог о «превосходстве воли над энтропией». — Это главный герой, Алекс. В его описании сказано: «Его интеллект был подобен лезвию, разрезающему саму ткань реальности».

Я активировал навык. [Навык: Абсолютный Писатель — Анализ Текста]

Перед глазами поплыли строки: «Алекс посмотрел на горизонт, и в его взгляде отразилась бесконечность формул...» — Бесконечность формул? — я не выдержал и хмыкнул. — Никита даже не удосужился написать, каких именно. Просто «формул». Какая ленивая графомания. Хотя, признаться честно, мне бы на его месте тоже было лень их выписывать.

Танака, до этого молчавший, вдруг сделал шаг вперед. Несмотря на то что его «SSS-ранг» здесь не работал, в нем всё еще жило чутье автора коммерческого шлака.

— Маштоц, — тихо сказал он, — тут всё держится на одном условии. Если они перестают чувствовать себя «одарёнными», мир схлопнется. Никита прописал им это как базовую настройку.

— Тогда давайте дадим им дозу реальности, — предложила Евгения. — Я изменю их настройки с «гениев» на «неуверенных в себе школьников».

— Нет, — я остановил её руку. — Это слишком просто. Мы сделаем изящнее.

Я подошел к Алексу. Тот замолчал, окинув меня презрительным взглядом «сверхчеловека».

— Парень, вижу в тебе кое-что, знаешь ли… — произнес он голосом, в котором Дмитренко пытался изобразить сталь манипуляции, а получился дешевый алюминий.

Я не ответил. Я сосредоточился на тексте, который висел прямо у него над головой: «Алекс осознавал, что каждое его слово — истина в последней инстанции». Я вычеркнул «истина в последней инстанции» и вписал: «цитата из паблика во ВКонтакте за 2012 год».

Пространство дрогнуло. Глаза Алекса на мгновение остекленели.

— Воля — это не то, что мы имеем, а то, что... — он запнулся. — Что… лучше с кентами на велике, чем с чертями на гелике.

Евгения прыснула, а Танака поморщился. Но я не останавливался. Я видел, как за нами из теней наблюдает Достоевский, и чувствовал его ледяное одобрение. Я начал редактировать саму среду. «Стерильные улицы» превратились в «грязные подворотни с запахом гудрона». «Квантовые дискуссии» стали «спорами о том, чья малая лучше».

А Алекс продолжал нести бред:

— Не нужно косить под гламурных куриц, парни любят нежных, парни любят умниц…

Мир Никиты Дмитренко начал трещать. Лоск слетал с него, как старая краска с ржавого забора. «Генетически одарённые» герои вдруг обнаружили, что без пафосных прилагательных в описании они — просто кучка напуганных подростков, которые понятия не имеют, что делать со своей внезапно обретенной посредственностью.

— Это и есть твой «ужас», Фёдор Михайлович? — прошептал я в пустоту. — Сорвать маски и оставить их наедине с их собственной скукой?

— Маштоц, смотри! — выкрикнула Евгения. В небе над нами вместо идеального солнца начала проступать гигантская страница черновика. На ней размашистым, нервным почерком было выведено: «КТО ЭТО СДЕЛАЛ?»

Никита Дмитренко заметил наше вторжение.

Я открыла глаза с тяжелым, липким ощущением, будто проснулась внутри чужого сна. За окном лил дождь — серый, монотонный, как будто небо решило наконец-то выговориться за все эти годы. Часы на телефоне показывали 20 мая 2026, 16:43.

Опять проспала.

Я лежала и смотрела в потолок, не находя сил даже на раздражение. Двадцать лет. Шарага позади, а впереди — ничего. Только вечный цикл: TikTok, сигареты, попытки найти «нормальную» работу и осознание, что я слишком умная для того, чтобы жить как все, и слишком ленивая, чтобы жить как хочу.

Я встала, сделала всё, что полагается: умылась, сварила кофе, выкурила первую сигарету у окна. Дым приятно обжёг горло — единственное, что ещё давало ощущение реальности. Потом села за компьютер. Открыла вкладки с вакансиями, полистала, закрыла. Всё то же самое. «Нужен опыт», «требуется креативность», «зарплата по договорённости».

Я откинулась на стуле и тихо сказала в пустоту комнаты:

— Иногда мне кажется, что человечество уже давно закончилось. Просто никто не заметил. Остались лишь фантомные требования.

Глупо прозвучало.

Я не помню, когда именно это произошло. Граница между «до» и «после» растворилась, как чернила в воде.

Очнулась я в абсолютной белизне. Ни пола, ни потолка, ни горизонта — только бесконечное белое поле, пронизанное тонкими, едва заметными нитями текста. Они плыли вокруг меня, как медленные снежинки, складываясь в обрывки фраз, диалогов, описаний.

Я посмотрела на свои руки. Они были моими — те же тонкие пальцы, тот же потрёпанный временем пепельный тренч, тёмные брюки, водолазка. Русые волосы с надоевшей короткой стрижкой, которую я так и не удосужилась нормально назвать. Всё на месте. И в то же время — ничего не было на месте.

Я знала, что произошло. Знала так же отчётливо, как свою жизнь и своё имя.

Конец.

Биология исчезла. Тела, гормоны, инстинкты — всё это стало необязательным приложением. Остался только разум. И субъективное восприятие, которое Бесы милостиво оставили нам, чтобы мы не сошли с ума мгновенно.

Я медленно повернулась вокруг своей оси. Тишина была абсолютной и при этом — наполненной. Где-то вдалеке, на границе восприятия, шелестели миллионы чужих историй.

Передо мной возникло полупрозрачное окно, будто выплывшее из самой ткани пространства:

[Алиса Лазлова, 20 лет Навыки: Читатель, Ментальный философ]

Я усмехнулась. Даже здесь система решила меня подколоть.

«Читатель». Как будто вся моя предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этому моменту. Я всегда жила больше в книгах, чем в реальности. А теперь реальность сама стала одной большой книгой — без обложки и с бесконечным количеством авторов. Теперь я нашла свою работу, получается? И кто мне платить будет?

Я бродила по этому белому пространству довольно долго — субъективно. Времени здесь не существовало, но усталости тоже не было. Только странное, тягучее чувство пустоты, смешанное с... неким предвкушением?

В конце концов я увидела книгу.

Она парила в воздухе, если так можно назвать это место, — обычная, с мягкой обложкой. Название: «Он смотрит в мои глаза». Романтика, сёдзе. Милое, безобидное. Именно то, что я обычно читала, когда хотела отключить мозг.

Я присела рядом, провела пальцами по обложке. М-да, сколько себя помню, подобное спасало моё существование от окончательного гниения. Наверное, гениальность таких простеньких книг в том, что они упрощают и так сложную жизнь.

Я открыла книгу.

Текст ударил меня, как волна. Не больно, но резко. Сотни строк хлынули в сознание одновременно, пытаясь переписать меня под свои правила. На мгновение я представила, какой буду, оказавшись в этом мире: большеглазой аниме-тян с идеальными пропорциями, «сладкими губами» и пустыми глазами. Не очень-то и хотелось, но выбора у меня нет.

Я вошла в мир манхвы на своих условиях. Но, как странно, не может же быть такого.

Всё, что я видела, — ничего, кроме наплыва текста и описаний. Это так архаично и странно. Информация, которую я имела в «голове», совершенно не укладывалась в реальность. Я должна была увидеть нарисованный Сеул, а вместо этого видела описание этого города:

«Ночной Сеул встретил их не унынием, как было ранее, а тишиной — той особенной, звенящей тишиной, что бывает только в городах, слишком родных и любимых, чтобы удивляться, и слишком старых, чтобы как-либо помнить. Они бродили вместе, двое нуждающихся друг в друге, держась за руки».

Как только я дочитала, перед моим лицом словно выстрелом возникло окно:

[Вы не можете стать участником сюжета. Вы — Читатель!]

Ну конечно, без говна даже и в новом мире.

Хотя, стоп, может, моё субъективное мнение поможет переконвертировать текст в картину.

Я попыталась представить. В голове возникли образы, текст медленно, но верно превращался в картину. Из пустых белых строк предложений всё превратилось в почти серую и монотонную сцену, без прекрасных видов, без идеального рисунка. Это совершенно другое. Там не было того, что было на обложке. Всё было в точности как в моей голове, но не так, как я хотела.

[[image:/storage/reader-images/906da309e506eff554fd355fc44dfbb185f44cc4.png]]

Я почувствовала лёгкое отчаяние, чувство, как будто нейросеть сгенерировала что-то ужасное и совсем не так, как хотелось бы. А основной текст всё так же оставался — не передо мной, а в моей голове.

Внезапно я почувствовала чей-то взгляд. Автор? Бесы? Смотрители пустоты?

Взгляд словно мигнул, смотрел на меня с некой холодной отстранённостью. Ненавижу этот взгляд. Моя мать на меня так смотрела, когда я не смогла найти работу. Я так смотрю на людей. И теперь прошлое повторяется здесь — какая мерзость.

Это точно был автор. Хоть взгляд и казался холодным, мерзость, которую я почувствовала, возникла из моей собственной души. Бесы не смотрят холодно, они смотрят по-другому — по тому «другому», которое я, как читатель, не смогу описать.

И в то же время текст пытался оттолкнуть моё восприятие. Картина исчезала, и на её месте снова являлся голый текст. Импульсивное чувство нахлынуло на меня, и я стала сопротивляться. Текст буквально въелся мне в память, будто засел в глубину моего разума. Как жаль, что я всегда так воспринимала любой текст.

Текст не сдавался. Кажется, он хотел стереть моё существование. Каким-то напором я смогла оттолкнуть его и снова переформатировать картину. Сеул появился вновь, и текст по-прежнему остался.

Я почувствовала ужас. Не животный и не биологический — этот страх шёл прямо из меня. Когда человеческие основы испарились, сама личность стала основой.

Моё восприятие мира не исчезло. Что же тогда поменялось, кроме биологии, если я всё такой же книжный червь?

Внезапно мысли, как вода через сломанную дамбу, нахлынули на меня. Не стоило мне начинать задаваться вопросами.

Что бы поменялось в прошлой жизни, если бы я нашла работу? Чувствовала бы я такую же усталость, как и прежде, или что-то изменилось бы?

Мне необходимо закурить.

Я достала сигарету, привычный щелчок — и дым въелся в мои несуществующие лёгкие. Вроде всё должно быть нормально, так?

Не успела я подумать, как идея вырвалась из моей головы и озарила меня своими чарами. Вирус идей, никак иначе.

Сигарета — тоже текст. Моя тяга к ней — детерминированная привычка мозга из прошлой жизни, эхо биологического существования, которое Бесы мне оставили. Конечно, кем бы я была без своей личности? Но разве сигареты, которые так сильно влияют на лёгкие и дофамин, могут так сильно влиять на разум?

Раньше я об этом задумывалась, но, кажется, мои теории оказываются верны. Мой ментальный фильтр, защищающий меня от чужих вирусов идей, бессилен против моих собственных мёртвых биологических вирусов идей.

Эта мысль, как дым, быстро исчезла, и, чтобы окончательно не сойти с ума в этом новом мире, мне стоит найти моего давнего знакомого. Довольно умный был человек.

Где же ты, Маштоц?