[[image:/storage/reader-images/5fcb189a8fbe89840014d32c4d5cb9e386c11098.png]]

Казалось, прошло одно бесконечно долгое мгновение, или одна очень короткая вечность.

Стрелы, на миг заслонившие собой небо, дождём хлынули на землю. В плотном тумане раздавались крики солдат, словно рёв животных на бойне.

Это было время, когда солнце, как и за день до этого, взошло по воле Аполлона, разгоняя утренний туман, оставленный богиней зари Эос на западном склоне гор Паллиурон.

Утреннее солнце бросило слабый отблеск света на застигнутую врасплох армию Паэтуса.

Трагедия разразилась мгновенно.

Звуки разрывающейся человеческой плоти, душераздирающие крики, топот людей, спасающихся бегством, звон оружия, грохот разрушающихся казарм и запах крови, разносимый влажным ветром.

Голоса людей, уповающих на богов.

Посреди всего этого хаоса неподвижно стояла девушка, словно ни одна стрела не могла ранить её, и смотрела в небо. Она тихо сняла красную вуаль и медленно опустила голову. Девушка носила чёрный хитон*, у неё были бледные, как солнечный свет, пробивающийся сквозь туман, платиновые волосы.

*Хитон — основная одежда древних греков.

Она бросила взгляд на солдата, которого только что убили всего в нескольких шагах от неё, и медленно склонилась.

Тонкая рука девушки без колебаний вытащила стрелу, пробившую череп убитого солдата, и коснулась оперения стрелы.

— Кибелан! Кибелан!

— Кибелан, немедленно отправляйтесь в святилище! Поторопитесь! Лорд Паэтуса…

Синее оперение стрел. Цвет армии Никандроса. Армии, принадлежащей принцу-регенту, первому принцу — Актору Никандросу Пелагону. Армии, которой не должно здесь быть. Для этого им пришлось бы прорваться через войска Паэтуса, окружившие королевскую столицу, и пересечь суровые горы Паллиурон.

Тем не менее сейчас они были прямо перед лесом.

Это означало безоговорочное поражение второго принца Девкалиона, попавшего в окружение своего сводного брата и отца.

Войска, которые он упорно держал на западном склоне горного хребта, не были способны переломить ход битвы, исход которой заранее предрешён.

Всё, что он мог сделать теперь, когда ничего уже нельзя было исправить, — это попытаться отослать жену прочь. Или разыскать святилище богини, если покинуть королевство будет невозможно.

Это конец.

Девушка медленно погасила свет, мерцающий на кончиках её пальцев. Исцеление солдат Девкалиона стало бессмысленным. Это просто заставит их испытать одну и ту же боль дважды.

Лучники первого принца, находящиеся за лесом, уже уничтожили войска, даже несмотря на туман.

Для того, чтобы попасть в цель одной стрелой, лучник должен целиться. Однако для того, чтобы поразить цель тысячью стрел, глаза не нужны — нужна только силы, чтобы достаточно туго натянуть тетиву луков.

По мере того, как солнце поднималось выше, туман над лесом постепенно рассеивался.

Взгляды лучников стали острее, а их жертвы лишились укрытия.

— Беги. Обо мне не беспокойся.

— Кибелан, муж велел вам в случае непредвиденных обстоятельств ждать его в святилище Калис. Вы и сами знаете. Ситуация резко переменилась. Вы не должны попасть в плен.

Но вместо этого девушка пошла в том направлении, откуда летели стрелы.

— Здесь слишком опасно, уходи.

Мужчина в зелёной хламиде* побежал за ней.

*Хламида — короткий плащ древних греков.

— Кибелан, Кибелан! Чёрт возьми, Ференика!

— Ты ещё можешь сбежать, Дексикос.

— Вы тоже.

— В отличие от тебя, я слишком медленная. И меня не так просто убить. А вот ты точно скоро умрёшь, если не сбежишь.

— Бегите отсюда. Я считаю до пяти.

Но девушка не сдавалась.

— Нет, это ты должен бежать, пока я не досчитала до пяти. Иначе я позаимствую силу богини Кибелы и прокляну твоих родителей.

В ответ на дерзкие слова Ференики Дексикос разочарованно скривил лицо.

— Чёрт, мне бы этого совсем не хотелось. Если не отец, то хотя бы мать должна прожить долгую жизнь. Ступайте в святилище.

— …

— Принц Паэтуса, ваш возлюбленный Девкалион умоляет вас устами вашего покорного слуги. Прошу.

— Ты говоришь, что я встречу его, если пойду в святилище, но это ложь.

— …

— Я тебе не верю.

— Сейчас это единственное безопасное место. Другого шанса уйти не будет.

— У нас в любом случае нет ни шанса, Дексикос.

Осуждающе глядя на неё, молчаливая тень Девкалиона наконец схватила копьё и бросилась вперёд. Он тоже понимал, что смерть лучше бегства.

Хоть до этого она пообещала пойти в святилище, сейчас ей хотелось остаться и выиграть хоть немного времени.

Дексикос с юных лет был верным подданным Девкалиона. И именно поэтому он скоро умрёт.

Как и её Девкалион.

— Девкалион.

Ференика со всех ног бежала сквозь лес, снова и снова повторяя имя своего мужа. Девкалион. Девкалион. Девкалион…

Но никакого ответа не последовало.

Тогда она стиснула зубы и снова позвала его по имени. На этот раз вслух.

— Девкалион Паэтус Пелагон.

Только тогда, как будто отвечая ей, раздался тихий и слабый стук его сердца. Но в этом звуке не было жизни.

Всего лишь невнятный шум, свойственный тому, кто стоит на грани между жизнью и смертью.

Ференика слышала этот звук бесчётное количество раз и точно знала, что он означал. Девкалион расстался с жизнью.

Либо он уже был мёртв, либо жив, но в шаге от смерти.

Нить его жизни оборвалась.

Девкалион уже потерпел поражение в столице. Всё кончено.

Ференика швырнула в сторону стрелу, которую держала в руке, и отчаянно рассмеялась. Её не волновали стрелы, не прекращающие сыпаться на голову.

Затем из тела Ференики вырвались слабо мерцающие огни, заставляя стрелу, летящую прямо ей в голову, вспыхнуть белым пламенем. Огонь поглотил стрелу без остатка.

С незапамятных времён подобные вещи не могли ей навредить. Даже если бы кто-то прямо сейчас ударил её камнем по голове или вонзил клинок между рёбер, ничего бы не произошло.

Никакие попытки убить её не венчались успехом. Вместо этого рану получал человек, поднявший на неё руку, а его оружие ломалось.

Потому что она была божественной «Кибелан».

Кибелан — женщина, избранная богиней Кибелой. Такую женщину называли не слугой, а дочерью богини. Она считалась самым почитаемым святым человеком в царстве.

Именно она впервые за сто тридцать лет заставила расцвести символ богини. На всех жриц Кибелан наносилась метка богини, но на её теле светящийся символ появился сам собой.

Она отличалась от предыдущей Кибелан, которую некий могущественный человек выбрал как самую красивую среди множества жриц. В отличие от её предшественниц, выбранных другими людьми, Ференика была избрана самой богиней.

Доказательством тому служил слабый свет, который защищал её даже сейчас, даже когда её гнали, как побитую собаку.

Это был дар, оставленный Богиней тому, о ком она заботилась. Доспех Святой Богини.

Да, Богиня по прежнему защищала её. Она оберегала девушку от любых ран, даже малейших царапин.

Её жизнь не оборвётся здесь.

Если умрёт Девкалион, то умрёт и её отец, возглавляющий армию к югу от столицы.

Мать Девкалиона, которая воспитала и её. Сам Девкалион и его друзья. Всё, что окружало Ференику, было скоротечно и в любой момент могло погибнуть. Но не она.

Ференика понимала, что за жизнь её ждала.

Мягкосердечные правители, боящиеся взять на себя грех убийства другого человека или даже собственного брата, часто прибегали к иным способом расквитаться с врагом. Например, выколоть преступнику глаза и заставить его прожить остаток жизни в темнице без окон, чтобы он не мог не только видеть, но и чувствовать ветер на своей коже или слышать звуки.

Ференика вдруг засмеялась. Принц-регент вовсе не был трусом, и он не стал бы бояться слабой девушки, которую можно просто запереть, как скот.

Может, он и не мог выколоть ей глаза, но ничто не мешало ему связать ей руки, ноги и завязать глаза, чтобы она ничего не видела до конца своих дней.

Так всё и будет, потому что никто не мог убить её.

— Как я и думал, вы живы.

— …

— Ференика Василиос. Я не знаю, куда вы направляетесь, но Его Величество регент приказал доставить вас в Люкке в целости и сохранности.

Всадник, обратившийся к ней не как к избраннице богини или жене второго принца Девкалиона, а как к дочери важного вельможи, подозвал своих подчинённых.

Всадники Никандроса, восседающие на своих конях, окружили её плотным кольцом.

— Ты говоришь, что Актор Никандрос велел увести меня в безопасное место, однако лучники осыпали тысячами стрел лес, где я была.

— В чём проблема? Вы не обычная женщина: даже если изрубить мечом всё ваше тело, вы не умрёте. Зато солдаты Паэтуса умирают как жалкие букашки.

— …

— Я в любом случае нашёл бы вас и увёл, раз таков приказ Его Величества. Регент милостив даже к женщине, помолвку с которой давно разорвал…

— Тогда слезай.

— Что?

— Я отправлюсь в Люкке, как и сказал Актор, так что слезай с лошади.

— Его Высочество первый принц — принц-регент Евдокии и лорд Никандроса. Не произносите его имя без разрешения…

Ференика подошла к лошади всадника, коротко извинилась перед богиней и сильно пнула лошадь.

— Будь ты проклят!

Конь, испугавшись неожиданного удара, встал на дыбы и с грохотом сбросил своего всадника на землю. Но когда Ференика протянула руку и выпустила немного света, лошадь тут же позабыла о боли и покорно последовала за ней.

Этот маленький трюк с «промыванием мозгов» позволял заставить животное делать что угодно, всего лишь немного злоупотребив целебной силой «Алтеи». Но это продлится недолго, потому что не была использована кровь животного.

Прежде чем оседлать боевого коня, Ференика мягко прикоснулась к кольцу, которое Девкалион подарил ей два года тому назад.

В день, когда они поженились в чужой стране под хлипким шатром.

Если она сможет ещё хоть раз прикоснуться к нему, то даже смерть не так страшна.

Девкалион был для неё всем. Они были предначертаны друг другу ещё в момент рождения.

Он был необходим ей как воздух. Для неё, не имеющей братьев, он стал названным братом и единственным мужчиной, которого знало её тело. С самого появления на свет она любила его больше жизни.

И Ференика не собиралась его терять. Даже если взамен придётся расстаться с собственной жизнью.

Словно не замечая своего хозяина, распластавшегося на земле, боевой конь поскакал с незнакомой девушкой в седле.

Она направилась в Люкку.

Давным-давно на берег реки Салоники снизошла богиня. Это была богиня Кибела, путешествующая по миру на огненной колеснице, ведомой львами.

Когда богиня выпустила пару своих любимых львов отдохнуть у воды, все животные, что обитали на берегу реки Салоники, тут же разбежались, испугавшись свирепых зверей.

Однако у реки остались гордый орёл и одинокий волк. Ослепительная красота богини затмила в них страх перед свирепыми львами. Скучающей Кибеле это показалось забавным.

Тогда богиня превратила равнинного орла и лесного волка в двух прекрасных мужчин и сблизилась с ними.

Проведя девять ночей у реки Салоники, богиня Кибела ушла, оставив двум удовлетворившим её мужчинам щедрые дары.

Им были дарованы плодородные земли и верные подданные, склоняющие перед ними головы.

Их имена ещё долго были на устах у простых людей.

Орёл получил имя Линус и земли у истока реки, а волк — имя Пелагон и территории в низовье реки.

Салоника была огромной рекой, пересекающей весь полуостров Халилис с севера на юг. Но всем правителям присуща жадность.

Двое мужчин сделали всё так, как того желала богиня. Они разделили реку и земли, а позже каждый из них получил и вырастил по одному из сыновей-близнецов, рождённых богиней.

Богиня сообщила орлу и волку, что у близнецов разные отцы, но до конца их жизней держала в секрете, кто чей сын. Она полагала, что в таком случае мужчины, соперничающие за благосклонность Кибелы, не станут причинять друг другу вред.

Как и задумала богиня, орёл Линус подозревал, что его сын мог оказаться в руках Пелагона. Волк Пелагон тем временем терзал себя сомнениями, что ребёнок, которого он воспитывал, мог оказаться сыном Линуса. Но он в любом случае был сыном богини, поэтому Пелагон не мог заставить себя возненавидеть его и растил в любви и заботе.

После этого сын, воспитанный Линусом, основал царство Арго у истока реки, а сын, воспитанный Пелагоном, создал царство Евдокия в низовье реки, и во имя своих отцов оба они дали клятву о ненападении.

Но, несмотря на священную клятву, это был далеко не первый раз, когда армия Арго подступала к стенам столицы Евдокии.

Всего сто лет назад два царства развязали войну из-за воды.

В то время жадный правитель Арго строил плотины в верховье реки Салоники, из-за чего Евдокия, страдающая от голода, не смогла сдержать свой гнев и взмолилась богине о тирании брата.

Голодающие земледельцы и солдаты Евдокии пересекли границу соседнего царства, в результате чего было жестоко убито множество жителей Арго, которые в этот момент пили вино во славу бога Диониса.

Разгневанный царь Арго вторгся в Евдокию и убил старого царя, но в ответ поднялись сыновья царя Евдокии со всех краёв царства и изгнали захватчика обратно в Арго.

История двух царств шла таким путём на протяжении по меньшей мере трёхсот лет. С того момента, как клятва впервые была нарушена, слова правителей ничего не стоили.

Иногда виновниками конфликта были сыновья Пелагона, иногда — сыновья Линуса. Одни постоянно сменяли других.

Однако богиня не ответила ни на одну мольбу и никому из них так и не протянула руку. Два царства шли по одному пути.

Оба понимали, что одно царство не сможет полностью захватить другое, но не переставали поддерживать новых князей в войнах диадохов* вражеского царства под предлогом того, что это их братский народ.

*Диадохи — от древнегреч. Διάδοχοι: «преемник».

Ни один не оставлял надежду, что, возможно, в этот раз богиня встанет на его сторону.

Поэтому вполне естественно, что царь Арго решил использовать второго принца, которого царь Евдокии хотел столкнуть со скалы.

Второй принц Девкалион, взобравшийся по отвесному краю скалы, ослепил короля Арго шансом на осуществление желаемого.

Ференика верхом на лошади равнодушно проходила мимо флагов царства Арго с изображёнными на них орлами, упавших на землю и затоптанных ногами солдат.

Говорили, что армия Арго давно отступила и скрылась на севере.

После того, как кто-то посеял раздор между Паэтусом и Арго, в тылу оказались всадники Никандроса.

Очевидно, Девкалиона кто-то предал. На мгновение у Ференики перед глазами промелькнули лица тех, кого она всегда подозревала в шпионаже, но быстро поняла, что у неё нет времени на возмездие, и, стиснув зубы, погнала лошадь к городским воротам.

Никто не встал у неё на пути, когда девушка верхом на коне и с развевающимся чёрным хитоном вошла в замок.

Издалека заметив шлем всадника Никандроса, солдаты у ворот приняли Ференику за одну из немногих женщин-офицеров и почтительно уступили ей дорогу.

Но простые люди на улице тут же узнали её.

— Кибелан! Кибелан!

— Кибелан вернулась!

— Кибелан Ференика!

Некоторые чувствительные люди могли видеть слабый свет, окутывающий её, даже когда она не использовала Алтею.

Поначалу Ференику узнали немногие, но вскоре вокруг неё собралась толпа людей.

— Кибелан, прошу, взгляни на моего пожилого супруга! Кибелан!

— Ференика! Дочь великого генерала Василиоса! Молю, сжальтесь над моей бедной дочерью!

Улицу наполнили печальные голоса. Все будто забыли, что она стала женой принца Девкалиона.

Они были переполнены радостью от того, что Кибелан, неожиданно покинувшая Евдокию несколько лет назад, вернулась во время гражданской войны.

— Такова воля царя?

Ференика делала вид, что не замечала знакомой картины: вдоль дороги, по которой она шла, люди в благоговении падали ниц. До неё доносились голоса плачущих от боли и молящих о милосердии.

Когда Девкалион был ребёнком, отец говорил ему: «Когда придёт время, покорно умри».

Он никогда не смел называть этого человека отцом.

Царь пожелал видеть единственным наследником сына, рождённого предыдущей царицей. А сына, рождённого второй царицей, он бессчётное количество раз пытался отправить в долину смерти.

Отравления, попытки убийства, инсценировки несчастных случаев и даже угрозы в адрес юного Девкалиона — за всем этим стоял царь. Над ним словно нависла тень любви отца к старшему сыну Актору.

Итак, Девкалион рос в ненависти своего отца и вырос, точно зная, что, пока жив его брат, у него нет другого выбора, кроме смерти.

Вероятно, мать Девкалиона преподала такой же урок Актору.

«Тебе не выжить, покуда жив твой брат».

Вражда между принцами давно стала вопросом жизни и смерти, а не наследования. Ференика всегда считала это неправильным. Но, так или иначе, принц-регент не считался с братом как с законным наследником.

Королевская семья Пелагон не отдавала предпочтение старшему сыну. Престол Евдокии должен был достаться тому из них, кто выживет.

Такая же участь когда-то постигла мудрого, ныне глубоко больного короля. Он был сыном скромной женщины, однако выжил и стал царём. Отец ныне покойной первой царицы и дед по линии матери помогли ему в этом. Вот и вся причина.

Царь даже не постеснялся обвинить младшего сына в попытке убить отца, чтобы сделать старшего полноправным наследником. Он сам приговорил сына к казни, а совет Антехе просто закрыл на это глаза.

Так Девкалион был изгнан из страны, став в глазах людей грешником, а не принцем.

Мальчишкой он в тайне уважал своего сводного брата, который был для него смертельно опасен. Он желал быть не царём, а воином, и мечтал не о светской жизни, а о простой жизни с Ференикой.

Если бы только ему удалось вырваться из цепких лап отца.

«Ференика, если бы я мог прожить жизнь рядом с тобой, то меня устроила бы даже роль пастыря».

Девкалион. Когда она вновь произнесла его имя, звук стал громче, но это уже не было похоже на звук сердцебиения. Ференика стиснула зубы.

Её сердце стучало так отчаянно, будто могло выскочить из груди. Ей захотелось самой вырвать его, чтобы хоть немного унять.

«Я сожалею, что родился царским сыном».

— Девкалион. Мой Девкалион.

«Лучше бы богиня не отметила тебя».

Оказавшись на площади королевского замка она спрыгнула с лошади. Впереди были видны его серебряные волосы.

Девкалион жив. Он ещё жив. Её кровь вскипела.

Ференика боялась, что он умер. Она действительно успела поверить в его смерть… Вокруг были солдаты принца-регента, но в тот момент, когда она заметила серебряные волосы Девкалиона, в её груди вспыхнула мимолётная надежда, словно пожар в зимнюю стужу. Порыв, граничащий с безумием.

— Девкалион!

Но наивная радость умерла в тот момент, когда меч Актора пронзил горло Девкалиона.

«Было бы здорово всегда быть вместе».

Следуя закону Евдокии, требующему отсечь правую руку предателю, Актор приказал страже поднять руку его мёртвого брата и хладнокровно отсёк запястье Девкалиона.

Он сделал это так просто, словно резал мясо.

«Хотел бы я, чтобы ты была только моей. А я всегда буду только твоим, Ференика.

Моё сердце будет принадлежать тебе даже после смерти. Где бы ты ни оказалась, не забывай об этом».

Ласковый голос Девкалиона затуманил её разум, превращаясь в ночной кошмар. Он никак не вязался с отсечённой рукой, небрежно лежащей на земле, с кровью, бьющей из его шеи, с глазами, которые широко распахнулись, когда он увидел её в последние минуты своей жизни, и с рассыпавшимися по земле серебряными волосами.

Кровь с кончика меча, когда Актор взмахнул им в воздухе, брызнула на пустые, безжизненные глаза оливкового цвета.

Сделав то, что должен был, первый принц равнодушно отвернулся. Его чёрные волосы, совсем не похожие на волосы Девкалиона, начали удаляться.

От отвращения у Ференики перехватило дыхание.

— Не подходи, Кибелан. Это опасно.

— Как можно называть святой женщину, которая связалась с предателем? Это оскверняет светлое имя богини!

— Тише, Его Высочество слышит.

Ференика проигнорировала слова стражников и просто оттолкнула в сторону меч, преградивший ей путь.

Девушка схватилась за лезвие меча и с силой оттолкнула его, на этот раз на её ладони остался длинный порез.

Однако она ничего не почувствовала. Ни того, как лезвие рассекло кожу, ни того, как из раны потекла кровь.

Всего через несколько шагов она споткнулась, но встала вновь. А пройдя ещё пару шагов, упала снова. Наконец Ференика на четвереньках подползла к Девкалиону.

Дрожащей рукой она подняла отрубленное запястье возлюбленного. Кольцо, которое она собственноручно надела ему на палец, сейчас висело на кончике его пальца.

Согласно обычаю Евдокии, после помолвки принято носить кольцо на безымянном пальце левой руки, а после свадьбы — на безымянном пальце правой. И у Девкалиона, и у Ференики золотое кольцо было на правой руке.

Девкалион выгравировал их имена на кольцах в знак того, что они будут принадлежать друг другу даже после смерти.

Она с трудом доползла на коленях до тела Девкалиона и приложила отрубленную руку к его запястью.

Ференике уже приходилось исцелять отрубленные конечности. Её «Алтея» отличалась от Алтеи всех прочих жриц. Сила, дарованная ей богиней, была способна не только на исцеление, но и на регенерацию. Однако рука Девкалиона оставалась отрубленной.

Странно. Почему? Почему его рука не исцелялась? Почему оставалась отрубленной? Она могла бы это исправить. Девушка была уверена, что сможет заставить его руки снова шевелиться…

Ференика отчаянно излучала свет и ничего не понимала. Она словно не замечала, что мерцающий свет Алтеи отражался от руки Девкалиона.

— Кибелан, он уже мёртв… — тихо сказал оставшийся подчинённый Актора.

Ах.

Значит, причина в том, что Девкалион мёртв.

Нельзя исцелить того, в ком уже не теплится жизнь. Нельзя забрать его боль, потому что боль исчезает вместе с душой.

Её Девкалион мёртв.

Пока она затуманенным взором смотрела перед собой, свет, льющийся с кончиков её пальцев, не способный проникнуть в тело Девкалиона, бессильно угас.

— Зачем спасать Девкалиона Паэтуса? — с ухмылкой спросил другой мужчина. — Следовало отрубить ему руку при жизни, чтобы предатель страдал от боли. Но вы смеете винить своего господина, правителя Никандроса, несмотря на милость, которую он оказал своему брату?

— …

— Даже если вам каким-то чудом удастся вернуть правителя Паэтуса из-за вод реки Стикс, мы тут же отрубим ему голову. А если исцелите его снова — вырвем сердце.

— …

— Вы даже не постыдились вернуться сюда после предательства правителя Никандроса.

— Будьте осторожны и следите за словами. Его Высочество первый заговорил о разрыве помолвки.

— И правильно: зачем ему держать при себе девку, осквернённую предателем из Паэтуса? Если закрыть глаза на храм, вы всего лишь дочь павшего генерала. С чего бы мне быть осторожным?

— Йоргос.

— Все эти россказни о женщине, излучающей свет, — ложь. Глупые выдумки. Я верю только тому, что вижу сам.

— Достаточно.

— А эта Алтея, будь она проклята! На секунду зажечь свет в ладони — это дешёвый трюк, на который способны даже молодые священники. Они устраивают из этого шоу и собирают деньги прямо у стен храма. Или я не прав?

— Разве вы не слышали, что Его Высочество велел относиться к Кибелан с уважением?

— Он только сказал, что она должна выжить. Как будто мы можем навредить этому монстру.

Ференика сидела перед телом Девкалиона и смотрела на него, сама не уверенная в том, не сошла ли она с ума от насмешек и упрёков.

Она видела только один выход. Именно об этом она думала с того момента, как направилась в Люкку.

Да. Ей придётся вернуться в исходную точку.

Если бы только у неё было хоть немного времени, чтобы побыть с телом Девкалиона…

Она медленно подняла голову. Актор возвращался.

Словно почувствовав её взгляд, Актор тоже взглянул на упавшую на землю Ференику. Их взгляды столкнулись.

Актор Никандрос Пелагон.

Она посмотрела на него и медленно произнесла его имя.

В отличие от сердцебиения Девкалиона, слабого, как угасающее пламя, гулкие удары сердца Актора болью отдавались в висках Ференики.

Жизнь Актора была проклята. Девушка ненавидела его за то, что не могла своими руками вырвать его сердце и раздавить его.

«Лишь сын Пелагона может лишить жизни сына Пелагона».

Пророчество не было ложным. Оно стало причиной бесчётного количества убийств братьев и отцов семьи Пелагон.

Девкалион не пал от руки царя ещё в раннем детстве только потому, что тот никогда не поднимал меч на своего обречённого сына.

Царь намеренно позволял второму сыну наслаждаться жизнью, пока его драгоценный первенец не подрастёт и не убьёт единственного брата собственноручно.

Втайне он желал, чтобы младший сын тяжело заболел или вырос слабым и трусливым. Чтобы Актор смог без труда убить своего брата. Чтобы в будущем его подвиг воспевался в героических балладах.

Каково же было его разочарование, когда Девкалион вырос сильным и крепким юношей.

Однако теперь Девкалион мёртв. Единственный в роду Пелагон, кто мог убить Актора, сгинул.

«Как бы я хотела убить тебя своими руками так же, как ты убил Девкалиона.

Как бы я желала заставить твой голос замолчать навеки.

Или хотя бы лишить тебя руки, как ты лишил руки своего брата. Я хочу убить тебя. Актор, ты…»

— Прочь.

Повинуясь приказу Актора, его подчинённые, защищающие и охраняющие его, тут же отошли в сторону.

Его скучающие серо-голубые глаза изучали её лицо, как будто рядом не было изувеченного трупа его брата, и как будто не он только что лишил человека жизни.

Наконец Актор наклонился к Ференике и забрал отрубленную руку брата из её рук.

— Ты не сдержала обещание, Ференика.

— …

— Почему ты вышла замуж за Девкалиона?

В беззвучном крике Ференика бросилась на него, чтобы вернуть руку возлюбленного. Актор, с лёгкостью совладав с ней, снял кольцо с пальца Девкалиона.

Нахмурившись, он осмотрел кольцо, словно ища её имя, выгравированное на внутренней стороне, и в конце концов с лёгким вздохом вернул девушке кольцо. Как будто он отобрал у неё руку Девкалиона только для этого.

Актор аккуратно положил руку Девкалиона ему на грудь. Затем, глядя на ладонь Ференики, рассечённую мечом, за который она сама схватилась, он спокойно заговорил:

— У разрыва нашей помолвки было всего одно условие. Ты могла выйти замуж за кого угодно в целом мире, кроме Девкалиона.

— Ты сам решил разорвать нашу помолвку.

Они обручились, когда Ференике было тринадцать, а Актору — пятнадцать. Их союз был вынужденным, каждого сковывали цепи обязанностей. И цепи эти навесил на них царь.

В тот момент, когда девятилетняя девочка по имени Ференика проявила силу богини — Алтею — и стала следующей Кибелан, царь пожелал, чтобы она принадлежала его старшему сыну.

Он поступил так, хотя знал, что ей с рождения было суждено стать супругой Девкалиона.

Всё ради того, чтобы сломать Девкалиону крыло, лишить его семьи, а взамен сотворить новые крылья для Актора.

Истинная Кибелан, признанная богиней, всегда становилась спутницей царя. Даже если царь был старцем на смертном одре или младенцем, укутанным в пелёнки.

Они жили в стране, которой когда-то правил мужчина, разделивший ложе с богиней, и его потомки. Потому женщинам, отмеченным богиней, запрещалось выходить замуж за кого-то помимо царя.

Хотя на самом деле это очень старая и почти забытая легенда. Кроме того, у Ференики, в отличие от других женщин, был влиятельный отец, который не согласился бы так просто выдать дочь замуж.

Именно поэтому вместо того, чтобы забрать Ференику себе, царь решил отдать её сыну, который унаследует трон.

Вот и вся история их любви. Актор не оценил приказ царя, не отпраздновал брак, отнятый у брата, и даже свою невесту он ненавидел.

Она, в свою очередь, ненавидела его не меньше. Их ненависть была взаимной. Поэтому Актор разорвал помолвку сразу после смерти отца.

Без малейших колебаний.

— Я отворил твою клетку, Ференика.

— …

— С условием, что ты не упорхнёшь к Девкалиону.

Актор говорил со своей бывшей невестой равнодушно, как будто никакого разрыва помолвки и осквернения священных уз не было. Его тон казался поистине странным.

Ференика поджала губы.

— Ты поклялась львами богини и ясенем.

Она выругалась и засмеялась. Какое ему дело?

Он поступил так ради собственной свободы, наплевав на то, что отец сделал ради его же благополучия. А теперь делал вид, что проявил великодушие, отпустив её.

Ференика с самого начала принадлежала только Девкалиону. Он единственный, кого она когда-либо желала.

— Я говорил, что это неизбежно. Что когда-нибудь убью Девкалиона, и тогда ты перестанешь принадлежать ему и станешь моей.

— Меня тошнит от этого.

— Ты Кибелан. Но ты могла бы жить спокойно, хоть и в бесчестии, если бы после разрыва помолвки вышла замуж за кого-то другого.

— …

— Выходи за меня замуж, если желаешь мне смерти. Ты знаешь, что будет дальше.

Это было странное предложение руки и сердца. Словно наказание, ничем не лучше пожизненной слепоты.

В этот момент Ференика что-то заметила в глазах Актора. В его взгляде не было ничего, кроме безразличия и отвращения.

Он смотрел на неё и видел в ней женщину.

Актор желал её. И страшно подумать, как долго он это скрывал.

Ференика была готова рассмеяться.

Актор просил её стать его женой, если она желала ему смерти. Родить ему сына, который сможет исполнить её желание.

Она мельком взглянула на людей Актора, стоящих дальше, чем она запомнила. А затем оценила расстояние между ней и Актором.

Разумеется, она хотела отомстить. Хотела убить Актора Никандроса любой ценой. И молилась, чтобы его кончина была ещё более печальной, чем гибель Девкалиона.

Но жизнь Девкалиона по-прежнему значила для неё больше, чем что-либо.

И она решила не думать об отвратительных желаниях Актора.

— Меня не волнует моя судьба… Просто дай мне время попрощаться с Девкалионом.

Актор молча смотрел на Ференику взглядом, который она не могла разгадать, а после слегка кивнул и ушёл.

Голоса людей, что наблюдали за ней, тоже стали тише. К тому моменту, когда они что-то заметят, будет слишком поздно.

Она в последний раз оглянулась, как затравленный зверь, а затем упала на Девкалиона, промокшего от крови, и принялась целовать его лоб, щёки, подбородок и рассечённую шею.

После этого она достала спрятанный кинжал, вонзила его себе в грудь и медленно потянула лезвие вниз.

Ей пришлось позаимствовать силу богини, которую можно использовать всего один раз.

Губами, пропитанными кровью возлюбленного, она молила забрать её жизнь в обмен на жизнь Девкалиона — на ту часть жизни, которой его лишили.

Ференика вонзала короткий клинок всё глубже и глубже. Она крепко стиснула зубы, чтобы не выдать себя криком боли. Чтобы никто не остановил обряд.

Скоро он будет в безопасности и вновь откроет глаза. Он позабудет о предсмертной агонии, которую брат заставил его испытать, пронзив его шею.

Ференика не знала, где после этого окажется её душа. Но всё в порядке, если благодаря этому её возлюбленный снова откроет глаза.

Даже если она этого не увидит.

— Даже после смерти я буду принадлежать только тебе… Так же, как ты будешь принадлежать только мне.

Пришло время вернуться на эту землю.

— Девкалион Паэтус Пелагон.

Первым, что она ощутила, был звук. Слова царя из далёких воспоминаний Ференики разорвали безбрежную тишину.

— При жизни он был неверным сыном Эпикида, а в смерти навечно останется предателем царства Евдокии и царского рода Пелагон. Позор Паэтуса.

Она словно оказалась в плену позабытого кошмара.

Туманная пелена застилала взор Ференики, словно она новорожденный зверь, у которого ещё не прорезались глаза.

— Снова этот проклятый сон.

В тот день, четыре года назад. Гелиодора, 892 год.

Девятнадцатилетний Девкалион бесчётное количество раз являлся к ней во снах и ночных кошмарах. В какой-то момент она решила, что потеряла его навсегда.

— Девкалион, наследник престола, обвиняется в тайном сговоре с царством Арго. Цель сего аморального поступка — узурпировать трон своего отца — человека, даровавшего ему жизнь.

Странное ощущение беспомощности охватило Ференику, когда она поняла, что не может пошевелить даже пальцем. Но голос, который она ясно слышала, был куда страннее.

Ференика вдруг поняла, что это вовсе не сон.

— Он опозорил предка дома Пелагон — великого волка — и тем самым лишил себя прав на земли Паэтуса.

За дверью свистел ветер. Люди боялись лишний раз вздохнуть, чтобы не нарушить тишину.

Это был голос проклятого царя.

Леденящий холод пробежал по её коже и заставил очнуться. Однако воспоминания о том, как она вспорола собственный живот и принесла себя в жертву, определённо не были сном.

Воспоминания о мёртвом Девкалионе казались ей такими яркими, словно она видела его всего несколько секунд назад.

Его кровь на её губах. Это душераздирающее чувство.

Она была готова снова вспороть себе живот и пересечь реку Стикс сколько угодно раз, если это позволит вернуть её возлюбленного. Ничто не могло пошатнуть её решимость.

Судя по всему, Ференика «успешно» покончила со своей жизнью и больше не смела надеяться на сладкие сны, как бы сильно она того ни желала.

Но это была реальность.

— Я всего лишь никудышный отец и смиренно приму любое решение Совета.

Царь, обычно игнорирующий мнение Совета, вдруг заявил, что будет покорно следовать их указу. Слова его звучали вежливо, но это была игра на публику.

Таким образом царь беспрепятственно осуществил свой коварный план. Но у медали, как известно, две стороны, и кто-то мог даже назвать это торжеством справедливости.

— Я, Эпикид Алькандре Пелагон, именем царской семьи и пред лицом львов богини и ясенем, лишаю Девкалиона права на наследование и тем самым восстанавливаю суверенитет над землями Паэтуса. Я навсегда лишаю тебя права носить имя благородного рода царской семьи Пелагон.

В неизменной тишине хлынули волны людской радости и гнева.

— Итак, пусть же он погибнет на Агоре. Не сыном царя Евдокии и не правителем земель Паэтус, но сиротой, не имеющим ничего, кроме имени.

В этот момент глаза Ференики распахнулись.

— Казнить Девкалиона.

Её странные, будто нечеловеческие чёрные глаза медленно блуждали, исследуя всё, что оказалось в пределах видимости.

Больной царь на троне.

Первый принц Актор подле него.

Священники. Члены Совета. Множество молодых людей, пришедших на собрание. Пророки и жрецы святилища. Царица и её прислуга.

Вдалеке царица Аксиотея пала ниц.

Здание Совета Антехе сотрясли крики тех, кто желал смерти единственному сыну царицы, тех, кто осуждал царя за убийство собственного сына, и пронзительный визг служанок.

Стулья опрокинулись и с грохотом упали. Многие мужчины из семьи Тасос, включая брата царицы, встали и обнажили мечи.

Огромный кувшин, стоящий в центре зала, упал, и глиняные таблички, каждая из которых символизировала вину Девкалиона, со звоном разлетелись в стороны.

Личная стража царя преградила людям путь, Совет погряз в хаосе. Люди, бегущие из здания, сталкивались с теми, кто рвался внутрь.

Ференику тоже толкали, хоть она и стояла в стороне. Пока между ней и толпой не возникла мужская рука, крепко схватившая её за плечо.

— Сибилла*, вы должны немедленно покинуть это место. Будьте внимательны и не волнуйтесь понапрасну.

*Сибилла — титул прорицательницы в древнегреческой и римской мифологии. В тексте речь идёт о высокопоставленной жрице.

— …

— Его Высочество сможет постоять за себя. Как и всегда.

Это был голос Дексикоса, защищавшего её в горах Палиурон.

Тьму вдруг разогнал слабый свет, трепещущий в глазах Ференики.

Фиолетовые глаза, цветом напоминающие лаванду, наконец прояснились полностью и прогнали тень смерти. Напряжённые пальцы девушки дрогнули.

— Девкалион.

Имя сорвалось с её губ как заклинание.

Отозвавшийся на зов звук сердца Девкалиона застучал в ушах Ференики, как барабанный бой.

«Совсем не так, как в прошлый раз».

Он жив. Девкалион действительно был жив.

Ференика стряхнула руку Дексикоса, ринулась сквозь толпу и через несколько шагов забралась на опрокинутый стул.

Её глаза с тревогой искали серебряные волосы Девкалиона. Зал был переполнен людьми, пытающимися спастись от мечей.

Девкалион первым заметил Ференику и уже смотрел на неё.

Его оливково-зелёные глаза, горящие ненавистью и жаждой смерти, когда он смотрел на отца, вновь обрели свой неописуемый мирный блеск в тот момент, когда он встретился с ней взглядом.

— Ференика, уходи. Всё будет хорошо, — неслышно прошептали его губы. На секунду на его лице появилась озорная улыбка, как будто он смеялся над судьбой.

Но сама Ференика не могла найти сил улыбнуться. Просто глядя на него и повторяя про себя его имя, она чувствовала, как перехватывает дыхание.

Взгляд возлюбленного был кратким.

Девкалион на мгновение посмотрел на Дексикоса рядом с ней, а затем его взгляд яростно метнулся куда-то ещё. В конце концов Ференика слезла со стула, держась за руку Дексикоса, как ребёнок.

Всё было в точности так, как она помнила. События повторялись, как представление на сцене театра. Но Ференика продолжала смотреть на него.

С радостью. С грустью. С болью и вихрем других эмоций.

Её глаза отчаянно и настойчиво следили за Девкалионом, как будто он мог растаять, если она отвлечётся хоть на секунду.

Девкалион стоял в центре собора Антеи, гордо, словно восседал на троне, а не на месте осуждённого грешника и в окружении стражи. Он не утратил ни капли своего величия.

Он был совершенно спокоен, будто не его только что приговорил к смерти собственный отец. Будто был уверен, что в любой момент может встать и покинуть это место.

Ухмылка, не сходившая с его лица с того момента, как он услышал выдвинутые против него обвинения, стала заметнее.

Девкалион наблюдал за суматохой, будто люди перед ним были актёрами театра. Он никак не демонстрировал, что решение отца ранило его. Напротив, ему даже казалось, что такой исход был предсказуем.

Царь давно надеялся избавиться от Девкалиона, но нынешний план был грандиознее, чем когда-либо. Так или иначе, Девкалион прекрасно знал о бесконечной ненависти своего отца.

Но Ференика хорошо его понимала. В тот день, когда шепнул, что всё будет хорошо, он сильно изменился. Потому что именно в тот момент он полностью отпустил отца.

Царь больше не пытался действовать скрыто и попытался убить своего сына на глазах у всего мира. И ради достижения своих целей безжалостно растоптал честь Девкалиона.

Девкалион десятки раз едва избегал смерти от рук своего отца, но в тайне хранил слабую надежду и тоску по семье. Теперь же связь между отцом и сыном была безвозвратно разорвана. В одну реку нельзя войти дважды.

Позже Девкалион решит покинуть Евдокию и признать все ложные обвинения, которые повесил на него отец. Его будут называть безнравственным человеком, покусившимся на жизнь собственного отца, ослеплённым троном и примкнувшим к царству Арго, и много как ещё.

Несмотря ни на что, Девкалион выживет, хотя многие решат, что он обречён.

Словно получив щепотку милосердия, он избежит смерти и будет всего лишь изгнан. По иронии судьбы это произойдёт благодаря признанию «грехов, заслуживающих смертного наказания».

Конечно, Девкалион мог этого и не делать. Вместо того, чтобы развязывать войну на истощение, в том числе с Советом, который возглавляла семья Тасос, он мог отказаться признавать вину и сохранить честь принца до конца.

Так бы он и поступил, даже под угрозой пыток.

Если бы царь, уставший бездействовать, не взял в заложники его мать и Ференику.

Угроза забрать Ференику, разорвавшую помолвку со старшим сыном, в качестве «дара для царя», окажется даже слишком действенной.

От его слов будет зависеть жизнь Аксиотеи и свобода Ференики.

Позже царь «на прощание» покажет Девкалиону Ференику с кляпом во рту и скажет:

— Твои грехи неоспоримы, но есть один способ искупить их. Сегодня я возложу все твои грехи на твою мать — женщину, породившую столь порочного сына, а завтра заставлю женщину, которую ты любишь, играть роль, отведённую ей, — лечь в постель твоего отца.

— …

— Вся вина за заговор и измену ляжет на плечи твоей матери, а тебя будут называть никчёмным сыном глупой женщины, который не ведал что творил.

— …

— Посмотрим, как тебе понравится называть возлюбленную «мачехой».

Эпикид смотрел на Ференику бесстрастно, словно оценивал предмет, прежде чем сломать его.

А затем, взглянув на сына, пытающегося вынуть кляп, и на его израненное от ударов хлыстом тело, рассмеялся.

— На то, чтобы убить тебя, сына Пелагона, и уничтожить семью Тасос, потребуется время.

— …

— Признаю, это так. Зато я могу использовать твои преступления как предлог, чтобы прямо сейчас избавиться от твоей матери и сделать Ференику Василиос своей женой, как того требует её статус. Может, тогда ты наконец осознаешь своё положение.

— …

— Вместо того, чтобы разбираться с предательством преемника, я просто избавлюсь от твоей матери. Эту коварную женщину будут звать злобной Клитемнестрой*, заслуживающей смерти от руки мужа.

*Клитемнестра — в греческой мифологии жена микенского царя Агамемнона. Она вместе со своим любовником Эгисфом убила своего мужа Агамемнона.

— …

— В таком случае с твоей матерью будут обращаться не как с дочерью Тасоса, а как с ненужной вещью. Ведь она женщина, пытавшаяся убить мужа и привившая сыну безнравственную жизнь. Аксиотея сгинет раньше, чем твой дед, её отец, осмелится явиться сюда.

Даже если Девкалиону каким-то чудом удастся выжить, а после — убить своего отца, останется ли к тому моменту его возлюбленная тем, кем была?

— Станет ли дочь Василиоса смотреть на тебя таким же влюблённым взглядом, как сейчас, если по твоей вине будет разрушена её жизнь?

— …

— Сможешь ли ты вернуть умершую мать из-за реки Стикс?

В тот день Девкалион смотрел на своего отца так, словно был готов разорвать его на части и убить на месте.

А царь смотрел на него как на послушного выдрессированного пса. Похоже, он был рад, что им больше не нужно играть роли отца и сына.

— Оскалив зубы и убив своего отца, ты ничего не изменишь. Даже если твои враги будут мертвы, ты уже не сможешь вернуть то, чего лишишься. И до конца дней твоя жизнь будет лишена всякого смысла.

— …

— Знакома ли тебе боль от невозможности достичь того, чего желаешь больше всего на свете? Боль, из-за которой жизнь превращается в страдание, а смерть — в освобождение?

— …

— Жизнь — это болезнь. И лишь в смерти мы находим лекарство.

— …

— Поэтому я не желаю твоей смерти, сын.

Живи же. Взамен признай свою вину.

Ты был предателем с самого появления на свет. То, что мать родила тебя, — само по себе предательство. Твой грех в том, что ты родился моим сыном.

Это твой первородный грех, ты не можешь винить в этом кого-то другого.

Так прими же вину на себя и живи, приняв моё милосердие. Живи жалкой и бесчестной жизнью.

Или, если такой исход тебе не по нраву, пожертвуй своей матерью и возлюбленной, чтобы защитить честь принца.

Что из этого сделает тебя по-настоящему несчастным?

Конечно, царь хотел, чтобы его сын познал всё: боль, смерть, бесчестие и унижение.

Ему была необходима смерть Девкалиона, но он хотел, чтобы перед этим он страдал.

Если смерть причинит ему боль, то он убьёт его. Но если жизнь принесёт ещё больше боли, он заставит его жить. Жить до тех пор, пока он сам не захочет расстаться с жизнью.

В молодости царь был вынужден взять второй женой дочь человека, которого он ненавидел. И однажды ненавистная ему вторая жена понесла сына.

Нежеланный сын сразу же посягнул на всё, что по праву должно было принадлежать драгоценному первенцу.

Царь Эпикид всегда делил мир на то, что он любил, и то, что ненавидел. Одни вещи были для него драгоценны, а другие не стоили ничего.

Из-за этой несправедливости, которая преследовала его с рождения, Девкалион, к которому он никогда не относился как к сыну, оказался перед тяжёлым выбором.

И он сделал свой выбор. Он сознался в грехах, которых на самом деле не совершал.

В результате его ждало ненужное ему «милосердие» и жизнь.

С этого момента ему не осталось ничего, кроме жизни несчастного грешника. Как и рабов, их клеймили, словно скот, и до конца дней им запрещалось ступать на земли Евдокии.

Закон Евдокии позволял наказывать только того, кого провозгласят «абсолютным грешником». И, признав вину, Девкалион стал им.

Это был последний шаг к казни. Жители Евдокии всегда старались добиться от грешника признания перед тем, как привести приговор в исполнение. Ведь без признания оставалась вероятность того, что на самом деле преступник невиновен.

Именно поэтому в Евдокии не было невинных преступников. Все они понимали, что проще жить, признавшись в несовершённых преступлениях, чем умереть с честью.

Абсолютный грешник! Царица Аксиотея проливала слёзы от душераздирающего горя, приговаривая, что лучше бы её сына закидали камнями на улице. Но её сын уже стал абсолютным грешником и покинул Евдокию.

— Так я выиграю немного времени, Ференика.

На самом деле Девкалион получил от царя кое-что помимо времени. Он негромко засмеялся над вопросом царя: «Разве тебе недостаточно шанса покинуть эти земли живым?»

Вопреки мнению большинства людей, самой главный наградой, которую получил Девкалион, была не его жизнь.

Он заставил царя перед лицом богини поклясться жизнью его любимого сына Актора в том, что Ференика и Аксиотея будут в безопасности.

— Если он посягнёт на твою жизни, проклятье Кибелы тут же падёт на его голову.

— Ты непроходимый глупец! Как ты мог совершить такую глупость?!

— Эй, девчонка! Как ты смеешь оскорблять меня, когда мы, возможно, видимся в последний раз?

— Потому что ты настоящий глупец! Если вдруг ты выживешь, я сама тебя убью!

— Я уже выжил. Лучше помолись за меня, Ференика.

— Указ об изгнании не гарантирует жизнь! Сегодня тебя пощадили, но что ты будешь делать, если завтра тебя прикажут убить?

— Выживу снова.

— Почему ты не попросил его никогда не убивать тебя? Ты ведь мог сделать так, чтобы он никогда больше не прикасался к тебе! Твой отец не смог бы отказать перед лицом богини…

В тот момент Эпикид перед статуей Кибелы дал согласие исполнить одно желание Девкалиона. Что угодно, кроме прощения его грехов и отмены изгнания.

Несмотря на намерение царя убить ненавистного ему второго сына, ему ничего не оставалось, кроме как согласиться и дать клятву. Он в любом случае рассчитывал, что рано или поздно Девкалион падёт от меча его первенца, и эта клятва ничего не могла изменить.

Однако эта клятва могла хотя бы на время сдержать царское возмездие и подарить несколько лет мирной жизни. Актор был не таким импульсивным, как его отец, и не любил торопить события.

Если бы отец отказался приносить клятву, так было бы даже лучше. Отказ — удел трусов, а их богиня ненавидела больше всего.

Но в итоге царская клятва была потрачена на такое пустяковое обещание.

Аксиотея официально стала царицей без сына. После этого её убийство принесло бы царю больше вреда, чем пользы. Более того, если Аксиотея попытается убить себя сама, царю придётся спасать ей жизнь.

Ференику же никто не мог убить, даже если захотел бы. Она могла выжить несмотря ни на что.

Зная об этом, как он мог совершить такую глупость?

Услышав этот вопрос, Девкалион мягко засмеялся.

— Ференика, не умереть — это не самое главное, а выжить — не значит спастись.

— Но я хочу, чтобы ты жил, Девкалион! Всё, что тебе нужно — это выжить! — она плакала перед ним, как ребёнок.

— Я хочу, чтобы твоя жизнь была счастливой, Ференика. Чтобы ты не просто продолжала дышать, а жила по-настоящему.

— …

— Я хочу, чтобы ты могла смеяться. Ты не должна печалиться, даже если меня не будет рядом.

Но без него это было невозможно.

— Из-за тебя я уже печалюсь.

— Но если бы ты или мама случайно…

— Ты рискнул всем ради какой-то случайности?!

— Да. Случайность ничем не лучше проклятия. Я не мог оставить тебя или маму на произвол судьбы.

— Если на то пошло, для меня не составило бы большого труда лечь в постель с твоим отцом.

— Чёрт возьми, Ференика Василиос, если ты заговоришь об этом ещё хоть раз, я…

— Что ты сделаешь? Если бы это произошло, я бы воспользовалась возможностью и превратила твоего отца в калеку, которого язык не повернётся назвать мужчиной. Даже немного жаль упускать такой шанс…

— И как бы ты это сделала?

— Оторвала бы ему кое-что. А потом оставила умирать, как увядающий сорняк. В конце концов, твой отец всё равно болен.

— Ты сумасшедшая, Ференика. Но я хочу быть единственным мужчиной, к которому ты прикасаешься. Понятно?

— Глупости. Ничего не случится, если я просто прикоснусь к кому-то другому.

— Случится. Даже не потому, что я люблю тебя, а потому что ты любишь меня. Ты должна защищать себя от того, что тебе не нравится. Обещай мне. Относись к себе так же, как отношусь к тебе я, Ференика Василиос.

Этот давний разговор с Девкалионом почти стёрся из памяти Ференики. Она холодно покачала головой.

Та самая «случайность» произойдёт уже через пару месяцев. В её сознании прошлое переплелось с будущим.

«…Если ничего не изменить, Девкалион снова сделает тот же глупый выбор ради меня и своей матери».

Он откажется от шанса доказать свою невиновность и добровольно согласится заклеймить себя рабом и грешником.

Вспомнив об этом, Ференика поняла, что в тот раз царь не намеревался убивать Девкалиона. Единственной целью было лишить его всего, что ему дорого, свергнуть и изгнать.

Царь всегда был полон решимости убить своего второго сына, как собаку, но, будучи правителем, не мог позволить себе посягнуть на жизнь собственного сына и гордиться этим подвигом.

Однако у него наверняка был план, как избавиться от сына, скитающегося по чужим, незнакомым землям.

Тем не менее, это решение было результатом упорного сопротивления Совета, который настаивал на изгнании Девкалиона.

Он выжил благодаря признанию в том, за что его должны были лишить жизни.

Каждый верит, что, покуда он жив, у него есть шанс, и в этом есть доля истины. Скрываясь в тенях, солдаты Паэтуса продолжали следовать за своим господином. У Девкалиона было будущее.

«Однако он проиграл из-за предателей, когда до победы было рукой подать».

Это означало, что нынешний Девкалион никак не мог умереть сейчас, на глазах Ференики. Но осознание этого факта никак не помогало совладать с эмоциями. Люди столь глупы.

Ференика снова забралась на стул и взглянула на чистую шею Девкалиона и серебряные волосы, не запятнанные кровью. Вслушалась в биение его сердца, гулко стучащее в ушах. Заглянула в оливковые глаза, полные жизни, и посмотрела на руку, на которой ещё не было кольца с выгравированным на нём именем.

Они смотрели друг на друга.

Ференика спасла жизнь Девкалиона. Она убила себя ради того, чтобы он жил, и заставила время повернуться вспять. Всё ради того, чтобы спасти Девкалиона от смерти, как она и поклялась.

И вот, они оба вернулись в то время, когда Девкалион был жив. Он был в безопасности.

«В безопасности? — усмехнулась Ференика. — В месте, где все только и говорят о его смерти?»

Более того, человек, отдавший ради него жизнь, сейчас тоже был жив. Значит, они просто вернулись в прошлое?

«Невозможно».

Всё не так просто.

Очевидно, она не заплатила за спасённую жизнь в полной мере. По крайней мере, пока.

И действительно ли ей удалось спасти Девкалиона? Её план сработал?

— Леди Ференика, если будете продолжать в том же духе, Его Высочество точно схватят.

Дексикос быстро схватил дрожащее тело Ференики и пристально взглянул на неё.

Один из грубых, но верных мечей Девкалиона. Верный друг, которого он сам выбрал себе в защитники.

Дексикос выглядел свежо, как будто помолодел на несколько лет. У него были знакомые золотисто-каштановые волосы и честные, нахальные голубые глаза.

«Ты тоже должен был умереть в тот день?»

Должно быть, его мать очень ждала его. На мгновение Ференика задумалась, а потом тихо сказала:

— Ты не умрёшь, Декси.

Декси. Звонкое прозвище из детства. Выражение лица Дексикоса стало озадаченным.

— Что?

— Как и твой хозяин.

Конечно, для Дексикоса это прозвучало как бессмыслица.

Ференика повернула голову и взглянула на явно больного царя, а затем уставилась на пустующее место рядом с ним, где недавно стоял Актор.

Ноги, неуверенно стоящие на стуле, вдруг соскользнули и зашагали по полу. В тот момент, когда Дексикос, бормоча слова проклятия, собирался догнать девушку, между ними вдруг возникла незримая граница.

Он нахмурился и тихо позвал её:

— Ференика!

С тех пор, как все они выросли, Дексикос называл её и Девкалиона не по статусу, а по имени, только тогда, когда был по-настоящему зол или расстроен.

Но Ференике некогда было обращать на это внимание.

— Не иди за мной.

Она применила совсем немного силы, но в следующее мгновение её живот пронзила боль. Раньше такого никогда не происходило.

Ференика прикусила губу и отвернулась.

Прорываясь через барьер, Дексикос нервно сказал:

— По-твоему, я собака? Думаешь, сможешь остановить меня Алтеей? Не боишься, что в ответ я использую Ортею?

— Я немного задержу тебя, этого достаточно.

— Это кощунство! Почему ты продолжаешь использовать Алтею физически, как Ортею? А что, если я затаю на тебя обиду? Что будешь делать, если пожалуюсь храму и донесу о проступках Сибиллы?

— Скажу, что от страха не ведала что творила.

— Тебе мало изгнания принца Паэтуса из царской семьи? Хочешь, чтобы Сибиллу тоже изгнали из храма?

— Тогда мы будем отличной парой.

— Чёрт возьми, хватит шутить!

— А что ещё мне остаётся? Поднять руки и покорно сдаться?

— Сибилла, тебе суждено стать святой Кибеллан, ты не должна так легкомысленно относиться к богине и использовать её силу просто для того, чтобы задержать меня…

Сказав это, Дексикос, до сих пор упорно преследовавший её, протянул руку, но вспышка света заставила его остановиться. Пробормотав слова проклятия, он сделал шаг назад, как будто обжёгся.

В это же время Девкалион покидал здание Совета в окружении царской стражи.

— Я вернусь… Пожалуйста, дождись меня у западных ворот.

Вместо ответа Дексикос выругался себе под нос.

Он отступил не из-за боли, а потому что понимал, что чем дольше будет преследовать Ференику, тем больше неуважительных по отношению к богине поступков она совершит. Бесстрашный Дексикос по-настоящему боялся лишь богов.

Суматоха в зале продолжалась. Люди дома Тасос без раздумий убивали членов Совета, посмевших голосовать за казнь принца, а царская стража пыталась их задержать. Противостояние не прекращалось.

Царь равнодушно наблюдал за происходящим словно за скучным спектаклем, который всё никак не заканчивался.

Прежде чем покинуть здание Совета, Ференика бросила на Эпикида такой взгляд, будто собиралась убить его, а затем развернулась и поспешила прочь.

Ференика вышла через небольшую дверь, которой пользовались пажи, и опустила серую вуаль на лицо. Шагая по коридорам, она выглядела как молодая прорицательница низшего ранга.

Люди из главного святилища Калис нередко присутствовали на царском Совете. Лишь немногие старые священники могли занимать почётное место в Совете, однако за ними всегда следовало множество молодых священников и прорицателей, выполняя роль прислуги.

Ференика была здесь не под своим настоящим именем. Ей не разрешалось присутствовать как дочери генерала Василиоса, а как будущей Кибелан ей полагалось занимать более высокий пост.

Около тысячи человек, начиная с важных лиц вроде членов Совета и заканчивая солдатами царской стражи, собрались в огромном круглом зале. Ференика расположилась в секции для зрителей, где её никто не мог узнать.

При помощи управляющего устройства на запястье она заставила свет, льющийся из её тела, на время погаснуть, чтобы он не выдал её. Маскировка была далека от идеальной, но, учитывая толпу людей вокруг, вполне неплохой.

Но не для Девклиона. Он всегда находил Ференику взглядом, где бы та ни была. Даже если родной отец её не узнает, Девкалион с лёгкостью сделает это.

Это было довольно странно, но охранник Актора сразу же узнал девушку, когда она возникла перед ним, и без намёка на удивление отступил в сторону. Он непринуждённо поклонился ей, словно знал заранее, что она будет здесь, или как будто она всё ещё была невестой их хозяина.

Ференика быстро прошла мимо стражника, побежала за мужчиной, который шёл впереди, и крикнула:

— Принц-регент!

В темноте Актор медленно обернулся.

Коридор, ведущий к безымянной комнате принца-регента в северо-западной части здания Совета Антехе, был тёмным и пустым, как и всегда. Ференика в своей развевающейся белой мантии оставляла бледный светящийся след, гаснущий через мгновение.

Актор остановился и позволил Ференике приблизиться. Но когда она оказалась в шаге от него, он неторопливо развернулся и снова начал уходить.

Когда стражник отступил, словно повинуясь негласному приказу, Ференика стиснула зубы и схватилась за край одежды Актора.

Почему-то лицо мужчины казалось смеющимся, хотя на нём не было ни намёка на улыбку.

Он знал, что приговор Девкалиона к смерти был фарсом, и ему казалось забавным видеть ни о чём не подозревающую Ференику в таком отчаянии… У Актора Никандроса было несколько причин для радости, о которых Ференика могла только догадываться.

— Если ты хочешь передать просьбу Девкалиона, то я не желаю ничего слышать.

— Это не его просьба, а моя.

— Но она всё равно касается твоего Девкалиона?

Девушка взглянула на равнодушное лицо Актора, затем сняла вуаль, закрывающую лицо, и склонила голову. Свободные женщины Евдокии таким образом проявляли уважение к тому, кто обладает большей властью, но женщины из святилища поступали так нечасто.

Актор пристально смотрел за тем, как она сняла вуаль и кончики ее пальцев аккуратно сомкнулись внизу. Ференике вдруг стало смешно, что прежде она не замечала столь очевидных проявлений желания.

— Что, если вместо Девкалиона твоей заложницей станет Ференика Василиос?

Не как любимица богини, а как дочь влиятельного человека. Актор неохотно оторвал взгляд от сложенных на животе Ференики рук и равнодушно посмотрел на её лицо.

— Я слабость Девкалиона.

— Это заметил бы даже слепой.

— Тогда ты и сам прекрасно всё понимаешь.

— Но как долго ты будешь его слабостью?

— …

— Любовь не вечна.

— Но пока она не закончилась, ты можешь использовать меня как пожелаешь.

— Ты говоришь слишком… неопределённо, — сухо ответил он. — Сибилла, ты когда-нибудь думала о том, что может сделать мужчина, которому позволено что угодно?

— Это именно то, что я предлагаю.

— …

— Тогда твой брат испытает страдания хуже смерти. Пока ты будешь держать меня при себе, он не посмеет бросить тебе вызов. Потому что он до безумия заботится обо мне. Ведь раньше я была его невестой…

— Как его единственный брат, я прекрасно это понимаю, — Единственный брат Девкалиона равнодушно слушал её. — Но ты сама согласилась, что его любовь не будет длиться бесконечно.

— Верно. Она закончится вместе с его смертью.

— …

— Любовь не вечна лишь потому, что жизнь тоже не длится бесконечно.

— Любовь, оборвать которую по силам лишь смерти?..

— Меня не волнует, как ты будешь распоряжаться мной. Я даже не смею надеяться, что твоё отношение ко мне останется таким же, как прежде. Я бы даже сказала, что чем меньше ты будешь замечать меня, тем лучше.

— Разве я посмею обращаться с дочерью генерала Василиоса как с игрушкой?

Даже если на секунду забыть, что Ференика была любимицей богини, она всё ещё оставалась благородной дочерью семьи Василиоса.

— Тогда я откажусь от имени Василиос и стану скромной отступницей, покинувшей святилище богини. Девушкой без имени и рода.

— …

— Тогда ты сможешь пользоваться мной как игрушкой.

— И какая же мне от этого выгода? — спокойно спросил Актор, как будто вертел в руках безделушку и думал, нужна ли она ему.

— Ты свяжешь Девкалиона по рукам и ногам, сломаешь его болью.

— А что получишь ты?

— Его дыхание.

— …

— Я получу его жизнь.

Уголок губ Актора поднялся в, казалось бы, издевательской усмешке. Короткий вздох сорвался с его губ.

— Хочешь отдать своё тело врагу ради жизни, которая ничем не лучше смерти? Девкалион будет рад это услышать.

— Мне не нужна жизнь, если погибнет он.

— …

— Считаешь, это слишком высокая плата за моё тело?

Что бы ни говорил Девкалион в прошлом, она уже мертва. Она оборвала свою жизнь, не думая о последствиях. Её жизнь окончилась в тот момент, когда на её губах оказалась кровь Девкалиона.

Всё, чего она желала, и всё, что ненавидела, — какое это имело значение для того, кто должен гнить в могиле?

Некогда сказанные слова и данные обещания оказались пустым звуком, им не суждено было исполниться. Ференике казалось, что даже она сама стала пустышкой.

Она вернула Девкалиона не для того, чтобы играть с ним в возлюбленных. Перед смертью она больше всего желала, чтобы он снова жил.

А второе её желание — смерть Актора Никандроса.

— Наоборот, Сибилла. Это ты предлагаешь слишком высокую цену.

— Но ты согласен принять эту цену?

Актор тихо рассмеялся.

— Если бы кто-то сказал, что купит у тебя за десять монет безделушку, цена которой одна монета, что ты подумала бы?

— Что передо мной либо мошенник, либо отчаявшийся человек.

— Честно говоря, ты стоишь гораздо, гораздо больше, Сибилла.

— Я всего лишь отчаявшийся человек.

Единственное, что ей сейчас было нужно, — это шанс. Неважно, что Девкалион в любом случае не умрёт прямо сейчас. Смерть всё равно поджидает его.

Девкалион умрёт — если не сейчас, то через четыре года. И даже если ему удастся избежать смерти через четыре года, она настигнет его позднее.

Это не изменится, покуда жив человек, стоящий перед ней.

— Прошу, Актор, спаси его.

Если такова цена за спасение жизни Девкалиона, она была готова смириться и встать на сторону первого принца. Несмотря на ненависть, которую Ференика к нему испытывала.

Однажды Актор сказал ей: «Любить тебя отвратительно, Ференика». Такие слова мог сказать только тот, кто испытал на себе эту отвратительную любовь.

С жалкими слезами на глазах она сказала, что стерпит что угодно, если это поможет спасти её возлюбленного.

Ференика задумала посеять семена предательства в рядах Актора точно так же, как он внедрил своих людей в окружение Девкалиона. А затем она потянет за ниточку и всё уничтожит. Сколько бы времени на это ни потребовалось.

В одиночку.

— Пожалуйста. Молю тебя, — Ференика медленно опустилась перед ним на колени. — Если для тебя я действительно стою десять монет…

— …

— …То забери эти десять монет, а взамен дай то, что в твоих глазах стоит одну монету.

Актор молча смотрел на неё. Не бросился поднимать на ноги и даже не попытался изобразить неловкость от того, что святая поклонилась ему.

Секунды тянулись невероятно долго. Наконец Актор медленно наклонился и коснулся рукой шеи Ференики, а затем большим пальцем поднял её подбородок.

Его взгляд обрушился на Ференику как водопад, льющийся со скалы.

Черты лица мужчины были изящными, но холодными, словно у высеченной из камня статуи в храме. На лице, не демонстрирующем ни намёка на волнение, серо-голубые глаза мерцали, как морская гладь морозной зимой.

Это было желание.

Уверенность в том, что она успела заметить перед смертью, окрепла. Вот она — слабость Актора Никандроса. Он не сможет отказаться от её предложения.

Его пальцы, держащие подбородок Ференики, промокли от слёз, текущих по её щекам. Глаза Актора на мгновение потемнели от жажды.

Невзгоды. Грусть. Злость. Ненависть. Все эти эмоции слились воедино на лице Ференики.

Слёзы были фальшивыми, но злость — настоящей, а ненависть — предельно чистой. Поэтому Актор поверил ей. Он решил, что она пришла, потому что у неё не было другого выбора. Поверил, что эта девушка склонилась перед ним и подчинилась ради мужчины, которого любила больше жизни.

Стоило ему протянуть руку — и он получит её целиком. Это было легко.

Сквозь пелену фальшивых слёз Ференика наблюдала, как губы Актора медленно зашевелились.

— Сибилла, я предпочитаю точные расчёты. Довольствоваться объедками — удел купцов, а не наследника престола. Мне не нужна такая игрушка, как ты…

— …

— Так что вместо того, чтобы быть игрушкой, стань моей женой, Ференика.

Глаза Ференики широко распахнулись. Он предложил вернуться к тому, с чего они начинали, хотя прекрасно знал, что у неё нет таких талантов, как, например, умение доставлять мужчине удовольствие, а её характер просто невыносим.

Тем не менее Актор Никандрос сделал ей предложение.

С момента Собрания в Антехе минуло пять дней. Девкалиона, заключённого в темнице, вывели наружу.

Царь не изменил своего решения, изменилось только место заключения. Теперь принц был заточён в собственном поместье на окраине Люкки.

Девкалион провёл в темнице много времени, поэтому сейчас, выйдя наружу, из-за продолжительных пыток и голодания напоминал оживший труп.

Каждый день его обвиняли в грехах. Отрицание грехов имело свою цену, и цена эта — удары плетью. Закон Евдокии гласил, что лишь в страданиях можно доказать вину, или, в редких случаях, невиновность. Результат зависел только от обвиняемого, доказательство невиновности было лишь его заботой.

Но Девкалион вынес все пытки, не издав ни единого звука. Царь утомился ждать признания принца. Удары плетью не дали результатов, поэтому, как говорят, день за днём заключённому ломали пальцы, а после перерезали сухожилия на тыльной стороне правой руки и на запястье.

Девкалион был копейщиком, но его мучители позаботились о том, чтобы он никогда больше не смог держать копьё в руках. Или, по крайней мере, до тех пор, пока ему не будет даровано исцеление.

Изуродованная рука Девкалиона сохраняла свою форму лишь благодаря заключённой в ней силе Ортеи.

Его тело было усыпано шрамами и ранами так густо, что не осталось ни одного участка чистой кожи. Бёдра были разодраны, а спина исполосована плетью.

Пророчество древнего оракула гласит: «Лишь сын Пелагона может лишить жизни сына Пелагона». Потому Девкалион был довольно удобным пленником, который не умрёт, что бы с ним ни делали. Он испытывал только мучительную боль, близкую к смертельной.

Таким проклятым способом Девкалион пытался доказать свою невиновность. Боль была лишь временной, но если он ради избавления от неё признает грехи, его подданные падут.

С самого рождения он должен был многое защищать.

Как говорили в Евдокии, «кто невиновен перед богиней, тот невиновен перед царским мечом», что подтверждалось царским законом:

«Если по истечении ста дней пыток преступник не признает свою вину и останется в живых, считайте его невиновным. Он непорочен и чист».

Никому прежде не удавалось продержаться достаточно долго, чтобы не погибнуть и доказать, что он «чистый человек», а не «абсолютный грешник». Обычно заключённые теряли рассудок и погибали раньше срока. Даже если впоследствии удавалось доказать их невиновность, это не меняло ничего, кроме имени, высеченного на надгробной плите.

Но Девкалион всё выдержал. Изо дня в день он молча терпел боль, но ради возлюбленной обратил в ничто страдания, которые перенёс. А когда наконец вышел на поверхность, на нём было клеймо, означающее, что отныне он не человек, а животное.

Ференика впервые увидела, как жалко он выглядел под солнцем. В тот день она отчаянно проклинала царя. Выла, словно раненый зверь. В попытках исцелить его истратила всю Алтею до капли, пока её собственное тело не стало похоже на опустошённый сосуд. И весь день обнимала его дрожащими руками.

Царь дал им всего один день.

Это была их последняя встреча перед долгой разлукой. Той ночью Девкалион оставил её. Он ушёл с клеймом зверя, которое отказывалось исчезать, что бы она ни делала. Не давая никаких обещаний.

— Ференика, здесь нет твоей вины.

— Нет, это всё произошло из-за меня.

— Я признался в грехах только потому, что это правда. Скоро я совершу всё, в чём обвинил меня отец.

— …

— Я убью его и вернусь к тебе. Просто считай, что я поплатился за этот грех заранее.

Сейчас была только осень, но холод того зимнего дня из её воспоминаний уже сейчас ласкал кончики пальцев Ференики.

Повозка остановилась у поместья Девкалиона. Ференика в потрёпанной вуали поверх серого хитона без рукавов, как у прислуги, вышла из повозки.

Она шла, слегка поглаживая сдерживающий браслет, замаскированный под обычное серебряное украшение, которое нередко носили служанки зажиточных людей. Это был не лучший выбор, учитывая нынешнее нестабильное состояние её Алтеи, но так было нужно.

Несмотря на то, что Ференика скрыла лицо, слуги Девкалиона узнали её, но с ними была царская стража, поэтому они прошли мимо, сделав вид, что не заметили её.

Алтея и её свет считались даром богини, потому святилищем строго запрещалось носить сдерживающие браслеты, скрывающие благословение, если только это не было наказанием.

Кроме того, это нарушало поток Алтеи. Некоторые даже считали, что утраченная часть силы уже никогда не вернётся.

Обладатели Алтеи ценили её превыше всего. Кому захочется потерять частичку своей драгоценной силы?

За пределами святилища было мало обладателей духовного ока — людей, способных чувствовать Даймонов*, видеть Нимф* и замечать сияние силы, которой богиня Кибела одарила некоторых мужчин.

*Даймон — в греческой мифологии имя, данное древними греками сверхъестественной силе, отличной от божественной, которая правит горами, реками, растениями, и оказывает влияние на жизнь человека.

*Нимфа — дух природы из греческой и римской мифологии. Эти духи в обличии прекрасных дев обитают в таких излюбленных природных местах, как деревья, родники и т.д.

Ференика не могла рисковать. Даже если браслет скрывал исходящий от неё свет не полностью, оставшиеся проблески всё равно могли разглядеть только представители высших эшелонов святилища.

Солдаты в красных гиматиях — личная стража царя — патрулировали вдоль ограды. К счастью, никто из них не узнал Ференику.

Она уверенно шла по коридору вдоль двора. Внутри не было царской стражи. В небе над небольшим садом, тихим, словно он находился в другом мире, щебетали птицы.

Слуги перед дверями покоев узнали Ференику и в поклоне упали на колени. Она отворила дверь, не дожидаясь приглашения.

Стоило ей шагнуть за порог, как Девкалион, до этого сидевший на кровати, резко встал и подошёл.

Ференика взглянула на слугу, тот кивнул и тихо закрыл за ней дверь.

Шаги Девкалиона были столь неумолимы, что длинная толстая цепь, тянущаяся от железных кандалов на его лодыжке до каменной колонны у изголовья кровати, едва не расколола гладкий мрамор на полу.

Принц был закован, словно провинившийся раб. Взгляд Ференики на мгновение задержался на его лодыжках, она недоверчиво нахмурилась. Учитывая непростой характер Девкалиона, ему не могли позволить свободно передвигаться. Его мог сдержать лишь надёжный металл.

Но, в любом случае, это лучше, чем темница, куда не проникает ни единый луч света. По крайней мере, это место принадлежит Девкалиону. Здесь он в окружении своих подданных.

Ференика сделала шаг назад ровно в тот момент, когда Девкалион протянул руку, чтобы схватить её.

— Ференика Василиос, — прорычал он её имя.

Его обычное спокойствие, когда он был рядом с ней, бесследно исчезло. Прекрасное лицо под растрёпанными длинными серебристыми волосами исказила злость.

Цепь, сковывающая Девкалиона, натянулась до предела. Его гнев достиг своего пика.

Кандалы впились в лодыжку, как ошейник в шею собаки.

— Ну же, подойди, — тихо сказал он, будто пытаясь подавить что-то кипящее внутри.

Но Ференика спокойно занималась своими делами, как будто не слышала его. Она сняла серебряный браслет, бросила его под ноги и только после этого подняла глаза.

Светло-фиолетовые глаза, напоминающие весенние цветы, казались как никогда холодными. Твёрдым взглядом она осмотрела Девкалиона с головы до пят.

Он был немного худее, чем тогда, когда она видела его в последний раз. Подумав об этом, Ференика вдруг осознала, что вместо общественного собрания в зале Антехе, прошедшего пять дней назад, она вспомнила ночь, которая наступит четыре года спустя.

Последнюю ночь, которую он провёл с ней перед тем, как уйти на войну, с которой не вернётся.

Тогда Девкалион был её мужем, но сейчас он об этом ещё не знал.

В тот раз Ференика с большим трудом бежала с земель Евдокии, чтобы встретиться с ним, а он прошёл через всяческие лишения, чтобы забрать её.

Они встретились посреди пустыни, которую Ференика никогда до этого не видела. Смерть шла за ними по пятам, но они были твёрдо намерены увидеться снова.

Трудно поверить, что после всего случившегося им удалось снова найти друг друга и поклясться прожить всю жизнь вместе.

Горькое осознание того, что время, проведённое вместе с ним, безвозвратно утеряно, не шло ни в какое сравнение с облегчением от того, что он жив. Но это чувство всё же тронуло сердце Ференики.

В любой момент жизни, к которому она могла вернуться, Девкалион любил её. И мужчина перед ней — всё тот же Девкалион, которого она любила больше жизни.

Однако он не был её мужем.

Воспоминания о четырёх годах, проведённых вместе с Девкалионом, о бескрайних морях и незнакомых пустынях, которые они повидали, о бесчисленных днях и долгих ночах, когда они шептали друг другу слова любви, отдалялись от неё, как камень Сизифа*.

Это было похоже на вечное наказание.

*Сизиф — в греческой мифологии царь Коринфа. В наказание за обман Аида, правителя подземного мира, ему пришлось толкать огромный камень на вершину горы. Когда он достигал вершины, камень катился обратно вниз, и Сизиф был вынужден вечно повторять одно и то же.

Девкалион вернулся к жизни, но её мужа больше не было. Она потеряла его навсегда.

В тот момент, когда Актор перерезал ему шею, частичка его души отправилась далеко-далеко. Туда, где её никому не найти.

Ференику охватило ужасное чувство утраты, но ей пришлось проглотить эту горечь, как подступающую тошноту.

Девкалион смотрел на неё, даже не догадываясь о том, чего лишился.

— Ференика.

— …Ты ранен?

— Неважно.

— Нет, это важно!

Он и так потерял слишком много, и сейчас только это имело значение.

Ференика внимательно смотрела на него, не обращая внимания на гнев и тревогу.

Гладко выбритое лицо. Чистый гиматий*.

*Гиматий — верхняя одежда древних греков.

Похоже, покинув темницу, Девкалион первым делом избавился от одежды, которую носил последние несколько дней, и направился в купальню. Его внешний вид был безупречен.

Одетый только в гиматий, перекинутый через плечо, без хитона под ним, Девкалион на первый взгляд казался невредимым.

Ференика сосредоточилась на его теле и как будто не замечала выражения его лица. Её рука медленно потянулась к нему.

Рядом с гиматием, перекинутым через его левое плечо, грудь была наполовину обнажена.

Она осторожно взялась за край одежды.

Когда её дрожащие пальцы спустили ткань ниже, обнажив грудь и живот, Девкалион схватил её за локоть и притянул к себе. Она лишь на секунду увидела рану под одеждой.

— Тебя ударили ножом?

— Почему все говорят, что меня спасла ты?

Оба вопроса были заданы одновременно, но ни на один из них не прозвучал ответ.

Ференика упрямо молчала, а он поднял её руку выше и пальцем провёл по чувствительной коже.

Прикосновение было нежным, но ей хотелось скорее приступить к исцелению.

Не успела она высвободиться, как Девкалион крепко схватил вторую её руку.

С поднятыми над головой руками Ференика выглядела беспомощной. Она жалобно посмотрела на свою поднятую вверх правую руку и сказала:

— …Отпусти.

— Сначала ответь мне, Ференика Василиос.

— …

— Это действительно ты спасла меня? — на губах Девкалиона появилась усмешка, но адресована она была не ей. — Что ты сделала?

— …

— Старики в святилище не стали бы прислушиваться к твоим словам. Тогда кого и о чём ты попросила?

— Я скажу, если позволишь исцелить твои раны.

— Актор сказал, что я должен быть благодарен тебе.

— …Он оказал мне услугу. Когда я была в бо́льшем отчаянии, чем когда-либо. Вот и всё.

— Какую услугу?

— Кэл.

Ференика тихо назвала его детским прозвищем. Это был своего рода знак, что она больше не собирается отвечать на вопросы.

Девкалион покорно отпустил её, но тут же впился губами в шею, как хорошо натренированный волкодав из Палоса. Жадные губы осыпали нетерпеливыми поцелуями ключицы, двинулись к груди и остановились там, где под кожей бился сумасшедший пульс Ференики. Он просто изменил манеру их разговора, воспользовавшись слабостью, которой она не могла противостоять.

Подобно охотничьему псу, готовому разорвать добычу, он собирался впиться в нежную кожу её шеи, но на мгновение заколебался, как будто что-то обдумывал. Вопреки спокойному внешнему виду Ференики, её сердце билось так часто, что было ясно видно пульсацию под тонкой кожей.

Она была взволнована как никогда. Девкалион не мог этого не заметить. Страх. Волнение. Пессимизм. Упрямство. Сердце Ференики билось так часто не из-за его действий, и даже она сама это прекрасно осознавала.

Ференика выглядела как одержимая, снова и снова глядя на Девкалиона. Её сердце бешено колотилось, а дыхание стало тяжёлым.

Несмотря на задетую гордость, Девкалион не смог продолжать давить на неё, как только разглядел страх в её глазах. Чувствуя себя бессильным и разбитым, он опустил голову на плечо Ференики и тихо, словно успокаивая, позвал её по имени:

— Ференика.

В этот момент он ослабил бдительность, и ей наконец удалось сделать то, что не получалось до этого, — отдёрнуть край одежды и осмотреть ножевое ранение на животе.

Они стояли так близко, что не могли толком видеть друг друга, зато Ференика смогла оценить тяжесть его ранения.

Если бы не устройство управления Ортеей, которое царская семья поместила на лодыжку Девкалиона, всей этой нелепой борьбы не произошло бы. Устройство контролировало его силу, а также мешало чужой Алтее свободно проникать в его тело. Без этой чёртовой штуки Ференика влила бы в него всю необходимую для исцеления Алтею, даже не прикасаясь.

На самой Ференике это бы никак не сказалось. Её тело было одним из самых больших сосудов, когда-либо дарованных богиней человеку, а её Алтея была бесконечна, как неиссякаемый родник.

Большинству высокопоставленных священников было нелегко даже ненадолго проникнуть сквозь чужое устройства контроля, но для неё это был лишь вопрос расстояния и контакта.

Кончики пальцев Ференики скользнули по упругому прессу и запечатлели на нём символ богини, а затем окутывающий её тусклый свет сконцентрировался у пальцев.

Свет словно просачивался в рану, а затем поднимался вверх ярким белым дымом.

— Больно?

— Твои прикосновения не могут причинить мне боль.

Хоть он и сказал это, голос его был заметно искажён от боли.

Ференика подняла голову. Девкалион спокойно смотрел на неё, будто действительно ничего не чувствовал.

Сколь бы велика ни была сила, позаимствованная у богини, исцеление плоти, разрезанной ножом, было не менее болезненным, чем её сжигание. Исцеление, дарованное Кибелой, не всегда проходило гладко. Оно как будто разом возвращало всю боль, испытанную при получении ранения.

И всё это несмотря на то, что способность Ференики управлять Алтеей отличалась от способностей других в святилище, а Девкалиону был дарован клинок богини — Ортея.

Давным-давно, когда богиня Кибела повела Евдокию и Арго на битву при Кадике, она преподнесла два дара.

Алтея и Ортея.

Если Алтея годилась лишь для лечения, то Ортея предназначалась для битвы. Но обе силы брали своё начало от богини, и их природа была во многом схожа. Оттого людям, владеющим Ортеей, при исцелении Алтеей приходилось терпеть меньше боли, чем обычным людям.

Кроме того, Девкалион с детства привык к Алтее.

Тем не менее, принцип исцеления это не меняло. Во время исцеления глубоких ран даже закалённые в боях ветераны, всю жизнь имеющие дело с Ортеей, кричали и рыдали, словно дети.

Рана Девкалиона была не слишком глубокой, но при этом очень длинной и широкой. Свет поднимался от повреждённой плоти, словно от раскалённого металла. Сверкающий дым заполнил всё пространство между ними, стоящими вплотную друг к другу.

Ференика вздохнула и снова встретилась с ним взглядом, ни на мгновение не отвлекаясь от лечения.

Что бы он ни говорил, процесс не мог быть безболезненным. Кроме того, прямо сейчас он выглядел не так величественно, как обычно. Но его беспокоило вовсе не исцеление.

Девкалион с полными ярости глазами просто ждал, когда всё закончится. Как только он впустил в себя Алтею Ференики, останавливаться было нельзя. Он знал об этом, потому не прерывал её.

Для него оборвать поток Алтеи ничего не стоило. Он был копейщиком, владеющим силой Ортеи на самом высоком уровне во всей Евдокии, и божественная сила, проникшая в его тело, не могла его остановить.

После начала исцеления у большинства не оставалось выбора, кроме как собрать волю в кулак и терпеть болезненный процесс. Но Девкалион мог остановить его в любой момент.

Всё, что для этого требовалось, — мягко оттолкнуть её или даже просто отвлечь парой провокационных слов.

Устройство контроля связало его Ортею, но не лишило её.

Однако если процесс исцеления прервать, вся боль вернётся тому, кто проводит исцеление.

Девкалион знал это, потому что однажды в детстве из-за гордости отверг Алтею Ференики. Тогда ему казалось, что во время исцеления он становится похож на насекомое, тянущее кровь из той, кто ему нравится.

Тогда, в детстве, Девкалиону казалось, что лучше умереть, чем принять исцеление. В конце концов, он обладал царской гордостью.

Из-за его резкого обрыва Алтеи Ференика не вынесла неожиданного потрясения и потеряла сознание прямо у него на глазах.

С тех пор во время исцеления Девкалион вёл себя так, будто ему закрыли рот и связали руки и ноги, независимо от того, что они делали или говорили перед этим. Он не мог причинить ей вред.

— Скоро всё закончится, — медленно сказала Ференика, скрывая внезапно возникшую боль в животе.

— Знаю, — так же спокойно ответил Девкалион, несмотря на появившийся в глазах блеск.

Она изо всех сил старалась игнорировать его взгляд и про себя повторяла молитву богине, чтобы заглушить боль. Кончик её языка как будто горел.

Ференика вдруг поняла, что что-то не так.

Конечно, ей приходилось проникать сквозь устройство, контролирующее Ортею, однако исцеление всё равно шло медленнее, чем обычно. Алтея, которую она вливала в него, лилась к их ногам, как вода.

Судя по всему, дело почти закончено.

Её Алтея блуждала по телу, отказываясь концентрироваться в одной точке. Ференика нервно вздохнула.

Следом раздался вздох Девкалиона.

— Хватит. Остановись, Ференика.

— Ещё немного.

— Невозможность оттолкнуть тебя никогда ещё не была такой мучительной, как сейчас.

Девкалион безрадостно посмотрел на руку своей возлюбленной. Он говорил, что исцеление завершено, но не мог оттолкнуть Ференику, потому что на самом деле боль не отступила и могла передаться ей.

Девкалион отчётливо чувствовал боль, но привык игнорировать её. Такова участь сыновей, рождённых в царской семье, но ненавистных собственному отцу.

— …Чёрт возьми, Ференика, ты вся в холодном поту.

— Ерунда.

— Это из-за контролирующего устройства?

Ференика сама не могла объяснить своё состояние и просто кивнула. Она изо всех сил старалась довести лечение до конца.

В конце концов остатки выпущенной Алтеи пролились на пол. Она была измотана.

И всё же её не покидало желание увидеть его тело невредимым, без единой царапины. Это походило на одержимость. Ей хотелось видеть, как в нём бьётся жизнь. Видеть полную противоположность тому, что она увидела в день своей смерти.

Если бы это было возможно, Ференика заперла бы Девкалиона здесь навсегда, хотя он, наверное, счёл бы такую судьбу слишком жестокой. Но она была готова на что угодно, если это гарантирует его безопасность.

Возможно, её сделка с Актором мало чем отличалась от этого. Но неважно, насколько ужасной сделка была для Девкалиона. Она просто отчаянно хотела, чтобы её возлюбленный выжил.

— Чёрт, перестань уже быть такой упрямой.

— Угу.

Как только Ференика опустила руки, Девкалион обхватил её талию, как будто ждал этого момента.

— С тобой невозможно спорить.

Он подхватил её и приподнял, а она по привычке обвила руками его шею. Девкалион поцеловал её так же, как и всегда. Серебряные волосы щекотали её лицо. Язык скользнул ей в рот.

Его действия были довольно напряжёнными, но ласковыми. Словно нежная расплата за упрямство. Движения казались более неуклюжими, чем в воспоминаниях Ференики, и это заставило её слегка расстроиться.

Нынешний Девкалион считал поцелуи самой непристойной вещью на свете. Даже обнимая её долгими ночами и сладко целуя, он ни разу не осмелился приподнять подол её одежды.

Им уже несколько лет как исполнилось шестнадцать. Если бы не вынужденная помолвка с Актором, они бы поженились в год совершеннолетия, как и планировали.

Как и было обещано его матерью и её отцом.

Если бы всё так сложилось, они уже могли бы стать родителями.

Однако им удалось пожениться и провести первую брачную ночь лишь спустя очень долгое время, на чужой, незнакомой земле. Они всегда жаждали друг друга, но ни разу не переступили черту.

Как будто впереди ждали лучшие времена. Словно они дожидались идеального момента.

Но такой момент никогда не наступит. Не при их жизни.

Всё это было бессмысленно. Все обещания оказались напрасными.

Как и обещание, данное в ту ночь за горами Палиурон, когда Девкалион собирался отправиться в Люкку. Он сказал, что вернётся через несколько дней.

Но обещанный день так и не настал.

Сладкие обещания всегда оставляли горькое послевкусие. Вкусив счастье, она познала горечь несчастья. Семя любви проросло и обратилось в трагедию.

Девкалион прижал Ференику к себе, прикусил её нижнюю губу, заставляя снова открыть рот, и проник в него языком. Её дыхание быстро стало сбивчивым.

Заметив это, он попытался отстраниться, но она крепко держалась за него. Из середины комнаты они нетерпеливо двинулись к кровати. Их захлестнула жгучая жажда. Ференика скучала по нему. Даже если этот Девкалион — не тот, кто обнимал её бессчётное количество раз.

Ей хотелось запечатлеть этот момент, хотелось смотреть в глаза человека, которого она любила больше всего, хотелось почувствовать на себе вес его крепкого тела. Ференика усмехнулась своим мыслям: она не хотела, чтобы её первым мужчиной стал Актор.

Если бы Девкалион узнал, о чём она думала, он наверняка стал бы презирать её. Девушка, которую он любит больше всего на свете, пришла к нему перед тем, как отдаться другому мужчине.

Грубое дыхание коснулось уголка её губ. Длинная цепь следовала за ними, царапая мрамор.

Они упали на кровать.

— Я терпеливо ждал, теперь ответь мне.

— …

— Ты обещала, что всё расскажешь.

Ференика томно лежала на кровати, глядя на сердитое лицо мужчины, нависшего над ней. Девкалион хотел её, но не был одержим похотью. Он просто преградил ей путь к отступлению.

Его холодная рука нежно коснулась её щеки.

— Актору Никандросу не нужны твои мольбы.

— …

— Ференика, ему нужно твоё тело.

Он впервые заговорил об истинных чувствах Актора. То, о чём Ференика узнала лишь перед смертью, её муж знал уже давно.

Она молча посмотрела в его глаза. Глаза, что под лучами солнца сверкали, как драгоценный оливин, а в тени были подобны мху.

— Я не говорил, потому что не хотел, чтобы ты знала. И заставил поверить, что ты ему безразлична.

— Лучше бы так всё и оставалось, — равнодушно ответила Ференика. Девкалион стиснул зубы, словно пытаясь подавить гнев.

— Но он хочет тебя.

— …

— Не принимай его руку помощи. Не превращай меня в чёртову причину всего этого.

— А ты?

— …

— Ты не хочешь меня?

Он недоверчиво посмотрел на неё сверху вниз.

Ференику не интересовали чувства Актора. Она даже не задумывалась о них, пока не решила воспользоваться ими. Для неё он не более чем инструмент.

При упоминании ненавистного имени Актора Никандроса она не испытывала ничего, кроме желания убить его.

Чувства? Разве у него могли быть к ней какие-то чувства? Актора интересовало только её тело. Он хотел её. Хотел, несмотря на то, что она любила другого. И он купил её тело ценой жизни брата.

— Мне всё равно, чего он хочет.

— Но ты в долгу перед ним. Как думаешь, что он потребует?!

— Мне действительно всё равно. Я дам ему всё, что он попросит.

На мгновение глаза Девкалиона потемнели. Она подняла руку и нежно погладила его по лицу.

— Что угодно, лишь бы ты жил.

— …Ты уже дала ему то, что он хочет. Я прав?

— Он сделал мне предложение.

— Ференика…

— И я согласилась.

Теперь он выглядел так, будто хотел закричать. Или, может, хотел задушить её.

Девушка выдержала устремлённый на неё взгляд глаз, кипящих гневом. Иронично, но именно этот гнев заставлял его выглядеть по-настоящему живым.

— Этот брак — всего лишь формальность. Я просто стану его заложницей вместо тебя.

— Я ведь сказал, Актор хочет тебя.

— Это мне только на руку.

— Так рвёшься стать женой моего брата?

Девкалион нервно засмеялся. Она согласилась стать заложницей Актора, даже не догадываясь, что этот ублюдок жадно смотрел на неё всю её жизнь. До чего наивно…

— Или тебе всё равно, с кем ты будешь?

— …

— Ференика, если ты любишь меня, не смей…

— Я делаю это именно потому, что люблю тебя.

— …

— И ты, и Актор Никандрос, — вы оба можете говорить что угодно. Но я хочу только тебя. Девкалион… Кэл, пожалуйста…

«…Я лишь хочу, чтобы ты жил».

Но не успела Ференика закончить предложение, как Девкалион усмехнулся и грубо впился в её губы.

Его большая рука крепко сжала её талию и прижала к кровати. Дыхание перехватило, словно её накрыло волной. Горло горело.

Второй рукой он схватил её лицо и сжал нежные щёки, заставляя шире раскрыть рот. Этот глубокий поцелуй был скорее собственническим, чем нежным.

Он никогда не целовал её так вплоть до их первой совместной ночи.

— Давай просто сбежим.

— Ничего не закончится, пока ты не посетишь дворец Паэтуса.

— Неважно. Давай уйдём. Бросим всё и уйдём вместе.

— Я собираюсь не просто спасти твою жизнь. Тебя не только отпустят, но и сохранят права на Паэтус. Актор Никандрос пообещал мне сохранить все твои права и статус…

— Ради этого ты добровольно согласилась стать женой моего брата?

— …

— Продала своё тело ради того, чтобы вернуть мне никчёмный статус? — Девкалион горько засмеялся. — Ференика, лучше бы ты дала мне умереть.

Ференика напряглась, как натянутая струна.

Это просто смешно. Она вернулась только потому, что не смогла отпустить его. Лучше было умереть самой, чем снова стать свидетельницей его смерти. Именно поэтому она вопреки смерти пошла на это.

Что он мог знать? Что мог знать тот, кто не познал агонию смерти?

Что он знал о ней?

Ференика стиснула зубы и попыталась встать, но Девкалион тут же схватил её руку и прижал к кровати.

Тень, отбрасываемая его широкими плечами, полностью накрыла её. Но её глаза продолжали ярко гореть даже в тени.

Глядя прямо на него, она сказала:

— Кэл, хочешь знать, каково это — видеть, как ты умираешь?

— …

— Тогда просто представь, что я умираю у тебя на глазах.

— …

— Клянусь именем богини и всем, что имею, что если вместо того, чтобы посетить Паэтус, ты попытаешься сбежать со мной, я умру прямо на твоих глазах. Поверь, я найду способ сделать это.

Дыхание Ференики, когда она произносила слова клятвы, на миг наполнилось светом Алтеи.

Возможно, это была всего лишь проделка Даймонов, любящих играть с людьми, но независимо от истинной природы этого света, клятву, произнесённую таким человеком, как она, нельзя было отменить. Ференика была Сибиллой — любимицей богини, которой суждено стать Кибелан. А Сибилла слышит голос богини, как и богиня слышит голос Сибиллы.

Отчаяние, вызванное клятвой Ференики, мгновенно охватило разум Девкалиона. Это были не пустые слова. Она поклялась не какими-то львами богини или ясенем — она поставила на карту собственную жизнь. Точно так же, как царь недавно поклялся жизнью своего первенца.

Настоящая клятва всегда требует поставить на кон всё, что ты имеешь.

Теперь Ференика стала жертвой на алтаре. Девкалион понимал это. Она намеренно связала себя, чтобы сковать его.

Подобно статуе, оставленной доживать свой век среди руин, Девкалион наблюдал, как медленно исчезает свет, а затем перевёл взгляд на Ференику.

Небывалая злость и отвращение наполняли его глаза. Но всепоглощающая ненависть к себе перекрыла эти эмоции без остатка.

Осторожно поддерживая голову Ференики, он медленно выдохнул. Его серебристые волосы ниспадали, словно занавес. Из уголков его глаз покатились слёзы. Он безмолвно плакал.

Она поняла, что Девкалион всё ещё хотел умереть. А может, он уже чувствовал себя убитым.

— Кэл.

Девкалион внезапно пришёл в себя и, стиснув зубы, попытался подняться. Ференика схватила его за руку, но он грубо оттолкнул её.

Ференика не обратила на это внимания и снова потянулась к Девкалиону. Её хрупкая рука крепко сжала край гиматия на его бедре. Хватка была не сильной, но решительной.

Не в силах снова оттолкнуть её, он крепко сжал маленькую упрямую ладонь на своём бедре. А затем тяжело вздохнул, будто едва сдерживал себя.

— Кэл.

— Ты сама знаешь, ради тебя я пойду на что угодно.

— Девкалион.

— Но ещё никогда в жизни я не ненавидел тебя так сильно.

— …

— Ты никогда не была так невыносима, как сегодня.

Слёзы катились по его щекам. Гордое лицо принца было омрачено слезами. Небывалое чувство поражения охватило его с головы до ног.

— Моя жизнь мне ненавистна, Ференика.

Стоя на коленях между её ног, Девкалион выглядел красивым, как не́когда выточенная из камня статуя свергнутого бога из древнего Илиона*.

*Илион или Илиос — древнее название Трои. Эпическая поэма Гомера «Илиада», действия которой происходят во время Троянской войны, описывает историю Илиона.

Безупречное тело, как у статуи Ареса, бога войны. Лицо, столь же яркое, как лицо бога солнца в полярную ночь, когда солнце не поднимается в небо. Потрёпанный гиматий, под которым поднималась и опускалась широкая грудь, переполненная отчаянием и презрением. Блестящее от слёз лицо искажал гнев, переплетённый с любовью.

Всё это принадлежало ей: его печаль, его страдания. И его любовь.

Она вошла через дверь под названием «печаль» и вышла через дверь под названием «радость». Как иронично: он считал её невыносимой, но она не находила его таковым.

Ференика потянула его за руку, повалила на кровать и забралась на него сверху.

В одно мгновение они поменялись местами. Её губы опустились на влажную щёку Девкалиона. Невесомый поцелуй осушил его слёзы.

Пока он разрывался от любви к ней, она испытывала разрывающее душу желание. Словно загнанный в угол зверь, у которого остались лишь инстинкты. Она желала его.

Несмотря на то, что знала, что он больше не тот, что прежде.

— Ты единственный, кого я люблю, — прошептала она ему в губы. — Остальное неважно.

Однако Девкалион отвернулся, отказываясь от поцелуя. Сильной рукой он взял её за плечо и попытался оттолкнуть.

Тогда Ференика опустила ладонь, наполненную Алтеей, на его шею. Не обращая внимания на возникшую боль в животе, она прикусила его губу.

Послав с кончиков пальцев мощную волну Алтеи по всему его телу, она на короткое время взяла контроль над телом мужчины, благословлённого богом войны.

Под тяжестью Алтеи он стиснул зубы.

— Ференика.

Несомненно, это было непозволительное злоупотребление Алтеей — священной силой, предназначенной для очищения и исцеления.

Дарованная сила сама по себе является благословением на всю жизнь, поэтому люди редко пользуются ей в личных интересах. А те немногие, кому хватило наглости присвоить силу, всегда сохраняли верность богине.

Никогда прежде человек, присваивающий силу и не знающий верности, не занимал такое высокое положение, как Ференика.

«Но если бы не контролирующее устройство, даже моей силы не хватило бы».

Контролирующее устройство, сковавшее лодыжку Девкалиона, подавляло его огромную Ортею.

Ортея в его теле была запечатана. Он всё ещё мог помешать Алтее исцелить его, но не мог избежать физического воздействия.

Ференика управляла Алтеей так, словно это была Ортея, и могла использовать её таким причудливым образом, какой и не снился бывалым воинам.

Девкалион, не способный воззвать к Ортее, оказался беспомощен перед её связывающим светом.

Он мог освободиться от её оков, даже не прибегая к Ортее, используя только физическую силу. Её ложная Ортея была странной по происхождению, но не представляла большой угрозы. Она просто исказила крошечную часть своей Алтеи, чтобы воспользоваться ей.

Но для этого придётся безжалостно разорвать её Алтею. В отличие от случая с исцелением, он должен будет атаковать её напрямую, столкнуться и пролить кровь.

Несомненно, у него хватило бы воли пролить собственную кровь, чтобы вырваться на свободу. Если бы только Ференика не была так близко. Если бы он не рисковал навредить ей.

Так было всегда. Она была его самой большой слабостью.

Ференика удовлетворённо улыбнулась.

Кончики её пальцев провели по его обнажённой груди. Там, где она прикасалась, оставался след мерцающего света. Боль усиливалась от каждого применения Алтеи, но наслаждение затмевало её.

— Чёрт побери, Ференика Василиос.

— М?

— Убери руку. Сейчас же.

Девкалион яростно сопротивлялся, глядя на неё. Ференика встретилась с ним взглядом. Её рука мягко скользнула по нижней части его живота и двинулась под гиматий.

Его блестящие глаза расширились от шока.

— Ференика!

— Лучше не двигайся, Девкалион.

Её рука скользнула под ткань и несколько раз нежно провела по массивному мужскому достоинству от самого основания. Оно быстро увеличилось в размерах, выступая за пределы гиматия. Кончик сразу стал влажным. Девкалион почувствовал беспомощность перед ощущениями, которые никогда прежде не испытывал.

Он недоверчиво смотрел на руку Ференики и на её беспечные глаза, а после крепко сжал простынь под собой. Костяшки пальцев побелели, вены и сухожилия вздулись.

— Угх…

— Он так быстро намок.

— Прекрати, Ференика… Я…

— Не притворяйся, что тебе не нравится, — нежно прошептала Ференика и пальцами погладила головку, делая её ещё более влажной.

Его бёдра дрогнули от прикосновения. Она продолжала поглаживать его член по всей длине, а второй рукой сдавила бедро и при помощи Алтеи связала ему ноги.

Не в силах пошевелить ногами, он с искажённым лицом выкрикнул её имя:

— Ника!

— Давно нужно было сделать это.

— Ты спятила!

— Но тебя ведь возбуждают прикосновения спятившей девушки?

— Да я и сам чувствую, что вот-вот сойду с ума, так что перестань! Не делай этого!

— Разве ты не хочешь меня?

— Я всегда чертовски хотел тебя, Ника.

— Но?

— Но не сегодня.

Ференика непонимающе уставилась на него.

— Ты предала меня, Ференика.

— …

— Ради того, что никогда не было мне нужно.

— Я не предавала тебя.

— Ты предала саму себя.

— …

— Предала нас обоих. Повела себя так, будто то, чем я дорожу больше всего на свете, ничего для тебя не значит.

— …

— А больше всего на свете я дорожу тобой, — бессильно засмеялся он.

Ференика улыбнулась ему, а затем открыла рот и коснулась губами головки его члена.

«Тогда наблюдай за тем, как я — та, кем ты дорожишь больше всего на свете, — принимаю тебя в себе».

В будущем Ференика не раз спала со своим мужем Девкалионом, но она совсем не умела доставлять ему удовольствие ртом. Он никогда не просил об этом, ему было интереснее целовать и покусывать её, чем самому получать удовольствие.

В результате её опыт ограничился несколькими случаями, когда она решила воспользоваться ртом из любопытства. Однако благодаря этому опыту сейчас она ни секунды не колебалась.

Какими бы неловкими ни были её действия, разве невинная Парфенос* способна пойти на подобное? Девкалион даже не заметил, что на самом деле она была не слишком умела. Неопытность сполна компенсировалась смелостью.

*Парфенос — так называли девственных богинь, таких, как Геката, Артемида, Афина. Также это слово имеет значение «девственница».

— Пожалуйста, не делай этого, Ференика… — отчаянно умолял Девкалион с искажённым, заплаканным лицом.

Но его мольбы лишь больше распаляли Ференику.

Словно его слова были призывом, она опустила голову ниже и погрузила член глубже. Двигаться дальше стало трудно. Несмотря на решимость, она не смогла принять и половину его длины.

В конце концов Ференика подняла голову и медленно начала двигаться.

— М-м, ах, Ференика…

Девкалион даже не предполагал, что когда-нибудь ему доведётся увидеть столь непристойное зрелище, и отвернулся. Он был полон отвращения и презрения к себе из-за бесконечно растущего желания.

Девкалиона охватило отчаяние. Он решил, что Ференика уже разделила постель с его братом. Что всё это, все её необдуманные действия брали своё начало с ночи, проведённой с Актором. Иначе и быть не могло. Где ещё она могла научиться так искусно доставлять удовольствие мужчине? С ним она никогда таким не занималась.

От мысли о том, на что она пошла ради его жизни, Девкалиону стал до боли ненавистен каждый вдох и выдох. Ференика не должна была заходить так далеко. Он бы нашёл способ выжить. А если нет, это к лучшему.

— Угх…

Со смесью стыда и волнения от того, что его член был во рту девушки, которую он любит, Девкалион достиг своего унизительного апогея. Это было подобно наказанию. Он стиснул зубы и приложил все усилия, чтобы подождать секунду, пока она отстраниться, и не излить семя ей в рот.

Её благородное лицо было запятнано следами мужского естества. Когда Ференика открыла глаза, мутные капельки усеивали её длинные ресницы.

Но она не стала вытирать испачканное лицо. Вместо этого она выпрямилась и высоко подняла подбородок.

Его сперма прочертила дорожку на её тонкой шее и медленно стекла в ложбинку между грудей. С беспечным лицом, как будто не её только что осквернили, она повернулась к нему.

Ференика посмотрела на него властным взглядом и попробовала на вкус немного белой жидкости со своей груди.

На лице Девкалиона отразилось ещё большее потрясение.

— Это грязно.

— Оно твоё, Девкалион. Что в этом грязного?

— Выплюнь сейчас же. Чёрт. Проклятье…

Он приложил все силы и снова попытался встать, но в отчаянии смог лишь удариться головой о постель.

— Пожалуйста, убери свою чёртову Алтею. Я понял. Я уже всё понял… Ты хотела, чтобы я почувствовал себя полным ничтожеством, — из искажённых губ вырвалась усмешка. — Взгляни на меня. Даже в тот день, когда я потерял тебя, мне достаточно одного твоего прикосновения, чтобы возбудиться. Я как животное… Теперь ты довольна?

— …

— Не стоило тебе спасать меня.

— Но именно я осквернила тебя, Девкалион, — спокойно ответила Ференика и упёрлась руками в его грудь. Её мягкие бёдра оказались на нижней части его живота и уже искали удобную позу. — Я люблю тебя, и потому оскверняю.

Ференика следовала своим воспоминаниям и желаниям. Она продолжала использовать искажённую Алтею, чтобы удерживать Девкалиона, и, намокшая, потёрлась о его влажный член. Тот всё ещё был твёрдым.

Словно спасаясь от стыда, Девкалион стиснул зубы и отвернулся.

— Я единственная, кто может осквернить тебя, — настойчиво прошептала Ференика, склонившись над его лицом и повернув его к себе.

Девкалиону из прошлого нравилось, когда время от времени Ференика была сверху. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как она двигается на нём. Ей и самой это нравилось.

Таким образом их тела сливались бесчисленное количество раз. В отличие от ласк ртом, в этом Ференика была весьма искусна. Больше всего ей нравилось, когда он наваливался на неё и двигался, пока она не начнёт задыхаться. Но сейчас на это не было времени, да и поза была не так уж важна.

Тонкая талия Ференики возвышалась над крепким телом мужчины и эротично двигалась вперёд и назад. Подол её хитона при каждом движении поднимался, обнажая бёдра.

Ткань, свободно накинутая на плечи, медленно скользнула вниз, обнажая её вздымающуюся грудь. С каждым толчком одежда опускалась всё ниже, и скоро уже едва прикрывала соски.

Не обращая на это внимания, Ференика выпрямилась и всем своим весом прижалась к его члену. Хитон, висевший на её руке, соскользнул с локтя и полностью обнажил грудь.

Она выглядела бы не так соблазнительно, если бы была вовсе без одежды. Нижний край хитона был полностью поднят, демонстрируя её прекрасные бёдра. На лице до сих пор остались мутные следы спермы. Обнажённые соски были нежно-розового цвета.

Глядя на Девкалиона сверху вниз, Ференика словно прочла его мысли, подняла подол хитона и зажала в зубах.

Её рука скользнула к нижнему белью, прикрывающему её заветное место, и оттянула край. Послышался звук рвущейся тонкой ткани.

Не желая отстраняться ни на секунду, Ференика просто разорвала бельё на себе.

Толстый кончик его члена раздвинул её намокшие нижние губы. Одного движения вдоль них было достаточно, чтобы весь член оказался покрыт её любовными соками — так сильно она была возбуждена.

— Ох…

— Девкалион, посмотри на меня.

В глазах, наполненных слезами, её образ был размыт.

Воздух между ними был наэлектризован. Она всегда жаждала его, а он — её. Экстаз накатывал как тошнота.

Девкалион проклинал всё это. Он сам не мог точно сказать, что больше ненавидит — её или своё желание. Однако единственным, чего он всегда желал, была эта проклятая девушка, поэтому искать ответ на этот вопрос было бессмысленно.

Его обездвиженные руки напряглись. Ему хотелось яростно оттолкнуть её, и в то же время крепко схватить её бёдра и шире раздвинуть ноги. Хотелось уткнуться лицом в её грудь и больно укусить за соски. Он желал войти в неё. И так же сильно желал схватить меч, висящий на стене, и покончить с собой.

Совсем недавно щёки этой девушки становились ярко-красными от невинного поцелуя. А теперь на её лице была его сперма. Он осквернил её. Несмотря на то, как сильно дорожил ей, он так осквернил её.

И он же вынудил её уйти к другому мужчине.

Он ненавидел свою судьбу. Ненавидел, что родился вторым сыном Эпикида. А теперь ненавидел и себя, даже больше, чем своего отца.

Ференика показала ему своё тело так непринуждённо, словно в этом не было ничего особенного. Она смотрела на него взглядом, который он не узнавал.

Она уже была знакома с мужским телом. Но не с его. Это сводило Девкалиона с ума. Они больше не принадлежали друг другу полностью и без остатка. Ференика была подобна песку, неумолимо ускользающему сквозь пальцы.

Всё особенное, что было между ними, пылью осыпалось у его ног. А после того, как между ними всё закончится, он уже не сможет её удержать.

Эта девушка пожертвовала своей жизнью ради него. Он был на грани, чтобы не сойти с ума от этой мысли, хотя понимал, что не имеет на это права.

Перед его глазами промелькнул образ Актора Никандроса, прижимающего к себе обнажённое тело Ференики.

Его руки обессилели, словно кровь покинула их. Пальцы, неподвижные, словно попавшие в ловушку ночного кошмара, покалывало от кипящей ярости.

Он не питал такой отчаянной ненависти к своему брату даже тогда, когда отец предъявил Совету сфабрикованные доказательства. Никогда прежде ему не хотелось так сильно разорвать Актора на кусочки.

В этот момент Ференика поцеловала Девкалиона и сжала рукой основание его члена. Набухшая головка мягко коснулась её дырочки.

Девкалион подавил отвратительное удовольствие и потёр носом её испачканную щёку. На её лице засияла беззаботная улыбка, как в те мирные времена, когда они играли на берегу реки Антехе. Её улыбка была согревающей, как солнечный свет и тёплый ветер тех времён. Как будто всё случившееся было лишь сном.

Зарывшись лицом в её волосы, он рассеянно спросил:

— …Ты уже делала это с Актором?

«Это Актор научил тебя всему? Это был он?...»

— Зачем спрашивать? Ты всё узнаешь, как только войдёшь в меня, — улыбнулась Ференика.

После этих слов она обхватила его член у основания, направила толстую головку к себе и начала медленно опускаться. У Девкалиона перехватило дыхание. Она навалилась на него всем своим весом, намереваясь поглотить его полностью.

— Гх!..

— Мм, ха-а…

Но всё пошло не так, как она планировала. Приняв в себя половину его длины, Ференика опёрлась о грудь Девкалиона, чтобы перевести дыхание. Внутри неё было так узко, что Девкалиону стало больно.

Ференика смахнула слезу с уголка его глаза и сказала:

— Видишь?

— Ференика…

— Ты у меня первый. Всегда и во всём.

Он не мог помнить их первый раз из прошлого, но теперь это случилось снова. Она вся принадлежала ему.

— Я никогда не принадлежала никому, кроме тебя.

На мгновение в его глазах промелькнула радость, но тут же угасла. На его губах появилась слабая улыбка.

— Да. Ты решила подарить мне свой первый раз, прежде чем отдаться Актору…

— …

— Я не хочу быть твоим первым, Ференика. Я хочу быть последним, — он закрыл глаза. — Я не хочу терять тебя. И если я могу получить тебя, лишь потеряв, то мне это не нужно.

— Кэл.

— Если потерять тебя — единственный способ выжить, то мне не нужна такая жизнь. Пожалуйста…

— …

— Зачем ты поклялась богине? Зачем?..

— Что бы ты ни говорил, я всё равно добьюсь своего, Девкалион.

Ференика выпрямилась и бесстрастно посмотрела на него. Проникновение мгновенно стало глубже.

— Меня не волнуют ни твои желания, ни сама смерть. Прямо сейчас я хочу только тебя.

— Ха-а, угх!..

— Ты не умрёшь. Ты будешь жить ради меня.

Ференика двигала бёдрами, упираясь в его живот, будто пыталась оседлать дикого жеребца. Её движения были мучительно медленными. Ещё. Ещё немного… Она изо всех сил пыталась принять его целиком.

Боль была терпимой, но внутри она всё ещё была слишком узкой, чтобы вместить его. Тем не менее, это чувство тяжести приносило удовольствие.

— Я пришла, чтобы провести с тобой девять ночей, — медленно проговорила Ференика.

— …

— После этого я стану твоей женой.

Он открыл глаза.

— В глазах богини моим истинным мужем будешь ты.

Давным-давно богиня Кибела превратила волка и орла в мужчин и провела с ними девять ночей на берегу реки Салоники. С тех пор в Евдокии и Арго брачующиеся пары должны были провести вместе девять первых ночей, чтобы перед лицом богини считаться верными супругами.

— Ты всегда будешь для меня первым и последним, Девкалион, — прошептала Ференика, глядя ему в глаза.

Всегда.

Его глаза оливкового цвета вдруг задрожали, словно их накрыла волна.

— Поэтому выживи и приди за мной.

Она запечатлела в его памяти эти слова и освободила его от оков. В тот же момент связывающий свет вернулся к кончикам её пальцев.

Вернув себе свободу, Девкалион резко сел, обхватил талию Ференики обеими руками и потянул её вниз. Одновременно с этим его собственные бёдра двинулись вверх.

— Ах!..

Их бёдра соприкоснулись. Он уставился на её розоватую промежность, полностью поглотившую его член. Его взгляд был таким же похотливым, как у её мужа. Это была её слабость. Ференика пришла в восторг от этого взгляда.

— Больно? — спросил он между прерывистыми вздохами.

— Нет, ничуть — покачала она головой.

Больше он ничего не спрашивал. Он просто прижал её к себе, не оставляя между ними ни капли пространства.

Его бёдра снова устремились вверх. Он снова яростно толкнул её снизу, используя её вес, чтобы полностью погрузить в неё свой член, и начал двигаться, уткнувшись лицом в её шею, словно зверь.

Сила, подпитываемая гневом и желанием, рвалась наружу.

Ференике это нравилось. И его сокрушающая хватка на её талии, и чувство распирания, когда он яростно входил в неё.

Мужчина был словно одержим желанием обладать ей, и одного раза ему было недостаточно. Он отчаянно хватался за её тело и впивался в неё, как дикое животное.

Его руки толкнули её на кровать. Он прижал её своим телом и заставил широко раздвинуть ноги. Ференика без всякого стыда подчинилась ему и в экстазе обняла его.

Следуя её приглашению, он двинулся глубже. Широкая ладонь легла на её грудь и небрежно сжала сосок.

Когда он начал входить на всю длину, достигая самой глубокой её точки и не выходя из неё полностью, прекрасная Ференика могла только повторять его имя:

— Девкалион! Девкалион…

Тот, кому принадлежало это имя, вдруг улыбнулся.

— Ференика.

— М?

— Ты любишь меня?

— Я люблю тебя.

Ференика говорила о любви, но она перечеркнёт всё это, когда направится к Актору Никандросу.

Скоро Актор будет заниматься с ней всем тем, о чём Девкалиону останется только мечтать

Всё ради него.

Её любовь была возвышенна и благородна, однако теперь она ничем не отличалась от привязи, на которой держат собак. А она была хозяйкой, привязавшей пса перед тем, как уйти.

Если бы не эта привязь, он не смог бы наблюдать за этим отвратительным зрелищем со стороны.

Девкалион кончил глубоко внутри неё, молча опустил голову и поцеловал её маленькое дрожащее тело, тоже достигшее кульминации.

Свет в его глазах потускнел, но он смотрел на неё с прежней любовью.

В течение девяти ночей, которые Ференика провела на окраине царской столицы, официально считалось, что она пребывала в святилище горы Калис. В пещере пророков, куда никто не осмеливался войти, пока она не вышла сама.

Богиня уже больше сотни дней не посылала оракулам Евдокии предсказаний. Это была «пророческая засуха». Подобно тому, как во время засухи правители всех народов молили богов о дожде, так и во времена, когда богиня умолкала, святилища по всему миру просили у небес немного внимания.

И именно Кибелан или Сибилла должна была предстать перед богиней в ожидании божественного откровения.

Если Кибелан можно было считать дочерью Кибелы, то Сибиллы были её верными служанками. Кибела ценила мужчин, но говорила исключительно устами женщин.

«С мужчиной приятно осушить бокал вина, а с прекрасной женщиной — вести разговор» — гласит старое пророчество Сибиллы. Кто знает, сколько ещё неловких слов, которые не осмеливаются повторить вслух слуги богини, было ей сказано.

Даже во время пророческой засухи Ференика иногда слышала голос богини. В основном это были бессмысленные обрывки фраз, не стоящие упоминания. Её наставница, предыдущая Кибелан, говорила, что тоже изредка слышит её. Но, к сожалению, больше никто этого не слышал.

Это была не настоящая засуха. Богиня не разгневалась, ей просто было не интересно, что сейчас происходит у людей. Возможно, безразличие богини было свидетельством того, что на земле временно воцарился мир. Однако некоторым людям мир был ненавистен.

Испокон веков люди возводили святилища из-за собственных тревог. В мире, полном неопределённостей, они продавали веру в обмен на примитивные чудеса, лестные слова и щедрые обещания.

Все Сибиллы, за исключением Ференики и её наставницы, были обеспокоены долгим молчанием богини, а священники переживали о том, чем могли прогневать её. Поэтому первосвященник приказал прикрыть двери святилища, пока Кибелан не успокоит гнев небес.

На самом деле глас божий был слышен везде, и в то же время не слышен нигде. Богиня будет услышана, лишь если сама того пожелает. В противном случае никто не заставит её проронить ни слова.

Многочисленные смерти пророков в пещерах горы Калис наглядно демонстрировали, что человечество не способно вынести неопределённость. Вместо того, чтобы спокойно ждать, люди всегда пытались что-то предпринять, как бы абсурдно это ни было. И в конце концов они решили, что кто-то должен отправиться в самое уединённое в мире место и там вслушиваться в слова богини.

Как чудеса происходят лишь под взглядом смотрящего, так и усилия людей должны быть очевидными. Даже если в итоге они окажутся напрасными. Посему во время пророческой засухи Сибиллы должны были по очереди исполнять свои очевидные обязанности на протяжении восемнадцати дней.

Этот обычай носит название «Пир Сибилл».

Вместо того, чтобы добраться до места в телеге или верхом на лошади, они взбираются на скалистую гору Калис, используя только свои слабые женские ноги, а затем заходят в самую глубокую часть пещеры, чтобы помолиться.

В последний раз суровый долг Сибиллы выпал на главную Сибиллу — предыдущую Кибелан. Но она знала, что и без того скоро умрёт.

Никто не удивился, когда Ференика, которая вскоре должна была занять место больной старухи, взяла эту суровую обязанность на себя. В конце концов, одна из них была фальшивкой, в то время как вторая — настоящей избранницей богини.

Ференика никогда не была обязана связывать себя правилами святилища, ведь людские законы не властны над выбором богини. Её звали Сибиллой, но она никогда не была похожа на других Сибилл. Даже в будущем, когда она станет Кибелан, она будет полностью отличаться от всех её предшественниц. Приняв имя Кибелан, она могла бы даже покинуть земли Евдокии, и никто не посмел бы её остановить.

Но пока это было не её имя.

Поэтому Ференика поднялась на гору Калис вместо старой Кибелан и вошла в пещеру пророков. По крайней мере, так она преподнесла это окружающим, и отчасти это было правдой.

Это ни для кого не стало неожиданностью. В отличие от истории о том, что второй принц, вместе с которым она росла как с братом, восстал против собственного отца и вскоре поплатился за своё преступление. Но Сибиллы отличались от жрецов-мужчин и редко вмешивались в дела мирские.

Кратко обсудив болезнь старой Кибелы со священнослужителями, внимательно наблюдавшими за ней в святилище после случившегося с Девкалионом, она направилась прямиком на гору.

Спустя полдня Ференика увидела перед собой факелы, отличающие нужную ей пещеру горы Калис от множества других.

Согласно закону, вход в священную пещеру охраняли два пожилых стражника. Они подчинялись Ференике и были в долгу перед ней, потому заставить их молчать было несложно. Однако с давних времён девятнадцать дней Сибиллы считались священной церемонией, поэтому она предпочла не мучить их тяжестью своего секрета, а оставить в неведении.

Таким образом о визите Ференики на окраину Люкки не знали даже верные стражи горы Калис, стерегущие вход в пещеру.

Внутри пещеры пророков был узкий проход, о существовании которого первой узнала Кибелан, жившая пять поколений назад. Он вёл к запутанным ходам пещеры, которые вполне можно было назвать лабиринтом. Она узнала об этом в детстве, когда стала Сибиллой и получила право входить в пещеру.

Иногда проходы в пещере менялись сами по себе, словно желая помучить её. Тому, кому здесь не место, пещера не даст пройти, а кому-то не позволит и вернуться обратно.

Ференике понадобилось немало времени, чтобы успокоить Даймона. Эти существа всегда отличались капризным характером. Тем не менее Даймон всегда приводил Ференику к одному и тому же выходу.

Огигия*. Пещера вела на небольшой остров на территории Евдокии, названный в честь острова далеко на западе. Как и остров Калипсо*, этот небольшой остров располагался у западного края Евдокии.

*Огигия/Калипсо — остров, на котором Одиссей, герой Троянской войны, потерпел крушение по пути домой. Калипсо, морская нимфа или богиня, жившая на этом острове, была дочерью Атланта. Согласно «Одиссее» Гомера, она влюбилась в Одиссея и удерживала его на Огигии семь лет.

Ференика узнала об этом острове не сама. Богиня однажды назвала его имя.

Всё было подготовлено заранее: глухой лодочник, скромная лодка и послушная кобыла на другом берегу.

Так она и покинула гору Калис, чтобы попасть сюда. А уже завтра ей предстояло пройти этот путь снова, чтобы вернуться.

Безумие, на которое она пошла ради встречи с любимым, придётся повторить, но уже ради того, чтобы покинуть его.

Ференика села на кровать и обхватила руками колени. Девкалион спал рядом с ней, лёжа на животе. Его широкая спина размеренно поднималась и опускалась в такт спокойному дыханию. Но ей не спалось.

Она протянула руку и осторожно убрала прядь спутанных серебристых волос с его лица. Мужчина перед ней был прекрасен, как дремлющий бог. Пальцы Ференики провели по изгибам его рельефных мышц, по плечам и вдоль спины, прямой, как русло реки Антехе.

Иногда она замечала простые вещи, ради которых стоило жить на этом свете — вещи, доказывающие, что Девкалион жив.

То, как поднимаются и опускаются его плечи и грудь при дыхании; пульс на его шее; напряжённая челюсть, когда он стискивает зубы; его дыхание, касающееся её лба; его язык, обвивающийся вокруг её собственного; их носы, соприкасающиеся друг с другом. Всё это снова и снова подтверждало, что он жив, как в желанных снах. И в то же время это подтверждало, что она тоже жива, как в ночных кошмарах.

Ференика вдруг выбежала из спальни, словно хотела сбежать. Даже сейчас ей казалось, что она лежит в могиле и видит сны. Она чувствовала себя призраком, цепляющимся за обрывки жизни. Ей было нужно больше доказательств того, что она жива. Словно блуждая во сне, она с трудом прошла через двор к коридору на другой стороне. Затем она осмотрела никем не охраняемую дверь, нашла ключ, открыла замок и зашла в комнату.

— Аталанта.

Это было второе её любимое имя после Девкалиона.

Под лучами солнечного света огромная львица, свернувшаяся клубком, как ленивая кошка, медленно открыла глаза.

Мать Аталанты прибыла издалека, из-за моря. Она должна была стать частью зрелищной триумфальной процессии, проходящей через Люкку. В тот момент она сама была ещё львёнком.

Львы считались одним из самых дорогих трофеев, которые молодой генерал Василиос, возглавляющий разведывательный отряд, привёз из дворца Кархамы, чтобы преподнести царю.

Народ Евдокии почитал львов и поклонялся им как любимцам богини Кибелы, но при этом они почти ничего не знали об этих животных, потому те не обитали на их землях.

Её сёстры, родившиеся при дворце царя Кархамы, были совсем юны и не пережили путешествие в Евдокию на корабле, а мать погибла вскоре после прибытия на берег. Ей единственной повезло выжить, найти пару и родить малышей. Её партнёром стал её же дядя. Но, хоть он и был её дядей, родился он на год позже неё.

Самец был последним отпрыском, рождённым старейшей львицей в прайде, и родился не на просторных равнинах Кархамы, а в тесном вольере в Евдокии.

Львы, стоящие во главе прайда, часто погибают в борьбе за главенство и сменяют друг друга, но главная львица обычно не меняется.

Когда-то и эта старая львица, как царица, возглавляла крупнейший в Кархаме прайд. Мать и дочь, старшая сестра и младший брат всегда были рядом. Вместе они охотились и воспитывали потомство. Вместе пережили засуху, вместе справились с бесконечным голодом и вместе воспитали малышей погибшей сестры.

Старая львица всегда вела остальных за собой. Она первой кидалась на буйвола с грозными рогами и первой дала отпор копьям охотников Кархама, окружившим её сестёр. Даже после того, как её поймали и сделали питомцем царя Кархамы, она яростно защищала тело своей погибшей дочери, не позволяя снять с неё шкуру.

Такой же она осталась и за морем, во владениях царя Евдокии. Старая львица, царица прайда, не меняла свои повадки. Даже тогда, когда ей уже некого было защищать.

В охоте не было нужды, но когда ей бросали большой кусок мяса, она откусывала немного и в одиночестве бродила по клетке в поисках того, с кем можно разделить его. А наткнувшись на решётку клетки, разворачивалась и снова шла вперёд.

Каждый день старая львица вспоминала о прошедших днях, а каждую ночь во снах видела своих дочерей живыми.

Ей часто снились равнины Кархамы.

И вскоре её поглотило безумие. Старая львица убила всех своих последних детёнышей, отказалась от пищи и погибла от голода.

Отец Аталанты был единственным выжившим львёнком погибшей предводительницы прайда. Острые клыки матери прокусили его живот, но он выжил. Маленьким, слабым и раненым его отдали матери Аталанты. Под её защитой он стал Евхаристией.

Достигнув зрелости, отец Аталанты стал парой для матери Аталанты. Он выжил как её детёныш, а повзрослев, стал её партнёром, и вскоре у них родился львёнок.

Для отца Аталанты эта любовь была предначертана судьбой, а для матери он стал идеальной парой. Они были единственными друг для друга, у них не было конкурентов.

Мать Аталанты, родившаяся при дворе царя Кархамы, никогда не знала просторов равнин. Отец, родившийся в огромной клетке царя Евдокии, даже не догадывался о существовании земель далеко за морем, откуда он родом. Они оба никогда не ступали по равнинам Кархамы. Никогда не видели, как солнце скрывается за горизонтом. У них даже не было своего прайда.

Зато у них всегда было вдоволь мяса. Голод и жажда были им незнакомы. Никогда в жизни они ни с кем не боролись.

Смыслом их жизни было развлечение людей, но они всё равно были счастливы. В клетке, откуда не виден горизонт, они каждый день наблюдали восходы и закаты солнца в глазах друг друга.

Люди Евдокии поклонялись львам, но мало о них знали и верили в легенду о том, что для рождения потомства львы должны спариваться с леопардами, потому считали, что два льва не могут создать семью. Однако любовь этих двоих подарила жизнь множеству львят.

Их первое потомство сразу же стало дарами царю за морем и верным подданным. Когда у них снова родились львята, они тоже стали замечательными подарками для кого-то. Но мать и отец Аталанты не печалились. Ведь такова воля царя.

Время от времени царь поглядывал на пару львов, ласково играющих в просторном вольере. И однажды, словно устав от их бесконечной любви, он отдал беременную мать Аталанты семье Василиос.

В Евдокии беременное животное считалось благим знаком, особенно если это почитаемое животное, такое, как лев или волк. Примерно в это время генерал Василиос выиграл очередное сражение, за что и получил достойную награду.

Вместо подаренной львицы царь приказал поместить в вольер к отцу Аталанты новую львицу. Это была самка, только что прибывшая из Кархамы. Львица с невероятно красивой золотой шерстью была намного моложе матери Аталанты, а значит, в будущем могла принести много потомства.

Придворные считали, что молодая и красивая львица, уважающая величие льва, подойдёт ему лучше, чем мать Аталанты, время от времени смотрящая на него свысока. Но отец Аталанты отверг свою новую жену.

Целыми днями он ходил кругами от места, где впервые увидел мать Аталанты, до двери, у которой видел её в последний раз, когда её забрали. Почти так же, как его мать, царица равнин, перед своей смертью.

Ему никогда не приходилось бороться за жизнь, как матери или братьям и сёстрам от других отцов. Он не знал жизни на равнинах. Ему никогда не приходилось идти пол дня только для того, чтобы глотнуть немного воды, и никогда не доводилось нападать на стаю невинных газелей. Его никогда не изгоняли из прайда, как его братьев, отвергнутых самками.

За всю жизнь он не причинил вреда никому, даже самому крошечному существу. Наоборот, ему нравились люди, которые кормили его, и он всегда смотрел на них с добротой.

Однако они же и стали первыми, кого он убил.

Огромный зверь вырвался из вольера и бродил вокруг в поисках матери Аталанты. Он ревел, словно выкрикивая имя своей львицы.

Лев сломал клык, пытаясь прогрызть дверь, а с его головы лилась кровь от ударов дубины погибшего стражника. Половину его золотой гривы запятнала кровь.

Но никто не смел останавливать его. Лев считался священным животным богини, и его жизнь при дворе ценилась выше жизней многих людей.

Мать Аталанты знала, что за забором есть огромный мир. Она знала, что где-то есть дворец Кархама, в котором она родилась; что есть океан, который она пересекла; что есть дорога в Люкке, по которой она шла в триумфальной процессии. От своей погибшей бабушки она слышала истории о бескрайних равнинах. Она видела и слышала всё это, живя за прутьями решетки.

Но отец Аталанты, родившийся при дворе царя Евдокии, никогда не покидал вольер и ничего не знал о мире за его пределами. Вольер и был его миром.

А с того момента, как мать Аталанты лизнула его кровоточащий живот, нежно подняла за загривок, уложила в самое мягкое и тёплое место и дни напролёт присматривала за ним, она стала для него всем.

Лев осмотрел весь царский двор. Он сделал всё, что было в его силах. Он считал, что обыскал весь мир, но его львицы нигде не было.

Он ничего не знал о мире, но был хорошо знаком со смертью. То, чего он не мог увидеть, было для него мертво.

А значит, его львица была мертва.