Лето.

Для меня лето — самый важный сезон, в котором, что не вспомни, все кажется сияющим.

Теперь, когда мне исполнилось тридцать лет, когда я оглядываюсь на свои

летние воспоминания, мне особенно помнится одно лето, которое сияет исключительным блеском.

Вороша память того лета, я напряженно вспоминал все, что произошло.

Оно было темно-синим. Такая синева, будто небо и море слились в один цвет.

Это не было воспоминанием ни о моем первом классе средней школы, ни о том, как я впервые влюбился, ни о том, когда мне было двадцать три года, когда у меня впервые появилась девушка.

Это было мое воспоминание о 2008 году.

Время, когда я пересекся с той девушкой. Летние дни мы проводили вместе почти каждый день, и, хотя это было самое короткое и жаркое лето в моей жизни, оно было наполнено поистине необычными событиями.

Это было также время, когда моя жизнь зашла в тупик. Я упал на колени во тьму, не видя перед собой ничего впереди.

Какие действия предпримут люди, оказавшись в такой ситуации?

Некоторые могут стать пессимистичными, впасть в депрессию и даже отгородиться от других. Некоторые попытаются найти выход из тьмы, им удастся встать и двигаться вперед. Однако я был другим. У меня не было ни достаточного ума, ни мужества, чтобы вырваться, поэтому вместо этого я уволился с работы, чтобы сбежать, и просто продолжал жить, убегая от реальности.

Я прибыл в живописное место в префектуре Иватэ, на море Дзёдогахамы, оставив все свои пожитки. Именно тогда у меня произошла судьбоносная встреча с девушкой, вокруг которой витала загадочная атмосфера, Сиракисавой Хонокой.

В то время она была девятнадцатилетней студенткой колледжа, не рассердится ли она, если я назову ее девочкой?

Она была излишне сильной, красивой и свободолюбивой девушкой с выдающимся внешним видом. И, в то же время, она была еще и очень нежной, хрупкой и неловкой, с риском исчезнуть в любой момент, если не проявлять к ней осторожность.

Это было 1 августа 2008 года.

Даже сейчас я отчетливо помню тот день. Было очень жаркое лето, и даже если я стоял неподвижно, у меня на спине выступали ведра пота.

Вид ее стройной фигуры, отражающейся силуэтом на фоне пронзительно голубого неба и белых облаков. Одной рукой она держала свою соломенную шляпу, чтобы ее не унесло ветром, а другой рукой потянула меня за руку, а затем сказала с легким акцентом: «Ты пришел».

В любом случае я уверен, что могу ясно произнести эти слова, которые вырвутся у меня через мгновение. Что в тот день, когда я встретил ее, ей удалось спасти меня, мгновенно исцелить мое сердце и заставить снова влюбиться.

При этом определенный порядок вещей все же существует. Во-первых, я хотел бы рассказать о том, как я познакомился с ней.

Произошло это немного раньше. Тридцать первого июля того же года. Наша история начинается в гостиничном номере в центре города Сайтама.

А теперь, пожалуйста, послушайте немного.

Внутри гостиничного номера, где царила тьма, можно было увидеть фигуры мужчины и женщины, полностью обнаженных, обнимающих друг друга на кровати. Единственным источником света в комнате без окон, в которой они находились, был свет оранжевой настольной лампы на шкафу. Их тени отражались на стене в виде туманных силуэтов. После того как они закончили свое дело, женщина расчесала свои длинные волосы и протянула руку, чтобы дотянуться до края изголовья кровати, схватила пачку сигарет, закурила, вдохнула дым в легкие, затем выдохнула его непрерывной струей. Посмотрев некоторое время на дым, растворяющийся в темноте, женщина повернулась к мужчине, заползшему под одеяло, и задала вопрос:

— Итак? Во сколько ты собираешься завтра уехать?

После того, как ему задали вопрос, мужчина поднял верхнюю часть тела, прислонился стройной спиной к спинке кровати, а затем положил руки на плечи женщины и ответил:

— Завтра в 7:00. Скоростные поезда обычно прибывают рано, поэтому нам нужно будет покинуть отель.

Она нахмурилась и томно пробормотала, смотря вниз на руку, лежащую на ее плече:

— Действительно? — она поджала губы и выдохнула струйку дыма, но отказалась смотреть ему в глаза.

Он предположил, что она думала о нем как о незаинтересованном в сексе, и, когда это беспокойство прошло, он предложил, чтобы поднять ей настроение:

— Я провожу тебя до дома.

— Это очевидно, — сказала женщина, продолжая затягиваться сигаретой. — Или ты хочешь, чтобы я сказала: «Мне одиноко, поэтому, пожалуйста, не уходи?», как будто не желая, чтобы ты уходил?

— Нет, я не думаю, что ты из тех людей, которые так говорят.

— Верно… — рассеянно вздохнула женщина.

— Ну… не думай об этом слишком много, ладно?

Глядя на ее профиль, выдыхающий сигаретный дым с ничего не выражающим лицом, он — Осакабе Кенго — подумал, что это достойный конец для них обоих.

Она была на два года моложе Осакабе, они познакомились друг с другом благодаря общему знакомому. Она была не особенно привлекательной, но высокой женщиной с длинным разрезом глаз и пухлыми губами, из-за которых она казалась более зрелой, чем была на самом деле. Она также хорошо готовила и была домашней женщиной, которая обращает внимание на мелочи.

«Прошло два года с тех пор, как мы начали наши отношения. Это было не потому, что мы не ладили друг с другом, и не потому, что нас не волновало присутствие друг друга. На самом деле, я бы сказал, что с ней было очень легко ладить из-за ее непринужденного характера, который не требовал особого внимания.

Тем не менее, если вы спросите меня, были ли у меня какие-то чувства к ней, я бы сказал, что они были едва уловимыми».

Субботними вечерами мы вдвоем либо оставались в квартирах друг друга, в результате чего зубные щетки кочевали из дома в дом, несколько пар моего нижнего белья и сменная одежда оставались у нее, а ее куча модных журналов была у меня.

Так было и в праздники. Мы ходили на еженедельные свидания и соединяли наши тела друг с другом множество раз. И даже после всех тех лет, что мы обнимались, я до сих пор не испытываю ни малейшего волнения по отношению к ней. Конечно, я никогда не думал о женитьбе. Но я думаю, что для нее это было то же самое. Она редко связывалась со мной вне праздников и никогда не поднимала тему будущего, не говоря уж о свадьбе. Это были отношения, в которых мы заполняли пробелы друг друга только тогда, когда чувствовали в этом необходимость. Пусть это и звучит хорошо, но мы не могли отрицать, что мы были секс-друзьями. Нужен ли был нам обоим предлог иметь любовника? Или в наших ритуальных отношениях были скрытые чувства? Мне и по сей день непонятно.

Итак, когда я уволился с работы и сказал: «Я хочу поехать на месяц в деревню», это был как раз подходящий момент, чтобы положить конец нашим туманным отношениям. Вот и все.

Оплатив счет и выйдя из отеля, я сел в свою подержанную машину, которая стоила моего дохода, и остановился перед ее квартирой в центре Сайтамы. Не сводя глаз с окна, она спросила:

— Что бы ты сделал, если бы я сказала: «Я пока не хочу расставаться?»

— Я свяжусь с тобой, когда вернусь. Вот что я хотел бы ответить, но не думаю, что это важно, потому что ты вряд ли когда-нибудь скажешь мне это.

Затем она плотно закрыла рот и показала улыбку, смешанную со сложными чувствами.

— Я понимаю. Это очень мудрый ответ. Тем не менее немного расстраивает, что даже сейчас ты все еще недоволен мной… Что ж, я думаю, это имеет смысл, поскольку ты даже не заметил, как я подстриглась. Ну, тогда до свидания.

Возможно, из-за сентиментальности в моем сердце, мне казалось, что она звучала грустно, когда говорила мне эти слова. Сойдя с пассажирского сиденья, она сказала мне последнюю вещь:

— Ну, не волнуйся. Я не скажу ничего, что сказала бы проблемная женщина. До свидания, спасибо за два года, которые мы провели вместе. Это было по-своему весело.

С тихим стуком захлопнулась передняя пассажирская дверь. После этого машину окутала тишина.

— По-своему, да…

Желая отвлечься от неловкости ситуации, он включил автомобильное радио и нахмурился, услышав новости. Новость касалась автобусной аварии, произошедшей в январе 2008 года.

В эфире воспроизводилось интервью с пассажиром, который, к счастью, получил во время аварии лишь незначительные травмы. Он продолжил рассказывать о мерах безопасности, которые были приняты автобусными компаниями после той аварии. Это напомнило о событиях того времени, в его памяти всплыли образы с места аварии.

Автобус не справился с управлением и, перевернувшись, съехал с дороги префектуры. Образ смятого автобуса, залитого текущей кровью, заляпанного пятнами, которые были разбрызганы повсюду. Со всеми этими кричащими и плачущими внутри автобуса людьми, ситуация напоминала Пандемониум. Сообщается, что причиной аварии стала ошибка водителя. Однако за кулисами были раскрыты безрассудное планирование автобусной компании, небрежная система управления и другие проблемы, что побудило массы задаться вопросом о том, возьмут ли они на себя ответственность за аварию.

В результате аварии погибли восемь человек, в основном молодые мужчины и женщины. Первоначальное нежелание компании брать на себя какую-либо ответственность оказало влияние, которое продолжает попадать в заголовки газет и по сей день.

— Кстати, наш сегодняшний гость, Ямамото-сан, у меня к вам вопрос: «Каков был ваш анализ психического состояния подсудимого Осакабе во время аварии?

Услышав, как его имя упоминается в репортаже по радио, он горько усмехнулся и рефлекторно переключил станцию на веселую музыку.

«Как раз тогда, когда я начал забывать о том времени…»

Не было никакой возможности, чтобы общенациональные программы вещания сообщали ложь. Водителем, который стал причиной аварии автобуса, был никто иной, как он. В тот день, когда случилась авария, его жизнь буквально перевернулась. Его имя неоднократно упоминалось в качестве ответчика по делу, мгновенно сделав его знаменитостью. Это было болезненное воспоминание, которое до сих пор преследует его, хотя с тех пор прошло шесть месяцев.

Суть дела, которая сообщалась в СМИ, в целом, соответствовала действительности. План работы автобусной компании был небрежным. Число жертв было одним из самых больших, и это была самая трагическая авария за всю их историю. Он также был вынужден бросить свою работу, потому что был признан виновным. К тому же, он отправился на встречу с семьями погибших ранней весной. Несмотря на некоторые разногласия, автобусной компании удалось выплатить компенсации без каких-либо инцидентов.

«… Что еще я должен был сделать?» — разочарованно пробормотал Осакабе. Однако то, что он сказал, было правильным. Что еще он мог сделать, кроме того, что ожидалось от возложенной на него ответственности? Тем более, если он уже закрыл этот долг.

Осакабе вздохнул и спрятал болезненные воспоминания о прошлом в ящик своего разума.

«Забудем об этом. Именно по этой причине я отправляюсь в путешествие. Это грех, который невозможно стереть, но у меня нет времени тревожиться мыслями о прошлом. На самом деле, мне завтра рано вставать. Я уже собрал свой багаж, и было бы довольно глупо с моей стороны, если бы я проспал. Должно быть, был ливень. — подумал Осакабе, глядя на бесконечные ночные огни, освещающие бледным светом чуть влажную поверхность дороги.

В конце концов, он тихо завел машину и продолжил движение к своей квартире по темным ночным улицам.

— Это может быть вызванная стрессом психогенная амнезия, — сказал психиатр Осакабе.

— Это… Это значит, что это последствия аварии?.. — ответил Осакабе.

— Нет, нет. Совершенно неправильно так говорить. У вас все еще есть воспоминания и до, и после аварии, верно? Поэтому я не думаю, что основной причиной стала сама авария, скорее какой-то психологический шок, который вы испытали после нее. Кроме того, результаты вашей компьютерной томографии не показали следов сильного удара головой.

— Психологический шок… — тихо пробормотал Осакабе, размышляя над тем, что только что сказал ему психиатр.

Осакабе был госпитализирован после автобусной аварии, которую он устроил в январе того же года. И только после того, как несколько месяцев спустя его благополучно выписали, он, наконец, заметил, что теряет фрагменты своей памяти за последние два-три месяца. Даже сам Осакабе не мог точно угадать, что это были за воспоминания. Он считал, что не нужно было слишком много думать об этом, так как это не влияло на его повседневную жизнь. Но на всякий случай он пошел к психиатру на медицинское освидетельствование, и ему сказали, что у него психогенная амнезия.

Психогенная амнезия — это, в основном, психологическое расстройство, при котором память теряется из-за стресса или других подобных факторов. Обычно это сочетается с ретроградной амнезией, которая представляет собой неспособность вспомнить вещи из прошлого, такие как неприятные переживания или события, и часто связана с неспособностью вспомнить конкретных людей.

Чтобы объяснить ситуацию более подробно, можно сказать, что воспоминания Осакабе до весны были в порядке, но с тех пор до настоящего времени — июля его некоторые воспоминания отсутствовали. Проще говоря, как содержание потерянных воспоминаний, так и причина их потери, должны были заставить нас думать об аварии, как о подозреваемой номер один, но тот факт, что воспоминания Осакабе о времени аварии сохранились, доказывает, что авария не была основной причиной.

Психиатр сказал Осакабе, что, хотя трудно определить основную причину, должно быть какое-то стрессовое событие, которое он пережил где-то ранней весной или в начале лета.

— Будет лучше, если вы возьмете перерыв на работе, чтобы восстановить силы. Почему бы вам не взять длительный отпуск и не отправиться куда-нибудь в путешествие? — спросил психиатр.

Совет психиатра также был одной из причин, по которой он решил отправиться в месячную поездку.

Выйдя рано утром из своей квартиры с багажом в обеих руках, Осакабе сел на скоростной поезд на север по главной линии Тохоку.

— Если это работа, то я уже давно уволился, — пробормотал Осакабе с тоном насмешки над собой, следя взглядом за пролетающим мимо пейзажем за окном поезда.

Осакабе Кенго, двадцать пять лет. Он родился и вырос в городе Урава, в префектуре Сайтама. Его семья состоит из родителей и младшего брата, который живет с ними. Его младший брат на три года младше и учится в университете.

Хотя у Осакабе относительно опрятное лицо, его отсутствие чувства стиля, нечесаные волосы и слегка отросшая щетина производят унылое первое впечатление. Кроме того, его тихий и бесстрастный характер добавляет еще больше баллов к подавленности его внешнего вида.

Причина, по которой его личность стала такой, заключалась в его воспоминаниях о переездах и смене школ, которые он пережил несколько раз в детстве и в школьные годы. Неоднократные встречи и прощания. Постоянное ожидание и тревога потери, которые всегда были присущи Осакабе, породили дурную привычку не желать глубоко связываться с другими. К тому времени, когда Осакабе окончил среднюю школу, у его отца появилась возможность сменить работу, в результате чего им больше никогда не приходилось переезжать куда-либо еще. Однако было уже слишком поздно. Ведь изменить сформировавшуюся с детства личность не так-то просто.

Когда Осакабе пошел в среднюю школу, а затем в университет, он постепенно потерял свое место в обществе. С ним обращались как с воздухом. Но, возможно, из-за того, что он не пытался активно налаживать отношения с другими людьми, никто никогда не пытался с ним связываться. Может быть, на этом все. Тем не менее Осакабе не заслуживал похвалы за это. После окончания местного четырехлетнего колледжа он нашел работу в автобусной компании в Сайтаме. На самом деле он не был сильно недоволен компанией, в которой работал, но после несчастного случая, в результате которого погибло много людей, у него не было другого выбора, кроме как уволиться.

«Скучная жизнь. Это все, что я вижу впереди», — эти слова Осакабе повторял последние несколько месяцев. Больше не было никакой надежды, которая могла бы сопровождать его оставшуюся жизнь. Вот почему он выбрал путь отбрасывания от себя всего, что осталось за настоящим моментом, когда решился на эту поездку. Именно по этой причине он временно прекратил свои текущие поиски работы и расстался со своей девушкой.

Осакабе вышел из сверхскоростного пассажирского экспресса на станции Мориока, а оттуда пересел на линию Ямада. Затем он подошел к станции Мияко, которая была последней остановкой для транзитного автобуса, и продолжил путь к запланированному пункту назначения. Проехав по пустынному городу, автобус постепенно начал движение через лес, где вдалеке виднелось море.

–Ты откуда, юноша?

«Погода хорошая. Небо, в котором отражается голубой цвет моря, очень красивое».

Пока я смотрел в окно, совершенно погрузившись в свои мысли, пожилой мужчина, сидящий рядом, вдруг заговорил со мной.

— А, я? Я из Сайтамы.

— Хо-о, ты проделал долгий путь, а? Хочешь осмотреть достопримечательности?

— Собирался. Мое хобби — фотография, поэтому я хотел бы хотя бы раз ощутить и сфотографировать Дзёдогахаму, — сказал Осакабе, потянувшись к зеркальной камере, которая находилась рядом с его рукой.

Дзёдогахама. Это название места, которое Осакабе выбрал в качестве пункта назначения в этом путешествии. Это одно из самых известных живописных мест на побережье Рикутю, которое было выбрано в качестве одного из 100 лучших мест для купания в Японском море. Оно также имеет красивую береговую линию из белого риолита. Говорят, что название «Дзёдогахама» было дано после того, как седьмой глава храма Дзёндзи на горе Мияко, Рейкё Ошо, восхищенно сказал: «Это прямо как Гокуракудзёдо»¹.

Тот факт, что он выбрал это место для своего месячного отпуска, не имел большого значения. Во всяком случае, это было только потому, что море было красивым.

— Хо-о? Дзёдогахама, понятно, — сказал старик, понимающе хлопнув в ладоши: «Это очень живописное место. Желаю вам удачной поездки.

— А, большое спасибо!

— Кстати, молодой человек. Как дела у родителей?

— Родители? У них обоих все хорошо.

— Это естественно, что они в порядке. Я имею в виду, где они и чем занимаются?

— А-а-а, — сказал Осакабе, — мой отец — юрист, хотя он был обычным офисным работником, пока я не пошел в школу. Моя мать — домохозяйка, работающая полный рабочий день, они оба живут дома в Ураве».

— Адвокат, довольно впечатляющая работа, не так ли? Тогда, должно быть, ты тоже умный, а?

— Нет, нет, кто-то вроде меня… — хотел было сказать Осакабе, но в конце запнулся. Ему не нужно было раскрывать свое постыдное прошлое старому незнакомцу, которого он только что встретил. Он попытался прервать разговор с неопределенной улыбкой, говорящей: «Не обращайте внимания.», прежде чем снова отвлечься на виды за окном.

Глядя на проплывающие мимо пейзажи, он уловил что-то странное, и, прежде чем он понял, его взгляд уже был прикован к этому.

«Кто-то стоял там только что, не так ли? А? Что она делает, стоя в одиночестве в таком мрачном лесу?»

— Извините, э-э… Только что… Там, у подножия того дерева, не стояла длинноволосая девушка в черном платье?

Услышав слова Осакабе, старик озадаченно склонил голову.

— Я не думаю, что там кто-нибудь есть. Во-первых, в таком лесу глубоко ходить некому.

— Вы… правы… — ответил Осакабе старику.

«Возможно, это было всего лишь мое воображение… Нет… если быть точным, это немного другое. Это было не просто мое воображение. Старик просто не мог видеть женщину, только я мог. Значит ли это, что она не отсюда?»

Перебрав несколько теорий в голове, Осакабе пожал плечами.

«Мы просто идем на экскурсию, а нас уже настигает дурное предзнаменование. Мы не должны отвлекаться на такие пустяковые мысли», — заключил Осакабе и отмахнулся от неприятных ощущений, поселившихся в его голове.

Затем он продолжал смотреть в окно более десяти минут. В конце концов, автобус, на котором он ехал, остановился на автобусной остановке с табличкой «Внутренняя часть Дзёдогахамы».

Поклонившись старику, Осакабе оплатил проезд, вышел из автобуса, а затем потянулся, чтобы снять скованность в плечах. А затем он обратил свой взор к небу.

Стояла совершенно ясная погода, красивое голубое небо без облаков вокруг.

Первое августа 2008 г.

Необычное лето, которое пережил Осакабе, вот-вот начнется.

¹ .[極楽浄土- Гокуракудзёдо, в переводе с буддийского означает Чистая Земля будды Амитабхи. 浄土ヶ浜–浄土/Jyoudo: Что означает «Чистая земля» +浜/Хама: что означает «пляж или берег моря». На английский это можно перевести как Pure Land или Paradise.

Осакабе оторвал взгляд от неба и посмотрел на окружающий пейзаж. Цвет океана был прекрасен. Небо было окрашено, словно акварелью, в ясный голубой цвет, который отражался на поверхности воды. Голубой горизонт, сверкающий солнечными бликами, был особенно прекрасен. Вдобавок ко всему этому была белая береговая линия, вылепленная из вулканической породы, которую можно было считать звездой Дзёдогохамы, и песчаные пляжи, которые виднелись вдали. «Я понимаю, почему этот пляж входит в сотню лучших пляжей и мест для купания в Японии», — подумал он. Однако…

«Так жарко».

Насколько жарко будет сегодня? Почти сразу он отказался от своего наивного предположения, что лето на севере в Тохоку прохладное и приятное. Он достал полотенце из сумки, зажатой в его маленьком чемоданчике, вытер пот со лба, а затем попытался найти тенистое место. Присмотревшись, он заметил укрытие в виде автобусной остановки. Осакабе, решив немного передохнуть перед тем, как отправиться в путь, нырнул в нее, чтобы избежать палящего солнца.

Крыша и стены были деревянными. В пространстве шириной всего в несколько метров стояла скамейка, на которой, возможно, смогли бы поместиться пятеро взрослых вместе взятых. На стене висело выцветшее от времени расписание.

Конечно, даже небольшая тень не изменила того факта, что было жарко. Но даже просто уйти из-под прямых солнечных лучей уже было существенным. Он взмахнул краем рубашки поло и тыльной стороной ладони вытер каплю пота, стекающую со щеки к подбородку. Затем он поставил свой багаж на скамейку и сел рядом. Закрыв глаза, он на некоторое время погрузился в свои мысли.

Учитывая, что весь этот путь в Иватэ — был импульсивен, никакого плана у него все еще не было. Пока ему, вероятно, следовало найти место для ночлега. Из окна автобуса он видел несколько курортных отелей. Хотя любой из них был отличным вариантом, если возможно, он предпочел бы немного сэкономить на своем жилье. Ему приходилось следить за своими расходами, так как он только что уволился с работы.

Перед отъездом он сверился с картой и увидел юге то, что, как он подозревал, было несколькими маленькими деревнями. Наверняка поблизости был какой-нибудь дешевый гостевой дом?

«Ха…»

Наконец Осакабе вздохнул, словно смирившись. Он заметил, что всё, о чем он беспокоился — это деньги. Когда говорят, что думать только о ближайшем будущем — унижать дух, то, конечно, это и имеется в виду. На мгновение он перестал думать о деньгах и закрыл глаза. Это был его долгожданный отпуск. Он собирался думать только о приятных вещах.

Веселые события.

Будущие мечты.

Близкие друзья.

Влюбленность.

В прошлом он упустил возможность добиться чего-либо из этого. Или, скорее, была только реальность, в которой он не мог представить себе, что может получить чего–либо из этого списка. В конце концов, не в силах придумать что-нибудь прилично–приятное, он отбросил все другие мысли и погрузился в петлю положительных иллюзий: несуществующие воспоминания, места, где он никогда не был, успешная версия самого себя.

«Ну, вот и все. Наверное, я отправился в эту поездку, чтобы сбежать от реальности», — осознал Осакабе.

…и в какой-то момент он заснул.

Прежде чем он понял, в полудреме он почувствовал легкую тяжесть на своем правом плече. Осакабе открыл глаза.

Когда он посмотрел на свое плечо, на секунду его разум застыл.

Это была женщина.

Женщина, которую он, несомненно, назвал бы девочкой, хотя в ней и было что-то взрослое, склонила голову на его плечо и спала на его руке.

Кончики прямых волос, ниспадающих чуть ниже плеч, слегка завивались. На ней было белое платье до колен, сшитое из легкой льняной ткани. Судя по легкой одежде и отсутствию багажа, она, должно быть, была из местных. Соблазненный ее сладкими духами, он посмотрел на ее грудь и тут же отвел взгляд.

«На удивление… большая».

Из-за выреза ее платья он мог видеть декольте, слегка непропорциональное ее худощавому телу. Но нет, прежде всего, кем она была? Как ни странно, это было не так уж и плохо, когда что-то такое мягкое прижималось к его плечу, но все же было неловко просто оставлять ее вот так.

Он попытался толкнуть ее в плечо, прошептав:

— Извините. Эй, вы не могли бы….

— М–м–м… — несмотря на то, что она тихо застонала и заерзала на месте, спала она крепко.

— Боже! — он вздохнул и попытался на этот раз встряхнуть ее немного сильнее. — Пожалуйста, просто проснитесь!

На этот раз глаза девушки медленно открылись. Понемногу казалось, что она просыпается.

Она подняла голову.

Ее глаза встретились с его.

И она изо всех сил оттолкнула его.

Он упал, потрясенный. Где в ее крошечных ручках пряталась такая сила?

Отскочив к дальней стене, она испуганно посмотрела на него и спросила:

— Что ты делаешь?

«Это мои слова», — подумал Осакабе.

— Вопрос, — сказала она. — Что вам нужно? Секс? Или деньги?

— Подождите, вы делаете дикие предположения. Немного успокойтесь и давайте поговорим. Сначала мы должны все прояснить.

Осакабе¹ приподнялся, поспешно предлагая уладить все мирно.

«Почему я единственный, кто должен волноваться?» — подумал он, чувствуя как в глубине души растет негодование.

Медленно приближаясь к дальней стене остановки, она вскрикнула, как будто что-то вспомнив: «Э?», а затем села рядом с ним, сжав колени вместе.

Он был озадачен тем, что она теперь сидит рядом, несмотря на испуг до этого, но достал коробку Pretz², которую имел под рукой и предложил их ей.

— Хотите? Извиняюсь за то, что напугал вас.

— Вы подкупаете меня едой? Я не впечатлена, — сказала она, но коробку Pretz приняла.

— Салат? Это большой плюс в вашу пользу, — пробормотала она себе под нос и тут же принялась за еду.

Судя по всему, подкуп сработал. … Но что более важно, он должен был все прояснить!

— Меня зовут Осакабе Кенго. Я скучный парень из Сайтамы, который приехал осмотреть достопримечательности. Я хотел сделать несколько снимков Дзёдогахамы на закате, и я, должно быть, задремал, пока убивал время. Когда я проснулся, вы сидели рядом со мной. Как–то так все и было.

«Дерьмо», — он вздрогнул. Он зачем–то назвал ей свое настоящее имя, и теперь все было кончено. Но девушка, казалось, не обращала на него внимания — она была полностью сосредоточена на поедании крекеров.

— Вкусно. Очевидно, в мире нет другой еды, которая могла бы превзойти Pretz со вкусом салата. И я не преувеличиваю.

— Нет, вы определенно преувеличиваете. Томатные крекеры так же хороши, и… эй, вы меня вообще слушаете?

На это ее глаза вспыхнули.

— Как грубо. Я слушаю, — ее щеки надулись, как воздушный шар, но тут же она расплылась в широкой улыбке, и в уголках ее глаз появились морщинки. — … Но я думаю, что прощу вас. Потому что вы не похожи на плохого парня. Тот, кто любит крекеры со вкусом салата, не может быть плохим.

Затем ее щеки заметно покраснели.

Почему она покраснела?

Хоть он и был сбит с толку изменчивым настроением этой девушки, он благодарно кивнул: «Вы слишком добры».

— А что насчет вас? — спросил Осакабе.

— Хм?

Она посмотрела на него пустым взглядом. Почему? Этот разговор вел в пустоту.

— Что же вы делаете здесь?

Она обдумывала свой ответ так долго, что он, точка за точкой, увидел многоточие, формирующееся над ее головой.

— Я пошла прогуляться и зашла сюда на минутку. Я устала от ходьбы, поэтому когда я села рядом с вами, я заснула, сама того не осознавая. Вот и все.

Хотя он скептически отнесся к ее манере говорить уклончиво, он пожал плечами.

«Ты — единственная причина, по которой это произошло», — подумал он.

— Итак, Осакабе-сан, вы приехали в Дзёдогахаму, чтобы осмотреть достопримечательности, верно? — она неохотно поднесла к губам последний крекер, проверяя его историю.

— Это то, о чем я пытался сказать с самого начала, — тут он, наконец, вздохнул.

— И это все, — она кивнула и скрестила руки. — Я просто была удивлена, что вы оказались здесь, на этой автобусной остановке, в глуши, куда раз в час ходит единственный автобус.

— Хм? — глупая реакция невольно сорвалась с его губ.

«О чем ты говоришь? Нет, подожди, ты же не имеешь в виду?..»

Предчувствие тучей расползлось по его сердцу.

— Может быть, вы… знаете, кто я? — спросил он, чувствуя, как все его тело покрывается мурашками.

Она надула щеки, как рыба фугу, и посмотрела ему в лицо с каким-то недовольным выражением.

— Нет… Хм, совсем нет.

«Что же это такое?»

Ее манера говорить выглядела одновременно и обидчивой и дразнящей. Он почесал затылок, хотя зуда не было.

— Но, — сказала она, как бы успокаиваясь, снова улыбаясь, — я знаю, откуда вы. Могу угадать? — она самодовольно надулась от гордости.

— И откуда я, говорите?

Она откинулась на скамью, скрестив ноги и приложив палец к виску, приняв позу глубоко задумавшегося человека. И ни секунды спустя она ответила:

— Нет сомнений, вы из Сайтамы.

«Очевидно».

Напряжение отпустило его.

— Без сомнений, вы никогда не увидите имя Осакабе за пределами Сайтамы. Невероятно редко можно увидеть его где-либо еще. Я полагаю, вы знали об этом?

Она не ответила, но ее смех, нечто среднее между хрипом и хихиканьем, без слов подтвердил это.

Тем не менее, он почувствовал облегчение.

«Похоже, она ничего не знает о моем виновном прошлом».

Словно что–то вспомнив, он взглянул на часы. Он заметил, что осталось всего несколько часов до заката и схватил сумку со своей зеркальной камерой. Почувствовав, что он собирается уйти, она поспешно предложила:

— Показать вам окрестности? Если хотите, конечно.

— Хм? Все хорошо?

Не заметив его недоумения по поводу внезапного предложения, девушка вскочила со скамейки.

— Конечно! Как вы, вероятно, догадались по тому факту, что я был на прогулке, я, в основном, человек свободный. Я думаю, было бы неплохо сопровождать такого же свободного человека.

В противовес ее решительному заявлению, его разум снова заволокли темные тучи. Он совершенно не привык быть объектом таких чувств, как прямолинейная доброта или доброта со стороны других людей, тем более со стороны молодой женщины.

«Возвращаюсь к своим старым привычкам», — усмехнулся он над собой.

Но ее предложение было находкой для таких, как он, незнакомых с окрестностями. Поэтому он решил согласиться на это.

— Что ж, тогда я с благодарностью приму ваше предложение.

— Поняла. Тогда давайте не дадим этому дню пропасть даром!³

Сказав это, она взяла со скамейки свою единственную вещь, соломенную шляпу, и, надевая ее, схватила Осакабе за руку.

— Подождите, мои сумки, — сказал он, но, хотя она и сбила его с толку, подыграл ей, позволив поднять себя.

Ее смелые действия, контрастирующие с ее внешностью, заставляли его сердце болеть. Но в то же время он чувствовал сверхъестественное умиротворение от этой девушки, с которой только сегодня познакомился.

«…Кто ты такая?»

Сразу после того, как этот вопрос всплыл в его голове, она оглянулась с широкой улыбкой.

«Оденс!⁴Добро пожаловать в Иватэ!»

Ее голос величественно прозвучал в сухом летнем воздухе.

Хотя солнце уже начало садиться, жара летнего дня еще сохранялась.

Это была первая встреча Осакабе Кенго с Сиракисавой Хонокой⁵, девушкой, которая намного позже полностью изменила его судьбу.

¹ Имя Осакабе Кенго пишется как 逢坂部 賢悟, что означает «Встреча/Свидание на холме» и «Мудрое Просветление». Это связано с его встречей с Хонокой в Дзёдогохаме, куда, считается, что просветленные могут отправиться после смерти или непросветленные чтобы достичь просветления.

² Pretz — хрустящие крекеры со стандартным вкусом салата, но иногда также доступны со вкусом помидоров с травами.

³ 善は急げ: Пословица, которая переводится как «Хорошие дела нужно делать поспешно». Более точными пословицами могут быть «Куй железо, пока горячо» или «Коси сено, пока светит солнце», но «Лови момент/Carpe Diem» лучше подходит Хоноке, обучающей Осакабе радоваться жизни.

⁴ Оденс / おでんせ: Слово, широко используемое в деловом диалекте префектуры Иватэ, которое означает «Пожалуйста, приезжайте»/«Вы здесь». Формулировка вежливая, поэтому часто используется в отношении вышестоящих людей.

⁵ Имя Сиракисавы Хоноки пишется как 白木沢 帆夏, что означает «ручей белого дерева» и «Летние паруса», символизирующие как их случайную встречу летом и белизну ее платья, так и ее свободный и свежий характер, который, вероятно, принесет новый ветер в жизнь Осакабе.

Сначала они вдвоем направились на пляж Дзёдогахамы.

Был август, начало дня. На песчаном пляже, раскинувшемся под ясным небом, Осакабе мог разглядеть множество отдыхающих, их группы разноцветных пляжных зонтиков и случайные фигуры, лежащие на пляжном полотенце. Он покосился на солнце, палящее так, словно высвобождало всю свою энергию, и пожалел, что не взял с собой купальный костюм.

— Сюда. Смотри под ноги, идти немного тяжело.

Пока Осакабе морщился от жара песка, который скользил в его ботинках, они миновали пляж и продолжили свой путь к каменному участку, покрытому галькой. Идти по пересеченной местности было трудно, но девушка в кроссовках проворно брела вперед отработанным шагом.

Наконец, когда они достигли кромки воды, она остановилась и указала на валун перед ними.

— Это Такайва. Он так называется, потому что вершина острова напоминает трех ястребов. Морская вода поступает с нижней левой стороны этой скалы, поэтому вода Дзёдогахамы постоянно циркулирует туда-сюда, сохраняя свою чистоту и красоту.

Указав на следующий камень, она продолжила объяснение.

— Это Эбоси-Ива. В то время как другие камни белые, этот единственный черный, видишь? Он так называется, потому что выглядит точно так же, как эбоси, те черные шляпы, которые носили самураи и дворяне.

— Ты действительно хорошо знаешь этот район, — сказал он.

— Ну, я местная, — но она расплылась в детской улыбке, услышав его похвалу.

Наблюдая, как девушка продолжает объяснять, со слабым румянцем на щеках, Осакабе не мог не думать: «Я на пляже, в рубашке поло и брюках чинос, с девушкой в соломенной шляпе и белом платье. Парень и девушка, стоящие бок о бок — для любого, кто нас увидит, мы должны выглядеть как пара».

Как ни странно, но это было не так уж и плохо, быть увиденным таким. Но в то же время он съёжился при мысли о том, каким коварным он был, так легко продвигаясь вперед после того, как буквально на днях расстался со своей девушкой, с которой прожил несколько лет.

Оставляя в стороне манящие фантазии, пейзажи, безусловно, были красивы. Ласковые волны тихого океана, лес белых скал в ультрамариновой воде, вечнозеленые деревья, растущие вдоль вершин валунов. «Подобно Чистой Земле будды на западе» — какой элегантный способ выразить это. Он не забыл навести камеру и начал снимать, когда девушка предложила:

— Если ты пришел за фотографиями, я знаю место с еще более потрясающим видом. Хочешь проверить?

— Действительно? Да, конечно, — ответил он.

Она удовлетворенно улыбнулась.

— Прямо сюда.

Возвращаясь к пляжу, мимо которого они только что прошли, они миновали участок голой ненадежной скалы и оттуда поднялись по дороге, ведущей к смотровой площадке.

— Это трудное восхождение, так что, кеппару¹, не сдавайся!

Воодушевленный ее возгласами, он двинулся по наклонной тропинке.

На полпути девушка намеренно отклонилась от курса и пробралась через подлесок к деревьям. Трава стала высокой и затрудняла ходьбу.

— Можно ли сворачивать с пути? — спросил он озабоченным голосом.

Она оглянулась через плечо с тихим бормотанием:

— Все нормально. Прекрасно! Это тропа, оставленная какими-то животными, но по ней все равно можно пройти. И ты будешь удивлен, когда мы доберемся до вершины. Ты увидишь нечто отличающееся от вида на смотровой площадке.

— Ты серьезно?

— Это мое особое место, — она прижала палец к губам, и уголки ее рта изогнулись в озорстве.

Подавив растущее беспокойство, он решил молча следовать за ней.

Они продолжали идти по неровной местности еще несколько минут. Но вид, который ожидал их на вершине, заставил исчезнуть все его заботы, которые были до сих пор. Забыв о боли в ногах, Осакабе вскрикнул от изумления и, не осознавая себя, щелкнул затвором камеры. Жара была невыносимой, но теперь он был искренне благодарен солнечной погоде.

Это место было ближе к океану, чем смотровая площадка, которая виднелась на краю зрения, а среди деревьев странным образом открылось пространство, позволяющее просто любоваться панорамой живописной красоты. Под его взглядом водная гладь раскинулась сверкающим изумрудно-зеленым цветом. Белый песок. Белые скалы. Нежные волны океана, иногда взмывающие вверх белые шапки. Их цвета придавали этой сцене особый вид. Это было совсем не то что внизу.

— Удивительно…

Слово казалось дешевым, но он не мог придумать других слов, достойных похвалы.

— Тебе нравится? — спросила девушка.

Он кивнул, не думая:

— Да, это прекрасно.

— Блестящие водоросли, бархат моря, сверкающие на берегу Рая ².

— Что это? — на лице Осакабе появилось любопытное выражение, когда она внезапно начала читать стихотворение.

— Это стихотворение автора Миядзавы Кендзи ³, предположительно сочиненное, когда он посетил этот район в 1917 году и вдохновился галечными пляжами, на которых сушили водоросли.

— Вау, ты действительно знаешь, о чем говоришь.

— Да, но ты знаешь, он изменил название с Дзёдогахамы, берега Чистой Земли, на Дзякко–но–Хама, берег Рая. В то время он уже посвятил себя Сутре Лотоса и был яростным противником Чистой Земли, в которую всегда верила его семья.

— Есть некоторый цинизм по отношению к убеждениям его семьи в этом стихотворении. Когда интерпретируешь это таким образом, это вызывает смешанные чувства.

— Точно. Но, в конце концов, хотя семья, безусловно, важна, неужели ты не понимаешь, что вера в собственное мышление важнее всего остального? По крайней мере, я так думаю… Осакабе-сан, ты ведь тоже, наверное, сталкивался со всякими трудностями, верно? Это помогает выжить.

— Ну, наверное.

— Это твое личное мышление.

«Это бьёт куда–то и довольно больно», — подумал Осакабе.

Когда он промотал в голове всю серию событий, приведших к увольнению с работы несколько месяцев назад, он не смог отрицать, что причиной были его собственные слабость и незрелость. И, конечно, он мог найти причину и в других факторах.

Его психическое заболевание.

Авария.

И связанные с этим его отношения с людьми на работе и изменение его эмоций.

Но, несмотря на все это, в конце концов он пришел к выводу, что самым большим фактором была его умственная некомпетентность, возникшая из-за его собственной небрежности. В конце концов, у него не было другого выбора, кроме как принять тот факт, что все остальные оставили его позади.

Как она и сказала, это было только его собственное мышление. Его настроение стало мрачным, когда он вспомнил свое болезненное прошлое.

— Возможно, ты тоже пострадал, но ты не можешь позволить им победить.

— Хм? — звук, который не являлся ни придыханием, ни голосом, сорвался с его губ при ее словах, словно читаемых с его мыслей.

— Ты через многое прошел, не так ли?

— Нет, это просто…

— Может быть, в твоей семье не так хорошо обстоят дела?

— Как ты… — небрежно начал он, но быстро прикусил язык. — О чем именно ты говоришь?

— Я думаю, ты столкнешься с еще большими трудностями. Ты можешь страдать даже больше, чем сейчас. Но с тобой точно все будет в порядке, Осакабе-сан.

Когда он повернулся к ней, увидел, что она смотрела прямо на него. Его замешательство углублялось все больше и больше каждый раз, когда он сталкивался с ее серьезным взглядом.

При этом девушка неловко рассмеялась и опустила глаза.

— Жизнь — это не просто бесконечный поток хороших вещей. Иногда ветер и волны раскачивают лодку, и ладить с другими — то же самое. Не все близкие на твоей стороне. Ты можешь слышать, как люди шепчутся о негативных вещах за твоей спиной. Но все же ты должен проявить настойчивость, чтобы продолжать двигаться вперед. Вот, что я хотела сказать, — сказала она, расплывшись в улыбке.

— Я понимаю все меньше и меньше, — ответил он, пытаясь отмахнуться или убежать от ее комментариев, но ее совет оставил малозаметную рябь на его сердце.

— Я шучу, — сказала она, и ее взгляд смягчился. — Я пыталась обманом заставить тебя открыться, но я и не слишком далека от истины, не так ли? В конце концов, у тебя глубокая морщина между бровями. Так бывает у людей, которые все свое время тратят на беспокойство.

— Ха? — снова вырвалось у него, и Осакабе поднес руку к лицу.

«Неужели я так явно хмурюсь?»

— Извини. Наверное, хмуриться — моя плохая привычка.

— Тебе следует быть осторожным с ней. Давай же, улыбнись!

Она отвернулась, смеясь, и посмотрела на горизонт так, будто смотрела сквозь него.

Ее длинные волосы бросились в танец на внезапном порыве ветра. Одной рукой она придерживала соломенную шляпу, чтобы ее не унесло, ее профиль вырисовывался на фоне голубого неба. Он подумал, что, хотя в ее глазах не было двойного века, они таили в себе мощный свет.

И её тонкий, фигурный нос. Её белая кожа, напоминающая ему несезонный снег, ее стройные очертания. И во всем этом — её красивые глаза.

Глядя на нее в таком моменте, он пришел к выводу, что она была довольно красивой. Успокоив свой учащенный пульс, Осакабе украдкой поймал ее профиль объективом своей камеры. Она тут же повернулась к нему, и он быстро отвел взгляд. Смущенный тем, что она может различить что-то в его испуганном выражении лица, он снова неловко посмотрел в камеру.

— Осакабе-сан.

Его сердце подпрыгнуло, когда он вдруг услышал свое имя:

— Д-да?

— Не влюбляйся в меня.

Он удивленно выдохнул. Она как будто знала, о чем он думает, даже если речь была только об ее красоте. Если бы она не знала, то он не смог бы понять, что она пыталась сказать.

— Это… Что ты имеешь в виду?

— Наше существование радуется любви, которая длится одно лето. Но как бы мы ни любили друг друга, наши пути неизбежно разойдутся. Таким образом, мы не должны влюбляться друг в друга. Это предупреждение.

«Почему она говорит это сейчас?» — подумал ошеломленный Осакабе. Если бы она не была так серьезна в своих словах, он бы хотел отшутиться. Увидев его удивленное выражение лица, она хихикнула про себя:

— Я же сказала тебе, просто шучу.

Ощущая, что она будто видела насквозь его неожиданно вскипевшие чувства, он смог только склонить голову.

«А, ну конечно.»

¹ けっぱれ означает «делать все, что в твоих силах». Широко используемое слово в регионе Тохоку, используется для того, чтобы кого–то поддержать.

² Стихотворение «Дзякко–но–Хама», начертано на памятнике творчеству Миядзавы Кендзи. В переводе на русский нет. Ну, или я плохо ищу.

³ Миядзава Кендзи (1896–1933) был японским писателем и поэтом, жившим в Ханамаки, недалеко от Дзёдогохамы. Он наиболее известен своим детским рассказом «Ночь на галактической железной дороге», который вдохновил авторов аниме «Галактический экспресс 999».

Вполне естественно, что Осакабе привели в этот гостевой дом¹, после того, как он упомянул, что все еще не выбрал место для проживания во время своего пребывания в Дзёдогахаме. Гостевой дом, которым управляла семья девушки по материнской линии, располагал на первом этаже приемной, кухней и семейной комнатой и гостевыми комнатами — на втором. Он был небольшим и мог вместить не более пяти групп одновременно.

— Раньше в этом районе было гораздо больше гостевых домов, но почти все они закрылись, времена изменились. Большую часть туристического бизнеса взяли на себя крупные курортные отели, — одиноким голосом добавила девушка. — Здесь мы каким-то образом можем оставаться в бизнесе благодаря нашим постоянным клиентам, но неизвестно, как долго мы сможем продолжать это дело.

Поприветствовав бабушку и, выполнив процедуру регистрации, как было положено, девушка сказала:

— Я покажу тебе твою комнату.

Он последовал за ней по лестнице.

— Ты сказала, что это дом детства твоей матери? Значит, сейчас ты тоже живешь здесь? — спросил он, глядя на деревянные стены.

— Верно. В летние каникулы я обычно навещаю мамину семью. Я планирую оставаться здесь на первом этаже до середины августа. У моих родителей были свои планы, и они не смогли приехать, так что я просто живу в тишине и покое и могу делать все, что захочу! — она улыбнулась. — Звучит красиво, правда? Так что я свободна каждый день, — продолжила она, — как и ты, Осакабе-сан.

— Ясно, понятно… Не хочу менять тему, но тебе?..

— Девятнадцать, — сказала она ему, обернувшись. — Ты так просто пытался спросить у девушки ее возраст?

«Это не так уж грубо, если тебе всего девятнадцать, верно?» — подумал он, отвечая:

— Ты угадала. Это именно то, что я собирался спросить.

— У меня на удивление хорошая интуиция, — засмеялась она. — Кстати говоря, я учусь на втором курсе колледжа. Хоть моя мама из Мияко, я на самом деле из города Мориока ².

— Мориока… Это довольно далеко отсюда.

— Ага. Кстати, как долго ты собираешься оставаться в Мияко?

— На данный момент я думаю о месяце пребывания здесь. Я не определился с конкретной датой, но, как и ты, я, в основном, человек праздный, — сказал он с оттенком сарказма.

— Это довольно долго. Твоя работа…

Он прервал ее, не желая, чтобы другие люди говорили это.

— Несколько месяцев назад я уволился. Так что я действительно свободен. Все, что у меня есть — это время и небольшое выходное пособие.

— Понятно… извини, что подняла неудобную тему.

— Что? Не беспокойся об этом. Я всегда могу найти другую работу.

Определенно, так и было. «И в то же время не все так просто» — подумал он. — Но она ничего не знает о моей жизни, так что я больше ничего не скажу. Тем более, я не пытаюсь добиться жалости.

— Это правда, — она убежденно кивнула. — Кстати, Осакабе-сан, сколько тебе сейчас лет?

— Мне двадцать пять.

— Что?! — она потеряла дар речи после восклицания удивления и недоверия, написанных на ее лице.

— Это грубо, знаешь ли… Я знаю, что выгляжу немного старше своего возраста, но все же. А сколько ты бы предположила?

— Хм–м. Тридцать. Плюс–минус.

— Вот это точно грубо.

Они расхохотались, встретившись взглядами.

«Итак, ты живешь в Мориоке, — подумал он про себя. Осакабе какое-то время жил в Мориоке из-за работы отца. Теперь, конечно, его жизнь проходила в Сайтаме, а дом его семьи был в Ураве, но Мориока был для него чем-то вроде второго родного города. Думая об этом сейчас, я заранее выбрал Дзёдогахаму, это живописное место в префектуре Иватэ, потому что эта поездка могла быть на самом деле совершенно неизбежной».

В самой дальней комнате на втором этаже девушка остановилась и сказала:

— Вот, — когда она открыла дверь и включила лампу, комнату залил мягкий оранжевый свет. Она была простой, традиционной, в японском стиле, с десятком татами, разбросанными по полу. Внутри стоял квадратный деревянный стол и низкий стул без ножек. Белые стены создавали умиротворяющую атмосферу. Вдоль стены располагались высокое декоративное комнатное растение и телевизор.

Вид открывался, конечно, не такой, как на саму Дзёдогахаму, но все же взгляд цеплялся за красивый порт. Осакабе распахнул окно и уставился на океан. Огни лодок вспыхивали и гасли, а краски заката становились все гуще.

— … Море красивое.

Через окно холодный морской бриз выдувал душный воздух из комнаты.

— Не такая уж и плохая комната, не так ли? — спросила девушка, и Осакабе кивнул.

— Да, это место совсем неплохое.

— Хотя его возраст и локация действительно сбивают рейтинги.

Он посмеялся:

— Нисколько. Вид на море потрясающий, даже если это просто порт. И очень подкупает разумная цена. На самом деле, это именно то, что я искал.

— Правда? Тогда я рада, что смогла показать его тебе, — она вышла из комнаты, оставив после себя слова. — Пожалуйста, приятного пребывания».

Услышав, как дверь закрылась, Осакабе осел на пол и уставился в потолок. Пока он вдыхал аромат мягкого тростника, вплетенного в татами, он погрузился в воспоминания о своем времени в Мориоке, давным-давно.

Такасаки Минако.

Так звали его одноклассницу, которая ему нравилась в то время. В Мориоке он проучился всего три года средней школы ³, и из-за того, что, в очередной раз, перевелся в феврале на третьем году обучения, он даже не смог пойти на выпускной ⁴. Так что в последний раз он разговаривал с ней, вероятно, в тот короткий период последнего семестра.

В младших классах средней школы он состоял в клубе фотографии. Из всех культурных клубов это был клуб для скучных детей — он часто становился местом тусовки для тех, кто не был силен в спорте, или для тех, кто хотел отлынивать, занимаясь чем–то необязательным ⁵. Такой клуб. Сам Осакабе был частью последней группы.

Сейчас, конечно, фотография была его хобби, но в то время это его совершенно не интересовало. Он впервые прикоснулся к камере после того, как присоединился к клубу. Он не был заинтересован в том, чтобы изо всех сил строить дружеские отношения, потому что знал, что ему все равно придется переводиться, и не планировал посвящать себя клубу. Это обычная история ученика с циничным взглядом на жизнь.

Впервые он встретил Минако сразу после того, как присоединился к клубу. В первый год она училась в другом классе, и, если бы он не вступил туда, они могли бы провести все три года, так и не встретившись — так мало она присутствовала в школе.

У нее были длинные блестящие волосы. Относительно пропорциональное лицо. Симпатичная фигура, с высоким ростом и длинными руками и ногами. Но она — Такасаки Минако — была девушкой, которая не говорила ни слова, если в этом не было необходимости, что выходило за рамки хорошего поведения в полнейшем мрачном состоянии. Но когда она наводила камеру на объект, то становилась совершенно другим человеком. Ее обычно тусклые глаза сверкали, и она могла страстно и долго рассказывать, о приемах фотографирования или о том, как пользоваться камерой. Скорее всего, Осакабе был единственным человеком во всей школе, кто заметил скрытую сторону Минако.

Естественно, они стали проводить все больше и больше времени вместе, и постепенно он потянулся к ней. Если подумать об этом сейчас, влюбленность была неизбежна.

«И вот, мне двадцать пять, и я снова в Иватэ».

Даже если судьба принимала вид совпадения, вполне вероятно, что одна единственная нить надежно привязала его к этому месту. Как сейчас дела у Минако? Хотя он небрежно задумался над этим вопросом, он был уверен, что ее жизнь не зашла в такой тупик, как его. Пусть она и была молчаливой девушкой, она была довольно хороша собой. Не могло такого быть, чтобы мужчины проигнорировали ее.

Рассмеявшись над собственной никчемностью, он остановил поток мыслей и закрыл глаза. Потом вскочил на ноги, что–то вспомнив. Из одной из своих сумок он вытащил единственную книгу и положил ее на деревянный стол.

«Чуть не забыл и уснул», — подумал он. Теперь, когда он зашел так далеко, он хотел хотя бы написать в своем дневнике, что произошло во время его пребывания здесь.

Сегодня я покинул Сайтаму и пришел к Мияко через Мориоку. На автобусной остановке Дзёдогахамы я встретил странную девушку. Ее звали…

Его перо остановилось на строке.

«Блин. Я забыл спросить ее имя».

Ему было стыдно за собственное легкомыслие.

¹ Гостевой дом представляет собой миншуку, небольшие заведения типа «постель и завтрак», которые обычно управляются семьей, часто, живущей в том же доме. Как правило, они не такие модные, как рёканы, в них обычно есть простые, но традиционные в японском стиле номера с общими ваннами для гостей. Питание может быть включено или не включено

² Мориока — столица префектуры Иватэ. Находится в полутора часах езды к западу от Мияко.

³ В Японии учащиеся посещают неполную среднюю школу в течение трех лет, с 7-го по 9-й класс (с 12 до 15 лет). Учебный год может быть разделен на два или три семестра, в зависимости от школы. Время, что Осакабе провел в Мориоке, почти полностью составляет обучение в средней школе.

⁴ Учебный год в Японии заканчивается в марте, после чего обычно проводится выпускной. Выпускная церемония настолько важна, что некоторые родители могут даже найти другое жилье для своих детей, чтобы закончить год в той же школе

⁵ Если не предоставлено исключение, все японские учащиеся должны вступить в школьный клуб, который собирается круглый год. Изменения между клубами происходят редко. Осакабе, по крайней мере, повезло, что в этой школе были неспортивные кружки.

В младшие школьные годы Осакабе влюбился в свою одноклассницу Минако Такасаки.

Она состояла в том же фотоклубе, что и я, и, прямо скажем, была неразговорчивой девушкой, любившей фотографию и фотоаппараты.

Она расхаживала с зеркальной камерой, которая, как она утверждала, досталась ей от родителей, и была девочкой с характерной причудой, или, скорее, чувством фотографии. Она, конечно, тоже делала снимки очень обдуманно, но иногда затвор ее камеры щелкал в случайные моменты времени.

— Почему ты сделала снимок только сейчас? — спрашивал я, удивляясь, но ее ответом часто была лишь неопределенная улыбка.

Снова и снова она фотографировала меня в качестве своей модели. Всякий раз, когда я смеялся и спрашивал: «Тебе не скучно фотографировать такого неудачника?», она возражала: «Да, скучно». А затем без колебаний добавляла: «Но я хочу бросить себе вызов, чтобы увидеть, какие красивые снимки я могу сделать даже с таким скучным объектом».

— Почему-то мне кажется, что это не комплимент, — жаловался я.

— Нет, не комплимент, — прямо отвечала она.

После школы мы вдвоем часто бродили с фотоаппаратами в руках. В закоулках и углах школы, куда больше никто не заходил; у закрытого магазина, заросшего мхом и бурьяном; на беспилотной станции, куда каждый день прибывало всего несколько поездов; в тусклом переулке, где бродили только бездомные кошки. Мы запечатлели в наших объективах бесчисленное количество меланхоличных сцен, казалось, почти никому не подходящих.

Выбирая самые уединенные места, вырезая их из общей картины и добавляя красок этой сцене, мы, возможно, пытались оправдать друг перед другом наше пустое существование. Хотя я не помню, чтобы мы вдвоем когда-нибудь много разговаривали, но, как ни странно, это никогда не было удушающе. Я определенно был увлечен ею, и она приблизилась ко мне. Я воспринял это так.

На городском фотоконкурсе, проводившемся в конце лета, для выставки была выбрана сделанная ею фотография. На фотографии, я стоял спиной к объективу. Смущение быть выставленным в городском культурном центре было неописуемо. Она мягко улыбалась, пока я рвал на себе волосы.

Несмотря на это, наши отношения продолжали оставаться хрупкими. Какой там совместный сон — мы никогда даже не держались за руки и не целовались. И, конечно же, я никак не мог признаться ей в своих чувствах. Не близко, но и не далеко — мы были самим определением «Всё сложно»¹. Для нас двоих это было вполне подходящим расстоянием даже вне наших учебных классов.

Вспоминая об этом сейчас, тот факт, что я никогда не думал говорить ей о своих чувствах, возможно, был связан с предчувствием, что я потеряю все это. Возможно, я боялся — даже если я и питал смутно романтические чувства к Минако, после стольких переездов и смены школы, я знал, что рано или поздно наши пути разойдутся. И все же, я, а может быть, даже мы оба, наверняка цеплялись за сожаления о том, что у наших отношений не было никакого развития.

И поэтому, возможно, было неизбежно, что в тот день, когда я узнал, что снова меняю школу, она предложила написать письма. «Я собираюсь написать тебе, так что, пожалуйста, напиши мне ответ», — сказала она мне, и ее лицо выглядело — или я просто был занят собой? — слегка покрасневшим.

Хотя сегодня написание писем может показаться немного устаревшим, но в то время сотовые телефоны только начали становиться популярными. Конечно, для меня, не имевшего в то время собственного сотового телефона, писать письма было в каком-то смысле очень в духе Минако, поэтому я рассмеялся и согласился с ее идеей.

Всего через несколько дней после того, как я покинул Мориоку и переехал в Сайтаму, пришло первое письмо от нее. Письмо начиналось так: «Как дела? С тех пор, как ты уехал, я начала скучать по тебе».

Мы обменивались письмами примерно два раза в месяц, и постепенно содержание писем, по мере того как мы узнавали друг друга, становилось все более личным.

Воспоминания из младшей школы. Истории из наших новых школ. Рассказы о наших новых классах и о том, как трудно заводить друзей. Рассказы о наших одноклассниках и классных руководителях, а также жалобы на них. О фотоклубах, в которые мы оба вступили в старшей школе.

Поскольку я продолжал писать письма Минако, я все еще не мог по-настоящему вписаться в свою новую школу. У меня не было друзей в классе, и я продолжал посещать фотокружок просто по привычке. Мне некому было довериться, и никто не доверился мне. Я впадал в ступор, иногда думая, насколько лучше было в средней школе.

Хотя на самом деле это ничем не отличалось от остальной части моей жизни до того момента, потеря Минако добавила фактор нестабильности — на ее месте осталась пустота.

Вероятно, единственным моим утешением было то, что ее ситуация была похожа на мою. Класс с несколькими друзьями и утомительная домашняя жизнь, судя по содержанию ее писем. Бесконечные дни скуки. Но, с другой стороны, у нее было хобби — фотография, и, похоже, она находила удовлетворение в клубной деятельности, и поэтому я подумал, что ей должно быть лучше, чем мне. Этот факт бросил еще одну тень на мое сердце.

По этой причине я боялся, что Минако узнает о моем безнадежном состоянии. И в своих письмах я начал понемногу приукрашивать даже мелкую ложь. Поддельные друзья, поддельные влюбленности. Более преуспевшая версия меня. Но я ни разу не упомянул о существовании девушки. Каким-то образом я, должно быть, осознавал степень своей привязанности к Минако и мог сделать вывод, что испытывал к ней некую преданность.

По мере того как мы продолжали писать письма, мы оба начали делиться все более и более интимными подробностями. Рассказы о наших семьях, наши мечты о будущем, а потом и о любви…

— Сейчас есть кое-кто, кем я интересуюсь, но, если бы кто-нибудь спросил меня, романтические ли мои чувства, я бы не знала, что ответить. Кенго-кун, что ты думаешь о любви?

— Я тоже ничего не знаю о любви. Но я думаю, что любовь, безусловно, проявляется во многих формах. Дорожить определенными вещами — это форма любви, проливать слезы из-за мертвой кошки на обочине дороги — тоже форма любви, не говоря уже о том, чтобы до слез переживать из-за своей семьи. Я думаю, что все это — любовь.

— Это определенно философский взгляд на вещи. Почему-то я не думаю, что любовь действительно подходит такому мрачному человеку, как я. Я не могу себе представить, какая любовь была бы уместна для меня. И поэтому я бесконечно беспокоюсь об этом.

— Я думаю, что лучше всего жить обычной для себя. С тех пор, как я пошел в старшую школу, со мной не случилось много хорошего. Каждый день — это еще один день, от которого нечего ждать. Но, несмотря на это, когда я пишу тебе письма, Минако, когда я думаю о тебе, мне почему-то кажется, что мое сердце успокаивается. И поэтому я думаю, что это тоже форма любви.

— Это только из-за писем, да? Ты рассказываешь мне довольно глупые вещи. Но сейчас я рада. Как я уже говорила тебе раньше, в старшей школе у меня не так много друзей. Почти каждый день я вспоминаю, как мы вместе проводили время в фотоклубе в средней школе, и переполняюсь благодарностью. И я наконец поняла. Я любила тебя, Кенго-кун ². Это чувство, без сомнения — любовь. Если бы у меня могло быть какое-то желание, я бы хотела увидеть твое лицо прямо сейчас. Это чувства, которые бурлят во мне. Хотя, я уверена, ты, должно быть, растерялся, читая все это…

Сразу после того, как это письмо было доставлено, мое сердце бешено колотилось от нахлынувших эмоций. Я пришел к выводу, что мои чувства к Такасаки Минако стали романтичными, и в этот момент я понял, что это чувство, вероятно, было взаимным. И все же, как бы я ни радовался, ситуация была не так проста.

Во-первых, я слишком сильно изменился. Поступив в старшую школу, как упоминалось ранее, я упустил шанс завести друзей и превратился в невероятно скучного человека. Затем в своих письмах я продолжал выдумывать истории, чтобы скрыть, насколько я скучен на самом деле. Приукрашивания, которые я добавил, превратились в большую и мощную ложь.

Во-вторых, в результате у меня не хватило уверенности даже в том, чтобы совладать с привязанностью, которую Минако испытывала ко мне. Я боялся разочаровать ее, раскрыв свою истинную сущность. Ее намеки на желание встретиться были ужасающими. Я был не в состоянии противостоять ей. Я начал искать предлоги, чтобы сбежать, находя причину за причиной. Я был слишком занят учебой, чтобы поступить в университет. Я не был достоин Минако. Версия меня в моих письмах отличалась от меня настоящего. Снова и снова…

Последней причиной было расстояние между нами. От Мориоки до Сайтамы было 530 километров — даже по шоссе дорога заняла бы семь часов. Для такого старшеклассника, как я, в то время это был разрыв, который было невозможно преодолеть. Я подумал, что построение отношений между нами двумя на этом этапе ничего не изменит. Это было бы напрасными усилиями. В тот момент, когда я это понял, я просто перестал отвечать на ее письма. Я выкинул из головы негативные чувства, которые обрушились пессимизмом на мое сердце, когда пытался забыть о Минако.

Месяц спустя, вероятно, обеспокоенная тем, что письма внезапно закончились, Минако отправила еще одно письмо. Однако, даже не вскрыв, а точнее, не набравшись смелости открыть это письмо, я засунул его глубоко в ящик стола. Таким образом, наши отношения подошли к концу.

Смутно, на полпути между сном и реальностью, он начал понимать объекты, попадающие в поле его зрения. Он мог видеть деревянный потолок. Верно, это была не его комната. Когда его сознание догнало его мысли, он пришел в себя. В этот момент область вокруг груди стала болезненной, и он сильно закашлялся. Ему потребовалась секунда, чтобы вдохнуть, его плечи вздымались и опускались с каждым глубоким вдохом, и, когда он успокаивался, его рот постепенно закрывался, чтобы сделать небольшие вдохи. Как только он полностью успокоился, он положил руку на грудь и испустил тяжелый вздох.

Вяжущая головная боль и вялые мысли. Спина, мокрая от ночного пота. Окинув взглядом комнату, он подтвердил свое местонахождение.

«…Верно. Это гостевой дом в Мияко».

И он понял, что только что очнулся от неприятного сна.

Вскочив со своего футона, Осакабе открыл чемодан и вытащил старый коричневый конверт. На обороте был написан адрес в Мориоке и имя отправителя «Такасаки Минако». Переписка, закончившаяся весной, когда он учился в последнем классе средней школы. Самое последнее письмо, которое она отправила, все еще вложенное в конверт. У него не было сожалений о прошлом — по крайней мере, он так думал. Но он все еще был не в силах выбросить его –письмо стало символом его слабости. Вспомнив сон, в глубине своего сердца он почувствовал отвращение.

— Черт, что это было… — ругательство сорвалось с его губ.

Хоть он и пытался заставить себя открыть письмо, страх, как и ожидалось, нахлынул и остановил его руку.

«Сейчас еще не время его открывать», — крутилось жалкое оправдание у него в голове.

В конце концов… проклиная собственную слабость, которая помешала ему открыть конверт, он снова сунул его обратно в сумку. Но в то же время его решимость ожесточилась.

Он перевел взгляд на окно.

Сегодня был еще один прекрасный день, без единого облачка. Скрипучий хор цикад еще больше усиливал ощущение жары. «Не могу поверить, что я мог вот так уснуть», — подумал он, словно пораженный чьими-то действиями.

Короткая стрелка часов уже указывала на полдень. Если он так поздно заснул, он, должно быть, был более изнурен, чем думал прошлой ночью. Он вздохнул и, наконец, встал, чтобы переодеться.

¹ 言葉通りに曖昧な関係 «Это были буквально двусмысленные отношения», но этот оборот уловил дух отношений этих двоих, особенно с учетом того, что более позднее упоминание мобильных телефонов довольно явно дает понять, что это вполне их тема.

² Ее точная фраза здесь「~が好きでした」, «Ты мне понравился», но это может быть довольно весомым признанием на японском языке.

Он посмотрел на небо. Голубая гладь покрыла все над ним. Несколько тонких облачков пронеслись, словно с холста кто–то соскоблил синюю краску. Небо тянулось бесконечно вверх. По крайней мере, так ему казалось сейчас.

Небо над ним во время учебы в старшей школе в Мориоке, должно быть, тоже было таким же чистым и голубым. Единственная причина, по которой он теперь не мог вспомнить ни одного подобного неба из того времени, видимо, заключалась в том, что он видел все сквозь фильтр мрака.

«Грязным было не небо, — подумал он. — Это было мое сердце».

Размышляя над словами девушки, которую встретил на автобусной остановке, он направил камеру на поверхность воды и каменные стены. Намереваясь сделать снимки с большего количества разных ракурсов, чем вчера, он очистил свой разум от всего, кроме бесконечного щелчка затвора, запечатлевающего как можно больше воспоминаний об этом месяце.

Сегодня он попытался подняться на другую смотровую площадку.

Увидеть одно и то же место под другим углом было все равно, что увидеть его заново. Он завидовал девушке, что она может назвать такой красивый край своим домом, и, думая об этом, делал бессчетное количество фотографий.

Поверхность воды, вчера сверкавшая изумрудно-зеленым цветом, сегодня стала темно-синей. Он был удивлен, что она может выглядеть так по-разному в зависимости от дня.

Другой турист на смотровой площадке сказал ему: «Если вы еще не были там, вам точно стоит посетить Коясу Дзидзо ¹».

Он опустил голову в знак благодарности и направился к указанному месту.

Он пробрался через выступ в неровной скале и добрался до места, где скапливались мелкие камни и песок, выброшенные на насыпь. Это место называлось Сай-но-Кавара ², и здесь, как его учили, нужно было поднять маленький камень, прежде чем молиться Дзидзо.

На такой узкой тропинке, по которой едва мог подняться один человек, стояла крытая хижина с решетчатыми окнами ³, внутри которой была закреплена статуя Будды-хранителя деторождения Коясу Дзидзо. Судя по всему, местные жители приходили к богу с мольбами о здоровье своих семей и обильной рыбалке.

Он тоже молился, желая крепкого здоровья своим родителям. Особенно — отцу адвокату, которому он причинил много горя. Не то чтобы он умолял богов позаботиться о нем, но в произошедшем, спровоцировавшем аварию, была только его вина. Так что теперь он молился и за них из вежливости.

Он запечатлел Дзидзо на свою камеру и сфотографировал океан с разных ракурсов, прежде чем насладиться поздним обедом в доме отдыха в Дзёдогахаме. Примерно в то время, когда он возвращался, солнце полностью зашло. Единственным его сожалением было то, что солнце было скрыто в тени гор. Каким красивым был бы горизонт, окрашенный оранжевым сиянием солнца.

Покидая море Дзёдогахамы и возвращаясь в гостевой дом, он шел по прибрежной дороге, где вид на океан был перекрыт волнорезами. Прохладный ветер приветствовал вечер. Солнце спряталось среди гор, и постепенно темно-синие тени сгущались между магазинами и домами. Воздух похолодел. Все окружение словно намекало на меланхолию, поселившуюся в его сердце.

Весь мир будто бы был против него.

Пока он шел и размышлял об этих чувствах, он заметил фигуру на дороге впереди.

Девушка, которую он встретил вчера на автобусной остановке.

Казалось, она шла бок о бок с сутулой старухой. Они разошлись перед небольшим переулком, и только она махнула рукой, чтобы отослать старуху, как вдруг заметила его и повернулась.

— А, Осакабе-сан!

Он видел, как ее изящные черты превратились в беззаботную улыбку. На ней была белая блузка простого кроя и светло-голубые джинсы. Она быстро подбежала, размахивая рукой так сильно, что казалось, она вот-вот оторвется.

— Добрый вечер, — поприветствовал ее Осакабе. — Эм… извини, на самом деле я вчера совсем забыл спросить твое имя. Я чувствую себя ужасно, спрашивая сейчас…

— Хонока. Сиракисава Хонока. Мне девятнадцать. Подожди, кажется, это я уже тебе вчера говорила.

Она застенчиво рассмеялась, высунув язык. Однако он мог понять ее желание подчеркнуть свой возраст. Девятнадцать лет — это непростое время: ее сердце было полно надежд стать взрослой в двадцать ⁴, она все еще застряла в подростковом возрасте. Особое время, которое бывает только раз в жизни.

«Поэтому она так сияет?» — подумал он, глядя на силуэт ее профиля на фоне зарева вечернего неба.

— Понятно, Хонока-чан. Это идеальное имя для тебя, живая ⁵ как летнее солнце.

— Живая! Ты ничего не добьешься, льстив подобным образом.

«Во всяком случае, со мной явно что-то не так, раз я выбалтываю комплименты, которые дают такие очевидные результаты», — подумал он, глядя на смущенную улыбку.

— Мой день рождения на самом деле в октябре, не так уж и далеко. Но в моем имени есть частичка лета. Тебе не кажется это странным?

— Наверное, да, — сказал Осакабе, задумчиво склонив голову набок. — Если это так, то разве в твоем имени не должно вместо этого использоваться «осень»?

— Родители поначалу думали так же. Но у меня есть сестра-близнец. И в наших именах они дали нам два сезона. Для меня, старшей — лето. Для моей младшей сестры — зиму. Чтобы мы могли жить вместе долго, во все времена года. Они включили это желание в наши имена.

— Вау, это хорошая история.

— Думаешь? Мои родители сказали, что они просто не могли придумать два имени, в которых есть иероглиф «осень». Тебе не кажется, что это немного лениво?

Сказав это, она широко улыбнулась:

— Моя сестра тоже милая — она похожа на меня, понимаешь? — сказала она с чуть большим значением, чем просто восхваление сестры. Она посмотрела ему в лицо, затем снова отвернулась. Уголки ее рта игриво изогнулись в повторной усмешке.

Возможно, это был просто свет заходящего солнца, поднявший красноту до предела, но он увидел слабый румянец на ее лице. Ее дерзость, непреднамеренно назвавшая себя милой, оставила странную боль в его груди, словно сердце скребли пальцами. У него перехватило дыхание, он отвел взгляд и задал ей вопрос, который был у него на уме раньше.

— Эта женщина, которая только что была с тобой — твоя знакомая?

— Нет, нет. Я ее совсем не знаю.

— Совсем?

— Не–а. Мне… она казалась потерянной, поэтому я спросила, не нужна ли ей помощь.

— Казалась?..

— Ой, прости, — сказала она, положив руку себе на голову. — Я умею читать мысли. Это, конечно, преувеличение, но я все же слабо чувствую, о чем думают другие люди.

— Читатель мыслей?

«Что она такое говорит?» — будучи озадаченным, Осакабе только пожал плечами.

— Верно, — она подняла глаза к небу. Вскоре уголки ее рта приподнялись в довольной улыбке, и она озорно хихикнула.

— Ты поверил в это? Чтение мыслей, конечно же, ложь. Но как бы это сказать… Я просто предсказываю, о чем может думать человек, исходя из его действий и манеры разговора. Например, давай посмотрим… — Хонока приложила палец к губам и подняла глаза, чтобы изучить лицо Осакабе. — …Вот что я знаю. У тебя что-то на сердце, может быть, какое-то бремя, которое тебя беспокоит.

«Не может быть», — в тот момент, когда он удивленно взглянул на ее лицо, их обдало сильным морским ветром. Ее длинные волосы, взъерошенные порывом, развевались, скрыв большую часть лица. Ему было отказано в том, чтобы увидеть ее выражение лица в тот момент, когда она сказала подобное.

Когда ветер перестал дуть, ее лицо совсем не изменилось по сравнению с тем кротким выражением, которое было минуту назад.

— Что ты… — его голос, словно выжимая из себя произнесенные им слова, был раздражающе хриплым даже для него самого.

— О, я застала тебя врасплох. Я ошибаюсь или все–таки задела что–то в тебе? В конце концов, это становится хорошо видно, когда твое лицо все время такое хмурое.

— Неужели у меня действительно такое ужасное лицо? — Осакабе раздраженно выдавил вежливую улыбку.

— Да, вообще–то, — сказала Хонока, убирая прядь волос с лица. Затем добавила. — Но не волнуйся. Я не буду вмешиваться, даже если это так. Пожалуйста, просто забудь все, что я сказала. Кроме моего имени — его не забывай! Сиракисава Хонока — так меня зовут.

— Конечно, я запомнил. Наверное, я никогда его не забуду.

Услышав его слова, она удовлетворенно улыбнулась.

— Становится холодно, может, вернемся в гостевой дом?

— Ага, — он кивнул и последовал за ней.

Время от времени она оглядывалась назад, любезно рассказывая о сегодняшнем меню на ужин и о том или ином. Он задумался, глядя на ее стройную спину.

Почему ему казалось, что все отрицательные эмоции, тревога и тоска, которые застаивались в его сердце, как бы ослабевают, пока он разговаривает с ней? К нему словно приходило чувство облегчения, развязывающее нити, спутавшиеся вокруг его сердца. Он просто продолжал отдавать себя теплым чувствам, наполнявшим его.

Звенящая со всех сторон песня насекомых возвещала, что лето только начинается.

¹ В Японии много каменных статуй Дзидзо, установленных в святилищах, храмах и на дорогах. Статуи Дзидзо часто украшают красными шапками, нагрудниками ручной работы или даже подарками в виде игрушек или закусок от родителей, чьи маленькие дети скончались.

² 賽の河原 Сай-но-Кавара — высохшее русло реки в буддийском подземном мире, куда, согласно японским поверьям, уходят души умерших детей. Там они складывают камни, чтобы построить башни, по которым можно подняться в рай, только для того, чтобы демоны пришли и сбили их. Дзидзо, буддийский защитник детей и путешественников, защищает детей от этих демонов, чтобы они могли спокойно строить свои башни. Это одно из нескольких мест в Японии, которые, как говорят, напоминают песчаные берега реки подземного мира.

³ Здесь используется термин 櫓 «ягура», который в основном используется для обозначения старых сторожевых башен, но может относиться к любому виду строительных лесов, таких как фестивальные сцены, построенные для танца Бон’одори во время фестиваля Обон, или даже старые могилы. Здесь речь идет о небольших деревянных хижинах, построенных для статуй или для обозначения мест отправления культа в сельской местности, а не большого храма или храмового комплекса.

⁴ Хотя в 18 лет японская молодежь может подписывать договоры об аренде, жениться и голосовать, традиционно считается, что взрослая жизнь в Японии начинается в возрасте 20 лет. В этом возрасте молодым людям разрешается употреблять алкоголь и покупать сигареты. Кроме того, в каждом городе в январе проходит большая церемония, которая называется 成人の日Seijin no hi, отмечаемая молодыми людьми, которым исполнилось или исполнится 20 лет в этом году.

⁵ Слово, которое Осакабе использует здесь: エネルギッシュ, от немецкого energisch, что означает энергичный или полный жизни.

Вернувшись в гостевой дом, Осакабе расположился на татами перед телевизором и включил его. Поскольку он еще не включил флуоресцентные лампы, комната была окрашена в призрачный цвет из-за бледного лунного света, проникающего сквозь тонкое стекло окна. Стрекотание сверчков эхом разносилось издалека, смешиваясь с голосами из телевизора, по которому шел репортаж местных новостей.

«…вот что я знаю. У тебя что-то на сердце, может быть, какое-то бремя, которое тебя беспокоит».

Слова Хоноки эхом отозвались в его голове.

Он подумал, что она была полна загадочных заявлений со вчерашнего дня. Сама Хонока уклонилась от ответа, заявив: «Я только предполагаю», но так ли это на самом деле?

«Возможно, я невольно что-то показываю своим пустым взглядом и мрачным поведением. Может быть, по всем моим действиям она понимает, что я обременен проблемами».

«В некотором смысле, она довольно уклончива».

В то же время, чувствуя напряжение в глубине своего сердца, он сжался, поняв, что начинает влюбляться в нее.

«О чем я думаю? Мне нужно держать себя в руках. Я — человек, отвергнутый обществом. Она совершенно отличается от меня, который бросает работу и тратит время, скрывая внутреннюю депрессию. Она все еще девятнадцатилетняя девушка, все ее надежды и мечты еще впереди. Я не должен питать к ней такие неуместные чувства».

«И самое главное, я в Мияко всего на полмесяца».

Он положил конец этим размышлениям, и программа в тот момент переключилась на национальные новости.

«В связи с автобусной аварией в префектуре Нагано, которая произошла утром 13 января в 10:20, Министерство земли, инфраструктуры, транспорта и туризма продолжило расследование по поводу того, участились ли случаи истощения или засыпания за рулем. Министерство еще раз попросило автобусные компании по всей стране пересмотреть меры безопасности…»

«Только не снова».

Таковы обстоятельства автобусной аварии, произошедшей в префектуре Нагано 13 января этого года. Экскурсионный автобус, перевозивший большое количество гостей горнолыжного курорта, не смог вписаться в крутой поворот на дороге префектуры и упал, проскользив двадцать метров. Восемь пассажиров погибли, двадцать четыре получили ранения.

Без сомнения, это была самая крупная автобусная авария за последние годы. День за днем ​​это происшествие вызывало ажиотаж в новостях по телевидению, и как только шумиха недавно наконец утихла, ток-шоу снова подхватили ее, чтобы обсудить состояние мер предосторожности.

Непосредственной причиной аварии, конечно же, было то, что Осакабе совершил ошибку, находясь за рулем. Однако автобус был переполнен, около пятидесяти пассажиров вместо положенных тридцати. Мало того, что все места были заняты, но даже проход в автобусе был забит до отказа гостями курорта.

Дорога, на которой произошло ДТП, имела крутой поворот радиусом около двадцати метров. Поскольку видимость спереди слева была плохой, а пассажиры мешали, он был слишком озабочен скрежетом своих левых колес об ограждение и взял правее, чем было нужно, преодолевая поворот.

Из-за этой ошибки правое переднее колесо вылетело за пределы дороги. Сразу после этого переднюю половину автобуса занесло, в результате чего автобус упал на бок. Почти никто из пассажиров не был пристегнут ремнем безопасности.

Что касается связи с ограничениями по пассажиропотоку — чрезвычайно большое количество жертв в этой аварии было напрямую связано с большим количеством стоящих пассажиров.

Суд над ним произошел через несколько месяцев, председательствующий согласился принять во внимание обстоятельства, что он, как подсудимый, признал свою вину и проявил раскаяние в водительской ошибке, повлекшей за собой аварию, а потерпевшие и понесшие тяжелую утрату семьи не требовали сурового наказания. Судья приговорил его к трем годам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора, если он успешно отбудет пять лет условно-досрочного освобождения.

Автобусная компания сначала пыталась не признавать и не брать на себя никакой ответственности за аварию, но смягчила свою позицию, когда Министерство начало расследование на месте.

Министерство поручило компании обязательно проводить медицинские осмотры своих водителей, а также подтверждать их здоровье и употребление алкоголя перед вождением и проводить тесты на пригодность для новых водителей, присоединяющихся к компании. С тех пор автобусная промышленность в целом набирала обороты в усилении мер безопасности.

«Сколько раз я уже видел эту новость?»

Даже сейчас, всякий раз, когда он вспоминал об аварии, сильное пламя боли вспыхивало в самых сокровенных глубинах его сердца.

Он покачал головой, отяжелевшей от мрака, и зажег в комнате свет.

Чтобы оставить эти чувства позади, он открыл свой дневник на сегодняшней странице и написал имя «Сиракисава Хонока». Уголки его рта слегка приподнялись.

«Что за странная девушка», — бормотал он про себя, как бы цепляясь за что-то.

На следующий день Осакабе снова направился к морю в Дзёдогохаме.

Однако сегодня он отправился с фотоаппаратом только под вечер, после того как самодовольно просидел все утро в своей комнате в гостевом доме и пообедал в соседнем ресторане. Поскольку он был максимально удовлетворен фотографиями, сделанными в течение прошлого дня, на этот раз он хотел сфотографировать живописную местность, купающуюся в лучах заходящего солнца.

Даже белые скалы, освещенные оранжевым светом, окрашивались в красный цвет, как будто они горели.

Это породило чувство какой–то печали. Затем, когда он посмотрел в видоискатель, он услышал хруст шагов, заглушенный песком.

Опустив камеру, он оглянулся и увидел Сиракисаву Хоноку, стоящую позади него.

— Эх, ты заметил меня. А я так старалась, чтобы тебя напугать! — она уперлась руками в бедра и надула щеки, словно расстроившись.

— Конечно, я замечу тебя, если ты будешь так шуметь, — с улыбкой ответил Осакабе.

Не отвечая, Хонока указала на горы, как бы говоря: «Смотри, солнце садится».

Ее чистая белая кожа окрасилась в цвет заката, а глаза, синее морской пучины, устремили свой взор прямо на него. Ее фигура, окутанная бледно-оранжевым светом, была прекрасна и мимолетна — стоит ему хоть на мгновение отвести взгляд, как она тут же растворится в воздухе. На мгновение это заставило его почувствовать себя неловко.

Заметив его взгляд, Хонока несколько раз вопросительно моргнула, и он отвел взгляд с горькой улыбкой. В этот момент с океана подул бриз. Он прищурил глаза от сильного соленого ветра и посмотрел на простор.

Сегодня на пляже почти никого не было. Посреди этой величественной природы только они вдвоем смотрели на закат. Это был невообразимый вид по сравнению с Канто ¹, где казалось сразу будешь окружен людьми, как только сделаешь шаг из своего дома. Не то чтобы он ненавидел большие толпы людей, но в зависимости от ракурса и без суетливой атмосферы, этот сельский пейзаж казался потусторонним.

Увидев закат солнца, Хонока плюхнулась на песок. Она беззаботно раскинула ноги, и из-за короткой юбки, которую она носила сегодня, его взгляд был прикован к ее развевающемуся подолу, из-за которого виднелись ее трусики.

— Что ты делаешь? — спросил он, потрясенный тем, насколько она была беззащитна.

Она только поманила его кивком головы.

— Смотрю на звезды.

Это имело смысл. Убежденный ее приглашением присоединиться к ней, он растянулся так же, как и она, расставив ноги и глядя на небо, которое уже начало заполняться бесчисленными звездами. В городах Канто увидеть такую ​​сцену было невозможно. Вот что имели в виду люди, когда описывали небо как полное звезд. Подавляюще обширное и такое высокое.

— Знаешь, говорят, что звезды мерцают, как будто они то вспыхивают, то гаснут, — услышал он ее шепот, — Они выглядят так, потому что в этом месте грязный, застоявшийся воздух. В местах, где воздух действительно чистый, звезды вообще не мигают.

— Правда? Я понятия не имел… Но ты знаешь, там тонна звезд. Это потрясающе. Я не помню, когда в последний раз видел небо с таким их количеством.

Говоря это, он издевался над собой. В то время ночное небо, которое он видел в Мориоке, должно быть, было таким же прекрасным, как и это. Он не помнил этого вида, потому что замерло его сердце, а не небо.

И в тот же момент он подумал: «Минако… Интересно, смотрит ли она прямо сейчас на это же ночное небо?»

— Есть кто-нибудь, кто тебе нравится?

Внезапно услышав звук ее ясного голоса, его сердце дрогнуло. Было ли это ее предполагаемыми способностями к чтению мыслей? Даже его сердце начало дрожать от шока.

— П-почему ты спрашиваешь?

— Нет причин, мне просто было интересно. Когда люди замолкают, они либо чем-то обеспокоены, либо думают о человеке, который им нравится.

Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, но она уже смотрела в ответ, и их взгляды встретились. Глаза Хоноки сияли, наполненные чрезмерно безмятежным цветом. Осакабе снова посмотрел на небо, чтобы избежать ее взгляда.

— Я полагаю, что был кто-то, кто мне нравился. В младших классах средней школы я жил в Мориоке. Так что, если она не переехала, она все еще должна там жить. Но… — он сделал паузу на секунду. — Мы не виделись с последнего года обучения в старшей школе. Тем не менее, мы поддерживали связь через письма, и она даже призналась, что симпатизирует мне. И тогда я… я запаниковал. Я так боялся ей отвечать, что вообще перестал ей писать. Это ужасный поступок, правда?

Он рефлекторно вздохнул от своих действий из прошлого.

— Ты прав, это ужасно. Но я могу немного это понять.

— Хм? — удивленный, он снова посмотрел на нее. Неужели она смотрела на него все это время? Их взгляды снова встретились.

— Требуется много энергии, чтобы сказать кому-то, что он тебе нравится. Это требует большого мужества. Эта девушка, должно быть, собрала все свое мужество, чтобы написать тебе это письмо. Но у тебя не было такой смелости, как у нее. Возможно, это было бессердечно, но этого не следует стыдиться. Это слабость, которая есть у всех. Знаешь, даже я…

— Есть кто-нибудь, кто тебе нравится?

Почему он это спросил? Осакабе был сбит с толку в глубине души.

В такие моменты в большинстве случаев люди задают вопросы, которые хотят, чтобы задавали им. Она тоже хотела, чтобы у нее это спросили. Вот о чем он думал.

«Но что я мог сделать, даже спросив ее об этом? Я знаю ее всего несколько дней. Наш возраст, наши обстоятельства — у нас нет ничего общего. Сколько бы я ни слушал ее рассказы о своей личной жизни, я ничего не могу для нее сделать. Я даже не могу дать ей какой-либо совет».

После нескольких секунд молчания Хонока решительно ответила:

— Есть. Есть кое–кто.

Пронзительный звук ее голоса ударил по его барабанным перепонкам так живо, что это почти пугало. Удивленный тем, насколько ее ответ отличался от его ожиданий, он всмотрелся в ее лицо в поисках какого–то намека.

— У меня нет парня, но есть кое–кто, кто мне нравится. Иногда, когда я с ним разговариваю, он улыбается мне. Но это все. Мы едва знаем друг друга. Я думаю, ты мог бы сказать, что это влюбленность… Что ты думаешь? Абсолютно душераздирающе, правда?

— Влюбленность. Понятно.

«Значит, у нас есть что-то общее».

— Ага, — сказала она и кивнула. Он слушал ее с удивлением. Разочарованием. Сложные чувства смешались воедино, и он проглотил последнюю часть того, что собирался сказать. Во-первых, хотя он все еще не мог понять своих чувств к Минако, он чувствовал, что было бы грубо по отношению к Хоноке сравнивать ее с собой.

Но, что более важно…

— Думаю, завтра я пойду к ней, — объявил Осакабе. — Я знаю, что это совершенно глупый, идиотский поступок. Я полностью понимаю абсурдность одержимости одноклассницей, которую не видел годами. Но, несмотря на это, я хочу поговорить с ней еще раз.

На этот раз от его слов удивленно ахнула Хонока.

— Путь до Мориоки — как ты собираешься туда добраться?

— Возьму напрокат машину. Поскольку мы писали письма, пока она не переехала, я знаю, где она живет. По правде говоря, если бы я встретил ее после всего этого времени, я даже не знаю, что хотел бы ей сказать или что собирался сказать. Но… я хочу увидеть ее и выяснить, что тогда произошло. Это мои чувства.

— Встреча с ней после всех этих лет… Ты знаешь, что это может быть пустой тратой времени, верно? Это может разрушить все ваши прекрасные воспоминания. Несмотря на это… ты собираешься ехать? — тихо спросила его Хонока.

— Ага. Я поеду.

Он кивнул так решительно, что даже подумал, что немного драматизирует. Но он чувствовал, что его решимость поколеблется, если он этого не сделает.

«Это верно. У меня ничего нет. И именно потому, что у меня больше ничего нет, я должен сделать это сейчас».

— Вот как, — пробормотала она, а затем поднялась на ноги.

Хруст песка под ее ногами отчетливо ударил по ушам.

Собравшись с мыслями и приняв свой же план, он, вероятно, сбросил напряжение, за которое цеплялся. В то же время все пять его чувств очистились. Он мог слышать шум волн, которого до сих пор не замечал, и сладкий запах ее волос доносился до его носа на соленом ветру.

— Тогда я завтра поеду с тобой.

— Хм? Зачем?

Он рефлекторно сел, на этот раз еще больше удивившись словам Хоноки.

— Я из Мориоки, так что буду твоим проводником. И… у меня такое чувство, что, если я выпущу тебя из виду, ты просто исчезнешь. Я не могу оставить кого-то с таким задумчивым лицом в полном одиночестве.

«Что за ерунда…», – чуть ли не сказал он сначала, чтобы отшутиться. Но слова исчезли в речи Хоноки, которая, казалось, видела его сквозь боль в его сердце.

— Проводник, а… Логично. Ты, конечно, очень поможешь найти ее дом. Если ты настаиваешь, я не против.

«Действительно, что со мной не так?» — несмотря на замешательство в глубине души, он выпалил этот ответ.

— Тогда давай покинем гостевой дом завтра в семь утра, — сказал он, и она кивнула в знак согласи, усмехнувшись. Но улыбка ее была двусмысленной, радость в ней смешалась с одиночеством.

¹ Канто — регион на юго-востоке Японии, охватывающий Токио и близлежащие префектуры, в том числе Сайтаму, откуда родом Осакабе. Это также самый урбанизированный и самый густонаселенный регион Японии, и он расположен чуть ниже Тохоку, является одним из самых сельских регионов Японии.

На следующее утро, проснувшись на несколько часов раньше, чем обычно, Осакабе впервые встал перед зеркалом с начала своего отпуска в гостевом доме. Он расчесал волосы, свисавшие и слегка завивавшиеся внутрь. Когда он поправлял брови, ему пришло в голову, что его лицо действительно имело несчастный вид. А еще, по какой-то причине, он напоминал себе Сиракисаву Хоноку.

В ее случае черты лица были плоскими и светлыми. Ее бледные глаза, несмотря на одиночную складку век, были правильной формы, как и ее такие же бледные губы. Ее несчастье полностью чувствовалось в нежности и мимолетности этих черт.

В его случае были тусклые глаза, в которых не светился свет надежды. По его пустому выражению лица можно было буквально почувствовать отсутствие счастья.

Они могли быть похожи друг на друга, но они не были похожи ни в малейшей степени. Они были совершенно разными. Приняв этот факт, он смиренно улыбнулся.

Он надел длинную белую футболку и темно-синие зауженные брюки до щиколоток. Поверх футболки он надел повседневную бежевую рубашку и сунул в сумку последнее письмо, полученное от Такасаки Минако.

Возможно, это было цинично с его стороны, но он решил, что каким бы ни был сегодня результат — хорошим или, скорее всего, плохим, — он вскроет письмо.

Он размышлял о своих воспоминаниях о времени, проведенном с Минако.

Воспоминания о тех днях были, без сомнения, самыми яркими в его двадцатипятилетней жизни. Что бы он сказал Минако, если бы смог встретиться с ней сегодня, спустя десять лет? По правде говоря, он понятия не имел. Даже если бы он признался в своих чувствах спустя столько времени, она, скорее всего, опешила бы.

А что насчет благодарности? «Спасибо за все прекрасные воспоминания». На первый взгляд это казалось красивым. Однако имел ли он право сказать это после того, как разорвал с ней все контакты?

Чем больше он думал об этом, тем больше его мысли возвращались назад.

Когда он взглянул на часы, они показывали 6:50. Он еще раз посмотрел на себя в зеркало и закрыл дверь в свою комнату. Он шел по деревянному коридору, когда он спускался, лестница скрипела под его ногами. Когда он подошел ко входу в гостевой дом, Хонока уже сидела в своих туфлях и ждала.

Увидев его внешний вид, она подняла голову и улыбнулась.

— Доброе утро, Осакабе-сан. Выглядишь неплохо.

— Ну, по крайней мере, сегодня я подумал, что выберу лучшую одежду из того, что привез с собой.

— Я говорю не только о твоей одежде, но и о твоем лице. Шучу! Ну, пошли. Ганбаппеши ¹ — ты сможешь!

Она говорила как можно веселее. Сегодня ее наряд представлял собой платье с цветочным принтом поверх белой рубашки. Она излучала энтузиазм, постукивая своими низкими каблуками.

Он намеренно старался казаться веселым, как будто не размышлял о своих тревогах. Нет, он действительно был весел. В глубине своего сердца Осакабе выразил благодарность Хоноке, и в то же время почувствовал теплоту в уголках глаз.

Встряхнувшись в автобусе, они прибыли на станцию ​​Мияко, где он подписал контракт на аренду автомобиля до следующего дня. Когда они отправились в путь, было уже больше восьми утра.

Хотя Иватэ была сельской местностью, утреннее движение здесь было довольно интенсивным. Дороги были забиты автомобилями, а тротуары — студентами, выходящими со станции. Должно быть, сегодня были какие-то дополнительные занятия, или, может быть, уже возобновились обычные занятия.

Когда они остановились на красный свет, казалось, взгляды нескольких старшеклассников, пересекающих улицу, упали на них, отчего ему стало не по себе.

«Как я должен смотреть им в глаза? Подростки, полные надежд, и я — никто без будущего», — почувствовав разрыв между ним и всеми остальными, Осакабе немного приуныл.

Поняв, что, судя по пробкам, они вряд ли прибудут через два часа, он включил автомобильное радио, надеясь отвлечься от тишины. В очередной раз сообщали об автобусной аварии, из-за чего он поспешил переключить на какую-нибудь случайную музыку.

— Что ты собираешься сказать, когда встретишься с ней? — Хонока собралась с духом, чтобы спросить, не сводя при этом глаз с толпы на пешеходном переходе.

Ее голос был максимально тихим. Вероятно, она ждала подходящего момента, чтобы поднять этот вопрос. Тем не менее даже на этом этапе Осакабе еще не определился с тем, что именно он хотел сказать Минако. Что ему следовало сказать? После длительного беспокойства об этом он, наконец, честно признался:

— Я не знаю. На самом деле, я думаю, что у меня все еще есть какие-то чувства к ней. Я уверен, что она уже оставила все это позади. Я смутно это понимаю. И все же… у меня не так много времени, как я думал. Даже если я скажу тебе сейчас, я не думаю, что ты поймешь, но… Я должен признать это прямо сейчас. Это сожаление из моего прошлого. Это мои чувства.

Она вздохнула.

— Кажется, я поняла. Но не думаю, что ты должен быть настолько пессимистичен. Что бы ни случилось, давай вернемся с улыбками на лицах, хорошо? — громко смеясь, она сжала кулак и произнесла: «Ганбаппеши!» еще раз.

Не было сомнений, что она намеренно говорила громким голосом. Он уловил этот настрой.

Постепенно они покинули город, а окрестности стали более сельскими. По очереди поглядывая то на пейзаж, мельком проплывающий из окон, то на апатичный профиль Хоноки, он подумал: «И снова эта девятнадцатилетняя девочка болеет за меня». Думая о том, каким жалким он был, он также глубоко внутри извинялся за то, что тащит ее за собой.

«Хотел бы я встретить тебя немного раньше».

«Если бы ты только могла быть моей одноклассницей».

«Если бы ты только могла быть моей девушкой».

«Интересно, моя дерьмовая жизнь сияла бы немного ярче?»

Осакабе продолжал думать об этой нелепой фантазии до конца поездки.

¹ がんぱっぺし — Давайте сделаем все возможное вместе!

Как только они вырвались из пробки и выехали на шоссе 106 — движение улучшилось. Машина пролетала мимо различных пейзажей кедровых лесов и полей, извилистых дорог через горы, окруженные лесами, и примерно через два часа они прибыли в город Мориока.

Они пообедали в магазине гамбургеров недалеко от шоссе, и Хонока, проверившая адрес, написанный на обратной стороне коричневого конверта, говорила ему куда поворачивать на бесчисленных перекрестках. Хотя он жил в этом городе в младших классах средней школы, за последние десять лет вид изменился, и его воспоминания поблекли. Если принимать во внимание, что он никогда не бывал в доме Такасаки Минако, он, вероятно, видел больше половины территории города впервые.

Они ехали еще тридцать минут. В конце концов, они прибыли к дому Минако. Это было аккуратное двухэтажное здание светло-голубого цвета. В саду по другую сторону кирпичной стены была аккуратная и ухоженная лужайка, на которой стояли качели под навесом. Сбоку от белого железного забора у входа стоял красный почтовый ящик, а на клумбе были высажены разноцветные цветы.

Каждому, кто смотрел на этот дом, было ясно, что в нем знают, что такое счастье.

У Осакабе было плохое предчувствие. Он остановил машину на обочине улицы недалеко от дома Такасаки и обнаружил, что не может двигаться. Он должен был хотя бы проверить табличку с именем у двери. Он должен был позвонить в дверь, и хотя бы объявить о своем присутствии.

Он хотел хотя бы увидеть лицо Минако.

В тот самый момент, когда все эти мысли пронеслись в его голове, он осознал, что план, который он придумал перед тем, как добраться до этого места, рассыпался, как песчаный замок при приливе. Прошло несколько минут, а его ноги по-прежнему не собирались двигаться.

Но на самом деле то, что Осакабе окаменел, могло быть удачей.

Вскоре дверь гаража рядом с домом начала открываться, и из нее выехал большой белый седан. Машина медленно приближалась к ним и вскоре проехала мимо.

В этот момент он заглянул внутрь машины.

За рулем сидел опрятный мужчина. Вероятно, ему было около тридцати. А рядом с ним была женщина с радостным выражением лица. Даже спустя десять лет, даже видев перед собой утонченную молодую женщину, он без сомнения узнал ее — Такасаки Минако. И хотя он не мог разглядеть лица сквозь тонированные стекла, он увидел фигуру ребенка на заднем сиденье.

Красивый дом.

Дорогая машина.

Любящая пара.

Любой, кто увидел бы их, понял, что они были совершенно счастливой семьей.

И момент никоим образом не был подходящим для того, чтобы приблизиться к бывшей однокласснице. И в то же время Осакабе осознал, что потерял свой мимолетный шанс на первую любовь. Когда он молча поник, Хонока нежно сжала его левую руку. Он вздрогнул на мгновение, затем поднял голову и заговорил, его натянутый голос был тонким, как скуление комара.

— Ты пыталась меня предупредить. «Ты зря тратишь время, это разрушит твои воспоминания». И все же я проделал весь этот путь, ведя себя уверенно только для того, чтобы пострадать, как и все остальные. Это забавно, не так ли?

— Получить травму — это не так уж плохо, — мягко сказала она. — Все боятся пораниться. Но ты никуда не продвинешься, если поддашься этому страху. Люди страдают несмотря ни на что. Они ошибаются и падают. Но разве это плохо? Все встают, все оказываются сильнее, чем раньше. Вернемся с улыбками на лицах. Ты обещал.

Осакабе почувствовал комок в горле от слов Хоноки, которая каким-то образом, казалось, ясно понимала жизнь. Было грустно и неловко быть утешенным девушкой, которой всего девятнадцать лет. Когда эмоции захлестнули его и он зарыдал, Хонока взяла его за левую руку и молча наблюдала за ним.

Он еще раз подумал про себя: «Хорошо, что я пришел сегодня не один. Хорошо, что Хонока была рядом, чтобы спасти меня».

Осакабе, после десяти минут сидения с опущенной головой, наконец вытер глаза и встряхнулся, чтобы освободиться от мрачных мыслей.

— Давай вернемся.

«Эта улыбка должна быть ужасно скованной», — подумал он. Но даже при этом она попыталась ответить на нее своей естественной улыбкой.

— Давай не торопясь вернемся назад, — сказала она.

Они уехали.

На обратном пути он прислушался к словам Хоноки и поехал медленнее, чем раньше. Они вернулись в Мияко более чем через час. Как раз в то время, когда их желудки начали урчать, он нашел магазин рамэна, где они и поужинали. Примерно в то время, когда они вышли из магазина, уже стемнело. Зажглось несколько уличных фонарей, и от света, просачивающегося сквозь щели в занавесках окрестных домов, он представлял теплые и гармоничные картины.

Его вдруг охватило невыносимое удушье. После попытки выкашлять то, что застряло у него в груди, он скользнул в машину, чтобы сбежать. Он закрыл дверь и попытался завести двигатель, когда Хонока сказала из ниоткуда:

— Хочешь запустить фейерверк?

— Фейерверк?.. — повторил Осакабе за ней с невозмутимым видом.

— Да, фейерверк, — подтвердила она. — В конце концов, машина наша до завтра, верно? Было бы напрасно возвращать ее сейчас. Так давай немного повеселимся вместе!

«Как обычно, она тут как тут со своими внезапными идеями», — подумал он. Но на этот раз ему не казалось это такой уж плохой мыслью. Улыбаясь в знак согласия, он поехал в направлении ближайшего хозяйственного магазина.

Придя в хозяйственный магазин, они купили набор из двух упаковок дешевых фейерверков, пластиковое ведро, зажигалку и несколько свечей.

Уехав, они стали искать пустой участок вдоль реки, где можно было бы оставить машину. Когда он открыл дверь и вышел, он услышал стрекот кузнечиков. Взяв каждый свою долю фейерверков и принадлежностей для них, они направились вниз по набережной и шли рядом, пока не достигли гравийного берега реки. Несколько светлячков летали над поверхностью воды, оставляя после себя светящиеся следы. Увидев это, они оба вскрикнули от изумления.

Поблизости он мог видеть лишь огни нескольких домов. Он направился к берегу, подстрекаемый Хонокой к тому, чтобы быть осторожным в темноте, и набрал ведро воды. Она завизжала от холода текущего ручья. Из ближайшего пучка травы вылетел хор жуков, рядом с ними журчала река. Небо тоже было совершенно ясным, все было усеяно звездами.

Подняв взгляд к небу, он понял, что это еще одно немигающее звездное небо.

Поставив свечу на плоский камень, он зажег ее. Зажигалка была дешевой, но сработала.

Открыв один из комплектов фейерверков, они начали с зажигания безобидных ручных огоньков. Исполняя неповторимый хор шипения и хлопков, повсюду разлетались разноцветные искры.

Они дурачились с ними, вырисовывая завитушки или зажигая сразу по два. Они установили один фейерверк между парой камней и зажгли его, развлекаясь, как нашкодившие школьники.

Когда огоньки растаяли, они зажгли цилиндрический фейерверк-фонтан. Его искры вспыхнули не так высоко, как они себе представляли, и сгорели в одно мгновение. Они посмотрели друг на друга и разразились смехом. Бесконечно поднимавшийся столб дыма заволок окрестности русла реки.

Когда сгорел последний большой фейерверк, остались лишь простые бенгальские огни. Полностью расширившийся шар искр тускло осветил профиль Хоноки.

— Хочешь поспорить, чей бенгальский огонь будет гореть дольше?

Он согласился с ее планом, и они одновременно зажгли бенгальские огни. Шары искр постепенно расширялись, выбрасывая смутные нити света.

Все те мрачные чувства, которыми он был отягощен, разочарование и страх.

«Как будто эти и все остальные негативные эмоции заполнили его до такой степени, что взорвались внутри этого шара», — подумал Осакабе.

В конце концов, его бенгальский огонь первым упал на землю. В одно мгновение потеряв свое сияние, он рассыпался в пепел, мимолетно, словно угасающая жизнь.

Хонока воскликнула: «Я выиграла!», но он не был в состоянии улыбаться. У него было ощущение, что его бенгальский огонь вполне естественно развалился, не выдержав собственного веса.

— В чем дело?.. — спросила Хонока, внезапно обеспокоенная удрученным выражением его лица. Его слезы отражались в ее глазах.

— Обещаешь не смеяться? Честно говоря, я не смог отпустить все это даже после того, как порвал контакты с Минако. Я несколько раз пытался написать ей письмо.

Раны в сердце Осакабе оказались глубже, чем он мог себе представить. Одной из причин, конечно же, было то, что у Минако был муж и семья. Но более того, его собственные чувства к ней пробудились после неудачной попытки воссоединения. Возможно, он был немного оптимистичен, думая, что оно каким-то образом безмолвно передаст друг другу одиночество тех давно минувших дней. Ничего нельзя было поделать с болью в груди. Все это подавляло его — не только его собственное постыдное высокомерие, но и то, как легко его ранило это горе, принявшее столь отчетливую форму.

И вот, пытаясь собраться с мыслями, Осакабе объяснился Хоноке. Он рассказал о своих воспоминаниях о Такасаки Минако, всю историю писем, которыми они обменивались после его переезда. Хонока молчала и внимательно слушала. Как после того, как он порвал все связи Минако, он написал еще несколько писем. Конечно, они предназначались Минако, но как только он закончил, он спрятал их в ящик стола, так и не отправив почтой.

В этих двух письмах он рассказал ей правду о том, кем он стал после того, как они оказались в разных школах. Те три года средней школы, куда он, в конце концов, так и не смог вписаться. Фотокружок, который он продолжал посещать только по привычке. Загадочные и хрупкие человеческие отношения, как и у друзей, о которых он лгал в своих письмах, которые, если подумать, могли на самом деле быть его друзьями. Как он надел на себя лживую маску, чтобы скрыть бесконечные дни, которые он проводил в попытках найти хоть какую-то надежду. Монолог, продолжающийся и продолжающий говорить о правде всего этого.

И все же даже в те дни он все–таки смог найти легкое чувство надежды. Веселые вещи. Печальные вещи. Болезненные вещи. Он вложил все это в эти два письма, наконец выплеснув всю правду о том, что скрывал.

Предположим, эти два письма все же были отправлены и доставлены ей. Предположим, она открыла конверт и прочитала содержимое этих писем. Она бы отчаялась, увидев, как он изменился, увидев его истинную сущность.

— Ты прошел через многое.

В тишине после того, как Осакабе закончил свой рассказ, Хонока заговорила осторожным тоном. Это был лаконичный комментарий, но в то же время в ее словах не было ни капли критики.

— Ты пытаешься быть хорошей.

— Пришло время тебе это понять, — саркастически сказала она. — Я всегда думала о тебе, Осакабе-сан.

— Ты права. Спасибо, — он не мог этого отрицать. На ум пришло бесчисленное множество случаев.

— Я думаю, что наконец готов открыть это письмо, — сказал он.

Осакабе вытащил из нагрудного кармана коричневый конверт. Последнее письмо от Такасаки Минако осталось нераспечатанным. Хонока обошла фигуру Осакабе, приседающую на корточках, и прислонилась к его спине, чтобы обнять его сзади. Мягкость и теплота прикосновений ее тела удивили его, но он позволил ей делать все, что ей хотелось.

Он открыл конверт и вытащил письмо.

Дорогой Осакабе Кенго.

С каждым днем, не получая от тебя ни единого слова, мне становится не по себе. Ты переехал? Ты болеешь или лежишь в больнице? Или, скорее всего, мое признание было обременительным? Тебя обеспокоило то, что я сказала: «Я любила тебя?» Если так, то я прошу прощения. Однако это правда, что я люблю тебя, Кенго-кун. Я отправила это письмо, потому что больше не могу лгать о своих чувствах. Но мне искренне жаль. Раз уж я прошу прощения, позволь мне извиниться еще за одну вещь. Я писала, что дела у меня идут не очень хорошо. Это была ложь. Все совершенно ужасно. В этой школе надо мной издевались. Почему эти девушки меня ненавидят? Я не понимаю. Я подумала, что это может быть потому, что я неразговорчива и не сопротивляюсь, может быть, потому что я не особенно сильна и не слаба — я та, кто неловко застрял между этими двумя определениями.

Поскольку это не первый раз, когда надо мной издеваются, я знаю, как терпеть. Чтобы выжить. Но эта уловка — не реагировать, даже когда меня бьют, возможно, раздражала их еще больше. Они хватают меня за шею и тащат в тренажерный зал. Потом по очереди бьют меня руками и ногами, держат мой рот открытым и выливают на меня ведро грязной воды. Я не знаю, где они берут воду, но могу догадаться. Эту грязную воду выносят только после уборки, когда другие ученики заканчивают уборку классов и коридоров.

Я перестала считать, сколько раз мою обувь прятали. Если я могу найти одну из пар, которые были спрятаны раньше, я надеваю их. Но как только они заканчиваются, мне приходится покупать новые. Я постоянно ношу в школу новую домашнюю обувь, спрятанную в сумке.

Мучительно проходить мимо этих девушек в коридорах. Они вступают со мной в драку независимо от того, встречаюсь ли я с ними взглядом или отвожу его.

Иногда меня заталкивают в туалет. Издевательства внутри этих кабинок самые худшие. Меня заставляли пить что-то более антисанитарное, чем то, что было в тех ведрах. Но даже так — я смогла все это вынести. И все потому, что я ждала твоих писем снова и снова.

Это моя последняя просьба к тебе.

Если ты чувствуешь хоть какой-то намек на дружбу со мной, такой жалкой девушкой, если бы ты хотя бы раз поговорил со мной лично, я была бы признательна. Пожалуйста, ты не мог бы прийти ко мне?

Пожалуйста, ответь.

Я буду копить, чтобы оплатить расходы на поездку.

Сколько бы времени ни понадобилось, я буду ждать тебя.

От: Такасаки Минако

Осакабе сидел в шоке. Он был не единственным, кто создавал в письмах совершенно ложное «я». Фактически, теперь он узнал, что Минако оказалась в еще более худших обстоятельствах и, не зная, что делать, замаскировала себя ложью куда хуже, чем можно было представить.

Он растоптал ее последнее желание, даже не прочитав ее письмо. Впервые за свои двадцать пять лет он осознал, насколько безнадежным лжецом, трусом и бессердечным человеком он был.

С ее точки зрения это выглядело так, будто он проигнорировал ее признание в том, что она собрала все свое мужество, чтобы написать письмо, и ее просьбу встретиться еще раз. Что еще хуже, как она должна была себя чувствовать, даже не получив ответа? Даже учитывая, что он не знал всей правды, это был непростительный и трусливый поступок.

Его сердце было готово сокрушиться под тяжестью вины и совести. Как он мог когда-либо искупить это? Было высокомерно даже думать о таком. Он не мог искупить свою вину. Его преступление было слишком серьезным, и прошло очень много времени. Однако казалось, что Минако уже оправилась от этого и обрела счастливую жизнь. А что до него, того, кто растоптал все ее чувства…

Осакабе, не в силах больше этого терпеть, упал на четвереньки на гравий и зарыдал. Он выплакал глаза и продолжал плакать. Когда он опустился на землю, Хонока опустилаcm на колени, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

«Как глупо» – думал он.

Он пытался прожить свою жизнь, ни с кем не связываясь, никого не любя слишком сильно, и все для того, чтобы никогда не чувствовать себя так. И теперь его тяготило это горе, и все потому, что он ослабил бдительность, чтобы почувствовать хоть один момент сентиментальности, и открыл это письмо. Если бы он никогда не узнал правду, он мог бы сохранить свои прекрасные воспоминания глубоко в своем сердце.

— Выплачь все это, — сказала Хонока, вытирая пальцами слезы с его глаз. — Когда невыносимо, не сдерживайся. Кричи и плачь. Больше нечего стыдиться, верно?

— Мне жаль, что я втянул тебя в это. Я такой жалкий. Что за неудачник.

Кончики пальцев девушки нежно ласкали его опухшие веки.

«Какие теплые руки», — подумал он. Слабое тепло кончиков ее пальцев, казалось, проникло в его ноющее сердце.

— Ты не жалок и не неудачник. Осакабе-сан, ты сожалеешь о плохом обращении с Минако и оплакиваешь ее. Она преодолела свои печали и обрела счастье. Разве это не чудесно? Вы все еще можете вместе хранить свои замечательные воспоминания. Та жизнь, возможно, отбрасывает какие–то тени, но сейчас все живут счастливо. Разве этого недостаточно?

«Счастливо, да» – он насмешливо посмеялся над собой.

— Почему тебя вообще волнует такой человек, как я?

— Почему? Я думаю… Наверное, я просто любопытная. Я даже себя не совсем понимаю.

Когда она притворилась невежественной, ее губы коснулись его шеи. Мягко, так, чтобы Осакабе не заметил. Прикосновение настолько легкое, что он даже не мог быть уверен, что почувствовал это.

— Я здесь, — пробормотала она.

«Я знаю правду о том, что ты носишь в своем сердце, Осакабе-сан. Еще я точно знаю, почему ты всегда волнуешься. Я знаю, почему в твоих глазах нет надежды. Я хочу помочь тебе. Я хочу поддержать тебя. Хотя я должна выложиться на полную, потому что мое время в Мияко уже истекает… Я такая бесполезная. Я до сих пор не могу найти в себе смелости…»

Он аккуратно сложил письмо Такасаки Минако в бумажный самолетик и отправил его в полет к противоположному берегу реки, мерцавшему в свете уличных фонарей. Самолет надолго завис в воздухе, а затем, наконец, упал в воду и его унесло потоком.

— Все хорошо? — спросила Хонока, стоявшая рядом с ним.

— Мне все равно, — ответил Осакабе. — Все именно так, как ты сказала. Даже

поразмыслив над ошибками, которые я совершил, мне все равно придется двигаться дальше. Я не могу позволить себе это забыть, но мне не хочется это вспоминать и заново переживать все эти эмоции. Так что все в порядке.

Два светлячка, чьи пути были переплетены брачным танцем, пролетали с холодным ночным ветром.

Вылив воду из ведра, они собрали остатки фейерверков, свечи и весь остальной мусор и спрятали его в багажнике арендованной машины. Осакабе посмотрел на часы. Было уже больше 8 вечера.

Место вдоль реки, где они зажигали фейерверки, находилось более чем в тридцати километрах от станции Мияко. Осакабе решил, что вернуть арендованную машину к концу ночи будет невозможно, как бы быстро они ни ехали.

Потирая отяжелевшие веки, он забрался на водительское сиденье. Заведя машину, он зевнул, сделав попытку подавить сонливость. Хонока тоже вытянулась на пассажирском сиденье, прежде чем откинуть его назад и опустить голову, чтобы вздремнуть.

Хонока напевала песню — возможно, свою любимую? — и звук ее голоса сопровождался шумом ветра за пределами машины. Это был приятный звук, похожий на колыбельную. Было стыдно перебивать ее, но Осакабе нервно открыл рот, чтобы что-то сказать.

— Прости, что задержал тебя так поздно.

— Не беспокойся, — сказала она тихим голосом, заканчивая песню. — Я знаю, что уже спрашивала это, но ничего страшного, если мы вернем машину завтра, верно?

— Да, должно быть.

— Тогда… это всего лишь идея, но почему бы нам не найти место, где можно переночевать где-нибудь?

Переночевать? Он едва мог поверить своим ушам. Он никогда не ожидал услышать эти слова от такой молодой девушки, которую он встретил всего несколько дней назад¹ . Возможно, он слишком много думал об этом. Но если девушка сказала что-то вроде: «Я не очень хочу спать», это можно понять как-то, что девушка на самом деле имела в виду: «Я пока не хочу уходить».

— Нет, это было бы неправильно. В конце концов, ты еще несовершеннолетняя.

Он сказал это сейчас только чтобы дистанцироваться от возможности, которая только что пришла ему в голову. Однако Хонока не стала опровергать свои слова и продолжала сидеть молча.

«После этого молчать становится почти неловко» — подумал Осакабе, когда Хонока вздохнула.

— Ты слишком много думаешь. Я не это имела в виду, — проворчала она. — Если ты сейчас будешь вести машину в полном изнеможении, ты можешь начать засыпать, и, честно говоря, я тоже на пределе. Я скучаю по своей кровати! Так что я буквально говорю, что нам следует найти отель, где мы сможем поспать перед возвращением.

Ему было неловко из-за того, что он слишком много прочитал в ее словах и сам разозлился.

«Она права», — подумал он, соглашаясь с Хонокой.

— Полагаю… Не могу не согласиться. И было бы не весело, если бы мы попали в ​​аварию.

— Вот именно? — она кивнула. — Мне все равно, где мы останемся. Мы могли бы сэкономить немного денег, если снимем одну комнату. Меня даже не волнует, если это будет любовный отель. Девятнадцатилетние могут по закону вступить в брак, так что это не должно быть проблемой.

— Нет, определенно будут проблемы.

Он криво улыбнулся, слушая все более неуместные слова, исходящие от этой девятнадцатилетней девушки, и начал искать бизнес-отель в окрестностях. Однако, будучи в такой дали от центра города, ему не удалось найти ни одного приличного здания, несмотря на то что они объехали весь пригород. В конце концов их арендованная машина подъехала к любовному отелю.

Припарковавшись, он нахмурился и вышел из машины: «Что я делаю…»

После регистрации они выбрали самый простой вариант номера, получили ключ и поднялись на лифте. Сам номер был настолько роскошным, что его невозможно было сравнить ни с одним бизнес-отелем. Шикарный ковер, большая двуспальная кровать, качественный диван и приличный круглый стол. Этого было более чем достаточно для остановки на одну ночь.

Возможно, это был первый раз, когда Хонока вошла в комнату любовного отеля, судя по тому, как загорелись ее глаза, когда она оглядела комнату. Наконец она упала обратно на огромную кровать.

— Быть не может! Эта кровать такая пушистая! Кровать, ковер — все красное. Освещение приглушено настолько, что создается ощущение экзотики… Оно просто кричит о сексе.

— В конце концов, это любовный отель. Ты можешь волноваться, но, знаешь… что бы ты сделала в том маловероятном случае, если бы я что-нибудь попытался сделать?

— Например? — спросила она с серьезным лицом.

— Что угодно, просто в качестве примера, — Осакабе от негодования почесал шею.

— В таком случае… — она села на кровати с довольным видом. — Я бы оказала символическое сопротивление, а затем сразу же сдалась бы.

— Какой смысл сопротивляться, если ты планируешь сдаться с самого начала? — он вздохнул и пододвинул стул. — Можешь пойти и принять душ.

Хонока послушно подчинилась и понесла предоставленный халат в ванную. Он услышал звук двери рядом с раздевалкой, и вскоре раздался стук капель воды, подчеркивая ощущение стены, которая наконец разделила их. Одной мысли о ней, совершенно обнаженной, в ванной в нескольких метрах от него, было достаточно, чтобы завестись. С неохотой он поддался желанию закурить одну из сигарет, которые курил редко. Он начал курить только из-за своей последней девушки — эта мысль вернула ему воспоминания о женщине из Сайтамы.

А потом…

«Что, черт возьми, я делаю?» — еще раз задался вопросом он про себя. Конечно, это был не первый раз, когда он заходил в любовный отель с девушкой. С его последней девушкой они спали в таких местах бесчисленное количество раз. Однако это совершенно отличалось от той ситуации, в которой он оказался сейчас. Его снова охватило волнение от того, что он заперт в одной комнате с девятнадцатилетней девушкой, с которой он точно не встречался.

— Это было хорошо!.. Твоя очередь, — Хонока вышла из ванной с выражением восторга. Ее мокрые волосы прилипли к затылку, выглядывая из-за воротника — это было так пленительно, что он не мог описать. Стараясь максимально отвести взгляд, он направился в душ.

Он окунул горящее лицо в теплую воду. Закрыв глаза и помассировав веки, он надеялся, что такой душ несколько успокоит пробудившиеся чувства, но, похоже, это ни в малейшей степени не сработало. Выключив кран, он вытер голову и тело. Даже после того, как он переоделся в халат и вышел из ванной, его мысли, как обычно, затерялись в тумане смутных чувств, которые отказывались успокаиваться.

В этот момент Хонока сидела на кровати и смотрела телевизор. Осакабе устроился на кровати, на дальней от нее стороне. По телевизору шел футбольный матч. Должно быть, одна из команд совершила фол, потому что другая выстраивалась в очередь на штрафной удар. Перед мячом выстроилась стена людей, и он пролетел над их головами, но уже на подходе к воротам вратарь отбил его.

Комната погрузилась в тишину. Из телевизора доносились только голоса прямого эфира. Хонока заговорила первой:

— Как ты думаешь, как людям впервые начинают нравиться команды, болельщиками которых они становятся?

«Меня не особо волнует спорт», — подумал Осакабе, но ответил:

— Ну, я думаю, есть много причин. Потому что эта команда из их родного города, или их любимый игрок принадлежит к этой команде, или, может быть, им просто нравится цвет их формы. Может быть, на них повлияло то, что они постоянно видят их по телевизору?

— Понятно. Думаю, это похоже на любовь, — сказала она со многозначительной улыбкой. — Потому что вы ходите в одну школу. Или потому, что он парень, который нравится твоим друзьям. Или потому, что он популярен. Или потому, что ты видишь его каждый день по дороге в школу…

Хонока рассеянным тоном, но серьезным взглядом пересчитала на пальцах все возможные причины. Глядя на нее, он вспомнил вопрос, который почти забыл.

— Это напомнило мне, Хонока-чан, что ты сказала, что влюблена в кого-то. Он учится в той же школе, что и ты?

Поспешные выводы, когда она предложила им найти отель, были чистым тщеславием. В конце концов, она уже сказала ему, что есть кто-то, кто ей нравится. Осакабе почувствовал ревность. Вероятно, именно по этой причине он спросил ее об этом сейчас, хотя на самом деле он не хотел знать и боялся пораниться.

— Хм… Хочешь знать? Но опять же, это так неловко. Я не могу тебе сказать, — она лишь дала этот неопределенный ответ, приложив палец к улыбке. Обрадованный тем, что четкого ответа не последовало, Осакабе посмеялся над собой.

— Знаешь, я учусь в колледже в Сайтаме.

— Сайтама… На самом деле я тоже оттуда. Возможно, мы могли пересечься или встретиться где-нибудь.

— Мы встречались.

–…Ха? — идиотская реакция сорвалась с его губ на такой неожиданный ответ.

— На самом деле мы довольно часто встречались. Поэтому я была немного шокирована тем, что ты меня вообще не узнал.

— Извини, я ничего об этом не помню. Ты сейчас серьезно?

— Да, мы встретились в автобусе. А ты, Осакабе-сан, был водителем автобуса, верно?

— Ты знала? — он сжал кулак. — Нет, вообще-то, было бы странно, если бы ты не знала… Тогда ты знала все это время, об автобусной катастрофе, новостях каждый вечер, громящих мое имя, о суде, на котором меня признали виновным — ты все это знала, не так ли?!

Осакабе начал жалеть о своих продолжающихся разглагольствованиях. Все это время Хонока сидела с опущенной головой, но в конце подняла ее и кивнула. Ее глаза — отражали ли они свет в комнате? Казалось, они были мокрыми от слез.

— Конечно. Я знала.

Как он и ожидал с самого начала. Все те негативные эмоции, которые поселились в глубине его сердца, всколыхнулись.

— Тогда почему? — Осакабе уже знал ответ. После всех этих встреч с ней он понял суть ее личности. Она постоянно поддерживала его, в ней не было ни капли злобы или эгоизма. И все же, вспоминая, как ее лицо изображало невежество, как она ни разу не обмолвилась о том, что все это время знала, он не смог сдержать волну чувств. Взрывные чувства ребенка, которого обвинили в каком-то проступке, могли только наносить ответный удар. — Ты говоришь, что все знала, и все же пыталась подобраться ко мне! — в следующее мгновение Осакабе оттолкнул Хоноку. Она упала с кровати и присела рядом, осторожно массируя бедро в том месте, где она ударилась об пол, — Хонока-чан…

Он облажался.

Его семья. Его родственники. Освещение в СМИ, вызвавшее такой ажиотаж. Воспоминания обо всех этих негативных словах, брошенных в него отовсюду, закрутились в его сердце темным вихрем, и он потерял контроль над собой. Он тут же протянул руку, чтобы помочь, но закусил губу и опустил голову, терзаемый муками совести.

¹ Хонока говорит: 休んでいきませんか？буквально «Пойдем куда-нибудь отдохнем?» Это своего рода клише, которое парни часто используют в отношении девушек, предлагая им переспать. Эта фраза настолько расплывчата, что могла бы быть невинным предложением, но это что–то вроде «Хочешь зайти на чашечку кофе?» или «Давай посмотрим Netflix и расслабимся», где довольно четко прослеживается то, на что на самом деле надеется говорящий.

Однако Хонока быстро поднялась на ноги. Не выказывая никаких колебаний из-за резкого ответа, она села рядом с ним, как она это сделала после фейерверка, чтобы утешить его, пока он плакал.

— Да, я все знала. И… я все-таки подошла к тебе. Я знаю, что это было странно и прошу прощения, если ты злишься, что я скрыла это от тебя. Мне жаль.

— Почему… — спросил он. — Мое настоящее имя было опубликовано в газетах и ​​объявлено по телевидению — оно известно по всей Японии. Хотя это мог быть несчастный случай, я все равно считаюсь преступником. Зная это, зачем тебе…

— Это не имеет к этому никакого отношения, — оборвала его Хонока. — Меня не волнуют все эти вещи. Я волновалась за тебя, Осакабе-сан, после всех этих ужасных новостей, день за днём… Все просто ополчились на тебя, не так ли? Это ужасно жестоко. Это ничем не отличается от издевательств.

Сократив расстояние между ними на одном дыхании, Хонока обняла его. Она уткнулась лицом ему в грудь и фыркнула.

— Ты был водителем автобуса, на котором я ездила из дома в колледж. Конечно, это было не каждый день, но иногда, когда мы были вместе в автобусе, я просто смотрела на твою спину издалека.

Эти слова вернули к жизни различные воспоминания. Конечно, в момент аварии он всего лишь заменял обычного водителя туристического автобуса. Обычно он был водителем на городских транзитных маршрутах. Если подумать, она была там. Среди всех студентов, плативших за проезд при выходе, была одна студентка, которая иногда встречалась с ним взглядом и приветствовала его словами: «Спасибо за ваш тяжелый труд»¹. Девушка с прической–бобом с завитыми концами имела красивое лицо и носила очки.

— Я вспомнил. Ты носила очки…

— Итак, ты помнишь. Я рада, — она неловко улыбнулась. — Я сменила очки на линзы, потому что подумала, что это будет симпатичнее.

— Ты, должно быть, шутишь… — он нерешительно положил руки ей на плечи, но теперь протянул руку, чтобы крепко обнять ее. Ее телосложение было еще более хрупким, чем он себе представлял, настолько, что казалось, что она вот-вот исчезнет.

«Не влюбляйся в меня».

В его памяти всплыли слова, которые она сказала ему в его первый день в Дзёдогохаме. И тут же ему пришло в голову: «ты не должен влюбляться в меня». Он более или менее уловил смысл, с которым она произнесла эти слова, и должен был держать эту возможность под контролем.

— Но, — он покачал головой, — тебе не следует приближаться ко мне. Нет абсолютно никакой пользы в том, что ты проводишь время с таким преступником, как я. Куда бы ты ни пошла, за тобой будут следовать только боль и сплетни. Пока мое условно-досрочное освобождение не истечет — нет, даже после того, как оно закончится — нет никакой гарантии, что после этого я смогу найти достойную работу. Люди по всей стране знают мое имя. Я не знаю, как я смогу жить нормальной жизнью.

Это был простой факт. Независимо от срока освобождения, отметка в моем послужном списке мешала мне оставаться на моем прежнем месте работы, хоть я и нагло продолжал этим заниматься. Вот почему я ушел.

Получив травмы, я несколько дней находился на грани жизни и смерти, а когда наконец открыл глаза, лежал в кровати. Подробности автобусной аварии я услышал сразу от родителей. Что ж, даже если бы я не услышал этого от них, подробности аварии одна за другой доходили до моих глаз и ушей.

Самая страшная автобусная авария за последние годы, в результате которой погибли восемь пассажиров. Все газеты написали об этом, и каждый канал на телевидении широко освещал эту историю, день за днем. В сочетании с моей довольно необычной фамилией мое имя в мгновение ока стало нарицательным по всей стране. С этого момента меня знали как преступника, который забрал все эти жизни и ранил еще двадцать четыре человека.

Это был огромный шок. Раны на моем сердце были слишком глубоки, чтобы с ними как следует справиться. Увидеть имя Осакабе Кенго по телевидению было все равно, что увидеть проблемы кого-то еще, кто находится далеко.

Мне казалось, что я сплю. Бесчисленное количество раз мне хотелось, чтобы все это было каким-то дурным сном.

Но реальность оказалась жестокой.

Несколько месяцев, которые я провел в больнице после того, как проснулся, были буквально адом. Как только я сел, ко мне почти каждый день приходили газетные и тележурналисты для интервью, повторяя одни и те же вопросы снова и снова. Что я чувствовал сейчас? Что я хотел сказать семьям, потерявшим близких? Что нужно сделать, чтобы такая авария больше никогда не повторилась?

Полицейские, которые приходили снова и снова, тоже повторялись. Были ли какие-либо недостатки в должностных инструкциях компании или в управлении здоровьем водителей? Были ли неисправности в автомобиле? Был ли я физически готов водить машину в тот день? Они подвергали меня перекрестному допросу снова и снова.

«Просто заткнитесь уже», – думал я.

Кто в мире мог бы устроить аварию ради развлечения? У какого человека не будет мыслей после того, как он лишил жизни других людей?

Я не мог сдержать эти раздумья перед их настойчивыми вопросами.

Даже моя собственная семья долго жаловалась, когда они пришли меня проведать. Мой отец, адвокат, сразу же заводил разговор о работе, как только открывал рот. Как мне следует защищаться, выдавал направление и стратегию защиты. По правде говоря, возможно, благодаря отцу я был избавлен от тюремного срока, но все же я не мог не думать о том, насколько холодно-безличными были эти разговоры.

Моя мать, напротив, всегда озабоченная только тем, как общество ее воспримет, читала мне бесконечные нотации.

Почему я не ехал более осторожно? Разве я не устал? Был ли я достаточно психически устойчив для такой работы? Вот почему она была против того, чтобы я устроился на работу, где мне будут доверять жизни людей. Как? Почему?..

Это был именно тот момент, когда мне нужно было, чтобы она поддержала меня материнской нежностью. Я мгновенно разочаровался в любви, которую испытывал к ней. И я впервые понял, как именно ее влияние заставило меня чрезмерно анализировать выражения других людей и дистанцироваться от других. В любом случае, ущерб уже был нанесен.

— Просто перестань уже водить автобусы. Найди нормальную работу.

Я помню, как отшатнулся от этих слов моего отца.

Что такое нормальная работа? Работа, на которой тебе не доверены жизни других? Независимо от работы, перескакивая с одной на другую, не все ли они каким-то образом связаны с обществом? Если бы все этого боялись, никто бы не стал врачами и медсестрами, не так ли?

Несмотря на сильное негодование, которое я чувствовал, я проглотил все это. Я ни разу об этом не говорил. Причина была проста. Какие бы логические аргументы я ни приводил, все они были бы сведены на нет тем фактом, что теперь я стал «преступником».

Постепенно я начал отчаиваться.

Однажды я проговорился, что хочу умереть. Меня ударил мой брат, который еще учился в колледже. Он сказал мне не убегать. Все может быть сложно, но мне пришлось признать свои преступления. И, хотя он каждый день ворчал по поводу телекамер, направленных на нашу входную дверь, он, пожалуй, был моим самым главным сторонником.

После того, как меня выписали из больницы, я уволился с работы, чтобы сбежать с рабочего места. Тогда на мне уже висел ярлык преступника.

Честно говоря, я колебался покупать билеты и селиться в отеле под своим настоящим именем. Я рассматривал возможность использования псевдонима бесчисленное количество раз. Несмотря на то, что я думал, что все это было в моей голове, что я слишком застенчив, все взгляды, обращенные в мою сторону, были полны обиды. Все шепоты, доносившиеся до моих ушей, были полны насмешек.

— Поэтому я уволился с работы и расстался с девушкой, с которой встречался. Я думал, что брошу все и начну с нуля, как и полагается тому, кто потерял все… но мое имя распространилось дальше, чем я думал. Путь к новой работе еще сложнее, чем я себе представлял, и в последнее время я даже не могу представить себе будущее, где все получится. Вот какой я дерьмовый человек.

— Тебе действительно было тяжело, — сказала Хонока, поглаживая его по голове. — Все нормально. Все хорошо.

Чувства, уже почти переполнившие его, затуманились в глазах.

«Все, что я хотел, — это быть прощенным, — понял он, а затем подумал, — как сильно я этого жаждал? Насколько мне было одиноко?»

И все же он намеренно оттолкнул ее.

— Я благодарен за доброту, которую ты мне оказала. Но я еще раз говорю: тебе не следует связываться со мной. Это принесет тебе только несчастье.

У него ничего не осталось. Какие бы факты или логику он ни пытался применить, ему не удалось снять с себя ярлык преступника. Он повесил голову.

«Совершенно обычной девушке вроде тебя не следует связываться с таким парнем, как я».

— Я этого не приму.

— Что?

— Первое августа — в тот день мы встретились на автобусной остановке. Ты плакал в тот день, Осакабе-сан.

— Я?

— Ты сидел в одиночестве в таком месте, а слезы текли по твоим щекам, пока ты спал. Это казалось грустным. В то же время я боялась, что ты можешь умереть. Вот почему я села рядом с тобой. Через некоторое время я тоже уснула, а когда проснулась, то была немного дезориентирована.

— …Ты слишком мягкосердечна, — пробормотал он, а затем, забыв о себе, обвил руками стройные плечи Хоноки.

— Вот почему я не собираюсь покидать тебя. По крайней мере, пока ты в Мияко. Ничего, если я просто останусь рядом с тобой, верно?

Эта девушка вошла в его жизнь, утверждая, что она заботится о преступнике. Вероятно, ему следовало бы пожалеть об этой ситуации, которой никогда не должно было случиться. Вместо этого Осакабе ликовал. Он не мог не дорожить существованием этой девушки. Думая о том, насколько он жалок, он просто плакал, желая быть в объятиях Хоноки.

Утомленные слезами, они забрались в постель, и он уткнулся лицом в грудь Хоноки. Он слышал слабое биение ее сердца и чувствовал себя нерожденным ребенком, погруженным в воды материнской утробы.

«Если подумать, я не могу припомнить ни одного случая, чтобы моя собственная мать так меня утешала», – думал он.

Он мгновенно заснул, не беспокоясь о прикосновении ее мягкой груди. Его дух, несомненно, жаждал покоя больше, чем тело.

На улице начался дождь. Стук капель дождя по земле, казалось, доносился откуда-то издалека. Он подозревал, что то, что он испытал дальше, внезапно проснувшись среди ночи, было каким-то сном или галлюцинацией, рожденной его израненным сердцем.

Он почувствовал, как Хонока, которая должна была спать на кровати рядом с ним, внезапно посмотрела на него сверху вниз. Ее тень упала на его подушку, а ее волосы нежно развевались и щекотали его щеку. Он чувствовал запах гостиничного шампуня, тот же аромат исходил от его собственной кожи.

Он намеренно держал глаза закрытыми, чувствуя, что лучше притвориться спящим. Она нежно положила руку на его щеку и с обожанием погладила его. Дыхание пронеслось над мочкой его уха. Он был уверен, что она приблизила губы к его ушам и что-то пробормотала, но шум дождя заглушал все, что она говорила этим мягким голосом.

Когда он уже собирался пошевелиться от зуда, он почувствовал, как что-то мягкое коснулось его щеки. Что-то мягкое. Что–то мокрое.

А потом Хонока заползла обратно на футон, отвернулась, как ни в чем не бывало, и тихо уснула.

«Если это мягкое чувство мне приснилось, — подумал Осакабе, все еще в полусне, — тогда это будет неловкой фантазией, в которой я никогда никому не смогу признаться. Но если бы это было не так, если бы это действительно произошло…»

Внутри его сердце грозило горько-сладким удовольствием.

Сиракисава Хонока, девушка, которую он только что встретил, которая полностью исцелила его и даже сейчас снова спасала его.

Если бы она не была здесь сегодня.

Если бы она не спала в этой постели в этот самый момент.

«Без сомнения, я был бы на грани, — думал он, — но именно поэтому мне не следует ошибочно возлагать на нее надежды. Я — человек без будущего. Я не могу этого забыть. Что бы ни случилось, я не должен влюбиться в нее или позволить ей влюбиться в меня».

Как только он пришел к такому выводу, стук его сердца начал ослабевать, и он закрыл глаза. Он считал напоминающие колыбельную удары дождя по земле, и проваливался в сон.

На следующее утро он проснулся от чьего-то пения.

Голос принадлежал Хоноке. В хорошем настроении она напевала ту же мелодию, что и вчера вечером, пока переодевалась. Он был застигнут врасплох, непреднамеренно увидев ее в нижнем белье, но ее голос звучал, как всегда, без намека на стыд.

— Готов возвращаться? — спросила она.

Он мог только кивнуть:

— Ага.

¹ Хотя многие люди выходят из автобуса молча, в Японии нередко люди благодарят водителей автобусов простыми «Домо» или «Аригато», но приветствие Хоноки: お勤めご苦労様です(осутомэ гокуросама десу) носит формальный характер.

Вернув машину в прокат перед станцией Мияко, Осакабе расплатился и направился пешком в небольшой магазин мотоциклов неподалеку.

Он не был уверен, что на него нашло. В магазине он купил скутер на сто кубов и два шлема, а затем вместе с Хонокой поехал в сторону гостевого дома.

Грудь Хоноки плотно прижалась к его спине. Каждый раз, когда он ускорялся, она хваталась крепче, обняв его обеими руками. Когда он слегка нажимал на тормоз, ее грудь прижималась к нему еще сильнее. С каждым движением Хоноки его сердце билось еще быстрее.

Когда они подъехали к гостевому дому, Хонока слезла с пассажирского сиденья и поправила юбку.

— И еще одна спонтанная покупка, — сказала она. — Ты будешь в Иватэ еще двадцать дней, верно?

— Таков был план, — со вздохом пробормотал Осакабе. — Когда я впервые приехал сюда, я хотел как можно тщательнее следить за своими расходами. Но теперь это провал. Думаю, я всегда смогу продать его, если понадобится.

«Так же, как квартиру в Сайтаме», – добавил он про себя.

Когда он уволился с работы и уехал из Сайтамы, он продал свою старую машину и большую часть ценностей, оставшихся в его квартире. Пока он расторгал договор аренды, он имел право изменить свой адрес в любое время. Было бы не так уж плохо просто внезапно переехать в Иватэ. Он засмеялся над тем, насколько он был очарован этой идеей.

— Ну, иногда полезно потратить немного денег, — сказала Хонока, как будто что-то поняв. — Деньги, которые ты потратил, возможно, однажды вернутся к тебе, Осакабе-сан.

Затем, потягиваясь, она добавила: «Спасибо за эти два дня. Давай потусуемся снова в ближайшее время!», и вернулась в гостевой дом.

— Да, давай.

Помахивая ей на прощание, он заметил неожиданный всплеск волнения.

«Опять».

Она сказала это, как будто обещая еще одну встречу.

«Боже. Действительно, что со мной не так?»

Он вернулся в свою комнату и разложил на столе дневник, где сразу записал события последних двух дней. Он определенно не ожидал, что расскажет ей о болезненных чувствах в своем сердце. Для него тема автобусной аварии должна была быть абсолютным табу.

В то же время он также помнил шок от того, что Хонока уже знала о его обстоятельствах.

«Она сказала, что сблизилась со мной, даже зная о моих преступлениях. Чего на самом деле хочет такая девушка?»

Было ли это простым сочувствием? Или, скорее, это была какая-то мимолетная любовь?

Он предпочел бы последнее, но ему пришлось бы быть ужасно самодовольным, чтобы поверить в это. Он покачал головой и отмахнулся от слишком соблазнительной фантазии.

«Это верно — мы не должны влюбляться друг в друга».

«И все же я уже влюбился в нее, не так ли?» — мысль пришла ему в голову внезапно. Он уже отрекся от любви. Это была причина, по которой он покончил с отношениями в Сайтаме.

Несмотря на это, эта девушка — Сиракисава Хонока — вселила в него чувства, которые он начал забывать. Он еще раз вздохнул и захлопнул дневник. Он закрыл глаза и лег.

На самом деле он был измотан и телом, и духом. На следующий день он проснулся позже обычного. Когда он посмотрел на часы, было уже за полдень. Словно разбуженная кипящей жарой, шумная песня цикад эхом разносилась по татами.

«Жизнь дегенерата», — он криво улыбнулся, переоделся в подходящую одежду и небрежно взглянул в зеркало, прежде чем выйти из комнаты.

Сегодня он взял с собой фотоаппарат, словно только что вспомнив о его существовании. Выйдя на улицу, он направил объектив на гостевой дом и окружающие здания, которые ему еще не удалось запечатлеть ни разу. На пленке осталось всего несколько кадров.

Неожиданно он потерял счет времени. Он пообедал в гостевом доме, затем, пока он фотографировал, сумерки опустились на окрестности. Цвет неба был оранжевым с прожилками индиго, а полуденное пение коричневых цикад сменилось прохладной трелью вечерних.Японский язык довольно хорошо различает различные виды цикад. Коричневые дневные цикады — это абураземи, а вечерние — вид, называемый хигураши или канакана.

Вернувшись в свою комнату после легкого ужина, он рухнул на татами и заметил, что день почему-то кажется неполным.

«Почему?» — задавался он вопросом про себя.

Сегодня он сделал много хороших фотографий. Может быть, ничего особенного не выделялось, но на сегодня должно было быть достаточно хорошо. Он задумался на мгновение, прежде чем до него дошло. Сегодня, впервые с тех пор, как он приехал в Мияко, он ни разу не видел Сиракисаву Хоноку.

«Почему-то я чувствую одиночество от того, что не могу ее увидеть».

«Дай мне передохнуть», — Осакабе повел плечом.

Возможно, именно поэтому. Спустя целых два дня его взволнованное сердце жаждало увидеть ее.

На следующий день он увидел ее сидящей на диване у входа в гостевой дом и сразу почувствовал облегчение.

— Осакабе-сан. Ты сегодня снова рано встал! — она повернулась, чтобы посмотреть на него.

— У меня было чувство, что я увижу тебя, если приеду в это время.

— О, даже так? — она улыбнулась. — Если ты случайно не занят, может, хочешь поехать на море?

— Море? Но мы уже были там несколько раз.

Это была поистине естественная физическая реакция: ее лицо на несколько секунд застыло с пустым выражением, прежде чем она разразилась веселым смехом:

— Нет, нет. Я пыталась сказать тебе: «Пойдем на пляж!» — её рот изогнулся в улыбке, и она кивнула на пляжный зонтик, который стоял рядом.

— А, понятно. Ну, к сожалению, я не взял с собой купальный костюм.

— Не проблема. Я и тебе принесла кое-что, — она похлопала лежащую рядом сумку и озорно улыбнулась ему. Если она все это подготовила, то, естественно, у него не было причин отказываться.

— Ух ты, ты действительно пошла на всё это? Тогда, раз уж ты настаиваешь.

Услышав его слова, она вскочила на ноги. Они вместе вышли из гостевого дома, идя бок о бок, и направились к океану. Пронзительная песня цикад продолжалась, наблюдая за их удаляющимися фигурами.

Осакабе расстелил полотенце под небольшим участком тени пляжного зонтика. Он лег под зонтик и с нетерпением ждал возвращения Хоноки.

Погода сегодня тоже была солнечной. Несмотря на несколько клочков облаков, летнее солнце светило свирепой энергией. Всякий раз, когда он выходил хотя бы сантиметров на тридцать за пределы зонтика, у него возникало ощущение, будто в него попала беспощадная струя смертельных лучей. Заметив наконец, что на его полотенце упала тень, он открыл глаза и увидел, что Хонока смотрит на него сверху вниз.

— Прости, что заставила тебя ждать, — застенчиво сказала она, отводя взгляд.

— Не беспокойся об этом, — сказал он, садясь. Он сглотнул, впервые увидев Хоноку, одетую в купальник.

Верх ее бикини был украшен оборками. Хотя этот дизайн не позволял увидеть слишком много обнаженной кожи, взгляд, который он уронил на ее декольте, подчеркивал более чем достаточный размер ее бюста. Он быстро оценил ее на тройку, а может быть даже на четверку. Низ ее купальника представлял собой цветочный узор на синей основе. Ее длинные ноги, достаточно бледные, чтобы напомнить ему о снеге, были стройными, но их нежные, женственные изгибы все еще приковывали взгляд.

Хонока вздохнула, опустившись на колени на пляжное полотенце, а затем вытянулась на животе.

— Я хочу загореть. Не мог бы ты нанести мне это масло для загара? — спросила она и протянула маленькую бутылочку.

Сразу заметив испуганное выражение лица Осакабе, она немедленно извинилась:

— Извини, это слишком прямолинейно, не так ли?

— Нет, все хорошо.

Осакабе взял бутылку. Честно говоря, ему было немного неловко. Однако было абсурдно, что парень лет двадцати с небольшим волновался из–за девушки, которой еще не исполнилось двадцати. В этом одном ему пришлось проявить эмоциональную зрелость.

Он выдавил несколько капель масла на кончики пальцев, растер его в ладони и начал наносить масло. Его пальцы скользнули от ее шеи к плечам, от спины к талии. Она немного поерзала, когда он дошел до некоторых щекотливых мест, а затем глубоко вздохнула. С приступом вины его руки массировали ее бедра и заднюю часть бедер. Ее кожа была гладкой и мягкой. Она была более блестящей и упругой, чем кожа любой другой женщины, к которой он когда–либо прикасался.

— Этого достаточно? — спросил он.

Она поблагодарила его и села. Забрав бутылку с маслом для загара, она начала наносить больше средства на переднюю часть тела. Масло капало с ее ладоней, а пальцы завораживающе танцевали по ее телу. Они впились в кожу ее плюшевой груди, которая показывалась из–за края купальника. Затем ее пальцы скользнули к пупку и верхней части бедер, даже скользнув под нижние края купальника, пока она тщательно наносила масло.

Чем больше она двигалась, тем больше было похоже, будто она впадает в транс. Не зная, куда смотреть, Осакабе отвел взгляд.

Более или менее закончив, она закрыла бутылку и снова легла на живот, закрыв глаза.

— …Ты не собираешься плавать? — спросил он ее. — Я имею в виду, что мы все–таки на пляже…

Хонока повернула голову в сторону и смущенно сказала:

— Ой, извини. Я не умею плавать.

Осакабе рассмеялся после неожиданного признания:

— Я просто предполагал, что если девушка из Мияко смело приглашает меня на пляж — значит она хорошо плавает. Это полное разочарование.

Хонока надула щеки и раздраженно застонала:

— Мои друзья всегда говорят одно и то же: «Какой придурок до сих пор не умеет плавать в твоем возрасте?» В свою защиту скажу, что я не совсем безнадежна! Я умею плавать, но не… — она оборвалась на полуслове. — Ну, по крайней мере умею, пока мои ноги еще могут соприкасаться с дном.

Осакабе плюхнулся на полотенце рядом с ней, подняв руку, чтобы защититься от яркого солнца.

— Тогда давай сегодня просто отдохнем. Я тоже не очень хороший пловец, — он улыбнулся. — Из нас получится хорошая пара.

— Это точно, — она улыбнулась вместе с ним.

Так они провели утро, развлекаясь праздными разговорами и загорая, чередуя лежание на животе с лежанием на спине. В тот момент, когда солнце висело прямо над ними, у него в животе заурчало.

— Что нам делать с обедом? — спросил он с беспокойством.

Она полезла в сумку и вытащила корзину, завернутую в охлаждающую пакет:

— На самом деле я принесла несколько рисовых шариков, если ты не против…

— Я люблю рисовые шарики.

Они сели рядом, и она открыла сумку. В ней было по три рисовых шарика, приготовленных на гриле в соевом соусе, и треугольных, завернутых в сушеные водоросли.

— Можем взять по две штуки на каждого, — предложила Хонока, но он отказался.

— Я столько не съем, — он взял один из кусочков, завернутых в водоросли, и откусил. Внутри были хлопья жареного лосося. Она использовала ровно столько соли, сколько нужно, и получилось невероятно вкусно.

«Она делает хорошие рисовые шарики для кого–то ее возраста», — подумал он.

Он похвалил ее, а она покраснела и опустила взгляд.

Сразу после обеда Осакабе умолял Хоноку позволить ему сфотографировать ее.

— В купальнике? — застенчиво спросила она, но, поразмыслив, сразу согласилась.

Он сделал снимок с морем в качестве фона. Все должно было получиться хорошо, и он решил бережно относиться к фотографии, как только она будет проявлена. После этого он нерешительно шагнул в воду.

— Шакки! ¹ — взвизгнула Хонока, а затем смущенно поднесла руку к губам. — На местном диалекте это означает холод. Это единственное слово, которое всегда выдает в нас жителей Тохоку.

— Я понимаю. В некоторых частях Сайтамы люди говорят «хяккой»². Он посмеялся.

Они оба не могли зайти глубже в воду. Максимум, на что они были способны — это зайти по пояс, поэтому они придерживались мелководья. Дергая друг друга за руки, гоняясь друг за другом, беззаботно плескаясь, они развлекались как дети.

Несмотря на то, что он бывал на пляже бесчисленное количество раз, он был настолько поглощен весельем, что даже пожалел, что подумал: «А стоит ли вообще идти на пляж?»

Хотя они не делали ничего особенного, это все равно было освежающей сменой обстановки.

«Она действительно странная девушка», — еще раз подумал он.

Когда им надоело играть в воде, они вернулись полотенцам и уставились на воду, блестевшую в солнечном свете. Ветер, мягкий и теплый, доносил из залива запах морской воды.

Никто из них не говорил.

Единственными звуками, которые доносились до его ушей, были плеск волн и крики далеких чаек. И все же тишина не была удушающей.

«Если бы только этот момент мог длиться вечно», — подумал он про себя.

Наконец его веки начали тяжелеть. Когда он уже был на грани того, чтобы задремать, ее голова наклонилась в сторону и приземлилась ему на плечо. Он встрепенулся от удивления, а затем она пробормотала:

— Осакабе–сан, ты мне нравишься.

Это было настолько резко и неожиданно, что реакция Осакабе задержалась. Сначала он не обратил на это внимания, шок не ощущался, пока он не почувствовал что–то неладное и не восстановил в уме ее слова.

— Ты мне очень нравишься, — на этот раз ее слова были ясны.

«Что она сейчас сказала?!» — он повернулся, чтобы посмотреть на выражение лица Хоноки, но не мог его увидеть под тем углом, под которым оно лежало на его плече.

— Это неловко, поэтому я просто хочу, чтобы ты послушал, что я скажу, — сказала она. — Я впервые увидела тебя в автобусе, на котором ехала в кампус колледжа. Именно так, как я и говорила тебе на днях. И каждый день после этого я с нетерпением ждала возможности увидеть твое лицо. Я садилась в автобус, смотрела в лицо водителя, и каждый раз, когда понимала: «О, сегодня снова Осакабе», мне казалось, что я витаю в облаках до конца дня. Даже в дождливые или ветреные дни город всегда выглядел для меня иначе. Думаю, это то, что большинство людей назвали бы любовью с первого взгляда? Поэтому, когда я увидела тебя спящим на автобусной остановке здесь, в Дзёдогохаме, мое сердце чуть не остановилось от шока. Я была так счастлива, что, не раздумывая, села рядом с тобой, — Хонока говорила до этого момента, как будто сбрасывая все с себя, а затем, наконец, посмотрела на него. — Ты мне нравишься, Осакабе–сан. Я ничего не могу с этим поделать.

Ее серьезные глаза смотрели на него. Однако он отвернулся, чтобы избежать ее взгляда.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? Я предупреждал тебя. Я преступник. Ничего хорошего от сближения со мной не будет. Только боль и страдания.

— Я это понимаю. Я понимаю, что люди будут смотреть на нас без одобрения, и что нам обоим придется столкнуться с трудностями, со всем этим. Но для меня это не имеет значения. Потому что ты мне действительно нравишься. Что в этом плохого? Возможно, это по–детски с моей стороны, но я отказываюсь понимать, что это будет уж настолько трудно.

Осакабе, не задумываясь, приблизил ее маленькую голову к себе:

— Такая девушка, как ты… — начал он. — Спасибо. Честно говоря, я в растерянности, я не знаю, что делать. Стыдно это говорить, но у меня не так уж много опыта общения с девушками, которые прямо говорят мне, что они ко мне чувствуют. Поэтому я понятия не имею, как принять твои чувства, когда они настолько ослепительно прямолинейны.

«Нет, остановись», — сказал негативный голос в его голове.

Он вытянул руки в поисках предлога, чтобы оттолкнуть ее чувства, но слова, которые в них упали, были переполнены чувством горя и сладости, которые он начал забывать.

«Это бесполезно. Я не могу лгать об этих чувствах».

Он выпустил ее из своих объятий.

— Но я могу, по крайней мере, сказать вот что. Ты мне тоже нравишься, Хонока–чан.

Он сказал это.

Они оба обменялись взглядами. Слезы навернулись в уголках глаз Хоноки, словно драгоценные камни, и пролились на песок.

— Я говорила тебе не влюбляться в меня…

— Это было жестоко с твоей стороны. Что должен делать такой парень, как я, когда такая девушка, как ты, признается ему в своих чувствах? У меня все еще есть чувства, как и у любого нормального человека.

— Это правда, — сказала она, слезы заглушали ее голос. — Думаю, моя влюбленность закончилась, как раз тогда, когда я думала, что мне придется с этим смириться… Вскоре мне придется вернуться домой в Мориоку. После летних каникул я вернусь в Сайтаму, где закончу учебу в феврале следующего года, и сразу после этого снова перееду. Возможно, после этого мы больше не сможем встретиться…

Хонока начала плакать еще больше, чем раньше. Она все еще улыбалась сквозь слезы, но это выражение лица заставило его позаботиться о ней еще больше, и на этот раз он обнял ее в лоб.

— Может и так. Но расстояние не имеет значения. Я могу видеть тебя снова прямо сейчас. Будешь ли ты ждать такого безнадежного парня, как я?

Сказав это, Осакабе не мог не подумать, что это будет не так–то просто. И все же на данный момент он простил себя за эту маленькую невинную ложь.

— Ага, — Хонока кивнула. Словно доверив ему все, она закрыла глаза. Одинокая слеза скатилась по ее щеке, и ее длинные ресницы задрожали.

Увидев покрасневшие ее губы так близко, у него перехватило дыхание. И медленно приблизившись к ее лицу, он нежно коснулся ее губ. Они были мягкими и податливыми под его собственными.

Рев моря, крик чаек — все исчезло в один миг.

«Как будто время остановилось», — подумал он. Только пульс, неожиданно участившийся, барабанил в ушах, да запах морской воды смешивался со сладким ароматом ее духов.

«Я всегда буду дорожить сегодняшним поцелуем».

¹Что–то вроде восклицания «Вода, черт возьми!»

² Тоже восклицание вроде «О Боже мой!»

В ту ночь Осакабе записал события в своем дневнике.

Луна была прекрасна. Её мягкий свет проникал в окно, а снаружи щебетали сверчки.

Тот первый поцелуй, который он разделил с Хонокой на пляже. Как их губы встречались бесчисленное количество раз, и постепенно все становилось жарче. В конце концов они сменили место на тень, падающую от скалы, подальше от глаз других, и наслаждались тайным моментом в полном одиночестве.

Они долго и крепко обнимали друг друга. Когда он прижался губами к ее губам, его пальцы ласкали мочки ее ушей, а губы слегка раздвинулись вокруг ее языка. Сплетение их языков издавало похотливый, влажный звук. Хонока извивалась, пытаясь выдержать щекотку его поцелуев, пока он обводил губами контур ее ключицы. На мгновение он опустил руку, чтобы схватить выпуклость ее груди в купальнике. Её растяжение и напряжение под его ладонью усиливали его возбуждение. Не касаясь чувствительной точки, он слегка обхватил их обеими ладонями, чтобы подразнить ее. Хонока покраснела и прошептала ему на ухо: «Все в порядке, я не стесняюсь». Затем направила одну из его рук, заманивая его в область вокруг ее живота.

Он был удивлен неожиданной смелостью ее просьбы, но позволил кончикам пальцев скользнуть по пути, указанному ему Хонокой, наблюдая за выражением ее лица и изменениями в голосе. Постепенно ее тяжелое дыхание становилось поверхностным и прерывистым.

Хонока покраснела до ушей, он закрыл ей рот левой рукой, чтобы никто не мог ее услышать. То ли потому, что они были на улице, где кто угодно мог пройти мимо, то ли потому, что у нее было так мало опыта с мужчинами, она возбудилась еще больше. Чтобы не напугать ее, он нежно провел пальцами по ее телу, прикосновение было таким легким, что он не был уверен, почувствовала ли она его. Очень медленно они оба все глубже погружались в тепло тел друг друга. Их взаимное желание подстроилось под ритм их объятий. Чувства, которые они до сих пор подавляли, распространились глубже через их теперь распахнутые сердца.

Эта новая версия Хоноки, неустанно преследующая его, была так далека от ее обычного застегнутого на все пуговицы образа. В каком-то смысле это было действительно страстно, но в то же время казалось безрассудным, как будто она торопилась с тем, чтобы испытать секс.

«Почему?» – он задался вопросом про себя и довольно быстро нашел ответ.

«Хонока понимает, что есть вероятность, что после этого мы больше никогда не встретимся. Это не невозможность а определенность нашего будущего. Я — условно-досрочно освобожденный. Это заставляет меня беспокоиться о моем будущем. О размере и существенности этого препятствия. О том, что может нас постигнуть. И это делает ее нетерпеливой к строительству этих связей столь быстро. Даже отчаянно» – заключил он.

«И вот мы стали любовниками», - написал он сначала в своем дневнике, прежде чем стереть последнее предложение. «И так мы подтвердили нашу любовь друг к другу», - поправил он.

По какой-то причине он не решался использовать слово «любовники».

На следующее утро Осакабе встал перед зеркалом и поправил изголовье кровати. Он переоделся в длинную белую футболку и темно-синие брюки, сужающиеся к щиколоткам. Он не мог не рассмеяться, осознав, что не взял с собой никакой другой приличной одежды.

Он спустился по лестнице, и когда подошел ко входу в гостевой дом, Хонока уже сидела на диване, ожидая его.

– Доброе утро.

Ее обычное, повседневное приветствие. И все же, ее щеки порозовели, а взгляд опустился.

Возможно, ей было немного стыдно, при воспоминаниях о своем дерзком поведени. Охладив голову за ночь, она, возможно, сразу же испытала смущение за свои действия. Интерпретируя ее действия таким образом, Осакабе постарался сохранить свое приветствие таким же естественным, как и всегда.

– Доброе утро. Пойдем?

Покинув гостевой дом, взявшись за руки, они надели шлемы и сели на скутер. Сегодняшний наряд Хоноки состоял из оранжевой блузки с оборками и черных шорт. Возможно, она приняла в расчет скутер и решила надеть что-то, в чем было бы легко передвигаться.

– Это свидание, – сказала она ему накануне вечером, приглашая его пойти с ней посмотреть Голубую пещеру. Он принял приглашение.

Сидя на скутере, он почувствовал ее грудь на своей спине, когда она обняла его сзади. Она колебалась еще меньше, чем в тот день и наклонилась ближе.

Было восемь утра.

– Не рановато ли? – спросил он ее.

Она тут же ответила:

– Они открываются в 8:30, так что все в порядке. И вид там лучше всего утром!

Это было не так уж и далеко. Прошло совсем немного времени, прежде чем они прибыли в Морской дом¹. Здесь, после регистрации, они сели в лодку–саппа² и отправились в море.

Саппа была небольшой лодкой, используемой рыбаками во время рыбалки недалеко от берега. Эти лодки использовались в 20–минутных экскурсиях по живописным местам вдоль береговой линии Дзёдогахама и внутри Ао но Докуцу, Голубой пещеры, также известной как Хатинохе–Ана.

Им предшествовали всего две группы пассажиров, и после сорока-пятидесяти минут ожидания подошла их очередь.

Погода была ясной, безветренной, создавая идеальные условия. Их сердца были полны предвкушения, они приготовились к отплытию, надев шлемы и спасательные жилеты. Сев в лодку, они наконец отправились в путь.

— Если вы собираетесь пойти в пещеру, то утром чем раньше, тем лучше. Так у вас будет хороший шанс увидеть красивые цвета, — объяснил человек, управляющий лодкой. – Поскольку вода меняет цвет из-за различных условий, таких как сезон, время суток, прозрачность воды и даже освещение, настоящее очарование Голубой пещеры заключается в возможности видеть новый вид каждый день.

Тем временем Хонока запыхтела, словно говоря: «Я же говорила». Жест был настолько милым, что Осакабе позволил себе улыбнуться.

Перед тем как войти в Голубую пещеру, они совершили экскурсию по различным известным местам вдоль побережья Дзёдогахама. Первое, что они увидели, выйдя с причала, был Хидэдзима – «Остров восходящего солнца»³. Этот вид часто использовался в рекламных туристических плакатах в этом районе. Затем они повернули налево к Дзёдогахаме.

Затем в поле зрения попал Сай-но-Кавара⁴.

– Они называют его так, потому что белые берега часто сравнивают с Чистыми Землями, а открытое море – с Адом, – добавила Хонока к объяснению гида.

– Я увидел это место на второй день, вместе с Коясу Дзидзо наверху, – сказал он⁵.

– Когда это было? – надулась Хонока.

Поверхность воды сверкала, отражая солнечные лучи. Стоя лицом к приятному ветру, дующему с моря, Осакабе на мгновение прислушался к далеким крикам чаек.

Завершив круг по побережью, их лодка наконец вошла в Голубую пещеру.

– Эта пещера также называется Хатинохе-Ана, потому что говорят, что туннель тянется до самого Хатинохе в префектуре Аомори⁶, — сказал им гид.

– Правда? – Осакабе наклонил голову в недоумении. Хонока прикрыла рот рукой, смеясь.

– Это не может быть правдой. Это просто легенда.

Изнутри пещера был покрыта белой породой. Через некоторое время после того, как они вошли в пещеру, Хонока оглянулась и указала назад:

– Смотри!

Осакабе проследил взглядом за направлением ее пальцев, и его глаза расширились от изумления.

Все было синим.

Поверхность воды, еще в утреннем спокойствии, искрилась и отражала лучи солнечного света, проникавшие через вход в пещеру. Из–за высокой прозрачности воды, свет отражался даже из–под нее, окрашивая все в глубокий синий цвет.

«Так вот почему ее называют Голубой пещерой», – подумал Осакабе, испустив вскрик благоговения.

– Цвет воды меняется из-за различных природных условий. С зимы до ранней весны низкая температура воды приводит к снижению популяции планктона, что увеличивает ее прозрачность. Это облегчает прохождение световых лучей, из–за чего все становится глубокого синего цвета. Противоположное происходит, когда температура воды повышается, и планктон снова размножается, но на этот раз цвет меняется на глубокий изумрудно-зеленый. Цвет воды каждый раз разный, поэтому стоит приехать несколько раз в разное время, – после отстраненного объяснения Хонока добавила, высунув язык, – Ну, это всего лишь мой второй раз.

– Но если сейчас лето и температура воды такая высокая, почему она такая синяя? – спросил он.

Она усмехнулась:

– Вход в пещеру расположен с восточной стороны, поэтому каждый раз, когда утреннее солнце светит внутрь, синева океана отражается от верхних частей скал. Смотри, присмотрись. Разве вся пещера не выглядит сверкающе-синей? Вот почему я сказала, что чем раньше, тем лучше.

– Это довольно легко понять. Ты была бы действительно хорошим гидом, знаешь ли, – сказал Осакабе.

В его словах не было глубокого смысла. Возможно, он просто делал ей комплименты, восхищаясь тем, насколько хорошо она разбирается в Дзёдогахаме. Однако на ее лице промелькнуло выражение, которое он с трудом мог прочесть.

– Я не знаю, кем хочу быть. Сейчас у меня нет никаких мечтаний о будущем.

– Почему?.. — начал он спрашивать. Честно говоря, он понятия не имел, почему ее лицо вдруг так потемнело. – Я с трудом, конечно, могу сказать, что в двадцать пять лет у меня нет будущего… Но на самом деле это только потому, что мое нынешнее положение продолжает меня угнетать. Но ты другая. Ты все еще учишься в колледже. Говоря прямо, ты хорошо выглядишь, и с твоей личностью все в порядке. Ты должна быть в состоянии легко найти хорошую работу, где сможешь преуспеть, или даже хорошего мужа.

«В силу обстоятельств я не могу выдвинуть свою кандидатуру на эту роль», – грустно подумал он.

– Ага… Я думаю, это было бы неплохо. Эй, Осакабе-сан.

– Что?

– Пожалуйста, сделай меня счастливой. Моя мечта – стать невестой. Это глупо, правда? Я говорю как ученица начальной школы. Но, по крайней мере, эта скромная мечта может сбыться, верно?

Она улыбалась, когда говорила, и ее глаза, казалось, слегка блестели. В этом мимолетном выражении всплыло глубоко болезненное чувство.

«Конечно, было бы здорово, если бы я мог сделать ее счастливой, – подумал он, – но возможно ли это на самом деле? Сколько времени это займет? Конечно, я могу бояться, но может наступить день, когда это станет возможным».

Чем дольше он смотрел на выражение лица Хоноки, которое отказывалось проясняться, тем больнее ему становилось. Он рефлекторно притянул ее к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь и безмолвно заплакала.

Когда лодка–саппа наконец покинула пещеру, Хонока собралась с силами и закричала:

– Смотрите, чайки прилетели! Скорее, скорее – берите лакомства!

Получив лакомства от лодочника, она закричала, разбрасывая их по поверхности воды. Чайки ловко ловили их и ныряли за теми, что приземлились на поверхность воды.

«Она сознательно сменила тему и повысила голос», – заметил он. Другими словами, она не хотела больше задерживаться на теме своего будущего и воздвигла барьер для дальнейшего обсуждения.

«Почему?», – Осакабе недоумевал про себя. Не найдя ответа в конце, он прервал этот поток мыслей. – «Если я продолжу думать об этом глубже, я, возможно, пойму правду, что скрывает Хонока. Но даже если я это обнаружу, если я был причиной этого, то все может стать довольно неловко…»

Они вернулись к месту высадки тем же маршрутом, которым пришли. Экскурсия длилась в общей сложности около двадцати минут. К тому времени, как они сошли с лодки–саппа и сняли спасательные жилеты, ее улыбка полностью вернулась.

– Куда направимся дальше? – спросила она бодрым голосом, держась за руку Осакабе. Однако эта ее улыбка казалась какой-то натянутой. С глазами, полными печали, она заставила уголки губ подняться.

«Она действительно заставляет себя», – подумал Осакабе. – «И все же, сколько уже раз эта девушка, с ее веселым голосом и невинным поведением, спасала меня? Приезд в Мияко теперь кажется правильным выбором».

Казалось полной ложью то, что он поначалу думал, что подойдет любое место, лишь бы оттуда открывался великолепный вид на океан.

С переплетенными пальцами они бок о бок шли по пляжу под яркими лучами солнца. Хонока застенчиво рассмеялась, указывая на пот на его спине. Когда они приблизились к месту с каменными стенами, они увидели краба, прячущегося в тени. Хонока подняла ближайшую ветку дерева и начала втыкать ее в щель между камнями, но в конце концов сдалась и отбросила ветку.

Осакабе рассмеялся:

– Ты не можешь так легко его поймать.

Поскольку всего лишь минуту назад она, казалось, была расстроена, услышав, что он был у Сай-но-Кавара в одиночку, на этот раз они пошли вместе. Он поднял ближайший камень и, протянув ей руку, чтобы она не упала, поднялся на холм. Добравшись, наконец, до Коясу Дзидзо, они хлопнули в ладоши в молитве.

Ветер был невероятно сильным. Она отвела волосы назад обеими руками и отвернулась от него.

– Что ты пожелала? – спросил он.

Она ответила коротко:

– Здоровья.

– Это довольно простая молитва, – рассмеялся он, и она надула щеки.

Они пообедали в доме отдыха, затем поднялись на смотровую площадку. Морская вода в пещере была окрашена в глубокий морской синий цвет, но, глядя с такой высокой точки, она, казалось, менялась на изумрудно-зеленую.

В этот момент Осакабе пожалел, что не взял с собой камеру.

Это был действительно приятный день. Примерно в то время, когда солнце садилось и окрашивало воду в глубокий красный цвет, они отправились обратно. Они снова сели на скутер и направились в гостевой дом. Их тени растянулись по гравийной дороге.

Они припарковались на углу гостевого дома и направились ко входу, когда его внимание привлекла какая-то семья.

Судя по всему, в доме остановились новые гости. Мужчина лет тридцати в модной одежде держал за руку девочку трех лет. Женщине, вероятно, его жене, на вид было лет двадцать с небольшим. На ней была белая блузка и длинная юбка, а ее длинные блестящие волосы были поразительны.

Возможно, заметив звук шагов позади себя, молодая женщина оглянулась. И лицо Осакабе побледнело от удивления, когда он узнал её. Его рот двигался раньше его мозга.

– …Это ты?

– А?

Женщина тоже открыла глаза от удивления. Она замолчала и посмотрела в небо, словно ища нить воспоминаний. Затем она сказала:

– Это ты… Кенго-кун?

– Ага. Прошло много времени, Минако.

После их несостоявшейся встречи в Мориоке это была его первая встреча с Такасаки Минако.

¹ Marin House – темно–синий, как море. Здесь, после регистрации, они сели в лодку–саппа Небольшая лодка, которой управляют местные рыбаки. В Тохоку распространены подобные экскурсии, подразумевающие узкие проходы между скалами и динамичную береговую линию. Смысл экскурсии – в крене лодки при смене курса и ощущениях как от парка аттракционов, собственно, в истории это описано.

² Небольшая лодка, которой управляют местные рыбаки. В Тохоку распространены подобные экскурсии, подразумевающие узкие проходы между скалами и динамичную береговую линию. Смысл экскурсии – в крене лодки при смене курса и ощущениях как от парка аттракционов, собственно, в истории это описано.

³ Остров на побережье города Мияко, национальный памятник природы. Высадка на этот остров официально запрещена.

⁴ 賽の河原 Сай-но-Кавара — высохшее русло реки в буддийском подземном мире, куда, согласно японским поверьям, уходят души умерших детей. Там они складывают камни, чтобы построить башни, по которым можно подняться в рай, только для того, чтобы демоны пришли и сбили их. Дзидзо, буддийский защитник детей и путешественников, защищает детей от этих демонов, чтобы они могли спокойно строить свои башни. Это одно из нескольких мест в Японии, которые, как говорят, напоминают песчаные берега реки подземного мира.

⁵ В главе 8.

⁶ Между Мияко и Хатинохе – около 150км.

— А? Это кто-то, кого ты знаешь? — спросил мужчина, который, скорее всего, был ее мужем.

Минако улыбнулась и кивнула.

— Могу я… на минутку? — спросила она.

Когда ее муж согласился, она присела рядом с дочерью и сказала:

— Кое-что произошло, так что мама догонит вас позже. Иди вперед с папой и ждите меня в комнате, хорошо?

Девочка кивнула, Минако встала и повернулась к Осакабе.

— Давненько не виделись, Кенго-кун. Ты ведь свободен поболтать минутку, да?

— Да, конечно.

Он мог только благоговейно кивнуть. Тем временем Хонока, должно быть, почувствовала его напряжение, потому что объявила: «Я пойду внутрь». Она слегка поклонилась в знак приветствия, проходя мимо Минако, прежде чем войти в гостевой дом.

— Ты хочешь пойти в дом или?.. — Осакабе указал на свой скутер, но Минако отклонила предложение.

— Нет, мы можем болтать во время прогулки, — сказала она.

И вот они двое прогуливались бок о бок по прибрежной дороге. Перед их глазами возвышалась дамба. По другую сторону дамбы в порту стояли на якоре несколько рыбацких лодок. Здесь, близко к океану, иногда поднимался ветер. Непостоянный бриз ерошил их волосы, принося с собой запах моря.

— Почему ты перестал отвечать на мои письма?

Минако заговорила первой. Она сразу перешла к делу, не пытаясь его почувствовать, выражение ее лица рефлекторно стало горьким.

«Ну, она никогда не была тем человеком, который будет плясать вокруг да около», — подумал он.

— Мне ужасно жаль, что я так и не ответил. Я боялся даже открыть последнее письмо, которое ты отправила. Я даже не читал его до недавнего времени.

Он остановился на неопределенном «недавно», умолчав, что прочитал его всего несколько дней назад.

— Ты шутишь, да? — глаза Минако широко распахнулись.

Он хотел бы, чтобы это была шутка.

— К сожалению, это правда.

— Почему… — начала она, а затем рассмеялась, извини. Я просто продолжаю спрашивать тебя почему, почему, почему. Несправедливо продолжать донимать тебя таким образом, поэтому я расскажу тебе, что я на самом деле чувствовала все это время.

Чувствуя легкое волнение, он кивнул:

— Да, продолжай, — он повернулся лицом к Минако, слушая.

— Как я и писала в тех письмах, вся моя жизнь тогда была безнадежной. Писав тебе эти это, я думаю, я просто хотела скрыть, кем я была, и притвориться той милой девушкой, которую ты помнил. Но в конце концов, из-за своей слабости, я призналась тебе в настоящей себе. Я полагала, что, показав тебе эту слабость, я могу рассчитывать на то, что ты протянешь мне руку и спасешь меня.

— Я сделал то же самое.

— А?.. — глаза Минако заблестели, когда она повернулась к нему лицом.

–Я был таким же, как ты. В своих письмах я создавал фальшивую версию себя.

Минако резко вдохнула.

— Настоящий я был немного скучнее, немного мрачнее. Парень, у которого не было никого, кого он мог бы назвать другом. Но у меня не хватило смелости, как у тебя, раскрыть, кто я на самом деле. Я боялся, что ты узнаешь правду обо мне, поэтому не смог ответить на твое письмо. Хотя именно ты страдала все это время… Теперь я искренне сожалею о том, что сделал, — он опустил голову в знак извинения.

На это Минако пробормотала:

— Понятно…

Она остановилась и повернулась, посмотрев на океан и начав говорить как будто сама с собой.

— Мои страдания были только моей виной, понимаешь? Не пойми неправильно.

— Минако?..

— Я была той, кто влюбился в тебя, и я решила признаться в своих чувствах. Я была той, кому разбили сердце. Если бы я действительно хотела, чтобы ты ответил на мои чувства, то мне следовало бы сделать что-то раньше. Так всегда получается. Из-за своей трусости я всегда оказываюсь совсем одна, слишком поздно понимая, что меня никто не выбрал. Я была по-настоящему несчастна в течение тех трех лет в старшей школе, но поскольку у меня не хватило смелости бороться со своей судьбой, я цеплялась за свои воспоминания о тебе, Кенго-кун, — она вздохнула, затем снова повернулась, на этот раз лицом к Осакабе. — Но я действительно тебе нравилась?

Он инстинктивно отвернулся от ее пытливого взгляда, ее чувств. Имел ли он право сказать «ты мне нравилась» в этот момент?..

И все же прямо сейчас он чувствовал, что не должен лгать.

«Это может быть последний раз, когда я говорю с Минако. Если это последнее воспоминание, которое мы разделяем вместе, то я должен высказать свои чувства, чтобы реализовать ту любовь».

— Да, ты мне нравилась. Не знаю, какой смысл сейчас в этом признаваться, но, кажется, ты мне нравилась с первого дня, как я вступил в клуб фотографии в школе.

Услышав это, Минако пробормотала:

— Я знала это, — она вдруг начала считать на пальцах. — Прошло уже восемь лет с того дня, как я в последний раз писала тебе… — сказала она.

«Это иронично, — подумал Осакабе. — Нам потребовалось восемь лет, прежде чем мы смогли снова встретиться и подтвердить свои чувства друг к другу. В самом деле, как мы докатились до этого?»

— У меня было смутное подозрение, что ты чувствуешь то же самое, Кенго-кун… Э–э, это как-то нелогично — спросить тебя «Я тебе нравлюсь?», а ты сразу ответишь: «Да». Если бы все было так просто, я бы давно уже призналась. Тебе не кажется, что это избавило бы нас от некоторых проблем?

— Да, так бы и было. Если бы я только ответил на твое письмо тогда. Если бы я только мог раньше разобраться в своих чувствах. Я думал об этом бесчисленное количество раз, и каждый раз жалею об этом. В конце концов, своевременность — это все.

«… Своевременность, ага, — пока он говорил, он почувствовал, как еще один камень лег ему на сердце. — Это как моя ситуация с Хонокой сейчас. У нас со временем все еще хуже. Действительно ли нормально продолжать эти отношения с ней, если она мне и правда понравилась?»

— Странно, не правда ли? Мы оба нравились друг другу, но все равно не были вместе, — Минако болезненно улыбнулась и пальцами вытерла слезы.

«Как и сказала Минако, — подумал он. — Может быть, нам действительно суждено было оказаться вместе. И Минако, по крайней мере, приложила минимально возможное количество усилий, чтобы это произошло. С другой стороны, я убежал от всего этого, и отворот от реальности привел к наихудшему из возможных результатов. Настоящим виновником всего этого было мое собственное слабое сердце. Но ведь может быть и наоборот, не так ли? Предположим, мы бы сошлись. Я бы причинил Минако много беспокойства и страданий в этот самый момент. Если рассуждать с ее точки зрения, я бы даже сказал, что это наилучший вариант развития событий. Поскольку я ничего не сделал, это могло бы стать жалкой историей, но для нее это счастливая случайность».

— Однако я рад, что в конце концов у тебя все получилось, Минако. Твоему мужу и ребенку повезло с тобой.

— Спасибо, я сейчас так счастлива в своей жизни. Кенго-кун… А у тебя кто–то в жизни есть?

Он не решился ответить на ее вопрос.

Он хотел сказать «да», но, учитывая обстоятельства, он был разочарован в себе из-за того, что не мог похвастаться тем, что Хонока — его девушка. Он съежился от своего жалкого «я», и, тщательно обдумав свои слова, он, наконец, заговорил.

— Да… в каком-то смысле. Чудесная девушка, которую я не заслуживаю. Это сбивает с толку, я даже не знаю, нормально ли мне называть ее девушкой или вообще рассказывать о ней другим людям…

Улыбка тронула губы Минако, и она сказала потрясенным тоном:

— Как обычно, ты не уверен в себе. Эта девушка, она говорила тебе, что ты ей нравишься?

— Ну… да, она это сделала.

— Я видела новости об аварии. Похоже, тебе пришлось нелегко. Но я не буду говорить тебе держаться или что-то в этом роде. Вполне естественно, что ты стараешься изо всех сил, и было бы лицемерно с моей стороны говорить тебе это, когда меня нет в твоей жизни. Но эта девушка выбирает быть рядом с тобой, верно? И она приняла тебя и сказала, что любит тебя? Тогда ты должен ответить на ее чувства. Не жалей о том, что ничего не сделал, как тебе пришлось жалеть со мной, ладно? — она на мгновение замолчала. — Будет достаточно, если я останусь твоим единственным сожалением.

Он был тронут словами Минако. Он мог только кивнуть и сказать: «Да, ты совершенно права».

Он еще раз обдумал свои чувства.

«Я люблю Сиракисаву Хоноку».

«Я так рад, что встретил ее».

«И я так рад, что смог сегодня встретиться с Минако».

После этого они оба пожаловались на одиночество, которое чувствовали последние десять лет. Встречаясь таким образом, они не исчерпали то, чем хотели поделиться друг с другом. Счастливые, грустные, болезненные воспоминания. Хотя они избегали говорить об этом прямо, они передавали друг другу без слов, как тяжело им было друг без друга, и как все эти годы они все еще жаждали встречи.

Когда они прощались, Осакабе предложил Минако обменяться контактами, и она улыбнулась в ответ.

Он отбросил свое прежнее предположение, что он никогда больше не встретит Минако после этого. Теперь он чувствовал, что она может стать близким другом.

И в то же время он понял: «Я хочу сделать Хоноку счастливой».

«И чтобы это произошло, мне сначала нужно решить, что мне делать».

Лучи света проникали в комнату через западное окно, выходившее на заходящее солнце, отбрасывая ярко-оранжевый отблеск на татами.

Тени в комнате от всего тянулись. Свет и тень. Резкий контраст между двумя цветами намекал на пути, по которым в конечном итоге пойдут Осакабе и Хонока.

Двенадцатое августа.

Даже когда он пытался вспомнить, роясь в ящиках своего сердца, его воспоминания об этом дне были смутными.

Они провели свой последний день вместе в комнате гостевого дома. Однако он мог вспомнить только отдельные фрагменты того дня — телевизионные программы, которые транслировались, еду, которую они оба ели на обед, долгие часы, которые они проводили в спокойной беседе. Даже одежда, которую она носила в тот день, была полностью скрыта туманом памяти.

На ней были какие-то цветные шорты — это было лучшее, что он мог придумать.

Этого было достаточно, чтобы снова возбудить его, и, не думая ни о чем конкретном, он предался бесцельному течению времени. В зависимости от того, как он смотрел на ситуацию, это, вероятно, было его самым счастливым воспоминанием. Он был достаточно доволен тем, что просто держал Хоноку в своих объятиях. Даже если они просто болтали на какую-то случайную тему, он был удовлетворен.

Осакабе проснулся от ощущения приятной тяжести на своем теле. Он мог видеть нежное вечернее солнце через окно гостевого дома.

Открыв глаза, чтобы найти источник тяжести, он увидел лицо Хоноки, спящей, прижавшейся к нему спиной.

«Точно, я задремал, сидя вот так, — осознал он. — Впечатляет, что я не упал, подумал он, словно восхищаясь кем-то другим. Думая о том, который сейчас час, его взгляд скользнул к часам на стене. Было немного позже 4 вечера.

Осакабе погладил волосы Хоноки. В воздухе витал запах ее шампуня.

«Сладких снов, Хонока», — подумал он.

Если подумать, он встретил ее 1 августа. Хоть они и встретились с похожими обстоятельствами, но он никогда не предполагал, что так сильно свяжется с этой девушкой.

Он вспомнил последние четыре дня, проведенные с ней.

Девятое августа. Утро после его воссоединения с Такасаки Минако и их оживленного разговора о старых воспоминаниях.

Осакабе спустился по лестнице гостевого дома и подошел к входу, где, как всегда, на диване его ждала Хонока.

Она подняла глаза, чтобы поприветствовать его:

— Доброе утро!

— Когда ты возвращаешься домой в Мориоку? — спросил он.

— Тринадцатого августа — ответила она. — В начало Обона¹.

— Понятно… Я буду скучать по тебе. Но до тех пор давай наслаждаться следующими четырьмя днями как можно больше, — пообещал он ей.

Каждый день они отправлялись в путь на скутере Осакабе.

Целью этого дня был торговый центр напротив станции Мияко. Хонока вызвалась подобрать наряд для Осакабе, который не взял с собой почти никакой приличной одежды.

Они обошли несколько магазинов одежды, закупаясь всевозможными футболками, рубашками-поло и брюками чинос.

— Надень это, когда мы завтра пойдем куда-нибудь, — приказала она с самодовольным видом.

В качестве благодарственного подарка Осакабе купил ей желто-зеленое платье. Хонока пробормотала слова благодарности с застенчивым, опущенным взглядом. После оплаты она тут же заперлась в примерочной и переоделась в платье.

— Осакабе-сан, — окликнула она его. — Ну как?

Она покружилась. Подол платья развевался в такт ее движениям.

— Да, выглядит очень мило, — сказал он. Она покраснела и просияла от его комплимента. Ее улыбка расцвела, как подсолнух, обращенный к солнцу.

Десятого августа они решили пойти в кино. Этот день был необычайно дождливым, и они немного промокли от моросящего дождя, пока ехали на скутере.

И снова они пришли в район вокзала. В таком маленьком городке, как этот, не было большого выбора. Кинотеатр представлял собой уютное здание, окутанное белыми стенами. Фильм, который шел, был о девушке, которая заболела неизлечимой болезнью. Обычный сюжет для романтического фильма. Фильм был снят на основе какого–то романа.

Осакабе бросил взгляд в сторону, когда схватил горсть попкорна. Хонока плакала, не заботясь о том, что могут подумать окружающие. Хотя он сам был тронут душераздирающей историей, Хонока выглядела настолько комично, что он мгновенно забыл эти чувства и рассмеялся.

Она рассердилась и прошипела: «Заткнись!» Но, увидев ее способность выражать свои честные чувства, он снова был тронут ее добросердечностью.

Что произошло? Когда они возвращались, он совсем забыл, что они вместе пришли в кинотеатр, и чуть не ушел один. Недовольная, она схватила его за рукав и снова на него разозлилась. Ему ничего не оставалось, как повесить голову и принять наказание.

Одиннадцатого августа они отправились на экскурсию по лучшим в округе заведениям, где подают рамэн.

Честно говоря, это был необдуманный план. Несмотря на то, что у обоих обычно был плохой аппетит, они посетили три магазина, один за другим, находя их в телефоне Осакабе. Несмотря на то, что они оба уже были сыты, когда вошли в третье заведение, они все равно заказали миску рамэна и каким-то образом доели ее вместе.

— Я пока не хочу даже смотреть на рамэн, — прошептала она, потирая живот.

Они оставили Мияко на скутере и случайно проехали через лес за городом. Под вечнозелеными деревьями было мрачно, несмотря на то что был еще полдень, и среди корней деревьев они заметили фигуру слоняющейся девушки.

На ней было черное платье, у нее были длинные волосы, и на вид ей было около двадцати. Осакабе был уверен, что это та самая девушка, которую он видел в свой первый день в Мияко. И он также был уверен, что она уже перешла на другую сторону.

У него всегда была небольшая способность чувствовать сверхъестественное, хотя большинство вещей, которые он мог видеть, были безобидными духами. Прожив много лет с этим чувством, он не испытывал страха или ужаса по отношению к ним, несмотря на то что мог в определенной степени их видеть. Но он также знал, что не должен чрезмерно им сочувствовать.

Он проехал мимо, не встретившись глазами с духом, и, когда она осталась позади, пробормотал молитву о ее кончине.

«Это не первый раз, когда я вижу призрака, но я не думаю, что это хороший знак», — подумал он в тот момент.

— Это была женщина только что в лесу? В черном платье?

Он был потрясен, услышав голос Хоноки позади себя, спрашивающей о ней.

— Хонока-чан, ты только что ее видела?

— А? Да, конечно, я ее видела. Это так странно?

— О, это действительно странно.

Он объяснил ей все — свою чувствительность к сверхъестественному, то, что девушка в черном платье — скорее всего, призрак, бродящий в этом месте.

— Ты когда-нибудь сталкивалась с чем-то сверхъестественным? — спросил Осакабе.

— Думаю… Сегодня я впервые увидела призрака. Но эта женщина. Она почти наверняка погибла в результате несчастного случая.

— Откуда ты это знаешь?

— Просто знаю, — сказала она и улыбнулась.

— Как, ты просто прочитала ее мысли? — спросил он с ноткой сарказма. — К слову, я видел ее еще первого августа, когда приехал в Мияко.

— Это имеет смысл. В конце Обона мы прощаемся с духами, которые приходят в августе. Поэтому я надеюсь, что она сможет упокоиться с миром.

Осакабе мог только согласиться со словами Хоноки.

Время пролетело в мгновение ока. Двенадцатое августа наступило прежде, чем они успели это осознать.

Часто говорят, что время летит незаметно, когда тебе весело, и Осакабе испытал это на себе.

И завтра, наконец, должен был настать день, когда Хонока вернулась бы домой в Мориоку. Хотя это была не последняя их встреча, оба, как и следовало ожидать, были пленниками своих одиноких, сентиментальных эмоций.

Весь день был жарким и влажным. Прогноз погоды гласил, что на острова напал фронт высокого давления, и это станет рекордной волной тепла. Несмотря на это, они заперлись в комнате гостевого дома, тесно прижавшись друг к другу и не разлучаясь. Потому что они пообещали друг другу, что в свой последний день они не будут делать ничего особенного и будут отдыхать, вспоминая свое маленькое счастье. Он прижимал Хоноку к себе, пока они смотрели телевизор и откусывали от запасенных ими Претц².

Она несколько раз сказала себе:

— Это рай.

— Почему это? — спросил он.

— В те дни, когда я смотрела на тебя со своего места в автобусе, я и представить себе не могла, что мы закончим вот так. Я никогда не думала, что почувствую твое тепло у себя на спине. Есть ли большее счастье в жизни? — она покачала головой. — Нет, ничто не сравнится с этим.

— Я не достоин такой похвалы.

— Мне было бы все равно, даже если бы я умерла прямо сейчас.

— Не говори так. Мне будет больно, если ты умрешь.

— Правда? Тогда я не буду, — сказала она и хихикнула.

Позже в тот же день Хонока уснула на коленях у Осакабе.

«Должно быть, она измотана всем этим волнением», — подумал он. Ее лицо во сне было таким спокойным. И когда он понял, как ускользает их время вместе, вид ее фигуры заставил его сердце почувствовать, как его разрывают на части. Но он решил пока не будить ее.

— Спи сладко, пока можешь, — прошептал он ей на ухо.

И вот, должно быть, он задремал.

Осакабе беспокоился, не разбудить ли ему Хоноку, но остановил себя. Он просто продолжал смотреть на нее, пока она спала, и это ему не надоедало. На таком расстоянии он даже мог различить каждую ее ресничку. Но не только это. Прекрасный оттенок ее розовых пальцев ног. Ее бледные, мягкие губы. Маленькая родинка в уголке ее рта. Веяние сладкого парфюма. Ее тонкая, белая, словно фарфоровая кожа. Он дорожил этой целостностью, которую знал только он.

Он выглянул в окно.

Был прекрасный закат, словно чудо. Весь мир снаружи стал красным.

— Тебе пока не нужно просыпаться, — прошептал он ей то же самое пожелание еще раз. — Смотри как можно больше сладких снов прямо сейчас.

К счастью, погода была хорошей в течение последних четырех дней. Стрекот цикад разносился по всем четырем углам комнаты с татами, а прохладный ветерок время от времени дул в окно. Он вдыхал тростниковый аромат татами, смешанный со сладким ароматом ее волос.

Он был по-настоящему счастлив.

Он хотел, чтобы этот момент длился вечно.

Пока она была с ним, ему больше ничего не было нужно.

…И была одна вещь, которую он мог сказать ей только на пике их блаженства.

Короткая стрелка часов указывала на пять. Тиканье секундной стрелки заполнило комнату. Песня цикад изменилась, когда их дневная музыка была подавлена хором их сумеречных собратьев, а холодный бриз усилился. Свет, проникающий внутрь, начал смягчаться, и примерно в то время, когда небо стало цвета индиго, ее глаза затрепетали и открылись.

— Как долго я спала?.. — застенчиво спросила она.

Он обнял ее сзади обеими руками. Неосознанно притянул ее ближе, крепче, чем обычно. Словно почувствовав что-то неладное, она оглянулась на него.

— Осакабе-сан? — позвала она, но он не открывал глаз. Он говорил хриплым голосом.

— Хонока… Мы должны расстаться.

В одно мгновение в комнате воцарилась мертвая тишина.

Конечно, это не могло быть правдой — все это была иллюзия. Но воздух напрягся, и из ее горла вырвался тихий звук. Звук был пугающе ясен в тишине.

— Что?.. Ты имеешь в виду… потому что завтра я возвращаюсь в Мориоку, да? — Отказываясь верить ему, она повернулась к нему со слезящимися глазами.

— Нет, не так. Нам следует закончить этот роман. Начать все заново, с чистого листа. Вот что я имею в виду.

— …Почему?! — в глазах Хоноки вспыхнуло непокорное выражение. Она покачала головой, чтобы подчеркнуть свой отказ. — Ты мне так нравишься, Осакабе — сан. Почему ты хочешь расстаться? Ты меня ненавидишь?

— Нет. Я люблю тебя³.

— Тогда почему? Я не понимаю, — она рефлекторно схватила руки Осакабе, которыми он обнимал ее. Она выглядела так, будто собиралась заплакать.

Но все же он не мог сдаться. Он прижался к ней еще крепче, чтобы укрепить свое дрогнувшее сердце.

— Из–за расстояния между нами. Потому что тебе все еще только девятнадцать. Это лишь некоторые из причин. Но главная из них в том, что я… преступник. Я все еще на условно — досрочном освобождении. Поэтому я не думаю, что нам стоит продолжать видеться.

— Нет! Я отказываюсь! — На этот раз она отрицала более резкими словами. — Разве я не говорила тебе, что мне все это безразлично? И поэтому все должно быть хорошо. Просто позволь нам остаться вместе…

— Пожалуйста. Ты должна понять. Я думал об этом долго и упорно, и это единственный вариант. Конечно, я люблю тебя, и я просто хочу держать тебя рядом прямо сейчас. …Но если мы продолжим эти отношения, я буду слишком сильно зависеть от тебя. Я думаю, будет лучше, если мы расстанемся и отдалимся друг от друга, чтобы я мог заставить себя быть тем человеком, которым я должен быть.

— Неужели я ничего не могу сказать, чтобы изменить твое мнение?

Губы его дрожали. Он ругал себя за то, что почти колебался.

— Нет, ничего.

Хонока больше не могла сдерживать слезы. Словно прорвавшаяся плотина, слезы хлынули из ее глаз и упали на грудь, вопль вырвался из ее горла.

Зрение Осакабе также затуманилось, когда он прижал ее к себе.

— Не волнуйся, это только на время. Два года… Да, просто подожди меня два года. Потом я смогу начать новую жизнь, и как только я достаточно подготовлюсь, чтобы заботиться о тебе… я вернусь за тобой.

— Два года… Я не могу так долго ждать. Я не смогу это выдержать…

— В течение этих двух лет мне просто нужно, чтобы ты была моим другом.

— Другом?.. — она сдержала слезы и подняла глаза.

— Да, другом. Мы можем обменяться контактами. Мы не будем любовниками, но где–то под одним небом с тобой я буду думать о тебе. Если ты когда–нибудь попадешь в беду, я приду куда угодно, чтобы помочь тебе. Только на два года — давай останемся близкими друзьями.

Она закрыла глаза и, приложив руку к груди, задумалась над словами «близкие друзья». Она снова сглотнула слезы, прежде чем наконец сказать хриплым голосом:

— Хорошо, я буду ждать тебя. До тех пор мы будем близкими друзьями, да? Ты правда вернешься за мной? Я сделаю все возможное, чтобы прожить два года, так что… обещай. Ты сдержишь это обещание, да?

— Это немного драматично.

— Но если меня не будет в живых, то как мы сможем снова увидеть друг друга?

— Ты права. Да, я обещаю.

— Два года… Это так долго… Но я сделаю все возможное. Я буду ждать тебя.

Она продолжала кивать, сдерживая рыдания и только тихо плакала, словно легкий дождь по травинкам.

И она продолжала плакать некоторое время. Он все время держал ее, пока ее дыхание не замедлилось и не вернулось к норме. Наконец, она вытерла слезы и всхлипнула, затем повернулась, чтобы обнять его спереди.

— Тогда у меня просьба к близкому другу. Я хочу, чтобы ты обнял меня. И… будешь ли ты моим первым?

— Это не то, о чем можно спросить близкого друга…

— Ты такой подлый. Тогда сегодня наш последний день как любовников! Это же должно быть нормально, да?

— Хорошо, я понял.

Осакабе улыбнулся и согласился, а затем отвел ее к футону.

Он нежно уложил ее и поцеловал, проводя пальцами по ее волосам. Она тут же обвила руками его шею и обняла его.

Расстегнув ее блузку и бюстгальтер, он поцеловал ее в шею. Она застенчиво покраснела. Его руки скользнули по форме ее бедер и ягодиц, а его пальцы коснулись верха ее шорт.

Свет, льющийся в комнату, сменился лунным светом. Бледный цвет ее конечностей и часть лица были освещены слабым светом, и в его глазах ее кожа сияла еще более белым.

«Хонока. Ты такая красивая.»

«Неужели нормально думать о тебе как о возлюбленной хотя бы на один момент?»

И впервые в ту ночь они соединились.

В тот момент связи с Хонокой, он почувствовал, что наконец понял смысл двадцати пяти лет, которые он прожил до этого. Глядя на ее слегка покрасневшее лицо, он чувствовал, что все их существование было слито воедино и разделено между ними.

Однако тяжесть греха, который он нес, давила ему на грудь, словно предупреждая его не отворачиваться от реальности. Не в силах вынести этого, он скорбел, и слезы текли из его глаз. Хотя именно он предложил им расстаться, его истинные чувства, казалось, разрывали его сердце.

Чувствуя тепло ее тела напротив своего, он не мог не начать думать, как далеко он должен зайти в принятии ее чувств. В её душе. Как он мог защитить ее?

«Вся полнота твоего существования в моих руках. Ты, моя возлюбленная, здесь, передо мной. И все же, каким–то образом мое собственное бессилие так невыносимо болезненно».

«Я бы предпочел провести все свое время с тобой. Но барьер для исполнения этого маленького желания так высок. Все меня знают — по всем неправильным причинам.»

«Разумеется, при сдаче экзамена при приеме на работу от людей не требуется сообщать о своей судимости. Однако я другой. Горячее освещение в СМИ сделало мое имя известным далеко и широко. Это невозможно скрыть. Я заклеймен на всю жизнь ярлыком «Убийца восьми». Я не буду знать покоя, пока я на условно–досрочном освобождении. Куда бы я ни пошел, меня будут преследовать укоризненные взгляды. Вместе со страхом и ужасом».

«Этот мир полон абсурда. Я хочу проклинать его, но это реальность. Я даже не знаю, смогу ли я когда–нибудь найти нормальную работу или вести нормальную жизнь. Иметь собственный дом — это за пределами моих самых смелых мечтаний. Хоть я и сказал, что приду за тобой через два года, нет никакой уверенности, что я смогу сдержать это обещание. Если по какой — то причине я… Нет, без сомнения, объявив сегодня о том, что я расстаюсь с ней, я причинил ей страдания в будущем. Но все равно, — подумал он, — это будет гораздо менее болезненно, чем если она останется рядом со мной. Вот почему я решил сделать это. Это болезненно, даже для меня, но, пожалуйста, просто подожди еще немного.»

«Мне искренне жаль, что мужчина, в которого ты влюбилась, оказался жалким подобием человека… Мне так жаль, Хонока», — он снова и снова бормотал эти извинения, утопая в волнах удовольствия.

Они провели ночь в объятиях друг друга.

Они поклялись, что их пути разойдутся на следующий день с улыбками, но уснули в слезах.

¹Обон — летний праздник в Японии, в который чтят духов предков. Хотя это буддийский праздник, это один из главных праздников для семейных встреч в Японии (в дополнение к Новому году), поскольку большинство людей возвращаются в свои родные города, чтобы помолиться у семейных алтарей и прибраться на семейных могилах. Хотя некоторые люди могут найти способ посетить обе стороны семьи, семьи чаще всего посещают могилы той стороны семьи, через которую они официально зарегистрированы, как правило, семьи мужа. Поскольку Мияко — родной город матери Хоноки, подразумевается, что она посетит семью своего отца в Мориоке на сам праздник.

² Pretz — японская закуска в виде хлебных палочек. со вкусом салата.

³ Это первый случай, когда кто — либо из них использует слово 愛している Aishiteru, поэтому это хоть и «Я люблю тебя», но это не кардинальное изменение по сравнению с их чувствами до сих пор.

Сиракисаве Хоноке приснился сон.

Время года — поздняя осень. Место — однокомнатная квартира, которую она снимала в Сайтаме.

Будильник, достаточно резкий, чтобы пронзить ее уши, разнесся по всей комнате. Насильно выброшенное из глубин сна, ее сознание все еще находилось в ловушке между мирами сновидений и явью. Она протянула руку к мобильному телефону, который продолжал издавать этот ужасный звук.

Выключив будильник, она вылезла из-под одеяла только лицом. Лишь слабый луч утреннего света пробивался сквозь щель между жалюзи.

Она была уже не совсем сонной, но ее веки и тело все еще были тяжелыми. «М–м–м, еще пять минут», — сонно сказала она. Натянув одеяло обратно, она прищурилась на утреннее солнце. Она посмотрела на экран своего телефона, и как только убедила себя, что еще довольно рано, она резко выпрямилась.

— Я забыла. Я же решила вставать на тридцать минут раньше с этого момента, — пробормотала она, ни к кому конкретно не обращаясь, вылезая из постели.

Она направилась прямиком в ванную, все еще в пижаме. Торопливо почистила зубы, затем, морщась от ледяной воды, вытерла лицо полотенцем.

Засунув кусок хлеба в тостер, она распахнула шкаф.

«Должно подойти», — подумала она, и, вытащив белую блузку и юбку до колена, она переоделась. Встав перед зеркалом в полный рост, она осмотрела себя с разных ракурсов, а затем включила щипцы для завивки. Настоящее испытание началось, когда она села перед зеркалом, уставившись на свое отражение.

Она никогда не утруждала себя макияжем. Она была совершенно уверена, что ее навыков в этой области недостаточно. Но она пыталась выразить свою решимость словами, говоря себе: «Я сделаю все, что смогу». Ее всегда дразнили подруги, которые говорили ей: «У тебя красивые черты лица. Накрасься, чтобы они не пропали зря». И вот сегодня она наконец последует их совету. Вот почему она встала так рано — она знала, что ей понадобится больше времени, чем большинству людей, чтобы нанести макияж.

Она тщательно расчесала волосы. Проверив, нагрелся ли утюжок, она тщательно завила концы. Как раз когда она со стоном разложила свои инструменты для макияжа, тостер издал звуковой сигнал, но у нее не было времени. Не заботясь о том, что ее тост остывает, и, глядя только в зеркало, продолжила свою проигрышную битву. Сначала она растушевала праймер на коже, затем нанесла поверх него тональный крем. Она не собиралась наносить какой-либо тяжелый макияж или что-то в этом роде… или, скорее, у нее не было навыков для чего-либо подобного. Она стремилась к естественному виду, который не вывел бы ее за пределы ее возможностей. Ее руки дрожали от волнения, когда она наносила тени для век. Выбрав розовую помаду, она нанесла ее на нижнюю и верхнюю губы, завершив свой образ.

«Может быть, лучше надеть контактные линзы, так как я плохо вижу, когда наношу макияж? — она обдумывала эту идею, надевая знакомые очки в черной оправе. — Но нет… он может не узнать меня в линзах. И как раз когда он начал вспоминать меня — это было бы больно, если бы он меня не узнал. Что делать… У меня нет времени беспокоиться об этом сейчас. Черт, время!»

Почувствовав внезапную спешку, она посмотрела на часы, чтобы увидеть, что еще не было семи.

«Уф. Еще есть время», — она встала, посмотрев на себя в зеркало в последний раз.

Откусив холодный и мягкий кусок тоста, она вылетела из своей комнаты с ключом в руке. Постучала пальцами ног по полу, чтобы надеть туфли, и ритм совпал с учащенным пульсом ее сердца. Ее лицо покраснело. Неосознанная улыбка тронула ее губы. Будут ли ее соседи в жилом комплексе удивлены, когда увидят ее?

Она посмотрела на небо, когда открывала дверь. Сегодня облака были не особенно густыми, но вся поверхность неба была покрыта тонкой серой дымкой. Она не могла увидеть даже намека на синеву. Дул довольно прохладный ветерок.

«Погода выглядит ненадежной, — рассудила Хонока и снова нырнула в свою квартиру. Она надела толстую толстовку с капюшоном и шарф. — Уже октябрь. Не хочу простудиться».

Держась за ржавые перила, она бросилась вниз по лестнице своей квартиры. Задыхаясь, она побежала по дороге на полной скорости к своей автобусной остановке. На бегу она взглянула на свои наручные часы.

«Еще есть десять минут», — удостоверилась она.

Хонока наконец позволила себе перевести дух и замедлила шаг. Спускаясь по пологому склону дороги, приблизилась к довольно большому перекрестку. Перейдя улицу, продолжила идти прямо, пока не показался небольшой торговый район. Прямо посередине была автобусная остановка, на которой она каждый день добиралась в школу. Достав из сумки ручное зеркальце, в последний раз взглянула на свое отражение. Приложив руку к груди, словно для того, чтобы успокоить пульс, все еще учащенно бьющийся от волнения, она встала в конце очереди на автобусной остановке. Она ждала там несколько минут, не в силах успокоиться. Наконец, прибыл ее обычный городской автобус.

Автобус был окрашен в два цвета: зеленый и белый. Схватив билет, когда она вошла, она тут же проверила затылок водителя.

— Да! Это был Осакабе-сан!

Она мысленно подняла руки в знак ликования.

Сразу же ее пульс, который она, наконец, взяла под контроль ранее, снова начал ускоряться. Ее дыхание почти смущающе тяжелое, когда она села на переднее сиденье по диагонали напротив водителя. Это место было ее особым. Слава богу, оно снова было свободно сегодня.

Ее решение вставать рано каждое утро с этого момента, все усилия, которые она вкладывала в нанесение макияжа, ежедневные переживания о том, стоит ли ей перейти на контактные линзы, каждый взгляд в зеркало, чтобы проверить свою внешность. Все это — все до последней мелочи — было для него.

Его имя — Осакабе Кенго. Водитель автобуса, на котором ездила в школу каждый день. Она сразу узнала его имя по бейджу, вывешенному спереди автобуса.

Мужчина с волосами, падающими на лицо, имел кроткий вид. Казалось, ему было лет двадцать пять-двадцать.

«Держу пари, он выглядит старше, чем есть на самом деле, — подумала Хонока. — Но его глаза прекрасны и смотрят так по-доброму. Лучше, если я оставлю эти наблюдения при себе — это будет мой секрет».

Впервые они встретились в первый день обучения Хоноки в колледже, в день церемонии поступления.

Ее мать была капризным человеком, или, другими словами, она могла стать довольно тревожной. Когда Хонока объявила, что покидает Иватэ, чтобы поступить в колледж в Сайтаме, она яростно воспротивилась этому решению. Поскольку ее сестра-близнец поступила в университет в их родном городе, она воспротивилась этому еще больше.

Даже сейчас у Хоноки не было настоящих мечтаний о будущем. Звучало бы мило, если бы она сказала, что все еще о чем–то мечтает, но на самом деле, если бы на нее надавили, она не могла бы отрицать, что просто хотела попробовать пожить в большом городе. Именно поэтому ей нужно было доказать, что она может сделать это самостоятельно. Она пообещала себе, что будет придерживаться своей обычной рутины.

Несмотря на это… Все еще опьяненная волнением города, она была слишком взволнована, чтобы спать до поздней ночи, и проспала в свой первый же день. Она бежала так быстро, как только могла, и как только автобусная остановка показалась в поле зрения, она увидела, как автобус бессердечно начал отъезжать.

«Нет, теперь я опоздаю… Я хотела хотя бы успеть в самый первый день».

Как раз когда она сдалась, согнувшись и положив руки на колени, он был тем, кто остановил автобус. Автобус, который должен был уехать, остановился на обочине дороги, и дверь открылась. Хонока в шоке бросилась вперед.

— Вы хотели сесть, верно? — крикнул водитель.

Хонока, разинув рот, могла только кивнуть.

— Хорошо тогда, что я остановился, — сказал водитель и одарил ее ангельской улыбкой.

На мгновение подул ветер. Даже сейчас она все еще помнила его улыбку и добрый голос, которые совершенно не соответствовали впечатлению, производимому его внешностью.

Начиная со следующего дня, маршрут, по которому она шла в школу каждый день, был полон ярких красок, хотя она могла встретить его только в утреннем автобусе. Она даже не знала его хобби или личности, не говоря уже о том, где он жил. Каждый день, когда она могла ездить на автобусе, которым он управлял, привносил в ее мир немного больше жизни.

Хоноке не потребовалось много времени, чтобы понять: «О, так это и есть любовь с первого взгляда».

Когда времена года сменились и прошло несколько месяцев, она набралась смелости. Когда она показывала свой проездной, выходя из автобуса, она попыталась робко сказать:

— Спасибо за ваш тяжелый труд.

Он ничего не сказал в ответ, но поднял руку к краю кепки и слегка поклонился.

Мысленно она аплодировала собственным усилиям. Весь следующий день ее сердце билось от радости.

Весь ее график был построен на том, чтобы приветствовать его, выходя из автобуса, начиная со следующего дня.

Когда она доверилась друзьям, они неустанно ее дразнили.

— Тебе нравится этот старик? Но в школе так много других, более крутых и молодых парней! — говорили они ей.

Но даже Хонока не могла понять. Она могла принять, что возраст и стиль были элементами, которые можно научиться любить со временем. Но любовь с первого взгляда была немного другой.

Нужна ли ей была причина, чтобы влюбиться? Она чувствовала, что причины были и необходимы, и не необходимы вовсе.

«Независимо от причины, я хочу дорожить своими чувствами».

«И теперь я просто счастлива наблюдать за ним со стороны», — как только она об этом подумала, она вспомнила, как сестра велела ей поторопиться и признаться.

Но как она могла признаться? Она не могла сказать ему об этом напрямую, лицом к лицу, и она не знала его адреса электронной почты. Если бы она сказала ему в письме, он бы подумал, что она какая-то старомодная девчонка… И пока эти дикие мысли танцевали в ее голове, в поле зрения появились здания ее колледжа.

Почему-то ей всегда казалось, что она быстрее добирается до места назначения, когда всю дорогу просто смотрит ему в лицо.

«Это моя остановка, но я пока не хочу уходить, — подумала она, держа билет в руке. — Ну что ж, сегодня я должна выложиться по полной».

Она поправила шарф, встала со своего места и левой рукой успокоила колотящееся сердце. Ее дрожащая правая рука протянула ей проездной, и сегодня она набралась смелости заговорить.

— Спасибо вам за всю вашу тяжелую работу!

Нетерпеливая из-за неуклонно сокращающейся дистанции между ней и Осакабе-саном.

Настал новый день.

Не забудь мое имя.

«Такое ощущение, будто кто-то зовет меня».

Он увидел средней длины каре, с закрученными вниз концами. Короткая юбка. Тонкие руки и ноги с кожей белой как фарфор.

Кто это мог быть? Хотя он не мог вспомнить ни лица, ни имени, он знал, что это был кто-то очень особенный.

Когда он поднял голову, размышляя над этим, мир внезапно предстал перед его взором.

Он проснулся от щебетания птиц. Ласковое утреннее солнце светило в окно.

Осакабе медленно огляделся, все еще завернутый в одеяло. Одеяло было отброшено в сторону, а простыни были перемешаны. Что случилось? Что-то не так, и когда он сел, то заметил, что на нем нет нижнего белья.

Неужели он так же беспокойно спал прошлой ночью? Хотя теперь, когда он об этом подумал, он вспомнил какой-то сон. И все же, хотя у него было чувство, что это был важный сон, он не мог вспомнить ничего из того, что произошло во сне. Как бы он ни старался вспомнить, его голова пульсировала, как будто она была набита ватой.

Голова была тяжелой. Это было трудно описать, но самое близкое, что он мог сказать, это сравнение с утром после похмелья. Несмотря на это, он чувствовал себя вялым. Его охватила неописуемая усталость. Чтобы выйти из этого смутного оцепенения, он несколько раз хлопнул себя по щекам и потянулся, прежде чем встать.

Он взглянул на часы — восемь утра.

Он сложил футон, почувствовав характерный для комнат с татами тростниковый запах, и переоделся в темно-синюю футболку и черные брюки чинос. И снова он заметил что-то странное. Эта одежда… Когда он ее купил?

Он переоделся, намереваясь уйти, но понятия не имел, куда идти. Или, скорее, чувствовал, что забыл что-то. Он почти чувствовал странное принуждение, как будто он тратил время впустую — но не так, как если бы это было правдой.

Что-то должно было случиться. Наверняка, что-то…

Каким-то образом все утро он чувствовал, что не может думать правильно. Все утро у него было какое-то чувство, что у него должны быть планы на сегодня, и все же. Его разум был переполнен незнакомой странностью. Он задумчиво уставился в потолок.

«Верно. Я должен забрать проявленные фотографии.»

Вспомнив наконец о своих планах, Осакабе закончил собираться у раковины и вышел из комнаты, взяв с собой только кошелек и телефон в сумке. Оставив ключ на стойке регистрации, он покинул гостевой дом. Надев шлем, он сел на скутер и направился прямо к станции Мияко.

Он забрал свои фотографии из фотомагазина на станции, и к тому времени, как он сел на свой скутер, чтобы отправиться домой, уже был обед. Поразмыслив, что делать, он решил купить ланч-бокс из магазина у дома. Он вспомнил, что было время Обона по информации с плаката у входа в магазин. Сезонные товары тоже были четко расставлены, и если подумать…

«Я до сих пор не был дома, чтобы навестить семейную могилу», — подумал он и понял, что в прошлом году его тоже не было дома.

Но как только он подумал о своей семье, в частности о лице матери, он почувствовал безразличие.

«Ну, заскочу как-нибудь до пятнадцатого августа», — придя к такому выводу, он снова сел на скутер.

Первоначально он планировал просмотреть фотографии, как только вернется в гостевой дом. Однако не в силах успокоить свои беспокойные чувства, он припарковал свой велосипед у скамейки рядом с торговым автоматом на углу торговой улицы.

«Как по-детски», — подумал он в раздражении.

Он вынул фотографии из сумки и посмотрел на них одну за другой.

«Ладно, неплохие фотографии, учитывая, что их сделал я».

Хотя можно было сказать, что это качество камеры, и фото, конечно, не были такими хорошими, как у Минако, но он был уверен в своих навыках. Он запечатлел пейзаж Дзёдогахамы довольно хорошо, подумал он с некоторым восхищением.

«Хм?»

Он перестал просматривать фотографии, когда заметил одну, которая выделялась. Он поднял ее и долго и пристально смотрел.

Сверху было великолепное голубое небо. Внизу был какой-то участок травы, вероятно, от смотровой площадки. Хотя небо было, безусловно, красивым, композиция была довольно любительской.

«Ну, я, наверное, любитель. Или, может быть, я случайно нажал кнопку спуска затвора, — подумал он с кривой усмешкой. — И все же… Еще одна?»

На следующей фотографии почти полностью был запечатлен океан.

Он не сфотографировал ни горизонт, ни кромку воды вдоль пляжа, а сделал лишь нерешительный снимок поверхности воды.

«Какого черта?»

Как бы он ни смотрел, он никак не мог сделать эту фотографию случайно. Но если предположить, что эта композиция была намеренной, то это была настолько плохая фотография, что он даже не мог сказать, что он изначально имел в виду.

Он нашел еще одну такую же фотографию. Всего три.

Как бы он ни смотрел на них, это было неестественно. Если бы была только одна фотография, он мог бы это как-то объяснить, но три… Было бы ошибочно полагать, что он по ошибке нажал кнопку спуска затвора так много раз.

… Неужели он действительно сделал эти фотографии по ошибке?

Или он забыл, что одалживал кому-то свою камеру? Он был готов даже поверить в это, глядя на эти три необъяснимые фотографии. Но сколько бы он ни ломал голову, не было никаких признаков того, что он когда-нибудь найдет ответ. В конце концов он положил фотографии обратно в сумку и уехал, не имея ни малейшего представления, что происходит.

Проезжая сквозь пятнистый солнечный свет через небольшой лес, он свернул на океанскую дорогу, с которой доносился шум волн. Когда приблизился вечер, он наконец прибыл к гостевому дому. Он припарковал скутер на обычном месте и направился к гостевому дому, у входа которого слонялась женщина в белом платье.

Такая молодая. Должно быть, студентка университета.

Ее волосы, едва касавшиеся плеч, немного закручивались. Нос был прямым, а челюсть тонкой. У нее не было морщинистого века, но в ее глазах была сила воли. Ее можно было считать довольно привлекательной.

Не в силах полностью проигнорировать ее, он слегка поздоровался и попытался пройти мимо. Но в тот самый момент, молодая женщина внезапно протянула руку и схватила Осакабе за воротник.

— Эй! — тщетно протестовал он, когда она изо всех сил притянула его к себе.

— Ты… Что ты здесь делаешь?!

Сначала он подумал, что ослышался. Но молодая женщина определенно сказала эти слова, ее голос был настолько холоден, что он застыл на месте.

— Стоп, подождите. Вы можете хотя бы отпустить меня? Так вы разговариваете с людьми?! — он может быть осужденным преступником, но даже он был сыт по горло подобными неприятностями с этой сумасшедшей женщиной. Все, чего он хотел, это выпутаться и скрыться с места преступления.

Наконец она отпустила его.

— Ты прав. Мы не можем так говорить. Так скажи мне, Осакабе Кенго. Что такой преступник, как ты, бродит здесь? Зачем ты сюда приехал?

Схватившись за горло, Осакабе прокашлялся и ответил:

— Почему, вы спрашиваете? Я просто турист. Я здесь по прихоти.

— Турист? — она посмотрела презрительно. — Ты ужасно самоуверен, не так ли? Ты приехал, потому что знал, что это дом семьи моей матери, разве не так?! Ты что, преследуешь нас?

— Зачем мне преследовать вас?.. Я даже не выбирал этот гостевой дом, он… — слова остановились на середине речи. Точно, кто-то, несомненно, показал ему этот гостевой дом, но кто, черт возьми?.. Он вообще ничего не мог вспомнить. — В любом случае. Нет никакого глубокого смысла в том, почему я выбрал этот гостевой дом, и, кроме того, я даже не знаю вас. Кто, черт возьми…

Его прервали, прежде чем он успел договорить. Молодая женщина нахмурилась, снова схватила его за воротник и оттолкнула в сторону.

– Хватит валять дурака! — рявкнула она. Какого чёрта ты забыл, Осакабе Кенго! Я не позволю тебе забыть автобусную аварию, из-за которой моя сестра оказалась в больнице! — она ткнула в него пальцем. Я Сиракисава Мафую ¹, сестра-близнец студентки университета, которую ты отправил в больницу — Сиракисавы Хоноки. И разве ты не должен быть условно-досрочно освобожден? Ну, разве ты не выглядишь так, будто отлично проводишь время? Этот гостевой дом — семейный бизнес Сиракисава. Зачем бы еще ты здесь ошивался, если не для того, чтобы отомстить нам?!

— Сиракисава Хонока?

В тот момент, когда он услышал это имя, на него нахлынул поток воспоминаний, сопровождаемый невыносимой головной болью.

¹ Имя Мафую означает «середина зимы». Ее сезонное имя совпадает с именем ее сестры (в котором используется иероглиф, означающий лето), поскольку они близнецы, родившиеся осенью, как и объясняла Хонока в главе 8,

… Сиракисава Хонока.

«Как я мог забыть ее имя?!» – позади себя он слышал крики Мафую, но Осакабе ворвался в гостевой дом, не отвечая.

Сняв обувь и взяв ключ со стола, он поднялся по лестнице и вбежал в свою комнату. Выдернув из угла комнаты свою дорожную сумку, он с силой открыл ее и вытащил альбом, засунутый на самое дно сумки.

Внутри хранились подробности аварии, которая сделала его имя печально известным по всей стране. Он вырезал и собирал статьи из газет и журналов, издававшихся в то время. Это были воспоминания, которые он никогда не должен был забывать, но и не те записи, на которых он хотел бы останавливаться.

И все же теперь ему нужно было убедиться.

Дрожащими пальцами он осторожно перелистал страницы.

Туристический автобус, перевозивший большое количество посетителей горнолыжного курорта, не смог вписаться в крутой поворот дороги и вылетел в сторону, упав с двадцати метров ниже обрыва. Восемь пассажиров погибли, Двадцать четыре получили ранения.

Нет, не это.

Из двадцати четырех пострадавших один пассажир, Сиракисава Хонока (19), остается в критическом состоянии и до сих пор не пришла в сознание…

Его сердце дрогнуло.

«Что вам нужно? Секс? Или деньги?»

«Если ты пришел за фотографиями, я знаю место с еще более потрясающим видом. Хочешь проверить?

«Наше существование радуется любви, которая длится одно лето. Но как бы мы ни любили друг друга, наши пути неизбежно разойдутся. Таким образом, мы не должны влюбляться друг в друга. Это предупреждение.»

«Жизнь — это не просто бесконечный поток хороших вещей. Иногда ветер и волны раскачивают лодку, и ладить с другими — то же самое. Не все близкие на твоей стороне. Ты можешь слышать, как люди шепчутся о негативных вещах за твоей спиной. Но все же ты должен проявить настойчивость, чтобы продолжать двигаться вперед.»

«…Вот что я знаю. У тебя что-то на сердце, может быть, какое-то бремя, которое тебя беспокоит.»

«Осакабе–сан, ты мне нравишься.»

«Пожалуйста, сделай меня счастливой. Моя мечта – стать невестой. Это глупо, правда? Я говорю как ученица начальной школы. Но, по крайней мере, эта скромная мечта может сбыться, верно?»

«Хорошо, я буду ждать тебя. До тех пор мы будем близкими друзьями, да? Ты правда вернешься за мной? Я сделаю все возможное, чтобы прожить два года, так что… обещай. Ты сдержишь это обещание, да?»

«Тогда у меня просьба к близкому другу. Я хочу, чтобы ты обнял меня. И… будешь ли ты моим первым?»

Сиракисава Хонока. Он размышлял над именем, удивляясь тому блеску, который оно несло в его сознании.

Он положил альбом и пролистал дневник, который начал в первый день своего пребывания в Мияко. Фрагменты воспоминаний, застрявшие в уголках его сознания, вырывались на свободу один за другим, и он начал соединять точки между разбросанными кусочками информации.

«Точно. Как я мог забыть?! Только одна девочка еще не оправилась от травм, полученных в автобусной аварии, которую я устроил – Сиракисава Хонока. Девушка, которая каждое утро неизменно приветствовала меня, выходя из городского автобуса. Таинственная девушка, которую я встретил на автобусной остановке в Дзёдогахаме. Девушка, с которой я наслаждался фейерверками и провел ночь в отеле. Девушка, которую я поцеловал, пока закат танцевал на берегу океана. Девушка, которая призналась в любви моей жалкой сущности! Как? Какого черта я мог ее забыть? Что с тобой не так, Осакабе Кенго?!»

«И если все это действительно произошло... Куда она делась?! Все верно, именно в этой комнате, на этой кровати, мы лежали вместе и шептали обещания любви... Так куда же она исчезла?»

«Где сейчас настоящая Сиракисава Хонока?»

– А… Хонока… – уголки его глаз горели. Нос был заложен. Все эти душераздирающие чувства к девушке, которую он забыл, нахлынули и заполнили образовавшуюся в его сердце дыру. Но эти теплые чувства почти сразу остыли, когда он понял, что Хонока уже потеряна для него.

Его грудь словно сдавливали до боли. Колени дрожали. Он проклинал свои слабые ноги и попытался встать, а потом снова выбежал из комнаты и спустился по лестнице. Хотя его ноги грозили подкоситься, он надел туфли и вышел на улицу. Слава богу. Он вздохнул с облегчением. Она все еще была там.

– Итак, наконец-то. Знаешь, ты…

Он прервал Сиракисаву Мафую и схватил ее за руку:

– Ваша сестра-близнец Сиракисава Хонока была госпитализирована в больницу Медицинского университета Мориока в бессознательном состоянии, и в настоящее время нет никаких перспектив того, что она придет в сознание. Это… верно?

На это она сердито посмотрела на него, прежде чем отвести взгляд, с болью в голосе:

– Верно. А до этого ты вел себя так, будто не помнил…

Подтверждая это, к нему вернулись всевозможные воспоминания, промелькнувшие перед глазами, словно кинолента. И тогда он понял. Точно. Хонока не просто так внезапно исчезла этим утром.

«Хоноки здесь не было с самого начала. Ни на автобусной остановке. Ни в моей комнате. И, конечно, никогда в Мияко. Она даже никогда не существовала».

Вегетативное состояние.

Это было состояние, в которое входил человек после получения тяжелого повреждения мозга, когда у него сохранялись только определенные функции, такие как дыхание и кровообращение, другими словами, постоянная бессознательность. Хотя нервная система функционировала относительно нормально, это было не просто двигательное и сенсорное расстройство — у человека отсутствовала какая-либо умственная деятельность. Было возможно энтеральное питание¹ и выделение отходов. Из-за этого пациентов не принимали в медицинские учреждения, которые не имели надлежащего уровня ухода.

Большинство людей в таком состоянии в среднем жили три года. Хотя некоторых можно было реанимировать с помощью некоторых методов лечения, когда спинной и головной мозг стимулировались электрическими сигналами, Хонока оставалась в этом состоянии уже больше года без каких-либо изменений. Другими словами, не было никакой надежды, что она вернется в сознание.

– Как это могло случиться…

Поняв все, Осакабе Кенго упал на землю в слезах.

¹ Питание в виде жидкости или смеси, подаваемой через трубку, которую вставляют в желудок или кишечник.

Итак, Осакабе выписался из гостевого дома, в котором он прожил тринадцать дней, и снова отправился на своем скутере в город Мориока.

Сиракисава Хонока была госпитализирована в больницу Медицинского университета Мориока в палату 610. Теперь он знал, что все его воспоминания вернулись. Это был не первый раз, когда он пытался навестить ее в больнице.

Он просто забыл.

Почему, даже встретившись с ней еще раз, его воспоминания вернулись лишь отрывистыми частями? Как в дни после аварии были вырезаны воспоминания только о ней, оставив после себя зияющую дыру? Корнем обеих проблем могла быть только психогенная амнезия.

Все воспоминания, которые он потерял из-за своего психического расстройства, были связаны с Хонокой.

— Чёрт побери, — ругательство сорвалось с его губ.

У него было несколько причин для жалоб.

Медленно ползущий скутер. Потеря большинства воспоминаний, связанных с Хонокой. И разрыв с ней в тот последний день, который они провели вместе в гостевом доме.

С тех пор, как он прибыл в Дзёдогахаму в начале августа, тут и там появлялось несколько намеков, указывающих на то, что Хоноки на самом деле не существует.

«Прежде всего, — размышлял он, — она никогда ни с кем не разговаривала, кроме меня».

Единственным противоречием этой теории во всех его воспоминаниях о ней был тот случай, когда Хонока дала указания старушке. Но было вероятно, что она появилась, только чтобы дать указания, и она, возможно, была единственной, кто помахал на прощание.

«Давала ли она вообще какие-либо указания? Или она использовала какую-то таинственную силу, чтобы дать намек старушке?» — подумал он.

Это было как раз тогда, когда они столкнулись с Минако перед гостевым домом. Хонока поклонилась ей, когда она проходила мимо, но Минако ни разу не взглянула в ее сторону. После этого Минако спросила во время разговора: «А у тебя кто–то в жизни есть?» Она не спросила, была ли та девушка, с которой она виделась ранее, его девушкой.

Однако ничего особенно подозрительного при регистрации в отеле для влюбленных не было. Может, служащий просто предположил, что он был одиноким путешественником, которому нужно было переночевать? Были и более странные ситуации. Заведение, где они вместе ели рамэн. Поездка на лодке–саппа.

«Может быть, мне просто показалось, что она ест. На ней был только спасательный жилет».

И все же единственное, что он мог сказать сейчас наверняка, было то, что Сиракисава Хонока в настоящее время лежит без сознания в больнице Мориока. Вот почему три фотографии, которые он якобы сделал, не показывали ничего, кроме моря и неба.

Так какой же была версия Хоноки, с которой он провел эти тринадцать дней?

Сколько бы раз он ни задавал себе этот вопрос, он не мог придумать убедительного ответа. Может быть, она была каким-то духом или призраком. Ее силы исказили его воспоминания или наслали на него какой-то сон или заблуждение? В любом случае, это не было чем-то, что можно было бы научно доказать.

Воспоминания о днях, проведенных с ней, насколько он мог ясно их вспомнить, были, мягко говоря, странным опытом. С одной стороны, Хонока сделала несколько замечаний, которые, казалось, намекали на то, что она поняла ситуацию, в которой оказалась. Вероятно, именно поэтому, когда он спросил ее о ее мечтах о будущем, она ответила, что у нее их нет, и поэтому, когда он попросил ее подождать два года, она сказала: «Я сделаю все возможное, чтобы прожить».

В любом случае, он мог сказать только это. Если, несмотря ни на что, их отношения закончатся как сон, то им следует расстаться как любовникам. Мир слишком изменился с тех пор, как он расстался с ней.

«Если Хонока не смогла мечтать о счастливом конце, потому что я позволил себе нести такую чушь…» — подумал он, закусив губу.

«Это все моя вина, и я никогда не смогу искупить ее, пока жив».

Он думал, что решил порвать с ней ради нее, но было ли это действительно так? Или, что более вероятно, он придумал этот предлог, чтобы сбежать, потому что у него не было никакой надежды на будущее? Он продолжал размышлять над этим вопросом.

«Мне следует думать больше, чем делать шаг. Слишком поздно для сожалений».

В конце концов, он подумал: «Возможно, я совершил с Хонокой ту же ошибку, что и с Минако» Он был возмущен своим жалким «я», которое ничему не научилось со времен старшей школы. Он стиснул зубы.

Медлительный скутер тарахтел по извилистым горным дорогам, и наконец он прибыл в Мориоку. Из-за маленького объема бака ему пришлось дозаправляться по пути. Он внезапно вспомнил, что сказала ему Сиракисава Мафую прямо перед тем, как он покинул Мияко.

— Моя мать приказала больнице отклонять любые просьбы о посещении, поэтому, если вы попытаетесь зарегистрироваться на стойке регистрации, вас не отведут в ее палату.

Затем она подтвердила, что Хонока все еще находится в той же палате с момента ее первой госпитализации.

— Так что не иди на стойку регистрации, а сразу иди в палату 610. Однако, — предупредила его Мафую, — на каникулах в Обон моя мать приедет в больницу, чтобы позаботиться о моей сестре. Оба моих родителя до сих пор винят тебя в аварии, так что я понятия не имею, пустит ли она тебя. Не удивляйся, если тебя развернут оттуда.

«Я едва ли могу ее винить, — подумал Осакабе. — Но это нормально. Я бы ни за что не попросил о визите, если бы не мог сначала получить их прощение… Если подумать, она также развернула меня на пороге, когда я был там прошлой весной».

И так он восстановил свои воспоминания об аварии.

— Осакабе, сможете ли вы отработать смену в эти выходные на одном из туристических автобусов?

Все началось с просьбы моего начальника.

— У меня нет опыта вождения таких автобусов. Не могли бы вы попросить кого-нибудь другого сделать это? — я опустил взгляд, почесывая затылок, пытаясь показать ему свое нежелание, пока он слонялся у стола. Но он только продолжал меня упрашивать, положив руку на моё плечо.

— Я понимаю, что вы чувствуете… Но, видите ли, сейчас распространился грипп, и с таким количеством у нас не хватает работников. Я изначально планировал попросить Ямамото, но он позвонил вчера и сказал, что слег с температурой.

Трудно было отказать ему, когда он снова и снова просил меня об этом. Я собрался с духом, прежде чем согласиться со вздохом.

— …Хорошо. Я постараюсь справиться. Но, пожалуйста, пришлите мне маршрут и расписание позже.

Хоть я и согласился, я все еще был в полном ужасе. Обычно я водил городской автобус среднего размера с максимальной вместимостью двадцать пассажиров, а в эти выходные мне доверили большой автобус, который мог вместить более тридцати человек. Хотя технически это все еще был автобус, он был намного длиннее, чем тот, которым я привык управлять.

Вдобавок ко всему, пунктом назначения был горнолыжный курорт в Нагано в январе. Несомненно, дороги были бы покрыты льдом, а так как я родился в Сайтаме, я не имел никакого опыта вождения в таких условиях.

Чем больше я об этом думал, тем в моей груди становилось тяжелее, словно камень опускался на сердце. С каждым днем тревога росла. Я беспокоился все время, просматривая присланный мне график поездок.

Ну, когда идет дождь, он льет как из ведра — прогноз погоды на тот день не обещал ничего хорошего. В то время как во время отправления из Сайтамы там шел дождь, в пункте назначения в префектуре Нагано прогнозировали снег.

И вдобавок ко всему, автобус превысил максимальную вместимость. Сорок шесть туристов набились в автобус, рассчитанный на тридцать два.

— … Вы издеваетесь? — проворчал я, когда увидел их.

Хотя главным виновником, возможно, был овербукинг в туристической компании, мы были теми, кто принял их запрос. И поэтому часть вины лежала также на нашей автобусной компании.

Когда мой пессимизм достиг своего пика, я с трепетом схватил руль автобуса, к которому не привык. Если и была хоть одна светлая сторона во всей этой неразберихе, то, возможно, это была она, студентка из колледжа.

— Спасибо за вашу тяжелую работу, Осакабе–сан, — сказала она, садясь в автобус. На этот раз она пробормотала что-то еще после этого. — Я подумала, что может быть шанс, когда увидела, что это та же автобусная компания, и вот вы здесь.

Девушка улыбнулась, а румянец проступил на ее щеках. Ее волосы, должно быть, отросли за зимние каникулы и теперь достигли плеч. Она также не носила очков, поэтому я не сразу понял, что это та самая девушка, которая неизменно приветствовала меня каждый день на автобусном маршруте, по которому я обычно ездил.

— Это вы… — немного нервно сказал я, но она только пожелала мне удачи за рулем¹, прежде чем она и ее подруга заняли места слева от водительского сиденья. И только гораздо позже я узнал, что это было ее особое место.

Мое сердце забилось от неожиданной удачи, но я также подумал:

«Вот именно, сегодня я определенно должен сосредоточиться на безопасном вождении».

Мы выехали на скоростную трассу из префектуры Сайтама и съехали после въезда в Нагано. После этого мы должны были придерживаться небольших шоссе. Погода изменилась с дождя на мокрый снег, а затем, наконец, на снег. На больших, ухоженных дорогах это пока не было проблемой.

Я продолжал вести автобус, время от времени подбадриваемый беззаботным смехом, доносившимся до меня со стороны девушки, сидевшей со своей подругой. Проблемы начались, когда мы приблизились к горнолыжному курорту и начали подниматься в гору.

Все лишние пассажиры сидели на дополнительных сиденьях через проход. Многие из них стояли, загораживая мне обзор левых колес. Погода продолжала ухудшаться. Вскоре снег налетел сильными порывами, из-за чего видимость снизилась. Я все еще держался за руль изо всех сил, пока мы проходили один крутой поворот за другим.

Когда мы наконец приблизились к курорту, в поле зрения внезапно показался злополучный крутой поворот.

Я мог бы обвинить в этом деревья и снежную бурю, из-за которых было почти невозможно что-либо разглядеть…

Свою непривычку ездить по обледенелым дорогам…

Количество пассажиров, превышающее максимальную вместимость автобуса…

Я мог придумать сколько угодно оправданий. Но в конечном итоге я не мог отрицать, что истинной причиной была моя собственная ошибка вождения.

Когда мы приблизились к крутому повороту направо, я был занят, обращая внимание на ограждение слева. К тому времени, как я заметил, что, возможно, неправильно оценил расстояние, мое правое колесо уже съехало с дороги. Это было еще одно невезение. Если бы с правой стороны дороги было хотя бы ограждение, автобус не скатился бы с обрыва.

Переполненный автобус в одно мгновение потерял равновесие, и, немного наклонившись в сторону, соскользнул с крутого склона. Я протянул руку девушке, сидевшей прямо за мной… Я это хорошо помнил. Беспокойство о безопасности одного пассажира больше, чем всех остальных, возможно, было халатностью, но я был в отчаянии.

Однако мы не смогли бросить вызов гравитации. Автобус, врезавшись в землю внизу, опрокинулся на левый бок. В этот последний момент у меня было чувство, что я дотянулся до кончиков ее пальцев, но вскоре я потерял сознание от собственных серьезных травм. Я до сих пор не могу вспомнить этот момент. Все, что я ясно помнил, это свою молитву о том, чтобы хотя бы с ней все было в порядке.

К тому времени, как я пришел в сознание, я лежал на больничной койке. Хотя это было благословением, что повреждения автобуса со стороны водителя были не такими уж большими, все еще было непонятно, смогу ли я продержаться еще несколько дней. В конце концов, я выкарабкался.

Как я уже говорил, несколько месяцев, которые я провел в больнице после этого, были сущим адом. В это гнетущее время я не осознавал, что студентка третьего курса колледжа, получившая тяжелые травмы и до сих пор не пришедшая в сознание — Сиракисава Хонока — была той девушкой, которую я знал по автобусу, пока меня не выписали.

Какой-то журнал опубликовал ее фотографию в статье об аварии, что позволило мне связать эти две части информации. Хотя я колебался, стоит ли отдавать приоритет переписке с любой из жертв, я все равно лихорадочно искал любую информацию о ней и ее подруге. Сиракисава Хонока была госпитализирована в Мориоку. Ее подруга не пострадала.

Хоть я и радовался, что она осталась в живых, я был ошеломлен, узнав, что было мало прецедентов для восстановления из вегетативного состояния. И все же, я должен был увидеть ее лицо. Если бы я только мог держать ее за руку и удостовериться, что она все еще жива, она бы наверняка выздоровела — я был застрял в этом блаженном неведении.

Я отправился в Мориоку почти сразу после выписки из больницы.

Я пролетел скоростную автомагистраль за семь часов, направляясь в больничную палату Сиракисавы Хоноки в Медицинском университете Мориоки. Когда я вышел из лифта в больнице и встал у ее палаты, я увидел женщину, которая, как мне показалось, была ее матерью. Я низко поклонился и принес свои извинения, умоляя просто позволить мне увидеть Хоноку.

И она отказала мне.

— Я не виню тебя во всем, но, пожалуйста, оставь нас в покое. У моей дочери повреждение мозга, и мы даже не уверены, проснется ли она когда-нибудь.

— Пожалуйста, это все, о чем я прошу! Мне просто нужно увидеть ее лицо!

Хотя я умолял ее неустанно, ее мать не слушала ни слова из того, что я говорил. Я не мог заставить себя упираться, поэтому я вернулся в Сайтаму, убитый горем.

Оглядываясь назад, можно сказать, что именно это, скорее всего, и стало причиной травмы, которая в конечном итоге заставила Осакабе полностью забыть о встрече с Хонокой.

¹ Хотя Хонока прямо не упоминает о безопасном вождении, здесь она использует вежливую форму японского приветствия よろしくお願いいたします, что является общей просьбой, когда просят кого-то о сотрудничестве или одолжении

По обеим сторонам дороги, ведущей к больнице, росли вишневые деревья.

Этой весной они цвели, когда он пытался навестить Сиракисаву Хоноку, но сейчас был август. Лепестки больше не струились по ветвям, их заменили солнечный свет и пение цикад.

Наконец показалось новое здание. Оно имело относительно чистый вид, но белые стены казались стерильными. Поскольку оно было заполнено людьми, отрезанными от своей обычной, повседневной жизни, это, возможно, было довольно естественным его состоянием.

По закону, он должен был зарегистрироваться на стойке регистрации, прежде чем посещать пациентов, но он знал, что это будет пустой тратой времени, благодаря совету Мафую. Вместо этого Осакабе прошел через автоматические двери и направился прямо к лифту.

Ожидая прибытия лифта, он начал нервничать.

Первый страх, который поднял свою уродливую голову — сможет ли он вообще увидеть Хоноку?

«Моя мать не твоя поклонница», — слова Мафую эхом отозвались в его голове.

Следующее сомнение…

«Имею ли я вообще право видеться с ней?» — задавался он вопросом.

До того, как встал вопрос, пустят ли его в палату, тот факт, что он был незваным гостем, тяжким бременем лежал на его плечах.

«В конце концов, я человек, ответственный за травмы, которые привели Хоноку в это состояние».

И наконец, даже если бы он встретил ее, что он мог бы сделать?

«Не высокомерно ли так думать изначально? Я не врач, и у меня нет денег, чтобы поддержать ее финансово. Как бы я ни переживал, я все равно ничего не могу сделать. И все же… мне нужно идти».

Уладив все эти сомнения, он вошел в лифт и нажал кнопку.

Он добрался до шестого этажа, и в тот же миг, как открылась дверь, замер на месте.

«Бежать теперь некуда», — подумал он, ругая свои дрожащие ноги. Сжимая в руках цветы, которые он принес в качестве подарка на выздоровление, он ступил на линолеум.

Перед палатой 610 он проверил, что на табличке действительно написано «Сиракисава Хонока», прежде чем постучать в дверь. Пока он беспокоился, что делать, если никто не ответит, дверь открылась.

Выглянувшее лицо принадлежало женщине лет сорока. Ее волосы доходили до плеч и слегка завивались. Глаза не имели четко очерченного века, нос был плоским, но черты лица были приятными.

Мать Сиракисавы Хоноки. Конечно, это была не первая их встреча, так что неудивительно, что она была похожа на свою дочь. Она посмотрела на Осакабе, и ее лицо исказила неприкрытая хмурость.

— Не могли бы вы подождать минутку, пожалуйста? — сказала она, а затем снова исчезла в палате.

Он ждал несколько минут.

Когда дверь снова открылась, она воздержалась от приглашения Осакабе внутрь и вместо этого вышла. В этот момент его беспокойство стало еще сильнее.

Мать Хоноки закрыла за собой дверь и настороженно посмотрела на лицо Осакабе.

— Я думала, что сказала им, что мы не принимаем посетителей… И разве я не говорила вам этой весной, чтобы вы больше сюда не приходили… Так зачем вы здесь? — сказала она.

— Мафую-сан сказала мне, в какую палату идти, поэтому я сразу пошёл сюда. Я извиняюсь за любую грубость. Я также хотел бы ещё раз извиниться за несчастный случай. Мне действительно очень жаль. Я знаю, что сколько бы раз я ни извинялся, ничего не изменится, но… я бы хотел хотя бы раз увидеть её лицо. Пожалуйста, позвольте мне увидеть Хоноку? — сказал он.

С самого начала они не нашли общий язык. Хотя они и удерживали взгляды друг друга, следующие слова застревали в горле, не успев выйти. Напряжение в безмолвном коридоре, пустом ото всех, растянулось так, что ему стало трудно дышать.

Мать Хоноки нахмурила брови в дискомфорте, ее взгляд блуждал туда-сюда. Наконец она остановила свой холодный взгляд на Осакабе и вздохнула.

— Хонока ни разу не проснулась со дня аварии. Врачи говорят, что, хотя она утратила функцию головного мозга, активен только ствол мозга. И поэтому она может дышать и поддерживать другие необходимые функции организма, и все же… ничего больше. Глаза моей дочери никогда не откроются. Она больше никогда не будет плакать. Не говоря уже о том, что она никогда не будет говорить или сидеть. Что изменят ваши извинения? Если бы вы ее увидели, открылись бы ее глаза? Если бы вы встретились с Хонокой, что вы могли бы сделать? Пожалуйста, скажите мне… — она говорила прямо, прямо. А потом закрыла лицо руками и заплакала.

Его собственные глаза потеплели за веками. Это было именно так, как она сказала. Она выразила словами вину, которую он уже чувствовал, и мысли Осакабе замерли.

«Что… что я сделал с этой семьей?»

–…Даже если бы я увидел ее, я знаю, ничего бы не изменилось. Но, даже один раз. Я хочу держать ее за руку. Сказать ей в лицо, как мне жаль, — его слова казались дешевыми даже ему самому. Он не мог обрести душевного покоя. Разве он не мог сказать что-то более убедительное? Разве он не мог сделать что-то? Но уже в середине своей речи он был сыт собой по горло.

— Пожалуйста, уходите.

— А? — у него перехватило дыхание от столь явного отказа, и слово вырвалось у него от удивления.

— Как я могу выразиться яснее? Пожалуйста. Уходите. Никогда больше не показывайтесь здесь.

Она открыла дверь в палату, бросив на него взгляд, когда она оставила его со следующими словами:

— Несколько раз за последние несколько дней Хонока улыбалась — едва заметно. Кажется, ее лицо расслабилось. Не могу сказать, может, мне это только так кажется, или мой разум играет со мной. Так что я скажу вам на всякий случай. Если… если ее состояние когда-нибудь улучшится, мы свяжемся с вами. Прошу прощения, но до тех пор, пожалуйста, никогда не возвращайтесь сюда. …Прощайте.

— Пожалуйста, подождите… — его голос, надтреснутый, словно его горло было пересохшим, был прерван беззвучным стуком закрывающейся двери.

…Лицо Хоноки расслабилось? Она улыбнулась?

Он прокрутил в голове последние слова ее матери. Он слышал о других пациентах в вегетативном состоянии, которые демонстрировали какую-то реакцию. Но возможны ли спонтанные проявления эмоций?..

В этот момент ему в голову пришла теория.

«Возможно ли, что Хонока спит? У нас обоих одинаковые воспоминания о времени, проведенном в Дзёдогахаме?»

Те тринадцать дней, что Осакабе провел с Хонокой. Нет, возвращаясь к воспоминаниям еще до этого, он прокручивал их в голове. Он что-то упустил? У него внезапно возникло предчувствие.

Последняя ночь в гостевом доме. Фильм, который они смотрели в городе. Магазины, в которых они были. Закусочная. Голубая пещера. Их первый поцелуй на пляже. Ночь вместе в отеле для влюбленных. Фейерверк вдоль реки. Живописные места, которые они посетили вместе. Автобусная остановка, где они встретились. …И, конечно, день автобусной аварии. Воспоминания непосредственно до и после того дня.

«Внутри падающего автобуса она протянула мне руку…»

«А…»

На этом этапе он наконец понял. Он еще не восстановил все свои воспоминания.

«Не жалей о том, что ничего не сделал, как тебе пришлось жалеть со мной, ладно?»

Он вдруг вспомнил слова Минако того дня.

«Все именно так, как ты и сказала, — подумал Осакабе. — Мне еще кое-что нужно сделать».

Он проверил, что ключ от скутера все еще у него в кармане, и вышел из больницы с так и не отданными цветами в руках.

А затем он повернул свой скутер в сторону станции Мориока.

Его следующим пунктом назначения было место, куда он не мог добраться на одном только скутере. На станции Мориока он сел на скоростной поезд и впервые за почти полмесяца отправился обратно в Сайтаму.

Он направлялся в свою пустую квартиру, где его вещи уже были упакованы в ожидании переезда. Единственное, что он должен был обязательно проверить, несмотря ни на что, лежало там.

Он отдался приятному грохоту скоростного поезда, обратил взор к пейзажу, пролетавшему за окном, и предался воспоминаниям о дне аварии.

Недостающий фрагмент воспоминаний касался события, произошедшего после их отъезда из Сайтамы, на придорожной сервисной станции, где они остановились, чтобы сходить в туалет по пути в Нагано.

В тот день я остановил автобус на сервисной станции и вышел на короткое время. Массируя шею и плечи, затекшие от долгой поездки и нервов, я достал сигарету из нагрудного кармана и закурил.

Теперь я понимаю, что я курил только тогда, когда пытался отвлечься от нервов.

Снег пошел, прежде чем я это осознал. Я заметил, что мое дыхание превращается в пар на холодном воздухе, и, оглядевшись, я увидел, как тонкий слой снега начинает покрывать окрестности.

— Как красиво, — пробормотал я и вдохнул еще одну порцию дыма.

Именно в этот момент я услышал позади себя немного неуверенный девичий голос.

— …Прошу прощения.

Я оглянулся, там стояла Сиракисава Хонока. Смотрев по сторонам, она играла с концами своего шарфа, не в силах успокоиться. Наконец, подталкиваемая в спину подругой, среди бормотаний «Давай…» и «Прекрати», она, наконец, шагнула вперед.

Как только она посмотрела мне в глаза, она опустила взгляд, покраснев, и с этого момента ее взгляд был устремлен в землю. Наступила долгая пауза, в течение которой никто из нас не говорил. Как раз в то время, когда я собирался спросить, все ли с ней в порядке, сердце заколотилось от ее обращения ко мне, она наконец открыла рот.

— Эм… — её голос был ужасно хриплым.

— Да?

— Пожалуйста, возьмите это и прочтите позже, п–пожалуйста.

Несколько раз запинаясь, она робко протянула голубой конверт обеими руками. Хотя я не так уж привык общаться с девушками, по ее реакциям и поведению у меня возникло смутное подозрение, в чем суть письма, находящегося внутри этого конверта.

— Э–э, спасибо, — с внутренним смехом, я даже не был уверен, за что именно ее благодарю, и осторожно принял письмо.

— Извините за б–беспокойство, — она сказала весело и склонила голову. Осмотрев мое выражение лица поднятыми вверх глазами, она повернулась ко мне спиной и ушла. Взглянув мельком на ее лицо, мне показалось, что я увидел слабый румянец на ее щеках.

Ободренный ее ответом, я спрятал письмо в нагрудный карман.

«…и до сегодняшнего дня я совершенно забыл о существовании этого письма».

Он задавался вопросом, почему, и сокрушался, как мог забыть что-то столь важное.

В конце концов, письмо осталось нераспечатанным, и поскольку авария произошла несколько часов спустя, а он провел следующие несколько дней на грани жизни и смерти, оно все еще лежало в нагрудном кармане его костюма с того дня. Или должно было там лежать.

Но на самом деле он не мог знать наверняка. Было ли он на самом деле в его кармане? Или его кто-то выбросил? Он ведь до сих пор о нем и не вспоминал.

Последнее было совершенно немыслимо.

И теперь ему нужно было проверить. Он должен был убедиться абсолютно точно. На его спине начал выступать неприятный пот, пока поезд вёз его вперед.

Он сошел со скоростного поезда на станции Омия. Он быстро прошел через турникет, и, если бы это было в любое другое время, он бы поехал на автобусе, чтобы сэкономить. Но сейчас он поймал такси. У него не было времени, чтобы тратить его на медленный путь.

Он отбросил все опасения, взвешивая, сколько денег у него останется после увольнения с работы, и сколько ему понадобится с этого момента. Ему просто придется обойтись теми деньгами, которые у него остались.

Его приоритетом было взять Сиракисаву Хоноку за руку и убедиться, что она все еще жива. Все остальное должно было быть на втором плане.

Такси остановилось перед его квартирой. Не обращая внимания на непомерный счет, который ему в итоге выставили, он расплатился и вышел из машины.

Он поднялся по лестнице, держась рукой за ржавые перила, и отпер дверь в квартиру прямо перед площадкой второго этажа. Он щелкнул выключателем и свет осветил многочисленные картонные коробки, выстроившиеся в ряд в холодной комнате рядом с кроватью и телевизором.

«Итак, с чего начать…»

Среди стопок коробок он нашел те, в которых лежала его одежда, и осторожно открыл их канцелярским ножом.

Следуя своим воспоминаниям, он начал обыскивать карманы всех костюмов, которые он мог носить в тот день. Будучи шокирован тем, что все еще не нашел конверт, он обшарил другие карманы.

В конце концов, разложив все свои костюмы по полу, Осакабе присел и прижал колени к груди.

— Его здесь нет?

«Почему?» — проклятия слетали с его губ.

Он снова прокрутил воспоминания того дня. Без сомнения, в тот день я был в костюме. Я отчетливо помню, как положил конверт во внутренний нагрудный карман.

Он был готов поддаться слезам, но обдумал это еще раз.

— Или, может быть?..

Цепляясь за эту нить памяти, он открыл другую картонную коробку и извлек из нее большой пакет с застежкой-молнией. Внутри была рубашка и нижнее белье, запятнанные кровью.

Сумка была набита личными вещами все еще запятнанными кровью, которая отказывалась смываться с того дня, когда произошел несчастный случай. Чтобы изгнать тяжелые воспоминания туда, где он не столкнется с ними, он намеренно хранил эти вещи в отдельной коробке.

Дрожащими руками он открыл сумку и извлек из нее синий конверт, кое-где испачканный красновато-коричневыми пятнами.

— Оно… — переполненный эмоциями, он прижал письмо к груди, а затем разрезал его ножницами.

Его воспоминания с этого момента разбились на фрагменты. Как бы он ни прокручивал этот вопрос в уме, он мог только предположить, что он каким-то образом стал слеп ко всему остальному вокруг.

Если бы ему пришлось объяснить суть, то сначала он заплакал, прочитав письмо от Хоноки. Внутри, конечно же, было написано ослепительное признание в любви. Другими словами, ее признание на пляже в Дзёдогахаме было на самом деле ее вторым признанием. Не будет преувеличением сказать, что потребовалось два признания, прежде чем он, наконец, посмотрел в ее сторону. В то же время его воспоминания об иллюзорных днях, которые он провел с ней, вернулись в ярких красках, и его грудь почувствовала удушающую боль.

Взяв с собой только письмо и конверт, он выскочил из квартиры и направился прямо на станцию Омия. Обратно он поехал на экспрессе, и к тому времени, как он прибыл в Мориоку, уже стемнело.

Когда он зарегистрировался в бизнес-отеле и погрузился в свой футон, он наконец почувствовал, как его охватывает сонливость. К слову, за все это время у него не было никаких ясных воспоминаний о том, где, когда или что он вообще ел. Это было еще одним доказательством того, что он больше не заботился о себе, а беспокоился только о ее благополучии.

На следующее утро он поспешил выписаться из отеля и отправился на своем скутере в больницу Медицинского университета Мориоки.

Он промчался через вестибюль больницы и сел в лифт, после чего наконец вышел в коридоре к палате 610, где лежала Хонока. Там стояла ее сестра-близнец — Мафую.

— Снова тут? Ты ужасно настойчив, — Мафую подозрительно посмотрела на него, положив руку на бедро, хотя на ее губах играла слабая улыбка. Казалось, что прежнее ее уязвляющее выражение исчезло.

Поняв, что ее осторожность ослабла, Осакабе тут же вытащил свой козырь:

— Мафую-чан, извините за прямоту, но не могли бы вы прочитать это письмо?

Странное выражение промелькнуло на ее лице, и он протянул ей синий конверт, который получил от Хоноки. Мафую взяла его со смиренным выражением лица и, прислонившись к стене, вытащила содержимое. Когда она взглянула на него, лицо Мафую исказилось от шока. Ее рот начал дрожать.

— …П-подожди секунду! — крикнула она, открывая дверь в палату 610 и исчезая внутри. Осакабе прислонился к стене, где она стояла всего мгновение назад, и ждал.

Он продолжал ждать еще несколько минут.

Когда дверь снова открылась, оттуда выглянула мать Хоноки.

— Ты здесь, чтобы увидеть Хоноку. Входи.

Ее тон был сдержанным. Поклонившись, Осакабе последовал за ней внутрь. Впервые он вошел в комнату Хоноки и увидел белые стены и потолок, достаточно яркие, чтобы заставить его задуматься. До его ушей донесся звук нескольких приборов, пищащих с регулярными интервалами. Комната была на удивление большой и теплой, и над ней нависало странное безмолвие.

Мафую отдернула бледно-желтые занавески, что позволило ему увидеть кровать, на которой лежала Хонока. Хотя она могла дышать самостоятельно, к ее рту была прикреплена кислородная маска. Ее внешность не сильно изменилась с того, что он видел до аварии, но ее волосы стали длиннее, а руки, в которые вставлено несколько внутривенных катетеров, выглядели тонкими.

— Так это ты был тем, в кого влюбилась моя сестра, — сказала Мафую. — Тебе следовало сказать это раньше.

— Я всегда думал, что чем меньше вещей связывают ее со мной, тем лучше, поэтому я не мог сказать этого сам. Мне жаль.

Подойдя к кровати, он взглянул на ее лицо. Казалось, что она просто спит.

Его сердце разрывалось от мысли, что она могла выглядеть так, будто ей больно, но он с облегчением увидел, что выражение ее лица было мягче, чем он думал. Ее мать говорила, что иногда она улыбалась, но в конце концов, до самого дня, когда она проснулась, она так и не засмеялась, ни разу.

Но ее красивое лицо никогда не искажалось.

И Осакабе был благодарен и за это тоже, прямо сейчас.

Он нежно взял ее за руку, словно боясь, что она сломается. Она был теплее, чем он себе представлял. Но она был также меньше, более хрупкой, чем в его воспоминаниях. Его сердце внезапно заболело, пока он держал неотзывчивые пальцы.

Перед ним, без сомнения, была Сиракисава Хонока.

Но кислородная маска на ее лице. Тонкие руки, с застрявшими в них многочисленными катетерами. Изящные пальцы и ключица, которая выпирала под ее горлом. Веки, которые не открывались. Все это указывало на суровую реальность того, что она отличалась от Сиракисавы Хоноки, которую он видел во время своего сказочного пребывания в гостевом доме в Мияко.

«И все же», — подумал Осакабе.

Он крепко сжал руку Хоноки. Постепенно, пока он думал, его зрение начало затуманиваться, а слезы начали переливаться через край и литься одна за другой, и он сломался. Он не мог перестать думать о том, как жалко он, должно быть, выглядит, и снова разразился рыданиями.

«И все же, — подумал он. — Я люблю Хоноку. Даже если воспоминания о дне на пляже в Дзёдогахаме, где мы шептали друг другу признания в любви, были ложью. Даже если ночь в гостевом доме, где мы лежали рядом друг с другом, и я держал ее, была иллюзией».

«Я люблю Сиракисаву Хоноку. Я не лгу, когда говорю это».

Хотя он знал, что она не сможет ответить, он снова и снова шептал ей на ухо:

— Прости. мне так жаль. Я пришел за тобой. Я люблю тебя.

Слова Осакабе, возможно, не доходили до нее до тех самых пор, пока ее глаза не открылись. И все же он шептал ей те же самые слова снова и снова каждый день после этого.

Когда Сиракисава Хонока открыла глаза, она впервые ощутила чувство знакомости окружающего мира.

Пляж в Дзёдогахаме, который она посещала бесчисленное количество раз в детстве, пока не окончила среднюю школу, был известен по всей стране своей живописной красотой, и находился в Мияко — родном городе ее матери в префектуре Иватэ.

Было лето. Отвернувшись от яркого солнца, она опустила взгляд на свою фигуру и увидела, что она ничем не отличается от общепринятых стандартов. Её грудь была немного больше, чем у подруг. На ней не было ни матроски своих младших классов средней школы, ни формы старшей школы, а вместо этого было белое льняное платье, которое она купила после поступления в колледж.

Хотя что-то определенно было не так, без сомнений, она все еще оставалась собой, 19-летней.

«Странно, я не была в Дзёдогахаме с лета последнего года обучения в старшей школе», — подумала она. Но как только она это сделала, она поняла, что все это был сон. Сон, в котором она полностью осознавала, что спит. Все было ужасно сложно, но сон был настолько странным.

Именно потому, что это был сон, все для нее сложилось довольно удачно.

Она нырнула под автобусную остановку, чтобы спрятаться от жарких лучей солнца, а он сидел там и спал.

«Мой любимый, Осакабе-сан. Не может быть, что происходит?!»

Она начала сходить с ума. Но поскольку все это было сном, подарить себе хоть немного счастья должно быть нормально, верно?

Отчаянно пытаясь успокоить колотящееся сердце, она села рядом с ним.

Что, если бы он мог слышать ее сердцебиение? Пытаясь отвлечься от собственной неуверенности, она украдкой взглянула на его лицо. Он совсем не выглядел так, будто мирно спал.

«Осакабе-сан… ты плачешь во сне. Ты, должно быть, вспоминаешь что-то ужасное…» — Хонока достала свой платок и нежно вытерла ему глаза.

Поскольку это был сон, сцена внезапно изменилась.

Теперь это был берег реки где-то в пригороде города Мияко. Они вдвоем резвились как дети, играя с фейерверками.

Он снова сделал страдальческое выражение, глядя на сияние бенгальских огней.

«Мне не нравится, когда ты делаешь такое лицо — я же рядом с тобой!»

Жгучая боль пронзила ее сердце.

Он вытащил конверт, какое-то письмо от своей первой любви.

«И я действительно не хочу этого видеть…» — на её сердце было чувство, словно его разорвала на части отвратительная выплескивающаяся ревность.

Он присел, разрезая конверт. Приблизившись к Осакабе сзади, она обхватила его спину обеими руками.

«Потому что», — подумала она, — я не хотела, чтобы он видел, как я плачу».

«Но он заплакал раньше меня».

«Осакабе-сан, ты так легко можешь заплакать», — подумала она. — Ты притворяешься умиротворенным, но шок от аварии действительно изматывает тебя»

После этой душераздирающей мысли она обняла его еще крепче. Ее губы коснулись его затылка, и она прошептала, так тихо, что он не услышал:

— Я здесь для тебя, — а потом, — я люблю тебя.

Смело решившись, они провели ночь в любовном отеле. Но там ничего не произошло. Хонока была готова согласиться на все, что бы Осакабе ни пытался сделать, но…

«Но мы же не настоящие любовники», — подумала она, уткнувшись лицом ему в грудь.

Наступила ночь, они уснули, а затем начался дождь. Капли падали тихо, словно заботясь об их измученных сердцах. Стук дождя по крыше разбудил Хоноку, которая села, стараясь не разбудить Осакабе, все еще спавшего рядом. Его лицо выглядело умиротворенным. Возможно, это было первое выражение счастья, которое он показал ей с тех пор, как приехал в Мияко.

«Ты всегда выглядишь так, будто тебе трудно даже просто жить, Осакабе-сан».

И когда она так подумала, волна болезненных эмоций обожгла сердце Хоноки. Жар и влага наполнили ее глаза.

«Это бесполезно», — она отчаянно пыталась успокоить нахлынувшие чувства, но была бессильна их остановить. Хонока приблизилась к его щеке и нежно погладила ее губами.

— Я тебя люблю.

Переполняющие чувства были сплетены в слова, заряженные таинственной силой. Вытирая слезы, которые пролились в тот момент, она заползла обратно под одеяло. Хонока плакала, пока не уснула, слушая эхо мелкого дождя, который продолжал стучать по крыше.

Следующий сон был на пляже Дзёдогахама. Даже если это был всего лишь сон, провести целый день на пляже только вдвоем было бы слишком жадно даже для нее.

Если она не могла сказать ему сейчас, то когда?

Собрав всю свою смелость, она излила свое сердце в слова.

— Ты мне нравился все это время, — это была просто еще одна удобная фантазия, не так ли? Чтобы он сказал ей, что она ему тоже нравится.

«Была ли вознаграждена моя любовь?» — её сердце светилось от счастья.

Она осознавала, что это их первый поцелуй, чувствовала, будто дрейфует где-то между реальностью и сном. Их поцелуи не имели вкуса лимона или клубники — они были сладкими и душераздирающими, солеными, как прилив. Чувства любви, которые бурлили, не могли быть остановлены. Их губы встречались снова и снова, их языки сплетались снова и снова. Всякий раз, когда они на мгновение расставались, прилив снова их уносил.

Это было… даже сексуально.

…Её тело горело и пульсировало изнутри.

Она действительно любила те времена, когда они катались на его скутере, и она могла обнять его сзади. Она чувствовала, что он весь принадлежит ей. Они дарили друг другу одежду. Вместе смотрели фильм. Провели целый день, посещая магазины с рамэном. Она хотела, чтобы этот счастливый сон продолжался вечно.

Пока они вдвоем ехали на его скутере, она вдыхала запах его спины. Ей даже нравился оттенок пота, который к нему примешивался.

Затем она встретилась глазами со странной женщиной, которая стояла в лесу одна.

«Почему?» — подумала она, а затем внезапно поняла. — «Ее мечты и давняя привязанность к этому миру идентичны моим».

Словно по наитию или как будто почувствовав дежавю, она смогла понять — эта девушка погибла в результате несчастного случая и осталась в этом мире, не имея больше возможности встретиться с любимым человеком.

— Эта женщина — призрак, — сказал он ей.

«Понятно».

Ей пришла в голову мысль: «Тогда, может быть, я тоже призрак?»

Фантазия постепенно набирала обороты.

«В конце концов в гостевом доме мы легли в постель и обнялись. Он шептал мне на ухо обещания любви. Да, я тоже его люблю. Потому что он обещал прийти за мной через два года. И я сделаю все возможное. …даже если это больно, я сделаю все возможное, чтобы дождаться его», — Хонока клялась про себя бесчисленное количество раз.

Она отдалась ему.

«Конечно, у меня нет опыта в этом, так что я понятия не имею, что мне делать и как. Но, следя за тем, как ты реагируешь, за изменениями в твоих выражениях, я более или менее знаю, что тебе нравится, что заставляет тебя чувствовать себя хорошо».

Помня обо всем этом, она попыталась прикоснуться к нему.

Глядя наверх на его лицо, она видела, что иногда на его лбу появлялась морщина.

«Тогда это, должно быть, было правильно», — понимала она, и пыталась повторить движение. Она пробовала все, что приходило ей в голову, визуально подтверждая глубину его реакций. Но иногда она также полностью прекращала двигаться, словно дразня его.

Он посмотрел на нее сверху вниз с выражением, как будто говоря: «…Хонока-чан?» Его взгляд был разбит.

«Может быть, он хочет меня», — подумала она с некоторым счастьем и украла у него поцелуй. Возможно, она была немного подлой.

— …Думаю, ничего не поделаешь, — прошептала она и крепко обняла его.

Это было похоже на то, как будто они торговались за любовь. Это было так приятно, и когда они горели изнутри, Хонока хотела, чтобы этот момент длился вечно. Она полностью погрузилась в это теплое место.

«Я хочу оставить его в покое. Я хочу наполнить его собой, пока не проснусь», — молилась она.

…Но сердце ее возвестило, что и этот приятный сон подходит к концу.

«Я знаю. Не нужно придираться. Завтра мне придется вернуться в реальный мир. И я больше не смогу его увидеть. Больше никого не будет со мной. Но он обещал, и поэтому я сделаю все возможное, чтобы дождаться его и жить».

«Сдержи свое обещание, ладно?»

«…Не забудь мое имя», — подумала она.

Хонока открыла глаза, улавливая теплый солнечный свет, проникающий сквозь щели в шторах. Веки ее были нелепо тяжелыми. Ей было тяжело даже просто их открыть.

«Я… жива? Где я? Я вообще не знаю этого места», — подумала она.

Белые стены и белый потолок. Она слышала электронное бип… бип… с регулярными интервалами. Смутным осознанием она поняла, что это больница, и мысли настигли ее.

«Что я помню последним? Авария по дороге на горнолыжный курорт? Или это та ночь в гостевом доме в Дзёдогахаме? О, до недавнего времени я спала…»

— Хонока?..

Внезапно она услышала голос, зовущий ее по имени. Она попыталась повернуть голову, но это было невозможно, поэтому она попыталась сосредоточить только свой взгляд и сознание в этом направлении.

Наконец она обменялась тихим взглядом с наблюдавшим за ней человеком.

Это был человек, которого она всегда надеялась назвать по имени, фигура того, кто был ей дорог.

«А, как?» — она растерялась. Это было смущающе, но даже если она и хотела повернуться к нему лицом, у нее не было сил пошевелиться. В конце концов, она просто уставилась.

Осакабе бросился к краю кровати, но, когда он взял ее за руку, его прикосновение было нежным. Их кожа соприкоснулась лишь в нескольких местах, но она могла чувствовать его тепло. Это было так просто, и все же это делало ее такой счастливой… Но в её голове возникло несколько вопросов.

«Эй, какой сегодня день?»

«Какой месяц?»

«Сколько времени прошло с момента аварии?»

«Почему я здесь?»

«Верно, — подумала она. — Осакабе сказал, что приедет через два года. Он вспомнил. …Я так рада».

«А? Но это же не сон? Неужели прошло два года? Эй…»

В голове у нее проносилось бесчисленное множество мыслей, которые она хотела сказать, но, к сожалению, не могла произнести ни одну из них.

«Но эй, — подумала она, — я знаю одно. Мое письмо — ты ведь прочитал его, не так ли? Я так рада». — Казалось, эта радость разливалась по всему ее телу. Постепенно под ее веками начинало разливаться тепло, а по щекам текли слезы.

— Хонока, ты не спишь? Ты в порядке?! — словно желая развеять ее сомнения, Осакабе позвал ее еще громче, чем прежде.

«Да, я в порядке», — хотела она ответить, но слова застряли у нее в горле и не выходили наружу.

«Хотя бы подержать его за руку, — подумала она. — Но… мне нужно приложить все усилия, чтобы хотя бы немного согнуть пальцы. Интересно, почему я вообще не могу двигаться. Мне так жаль. Но потерпи меня».

«Эй».

«Почему ты плачешь?»

«Я хочу, чтобы ты улыбнулся».

«Мне будет грустно, если ты не улыбнешься мне».

«Ничего не поделаешь, я полагаю. Наверное, я должна улыбнуться, но я даже не могу почувствовать это…»

«Ой, чуть не забыла».

«Я должна рассказать тебе, что я чувствую. Пока я еще не сплю».

Конечно, она все еще не могла говорить, но пыталась шевелить губами.

— Я… лю…б…лю… тебя… — прошептала она.

«Вот, думаю, что я это сказала».

Затем послышался звук шагов, и кто-то вбежал в комнату.

В то же время сонное оцепенение наполнило ее тело, и веки стали тяжелее… Все ее тело было тяжелым, и все внутри головы было белым.

«Я так хочу спать».

И внутри этого переходного состояния Хонока подумала: «Я смогла подержать его за руку. Даже если это все сон, я так счастлива, что могу разделить с ним это воспоминание».

«Спасибо, Осакабе-сан. За то, что пришел ко мне».

«Я тебя люблю».

«Навсегда и вечно я люблю тебя».

Успокоенная, она снова уснула и закрыла свои тяжелые веки.

— Я тебя люблю.

Это были последние слова Хоноки. После этого она больше не приходила в сознание и не открывала глаз.

И все же. Хонока прожила еще неделю после этого, пока не испустила последний вздох.

«Дорогой Осакабе Кенго,

Мой первоначальный план был сказать тебе это лично, но у меня не хватает смелости, поэтому в итоге я пишу тебе это письмо. Сначала я хотела бы извиниться за это. Мне жаль.

Но поскольку это все на бумаге, я могу легко высказать все те неловкие вещи, которые не решаюсь выразить словами.

По крайней мере, я так считаю.

Я действительно труслива, не так ли?»

В общем, Сиракисава Хонока чудесным образом пришла в сознание через шесть дней после того, как Осакабе разрешили навестить ее в больнице.

Однако это длилось лишь краткий миг – возможно, не более пяти минут. Только этот короткий промежуток времени.

– Мне очень жаль.

– Это все моя вина.

– Я пришёл за тобой.

– Я люблю тебя.

Все те слова, которые он приходил в больницу говорить каждый день без перерыва, он произносил потоком тихого бормотания, будучи слишком подавленным, чтобы сказать хоть что–то. Но даже сейчас он подумал про себя: «Все же я знаю, что мои слова все равно дошли до нее».

Потому что за эти короткие пять минут Хонока посмотрела в глаза Осакабе, слабо сжав его руку в ответ, и выдавила из себя неловкую улыбку.

«Ты, наверное, не помнишь, Осакабе-сан, тот день в апреле прошлого года. Когда ты остановился из-за студентки колледжа, опоздавшей на автобус. Это была я. Ты помог мне понять, что любовь с первого взгляда действительно существует. С того дня мои поездки на автобусе в школу начали сиять, а дни стали немного приятнее».

«Осакабе-сан. Я люблю тебя».

В тот день, когда она чудесным образом открыла глаза. Без сомнения, он знал в своем сердце, что она пробормотала эти слова: «Я люблю тебя».

Всего три простых слова.

Не «ты мне нравишься», а «я люблю тебя».

«Вот почему, – подумал он, – те тринадцать дней, что мы провели вместе в Дзёдогахаме, возможно, были каким-то сном, но мы действительно поняли сердца друг друга. Наша любовь стала вечной», – верил он.

Через шесть дней после того, как Осакабе начал навещать Хоноку в больнице, она открыла глаза и прожила еще семь дней.

Всего тринадцать дней.

По совпадению, это было столько же времени, что они провели вместе в Дзёдогахаме после их чудесной встречи. Поиск какого–то судьбоносного смысла во всем этом мог быть просто удобным заблуждением, но даже сейчас он время от времени рассматривал возможность того, что произошло какое–то чудо – что Хонока пришла в сознание, просто чтобы попрощаться.

«Спасибо за твой тяжелый труд».

«Просто говорить это тебе отнимает у меня все силы. Хотя у меня все еще нет смелости начать с тобой разговор, я счастлива просто иметь возможность наблюдать за тобой сзади, пока ты работаешь, со своего особого места слева за сиденьем водителя».

Осакабе немедленно переехал в Мориоку после того, как начал навещать Сиракисаву Хоноку в больнице. Расторжение договора на квартиру в Сайтаме, завершение процедур по перевозке вещей и сообщение о смене адреса заняли в общей сложности день.

Прямо перед возвращением в Мориоку он показался в доме своей семьи в Ураве. Увидев свою мать впервые за долгое время, он, заметил, что она, казалось, немного похудела. Она засыпала его вопросами: «Все хорошо? Ты не болен или что-то в этом роде? У тебя достаточно денег? Ты нашел кого-нибудь хорошего?», на что он ответил только: «Я в порядке». Его отец сказал ему только: «Держись». Хотя это была короткая встреча, Осакабе мог чувствовать, как враждебность, которая укрепилась между ними, начала понемногу таять.

Вернувшись в Мориоку, он нашел дешевую и запущенную квартиру, чтобы обустроить там жилище. Оттуда он каждый день ходил в больничную палату Хоноки, чтобы смотреть на ее спящее лицо до захода солнца. Он был удовлетворен уже тем, что она хотя бы все еще жива и дышит.

Несмотря на это, Осакабе, к сожалению, не присутствовал в момент ее последнего вздоха.

Это была ночь, когда крики вечерних цикад постепенно затихли, и осенние насекомые начали брать на себя роль звезд вечерней сцены. Когда он лежал на полу своей квартиры после раннего ужина, он был удивлен, услышав пронзительный звонок своего мобильного телефона. Проверив экран, он увидел, что звонок был от Мафую. Его сердце забилось.

– Состояние моей сестры резко ухудшилось. Пожалуйста, немедленно приезжай в больницу.

Осакабе сел на скутер, не переодеваясь, и направился в больницу. Однако он не успел.

К тому времени, как он прибыл в больницу, дыхание Хоноки уже остановилось.

– Мне жаль. Она была еще жива еще минуту назад… – горько пробормотала Мафую, кусая губы. Осакабе нежно притянул ее к себе.

Откинув покрывавшую ее ткань, он посмотрел на лицо Хоноки, распростертой на столе в морге. Ее глаза больше не откроются. Она больше не будет смеяться и плакать.

«Не говоря уже о том, что она никогда не будет говорить или сидеть».

Когда слова, сказанные ее матерью всего несколько недель назад, прошли через его сердце, сожаление и горе всплыли на его поверхность. Поток эмоций лился словно фонтан.

«Каждый день без вестей от тебя мне становится не по себе», – Минако писала в своих письмах. Каждый день. Это было изложено в таких простых словах, но это был не короткий период времени.

«Прощай, спасибо за два года, которые мы провели вместе», – сказала его бывшая в Сайтаме. – «Интересно, поблагодарил ли я ее хоть раз».

«Просто позволь нам остаться вместе…» – умоляла Хонока сквозь слезы. И все же, несмотря на слезы, она кивнула. «Я сделаю все возможное, чтобы прожить два года».

Он не знал, принадлежал ли он ему или всем трём девушкам, но чувство сожаления превратилось в плач, который материализовался в безмолвном пространстве. Он эхом отозвался в его ушах, смешиваясь с плачем Мафую и чьим-то ещё яростным рыданием.

«…Это мой голос».

«Почему? – сожаление в его мыслях засело еще глубже. – Почему я не мог дать ни одной из этих девушек счастливый конец? Хотя бы одной из них. Из-за чего бы то ни было».

«Почему, почему я...»

Похороны Хоноки состоялись через два дня после ее смерти.

Это был холодный, дождливый день. Изначально они планировали ограничиться только близкими родственниками, но то ли имя трагической героини Сиракисавы Хоноки было известно далеко и широко, то ли это было связано с ее популярностью, но чтобы отдать ей дань уважения собралась большая толпа людей.

Осакабе, естественно, тоже присутствовал, а среди скорбящих была и Такасаки Минако. Она заметила его присутствие и прошептала ему только одно:

– Держись.

Вот что она сказала, несмотря на свою ненависть к лицемерию в этих словах, как она сказала ему раньше. Скорее всего, она не нашла других слов, чтобы сказать ему, когда увидела его измученную фигуру.

«Есть одно прекрасное место недалеко от моего родного города, называется Дзёдогахама. Поскольку ты водитель автобуса, Осакабе-сан, может быть, ты слышал о нем? Я мечтаю когда-нибудь прогуляться там со своим парнем, но, конечно, сначала мне нужно его найти.

Море там прекрасное. И закат тоже.

Я знаю одно секретное место с особым видом, о котором мне когда-то рассказывала мама. Хотел бы ты тоже его увидеть? Я все мечтаю о том дне, когда смогу показать его кому-то особенному... Я даже собираюсь купить купальник заранее – можешь в это поверить?»

После ее похорон Мафую и ее мать разделили вещи, оставшиеся после Хоноки. Среди этих вещей была соломенная шляпа. Бело-зеленое платье. Синий купальник с цветочным принтом, состоящий из двух частей, с оборками. По словам Мафую, все эти летние вещи никто никогда не надевал.

В тот момент, когда он увидел их, он живо вспомнил те летние дни. И Осакабе понимал все меньше и меньше. Те сказочные дни – были ли они действительно сном? Или каким-то образом были реальностью?

Даже сейчас не было возможности объяснить странные события, учитывая, что он все еще ясно помнил те дни, проведенные с ней, вплоть до прикосновения к ее коже.

«Сейчас я трусишка, которая может выразить свои чувства только через письмо, но однажды я приду и предстану перед тобой еще раз.

Ведь признания в любви лучше всего передаются словами».

Могила семьи Сиракисава находилась всего в десяти минутах езды на машине от центра Мориоки. Она находилась на аккуратном кладбище, расположенном за храмом.

Осакабе продал свой скутер, чтобы купить другую машину. Он несколько раз ходил на собеседования в разные компании с конца августа, и, хотя ему много раз отказывали, он каким-то образом нашел работу на удаленной фабрике. Он купил машину, рассчитывая на свою первую месячную зарплату. Хотя это была старая машина, он все еще не мог заплатить за нее наличными. Но его это устраивало. Это был первый из многих шагов, чтобы начать жизнь заново.

Мафую присоединилась к нему во время визита на могилу.

Волосы, которые она начала отращивать после смерти старшей сестры, теперь достигли плеч. Это не должно было его удивлять, поскольку они были близнецами, но она была точной копией Хоноки. Он считал, что Мафую обладает более сильным характером, но иногда его поражало ее сходство с сестрой, когда она смеялась или дулась. Конечно, это было не все. Ее розовые ногти. Ее мягкие бледные губы. Светлая нежная кожа, которая напоминала ему фарфор... Следы Хоноки оставались на ней повсюду, заставляя его сердце болеть.

«Это не может быть хорошо для меня», – думал он про себя.

С букетом цветов для Хоноки они выстроились в ряд и присели на корточки перед могилой, складывая ладони в молитве.

– Эй, Кенго-сан, – сказала Мафую, все еще держа руки сжатыми, – ты любил мою сестру?

Осакабе опустил руки, прежде чем ответить.

– Да, конечно. Хотя я все еще волнуюсь, действительно ли мне стоит говорить ей это.

При этих словах Мафую тоже опустила руки, а ее губы растянулись в смутной улыбке.

– Ты просто должен быть тверд и сказать это. Если ты этого не сделаешь, ее дух никогда не обретет покой.

– Ты права, мне жаль.

– И я почти уверена, что она тоже любила тебя, Кенго-сан.

– О… извини.

– Не извиняйся. Это какая-то твоя плохая привычка? Думаю, ты ничего не можешь с собой поделать… Но ты видел ее лицо в конце. После того, как она умерла. Люди, которые умирают несчастливо, не улыбаются так, как она. Должно быть, ей снился хороший сон.

Это верно. В тот последний день. Хонока улыбнулась в конце. Он думал, что это может быть просто удобная фантазия, рожденная из его собственных чувств, но если Мафую сказала, что тоже это видит, то она, должно быть, действительно улыбалась.

По крайней мере, ее лицо было умиротворенным. Как если бы она спала. Осакабе был рад просто увидеть это. Насколько он ранил Хоноку, порвав с ней той ночью, 12 августа? Он боролся с этим вопросом.

– Знаешь, моя сестра все время говорила о парне, который ей нравился.

– Она тебе сказала?

– Да, – Мафую достала из кармана сотовый телефон. – «Сегодня я влюбилась в парня. Он тот, кого я вижу почти каждый день по дороге в школу. Я счастлива просто наблюдать за ним издалека…» и все в таком духе. Вот почему я ей сказала. «Ты должна сказать ему, что ты чувствуешь!» Я так и не поняла, что она говорила о тебе, Кенго-сан.

Мафую наклонилась к Осакабе, протягивая экран своего мобильного телефона.

– Это фото, которое она мне прислала в день аварии. Этот парень в костюме, это ты, да?

Похоже, это действительно был день аварии. Единственное фото на площадке для отдыха, сразу после того, как Хонока вручила Осакабе письмо. Он стоял на заднем плане в своем костюме, спиной к камере. Хонока была в розовом пуховике и шарфе, на ее лице сияла улыбка радости. Она, должно быть, была удивлена, что ее подруга сделала снимок из ниоткуда. Ее рот и глаза были широко открыты.

Она выглядела так, будто говорила «э–э–э», возможно, реагируя на то, что ее внезапно сфотографировала подруга. Возможно, это был только первый звук слова, какое-то сообщение, которое она пыталась передать, хотя он не мог знать наверняка.

«Итак, я скажу тебе это в последний раз в этом письме.

Я люблю тебя. Ты будешь моим?»

– Вот, я думаю, тебе тоже стоит это взять, – сказав это, Мафую отправила ту же фотографию на телефон Осакабе. Он посмотрел на фотографию, вспоминая лицо Хоноки, и его горло снова сдавило.

«Такая милая улыбка, – подумал он. – она понятия не имеет, что произойдет дальше, но... она выглядит такой счастливой».

Он вытащил ее письмо из кармана и еще раз просмотрел последнюю страницу.

Одна страница, вытащенная из углового пакета с застежкой-молнией, набитая всеми ужасными воспоминаниями после аварии. Он, по-видимому, сжимал ее, покрытую темно-красным пятном крови после аварии. Автобус соскользнул с почти вертикальной скалы, и в тот последний момент перед тем, как он ударился о землю, он был уверен, что его рука коснулась руки Хоноки.

Он не помнил, чтобы цеплялся за это письмо. Но, конечно, в тот момент она передала ему эту страницу.

Письмо, которое, как он предполагал, она написала, когда автобус начал падать, было скомкано, почерк неряшливый. И все же оно изложило ее мощное послание.

«Кенго-сан, я знаю, что тебе теперь будет тяжело, но не плачь. Даже если я умру, не плачь. Я так рада, что смогла с тобой познакомиться.

Я люблю тебя.»

Впервые за два года Осакабе заплакал. Слезы лились, лились и лились без конца. Горе, которое он так долго держал в себе, выплеснулось наружу, когда он продолжал рыдать.

Мафую стояла, положив руку ему на плечо, и тоже плакала.

«Верно, – подумал он, – мы должны продолжать жить своей жизнью в этом мире, чтобы компенсировать ту жизнь, которую она хотела, но не смогла прожить».

Он вытер слезы и посмотрел на небо.

...Вернулся ли свет в затуманенные глаза Осакабе из-за Хоноки?

Небо было таким ясным, таким голубым.

Голубое небо. Слабые следы белых облаков. Береговая линия, высеченная из вулканической породы, такой же белой, как облака. Звук волн, разбивающихся о белые песчаные пляжи, простирающиеся по всему виду. И поверхность воды, сверкающая изумрудно-зеленым цветом.

Дзёдогахама. Прошло несколько лет с тех пор, как он последний раз посещал это живописное место в городе Мияко, префектуры Иватэ, но вид, открывшийся Осакабе, не утратил ни капли своей красоты и великолепия.

Снова наступило лето. Пятое лето с тех пор, как он приезжал в последний раз. Каждый год, когда наступал этот сезон ослепительно прекрасного солнечного света, эти дни всплывали в памяти, хотел он их вспоминать или нет. Хотя каждый день уныло скользил мимо, не меняясь, а дни, которые не стоило вспоминать, накапливались в вечно расширяющемся прошлом, его память о тех тринадцати днях оставалась яркой и никогда не увядающей.

С приходом августа каждый год — даже сейчас.

— Великолепная погода.

— Ага. Это всегда так красиво.

Стоя на песчаном пляже, он позволил себе выразить благоговение, и его жена, подойдя к нему, согласилась.

Время пролетело незаметно с того лета, когда он встретился с Хонокой, и, прежде чем он это осознал, прошло уже пять лет. Он все еще работал на заводе, куда был нанят пять лет назад. Где-то прошлой весной он даже получил повышение.

Когда-то он думал, что невозможно полюбить снова. Но потом он встретил кого-то после смерти Хоноки, и после года знакомства они поженились. Это было четыре года назад. Почти сразу после свадьбы они были благословлены своей первой дочерью.

Поскольку его производительность труда оставалась стабильной, он получил повышение, и даже их мечта о собственном, пусть и небольшом, доме сбылась.

Осенью того года, когда он нашел новую работу, он во второй раз обошел все дома, чтобы извиниться перед семьями погибших в автобусной катастрофе. Реакции на его визит были самые разные. Многие отвергали его извинения. Другие выражали нескрываемую горечь во время его визита. Но некоторые приветствовали его вежливо.

Постепенно даже память об автобусной аварии, которая сделала имя Осакабе Кенго печально известным, стерлась из памяти людей. После окончания его условно-досрочного освобождения, вряд ли кто-то бы хмурился, услышав его имя.

Мало-помалу, даже глубокая боль, которую он чувствовал, вспоминая дни, проведенные с Хонокой, начала угасать. Конечно, он никогда не забывал о ней — он никогда бы не смог этого сделать. И все же боль, которую он чувствовал при воспоминании о ней, определенно уменьшилась.

Это было полностью благодаря его жене, которая всегда оставалась рядом с ним, чтобы поддержать его, когда Осакабе сдавался горю и подавленности. Как бы он ни выражал свою благодарность, этого никогда не было достаточно.

Завершив поздний обед в гостевом доме Дзёдогахамы и устав от прогулок по песчаным пляжам, он направился на смотровую площадку на южной стороне.

На полпути к смотровой площадке он намеренно сошел с тропы и раздвинул подлесок, когда ступил на деревья. Было трудно идти через заросли сорняков.

— Папа…

Он остановился, чтобы взять свою маленькую дочь, которая выразила свое беспокойство.

— Аканэ¹, здесь трудно идти, поэтому я понесу тебя остаток пути.

Говоря это, он вспомнил слова, которые она ему когда-то сказала.

«Я знаю место с еще более потрясающим видом».

Несколько минут он пробирался по неровным камням в травяном пятачке. Его дочь ахнула от благоговения, увидев открывшийся вид, когда они прибыли.

— Краси–и–и–и–во!

— Аканэ. Я видел этот же океан и небо когда-то, давно, с твоей тетей. Это великолепно, не правда ли?

С высоты они любовались пейзажем Дзёдогахамы. Вид, открывавшийся с места, где деревья внезапно расступились, был по-прежнему особенным, не изменившимся с тех давних пор.

Сегодня они могли видеть фигуры многочисленных туристов на белых пляжах. Цвет океана был таким же изумрудно-зеленым, как перья зимородка. Создавая контраст, глубокое море за ним было окрашено в глубокий синий цвет. Даже с такой высоты они могли слышать смех отдыхающих на пляже и шум волн.

Он задавался вопросом, какого цвета сегодня будет Голубая пещера. Она была синей или, может быть, зеленой?

«Точно, тогда она была такой» — вдруг вспомнил он.

Проверив устойчивость, он опустил дочь на землю. Ей скоро должно исполниться три года. Она была в том возрасте, когда хотела ходить сама, если это не было слишком трудно. Её тень он мог разглядеть даже в том, как ее волосы завивались. Он погладил ее по макушке.

В этот момент наконец появилась его жена, которая следовала за ними обоими.

«Эй, не сдавайся сейчас. Кеппару ², — поддразнил он ее с намеком на местный диалект. — Твои ноги не такие уж слабые.

Осакабе с улыбкой оглянулся на свою задыхающуюся жену. На это Осакабе Мафую ответила угрюмым тоном, ее щеки раздулись от негодования.

— Ничего не поделаешь… Я не из тех, кто занимается спортом. Не оставляй меня так.

— Мама, ты такая медленная, — Аканэ бросилась к матери, когда та наконец пришла, и Мафую обняла дочь.

— Извините, я опоздала.

— Блестящие водоросли, бархат моря, сверкающие на берегу Рая. ³

Мафую озадаченно посмотрела на Осакабе, когда тот процитировал стихотворение, взятое из ниоткуда.

— Что это такое?

— Это стихотворение, которое Миядзава Кэндзи предположительно сочинил, когда посетил этот район в 1917 году и увидел галечные пляжи, используемые для сушки водорослей. Мне это рассказала Хонока.

— Хм–м… Ты все еще помнишь все эти вещи о моей старшей сестре. Я могу начать ревновать.

— Ты? Ревновать?

— Я всего лишь человек, — сказала Мафую. Но затем она приблизила свою голову к его голове и прошептала ему на ухо. — Я люблю тебя.

Разделившись на мгновение, их глаза встретились. Лицо Хоноки внезапно наложилось на лицо Мафую. Он часто чувствовал себя виноватым, видя следы Хоноки в Мафую снова и снова, но…

— Ты думал о том, чтобы поцеловать меня, не так ли?

Мафую, как всегда, прямолинейная. Даже в этом отношении она напоминала свою сестру.

— Думал.

— Ну, ты собираешься это сделать?

— Полагаю, да.

Осакабе притянул ее к себе и прижался губами к ее губам. Он ощутил что-то поразительно ностальгическое. Знакомый запах. Если он закрывал глаза, то даже сейчас ему казалось, что Хонока стоит рядом с ним.

Не выдержав, он открыл глаза, но Мафую, похоже, пока не была готова отпустить его. Смеясь, он погладил ее по волосам. А потом подумал про себя: «Долгое время, в каждый сезон, эти две сестры поддерживали меня, помогали мне».

–Знаешь, — сказала Мафую, — когда я закрываю глаза, мне кажется, что Хонока все еще жива.

— Это странно, я тоже так думал.

И когда они оба закрыли глаза, она заговорила с ними во сне.

— Тебе пришлось многое пережить, не так ли?

— Да, очень многое. Мне удалось снова найти работу, но дорога туда была нелегкой, знаешь ли.

— Но, ты же был в порядке, не так ли? Я всегда знала, что у тебя все будет хорошо, Осакабе-сан.

— Да, все прошло намного лучше, чем я себе представлял.

— Ты помнишь день нашего первого поцелуя?

— Конечно. Для меня это был не первый раз, но я так нервничал. Для меня это был, наверное, первый раз, наполненный таким количеством счастья и горя.

— Ну, когда ты так говоришь… Ну, теперь я покраснела. Я тоже очень нервничала.

— Может быть, сейчас немного бестактно спрашивать об этом, но действительно ли нормально, что твой первый поцелуй был со мной?

— Почему бы и нет? Я бы только хотела, чтобы у нас был еще один шанс на подобное озорство, понимаешь?

— Да, если бы был. Мои ноги и руки дрожали, как будто это был мой первый раз, я был так взволнован. Ты заметила?

— Не–а. Я была слишком занята, беспокоясь о себе… О, кстати, как у вас с Мафую?

— Да, у нас все отлично. За исключением небольшой разницы в характерах, вы двое действительно очень похожи.

— Я рада. Но и немного завидую.

— Извини за это.

— Ты помнишь то обещание, которое ты мне дал?

— Да, конечно.

— Ты обещал, что если я подожду два года, ты придешь за мной. И что ты сделаешь меня своей невестой.

— Извини, я не смог выполнить ни то, ни другое.

— Да ничего. Я не смогла продержаться целых два года. Так что, пожалуйста, позаботься о Мафую.

— Да, можешь на меня рассчитывать.

— Иногда она немного эгоистична, но она хороший человек.

— Я знаю. Она действительно такая же добрая, как ты. И такая же милая.

— Это хорошо. Я рада.

— Эй, Хонока.

— А?

— Ты была счастлива?

— …Конечно. У нас было так много веселых воспоминаний, и хотя было так же много болезненных, я была просто счастлива, что ты сказал мне, что любишь меня. …О, точно.

— Что?

— Было еще одно обещание. Не забудь мое имя.

Когда он открыл глаза, яркий солнечный свет на секунду обжег его. В следующий момент он пронесся через свои воспоминания тех дней. Автобусная остановка Дзёдогахамы, где они встретились. Дни, которые они провели, катаясь туда и обратно на его скутере. Бесчисленные объятия на берегу моря. Последняя ночь, которую они провели в слезах. В то же время он все еще так ясно помнил свои чувства привязанности к Хоноке вместе с его желанием встретиться с ней пять лет назад, что он с трудом мог поверить, что все это было сном или иллюзией. Он был дезориентирован из-за слишком ярких воспоминаний и сильной ясности, как будто это произошло вчера.

— Как будто я могу забыть.

— Хм, что?

–Не беспокойся об этом.

«Я действительно худший, — подумал он, поглаживая голову Мафую. — Но ты можешь простить мне воспоминания о ней, хотя бы сегодня?»

«Верно. Я больше никогда не забуду. Ни твоего имени, ни тринадцати дней, которые мы провели вместе. Я абсолютно никогда не забуду. Моя причина жить до и после того времени полностью изменилась. Мои воспоминания о ней всегда будут важной частью меня».

«Пять лет назад я был в отчаянии».

«Я мог только размышлять, не видя будущего за пределами настоящего дня».

«Но луч света осветил меня там. От Аканэ. От Мафую. И больше всего от Хоноки — потому что вы все любили меня».

Он посмотрел на небо.

Постепенно все и повсюду пострадали.

Иногда боль и печаль могут жестоко обрушиться на любого человека где угодно. Но если бы люди продолжали жить, несмотря на это, они бы всегда находили хоть немного счастья.

У каждого были веселые, счастливые, болезненные и одинокие времена, и, хотя каждому приходится справляться со всеми этими чувствами, поскольку они запечатлены в его памяти, ему также приходится встречать каждый новый день в своей жизни.

«Иногда я читаю письмо, которое ты мне оставила, и плачу, вспоминая дни, которые мы провели вместе, но я все еще в порядке. Я никогда не оглянусь назад, буду продолжать двигаться вперед. Потому что всякий раз, когда я закрываю глаза, я чувствую, что ты со мной. И всегда ты продолжаешь подталкивать меня вперед».

«Вот почему, — подумал он. — Не забывай и меня»

«Спасибо, Хонока. Я не забуду тебя и те дни, что я провел с тобой».

«Я люблю тебя больше всего на свете».

«Всегда и вечно».

Яркая синева неба, словно нарисованная кистью, была такой же ясной и голубой, как и небо, которое он видел в тот день.

«В тот день небо было таким же голубым».

(Конец.)

¹ Имя дочери Осакабе, Аканэ, написано иероглифами 秋音, что означает «Звук/музыка осени». Это, вероятно, отсылка к осеннему дню рождения, а также к осеннему дню рождения Хоноки и Мафую. Это также продолжает сезонную символику всех трех имен девочек — лето для Хоноки, зима для Мафую и осень для Аканэ.

² См. 5 главу.

³ См. 5 главу.