Зайчик: Сёма
Post_Punk_Fan

Мимик — существо без боли, морали и эмоций, умеющее принимать облик любого живого создания, — три тысячи лет пролежал в промёрзшей тайге, пока скопившаяся в лесу скверна не разбудила его. Теперь он выходит к людям крошечным котёнком.

Катя Смирнова, дочь учительницы и главная школьная сплетница, подбирает его и думает, что завела преданного питомца. На деле она приютила чудовище, которое не поддаётся здравому смыслу.

Лес и его обитатели забирают детей, а в посёлке зреет сила, чуждая человеческой логике. Она хочет стать чем-то большим, чем просто дикий зверь, но сначала монстру предстоит освоить самое трудное — быть человеком.

====================

Пробуждение

Земля не шевелилась три тысячи лет. Она была мертвой, промороженной до самого основания, скованной вековой тишиной сибирской тайги, которая больше походила на склеп, чем на лес. Но этой ночью незыблемый покой был нарушен. Глубоко под корнями искривленных кедров, в месте, где сама реальность казалась истонченной, заворочалась исконная тьма.

Оно не имело формы. Это был сгусток инфернальной, вязкой материи, напоминающей не то ожившую ртуть, не то разложившуюся сырую нефть. Существо медленно, с хтоническим упорством протискивалось сквозь пласты суглинка, оставляя за собой маслянистый, зловонный след. У него не было костей, чтобы ломаться, не было нервов, чтобы чувствовать холод, и не было легких, чтобы задыхаться в тесноте могилы. Была лишь воля - слепая, голодная и абсолютно пустая.

Когда оно наконец вырвалось на поверхность, земля под ним обиженно хрустнула, словно треснул старый череп. Тайга встретила его обжигающим морозом, который мгновенно превращал любую влагу в ледяные иглы. Существо замерло посреди поляны, подрагивая всем своим аморфным телом. Сейчас оно выглядело как матовая черная сфера, покрытая сетью пульсирующих жил, в которых вместо крови текло нечто темное и густое. Оно не видело глазами, но оно ощущало изнанку этого мира: вибрацию каждой снежинки, тяжелый вдох спящего леса и… ритм.

Тук-тук. Тук-тук.

Ритм был живым. Совсем рядом, за поваленной, гниющей елью, затаился заяц-беляк. Зверек превратился в комок вибрирующего тепла, его ноздри судорожно дергались, ловя запах смерти. Секунда - и заяц, подчинившись первобытному ужасу, рванул в сторону, взрывая лапами наст.

Существо среагировало. Черная масса вздыбилась, вытянулась и начала стремительно, с омерзительным хлюпаньем менять пигментацию. Оболочка пошла рябью, из неё, точно из густого киселя, вылепливались длинные уши, мощные лапы и хвост. Белая шерсть проросла за доли секунды, но это была не мягкая опушка, а жесткие, похожие на иней иглы, скрывающие чужеродную плоть.

Первая попытка встать была жалкой. Заяц-мимик завалился на бок, его конечности выгибались под неестественными углами, кости внутри щелкали, как сухие сучья, подстраиваясь под нужную форму. Существо замерло, анализируя геометрию движения. Вторая попытка. Третья. К четвертому разу лапы обрели пугающую твердость.

Спустя мгновение по заснеженному лесу уже мчался не сгусток слизи, а грациозная пародия на беляка. Он преодолевал завалы с пугающей легкостью, совершая прыжки, которые были слишком длинными для такого маленького существа. Мимик не знал усталости, его мышцы не закислялись, но внутри, в самом центре его существа, разрасталась черная дыра.

Голод.

Обоняние, скопированное у жертвы, подсказало путь. Существо в облике зайца жадно грызло промерзшую кору, выдирая из неё целые щепы, обрывало обледенелые побеги ивняка. Оно имитировало жизнь настолько неистово, что его нутро начало вырабатывать едкие соки, переваривающие древесину в однородную серую массу. Это была лишь иллюзия сытости. Слабенькая, дрожащая свеча на краю бездны.

Так прошло два дня. Существо изучало лес, становясь идеальным зеркалом для своих жертв. Но настоящий мир уже готовил для него испытание плотью.

На третий вечер, когда тени от елей стали похожи на черные пальцы, тянущиеся к горлу, Мимик замер. Он услышал не звук - он почувствовал саму жажду крови. Хруст наста под тяжелой, когтистой лапой.

Из-за густого подлеска вышел волк. Огромный самец, седой от старости и инея, с изорванным ухом и мутным, желтым взглядом. Хищник не спешил. Он чувствовал в этом зайце что-то… неправильное. Запах был верным, форма - безупречной, но аура, исходящая от существа, заставляла шерсть на загривке волка вставать дыбом, а в пасти скапливаться горькую слюну. Зверь нутром чуял, что перед ним не добыча, а прореха в ткани реальности.

Волк припал к земле, издав утробный, леденящий душу рык.

Мимик перестал жевать. Он медленно, с механической точностью повернул голову к хищнику. Его заячьи глаза, обычно влажные и полные страха, теперь смотрели на волка со спокойствием мертвеца, вычисляющего траекторию атаки.

В следующее мгновение реальность поплыла. Тело зайца начало раздуваться, кожа натягивалась до предела, пока не лопнула с сухим треском. Из разрывов хлынула черная масса, поглощая белую шерсть. Кости внутри затрещали, перемалываясь и вытягиваясь, формируя мощный хребет и челюсти. На глазах у оцепеневшего волка из маленького зверька вырос его точный, зеркальный двойник. Узор седых волос, наклон ушей, даже шрам на левом боку - Мимик выпил его образ целиком.

Волк взвыл - не от злости, а от абсолютного, нечеловеческого ужаса. Он бросился в атаку, впившись «чужаку» в горло. Его зубы вошли в плоть, но вместо вкуса крови он почувствовал лишь холод и вязкую, неживую материю, похожую на замерзший свинец. Крови не было. Тишину тайги не нарушил ни хрип, ни рык боли.

Двойник лишь слегка наклонил голову, глядя, как старый хищник в агонии пытается разорвать его шею. А затем Мимик раскрыл пасть.

Это не был волчий оскал. Челюсти разошлись шире, чем позволяла любая анатомия, обнажая ряды черных, иглообразных зубов, растущих прямо из тьмы. Одним рывком Мимик захватил голову волка. Раздался оглушительный хруст ломающегося черепа - звук был сочным и жутким, как если бы кто-то раздавил тяжелым сапогом крупный плод.

Пожирание было методичным и тошнотворно детальным. Мимик не просто рвал мясо - он поглощал его на молекулярном уровне. Ткани волка растворялись в черной субстанции, кости перемалывались в мелкую пыль, а вместе с плотью в разум Мимика хлынули обрывки чужой жизни.

Вспышки чужой памяти: смрад логова, тепло стаи, вкус первой крови, запах течной самки и доминирующий рык вожака. Мимик замер, переваривая этот поток информации. Теперь он знал не только как двигаться. Он знал, что такое «дом». Он знал, что такое «свои».

Оставив на снегу лишь абсолютно чистое пятно, на котором не осталось ни единого волоска, ни одной капли крови, новый волк поднял морду к луне и издал идеальный, лишенный всяких чувств, леденящий вой.

Прошло две недели. Лес окончательно превратился в монохромный кошмар. Белизна снега здесь не дарила чистоты - она резала глаза, как битое стекло, а чернота стволов казалась глубокими, гноящимися ранами на теле изможденной земли. Тайга не просто молчала, она затаилась, зажав в ледяных зубах крик любого, кто осмелится зайти слишком далеко. Это была тишина кладбища, где каждый хруст ветки звучал как кощунство.

Катя Смирнова прорывалась сквозь сугробы, не разбирая дороги. Её лицо, обычно надменное и с вечной ехидной улыбкой, сейчас было искажено гримасой первобытной ярости. Пока шла она выплескивала в морозный воздух всю ту гниль, что скопилась в её душе за долгие школьные часы.

- Ненавижу! Всех ненавижу! - шипела она, и её голос тонул в равнодушных кронах деревьев. - Полина… скрипачка вшивая, чтоб у неё пальцы в узлы завязались. И мать… «Катенька, ты должна быть примером! Катенька, не сутулься!».

Она выкрикивала проклятия в адрес учителей, одноклассников и всего этого захудалого посёлка, который душил её своей серостью. Катя остановилась, тяжело хватая ртом ледяной воздух. Дыхание вырывалось густыми, рваными клочьями, мгновенно оседая колючим инеем на меховом воротнике. Заметив поваленное, полусгнившее дерево, она тяжело опустилась на него.

Тишина леса навалилась сверху, тяжелая и липкая, как сырая земля. Но тишина не была абсолютной.

Катя замерла. Её слух, вычленил из безмолвия звук, от которого сердце пропустило удар. Это не был треск сучьев или свист ветра. Позади неё раздавалось тяжелое, мерное дыхание - узнаваемый звук крупного псового хищника. Так дышит волк после долгого бега: влажно, хрипло и пугающе близко.

Она медленно, чувствуя, как шея немеет от ужаса, повернула голову.

В десяти метрах от неё, в густой, синеватой тени старой ели, стоял волк. Крупный, седой самец с изорванным в клочья ухом. Но не шрамы пугали Катю. Волк не скалился. Он не припадал к земле, готовясь к прыжку. Он стоял идеально прямо, словно высеченное из гранита изваяние. Его желтые, остекленевшие глаза были прикованы к ней. Он не моргал. В этом взгляде не было голода зверя - в нём сквозило ледяное, механическое любопытство, от которого кожа на затылке Кати начала стягиваться в тугой узел.

Мимик наблюдал. Он уже вырезал половину стаи, он познал вкус теплой крови и хруст костей, но это существо было иным. В Кате не было страха жертвы; в ней полыхала ярость, такая же черная и бездонная, как его собственная пустота. Существо в теле волка пыталось осознать: что это за шумный, злобный зверь в яркой оболочке? Что заставляет её кричать на деревья?

- Пошёл… пошёл вон! - хрипло выдавила Катя, пятясь. Голос предал её, сорвавшись на жалкий писк.

Волк не шелохнулся. Он продолжал сверлить её взглядом, словно записывая в свою память каждое микродвижение её зрачков, каждую складку на её лбу, каждый удар сердца. Катя не выдержала. Гордость «хозяйки школы» рассыпалась, уступив место липкому, парализующему ужасу. Она сорвалась с места, проваливаясь в снег по колено, и припустила к дороге.

Она слышала его позади. Мимик не гнался за ней - он просто следовал, сохраняя одну и ту же дистанцию. Это было хуже погони. Казалось, её не пытаются съесть, её пытаются изучить. Тяжелый, ритмичный бег зверя за спиной звучал как обратный отсчет.

Выскочив на дорогу, Катя ослепла от удара двух ярких прожекторов. Скрип тормозов, вонь жжёной резины и удушливый выхлопной газ ударили в лицо. Старая черная «Волга» замерла в сантиметров от её ног, окутанная облаком пара. Из машины, чертыхаясь, выскочил мужчина в тяжелом драповом пальто.

- Смирнова? Ты в своем уме?! - Николай Борисович, директор школы, смотрел на неё с нарастающим гневом. - Ты что здесь забыла в такое время?

Катя, обычно такая острая на язык, сейчас вцепилась в его рукав так сильно, что костяшки пальцев побелели. Её трясло в лихорадке страха.

- Там… там волк! Он шел за мной! Он… он смотрел на меня! Николай Борисович, он до сих пор там!

Директор нахмурился. Он не верил в лесные страшилки, которыми пугали детей, но вид полуобморочной отличницы заставил его сердце екнуть. Он достал из багажника мощный фонарь и небольшой топорик - в этих краях без стали в руках в лес не совались.

- Сядь в машину и заблокируй двери, - бросил он коротко.

Мужчина подошёл к краю чащи и полоснул лучом света по черной стене леса. Деревья выпрыгивали из тьмы, отбрасывая длинные, уродливые тени, похожие на тянущиеся руки. Директор медленно водил фонарем по подлеску, ожидая увидеть блеск желтых глаз или серый бок хищника.

Но там никого не было.

Почти никого. Прямо в центре светового пятна, на девственно чистом снегу, сидел маленький белый заяц. Крошечный, пушистый зверек сидел идеально ровно, прижав лапки к грудке. Он не пытался убежать. Он не прятал уши. Его глаза - два абсолютно черных, неподвижных провала - были прикованы к лицу Николая Борисовича. Заяц смотрел, не моргая, с тем же леденящим, оценивающим вниманием, что и недавний волк.

Директор почувствовал, как по спине пробежал холодный, тошнотворный ток. Тревога, не имеющая под собой никакой логики, сдавила горло. Что-то в этом зайце было фундаментально неправильным - слишком симметричный, слишком неподвижный. Слишком… спокойный взгляд. Будто под белой шкуркой скрывалось нечто древнее и холодное.

- Черт те что… - пробормотал он, чувствуя, как лоб покрывается испариной, несмотря на мороз. - Заяц. Смирнова, ты что, зайца испугалась? У страха глаза велики.

Он быстро выключил фонарь, но еще несколько секунд стоял в полной темноте, кожей чувствуя, как этот немигающий взгляд продолжает прожигать ему затылок. Вернувшись в машину, он с силой захлопнул дверь и завел мотор.

- Довезу тебя. И чтобы завтра в школу без опозданий. И никаких больше прогулок, поняла?

Катя лишь кивнула, забившись в угол заднего сиденья. Она не видела зайца. Она помнила волка. И она знала, что у лесных зверей не бывает таких глаз.

Когда красные габаритные огни «Волги» начали тускнеть вдали, белое пятно на опушке шевельнулось. Заяц медленно поднялся на задние лапы, его тело начало странно удлиняться, теряя четкие контуры, превращаясь в нечто среднее между тенью и сгустком черного тумана.

Почти не касаясь лапами снега, Мимик скользнул вдоль обочины, легко перегоняя машину в густой тени придорожных деревьев. Он не знал, куда они едут. Но это его не остановило, любопытство было сильнее.

Машина директора, старая, лязгающая «Волга», тяжело пробивалась сквозь густую синеву поселковых сумерек. Мимик следовал за ней, как приклеенная тень. Он не бежал по дороге - он перетекал между заборами, скользил по крышам сараев, меняя плотность своего тела в зависимости от того, нужно ли ему было просочиться сквозь щель в штакетнике или перемахнуть через сугроб. Его не интересовал металл, бензин или шум мотора. Его вела невидимая нить чужой, концентрированной ярости, которую он зафиксировал в лесу и теперь смаковал, как след редкого зверя.

Машина остановилась у облупленной пятиэтажки, чей фасад напоминал серую, изъеденную грибком скалу. Катя выскочила из салона, даже не обернувшись, и скрылась за тяжелой, лязгающей железной дверью подъезда. «Волга», фыркнув сизым, ядовитым дымом, уехала, оставив после себя лишь запах гари и гнетущую тишину замерзшего двора.

Мимик замер за рядами покосившихся железных гаражей. Здесь пахло ржавчиной, старым машинным маслом и чем-то острым, живым. Из-под бетонного блока, подпирающего край одного из гаражей, донеслось тонкое, прерывистое «мяу».

Существо медленно повернуло голову. В узкой щели, заваленной мусором и прошлогодней листвой, сидел котенок. Совсем крошечный, серый, с огромными испуганными глазами, в которых отражался свет далекого фонаря. Он был воплощением беспомощности, случайной, нелепой искрой жизни в этом холодном бетонном мешке.

Мимик посмотрел на котенка. Затем - на окна дома, где на третьем этаже вспыхнул желтый прямоугольник света. Он снова перевел взгляд на кота.

Мимик подошел ближе. Его движения были лишены инерции, он перемещался так, словно пространство под ним не имело сопротивления. Котенок, почуяв неладное, выгнул спинку дугой и зашипел, обнажая крошечные клыки.

Пасть существа раскрылась не так, как у волка. Кожа на морде пошла радиальными трещинами, челюсти разошлись крестообразно, обнажая бездонную черную воронку глотки. Внутри вибрировали тысячи иглообразных зубов, созданных из той же матовой материи, что и его нутро. Без единого звука, одним молниеносным броском, Мимик захватил котенка.

Это не было просто поеданием. Это был процесс тотальной, насильственной ассимиляции. В тишине за гаражами раздался отчетливый, сочный хруст - так лопаются крошечные ребра под прессом. Хрупкий череп котенка смялся в мгновение ока, превращая мозг и кости в однородную кашицу. Мимик впитывал всё: структуру мягкой шерсти, форму когтей, устройство голосовых связок и тот самый генетический инстинкт «милоты», который заставлял людей терять бдительность.

Черная масса Мимика начала сжиматься, уплотняться, скручиваться в тугой узел. Спустя минуту на грязном снегу сидел точно такой же серый котенок. Только его глаза на долю секунды вспыхнули неживым, мертвенно-желтым светом, прежде чем подернуться привычной кошачьей влагой.

На следующее утро Катя вышла из подъезда, на ходу застегивая сумку. Воздух был колючим и серым, пропитанным запахом угля из котельной. Девочка была в дурном расположении духа: мать снова читала нотации об ответственности, а вчерашний ужас в лесу теперь казался ей досадной, позорной слабостью.

- Брысь! - бросила она, когда что-то пушистое коснулось её сапога.

Она посмотрела вниз. У её ног сидел котенок. Он выглядел почти карикатурно милым, но в его позе была странная, несвойственная животным неподвижность. Он смотрел на неё снизу вверх, не отводя взгляда ни на секунду. Катя замерла. Что-то в этом существе отозвалось в её душе - может, такая же холодная отчужденность, скрытая под мягкой, обманчивой оболочкой. Она наклонилась и быстро, почти украдкой, провела рукой по его голове. Шерсть была удивительно шелковистой, пугающе идеальной на ощупь.

- Ладно, живи пока, - буркнула она и пошла в сторону школы.

Мимик последовал за ней. Он шел шаг в шаг, идеально имитируя кошачью грацию, но не отвлекаясь на птиц, запахи помоек или других бродячих котов. Весь мир для него сузился до этой фигуры в яркой куртке.

Возле школы Катя попыталась ускорить шаг, надеясь, что котенок отстанет. Но когда она толкнула массивные двери, «серый комок» попытался проскользнуть следом, едва не попав под каблук.

- А ну пошел отсюда! Ишь, расплодилось блохастых, заразу только носят! - из-за угла вынырнула уборщица, тетя Зина, размахивая тяжелой, зловонной тряпкой.

Мимик замер перед ней. Он не испугался - он анализировал траекторию удара. Если бы Катя не стояла в паре метров, тетя Зина могла бы закончить свою смену в виде бесформенной кучи фарша за углом школы. Но Мимик понимал: это нарушит маскировку. Существо послушно отпрянуло, имитируя испуг, и выскочило на улицу.

Весь день Мимик просидел под школьным забором. Он сидел неподвижно, как чучело, не реагируя на крики детей во время перемен или на проносящиеся мимо грузовики. Снег медленно засыпал его спину, превращая его в неподвижный белый холмик, но он даже не отряхивался. Его взгляд был прикован к дверям школы с терпением камня, ожидающего эрозии.

Когда уроки закончились, Катя вышла на крыльцо в компании одноклассниц, громко обсуждая чью-то неудачную стрижку. Увидев серого котенка на том же самом месте, она осеклась.

- Ты всё еще здесь? - она подошла к нему, игнорируя недоуменные взгляды подруг. - Глупый какой-то. Мороз же, замерзнешь насквозь.

Котенок молчал. Он просто смотрел на неё, и Кате на секунду стало не по себе - казалось, в этих зрачках отражается не её лицо, а вся её внутренняя чернота, которую она так тщательно прятала от мира.

Она пошла домой. Мимик следовал за ней, как приклеенный. Когда они подошли к дверям её подъезда, Катя остановилась.

- Всё, пришел. Уходи, - она несильно топнула ногой по бетону. - Мама меня пришибет, если я тебя притащу. Слышишь? Домой иди, где там твоя кошка-мать?

Мимик не шелохнулся. Он сел, глядя на неё снизу вверх. В его неподвижности было что-то гипнотическое, парализующее волю. Катя вздохнула, чувствуя, как её привычная жесткость дает трещину. Ей хотелось иметь хоть что-то, что принадлежало бы только ей. Что-то, что подчинялось бы только её слову.

- Ладно… Попробую уговорить маму. Но если хоть раз нагадишь в углу - вылетишь с балкона, понял?

Мимик медленно склонил голову набок, считывая интонацию и закрепляя результат. Он понял: барьер пройден. Теперь он был внутри.

- Мяу, - произнес он.

Звук был чистым, мелодичным, безупречно скопированным.

----------

Новый дом.

Железная дверь подъезда захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом, отрезая мир бесконечного снега от мира бетонных коробок. Внутри пахло старой краской, влажной пылью и чем-то кислым. Катя, не выпуская серого комочка из рук, быстро взбежала по лестнице на третий этаж. Она двигалась уверенно, но в её движениях сквозила скрытая тревога - так ведут себя те, кто вносит в дом запретную контрабанду.

Квартира Смирновых встретила их оглушительной тишиной и запахом хлорки. Это была типичная «хрущевка» - тесная, с низким потолком, но внутри она казалась выхолощенной, почти стерильной. Обои в цветочек были подогнаны стык в стык с хирургической точностью, на полках не было ни пылинки, а половики лежали так ровно, будто их вымеряли по линейке. Казалось, хозяева ежедневно проводят здесь ритуал очищения.

Катя скинула ботинки и проскользнула в свою комнату.

- Сиди здесь, - прошептала она, опуская Мимика на ковер. - Я сейчас.

Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Мимик остался один.

Существо не шевелилось. Приняв позу «послушного кота», он медленно сканировал пространство. Его инородному разуму комната Кати казалась странным музеем достижений. На стенах висели грамоты в строгих рамках и поблескивали медали за спортивные успехи - холодный металл на пестрых лентах. Полки ломились от книг, расставленных по алфавиту, а со стола на него смотрели лица с плакатов, чьи застывшие улыбки выглядели не менее мертвыми, чем его собственный облик. Здесь всё кричало о контроле. О желании быть лучшей, первой, идеальной.

Дверь тихо скрипнула. Катя вернулась, неся в руках фаянсовую пиалу с молоком и пару розовых, лоснящихся сосисок на блюдце. Она поставила угощение перед существом и замерла, ожидая реакции.

Мимик посмотрел на еду. В его базе данных, собранной в лесу, пища была другой: она пахла кровью, мокрой шерстью и парным мясом. Она сопротивлялась, кричала и дергалась. То, что лежало перед ним сейчас, было неподвижным. Сосиски пахли специями и химией, молоко - жиром и чем-то сладковатым.

- Ну? Чего ты ждешь? Ешь, - Катя нетерпеливо присела на корточки.

Мимик не двигался. Он не понимал, как это «мертвое» нечто может дать энергию. Для него это было похоже на попытку съесть кусок пластика.

- Ты что, тупой? - Катя начала выходить из себя. Она ткнула пальцем в блюдце, имитируя жевательные движения. - Ешь, я тебе говорю! Смотри, это вкусно. Ешь!

Мимик понял приказ. Его тело послушно отозвалось. Он наклонился к сосиске, и его челюсти, скрытые под мягкой кошачьей кожей, сработали с пугающей эффективностью.

Первый укус. Зубы с легким хрустом пробили синтетическую оболочку. Внутри оказалась плотная, однородная масса. В ней не было жил, не было хруста костей или вкуса железа от свежей крови. Это было мясо, лишенное жизни, переработанное и упакованное в идеальную форму - такая же подделка, как и он сам. Мимик начал жевать быстрее. Мясо таяло на языке, оставляя соленый, пряный привкус. Вторая сосиска исчезла за несколько секунд, проглоченная почти целиком.

Затем настала очередь молока. Мимик опустил морду в пиалу. Белая жидкость была теплой. Его язык, идеально скопированный у котенка, начал ритмично лакать. Молоко обволакивало небо, оно было излишне жирным, но в нем присутствовала странная сладость, которая на мгновение успокоила внутреннюю пустоту существа.

Он выпил всё до последней капли, методично вылизывая дно пиалы. Когда он закончил, он поднял голову. Розовая капля молока повисла на его серой мордочке, придавая ему вид самого невинного существа на свете.

Катя смотрела на него, и на её лице медленно расцвела улыбка. Это не была её обычная, колючая ухмылка. Это была улыбка триумфатора, который наконец-то нашел что-то, что полностью от него зависит.

- Вот так-то, - довольно произнесла она, протягивая руку и почесывая его за ушком. - Хороший котик. Послушный.

Мимик замурлыкал. Вибрация, рождаемая в его недрах, была идеальной имитацией кошачьего удовольствия.

- Мне нужно помыться, - сказала Катя, поднимаясь. - Сиди смирно. Она направилась к выходу, и Мимик, ведомый любопытством, тенью скользнул за ней. Но у самых дверей ванной девочка резко обернулась.

Влажный, тяжелый жар ванной комнаты начал медленно просачиваться в узкий коридор вместе с приглушенным гулом водопроводных труб и шипением старой газовой колонки. Катя остановилась у двери, чувствуя, как серый пушистый комок преданно и настойчиво трется о её лодыжку, едва не путаясь под ногами. В лесу это прикосновение вызвало бы у неё парализующий ужас, но здесь, под тусклым светом кухонной лампы, она видела лишь котенка, который боялся отпустить свою единственную опору.

- Нет, мелочь. Туда тебе нельзя, - Катя мягко, но твердо подтолкнула его носком домашнего тапочка.

Мимик замер, задрав голову. Его немигающие глаза ловили каждое движение её губ, фиксируя интонации, которые он пока не мог расшифровать. Он ещё не понимал, почему люди возводят такие сложные границы внутри своих жилищ, почему иногда им жизненно необходимо остаться за закрытой дверью. Для него это было лишь странной физической преградой. Катя вздохнула, подхватила его под теплое брюшко и отнесла обратно в свою комнату.

- Сиди тихо. Мама скоро придет, не доводи её до греха, - бросила она, опуская его на ковер, и быстро вышла, плотно притворив дверь. Щелчок простого советского замка прозвучал в тишине квартиры как окончательный приговор.

Мимик остался один. Он сидел в самом центре комнаты, окруженный вещами, которые кричали о чужой, упорядоченной жизни: полки с книгами, выстроенными по росту, медали на пестрых лентах, застывшие лица на плакатах. Существо не шевелилось, превратившись в серую статуэтку. Но внутри него пульсировало живое, детское любопытство. Ему было важно понять, как устроено это новое логово, чем оно пахнет и какие секреты скрывает за пределами этого маленького прямоугольника.

Он подошел к двери. Мягкая кошачья лапа была бесполезна против металлической ручки, расположенной слишком высоко. Тогда существо позволило своей плоти вспомнить то, чему оно научилось в лесу.

С тихим, влажным звуком, напоминающим хлюпанье сапога по грязи, серая шерсть на его правой лапе начала втягиваться внутрь. Под кожей что-то забурлило, мышцы вздулись, а кости начали удлиняться с сухим, резким треском, от которого в тишине комнаты стало не по себе. Через секунду из плеча котенка выросла массивная, покрытая жесткой седой щетиной лапа волка. Тяжелая, когтистая конечность, пахнущая хвоей и сырым звериным мехом, поднялась вверх.

Когти с противным скрежетом коснулись холодного металла. Одно уверенное движение - и язычок замка с лязгом вышел из паза. Дверь подалась. Мимик тут же заставил волчью плоть втянуться обратно, перемалывая кости и кожу в привычный серый пушок. За долю секунды на ковер снова опустилась крошечная лапка, не оставив на ручке ничего, кроме едва заметного запаха озона.

Он скользнул в коридор. Квартира в полумраке казалась лабиринтом из острых углов мебели и длинных, уродливых теней. Мимик прошел мимо ванной. За дверью слышался плеск воды и приглушенное, неровное пение Кати. Она напевала какую-то простую мелодию из телевизионной заставки, и этот звук заставил Мимика замереть. Он впитывал вибрацию её голоса, запоминая, как меняется его тон, когда она смывает с себя дорожную пыль. Немного послушав, он двинулся дальше.

Кухня встретила его запахом хлорки и несвежего чая. Холодный блеск ножей в деревянной подставке, ровные стопки тарелок в сушилке - здесь всё было функционально и строго. Мимик развернулся и пошел в гостиную. Там пахло пылью и старыми газетами. Большой диван, накрытый колючим шерстяным пледом, и слепой, серый экран телевизора, который казался Мимику огромным немигающим глазом. Рядом стоял видеомагнитофон, чьи черные прорези напоминали ему рот какого-то странного мертвого зверя. Для Мимика здесь не было жизни, только пустые оболочки предметов.

Он подошел к двери в комнату матери. Она была закрыта плотнее других. От порога тянуло тяжелым ароматом старых духов «Красная Москва» и мелом. Мимик почувствовал, что за этой дверью скрывается территория «альфы», и решил не рисковать своим новым положением. Он вернулся в комнату Кати так же бесшумно, как и вышел, и снова уселся на ковре, превратившись в идеального, послушного питомца.

Через десять минут дверь распахнулась. Катя зашла в комнату, окутанная облаком пара и запахом земляничного мыла. Её волосы были влажными, а на лице не было привычной ехидной ухмылки - в домашней футболке она казалась маленькой и непривычно беззащитной. Скинув полотенце на стул, она устало рухнула на кровать, заставив пружины жалобно скрипнуть.

- Так… - выдохнула она, глядя в побеленный потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей. - Надо же тебя как-то называть. Не звать же тебя просто «эй, ты».

Мимик поднял голову. Он чувствовал, что сейчас происходит нечто важное, какой-то обряд, хотя само понятие «имя» было для него новым и странным.

- Может, Шарик? Нет, по-собачьи как-то. Бантик? Фу, мерзость. Пушок? Тоже не то, ты не такой уж и пушистый, ты… странный.

Катя перебирала звуки, пробуя их на вкус, как незнакомые ягоды. Слова падали в тишину комнаты, и Мимик внимательно слушал, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, но ни одно из них не находило отклика в его живом, растущем сознании.

- Будешь Сёмой, - вдруг твердо сказала Катя, взглянув прямо в его немигающие желтые глаза. - Сёма. Коротко и… по-людски. Семён Смирнов. Звучит, а?

В этот момент внутри Мимика будто что-то встало на свои места. Это не было физической переменой, но глубоко в мыслях возникло новое, ясное ощущение. У него появилось имя. Он перестал быть просто бесформенной тенью, просочившейся из леса в мир людей. Теперь он был Сёмой. Он стал частью её пространства, её маленькой тайной, её собственностью.

Это новое чувство связи отозвалось странной, теплой вибрацией, прошедшей через всё его тело, от кончика хвоста до кончиков ушей.

- Мяу, - отозвался он.

В этот раз звук был глубже, увереннее, почти осознанным. Он принял этот дар. Теперь он был не просто имитацией кота. Он был Сёмой. И он был готов сделать всё, чтобы защитить ту, кто дала ему это имя.

Тишину комнаты, только что скрепленную новым именем, прервал звук, который в этой квартире всегда означал конец короткой свободы. Снаружи, на лестничной клетке, звякнула тяжелая связка ключей - характерный металлический перебор, за которым последовал сухой скрип ключа в старом замке. Два тяжелых оборота, сухой, лязгающий щелчок ригеля.

Мимик почувствовал, как воздух в комнате наэлектризовался. Катя мгновенно подобралась. Её расслабленность, с которой она только что валялась на кровати, исчезла, уступив место привычной маске «образцовой дочери». Она судорожно поправила сбивавшееся покрывало и одним резким движением пригладила растрепанные после мытья волосы.

- Мама пришла, - прошептала она, обращаясь скорее к собственному страху, чем к существу.

Катя выбежала в прихожую. Мимик, ведомый своим неутомимым любопытством и инстинктом следования за «своим» вожаком, бесшумной серой тенью скользнул следом, прижавшись к плинтусу в густой тени обувной полки, заставленной начищенными до блеска сапогами.

В дверях стояла женщина в тяжелом драповом пальто, от которой веяло колючим уличным холодом и специфическим, едким запахом школьного мела, дешевого табака и влажной шерсти. Лидия Павловна выглядела так, будто её лицо высекли из серого гранита: те же острые, правильные черты, что и у дочери, но застывшие в выражении хронической усталости и вечного недовольства миром. Она тяжело поставила на тумбочку раздутую сумку, из которой торчали углы непроверенных тетрадей в стопках.

- Катя, почему свет в прихожей не горит? Экономишь или просто забыла? - голос матери был сухим, как шелест старой бумаги. Она начала расстегивать пуговицы озябшими пальцами, и её взгляд, острый и холодный, как скальпель, упал на серый комок шерсти у ног дочери. - Это ещё что такое?

Мимик замер, перестав дышать. Он всем своим существом чувствовал исходящую от женщины волну неприязни и брезгливости. Для него она была «старшим» - тем, чья сила была неоспорима в этом замкнутом пространстве.

- Это Сёма, мам. Я нашла его у школы, он в сугробе лежал, совсем замерз, - голос Кати звучал непривычно твердо, почти вызывающе, хотя она и прятала руки за спину. - Я его оставлю.

- Исключено, Екатерина, - Лидия Павловна резко дернула плечами, снимая пальто. - У нас не приют. От него будет грязь на коврах, шерсть в еде и этот невыносимый запах псины. Завтра же вынесешь его к подвалу, там его подберут.

- Нет, - Катя сделала шаг вперед, загораживая Мимика собой. - Он чистый. И он тихий, ты его даже не услышишь. Я сама буду за ним убирать, обещаю. Каждое утро и каждый вечер. Пожалуйста, мам… Он мне нужен.

Последняя фраза прозвучала непривычно надломленно. Лидия Павловна остановилась, её рука замерла на выключателе. В прихожей воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов в гостиной и далеким, утробным гулом водопроводных труб. Женщина медленно перевела взгляд на «котенка».

Мимик смотрел на неё снизу вверх своими огромными, влажными глазами. Он не просто копировал взгляд животного - он интуитивно чувствовал, какую степень беззащитности нужно показать этому строгому существу. Он слегка наклонил голову набок и издал крошечное, почти беззвучное «мяу», вложив в него всю доступную ему имитацию живой тоски.

- Ладно, - наконец выдохнула мать, проходя мимо них на кухню и даже не коснувшись питомца. - Но если я увижу хоть одну царапину на обоях или лужу на паркете - он вылетит в подъезд в ту же секунду. Ты меня поняла?

- Поняла, - быстро ответила Катя, и Мимик уловил в её голосе скрытую искру торжества.

Ужин проходил в гнетущем, чисто бытовом молчании. В тесной кухне пахло жареной картошкой и подгоревшим луком. Лидия Павловна сидела на табурете, прямая, как струна, и методично резала хлеб. Мимик сидел на полу, в густой тени под кухонным столом, обвив лапы хвостом. Он внимательно наблюдал за тем, как двигаются ноги женщин под столом, как скрипят половицы под их весом.

- Я назвала его Сёмой, - сказала Катя, аккуратно складывая салфетку. - По-моему, имя ему вполне подходит. Он послушный.

Мать бросила короткий, оценивающий взгляд под стол, где во тьме тускло поблескивали два желтых пятна.

- Сёма… Семён. Да, вполне обычное имя. Пусть будет так, если тебе так хочется за кем-то присматривать, - прокомментировала она, прихлебывая остывший чай. - Главное, чтобы он не лез на стол. В этом доме есть правила, и они касаются всех.

Наступило время сна. Квартира погрузилась в привычные ночные звуки: надрывный гул старого холодильника «Саратов», редкие скрипы старой мебели и приглушенный голос диктора из телевизора, который мать смотрела в своей комнате перед сном. Катя достала из глубины шкафа старые вещи - растянутую шерстяную кофту с оторванной пуговицей и линялую футболку, из которых давно выросла. Она бросила их в углу комнаты, прямо на линолеум, и тщательно разровняла их руками, создавая подобие гнезда.

- Вот, Сёма. Твоё место. Сиди здесь и не шали, - скомандовала она, указывая на тряпки.

Мимик послушно запрыгнул в центр лежанки. Ткань пахла пылью, старым стиральным порошком и самой Катей - её кожей, её детством, её секретами. Он сел, идеально выпрямив спину, и замер, как статуэтка. Катя щелкнула выключателем, и комната погрузилась во тьму, которую лишь слегка разбавлял свет далекого уличного фонаря, пробивающийся сквозь щели в шторах.

В комнате воцарилась тяжелая, вязкая тишина хрущевки. Но для Мимика тьмы не существовало. Он продолжал сидеть неподвижно. Его глаза, лишенные необходимости моргать, светились в полумраке двумя едва заметными фосфоресцирующими точками. Он слышал, как за стеной Лидия Павловна выключила телевизор, как скрипнула её кровать, как тяжело вздохнула женщина, прежде чем уснуть.

- Спокойной ночи, Сёма. Спи, - донесся из темноты сонный голос Кати. Она поворочалась, устраиваясь поудобнее, и затихла.

Мимик распознал приказ. Он знал, как выглядит сон - он видел его в лесу, видел, как замирает жизнь в ожидании утра. Существо медленно, с тягучей грацией свернулось в плотный калачик, пряча морду в пушистом хвосте и закрывая основные веки. Снаружи это был обычный, мирно спящий котенок, чье дыхание было тихим и размеренным.

Но это была лишь маскировка. Его разум никогда не засыпал, он лишь переходил в режим острого, хищного ожидания. Он был живым, и это бодрствование было для него естественным, как рост дерева или течение воды. Под густой серой шерстью на боку и на спине начались едва заметные движения. Кожа бесшумно разошлась крошечными, влажными щелями. Из-под мехового покрова, точно странные цветы, вынырнули дополнительные зрительные органы - несколько маленьких, лишенных век глаз.

Они медленно, независимо друг от друга поворачивались в разные стороны, сканируя комнату. Один глаз следил за дверью, другой - за окном, где в ветвях деревьев выл ветер, остальные были прикованы к спящей Кате. Мимик видел каждое движение её ресниц во сне, слышал каждый удар её сердца.

----------

Мама

Первые лучи зимнего солнца, бледные и безжизненные, едва пробивались сквозь морозные узоры на окне. Катя заворочалась под тяжелым ватным одеялом, издала протяжный, ленивый стон и сладко потянулась, вытягивая руки над головой. Пружины старой кровати отозвались привычным сухим скрипом.

Мимик, до этого сидевший неподвижно в своем «гнезде» из старой одежды, мгновенно встрепенулся. Дополнительные глаза под шерстью бесшумно втянулись, кожа срослась, не оставив и следа. Он видел, как она просыпается, и чувствовал, что теперь должен делать он. Существо поднялось на лапы, выгнуло спинку дугой, повторяя кошачью растяжку, и широко зевнуло, обнажая розовый язык, точь-в-точь как у настоящего кота. Затем он несколько раз быстро почесал задней лапой за ухом - он видел в памяти кота, как это делают другие, и это казалось ему правильным.

- Сёмочка… - сонно пробормотала Катя, свесив руку с кровати.

Она ласково провела ладонью по его голове. Мимик почувствовал приятное тепло её кожи и в ответ едва заметно боднул её руку лбом. Ему нравилось это прикосновение; оно дарило чувство безопасности и покоя.

Катя нехотя поднялась и, шаркая тапочками по холодному линолеуму, побрела в сторону ванной. Мимик, не желая упускать девочку из виду ни на секунду, семенил следом. В узком, темном коридоре он едва не угодил под ноги Лидии Павловне, которая как раз выходила из кухни, на ходу застегивая манжеты строгой блузки.

- О господи! - женщина отпрянула, едва не задев плечом вешалку с тяжелыми пальто. - Чуть не раздавила… Совсем забыла, что у нас теперь этот… постоялец.

Она бросила на кота быстрый, настороженный взгляд, полный привычного недовольства, и прошла мимо, обдав его запахом крепкого кофе и вчерашней усталости.

Катя зашла в ванную и щелкнула выключателем. Под потолком тускло загудела лампа. Девочка открыла кран, и из него с натужным хрипом хлынула ледяная вода. Выдавив на щетку полоску мятной пасты, она принялась энергично чистить зубы.

Мимик уселся на коврике у её ног. Он завороженно наблюдал за тем, как белая пена скапливается в уголках её рта, как ритмично движется её рука. Это было ещё одно странное действие людей, которое он пытался понять. Катя обернулась к нему, щетка смешно торчала у неё изо рта.

- Што… хошешь? - невнятно спросила она, и пена брызнула на зеркало. - Ты, навелно, гол-лоден?

Мимик непонимающе наклонил голову. Звуки, искаженные щеткой и пеной, были для него лишь странным, непонятным шумом. Он просто смотрел, как она полощет рот и сплевывает воду в раковину. Катя вытерла лицо полотенцем и жестом поманила его за собой.

- Идем, Сёма. Пора подкрепиться.

На кухне уже вовсю хозяйничала мать. Она методично нарезала сыр, и звук ножа о доску был единственным нарушителем утренней тишины. Катя подошла к холодильнику и потянулась к ручке, надеясь найти там вчерашнюю сосиску или кусочек ветчины.

- Даже не думай, - не оборачиваясь, отрезала Лидия Павловна. - Не будем мы кота баловать свежей едой. Садись завтракать. Дадим ему то, что сами не доедим. Обойдется.

Катя недовольно поджала губы, но спорить не решилась. Она знала этот тон - он не предполагал возражений. Девочка налила в пиалу немного молока и поставила перед Мимиком. Тот припал к посуде, быстро лакая теплую жидкость. Для его вечно голодного нутра молоко было приятным лакомством, но не более.

Когда трапеза людей подошла к концу, Лидия Павловна сгребла остатки вчерашнего супа и пару обрезков жирного мяса, которые никто не захотел доедать, в щербатую тарелку.

- Вот, ешь, - Катя поставила тарелку на пол.

Выглядело это не слишком аппетитно: серый бульон, разваренные куски лука и ошметки говяжьего жира. Но Мимик не был привередлив. Он подошел к тарелке и принялся за дело.

Его поедание было зрелищем, которое лучше было не видеть человеку с тонкой душевной организацией. Мимик не просто жевал - он поглощал пищу всем своим существом. Раздалось влажное хлюпанье. Кошачий язык, на мгновение ставший более жестким и цепким, втягивал в себя бульон. Зубы с тихим, едва слышным треском перемалывали волокна мяса и склизкий жир. Внутри него материя супа мгновенно распадалась, впитываясь в живую пустоту его сути.

Это было вкусно. Совсем не так, как те сосиски, но в этих обрезках мяса ещё оставался слабый, едва уловимый дух живого зверя. И всё же, где-то в глубине сознания Мимика всплывал образ того старого волка в лесу. Настоящее мясо. Свежее, полное горячей крови. Оно насыщало по-настоящему, дарило силу и ясность. Суп из хрущевки был лишь бледным подобием жизни.

- Видишь, ест за милую душу, - заметила мать, надевая пальто и поправляя воротник перед зеркалом в прихожей. - Значит, обычный дворовый кот, нечего было и переживать.

Она взяла сумку, еще раз проверила ключи и направилась к выходу.

- Я ушла. За котом проследи, чтобы не натворил дел, пока меня нет.

Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только приглушенным чавканьем Мимика, который методично вылизывал тарелку до зеркального блеска, не оставляя ни единой капли серого супа. Он закончил и посмотрел на Катю. Теперь они остались вдвоем. В этом тихом, пахнущем мелом и пылью доме начиналось время его настоящего познания мира.

Как только тяжелый замок входной двери лязгнул в последний раз, отрезая мир взрослых, Катя шумно выдохнула. Плечи её, до этого напряженные и прямые, наконец опустились. Она обернулась к Сёме, и на её лице расцвела широкая, почти детская улыбка - редкое зрелище для тех, кто знал её только по школьным коридорам.

- Ну всё, Сёмыч, мы одни! - воскликнула она, подхватывая котенка под мышки и поднимая его на уровень глаз.

Мимик почувствовал, как его тело взмыло в воздух. Он не сопротивлялся, послушно обмякнув в её руках, как тряпичная кукла. Катя начала кружиться по комнате, прижимая его к своей щеке. Существо чувствовало запах её кожи, тепло её дыхания и то, как быстро стучит её сердце от внезапной радости.

- Сегодня воскресенье, - Катя опустила его на ковер, но тут же подхватила снова, направляясь в гостиную. - Будем смотреть телик, кассеты и просто бездельничать. Никаких уроков, никакой мамы с её проверками. Только ты и я.

Она усадила Мимика на продавленный диван, обитый колючей серой тканью. Существо устроилось в углу, подогнув лапы, и принялось наблюдать. Катя подошла к полке, где стояли ряды кассет в потертых картонных боксах. Она долго выбирала, покусывая губу, пока не вытянула одну - с ярким рисунком львиной морды.

- О, «Король Лев». Классика, - кивнула она сама себе.

Пока старый видеомагнитофон с натужным скрежетом заглатывал кассету, Катя метнулась на кухню. Мимик слышал, как она возится с посудой. Вскоре она вернулась, неся тяжелый стеклянный графин с темным домашним компотом и глубокую миску, доверху наполненную черными семечками.

На экране телевизора, разрезая темноту гостиной синюшным светом, пошли первые кадры. Зазвучала громкая, торжественная музыка. Мимик уставился на мерцающий ящик. Картинки сменялись быстро: нарисованные звери бежали, прыгали и открывали рты. Существо наклонило голову, пытаясь осознать увиденное. Но быстро интерес к экрану угас. Мимик чувствовал «неправильность» этих образов: они не пахли, у них не было объема, их нельзя было коснуться или съесть. Они не были живыми, а значит, их нельзя было скопировать.

Его внимание полностью переключилось на Катю.

Она устроилась рядом, укрыв ноги пледом. Она методично, с тихим хрустом щелкала семечки, сплевывая шелуху в пустую ладонь, и не отрываясь смотрела на экран. Мимик наблюдал за её лицом. Это было гораздо интереснее любого мультика.

Он изучал, как её брови ползут вверх от удивления, как уголки губ дергаются в коротком смешке, как в уголках глаз собирается влага, когда на экране случалось что-то грустное. Мимик не знал, что такое «радость» или «печаль», но он видел, как меняется лицо Кати под влиянием этих слов. Он запоминал, как нужно сужать зрачки и как расслаблять мышцы щек, чтобы выглядеть так же, как она. Он впитывал её жизнь, слой за слоем, стараясь понять, что делает это существо таким сложным.

Фильм закончился длинным списком имен, бегущих по черному фону. Катя, вздохнув, взяла пульт и начала лениво крутить каналы. Выбор в воскресном эфире был невелик: скучные люди в серых пиджаках рассказывали новости, на музыкальном канале дергались странные фигуры, а на 2х2 шла бесконечная череда рекламы.

Катя раздосадованно цыкнула языком.

- Пойду чайник поставлю, - бросила она, поднимаясь с дивана. - Сиди здесь, Сёма, я сейчас.

Мимик остался в одиночестве перед мерцающим экраном. В телевизоре заиграла навязчивая, слащавая мелодия. На экране появилась женщина, которая обнимала ребенка. Закадровый голос, мягкий и убедительный, начал рассказывать о чем-то, что Мимик слышал впервые, но интуитивно понимал.

«Мама - это самый важный человек... Она кормит тебя... Она учит тебя, что такое хорошо, а что такое плохо... Она защищает тебя от всех бед...»

Мимик замер. Слова падали в его сознание, как капли воды в пустую чашу. Он начал сопоставлять звуки с тем, что произошло с ним за последние дни.

Кормит. Катя дала ему сосиски. Она налила ему суп и молоко. Учит. Катя говорила ему «сиди», «ешь», «нельзя в ванную». Она показывала ему, как вести себя в этом доме. Защищает. Катя закрыла его своим телом в коридоре. Она спорила с той другой, большой женщиной, которая хотела его выгнать. Катя не дала его в обиду.

Внутри Мимика будто что-то щелкнуло, окончательно и бесповоротно. Каждое живое существо в лесу знало, что такое «свой» и «чужой». Но теперь у него появилось новое слово. Новое понятие, которое объединяло всё, что Катя делала для него.

Мама.

В рекламе между тем произнесли финальную фразу, которая прозвучала для Мимика как священный завет: «Детки, любите и защищайте ваших мам!»

Для существа, которое выросло в лесу, где сила была единственным законом, слово «защищайте» имело совершенно конкретный смысл. Это не было просьбой. Это было указанием к действию. Это было программой выживания.

Если Катя - его Мама, значит, она - самое ценное, что у него есть. Она - его источник тепла, еды и имени. Она - его мир. И если этому миру будет что-то угрожать…

Мимик медленно перевел взгляд на дверь кухни. Его маленькое, пушистое тельце осталось неподвижным, но глубоко внутри, под серой шерстью, тьма сжалась в тугой, напряженный узел.

Он будет защищать свою Маму. Любой ценой. Любым способом. Совершенно неважно, кто станет врагом - человек или зверь. Всё, что посмеет причинить ей боль, будет стерто. Поглощено. Уничтожено.

Рекламный блок закончился так же внезапно, как и начался. Из динамиков телевизора брызнула бодрая, переливчатая музыка, и на экране заплясали яркие краски. Катя, которая в этот момент была на кухне, услышала музыку и тут же прибежала обратно в гостиную. Её глаза расширились, а на губах появилась восторженная улыбка.

- Ой, началось! Сёма, смотри, это же «Сейлор Мун»! - она пулей метнулась обратно к дивану, едва не опрокинув миску с семечками.

Катя уселась рядом, почти прижавшись к Мимику, и начала негромко, но очень увлеченно подпевать песне из заставки. Существо смотрело не на экран, а на неё. Лицо девочки менялось с невероятной скоростью: восторг сменялся предвкушением, губы подергивались, глаза блестели в синеватом свете кинескопа. Мимик не успевал понимать эти перемены - они были слишком быстрыми, слишком живыми. Для него это было похоже на калейдоскоп, где каждое движение зеркала рождало новый, еще более сложный узор.

Приятный просмотр длился недолго. Из кухни донесся пронзительный, сверлящий уши свист чайника.

- Черт, забыла! - Катя подскочила, заставив диванные пружины жалобно звякнуть. - Сёма, я мигом, не переключай!

Она смешно замахала руками и убежала на кухню. Мимик остался один перед мерцающим ящиком. И в этот момент мультфильм оборвался.

Музыка затихла, сменившись тяжелым, статическим гулом. На экране появилось лицо мужчины в строгом костюме. Его голос был сухим и серьезным, он не пел и не смеялся, как герои мультфильмов.

«...Срочные новости из севера страны. Сегодня на окраине поселкового кладбища было обнаружено тело шестилетней Ксении Талалаевой. Девочка, пропавшая три дня назад, была найдена... растерзанной. Следствие не исключает нападение диких зверей...»

В гостиную вернулась Катя. Она несла кружку, от которой шел пар, но замерла у самого входа. Глаза её округлились, а на бледном лице застыло выражение глубокой озадаченности. Она не понимала, почему её любимый мультик сменился этими страшными словами.

Мимик почувствовал, как воздух в комнате стал густым и липким. Что-то было не так. Лицо Кати больше не светилось - оно потемнело, кожа натянулась, а дыхание стало прерывистым. Такого выражения Мимик ещё не видел.

- Что за... почему новости? - прошептала она, подходя к телевизору.

Она схватила пульт и начала яростно давить на кнопки, пытаясь вернуть «Сейлор Мун». Но пульт не слушался. Катя подошла к самому телевизору, её пальцы дрожали, когда она нажимала на пластиковые клавиши на корпусе. Результата не было.

Вдруг голос диктора начал меняться. Он стал глубже, в нем появилось странное эхо. Слова начали цепляться друг за друга, образуя жуткую, бесконечную петлю.

«...никто не найдет... звери... растерзанная... смерть... смерть... смерть...»

Слово «смерть» зазвучало отовсюду - оно доносилось не только из динамиков, но будто бы из-под пола, из углов комнаты, из самой темноты за окном. Мимик видел, как Катя сжалась. Её страх пах холодом и мокрым снегом. Она начала дрожать, и эта дрожь передалась дивану.

Внезапно в квартире что-то щелкнуло. Свет в прихожей и на кухне погас, погрузив всё в непроглядный мрак. Но телевизор не потух. Его экран продолжал гореть мертвенно-белым светом, заливая гостиную призрачным сиянием. Наступила гробовая тишина, в которой был слышен только стук Катиных зубов.

И тут из экрана, с диким, пронзительным криком, напоминающим одновременно вопль человека и блеяние раненого животного, вылетел силуэт.

Это был козел. Огромный, чернее самой глубокой ямы в лесу. У него были массивные, закрученные рога и абсолютно белые, пустые глаза, в которых не было зрачков. Существо в экране стояло на двух ногах, как человек, и его взгляд был направлен прямо на Катю.

- А-а-а-а-а! - Катя вскрикнула так громко, что у Мимика заложило уши.

Она бросила кружку - та разбилась, разбрызгивая горячий чай по ковру - и, не разбирая дороги, бросилась в свою комнату. Хлопнула дверь, и в ту же секунду свет в квартире вернулся.

Мимик остался сидеть на диване. Он смотрел на экран, где силуэт козла начал медленно таять, распадаясь на серые помехи, пока не исчез совсем. В комнате снова было тихо, только пахло разлитым чаем.

Внутри Мимика зашевелилось нечто новое. Это не был страх. Это была холодная, тяжелая тяжесть, скопившаяся в груди. Он видел, что это «существо с рогами» сделало с Катей. Оно причинило ей боль, даже не коснувшись её. Оно украло её улыбку и заставило её дрожать.

Мимик не знал, кто такой «Хозяин Леса» или «козел». Для него это был просто враг. Враг, который напугал его Маму. Под серой шерстью существа плоть напряглась, зубы непроизвольно удлинились, а когти вонзились в обивку дивана. Он запомнил этот образ. Он запомнил эти белые глаза.

«Я убью его», - подумало существо, хотя у него еще не было слов для такой сложной клятвы. Это было просто чувство - потребность разорвать, поглотить и стереть то, что несет угрозу Маме.

Мимик спрыгнул с дивана. Его движения стали резкими, лишенными кошачьей игривости. Он подошел к двери Катиной комнаты и просочился внутрь через щель.

Девочка лежала на кровати, с головой укутавшись в тяжелое одеяло. Одеяло мелко подрагивало. Мимик запрыгнул на кровать, чувствуя её тепло сквозь слои ткани. Он подобрался к самому краю и тихо, жалобно мяукнул.

Катя приоткрыла край одеяла. Её глаза были красными, а лицо - мокрым от слез. Увидев Сёму, она всхлипнула и притянула его к себе, вжимаясь лицом в его прохладную шерсть.

- Сёма… - прошептала она, всё еще содрогаясь. - Ты… ты меня защитить пришел? Ты мой хороший…

Мимик снова мяукнул, стараясь сделать звук как можно более ласковым. Он чувствовал, как Катя постепенно успокаивается, как её сердцебиение замедляется.

- Ты такой умный кот, - улыбнулась она сквозь слезы, закрывая глаза. - Ты всё понимаешь, да?

Вскоре она уснула, измотанная пережитым ужасом. Мимик улегся рядом, свернувшись клубочком. Он имитировал сон, закрыв свои основные кошачьи глаза. Но под густым мехом на его спине и боках бесшумно открылись десятки других глаз. Маленькие, черные, лишенные век, они смотрели во все стороны сразу. Они следили за дверью, за окном, за тенями в углах.

Он не спал. Он ждал. И если рогатое существо решит вернуться, Мимик будет готов показать ему, что в этом доме есть хищник пострашнее.

----------

Остатки сомнения

Сумерки вползли в квартиру незаметно, густыми синими тенями забиваясь в углы и под кровать. Катя спала глубоко, её дыхание было тяжелым после пережитого ужаса, а пальцы даже во сне крепко сжимали край одеяла. Её пробуждение было резким: тишину прихожей разорвал знакомый до боли перебор ключей - тонкий металлический звон, за которым последовал скрежет ключа в разболтанной замочной скважине. Мама вернулась.

Катя рывком села на постели, стряхивая с себя липкие остатки кошмара. Она зажмурилась и сладко, до хруста в суставах, потянулась, выгибая спину. Сёма, дремавший на краю покрывала, тут же вскочил. Он в точности повторил её движение: вытянул передние лапки, высоко задрал хвост и широко зевнул, подрагивая всем телом.

Катя соскочила с кровати и, шлёпая босыми ногами по прохладному линолеуму, выбежала в коридор. Лидия Павловна как раз закрыла дверь и начала стаскивать тяжелое пальто, от которого веяло резким уличным холодом и запахом сырости. Не успела она повесить его на крючок, как Катя порывисто прижалась к ней, обхватив руками за талию и уткнувшись лицом в колючую шерсть воротника.

Этот внезапный, отчаянный порыв любви ввел мать в настоящий ступор. Она замерла с расстегнутым шарфом в руках, глядя на макушку дочери.

- Катя? Ты чего это? - Лидия Павловна осторожно освободила ладонь и приложила её ко лбу дочери. Рука была холодной с мороза. - Горячая какая-то… Неужели температура?

Мать подержала ладонь, хмурясь, но лоб был сухим. Она вздохнула, снимая сапоги и аккуратно ставя их на газету, чтобы стекала талая вода.

- Что случилось-то?

- Нет, мам… - Катя отстранилась, её голос всё ещё немного вибрировал. - Тут свет выключался. И телевизор… там новости были страшные про девочку, а потом экран стал белым. И там… там был козел. Огромный, с рогами. Он прямо на меня смотрел!

Лидия Павловна прошла на кухню, на ходу развязывая фартук. Она слушала дочь с тем мягким, но твердым снисхождением, которое обычно приберегала для самых впечатлительных первоклашек.

- Ой, Катя, ну какие козлы в телевизоре? Я же утром на дверях подъезда объявление видела: предупреждали, что будут ремонтные работы на подстанции, возможны отключения. А телевизор твой просто «глюкнул» от перепада напряжения. Мало ли какие помехи на экране выскочат, когда свет мигает? Напридумывала себе страшилок в темноте…

Катя замолчала. Версия мамы была такой простой. Ей очень хотелось верить, что белые глаза существа были лишь игрой света и плохого сигнала. Она невольно кивнула, соглашаясь, хотя в глубине души всё ещё чувствовала холод.

Но Сёма, сидевший в тени за кухонной дверью, помнил всё иначе. Он помнил, как плавно и беззвучно таял в воздухе рогатый силуэт. Это не было «помехой». Это было присутствием, которое он зафиксировал всеми своими чувствами.

Мать начала выкладывать продукты из тяжелых, шуршащих полиэтиленовых пакетов. На столе появились пачка макарон-рожков, батон хлеба в целлофане, бутылка молока и розовые сосиски.

- Помогай давай. Вот, купила рыбину твоему Сёме, - она вытащила из сумки сверток в пожелтевшей газете. - Свежий завоз, сказали.

Она развернула бумагу. На столе лежала речная рыба - серебристая, с мутными глазами и отчетливым запахом тины. Лидия Павловна брезгливо подцепила её за хвост и положила на щербатую тарелку, которую тут же поставила на пол в углу.

- Ешь, подарок тебе.

Пока Катя и мама болтали о ценах и завтрашних уроках, Мимик приблизился к тарелке. Он никогда не ел рыбу в такой форме, но его живое нутро требовало пищи.

То, что произошло дальше, заняло не больше десяти секунд. Сёма не стал аккуратно обгрызать плавники. Его челюсть бесшумно раздалась в стороны чуть шире, чем положено обычному коту. Он вцепился в рыбину поперек хребта. По кухне разнеслось влажное чавканье и быстрый, дробный хруст - так лопаются сухие ветки в костре.

Мимик поглощал её целиком. Острая чешуя царапала нёбо, но тут же растворялась в его горячем нутре. Хребет хрустнул и исчез, плавники втянулись в глотку. Через мгновение на тарелке не осталось ни единой косточки, ни капли слизи, ни клочка чешуи. Сёма быстро облизнулся, убирая последние следы, и поднял невинный взгляд на людей.

Катя и её мама на секунду замолчали, глядя на абсолютно пустую тарелку.

- Уже? - Лидия Павловна недоуменно моргнула. - Постой-ка… Я же только что её положила. Катя, я точно помню, что рыба была… ну, с ладонь размером. Как он мог её так быстро проглотить? Он её что, целиком заглотил, не жуя?

В её голосе на мгновение промелькнула искра настоящего, холодного сомнения. Она посмотрела на Сёму, который сидел неподвижно, выглядя как самый обычный, сытый котенок. Обычные коты долго возятся с костями, рычат, оставляют чешую на полу…

- Ну, он просто очень голодный был! - быстро вставила Катя, чувствуя, как у неё самой поползли мурашки по спине. - Ты же видела, какой он был тощий.

Мать еще пару секунд смотрела на кота, а потом тряхнула головой, отгоняя странное чувство. В конце концов, в её мире всё должно было иметь логическое объяснение.

- Прорва какая-то маленькая… - проворчала она. - Ладно, мой руки. Макароны сейчас сварю.

Мимик же сидел и не понимал, что вызвано таким вниманием. Рыба была маленькой - всего-то размером с пару сосисок, которыми его кормили раньше. Он не чувствовал сытости, его тело всё ещё требовало гораздо большего.

Ужин в воскресный вечер тянулся долго и лениво. На кухне было тепло, в воздухе висел пар от свежесваренных макарон и запах поджаренных сосисок. Катя и Лидия Павловна ели молча, погруженные каждая в свои мысли. Сёма сидел под столом, скрытый длинной скатертью, и его желтые глаза внимательно следили за движениями Катиных рук.

Девочка то и дело незаметно опускала ладонь вниз, скармливая котенку кусочки, которые ей самой не лезли в горло: обрезки жира, подсохший край хлеба, кусок недоеденной сосиски. Мимик не был привередлив. Его живое, вечно требующее энергии нутро принимало всё с одинаковой жадностью. Он осторожно, почти нежно забирал еду из её пальцев, стараясь не задеть их своими пугающе острыми зубами.

Ночь прошла в тяжелой тишине. Катя заснула быстро, убаюканная ритмичным дыханием существа рядом. Сёма же, как и прежде, не смыкал глаз. Он лежал свернувшись клубком, имитируя покой, но под его мехом неустанно двигались дополнительные глаза, следя за тем, чтобы ни одна тень в комнате не посмела шевельнуться.

Утро понедельника ворвалось в квартиру вместе с резким звонком будильника. Катя поднялась нехотя, её движения были тяжелыми и сонными. Она долго сидела на краю кровати, глядя в одну точку, пока Мимик не ткнулся мокрым носом в её ладонь. Девочка улыбнулась, потрепала его за ухом и побрела умываться.

Завтрак был быстрым и серым, как само зимнее утро. Липкая овсянка на воде, крепкий чай и остатки вчерашней рыбы для Мимика. Половина тушки исчезла в его пасти за секунду, только хвост на мгновение мелькнул между челюстей.

Вскоре пришло время уходить. Катя натянула куртку, закинула за спину тяжелый рюкзак и остановилась в прихожей, глядя на Сёму.

- Всё, Сёмочка, не скучай тут без нас. И не хулигань, слышишь? - она погрозила ему пальцем, но в её глазах светилась теплота.

Мимик в ответ издал короткое, звонкое «мяу». Дверь захлопнулась, замок дважды провернулся, и в квартире воцарилась оглушительная тишина.

Мимик остался один. Он постоял немного в пустом коридоре, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице, а затем уверенно направился в комнату Кати. Он не хотел оставаться в этой бетонной коробке. Ему нужно было видеть её. Чувствовать её запах, видить её лицо.

Он легко запрыгнул на подоконник. Окно было закрыто плотно, старые деревянные рамы были заклеены бумагой, чтобы не дуло. Сёма посмотрел на шпингалет. Его кошачья лапа начала меняться прямо на глазах: шерсть втянулась, плоть вздулась, и из плеча высунулась массивная серая лапа - нечто среднее между волчьей конечностью и рукой крупного примата. Мощные когти впились в металл и с сухим треском повернули ручку.

Существо толкнуло створку. В комнату ворвался колючий морозный воздух. Мимик выглянул наружу. Снег медленно падал в свете редких фонарей; в поселке всё еще стояла ночь - зимние рассветы были ленивыми и долгими. Высота третьего этажа не пугала его. Для него это было ничем.

Сёма прыгнул.

Он приземлился в глубокий, мягкий сугроб прямо под окнами. Даже если бы внизу был голый бетон, он бы не почувствовал боли - его тело было слишком пластичным для таких мелочей. Выбравшись из снега, он тряхнул головой и принюхался. Знакомый запах Кати вел его в сторону школы.

Мимик двигался тенями. Он нагнал их быстро, но держал дистанцию, прячась за заборами и углами сараев. Он видел, как Катя идет рядом с матерью, как пар вырывается из их ртов.

Когда они проходили мимо одного из дворов, из темноты за ветхим штакетником вылетела крупная цепная собака. Пес зашелся в истошном, надрывном лае, кидаясь на забор. Катя вздрогнула и прижалась к матери, ускорив шаг.

Мимик замер в тени. Он видел, как дернулись её плечи. Он считал её мимолетный страх.

Как только Катя и Лидия Павловна скрылись за углом следующего дома, лай собаки внезапно оборвался. Пес фыркнул, недовольно рыкнул и собрался было вернуться в свою будку, но вдруг замер. Прямо перед ним, с другой стороны забора, сидел серый котенок.

Пес оскалился, готовясь издать новый рык, но звук застрял у него в горле. Котенок не убегал. Он смотрел прямо в глаза собаке - неподвижно, не мигая, и в этом взгляде было столько древней, холодной мощи, что у пса подкосились лапы. Он почувствовал, что перед ним не «блохастый», а сама смерть, обернутая в пушистую шкурку.

Пес даже не успел заскулить. Последнее, что он увидел, - это как маленькая кошачья мордочка раскрылась, словно созревший плод, обнажая бездонную черную пустоту и ряды игл. Один молниеносный бросок, влажный звук лопающихся ребер и хруст позвоночника.

Спустя мгновение во дворе наступила полная тишина. Не было ни капли крови, ни клочка шерсти на снегу. Только цепь сиротливо звякнула о пустое кольцо.

Мимик уже скользил дальше, прижимаясь к сугробам. Он двигался за Катей, методично пережевывая на ходу остатки собачьей плоти. Его нутро довольно урчало, перерабатывая мясо и кости, а разум был сосредоточен лишь на одной цели. Мама должна быть в безопасности. А всё, что лает, рычит или пугает её, - это просто еда.

Тяжелые школьные двери, обитые потемневшим от влаги и времени дерматином, захлопнулись с глухим, окончательным стуком. Сёма замер на обледенелом крыльце. Запах Кати, этот резкий коктейль из запаха клубники, мыла и утреннего чая, всё ещё висел в морозном воздухе, но теперь между ними выросла непреодолимая преграда. Его «мама» ушла в мир звуков, звонков и чужих людей, куда монстрам в пушистых шкурках вход был заказан.

Мимик постоял немного, не мигая глядя на закрытую дверь. Мимо пробегали первоклашки, задевая его полами курток и обдавая запахом потных ладошек. Существо развернулось и бесшумно спрыгнуло с крыльце. Кати не будет долго. Ему нужно было чем-то унять нарастающий внутри глухой, сосущий голод, который не могла заглушить никакая рыба или псина.

Воздух внезапно прорезал резкий, надрывный звук. Кар-р! Кар-р!

Сёма задрал голову. Высоко над школьным двором, на ветвях искривленной березы, беспутно метались вороны. Птицы кружили черным, рваным вихрем, то и дело пикируя в сторону леса, за старые гаражи и обледенелый стадион. В их криках Мимик почувствовал лихорадочное возбуждение - так орут те, кто нашел что-то съедобное.

Ему стало любопытно. Мягко, почти не касаясь лапами наста, он скользнул через школьный забор и растворился в густых зарослях кустарника. Как только последние звуки человеческого жилья остались позади, Сёма позволил своей плоти вспомнить истинную силу.

С влажным, тошнотворным звуком кости в его лапах начали удлиняться, кожа рвалась и срасталась вновь, покрываясь жесткой седой щетиной. Маленький котенок исчез, и спустя мгновение по глубокому снегу, взрывая сугробы мощными прыжками, уже несся огромный седой волк. Его желтые глаза горели холодным, мертвенным светом.

Звуки привели его на заснеженную поляну неподалёку от старого дома - мрачное, Богом забытое место, где старые ели стояли так плотно, что свет почти не проникал вниз. Там, среди поваленных, гниющих стволов, вороны устроили настоящий пир. Птицы бесновались над серой грудой, которая когда-то была живой.

Сёма подошел ближе, его ноздри затрепетали. В снегу, прямо под его лапой, что-то тускло блеснуло. Он копнул, вырывая из промерзшей грязи игрушку - черный автомат, сделанный из дешевого, колючего пластика. Мимик лизнул его, и вкус мертвого полимера вызвал у него отвращение. В этом предмете не было ни капли тепла, ни капли жизни. Существо брезгливо отшвырнуло игрушку, и она с глухим стуком ударилась о дерево.

Его взгляд вернулся к туше. Это была груда растерзанного мяса, настолько изуродованная, что её невозможно было опознать. Вороны выклевывали глаза, вырывали лоскуты сухожилий и с хриплым карканьем дрались за каждый кусок застывшего жира. Птицы так увлеклись, что заметили волка только тогда, когда его тень накрыла их.

Сёма не стал рычать. Его пасть разошлась крестообразно, обнажая бездонную черную пустоту, усеянную иглами. Одним молниеносным, чудовищным движением он захватил всё: и мерзлое мясо, и двух ворон, не успевших взлететь.

Раздался сочный, отвратительный хруст. Кости птиц лопались под его зубами, как сухие спички, перья щекотали глотку, а горячая, пахнущая железом кровь воронов смешалась с холодным, заветренным мясом туши. Мимик методично перемалывал всё это в однородную кашицу, и в этот момент в его сознание начали вливаться новые, чужие знания.

Мир ворон был хаотичным - это были вспышки высоты, блеск фольги и вечный страх перед ястребами. Он понял их язык, состоящий из простых, грубых приказов. Но самое жуткое пришло от того, что лежало в снегу.

Это не был зверь. Это был человек. Маленький мальчик, такой же, как те, что бегали в школе, но изломанный и брошенный. В угасающих искрах чужой плоти всплыло имя: «Вова Матюхин». Больше ничего. Память этого ребенка была почти полностью выедена кем-то другим - кем-то более древним и голодным, кто уже выпил его мозг, оставив лесу лишь обглоданную оболочку.

Сёма встряхнулся. Его тело начало вибрировать, кости стали полыми, а шерсть с сухим шелестом превратилась в жесткие черные перья. Спустя мгновение на снегу стоял крупный ворон с неестественно умным, почти человеческим взглядом.

Первая попытка взлететь была жалкой - он просто кувыркнулся в снег, запутавшись в собственных крыльях. Но со второй попытки инстинкты ворона взяли верх. Сильный толчок, резкий взмах и небо приняло его.

Он полетел в сторону дороги, наслаждаясь тем, как мир внизу превращается в игрушечную карту. Вскоре под ним промелькнула черная, блестящая машина - БМВ. Сёма спикировал ниже, усевшись на обледенелую ветку ели у самой обочины.

Внутри машины сидели четверо. Двое взрослых впереди и двое детей сзади. Сёма вытянул шею, вглядываясь сквозь стекло. У мальчика и девочки были удивительно светлые, почти белые волосы. Такой окрас он видел только у лесных зайцев-беляков.

«Зайцы в железном звере?» - подумало существо. Его поразило то, что люди копируют цвет меха у самой слабой и пугливой добычи. Он еще пару минут понаблюдал, как «белоголовые» выгружают сумки и заходят в дом, а затем сорвался с ветки. Ему нужно было вернуться.

Он прилетел к школе и сел на дерево, неподвижный, как кусок угля. Когда Катя наконец вышла на крыльцо, она выглядела измотанной. Сёма не стал спускаться к ней. Он тяжело взмахнул крыльями, поднимаясь выше над школьным двором, и черной стрелой понесся в сторону пятиэтажки. Он достиг знакомого окна на третьем этаже и, сложив крылья, ловко юркнул внутрь, в открытую створку, которую оставил ранее.

Оказавшись в комнате, он на мгновение вернул себе ту самую серую лапу, чтобы плотно закрыть за собой окно, а затем, со звуком рвущейся ткани и хрустом перестраиваемых костей, вновь стал маленьким серым котенком. Он перебежал в прихожую и уселся у самой двери, замерев в ожидании.

Спустя минуту в замке провернулся ключ. Дверь открылась, и Катя, тяжело вздохнув, шагнула в прихожую. Увидев его на пороге, она на мгновение замерла, и вся её школьная усталость будто испарилась.

- Сёма! - она бросила рюкзак на пол и подхватила его на руки, прижимая к груди. - Что такое? Соскучился, маленький? Ждал меня весь день, да?

Мимик прижался к её куртке, чувствуя запах школы и холодного снега. Он посмотрел ей прямо в глаза и коротко отозвался:

- Мяу.

----------

Фарфоровый мальчик.

Зимние сумерки за окном окончательно загустели, превращаясь в липкую, синеватую мглу. В квартире Смирновых пахло жареным луком из соседской кухни и морозной сыростью от окна. Катя, только что вернувшаяся из школы, едва нашла в себе силы переодеться. Школьное платье с колючим воротничком полетело на стул, сменившись старой домашней футболкой и растянутыми трико. Она прошла в свою комнату и, не зажигая свет, рухнула на кровать. Пружины отозвались привычным, тоскливым скрипом, а пыль с покрывала лениво взвилась в воздух.

Мимик, который всё это время сидел на подоконнике и наблюдал за тем, как за окном качаются голые ветви деревьев, мягко спрыгнул на пол. Он бесшумно запрыгнул на кровать и медленно взобрался Кате на живот. Девочка не пошевелилась, только тяжело вздохнула, чувствуя приятную тяжесть питомца. Её ладонь сама собой легла на серую голову Сёмы, методично перебирая мягкую шерсть за ушами.

- Знаешь, Сёма… - голос Кати в пустой комнате звучал глухо и обиженно. - Полина сегодня опять… Все на неё пялились. Дура она, Сёма. Скрипачка вшивая. Терпеть её не могу. Все думают, что она какая-то особенная, а она просто кукла.

Мимик не понимал, кто такая «Полина» или что такое «икона», но он кожей чувствовал вибрацию её голоса. Эта вибрация была наполнена чем-то острым и горьким, что у людей называлось завистью. Существо замерло, впитывая этот звук, стараясь запомнить, как напрягаются мышцы её живота при каждом слове.

- Эх, Сёмыч, - Катя закрыла глаза, и в полумраке её лицо показалось совсем бледным. - Вот бы ты мог стать человеком. Настоящим. Красивым таким… Чтобы мы вместе ходили в школу. Ты бы им всем показал, где раки зимуют. Ты бы был моим единственным другом. Навсегда. Только моим.

Для Мимика, чей разум всё ещё был прост и прямолинеен, эти слова не были праздной мечтой. В его живом, жадном до обучения мозгу они прозвучали как четкое указание. Мама хочет чтобы он был человеком.

Существо резко спрыгнуло с кровати.

- Ты куда это, Сёма? - Катя приоткрыла один глаз, лениво следя за серым пятном в центре комнаты.

Мимик не ответил. Он встал посреди ковра, где свет от уличного фонаря падал узкой полосой. В его памяти всплывали образы, которые он видел за эти дни. Лица прохожих, соседей, детей… Но один образ запечатлелся особенно четко - тот мальчик из черной машины. Белые волосы, как у зайца.

Трансформация началась без предупреждения.

Это не было мгновенным чудом. Это была мучительная, живая перестройка. Катя вскрикнула и приподнялась на локтях, не в силах отвести взгляд. Она видела, как серое тельце котенка начало неестественно раздуваться. Под кожей что-то забурлило, заходило ходуном, словно внутри Сёмы ворочались десятки живых змей.

Раздался сухой, резкий треск - так ломаются в тишине сухие ветки. Это удлинялись кости, вытягиваясь и перестраиваясь в новые суставы. Мышцы натягивались до звона, а потом с влажным хрустом расходились, уступая место новым волокнам. Серая шерсть не выпадала - она втягивалась внутрь пульсирующей плоти, а на её месте прорастала гладкая, пугающе белая кожа.

Катя вжалась в спинку кровати, закрыв рот руками. Спустя несколько секунд перед ней уже не было кота. На полу копошилась груда бледного мяса, которая стремительно обретала форму. Вытянулись ноги, оформились узкие плечи. На голове, точно из ниоткуда, густым каскадом выросли ослепительно белые волосы - мягкие, как заячий пух.

Мимик не знал, что одежду можно снимать. Для него шерсть волка или шкурка зайца были единым целым с телом. Поэтому его плоть сама сформировала «одежду» - синий шерстяной свитер и темные брюки. На ощупь они были такими же теплыми и живыми, как кожа, но внешне выглядели как обычная ткань, только подозрительно ровная.

Когда всё затихло, в комнате стоял мальчик лет десяти. Он был слишком идеальным. Его лицо казалось высеченным из фарфора: ни единой поры, ни одного прыщика, ни крошечного шрама или родинки. Симметрия была абсолютной, пугающей, неживой. Большие, ясные глаза смотрели на Катю, не мигая.

Тишину комнаты прерывал только мерный, равнодушный стук настенных часов. Катя побледнела так, что стала почти одного цвета с этим мальчиком. Она смотрела на существо, которое пахло её котом, но выглядело как оживший манекен.

Первобытный ужас, который она так долго подавляла, вырвался наружу. Катя вскочила с кровати, едва не споткнувшись о край ковра, и, издав дикий, надрывный крик, бросилась вон из комнаты.

- А-а-а-а-а! - закричала она, несясь в сторону кухни. Она влетела в помещение, надеясь найти защиту у матери, но кухня встретила её мертвой тишиной и холодным блеском чистой раковины - мама ещё не вернулась с работы.

Мимик замер. Он услышал звук и тут же открыл рот.

- А-а-а-а-а! - повторил он.

Голос был точной, безупречной копией Катиного крика, но в нём не было страха - только пустая акустическая имитация. Он попытался сделать шаг за ней, пойти вслед за Мамой, как делал всегда. Но его разум, привыкший к четырём лапам или крыльям, не понял механику этой новой, неустойчивой конструкции.

Как только он перенёс вес на одну ногу, центр тяжести сместился. Колени подкосились. Мимик с тяжелым, мясным звуком рухнул плашмя на линолеум, задев головой край стола. Он барахтался на полу, беспомощно двигая руками и ногами, как выброшенная на берег рыба, не понимая, почему это огромное, неповоротливое тело не слушается его команд.

Холодный, застоявшийся воздух кухни обжег легкие Кати, но она этого не почувствовала. Её пальцы, онемевшие и побелевшие от судорожного зажима, сомкнулись на рукояти тяжелого поварского ножа. Это было старое, еще советское лезвие из углеродистой стали, которое Лидия Павловна каждое воскресенье методично доводила до бритвенной остроты. В тусклом, желтушном свете единственной лампочки над раковиной сталь матово блеснула, обещая скорую расправу.

Дрожащей походкой, прижимая локти к бокам, чтобы унять колотящееся в ребрах сердце, Катя вернулась в свою комнату.

Мальчик всё еще был там. Он барахтался на полу, запутавшись в собственных длинных, неестественно гладких конечностях. Его движения напоминали мучительные конвульсии новорожденного зверя, не знающего веса собственного тела. Идеальное фарфоровое лицо было прижато к пыльному линолеуму, а ослепительно белые волосы разметались по ковру, как пролитое молоко. При виде ножа существо замерло.

- Где он? - голос Кати сорвался на хриплое карканье. Она навела дрожащее лезвие прямо в лицо существу. - Где Сёма?! Где мой кот, ублюдок?! Что ты с ним сделал?!

Мальчик медленно, с тягучим, влажным звуком провернул шею. Его огромные глаза, лишенные привычного человеческого мерцания, смотрели на Катю с глубоким непониманием. Он не чувствовал угрозы от куска металла, для него это был лишь предмет. Но он чувствовал её страх.

Существо медленно подняло руку. Тонкие, длинные пальцы, лишенные даже намека на отпечатки или морщинки, коснулись груди. Там, под синим свитером - который был не тканью, а переродившейся, плотной кожей самого существа - не было слышно биения сердца.

- Сёма… - вытолкнул он из себя.

Голос был пугающим. Это был её собственный голос, но очищенный от всякой жизни, сухой и плоский, как старая запись на зажеванной пленке. Так говорит годовалый ребенок, который впервые пробует на вкус звуки, не понимая их веса.

- Лжёшь! - взвизгнула Катя, и нож в её руке дернулся, едва не полоснув воздух. - Мой кот маленький! Он серый и пушистый! А ты… ты… ты монстр!

- Сёма, - повторил он настойчивее, надавливая пальцем на грудь так сильно, что плоть под свитером промялась внутрь. Для него не было разницы в форме. Суть оставалась неизменной, и он не понимал, почему «мама» так злится.

Катя тяжело дышала, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Руки ходили ходуном. Её мозг лихорадочно искал выход. Бежать? В этот мороз? К кому? Кто поверит девочке с окровавленным ножом, кричащей о коте-оборотне? Её запрут, сотрут в порошок, превратят в ничто.

- Что ты здесь делаешь? Зачем ты стал… этим? - она указала ножом на его лицо.

Мимик смотрел на неё. Он видел её расширенные зрачки, видел пульсирующую жилку на шее. В его голове, лишенной эмоций, но полной инстинктов, всплывали слова из телевизора. Он медленно перевел палец с себя на Катю. Его губы, слишком розовые, похожие на свежие раны, шевельнулись с явным усилием.

- Ма-ма… - вытолкнул он первое слово, пробуя его на языке, как новую добычу. - За-щи-щать.

Катя застыла. Острие ножа медленно опустилось, едва не коснувшись ковра.

- Что?

- Ма-ма… - повторил Мимик. На его гладком лбу проступила едва заметная складка напряжения - имитация умственного усилия. - За-щи-щать. Ма-ма… за-щи-щать.

Он твердил это монотонно, как заученный приказ, как единственную программу, которую он впитал вместе с молоком и супом из рук этой девочки. Катя дико оглянулась, ища в тенях комнаты кого-то еще. Кого-то, кому предназначались эти слова. Но в комнате были только они двое и застывшая, ледяная тишина.

- Неужели… мама - это я? - прошептала она.

Мимик кивнул. Один короткий, резкий жест. Его лицо осталось мертвенно-спокойным, но в глазах зажегся огонек узнавания.

- Мама. Защищать.

Катя стояла, чувствуя, как мир вокруг неё окончательно рассыпается в труху. Она с силой ущипнула себя за предплечье, надеясь на боль, на пробуждение, на то, что это всего лишь бред от переутомления. Но боль была острой, реальной, а мальчик на полу продолжал смотреть на неё своим жутким, преданным взглядом.

Её мозг, кричал: «Убегай! Оно не человек!». Но где-то глубже, в самых темных закоулках души, зашевелилось нечто иное. Жажда власти. Если это существо - монстр и оно считает её «мамой»… Если оно готово защищать её по первому слову…

Катя медленно, преодолевая тошноту, опустила нож. Кончик лезвия со звоном коснулся линолеума. Она сделала осторожный шаг вперед. Мимик не пошевелился, он просто ждал.

- Сёма… - её голос дрогнул, но теперь в нем была сталь. - Ты можешь… уйти? Стать снова маленьким. Вернись в кота. Прямо сейчас.

Мимик послушался мгновенно.

Обратная трансформация была еще более отвратительной. Человеческое тело начало стремительно опадать, словно из него выпустили всю кровь. Кости с сухим, дробным хрустом втягивались внутрь, свитер и брюки - живая, теплая ткань его плоти - растворялись, превращаясь в густую серую шерсть. Мгновение - и на том месте, где только что сидел фарфоровый мальчик, на полу лежал маленький серый котенок. Он встряхнулся, избавляясь от остатков человеческой формы, и издал тихое, невинное «мяу».

Катя почувствовала, как ноги превращаются в вату. Она рухнула на кровать, выронив нож. Металл со звоном ударился о пол.

- А-ху-еть… - выдохнула она, закрывая лицо руками.

Она сидела так несколько минут, слушая, как бешено колотится сердце. Мимик, не теряя времени, легко запрыгнул на кровать. Он подошел к ней и осторожно, почти бережно, коснулся её колена своим мокрым носом.

Катя убрала руки от лица. Она посмотрела на котенка - на это маленькое существо, в котором дремала мощь леса и холод бездны.

- Ты… ты всегда был таким? - прошептала она.

Мимик ответил коротким «Мяу».

- Ты понимаешь меня? Каждое слово?

Снова «Мяу».

- Но ты не можешь говорить, когда ты такой… - Катя нервно усмехнулась, понимая абсурдность своего положения. - Животные связки не тянут, да?

Кот склонил голову набок, издав звук, похожий на вздох. Катя взяла его за загривок - кожа была плотной и удивительно прочной - и пересадила в старое кресло.

- Ладно. Сё… Семён. Давай еще раз. Стань тем мальчиком. Пожалуйста.

Мимик замер. Снова этот влажный, тошнотворный хруст, движение чего-то огромного под тонкой кожей, стремительный, рывкообразный рост. Пять секунд - и в кресле, чинно сложив бледные руки на коленях, сидел беловолосый ребенок. Он смотрел на Катю, ожидая команды. Его лицо было идеальным, лишенным пор и изъянов, а в глубине зрачков отражалась вся тьма этой зимней ночи.

В комнате завис тяжелый, едкий запах озона и горелой шерсти - побочный эффект недавней перестройки плоти. Фарфоровый мальчик сидел в кресле, замерев в той же позе, в какой его застала трансформация. Его ладони, идеально гладкие и лишенные линий жизни, неподвижно лежали на коленях. Катя сидела напротив, чувствуя, как по спине ползет липкий холод. Нож, брошенный на ковер, тускло отсвечивал в полумраке, напоминая о том, как зыбка грань между хозяином и добычей.

- Ты… ты можешь сказать что-то еще? - Катя заговорила шепотом, боясь спугнуть эту звенящую тишину. - Кроме своего имени и того, что ты «мама»?

Мимик медленно, с едва слышным хрящевым звуком, качнул головой. Отрицание было слишком резким, механическим. Его речевой аппарат, скопированный с её собственного, был как новенький инструмент в руках того, кто не знает нот.

- Значит, только три слова… - Катя нервно закусила губу до крови. - А учиться ты можешь? Понимаешь, что я говорю?

Мальчик кивнул. Глаза его, огромные и пустые, как два черных зеркала, впились в её лицо. В них не было мысли, только бездонная, жадная готовность впитывать всё, что она даст.

Катя поднялась, стараясь не смотреть на его слишком правильное лицо. Она подошла к книжному шкафу и вытянула старую, пожелтевшую от времени азбуку. Книга была из её раннего детства - с заляпанными страницами и запахом старой бумаги. Она раскрыла её перед существом. Красная буква «А» в окружении картинок с арбузом казалась здесь чем-то кощунственным.

- Смотри. Это «А». Повтори: А-а-а.

Мимик замер. Он смотрел на красное пятно на бумаге, потом на её губы. Катя видела, как в глубине его горла что-то зашевелилось - мышцы и связки подстраивались под нужную частоту. Раздался тихий, влажный щелчок, и вдруг из уст мальчика вырвался звук.

- А-а-а.

Голос был пугающе чистым. Это был не просто звук - это было зеркальное отражение Катиного голоса, до мельчайших обертонов. Мимик не просто повторил букву, он скопировал силу, вложенную в этот выдох.

Катя вздрогнула. Её брови поползли вверх.

- Ты… ты повторил. Так быстро?

- А-а-а, - снова произнес Мимик, и на этот раз звук был громче и увереннее. Он уловил принцип. В его живом, пластичном мозгу связи выстраивались со скоростью лесного пожара. Он не понимал значения символа, но он понял механизм подражания.

Катя со вздохом захлопнула книгу. Поразительная легкость, с которой он схватывал сложные человеческие навыки, не радовала её - она пугала. Он считал её своей матерью. Но надолго ли хватит этой преданности? Что, если он проголодается по-настоящему?

Мысли прервал резкий, спазматический звук из собственного живота. Катя замерла. От страха и напряжения она совсем забыла, что в желудке со вчерашнего вечера ничего не было. Голод был единственным, что связывало её с этим существом.

- Ладно. Пойдем поедим. Может, на сытый желудок я перестану так трястись.

Она развернулась и вышла в коридор. Но едва она успела сделать пару шагов к кухне, как за спиной раздался тяжелый, влажный удар. Грохот был таким, будто на пол рухнула туша забитого скота.

Катя влетела обратно в комнату. Мальчик лежал на полу, распластавшись на линолеуме в нелепой, изломанной позе. Его руки были подогнуты под туловище, а белые волосы разметались, как снег на грязной дороге.

- Сёма! - она замерла в дверях. - Ты что… ты ходить не можешь?

Мимик приподнял голову. В его взгляде не было боли - он не знал, что это такое - только немое подтверждение. Его тело было лишь слепком, формой без содержания. Он знал, как стоять, подражая статуе, но сложнейший механизм человеческой походки был для него недоступен. Он не чувствовал равновесия, не понимал, как переносить вес.

В голове у Кати вспыхнула неожиданная, почти радостная мысль: «Он беспомощен». Если этот монстр не может сделать и шага, значит, он не может за ней погнаться. Он - её пленник в этом фарфоровом теле. Страх отступил, уступив место холодному расчету.

- Давай обратно, - скомандовала она, и в её голосе прорезались властные нотки. - Стань котом. Так ты хотя бы не падаешь.

Мимик послушался. Снова этот тошнотворный звук - хруст перемалываемых костей и всхлипывание перестраиваемой плоти. Через несколько секунд серый котенок бодро вскочил на лапы и, вильнув хвостом, проскочил мимо Кати в коридор.

На кухне было холодно. Катя достала из морозилки последнюю рыбину - мелкого речного окуня с колючими плавниками и застывшим, мутным глазом. Она швырнула его в миску Сёме.

Сама она дрожащими руками наложила в тарелку макароны-рожки. Они были холодными, слипшимися в одну серую массу. Сверху она положила разрезанную сосиску.

Мимик принялся за еду. Это зрелище завораживало своей жестокостью. Его челюсти просто втягивали её в себя. Раздался резкий, сухой хруст - окунь лопнул под давлением, чешуя разлетелась по тарелке, а кости перемалывались с такой скоростью, что звук напоминал работу камнедробилки. Секунда - и на тарелке не осталось ничего. Даже пятен слизи. Мимик облизнул мордочку и уставился на Катю, ожидая продолжения.

Катя ела свои макароны, глядя в стену. Она вспомнила, как он точно так же съел рыбу вчера, и из её горла вырвался нервный, сухой смешок. В этой пустой квартире, в этом сером поселке, она делила трапезу с существом, которое могло бы стереть её в пыль, если бы хотело.

Когда тарелка опустела, в прихожей раздался звук, заставивший Катю вздрогнуть. Поворот ключа. Мама вернулась.

Катя быстро сгребла тарелки и запихнула их в раковину. Она вышла в коридор, стараясь придать лицу выражение обычной подростковой скуки. Лидия Павловна снимала пальто, её лицо в свете тусклой лампочки казалось совсем серым.

- Катя? Ты почему такая бледная? - мать пристально посмотрела на неё, поправляя выбившийся локон.

Мимик, сидевший у ног Кати, преданно замурлыкал, потираясь головой о её щиколотку. Самый обычный, милый котенок.

- Всё в порядке, мам, - Катя отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается. - Я пойду к себе, уроков много.

Она развернулась и почти бегом скрылась в комнате, Сёма тенью скользнул следом за мгновение до того, как дверь закрылась. Катя прислонилась лбом к холодному дереву двери. Тайна внутри комнаты становилась всё более огромной, всё более опасной, и она чувствовала, как этот «Сёма» на полу становится единственным, кому она теперь может доверять в этом холодном мире.

----------

Тени под веками.

Катя еще долго стояла, прислонившись спиной к закрытой двери и прислушиваясь к приглушенному звяканью посуды на кухне. Мама была совсем рядом, за тонкой перегородкой, но сейчас она казалась представителем совершенно иного, бесконечно далекого мира. У ног Кати сидел Сёма - маленький, серый, абсолютно обычный с виду котенок. Только его неестественная неподвижность и немигающий взгляд выдавали в нем нечто иное.

Девочка медленно, стараясь не шуметь, прошла к кровати и села на самый край, судорожно сжимая в кулаках углы тяжелого байкового одеяла. Она посмотрела на кота и едва заметно кивнула в сторону старого кресла.

- Давай, - шепнула она одними губами.

Мимик послушался мгновенно. С коротким, влажным хлюпаньем и сухим треском перестраиваемых костей он перетек в кресло. Через пять секунд напротив Кати в полумраке сидел он. Мальчик с фарфоровой кожей и волосами цвета заячьего меха, которые в синих сумерках казались почти светящимися. Его глаза выглядели как два глубоких, неподвижных оврага, высасывающих из пространства остатки света. Больше всего Катю пугала его абсолютная статика. Он не шевелился, не поправлял свитер, даже не менял положения корпуса, сохраняя пугающую, мертвенную неподвижность.

- Сёма, - прошептала она, и её голос предательски дрогнул в пустой комнате. - Прошу… хотя бы начни моргать. Это невыносимо.

Мимик слегка наклонил голову - медленно, с едва слышным сухим звуком, будто терлись друг о друга две гладкие кости. В его живом, но ещё совсем простом сознании это прозвучало как новое желание «мамы». Он зафиксировал, как её веки опускаются и поднимаются. Раз. Другой. И послушно повторил. Его веки опустились и поднялись - сначала слишком ритмично, с интервалом в секунду, как у сломанной куклы, но затем он поймал её темп.

Катя тяжело, со свистом выдохнула, чувствуя, как немного отпускает спазм в горле.

- Катя, ты там не спишь? - донесся из кухни приглушенный голос Лидии Павловны. Слышно было, как звякает алюминиевый ковшик и шипит вода из-под крана. - Иди поешь, я макароны погрела. И сыр там на доске остался.

- Нет, мам! Я не хочу, - крикнула Катя, стараясь придать голосу привычную раздраженность, чтобы скрыть дрожь. - Я… я лягу сегодня пораньше. Голова что-то трещит.

В коридоре воцарилась тишина. Катя замерла, глядя на щель под дверью. Страх, что мать решит зайти «поцеловать на ночь» или просто проверить температуру, внезапно сдавил горло. Если она увидит в кресле этого мальчика...

- Сёма, - Катя обернулась к нему, её глаза лихорадочно блестели. - Стань котом. Быстро. Мама может зайти.

Существо не заставило себя ждать. Оно просто «опало» внутрь себя. Кости с мягким хрустом сложились, лишняя плоть втянулась, и через мгновение на сиденье кресла уже сидел знакомый серый комок шерсти. Мимик легко перепрыгнул на кровать и устроился в ногах у Кати.

- Спи, - бросила она, натягивая колючее одеяло до самого подбородка.

Мимик послушно опустил основные веки. Но это была лишь внешняя декорация сна, созданная для того, чтобы не тревожить Катю. Существо не знало, что такое отдых; для него жизнь была непрерывным, жадным процессом бодрствования. Он замер в чутком ожидании, превратившись в совершенный сенсорный прибор. Его слух обострился, ловя каждый скрип половиц в соседней комнате, тяжелое дыхание матери за стеной и далекий, едва различимый стон промерзшего леса на самой границе поселка. Под густой серой шерстью на боках, спине и загривке кожа бесшумно разошлась крошечными влажными щелями. Из этих разрезов, словно жуткие сорняки, вынырнули десятки дополнительных зрительных органов - маленьких, лишенных век глаз. Они медленно и независимо друг от друга вращались в разные стороны, осматривая комнату сквозь тьму и не оставляя ни единого слепого пятна. Мимик видел всё: движение пылинок в воздухе, дрожь Катиных пальцев под одеялом и пляску теней на потолке.

Ночь навалилась на квартиру душным, вязким грузом. Кате снился лес. Он был черным, как уголь, и пах прелой, гниющей листвой. Она чувствовала, как чьи-то ледяные, костлявые пальцы с силой вцепились в её волосы на затылке. Боль была такой острой и реальной, что она хотела закричать, но рот будто забили мокрой ватой. Её тащили волоком. Лицо обжигало колючим настом, ветки елей хлестали по щекам, оставляя кровавые следы. Неизвестное существо с невероятной, нечеловеческой силой тянуло её к какому-то строению на опушке. Черный, покосившийся гараж. Из его приоткрытых ворот веяло могильным холодом. Катя упиралась, скребла ногтями по мерзлой земле, но сила, тащившая её, была неумолима. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма гаража поглотила её, - это ржавые петли ворот. Её затащили внутрь, и мир схлопнулся в ледяную пустоту.

Она проснулась рывком, захлебываясь собственным хрипом. Сердце колотилось о ребра, как обезумевшая птица в клетке. В комнате было темно, только бледный, синюшный свет фонаря рисовал на обоях уродливые тени деревьев.

Мимик уже сидел на краю её кровати. Дополнительные глаза мгновенно втянулись обратно, кожа срослась, не оставив ни шрама, ни следа - он снова был просто испуганным на вид котенком. Он не понимал картинок, которые рождал мозг Кати, пока её тело было неподвижно, но он чувствовал запах её волнения - резкий, мускусный аромат страха, который заполнил всю комнату. Он видел, как быстро расширяются её зрачки и как мелко дрожат её плечи. В его голове шевельнулась единственная ясная мысль: «Мама. Плохо. Защищать». Но как защитить от того, что скрыто внутри её черепа? Он просто придвинулся ближе, его маленькое тело - теплое и пушистое - коснулось её руки, пытась успокоить её так, как это делали коты из его памяти.

Катя, тяжело дыша, упала обратно на подушку. Её колотило. Она посмотрела на котенка, сидящего рядом, и почувствовала странное облегчение от того, что он сейчас не в том, «другом» облике.

Утро встретило её серой дымкой за окном и звонкой тишиной. Мама уже ушла. На тумбочке Катя увидела листок бумаги, вырванный из школьной тетради.

«У тебя ночью была сильная температура, ты бредила. Я оставила таблетки и чай в термосе. Отдохни сегодня, в школу не ходи. Макароны в холодильнике».

Температуры уже не было, осталась только странная, ватная слабость в ногах. Катя поднялась, кутаясь в теплый халат. Мимик беззвучно скользнул за ней в ванную. Он наблюдал, как она умывается, как холодная вода стекает по её лицу, оставляя капли на ресницах. Для него она была солнцем, вокруг которого вращалась вся его новая жизнь.

Вернувшись в комнату, Катя села в кресло.

- Сёма. Стань им. Снова, - она сама не знала, зачем это говорит. Ей просто не хотелось быть одной в этой пустой, пропитанной ночным страхом квартире.

Мимик послушался без колебаний. Он запрыгнул в кресло. Звук перестраиваемой плоти в утренней тишине казался оглушительным - влажный хлюп, быстрый сухой треск костей, шорох мгновенно растущих волос. Через пять секунд перед ней снова сидел беловолосый мальчик в синем свитере.

Утреннее солнце, холодное и тусклое, едва пробивалось сквозь плотный слой инея на оконном стекле. В комнате пахло пылью, подгоревшей сосиской и тем специфическим, слегка металлическим запахом озона, который всегда сопровождал присутствие Сёмы. Катя сидела за своим письменным столом, заваленным учебниками. Она чувствуя себя странно: температуры не было, но в голове стоял легкий туман, а в груди ворочалось предвкушение чего-то пугающего и великого одновременно.

Рядом с ней, на старом деревянном стуле, сидел Мимик. В облике десятилетнего мальчика он казался неестественно прямым, его руки неподвижно лежали на коленях, а взгляд был прикован к закрытой книге. Он не шевелился, ожидая знака от Мамы, и это безмолвное присутствие давило на Катю сильнее, чем любой шум.

Она достала с нижней полки старую, потрепанную азбуку. Книга была тяжелой, с пожелтевшими углами и характерным запахом старой бумаги и клея. Катя положила её на стол прямо перед существом.

- Сёмочка, слушай внимательно, - Катя посмотрела ему прямо в глаза, в эти два чистых, лишенных двойного дна озера. - Сейчас мы будем учиться говорить. По-настоящему. Если хочешь, чтобы я была довольна, чтобы Мама была рада - ты должен всё схватывать на лету. Понял?

Мимик часто и мелко закивал. В его живом, пластичном сознании, развитом сейчас не больше, чем у годовалого ребенка, слово «довольна» было синонимом безопасности. Он хотел, чтобы она улыбалась.

Катя открыла первую страницу. Красная, жирная буква «А» смотрела на них, окруженная картинками с аистом и арбузом.

- Смотри сюда. Это - «А». А-а-а. Повтори.

Мимик открыл рот.

- А-а-а, - произнес он.

Звук был идеальным. Слишком идеальным. Это был голос Кати - её тембр, её интонация, даже та легкая хрипотца, которая появлялась у неё после долгого молчания. Девочку передернуло. Казалось, будто её собственное отражение в зеркале внезапно заговорило само по себе.

- Нет! - она резко захлопнула книгу, и звук удара в тишине комнаты прозвучал как выстрел. - Не смей повторять моим голосом. Это… это неправильно. Это пугает. Найди свой. Слышишь? У тебя должен быть свой голос!

Мимик замер, глядя на неё пустыми глазами и часто моргая - он просто копировал её недавнюю реакцию, не понимая причины её гнева. Он не чувствовал страха, но видел, что Мама недовольна, и это заставляло его живую ткань внутри горла прийти в движение. Внутри него, где-то в глубине, началось шевеление. Плоть забурлила. Хрящи с тихим, влажным хрустом начали менять форму, связки растягивались и сжимались, подбирая новые вибрации.

Он начал перебирать обрывки звуков, которые хранил в своей памяти. Он взял немного от звонкого голоса Кати, добавил туда тяжелую, властную глубину голоса Лидии Павловны. Но фундаментом стал другой звук - тонкий, ломкий, пропитанный первобытным страхом. Это был голос Вовы Матюхина, чья плоть уже давно растворилась в его нутре, но чьё «эхо» навсегда запечатлелось в его живой ткани.

- А-а-а, - снова произнес он.

Теперь голос был другим. Это был голос мальчика - чистый, но с какой-то странной, неживой глубиной, которая делала его уникальным. В нем слышалось и детское любопытство, и взрослая, холодная серьезность. Голос отдавал девичьим, но это легко списывалось на его возраст.

Обучение пошло пугающе быстро. Катя показывала буквы, издавала звуки, а Мимик впитывал их, как сухая земля - воду. Его мозг, жадный до имитации, выстраивал связи мгновенно. Через час в комнате уже звучали не просто звуки, а робкие, ломаные слова.

- Ма-ма… да-й… я… с-мо-гу… - медленно, по слогам выдавливал он.

Катя была в восторге и одновременно в шоке от такой скорости. Она встала, подошла к дверному проему и обернулась. Её глаза лихорадочно блестели.

- Ты молодец, Сёма. Но теперь - самое главное. Посмотри на меня. Если ты сможешь сам подойти ко мне… я буду очень гордиться тобой.

Мимик ухватился за это слово. «Гордиться». Он поднялся со стула, цепляясь пальцами за край стола. Его бледные, идеально гладкие ступни коснулись холодного линолеума.

Первый шаг - и он тут же рухнул. Колени подогнулись, и он с тяжелым, мясным звуком шлепнулся на пол. Катя разочарованно вздохнула, прислонившись к косяку.

- Я… с-мо-гу… - прохрипел он, поднимая голову. В его взгляде не было обиды, только упрямство существа, стремящегося к цели.

Он встал снова, пошатываясь. Сделал шаг - устоял. Сделал второй - и снова падение, на этот раз плашмя, с силой ударившись подбородком. Он не чувствовал боли, только досаду от того, что это огромное тело такое неповоротливое.

В третий раз он замер. Он смотрел на свои ноги, пытаясь осознать, как работает этот сложный баланс. Рывок. Шаг. Еще один. Он шел неуклюже, немного покачиваясь, его руки висели как плети, но он не падал. Ему потребовалось всего три попытки, чтобы освоить то, на что у людей уходят годы.

Он прошел через комнату и подошел к Кате почти вплотную.

- Ты… го-рди-шься мной, ма-ма? - спросил он, глядя ей прямо в глаза.

Катя смотрела на него, и на её лице появилась нервная, дерганая улыбка.

- Да… - выдавила она. - Да, Сёма.

Мимик почувствовал, что цель достигнута. Он вспомнил, как Катя изображала радость. Он решил, что должен сделать так же.

Он улыбнулся. Но он еще не понимал меры. Уголки его губ поползли к ушам, кожа натянулась так сильно, что стала почти прозрачной, обнажая слишком ровные, ослепительно белые зубы. Лицо мальчика превратилось в жуткую, застывшую маску хищника. Улыбка «до ушей» выглядела по-настоящему страшно.

Катя невольно отшатнулась, её спина ударилась о косяк.

- Сёма! Нет! - вскрикнула она. - Не улыбайся так. Это страшно. Сделай… ну, проще. Как я.

Мимик замер. Мышцы лица с влажным звуком сползли на место. Улыбка стала меньше, человечнее.

- Так… хо-ро-шо? - спросил он, заглядывая ей в глаза.

- Так лучше, - выдохнула Катя, чувствуя, как внутри всё дрожит.

В гулком безмолвии квартиры резко и требовательно заурчал живот Кати. Этот звук, по-детски нелепый и честный, заставил Мимика в облике мальчика мгновенно повернуть голову. Он почувствовал дрожь, исходящую из-под её футболки. Для него это не было «голодом» в человеческом понимании; это был первобытный позыв: Мама голодна. Её нужда отзывалась в его живом теле глухим, инстинктивным беспокойством, заставляя мышцы напрячься в готовности помочь.

- Ладно, герой, - Катя шмыгнула носом, стараясь не смотреть в его пустые, зеркальные глаза. - Идем. Будем тебя дальше «очеловечивать», пока мать на работе.

Она протянула руку и обхватила его ладонь. Пальцы Кати невольно дрогнули: кожа Сёмы была слишком совершенной. На ней не было пор, не было мелких ворсинок, она была прохладной и на ощупь напоминала тугой, влажный винил. За этим прикосновением не чувствовалось тепла живого тока крови, только плотная, чужеродная масса, упакованная в человеческий контур.

Она вывела его в коридор, где пахло пылью от старых половиков. Мимик шел уже увереннее, хотя его походка всё ещё напоминала движение шарнирной куклы - он слишком высоко поднимал колени и ставил стопу сразу на всю плоскость, ещё не приноровившись к тому, как люди перекатываются с пятки на носок.

На кухне было зябко. Катя усадила его на колченогий табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Перед Сёмой появилась щербатая тарелка с макаронами-рожками. Они успели слипнуться в одну серую, клейкую массу, подернутую тусклым блеском остывшего жира. Рядом с глухим металлическим звоном легла алюминиевая вилка.

- Так, Сёма. Теперь важный урок. Еда. Повторяй за мной.

Катя села напротив, подцепила вилкой пару рожков и медленно отправила их в рот. Сёма завороженно следил за её челюстями. Он видел, как напрягаются мышцы на её шее, как движется язык. Он взял вилку. Металл в его длинных пальцах казался игрушечным.

Он попытался. Ткнул вилкой в макаронный ком, но рука, еще не привыкшая к такой тонкой моторике, дернулась. Вилка со скрежетом проехала по дну тарелки, выбив неприятный звук, от которого у Кати свело зубы. Макароны разлетелись по столу.

Для Мимика это было верхом нелепости. Его нутро, вечно голодное и требующее объема, протестовало против такого способа. Зачем тратить время на эти железные палки, если его тело требует поглотить всё и сразу?

Он отложил вилку. С влажным хлюпаньем его пальцы нырнули прямо в центр тарелки. Он зачерпнул целую пригоршню липких, холодных макарон. Крахмалистая жижа потекла по его ладони.

- Сёма! - Катя резко перехватила его запястье. Её голос был строгим, почти как у Лидии Павловны. - Не смей. Люди так не едят. Руками - нельзя. Только вилкой.

Мимик замер. Он не почувствовал обиды, но ясно уловил её недовольство. Это было «Правило». Одно из тех тысяч ограничений, которые делали человека - человеком. Если он хочет, чтобы Мама была довольна, он должен усмирить свой голод и терпеть эту неудобную процедуру.

Он медленно, почти нехотя, разжал пальцы. Макароны с вязким шлепком упали обратно в тарелку. Мимик снова взял вилку. В этот раз он был предельно осторожен. Он буквально ввинчивал зубья в макаронную массу, подцеплял по два-три рожка и отправлял их в рот.

Процесс поедания был для него странным. Он чувствовал вкус соли и муки, но это было лишь «эхо» настоящей пищи. Чтобы почувствовать сытость, ему нужно было мясо - волокнистое, пахнущее жизнью. Макароны же просто исчезали в его желудке, как в бездне, не оставляя ничего, кроме легкого привкуса крахмала на языке. Когда тарелка опустела, Мимик всё еще хотел есть - гораздо сильнее, чем до обеда. Но он видел, что Катя закончила, и поэтому просто сложил руки на коленях, копируя её позу.

- Фух… - Катя отодвинула тарелку. - Мать придет поздно, у них там педсовет. Давай прогуляемся. Только…

Она критически осмотрела его. Белобрысый мальчик в синем свитере. В их поселке, где все знали друг друга в лицо, появление «нового» ребенка вызвало бы шквал вопросов уже через пять минут.

- Если я выйду с тобой таким, тетя Зина у подъезда нас живьем съест расспросами. Сёма, - она подошла ближе, - ты можешь стать… другим? Не человеком. Собакой, например? Обычной такой, лохматой. Собак в поселке много, на них никто не смотрит.

Мимик наклонил голову набок. «Собака». В его памяти мгновенно ожил образ того цепного пса, которого он поглотил в сумерках. Его запах - смесь псины, дешевой каши и старой кожи. Его структура костей. Его рык.

- Мо-гу, - вытолкнул он из себя. Голос его стал чуть грубее.

Трансформация была мучительной на вид. Тело мальчика начало оседать к полу, кожа - которая только что была синим свитером и брюками - начала менять текстуру, превращаясь в жесткую, серо-черную шерсть. Кости хрустели, удлиняясь в морду и укорачиваясь в лапах. Спустя десять секунд на линолеуме вместо ребенка стоял коренастый пес, похожий на помесь лайки и дворняги. Только глаза выдавали его - желтые, слишком внимательные и абсолютно немигающие.

Катя отступила, прижав ладонь к губам.

- Господи… каждый раз как первый… - прошептала она. - Ну, пошли, «шарик». Будешь моим телохранителем.

Она накинула пальто, обмотала шею колючим шарфом и взяла ключи. Сёма-пес преданно ткнулся мокрым носом в её колено.

Они вышли в подъезд, где пахло сырым подвалом и жареной рыбой. Катя толкнула тяжелую входную дверь, и в лицо им ударил ледяной воздух тайги. Поселок казался вымершим под низким, свинцовым небом.

----------

Прогулка, правила и взгляд.

Мороз на улице за считанные минуты пробрался под куртку, кусая Катю за щеки и пробираясь к самым костям. Ветер, колючий и злой, швырял в лицо пригоршни ледяной пыли. Сёме в облике коренастого пса было всё равно. Его плоть, плотная и чужеродная, не знала, что такое сужение сосудов или дрожь; он просто ощущал движение ледяного воздуха как механическое давление на шерсть, не более.

- Ну и дубак... - пробормотала Катя, пряча нос в колючий воротник. Она обернулась к псу. - Давай, Сёма, через гаражи срежем. Так быстрее до магазина добежим. Хоть в тепле побудем.

Пес коротко, отрывисто гавкнул. Звук получился удивительно натуральным, хотя внутри это была лишь вибрация его перестроенных связок. Он шел на полшага позади, как и положено верному спутнику. Катя, съевшая тарелку макарон, чувствовала сытость, но внутри её «телохранителя» бушевал пожар. Сухое тесто рожков было для него пустой массой, безвкусным песком, который не давал силы. Его нутро требовало горячего, волокнистого, настоящего. Прежняя рыба хотя бы отдавала рекой и жизнью, а макароны были мертвы. Мимик держал этот голод в узде, сдавливая его волевым усилием, направленным на одну цель - Мама должна быть довольна.

Они свернули с заснеженной дороги в лабиринт гаражей. Атмосфера здесь была траурной и какой-то анархичной. Ржавые железные коробки выстроились в неровные ряды, похожие на склепы забытых великанов. Царила гробовая тишина, которую лишь изредка нарушал скрип сорванного листа железа. Под ногами хрустел наст, перемешанный с кусками автомобильных деталей, битым стеклом и замерзшими кучами дерьма. Углы ворот были безнадежно обоссаны, а в воздухе застыл запах гнилой ветоши и старого машинного масла.

Катя невольно ускорила шаг, стремясь поскорее миновать этот грязный тупик. Ей было неуютно в этой тишине. Сёма тоже прибавил ходу, его лапы бесшумно впивались в грязный снег. Вдруг его уши дернулись. Из-за поворота, где между гаражами скопилась гора мусора, донеслось резкое, наглое карканье.

Ворона. Черная, жирная, наполненная теплом и быстрой, бьющейся жизнью.

Голод, который существо так старательно подавляло, мгновенно перегрыз путы воли. Инстинкт хищника, сработал быстрее, чем Катя успела что-то понять. Сёма рванул с места, взрывая снег мощными толчками лап.

- Сёма! Ты куда?! Стой! - закричала Катя, но пес уже скрылся за углом.

Она побежала следом, проваливаясь в сугробы и ругаясь на ходу. Но Сёма был невероятно быстр. Оторвавшись, он увидел свою цель - три вороны копались в каких-то отходах. Птицы запоздало захлопали крыльями, почуяв смерть. Одна не успела.

Мимик не стал кусать её как собака. Прямо в прыжке его морда начала меняться. Пасть разошлась крестообразно, обнажая черную воронку, усеянную иглами. Он поймал птицу прямо в воздухе. Раздался сочный, тошнотворный хруст - так ломаются сухие спички. Кости крыльев лопнули, теплая, соленая кровь брызнула на его язык, и по жилам разлилась долгожданная мощь. Он методично, с животной жадностью перемалывал перья, плоть и полые кости. Вкус железа и сырого мяса был божественен.

Услышав вдалеке голос Кати, выкрикивающей его имя, в его детском, годовалом разуме вспыхнуло правило: «Люди так не едят». И еще он помнил желание Мамы: «Будь человеком». В его логике всё было просто: если он ест мясо, он должен делать это в человеческой форме, чтобы быть «как они», чтобы Мама гордилась.

Трансформация заняла секунды. Кости сжались, шерсть втянулась, и на месте лохматого пса возник беловолосый мальчик в синем свитере. Он еще не успел проглотить последний кусок, когда Катя, тяжело дыша, завернула за угол.

- Сёма... ты чего убежал... - она осеклась, остановившись в паре шагов.

Мимик стоял посреди грязного прохода, прижав руки к бокам. Он смотрел на неё своим идеальным фарфоровым лицом, пытаясь изобразить ту самую «нормальную» улыбку. Но зрелище было жутким. Весь его подбородок был измазан густой, темной кровью. На воротнике синего свитера расплывалось влажное пятно, а из уголка рта, прямо между безупречно белых зубов, торчало жесткое черное перо.

На Катю накатила такая волна страха, что ноги стали ватными. Это не был ребенок. Это был монстр, который пытался надеть маску человека, забыв вытереть лицо после убийства.

Мимик заметил, как расширились её зрачки. Он понял: опять ошибка. Он быстро провел языком по губам, слизывая кровь, и рукой выдернул перо, заталкивая его обратно в пасть и проглатывая. Затем он рукавом свитера стер остатки трапезы с подбородка, пока его лицо снова не стало идеально чистым и безмятежным.

Катя стояла, вжавшись лопатками в ледяной, изъеденный коррозией бок гаража. Ржавчина пачкала её куртку, но она этого не замечала. Перед ней застыл мальчик, чей облик был воплощением совершенства, но от него веяло тяжелым, тошнотворным запахом смерти. В морозном воздухе, смешиваясь с запахом старого мазута, отчетливо поплыл аромат меди и кислых птичьих внутренностей - Сёма еще не успел до конца переварить свою добычу, и её остатки теплым грузом лежали в его утробе.

- Ты… - Катя сглотнула горькую, вязкую слюну. - Ты что, сожрал ворона? Прямо так? Живьем?

Мимик слегка наклонил голову набок, подражая её недавнему жесту. Он видел, как мелко дрожат её губы, как пар от её дыхания становится рваным. Он хотел, чтобы она гордилась. Он ведь так старался выполнить её недавний приказ - стать как «они».

- Да, - ответил он. Его голос, собранный из обрывков чужих связок, прозвучал неестественно чисто в мертвой тишине гаражного лабиринта. - Я ел как человек.

Он выделил это слово, пробуя его на вкус. В его простом сознании, не знавшем ни добра, ни зла, выстроилась прямолинейная связь: он принял форму мальчика, он заталкивал мясо в рот пальцами, имитируя движение вилки. Он был человеком в момент поглощения массы. Значит, Мама должна была растянуть губы в ту самую «радостную» гримасу.

Катя почувствовал, как по позвоночнику стекает липкий холод.

- Сёма, послушай меня… - она сделала шаг вперед, но тут же отпрянула, увидев, как на его синем свитере, прямо под горлом, расплывается темное, почти черное на морозе пятно крови. - Люди не едят зверей живьем. Слышишь? Никогда. И они… они вообще не едят ворон. Это… это мерзко.

Мимик замер. В его живом мозгу, где мысли двигались медленно и тяжело, началось активное копошение. Он не понимал абстрактного слова «мерзко» - для него мир делился на «полезное» и «бесполезное». Но он видел её лицо. Она была недовольна. По-настоящему недовольна.

Он начал перебирать варианты своей ошибки, как ребенок перебирает сломанные игрушки. Может, она злится из-за того, что птица еще трепыхалась, когда его зубы начали крошить её позвонки? Нужно было сначала дождаться, пока жизнь полностью вытечет из добычи? Или дело в том, что птица была черной? Но вороны были повсюду, они были легкой и сытной целью.

И тут его осенило. Макароны.

Вил-ка. Железный предмет. Дома она злилась, когда он зачерпнул слипшуюся массу рукой. А здесь он рвал плоть пальцами, пачкая это белое, фарфоровое лицо. Значит, он нарушил главное правило - «есть как человек».

Мимик зафиксировал новые запреты. Он не понимал, почему ворон - это плохо, ведь он чувствовал, как его тело наливается силой после горячего мяса, но слово Мамы было для него законом природы, таким же незыблемым, как холод или тьма.

- Не жи-вьем, - повторил он, закрепляя звук. - Не во-рон.

- Ты всё понял? - Катя посмотрела на него с надеждой, за которой скрывалось желание забыть увиденное.

Мимик послушно кивнул. Его лицо снова стало чистым, безмятежным, как у куклы. Через секунду он начал «оседать». Кости мальчика сложились внутрь с влажным, хлюпающим звуком, плоть перетекла, и на грязный, заплеванный снег спрыгнул серый пес. Он коротко вильнул хвостом и ткнулся мокрым носом в Катину ладонь, будто ничего не произошло.

- Пошли уже… - выдохнула девочка, отворачиваясь.

Они двинулись дальше по узкому проходу между ржавыми воротами. Всю дорогу до магазина Катя не могла избавиться от навязчивого видения: Сёма, невозмутимо облизывающий окровавленные губы, заталкивающий черное перо обратно в глотку. Её пугало не само убийство - в их тихом поселке смерть всё еще была чем-то чудовищным, вызывающим у жителей ледяной трепет и парализующий страх. Её пугала его невозмутимость. Он был монстром, который носил маску ребенка так же легко, как она носила школьную форму. И этот монстр был абсолютно, рабски послушен. Это осознание власти над чем-то столь жутким пьянило и пугало одновременно.

Из раздумий её вывела вывеска «Продукты». Магазин стоял на отшибе, окруженный облезлыми, скелетообразными тополями. Ступеньки крыльца были покрыты коркой льда и серой солью. Возле входа пахло пережаренным на старом жире тестом и залежалой капустой.

- Жди здесь, - приказала Катя, останавливаясь у тяжелой двери. - У входа жди. Собакам нельзя.

Мимик в облике пса послушно сел на ледяной бетон. Он не чувствовал мороза. Он замер, превратившись в неподвижное изваяние с желтыми глазами. Вокруг шаркали редкие прохожие в тяжелых ватниках, где-то вдалеке заливались лаем настоящие цепные псы, но Сёма не реагировал. Он ждал свою Маму, методично прокручивая в сознании новые правила: не есть живое, не есть ворон. Он учился быть человеком, и ради её одобрения он был готов жевать сухие макароны вечно.

Холод у магазина «Продукты» был не просто кусючим - он был тяжелым, застарелым, пропитанным едким запахом угольной сажи, дешевого табака и замерзшей мочи у крыльца. Мимик в облике серого пса неподвижно застыл на обледенелых бетонных ступенях. Для него не существовало понятия «замерзнуть» или «устать ждать»; он просто перешел в состояние абсолютного покоя, превратившись в серый нарост на фоне грязного снега. Его желтые глаза были прикованы к дверям, за которыми скрылась Мама.

Тишину прервал захлебывающийся, надрывный лай. К ступеням подбежала мелкая, облезлая дворняга - одна из тех поселковых «шавок», чей дух давно сломлен холодом и голодом, но чей инстинкт всё еще требует обозначать свою территорию. Она дрожала всем своим хилым телом, поджимая хвост к самому животу, и истошно тявкала в сторону Сёмы. В её визге слышался не гнев, а животный, нерассуждающий ужас - она чувствовала, что перед ней не собака, а нечто, лишь притворяющееся ею.

Мимик не пошевелился. Он даже не моргнул. Для него этот визг был не более значимым, чем треск сучьев под тяжестью снега.

Но внезапно всё изменилось.

Существо ощутило на себе тяжесть. Это не был физический контакт, но всё его нутро - каждая жила под кожей, каждое нервное окончание в глубине его аморфной сути - зафиксировало чужое, предельно пристальное внимание. Кто-то смотрел на него. Взгляд был ледяным, как могильная плита, и пах древним лесом, гнилью и чем-то, что было старше самого этого поселка.

Мимик медленно, с тягучей, почтительной грацией хищника повернул голову в сторону черной стены елей, что высилась сразу за рядами покосившихся гаражей. Его зрачки сузились, превратившись в две бритвенно-острые щели. Лес стоял недвижимо, погруженный в сизые, мертвенные сумерки. На мгновение Мимику почудилось, что между стволами скользнуло нечто рыжее, похожее на человека, но в следующую секунду ощущение присутствия растворилось. Неведомый наблюдатель отвел взгляд, оставив после себя лишь саднящий холод в самом центре живого нутра Сёмы.

А шавка продолжала лаять. Она осмелела, подбираясь всё ближе к его лапам, брызгая пенистой слюной и заходясь в хрипе.

Мимик опустил на неё взгляд. Его разум, простой и прямой, как у годовалого ребенка, зафиксировал: это существо маленькое. Оно шумит. Оно мешает ждать Маму. Мама сказала «не есть живое», но если эта шумная мелочь исчезнет сейчас, в этой вязкой тьме, никто и не заметит. Голод, пробужденный кровью вороны, снова шевельнулся в его животе едкой судорогой.

Кожа на его морде начала медленно, беззвучно расходиться. Челюсти, не скованные костями, разошлись неестественно широко, ломая очертания собачьего черепа и превращая голову в жуткую черную воронку. Внутри, в самой глубине глотки, запульсировала тьма, усеянная тысячами влажных, загнутых внутрь игл. Оттуда пахнуло сырым, разлагающимся мясом и первобытной бездной. Мимик уже напряг мышцы для единственного, окончательного броска, который должен был раздавить хребет шавки и навсегда оборвать этот визг…

Дверь магазина с грохотом и лязгом распахнулась.

- Сёма, заждался? - звонкий, резкий голос Кати ударил по тишине двора.

Мимик среагировал мгновенно. С влажным, чмокающим звуком его челюсти захлопнулись, плоть мгновенно срослась, не оставив ни шрама - через долю секунды на ступенях снова сидел обычный пес.

Шавка, заглянувшая в самую пасть преисподней, на мгновение онемела. Её лапы подкосились, она завалилась на бок, и на ледяном бетоне под ней быстро расплылось темное, парящее пятно мочи. Собачонка издала короткий, захлебывающийся скулеж и, не оглядываясь, припустила прочь, скользя на льду и спотыкаясь от ужаса.

Катя, увидев эту сцену, невольно издала короткий, сухой смешок.

- Ну и дурная! - она поправила тяжелую сумку на плече, в которой звякнули банки. - Глянь, Сёма, как она тебя испугалась. Описалась и дёру дала. Видать, ты у меня и правда выглядишь как настоящий волкодав.

Мимик коротко ткнулся влажным носом в её колено. Он не умел улыбаться в этой форме, но его хвост один раз медленно и тяжело качнулся в сторону. Мама была довольна, а значит, мир снова обрел равновесие.

- Ладно, идем домой, - Катя поплотнее затянула шарф и зашагала в сторону пятиэтажек, кутаясь в воротник.

Обратный путь пролегал через те же замерзшие, заваленные мусором дворы. Катя шла быстро, её сапоги с хрустом проламывали наст, а Сёма бежал рядом, бесшумно, почти не оставляя следов на снегу. Вокруг было тихо, поселок казался вымершим, придавленным низким, свинцовым небом.

Когда они подошли к дверям своего подъезда и Катя, чертыхаясь, начала шарить в кармане в поисках ключей, Сёма снова замер.

Взгляд вернулся. На этот раз он был еще более отчетливым - ледяное касание где-то в районе затылка, от которого шерсть на спине встала дыбом. Существо резко обернулось, оскалив зубы. Там, за рядами старых, скелетообразных тополей, у самой кромки леса, воздух будто заколыхался, искажая реальность. На мгновение Мимик увидел две бледные точки - не глаза, а скорее белые провалы, лишенные всякого тепла и жизни. Они смотрели на него, изучая, оценивая, признавая в нем такого же чужака.

Взгляд исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в черных, мертвых кронах деревьев.

- Ну чего ты там застрял? Заходи давай, - Катя толкнула тяжелую железную дверь, которая отозвалась протяжным, заунывным стоном.

Мимик замер на пороге, его ноздри хищно раздулись, жадно ловя тяжелый, хвойный запах чужой, древней силы. Он чувствовал, что это не просто случайный взор - невидимые глаза, скрытых в непроглядном сплетении ветвей, теперь были прикованы к его серой шкурке. Лесные обитатели, эти изломанные тени и звери в масках, почувствовали в нем нечто доселе невиданное. Им было любопытно, им было жадно знать, что за чужак поселился за тонкими стенами человеческого мира. Этот интерес обволакивал Сёму, точно липкая паутина, давая понять, что его маскировка больше не является тайной для чащи. С тихим, почти неслышным ворчанием, он послушно скользнул в темный, зловонный зев подъезда вслед за Катей. Тот, кто наблюдал за ним, просто ушел, но явно дал понять что их встреча неминуема.

----------

Чёрные крылья над мостом.

Остаток вечера в квартире Смирновых протёк в тяжёлой, сонной тишине. Катя уснула быстро, провалившись в глубокий, безрадостный сон без сновидений. У утро встретило её привычным серым полумраком и ледяной водой из крана, которая едва помогла разогнать ватную слабость в теле. Под молчаливым, колючим взглядом матери она наскоро проглотила завтрак и начала собираться.

Перед самым уходом в школу Катя присела перед Сёмой на корточки. В свете тусклого торшера, который они забыли выключить с ночи, её лицо казалось измождённым, с тёмными тенями под глазами.

- Смотри, Сёма. Скучно будет - включай. Только тихо, - прошептала она, ткнув пальцем в тяжёлую кнопку телевизора.

Дверь захлопнулась с окончательным, сухим лязгом. Мимик остался в звенящей пустоте квартиры. Сидеть и смотреть на мерцающие картинки в ящике он не планировал. Его живое, вечно голодное нутро, подстёгнутое недавним вкусом вороньего мяса, требовало свободы. Пространство четырёх стен давило на него, как тесная клетка.

Он подобрался к окну. С его новой, налитой силой плотью повернуть тугой шпингалет было проще, чем сломать спичку. Окно распахнулось, впустив в комнату ледяной, кусачий воздух, который мгновенно превратил пар от его дыхания в иней. Существо взобралось на подоконник. Тело кота начало стремительно опадать, точно проткнутый пузырь. Кости с мокрым хрустом вытягивались, становясь полыми и хрупкими, кожа темнела и грубела, превращаясь в жёсткие, отливающие мёртвой синевой перья. Короткий прыжок в бездну - и вот уже грузный чёрный ворон, тяжело загребая крыльями, взмыл в угольно-чёрное небо.

На улице царила непроглядная, вязкая темень. Зима здесь была жадной на свет, превращая ночи в бесконечные часы ледяного безмолвия. Мимик летел невысоко, чувствуя, как морозный ветер обтекает его обтекаемое тело. Он не полетел за Катей - он и так знал куда она пойдет. Ему было любопытно. Он хотел знать, что ещё скрывает этот посёлок.

Пролетая над речкой, там, где старый, изъеденный ржавчиной железный мост соединял два берега, Мимик заметил движение. Внизу, в пятне болезненно-жёлтого света единственного фонаря, шёл тот самый белоголовый паренёк.

Любопытство, чистое и инстинктивное, заставило его снизиться. Он скользил за мальчиком бесшумной тенью, почти касаясь крыльями заснеженных лап елей. Антон шёл медленно, его сапоги со стоном проламывали наст. В какой-то момент он замер, всматриваясь в темноту обочины.

Мимик сложил крылья и плавно, без единого шороха, опустился на верхушку фонарного столба. Прямо под ним, в глубоком грязном сугробе, сидело нечто. Оно было маленьким, закутанным в пушистую шубку, а лицо скрывала оранжевая маска лисы, которая в этом полумраке казалась настоящей головой зверя с застывшим оскалом. От существа пахло снегом, старой хвоей и чем-то ещё… чем-то, что заставило живое нутро Мимика напрячься.

Антон осторожно подошёл ближе, и в этот момент лиса, резко выпрыгнула из сугроба. Раздался смех - тонкий, лисий, лишённый всякой человеческой теплоты. У них завязался разговор. Мимик слушал, впитывая каждое слово. Его разум годовалого ребёнка фиксировал звуки, связывая их с образами.

В какой-то момент Алиса, так назвал ее Антон, залезла в карман и выудила несколько конфет. Мимик, сидевший на столбе, вдруг почувствовал, как его зрачки сузились до точек. От этих ярких оберток шёл запах. Густой, тошнотворный, пробирающий до самого центра его существа. Запах старого, разложившегося мяса, трупного яда и сладковатой, приторной гнили.

Антон, ничего не подозревая, взял жвачку и отправил её в рот. Алиса ехидно хихикнула, обнажив в полумраке острые зубы. Они вместе зашагали в сторону школы. За ними, трусливо поджимая хвост и поскуливая, плелась та самая облезлая шавка, которую Мимик недавно едва не сожрал у магазина.

Мимик перелетел следом, устроившись на обледенелой ветке прямо у школьных ворот. Он видел, как они остановились в тени массивного здания. Алиса что-то нашептывала Антону, и тот стоял как заворожённый, глядя в пустые глазницы её маски.

Внезапно Антона кто-то окликнул с крыльца. Он обернулся на голос, и в это единственное мгновение Алиса вскинула голову.

Она посмотрела прямо на Мимика.

Её глаза за прорезями маски блеснули хищным, древним огнём. Она ехидно улыбнулась, растягивая рот до самых ушей, и, подмигнув чёрному ворону, молниеносно скрылась за огромным сугробом.

Мимика это не испугало, но он понял: его маскировка не сработала. Эта «лисица» знала, кто сидит на ветке. Она почуяла в нём не птицу, а нечто иное. Чужака.

Антон обернулся и застыл. Алиса пропала. На пустой дороге, подрагивая от холода и собственного страха, осталась только дворняга. Парень недоуменно огляделся, силясь понять, куда исчезла его спутница. В этот момент с крыльца школы донёсся грубый хохот. Там, прячась от ветра за массивными колоннами, курили старшеклассники, то и дело стряхивая пепел в снег и пряча сигареты в кулаках при виде учителей. Один из них, заметив растерянного Антона и плетущуюся рядом шавку, слепил плотный, ледяной снежок. С коротким выкриком он метко запустил его в собаку. Шавка взвизгнула, брызнула мочой на снег и, хромая, скрылась в темноте.

Антон, ссутулившись под тяжестью рюкзака, толкнул массивную входную дверь и исчез в душном нутре школы. Мимик, сидевший на обледенелой ветке в облике ворона, проводил его немигающим взглядом. Ему было любопытно. Туда вечно заходила его мама, а его самого не пускали.

Он сорвался с дерева, черной тенью скользнул за угол здания, в сырой, пахнущий плесенью закуток между кирпичной стеной и старым сараем для инвентаря. Трансформация была стремительной и влажной. Кости с резким треском вытягивались, кожа натягивалась до звона, а перья с тихим шелестом втягивались в бурлящую плоть. Спустя мгновение из тени вышел мальчик. Тот самый «фарфоровый» ребенок с ослепительно белыми волосами, в тёмной куртке и с рюкзаком за спиной, который теперь казался единственно верной формой для этого места.

Мимик зашел внутрь. Воздух в вестибюле был густым и липким: запах мокрой шерсти от сотен пальто, едкая хлорка, которой только что протерли пол, и сладковатый, тошнотворный дух столовской каши. Антон стоял у большой доски с объявлениями, застыв как изваяние.

Мимик подошел ближе, стараясь копировать его походку, но его движения всё равно оставались слишком плавными, лишенными естественной человеческой инерции. Он остановился в паре метров, глядя на то же, что и Антон. На доске, среди расписаний и приказов, висел листок с черно-белой фотографией.

«Пропал мальчик. Вова Матюхин».

Мимик узнал имя. В его живом, примитивном сознании не было понятия «поиск» или «горе». Была только вспышка вкусовой памяти. Холодная, заветренная плоть, хруст промерзших хрящей и тот самый металлический привкус крови, который он слизывал со снега. Для него этот листок был не объявлением, а натюрмортом его недавней трапезы. Он посмотрел на Антона: парень выглядел так, будто он сейчас заплачет. Мимик не понимал этой реакции. Почему этот «заяц» так расстроен из-за картинки?

Антон тяжело вздохнул и побрел вглубь коридора. Мимик двинулся следом. Со стороны они казались странными братьями-близнецами, оба белоголовые, оба потерянные в этом бетонном лабиринте. Но Антон был слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить тень за плечом.

В главном коридоре было шумно. Группа младшеклассников, сбившись в кучу у окна, монотонно, почти трансово напевала считалочку:

- Для медведя, для лисы… зайчик кушать принеси…

Внезапно его уши, способные уловить движение червя под слоем дерна, зафиксировали знакомую вибрацию. Стук каблуков - жесткий, ритмичный. Легкое шлепанье сапожек.

Мама.

Мимик молниеносно нырнул в нишу за старым шкафом с кубками. Он затаил дыхание, его сердце, которое он заставил биться специально для этой формы, замедлило свой ход. Из-за угла вышли Лидия Павловна и Катя. Лицо матери было строгим, губы сжаты в тонкую линию.

- Екатерина, возьми, пожалуйста, - Лидия Павловна остановилась прямо напротив укрытия Мимика и протянула дочери тяжелый журнал в дерматиновом переплете. - Отнеси в класс, я сейчас подойду.

Катя кивнула, приняла журнал с тем ледяным достоинством, которое она обычно хранила для этих стен. Её спина оставалась идеально прямой, а взгляд, острый и надменный, скользнул по коридору, заставляя случайно оказавшихся рядом учеников невольно втягивать головы в плечи. Мимик прошептал одними губами: «Мама».

В этот момент из соседнего класса вывалился крупный парень. От него шел такой резкий, зловонный запах, что Мимик невольно оскалился в темноте. Бабурин пах гнилым салом, немытым телом, дешевыми сигаретами и застарелым потом. Этот запах был настолько биологически «грязным», что даже хищное нутро Сёмы взбунтовалось. Он зафиксировал Бабурина как нечто дефектное, несъедобное - кусок испорченного мяса, который не достоин даже того, чтобы его переварить.

Толстяк громко заржал, когда какой-то пятиклассник споткнулся в дверях, и вальяжно побрел по коридору, задевая всех плечом. Катя проводила его презрительным взглядом и ушла в другую сторону.

И тут раздался Звук.

Это не было похоже ни на что, слышанное в лесу. Школьный звонок - резкий, электрический, сверлящий череп дребезг - обрушился на Мимика как физический удар. Его обостренные чувства превратили этот шум в тысячи раскаленных игл, впивающихся прямо в мозг. В глазах потемнело, кожа на лице запульсировала, едва не выдавая истинную форму. Он с силой прижал ладони к ушам, сжимая челюсти до хруста, пока это безумие не прекратилось.

Когда звонок смолк, коридоры мгновенно опустели. Антон зашел в свой класс, Катя скрылась за поворотом, а Лидия Павловна зашла в учительскую.

Мимик остался один. Звенящая тишина пустых коридоров казалась ему еще более зловещей, чем шум. Он вышел из своего укрытия и сел на пол в тени за шкафом, сложив руки на коленях. Его разум годовалого ребенка не понимал, зачем эти люди заперлись в комнатах и почему они так боятся электрического крика. Он просто решил ждать. Его Мама была там, за одной из этих дверей, и пока она была в этом здании, он никуда не уйдет.

Прошло бесконечно долгие сорок пять минут. Для Сёмы, сидевшего в тени шкафа, время не имело значения, но его тело чутко ловило каждый звук за дверями классов: бубнёж учителей, скрип мела и шарканье ног под партами. И вот снова раздался этот Звук. Электрический визг звонка вспорол тишину, заставив Мимика непроизвольно сжать челюсти до хруста.

Коридоры мгновенно наполнились топотом и криками. Толпа школьников, напоминающая Сёме хаотично движущееся стадо, хлынула в одну сторону - вниз, к запаху еды. Мимик поднялся, отряхнул свои брюки и, не выделяясь из потока, пошел следом. Он просто делал то же, что и все: шел в ногу, держал дистанцию, смотрел в затылки.

В столовой пахло кислыми щами, застоявшимся паром и хлоркой. Мимик встал в очередь. Он внимательно наблюдал, как дети берут подносы, и повторил жест. Когда подошла его очередь, полная женщина в белом чепце шлепнула на его тарелку серый ком вязкой субстанции, полив её сверху желтоватой, жирной жижей.

- Следующий! - крикнула она, не глядя на него.

Сёма сел за длинный стол. Перед ним лежало «это». Пюре с подливой. Он вспомнил уроки Кати, взял алюминиевую вилку и зачерпнул массу. На вкус это было хуже макарон. Склизкая, безвкусная каша, в которой не было ни капли жизни, ни единого волокна, которое можно было бы сжать зубами. Она просто сползала в горло, оставляя лишь крахмалистый налет на языке. Даже промерзшие вороньи кости насыщали его лучше, чем эта переработанная кашица.

Он быстро проглотил порцию, почти не жуя, и замер, выискивая глазами Катю и Антона. Они были здесь. Катя сидела с подругами, прямая и надменная, а Антон, неловко балансируя с подносом, пробирался к своему месту. В его стакане опасно плескался темно-красный компот.

Внутри Мимика шевельнулось странное, примитивное чувство. Он не любил этого «Зайца». От паренька всё еще едва уловимо несло тем самым сладковатым запахом гнили - запахом лесной Лисицы и тех странных конфет, что она ему дала у моста. Для Сёмы всё, что пахло лесом и его обитателями, было прямой угрозой для Мамы.

В этот момент Сёма заметил, как навстречу Антону, вальяжно помахивая плечами, идет Бабурин. Толстяк, явно заприметив новичка, «неудачно» качнулся корпусом. Удар жирным плечом был намеренным и сильным. Антон охнул, его руки дрогнули, и стакан с липким, сладким компотом опрокинулся прямо на его свитер. Темное пятно расползалось по ткани, а ягоды из компота скользнули вниз.

Бабурин прошел мимо, громко и противно заржав. Мимик смотрел ему в спину, запоминая это проявление человеческой жестокости.

Внезапно его обзор перекрыли две девочки. Они подошли к самому столу и остановились, рассматривая его с нескрываемым изумлением. На вид им было лет по десять-одиннадцать. Они буквально впились взглядами в его белые волосы и слишком правильные, лишенные изъянов черты лица.

- Ой, ты кто? - спросила та, что была повыше, с тугими косичками. - Мы тебя раньше не видели.

Мимик поднял на них взгляд. Он вспомнил, как они звали друг друга - «Маша» и «Рита».

- Сёма, - коротко ответил он, копируя интонации Кати.

- А фамилия какая? - Рита прищурилась. - Ты в каком классе? Сколько тебе лет?

Мимик замолчал на пару секунд. Его мысли, простые и путаные, сложились в одну картинку. Мама - Катя. У мамы фамилия Смирнова. Значит, он тоже должен быть частью семьи.

- Смирнов. Десять лет, - выдал он.

Девочки переглянулись. В их глазах читалось недоумение.

- Смирнов? - Маша нахмурилась. - У Катьки из шестого вроде нет братьев… Или ты двоюродный?

Мимик не знал, что такое «двоюродный». Он просто кивнул, решив, что это будет хорошим ответом. Девочки пожали плечами и, перешептываясь, ушли, то и дело оглядываясь на «белобрысого красавчика».

Остаток дня слился в череду звонков и пустых коридоров. Мимик ждал. На перемене перед последним уроком он снова увидел Антона. Парень стоял в коридоре, пытаясь оттереть пятно со свитера, прямо рядом с группой девочек, среди которых была и Катя.

Бабурин, заскучавший на перемене и решивший окончательно донять новичка, разогнался и с силой толкнул Антона в спину. Парень, не ожидавший удара, полетел вперед, прямо в толпу. По инерции он врезался в Катю, упираясь лицом ей в грудь. Они оба не удержали равновесия и с грохотом повалились на пол.

Катя вскрикнула - коротко, испуганно. Гулкий звук удара её затылка о линолеум отозвался в голове Мимика физической болью.

Внутри него всё вскипело. Горячая, густая волна ярости залила его сознание, разрывая его напускное спокойствие. Маме причинили боль. Его мир, его солнце, его кормилица и наставница пострадала. В его жилах будто потекла раскаленная смола. Челюсти непроизвольно сжались, а зрачки сузились до невидимых точек. Неважно, кто именно толкнул, и неважно, кто упал сверху - причина боли Мамы была перед ним. Медленно, с пугающей грацией, Сёма начал приближаться к упавшим, и его руки в карманах брюк начали менять форму, превращаясь в нечто, способное разрывать плоть.

----------

Вкус наказания.

Внутри Сёмы всё превратилось в кипящий, густой свинец. В голове, лишенной человеческих мыслей, пульсировало одно-единственное, багровое желание: вцепиться в горло тому, кто толкнул, и тому, кто упал сверху, раздробить их хрупкие кости и выпить их крики вместе с горячим током жизни. Его маскировка - эта безупречная фарфоровая оболочка - начала плавиться и трещать под напором первобытной ярости, которую он не умел сдерживать.

Правый глаз мальчика вдруг дернулся, веко поползло вверх, обнажая радужку, залитую ядовитым, лихорадочным желтым светом. Зрачок вытянулся в узкую, бритвенно-острую вертикальную щель. Верхняя губа приподнялась в судороге, обнажая зубы, которые на глазах удлинялись, превращаясь в неровные костяные иглы, разрывающие нежную розовую ткань десен. Мимик сделал тяжелый, рваный шаг к барахтающимся на полу Антону и Кате, и его пальцы в карманах брюк уже начали удлиняться, превращаясь в костяные когти, рвущие ткань изнутри.

Антон, захлебываясь собственным испуганным дыханием и путаясь в руках, быстро поднялся. Он выглядел жалко: светлая рубашка была испорчена огромным, липким пятном от компота, похожим на гнилую рану. Он протянул руку Кате, силясь помочь, но та лишь полоснула его ледяным, полным ядовитого презрения взглядом.

- Не трогай меня, - выплюнула она, игнорируя его жест и поднимаясь самостоятельно. Её голос звенел, как бритва, падающая на кафель.

Она резко встряхнула волосами, и в этот момент прямо за её плечом промелькнула бледная, неестественно быстрая тень. Катя краем глаза заметила это движение и мгновенно, на уровне древнего инстинкта, узнала своего Сёму. Она не раздумывала ни секунды. Её рука метнулась вперед и с силой, до белых костяшек, вцепилась Сёме в шиворот, прямо над верхним позвонком. Это было похоже на то, как хозяин оттаскивает за поводок бешеного пса, уже занесшего лапу для смертельного прыжка.

Мимик замер. Ощущение её пальцев, впившихся в его плоть, подействовало на него как удар током. Жар внутри начал остывать, превращаясь в привычное, тягучее и тяжелое послушание. Желтый глаз медленно округлился, возвращая себе человеческий вид, а клыки с влажным хлюпаньем втянулись обратно, оставив на губах лишь крошечные, быстро затягивающиеся капельки крови.

Катя притянула его к себе почти вплотную. Мимик чувствовал запах её духов, смешанный с запахом гнева. Она обжигала его ухо горячим, ядовитым шепотом:

- Не лезь. Не знаю, что ты тут забыл, но не смей лезть. Ты меня понял?

Сёма послушно кивнул, его тело всё ещё мелко вибрировало от остатков нерастраченной ярости. Он сделал два шага назад, растворяясь в тени за её спиной, превращаясь в безмолвный аксессуар «королевы».

Бабурин, стоявший неподалеку, зашелся в противном, булькающем хохоте. Для него это было высшим наслаждением - видеть новенького, впечатавшегося лицом в Катю. Катя же, мгновенно надев маску надменного холода, посмотрела на Антона как на кучу мусора.

- Ты… извращенец недоделанный, - её голос разнесся по коридору, заставляя детей в дверях классов замереть. - Я маме всё расскажу. Ты специально на меня прыгнул, да? Она всё передаст директору, и тебя вышвырнет отсюда к чертовой матери, в интернат для дебилов поедешь. Ты хоть понимаешь, что я с тобой сделаю?

Антон открыл рот, его лицо пошло багровыми пятнами от унижения.

- Я… я не специально, меня толкнули! - его голос сорвался, но Бабурин, ухмыляясь, с силой пихнул его локтем под дых.

Антон охнул и снова повалился на грязный пол. Толстяк навис над ним, точно мясная гора, тыча коротким пальцем в грудь паренька. И тут произошло то, чего Мимик не ожидал: Антон, чей предел был окончательно сорван, резко выпрямился и с глухим, мясным звуком врезал Бабурину прямо в челюсть. Бабурин отшатнулся, его глаза остекленели, а из разбитой губы на пол упала тяжелая красная капля. В этот момент школьный звонок - этот невыносимый, сверлящий электрический визг - вновь распорол тишину.

Дети начали разбегаться. Катя, взяв руку Сёмы, потащила его прочь от толпы. Она вела его по бесконечным коридорам, мимо учительской, где пахло старой бумагой и лекарствами, в самый дальний тупик. Там пахло пылью, сыростью и старыми половыми тряпками.

Она отпустила его руку и обернулась. Лицо её было искажено, но теперь в нём не было театрального гнева - только чистая, концентрированная злоба, направленная на него. Сёма замер, понурив голову. Он чувствовал, что «мама» хочет его ругать, и это чувство было тяжелым, как камни в желудке.

- Ты что тут устроил?! - Катя почти кричала шепотом, её пальцы больно впились в его плечи. - Дома сидеть! Я тебе что велела? Ты понимаешь, что было бы, если бы ты его здесь вскрыл при всех?

Мимик молниеносно отреагировал на её ярость, уменьшаясь в размерах и пряча взгляд. Он не чувствовал раскаяния, он не понимал «социальных последствий», но он чувствовал её страдание, и это причиняло ему почти физический дискомфорт.

Катя вздохнула, закрыв лицо руками. Её пальцы дрожали. Злость медленно перетекала в странное, пьянящее чувство власти. Она посмотрела на Сёму.

- Всё. Вали домой. Стань собакой, вороной - мне плевать. Просто исчезни из школы.

Мимик поднял на неё глаза. В его детском разуме всё ещё не сходились части мозаики.

- Но… ма-ма… - голос его был ломким, чужим. - Они… сделали тебе боль-но. Должны быть… стерты. Я за-щи-щаю.

Катя на мгновение замерла. В этом грязном, холодном коридоре, где её никто по-настоящему не любил, этот монстр признавал её своей высшей ценностью. Ей стало приятно от этой мысли.

- Слушай меня, - она коснулась его холодной щеки. - Людей нельзя убивать по такой мелочи. Это правило. Новое правило: не убивать без моей команды. Понял?

Сёма послушно кивнул, впитывая звук её голоса.

- Хотя… - Катя ехидно, по-змеиному прищурилась, и в её глазах блеснула искра настоящего безумия. - С этим куском сала, Бабуриным… делай что хочешь. А вот Антона - не смей трогать. Понял? Его - никогда.

- По-чему? - Мимик искренне не понимал разницы между этими двумя.

Катя не ответила. Она лишь поправила свои волосы и указала на выход.

- Потому что я так хочу. А теперь - пошел домой.

Сёма послушно кивнул. Он развернулся и побрел к дверям. Сёма запомнил: Бабурин - добыча. Антон - табу. Мир людей становился сложнее, но охота на Бабурина обещала быть интересной.

Сёма скользнул за угол школьного здания, в узкую щель между кирпичной кладкой и почерневшими от сырости сараями, где обычно хранился уголь и старый инвентарь. Здесь, в глубокой тени, сугробы были девственно чистыми и пахли замерзшей пылью. Человеческая форма была для него такой же естественной, как и любая другая; он не чувствовал ни веса тяжелых ботинок, ни давления рюкзака, воспринимая одежду как часть собственного тела. Мальчик замер, и его плоть, послушная и текучая, приготовилась сменить один облик на другой.

Трансформация была быстрой и отвратительной. Раздался влажный, торопливый хлюп, точно кто-то раздавил ногой перезрелый плод. Кости с резким треском начали сворачиваться внутрь, синий свитер и брюки - живая, теплая ткань его собственного тела - забурлили, превращаясь в густую черную слизь. Через мгновение из этой копошащейся массы, похожей на лужу сырой нефти, вынырнул крупный ворон. Птица встряхнулась, расправляя жесткие, отливающие мертвенной синевой перья, и взмыла вверх, оставив на снегу лишь быстро замерзающий отпечаток.

В его примитивном сознании, застрявшем на уровне годовалого ребенка, выжженным клеймом горела одна мысль: «Мама сказала не трогать Антона». Он не понимал человеческих причин, но для него приказ был законом. Антон был помечен. Антон был неприкосновенным.

Мимик сделал круг над школой, широко загребая крыльями холодный воздух. Сверху поселок конца девяностых казался серым, неуютным эскизом на белом листе. В самом центре кучно стояли несколько пятиэтажных хрущевок, школа и единственный магазин с облезлой вывеской. Но этот «городской» островок быстро заканчивался: за рядами покосившихся железных гаражей начинались бесконечные улицы частного сектора. Деревянные дома с заснеженными крышами и темными провалами окон теснились друг к другу, пока окончательно не упирались в молчаливую стену тайги.

Среди редких прохожих он быстро вычленил Антона. Тот шел, втянув голову в плечи, пахнущий липким страхом и тем самым сладковатым «лесным» душком. Парень завернул за угол школы, в укромное место, скрытое от окон и любопытных глаз, и начал звать:

- Алиса! Алиса, ты тут?

Ворон сложил крылья и камнем рухнул на ветку старой березы. Он видел, как из огромного, пышного сугроба с надрывным, почти истеричным смехом выскочила рыжая фигура. Алиса - девочка в меховой шубке и оранжевой маске лисы. От неё разило хвоей, застарелой гнилью и звериным потом. Мимик почувствовал, как внутри его птичьего горла что-то коротко клацнуло. Он знал, что эта девчонка в маске его видит. Она чувствовала его присутствие так же ясно, как он чувствовал её вонь.

Они пошли в сторону дома Антона, постепенно оставляя позади жилые кварталы и углубляясь в лабиринт деревенских заборов. Мимик полетел следом, перескакивая с ветки на ветку, стараясь не попадать в пятна тусклого света от редких фонарей.

Вскоре он заметил движение позади. Трое теней, пригибаясь, следовали за парой по пятам, стараясь оставаться в тени заборов и редких деревьев. В центре, тяжело переваливаясь и хрипло дыша, шел Бабурин. От него исходил запах «испорченного мяса» - злоба в нем была такой густой, что казалась осязаемой. Мимик замер на лету. В голове всплыл голос Мамы: «С этим куском сала… делай что хочешь». Разрешение было почти физическим удовольствием. Это значило, что Бабурина можно стереть. Растворить. Сожрать.

Сёма опустился на толстую, обледенелую ветку древнего дуба, стоявшего у обочины просёлочной дороги, уже совсем недалеко от дома Антона. Дерево было почти мертвым, его сучья напоминами скрюченные пальцы мертвеца. Благодаря своим чувствам, Мимик слышал каждое слово внизу, каждое сбивчивое дыхание Антона и издевательский шепот Бабурина. Компашка окружила Антона прямо здесь, на пустынном отшибе, где дорога петляла между сугробами и заброшенными огородами.

Внезапно Сёма ощутил толчок. Дерево вздрогнуло под чужим весом. У самого основания дуба стояла Алиса. Она смотрела не на драку, а вверх, прямо в черные бусины глаз ворона. С поразительной ловкостью она взобралась по стволу, цепляясь за выступы коры маленькими руками в меховых варежках. Её движения были быстрыми и уверенными, как у привыкшего к лесу ребенка.

Она забралась на ветку и села рядом, едва не коснувшись его крыла. Маска лисы в сумерках скрывала её лицо, а пушистая шубка делала её похожей на диковинного зверька.

- Можно присо-единиться? - пропела она, усаживаясь поудобнее и поправляя воротник.

Мимик промолчал. Птичье горло не могло рождать слова, да и отвечать этой «гнили» он не собирался. Она была лишь помехой на фоне его будущей добычи.

Алиса не затыкалась. Она пододвинулась еще ближе, обдавая его запахом цитруса и хвои. Её голос стал вкрадчивым, колючим:

- Странный ты. Что ты такое? Ты не наш, не лесной… От тебя пахнет пустотой, птичка. Глубокой такой, голодной ямой. Ты точно не отсюда.

Мимик не реагировал. Он смотрел вниз, где Бабурин уже схватил Антона за воротник.

- Почему молчишь? Чего как в рот воды набрал? - Алиса начала раздражаться. Её пальцы в рукавицах начали быстро мелькать перед его глазами. - Эй! Ау! Ты там живой вообще?

Она подалась вперед, загораживая своей лисьей мордой весь обзор. Её маска оказалась в сантиметре от его клюва.

Это была фатальная ошибка.

Внутри Мимика что-то коротко и яростно лязгнуло. Пространство перед глазами должно было принадлежать только ему. Ворон резко, с молниеносной скоростью, недоступной ни одной птице в мире, раскрыл пасть. Но это не был клюв. Голова ворона разделилась на пять частей, обнажая бездонную черную воронку, усеянную тысячами влажных, вибрирующих игл. Из глубины его нутра пахнуло сырой землей, медью и абсолютной бездной, в которой не было ни света, ни тепла. Он попытался сомкнуть этот капкан на голове девочки.

Алиса успела. Она буквально рухнула с ветки вниз, чудом зацепившись за нижний сук. Её смех мгновенно оборвался.

- Ух… какой… агрессивный, - выдавила она из себя, пытаясь вернуть голосу прежнюю наглость.

Но маска не могла скрыть правды. Алиса дышала часто, со свистом. По её вискам, под мехом шубки, стекал крупный холодный пот, а руки, вцепившиеся в дерево, заметно дрожали. Она только что заглянула в нечто, что было гораздо древнее и голоднее её леса. Она испугалась. По-настоящему, до самой глубины своей изломанной сути.

Мимик не стал преследовать её. Он просто закрыл пасть, вновь становясь обычной черной птицей, и вернулся к наблюдению за Бабуриным. Лисица была для него лишь назойливой мухой.

- Ну и скучный ты, - бросила она, торопливо сползая по стволу. - Ладно. Пока. Надеюсь, в следующий раз ты будешь более разговорчее.

Она попыталась ехидно улыбнуться, но тут же сорвалась на бег, стремясь как можно быстрее оказаться подальше от этого дерева и того, что на нем сидело.

Сёма проводил её безразличным взглядом.

Сумерки на проселочной дороге сгустились до состояния грязного киселя. Стычка внизу достигла своего апогея, пропитавшись запахом дешевого табака и застоявшегося страха. Антон, еще утром казавшийся Мимику лишь испуганным «зайцем», теперь стоял прямо, и его голос, обретший стальную жесткость, резал тишину короткими, хлесткими фразами. Он не просто отвечал - он методично, слово за словом, втаптывал Бабурина в дорожную грязь, обнажая всю низость и трусость этого вечного «принеси-подай» перед лицом тех, кому он так старался угодить.

Бабурин взревел - звук был больше похож на хрип раненого кабана. Он бросился вперед, его тяжелые ботинки месили подтаявший снег. Но Антон был быстрее. Единственный удар в челюсть - сухой, костяной звук - и равновесие окончательно покинуло Бабурина. Его ноги разъехались на ледяной колее, и он с тяжелым, чавкающим звуком рухнул плашмя.

Раздался отчетливый звук лопнувшего пузыря. Бабурин упал спиной прямо в кучу свежего собачьего дерьма, которое скрывалось под тонкой коркой наста. Вонь застарелой псины, перемешанная с резким запахом его собственного пота, мгновенно заполнила пространство.

Парни, которые обычно лишь терпели его рядом ради мелких поручений и забавы, замерли. В их мире всё было просто: мальчик на побегушках, оказавшийся столь жалким, больше не стоил даже их ленивого покровительства. Один из них подошел к лежащему и с силой, от души, впечатал носок тяжелого сапога ему в бок.

- Тьфу, позорище… - сплюнул он прямо на куртку Бабурина. - Обтекай, свинья.

Другой тут же присоединился к «пиршеству». Удары сыпались один за другим - в живот, в бедра, в лицо. Бабурин только хрипел, закрывая голову руками и втираясь спиной в нечистоты всё глубже. Закончив, парни повернулись к Антону. В их взглядах теперь читалось то самое кривое, звериное уважение, которое в этом поселке ценилось выше денег.

- Ладно, Тоха. Извини, если чё. Пойдем, проводим, - бросил один из них. Вся троица, оставив Бабурина скулить в сугробе, зашагала в сторону домов.

Сёма, сидевший на ветке дуба в облике ворона, проводил их взглядом. Его зрачки сузились до точек. Мама сказала: Антона не трогать. Но этот… вонючий… Мама разрешила.

Ворон камнем упал вниз. Еще в воздухе его плоть начала бурлить. Влажный, торопливый хлюп, треск распрямляющихся костей, и на грязный снег перед Бабуриным опустился мальчик. Беловолосый, идеально симметричный, в синем свитере, который был частью его собственного тела. Сёма медленно, с грацией хищного зверя, подошел к лежащему и нагнулся над ним, заглядывая прямо в залитые слезами и кровью глаза.

Бабурин поднял голову. Его лицо превратилось в грязную маску.

- Ты… ты еще кто… - прохрипел он, узнавая «братца» Смирновой. - Пошел вон, урод! Слышишь? Я тебя… я тебя закопаю!

Сёма не отвечал. Он просто смотрел. Его взгляд не был человеческим - в нем не было ни жалости, ни злости, только холодное любопытство. Бабурин, скорее от отчаяния, чем от смелости, решил отыграться на слабом. Он поднялся, пошатываясь, и начал тыкать коротким, грязным пальцем Сёме в грудь.

- Понял меня? Ты труп! Ты и твоя сестричка…

Это произошло в мгновение ока. Мимик не замахивался. Его пасть просто раскрылась, преодолевая анатомические пределы, с влажным треском рвущейся кожи по краям. Четыре ряда иглообразных зубов мелькнули в темноте. Короткий, сухой щелчок.

Бабурин замер. Он смотрел на свою руку, где на месте указательного пальца теперь зиял рваный, сочащийся кровью обрубок. Палец исчез. Сёма даже не стал жевать. Едва мясо коснулось его языка, всё его существо содрогнулось от биологического отвращения. Вкус был омерзительным: он пахло тем самым школьным коридором - застарелым жиром, потом, дешевым табаком и какой-то внутренней гнилью. Это было «грязное», несъедобное мясо. Лицо мальчика мгновенно исказилось брезгливостью, и он почти сразу, с резким звуком, выплюнул палец обратно в грязный снег.

- Пло-хо, - хрипло выдавил он. - Горь-ко.

Бабурин наконец закричал. Звук был тонким, визгливым, лишенным всякой мужественности. Он рухнул на колени, баюкая покалеченную кисть. От шока его тело сдалось - темное, парящее на морозе пятно мочи быстро расплылось по его брюкам.

- Тот, кто… навредил Ма-ме… будет стерт, - произнес Сёма. Голос его звучал как окончательный приговор.

Бабурин вскочил и, спотыкаясь, бросился бежать. Он бежал не к людям, а вглубь чащи, обезумев от боли и хтонического ужаса. Мимик не спешил. Он шел следом, шаг в шаг, сохраняя одну и ту же дистанцию. Его походка была размеренной, пугающе уверенной. Он был хищником, который изматывает жертву, наслаждаясь запахом её закипающей крови.

Бабурин продирался сквозь кусты, ветки хлестали его по лицу, вырывая клочья кожи. И вдруг он уперся в него. Черный как смола, перекошенный железный гараж стоял посреди пустого поля, где его не могло быть. Его стены казались не из металла, а из самой сгустившейся тьмы.

Бабурин, не соображая, бросился к дверям, колотя в ржавое железо здоровой рукой. На третий стук створка со стоном приоткрылась. Мимик, вышедший из леса, почувствовал, как его добыча ускользает. Его тело начало наливаться тяжестью, готовясь к рывку.

Но из темноты гаража высунулась рука. Она была неестественно длинной, пепельно-серой, с пальцами, напоминающими сухие лапы паука. Рука мгновенно обхватила Бабурина за шею и с невероятной силой втянула его внутрь. Вопль парня оборвался на полуслове, когда створка захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом.

Спустя мгновение гараж… исчез. Он просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь резкий запах озона и примятый снег. Мимик остался стоять в одиночестве посреди поля. Его добычу украли. Кто-то другой, сильный и быстрый, забрал его законный «мусор».

В лесу стало тихо. Лишь тихий, ехидный смешок, донесшийся откуда-то сверху, из ветвей елей, разорвал эту тишину. Кто-то наблюдал за ним. Кто-то был очень доволен этим вечером.

----------

Антон.

Мимик ещё долго стоял посреди мёртвого, заваленного серым снегом поля. В воздухе, тяжёлом и неподвижном, всё ещё висел едкий, до тошноты знакомый запах озона, перемешанный с ароматом старой ржавчины и подвальной плесени. Его добычу украли. Кто-то другой - длинный, пепельно-серый и быстрый - забрал его законный «мусор».

В голове Сёмы, всё ещё простой и лишённой сложных человеческих понятий, ворочалась тяжёлая, холодная мысль. Мама разрешила убить Бабурина. Мама хотела, чтобы этот вонючий, потный комок жира перестал существовать. Сёма знал: если он принесёт ей весть о его конце, она растянет губы в той самой редкой, приятной гримасе. Она будет… весёлой. Но он упустил добычу. Он позволил Чёрному Гаражу захлопнуть пасть раньше, чем сам успел закончить охоту.

Сёма решил: Мама не должна узнать о провале. Никогда.

Он замер, и его плоть привычно забурлила. Кости мальчика с влажным хрустом сложились внутрь, синий свитер всосался в кипящую массу, и через несколько секунд из кучи серой слизи вынырнул крупный ворон. Сёма тяжело, со свистом взмахнул крыльями, поднимаясь над лесом.

Посёлок внизу казался огромным кладбищем бетонных коробок. Окна хрущёвок гасли одно за другим, точно закрывающиеся глаза мертвецов. Люди зарывались в свои одеяла, стараясь не слышать вой ветра и скрежет веток по стеклу. Мимик подлетел к знакомому дому, сел на обледенелый отлив окна на третьем этаже и негромко постучал клювом в стекло. Тук. Тук-тук.

Внутри послышался шорох. Катя, заспанная, в тонкой ночной сорочке, подошла к окну. Она щёлкнула шпингалетом, и в комнату вместе с чёрной птицей ворвался обжигающий холод.

- А, это ты, Сёма… - пробормотала она, потирая глаза. Её голос был густым и хриплым. - Заходи уже. Ночь глубокая, где тебя носило… Ложись.

Мимик не ответил. Едва коснувшись пола, он перетёк в серого котёнка. Одним прыжком он оказался на кровати, свернулся клубком в ногах Кати и закрыл свои основные кошачьи глаза. Но он не спал. Как только дыхание девочки стало ровным и тяжёлым, под густой серой шерстью на его спине и боках бесшумно приоткрылись сотни крошечных глаз. Влажные, лишенные век, они не мигали. Они смотрели во все стороны сразу, впитывая каждую тень, следя за дверью и окном. Это был его режим «ожидания» - инстинкт зверя, который никогда не позволяет себе быть застигнутым врасплох.

Так прошло три дня. Дни сливались в серую череду электрических звонков, запаха мела и тишины в пустой квартире. На четвёртое утро Катя потянулась, заставив кровать жалобно скрипнуть, и ушла в ванную. Сёма открыл глаза, но не поспешил за ней. За эти дни он выучил каждое её действие: Потягивание, Умывание, Завтрак.

Он лениво спрыгнул на пол и пошёл на кухню. Там, в его тарелке, уже лежало угощение от Лидии Павловны - пара кусков сырой речной рыбы, покрытой слизью, и немного молока. Рыба пахла тиной, холодной водой и слизью.

Сёма припал к тарелке. Его челюсти разошлись шире, чем положено коту, и он вцепился в скользкую плоть окуня. Раздался быстрый, сочный хруст - зубы Мимика легко перемалывали хребет, дробя мелкие косточки в муку. Он чувствовал, как холодная, пресная кровь рыбы стекает по горлу. Это была правильная еда. Чистая.

Еда напомнила ему о Бабурине. Сёма вспомнил вкус того пальца и то, как он выплюнул его почти сразу. Бабурин был омерзителен. На вкус он был как испорченное мясо, пропитанное мочой, дешёвым табаком и какой-то внутренней, человеческой гнилью. Бабурин был настолько противным, что даже Сёма, способный переварить обледенелую ворону, почувствовал тошноту. Видимо, человек может быть настолько плохим внутри, что его мясо превращается в яд.

Катя зашла на кухню. Она выглядела напряжённой, её пальцы нервно теребили лямку рюкзака.

- Всё, Сёма, поели - и хватит. Пора в школу, - она привычно отодвинула в сторону стопку тетрадей, освобождая место в рюкзаке. - Там до сих пор жуть что творится из-за этого Бабурина… Учителя на взводе, милиция каждый день по коридорам ошивается. Давай, запрыгивай, как обычно.

Она раскрыла сумку, указывая на знакомое тёмное нутро, пахнущее старыми ручками и бумажной пылью. Сёма знал, что делать. Чтобы оставаться рядом с Мамой и не привлекать лишнего внимания, он уже не первый раз выбирал форму самого незаметного обитателя школьных сумок - крошечного рыжеватого хомяка.

Мимик посмотрел на рюкзак. Его тело начало стремительно уменьшаться. Шерсть стала рыжеватой и более мягкой, уши округлились, а кости с сухим треском сложились, становясь крошечными и хрупкими. Через мгновение на столе сидел комок меха. Его сердце застучало так быстро, что казалось, будто внутри работает маленький, бешеный мотор.

Он послушно засеменил к рюкзаку и юркнул внутрь, зарываясь между учебником истории и пеналом. Там было душно и темно, но для Сёмы это была надёжная нора.

Катя застегнула молнию, оставив лишь крошечную щелочку, накинула рюкзак на плечи и вышла из квартиры.

Но немного вернемся в прошлое, на два дня назад. То утро в квартире Смирновых было пропитано липким, серым туманом, который просачивался сквозь щели в старых рамах, принося с собой запах угольной гари и застывшего железа. Лидия Павловна, чье лицо в утренних сумерках казалось маской из плохо обожженного гипса, металась по прихожей. Перед приходом комиссии в школу она была взвинчена до предела; каждое её движение было резким, как удар хлыста.

- Катя, завтракай быстро и в школу, - бросила она, натягивая тяжелое пальто, пахнущее нафталином и старой бумагой. - И за этим… Сёмой присмотри. Чтобы из комнаты ни шагу. Если найду хоть одну зацепку на шторах - вышвырну обоих.

Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Как только звук шагов матери затих в гулком подъезде, серый комок шерсти, сидевший на выцветшем ковре, пришел в движение. С влажным, торопливым хлюпаньем, напоминающим звук разрываемой сырой ткани, кости удлинились, плоть забурлила, перетекая из одной формы в другую. Через мгновение на кухонный стул рядом с Катей сел беловолосый мальчик. Его синий свитер, мягкий и на вид теплый, на самом деле был лишь плотным слоем его собственной перерожденной кожи.

Катя доедала кашу, которая уже успела подернуться скользкой пленкой. Она оперлась на спинку стула, обхватив ладонями кружку с мутным, почти черным чаем, и пристально посмотрела на Сёму. В её взгляде не было нежности - только холодный расчет и капля того самого азарта, с которым дети отрывают крылья мухам.

- Ты ведь не останешься дома, да? - спросила она, и голос её прозвучал неестественно громко в пустой квартире.

Мимик поднял на неё свои пустые, зеркальные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме её лица. Его речевой аппарат, который он настраивал всё это время, наконец-то поддался. Больше не было мучительного растягивания букв; теперь слова выходили из него ровными, хотя и лишенными всякой эмоциональной окраски.

- Я пойду. С тобой. Мама, - ответил он.

Катя вздохнула, ставя кружку на стол. Она понимала, что запирать это существо - всё равно что пытаться удержать туман в кулаке. Он уже научился открывать любые замки, просачиваться в щели и оборачиваться птицей. Если он придет в школу в облике этого пугающе безупречного мальчика, их обоих ждет вивисекция в какой-нибудь закрытой лаборатории.

- Ясно… - прошептала она, прикусив губу. - Но как мальчик ты туда не пойдешь. Слишком много лишних глаз. Нам нужно что-то… маленькое.

Она ушла в комнату и вернулась с тяжелым, облезлым томом «Детской энциклопедии». Книга пахла пылью, старым клеем и чем-то мертвым - так пахнут вещи, которые десятилетиями лежали в темноте. Катя с сухим шелестом перелистывала пожелтевшие страницы, пока не наткнулась на нужный разворот.

- Вот, - она ткнула пальцем в цветную иллюстрацию. - Превратись в него.

На картинке был изображен золотистый хомяк. Мимик склонил голову, разглядывая рисунок. Он пододвинул книгу к себе, коснувшись пальцем глянцевой бумаги. Под его кожей на мгновение пробежала судорога.

- Не жи-вое, - прохрипел он, и его голос на секунду сорвался на звериное рычание. - Мама, я не могу… скопировать это. В нем нет тепла. Нет запаха. Нет ритма.

Для Мимика копирование всегда было связано с ритмом жизни. Ему не обязательно было убивать, чтобы принять чужой облик - достаточно было услышать стук сердца, уловить частоту пульса, чтобы его собственная плоть послушно отозвалась. Но без поедания копия оставалась лишь пустой оболочкой, лишенной памяти, эмоций и характера - всего на пятьдесят процентов от оригинала. Истинное, стопроцентное слияние требовало крови и хруста костей. Плоское же изображение в книге было для него лишь набором холодных пятен, в которых не билось сердце.

- Если ты это сделаешь, - Катя наклонилась к нему так близко, что он почувствовал запах её мятной пасты, - я прощу тебе всё. И то, что ты сбежал, и то, что пугаешь меня по ночам своими глазами. Я буду очень… очень рада.

Слово «рада» ударило по его сознанию, как электрический разряд. «Радость Мамы» была для него высшим топливом, единственной причиной сохранять эту неудобную человеческую форму.

Он сосредоточился. Его лицо стало еще бледнее, а зрачки расширились, поглощая скудный свет кухни. Он впился взглядом в рисунок хомяка, рассматривая его так пристально, что казалось, он хочет вскрыть бумагу взглядом. Он пытался вообразить, как устроено это ничтожное тело, как растут ворсинки, как сгибаются лапки-ниточки.

Трансформация была мучительной и грязной.

Раздался влажный, надрывный треск. Кости мальчика начали складываться внутрь себя с таким звуком, будто кто-то ломал сотни сухих карандашей сразу. Кожи забурлила серой, вязкой массой. Первая попытка вышла чудовищной: на столе копошилась бесформенная, склизкая туша с пятью лапами и огромным, влажным человеческим глазом, который вылез прямо на спине.

Вторая попытка. Третья. Пятая. На кухне запахло озоном и сырым белком. Плоть кипела, выплевывая лишние отростки, которые тут же втягивались обратно в кипящий котел его сути. Он копировал внешнюю оболочку, но она постоянно «сползала», превращаясь в нечто среднее между крысой и опухолью.

На десятый раз на столе наконец замерло нечто, напоминающее рыжеватый комок меха. Сёма приложил колоссальное усилие, удерживая этот облик. Снаружи это был идеальный пушистый шар. Но внутри… внутри не было жизни. Мимик не знал, как работают легкие грызуна, как бьется его маленькое сердце. Под шкуркой скрывалась однородная, густая каша из его собственной универсальной материи, скрепленная только жестким каркасом имитированного скелета. Этот «хомяк» не дышал - он лишь имитировал движение боков. Его внутренности были не органами, а безвкусным биологическим киселем.

Но Катя, увидев этот комочек меха, невольно улыбнулась.

- Получилось… - выдохнула она, и в её голосе послышался восторг пополам с брезгливостью. - Ты молодец, Сёма.

Мимику было всё равно, что его существование сейчас поддерживается лишь чистой волей. Мама была довольна.

Вернемся в настоящее.

Внутри рюкзака царил абсолютный, душный мрак, пропитанный запахами человеческого быта: едкой графитовой пылью и застарелым духом пролитых чернил. Сёма, запертый в тесной, неудобной форме рыжего хомяка, чувствовал себя похороненным заживо. Его крошечное, имитированное сердце билось в бешеном ритме, но это был не страх, а жадное нетерпение.

Мимику не нравилось быть слепым. Его иномирная суть требовала контроля; он должен был видеть каждую тень, каждое движение вокруг Мамы, чтобы в любой момент успеть превратить свои лапки в костяные лезвия. Зарывшись поглубже между тяжелым учебником геометрии и пластиковым пеналом, Сёма позволил своей плоти начать трансформацию.

Один из его «пальцев», скрытых под мягким рыжим мехом, начал удлиняться. Это не было движением механизма - это было живое, влажное прорастание. Плоть вытягивалась в тонкую, как рыболовная леска, розовую нить. Щупальце, едва заметное для человеческого глаза, медленно поползло вверх по шву рюкзака, просачиваясь сквозь зубья молнии, которую Катя предусмотрительно оставила приоткрытой на пару миллиметров.

Когда кончик нити высунулся наружу, он начал раздуваться, формируя студенистый, лишенный век шарик. Через мгновение в центре него открылся крошечный черный зрачок. Сёма снова видел мир.

Школа встретила их гнетущим гулом и запахом влажной шерсти от сотен висящих в раздевалках пальто. Катя зашла в класс, её шаги отдавались в теле Сёмы глухими, болезненными толчками. Она сняла куртку, бросила её на спинку стула и, небрежно уронив рюкзак на заплеванный пол у своей парты, села.

Глаз на ниточке, покачиваясь, как стебелек странного гриба, начал сканировать помещение. Класс был типичным слепком конца девяностых: тяжелые двухместные парты с облупившейся зеленой краской, густо изрезанные перочинными ножами и исписанные именами рок-групп. У доски, стараясь не запачкать рукава формы, возился дежурный, размазывая серые разводы по линолеуму мокрой, грязной тряпкой. Две девочки на задней парте, склонив головы над вкладышем от жвачки «Turbo», о чем-то яростно шептались, обдавая воздух приторно-сладким химическим запахом. Но вскоре пространство начало заполняться «биологическим шумом» - топотом сотен ног и криками в коридоре.

Сёма зафиксировал появление Полины. Как только «скрипачка» переступила порог, Мама напряглась. Мимик почувствовал это всем своим существом через ткань рюкзака: её мышцы превратились в тугие струны, а из горла вырвался едва слышный, ядовитый звук - раздраженное цоканье языком.

Следом вошли Рома и Бяша. От них разило дешевым табаком, холодным уличным ветром и тем специфическим запахом скрытой агрессии, который Мимик запомнил еще по лесу. Самым последним, когда уже начал звенеть этот невыносимый электрический крик - школьный звонок, - в класс проскользнул Антон.

Мимик перевел взгляд своего выносного глаза на Катю. Она мгновенно отвернулась к окну, но её тело выдало её с потрохами. Ритм её сердца, который Сёма слышал идеально, вдруг ускорился, удары стали тяжелыми, неровными, а кожа на шее покрылась едва заметными розовыми пятнами. Мимик не знал, что такое «смущение», но он понял: этот Антон - мощный раздражитель для Мамы.

Урок математики тянулся бесконечно долго. Сёма скучал, рассматривая сквозь пыль под партой чьи-то стоптанные ботинки и засохшие капли грязи. Звонок на перемену прозвучал приглушенно, не причинив боли.

Антон в этот день выглядел плохо. Он был бледным, его глаза покраснели от недосыпа, а движения были дергаными и вялыми. Катя рывком открыла рюкзак. Сёма мгновенно втянул щупальце внутрь, становясь обычным комком меха. Тёплые пальцы Кати обхватили его и быстро переложили в нагрудный кармашек. Здесь было еще теснее, но зато он слышал её пульс так близко, будто сам стал частью её кровеносной системы.

Катя вышла в коридор. Антон стоял у окна, его затылок пах потом и глубокой, выматывающей тревогой.

- О чем задумался? - голос Кати полоснул тишину коридора, в нем звенела её привычная колючесть, за которой она прятала всё остальное.

Антон вздрогнул, подняв голову. Под его глазами залегли темные, почти трупные тени.

- Да так… ни о чем, - пробормотал он, силясь выдавить подобие улыбки.

Катя нахмурилась, инстинктивно пряча руки за спину и сжимая их в замок. Мимик в нагрудном кармашке почувствовал, как напряглись мышцы её грудной клетки, а сердце под тонкой перегородкой рёбер забилось еще тяжелее, словно пытаясь вытолкнуть его наружу своим гулким ритмом.

- Нет уж, делись давай. Вид у тебя, будто ты всю ночь с покойниками в лесу обнимался.

Антон опешил от такой грубой прямоты. Он замялся, переминаясь с ноги на ногу.

- Да просто… хочу режим сна наладить. Ну, я же говорил - мелочи это всё, ерунда.

Катя фыркнула, поправляя воротничок. В её тоне прорезались властные, учительские нотки Лидии Павловны.

- Чтобы хорошо спать, - начала она, глядя куда-то в сторону, - не жри на ночь всякую гадость. И запомни: держи тело в тепле, а лицо в холоде.

Антон замер, глядя на неё в полном ступоре. Он явно не ожидал услышать бытовой совет о здоровье от человека, который еще вчера угрожал стереть его в порошок. Катя, не дождавшись ответа, разозлилась еще сильнее.

- Ну что ты вылупился? Мог бы хотя бы «спасибо» выдавить для приличия.

Антон встряхнулся, приходя в себя.

- А… извини. И спасибо тебе… Катя. Наверное, стоит попробовать.

- Вот именно, - бросила она, и в её голос снова вернулся привычный яд. - Может, тогда класс наконец избавится от вида твоей спящей, слюнявой физиономии на уроках.

Она резко развернулась и зашагала прочь, чеканя шаг по линолеуму. Мимик в кармашке чувствовал, как её сердце продолжает колотиться - быстро, неровно, заглушая все остальные звуки. Она была зла на себя, зла на него, зла на весь мир. Сёма затаился. Он запомнил: Антон - это «особенный предмет». Мама дает ему советы. Мама хочет, чтобы он «спал лучше».

А впереди была столовая, откуда уже тянуло тяжелым, тошнотворным запахом вареной капусты и той самой серой каши, в которой никогда не было жизни. Но Сёме было всё равно на еду. Его охота за информацией только начиналась.

Школьная столовая встретила их привычным, тяжелым духом: смесью переваренной капусты, хлорки и запахом грязной воды. В воздухе стоял непрерывный гул - звон алюминиевых вилок о щербатый фаянс, грохот тяжелых подносов и зычные выкрики поварих в накрахмаленных чепцах. Сегодня давали макароны-рожки и рыбные котлеты - серые, лоснящиеся от жира и пахнущие дешевым минтаем.

Катя брезгливо поморщилась, неся свой поднос к самому дальнему столу в углу, где свет от пыльной лампы едва разгонял полумрак. Сёма в нагрудном кармашке чувствовал каждое её движение. Там, в тесноте, он был прижат к её горячему телу, слышал, как гулко бьется её сердце, и жадно ловил запахи еды.

Убедившись, что на неё никто не смотрит, Катя аккуратно, кончиком вилки, подцепила край рыбной котлеты. Она чуть отодвинула край нагрудного кармана и поднесла еду к самому отверстию.

- На, кушай, - прошептала она, и в её голосе прорезалась привычная колючая нотка. - Я эту гадость всё равно не люблю. От неё потом весь день изо рта воняет.

Мимик не заставил себя ждать. В темноте кармашка его пасть мгновенно разошлась - широко, бесшумно, как капкан. Он не кусал, он буквально всосал котлету целиком. Послышался едва уловимый, влажный звук, напоминающий схлопывание вакуума. Вкус был странным: пресный хлеб, кости, залежалое масло и слабый дух реки. Это было не то «живое» мясо, которое он любил, но в нём была энергия. Котлета исчезла так быстро, что Катя даже не успела моргнуть.

- Ого… - выдохнула она, пряча пустую вилку в тарелку с макаронами. - Ну и прорва ты, Сёмочка.

Она быстро, без аппетита съела пустые макароны и пошла прочь, стараясь не привлекать внимания.

Проходя через глухой тупик в тихом, нежилом крыле школы, Катя заметила резкое движение. Из-за угла, выскочила Полина. «Скрипачка» пронеслась мимо, обдав Катю запахом дорогих духов и какой-то лихорадочной, почти болезненной тревоги. Катя раздраженно цокнула языком и, ведомая любопытством, заглянула за угол.

У высокого окна, через которое едва пробивался серый свет зимнего дня, стоял Антон. Он замер, уставившись в одну точку на заплеванном линолеуме, и его плечи мелко, ритмично вздрагивали.

- Антон! - Катя привычно напустила на себя самый вредный вид. - Куда ни пойду, везде твою постную рожу вижу. Ты что, преследуешь меня?

Антон вздрогнул и медленно, словно через силу, повернул голову. Его лицо было в красных пятнах, губы дрожали.

- Уйди… пожалуйста, Катя. Просто уйди, - его голос был тонким и надломленным, как сухая ветка.

Катя уже открыла рот, чтобы выдать колкость про «сопливого зайца», но слова застряли у неё в горле. Она увидела, как по его щеке ползет мокрая, блестящая дорожка. Глаза паренька были красными, опухшими, в них застыла такая безысходность, которую Катя не ожидала увидеть у своего главного врага.

- Ты что… плачешь? - её голос внезапно потерял всю свою остроту, став непривычно тихим, почти человеческим.

Антон начал судорожно вытирать лицо рукавом свитера, того самого, с пятном от компота. Он лепетал что-то про соринку, про то, что ему просто плохо, что он не ревет из-за этой Полины… Катя нахмурилась. Она сделала шаг вперед. Мимик в кармашке почувствовал, как её сердцебиение участилось - удары стали тяжелыми и неровными.

- Подойди сюда, - скомандовала она.

Антон послушно сделал шаг, шмыгая носом. Он выглядел таким разбитым, что Катя сделала то, чего Мимик никак не ожидал от «Мамы». Она обняла его. Крепко, по-настоящему, прижимая его голову к своему плечу.

Сёма, зажатый между ними в тесном кармашке, замер. Он чувствовал сразу два ритма. Сердце Кати колотилось быстро, сбивчиво, отдавая в его маленькое тельце горячими толчками. Сердце Антона бухало тяжело и волнительно, как огромный барабан под кожей. Мимик не понимал, что происходит. В его лесной памяти такие объятия означали либо борьбу, либо попытку задушить, но здесь… здесь не было агрессии. Было только странное, вибрирующее тепло. Сёма почувствовал странный импульс - он тоже захотел «попробовать» это, захотел сжать их обоих так же сильно, но он помнил правило: сидеть тихо.

- Успокойся, - шептала Катя, поглаживая Антона по спине. - Переживешь. Все они такие…

Спустя минуту она резко отстранилась. Её лицо снова стало привычной маской надменности.

- Всё, иди в класс, скоро звонок. А мне еще нужно сопли твои с плеча вытереть, - она поморщилась, глядя на влажное пятно на школьной форме.

Антон что-то пробормотал, извинился и уже сделал несколько шагов прочь, когда Катя негромко бросила ему в спину:

- Мне тоже когда-то было так… Только всем было плевать.

Антон на мгновение запнулся, но так и не обернулся, быстро скрывшись за поворотом. Катя проводила его взглядом, и на мгновение её лицо стало очень грустным.

- Пошли, Сёма, надо отмыться.

Она зашла в женский туалет. Там пахло хлоркой, мокрыми тряпками и дешевым мылом «Земляничное». Как только дверь захлопнулась на защелку, Катя подошла к треснувшему зеркалу. Сёма почувствовал свободу - Катя сама приоткрыла кармашек.

Мимик высунулся из нагрудного кармашка. Оставаясь в форме крошечного рыжего хомяка, он проворно вскарабкался Кате на плечо. Пока она открывала кран, из которого с натужным хрипом потекла ледяная вода, Сёма принюхался к мокрому пятну. Запах Антона - соли, глубокого страха и того самого «лесного» душка - ударил в ноздри.

Мимик вытянул язык. Длинный, влажный, он одним быстрым, жадным движением слизнул слизь и слезы с ткани.

- ФУ! Сёма! - Катя вскрикнула так громко, что звук отразился от кафельных стен. - Ты что творишь, мерзость?! Никогда, слышишь, никогда так не делай! Это… это просто пиздец как мерзко!

Она схватила его за загривок - крошечное тельце хомяка почти целиком скрылось в её пальцах - и буквально сорвала с плеча. Сёма послушно обмяк. Ему и самому не понравился вкус - он был горьким, соленым и каким-то липким. Но цель была достигнута. В его нутро попал «ритм» Антона. Теперь Сёма чувствовал его структуру, его запах, его суть. Теперь он мог стать «Антоном» в любой момент, если Мама того пожелает.

Мимик виновато кивнул. Катя, ворча и чертыхаясь, отмыла плечо мылом, сунула его обратно в рюкзак и, поправив волосы, вышла из туалета.

----------

Чудовище.

Школьные уроки наконец закончились, оставив после себя лишь звон в ушах и тяжелый запах пыльного мела. Катя, не прощаясь с подругами, быстро смела учебники в рюкзак. Мимик, затаившийся на самом дне среди крошек от печенья и старых ластиков в форме рыжего хомяка, почувствовал, как его грубо встряхнули. Молния застегнулась, отрезав свет, и мир превратился в мерную, глухую качку.

Дорога домой была быстрой. Катя почти бежала, её сапоги ритмично вбивали наст в обледенелый асфальт. Придя домой, она первым делом сбросила тяжелые ботинки, не заботясь о том, что они разлетелись в разные стороны. В квартире было пусто и зябко; Лидия Павловна задерживалась в школе.

Катя прошла в гостиную, бросив рюкзак в старое кресло с вытертыми подлокотниками. Мимик тут же выскользнул наружу. С влажным, тихим хлюпом его рыжая шерстка втянулась в плоть, кости удлинились, и на ковер спрыгнул привычный серый кот. Он потянулся, выгибая спину, и последовал за Катей.

Девочка щелкнула кнопкой телевизора. Пузатый «Горизонт» ответил недовольным гулом и вспышкой синеватого света, прежде чем на экране заплясали картинки канала 2х2. Катя рухнула на диван, накрытый колючим шерстяным пледом, который пах пылью и мамиными духами. Мимик запрыгнул следом, устроившись в ногах, но его глаза - желтые, немигающие - были прикованы не к мультфильму, а к лицу Мамы.

В голове Кати, точно ядовитая змея, крутилась одна и та же мысль. Она вспоминала тот тупик, тепло чужого плеча и соль слез, которые её Сёма слизнул с такой жадностью. Ей было одиноко в этой стерильной квартире под вечным надзором матери. Ей хотелось, чтобы рядом был кто-то… понятный. Кто-то, кто похож на неё своей пустотой.

Она нервно хихикнула, прикрыв рот ладонью, но мысль не уходила. Она жгла её, заставляя пальцы нервно теребить бахрому пледа.

- С-сёма… - её голос прозвучал неестественно тонко в сумерках комнаты.

Мимик поднял голову. Под серой шерстью на мгновение приоткрылись и тут же исчезли несколько дополнительных глаз. Он ждал.

- П-превратись в Антона… пожалуйста.

Мимик не понимал, зачем Маме нужно это слабое, пахнущее лесом существо. Антон был для него лишь источником биоматериала. Но если Мама просит - значит, это жизненно важно. Он спрыгнул на пол.

Трансформация была тяжелой. Мимик использовал тот самый «код», который он выпил из соплей и слез паренька. Тело кота начало раздуваться, кожа натягивалась до тех пор, пока не стала прозрачной. С сухим треском, напоминающим ломающиеся карандаши, кости вытягивались, формируя человеческий скелет. Из пористой, бурлящей массы вылепились ноги в школьных брюках, узкие плечи и голова с ослепительно белыми волосами. На лице сами собой «проросли» очки - Мимик запомнил их как неотъемлемую часть структуры Антона.

Через десять секунд посреди комнаты стоял Антон Петров. Его свитер был идеально скопирован, до каждой затяжки, но на ощупь он был теплым и живым, как человеческая кожа.

Катя поднялась, её глаза лихорадочно блестели. Она подошли вплотную, обходя его кругом.

- Все еще поражаюсь… - выдохнула она, коснувшись пальцем его щеки. Кожа была прохладной и безупречно гладкой. - Один в один. Только глаза… слишком спокойные.

Мимик смотрел на неё сквозь линзы очков. Мир в них казался ему странно искаженным, но он быстро подстроил фокус зрачков.

- А что теперь? - спросил он. Голос был безупречной копией антоновского - мягкий, ровный, лишенный прежних запинаний.

Катя опешила. Действительно, а что теперь? Она села на диван и жестом приказала ему сесть рядом. Мимик послушно опустился на край. Его движения были слишком плавными, лишенными естественной человеческой инерции. Катя, смущенно закусив губу, медленно положила голову ему на колени.

Сёма замер. Он чувствовал тяжесть её черепа и запах её волос - клубничный шампунь и школьный пот.

- Что ты делаешь? - спросил он, глядя на неё сверху вниз.

- Лежу, - коротко бросила Катя, закрывая глаза.

- Зачем? Это не дает еды. Не дает тепла.

- Хочу так! - отрезала Катя, вжимаясь щекой в его бедро. - Сёма, просто замолчи и смотри телевизор.

Мимик замолчал. Он чувствовал, как Катя напряжена. Через пару минут он снова заговорил, пытаясь быть полезным:

- Я могу сделать колени мягче. Я могу убрать кости. Тебе будет удобно.

- Сёма, заткнись! - Катя всхлипнула от нервного смеха. - Ничего не убирай. Просто сиди.

Он подчинился, уставившись в экран. Мультфильм внезапно прервался полосой помех - мелкий «снег» заполнил пространство, сопровождаемый противным белым шумом. Изображение дернулось, заваливаясь набок, и на экране снова появилось лицо диктора. Но теперь оно выглядело иначе: кожа приобрела трупный, оливковый оттенок, а черты лица стали смазанными, будто наложенными друг на друга несколько раз.

Голос диктора лился ровным, механическим потоком, но интонации были неправильными - он делал паузы посреди слов. «...Сеня... Сенечка... най-дена... на окра-ине... кладбище... снег... тает... кости... нашли... растер-зан-ная...»

Картинка сменилась на дрожащие кадры оперативной съемки: темные ели под вспышками фонарей, развороченная земля и что-то маленькое, яркое, лежащее в грязной жиже. Кате показалось, что она узнает розовую шапочку, которую видела на девочке из новостей. «...никто... не спас... смерть... смерть... смерть...» - голос начал двоиться, затем троиться. Слово «смерть» начало повторяться с бешеной скоростью, превращаясь в вибрирующую, режущую слух петлю, от которой стекла в серванте начали мелко дрожать.

Мимик чувствовал её дрожь. Она передавалась ему через кости коленей, через каждую пору его имитированной кожи. Это не были те объятия, которые он видел в школе - там было робкое, теплое волнение, здесь же был чистый, липкий ужас, парализующий волю. Катя плакала, и её слезы - горячие, горькие - быстро пропитывали свитер, обжигая Мимика своей неподдельной человеческой солью. В этом снова было виновато существо из ящика, которое высасывало из Мамы жизнь.

В этот момент экран «Горизонта» внезапно захлебнулся чернотой. В наступившей тишине было слышно только тиканье часов, но через секунду стекло кинескопа будто взорвалось изнутри диким, нечеловеческим воплем. Прямо из серого вакуума экрана вылетел силуэт Рогатого Козла. Огромные, винтовые рога, черная как деготь шерсть и абсолютно белые, пустые глазницы, лишенные зрачков. Скример был настолько мощным, что Катю буквально подбросило.

- А-а-а-а-а! - её крик сорвался на хрип, она обхватила Сёму руками, вжимаясь лицом в его живот. Её тело колотило в лихорадке, а запах клубничного шампуня смешался с металлическим, едким ароматом её собственного страха.

Она была всего лишь двенадцатилетней девочкой. Все её лидерство, вся стервозность и острый язык рассыпались в прах перед этим потусторонним присутствием. Она до смерти боялась темноты, боялась того гаража из своего сна и тех рук, что тянутся из подлеска. Мимик видел, как её пальцы судорожно вцепились в его спину, оставляя вмятины в его плоти.

Внутри Мимика что-то окончательно перегорело. Его инстинкт защиты перешел в стадию активной охоты. Этот «Рогатый» забирал покой его Мамы. Он заставлял её выделять соленую влагу. Мимик медленно положил руку ей на голову, поглаживая волосы. Его ладонь была прохладной и твердой, но он старался двигать ею нежно, имитируя её собственные жесты.

«Я найду тебя, - думало существо, глядя на пустой экран. - Я вырву твои рога. Я выпью твои белые глаза. Ты - гниль. Но я уничтожу тебя, во что бы то не стало».

Силуэт исчез, на экране снова заплясали яркие краски мультиков. Катя поднялась, вытирая лицо рукавом. Она выглядела разбитой. Ни слова не говоря, она ушла в ванную, чтобы смыть следы своей слабости.

В этот момент в прихожей звякнули ключи. Лидия Павловна вернулась.

Мимик не ждал команды. Бесшумно, как опадающая тень, он рухнул на пол. Тело мальчика мгновенно «схлопнулось» внутрь себя. Одежда втянулась, кости сложились с коротким хрустом, и через секунду серый кот спрыгнул с дивана и невинно потянулся, точа когти о ковер.

Катя вышла из ванной с мокрым, раскрасневшимся лицом.

- Катя, ты чего умываешься? Опять лицо горит? - спросила мать, заходя в комнату.

- Просто освежилась, мам, - ровным, холодным голосом ответила Катя.

Лидия Павловна посмотрела на дочь, потом на кота, который преданно мурлыкал у её ног, и пошла на кухню.

Вечер после инцидента с «рогатым» прополз в тяжёлом, вязком оцепенении. Квартира Смирновых казалась клеткой, пропитанной запахом озона и невыплаканных слёз. На следующее утро Лидия Павловна ушла рано, оставив после себя лишь холодный кухонный стол и звенящую тишину. Катя долго стояла в прихожей, глядя на Сёму, который в облике кота сидел на коврике, обвив лапы хвостом.

- Сёма, сегодня останься дома, - сказала она, и в её голосе слышалась выматывающая усталость. - Мне в школе не до твоих фокусов. Слышишь? Сиди дома.

Она знала, что он не послушается. Сёма тоже это знал. В его сознании, где слова ещё только обретали истинный вес, приказ «сиди дома» означал лишь одно: Мама уходит, её контроль исчезает, а значит, границы этого мира временно размываются. Если она не видит, значит, он свободен. Как только щёлкнул замок, Сёма прыгнул на подоконник. С влажным, торопливым хлюпаньем он выдавил шпингалет и выскользнул в форточку. На лету его тело начало стремительно опадать; кости стали полыми, а из плеч вырвались жёсткие чёрные перья. Посёлок встретил крупного ворона обжигающим морозным ветром.

Сегодня Сёму не покидало странное, зудящее чувство под кожей. Его биологический компас вибрировал, предвещая нечто важное. Он сделал круг над школой, наблюдая, как Катя исчезает в пасти здания, а затем развернул крылья в сторону леса. Ему нужно было найти того, с рогами. Тень Козла в телевизоре лишила Маму покоя, а значит, это существо должно было быть стёрто.

Залетев в самую чащу, Мимик камнем рухнул в сугроб. Трансформация была стремительной и чуждой: кости вытягивались в мощные лапы, морда раздавалась вширь, покрываясь жёсткой седой щетиной. Сёма не чувствовал боли, для него этот процесс был лишь механикой смены формы. Спустя мгновение по лесу уже бежал огромный волк. Его ноздри жадно впитывали запахи: старую смолу, лисью мочу и замёрзшее железо. Он прочесал ту самую поляну, где всего несколько дней назад окончательно пробудился от своего трёхтысячелетнего сна и впервые открыл глаза. Там было пусто - лишь мёртвые ветви кедров царапали серое небо.

Сёма побежал дальше, к месту, где когда-то доедал останки Вовы. Пробегая мимо забора дома Антона, он на мгновение замер. Сквозь мутное, подёрнутое инеем стекло он увидел Антона. Парень сидел на кровати, обхватив голову руками. Он не пошёл в школу. Но Сёма не придал этому значения - он был помечен как «табу».

Голод снова напомнил о себе едкой судорогой. Под корнями старой ели Мимик учуял движение. Полёвка. Крошечное, тёплое сердце билось слишком часто. Сёма не стал тратить время. Его морда пошла глубокими трещинами, челюсти разошлись на четыре стороны, обнажая влажную пульсирующую тьму, усеянную иглами. Пасть мгновенно подстроилась под размер существа. Один резкий бросок - и полёвка исчезла в бездонном нутре, поглощённая целиком за один укус. Вкус был пресным, с отчётливым привкусом земли и зёрен, но горячая кровь на мгновение согрела его горло.

Мимик бродил по лесу ещё несколько часов. Тайга молчала. Раздосадованный, он снова обернулся птицей и полетел обратно к школе. Уроки уже закончились.

У крыльца он увидел Катю. Она стояла рядом с Антоном - тот всё-таки пришёл к концу дня. Сёма уселся на обледенелую ветку берёзы, впиваясь в их ритмы. Из разговора стало ясно: Антон идёт к Кате. Он идёт чинить телевизор.

Мимик летел за ними, перескакивая с крыши на крышу, пока они не зашли в подъезд. Он уже собирался нырнуть в форточку, но вдруг всё его существо напряглось.

Взгляд.

Он был обжигающим, почти физически осязаемым. Сёма резко развернул голову на сто восемьдесят градусов. Там, на опушке леса, за рядами серых тополей, на него смотрели глаза. Они не пугали - они вызывали интерес. В этом взгляде не было приказа, которому Мимик обязан был подчиниться, ведь он не принадлежал этому лесу. Это был вызов, наглое приглашение, которое пробудило в нём любопытство хищника. Его плоть отозвалась на это притяжение не из покорности, а из желания узнать, кто осмелился за ним наблюдать.

Мимик посмотрел на окно квартиры. Там был Антон. Раз «особенный» рядом с Мамой, значит, она в безопасности - так решила его простая логика. Он тяжело взмахнул крыльями и понёсся в чащу, навстречу этому навязчивому вниманию.

Глаза вели его в самую глубь леса, туда, где снег пах старой смертью. Он вылетел на ту самую поляну, где пробудился. Там было четверо. Они стояли кругом, неподвижные, как изваяния из грязи и шерсти. Девочка в маске Лисы - Мимик узнал её по запаху гнили и залежалого цитруса. Рядом с ней возвышалась массивная фигура в маске Медведя, от которой разило сырым мехом и немытым телом. Ещё двое: Волк и Сова.

Дети выглядели почти безобидно в своих шубках, но запах выдавал их с потрохами. От них пахло лесом, но не живым, а тем, что гниёт под опавшей листвой. В их телах не было человеческого ритма; их сердца бились медленно, тяжело, как удары молота в глубокой шахте.

Сёма почувствовал, что форма зверя здесь больше не нужна. Он опустился в центр круга. Трансформация была тихой: чёрные перья всосались в кипящую серую массу, кости с сухим треском удлинились, и спустя мгновение перед ними стоял беловолосый мальчик в синем свитере.

Дети в масках обступили его плотным, удушающим кольцом. Они не двигались, но Сёма каждой порой своей искусственной кожи чувствовал, как сотни невидимых игл их взглядов впиваются в него, прощупывая структуру его плоти. Воздух на поляне застыл, превратившись в ледяной кисель, пропитанный едким запахом залежалой хвои, сырого меха и того самого сладковатого душка разложения, который не могли скрыть нарядные детские шубки.

- Видите? - Алиса сделала шаг вперед, и её маска лисы ехидно качнулась. Голос её был тонким и ломким, как хруст наста под тяжелым сапогом. - Я же говорила. Он не наш.

Мальчик в маске волка - низко, утробно зарычал. Звук вибрировал в самом центре груди Мимика, заставляя его собственные связки непроизвольно напрячься. Совушка, склонив голову под неестественным, почти изломанным углом, добавил своим скрипучим шепотом:

- От него пахнет железом. Бетоном и домом. Этот запах режет мне ноздри, как битое стекло.

Медведь, возвышавшийся над остальными серой бесформенной глыбой, тяжело и влажно засопел. Его правая лапа в меховой рукавице была неестественно поджата к животу. Сёма видел, что движения этого существа лишены человеческой легкости - они были тяжелыми, механическими. Под маской зверя скрывался Бабурин - точнее, та биологическая оболочка, что от него осталась. Если бы не характерная раненая кисть, Мимик мог бы и не узнать этот кусок «испорченного мяса», который теперь служил лишь сосудом для чего-то более древнего.

- Он жестокий! - пробасил Медведь, и в его голосе послышалась обида капризного ребенка. - Он лапку мне повредил! Хозяин очень недоволен!

Мимик стоял идеально прямо, его лицо оставалось мертвенно-спокойной маской. Но внутри него работали другие чувства. Он не смотрел на них - он слушал. Тук-тук. Тук-тук. Ритмы их тел были отвратительными. Это не была четкая чечетка человеческого сердца или мерный стук зверя. Это был грязный, липкий гибрид, где одна жизнь пожирала другую, не в силах до конца её переварить. Но они были живыми. А значит - потенциально съедобными, хоть запах гнили и отбивал всякий аппетит.

Сёма перевел взгляд на Алису. Её глаза за прорезями маски пульсировали лихорадочным желтым огнем.

- Что вам нужно? - спросил он. Его голос, который он так тщательно настраивал все эти дни, прозвучал чисто и твердо. Слова выходили из него ровными, лишенными тепла, как осколки льда.

Алиса невольно дрогнула. Её пушистый хвост на шубке нервно дернулся.

- Ого… Ты даже говорить научился! Почти как настоящий мальчик, - она подошла ближе, и запах тухлых цитрусов ударил Сёме в лицо. - Что нам нужно? Всё просто, Чужак. Убирайся отсюда.

Когда она произнесла последние слова, её голос внезапно упал на несколько октав, превратившись в грубый, скрипучий рокот, будто заговорила сама старая, умирающая ель.

- Да! - Волчик оскалил картонные зубы маски, из-под которой вырвалось облачко серого пара. - Вали, пока я тебе не пере-р-р-регрыз горло!

- Пока я не раздавил тебя лапой, как жука на паркете! - добавил Медведь.

- Пока я не выклевал тебе твои ясные, пустые глазки! - поставила точку Совушка, резко захлопав рукавами-крыльями.

Мимик никак не отреагировал на угрозы. В его понимании они были слабой, подтухшей прикормкой. Он знал, что может превратить их всех в кровавый фарш за несколько секунд.

- Нет, - коротко ответил Сёма. - Я не уйду.

Он медленно развернулся, решив, что этот разговор больше не дает ему никакой полезной информации. Звери за его спиной взорвались яростью. Волчик и Медведь уже припали к земле, готовясь к рывку, но Алиса вскинула руку, останавливая их.

- Не хочешь уходить из-за девчонки, да? - бросила она ему в спину.

Мимик замер. Одно это слово - «девчонка» - заставило его плоть под синим свитером мгновенно напрячься. Он медленно, с тягучей грацией обернулся. От него начала исходить такая тяжелая, липкая аура угрозы, что даже воздух вокруг него, казалось, потемнел. Но звери на удивление оставались спокойными.

- А ты знаешь одну считалочку? - Алиса ехидно склонила голову набок. - Для медведя, для лисы… зайчик кушать принеси.

Мимик впился взглядом в прорези её маски.

- К чему ты клонишь?

Лиса засмеялась - тонко, надрывно, задыхаясь от собственного веселья, оголяя ряд слишком острых, человеческих зубов.

- Ну не знаю… Скоро сам поймешь, Сёмочка. Очень скоро.

Она сделала приглашающий жест, и звери один за другим начали растворяться в темной чаще, словно их фигуры были сотканы из самого тумана. Сёма остался стоять на пустой поляне один. Тишина леса теперь казалась ему издевательской. В голове, точно заезженная пленка, крутилось: «Зайчик кушать принеси… кушать принеси…».

И тут его прошибло озарение. Чистый, биологический разряд тока пронзил его суть. МАМА!

Антон. Белоголовый парень. Заяц. Он сейчас в доме. С Мамой. Считалочка была не угрозой - она была констатацией факта.

Мимик не стал тратить время на трансформацию в волка. Он рухнул на четыре лапы, его тело с влажным, торопливым хлюпом сложилось, и через секунду в небо ударил крупный черный ворон. Он летел на пике своих физических возможностей, его крылья со свистом рассекали морозный воздух, а в горле клокотал неоформленный крик.

Когда он достиг пятиэтажки, в поселке уже стояла непроглядная, мертвая ночь. Он спикировал к знакомому окну на третьем этаже и замер в воздухе, едва не забыв махать крыльями.

Окно в комнате Кати было разбито вдребезги. Острые осколки стекла усыпали снег внизу, поблескивая в свете фонаря, как мертвые чешуйки. Внутри комнаты гулял ледяной ветер, раздувая шторы.

Мимик влетел внутрь. На полу, среди осколков и разбросанных книг, он заметил перья - не свои, серые и жесткие, пахнущие Совушкой. И тяжелые, грязные следы от ботинок, ведущие к окну. Кати не было.

Ярость. Это не было человеческим гневом. Это был биологический коллапс. Его оболочка начала давать критический сбой. Правый глаз мальчика выкатился из орбиты, повиснув на тонкой жиле, из боков ворона начали беспорядочно вылезать человеческие пальцы, тут же втягиваясь обратно с противным чмоканьем. Тело набухало, покрывалось влажными багровыми буграми, кости со скрежетом перестраивались в гибридные, уродливые конечности - смесь птицы, человека и зверя. Его трясло от жажды убивать, рвать, проглатывать целиком каждого, кто посмел коснуться его единственного смысла жизни.

Он пулей выпрыгнул в разбитое окно, даже не заботясь о маскировке. Уродливая тень пронеслась над двором и скрылась в лесу. Сёма пытался найти след. Ни ритма сердца, ни теплового следа - лес будто стер все признаки её существования.

Мимик в своей непонятной форме, меняющейся каждую секунду, бегал по чаще как безумный. Он сносил плечом деревья, разрывал когтями вековые пни в поисках хоть какой-то зацепки. Он хрипел, его пасть была раскрыта на четыре стороны, обнажая тысячи вибрирующих игл, с которых капала вязкая черная слюна.

Внезапно его ноздри дернулись. Слабый, едва уловимый аромат.

Клубника.

Сёма сорвался с места, превратившись в серый размытый блик. Он вылетел на небольшую проплешину. Там, в снегу, лежал маленький кожаный кошелек. Тот самый, который Катя всегда носила в кармане куртки. Он был холодным, но всё еще хранил её запах, смешанный с запахом её недавнего страха.

И больше ничего. Никаких звуков. Никаких «тук-тук». Только звенящая пустота зимней тайги.

Мимик замер над кошельком. Его тело начало снова бесконтрольно раздуваться, мышцы вздувались как пузыри кипящей смолы. На спине лопнула кожа, обнажая ряды дополнительных глаз, залитых желтым светом ненависти. Он собрал всю свою силу, всю свою пустоту и первобытную ярость в одном-единственном выдохе.

Он закричал.

Этот звук не был похож на голос человека или крик зверя. Это был рев хтонического чудовища, изначальной тьмы, у которой отобрали единственный свет. Голос рвал пространство, заставляя вековые ели трескаться, а птиц замертво падать с веток в радиусе километра. Сёма стоял посреди леса, и его единственный оставшийся на лице глаз горел обещанием мучительной смерти для каждого обитателя этой чащи.

----------

След Зайчика

Яростный, переходящий в ультразвук крик, который Сёма исторг из своей изломанной глотки, наконец-то выжег остатки хаоса в его жилах. Вязкая, бурлящая плоть начала неохотно остывать, втягивая лишние отростки и глаза внутрь. Спустя минуту на обледенелом насте снова стоял бледный мальчик. Его синий свитер был покрыт инеем, а дыхание вырывалось из груди рваными, тяжёлыми клубами.

Сёма замер, глядя на пустой кошелёк Кати. Его разум, всё ещё напоминающий по уровню развития годовалого ребёнка, лихорадочно связывал обрывки информации. Он не умел строить многоходовые интриги, но его инстинкты работали безупречно. Слова Лисицы пульсировали в висках, как удары молота.

«Для медведя, для лисы… зайчик кушать принеси».

Зайчик. Белоголовый. Антон. Если он должен принести еду, значит, он - ключ к «кухне». А на этой кухне сейчас заперта Мама.

Мимик не стал раздумывать. Он рухнул лицом в сугроб, и ещё до того, как холод коснулся его кожи, кости с сухим треском сложились в полые трубки, а одежда растворилась в матовой чёрной массе. В небо, тяжело загребая крыльями густой морозный воздух, взмыл крупный ворон.

Он кружил над посёлком, который казался сверху мёртвым эскизом, нарисованным углём на грязно-белой бумаге. Вскоре его острый взор зацепился за две фигурки у пятиэтажки. Это были Антон и Рома. Сёма сложил крылья и бесшумно, точно сгусток самой ночи, опустился на обледенелую ветку старого тополя прямо над ними.

Антон был в состоянии, которое можно было назвать предельной паникой. Парень пах едким, кислым потом и чистым, неразбавленным ужасом. Его руки ходили ходуном, он хватался за голову, впиваясь пальцами в белые волосы.

- Ром, надо в лес! Она там, я уверен! - голос Антона срывался на тонкий, вибрирующий писк. - Это они!

Рома, чьё лицо в свете тусклого фонаря казалось высеченным из камня, пах застарелым табаком и злобой.

- В себя приди, придурок! - Рома встряхнул его так, что у Антона клацнули зубы. - Куда ты попрёшься? Ночь на дворе, там волки и темень непроглядная! Сдохнуть захотел? Хочешь, чтобы мы и тебя искали?!

Парень попытался вырваться, его движения были хаотичными и слабыми. Рома не стал больше уговаривать. Короткий, профессиональный замах, и кулак с мясным звуком врезался Антону в челюсть. Голова паренька мотнулась, очки едва не слетели. Он охнул и мешком повалился в грязный снег.

- Иди домой, - процедил Рома, вытирая руку о куртку. - Завтра пойдём. С утра. А сейчас ты просто сдохнешь в первой же канаве.

Сёма наблюдал за этим, наклонив голову. Он видел, как Антон, пошатываясь и всхлипывая, поднялся и побрёл прочь. Мимик сорвался с ветки. Он не летел высоко - он скользил между крышами и заборами, едва задевая маховыми перьями обледенелые края шифера.

Ворон следовал за парнем по пятам, точно заправский жнец. Антон шёл медленно, то и дело спотыкаясь на замерзших колдобинах. Сёма видел, как он вздрагивает от каждого скрипа веток, как то и дело оглядывается назад, вглядываясь в пустые пролёты между домами. Мимик перелетал с одного покосившегося столба на другой, сохраняя дистанцию в десять метров. Для существа это была увлекательная игра в тени: он сливался с чернотой ночи, становясь невидимым для человеческого глаза, но при этом слышал каждое прерывистое дыхание паренька и чувствовал, как от него волнами расходится липкий, соленый запах слез.

Они миновали лабиринт хрущёвок и вышли к частному сектору. Но едва ворон пролетал над очередным забором, цепные псы, только что захлебывавшиеся в лае, внезапно умолкали и, поскуливая, забивались в самую глубь своих будок. Они чувствовали пролетавшую над ними смерть. Антон этого не замечал, он был слишком занят своей болью.

Наконец, впереди показался край деревни. Дорога здесь превращалась в узкую тропинку, стиснутую сугробами и черной стеной леса. Антон подошёл к массивному двухэтажному строению, которое стояло особняком, почти упираясь забором в ельник. Парень дрожащими руками открыл калитку. Мимик в последний раз взмахнул крыльями и опустился на старую ель, растущую прямо напротив окон второго этажа. Он просто сидел на ветке, превратившись в чёрный кусок льда, и ждал. Мимик понял главное: Антон не крал Маму. В глазах существа он всё больше походил на «курьера», за которым нужно следить.

Ночь тянулась бесконечно. Ворон не смыкал глаз. Голод не мог убить его - он уже доказал это, проспав три тысячи лет в ледяном безмолвии земли, не нуждаясь в пище. Но сейчас его живая оболочка требовала подпитки для предстоящего рывка. Чтобы подстегнуть пульсацию силы, он поймал задремавшую на карнизе синицу. Пасть на затылке птицы разошлась на четыре лепестка, захлопнувшись на тёплом тельце. Короткий хруст крошечных костей, вкус горячей крови - и внутри разлилось приятное тепло.

Утро ворвалось в посёлок серым, удушливым туманом. Сёма увидел, как из двухэтажного дома вышел Антон вместе с отцом. Они сели в машину, которая кашляла сизым дымом, и поехали. Ворон бесшумно скользил в небе над ними.

Они приехали к зданию милиции. Там пахло казённым холодом, хлоркой и несвежим бельём. Парень остался в машине, вжавшись в сиденье, а его отец ушёл внутрь. Мимик видел сквозь стекло, как Антон дрожит. Его страх был настолько густым, что казался Сёме осязаемым, почти съедобным.

Когда они вернулись к дому на окраине, их уже ждал Рома. Отец Антона, хмурый и осунувшийся, достал из кармана чёрный предмет. Раздался резкий, сухой треск электрических разрядов. Отец отдал её сыну, и парни ушли.

Мимик летел за ними к дому Кати. Они зашли в подъезд, и Сёма слышал, как внутри они мечутся, пытаясь найти хоть что-то. Но через пять минут они вылетели наружу в явной спешке. Рядом с хрущёвкой медленно катился милицейский «бобик», обдавая двор запахом бензина. Рома, этот безумный щенок, слепил снежок и с криком запустил его в лобовое стекло машины, увлекая патруль за собой в лабиринт гаражей. Антон, воспользовавшись суматохой, тенью скользнул в другую сторону.

Мимик не отставал. После долгого дня скитаний и посещения участка, парни разошлись. Было уже совсем темно. Антон плелся к своему дому, когда внезапно его тело свело судорогой. Он схватился за голову, издал тихий, задушенный хрип и рухнул прямо в глубокий сугроб у обочины.

Сёма опустился на нижнюю ветку берёзы, всего в паре метров от него. Он внимательно изучал лежащего. Антон не умер - его сердце колотилось слишком быстро, а под веками бешено бегали зрачки. Ему снился кошмар.

Мимик видел, как парень бормочет, как его пальцы впиваются в ледяной наст, а тело выгибается в неестественном порыве. Для Сёмы это было странным зрелищем: он не понимал, что такое сны. Ему казалось, что Антон сражается с невидимым врагом внутри своей собственной головы.

Так он пролежал долго, покрываясь тонкой коркой инея. Сёма ждал. Ему было любопытно - сломается ли этот человеческий «ключ» раньше, чем откроет дверь в лес? Внезапно Антон подорвался с диким, захлёбывающимся вдохом. Его лицо было бледнее снега, а глаза - абсолютно пустыми. Он тяжело, со свистом дышал, глядя в пустоту, а затем, шатаясь, побрёл к себе домой.

Антон пробрался в свой дом бесшумно, точно изможденная, загнаная в угол мышь. Сёма, сложив крылья, опустился на заснеженный конек крыши. Его когти с противным скрежетом впились в обледенелый шифер, вырывая крошки камня. Он замер, превратившись в неподвижный черный нарост, и его единственный желтый глаз, пульсирующий в такт медленному сердцебиению, не отрывался от окна паренька. Ночь дышала мертвенным холодом, а внутри существа всё еще ворочался тяжелый, горячий комок ярости. Мамы не было рядом, и мир вокруг казался Сёме декорацией, которую хотелось изорвать в клочья, пока не брызнет теплое мясо реальности.

Ближе к пяти утра, когда небо всё еще хранило вязкую, беспросветную черноту, к калитке подошел силуэт. Сёма мгновенно узнал этот ритм - тяжелый, самодовольный, пропитанный запахом дешевого табака и дешёвого одеколона. Рома.

Ромка встал под окном Антона и начал лепить плотные, ледяные снежки. Первый же снаряд с гулким, костяным ударом врезался в стекло. Спустя минуту рама со скрипом поддалась, и в проеме показалась взлохмаченная голова Антона. Он только успел приоткрыть рот, как второй снежок - брошенный Ромкой с какой-то издевательской меткостью - смачно влепился ему прямо в лицо, разлетаясь ледяным крошевом.

- Твою мать… - донесся задушенный хрип из окна.

Антон взбодрился мгновенно, стряхивая снег с ресниц. Ромка внизу довольно заржал, вытирая красные ладони о засаленные штаны.

- Выходи давай, Тоха! Хватит тухнуть дома, дело есть.

Сёма наблюдал за ними сверху, почти не дыша. Он не понимал смысла этих человеческих ритуалов, но чувствовал, что «ключ» наконец пришел в движение. Когда парни вышли за забор, ворон бесшумно сорвался с крыши, скользя в морозном воздухе черной, зловещей тенью.

Они углубились в чащу. Лес в этот час был мертвым, скованным инеем, который казался пеплом на ветках. Ромка шел впереди, с хрустом проламывая наст. Внезапно он заговорил, и от звука его голоса Сёма непроизвольно сжал когти на лапах.

- Слышь, Тох, - Ромка сплюнул густую слюну в снег. - Полина… Я тут подумал, надо за ней приударить. Ну, по-красоте. Чтобы знала, кто тут самый крутой.

Сёма почувствовал, как сердце Антона забилось чаще - от бессильной, душащей злобы. Самому Мимику этот разговор казался невыносимым шумом. Мама была в беде, а этот кусок мяса в шапке рассуждал о другой девушке.

- Ты в своем уме?! - Антон почти сорвался на крик, останавливаясь так резко, что Ромка едва не врезался в него. - Катю ищут! Её… её, может, уже в живых нет, а ты о Полине?!

Ромка обернулся, и в вязкой тьме его лицо показалось Сёме оскаленной маской.

- Да задрал ты со своей Смирновой! Ищут её, мусора землю роют. Успокойся, не делай мне мозг еще и ты. У меня план - закачаешься, - Ромка хищно улыбнулся. - Я буду героем. Спасу Полину от маньяка. А маньяком… ну, маньяком побудешь ты. Напугаешь её хорошенько, я выскочу, втащу тебе пару раз для виду - и она моя. Понял?

Антон слушал этот бред с выражением такого глубокого отвращения, что Сёма почти почувствовал кислый вкус желчи в собственном горле. Антон лишь тяжело вздохнул, понимая, что в этой безумной ситуации Ромка - его единственный союзник, и парень нехотя кивнул.

Внезапно оба замерли. Сёма на ветке ели тоже застыл, превратившись в кусок обледенелой древесины. Хр-русть.

Недалеко от них, за густым переплетением еловых лап, кто-то бродил. Тяжело, неуверенно. Мимик сорвался с ветки и черным бликом метнулся вперед, а парни, пригибаясь и давясь собственным дыханием, поползли следом.

Сёма опустился на сук мертвой березы, нависшей над выжженной поляной. Посреди этого пепелища, словно гнилой зуб в пасти трупа, стоял угольно-черный железный гараж. От него веяло холодом и тяжелым запахом старой крови.

У ворот стоял человек. Огромный, бесформенный в своей грязной куртке. Лысый череп тускло блестел, а на лице уродливым шрамом зияла «заячья губа». Мужчина пах махоркой и тяжелым крестьянским трудом. Он стоял, остолбенев, и смотрел на гараж, который возник здесь явно вопреки всем законам логики. Человек выглядел напуганным: он мелко перекрестился, сплюнул через плечо и, то и дело оглядываясь, поспешил скрыться в густом ельнике. Он был лишь случайным путником, наткнувшимся на это проклятое место.

Как только он скрылся, Антон и Рома, дрожа от запредельного выброса адреналина, выскочили на поляну. Они подошли к тяжелым, ржавым створкам. Ромка навалился плечом, и дверь со стоном приоткрылась, выдыхая в лицо парням запах подвала. Сёма не стал ждать. Он рухнул в снег и еще до того, как его пузо коснулось наста, превратился в рыжего хомяка. Крошечный комок меха юркнул в щель, едва не попав под подошву Ромкиного сапога.

Внутри пахло как в любом гараже. Машинное масло, ржавчина и… Клубника.

Сёма замер. Этот запах прорезал вонь гаража, как солнечный луч. Мама. Она была здесь.

Парни замерли в вязкой темноте, пока Рома не нащупал на стене щербатый, засаленный выключатель. Раздался сухой щелчок, и под потолком с натужным, болезненным гулом замигали пыльные люминесцентные лампы. Мертвенно-белый, дрожащий свет залил гараж, обнажая каждую деталь этого железного склепа. Теперь им не нужно было выхватывать фонариком куски кошмарной реальности - весь ужас предстал перед ними целиком. В самом конце гаража, на массивном возвышении, стояло нечто огромное, накрытое серой, заскорузлой от грязи простыней. Из-под ткани доносилось приглушенное, захлебывающееся мычание.

Ромка сорвал простыню. Антон вскрикнул, закрыв рот рукой. Прямо на острых стальных зубьях мясорубки, стянутая толстыми веревками так, что кожа посинела, сидела Катя. Её лицо было бледным, как у покойницы, на виске запеклась корка темной крови, а глаза - расширенные, безумные - метались по гаражу.

- Катя! - Антон бросился к ней, его руки задрожали, когда он коснулся её щеки.

Ромка, суетясь в темноте, случайно задел тяжелый, маслянистый рычаг. Гараж вздрогнул. Под потолком с натужным кашлем заурчал дизельный генератор, выплевывая сизый дым, и внезапно прямо под Катей ожила чудовищная машина. Огромная промышленная мясорубка, предназначенная для переработки целых туш в однородный фарш, пришла в движение. Стальные шнеки заскрепетали, выбрасывая запах застарелой бойни. Это устройство было создано, чтобы стирать жизнь, превращая кости и сухожилия в кровавую кашу. Машина ревела, вибрируя от жажды плоти.

Антон на мгновение оцепенел, глядя на то, как лезвия начинают вращаться прямо под ногами девочки, но быстро пришел в себя. Он метнулся к генератору и с диким воплем вырвал искрящие провода. Рев прекратился, сменившись затихающим стоном металла.

Они вдвоем, сопя и чертыхаясь, разрезали веревки ножом Ромки. Катя, как только её руки освободились, с рыданием, больше похожим на всхлип раненого зверька, бросилась на шею Антону. Она вцепилась в него, пряча лицо в его грязном свитере, и поцеловала его - отчаянно, чувствуя вкус соли и его страха.

Сёма сидел в углу, за ящиком с ржавыми болтами. Его крошечные глазки-бусинки не мигали. Катя приоткрыла глаза, её взгляд блуждал по теням и вдруг замер на рыжем хомяке. На её измученном лице на долю секунды мелькнула тень узнавания.

- Сёмочка… - очень тихо, почти беззвучно выдохнула она.

Ромка, чье сердце бухало так, что Сёма слышал его даже сквозь стены, прокашлялся.

- Кхм, я конечно все понимаю, но вы вобще помните где мы находимся? - он нервно оглянулся на дверь, где в глубокой тьме дрожали тени елей. - Валим отсюда. Этот урод вернется и из нас троих котлеты накрутит.

Антон быстро стянул свою куртку и накинул на плечи Кати, стараясь укрыть её от пробирающего до костей сквозняка.

- Уходим. Скорее.

Они направились к выходу, поддерживая Катю под руки. Девочка еще раз оглянулась на угол, ища глазами свой единственный оплот безопасности, но парни тянули её прочь, в ледяную мглу леса.

Едва за Катей и парнями захлопнулась тяжёлая железная дверь, и звуки их панического бегства растворились в ледяном безмолвии леса, Сёма пришёл в движение. Крошечное, рыжее тельце хомяка на полу запульсировало, раздуваясь в такт бешеному ритму сердца. С влажным, чавкающим звуком плоть начала выплескиваться наружу, как кипящая чёрная смола, заполняя собой пространство между ржавыми станками.

Спустя минуту в самом жерле мясорубки сидела Катя. Мимик скопировал её с пугающей, микроскопической точностью: каждую затяжку на куртке, бледность кожи, наливающийся багрово-синим ушиб на виске и даже липкую соленую дорожку от слез. Он принял ту же позу изломанной куклы. Его пальцы удлинились, превращаясь в гибкие серые жгуты, которые обвили руки и ноги, имитируя узлы веревок. Эти путы не были предметами - они были частью его нервной системы, чутко ловящей вибрации воздуха. Мимик накрылся грязным, вонючим покрывалом и замер. Он перестал дышать, превратившись в идеальный капкан, замаскированный под добычу.

Ждать пришлось недолго. Спустя тридцать минут тишину вспорол хруст наста - тяжёлый, неровный шаг человека, который привык волочить ноги. Двери гаража со стоном распахнулись, впуская струю морозного воздуха и запах дешевого курева. Внутрь зашёл он.

Человек был тощим, почти прозрачным в свете мигающих ламп. На нём болтался засаленный ватник, от которого разило кислым потом и гнилостным дыханием тяжело больного зверя. Лицо скрывала маска - уродливое творение из кусков картона, старой коры и еловых веток, отдаленно напоминающее козлиную морду. Сквозь кривые прорези лихорадочно блестели глаза, залитые желтушным белком.

Маньяк подошёл к мясорубке, его руки, покрытые незаживающими язвами, тряслись от предвкушения. Он сорвал покрывало и жадно уставился на «Катю».

- Вернулись… все вернулись в стойло… - прохрипел он, и из-под маски на ботинки Сёмы капнула густая, вязкая слюна. - Хозяин проголодался, маленькая дрянь. Ты станешь сладким подношением для него. Моим искуплением…

Он потянулся к рычагу, бормоча бессвязные молитвы своей извращённой версии Хозяина Леса.

Мимик слушал. Каждое слово этого существа, каждая его мысль о причинении боли Маме вызывала в его жилах приступ холодного, электрического экстаза. Он понял: этот человек - лишь жалкое подражание. Биологический мусор, возомнивший себя богом.

Внезапно «Катя» открыла глаза. Зрачки мгновенно расширились, вытесняя радужку и заполняя всё пространство белка маслянистой тьмой. Мимик рывком поднялся. Сероватые жгуты «веревок» на его руках не развязались - они просто всосались обратно под кожу с влажным чмоканьем.

Маньяк отпрянул так резко, что затылком ударился о железную балку. Из его груди вырвался нелепый, захлебывающийся крик:

- Как?! Ты… ты была связана!

В безумном порыве он замахнулся, пытаясь ударить «девочку» наотмашь. Но когда его кулак должен был коснуться плоти, Мимик сработал на опережение. Одно короткое движение - и вместо руки маньяка в воздухе повисла обрубленная культяпка. Кость была срезана настолько чисто, что кровь брызнула фонтаном лишь спустя секунду, расцвечивая волосы Сёмы ярко-алыми пятнами.

Мужчина закричал - тонко, по-крысиному, хватаясь за остаток предплечья. Он развернулся, пытаясь добежать до дверей, но Мимику не нужно было бежать. Из его спины, с треском разрывая ткань куртки, вырвались два черных, жилистых щупальца, покрытых острыми роговыми чешуйками. Они мелькнули в воздухе, как два бича. Короткий взмах - и ахиллесовы сухожилия на обеих ногах маньяка были перерезаны. Мужчина рухнул на колени, а затем ничком на заплеванный бетон, воя от невыносимой, выжигающей мозг боли.

Мимик спрыгнул с зубьев мясорубки. Его походка была легкой, хищной. Он прошел мимо ползающего в луже собственной крови человека к дверям. С показательной, издевательской медлительностью он задвинул тяжелый стальной засов. Лязг металла прозвучал для маньяка как удар топора по эшафоту.

- П-пожалуйста… кто ты?! - простонал мужчина, и под его телом быстро расплылось темное, парящее пятно мочи.

Мимик начал трансформацию.

Он больше не хотел быть мальчиком. Он собирал всё лучшее, что выпил за время пребывания в этом мире. Его тело начало разрастаться, кости с оглушительным хрустом удлинялись и множились, пока он не уперся головой в потолок гаража - два с лишним метра живого, пульсирующего кошмара. Кожа стала пепельно-серой, местами покрытой жестким волчьим мехом и черными вороньими перьями. Его руки разделились в локтях, превратившись в четыре суставчатые конечности с костяными когтями длиной в человеческую ладонь. Вместо лица была вертикальная щель, которая при вдохе раскрывалась на четыре лепестка, обнажая бесконечные ряды вибрирующих игл и пульсирующее багровое горло. Глаза - десятки мелких желтых углей - усеяли его грудь и плечи, и все они были прикованы к одной точке. К жертве.

Мимик подошел к маньяку. Он не чувствовал злости, он чувствовал эйфорию. Каждая клетка его тела пела, вибрируя от осознания мести. Он мстил за тот страх, что Катя испытала здесь. За ту кровь на её виске. За каждый удар её напуганного сердца.

Он вонзил коготь в бедро мужчины и медленно, с хирургической точностью, вырезал ровный пласт плоти.

- Кричи… - голос Мимика был рокотом тысячи умирающих зверей. - Кричи громче. Тебя не услышат. Твой страх делает мясо… слаще.

Он демонстративно поднес кусок мяса к своей пасти. Ткани жертвы, пропитанные адреналином и агонией, впитывались в его нутро, вызывая волны чистого, биологического экстаза. Мимик наслаждался каждой секундой. Он вырезал кусок за куском: с предплечий, с боков, с голеней. Он ел медленно, смакуя судорожные сокращения умирающих мышц на своем языке.

Маньяк кричал до тех пор, пока его связки не лопнули, превратив голос в сиплый, кровавый свист. Его глаза закатились, и в какой-то момент сознание окончательно покинуло изуродованное тело.

Мимик замер. Игрушка сломалась слишком быстро. Он схватил мужчину за единственную целую ногу и поднял над собой, как обглоданную тушу. Его пасть-цветок разошлась, обнажая бездонную черную воронку, из которой пахнуло могилой. С противным чавкающим звуком он начал заглатывать человека целиком, начиная с головы. Кости маньяка хрустели в его глотке, как сухие дрова в печи, а ткани мгновенно растворялись под действием едких соков Мимика.

Вкус был отвратительным. Человек был пропитан гнилью, дешевой водкой и табаком. Это был «грязный» биоматериал, мусор. Но Мимику было плевать. Месть свершилась, и это чувство было важнее вкуса.

Когда последняя подошва ботинка исчезла в его нутре, Мимик встряхнулся. Его тело начало стремительно опадать, втягивая лишние конечности и глаза. Спустя пару минут в пустом, залитом кровью и нечистотами гараже стоял маленький серый кот.

Он аккуратно вылизал лапку, стер остатки крови с мордочки и подошел к двери. Мама в безопасности. Сёма сыт. Он легко проскользнул в щель под воротами и бесшумной тенью скрылся в ночной тайге, направляясь к единственному свету в этом мире - к дому Кати.

----------

Буря может защитить лес от пожара, но она же вырывает деревья с корнем.

Когда тяжелый засов гаража в последний раз лязгнул, отсекая мертвое от живого, Сёма почувствовал, как внутри него разверзлась бездна. Тело маньяка, поглощенное целиком, не просто стало топливом - оно стало «шумом». В его нутре, в самой структуре его аморфной плоти, бились сотни обрывочных воспоминаний чужака: запах дешевой махорки, страх перед Хозяином, вкус гнилых зубов и липкое, болезненное безумие. Его биологическая суть лихорадила; эйфория от убийства смешивалась с биологическим отвращением к «грязному» вкусу добычи. Сёма ощущал себя переполненным сосудом, в котором мутная вода никак не могла осесть.

Он планировал немедленно вернуться к окну Мамы. Учуять родной запах клубники. Убедиться, что её ритм - тук-тук, тук-тук - снова стал ровным. Но едва он сделал шаг в сторону поселка, как пространство вокруг него неестественно натянулось. Это не был звук или голос. Это была вибрация самой ткани реальности - тонкая, невыносимо высокая нота, которая, точно невидимый рыболовный крючок, впилась в его позвоночник и потянула вглубь леса. Туда, где кончались следы людей и начиналось бесконечное, холодное время деревьев.

Ради интереса, ведомый этим непостижимым зовом, Сёма позволил тайге забрать его.

Он рухнул в снег, и его кошачья форма осыпалась, как сухая штукатурка под ударом молота. Из-под кожи вырвались мощные пласты серых мышц, кости с хрустом удлинились, и в чащу прыгнул огромный волк. Он бежал часами, не чувствуя усталости. Лес здесь был иным - деревья стояли так плотно, что казались монолитной стеной, а тишина была настолько густой, что Сёма слышал, как внутри него перемалываются остатки костей маньяка. Здесь не было шепота Алисы или тяжелого сопения Медведя. Здесь было царство изначального покоя.

К полудню, когда бледное, выцветшее солнце замерло в зените, Сёма учуял дым. Это был не резкий запах гари от котельной и не вонь бензина; воздух был пропитан ароматом ладана, сухих трав и старого, честного тепла. Среди вековых елей, укрытых тяжелыми, как саваны, шапками снега, стояла келья. Крошечный домик, почти полностью вросший в землю, с крышей, поросшей серым мохом и инеем. Но площадка перед входом поразила Сёму своей чистотой - ни одной хвоинки, ни единого лишнего сугроба, словно невидимая метла каждое мгновение вычищала здесь саму память о зиме.

Сёма принял облик мальчика. Его синий свитер, созданный из его собственной плоти, казался здесь чужеродным, ярким пятном на фоне вечности. Он толкнул дверь. Она открылась без скрипа, приглашая в звенящую тишину.

Внутри пахло воском и старым деревом. Интерьер был прозрачным в своей простоте: грубый стол, печь, узкая кровать. Но внимание Сёмы приковали стены. Там, в углу, горели тонкие свечи. Их дрожащий свет падал на деревянные доски с изображениями людей. Лица были строгими, с огромными, печальными глазами, которые, казалось, видели Сёму насквозь - не его человеческую форму, а ту серую массу, что пульсировала внутри.

Он подошел ближе и коснулся пальцем иконы, на которой женщина в багровых одеждах держала на руках младенца.

- Это Пресвятая Богородица и Иисус Христос, - раздался голос, тихий и глубокий, как рокот воды в глубоком колодце.

Мимик резко обернулся, его зрачки мгновенно сузились в вертикальные щели. В дверном проеме стоял старец. Его седая борода каскадом спускалась на грудь, а глаза - открытые и совершенно белые - смотрели в никуда. Он был слеп. В одной руке монах держал топор, за спиной - корзину с хворостом. Старик не пах страхом. Совсем. От него исходил запах чистоты, вечности и легкий аромат старой бумаги.

- Садись, раз уж пришел, - монах прислонил топор к стене и занялся печью.

Сёма сел за стол. Старик налил в жестяную кружку травяной отвар и пододвинул гостю. Сёма смотрел на поднимающийся пар, но не шевелился. Для него этот напиток был лишен биологической ценности, но жест человека он зафиксировал.

- Пей. В нем нет горечи, - монах сел напротив, и его незрячий взгляд замер точно на уровне глаз Сёмы. - Что привело тебя в мою обитель, создание Божье? Или… создание ли ты?

- Зов, - ответил Сёма. Его голос в этой тишине прозвучал как скрежет камня по льду. - Я почувствовал тягу. Пришел посмотреть. Ты понял, кто я?

Старик слегка улыбнулся, и эта улыбка была лишена человеческого лукавства. - Я не вижу твоего лица, дитя, но я слышу твой «шум». Он тяжелый. В нем бьются тысячи чужих сердец, которые ты остановил. Похоже, Господь решил послать мне на закате дней самое сложное испытание - гостя, у которого нет души, но который так отчаянно пытается её имитировать.

Мимик замер. Слово «душа» было ему непонятно, но он почувствовал в нем некую структуру, которую невозможно скопировать простым поеданием.

- Как тебя звать? - спросил монах. - Сёма. Так сказала Мама. - Сёма… Симеон, - старец кивнул. - «Услышанный Богом». Красивое имя для того, кто привык только слушать и повторять. Скажи мне, Сёма, зачем ты окропил свои руки кровью сегодня?

Сёма посмотрел на свои ладони. Они были чистыми, но под кожей всё еще ворочался тот самый «шум» маньяка. - Я спасал Маму. От плохого человека. Я его… уничтожил. Совсем.

- И ты думаешь, что спас её? - голос монаха стал печальнее, в нем прорезалась звенящая нота скорби. - Ты лишь убрал одну тень, чтобы заменить её другой - более огромной и черной. Не ты вывел её из тьмы в том гараже. Это сделали Антон и его товарищ. Ты же лишь зачистил следы, упиваясь своей силой.

Мимика это задело. В его годовалом мозгу правда монаха ощущалась как физическое давление, как холодный ветер, сбивающий с ног. - Я обезопасил её, - прохрипел он, и его плечи начали непроизвольно раздуваться под свитером, готовясь к защитной реакции. - Его больше нет. Никто не тронет.

- Ты - буря, Симеон, - монах подался вперед, и его белые глаза на мгновение будто впились прямо в суть мимика. - Буря может защитить лес от пожара, может прогнать хищников, но она же вырывает деревья с корнем. Твое присутствие рядом с ней - это яд, который ты вливаешь в её жизнь каплями. Ты маяк для этого леса, ты - искушение для Хозяина. Чем дольше ты рядом, тем больше бед ты притягиваешь к порогу её дома. Неужели ты не понимаешь, что её украли именно потому, что они хотели достать тебя?

Сёма вскочил, опрокинув кружку. Отвар потек по столу темной, дымящейся лужицей. - НЕТ! Я не уйду! Я защищаю! Я буду рядом всегда!

- Истинная любовь - это не когда ты сжимаешь в кулаке до хруста костей, - старик остался неподвижен, даже когда лицо Сёмы начало трескаться по швам, обнажая под человеческой кожей черную, вибрирующую массу. - Истинная любовь - это когда ты разжимаешь ладонь, позволяя другому дышать и расти под солнцем, а не в твоей тени. Если ты любишь её так, как говоришь… ты должен её оставить. Чтобы она жила. Понимаешь ли ты это своим нечеловеческим сердцем?

- Никогда, - выплюнул Сёма. Его голос стал многослойным, в нем одновременно зазвучали рыки зверей и карканье ворона.

- Ты еще поймешь, - тихо сказал монах, подбрасывая ветку в печь. Пламя весело лизнуло сухое дерево. - Когда увидишь, что твои объятия превращают её в пепел. Помни: чтобы спасти жизнь, иногда нужно просто перестать за неё держаться.

Сёма не стал слушать дальше. Каждое слово старика причиняло ему почти физическую боль, разрывая его простую картину мира. Он развернулся и выскочил из кельи, сорвав дверь с одной петли. Морозный воздух ударил в лицо, но он не принес облегчения. Слова слепца - «разжать ладонь» - ввинчивались в его сознание, как раскаленные сверла.

Он превратился в волка и понесся прочь, взрывая лапами глубокий наст. Ему нужно было к Маме. Ему нужно было доказать, что этот старик, пахнущий ладаном, ошибается. Но глубоко внутри, в той самой пустоте, которую он называл собой, зародилось первое зерно сомнения. Ритм его сердца - тук-тук, тук-тук - теперь казался ему не его собственным, а украденным у той, которую он так боялся потерять.

Слова слепого старца преследовали Сёму всю обратную дорогу, впиваясь в его сознание острее ледяных игл. «Буря может защитить лес… но она же вырывает деревья с корнем». Мимик не понимал красоты человеческой речи, но он чувствовал тяжесть этой фразы - как если бы он проглотил огромный холодный камень, который теперь тянул его вниз, к самой земле, мешая привычной легкости хищника. В его годовалом разуме пульсировал один-единственный вопрос: как его любовь, его потребность быть рядом, может причинить Маме боль?

К поселку он подобрался в самый глухой, предутренний час, когда мороз окончательно сковал бетонные коробки хрущевок, превратив их в серые ледяные надгробия. Сёма принял облик крупного ворона. Его перья, черные и жесткие, отливали на свету редких фонарей мертвенной синевой. Он тяжело взмахнул крыльями, преодолевая сопротивление колючего ветра, и поднялся к знакомому окну на третьем этаже.

Катя не спала. Она лежала в вязкой темноте комнаты, сжавшись в тугой комок под тремя тяжелыми одеялами, но холод, казалось, шел изнутри её собственной души. Её ритм - тук-тук, тук-тук - был рваным, испуганным, как у птицы, попавшей в липкие силки. Когда в стекло ударил клюв - осторожно, но требовательно - девочка вскрикнула, забившись в самый угол кровати. В тенях на потолке ей всё еще виделись вращающиеся зубья мясорубки и уродливая маска из коры.

Мимик почувствовал её ужас сквозь двойное стекло. Ему стало больно - странной, тягучей биологической болью. Он понял: Мама боится его стука, не зная, кто пришел из темноты леса.

Он зацепился когтями за обледенелый отлив, и его птичья голова начала медленно таять. Перья всосались в бледную, почти прозрачную кожу, клюв раздался в стороны, превращаясь в губы. Через секунду из вороньего тела, точно жуткий, невозможный цветок, высунулась голова беловолосого мальчика.

- Мама… - голос был тихим, пропитанным холодом, но в нем слышалась вся его преданность. - Это Сёма. Я здесь.

Как только слова сорвались с его губ, он мгновенно втянул человеческую плоть обратно. Катя услышала. Она узнала этот голос - чуть надломленный, странный, но такой родной. Всхлипнув, она бросилась к окну, путаясь в подоле ночной сорочки, и рванула шпингалет.

В комнату ворвался кусачий вихрь снега, а следом на ковер упал черный ворон. Едва коснувшись ворса, Сёма перетек в серого кота. Теперь трансформация была бесшумной и чистой - он не хотел больше пугать её влажными звуками перестраиваемой плоти.

Катя рухнула на колени прямо на ледяной линолеум. Её руки, дрожащие и красные от холода, подхватили его, прижимая к самой груди. Она уткнулась лицом в его прохладную шерсть, и её плечи затряслись в рыданиях, которых она не позволяла себе при матери. От девочки пахло солью слез и тем самым клубничным шампунем, который Сёма считал запахом самого дома.

- Сёмочка… маленький мой… - шептала она, захлебываясь слезами. - Я думала, ты бросил меня. Я думала, я навсегда останусь там… в этом гараже… Было так страшно, Сёма. Так темно. Тот человек… он хотел…

Мимик чувствовал, как её горячие слезы пропитывают его мех, доходя до самой кожи. Её сердце билось прямо о его тело, передавая ему свою панику. Он решил использовать свой новый навык - его речевой аппарат был уже достаточно развит. Не меняя кошачьей формы, он лишь слегка перестроил гортань, заставляя воздух вибрировать нужным образом.

- Тот человек больше не причинит тебе боль, - голос кота прозвучал глухо, вибрируя в самой грудной клетке существа. - Я его убрал. Совсем. Тебе не нужно больше бояться, Мама.

Катя отстранилась на расстояние вытянутых рук, глядя в его огромные, желтые глаза. В них больше не было той пугающей пустоты - только отражение её собственного измученного лица и бесконечная, почти рабская верность. Она не испугалась говорящего зверя. Для неё в этот момент он был единственным существом во вселенной, которое не предало и не оставило.

- Спасибо… - она нежно поцеловала его в серый лобик, прямо между ушей. - Мой единственный. Только ты меня по-настоящему защищаешь.

Ту ночь они провели вместе. Катя заснула под утро, крепко обхватив кота руками, будто он был её единственным якорем в штормящем мире. А Сёма лежал неподвижно, глядя в потолок своими дополнительными глазами под шерстью, и чувствовал, как слова монаха о «разжатой ладони» превращаются внутри него в медленно действующий яд.

Прошло время. Поселок окутало обманчивое зимнее спокойствие. Жизнь Кати, на первый взгляд, наладилась. Лидия Павловна, словно пытаясь искупить свою прошлую холодность и тот факт, что она не уберегла дочь, задаривала её вниманием. Они часто ходили на рынок, где мать покупала Кате всё: от импортных шоколадок до яркой одежды, о которой девочка раньше только мечтала.

Катя изменилась. В её глазах больше не было той колючей, защитной злобы, которая раньше заставляла одноклассников обходить её стороной. Она стала мягче. Она начала встречаться с Антоном. Они часто гуляли после уроков, их отношения были по-детски чистыми и искренними. Катя, со свойственным ей напором, помогала парню подтянуть математику, и в эти моменты она выглядела по-настоящему счастливой.

Но Сёма всегда был рядом. Он превратился в её постоянную, невидимую тень. В школе он сидел в её рюкзаке, обернувшись крошечным рыжим хомяком, прислушиваясь к скрипу мела и её ровному дыханию. Когда они гуляли с Антоном, Мимик прятался в глубоком кармане её новой теплой куртки.

Катя постоянно касалась его через ткань. Её пальцы методично, почти гипнотически перебирали его мягкий мех, и в этом жесте было столько нежности и скрытой тревоги, что Мимик замирал. Он чувствовал, как сильно она дорожит им. Для неё он был не просто питомцем, а живым щитом, секретным оружием против реальности. Она могла улыбаться Антону, но стоило тому на мгновение отвернуться, как её ладонь ныряла в карман к Сёме, ища подтверждения, что её личный монстр на месте. Что она всё еще под защитой.

Однажды, когда они втроем сидели в библиотеке - Катя и Антон за учебниками, а Сёма-хомяк на коленях у девочки под столом - Катя прошептала, едва шевеля губами:

- Гляди, Сёма. Вот так живут обычные люди. Тихо, спокойно, без всяких масок и лесных чудищ. Теперь и у нас всё будет как у всех. Мы просто дети, понимаешь? Кошмар закончился.

Мимик посмотрел на Антона. Парень пах чернилами, снегом и добротой. Сёма чувствовал ритм его сердца - спокойный, честный, открытый. Антон был частью того «нормального» мира, к которому Катя так отчаянно стремилась.

«Буря защищает лес… но она же вырывает деревья с корнем».

Сёма осознавал свою инородность. Он видел, как Катя расцветает рядом с Антоном, становясь настоящим «человеком», а не просто копией своей матери. Но его собственное присутствие - это было постоянное напоминание о крови в гараже, о съеденных воронах, о лесной гнили и хтонической тьме. Он был Бурей. Силой, способной разорвать любого врага, но эта же сила не давала Кате полностью забыть об ужасе. Пока он был рядом, Лес всегда стоял у неё за спиной, отражаясь в желтых кошачьих глазах.

Он очень любил свою Маму. Своим странным, глубоким, биологическим способом, который был в стократ сильнее человеческой любви. И именно поэтому слова монаха о том, что истинная любовь - это умение «разжать ладонь», теперь пульсировали в его теле как постоянная, ноющая, незаживающая рана.

----------

Рваный ритм

Дни в квартире Смирновых тянулись обманчиво лениво, напоминая серый, подтаявший лед на дороге. Катя улыбалась, она приносила с рынка сладкую пастилу, Катя засыпала, крепко прижимая Сёму-кота к груди. Но существо, чья суть была соткана из слуха и пустоты, чувствовало: за этим покоем прячется нечто острое.

Сёме было неуютно. Его годовалый разум не знал слова «тревога», но он чувствовал её кожей. Ритм жизни стал ломаным. И виноват в этом был Антон.

От него веяло кислым молоком, залежалой хвоей и тем едким, трупным душком, который Мимик запомнил в Чёрном Гараже. Мальчик стал рассеянным, его движения приобрели дерганую, почти механическую плавность. Он часто замирал, глядя в пустые углы, где для Кати не было ничего, а для Сёмы - лишь сгустки холодного воздуха. Катя пыталась «лечить» его своей заботой, заглядывала в глаза, но Антон лишь выдавливал из себя: «Всё нормально, Кать, просто не выспался».

В один из таких дней Катя, застегивая куртку, посмотрела на Сёму. Кот сидел у двери, обвив лапы хвостом.

- Сёмочка, сегодня побудь дома, - мягко сказала она, погладив его между ушей. - Нам с Антоном... просто нужно побыть наедине. Сиди дома, мой хороший.

Сёма не шелохнулся. Он смотрел, как за его Солнцем захлопывается железная дверь, но внутри него уже закипало нетерпение. Четыре стены давили на него своей неподвижностью, вызывая тошнотворное чувство, которое люди называли скукой. Для его вечно бодрствующего разума приказ «сиди дома» прозвучал как сигнал к началу игры. Раз Мамы нет рядом, значит, нет и правил. «Сиди дома» в его логике превратилось в «делай что хочешь», и в нем проснулось жгучее, почти болезненное любопытство. Ему было тупо скучно в этой бетонной коробке, а мир за окном обещал гораздо больше информации.

Он ударил плечом в форточку. С влажным хлюпующим звуком его кошачья плоть начала опадать и раздуваться одновременно. Кости с хрустом вытянулись в полые трубки, а из плеч вырвались жесткие, отливающие мертвенной синевой перья. Спустя минуту на подоконнике сидел крупный ворон. Птица выскользнула наружу, в объятия ледяного ветра.

Он летел невысоко, маскируясь в тенях тополей. Сначала он видел Катю, но когда школа закончилась и она ушла домой, Сёма не вернулся. Его целью стал Антон.

Ворон скользил за пареньком, едва не задевая крыльями обледенелые лапы елей. Антон шел к себе, но на полпути его тело внезапно свело судорогой. Мальчик охнул и рухнул прямо в глубокий, грязный сугроб у обочины. Сёма опустился на нижнюю ветку старой березы. Он видел, как под веками Антона бешено бегают зрачки. Ему снился кошмар. Сёма не знал, какие именно образы сейчас терзают разум парня, но он кожей чувствовал, как страх вытекает из человека наружу, отравляя холодный воздух вокруг.

Внезапно Антон дернулся. Его ритм окончательно перестал быть человеческим. Тук… гр-р… тук… Это был грязный, рваный звук. Антон поднялся, его движения стали неестественно точными. Он выудил из рюкзака маску Зайца. Когда он надел её, ритм его сердца резко изменился, превращаясь в тяжёлый звериный стук, и Сёма почувствовал, как сам Антон неузнаваемо поменялся, становясь чужим и опасным.

Антон пошел в чащу. Сёма летел следом, соблюдая дистанцию. Путь был долгим, и голод снова начал покусывать нутро Мимика. Это не ослабляло его - Сёма мог поддерживать выбранную форму почти вечно, не тратя на это ни капли своей изначальной мощи. Голод был для него лишь раздражающим дискомфортом, зудом, который требовал утоления. По факту, еда не была ему жизненно необходима, но Мимик жаждал процесса: вкус чужой плоти был его единственным истинным удовольствием и лучшим способом довести маскировку до абсолютного совершенства.

Он заметил на ветке сосны задремавшую синицу - крошечную, пульсирующую каплю тепла. Сёма не стал менять облик. Прямо во время полета его воронья голова разошлась на четыре лепестка. Синица не успела даже пискнуть. Пасть захлопнулась на ней с сочным хрустом. Косточки лопнули, как сухие спички, а крошечное, бешено бьющееся сердце на мгновение обожгло язык Сёмы горячим током. Он проглотил комок плоти и перьев целиком, чувствуя, как внутри разливается вязкое тепло. К дискомфорту примешалось мимолетное удовлетворение.

Антон вышел на поляну. Луна здесь была огромной и пугающе близкой - белый, холодный глаз в небе, который, казалось, можно прыгнуть и укусить. Сёма затаился в густых тенях, превратившись в неподвижный кусок угля.

Вскоре на поляну вышли другие. Алиса, Волк, Совушка и Медведь. От них разило так сильно, что воздух, казалось, помутнел. Гниль, старый мех и застарелая кровь. Звери не заметили ворона - их внимание было приковано к Антону.

У них начался спор. Голоса были скрипучими, злыми.

- Где угощение?! - взвизгнула Алиса, кружась вокруг Антона рыжим вихрем. - Хозяин слабеет! Он задыхается в своей норе! Ему нужна сладкая кровь, а ты приносишь только свою никчемную тушу!

Антон в маске зайца стоял неподвижно. Его плечи больше не сутулились.

- Надоело, - его голос под маской звучал глухо, как из могилы. - Надоело слушать этого Козла. Вы - просто куски дерьма. Вы боитесь его, потому что вы - ничтожный мусор. А я… я сам себе хозяин.

Поляна взорвалась рыком. Звери были в ярости. Медведь сделал тяжелый шаг вперед, его массивная лапа в меховой рукавице - та самая, где Сёма когда-то откусил палец - сжалась в кулак. Кажется, сейчас начнется драка. Но Антон просто развернулся и пошел прочь, игнорируя их оскалы.

- Ну и катись! - крикнула Алиса ему в спину. - Эгоистичный ублюдок! Посмотрим, как долго ты проживешь, когда Хозяин придет за тобой лично!

Звери начали растворяться в чаще. Алиса и остальные ушли вглубь леса, но Медведь… Медведь не ушел.

Сёма видел, как массивная фигура в маске замерла у края поляны. Медведь тяжело и влажно засопел. Он поплелся следом за Антоном, пригибаясь к самому снегу. В его ритме Мимик учуял липкую, голодную злобу. Этот «кусок мусора» хотел мстить. Ему было плевать на Хозяина, он хотел сожрать того, кто посмел уйти.

Антон шел обратно, к поселку. Он не чувствовал слежки. Но Сёма видел всё.

Ворон расправил крылья. В его маленьком мозгу пульсировала одна ясная истина: Медведь идет за Антоном. Антон ведет к Маме. Если Медведь тронет Антона, Мама будет расстроена. А если Медведь тронет Маму…

Антон бежал, не видя дороги, его легкие хрипели, выплевывая клочья морозного пара, а за его спиной переваливалась туша, которая уже не имела права называться человеком. Медведь не просто преследовал его - он источал липкий, тошнотворный запах бойни, перемешанный с ароматом старой, прелой хвои.

В какой-то момент Антон, чьё тело теперь двигалось с неестественной, рваной грацией под управлением маски, не заметил торчащий из-под снега узловатый корень. Его ритм - тот самый тяжёлый, монструозный стук, который Мимик учуял на поляне - на мгновение сбился, входя в резонанс с тишиной леса. Заяц споткнулся и плашмя рухнул в глубокий, колючий сугроб. Очки слетели с его лица, мгновенно исчезнув в белой пыли, но существо внутри Антона даже не шевельнулось, чтобы их поправить - маска видела мир иначе.

Для Медведя это было сигналом к началу пиршества.

Фигура в картонной маске вздрогнула в конвульсии. Одежда на Бабурине затрещала, швы куртки начали лопаться, выпуская наружу не плоть, а бурлящую, изъеденную черным гноем массу. Из разрывов ткани на девственно чистый снег посыпались жирные, белесые личинки, они извивались и слепо тыкались в наст, источая едкий запах аммиака. Левая лапа Медведя раздулась, став тяжелее остального тела; она покрылась жесткой, свалявшейся шерстью, из которой сочилась сукровица. Когти - длинные, желтые, загнутые внутрь - сверкнули в лунном свете, точно бритвы. Из-под маски донеслось влажное, клокочущее рычание.

Монстр занес свою исполинскую конечность для единственного удара, который должен был превратить Антона в кровавое месиво.

Мимик не раздумывал. В его растущем сознании уже не просто всплывал сухой приказ «не трогать». Сёма начал понимать ту странную, горячую нить, что связывала Маму и этого белоголового парня. Люди называли это «любовью». Для Мимика это означало, что Заяц стал частью Кати, её вторым, внешним сердцем. Если Медведь раздавит Зайца, Мама сломается. Она снова будет плакать, она погрузится в ту серую тишину, которую Мимик ненавидел больше всего. Спасенная им Катя не должна грустить. А значит, Медведь был не просто помехой - он был сорняком, который следовало вырвать с хирургической жестокостью.

Ворон сложил крылья, превращаясь в тяжелый снаряд из перьев и пустоты. В паре сантиметров от спины Антона, прямо в воздухе, птичья плоть Сёмы начала раскрываться. Он не стал принимать форму мальчика - он превратился в живой, пульсирующий капкан. Его голова разошлась на четыре лепестка, обнажая бездонную черную воронку, усеянную тысячами вибрирующих костяных игл.

С сочным, влажным хрустом челюсти Мимика сомкнулись на локте раздутой лапы Бабурина. Сёма не просто укусил - его зубы, созданные для перемалывания гранита, срезали мясо вместе с локтевым суставом. Черная, густая жидкость брызнула на снег, прожигая его до самой земли. Медведь взревел - звук был таким мощным, что с ближайших сосен посыпался иней. Монстр повалился на бок, зажимая сочащийся слизью обрубок.

Антон, ошалело моргая, попытался приподняться и обернуться на шум битвы. Сёме не нужны были свидетели его истинной сути. Из его бока мгновенно выстрелило длинное серое щупальце - плотное, как литая резина, и тяжелое, как свинец. Единственный точный удар по затылку, и Антон, даже не пискнув, мешком осел обратно в снег.

Теперь они остались вдвоем.

Медведь стремительно «опадал». Жуткая мощь вытекала из него вместе с черной жижей. Он снова стал выглядеть как испуганный подросток в нелепой маске, но из-под его рукава всё еще хлестала темная, зловонная субстанция. Сквозь прорези для глаз Мимик видел отражение абсолютного, могильного страха. Бабурин понял, что за ним пришел не хищник леса, а сама Смерть, лишенная лица и жалости.

Мимик навис над ним, превращаясь в невозможный, пульсирующий гибрид всего, что он успел впитать в этом мире. Его тело раздувалось и перетекало: из-под рваной ткани синего свитера прорывались пласты серого волчьего меха, перемешанные с жесткими вороньими перьями. Одна его рука оставалась бледной и фарфоровой, в то время как другая разрослась в массивную медвежью лапу с рыжими лисьими подпалинами. Голова мальчика с ослепительно белыми волосами задергалась, поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, как у совы, а из разрывов на груди на жертву уставились десятки хищных желтых глаз. Это был концентрированный ужас тайги, обретший единую, жаждущую крови форму. - На этот раз… - прохрипел он из десятка глоток одновременно, - ты не сбежишь.

Сёма раскрыл пасть. Его глотка растянулась, превращаясь в мешок из живой тьмы. Одним мощным, тошнотворным движением он захватил голову и плечи Бабурина. Кости парня лопались под давлением его внутренних стенок, как пустые скорлупки. Сёма глотал его методично, заталкивая ноги и извивающееся туловище внутрь своего бурлящего нутра.

Вкус был невыносим. Это не было пресное мясо птиц. Это была гремучая смесь из застарелого пота, мочи, гнили и какого-то химического, горького яда. Сёму едва не вывернуло - Бабурин был «грязным» биоматериалом, мусором, который было больно даже переваривать. Но он продолжал поглощать, впитывая каждую каплю этой дефектной жизни.

Как только плоть Бабурина начала растворяться в его едких соках, в сознание Сёмы хлынули «шумы» - обрывки чужой памяти. Сначала они были простыми: запах старых блинов, обида на одноклассников, вечный, саднящий голод в животе. Но затем картинки изменились, становясь черными и изломанными.

В голову полезло нечто, не принадлежавшее Семёну Бабурину. Мимик увидел огромных, гротескных существ, пирующих на грудах человеческих тел. Он увидел, как Хозяин Леса протягивает детям яркие, шуршащие обертки, внутри которых скрываются не сладости, а пульсирующие личинки-паразиты. Эти существа, замаскированные под конфеты, жадно вгрызались в живую плоть, подчиняя себе волю и превращая детей в послушные оболочки. Обычный человек, увидев такое, сошел бы с ума или захлебнулся рвотой, но Мимик лишь безучастно впитывал эти образы, насыщая ими свою пустоту.

Он нащупал источник. В самом центре мозга Бабурина сидело нечто. Крошечная, пульсирующая личинка, которая и была причиной его трансформации. Этот паразит был сладким на вкус, в отличие от горького мяса носителя. Сёма переварил его с особым удовольствием, выпивая мерзкую жизнь этой твари до последней капли.

Закончив трапезу и не оставив на снегу ни единого волоска, Сёма принял облик мальчика. Он подошел к бессознательному Антону, брезгливо взял его за шиворот и потащил по снегу. Он волок его долго, пока не вышел к той самой обочине дороги, где парень упал в первый раз.

Заметив, что веки Антона дрогнули, Мимик мгновенно разжал пальцы. С влажным хлюпом его тело свернулось, и в ночное небо взмыл черный ворон, скрывшись в ветвях ближайшей ели.

Антон открыл глаза, судорожно глотая холодный воздух. Маска Зайца была на месте, голова гудела, а во рту стоял вкус железа. Он поднялся, пошатываясь, и, ничего не понимая, побрел в сторону своего дома.

Когда силуэт Антона скрылся за поворотом, Сёма почувствовал на себе Взгляд.

Это не было ехидство Алисы. Это было нечто монументальное, древнее и невыносимо тяжелое. Мимик медленно повернул голову.

Там, в самой глубине чащи, среди столетних елей, стоял черный железный гараж. Его створки были распахнуты настежь, выдыхая могильный холод. Из абсолютной темноты на Мимика смотрели глаза - белые, как слепящий снег, лишенные зрачков. Они принадлежали огромному рогатому существу. Хозяин Леса.

- Ты по-жа-ле-ешь… - голос Козла не прозвучал, он завибрировал в самих костях Мимика, вызывая противный зуд и желание сорвать с себя кожу.

В следующую секунду и гараж, и существо просто исчезли, будто их никогда не существовало. Остался только пустой лес и запах жженого железа.

Мимик не придал значения угрозе. Козел был далеко, а Мама - за тонкими стенами хрущевки. Он расправил крылья и полетел к дому.

Но в полёте его кольнуло странное чувство. Его детский разум споткнулся о какую-то невидимую преграду.

«Я сделал что-то неправильное», - подумал он.

Он спас Антона. Он стер врага. Он выполнил все правила Мамы. Но это липкое ощущение ошибки, похожей на занозу в мозгу, не проходило. Это чувство беспокоило его больше, чем любая угроза лесного бога. Он еще не знал, что люди называют это совестью, но он уже чувствовал её холодную хватку.

----------

Зеркало в белой мгле

Сёма скользнул в приоткрытую форточку бесшумным чёрным лоскутом, пахнущим морозной бездной и чужой смертью. В комнате стояла густая, вязкая тишина хрущёвки, пропитанная ароматом сонного тепла. Он мягко опустился на подоконник, и его перья с влажным, торопливым шорохом втянулись в серую кошачью шкурку.

Он посмотрел на кровать. Катя спала. Её дыхание было глубоким, мирным, без единого всплеска того липкого ужаса, который раньше заставлял её метаться под одеялом. Сёма замер, прислушиваясь к её ритму. Тук-тук... тук-тук... Раньше этот звук был его единственным маяком. Раньше, когда страх грыз её изнутри, она искала его, звала его, прижимала к себе как единственный щит. Теперь она справилась сама.

В этот момент Сёма почувствовал нечто пугающее. В груди, там, где он старательно имитировал человеческое сердце, возник холодный, неподъёмный ком. Это не был голод и не была ярость. Это была тягучая серая пустота, которая сдавливала лёгкие, мешая дышать. Ему стало… грустно. Сёма не знал этого слова, но он чувствовал, что его нужность Маме начала таять, как первый снег.

Три человека. Три жизни, растворённые в его нутре. Маньяк в гараже, Бабурин в лесу, и тот Вова, чей вкус почти стёрся из памяти. С каждой каплей поглощённой крови, с каждым украденным обрывком чужой памяти его собственная суть мутировала. Он перестал быть чистым зеркалом. Он начал чувствовать эхо тех эмоций, что когда-то принадлежали его добыче, и эта новая способность причиняла ему почти физическую боль.

Сёма свернулся клубком в ногах Кати, но его дополнительные глаза под мехом не закрывались до самого рассвета, следя за пляской теней.

Утро прошло по заученному сценарию: звонок будильника, лязг ключей, механический поцелуй мамы в макушку дочери. Катя ушла в школу, погладив Сёму между ушей лишь вскользь. Дверь закрылась, оставив его один на один с нарастающим дискомфортом. Это непонимание - «что со мной?» - терзало его сильнее, чем любой лесной хищник.

Он знал только одно место, где правда не пряталась за масками.

Мимик снова стал вороном. Полет вглубь тайги занял почти два часа. Крылья налились свинцом, мороз кусал глаза, но Сёма упрямо греб воздух, пока впереди, над кронами вековых елей, не показался знакомый столб сизого дыма.

Он приземлился у порога кельи, чувствуя, как кости с хрустом раздвигаются, возвращая форму мальчика. Дверь поддалась легко. Внутри пахло ладаном, старым воском и чем-то вечным. Монах стоял в углу, перед потемневшими иконами. Бледный свет свечей отражался в его белых, слепых глазах, делая их похожими на две полные луны. Его губы шевелились, рождая тихий, рокочущий шепот.

- Проходи, Симеон, присаживайся, - не оборачиваясь, произнес старец. Голос его был сухим, как шелест страниц древней книги. - Я закончу молитву и подойду.

- Как ты понял, что это я? - прохрипел Мимик. Его голос в этой сакральной тишине прозвучал как скрежет камня по льду.

- В этом лесу много шума, дитя, - монах наконец перекрестился и медленно повернулся. - Звери рычат, ветер воет. Но ты… ты приносишь с собой тишину, которая кричит. Такой тяжелый груз не спрятать за птичьим крылом.

Сёма сел за грубый деревянный стол. Он вслушивался в остатки молитвы, пытаясь понять смысл этих странных ритмов. «Отче наш… и не введи нас во искушение…» Монах подошел к печи, снял закопченный чайник и налил в жестяную кружку дымящийся травяной отвар.

- Выпей, - старик пододвинул кружку. Мимик посмотрел на темную жидкость, но не шевельнулся. - Итак, создание Божье, что заставило тебя проделать этот путь?

- Я не знаю, что со мной, - Сёма положил ладони на стол. Они были безупречно бледными. - Я сделал то, что должен был. Я съел монстра, который хотел убить… любимого моей Мамы. Я убрал помеху.

Он замолчал, глядя на свои руки, будто ожидая, что на них проступит скрытая черная жижа.

- Но мне больно здесь, - он ткнул пальцем в середину груди. - Внутри как будто застрял острый сук. Он царапает меня при каждом вдохе. Я сделал всё правильно, но я чувствую… ошибку.

Монах долго молчал, вглядываясь своей слепотой в саму суть гостя.

- Тебя гложит совесть, Симеон. Ибо нарушил ты закон Божий. Одну из главных заповедей "Не убий".

Мимик нахмурился, его брови сошлись к переносице в мучительном усилии осознания. Он не понял слов монаха.

- Совесть? Закон? Я не знаю этих слов.

- Совесть - это невидимый судья, - голос монаха стал тише и суровее. - Ты нарушил заповедь: «Не убий». Ты погасил искру жизни, которую не ты зажигал. И теперь эта искра жжет твое нутро. Тебя терзает Дух Святой, свидетельствуя о твоем преступлении. Ты хотел стать человеком? Вот ты и становишься им через муку. Человек - это не форма лица, Семён. Человек - это способность страдать за то, что ты совершил.

- И что мне с этим делать? - Сёма подался вперед, его зрачки сузились до точек. - Как вытащить этот сук?

Старец грустно улыбнулся, и в его белых глазах отразилась бесконечная жалость к этому чудовищу, обретающему душу.

- Никак. Это лекарство, которое нельзя выплюнуть. Ты можешь только принять эту боль. Нести её, как крест. Когда меня терзала совесть, я молился о прощении. Но Кому будешь молиться ты? Попробуй хотя бы… больше не окроплять свои руки кровью. Может быть, тогда шум в твоей голове утихнет.

Сёма резко встал.

- Ясно... - в его голосе прорезались нотки первобытного хищника. - Зря я думал, что ты поможешь.

Он пошел к выходу, его движения снова стали резкими, механическими. Монах даже не вздрогнул. Он спокойно допил свой чай и тихо произнес вслед уходящему:

- До скорой встречи, Симеон.

Сёма не обернулся. Выскочив на мороз, он с яростью сорвал с себя человеческую оболочку. Кости хрустнули, кожа лопнула, выпуская наружу черные перья. Он взмыл вверх, в серое, равнодушное небо. В его глотке всё еще стоял горький вкус Бабурина, а в голове, точно проклятие, билось новое, колючее слово - совесть. Он еще не понимал, что этот невидимый камень будет тянуть его ко дну сильнее, чем вся тяжесть съеденных им тел.

Сёма летел, тяжело прорубая крыльями застывший, точно засахарившийся воздух. В его голове, как ядовитые насекомые, копошились слова монаха: «Совесть… Нарушил закон… Нести как крест». Эти звуки не имели для него ясного смысла, но они ощущались как физическая тяжесть, как комок мокрой глины, застрявший в горле, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть.

Внезапно небо над тайгой изменилось. Оно не просто потемнело - оно приобрело цвет мутного, мертвого глаза. Пошел снег. Сначала это были ленивые, крупные хлопья, но уже через минуту мир захлебнулся в ревущем белом хаосе. Ветер ударил Сёму в грудь с такой силой, что его полые птичьи кости едва не треснули. Мимик, чье тело обычно идеально подстраивалось под любую стихию, вдруг почувствовал себя крошечным и беспомощным. Метель была неправильной. Она не просто дула - она старалась его раздавить, забивая ноздри ледяной крошкой и вырывая перья с корнем.

Не в силах сопротивляться ярости неба, ворон камнем рухнул вниз. Еще в падении его плоть начала лихорадочно перестраиваться. Влажный хлюп, костяной треск - и из глубокого сугроба вынырнул серый волк. Сёма встряхнулся, его жесткая шерсть мгновенно покрылась колючим инеем. Он намеревался продолжить путь к поселку, ориентируясь на запахи, но метель стерла всё. Видимость упала до расстояния вытянутой лапы. Мир превратился в белое, воющее ничто, лишенное верха, низа и смысла.

- Сёма-а-а… - донесся сквозь стон ветра тонкий, до боли знакомый голос.

Мимик замер, его серые волчьи уши чутко дернулись, ловя малейшие колебания воздуха. Звук не ложился на привычную сетку координат; он был вязким и искаженным, точно шел из-под толщи ледяной воды или пробивался сквозь плотные слои ваты. Сёма резко повернул голову вправо, выискивая источник среди сосен, но голос мгновенно переместился, ударив по барабанным перепонкам уже слева. Он крутанулся на месте, взрывая лапами наст, пытаясь поймать ритм этого зова, - и снова звук, теперь уже пугающе близко, прямо за спиной. Мимик почувствовал, как невидимое ледяное дыхание коснулось его загривка, обжигая холодом кожу под шерстью. Голос Мамы прозвучал так отчетливо и жутко, будто она стояла вплотную и шептала ему прямо в ухо, хотя вокруг не было ничего, кроме беснующейся белой стены.

- Сёма-а-а! Помоги мне! Мне страшно!

Это был ритм Мамы. Тот самый «клубничный» запах, который был для Сёмы единственным законом реальности. Ведомый нерассуждающим инстинктом, он сменил форму. Волк осел, кости с хрустом выпрямились, и посреди бури встал бледный мальчик в синем свитере. Он бросился на звук, проваливаясь в снег по пояс, задыхаясь от ледяной пыли.

Вдруг белая пелена перед ним пошла рябью, истончилась, и из самой гущи ледяного вихря выступил силуэт. Катя. Она стояла всего в нескольких шагах, и в этом хаосе её фигура казалась пугающе четкой. Она была без куртки, в одной тонкой школьной форме, которая облепила её тело, как погребальный саван. Девочка судорожно обхватила себя руками, её пальцы, посиневшие от лютого мороза, впивались в собственные плечи до белых пятен. Лицо её приобрело землисто-серый оттенок, кожа натянулась на скулах, сделав её похожей на оживший труп, а на ресницах и губах застыл тяжелый, колючий иней. Но самым страшным были глаза. Раньше колючие, властные и живые, теперь они превратились в две бездонные воронки, в которых застыл мертвенный, запредельный ужас - такой глубокий, что в нем не осталось места для узнавания. Она смотрела сквозь Сёму, и её взгляд высасывал из него всё тепло.

- Мама! - выкрикнул Сёма, пытаясь дотянуться до неё. - Что ты тут… зачем?!

- Я искала тебя, Сёма, - прошептала она, и её губы, синие от мороза, едва шевелились. - Почему ты оставил меня одну в темноте?

В это мгновение за её спиной пространство неестественно исказилось, точно треснуло старое стекло. Из метели выросла уродливая, исполинская тень. Это было существо ростом с человека, но с раздутой головой зайца. Его картонные уши были изорваны в лохмотья, а вместо лап из рукавов грязной шубы торчали длинные, желтые когти, с которых капала черная слизь. Монстр-заяц издал утробный, клокочущий рык и рванул прямо на Катю.

Мимик не раздумывал. Мама была в опасности. Мир должен был сжаться до точки удара. Его правая рука мгновенно взорвалась изнутри: кожа лопнула, мышцы раздулись в тугой, вибрирующий узел, а пальцы превратились в четыре бритвенно-острых костяных лезвия. С яростным хрипом, вложив в это движение всю свою первобытную мощь, он нанес сокрушительный удар на опережение, целясь в горло твари.

- Сёма, нет! - захлебнулся криком её голос.

Звук удара был не сухим, а влажным, хлюпающим. Сёма почувствовал, как его когти с сочным, тошнотворным хрустом входят в теплую, податливую плоть. Но это не была шея монстра.

Он стоял, тяжело и хрипло дыша, и смотрел на свою руку. Его когти прошли четко по спине Кати, вскрывая её, как консервную банку. Рваные края пуховика, клочья свитера и нежная, бледная кожа - всё это превратилось в кровавое месиво. Девочка медленно, точно в замедленной съемке, осела на снег. Из широких ран на её лопатках хлынула густая, дымящаяся на лютом морозе кровь.

Силуэт монстра за её спиной вдруг поплыл и превратился в Антона. Парень упал на колени рядом с Катей, подхватывая её обмякшее тело. Его очки перекосились, лицо было залито слезами, смешанными со снегом.

- ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ, ЧУДОВИЩЕ?! - закричал Антон, и в его голосе было столько подлинного горя, что воздух вокруг, казалось, стал еще холоднее. - ТЫ УБИЛ ЕЁ! ТЫ САМ ЕЁ УБИЛ!

Сёма опешил. Он смотрел на свою лапу, с которой на девственно белый снег капала свежая, манящая и одновременно ужасающая кровь. Запах крови Мамы - сладкий, клубничный, родной - ударил ему в ноздри. Обычно для него это означало еду, победу, насыщение. Но сейчас внутри него что-то оборвалось. Его сердце - та искусственная мышца, что он создал внутри - забилось так быстро и больно, что в груди стало тесно. Дыхание сбилось, превратившись в рваный, скулящий хрип.

- Я… я не… - промямлил он, пытаясь сделать шаг вперед, чтобы исправить, зашить, вернуть всё назад.

Но на его глазах и Антон, и истекающая кровью Катя начали рассыпаться. Они не умирали в человеческом смысле - они просто таяли, превращаясь в грязный, серый снег, который тут же подхватывало и уносило ледяным дыханием бури.

Сёма начал нервно озираться, его зрачки пульсировали, превращаясь то в точки, то в огромные черные провалы. И тут он увидел его.

Всего в паре метров, не шелохнувшись под порывами ветра, стояла его точная копия. Такой же мальчик, такой же синий свитер, такие же белые волосы. Но глаза копии были иными - в них не было детского непонимания, только бесконечная, ледяная пустота вечности.

- Посмотри на себя, - спокойно сказала копия. Голос был точь-в-точь как у Сёмы, но в нем звучала тяжесть трех тысяч лет одиночества под землей. - Разве ты похож на человека?

Сёма посмотрел на свои руки. Измененная конечность всё еще была покрыта кровью и ошметками плоти. Он выглядел как вывернутый наизнанку кошмар.

- Я… защищаю… - вытолкнул он из себя, но голос звучал жалко и неубедительно.

- Разве такое чудовище, как ты, способно защитить? - копия сделала шаг ближе, и от её присутствия снег вокруг начал чернеть. - Посмотри. Ты только что своими руками навредил ей. Ты не щит. Ты - мясорубка. Ты просто жрешь всё, к чему прикасаешься. Рано или поздно ты проголодаешься так сильно, что съешь и её. Потому что такова твоя суть. Ты - буря. А буря только поглощает.

Внутри Сёмы родилось новое, невыносимое чувство. Оно было похоже на раскаленное железо, которое медленно погружают в холодную воду его души. Это было волнение. Настоящий, человеческий страх за то, что само его существование - это угроза для единственного дорогого ему существа. Безысходность затопила его разум черной волной.

- Замолчи! - выкрикнул Мимик, хватаясь окровавленными руками за голову. - Это всё не реально! Мамы не может тут быть! Это ложь! ЛОЖЬ!!!

Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Он пытался прогнать эти образы, втянуть свои когти, снова стать маленьким, невидимым, безопасным. Он кричал в пустоту, пока его голос не сорвался на надрывный звериный вой, полный отчаяния.

Когда он открыл глаза, всё стихло. Метель исчезла мгновенно, точно её и не было.

Всё пропало. Не было ни крови на снегу, ни Антона, ни его жуткой копии. Сёма стоял на тихой лесной поляне, укрытой мягким, девственным слоем свежего снега. Бледное зимнее солнце едва просвечивало сквозь серую хмарь туч. Его руки были идеально чистыми, бледными и гладкими. Никакой крови. Никаких уродливых когтей.

Тишина была почти физически ощутимой, давящей на барабанные перепонки. И в этой тишине, откуда-то из-под земли или из самого воздуха, пролился шепот - не звук, а холодная мысль, обретшая форму:

- Спроси себя… способно ли чудовище на любовь? Или оно лишь имитирует её, чтобы не так сильно бояться своей собственной бездонной пустоты?

Сёма медленно опустил руки. Его сердце вернулось в обычный, медленный, почти незаметный ритм. Но внутри него что-то изменилось навсегда. Кошмар закончился, но яд сомнения остался под кожей. Он не понимал, что произошло, но он точно знал: в этой метели он впервые проиграл битву самому себе. Теперь он боялся своих рук больше, чем любых клыков чудовищ.

----------

Граница человечности

Обратный путь из сердца тайги казался Сёме бесконечным коридором из ледяного ветра и гнетущих раздумий. Он летел в облике ворона, тяжело загребая крыльями густой, застывший воздух, который всё ещё хранил привкус недавней метели и того запредельного, липкого ужаса, что он пережил на поляне. В его голове, точно зазубренная щепа, кололись слова его собственного двойника: «Ты не щит. Ты - мясорубка.», «Способно ли чудовище на любовь?». Его нутро саднило, и это не был привычный голод - это была та самая тяжесть, природа которой ускользала от его понимания, превращаясь в липкое ощущение непоправимой ошибки. Каждое движение крыльев отзывалось в груди глухим, невидимым толчком этого «камня», заставляя его сомневаться в каждом своем инстинкте.

Он подлетел к знакомой пятиэтажке в тот самый миг, когда Катя, зябко кутаясь в воротник куртки и втянув голову в плечи, заходила в подъезд. Сёма не стал ждать. Он спикировал к приоткрытой форточке третьего этажа. Прямо в падении, чувствуя свист ветра в перьях, его тело начало лихорадочно перестраиваться. Чёрные перья всосались в серую, кипящую массу, полые кости удлинились и налились весом. С влажным, едва слышным хлюпом он перетёк в форму кота и мягко, почти бесшумно спружинил на подоконник, мгновенно скрывая свою истинную суть за пушистой оболочкой.

Когда ключ в замке провернулся и дверь со скрипом открылась, Сёма уже сидел посреди комнаты, методично прилизывая шерстку на лапке. Всё выглядело безупречно - так, будто он ни на секунду не покидал этого тесного, но тёплого пространства.

Катя вошла, тяжело и хрипло дыша. На её длинных ресницах ещё не успел растаять иней, а щеки горели от злого поселкового мороза. Увидев Сёму, она на мгновение замерла, и в её глазах промелькнула искра облегчения. Она слабо улыбнулась - так улыбаются человеку, который стал единственной константой в рушащемся мире.

- Дома… Всё-таки ты дома, - прошептала она, сбрасывая тяжелые сапоги.

Она быстро переоделась в старую домашнюю футболку и растянутые трико, которые пахли стиральным порошком и теплом. Катя рухнула на кровать, розмякнув от дневной усталости, словно из неё внезапно выдернули стержень. Комната наполнилась её привычным ритмом - тук-тук, тук-тук - и тем самым ароматом клубничного шампуня, который Сёма считал запахом самого дома.

- Сёма, ну чего ты там застрял? Иди ко мне. Обниму, - Катя лениво протянула руку, поманив его пальцами.

Мимик не шелохнулся. Он смотрел на её бледную ладонь, и в его памяти, как вспышка молнии, возник окровавленный пуховик из видения в лесу. Он снова почувствовал, как его костяные лезвия вскрывают её спину, как теплая кровь Мамы марает снег. Страх причинить вред, страх сделать «неправильно» парализовал его плоть. Вместо того чтобы прыгнуть к ней, он остался сидеть на ковре, обвив лапы хвостом и глядя в одну точку.

- Не хочешь? Ну как знаешь, - Катя вздохнула и закрыла глаза рукой, погружаясь в сумерки собственных мыслей. - Устала я, Сёмыч. В школе сегодня - сплошной дурдом. Полина опять вся такая святая. Бесит она меня. Все на неё смотрят, а я… я как будто прозрачная. Учителя злые из-за комиссии, мама за уроки опять пилить будет…

Она замолчала на секунду, а потом её голос стал мягче, в нем прорезалась несвойственная ей теплота.

- А мы с Антоном потом гуляли. Знаешь, он такой… странный, но с ним спокойно. Рассказывал, как у них в старой школе физрук в бассейне уснул. Смешно так рассказывал, размахивал руками… - Она шмыгнула носом. - Только он на меня смотрит не так, как другие. Не боится, что ли?

Катя продолжала говорить, выплескивая в тишину комнаты все мелкие школьные обиды, сплетни и крупицы своего счастья. Её голос был ровным, убаюкивающим, как шелест листвы. Для неё это был обычный вечер, способ сбросить напряжение, но для Сёмы каждое её слово было напоминанием о том, какая огромная пропасть лежит между ними. Он слушал её ритм, который становился всё медленнее, и внутри него росло непонятное, саднящее томление.

Катя убрала руку от лица и посмотрела на кота. Его взгляд был направлен прямо на неё - желтый, немигающий, пустой. Но в этот раз она почувствовала в этой пустоте нечто новое.

- Сёмочка… ты какой-то не такой сегодня. Будто… думаешь о чем-то очень тяжелом. Тебе плохо?

Мимик медленно поднялся. Его движения были лишены кошачьей игривости; он ступал осторожно, будто боялся разбить окружающее пространство. Он запрыгнул на кровать и сел в ногах у Кати. Оставаясь в облике кота, он лишь слегка перестроил гортань, заставляя воздух вибрировать в грудной клетке, превращая животное мурлыканье в человеческую речь.

- Мама… - его голос был тихим, скрежещущим, как старая пластинка. - Скажи… способно ли чудовище на любовь?

Катя замерла. Она явно не ожидала таких слов от существа, которое ещё недавно не умело ходить. Её глаза округлились, а рука, тянувшаяся погладить его, замерла в сантиметре от серого меха. Она медленно села на кровати, кутаясь в одеяло, и посмотрела на него так, как смотрят на равного.

- Ого… Ну и вопросы у тебя под вечер, Сёма, - она нахмурилась, подбирая слова. - Знаешь, я думаю… конечно способно. Каждый может любить. Ведь любовь - это не то, что у тебя в зеркале. Это не форма носа или цвет волос. Это… это когда тебе больно, если другому плохо. Когда ты готов на всё, чтобы тот, кто тебе дорог, просто дышал рядом.

Она грустно усмехнулась, глядя в окно на пустую улицу.

- Есть одна старая сказка - «Красавица и Чудовище». В книжках там всё красиво, принц превращается в красавца… Но мне больше нравится начало. Там был страшный, огромный монстр, которого все боялись. И он полюбил девушку не за то, что она была красивая, а за то, что она увидела в нем что-то живое. И он ради неё перестал быть просто зверем. Так что даже самое жуткое создание может любить, если оно… если оно выбрало кого-то своим миром.

Сёма замолчал, переваривая эти звуки. «Выбрало своим миром». Он пытался примерить это на себя. Кто он? Монстр, который выедает чужие жизни, как гнилую сердцевину плода? Или он - это то, что сейчас чувствует тепло её колена сквозь одеяло? В его сознании, застрявшем между лесной тьмой и этим светом, начало оформляться понимание.

Катя, видя его оцепенение, пододвинулась ближе и ласково, почти благоговейно погладила его между ушей. Шерсть Сёмы была удивительно мягкой, и под ней она чувствовала едва заметную вибрацию.

- Сёма, не важно, кто ты или из чего ты сделан, - тихо, почти шепотом сказала она. - Каждое живое существо способно на любовь. А для меня ты… Ты мой Сёма. Единственный, кто меня никогда не предаст.

Мимик поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. В этот момент тяжесть в его груди - тот самый острый «сук», который мешал ему дышать - немного притупилась. Он почувствовал, как его серая материя резонирует с её словами, создавая нечто, чего не было раньше.

- Я люблю тебя, Мама, - произнес он.

Это не было имитацией интонации Антона. Это не было цитатой из телевизора. Звук шел из самой глубины его сути, из той пустоты, которая внезапно перестала быть холодной.

- А я тебя, маленький мой, - ответила Катя, прижимая его к груди и утыкаясь носом в макушку.

Мимик обмяк в её руках. Он всё еще не понимал человеческую философию, не знал правил морали и законов. Но он ясно осознал одно: то, что он чувствует, когда она обнимает его - это единственная вещь, которую он не украл. Это было его собственным, рожденным из тишины хрущевки и клубничного запаха. И это осознание было одновременно самым прекрасным и самым пугающим открытием в его новой жизни.

Катя, погладив Сёму на прощание, погрузилась в выполнение домашних заданий. В желтом, болезненном свете настольной лампы её лицо казалось высеченным из бледного воска. Мимик лежал на ковре, превратившись в серый меховой комок, и слушал. Он слушал не только скрип пера по бумаге, но и каждый вдох Мамы, каждое движение воздуха в коридоре. Вечер катился по привычной колее: вернулась Лидия Павловна, запахло ужином, загремела посуда.

Прошло несколько дней. В хрущевке всё было «нормально», но в школе воздух стал горьким. Антон таял. С каждым днем его ритм становилось всё более рваным и тихим, точно пламя свечи на ветру. Он пах застарелой бессонницей, липким потом и тем самым едким «лесным» душком, который Сёма выучил в Чёрном Гараже. Под глазами мальчика залегли глубокие, иссиня-черные провалы, а его движения стали неестественно дергаными, как у марионетки с перепутанными нитями.

Катя злилась. Её сердцебиение ускорялось каждый раз, когда она видела Антона - это был ритм тревоги, который Сёма ненавидел. Мама не должна была волноваться. А Антон медленно врастал ногами в могилу, отравляя её покой своей слабостью.

Одной ночью, когда поселок провалился в тяжелый, душный сон, а Катя, измотанная переживаниями за Антона, наконец забылась в глубоком, но тревожном забытьи, Сёма понял, что больше не может просто наблюдать. То самое чувство - холодное и колючее, которое он привык называть «суком» в груди - разрасталось каждый раз, когда он видел тень страдания на её лице. Он чувствовал, как её внутренний свет гаснет, и это отзывалось в его собственной сути невыносимым резонансом. Теперь это не была сухая логика хищника; это была осознанная потребность защитить то единственное, что делало его живым. Если Антон был причиной её боли, значит, Сёма должен был найти способ это исправить, даже если для этого придется выйти за пределы привычных приказов. Он бесшумно выдавил форточку и прямо в падении превратился в крупного ворона, черной тенью растворяясь в ночном небе.

Он достиг дома Антона за несколько минут. Усевшись на ветку ели, Мимик замер. Вскоре дверь скрипнула. Антон вышел на крыльцо, плотно застегнув куртку и поглубже натянув шапку. Он был одет как положено для морозной ночи, но его движения выдавали лихорадочный бред, а взгляд оставался пустым и затуманенным. Парень шел вперед, не видя дороги, спотыкаясь и бормоча что-то под нос. Он шел в лес.

Сёма бесшумно скользил за ним в небе. Они углублялись в чащу всё дальше. Тайга здесь была мертвой - деревья стояли так плотно, что казались костями огромного скелета. Спустя час Антон вышел на поляну, залитую мертвенно-белым светом луны.

Там уже ждали. Алиса, Волчик и Совушка стояли полукругом, неподвижные, как изваяния из грязи. Антон остановился, его ноги подкосились, и он рухнул на колени, заходясь в рыданиях.

- Пожалуйста… - заскулил он, вцепляясь пальцами в ледяной наст. - Дайте мне время. Я найду угощение… Только не ешьте Олю. Прошу вас!

Звери не ответили. Вместо этого они начали меняться.

Это не было трансформацией Мимика - чистой и быстрой. Это был мучительный процесс распада и перерождения. Одежда на детях затрещала, швы лопались, выпуская наружу нечто чужеродное.

Оранжевая шубка Алисы забурлила. Кожа на её руках пошла радиальными трещинами, обнажая желтоватые кости и длинные, загнутые когти, с которых закапала зловонная сукровица. Её лицо вытянулось в острую лисью морду, но маска не слетела - она вросла в плоть, став её частью. Зубы удлинились, превратившись в частокол гнилых игл, а из-под воротника пахнуло цитрусовой гнилью и разложившимся белком.

Волчик зарычал, и его тело неестественно выгнулось. Лапы стали тонкими и длинными, как у гигантского паука, а когти на них блестели, как бритвы. Его челюсть с влажным хрустом раздвоилась на две независимые части, между которыми запульсировал багровый язык, роняющий в снег густую серую пену.

Совушка взмыл вверх, зависнув над Антоном. Его перья были жесткими, склеенными запекшейся кровью. При каждом взмахе из его «крыльев» высыпались десятки жирных белых личинок, которые извивались на снегу, пытаясь зарыться в землю. Клюв его был неестественно велик и постоянно приоткрывался, обнажая внутри копошащуюся массу насекомых.

- Ты жалок, кусок сырого мяса, - проскрипел Совушка, и в его голосе слышалось шуршание хитина. А затем он перевел взгляд пустых глаз на саму суть Антона, обращаясь к тому, кто прятался внутри: - А ты, Заяц, - ты трусливая подстилка. Предатель и позор нашей стаи!

- Сссыкливое ничтожество! - взвизгнула Алиса, обдавая Антона вонью падали. - Эй, ушастый выродок, я к тебе обращаюсь! Не можешь притащить нам тело этого жалкого пацана? Не способен притащить нам его сестру? Ты бесполезен, как куча дерьма!

Внезапно пространство за их спинами дрогнуло. Из пустоты, из самого воздуха материализовался Чёрный Гараж. Его ржавые, изъеденные коррозией створки разошлись со звуком, от которого у птиц в лесу лопнули сердца. Из темноты, пригибая массивную голову, вышел Хозяин. Первыми показались его рога - черные, винтовые, они казались бесконечными, уходящими прямо в низкое небо. Он опирался на суковатую трость, и каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом, от которого трескался лед на ручьях. Хозяин Леса - огромный Козел с абсолютно белыми, пустыми глазами - подошел к Антону.

Он швырнул перед пареньком кусок мяса. Оно было свежим, еще дымящимся, покрытым густой, яркой кровью, которая мгновенно проплавила снег до самой земли.

- Заяц, - голос Козла зазвучал прямо в мозгу Сёмы, как скрежет камня по металлу. - Выбирай. Или ты со стаей, или против неё. Ешь. Прими свою суть.

Антон смотрел на мясо. Его трясло. Он поднял голову, и в его глазах, полных слез, вдруг вспыхнуло нечто такое, чего Мимик раньше не видел.

- Я не буду это есть… - выкрикнул он, и его голос громом прокатился по поляне. - Я ЧЕЛОВЕК!

Внутри Сёмы будто что-то оборвалось. Человек… В памяти всплыло лицо Кати. Её тихий голос: «Люди других людей не едят». Мимик почувствовал, как в его груди заворочался тот самый «камень» вины. Он съел Вову. Он съел маньяка. Он съел Бабурина. Он хотел стать человеком, но в самом главном он был их полной противоположностью. Он был Пожирателем. Самым страшным нарушителем закона Мамы.

На поляне воцарилась гробовая тишина. Козел медленно, с каким-то холодным разочарованием, развернулся.

- Ты сделал свой выбор, - бросил он и зашел в гараж. Тот исчез в ту же секунду, оставив Антона один на один с голодными монстрами.

Звери пригнулись. Волчик первым раскрыл свою раздвоенную пасть, готовясь перекусить парню горло.

Мимик не раздумывал. Он больше не мог быть просто наблюдателем.

Он рухнул вниз, прямо в полете меняя структуру своей материи. Это не было его «истинным» обликом - у Сёмы его никогда и не было, - он просто выплеснул наружу всё самое совершенное и смертоносное, что успел собрать от тех, кого видел или поглотил. Его тело раздувалось и перетекало: бледное лицо мальчика в окружении мощных серых волчьих мышц, руки, мгновенно разросшиеся в массивные медвежьи лапы с рыжими подпалинами, и жесткие вороньи перья, пробивающиеся сквозь кожу синего свитера. На спине лопнула ткань, обнажая десятки дополнительных желтых глаз, залитых светом ярости.

Мимик успел. Он влетел в пространство между Антоном и Волком за долю секунды до удара. Костяная пасть зверя захлопнулась в сантиметре от его лица. Сёма подхватил ошеломленного Антона подмышку и мощным прыжком отлетел на безопасное расстояние.

Он поставил парня в снег. Антон лишь хватал ртом воздух, глядя на своего спасителя с парализующим ужасом.

Монстры замерли. Алиса выпрямилась, её лисьи зубы были оскалены в ядовитой усмешке.

- Чужак… Ты здесь лишний. Это наш ужин.

Мимик заговорил. Его голос был странным, многослойным - в нем одновременно слышались и тонкий голос Кати, и грубое рычание медведя.

- Этот человек… важен для Мамы. Я не дам его убить.

Алиса фыркнула, и из её ноздрей вылетело облако гнилого пара.

- Нас много, мой дорогой незваный гость, а ты совсем один. Какая ирония - ужин сам пожаловал к нашему столу. Друзья мои, не будем проявлять нетерпение... Насладитесь им сполна, сегодня мясо будет особенно изысканным!

Волк и Сова начали обходить Сёму с флангов. Мимик напрягся. Его нутро требовало крови, его челюсти хотели сомкнуться на их тонких, гнилых шеях. Он чувствовал, как внутри закипает черная смола. Но в голове бились слова Антона: «Я человек».

Если он их съест - он снова проиграет. Он снова будет просто монстром. Люди не едят людей. Мимик оскалился, обнажая ряды игл. Он не собирался их есть. Он собирался их сломать. Потому что Мама должна быть довольна, а её Антон - жив.

----------

Человек?

Воздух на поляне мгновенно превратился в вязкий, ледяной студень, пропитанный вонью скотобойни. Сёма чувствовал, как под его кожей закипает холодная, расчетливая готовность к убийству. Ему не нужно было поворачивать голову, чтобы видеть врагов: в одно мгновение его тело, от затылка до щиколоток, пошло влажными буграми, и под шкурой с чавкающим звуком распахнулись сотни дополнительных глаз. Желтые, с вертикальными зрачками, они пульсировали, впитывая каждую травинку, каждый вздох и каждое движение лесных тварей. Мимир для него стал сферическим, абсолютным и лишенным слепых пятен.

Волчик сорвался с места первым. Его тело в прыжке неестественно вытянулось, превращаясь в серый размытый блик. Совушка с противным, режущим слух клекотом сложил крылья и камнем понесся вниз, целясь острым, зазубренным клювом прямо в затылок застывшего Антона. Алиса лишь коротко, по-хозяйски цокнула языком и бесшумно, словно дым, растворилась в тенях между вековыми елями.

Сёма среагировал с точностью механизма. Из его лопаток, с треском разрывая шерсть, вырвались два мощных, пепельно-серых щупальца. Плотные, как литая резина, они мгновенно обвили туловище Волчика в воздухе. Раздался сухой, сочный хруст ребер - так ломается старая корзина под весом человека. Сёма с нечеловеческой силой развернулся и впечатал волка в ствол старой сосны, пригвоздив его к коре так глубоко, что из пасти зверя брызнула густая черная жижа.

Пикирующую Совушку он встретил ладонью. Его пальцы удлинились, становясь костяными тисками. Он поймал птицу за массивный, облепленный личинками клюв прямо у лица Антона. Рывок вниз был настолько мощным, что сова врезалась в мерзлую землю, образовав небольшую воронку. Сёма наступил ей на крыло, и звук ломающихся полых костей напомнил хруст сухого валежника.

Бой был окончен, не успев начаться. Звери в своих гротескных шубках были жалкими подделками перед лицом того, кто спал в земле три тысячи лет. Алиса, мелькнув рыжим пятном на окраине поляны, еще раз ехидно цокнула и окончательно исчезла - она не была дурой и понимала, что «чужак» сегодня не настроен на игры.

Монстры под его руками хрипели и дергались в конвульсиях. Сёма смотрел на них своими сотнями глаз, и внутри него ворочался первобытный голод. Он хотел их съесть. Хотел почувствовать хруст их черепов и вкус их страха. Но в голове, словно заноза, сидела мысль: «Люди людей не едят». А под этими масками, за слоями гнили, всё еще прятались дети. Те самые «друзья» Антона.

Мимик нащупал «шум» внутри их голов. Он помнил это ощущение по Бабурину. Там, в виске, пульсировало нечто инородное - источник их искаженной силы.

Сёма отрастил третью руку прямо из центра груди. Тонкая, мертвенно-бледная, она закончилась единственным длинным пальцем, на кончике которого сформировалось острие, острое как алмазный скальпель. Он подошел к Волчику. Точный, почти хирургический надрез - и из-под кожи, извиваясь и шипя, показалась жирная белая личинка с черными, вибрирующими жвалами. Она пыталась зарыться глубже, впиваясь в мозг мальчика, но Сёма выковырнул её и без тени сомнения отправил в пасть.

Вкус был приторным, как гнилой сахар. В мозг Мимика хлынули образы, принадлежащие самому паразиту: бесконечное копошение в вязкой черноте под корнями Хозяина, триумфальное проникновение сквозь кость черепа и ледяное удовольствие от того, как легко чужая воля растворяется под его жвалами.

С Совушкой всё прошло так же. Вторым носителем оказался Бяша. Личинка в его голове была меньше, но злее. Когда оба паразита были поглощены, монструозные оболочки начали опадать. Ромка и Бяша обмякли, превращаясь из чудовищ обратно в изможденных, смертельно бледных подростков.

Дело было сделано. Антон был спасен. Сёма развернулся, чтобы уйти, но в этот момент всё его нутро загудело, как натянутая струна.

Воздух в лесу внезапно стал серым и густым. С неба обрушилась метель - не просто снег, а ревущая стена ледяной пыли, которая мгновенно стерла все ориентиры. Сёма почувствовал, как его биологический компас сошел с ума. Север, юг, тропинка - всё исчезло. Осталось только белое, воющее «ничто».

- БЕГИ! - закричал он Антону, и его голос, многослойный и пугающий, едва прорезал шум бури.

Антон, трясясь от ужаса, подхватил бессознательных Ромку и Бяшу. Он волочил их за собой, исчезая в белой мгле, пока их силуэты окончательно не растворились.

Сёма остался один. Он бежал наугад, прорываясь сквозь сугробы, пока внезапно метель перед ним не расступилась, образуя тихий, мертвый коридор. Снег здесь не падал - он замер в воздухе, словно время остановилось.

В конце этого пути, возвышаясь над верхушками елей, стоял силуэт. Это был не просто зверь - это была сама сгустившаяся тьма древнего леса, принявшая осязаемую форму. Огромные, винтовые рога, покрытые изморозью и трещинами, казалось, подпирали тяжелое свинцовое небо. Шерсть, черная как смола и свалявшаяся комьями, не отражала свет, а жадно поглощала его, источая запах сырой могильной земли и тлена. А из этой черноты на Сёму смотрели два абсолютно белых, лишенных зрачков глаза - два ледяных провала в пустоту. Козел.

Внутри Сёмы что-то лопнуло. Его нутро захлестнула ненависть такой силы, что она казалась физическим ожогом. Он помнил, что это существо напугало Маму, помнил вкус личинок и холод тайги, но это были лишь поверхностные поводы. Настоящая причина его ярости лежала гораздо глубже - она была впечатана в его клетки за три тысячи лет до того, как этот поселок вообще появился на картах. Сёма не понимал, откуда в нем эта жажда растерзать именно этого врага, он не мог найти логических объяснений, но чувствовал: ненависть к Козлу была зашита в его генетический код, как программа безусловного уничтожения. Будто сама его природа была создана как антитеза этому рогатому кошмару. Они не могли дышать одним воздухом. Они были как свет и бездна, как голод и сытость, столкнувшиеся в одной точке.

Ярость затопила его желтым огнем. Он сделал рывок, быстрее человеческого глаза, и нанес сокрушительный удар, намереваясь разорвать Козла надвое.

Пусто. Его когти прошли сквозь воздух, лишь взметнув облако снега.

- Посмотри на себя, чудовище… - голос раздался отовсюду сразу. Он вибрировал в костях Сёмы, заставляя его плоть зудеть.

Мимик зарычал, оборачиваясь. Справа - тень! Удар! Снова пустота, лишь кора старой ели треснула под его мощью.

- Поглощенный злобой, ты вырастил тысячи глаз, но остался слеп, - насмехался голос. - Кем ты себя считаешь? Героев? Защитником?

- Я ЧЕЛОВЕК! - взревел Мимик, повторяя слова Антона, как единственное заклинание, способное удержать его от падения в бездну.

Наступила тишина. Буря на мгновение замерла, и из темноты раздался смех - дребезжащее, козлиное блеяние, полное ядовитой иронии.

- Человек? Ты? - Голос стал вкрадчивым. - Ты себя в зеркало видел, выродок? Человек - это не форма. Это суть. А ты - лишь пустота, ворующая чужие голоса.

Мимик мчался вперед, теряя остатки разума. Он разрубал один силуэт за другим, он чувствовал, как его кожа лопается от перенапряжения, не в силах удержать кипящую massу внутри.

- Я ЧЕЛОВЕК! - снова прорычал он, нанося очередной удар по возникшей перед ним тени.

Звук удара был оглушительно влажным, чавкающим. Его длинные, костяные когти сначала встретили сопротивление плотной ткани пуховика, которая с противным треском лопнула, а затем погрузились в нечто мягкое, горячее и живое. Мимик почувствовал, как его пальцы ломают тонкие ребра - звук был сухим и коротким, как хруст весеннего льда. Его рука вошла по самое запястье в чужую грудную клетку, и в это же мгновение морозный воздух тайги прорезал густой, удушливо-сладкий аромат свежей клубники. Тепло чужой крови, парящей на ледяном ветру, мгновенно омыло его лапу. Сёма замер. Каждая его мышца окаменела. Все его зрачки - сотни желтых точек, усеивавших его тело - одновременно сузились до микроскопических черных уколов, фокусируясь на одной-единственной точке перед ним.

Перед ним стояла Катя. Его когти вошли ей точно в грудь, разрывая знакомый пуховик и пробивая ребра. Девочка смотрела на него, её глаза были полны не боли, а бесконечного, ледяного разочарования. Она выхаркнула густую, темную кровь прямо ему на лицо.

Мимик оцепенел, не в силах выдернуть окровавленную руку. Весь его мир, который он так старательно строил, рассыпался в прах.

Труп Кати медленно поднял голову. Её челюсть отвисла, из раны на груди потянуло могильным холодом, но голос остался её - резким и колючим.

- И это… - прохрипел она, - твой «человек»?

Мимик в ужасе отпрянул, вырывая руку из её тела. Но Катя не упала. Она сделала шаг к нему, её пальцы, синие от мороза, потянулись к его лицу.

- Ты просто чудовище, Сёма, - сказала она, и каждое слово било его сильнее любого удара. - Омерзительное, злое существо. Ты не способен любить. Ты можешь только жрать и ломать то, что тебе дорого.

Слова мертвой, окровавленной Кати всё еще вибрировали в воздухе, отравляя сознание Сёмы. Его составная, пульсирующая плоть - хаотичное сплетение черных вороньих перьев, жесткой волчьей шерсти и фрагментов мертвенно-бледной фарфоровой кожи - заходила ходуном, один из желтых глаз на плече лопнул, истекая черной сукровицей. Но в самой глубине его живого нутра, там, где он бережно хранил образ Мамы, что-то властно отозвалось: «Ложь». Настоящая Мама пахла клубникой и теплым домом, а эта тень несла лишь запах мороза и тлена. Катя никогда бы так не сказала. Мама дала ему имя. Мама любит его.

Сёма тряхнул уродливой, гибридной головой, разбрызгивая по снегу капли липкой черной слюны. Образ мертвой девочки начал таять, превращаясь в вонючий клочок серого тумана, который жадно всосался в корни старой ели. Мимик выпрямился, его многочисленные зрачки сузились, превратившись в десятки раскаленных золотых шил. Он больше не хотел играть в прятки.

- Покажись, козлина! - взревел он. Голос его был страшным - в нем одновременно слышался плач Вовы Матюхина, рык волка и скрежет разрываемого железа.

Ответ пришел мгновенно. Сёма рванул вперед, в самую гущу белого безумия, и тут же со всего размаху врезался в нечто монолитное, твердое, как скала, и холодное, как могильная плита.

Он поднял голову. Хозяин Леса больше не прятался. Он стоял прямо перед ним - исполинский черный силуэт, заслоняющий собой всё небо. Его винтовые рога, покрытые трещинами и вековой изморозью, казались бесконечными, уходящими прямо в гноящееся брюхо туч. Козел стоял на двух копытах, опираясь на суковатый посох, сделанный из переплетенных человеческих позвоночников, увенчанный черепом неизвестного, давно вымершего зверя. Его белые глаза-провалы светились мертвенным, высасывающим жизнь светом.

- Вот я здесь, маленький вор, - голос Хозяина прозвучал не в ушах, а прямо в костях Сёмы, вызывая тошнотворную вибрацию в каждой клетке. - И что теперь?

Сёма не стал отвечать. Он подорвался с места, превращая свои многочисленные конечности в огромные, усеянные костяными шипами серпы, и нанес сокрушительный удар, намереваясь вскрыть брюхо рогатому чудовищу, выпустить из него кишки.

Но в долю секунды до касания пространство перед ним тошнотворно исказилось. Вместо грубой черной шерсти Козла перед его когтями возникла Катя. Она смотрела на него своими зелёными глазами, полными слез, и испуганно закрывала лицо руками, сжимаясь от ужаса.

Мимик заколебался. Его мышцы, уже готовые к рывку, судорожно сократились, гася инерцию. Этой секунды промедления Хозяину хватило.

Тяжелый посох с глухим, костяным звуком опустился на плечо Сёмы, сминая пласты мышц и ломая имитированные кости. Удар был такой силы, что Мимик, весивший в этой форме больше центнера, отлетел на метр, пропахав спиной наст и вырывая с корнем мелкие кустарники.

- Хочешь убить меня? - насмешливо пророкотал Козел, делая тяжелый шаг, от которого треснула земля под снегом. - Как существо, которое даже не знает, что оно такое, способно одолеть меня?

Сёма вскочил. Он не чувствовал физической боли, но его нутро выло от бессилия. Он снова бросился в атаку, на этот раз целясь в ноги исполина. И снова - вспышка, запах клубники, и перед его когтями оказывается хрупкое плечо Мамы.

Каждый раз, когда Мимик хотел разорвать плоть врага, Хозяин выставлял перед собой её образ. Он играл на самой сильной привязанности существа, превращая его защиту в его же главную слабость. Сёма замер в десяти шагах от монстра. Его кожа лопалась в местах сочленений разных тканей, обнажая пульсирующую темную материю, которая не знала, какую форму принять.

Козел смотрел прямо в суть Мимика.

- Что такое? - Козел наклонил массивную голову. - Не можешь убить любимую Катю? Интересно… если бы ты не любил её, ты бы смог меня убить?

Мимик оскалился, его зубы, собранные в несколько рядов, вибрировали от напряжения.

- Ответ - нет, не смог бы, - продолжал Хозяин. - Потому что ты не знаешь, что я такое. А как ты можешь понять меня, если ты сам не понимаешь, кто ты?

В этот момент Сёма осознал: здесь, в этой метели, его сила бесполезна. Ему нужно время. Ему нужно найти способ ударить так, чтобы не задеть Маму.

Мимик резко развернулся и сорвался в чащу, превратившись в серый размытый блик.

- Глупо… - донеслось ему вдогонку, и фигура Козла мгновенно растворилась в белой стене снега.

Сёма бежал, не разбирая дороги. Ветки елей хлестали его по искаженному лицу, где среди меха и перьев еще угадывались черты мальчика, но он не останавливался. Он слышал тяжелые шаги позади, хотя вокруг не было никого. Хозяин был повсюду. Периодически из ниоткуда вылетал массивный посох, нанося удары по его многослойному телу. Мимик не чувствовал боли в человеческом понимании, его плоть просто поглощала удары, становясь плотнее, но каждый толчок сбивал его с ритма, заставляя спотыкаться и хрипеть.

В какой-то момент преследование прекратилось. Сёма остановился посреди глухого, мертвого ельника, пытаясь сориентироваться. Тишина была неестественной, давящей.

Вдруг он увидел Его. Козел стоял на поваленном, гниющем дереве, возвышаясь над Мимиком. В его длинных, костлявых пальцах, похожих на ветки, была зажата флейта, сделанная из пожелтевшей человеческой берцовой кости.

Хозяин поднес её к губам и дунул.

Мир вокруг Сёмы взорвался. Ужасный, мерзкий, противный писклявый звук ударил по его многочисленным ушам, проникая глубоко внутрь мешанины из мозгов и инстинктов. Это не был просто звук - это была вибрация, разрушающая саму структуру его материи. Костяная песня резонировала с его «шумом», заставляя клетки его тела воевать друг с другом.

Ноги Сёмы подогнулись. Он рухнул в снег, прижимая лапы и когти к голове, пытаясь закрыться от этого звука, но флейта пела прямо внутри его разума. Впервые в жизни Мимик почувствовал настоящую, острую, человеческую боль. Его сущность пришла в беспорядок. Облик гибрида начал распадаться; из разломов вырывались фонтаны черной слизи, лишние глаза лопались от давления. Он метался в сугробе, превращаясь в бесформенную, стонущую кучу пульсирующей плоти.

Козел медленно спускался с дерева, его морда растянулась в жуткой улыбке, предвкушая вкус окончательной победы. Он занес посох для последнего удара, чтобы раздавить ядро Чужака.

Вдруг где-то совсем рядом раздался отчетливый хруст снега. Песня костяной флейты оборвалась на высокой, визгливой ноте. Из метели, окутанный сизым дымом ладана, донесся тихий, но уверенный шепот. Каждое слово этой молитвы резало ледяной воздух, как раскаленный нож:

- На острове Буяне, на синем океане, Стоит домовина, в ней - сало и глина, Волосы седые - чертям еда, А рабов Божьих не тронут никогда. Бесы забудут дорогу к дому. Мёртвое - к мёртвому, живое - к живому…

Хозяин Леса взревел от внезапной, колючей боли. Он выронил флейта, хватаясь руками за голову. Его рога задымились, покрываясь черной копотью, а белые глаза на мгновение стали кроваво-багровыми. Козел яростно оскалился, полоснул взглядом по стене снега, из которой выходила фигура, и, издав разочарованный рык, растворился в воздухе, оставив после себя лишь едкий запах горелой шерсти.

Метель начала стремительно стихать. Из белой мглы вышел монах. Его капюшон был накинут на голову, а за спиной привычно висела корзина, полная свежего хвороста.

Старец подошел к месту, где только что корчилось чудовище. Сёмы больше не было. На дне глубокой воронки в снегу лежал небольшой черный шарик - скользкий, матовый, размером с крупное яблоко. Он едва заметно пульсировать, остывая после пережитого кошмара. Это была его изначальная форма, его истинное зерно, лишенное всяких масок и сил.

Монах осторожно опустился на колени. Его белые, слепые глаза смотрели куда-то сквозь пространство. Он протянул натруженную ладонь и бережно поднял черный шарик из холодного снега.

- Вы были услышаны Господом, детки, - тихо произнес он, и в его голосе не было страха, только бесконечная, вековая печаль.

Он спрятал Мимика в складках своей старой рясы и медленно зашагал в сторону своей кельи. Сёма, запертый в своем крошечном теле, чувствовал через ткань ритм сердца старца. Он был медленным, тяжелым и невероятно древним. Сил больше не осталось. Сознание Мимика дрогнуло и окончательно угасло. Сёма потерял сознание, чувствуя лишь одно - впервые за долгое время его пустота больше не хочет никого поглощать.

----------

Сёма

Сёма открыл глаза и захлебнулся тишиной. Это не было просто отсутствие звука; тишина навалилась на него плотным, осязаемым грузом, сдавливая барабанные перепонки, точно он внезапно погрузился на дно глубокого, ледяного озера. Она вибрировала низкой, едва уловимой частотой, от которой начинали ныть челюсти. Исчезли бревенчатые стены монашеской кельи, пропал запах ладана и живое тепло печи. Вокруг него, насколько хватало глаз, раскинулась бескрайняя, стерильно-белая поляна, лишенная малейшего изъяна. Снежная пустыня не имела границ, она уходила в бесконечность, сливаясь на горизонте в единое целое с небом. Самого солнца не было - небо затянули монолитные, грязно-свинцовые тучи, висевшие так низко и тяжело, что казалось, их можно коснуться рукой. Они были неподвижны, словно застывший бетон, превращая мир в огромную серую камеру, лишенную выхода и времени.

Первым делом он попытался сменить форму. Привычный импульс - раздуть грудную клетку, выпустить перья, почувствовать, как кости плавятся, становясь пластичными. Но нутро осталось неподвижным. Сёма в ужасе посмотрел на свои руки: бледные, пятипалые, с едва заметными родинками и сеткой вен под тонкой кожей. Он был заперт в человеческом теле. Его мимикрия, его единственное оружие - просто отключилось, оставив его голым и беззащитным перед лицом бесконечности.

И тогда пришел Холод.

Это не был мороз поселка, от которого можно спрятаться в куртку. Это был хтонический, космический холод, который не кусал кожу, а проникал сразу в костный мозг. Сёма впервые в жизни почувствовал, как его тело начинает предавать его. Мышцы свело судорогой, зубы выбивали неритмичную дробь, а каждый вдох обжигал легкие, точно он глотал толченое стекло. Он обхватил себя руками, чувствуя, как его фарфоровое совершенство сменяется жалкой человеческой хрупкостью. Он побрёл вперед, просто чтобы не замерзнуть заживо, оставляя на девственной белизне неровную цепочку следов.

Спустя вечность, когда сознание начало меркнуть, а пальцы на ногах превратились в нечувствительные ледышки, впереди забрезжило рыжее марево. Слабое, дрожащее пятно тепла среди этого стерильного ада.

Подойдя ближе, Сёма замер. Посреди белого ничто полыхал исполинский костер. Дрова в нем не сгорали - они стонали. Языки пламени, неестественно яркие, почти багровые, лизали пустоту, выбрасывая в небо снопы искр, похожих на капли застывшей крови.

Вокруг огня сидели дети. Сотни детей.

Они сидели так плотно, что казались единым, многоголовым органимом. Мальчики и девочки, от совсем крох до подростков, смотрели в пламя невидящими, выгоревшими глазами. Сёма присел рядом, чувствуя, как жар костра начинает плавить иней на его ресницах. Он начал разглядывать их одежду.

Рядом с мальчиком в двойной меховой кухлянке из оленьих шкур, расшитой грубым орнаментом, и высоких торбасах, обвязанных кожаными ремешками, сидела девочка в советском школьном платье с белым бантом. Чуть дальше - подросток в кольчуге, забрызганной старой грязью, и ребенок в современной куртке, удивительно похожей на ту, что носила Ксюша из выпуска новостей. Все они были тенями разных эпох, собранными в одной точке времени.

Тишина была пугающей, абсолютной, почти физически вытесняющей из реальности любые признаки жизни. Сёма прислушался, но не уловил ни единого вдоха среди сотен сидящих вокруг него детей. Их грудные клетки оставались неподвижными, застыв в вечной паузе, а изо ртов не вылетало ни малейшего облачка пара, несмотря на пронизывающий холод пространства. Они напоминали фарфоровые изваяния, забытые в ледяном склепе. Даже грубая ткань их одежд - от древнего льна до современной синтетики - не издавала ни единого шороха, когда порывы ветра хлестали их по плечам. В этом безмолвии лишь костер вел свою безумную, яростную игру: тяжелые поленья лопались с сухим, похожим на выстрелы треском, а пламя ревело низким, утробным басом, пожирая саму пустоту. Свист ветра, мечущегося над поляной, перестал быть просто звуком природы; в его протяжном, надрывном вое Сёме начали чудиться тысячи голосов - тонкие, захлебывающиеся крики, мольбы о помощи и безнадежный, леденящий душу плач тех, кто за три тысячи лет был поглощен этим лесом, не оставив после себя даже тени.

Внезапно толпа детей напротив Сёмы молча, синхронно расступилась. В образовавшийся коридор вошел мальчик лет двенадцати. На нем был поношенный пиджачок, короткие брюки и кепка, надвинутая на глаза - так выглядели дети в довоенные годы. Он сел прямо напротив Сёмы. Его взгляд, тяжелый и маслянистый, не был направлен в костер. Он смотрел в самую глубину зрачков Мимика, и в этом взгляде Сёма прочитал нечто такое, от чего его человеческое сердце болезненно сжалось.

Костер начал стремительно гаснуть. Пламя опадало, становясь темным, пока не превратилось в груду тлеющих, пульсирующих углей. В наступивших серых сумерках дети одновременно подняли головы. Они смотреми не на Сёму. Они смотрели на то, что возвышалось за его спиной.

Сёма обернулся, преодолевая сопротивление занемевшей шеи.

Из пелены метели, которая возникла из ниоткуда, медленно выходил Козел. Хозяин Леса в этом пространстве был богом. Его винтовые рога, черные и потрескавшиеся, уходили так высоко в небо, что казались опорами самого мироздания. Он шел на двух копытах, и каждый его шаг вызывал в земле глубокую, болезненную вибрацию. В его костлявых лапах была флейта. Мелодия, лившаяся из нее, была тихой, вкрадчивой и невыносимо тоскливой. Она вытягивала из Сёмы остатки воли, превращая его мысли в серый туман.

Дети вскочили. Они не бежали - они сбились в дрожащую, скулящую кучу за спиной Сёмы. Он чувствовал затылком их ледяное дыхание, слышал стук их зубов. Они пахли старым, застоявшимся ужасом, пропитавшим саму их суть.

Козел остановился перед ними. Его абсолютно белые глаза сияли мертвенным светом, выжигая пространство. Страх детей вибрировал в воздухе, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть и уничтожить всё живое.

Но один не боялся.

Мальчик из тридцатых годов поднялся. Он встал рядом с Сёмой, и от него начала исходить волна такой концентрированной, ядовитой ненависти, что воздух вокруг него закипел. Это была злоба существа, которое копило её веками, переваривая собственную смерть.

Парень двинулся на Козла. И по мере того как он приближался, его тело начало выворачиваться наизнанку. Это не было трансформацией - это была агония материи. Ткань пиджака лопнула, обнажая пласты серых, вибрирующих мышц и пучки жестких черных перьев. Руки вытянулись, превращаясь в уродливые медвежьи лапы, усеянные костяными шипами. Вместо лица раскрылась вертикальная щель, заполненная тысячами игл, а из плеч и груди вырвались десятки желтых, налитых кровью глаз.

Монстр-гибрид сделал рывок.

Это произошло с быстротой молнии. Единственный взмах когтей - и брюхо Козла разошлось с влажным, рвущим звуком. Из раны выплеснулась не гниль и не личинки. Оттуда ударил фонтан густой, горячей, ослепительно алой крови. Монстр вцепился в горло Хозяину и одним рывком, переламывая позвоночник, снес ему голову.

Голова Козла с тяжелым стуком упала на белую поверхность, и из обрубка шеи забил океан. Но кровь не затапливала поляну - она заменяла собой реальность. За считанные секунды всё белое пространство превратилось в красное зеркало. Кровь была горячей, она парила, обдавая Сёму удушливым металлическим запахом. Но он не тонул. Он стоял на этой багровой глади, чувствуя её тепло подошвами ботинок.

Сёма обернулся. Дети исчезли. Костер исчез. Бесконечное поле исчезло.

Остались только двое: Сёма в своем хрупком человеческом обличии и окровавленный монстр, который медленно, с хрустом суставов, разворачивал к нему свою многоглазую голову. Из пасти существа капала горячая сукровица, а все его десятки глаз смотреми на Сёму с одинаковым выражением ледяного торжества.

Багровая гладь под ногами Сёмы не колыхалась, хотя воздух вокруг вибрировал от нестерпимого, многоголосого вопля. Монстр, только что обезглавивший Козла, замер, и его тело начало стремительно опадать, точно из него выпустили раскаленный пар. Кости с влажным хрустом складывались, перья и мех всасывались в пористую плоть. Через мгновение перед Сёмой стоял тот самый мальчик из тридцатых годов. Его лицо было бледнее самого чистого снега, а глаза - два черных провала, в которых полыхало холодное, выжигающее пламя.

Парень сделал рывок - неестественно быстрый, смазанный. Прежде чем Сёма успел хотя бы инстинктивно напрячь мышцы, ледяные пальцы двойника мертвой хваткой вцепились в воротник его синего свитера. Мальчик рванул его на себя, заставляя их лица оказаться в сантиметре друг от друга.

- ЭТО БЫЛО ТАК СЛОЖНО?! - прорычал он. Звук был страшен: это не был голос одного ребенка. Казалось, за его зубами вибрируют тысячи крошечных глоток, сливающихся в единый, оглушительный стон из-под земли.

Сёма молчал, скованный парализующим чувством, которое не мог классифицировать ни один из его инстинктов. Его фарфоровое лицо, имитирующее человеческую невозмутимость, оставалось неподвижным, но внутри всё его существо - вся та кипящая серая масса, что он называл собой - вдруг замерло, точно застигнутое внезапным обморожением. Он физически ощущал, как от этого маленького существа исходят волны хтонического холода, приносящие с собой удушливый, тяжелый запах сырой могильной земли, перемешанный с едким, соленым ароматом миллионов невыплаканных слез. Этот запах не просто щекотал ноздри - он впитывался в его поры, оседая на языке привкусом тлена и вековой горечи, которую невозможно было сплюнуть. За ледяным взором двойника Сёме виделись не зрачки, а бесконечные слои промерзшей почвы, скрывающие в себе хрупкие детские кости.

- ТЫ!!! ТЫ БЫЛ ТАК БЛИЗКО!!! - мальчик тряс его с такой силой, что у Сёмы в голове зазвенели кости. - ТЫ МОГ УБИТЬ ЭТОГО УБЛЮДКА ПРЯМО ТАМ, НА ПОЛЯНЕ! ТЫ МОГ ВЫРВАТЬ ЕМУ СЕРДЦЕ, НО ТЫ КОЛЕБАЛСЯ! ТЫ ОСТАНОВИЛСЯ ИЗ-ЗА ЖАЛКОЙ ИЛЮЗИИ! ИЗ-ЗА КАРТИНКИ ДЕВОЧКИ В ТВОЕЙ ПУСТОЙ ГОЛОВЕ!

Мимик попытался оттолкнуть его, но руки двойника были как стальные тиски, приваренные к реальности.

- РАДИ ЭТОГО МЫ СОБРАЛИСЬ?! - продолжал орать парень, и из его глаз начали сочиться густые, черные капли, прожигающие свитер Сёмы. - РАДИ ЭТОГО МЫ ТРИ ТЫСЯЧИ ЛЕТ ГНИЛИ В ЗЕМЛЕ, СЛИВАЯСЬ ВОЕДИНО, ПЕРЕМАЛЫВАЯ СВОИ ОБИДЫ В ОДНУ ОБЩУЮ МАССУ?! МЫ СОЗДАЛИ ТЕБЯ ИЗ СОБСТВЕННОГО ТЛЕНА! ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ СТАТЬ НАШЕЙ МЕСТЬЮ! ТЫ БЫЛ ОБЯЗАН УБИТЬ ЭТОГО РОГАТОГО УБЛЮДКА!

Мальчик с силой отбросил Сёму назад. Мимик пролетел несколько метров и упал на зеркальную поверхность крови. Двойник замер, его плечи тяжело вздымались, а одежда - выцветшая кухлянка, пиджачок, школьная форма разных эпох - мерцала на нем, сменяя друг друга.

- Мы наделили тебя способностью мимикрии, чтобы тебе было легче пробраться к нему, чтобы ты стал совершенным клинком в наших руках, - голос парня теперь звучал тише, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. - Мы дали тебе всё: силу, скорость, возможность менять саму суть материи. Но ты… ты оказался просто слабовольным недоразумением!

Парень внезапно оказался рядом - за наносекунду, словно пространство для него перестало существовать. Он наотмашь ударил Сёму по лицу. Удар был тяжелым, костяным, отдающим вкусом железа во рту.

- ДУМАЕШЬ, РАДИ ЭТОГО МЫ ТЕРПЕЛИ?! ТРИ ТЫСЯЧИ ЛЕТ! - он снова сорвался на крик, и его голос теперь двоился, превращаясь в многоголосый хор. - Чтобы породить ТЕБЯ, в этом лесу умерло пять тысяч детей! Пять тысяч жизней, выпитых этим монстром, стали строительным материалом для твоего тела! ТЫ - СОСУД, ЧТО ДЕРЖИТ В СЕБЕ НЕНАВИСТЬ ПЯТИ ТЫСЯЧ ДУШ! И ВСЕ ОНИ ТОЛЬКО ЧТО СМОТРЕЛИ, КАК ТЫ БЕСПОМОЩНО ПРОИГРАЛ, КОГДА НУЖНО БЫЛО ПРОСТО СОМКНУТЬ ЧЕЛЮСТИ!

Сёма медленно поднялся, преодолевая сопротивление собственной формы, которая всё ещё норовила расплыться в бесформенное пятно. Он замер, кожей ощущая, как за его спиной вскипает море серого, бесплотного шума. Это не были просто тени - это были пять тысяч изломанных судеб, пять тысяч нерассказанных историй, застывших в вечном «сейчас». Он чувствовал их шевеление каждой порой своей имитированной кожи: тысячи крошечных невидимых рук тянулись к нему из пустоты, тысячи незрячих глаз молили о несправедливом возмездии. Их коллективная обида больше не была абстракцией; она обрела плотность холодного, удушливого дегтя, который лип к его свитеру, забивался в ноздри и оседал на языке горьким привкусом старой меди. Воздух вокруг Сёмы стал настолько густым от их невыплаканного горя, что казалось, его можно коснуться руками - вязкая, дрожащая субстанция, в которой тонули любые мысли. В этой тяжелой тишине Мимик слышал их общий, едва уловимый шепот, сливающийся в монотонный гул статического напряжения, от которого зудели кости.

- Мне не понять вашей обиды, - произнес Мимик. Голос его был ровным, лишенным дрожи. - У меня нет ваших воспоминаний. Я не помню, как каждый из вас замерзал или кричал. Для меня вы - просто эхо в голове.

Он напряг челюсть, и его зрачки сузились, превращаясь в две точки абсолютной тьмы.

- Но я клянусь… я убью его. Не ради вашей мести. А за то, что он причинил вред Маме. Он заставил её бояться собственного дома. Этого достаточно.

Мальчик-двойник замер. На его бледном лице промелькнула смесь разочарования и безумной надежды. За долю мгновения он снова оказался перед Сёмой, материализовавшись прямо из кровавого тумана. Он положил ладонь на грудь Мимику, туда, где под синим свитером не билось сердце.

- Так докажи нам, - прошептали пять тысяч голосов в унисон.

Мальчик резко толкнул Сёму в грудь. Поверхность крови под ногами Мимика внезапно разверзлась. Он рухнул назад, погружаясь в вязкую, горячую и пахнущую медью глубину. Он тонул, уходя всё глубже в багровую бездну, пока свет на поверхности не превратился в крошечную искру и не погас окончательно.

Сёма открыл глаза.

Над ним был низкий потолок из потемневших от времени бревен. Пахло ладаном, сухими травами и воском. Мимик резко сел на кровати. Он был в форме человека - в своем привычном синем свитере. Ни крови, ни бесконечного поля. В углу, у потемневших икон, стоял монах. Он стоял неподвижно, его белые слепые глаза были прикрыты веками, а губы беззвучно шевелились.

На грубом столе стояла жестяная кружка, от которой поднимался ароматный пар. Сёма поднялся; ноги ощущались непривычно тяжелыми, настоящими. Он подошел к столу и выпил чай. Отвар был горячим, терпким - вкус жизни возвращался к нему с каждым глотком.

- Ты спал три дня, Симеон, - не оборачиваясь, тихо сказал монах. - Твое нутро сражалось само с собой. За эти дни… ты нашел ответ? Понял, кто ты? Человек? Чудовище? Или просто ошибка?

Мимик поставил пустую кружку на стол. Он чувствовал, как внутри него улегся тот страшный «шум» пяти тысяч душ, превратившись в холодный, отточенный инструмент. Ненависть больше не кипела - она застыла твердым монолитом.

- Сёма, - ответил он, глядя на свои бледные ладони. - Я просто Сёма.

Монах медленно повернул голову. На его изборожденном морщинами лице на мгновение появилась легкая, едва заметная улыбка.

- Сёма… - повторил он шепотом. - Что ж. Значит, ты наконец-то родился по-настоящему.

Мимик подошел к двери и толкнул её. В лицо ударил колючий морозный воздух, пахнущий свободой и близкой бурей.

- Спасибо, - бросил он через плечо.

Сёма выскочил на порог и прямо в прыжке начал меняться. Кости хрустнули, одежда втянулась в плоть, и в серое небо взмыл крупный ворон. Он тяжело загребал крыльями, беря курс на поселок. Пришло время свершить месть, которая томилась в промерзшей земле три тысячи лет. Месть, у которой теперь было имя и воля.

----------

Финал.

Тяжёлые вороньи крылья Сёмы с трудом разрезали загустевший от мороза воздух. Каждое движение отзывалось в его нутре глухим, болезненным ритмом - отзвуком того самого «невидимого камня», что монах назвал совестью. Он кружил над бескрайним серым саваном тайги, выискивая в переплетении заснеженных лап елей хотя бы намёк на присутствие Рогатого. Но лес молчал, затаив дыхание под ледяной коркой. Не было слышно ни глухого «тук-тук», ни хруста костей - только равнодушный свист ветра в голых кронах.

Чувствуя, как внутри него растёт холодная, липкая пустота, Мимик развернул крылья в сторону посёлка. Его непреодолимо тянуло к единственному источнику тепла в этом мёртвом мире - к Маме.

Он опустился на обледенелый подоконник третьего этажа. Когти с противным скрежетом впились в дерево, а грудь прижалась к двойному стеклу, на котором мороз уже успел выткать свои призрачные узоры. Сёма замер, превратившись в чёрное изваяние.

В комнате горел мягкий, золотистый свет торшера. Катя сидела на кровати, поджав под себя ноги. Дверь тихо открылась, и вошёл Антон. В руках он осторожно нёс поднос с двумя дымящимися кружками и блюдцем, на котором горой лежало печенье. Сёма не слышал их слов, но он видел всё. Он видел, как Антон, неловко жестикулируя, что-то рассказывал, и как Катя… она улыбалась. Это не была та вымученная, горькая улыбка, которой она защищалась от мира. Это был чистый, живой свет. Она рассмеялась, откинув голову назад, и на мгновение коснулась руки Антона.

Теперь в его сознании, закалённом тишиной кельи и шёпотом пяти тысяч теней, всё было пугающе логично: Мама счастлива. А если она счастлива с Антоном, когда его самого нет рядом… значит, он ей больше не нужен. Все его убийства, все тени, которые он сожрал ради её покоя, вдруг показались ему лишними, грязными пятнами на этом чистом, человеческом празднике. Буря, которой он был, только мешала этому тихому свету.

Он почувствовал себя не защитником, а дефектом реальности. Не постучав в окно, не издав ни звука, ворон тяжело оттолкнулся от отлива. Он падал вниз несколько метров, прежде чем расправил крылья, и, не оглядываясь, растворился в синих сумерках, взяв курс на дом Антона.

В тёплой комнате Катя внезапно осеклась. Смех застрял в горле, а взгляд непроизвольно метнулся к тёмному прямоугольнику окна. Ей на долю секунды показалось, что там, за стеклом, мелькнуло знакомое чёрное пятно, заслонившее свет фонаря.

- Сёма?.. - негромко произнесла она, подавшись вперёд.

Антон поставил поднос на тумбочку и внимательно посмотрел на неё. Под его глазами всё ещё темнели тени, но взгляд был ясным.

- Всё ещё переживаешь за кота? - он мягко сел на край кровати. - Найдётся он, Кать. Коты - они такие, сами по себе гуляют. Он ведь тебя любит. А значит вернется.

Катя вздохнула, и её глаза мгновенно наполнились горькой влагой. Она быстро вытерла слезу ладонью, но та оставила на щеке влажный след.

- Где же ты, Сёмочка?.. - прошептала она, и в её голосе было столько неприкрытой тоски, что Антону стало не по себе.

Он неловко приобнял её за плечи, притягивая к себе.

- Найдётся, не переживай. Я завтра ещё раз пройдусь по дворам, поспрашиваю.

Катя положила голову ему на плечо, шмыгая носом. Она чувствовала запах его чистого свитера, но её сердце всё равно продолжало звать того, кто только что улетел прочь.

Сёма приземлился на ветку старой ели у забора Антона. Его внимание мгновенно привлекло копошение в глубоких сугробах у самого крыльца. Там, в неверном свете уличного фонаря, играла Оля. Девочка лепила снежную бабу, что-то весело напевая под нос.

Внезапно из густых теней кустов, плавно и бесшумно, точно струйка рыжего дыма, выскользнула Алиса. Она подошла к ребёнку почти вплотную, приседая на корточки. В её руке в свете фонаря зловеще блеснули яркие, шуршащие обертки конфет. Лисица что-то вкрадчиво шептала, протягивая «угощение» к самому лицу Оли.

Сёма замер, но не от ярости. Ему было плевать на испуганную девочку, сжавшуюся в снегу - она была лишь случайным шумом в его мире, деталью пейзажа, не имеющей ценности. Его нутро отозвалось ледяным, расчетливым азартом хищника. Он понял: Лисица - это живой след. Она пахнет гнилью Хозяина так сильно, что её невозможно потерять. Если она побежит, спасая свою шкурку, она неизбежно приведет его прямо к логову Рогатого, даже если будет петлять до самого рассвета.

Ворон камнем рухнул вниз. Ещё в полёте его тело начало неестественно раздуваться. С влажным хрустом из спины вырвались серые щупальца, кости удлинились, и вместо птицы на снег, подняв фонтан ледяной крошки, приземлился гибрид - бледный мальчик с массивными медвежьими лапами и десятками извивающихся отростков, пульсирующих на плечах и спине.

Алиса почувствовала угрозу за долю секунды. Она отпрянула в немыслимом прыжке, едва не угодив под костяные серпы Мимика.

- В ДОМ! ЖИВО! - прорычал Сёма. Голос его был страшным, многослойным, в нём одновременно слышался и рык медведя, и голос человека.

Оля вскрикнула, повалилась в снег, но, увидев жуткую фигуру защитника, вскочила и, захлёбываясь плачем, бросилась к двери. Алиса ехидно цокнула языком, её маска лисы замерла в оскале. Поняв, что момент упущен, она развернулась и молниеносно скрылась в лесу. Сёма рванул следом, снося плечом хлипкий штакетник.

Охота была долгой. Лисица знала каждую тропу, она петляла между завалами, просачивалась сквозь колючий кустарник, но Сёма не знал усталости. Он был машиной уничтожения. Он проламывал стволы молодых берёз, перемахивал через овраги одним прыжком. Посёлок остался далеко позади, небо окончательно почернело, когда они вылетели на ту самую поляну, где Сёма когда-то победил Волчика и Совушку.

Алиса остановилась в самом центре. Её силы были на исходе, дыхание вырывалось из-под маски хриплыми, свистящими толчками.

- Хозяин! - взвизгнула она, озираясь по сторонам. - Приди! Он здесь! Помоги мне!

Тайга не просто замолчала - она словно вымерла, схлопнулась в мёртвую сингулярность абсолютного безмолвия. Даже ледяной ветер, мгновение назад рвавший ветви елей, в ужасе замер, не смея пошевелить ни единой хвоинкой. Алиса медленно обернулась. Прямо над ней, заслоняющий холодный свет луны, возвышалась гора из кипящей, антрацитово-чёрной плоти. Сёма больше не имитировал человека; он превратился в дыру в реальности, огромный пульсирующий сгусток хтонической тьмы, который жадно поглощал скудное сияние ночи, не оставляя у ног Лисицы даже её собственной тени. Из разломов его тела, усеянного извивающимися щупальцами, веяло таким запредельным холодом, что сам воздух вокруг него начал превращаться в чёрный лед.

Она попыталась рвануться, но было поздно. Массивная лапа Мимика с силой захлопнулась на её лице, вжимая маску в череп. Другой рукой, бледной и человеческой, Сёма с хирургической точностью вонзил палец точно в висок девочки. Одно короткое движение - и наружу, извиваясь и брызгая чёрной сукровицей, был вырван жирный белый паразит.

Алиса мгновенно обмякла, её тело мешком рухнуло на затоптанный снег. Мимик поднёс трепещущую личинку к пасти и раздавил её зубами.

В его мозг мгновенно хлынули воспоминания самой твари: мерзкое ощущение скольжения сквозь кость черепа, холодный триумф от того, как чужая воля растворяется под жвалами, и бесконечный, парализующий страх перед Великим Рогатым.

- Выходи… - прорычал Мимик, обращаясь к пустоте. - Ты остался последним.

Он моргнул единственным человеческим глазом, и в десяти метрах от него, прямо из воздуха, материализовался Чёрный Гараж. Его стены были чернее самой ночи, а из щелей валил могильный холод. В ту же секунду небо лопнуло, и на поляну обрушилась яростная, слепящая метель.

Двери гаража распахнулись с грохотом сталкивающихся поездов. Из вязкой тьмы внутри, пригибая массивную голову, начал выходить Он. Сначала показались рога - огромные, винтовые, покрытые трещинами и вековой изморозью. А затем в круг света луны выступил сам Козел, и его белые пустые глаза уставились прямо в суть Сёмы. Час окончательной жатвы наступил.

Два кошмара, порожденные одной и той же древней землей, застыли друг против друга. Поляна, укрытая снегом, казалась краем мира, где само время замедлило свой бег. Сёма - чудовищный гибрид, в котором хрупкие человеческие черты сплелись с первобытной мощью всех зверей тайги: огромные медвежьи лапы с костяными серпами, перекатывающиеся под кожей волчьи мышцы, жесткие вороньи перья и сотни извивающихся щупалец, - и Хозяин Леса - исполинский демонический козел, чья черная как смола шерсть шевелилась сама по себе, точно под ней копошились тысячи змей, а от массивных копыт по замерзшей земле растекался ядовитый жар преисподней.

- Пришел за реваншем? - голос Козла не дрожал в воздухе, он рождался прямо в черепе Сёмы, как скрежет ржавой пилы по камню. Рогатый слегка склонил массивную голову. - Я ведь говорил тебе: ты не можешь победить то, чего не понимаешь. Посмотри на себя. Я не вижу человека. Я вижу чудовище, жаждущее крови не меньше моего.

Сёма медленно, преодолевая сопротивление собственной мутирующей ткани, перестроил связки. Теперь его голос не был эхом Кати или Антона. Это был его собственный звук - глубокий, надрывный, пахнущий озоном и землей.

- Я не человек… и не чудовище, - голос его звучал чисто и твердо, разрезая ледяную тишину. - Я Сёма. Просто Сёма.

Козел зашелся в зловещем, дребезжащем хохоте. Этот смех был искренним, в нем звучало торжество хищника, встретившего достойную добычу.

- Ну что же, «Сёма»… нападай!

В ту же секунду Хозяин Леса вместе с Черным Гаражом просто стерся из реальности, растворившись в ревущем потоке метели. Сёма остался один. Его инстинкты взвыли: он почувствовал, как Козел подносит к губам костяную флейту. Сёма знал - первый же звук разорвет его волю на части, превращая его в слизь.

Он не стал ждать. Сёма поднял свои массивные медвежьи лапы к голове. Короткий, сокрушительный удар по ушам - и мир мгновенно захлебнулся в абсолютной, ватной тишине. Барабанные перепонки лопнули, горячая кровь потекла по плечам, но флейта козла больше не имела над ним власти.

Козел замер, его белые глаза вспыхнули яростью. Самый легкий путь к победе был отрезан. Он взмахнул посохом, и пространство вокруг Сёмы начало дробиться. Появились десятки силуэтов Рогатого - они мерцали, накладываясь друг на друга, сливаясь с летящим снегом. Биологический компас Мимика, настроенный на тепло и ритм, сошел с ума. Он не понимал, куда бить.

«Туда!»

Голос в голове был чистым и властным. Это был голос того самого паренька из сна, голос пяти тысяч невинных душ, запертых в его нутре. Он указывал на самый крайний левый силуэт, который казался чуть плотнее теней.

Сёма рванул с места, взрывая сугробы. Он был в шаге от цели, когда Козел применил свое последнее оружие. Реальность перед Сёмой вывернулась наизнанку. Вместо рогатого монстра под его удар подставилась Катя. Мама. Она смотрела на него с немым упреком, по её щекам текли слезы, смешанные с кровью.

Мимик заколебался. Инстинкт защиты, подаренный Катей, сработал как мертвый якорь. Он замешкался лишь на мгновение, но Хозяину этого хватило. Тяжелый посох обрушился на Сёму, вминая его в землю и дробя имитированные кости.

Мимик поднялся, хрипя от бессильной ярости. Иллюзия… Опять эта проклятая человеческая привязанность, превращенная в капкан.

«Разожми ладонь», - всплыл в памяти тихий шепот монаха.

Сёма понял: пока он видит, он будет рабом этих картинок. Пока у него есть глаза, Козел будет рисовать его страхи. Но пойти против зрения означало пойти против самой своей сути. Каждый нейрон его инородного тела вопил от ужаса: глаза были его главным инструментом, его единственным способом копировать, подражать и имитировать жизнь. Без них он лишался способности быть кем-то другим, он навсегда застревал в своей истинной, безликой пустоте. Это было самоубийство его таланта, добровольный отказ от маскировки ради правды. Но ради Мамы он был готов ослепнуть навсегда. Сёма поднял окровавленные пальцы к своим желтым глазам.

Влажный, хлюпающий звук - и мир погрузился в вечную, непроглядную тьму.

Он больше не слышал. Он больше не видел. Он остался один на один с первобытной пустотой, которую он теперь чувствовал всем объемом своего тела. Вибрация земли под копытами врага, движение воздуха, запах старой шерсти - мир превратился в карту ощущений.

Козел начал беззвучно смеяться, трясясь всем своим костлявым телом. Для него ослепленный и оглохший враг был лишь грудой мяса, ожидающей разделки. Он пошел к Сёме, его шаги вызывали в земле ритм, который Мимик почувствовал каждой клеткой своей аморфной плоти. Когда Козел замахнулся для удара, Сёма просто качнулся в сторону, улавливая смещение воздушных масс. Рогатый едва успел заблокировать ответный выпад.

Козел занервничал. Он исчез в метели и материализовался прямо за спиной Сёмы, занося посох для решающего удара.

Мимик замер. Козел за его спиной был тихим, как сама смерть, но он не учел одного.

«СЗАДИ! БЕЙ! ЭТО ТВОЙ ШАНС!» - взревел хор пяти тысяч голосов внутри его черепа.

Сёма развернулся за долю наносекунды. Весь его накопленный гнев, вся вековая боль детей, съеденных этим лесом, влились в этот единственный, сокрушительный удар. Его когти, длинные как мечи, с сочным, чавкающим звуком вспороли брюхо Козлу.

Хозяин Леса, ошарашенный такой скоростью, рухнул на колени. Сёма учуял запах - тяжелый, приторно-сладкий аромат древней, гнилой крови. Он мгновенно вернул себе зрение и слух, плоть на его лице и ушах восстановилась с лихорадочной, болезненной быстротой.

Как только мир вернулся, Сёма увидел финал. Козел стоял перед ним, пытаясь удержать руками вываливающиеся на снег черные, извивающиеся кишки. Его илюзия рушилась: лицо то и дело превращалось в облезлую козлиную морду, голос срывался на жалкое блеяние. Рогатый посмотрел на Сёму и увидел в его глазах то, чего боялся больше всего. Ледяное безразличие.

- Чудов… - хотел выдохнуть Козел, глядя на рожденное им же божество.

Но Мимик не дал ему договорить. Единственным точным движением он отрубил Козлу голову. Тяжелый череп с винтовыми рогами покатился по снегу. Сёма подошел к нему, и его пасть раскрылась на четыре стороны, обнажая тысячи вибрирующих игл. Он не просто убил его - он поглотил его, заглатывая голову целиком, ставя окончательную, кровавую точку во всех перерождениях лесного бога.

Метель внезапно стихла. Тучи разошлись, и поляну залил холодный, призрачный лунный свет. Сёма медленно принял облик мальчика. Он стоял посреди этого белого кладбища.

Обернувшись, он увидел того самого мальчика из сна. Тот стоял у края леса, и его лицо больше не было искажено яростью.

- Ты доказал, - тихо произнес он. - Теперь мы можем отдохнуть. Спасибо, Сёма.

Поляна начала мерцать. Из земли, из-под корней старых елей начали вылетать тысячи голубых светящихся шариков. Они поднимались вверх, синхронно, превращая ночное небо в живой океан света. Пять тысяч душ, копивших месть три тысячи лет, наконец-то покидали этот плен.

Сёма проводил их взглядом, чувствуя, как из его собственного нутра уходит тяжелый «шум». Сосуд опустел. Но тишина не принесла покоя.

Он заметил движение за кустами. Там, прижавшись к стволу сосны, стояла Полина. Её сознание, отравленное паразитом, было затуманено, превращая реальность в череду лихорадочных вспышек. Она не знала ничего о Хозяине Леса или о древней мести. Для неё всё увиденное было лишь чудовищным, непостижимым кошмаром: два безымянных зверя рвали друг друга в клочья посреди леса. Её глаза были расширены от запредельного, нечеловеческого ужаса. Она видела всё. Она видела, как этот «мальчик» превращался в гору кипящего мяса, как он вырывал себе глаза и как он заживо сожрал то второе, рогатое существо.

- Чудовище! - её голос сорвался на надрывный визг. - СПАСИТЕ! ЧУДОВИЩЕ!

Она подорвалась и, спотыкаясь, бросилась бежать в сторону поселка. Её крики еще долго висели в холодном воздухе, отравляя тишину.

Мимик посмотрел на свои ладони. Они были по локоть измазаны в густой, черной крови Козла. Он посмотрел вслед убегающей Полине, а потом - в ту сторону, где за лесом скрывался теплый дом Кати.

В этот момент Сёма окончательно понял то, о чем предупреждал его монах. Он спас Маму. Он спас всех. Но цена этого спасения была окончательной. Он никогда не станет «одним из них». Его любовь всегда будет пахнуть кровью, а его защита - вырывать деревья с корнем. Он был Бурей, которой не место в Доме.

Для него больше не было школы, не было макарон в щербатой тарелке, не было теплых поцелуев в серый лобик. Осталась только эта вечная, голодная тьма.

Сёма развернулся и медленно побрел вглубь леса, туда, где тени были самыми густыми. Его фигура постепенно растворяется в синих сумерках, сливаясь с обледенелыми стволами елей. История мальчика с белыми волосами закончилась здесь.

Над тайгой воцарилась мертвая, окончательная тишина. Охота была завершена.

----------

Эпилог. Разжатая ладонь

С той яростной, пахнущей озоном и кровью ночи прошло восемьдесят лет. Посёлок давно перестал быть серым пятном на карте; он оброс новыми районами, зарос старыми шрамами и почти забыл легенды о существах в масках. Но лес… лес всё так же стоял стеной, храня в своей глубине тишину, которую не решались тревожить даже птицы.

В коридоре районной больницы пахло хлоркой, спиртом и тем специфическим, сладковатым ароматом увядания, который всегда предшествует окончательному уходу. У дверей реанимационной палаты №4 толпилось столько народа, что медсестры на посту то и дело обменивались недоуменными взглядами.

- Чего их там так много? - шепотом спросила молоденькая стажерка, поправляя маску. - Прямо паломничество какое-то.

Старшая медсестра, не отрываясь от заполнения журнала, устало вздохнула:

- Бабушка их умирает. Катерина Петрова, девяносто два года. Знатная была женщина, всю жизнь в школе проработала. Помнишь ту пару, старичков, которых на прошлой неделе привезли? Вот это она. Муж её, Антон, три дня назад преставился. Она как узнала - так и сама засобиралась. Считай, всю жизнь за руки продержались, и туда один за другим…

Внезапно тяжелые створки входных дверей больницы распахнулись. В вестибюль вошел человек, чье появление заставило замолкнуть даже вечно ворчащую очередь в регистратуру. Это был старец в черном облачении великой схимы. Капюшон-куколь был наброшен на голову, скрывая лицо, но тяжелая ткань рясы не могла спрятать его неестественную, пугающую прямоту. Он шел по кафельному полу абсолютно бесшумно, не касаясь пятками земли, а воздух вокруг него, казалось, вибрировал от невидимого холода.

- Стойте! Куда вы… - начала было молодая медсестра, но напарница резко схватила её за локоть, прижав палец к губам. В её глазах застыл суеверный, почти животный трепет. Она видела, что за спиной монаха тени ложатся не так, как у обычных людей.

Странный гость прошел мимо плачущих родственников и остановился у двери с табличкой «Петрова К. А.». Он вошел внутрь, не дожидаясь приглашения.

В палате было душно от присутствия множества людей. Дети, внуки и правнуки обступили койку, создавая живой заслон вокруг маленькой, высохшей старушки. Катя лежала среди подушек, её седые волосы разметались по простыне, а дыхание было редким и свистящим. Увидев вошедшего схимника, один из мужчин, старший сын, сделал шаг вперед, намереваясь спросить, кто он такой.

Но Катя, собрав остатки сил, приподняла дрожащую руку. - Оставьте… нас… - прошелестел её голос, всё такой же властный, несмотря на близость конца. - Уходите все. Прошу.

Люди, привыкшие беспрекословно слушаться её слова, медленно потянулись к выходу. Палата опустела, оставив лишь мерный писк приборов и свист кислородного концентратора.

Монах подошел к койке и опустился на колени. Он откинул капюшон. Перед Катей было лицо глубокого старца, изборожденное тысячью морщин, точно кора древнего дуба. Густая белоснежная борода каскадом спускалась на черную рясу, а кожа казалась тонкой и прозрачной, как старый пергамент. На вид ему было никак не меньше ста лет - он имитировал старость так же тщательно, как когда-то имитировал детство, прожив этот век в унисон с её увяданием. Но глаза… в глубине знакомых зрачков всё так же плескалась бездонная, вековая печаль, которую невозможно было спутать ни с чем другим.

Он взял её руку - сморщенную, покрытую пигментными пятнами, похожую на сухой лист.

- Мама… - произнес он. Его голос не изменился за восемьдесят лет. Он звучал чисто и твердо, как звон колокола в морозном воздухе. - Ты так же красива, как раньше.

Катя слабо улыбнулась. Её пальцы, холодные и слабые, едва ощутимо коснулись его ладони.

- Сёмочка… мой ты хороший… - выдохнула она, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый живой изумрудный огонек из детства. - Как же я скучала… Всё ждала, когда ты придешь.

Руки Мимика, способные когда-то разрывать сталь, задрожали. Он видел, как жизнь Кати - его единственный смысл, его единственный смысл жизни - ускользает сквозь пальцы.

Внезапно приборы над койкой сменили ритм. Писк стал непрерывным и резким, прорезая тишину комнаты. В дверях показались встревоженные родственники и врачи.

Катя не смотрела на них. Она смотрела только на Сёму. Она в последний раз сжала его руку, закрыла глаза и замерла. Её лицо разгладилось, ушла многолетняя усталость, оставив лишь спокойствие и легкую, едва заметную улыбку. Она ушла вслед за своим Антоном, оставив этот мир полным и завершенным.

В палате поднялся плач, суета, крики врачей. Но Сёма их не слышал. Он стоял на коленях, и по его морщинистым щекам впервые в жизни катились настоящие слезы - горькие, соленые, человеческие. Он не скрывал их, но плакал так тихо, что его горе терялось в шуме чужого отчаяния.

Он медленно поднялся, в последний раз коснулся губами холодной руки Кати.

- Я разжал ладонь, Мама, - прошептал он в пустоту.

Сёма развернулся и пошел к выходу. Люди расступались перед ним, не смея преградить путь, чувствуя, как от его рясы веет вечностью и могильным холодом. Он вышел из больницы и растворился в вечерних сумерках, не оставив на свежем снегу ни единого следа.

С тех пор о нем никто не слышал. Лишь изредка дети, играющие у самой кромки леса, рассказывают родителям, что видели в глубине чащи высокого старика в черной одежде. Говорят, он сидит на поваленном дереве и смотрит на поселок. Но взрослые им не верят. Взрослые знают, что монстров не существует. А Сёма знает, что быть человеком - значит уметь остаться одному, когда твой мир уходит за горизонт.

Охота закончилась. Осталась только тишина.

Приветствую всех читателей!

Это PPF, автор фанфика «Зайчик: Сёма».

Хочу выразить огромную благодарность всем, кто следил за выходом новых глав моей небольшой истории! Я искренне благодарен каждому, кто поддерживал работу лайками и отзывами - ваше внимание и тепло были для меня лучшей мотивацией на протяжении всего творческого процесса.

Надеюсь, вам понравилась эта работа и история Сёмы оставила след в ваших сердцах. Писательство - это моё хобби, способ самовыражения, а потому прошу прощения, если в тексте встречались недочёты или шероховатости.

Я обязательно продолжу создавать новые произведения. Но сейчас я возьму перерыв для отдыха. В «Сёму» я вложил всего себя, отдал этой истории все силы и эмоции, и теперь мне нужно время, чтобы восстановиться.

Желаю вам всего самого наилучшего, вдохновения и только хороших историй в жизни! Я вас люблю!

Еще раз всем огромное спасибо за то, что прошли этот путь вместе со мной.

Ваш покорный слуга,

PPF

----------