Континент Лэндлайф прошёл через пятьсот тысяч лет почти непрерывных войн — люди воевали друг с другом, с богами и даже с самой природой. Сейчас середина пятой эры, на дворе 524.766 год. Всё могло бы закончиться иначе, но одна девушка и сотня воинов завершили так называемый «Предамост» — начало борьбы человечества за выживание. Прожив почти 3700 лет, она бесследно исчезла, оставив после себя дочь и сына — два столпа, на которых держится новая страна Афирда.
У старшего сына Энри рождаются четверо сыновей. Трое горят жаром, кровь с молоком, истинные воины и сыны своей родины. Но среди них выделяется один — тот, чьё рождение встретила «Белая гостья».
В царстве Афирдском, что на земле Лэндлайф, под южным солнцем, палящим и ясным, стояли неприступные гранитные чертоги отца их, короля Энри, прозванного Мирным. Не за любовь к тишине нарекли его так, но за ту грозную, железную стабильность, что он даровал своему народу. Ибо знали афирдцы, от мала до велика, о своем предначертании — участвовать в грядущей Битве Сумерек, последней схватке света и тьмы. Потому и жили по-спартански, где звон меча был колыбельной, а боевой строй — азбукой.
И были у короля Энри четыре сына, четыре столпа, на коих должен был держаться будущий щит Афирды.
Кемир, первенец, чья грива цвета спелой меди отливала благородным золотом на солнце. Он был воплощением добродетелей своего народа. Строгий, молчаливый, с взором, что видел не играющих мальчишек, а будущих воинов своего строя. В десять лет он уже мог сутки маршировать в полной выкладке, а в двенадцать — склонить на совете седовласых генералов веским и продуманным словом. Любовь его к братьям была не нежностью, а суровой ответственностью кузнеца за свой металл. Он был тем гранитом, о который должны были точиться их клинки.
Манри, средний, чьи волосы были цвета темного вина, а ум — острее отточенного стилета. Где Кемир брал силой и дисциплиной, Манри брал хитростью и расчетом. Он обожал стратегию, шахматы и задачи на тактику. Его характер был подобен прибрежному бризу — он мог быть ласковым и убедительным, а в следующий миг — обрушиться ледяным укором. Он соревновался со всеми, но не в силе удара, а в силе мысли, и пытливым, цепким умом своим он уже тогда видел изъяны в планах даже маститых полководцев.
Кадлер, второй из средних, рыжий, как осенний пожар. Если Кемир был гранитом, а Манри — текучей водой, то Кадлер был неуемным пламенем. Вспыльчивый, прямой, с сердцем, открытым как ворота крепости, он жил по законам чести и кулака. Он не ходил — он мчался. Не говорил — он возглашал. Его любовь была шумной, всеобъемлющей и выражалась в крепких объятиях, способных сломать ребро, и в готовности затеять драку с любым, кто посмеет усомниться в чести его семьи. Он был воплощением яростного духа Афирды, не знающим сомнений и страха.
И был у них младший — Рори.
Его алые волосы, цвет свежей крови и утренней зари, выделялись даже среди этой огненной рати. Но не волосы были его отличием, а хворь, что поселилась в его груди с младенчества. Туберкулёз, чахотка, зовущаяся «бледной гостьей», сделала его тело тростником на ветру, а губы — синими от малейшего усилия. Пока братья на плацу отрабатывали «танец мечей», Рори, задыхаясь, проделывал круг по дворцу, и это была для него целая битва.
Он был ленив, но лень его была не от безделья, а от пессимистичного понимания тщетности усилий. «Зачем стараться, если я все равно на сотню шагов позади?» — словно говорил его потухший взор. Но стоило ему оказаться в царской библиотеке, среди свитков и фолиантов, тлен покидал его. Он погружался в летописи былых сражений, в поэмы о дальних странах, в трактаты о звездах и философии. Он был романтиком, чье хрупкое тело не могло вместить буйства его духа. Он видел в битве не доблесть, а трагедию, в славе — бремя, а в предначертанном Рагнарёке — ужасную, несправедливую необходимость.
И все его любили.
Кемир видел в его слабости не позор, а иное поле брани. Он приходил к нему после тренировок и, отложив свой меч, терпеливо слушал рассуждения младшего брата о тактических просчетах в битве при Долине Теней. Его суровая любовь к Рори была тихой и практичной — он приказывал слугам топить его покои жарче и следил, чтобы ему всегда приносили самые свежие фрукты.
Манри находил в Рори единственного достойного собеседника. Он использовал его как живой полигон для своих стратегий. «Рори, а если бы враг атаковал не с фланга, а с тыла, используя магию тумана?» — спрашивал он, и брат, отложив книгу, начинал строить витиеватые гипотезы, находя такие лазейки в планах Манри, что тот лишь восхищенно хмыкал: «Вот черт! А я и не подумал!»
Кадлер же любил его яростно и просто. Он таскал Рори, завернутого в одеяла, на своих богатырских плечах показывать ему самые красивые места сада, залитые солнцем. Он приносил ему диковинные камни и перья экзотических птиц. «Ничего, братец! — гремел он, хлопая Рори по спине так, что тот едва не кашлял легкими. — Вырастешь — окреешь! А пока я за двоих буду драться! Ты умом, а я силой!»
Их отец, король Энри Мирный, смотрел на младшего сына с бездной грусти в строгих очах. Он видел в его алых волосах знак судьбы, но видел и то, как хрупок этот сосуд. Он не заставлял его брать в руки меч, разрешив ему быть летописцем и советником, оружием коего будет слово.
Так и росли они под южным солнцем Лэндлайфа: три богатыря из огня и гранита, и меж них — хрупкий алый цветок, в чьей груди таилась не только губительная чахотка, но и мудрость, что однажды должна будет спасти их всех. Ибо предначертание — не всегда прямой путь воина. Иногда оно стучится в дверь к слабому телом, но сильному духом, к ленивому пессимисту, чье сердце, вопреки всему, способно на великую, всепобеждающую любовь.
Комнаты Рори были самыми теплыми во всем дворце. Воздух здесь был густым и пряным от запаха старых книг, лечебных трав и дымящихся углей в очаге. Свет падал сквозь арочное окно, обрамленное резным алебастром, и ложился на ковер, сотканный с изображениями сражений и мифических зверей.
Напротив Рори, в глубоком кресле, восседал король Энри Мирный. Его борода, рыжая с проседью, казалась высеченной из камня, но взгляд, устремленный на сына, был мягким.
«...и говорят, в день битвы при Багровых Холмах, — размеренно говорил Энри, — ее алый шлем был виден на поле брани как путеводная звезда. Враги ломали строй, думая, что она в одном месте, а она уже возникала в другом, сея хаус и вселяя в наших воинов несокрушимый дух. Не меч, а воля решала исход. Такой была моя мать. Твоя бабушка. Афирда Великая».
Рори, укутанный в одеяло, смотрел в потолок, где резной деревянный дракон сжимал в лапах солнечный диск. «Она прожила три тысячи лет, отец? И пала в бою?»
«Пала. Но не была побеждена. Она отдала свою жизнь, чтобы тысячи ее детей продолжали жить. Ее дух стал щитом для нашего народа, а ее имя — названием нашей земли. Она... просветлилась в последнем сражении, перестав быть просто воином, став самой Войной и самым Миром одновременно».
Рори медленно перевел взгляд на отца. В его глазах светилась не гордость, а тихая тоска. «А... а что бы она сказала, увидев меня? Не воина, а... читателя. Не меч, а свиток. Не силу, а кашель».
Энри наклонился вперед и положил свою огромную, покрытую шрамами руку на хрупкое плечо сына. «Однажды, сын мой, она сказала мне: «Сила, что ломает вражеские стены, — доблесть. Но сила, что удерживает свои стены от падения, не применяя меча, — мудрость». Она собирала вокруг себя не только богатырей, но и поэтов, и стратегов. Ты носишь ее алые волосы, Рори. И, возможно, ее прозорливость. Не спеши судить себя».
В этот момент в покои без лишних церемоний вошли трое братьев. Кемир — первый, его медные волосы были убраны назад, с лица стекали капли воды после тренировки. За ним, словно тень, скользил Манри, его темно-бордовые кудри были в легком беспорядке, а глаза сразу же оценили обстановку. И, наконец, ввалился Кадлер, его рыжая грива торчала во все стороны, а с его потертой кожаной кирасы пахло конем и пылью плаца.
«Отец, — кивнул Кемир, почтительно склонив голову. — Рори. Не помешали?»
«Ничуть, — Энри поднялся, его могучая тень на мгновение закрыла всех. — Мне пора. Совет ждет. Утешайте брата». Он вышел, и в комнате воцарилась иная атмосфера — более живая и шумная.
Кадлер сразу же плюхнулся на краешек ложа Рори, отчего тот покачнулся. «Ну что, книжный червь, не засох еще тут? Принес тебе кое-что!» Он швырнул на одеяло странный изогнутый камень, похожий на окаменевший коготь. «Нашел у самого обрыва! Говорят, это коготь Грифона Скального! Можешь изучать!»
Манри, тем временем, уже подошел к столу и листал одну из раскрытых книг. ««Тактика партизанской войны в горной местности»? Скучища. Тут нет ни одного упоминания о контрнаступлении с использованием зажигательных смесей. Примитивно».
«Мне нравится, как они описывают использование самой земли как союзника, — тихо сказал Рори, беря камень. — Спасибо, Кадлер. Он... интересный».
Кемир стоял у окна, глядя на внутренний двор дворца, где маршировала стража. «Отец снова рассказывал о бабушке?» — спросил он, не поворачиваясь.
Рори вздохнул. «Да. Иногда мне кажется, что я живу в ее тени. Тени, которую отбрасывает ее огромная статуя у входа во дворец».
«Вздор, — отозвался Манри, не отрываясь от книги. — Статуи не думают. А ты думаешь. Лучше бы отец рассказал, как она решала логистические вопросы при снабжении десятитысячной армии. Вот это был бы урок».
Кадлер фыркнул: «Вечно ты с своими поставками! Она была великим воином! Рубилась направо и налево!»
«И осталась бы без головы на третий день, если бы рубилась без твоего «скучного» снабжения, — парировал Манри.**
Рори смотрел на них, и вдруг его прорвало. Тихий голос перекрыл спор братьев. «А вы... вам не интересно, что там? За стенами? Не на плацу, не в военном лагере, а... там?»
Все замолчали и посмотрели на него.
«О чем ты, брат?» — спросил Кемир, поворачиваясь.
«Вот смотрите, — Рори жестом указал на окно. — Мы видим двор, колоннаду, статую. Но за этими стенами — весь город. Да что город! Вся Афирда! Я читаю... читаю про другие земли. Где растут деревья с листьями размером с щит, где люди строят дома не из гранита, а из белого камня, который кажется кружевом. Где есть моря не из синей воды, а из золотого песка. Я хочу... я хочу увидеть обычный рынок. Услышать, как кричат торговцы рыбой. Понюхать не пыль библиотек и пот плаца, а запах свежеиспеченного хлеба из уличной пекарни. Увидеть, как живут те, кого мы с вами должны однажды защитить».
Он говорил все быстрее, и на его бледных щеках выступил румянец, а в глазах загорелся тот самый огонь, которого братья никогда не видели на тренировках.
Кадлер смотрел на него, раскрыв рот. «Но... там же грязь, толпа, давка. Ты же заболеешь еще сильнее!»
«Одного дня хватит, — прошептал Рори. — Всего одного дня. Чтобы понять, ради чего мы все это делаем. Ради чего бабушка Афирда отдала жизнь. Не ради самой войны, верно? А ради... запаха свежего хлеба».
Манри закрыл книгу с глухим стуком. Его цепкий ум уже работал. «Это... безумно рискованно. Для тебя. Для нашей репутации, если принца увидят в таком немощном виде...»
Но Кемир, старший, чье слово было законом, молчал. Он смотрел на младшего брата, на этот странный огонь в его глазах, и в его суровом сердце что-то дрогнуло. Он видел не слабость, а иную форму тоски по долгу. Тоски по своей Афирде.
«Это невозможно, — строго сказал Кемир, и Рори потух. — Но... — он сделал паузу, — я подумаю. Возможно, есть способ показать тебе царство... без такого риска».
И в этих словах, в этой крошечной уступке, рождалась не просто братская снисходительность, а первая трещина в предначертанной судьбе. Ибо желание слабого принца увидеть не поле брани, а мирную жизнь, оказалось самой дерзкой авантюрой из всех, что они могли представить.
План созревал в голове Манри, как сложная шахматная комбинация. Он выжидал неделю, пока король Энри не отбыл на смотр гарнизонов в приграничные крепости. Власть во дворце, по традиции, перешла к Кемиру. И вот, в глубокую ночь, когда лишь лунный серп подсвечивал резные арки галерей, трое братьев собрались в покоях Рори.
Воздух был густым от запаха лечебных трав и старого пергамента. Рори спал беспокойно, его дыхание было неглубоким и свистящим. Когда Кадлер, движением, неожиданно мягким для его мохнатой руки, разбудил его, младший брат уставился на них мутными от сна глазами.
«Что... что случилось?» — прошептал он, садясь и тут же закашлявшись.
«Тише, брат, — сказал Кемир, его голос в полумраке звучал особенно властно. — Мы исполняем твое желание. Сегодня ты увидишь город».
Рори протер глаза, не веря. Но в лицах братьев он увидел решимость. Кадлер, стараясь не шуметь, зажег несколько дополнительных светильников. Когда свет упал на Рори, братья замерли.
Он сидел на кровати, завернутый в простыню, и его тело, лишенное мускулатуры, которую они считали само собой разумеющейся, выглядело хрупким, почти детским. Позвоночник выпирал под бледной кожей, ключицы были резко очерчены. Но больше всего их поразили волосы. Они не стриглись годами, и теперь, распутанные ото сна, алые пряди, словно река застывшего огня, струились по его плечам, спине и спадали с кровати, почти касаясь пола.
«Клянусь Афирдой... — выдохнул Кадлер, не в силах скрыть шок. — Рори... мы же приносили тебе еды... Ты же ел?»
«Я... ел, — тихо ответил Рори, глядя в сторону. — Просто «Белая Гостья» забирает не только воздух из легких. Она забирает и вкус к пище. Я ем, потому что надо. Не потому что хочется».
Манри, обычно язвительный, молча подошел, взял с прикроватного столика гребень и, встав на колени, начал медленно, с неожиданным терпением, расчесывать спутанные алые пряди. «Цирюльники — трусы и глупцы. Болезнь не переходит через волосы. Это предрассудок». Его пальцы, ловкие от обращения с шахматными фигурами и кинжалами, были удивительно нежны.
Кемир, тем временем, достал из мешка простую, грубую одежду из небеленого льна — ту, что носят писцы или младшие торговцы. «Надо будет спрятать эти волосы, — сказал он, глядя на работу Манри. — Они... слишком узнаваемы».
Когда Манри закончил, он заплел алые косы в одну толстую косу и ловко убрал ее под просторный капюшон темного плаща, который принес Кадлер. Одежда висела на Рори, как на вешалке, но хотя бы скрывала его исхудавшее тело.
«Теперь главное — выбраться, — Кемир подошел к двери и прислушался. — Охрана на постах, но они подчиняются мне. Маршрут я продумал. Манри?»
«Пост у Западного флигеля я «убрал», — с хитрой улыбкой сказал Манри. — Подбросил в их вино легкое снотворное. Они думают, что просто устали. У нас есть полчаса, пока их не сменят».
Кадлер подошел к Рори. «Дорогу осилишь?»
Рори сделал шаг, потом другой. Ноги дрожали. «Я... попробую».
«Нечего пробовать, — Кадлер развернулся к нему спиной и присел. — Садись. Я — твой конь на сегодня».
Их маленький отряд двинулся по спящему дворцу. Гигантские тени от колонн, напоминавших римские, но с восточными узорами на капителях, ложились на пол из цветного мрамора. Они шли не по парадным залам, а по служебным коридорам, мимо кладовых и цистерн с водой. Кемир шел впереди, как тень, Манри замыкал шествие, прикрывая их. А посередине шел Кадлер, неся на своей широкой спине самого ценного и самого хрупкого пассажира.
Рори, прижавшись щекой к твердой спине брата, смотрел на знакомые стены с незнакомого ракурса. Он видел паутину в углах высоких арок, трещину в мозаике, изображавшей его великую бабушку. Он видел дворец не как неприступную крепость, а как... просто большое, старое, жилое здание. Сердце его билось часто и громко, но уже не только от слабости, а от предвкушения.
Наконец, они спустились по узкой, крутой лестнице и оказались перед небольшой, почти незаметной дверью, обитой медью. Это были так называемые «Алые Врата» — потайной ход, которым пользовались лишь в крайних случаях.
Кемир вынул из складок плаща тяжелый ключ. «Готов?» — он обернулся и посмотрел на Рори поверх головы Кадлера.
Рори, бледный, но с горящими глазами, кивнул.
Скрип старого механизма прозвучал оглушительно громко в тишине. Дверь отворилась, впустив внутрь ночную прохладу и запахи, от которых у Рори перехватило дыхание. Запах влажной земли после вечернего дождя, пыли, далеких костров и чего-то незнакомого, но манящего — запах свободы.
«Держись, братец, — прошептал Кадлер, переступая порог. — Приключение начинается».
И они шагнули из гранитного мира долга и предопределения в живой, дышащий мир ночного города, о существовании которого Рори до сих пор лишь читал.
Воздух за стенами дворца был иным. Он не был спертым и настоянным на травах, как в покоях Рори. Он был живым, сложным букетом из запахов жареного мяса с ночных жаровен, цветущих дурманящих лиан, обвивавших стены домов, и далеккого, соленого дыхания моря. Для Рори, чьи легкие привыкли к одному и тому же, это было одновременно и шоком, и бальзамом.
Кадлер, не выпуская брата из рук, двинулся вперед по пустынной, освещенной лунным светом улице.
«Сначала покажу тебе Сердце Огня!» — прошептал он с энтузиазмом.
«Сердце Огня» оказалось главной кузницей города, расположенной недалеко от дворцового холма. Даже ночью от ее каменных стен шел жар. Через открытую дверь виднелись тлеющие угли в горне.
«Здесь куют лучшие клинки в Афирде,— с гордостью сказал Кадлер. — Мастер Боргин выковал мой первый тренировочный меч. Помнишь, Рори? Я тогда тебе рукоятью по лбу случайно угодил».
Рори кивнул,с трудом выдерживая жаркое дуновение. Ему было интересно, но он с облегчением, когда Кемир жестом вел их дальше.
Манри взял инициативу на себя. «Теперь моя очередь. Пойдемте туда, где рождаются настоящие интриги».
Он привел их на большую, окруженную колоннадой площадь — Агору. Днем здесь кипела жизнь: заседал совет, выступали ораторы, заключались сделки. Сейчас площадь была пустынна и монументальна. В центре возвышалась бронзовая статуя Афирды Великой, у ее ног лежали свежие цветы.
«Видишь эти здания?— Манри указал на окружающие площадь строения с массивными дверями. — Здесь заседают военные трибуны, сборщики налогов, картографы. Один слух, пущенный здесь утром, к вечеру может изменить судьбу целого легиона на границе. Это мозг нашего царства, Рори. Иногда он опаснее, чем любая кузница».
Рори смотрел на темные порталы, представляя, как за ними плетутся сети из слов и приказов. Это был иной вид битвы, и он был ему куда понятнее, чем раскаленный металл.
Затем Кемир, молчавший большую часть пути, повел их по широкой, вымощенной камнем улице — Проспекту Предначертания.
«Это главная артерия города,— его голос прозвучал глухо в ночной тишине. — По ней наши войска уходят на север, к границам, и по ней же возвращаются... те, кому суждено». Он остановился у массивного каменного обелиска, испещренного письменами. «А этот город, Марбрус, построил не просто воин. Его заложил первый Ванла царства Асто, Келген по прозвищу Воитель. За 113 лет до того, как соседи-саэлийцы вообще научились складывать камни в стену выше пояса. Он не просто нашел удачное место. Он увидел здесь хребет будущей державы. Он расширил границы Асто от этого холма до самых Туманных гор, что ты видишь вон там». Кемир указал на темный силуэт на горизонте. «Мы стоим на костях гигантов, Рори. На фундаменте, залитом потом и кровью. Помни это».
Рори смотрел на город уже другими глазами. Это была не просто красивая картинка из книги. Это была живая история, плотью и камнем отлитая его предками.
Наконец, миновав спящие жилые кварталы с плоскими крышами и внутренними двориками, они вышли за городские ворота, мимо дремавшей стражи, которой Кемир отдал незаметный знак, и поднялись на небольшой холм. Перед ними расстилалась лунная долина, а в центре нее, на своем гранитном основании, покоился Марбрус. Четыреста зданий, дворец на холме, извилистые улочки, колонны Агоры — все это выглядело игрушечным и хрупким под огромным звездным небом.
«Вот он... весь, — прошептал Рори, и голос его дрогнул. Кадлер осторожно поставил его на ноги, поддерживая под локоть.**
Они сидели на траве, и братья, каждый по-своему, делились с Рори частичкой своего мира. Кемир — рассказом о долге и истории, Манри — о скрытых механизмах власти, Кадлер — о простой силе и мастерстве. Рори молчал, впитывая все. Его пессимизм и лень будто отступали перед величием этого момента.
«Спасибо, — наконец выдохнул он, и в этом слове была вся его благодарность. — Я... я теперь понимаю. Ради чего мы тренируемся. Ради чего бабушка... Это не просто земля и камни. Это... дом».
Братья переглянулись. Впервые за долгие годы они видели в его глазах не отрешенность, а огонь. Тот самый огонь, что должен гореть в сердце каждого афирдца.
Но долгая ночь, холодный воздух и переполнявшие его эмоции сделали свое дело. На востоке заалела полоска зари, и в этот самый момент Рори побледнел как полотно. Его тело обмякло, губы посинели, а из груди вырвался не кашель, а какой-то хриплый, беззвучный стон.
«Рори!» — крикнул Кадлер, подхватывая его на руки.
Все планы, вся осторожность были забыты.
«Ко дворцу!Бегом!» — скомандовал Кемир, и его голос сорвался от страха.
Они неслись по пустеющим улицам, как вихрь. Кадлер, сжимая в охапке брата, бежал впереди, не чувствуя усталости. Манри и Кемир — по бокам, сметая все на своем пути. Рассвет заставал их у тех самых Алых Врат.
Дверь была распахнута. И на пороге, в первых лучах восходящего солнца, стояла высокая и мрачная фигура. Его плащ был сброшен, а в руке он сжимал свиток, который, судя по всему, читал всю ночь. Это был король Энри Мирный. Его лицо, обычно спокойное, было бледно от гнева и... страха.
Он молча смотрел на них: на запыхавшегося Кемира, на испуганного Манри, на Кадлера с безжизненным телом младшего брата на руках, на алые пряди волос Рори, выбившиеся из-под капюшона и свисавшие, как струи крови.
«Внутрь, — прозвучал голос короля, тихий, но режущий, как сталь. — Немедленно. И объясните мне, что этот безумный карнавал должен был означать».
Словно подхваченный внезапным вихрем, Рори был передан из сильных рук Кадлера в могучие объятия отца. Энри не сказал ни слова. Он лишь крепче прижал к груди легкое, почти невесомое тело сына, развернулся и быстрыми, решительными шагами понес его по знакомым коридорам. Алые волосы Рори безжизненно свисали с его руки.
Братья, покорные и осунувшиеся, поплелись следом, как провинившиеся пажи.
В покоях Рори отец бережно уложил его на кровать, поправил подушки и на мгновение задержал ладонь на его холодном лбу. Затем он обернулся. Молчание, длившееся весь путь, лопнуло, как натянутая тетива.
«Вы что, совсем разучились думать?» — голос Энри был тихим, но от этого каждое слово обжигало сильнее крика. — Вы, мои старшие сыновья, надежда Афирды, в одночасье превратились в безрассудных юнцов! Ты, Кемир, — будущий король! Ты, Манри, — его первый советник! И ты, Кадлер, — его сильная правая рука! Вы вынесли своего больного брата, чье тело и так едва держится, в ночную сырость, рискуя его жизнью! Ради чего? Ради забавы?»
«Отец, это... это была его просьба, — тихо, но твердо начал Кемир. — Он хотел увидеть город. Мы не могли отказать».
«Мы лишь хотели ему помочь, — добавил Манри, глядя в пол. — Он так много читал, но никогда не видел.»
«Он был счастлив!» — вырвалось у Кадлера, но под взглядом отца он тут же смолк.
«Счастлив? — Энри с горечью провел рукой по лицу. — А теперь посмотрите на него. Его счастье стоило ему последних сил. Вы думаете, я не понимаю? Я вижу, как он чахнет в этих стенах. Но есть долг, есть безопасность, есть его здоровье, в конце концов! Ваша любовь ослепила ваш разум».
Братья молчали, понимая, что все доводы бессмысленны перед суровой правдой: Рори лежал бледный и бездыханный, и они были тому виной.
«С этого момента, — продолжил король, и в его голосе зазвенела сталь приказа, — вам запрещено входить в покои Рори после заката. Ни под каким предлогом. Чтобы избежать повторения подобных... авантюр, к его покоям будет приставлена стража».
На следующее утро у дверей Рори появилась не просто стража. Там, выпрямившись в струну, словно на параде, стояла женщина. Ее рыжевато-каштановые волосы, собранные в тугой воинский пучок, были тронуты сединой у висков, но в глазах горел такой же острый и ясный огонь, как и двадцать лет назад, когда она учила цесаревичей держать деревянный меч. Найсия.
Когда Рори, придя в себя после вчерашнего, увидел ее, на его бледном лице появилась тень улыбки.
«Найсия... Отец прислал тебя в тюремщики?» — слабо спросил он.
Женщина вошла, ее движения были плавными и полными достоинства. Она осмотрела его с ног до головы, и ее строгий взгляд смягчился.
«Приставленные стражи обычно стучат, Рори, — ответила она, садясь на стул у его кровати. — А тюремщики — нет. Твой отец прислал меня как... старую подпорку, чтобы хрупкая ветка не сломалась окончательно. Так что расскажи. Что вы вчетвером натворили?»
И Рори, поддавшись ее спокойному, понимающему тону, рассказал. О своем желании увидеть город, о том, как братья помогли ему, о кузнице, Агоре, Проспекте Предначертания и виде на Марбрус с холма. Он не оправдывался, он просто делился.
Найсия слушала, не перебивая. Когда он закончил, она кивнула.
«Я понимаю тебя.Как никто другой. Когда-то, много столетий назад, я была такой же. Мои родители были командирами легиона. Я росла в казарме, где слово «долг» было высечено на стенах. И мне тоже хотелось убежать. Увидеть, как живут обычные люди, не знающие строевого шага. Однажды я сбежала. И тоже чуть не умерла, заблудившись в горах. Меня нашел отряд твоей бабушки, Афирды».
Рори широко раскрыл глаза. «Правда?»
«Правда. И знаешь, что она мне сказала? Она сказала: «Долг — это не клетка. Это скелет. Он держит форму. Но плоть, кровь и душа — это твои желания, твоя воля. Сильный воин не тот, кто слепо следует приказу. А тот, кто понимает, зачем он это делает, и находит в этом свой собственный путь». Твой отец... Энри... он боится. Он любит вас всех так сильно, что эта любовь становится стальной клеткой. Особенно для тебя. Он видит в тебе свою самую уязвимую точку, самое хрупкое сокровище, которое можно уберечь, только заперев в башне».
«Но я не сокровище, — прошептал Рори. — Я человек.»
«Именно так, — мудро сказала Найсия. — И как человек, ты должен следовать тому, чего хочешь ты сам. Но учись делать это с умом. Не беги сломя голову в ночь, ослабляя и без того слабое тело. Используй то, что у тебя есть. Твой ум. Твою хитрость. Твои алые волосы, за которые ты, я вижу, так стыдишься, — она улыбнулась, — а ведь это наследие самой Афирды. Отец бережет тебя, потому что любит. Но иногда самая сильная любовь — это не удержать, а отпустить, дав возможность найти свой путь. Пусть даже этот путь лежит не через поле брани, а через... библиотеку и ночной город, увиденный глазами сердца».
Солнце стояло уже высоко, окрашивая комнату Рори в теплые, пыльные тона. Он сидел, прислонившись к груде подушек, и пытался читать, но мысли путались. Вчерашняя ночь стояла перед глазами ярче, чем буквы на пергаменте.
Дверь открылась без стука — лишь легкий скрип. На пороге стоял король Энри. Найсия, дремавшая в кресле в углу, мгновенно вскочила, выпрямившись по струнке.
«Ваше Величество».
Энри махнул рукой, и в этом жесте была не королевская власть, а усталость.
«Оставь церемонии,Найсия. Сегодня я здесь не король. Я отец». Он подошел к ложу сына и тяжело опустился на сиденье рядом. «Как ты, сын мой? Как самочувствие?»
Рори отложил книгу. «Уже лучше, отец. Спасибо. Просто... «Белая Гостья» не спешит меня отпускать. Она напоминает о себе с каждым вздохом».
Энри кивнул, и в глубине его строгих глаз заплясала знакомая Рори печаль. Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем произнес, глядя куда-то поверх головы сына:
«Через несколько недель в Марорус прибудут лекари.Не наши. Из Икассии, по личному распоряжению императрицы Агии Милостливой. Также будут врачи из княжества Саэлио и еще нескольких земель».
Тишину в комнате взорвал сдержанный, но твердый голос Найсии:
«Иноземцы?Энри, с позволения... а стоит ли? Наша медицина, наши знахари бессильны перед «Белой Гостьей». Что уж говорить о чужаках, которые едва ли понимают нашу природу». В ее глазах читалось не только недоверие, но и старая, как мир, афирдская гордость и подозрительность ко всему, что пришло из-за границы.
Энри повернул к ней голову. Его взгляд был неуступчивым.
«Наши методы не работают,Найсия. Я наблюдаю, как мой сын угасает, год за годом. Гордость — плохое утешение у могилы. Если есть даже призрачный шанс... мы должны попытаться. Сделаем ставку на их знания. Возможно, их травы или их странные инструменты смогут сделать то, чего не могут наши».
Найсия скрестила руки на груди, но спорить не стала. Вместо этого она сказала с решимостью:
«Тогда я прошу участия в этом...мероприятии. Чтобы присматривать. И за лекарями, и за пациентом».
Король одобрительно кивнул. Его взгляд снова вернулся к Рори.
«А ты,сын мой? Что ты думаешь?»
Рори смотрел на отца широко раскрытыми глазами. В них не было страха, лишь вспыхнувшая, как молния, надежда. Он вспомнил бег по ночным улицам, вид на город с холма, ощущение жизни, пульсирующей за стенами дворца.
«Я...я очень хочу снова ходить, отец. Бегать. Дышать полной грудью, а не глотать воздух крохотными глотками, как птица. Я хочу увидеть все то, что они мне показали, но уже своими силами. Я согласен. Пожалуйста, пусть они приедут».
В его голосе впервые за долгое время прозвучала не покорность судьбе, а воля. Маленькая, хрупкая, но настоящая.
Энри наклонился и положил свою тяжелую ладонь на плечо сына. В этом жесте была вся его недосказанная любовь и та самая надежда, которую он боялся в себе признать.
«Так и сделаем».
Две недели пролетели в тревожном ожидании. Дворец, обычно дышавший размеренным ритмом военной дисциплины, наполнился непривычным гулом: суетой слуг, готовивших покои для гостей, и тяжелым молчанием семьи, сосредоточенной на одном — на хрупком принце в его солнечных покоях.
И вот, один за другим, стали прибывать гонцы с печатями соседних держав. К Энри на стол легли три письма, три обещания надежды с трех сторон света: из западного Конийского эмирата, где медицина считалась искусством, равным поэзии; из восточного Княжества Саэлио, чьи лекари славились знанием трав и древних ритуалов; и, наконец, с севера — официальное подтверждение от Икассийской империи о прибытии целого консилиума под покровительством самой императрицы Агии.
Первым прибыл конийский эмирский лекарь, старец с бородой, заплетенной в нефритовые бусины. Его осмотр был похож на танец: он заставлял Рори смотреть на пламя свечи, слушал его дыхание через тонкую серебряную трубку, щупал пульс в десяти разных точках. Диагноз был изысканным и туманным: «Угасание огненной праны из-за дисбаланса стихий металла и дерева в легких». Он прописал диету из белых рисовых зерен, сваренных в россе, и пение особых мантр на рассвете. Найсия, наблюдая за этим, лишь плотнее сжимала губы, а братья переглядывались в недоумении. «Огонь и металл? — шепотом фыркнул Кадлер. — Да у него просто нет воздуха!»
Саэлийский знахарь, коренастый мужчина с руками, покрытыми татуировками из рун, подошел к делу иначе. Он принес с собой мешок сушеных трав, запах которых был настолько едким, что Рори начал задыхаться. Знахарь долго ворожил над чашей с водой, куда капнул кровь из пальца принца, а затем объявил: «Порча. На него наложили оковы ледяного духа. Болезнь не телесна, а духовна». Лечение заключалось в окуривании дымом полыни и ношении амулета из волчьего клыка. Манри, слушая это, скептически поднял бровь: «Ледяной дух? в южном царстве!? Сомнительная логика».
Каждый раз после ухода лекаря Энри подходил к ложу сына, ища в его глазах улучшения. Но Рори лишь слабел от странных диет и едкого дыма, его кашель становился глубже. Разочарование и гнев начинали кипеть в короле, как лава в жерле вулкана. А у ворот дворца, день за днем, собирался народ — ремесленники, воины, торговцы. Они молча стояли, передавая из уст в уста слухи: «Цесаревичу хуже», «Чужаки не помогают», «Король в печали».
Наконец, прибыли икассийцы. Не пышная делегация, а скромная группа в синих, походных плащах. Среди седовласых мужей выделялся один молодой, почти юный клерик с коротко остриженными темными волосами и внимательными, не по годам усталыми глазами. Его звали Элиан. Пока старшие медики империи с важным видом проводили стандартный осмотр — измеряли пульс, смотрели язык, постукивали по груди — молодой клерик молча наблюдал. Он не приближался к ложу, стоя в тени колонны.
И снова диагноз старших икассийцев разочаровал: «Хроническая гнилостная лихорадка, вызванная миазмами болотных испарений». Они предлагали кровопускание и прижигание каленым железом для «выжигания скверны».
Этого Энри вынести уже не мог. Он встал с трона, у которого молча и мрачно наблюдал за всем, и его голос, низкий и страшный, громыхнул под сводами:
«Довольно! Вы принесли нам лишь пыль и суеверия! Вы играете жизнью моего сына в свои ученые игры!»
Гнев короля был физически ощутим. Казалось, воздух затрепетал от его ярости. Кемир напрягся, готовый в любой миг встать между отцом и гостями. Найсия же, всегда чуткая к долгу и обстановке, сделала быстрый шаг вперед и тихо, но так, чтобы слышал только Энри, произнесла:
«Энри я понимаю твои эмоции, но они послы. Мы их пригласили. Вспомни, где ты находишься. Не дай ярости затуманить твой разум...»
Ее слова подействовали, как удар холодной воды. Энри сжал кулаки, его челюсти работали, но он медленно выдохнул и отступил на шаг, его взгляд, полный бессильной ярости, уставился в пол.
И в эту тяжелую, гнетущую тишину, раздавшуюся после королевского гнева, шагнул вперед молодой икассийский клерик, Элиан.
«С позволения Его Величества и старших коллег, — его голос был тихим, но четким, без тени высокомерия. — Я хотел бы… осмотреть пациента. Иным способом.»
Не дожидаясь формального разрешения, под недоуменными взглядами своих соотечественников и настороженными — афирдцев, он подошел к Рори. Но он не стал щупать пульс или заглядывать в горло. Он сел на край ложа, его движения были спокойными и несуетливыми.
«Принц, — мягко сказал он. — Позвольте вашу руку.»
Рори, измученный и потерявший веру, протянул свою бледную, почти прозрачную кисть. Элиан не сжимал ее, а просто положил свою ладонь под его ладонь, будто поддерживая, и закрыл глаза. Казалось, он просто сидел в тишине. Минуту. Две. Потом он открыл глаза, и в них было не торжество знатока, а глубокая, почти скорбная уверенность.
«Это не дисбаланс стихий, не порча и не миазмы, — отчетливо произнес он, обращаясь ко всем в комнате. — Это чахотка. Болезнь, пожирающая легкие изнутри. На моей родине ее называют «тихим поглотителем». Видите ли… — он осторожно отпустил руку Рори и встал. — У него в легких есть полости. Как гнилые яблоки. Они заполняются жидкостью, отчего и хрипы, и кашель, и кровь. Организм борется, отчего жар, но болезнь сильнее. Она медленно превращает легкие в бесполезную ткань.»
Он сделал паузу, его взгляд скользнул по бледному, исхудавшему лицу Рори, по его алым волосам, раскиданным по подушке.
«И есть… кое-что еще. Это необычайно агрессивная форма. Она развивается слишком быстро для обычной чахотки. Почти как… как если бы в почку, где растет красный крокус, каждый день выливали отраву, ускоряя увядание. Так что...Это чудо, милостью всех светлых сил, что он вообще еще дышит и с нами разговаривает. Его воля к жизни… должна быть поистине железной.»
Тишина, воцарившаяся после его слов, была ледяной и оглушительной. Кадлер побледнел, как полотно, его кулачищи сжались так, что кости затрещали. Манри замер, его цепкий ум, всегда искавший ходы и решения, впервые столкнулся с безвыходной, пугающей медицинской реальностью. Кемир стоял недвижимо, как статуя, но в его глазах, всегда таких уверенных, вспыхнул настоящий, животный страх — страх потерять брата.
Энри медленно, будто каждое движение давалось с невероятным трудом, подошел к сыну. Он смотрел на Рори, и в его взгляде была уже не ярость, а сокрушающая, вселенская печаль и ужас. Его крепкая, царская осанка на миг сломалась, плечи слегка ссутулились.
А Рори? Он слушал, и странное спокойствие нашло на него. Наконец-то кто-то назвал вещи своими именами. Не мистикой, а фактами. «Полости… бесполезная ткань…» В этих словах был жестокий, но чистый свет правды. И слова о чуде, о его воле… они отозвались в нем тихим, слабым огоньком. Да, он хотел жить. Он видел город. Он хотел увидеть еще больше.
«Значит… — тихо, сипло произнес Рори, глядя на молодого клерика. — Значит, есть название. А раз есть название… есть ли хоть тень способа с этим бороться?»
Вопрос повис в воздухе, обращенный к Элиану, в чьих глазах правда звучала горько, но без лжи. Вся семья, от могучего короля до суровой Найсии, затаив дыхание, ждала ответа..
Молчание Элиана растянулось, казалось, на целую вечность. Оно было настолько густым, что в нем тонули даже сдерживаемые рыдания Кадлера и тяжелое дыхание Энри. Клерик смотрел куда-то внутрь себя, в какую-то бездну знаний и неутешительных прогнозов.
Наконец, он выдохнул и заговорил, его слова падали, как капли холодного свинца:
«Икассийская медицина… знает способ. Не излечить. Приостановить. Запечатать болезнь, загнать ее в самые глубины тела, усыпить. Но «Белая Гостья» — коварна. Она может дремать десять, двадцать, сорок лет…» Он посмотрел на алые волосы Рори, на его лицо, несущее печать долгожительства предков. «Или шестьдесят. Или сто. А с наследственной крепостью многих из нас… возможно, и тысячу. Но когда она проснется — а она проснется — это будет уже не болезнь. Это будет приговор. Ее форма станет абсолютной, неумолимой. Тогда никакие лекарства, никакие силы света или тьмы не смогут помочь. Останется только… приготовиться к уходу.»
Слова повисли в воздухе, холодные и бескомпромиссные. Это не была ни победа, ни поражение. Это была серая, унылая равнина отсрочки, в конце которой все равно маячила черная пропасть.
Найсия, слушавшая, затаив дыхание, сузила глаза. Ее воинская подозрительность, обостренная столетиями службы, зашевелилась.
«Молодой человек, — голос ее звучал как струна лука перед выстрелом. — Ты говоришь уверенно. Слишком уверенно для того, кого не было в свите императорских лекарей. Откуда такие познания? Даже твои опытные соотечественники сели в лужу. А ты… ты ставишь диагноз с одного прикосновения.»
Элиан встретил ее взгляд спокойно.
«Врачеватель не выдает всех своих секретов, госпожа воительница. Но я скажу, откуда я это знаю. Я родился и вырос в Вальторге. Это маленький городок за «Делённой землёй», к северу от Хольсбурга. Наши болота… они порождают подобные хвори. Только у нас она протекает легче, мы научились с ней жить и отгонять ее на время. Я видел ее сотни раз.»
Рори, до этого слушавший, будто зачарованный, тихо спросил:
«Значит… что же делать?»
«Лечение, вернее, долгая ремиссия, возможна только там, — Элиан повернулся к нему. — Нужны особые минералы из наших пещер, мхи, которые растут только в туманах Делённой земли, и оборудование кузниц Вальторга для приготовления… субстанции. Всё это нельзя привезти. Оно теряет силу в пути. Принц должен отправиться в Хольсбург, а оттуда — в Вальторг.»
Кадлер, не выдержав, выпалил, перебивая:
«И почему, чёрт возьми, ты всего этого с собой не приволок?! Если знал, что можешь помочь! Тащил бы телеги с этими мхами!»
Элиан посмотрел на него с искренним, почти детским недоумением:
«Мне не было приказано лечить. Мне было приказано сопровождать консилиум и наблюдать. Я… я просто клерк, переписчик. Я не имел права брать что-либо из арсенала без высочайшего соизволения. Я нарушил уже достаточно, просто заговорив.»
Этот простодушный ответ, обнажавший всю абсурдность бюрократии, ошеломил Кемира. Он лишь медленно покачал головой, не находя слов. Но его братьев такая «детская» логика не убедила.
Манри заговорил первым, его голос был гладким, как лезвие, и ядовитым:
«О, как удобно! Болезнь неизлечима, но мы можем ее «запечатать» в далеком северном городке, куда нужно везти наследника престола! И говорит это… переписчик, которого никто не приглашал. У меня, знаешь ли, тоже есть диагноз. Диагноз – чушь собачья, осложненная бредом выскочки!»
Кадлер, подхватив, рявкнул, обращаясь уже ко всем икассийцам:
«Да что вы стоите?! Он ваш! Объясните! Или у вас там любой писарюга может королевских сыновей по городам таскать?!»
Старшие икассийские лекари переглянулись, и на их лицах появилось выражение брезгливого превосходства. Один из них, высокий мужчина с орлиным носом, пренебрежительно бросил:
«В Афирде, как вижу, юнцам позволяют лаять на гостей. У нас в Икассии дисциплина и субординация ценятся выше громких слов.»
Этот комментарий, полный высокомерия, словно поджег порох. Даже Кемир не смог сдержать вспышку гнева на лице. Но прежде чем кто-либо успел что-то сказать, грянул голос Энри.
«ЗАТКНИТЕСЬ!»
Голос короля не был яростным ревом, как ранее. Он был низким, тихим и оттого в тысячу раз более страшным. В нем звучала такая неоспоримая, леденящая душу власть, что даже Кадлер отпрянул, а Манри мгновенно сомкнул губы. Энри поднялся, и его фигура казалась вдвое больше.
«Вы забыли, в чьем присутствии находитесь и о ком говорите? – Он бросил взгляд на сыновей, и тот был подобен удару плетью. – Вы позорите не только себя, но и всё Афирдское царство перед теми, кого я сам пригласил. Аплодисменты вашей мудрости, братья. Теперь они могут подумать, что весь наш народ – сборище необузданных псов. На колени. И просите прощения. Сейчас же.»
Последние слова были произнесены сквозь зубы. Кемир, бледный от стыда, первым опустился на одно колено. Манри и Кадлер, стиснув зубы, последовали его примеру.
«Простите нашу… горячность, гости, – глухо проговорил Кемир. – Мы позволили эмоциям взять верх над разумом.»
Энри кивнул и сам повернулся к старшему икассийскому лекарю.
«Простите моих сыновей. Боль за брата ослепила их. Это не оправдание, но… объяснение.»
Элиан, наблюдавший за этой бурей, первым нарушил неловкую тишину. На его губах играла легкая, успокаивающая улыбка.
«Пожалуйста, не тревожьтесь, ваше величество. Я… привык к более резким выражениям. В Вальторге, когда кто-то выздоравливает, родственники часто кричат и на лекаря тоже, от избытка чувств. – Он сделал шаг к Рори, игнорируя потухшие взгляды братьев. – Все эти слова, гнев, подозрения… они не важны. Важно лишь одно. – Он посмотрел прямо в глаза Рори. – Что хочешь ты, принц? Готов ли ты отправиться в далекий, холодный, чужой край ради шанса на долгие годы жизни? Или предпочтешь остаться здесь, в тепле и безопасности, зная, что отсчет твоих дней уже начался? Выбор сейчас – только твой.»
Рори слушал тишину, что наступила после слов клерика. Она гудела в ушах, смешиваясь с вечным свистом в его собственной груди. Он поднял глаза, обвел взглядом братьев — суровых, испуганных, готовых разорвать мир ради него. Отца, в чьем взгляде бушевала буря между надеждой и ужасом. Строгую Найсию, чье лицо было каменной маской. И этого чужака, Элиана, который принес ему и приговор, и ключ от клетки.
Он медленно опустил голову. Алые пряди, подобные жидкому огню, сползли с его плеч, коснувшись холодного каменного пола.
«Если мне суждено умереть… — его голос был тихим, сиплым, но его услышали все. — То я приму это. Я давно смирился. Но… — он поднял взгляд, и в его глазах, обычно потухших, вспыхнула та самая искра, которую братья видели на холме. — Но если к тонущему протягивают руку… дурак тот, кто оттолкнет ее из гордости. Я ухвачусь. Что есть сил. Пока пальцы не сломаются.»
В этих простых, отчаянных словах не было пафоса. Была лишь голая, кричащая воля к жизни.
Найсия, услышав это, застыла. Ее острый взгляд скользнул по его опущенной голове, по алым волосам, по хрупким плечам. И вдруг, перед ее внутренним взором время сдвинулось, грани реальности истончились. Она увидела не больного принца на кровати, а…
…Леденящий ветер, воющий на склонах Черной Горы. Небо было цвета синяка и пепла. Воздух вонял гнилью и озоном. Перед строем из последней сотни афирдцев, израненных, стоящих на обломках щитов, возвышалась она. Афирда. Не статуя, не миф. Женщина. Ее доспехи, некогда сиявшие, были исцарапаны и залиты черной кровью нежити. Ее щит – в глубоких вмятинах, копье – с зазубренным наконечником. Но она стояла недвижимо, как скала. Ее зелёные глаза, яркие, как вспышки молнии в грозу, горели не безумием, а холодной, абсолютной яростью и… принятием.
Ее голос, низкий и звенящий, как удар меча о щит, прорезал вой ветра:
«Вы все слышали жрецов! Вы все видели тучи на северном горизонте! Там не враг, что хочет земли или золота! Там – конец! Тихое, вечное НИЧТО, что ползет, чтобы пожрать ВСЁ! Ваши дома, ваши семьи, запах хлеба и крики детей на улицах Асто! Оно сожрет и память о них!»
Она сделала шаг вперед, и казалось, гора содрогнулась с ней.
«Я не буду лгать вам обещаниями победы! Я не буду кричать о славе! Я скажу вам ПРАВДУ! Мы здесь для того, чтобы УМЕРЕТЬ!»
В строю кто-то сглотнул, но никто не отступил ни на шаг.
«Но не за себя! – ее голос загремел, затмив все звуки ада вокруг. – А за ВОЛЮ! За право нашей земли – ЖИТЬ! Дышать! Чтобы за нашими спинами хоть на миг, хоть на одно проклятое дыхание дольше – пекли тот самый хлеб и смеялись те самые дети! Если мне суждено пасть здесь – я упаду лицом к врагу и буду драться, пока в жилах есть капля! А если в этой тьме мне протянет руку хоть тень союзника – будь то бог, человек или сам дух этой горы – я вцеплюсь в нее! Всеми зубами! Всеми когтями! Всем, что осталось от меня! Потому что за этой рукой – шанс! Шанс для тех, кто остался дома! И этот шанс – ВСЕ, что имеет значение!»
Она вонзила копье в землю у своих ног. Раздался сухой треск камня.
«Кто со мной?! Кто готов умереть не просто как воин, а как щит?! Щит для жизни, которой даже не знает наших имен?!»
И тогда строй, эта последняя горстка, ответил. Не единым криком, а глухим, мощным рокотом, идущим из сотни глоток:
«ЗА АФИРДУ! ЗА АСТО! МЫ – ТВОЙ ЩИТ! ТВОЯ СТЕНА! НА ЖИЗНЬ И НА СМЕРТЬ!»
Они кричали не богине, не идолу. Они кричали девчонке с рыбацкой окраины, которая встала во главе них и повела в самый ад. И в этом был весь смысл.
Видение рассеялось. Найсия снова видела солнечную комнату, а не окровавленные склоны. Она смотрела на Рори, этого хрупкого, обреченного юношу, только что сказавшего почти те же слова, что и его легендарная прародительница. Не о славе, не о победе. О воле. О цеплянии за шанс любой ценой.
Гордая, почти дикая улыбка тронула ее строгие губы. Она выпрямилась и громко, так, чтобы слышали все, даже пристыженные братья, произнесла:
«Вот он. Настоящий наследник. Не по крови даже… по духу. Хах! Вот он – наш Рори!»
Энри смотрел на сына. В его глазах буря утихла, сменившись глубокой, бездонной печалью и… уважением. Он видел в его решении не ребяческий порыв, а мужественный выбор взрослого человека, взявшего на себя груз своей судьбы.
«Хорошо, — сказал король, и его голос обрёл привычную твёрдость. — Решение принято. Кемир, Манри, Кадлер — слушайте. Мы начинаем подготовку немедленно. Через три дня караван двинется на север. Всё должно быть продумано: охрана, маршрут, снабжение. Я согласую это с советом и отправлю гонцов в Хольсбург.»
Братья, еще минуту назад кипевшие от ярости и стыда, теперь окружили ложе Рори. Кадлер первым нарушил тишину, хлопнув себя по лбу:
«Через три дня? Я проверю всё оружие стражи лично! Ни одна поганая шпана на дороге не посмеет!»
Манри уже что-то быстро вычислял в уме:
«Маршрут через перевал Агрива будет короче, но рискованнее. Нужно взять проводников из пограничников…»
Кемир положил руку на плечо Рори, его сжатие было твёрдым и обнадёживающим.
«Не бойся. Мы будем с тобой. Ты не один брат...»
Рори смотрел на них, на отца, отдающего приказы, на Найсию, смотрящую на него с неприкрытой гордостью. Он чувствовал свист в груди, слабость в ногах, тень конца где-то в далёком будущем. Но впервые за долгие годы он не чувствовал себя бесполезным грузом. Он был центром бури. Он был тем, ради кого действовала его семья. И он, цепляясь за этот шанс, данную ему руку, будет драться. Всеми силами.
Элиан, выслушав бурную реакцию братьев, слегка склонил голову.
«Ваше рвение делает честь вашим сердцам, — сказал он тихо, но так, чтобы слышал король. — Но, простите мою наглость, Ваше Величество… разве не благоразумнее будет оставить цесаревичей дома? Насколько мне известно, других наследников, способных принять бразды правления в ваше отсутствие или… в случае непредвиденного, нет. Страна не должна оставаться без своих столпов.»
Эти слова, разумные и леденящие душу, заставили Энри сморщить лоб. Смятение мелькнуло в его глазах. Он смотрел на сыновей — своих опор, свою гордость и свою головную боль.
«Ты… прав, клерик, — тяжело выдохнул он. — Трое из четверых не могут покидать царство одновременно. Это безрассудство.»
Возражение братьев было мгновенным и единодушным.
«Но, отец!» — вырвалось у Кадлера.
«Мы не можем отпустить его одного!» — добавил Манри, уже строя в голове аргументы.
Даже Кемир, обычно сдержанный, сделал шаг вперед: «Найсия и стража — этого недостаточно. Он наш брат.»
Энри посмотрел на них — большого, широкоплечего Кемира, хитроумного Манри, яростного Кадлера. И в этот миг он увидел не будущих правителей и полководцев, а трех мальчишек, готовых сломя голову броситься вслед за младшим братом в любую авантюру. Усталая, теплая улыбка тронула его губы.
«Охх… — он покачал головой. — Да, вы еще совсем дети. При всей вашей силе и уме… все еще дети.»
Братели переглянулись. В их взглядах мелькнуло смущение, а затем — озорное понимание. Кадлер даже фыркнул, тихо пробормотав Манри: «Слышал? Старик в солдатах детей увидел.»
Манри ответил едва слышно: «Ему бы очки проверить.»
Но «старик» обладал слухом, отточенным на поле боя и в тишине тронного зала. Не меняясь в лице, он спокойно произнес:
«Зато этот старик может надавать вам троим отцовских подзатыльников, от которых искры из глаз посыпятся. И ясно будет, кто тут ребенок.»
Воцарилась мгновенная, комичная тишина. Все трое будто съежились. Кемир прочистил горло, Манри изучающе уставился в потолок, а Кадлер заинтересовался узором на собственном сапоге.
«Вот жешь… — чуть слышно пробурчал Кадлер. — Всё слышит…»
Энри лишь хмыкнул, давая понять, что разговор окончен. День, начавшийся с надежды, прошедший через ярость и отчаяние, завершился этой почти бытовой, тёплой семейной стычкой. Но решение было непреклонным: в путь отправится только Рори с охраной и Найсией.
Глубокой ночью в покоях Рори было тихо. Свечи догорали, отбрасывая дрожащие тени на стены. Сам принц не спал. Он лежал, укутанный в одеяла, и смотрел в приоткрытое окно. На небе, усыпанном незнакомыми, чужими созвездиями, плыли две луны: Тарфис, белая и холодная, как ледяной щит, и Карни, темная, таинственная, окутанная легкой багровой дымкой, словно отдаленное зарево.
Он размышлял. Обо всем. О диагнозе, который звучал как сказка о проклятии. О пугающих перспективах тысячелетнего сна болезни. О далеком, холодном Вальторге. И о доме. О том, как он не хотел отсюда уезжать. Здесь пахло родным камнем, книгами, травяными отварами. Здесь были его братья, чей шум, споры и неловкая забота стали частью его самого. Отец, чья любовь была суровой, как гранит, но оттого не менее крепкой. Найсия, чья строгость была щитом. Уезжать было страшно. Оставаться — означало смириться.
Шанс, — думал он, следя, как тень от решетки окна ползет по полу. Всего лишь шанс. Не исцеление. Отсрочка. Но разве это не лучше, чем ничего? Разве я не готов цепляться за любую соломинку?
Дверь тихо отворилась, пропуская внутрь высокую, прямую фигуру. Это была Найсия. Она сбросила с плеч дорожный плащ и села на привычное место у его ложа, не спрашивая разрешения.
«Почему не спишь? Уже скоро рассвет, а впереди дорога. Тебе нужны силы.»
Рори не отводил взгляда от лун.
«Не спится. Просто… не могу перестать думать. О сегодняшнем дне. Сначала была надежда, когда приехали лекари. Потом — досада и смех, когда они несли чушь. Потом… ярость отца, наш побег, твои воспоминания о бабушке. И этот… Элиан. Он принес самый страшный и самый честный ответ. И теперь этот выбор. Уехать в чужую страну, к чужим людям, ради непонятного лечения. Остаться… и медленно угасать здесь, на глазах у всех. Сегодняшний день будто прожил несколько жизней сразу.»
«И какую жизнь ты для себя выбрал?» — спросила Найсия, ее голос в темноте звучал мягче обычного.
«Ту, где есть хоть капля «завтра», — ответил Рори просто. Он наконец посмотрел на нее. «А ты, Найсия? Почему пришла? Не затем же, чтобы проверить, сплю ли я.»
Она помолчала, и тишина между ними стала густой, значимой. Потом она наклонилась ближе к его лицу, и в ее глазах, отражавших свет Тарфиса, вспыхнул тот самый стальной, непримиримый огонь, который видели когда-то легионы Афирды.
«Я пришла, потому что завтра мы уезжаем. И есть вещи, которые ты должен знать. Мое личное. И о стране, в которую едешь.»
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
«Икассия… Мне не нравится эта империя. Они называют себя просвещенными, но под их мантией «цивилизации» скрывается сталь. Они хотят гегемонии над всем Линлайфом. Их политика — паутина, а их императоры…»
Она почти зарычала следующее имя:
«…Альтарес. Альтарес Завоеватель, отец нынешней Агии. Этого человека я ненавижу всем, что во мне осталось от той девушки с Черной Горы. Он не вел войну. Он устраивал бойню. Он стирал с карты целые народы, не щадя ни стариков, ни детей, во имя своей «великой судьбы». Он… — голос ее сорвался, и Рори впервые увидел в ее глазах не просто гнев, а личную, выстраданную боль. — Он был там. На тех руинах. И если бы я могла добраться до него, я бы отправилась в самый ад за его головой. И не пожалела бы ни о чем.»
Она выпрямилась, снова взяв себя в руки.
«Почему не сказала? Потому что это моя война. Не твоя. Не короля. И я не позволю прошлому влиять на твой шанс. Но, Рори… будь осторожен. И с Икассией, и с этим Элианом. Он что-то не договаривает. Я чувствую это в костях. Его знание слишком точное. Его готовность помочь слишком… удобная. Что-то здесь нечисто.»
Рори слушал, и холодный ужас от ее слов смешивался с горьким пониманием. Мир за стенами дворца оказался еще сложнее и опаснее, чем он думал. Но в его ответе не было страха, лишь тихое, упрямое принятие.
«Я понимаю, Найсия. Спасибо, что сказала. Но… все будет в порядке. Я буду осторожен. И… родным не о чем беспокоиться. Я ухватился за эту руку. И теперь мне нужно по ней подняться. Со всеми ее тайнами и рисками.»
Найсия смотрела на него долго, а затем кивнула, вставая.
«Спи хоть немного. Рассвет близко. И помни мои слова.»
Она ушла, оставив его наедине с двумя лунами — белой и темной, словно два глаза судьбы, холодно взирающие на его будущее. А в груди у Рори, рядом со свистом «Белой Гостьи», теперь поселился новый, тревожный холод — предчувствие игры, правил которой он еще не знал.
Глубокая ночь опустилась на Марорус, но в одной из гостевых комнат дворца еще теплился свет масляной лампы. Элиан склонился над разложенной на столе картой, водя тонким грифелем по пергаменту. Он обвел прямой, самый безопасный путь: на север, через горный хребет «Дельфиний дом», служивший естественной границей между Афирдой и Икассией, затем через пограничный город Феклес, далее — через Тодуну, и наконец, вдоль берега Великого залива до самых белых стен столицы — Хольсбурга. Он даже сделал пометку на полях: «Агия желает личной аудиенции. Проявить максимальное почтение. Больной принц и его телохранительница (ветеран Найсия) представляют интерес.»
Его размышления прервал стук в дверь. Тяжелый, гулкий, не в ритм ночной тишине. Элиан нахмурился, отложил грифель и подошел к двери.
Открыв ее, он увидел лишь непроглядную темноту коридора. Факелы здесь уже потушили.
«Кто здесь?» — тихо спросил он.
Из мрака прямо перед ним возникла рука в простой кожаной перчатке, держащая небольшой свиток. Голос, сухой и безличный, как шелест сухих листьев, произнес одно-единственное предложение:
«Вам послание с родины господин.»
Элиан узнал печать даже в слабом свете из комнаты: герб Икассийского императорского дома — одноглавый орел, держащий в когтях крест, обвитый красно-оранжевой лентой, цветом правящей династии. Он взял свиток, и на его лице расплылась легкая, почти детская улыбка, глаза прищурились.
«Благодарю. Идите с миром.»
Дверь закрылась, отсекая тьму. Элиан вернулся к столу, погасил основную лампу, оставив только маленькую походную свечу. При ее дрожащем свете он сломал печать и развернул пергамент.
Но едва его глаза скользнули по первым строчкам, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был твердым, властным и хорошо знакомым.
Найсия.
Элиан быстрым движением сунул недопрочитанный свиток под карту и, сделав на лице маску смущенной сонливости, снова открыл дверь.
В проеме, освещенная снизу его свечой, стояла воительница. Ее волосы были распущены по плечам, но в руках она уже сжимала рукоять своего длинного меча, пристегнутого к поясу поверх простой ночной рубахи.
«Клерик. Что за шум? В такой час все приличные люди, даже солдаты, спят. А ваша дверь стучит, как барабан на параде.»
Элиан потер глаза, изобразив легкое замешательство.
«Ах, простите, госпожа Найсия… Это я. Просто вышел… по нужде. В темноте о косяк задел. Очень неловко, потревожил ваш покой.»
Найсия пронзила его взглядом, который, казалось, видел насквозь и каменные стены, и ложь. Она медленно обвела взглядом комнату, остановившись на столе с картой. Затем кивнула, но в этом кивке не было доверия.
«Смотрите, чтобы ваши ночные прогулки не были слишком… информативными. Завтра ранний подъем. Поспите.»
«Непременно. Спокойной ночи», — почтительно склонил голову Элиан.
Он закрыл дверь, на этот раз прислушиваясь к ее удаляющимся шагам. Убедившись, что она ушла, он снова достал свиток и поднес его к свече.
Текст был краток и написан элегантным, но безличным почерком придворного писца:
«Элиан. Маршрут утвержден. Задание остается в силе: доставить живым. Имперский исследовательский институт желает видеть именно живого образца для изучения феномена «Марифоры» в связке с «Белой Гостьей». Его стойкость — ключ. Телохранительница — неожиданность, но не помеха. При необходимости — устранить, желательно без следов. Не позволяй сентиментальностям юного медика повлиять на долг империи. Удачи. М.»
Элиан долго смотрел на эти строки. Детская улыбка окончательно исчезла с его лица, уступив место холодной, сосредоточенной серьезности. Он поднес угол пергамента к пламени свечи и наблюдал, как огонь пожирал слова, превращая их в черный пепел, который он растер пальцами о каменный пол.
Он взглянул на карту, на прямой и безопасный маршрут до Хольсбурга, и тихо, себе под нос, произнес, обращаясь к уже сожженному посланию и тому, кто его отправил:
«Ну что ж… Как пожелаете, ваше благородие.»..
Утро было ясным и прохладным. На главном дворе Марбрусского дворца, где обычно маршировали солдаты, теперь стоял готовый к отправке караван. В центре – закрытая, но с окошками, повозка на усиленных рессорах, внутри которой были оборудованы мягкие лежаки и полки для снадобий. Вокруг – два десятка афирдских всадников в походных доспехах и несколько икассийских слуг при своих скромных кибитках.
Энри, облаченный не в парадные, а в простые дорожные одежды из темной кожи, подошел к Элиану. Клерик уже был в седле, проверяя крепления своего потника.
«Итак, лекарь. Покажи мне путь, по которому поведешь моего сына.»
Элиан почтительно кивнул и развернул перед королем небольшую карту.
«Путь самый прямой и безопасный, ваше величество. Вон там, – он указал на северную цепь гор, видневшуюся за стенами города, – перевал, называемый у нас «Врата». Мы пересечем границу. С икассийской стороны нас встретят в форпосте Феклес. Затем – дорога на Тодуну, город у Великого залива. Оттуда вдоль берега – прямой тракт до самых стен Хольсбурга. При хорошем ходе и если здоровье принца не будет замедлять нас… пять дней в пути и одна ночевка под открытым небом. Мы будем в столице к шестому дню.»
«Пять дней… – Энри задумчиво провел рукой по бороде. – Следи за ним, клерик. Каждая кочка на дороге – удар по его слабым легким.»
«Каждый удар будет смягчен, ваше величество. Клянусь своим искусством.»
Тем временем братья окружили повозку, куда слуги уже внесли небольшой сундучок с книгами Рори.
Кадлер, не в силах сдержать эмоции, первым схватил брата в охапку, стараясь быть нежным, но все равно сжав так, что у того хрустнули ребра.
«Ты держись там, слышишь?! – прорычал он, отрывисто хлопая Рори по спине. – Ешь все, что дают! Выздоравливай! А если эти северяне… ну, ты понял. Мы примчимся!»
Рори, высвободившись, кивнул, едва переводя дух.
«Постараюсь… не создать тебе повода, Кадлер.»
Манри стоял чуть в стороне, его острый взгляд изучал повозку, упряжь, лица слуг.
«Пять дней, – сказал он сухо. – Я просчитал все вероятные риски: от разбоя до камнепада. Вероятность – минимальна. Но на всякий случай… – Он сунул Рори в руку маленький, изящный кинжал в плоских ножнах. – Не для боя. Для показа. Иногда вид оружия, даже в слабой руке, охлаждает пыл глупцов. И… пиши, если что. Голуби найдут дорогу.»
Рори взял кинжал, ощутив его неожиданную тяжесть.
«Спасибо, Манри. Буду считать вероятности.»
Кемир подошел последним. Он не хватал брата, не сувал подарки. Он просто положил свои большие, твердые ладони ему на плечи и посмотрел прямо в глаза.
«Ты делаешь самый трудный выбор, Рори. Труднее, чем выйти на поле боя. Ты идешь в неизвестность, полагаясь на волю других. Это требует иной храбрости. Гордись ею. И помни: куда бы ты ни уехал, твой дом – здесь. Мы – здесь. Возвращайся. Просто возвращайся.»
В глазах Рори выступили предательские слезы. Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В этом молчаливом кивке было все: и благодарность, и страх, и обещание.
Найсия, уже сидевшая в повозке, выглянула и кивнула королю. Тот в ответ поднял руку – знак к отправке. Энри подошел к окну повозки, где теперь сидел его младший сын.
«Сын мой… – голос корля на миг дрогнул. – Пусть дорога будет милостива к тебе. И пусть их искусство… окажется сильнее нашей гордости.»
«Прощай, пап.»
Скрип колес, ржание коней, окрики возниц – караван тронулся. Рори прильнул к небольшому окошку, стараясь не пропустить ни одной детали. Он видел, как проплывают мимо знакомые стены, ворота, за которыми лежал тот самый холм. Вот последние дома Марбруса, вот пограничный столб, а вот уже открытая дорога, уходящая в зелень полей и лесов. Родной город остался позади, съежившись в скопление серых крыш на фоне гор.
Повозка покачивалась, дорога была на удивление хороша. После долгого молчания, нарушаемого лишь стуком колес и хрипами в собственной груди, Рори обернулся к Найсии.
«Найсия… расскажи мне об Икассии. О Хольсбурге. Что это за место?»
Воинственница, до этого молча наблюдающая за окрестностями, перевела на него взгляд.
«Ехать в звенящей тишине и правда неудобно. Ладно. Икассия… Это большая северная страна. Холодная, высокомерная и сильная. Они в союзе с Дельфиньим Островом, теми морскими торгашами и разведчиками. Но говорят, что за их землями, на самом севере, есть еще одно царство. Ледяное и закрытое. Никто толком не знает, что там. Даже я. Знаю лишь, что их зимы… наши морозы покажутся осенней прохладой по сравнению с тем, что царит там.»
Рори слушал, широко раскрыв глаза. Мир оказывался невообразимо огромным.
«А почему она так называется? Икассия? У нас все понятно – страна имени бабушки. А у них?»
Найсия пожала плечами.
«Подробностей не знаю. Слышала от старых торговцев, что их земля носит имя бога Икасса. Бога семьи, очага… и равновесия. Странный выбор для империи, которая любит завоевания. Но это все, что я слышала.»
«Бога… – Рори задумался, глядя на проплывающие за окном сосны. – А Найсия… а боги вообще есть? Бабушка стала чем-то вроде богини для нас. А эти… Икасс, другие? Они правда где-то есть? Или это просто… красивые истории, чтобы объяснить то, чего мы не понимаем?»
Вопрос повис в воздухе повозки, смешавшись с пылью дороги и запахом лечебных трав. Это был вопрос не наивного ребенка, а думающего юноши, впервые вырвавшегося из клетки готовых ответов своего народа. И ответ не заставил себя долго ждать.
Найсия лишь пожала плечами.
«Я не жрец и не оракул, чтобы рассуждать о богах и святынях. Я воин. Моя служба и моя вера – это земля под ногами и люди, которые на ней живут. Всё остальное – туман для меня.»
Рори, утомлённый дорогой и эмоциями, тихо пододвинулся к ней и, после минутного колебания, прислонился боком, уткнувшись лбом в её плечо. На фоне её мощной, высокой фигуры в походном дублете он выглядел совсем хрупким, почти ребёнком. Найсия на мгновение замерла, затем её строгие черты смягчились едва заметной улыбкой. Она осторожно, будто боясь сломать, обняла его за плечи, притянув чуть ближе. Потом свободной рукой расплела свой тугой, неудобный пучок, и красно-коричневые пряди, коротко остриженные по-солдатски, рассыпались ей на плечи.
«Хоть сейчас могу почувствовать себя чуть свободнее, – тихо сказала она, больше себе, чем ему.»
Она смотрела, как он, убаюканный покачиванием и теплом, тихо посапывает, и в её сердце, закованном в сталь долга, шевельнулось что-то тёплое и щемящее. Хоть так могу почвствовать себя… матерью. Мысль была горько-сладкой. Она давно смирилась, что путь воина и путь матери для неё не пересекутся. Не из-за запретов – в Афирде женщина-воин, сохранившая женственность, не была диковинкой. А из-за… себя. Будто высшая сила приказала ей только и делать, что держать меч и щит на благо кого-то, но не себя, а дабы она не ослушалась.. Лишила ее возможности зачать ребёнка...
Её белые, словно подёрнутые утренним инеем глаза, опустились к шрамам на её руках – «трофеям» с бесчисленных полей. Грубые линии, память о клинках, когтях и стрелах. Да уж, размечталась, – с лёгкой, привычной горечью подумала она. – Кто ж меня такую замуж возьмёт? Мало того, что белоглазая (редкий даже для Афирдов знак), так ещё и кроме долга ничего в голове не водится. Она на миг приуныла, но встряхнула головой, отгоняя слабость. Не для того она прожила века, чтобы ныть о несбыточном.
Её взгляд, скользнувший в окно повозки, упал на Элиана. Тот со смехом гарцевал на своём иноходце неподалёку общаясь с кем то из эскорта. И вся её нежность мгновенно испарилась, сменившись ледяным, презрительным недоверием. На виске вздулась тонкая синяя жилка. Глубоко внутри, в том месте, где жил её непобедимый инстинкт выживания, прозвучала чёткая, как приказ, мысль: Ни за что. Ни за что нельзя подпускать его к Рори вплотную. Хоть и лекарь… но мутный. Слишком мутный.
Время в дороге текло медленно, но незаметно. Солнце клонилось к закату, окрашивая предгорья в багрянец, когда караван остановился на ночлег. До подножия хребта «Дельфиний дом» оставалось не больше двух километров. Стража быстро развела костры, поставила палатки, и вскоре запахло дымом и варящейся похлёбкой.
Найсия принесла в повозку две миски с едой – простой, но сытной овсяной кашей с вяленым мясом. Они ужинали молча, прислушиваясь к звукам лагеря: перекличке часовых, ржанью коней, негромкой беседе у соседнего костра.
Этот костёр был разведён в небольшой лощинке, чуть поодаль от основных палаток. Сидели у него трое: сам Элиан, высокопоставленный икассийский рыцарь в лорике, напоминающем римскую, но с более сложной клёпаной конструкцией, и молчаливый, коренастый извозчик, ответственный за один из грузовых фургонов. Рыцарь, которого звали Гай, чертил на земле палкой.
«…значит, через перевал завтра к полудню. В Феклесе сменим лошадей, переночуем, и дальше – на Тодуну. Если погода не подведёт, на четвёртый день будем у залива.»
Извозчик мрачно хмыкнул:
«Говорят, на перевале ветра такие, что коня с повозкой опрокинуть могут. Да и твари горные…»
«С этим справимся, – отозвался Гай. – У нас два десятка афирдских головорезов. Скучать не дадут.»
Элиан, до этого молча наблюдавший за игрой пламени, вдруг встряхнулся и тихо, но очень чётко сказал:
«План от «М» остаётся в силе. Всё идёт, как и было предписано.»
Гай и извозчик обменялись быстрыми взглядами. Рыцарь наклонился ближе.
«Все детали?»
«Все, – кивнул Элиан. Его лицо в свете костра казалось безжизненной маской. Он бросил короткий, скользящий взгляд в сторону освещённой огнём другого костра медицинской повозки, где угадывались две силуэта. – После аудиенции у Её Величества в Хольсбурге, когда формальности будут соблюдены и «образец» перейдёт под нашу полную опеку… на выезде из города, в районе Лесной Заставы, нужно будет решить вопрос с афирдским эскортом. Любыми возможными способами. Чтобы не осталось свидетелей и лишних вопросов о… дальнейшем маршруте принца.»
Его слова повисли в холодном горном воздухе. Даже суровый Гай на миг замер. Извозчик протёр ладонью лицо.
«Любыми… Это ж два десятка закалённых вояк. Да и та волчица в шрамах… с ней шутки плохи.»
«Именно поэтому, – голос Элиана не дрогнул. – У нас будет преимущество внезапности и местности. И высочайшее одобрение. «М» позаботится, чтобы на заставе в тот час были наши люди.»
Он откинулся назад, его взгляд снова стал отстранённым, но периферией зрения он продолжал следить за отдалённой повозкой, где, как он знал, старая «волчица» едва ли спускала с него своих белых, всевидящих глаз.
Ночь укрыла караван своим прохладным, звёздным пологом. Две луны — белая Тарфис и тёмная, словно впитавшая всю печаль мира, Карни — разливали по земле Лэндлайфа блеклое, призрачное серебро. Где-то вдалеке, за двумя километрами каменистой дороги, спал гранитным сном горный хребет «Спящий Великан». Граница. Завтра они пересекут её, и позади останется Афирда.
В медицинской повозке Рори, утомлённый дорогой и переизбытком новых впечатлений, уже тихо посапывал, уткнувшись носом в подушку. Найсия сидела рядом, прислушиваясь к его дыханию — сегодня оно было ровнее, чем обычно. Она осторожно высвободила плечо, укрыла его плотнее шерстяным одеялом и бесшумно, как и подобает опытному следопыту, выбралась наружу.
Воздух здесь, у подножия гор, был иным — не таким влажным, как в Марбрусе, с едва уловимой, пока ещё робкой северной прохладой. Найсия отошла к походному ручью, присела на корточки и, зачерпнув ледяную воду в ладони, умыла лицо. Холод отрезвлял, прогоняя остатки сна и ненужные мысли. Она распустила волосы — короткие, красно-коричневые пряди, за день успевшие спутаться под кожаным ободом — и начала медленно, с привычной тщательностью, проводить по ним деревянным гребнем.
Через пару дней — встреча с королевой, — думала она, глядя на своё отражение в тёмной воде ручья. Белые глаза смотрели на неё устало, но строго. Надо бы и цесаревича привести в порядок. Волосы его расчесать, одежду сменить. Не дело — являться к императрице в дорожной пыли и с колтунами в волосах. Хоть он и болен, а всё же принц. Гордость Афирды.
Она заплела волосы в свободную, нетугую косу, перекинула её через плечо и, тяжело вздохнув, вернулась в повозку. Рори всё так же безмятежно спал, его лицо в лунном свете казалось вырезанным из старой слоновой кости. Найсия поправила ему одеяло и, прислонившись спиной к стенке повозки, закрыла глаза.
Рассвет пробивался сквозь приоткрытое оконце робкими, ещё холодными лучами. Рори проснулся первым — что случалось с ним крайне редко. Он почувствовал что-то в воздухе. Что-то новое, солёное, огромное. Он приподнялся на локте, выглянул в окно — и замер.
Море.
Оно простиралось до самого горизонта, лазурное, переливчатое, бескрайнее. Оно дышало, мерно накатывая на берег пологие, ленивые волны. А вдалеке, словно мираж, словно врата в иную, сказочную реальность, тёмной громадой возвышался остров. На его склонах, даже с такого расстояния, угадывались очертания белокаменных зданий, башен, террас, спускающихся к самой воде.
«Найсия! — Рори дёрнул спящую воительницу за рукав, его голос дрожал от восторга. — Найсия, проснись! Посмотри!»
Она открыла глаза мгновенно, как и подобает солдату, и в первый миг её рука привычно метнулась к поясу. Но, увидев лицо Рори, горящее таким искренним, детским счастьем, она расслабилась и выглянула в окно.
Море. Она видела его прежде. И не раз. Но тогда…
«Ты была здесь раньше?» — спросил Рори, не отрывая взгляда от волн.
«Была», — глухо ответила Найсия. И замолчала. Она не стала говорить, что тогда, в прошлый раз, это место называлось не «Приморская долина», а «Поле брани у Залива». Она не стала говорить, что помнит, как здесь, на этом самом берегу, афирдская фаланга дрогнула под натиском икассийской тяжёлой конницы. Помнит алые пятна афирдских плащей на белом песке и холодный блеск северных клинков, поднятых в торжестве. Она не стала говорить, что это место пахнет для неё не морем, а поражением.
«Я просто называю это место… Приморская долина», — сказала она наконец, отворачиваясь от окна.
Но Рори не заметил перемены в её голосе. Он смотрел и смотрел, боясь моргнуть, боясь, что видение исчезнет.
Тут к их повозке пристроился всадник. Элиан. Его конь шёл ровно, в ногу с повозкой. Клерик улыбался — мягко, почти дружелюбно.
«Доброе утро, принц Рори, госпожа Найсия. Поздравляю: мы только что пересекли границу Икассии. — Он кивнул на море. — А это, принц, Дельское море. Названо в честь первого короля Дельфиньего острова, Дельфаделя I. Говорят, он был не только великим мореплавателем, но и заклинателем морских духов. Его остров — видите, вон там? — он виден с любого берега нашего моря. Как маяк. Как обещание, что земля есть всегда, даже когда кажется, что вокруг одна вода.»
Рори смотрел то на остров, то на клерика, впитывая каждое слово. И тут — словно в подтверждение рассказа Элиана — из воды выплеснулась стая дельфинов. Их гладкие, блестящие тела взмывали над волнами, описывали плавные дуги и снова ныряли в глубину. Воздух наполнился тонким, свистящим, почти музыкальным переливом — голосами дельфинов.
Найсия, против своей воли, тоже засмотрелась. Она видела дельфинов прежде. Дважды. Оба раза — мельком, сквозь дымку усталости и пыль сражений. Сейчас, в мирном утреннем свете, они казались существами из другого, более доброго мира.
Битва у Залива, — всплыло в памяти. — Тогда море тоже было синим. И дельфины тоже плескались у берега. Им не было дела до того, что люди убивают друг друга на песке.
Она резко выдохнула и отвела взгляд. Эмоции — роскошь, которую она не могла себе позволить.
«Клерик, — её голос был ровным и твёрдым. — Какая следующая остановка?»
Элиан, словно не заметив её резкости, охотно ответил:
«Город Феклес, госпожа Найсия. Первый икассийский форпост за перевалом. Там мы пополним запасы еды и сменим лошадей. Долго не задержимся — часа два, не больше. Затем двинемся дальше, на Тодуну. А оттуда, вдоль Великого залива, прямым трактом до Хольсбурга. Её Величество уже уведомлена о нашем приближении и ждёт встречи с нетерпением.»
Рори, всё ещё находящийся под впечатлением от дельфинов и моря, вдруг спросил:
«Элиан… а какая она? Королева Агия? Вы её видели?»
Найсия, до этого собиравшаяся прервать расспросы, неожиданно для себя промолчала. Ей тоже… было интересно. Она слышала об Агии лишь в докладах разведки и в проклятиях ветеранов проигранной войны. Никто не описывал её как человека.
Элиан на мгновение задумался, подбирая слова. Его лицо приняло мечтательное, почти благоговейное выражение.
«Видеть — не имел чести лично. Но весь двор, все, кто приближен к ней, говорят в один голос. Её Величество императрицу Агию можно по праву назвать самой красивой женщиной во всей Икассии. Более того — во всём Линлайфе, — поправился он. — У неё длинные, слегка вьющиеся волосы цвета спелой пшеницы, такие светлые, что кажутся сотканными из солнечного света. Глаза — карие, с прищуром, в котором читается одновременно и мудрость столетий, и озорство юной девушки. Губы — тонкие, но не от суровости, а от врождённого благородства. Кожа белоснежная, словно фарфоровая, будто сияющая изнутри. И при всей этой небесной красоте… — он сделал паузу, — она не обделена умом. Более того, её ум — острее любого меча. Она держит Икассию в своих руках. Жёстко, но мягко. Как укротительница держит дикого зверя на шёлковом поводке. Никто не смеет перечить ей, но никто и не чувствует себя угнетённым. Это редкий дар.»
Он замолчал. Рори слушал, раскрыв рот. Даже Найсия, при всём её скептицизме, не нашлась, что возразить. Образ получился слишком цельным, слишком совершенным.
Слишком сладким, — подумала Найсия про себя. — Слишком… приторным, чтобы быть правдой.
Но вслух она ничего не сказала. Только перевела взгляд с клерика на море, с моря — на спящий вдалеке Дельфиний остров, и снова — на спокойное, ясное небо Икассии. Здесь, на чужой земле, даже красота казалась ей подозрительной.
А караван, мерно поскрипывая колёсами, продолжал свой путь на север, оставляя за спиной лазурные волны Дельского моря и унося в своём чреве наследника афирдского престола, для которого это утро стало первым утром настоящего, живого чуда.
Феклес встретил путников утренней суетой. Город был невелик, но опрятен: мощеные улицы расходились лучами от центральной площади, дома из светлого камня с плоскими крышами тянулись вдоль ровных линий, а колоннады у административных зданий напоминали о былом величии империи. Люди здесь одевались проще, чем в столице — добротные шерстяные туники, кожаные жилеты, грубые башмаки. Крестьяне, ремесленники, мелкие торговцы. Но даже в этой простоте чувствовалась имперская выучка: никто не суетился попусту, каждый знал свое место.
Элиан с эскортом отправился на имперскую конюшню менять лошадей и закупать провиант. Афель, один из икассийских слуг, подошел к Найсии, пока та разминала затекшие после долгой дороги плечи.
«Госпожа, — сказал он почтительно, — мы задержимся здесь на пару часов. Лошадей вывели в поле на откорм, им нужен отдых перед перевалом».
Найсия кивнула, бросив взгляд на повозку, где Рори с жадным любопытством разглядывал город через окно.
«Что тут можно посмотреть? Город незнакомый, а цесаревичу нужны впечатления».
Афель улыбнулся — добродушно, как человек, который гордится своим краем.
«Феклес невелик, госпожа. Но у нас есть хороший рынок на восточной окраине, там можно найти диковинные вещи с севера. И несколько парков. Вон там, — он махнул рукой в сторону возвышенности, — небольшой сквер с кипарисами. С него открывается отличный вид на город и предгорья».
Рори, услышав это, оживился. Он высунулся из окна, его алые волосы рассыпались по плечам.
«Найсия, можно? Пожалуйста! Я хочу пройтись, посмотреть, как живут люди в другой стране. Я же никогда… никогда не был за пределами Афирды».
Найсия вздохнула. Строгость боролась в ней с пониманием. Она знала, что каждое движение, каждый шаг даются ему с трудом. Но видела и другое — как загораются его глаза при виде нового, как расправляются плечи, когда он чувствует себя не просто больным принцем, а путешественником.
«Хорошо, — сказала она твердо. — Но сначала ты приведешь себя в порядок. Настоящий порядок. Я не позволю тебе позорить Афирду перед этими людьми, являясь к ним с космами, в которых птицы гнезда вьют».
Рори с готовностью закивал.
Минут двадцать они провели в повозке. Найсия, действуя умело и бережно, распутала его длинные алые пряди, расчесала их до блеска и заплела в аккуратную, но не тугую косу, чтобы не тянула голову. Затем помогла сменить дорожную одежду на чистую, хотя и простую, тунику и светлый льняной плащ. Рори в этом наряде выглядел почти обычным юношей, если бы не болезненная бледность и не эта королевская грива, выдающая его происхождение.
Наконец они выбрались наружу. Рори оперся на руку Найсии, делая первые шаги по мостовой Феклеса. Ноги дрожали, но он упрямо шел вперед, впитывая новые запахи, звуки, краски.
Сквер на возвышенности оказался именно таким, как описывал Афель. Узкие дорожки, вымощенные светлым камнем, вились между аккуратными клумбами и рядами стройных кипарисов. По краям стояли скамьи из потемневшего дерева, а с небольшой смотровой площадки открывался вид на весь город: черепичные крыши, шпиль ратуши, далекие горные вершины на горизонте.
Найсия остановилась у края площадки, невольно залюбовавшись. Она столько раз бывала в этих краях, но всегда — походным маршем, с картой в руках и мыслями о выживании. Видеть этот город мирным, дышащим утренней ленью, было… странно. Почти неправильно.
Рори тоже молчал, но по другой причине. Он просто смотрел. Смотрел и запоминал.
Минут пять они стояли так, наслаждаясь тишиной. А затем тишину нарушил легкий топот маленьких ног по камню.
«Aumastas Kari!» — раздалось у Рори за спиной.
Он обернулся. Перед ним стояла девочка. Примерно его возраста, чуть ниже ростом, с живыми карими глазами и темными волосами, заплетенными в две смешные косички. Одежда на ней была простой, но опрятной: светлое платье с вышивкой у ворота, кожаные сандалии.
Рори замешкался. Слова прозвучали незнакомо, но интонация была явно приветственной. Он вспомнил уроки отца о том, что уважение к чужим обычаям — признак достоинства. И ответил так, как умел, на родном языке асто:
«Amstus… kit…»
Он запнулся, понимая, что коверкает собственное приветствие от волнения. Девочка звонко рассмеялась — но не обидно, а скорее радостно.
«Ой, прости-прости! — тут же сказала она на чистом таркарни, всеобщем языке. — Это у нас такая семейная традиция. Папа говорит, что с иноземцами надо здороваться на их родном языке, чтобы они чувствовали себя желанными гостями. Но я… я просто увидела тебя и забыла, что не все понимают по-нашему!»
Рори выдохнул с облегчением и улыбнулся в ответ.
«Ничего страшного. Я… я просто не сразу понял. Твое приветствие прозвучало красиво».
«Правда? — девочка просияла. — Спасибо большое.. Ой, хочу спросить, а ты откуда такой? Я тут всех местных знаю, а тебя никогда не видела. И почему ты такой… — она запнулась, подбирая слово, — худой? Ты болеешь?»
Рори слегка смутился, но врать не хотелось.
«Я из Афирды. Издалека. А болею… да, болею. Давно уже. «Белая Гостья», так у нас называют».
Девочка понимающе кивнула, без тени той неловкости, которая часто возникала у взрослых.
«А, знаю. У нас в деревне один старик тоже таким болел. Его травами лечили, с горными сборами. Он поправился. Правда, кашляет до сих пор, но живет. А вы в Феклес за лекарями?»
«Дальше, — Рори кивнул куда-то на север. — В Хольсбург. Там говорят, могут помочь».
«В столицу? — глаза девочки расширились. — Ого! Я в столице ни разу не была. Папа говорит, что там слишком много важных людей и все такие… надутые. А здесь лучше. Здесь люди проще. Хотя город у нас тоже красивый, правда?»
«Очень, — искренне ответил Рори. — Я никогда не видел такого. У нас в Марбрусе все строже, камни серые, везде казармы. А здесь… солнце по-другому светит. И кипарисы эти…»
«Хочешь, я тебе сад покажу? Там дальше фонтаны есть и скамейки под деревьями. Можно посидеть, — предложила Айар и тут же спохватилась: — Ой, а это твоя мама? — она покосилась на Найсию, стоящую чуть поодаль с каменным лицом.
«Нет, — Рори улыбнулся. — Это Найсия. Моя… охрана и наставница. Самая лучшая».
Собеседница принца понимающе кивнула и вдруг сделала реверанс в сторону воительницы, снова заговорив на икассийском:
«Aumastas Kari, госпожа охрана!»
Найсия, не ожидавшая такого, слегка опешила. Но в уголках ее строгих губ дрогнула едва заметная усмешка.
«Приветствую, дитя. Только не называй меня «госпожой охраной». Просто Найсия».
Она хотела добавить что-то еще, но в этот момент к ним быстрым, но спокойным шагом приблизился мужчина. Высокий, широкоплечий, с такими же карими глазами, как у девочки, и темными волосами, тронутыми сединой на висках. Одет просто, но добротно: кожаная куртка поверх льняной рубахи, походные штаны, на поясе — длинный кинжал в потертых ножнах. Лицо суровое, обветренное, но при взгляде на дочь смягчается.
«Айар, — позвал он мягко, но с той отеческой интонацией, которая не терпит возражений. — Сколько раз говорить: не убегай далеко. Я только зазевался, а тебя уже и след простыл».
Он подошел ближе и только тогда заметил спутников дочери. Его взгляд скользнул по Рори — с легким любопытством, задержался на алых волосах — и переместился на Найсию. И в ту же секунду что-то неуловимо изменилось в его позе. Плечи чуть напряглись, рука машинально дернулась к поясу, но замерла на полпути.
Мужчина выдохнул, взял себя в руки и, глядя прямо на них, произнес на икассийском:
«Aumastas Kari, иноземцы. Простите мою дочь, если она вас потревожила, уж любит она новые знакомства заводить хе-хе».
Найсия ответила мгновенно, на чистом асто, глядя ему прямо в глаза:
«Amstus kit, уважаемый отец. Никакой тревоги. Дети есть дети».
Их взгляды встретились. Секунда. Две. В воздухе будто проскочила искра — узнавание, опасность, готовность.
«Мы не встречались раньше?» — спросил мужчина ровным голосом, но в этом вопросе сквозило нечто большее, чем простое любопытство.
Найсия ответила как отрезала:
«Нет».
Ложь была очевидна им обоим. Но и правда была невозможна. Не здесь. Не сейчас. Не перед детьми.
Мужчина кивнул, принимая правила игры. Его рука расслабилась.
«Тогда доброго пути вам иноземцы. Айар, нам пора».
Девочка надула губы, но спорить с отцом не посмела. Она повернулась к Рори, ее лицо снова озарила улыбка.
«Приятно было познакомиться, иноземец! Меня Айар зовут. А тебя?»
«Рори», — тихо ответил он.
«Рори, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Красивое, как у принца. Удачи тебе в столице! И поправляйся Рори!»
Она схватила отца за руку и пошла рядом с ним по дорожке, но на прощание обернулась и помахала. Рори помахал в ответ, провожая их взглядом.
Когда они скрылись за кипарисами, Найсия перевела дух. Ее ладонь, незаметно сжимавшая рукоять меча, медленно разжалась.
«Найсия, — тихо спросил Рори, не оборачиваясь. — Ты знаешь его?»
Она помолчала. Потом ответила, глядя в ту сторону, где скрылись отец и дочь:
«Знать не знаю. Но чую, что встречались. И чую, что это была не мирная встреча. Хорошо, что он тоже умеет держать себя в руках. Ради дочери».
Она перевела взгляд на Рори.
«Пойдем. Нагулялся?»
Рори кивнул, но в его глазах все еще плясали отблески утреннего солнца и теплоты случайного знакомства.
«Да. Пойдем. Но… Найсия, а ведь здесь, в Икассии, тоже есть хорошие люди. Правда?»
Найсия не ответила. Она лишь крепче взяла его под руку и повела обратно к повозке, оставив вопрос висеть в воздухе вместе с ароматом кипарисов и далеким шумом города.
Солнце клонилось к зениту, когда Айар и её отец неспешно шли по тенистой аллее вниз, к центру города. Девочка то и дело подпрыгивала, стараясь наступать только на светлые плиты, и, наконец, не выдержала:
«Пап, а ты её правда не узнал? Ту высокую тётеньку, с мечом? Ну, «госпожу охрану» Рори?»
Отец шёл молча, глядя прямо перед собой. На его лице застыло то особенное выражение, которое появлялось у него, когда он пытался разглядеть в тумане памяти давно ушедшие образы.
«Знаешь, дочка… лицо у неё действительно знакомое. Очень. Но где я его видел… хоть убей, не припомню. Давно это было. Очень давно».
Айар хитро прищурилась, точь-в-точь как мать в минуты догадок:
«А может, ты с ней в армии встречался? Ты же служил раньше, на границе. Может, она тоже была солдатом?»
Отец остановился, посмотрел на неё и вдруг улыбнулся — той усталой, но тёплой улыбкой, от которой морщинки у глаз становились глубже.
«Может, и так, дочка. Всё может быть. Солдатская память — штука хитрая. Она помнит лица, но часто забывает, при каких обстоятельствах их видела. А иногда и лучше забыть». Он потрепал её по голове. «Пойдём. Мать, небось, уже заждалась».
Они пошли дальше, и вскоре их фигуры растворились в уличной толпе.
Рынок Феклеса гудел, как растревоженный улей. Рори никогда не видел ничего подобного. В Марорусе, конечно, тоже были рынки, но он читал о них только в книгах. Здесь же пахло пряностями, вяленой рыбой, кожей и ещё сотней неопознаваемых ароматов. Кричали зазывалы, перекликались покупатели, где-то ржал ослик, недовольный своей поклажей.
«Найсия, смотри! — Рори дёрнул воительницу за рукав, указывая на лавку, над которой красовалась яркая вывеска. — «Товары из-за северных рубежей, прямиком из Фалйорка!» Можно? Пожалуйста! Это же… это же единственный шанс увидеть что-то такое! Я в жизни…»
Найсия нахмурилась, бросив взгляд на солнце, неумолимо ползущее к зениту.
«Времени почти нет, Рори. Нам нужно возвращаться».
«Всего на минуточку! — взмолился он. — Я хочу купить подарки братьям и отцу. Я никогда ничего им не дарил… сам. А тут такое!»
Найсия посмотрела на его умоляющее лицо, на эти горящие глаза, и сдалась. В который раз за последние дни.
«Десять минут, — отчеканила она. — Ни секундой больше. И чтобы я тебя видела».
Они подошли к прилавку. За ним стоял мужчина средних лет, с узкими, чуть прищуренными глазами и короткими чёрными волосами. Одежда его разительно отличалась от всего, что Рори видел в Феклесе: плотная, тёмная, с меховой оторочкой на вороте и странными узорами, вышитыми грубой нитью.
«Добрый день, добрый день! — заговорил продавец на таркарни с лёгким, незнакомым акцентом. — Что интересует таких почётных гостей?»
Рори смотрел на прилавок, не в силах отвести взгляд. Чего тут только не было! Ожерелья из огромных, жёлтых от времени зубов, похожих на медвежьи. Кристалл невероятной чистоты, огранённый в форме застывшей снежинки. Амулеты с рунами, вырезанными на тёмном дереве. Шкурки — белые, пушистые, с серебристым отливом. Стопки карт, потрёпанные книги в кожаных переплётах. И оружие — кривые ножи, лёгкие топорики, а на задней стене, прямо за спиной продавца, висел меч.
«Всё это… — выдохнул Рори. — Всё это правда оттуда? Из той самой страны, о которой никто не знает?»
Продавец расплылся в хитрой улыбке.
«Всё, что видите, молодой господин, — стопроцентный подлинник. Лично отобранное, лично доставленное. Север, он далеко, но для тех, кто знает дорогу, он щедр».
Рори засмотрелся на кристалл-снежинку, и у него вырвалось тихое:
«Вот бы узнать про всё это…»
Продавец склонил голову, делая вид, что не расслышал, но Найсия, поняв намёк, вмешалась:
«Господин Рори желает услышать, откуда это и что за страна такая. Просветите нас, если не жалко».
В мужчине мгновенно проснулся тот самый шарм бывалого торговца. Он откинулся назад, довольно потирая руки.
«Для такого ценителя и, — он покосился на Найсию, — красавицы с мечом — информация бесплатна».
Найсия и Рори переглянулись с одинаковым комическим выражением: «Он что, серьёзно? С нас за три слова деньги взять хотел? Вот скряга!»
Продавец, не замечая этой пантомимы, начал вещать:
«Страна эта, господа хорошие, — огромный неизведанный край. Леса там стоят такие, что наши сосны перед ними — трава. Ели подпирают небо, и снег лежит круглый год. Почти круглый. Морозы стоят такие, что дыхание замерзает на лету и падает сосульками. Сами местные живут в основном на побережье, где климат помягче. А внутри… — он понизил голос, — там легенды ходят. Будто в тундровых степях, бескрайних, как море, живут колдуны. Они будто бы самим холодом управляют, чтобы их никто не нашёл. Туманы насылают, метели. Скрывают своё существование. Но это, конечно, сказки. Никто точно не знает».
Рори слушал, затаив дыхание.
«А попасть туда можно?»
Продавец хмыкнул.
«В том-то и дело, что нет. Дальше Фалйорка никого не пускают. Наёмники на заставе всем уши прожужжали: дальше, мол, бесплодный край с дикими тварями, не суйтесь. А кто сунется — не возвращается. — Он вдруг хитро прищурился. — Хотя один мой знакомый, наёмник, всё же бывал. Путешествовал по тем местам. Жил там даже некоторое время, с женой. Почему — не говорит. Но женушка у него была… странная. Не из Линлайфа. Смуглая кожа, глаза красные, как угли. Я таких никогда не видел. И никто не видел».
Найсия, до этого стоявшая с каменным лицом, вдруг удивлённо вскинула бровь.
«Красные глаза? Смуглая кожа? Никогда о таком народе не слышала. Да что там — даже похожих не встречала».
«Вот и я о том, госпожа, — кивнул продавец. — Тайна, покрытая мраком. Но товары, — он мгновенно переключился обратно в режим торговца, — товары настоящие! Амулеты, книги, карты… А вот, — он проследил за взглядом Найсии, который уже в пятый раз скользнул по мечу у него за спиной, — вижу, госпожа оценила экземпляр?»
Он ловко снял меч со стены и положил на прилавок. Это было нечто впечатляющее: широкий, тяжёлый клинок, обоюдоострый, длиной почти с Рори ростом. На гарде, искусно выкованной, поблёскивал крупный сапфир. Меч выглядел одновременно изящным и смертоносным.
Найсия взяла его в руки, и глаза её загорелись тем особенным огнём, который зажигался только при виде хорошего оружия.
«Игрушка… — выдохнула она почти нежно. — Большая, острая. И чтобы с задачей справлялась. Люблю такие».
Она покрутила меч, оценивая баланс, и вдруг, с тем самым дерзким, но обаятельным шармом, который так не вязался с её суровым обликом, спросила:
«Сколько?»
Продавец, видимо, почуяв добычу, расплылся в самой сладкой улыбке.
«Для вас, госпожа, уникальное предложение. Всего двадцать тысяч далгов».
Повисла тишина. Та самая, гробовая, которая обычно предшествует буре.
Найсия медленно опустила меч. Её лицо не выражало ничего. А потом она резко, с неожиданной комплекцией и скоростью, схватила беднягу за ворот и начала трясти, как грушу.
«ДА ТЫ ОХРЕНЕЛ, ТОРГАШ?! — заорала она на весь рынок. — ГРАБЁЖ СРЕДИ БЕЛА ДНЯ?! Это три моих месячных жалованья! За такие деньги я семь таких мечей куплю, не хуже качеством! Ты где цены видел такие, в своём Фалйорке?!»
Продавец побледнел и затрясся вместе с ней. Прохожие оборачивались, кто-то хихикал, кто-то с интересом наблюдал за представлением.
«Госпожа! Госпожа, умоляю! — заверещал он. — Ошибся! Ошибся я! Пять… пятнадцать… ой, десять! Десять тысяч!»
«Десять?! — Найсия тряхнула его ещё раз. — Да за десять я тебе этот меч в одно место засуну!»
«Девять! Девять пятьсот! Последняя цена! Честное слово, себе в убыток!»
Найсия резко остановилась, поставила продавца на место и поправила его ворот. На её лице сияла довольная, почти горделивая улыбка.
«Вот это другой разговор дорогуша. По рукам». Похлопала она его по плечу.
Она вытащила кошель и отсчитала монеты. Продавец, всё ещё бледный, дрожащей рукой протянул ей меч. Рори, который всё это время стоял с открытым ртом, наконец пришёл в себя и поспешил сгладить неловкость.
«Простите её, пожалуйста, — сказал он тихо, доставая свой кошель. — Моя наставница… она очень эмоциональна, когда речь об оружии. Я бы хотел кое-что купить. Для братьев и отца».
Он выбрал подарки тщательно, с любовью: Кемиру — тонкий, как бритва, кинжал в простых ножнах; Манри — книгу о северной флоре и фауне, с засушенными листьями между страниц; Кадлеру — маленький амулет, похожий на ловец снов, но не больше ногтя, для удачи в бою. А отцу — новый кожаный ремень, широкий, с тиснёным узором, который отлично подошёл бы к парадному костюму.
Расплатившись и ещё раз извинившись за Найсию, герои покинули лавку. Продавец долго смотрел им вслед, потом пересчитал монеты и, убедившись, что их хватит и на новый прилавок, и на ужин, довольно хмыкнул «А интересный юноша я вам скажу...».
По пути обратно Рори задумчиво молчал, перебирая в памяти рассказ о загадочной северной стране. Тундра, колдуны, смуглая красноглазая женщина… Мир оказался куда огромнее и таинственнее, чем он мог представить.
«Найсия, — наконец спросил он, — а как ты думаешь… вот я вылечусь, вырасту… может, я когда-нибудь попаду туда? В эту страну?»
Найсия, всё ещё любовно поглаживающая рукоять нового меча, покосилась на него сверху вниз.
«Всё в твоих руках, Рори. Если это твоя мечта — значит, попадёшь. Но сначала — вылечись и вырасти. А там хоть на край света. Хоть к этим колдунам в тундру. Я тебя прикрою».
Рори улыбнулся и кивнул. Они шли сквозь толпу, два очень разных человека, но в этот момент — удивительно близких. Время поджимало, до отъезда оставалось не больше получаса, но эти полчаса принадлежали только им. И новому мечу, и подаркам для родных, и тихой, светлой надежде на будущее.
Два с половиной дня минуло с тех пор, как северные ворота Марбруса поглотили последнюю повозку каравана. Дворец, всегда полный жизни, воинского гула и топота ног, словно притих. Тишина эта была особой — не благословенной, а тягучей, словно в доме, откуда уехал самый младший, самый хрупкий, и без его тихого присутствия всё стало чуточку пустым.
Но жизнь не стояла. Ни дворцовая, ни городская. Дела текли своим чередом.
Солнце заглядывало в высокие окна восточного коридора, расчерчивая каменный пол тёплыми золотыми прямоугольниками. Идиллию нарушал тяжёлый топот и сдавленные крики.
«— А ну стой, Кадлер!» — Манри, с растрёпанными тёмно-бордовыми волосами и горящим азартом в глазах, нёсся по коридору. Впереди него, ловко лавируя между колоннами, улепётывал Кадлер. Под мышкой у старшего из средних братьев были зажаты три огромных фолианта в тяжёлых кожаных переплётах, чьи страницы жалобно шелестели при каждом прыжке.
«— Не догонишь, умник! — весело крикнул Кадлер через плечо. Он явно наслаждался погоней.
«— Верни книги, балбес! — Манри, хоть и уступал брату в физической мощи, был быстрее и изворотливее. — Ты же их даже не читаешь! Ты их как мишени для метания ножей используешь!
«— А что такого? — Кадлер, не сбавляя хода, ловко перепрыгнул через низкую скамью. — Они твёрдые, тяжёлые. Отлично ставят удар! И метать ножи удобно — впиваются красиво! А ты их уже по сто раз перечитал, не жалко же!
«— Мне плевать, сколько я их читал! — Манри начинал закипать. — Это книги! Знания! Мы, конечно, раса воинов, но без знаний любой воин превращается просто в мясо с мечом, которое умеет только орать и махать!
«— Ой, да ладно тебе, философ...»
Их забег завершился внезапно и жёстко. На очередном повороте Кадлер, увлёкшись перепалкой, не успел затормозить и со всего маху врезался во что-то твёрдое, неподвижное и очень знакомое. Манри, летевший следом по инерции, врезался в Кадлера.
Оба брата с глухим стуком рухнули на пол, перемешавшись в кучу из рук, ног, растрёпанных волос и выпавших фолиантов. Над ними возвышалась фигура Кемира. Старший брат стоял незыблемо, как скала среди бушующего моря. Даже не покачнулся.
Он окинул их взглядом — тем особым, старшим братским взглядом, в котором смешались усталость, лёгкое раздражение и тень снисходительности. И, кажется, едва заметная усмешка в уголках губ.
«— Вам обоим делать нечего? — спросил он ровно, даже чуть насмешливо.
Кадлер, потирая ушибленный лоб, виновато уставился на брата. Манри, более ловкий, уже поднялся и начал собирать разлетевшиеся книги, бормоча под нос проклятия в адрес «некоторых недоумков, не ценящих печатное слово».
«— Мы просто... — начал было Кадлер.
«— Просто решили проверить твою реакцию, — перебил его Манри, поднимаясь с охапкой фолиантов. — Ты не против? А заодно и прочность твоего живота. Весьма впечатляет, кстати.
Кемир хмыкнул, но ответить не успел. Из-за двери кабинета, находившейся прямо за его спиной, раздался низкий, властный голос, не терпящий отлагательств:
«— Кемир. Зайди ко мне.
Кемир бросил на братьев прощальный взгляд, который яснее всяких слов говорил: «Ведите себя прилично, не позорьтесь», — и, развернувшись, скрылся за дверью. Та затворилась с мягким, но окончательным стуком.
Манри и Кадлер остались в коридоре вдвоём. Кадлер поднялся, отряхивая штаны и потирая ушибленный локоть. Манри прижимал к груди спасённые книги, поглаживая потёртые корешки, словно любимых питомцев.
«— Слышал, что старший сказал? — ядовито заметил Манри, сдувая пылинку с одного из фолиантов. — «Вам обоим делать нечего?» И ведь прав, между прочим. Особенно в твоём случае.
«— А тебе самому? — парировал Кадлер. — Носишься за мной как угорелый из-за каких-то книжек, которые тебе всю жизнь не перечитать. Занялся бы чем полезным. Например... ну не знаю... мечом помахать? Или на плац сходить, пока старший занят?
«— Мечом я помахаю, когда захочу, — Манри прищурился, и в его глазах загорелся тот самый хитрый огонёк, который появлялся у него при рождении очередной идеи. — А знаешь что? Я и так собирался заняться делом. На днях нашёл одну поляну. Километрах в трёх от западной стены, у ручья, прямо перед спуском в низину. Красиво, тихо, птицы поют, и ветер совсем не достаёт, и такой приятный шелест черных елей, аж слух ласкает. Хочу выбраться на природу, развеяться. Отдохнуть от дворцовой духоты и от некоторых... неразумных родственников. — Он сделал паузу, внимательно глядя на брата. «— И, если хочешь, могу взять тебя с собой. Если, конечно, ты не против провести время не в казарме и не за дракой с манекенами, а в приличной компании.
Кадлер удивлённо вскинул бровь. Подозрение на его лице боролось с любопытством.
«— Ты? Зовёшь меня? На природу? Просто так? Без подвоха?
«— Ага. Без подвоха. Думаю, лучше, чем тухнуть в четырёх стенах и гонять друг друга по коридорам, как малые дети. Ты как?
Кадлер задумался. Его кулаки, всё ещё сжимавшиеся от нерастраченной энергии, медленно разжались. Он оглядел пустой коридор, прислушался к тишине, которая стала такой привычной за последние дни, и кивнул.
«— А знаешь... а давай. Действительно, делать нечего. Рори нет, тишина эта дурацкая давит на уши, Кемир с отцом дела решают, а мне только и остаётся что по стенам бегать. Пойдём. Только с условием.
«— Каким? — насторожился Манри.»
«— Без твоих заумных разговоров про стратегию, про политику и про то, как правильно чистить рыбу с научной точки зрения. Просто посидим, как нормальные люди. Ну или как нормальные братья.
«— Без заумных, — усмехнулся Манри. — Обещаю. Только ты тогда без своих идей про «давай проверим, кто дальше кинет камень» и «а слабо переплыть ручей в одежде».
«— Идёт, — Кадлер довольно осклабился.»
Они ударили по рукам. Довольные друг другом и внезапным перемирием, братья разошлись по своим покоям — готовиться к небольшому походу, который обещал стать если не грандиозным приключением, то хотя бы достойным способом скоротать время в отсутствие младшего.
В кабинете Энри пахло воском, старой бумагой и едва уловимым дымком от погасшей свечи. Король сидел за массивным столом, перед ним была разложена подробная карта окрестностей Мароруса. Когда Кемир вошёл и бесшумно прикрыл за собой дверь, Энри поднял взгляд. В этом взгляде, как верно подметил бы любой наблюдатель, смешались усталость правителя, груз забот и та особая, глубинная тревога, которая бывает только у отцов, чьи дети далеко.
«— Ты звал меня, отец? — Кемир подошёл ближе, остановившись у края стола. Голос его был ровен, выдержан, как и подобает старшему наследнику, но в нём чувствовалась готовность к любому приказу.
«— Звал, — Энри кивнул на стул напротив. — Садись. Дело есть, и не терпящее отлагательств.»
Кемир сел, выжидающе глядя на отца. Его руки спокойно легли на колени, но взгляд уже скользил по карте, отмечая знакомые и не очень ориентиры.
«— В окрестностях начали появляться... странные места, — начал Энри без предисловий, сразу переходя к сути. — Магические аномальные зоны. Пока их немного, но они есть, и их становится больше. Могут пагубно влиять на окружающую среду — траву, деревья, воду. На животных, если те забредут слишком далеко. И на людей, конечно, если люди окажутся достаточно глупы, чтобы сунуться внутрь.
«— Что от меня требуется? — коротко спросил Кемир. Без лишних вопросов, без эмоций — только дело.»
Энри развернул карту поудобнее и ткнул пальцем в точку к северо-западу от столицы, у самого Чёрного леса, там, где на карте был нарисован схематичный перелесок и извилина реки.
«— Вот самая ближайшая. До неё от города меньше дня пути. Твоя задача — отправиться туда с десятком проверенных воинов, исследовать зону, оценить степень опасности и по возможности оцепить, чтобы ни один любопытный дурак туда не сунулся. Никого не подпускать. Если увидишь что-то необычное — запомни, зарисуй, доложи лично мне. Вмешиваться, только если увидишь прямую угрозу для жизни — чужой или своей.
Кемир кивнул, мысленно уже составляя список необходимого снаряжения и прикидывая, кого из воинов стоит взять.
«— Примусь сегодня же, к вечеру выдвинусь. Но... — он поднял глаза на отца, и в его взгляде мелькнуло искреннее любопытство, — что это такое, эти зоны? Я слышал обрывки разговоров, но толком никто не объяснял. И откуда они берутся?
Энри откинулся на спинку кресла, и на миг показалось, что он стал старше, тяжелее. В его глазах появилось то далёкое, задумчивое выражение, которое бывает у людей, вспоминающих старые, полузабытые легенды, слышанные в детстве.
«— Это территории с повышенной концентрацией божьей энергии, — сказал он негромко. — Обычно они малозаметны, почти неощутимы. Пройдёшь мимо — и не заметишь. Но чем дольше такая зона остаётся без внимания, тем сильнее в ней скапливается сила. Энергия эта может впитаться в какой-нибудь предмет — камень, дерево, ручей, даже в живое существо. И тогда... тогда начинаются чудеса. Или беды. Смотря кому и как повезёт, и что за существо туда попадёт.
«— Божья? — Кемир нахмурился, его брови сошлись на переносице. — То есть божественная? Отец... разве в Лэндлайфе были боги? Настоящие, из плоти и крови? Не легенды, не выдумки для детей?
Энри помолчал. Пальцы его машинально поглаживали край карты, теребя чуть потёртый пергамент.
«— Есть одна старая легенда, Кемир. Очень старая. О древнем городе под названием Аркейна. Говорят, он стоял там, где сейчас лишь пустоши, пепел и ветер гуляет среди развалин, которые никто не может найти. И постигла его великая катастрофа. Из-за богов. Из-за их... присутствия. Или гнева. Или просто игры — никто уже не знает, слишком много времени прошло. — Он вздохнул, и в этом вздохе было что-то от усталости человека, который знает, как мало на самом деле знает. «— Я знаю только часть этой легенды, обрывки, которые передавали от отца к сыну. И даже не уверен, правда это или вымысел, красивая сказка для непослушных детей. Но зоны эти — реальны. Они есть, я сам видел следы одной много лет назад. И с ними надо работать, пока они не стали угрозой.
Кемир вгляделся в лицо отца. Под привычной маской строгости, под сосредоточенностью правителя угадывалось что-то ещё. То самое, что Кемир, как старший сын, научился читать давно, ещё в детстве, когда отец впервые взял его на совет.
«— Отец... всё в порядке? Ты какой-то... другой сегодня. Словно не здесь.»
Энри усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, скорее усталой.
«— Всё в порядке, Кемир. Просто... волнуюсь. За Рори. Далеко он, один, с этой непонятной свитой, с лекарями, которых мы не знаем. Всё ли будет хорошо? Доедет ли? Вылечат ли? Вернётся ли?»
Кемир на мгновение задумался, подбирая слова, которые могли бы успокоить, а потом твёрдо сказал:
«— Думаю, беспокоиться не стоит. С ним же Найсия. Лучшей охраны и наставницы не придумать. Если кто рискнёт сунуться или задумает недоброе — пожалеет, что родился на свет. Она его в обиду не даст. Всё будет в порядке, отец.
«— Знаю, — кивнул Энри. — Умом понимаю. Но сердце не обманешь, сын. Предчувствие у меня... странное. Насчёт этой поездки. И этого лекаря, который появился неизвестно откуда.
«— Элиана? — Кемир согласно кивнул, его лицо стало чуть жёстче. — Да, мутный он. Слишком гладкий, слишком всё знает, слишком вовремя появился. В списках приглашённых не значился, откуда взялся — никто толком не объяснил. Но Найсия за ним приглядывает. Она тоже не доверяет, я видел. Она вообще мало кому доверяет, а уж чужакам тем более. Так что... остаётся только надеяться. И ждать вестей.
«— Остаётся только надеяться, — эхом повторил Энри.»
Они замолчали. В кабинете повисла та особенная, густая тишина, которая бывает, когда два близких человека думают об одном и том же, но не говорят об этом вслух, потому что слова здесь бессильны. Где-то далеко, за стенами дворца, за горными хребтами, по пыльным дорогам Икассии ехал маленький караван, унося на север самое дорогое, что у них было. А здесь, в Марорусе, жизнь продолжалась. Своим чередом. С тревогами, делами, братскими ссорами и примирениями, и тихой, никогда не затихающей надеждой на лучшее.
Кемир поднялся, собираясь уходить, но у двери задержался и обернулся:
«— Я отправлюсь, как только соберу людей. Вернусь с известиями, отец.»
Энри кивнул, не поднимая глаз от карты, но в этом кивке было всё: и одобрение, и доверие, и та самая отцовская гордость, которую он редко показывал, но которая всегда жила в его сердце.
Спустя некоторое время..
Солнце стояло уже высоко, заливая улицы Марбруса тёплым полуденным светом. Манри и Кадлер неторопливо шли через рыночную площадь, лавируя между прилавками и покупателями. Кадлер нёс небольшую плетёную корзину, куда они уже успели сложить вяленое мясо, круг сыра и краюху свежего хлеба.
«— И всё-таки, — Кадлер покосился на брата, — чего это тебя понесло именно к Чёрному лесу? Места вокруг города мало? Или там прогулки по дымной траве нынче в моде?
Манри закатил глаза, но в его голосе не было раздражения — скорее привычная снисходительность к братским шуткам.
«— Во-первых, это не Чёрный лес, а просто лес за восточным склоном. Чёрный лес дальше, за рекой. А во-вторых, я же говорю — нашёл там поляну пару недель назад. Красиво невероятно: ручей, цветы, солнце пятнами сквозь листву. И тишина. Никто не орёт, не марширует, не стучит оружием. Думал, схожу один, но одному скучно, а ты, — он ткнул Кадлера локтем в бок, — хоть и шумный, но компания терпимая.
«— Ого, комплимент от самого Манри Алого! — Кадлер театрально прижал руку к сердцу. — Запишу в свой личный летописный свиток.»
Они рассмеялись. Кадлер закинул руки за голову, лениво оглядывая улицу, и вдруг его взгляд стал задумчивым.
«— Слушай, Манри, а куда это Кемир каждый день пропадает? Ровно в полдень уходит, и до трёх его нет. Ты не замечал?
Манри пожал плечами, поправляя съехавшую с плеча лямку сумки.
«— Ну, мало ли. Тренируется где-нибудь. Или читает в библиотеке. Он же у нас образцовый наследник, всё по расписанию.
«— Тренируется... — Кадлер скептически скривился. — Читает... Да он и так тренируется с утра до ночи, а книжек за всю жизнь прочёл больше, чем ты, хотя ты у нас тут умник. Но тут другое. Он же суперправильный, да? Но душа-то отдыхать должна. Может, у него появилось какое-то... ну, знаешь... увлечение?
Манри резко остановился и уставился на брата. В его глазах заплясали смешинки.
«— Ты хочешь сказать... что старший братец ходит к девице? Втайне от всех? Кемир? Наш Кемир, который считает, что поцелуи — это негигиенично, а объятия — нарушение личного пространства?
«— А почему нет? — Кадлер расплылся в довольной ухмылке. — Ему же через месяц шестнадцать. Взрослый уже парень. Может, и подыскал себе какую-нибудь красотку. Ну, знаешь, как в тех старых балладах, которые Рори любит читать: «И встретил он девицу красную, и сердце его ёкнуло...»
«— Ты сейчас цитируешь Рорины книжки? — Манри притворно ужаснулся. — Кадлер, ты перегрелся на солнце... Признавайся, сколько книг ты успел прочитать, пока я не видел?
«— Да ну тебя, — отмахнулся Кадлер, но потом его лицо стало хитрым. — Слушай... а сколько сейчас времени?
Манри глянул на солнце, прикидывая.
«— Где-то полдень с третью. А что? Мы вышли около...
Он не договорил. Оба брата одновременно замерли, уставившись в конец улицы, туда, где из бокового прохода показалась высокая, широкоплечая фигура с характерной медной гривой волос. Кемир. Он шёл быстрым шагом, но при этом слегка оглядывался по сторонам — так, как делают люди, которые очень не хотят, чтобы их заметили. На поясе, там, где обычно висел его меч, болтался небольшой серый мешочек.
Кадлер и Манри переглянулись. В глазах у обоих загорелся одинаковый огонёк — тот самый, который зажигается у младших братьев при виде старшего, затеявшего что-то подозрительное.
«— Ну что? — одними губами спросил Кадлер.»
«— А что мы теряем? — так же беззвучно ответил Манри.»
О они, стараясь держаться в тени навесов и за спинами покупателей, двинулись следом.
Кемир подошёл к первому прилавку — торговец водой и холодным вином. Он купил небольшой бурдюк, расплатился, даже не торгуясь — для него это было неслыханно. Потом направился к другому прилавку, где сухощавый старик продавал всякую снедь: крупы, муку, специи. Кемир взял небольшой свёрток с каким-то порошком — похоже на молотые зёрна или муку — и, спрятав его в мешочек на поясе, решительно зашагал к выходу с рынка.
Братья, прячась за углами, двинулись за ним.
«— Видал? — шепнул Кадлер, когда они выскользнули за ворота рынка. — Вода и мука! И меч не взял, только кинжал вон на поясе. Точно к девице идёт!»
«— Да с чего ты взял? — зашипел Манри, но в его голосе слышалось уже не сомнение, а азарт. — Может, он просто... ну, не знаю... рыбу идёт ловить?»
«— С таким набором? — Кадлер фыркнул. — Слушай сюда. Даже я, который книжек не читает, знаю одну старую традицию. Если парень приходит к девушке с мукой и водой — это значит, он просит её испечь хлеб. А если они вдвоём этот хлеб съедают... — он многозначительно поднял бровь. — Это почти что сватовство, понял? Предложение, считай.
Манри уставился на брата с неподдельным уважением.
«— Откуда ты... Ладно, не отвечай. Чёрт возьми, Кадлер, ты меня пугаешь. Ты становишься то ли умнее, то ли страннее.»
«— Я просто знаю традиции, — самодовольно усмехнулся Кадлер. — А теперь давай следить, а то потеряем.»
Они проследили за Кемиром до самых городских ворот. Тот кивнул страже — те пропустили его без вопросов, принц всё-таки — и направился в сторону южного леса, лиственного, что начинался сразу за полями.
«— Южный лес, — протянул Кадлер, когда они, прячась за деревьями, двинулись следом. — Странное место для свидания. Я думал, девушки любят сады или беседки. А тут — лес, комары, сырость...
«— Может, его суженая — лесная нимфа? — хихикнул Манри. — Или отшельница. Или... Осторожно, он остановился!»
Кемир и правда замер на опушке небольшой поляны, хорошо освещённой солнцем. Место было красивое: высокие деревья расступались, открывая небо, а в центре, окружённый сочной зеленью, рос... Братья прищурились, но с их позиции было плохо видно.
Кемир опустился на колени. Осторожно развязал мешочек, достал тот самый порошок и начал сыпать его у основания... чего-то. Потом открыл бурдюк и осторожно полил.
«— Я пришёл, — донеслось до них сквозь шелест листвы. Голос Кемира звучал непривычно — мягко, даже нежно. — Заждалась меня? Прости, что не пришёл раньше. Отец задержал, дела. Я принёс тебе кое-что...
Братья переглянулись. Глаза у обоих были размером с монету. Они бесшумно подобрались ближе, стараясь выглядывать из-за кустов, но ничего не видели — только спину Кемира и его руки, что-то делающие в траве.
«— Кого это он поливает? — прошептал Манри. — Что за чушь он несёт?»
«— Тише ты! — отмахнулся Кадлер, пытаясь заглянуть через плечо брата.
Они начали толкаться, каждый пытаясь занять лучшую позицию. Ветки под ногами предательски хрустели, но Кемир, увлечённый своим занятием, не оборачивался.
«— Дай я посмотрю!»
«— Сам дай, я первый!»
«— Да тихо ты, сейчас услышит!»
В какой-то момент Кадлер не выдержал. Он выпрямился во весь рост и, забыв про всякую конспирацию, радостно выкрикнул:
«— АГА! Я ЗНАЛ! ВСЁ-ТАКИ У ТЕБЯ ЕСТЬ ДЕВИЦА, КЕМИР!»
Кемир резко обернулся. На его лице застыло выражение крайнего изумления, смешанного с досадой и... почему-то со стыдом. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но братья уже не смотрели на него. Их взгляды были прикованы к тому, что находилось прямо за его спиной.
Там, на аккуратно ухоженном пятачке земли, среди свежей зелени, красовался куст. Невысокий, пышный, усыпанный крупными цветами с широкими, нежно-голубыми лепестками, которые переливались на солнце, словно были вырезаны из драгоценного лазурита. Цветы были настолько красивы, что даже братья, далёкие от ботаники, замерли в восхищении.
«— Это... — выдавил Манри. — Это что?»
Кемир медленно поднялся, отряхивая колени. Его лицо медленно наливалось краской — от смущения, от злости, а может, от того и другого вместе.
«— Это... цветок, — сказал он глухо. — А вы, два маленьких паразита, что здесь делаете? И давно вообще?»
«— Так ты... — Кадлер ткнул пальцем в куст, потом в брата, потом снова в куст. — Ты не к девице ходишь? Ты... за цветком ухаживаешь?»
«— А что, обязательно к девице? — огрызнулся Кемир, но в его голосе слышалась не столько злость, сколько отчаянное желание провалиться сквозь землю. — Нельзя человеку просто... иметь хобби? Выращивать что-то красивое?
Манри и Кадлер переглянулись. И вдруг оба, не сговариваясь, прыснули. А через секунду уже хохотали в голос, хватаясь за животы и падая друг на друга.
«— Он!.. — Кадлер пытался выдавить слова сквозь смех. — Он цветочки!.. Поливает!.. Разговаривает с ними!.. «Заждалась меня»!..
«— А мука? — Манри уже катался по траве, утирая слёзы. — Мука-то зачем? Удобрение? Ты, наследник престола, с мешочком удобрения ходишь?!»
Кемир стоял красный как рак, сжимая и разжимая кулаки. Но, к его собственному удивлению, сквозь волну стыда пробивалось что-то ещё. Что-то тёплое и почти смешное. Потому что братья смеялись не зло, а по-доброму, по-детски, и в их смехе не было насмешки — было удивление и радость открытия.
«— Прекратите, — буркнул он без особой убедительности. — А ну хватит ржать, я сказал!»
«— Не можем! — зашёлся Кадлер. — Кемир-цветовод! Кемир-садовник! А как тебя теперь называть? Кемир Нежный?»
«— Я тебе сейчас устрою нежного! — Кемир шагнул к брату, но в его движении не было настоящей угрозы.»
Манри, чуть успокоившись, вытер слёзы и спросил уже более серьёзно:
«— А если честно, Кемир... откуда это? И почему тайком? Мы бы и так поняли, ну, увлекается человек растениями, что такого?
Кемир вздохнул, поняв, что от ответа не уйти. Он повернулся к кусту и осторожно провёл пальцем по одному из лепестков.
«— Я нашёл его месяц назад. Здесь, на этой поляне. Он был почти засохший, сломанный, кто-то прошёл мимо и не заметил. А я... не знаю, что на меня нашло. Решил попробовать спасти. Приносил воду, удобрения, разговаривал с ним — Рори говорит, что растения любят, когда с ними разговаривают. И оно... выжило. И зацвело. Такими цветами — я никогда таких не видел.
Он замолчал, глядя на голубые лепестки.
«— Это моя тайна. Моё маленькое... личное. Здесь я не наследник, не старший, не образец для подражания. Я просто... человек, который спас цветок. И он цветёт мне в благодарность.
Манри и Кадлер притихли. Смех ушёл, осталось что-то другое — уважение, наверное. И лёгкая зависть к тому, что у старшего брата есть такое место, где он может быть просто собой.
«— Ладно, — сказал Манри тихо. — Мы никому не скажем. Правда.»
«— Ага, — кивнул Кадлер, и в его голосе не было привычной бравады. — Тайна есть тайна. Хотя... — он ухмыльнулся, — если тебе нужна будет помощь, ты только свистни. Цветок-то красивый, за ним уход нужен.
Кемир посмотрел на братьев, и на его лице впервые за этот день появилась настоящая, тёплая улыбка.
«— Спасибо, — сказал он просто. — А теперь... может, поможете мне его полить? А потом расскажете, что вы вообще тут забыли и куда собирались?
Манри и Кадлер переглянулись, и Кадлер, почесав затылок, признался:
«— Да мы вообще-то на природу собрались. Поляну искать, которую Манри нашёл. Ну, знаешь, отдохнуть, воздухом подышать...
«— Ага, — подхватил Манри, — и, кажется, мы её нашли. Просто не ту, которую искали.
Они рассмеялись уже втроём. Солнце светило сквозь листву, голубые цветы кивали на ветру, и в лесу, за восточным склоном, было по-настоящему хорошо.
Они шли обратно через рынок уже втроём. Солнце клонилось к закату, но торговая площадь всё ещё гудела — кто-то спешил доделать последние покупки, кто-то сворачивал лотки, торговцы перекрикивались, зазывая запоздалых покупателей. Кемир шагал впереди, Манри и Кадлер чуть поотстали, но держались рядом.
Кадлер, который за время пути уже успел переварить открытие о тайном хобби старшего брата, снова завёл разговор, заложив руки за голову и глядя куда-то в небо:
«— Кемир, а если серьёзно? Ну, точно нет у тебя никого? Совсем-совсем?»
Кемир, не оборачиваясь, пожал плечами.
«— Совсем. Я как-то не задумывался об этом. — Он помолчал, потом добавил уже более задумчиво: — Я же будущий король. Рано или поздно найдут какую-нибудь знатную девушку из хорошего рода, посадят рядом, и будь здоров. Так что… смысл искать сейчас?
«— Романтика, — фыркнул Манри. — Прямо песнь о великой любви. «Свела их политика и долг».
«— А ты? — Кадлер перевёл взгляд на Манри. — Умник ты наш, про девиц что думаешь?»
Манри скрестил руки на груди и прищурился с видом заправского стратега:
«— Я считаю все риски. Отношения — это временные и эмоциональные затраты. Нужно уделять внимание, дарить подарки, выслушивать капризы, решать проблемы. А что взамен? — Он картинно развёл руками. — Сомнительное удовольствие и потеря времени, которое можно потратить на книги, карты и планирование будущих кампаний. Я буду больше отдавать, чем получать. Невыгодная сделка.
Кадлер присвистнул и покачал головой:
«— Ну да, на умника такого ещё найти надо. Уровень, братцы, уровень! — Он хлопнул Манри по плечу, отчего тот слегка пошатнулся.
Манри, потирая плечо, вдруг хитро прищурился и посмотрел на брата:
«— А зачем это ты нас всё про девиц расспрашиваешь? — Голос его стал вкрадчиво-насмешливым. — Неужто самому захотелось? Признавайся, Кадлер, зазноба появилась?
Кадлер дёрнулся так, будто его укусили. Щёки его предательски вспыхнули, но он постарался сделать максимально удивлённое лицо.
«— ЧТО? Я? Да вы с ума сошли! Клевета! Враньё! Ничего подобного!»
Он повернулся к Кемиру, ища поддержки:
«— Кемир, скажи ему! Ну скажи, что я…»
Но Кемир, к его ужасу, стоял к нему вполоборота, и было видно, как его широкая ладонь закрывает рот, а плечи мелко подрагивают от сдерживаемого смеха.
«— КЕМИР!»
Старший брат обернулся, и лицо его, обычно суровое, сейчас сияло откровенным весельем. Он убрал руку от губ и, всё ещё посмеиваясь, сказал:
«— Прости, Кадлер. Но ты так смешно скрываешь эмоции. Прямо как открытая книга. Признайся уже: ты просто хочешь, чтобы мы тебя с кем-нибудь познакомили?»
«— ДА НЕТ ЖЕ! — Кадлер аж подпрыгнул на месте. Он выпрямился, расправил плечи и с пафосом, достойным заправского трагика, заявил: — Женщина моя — моё копьё! А любовь — тренировочный зал с мишенями! И ни за что, НИ ЗА ЧТО я не втюрюсь в какую-то там… пышноволосую, голубоглазую девицу года на два старше меня!
Братья переглянулись. Манри поднял бровь, Кемир слегка улыбнулся.
«— Ну-ну, — протянул Манри. — Очень убедительно. Особенно про «года на два старше». Прямо конкретика, да? Уже присмотрел кого-то?
«— Да ничего я не присматривал! — отбивался Кадлер, но его пыл несколько поубавился от того, что оба брата смотрели на него с плохо скрываемой усмешкой.
И в этот момент сквозь толпу, легкая и воздушная, словно сошедшая с одной из тех книжных иллюстраций, которые так любил Рори, прошла она.
Девушка была не слишком высока, но её фигуру нельзя было не заметить. Красные волосы — того самого афирдского оттенка, что ценился в народе, — были заплетены в широкую, но короткую косу, которая покоилась на плече. Одета она была в простое, но изящное белое платье, ниспадающее мягкими складками до самых ступней. На левом плече поблёскивала золотая брошь — простая, но со вкусом. В руках она несла небольшую плетёную корзинку, полную свежих цветов — полевых и садовых, синих, жёлтых, алых. И, проходя мимо, она что-то тихо напевала себе под нос — мелодия была незнакомой, лёгкой, под стать её походке.
Все трое братьев замерли. Но если Кемир и Манри просто проводили её взглядом с лёгким любопытством, то Кадлер… Кадлер словно окаменел. Его глаза расширились, рот приоткрылся, а рука, которую он только что воздевал в пафосном жесте, так и застыла в воздухе.
Кемир, заметив реакцию брата, прищурился внимательнее и вдруг узнал девушку. Его лицо смягчилось, и он окликнул:
«— Шайра! Привет.»
Девушка обернулась, и на её лице расцвела тёплая улыбка. Она легко подошла к ним и сделала изящный, но уважительный поклон — как и подобает при встрече с царскими сыновьями.
«— Принц Кемир! — голос у неё оказался мягким, чуть звонким. — И… о, я впервые вижу всех трёх принцев вместе. Какая честь.»
«— Это мои братья, — Кемир кивнул на Манри и Кадлера. — Манри и Кадлер. А это Шайра, моя… подруга. Мы знакомы с детства.»
Манри вежливо кивнул, с интересом разглядывая девушку. Кадлер же… Кадлер не двигался. Он просто смотрел.
Шайра, заметив его странное поведение, слегка склонила голову, но решила не смущать парня расспросами. Вместо этого она обратилась к Кемиру:
«— Как там принц Рори? Я слышала, он заболел? Надеюсь, ничего серьёзного?»
Кемир вздохнул, и тень тревоги на миг коснулась его лица.
«— К сожалению, серьёзнее, чем мы думали. Его увезли в Икассию, к тамошним лекарям. Мы надеемся на лучшее.»
Шайра прижала руку к груди, в её глазах мелькнуло искреннее сочувствие.
«— О, пусть боги хранят его. Надеюсь, он вернётся к нам живым и здоровым. Он такой… светлый, хоть я и видела его всего пару раз.»
Она снова перевела взгляд на Манри и Кадлера и, улыбнувшись, представилась уже для них:
«— Шайра, дочь купца Альдена. Мы с Кемиром иногда встречаемся на городских праздниках. Очень рада познакомиться.»
Манри церемонно кивнул:
«— Манри. Взаимно рад.»
Шайра посмотрела на Кадлера. Тот стоял, как громом поражённый. Его лицо пошло красными пятнами, взгляд был прикован к её лицу — к этим карим глазам, к лёгким веснушкам, рассыпанным по носу и щекам, к алым прядям, выбившимся из косы и обрамлявшим её лицо. Он не моргал, не дышал, не шевелился.
«— Принц Кадлер? — осторожно позвала Шайра, помахав рукой перед его лицом. — Эй, вы здесь?»
Никакой реакции. Манри толкнул брата локтем в бок — бесполезно. Кемир с трудом сдерживал улыбку.
И тут Кадлер резко, словно очнувшись от глубокого сна, выдохнул и выпалил:
«— КАДЛЕР! Меня зовут Кадлер!»
Шайра от неожиданности чуть вздрогнула, но потом её лицо расплылось в улыбке, и она тихо, мелодично рассмеялась. Смех был лёгким, как колокольчик.
«— Очень приятно, принц Кадлер, — сказала она, всё ещё посмеиваясь. И, сделав шаг вперёд, ловким движением воткнула ему в волосы один из цветков из своей корзинки — маленький, нежно-голубой, похожий на те, что росли на поляне Кемира. — Вы такой забавный. Держите, это вам.
Кадлер замер с цветком в волосах, глядя на неё круглыми глазами.
Шайра отступила на шаг, ещё раз улыбнулась всем троим и легко поклонилась.
«— Мне пора, отец заждался. Была рада увидеться, принц Кемир. Принцы Манри и Кадлер — надеюсь, мы ещё встретимся. Всего доброго!»
Она развернулась и, напевая ту же мелодию, скрылась в толпе, словно её и не было.
Наступила тишина. Братья смотрели вслед ушедшей девушке, потом медленно перевели взгляды на Кадлера. Тот стоял, как статуя, с голубым цветком в огненно-рыжих волосах. Его лицо пылало так, что, казалось, можно было яичницу жарить.
«— О-о-о-о, — протянул Манри с нескрываемым злорадством. — Кто-то только что «ни за что не втюрился»?
«— Я? Я? — Кадлер дёрнулся, попытался снять цветок, но рука замерла на полпути. — Да просто… она… ну… цветок воткнула! Я тут при чём?»
«— Ага, а ты на неё смотрел так, будто она богиня, сошедшая с небес, — вставил Кемир, и в его голосе явственно слышалась усмешка. — «Пышноволосая, голубоглазая, года на два старше»? У неё, кстати, карие глаза, но это мелочи.
«— У неё веснушки! — выпалил Кадлер и тут же прикусил язык.»
Манри и Кемир переглянулись и дружно расхохотались.
«— Веснушки! — закатился Манри. — Он уже веснушки разглядел! Кадлер, брат, ты пропал.»
«— Ничего я не пропал! — Кадлер отчаянно пытался вернуть себе самообладание, но цветок в волосах и предательский румянец делали своё дело. — Просто… просто она неожиданно цветок воткнула! Я удивился, вот и всё!
«— Ага, а покраснел ты от удивления, — хмыкнул Кемир. — И взгляд у тебя был такой удивлённый, что ты, кажется, даже дышать забыл.
«— Ну вас! — Кадлер наконец снял цветок и попытался засунуть его в карман, но потом передумал и оставил в руке, разглядывая нежные лепестки. — Идёмте уже, а то отец хватится.
Он решительно зашагал вперёд, но братья, переглянувшись, заметили, что он то и дело бросает взгляды на цветок и на его губах блуждает странная, мечтательная улыбка.
«— Влюбился, — констатировал Манри тихо, чтобы не услышал Кадлер.»
«— По уши, — согласился Кемир. — Бедный парень.»
«— Бедный? — Манри хмыкнул. — По-моему, ему сейчас хорошо. Ты видел, как он на неё смотрел? Я такого у него даже после удачной тренировки не видел.
«— Ладно, — Кемир хлопнул брата по плечу. — Не будем его слишком дразнить. А то сбежит в лес к моим цветам и будет там прятаться.
«— А что, хорошая идея, — ухмыльнулся Манри. — Будете там вдвоём романтикой заниматься: ты с кустом, он с цветочком в кармане.
Кемир фыркнул, но промолчал.
Они догнали Кадлера и пошли рядом. Тот всё ещё сжимал в руке голубой цветок и делал вид, что смотрит по сторонам, но мысли его были явно далеко.
«— Завтра нам рано вставать, — напомнил Манри. — Так что советую выбросить из головы всякие… глупости и ложиться вовремя.»
«— Какие глупости? — Кадлер дёрнулся. — Я вообще ни о чём таком не думаю!»
«— Ага, — кивнул Кемир. — Конечно. Ты у нас железный воин, которому женщины — только копьё и тренировочный зал.»
Кадлер насупился и ускорил шаг, бормоча себе под нос что-то неразборчивое. Но цветок так и остался у него в руке.
Комната Кадлера располагалась в том же крыле дворца, что и покои его братьев, но любой, кто хоть раз заглянул бы туда, ни за что не спутал бы её с другими. Если покои Рори напоминали тихую библиотечную обитель, Манри — штаб с картами и схемами, а Кемира — спартанскую казарму будущего правителя, то комната Кадлера была… Кадлером в чистом виде.
Беспорядок здесь царил круглосуточно и, казалось, даже не думал сдавать позиции. Энри давно махнул рукой, но по привычке всё ещё требовал «навести порядок, чтоб глаза не мозолило». Требования эти, впрочем, тонули в груде тренировочного инвентаря, разбросанного по полу: тут и пара тупых мечей для отработки ударов, и несколько метательных ножей, торчащих из специальной мишени в углу (и парочка — из стены рядом с ней), и стопка старых подушек, когда-то служивших манекенами, а теперь просто валявшихся бесформенной кучей.
Неочищенные сандалии валялись прямо посередине комнаты, одна — у кровати, вторая — почему-то на подоконнике. На столе, заваленном огрызками, пустыми кружками и обрывками пергамента (Кадлер иногда пытался писать, но быстро бросал это гиблое дело), стояла наполовину опорожнённая фляга с водой.
Самым же примечательным элементом декора был угол с зелёным бархатным ковром. Вернее, то, что от него осталось. Когда Кадлер в очередном приступе экспериментаторства решил испытать самодельную хлопушку (смесь пороха, селитры и ещё чего-то, что он нашёл в старой кладовке), ковру не повезло больше всех. Теперь на его месте красовалось аккуратное выжженное пятно, а остатки ковра пришлось обрезать, чтобы не портил вид. Энри, увидев это, только покачал головой и велел больше порох в комнату не тащить.
Постель Кадлера ничем не отличалась от кроватей братьев — та же широкая деревянная рама, тот же матрас, набитый овечьей шерстью, те же простыни. Вот только заправлена она не была, кажется, с момента последнего визита слуг, которые, вздыхая, раз в неделю наводили здесь относительный порядок, чтобы комната окончательно не превратилась в склад хлама.
Сейчас, поздним вечером, Кадлер стоял посреди этого творческого хаоса и рассматривал маленький голубой цветок, который так и сжимал в руке всю дорогу домой. Он осторожно, даже бережно — что было ему совсем несвойственно — нашёл небольшой кувшин с водой, сунул туда стебелёк и поставил на подоконник, подальше от сквозняков и случайных ударов.
— Ну вот, — пробормотал он, глядя на цветок. — Живи пока. Завтра разберёмся.
Цветок, разумеется, ничего не ответил, но на подоконнике смотрелся удивительно трогательно — маленькое голубое пятнышко в комнате, где всё было либо серым, либо коричневым, либо выжженным.
Кадлер вздохнул, отогнал непрошеные мысли о карих глазах и веснушках и занялся делом. Завтрашний поход с Манри требовал подготовки. Он сгрёб в наплечный мешок всё необходимое: сменную рубаху, запасные портянки, огниво, небольшой нож для разделки дичи, флягу, пару лепёшек и вяленое мясо, которое они купили днём. Мешок получился увесистым, но Кадлер лишь довольно хмыкнул — он любил, когда есть с собой всё нужное.
Покончив со сборами, он скинул верхнюю одежду, оставшись в одной длинной рубахе, и с размаху бухнулся в кровать. Пружины жалобно скрипнули, подушка сплющилась под затылком. Кадлер уставился в потолок, на котором плясали тени от догорающей свечи.
День выдался… странным. Он поймал себя на том, что в мыслях то и дело возвращается к вечерней встрече. К её улыбке. К тому, как она воткнула ему в волосы цветок. К её смеху — лёгкому, как звон колокольчика. И к этим глазам… Карим, тёплым, с искорками.
— Да ну, ерунда, — буркнул он в потолок. — Просто… просто девчонка. Мало ли их по городу ходит?
Но где-то глубоко внутри он знал, что таких, как она, мало. Очень мало. Или вообще ни одной.
Мысли медленно поплыли, смешиваясь с тенями на потолке. Завтрашний поход, поляна Манри, ручей, птицы… Хорошо бы выспаться, чтобы не клевать носом. Надо будет проверить, взял ли Манри что-нибудь пожрать, а то он вечно увлекается своими стратегиями и забывает о простых вещах…
Кадлер закрыл глаза. Свеча догорела, комната погрузилась в темноту, и сон пришёл быстро, укутав его в свои мягкие, обманчивые объятия.
…Он шёл по длинной пещере. Стены здесь были не каменными — они словно состояли из плотного, мерцающего тумана, переливающегося всеми оттенками серого. В руке у него горел факел, но его свет был каким-то тусклым, будто тоже состоял из тумана.
Вокруг, в этом странном полумраке, парили существа. Они напоминали одновременно змеек и рыб — длинные, гибкие, светящиеся мягким голубоватым светом. Они проплывали сквозь стены, сквозь воздух, сквозь него самого, не причиняя вреда, но оставляя после себя лёгкое покалывание.
Кадлер шёл вперёд. Ноги двигались сами собой, будто кто-то вёл его. Он пытался рассмотреть, куда идёт, но пещера уходила в бесконечность, теряясь в мерцающей дымке.
Вдруг перед ним возникла табличка. Она стояла прямо посередине пути, словно выросла из пола. Деревянная, старая, с какими-то знаками. Кадлер поднёс факел ближе, вглядываясь в надпись, но буквы… буквы плыли. Они двигались, менялись местами, расплывались и снова собирались в нечитаемые комбинации. Он моргнул, потряс головой — бесполезно.
— Да что за… — пробормотал он, но голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды.
Махнув рукой, он пошёл дальше. Табличка осталась позади, а светящиеся змейки всё кружили вокруг, становясь всё ярче и быстрее.
И вдруг вдалеке показалась фигура.
Человек стоял спиной, и даже с такого расстояния Кадлер узнал бы его где угодно. Те же широкие плечи, та же рыжая грива волос, та же одежда — простая, походная, какую носил он сам. Только чуть взрослее, чуть массивнее. Будто Кадлер, каким он станет лет через десять.
— Эй! — окликнул он. — Ты кто?
Фигура не отвечала. Стояла неподвижно, словно изваяние.
Кадлер сделал шаг вперёд. Потом другой. Светящиеся существа вдруг заметались, закружились в панике, их голубое свечение стало меркнуть. Факел в руке затрещал и почти погас.
— Да что с тобой? — Кадлер уже почти бежал к фигуре. — Повернись!
И тут что-то схватило его. Что-то холодное, липкое, похожее на туман, но плотное, как руки мертвеца. Оно обхватило его рот, зажимая крик, стиснуло грудь, не давая дышать. Пещера в один миг потемнела, и тусклый свет сменился ярким, болезненно-фиолетовым, пульсирующим, как сердцебиение гигантского зверя.
Фигура перед ним резко, с хрустом, обернулась.
Кадлер закричал бы, если бы мог. Но туман держал крепко.
Вместо лица у его двойника было кровавое месиво. Бесформенная масса из мяса, запёкшейся крови и осколков костей, в которой чернели две глубокие впадины — там, где должны были быть глаза. В руке, поднятой для удара, он сжимал меч. Чёрный от засохшей крови, с зазубринами на лезвии, он казался тяжелее самой смерти.
Этот миг длился вечность. Кровавое лицо, чёрный меч, фиолетовый свет, холод тумана на губах…
Кадлер проснулся рывком. Он сел на кровати, хватая ртом воздух, и сердце его колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Холодный пот стекал по спине, рубаха прилипла к телу. Комната была тёмной и тихой, только за окном светили две луны — белая Тарфис и тёмная Карни.
Несколько мгновений он просто сидел, пытаясь понять, где находится и что произошло. Сон. Это был просто сон. Кошмар.
Но сердце никак не хотело успокаиваться, а перед глазами всё стояло это лицо. Его собственное лицо. Или почти его. Искореженное, мёртвое, с чёрными дырами вместо глаз.
Кадлер перевёл взгляд на подоконник. Там, в кувшине с водой, слабо серебрился в лунном свете голубой цветок. Живой, настоящий, из её рук.
Это помогло. Маленькое напоминание о том, что есть и другой мир — тёплый, живой, где пахнет цветами и девушки смеются, даря незнакомцам подарки.
— Просто сон, — прошептал он хрипло. — Просто дурацкий сон.
Он откинулся на подушки, но глаза не закрыл. Долго смотрел в потолок, слушая, как затихает бешеный стук сердца. Фиолетовый свет больше не пульсировал в темноте, и двойник с кровавым месивом исчез. Но где-то глубоко внутри, в том уголке, где живут древние страхи, осталось неприятное, тянущее чувство.
Что это было? И почему ему приснился он сам — мёртвый?
Ответов не было. Только тишина ночи и две луны, равнодушно глядящие с небес.
Кадлер так и не уснул до рассвета. А когда первые лучи солнца коснулись его подоконника, осветив голубой цветок, он поднялся, умылся ледяной водой и пошёл будить Манри. В поход. На природу. Подальше от кошмаров и странных видений.
В конце концов, он воин. А воины не боятся снов. Правда?..
Кадлер тряхнул головой, отгоняя остатки ночного кошмара, и решительно постучал в дверь комнаты Манри. Стук получился таким, что, кажется, штукатурка чуть осыпалась с косяка.
— Вставай, соня! — гаркнул он. — Солнце уже вон где, а ты дрыхнешь!
Из-за двери донёсся глухой стон, потом шорох, потом недовольное бормотание, и наконец дверь приоткрылась. Манри предстал перед братом в полном облачении для похода — но с такими кругами под глазами, будто он вообще не ложился.
— Ты чего такой помятый? — удивился Кадлер. — Я думал, это я не выспался.
— Карты, — коротко бросил Манри, затягивая ремень сумки. — Я всю ночь прокладывал маршрут. Изучал рельеф, отмечал возможные опасности, рассчитывал время привалов…
— Короче, опять до полуночи сидел, — перебил Кадлер. — Пошли уже, теоретик.
Они вышли из дворца, когда солнце только начинало пригревать по-настоящему. Кадлер шагал быстро, почти бежал, но мысли его были далеко. Сон не отпускал. Кровавое лицо, чёрный меч, фиолетовый свет — всё это застряло в голове, как заноза. Он решил не рассказывать Манри. Тот сразу начнёт анализировать, искать скрытые смыслы, придумывать теории. А Кадлеру нужен был не анализ, а… очищение.
После похода он сходит к Лазурному фонтану. Тому самому, что в северной части города, у старого храма. Глоток лазурной воды — и мысли станут чистыми, а душа — лёгкой. Он знал это по себе. Не раз приходил туда после особенно тяжёлых дней или скверных снов. Знал и про обратную сторону: чем чаще пьёшь, тем страшнее будет конец. Но один глоток, всего один — не повредит. Просто чтобы прогнать дурное.
— Эй, Кадлер! — голос Манри вырвал его из размышлений. — Ты чего такой сонный? Идёшь, как в тумане. Не выспался, что ли?
Кадлер дёрнулся, постарался принять беззаботный вид.
— Ага. Голова всё ночь не тем была забита.
Манри хитро прищурился, и на его губах заиграла знакомая насмешливая улыбка:
— О-о-о, не тем? Уж не о Шайре ли?
Кадлер почувствовал, как щёки предательски теплеют. Перед глазами на миг возникло её лицо — карие глаза, лёгкие веснушки, улыбка, цветок в его волосах… Он мотнул головой, прогоняя видение.
— Да нет же! Просто не спалось, и всё. Душно было.
— Ну ладно, ладно, — Манри хлопнул его по плечу. — Поверю, хех. Хотя цветочек тот ты, я заметил, на подоконник поставил. В кувшинчик. Прямо как Кемир свои розочки.
— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Кадлер, но на душе отчего-то стало теплее.
Они выбрали южную дорогу из города — широкий тракт, который вёл сначала мимо полей, а потом нырял в лесную прохладу. Дальше, за лесом, дорога раздваивалась: налево — к прибрежному разлому, откуда открывался вид на море, направо — тропа, уходящая в сторону Чёрного леса. Манри уверенно повернул направо.
— Ты уверен, что там безопасно? — спросил Кадлер, когда лес вокруг стал гуще.
— Абсолютно, — отозвался Манри. — Я уже ходил. Там поляна — закачаешься. Не то что наши городские парки.
Пока младшие братья углублялись в лес, у западных ворот Мароруса разворачивалась иная сцена. Кемир, одетый в лёгкий походный доспех, проверял снаряжение пятёрки отобранных воинов. Все как на подбор — опытные, проверенные, не раз ходившие в вылазки за пределы города.
К ним подошёл Энри. Король был в простой одежде, без обычных церемоний — сегодня у него был день встреч с народом, и он не хотел отпугивать горожан парадным облачением.
— Готовы? — спросил он, окинув взглядом отряд.
— Так точно, — Кемир отдал честь. — Пятеро воинов, я шестой. Должно хватить.
Энри кивнул, но потом нахмурился, что-то вспомнив.
— Кстати, а куда подевались эти двое? Манри и Кадлер? Я с утра их не видел.
Кемир усмехнулся — насколько вообще мог позволить себе усмешку старший наследник.
— Ушли куда-то на прогулку. Говорили, к вечеру вернутся. Манри нашёл какую-то поляну, захотел показать брату.
Энри вздохнул, и в этом вздохе смешались и отеческая усталость, и привычное смирение.
— Эти двое… Ладно. Если встретишь их там, присмотри, чтобы ничего не натворили. Особенно Кадлер. А то я знаю его тягу к приключениям.
— Будет исполнено, отец. — Кемир ещё раз отдал честь. — Разрешите выступать?
— Ступайте. И будьте осторожны.
Энри смотрел, как отряд скрывается за воротами, а потом медленно повернул обратно, к дворцу. Впереди был долгий день — разговоры с горожанами, приём прошений, решение насущных проблем. Но мысли его то и дело уносились на север, туда, где по икассийским дорогам ехала повозка с его младшим сыном.
Час пути, второй. Лес вокруг становился всё гуще, но тропа была хорошо утоптана — видно, местные часто ходили за дровами или на охоту. Наконец деревья расступились, и братья вышли на поляну.
Кадлер замер на месте, открыв рот. Манри не преувеличивал — здесь было действительно красиво. Высокие деревья окружали поляну плотным кольцом, но солнце всё равно пробивалось сквозь листву, заливая траву золотистыми пятнами. В центре журчал небольшой ручей, прозрачный настолько, что видно было каждый камешек на дне. По берегам цвели незнакомые Кадлеру цветы — жёлтые, белые, фиолетовые — и в воздухе стоял густой, сладковатый аромат.
— Ну как? — с гордостью спросил Манри.
— Классно, — выдохнул Кадлер. — Реально классно. Ты молодец, что нашёл.
Они носились по поляне как мальчишки — прыгали через ручей, гонялись за бабочками, пытались разглядеть птиц в листве. Кадлер, забыв обо всех тревогах, с ловкостью обезьяны взобрался на высокое дерево, усыпанное белыми плодами.
— Лапо! — крикнул он сверху. — Манри, тут полно лапо!
— Кидай! — отозвался тот.
Плоды лапо величиной с кулак, с нежной белой мякотью и кисло-сладким вкусом, полетели вниз. Манри ловил их, пачкаясь в соке, и хохотал — непривычно громко и свободно для своего обычно сдержанного характера.
Они уселись на траву у ручья, принялись за еду. Лапо оказались сочными и вкусными — лучше любого дворцового обеда.
— Вот это еда! — с набитым ртом заявил Кадлер. — Надоели уже эти мясные супы и хлеб как камень. А тут — фрукты, солнце, воздух… Красота!
Манри согласно кивнул, вытирая сок с подбородка.
— Я же говорил. Здесь можно забыть обо всём.
Наевшись, они ещё побродили по поляне, наслаждаясь теплом и тишиной. И тут Кадлер, отойдя чуть дальше к краю, заметил нечто странное.
— Манри, иди сюда! — позвал он.
Тот подошёл и увидел то же, что и брат: узкую тропинку, уходящую вглубь леса, туда, где деревья становились темнее и гуще. Тропа была свежей — примятая трава, сломанные веточки, следы, похожие на человеческие.
— Странно, — нахмурился Манри. — Когда я был здесь неделю назад, этой тропы не было. Я точно помню.
— Может, кто-то прошёл недавно? — предположил Кадлер. — Охотники, или дровосеки, или… — Он прищурился, вглядываясь в темноту. — А куда она ведёт?
Манри на мгновение задумался, сопоставляя в уме карту местности.
— Знаешь… похоже, что в сторону Чёрного леса. Если по ней идти, как раз к границе выйдешь.
Кадлер оживился. Глаза его загорелись знакомым азартным огоньком.
— Чёрный лес? Серьёзно? Слушай, а давай проверим? Глянем одним глазком, что там?
— Ты с ума сошёл? — Манри даже отступил на шаг. — Отец же запретил туда соваться! Помнишь, что он говорил? Опасные зоны, аномалии, нельзя!
— Ну мало ли что он говорил, — отмахнулся Кадлер. — Мы же не полезем в самое пекло. Просто пройдём немного по тропе, посмотрим, что там. Может, никуда она и не ведёт, оборвётся через сто шагов.
— А если нет? Если мы забредём слишком далеко? — Манри нахмурился. — И ещё учитель Найсия… Когда она вернётся и узнает, что мы лазили в запретные места, нам не сносить головы. Образно говоря.
При упоминании Найсии оба брата синхронно вздрогнули. Перед мысленным взором возникло её суровое лицо, белые глаза, и та самая интонация, которой она обычно сопровождала особо жёсткие спарринги. По спинам пробежал холодок.
— Жесткий спарринг с ней — это не шутки, — признал Кадлер, потирая плечо, будто уже чувствовал удары тренировочного меча.
— То-то же, — кивнул Манри. — Так что идём обратно, пока не вляпались.
Кадлер посмотрел на тропу. Потом на брата. Потом снова на тропу. Внутри боролись осторожность и любопытство, причём любопытство явно набирало вес.
— Слушай, — начал он вкрадчиво, — а Найсии же здесь нет. И отца нет. И вообще никого нет, кто бы мог узнать, что мы туда заглянули. Всего на пару минут! Пройдём немного и вернёмся. Ну пожалуйста?
Манри закусил губу. Разум кричал: «Не смей, это глупо и опасно!» Но другая часть его, та самая, что заставляла его в детстве разбирать старые карты и мечтать о неизведанных землях, нашёптывала: «А вдруг там что-то интересное? Вдруг это шанс увидеть то, что никто не видел?»
Интерес перевесил.
— Ладно, — выдохнул он. — Но только чуть-чуть! Идём до первого поворота, глянем, что там, и сразу назад. И ни шагу дальше, понял?
— ДА! — Кадлер аж подпрыгнул. — Ты лучший брат на свете!
— Я знаю, — фыркнул Манри, но на губах его уже тоже играла азартная улыбка. — Пошли.
И они побежали по тропе — навстречу Чёрному лесу, навстречу неизвестности, навстречу тому, что изменит этот день.
Повесть о спасителе Сангрина
Глава Четвертая: Тропа к Чёрному лесу
(часть четвёртая)
Тропа петляла между деревьями, то ныряя в низины, то взбираясь на небольшие пригорки. Манри и Кадлер бежали легко, забыв про усталость — азарт гнал их вперёд. Лес вокруг постепенно менялся: светлые лиственные деревья уступали место тёмным хвойным, воздух становился прохладнее и гуще, пахло смолой и прелой листвой.
— Смотри! — Кадлер указал вперёд. — Тропа не обрывается, она дальше идёт!
— Вижу, — отозвался Манри, чуть запыхавшись. — Но мы уже прошли больше, чем договаривались. Может, хватит?
— Да ладно тебе! Ещё чуть-чуть, до того холма. Глянем, что за ним, и сразу назад!
Манри хотел возразить, но любопытство снова пересилило. Он лишь вздохнул и побежал дальше.
Они не знали, что совсем рядом, буквально в ста метрах от их поляны, разворачивалась другая сцена.
Кемир и его отряд вышли к нужному месту без приключений. Лес здесь был обычным, без видимых странностей, но опытный взгляд старшего принца отмечал детали: слишком тихо для полудня, слишком мало птиц, и трава у некоторых деревьев росла как-то... неестественно, закручиваясь в странные спирали.
— Рассредоточиться, — негромко приказал Кемир. — Осмотреть каждый метр. Если найдёте что-то необычное — камень с неестественным свечением, животное с необычным поведением, или просто место, где воздух кажется другим — немедленно докладывать. В одиночку не приближаться.
Воины молча кивнули и бесшумно рассредоточились по поляне и окрестностям. Кемир остался в центре, медленно обводя взглядом пространство. Он чувствовал что-то... едва уловимое, как лёгкое покалывание на коже. То самое место, о котором говорил отец.
Он не знал, что его младшие братья находятся всего в сотне метров отсюда, и что их тропа ведёт прямо в эпицентр аномалии.
Во дворце тем временем разворачивалась своя сцена.
Энри сидел в кабинете, погружённый в бумаги. Прошения, отчёты, донесения с границ — голова шла кругом. Но мысли то и дело возвращались к сыновьям. Кемир с отрядом ушёл к аномалии. Манри с Кадлером где-то гуляют. Рори далеко на севере. А он здесь, в тишине кабинета, и сердце не на месте.
Вдруг тишину разорвали крики. Громкие, встревоженные, с металлическим лязгом оружия:
— Стоять, не двигаться!
— Стой, вторженец!
— Как ты прошёл через ворота?!
Энри мгновенно вскочил и подбежал к окну. На площади перед дворцом, в кольце шести стражников с обнажёнными мечами, стоял человек в тёмном длинном плаще с глубоким капюшоном. Он стоял абсолютно спокойно, даже расслабленно, и его руки были слегка приподняты в комичном жесте капитуляции.
— Оу-оу, — донёсся насмешливый голос. — А вы всё такие же боевые, ребята. Действительно, Марорус — крепость из крепостей. Ни пройти, ни проехать.
Энри узнал этот голос. Сердце его пропустило удар — но уже не от тревоги, а от радости. Он быстро вышел из кабинета и через несколько мгновений уже был на площади.
— Что здесь происходит?! — его голос прозвучал властно, но в нём слышались нотки облегчения. — Солнце недавно взошло, а ты уже шороху наводишь!
Он махнул рукой страже:
— Отойти. Все свободны.
Стражники, хоть и с недоумением, подчинились. Энри подошёл к незнакомцу вплотную.
— Заставил же ждать, — сказал он с укором, но в глазах его плясали тёплые искры. — Ты должен был прибыть ещё неделю назад.
Незнакомец рассмеялся и скинул капюшон. Под ним оказалось лицо с лёгкой смуглотой, чёрные волосы и яркие, необычные красные глаза, горевшие живым умом и хитринкой.
— Я тебя тоже рад видеть, Энрик! Ха-ха! — Он шагнул вперёд и заключил короля в крепкие объятия. — Заждался? Ну прости, прости. Погранконтроль меня так проверил, что аж до портков добрались. Видно, рожа у меня слишком подозрительная для этих мест.
— Ташир, — Энри хлопнул его по спине, — сколько лет, сколько зим. Пойдём, пойдём скорее во дворец, расскажешь всё.
Ташир был не просто старым другом семьи. Он был младшим братом покойной жены Энри, Анурии, и для четверых принцев — любимым дядькой и ещё одним учителем. Его появления всегда становились праздником: он привозил диковинки с запада, рассказывал удивительные истории и умел находить общий язык даже с самыми буйными.
В кабинете Ташир с удобством расположился на мягком диванчике, закинув ногу на ногу, и с наслаждением отхлебнул поданного вина.
— Ну, рассказывай, — сказал он, довольно жмурясь. — Где мои любимые сорванцы? Кадлер с Манри где? Кемир, Рори? Что-то никого не видно, тихо у вас как в склепе.
Энри вздохнул, садясь в своё кресло.
— Рори… с ним беда, Ташир. Сильно заболел. «Белая Гостья». Его увезли в Икассию, к тамошним лекарям. Найсия с ним.
Ташир посерьёзнел, красные глаза потемнели.
— Плохо. Очень плохо. Но Найсия — кремень, она не даст его в обиду. А остальные?
— Манри с Кадлером ушли на прогулку. Манри нашёл где-то поляну, повёл брата показывать. А Кемир… — Энри помедлил, — я отправил его с отрядом исследовать новую магическую аномалию. К западу от города, у Чёрного леса.
Ташир вдруг напрягся. Он отставил кубок и подался вперёд.
— Магическую аномалию, говоришь? А не та ли это, что я по пути заметил? Я когда сюда шёл, западнее города, прямо у опушки, тоже нашёл одну такую. Странное место: воздух дрожит, трава по спирали растёт, а в пещере — камень, светящийся фиолетовым. Но опасности думаю особой нет, зверьё там, похоже, просто обходит стороной. Максимум для лесной кошки или оленя, если сунутся.
Энри замер. Фиолетовое свечение. Трава спиралью. Камень в центре. И Манри, который нашёл какую-то поляну. И Кадлер, который пошёл с ним.
Их взгляды встретились. В глазах обоих читалось одно и то же понимание.
— Ты сказал, они пошли на прогулку? — медленно переспросил Ташир.
— Манри нашёл поляну… — эхом отозвался Энри.
Тишина повисла в кабинете. Длилась она, наверное, секунд пять, но каждому показалось вечностью.
А потом оба, словно по команде, вскочили и рванули к выходу.
— Только бы не туда! — выдохнул Энри на бегу.
— Если они сунулись в аномалию… — Ташир не договорил, но и так было ясно.
Они выбежали из дворца, на ходу отдавая приказы седлать коней. Стража только и успевала шарахаться в стороны от разъярённого короля и его странного красноглазого спутника.
Время утекало, как песок сквозь пальцы. Где-то в лесу, ничего не подозревая, двое юных принцев приближались к опасной черте. А где-то рядом, в ста метрах от них, Кемир уже чувствовал что-то неладное.
День, начавшийся так мирно, стремительно превращался в гонку со временем.
Тропа оборвалась внезапно, упёршись в скалистый склон, где темнел неровный провал — вход в пещеру. Кадлер, не раздумывая ни секунды, рванул вперёд и уже через миг стоял у самого отверстия, вглядываясь в темноту.
— Кадлер, постой! — крикнул Манри, но брат его уже не слышал.
Средний брат остановился в десятке шагов от входа и осмотрелся. И чем дольше он смотрел, тем сильнее ему это не нравилось. Трава здесь росла странно — не ровным ковром, а закручиваясь спиралями, будто её нарочно высаживали по замысловатому узору. Воздух был тяжелее, чем в лесу, давил на уши, и дышалось труднее. А на траве, прямо у его ног, валялся лист — ещё зелёный, недавно упавший, но какой-то искажённый, словно его вывернули наизнанку.
— Эй, ты чего там застрял? — Кадлер уже вернулся от входа и теперь стоял рядом, заглядывая брату через плечо. — Чего замер?
— Посмотри вокруг, — Манри кивнул на траву, на лист, на деревья с неестественно искривлёнными ветвями. — Тебе не кажется это странным?
Кадлер присмотрелся, нахмурился, но потом пожал плечами:
— Ну, мало ли. Может, здесь природа такая. Или кто-то в магии практиковался, экспериментировал. Всякое бывает.
Манри покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого он ещё раз окинул взглядом поляну и тихо сказал:
— Слушай, может, не стоит туда соваться? Тут слишком тихо. Птиц не слышно, зверей не видно. И трава эта… Мне это не нравится, Кадлер. Правда. Давай вернёмся.
Кадлер открыл рот, чтобы ответить, но вдруг замер. Из пещеры донёсся звук — тихое, едва уловимое шипение, похожее на чей-то шёпот. Он длился всего миг и тут же стих.
— Ты слышал? — спросил Кадлер, напряжённо вглядываясь в темноту провала.
— Что? — Манри насторожился. — Я ничего не слышал.
— Шипение какое-то… или голос. Не разобрать.
Они прислушались. Тишина. А потом снова — тот же звук, на этот раз чуть громче, но по-прежнему неразборчивый. Он резанул по ушам, вызвав неприятный холодок вдоль позвоночника. Манри по-прежнему ничего не слышал и смотрел на брата с растущей тревогой.
— Слушай, — Кадлер повернулся к нему, и в глазах его горел тот самый огонёк азарта, который всегда приводил к неприятностям. — Я понимаю риски. Но давай заглянем туда? Быстро, одним глазком, и сразу домой. Обещаю!
— Кадлер, мы не знаем, что там! Вдруг там какое-то опасное существо? — Манри пытался быть голосом разума, хотя внутри уже чувствовал, что проигрывает этот спор.
— Если это кто-то опасный, — Кадлер широко ухмыльнулся и похлопал по ножнам на поясе, — я его мигом там и похороню! Помнишь ту серебряную змею три года назад? Мы тогда ещё совсем детьми были, а справились! Вдвоём!
Манри вспомнил. Трёхлетняя давность, гигантская змея, что выползла из подземелий старой крепости, и они вдвоём — Кадлер с мечом, он с самодельными отравленными дротиками — действительно справились. Чудом, но справились.
— Ладно, — выдохнул он. — Только очень быстро. Заглядываем и выходим.
Они двинулись к пещере, но не успели сделать и трёх шагов, как сзади, из леса, донеслись голоса и тяжёлый топот множества ног. Братья переглянулись и, не сговариваясь, нырнули в темноту входа, прижимаясь к стене.
Минута — и на поляну вышли Кемир с отрядом.
Старший брат окинул взглядом пространство и коротко бросил:
— Обыскать всё. Каждый куст, каждое дерево. Ищем любые следы.
Воины рассредоточились. Прошло не больше десяти секунд, когда один из них крикнул:
— Принц Кемир! Здесь!
Кемир подошёл и увидел то, что сразу объяснило ему всё. Под разлапистым деревом, на мху, валялась куча огрызков — штук десять, не меньше. Лапо. Свежие, сочные, только что съеденные.
— Эти два балбеса, — процедил он сквозь зубы. — Были здесь. Совсем недавно. — Он выпрямился и рявкнул на весь лес: — Найти их! Живо!
Воины бросились на поиски и через пару минут обнаружили свежую тропу, уходящую прямо к пещере. Кемир похолодел. Он знал, что это за место. Знал, что именно здесь отец велел искать аномалию.
— За мной, — приказал он тихо, но так, что сомневаться не приходилось. — Двое остаются снаружи. Остальные — внутрь.
Они вошли в пещеру.
Темнота сгустилась сразу, но через несколько шагов глаза привыкли, и стало видно, что стены здесь покрыты светящимся мхом — люмиком. Его бледно-зелёное свечение давало ровно столько света, чтобы не натыкаться на стены, но не больше.
— Глубоко уже забрались, — тихо сказал Манри, когда они с Кадлером прошли уже минут пять по основному коридору.
— Ага, — отозвался Кадлер. — Но здесь же должен быть какой-то конец. Не может пещера быть бесконечной.
— Ох, чувствую, попадёт нам от отца, если узнает, что мы сюда без спросу полезли, — вздохнул Манри.
— Не боись, — бодро ответил Кадлер, но в голосе его не было привычной уверенности. — Не узнает… наверное.
В этот момент они заметили ответвление — коридор уходил вправо, и оттуда лилось мягкое голубое сияние. Братья переглянулись и, не сговариваясь, свернули туда.
То, что они увидели, заставило их замереть на месте.
Стены здесь были сплошь покрыты грибами — невиданными, прекрасными. Они светились нежным голубым светом, переливаясь и пульсируя, словно дышали. По полу ковром стелился люмик, но здесь он был ярче, гуще, и в его сиянии тонули даже тени. А в воздухе…
В воздухе парили они. Прозрачные существа, похожие на змеек и рыб одновременно. Они скользили сквозь стены, сквозь грибы, сквозь самих братьев, оставляя после себя лёгкое покалывание и чувство, будто время здесь течёт иначе.
— Красота какая… — выдохнул Манри, зачарованно глядя по сторонам. — Я никогда ничего подобного не видел. Ни в одной книге, ни в одном свитке. Это… это невероятно!
Кадлер тоже смотрел. Но с каждой секундой лицо его становилось всё бледнее. Он узнал это место. Узнал этих существ. Узнал этот свет. Это был его сон. Тот самый кошмар, от которого он проснулся в холодном поту.
Одна из прозрачных змеек проплыла прямо перед его глазами, и Кадлера передёрнуло. Он резко схватил брата за плечо:
— Манри. Нам надо уходить. Прямо сейчас.
— Ты что? — Манри даже не обернулся, продолжая заворожённо разглядывать грибы. — Посмотри, какое чудо! Я должен это изучить! Представляешь, какую книгу я напишу? «Флора и фауна подземных пещер Чёрного леса»! Это же перевернёт всё…
— МАНРИ! — рявкнул Кадлер так, что брат наконец обернулся. И замер, увидев его лицо.
Кадлер был бледен как смерть. На лбу выступила испарина, глаза расширены, и в них плескался самый настоящий ужас.
— Ты чего? — растерянно спросил Манри. — Что случилось?
— Это место, — Кадлер сглотнул, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Эти существа. Я их уже видел. Прошлой ночью. Во сне.
Манри нахмурился, но прежде чем он успел спросить, из глубины пещеры, из темноты за светящимся залом, донёсся звук. Тихий, тягучий, похожий на вздох. Или на стон. Или на шёпот множества голосов сразу.
Кадлер дёрнулся. Этот звук он уже слышал — у входа. Теперь он был ближе, отчётливее, и от него по коже бежали ледяные мурашки.
— Ты слышал? — прошептал он.
— Да, — Манри тоже перешёл на шёпот. — Что это?
— Не знаю. Но нам точно пора.
Они развернулись, чтобы бежать, но в этот момент из основного коридора донеслись шаги и жёлтый свет факелов. А через мгновение из-за поворота вышел Кемир в сопровождении трёх воинов.
Лицо старшего брата было мрачнее тучи.
— Так, — процедил он, окидывая их тяжёлым взглядом. — А ну оба — живо наружу! И объясните мне, каким ветром вас сюда занесло!
— Мы просто… — начал Манри.
— Потом! — отрезал Кемир. — На выход. Живо. Здесь опасно.
Они двинулись обратно. Кемир шёл впереди, то и дело оглядываясь на братьев, словно боялся, что они снова куда-то денутся. Воины замыкали шествие, настороженно озираясь по сторонам.
— Это вы нашли аномалию? — тихо спросил Манри, когда они вышли из голубого коридора в основной.
— Мы ищем аномалию, — буркнул Кемир. — А нашли вас. Отец будет в ярости.
— Отец узнает? — жалобно протянул Кадлер.
— А ты как думаешь? Вы залезли в запретную зону, в пещеру, о которой никто ничего не знает. Конечно, он узнает.
Они почти дошли до выхода, когда сзади раздался крик одного из воинов:
— Принц Кемир! Сюда!
Все обернулись. Воин, замыкавший шествие, стоял у входа в голубой коридор и указывал вглубь. Там, в светящемся мареве, происходило что-то странное. Прозрачные существа, которые они видели раньше, вдруг закружились в бешеном хороводе, сливаясь в одно большое, пульсирующее облако. А из глубины донёсся тот самый звук — вздох-стон-шёпот, теперь многократно усиленный, давящий на уши.
— Уходим! — рявкнул Кемир. — Все наружу, бегом!
Они выбежали из пещеры, когда сзади раздался глухой рокот, и земля слегка дрогнула под ногами. Наружу, вслед за ними, вырвалось облако голубоватой пыли, и светящиеся существа — сотни, тысячи — хлынули из входа, поднимаясь в небо и тая в солнечном свете.
Отбежав на безопасное расстояние, все остановились, тяжело дыша. Кемир обвёл взглядом братьев — перепуганного Манри, бледного Кадлера, своих воинов — и выдохнул:
— Живы. Хорошо. А теперь — рассказывайте всё. Подробно. И не вздумайте врать.
Манри открыл рот, но Кадлер его опередил. Он посмотрел на старшего брата, и в его глазах всё ещё стоял тот самый страх, который он испытал в пещере.
— Кемир, — сказал он тихо. — Я знаю, что это было. Я видел это во сне прошлой ночью.
Кемир удивлённо вскинул бровь, но промолчал, жестом приказывая продолжать.
— Мне приснилась пещера, — Кадлер сглотнул, подбирая слова. — И эти существа. И табличка с надписью, которую я не мог прочесть. А потом… потом я увидел себя. Только старше. И у него не было лица. Вместо лица — кровавое месиво. А в руке — чёрный меч. Он хотел меня убить.
Повисла тишина. Манри смотрел на брата с удивлением и тревогой. Кемир — задумчиво и серьёзно.
— Ты поэтому хотел уйти? — спросил Манри тихо.
— Да, — кивнул Кадлер. — Я узнал этих существ. Они были в моём сне. И когда они начали роиться, я понял — нам надо убираться.
Кемир положил руку ему на плечо.
— Ты молодец, что не поддался панике и пытался увести брата. Но почему ты сразу не рассказал?
— Я думал, это просто сон. Глупый кошмар. А оказалось…
— Пророческий? — подсказал один из воинов, пожилой, с сединой в волосах. — В этих местах такое бывает. Аномалии влияют на сны, на мысли. Могут показывать будущее. Или прошлое. Или то, что никогда не случится.
Кемир кивнул:
— Надо возвращаться во дворец. Отец должен знать. И, — он посмотрел на Кадлера, — тебе стоит рассказать ему всё. Без утайки.
Кадлер вздохнул, но спорить не стал. Он знал, что старший прав.
Они двинулись обратно к городу. Солнце клонилось к закату, и Чёрный лес позади них казался особенно мрачным. А в небе всё ещё таяли последние светящиеся существа, унося с собой тайну пещеры и, возможно, часть кошмара, который теперь стал явью.
Они возвращались по той же тропе, какой пришли. Кадлер плёлся позади всех, опустив голову, и мысли его были тяжёлыми, как камни. Сон. Тот самый кошмар, от которого он проснулся в холодном поту. Часть его сбылась — пещера, светящиеся существа, даже это чувство липкого страха. Но сон не закончился. Он оборвался на полуслове, оставив главный вопрос: что было дальше? Что за шёпот он слышал? И почему кровавый двойник так и не появился?
Это пугало сильнее, чем если бы сон сбылся целиком.
— Ты в порядке? — Кемир поравнялся с ним, заглядывая в лицо.
Кадлер дёрнулся, выныривая из размышлений.
— А? Да. Терпимо. Просто… нужно переварить всё это. И поспать. Хорошо бы поспать.
— Поспишь, — Кемир хмыкнул, но без злости. — Когда отец закончит с вами разбираться. А пока слушай сюда. Вы оба, — он обернулся, чтобы Манри тоже слышал, — вы хоть и воины, но ещё дети. Вам нельзя соваться в такие места без взрослых. Тем более в аномальные зоны. Это вам не игрушки.
— А что это вообще такое? — подал голос Манри, догоняя братьев. — Эта аномалия? Почему здесь всё так странно?
Кемир вздохнул, собираясь с мыслями.
— Места с повышенной концентрацией магической энергии. Чаще всего остаются после древних событий — битв, ритуалов, катаклизмов. Влияют на всё вокруг: на растения, животных, людей. Могут искажать пространство, время, даже сны. — Он покосился на Кадлера. — Видимо, твой сон — тоже часть этого.
Кадлер поёжился, но промолчал.
Они шли уже довольно долго. Солнце сквозь листву почти не пробивалось — лес становился всё гуще, хотя, по идее, они должны были уже выйти к знакомой поляне. Кадлер начал замечать, что деревья вокруг какие-то… одинаковые. Будто они ходят по кругу.
— Стойте, — вдруг сказал Манри, останавливаясь как вкопанный.
Братья обернулись. Манри стоял, вглядываясь в лес, и на лице его застыло странное выражение — смесь тревоги и догадки.
— Ты чего? — спросил Кадлер.
— Ребят, вам не кажется странным, что мы идём слишком долго?
— А ведь правда, — Кадлер огляделся. — До пещеры мы минут пять шли, не больше. А тут уже с полчаса топаем, и конца-краю не видно.
Кемир нахмурился. Он поднял руку, приказывая отряду остановиться, и подошёл к Манри.
— Отойди-ка в сторону, — попросил он.
Манри послушно шагнул влево, открывая обзор. И Кемир замер, глядя назад. Глаза его расширились.
— Твою ж…
За их спинами, всего в двух шагах, чернел вход в пещеру. Тот самый, из которого они вышли полчаса назад. Всё это время они бродили по кругу, не в силах отойти дальше чем на несколько метров.
— Этого не может быть, — выдохнул один из воинов.
— Может, — Кемир уже выхватывал меч. — Аномалия. Мы в ловушке. Все — в круг, спиной друг к другу! Живо!
Воины мгновенно выполнили приказ, образовав кольцо. Кемир встал в центре, рядом с братьями, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки.
Все взгляды устремились в чёрный провал пещеры.
Тишина давила на уши. Прошло пять секунд. Десять. Ничего не происходило, и от этого было ещё страшнее.
И тут Кадлер услышал это. Шёпот — тот самый, что преследовал его с самого начала. Теперь он был чётче, громче, и от него закладывало уши.
— Жди… — прошелестел голос, похожий на скрежет камня и вой ветра. — Жди-и-и…
Кадлер схватился за голову. Боль пронзила виски, перед глазами поплыли круги.
— Что с тобой? — крикнул Манри, но Кадлер не мог ответить.
А потом из пещеры хлынул свет. Мутный, фиолетовый, пульсирующий, как сердцебиение гигантского зверя. Он заливал всё вокруг, становясь всё ярче, всё нестерпимее. Братья зажмурились, воины выставили щиты, но свет проникал сквозь веки, заставляя кожу гореть.
— Держаться! — крикнул Кемир, хотя голос его дрожал. Даже он, всегда невозмутимый, чувствовал, как холодный пот стекает по спине.
Свет достиг пика — и вдруг остановился. Замер, словно наткнулся на невидимую стену.
Тишина. Только стук сердец и тяжёлое дыхание.
Манри, первым осмелившись открыть глаза, прошептал:
— Может… закончилось?
И тут земля содрогнулась.
Из пещеры вырвался рёв. Не человеческий, не звериный — нечто среднее, чудовищное, древнее. В нём слышалась такая лютая, ненасытная жажда крови и плоти, что у всех подкосились ноги. Звук бил по ушам, проникал в самое нутро, леденил душу.
— ЗАЖМИТЕ УШИ! — заорал Кемир, но было поздно.
Кадлер и Манри рухнули на колени, зажимая головы руками. Даже воины, видавшие виды ветераны, побледнели как смерть. Рёв не стихал, он нарастал, становился оглушительным, всепоглощающим.
А потом из темноты вылетела ОНА.
Рука. Огромная, грубая, покрытая шрамами и запёкшейся кровью. Она выметнулась из пещеры со скоростью молнии, и прежде чем кто-то успел среагировать, сомкнулась на одном из воинов.
Хруст. Треск ломающихся костей. И короткий, оборвавшийся крик.
— АРМУС! — закричал Кемир, но было поздно.
Рука утащила тело в темноту. Раздалось чавканье, хруст, влажные звуки, от которых желудки подступили к горлу. А потом из пещеры начала вылезать ОНА вся.
Существо было огромным — ростом с трёх человек, поставленных друг на друга. Оно напоминало орков или троллей из древних легенд, но те вымерли столетия назад. Это было нечто иное — древнее, злое, голодное. Голова его, непропорционально большая, была утысана множеством тонких, острых зубов, которые шевелились, словно живые. Чёрные глаза с крошечными белыми точками вместо зрачков смотрели прямо на них. Всё тело твари было покрыто коркой запёкшейся крови, а из пасти, на землю, капала тёплая красная жижа — то, что осталось от Армуса.
— В РАССЫПНУЮ! — рявкнул Кемир.
Все рванули в стороны. Кемир схватил братьев за шкирки и поволок к деревьям, под защиту стволов. Воины бросились врассыпную, пытаясь занять позиции.
— Сидеть здесь! — приказал Кемир, швыряя братьев за толстое дерево. — И не высовываться!
— Но Кемир! — попытался возразить Кадлер.
— Я сказал — сидеть! Это приказ!
Кемир развернулся и побежал к твари. Четверо оставшихся воинов уже атаковали, но их мечи скользили по шкуре чудовища, не оставляя даже царапин. Кожа существа была твёрдой, как камень, и такой же толстой.
— Цельтесь в глаза! — крикнул Кемир, взлетая на валун и оттуда прыгая на спину твари.
Он вонзил меч в загривок — лезвие вошло на палец и застряло. Тварь даже не заметила. Она мотнула головой, сбрасывая воинов, как надоедливых мух, и снова заревела.
Один из воинов не успел отскочить — огромная лапа смела его, отбросив на дерево. Тело переломилось, как сухая ветка.
Кемир спрыгнул со спины твари и отбежал, тяжело дыша.
— Не пробить! — крикнул он оставшимся трём воинам. — Держите дистанцию, не подходите близко!
Но тварь была быстрее, чем казалась. Её лапы двигались с ужасающей скоростью, и ещё один воин полетел в сторону, раздавленный мощным ударом.
Кадлер, сидя за деревом, смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает ярость. Его брат там, рискует жизнью, а он прячется? Нет. Ни за что.
— Кадлер, стой! — Манри попытался схватить его за руку, но вырвался.
С коротким мечом в руке Кадлер вылетел из-за дерева и помчался на тварь. Ветром, молнией, безумцем — он врезался в чудовище сбоку и со всей силы вонзил клинок в его бок.
Лезвие скользнуло по коже, не оставив даже следа.
Тварь даже не повернула головы. Она просто махнула лапой, даже не глядя, и Кадлер, сметённый этим ударом, отлетел в сторону, пролетел десяток метров и исчез в чёрном провале пещеры.
— КАДЛЕР! — заорал Манри, выскакивая из укрытия.
— НЕТ! — Кемир перехватил его, не давая броситься следом. — Стой! Ты ему не поможешь, если тоже погибнешь!
— Но он там! Он…
Кемир смотрел на пещеру, и в глазах его горела такая ненависть, какой Манри никогда не видел. Эта тварь посмела тронуть его брата. Его младшего, глупого, бесшабашного брата.
— Прикрой меня, — бросил Кемир и ринулся в бой.
Теперь он дрался не как стратег, не как наследник, обязанный сохранять хладнокровие. Он дрался как старший брат, у которого отняли самого дорогого. Его меч мелькал в воздухе, находя малейшие щели в защите твари, но тварь была неуязвима. Она ревела, молотила лапами, и каждый её удар мог стать последним.
Кемир уворачивался, ускользал, атаковал снова и снова. Он знал, что долго не продержится. Но он должен был дать время. Время Манри — спрятаться. Время Кадлеру — если он ещё жив. Время…
Время отцу.
— Здесь! — Ташир остановился на опушке, тяжело дыша. — Должно быть здесь!
Энри огляделся. Лес как лес. Деревья, трава, солнечные пятна. Никакой поляны, никакой пещеры, никаких следов.
— Но здесь же ничего нет! — воскликнул он.
Ташир шагнул вперёд и вдруг упёрся в нечто невидимое. Прозрачная, но твёрдая стена не пускала его дальше. Он провёл по ней рукой — пальцы скользили по гладкой, чуть вибрирующей поверхности.
— Чёрт! — выругался он. — Кажется, аномалия всё-таки поймала мальцов на крючок. Они внутри.
— И что делать?! — Энри в отчаянии ударил кулаком по барьеру. — А если там что-то опасное?! Если они уже…
— Спокойно, — Ташир положил руку ему на плечо. — Твои мальчики не просто дети. Они воины. Они смогут выиграть нам время. А мы пока попробуем пройти.
Он достал из-за пояса странный кинжал — лезвие его отливало зелёным, будто было покрыто ядом или светилось изнутри.
— Это оружие из моего эмирата. Помогает разрезать магические барьеры. Но это не быстро и не легко. Помогай.
Энри кивнул и положил руки на барьер рядом с Таширом. Кинжал вошёл в невидимую стену с трудом, будто резал толстую кожу. Зелёное свечение вспыхнуло ярче, барьер задрожал, но держался. Они резали медленно, дюйм за дюймом, и каждый дюйм давался с невероятным трудом.
Время утекало, как песок сквозь пальцы.
Кадлер очнулся от боли. Всё тело ломило, спина горела огнём, голова раскалывалась. Он открыл глаза и увидел над собой знакомый голубоватый свет. Грибы. Люмик. Он был в той самой комнате, только дальше, глубже, чем в прошлый раз.
С трудом поднявшись, он закашлялся, сплюнул кровь. Кажется, сломано ребро, а может, и не одно. Но думать об этом некогда. Там, снаружи, его братья. Там Кемир, который сейчас, наверное, дерётся с этой тварью. Там Манри, который, скорее всего, не послушался и тоже лезет в бой.
Он рванул к выходу — и замер.
Краем глаза он заметил её. Табличка. Та самая, из сна. Старая, деревянная, покрытая мхом и чем-то похожим на засохшую кровь. Она стояла у входа в соседнюю пещеру, и теперь надпись на ней была чёткой, ясной, не плыла перед глазами.
Кадлер медленно подошёл и прочитал вслух, шевеля губами:
— «Спасти ближнего своего можно, отобрав силу зверя…»
Он нахмурился, перечитал снова. Спасти? Отобрать силу? Что это значит?
Инстинкт подсказывал ему бежать наружу, к братьям. Но что-то другое — может, тот самый сон, может, древняя магия этого места — заставило его обернуться и заглянуть в соседнюю пещеру.
Там была точно такая же комната. Те же светящиеся грибы, тот же люмик на полу. И в центре, воткнутый в камень, торчал меч.
Чёрный. Ржавый. Изогнутый. Именно такой, каким его двойник из сна заносил над ним для удара.
Кадлер смотрел на меч, и сердце его колотилось где-то в горле. Отобрать силу зверя… Может ли этот меч убить ту тварь? Может ли он стать тем оружием, которое спасёт братьев?
Снаружи донёсся глухой рёв, и Кадлер принял решение.
Он шагнул в пещеру...
Кемир стоял на коленях. Это было уже не сражение — это была агония. Меч, некогда выкованный лучшими кузнецами Марбруса, теперь превратился в бесполезный кусок металла, зазубренный, погнутый, не способный даже поцарапать каменную шкуру твари. Кровь из рассечённой брови заливала левый глаз, мир расплывался в багровой дымке, и каждый вздох давался с таким трудом, будто воздух вокруг превратился в густую смолу.
«Какой же он сильный…» — пронеслось в голове. А следом, почти сразу: «Нет. Скорее… непробиваемый».
Тварь нависала над ним, чёрная туша, заслоняющая небо. Её маленькие белые точки-зрачки смотрели на Кемира с чем-то, отдалённо напоминающим любопытство. Она не торопилась. Знала, что жертва никуда не денется. Играла.
Манри, сидящий за деревом, сжимал руками плечо раненого воина, пытаясь остановить кровотечение. Но мысли его были не здесь. Они были там, где старший брат стоял на коленях перед смертью.
«Долго не протянем, — думал он, лихорадочно перебирая в голове варианты. — Кемир силён, но он на грани. Ещё один удар — и всё. А мне… мне нечем помочь. Ни оружия, ни сил. Только эти дурацкие глаза, которые чешутся так, будто в них песка насыпали».
Он потёр веки, и в этот момент взгляд его случайно скользнул в чащу. Туда, где деревья смыкались в непроглядную стену, где даже солнечный свет не смел нарушить вечную тьму.
Кто-то смотрел на него.
Манри не видел глаз, не видел лица, не видел ничего, кроме чёрной пустоты между стволами. Но он знал. Он чувствовал этот взгляд всем своим существом — как мурашки, бегущие по спине, как холодок, сжимающий сердце, как древний, животный страх, который не подчиняется разуму.
Он хотел крикнуть, указать, предупредить, но горло перехватило. А когда страх на миг отпустил, и он обернулся, чтобы посмотреть снова — там уже никого не было. Только тьма.
— Кемир! — крик вырвался сам собой, потому что тварь наконец перестала играть.
Огромная лапа поднялась для последнего удара. Кемир, стоя на коленях, даже не пытался увернуться — не видел, не мог, не успевал. Манри зажмурился, не в силах смотреть.
Но удара не последовало.
Вместо этого раздался рёв. Не тот, оглушающий, торжествующий, который они слышали раньше. Этот был другим — полным боли, ярости и… страха?
Манри открыл глаза и увидел. Из переносицы твари, из того места, где даже их мечи не оставляли царапин, торчало нечто длинное, изогнутое, чёрное. Клинок. И кто-то, стоя на спине чудовища, сжимал рукоять обеими руками, вгоняя оружие всё глубже и глубже.
— КАДЛЕР! — выдохнул Манри.
А потом случилось невероятное. Клинок, погружённый в голову твари, вспыхнул. Не светом — тьмой. Чёрное пламя, лишённое тепла, вырвалось из раны, обвило морду чудовища, и тварь забилась в судорогах, отступая, шатаясь, размахивая лапами, но Кадлер держался. Он висел на своём мече, как флаг на древке, и лицо его, залитое кровью и какой-то чёрной пылью, светилось безумной, торжествующей улыбкой.
— Ну что?! — заорал он, перекрывая рёв чудовища. — Кто теперь непробиваемый?!
Клинок вышел из раны с влажным хлюпающим звуком. Тварь пошатнулась, заваливаясь на бок, и Кадлер спрыгнул, перекатился, вскочил на ноги. Меч в его руке больше не казался ржавой железкой — он дышал, пульсировал, и чёрная сталь его впитывала свет, оставляя вокруг клинка зону абсолютной темноты.
— Братья, — Кадлер перевёл дыхание и оглянулся на Кемира и Манри, — простите, что задержался.
---
Десятью минутами ранее
Кадлер стоял перед чёрным мечом, вонзённым в каменное ложе, и медленно обходил его по кругу, как зверь, принюхивающийся к добыче. Клинок был огромен — с него ростом, даже чуть повыше. Чёрный, ржавый, грязный, настолько заросший вековой пылью и копотью, что разглядеть хоть какой-то узор на рукоятке или гарде не представлялось возможным. Просто железка. Старая, никому не нужная железка, торчащая из камня в забытой богами пещере.
«Спасти ближнего своего можно, отобрав силу зверя…»
Кадлер повторил слова с таблички про себя, потом вслух, будто проверяя, не изменят ли они смысл, если прозвучат в полный голос. Не изменили.
Он сделал шаг. Ещё один. Протянул руку. Коснулся рукояти кончиками пальцев — холодный, шершавый металл, ни намёка на тепло, ни проблеска жизни.
— Ну, — сказал он мечу, словно старому знакомому, — давай знакомиться.
Он взялся за рукоять полностью.
И мир взорвался болью.
Кадлер никогда не думал, что можно чувствовать всё сразу — и ток, бьющий по рукам, и кипящее масло, стекающее по позвоночнику, и сотню молотков, бьющих по голове одновременно. Сердце его заколотилось с такой скоростью, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, а рука, сжимающая рукоять, свелась судорогой, и он понял с ледяным ужасом: отпустить не получится. Меч не отпускал. Меч держал.
— А-а-а-а-а! — крик вырвался из горла, полетел по пещере, отразился от стен, вернулся многократным эхом, и в этом эхе Кадлеру почудился смех. Смех старого, злого, уставшего ждать.
Боль не утихала. Она росла, вгрызалась в сознание, вытесняя всё — страх, отчаяние, даже память о том, зачем он здесь. Оставалось только тело, сжимающее рукоять, и чужое, древнее присутствие, которое билось в его мозг, как таран в ворота крепости.
«Почему ты такой агрессивный?!» — мысль возникла сама собой, отчаянная, детская, нелепая. Но Кадлеру казалось, что если он не скажет этого вслух, если не обратится к этой… вещи, к этому железу, которое вдруг оказалось живым, то сойдёт с ума.
— Я чувствую, что ты злой! — закричал он, и голос его сорвался на хрип. — Я потревожил тебя, да?! Ты поэтому бьёшь по моим мозгам?!
Боль чуть ослабла. Или ему только показалось. Кадлер, задыхаясь, выдохнул:
— Помоги мне… Прошу…
Тишина. И в этой тишине он вдруг ясно, отчётливо понял, что происходит. Меч не просто атаковал. Меч проверял. Испытывал. Хотел знать, кто посмел прикоснуться к нему после стольких лет забвения. И Кадлер, стиснув зубы, ответил на эту проверку так, как умел только он — бесшабашно, дерзко, по-дурацки.
— Ты бьёшь меня в мозг, — прохрипел он сквозь сведённые челюсти. — Да только зря стараешься! В голове у меня… ничего, кроме мышц! НЕТ!
И он засмеялся. Сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь безумную пульсацию в висках — засмеялся так, что эхо подхватило этот смех и понесло по пещерам, сталкиваясь со стенами, дробясь, множась. Он смеялся, и рука его сжимала рукоять всё крепче, но теперь уже не потому, что меч не отпускал. А потому, что Кадлер сам не хотел отпускать.
— Ну всё, — выдохнул он, когда боль вдруг схлынула, оставив после себя странную, звенящую пустоту. — Теперь ты со мной.
Он дёрнул меч вверх. И вытащил. Так легко, что не удержался и полетел на спину, грохнувшись затылком о каменный пол. Меч, вырванный из каменного ложа, описал в воздухе дугу и с глухим стуком упал рядом. Чёрный. Ржавый. Но в ржавчине этой теперь угадывались письмена, древние, нечитаемые, и они слабо мерцали, будто угли, готовые разгореться вновь.
Кадлер поднялся. Подобрал меч. Тот был тяжёл — невероятно тяжёл для своего размера, но Кадлер держал его без усилий, словно они ждали друг друга всю жизнь.
— У всех знаменитых мечей есть имена, — сказал он вслух. — Я читал. Значит, и у тебя должно быть.
Он задумался, глядя на чёрное лезвие, на едва заметные письмена, на тьму, что клубилась у самой кромки стали.
— Ау-мин, — произнёс он наконец. — Тёмный спутник. Или… чёрный, который идёт рядом. По-афирдски это красиво звучит, правда?
Меч молчал. Но Кадлеру показалось, что тяжесть в руке чуть изменилась, стала удобнее, словно оружие устраивалось поудобнее в ладони нового хозяина.
— Пойдём, — сказал Кадлер и побежал к выходу.
Настоящее время
Кемир смотрел на младшего брата и не верил своим глазам. Тот стоял, держа в руках клинок, от которого, казалось, сама тьма исходила, и улыбался той своей дурацкой, бесшабашной улыбкой, которая всегда означала: «Я в порядке, всё под контролем, и вообще, что вы на меня смотрите?»
— Где ты был?! — крикнул Манри, выбегая из укрытия. — Мы думали… я думал…
— Потом расскажу! — Кадлер уже бежал к твари, которая, шатаясь, пыталась подняться. — Сейчас главное — добьём её!
— Стой! — Кемир, пошатываясь, встал на ноги. — Ты не знаешь её слабых мест!
— Зато я знаю, что этот меч её проткнул! — отозвался Кадлер. — А если проткнул один раз — проткнёт и второй!
Он прыгнул. Не так ловко, как мог бы, — сказались ушибы и, возможно, сломанное ребро. Но достаточно быстро. Ау-мин в его руке описал дугу и снова вонзился в спину чудовища. Тварь взревела, попыталась сбросить наездника, но Кадлер держался, вгоняя клинок всё глубже, пока тот не вошёл по самую рукоять.
— Кемир! — заорал он. — Сейчас! Бей!
Кемир не раздумывал. Разбитый меч, который он сжимал в руке, мог быть бесполезен против каменной шкуры твари. Но если рана уже открыта, если клинок Ау-мина пробил защиту…
Он рванул вперёд, игнорируя боль в голове, игнорируя кровь, заливающую глаза, и нанёс удар. Точно в то место, где чёрное лезвие уже вошло в плоть чудовища. Обычная сталь, ничего особенного — но она вошла. Вошла по самую рукоять, потому что туда, куда проник Ау-мин, больше не было защиты.
Тварь взревела в последний раз. Огромное тело её дрогнуло, завалилось, и с оглушительным грохотом рухнуло на землю, поднимая тучу пыли.
Кадлер, чудом не придавленный, скатился с поверженного врага и растянулся на траве, тяжело дыша. Ау-мин лежал рядом, чёрный и спокойный, и письмена на его лезвии пульсировали ровным, угасающим светом.
— Живы… — выдохнул Манри, подбегая к братьям. — Мы живы!
— Живы, — согласился Кемир и, кажется, только сейчас позволил себе упасть на колени. — Ты, Кадлер… ты откуда…
— Потом, — отмахнулся тот, глядя в небо, которое снова стало голубым, потому что фиолетовое марево аномалии начало рассеиваться. — Всё потом. Сейчас… дайте просто полежать.
Они лежали втроём на траве, перепачканные кровью и землёй, рядом с тушей поверженного чудовища, и слушали, как шумят деревья. Где-то в лесу трещали ветки — это отец с Таширом наконец пробили барьер и бежали к ним, но до них было ещё далеко. А здесь, на маленьком клочке земли, было тихо и спокойно.
Кадлер закрыл глаза и улыбнулся.
— Ау-мин, — сказал он тихо. — Хорошее имя. Правда?
Меч, лежащий рядом, не ответил. Но в этот раз Кадлеру и не нужен был ответ.
Барьер аномалии рассеялся, как утренний туман под лучами солнца. Трава, до этого скрученная в неестественные спирали, медленно распрямлялась, воздух становился легче, и даже тени деревьев обрели привычные очертания. Энри и Ташир выбежали на поляну и замерли.
Картина открылась им страшная и удивительная. Трое израненных воинов пытались подняться, опираясь друг на друга. Кемир стоял на коленях, его лицо было залито кровью, но он всё ещё сжимал в руке погнутый меч. Манри, бледный, с красными от напряжения глазами, перевязывал плечо одному из солдат. А Кадлер… Кадлер стоял посреди поляны, опираясь на чёрный, источающий тьму меч, и улыбался. Рядом с ним, распластавшись в траве, лежала огромная туша чудовища, из головы и груди которого торчали зияющие раны.
— Дети! — Энри рванул вперёд, забыв о всякой осторожности. — Кемир! Кадлер! Манри!
Он подхватил Манри, помогая ему удержаться на ногах, затем перевёл взгляд на Кадлера — тот, шатаясь, но стоял, и улыбка не сходила с его лица, хотя ноги явно дрожали. А Кемир… Кемир, едва держась, смотрел на отца, и в его глазах была не гордость победителя, а стыд.
— Отец, — голос старшего брата дрогнул, — я… я слабак. Не уберёг братьев. Не смог защитить воинов. Прости.
Энри, не говоря ни слова, подхватил его на руки — Кемир был тяжёлым, но отец не чувствовал веса. Он прижал старшего сына к груди, чувствуя, как кровь пропитывает его одежду.
— Ты сражался, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты сражался, пока мог. А это не слабость, Кемир. Это — долг. И ты выполнил его.
Кадлер, опираясь на Ау-мин, подошёл ближе.
— Кемир, ты сражался лучше всех нас. Если бы не ты… мы бы не продержались. Ты дал нам время. Мне — время, чтобы найти это.
Он кивнул на чёрный меч, и в голосе его впервые прозвучала не бравада, а искренняя благодарность.
— Правда, — подтвердил Манри, подходя к братьям. — Если бы ты не держал эту тварь, пока мы… пока Кадлер… — он запнулся, не зная, как объяснить то, что произошло в пещере. Вместо этого он перевёл взгляд на чёрный клинок. — Что это за штука? Откуда он у тебя?
— Нашёл в пещере, — Кадлер гордо похлопал по рукояти. — Там была табличка: «Спасти ближнего можно, отобрав силу зверя». И этот меч. Я просто взял его.
— Просто взял, — с сомнением протянул Кемир. — И он тебя не…
— Он попытался, — усмехнулся Кадлер. — Но я оказался упрямее.
Ташир, закончив осматривать раненых, подошёл к ним и протянул руку:
— Дай-ка взглянуть, племянник.
Кадлер без колебаний передал меч дяде. Ташир взялся за рукоять, и в тот же миг лицо его перекосилось. Он дёрнулся, пытаясь удержать оружие, но клинок потянул его вниз, и с глухим стуком вошёл в землю по самую гарду.
— Аагрх! — выдохнул Ташир, сгибаясь под тяжестью. — Чего он такой тяжёлый?!
Он попытался поднять его снова, но меч не двигался. И тогда Ташир замер, прислушиваясь к чему-то, что чувствовал только он. В его красных глазах мелькнуло удивление, смешанное с опаской.
— Он… не просто тяжёлый, — сказал Ташир медленно. — Он не слушается постороннего. И… — он убрал руки, давая Кадлеру забрать оружие, — высасывает силы. Словно живой.
Кадлер поднял меч, и тот лёг в его руку, будто всегда был здесь.
— Он и есть живой, — просто сказал юноша. — Я назвал его Ау-мин. «Тёмный спутник». Он… он выбрал меня. По-другому не объяснить.
Ташир перевёл взгляд на поверженную тушу, затем снова на меч.
— Неужели это он сделал такое с этим фаллом?
— Фаллом? — Кадлер оглянулся на чудовище. — Это зубастое чучело так называется?
— Ага, — Ташир подошёл к туше, внимательно осматривая раны. — В Коне их так называют. Раньше это был простой горностай, или куница, или кто там… а после встречи с аномалией становится вот этим. Никто точно не знает, как они появляются — то ли что-то съедают, то ли воздух меняет.
— Ну, теперь это не важно, — Кадлер поднял Ау-мин над головой, и чёрный клинок на миг блеснул в лучах заходящего солнца. — У меня есть он.
Ташир улыбнулся, но в этой улыбке была не только радость за племянника, но и тень беспокойства.
— Значит, меч выбрал тебя. Придётся научить тебя им владеть. И… — он покосился на Энри.
Король едва заметно качнул головой. Ташир понял и закончил иначе:
— …но сначала нужно понять, как он устроен. Посмотри на него — он весь в грязи, в какой-то корке, даже письмена не разобрать. Пока не очистим, не изучим — нечего и думать о тренировках.
Кадлер, не теряя энтузиазма, кивнул и сунул меч за спину, приладив к ремню. Ау-мин, казалось, с готовностью занял своё место.
— Я потом всё расскажу, — бросил он на ходу, направляясь к раненым воинам. — А сейчас надо помочь.
Манри последовал за ним, и вскоре все трое братьев уже хлопотали возле пострадавших. Энри опустил Кемира на подстилку в медицинской повозке, которая как раз подъехала, и отошёл к Таширу.
— Ты уверен, что это действительно фалл? — тихо спросил он.
— Абсолютно, — Ташир понизил голос, чтобы дети не слышали. — Но… ядра нет.
— Как это — нет?
— А вот так. Нет, и всё. Гляди, — он указал на раны в голове и груди чудовища, — дыры сквозные. Внутри пусто. Можно сказать, кукла фалла. Оболочка.
— Хочешь сказать, им управляли? — Энри нахмурился.
— Вряд ли. Скорее… не знаю. Видишь, Кадлер ударил прямо в глаз, а там мозг и сосуды, но нет никаких паразитов. Так что одно из двух. Или это новый, неизвестный вид, который рождается без ядра, или появился тот, кто умеет подчинять монстров, не оставляя следов.
Энри долго смотрел на тушу, вспоминая свою молодость, когда он сам ходил в походы против подобных тварей. Никогда он не видел такого. Никогда.
— Думаю, надо закопать это подальше, — сказал он наконец. — Туда, где нет людей. Мало ли…
— Согласен, — Ташир хлопнул его по плечу. — А пока — возвращаемся. Дети заслужили отдых. И, — он усмехнулся, — Кадлер заслужил право похвастаться мечом.
Повозка медленно катилась к Марбрусу. Солнце уже почти село, и сумерки мягко укутывали лес, превращая его в тёмное, ворсистое одеяло. Кадлер сидел на краю повозки, свесив ноги, и с увлечением чистил Ау-мин куском грубой ткани. Но чёрная корка не поддавалась — казалось, она была не грязью, а частью самого металла, и там, где ткань стирала один слой, на его месте тут же вырастал новый.
— Что за напасть… — буркнул Кадлер, с досадой разглядывая клинок. — Никак не отмывается.
— Может, это и не грязь, — заметил Манри, сидевший рядом. — Может, это его природа.
— А может, он просто старый и ржавый, — хмыкнул Кадлер, но в голосе его не было разочарования.
Кемир, укутанный в плащ, полулежал на подстилке, и Энри, сидевший рядом, то и дело поправлял ему повязку на голове. Кемир смотрел на братьев, и в его глазах, несмотря на усталость и боль, теплилась гордость.
— Вот Рори удивится, когда вернётся, — сказал вдруг Кадлер, глядя на меч. — У меня первым появился меч с именем. Хы-хы!
— Не надейся, — отозвался Манри. — Он вернётся, и у него, глядишь, будет посох из чистого льда или что там у икассийцев в моде.
— Завидуешь, — прищурился Кадлер.
— Просто констатирую факт.
Они смотрели, как лес по обе стороны дороги редеет, уступая место полям. Вдалеке уже виднелись огни Марбруса — тёплые, уютные, обещающие дом, ужин и долгожданный покой.
Манри обернулся, бросив последний взгляд на чернеющую стену леса. И снова — в который раз за сегодня — его пробрала дрожь. Там, в глубине, где деревья смыкались в непроглядную тьму, ему почудилось, что кто-то смотрит. Тот же взгляд, что в начале битвы. Холодный, немигающий, чужой.
— Манри, — голос отца вернул его к реальности. — Ты побледнел. Всё хорошо? Может, остановиться? Укачивает в повозке?
Манри дёрнулся, поспешно отворачиваясь от леса.
— Ах… нет, отец. Всё в порядке. Просто слегка прохладно здесь.
— Странно, — Энри нахмурился, но промолчал, только укутал сына плащом, который прихватил с собой.
А про себя подумал: «Холодно? Да хоть до нитки раздевайся — жарко же…»
Кадлер тоже взглянул на лес. Тьма за их спинами сгущалась, и чёрные деревья казались теперь не просто лесом, а огромной, распахнутой пастью, готовой проглотить всё, что осталось позади.
— Вот Рори удивится, — повторил он, словно пытаясь убедить себя, что всё закончилось. И добавил, уже тише: — Интересно, как там он?
Повозка въехала в ворота Марбруса, и город, как всегда, встретил их шумом, светом, запахами ужина. Всё было как обычно. Но каждый из них — Энри, Кемир, Манри, Кадлер — знал, что этот день изменил их. Навсегда.
Караван Рори тем временем подходил к Тодуне. Дорога вилась вдоль берега, и бескрайнее Дельское море сверкало на солнце тысячами искр. Повозка мерно покачивалась, убаюкивая, и Рори, утомлённый долгой дорогой, спал, положив голову на плечо Найсии. Та сидела неподвижно, охраняя его покой, и лишь иногда поглядывала в окно — на море, на остров, на далёкие горы на горизонте.
Элиан, ехавший впереди, на пару секунд придержал коня, чтобы поравняться с окном повозки. Он скосил глаза, заглядывая внутрь, — принц спал, воительница бодрствовала, чёрный клинок её покоился на коленях, всегда под рукой. Клерик задержал взгляд на лице Рори, на его алых волосах, разметавшихся по подушке, и что-то мелькнуло в его глазах — то ли сомнение, то ли жалость, то ли холодный расчёт.
— Скоро, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Совсем скоро.
Он пришпорил коня и уехал вперёд, оставив повозку позади. А Найсия, не открывая глаз, лишь крепче сжала рукоять меча.
Впереди был Хольсбург. Впереди была встреча с императрицей. Впереди было неизвестное.
И где-то там, в далёком Марбрусе, братья Рори, пережившие свой первый настоящий бой, смотрели на огни родного города и думали о том же: «Как там он? Жив ли? Вернётся ли?»
Две линии судьбы, две дороги, два пути — но в этот вечер они сошлись в одном: в надежде. И в тревоге, которая не проходила, даже когда огни города укрыли путников своим тёплым, обещающим светом.
Караван подъезжал к Тодуне под утро. Город просыпался — где-то скрипели телеги, перекликались торговцы, пахло свежей выпечкой и рыбой. Но в отличие от предыдущего раза, когда они останавливались здесь лишь на пару часов, теперь предстояла полноценная остановка. Последняя перед Хольсбургом.
Элиан, гарцуя рядом с повозкой, охотно комментировал происходящее:
— Тодуна — ворота в столицу. Отсюда до Хольсбурга рукой подать — полтора дня тихой езды вдоль побережья. Город живёт торговлей — сюда сходятся пути из Конфийского эмирата, Саэлио и, разумеется, нашей Икассии. А вот афирдских купцов не встретишь, — он покосился на Найсию, — но последние — дело привычное.
Рори, высунувшись из окна повозки, с жадностью впитывал каждое слово. Дорога утомляла, но любопытство пересиливало усталость.
— А почему Икассию называют Dahat ko Manum? — спросил он, старательно выговаривая незнакомые звуки.
Элиан улыбнулся — той своей мягкой, просветлённой улыбкой, которая иногда казалась искренней, а иногда — слишком отрепетированной.
— «Держава порядка», принц Рори. Порядок для нас — не просто слово. Это основа жизни. Без порядка — хаос, без хаоса — гибель. Так учил нас сам Икасс.
— Икасс — ваш бог? — Рори переглянулся с Найсией. Та молчала, но слушала внимательно.
— Да. Бог семьи, уюта и равновесия. Его храм — самый большой в Хольсбурге. Вы ещё увидите. Он стоит на центральной площади, и говорят, что его колонны уходят в небо так высоко, что вершины теряются в облаках. Императрица Агия лично следит за тем, чтобы храм не пустовал.
— Любопытно, — Найсия подала голос, и в её тоне слышалась лёгкая насмешка. — Ваша страна носит имя вашего бога. Мы — имя великой воительницы. Вы — имя хранителя порядка. Похоже, у всех нас есть свой святой покровитель.
— Именно, — Элиан кивнул, не обратив внимания на иронию. — И, кстати, о вашей великой прародительнице, принц Рори. Легенда о битве на Чёрной горе разлетелась по всему Линлайфу. И даже дальше.
Рори нахмурился:
— Откуда вы знаете? В Афирде эту историю передают из уст в уста, но редко записывают. Чужаки её почти не слышали.
Элиан чуть замялся, но быстро нашёлся:
— Я много читал о вашем крае, принц. У нас, в Икассии, библиотеки богаче, чем вы думаете. А эта легенда… она дошла даже до наших… восточных соседей.
Найсия, до этого сидевшая расслабленно, вдруг выпрямилась. Её белые глаза сузились.
— Ты имеешь в виду их? — спросила она, и голос её стал тише, но острее.
Элиан кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение или, наоборот, на опаску:
— Ага. Их самых.
Рори переводил взгляд с одного на другого, не понимая, о ком идёт речь.
— О ком вы говорите? Какие восточные соседи?
Найсия помолчала, словно подбирая слова, которые не хотелось произносить вслух.
— Ракиферская империя, — сказала она наконец. — Так её вроде называют.
— Да, — подтвердил Элиан. — Ужасные ребята. Правда, всё, что мы знаем — это название. Кто они, что они, откуда пришли — непонятно. Но могу сказать точно, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, — Икассии они не угроза.
— А вот тут ты ой как ошибаешься, лекарь, — отрезала Найсия.
Элиан опешил:
— Что?
— Эти серокожие твари — настоящие монстры. Их даже мечом не убить с одного раза.
Рори, поражённый, подался вперёд:
— Ты уже видела их, Найсия? Какие они?
Найсия вздохнула, и в её взгляде появилась та далёкая, тяжёлая память, которую она обычно носила в себе.
— Я совру, если скажу нет. Видела. Один раз. И больше не хочу.
Она замолчала, собираясь с мыслями.
— Они выглядят почти как мы. Ходят на двух ногах, две руки, туловище, голова. Но кожа у них серая — как пепел, как старая зола. И… рога. У некоторых. У всех по-разному — маленькие, большие, изогнутые. Но рога — это их отметина.
Рори передёрнуло:
— Рога?
— Ага, — Найсия кивнула. — Но самое страшное не в этом. Самое страшное — что они не ведают, что творят. В них нет ни страха, ни жалости. Только слепая ярость. Но при этом они искусные маги и… как ни странно, знают понятие выгоды и порядка. За многие тысячелетия они построили свою державу — огромный, единый, словно сектантский организм, подчиняющийся своему богу. Или тому, кто себя богом называет.
Элиан, слушая, добавил:
— Их страна встала непроходимой стеной между Линлайфом и Стальным миром. Так что, если подумать, они — наша защита. Как бы это ни звучало.
Рори, у которого от этой информации голова шла кругом, вдруг спросил:
— То есть… Линлайф — это не весь мир?
Элиан рассмеялся — на этот раз искренне, без принуждения:
— Ох-хо-хо! Верно подмечено, юный принц. Линлайф — лишь кусочек огромного мира, который мы и представить себе не можем. Никто не знает, что там, за горной стеной, за Слоновьим Черепом. Самая высокая гора Линлайфа, а за ней — неизвестность. Никто не возвращался, чтобы рассказать.
Рори задумался. Мир оказался куда больше, чем он читал в книгах. Больше, чем представлял. Но в его голове уже родился новый вопрос, и он задал его, почти не раздумывая:
— Скажите, а вы слышали о Северной земле?
Тишина повисла мгновенно и невыносимо. Элиан, который только что с готовностью отвечал на все вопросы, вдруг замер. Его лицо окаменело, а в глазах мелькнуло что-то, очень похожее на страх. Или на запрет.
Прошло несколько томительных секунд.
— На севере ничего нет, — сказал он наконец, и голос его стал глухим, чужим.
— Но ведь… — попытался возразить Рори, вспоминая слова торговца на рынке, его рассказы о загадочной стране за Фалйорком.
— Ничего нет, — повторил Элиан, и в его тоне зазвенел металл. — И точка. Это гиблое место с кучей диких тварей. Там нет людей, нет городов, нет ничего, достойного внимания. А теперь прошу меня извинить — мы скоро прибудем в город.
Он пришпорил коня и уехал вперёд, оставив повозку позади. Найсия и Рори переглянулись.
— Что это было? — тихо спросил принц.
— Видимо, Север для икассийцев — дело гиблое, — Найсия покачала головой. — Никто не хочет о нём говорить. Кроме того торговца на рынке.
— Может быть, когда приедем, спросим у королевы? — Рори понизил голос, будто боялся, что Элиан услышит. — Об этом Севере?
Найсия вздохнула, поправляя меч на коленях.
— Не знаю. Попробуем, если, конечно, тебе это так интересно. Но помни, Рори, мы не на экскурсии. Мы приехали лечить тебя. Императрица Агия — не библиотекарь, чтобы отвечать на все наши «а что там и а как тут». Держи голову холодной.
— Помню, — тихо ответил Рори, но в глазах его всё ещё горел огонь любопытства. После небольшой паузы он добавил: — Вот бы братьям всё это показать. Думаю, им бы понравилось. И отцу тоже.
Найсия, глядя на проплывающие за окном крыши Феклеса, неожиданно мягко улыбнулась:
— Пожалуй. Твоему отцу, кстати, я бы посоветовала больше путешествовать. А то засиделся в своём Марбрусе и носа не высовывает.
Они замолчали, каждый думал о своём. А караван тем временем въезжал на главную улицу города, где уже виднелись высокие шпили и белокаменные стены — последний приют перед Хольсбургом, столицей Державы порядка.
Караван въехал в Тодуну. Лошадей, уставших после долгого перехода, отвели в городские конюшни — просторные каменные строения с высокими крышами, где пахло сеном и лошадиным потом. Элиан, спешившись, обвёл взглядом своих спутников и объявил:
— В этом городе будет полноценная остановка на ночь. Феклес славится своими гостиницами и тавернами — на любой вкус и кошелёк. Можете отдохнуть, выспаться перед последним рывком. Отправление в Хольсбург — ночью, чтобы прибыть ровно к восьми часам вечера послезавтрашнего дня. На въезде в столицу нас будет встречать один очень важный человек.
При слове «таверна» Найсия, до этого хмуро оглядывавшая город, вдруг неуловимо изменилась. Её строгие губы тронула едва заметная улыбка, а в белых глазах зажглись тёплые искорки. Она, конечно, была воином до мозга костей, но иногда — очень редко — позволяла себе маленькие слабости. Например, пропустить кружку-другую эля, пока «шеф» (как она называла короля Энри) не видит и не знает.
Рори, сидевший в повозке, заметил эту перемену и усмехнулся. Он помнил, как примерно полгода назад впервые увидел свою учительницу в не совсем трезвом виде. Она тогда вернулась во дворец под утро, от неё едва уловимо пахло хмелем, но военная выдержка не позволила ей шататься или говорить заплетающимся языком. Единственное, что выдавало её состояние — отсутствие сандалий. Потеряла где-то по дороге. Рори тогда помог ей добраться до комнаты, а утром на вопрос отца, почему Найсия ходит босиком, ответил, что она всю ночь читала ему вслух и просто устала. Энри, конечно, не поверил, но сделал вид, что поверил. С тех пор Рори и Найсию связывала ещё одна маленькая тайна.
— Отправление ночью? — переспросила Найсия, возвращаясь к реальности. — А что за важный человек нас встречает?
Элиан загадочно улыбнулся:
— Всему своё время, госпожа воительница. Юный принц и вы узнаете всё, когда придёт час. Пока же — прошу располагаться.
Он отдал распоряжение нескольким слугам сопроводить Найсию и Рори в лучшую гостиницу квартала — «Серебряный осётр», а также перенести туда их нехитрые пожитки. Сам же клерик остался на площади, о чём-то перешёптываясь с возницами.
— Ну что, — Найсия повернулась к Рори, когда слуги ушли вперёд с вещами. — Ранний вечер ещё в самом разгаре. Предлагаю прогуляться и заодно подобрать тебе приличный наряд. Не могу же я везти наследника афирдского престола к императрице в дорожной пыли.
— А как же таверна? — хитро прищурился Рори.
— Таверна никуда не денется, — отмахнулась Найсия, но в уголках её губ затаилась усмешка. — Сначала дело, потом… отдых.
Они двинулись к рынку — тому самому, который Рори запомнил по прошлому визиту. Но теперь, ближе к вечеру, он кипел ещё сильнее. Со всех сторон доносилась речь на десятке наречий: икассийцы, конфийцы в ярких халатах, саэлийцы в меховых безрукавках (даже в такую жару), фалорцы в грубых кожаных куртках. А вот афирдцев, как и говорил Элиан, не было видно. Рори поймал себя на мысли, что это немного обидно — словно его родину здесь не ждут или не замечают.
— Смотрите, смотрите! — воскликнул он, указывая на прилавок, где разноцветные ткани свисали с перекладин, а на деревянных манекенах красовались готовые рубахи, плащи и штаны. За прилавком сидела молодая женщина с пепельными волосами, собранными в небрежный пучок. На вид ей было лет двадцать семь, одета она была просто, но со вкусом — лёгкое льняное платье, поверх накидка из тонкой шерсти. В одной руке она держала длинную глиняную трубку, неторопливо попыхивая, а другой перебирала какие-то лоскуты.
— Добрый вечер, — Найсия подошла к прилавку и кивнула на Рори. — Нам нужна одежда для молодого господина. Что-нибудь простое, но приличное. Для путешествия.
Торговка окинула Рори долгим, оценивающим взглядом, выпустила колечко дыма и кивнула своим мыслям:
— Худой, бледный, но плечи хорошие. Нужно что-то, что не подчеркнёт худобу, но и мешком не будет висеть. — Она отложила трубку, встала и начала деловито перебирать вещи на вешалках. — Есть одна рубаха, кремовая, с медными клёпками на вороте — мужская, но на таком парне сядет хорошо. И штаны коричневые, на регулируемой застёжке. Идёт?
Она протянула вещи Рори. Тот отошёл за ширму из грубой ткани и через минуту вышел уже в обновке. Рубаха действительно сидела отлично — не облегала, но и не болталась. Клёпки на вороте придавали наряду строгость. Штаны были удобными, с хитрой застёжкой вместо пуговиц.
— Как влитые, — одобрила Найсия. — Сколько?
Торговка — назвавшаяся Даллой — снова затянулась и сказала:
— Двести далгов.
Найсия вытаращила глаза:
— Двести?! Вы шутите? За такие деньги в Марбрусе можно три таких купить!
— А у нас не Марбрус, — философски заметила Далла. — У нас Феклес, портовый город. Цены кусаются. Но, — она вдруг усмехнулась, — вид у вас такой, будто вы недавно с моим братцем торговались. Небось тот тёмненький молодой на рынке, с севера? Валгрис?
Найсия опешила:
— Откуда вы знаете?
— Так он мне писал, — Далла отсалютовала трубкой. — «Сестра, — говорит, — попался мне южный воин, женщина такая здоровая, чуть прилавок не перевернула. Пришлось цену сбросить до девяти с половиной тысяч». А я ему отвечаю: «Так тебе и надо, не грабь людей».
Рори не удержался и рассмеялся. Найсия покраснела, но быстро взяла себя в руки:
— Прошу прощения, что я о вашем брате… В общем, извините.
— Да ладно, — Далла махнула рукой. — Он у меня жадный, это правда. Но торговец хороший, вещи возит такие, что в столице не найти. А вам, как знакомым моего братца, — скидка. Сто пятьдесят.
— Сто пятьдесят? — Найсия уже доставала кошель. — Вот это цена! Берите!
Она отсчитала монеты, и Далла, убрав их в деревянную шкатулку, снова взялась за трубку. Рори, уже переодевшись, вдруг спросил:
— Мисс Далла, а можно вас кое о чём спросить? О том самом северном охотнике, о котором рассказывал ваш брат. О Бьорне и его жене-иноземке.
Далла поперхнулась дымом, закашлялась, но потом, оглядевшись по сторонам (патрулей поблизости не было), понизила голос:
— И вам он эту историю поведал? Ну, сказочник… Ладно, раз уж вы свои и братцу, видимо, доверяет — расскажу. Но тихо. Здесь это не любят.
Она начала рассказывать, и Рори с Найсией слушали, затаив дыхание. О том, как её брат Валгрис однажды познакомился в Фалйорке с высоким светловолосым охотником по имени Бьорн. О том, как тот привёз с собой женщину — чернокожую, с белыми глазами и красноватыми зрачками, в зелёном платке с золотом. О том, как они жили на отшибе, ни с кем не общались, а потом исчезли. И о том, что где-то у неё завалялся портрет той самой женщины, нарисованный братом.
— Одну секунду, — сказала Далла, скрываясь в глубине прилавка.
Рори и Найсия переглянулись. Через минуту торговка вынырнула с большим свёртком холста, осторожно развернула его.
И они замерли.
С портрета на них смотрела женщина, которой не могло быть в этом мире. Чёрная кожа — не смуглая, не загорелая, а именно чёрная, как полированный обсидиан. Глаза — белые, с красновато-багряными зрачками, пронзительные, словно видящие насквозь. Губы — тёмные, чуть пухлые, без намёка на улыбку. Волосы скрывал зелёный полупрозрачный платок с золотыми украшениями, которые даже на рисунке поблёскивали. Она была красивой — той пугающей, нечеловеческой красотой, от которой не знаешь, ждать ли поцелуя или удара ножом.
— Вот она, — тихо сказала Далла. — Я таких больше никогда не встречала. И никто не встречал. Брат говорил, её звали… как-то длинно, по-какому то. Не выговорить. А Бьорн звал её просто — Астра.
— Астра… — повторил Рори, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — И что с ними стало?
— Никто не знает, малыш, — Далла свернула портрет и убрала под прилавок. — Исчезли. Как в воду канули. И с тех пор о Севере говорить запрещено. Так что вы, если встретите кого из имперских стражников, про Бьорна и его Астру — молчок. И меня не выдавайте.
— Мы немы, — кивнула Найсия, но в её глазах застыла тревога.
Рори ещё раз взглянул на то место, где только что был портрет, и спросил:
— Мисс Далла, а вы верите, что там, на Севере, есть что-то ещё? Люди или города?
Далла потушила трубку, выпустив последнее облачко дыма, и серьёзно ответила:
— Я верю в то, что вижу. А видела я много товаров с Севера — странных, красивых, иногда жутких и противных. Значит, кто-то их туда привозит. Значит, жизнь там есть. Какая — не знаю. И знать не хочу. Мне и здесь хорошо.
— Пойдём, — Найсия тронула Рори за плечо. — Нам ещё в гостиницу устроиться, а потом — в дорогу. Ночью выезжаем.
Они попрощались с Даллой и двинулись обратно, пробираясь сквозь толпу. Солнце уже почти село, рынок затихал, уступая место вечерним огням таверн и гостиниц.
— Найсия, — тихо спросил Рори, когда они вышли на главную улицу, — как ты думаешь, что там, на Севере? Правда ли, что есть страна, где живут такие люди, как эта Астра?
Найсия пожала плечами, поправляя меч за спиной.
— Я думаю, что мир больше, чем мы знаем. И чем больше мы узнаём, тем труднее становится его понять. Но бояться — не значит прятаться. Если тебе суждено узнать о Севере, ты узнаешь. Всему своё время, как сказал этот… клерик.
— Ты ему не доверяешь, да?
— А ты? — Найсия посмотрела на него сверху вниз.
Рори замялся, вспоминая, как резко Элиан оборвал разговор о Севере.
— Не знаю. Он хороший лекарь. Но… что-то в нём есть. Какая-то заноза. Неприятная.
— Умный мальчик, — усмехнулась Найсия. — Ладно, пришли. Вон наша гостиница — «Серебряный осётр». Говорят, там неплохая кухня и, — она понизила голос до заговорщицкого шёпота, — отличный эль.
Они вошли внутрь. В гостинице пахло жареным мясом, хмелем и чем-то сладким, напоминающим мёд. За стойкой суетился пухлый хозяин, вытирая кружки. Найсия, бросив взгляд на дубовые бочки у стены, с трудом сдержала довольную улыбку.
— Знаешь, Рори, — сказала она, — пока мы ждём ночи, я, пожалуй, попробую местного эля. А ты иди в комнату, отдохни. Дорога дальняя, силы нужны.
— А как же ты? — Рори хитро прищурился. — Ты же обещала отцу…
— Что отец не узнает, — закончила за него Найсия и подмигнула. — Иди-иди. Я скоро.
Рори, усмехнувшись, взял ключ от комнаты и направился к лестнице. Вслед ему донеслось:
— Эй, хозяин! Кружку вашего тёмного! И побольше!
Он покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. Найсия оставалась Найсией — строгой, надёжной, но с теми маленькими слабостями, которые делали её живой. И, глядя на её широкую спину, Рори подумал, что в этом чужом городе, среди чужих людей, она была единственным родным якорем, который удерживал его от страха.
А впереди была ночь. И дорога в Хольсбург. И встреча с императрицей, о которой Элиан говорил с таким странным, почти благоговейным трепетом.
— Всему своё время, — повторил Рори шёпотом, закрывая за собой дверь комнаты.
Он подошёл к окну, откуда открывался вид на засыпающую Тодуну. Где-то там, далеко на юге, остались братья, отец, его любимые книги и тихая библиотека. А здесь, на севере, начиналась новая глава — полная загадок, опасностей и, возможно, ответов на вопросы, которые он даже не научился задавать.
Комната в «Серебряном осётре» оказалась на удивление уютной. Не чета королевским покоям в Марбрусе, конечно, но после долгих дней, проведённых в тесной повозке на жёстких обивочных носилках, даже простой шерстяной матрас казался периной из лебяжьего пуха. Рори рухнул на кровать, чувствуя, как усталость растекается по телу тёплой, тягучей волной.
Но сон не шёл.
Он поднялся, подошёл к зеркалу, стоявшему на резном деревянном столике у кровати. В потускневшем серебряном стекле на него смотрело бледное, исхудавшее лицо. Длинные алые волосы, рассыпавшиеся по плечам, делали его ещё более хрупким, почти призрачным. Руки, которыми он опёрся о столик, напоминали птичьи лапы — тонкие, с просвечивающей голубоватой сеткой вен.
«Ещё до поездки я думал, что конец вот-вот наступит», — подумал он, вглядываясь в своё отражение. — «А сейчас… сейчас я выгляжу даже бодрее. Странно».
Он провёл пальцами по щеке, ощущая под кожей тугие скулы. Нет, здоровым он не выглядел. Но и умирающим — тоже. Впервые за долгое время Рори почувствовал не безнадёжность, а что-то похожее на… надежду.
Спать всё ещё не хотелось. Он сел на кровать, достал из дорожной сумки лист хорошей бумаги (Найсия настояла взять с запасом), перо и чернильницу. Свет масляной лампы мерно покачивался, отбрасывая тени на стены.
Он писал долго, старательно выводя буквы, чтобы отец и братья могли разобрать его каллиграфию — не самую лучшую в семье.
«Дорогой отец, Кемир, Манри и Кадлер (прочитайте по очереди, не ссорьтесь, пожалуйста).
Я жив, здоров настолько, насколько это возможно в моём состоянии, и уже почти добрался до Хольсбурга. Икассия — удивительная страна. Она не похожа на нашу: здесь больше зелени, воздух влажный и пахнет морем, а люди… люди здесь другие. Не лицом — мы все похожи, если не считать цвет волос. А взглядом. Они смотрят иначе, будто всё время чего-то ждут.
Мы проезжали через город Тодуна, и я видел рынок, где торгуют купцы со всего Линлайфа. Даже с востока, о котором мы так мало знаем. Я встретил одну торговку, Даллу, и она рассказала удивительную историю о человеке с Севера и его жене с чёрной кожей и белыми глазами. Я бы хотел рассказать вам об этом подробнее, когда вернусь. Найсия говорит, что я слишком много болтаю, но ей тоже было интересно, я заметил.
Я скучаю по дому. По библиотеке, где пахнет старыми книгами, по нашему саду с фонтаном и даже по тренировкам — хотя раньше я их ненавидел. Скучаю по вашему шуму, Кадлер, и по твоим заумным разговорам, Манри. По тому, как Кемир делает вид, что не слушает, а потом вставляет самую важную мысль в конце. И по тебе, отец — по нашим вечерним беседам у камина.
Я присмотрю за Найсией, чтобы она ничего не учудила (хотя это почти невозможно, вы же знаете). А она присмотрит за мной, чтобы ничего дурного не случилось. Так что не волнуйтесь.
Ваш Рори.
P.S. Кадлер, не разнеси дворец до моего возвращения. А ты, Манри, присмотри за ним, пожалуйста. Кемир, я надеюсь, твои цветы цветут. Отец, береги себя. Я люблю вас всех.»
Он сложил письмо вдвое, аккуратно, чтобы не размазать чернила, и положил на столик. Лампу погасил. В комнате стало темно, только за окном серебрились две луны — Тарфис и Карни.
Рори лёг, укутался в одеяло и закрыл глаза. Мысли медленно текли куда-то в сторону сна, когда в дверь тихо постучали.
— Войдите, — сказал он, приподнимаясь на локте. — Я не сплю.
Дверь скрипнула, и на пороге показался Элиан. В руках он держал небольшую деревянную коробочку — видимо, с медицинскими принадлежностями.
— Простите за беспокойство в такой час, принц Рори, — сказал он мягко. — Я хотел бы осмотреть вас перед завтрашним днём. Убедиться, что ничего не изменилось в дороге. Таковы мои обязанности.
— Конечно, — Рори сел, спустив ноги с кровати. — Я не против.
Осмотр занял не больше десяти минут. Элиан слушал дыхание, щупал пульс, заглядывал в глаза и горло. Всё это было привычно, почти механически, но клерик делал это с той особой тщательностью, которая говорила о настоящем, а не показном внимании.
— Всё в порядке, — сказал он наконец, убирая инструменты в коробочку. — Ваше состояние стабильно. Дорога не навредила, что уже хорошо.
— Спасибо, — Рори кивнул, а потом, словно вспомнив что-то важное, взял со столика сложенный листок. — Элиан, можно вас попросить? Я написал письмо домой. За эти дни я ничего не отправлял, и там, наверное, уже волнуются. Вы не могли бы… передать его кому-нибудь, кто доставит?
Клерик взял письмо, слегка удивившись — видимо, не ожидал такой заботы от юного принца.
— А… Да, конечно. Как пожелаете, ваше высочество. Я прослежу, чтобы оно попало в надёжные руки.
Он спрятал письмо во внутренний карман своей куртки, поклонился и направился к двери.
— Спокойной ночи, принц Рори. Отдыхайте. Завтра нас ждёт долгий переход.
— Спокойной ночи, Элиан.
Дверь закрылась. Рори снова лёг, на этот раз уже чувствуя, как сон накрывает его мягкой, тёплой волной. Он не видел, как клерик задержался на пороге, сжимая в руке письмо и глядя на него с каким-то странным, нечитаемым выражением.
В общем зале «Серебряного осётра» было шумно и людно. Пахло жареным мясом, хмелем и дымом от масляных ламп. За длинными столами сидели постояльцы — купцы, путешественники, наёмники. Найсия, устроившись на угловом месте с кружкой тёмного эля, чувствовала себя почти счастливой. Впервые за долгое время она могла позволить себе расслабиться — не следить за каждым шорохом, не держать руку на мече, просто пить, слушать разговоры и иногда вставлять своё слово.
За её столом сидели трое наёмников — двое икассийцев и один конфиец, судя по яркой вышивке на куртке. Они уже перебрали несколько тем: цены на оружие, последние стычки на границе, качество местного эля (Найсия высказалась одобрительно). Разговор шёл легко, без напряга, и воительница поймала себя на мысли, что давно так не отдыхала.
— А скажи, госпожа воин, — спросил один из наёмников, коренастый мужчина с кривым шрамом на щеке, — правда ли, что у вас на юге женщины сами в бой ходят? Не прячутся за спины мужей?
— Правда, — Найсия отхлебнула эля и довольно прищурилась. — И не только ходят, но и командуют. У нас, в Афирде, слабых не держат. Если родилась женщиной — это не значит, что ты должна сидеть дома и печь хлеб. Хлеб и муж испечь успеют, а вот меч поднять — не каждый.
Наёмники заулыбались, переглянулись.
— А скажи ещё, — вступил второй, молодой, с рыжими усами, — правду ли бают, что афирдские воины спят в доспехах и едят только сырое мясо?
Найсия рассмеялась — громко, по-бабьи заливисто.
— Это вы, наверное, с горными троллями нас спутали. Мы спим в кроватях, как нормальные люди. А сырое мясо едим только в походах, когда костёр разводить некогда. И то — вяленое, а не сырое. Но есть у нас один секрет, — она понизила голос, и наёмники подались вперёд, — как отличить настоящего афирдского воина от поддельного.
— И как же? — спросил конфиец, подливая себе эля.
— Настоящий афирдец никогда не будет пить эль из кружки с отбитым краем, — Найсия ткнула пальцем в свою посудину, у которой действительно был скол. — Потому что боится порезать губу и выглядеть некрасиво перед дамами.
Повисла пауза. А потом все трое наёмников грохнули так, что хозяин за стойкой вздрогнул.
— Хороша шутка! — рыжий усач хлопнул ладонью по столу. — А говорили, южане серьёзные!
— Серьёзные, но не мёртвые, — усмехнулась Найсия, поднимая кружку.
Она уже допивала вторую, когда краем глаза заметила Элиана. Тот прошёл через зал быстрым, почти незаметным шагом, направляясь к выходу. Найсия сделала вид, что не обратила внимания — продолжала улыбаться, шутить, пить. Но глаза её следили за клериком до тех пор, пока дверь за ним не закрылась.
— Ну, господа, — она поставила кружку и поднялась, — мне пора. Завтра рано вставать. Хорошего вам вечера.
— И вам, госпожа воин, — наёмники дружно кивнули. — Удачной дороги!
Найсия поднялась на второй этаж, стараясь ступать тихо, хотя ноги её, привыкшие к походам, не издавали лишних звуков даже после эля. Она осторожно приоткрыла дверь в комнату Рори — принц спал, свернувшись калачиком под одеялом, его алые волосы разметались по подушке. Тихо, чтобы не разбудить, она подошла к окну и выглянула в щель между занавесками.
Улица была почти пуста. Лампы горели только у входа в таверну да в нескольких окнах напротив. И там, в полумраке, она увидела Элиана. Он стоял, разговаривая с двумя фигурами в тёмных плащах. Один из них, коренастый, сжимал в руке что-то похожее на письмо. То самое, что Рори передал клерику.
Найсия напряглась, вглядываясь, но слов с такого расстояния не разобрать. Она видела только жесты — Элиан что-то говорил, потом отдал письмо, и фигуры растворились в ночи. Сам клерик постоял ещё минуту, глядя им вслед, а потом направился в противоположную сторону — не в гостиницу.
— Куда это ты, лекарь? — прошептала Найсия, но осталась на месте. Оставить принца одного, ночью, в чужом городе? Нет. Приказ короля был железным — беречь Рори, не отходить ни на шаг. И она этот приказ выполнит, чего бы ей это ни стоило.
Она уже хотела отойти от окна, когда вдруг почувствовала что-то неладное. Какое-то странное ощущение — будто чего-то не хватает, что-то пошло не так. Она опустила взгляд вниз, на свои ноги, и замерла.
Сандалий не было.
— Опять… — прошептала она с досадой, смешанной с удивлением. — Ну как? Когда? Я же… Я же их только что…
Она прислонилась спиной к стене и тихо, чтобы не разбудить Рори, рассмеялась. Вот так всегда. Выпьет чуть больше обычного — и сандалии исчезают в неизвестном направлении. Хорошо, хоть не посреди улицы, а в гостинице. Может, кто-нибудь из наёмников подшутил? Или сама скинула, когда смеялась над анекдотом?
— Ладно, — пробормотала она, на цыпочках направляясь к креслу у кровати. — Утро вечера мудренее. Найдутся — хорошо, нет — новые куплю. Энри оплатит, не обеднеет.
Она села в кресло, положила меч на колени и закрыла глаза. Спать не хотелось — слишком много мыслей роилось в голове. Элиан, письмо, странные фигуры, исчезнувшие сандалии. Что-то здесь было не так. Что-то важное, что она упускала.
Рори тихо посапывал на кровати, и Найсия, глядя на его спокойное лицо, пообещала себе — что бы ни задумал этот лекарь, он пожалеет, если посмеет тронуть хоть волос на голове её принца.
А за окном ночная Тодуна затихала, укрываясь тёмным одеялом неба с двумя лунами. И где-то там, в темноте, решалась судьба письма, которое должно было успокоить короля Энри — или, возможно, стать ещё одной загадкой в этой странной, полной тайн поездке на север.
Сутки пролетели незаметно, растворившись в тёплом морском воздухе и мерном шуме прибоя. Утро в Тодуне встретило их запахом водорослей, криками чаек и солёным ветром, который проникал даже сквозь закрытые окна гостиницы.
После завтрака — простого, но сытного: ячменная каша с вяленой рыбой и кружка травяного отвара — Рори сам предложил прогуляться к морю. Найсия, ещё хранившая лёгкое похмельное сожаление о вчерашнем эле (и о потерянных сандалях, которые так и не нашлись), кивнула. Ей тоже хотелось размять ноги перед долгой ночной дорогой.
— Только недолго, — предупредила она, натягивая новые сандалии, купленные с утра у местного сапожника за смешные деньги. — И держись ближе.
Тодуна оказалась портовым городом в полном смысле этого слова. Узкие улочки вели к широкой набережной, где покачивались рыбацкие лодки и изредка проходили грузовые баржи. А за набережной, за полосой прибрежных камней, расстилался пляж.
Песок здесь был не белым, как на южных картинах, а сероватым, с вкраплениями ракушечника. Но Рори, никогда прежде не ступавший на морской берег, смотрел на него как на чудо. Пляж тянулся далеко в обе стороны — налево, где толпились люди, купающиеся и загорающие, и направо, где было пустынно и тихо.
— Пойдём туда, — сказал Рори, указывая на пустую часть.
— Почему? — удивилась Найсия.
— Там спокойнее. И… я стесняюсь, — признался он. — Я такой бледный и худой. Не хочу, чтобы на меня пялились.
Найсия хмыкнула, но не стала спорить. Они свернули направо и через несколько минут уже шли по влажному песку у самой кромки воды, где волны оставляли пену и гладкие камушки.
Амореус светил ярко, но не так обжигающе, как в Афирде. Здесь жар смешивался с прохладным, солёным ветром, и дышалось легко, почти свободно. Рори подставил лицо ветру и закрыл глаза.
— Как же тут красиво, — сказал он тихо. — Я, конечно, читал про море. В книгах были картинки, описания… Но увидеть вживую — совсем другое.
Найсия шла рядом, её меч привычно висел за спиной, и глаза её, белые, с едва заметной голубизной, тоже смотрели на морскую даль.
— Согласна, — сказала она. — Смотреть на картинки и видеть своими глазами — это как земля и небо.
— А ты здесь была раньше? — Рори обернулся к ней.
— Нет, — Найсия покачала головой. — Когда была война, мы дальше Феклеса не заходили. Подписали мир — и сразу назад. Никто нас на пляжи не водил.
— Жаль, — Рори снова посмотрел на море. — Но согласись, тут очень красиво.
Найсия помолчала, глядя, как белые барашки волн набегают на берег, и наконец ответила:
— Пожалуй.
Они прошли ещё немного. Песок под ногами был тёплым, а воздух — прозрачным, почти звенящим. Рори посмотрел на небо — там, рядом с ослепительным Амореусом, ещё можно было разглядеть бледные силуэты Тарфис и Карни, не успевшие спрятаться после ночи. Мимо них неторопливо плыли белоснежные облака.
— Найсия, — вдруг сказал он, — а ты не боишься? Ну, что будет в Хольсбурге?
Найсия остановилась. Её лицо стало серьёзным, даже суровым.
— Я воин, Рори. Я не боюсь того, что можно разрубить мечом. А то, что нельзя… — она помолчала, потом продолжила тише: — Я просто делаю своё дело. Защищаю того, кого приказали защищать.
Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.
— Слушай, парень. Когда будем уезжать из этого города, держись поближе ко мне. Понял?
Рори, удивлённый такой внезапной серьёзностью, кивнул:
— Ну… Хорошо, как скажешь.
Найсия ничего не объяснила. Она просто взяла его за плечо и легонько сжала, давая понять, что разговор окончен. Они ещё прошли по пляжу до большого валуна, изрезанного ракушками, и повернули обратно.
Прогулка по городу заняла остаток утра. Они заглянули на рыбный рынок, где торговцы наперебой расхваливали свежий улов; прошли мимо старого маяка, который давно не зажигали; постояли у городской стены, откуда открывался вид на бескрайнее Дельское море. Рори ловил каждое мгновение, стараясь запомнить запахи, звуки, краски этого чужого, но такого приветливого места.
Пока Рори и Найсия наслаждались морем, Элиан стоял у своей повозки, припаркованной на окраине города, и перебирал медицинский набор. Колбочки, склянки, пучки сухих трав — всё было разложено в строгом порядке, как и подобает человеку, ценящему дисциплину. Но мысли его были далеко.
Внезапно с неба, сложив крылья, камнем упал коршун. Он сел на край повозки, и на его лапке болталась небольшая трубочка из тонкой бересты. Элиан, увидев птицу, расплылся в улыбке — той самой, которую он обычно приберегал для важных пациентов.
— Оу, — сказал он ласково, отвязывая послание, — ты что мне тут принёс, а? Хорошая птичка.
Коршун, получив в награду кусочек вяленого мяса из кармана клерика, довольно захлопал крыльями и улетел. Элиан развернул бересту.
Два слова. Всего два. Но они заставили его улыбку померкнуть, сменившись холодной, расчётливой серьёзностью.
«Завтра днём».
Он узнал почерк. Тот самый, от «М». Аккуратный, каллиграфический, с лёгким наклоном влево. Элиан медленно свернул записку, спрятал во внутренний карман куртки — туда же, где лежало письмо Рори, так и не отправленное. Потом поднялся, отряхнул колени и быстрым шагом направился к таверне, где отдыхал эскорт.
Внутри было шумно. Афирдские воины, привыкшие к дисциплине, но сейчас расслабленные перед дорогой, сидели за длинным столом, пили эль и негромко переговаривались. Элиан подошёл, встал у торца стола и, дождавшись, пока на него обратят внимание, объявил:
— Господа, прошу внимания. Планы изменились. Мы выезжаем сегодня ночью, а не завтра утром.
По столу прошёл ропот. Один из воинов, коренастый мужчина с густой рыжеватой бородой и внимательными глазами, отставил кружку и спросил:
— И это ещё из-за чего? Боишься опоздать?
— Нет, господин, что вы, — Элиан изобразил учтивую улыбку. — Мне пришла весть от самой императрицы. Она не сможет принять юного принца утром, только днём. Поэтому нужно выехать ночью, чтобы прибыть к назначенному часу.
Воин, которого, как оказалось, звали Лирдос, нахмурился. Его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак, но он пока держал себя в руках.
— Нам ни о каких изменениях не сообщали, — сказал он медленно, чеканя слова. — С чего бы вдруг такая спешка? Ты, случаем, ничего не замышляешь против нашего господина?
Его слова подхватили остальные. За столом загудели:
— Вот именно!
— С чего мы должны тебе подчиняться?
— Мы слушаемся только принца Рори или Найсию!
Элиан поднял руки в жесте примирения, но на лице его ни один мускул не дрогнул.
— Тише, тише, господа хорошие. Если вы мне не верите, — он полез в карман и достал сложенный лист плотной бумаги, на котором красовалась восковая печать с императорским орлом, — прошу вас. Ознакомьтесь.
Он положил бумагу на стол. Лирдос взял её, внимательно изучил печать, пробежал глазами по тексту. Извещение было составлено на официальном икассийском, с подписью и печатью Агии Милостливой. По крайней мере, так казалось.
Лирдос поджал губы, но возразить не нашёлся. Печать была настоящей — точнее, выглядела настоящей. Он не мог знать, что это подделка, изготовленная с большим искусством.
— Ладно, — буркнул он, возвращая бумагу. — Поверим. Но я, клерик, за тобой слежу.
Элиан почтительно поклонился, спрятал бумагу обратно и, пожелав всем хорошей подготовки к отъезду, вышел из таверны.
Как только дверь за ним закрылась, его лицо переменилось. Улыбка исчезла, словно её стёрли влажной тряпкой. На лбу вздулись вены, глаза сузились, и он зашипел сквозь зубы, ни к кому не обращаясь:
— Вот же чернь астойская! — Он ударил кулаком по стенке повозки. — Я думал, афирдские воины тупые как пробки. Но этот… Лирдос… — Он перевёл дыхание, стараясь успокоиться. — Убрать его первым. Первым, первым… и всех их.
Он постоял так с минуту, приходя в себя. Потом медленно выдохнул, и на его лице снова расцвела та самая хитрая, чуть слащавая улыбка.
— Ну что ж. Лирдос, так ведь? — он тихо рассмеялся. — От плана не отступлю. У нас ещё будет время убрать вас всех. Но вот с НЕЙ… — он посмотрел в сторону гостиницы, где сейчас, скорее всего, находились Найсия и Рори, — с ней будут проблемы.
Он достал записку с двумя словами, ещё раз посмотрел на неё, потом засунул обратно и полез в повозку — проверять, всё ли готово к ночному отъезду.
Вечером того же дня
Рори и Найсия вернулись в гостиницу, когда солнце уже клонилось к закату. Море за окном полыхало багрянцем. Найсия, оставив Рори собирать вещи, спустилась в общий зал — убедиться, что никаких сюрпризов не будет.
Элиан уже был там. Он разговаривал с хозяином, уточняя дорогу и наличие сменных лошадей на ночной перегоне. Увидев Найсию, он кивнул с той же неизменной учтивостью.
— Госпожа Найсия. Мы выезжаем через два часа. Прошу подготовить принца.
— Я в курсе, — сухо ответила она. — Откуда такая спешка? Воины говорили, вы что-то показывали.
— Всего лишь письмо от её величества. Она перенесла встречу на дневные часы. Пришлось подстроиться, — Элиан пожал плечами. — Императрица — женщина занятая.
Найсия прищурилась, но спорить не стала. Она уже знала, что этот клерик — мастер уходить от ответа. Вместо этого она спросила:
— А где письмо, которое Рори просил отправить?
— Отправлено, — без запинки соврал Элиан. — Ещё утром. С первым же торговым караваном на юг.
— Хорошо, — Найсия кивнула и поднялась наверх, оставив его одного.
Она знала, что это ложь. Но доказать не могла. Оставалось только держать ухо востро и не спускать глаз с Рори.
Ночь. Дорога в Хольсбург
Караван выехал из Тодуны, когда на небе уже вовсю хозяйничали Тарфис и Карни. Впереди — двое всадников с факелами, за ними повозка Рори, потом телеги с припасами и замыкающие — отряд афирдских воинов во главе с Лирдосом.
Элиан ехал рядом с повозкой, но молчал. Его лицо в свете факелов казалось вырезанным из дерева — неподвижное, застывшее. Мысли его были заняты предстоящим.
«Завтра днём», — крутилось в голове. — «Значит, у меня есть ещё почти сутки. Успею. Главное — убрать этого бородача первым. Он слишком умный. А остальные… остальные сгинут в суматохе. А с ней… с ней придётся повозиться».
Он покосился на повозку. Из приоткрытого окошка струился слабый свет — Рори, наверное, читал перед сном. Найсия, сидевшая внутри, иногда выглядывала наружу, и каждый раз её взгляд с железным спокойствием проходил сквозь Элиана.
«Ничего, — подумал он, — ничего. Я терпелив. У меня есть план. И этот план одобрен сверху».
Дорога вилась вдоль берега, и где-то там, впереди, уже начинались огни Хольсбурга — столицы Державы порядка, где их ждала встреча с самой императрицей.
Рори, закутавшись в одеяло, смотрел на проплывающие за окном тени деревьев и редкие огоньки дальних домов. Он не знал, что его письмо так и не ушло. Не знал, что Элиан что-то готовит. Он просто тихо радовался тому, что видел море, и думал о том, как обрадуются братья, когда он им всё расскажет.
Караван въехал в Хольсбург, когда солнце уже поднялось высоко, заливая белокаменные стены столицы ровным, почти стерильным светом. Пограничный пост у южных ворот оказался не просто заставой, а настоящим произведением архитектуры: две высокие башни из светлого известняка, соединённые аркой, под которой могла бы проехать целая рота. Над аркой реял флаг Икассии — одноглавый орёл на кресте, обвитый красно-оранжевой лентой.
Рори, высунувшись из окна повозки, разглядывал ворота с восхищением. Даже воздух здесь казался другим — более чистым, что ли, или просто чужим. Найсия сидела рядом, положив руку на меч, и сканировала взглядом каждого стражника, каждого чиновника, суетившегося у въезда.
Их уже ждали.
На площади за воротами, в окружении десятка гвардейцев в синих мундирах, стоял молодой человек. Он был невысок, лет девятнадцати на вид, с каштановыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и ярко-голубыми глазами, в которых читались и ум, и насмешка, и что-то ещё — то, что Найсия определила как «порода хищника». Одет он был в синий королевский костюм без плаща, с белыми штанами и высокими сапогами из чёрной кожи. На груди — золотая брошь в виде орла.
Элиан, ехавший рядом с повозкой, придержал коня, спешился и низко поклонился:
— Ваше высочество.
Молодой человек кивнул, не удостоив клерика даже взглядом. Его внимание было приковано к повозке.
— Приветствую вас, господа, — сказал он звонким, уверенным голосом, когда Найсия открыла дверцу и помогла Рори выйти. — Рад приветствовать вас в столице Державы порядка, в нашем славном Хольсбурге. Меня зовут Миран. Я буду вашим сопровождающим по городу.
Он улыбнулся — широко, по-дружески, но глаза остались холодными.
Рори, опираясь на руку Найсии, сделал шаг вперёд и с трудом подавил желание кашлянуть. Воздух здесь, несмотря на чистоту, всё равно был для него тяжёлым.
— Приветствую вас, принц Рори, — Миран перевёл взгляд на Найсию, и в его улыбке мелькнуло что-то похожее на узнавание. — И вас, «Красная волчица» Найсия. Вы прекрасно выглядите.
— И тебе привет, внук Альтареса, — Найсия окинула его тяжёлым взглядом белых глаз. — Вижу, подрос.
Рори удивлённо перевёл взгляд с одного на другого:
— Вы знакомы?
— Ага, — Найсия не скрывала холодной усмешки. — Это принц Миран. Внук императора Альтареса Завоевателя. Того самого, который вырезал наших ребят гроздями на Заливе Слёз.
— Ну что вы так, госпожа волчица, — Миран развёл руками, продолжая улыбаться. — Сейчас между нашими странами мир и согласие. Кто старое помянет — тому глаз вон. Так у нас говорят.
Рори, чувствуя напряжение, решил разрядить обстановку. Он протянул Мирану руку — тонкую, бледную, с просвечивающими венами.
— Рад познакомиться с тобой, Миран.
Миран взял его руку — осторожно, будто боясь сломать, — и пожал.
— Взаимно, Рори. Надеюсь, когда время обид наших стариков пройдёт, мы вместе поведём наши государства к совместному будущему.
— Стариков? — переспросила Найсия, и её голос прозвучал как скрежет точильного камня.
— Ну… да, — Рори, не зная, что ответить, кивнул. — Думаю, да.
— Надеюсь, мы подружимся, — Миран сделал приглашающий жест рукой. — Пройдёмте. Матушка вас ожидает.
Они двинулись вперёд. Элиан, до этого стоявший в тени, молча последовал за ними, но Найсия, идя чуть позади Рори, заметила, что клерик и принц не обменялись ни словом, ни даже взглядом. Странно. Очень странно. Она запомнила это.
Хольсбург открывался перед ними постепенно, как многослойный пирог. Сначала были широкие улицы, вымощенные светлым камнем, с аккуратными тротуарами и коваными фонарями. Потом — каналы с голубой водой, через которые перекидывались изящные мостики. Потом — парки с подстриженными кустами и мраморными статуями. Люди здесь не толпились, не кричали, не жестикулировали. Они двигались размеренно, с достоинством, и при виде каравана с иноземными гостями не глазели, а вежливо расступались, давая дорогу.
Рори смотрел по сторонам, не в силах скрыть восхищения. Всё здесь было огромным, чистым, продуманным. Даже воздух, казалось, подчинялся некому порядку.
— Как проходила поездка? — Миран шёл рядом с повозкой, заложив руки за спину. — Как вам красоты Икассии?
— Всё прошло хорошо, — ответил Рори. — Мне очень нравится ваша страна. Она… другая. Но красивая.
— Очень рад, — кивнул Миран. — У нас говорят: «Порядок — отец красоты». Думаю, вы это уже заметили.
Найсия, слушая их светскую беседу, украдкой взглянула на Элиана. Клерик шёл чуть поодаль, опустив голову, и лицо его было напряжённым — не тем дежурным спокойствием, которое он обычно носил, а настоящим, внутренним напряжением. Он явно не был рад встрече с Мираном. И Миран, в свою очередь, не удостоил его ни единым словом.
«Что-то здесь не так, — подумала Найсия. — Слишком много тайн для одного каравана».
Они прошли ещё минут десять, и наконец дорога вывела их на огромную придворцовую площадь. Она была такой широкой, что с одного края едва можно было разглядеть другой. Посередине бил фонтан с бронзовой статуей орла, держащего в когтях крест. А вдалеке, на возвышении, белоснежным великаном возвышался дворец — с колоннадами, башнями, шпилями, уходящими в небо.
— Невероятно… — выдохнул Рори. — Он, наверное, больше нашего раза в два… И такой красивый…
— Как по мне, обычный дворец, — буркнула Найсия. — Просто из белого камня.
Миран рассмеялся — легко, без обиды:
— Ох, уверяю вас, дворец внутри ещё краше. Думаю, принцу будет с чем сравнить ваши хоромы с нашими. Матушка, наверное, нас заждалась. Надо бы поторопиться.
Он достал из кармана маленькие золотые часы на цепочке, щёлкнул крышкой. Стрелки показывали 12:34:56.
— У нас есть ровно двадцать пять минут, чтобы подняться и подготовиться. Императрица примет вас ровно в тринадцать ноль-ноль. Она ценит пунктуальность.
Они поднялись по широкой лестнице из трёх десятков ступеней и оказались перед главным входом. Там их уже ждали: худощавый мужчина зрелых лет, с благородной сединой в бороде, одетый в строгий чёрный костюм с золотыми галунами, и две девушки-горничные в скромных синих платьях.
— Позвольте представить, — Миран сделал шаг в сторону, — это Цициан, моё доверенное лицо и главный управляющий дворца, а также глава нашей прислуги. Он позаботится о вашем комфорте.
Цициан отвесил церемонный, но не низкий поклон. Его голос оказался приятным, чуть скрипучим — таким говорят старые, много повидавшие слуги:
— Здравствуйте, дорогие гости. Её величество примет вас с минуты на минуту, а пока мы заберём ваши вещи и проводим вас в отведённые комнаты.
Найсия, недоверчиво прищурившись, обернулась к Элиану:
— Надеюсь, они приготовили специальную комнату для принца?
Элиан замялся, не зная, что ответить:
— Ну… э-э… думаю…
— Несомненно, госпожа «Красная волчица», — перебил его Цициан, и на его старом лице появилась едва заметная улыбка. — Её величество самолично распорядилась приготовить покои нашим гостям. Прошу вас, не беспокойтесь.
«Вот ушастый», — про себя отметила Найсия. Ничего от него не ускользает.
Рори, чувствуя, что пора прощаться с Мираном и Элианом, повернулся к ним:
— А вы разве не с нами?
— Ох, прости, друг мой, — Миран покачал головой. — У меня ещё куча дел. Сейчас вам лучше идти готовиться к аудиенции с матушкой…
Он посмотрел на Элиана — и его лицо из приветливого стало жёстким, строгим. Глаза похолодели.
— Нам с Элианом нужно кое о чём переговорить с глазу на глаз. Мы увидимся вечером.
Ни слова не говоря, Миран развернулся и быстрым шагом направился в боковое крыло дворца. Элиан, опустив голову, последовал за ним. Найсия проводила их обоих долгим, тяжёлым взглядом.
«Письмо так и не отправлено, — подумала она. — Что-то ты задумал, лекарь. И Миран этот… знает больше, чем говорит».
— Следуйте за мной, господа, — голос Цициана вернул её к реальности. — Ваши покои в восточном крыле. Там тихо, светло и, надеюсь, вам понравится.
Они пошли за управляющим. Рори, прихрамывая, опирался на руку Найсии, но глаза его горели — от восхищения, от тревоги, от предчувствия. Впереди была встреча с самой императрицей. Впереди было неизвестное. А где-то в кармане Элиана, в боковом крыле дворца, лежало его письмо домой, так и не улетевшее на юг.
Когда двери гостевых покоев закрылись за Цицианом, Найсия сразу же принялась осматривать комнату. Её белые глаза скользили по стенам, карнизам, мебели — она искала то, что могло бы скрывать подслушивающие устройства или магические ловушки. Рори, уставший с дороги, опустился на кушетку у окна и с наслаждением вдохнул воздух, который здесь был свежее, чем на улице.
— Найсия, ты чего? — спросил он, заметив её настороженность. — Мы же в гостях.
— Вот именно, — буркнула она, проводя рукой по карнизу. — В гостях. У людей, которые в прошлый раз пытались нас вырезать. Я хочу убедиться, что в этой комнате нет «сюрпризов».
— Думаешь, они нас хотят убить? — Рори побледнел, но не столько от страха, сколько от усталости.
— Я думаю, они хотят что-то получить. А это не всегда одно и то же. — Найсия закончила осмотр и села напротив него. — Ладно, пока чисто. Но это не значит, что мы можем расслабляться.
Рори кивнул и откинулся на подушки. Он чувствовал, как болезнь снова напоминает о себе — каждый вдох давался с трудом, и в груди что-то свистело. Он закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я думал, что Хольсбург будет красивее. Не пойми меня неправильно, он красивый. Но здесь… как-то холодно. Не по-погодному, а по-человечески. Люди смотрят, но словно сквозь тебя.
— Это Икассия, — Найсия пожала плечами. — Здесь порядок — превыше всего. А люди — это просто его часть часть. Ты для них — гость, которого надо принять по правилам. Но я думаю не более того.
Она хотела сказать что-то ещё, но дверь вдруг отворилась, и вошёл Цициан с подносом, на котором стояли кувшин с водой, две чаши и нарезанные фрукты и ягоды.
— Прошу простить за вторжение, — сказал он своим скрипучим голосом. — Её величество распорядилась подать вам освежающий напиток. Надеюсь, вы не откажетесь.
— Спасибо, — Рори взял чашу, но пить не стал — ждал, пока Найсия проверит.
Воительница взяла кувшин, понюхала, сделала крошечный глоток, подержала во рту и только потом кивнула:
— Вода. Чистая. Без примесей.
Рори с облегчением выпил, чувствуя, как прохлада разливается по телу.
— Мы можем ненадолго прилечь? — спросил он у Цициана. — Дорога была долгой.
— Конечно, ваше высочество. Я распоряжусь, чтобы вас не беспокоили до аудиенции. — Цициан поклонился и вышел, бесшумно закрыв дверь.
Найсия подождала, пока его шаги стихнут в коридоре, и только тогда села на стул у двери, положив меч на колени.
— Отдыхай, Рори. Я покараулю.
— Ты всегда на страже, — улыбнулся он, закрывая глаза.
— Это моя работа.
Она смотрела, как он погружается в сон, и думала о том, как странно устроена судьба. Когда-то она потеряла своих детей, а теперь охраняла чужого — но такого родного, что сердце сжималось при мысли о том, что с ним может что-то случиться. Она не знала, что в этот самый момент в другом крыле дворца двое мужчин обсуждали её смерть.
Разговор у фонтана
Шум воды из высокого мраморного фонтана почти полностью заглушал голоса. Миран стоял у края чаши, задумчиво глядя на струи, пробивающиеся сквозь солнечные лучи. Элиан стоял чуть позади, опустив голову — он чувствовал, что сейчас будет не самый приятный разговор.
— Почему «Белая волчица» ещё дышит и, более того, ошивается около отпрыска Энри? — спросил Миран, не оборачиваясь.
Элиан вздрогнул. Этот вопрос он ожидал, но всё равно не был готов к нему.
— Ваше благородие, проблема в том, что она ошивается рядом с ним. Изначально планировалось, что с принцем поедет обычный рядовой солдат. Но не она.
— Она — заноза, — Миран наконец повернулся, и в его голубых глазах сверкнула сталь. — Пока она рядом, наш план под угрозой. Что с остальными солдатами?
— Всё по плану, — Элиан сглотнул, стараясь не показывать волнения. — Они распределены по другим гостиницам. Через три дня, когда мы будем на полпути к…
— Меняем план, — перебил Миран. — Три дня — это слишком долго. «Белая волчица» — не глупая женщина. Она начнёт что-то подозревать раньше.
Элиан поднял голову, стараясь не выдать тревоги:
— Тогда что вы предлагаете, ваше благородие?
Миран помолчал, глядя на отражения облаков в воде фонтана. Когда он заговорил, его голос был тихим, но каждое слово звучало как приговор.
— Афирдцы сильны, когда они вместе. Они буквально обучаются, сражаясь плечом к плечу. Но поодиночке они — крупная добыча для колонии муравьёв. Перебить по одному. Любыми способами. Тела сжечь, спрятать, закопать. А волчице доложить, что они отправлены домой.
Элиан почувствовал, как у него похолодели руки. Он знал, что Миран жесток, но чтобы настолько…
— А вы уверены, что этот план сработает? Она не так глупа, как вы думаете. Она — афирдская героиня, ветеран Чёрной горы. Она почует ложь за километр.
— Поверит, — отрезал Миран. — Ты думаешь, я не знаю, кто она? — Он усмехнулся. — Согласно икассийским законам, армия соседней страны с гуманитарной миссией может находиться на нашей территории от трёх до семи суток. Вы ехали шесть. Так что завтра — последний день. Наш план начнёт действовать. До тех пор пусть думают, что они на отдыхе.
— И всё же, — Элиан сделал шаг вперёд, — это дурная затея. Белая волчица с лёгкостью пронюхает, что всё слишком гладко.
— Элиан, — голос Мирана стал ледяным. — Повторяю ещё раз. Понял?
— Но ведь… — попытался возразить лекарь.
— Элиан. Не заставляй меня повторять трижды.
Элиан опустил голову, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Он не хотел этого. Он был учёным, лекарем, а не палачом. Но приказ есть приказ.
— Да… — сказал он глухо. — Я всё понял, ваше благородие.
— Свободен, — Миран отвернулся к фонтану. — В тринадцать часов прибыть в кабинет к матушке.
Элиан поклонился и быстро ушёл, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не знал, как ему жить с этим. Но выбора не было.
Когда Цициан провёл их в отведённые покои, Найсия сразу же почувствовала неладное. Воздух в комнате был тяжёлым, пыльным. Она заметила тонкий слой пыли на книжных полках и на карнизе, хотя всё остальное выглядело ухоженным. Рори, войдя в комнату, сделал несколько шагов и закашлялся — сначала тихо, потом всё громче, переходя в хриплый, надрывный кашель, от которого у него потемнело в глазах.
Найсия подхватила его под руку, чувствуя, как он обмякает.
— Рори! Рори, держись!
Она обернулась к Цициану, и в её голосе звенела сталь:
— Старик! Быстро убрать из комнаты всю пыль! И отнести принца в коридор! Я сейчас прибегу!
Цициан, обычно невозмутимый, на мгновение растерялся, но быстро взял себя в руки.
— Всенепременно, госпожа Белая волчица!
— А ты, — Найсия уже выбегала в коридор, — скажи своему хозяину, что я ищу того проклятого лекаря!
Она неслась по коридорам дворца, лавируя между слугами и горничными. Элиан! Где же этот чёртов Элиан?!
— Козёл фармацевт! — кричала она на бегу. — Когда он нужен — его нет! Найду — придушу!
Но клерика нигде не было. Она выбежала во двор, опросила нескольких слуг, даже выскочила на улицу, но никто не видел Элиана. Он словно растворился в воздухе.
Найсия почувствовала, как паника начинает заливать разум. Рори, её Рори, задыхался, а она не могла найти лекаря. Она рванула обратно во дворец, не разбирая дороги, и случайно забрела в незнакомое крыло. Там, в конце длинного коридора, она увидела их.
Элиан стоял рядом с Цицианом, и оба смотрели на женщину, сидевшую на полу. Она была блондинкой с длинными волнистыми волосами, собранными в свободный хвост, в красном королевском костюме с золотыми галунами. На голове — серебряная диадема с голубыми камнями. Она сидела, скрестив ноги, и держала на коленях Рори, прижимая два пальца к его губам. Из его рта исходил лёгкий ветерок, уносящий пыль, которая успела попасть в лёгкие.
Найсия застыла. Её рука автоматически легла на рукоять меча, но она не вытаскивала его. Она подошла ближе, стараясь ступать бесшумно, и увидела лицо незнакомки — молодое, идеально гладкое, с карими глазами, которые смотрели спокойно и уверенно.
Закончив, женщина убрала руку, и Рори закашлялся — но уже легче, не так надрывно. Найсия подбежала к нему, упала на колени, прижимая его к себе.
— Рори! Живой… ты живой…
— Здравствуй, Белая волчица, — раздался спокойный, чуть хрипловатый женский голос. — Не волнуйся. Это Fitro du Nanando. Один из первородных даров. Главное — дать ему отдых. Нашу встречу я перенесу на восемнадцать часов.
Найсия подняла голову и наконец узнала её. Красный костюм, диадема, карие глаза. Она видела этот портрет на монетах.
— Спасибо… — выдохнула она, склоняя голову. — Ваше благородное величество Агия…
Императрица поднялась с лёгкостью, удивительной для её возраста, и отряхнула платье.
— Это пустяк, — ответила она. — Мне важно поддерживать репутацию в глазах гостей. Тем более что бы сказал Энри, узнав, что его дорогой сын буквально задохнулся в одной из моих покоев? — Она повернулась к Цициану. — Цициан!
— Слушаю, ваше величество.
— Лишить горничных, отвечающих за это крыло, половины жалования. Их предупреждали, что к нам прибывают гости. И прибраться заново — чтобы ни одной пылинки.
— Слушаю и повинуюсь, — Цициан поклонился и повернулся к Найсии. — Госпожа Белая волчица, прошу прощения за халатность моих подопечных. Благо, что рядом оказалась её величество и Элиан. Неизвестно, что бы произошло…
Найсия молчала. Она стояла, прижимая к себе Рори, и её взгляд был прикован сначала к Элиану, затем к Цициану, и лишь потом к Агии. В глазах её горел гнев, но она сдерживала его с трудом.
— Ничего, — сказала она наконец сквозь зубы. — Главное, что принц жив.
Она подняла Рори на руки и понесла к выходу. Цициан поспешил за ней, чтобы показать новую комнату — с другой стороны здания, где не было пыли.
Агия проводила её взглядом и повернулась к Элиану.
— Элиан.
— Да, ваше величество?
— Где Миран и Амалиса?
— Её высочество сейчас занимается, а принц…
— Снова где-то гуляет? — голос Агии стал жёстче.
— Можно и так сказать, — Элиан опустил голову.
— Я знаю, что ты часто с ним общаешься, — сказала Агия. — Но помни, твоя главная задача — забота о нашем госте. Чтобы Цициан или горничные больше не отвлекали меня от работы и не искали тебя по всему дворцу.
Элиан вздрогнул, но не поднял глаз.
— Я виноват перед вами, ваше величество. Прошу прощения.
Агия уже собиралась уходить, но на мгновение задержалась.
— Найдёшь Мирана — пошли его ко мне. Есть к нему разговор.
— Да, ваше величество.
Она ушла, оставив Элиана одного в длинном коридоре. Клерик выдохнул и прислонился к стене, закрыв глаза. Миран требовал убийств. Агия требовала заботы о госте. А его собственная совесть кричала о том, что он всё это время делал что-то не то.
Где-то в другом крыле дворца Найсия укладывала Рори на чистую постель и шептала ему слова утешения, не зная, что часы до начала заговора уже пошли.
Повесть о спасителе Сангрина
Глава восьмая: Держава порядка
(часть третья)
Найсия сидела перед зеркалом в углу покоев, глядя на своё отражение. Снаружи доносился приглушённый шум Хольсбурга, но здесь, в комнате, было тихо. Рори спал на кровати, его дыхание было ровным, но иногда прерывалось лёгким свистом — болезнь напоминала о себе даже во сне.
Она смотрела на свои глаза. Белые. Как у тех, кого она встретила на Чёрной горе. Как у той женщины с портрета — чёрнокожей, с красными зрачками. Странное совпадение. Или нет?
— Энри, — прошептала она. — Я обещаю, с твоим сыном будет всё хорошо. Это мой долг. Как его учителя. Как…
Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что в зеркале что-то изменилось.
Её отражение улыбнулось. Не её улыбкой.
— Снова ты? — Найсия вздрогнула, но не отвела взгляда. Она уже сталкивалась с этим. Голос в голове, лицо в отражении — то, что появлялось в моменты крайнего напряжения.
— Ну что ж ты так, будто не рада меня видеть, — отражение наклонило голову, и его улыбка стала шире.
— Я думала, ты уснула давным-давно.
— Как оказалось — нет, — отражение рассмеялось тихо, почти ласково. — На этот раз я хочу просто поговорить.
— Нам не о чем говорить, — отрезала Найсия, но её рука, лежавшая на столе, дрогнула.
— Ошибаешься, — отражение подалась вперёд, приближаясь к стеклу. — Ты смертельно ошибаешься. На твоём месте я бы уже давно повырезала этих тварей, что сейчас окружают вас.
Найсия сглотнула.
— О чём ты?
— Только не делай вид, что не поняла, — отражение провело пальцем по стеклу изнутри, словно пытаясь коснуться её лица. — Рори умер уже тогда, когда вы пересекли границу с этой недостраной. Каждый день, каждый час, каждый вдох — это отсрочка. И ты это знаешь.
— С одной стороны, я тебя понимаю, — Найсия заговорила тихо, почти шёпотом. — Но это единственный вариант. Иного выбора у нас не было.
— Хе-хе… — отражение прищурилось. — Это как сказать. Я знаю, как ты любишь Рори. Мать, что потеряла своих неродившихся детей… Теперь благодаря этой красноволосой девице у тебя есть дом, семья, двое прекрасных учеников — Рори и Кадлер. И хорошие друзья. Но ты не задумывалась, что всё это можно потерять по щелчку пальца?
Слова ударили больнее, чем удар меча. Найсия почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Она не выдержала. Схватив тяжелый подсвечник, стоявший на столе, она со всей силы ударила по зеркалу.
Стекло разлетелось на сотни осколков, осыпаясь на пол с хрустальным звоном. Отражение исчезло.
— Найсия… — раздался сонный голос Рори. — Ты в порядке?
Она замерла, медленно переводя дыхание. Осколки лежали у её ног, отражая тысячу маленьких её лиц. Она повернулась к Рори — он сидел на кровати, сонно протирая глаза.
— А?.. Да, я в порядке, — она постаралась улыбнуться. — А ты почему не спишь?
— Да как-то не очень хочется, — Рори зевнул. — К тому же, скоро уже идти. К императрице.
— Ты прав, — Найсия провела рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Ну… и за зеркало надо бы извиниться.
Рори прыснул.
— Это точно, — он улыбнулся, и эта улыбка немного согрела её внутри. — Ты, главное, больше не бей мебель, а то нас выселят раньше, чем мы успеем поужинать.
— Обещаю, — Найсия присела на край его кровати и положила руку ему на плечо. — Иди сюда. Приведи себя в порядок. Скоро идти.
Время подошло к восемнадцати часам. В дверь постучали — тихо, аккуратно.
— Войдите, — отозвалась Найсия.
На пороге стояла молодая горничная с каштановыми волосами, заплетёнными в строгую косу. Светло-синее платье, белый фартук, на лице — лёгкая, но дежурная улыбка.
— Меня зовут Амана, — сказала она, приседая в реверансе. — Её величество приглашает вас в гостевой зал. Прошу следовать за мной.
Рори и Найсия переглянулись. Пора.
Они прошли через несколько коридоров — широких, с высокими потолками и настенными росписями, изображающими сцены из икассийской мифологии. В одной из фресок Рори узнал храм Икасса, в другой — битву с каким-то огромным змеем.
— Здесь красиво, — сказал он тихо.
Найсия ничего не ответила. Она была занята другим — запоминала каждый поворот, каждый выход, каждую возможную лазейку. На всякий случай.
Наконец Амана остановилась у высоких двустворчатых дверей из тёмного дерева, украшенных золотой резьбой.
— Прошу, — сказала она, открывая створки. — Её величество ждёт вас.
Гостевой зал был не таким большим, как тронный, но достаточно просторным, чтобы чувствовать себя свободно. Центр занимал длинный стол из полированного дуба, вокруг которого стояли резные стулья. На стенах — гобелены с изображениями охоты и морских сражений. В углу — камин, в котором весело пылал огонь.
За столом уже сидела императрица Агия. Она была без диадемы, в простом, но изящном тёмно-синем платье, и выглядела почти домашней. Рядом с ней — Миран, одетый в тот же синий костюм, что и утром. За спиной императрицы, как тень, стоял Цициан.
— Aumastas kari, Nanando и Белая Волчица, — поприветствовала их Агия, жестом указывая на места напротив себя. — Прошу, садитесь. Надеюсь, вы голодны.
Рори и Найсия заняли свои места. На столе уже стояли лёгкие закуски, фрукты и кувшины с водой и вином.
— В первую очередь, — Агия подняла бокал, — я хочу принести свои извинения за недавнее происшествие с Nanando. Это было... неловко. Но, к счастью, всё обошлось. Надеюсь, ваше дальнейшее пребывание в Holensburg будет безопасным и craert — приятным.
Рори поклонился, стараясь не выглядеть слишком неловко:
— Здравствуйте, ваше благородное величество. Рад познакомиться с вами лично. Вы, как мне и говорили, невероятно красивы.
Агия тихо рассмеялась — приятным, звонким смехом.
— Какой приятный ребёнок, — сказала она, качая головой. — Так юн, а уже так далеко от дома. Ещё и с болезнью... Я надеюсь, что наша медицина поможет тебе, Nanando. Икассия славится своими врачами.
— Я всецело на это надеюсь, — ответил Рори.
— Как поживают mai du grumann — мои дорогие друзья, — Агия слегка наклонила голову, и в её голосе появилась ностальгическая нотка. — Энри и Анурия?
Рори на миг замялся, чувствуя, как Найсия напряглась рядом с ним. Он посмотрел на воительницу, словно ища поддержки. Она слегка кивнула.
— С отцом всё хорошо, — сказал он тихо. — А мама...
— Госпожа Анурия больше не с нами, — закончила Найсия, и голос её прозвучал твёрже, чем хотелось бы.
Агия на мгновение задержала взгляд на ней, затем перевела его на Рори. На её лице появилось выражение искреннего — или очень хорошо разыгранного — сожаления.
— Ох... Мне так safer — жаль, — она покачала головой. — Сочувствую вашей потере. Наверное, Nanando тоскует по дорогой матушке.
— К сожалению, я её не помню, — признался Рори. — Дядя Ташир рассказывал, что мама умерла после моего рождения. А вы... вы знали мою маму?
— Конечно, — Агия улыбнулась, и на этот раз её улыбка показалась Найсии почти тёплой. — Прекрасная женщина. Я помню её глаза — такие же, как у тебя. Наверное, это она подарила тебе твой характер. Но, к сожалению, она ушла слишком рано. Мы виделись с ней в последний раз десять лет назад, на встрече в нейтральных землях. После этого от Энри не приходило даже greva — ни одного письма.
Миран, до этого молча слушавший, решил вмешаться:
— Матушка, прости, что прерываю, но где сестра Амалиса? Она должна быть здесь. Мы же договорились.
— Она сказала, что скоро будет, — Агия вздохнула с лёгкой досадой. — Снова с очередным ухажёром рассталась, поди. Наверное, разрывает и уничтожает его munna — подарки. Ты же знаешь её характер.
Найсия и Рори переглянулись.
— Очередным? — спросил Рори, не удержавшись.
Цициан, стоявший за спиной императрицы, склонился чуть вперёд и пояснил с той особенной интонацией, с которой говорят придворные, любящие вставить слово:
— Видите ли, дорогие гости, её благородное высочество Амалиса никак не может найти для себя спутника жизни. Увы, у неё весьма... требовательный вкус.
Агия добавила с ноткой усталой материнской досады:
— Unn — увы. Ей уже шестнадцать. Скоро пора замуж, а она до сих пор не может определиться.
— И какой это по счёту? — спросил Миран, ухмыляясь.
— Двести тридцать девятый, — ответила Агия с таким видом, будто речь шла о погоде.
Рори распахнул глаза:
— Вот это да...
Найсия хмыкнула, не скрывая усмешки:
— И не говори.
Цициан, словно уточняя, поправил:
— Ваше величество, мне слышалось иное число. Разве не 247?
Миран махнул рукой:
— Тю, не говори ерунды, Цициан. 250, не меньше. Она же наша рекордсменка.
Агия нахмурилась, припоминая:
— Разве последним был не Айанир? Сын Гринма?
— А не Мигор? — уточнил Миран.
— Ваше благородие, Мигор был до Шиамса, — вступил Цициан, — а тот до Галлена. Последним был Агрис.
Агия подняла руку, останавливая поток уточнений:
— Ладно... Хватит. У нас гости, в конце концов. Простите, Nanando, за этот семейный хаос.
Рори, всё ещё переваривая услышанное, выдохнул:
— Я в шоке...
Найсия едва заметно улыбнулась уголками губ, но промолчала. Она знала, что за этим уютным семейным разговором скрывается нечто большее.
Агия, словно решив сменить тему, обратилась к Рори:
— Может быть, у дорогого Nanando есть вопросы? Всё, что тебя интересует.
Рори сначала посмотрел на Найсию, как бы спрашивая разрешения, затем перевёл взгляд на Мирана. Тот слегка насторожился.
— Можете рассказать мне больше о географии мест, где мы живём? — спросил Рори, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он чувствовал себя.
Миран напрягся:
— Неужели именно это интересует тебя, мой друг Рори? География?
Агия бросила на сына короткий, но красноречивый взгляд:
— Миран... Перебивать — не лучшее твоё качество. Но всё же, Nanando... Ты правда хочешь знать именно это?
— Да, — Рори кивнул. — В Афирде очень мало географов, и многие карты неточны.
— Хм, — Агия задумалась на мгновение, затем улыбнулась. — Я тебя понимаю. Ну что ж... Наша Landu — страна — находится в сердце Линлайфа. Мы служим своего рода мостом между народами. Наша держава многогранна в культурном плане. Если тебя интересует культурная география, то я...
— Нет, — перебил Рори, и сам удивился своей смелости. — Вернее... мне нужно именно географическое положение стран. Границы, соседи. Это важно, чтобы понимать, как устроен мир.
Агия несколько мгновений смотрела на него, затем коротко кивнула Цициану:
— Карту.
— Слушаюсь, — поклонился тот и вышел из зала.
Через минуту он вернулся, держа в руках огромный лист пергамента почти в метр длиной, на котором чёткими чёрными линиями были нанесены границы государств. Карта была искусно раскрашена: зелёные леса, голубые реки, коричневые горы. Икассия, Афирда, Конфийский эмират, Саэлио, Фалория, Жёссида, Аштар, Дельфиний остров... И тёмное пятно на востоке — Ракиферская империя.
— Ого... — выдохнул Рори, наклоняясь ближе.
Агия указала на карту с лёгкой усмешкой:
— Это наша самая новая карта. Разумеется, она не полностью точна, но близка к истине. Миран, будь добр, объясни дорогому Nanando всё, что он хочет знать.
— Слушаюсь, матушка, — Миран подошёл к столу, взял тонкую чёрную указку и начал водить ей по пергаменту. — Как и сказала матушка, Икассия — это сердце Линлайфа и его самая большая страна. С юга мы граничим с Афирдским царством — вашей родиной. Афирда, в свою очередь, граничит с запада с Конфийским эмиратом, а с востока — с Саэлио. С юго-востока — с Фалорией, страной шахтёров и кузнецов.
Он сделал паузу, переводя указку на восток.
— Но мало кто знает, — Миран понизил голос, — что эти страны, включая вашу, граничат с Ракиферской империей.
Найсия резко подняла голову. Её глаза сузились:
— То есть как это?
Рори, тоже поражённый, перебил:
— Но ведь отец знал бы об этом. Он бы сказал мне!
— В том-то и дело, — Агия перехватила инициативу, её голос стал тише. — Ракиферцы используют магию своего бога. Они создают иллюзии — на месте границ возникают горы, леса, болота. На деле за этими стенами — огромная империя остроухих серокожих.
Миран кивнул, словно подтверждая слова матери:
— Да. У них много подобных фокусов. Они долгое время скрывались. И есть ещё одна страна, о которой вы не знаете: мы граничим с ней на востоке. Королевство Жёссида — огромный лес. Что там происходит, не знает никто.
Рори смотрел на карту, и его пальцы, тонкие и бледные, медленно скользили по пергаменту. Он видел очертания Афирды, Саэлио, Конфийского эмирата, Фалории, Икассии, даже Жёссиды, отмеченной густой зеленью. Но там, где по логике должна была находиться Северная империя, карта обрывалась. Будто кто-то аккуратно отрезал верхнюю часть.
— А здесь что? — спросил он, указывая на пустое место. — Почему карта обрывается?
Миран и Агия переглянулись. Повисла короткая, но ощутимая пауза. Миран первым нашёлся:
— Это… Terra Incognita, друг мой. Неизведанные земли. Там, по слухам, лишь ледяные пустоши и дикие племена. Ничего интересного.
— Но торговец на рынке в Тодуне говорил, — Рори вдруг почувствовал, что говорит то, о чём, возможно, не стоило, — что там есть целая страна. Северная империя. И что Икассия скрывает это.
Тишина стала густой, почти осязаемой. Агия медленно повернула голову к Мирану, и в её взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее упрёк. Миран сделал вид, что не заметил.
— Nanando, — голос императрицы был мягким, но в нём чувствовалась сталь, — бывают слухи, которые лучше не проверять. Север — это гиблое место. Там нет ничего, что стоило бы вашего внимания. Поверьте мне.
— Но…
— Рори, — Найсия положила руку ему на плечо. — Это не наше дело. Мы здесь ради твоего здоровья, а не ради карт и секретов.
Рори вздохнул, но кивнул. Он чувствовал, что Агия и Миран что-то скрывают, но спорить сейчас не было сил.
— Вы правы, ваше величество, — сказал он вежливо. — Простите моё любопытство.
— Ничего страшного, Nanando, — Агия улыбнулась той же безупречной улыбкой. — Любопытство — признак ума. Но иногда лучше знать, когда стоит остановиться.
Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент двери гостевого зала распахнулись, и в них влетела девушка.
Она была молода — на вид лет двадцати, с длинными пепельными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Одета она была в простое, но изящное платье желтого цвета с серебряной вышивкой, а на ногах — лёгкие сандалии, явно не предназначенные для официальных приёмов. В руках она держала связку каких-то бумаг, и вид у неё был одновременно взволнованный и довольный.
— Мама! Мама, вы не представляете, что случилось! — воскликнула она, не обращая внимания на гостей. — Этот… этот Грим! Он сказал, что я слишком эксцентрична для него! Представляете?!
Агия вздохнула с такой обречённостью, что это могло бы рассмешить любого, кто не знал её.
— Амалиса, дорогая, у нас гости. Не могла бы ты поздороваться с ними и только потом рассказывать о своих… разочарованиях?
Амалиса наконец заметила Рори и Найсию. Она на мгновение замерла, потом широко улыбнулась и, подбежав к столу, присела в шутливом реверансе.
— Ой, простите! Здравствуйте! Я Амалиса, дочь императрицы. А вы, наверное, тот самый южный принц, о котором все говорят? — она уставилась на Рори с неподдельным любопытством. — Какие у вас красивые волосы! Прямо как у нас, только… ну, вы же афирдец?
Рори, смущённый её напором, слегка покраснел:
— Д-да, я Рори. А это моя учительница Найсия.
— Учительница! — Амалиса перевела взгляд на Найсию и восхищённо присвистнула. — Ого! Вот это у вас учительница! А у меня учителя — одни зануды! Вы, наверное, могли бы любого на лопатки положить, да?
Найсия, которой явно не нравилось такое панибратство, сухо ответила:
— Я умею держать меч. Да.
— Круто! — Амалиса уже уселась за стол рядом с Мираном и взяла кубок с вином, который слуги поставили перед ней. — Так о чём вы говорили до моего прихода? О Гриме? Нет, я не хочу вспоминать о нём. О политике? Скука. О магии? А вот это интересно!
Миран, который до этого молчал, вдруг хмыкнул:
— Амалиса, мы говорили о картах и географии. Неужели ты и этим заинтересовалась?
— Карты? — Амалиса нахмурилась. — Я их ненавижу. Все эти линии, точки, названия… У меня от них голова болит. Вот если бы карта показывала, где живут самые красивые мужчины, я бы её выучила наизусть!
Агия прикрыла глаза, и по её лицу было видно, что она мысленно пересчитывает до ста. Рори, который не ожидал такого приёма, с трудом сдерживал улыбку. Найсия же сидела с каменным лицом, но в уголках её губ тоже дрогнула едва заметная усмешка.
— Амалиса, — Агия наконец открыла глаза, — может быть, ты всё-таки объяснишь, зачем ты так ворвалась и прервала нашу беседу?
— Ой, да! — Амалиса хлопнула себя по лбу. — Я ведь пришла вас обрадовать! Я решила, что после Грима мне нужно отдохнуть от… ну, от всех этих «ухажёров». И я договорилась с подругами, что мы поедем на неделю в Феклес! Там сейчас ярмарка, и я хочу купить себе новые серьги. И, может быть, заодно найду того самого, — она мечтательно закатила глаза, — который будет меня любить не за титул, а за мою душу! Или хотя бы за мои глаза. Они у меня красивые, да?
— Амалиса, — голос Агии стал ледяным, — ты не поедешь в Феклес. У тебя есть обязанности при дворе, и ты не можешь просто взять и уехать, потому что тебе надоел очередной поклонник.
— Мама! — Амалиса надула губы. — Это же всего на неделю! И потом, я уже взрослая!
— Тебе шестнадцать, — сухо ответила Агия. — И ты пока не готова к самостоятельной жизни. А если ты продолжешь вести себя так, как сегодня, я заставлю тебя присутствовать на всех советах Белого зала до конца месяца.
Амалиса скрестила руки на груди и обиженно уставилась в потолок. Миран, который явно наслаждался этой сценой, тихо хмыкнул и взял себе кубок с вином.
Рори переводил взгляд с Амалисы на Агию, с Агии на Мирана, и вдруг осознал, что перед ним — обычная семья. Такая же, как и все. Ссоры, недопонимания, попытки быть услышанными. Даже в этой холодной Державе порядка есть место живым эмоциям. Это немного успокаивало.
— Простите её, — сказала Агия, обращаясь к Рори и Найсии. — Она иногда забывает, что она не единственный человек в мире.
— Всё в порядке, ваше величество, — ответил Рори. — Она… очень живая.
— Это можно сказать и по-другому, — пробормотала Агия.
Амалиса, услышав, что гость её защищает, тут же повернулась и улыбнулась ему:
— Спасибо, Рори! Ты хороший мальчик, я сразу это поняла. Если у тебя вдруг будет свободное время, я могу показать тебе дворцовый сад. Там есть одно место… секретное. Только я и Миран о нём знаем.
— Амалиса! — Миран даже поперхнулся вином.
— Что? — она пожала плечами. — Это же секрет, я никому не говорила. Ну, почти никому.
Найсия, до этого сидевшая неподвижно, наклонилась к Рори и прошептала:
— Не соглашайся, пока я не проверю.
Рори с трудом сдержал улыбку и кивнул.
Агия поднялась с трона, давая понять, что аудиенция заканчивается:
— Nanando, я вижу, вы устали. Мы продолжим разговор завтра. Утром я пришлю своего лекаря, чтобы он осмотрел вас подробнее. А пока — отдыхайте. Если вам что-то понадобится, скажите Цициану.
Цициан, стоявший за её спиной всё это время, коротко поклонился.
— Спасибо, ваше величество, — Рори тоже встал, опираясь на руку Найсии. — За карту… и за приём. Вы очень добры.
— Я всего лишь хозяйка, которая заботится о своих гостях, — ответила Агия, и в её голосе не было ни тепла, ни холода — только безразличие.
Но Рори заметил, как она взглянула на Мирана. Один короткий взгляд — и многообещающий. Рори ничего не понял, но запомнил.
Герои вышли из гостевого зала, и когда двери за ними закрылись, Агия повернулась к сыну.
— Миран, — сказала она тихо, так, что Амалиса не слышала, — мы поговорим позже. О твоих планах. И о том, почему я узнаю о них от Цициана, а не от тебя.
— Матушка, я…
— Позже, — отрезала она и вышла из зала, оставив Мирана одного с младшей сестрой.
Амалиса, не понявшая, что произошло, хлопнула Мирана по плечу:
— Брат, ты чего такой мрачный? Расслабься! Гости уехали, можно пойти в сад и устроить пикник!
Миран натянуто улыбнулся, но его голубые глаза смотрели куда-то вдаль.
— Иди, Амалиса. Я скоро приду.
Она пожала плечами и выбежала из зала, оставив брата одного с его мыслями.
А за стенами дворца, в гостевых покоях, Найсия помогала Рори лечь в постель и тихо спросила:
— Ты заметил, как они смотрели друг на друга? Агия и Миран?
— Да, — ответил Рори, чувствуя, что силы почти иссякли. — Что-то между ними.
— Что-то, — повторила Найсия, и в её белых глазах мелькнула тревога. — Что-то, что нам, явно не понравится...