Пролог: Последний вдох перед бурей

Воздух в «Хромом псе» давно уже не меняли. Он висит здесь тяжелыми, прогорклыми пластами — въевшийся табачный дым, кислое пивное дыхание завсегдатаев, запах немытых тел и той особенной человеческой тоски, которая выедает глаза быстрее любой болезни.

Единственный масляный фонарь над стойкой коптит немилосердно. Черный нагар ползет по стене вверх, будто тоже пытается спрятаться подальше от того, что ждет снаружи. Света он дает ровно столько, чтобы разглядеть лицо соседа, но не настолько, чтобы увидеть в его глазах правду. Людям так спокойнее.

За окнами — ни зги. Только ОН.

Судный Глаз.

Огромный, в три полнолуния размером, висит ровно в зените, даже ночью. Багровая радужка пульсирует в медленном, тягучем ритме — вдыхает. И каждый раз, когда это происходит, воздух будто густеет, становится вязким, как смола. В ушах закладывает, по позвоночнику прокатывается липкая дрожь. Кто-то говорит, что это он так силы тянет. Кто-то шепчет, что это просто напоминание: вы здесь не хозяева. Вы здесь — еда.

Триста лет он висит. Триста лет люди просыпаются с тяжестью в костях и засыпают с мыслью, что завтра сил станет еще меньше.

За угловым столом, тем самым, где ножка подложена щепкой еще с прошлой зимы, сидят трое.

Мартен растирает левую руку. Кожа на ней серая, тонкая, почти прозрачная — сквозь нее проступают синие извилины вен. Пальцы плохо слушаются, будто чужие.

— Опять ноет, — голос у него хриплый, прокуренный до черноты, с той особенной сипотцой, которая появляется у людей, разучившихся говорить громко. — Слышь, Лейя? Как будто черви под кожей шевелятся, гады. Это он, сука, силу тянет. Скоро вообще вставать не сможем — просто ляжем и сгнием заживо. И даже хоронить никто не придет, потому что у всех руки трясутся.

Лейя напротив него кружку вертит. Ей бы двадцать пять, а взгляд уже выплакан до дна. Щеки впали, губы потрескались. Когда-то она была красивая — Мартен помнит, еще до Глаза, когда она в город приехала, мужики шеи сворачивали. Теперь на нее и смотреть больно.

— Все там будем, — отвечает она ровно, без выражения. — Вопрос времени. Мой младший... ему бы до десяти лет дотянуть. А он уже третий день не бегает. Сидит в углу, смотрит в стену. Я ему игрушку дала — деревянную лошадку, отец еще строгал, когда руки слушались, — он даже не взял. Сидит и молчит. Глаза открыты, а внутри уже пусто.

Она замолкает. Делает глоток. Вода теплая, отдает ржавчиной — пивом здесь это называли раньше, когда еще хмель рос и люди могли позволить себе забыться.

Мартен хочет что-то ответить, но не успевает.

Дверь таверны распахивается с таким грохотом, что у стойки подпрыгивает кружка и заваливается набок, расплескивая остатки.

На пороге стоит парень. Мокрый, злой, в рубахе, порванной у ворота. На щеке свежая ссадина — то ли веткой хлестнуло, то ли кто-то встретился неласковый. Русые волосы растрепаны, прилипли ко лбу. Дышит тяжело, будто бежал без остановки от самого края города.

Но главное — глаза.

Такие глаза в «Хромом псе» не видели уже лет сто, наверное. В них нет ни обреченности, ни тупого смирения, ни той мутной пелены, которая появляется у людей после тридцати, когда понимаешь: ничего не изменится. В них горит бешенство. Чистое, прозрачное, как слеза, бешенство.

Он делает шаг внутрь, останавливается и смотрит в окно. На Глаз.

— Я видел карты, — говорит он тихо. Но в этой тишине, где каждый звук как по стеклу, слышно каждое слово. — Старые карты моего деда.

За стойкой вздрагивает трактирщик. Грузный мужик с трясущимися руками — раньше он мог бочку с пивом одной левой поднять, теперь и кружку с трудом удерживает. Зовут его, кажется, Томас. Или Тео? Уже никто не помнит, все зовут просто Трактирщик.

— Клейн, — голос у него сиплый, испуганный. — Парень, дверь закрой. Холодно. И не трави душу. Какие карты? Все карты давно сожгли. Глаз не любит, когда на него смотрят слишком пристально. Ты что, хочешь, чтобы он к нам в окно заглянул?

Клейн даже не оборачивается. Он проходит к стойке — идет широко, размашисто, будто земля под ним горит. Останавливается напротив трактирщика, но говорит так, чтобы слышали все.

— Триста лет, — голос у него звенит, как натянутая струна. — Триста лет мы тут сидим, как скот в загоне. Триста лет он нас доит, как дойных коров. А на севере, за Мертвыми топями, есть место, которого на картах нет. Дед карандашом нарисовал. На полях, знаешь, такие пометки бывают? Он там написал: «Здесь Глаз слабее. Здесь земля еще дышит».

Мартен за своим столом горько усмехается, качает головой. Лысина блестит в скудном свете фонаря.

— Ах, оставь, Клейн. Твой дед тоже был славный фантазер, царство ему небесное, если оно еще есть. Помню я его — вечно с бумажками возился, звезды считал, хотя какие там звезды под Глазом. Дофантазировался — ушел в топи и не вернулся. И ты туда же?

Клейн резко оборачивается к нему. Взгляд — как пощечина.

— Мой дед не фантазировал. Он искал способ. Понял? Не сидел в таверне, не ждал, пока сгниет, — искал. И я нашел его дневник. Там все записано. Про Башню. Про старую смотровую Башню на северном утесе, которую Глаз не тронул. Она цела, понимаешь? Цела триста лет, потому что там что-то есть, что его отталкивает.

По залу прокатывается нервный смешок. Кто-то кашляет — надрывно, долго, с хрипами. Кто-то шепчется.

Из самого темного угла доносится голос. Старческий, скрипучий, как несмазанная дверь:

— Башня... Да ты до городских ворот не дойдешь, мальчик. Силы кончатся на полпути, Глаз высосет тебя досуха, и ляжешь прямо посреди улицы. Я таких уже видел. Много. Лежат потом, глаза открыты, а внутри пусто. И собаки приходят... собаки теперь тоже есть хотят.

Лейя поднимает на Клейна усталые глаза. В них — жалость. Такая густая, что хоть ложкой ешь.

— Клейн... — голос у нее срывается. — Твоя мать вчера опять слегла. Совсем. Я заходила, воды принесла, так она даже кружку удержать не могла, пришлось поить с ложки. Кто за ней присмотрит, если ты уйдешь? Кто подаст, кто постель поправит, кто сядет рядом, когда ей страшно будет?

Клейн сжимает кулаки. Костяшки пальцев белеют, кожа натягивается до прозрачности. На скулах ходят желваки. Боль в глазах вспыхивает ярко, почти ослепительно — и он ее гасит. С усилием, видимым даже со стороны.

— Я иду не для того, чтобы умереть, Лейя, — голос у него вдруг садится, становится тихим, но от этого еще более пронзительным. — Я иду, чтобы принести лекарство. Настоящее. Не эту травяную труху, от которой только живот пучит и сил не прибавляется. Там, на севере, говорят, еще остались железные деревья. Их листья не вянут, даже зимой. Старики рассказывали, что если найти такое дерево и сорвать лист, приложить к больному месту, то хворь уходит. Если я прав, их сок может вылечить маму. И не только ее.

Трактирщик медленно ставит на стойку кружку, которую все это время бессознательно протирал тряпкой. Смотрит на Клейна в упор. В его глазах — что-то странное. То ли уважение, то ли отчаяние.

— А если нет? — спрашивает он тихо. — Если ты просто сгинешь в топях, как твой дед? Если железных деревьев не существует, а есть только гнилая вода и трясина, которая засасывает заживо? Что тогда твоя мать скажет? Кому она будет в глаза смотреть перед смертью?

Тишина в зале становится такой плотной, что ее можно резать ножом.

Слышно только, как за окном пульсирует багровый свет. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Каждый раз, когда Глаз «вдыхает», у всех присутствующих чуть заметно подкашиваются ноги, будто из суставов выкачивают смазку.

Клейн медленно подходит к стойке вплотную. Он ниже трактирщика на полголовы, тощий, как жердь, рубаха висит мешком. Но сейчас кажется, что это он нависает над огромным мужиком, а не наоборот.

— Она скажет, — голос у Клейна тихий, чеканный, каждое слово падает отдельно, как камень в воду, — что ее сын не сдох в вонючей таверне, глядя на эту багровую гадину в небе и считая дни до собственной кончины. Что он хотя бы попытался. Понимаешь? Попытался. Не сидел, не ждал, не ныл. Попытался.

Он разворачивается и идет к выходу. Шаги гулкие, тяжелые — хотя какой там может быть вес у полуголодного парня.

Мартен вскакивает из-за стола, едва не опрокинув кружку.

— Куда ты сейчас-то, дурак?! — голос у него срывается на фальцет. — Ночь на дворе! Он ночью злее, ночью он жрет в три раза сильнее, утром люди встать не могут! Подожди до рассвета, хоть до слабины его!

Клейн уже у порога. Оборачивается.

В руке у него — тесак. Старый, ржавый, с зазубринами на лезвии. Судя по виду, еще недавно он картошку чистил на кухне.

— Чем злее, — говорит Клейн спокойно, даже как-то слишком спокойно, — тем быстрее я пойму, как ему в глаза посмотреть. И при этом не сдохнуть.

Он толкает дверь.

Багровая вспышка Глаза на миг заливает его фигуру целиком, проступая даже сквозь мутное стекло. Секунду он стоит в этом свете — худой, взъерошенный, с тесаком в руке, похожий на безумного пророка из старых книг, которые тоже давно сожгли.

Потом дверь захлопывается.

В таверне тихо.

Мартен стоит посреди зала, открыв рот. Лейя закрывает лицо руками — плечи у нее вздрагивают, но плачет она беззвучно, давно разучилась плакать вслух. Трактирщик долго смотрит на дверь, потом медленно поднимает руку и крестится. Хотя церковь запретила креститься еще лет сто назад. Сказали: «Бога нет, есть только Глаз, а перед Глазом крест бесполезен».

— Безумец... — шепчет трактирщик одними губами. — Красивый безумец...

Где-то далеко, за стеной дождя и отчаяния, воет волк. Или ветер. Или, может быть, сам Глаз смеется над очередной бесполезной попыткой очередного бесполезного человека.

В багровом небе медленно пульсирует свет.

Вдох.

Выдох.

Еще одна ночь началась.

Том 1 Глава 2 – Дорога, которая дышит

Багровый свет бьет в спину. Клейн идет по пустой улице, и каждый шаг дается так, будто он тащит на себе телегу с камнями. Воздух тяжелый, липкий – Глаз «вдыхает» снова, и в этот раз вдох затянулся. Секунда. Другая. Третья.

Клейн замирает на мгновение, чувствуя, как из костей высасывают силу. Пальцы, сжимающие рукоять тесака, немеют. Сердце пропускает удар – и бьет снова, но уже как-то вяло, неохотно, будто и ему надоело качать кровь по этому изможденному телу.

«Не останавливайся, – говорит он себе. – Если остановишься – ляжешь. Если ляжешь – не встанешь». Он делает еще шаг. Потом еще. Улица, по которой он идет, когда-то называлась Купеческой. Теперь на нее никто не смотрит, никто не помнит названий. Дома по обе стороны стоят впритык друг к другу, щербатые, облупленные, с заколоченными окнами. Ставни закрыты наглухо – не от холода, от Глаза. Говорят, если его свет зальет комнату, можно ослепнуть. Или хуже – увидеть такое, от чего рассудок потечет сквозь пальцы, как вода.

Из-под одного из крылец доносится шорох. Клейн сжимает тесак, но это всего лишь крыса. Огромная, размером с кошку, с вылезшей клочьями шерстью и мутными глазами. Крыса косится на него, чихает – противно, влажно – и уползает обратно в щель.

«Даже крысы сдаются, – думает Клейн. – Даже они чувствуют, что время вышло».

Он идет дальше, огибая лужи. В лужах отражается Глаз – багровое пятно, которое колышется от каждого дуновения ветра. Клейн старается не смотреть в лужи. Он вообще старается не смотреть вверх, но краем глаза все равно видит эту пульсирующую гадину. Она висит в зените – огромная, с прожилками, похожими на кровеносные сосуды. Иногда кажется, что она… смотрит. Не просто висит – смотрит, выбирает, прикидывает, с кого сегодня содрать шкуру.

Клейн отводит взгляд и смотрит под ноги.

Брусчатка здесь старая, еще с тех времен, когда город назывался иначе. Гриффгард, кажется. Или Гриффхейм? Никто уже не помнит. Клейн помнит только то, что дед рассказывал: раньше здесь жили кузнецы, которые ковали мечи из звездного железа. Мечи, которые могли резать сам свет.

«Смешно, – думает Клейн. – Какой там свет. Теперь даже от свечи пользы мало».

Он доходит до городских ворот. Вернее, до того, что от них осталось.

Две створки из когда-то дубовых, а теперь трухлявых досок висят на одной петле. Вторая петля оторвалась еще лет двадцать назад, и никто так и не починил – зачем? Все равно никто не уходит, и никто не приходит. Только изредка, раз в несколько лет, какой-нибудь отчаявшийся идиот пытается выбраться в Большой мир.

Клейн останавливается перед воротами.

Здесь темнее. Глаз все еще виден, но его свет будто упирается в невидимую стену на въезде – тускнеет, расползается пятнами. Клейн поднимает голову и видит, что над самой аркой ворот багровое небо становится чуть светлее, чуть сероватее, будто Глаз сюда не дотягивается.

«Дед писал про такое, – вспоминает Клейн. – Места, где Глаз слабее. Говорил, они похожи на родимые пятна на теле мира. И самые большие из них – на севере. За топями».

Он делает глубокий вдох.

Воздух здесь чуть другой. Свежее, что ли? Или просто кажется от страха?

– Ну, с богом, – шепчет Клейн и смеется горько. – Которого нет.

Он перешагивает через порог ворот.

И сразу чувствует разницу.

За воротами – дорога. Не та разбитая, грязная колея, по которой крестьяне возили когда-то дрова и сено, а настоящая, старая, каменная дорога. Плиты, уложенные еще в те времена, когда люди не боялись смотреть вверх. Плиты поросли мхом, кое-где провалились, кое-где треснули, но они все еще здесь. Триста лет – а они здесь.

Клейн опускается на корточки, проводит пальцами по камню.

Холодный. Шершавый. На ощупь – как кость.

Под пальцами – едва заметные углубления. Клейн щурится, пытается разглядеть. Рисунок. Или письмена. Время и дожди стерли почти все, но кое-что осталось. Птица. Большая птица с расправленными крыльями. Или не птица – гриф. Герб старого города.

– Гриффгард, – тихо произносит Клейн. – Точно. Гриффгард. Город грифонов.

Он поднимается.

Дорога уходит в темноту. По обе стороны от нее – пустошь. Когда-то здесь были поля, пастбища, маленькие хутора. Теперь – серая, выжженная земля, на которой ничего не растет. Даже трава не лезет – только редкие кусты с кривыми, как пальцы старухи, ветками. Листья на них мелкие, бледные, свернутые в трубочку, будто прячутся от Глаза.

Клейн идет по дороге.

Сначала медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Потом быстрее – ноги привыкают, мышцы просыпаются, хотя сил все равно мало. Глаз за спиной пульсирует – вдох, выдох, вдох, выдох. С каждым вдохом кажется, что кто-то невидимый кладет ладонь на затылок и давит, давит, давит, проверяя на прочность.

«Не смотри назад, – говорит себе Клейн. – Назад – только смерть».

Он проходит мимо первого хутора.

Дом – точнее, то, что от него осталось. Крыша провалилась, стены почернели от времени, дверной проем зияет пустотой, как выбитый зуб. Во дворе – колодец. Клейн подходит к нему, заглядывает внутрь. Темно. Пахнет сыростью и чем-то сладковатым, приторным – запах разложения, но не резкий, а какой-то вялый, давний, будто здесь что-то сгнило еще при жизни хозяев.

Он отворачивается.

Дальше – еще один хутор. Этот целее – даже ставни уцелели, хоть и висят криво. Клейн замечает, что дверь приоткрыта. Скрипит, раскачиваясь от ветра – туда-сюда, туда-сюда, будто дом дышит.

– Есть кто? – окликает Клейн на всякий случай.

Тишина.

Только ветер шуршит в кустах и где-то далеко, очень далеко, воет – или чудится, что воет.

Клейн проходит мимо.

В голове – обрывки дедовых записей. Он перечитывал их столько раз, что выучил наизусть, даже без света, даже с закрытыми глазами. «Топи начинаются через три лиги от южных ворот. До Топей – пустошь. В пустоши не задерживайся – силы уходят быстрее, чем в городе. Почему – не знаю. Может, земля здесь тоже больна».

«Три лиги, – считает Клейн. – Лига – это сколько? Дед писал, что пеший человек проходит лигу за час, если не торопится. Значит, три часа до Топей. Если силы не кончатся раньше».

Он идет.

Час. Второй.

Ноги начинают гудеть. Не так, как после работы – привычной, тупой болью в мышцах. По-другому. Будто кости превращаются в глину, мягкую, податливую, и каждым шагом их размазывает по земле. Клейн смотрит на руки – кожа на ладонях сероватая, с синими пятнами, как у матери перед тем, как она слегла окончательно.

«Не останавливаться. Не останавливаться».

Он заставляет себя идти, хотя каждый шаг – маленькая смерть.

Дорога петляет между холмов. Холмы низкие, пологие, поросшие той же бледной, чахлой растительностью. Клейн замечает, что на склонах кое-где виднеются камни. Не простые – большие, серые, с острыми гранями, будто их кто-то обтесал. И на каждом – знак. Тот самый. Гриф с расправленными крыльями.

«Межевые камни, – понимает Клейн. – Границы. Старые границы, еще до Глаза. Тогда люди верили, что грифоны защищают их от зла. Смешно».

Он проходит мимо одного камня, мимо второго. На третьем останавливается.

На этом камне, помимо грифона, вырезано что-то еще. Буквы. Стертые, едва различимые, но Клейн вглядывается – других дел все равно нет.

«Здесь… земля… помнит».

Всего три слова. Но от них становится не по себе.

Клейн оглядывается.

Пустошь. Тишина. Только Глаз на небе пульсирует – медленно, лениво, будто сытый удав, который переваривает добычу.

– Что ты помнишь, земля? – шепчет Клейн. – Что ты видел, камень?

Камень молчит. Конечно. Клейн идет дальше. Третий час. Пустошь кончается неожиданно – просто в какой-то момент земля под ногами становится мягче, податливее, и каменные плиты дороги уходят вниз, утопают в грязи. Клейн делает шаг – и нога проваливается по щиколотку. Еще шаг – по колено. Он замирает. Перед ним – Топи. Их трудно назвать топями в привычном смысле. Нет ни камыша, ни ряски, ни тех пузырьков болотного газа, которые иногда всплывают на поверхность и лопаются с противным чавканьем. Здесь все по-другому.

Земля – серая, вязкая, похожая на глину, но если присмотреться – она движется. Очень медленно, почти незаметно, будто под ней течет что-то живое. По поверхности разлиты лужи – не воды, а чего-то густого, маслянистого, с металлическим блеском. В этом блеске отражается Глаз – десятками, сотнями маленьких багровых огоньков, которые переливаются и подмигивают.

Воздух здесь другой. Тяжелый, влажный, с привкусом железа и еще чего-то – старого, давнего, похороненного.

Клейн делает вдох – и его тошнит. Не от запаха, от ощущения, будто он вдохнул не воздух, а чью-то агонию.

«Топи, – вспоминает он дедовы записи. – Не верь глазам. То, что ты видишь – не самое страшное. Самое страшное – то, что ты чувствуешь. Топи чувствуют. Топи помнят. И топи не любят живых».

Он стоит на краю, смотрит в серую муть.

Идти или не идти?

Если верить деду, до Башни – еще полдня пути. Если верить деду, Башня стоит на северном утесе, который поднимается из Топей, как кулак из могилы. Если верить деду, там, в Башне, есть ответ.

Клейн смотрит на свои ноги. Сапоги уже в грязи. Грязь холодная, липкая, тянет вниз.

– Дед дошел, – говорит он себе. – И я дойду.

Он делает первый шаг в Топи.

Земля под ногой проседает, хлюпает, выпускает пузырь газа. Клейн вытаскивает ногу – с трудом, с противным чавкающим звуком. Сапог весь в серой жиже. Жижа пахнет – не гнилью, нет. Чем-то сладким, приторным, как в том колодце на первом хуторе.

«Это запах смерти, – понимает Клейн. – Но не быстрой. Не насильственной. А той, которая приходит сама. Которая ждет. Которая терпелива». Второй шаг. Третий.

Топи смыкаются за спиной. Клейн не оборачивается. Он смотрит только вперед – туда, где в серой дымке угадывается что-то темное, высокое. Может, Башня. Может, просто облако. Может, обман зрения – Топи, говорят, умеют обманывать. Глаз над головой пульсирует – вдох, выдох, вдох, выдох. И в какой-то момент Клейну кажется, что ритм меняется. Что Глаз вдыхает чаще, быстрее, жадно, будто чует свежее мясо.

– Чуешь? – шепчет Клейн, не останавливаясь. – Чуешь, тварь? А я все равно иду. И ты меня не остановишь. Понял? НЕ ОСТАНОВИШЬ. Последние слова он почти кричит – и голос его тонет в серой, вязкой тишине Топей. Никто не отвечает. Только земля под ногами чавкает – жадно, довольно, как сытый зверь, которому дали еще один кусок. Клейн идет дальше. Четвертый час. Пятый. Шестой. Топи не кончаются.

Продолжение следует...

Том 1 Глава 3 – Голос из грязи

Топи не кончаются. Клейн идёт уже седьмой час, а может, и восьмой. Время здесь течёт иначе – тягуче, вязко, как та самая грязь под ногами. Он давно перестал считать шаги. Давно перестал оглядываться. Давно перестал верить, что дорога вообще куда-то ведёт.

Но он идёт. Потому что если остановится – всё.

Ноги утопают по щиколотку, по колено, иногда по бедро. Каждый шаг – борьба. Клейн выдирает сапоги из серой жижи, слышит противное чавканье и думает только об одном: «Ещё шаг. Всего один шаг. А потом ещё один».

Глаз над головой почти не виден – Топи укрыты плотной дымкой, серой, липкой, как паутина. Свет пробивается сквозь неё тусклыми багровыми пятнами, которые дрожат и переливаются, будто под кожей болота бьются живые огни.

Клейн смотрит под ноги. Смотреть по сторонам страшно.

Потому что по сторонам – кости.

Сначала он принимает их за коряги. Торчат из грязи – кривые, узловатые, чёрные. Но чем дальше, тем яснее: это не дерево. Это рёбра. Позвоночники. Черепа, наполовину ушедшие в жижу, с пустыми глазницами, которые смотрят в никуда.

Звериные. Человеческие. Не различить.

«Сколько их здесь? – думает Клейн. – Сотни? Тысячи?»

Он вспоминает дедовы записи: «Топи помнят всех, кто вошёл и не вышел. Они не гниют здесь – они лежат, ждут. Чего – не знаю. Может, суда. Может, прощения. Может, просто не могут встать».

Клейн обходит очередной череп. Тот скалится – жёлтые зубы, треснувшая челюсть. Под одним из зубов застрял клок чёрной, слипшейся шерсти. Или волос. Не разобрать.

Он отводит взгляд.

Дышать тяжело. Воздух здесь влажный, спёртый, с привкусом железа и той сладковатой гнильцой, от которой кружится голова. Клейн ловит себя на мысли, что хочет пить. Сильно. Так, что пересохло в горле, язык прилипает к нёбу, а губы трескаются и кровоточат.

Вокруг – грязь. Грязь, лужи, маслянистые пятна. Но ни капли чистой воды.

– Не пей, – шепчет он себе. – Дед писал: не пей. Это не вода. Это то, что притворяется водой.

Он идёт дальше.

Восьмой час.

Ноги уже не гудят – они онемели. Клейн почти не чувствует их, просто переставляет, как рычаги, как чужие механизмы, которые всё ещё работают по инерции. Тесак в руке кажется тяжелее, чем в начале пути. Гораздо тяжелее. Будто к нему привязали гирю.

«Отпусти, – шепчет голос внутри. – Отпусти тесак. Легче будет. Отпусти – и ляг. Просто ляг. Здесь тепло. Здесь мягко. Здесь не надо никуда идти».

Клейн сжимает рукоять сильнее.

– Не дождёшься, – говорит он вслух. Голос хриплый, чужой. – Я не лягу.

Где-то впереди, в серой дымке, возникает тень.

Клейн замирает.

Тень большая. Нечеловеческая. Она стоит на пути – высокая, широкая, с расплывчатыми краями, будто нарисованная на мокрой бумаге. Клейн щурится, пытается разглядеть, но дымка не пускает.

«Дерево? – думает он. – Камень?»

Тень не двигается.

Клейн делает шаг вперёд. Ещё один. Ещё.

И постепенно начинает различать очертания.

Это дерево.

Настоящее дерево – не кривые, чахлые кусты, которые он видел в пустоши, а огромный, раскидистый ствол, чёрный, как обугленный, с ветвями, уходящими в серое небо. На ветвях – ни одного листа. Только кора, изрезанная глубокими трещинами, похожими на морщины древнего старика.

Но не это заставляет Клейна остановиться.

Вокруг дерева – тишина.

Совершенная, полная, абсолютная тишина. Клейн только сейчас замечает, что всю дорогу его сопровождал звук – чавканье грязи под ногами, шелест ветра, редкие всплески в лужах. А здесь – ничего. Будто кто-то выключил звук.

Он делает ещё шаг – сапог входит в грязь, но чавканья нет. Тишина пожирает всё.

Клейн поднимает голову и смотрит на дерево в упор.

И тогда оно смотрит на него.

Потому что у дерева есть лицо.

Не в переносном смысле. Буквально. Посреди ствола – овал, чуть вытянутый, с двумя глубокими впадинами – глазами. Ниже – расщелина, похожая на рот. Ниже – трещины, складывающиеся в подобие подбородка.

Лицо старого, измождённого, бесконечно уставшего человека.

И глаза этого лица открыты.

Клейн не двигается. Он смотрит на дерево, дерево смотрит на него. Между ними – несколько шагов грязи и триста лет тишины.

– Ты живое? – спрашивает Клейн шёпотом.

Губы дерева – та самая расщелина – медленно шевелятся. Сначала Клейну кажется, что ему почудилось. Но потом раздаётся звук. Скрипучий, низкий, такой, будто вековые корни трутся друг о друга.

– Живое… – отвечает дерево. Голос идёт не извне – изнутри, прямо в голову, в позвоночник, в кости. – Живое… как может быть живое то, что помнит…

Клейн сглатывает. Горло сухое, языку больно.

– Что ты помнишь?

Дерево молчит несколько секунд. Впадины-глаза мерцают тусклым багровым – отблеск Глаза, пробившийся сквозь дымку.

– Всё, – наконец говорит оно. – Помню тех, кто прошёл до тебя. Помню тех, кто остался. Помню их имена, их крики, их последние мысли. Твои мысли я тоже запомню, мальчик. Если останешься.

– Я не останусь.

– Все так говорят.

Дерево замолкает. Тишина становится плотнее – её можно потрогать, разорвать руками. Клейн чувствует, как она давит на плечи, на грудь, на горло. Хочется закричать – просто чтобы услышать хоть что-то, кроме собственного сердца.

– Ты знаешь дорогу к Башне? – спрашивает он, пересиливая себя.

Впадины-глаза сужаются.

– Знаю. Но зачем тебе Башня, мальчик? В Башне нет лекарства. В Башне нет ответов. В Башне только то, что ты принесёшь с собой. А ты принесёшь пустоту. Такую же, как у всех.

– Я принесу надежду, – говорит Клейн. И сам не верит своим словам.

Дерево смеётся. Тихо, скрипуче – звук похож на треск сучьев под напором ветра.

– Надежда… – повторяет оно. – Знаешь, чем пахнет надежда в Топях? Тем же, чем и отчаяние. Потому что это одно и то же. Просто разные стороны одной гнилой монеты.

Клейн сжимает тесак. Пальцы немые, плохо слушаются, но он всё равно сжимает – до хруста в суставах.

– Ты поможешь мне или нет?

Дерево смотрит на него долго. Очень долго. Время снова течёт вязко, каждый миг растягивается в часы.

– Помогу, – наконец говорит оно. – Но сначала заплати.

– Чем? У меня нет денег.

– Деньги не нужны. Деньги гниют быстрее, чем тела. Заплати мне историей. Одной. Самой страшной, что знаешь. Ту, которую ты никому не рассказывал. Даже себе.

Клейн замирает.

В голове проносятся обрывки – мать, упавшая у очага; отец, который ушёл в Топи и не вернулся; дед с его картами и шёпотом по ночам; Глаз, который смотрит всегда, везде, даже сквозь закрытые веки.

– Я… – начинает он и замолкает.

Дерево ждёт.

– Я боюсь, – выдыхает Клейн. – Не Глаза. Не Топей. Не смерти. А того, что всё это – не зря. Что я иду, а смысла нет. Что мама умрёт, пока я здесь. Что я не успею. Что я… что я просто хочу, чтобы кто-то сказал мне: «Ты не зря. Всё не зря». Но никто не говорит. И никогда не скажет. Потому что никто не знает.

Тишина.

Дерево молчит так долго, что Клейн уже думает – всё, не ответит.

Но потом расщелина-рот открывается шире, и голос звучит иначе. Мягче. Почти человеческий.

– Достаточно, – говорит дерево. – Иди на северо-восток. Там, где грязь становится жиже. Держись костей – они выведут. Через час увидишь утёс. Башня на нём. Но помни, мальчик: когда придёшь – не смотри вверх. Не смотри вниз. Смотри только внутрь себя. Иначе Башня съест тебя быстрее, чем Глаз.

Клейн кивает. Хочет сказать «спасибо», но язык не слушается.

Он разворачивается и идёт в указанном направлении.

За спиной – скрип. Древесный, медленный, похожий на вздох.

– Удачи, мальчик, – доносится вслед. – Она тебе понадобится. Больше, чем ты думаешь. Клейн не оборачивается. Он идёт к северо-востоку, держится костей, и впервые за много часов ему кажется, что грязь под ногами становится чуть твёрже.

Продолжение следует...

Том 1 Глава 4 – Башня, которая помнит

Утёс вырастает из тумана внезапно. Без предупреждения. Без перехода – просто грязь под ногами становится твёрже, воздух чище, и вот он, чёрный каменный клык, торчащий из болота.

Клейн замирает.

Утёс не выглядит старым. Вокруг всё гниёт, рассыпается, уходит в землю. Дома в Гриффгарде превратились в труху за тридцать лет. Каменные ворота потрескались. Даже кости в Топях хрупкие, как сухие ветки. Но утёс – целый. Чёрный камень блестит, будто его только вчера отполировали. Ни мха, ни плесени, ни трещин.

А на утёсе – Башня.

Она невелика. Три этажа, сложенных из того же камня. Окна – узкие прорези, без стёкол. Крыша плоская. Дверь железная, ржавая, но крепкая.

Клейн поднимается по ступеням, вырубленным прямо в камне. Ступени тёплые. Не от солнца – солнца здесь нет. Не от Глаза – Глаз даёт только больной свет. Тёплые сами по себе. Будто под утёсом всё ещё течёт кровь.

Он останавливается перед дверью. На ней – гриф, вытесанный в металле. Птица с расправленными крыльями сжимает в когтях что-то круглое. Под грифом – надпись старыми угловатыми буквами:

«ЗДЕСЬ НЕ ПРОСЯТ. ЗДЕСЬ СМОТРЯТ».

Клейн толкает дверь. Петли не скрипят – открываются беззвучно.

Внутри – темнота. Плотная, живая, она обволакивает лицо, заполняет лёгкие. Клейн делает шаг, второй, третий – и вдруг понимает, что видит.

Свет приходит не сверху. Он рождается из пола.

Каменные плиты под ногами начинают светиться тусклым, голубоватым сиянием – сначала слабо, потом ярче. Клейн смотрит вниз и видит прожилки. Тонкие, извилистые, они тянутся по всему полу, собираются в узоры, похожие на сосуды.

«Башня дышит», – приходит нелепая мысль.

Он поднимает голову.

Зал один. Круглый, с высоким потолком, который теряется в темноте. Ни лестниц, ни дверей, ни окон – только голые каменные стены. И в центре – кресло.

Обычное на вид. Каменное, с высокой спинкой, без украшений. Ступени перед ним.

Клейн медленно идёт вперёд. Тишина стоит такая, что слышно, как кровь шумит в ушах. Он доходит до кресла, смотрит на него. Сиденье гладкое, отполированное – не рукой, временем. Спинка чуть выше человеческого роста.

«Сядь», – шепчет кто-то.

Клейн оборачивается. Никого.

«Сядь, мальчик. Ты пришёл смотреть – смотри».

Голос идёт не извне. Изнутри. Из костей, из позвоночника, из того места, где прячутся страхи, о которых не говорят вслух.

Клейн опускается в кресло.

И мир исчезает.

Он стоит посреди Гриффгарда. Но не того, который знает. Город цел. Дома не покосились, окна не заколочены, улицы полны людей. Люди ходят, разговаривают, смеются. У них ровные спины и ясные глаза. Никто не сутулится, не растирает онемевшие руки, не смотрит в землю в ожидании смерти.

Клейн смотрит на свои руки – молодые, сильные, без серых пятен.

– Мам? – зовёт он. Голос звонкий, чистый, без той хрипоты, которая появилась за последние годы.

Из дома выходит женщина. Красивая, с русыми волосами, заплетёнными в косу, с тёплой улыбкой. Его мать. Та, какой он её почти не помнит – здоровой, живой, без проваленных щёк и пустых глаз.

– Сынок, ты чего застыл? Иди завтракать.

Клейн делает шаг к ней. Потом другой. Слёзы текут по щекам, и он не вытирает их.

– Мам, ты… ты жива?

Она смеётся.

– Глупый. Конечно, жива. А что со мной случится?

Он хочет обнять её. Руки уже тянутся – и останавливаются в сантиметре от её плеча.

Потому что над головой матери, в чистом голубом небе, висит Глаз.

Багровый, пульсирующий, с прожилками, похожими на кровеносные сосуды. Тот же самый. Он всегда здесь.

– Не смотри, – говорит мать, и голос её меняется. Становится глубже, древнее. – Не смотри вверх, мальчик. Ты забыл?

Клейн отшатывается. Город вокруг меркнет. Люди замирают – кто на полуслове, кто на полшага. Улыбки сползают с лиц, глаза пустеют.

– Что… что это?

– Правда, – отвечает мать. Или уже не мать – что-то, принявшее её облик. – Ты хотел знать, зачем идёшь. Ты хотел смысл. Вот он. Глаз всегда был. И всегда будет. А вы, люди… вы просто корм. И ваша надежда – тоже корм. Сладкий, терпкий, самый лакомый.

Клейн сжимает кулаки. Тесак пропал – там, в реальности, остался у кресла. Здесь у него только голые руки.

– Зачем ты показываешь мне это?

– Не я. Ты сам. Башня не врёт и не придумывает. Она показывает то, что ты носишь внутри. А внутри у тебя – страх, что всё не зря. Что мать умрёт. Что ты ничтожество. Что Глаз сожрёт и тебя, и память о тебе, и даже имя. И ты прав. Так и будет.

Клейн поднимает глаза на Глаз.

Прямо. В упор. Впервые в жизни.

Багровая радужка пульсирует – медленно, насмешливо, как сытый зверь.

– Тогда зачем я здесь? – спрашивает он тихо. – Если всё кончится смертью и забвением – зачем я шёл через Топи? Зачем слушал дерево? Зачем бросил мать?

Мать-не-мать наклоняет голову. Смотрит с любопытством.

– А ты подумай.

И Клейн думает.

Стоит посреди мёртвого города, под багровым небом, смотрит в лицо призраку и думает. Вспоминает мать – не ту, здоровую из видения, а настоящую, больную, с проваленными щеками и трясущимися руками. Которая вчера не могла удержать кружку. Которая всё равно улыбнулась ему, когда он сказал: «Я принесу лекарство».

Вспоминает Лейю с её пустыми глазами. Мартена, растирающего серую руку. Трактирщика, который крестится, хотя церковь запретила.

Вспоминает деда, который ушёл в Топи и не вернулся. Который всё равно искал. Который оставил карты и дневник и написал на полях: «Здесь Глаз слабее. Здесь земля ещё дышит».

Клейн поднимает голову.

– Я здесь, – говорит он, – потому что кто-то должен попытаться. Даже если не получится. Даже если Глаз сожрёт меня, как сожрал всех. Потому что если никто не попытается – тогда мы действительно скот. Тогда мы действительно еда. А так… так у нас хотя бы есть шанс умереть людьми.

Мать-не-мать молчит. Долго.

Потом улыбается. Впервые – не насмешливо, не древне. Почти грустно.

– Достаточно, – говорит она голосом дерева из Топей. – Ты выдержал, мальчик.

Город тает. Люди рассыпаются пеплом. Небо сворачивается, как старая карта.

Клейн открывает глаза.

Он сидит в каменном кресле посреди пустого зала. На коленях – сухой, сморщенный лист, похожий на вырезанную из железа пластину. Он не блестит, не пахнет, не шевелится. Но когда Клейн берёт его в руки, лист становится тёплым.

Сзади – скрип. Дверь Башни открылась сама.

Клейн встаёт. Ноги трясутся, голова кружится, но он держится. Сжимает лист в кулаке и идёт к выходу.

На пороге оборачивается.

Зал пуст. Кресло стоит на месте. Прожилки на полу погасли.

– Спасибо, – шепчет Клейн. Башня не отвечает. Она уже спит.

Он выходит наружу. Глаз висит в небе – багровый, пульсирующий. Но теперь Клейн смотрит на него иначе. Не со страхом. Не с ненавистью. С вызовом.

– Я ещё вернусь, – говорит он тихо. – С лекарством. С людьми. Или один. Но я вернусь. И шагает в Топи – назад, к городу, к матери, к тем, кто ждёт. В руке – железный лист. Тёплый, живой, настоящий. В груди – то, чего не отнять даже Глазу.

Продолжение следует...

Том 1 Глава 5 – Обратная дорога

Клейн делает первый шаг обратно – и Топи встречают его иначе. Он ждал, что будет легче. Башня дала ему лист, дала ответ, дала ту тёплую, колючую силу, которая распирает грудь изнутри. Он шёл сюда девять часов, выдирая ноги из грязи, слушая, как чавкает под сапогами болотная жижа, считая кости, чтобы не сойти с ума. Обратно – быстрее. Обратно – с добычей. Обратно – к матери. Но Топи не отпускают просто так. Грязь становится глубже. Клейн проваливается по колено, по бедро, с трудом вытаскивает ноги, слышит, как сапоги хлюпают, наполняясь холодной, маслянистой жижей. Воздух густеет – не продохнуть. Кажется, что он жуёт его, перетирает зубами, прежде чем впустить в лёгкие. А Глаз за спиной пульсирует. Чаще. Быстрее. Будто чует, что Клейн уносит что-то важное. «Не оборачивайся, – говорит себе Клейн. – Просто иди. Шаг за шагом».

Он сжимает железный лист в левой руке. Лист тёплый, живой, пульсирует в такт сердцу – или сердце бьётся в такт листу, уже не разобрать. Правая рука сжимает тесак. Бесполезный против Глаза, против Топей, против того, что поджидает впереди. Но без него Клейну страшно. Как ребёнку без одеяла.

Кости под ногами хрустят. Он не замечал этого по дороге к Башне. Или не хотел замечать. Но теперь – каждый шаг отдаётся сухим, противным треском. Трубчатые кости ломаются, как сухие ветки. Черепа проваливаются, когда он наступает на них. Из пустых глазниц вырывается что-то – то ли газ, то ли вздох. Клейн смотрит под ноги. И видит, что кости двигаются.

Сначала он думает – показалось. Усталость, недосып, Глаз давит на мозги. Но нет. Кости действительно шевелятся. Позвонки складываются в цепочки. Рёбра собираются в клетки. Черепа поворачиваются – медленно, мучительно, с сухим скрежетом. Они собирают себя заново.

– Нет, – шепчет Клейн. – Нет, нет, нет.

Он ускоряет шаг. Грязь чавкает громче, не выпускает сапоги, тянет вниз. Кости под ногами трещат, ломаются, но срастаются снова – быстрее, чем он успевает их раздавить.

Из грязи поднимается рука. Клейн замирает.

Рука – человеческая, но не совсем. Кости обтянуты серой, полупрозрачной кожей, сквозь которую видны синие, почти чёрные вены. Пальцы длинные, с неестественно длинными фалангами, заканчиваются кривыми, пожелтевшими ногтями. Рука шарит по поверхности, хватает грязь, пытается найти опору. За ней – вторая. Потом – голова. Череп, обтянутый той же серой кожей, с провалившимися щеками и пустыми глазницами. Рот открывается – чёрная, бесконечная дыра. Из дыры не доносится ни звука. Тишина такая, что закладывает уши. Существо поднимается из грязи медленно. Сначала по пояс. Потом по грудь. Потом – полностью.

Это человек. Или то, что от него осталось. Мужчина, когда-то высокий, крепкий, с широкими плечами. Теперь – сгорбленный, тонкий, будто его выжали. Кожа висит складками на костях. Одежда превратилась в лохмотья, из-под которых видны рёбра. Существо поворачивает голову – неестественно, почти на сто восемьдесят градусов. Пустые глазницы смотрят на Клейна.

И вдруг – голос. Хриплый, скрипучий, как несмазанная дверь в склеп.

– К-лейн… Клейн отшатывается. Сердце пропускает удар, потом бьёт где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

– Откуда ты знаешь моё имя? Существо делает шаг вперёд. Грязь чавкает, не выпускает его ноги, но он идёт. Идёт, потому что ему нечего терять.

– Я… ждал… тебя… – голос прерывается, будто существу больно говорить. – Все эти годы… ждал… Клейн сжимает тесак. Рука дрожит.

– Кто ты? Существо останавливается в трёх шагах. Поднимает руку – ту самую, длинную, серую, с кривыми ногтями. Сдирает с лица лохмотья кожи. Или не кожи – чего-то, что было кожей когда-то, много лет назад. Под лохмотьями – лицо. Измождённое, с глубокими морщинами, с запавшими висками. Но узнаваемое.

Клейн узнаёт его. Не сразу. Слишком много лет прошло. Слишком много надежд похоронено. Но когда узнаёт – воздух уходит из лёгких, будто по рёбрам ударили кувалдой.

– Дед? – шепчет он. Существо кивает. Голова качается на тонкой, перекошенной шее, как на нитке.

– Я… не вернулся… тогда… – говорит оно. – Не смог. Топи… не пустили. Думал… умру… но не умер. Нельзя здесь умереть. Только… стать… этим. Оно обводит себя рукой – серое, мокрое, гниющее.

– Дед, – Клейн делает шаг вперёд, забывая о страхе. – Дед, что с тобой? Как ты выжил? Тридцать лет… тридцать лет в Топях…

– Не выжил, – перебивает дед. Голос становится твёрже, хотя всё так же скрипит. – Я не выжил, мальчик. Я… не умер. Это разные вещи. Топи не дают умереть. Они сохраняют. Помнят. Лелеют. Как ребёнка в утробе. Только ребёнок рождается, а я… я гнию заживо уже тридцать лет.

Клейн смотрит на деда. На его глаза – пустые, чёрные, без зрачков. На кожу – серую, прозрачную, под которой что-то шевелится. На пальцы – слишком длинные, слишком кривые.

– Я искал тебя, – говорит Клейн тихо. – Мама говорила, ты ушёл и не вернулся. Я думал, ты погиб. Я… я читал твои дневники. Твои карты. Я пришёл сюда из-за тебя.

Дед подходит ближе. От него пахнет – не гнилью, нет. Чем-то сладким, приторным, до тошноты. Тем самым запахом, который Клейн чувствовал у колодца на первом хуторе.

– Из-за меня? – голос деда меняется. Становится глубже, древнее. – Или из-за матери? Из-за Глаза? Из-за себя, мальчик? Не ври старому. Я всегда чуял ложь. Даже когда был живым.

Клейн молчит. Не потому, что нечего сказать. Потому что дед прав.

– Я нашёл Башню, – говорит Клейн после паузы. – Я был там. Я… я сидел в кресле. Видел… вещи. Страшные. А потом получил это.

Он поднимает левую руку. Показывает железный лист.

Дед смотрит на лист. Пустые глазницы расширяются – или Клейну только кажется.

– Железный лист, – шепчет дед. – Нашёл-таки… Молодец. Я не дошёл. Остановился в двух шагах. Испугался. А ты дошёл. Горжусь, мальчик.

Клейн чувствует, как к горлу подступает ком. Тридцать лет. Тридцать лет дед лежал в Топях, гнил заживо, ждал – и теперь говорит, что гордится.

– Дед, я вытащу тебя. Пойдём со мной. У меня есть лист, он тёплый, он…

Он не договаривает.

Потому что дед смеётся.

Смех – сухой, трескучий, похожий на треск костей под ногами. Он длится несколько секунд, потом обрывается резко, как обрезанный ножом.

– Вытащишь? – переспрашивает дед. – Мальчик, посмотри на меня. Я уже не человек. Я – часть Топей. Если я выйду, Топи выйдут вместе со мной. А ты хочешь, чтобы Топи пришли в город? Чтобы Глаз пришёл в город? Чтобы мать твоя увидела, во что превратился её отец?

Клейн закусывает губу. Кровь – солёная, тёплая.

– Тогда что мне делать? – спрашивает он шёпотом.

Дед молчит. Долго. Пустые глазницы смотрят куда-то сквозь Клейна, в серую дымку Топей.

– Иди, – наконец говорит он. – Иди и не оглядывайся. Вылечи мать. Расскажи людям, что ты видел. Пусть знают – Башня существует. Железные деревья существуют. Надежда есть. Даже здесь. Даже в Топях.

– А ты?

– А я… я останусь. Ждал тебя тридцать лет – подожду ещё. Может, когда-нибудь ты вернёшься. С силой. С людьми. С оружием против Глаза. Тогда и меня заберёшь. А пока… иди.

Дед делает шаг назад. Грязь принимает его – сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс.

– Дед! – кричит Клейн.

Но дед уже уходит вниз. Лицо – последнее, что исчезает. Пустые глаза, серая кожа, чёрная дыра рта.

– Иди, Клейн, – доносится из-под земли. – И не оборачивайся. Топи любят тех, кто оборачивается. Клейн стоит. Смотрит на то место, где только что был дед. Грязь колышется, успокаивается, становится гладкой, как зеркало. В зеркале отражается Глаз. Клейн разворачивается и идёт. Не оглядываясь. Потому что если он оглянется – не выдержит. В руке – железный лист. Тёплый, пульсирующий. Единственное, что осталось от надежды. И от деда. Клейн идёт вперёд, оставляя позади Топи, кости, призраков. Глаз пульсирует в такт его шагам. Вдох – шаг. Выдох – шаг. Клейн не оборачивается.

Продолжение следует...

Том 1 Глава 6 – Глаз смотрит в ответ

Клейн выходит из Топей через четыре часа. Он не помнит, как шёл. Ноги несли его сами — на автомате, на чистом страхе, на том тёмном упрямстве, которое поднимается из самых глубин, когда человек понимает: если упадёшь сейчас — не встанешь никогда.

Грязь становилась жиже. Кости — реже. Воздух — чуть суше, чуть холоднее, без той сладковатой гнили, которая пропитала лёгкие в Топях.

А потом под ногами снова оказалась каменная дорога. Та самая, с которой всё началось. Плиты, поросшие мхом, с вырезанным грифоном. Межевые камни по бокам.

Клейн остановился. Оглянулся.

Топи остались позади — серая дымка на горизонте, неподвижная, тяжёлая, как одеяло из свинца. Из дымки никто не вышел. Дед не позвал. Глаз над головой пульсировал — вдох, выдох, вдох.

«Не оборачивайся», — вспомнил Клейн. Он пошёл дальше. Пустошь встретила его тишиной.

Те места, которые казались мёртвыми по дороге к Башне, теперь выглядели ещё мёртвее. Кусты, мимо которых он проходил несколько часов назад, облетели. Листья, свернутые в трубочки, лежали на земле — серые, хрупкие, рассыпающиеся в прах от одного прикосновения. Клейн не трогал их. Он просто шёл. В голове — обрывки. Дед, вылезающий из грязи. Черепа, складывающиеся в лица. Железный лист, который пульсирует в левой руке, как второе сердце.

«Вылечи мать», — сказал дед. Клейн сжал лист сильнее. Городские ворота показались через два часа.

Клейн узнал их по трухлявым доскам и покосившейся арке. За воротами — улица Купеческая, заколоченные ставни, лужи с багровыми отражениями.

Он вошёл в город.

И сразу понял: что-то не так.

Улица была пуста. Не просто безлюдна — мертва. Никто не сидел на крыльцах, никто не выглядывал из щелей в ставнях, никто не волочился по брусчатке, ссутулившись под тяжестью Глаза.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко капает вода. Кап. Кап. Кап.

Клейн ускорил шаг.

Прошёл мимо дома Лейи — дверь открыта настежь. Внутри — темно. Ни звука. Ни всхлипов, ни кашля, ни того тихого, отчаянного шёпота, которым люди в Гриффгарде заменяют молитвы.

Он заглянул внутрь.

Пусто.

Не разгромлено, не ограблено — просто пусто. Будто людей никогда здесь не было. Кружка на столе. Ложка рядом. Хлеб, начатый, но не доеденный, уже зачерствевший.

— Лейя? — позвал Клейн. Голос прозвучал глухо, будто стены выпили звук. Никто не ответил. «Хромой пёс» оказался закрыт.

Дверь, которую Клейн распахнул несколько часов назад, теперь была заколочена изнутри. Доски свежие, сколоченные наспех, будто кто-то торопился. Из-за двери — ни света, ни звука.

Клейн обошёл таверну сзади. Чёрный ход — приоткрыт. Он толкнул дверь. Внутри — та же тишина. Запах табака и кислого пива выветрился. Стойка пуста. Кружки аккуратно расставлены на полках — такого трактирщик не делал никогда.

На полу — следы. Клейн опустился на корточки. Следы вели от стойки к чёрному ходу. Много следов. Взрослые, детские, чьи-то ещё — он не мог разобрать. Все они заканчивались у порога.

Будто люди просто встали и вышли. Все. Одновременно.

Клейн поднялся. Пошёл к дому матери. Дом матери стоял в самом конце улицы. Маленький, покосившийся, с крышей, поросшей мхом. Ставни закрыты. Дверь — на щеколде изнутри.

Клейн постучал.

— Мам! Это я. Открой.

Тишина.

Он ударил сильнее. Дверь не поддалась — щеколда держала крепко.

— Мам, пожалуйста! У меня есть лекарство! Я принёс! Я дошёл!

Ничего.

Клейн отошёл на шаг, разбежался и высадил дверь плечом. Дерево треснуло, щеколда вырвалась с мясом, дверь распахнулась.

Внутри — темно. Пахнет сыростью, старой тканью и чем-то ещё. Чем-то, от чего у Клейна похолодели пальцы.

Запахом смерти.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.

Он бросился в комнату матери.

Она лежала на кровати. Та самая, худая, серая, с проваленными щеками и трясущимися руками. Глаза закрыты. Грудь не поднимается.

Клейн упал на колени перед кроватью. Схватил мать за руку — холодную, неподвижную.

— Мам, — голос сорвался. — Мам, я здесь. Я пришёл. Я принёс лекарство. Смотри.

Он разжал левую руку. Железный лист лежал на ладони — тёплый, пульсирующий. Клейн прижал его к груди матери. К тому месту, где должно биться сердце.

Ничего.

Лист оставался тёплым. Но мать не дышала.

Клейн сидел на коленях, сжимая её руку, и не мог выдавить из себя ни звука. Слёзы текли по щекам, но он их не чувствовал.

Он опоздал.

Всё — Башня, Топи, дед, железный лист — всё оказалось зря. Пока он шёл, пока боролся, пока смотрел в глаза призракам — мать умерла. Одна. В темноте. На холодной кровати. Клейн опустил голову на край кровати и закрыл глаза. — Вставай. Голос — тихий, твёрдый. Не материн. Клейн поднял голову. В дверях стояла Лейя. Живая. С пустыми глазами, с впалыми щеками, с руками, которые тряслись, но она стояла.

— Она умерла час назад, — сказала Лейя. — Мы пришли, хотели помочь. Но она уже не дышала. Трактирщик закрыл таверну. Мартен ушёл к себе. Все разошлись. Я осталась. Думала, ты вернёшься.

Клейн смотрел на неё. Не понимал.

— Где все? Где люди?

Лейя покачала головой.

— Ты не заметил? Пока тебя не было, Глаз стал злее. Сильнее. Люди падают прямо на улицах. Не умирают — просто ложатся. Лежат и смотрят вверх. Глаза открыты, а внутри пусто. Мы не знаем, что делать. Мы думали, ты… мы надеялись, ты принесёшь…

Она замолчала, глядя на железный лист в руке Клейна.

— Это оно?

Клейн посмотрел на лист. Тёплый. Пульсирующий. Бесполезный.

— Да, — сказал он. — Только поздно.

Он встал. Подошёл к матери, поправил одеяло, закрыл ей лицо. Поцеловал в холодный лоб.

— Прости, мам, — прошептал. — Я не успел.

Потом повернулся к Лейе.

— Веди меня к остальным. Расскажешь всё. А потом… потом я пойду обратно.

— Куда? Клейн посмотрел в окно. На багровый Глаз, который висел в зените, пульсировал, смотрел на него сверху вниз.

— Туда, где он не достаёт, — сказал Клейн. — Если не смог спасти одного — попробую спасти других. А если не получится… то хотя бы умру не в кровати, как скот. Он сжал железный лист. Лист пульсировал в ответ. И впервые за триста лет Клейну показалось, что Глаз в небе смотрит на него не насмешливо, а… с опаской. Продолжение следует...

Том 1 Глава 7 – Ненасытность глаза

Клейн вышел из дома матери и увидел смерть. Она сидела на крыльце напротив. Старуха с седыми, редкими волосами, которые лезли клоками. Когда-то её звали Ирма. Она торговала травами — теми самыми, от которых только пучит и сил не прибавляется. Сейчас Ирма сидела, запрокинув голову, и смотрела вверх. Глаза широко открыты. Зрачки закатились.

— Ирма? — окликнул Клейн.

Она не ответила.

Лейя тронула его за плечо.

— Не зови. Она уже не здесь.

Клейн подошёл ближе. Заглянул в лицо старухи.

Рот приоткрыт. Из уголка губ течёт тонкая струйка слюны — или не слюны, чего-то серого, тягучего. Кожа лица серая, как пепел. Пальцы рук скрючены, впились в колени так сильно, что ногти треснули.

— Что с ней?

— Глаз, — Лейя говорила тихо, будто боялась разбудить. — Он начал забирать прямо с улицы. Вчера упал кузнец. Прямо у горна. Утром — Ирма. Говорят, в других кварталах ещё больше.

Клейн присел перед старухой. Посмотрел в её глаза.

Что-то там ещё шевелилось. Очень глубоко. Маленькое, тёмное, похожее на зрачок, но не зрачок — дыра. Дыра, которая смотрит сквозь него.

— Она мертва? — спросил Клейн.

— Не знаю, — Лейя отвела взгляд. — Она дышит. Сердце бьётся. Но её внутри уже нет. Как у моего младшего. Помнишь?

Клейн помнил. Деревянная лошадка, которую мальчик даже не взял.

Он встал.

— Отведи меня к трактирщику. Трактирщик сидел за стойкой «Хромого пса». Один. В темноте. Перед ним стояла кружка с водой — он смотрел на неё, но не пил. Доски с двери он снял, но свет не зажигал.

— Вернулся, — сказал он, когда Клейн вошёл. Не вопрос. Утверждение.

— Вернулся.

— И с чем?

Клейн положил на стойку железный лист.

Трактирщик посмотрел на него. Потрогал пальцем. Лист был тёплый, живой, чуть пульсировал. Трактирщик отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Живой, — прошептал он.

— Живой, — подтвердил Клейн. — Только маме уже не помог. Я опоздал.

Трактирщик поднял на него глаза. В них — усталость. Не та, которая проходит после сна. Та, которая остаётся навсегда.

— Она не первая. И не последняя. В этот момент за окном кто-то закричал. Клейн выбежал на улицу. Кричал мужчина. Лет сорока, с чёрной, густой бородой и руками, которые ещё помнили силу. Клейн узнал его — кожевник, работал на западной окраине, славился тем, что мог один поднять бычью тушу.

Сейчас кожевник стоял на коленях посреди улицы, задрав голову к небу, и кричал.

Не от боли.

От ужаса.

— Убери! УБЕРИ ЕГО! Я НЕ ХОЧУ ВИДЕТЬ!

Клейн подбежал к нему. Схватил за плечи.

— Что ты видишь? Что?

Кожевник смотрел на него, но не видел. Глаза выкатились, белки покраснели, зрачки сузились до булавочной головки.

— Он смотрит! — заорал кожевник. — ОН ВСЕГДА СМОТРИТ! Я ВИЖУ СЕБЯ! Я ВИЖУ, КАК УМИРАЮ! МЕДЛЕННО! ПО КУСКАМ!

Он попытался встать, но ноги подкосились. Упал лицом в грязь. Забился, задергался, будто через него пропускали ток.

Клейн попытался перевернуть его — не смог. Кожевник был тяжёлым, а силы у Клейна кончились ещё в Топях.

— Помогите! — крикнул он. — Кто-нибудь!

Никто не вышел.

Ставни закрыты. Двери заперты. Люди смотрели в щели, но не выходили. Они знали, что будет дальше.

Кожевник перестал кричать.

Затих. Лежал лицом в грязи, тяжело дышал, вздрагивал каждые несколько секунд.

Потом сел.

Медленно, как кукла на ниточках.

И посмотрел вверх.

Клейн увидел это своими глазами.

Сначала лицо кожевника расслабилось. Ушёл ужас, ушла боль, ушло всё. Осталась только пустота. Ровная, гладкая, как та вода в лужах, где отражается Глаз.

Потом глаза начали меняться.

Радужка побледнела, стала серой, потом прозрачной. Зрачок расширился — медленно, неумолимо, пока не занял почти весь глаз. И в этом чёрном, бесконечном зрачке Клейн увидел отражение.

Своё.

Он стоял на коленях перед кожевником, сжимал его плечи, и в его собственных глазах читался тот же ужас.

— Отойди от него, — сказала Лейя за спиной. Голос ровный, мёртвый. — Он уже кончился.

Клейн не отодвинулся.

Кожевник вдруг улыбнулся. Широко, неестественно, будто кто-то тянул уголки его губ вверх.

— Тепло, — прошептал он. Голос чужой, далёкий, будто из глубокого колодца. — Так тепло… я не хотел умирать… а тут тепло…

Потом его глаза погасли. Совсем. Не закрылись — просто стали стёклами. Мутными, серыми стёклами, за которыми ничего нет. Кожевник завалился набок и замер. Клейн сидел рядом, смотрел на него и не мог пошевелиться. Руки всё ещё сжимали мёртвые плечи. Пальцы онемели. В ушах — тишина. Он услышал, как Лейя сказала:

— Вот так он убивает. Не сразу. Не больно. Он просто забирает тебя. По кусочку. А под конец дарит тепло, чтобы ты ушёл с улыбкой. Клейн поднял голову. На небе пульсировал Глаз. Клейн смотрел на него — и впервые Глаз показался ему не судьёй, не палачом. Паразитом. Жирным, сытым, ленивым паразитом, который сосёт из людей жизнь и даёт взамен иллюзию покоя. Клейн встал. Подошёл к кожевнику, закрыл ему глаза — они не закрывались, веки не слушались. Пришлось надавить пальцами.

— Я вернусь, — сказал он Глазу. — Ты понял? Я вернусь. И приду не один. Глаз пульсировал. Но Клейну показалось — на секунду, на одно короткое мгновение, — что пульсация сбилась. Продолжение следует...

Том 1 Глава 8 – Глаз не моргает

Клейн не спал вторые сутки. Он сидел в «Хромом псе» за угловым столом, тем самым, где ножка подложена щепкой. Перед ним стояла кружка с водой — он не пил. На столе лежал железный лист — тёплый, живой, пульсирующий в такт сердцу. В таверне было пусто. Трактирщик ушёл на рассвете. Сказал: «Пойду проверю, кто ещё жив». И не вернулся. Лейя ушла к себе, за младшим, который сидел в углу и смотрел в стену. Мартен не появлялся с самого утра. Клейн сидел один.

В голове — каша. Мать. Дед. Кожевник, который улыбался перед смертью. Глаз, который смотрит всегда, везде, даже сквозь закрытые веки.

Он сжал железный лист.

Лист пульсировал. Слабее, чем вчера. Или Клейну только казалось.

— Что ты молчишь? — спросил он вслух. — Ты живой, да? Ты чувствуешь? Скажи хоть что-нибудь. Лист молчал. Он был просто куском металла. Тёплым, пульсирующим, но немым. Клейн спрятал его за пазуху — ближе к сердцу. Он вышел на улицу в полдень. Глаз висел в зените. Багровый, огромный, с прожилками, похожими на кровеносные сосуды. Он не двигался. Раньше Клейну казалось, что Глаз пульсирует — вдыхает, выдыхает, живёт. Но сейчас он висел неподвижно. Как дохлая муха на потолке. И от этого было ещё страшнее. Улица Купеческая — пуста. Ставни заколочены, двери заперты. Ни души. Ни звука. Только ветер гоняет по брусчатке сухие листья, которых здесь не должно быть — все деревья засохли ещё лет сто назад. Клейн прошёл мимо дома Лейи. Дверь открыта. Он заглянул внутрь. Пусто. Кружка на столе, ложка рядом, деревянная лошадка на полу. Та самая, которую отец строгал, когда руки слушались. Лошадка лежала на боку, будто её уронили и забыли поднять.

— Лейя? — позвал Клейн. Никого. Он пошёл дальше. Дом Мартена стоял в конце переулка. Клейн постучал — никто не открыл. Толкнул дверь — она поддалась.

Мартен сидел на кровати.

Живой.

Но Клейн не сразу это понял.

Мартен сидел, выпрямив спину, и смотрел в стену. Его левая рука — серая, тонкая, почти прозрачная — лежала на колене неподвижно. Он не моргал. Не дышал? Дышал, но очень редко, будто экономил каждый вдох.

— Мартен, — Клейн подошёл ближе. — Ты меня слышишь?

Мартен медленно повернул голову. Глаза — мутные, с белой пеленой, как у рыбы на рынке.

— Клейн? — голос скрипучий, чужой. — Ты вернулся?

— Вернулся. Что с тобой?

Мартен посмотрел на свою левую руку.

— Он пришёл ночью. Я лежал, смотрел в потолок, а он… он был там. Не снаружи. Внутри. В моей голове. Я слышал, как он думает. Он не злой, Клейн. Он просто голодный. Как мы. Как все.

Клейн присел перед ним на корточки.

— Ты можешь встать?

— Зачем? — Мартен усмехнулся. Губы треснутые, из уголка — капля крови. — Туда, где он смотрит? Он везде смотрит. Даже здесь.

— Я нашёл лекарство, — сказал Клейн. — Не для всех. Но для начала. Железный лист. Он живой. Он…

— Не поможет, — перебил Мартен. — Ничего не поможет. Ты не понял, Клейн. Глаз — не болезнь. Его нельзя вылечить. Он — часть нас. Он вырос из нас. Из нашей тоски, из нашей злобы, из нашей надежды, которая сгнила. Мы сами его позвали. И теперь он не уйдёт.

Клейн молчал.

Потом достал из-за пазухи железный лист и приложил к серой руке Мартена.

Мартен вздрогнул.

Глаза его — мутные, рыбьи — на секунду прояснились. В них мелькнуло что-то живое. Испуг. Боль. Надежда.

— Что… что это?

— Лекарство, — повторил Клейн. — Держи.

Он оставил лист на руке Мартена и вышел. Он шёл по пустой улице и считал шаги. Сто шагов до конца Купеческой. Ещё пятьдесят до площади. Ещё тридцать до дома старосты. Дом старосты был заперт. Ставни заколочены изнутри. Клейн постучал — тишина. Ударил ногой — дверь не поддалась.

Он пошёл дальше.

На площади — тела.

Четыре. Или пять. Клейн сбился со счёта. Они лежали на брусчатке — кто на спине, кто на боку, кто ничком. Глаза открыты. У всех. Мутные, серые, пустые.

Никто не улыбался, как кожевник. Никто не кричал.

Они просто лежали.

Как куклы, у которых вынули душу.

Клейн опустился на колени перед ближайшим. Молодая женщина, её он видел в «Хромом псе» — всегда сидела в углу, пила воду маленькими глотками и ни с кем не разговаривала. Звали её… как звали? Он не помнил.

Он закрыл ей глаза.

Потом поднялся и пошёл дальше. Город вымирал. Не быстро, не в муках — тихо, будто засыпал. Кто-то ложился и не вставал. Кто-то сидел на крыльце и смотрел в одну точку. Кто-то брёл по улице, как сомнамбула, не видя ни Глаза, ни людей, ни дороги.

Клейн прошёл через весь Гриффгард.

Ни одного живого разговора. Ни одного спора у колодца. Ни одного детского крика.

Только ветер. Только Глаз, который не моргал.

К вечеру Клейн вернулся в «Хромого пса».

Трактирщик сидел за стойкой.

Живой.

— Я думал, ты не вернёшься, — сказал Клейн.

— Я думал так же, — ответил трактирщик. — Но некуда идти. Город умирает. Глаз жрёт всех. А я… я просто жду.

— Чего?

Трактирщик поднял на него глаза. В них — усталость, отчаяние и что-то ещё. Что-то, чего Клейн не видел раньше.

— Тебя, — сказал трактирщик. — Ты один, кто вернулся из Топей. Ты один, кто принёс что-то живое. Ты один, кто ещё не лёг и не закрыл глаза. Так скажи мне, Клейн. Что делать?

Клейн сел напротив.

Достал железный лист из-за пазухи. Положил на стойку.

— Завтра я иду обратно, — сказал он. — В Топи. К Башне. Я нашёл лист — найду и дерево. А если найду дерево — научусь делать такие листья сам. Сколько нужно. Для всех.

— А если не получится?

Клейн посмотрел в окно. На Глаз, который висел в зените неподвижно, как казнь, которую отложили, но не отменили.

— Тогда хотя бы попытаюсь, — сказал он. — Не сидел, не ждал, не ныл. Попытался.

Трактирщик молчал долго.

Потом кивнул.

— Я с тобой.

Клейн поднял бровь.

— Ты? Ты едва кружку удержать можешь.

— Могу, — трактирщик сжал кулак. Рука тряслась, но кулак был крепкий. — Могу, Клейн. Я не хочу умирать в этой вонючей таверне, глядя на багровую гадину. Я хочу умереть, пытаясь. Как ты.

Клейн смотрел на него.

Потом усмехнулся — первый раз за много дней.

— Добро пожаловать в команду, Томас.

— Меня зовут Тео, — сказал трактирщик.

Клейн кивнул.

— Тео. Запомню. За окном Глаз не моргал. Но Клейну показалось — или пульсация вернулась. Только теперь она билась в такт железному листу. И в такт его сердцу. Продолжение следует...

Том 1 Глава 9 – Как работает смерть

Тео умер на рассвете. Клейн нашёл его на крыльце таверны. Трактирщик сидел, прислонившись спиной к дверному косяку, и смотрел вверх. Глаза открыты. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно.

— Тео? — Клейн опустился перед ним на корточки.

Трактирщик моргнул.

— Я здесь, — голос тихий, далёкий. — Но уже не надолго.

— Что случилось? Ты же вчера был…

— Вчера я был дураком, — Тео усмехнулся. Кровь на губах — тонкая, тёмная, почти чёрная. — Думал, что смогу идти с тобой. А он услышал. Глаз услышал мою надежду и пришёл ночью. Сказал: «Ты хотел попытаться? Попробуй».

Клейн схватил его за руку. Холодная, серая, как у матери перед смертью.

— Держись. Я принесу лист. Он у Мартена, но я…

— Не надо, — Тео перехватил его запястье. Пальцы слабые, но хватка мёртвая. — Послушай. Ты хотел знать, как это работает. Я тебе расскажу. Пока ещё помню. Клейн замер.

— Глаз — не живой, — начал Тео. Голос его становился ровнее, будто он читал лекцию. — И не мёртвый. Он — механизм. Машина, которую кто-то запустил триста лет назад. И она до сих пор жрёт.

— Кто запустил?

— Не знаю. Может, люди. Может, не люди. Но суть не в этом. Суть в том, как он работает.

Тео замолчал. Закрыл глаза на секунду — и открыл снова. В них уже не было страха. Только усталость.

— Ты замечал, что люди становятся серыми? Кожа, глаза, даже волосы. Это не болезнь. Это он забирает цвет. Цвет — это жизнь, Клейн. Не кровь, не дыхание. Цвет. Когда человек рождается, он полный, яркий. А Глаз высасывает из него краску по капле. Каждый день. Каждый вдох.

Клейн вспомнил мать. Её серые щёки, бледные губы, тусклые волосы.

— А когда цвета не остаётся?

— Тогда Глаз забирает тепло, — Тео коснулся своей груди. — Сначала снаружи. Потом внутри. Человек становится холодным, даже если сидит у печи. Ему всё время зябко. Он кутается, дрожит, но согреться не может. Потому что Глаз уже добрался до сердца.

Клейн вспомнил кожевника. Тот говорил про тепло перед смертью.

— А последний этап?

Тео посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Последний этап — разум. Глаз забирает мысли. Не память — мысли. Ты перестаёшь хотеть, бояться, надеяться. Ты просто сидишь и смотришь. А потом он забирает и взгляд. Остаётся только тело. Живое, дышащее, но пустое. Как моё скоро.

Клейн сжал кулаки.

— Значит, железный лист…

— Он возвращает цвет, — кивнул Тео. — Ты приложил его к руке Мартена, и рука порозовела. Я видел. Но на один раз. Чтобы вылечить всех, нужно дерево. Настоящее. Которое растёт, а не просто лист, который сохнет.

— Лист сохнет?

— Посмотри.

Клейн достал из-за пазухи железный лист. Тот, что принёс из Башни.

Лист потускнел.

Раньше он блестел, как полированная сталь. Теперь на нём появились тёмные пятна, похожие на ржавчину. И пульсация стала слабее — едва заметная дрожь, а не ровный, живой ритм.

— Он умирает, — прошептал Клейн.

— Как и всё, что приходит в этот мир, — сказал Тео. — Кроме Глаза. Он замолчал. Долго. Так долго, что Клейн подумал — всё, конец. Но Тео открыл глаза.

— Слушай, Клейн. Глаз злится не потому, что ты что-то унёс. Он злится, потому что ты вернулся. Понимаешь? Никто не возвращается из Топей. Ты первый за триста лет. Ты сломал правило. А машины не любят, когда ломают правила.

Клейн слушал. Краем глаза он видел, как на горизонте медленно вставало багровое солнце — или Глаз просто стал ярче, уже не различить.

— Поэтому он начал жрать быстрее, — продолжил Тео. — Не по одному, а пачками. Он хочет показать тебе, что ты бессилен. Что каждый, кого ты знаешь, умрёт. Что твоя надежда — просто лист, который засохнет.

— Не засохнет, — сказал Клейн.

— Уже засыхает.

Клейн посмотрел на лист. Пятна расползались. Металл становился хрупким, как старая бумага. Он сжал лист в кулаке и зажмурился. В голове — пустота. Только слова Тео: «Цвет — это жизнь. Глаз забирает цвет». Клейн открыл глаза.

— А если отдать ему не цвет, а что-то другое? Тео не понял.

— Что ты имеешь в виду?

— Если Глаз жрёт жизнь, потому что она сладкая… может, он подавится чем-то горьким. Клейн встал. Подошёл к Тео, приложил ладонь к его лбу. Холодный. Мраморный.

— Что ты делаешь? — спросил трактирщик.

— Проверяю теорию. Клейн закрыл глаза. Представил не цвет. Не тепло. Не радость. Представил Топи. Грязь, чавкающую под ногами. Кости, которые складываются в скелеты. Деда, уходящего в болото. Мать на холодной кровати. Тела на площади. Всё, что Глаз сделал. Всю боль, которую Клейн проглотил, не прожевав. Он представил, что эта боль — жидкая, чёрная, кипящая — течёт из его рук прямо в Тео. Не как лекарство. Как противоядие. Тео дёрнулся. Глаза распахнулись — в них мелькнуло что-то живое. Не надежда. Злость.

— Что… что ты делаешь? — голос сел до хрипа.

— Кормлю Глаз его же дерьмом, — сказал Клейн. Он не знал, работает ли это. Не знал, есть ли в этом хоть капля смысла. Но лист под его рубахой вдруг забился чаще — сильнее, чем за последние часы. Будто что-то подпитывало его изнутри. Тео закашлялся. Кровь на губах стала алой, не чёрной. Щёки порозовели — на секунду, на одно короткое мгновение.

— Ещё, — прошептал трактирщик. Клейн сжал зубы. И дал ему ещё. В «Хромом псе» они сидели до полудня. Клейн не знал, сколько силы он отдал. Не знал, работает ли это вообще или Тео просто показалось. Но трактирщик перестал дрожать. Дышал ровнее. Глаза уже не закатывались.

— Ты выглядишь хреново, — сказал Тео.

— Я всегда выгляжу хреново, — ответил Клейн. — Но это неважно. Важно другое. Ты сказал, что Глаз — машина. А у машин есть слабые места.

Тео кивнул.

— И ты хочешь их найти.

— Я хочу не просто найти. Я хочу их сломать.

Клейн встал. Подошёл к окну.

Глаз висел в зените. Багровый, неподвижный, немигающий.

Но теперь Клейн смотрел на него иначе.

Не как на палача. Не как на судью.

Как на механизм, который можно разобрать.

— Сегодня я иду обратно в Топи, — сказал Клейн. — Один.

— Я с тобой, — сказал Тео.

— Нет. Ты останешься. Будешь следить за городом. Считать, кто жив, кто мёртв, кто на грани. И если я не вернусь через три дня…

— Не говори «если».

— Если я не вернусь через три дня, — повторил Клейн, не оборачиваясь, — бери лист. Он почти мёртвый, но может, ещё на что-то сгодится. И ищи другого дурака, который пойдёт в Топи. Потому что я не последний. И Глаз это знает. Он вышел на улицу. Глаз смотрел на него сверху. Клейн посмотрел в ответ.

— Я ещё вернусь, — сказал он тихо. — И не один. И шагнул в сторону городских ворот. Продолжение следует...

Том 1 Глава 10 – Детская мечта

Клейн не дошёл до ворот. Он остановился на полпути, посреди пустой Купеческой, и просто сел на брусчатку. Не потому, что устал. Потому что в голове зазвучал голос, который он не слышал много лет. Свой собственный. Маленький. «Я вырасту и убью Глаз. А потом сожгу оба королевства, которые смотрят на это и молчат». Клейн зажмурился. Ему восемь. Он сидит на крыльце дома матери, смотрит на багровое небо и сжимает в кулаке деревянный меч, который вырезал дед. Мать тогда рассмеялась. Сказала: «Глупый, королевства далеко, они не виноваты». А дед посмотрел на него долгим, странным взглядом и ничего не сказал. Только погладил по голове. Клейн открыл глаза.

— Я не забыл, — прошептал он. — Я просто… спрятал. Он узнал правду о королевствах случайно. В двенадцать. Подслушал разговор трактирщика с проезжим купцом — редкий гость в Гриффгарде, один из тех, кто всё ещё рисковал возить товары между городами. Купец был пьян и болтлив.

— Вы тут гниёте, а там, за перевалом, — он махнул рукой куда-то на юго-восток, — цветут сады. Детей рожают каждый год. Смеются. Танцуют. Глаз их почти не трогает. Потому что они договорились.

Клейн тогда не понял. Подошёл ближе.

— О чём договорились? Купец посмотрел на него мутными глазами, усмехнулся:

— А ты не знал, парень? Каждые десять лет королевства отправляют на север караван. Еду, ткани, дерево — что Глазу понравится. А Глаз берёт и не трогает их ещё десять лет. Жрёт только вас. Потому что вы ближе.

Клейн хотел ударить купца. Мать оттащила.

— Не слушай его, — сказала она. — Он пьян. Но купец не врал. Клейн проверил. Нашёл старые записи деда. Списки. Даты. Каждые десять лет — караван из южных земель. Точное количество повозок, груза, людей. Людей? Да. Дед написал на полях мелким, почти нечитаемым почерком: «В прошлый раз привезли тридцать человек. Живых. Глаз забрал всех за неделю. Королевства назвали это «налогом». Клейн тогда плакал. Ночью. В подушку. Чтобы мать не слышала. А утром сказал себе: «Я убью Глаз. А потом убью их». Теперь он сидел на холодной брусчатке, сжимал в кармане почти мёртвый железный лист и смотрел на багровое небо.

— Ты не главный враг, — сказал он Глазу. — Ты — инструмент. А враги — те, кто кормит тебя людьми, чтобы самим жить припеваючи. Глаз не ответил. Он вообще никогда не отвечал. Но Клейну показалось, что пульсация стала быстрее. Будто Глаз услышал и… согласился?

— Ты не хочешь, чтобы я дошёл до них, — продолжал Клейн. — Потому что если я уничтожу тех, кто тебя кормит, тебе станет голодно. Правильно?

Тишина.

Клейн встал. Отряхнул штаны.

— Я не герой, — сказал он. — Я не спасаю мир. Я хочу отомстить. Трёмстам годам. Матери. Деду. Кожевнику. И тем, кто смотрел и молчал.

Он пошёл к воротам.

На выезде его ждал Тео. Трактирщик стоял, опираясь на костыль — левая нога плохо слушалась, но он пришёл.

— Я знал, что ты вернёшься сюда, — сказал Тео. — И знал, что не один.

— Я один, — ответил Клейн.

— Нет. Ты с тем, кого прятал внутри.

Клейн остановился. Посмотрел на трактирщика.

— Откуда ты…

— Я старый, Клейн. Я помню твоего деда. И помню, как ты в двенадцать лет ходил злой. Спрашивал всех про караваны. Никто не хотел говорить, но я знал. Я сам хотел когда-то убить Глаз. А потом понял — нельзя убить то, что внутри.

— А что внутри?

Тео усмехнулся. Горько, по-стариковски.

— Внутри — страх. Твой, мой, всех этих людей, которые лежат на улицах с открытыми глазами. Глаз не высасывает силу. Он высасывает страх. И питается им. Чем больше вы боитесь, тем он жирнее.

Клейн замер.

— А если не бояться?

— Тогда он слабеет. Но не умирает. Потому что кроме страха, есть ещё кое-что, чем он питается.

— Чем? Тео посмотрел ему прямо в глаза.

— Надеждой. Твоей надеждой на спасение. Она для него как десерт. Самая сладкая, самая лакомая. Клейн сжал кулаки.

— Значит, чтобы убить Глаз, нужно перестать надеяться?

— Нет, — Тео покачал головой. — Нужно надеяться не на спасение. Нужно надеяться на месть. Месть он не переваривает. Она для него яд. Клейн стоял на краю города, смотрел на серую пустошь за воротами, и в груди у него росло что-то тяжёлое, чёрное, горячее. Не надежда. Не страх. Месть.

— Я вернусь с деревом, — сказал Клейн. — А потом пойду на юг. В королевства. И спрошу у них: как вам живётся, пока мои соседи гниют заживо?

Тео кивнул.

— А если они не ответят? Клейн усмехнулся. В первый раз за много дней — не горько, не больно. А холодно. Так, что у Тео по спине побежали мурашки.

— Тогда я не буду спрашивать. Он повернулся и шагнул за ворота. Глаз висел в зените. Багровый, немигающий. Клейн шёл к Топям. Один. Но теперь он точно знал, кто он. Не герой. Не спаситель. Мститель. Продолжение следует...

Том 1 Глава 11 – Печать

Клейн не дошёл до Топей. Он остановился на полпути к воротам, когда понял, что не может сделать шаг. Буквально. Ноги приросли к земле. Не грязь держала — что-то другое. Что-то внутри. Он посмотрел на свою правую руку. И увидел её. Печать. Тонкая, бледная, почти незаметная линия на запястье. Как шрам от ожога. Клейн провёл по ней пальцем — кожа была холоднее, чем вокруг. И под пальцем что-то шевельнулось.

— Что это? — спросил он вслух. Голос прозвучал глухо в вечерней тишине.

Никто не ответил. Но Клейн вдруг вспомнил. Как он получил Печать. Ему было пять лет. Первое причастие. Тогда ещё была церковь — маленькая, каменная, с колокольней, которую Глаз раздавил через десять лет. Священник — высокий, седой, с жёсткими глазами — взял его за руку.

— Будешь жить здесь, — сказал он. — Под Глазом. Значит, будешь носить знак. Клейн не понял. Заплакал. Мать отвела его домой. А на запястье осталась тонкая белая линия. Клейн думал, что это шрам. Все так думали. Шрамы были у каждого. На запястье, на шее, на лодыжке — у кого где. Люди называли их «метками», «родимыми пятнами», «царапинами с детства». Никто не знал правду. Кроме священника. И тот умер тридцать лет назад — его раздавило колокольней, когда Глаз впервые дёрнулся. Клейн стоял посреди пустой улицы, сжимал запястье и вспоминал.

— Печать, — прошептал он. — Мы все носим Печать. Поэтому никто не уходит. Не потому, что некуда. Потому что не можем. Он попробовал шагнуть вперёд — ноги не слушались. Будто кто-то держал их за щиколотки.

— А я? — спросил он себя. — Почему я смог выйти? Ответ пришёл не сразу. Клейн закрыл глаза, провалился в память, рылся в ней, как в старом сундуке. Выход из города — первый раз. Он шёл к воротам. Сердце колотилось. Каждый шаг давался с трудом — но не потому, что Глаз тянул силу. Потому что внутри, в груди, в костях, в самом нутре что-то кричало: «Не выходи. Не выходи. Ты умрёшь». Клейн тогда подумал — страх. Обычный страх перед неизвестностью. Пересилил. Шагнул за ворота. И ничего не случилось. Он не знал тогда, что пересилил не страх. Он пересилил Печать. — Я не знаю, как это вышло, — сказал Клейн вслух. — Я просто… очень хотел. Сильнее, чем Печать. Сильнее, чем Глаз. Сильнее, чем собственная жизнь.

Он посмотрел на запястье. Линия стала темнее. Будто Печать проснулась.

— Ты чувствуешь, что я хочу уйти снова? — спросил Клейн. — И не пускаешь?

Печать не ответила. Но ноги стали тяжелее. Будто к каждой щиколотке привязали по камню. Он сел прямо на брусчатку. Закрыл глаза. Вспомнил, что чувствовал в тот момент, когда шёл к воротам в первый раз. Отчаяние. Злость. И холодную, как лёд, решимость: «Я всё равно выйду. Даже если ноги отвалятся». Он открыл глаза. И шагнул. Нога двинулась. Тяжело, медленно, будто по грязи. Но двинулась.

— Печать можно пересилить, — понял Клейн. — Если ты достаточно… безумен. Или достаточно зол.

Он сделал ещё шаг. Потом ещё.

За десять минут он прошёл всего двадцать шагов. Но он шёл. Объяснение силы Клейна. Он остановился у старого колодца, чтобы перевести дух. Прислонился к сгнившему срубу и посмотрел на свои руки. Правая — серая, уставшая, как у всех. Левая — чуть розовее. Та, которой он держал железный лист. Та, которой касался Тео.

— Почему я смог отдать Тео свою боль? — спросил он вслух. — Почему лист ожил на секунду? И вдруг понял. Не потому, что он особенный. Не потому, что Глаз его пощадил. Потому что Печать на его запястье была неполной. Клейн задрал рукав. Присмотрелся. Линия на правом запястье — ровная, чёткая, как у всех. А на левом — прерывистая. Тонкая, бледная, местами будто стёртая.

— Мать говорила, я упал с крыльца в два года, — вспомнил Клейн. — Рассек руку. Кровь шла долго. Меня не понесли к священнику — он тогда уже болел. Меня лечила травница. Просто зашила кожу.

Травница. Ирма. Та самая, которая сидела на крыльце с открытыми глазами в седьмой главе. Клейн закрыл лицо руками.

— Она не знала, что делает. Она просто зашила рану. И разрезала Печать.

Он поднял голову. Глаз висел в небе. Багровый, немигающий.

— Ты не жрёшь меня, потому что не можешь, — сказал Клейн. — Печать повреждена. Ты имеешь надо мной власть, но не полную. Я могу выходить из города. Я могу отдавать боль другим — потому что моя боль не заперта внутри, как у всех. Она течёт через разрыв.

Глаз молчал. Но пульсация стала чаще.

— Ты боишься, — понял Клейн. — Не меня. Того, что я могу сделать с другими. Если я научу их ломать Печать… ты останешься голодным.

Он встал. Отряхнул штаны.

— Тогда пошли, — сказал он Глазу. — Посмотрим, кто кого пересидит. Он дошёл до ворот за час. Ноги гудели. Печать на правой руке горела огнём. Но он шёл. У ворот его ждал Тео.

— Я думал, ты уже в Топях, — сказал трактирщик.

— Не пускает, — Клейн показал запястье. — Печать. Тео побледнел.

— Ты знаешь?

— Только что понял. Вы все носите её. Поэтому никто не уходит. Печать приковывает к городу. К Глазу. К смерти.

Тео молчал. Потом медленно закатал рукав. На его запястье — ровная, чёрная, глубокая линия. Как ожог. Как клеймо.

— Я знал, — сказал Тео. — Все старики знают. Но мы молчим. Потому что если сказать молодым, они попытаются уйти. А если попытаются и не смогут — сойдут с ума. Или Глаз сожрёт их быстрее. Клейн посмотрел на свою левую руку. На прерывистую, бледную линию.

— А я смог.

— Ты — исключение, — Тео покачал головой. — Ирма разрезала Печать случайно. Или нет? Может, она знала, что делала. Она была умной. Слишком умной для травницы.

Клейн вспомнил Ирму. Её пустые глаза. Её серое лицо.

— Она заплатила за это.

— Все платят, — сказал Тео. — Вопрос — стоило ли?

Клейн посмотрел на Топи. На серую дымку. На кости, которые белели на границе видимости.

— Стоило, — сказал он. — Я жив. Я могу идти. Я могу вернуться с деревом.

Он шагнул за ворота.

На этот раз — легче. Намного легче. Будто Печать на левой руке совсем перестала работать.

— Тео, — обернулся Клейн. — Когда я вернусь, я научу вас всех ломать Печать. Больно. Кровью. Но научу. Тео смотрел ему вслед.

— Ты не вернёшься, — прошептал он. — Никто не возвращается. Но в голосе его не было уверенности.

Система «Печать» — кратко: Что Как работает Печать Знак на теле (запястье, шея, лодыжка), который ставит церковь (или Глаз) в детстве. Привязывает человека к городу. Почему не уходят Печать физически мешает шагнуть за ворота. Чем дальше — тем тяжелее. Как Клейн вышел Печать на левой руке была повреждена в детстве (упал, рассек, зашила травница). Разрыв делает власть Глаза неполной. Сила Клейна Может отдавать боль другим, потому что его боль не заперта внутри. Лист реагирует, потому что через разрыв проходит «живая» энергия. Можно ли сломать Печать Да. Больно. Кровью. Опасно для жизни. Продолжение следует...

Том 1 Глава 12 – Три правила

Клейн вернулся в Гриффгард на рассвете.

Он не дошёл до Топей. Не потому, что Глаз остановил его стеной из света — а потому что понял: он не может уйти, не зная, что стало с городом. Он вернулся.

И увидел, что город изменился.

Люди стояли на улицах. Не двигались. Не говорили. Глаза открыты. В каждом зрачке — маленькая багровая точка. Клейн узнавал их. Лейя на крыльце. Мартен на скамейке. Тео в дверях «Хромого пса». Даже те, кого он не знал — женщины с пустыми вёдрами у колодца, мужчины, застывшие с инструментами в руках.

Они не были мертвы. Они стали линзами.

Клейн опустился на колени перед Лейей. Заглянул ей в глаза. Багровая точка пульсировала в такт его собственному сердцу.

— Что ты сделал с ними? — спросил он.

Голос пришёл не сверху. Изо рта Тео.

«Я дал им выбор, — ответил Глаз. — Умереть полностью. Или стать частью меня. Они выбрали сеть. Теперь они — мои глаза. Мои уши. Моя память».

Клейн повернулся к Тео. Трактирщик стоял, выпрямившись, опершись на косяк. Глаза открыты. Лицо спокойное. Слишком спокойное.

— Ты убил их, — сказал Клейн.

«Я наказал их за неповиновение. Твоё неповиновение, Клейн. Каждый твой шаг к Башне стоил жизни. Каждая твоя надежда высасывала кого-то из твоих близких. Они мертвы, потому что ты ослушался».

— А теперь они — твои рабы.

«Они — часть меня. Это не рабство. Это… единение. Они не чувствуют боли. Не чувствуют страха. Они видят всё, что вижу я. А я вижу всё. Даже тебя, Клейн. Особенно тебя».

Клейн встал. Прошёлся по улице. Заглянул в глаза Мартену — багровая точка. Незнакомой женщине — багровая точка. Ребёнку с деревянной лошадкой — багровая точка.

Сотни глаз. Сотни линз.

— Зачем тебе столько глаз? — спросил Клейн.

«Чтобы ты не спрятался. Чтобы я видел каждый твой шаг. Каждое твоё дыхание. Каждую твою мысль. Ты думал, что можешь бороться со мной? Ты даже спрятаться не можешь. Я — в каждом углу. В каждой тени. В каждом взгляде мёртвых».

Голос Тео сменился. Стал выше, мягче, теплее. Материн.

«Не ходи туда, сынок. Пожалуйста. Останься. Стань частью нас. Здесь не больно. Здесь тепло».

Клейн замер.

Он узнал этот голос. Интонации. Паузы между словами. Мать говорила через мёртвого трактирщика.

— Мама? — прошептал он.

«Да, сынок. Это я. Не совсем, но… достаточно. Он позволяет мне говорить. Иногда. Если я прошу. Присоединяйся к нам. Глаз добрый. Он просто голодный. А мы — его еда. Но если стать его глазами — тебя не съедят. Ты сам станешь голодом».

Клейн закрыл глаза. Стоял посреди мёртвого города, слушал голос матери из мёртвого трактирщика и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не надежда. Не воля.

Граница между «свои» и «чужие».

— Ты не мама, — сказал он, открывая глаза. — Ты — воспоминание, которое Глаз использует, чтобы мной манипулировать.

«Ты всегда был умным, сынок. Слишком умным. Это тебя и погубит».

Голос замолк.

Тео снова стал просто Тео — мёртвым, с открытыми глазами и багровой точкой в зрачке.

Клейн посмотрел на улицу. На сотни открытых глаз.

— Ты хочешь, чтобы я боялся, — сказал он. — Боялся за них. Боялся за себя. Боялся смотреть тебе в глаза.

«Я хочу, чтобы ты понял правила, — ответил Глаз голосом Тео. — Первое: неповиновение карается смертью. Твои друзья ослушались — они мертвы. Ты ослушиваешься снова и снова — но ты жив. Потому что ты вкуснее. Пока что».

Клейн сжал кулаки.

«Второе: похоть одобряется. Рожайте. Чем больше людей — тем больше еды. Вы — скот. Скот должен размножаться».

— А третье?

«Третье: не ищи то, что не принадлежит тебе. Надежду. Башню. Железное дерево. Это — моё. Ты посмел взять моё — я забрал твоих. Теперь они мои. Каждый раз, когда ты будешь искать дальше — я буду забирать ещё. А забирать уже некого. Кроме тебя самого».

Клейн стоял посреди тихого города, смотрел на спящих людей, на их открытые глаза с багровыми точками, и понимал: Глаз снова выиграл.

Но у Клейна больше нечего было терять.

— Ты убил их, — сказал он. — Ты превратил их в своих кукол. Ты думаешь, это остановит меня?

«Я знаю, что это не остановит тебя. Ты слишком глуп, чтобы остановиться. Но теперь ты будешь знать: каждый твой шаг — это их глаза. Каждая твоя надежда — это их голоса. Ты не сможешь забыть их. Никогда». Клейн усмехнулся.

— Ты прав. Я не забуду. Я буду помнить их лица каждый раз, когда буду втыкать тесак в твою багровую рожу. Он развернулся и пошёл к Топям. За спиной — сотни глаз смотрели ему вслед. Глаз видел его со всех сторон. Клейн больше не пытался спрятаться.

Том 1 Глава 13 – Живая грязь

Клейн ступил на границу Топей и сразу понял: здесь что-то изменилось. Грязь дышала. Не в переносном смысле. Буквально. Серая жижа под ногами пульсировала — медленно, тягуче, в такт его сердцу. Или в такт Глазу. Клейн замер, прислушался к себе. Сердце билось ровно. А грязь пульсировала чаще.

— Ты следишь за мной даже здесь? — спросил он вслух. Никто не ответил. Но пульсация участилась. Клейн сделал шаг. Сапог провалился по щиколотку, и грязь сжалась. Не чавкнула — сжалась, как живой жом. Клейн дёрнул ногой — не вытащить. Он посмотрел вниз. Из грязи торчали пальцы. Серые, длинные, с кривыми ногтями. Они обхватили его лодыжку и сжимали. Не сильно. Терпеливо. Будто проверяли на прочность.

— Дед? — позвал Клейн. Тишина. Потом голос — не извне, изнутри, прямо в позвоночник.

«Не зови его, — ответила грязь. Или тот, кто в ней жил. — Он далеко. Он не поможет. Здесь только я».

— Кто ты?

«Тот, кто не ушёл. Тот, кто остался. Тот, кто стал частью». Пальцы разжались. Клейн выдернул ногу. Отступил на шаг. Перед ним из грязи поднималась фигура. Мерзость Топей. Уровень 1 — «Тонущий» Клейн увидел её сразу. Не человека. Не животное. Нечто среднее. Тело — человеческое, но искажённое. Кожа серая, полупрозрачная, под ней течёт чёрная, густая жидкость. Глаза — два багровых огонька без зрачков. Руки длинные, до колен, с тремя пальцами, сросшимися вместе. Ног нет — вместо них грязевой шлейф, который тянется за фигурой, как юбка. Фигура замерла. Потом заговорила. Голос — её собственный, не через Глаза.

— Я ждал тебя, — сказала она. — Все ждали. Ты единственный, кто вернулся.

— Кто ты?

— Был человеком. Теперь — голос. Голос Топей. Я предупреждаю таких, как ты. Уходи. Не возвращайся. Здесь нет ничего, кроме смерти. Клейн сжал тесак.

— Я ищу железное дерево.

Фигура рассмеялась. Звук был мокрым, хлюпающим, как утопающий в грязи.

— Дерево? Ты думаешь, дерево растёт в грязи? Дерево там, где Глаз не достаёт. А здесь он достаёт везде. Даже под землёй. Даже в костях.

— Тогда где?

— Не скажу, — фигура шагнула вперёд. Шлейф грязи потянулся за ней, оставляя чёрный след. — Ты должен сам найти. Или умереть. Правила Топей. Клейн приготовился. Фигура атаковала. Система боя — Мерзость Топей Фигура не бежала. Она скользила по грязи, как по льду, беззвучно, быстро. Клейн едва успел уйти в сторону. Три пальца царапнули воздух там, где только что была его голова. Клейн рубанул тесаком. Лезвие прошло сквозь тело фигуры, как сквозь воду. Ни крови. Ни плоти. Только чёрная жижа брызнула в стороны — и тут же впиталась обратно.

— Меня нельзя порезать, — сказала фигура. — Я — грязь. Ты не можешь убить грязь. Клейн отступил. Пятился к камню — единственному твёрдому предмету в радиусе ста метров. Прислонился спиной.

— Тогда что тебя может убить?

— Ничего, — фигура скользнула ближе. — Я уже мёртв. Меня нельзя убить второй раз. Она подняла руку. Три пальца вытянулись, стали длиннее, тоньше, превратились в три чёрных шипа.

— Но тебя — можно. Правило первое — Грязь не резать, её нужно сушить Клейн вспомнил слова Тео: «Глаз забирает цвет, потом тепло, потом разум». Он посмотрел на фигуру. Сегодня она забрала у этого человека всё. Осталась только грязь. Но грязь — это вода. Вода боится тепла. Клейн не умел колдовать. У него не было огня, заклинаний, магии. Но у него была Печать. Сломанная Печать. И боль, которую он мог отдавать. Он закрыл глаза. Представил не тепло. Представил огонь. Не физический — внутренний. Ту злость, которая жгла его изнутри, когда он увидел мать на холодной кровати. Когда увидел Лейю с багровой точкой в зрачке. Когда услышал голос Глаза изо рта Тео. Он представил, что эта злость течёт по рукам, собирается в ладонях, становится горячей, почти обжигающей. Фигура замерла.

— Что ты делаешь? — спросила она. В голосе впервые появилось что-то, кроме насмешки. Беспокойство. Клейн открыл глаза. Ладони светились тусклым, красным светом. Не багровым — Глаза. Красным — крови.

— То, что ты не умеешь, — сказал он. — Страдать по-настоящему. Он шагнул к фигуре и коснулся её лица. Результат контакта Ладонь Клейна встретилась с серой кожей. И прожгла её. Не огнём — памятью. Фигура закричала. Впервые за всё время — по-настоящему, по-человечески, с болью и ужасом. Клейн не отнимал руки. Он вливал в неё всё, что накопилось за последние дни. Смерть матери. Смерть друзей. Пустые глаза Лейи. Багровую точку в зрачке Тео. Фигура корчилась, плавилась, как воск. Грязь стекала с неё чёрными ручьями, обнажая кости. Человеческие кости. Старые, жёлтые, с трещинами.

— Хватит! — закричала фигура. — ХВАТИТ.. Клейн отдёрнул руку. Перед ним стоял не монстр. Старик. Худой, голый, с серой кожей и пустыми глазами. Он смотрел на Клейна, и в его взгляде не было ни злобы, ни страха. Только благодарность.

— Спасибо, — прошептал старик. — Ты меня отпустил. Он упал на колени. Тело рассыпалось в прах — серый, сухой, мёртвый. Клейн стоял над ним, тяжело дышал и смотрел на свои ладони. Они перестали светиться. Но внутри всё ещё горело.

— Глаз не может забрать боль, — сказал он вслух. — Он может забрать цвет, тепло, разум. Но не боль. Боль — это то, что остаётся. Он поднял голову. Посмотрел на Глаз. Глаз смотрел в ответ. И впервые Клейн заметил: в его пульсации появилась новая нота. Не страх. Не гнев. Любопытство.

Продолжение следует...

Том 1 Глава 14 – Семь секунд до смерти

Клейн вышел из Топей на пятый день. Он не нашёл железное дерево. Нашёл только следы — обрубленные корни, тянущиеся в небо, чёрную землю, где ничего не росло, и камень с вырезанным деревом. Под камнем была надпись. Старыми, почти стёртыми буквами:

«Здесь стояло дерево. Глаз срубил его. Корни ушли в небо. Древо мертво. Но семя — у людей». Клейн забрал камень. Спрятал за пазуху. И пошёл дальше — не в город, не к Башне. На юг. Туда, где за перевалом лежали королевства. Королевство Эрдайн Он шёл три дня. Пустошь сменилась редкими кустами, кусты — жухлой травой, трава — настоящими полями. Серыми, больными, но полями. А потом показались стены. Высокие, белые, с золотыми зубцами. Не потрескавшиеся, не облупленные — целые. За стенами — шпили, башни, черепичные крыши. И ни одного багрового отсвета. Глаз висел в небе, но здесь его свет был тусклым, разбавленным, почти безвредным. Клейн остановился у ворот. Над воротами — герб. Два дракона, держащие весы. И надпись:

«Эрдайн. Жемчужина юга. Королевство, которое не знает страха». Клейн усмехнулся.

— Не знает страха, потому что кормит Глаз чужими. Он шагнул вперёд. Смерть Его убили через час. Клейн не успел даже понять, что произошло. Он зашёл в таверну — чистую, светлую, с настоящим пивом и хлебом, пахнущим мукой. Спросил у трактирщика:

— Кто правит этим королевством? Трактирщик посмотрел на него. Улыбнулся. И кто-то сзади ударил Клейна ножом в шею. Он упал лицом в пол. Кровь залила доски. Последнее, что он увидел — багровая точка в зрачке трактирщика. Глаз смотрел на него даже здесь. Клейн умер. Откат Тьма. Потом — вспышка. Клейн открыл глаза. Он стоял перед воротами Эрдайна. Надпись: «Эрдайн. Жемчужина юга». Сердце колотилось. Шея — цела.

— Что… — прошептал он.

Часы на башне пробили. Клейн посмотрел на них. Время отошло назад. На семь секунд до смерти. Он не знал, как это работает. Не знал, почему. Знал только одно: он умер — и вернулся. Как в Башне. Только теперь не в видении, а наяву. Клейн постоял, отдышался. Потом повернулся и пошёл в обход — не в таверну, к другим воротам. Он не вошёл в город. Обогнул стену, нашёл старую калитку, просочился внутрь. Пошёл не к трактиру — к дворцу. Ему нужно было узнать. Кто отдаёт приказ отправлять людей на север. Кто подписывает «налог». Кто смотрит на Глаз и не боится, потому что бояться заставляют других. Он шёл по узким улочкам, прятался в тенях, сжимал тесак. Через десять минут его нашли снова. Двое в чёрном, без лиц — магические тени, что-то вроде Мерзостей, но чище, быстрее, умнее. Клейн даже не увидел, откуда они вышли. Просто почувствовал удар в спину — и снова тьма. Откат — 8 минут Он открыл глаза. На этот раз — раньше. На восемь минут до смерти. Он стоял у старых ворот Эрдайна, ещё до того, как решил идти к дворцу. Восемь минут. Клейн посмотрел на часы на башне. Потом на свои руки. Пульсировали — слабо, едва заметно. Железный лист за пазухой горел.

— Я могу откатывать время? — прошептал он. — Каждый раз, когда умираю? Лист пульсировал в ответ. Клейн закрыл глаза. Вспомнил. В Башне он сидел в кресле — и видел правду. В Топях он коснулся Мерзости — и она рассыпалась. В Эрдайне он умер — и вернулся. С каждым разом он становился не сильнее. Но умнее.

— Семь секунд, — сказал он себе. — Потом восемь минут. Может, в следующий раз будет час. Или день. Я не знаю, как это работает. Но я буду умирать снова и снова. И каждый раз буду возвращаться чуть раньше. Он открыл глаза. Вошёл в город. Не через главные ворота. Не через калитку. Пошёл прямо, по центральной улице, глядя в глаза каждому встречному. Они шарахались. Чувствовали в нём что-то чужое. Клейн шёл к дворцу.

— Я не герой, — сказал он тихо. — Я не спасаю мир. Я пришёл спросить у вас: как вам живётся, пока мои соседи гниют заживо? Никто не ответил. Но Глаз в небе — даже здесь, даже над Эрдайном — пульсировал чаще.

Продолжение следует...

Том 1 Глава 15 – Петля раскола

Он умер в третий раз на рассвете. Клейн уже сбился со счёта. Первая смерть — нож в шею в таверне. Вторая — удар в спину от теней у дворца. Третья — яд. Ему подмешали что-то в воду, когда он попытался заговорить с торговкой на рынке. Он выпил, сделал два шага, упал лицом в грязь и смотрел, как багровая лужа под щекой становится всё шире.

Потом — тьма.

Потом — вспышка.

Он стоял перед воротами Эрдайна. Надпись: «Эрдайн. Жемчужина юга». Часы на башне показывали то же время. Те же лица проходили мимо. Та же торговка раскладывала товар. Клейн опустился на колени и его вырвало. Ничего, кроме желчи. Он не ел уже... сколько? Он не помнил. Каждая смерть стирала не память, но тело помнило всё. Удар ножа. Хруст позвонков от теней. Жжение яда в горле. Он сидел на коленях посреди улицы, а люди обходили его стороной. Никто не помог. Никто не спросил, что случилось. В Эрдайне не помогали чужакам.

Клейн поднялся. Вытер рот рукавом. Посмотрел на часы.

— Восемь минут, — прошептал он. — Восемь минут до первой смерти. Если я ничего не меняю.

Он знал уже каждую секунду этих восьми минут. Знакомая женщина с корзиной пройдёт слева через двадцать секунд. Мужчина в синем плаще чихнёт через минуту. Таверна, где его убили в первый раз, откроется через три минуты. Тени у дворца появятся через пять, если он пойдёт прямо. Он не пошёл прямо. Он свернул в переулок, которого не было в прошлых петлях. Или был? Он не помнил. Каждая смерть делала его память… странной. Одни детали становились ярче, другие — исчезали. В переулке было пусто. Только мусор и кошка. Кошка посмотрела на него жёлтыми глазами — в них не было багровых точек. Здесь, в Эрдайне, Глаз смотрел слабее.

— Ты живая, — сказал Клейн кошке. — Хотя бы кто-то. Кошка фыркнула и убежала. Клейн прислонился к стене. Закрыл глаза. Восемь минут. Он мог сделать восемь минут правильными. Но что дальше? Дальше — смерть. Новая, незнакомая, от которой он не знал, как спастись.

— Мне нужно больше времени, — сказал он вслух. — Мне нужно не восемь минут. Мне нужен день. Неделя. Год. Он открыл глаза и увидел её. Стена в конце переулка была не каменной. Она была… серой. Треснутой. С прожилками, которые двигались. Клейн узнал их. Такие же прожилки были на полу в Башне. Он подошёл ближе. Протянул руку. Пальцы коснулись холодного камня — и провалились сквозь него.

Клейн дёрнул руку. Пальцы были на месте. Стена — на месте. Но он чувствовал, что за ней — пустота. Большая, холодная, ждущая.

— Ты не стена, — сказал он. — Ты дверь.

Стена не ответила. Но трещина стала шире.

Клейн посмотрел на часы. Четыре минуты до первой смерти. Он мог пойти в таверну и умереть от ножа. Мог пойти ко дворцу и умереть от теней. Мог остаться здесь и ждать — но он не знал, что придёт.

Он шагнул сквозь стену. Расколотый Предел — первое появление Там не было света. Не было тьмы. Там была середина. Клейн стоял на чёрном полу с белыми прожилками. Прожилки двигались — медленно, как змеи, обвивали его ноги, но не трогали. Стены — серые, в трещинах. В трещинах — лица. Не живые. Не мёртвые. Они смотрели на него. Шептали.

Клейн не разбирал слов. Только ощущения. Холод. Одиночество. Что-то знакомое.

В центре зала стоял Трон.

Большой, чёрный, без украшений. Не красивый — внушительный. На нём никто не сидел. Рядом — Стол. Каменный, треснутый посередине. Вокруг Стола — семь мест. Шесть пустых. Одно — занято.

Клейн не видел лица. Только тень. Тень сидела на седьмом месте и смотрела на него. Не двигалась. Не говорила.

— Кто ты? — спросил Клейн.

Тишина.

Потом тень подняла руку и постучала по Столу. Один раз. Два. Три.

Клейн подошёл. Положил ладонь на камень.

Стол был холодный. И живой. Пульсировал, как железный лист, как дерево в Топях. Под пальцами Клейна проступила надпись. Не буквы — образы. Он понял их без слов.

«Не называй имён. Не садись на Трон. Не доверяй шёпоту. Умри — вернёшься сюда. Живи — забудешь дорогу».

Клейн отнял руку. Надпись исчезла.

Тень на седьмом месте качнулась. Будто кивнула.

— Ты один из нас, — сказал Клейн. — Таких, как я. Со сломанной Печатью. Которая умирает и возвращается.

Тень не ответила. Но подняла руку и указала куда-то в сторону. На одно из пустых мест за Столом.

Клейн посмотрел туда.

Ничего. Просто каменный стул с вырезанным на спинке символом. Клинок.

— Это моё место? — спросил он.

Тень кивнула.

Клейн хотел подойти, сесть, понять. Но что-то остановило его. Внутренний голос — или шёпот со стен — говорил: «Сядешь — не встанешь, пока не умрёшь снова».

Он не сел.

Вместо этого он подошёл к стене. К тем самым лицам, которые шептали. Прислонился ухом к трещине.

— Что мне делать? — спросил он.

Лица зашептали громче. Клейн разобрал только одно слово:

«Умри».

И он умер.

— Как? — спросил он, но ответа не было.

Тень на седьмом месте поднялась. Сделала шаг к нему. Протянула руку — и коснулась его лба.

Пальцы тени были холодными, как смерть.

Клейн почувствовал, как мир вокруг рушится. Стены трещат. Пол проваливается. Трон рассыпается в пыль. Он закрыл глаза — и открыл их снова. Он стоял перед воротами Эрдайна. Надпись: «Эрдайн. Жемчужина юга». Часы на башне показывали то же время. Но Клейн знал — что-то изменилось. В груди. Под рёбрами. Там, где билось сердце, теперь пульсировала трещина. Как на Столе. Как на стенах Предела. Он посмотрел на свои руки. На левом запястье — Печать. Сломанная, бледная, прерывистая. А рядом — новая. Тонкая, чёрная, идеально ровная.

— Что ты мне сделал? — прошептал Клейн.

Никто не ответил.

Но он знал — теперь в него кто-то или что-то смотрит. Не Глаз. Другой. Тот, кто сидит на седьмом месте в Расколотом Пределе.

Клейн сжал кулаки.

— Я всё равно дойду, — сказал он. — До дворца. До правителя. До ответов. Даже если придётся умирать сто раз. Он шагнул вперёд — не в таверну, не к теням, а к главной площади. На этот раз он не умрёт через восемь минут. Он умрёт через семь. На секунду раньше. Чтобы получить на одну секунду больше информации. Так ему сказали лица на стенах.

«Умирай раньше — возвращайся позже. Так работает Предел». Он не понял. Но поверил.

Продолжение следует...

Том 1 Глава 16 – Тот, кто сидит на седьмом месте

Клейн умер на пятый раз в полдень.

На этот раз он сам выбрал, как и где. Не нож. Не тени. Не яд. Он нашёл старый колодец на окраине Эрдайна, посмотрел в чёрную воду, увидел там отражение Глаза и прыгнул вниз головой.

Смерть была быстрой. Холодной. Почти безболезненной.

Он открыл глаза в Расколотом Пределе.

Тело не болело. В Пределе боль не приходила. Только тяжесть. Та самая, которую он чувствовал в Башне, когда садился в кресло. Будто кто-то давил на плечи, проверял, согнётся он или сломается.

Клейн не согнулся.

Он стоял посреди чёрного зала, смотрел на Трон, на Стол, на семь мест. Шесть пустых. Одно — занято.

Тень на седьмом месте не двигалась. Но Клейн знал: она смотрит на него. Не глазами — у тени не было глаз. Всем существом.

— Ты ждал меня, — сказал Клейн.

Тишина.

Потом тень подняла руку и постучала по Столу. Один раз. Два. Три.

Клейн подошёл. Положил ладонь на холодный камень. Надпись проступила под пальцами, как в прошлый раз, но теперь она была длиннее.

«Ты умер пять раз. Ты вернулся пять раз. Ты помнишь каждую смерть. Это хорошо. Это значит, ты не сломался. Но ты ещё не понял главного».

Клейн отнял руку.

— Чего я не понял?

Тень встала.

Клейн впервые видел её в полный рост. Высокая. Тощая. В лохмотьях, которые, казалось, были сотканы из той же серой материи, что и стены Предела. Лица не было — только пустота под капюшоном.

Но Клейн чувствовал: под пустотой кто-то есть.

Тень сделала шаг. Второй. Третий. Подошла к Клейну вплотную. Протянула руку — и коснулась его груди. Туда, где под рёбрами пульсировала чёрная трещина.

Клейн не дышал.

Тень отняла руку. На её ладони остался отпечаток — чёрный, пульсирующий.

«Ты носишь часть меня, — сказала она. Не голосом — мыслью. — Каждый раз, когда ты умираешь, трещина растёт. Когда трещина заполнит тебя целиком — ты станешь мной. Или я стану тобой. Мы не знаем. Никто не доходил так далеко».

Клейн сжал кулаки.

— Ты — тот, кто сидит на седьмом месте. Ты — один из сломанных?

Тень кивнула.

— Кто ты был?

Тень покачала головой. Подняла руку и снова постучала по Столу. Но теперь надпись была другой. Всего одно слово.

«Первым».

Клейн смотрел на это слово, и в голове складывалось.

— Ты — первый, кто сломал Печать. Первый, кто попал в Предел. Первый, кто сел за этот стол. А теперь ты — тот, кто не может уйти. Потому что если ты встанешь — Предел рухнет. Или ты? Или всё? Тень замерла. Долго. Так долго, что Клейн уже думал — она не ответит. Потом она сделала шаг назад. Села на своё место. И Стол заговорил сам.

«Ты умрёшь ещё много раз, — написал Стол. — Каждая смерть будет делать трещину шире. Ты будешь помнить всё больше. Ты будешь возвращаться всё дальше. Но однажды трещина заполнит тебя. И тогда придёт выбор. Сесть на Трон. Или исчезнуть. Третьего не дано».

Клейн смотрел на Трон.

Большой. Чёрный. Пустой.

— А ты что выбрал?

Тишина.

Тень не ответила. Но Клейн вдруг понял. Она не выбирала. Она просто села на седьмое место — и застряла. Не на Троне. Рядом с Троном. Достаточно близко, чтобы чувствовать его силу. Достаточно далеко, чтобы не сойти с ума.

— Ты боишься, — сказал Клейн. — Ты боишься сесть на Трон. И боишься уйти. Поэтому ты сидишь на седьмом месте и ждёшь. Ждёшь, пока кто-то другой сделает выбор за тебя.

Тень дёрнулась.

Впервые за всё время — резко, судорожно, будто Клейн попал в точку. Потом замерла. Потом медленно подняла руку и указала на пустое место. То, где был вырезан символ Клинка.

«Садись», — написала она.

Клейн не сел.

— Я сяду, когда буду готов. А пока — я буду умирать. Снова и снова. Пока не узнаю всё. Пока не пойму, как убить Глаз. Пока не найду способ вытащить вас всех отсюда.

Тень покачала головой. Безнадёжно. Устало.

«Ты не вытащишь нас, — сказала она. — Мы — часть Предела. Предел — часть нас. Единственный способ уйти — сесть на Трон. А Трон… Трон не отпускает. Никого. Никогда».

Клейн молчал.

Потом развернулся и пошёл к стене. К тем самым лицам, которые шептали. Прислонился лбом к холодному камню.

— Как мне вернуться?

Лица зашептали. Громче, быстрее, агрессивнее. Клейн разобрал только одно слово.

«Умри».

Он закрыл глаза.

И умер. Он открыл глаза в Эрдайне. Стоял перед воротами. Часы на башне показывали то же время. Но теперь Клейн знал больше. У него было шесть минут до первой смерти. На семь секунд раньше, чем в прошлой петле. Прогресс.

Он посмотрел на свою грудь. Под рубахой пульсировала чёрная трещина. Больше, чем раньше. Тень сказала правду — каждая смерть делала её шире.

— Шесть минут, — сказал он вслух. — В следующий раз будет пять. Потом четыре. Потом — ноль. И тогда я умру по-настоящему. Или сяду на Трон. Он шагнул вперёд — не к таверне, не к теням, не к колодцу. К дворцу. Прямо. Открыто. Глядя в глаза каждому встречному.

Они шарахались. Чувствовали в нём что-то чужое.

Клейн шёл и улыбался. Потому что знал: он умрёт через шесть минут. Но за эти шесть минут он увидит больше, чем за все предыдущие петли вместе.

Он успеет. Он всегда успевал.

Том 1 Глава 17 – Кровь на столе

Клейн умер в шестой раз на закате.

Не от ножа. Не от теней. Не от яда. Он умер от женщины. Та самая торговка с рынка, которая подмешала ему яд в третьей петле, теперь смотрела на него с другого конца улицы. Глаза — чёрные, без белков. На лбу — багровая точка. Такая же, как у линз в Гриффгарде, но живая. Пульсирующая.

Она не подходила. Просто смотрела. И Клейн понял: она — не жертва. Она — охотник.

Он попытался свернуть в переулок, но ноги не слушались. Что-то держало его за щиколотки. Он посмотрел вниз — из брусчатки тянулись чёрные нити. Тонкие, гибкие, пульсирующие. Они обвили его лодыжки, колени, бёдра. Клейн рванулся — нити сжались. Кости хрустнули.

Он упал лицом в камень.

Успел подумать: «Шестая смерть будет медленной».

Потом женщина подошла, встала над ним, наклонилась и прошептала:

— Глаз хочет тебя живого. Не мёртвого. Живого. С кровью. С болью. Со страхом.

Она провела пальцем по его щеке. Палец был холодным, как лёд. Там, где он касался, кожа серела, трескалась, из трещин сочилась чёрная жидкость.

Клейн закричал.

И умер.

---

Предел. Чёрный зал. Тишина.

Клейн открыл глаза. Лежал на полу. Чёрный мрамор под щекой был холодным, но не таким, как пальцы женщины. Живым. Почти тёплым.

Он сел. Посмотрел на свои руки. Руки дрожали. На левом запястье — сломанная Печать, бледная, прерывистая. На правом — новая. Чёрная, идеально ровная, пульсирующая.

— Третья трещина, — сказал он вслух.

Голос был чужим. Хриплым. Будто он не говорил несколько дней.

Он поднялся. Прошёлся по залу. Стол. Трон. Семь мест. Шесть пустых. Одно — занято. Тень на седьмом месте смотрела на него. Молчала.

Клейн подошёл к Столу. Не постучал — ударил кулаком. Кровь брызнула на холодный камень.

Стол заговорил. Надписи проступали алыми буквами, пульсировали в такт его сердцу.

«Ты умер шесть раз. Ты помнишь каждую смерть. Ты носишь три трещины. Когда их станет семь — ты станешь Пределом. Или Предел станет тобой. Мы не знаем. Никто не доходил так далеко».

Клейн вытер кровь о штаны.

— Кто была та женщина?

«Клирик Глаза. Седьмой уровень. Она служит Глазу не из страха. Из веры. Для неё ты — еретик. Сломанная Печать — оскорбление. Твои смерти — кощунство. Она будет охотиться на тебя в каждой петле, пока не поймает живым. Или пока ты не убьёшь её».

— Как её убить?

«Кровью. Твоей кровью. Клирики Глаза боятся не стали, не огня, не магии. Они боятся того, кто умер и вернулся. Твоя кровь для них — яд. Потому что в ней — память о смерти. А Глаз не переваривает смерть. Только жизнь».

Клейн посмотрел на свои руки. На чёрные трещины. На кровь, которая всё ещё сочилась из разбитых костяшек.

— Значит, я — яд для них.

«Ты — яд для всего, что связано с Глазом. Но ты — наркотик для Предела. Чем больше ты умираешь, тем сильнее мы связаны. Ты не можешь уйти. Ты не можешь остаться. Ты можешь только умирать — или сесть на Трон».

Клейн посмотрел на Трон.

Большой. Чёрный. Пустой. Вблизи он был не просто камнем. Он был живым. Клейн видел, как под поверхностью движутся лица. Те самые, которые шептали со стен. Они были внутри Трона. Заключённые. Пойманные. Вечные.

— Трон — это тюрьма, — сказал Клейн.

«Да. Тюрьма для тех, кто не захотел умирать. Каждое лицо на Троне — тот, кто сел добровольно. Или не добровольно. Мы не помним. Они не говорят».

Клейн отвернулся.

— Я не сяду.

«Тогда умри. Снова. Снова. Снова. Пока трещины не заполнят тебя целиком. Пока ты не станешь пустым. Пока в тебе не останется ничего, кроме Предела».

Клейн сжал кулаки. Кровь капала на чёрный пол. Прожилки под ногами задвигались быстрее, жадно впитывая каждую каплю.

— Сколько у меня времени до следующей смерти?

«В этой петле — пять минут. Ты умер на шесть минут раньше, чем в прошлый раз. Прогрессия ускоряется. Скоро ты будешь умирать за секунду до того, как родиться. И тогда петля замкнётся».

Клейн закрыл глаза.

Пять минут. Он должен успеть. Должен найти женщину-клирика. Должен убить её своей кровью. Должен выжить.

Он открыл глаза.

— Верни меня.

Тень на седьмом месте кивнула. Подняла руку — и мир рухнул.

---

Эрдайн. Ворота. Пять минут до первой смерти.

Клейн стоял на том же месте, где умирал шесть раз. Но теперь он знал, что будет. Знал, где ждёт женщина. Знал, что она придёт не сразу — сначала пошлёт нити, потом подойдёт сама.

У него было пять минут.

Он не пошёл к таверне. Не пошёл к дворцу. Пошёл к рынку. Прямо. Открыто. Глядя в глаза каждому встречному.

Они шарахались. Чувствовали в нём что-то чужое.

Клейн шёл и сжимал тесак. Обычный, ржавый, ни на что не годный. Но сегодня он был не оружием. Он был сосудом.

Клейн провёл лезвием по ладони. Кровь потекла по пальцам, капала на брусчатку. Там, куда падали капли, камень шипел, чернел, трескался.

— Иди сюда, — сказал он тихо. — Я знаю, ты чувствуешь меня. Я пахну смертью. Я пахну Пределом. Иди.

Она пришла.

Из переулка. Бесшумно, как тень. Чёрные глаза, багровая точка на лбу, длинные пальцы с чёрными ногтями.

— Ты глупый, — сказала она. — Ты мог бы спрятаться. Мог бы умереть быстро. А ты зовёшь меня сам.

Клейн улыбнулся.

— Я не хочу прятаться. Я хочу понять, как тебя убить.

Она шагнула ближе. Нити из брусчатки потянулись к нему — но остановились. Наткнулись на кровь. Шипели, плавились, отступали.

— Что ты сделал? — её голос дрогнул.

— Свою кровь, — сказал Клейн. — Ты сказала, что Глаз хочет меня живым. Но ты не сказала, что моя кровь для тебя — смерть. Ты боишься, да? Боишься того, кто умирал и возвращался.

Она отступила. Впервые — не вперёд, а назад.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Если я не приведу тебя живым — Глаз съест меня. Не тело. Душу. Я стану линзой. Вечно смотреть. Вечно молчать.

— А я что? — спросил Клейн. — Ты думаешь, я не стану? Ты думаешь, я не смотрю? Каждую смерть я вижу Глаз. Каждую смерть он смотрит на меня. И я смотрю на него. Мы уже связаны. Сильнее, чем ты с ним.

Он шагнул к ней. Кровь с ладони капала на брусчатку, оставляя чёрные следы.

— Убей меня, — сказал он. — Или отойди. Потому что я иду к дворцу. Я иду к вашему королю. И если ты встанешь на пути — я залью тебя своей кровью. И Глаз подавится твоей смертью.

Женщина замерла.

Потом развернулась и ушла. В переулок. В тень. В никуда.

Нити на брусчатке исчезли.

Клейн стоял посреди улицы, сжимал тесак, и кровь капала на камень.

— Пять минут, — прошептал он. — Я выиграл пять минут. Он пошёл дальше. К дворцу. К правителю. К ответам. В этот раз он не умер.

Продолжение следует...