В постановке оставалась всего одна реплика.

Актёр второго плана вышел к краю сцены и обратился с вопросом к главному герою. Но, хотя слова предназначались ему, взгляд мужчины скользнул дальше – к зрителям внизу.

– Существует ли вообще совершенное творение?

Ровно. Без нажима. Без лишней выразительности.

Именно так я видела эту сцену, и именно это было чётко записано на полях моего сценария.

Заметки на полях – хребет любой постановки. В них собирается всё: замысел, мизансцены, движения актёров, трактовка ролей, звуковые акценты, световые решения – всё, что необходимо, чтобы пьеса ожила на сцене. Некоторые режиссёры относились к таким пометкам легкомысленно, но я – нет.

Никто не готовился тщательнее меня. Каждая деталь, каждая интонация, каждый шаг вбивались в актёров и команду долгими, изматывающими репетициями. И сейчас исполнитель второго плана следовал моим указаниям безупречно.

Зрители тоже подчинились им.

Сидя в самом дальнем углу балкона, я смотрела на неподвижные силуэты людей внизу. Они застыли, не шелохнувшись, словно даже дыхание задержали под тяжестью этой реплики. Каждый из них мысленно искал ответ на главный вопрос.

Что такое совершенство?

В зале стояла тишина.

Только те, кто жил сценой, понимали, какой плотной бывает такая тишина. Иногда она звучит громче грома.

Между актёрами и зрителями сгущалось напряжение – хрупкое, электрическое, готовое вот-вот разрядиться. Все взгляды были прикованы к главному герою. Все ждали его ответа.

Он играл человека, посвятившего искусству тридцать лет и теперь стоящего на грани краха. Медленно поднял лицо, чуть оторвал кисть от полотна, приоткрыл рот – и замер.

Тишина стала ещё глубже.

Но вместо ответа герой отвернулся и снова провёл кистью по картине.

В тот же миг свет погас.

Полная темнота.

Чёткий сигнал, заранее отмеченный на полях.

Мрак поглотил слова, которые так и не были произнесены, а зрение постепенно привыкало к пустоте. Все поняли: пьеса закончилась. Но никто не двигался. Заклинание ещё держало зал.

Если бы свет вернулся сразу, это разрушило бы весь обряд.

Прошла минута. Ровно минута.

И только тогда зал взорвался овациями.

От этого грохота в моём тёмном углу на балконе сама собой появилась тихая улыбка.

Блаженство.

Успех.

Все линии, которые я выстроила, все эффекты, которыми управляла, все трактовки, которые задавала, – попали точно в цель. В этом замкнутом мире сцены я обладала абсолютной властью.

Здесь я была богом.

Пальцы сжали потрёпанные репетициями страницы сценария.

Свет вернулся. Актёры, раскрасневшиеся от волнения, вышли на поклон, а я, как обычно, собиралась исчезнуть под шум аплодисментов.

Во всяком случае, таков был план.

[Святой покровитель меценатства предлагает вам задание. Принять…]

Я застыла.

В моих записях не было никакой проекции.

Чтобы скрыть сбой, я торопливо протянула руку, но надпись вдруг дрогнула, замерцала и растворилась в воздухе.

– …Почему ты игнорируешь все мои звонки?

Я резко повернула голову.

Зал уже был залит светом, зрители выходили, переговариваясь между собой. Похоже, пока я таращилась на странное видение, поклоны успели закончиться.

«Мираж?»

Разве чувства могут создать что-то настолько чёткое? Или напряжение премьеры всё-таки ударило по голове?

Хотя… какое ещё объяснение могло быть?

Быстро оценивать ситуацию – вот что всегда было моим преимуществом.

Я перевела взгляд на человека, внезапно возникшего рядом.

– Син Сонхён.

Мой сводный брат.

В семье он один считался настоящим наследником. Я родилась от отца – второго сына владельца конгломерата – и посторонней женщины, актрисы, которую официально вычеркнули, а в доме предпочитали не замечать.

После смерти матери заключённый между ней и отцом договор обеспечил мне приличное наследство. К тому же в эпоху интернета прятать тайны богатых семей стало сложнее, и о моём существовании знали многие.

Видимо, предвидя возможный скандал, патриарх семьи однажды распорядился: если уж меня ввели в дом, воспитывать нужно как следует. Сделать внешне привлекательной, научить говорить изящно, вырастить с характером, который не развалится от скандалов, травли или мыслей о самоубийстве.

А поскольку дед был страстным поклонником орхидей и живописи, он добавил ещё одно условие: воспитать меня как произведение искусства – прекрасное уже тем, что на него смотрят.

Так я получила своё имя – Син Гырим.

Гырим. «Картина».

Моя жизнь и правда напоминала идеально выписанное полотно – без единой недостающей детали. Дорогие машины, прекрасные дома, изысканная еда, право называть отца «отцом», а его жену – «матерью», несмотря на незаконное происхождение.

Отведённая мне дорога выглядела почти безупречно.

Если бы не тень Син Сонхёна.

Законный наследник, будущий глава семейной империи – и человек, по какой-то причине одержимый желанием раздавить свою безвестную сводную сестру, дочь актрисы.

Умный, воспитанный, безупречно успешный и невыносимо мерзкий.

Он преследовал меня с таким упорством, что даже моя эмоциональная пустота иногда давала трещину.

– Боишься, что я поднимусь наверх и публично вывалю семейные тайны?

– Поднимешься? Ты всё равно скоро исчезнешь из новостей.

При слове «публично» его лицо окаменело. Он посмотрел на меня с таким отвращением, будто увидел мусор под ногами.

– Этот взгляд точь-в-точь как у отца.

– Что?

– Надо снять для актёрских тренировок. Отличный референс.

– …Умереть захотела?

Я сделала вид, что достаю телефон, чтобы записать его лицо. Сонхён тут же дёрнулся, будто хотел выбить устройство из рук, но резко остановился.

В проход вошла уборщица.

На лице брата тут же появилась натянутая улыбка.

Мы просто шутили.

Невинная семейная сцена.

Его грубые пальцы взъерошили мне волосы, а сам он наклонился ближе и прошептал:

– Встретимся в гримёрной.

В гримёрной?

Абсурд.

Пока Сонхён уходил, что-то бормоча себе под нос, я посмотрела на опустевшую сцену. Тепло актёров, свет софитов, энергия зала – всё исчезло. Осталась только сухая пустота.

Высшая радость проходила слишком быстро, а после неё всегда тянулась бесконечная скука.

Мне хотелось вернуться.

К входу для зрителей, где люди сжимают билеты в руках. К гаснущему свету. К сцене, которая вспыхивает жизнью вместе с актёрами. К их жадным, напряжённым лицам, ожидающим моего указания.

Вот где было настоящее наслаждение.

Гораздо ярче, чем эта безупречная, вылизанная скука.

Холодок в ладонях. Трепет, поднимающийся внутри.

Стоило мне вспомнить это чувство, как темнота вновь опустилась на зал.

«Уже время уходить?»

Я привстала, но вдруг тонкий луч света ударил прямо в сцену.

Я нахмурилась.

Пульт управления пустовал.

Неисправность оборудования?

И тут в центре сцены возникла фигура.

– Всё ещё обдумываете наше предложение? Как жаль, маэстро. Хоррус уже присматривался к вам как к будущему режиссёру труппы.

Передо мной стоял крошечный человек, а его длинные вьющиеся волосы каскадом спадали почти до щиколоток.

От такого странного зрелища слова на миг застряли в горле.

Запоминающееся первое появление – основа любого персонажа. Это правило я знала лучше многих. Но дело было не только в эффектности.

Что это за вторжение?

Хоррус?

Та самая труппа из системного сообщения?

Не актёры?

– Если честно, наш сценарий вас очаровал.

Голос прозвучал безупречно.

И я поняла.

Актёр.

Самый настоящий актёр.

Они хотели выделиться и понравиться мне – устроили представление в духе моей покойной матери, которая тоже любила эффектные выходы перед режиссёрами.

– Если это прослушивание, то…

Я уже собиралась отказать, но перед глазами вновь расцвела надпись.

[Главное задание: Адаптация.]

Станьте персонажем романа и начните адаптацию.

Я застыла ещё сильнее.

Что за бред…

– Видите? Системное окно сильнее любой реплики, верно?

Его голос эхом разнёсся в темноте.

Пол под ногами дрогнул.

Тело вдруг стало невесомым.

Удар.

Боли не было.

Когда зрение прояснилось, передо мной оказался старинный роскошный зал.

Это был уже не современный театр.

Давным-давно могущественные владения Мессены распоряжались богатством и славой целой империи. Но после падения рода сюда стеклись прямые и дальние родственники, кредиторы и покровители, разорившиеся из-за долгов герцогства, – все, кто хотел урвать остатки.

Императорский меч, вручённый первому герцогу, ушёл почти за бесценок. Кредиторы, оставшиеся ни с чем, шипели проклятиями. Осколки былого величия один за другим выставляли на торги.

И наконец настала очередь любимого театра основателя герцогства – «Уайт Фрайерз».

Именно в этом зале проходила распродажа.

– Этот драгоценный объект, некогда сердце культуры герцогства, место, куда стекались…

– Мёртвая эпоха. Кто сейчас станет ставить спектакли в руинах?

По залу прокатился холодный скепсис.

Когда театр выставили на продажу, желающих почти не нашлось. Сейчас мало кто решался вкладываться в сцену: драматурги и актёры разбегались, меценаты исчезали, публика редела.

В умелых руках это место ещё могло принести прибыль. Но одна ошибка – и бухгалтерские книги захлебнутся красными чернилами. Предыдущие попытки заработать на имуществе герцогства уже оставили слишком много шрамов, поэтому люди не хотели рисковать.

Кроме одного человека.

– …Прошу прощения, ставка?

В самой дальней ложе поднялась табличка.

Алые глаза остудили воздух. Чёрные волосы были уложены высоко и причудливо, в роскошные завитки. Печально известная своей расточительностью дворянка империи. Единственная выжившая наследница рода, которому когда-то принадлежало всё, что сейчас уходило с молотка.

В зале повисла тишина.

Её рука поднялась.

– Возражений нет? Продано леди.

Удар.

Удар.

Удар.

Молоток спешно завершил сделку.

Перед ней тут же положили бумаги, а черноволосая наследница – то есть я – едва слышно пробормотала:

– …Я просто хотела спросить.

Реальность снова поплыла.

«Что это за мир? И почему здесь такая древняя сцена?»

Сказать что-либо я не успела. Служащий уже услужливо подал документ на право собственности.

– Достойный финал для последней леди Мессены! Вы сохранили реликвию основателя и бросили вызов слухам!

И в этот момент леди Мессена – точнее, Син Гырим – почти наверняка поняла: она оказалась в теле последней дворянки павшего рода.

Внутри истории о разрушенном герцогстве.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Это имя звучало вокруг неё снова и снова.

Луиза Мессена.

Где-то на краю памяти оно казалось знакомым.

Так звали героиню ромфанта, который она когда-то собиралась адаптировать под сценарий. История была о герое, сметавшем всех врагов на своём пути, а Луизе Мессене в ней достался самый жестокий конец.

Законная наследница герцогства Мессена – некогда величайшего дворянского рода империи. Если перевести на понятный ей язык, что-то вроде наследницы крупного конгломерата, утонувшей в роскоши и безумии.

С рождения окружённая драгоценностями, картинами, шёлками и редкими вещами, Луиза не очнулась даже тогда, когда её дом рухнул. Напротив, она ещё глубже ушла в азарт: ставки, вино, ночные развлечения, безрассудные выходки.

Но сильнее всего её занимали мужчины.

Разумеется, красивые.

Среди роскошных тканей и сияющих камней красота стала для неё добычей. И особенно ярко эта одержимость проявилась, когда Луиза увидела безупречного героя оригинальной истории. Она превратилась в безумную похитительницу, заковала его, словно редкий трофей, и в итоге была казнена на городской площади тем самым мужчиной, который позже взошёл на императорский трон.

Перед смертью она всё ещё требовала отдать ей всё прекрасное.

Извращённая коллекционерка совершенства.

Безумие – вот что определяло Луизу Мессену.

Даже выбранный ею жених отражал эту одержимость. Граф Арно Диенче входил в число самых ослепительных мужчин империи.

Арно Диенче.

Серебристые пряди обрамляли лицо, а в глазах лежал лёгкий лавандовый оттенок. Его взгляд, надменный и холодный, будто сошёл прямо с иллюстраций.

– Луиза.

И этот образ заговорил прямо перед ней.

Обращаясь именно к ней.

– Ты правда хотела сохранить наследие своего деда, когда купила театр? Или снова поддалась минутному порыву?

Глава самой влиятельной торговой семьи империи рассчитывал каждый ход исключительно с точки зрения выгоды. Даже помолвку с беспокойной Луизой он когда-то принял как разумную сделку.

Богатство Диенче сопровождали шёпотки о купленном титуле. Связь с древней герцогской кровью открывала перед ними нужные двери, но падение Мессены уничтожило эту ценность.

Теперь он был её женихом только на словах. После краха герцогства Арно терпел хаос, который Луиза приносила с собой, скорее из чувства долга, чем по какой-то иной причине.

А сегодня её внезапная ставка на аукционе вынудила именно его оплатить покупку театра.

– Очередная прихоть, Луиза? Театр требует куда большего, чем каприз из-за платья или безделушки.

На его лице лежала усталость.

Новая реальность сложилась в голове удивительно быстро – едва прошёл час с того момента, как она поняла, что оказалась внутри истории.

Аукцион имущества герцогства.

Короткий, но мрачный эпизод из жизни Луизы.

Дом в руинах, денег не хватает даже на привычные пороки, и она зовёт кредиторов, чтобы распродать всё, что осталось от рода: древние реликвии, драгоценности, бережно хранимые дедом дневники.

Едва его тело успело остыть в могиле, Луиза выставила наследие Мессены на торги.

Кредиторы набросились на добычу, а её репутация окончательно рассыпалась.

Если раньше выходки Луизы ещё списывали на юность и вздорный нрав, то теперь её стали считать не просто распущенной девицей, а женщиной, которая собственными руками уничтожила родовое наследие и отдала его чужакам.

Какая-то часть её могла понять отчаяние.

Будь она достаточно разорена, тоже продала бы имущество.

Старинные мечи и выцветшие страницы не купят еду.

Но всё решали мера и подача.

Публично сбросить с молотка священные остатки рода сразу после смерти деда? Катастрофа.

После этого рухнуло даже её убежище в доме графа. Последняя опора исчезла. Если бы всё пошло по написанному сюжету, улица встретила бы её безразличием Арно.

Она не собиралась идти по этому пути.

Современный комфорт – телефоны, гудящая техника, чистый воздух, гладкие ткани, удобные машины – сменить на мир пыльных реликвий? А потом умереть под взглядами толпы?

Ни за что.

«Соберись, Син Гырим».

Нет.

Лучше так:

«Соберись, Луиза Мессена».

Теперь она будет играть Луизу.

Кино резало реальность на кадры. Сцена же требовала полного воплощения.

Чтобы управлять актёрами, нужно понимать ремесло изнутри. Она предвидела это ещё во время стажировки в нью-йоркском театре и до изнеможения занималась актёрским мастерством.

Однажды крошечная роль без слов, где нужно было всего лишь пройти через кадр, неожиданно принесла ей предложение на заметную роль.

Лицо ловило свет не хуже таланта.

Тогда она холодно оценила своё отражение.

Кровь матери-актрисы подарила ей яркую внешность. Но эта красота годилась далеко не для каждой роли.

В памяти всплыли слова матери:

– Ты похожа на меня – выразительная, загадочная. Но звезда должна передавать сердце. Загадочность хороша, пустая оболочка – нет. А ты выглядишь именно так: пустой, хрупкий фарфор.

Хрупкий фарфор.

Поразительно точное определение.

Только чьи руки вылепили эту оболочку?

Впрочем, если бы она всерьёз заговорила об актёрской карьере, Син Сонхён всё равно пришёл бы в ярость.

Зато Луиза Мессена ломала эту форму.

Несравненная красавица империи. Вершина образа злодейки.

В стекле кареты теперь отражалась безупречная порочная аристократка. Взгляд, обещающий пламя. Пустота в глазах, холодная и утончённая, будто рождённая для презрения.

Идеальный холст для актрисы.

Она приняла эту роль целиком.

Нужно излучать ледяную власть.

– Разве что бы я ни сказала, вы всё равно мне не поверите?

Глядя в окно, она произнесла это тихо, с оттенком усталого поражения.

Арно замер.

Его сомнение чувствовалось даже без взгляда.

– В детстве дед однажды привёл меня в театр.

Чистая выдумка.

Но в ней отзывалась настоящая прогулка – с матерью.

Скромная студенческая постановка её знакомых. Небольшой зал, потёртые кресла, декорации, бесконечно далёкие от блистательных сцен и кинематографических площадок.

Они сидели рядом.

Мать, измученная славой актриса, пряталась под кепкой и тёмными очками.

Когда занавес должен был подняться, она тихо спросила:

– Боишься?

– М-м.

– Тогда держись за меня. История прогонит тьму.

Их пальцы переплелись как раз в тот миг, когда вспыхнул свет.

Страх исчез.

– Это осталось со мной.

Она вложила в голос мягкую тоску, позволив воспоминанию согреть интонацию. Параллель с прошлым помогала достать нужную глубину, хотя настоящей боли по матери в ней не было.

Син Гырим не носила в себе такого тепла.

– Если женщина, распродающая наследие, вдруг пытается сохранить хотя бы одну святыню… это что-нибудь изменит?

Она повернулась и спокойно встретила взгляд Арно.

Их глаза сцепились, как взгляды актёров в зале, где публика замирает перед решающей репликой.

Волнение жениха ощущалось отчётливо.

Поверить?

Отвергнуть?

Чаша весов дрогнула.

Мастера сцены умеют читать каждый пульс. Они управляют всем – от кончиков пальцев до положения плеч. Конечно, искреннее раскаяние главной заразы империи прозвучало бы пусто для любого. Страницы судьбы уже были плотно сшиты, и разорвать их одним красивым монологом невозможно.

Но она не собиралась рвать сценарий грубой силой.

Если роль Луизы уже обречена, значит, нужно изменить не декорации, а трактовку. Не просить прощения, не изображать чудесное перерождение и не умолять о доверии. Достаточно сместить акцент – так, чтобы в привычном образе безумной наследницы появилась трещина, а в этой трещине зритель сам увидел то, чего не ожидал.

И Арно Диенче уже смотрел именно туда.

– Долг я верну на своих условиях, – сказала она спокойно. – Каким бы способом ни пришлось.

Маска Арно едва заметно дрогнула.

– Некоторые долги не измеряются деньгами, Луиза. И уж точно стоят больше, чем мелкая сдача.

Значит, попала.

Карета мягко качнулась и остановилась. Она отвела взгляд первой – не поспешно, а так, словно позволяла разговору закончиться именно в этой точке, – и вышла наружу.

Камень под подошвой оказался холодным и твёрдым. Мир, в который её забросило, окончательно перестал быть абстрактной сценой из романа: теперь у него были запахи, воздух, чужие взгляды и счета, которые кто-то должен был оплатить.

И вот тут в её тщательно выстроенной роли обнаружилась досадная, почти унизительная дыра.

Долг она, конечно, вернёт.

Вопрос только – чем?

«Проклятье».

– Вы намерены восстановить театр, милорд?

Аукцион, всколыхнувший империю, завершился. Луиза Мессена распродала сокровища герцогства, пока тело её деда ещё не успело остыть, и насмешки росли с каждым часом.

В доме графа шептались не меньше.

– Графу не повезло связаться с этой мерзкой нищенкой.

– Скоро он разорвёт помолвку, Альфредо? В таких делах он обычно безжалостен.

– Ещё слово о его делах – и соберёте вещи.

Дворецкий Альфредо оборвал болтовню слуг, хотя мысленно был с ними согласен.

Разрыв был лишь вопросом времени. Пятно Мессены стало слишком грязным, а значит, граф мог избавиться от этой связи без малейшей вины. Более того, первая серьёзная ошибка была на стороне Луизы.

Холодный, словно воплощённый лёд, Арно Диенче не знал милости там, где кончалась выгода. Альфредо служил ему достаточно долго, чтобы понимать: такой человек выставит Луизу за дверь без колебаний.

Но всё вышло иначе.

– Верно, – ответил граф. – Выполните её распоряжение. Обновите кресла, поставьте новую сцену и наймите труппу.

Помолвка всё ещё держалась.

Каприз Луизы – театр, купленный за счёт графа, – теперь должен был возродиться?

Мысли Альфредо сбились. Он невольно попытался найти объяснение там, где, казалось, его быть не могло.

У графа остались к ней чувства? Или дело в той утренней служанке, которая осмелилась ударить Луизу?

– Такие… вкусы?

Ошеломлённый, он смотрел, как граф спокойно опускает чашку на блюдце. Фарфор негромко звякнул, и в воздухе поплыл тонкий аромат экзотического напитка, привезённого из далёких земель.

Для кого-то это была культура, утончённость и редкая роскошь.

Для Арно Диенче – золотая жила.

Он мог быть безразличен к искусству, но никогда не проходил мимо сделки. В жилах рода Диенче слишком глубоко сидела эта хватка: искать выгоду там, где другие видели только чужой каприз, чужой позор или старые руины.

Именно поэтому старые аристократы презрительно называли их хищниками прибыли и вульгарными выскочками. Оскорбления преследовали Диенче на каждом шагу, но слова оставались словами, а доходы – доходами.

Иногда презрение воздвигало стены.

Значит, эти стены нужно было снести.

И пока Альфредо пытался понять, почему граф решил потакать Луизе Мессене, в голове Арно Диенче уже складывался новый расчёт.

Театр, купленный безумной наследницей, больше не был просто прихотью.

Он мог стать дверью в будущее.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Арно переключил внимание на новое предприятие.

Театральное представление, замаскированное под драматическую постановку.

Последняя наследница разрушенного рода Мессена открывает публике роскошный театр, который восстановила на деньги, потраченные ради очередной прихоти.

Слухи о дочери герцога Мессены всколыхнули империю.

На поверхности люди возмущались её скандалами и тем, как она запятнала имя герцогства. Но под этим показным негодованием пряталось другое чувство – тайное, почти постыдное возбуждение.

Империя наблюдала, как прежний центр искусства и культуры осыпается в прах, и наслаждалась зрелищем его гибели. Отзвуки падения великого рода обладали извращённым очарованием: немного ностальгии, немного самодовольного злорадства и капля невольного восхищения последней роскошной реликвией герцогства.

Принцесса излишеств.

Арно хотел выставить её напоказ.

Её слова снова и снова возвращались к нему.

Даже распродав все семейные реликвии, она якобы всё ещё держалась за нечто незаменимое.

Кто вообще поверил бы такой истории?

И всё же тот мимолётный отблеск чувства на лице Луизы почти убедил его. На одно короткое мгновение Арно показалось, что в самой этой принцессе может быть что-то настоящее.

Реальность вернулась, стоило ему приехать домой.

Луиза без промедления забрала документы о продаже имущества.

Когда у неё появлялись деньги, следом обычно появлялись новые платья, драгоценности и шляпки. Покупка театра ничем не отличалась от очередной внезапной прихоти.

Дорогие воспоминания?

Смешно.

И всё же мягкость в её взгляде, когда она говорила о деде, не выходила у него из головы. Тон, осанка, пауза перед словами – всё в тот миг казалось слишком точным.

Арно гордился умением видеть ложь насквозь. Это умение выковали бесконечные сделки, торги и переговоры, где каждое слово могло стоить состояния. И тот разговор прозвучал подлинно.

Проблема была в том, что подлинность не вязалась с Луизой Мессеной.

Её природу определял не расчёт и не глубина, а порыв. Желание. Жадная, ничем не сдерживаемая тяга к тому, что в данный миг казалось прекрасным.

А существо, которым правит жажда, – превосходный товар, если знать, как его подать.

Поэтому на следующее утро он предложил поздний завтрак принцессе, которая, как обычно, проснулась ближе к полудню.

Обычно Арно избегал разговоров с этой взбалмошной собирательницей роскоши. Любая беседа с ней могла сорваться в поток жалоб о безделушках, поклонниках, нарядах или очередном мимолётном увлечении.

Но сейчас у разговора была цель.

За столом Арно некоторое время молча наблюдал за ней, а затем произнёс:

– Принцесса.

– …

– Принцесса.

– …

– Луиза.

Она вздрогнула.

Невероятно, но Луиза Мессена задремала прямо перед ним.

Та самая женщина, которая когда-то не отрывала от его лица одержимого взгляда, теперь клевала носом за столом в нескольких шагах от него.

– Вы плохо спали?

– Для такой, как я, полдень – почти рассвет. Всю ночь читала, наверстывала сведения, в основном разбиралась с отчётами по продаже имущества. Ах да. На чём мы остановились?

Литература никогда не входила в круг её известных интересов.

И с каких пор в её обращении появилась такая непринуждённость?

В детстве она была бедствием, которое терроризировало всех вокруг. Когда над герцогством навис крах, её грубость сменилась приторной вежливостью, пропитанной отчаянием.

Что вызвало такую перемену?

Ответ пришёл, стоило ей упомянуть отчёты.

Значит, всю ночь она строила планы на будущие деньги.

Предсказуемо.

Раздражение вспыхнуло ещё сильнее, когда Арно понял, что слишком долго смотрел на её сонное лицо.

Он ответил сухо:

– Пока ни на чём. Только собирался начать.

– Поняла. Тогда продолжайте.

Луиза отложила приборы и принялась аккуратно разделывать свою порцию. Движения были безупречны. Её, конечно, воспитывали как аристократку, но прежде хорошие манеры казались ей чем-то совершенно чуждым.

Арно всегда списывал это на слепую любовь деда: тот слишком баловал внучку и не требовал от неё настоящей выправки.

Похоже, навыки всё же были. Она просто предпочитала ими не пользоваться.

Арно наблюдал за ней с лёгким изумлением.

– Начну с главного, – сказала Луиза. – Я до рассвета разбирала счета.

Этого он и ожидал.

– От одних расчётов у меня перед глазами всё поплыло.

А вот этого – нет.

Луиза и арифметика?

Немыслимо.

– Чтобы закрыть цену театра, лучше не оставлять его пылиться, а заставить работать. Передайте управление мне, будьте добры.

Арно застыл.

Альфредо, наполнявший бокалы рядом, тоже заметно сбился.

И его можно было понять.

За всю свою жизнь Луиза не сделала ничего продуктивного, если не считать погонь за удовольствиями и красивыми вещами. Арно предполагал, что в лучшем случае она пригодится как украшение проекта: её вкус, тяга к роскоши и скандальная слава помогут оформить место и привлечь публику.

Списать долг – вот что должно было стать приманкой.

Сумма, потраченная на театр, равнялась годовым расходам обычного дворянского дома. Для семьи Диенче это были не такие уж неподъёмные деньги. А вот обещания Луизы вернуть долг звучали пусто: у неё не было ни средств, ни привычки доводить что-либо до конца.

Арно уже смирился с мыслью, что вернёт не деньги, а рычаг влияния.

И вдруг это.

Самостоятельно управлять театром, чтобы расплатиться?

Он посмотрел на Луизу с откровенным недоверием.

Когда болезнь её деда усилилась, тот пытался поручать ей дела: местные предприятия, управление частью герцогских владений, хозяйственные вопросы. Всё рушилось в её руках, а выделенные средства исчезали без следа.

И теперь доверить ей театр?

Скепсис был естественен.

Но возможность всё равно стояла перед ним.

Снаружи достаточно было изобразить сомнение.

– Почему я должен доверить управление вам?

– Так и думала, что вы спросите.

Будто ожидая сопротивления, Луиза достала из жакета переплетённую пачку листов. Она зевнула, чуть склонив голову, и Арно заметил, что её волосы сегодня не были уложены с привычной вычурностью: длинные пряди просто собрали и закрепили письменным пером.

Раньше она никогда не позволила бы себе такого небрежного вида.

Слишком уж дорожила собственной внешностью.

– Торговцы охотно греются в сиянии культуры, – пробормотала Луиза, – но кошельки берегут крепко.

В её голосе прозвучала странная, почти загадочная усмешка.

– Сценарий мой. Сюжет, персонажи, оформление, расходы – всё набросано. Думаю, должно сработать.

Усталость тёмными тенями легла под её глазами, но, глядя на свои записи, она вдруг улыбнулась – широко, искренне, с почти детским восторгом.

Первая её улыбка, в которой Арно не почувствовал фальши.

Сырая, неотшлифованная радость изменила лицо Луизы. Сделала его смелее, моложе и почему-то живее.

Он снова поймал себя на том, что смотрит слишком пристально.

– Гарантируете успех?

– Прочитайте сами. Это идеально.

Уверенность в её голосе заставила Арно принять листы.

На первой странице крупными буквами было выведено название.

– «Ромео и Джульетта»? Имена главных героев настолько броские?

– …

Лоб Луизы едва заметно нахмурился.

Она не ответила.

После бессонной ночи, проведённой за книгами, отсутствие Шекспира в этом мире всё ещё казалось ей вопиюще странным.

К её удивлению, Арно дал согласие на управление театром куда быстрее, чем она ожидала. Стоило ему ознакомиться со сценарием, решение было принято почти сразу.

Объяснение оказалось простым.

Театр требовал минимального участия с её стороны. Младшие актёры могли заниматься билетами, Альфредо – следить за счетами, труппа – произносить реплики. А текст, как ни крути, был хорош.

– Видимо, культурное воспитание вашего отца всё же принесло плоды.

В его голосе сочился сарказм, но согласие оставалось согласием.

Логика здесь была простой.

Этот мир напоминал эпоху Шекспира.

После ночного чтения подозрение превратилось в уверенность. Театр держался на покровителях, авторах и актёрах. Профессии режиссёра в привычном ей смысле здесь почти не существовало.

Легендарные сюжеты свободно переходили из уст в уста, как народные сказания, и ставились кем угодно. Успех зависел не от единого замысла постановщика, а от таланта тех, кто выходил на сцену.

Учёные и в её мире отмечали, что Шекспир часто брал уже известные истории и перерабатывал их. Он был не одиноким гением за письменным столом, а актёром, драматургом и театральным предпринимателем одновременно.

Так что Арно одобрил именно текст.

По сути, шекспировских «Ромео и Джульетту».

И, что важнее, он прекрасно понял силу скандала.

Граф Арно Диенче в чём-то напоминал венецианского ростовщика: расчётливый, беспощадный, не выпускающий из рук выгоду. Его интерес к театру строился не столько на искусстве, сколько на возможности выставить напоказ опальную драгоценность герцогства.

Луиза Мессена была главной темой имперских сплетен.

Идеальная злодейка.

Её дебют в театре соберёт толпы – пусть даже люди придут ради насмешек. Они будут покупать билеты, чтобы освистывать её, злорадно смеяться и смотреть, как падшая наследница выставляет себя на посмешище.

Арно не волновало, что почувствует его невеста.

Блестящий расчёт.

Жестокий, но блестящий.

Вот только для неё, чужака в теле Луизы, эта кукольная роль не причиняла настоящей боли. Если публика ждёт позора – тем лучше. Значит, у них уже есть интерес.

Её задача – превратить насмешки в изумление.

Переписать дугу злодейки и закрыть счёт графа.

На сцену выходила её версия «Ромео и Джульетты».

Теперь оставалось собрать труппу.

Луиза надела одну из знаменитых шляпок из своей коллекции и покинула особняк. Альфредо следовал за ней с таким видом, будто каждую минуту ожидал катастрофы.

– Вы правда собираетесь встретиться с ним лично?

Именно так.

Целью был актёр, связанный с прошлым Луизы.

Самый подходящий кандидат.

– Вы намерены тратить деньги графа на то, чтобы… предложить роль бывшему возлюбленному?

Если выражаться мягко – прежней связи.

Луиза лучезарно улыбнулась потрясённому дворецкому.

– Актёры ещё не утверждены, всё решат пробы. Но для романтической истории нужны эффектные главные герои, верно? Значит, искать надо там, где водятся красавчики.

Образ злодейки лёг на неё удивительно легко.

В другой жизни за такой выход она, пожалуй, сорвала бы главную театральную награду ещё до всякого святого покровителя.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Ещё до помолвки Луиза Мессена держала при себе целую вереницу мужчин, которых называла любовниками, хотя по сути обращалась с ними скорее как с собственностью.

Большинство из них были отбросами низшего пошиба, но всех объединяло одно – поразительная внешность.

Каждый раз, когда Луиза появлялась на страницах оригинала, иллюстрации передавали её суть именно так: она в центре, окружённая прекрасными фаворитами, будто драгоценностями в живой оправе. Она выбирала их только по красоте. Лучшие мужские лица империи.

Луиза щедро одевала их в роскошные наряды, обувала в дорогую обувь, некоторое время забавлялась ими, а потом легко выбрасывала за ненадобностью. Почти все эти связи заканчивались катастрофой.

Кроме одной.

Только Руди Гарко сумел выбраться из её орбиты без мрачного финала.

Он владел «Ночной таверной Руди» – игорным заведением, куда Луиза наведывалась регулярно. В чём-то они были похожи: она бесконечно меняла случайных мужчин, а он с удовольствием крутил романы с бесчисленными женщинами. Причём его выбор всегда падал на самых ярких красавиц империи – тех, кто с головой нырял в пороки, вино и азартные игры в его заведении.

Иными словами, Руди тоже был коллекционером прекрасных форм.

Редкие вещи со всех концов империи украшали его таверну, а очаровательные юноши служили приманкой для эффектных женщин, которых он так любил. Луиза оказалась одной из тех, кого эта приманка привлекла.

– Ты – самое прекрасное видение из всех, что когда-либо попадались мне на глаза.

После каждого разрыва, вызванного её очередным безумием, Руди оплакивал только её лицо.

– Такое уникальное лицо нельзя терять.

В пьесах и романах хватало прекрасных злодеек, но найти настолько совершенную внешность было почти невозможно. А Руди обладал безупречным чутьём на красоту.

Луиза посмотрела в бокал вина, где отражалось её собственное лицо, затем перевела взгляд на проходившего мимо мужчину.

– Милый.

Опущенные уголки губ немного портили впечатление, зато одни только глаза идеально подошли бы верному союзнику главного героя. Именно это она и имела в виду, когда оценила его красоту. Руди, как раз принёсший ей напиток, тут же уловил интерес и уточнил:

– Приказать привести его к тебе?

Так просто? Словно речь шла не о человеке, а о вещи?

Формулировка неприятно зацепила. Нормальным этот человек точно не был.

– Такой типаж мне не нужен.

Для героя романтической истории эта внешность не годилась.

– Значит, ты всё ещё хочешь только меня?

Руди сияюще улыбнулся, ткнув пальцем в собственное лицо, и его светлые волосы живо качнулись. Взрослый мужчина, играющий в очаровательного мальчишку, – зрелище сомнительное, и у Альфредо, сидевшего у края стола, лицо тут же перекосилось.

– Всё равно никто здесь не сравнится со мной, верно?

В этом он, как ни досадно, не ошибался.

Среди всех красавцев, которых она успела увидеть в таверне, Руди действительно держался в верхних строчках. Фарфоровая кожа, чёткая линия челюсти, выразительный взгляд, который мгновенно смягчался медовой улыбкой, стоило ему обратиться к женщине, – всё в нём кричало о прирождённом плейбое.

Он напоминал избалованного наследника из современных сериалов: сына чеболя, который привык гоняться за юбками и получать желаемое одним взглядом. В прежнем мире агентства наверняка снова и снова пробовали бы его именно на такие роли. А если бы он отточил мастерство, мог бы дойти и до большого кино – даже до современного переосмысления Ромео.

В конце концов, Ромео ведь тоже пришёл на бал-маскарад ради Розалины. Настолько увлёкся, что рискнул проникнуть на праздник врагов, а потом влюбился уже в Джульетту – родственницу тех самых врагов.

Даже в нём было что-то от ветреного ловеласа.

Проблема заключалась в другом: её идеальный Ромео должен был быть совсем не таким.

Луиза оглядела Руди и ощутила лёгкое разочарование.

– Ты правда так выглядишь?

На концепт-артах он казался более мальчишеским и наивным, а вживую оказался слишком отполированным, слишком опытным. Сцена всегда превосходила неподвижный рисунок.

– В каком смысле? У меня снова высыпало? Я уже всё исправил, стало гораздо лучше. Хмф.

Руди надулся, и Луиза невольно вспомнила ледяной тон Арно.

Арно воплощал холодное мужское совершенство, лишённое всякой невинности. Если бы она попыталась вытащить его на сцену, театр, конечно, был бы покорён, но саму Луизу наверняка выставили бы за дверь.

Жизненный путь прежней Луизы и правда заслуживал горестного покачивания головой.

– Луиза, кстати.

Подперев щёку рукой, Руди наклонился ближе.

– Ты совсем изменилась.

Он вынул перо из её волос и нахмурился.

– Такая небрежность тебе раньше была не свойственна. И говоришь ты как-то…

– Как?

– Холоднее? Раньше ты тоже была ледяной королевой, только с шипами. А теперь будто выстроила стены.

Точное наблюдение. И совершенно бесполезное.

Руди, с его инстинктами человека, всю жизнь охотившегося за красотой, оказался неожиданно проницателен. Луиза быстро сменила тему:

– Честно говоря, в заведениях повыше выбор должен быть лучше. Здесь образцы меня не впечатлили.

Руди широко улыбнулся.

– Обращаешься с мужчинами как с товаром. Луиза, в главном ты не изменилась.

– …

– В «том месте» с входом строго. Провести дворецкого будет непросто. Для твоего помощника я бы сделал исключение, но посетители терпеть не могут слуг…

«То место».

Опасная теневая сторона таверны, где Руди продавал загадочные редкости, собранные по всей империи.

Луиза обожала эти собрания и скупала там роскошные диковинки. Вкус Руди немного уступал её собственному, но он всё равно умел находить прекрасные и опасные вещи. Именно там ненасытные желания Луизы иссушали наследие Мессены и создавали её славу злодейки.

А одна из купленных у Руди «редкостей» стала её роковой одержимостью.

Этой редкостью был главный герой.

Первый принц империи, изгнанный из дворца и в двадцать лет проходивший через череду испытаний. Их встреча в таверне стала решающей. Стоило их взглядам столкнуться, Луиза заявила:

«Какая судьба забросила этого юношу сюда? Он будет моим».

– Его выставляли в прошлом году, когда тут творилось настоящее безумие. Ставки взлетели, но я забрал его обратно. Незаменимое сокровище. Теперь храню в личном хранилище.

Руди отказал ей напрямую.

Тогда у Луизы не хватало денег даже на обычные покупки.

В империи торговля людьми была запрещена, но Руди законами пренебрегал. Красота притягивает красоту – на этой философии он и построил свою маленькую империю.

Безумец до мозга костей.

Именно это безумие в итоге толкнуло Луизу к гибели. Драгоценность из его хранилища однажды взойдёт на трон.

Луиза сунула Руди в ладонь мешочек с золотом, и тот сразу умолк.

– Маску для Альфредо. Здесь ведь почти все закрывают лица? А для него…

Она указала пальцем на Альфредо, чьё лицо скривилось ещё с момента их входа.

– Образ крысы подойдёт идеально.

Пугливый городской грызун во плоти.

Идеальное попадание.

Гримаса Альфредо стала ещё мрачнее.

Полутёмный подвал поглотил городского вредителя и крадущуюся кошку.

Редкие огни дрожали среди чёрных драпировок, деливших пространство на плотные тени. В воздухе висела тяжёлая, тревожная дымка.

Альфредо продолжал недовольно ворчать, но от Луизы не отходил ни на шаг. Видимо, перспектива потерять её в этом месте пугала его сильнее собственного раздражения.

– Луиза Мессена? Та самая наследница графини. Знаменитая аукционная маньячка.

Под масками её узнавали, и вокруг сразу поднимался шёпот. Альфредо придвинулся ближе, но Луиза быстро отбросила мысль о защитном инстинкте.

– О каждой вашей незаконной встрече с мужчинами будет доложено молодому господину!

Всего лишь надзор.

Под маской губы Луизы изогнулись в усмешке.

– В этом нет необходимости. Меня узнают даже сквозь вуаль. Вся империя только и ждёт нового скандала, чтобы сожрать меня живьём.

– Сожрать? Скорее уж вы первая всех перегрызёте…

Договорить он не успел.

– Досточтимые гости! Настал миг, которого вы ждали. Торги начинаются!

Со сцены прогремел голос карлика-распорядителя.

– Вовремя, любовь моя. Сегодня будут лучшие лоты.

Диван жалобно скрипнул, когда Руди плюхнулся рядом с ней. Он оскалил улыбку и поднёс вишню к её губам.

– Безупречный ротик.

Синие глаза за маской оценивающе блеснули, будто перед ним была не женщина, а редкая безделушка.

Луиза оттолкнула его руку.

– Главная редкость вечера перед вами. Слова лишние. Лот номер один!

На помост вынесли огромную клетку. Расставленные вокруг факелы вспыхнули так ярко, будто изображали свет рампы, а карлик-распорядитель одним резким движением сдёрнул покрывало.

По залу прокатился восхищённый вздох знати.

Внутри, скованный цепями, сидел избитый человек. Он медленно, почти лениво поднял голову, и в полумраке вспыхнули золотые глаза – тот самый взгляд из задания, лицо, которое она искала с самого начала, центральный герой романа.

Будущий император.

Человек, который однажды принесёт Луизе публичный конец в пламени площади.

– Красивый, правда? Уже хочется заполучить?

Шёпот Руди коснулся слуха, как ласка.

Рядом раздавались восторженные вздохи, люди откровенно наслаждались великолепием пленника.

– Начальная ставка?

– Максимум миллион дерков. Моя половина от этого?

– Подождите. Сейчас избалованная покупательница всё равно вступит в игру.

Насмешки были направлены на неё. Все ждали, когда она сорвётся: скандальная дочь разрушенного герцогства, расточительная изгнанница, нищая – по общему мнению.

Шёлковый голос Руди разрезал этот шёпот:

– С деньгами в последнее время туго? Продажа имущества помогла, конечно, но этот лот дороговат, да?

– …

– Могу одолжить тебе миллион, скажем…

– Пятьдесят миллионов дерков.

Зал вдохнул как один.

В оригинальной истории Руди вернул его в хранилище за сорок миллионов. Сегодня нужно было пятьдесят.

Ради этого она всю ночь разбирала отчёты после аукциона. После расчёта с долгами оставалась ровно такая сумма – всё, что выручили за меч деда.

– Есть ставки выше?

Оглушённая тишина ответила лучше любого взгляда.

Пятьдесят миллионов дерков – деньги, которые юные дворяне не спускали даже за целые сезоны развлечений. Для дочери павшего рода такая ставка казалась немыслимой.

Тишина держалась. Руди тоже не стал вмешиваться.

Луиза бросила ему мешок, и золото внутри тяжело звякнуло, обещая платёж.

– Оплата сразу.

– …Что?

Мешочек ударил Руди по щеке, и тот ошеломлённо уставился на набитый золотом кошель. Луиза указала на купленный лот.

– Доставь его к моей карете.

Сделка века.

Пятьдесят миллионов рядом с истинной ценой этого человека были почти ничем.

От него зависело её выживание.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Дождь тихо барабанил по окнам.

Коренастый коротышка рывком подтолкнул пленника вперёд и сунул цепь Альфредо. Дворецкий машинально ухватился за неё, на миг застыл, а потом всё-таки не выдержал и обратился прямо к Луизе:

– Это противоречит всем представлениям о приличии. Я немедленно доложу графу. Покупка людей запрещена императорским указом, каким бы ни было ваше положение, миледи.

Она замерла от неожиданности.

Насколько же Луиза успела заслужить презрение, если простой слуга осмеливался так возражать невесте своего господина в мире с настолько жёсткой иерархией?

Её брови медленно сошлись.

– Какое неуважение.

Альфредо побледнел, но всё же негромко ответил:

– Едва ли порабощение человека можно назвать благородным поступком…

– Хотите – уезжайте в карете. Хотите – оставайтесь. Но прежде снимите с него цепи. У меня не хватит сил.

Она бросила ему ключ, который получила от коротышки. Альфредо поймал его на лету и удивлённо расширил глаза.

– Вы отпускаете его прямо сейчас?

– А вы предлагаете тащить его за собой, как дворнягу?

Будущего наследника престола?

Большего безумия и придумать было нельзя.

Альфредо что-то пробормотал себе под нос, но всё же опустился на колено и принялся отпирать звенья. Луиза в это время рассматривала истощённое тело пленника. Свежие рассечения пересекали кожу жестокими полосами – следами плети с зазубренными шипами.

Лео Фиер.

Законный наследник императорской крови.

Старый император умер слишком рано, и корона досталась не его сыну Лео, а младшему брату – Каллинану. Вокруг смерти ходили слухи об отравлении, но, когда трон был уже занят, а дело сделано, сопротивление быстро рассыпалось.

Даже тогда Каллинан публично пообещал назвать Лео своим преемником.

Ход, чтобы заглушить сомнения.

Но реальность не давала ему покоя. Чем старше становился Лео, тем сильнее он напоминал покойного отца, и страх разоблачения постепенно превращался в паранойю. В канун рождения собственного сына Каллинан решился избавиться от племянника, и Лео пришлось бежать из дворца.

Ему тогда было всего десять.

– Сколько тебе лет?

На её вопрос Лео поднял взгляд.

Чёрные волосы обрамляли янтарные глаза – точь-в-точь как в ярких описаниях романа. В оригинале, когда Луиза впервые увидела его, эти раны уже побледнели и превратились в тонкие шрамы.

Значит, сейчас ему девятнадцать.

На год раньше положенного.

Внезапно его колени подогнулись, и он рухнул в грязь.

Луиза нахмурилась, глядя на упавшего юношу. Главный герой он или нет, тащить его на себе ей совершенно не хотелось. Но от этой ставки зависело её выживание, поэтому она всё же протянула руку.

Лео поднялся сам.

Его тело содрогалось от слабости, но сознание цеплялось за реальность с упрямством, достойным восхищения.

– Девятнадцать.

Слово вырвалось с трудом.

Девятнадцать лет.

В книге он встретил Луизу в двадцать, а значит, её вмешательство сократило год его бесцельных скитаний по притонам и тавернам.

Может, если убрать этот год хаоса, получится избежать и её огненного финала?

Она присела, чтобы встретиться с ним взглядом.

В янтарной глубине горел опасный, убийственный огонь, готовый броситься на любого, кто подойдёт слишком близко. Луиза прекрасно знала такой взгляд. Слишком хорошо помнила его по собственному обречённому отражению у костра.

Непокорённый даже перед палачами.

«Всё прекрасное принадлежит мне».

Именно такая несгибаемость злодейки всегда завораживала её сильнее всего.

Возможно, это увлечение и стало причиной нынешнего проклятого переселения.

Как бы там ни было, лицо юноши оказалось по-настоящему убийственным.

– Ты появился очень вовремя.

– Что вы задумали?

В голосе Альфредо звенело растерянное недоверие.

Луиза взяла Лео за подбородок. Тот оскалился, словно готовый укусить зверёк.

– Мне нравится твоя внешность.

– …Прошу прощения?

– Манера говорить, голос, этот пронзительный взгляд – тоже.

Для нужной роли он подходил куда лучше любой иллюстрации.

– Вот он, мой идеальный Ромео.

Её улыбка озарила полутёмное пространство.

Сцена должна была вытащить их обоих из лап гибели.

– Миледи купила раба?

Арно, выслушивая отчёт Альфредо, без малейшего колебания поставил подпись на документах.

Предсказуемая выходка.

Она заложила меч своего предка и до последней монеты опустошила кошелёк ради этой покупки.

И всё это ради театральной затеи?

– Именно. Но есть ещё кое-что…

– Довольно, Альфредо.

Арно поднял взгляд – фиолетовый, пустой и совершенно лишённый тепла. Дворецкий невольно выпрямился под этим безжизненным вниманием.

В такие минуты он вспоминал прежнего главу торговой гильдии.

Тот же ничего не выражающий взгляд, даже когда отдавал самые важные распоряжения. Именно с таким лицом старик когда-то объявил наследнику о помолвке с девочкой из Мессены.

– Закрепи союз. Если обстоятельства сложатся удачно, вы поженитесь позже.

Девятилетний Арно тогда ответил:

– Какая моя доля?

Глава гильдии рассмеялся, явно довольный проницательностью мальчика.

– Диенче получит тридцать процентов от торговли с герцогством.

– Сорок.

– Тридцать пять. Последнее слово.

– Согласен.

Они торговались не как отец и сын, а как соперники на переговорах.

Тогда Альфредо едва не задохнулся от возмущения. Как можно было продавать собственного ребёнка в брак с настолько печально известной наследницей?

Теперь, вспоминая это, он смотрел на сделку иначе.

Она ведь тоже была связана этим договором.

Ей тогда было всего восемь.

«Меня узнают даже сквозь вуаль. Один неверный шаг – и вся империя набросится на меня».

Те, кто окружал Луизу, всегда считали её ценность, но не видели человека под маской. Возможно, именно такой взгляд – не родство, не привязанность, а сплошные сделки – и породил её холодную привычку превращать всё вокруг в предмет обладания.

В Альфредо шевельнулась жалость, но голос Арно рассёк её без остатка.

– Я понял её прихоть. Детали опусти. Захочет драгоценности для своего нового трофея – открой кредит и запиши на долг. Когда-нибудь вернёт.

– Речь не о драгоценностях. Она собирается вывести его на сцену.

Лоб Арно едва заметно нахмурился.

Нелепость становилась всё гуще.

На улицах хватало простолюдинов-актёров. Зачем покупать скованного человека ради подмостков?

Очередное развлечение.

Альфредо, словно угадав его скепсис, продолжил:

– Она сразу поехала с ним в театр и уже начала занятия. К тому же миледи собирает труппу. Я полагаю…

Арно раздражённо напрягся.

Обычно Альфредо говорил прямо, но после сопровождения Луизы в тот ночной клуб заметно нервничал и всё время мялся.

– Говори.

– Да, милорд.

Дворецкий тяжело выдохнул и только после этого произнёс:

– Слуга, который вечером обрабатывал его раны, слышал слова миледи. Она сказала: пусть выходит на сцену, если хочет, а если не хочет – может уйти куда угодно.

– Она готова его отпустить?

После того как потратила целое состояние?

Бровь Арно резко изогнулась.

– У неё какой-то план?

– План, милорд?

– Иначе как это объяснить?

В памяти Альфредо всплыл первый вопрос Луизы.

Возраст.

Она спросила, сколько юноше лет, и, услышав ответ, будто немного погасла. Сначала это показалось обычным капризом, но после рассказа слуги всё выглядело иначе.

– Возможно, миледи увидела в нём собственное отражение. Человека, которого, как и реликвии её деда, выбросили и выставили на продажу.

– Нелепая сентиментальность.

– Всего лишь догадка слуги. Не принимайте близко к сердцу. С вашего позволения, я удалюсь.

Альфредо говорил слишком горячо для своего положения, поэтому поспешно поклонился и вышел из кабинета.

Но его слова всё равно остались в воздухе.

Выброшен.

Продан с молотка.

Граф ненадолго задумался, а затем снова потянулся к бухгалтерским книгам. Но пальцы остановились. Вместо отчётов он достал листы, которые оставила Луиза.

«Ромео и Джульетта».

Девушка, загнанная в брак волей семьи.

Невозможно.

Неужели её отражение?

– А.

– А-а…

– А.

– А-а…

Лео Фиер сидел на сцене, лениво сутулясь, и безжалостно калечил простейшую разминку для голоса.

Луиза смерила его строгим взглядом.

– Каждое слово должно звучать ясно. Если проглатывать фразы, зрители не успеют увидеть твою работу – они просто отмахнутся от неё.

Внутри неё поднимался гнев.

Син Гырим, звёздный режиссёр Тэхак-ро, человек, прошедший стажировки на Бродвее в Нью-Йорке, такого отношения не терпела. Под её руководством не смел лениться ни один актёр.

Даже айдолы, которых агентства проталкивали на сцену силой.

– Госпожа.

Лео откинул волосы назад, но спину так и не выпрямил.

– Перестань так меня называть. От этого веет связями, которым не место при дневном свете.

– Разве наша связь недостаточно извращённая? Вы ведь меня купили.

Его бархатный голос заставил Луизу на мгновение замолчать.

Всего семь дней.

Покупка, обработка ран, новая одежда, еда, крыша над головой – и грязная тень из клетки снова стала человеком.

Каждый день она повторяла одно и то же:

«Боишься сцены? Уходи прямо сейчас».

Лицо, конечно, слишком подходило для роли, чтобы его легко отпустить, но ни одна постановка не стоила императорского гнева. Если Лео останется рядом как пленник, это будет не спасение, а скорый приговор.

Но он лишь улыбался янтарными глазами, полными непонятного очарования, и обещал:

– Не волнуйтесь, госпожа. Я буду стараться.

Так начался первый день.

Удивляться было нечему.

Ещё до их встречи слухи о Луизе опередили её: капризная расточительница, скупающая всё, что понравится. Лео наверняка решил, что достаточно немного пофлиртовать, выждать удобный момент – и сбежать.

Вот только игра затянулась.

– Не усложняйте, – протянул он. – Вы же купили меня, потому что захотели. Роли здесь ни при чём. Раз уж я ваша собственность, возьмите то, что принадлежит вам…

Янтарный взгляд приблизился, затягивая и дразня.

– Возьмите эти губы.

Он превратил обаяние в оружие, хотя под ним всё равно сквозило отвращение.

На кону жизнь, но достоинство не сломано.

Вот он, Лео Фиер.

– Ромео до мозга костей.

– Простите, госпожа?

Луиза положила ладонь ему на грудь и оттолкнула назад, а сама заняла место в первом ряду.

– Дикцию и подачу можно натренировать без спешки. Страсть зажжёт их сама, когда понадобится. Гнев ведь тоже разносится далеко, если идёт из глубины корпуса, верно?

– …Продолжайте.

Она развернула сценарий на коленях.

– Тогда начнём с разбора сцены. Высокомерный раб, что ты почувствовал, когда читал эти страницы?

Впрочем, прекрасно.

Если будущему императору так хочется примерить цепи, она позволит.

– Слащавый любовный штамп?

Лео смотрел на неё сверху вниз, и в голосе сочилось презрение.

– Хотите близости – так и скажите. Мужская роль для меня, женская для вас. Всё ведь очевидно?

Губы Луизы лукаво изогнулись.

Именно.

Вот он.

Её Ромео.

Джульетта для его главной роли.

Абсурд – знать, что однажды именно его рука может привести её к смерти, и всё равно делать на него ставку. Но необходимость не спрашивает, удобно ли ей быть смешной.

– Неверно. Тебя зацепила я.

Самоуверенный огонь в янтарных глазах привёл её в восторг. В нём смешались ненависть, гордость и хищное желание победить.

Точная форма Ромео.

– Наследник рода Монтекки, презирающий застарелое наследие семьи. Страсть, которая бросает вызов старшим и всем преградам на пути.

Она улыбнулась и указала на него пальцем.

– Вот почему арка Ромео тебе откликнулась, раб.

Как Джульетта откликнулась ей самой.

Отрицать это было бессмысленно.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

– Ещё раз.

Он замялся.

– Для этого пока слишком рано…

– Ещё раз.

– Но…

– Ещё раз.

Между ними повисло молчание.

– Ещё раз.

– Я сейчас вообще молчал.

Лео посмотрел на Луизу с чистейшим недоумением.

Она, ничуть не смутившись, указала на его ноги.

– С самого выхода ты должен быть Ромео. Его первое появление на сцене – одинокий цветок среди веронского хаоса, израненного бесконечной враждой двух семей. Влюблённый, который тянется к запретному. Ромео Монтекки. Тот, кого влечёт к дочери врага.

Лицо Лео резко исказилось.

Он был Лео Фиер.

Не какой-то Монтекки, а наследник огромной империи Фиер.

За годы вне дворца он видел немало пьес и успел кое-чему научиться. Актёры так не играли.

Исполнить роль – не значит полностью превратиться в другого человека. Обычно актёры опирались на то, что уже было в них самих: редкую красоту, необычные пропорции, маленький рост, исполинскую фигуру. У каждого имелись узнаваемые интонации, привычные позы, отработанные движения.

А Луиза требовала невозможного.

«Выйди на сцену как Ромео Монтекки, раб».

С того дня, как она выложила за него пятьдесят миллионов дерков, прошло десять дней, но его имени она так и не произнесла. Звала то рабом, то коротким «эй, раб», а стоило ему приблизиться, отшатывалась так, будто прикосновение было ей физически неприятно.

Единственное объяснение звучало туманно: она терпеть не могла чужих касаний.

А теперь ещё и эта нелепая попытка превратить его в актёра.

Актёра.

Новая форма разврата?

Девять лет, проведённых между бегством, рынками и чужими руками, многому научили Лео Фиера. Красивое лицо стало для него проклятием. С четырнадцати лет аристократы всё чаще задерживали на нём взгляды. Дома, где прежде требовалась только грубая работа, внезапно начинали зазывать его внутрь, подальше от чужих глаз.

Каждый раз он сбегал.

Сам разврат его не пугал.

Чтобы выжить, приходилось быть гибким.

Настоящая опасность скрывалась в связях.

Если кто-нибудь из знати узнает его черты, слухи могут добраться до императора. Именно этого Лео избегал. Он бежал в лес, пытаясь раствориться в глуши, но всё закончилось ещё хуже: его снова схватили и заковали.

Пятьдесят миллионов дерков.

Он встретился взглядом со своей расточительной покупательницей.

Алые глаза блестели. Улыбка сияла.

Совершенно безумная.

Именно так Лео определил Луизу.

Суровые годы, когда приходилось скрывать своё происхождение, научили его одному: безумцами проще всего управлять. Поэтому он решил играть её актёра.

На улице его ждала голодная смерть.

У торговцев – новая клетка.

Луиза Мессена.

Имя было знакомо.

В детстве он видел её на дворцовых приёмах. Единственная внучка герцога Мессены, связанная клятвой с императорским домом. Тогда она казалась тихой, почти робкой девочкой, но юность сломала её, превратив в печально известную на всю империю наследницу.

Заблудшая дочь Мессены.

Её мотивы были очевидны.

Он готовился к неизбежному с первого дня, когда услышал приказ раздеться.

За годы, проведённые вдали от чужой плоти, тело успело отвыкнуть от таких угроз, но выбора всё равно не оставалось.

Лео открыл глаза – и обнаружил, что Луиза исчезла.

«Вымойся. Тщательно. Очень тщательно. Местных представлений о чистоте недостаточно. Подумай о партнёрше по сцене».

На второй день она потребовала только это.

Луиза не звала его на ночные свидания и не пыталась нарушить границы. Вместо этого снова и снова подчёркивала: если сцена внушает ему страх, он должен сказать заранее.

Ни горечи от принуждения, ни слова «господин».

Именно поэтому он стал использовать это обращение при любой возможности.

Каждый раз её маска трескалась, и на лице проступало такое глубокое отвращение, что Лео испытывал странное удовлетворение. Пыльная гримаса, вспыхнувшие щёки, резкие отповеди на его дерзости – он наслаждался каждой мелочью.

Если продолжать колоть её достаточно долго, внутри Луизы должна вспыхнуть настоящая ярость. Тогда последуют удары или требования.

Он бы принял и это.

Такова сущность испорченного человека.

Сорвать с неё маску, очаровать, использовать и переждать под её защитой.

Нужно было лишь терпение.

Время, чтобы память империи поблекла, а чужая бдительность ослабла.

Время, чтобы сталь Лео нашла открытую сторону трона.

Но сначала следовало вытащить наружу желания Луизы.

Лео выхватил у неё сценарий.

– Начало затянуто. Перейдём сразу к главному месту. Вот сюда.

Палец упёрся в сцену у балкона, первую встречу и поцелуй.

Губы Луизы лукаво изогнулись.

Золотой взгляд на миг встретился с её алым, а потом она двинулась вперёд и поднялась на сцену.

Какая дворянка ходит так уверенно и закалывает волосы потёртым пером?

Шероховатая, странная Луиза сбивала Лео с толку.

Неужели это та самая беда, которую он помнил?

– Согласна. Начинаем.

Алый взгляд стал острее.

Лео задержался, машинально протянув руку к мягкой коже или изгибу тела, но Луиза тут же отскочила в сторону. Мгновение – и она исчезла за кулисами, поднялась наверх и вышла уже на подобие балкона, глядя вниз.

Лицо Лео помрачнело.

– Почему это…

– Ромео.

Она подняла взгляд к небу.

Из небрежно собранных волос выбились пряди, чёрные волны свободно упали на плечи.

Лео поймал себя на том, что смотрит на неё не отрываясь.

В этом было странное притяжение.

Ни одна дешёвая сцена в таверне не вызывала ничего подобного. Там пьяные грубияны орали, кривлялись и требовали внимания. Здесь же тихий голос Луизы безупречно пересекал пустоту.

– Зачем тебе имя Ромео?

В её голосе вдруг проступила колючая, ранимая юность.

Лео видел Луизу, но поверх неё уже накладывался образ Джульетты.

Что за обида оставила такой след в этой душе?

– Отрекись от отца. Откажись от имени.

Какое чувство могло гореть так яростно?

Любопытство настигло Лео внезапно.

Взгляд Джульетты – Луизы – опустился вниз, и он застыл.

– Или поклянись, что любишь меня, и я больше не буду Капулетти.

Луиза едва прикусила губу.

Пальцы Лео обожгло напряжением.

Сцена изменилась до неузнаваемости.

Перед ним была не невинная девушка, вслепую изливающая тайные чувства ночи. Эта Джульетта знала о присутствии возлюбленного и говорила так, будто уже ждала его ответа.

«На сцене ты должен быть Ромео Монтекки, раб».

И теперь Лео понял.

Луиза воплощала Джульетту, перекованную под себя.

Не пассивную мечтательницу, притворяющуюся, что ждёт любви.

А ту, кто сама протягивает руку и забирает своё чувство.

С ней отказ от навязанной помолвки звучал не наивным капризом, а дерзким восстанием.

Голова Лео сама собой чуть склонилась.

И притяжение Ромео стало ясным.

Дело было не только в любви.

Это был бунт.

Вызов, брошенный дряхлым родам, которые годами питали вражду и заставляли детей жить внутри чужой ненависти.

– Я приму это имя вместо тебя.

Его голос разрезал тишину.

Луиза сияюще улыбнулась.

– Наконец-то появилось что-то живое.

Свет пробил тень, выдёргивая Лео обратно.

Реальность обрушилась резко, почти тревожно.

Такое погружение – это и есть актёрская игра?

Невероятное ремесло.

В своём мире Син Гырим называла это методом.

Методическая актёрская игра, популяризированная в Южной Корее через театральные и экранные практики, уходила корнями к системе Станиславского. Актёр должен был не просто изображать правду на сцене, а жить ею – так, чтобы зритель поверил.

В этом мире всё было иначе.

Декламация. Музыкальность. Хореография.

Постановки Шекспира тоже требовали выверенных эффектов: Макбет с жёсткими позами, Джульетта с заранее отточенными жестами. Публика ценила точность, ритм и изящество почти балетного движения.

Для некоторых пьес такая условная, яркая манера подходила идеально.

Но её постановке требовалось погружение.

Размыть границу между Джульеттой и Луизой.

Слить Ромео с Лео Фиером.

Заставить публику пожалеть юных бунтарей, выступающих против власти старших, а потом невольно перенести это чувство на живых людей перед собой.

Может, девочку Мессены тоже просто затянули в герцогские интриги?

Разумеется, это было нелепо.

Свой хаос Луиза создала собственными руками.

Но театр умел творить алхимию.

Иллюзия рождала бесконечное милосердие.

Помолвленная в девять лет ради политики, рано осиротевшая, выросшая под железной волей деда – всего лишь двадцатидвухлетняя девушка.

Достойна ли слезы?

Одно такое зерно, посаженное в сознание зрителей, – и люди, выходя из театра, уже не осудят её так легко. Как и рассчитывал Арно, они придут ради скандала, но уйти могут с сочувствием.

Это был побочный выигрыш.

Главная цель стояла перед ней.

Лео Фиер, который прямо сейчас учился становиться Ромео.

Будущий создатель трона, чьё лицо должно врезаться в память публики.

– Всё ещё слишком рано?

Лео моргнул, явно ошеломлённый тем, что она не потребовала начать заново.

Я улыбнулась.

– Подача чёткая, тембр верный, фразировка острая. Нет нужды.

Повисла тишина.

– Доказательство простое: стоит тебе нырнуть в роль, и ты быстро взлетаешь. Это моя специальность.

Моё видение правило сценой.

В Тэхак-ро, Корее, никто не мог оспорить мою власть.

Я самодовольно сложила ногу на ногу.

– А теперь – ещё раз.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Темнота уже полностью поглотила поместье, но в кабинете графа всё ещё горел свет.

Арно Диенче строго придерживался распорядка сна и нарушал его только ради действительно срочных дел. Именно надёжность, выстроенная на железном самоконтроле, питала все его предприятия.

И потому неожиданный свет за дверью кабинета встревожил Альфредо.

– Вас что-то беспокоит, милорд?

Арно отложил бухгалтерские книги и поднял глаза.

– Дел ещё бесконечно много.

Бесконечно?

Альфредо внутренне пошатнулся.

Весь прошлый вечер они разбирали записи, сверяли отчёты и отдавали распоряжения. Сам дворецкий рухнул от усталости так, что сегодня даже не смог сопровождать миледи на репетицию.

Какие дела ещё могли остаться?

– Столько хлопот из-за…

Стёкла едва слышно дрогнули.

К поместью приближалась карета.

Лоб Арно чуть заметно нахмурился.

– Наконец-то вернулись.

– Позвольте уточнить, сэр… вы ждали их возвращения?

Вдалеке заскрипели ворота.

Снизу донёсся измученный голос:

– Умираю с голоду… Еды нам обоим. И парню тоже. Подайте наверх, мы скоро снова сядем за текст.

– Нам? – переспросил Арно.

От его холода воздух в кабинете будто стал ледяным. Альфредо невольно вздрогнул.

Арно прошёл мимо него и рывком распахнул дверь.

– Возвращение в такой час бросает тень на достоинство Диенче. Неужели для вас невозможно хотя бы иногда удержаться от ночных скитаний, миледи?

Альфредо сразу понял: назревает столкновение.

Он жестом отослал слуг, которые уже начали собираться поблизости.

Когда они разошлись, Луиза выдавила усталую улыбку. И почему-то именно эта улыбка лишь сильнее омрачила лицо Арно. Каждый раз, когда вместо прежних бурь она показывала мягкость, настроение графа становилось хуже.

– Достоинство, значит. Как раз об этом я кое-что забыла сказать в общей суматохе.

– Объяснитесь.

– Репетиция на сегодня закончена. На рассвете продолжим.

Последние слова она бросила в сторону тени за своей спиной.

Того самого человека – купленного ею слуги, которого в доме уже успели прозвать «парнем».

Он называл себя девятнадцатилетним, но тело у него было не мальчишеским: крепкое, выжженное тяжёлой жизнью, слишком взрослое для безобидного «парня».

Арно, пожалуй, легче перенёс бы интимный скандал.

Но ничего подобного не происходило.

Накануне утром он видел Луизу в тишине библиотеки. Она сидела с книгой на коленях и вдруг подняла взгляд. Узкие, пронзительные глаза, чуть ленивые по краям, смотрели наружу – туда, на лужайку, где трудился её невольник.

Сначала в этом взгляде было восхищение, почти как перед удачной скульптурой.

Потом в него вползла тень.

Опасение.

Она боялась собственной покупки.

И Арно не мог понять почему.

Дверь кабинета глухо закрылась за Луизой, когда она вошла внутрь.

– Звук оказался внушительнее, чем я ожидала. Что ж, для этого разговора уединение подойдёт, пусть даже ваше общество по-прежнему душит.

Манера её речи снова изменилась.

Арно напрягся.

– Говорите прямо.

– Тогда прямо.

Он жестом указал на кресло, но Луиза осталась стоять у дверной рамы.

– Победа на сцене обнуляет мой долг.

В нём дрогнуло сомнение.

Арно, забыв о гостеприимстве, взял заварник. Тонкая струя чая потекла в чашку под её следующие слова.

– Счёт закрывается, а помолвка расторгается.

Движение остановилось.

Чай едва коснулся фарфора.

Арно резко поднял глаза.

– Повторите.

– Делайте ставку на успех постановки. Помолвка всё равно должна распасться, граф.

Прядь волос выбилась из её причёски и дрогнула, словно от невидимого ветра.

Она предвидела его скепсис.

Уверенность в успехе?

Купеческий ум презирал слабые обещания.

Но достаточно было взглянуть на репетицию.

Игра Лео обещала стремительный взлёт. Не из-за врождённой искры – из-за её постановки, её руки у руля. Черты, будто созданные для пылкого возлюбленного, в правильной роли становились вдвое сильнее. Дебютные вспышки часто гаснут, если роль не подходит актёру, но здесь слова текли живо, без нажима, почти неизбежно.

Под её управлением Лео раскрывал потенциал.

Под рукой Син Гырим.

Одного присутствия уже хватало, чтобы зажечь сцену.

В нём была притягательность, способная зацепить разные вкусы: дерзкий и одновременно магнетический, он заставлял задерживать взгляд. Публика, несомненно, потребовала бы повторных выходов.

Оставалось лишь довести форму до убедительного блеска.

– Почему вы хотите этого сейчас?

– Простите?

Вопрос оказался неожиданным и выбил Луизу из равновесия.

Арно застыл. На его лице проступило не высокомерие, а неприятное, почти болезненное напряжение.

– Почему вы так внезапно добиваетесь разрыва?

Внезапно – для него.

Для неё же этот план был заложен с самого начала.

Скандалы уже громоздились один на другой, а аукцион имущества герцогства вынудил бы его публично разорвать помолвку. Если при этом Луиза успела бы превратиться в «мученицу», против Диенче поднялась бы волна обвинений: мол, они бросили древнюю кровь герцогства, нарушили клятву и предали павший дом.

Именно такая волна и стала бы причиной его будущих ударов в суде.

Воплощённая бережливость нашла бы время даже для мести.

Чтобы ослабить этот яд, нужен был красивый выход.

После успеха.

Его смущал ещё и невольник, которого она не тронула.

Совесть проснулась?

Смешно.

В памяти вспыхнуло начало их истории: она, злорадно требующая выгоды, и маленький Арно, которому объясняют цену брака.

Выскочка.

Уколы в его сторону.

А тут ещё и сценарий оказался слишком удобным.

Её авторство удивляло; страсть, вплетённая в текст, легко можно было счесть влюблённостью – причём в собственного слугу.

И Арно понял: если разорвать помолвку на фоне этой сценической страсти, он сам окажется тем, кто выбрасывает грубую выскочку и вызывает жалость публики.

Возмущение вспыхнуло резко.

Пелена сорвалась, обнажив старые раны, оставленные презрением родовитой знати. Её ход – выпад испорченной дворянки – попал слишком точно.

Толпа раздула бы её преступления до костра.

Измены. Постели. Осквернение памяти старших. Почти измена империи.

Правда была куда тише: на интриги ей не хватило бы рассудительности, чужие прикосновения вызывали отвращение, а сосуд предка хранил секрет.

Но обречённым не позволяют плакать.

– Причина, по которой я хочу разорвать помолвку…

– Когда мне было девять, родители погибли в карете. Накануне погребального обряда дед велел заключить ваш союз со мной.

Это была мимолётная заметка из романа, фраза, которую Луиза когда-то пьяно бросила Руди, рассказывая о своих покупках.

– Я сопротивлялась. Хотела брака по любви.

В кабинете стало тихо.

– За это получила пощёчину. И объяснение, что меня есть куда продать.

На лице Арно прорезалась хмурая складка.

– Клеветать на мёртвых…

Она тихо, почти шипяще усмехнулась, закручивая прядь волос на палец.

Он считал это ложью.

– Долг перед семьёй держался на деньгах. Единственное наследство, которое оставили мне родители, – моя цена на брачном рынке. Откажусь от неё – и бездомную дворнягу подберёт улица.

– Миледи…

– Жалость породила роскошь и поблажки.

– Это не оправдывает…

– Верить или нет – ваше право.

Она подняла взгляд.

Её лицо было опустошённым.

Чувство накрыло слишком сильно.

Мечты ребёнка, выставленные на продажу ради величия, о котором он не просил.

Это отражало Син Гырим.

Её собственное существование тоже обменяли на навязанное совершенство.

Сделка матери.

Условие, прописанное сразу после рождения: после школы ворота семьи закрываются, а дальше – дорога в кино.

Тот вечер в театре, проведённый с матерью, стал последним.

Сквозь мутную пелену Луиза уловила, что дыхание Арно стало ближе.

Когда она моргнула и прогнала влагу, на его лице застыло удивление.

Ожидаемое – и всё же чужое.

– И последнее. Если глубоко разбирать души персонажей, замысел становится очевиден.

– О чём вы…

Она шагнула ближе.

Инстинкт заставил Арно отступить, и Луиза остановилась, не нарушая границы. Сценарий легко выскользнул из его рук.

– В нашей постановке нет соперника. Значит, освободить меня должны вы.

Ключевой поворот.

Парис рождался заново.

В оригинальной пьесе навязанный жених преследовал юную девушку волей семьи. В её версии он должен был не загонять Джульетту в угол, а подарить ей покой.

«Твоя радость – моя. Если это твой выбор, я сам откажусь от семьи».

Кроткий совет.

Нежный бальзам.

– Ваше горе отозвалось во мне, – сказала Луиза. – Мы оба оказались привязаны к союзу, которого не хотели. Поэтому мой Парис должен дать Джульетте свободу. А вы – нам обоим, граф.

Арно побледнел от потрясения.

Никогда прежде на его лице не появлялось такого выражения.

Будто его оглушили тяжёлым ударом, и все чувства на миг просто исчезли.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Наутро Луиза всё ещё сомневалась, не зашла ли слишком далеко.

Полуденное солнце уже пробивалось в комнату, но она по-прежнему лежала под одеялом, прячась от света. За всё время в этом мире она ещё ни разу не просыпалась так поздно. Веки саднили и были горячими после вчерашних слёз, а в голове никак не складывалась цельная картина.

Вчерашний разговор с Арно оставил после себя горький осадок.

Он долго колебался, глядя, как её срывает на рыдания, и только потом дал то самое расплывчатое обещание.

Странный человек.

Он ведь сам хотел освободиться от этой помолвки. И всё же сначала довёл её до предела.

Унизительно. Разрыдаться перед мужчиной, который ещё недавно укорял её за промедление, вытащил наружу тему разрыва, задел больную гордость… и, хуже всего, спровоцировал слёзы из-за «той женщины».

Из-за одного только воспоминания.

И всё же окончательное решение они отложили до премьеры.

Чистый расчёт: дождаться реакции публики и уже по ней решить, что делать дальше.

Весь Арно Диенче.

Вчера он резко цокнул языком, достал платок и протянул ей.

– Промокните щёки. Слуги стоят сразу за дверью.

Луиза молча взяла ткань.

В его мире видимость решала всё. Скорее всего, он просто не хотел, чтобы слуги разнесли по дому слухи: граф довёл невесту до слёз.

Она быстро промокнула лицо, а Арно снова сел на место, поправил очки, опустил взгляд к бумагам и заговорил ровно, будто ничего не произошло:

– Нужно кое-что прояснить. Расторгать помолвку прежде не входило в мои намерения.

– Простите?

– Когда-то давно я считал, что брак – долг, который причитается безупречной красоте.

Фраза повисла между ними слишком неоднозначно.

– Теперь это не так.

Что именно он имел в виду?

Она больше не подходила под его представления о красоте? Или сами представления о браке у него изменились?

Арно не объяснил. Просто снова скрылся за стопками отчётов, словно сказал нечто совершенно будничное.

– По крайней мере, теперь вы дали мне ставку, завязанную на успех постановки.

Победа на сцене закрывала её долг перед ним, возвращала хоть часть запятнанной репутации, укрепляла путь наследного принца и защищала её собственную жизнь. А теперь от неё зависело ещё и расторжение помолвки.

Значит, никакие опухшие глаза и холодные компрессы не отменяли репетицию.

Луиза заставила себя подняться.

И только тогда заметила: комната погружена в полумрак.

Неужели ещё не рассвело?

Нет. Воздух уже был дневным, тёплым, живым.

Она соскользнула с постели и подошла к тяжёлым занавесям. По краям плотной ткани пробивались тонкие полосы солнца. Стоило распахнуть их шире, как комнату залило таким ярким светом, что глаза болезненно сжались.

Луиза невольно сжала пальцами грубую ткань.

Из глубины комнаты донёсся голос служанки:

– Граф приказал заменить прежние занавеси на более плотные. Если они доставляют вам неудобство, миледи, мы сразу подготовим другие.

Ответ не сразу нашёлся.

Луиза молча стояла у окна, ощущая под пальцами тяжёлую ткань, а потом чуть повернула голову.

– Всё в порядке.

Когда платье легло на плечи, а служанки закончили сборы, на губах Луизы сама собой появилась тихая усмешка.

Завтрак она пропустила. После такого глубокого сна голода почти не чувствовалось.

У крыльца уже ждала карета, а Альфредо передал ей несколько тяжёлых серебряных кошелей.

– Доставка от графа на рассвете. Средства на необходимые материалы.

Накануне она действительно просила дополнительные деньги.

«Реквизит требует расходов».

Тогда Арно кивнул с такой готовностью, что это даже вселило надежду, но…

– Щедро.

Луиза пристально посмотрела на дворецкого.

Суммы хватало не на пару покупок и мелкие сценические нужды, а на полноценную постановочную работу.

– Ошиблись при доставке?

– Невозможно, миледи. Точность – отличительная черта графа. И моя тоже.

Повисла короткая пауза.

– Сегодня будете сопровождать?

Её взгляд намеренно скользнул к Лео, стоявшему неподалёку.

В последнее время его собственнические взгляды на возможных соперников скорее забавляли её, чем раздражали.

– Хорошо. Поедете вместе.

Деньгам предстояло пойти строго по назначению, сколько бы кто ни косился.

Лео рядом недовольно хмыкнул.

– Репетиция?

– Внезапно стал поклонником сцены?

– Едва ли.

На его лице мелькнул тёплый румянец, но привычная расслабленная усмешка тут же вернулась.

– Просто признайтесь: я жажду наших украденных часов. Репетиции – идеальное прикрытие для тайных наслаждений.

Его губы изогнулись порочно. Он шагнул ближе, словно собирался коснуться её рта.

Луиза инстинктивно ушла в сторону. Пальцы Лео лишь мягко задели прядь её волос, а в груди у него низко прозвучал смешок.

Позади задушенно взвился Альфредо:

– Какое возмутительное своеволие! И прямо в доме его светлости!

– Какой суровый сторожевой пёс. А заботится почти по-матерински.

Лео усмехнулся и отступил на безопасное расстояние.

Наглый щенок.

Ему, кажется, доставляло удовольствие провоцировать вокруг неё хаос.

– Я пойду отдыхать, – протянул он. – После ночных излишеств сил почти не осталось.

– Каких ещё излишеств?!

Вопль Альфредо он проигнорировал и направился в пристройку, где теперь располагались его комнаты.

Это тоже было распоряжением Луизы.

Накануне вечером, когда она вышла из кабинета с опухшими от слёз глазами, Лео встретил её сияющей насмешкой:

– Скандальное поведение наконец принесло вам отказ?

Но стоило ему заметить выражение её лица, брови сразу сошлись.

– Невозможно.

– Что?

– Вы плакали? Из-за него?

Он протянул руку, но Луиза быстрым движением отбила её.

– Отвяжись. Я не собираюсь выставлять тебя на улицу.

– И чем же вы мне поможете?

Она недолго подумала и ответила совершенно серьёзно:

– Будешь зарабатывать внешностью.

– Безумие?

– Трезвый расчёт.

– …

– Красота стоит дорого.

После этого Луиза ушла, велев ему обдумать сказанное.

И, как ни странно, она говорила правду. В его красоте действительно заключалась ценность. Золотые глаза выдавали огонь императорской крови, и именно это делало Лео опасным.

Воплощённая ярость, которой в будущем предстояло стать её гибелью.

Спать рядом с потенциальным убийцей?

Нет уж, спасибо.

Луиза оборвала лишние мысли и коротко приказала:

– Едем.

– Куда направляемся, миледи?

– Куда же ещё? В таверну бывшего возлюбленного.

– Снова туда?! На деньги его светлости?!

Альфредо едва не подпрыгнул от ужаса.

Шутки шутками, но времени оставалось безжалостно мало.

– В карету, Альфредо. Или оставайтесь здесь.

– Оставить вас без сопровождения? Никогда!

Дел было слишком много.

Нужно найти Меркуцио.

Тибальта.

Световые устройства.

Подготовить сцену, людей, костюмы, выходы, реплики.

Сроки сжимались, как петля.

До премьеры оставалось две недели.

Девятнадцатилетняя Элиза стояла у входа вместе с отцом, давним помощником в рыцарском доме. Сама она служила там же горничной.

Перед ней был театр.

Настоящий театр.

Впервые в жизни.

Обычно такие места принадлежали аристократам. Для простых людей билеты стоили слишком дорого, а дешёвые открытые сцены отец называл рассадником пьяного шума и никогда не позволял ей туда ходить.

– «Уайт Фрайерз»…

Название сорвалось с губ почти шёпотом.

Когда-то этот театр был драгоценностью герцогства Мессена – местом изысканных пьес и высокородной публики. Девушке её положения прежде нечего было и мечтать о таком вечере.

Но после падения герцогства театр открылся заново. Цены снизили, двери распахнули шире, и теперь даже такие, как они, могли войти внутрь.

– Говорят, она стала добрее, чем о ней думали. Нам ведь дали места именно ради представления.

Элиза села на скамью и поделилась с отцом своей уверенностью.

Вечер сгущался, факельщики зажигали огни вдоль проходов.

Отец нахмурился.

– Скорее жаднее. Репутация у неё испорчена, а герцогского величия давно нет. Для этой женщины всё сводится к монетам, любовникам и капризам.

Странно было слышать такую злость от человека простого происхождения, которому теперь позволили войти туда, куда прежде пускали только знать.

Истории о Луизе Мессене Элиза знала. Богатство, любовники, безумные прихоти – вот что повторяли о ней чаще всего. Многие пришли сюда не ради искусства, а ради зрелища: посмотреть на блеск, на выбранных ею красавцев, на очередной громкий провал.

С соседних мест доносился приглушённый гул:

– Скромнее, чем я думал.

– Зато актёры хороши. На мужчин у неё глаз намётан.

– А талант? Собрала смазливые лица на сцене, вот и всё.

Элиза понимала, что это нехорошо, но любопытство всё равно тянуло её вперёд.

Она смущённо поправила вуаль.

– Я всё равно очень жду. Это моя первая настоящая пьеса, отец.

Отец смягчился и улыбнулся, будто вспомнил их редкие прогулки.

– Это правда. Надо поблагодарить маркиза Бёрбеджа, что отпустил нас на вечер.

Маркиз Бёрбедж.

Их благородный хозяин.

Старинный рыцарский род, у которого теперь почти не осталось почестей при дворе. О нём ходили разные слухи: будто когда-то императорская милость сменилась холодным презрением, а старые клятвы до сих пор ждут исполнения.

Элиза знала только обрывки сплетен, но даже по ним было ясно: императорское пренебрежение оставило в этом доме глубокий след.

В переполненном зале громко прозвучал голос распорядителя:

– Представление скоро начнётся. Займите места и соблюдайте тишину!

Огоньки один за другим погасли.

Зал провалился во мрак.

По рядам прошёл встревоженный шёпот.

Темнота казалась слишком плотной. Вечер только начался; при таком свете актёры должны были превратиться в едва различимые тени.

– Отец, разве обычно не играют при дневном…

Она не договорила.

Сцена вдруг вспыхнула сиянием.

В центре света стоял человек – рассказчик, будто сотканный из самого блеска.

По залу прокатилась волна изумления.

– Невероятно…

Свет падал сверху, яркий, почти солнечный. Элиза невольно подняла глаза и увидела под потолком длинную трубу, из которой лился ровный блеск.

Такого она ещё не видела.

Но чудо устройства быстро отступило на второй план.

Потому что голос рассказчика взял зал в плен с первой же строки:

– В прекрасной Вероне два дома, равных гордостью, вновь пятнают старую вражду свежей кровью. Двое влюблённых, отмеченных роком, падут – и их смерть положит конец ненависти родов.

Глубокий тембр, властная интонация, мерный ритм – слова словно охватили зрителей и удержали их на месте крепче любого света.

Затем рассказчик широко повёл рукой.

– Узрите…

Свет разлился по всей сцене.

Подмостки вспыхнули почти полуденным сиянием, и новый вздох восхищения прошёл по залу.

– Юноши Вероны выходят на сцену.

Рассказчик будто наслаждался их потрясением, а затем отступил.

И в следующий миг на сцену с шумом ворвались молодые мужчины.

– Меркуцио, похититель шляп!

– Отец…!

Элиза крепче вцепилась в руку отца.

Она хотела сказать: «Они невероятно красивы».

Но слова застряли в горле.

Потому что сцена уже жила.

И эта жизнь была ослепительной.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Строго говоря, первыми зрителей пленили вовсе не актёрские навыки.

А внешность.

Сцена наполнилась юной энергией – живыми, яркими мужчинами, каждый из которых будто был подобран так, чтобы взгляд сам цеплялся и уже не хотел отпускать. Некоторые вышли с открытыми торсами: мышцы перекатывались под кожей, словно после тренировки, а лёгкий блеск на телах подчёркивал каждое движение. Но главным было даже не это, а то, что все они были красивы.

До неправдоподобия.

– Ух…!

Элиза крепко сжала губы, не позволяя ни единому звуку сорваться наружу. Она, примерная девушка, вдруг совершенно забыла о границе между зрительным залом и сценой.

И не она одна.

Новый свет, поразительные лица, энергия молодых тел – всё это на короткий миг отвлекло зрителей от мысли, что они пришли оценивать творение Луизы Мессены. Всего на мгновение.

Но именно тогда один из прежних насмешников, всё ещё старательно изображавший утончённость, произнёс:

– Несомненно, Луиза сама выбрала именно такой тип мужчин.

Элиза не обратила на него внимания. Её взгляд был прикован к сцене, и она хотела услышать каждое слово.

– Монтекки, верно?

– Сторона Капулетти.

– Глупцы.

– Идиоты.

Внутри Элизы шевельнулось странное чувство.

Это отличалось от привычного театра. Постановок она видела немного – в основном ярмарочные или дворовые представления для простого люда. Даже там попадались знаменитые актёры, но играли они иначе: обращались к толпе напрямую, громко бросали реплики, растягивали жесты, будто каждый зритель должен был увидеть их издалека.

Как тот недавний менестрель.

А здесь юноши разговаривали между собой. Почти не смотрели в зал. Их речь звучала буднично, близко, словно они действительно перебрасывались словами не перед публикой, а друг с другом. И всё же каждая фраза долетала ясно.

От этого странность только усиливалась.

Будто Элиза случайно подсматривала за красивыми парнями, которые спорят за окном, не зная, что их слышат. В этом было что-то запретно-притягательное, и история незаметно втягивала её внутрь.

– Идеально подходит вкусам леди!

Голос с задних рядов разбил сосредоточенность. В Элизе вспыхнуло раздражение, но, пока она молча кипела, кто-то с похожим чувством не выдержал и огрызнулся вслух:

– Тише! Вы мешаете смотреть!

– Да что там смотреть?

И вдруг на сцене всё изменилось.

Одетые в синее Монтекки и красные Капулетти уже не просто обменивались колкостями – слова вот-вот должны были перейти в драку. Блеснули клинки. Добрый Бенволио Монтекки попытался вмешаться и развести стороны.

– Капулетти идут! И Тибальт с ними!

Возглас пронёсся по сцене, и мужчина в красном вышел вперёд, ведя за собой своих. Узкий взгляд, тонкая линия рта, опасная красота, в которой угроза смешивалась с притяжением. От него исходила высокомерная, почти хищная сила.

Тибальт Капулетти.

Алый луч света упал на него – цвет Капулетти, цвет вызова, цвет крови.

Зал стих.

Теперь никто не шутил о Луизе.

И неудивительно. Этот мужчина не был самым красивым на сцене; некоторые из стоявших позади могли даже превосходить его чертами. Но именно он заставлял смотреть. Красный костюм, гордая осанка, холодный вызов во всём облике – всё кричало: перед ними не случайный участник, а важная фигура. А свет лишь закреплял это впечатление.

Тибальт вынул клинок и с насмешкой бросил Бенволио:

– Слабый Бенволио. Встреть меня сталью.

Они сошлись.

И это была настоящая схватка.

Не кабацкая пляска, не условные взмахи ради публики. Удары летели туда, где у живого человека должны были быть рёбра, горло, сердце.

Неужели это притворство?

Элиза едва не поднялась с места, чтобы остановить их. Почему-то именно Бенволио приковал её взгляд особенно крепко.

Даже тот ворчун рядом пробормотал:

– Может, вмешаться?

Но пьеса продолжалась среди испуганных шёпотов. На сцене появился князь Вероны и разогнал драку. Никто не пострадал, но зрители уже почти забыли, что перед ними всего лишь представление.

– Каждый веронец, который снова обнажит сталь, поплатится жизнью.

Торжественно произнеся эти слова, князь ушёл. Напряжение спало, и зал будто разом выдохнул.

Но облегчение длилось недолго.

На сцену вышел новый человек.

Он не бросился вперёд, не требовал внимания и не делал ничего особенно яркого. Просто стоял у края декорации, лениво опираясь на столб торговой лавки, словно весь недавний шум его не касался. И всё равно внимание зала перешло к нему.

Непокорные волосы, дерзкое лицо, осанка, в которой было что-то почти скульптурное. Он отличался от остальных так резко, будто до этого все разговоры о красоте были лишь подготовкой.

Элиза поняла.

Вот она – красота во плоти.

Из её горла вырвался сдавленный звук:

– Кх…

Отец рядом раздражённо цокнул языком, но она даже не заметила. Ромео, наследник Монтекки, уже занял всё её зрение: тот, кто не желал драки, великолепно сложенный юноша, в котором красота сочеталась с вызовом.

– Уже такой ранний час…

Он мечтательно поднял голову, произнося слова почти себе под нос, и по залу прокатился затаённый вдох.

Реакция оказалась сильнее, чем я ожидала.

Стоя за кулисами, я на мгновение растерялась. Сцена драки вызвала у зрителей порыв броситься на подмостки, а появление Ромео – женские вздохи. Вот этого я, признаться, недооценила.

Этот мир не знал такой игры. И такого света тоже не знал.

Здесь я была первой, кто использовал направленное освещение. Пришлось делать всё самой – ни один мастер не продавал ничего подобного. Сегодняшние лучи рождались из светящегося минерала: редких пещерных камней, которые сами излучали мягкий блеск. В быту ими почти не пользовались – слишком дорого, слишком тускло, обычный огонь был привычнее и надёжнее.

Но было одно место, где с такими камнями умели обращаться.

– Купить светящийся минерал? У меня? Не диковинки?

Подземные глубины таверны Руди.

Его подвальные аукционы проходили без окон и воздуха, поэтому безопасный свет там был необходим. Когда я попросила руду, Руди лишь пожал плечами – по сравнению с остальными его товарами это была мелочь.

– Сходи к своему любимому кузнецу за странными штуками, – сказала я. – Закажи тёмные трубки. Спереди – круглое стекло. И ещё две линзы: красную и синюю.

Кузнец.

До сих пор звучит непривычно.

В Корее такое можно было купить почти на любом рынке: непрозрачный корпус, источник света внутри, линза впереди, сужающая луч. Прожекторы. Маленькие, примитивные, но для этой эпохи – настоящая революция.

– Деньги не проблема, но мороки слишком много.

Руди попытался отказаться, и пришлось убеждать.

– Кажется, я помню о твоей запретной интрижке. Сообщить её мужу?

У него было столько слабых мест, что хватило бы на годы вперёд.

– Стой! Уже иду. Ещё пожелания?

– Тела. Подтянутые юноши, которые жаждут ролей или славы.

После этого начались пробы.

Опытных актёров и певцов я набрала из труппы – им подходила более условная манера. Менестреля выбрала за голос и умение вытягивать строки так, чтобы они звучали почти как сонет. А с молодыми мужчинами требовался другой подход.

Первое появление должно было ударить в глаза.

Сначала зависть к вкусу Луизы Мессены, затем шёпот, а потом – капитуляция.

Для массовки нужны были красивые, подтянутые тела. Для Тибальта, Бенволио и Меркуцио – точные лица и точные типажи. Мне были нужны актёры уровня Лео Фиера: такие, чья харизма сможет перекрыть неопытность.

И если знать текст, понимать сцену и ясно видеть итог, этого можно добиться.

Шекспировский стих сложен. Те, кто просто пытается его копировать, часто проваливаются. Но я не копировала – я точно знала, что ищу.

Тибальт – Капулетти, который презирает врагов до последней капли крови.

Бенволио – миротворец, прячущий страх за нейтралитетом.

Меркуцио – шут, скрывающий хрупкость под блеском насмешек.

Я нашла их и выжала на репетициях всё, что могла.

– Восемьдесят процентов от нужной подачи.

Больше я и не ждала. На репетициях Тибальт дважды сбивал реплики, и я уже готовилась к недовольству.

А на деле?

– Тибальт ужасен… но от него невозможно отвести взгляд!

В зале взорвался восторг.

Именно.

Здесь никто не требовал безупречного метода. Недостатки растворялись в очаровании. Зрители были полностью захвачены.

Я смотрела на их сияющие, потрясённые лица и крепче сжимала пальцы.

Успех.

Моё видение стало реальностью.

В груди поднялась эйфория. Сцена была в моей власти. Смех, слёзы, изумление – всё это я могла направлять собственной рукой.

Вот она, настоящая я.

Син Гырим.

Режиссёр, влюблённый в театр до безумия.

– …Волнуетесь?

Голос Лео прозвучал совсем рядом.

Он незаметно подошёл за кулисы. Я смотрела в щель между занавесями на зрителей, а он усмехался насмешливо, хотя сам едва оправился после своего выхода.

Я не стала поддаваться.

– Это не волнение.

– …?

– Это восторг. Здесь больше страсти, чем я представляла.

Я встретилась с ним взглядом.

– Я обожаю это.

Выражение лица Лео изменилось. По его чертам скользнула тень, но задерживаться было некогда.

Приближалась реплика.

На сцену поднималась Джульетта Луизы Мессены.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

По театру разнёсся громкий зов:

– Джульетта! Куда ты спряталась?

Кормилица ворвалась на сцену, и её нарочито размашистая суета сразу вызвала в зале лёгкий смех.

– Я с двенадцати лет поклялась хранить чистоту, лишь бы отыскать тебя! Выходи, девочка! Хватит прятаться!

В этот миг по изящному заднику скользнула тень, и в свете мелькнули длинные чёрные волосы.

Зрителям хватило одного мгновения, чтобы затаить дыхание. Короткий проблеск лишь сильнее разжёг любопытство: кто-то уже показывал пальцем вверх, к балкону, и по залу пробежал довольный шёпот:

– Там! Она там!

Публика всё глубже проваливалась в пьесу.

В воздухе поднялся гул, но опытная актриса не растерялась и тут же превратила этот шум в часть игры.

– Где же она?

– Там, наверху!

– Нет, здесь!

– Зде-е-есь?

Смех стал громче, а те, кто следил внимательнее, уже поняли: перед ними вот-вот появится Джульетта Капулетти.

И эту Джульетту играла Луиза Мессена.

Та самая опальная герцогская наследница, которая в этом же зале распродала родовое наследие за бесценок. Та самая женщина, которая, будто ни в чём не раскаявшись, теперь командовала сценой и выводила на неё красивых мужчин в скандальном представлении.

О её красоте ходили слухи.

Но слухов было мало.

Люди хотели увидеть сами.

Когда в зале сгустилось презрение, фигура появилась не на балконе, как ожидали многие, а на самой вершине декорации.

Зрители ахнули и смолкли.

Некоторые пришли с заранее припасёнными мелкими предметами, чтобы бросить их в падшую дворянку во время дебюта. Но этот порыв умер раньше, чем успел стать действием.

Её красота подавила их.

Изящные косы обрамляли фарфоровое лицо, сиявшее под светом. Алые глаза искрились загадкой, точёный профиль вёл к губам, изогнутым в лукавой усмешке.

– Глупая кормилица.

Высокомерный тон прозвучал отчётливо, но в нём неожиданно оказалось очарование.

Она и правда казалась четырнадцатилетней озорницей.

Элиза растерянно моргнула. Все её прежние представления рассыпались.

Рассказывали ведь совсем другое: распутная изгнанница империи, опухшие от излишеств глаза, ругань на балах, безумные выходки. А на сцене стояла совсем не та женщина, которую рисовали слухи.

Да, в её лице мелькала острая искра своеволия.

Но была ли это правда тем чудовищем, которое Элиза успела вообразить?

Сомнение прокатилось по залу.

Люди постепенно отпускали прежнее презрение и, сами того не замечая, подхватывали настроение этой юной проказницы.

Девушка в платье уселась на выступе у самой вершины декорации. Поза была чистым юношеским безрассудством – слишком высокая, слишком опасная, слишком свободная. Она раскрыла книгу и небрежно подняла её перед собой, наслаждаясь своим укрытием, пока внизу кормилица сердито расхаживала из стороны в сторону.

Но её быстро нашли.

– Твоя матушка требует тебя немедленно!

Срочный окрик стёр с лица Джульетты усмешку, и на её месте остался робкий ребёнок.

– Матушка?

– Немедленно! Спускайся!

Джульетта замолчала и оглядела зрителей.

Сложное чувство мелькнуло на её лице – и было понятно сразу, без единого преувеличенного жеста.

Перед ними жила четырнадцатилетняя Джульетта.

Элиза невольно вспомнила собственные вызовы к старшим: раздражение, смешанное со страхом, юную обиду, тревогу и желание возразить, которое всё равно застревало где-то в горле. Эта узнаваемость втянула её в историю ещё глубже, и грудь сжалась от предчувствия.

– Граф Парис желает взять тебя в жёны.

Лицо Джульетты окаменело.

Элиза закусила губу.

Ей вдруг до боли захотелось крикнуть: «Нет, не надо».

Какая судьба ждёт этих людей?

И особенно эту живую, упрямую девочку?

Ромео уже бесспорно занимал место героя, и Элиза, сама того не замечая, нетерпеливо ждала их столкновения.

Оно не заставило себя ждать.

Развернулся маскарад Капулетти. Ромео, увлечённый кузиной Розалиной, прокрался туда под маской – и встретил Джульетту.

Лютни сплели мягкую мелодию, когда их взгляды столкнулись. Вспыхнувшая между ними страсть была видна каждому.

Они скрылись за драпировкой.

Сердце Элизы забилось быстрее от отчаянного любопытства.

В потайном уголке вспыхнул свет – ярче, чем на переднем плане, – и очертил их силуэты.

Какой профиль!

Куда острее, чем всё, о чём она смела мечтать.

Сестрица Джульетта.

Братец Ромео.

Пусть их возраст в пьесе говорил об обратном, именно так они закрепились в её воображении.

Два силуэта медленно сближались, дюйм за дюймом.

И тут сцена погрузилась во тьму.

Рядом тут же посыпались разочарованные возгласы.

– Тише! Мы же всё пропустим!

– Да я просто возмущаюсь! Если они целуются, пусть покажут!

Разве этот голос ещё недавно не насмехался над любовными историями?

– Вот именно!

Элиза не слушала шум.

Она не могла отвести глаз.

Следом раскрылись их имена.

– Ромео, откажись от этого имени. Отрекись от рода. Возьми вместо него меня.

Пусть семьи враждуют. Пусть кровь и долг стоят между ними.

Их чувства уже заключили собственный договор.

Рок сгущался впереди, но они не отступали.

Ромео бросил вызов монаху: неважно, что она дочь врагов, любовь не знает таких преград. Джульетта открыто восстала против старших, клянясь соединиться с тем, кого выбрала сама.

А потом пришла беда.

– Проклятье на оба ваши дома! К утру смерть заберёт меня!

Тибальт убил Меркуцио, товарища Ромео.

– Скоро ты последуешь за ним, Тибальт!

Ярость мести повела клинок Ромео.

Схватка была грубой, живой, ослепительной. Его взгляд горел так, что зал снова забыл дышать.

Взрослая ненависть родов сломала юношей, которые поначалу вовсе не хотели этой бойни. И зрители, не отрывая глаз, наблюдали, как катастрофа набирает ход.

Дальше всё покатилось стремительно: князь изгнал Ромео, Джульетта ради венчания приняла зелье и притворилась мёртвой, а он, не зная правды, пришёл к её неподвижному телу и покончил с собой рядом с ней.

– Благословенный клинок, найди покой в моей груди.

Джульетта подняла кинжал и обвела зал яростным взглядом.

Алые глаза горели.

Именно этот оскал ударил сильнее всего.

Ни одно лицо в пьесе не могло сравниться с её силой в этот миг. Она врезалась в память, обжигала, заставляла смотреть, хотя смотреть было больно.

Совершенство держало опасность так естественно, будто родилось вместе с ней.

Восхищение смешалось с общим отчаянием, когда сталь вошла в тело. Судьба оборвала их счастье одним жестоким рывком, и та озорная девочка из первой сцены исчезла навсегда.

Элиза прожила эту утрату вместе с ней.

Слёзы текли уже с момента смерти Ромео, но теперь хлынули настоящим потоком.

«Не умирай».

Боль скрутила грудь, и тихие всхлипы сами сорвались с губ. В темноте она вытерла мокрые щёки рукавом.

Совсем рядом прозвучал дрогнувший вдох.

– …Нет, живи… Луиза…

Отец, до этого державшийся стойко, сидел с покрасневшими глазами, а по его лицу тянулись влажные дорожки.

– У-у… пожалуйста… Луиза…

– Отец, она Джульетта.

Поправка ненадолго вернула Элизе равновесие, и она осторожно промокнула его лицо. Но объяснять что-либо дальше не смогла.

Да и стыдиться было нечего.

Всхлипы раздавались повсюду.

Луиза дышала рвано.

За кулисами, среди ящиков, реквизита и суеты, она опустилась на край деревянного короба и смотрела, как актёры выстраиваются для поклонов. Ей требовалась всего минута воздуха перед тем, как снова выйти к зрителям.

Жар зала накрыл её сильнее, чем она ожидала.

В последней сцене Луиза почти перешла грань, за которой чувство перестаёт служить роли и начинает пожирать её изнутри. Такое случалось с прирождёнными сценическими зверями – теми, кого критики называли охотниками за восторгом. На репетициях они могли держаться ровно, но перед живым залом, под светом и дыханием сотен людей, расцветали дико, жадно, опасно. Стоило публике ответить, как их игра вспыхивала ярче, чем нужно, и уже грозила сорваться в чрезмерность.

Обычно Луиза – Син Гырим – не поддавалась этому.

Но сегодня зал оказался слишком живым.

И слишком голодным.

Она вытерла рукавом остатки влаги с лица. Веки щипало, горло саднило после финальной сцены, а в теле ещё дрожала чужая смерть – смерть Джульетты, которую пришлось прожить до конца.

– Ух…

– Не двигайтесь.

Голос прозвучал совсем близко, пробившись сквозь шум, усталость и гул закулисья.

Луиза инстинктивно дёрнулась в сторону.

– Я помню о ваших границах, – тихо сказал Лео. – Это всего лишь ткань.

Шёлк коснулся её кожи осторожно, почти невесомо.

Она разлепила ресницы и увидела над собой пристальный золотой взгляд.

Лео стоял рядом, всё ещё в сценической крови. Алые мазки на лице делали его слишком ярким, почти невыносимым для уставших глаз. Даже зная, что кровь ненастоящая, Луиза почувствовала, как по коже проходит холод.

Пальцы сами сжались.

Вокруг кипел закулисный хаос: кто-то торопливо поправлял костюм, кто-то звал реквизитора, кто-то смеялся слишком громко от нервного облегчения. Но именно поэтому их короткая тишина казалась странно отрезанной от мира.

Если она закричит, голос растворится в шуме.

Лео заметил её настороженность и улыбнулся – всё ещё окровавленный, всё ещё слишком красивый, всё ещё опасный.

Луиза внутренне собралась. Если понадобится, достаточно будет сбить на него одну из ослабленных балок. Не самый изящный план, зато действенный.

Но вместо привычной насмешки он вдруг сказал:

– Госпожа, кажется, любит роль сильнее, чем меня.

Фраза прозвучала легко, почти игриво, однако в ней цеплялось что-то лишнее.

Луиза прищурилась.

– Разумеется. Роль хотя бы делает то, что нужно.

Лео негромко рассмеялся. Смех вышел низким, с хрипотцой после сцены, и почему-то совсем не похожим на прежние попытки соблазнить её назло.

Он опустил ткань, но не отступил.

– Тогда, может, оставите и мне крошечную долю? Не как Ромео. Как Лео.

Вот оно.

Не очередная пошлая провокация и не привычный способ вывести её из равновесия.

Что-то другое.

Ненужное.

Опасное.

Луиза смотрела на него и слишком отчётливо понимала: сцена не только спасала. Она ещё и связывала людей там, где лучше бы не оставлять ни единой нити.

А Лео Фиер был именно тем человеком, с которым любая нить однажды могла стать петлёй.

– Не увлекайся, – сказала она наконец. – Поклоны ещё впереди.

Его золотые глаза на миг потемнели, будто ответ пришёлся точнее, чем она рассчитывала.

Потом Лео отступил и снова надел свою ленивую улыбку.

– Как прикажете, госпожа.

Луиза поднялась с короба, расправила измятые складки платья и заставила дыхание выровняться.

Зал всё ещё шумел за занавесом.

Её ждали.

И, как бы ни пытался этот безумный мир сбить её с выбранной сцены, сегодня она уже доказала главное.

Публика пришла посмотреть на падение Луизы Мессены.

А теперь плакала над её смертью.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Неожиданно серьёзная просьба Лео застала Луизу Мессену врасплох.

В тот миг, когда он приблизился, в нём будто и правда звучала отчаянная жажда её признания. Со стороны это легко можно было принять за настоящее томление.

Но Луиза не забывала: у него была одна цель.

И цель эта была до боли расчётлива.

Ослабить её защиту, закрепиться рядом, найти путь обратно в столицу и однажды отомстить за убитого отца.

Когда она увидела, как во время сцены лицо Ромео ожесточилось от ненависти к Тибальту, уверенность только окрепла.

Вот он.

Тот самый главный герой, которого она знала.

Взгляд мстителя, точь-в-точь как на иллюстрациях романа.

Она почти успела об этом забыть.

Купленный ею пленник однажды станет безжалостным правителем и, взойдя на трон, казнит всех родственников до единого. И этим его жестокость не ограничится.

Работорговцы, которые переправили его после изгнания, покупатели вроде Руди и самой Луизы – все они сгорят. Он сотрёт любые следы своего унижения.

После этой бойни в нём останется пустота, и только милость главной героини позже сумеет её исцелить.

Её красота.

Её нежная поддержка.

Эту роль должна была сыграть Элена Бёрбедж.

Приёмная дочь маркиза Бёрбеджа, которая искала Лео все десять лет его исчезновения и воплощала хрупкую чистоту.

По хронологии оригинала их встреча должна была состояться только через полтора года, так что пока волноваться было рано.

Но судьба всё равно связала их.

В оригинальном сюжете – точно.

В изменившейся реальности – скорее всего, тоже.

Лео Фиер получил бы от неё слишком многое.

Сила дома Бёрбедж укрепила бы его власть, а Элена защитила бы его сломанную душу.

Сначала он отвергал её чувства. Считал, что такой знатной девушке положен кто-то достойнее – чище, свежее, не такой изломанный, как он после лет грязи и жестокости. Он готов был отступить.

Десятилетия среди насилия и отбросов научили его закрываться от нежности.

Но Элена не сдавалась, и её живая, светлая мягкость постепенно притягивала его к себе.

Вот почему нынешняя попытка Лео звучала для Луизы совершенно пусто.

До поклонов оставалось слишком мало времени.

– Если собираешься выходить вместе с труппой, иди.

Луиза резко поднялась с деревянного короба.

Лео усмехнулся так, будто всё понял заранее.

Предсказуемо.

Он уже успел нащупать её слабость. Луиза болезненно не переносила прикосновений. И, почувствовав это, Лео начал нарочно заходить дальше.

Именно из-за этой ненависти к физическому контакту она и избегала прикасаться к своим «приобретениям». Граница была проведена навсегда.

Син Сонхён оставил на ней слишком глубокий след. Его бесконечные вторжения превратили любую близость в грязь.

Для прежней Син Гырим каждое чужое касание означало жестокость. Синяки, унижение, ощущение мерзости – всё это въелось в тело и память так прочно, что стало почти рефлексом.

Но теперь она была Луизой Мессеной, главной злодейкой империи. Ей не пристало тащить за собой боль от злонамеренного сводного брата.

Театр звал её без цепей.

Сцена.

Слава.

Даже низкие желания, если уж на то пошло.

Она была свободна.

– Джульетта, покажись!

– Меркуцио, улыбнись нам ещё раз!

За кулисами бушало обожание.

Зрители плясали под её рукой и рыдали, когда Джульетта погибала.

Нарочитая театральность открыла их души.

Пальцы ожили от возбуждения.

На кончиках будто зазвенела искра, и Луиза остановилась на пути к свету.

В памяти всплыло, как Лео раньше пытался её раскусить.

Почему она обошла настоящий поцелуй хитрой постановкой?

Луиза резко обернулась.

За складками ткани блеснули золотые глаза.

– Ты ведь раньше интересовался, почему я убрала настоящий поцелуй.

В его режиссёрских придирках тогда сквозило недовольство.

Её взгляд сам собой опустился к его руке.

Луиза схватила Лео за подбородок.

Он потрясённо вскинул глаза.

Первое прикосновение в этом мире.

«Грязный ублюдок».

Насмешка Син Сонхёна ударила по памяти так резко, будто прозвучала рядом.

Он часто хватал её именно так.

Кроме одного раза.

Того самого, когда она ударила его в горло.

Тайные занятия в ближайшем боксёрском зале тогда наконец пригодились. Обманные движения спрятали дистанцию, а короткий прямой удар лёг точно в цель.

Хруст.

Лео замер.

А Луиза подалась вперёд и резко прижалась губами к его губам.

Тёплая податливость смялась под напором.

Она отдёрнула драпировку.

И зал взорвался.

Гром одобрения ударил по сцене, по кулисам, по коже.

В жилах вспыхнуло блаженство.

Как тогда, когда она впервые смогла ответить Син Сонхёну не словами, а телом. Когда испытала вкус удара, вкус отплаты.

После того случая мадам отчитывала её до глубокой ночи.

Но Луиза не спала не из-за боли.

От восторга.

От чистого, почти пьянящего ликования.

Она отстранилась и заметила, как лицо Лео исказилось от унижения. Брови сошлись, губы скривились, выражение стало кислым до невозможности.

Луиза рассмеялась.

– Теперь понятно, почему этот поцелуй пришлось обходить, собственность. Ты выдаёшь каждое чувство, как новичок.

Злодейская улыбка сама легла на губы.

И сожаления в ней не было.

Свет венчал её безупречно.

Улыбка стала ещё ярче.

Аплодисменты не смолкали.

Никто не уходил, никто не шевелился к выходу – восторг удерживал всех на местах.

Луиза ждала, что Лео ответит прежним мрачным взглядом.

Но он застыл.

На лице проступило смятение.

Будто внезапное великолепие сбило его с толку сильнее, чем сам поцелуй.

И вдруг его рука скользнула ей на талию.

Он притянул её резко, настойчиво, так близко, что их дыхание смешалось.

Вблизи золотые глаза Лео Фиера сузились, став почти змеиными.

– Глупая хозяйка, – прошептал он. – Это даже не считалось.

И до того, как она успела ответить, он взял своё.

Его губы накрыли её твёрдо, уже без растерянности. Язык прорвался сквозь первое сопротивление, и инстинкт велел ей отшатнуться, но веки почему-то дрогнули и закрылись.

Безумный идиот.

На миг самоконтроль оказался бесполезен.

Арно Диенче сидел в ложе второго яруса.

Две сотни зрителей внизу единым порывом взрывались восторгом, и у него больше не оставалось сомнений.

Успех этой постановки обеспечивал их разрыв, граф.

Леди Луиза не блефовала.

Победа была очевидна.

С высоты он наблюдал, как по залу расходятся волны эмоций. На трагических сценах слышались всхлипы, во время поединков зрители тянули шеи, забывая о приличиях, но сильнее всего ощущался восторг.

Любопытные зеваки, пришедшие посмотреть на скандал, оказались пойманы запретной любовной историей.

Когда Арно читал сценарий, тот лишь слегка удивил его.

Неожиданно гладкая обработка привычных мотивов.

Он решил, что всё дело в дворянской прихоти.

Трагические влюблённости всегда питали мечты юных дебютанток. А её признание в желании любви просто задело что-то странное, отдалённое, почти забытое.

Счастье Джульетты, достойное графа Париса.

Пульс тогда участился неприятно.

Как у десятилетнего Арно Диенче – выскочки, которого презирали как уличного мальчишку, – впервые увидевшего небесную дебютантку.

С годами цинизм закрасил этот образ пустотой.

Амбиции двигали ею – только амбиции.

Драгоценности, наряды, фавориты мерцали вокруг неё одной россыпью.

Фантазия о любви казалась нелепой для такой женщины.

И всё же, как бы абсурдно это ни звучало, в этой нелепости была польза.

Покупка театра должна была приносить доход.

Скандальная злодейка на сцене и без того собирала бы полные залы.

А если к этому добавлялось ещё и сочувствие – пусть слабое, пусть мимолётное, – тем лучше.

Детское сердце, спрятанное под маской.

Даже Арно в последнее время стал немного мягче к этой романтической истории.

Теперь он понимал: её мужчины на самом деле были для неё безделушками, а не любовниками.

Аксессуарами, вроде украшений.

Из воспоминаний, пропитанных слезами, проглядывало одиночество девятилетней Луизы Мессены.

Для ребёнка многое можно было простить.

Бизнесу это не угрожало.

Так он рассуждал.

Но в ходе пьесы открылись и более глубокие слои.

Невинная пара влюблённых на сцене постепенно превращалась не просто в жертв судьбы, а в бунтарей, восставших против тирании старших. Вражда родов стала не простой преградой для любви, а символом разлома между поколениями.

Ярче всех горела Джульетта.

Её ядовитые колкости соединялись с почти чистой яростью. В них прорывались презрение родителей, желчь мира и отчаянное нежелание подчиниться.

Глупо было сомневаться, что Луиза способна передать юную страсть.

К середине спектакля смысл стал кристально ясен.

Любовь Джульетты рождалась из чистого бунта.

Ромео был самым сильным оскорблением, которое она могла бросить проклятым Капулетти.

Ни один Монтекки, кроме него, не смог бы сравниться с очарованием Париса.

Это открытие почему-то опьянило Арно.

На сцене воплотилось само отвержение.

И от этого по телу прошёл неподконтрольный, почти радостный жар.

Прибыль лишь подслащивала победу.

Луиза Мессена открывалась заново.

Первая искра, когда-то погребённая под грязью слухов, вдруг вспыхнула снова – ярко, почти великолепно.

Попадание было точным.

Прекрасное вложение, красавица.

– С самого начала вы связали нас с выгодой.

Но теперь – нет.

Успех постановки лишал его права тянуть разрыв дальше.

Свободу следовало дать добровольно.

Арно убрал театральную линзу в карман и уже собирался подняться, когда среди общего шума на сцене снова появилась Джульетта.

Поклон труппы превратился в неожиданный поцелуй.

Зал взревел так, что, казалось, стены дрогнули.

Арно застыл.

Потом резко подался к краю ложи, не отрывая взгляда.

Поцелуй оборвался почти сразу.

Но его пальцы уже вцепились в перила так крепко, что костяшки побелели.

На несколько мгновений мысли исчезли.

Луиза Мессена была воплощённым хаосом.

Злодейка без поводка.

Разрыв?

Немыслимо.

Такую женщину необходимо удержать.

Долги за её расточительство должны были расти.

Арно не отвёл взгляда от растрёпанной пары внизу и обратился к стоявшему позади дворецкому:

– Альфредо.

– Да, милорд?

– Подсчитайте расходы леди Луизы. Составьте новый график выплат.

– Простите?

– И ещё.

Желание, которое вспыхнуло в нём, было направлено вниз – к сцене, к Луизе, к этому беспорядочному сиянию.

– Увеличьте финансирование театра. Втрое от прежней суммы. Обслуживание долга требует надлежащей инфраструктуры.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Генри Скофилд, только что оживлявший на сцене Бенволио, сошёл с подмостков, пошатываясь. Одежда липла к телу от пота, дыхание рвалось неровными, хриплыми толчками.

Ещё совсем недавно он перебивался в кухне «Ночной таверны Руди» самым бесполезным помощником из всех.

Всё изменилось в тот день, когда Руди ворвался внутрь с лицом, перекошенным от явного отвращения.

Леди Луизе, видите ли, понадобился необычный типаж: мягкосердечные, невинные, до невозможности обаятельные юноши, которые будто никогда в жизни не знали тяжёлого труда. И где Руди должен был выкопать таких в грязной подсобке своей таверны?

К тому моменту он уже почти выбился из сил, гоняясь за каждым кандидатом, подходившим под её описание.

И именно тогда перед ним раздался резкий грохот.

Бах!

– О нет! П-прошу прощения! Я сейчас же всё уберу, господин!

Генри Скофилд всего лишь пытался пронести через дверь пустую деревянную бочку – и, конечно, уронил её.

Он объяснил, что когда-то его семья держала крепкое дело и жила вполне достойно, но после краха герцогства Мессена всё рухнуло. Связанные с герцогством предприятия посыпались одно за другим, отец умер, деньги исчезли, и Генри впервые в жизни оказался на кухонной работе.

Получалось у него ужасно.

Главный повар уже не раз просил Руди выгнать его, но после падения герцогства людей, готовых взяться за такую работу, стало слишком мало.

Руди устало вздохнул, наклонился, поднял бочку – и вдруг замер.

Его взгляд остановился на Генри, который, перепуганный до смерти, низко склонился, словно загнанный в угол зверёк. Бочка снова выпала из рук Руди.

– Эй.

– Д-да, господин?

– А лицо-то у тебя ничего.

Так Генри Скофилд неожиданно попал в труппу.

Поначалу у всех новобранцев была одна и та же мысль.

Понравиться леди.

Получить её деньги.

Луиза Мессена.

В мире Генри это имя означало самый громкий скандал герцогства – женщину, чья дурная слава пятнала почти всё, до чего могла дотянуться.

Слухи об её одержимости красивыми лицами ходили повсюду, и набор актёров только подтверждал их: она почти не смотрела на профессионалов, вытаскивая в постановку самых привлекательных дилетантов.

Генри старался вообще не встречаться с ней взглядом.

На пробы его привела не мечта о сцене, а отчаяние: после смерти отца больной матери требовалось лечение, а денег не было.

К тому же отцовские слова оставили в нём стойкое предубеждение против актёров.

Бродячие лицедеи.

Люди, которым духовенство отказывает даже в достойных похоронах.

И суровая действительность это подтверждала. Священники Святой империи действительно не давали актёрам должных погребальных обрядов. Их ремесло презирали, а сама святая когда-то осудила сцену как развратное, возбуждающее и отравляющее душу зрелище.

А знатная дама, которая лично ставит спектакль?

Для Генри это выглядело чистым безумием.

С такими мыслями он наблюдал, как один из полураздетых кандидатов подошёл к Луизе и уверенно улыбнулся.

– Готов получать указания.

На наготу она не отреагировала вовсе. Просто велела всем размяться, а сама села в зрительское кресло и принялась делать пометки в своём журнале.

Однажды Генри украдкой заглянул туда. На одной странице были реплики, на соседней – короткие, странные указания.

«Подтекст должен быть ясен».

«Свет – сейчас».

«Растворить в темноте».

Это напоминало гримуар колдуньи.

И сама обстановка только усиливала это впечатление.

Падение рода Мессена накрыло страну унынием и тревогой. Предприятия, связанные с герцогством, закрывались одно за другим, а обычные люди вдруг обнаружили, что их жизнь висит над пропастью.

Сначала гнев обрушился на императора.

И это было понятно.

Именно отказ короны выплатить огромный долг перед Мессенами запустил цепную реакцию. Официально утверждали, будто герцог вынашивал мятежные замыслы, но все понимали нелепость такого обвинения. Немощный больной старик – и заговор против трона?

Смешно.

Но этой хлипкой причины хватило, чтобы добить и без того шатающееся герцогство. Его глава погиб среди обломков, а вслед за ним ушёл и отец Генри, раздавленный оборванными финансовыми связями.

Все презирали трон.

Шептались, что император сознательно уничтожил дом Мессена.

Но потом слухи изменились и стали темнее.

«Расточительная леди Мессена сама всё промотала!»

Говорили, будто ещё до краха она покупала драгоценности на суммы, сравнимые с годовой казной королевства. Клевета пухла и разрасталась. Якобы она затаскивала юношей в тайные комнаты ради невыразимых удовольствий и сохраняла молодость кровью невинных.

Гнев легче было направить не на далёкого, безликого правителя, а на яркую фигуру, вокруг которой уже существовали истории.

Леди Мессену ненавидеть было проще.

Она распродала последние остатки рода, жила в удобстве и тратила деньги на свиту красивых поклонников.

И сейчас занималась примерно тем же.

Генри был почти уверен: слухи недалеки от истины.

Луиза, подпирая щёку ладонью, подняла взгляд.

– Размялись?

– Разумеется!

Рвение ответившего сбило Генри с толку.

Сам он отчаянно хотел домой.

– Начинаем голосовую тренировку.

– …Прошу прощения?

Полураздетый красавец заметно сдулся. Луиза проигнорировала его разочарование.

– Продолжай.

– Э-э.

– Громче.

– А-А-А!

Её журнал ткнулся ему в живот.

– А-А-А-РГХ!

– Отличная форма. Звук должен идти изнутри, но проход остаётся свободным.

Она поднялась легко и плавно.

Взгляд прошёлся по группе, и у Генри по спине побежал холодок.

– Настоящее мастерство нам всем недоступно.

Полуобнажённый кандидат удостоился почти жалостливого взгляда.

– Вам даже простейшее обаяние даётся с трудом. Сцена требует большего.

– …

– Но гений сценария всё равно пробьётся к зрителям. Слушайте внимательно. Будем тренироваться.

Одним движением она поднялась на подмостки.

Широкие штаны, слишком большая туника, кое-как собранные волосы – Генри невольно подумал о её прославленных сундуках с роскошью. Почему женщина, способная скупать драгоценности и наряды, выглядит сейчас так?

Додумать он не успел.

Её напряжение подожгло хор.

– А.

– А-а-а.

– А-а-а-а.

С этого дня распорядок сомкнулся вокруг них. Репетиции тянулись от рассвета до сумерек, и к вечеру взгляды у всех становились пустыми.

Сначала она учила их стоять и двигаться.

Но это не было набором заученных поз.

– Здесь можешь двигаться свободно, дальше – нет. К этой точке подходишь ровно на этой фразе. А вот эти слова говоришь лицом к залу.

Реплики срастались с шагами в памяти, а любая ошибка встречалась её ледяным приговором:

– Жалкая трата.

Она не бросалась предметами. Не кричала. Но тихий голос валил даже крепких мужчин до слёз.

Будущие фавориты рушились один за другим.

А утром всё равно возвращались.

Деньги держали их крепко. Да и сбежать означало навлечь на себя Руди, который умел находить людей.

Когда они наконец запомнили движения, началось худшее.

– Повторить.

Эта команда стала кошмаром.

– С начала. Ты отвлёкся. Интонация неверная. Не мямлить. Не изображать красивую театральность. Не петь. Прожить.

Генри всё чаще сомневался, понимает ли он вообще, что такое театр.

Те немногочисленные спектакли, которые ему удавалось подсмотреть раньше, были полны громких жестов, напыщенных страданий и нарочитой красивости. Там показывали чувство, а не вызывали его.

Луиза делала наоборот.

Она не учила копировать.

Она вскрывала текст.

– Бенволио вырос в привилегиях. Он защищал мир своего дома. Его попытки избежать вражды – не чистое благородство, а способ сохранить своё положение. Перестань играть святого.

Так Бенволио начал дышать как живой человек.

– Значит, здесь выделить этот слог?

– Доверься инстинкту. Забери его себе полностью.

Генри не понимал, что значит «забрать».

И тем сильнее его сбивала с толку её страсть.

Вокруг Луизы были красавцы, но она не смотрела на них с радостью. Раз за разом морщилась и бросала колкости вроде: «Отвратительная подделка».

Колдунья быстро уступила место беспощадному наставнику.

– Не можешь дотянуться? Тогда смотри мою версию. Потом сделаешь свою. В идеале, конечно. Но времени нет, навыков тоже, так что копируй хотя бы честно.

Оскорбление обожгло.

Но когда Луиза встала на его место, перед Генри оказалась уже не она.

Перед ним возник Бенволио.

Все, кто смотрел, запомнили это мгновенно.

Партнёры по сцене невольно поддались.

Мысли о том, как понравиться леди и заполучить её благосклонность, начали растворяться. Оставался только Бенволио.

И Генри почувствовал, как в нём что-то шевельнулось.

Актёрское ремесло вдруг стало ему интересно.

Недостижимое прежде мастерство начало манить.

Он всё ещё плёлся за Луизой, едва поспевая за её пониманием роли, но премьера приближалась неумолимо.

За кулисами страх сжал его горло.

Луиза подошла ближе.

– Сценический страх, Бенволио?

– Я уже слышу, как толпа смеётся надо мной, миледи.

– Такое может случиться.

– …

– А может и нет. Сцена умеет вытаскивать из людей то, о чём они сами не подозревали.

– Правда?

– Некоторые там расцветают.

В её голосе прозвучала странная уверенность.

– Свет и чужие взгляды зажигают их. Кровь бежит быстрее, сердце грохочет, пальцы искрят. То, что на репетиции спало глубоко внутри, на живой сцене вдруг просыпается.

Луиза посмотрела на пустые подмостки, и в её взгляде появилась такая нежность, какой Генри раньше у неё не видел.

– А потом они уже не могут забыть это чувство. Говорят, оно остаётся навсегда.

Генри понял, что она имела в виду, только когда сделал первые шаги на сцену.

Дрожь растворилась.

Мышцы отпустило.

Голос встал на место. Слова пошли свободно, ясно, далеко.

А главное – пришло полное погружение.

Теперь, задыхаясь за кулисами, Генри смотрел на пространство сцены с жадностью, которую сам не мог объяснить.

Ему хотелось вернуться.

Срочно.

Снова.

Внутри разгорался огонь, и этот огонь требовал большего.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Рассвет наступил после изматывающей ночи репетиций.

Луиза вошла в столовую, едва переставляя ноги. Вид у неё был такой, будто её всю ночь не выпускали из осадной башни: волосы растрепались, веки налились тяжестью, тело требовало лечь обратно и больше не подавать признаков жизни.

Репетиции до первых лучей солнца не проходили бесследно.

Если она хотела выдержать ближайшие показы, сейчас нужно было думать не о гордости, а о восстановлении.

Сорвать голос из-за болезни – значит ударить по самому центру постановки.

От одной мысли об этом Луиза помрачнела.

Да, среди местных дилетантов её собственные актёрские навыки выглядели сильнее, но радоваться тут было нечему. В прежнем мире, рядом с настоящими мастерами сцены, она бы сама быстро показалась посредственной.

А сегодня предстояло снова разбирать вчерашние ошибки труппы.

Она с трудом разлепила веки и заставила себя прожевать тост. Тревога уже заранее скребла внутри: снова править сбитые реплики, снова вытаскивать из них нужную интонацию, снова объяснять очевидное.

Свежий взгляд со стороны сейчас стоил бы любых денег.

Разумеется, если бы эти деньги у неё были.

Средства исчезали с пугающей скоростью. Поиск подходящих людей выел одну часть бюджета, устройство освещения – другую, костюмы и декорации проглотили почти всё остальное. А вчера Лео Фиер ещё и порвал платье Джульетты.

Разумеется, виноватой он выставил её.

Неконтролируемая сила, видите ли.

Нежная сцена у них внезапно превратилась почти в боевое столкновение, а потом Лео ещё и бросил с обиженным видом:

– Это вы виноваты, госпожа.

Луиза тогда на миг лишилась дара речи.

Откуда в нём вообще взялась такая детская досада?

Впрочем, сожалений у неё не было.

Финальный поцелуй был не только порывом, но и расчётом. Живая постановка должна рождать разговоры, двигать билеты, цеплять тех, кто не пришёл бы ради одной только «красивой пьесы». Настоящий ажиотаж всегда требует острого крючка: напряжения, запретности, провокации – того, от чего публика сначала ахает, а потом пересказывает сцену каждому встречному.

Безупречная красота собирает аплодисменты.

Но слухи рождаются из другого.

Из жарких объятий, внезапных поворотов, пощёчин, скандальных сцен – всего, что бьёт зрителя по нервам и не даёт спокойно разойтись по домам. Поэтому объятие и поцелуй стали её выбором.

Сама близость по-прежнему вызывала в ней отвращение, но успех на сцене временно притуплял даже страх смерти. Сейчас Луиза не могла позволить себе роскошь быть разборчивой.

Короткое касание губ – почти не поцелуй, едва закреплённый жест. В её прежней жизни объятий почти не было, поцелуев – тем более, и потому настоящая телесная близость всё ещё казалась чем-то чужим, неправильно привезённым из другого мира.

И всё же беспокойство осталось.

Униженно-растерянное лицо Лео почему-то задело совесть. Она украла у него первый поцелуй, который, по замыслу самой романтической основы пьесы, должен был принадлежать роли.

В оригинале его ответную дерзость можно было бы объяснить неопытностью и злостью. Она сама сорвала печать – и будто открыла дверь. Но потом он бросился вперёд и не просто поцеловал её, а захватил рот так, что слово «поцелуй» уже звучало слишком аккуратно.

Именно захватил.

В этой суматохе было всё: сбившееся дыхание, запах кожи и грима, едва заметная дрожь, то опасное слияние, которое бывает только у актёров, слишком глубоко провалившихся в роль.

Их двоих на сцене это очертило так ярко, что публика сошла с ума.

«Безумная знатная парочка целуется прямо на поклонах!»

Слухи наверняка уже жгли улицы.

На премьеру пришли почти две трети огромного зала – а ведь «Уайт Фрайерз» вмещал до трёх сотен зрителей.

Билеты были дешёвыми, но для графа это всё равно означало достойную выручку. Ложи для знати продавались в десять раз дороже, и именно там прибыль становилась особенно приятной.

Людей привлекало не столько имя пьесы, сколько лицо «безумной наследницы». И после занавеса интерес не рухнул.

Её расчёт обещал полные залы и дальше.

Ажиотаж всегда сильнее осторожной рекламы.

Поддержка графа могла увеличиться. Труппа после триумфа тоже стала мягче, но перед новой серией выходов её следовало накормить и привести в чувство. Даже бедные корейские сцены умели кормить актёров перед тяжёлой работой.

Луиза подняла взгляд на Арно, сидевшего напротив за слишком просторным, почти пустым столом.

Просить деньги напрямую было трудно: долг и без того душил. Она поморщилась и выбрала обходной путь.

– Вы уже обдумали расторжение нашей помолвки?

Ответ казался очевидным. Арно видел, какой успех назревает. Риск побега исчез, скандал теперь был общим, основания для разрыва – железными. Да и сама Луиза после театрального угара уже не так остро ждала его согласия.

– Нет.

– Правда?

Приоритеты, похоже, изменились.

– Сейчас я думаю о том, как увеличить доход от вашего предприятия.

– Иногда учитывайте в этих расчётах и нас…

– Знаете, что ваша знаменитая драгоценность уже захватила воображение столицы?

В глазах Арно блеснула колючая насмешка.

Драгоценность.

– Та самая сказка про вскрытую сокровищницу? Будто я обчистила родовой тайник, пока дед лежал при смерти?

Эти слухи расползлись по стране особенно цепко. Что-то в них звучало правдоподобно: расточительство у постели больного действительно легко укладывалось в образ Луизы. Но масштабы годовой казны были ложью. После бегства кредиторов и распродажи имущества её собственные сундуки опустели почти до дна.

– Именно она.

– И что с ней?

– Она здесь.

– В каком смысле?

Рядом с расшитым камнями шёлком сверкнул сапфировый воротник, и тон Арно остался совершенно ровным.

Луиза напряглась.

Он считает это её вещью? Украл из поместья? Купил у кого-то из перекупщиков?

– Не припоминаю такой покупки…

– Потому что она не ваша. Моя. Недавно я получил права на южную жилу. Мастера уже ждут заказа, а в столице готовится лавка драгоценностей и нарядов.

Смысл дошёл быстро.

Луиза внутренне приготовилась.

– Выведите это на сцену.

Предсказуемо.

Если украшения засверкают под светом прожекторов на самой обсуждаемой женщине столицы, это станет лучшей рекламой. В её прежнем мире такой ход сочли бы немного наивным, почти старомодным. Здесь – коммерческой дерзостью.

– Прекрасный ход.

Повисла тишина.

Луиза искренне кивнула.

– Деловое чутьё вам не изменяет, граф.

Сейчас внимание мира было приковано к ней. Образ Джульетты должен был смягчить её дикую репутацию, но это было только первое оттепельное пятно на льду. Яд роскоши, которым Луизу поливали годами, всё ещё сидел глубоко.

Пьеса заставила людей задуматься, но пределом её нового образа пока оставалось очарование злодейки.

И если такая злодейка внезапно появится в невероятных драгоценностях, все начнут спрашивать: откуда они? кто сделал? где купить похожие?

Ненависть легко превращается в подражание, если её как следует подогреть завистью.

– Моя доля?

Раз уж реклама обещала взлететь, уступать бесплатно она не собиралась. Пьеса явно достаточно развлекала Арно, чтобы он захотел сохранить связь.

– Денежное вливание. Пять миллионов дерков.

– Двадцать.

Он едва заметно усмехнулся.

– Десять.

– Тридцать.

– Сумма почему-то растёт?

На его лбу появилась складка.

– Цена растёт прямо во время торгов. Альфредо, скажите, как идут продажи на наши показы?

Альфредо, выпрямившийся с привычной строгостью, вдруг замялся.

– Ах…

Одного этого звука хватило, чтобы понять: произошло нечто значительное.

– Полный разгром.

Луиза резко повернулась к нему.

– Вечерние места?

– Все даты. Все залы. Распродано полностью.

Повисла ошеломлённая тишина.

Огонь разгорелся быстрее, чем она мечтала.

Луиза крепко сжала губы, чтобы не выдать потрясение.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Вокруг уже роились догадки.

При таких продажах слухи были неизбежны.

– Однако эта выручка едва ли заметно уменьшит ваши внушительные долги, миледи.

Справедливое замечание.

Но впереди уже виднелись куда более светлые перспективы.

– Альфредо, принесите книгу её долгов.

Дворецкий быстро передал журнал графу, а тот протянул его Луизе.

Она молча пробежала глазами страницу, и лоб сам собой нахмурился.

Всё оказалось хуже, чем она думала.

Хотя чего ещё ожидать? Помимо расходов на театр, здесь были займы на сверкающие безделушки, разбитый в пьяной выходке дорогой фарфор, ежедневное проживание и питание.

Даже тот шоколад, который она ела?

Лицо Луизы едва заметно исказилось. Палец остановился на странной последней строке, хотя предыдущие пункты тоже выглядели всё безумнее.

Верхние записи ещё можно было принять. Излишества прежней Луизы требовали расплаты. Самозванка она или нет, долги всё равно висели на этом теле.

Но вчерашний жест слуги – сладкое утешение после изнурительного возвращения домой – тоже оказался занесён в счёт?

Грабёж среди бела дня.

– Вы намерены выжать из меня каждую крошку, граф?

Яд Арно Диенче к Луизе, похоже, не знал дна.

Она почувствовала странное разочарование.

И почему-то именно в этот миг его взгляд скользнул в сторону, а сам он негромко кашлянул, словно ему стало неловко.

– Кхм. Разве это не обычная статья расходов? Деньги сами себя не чеканят, миледи.

Логика была безупречна.

И подана с такой скупостью, что почти восхищала.

– Сначала закройте счёт, – продолжил Арно. – Направьте силы на постановку, а не на отвлекающие разговоры о расторжении.

– Расторжение как раз требует первоочередного внимания.

Он пропустил её слова мимо ушей.

– Ожерелье, блеск и ваше положение на сцене принесут тридцать миллионов дерков. «Уайт Фрайерз» всё равно заслуживал дополнительных вложений. Добавим ещё двадцать миллионов сверху. Итого пятьдесят.

По одному кивку Альфредо рядом с ней опустился тяжёлый мешок монет.

Луиза замолчала.

Пятьдесят миллионов дерков.

Сумма, за которую ушёл меч её деда.

Деньги, на которые она выкупила императорскую линию жизни, снова возникли перед глазами слишком отчётливо.

Судьба обладала отвратительным чувством юмора.

– Это тоже пойдёт в счёт погашения?

Она спросила спокойно, и Арно подтвердил без колебаний.

– Тридцать миллионов – моя доля, двадцать – вложение в постановку. И они тоже?

Он снова кивнул.

– Выручка от билетов уже достигла тридцати миллионов. Если вычесть двадцать на расходы, чистыми остаётся десять.

Расчёт щёлкнул в голове ясно и резко.

Тридцать миллионов дерков.

В этом мире обычному рабочему пришлось бы горбатиться десятилетие, чтобы увидеть такие деньги.

А она заработала их постановкой.

Театром.

В Корее она не смела бы даже мечтать о таких масштабах.

Здесь пьеса могла приносить состояние.

И странный поворот с переселением вдруг показался не только проклятием, но и чудовищно удачной возможностью.

Перед ней раскрывались дороги.

Независимость.

Свобода от злодеев, героев и навязанных ролей.

Луиза опустила лицо к тарелке и начала есть мясо с такой скоростью, будто от этого зависела жизнь.

Арно посмотрел на неё с лёгким недоумением.

– Топливо, – коротко объяснила она. – Нужно торопиться. Актёры ждут репетиции.

В воздухе повисла неловкая тишина.

Из окна кареты тянулась дорога, а в голове Луизы уже мчались планы.

Сегодня с ней ехал только Лео.

Странная пара.

Они направлялись в город – подгонять костюмы перед прогоном. Раз платье Джульетты пришлось шить заново, Ромео тоже заслуживал обновления.

Освободившиеся средства разожгли воображение.

Деньги открывали бесконечные возможности.

Будущим постановкам понадобятся новые механизмы, более надёжное освещение, сцена покрепче, декорации сложнее. Текущие показы пока не позволяли заняться серьёзной перестройкой, но «Уайт Фрайерз» уже требовал ухода: доски местами скрипели так, будто тайный шаг за кулисами мог закончиться падением в преисподнюю.

Главное задание тоже никуда не исчезло.

Собрать настоящих актёров.

Создать труппу.

Пробные прослушивания следовало объявить как можно скорее. Теперь, когда деньги пошли в кассу, можно было выращивать талант, а не вытаскивать на сцену случайных красавцев, найденных Руди в панике.

Нужны были лица, пригодные для погружения.

Но театр всё равно принадлежал актёру.

Хорошая режиссура может зажечь маяк, поднять среднего исполнителя почти до легенды, а слабого – удержать от катастрофы. Но если ключевые роли опираются на надёжную труппу, у сцены появляется глубина.

Временные люди Руди уже выдавали себя.

На репетициях это было особенно заметно: стоит чуть ослабить давление – и они расползаются.

Даже Лео Фиер оставался любителем.

Скоро, примерно через год, маркиз Бёрбедж должен был оказать ему поддержку и помочь взойти к рыцарскому званию. Нужно будет ускорить это развитие – взглядом, давлением, постановкой нужных обстоятельств.

Но для этого понадобится следующий сценарий.

И снова в паре с ним.

Харизма Лео закрывала его деревянные места, но этого мало.

– Ты.

Лео улыбнулся, нарушая тишину кареты.

Уже заскучал в холодной поездке?

В монологах он всё ещё спотыкается, стих выучен наполовину – после портного надо будет выбить из него это молотком. Добавить Ромео восторга, убрать взгляд потерявшегося человека, который внезапно забыл следующую строку.

Думает о разборе?

Разумеется.

– Вспоминаете наш поцелуй, госпожа?

Наглая собственность.

Карету резко тряхнуло.

Луиза качнулась и едва не упала на него, но сильная рука перехватила её и удержала.

Хороший рефлекс.

В ней даже мелькнула благодарность.

На одно короткое мгновение.

Потому что в следующий миг Лео потянул её ближе, и она оказалась почти у него на коленях.

Каков нахал.

Небольшой толчок дороги вдруг превратился в слишком интимную сцену.

– Притворные падения на раба – опасный способ ухаживания, госпожа.

Уголки его глаз насмешливо сузились, а янтарный взгляд открыто бросал вызов.

В оригинале о такой непредсказуемости не предупреждали.

Люк кареты распахнулся.

– Миледи, с колесом проблема. Дальше придётся пройти пешком.

Кучер замер.

Его глаза расширились.

Дверца всё ещё была приоткрыта, и толпа вокруг экипажа с гербом Диенче уже начинала перешёптываться, с жадным интересом глядя на картину: леди верхом на собственном невольнике.

Её…

Эта фигура.

Точно она.

Луиза Мессена.

Беспутная дворянка, снова попавшая в скандальное объятие прямо в карете.

Она стиснула зубы и поспешно выбралась наружу.

Нужно добраться до портного раньше, чем слухи обрушатся лавиной.

И тут к ней метнулась размытая фигурка.

– Простите!

Луиза успела закрыть глаза, ожидая удара.

Укол?

Столкновение?

Но боли не было.

Она приоткрыла веки.

Перед ней дрожал алый лепесток цветка.

– Ваше представление… оно было волшебным.

Луиза смотрела на него пустым взглядом.

Веснушки вокруг носа, дрожащая рука, смущённая попытка сделать подношение.

Сейчас?

Она нахмурилась, и лицо девушки тут же побледнело.

Рядом подала голос её спутница – примерно того же возраста, говорила легко, как давняя знакомая:

– Перестань, Элиза. О ней говорят, будто она людей ест.

Клевета достигла новых высот.

Внутри Луизы шевельнулся невольный смех.

Элиза попятилась и сбивчиво возразила:

– Я не видела, чтобы она кого-то ела. Зато видела её выход на сцену. Это было… невероятно.

Смущённая улыбка на её лице почему-то сбила Луизу с толку.

Образ Джульетты действительно прикрыл пятна на её репутации, но до искупления было ещё далеко.

Симпатия к Луизе?

Слишком резкий скачок.

По канону ей полагалось презрение. Толпа должна была судить хором, таков был первобытный закон.

Но глаза сильнее слухов.

И эта девушка доказывала это прямо сейчас.

Алый лепесток приковал взгляд.

– Простите, если я рассердила…

Она решила, что хмурый взгляд означает гнев, и уже собиралась отдёрнуть руку.

Луиза крепко перехватила цветок.

– Ты не слышала сплетен?

– Эм?

Холодный тон заставил девушку сжаться.

Луиза держала цветок двумя пальцами, подняв подбородок, и оценила его с видом человека, которому только что предложили безвкусную безделушку.

– Я принимаю только сияющие драгоценности.

– Ч-что…

Она чуть повернула кисть.

На губах появилась кривая усмешка.

– Но это подношение достойнее пустяков.

Луиза мягко коснулась цветком щеки Элизы.

Девушка застыла, а потом широко распахнула глаза.

– Сияние – это ты.

Румянец вспыхнул мгновенно: от места касания по щеке, к ушам, к шее.

Луиза сказала чистую правду.

У этой девушки была крепкая основа. Простое происхождение, смелые черты, которые просили более яркого цвета и точной работы. Не хрупкая прима, но актриса с живым полотном лица, которое можно раскрыть.

Её губы напоминали бутон розы.

После того поцелуя с Лео отвращение к прикосновениям будто немного отступило.

Луиза улыбнулась с искренним удовольствием.

– Правда очарована? Тогда приходи на пробы.

– На… пробы?

– Именно. Я собираю труппу. Тебе нужно будет время на подготовку, но материал есть.

Смысл тяжёлой работы, скрытый в этих словах, пролетел мимо девушки.

Позади что-то шумно грохнуло.

Лео напомнил:

– Нам пора. Прогон скоро начнётся.

А вокруг уже кипели сплетни.

Половина голосов звучала проклятиями, половина – почти в трансе.

– Сестрица… Возьми и меня…

Семена будущей труппы начинали прорастать толпами.

Луиза не ожидала, что прослушивания превратятся в такой ад.

И всё же удовлетворение поднималось в груди.

Она была довольна.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

– Почему ты каждый раз обвиняешь меня в том, что я тебя соблазняю? Может, для начала посмотришь на собственное поведение?

Лео перебирал безделушки в примерочной, пока с них снимали мерки. В его голосе звучала почти настоящая обида.

Луиза непонимающе склонила голову.

– Я ничего не делала, чтобы тебя соблазнить.

– А как это ещё называется?

– Удовлетворением публики.

Служащий закончил делать записи и исчез в общей суете. Костюмы для вечернего показа требовали внимания всех свободных рук. Луиза заплатила целое состояние, так что могла позволить себе немного вольности.

Когда комната опустела, её взгляд скользнул по выставленным на витрине сверкающим заколкам и шпилькам. Объяснение само сорвалось с губ:

– Артист живёт тем, что очаровывает зрителей. Это основа.

Звёзды ведь не звонят поклонникам бесплатно. Театр в этом смысле ближе к айдолам, чем к кинозвёздам: актёры и публика дышат одним воздухом, находятся рядом, ловят реакции друг друга. Эта связь питает каждый жест.

Лео посмотрел на украшение в её руке и неожиданно осторожно спросил:

– Оно вам нравится?

– Очень.

– Хотите, я куплю?

Она посмотрела на него с искренним недоверием.

– Ты?

Смех вырвался сам собой.

Лео нахмурился.

– Больно, между прочим.

На мгновение повисла тишина.

Луиза внутренне поморщилась. Какая небрежная шпилька в адрес человека, которому однажды суждено сесть на трон.

– Доходов моего театра вполне хватит на такие мелочи, господин Лео.

– Раб, который покупает подарок собственной хозяйке? Жалкое зрелище.

От таких слов где-нибудь в могиле должен был перевернуться великий бунтарь.

Луиза подозвала продавца.

– Заверните вот это.

Она выбрала с полки роскошную шпильку в виде цветка. Дорогую, изящную – и совершенно неподходящую ей самой. Впрочем, для её цели это не имело значения.

Передав свёрток Лео, она кивнула в его сторону.

– Платит он.

Лео уставился на неё, явно не понимая, почему она отвергла его подарок, а теперь заставляет оплатить покупку. Но спорить не стал.

Похоже, он действительно приготовился потратиться.

Так или иначе, задача была выполнена.

– Оставь себе.

– Мне? Это? Госпожа, кем вы меня представляете?

– Не сейчас. Сохрани для девушки, которая когда-нибудь украдёт твоё сердце.

Например, для Элены Бёрбедж.

Через полтора года дом Бёрбедж должен будет укрыть Лео Фиера. Маркиз приблизит его к императорской службе, посвятит в рыцари и тем самым откроет ему путь во дворец. Преданность Элены сыграет здесь решающую роль: любимая дочь сумеет склонить отца к опасному риску, даже если этот риск будет пахнуть мятежом.

Красота Лео, как он сам любил напоминать, всю жизнь была его капиталом.

Вот только этот беспечный герой неизменно проваливал всё, что касалось любви. Он отвергал чувства героини, отказывался от её помощи и снова и снова доводил ситуацию до беды.

– Однажды появится женщина, которая тебя по-настоящему увлечёт. Добейся её до конца. И, что бы ни случилось, слушай её желания.

Луиза посмотрела на него строже.

Нужно было вбить хоть немного здравого смысла в этого прирождённого обольстителя, который рядом со своей настоящей парой внезапно превращался в ходячую катастрофу.

Лео опустил взгляд на шпильку.

Выражение лица стало пустым.

– Вы отдаёте это ради меня?

Голос прозвучал странно.

Он наконец-то услышал совет?

Не успела Луиза ухватиться за эту мысль, как Лео поднял подбородок и снова ослепительно улыбнулся.

– Хорошо. Тогда ваша очередь, госпожа.

И небрежно протянул украшение обратно.

Этот парень не поддавался никакой логике. Книжная мудрость, добытая знанием сюжета, пропала впустую.

Луиза, раздражённо выдохнув, направилась к выходу. Время было переходить к костюмам.

Но тут начался хаос.

За стеклом появилась строгая женщина и, заметив Луизу, смерила её тяжёлым взглядом. Тёмные волосы были убраны наверх, чёрное платье сидело безупречно и сурово.

Что-то в этом лице задевало память.

Дверь распахнулась.

– Луиза Мессена. Теперь ты даже родственников не приветствуешь?

Понимание пришло мгновенно.

Тётка Луизы.

То самое лицо с аукциона – восторженная покупательница главного поместья Мессены, которая ликовала так, будто наконец-то выиграла собственную войну.

«Отец презирал меня за боковую ветвь, но теперь сердце рода моё!»

Кэтрин Херотия.

Родственница Мессены по боковой линии и одна из тех, кто помог устроить падение герцогства. Она втянула в эту историю торговцев Херотии и даже деда Луизы, наращивая долги вокруг рушащегося дома. Теперь граф Херотия держался ближе к императорской милости и заново собирал власть.

А когда чистки коснутся окружения императора, Херотия спокойно ускользнёт за море.

Луиза же погибнет.

Достойная ненависти злодейка.

И всё же в ней могла быть польза.

– Здравствуйте, тётушка. Давно не виделись.

Завершив оценку, Луиза сделала безупречный реверанс – тот самый, отточенный до блеска во время дорогих европейских поездок прежней хозяйки тела.

– Разумеется. Ты была слишком занята тем, что пятнала имя Мессены, чтобы вспоминать родню.

– Вы об аукционе? Но там вы трудились усерднее всех. Даже слуг подгоняли: «Берите быстрее, пока дёшево». Я видела.

Вопрос прозвучал ровно.

Лицо Кэтрин исказилось. Она резко сменила направление удара:

– Только об аукционе речь? А скандал с театром? С этим актёром? Да ещё в любимом месте твоего покойного отца! Незамужняя девушка вторгается в дом жениха и вытворяет такое. Ни стыда, ни приличий!

– Ах, это. Верно.

Луиза спокойно склонила голову.

– Была занята, да.

Её взгляд мельком скользнул к Лео, стоявшему позади.

«Подыграй».

Золотые глаза Лео остановились на Кэтрин с прикрытой, но ощутимой напряжённостью.

Он тоже её узнал?

Союзница Каллинана не могла не вызывать в нём ярости.

Луиза притянула Лео ближе и улыбнулась с почти победным блеском, демонстрируя свой «трофей».

– Разве он не великолепен? Моё последнее приобретение.

– Ч-что?!

Кэтрин уставилась на него. Под шоком в её глазах мелькнула радость.

Она рассчитывала унаследовать всё после смерти брата, но дед выбрал Луизу. Зависть грызла Кэтрин годами и толкнула её на отчаянную охоту за главным поместьем.

Теперь же её забавляли глупые прихоти избранной наследницы.

Искажённая душа.

– Неудивительно, что отец ошибся с наследницей. Слепо поддерживать такую дурочку…

– Дурочку?

До падения герцогства ни одна боковая ветвь не посмела бы так назвать наследницу герцога.

Сила исчезла – и слова потекли свободнее.

Настоящая Луиза пришла бы в ярость, устроила скандал и сама дала бы пищу новым слухам.

Но это был не её стиль.

– Такие мальчики – чистое золото. Продажи билетов взлетели. Я быстро восстановлю состояние.

Улыбка сияла ослепительно.

Лео смотрел на неё сбоку, но Луиза проигнорировала этот взгляд.

Кэтрин рассмеялась пусто и неприятно.

– Ты изменилась. Раньше не была такой… оживлённой.

В её глазах мелькнул расчёт.

– Голова совсем ушла в фантазии. Герцогство рухнуло по твоей вине, а ты всё о мужчинах.

С притворной заботой она провела рукой по щеке Луизы.

Отвращение ударило мгновенно.

Это касание пересекло границу.

– Бедная моя наивная племянница. Кстати, скоро в главном поместье Мессены будет большой приём.

Предсказуемо.

В оригинале так и было: купив поместье, Кэтрин устраивала балы, чтобы похвастаться новым положением, хотя настоящего статуса ей всё ещё не хватало. Ей требовалось заманить женихов для дочери.

Луиза как приманка подходила идеально.

– Там будут красивые мужчины?

– Много. Приглашение тебе обеспечено.

Кэтрин говорила великодушно, но в глазах уже захлопывалась ловушка.

Она думала, что поймала Луизу.

На самом деле зацепила куда глубже.

Там должен был появиться один актёрский материал, который Луизу очень интересовал.

– Можешь привести жениха… или этого актёрского питомца. Устроишь представление. Граф Арно всё равно слишком скучен.

Прямая замена жениха на «питомца».

План унижения был очевиден.

Прекрасно.

Идеальная площадка, чтобы показать её видение перед нужным человеком.

Луиза изобразила лёгкое колебание.

– Наверное, мне понадобится платье. Выплат ещё не было, денег сейчас маловато. Без платья не будет и представления…

– Что?

– Тогда, пожалуй, не пойду…

– Я оплачу!

Кэтрин выпалила это слишком резко. Отчаяние было почти осязаемым.

Слухи о театре уже расползлись далеко.

Луиза надела жалостливое выражение.

– И костюм Ромео здесь тоже…

– Его тоже!

Лео мягко обнял её за талию, прервав торг.

– Помощь мадам кажется не слишком разумной. Похоже, её собственная казна напряжена.

Он встретился взглядом с Кэтрин.

– Разве не так?

Смелая насмешка.

Он подыграл идеально: заметил её попытку выманить выгоду, уловил ритм сцены и повторил нужную интонацию. Взгляд перед ударной репликой, внимание публики на том, кто произносит финал, – почти мастерски.

Кэтрин нахмурилась.

– Я всё оплачу. У Херотии есть прочная опора, в отличие от Мессены.

Прочная опора.

Луиза внутренне усмехнулась.

Скоро треснет.

Костюмы были обеспечены.

Победа.

****

В театр они приехали с опозданием, и актёры, как Луиза и ожидала, ещё не собрались полностью.

Кроме одного.

– Бенволио?

Розоволосый актёр сидел, сгорбившись над текстом, и сосредоточенно шевелил губами. Мягкие черты лица были полны серьёзности.

Его настоящее имя почему-то выскользнуло из памяти.

Он вздрогнул так, что едва не опрокинулся назад.

– А-а! М-миледи! Простите! Я просто пришёл на раннюю репетицию… я не прятался!

– Вообще-то это я опоздала.

Остальные ещё хуже.

Луиза, с лёгким недоумением наблюдая за его румянцем, села.

Он несколько раз беззвучно открыл рот, а потом вдруг выпалил:

– Э-э… пожалуйста, будьте со мной строже!

Повисла ошеломлённая пауза.

Рядом раздался холодный вздох.

– Какая дерзость. Прикажете его убрать?

В голосе Лео звенел лёд.

Верно.

Будущий мастер меча.

Напоминание испортило настроение.

– Стоять. Замены нет – спектакль развалится.

– И-и! Я не это имел в виду! Я… я хочу научиться играть!

Кто вообще так выражается?

Лицо Луизы стало ещё мрачнее.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Его дерзкое честолюбие звучало почти как вызов: он хотел идти путём настоящего актёра.

И всё же одного желания было мало. Сейчас всё решала игра – способность не просто произнести реплику, а вложить в неё такую же самоотдачу, с какой она сама выходила на сцену.

Бенволио, похоже, тоже это понимал и упрямо убеждал себя, что стремится именно к этому.

Во время репетиций он никак не мог ухватить суть своего персонажа, и Луизе пришлось самой показать, как должна звучать нужная сцена. Этот миг, она чувствовала, засел у него в памяти глубже, чем все объяснения.

Собственные способности Луизы тоже строились не на ослепительном даре, а на прочном ремесле.

Такие актёры надёжно держат второй план, вытягивают чужие провалы, помогают сцене не развалиться. На подмостках им всегда найдётся место, но в кино их чаще отодвигают к краю кадра, подальше от афиш, крупных планов и главного света.

Это была её сила – крепкая основа.

Агентства охотно собирали подобных исполнителей в удобные ансамбли: они работали стабильно, не требовали невозможного и закрывали пробелы там, где звёзды не справлялись.

На таком фундаменте можно было построить долгую карьеру, но для настоящей славы требовалось больше: выверенный образ, узнаваемая техника и врождённый дар.

А дар слишком часто начинался с лица.

Голос можно поставить. Интонации – выучить. Манеру речи, ритм фразы, выразительные паузы – выковать изнурительными упражнениями.

Но с лицом всё иначе. Есть черты, которые хранят историю даже в покое; стоит им дрогнуть – и зритель уже видит за ними добродетель, порок, боль, соблазн или тайну. Такие лица словно созданы для крупного плана.

Ни резец, ни нож не способны быстро сотворить подобное. Это преимущество даётся от рождения.

Прежнее очарование Син Гырим было милым, даже трогательным, но не тянуло на героиню первого ряда. Нынешний же облик почти касался совершенства. В нём чувствовалась беспощадная антагонистка, но при желании это лицо могло раскрыться и иначе – стать лицом неоднозначной главной героини, порочной, опасной, но такой живой, что зритель против воли начинал ей сочувствовать.

С таким лицом можно было претендовать на заглавные партии в подходящих постановках. Появиться на афише – вполне. Вытянуть сольный проект – едва ли.

К тому же в Луизе не было жажды затмевать всех вокруг. Игра интересовала её как инструмент: она заполняла пустоты, которые оставляли чужие ошибки, и помогала направлять сцену туда, куда нужно. А вот режиссура зажигала в ней настоящее чувство – глубокое, честное, почти болезненное.

И всё же Луиза знала: иногда даже режиссёры, однажды соприкоснувшись с подмостками, попадали под власть сцены. Среди её прежних коллег такие тоже находились. Поэтому, взглянув на Бенволио, она спросила не праздно:

– Театр так тебя околдовал?

Он задумчиво прикусил губу.

– Аплодисменты по ночам не дают мне уснуть, – признался Бенволио.

Смущённая краска легла на его лицо, и Луиза невольно смягчилась.

Внешность не позволяла ему легко выбраться за пределы надёжного второго плана. До главных ролей таким актёрам приходилось идти годами, терпеливо наращивая опыт и огранку. Сырого таланта в нём пока было немного; большую часть пустот закрывали её наставления.

Без этой помощи юноше с такими данными, да ещё и на самом начале пути, грозили бы долгие годы безвестной работы где-нибудь на задворках кино.

Но ему повезло.

Рядом оказалась она.

– Грубая огранка только начинается, – сказала Луиза.

Бенволио растерянно моргнул.

До её торжественного появления на приёме оставался всего месяц. Там она собиралась представить короткую сценическую пьесу – небольшую по форме, но крайне важную по значению.

Это был не просто номер для развлечения гостей, а смотр перед людьми, чьё мнение могло открыть или закрыть двери.

Проблема заключалась в том, что среди её актёров почти никто, кроме неё самой, не мог по-настоящему удержать придирчивый взгляд элиты. Но актёров вдохновляет не текст. Их зажигает мастерство партнёра.

Даже безвестный исполнитель способен стать любимцем публики, если его присутствие на сцене обладает магнитом. Театр живёт этим взаимным притяжением.

«Ромео и Джульетта» сработала прежде всего за счёт режиссёрского видения. Там постановка вела актёров, сглаживала слабые места, прятала неровности подачи.

Но пьеса для приёма требовала совсем другого: дуэта без прикрас, без декораций, без подсказок и театральных иллюзий. Только двое, чистое напряжение между ними, дыхание в унисон и доверие, которое нельзя подделать.

Именно там станет видно, есть ли у труппы будущее.

Луиза какое-то время молча оценивала Бенволио, пытаясь понять, хватит ли в нём голода до этого огня. Затем сказала:

– Впереди изнурительная базовая подготовка. Выдержишь – получишь место.

Он застыл.

– Место?.. В труппе?

– А ты думал, это была мимолётная прихоть?

Бенволио промолчал, и этого молчания оказалось достаточно.

Разумеется. Со стороны всё и правда могло выглядеть как очередная прихоть патронессы Луизы. Она собрала актёров, поставила спектакль, развлеклась – и вот-вот должна была потерять интерес.

Только он ошибался.

С этого дня репетиции втиснулись во все свободные щели: до спектакля, после занавеса, между короткими передышками. Когда Бенволио понял масштаб предстоящей работы, ужас буквально выпил краску с его лица.

Луиза перевела взгляд на Лео.

– Ты тоже участвуешь.

– Приглашение добралось и до меня?

Она улыбнулась им обоим с таким теплом, что это почти звучало как приговор.

Их судьба была решена.

Деревянные чтецы должны были стать живыми людьми на сцене – дышащими, чувствующими, способными ранить зрителя одним взглядом.

Следующий месяц превратился в безумие.

«Ромео и Джульетта» взорвала столицу. Залы заполнялись до отказа, билеты исчезали мгновенно, перекупщики взвинчивали цены, а у выхода из артистических каждый вечер собиралась толпа.

– Леди, взгляните сюда!

– Джульетта, сюда!

Дорога к карете превращалась в короткую битву: поклонники тянули руки, пытались поймать её взгляд, коснуться пальцев, сказать хоть слово. Постепенно эти прикосновения перестали пугать так сильно. В толпе было неожиданно много женщин, и их восторг казался мягче, безопаснее.

Мужское внимание всё ещё неприятно задевало старые воспоминания о Син Сонхёне. А вот женское обожание смущало и озадачивало. Луиза не сразу поняла, что восхищение может быть таким шумным, почти яростным, но при этом не хищным.

Впрочем, среди поклонниц встречались не только преданные зрительницы.

– Герцогская шлюха!

Тухлое яйцо разбилось о её макушку.

– Вы в порядке?

Лео мгновенно отбил следующий бросок и направил её к экипажу, заслоняя собой от толпы. На его лице проступила тревога – резкая, настоящая, почти злая.

– Любопытно, – пробормотала Луиза, и уголки её губ едва заметно дрогнули.

В этом была вся она.

Лео смотрел на неё так, будто не мог решить, восхищаться или ужасаться.

А Луиза и правда находила случившееся любопытным. Такая лютая ненависть означала, что где-то рядом существует столь же яростное обожание. Раньше, когда её презирали почти все, нападать на неё подобным образом не имело смысла. Всеобщая ненависть не нуждалась в демонстрации.

Теперь всё изменилось.

Лео сжал губы. Его взгляд дрогнул, но вскоре тревогу вытеснило привычное озорство.

– Оптимизм вам к лицу.

– Твоя хватка…

– Я сдерживаюсь.

– Безопасность превыше всего.

– Иначе я рискую рассыпаться.

Он явно хотел спросить больше, но промолчал. Вместо этого сосредоточенно оттирал пятно с её платья, и в этой мрачной старательности было больше заботы, чем в любых красивых словах.

За месяц Лео изменился сильнее, чем она ожидала.

Знатные дамы таяли под его отточенными улыбками. Его бунтарство никуда не исчезло, но теперь скрывалось под галантной выправкой, делая обаяние только острее. Услуги, приглашения, обещания скорых встреч – всё само ложилось ему в руки.

Он отвечал легко, кивал изящно и держался так непринуждённо, будто вырос среди салонов и вееров.

Эта лёгкость заставила Луизу однажды спросить:

– Откуда у тебя такое обаяние?

– Следую вашей мудрости, – невинно ответил Лео. – Прислушиваюсь к женщинам, которые выказывают мне расположение.

Луиза нахмурилась.

– К моей мудрости?

– Вы говорили, что восхищение зрителей питает ремесло. Вот я и позволяю ему направлять меня.

Он улыбнулся так чисто, что Луизу кольнула тревога. Кажется, её влияние пустило корни глубже, чем она рассчитывала.

Когда толпа наконец осталась позади, карета повернула обратно к театру.

Бенволио ждал их уже там. Костюм он успел сбросить только наполовину, зато щёки набил едой так, будто готовился к осаде.

– Присоединитесь? – спросил он с полным ртом.

– Откажусь.

Его худощавое сложение никак не вязалось с количеством пищи, которое он поглощал.

– О диете можешь не тревожиться, – заметила Луиза.

– Тогда начинаем? – Бенволио страдальчески вздохнул. – Усталость уже валит с ног.

Но усталость никого не освобождала.

Их рутина была проста и беспощадна: голос, фразировка, дыхание, чувство. Основа за основой, слой за слоем.

Сначала – диафрагма. Тело нужно было приучить брать звук не из горла, а из глубины, из самого нутра. Старую, грубую задержку дыхания Луиза заменила более щадящим методом: расслабить горло, поднять ноги, заставить живот включиться сам и только потом произносить строки.

Даже с этим послаблением Бенволио корчился так, будто находился на грани смерти. Лео держался лучше. Усталость проступала и у него, но осанка сохранялась, а живости пока хватало с избытком.

– Выносливость куёт актёров, – сказала Луиза. – С завтрашнего дня утренние упражнения обязательны.

В ответ донеслось низкое, обречённое бурчание.

После дыхания начиналась фразировка. Разные языки требовали разного ритма: корейская речь резко опускала последние ноты, другие языки играли подъёмами и падениями, позволяя передавать сразу несколько слоёв смысла.

Здесь не было места пустой красивости. Каждая интонация должна была работать.

Именно эти базовые инструменты превращали деревянных чтецов в людей, способных говорить со сцены так, чтобы им верили.

Но техника давала только форму.

Глубина требовала чувства.

А чувство быстрее всего отзывалось на память.

– Отец, простишь ли ты?.. – начал Бенволио.

– Хватит, – оборвала Луиза.

Он понял сюжет разумом, но сердце так и осталось в стороне. Реплика звучала правильно, однако была пустой.

Луиза посмотрела на него внимательнее и спросила уже другим тоном:

– Вспомни, как умер твой отец. Какие были его последние слова?

Бенволио замолчал.

Пауза затянулась, и в ней впервые появилось что-то настоящее.

– Лавка разорилась ещё до его смерти, – наконец сказал он. – Прощания не было. Он тогда хотел только…

– Продолжай.

– Встретить эту дьяволицу. И убить её.

По коже пробежал холод.

Самым страшным оказалось не содержание слов, а то, как он их произнёс. Без крика. Без дрожи. Без привычной юношеской горячности. В нём не было ярости – только голая, прямолинейная правда.

И эта правда ударила сильнее любой театральной вспышки.

При всей своей взбалмошности Бенволио обладал редчайшим актёрским достоинством: грубой, неподдельной искренностью.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Скандал разнёс герцогство, словно ударная волна, и имя Луизы Мессены теперь не сходило с уст его жителей.

За обеденными столами, у очагов, в лавках и гостиных родня с упоением разбирала её очередное воображаемое злодеяние.

Слухи рисовали Луизу бессердечной чудовищной женщиной и плодили такие небылицы, что, появись завтра сплетня о роге на её щеке, многие поверили бы без колебаний.

Семейство Каттеров не стало исключением.

Глава семьи держал один из самых заметных постоялых дворов в округе, а потому считал себя человеком осведомлённым. Через его зал проходили купцы, слуги, возчики, мелкие дворяне, бродячие артисты – и каждый приносил новую версию чужого падения.

– Молодёжь нынче совсем растеряла рассудок, – ворчал он за ужином, обращаясь к домашним. – Только представьте: целые толпы. Девушки вроде тебя, Эдит, бегут на это представление!

Речь шла о новой постановке «Ромео и Джульетты» в театре «Уайт Фрайерз».

Эдит как раз поднесла ко рту ложку картофельной похлёбки и тут же поперхнулась.

– Кха! Кха!

– Ты в порядке? – встревожился отец.

– Просто удивилась, – с трудом выдавила она. – Люди и правда платят деньги, чтобы увидеть такую тираншу на сцене.

Эдит была старшей из детей Каттеров и, по сути, главной надеждой семьи. Их простое происхождение сглаживали торговые связи и достаток: она носила добротную свежую ткань, аккуратно заплетала волосы и держалась с той сдержанной уверенностью, которую даёт не знатность, а устойчивое положение.

Только положение это теперь шаталось.

Крах герцогства подрезал купеческие потоки, и постоялый двор Каттеров опустел почти наполовину. Доходы рухнули, отец быстро сдавал, и девятнадцатилетней наследнице пришлось взяться за дела всерьёз: следить за комнатами, кухней, закупками, гостями, счетами и настроением слуг.

Сейчас она спокойно промокнула губы полотняной салфеткой.

Внешне – безупречное самообладание.

Внутри – настоящая буря.

Потому что больше всего на свете Эдит сейчас хотела попасть именно на тот спектакль. Вместе с Элизой. И, кажется, сегодня они обсуждали это уже в седьмой раз.

«Прости, отец», – мысленно прошептала она.

– Из-за её безумия страдает наш хлеб, – продолжал сокрушаться Каттер. – Комнаты пустуют, купцы объезжают дороги, люди боятся лишний раз сунуться в герцогство.

– Возможно, не стоит винить во всём только её, – осторожно заметила Эдит. – Разве двадцатидвухлетняя девушка могла в одиночку обрушить страну, которая гнила целое десятилетие?

Имперские интриги ловко назначили юную аристократку удобной мишенью и свалили на неё всё падение герцогства. Эти слова уже почти сорвались у Эдит с языка, но отец перебил её раньше.

– Эдит, эта пьеса совсем заморочила тебе голову.

– Что? Да нет же, клянусь! – вспыхнула она и от неожиданности выронила ложку.

Каттер устало выдохнул.

– Молодёжь слепа. Говорят, она теперь водится с императором. И со старым, и с тем первым принцем-узурпатором, чтоб ему пусто было.

Эдит подавила беззвучный стон.

Годы за стойкой постоялого двора приучили отца слушать любые истории, но не научили отделять правду от мусора. Он слышал слишком много слухов и слишком охотно проглатывал их целиком.

– Мне пора, – объявила она, прежде чем разговор успел увязнуть глубже. – Элиза ждёт у книжной лавки.

Она поднялась. Воздух за столом ощутимо сгустился, но лицо Каттера неожиданно смягчилось.

– Ладно, беги. Ах да, в субботу приедет Питер.

При одном этом имени Эдит едва не скривилась.

Питер поставлял их постоялому двору стеклянную утварь по семейной договорённости. Он был старше неё на пятнадцать лет и всякий раз смотрел на неё из-за стола так, словно уже примерял к себе права будущего мужа.

До недавнего времени Эдит просто отмахивалась. Но болезнь отца и разговоры о наследстве делали это имя всё опаснее.

– Я поняла, отец. Я пошла.

Резко выдохнув, она выскользнула из дома.

– На этих выходных мы обязаны пойти снова! – защебетала Элиза едва они встретились.

Она уже давно и безнадёжно влюбилась в «Ромео и Джульетту». Какой-то знакомый обещал достать лишние места, и теперь Элиза сияла так, будто ей предложили не билеты, а ключи от королевской сокровищницы.

– Их разберут за минуты, так что нужно хватать сразу. Только мы вдвоём! Ну пожалуйста!

Настроение Эдит всё ещё было испорчено разговором о Питере, и Элиза, стоило ей услышать имя, тут же подхватила её мрачность. До театра «Уайт Фрайерз» они дошли, успев разобрать Питера на все возможные недостатки и добавить несколько новых.

У входа уже змеилась плотная очередь. Женщины занимали лучшие места заранее, переговаривались, смеялись, поправляли ленты и шали, но в их оживлении чувствовалась почти боевая решимость.

– Проклятье, опять опоздали, – пробормотала Элиза.

Она ходила на спектакль на пару раз больше Эдит. Собственно, именно она и затащила её на первый показ.

Поначалу сопротивление казалось Эдит совершенно естественным. С какой стати платить деньги за провал опальной герцогини?

Жизнь при постоялом дворе успела познакомить её с бесконечной чередой бродячих актёров.

Сценки во дворе гостиницы сливались в одно пёстрое пятно: эпические воины, продажные вельможи, великие романы, громкие клятвы, бутафорские смерти. Сюжеты были просты до примитивности, зато наигрыша хватало с избытком.

В детстве Эдит замирала от восторга, когда во дворе звенели деревянные мечи и злодей картинно падал на колени. Но с возрастом волшебство истаяло.

Театр стал казаться пустым шумом, набором привычных жестов и громких голосов. Бесчисленные представления отточили её взгляд, и пробить эту усталую насмотренность оказалось почти невозможно.

За все годы это удалось лишь одному актёру.

Мольер Уайт царил на подмостках «Уайт Фрайерз» так, будто театр был создан для него одного. В девятнадцать он вспыхнул в свете рампы и почти мгновенно покорил публику.

Двух вечеров хватило, чтобы за ним закрепилась слава главной звезды, а по городу пошли слухи, будто даже королевские особы следят за его игрой из тени лож.

Эдит тогда не жалела монет на лучшие места и снова и снова приводила родных, чтобы разделить с ними этот восторг. В Мольере была грубая, неоспоримая сила дара, и она держала зрителя крепче любых декораций.

В двадцать два он ушёл со сцены.

С тех пор никто не зажигал в ней такого огня.

А потом появилась Луиза.

Сначала Эдит, как и все, видела в ней воплощение безумия. Капризная герцогская дочь, которая издевается над кормилицей, ядовито улыбается старшим, заигрывает с наследниками враждующих домов, крадёт жениха у собственной кузины и бунтует против родительской воли.

Но на сцене от неё исходила такая жизненная мощь, что презрение треснуло уже в первый вечер.

Ярость Джульетты и её потери затянули Эдит глубже, чем она ожидала. В этом четырнадцатилетнем пламени – наивном, дерзком, отчаянном – отзывалось что-то слишком личное.

Джульетта ошибалась, бросалась вперёд, спорила со взрослыми, хваталась за любовь обеими руками, будто только так могла доказать, что принадлежит самой себе.

Эдит же шаг за шагом приближалась к сетям Питера.

Обречённый роман вдруг стал зеркалом.

Когда опустился финальный занавес, она ещё долго не могла выбраться из нахлынувших чувств.

– На втором показе свет поставили иначе, – восторженно щебетала Элиза после спектакля. – Капулетти сияли алым, Монтекки – сапфировым. Ты ведь пересмотрела кучу театра. Видела раньше что-нибудь подобное? Для меня это впервые!

Эдит молчала.

Обычно она легко находила, к чему придраться: где актёр переиграл, где сцена затянута, где жест оказался пустым. Но теперь привычные колкости растворились. Чувств было слишком много, а рассудок отказывался выносить простой приговор.

Возвращение стало неизбежным.

Седьмой просмотр затянул её почти без сопротивления. Казалось бы, знакомый сюжет должен был исчерпать себя ещё в первый раз, но каждый новый показ раскрывался иначе.

Менялись остроты кормилицы, вспыхивали новые интонации, ритм сцен едва заметно смещался, и ветераны труппы подхватывали перемены Джульетты так естественно, будто все они дышали одним воздухом.

Даже платья говорили по-разному. В один вечер алый цвет делал Луизу живым пламенем Капулетти, и на её фигуре этот оттенок сиял почти опасно.

В багрянце она казалась ещё ярче, ещё неотразимее; глаза отражали огонь, а сапфировая цепь на шее оживала настоящей драгоценной глубиной.

После этого знать бросилась к ювелирам за похожими украшениями. Тщеславные глупцы щеголяли ледяной синевой, бесконечно далёкой от того живого блеска.

Эдит и сама ловила себя на том, что жаждет такой же искры – не столько украшения, сколько связи с Джульеттой.

Потому что возвращаться стоило ради неё одной.

Мужские роли меркли рядом с её глубиной. Красивые лица, правильные позы, выученные реплики – всё это казалось пустым, если за ним не горела душа. Красота без ремесла и внутреннего огня пропадала даром.

Но на седьмом просмотре Эдит неожиданно заметила Бенволио.

Раньше он оставался для неё кроткой тенью второго плана. Мягкий юноша с розовыми волосами, будто созданными для робости и осторожных страхов. Она почти не задерживала на нём взгляд.

Теперь же в нём что-то изменилось.

Роль вдруг зазвучала грубее, честнее, прямее. В его фразах появились неровные края, но именно они делали слова живыми.

– Неужели страсть и правда замораживает мгновения? Может, часов здесь вовсе не существует?

По залу прокатилась волна смеха.

Эдит невольно улыбнулась.

Бенволио растерянно скользнул взглядом по рядам. В широко раскрытых глазах мелькнул испуг: над ним смеялись или принимали его игру?

Но Генри понял правду.

Смех был не насмешкой, а признанием. Зал впервые ответил не Джульетте, не постановке, не чужому блеску – ему.

И Эдит молча отдала ему свой голос.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

На упражнении по эмоциональной памяти Генри всё-таки признался: на смертном одре отец приказал ему, едва встретив дерзкую аристократку, без промедления сразить её.

Луиза выслушала молча, а затем задала вопрос – простой, но острый, как тонкое лезвие.

– И что же тебя остановило?

Генри растерянно моргнул.

– Вы имеете в виду… почему я вас не убил?

– Именно. Разве это не был его последний наказ?

– Ну… был, конечно, но…

– Говори правду. Почему ты сдержался?

Он замялся.

Если уж вытаскивать наружу самую сердцевину, ответ оказывался до смешного простым.

– А какой в этом прок?

Между ними повисла тишина.

По правде говоря, насилие всегда было ему неприятно. Когда-то Генри действительно люто ненавидел Луизу, но её смерть ничего бы не изменила в его собственной жизни. Риск был огромен, выгоды – никакой.

– Договаривай, – резко велела она.

Этот короткий толчок сорвал с языка то, что он ни за что не сказал бы по доброй воле.

– Вы просто не стоите таких усилий!

Он пожалел об этом в ту же секунду.

Сказано было немыслимое.

Генри похолодел, уверенный, что сейчас она прикажет его прикончить. Тело предательски задрожало.

Но Луиза не разгневалась. Напротив, её лицо смягчилось, а на губах появилась довольная, почти тёплая улыбка.

– Прекрасно. Вот он – настоящий ты, спрятанный под кроткой личиной. Вылезай наружу целиком. Только так ты сможешь сыграть себя настоящего.

В её голосе не было ни капли ярости. Только удовлетворение человека, который наконец нащупал скрытую жилу.

Его собственная игра.

Его уникальный Бенволио.

Слова Луизы всегда звучали так, будто за ними прятался смысл, до которого Генри ещё не дорос. Но когда зрители рассмеялись в ответ на его реплику, он впервые почувствовал: возможно, она действительно видит дальше него.

Наверное, именно этот странный трепет и подтолкнул его к перелому.

Под палящим светом софитов Меркуцио бросил свою реплику:

– Ромео исчез на всю ночь?

Генри знал эти слова наизусть. Бесконечные прогоны впечатали их в тело, в дыхание, в самую память мышц. Пот стекал по спине, жар софитов жёг лицо, усталость уже подтачивала края сознания, но ответ он произнёс так, будто слышал вопрос впервые.

И в этот миг всё сдвинулось.

Напротив него стоял уже не актёр, а настоящий Меркуцио – главный насмешник среди Монтекки, шумный, дерзкий, пропитанный родовой ненавистью к Капулетти. В его взгляде холодела опасность взрывного юнца, которому достаточно искры, чтобы ринуться в драку.

А Генри вдруг оказался Бенволио.

Не просто произносил его слова – жил в нём.

Верона вокруг перестала быть декорацией. Тёмные закоулки, горячая кровь, гордость домов, глупая юношеская бравада – всё стало настоящим. И в этом мире Бенволио хотел скрыть тайную связь Ромео с Капулетти вовсе не из романтического восторга. Он хотел остановить новую бойню.

Потому что всё это было бессмысленно.

Эта усталая, почти циничная мысль поднялась из глубины, и фраза, прежде сидевшая на нём чужим костюмом, легла вдруг безупречно.

– Понятия не имею.

– Гулял до зари? И ты ни сном ни духом?

– Он не возвращался. Я спрашивал у слуг.

Ложь саднила изнутри. Бенволио скрывал вылазку Ромео к Капулетти, и от этого в груди неприятно скребло. Даже ответив, он невольно всмотрелся в лицо Меркуцио.

Вдруг тот заметил обман?

Бенволио быстро перевёл разговор:

– Ромео получил вызов на дуэль от Тибальта.

Меркуцио тут же ухватился за эту приманку, и напряжение в Генри слегка отпустило.

И тогда он ощутил зал.

Не как шумную массу за рампой, а как единое дыхание. Облегчение зрителей совпало с его собственным, будто невидимая волна прошла сквозь ряды и ударила прямо в грудь.

Странная гармония.

Почему чужие чувства так легко проникали в него?

По коже пробежал холодок.

Генри поймал дыхание толпы – и сам задышал в такт.

После этого отдельные мгновения начали растворяться.

Он видел Верону до последнего тёмного угла. Скупые реплики Бенволио требовали не громкости, а постоянного присутствия. Слова Ромео отзывались настоящей болью. Реплики Меркуцио высекали из него живую реакцию.

Сначала пришёл страх. За ним – ледяное предчувствие беды. А потом, когда Меркуцио пал у него на глазах, горе разлилось так стремительно, что Генри не успел защититься.

Слёзы выступили сами.

Одна капля скатилась по щеке.

– Меркуцио…

Эта боль вдруг стала похожа на смерть отца – не смыслом, не любовью, а самой рвущейся нитью родства.

«Отец… живи».

Генри никогда не чувствовал к отцу нежной привязанности. Для него тот был воплощением хаоса: жестокий, пьяный, вечно готовый к драке. Разум отказывался понимать, почему потеря такого человека всё равно могла болеть так глубоко.

Но боль была.

И теперь она соединилась с Меркуцио.

«Держись».

Пока эта мольба ещё звенела внутри, тёплая капля упала ему на ладонь.

Бенволио поднял голову.

Перед ним стоял Ромео.

Глаза покрасневшие, распухшие, полные слёз.

Невиданное зрелище.

На репетициях Бенволио иногда плакал, но этот сияющий юноша – никогда. Лео всегда держался слишком ярко, слишком собранно, слишком уверенно.

Теперь же слёзы текли по его лицу.

– …Тибальт!

Мстительный порыв Ромео ударил по Генри почти благоговением.

Вот она, сила настоящего Ромео.

И впервые в ответ у него мелькнула дерзкая мысль.

«А могу ли я стать таким же Бенволио?»

Когда сцена закончилась, Генри едва успел вытереть слёзы и тут же рванул к Луизе. Восторг колотился внутри так сильно, что слова путались и не желали складываться.

Её спокойный, почти бесстрастный взгляд немного остудил его пыл.

В самом деле, стоило ли так радоваться одному мгновению связи со зрителями и партнёрами?

Сомнение только успело мелькнуть, когда Луиза заговорила:

– Я всё видела.

Генри замер.

– Ты справился. Инстинкт наконец сработал.

В её голосе звучала неподдельная уверенность.

Из-за кулис Луиза наблюдала, как он усвоил её уроки – и при этом создал Бенволио, которого она сама не планировала.

Его игра местами отклонялась от текста и её первоначального замысла, уходила в комедийность чуть дальше, чем следовало, но результат оказался живым до блеска.

Особенно удачным вышел главный штрих: внешне ровная, почти бесстрастная маска, под которой пряталось отчаянное бегство от любого столкновения.

Именно этого Луиза и добивалась – только теперь цель обрела его собственную странность.

Бенволио получился до нелепого трогательным. Трусливый, причудливый, слишком прямой. Он отступал, запинался, порой выглядел смешным, но при этом неожиданно говорил такую правду, от которой нельзя было отмахнуться.

Вот что делало актёрскую игру искусством.

Человеческая глубина.

Луиза отдельно учила их подаче, громкости, дыханию, чувству, но лишь теперь все эти части сплавились в одно целое. Бенволио наконец занял своё место на сцене – не рядом с чужим блеском, а самостоятельно.

И Генри, несомненно, почувствовал это пробуждение.

Обычно уверенность обходила его стороной, даже когда прогресс был очевиден. Сейчас же в нём впервые появилась искра, которую можно было взрастить.

– Доверяй этим порывам, – сказала Луиза. – И развивай их.

– Да!

Для Генри она стояла перед ним уже не просто как покровительница или строгая наставница. Она была человеком, который увидел его робкую, новорождённую веру в себя и подтвердил: да, это существует.

Актёрская уверенность часто кристаллизуется именно так – через чужое признание.

Одна такая искра способна расти с каждым выходом на сцену.

Луиза уже видела, как их дуэтная пьеса может превзойти её ожидания.

Прорыв Лео Фиера родился именно из рывка Бенволио.

Сначала Луиза заметила новое в Генри ещё с поднятия занавеса, но Лео оставался прежним: ярким, сильным, выверенным – и неподвижным внутри. А затем всплеск Бенволио задел его, как вызов.

И Ромео расцвёл.

В труппе такое происходит волной. Один актёр поднимается – и тянет за собой остальных.

До сих пор Ромео легко скользил на напоре Луизы, на её Джульетте, почти не сопротивляясь течению. Но вмешательство Бенволио принесло иной ритм, и даже в массовой сцене, где они почти не пересекались, Лео впитал эту перемену всем существом.

В нём проснулась срочность.

Эмоции долго отталкивали его в игре не из-за стыда, а из-за опасности. Девять лет лжи, предательства и масок приучили Лео прятать всё настоящее. Обнажённое чувство било по его защите, угрожало самой оболочке, за которой он выжил.

Но Лео Фиер должен был подняться выше.

Тень Бенволио стала слишком заметной для их будущего дуэта.

Теперь Лео требовалось отличие.

Помимо того, что Луиза лепила собственную звезду, у неё был и другой замысел – приём.

Лео получил главную роль в «Принце и нищем».

Лео – Принц.

Бенволио – Нищий.

Принцева стать должна была проступить даже сквозь лохмотья и пробить любую личину. Маркиз Бёрбедж, приближённый предполагаемого наследника престола, обязан был заметить это. Но для такой роли одной внешней выправки мало. Нужна была тонкая трещина, через которую наружу просочится настоящее чувство.

И рывок Бенволио стал именно тем катализатором.

Ликование поднялось в Луизе так внезапно, что она едва не взъерошила Генри волосы, но в последний миг сдержалась.

– Хорошая работа.

Юноша просиял, а затем шутливо поник.

– А по голове, Режиссёр, не погладите?

Луиза озадаченно посмотрела на него.

Погладить? Как щенка?

Эти двое постоянно ставили её в тупик.

Нахмурившись, она всё же протянула руку и безжалостно растрепала ему волосы.

– Эй!

– И брось эту чушь с «учителем». Я тебе не учительница.

– А как вас тогда называть? Никто, кроме моего старого преподавателя математики, не заслужил моего уважения сильнее вас…

Наивность это была или безоглядная прямота? Луиза задумчиво склонила голову.

– Режиссёр. Зови меня так.

– Режиссёр? Незнакомое слово.

В этих краях такой роли, по сути, не существовало. Ветераны натаскивали молодых, покровители оплачивали постановки, писатели сочиняли пьесы. Но кто связывал текст с актёром, актёра – со зрителем, а разрозненные элементы – в единое дыхание сцены?

Луиза щёлкнула его по лбу.

– Это слово как раз передаёт ту самую «учительскую» жилку, по которой ты так тоскуешь.

Генри всё ещё выглядел слегка сбитым с толку, но быстро выпрямился.

– Значит, Режиссёр.

– Да, Режиссёр!

Это обращение отозвалось в Луизе почти тем же трепетом, который недавно охватил Генри на сцене.

Режиссёр.

Слово, по которому она истосковалась сильнее, чем думала.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Занавес «Ромео и Джульетты» опустился под гром оваций.

Последнее представление собрало такую толпу, что опоздавшие цеплялись за колонны, лишь бы увидеть хотя бы край сцены. Зрители плакали вместе с актёрами, а через мгновение уже смеялись с ними одним общим, освобождённым смехом.

Из тени за кулисами Лео наблюдал за теми, кто всё ещё не хотел подниматься с мест.

Толпа растворилась в этой истории без остатка.

И он сам чувствовал, как меняется его игра.

Первые признаки появились давно. Те острые, надменные взгляды Луизы, которые в начале будто насмехались над ним: ты, мол, выучил хронику Ромео от корки до корки, раб.

Но чем глубже Лео уходил в сцены, тем сильнее его затягивало под романтическую оболочку пьесы, туда, где пряталась настоящая боль.

Ромео ненавидел Монтекки.

И всё же кровь держала его в этом роду так крепко, что вырваться было невозможно.

На первых читках Лео казалось, что ненавистный образ Монтекки воплощает император – его дядя Каллинан. Но репетиции постепенно перекроили эту карту. Настоящим воплощением рода стала Луиза.

Луиза Мессена.

Загадка, сотканная из противоречий.

На сцене её сияние затмевало всё вокруг. Она написала трагедию о страсти, пропитанную горечью взрослого мира, и поставила её без прикрас, почти беспощадно.

Молва клеймила Луизу злодейкой, и с её губ не слетало ни слова раскаяния, но в стенах графского особняка, в уединении, он видел слёзы на её лице.

За кулисами она вздрагивала от его прикосновений, даже когда сама захлёбывалась рыданиями.

А на сцене близость проходила сквозь неё свободно, без усилий, будто так и должно быть.

Рядом с ней реальность теряла чёткие края.

Где заканчивалась игра и начиналась правда?

Притворство с самого начала было его оружием. Лео собирался пленить Луизу, использовать её как щит, а затем обрушить возмездие на тех, кто этого заслуживал. Для этого ему была нужна её привязанность.

И всё же настоящего его она так и не смогла распознать.

– Мио! Ромео!

Женский голос прорезал тишину гримёрки.

К нему спешила раскрасневшаяся девушка, и Лео почти сразу узнал её. Та самая поклонница, которая однажды преподнесла Луизе цветы, когда та сходила с кареты.

Тогда он ещё подумал, что в букет можно было бы спрятать клинок.

Её тонкое горло сломалось бы под его пальцами с пугающей лёгкостью.

Теперь Лео скользнул взглядом по хрупкой шее Элизы, и уголки его губ мягко изогнулись.

– Вы хотели передать это Джульетте, верно?

– Да! Как думаете, ей понравится?

Элиза сияла от нетерпения и протягивала роскошно упакованные сладости.

Дверь Луизы постоянно осаждали посетители, и этот поток поклонников неизбежно стекал к Лео. Тех, кто приходил только ради него, он быстро и без сожаления выпроваживал. Доброта предназначалась исключительно её обожателям.

– Скорее всего, – ответил он.

Подобные знаки внимания согревали Луизу. Подарки зрителей приводили её в искренний восторг, в отличие от его собственных подношений, которые она с завидным постоянством отвергала.

Классическая Луиза.

На незнакомцев она смотрела хмуро и настороженно, но стоило заговорить о постановке – и в её пустых, отстранённых глазах вспыхивал живой интерес.

Сцена пожирала её целиком.

Лео особенно ясно понял это, когда по щекам Генри потекли слёзы.

Чужой блеск мог оттянуть на себя её взгляд. Но по-настоящему с театром за внимание Луизы не мог соперничать никто.

– Это из кондитерской у маркизата Бёрбедж, – с гордостью сообщила Элиза. – Там такие очереди, что конца не видно!

Она явно надеялась, что Луиза оценит подарок.

Взгляд Лео стал острее. Он принял свёрток.

– В окрестностях маркизата Бёрбедж? Вы местная?

– Да! Я служу леди Ирене, любимой дочери маркиза.

Маркиз Бёрбедж.

Имя поднялось из прошлого слишком легко, будто всё это время ждало под тонким слоем пыли.

Галлог Бёрбедж, нынешний маркиз, много лет назад помог ему бежать из дворца.

«Бегите, ваше высочество».

Уроки меча с Галлогом в тот день закончились не привычной тренировкой, а осёдланным конём, оставленным у края площадки. Всё совпало с ночью рождения его кузена – Второго принца.

Галлог предвидел чистку Каллинана: сперва падёт прежний император, затем очередь дойдёт до Первого принца.

«Отыщите моего человека в известной гостинице».

Но в той гостинице его никто не ждал.

Торговцы живым товаром едва не схватили его, а потом он выживал в лесной тени, сгорая от лихорадки.

И всё же Лео ни разу не счёл поступок Галлога предательством.

С тех пор прошло девять лет.

Трон Каллинана укрепился. Союзники прежнего императора один за другим обратились в прах. Род Мессена оказался среди руин.

А Бёрбедж уцелел.

Фасад остался нетронутым.

Но уцелела ли верность? Вот в этом Лео уже не был уверен.

Скепсис повышал шансы на выживание.

Он смягчил выражение лица для Элизы.

– Впечатляющее семейство.

Она кивнула с такой гордостью, будто похвалили её саму.

– Ещё бы! Моя госпожа – само воплощение грации. Она очень добра к слугам.

– Вот как? И эта изящная леди любит театр?

О существовании дочери Лео прежде не знал. За девять лет у Галлога вполне могли появиться дети. Возможно, получив желанную наследницу, маркиз спокойно устроился в тени Каллинана и решил больше не рисковать.

А если кто-то из Бёрбеджей узнает его здесь, угроза станет смертельной.

Лео прощупывал почву под видом праздной болтовни, и невинность Элизы сдавала ответы без малейшего сопротивления.

– Театр её просто пленяет! Она хотела пойти на «Ромео и Джульетту», но маркиз запретил. Сказал, в таких толпах слишком опасно. Зато разрешил другое: кажется, скоро будет приём в поместье Мессена?

– Ах, тот самый приём.

Сборище, устроенное недалёкой тётушкой Луизы.

Для него Лео вместе с Генри готовил дуэтную постановку.

«Принц и нищий».

И здесь выдумка Луизы снова сверкнула.

Королевский наследник становится оборванцем, а уличный мальчишка примеряет корону. Сюжет до боли точно отражал его собственное изгнание. Погружение обещало быть куда глубже, чем в «Ромео и Джульетте».

А участие Бёрбеджей затачивало ставки до предела.

В мутном отражении стекла Лео поймал свою кривую усмешку.

– Её присутствие там… идеально.

Вызов от Кэтрин пришёл уже на следующий день.

Подготовка к «Принцу и нищему» к тому времени достигла накала.

Эта старая легенда пережила бесчисленные переложения: пьесы, песни, картины, истории, которые пересказывали на разные лады.

Её хватка была железной. Двое мальчиков, родившихся в один день и похожих как отражения: один – королевской крови, другой – из грязи улиц.

Случайная встреча, обмен одеждой – и жизни переворачиваются. Принц оказывается среди нищеты, нищий – на троне.

Для дуэтной постановки такой сюжет требовал изобретательности. В оригинале вокруг главных героев теснился целый мир, но в распоряжении Луизы было всего двое исполнителей.

Решением стали монологи.

Внутренние откровения, произнесённые вслух.

Малые составы держатся именно на таких исповедях. В них можно добиться глубины без множества партнёров и сложных перестановок.

Диалоги требуют точного совпадения дыхания; один сбой – и ритм ломается. Монолог же, если запал уже вспыхнул, несётся свободно, не встречая преград.

Чувство вырывается наружу без помех.

Актёры любят такие моменты.

Для режиссёра же они становятся испытанием.

Сольный полёт труднее удержать под контролем. Иногда талант сам несёт исполнителя куда нужно, но настоящая точность требует пристального взгляда: где приглушить, где дать всплеск, где удержать паузу, чтобы пик не рассыпался в пустую громкость.

Репетиции вымотали мне нервы до предела.

Я пропускала чужую игру через себя, впитывала их пыл, сбивала лишнее, снова направляла, снова поджигала. Когда занятия заканчивались, усталость просачивалась так глубоко, будто её налили прямо в кости.

Едва я переступила порог особняка, как меня встретил Альфредо.

Граф желал разделить со мной ужин.

Вечно занятый делами граф выбрал для этого удивительно неудобное время. Но при моих долгах отказываться было неразумно.

– Восстанавливайся, – бросила я Лео.

По его лицу скользнула тень недовольства.

– Опять ждёте слёз?

В памяти мелькнули недавние репетиции, и я невольно выдохнула.

– Сосредоточься на себе. Поешь, набери сил. Завтра снова будет тяжело.

Он усмехнулся.

– Справедливо. Значит, ужинаем вместе.

– Жених, раб и я за одним столом? Думаешь, осуществимо?

Ответ последовал незамедлительно.

Альфредо возмущённо зашипел:

– Немыслимо! Скоро за одним столом окажутся граф, вы, раб и любовник – все разом!

На миг в голове возникла странная картина: Руди, граф и Лео сидят рядом в каком-то причудливом согласии, а над всем этим царит полное равнодушие.

Лео же, разумеется, не упустил возможности.

– И что оскорбительного в совместном ужине? – спросил он Альфредо с видом глубоко задетого человека, хотя в глазах уже блестело торжество. – Торговля душами безнравственна, а сами рабы, значит, нечисты? Кстати, ваш персонал, ваша вотчина, кормил меня чёрствыми объедками.

Дворецкий побагровел.

– Наглая клевета! В этом доме гостеприимство – закон!

– Для гостей, возможно. А я к ним отношусь?

В его взгляде мелькнула победа.

Я нахмурилась.

Решение созрело само собой.

– Довольно пререканий. Входим.

Я толкнула дверь в столовую.

Слуги отшатнулись, явно не ожидав, что привычный порядок будет так бесцеремонно перехвачен у них из рук.

Граф уже ждал внутри: безупречно одетый, собранный, с выражением холодного презрения на лице.

Я опустила взгляд на собственную одежду. Репетиционные лохмотья, пыль, следы усталости – всё было на месте.

– Взглядом наряд не исправить, – заметила я.

Вид невесты в таком состоянии явно испортил графу настроение ещё сильнее.

– И эта тварь здесь? – произнёс он, указывая вилкой на Лео.

Столовый прибор выглядел почти как оружие.

Лео тут же скользнул ближе ко мне и улыбнулся так обаятельно, будто происходящее доставляло ему искреннее удовольствие.

– Сокровище хозяина требует присмотра, не так ли?

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Лицо Арно исказилось так заметно, что меня сразу накрыло раскаяние.

Я ведь всего лишь хотела разделить ужин с союзниками.

Невинное желание – и такая катастрофа.

Как выяснилось, ни один из этих двоих не годился для мирной трапезы. Один вынашивал планы моего прямого уничтожения. Другой строил интригу, которая должна была привести к моему разоблачению и гибели.

В голове уже явственно маячила виселица.

Я опустилась на стул и сделала вид, будто начисто забыла о недавней идиотской выходке Лео.

Несколько мгновений столовую держала глухая тишина, а затем Арно всё-таки заговорил. Голос у него звучал сдавленно; щека едва заметно дёргалась, словно он с трудом удерживал себя от срыва.

– Значит, он тебе настолько дорог, – произнёс Арно. – Даже завтра потащишь его с собой. Прямо в самое сердце твердыни Мессены.

– Что касается этого…

– Ни слова.

– …

Разумеется.

Я ведь скрыла от Арно предстоящий приём.

Говорить заранее не имело смысла. Мой нынешний жених пришёл бы в ярость от одной мысли, что меня будут сопровождать актёры-мужчины, поэтому признаться я собиралась уже после возвращения.

К тому же дуэт Лео и Генри должен был раскрыть глубины куда более важные, чем любые альковные подвиги.

– Почему ты это скрыла?

– Всё довольно просто…

– Моё общество нежеланно в сердце Мессены.

Чьё общество?

Под моим взглядом Арно с бессильной яростью кромсал хлеб. Неужели он решил, будто я нарочно пренебрегла им?

Меня будто громом ударило.

Дело было не в приёме. Не в Лео. И даже не совсем во мне.

Дело было в сословной пропасти.

И Арно, и Луиза носили дворянские титулы, но род Диенче пришёл из чужих земель и купеческого корня. Гильдейские состояния проложили им дорогу к имперским взяткам, а взятки – к дворянству.

Элита империи презирала их родословную, в которой не было ни древней славы, ни крови, достойной гордого упоминания.

В оригинальной хронике эта рана тоже осталась на Арно. Именно презрение Луизы однажды спровоцировало его роковую реакцию.

Медлить было нельзя.

Это заблуждение нужно было развеять немедленно.

Со стороны всё выглядело просто: уязвлённый жених, которого не взяли на званый вечер. Но в глубине моё молчание задело его старую, плохо зажившую рану.

– Я заранее промолчала только потому, что…

– Его дебют на сцене требует именно этого, – вмешался Лео.

Он говорил с набитым говядиной ртом и нарочито вульгарно чавкал, будто старательно добивал остатки приличия.

– Граф всё равно не добавил бы драме ровным счётом ничего.

– …

– …

Столовую сковало холодом.

«Заткнись. Немедленно».

Протест уже рвался наружу, но Лео вскинул нож и лучезарно улыбнулся Арно.

– Моя роль отвечает насущной необходимости.

Катастрофа.

Взгляд Арно вспыхнул таким смертоносным пламенем, что я рефлекторно выкрикнула:

– Никто не помогает мне так, как граф!

– …

– …

Оба взгляда тут же скрестились на мне.

В одном была ледяная точность. В другом – растерянность, смешанная с изумлением.

Я ухватилась за секундное замешательство Арно и поспешила исправить положение:

– Ваше финансирование держит весь спектакль. Без вас всё просто остановится.

– Именно ради этого прибыль и проходит через его кошелёк, – безжалостно добавил Лео.

Его столовый прибор невинно пронзил кусок мяса.

– Сколько стоит этот стейк, граф? Её долг перед вами растёт с каждым кусочком?

Сожаление о том, что я выбрала его на роль Ромео, грызло меня изнутри.

Бунтарский огонь в нём полыхал до ужаса убедительно.

– Вредитель, тайком пробравшийся в мой дом, – произнёс Арно, и его голос звякнул морозной сталью. – Подслушиваешь разговоры старших?

– Не подслушиваю. Смотрю. Служанки снуют туда-сюда, считают наряды и блюда.

Блеск в глазах Лео выдавал его замысел.

Посеять хаос.

Разрушить мою помолвку.

Расчистить себе путь к соблазнению.

И этот импульс набирал скорость пугающе быстро.

– Осознала, сколько уже должна? – бросил Лео мне. – Хватит тянуть соки из его владений. Уходи.

– Он давит на тебя именно так, – продолжил он, не сводя глаз с Арно. – Снова и снова.

– Абсурд…

– Это видно по взгляду. По осанке. По интонациям.

В прищуренных глазах Лео, устремлённых на Арно, зрело убийство. И страшнее всего было то, насколько убедительно это выглядело. Подлинность обманывала – чистое мастерство, доведённое до пугающей точности.

– Актёр видит не только слова, граф, – сказал Лео. – Он считывает паузы, взгляды, выражение лица, то, как человек держится. И сейчас всё это кричит громче любых признаний. Завтра её ждёт не светский вечер, а логово Мессены. Там будут люди, которые уже готовят её падение: Кэтрин, родственники, увязшие в долгах, и аристократы, мечтающие увидеть её униженной.

Он слишком точно уловил самую суть угрозы.

Роль поглотила Лео целиком. Исчезла нарочитая грубость, осыпалась шелуха бунтаря.

Остались отточенная грация, царственная осанка, нож, легко скользящий в пальцах с аристократической небрежностью. В чертах лица проступила острая, почти хищная опасность, а каждый жест выдавал воспитание, достойное трона.

На пьедестал поднялся принц.

По телу прошла странная дрожь.

Глубина, которой прежде не было.

Вспышка прозрения.

Завеса была намеренной.

Королевская сердцевина, которую Лео вечно подавлял, сама диктовала осторожность. Недоверие стало его бронёй. За эти годы он научился менять обличья, но некоторые дворяне могли пронзить маску насквозь.

Маркиз Бёрбедж знал его слишком близко.

Такая демонстрация могла навлечь гибель.

«Ромео и Джульетта» прятала его за плебейскими стенами театра, под толстым слоем грима, вдали от настоящей элиты. Но банкетная близость лишала его защиты. А роль Принца многократно усиливала риск.

И всё же именно сейчас я убедилась окончательно.

Тот самый союзник из канона раскрылся здесь.

– Граф, ваши колкости уже превысили необходимость.

Лео скрежетнул зубами. Ярость, обращённая на Арно, выбелила костяшки его пальцев на рукояти ножа.

Воплощённый гнев трона.

Оцепенение спало. Команда сорвалась с губ сама:

– Прекрати.

Я дёрнула поводья и натянула их до предела.

Бунт подчинённого был недопустим.

– Довольно. Что касается графа…

Аура Арно странно исказилась.

– Одного его гостеприимства уже более чем достаточно, – сказала я. – Просить большего было бы позором.

Арно смотрел на меня отстранённо. В его взгляде призраком мелькнула боль.

Я ждала, что он обрушит кару на Лео. Но вместо этого он молча наблюдал за мной, и в этой тишине пряталась печаль.

– Значит, за этими стенами ты и прячешься?

После ужина я перехватила Лео, чтобы поговорить наедине.

Арно выдержал всё молча. Он доел ужин в одиночестве и будто обратил колкости Лео в пепел, но след от них всё равно остался.

Синяк никуда не исчез.

Спокойствие так и не пришло, а Лео, похоже, уже ждал приговора. Он сам наклонил голову и подставил щёку.

– Давайте. Бейте.

– Что?

– Разве не ждёте сокрушительного удара?

– Честь жениха требует защиты. А ради его благосклонности можно и слезу пустить.

– Нас обоих могут выгнать из особняка.

– Простое изгнание слёз не стоит.

Во мне вскипело раздражение, но его грубая досада заставила меня остановиться.

– Изгнание тебя только закалит, – сказал Лео. – А вот если у тебя отнимут сцену – сломает.

Удар в самое сердце.

– Если негодяй устроит фарс, занавес опустится уже над твоей пьесой.

Я замерла, ошеломлённая.

– Ты устроил хаос, чтобы сохранить за мной сцену?

– Именно.

– И какая у тебя мотивация?

Драма была ему отвратительна. Повседневные занятия, бесконечные прогоны, изматывающая рутина – всё это меркло на фоне сегодняшнего пожара.

Лео улыбнулся.

– Твоя преданность её разжигает.

В этой улыбке было слишком много соблазна.

– Привязанность всегда отзывается эхом.

Я едва не поморщилась.

Он снова уводил разговор туда, где всё становилось зыбким. Привязанность, преданность, отклик – красивые слова, удобные для игры, но за ними у Лео по-прежнему стояла глухая стена. Маска улыбалась, соблазняла, дразнила, а настоящая сердцевина оставалась запертой.

– Тогда на чём мне строить отношение к тебе? – спросила я.

Ответ нашёлся не сразу.

– На уважении.

Лео застыл.

Он быстро взял себя в руки, но короткого мгновения хватило. Я попала точно в рану.

Любовь для него была испорченным словом. Под маской обожания пряталась ненависть, под лаской – расчёт, под преданностью – цепь.

Он мог изобразить влюблённость так убедительно, что поверил бы кто угодно, но настоящей страсти там не было. Слишком много боли сгнило под этим словом за долгие годы.

Значит, начинать нужно было не с любви.

Нужна была другая правда. Маленькая, настоящая, такая, из которой потом можно вырастить безупречную иллюзию.

Я посмотрела на него прямо.

– Твоя игра меня завораживает.

По лицу Лео скользнула тень разочарования – почти незаметная, но всё же живая. Он ждал другого ответа. Более личного, более опасного.

Но это была правда, и именно поэтому она сработала.

– На сцене ты получаешь власть, которой у тебя нет в жизни, – продолжила я. – Люди замирают, когда ты хочешь. Слушают, когда ты ведёшь. Даже граф, который смотрел на тебя с презрением, на миг поддался нашей истории. Завтра в твердыне Мессены будет то же самое. Те, кто пришёл судить и унижать, склонятся перед мастерством.

Я не отвела взгляда.

Улыбка сама легла на губы. Близость между нами почти дрогнула, но я не позволила ей стать прикосновением.

– Тот трепет, который ты чувствуешь на сцене, отзывается и во мне.

Вот он – яд рампы.

Слёзы Ромео, дыхание зала, власть над чужим вниманием, восторг, который невозможно было объяснить разумом. Всё это уже связало нас крепче, чем любые признания.

Я понимала опасность разоблачения, понимала, что роль Принца может выдать Лео с головой, но желание увидеть его настоящего оказалось сильнее страха.

Хотя бы один раз.

Без чужих глаз.

Сорвать покров и позволить ему выйти наружу.

Жажда пустила корни слишком глубоко.

Искусство держало его сущность в цепях – но именно искусство могло дать ей форму.

Доверься мне, Лео Фиер.

Твоё время пришло.

Обещаю.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Крючок, который она так старательно забросила, ушёл совсем не туда.

Луиза вложила всё, чтобы подтянуть Лео ближе, заставить его откликнуться, но в ответ получила лишь:

– Разве это не делает меня бесценным?

Он чуть склонил голову, искренне озадаченный.

– Гораздо ценнее того, что даёт граф, верно?

Эти неожиданные слова заставили её усомниться, сработал ли замысел вообще. Возможно, пытаться переиграть главного героя с самого начала было бесполезно.

– Бенволио и сам способен вынести весь спектакль на плечах.

В идеальной постановке «Принца и нищего» главная тяжесть действительно ложилась на нищего. Именно его яркая, живая игра должна была удержать зрителей, а подача наследного принца – поднять всё ещё выше.

Луиза нехотя признала: требование раскрыть в Лео подлинную глубину принца было не насущной необходимостью, а её личной жаждой.

Вынырнув из размышлений, она поднялась, чтобы переодеться, и заметила горничную, которая нерешительно мялась у порога.

Подойти и помочь та почему-то не спешила.

– Граф уже и помощь при переодевании записывает мне в счёт? – сухо спросила Луиза. – Не стой столбом. Возьми любое платье из привезённых сундуков и помоги застегнуть.

С такими дворянскими нарядами в одиночку не справиться, а платить отдельно ещё и за то, чтобы её одели, казалось уже совсем нелепым.

– Н-нет, дело не в этом.

Горничная робко указала за дверь.

– Они уже собрались снаружи. Ждут разрешения войти.

– Для чего?

Пустой взгляд Луизы стал острее, стоило ей заметить выражение лица служанки.

Значит, это было не обычное переодевание.

– Впусти.

Досада кольнула тонко и неприятно.

– Сию минуту.

Дверь распахнулась, и внутрь вошёл Альфредо. За ним потянулись незнакомые слуги с занятыми руками: шёлк, коробки с украшениями, нити драгоценных камней, браслеты, подвески, ленты, гребни и целый арсенал инструментов для причёски.

Альфредо вышел вперёд, а его команда выстроилась за спиной, словно маленький отряд.

– Что именно сейчас начинается?

– Ваше преображение.

– Для этого нужен целый взвод?

– Прямой приказ графа: подготовить вас так, чтобы на приёме гости лишились дара речи.

«Его приказ?»

Слова о лишившихся дара речи гостях сперва озадачили её, но вскоре всё встало на места.

На неё слой за слоем легло платье безупречного кроя. Шёлк струился так мягко, будто сам искал форму её тела. За ним последовал ослепительный водопад бриллиантов, огранённых с почти болезненной точностью.

Украшения были задуманы так, чтобы каждый поворот головы, каждое движение руки дробили свет на холодные радужные вспышки.

– Непристойное богатство, – пробормотала Луиза.

В прежней жизни, будучи знаменитой актрисой, она повидала достаточно роскоши. Бюджеты с пометкой «на содержание образа» уходили в дорогие бутики и к именитым мастерам, так что настоящий избыток она умела распознавать с первого взгляда.

Эти украшения не просто подчёркивали внешность.

Они грозили затмить того, кто их носил.

Зеркало показало ей итог, и вокруг разом перехватило дыхание.

– Невероятно…

Луиза не дала никому закончить и забрала слово себе.

– Прекрасна.

Комната погрузилась в благоговейную тишину.

Похоже, её спокойное самовосхищение поразило их едва ли не сильнее самого наряда.

Луиза не смутилась. Она ещё несколько мгновений рассматривала отражение, наслаждаясь результатом.

– Такой внешности подобная роскошь только к лицу.

– Редко кто способен не потеряться среди таких камней и тканей, – выдохнул кто-то из слуг.

Оцепенение постепенно спадало, и голоса зазвучали один за другим:

– Живое воплощение чар!

«Скорее уж колдунья», – подумала Луиза.

– Граф будет покорён с первого взгляда!

Время покажет.

– Какая честь выпала нам сегодня!

Вот это уже было странно.

Почтительный восторг слуг она ещё могла понять, но пыл Альфредо озадачивал.

Не задерживаясь в потоке лести, Луиза спустилась по лестнице. Ритуал преображения занял несколько часов, а дорога к поместью Мессена уже ждала.

В нижней приёмной, как и следовало ожидать, находился граф.

Арно сидел, скрестив ноги, в безупречном дорожном костюме. Очки держались на переносице, в руках лежали письма, и на первый взгляд он был полностью поглощён делами.

Неужели всё-таки собирался ехать?

Луиза бросила на него короткий взгляд, шагнула ближе и окликнула:

– Граф.

Ответа не последовало.

– Граф.

Только тогда он поднял глаза.

На одно короткое мгновение его взгляд расширился, но самообладание тут же вернулось на место.

– Деньги потрачены не зря.

Именно.

Луиза ответила ему в той же прямолинейной манере, какая была свойственна Диенче:

– Можете обойтись без комплиментов. Запишите это в мой долг. Всё будет возмещено.

Черты Арно заострились.

– На этот раз я приобрёл алмазный источник.

Первое недоумение рассеялось, уступив место пониманию.

Ещё одна демонстрация товара.

Прежде сапфиры, теперь бриллианты. Масштаб Диенче оказался куда шире её прежних представлений.

Слуга у входа возвестил:

– Карета подана.

– Тогда идём.

– Граф, пора отправляться.

– Хорошо.

Луиза посмотрела на Арно, который по-прежнему сидел на своём почти тронном месте.

– Вы ждёте, когда я сама попрошу вас встать?

– Разве для прощания это обязательно?

Он оценил её с головы до ног, затем всё же молча поднялся.

– Провожу до ворот. Хорошо повеселитесь.

Луиза встретила его взгляд.

– Вас задели вчерашние слова моего сопровождающего?

– Да.

Она не удивилась.

– Вы решили, что я выставлю вас вон, поддавшись влиянию этого наглого глупца?

– Я понял…

– Тогда вот мой ответ.

Она чуть развела руками, указывая на весь этот наряд.

Ответом был не поклон и не извинение.

Ответом были бриллианты, шёлк, роскошь, подготовленная по его приказу. Украшения не только возвышали её внешний вид, но и продвигали его новые предприятия. Логика Диенче наконец стала ясна: пока её ценность очевидна, её место рядом с ним никто не отнимает.

С порога донёсся голос Бенволио:

– Принцесса, карета готова…

Она обернулась и увидела его распахнутые от изумления глаза.

– Принцесса?

– Такое сияние стирает привычную фамильярность, верно?

Луиза фыркнула и двинулась дальше.

– Слов нет, – честно признал Бенволио. – Изумительно.

Прямолинейность всегда была его сильной стороной.

Арно прощания не заслужил.

Внутри у Луизы расправилось спокойствие: её не собирались отвергать.

Старый страх быть выброшенной за ненадобностью всё ещё жил где-то под кожей.

В прежней жизни мать фактически выставила её на торги, отец удерживал лишь благодаря давлению старшего сына, а собственную полезность Луиза пыталась доказывать почти с отчаянием – даже корпоративной хваткой, которую готова была растрачивать без остатка.

Мачеха Син Сонхёна перекрыла ей рост и загнала в праздность. Искусство оставалось единственной крепостью, но денег не приносило; театр держал её в тени.

А этот мир впервые вывел её на свет.

Кэтрин Херотия смотрела на поместье Мессена, и удовольствие медленно вырезало улыбку на её лице.

Некогда это было живое сердце герцогства, почти равное имперской мощи. Здесь же отец провёл последние дни, и от одной этой мысли место становилось ей омерзительно.

– Отец! Луиза не может возглавить Мессену! Её тщеславие сожжёт наследие дотла!

– Молчи. Младшие ветви не вмешиваются в дела наследников.

До самого конца он оставался слеп к людям.

Отвернулся от нового императора, оплакивал павшего и в предсмертном упрямстве отдал наследие Луизе. Будь у него хоть капля прозорливости, упадок не поглотил бы их род; Кэтрин уже управляла бы процветающими владениями.

Впрочем, замок почти был в её руках.

Переполненный зал и сияющая Жанна притянули её взгляд.

Дочь держалась на возвышении с безупречной лёгкостью. Утончённая, прекрасная, уверенная в собственном превосходстве, она лениво скользила глазами по толпе, принимая бесконечную дань красоте как нечто само собой разумеющееся.

– Самое прекрасное создание этих земель.

– Жаль, разница в возрасте не позволяет ей стать супругой наследника…

И, конечно, любимая колкость Кэтрин:

– Во всём превосходит это избалованное королевское отродье.

Жанна затмевала Луизу Мессену полностью.

Кэтрин передала ей очередной шёпот восхищения, но Жанна лишь устало пожала плечами.

– Матушка.

– Что за холодность?

– Льстецы всё равно косятся на место Луизы. Хотя…

Она лениво оглядела зал и убедилась, что нужное место по-прежнему пустует.

– Она не приходит.

– Как так?

– Я сама выбрала ей платье у своего кутюрье. Забавно представлять, как она явится в дешёвом великолепии.

В памяти всплыла Луиза из детства.

«Одной красоты достаточно!»

Ей было всего десять, но любое несочетание в наряде уже оборачивалось испытанием для слуг. Тщеславие цеплялось не только за внешность: Луиза обожала красивые вещи, музыку, формы, искусство – и любое несогласие с её вкусом вызывало такие же бури.

Поэтому театральная затея никого не удивила.

– Она умеет производить впечатление, – признала Кэтрин.

Красивой оболочки вполне хватало, чтобы сорвать восхищённый шёпот. Слухи о постановке уже разошлись широко.

Но Кэтрин видела глубже.

– Даже если она победит сегодня, это всего лишь ритуал долгового унижения. Дворянка, вынужденная сиять на деньги графа, уже опустилась. Скоро он её бросит.

– Его?

В этом было некоторое преувеличение.

Луиза действительно слишком сильно опиралась на покровительство графа. Без денег Диенче её эстетические затеи давно бы захлебнулись.

– Смотри внимательно, – сказала Кэтрин. – Если он не появится рядом с ней, значит, разрыв уже близко.

Кэтрин просияла, и Жанна коротко кивнула.

Появление с чужим сопровождением стало бы верным признаком распада.

В этот миг у входа поднялся шум.

– Это сама Луиза?

Собравшиеся расступились перед приближающейся фигурой.

Луиза вошла, укутанная в роскошь.

Камни вспыхивали при каждом движении, но даже они не могли затмить её собственного сияния. По обе стороны от неё шли двое сопровождающих.

– Не одна, – оживилась Кэтрин. – Сразу с двумя.

Её лицо просветлело.

А вот Жанна помрачнела.

Она узнала украшение мгновенно.

«Слёзы моря».

Знаменитое наследие покойной графини Диенче, известное во всей империи. Его стоимость превосходила само поместье.

Неужели граф действительно настолько ею увлёкся?

Клеймо Диенче сияло на Луизе открыто, смело, выставленное напоказ перед всеми соперниками.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Когда экипаж с Луизой и её актёрами отъехал, Альфредо повернулся к графу, оставшемуся в доме.

– Почему вы не поехали с ней, милорд?

– Я уже объяснял. Нужно просмотреть кое-какие дела.

Арно не отрывал взгляда от страниц, упрямо держась за эту отговорку.

Разумеется, никакими делами там и не пахло.

Перед ним лежали не отчёты и не письма, а рукопись, которую Луиза оставила после себя. Сказала, что так ему будет проще пережить отсутствие на приёме. В тексте была расписана дуэтная пьеса, которую сегодня собирались представить гостям.

Луиза, как ни крути, умела сочинять истории.

Альфредо до сих пор поражался тому, как быстро она написала законченную пьесу. Всего за несколько часов – и уже цельная сцена, с ролями, поворотами, внутренним напряжением.

Обычно её интересы сводили к поверхностным прихотям: платья, украшения, романтические фантазии, красивые безделушки. Но в последнее время она читала запоем, и в этой жадности к книгам проступало что-то куда более глубокое.

Возможно, слухи ошибались, изображая её пустой, расточительной дилетанткой.

Возможно, в ней действительно скрывался творческий дар.

Даже прислуга постепенно начинала думать так же.

Сам Альфредо никогда не был её личным слугой, но и он когда-то надеялся, что она поскорее исчезнет из этого дома. Те, кто обслуживал Луизу напрямую, должно быть, желали этого ещё сильнее.

От неё было слишком много шума: бесконечные требования дорогих платьев, изысканных блюд, роскошных мелочей, а вдобавок – вспышки гнева, которые могли обрушиться на любого. Недовольство слуг копилось куда сильнее, чем его собственное.

Одна служанка даже намеренно подсунула ей товар хуже заказанного. Альфредо быстро это обнаружил и уволил виновную.

Уходя, та кричала:

– Я же ради графа старалась! Хотела, чтобы она поскорее убралась! Как она вообще так быстро заметила этот дрянной ковёр? Разве меня можно за это выгнать?

Выгнать – можно.

Арно требовал исполнять прихоти Луизы безупречно.

И всё же, когда Альфредо выставлял служанку за дверь, остальные молча кивали ей вслед. Не открыто, конечно. Но сочувствие было очевидным.

Перемены начались после «Ромео и Джульетты».

Несколько слуг сходили на спектакль.

Вернулись они с распухшими от слёз лицами и наперебой рассказывали о том, что увидели.

– Она правда репетировала пьесу с тем слугой.

– Я плакала весь спектакль. Вам обязательно нужно посмотреть.

– Теперь понятно, почему она такая. У настоящих творцов душа иначе устроена.

Творец.

Удобное слово.

Младшие слуги с готовностью романтизировали людей, создающих красоту. В их глазах такие натуры имели право быть странными, резкими, непредсказуемыми – лишь бы потом рождалось нечто прекрасное.

К тому же приступы Луизы действительно стали редкостью.

И это совпало с репетициями.

Стоило ей погрузиться в театр, как прислуга будто перестала существовать. Запросов стало меньше. Ночи она проводила за чтением при лампе или за торопливыми записями, пока сон не валил её прямо над бумагами.

Такая сосредоточенность невольно вызывала уважение.

– Настоящий творец должен погружаться целиком, иначе сойдёт с ума, – шептались слуги.

Сомнительная мудрость.

Но Альфредо не мог отрицать: чем теплее дом относился к Луизе, тем легче становилась его работа.

Особенно теперь, когда…

– Милорд, признайтесь. Вы ведь беспокоитесь.

В последнее время Арно смотрел на Луизу слишком пристально.

Почти так же, как в юности.

Возможно, ещё до помолвки.

– Да, – сказал Арно и наконец поднял глаза. – Беспокоюсь.

Он отложил рукопись. Лицо оставалось непроницаемым.

– Приказать немедленно подать экипаж? – спросил Альфредо.

– Кто этот слуга?

– Сэр?

Пальцы Арно постучали рукописью по столу.

– Его имя. Происхождение. Что он о себе рассказывал?

– Э…

– Семья? Родные? Где они сейчас?

Альфредо промолчал.

Ответов у него не было.

Арно заметил это и нахмурился сильнее.

– Луиза выясняла хоть что-нибудь?

– Насколько я видел, нет. Она обращается к нему только как к слуге.

Арно снова опустил взгляд на «Принца и нищего».

В этой пьесе тот самый слуга играл Принца.

Юношу, который меняется одеждой с нищим и оказывается в чужом, жестоком мире.

В памяти Арно всплыла вчерашняя трапеза: безупречная манера держаться за столом, острые взгляды, речь, в которой грубость внезапно сменялась почти врождённой властностью, осанка, слишком изящная для простого слуги.

Если всё это было игрой, режиссёрский талант Луизы блистал по-настоящему.

И он действительно блистал.

Но если это была не игра…

Тогда этот юноша происходил как минимум из захудалого дворянского рода.

И человек такого происхождения теперь увивался вокруг Луизы, изображая привязанность.

Цель казалась очевидной: очаровать её и получить рычаг.

На лбу Арно залегла морщина.

И он наконец произнёс свою тревогу вслух.

Парадные залы поместья Мессена превзошли все ожидания.

Я смотрела вокруг и невольно замирала.

Картины и статуи здесь не просто прославляли герцогский род. Настенные росписи, выразительные линии, резные фигуры с почти живыми лицами – всё это складывалось в ощущение настоящей галереи.

Это место могло поспорить с любой коллекцией.

И мысль о том, что Кэтрин собиралась пустить такие сокровища с молотка едва ли не за бесценок, приводила меня в искреннее недоумение.

Даже после того как из поместья вывезли самое ценное, оставшееся всё ещё ослепляло.

Как такая безрассудная женщина вообще могла сохранить подобные чудеса?

Кэтрин Херотия.

Моя тётка заметила меня почти сразу и ринулась навстречу с таким видом, будто уже готовила язвительную реплику о моих спутниках-мужчинах.

Но Жанна перехватила инициативу быстрее.

Её дочь подошла первой и чинно склонила голову.

– Рада снова видеть вас, кузина.

– Взаимно.

Кэтрин тут же вклинилась между нами, едва сдерживая нетерпение.

– Теперь самое время познакомить тебя с бароном Хемия…

– Подождите, – перебила Жанна. – Украшение у вас на шее. Оно ведь не краденое?

– …

Прямой выпад Жанны вызвал смешки у тех, кто стоял поблизости. Под перекрёстными взглядами я едва заметно поморщилась.

Началась привычная игра высшего света.

Почти такая же, как на элитных сборищах в моей прошлой жизни.

С этим настроем я и ответила:

– Это подарок моего жениха. Он настоял, что никому другому оно не подошло бы так хорошо. Когда граф берётся льстить, устоять трудно.

Я позволила истории стать чуть ярче и с удовольствием приняла внимание, собравшееся вокруг.

В моём прежнем мире вещь такого уровня стоила бы целое состояние.

Лицо Кэтрин перекосилось, когда до неё дошло, что украшение дал Арно. Она явно рассчитывала на скандал, а получила демонстрацию щедрости графа.

И всё же…

Я перевела взгляд с её раздражённого лица на Жанну.

Та смотрела почти пусто.

Это было намеренно?

Её обвинение вывело драгоценность на первый план. Под видом подозрения она дала мне возможность вслух похвастаться подарком Арно.

Зачем?

Хотела спасти мать от неловкости?

Или помочь мне?

Ответ ускользал.

– Тогда хорошо, – сказала Жанна. – Украсть вещь, столь дорогую графу, было бы опасно.

Она исчезла прежде, чем я успела что-либо спросить.

Столь дорогую графу?

Неужели слухи о новом алмазном источнике Диенче уже успели разойтись?

Вокруг быстро собрались дворяне.

Короткая стычка с Жанной неожиданно подняла мой статус. Разорена я или нет, но теперь все видели: я по-прежнему невеста графа, и он не собирается делать вид, будто меня не существует.

Я любезно отвечала на приветствия, принимала осторожные комплименты и улыбалась ровно настолько, насколько требовала сцена.

Но взгляд всё равно ускользал в сторону.

К единственному человеку в зале, которому происходящее было совершенно безразлично.

Он сидел, прислонившись к камню, и основательно заливал глаза.

По титулу – барон Жан Пьер.

Для поклонников – Мольер.

Мольер, надо же.

В моём мире это имя носил великий драматург и актёр. Здесь же им называли знаменитого исполнителя, когда-то покорившего сцену.

Сейчас, правда, знаменитость больше напоминала пьяную развалину.

Я намеренно отвела взгляд.

Никаких шагов с моей стороны.

Он сам придёт ко мне.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Барон Жан Пьер устало скользил взглядом по роскошному собранию.

Гости прятали истинные намерения под отполированными улыбками. Разговоры касались лишь поверхности, ни на мгновение не уходя в глубину, и каждый голос звенел фальшиво.

– Невероятно, – пропел лёгкий женский голос. – Даже забавно.

Ложь.

Ничего забавного там не было.

Барон равнодушно отметил эту неуклюжую маску. Женщина уже загоняла его в угол прежде: визгливая болтовня, натянутая улыбка, жадный взгляд, от которого во рту мгновенно пересыхало.

Толпа всегда возвращала старую потребность.

Напиться.

Залить вином призраков прошлого.

Лекарь твердил, что причина в самом алкоголе. Но стоило отказаться от него, и от наваждений уже не оставалось никакого убежища.

После целой бутылки шампанского нервы наконец стали послушнее. Барон прижался к стене и держался тени, надеясь остаться незамеченным.

Мимо проплывали дворяне, оставляя за собой обрывки шёпота.

– Это ведь Луиза? Без гроша в кармане, крепость уже выставлена на торги, а на шее – лучший бриллиант империи.

– Подарок жениха, говорят. Вот только сама она явилась под руку с актёрами, а графа бросила. Недаром её зовут Беспутной герцогиней.

– Слышали, она снова собирается устроить свой скандальный спектакль? Тот самый, где целовалась на сцене с главным актёром.

– Сегодня, кажется, будет другая пьеса.

Беспутная герцогиня.

Её репутация была известна ему ещё с того дня, как пришло приглашение в крепость Кэтрин. Луиза Мессена спасла театр «Уайт Фрайерз» от разорения и поставила хит, о котором теперь говорили почти всюду.

Подробностей барон не знал, но суть казалась очевидной.

Наверняка очередная демонстрация смазливых любимчиков в каком-нибудь непристойном зрелище.

Одна мысль о том, что подобное придётся терпеть здесь, пробудила новую жажду.

Он мрачно взглянул на помост впереди, обошёл его стороной и направился к столу с напитками за новой бутылкой.

Уже почти добравшись до желанной добычи, он заметил фигуру, пересёкшую ему путь.

Странное присутствие.

Редкая красота.

В ней было такое притяжение, что взгляд остановился сам собой.

Барон Жан Пьер, некогда покоривший не одну сцену, слишком хорошо чувствовал силу внешности. И не он один: несколько гостей поблизости тоже невольно обернулись.

Только тогда он разглядел наряд.

Золотистое одеяние с изысканными узорами, напоминающими чужеземные королевские церемонии. Величие, но не местное. Слишком тонкое, слишком продуманное, чтобы быть обычной прихотью.

Прежде чем барон успел разобраться, алые глаза вспыхнули, и перед гостями расцвела ослепительная улыбка.

– Добро пожаловать на мой праздник, – чисто прозвучал голос. – Принц Эдвард приветствует каждого из вас лично.

Прозрение ударило мгновенно.

Безупречная дикция. Королевская осанка. Изящество жеста, с которым тонкие пальцы держали бокал.

Барон уже не мог отвести взгляд от этого загадочного принца.

Иного и быть не могло.

Обыватели могли принять происходящее за эксцентричную выходку или безумие, но его глаз распознал правду сразу.

Это был театр.

Великолепный театр.

Не простое подражание, не красивая поза, а полное владение телом – каждым движением, каждым пальцем, каждым поворотом головы. Любители всегда выдают себя мелочами: нога продолжает нервно дёргаться, плечи живут отдельно от роли, взгляд ищет подсказку в реальности.

Настоящий актёр избавляется от таких привычек.

Он владеет телом как инструментом.

А такая точность невозможна без полного погружения. Нужно поверить настолько, чтобы лохмотья стали парчой, пустой зал – тронной палатой, а случайные зрители – подданными твоего двора.

Этот юноша верил.

Он смотрел на толпу – и словно не видел её.

В зале, где Кэтрин устроила приём, он видел не гостей Мессены, а придворных собственного королевства.

Двор принца Эдварда.

По коже барона пробежал холодок.

Значит, спектакль начался не на помосте.

Он начался прямо среди пиршества.

Пока гости ещё пытались понять, что происходит, принц изящно поклонился, а затем резко выпрямился. Алый взгляд вспыхнул холодным огнём.

– Признаться, ваше присутствие меня почти не радует.

Воздух натянулся.

Любезная учтивость исчезла без следа. На её месте возникли высокомерие, злоба и утомлённое презрение человека, для которого все вокруг – лишь скучная обязанность.

Похолодевшие гости невольно отступили.

Их охватило замешательство.

Что это?

Выходка?

Оскорбление?

Чей-то шёпот наконец прорезал тишину:

– Так вот как начинается представление.

– Правда? Прямо здесь?

Волнение прокатилось по залу, и вокруг принца сама собой образовалась пустота.

Импровизированная арена.

Барон почти забыл вдохнуть.

Театр, созданный одним лишь присутствием?

Одной только силой мастерства актёр заставил всех принять новое правило: здесь и сейчас властвует пьеса.

Смелый ход.

Старые труппы, которых знал барон, наверняка назвали бы это безумием.

И всё же… неужели это была прихоть герцогини? Или замысел самого актёра?

Очарованный, барон следил за каждым движением. В каждой интонации, в каждом шаге сияло что-то новое.

Жажда исчезла из мыслей.

– Дворцовые пиры быстро становятся невыносимо скучными, – лениво произнёс принц.

Он подплыл к ближайшей даме и легко коснулся её бокала своим.

Та распахнула глаза, попав под прямой удар его обаяния.

Невероятная сила притяжения.

И ещё невероятнее – то, как свободно он обращался со зрителями. Не ломал их присутствие, не игнорировал, не боялся случайности, а вплетал её в ткань роли.

Через несколько минут барон уже всем существом был на стороне этого принца.

И ждал, куда тот поведёт игру дальше.

Дама, заворожённая, уже почти готова была поддаться его чарам, когда со стороны помоста донёсся другой голос.

– На рассвете раздался рёв отца: «Том, мерзавец, покажись!»

Свет метнулся вниз, и голос будто возник из пустоты.

Из-за задних драпировок выглянуло избитое лицо.

– Страх сомкнул мне губы. Отцовский гнев пугал меня сильнее всего на свете.

Рваные лохмотья висели на сжавшейся фигуре. Каждая линия тела говорила о привычке ждать удара.

Этот Том был полной противоположностью сияющему принцу.

– Побои сыпались каждый день. Я снова и снова молил: «Отец, прости, я виноват!»

Руки взметнулись, защищаясь от невидимых ударов.

– Хотя в глубине души знал: моей вины в этом нет.

Сначала в нём звучала беспомощность.

А затем лицо Тома исказилось.

Взгляд потемнел, и по залу словно прошёл ледяной сквозняк. Жалкий оборванец вдруг стал не жертвой, а человеком, в котором слишком долго копилась ядовитая, холодная ненависть.

– Я думал убить его, – тихо произнёс Том. – Но сдержался лишь по одной причине: он не стоил таких усилий.

Ледяной голос ударил по залу.

Барон замер.

Поразительное родство.

И этот второй не уступал первому?

Одними репетициями такой точности не добиться. Особенно когда две роли должны звучать раздельно, но сходиться в одном дыхании. В пылу игры актёры легко сбивают друг друга, тянут сцену каждый на себя, теряют общий ритм.

Здесь же всё держалось слишком точно.

Значит, была рука со стороны.

Режиссёрская рука.

Неужели Беспутная герцогиня?

Мысли вихрем промелькнули и тут же отступили, потому что действие продолжалось.

– Сказав, что хочу глотнуть свежего воздуха, я выскользнул за стены, – произнёс принц. – Этот душный пир сам просил о коротком побеге.

Его шаги пересекли зал так естественно, будто он и правда проходил через дворцовые ворота.

Изысканное изгнание.

Он двигался вверх, к помосту, а навстречу ему из тени поднимался оборванец.

Там, на возвышении, должны были встретиться благородный и отверженный.

Принц и нищий.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

С бокалом шампанского в руке я держалась у края банкетного зала и не сводила взгляда с помоста. Вокруг него уже развернулись силуэты гостей, словно сама толпа инстинктивно выбрала новую ось.

Принц Эдвард поднялся на сцену – и весь зал повернулся следом.

Зрители были захвачены полностью.

Пусть начало вышло запутанным, почти без предупреждения, ещё и с отклонениями от сценария, внимание разгорелось быстрее, чем я рассчитывала. Одна только сила исполнения подчинила себе пространство.

Именно поэтому театр оставался настоящим царством актёра.

Не экран, не сериал, не монтаж, не крупный план. Здесь нельзя было спрятаться за декорации, реквизит, музыку или удачный ракурс. Всё решали тело, голос, дыхание и подача.

На этом и держался мой замысел: спектакль должен был прорваться за пределы сцены и вторгнуться в пространство зрителей.

Игра начиналась не перед рядами кресел, а среди гостей. Диалог вспыхивал рядом с ними, будто случайно, без объявления, без удара гонга, без явного знака: «Теперь смотрите».

Риск был огромным.

Неопытные зрители могли растеряться и разрушить едва возникшее притяжение. Но если исполнение оказывалось достаточно сильным, близость работала в обратную сторону – не отталкивала, а затягивала.

В маленьком театре зритель замечает всё: дрожь ресниц, движение пальцев, сбившееся дыхание. Здесь же расстояние исчезло почти полностью. Роль рождалась в нескольких шагах от тех, кто ещё секунду назад просто пил вино и обменивался сплетнями.

Если Лео сумеет взять зал под контроль, даже недоброжелатели Луизы окажутся на крючке.

И всё же сомнение оставалось.

Подчинить дыхание целого приёма – задача почти невозможная.

Но раннее погружение гостей сработало как мост к появлению оборванца.

И этот переход удержал Бенволио.

Поначалу меня потрясло именно появление Лео.

Королевская стать проявлялась в нём от кончиков пальцев до поставленных на пол ступней. Взгляд горел ярко и безжалостно. В каждом слове звучала самоуверенность человека, с рождения привыкшего к власти и поклонению.

Он вывел это наружу.

Я смотрела на государя, которого Лео вызывал к жизни, и по коже раз за разом пробегал холодок.

Верить, что сегодня он действительно раскроется, было опрометчиво. Но надежда всё равно жила.

Лео был слишком умён. Ему не было никакой выгоды так преданно служить моему замыслу, поддерживать сценарий и показывать глубину, которую он годами прятал.

И всё же его взгляд выдавал дрожь.

Внутри него что-то бушевало.

За наслаждением властью над залом пряталось другое чувство – куда глубже.

Желание освободиться.

Сейчас этот порыв исходил от него почти ощутимо. Наружу проступала голая сущность, не отшлифованная притворством, не зажатая привычной осторожностью.

Возможно, впервые за десять лет Лео позволил себе вдохнуть так свободно.

И это захватывало не только меня.

Его погружение потянуло за собой весь зал. Спины выпрямились, сомневающийся гул стих, перешёл в шёпот, а потом исчез совсем.

В груди вспыхнул восторг.

Одним лишь мастерством Лео выстраивал мир. Разрозненные элементы сцены, зала и приёма складывались в единое целое, а гости, сами того не понимая, становились частью представления.

Талант держал всё на себе.

Новички видели только чудо.

Зритель редко различает, где заканчивается костюм, где начинается интонация, где жест подхватывает свет, а пауза удерживает дыхание. Всё сливается в одно впечатление.

Но тот, кто знает ремесло, видит другое.

И сейчас всё было выстроено безупречно.

Кульминация первого столкновения только усилила эффект.

Принц и оборванец оказались лицом к лицу.

Глаза зрителей расширились в общем потрясении. По залу прокатились беззвучные вдохи. Кто-то невольно отпрянул, но взглядов отвести уже не мог.

Руки поднялись почти одновременно.

Правая рука государя встретилась с левой рукой нищего, и их движение дрогнуло в одной и той же точке, с одной и той же мерой.

Безупречная гармония.

Я невольно усмехнулась.

Два голоса слились:

– Передо мной стоит мой точный двойник.

В первых рядах прошла рябь изумления.

Кто-то прошептал:

– Лица разные, а будто один человек…

– Вот оно. Теперь понятно.

Осознание наконец пришло.

Перед ними были не внешние двойники, а театральные близнецы. Два человека, разительно непохожие лицами, происхождением, одеждой, но совпавшие в самой внутренней основе.

В исходной истории принц и нищий были похожи настолько, что их можно было перепутать. На бумаге или в иллюстрациях это легко показать: одинаковое лицо, зеркальное отражение, один актёр в двух образах.

На живой сцене такой обман почти невозможен.

Лео невозможно было скопировать.

Его внешность слишком яркая, слишком узнаваемая. Во всём этом мире едва ли нашёлся бы второй человек с таким же лицом.

Значит, сходство нужно было создать иначе.

Не чертами.

Сущностью.

Костюмы перекликались оттенками. Эликсир Руди помог сместить цвет глаз. Но главное держалось не на этом.

Главное было в тембре, в осанке, в зеркальном равновесии, возникающем в миг столкновения.

Это нельзя свести к выученным углам, подсказкам и заранее отмеренным жестам. Нужно думать отражением. Ловить чужой вдох. Угадывать намерение по малейшему движению воздуха. Подстраивать не позу – саму внутреннюю волну.

Быть готовым к спонтанности.

Принц вёл.

Нищий следовал.

И если бы в Лео не вспыхнула настоящая королевская искра, всё рухнуло бы. Но он нёс эту роль уверенно, а Бенволио не сбился ни разу.

Неверящий смешок едва не сорвался с моих губ.

Какое чистое наслаждение.

Будь я сейчас среди зрителей, меня наверняка разрывало бы между ними: кто сильнее притягивает взгляд – сияющий принц или его тёмное отражение?

И всё же один человек в зале выбивался из общего потока.

Маркиз Бёрбедж наблюдал.

Узнать его было нетрудно.

Рядом с ним стояла девушка, явно унаследовавшая отцовские черты. Светлые локоны почти отливали платиной, тонкие брови обрамляли бледные, прозрачные глаза. В ней было что-то воздушное, почти фейское.

Иллюстрация словно ожила.

Лицо девушки подтвердило мою догадку.

Ирена Бёрбедж.

Красота Луизы была создана для роли злодейки: резкая, роскошная, выразительная, но ограниченная своим холодным блеском.

Красота Ирены действовала иначе. Её лицо будто заранее просило сочувствия. Стоило ей опечалиться – и хотелось грустить вместе с ней. Стоило улыбнуться – и в зале словно теплело.

Настоящая главная героиня.

Я невольно задержала взгляд на её чертах.

Но тревога пришла почти сразу.

Её выход в свет должен был состояться позже. Драгоценная дочь Галлога Бёрбеджа, гордость рода, по плану должна была появиться в обществе лишь через несколько сезонов.

Её присутствие ломало привычную последовательность.

И ещё сильнее меня тревожило то, как она смотрела на Лео.

Заворожённо.

Слишком рано.

Их связь могла возникнуть раньше, чем требовалось. А встреча Ирены с человеком, который сейчас направлял Лео, почти наверняка закончилась бы неприязнью.

Ирония вышла жестокой.

Помощь, предназначенная будущему трону, рисковала навлечь презрение той, кто однажды должна была этот трон поддержать.

Рядом с Иреной застыло лицо её отца.

Маска Галлога Бёрбеджа сделалась неподвижной.

Узнал.

Именно так, как я и рассчитывала.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

В глазах принца вспыхнул лукавый огонёк.

– Поменяемся одеждой.

На лице нищего проступило замешательство.

– Здесь? Прямо сейчас, ваше высочество?

– Представь, как это будет увлекательно.

Сомнение ещё мелькало в глазах Тома, но игривая улыбка принца оставалась непоколебимой. В конце концов нищий уступил и стянул с себя истёртые лохмотья.

Оставшись в тонкой нижней тряпице, едва прикрывавшей его худое, почти призрачное тело, он замер в ожидании. Принц подхватил грязный свёрток, а взамен бросил ему своё великолепное одеяние.

Когда обмен завершился, перед зрителями стояли уже совсем другие люди.

Принц в нищенском рубище отступил на шаг.

Вдруг он насторожился.

– Приближается солдат. Я приветливо киваю ему, но…

Хлоп!

Его ладонь резко ударила по собственной щеке. Принц рухнул на пол и провёл пальцами по воображаемому следу от пощёчины.

– Стражник принимает меня за уличное отребье.

Именно так.

Одной лишь одежды хватило, чтобы перевернуть их судьбы.

Жанна покачнулась, ошеломлённая так, будто удар пришёлся по ней самой.

Кэтрин наклонилась ближе, и её голос заструился ядовитым презрением:

– Луиза прямо здесь раздела своего актёра. Переодевание на глазах у всех? Какая мерзость.

Жанна ничего не ответила.

Мерзость?

Толпа всё равно пожирала происходящее глазами.

Гости впереди уже неосознанно повторяли за переодетым принцем неловкую дворцовую осанку, следили за ним, задерживали дыхание, поддавались каждому движению.

Обычные придворные зрелища и рядом не стояли.

Да и дворянские салоны были ненамного лучше: стихи о падении великих домов, легенды о доблести, актёры, монотонно читающие строки так, будто переписывают хронику вслух. Никто не смел скучать открыто – престиж требовал восхищения.

А это представление захватывало по-настоящему.

Простая, почти грубая сила действия не отпускала взгляд.

Сюжет был ясен даже без пояснений: уличный оборванец взошёл на трон, а рождённый с короной оказался в грязи.

Но Жанна видела глубже.

За историей двух мальчиков скрывался ещё один слой.

Кэтрин его не замечала, хотя более проницательные гости уже начали улавливать смысл.

Первой в этом зеркале отражалась сама Луиза.

Принц, выброшенный за ворота, избитый собственной роднёй и лишённый даже милостыни, всё равно сохранял осанку. Сквозь грязь и унижение в каждом его движении проступала врождённая грация.

И сегодняшняя Луиза была такой же.

Безупречная среди руин Мессены.

Бокал держит ровно. Кивает точно. Каждую фразу произносит с выверенной изысканностью.

Жанна с изумлением смотрела, как легко Луиза владеет уроками, которые когда-то так небрежно отвергала. Исчезла прежняя неуклюжая девчонка, презиравшая наставления старших.

Сегодня в её походке, в посадке головы, в спокойствии жестов проступало нечто иное.

Эхо деда.

Настоящая наследница Мессены.

Дворяне смеялись над её попыткой удержать достоинство, считали это жалкой могилой гордости. Но сейчас Луиза доказала: упрямство это сидело глубже, чем казалось.

А затем на сцене появился другой смысл.

Самозванец.

Робкая душа, едва надевшая бархат, расцвела хищным блеском.

– Забавно, как легко шёлк заставляет их склоняться, – произнёс Том, глядя на гостей сверху вниз. – Они ничего не знают о законах и протоколах, но стоит увидеть нужную одежду – и все уже готовы поклониться. Быть может, королевская власть сильно переоценена?

Жанна вздрогнула от этого дикого, голодного блеска.

Кэтрин тоже посмотрела на сцену.

Слишком уж точно совпадало.

Пустой трон.

Жадный взгляд выскочки.

Все в этом зале знали, как Кэтрин прибрала к рукам Мессену: распродажа, долги, бесконечные займы, насмешки над родом, чьё наследие оказалось в чужих руках. Факты не нужно было произносить вслух – они и так горели перед глазами.

Смысл дошёл до зрителей.

И острота Луизы поражала.

Беспутная герцогиня, явившаяся с актёрами под руку, спрятала в спектакле лезвие.

Жанна ясно почувствовала: Кэтрин загнали в угол.

Мать бушевала, но ещё не понимала почему. Она смотрела только на выскочку в бархате, не замечая, как удар уже пришёлся по ней самой.

И всё же Жанна не могла отвести глаз.

На сцене жажда власти сгущалась. В облике Тома, в его утреннем страхе, в первом прикосновении к роскоши она разглядела то, что обычно прячется глубоко: скрытую сталь человека, впервые увидевшего перед собой чужой дом и решившего, что теперь он может стать его хозяином.

– Том, верни одежду! – воскликнул принц. – Всё зашло слишком далеко.

Принц сиял открыто, почти великодушно.

Нищий же прятал намерения.

С каждым его шагом воздух становился тяжелее, и Жанна напряглась.

Готовился поворот.

В лице принца проступило настоящее сострадание.

– Я верну дворец, – сказал он. – Но и тебя подниму. Графский титул – в моей власти.

На миг решимость заговорщика дрогнула.

Титул мог смягчить удар.

Принц плавно шагнул в сторону.

И позади Тома сверкнула сталь.

Жанна впилась ногтями в ладонь.

Клинок.

Теперь они были равны.

Утренние позы вернулись в зеркальном отражении: тот же страх, та же настороженность, только роли поменялись местами.

Принц протянул руку.

– Верни мои одежды.

Обе руки поднялись почти одновременно.

Безупречное эхо.

Напряжение повисло в воздухе на самом пике.

Тук.

Занавес рухнул.

Свет сместился к помосту и погас.

Фигуры исчезли.

По залу прокатился недоверчивый ропот.

– Всё?

– На самом интересном месте?

– Продолжение будет?

Просьбы и возгласы поднялись почти сразу.

Первым овации зажёг барон Жан Пьер. Он хлопал громко, без всякого светского достоинства, почти как уличный заводила, и его ладони быстро задали ритм остальным.

Волна аплодисментов накрыла зал.

Кэтрин тем временем искала Луизу взглядом, уже кипя от ярости.

Рядом закивали несколько дворян.

– Падение Мессены. Всё ясно, хоть и прикрыто пьесой.

Только тогда осознание настигло Кэтрин.

– Подлая предательница! – прошипела она. – Я из милости оставила этой брошенке место здесь, а она смеет ранить меня в моём же доме?

– Тише, матушка.

– Херотия никому не кланяется. Император на нашей стороне. Кого нам бояться?

– Его собственного гнева.

Кэтрин скривила губы, словно услышала нелепость, но голос Жанны остался холодным.

Прямой выпад был невозможен.

Луиза сделала умнее: она сместила взгляд зрителей. История больше не сводилась к падению Мессены. Теперь в ней возникла тень потерянного наследника престола.

Девять лет назад Первый принц исчез из дворца посреди кровавой чистки. Каллинан один за другим вырезал врагов – от пограничных воинов до знатных домов – и взошёл к власти.

Если где-то действительно скрывался законный наследник, а на троне сидел узурпатор, сама мысль о нём становилась угрозой.

А Кэтрин годами принимала императорские деньги.

Достаточно было подозрения, что её владения стали сценой для намёка на заговор, – и благосклонность императора могла обернуться казнью.

На лице Кэтрин проступил ужас.

– Он решит, что я помогла заговорщикам?

– Сомнения никого не спасают.

Пепельный оттенок материнского лица принёс Жанне тихое, почти злое удовлетворение.

Искусный удар.

Жанна прежде считала Луизу непригодной для роли главы. Не пустой прожигательницей герцогства, нет, но слишком близорукой. Луиза всегда шла к цели, не считаясь со слухами, и именно это казалось её слабостью.

Теперь Жанна поняла ошибку.

Старшие видели в ней что-то большее.

Если Первый принц действительно жив…

Если старая кровь однажды заявит права на трон…

Луиза одним спектаклем выставила перед пэрами свою ловкость, дерзость и готовность поставить на кон всё.

Если, конечно, сама переживёт последствия.

Приём загудел жаждой продолжения. Луизу окружили почти сразу, засыпая вопросами о судьбе принца и нищего.

Кэтрин дрожала от ярости: внимание, которое должно было принадлежать ей, украли у неё в собственном доме.

Жанна незаметно отступила.

В конце концов, именно безумие Кэтрин подарило Луизе эту возможность.

Она укрылась в тихом углу гостиной, откуда доносились восторженные шёпоты дворян.

И к собственному раздражению поняла, что тоже хочет узнать продолжение.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

После окончания спектакля ко мне начали подходить зрители.

— Леди Луиза, вы написали сценарий? Потрясающе. Теперь понятно, почему вы решили управлять «Уайт Фрайерз».

Даже те, кто прежде смотрел на меня свысока и не удосуживался поздороваться первыми, переменили отношение и подходили сами.

Разумеется, не только потому, что их тронул спектакль.

— Не зря граф передал вам управление театром. У вас впечатляющий список будущих проектов.

Одна из дам понимающе улыбнулась.

Значит, вот оно что.

— Меня заинтересовал театр «Уайт Фрайерз». Не могли бы вы оставить мне место на следующем представлении?

В их глазах я стала «полезной».

После падения герцогства множество дворян, лишившихся выгодных вложений, искали новые предприятия.

Те, кто не решался на открытие собственного бизнеса, но не хотел просто копить деньги без дела.

Они тянулись ко мне.

Конечно, пока никто не предлагал вложить деньги напрямую, но я могла поручиться, что после следующего спектакля они придут ко мне с кошельками.

«В эту эпоху театр приносит деньги».

Я мягко улыбнулась, принимая их осторожные предложения, слегка поддразнивая их любопытство.

Тем временем толпа окружила и Бенволио.

Он выглядел совершенно растерянным, сбивчиво отбиваясь от натиска юных леди.

— Из какой вы труппы? Давно играете?

— Труппы? Я просто… а… я с леди Луизой.

Что за чушь.

Я услышала его голос и невольно хмыкнула, но всё же почувствовала удовлетворение.

Похоже, он наконец осознал, что стал тем самым настоящим «актёром», о котором говорил.

С ним говорили так, будто он как минимум несколько лет оттачивал мастерство в какой-нибудь труппе.

— Какой красивый.

— Э, спасибо?

Бенволио делал вид, что смущается, но отвечал так, будто признавался в любви, и леди находили это довольно милым.

До того, что, казалось, вот-вот его съедят живьём.

— Где можно посмотреть следующее выступление? Хотя я бы и до выступления с удовольствием встретилась…

— А… ах. Ну… э-э… Приходите в «Уайт Фрайерз»!

Но названия у него не было.

Бенволио своей фирменной уклончивостью легко отбивал знаки внимания леди.

«Ах да, и рекламу заодно устроил. Хваткий парень.

У него определённо есть актёрская жилка.

Но где же Тео?»

Тео исчез сразу после окончания спектакля.

Дворяне то и дело пытались расспросить меня о том актёре, который играл принца, или хотя бы узнать, где он.

Даже Ирена.

— Мне было очень интересно, леди!

Ирена подошла ко мне с раскрасневшимся лицом.

Я поняла с первого взгляда.

Эта женщина влюбилась в Тео.

— Рада, что вам понравилось.

— И этот сценарий тоже вы написали?

Но Ирена сказала кое-что странное.

«Тоже?»

У меня волосы на голове зашевелились.

— «Тео и Джульетта» мне тоже очень понравились. Хотя это секрет от отца.

…!

Ирена видела «Ромео и Джульетту»?

Тот самый спектакль, где на сцене главный герой и я целуемся?

У меня по спине пробежал холодок, пока я смотрела на неё, хлопающую наивными глазами.

В её взгляде сверкнула та самая искра.

В оригинальном романе такие глаза Ирены описывались часто.

В тот момент, когда она влюблялась, она бросалась в омут с головой, не видя ничего вокруг.

И, конечно, этот блеск в её глазах всегда появлялся, когда случалось что-то связанное с Тео.

Я задумалась: «Почему именно ты?» - и назвала её про себя.:

«Сумасшедшая с ясными глазами».

И эта сумасшедшая, сияя глазами, застенчиво улыбнулась мне.

— Но я поняла. Вы действительно гений.

— …Спасибо.

— Если я приду на следующее представление, я смогу зайти к вам в гримёрку? Пожалуйста, поговорите с моим отцом. Он… хм… не очень жалует театр.

Ирена смущённо покосилась на отца.

Но насколько я знала, маркиз Бёрбедж после удочерения Ирены стал настоящим «дочкиным баловнем». Он был готов на всё ради неё.

То есть, если Ирена захочет посмотреть спектакль, он купит для неё хоть весь театр.

И как раз в этот момент к нам подошёл сам маркиз Бёрбедж.

— Ирена. Я вижу, тебе понравилось представление.

— Маркиз!

Ирена назвала отца «маркизом» и покраснела, а Бёрбедж смотрел на меня насторожённо, словно я могла причинить вред его дочери.

Похоже, он думал, что я собираюсь съесть Ирену. Прискорбно, но это скорее меня чуть не съели.

— Тогда я пойду.

— Леди.

— ?..

Я уже собралась улизнуть от его взглядов и интонаций, как вдруг маркиз Бёрбедж окликнул меня.

— Спектакль был занимательным. Честно говоря, я не ожидал, что вы способны на такое интересное представление.

Выражение лица маркиза было многозначительным.

Особенно в том месте, где он сказал «интересное».

Интересовало его, вероятно, совсем другое.

— У вас, кажется, отличный глаз на актёров. Я прав?

Я украдкой взглянула на Ирену. Не хватало ещё тут выставлять напоказ близость с главным героем. Так что я сказала:

— Я вообще отличаюсь прекрасным вкусом в выборе вещей.

— …

Между бровей маркиза пролегла лёгкая складка.

Слово «вещи» явно покоробило его.

Но, в конце концов, никто не влюбляется одновременно и в вещи, и в людей, так что я хотя бы избежала ревности главной героини.

— Если вы собираетесь и дальше управлять театром, вам придётся платить актёрам жалованье и предоставлять жильё тем, кому это нужно.

— …Наверное.

Я поняла, куда он клонит.

Ах, вот оно что.

— Тогда я возьму вашу труппу под своё покровительство.

Предложение о спонсорстве.

«Ха».

Я едва сдержала возглас в душе.

«Вот так поворот?»

Мне поступало много предложений об инвестициях в театр, но это были всего лишь инвестиции.

Как граф вкладывал деньги и возвращал их с прибылью, так и инвестиции подразумевали расчёты после каждого спектакля с возвратом вложенных средств.

Было неясно, будут ли они снова вкладываться в следующий раз.

Но спонсорство труппы - это совсем другое.

В те времена спонсорство было похоже на управление фондами современными конгломератами. Спонсор давал своё имя труппе, например, «Труппа лорда Бёрбеджа», и стабильно финансировал её.

Конечно, существовали разные способы возврата спонсорских средств, но в любом случае стабильная поддержка была огромным подспорьем для театра.

«Я как раз думала нанять больше актёров, и если объединить их в труппу, будет удобно».

Это было беспроигрышное предложение, но я старалась не показывать вида и ответила как можно спокойнее:

— Насколько я слышала от леди Ирены, вы не очень жалуете театр. И вдруг такое спонсорство от вашего дома - это неожиданно.

При моих словах лицо маркиза слегка напряглось.

На самом деле я знала, почему он хочет спонсировать труппу.

«Потому что он узнал Тео Фиера».

Он понял, что актёр, которого я привела, - первый принц, и выбрал спонсорство как способ официально с ним связаться.

И была ещё одна причина.

«Он истолковал мои политические взгляды как лояльные первому принцу».

Я намеренно выстроила спектакль так, чтобы его можно было истолковать как критику нынешнего императора.

И маркиз, должно быть, это понял.

Что сценарий этой пьесы основан на истории первого принца и нынешнего императора.

И…

«Тео тоже это понял».

Я считала, что он не просто так обнажил свою сущность в этой пьесе.

Что он начал мне… немного доверять.

В предложенном мной сценарии показан первый принц, которого несправедливо лишили всего. Он мечтает о возвращении утраченного и готов к решительной контратаке.

Но я сделала вид, что ничего не знаю, и спросила, а маркиз ответил:

— Сегодняшний спектакль изменил моё мнение. Театр - это…

Маркиз на мгновение запнулся, затем пристально посмотрел на меня и сказал:

— Он крадёт сердца людей. Вы ведь это знаете? Все здесь потеряли свои сердца ради вас.

При этих словах Ирена, стоявшая за спиной маркиза, покраснела.

Почему она?

Я просто кивнула.

— В этом и прелесть театра. В нём есть что-то, что понимают только те, кто его видел.

Сказав это, я продолжила:

— Хорошо.

Не раздумывая, я приняла предложение и добавила:

— Но при одном условии. Название труппе придумаю я.

— Какое же?

— «Королевская труппа»*.

При моих словах глаза маркиза дрогнули.

— Имя в честь долголетия императора. В чём проблема?

Я усмехнулась, и маркиз покачал головой.

Его лицо застыло так, будто я предложила ему участвовать в заговоре.

Но я лишь улыбалась.

Потому что знала.

Этот заговор обязательно удастся.

И в конце концов спасёт мне жизнь.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Гости закончили первые танцы, и когда я почувствовала легкое опьянение, мне удалось избавиться от их внимательных взглядов.

Выйдя в коридор, я вздохнула с облегчением и окинула взглядом главное здание поместья Мессены.

«Как красиво».

Архитектура здесь была куда изящнее и гармоничнее, чем в моём собственном особняке.

Я видела немало европейских замков, но редко встречала строения, в которых так сочетались бы формальная красота и удобство.

В этом чувствовался вкус покойного герцога Мессены - моего деда.

«Красота красотой, но…»

Где же Лео?

С тех пор как он исчез, я не видела даже его тени, похоже, он ушёл в другое крыло.

Желтый подсказал мне направление.

— Кажется, я видел, как он прошёл в ту сторону.

Сведения были не слишком надёжными, но я решила заодно осмотреть замок и направилась по указанному пути на второй этаж другого здания.

На втором этаже было множество дверей, и все они вели в одну огромную комнату.

В этом просторном помещении выставлялись разнообразные старинные произведения искусства, а среди них…

«Сплошь голые мужчины».

Разумеется, это были мифологические персонажи, но судя по тому, что даже воины на картинах были обнажены, я поняла точно.

Это была «коллекция» Луизы.

«Видимо, она постеснялась продать их».

Раз она продала всё, что могла, а эти вещи остались, значит, так и должно быть.

Сначала я почувствовала замешательство, но, тщательно изучив полотна, осознала, что их содержание не ограничивалось легкомысленностью.

Мой глаз, наметанный за годы посещения музеев и галерей, подсказывал: в этих вещах есть смысл и ценность.

Возможно, в эту эпоху их сочли бы слишком смелыми, но через сто-двести лет оценка изменится, и ещё как.

«Хотелось бы забрать их с собой».

Я смотрела на бесхозные произведения искусства, и меня мучило искушение украсть их, но я сдержалась, чтобы не создавать проблем в этом замке.

Но в тот самый момент, когда я разглядывала картину над камином, меня осенило.

«Взгляды выстроены в одну линию, словно нити».

Путник на картине смотрел на даму, дама - на мужчину, мужчина - на короля, а король…

Я перевела взгляд на картину напротив той, на которую смотрел король.

Забавно. Такой приём часто используют в детективных загадках.

С этой несерьёзной мыслью я слегка толкнула картину напротив.

«…»

Не двигается.

Я не стала предаваться фантазиям, но внезапно увидела царапину на сверкающем полу. Последовав за её извилистым следом, я дотронулась до стены.

В стене чувствовалась какая-то выемка.

«Неужели…»

Др-р-р.

Стена сдвинулась.

Не картина, а сама стена.

Я в изумлении смотрела на тёмную полость за открывшейся стеной, и в голове промелькнула одна строчка из романа.

〈Если бы Луиза не продала главное поместье Мессены, император мог бы раньше найти доказательства убийства предыдущего правителя. Герцог спрятал их внутри поместья. Херотия, новая владелица, не знала о тайнике, а Луиза не подозревала, что найденные предметы - это доказательства.〉

Я думала найти их, когда приеду сюда…

И застыла, глядя в тёмное пространство.

Те «доказательства» подтверждали, что Каллинан убил предыдущего императора, и становились важнейшим оправданием для казни Каллинана первым принцем.

«Если я их найду и покажу, то, возможно, получу предупреждение о надвигающейся опасности.».

Войти внутрь не хотелось, настроения не было.

В детстве из-за Син Сонхёна меня запирали и в шкафах, и в подвалах, и в морозильных камерах, так что я терпеть не могла темноту.

Единственная тьма, которую я любила, это те мгновения, когда гас свет между сценами спектакля.

«Кажется, в коридоре был подсвечник».

Я принесла из коридора подсвечник и принялась осматривать внутренности этого складского помещения.

Хотелось поскорее проверить, нет ли там чего опасного, и выбежать наружу. Я ощупывала пыльные стены руками.

Но там ничего не было.

Кроме старого ковра, совершенно пустое пространство.

Значит, доказательства спрятаны не здесь?

Я нахмурилась.

И тогда...

Др-р-р. Бах.

Волосы у меня на затылке встали дыбом.

Это был звук закрывающейся двери.

«!!!»

Я подошла к двери, налегла на неё всем телом и изо всех сил толкнула.

«…»

Бесполезно.

Значит, есть другой выход?

«…Конечно, нет».

Чёрт.

Всё было ясно: меня заперли снаружи.

Тьма надвигалась на меня со спины, и я чувствовала, как перехватывает дыхание.

Сердце билось всё быстрее.

«Наглая дрянь. Украла мою вещь. Проси прощения. Если попросишь, может быть, я тебя выпущу».

В ушах зазвучал голос Син Сонхёна.

Я никогда не просила прощения. Он обвинил меня в краже, но это была ложь. Я была невиновна, и это было очень обидно.

Но я молчала не потому, что обиделась.

Всё равно он бы меня не выпустил.

Слова о том, что он меня выпустит, если я попрошу прощения, были лишь уловкой, чтобы унизить меня.

И сейчас это было примерно то же самое.

Попытка приручить меня, сделать покорной.

«Кэтрин».

Я вспомнила её взгляд, которым она сверлила меня после спектакля.

В романе не говорилось, что она не знала об этом месте. Значит, героиня была осведомлена о его существовании, но не ведала о спрятанных там доказательствах.

«Это была ловушка».

Не зря мне показалось, что выражение лица и голос Жёлтого были похожи на игру плохого актёра.

Я просто не думала, что сумасшедшая хозяйка зайдёт так далеко, что запрёт гостя на собственном балу.

«…Хнык»

В детстве меня чаще всего выпускал Син Сонхён. Если я не просила прощения и не умоляла открыть дверь, а просто сидела неподвижно, как мышка, ему, наверное, становилось скучно. Через несколько часов он приоткрывал дверь.

«Твою мать. Я уже думал, ты сдохла, раз даже дыхания не слышно. А ты жива. Лгунья».

Голос, полный презрения.

И вот… так же, как сейчас.

— Вот почему воровать - плохо, хозяюшка.

Я услышала голос по ту сторону стены, на которую опиралась.

Там была другая дверь?

Глядя на холодное лицо Лео. Тело само собой обмякло.

Лицо Лео, стоявшего против света, было почти не видно. Он подошёл ко мне.

В руке у него был длинный меч.

— Ты… Это…

Я инстинктивно сжалась.

И посмотрела на меч, который Лео держал с изяществом.

Его широкая улыбка была какой-то жуткой.

В последнее время я часто видела его на репетициях и почти забыла, что этот парень, тот самый, кто может меня убить.

— …Чтобы открыть ту дверь, понадобился декоративный меч.

Но зачем же держать меч так, будто ты собираешься драться всерьёз?

Я проглотила эти слова и постаралась говорить как можно спокойнее:

— Похоже, ты умеешь обращаться с мечом.

Он сел передо мной, вытер мой потный лоб и улыбнулся.

— Знаешь, я ведь умею и убивать.

— …С чего бы…

— Учился.

Я вздрагивала и отодвигалась каждый раз, когда его рука касалась моего лба.

Как назло, мы остались вдвоём в месте, где можно бесследно исчезнуть.

Я стиснула зубы.

Лео нахмурился.

Словно приказывая расслабить челюсть, его пальцы легко коснулись моего подбородка.

— Хозяюшка ведь знает, кто я.

«!..»

Я невольно задержала дыхание и подняла на него взгляд.

Значит, он просто хотел проверить.

Я пыталась успокоить себя этой мыслью, но в тот же миг:

— Ты ведь узнала меня.

Лицо Лео похолодело.

— Лгунья.

«Матушка, вы выглядите довольной».

Лео случайно услышал голос Жанны, прячась в центральном саду.

Жанна оставила дверь гостиной, находившейся прямо рядом с садом, широко открытой, а у Лео был острый слух.

«Конечно, довольна. Наш бал прошёл так успешно, а значит, скоро мы найдём тебе хорошую партию».

— Но ещё недавно вы были не в духе, - ответила Жанна с недоумением.

«Это из-за… той проклятой девчонки».

«Но ведь та проклятая девчонка никуда не делась. Интересно, почему же её настроение так улучшилось…»

Услышав голос Жанны, Лео инстинктивно двинулся с места.

В его голове, полной тревожных мыслей, осталась лишь одна:

Где Луиза?

Луиза Мессена.

Та, что в конце концов заставила его показать своё истинное лицо.

Всё это время, даже в саду, он думал только о ней.

Благодаря погружению, несравнимому с репетициями, Лео понял:

Каждая реплика принца слишком похожа на его собственную судьбу.

Именно поэтому он выложил всё, как на духу, показал своё истинное «я».

Когда он играл на этом балу, глядя в лица людей, которые могли его и не знать, его накрыла странная ностальгия.

Особенно потому, что главное поместье Мессены было тем местом, куда Лео приезжал в самом раннем детстве.

«…»

Пользуясь своими воспоминаниями, Лео наблюдал из центрального сада за окнами здания. Он заметил подозрительное движение и проследил за ним.

Как он и ожидал, там послышались голоса двух стражников.

— Ты уверен, что это нормально?

— Если не нормально, ты будешь ослушиваться приказов? Лучше уж получить пару раз от этой герцогини, чем навлечь на себя гнев госпожи.

Глупцы.

Они не знали, насколько страшно оскорбление дворянина.

Только и думают, что как бы угодить нанимателям.

Лео стоял на лестничной площадке, слушая их разговор, и осторожно провёл рукой по стене рядом с лестницей.

Его пальцы нащупали что-то.

Небольшой выступ.

Он осознал это уже давно.

В то время он ещё был самим собой.

В тот день, когда он, будучи первым принцем, был приглашён на помолвку Луизы, которая проходила в главном поместье Мессены.

«Я дала тебе всё, что ты хотела, а ты посмела воровать! Если признаешь свою вину, я, может быть, выпущу тебя!»

«Это ложь…! Жанна солгала! Это правда…!»

Бах!

Вместе с детским голосом раздался звук захлопывающейся двери.

Тяжёлый скрежет, словно кто-то волочил что-то по полу.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Возможно, тогда, как и сейчас, Лео было бы лучше просто проигнорировать этот голос.

Но он этого не сделал.

В детстве Лео заметил выемку в стене и, воспользовавшись декоративным мечом, висевшим на стене, открыл её.

Похоже, эту выемку, куда не пролезал даже палец, можно было открыть только с помощью какого-то инструмента.

И в том тайном пространстве Лео обнаружил дрожащую девочку.

Он сразу понял, что это маленькая Луиза.

Но та, в темноте, не видела его лица.

Впрочем, даже если бы и увидела, неизвестно, узнала ли бы она его.

Луизе в то время, лет девяти-десяти, не было дела до таких же детей, как она сама.

Она и тогда интересовалась только сверстниками или мальчиками постарше.

«…Арно? Арно, это ты? Иди сюда, вытащи меня. Я правда ничего не крала. Это моё, Арно».

Луиза всхлипывала, выкрикивая имя жениха.

Лео опешил и сказал:

— Лгунья.

«А, это не Арно?»

— Я видел, как ты украла вещь своей кузины. Так что не надо врать.

«Ха».

Луиза рассмеялась с недоверием.

В тот же миг из темноты протянулась рука и ухватила его за штанину.

Лицо Луизы наполовину высветилось в луче света.

Лео растерянно отшатнулся.

— Не мели чепухи. Всё, что попадает в этот замок, моё. Я имею право владеть всем этим.

Луиза прижимала к груди туфельку и говорила с жадностью.

— Я наследница Мессены. Знаешь, как я оказалась на этом месте? Знаешь, зачем я обручилась?

— Мне-то откуда знать…

— После смерти родителей я стала самой ценной вещью в этом доме. Я имею право владеть этим. Всё это - цена жизни моих родителей.

Цена жизни.

Лео почему-то почувствовал холод в её лице.

Из-под подола платья виднелась её щиколотка, на ней был огромный синяк.

— Это…

Лео хотел что-то спросить, но Луиза не ответила.

Впрочем, глядя на неё, он понял.

Хотя этого ребёнка называли бешеной, вряд ли в приличной семье станут так избивать такую малышку.

И то, что следы были спрятаны там, где их никто не увидит, только подтверждало: в этой семье она действительно была всего лишь «ценной вещью».

Даже в те годы Лео был достаточно проницателен, чтобы сразу оценить ситуацию.

«В любом случае, ты мне помог, так что я не забуду твоей доброты».

Когда их взгляды встретились, Лео нахмурился:

— Даже не узнала меня.

— Узнаю, ваше высочество.

«…!»

Луиза мгновенно перешла на почтительный тон и злобно ухмыльнулась.

— Я узнаю всё прекрасное, ваше высочество. Всё это станет моим.

Луиза заявила об этом прямо, но Лео сомневался, что она осознает, ктоон

.«Идиотка».

Всё равно он был настороже, но Луиза выглядела так, будто его не узнала.

Лео думал, что если бы Луиза знала его личность, она сразу же, как только выкупила бы его на рабском аукционе, начала бы шантажировать его этим.

Требовать чего-то тайного.

Ну, или, может быть, чего-то другого, но в любом случае она не стала бы говорить: «Я тебя отпущу», или «Будешь играть за деньги», или что-то в этом роде…

«Я судил по себе».

Это была ошибка.

Он слишком мало знал Луизу.

Не знал, какая она женщина, какие у неё мечты, почему она так одержима красотой, и даже не пытался узнать.

Увидев дрожащую Луизу, Лео вдруг понял:

«Ты точно знала, кто я».

Если подумать, странностей было хоть отбавляй.

Она ни разу не узнала его имя, хотя знала, что о нём говорят.

«Госпожа по-прежнему называет того парня «рабом». И правда, бешеная герцогиня».

Она видела, как он фехтует, исполняя роль Ромео, но не спросила, где он учился.

«Я научился владеть мечом у Ромео».

Она видела его безупречные манеры за столом, аристократическое произношение, но использовала это только для роли «принца».

«Тебе ведь это тоже нравится».

Везде были улики, но он их игнорировал.

Точнее, он игнорировал саму Луизу.

«В любом случае, ты мне помог, так что я не забуду твоей доброты».

Он хотел верить, что она не та, кто способен отплатить добром.

Что она не могла быть такой женщиной, и потому можно было спокойно пользоваться ею.

— Лгунья.

В тот миг, когда Лео произнёс это, Луиза прикусила губу.

Как он и ожидал, она не стала отрицать.

Лео уже собирался что-то добавить, но Луиза внезапно отпрянула назад. Вернее, она сделала вид, что отступает, а затем нащупала что-то под ковром и резко откинула его.

«?..»

— …Здесь… только здесь звук другой.

Луиза пробормотала что-то невнятное, приподняла одну из досок под ковром и достала кожаный мешочек.

Внутри оказалась старая записная книжка.

Похоже, её хорошо защищали от сырости, при свете свечи она выглядела вполне сохранившейся.

Луиза прижала мешочек к груди и с яростным блеском в глазах уставилась на Лео.

Точь-в-точь как тогда, когда украла туфельку Жанны и оказалась запертой здесь.

— Сделка.

«!..»

—Давай договоримся, ценой будет моя жизнь.

Цена жизни.

Почему эта женщина так одержима этим словом? Она всегда платила за то, чтобы просто жить.

Лео, раздражённый непонятно чем, промолчал, и в этот момент снаружи послышались шаги.

Лео быстро спрятал за спину записную книжку, которую держала Луиза. Их глаза встретились в этот же момент.

Дверь в коридор распахнулась.

Луиза, ослеплённая светом, повернула голову. Но затем она перевела взгляд на женщину, стоявшую в дверях.

— Жанна.

— …Лазать по чужим кладовкам, как крыса. Что ты опять украла?

Жанна с презрением посмотрела на Луизу.Луиза растерялась.

Она перевела дыхание и поднялась на ноги.

Тогда Жанна своим обычным ленивым взглядом указала на Лео.

— А, так ты не воровала, а занималась непотребством.

Луиза на мгновение замешкалась, а затем вышла через открытый Жанной проход. Заодно она проверяла, успел ли Лео спрятать «это» как можно глубже, и давала ему время.

— Зачем ты пришла?

— Обязательно отвечать?

Жанна говорила с явной неохотой и отвела взгляд.

Луиза окинула взглядом комнату, полную обнажённых мужских тел, и сказала:

— Вряд ли ты пришла любоваться всем этим.

— …Конечно, нет.

Когда Жанна, поражённая абсурдностью заявления, вспыхнула, Луиза утвердилась в своей догадке.

— Тогда что ты ищешь?

— С какой стати я буду говорить тебе…

Жанна нахмурилась, и Луиза слегка наклонила голову в её сторону, указывая на себя:

— Меня, например?

Глядя на мгновенно вспыхнувшее лицо Жанны, Луиза окончательно убедилась:

«Пришла за мной».

Я выиграла немного времени, и Лео успел скрыться через заднюю дверь.

Это позволило и мне ускользнуть.

«Чёрт».

Я попалась. Лео сам узнал, что я знаю его личность.

Когда он заглянет в записную книжку, он осознает, что я заплатила свою цену

.В той книжке были неопровержимые доказательства того, что император отравил предыдущего императора.

«Конечно, с этими уликами сейчас нельзя напасть на Каллинана…»

Но когда-нибудь это станет важнейшим свидетельством.

К тому же, вручив такую вещь Лео, я смогу доказать свою искренность.

«Можно считать, что на этот раз флаг смерти обошел меня…»

Я думала об этом, глядя на Жанну, сидевшую передо мной.

— Я знала, что ты часто сюда приходила.

Слова Жанны были неожиданными.

Значит, герцог Мессены запирал меня здесь.

— …Интересно.

При моём ответе брови Жанны нахмурились.

— Ты знаешь, что в такие моменты ты похожа на бездушную куклу?

«…»

А. Вот оно что.

Я часто слышала обвинения в бесчувственности и в прошлой жизни.

Но на этот раз все было иначе. Это была не моя история, и я ничего не испытывала.

— Надеюсь, ты поймёшь, что у меня не было сил тебе помочь.

— Я и не просила помогать. Разве такая мелочь, как ты, посмела бы перечить дедушке?

Её естественное высокомерие заставило лицо Жанны слегка исказиться.

— Ты по-прежнему смотришь на людей свысока.

— Это просто факт - ты ниже меня.

«…»

Жанна вскоре понимающе кивнула.

Она тоже выглядела не слишком эмоциональной.

— Насколько ты доверяешь графу?

Внезапно Жанна, разглядывая моё колье, спросила.

Насколько я доверяю? Ну…

— Мы продолжаем взаимодействие, несмотря на отсутствие полного доверия, так как в данный момент сотрудничество приносит нам обоюдную выгоду.

У меня не было причин доверять графу.

Нас связывал лишь политический брак и долговые обязательства, так что мы просто шли вместе.

— Тогда хорошо. Граф всё равно не женится на тебе. Ты ведь знаешь, да? Брак заключается не на мгновение, а навсегда - между теми, кто будет полезен друг другу и впредь. Если тебе нужен источник денег, ищи другую нить.

Жанна говорила ровно, без эмоций, просто излагая факты.

Меня это не удивило - я уже знала.

— Да, знаю. Наверное, через пару дней?

Но её следующие слова меня действительно удивили.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

— Неужели ты предлагаешь мне уйти с тобой?

При том, сколько достойных партий у неё наверху.

Жанна посмотрела на меня с неподдельным изумлением.

— Мы так не можем.

— Но мне нужно как можно скорее выбраться из дома Херотии. Ты ведь заметила, что сейчас он подобен песчаному замку, построенному на гребне волны?

Я примерно догадывалась.

Кэтрин ещё при жизни герцога вела несколько дел и успешно извлекала прибыль не только из Херотии, но и из казны Мессены. Поэтому у неё не было средств на покупку такого замка.

Значит, всё держится на кредитах.

— Но у меня есть наследство, оставленное дедушкой. Мать о нём не знает.

«!..»

Это было неожиданно. Герцог Мессены оставил наследство даже Жанне, хоть она и была всего лишь внучкой по боковой линии.

— Не смотри на меня так. Это копейки.

— Но дедушка явно тебе доверял.

Жанна посмотрела на меня с нечитаемым выражением.

— И что мне с того, что старый хрыч мне доверял? Это сделало меня только герцогиней разорённого государства?

Старый дуралей.

Похоже, Жанна не слишком хорошо относилась к покойному герцогу.

Да и было за что. В оригинальном романе герцог был справедливым главой рода, но здесь, в реальности, он оказался тем, кто запирал собственную внучку и издевался над ребёнком.

У людей всегда есть две стороны.

— Как бы то ни было. Я искала, куда вложить эти деньги. А сегодня посмотрела твой спектакль и…

Жанна с любопытством прищурилась, словно смакуя вкусное блюдо.

— Он мне понравился. Мои эстетические предпочтения весьма взыскательны и их сложно удовлетворить.

— Это же я выбрала его. В вопросах искусства я, без сомнения, лучше тебя - это неоспоримый факт.

Я ответила спокойно.

На этот раз Жанна сразу же согласилась:

— Да, ты талантливый художник. Поэтому я и говорю: скоро на аукцион выставит «Глобальный театр». Ты знаешь, что это за место.

Я кивнула.

Конечно, знаю.

Это сцена, которой владел барон Жан Пьер, выступавший под псевдонимом Мольер, и на которой он часто играл сам.

Это был самый знаменитый театр империи, который привлекал наибольшее количество зрителей.

Правда, после того как Мольер внезапно ушёл со сцены, посетителей резко поубавилось, и театр оказался на грани банкротства.

Значит, к этому времени его уже признали банкротом и выставили на торги.

— Я хочу его выкупить. Я думала об этом бизнесе и раньше.

Вот почему предложение поступило так быстро.

— И хочу, чтобы ты стала фактическим руководителем труппы в этом театре.

Слова Жанны были весьма заманчивы.

Одним словом, она хотела переманить меня из «Уайт Фрайерз».

— Ты предлагаешь мне бросить графа.

— Зачем так резко? Они с тобой просто исчерпали друг друга. Граф выставлял тебя напоказ в этом театре, чтобы покрыть свои убытки, а ты благодаря графу восстановила репутацию… Разве сейчас не идеальное время для расставания?

По сути, она права.

Я тоже задумывалась о разрыве помолвки после завершения «Ромео и Джульетты» по той же причине.

Я стала бесполезна для графа, а граф - для меня.

Но…

— Расплачиваться за предательство тоже нужно.

Художник, предавший доверие, становится объектом всеобщего порицания.

Люди требуют от артистов гораздо более высокой нравственности, чем от дельцов. Поэтому, если я предам графа, это сыграет против моей репутации.

Жанна, вероятно, учла это и, безусловно, была готова заплатить соответствующую цену.

— У тебя ведь есть долг перед графом? Он не из тех, кто станет бесплатно прикрывать тебе спину.

Точно.

Жанна была не такой проницательной, как я, но соображала быстро.

— Я погашу этот долг.

«…!»

Сумма была немалая.

Деньги, вырученные от продажи наследства герцогства Мессена, ушли на погашение других долгов государства.

Поэтому долг перед графом остался почти нетронутым.

И так как граф сам сказал, что сначала нужно расплатиться, а потом говорить о разрыве помолвки, моё будущее выглядело туманным, но…

«Погасить долг в одночасье».

Для меня это было невероятно выгодное предложение.

— И ещё одно. Я планирую использовать «Глобальный театр» как общедоступный. Я не позволю всякому сброду входить и смотреть что попало.

«…!»

На лице Жанны отразилось изумление.

Она не ожидала услышать такое от меня.

Луиза, которая, казалось бы, и дышать одним воздухом с простолюдинами не желает, предпочитает публичный театр.

— Удивительно… - лицо Жанны исказилось, но она быстро взяла себя в руки. Тогда, как ты хочешь, пусть будет общедоступный…

— И, конечно, есть и другая причина.

Я пристально посмотрела на Жанну.

— Те «гроши», о которых ты говорила. Они ведь не только от дедушки?

При моих словах Жанна вздрогнула.

Естественно. Чтобы выполнить все озвученные условия, тех «грошей», что оставил дедушка, было бы недостаточно.

Иными словами, у неё были деньги, выведенные из семейного бюджета.

— Это…

— Если ты присвоила деньги из казны Херотии, их источник может быть только один.

Каллинан.

В оригинальном романе нынешний император давал Херотии деньги в долг и долгое время держал их под контролем.

Именно поэтому сразу после восшествия Лео на престол Херотия была вынуждена бежать за границу.

Иными словами, та денежная жила, за которую сейчас держится Херотия, это гнилой канат.

Как только политическая ситуация в империи изменится или Каллинан споткнётся, Херотия мгновенно разорится.

Понимая это, Жанна и пыталась вложиться в культурный бизнес для отмывания денег.

«У Жанны есть чутьё».

Но у меня, с моим флагом смерти, нет никаких причин действовать в угоду будущему императору.

Конечно, я не могла сказать это напрямую, поэтому ответила легко:

— Я не собираюсь принимать такие деньги. Даже если придётся предать графа.

— Ха.

Жанна усмехнулась с интересом. Она помедлила мгновение, затем кивнула:

— …Поняла.

Она указала на колье, висевшее у меня на шее:

— Значит, ты попала к графу?

Ну, не то чтобы попала…

Пока я колебалась, Жанна продолжила:

— Возможно, граф и вправду испытывает к тебе искренние чувства. Судя по тому, что он повесил тебе на шею даже наследство своей покойной жены.

Наследство?

Я была ошеломлена, но постаралась не подать виду.

На следующее утро (а точнее, через день) я спустилась к завтраку и осознала ещё кое-что.

— Вы проспали целых два дня.

Оказывается, прошло не одно утро.

— Кха…!

Я закашлялась и поморщилась. Тело было разбитым, самочувствие оставляло желать лучшего.

Вроде бы я не переутомлялась. Весь месяц перед спектаклем я тщательно берегла голос. Если так, то дело…

«Я слишком истощила нервную систему».

Меня заперли в тёмном тесном месте, и я без причины предавалась старым воспоминаниям. А тут ещё Лео появился и сделал своё бомбовое заявление.

«Я правда думала, что умру».

Даже сейчас, вспоминая, я понимала: если бы Жанна не пришла вовремя, всё могло бы закончиться плохо.

При этой мысли меня пробрал холод, и я вздрогнула.

— Два приёма пищи? Иногда я ем один раз.

— А сколько времени в среднем в неделю вы проводите на солнце, двигаясь?

— Не знаю.

— Ноль часов.

Арно ответил с явным раздражением.

Значит, он всё это время следил, выхожу ли я на улицу и занимаюсь ли спортом?

Меня это слегка озадачило. Но Арно лишь цокнул языком и продолжил завтрак.

— Нерегулярный сон, беспорядочное питание, недостаток движения. Похоже ли это на простуду? Это просто истощение сил. Ешьте мясо. Занимайтесь спортом. И, самое главное, высыпайтесь.

В отличие от Жанны, его слова наконец прояснили для меня природу этого стейка, который стоял передо мной с самого утра.

— Так ты поэтому с самого утра пытаешься накормить меня мясом?

— Это не утро, а обед, и я не «пытаюсь накормить», а «предлагаю поесть».

Какая разница.

Голова слегка закружилась.

Не из-за плохого самочувствия, а из-за того, что вспомнились слова, сказанные Жанной вчера… то есть позавчера.

Любовь.

Я посмотрела на ледяное лицо Арно.

Разве у влюблённого бывает такое выражение?

Я отвела взгляд и уставилась на мясо.

Но, может быть, мясо… это и есть любовь…?

То, что граф может в меня влюбиться. Хорошо это для меня или плохо?

«Голова идёт кругом».

В этот момент:

— Ровно через пятнадцать минут я ухожу, так что прекратите разговоры и приступайте к еде. Вам ведь тоже нужно выходить, не так ли? В Моседр.

Но мои ожидания разбились в прах, как только я увидела первую кандидатку, вошедшую в зал для прослушивания.

Женщина с широко распахнутыми глазами и нечитаемым выражением лица широко улыбнулась мне:

— Давно не виделись, леди.

Я в изумлении уставилась на неё.

Первой кандидаткой оказалась главная героиня - Ирена Бёрбедж.

— Для «давно» прошло слишком мало времени.

— Два дня для меня, как два года.

Глаза не улыбаются, хотя на лице застенчивая улыбка. Вот это да.

По моей спине пробежали мурашки.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Когда я впервые вошла в театр, первым, кого я увидела, был Лео.

Он сидел на стуле и неподвижно смотрел на меня.

В отличие от обычного, он не встал с места и не пытался соблазнять. С совершенно спокойным лицом он спросил:

— Ты в порядке?

Я чуть не отшатнулась, но вовремя взяла себя в руки и сделала вид, что ничего не случилось, усаживаясь рядом с ним.

— У труппы появился новый покровитель. Я уже заручилась согласием графа.

Я подождала, пока Альфредо выйдет, и продолжила:

— Галлог Бёрбедж. Он будет руководить нашей труппой.

Лео ничего не ответил. Меня это раздражало, и я заговорила быстрее:

— Если ты проверил «то», то знаешь, я на твоей стороне. Точно. Так что доверься мне. Бёрбедж - надёжный…

— Я спросил, в порядке ли ты.

Лео ответил с каким-то раздражением.

Я посмотрела на его профиль. В его напряжённом лице странным образом смешались самые разные эмоции.

— Ты проболела целых два дня.

Раздражение, гнев, сожаление.

— С каких пор ты начала бояться темноты?

К чему этот разговор сейчас?

Я растерялась, но решила ответить:

— С детства.

Точнее, с тех пор, как Син Гырим начала попадать в запертые помещения из-за Син Сонхёна..

— Я не допущу, чтобы это повторилось, хозяюшка.

Лео повернулся ко мне. В тот миг все эмоции с его лица исчезли, будто их смыли водой, и на нём появилась беспечная улыбка мальчишки.

— Ведь я твой.

— Послушай…

— Каково это - оказаться рядом с членом императорской семьи?

От его слов у меня по спине побежали мурашки.

Это угроза или соблазнение?

Мне захотелось умолять маркиза Бёрбеджа забрать этого парня как можно скорее.

Кстати, вчера в особняк графа пришло письмо с сообщением, что маркиз хочет увидеть актёров как можно скорее.

Раз его намерения так твёрды, этот парень скоро исчезнет у меня с глаз.

Я отвела взгляд от тонкой усмешки на губах Лео и постаралась говорить как можно спокойнее:

— Тебе больше не придётся играть в театре. Достаточно будет числиться в труппе номинально.

— Ты хочешь от меня избавиться?

— Я такого не говорила.

Голова снова заболела.

—Ты купила меня на рынке рабов, поиграла со мной, а теперь хочешь выбросить?

— …Слушай, я, конечно, не уверена, но, наверное, тебе не стоит так разговаривать в присутствии маркиза Бёрбеджа.

Искажать факты - уже слишком.

Это меня всё это время использовали, с тех пор как я купила его на рынке!

— Ты боишься, что маркиз Бёрбедж убьёт тебя из-за меня?

Лео прищурился.

— Посмеет ли он тронуть мою хозяйку?

«…»

— Тогда что, ты снова собираешься заплатить мне жизнью?

Я нахмурилась от его вопроса.

Я никак не могла уловить ход этого странного разговора.

Когда я уже почти сдалась, на втором этаже, из гримёрной, раздался голос Генри:

— Режиссёр! Вы опоздали!

— Ага.

Какое удивительное чистосердечие для того, кто сам опоздал.

— Вы ведь сами говорили: тот, кто опаздывает, не заслуживает быть актёром.

Насвистывая, Генри спустился с лестницы.

— Ого! У вас такой бледный вид!

— На том балу я немного переутомилась.

— Но ведь играли мы…

— Ты в следующей пьесе обязательно должен играть такого же персонажа.

— У нас уже есть следующая пьеса? Сценарий готов? Можно мне взглянуть?!

Глаза Генри загорелись.

Похоже, он проникся театром.

Я покачала головой и постучала пальцем по виску.

— Пока только здесь.

— Может, хоть в общих чертах расскажете?

Я на мгновение задумалась над вопросом Генри.

Следующая постановка уже была выбрана.

Я много думала, выбирая её. Но среди всего прочего важнее всего были «популярность» и «звёздность».

Причина, по которой первый спектакль в «Уайт Фрайерз» имел успех, была проста.

Люди хотели увидеть лицо самой известной злодейки империи.

Но со следующей постановки этот интерес резко упадёт.

Конечно, если качество постановки будет высоким, сарафанное радио может привлечь зрителей, но моя цель - как можно скорее расплатиться с графом.

Я хотела привлечь людей с самого начала самым ярким способом.

И этим способом было «возвращение Мольера».

Найти актёра с потенциалом стать звездой, привлечь зрителей его именем и построить всю драматургию и атмосферу вокруг него.

Но при этом нужно было завладеть глазами и ушами зрителей с помощью яркого зрелища. Иначе, как только звезда исчезнет, интерес публики угаснет так же быстро.

И именно такой формой, сочетающей и популярность, и звёздность, был мюзикл.

Песни и танцы заразны.

После просмотра зрители напевают мелодии и повторяют движения. Драматическая игра захватывает своей глубиной во время просмотра, но после окончания спектакля её трудно воспроизвести.

А песни и танцы позволяют это сделать в какой-то степени, поэтому они легко привлекают и увлекают людей.

Учитывая всё это, я выбрала постановку…

— История о танцующей и поющей цыганке.

«Кармен».

«Хорошо, что в этом мире нет Жоржа Бизе».

Конечно, как всегда, я буду адаптировать её под этот мир. Я уже достаточно обдумала эту адаптацию.

«Кармен» - это произведение, которое породило столько же адаптаций, сколько «Принц и нищий» и «Ромео и Джульетта», но в ней есть одна неизменная вещь.

Танец, который любила Кармен, песни… и…

«Упадок».

Я вспомнила Мольера, которого видела мельком на балу.

Пропитый неудачник-актёр.

«У него, кажется, страх сцены».

Но в его глазах всё ещё теплилась любовь к искусству.

Глубокая печаль и одиночество, рождённые этим разрывом, проступали на его лице.

«Кармен» была той постановкой, которую нынешний Мольер мог бы воплотить лучше всего.

Потому что Кармен, которую я вижу, - это не просто женщина, которая обольщает мужчин и приводит их к гибели.

Кармен, которую я хочу…

— Но я не умею ни петь, ни танцевать.

— Ничего. Научишься. Всё равно я собираюсь нанять хор.

Я коротко ответила на тревожный голос Генри.

— Т-тогда я могу получить главную роль?

— Нет.

Генри слегка надулся на мой ответ.

Я указала на место рядом с собой:

— Главного актёра я буду искать сегодня здесь. Но если никто не подойдёт…

Точнее, если не будет Мольера…

— Роль главного героя достанется кому-то из наших актёров.

Лицо Генри просветлело.

Ну вот, этот парень - прирождённый актёр.

Я сказала Генри впустить первую кандидатку.

И первой вошедшей оказалась Ирена.

---

Глядя на сияющее лицо Ирены, я перевела взгляд на сидевшего рядом Лео.

Значит, она настолько запала на Лео, что даже пришла на прослушивание?

Или, может быть, она была настолько очарована? На балу она не казалась такой уж заинтересованной.

— Сомневаюсь, что благородная дочь маркиза Бёрбеджа выйдет на сцену.

Но Ирена быстро покачала головой:

— Не волнуйтесь. Я получила разрешение.

— От маркиза?

— Да. Отец сказал, что было бы неплохо посмотреть, как идёт работа в труппе.

Со стороны маркиза Бёрбеджа это был естественный способ проверить, как поживает Лео, используя прослушивание как предлог.

Конечно, он думал, что я её провалю.

У меня не было намерения обманывать его ожидания.

И как раз в этот момент Генри пробормотал себе под нос:

— Не кажется ли вам несколько несправедливым, что дочь покровителя приходит на прослушивание…

Услышав это, я сразу же обратилась к Ирене:

— Он прав. Ты слышала? Тебе лучше уйти. Следующий.

Я уже собиралась сказать это, как вдруг Ирена быстро подняла руку.

— Я! Я тоже подготовилась к прослушиванию и кое-что умею!

Глядя на сияющее лицо Ирены, я поморщилась.

Эта солнечная девица не знает слова «нет».

Лучше было посмотреть на её игру, холодно оценить и отправить восвояси.

— Тогда покажи.

— …Да!

Ирена широко улыбнулась и кивнула.

Затем она принялась неловко снимать обувь.

«…?»

Генри, стоявший рядом, издал растерянный звук и отвернулся.

Но я спокойно смотрела на действия Ирены.

Она скинула и чулки, доходившие до колен, и встала на сцену босиком.

И тут началось нечто.

Быстрая работа ног и свободные движения бёдер.

Широкие взмахи рук и сильный, чувственный аромат, исходящий от её лица.

Это…

«Это же латиноамериканский танец?»

Я вдруг вспомнила оригинальный роман.

Там было сказано, что Ирена Бёрбедж когда-то была приёмной дочерью, которую маркиз Бёрбедж удочерил в одном из приютов в далёкой стране.

И этот танец был именно оттуда.

Не балет, не бальный танец империи - танец, полный силы и страсти.

Конечно, он был медленнее, чем латиноамериканские танцы, которые я знала, и выглядел так, будто женщина вполне могла танцевать его одна, но…

«Она не теряет ритма».

Я смотрела, затаив дыхание, как Ирена мгновенно овладела сценой.

Наверное, это из-за того, что семья Бёрбеджей из поколения в поколение владела мечом.

В тех частях, где она, словно делая выпад, напрягала ноги, проступали мышцы и чувствовалась сила.

Ощущение, что её маленькое тело состоит из одних мускулов.

И при этом она идеально контролирует темп, то сжимая, то отпуская сердце зрителя.

«…Тяжело дыша… тяжело дыша…»

Когда танец наконец закончился, лоб Ирены покрылся капельками пота.

Другие могли бы не понять, почему она так вспотела после всего нескольких минут танца, но я знала. Такой танец выматывает актёра не меньше, чем двухчасовая пьеса.

Я крепко сжала губы.

Ирена снова повернулась ко мне с обычной сияющей улыбкой.

— Ну, как вам?

Как мне?

С искажённым лицом я сказала:

— Сойди со сцены.

— …Что?

При моих словах лицо Ирены помрачнело.

— П-подождите… я могу станцевать ещё…

— Сойди, Ирена Бёрбедж.

Я сказала твёрдо.

— Лучше слушайся меня. Я не нанимаю актёров, которые меня не слушают. Сойди и обработай раны.

Только тогда Ирена посмотрела на свои ноги.

Из босых ступней Ирены, поцарапанных о грубую поверхность старого, ещё не отремонтированного пола, сочилась кровь.

Чёрт.

Я не собиралась ввязываться во все это с главной героиней.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Ирена Бёрбедж возвращалась с сияющим лицом.

С таким лицом, будто уже не сомневалась в своём успехе на прослушивании.

Я живо представила, какое лицо сделает Галлог Бёрбедж, когда узнает, что его драгоценную единственную дочь ставят на сцену, но решила думать о хорошем.

«Это же путь, чтобы свести вместе героя и героиню оригинала.»

Если Лео и Ирена найдут общий язык, Ирена станет будущей императрицей. Для Галлога в этом не было ничего плохого.

В этот момент сидевший рядом Генри подал голос, полный обиды.

— Так что же… главная роль теперь определена?

— Нет.

— И на этот раз главная роль - мужская?

Генри спросил с оживлением.

— Трудно сказать…

По правде говоря, для задуманной мной «Кармен» пол не имел большого значения.

Если придёт Мольер, роль будет мужской, но и без него всё равно.

Пока я размышляла, Лео, сидевший рядом, пробормотал:

— Эта женщина, что была раньше… она какая-то странная. Особенно глаза.

Речь шла об Ирене.

То, что взгляд у неё отчасти безумный, было правдой, но я, не желая, чтобы Лео потом пожалел о своих словах, заметила:

— Она же хорошенькая.

— Тебе интересны женщины?

Лео нахмурился.

— Конкурентов становится вдвое больше. Утомительно.

Вечно этот тип говорит так, что не разберёшь, шутит он или нет.

Я кивнула в сторону Генри.

— Зови следующего.

— …Уже двадцать второй прослушиваемый.

Я слегка растерялась от количества желающих.

Хотя прослушивания решили проводить два дня, только за первый пришлось отсмотреть двадцать пять человек.

— Отчего так много заявок?

— Так ведь «Ромео и Джульетта» прошла с диким успехом. Даже мои друзья вдруг заинтересовались театром. Я только сестре по секрету рассказал, что играю на сцене, так она тоже, посмотрев спектакль, захотела стать актрисой. Говорит, выглядит захватывающе.

Хм-м. Всё-таки шумный успех предыдущей постановки сыграл главную роль.

Впрочем, если удалось до отказа заполнить такой зрительный зал, нет ничего удивительного, что многие заинтересовались нашей труппой.

Но сильнее всего, должно быть, сработало то, что я объявила щедрую плату актёрам.

Изначально труд актёров оплачивали двумя способами.

Первый, когда труппа просто выдавала жалование за каждый спектакль.

В этом случае сумма обычно невелика.

Второй способ касался только более успешных актёров. Они получали долю от прибыли.

Я вывесила объявление примерно в том же духе.

Хористам и статистам буду платить за каждый спектакль, а исполнителям главных ролей - выделять часть сборов.

Но при этом я назначила высокое вознаграждение даже хористам, а те, кто уже видел успех прошлого представления, наверняка сочли долю от прибыли невероятно сладкой приманкой.

Как бы то ни было, тридцать человек,, хлынувших ко мне, один за другим показывали свободный этюд и особый навык, ровно как я требовала в объявлении.

Честно говоря, на свободный этюд я не рассчитывала и всю затею затеяла именно ради особого навыка.

«В этом мире трудно найти человека, который хорошо играет так, как я хочу.»

Тогда уж быстрее отобрать актёров, у которых есть развитое тело, хороший голос или другой навык, что пригодится надолго, и взрастить в них актёрскую игру.

Особенно я примечала тех, кто проявлял чутьё в пении или танце, которые могли подойти для «Кармен».

— Я владею балетом.

Отметка.

— Я обладаю навыками акробатики. Взял с собой канат.

…Отметка.

— «На синем холме одинокая хижина ютится…» *

Тембр хорош, отметка.

Син Сонхён в своё время так бесился, что поставить мюзикл мне ни разу не довелось, но я часто смотрела оперу и танцевальные выступления, так что глаз на пение и танец у меня был намётан.

Особенно если где-то давали современный танец и говорили, что программа получила награду, я обязательно шла и смотрела.

Потому что современный танец полон странных экспериментов, в которых для режиссуры можно найти массу идей.

Режиссёр обязан быть универсальным художником.

Как движется человеческое тело в танце, какой звук рождается в гортани с точки зрения вокала, как технически выставить свет, чтобы подчеркнуть пластическую красоту, какую живопись разместить на заднем плане.

Только тот, кто освоил танец, вокал, архитектуру, живопись и способен привести всё это к гармонии, имеет право ставить спектакли.

Конечно, я отбирала актёров не только по пению и танцам.

Даже если танец или голос мне не нравились, попадались соискатели с на редкость приятными лицами.

И одной из них была номер двадцать четыре.

— Здравствуйте. Вы в прошлый раз велели мне прийти на прослушивание…

Это была та самая девчонка.

Та, что, едва выйдя из экипажа, протянула мне цветок.

— Точно. Пришла всё-таки.

— Да.

— А как же твоя прежняя работа? - поинтересовался рядом Лео.

……?

Они знакомы?

— Ну… В любом случае, если наша госпожа пройдёт прослушивание, мне, наверное, тоже лучше быть рядом, чтобы сопровождать её.

— Только не говори, что твоя госпожа…

Я с нехорошим предчувствием ждала ответа.

И предчувствие оправдалось.

— Это госпожа Ирена Бёрбедж. Госпожа с самого утра приехала и ждала прослушивания. Благодаря этому она получила первый номер, а я отошла ненадолго проверить экипаж и получила двадцать четвёртый…

Да, Ирена определённо знает только один путь - напрямик.

— Оставим пока разговоры. Показывай свободный этюд, если подготовила.

— А? А, да!

Соискательница номер двадцать четыре тут же начала играть передо мной.

Приготовила она не что иное, как «Ромео и Джульетту».

До неё многие довольно неуклюже копировали Джульетту, так что особых ожиданий у меня не было, но, к удивлению, номер двадцать четыре взялась совсем за другую роль.

— Госпожа! Госпожа! Да куда же подевалась наша госпожа?!

Та самая роль-изюминка из «Ромео и Джульетты». Кормилица.

Девушка весьма недурно воспроизвела уморительные жесты и мимику Кормилицы.

Конечно, игра оставалась лишь подражанием, скорее похожим на звукоподражание, чем на проживание роли, но в нескольких местах чувствовалось, что она по-настоящему погрузилась в образ.

— …На этом всё.

Я дослушала монолог, растянутый с трудом строчек до десяти, и невольно улыбнулась.

— Забавно.

— Правда?

— Я не о том, что твоя игра забавна, разумеется.

Как ни удивительно, хорошая комическая игра даётся труднее, чем драматическая.

В ней нужно дышать вместе со зрителями и полностью вести их за собой.

Поэтому «забавной» я назвала не актёрское мастерство этой девушки.

— Ты выбрала именно это? Почему?

— Ну… потому что в этой роли я могу по-настоящему погрузиться. И ещё…

— И ещё?

— Она мне, кажется, идёт. Кому ни покажи, у меня лицо не для главных ролей, а для второстепенных.

Я молча смотрела наномер двадцать четыре, чьи усыпанные веснушками щёки залились румянцем.

«Умеет себя продать.»

За этим простодушным лицом сверкал острый, трезвый взгляд на саму себя.

И ведь правда.

С первого взгляда было видно, что у этой девчонки не лицо героини.

Но достаточно выразительное лицо, чтобы вполне преуспеть на вторых ролях. Если, конечно, сама это понимает и развивает.

Но если бы она стала упрямо набиваться в главные роли и пытаться играть просто добрых и предсказуемых протагонистов, такое лицо точно не смогло бы вырасти во что-то стоящее.

Подобные лица второго плана обретают блеск, только когда актёр берётся за необычную игру и взращивает собственную характерность - через причёску, интонации, мимику.

И эта девушка это понимает.

Я поставила отметку рядом с именем соискательницы номер двадцать четыре.

— …Хорошо. Когда получишь известие, немедленно приходи.

Глаза номера двадцать четыре округлились, и она горячо рассыпалась в благодарностях.

Уловила в моей интонации одобрение.

«Ну что поделать. Как ни стараюсь не подавать виду, встретив такую соискательницу, я невольно даю положительный сигнал.»

Так закончились два дня прослушиваний.

За это время я встретила больше полусотни претендентов, но Мольера среди них так и не оказалось.

«Всё-таки не пришёл.»

Настоящее имя - барон Жан Пьер. Сценический псевдоним - Мольер Уайт.

Некоторое время он считался актёром высочайшего класса, а потом в один день внезапно объявил об уходе и исчез из театрального мира.

Мало кто знал причину, и публика удовольствовалась красивой версией. Дескать, ему «больше не хочется играть никаких ролей».

«Сценическая паника. И как следстви, тяжёлая алкогольная зависимость.»

Я знала о его состоянии благодаря оригинальному роману.

Там он появлялся где-то в массовке: так до конца и не сумев вернуться на сцену, он старел завсегдатаем тёмных трактиров и на краткий миг пересекался с Луизой.

Строчки, которые заставили меня заинтересоваться им - тем, кого я могла бы посчитать всего лишь отставным лицедеем, были вот эти:

«Прекрасный голос, тело, туго свитое из крепких сухих мышц. Он не имел себе равных в вокале, балете, акробатике и многом другом, но лучше всего ему удавалась “ложь”.»

Одним словом, описание колоссального таланта.

Вдобавок к врождённому актёрскому бесстыдству, однажды он вдруг почувствовал, что сцена стала «пугающей», покинул её и, скитаясь по трактирам, попался на глаза Луизе.

Луиза была «эстетически» очарована этим человеком, за плечами которого угадывалась неведомая тоска, и он, чтобы снискать её расположение, рассказал ей несколько историй о былом.

О том, как сильно любил сцену и как тоскует по ней до сих пор.

Поэтому я и думала, что, едва увидев «Принца и нищего», он тут же захочет вернуться в театральный круг.

«Но, видно, очарован был недостаточно, чтобы перебороть панику перед сценой.»

Сценическая паника или боязнь камеры.

Это болезнь, которая порой настигает даже артистов высочайшего уровня. С новичками такое тоже случается, но с опытом они обычно справляются сами; с большими артистами - иначе.

«Возникает своего рода травма.»

В тот миг, когда актёрское искусство, которое ты всю жизнь считал своим призванием, начинает давить на тебя тяжким грузом, душевный надлом нарастает как снежный ком и чаще всего приводит к катастрофе.

«Бывает, люди притрагиваются к наркотикам или совершают самоубийство.»

Настолько трудно преодолеть внезапно обрушившуюся сценическую панику. И я приблизительно догадывалась, почему Мольер не пришёл.

Впрочем, наполовину я этого ожидала и потому не слишком отчаивалась.

«В конце концов, попалось довольно много лиц, которые пришлись мне по душе.»

Были кандидатки на женскую Кармен, были и кандидаты на мужскую.

Разошлю им всем оповещение, что они приняты, а внутри труппы устрою дополнительное прослушивание.

Конечно, то, что Мольер не появился, оставило лёгкую досаду.

Я-то думала, раз он тоскует по сцене, то хотя бы на прослушивание придёт.

«Не устроить ли мне маленькое испытание?»

С такими мыслями я заглянула в трактир Руди, чтобы купить кое-какой реквизит.

— Это тебе не кузнечная лавка. Ради всего святого, ищи сценическую утварь где-нибудь ещё.

— Нигде нет столько редкостных вещей, сколько здесь.

— Уж лучше бы ты, как бывало, за редкостным мужчиной явилась…

Руди проворчал, но велел немного подождать и скрылся, чтобы отыскать нужные мне костюмы.

Я смирно сидела в ожидании Руди и достала режиссёрский блокнот – почитать.

Точнее, попыталась почитать.

До того самого мгновения, пока на опустевшее место Руди кто-то не уселся как ни в чём не бывало.

— Если угостите меня выпивкой, я расскажу вам, в чём недостатки «Принца и нищего», которого вы сочинили.

Наглое лицо, насквозь пропитанный желчью голос, чудовищный перегар – так этот мужчина заявил о себе.

Я подняла голову и посмотрела на него.

По две серьги в каждом ухе, три цепочки на шее, рубашка с глубоким вырезом, открывающим грудь. Он сиял передо мной самодовольной улыбкой, подперев лицо руками, как цветок.

Это был Мольер Уайт.

«…Попался.»

Я допускала, что могу наткнуться на Мольера, когда шла сюда, но не ожидала встретить его вот так сразу.

Разве не выглядит это так, словно Мольер меня поджидал?

Хотя ситуация становилась забавной, я не подала виду.

Спокойно закрыла блокнот и ледяным тоном произнесла:

— Кажется, в моём спектакле недостатков нет?

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Мысль о том, что я могу встретить здесь Мольера, родилась не только из описания его встречи с Луизой в трактире.

Было и другое: я полагала, что если Мольер настоящий актёр, он сам придёт ко мне.

Тот, в ком живо актёрское тщеславие, не мог не заинтересоваться, увидев спектакль с таким новым типом игры.

Методическая актёрская игра.

Игра, которая заставляет актёра словно дышать жизнью, вытаскивая наружу самого себя.

Другие могут не понимать, но Мольер понимает.

Что такую игру актёр не в силах создать в одиночку.

И разумеется, ему должно было стать любопытно, кто же стоит за актёром. Он, конечно, решил, что это я - автор пьесы.

Если Мольер из тех, кто по-настоящему считает актёрство искусством, он непременно въедлив ко всякому новому художественному приёму.

Я сама была точно такой же.

Порой, посмотрев какой-нибудь спектакль, танец или фильм, я ловила себя на мысли, что хочу вскрыть создателю череп и заглянуть внутрь.

Как, чёрт возьми, он придумал эту мизансцену? В какой миг ему явилась такая расстановка света? Где в этом движении тела кончается замысел и начинается импровизация?

Любопытство набрасывается с такой бешеной силой, что глаза невольно загораются хищным блеском, словно у зверя перед добычей.

Вот и сейчас - глаза Мольера были именно такими.

— Моя пьеса? Так, значит, это ваша пьеса? Миледи. Увы, на мой взгляд, то была всего лишь импровизация двух актёров. Не театр, и уж тем более не «ваш».

Мольер улыбался, но в его взгляде не было ни тени улыбки.

Вот, значит, какой у него взгляд.

Взгляд, до краёв наполненный желанием выпотрошить мой мозг.

«Отлично.»

До этой минуты я полагала, что уже повидала достаточно актёров, о которых можно сказать: «Пожалуй, сгодится для Кармен».

Там были и мужчины, и женщины признанной красоты. Я ощутила даже тот упаднический шарм, которого искала.

Но едва я увидела этот взгляд - моё мнение переменилось.

«Вот он. Мой Кармен.»

И в этот самый миг к нашему столу вернулся Руди.

— Что такое? Уже отыскала нового мужчину? Пока меня не было?

Руди метнул косой взгляд на Мольера и уселся рядом со мной.

Чувствовалось, как он слегка, почти незаметно, придвинулся ближе, ощущение не из приятных.

Но он, нимало не смущаясь моей реакции, зашептал мне на ухо:

— Этот тип сам Мольер Уайт. Барон Жан Пьер. Самый знаменитый пьяница моего трактира. У него напрочь снесло чердак, он во всё дурное влез, что только можно, поняла?

Ах вот как. Выходит, он пытался меня предостеречь.

Я ухмыльнулась и посмотрела на Руди.

На лице у Руди читалось: «Давай убираться отсюда по-быстрому».

Забота, конечно, похвальна, но...

Я легонько толкнула его в подбородок кончиками пальцев.

— Малыш. Пока взрослые разговаривают, побудь снаружи.

Когда мои пальцы коснулись его подбородка, Руди как будто слегка опешил и застыл.

Затем кашлянул и покорно кивнул.

— …Не забудь только забрать свои вещи.

Когда Руди скрылся, Мольер заговорил:

— Вижу, молва не врёт, что у вас намётанный глаз. Вокруг вас вечно толкутся красавчики. Как я, например.

Мольер хохотнул и, достав из-за пазухи бутылку с крепким пойлом, приложился прямо к горлышку.

По губам, по шее у него потекли капли, но он, казалось, ничуть не заботился об этом.

Под глазами залегли тонкие тени. Не поймёшь, от вина или от природы; волосы, и без того торчавшие куда жёстче, чем в тот вечер на приёме, с каждым небрежным движением, которым он зачёсывал их пятернёй, спутывались только пуще.

Каждая деталь сама по себе была решительно непривлекательна.

Но все они, сливаясь воедино, рождали неуловимую ауру.

Вольная, упадническая красота.

Мужчина, который, кажется, способен разнести твою жизнь в клочья, но которому ты с радостью позволишь эту жизнь разрушить.

Красота, как нельзя более точно описываемая словом «омфаталь*».

*Омфаталь - так называют образ загадочного, притягательного и опасного героя.

Я не удержалась от усмешки.

— Да, ты и впрямь красавчик. А чтобы красавчику развязать язык, без выпивки не обойтись.

Я подозвала пробегавшего мимо слугу и велела принести спиртного.

— Две бутылки коньяка.

— Две бутылки коньяка? Мне бы одной хватило, барышня.

Я нахмурилась.

— Каждый выпьет по бутылке, вот тогда и до желудка хоть что-то дойдёт.

От моих слов Мольер на мгновение изумлённо округлил глаза.

На его лице промелькнуло нечто вроде удивления, но он тут же спрятал его за нарочито шутовской гримасой.

В пальцах, унизанных перстнями по три штуки, он почти выхватил у слуги обе бутылки и водрузил на стол.

— А вы, барышня, любите пустить пыль в глаза.

Какая там пыль в глаза.

Я столько лет провела в Тэхак-ро — и стала бы выпендриваться спиртным?

Бесчисленные актёрские застолья.

Бесчисленные посиделки, куда выходили, чтобы за свой счёт накормить и напоить актёров.

Бесчисленные пьянки с продюсерами и компаниями, где приходилось «принимать» по необходимости.

Во всём этом омуте молодой женщине-режиссёру было лишь одно спасение.

«Никто в этом мире не умеет сливать выпивку лучше меня.»

Как всё докатилось до такого.

Мольер, изо всех сил цепляясь за расплывающееся сознание, уставился на сидящую перед ним женщину, силясь осмыслить происходящее.

Итак, всё начиналось так.

«ОБЪЯВЛЕНИЕ О НАБОРЕ АКТЁРОВ»

После того как он увидел «Принца и нищего», Мольер всё кружил у театра «Уайт Фрайерз» и наконец заметил крепко приклеенное объявление.

«Труппа "Королевская" объявляет набор исполнителя главной роли в следующем спектакле».

«Королевская».

Название для только что возникшей труппы было, пожалуй, чересчур претенциозным, но Мольера зацепило не это.

«Главная роль».

Будет ли приглашён новый, неизвестный актёр, который не играл Принца или Нищего? Его планируют сделать главным героем?

Мольер почувствовал, как внутри что-то странно засвербело, защекотало.

Хочу попробовать сыграть так.

До странности ровная, и при этом до жути затягивающая игра, в которой чувствуется полное погружение актёров.

Он мысленно прокрутил в голове сцены «Принца и нищего» и ощутил, как помимо воли забилось сердце.

Но в тот же миг всплыло и то воспоминание.

«Изо дня в день один и тот же театр! Одна и та же игра! Даже жест - один и тот же! На что там смотреть?!»

Обвинительный выкрик, донёсшийся из зрительного зала.

Другие актёры советовали не слушать. Мол, пьяный безумец, бред несёт. Но именно после этих слов Мольер странным образом больше не мог выйти на сцену, не напившись.

«Изо дня в день один и тот же театр!»

Надо просто стать совершеннее.

«Одна и та же игра!»

Надо добиться большей красоты.

«Даже жест один и тот же! На что там смотреть?!»

Надо растрогать зрителя!

Незаметно для себя он уже не мог появиться на подмостках, не будучи пьяным вдрызг, и чем глубже погружался в мысль, что должен достичь совершенства, тем чаще ошибался.

Ошибёшься на сцене - следующий выход становится ещё страшнее, и тогда ещё сильнее тянет к бутылке.

А выступить без единой помарки, когда внутри всё полыхает от спирта, невозможно.

Мучительный замкнутый круг всё туже стягивал его.

Вспомнив всё это, он сразу метнулся от театра к трактиру. Заливал в себя спиртное и заливал, и заливал - до тех пор, пока не затихали в ушах все эти звонкие голоса, полные упрёков.

Но едва покинув трактир, он опять оказывался у театра.

Перечитывал и перечитывал слово «главная роль» в объявлении и в какой-то момент обнаружил, что уже бормочет про себя строки для свободного этюда.

Украдкой подглядывал за тем, как другие приходят пробоваться.

«Попробуй ещё раз. Действуй чуть медленнее, вот здесь»

И он услышал голос Луизы.

Люди в один голос твердили, что она злобная и ядовитая женщина, но когда Луиза сосредоточенно смотрела чью-то игру, танец или пение, она не выглядела злобной…

«Она выглядит счастливой.»

Художники умеют распознать это. Лицо художника, встретившего по-настоящему прекрасное искусство.

Словно у зверя, голодавшего четыре дня и наконец дорвавшегося до пищи, её глаза так и сверкали.

Правда, на прослушивании ей куда чаще попадалась неудачная игра, и тогда она хмурилась с неприязненной резкостью.

«Хорошо. На этом всё, идите.»

«Хорошо»?

Ложь.

Ничего ей не понравилось.

Мольер сыграл бы иначе. Конечно, его собственное понимание игры наверняка отличается от того, чего хочет она, но если Луиза хоть немного поможет, Мольер был уверен, что быстро прочувствует роль и выдаст именно то, что ей нужно.

Зазубренное головой быстро забывается, но чутьё, выученное нутром, так просто не исчезает.

Сколько бы времени ни прошло с тех пор, как он покинул сцену, в том, что касается сценической игры, он мог схватывать мгновенно.

И он, сам того не заметив, начал переиначивать этюды соискателей на свой лад и бормотать их под нос.

Он так погрузился в бесконечное бормотание, что не отдавал себе отчёта, как оказался в трактире Руди, куда пришёл следом за ней, когда прослушивания окончились.

Едва осознав это, он почти импульсивно затеял с ней перепалку.

Даже приврал, будто ему не понравилась её пьеса.

Но Луиза лишь снисходительно улыбнулась и предложила ему выпить.

Выпить.

Уж в чём в чём, а в выпивке Мольер знал толк. Никто не мог перепить его. Случалось, он начинал пить накануне в обед, а заканчивал только на следующий день к обеду.

Так что…

…Ведь ничего такого не должно было случиться.

А он уже был пьян, и женщина напротив, осушив полбутылки коньяка, всё так же прямо сидела на месте и слушала, что он там заплетающимся языком излагает.

— Театр - это не реальность. Он обязан быть идеальным, обязан быть совершенным. Через бесконечные репетиции мы должны являть движения, близкие к божественным. Например, если актёр берётся за роль принца, кто бы ни играл, принц должен выходить одинаковым. Потому что идеальный образ принца уже предопределён!

Мольер размахивал руками, точно дирижировал, а Луиза смотрела на него и думала.

…Вот ведь напился.

Она отхлебнула глоток коньяка и с усмешкой спросила:

— И кто же это определяет?

— …Что?

— Идеальный образ принца. Кто его определяет?

— Он уже определён.

— Да нет, я о том: кто определяет. Бог определяет? Или зрители голосованием? Или, может быть, ты? Я?

Луизе вся эта сцена казалась забавной.

Это слишком похоже на что-то уже виденное ранее.

Во времена Син Гырим, стоило театральной братии собраться в складчину у какой-нибудь забегаловки с дешёвыми рёбрышками, вечно одно и то же.

Захмелевшие споры об искусстве в какой-нибудь тонущей в парý закусочной.

И конец этих споров она знала наперёд.

Все уже вдрызг.

Но прежде чем дойти до этой стадии, она взглянула на уже основательно поплывшее лицо Мольера и вдруг поняла кое-что.

Так вот в чём его травма.

«Надо быть совершенным.»

Но, как ни смешно, эта логика разбивается очень просто.

Идеальную форму - невозможно определить.

По крайней мере, в границах искусства это абсолютно исключено.

— Это решение принимаю я. Я — та, кто ставит точку в этом деле. Я отыщу и представлю своего уникального принца. Именно таким я вижу театр. Это спектакль, где из ста актёров рождаются сто разных принцев. Это постановка, которую каждый из ста зрителей поймёт по-своему, интерпретируя её по-своему.

— …

— Будь совершенен для себя, Мольер Уайт. Не нужно стремиться к идеалу для всех.

Когда она договорила, разболтанная жестикуляция Мольера оборвалась.

Словно он был потрясён до глубины души.

Пока он так замер, Луиза поднялась с места.

— Я… на минутку… до уборной…

Она хотела добавить «схожу», но не успела.

Потому что пол под ногами заходил ходуном, словно морская зыбь.

«Надо было сливать… но уж больно вкусно оказалось, вот и допила…»

И она тут же мягко осела обратно на стул.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

На следующее утро, едва открыв глаза, я услышала, кажется, вопль каждой мышцы собственного тела.

«Что за чёрт. Неужто граф сменил кровать на дешёвку?»

Всякий раз, ночуя в графском особняке, я чувствовала, что здешняя постель ничем не уступает элитным матрасам, на которых я спала ещё в Корее, не могло такого случиться.

Немыслимо, чтобы было так неудобно.

Я приподнялась и огляделась. Свет резанул по глазам, заставив сморщиться.

Только тут я осознала, где нахожусь.

Это был не графский особняк. И даже не закрытое помещение.

«…Я что, вырубилась прямо в театре?»

Я постукала по плечам, изо всех сил надавила на ноющие виски.

Сколько же я выпила?

По бутылке коньяка на каждого, а когда и этого не хватило, выходя из ночного трактира Руди, оприходовала ещё и целую бутылку вина прямо из горлышка.

«Чёрт…»

Напрочь вылетело из головы.

Что я не только мастерски сливаю спиртное, я ещё и люблю выпить.

И ещё из головы вылетело, что с самого попадания в этот мир я и капли в рот не брала.

«Была слишком занята, некогда было пить, а тут наткнулась на любимые коньяк и вино, ну…»

Немудрено, что потеряла над собой контроль.

К тому же впервые за долгое время я встретила человека, который действительно смыслит в театре и с которым можно поговорить, это, честно говоря, доставило мне удовольствие.

Спор о том, чем должен быть театр - отражением реальности или воплощением внутреннего идеала, всегда легко разгорается.

Даже между актёрами одной и той же методической школы мнения расходятся, и подходы к игре у них расходятся.

Скажем, так.

Один актёр, чтобы сыграть бездомного, на неделю отправляется на Сеульский вокзал, валяется там с настоящими бездомными и потом строит роль на собственных наблюдениях.

Другой же актёр мыслит «бездомность» как идею. Он поэтически воображает жизнь, подобную жизни бродячих кошек, размышляет об этом, и потом воплощает на сцене собственное представление об уличном существовании.

Оба в итоге создают современную, методическую игру, однако подходы у них расходятся диаметрально.

И когда такие двое сходятся за одним столом с выпивкой - спору нет конца.

И всякий раз мой ответ как режиссёра был один.

Простой.

«Если результат хорош, делайте с процессом что хотите.»

Не важно, как вы подступаетесь к персонажу. Пускайте в ход любые средства и способы, чтобы он раскрылся наилучшим образом. Если это не преступление, отбросьте всё своё «я» и сожгите тело в огне.

Крайности всегда сходятся, и если в итоге достигаешь персонажа, то пусть этот способ и не «правильный ответ», для этого конкретного актёра он - самый верный подход.

Именно в этом смысле я сказала Мольеру:

«Так что, будь совершенен только для самого себя, Мольер Уайт. Нет нужды быть совершенным для всех.»

Понял ли он мои слова - не знаю.

Я перебирала в памяти события минувшей ночи. Тут с противоположного конца сцены зашевелился и стал медленно подниматься спавший там Мольер. Прикрывая грудь, он проговорил:

— Что всё это значит?

— …Что «что»?

Я распустила изрядно спутанные волосы и заново стянула их. Мольер уставился на меня с недоверием.

— Что за штуки вы выкинули?

Со стороны посмотреть , так и впрямь можно подумать, будто я из тех режиссёров, что спаивают актёров и творят невесть что.

Усмехнувшись про себя, я с намёком ответила Мольеру:

— Неужто не помнишь, что было ночью?

Я, слегка пошатываясь, поднялась и направилась к нему. Он вздрогнул и съёжился.

— А мне было хорошо.

— …Не мелите чушь.

— Давай-ка вставай.

Я протянула ему руку. Он посмотрел на меня снизу вверх и издал смешок.

— Вы, кажется, и вдвое меня меньше, и всё-таки думаете меня поднять?

— А что. Вчера я видела - тело у тебя отличное.

— …! Я помню вчерашнюю ночь. Так что не притворяйтесь, будто положили на меня глаз. Вы совсем не выглядите так, будто вас интересуют мужчины в подобном смысле.

— А зачем тогда притворялся, что не помнишь?

— …

Я фыркнула. Мольер молча подобрал валявшуюся на сцене бутылку.

В винной не осталось ни капли; сколько он ни тряс её, ни переворачивал, в рот не попало ни грамма жидкости.

—Проклятье…

Выругавшись, он уселся прямо на сцене как попало.

Я опустилась на ящик с реквизитом, сиротливо стоявший тут же, и сказала ему в спину:

— Так ведь и есть - тосковал?

Мольер молча теребил бутылку. Но ответ я уже знала. Он тосковал по сцене.

Этим театром, минувшей ночью, я убедилась в том до конца.

—Актёр на сцене должен быть совершенен. Прекрасен для всех, безупречен. Нет времени на то, что вы там зовёте погружением. Если заучить каждую строчку роли, как запоминают ноты…

Даже зайдя в театр и осушив две бутылки вина в зрительном зале, Мольер продолжал нести околесицу.

Я долго слушала этот бред и наконец фыркнула.

Пьяная до последней степени, я скинула туфли и поднялась на сцену.

Точно так же, как до этого Ирена.

—Если уж ты тайком, словно мышонок, подглядывал за прослушиванием - значит, видел и танец Ирены?

—…Видел.

— Ну и как?

Латина - танец быстрый, с множеством мелких движений.

Этот стиль изначально не терпит строевой синхронности, в нём много импровизации.

— Это же просто танец…

— Не болтай ерунды.

Я, скорчившись на сцене, потягивала вино и смотрела на Мольера сверху вниз.

Мольер медленно моргнул и замялся.

— …Это было прекрасно. Будто слышишь песню.

—Верно.

Я кивнула.

Я выбрала её вовсе не за то, что она танцевала лучше всех. Танцуя, она по-настоящему вообразила себе собственную песню.

Держала собственный ритм, обладала собственным чувством темпа.

Это и сделало её совершенной.

— Поднимайся сюда.

Я протянула ему руку. И тогда, как и теперь, он посмотрел на меня с глубочайшим сомнением.

— Вдвое меня меньше.

Дерзко бросив это, он одним махом перемахнул через край сцены, доходившей ему до груди.

Оказавшись наверху, он тяжело задышал и оглядел зал сверху.

— Давненько я сюда не поднимался.

Я молча смотрела на него.

— Что ты хотел сделать? Покажи мне.

Я спросила, что он собирался показать на прослушивании.

Ведь Мольер только что признался, что оба дня кружил вокруг театра. Значит, ему явно хотелось на прослушивание.

— …Ты же обещала не бросать меня.

И тогда это случилось.

Голос Мольера низко опустился. Атмосфера в театре переменилась в один миг.

Мрачная, одержимая.

— Я бросил ради тебя всё. Как ты можешь уходить так просто?

Не прошло и минуты, а воздух театра целиком подчинился Мольеру.

Не в силах вздохнуть, я шагнула к нему и заглянула в его профиль.

Он играл, глядя в зрительный зал. Так, будто перед ним сидят сотни зрителей.

— Я дал тебе первый вздох. Я застёгивал твои пуговицы, я учил завязывать шнурки. И эти бессердечные ноги, что хотят уйти от меня, их тоже создал я.

Я знала пьесу, которую он разыгрывал.

Это был роман, нашумевший в здешнем мире.

Я наткнулась на него в библиотеке графа и прочла.

В основе, похоже, лежал «Пигмалион»: сюжет о том, как созданный писателем персонаж однажды утром является к нему на порог.

Сначала писатель очарован и всячески пестует его, затем постепенно влюбляется, а когда персонаж начинает хотеть собственной жизни, любовь переходит в одержимость.

Финал ужасный: писатель убивает персонажа, собравшегося уйти к другой жизни. Из-за этой концовки роман пользовался дурной славой.

Но мне он показался весьма занятным.

По простой причине.

История предсказуема, но в описаниях превосходно чувствуется одержимость и безумие художника.

Я и сама когда-то испытывала подобное безумие и одержимость - и ничего не могла поделать с острой, пронзительной эмпатией.

— Скажи, что любишь меня. Одно это слово, и я вернусь в то мгновение, до того, как ты сказала, что уходишь…

Я смотрела в глаза Мольера, горящие безумным блеском.

По его мгновенно налившимся кровью глазам градом катились слёзы.

—Говорил же, что не нуждается ни в каком погружении.

Он методично настраивался на реалистичную игру.

Я откровенно восхитилась.

Разве можно всего за несколько дней переменить актёрский подход? И так легко освоить этот новый подход?

«Вот что значит чёртов гений.»

Я криво усмехнулась.

— Я снова буду любить тебя…

Роняя крупные слёзы, Мольер сделал жест, будто душит стоящего перед ним человека.

А потом, словно в настоящей борьбе, всем телом, до красноты напрягая мышцы, раз за разом вкладывал в ладони силу, ещё и ещё.

И с каждым разом из глаз у него брызгали слёзы, а из горла вырывался стон - так, точно он душил себя сам.

— Хы-ык… Хы-ы-ык…

Герой, рыдающий над трупом убитого.

Конечно, никакого настоящего трупа перед Мольером не было, но его игра заменяла собой всё.

Это была та самая вершина игры, которой я требовала от главных героев в «Принце и нищем».

Я молча смотрела на Мольера, который, сотрясаясь в рыданиях, рухнул на сцену и долго не мог подняться.

Сколько так прошло времени?

— Хы-ык…

И тут меня осенило.

Почему Мольер плачет сейчас.

Потому что извлёк из себя то искусство, которое так долго тосковало и которое он сам в себе убил.

Это мгновение оказалось до того сладким и до того чудовищным, что ему захотелось вместо этого задушить самого себя.

Я надолго оставила его рыдать на сцене, погружённая в свои собственные ощущения.

Давно я не видела игры, достойной называться Игрой.

Человек, которому нет и тридцати, и мечтает уйти на покой? Бессмыслица какая-то.

Вспоминая ту ночь, я сказала Мольеру, сидевшему теперь на сцене:

— О чём беспокоиться? Ты ведь уже вернулся.

Вид у него был измождённый, как у вымокшего зверя. И причина этой усталости явно крылась не в одном лишь похмелье.

— Покажи в нашей труппе такую же игру, как вчера. Твой персонаж прямо создан для главной роли в новой постановке.

На мои слова он отозвался, и голос его звучал сокрушённо:

— …Я не могу так играть.

— …?

— Без спиртного я не могу произнести такие строки. Стоит начать - руки трясутся, горло сдавливает, и рот будто зашивают наглухо, не разжать.

Мольер в отчаянии взъерошил волосы и прибавил:

— Поэтому я и не хотел подниматься на сцену. Она лишь разжигает тоску, а вернуться я уже не могу. Какой актёр выходит на сцену пьяным вдрызг? Но без этого я не могу сказать ни слова…

— Незачем.

— Что?

Я отчеканила, глядя на Мольера, который смотрел на меня обескураженно:

— У нашего главного героя нет слов. Так что и напиваться тебе незачем.

— …Что? А кто тогда будет говорить текст?

Я легко спрыгнула со сцены.

— В нашей пьесе нет диалогов.

Это была правда.

В той «Кармен», которую задумала я, слова были не нужны. Никаких длинных монологов, над которыми надо мучительно ломать голову.

Только пение и танец, и ничего больше.

Песенный сквозной мюзикл.

Вот какой будет моя «Кармен».

— Так что просто отвечай. Будешь играть или нет.

В ответ на это Мольер долгим взглядом посмотрел на меня сверху вниз.

Поколебавшись, он открыл рот:

— Если я испорчу сцену…

— …Ты не испортишь. Мольер.

Я ухмыльнулась.

— То прослушивание, которое было здесь прошлой ночью, для меня оно было совершенным. Неужто не хочешь снова стать совершенным для зрителей?

— ……!

Глаза Мольера дрогнули.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

В тот день, когда госпожа отправилась на приём, граф Арно, оставшийся дома, отдал Альфредо приказ:

«Всякий раз, когда будешь сопровождать госпожу, следи за этим рабом. Чтобы незаметно».

Следить за тем странным типом, рабом, что вечно липнет к госпоже.

Всё-таки у графа… своеобразный вкус.

Большинство предрассудков Альфредо насчёт Луизы разбилось вдребезги, но одно осталось неизменным: Луиза была женщиной, которую трудно полюбить как женщину.

Госпожа была достаточно красива, достаточно обаятельна, но загвоздка крылась в другом.

«Она же пугает до чёртиков».

От неё исходила аура, к которой не подступиться, а уж когда она смотрела на людей, в её глазах не ощущалось ровно никаких чувств.

Глядя на человека, она не искала ни душевного отклика, ни взаимопонимания, а разглядывала его дотошно, точь-в-точь как рыбу на рынке.

Она говорила не для Альфредо, а будто размышляла вслух, словно оценивая что-то про себя.

«Пропорции подкачали. Маленький рост не держит ту харизму, что в лице».

«Подбородок и скулы выпирают, зато аура получается интересная».

«Шаловливое лицо, прямо для роли трикстера… Вот если б ещё речевой аппарат был пооригинальней».

А иногда, глядя даже на графа, она вдруг принималась смаковать его вид, словно любовалась прекрасной скульптурой.

«…Красив. Нравится, как меняется аура при каждой смене освещения».

Со стороны послушать - речь женщины, которая по уши влюблена, но на деле всё иначе.

Когда она, застыв на лестнице, роняла такие слова, во взгляде Луизы не теплилось ни капли нежности. Одно лишь удовлетворение, словно от вкусной еды.

Но хуже всего было то, что таким взглядом она одаривала не одного графа.

«Этот чёртов раб».

С огоньками сплошного озорства в глазах, этот тип при каждой встрече в особняке ехидно подкалывал его.

«Дворецкий, а мяска нет, одна трава? Я ночью изображал игрушку для госпожи, совсем вымотался».

«Ч… что?!»

«И непременно передай это графу»

Чёртов раб явно намеревался вбить клин между графом и госпожой.

Но верный Альфредо ни разу не попался на его удочку и вместо этого каждую ночь таращился без сна под дверью его спальни.

«…Ты чего тут? Уж не боишься ли, что госпожа и впрямь придёт в мою спальню?»

«……Кхм.»

«Бедняжка-дворецкий».

Разумеется, госпожа ни разу и близко к его спальне не подходила.

И атмосфера между ними ни разу не становилась двусмысленной.

Наоборот, чаще приходилось наблюдать, как чёртов раб сверлит госпожу липким взглядом, а госпожа с отвращением его отшивает.

В такие минуты Альфредо внутренне ликовал.

«Так его, наша будущая графиня!»

Сам того не заметив, Альфредо уже считал дни до того часа, когда придирчивая и острая на язык госпожа станет хозяйкой этого особняка.

Получив приказ следить за Лео, Альфредо стал присматриваться к госпоже и Лео ещё пристальнее.

Даже в тот день, когда госпожа, вернувшись с приёма, вырубилась без сил, Альфредо бродил вокруг её спальни и охранял её покой.

«Пока какой-нибудь негодяй не умыкнул госпожу, я её защищу!»

Однако у спальни госпожи, которую Альфредо стерёг так бдительно, всё чаще стал показываться тот смазливый раб.

Всякий раз Альфредо сверлил его взглядом свирепой свекрови, но раб, против обыкновения, не стал насмехаться над дворецким, а протягивал ему то тёплый шоколад, то воду, то полотенце и просил вот о чём:

«Хорошенько прислуживай госпоже».

«Это не твоя забота! Я и сам прекрасно всё делаю!»

«Сам? Как же, держи карман шире. Ты же и дворецкое жалованье в долги госпожи запишешь. Она у тебя с девяти лет только о деньгах и талдычит?»

При этих словах у раба сделалось такое лицо, какого дворецкий ещё не видел.

Словно он из последних сил сдерживал рвущееся наружу смертоубийство.

Он и всегда-то, даром что вечно скалился, производил острое впечатление, но теперь, когда по-настоящему состроил такую мину, воздух в комнате будто похолодел.

«Если считаешь госпожу полезной вещью, то и обращайся с ней соответственно».

И потому, пока раб не повернулся и не ушёл прочь с этой наглой речью, дворецкий так и стоял перед дверью, не в силах вымолвить ни звука.

По правде, продлись это ещё немного, дворецкий всё равно не выговорил бы ни слова, задавленный той гнетущей аурой, что исходила от раба.

Когда тот впервые появился в особняке, он казался всего лишь тощим мальчишкой, теперь же определённо производил впечатление взрослого, зрелого мужчины.

«Определённо следует быть настороже».

Так думал дворецкий. Поэтому в первый день прослушиваний он под всяческими предлогами сопровождал госпожу, но на второй день уже не смог.

Как раз в тот день в особняк поступала уйма всяких грузов, и дворецкому необходимо было оставаться дома.

Вместо себя он строго наказал кучеру: посадить госпожу Луизу с этим рабом и ехать прямиком домой, никуда не сворачивая, однако той ночью карета вернулась только с рабом.

А госпожа и вовсе не вернулась до утра!

Альфредо, чтобы граф понапрасну не волновался, велел всем в доме говорить, будто госпожа вернулась поздно.

А сам ни свет ни заря, с чёрными кругами под глазами, спешно собрал господскую одежду и помчался в театр.

И то, что развернулось у него перед глазами…

— Да это просто немыслимо! Немыслимо! Стоило мне на миг отвести взгляд, как вы опять провели ночь с другим мужчиной?!

Альфредо не мог совладать с потрясением при виде мужчины, который, в расхристанной одежде, привалившись к госпоже чуть ли не вплотную, о чём-то с ней беседовал.

В глазах у Альфредо стояло только одно: распахнутая чуть не на три пуговицы грудь незнакомца и порочный блеск его глаз.

— Куда руки тянешь! Да знаешь ли ты, кто перед тобой!

— …Альфредо.

Луиза при виде разбушевавшегося Альфредо мучительно сморщилась.

Казалось, похмельная головная боль от его голоса сделалась только невыносимее.

То ли зная об этом, то ли нет, Альфредо принялся хлопать мужчину по рукам, отгоняя его прочь, а затем извлёк из корзины обильный завтрак.

— С похмелья лучше всего яблоко.

При виде этого Мольер, как ни в чём не бывало, потянулся было за яблоком, но тут же получил звонкий шлепок по руке от Альфредо.

— Это для госпожи!

— Я тоже собственность госпожи, ответил Мольер, благоухая перегаром. И, не растерявшись, пока Альфредо отвлёкся, ловко спрятал яблоко за спину.

— Чт… что?! Опять купили мужчину? Такими темпами флигель особняка просто рухнет!

Альфредо глянул на Луизу скорбными глазами, а Луиза, сказав, что от шума раскалывается голова, спустилась со сцены и заговорила:

— Мольер имел в виду, что мы подписали актёрский контракт. И к тому же на следующей неделе маркиз Бёрбедж обещал показать общежитие труппы. Так что отныне купленные мной мужчины вряд ли будут доставлять особняку хлопоты.

— Вот это уже приятные новости.

Альфредо, не заметив, что яблоко у него ловко увели, пошёл следом за Луизой.

Вручил ей, источавшей винные пары, воду, снедь и сменную одежду, которую принёс с собой.

— Ох, этот запах спиртного! Да где ж вы так набрались?

— В трактире Руди…

— Вы опять туда ходили?! Да сколько же их у вас, мужчин, в конце концов?

— Альфредо, ты и смену белья прихватил.

— Я ни за что не смотрел! Я завязал глаза и выбирал наощупь!

Альфредо густо покраснел, но Луиза лишь усмехнулась и ответила:

— Я хотела сказать спасибо.

— ……!

Когда эта зловредная госпожа улыбалась так беззлобно, в груди у Альфредо всякий раз пробегал ветер.

«Будущая хозяйка графского особняка…»

— И ещё: в особняке я устроил так, что госпожа якобы вернулась поздно, а с утра рано вышла. Так что хватит скупать мужчин! Будьте хоть немного верны графу!

Альфредо покосился на Мольера и горячо зашептал Луизе:

— Да ведь этот человек - барон Жан Пьер! Алкоголик, человек дурных наклонностей, да ещё, говорят, у него на сцене руки трясутся и язык заплетается - какой из него актёр?

— Я всё слышу, - отозвался Мольер с таким видом, словно это его порядком утомило. Альфредо не сдавался и наседал ещё пуще.

— А разве я неправду говорю?! Алкаш - и в актёры!

Луиза, молча наблюдавшая за перепалкой, кивнула:

— Ну… в общем… доля правды в этом есть.

Реакция была точно такой же не только у Альфредо, её разделяли и новые актёры, прошедшие прослушивание, и те, кто уже состоял в труппе.

Давно ушедший со сцены актёр, чей облик, куда ни глянь, явственно выдавал в нём алкоголика, как можно доверить главную роль такому, понять они не могли.

«Доля правды в этом есть, но…»

— Деньги даёт мой покровитель граф. А я - ваш режиссёр. Поэтому актёров на роли назначаю я.

— ……!

Что ж, считаться с этим я не собиралась.

Говорят, в Республике Корея ценят демократичные, горизонтальные отношения; есть и такие труппы, где уважают мнение актёров и всё решают большинством голосов.

Но я была не из таких режиссёров.

Я хотела полностью, единолично контролировать собственный спектакль.

Если позволять актёрам вставлять реплики по наитию, перекраивать пьесу и раздавать роли по справедливости, то может пострадать целостность постановки, а главное - размывается роль самого «режиссёра», и уже невозможно удержать общий замысел.

Порой, чтобы творить искусство, приходится до определённой степени навязывать своё упрямство.

Едва я замолчала, Мольер с озадаченным лицом спросил:

— Режиссёр? А что это такое?

Тут же стоявший рядом Бенволио, Генри, возьми да и брякни:

— Это вроде учителя. Она нас учит, а мы учимся.

— Учить актёров - это дело наставника. Тогда я буду звать госпожу «наставник».

Наставник.

Так называли человека, который руководит игрой актёров. Обычно им становился самый старший или самый опытный актёр в труппе.

Но такой наставник не то же самое, что режиссёр.

Он не мог ни перекраивать пьесу, как режиссёр, ни задавать общую концепцию, ни вплетать в спектакль личное обаяние отдельных актёров.

— У него уже сейчас руки ходуном ходят - так хочется выпить. Думаешь, он вообще сможет нормально выйти на сцену?

Лео указал на Мольера. У того действительно слегка дрожали пальцы - признак отказа от алкоголя.

— Верно, верно! - подхватил Альфредо, который зачем-то не ушёл обратно в особняк, а остался в театре, хотя уже вручил мне еду и одежду.

Мольер поморщился и хотел возразить, но я перебила:

— Тогда давайте просто попробуем.

— …Что попробуем?

— Сыграть. Поднимись на сцену, Мольер. Покажи ту игру, что была вчера.

При этих словах его лицо окаменело.

Он растерянно заговорил, понизив голос:

— Мы договаривались не так. Ты же обещала - никаких реплик.

— Да. Реплик не будет. Я научу тебя говорить, не произнося реплик.

Я усмехнулась.

Я собиралась показать Мольеру и всем этим людям, что такое на самом деле режиссёр.

Что какую бы несовершенную вещь ни принесли с собой актёры, в моих руках она способна стать совершенной.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Мольер поднялся на сцену с лицом, в котором читалось лёгкое напряжение.

Я заговорила с ним, стоя внизу, перед сценой:

— Для начала спой песню, которая тебе привычней всего. Что-нибудь вроде народной.

— …? Сейчас? Ты только что велела показать вчерашнюю игру, - переспросил Мольер с недоумением, но я с серьёзным видом кивнула.

Тогда он на мгновение задумался, а потом подобрал одну из валявшихся на сцене винных бутылок и, приложив горлышко ко рту, точно собираясь опрокинуть её в глотку, запел:

— Пей, лей в разверстую глотку, словно воду в бездонный чан.

«И это народная песня?»

У меня едва не вырвался смешок: ну кто бы сомневался, что записной пьяница выберет именно ту песню, которую горланят за выпивкой.

— Отдайся танцу, как тело отдаётся качающим волнам.

Мольер продолжал петь в развязной, расхлябанной позе.

Я заметила лёгкую дрожь в пальцах, но, видно, из-за того, что слова были ему до боли знакомы, звуки не смазывались и язык не запинался.

Скорее наоборот: он запел с таким видом, словно уже махнул рукой на мои нелепые просьбы, и песня потекла из него сама собой - чуть ли не пьяным куражом.

Вдобавок он стоял перед актёрами, которые явно были настроены к нему враждебно, и оттого принял ещё более дерзкую позу, небрежно опираясь на сценический реквизит.

Вот он - его собственный, неповторимый дух.

Вольный, как у цыгана; выражение лица, интонации, осанка - всё дышало жизнью без завтрашнего дня.

Я подала ему знак продолжать и заговорила:

— А теперь представь то, что я буду описывать. Не переставай петь, просто думай об этом.

И я начала обрисовывать ему кусок из «Кармен»:

— Ты - уличный цыган. Красивый, чарующий, ты спишь где придётся: на улицах, в тавернах, у реки.

У Мольера, пока он пел, сошлись брови к переносице.

Я сказала ему:

— Сосредоточься. Сосредоточься на том, что я тебе даю. Так же, как ты играл вчера.

Мольер на долю секунды замялся.

Но при словах «как ты играл» его лицо почти сразу переменилось.

— Пей, лей в разверстую глотку, словно воду в бездонный чан.

Песня та же.

Голос тот же. Человек тот же.

Но в тот самый миг, когда он услышал «как ты играл», аура, обволакивавшая его, стала совершенно иной.

Совсем как прошлой ночью, возникло чувство, что воздух всего театра закручивается вокруг него.

Каждый вздох приковывает внимание, каждое лёгкое движение кончиков пальцев, ступней, кажется наполненным скрытым смыслом.

Миг, когда тело актёра превращается в инструмент повествования, в орудие театра.

Точнее - миг, когда человек прямо на глазах перерождается в актёра.

…Впрочем, это, конечно, моё личное восприятие. Остальные здесь, вероятно, ощутили лишь, что по какой-то непонятной причине на Мольера стало чуть легче смотреть.

Странно, но взгляд сам тянется к нему. Или его присутствие стало более ощутимым.

Однако именно такое крохотное изменение в масштабах целого спектакля создаёт колоссальный перепад в силе погружения.

Актёров, способных вот так подчинить себе всю атмосферу зала, единицы, и только они могут претендовать на так называемую главную роль в сценической игре.

А этот тип настолько свыкся с таким погружением, что стоит попросить его «как будто играя», и он на глазах превращается в другого человека, даже если поёт всего лишь народную песню.

«Всё-таки чёртов гений».

Я едва заметно улыбнулась и стала задавать обстоятельства конкретнее:

— Когда ты поёшь на улице, молодые женщины напротив бросают на тебя взгляды. Они откровенно ощупывают глазами всё твоё тело, но тебе нет до этого дела. Хотя… пожалуй, ты слегка этим наслаждаешься.

— Отдайся танцу, как тело отдаётся качающим волнам.

Выражение глаз Мольера переменилось мгновенно.

Он смотрел на зрителей перед собой, то есть на актёров, совершенно не скрывавших неприязни, - так, будто перед ним были те самые молодые работницы с мельницы.

Не разглядывал в упор, а украдкой, исподволь смаковал их внимание.

Он создавал в своем воображении яркий, живой образ, будто действительно видел перед собой улицу, мельницу и молодых женщин.

Погружался в этот образ и сам становился тем самым конкретным человеком, воплощая его здесь, на сцене.

Без единой реплики.

Вокальная подача, артикуляция, дикция - всё это нужно лишь для того, чтобы новички могли хотя бы «донести произносимые слова».

Но Мольер давно перерос этот уровень. Теперь он мог становиться персонажем драмы вообще без реплик.

Нет, больше того: сейчас реплики были бы для него оковами.

Мысль о том, что слова должны звучать правильно и красиво, что нельзя ошибиться ни на йоту, эта мысль и держала его в клетке.

— Пей.

— Ты - цыган, влюблённый в искусство. Ты не хочешь быть ничем связан. Но почему-то есть одна женщина, которая притягивает твой взгляд.

— Лей в разверстую глотку, словно воду в бездонный чан.

— Единственная. Та, что не дарит тебе ни единого взгляда.

При этих словах взгляд Мольера обратился ко мне.

Точно этой женщиной была я.

Его глаза сузились, а в следующий миг - сверкнули.

— Ты хочешь околдовать её. По одной-единственной причине: потому что не должно быть в этом мире ничего - ни песней, ни танцем, - над чем ты не властен.

Голос Мольера стал тоньше, воздушнее, а затем он одарил меня чарующей улыбкой и запел, обращаясь ко мне.

Шутливо отставил винную бутылку и, словно гиена, почуявшая добычу, присел на корточки у самого края сцены, соблазняя меня.

Он соблазнял меня, но взгляды всех присутствующих были устремлены на него. Все заворожённо следили за историей, которую создавал актёр.

Повторяя всего несколько простых строк песни, Мольер разворачивал всё, что я ему подсказывала.

Такое возможно, только если актёр понимает, что такое «подтекст».

Подтекст.

Предположим, в реплике есть слова «я люблю тебя».

Персонаж, произносящий эту реплику, может сказать «люблю», потому что действительно любит; а может, чтобы скрыть ненависть.

Или он вовсе не любит, но говорит «люблю», чтобы завоевать расположение собеседника.

Вот такие чувства, стоящие за произносимым текстом, и называются подтекстом.

Когда актёр понимает подтекст, он способен на такую игру, какую Мольер показал прошлой ночью.

Произносить слова «не покидай меня» и вкладывать в них художественную одержимость, безумие.

Иными словами, он может «сотворить» эмоции, которые нигде прямо не записаны в тексте.

В том сквозном мюзикле, который я задумала, самое важное - именно умение оживлять подтекст.

Текст песен не в силах так же подробно, как драматические реплики, передавать каждую грань чувств. Вернее, это и не требуется.

Если актёр, исполняя песню, способен выразить множество заложенных в ней эмоций, то слова могут даже вступать в противоречие с его чувствами.

Потому что сама актёрская игра будет творить повествование.

Прямо как сейчас.

— …Хорошо, - произнесла я, глядя на Мольера на сцене.

Песня закончилась.

— …

— …

Тишина, заполнившая театр.

Тишина, в которой не слышно ни звука, и которая в то же время полна шума.

Вот оно, доказательство погружения.

Мольер вышел из образа и смотрел на меня с каким-то оторопелым видом.

Казалось, он и сам был ошеломлён тем, что сумел «сыграть», не произнеся ни единой реплики.

Я усмехнулась прямо в его удивлённое лицо:

— Я же говорила. Я научу тебя произносить слова - без слов.

— ……!!!

Лицо Мольера озарилось светом внезапного прозрения.

«Произносить слова без слов».

Он начал улавливать, что это значит.

Я обернулась к актёрам, которые стояли в полной растерянности.

— Ну-ка, скажите: Мольер сейчас заикался? Или у него тряслись руки?

— …

Никто не сумел ответить.

Поначалу у него и впрямь подрагивали пальцы, но как только он сосредоточился на предложенных мной обстоятельствах и начал играть, дрожь исчезла.

Человек, утверждавший, что без спиртного не сможет выйти на сцену, в считанные мгновения полностью подчинил себе зрительный зал.

Несколькими простыми строчками песни он развернул именно ту историю, которую я хотела.

Никто из присутствующих не смог бы такого.

И теперь каждый из них просто вынужден был понять, почему главная роль должна достаться Мольеру.

Даже Альфредо, который только что взирал на него с откровенным неодобрением, пробормотал:

— А у госпожи и впрямь… наметанный глаз.

— Где Ирена?

Время близилось к полудню. Маркиз Бёрбедж, вернувшийся в особняк после недельного отсутствия по делам, первым делом спросил о дочери - об Ирене.

Не по какой-то особой причине, просто привычный вопрос.

Ирена, которую он удочерил уже в немолодых годах, была для него драгоценным ребёнком.

Ирена была дочерью одной женщины, которую маркиз Бёрбедж хорошо знал.

Служанка, работавшая в императорском дворце.

Женщина с печальными, словно у коровы, глазами.

«Прошу вас… Сделайте вид, что вы ничего не заметили».

Эта служанка, в одиночку растившая маленькую дочь, попалась Галлогу, когда пыталась украсть отрез ткани, чтобы сшить одежду ребёнку.

То была ткань, оставшаяся после пошива наряда для куклы Первого принца.

Пусть даже обрезок, но всякий, кто покушался на имущество императорской семьи, подлежал немедленному отсечению руки.

Однако Галлог, сам не зная почему, закрыл на её проступок глаза.

Взамен он поручил той служанке несколько опасных заданий.

Удивительно, но служанка неплохо справлялась.

Однако, выполняя последнее задание, она погибла, и Галлог забрал к себе восьмилетнюю девочку, которую она растила.

Привезя малышку в особняк, Галлог дал ей материнское имя.

«Ирена».

Он удочерил её.

Жена, лежавшая на смертном одре, тоже полюбила девочку, и в последние месяцы перед смертью Ирена была ей отрадой.

А когда жена скончалась и маркиз остался один, Ирена стала единственной его отрадой.

Поэтому он и присматривал за этим ребёнком, точно за драгоценной вещицей, которую хранят в ларце и вынимают при каждой свободной минуте.

Не ушиблась ли где, не заболела ли.

— Госпожи нет в особняке. Она отправилась в театр.

Но сейчас его сокровища не оказалось дома.

Осознав это, маркиз мгновенно окаменел лицом.

— В театр?

От фигуры маркиза повеяло такой кровожадной аурой, что воздух в доме будто придавило.

Маркиз был мастером меча; он мог одним пальцем оборвать жизнь стоящего перед ним слуги.

Слуга, вдруг до конца осознав это, съёжился и торопливо добавил:

— Госпожа сказала, что это одобренное вами дело, и мы её отпустили. Сказала, что у неё репетиция в труппе.

Маркиз нахмурился.

— Эта труппа… они что, правда послали Ирене уведомление о зачислении?

Такого он совершенно не ожидал.

Да, на недавнем приёме он лично объявил Луизе Мессене, что станет покровителем «Королевской труппы».

Но вовсе не от интереса к искусству он предложил своё покровительство.

Причина, по которой он приобрёл труппу, была одна.

Встретиться с Первым принцем.

Каким, чёрт возьми, ветром Первого принца занесло в руки Луизы Мессены, он не понимал, но…

«Королевская труппа…»

Судя по выражению лица Луизы, давшей труппе столь двусмысленное название, она приблизительно знала, кем на самом деле является Первый принц.

Ничего удивительного: в детстве юная госпожа Мессена часто бывала в императорском дворце, куда её приводил герцог.

И, похоже, она была не прочь поторговаться с Галлогом за право распоряжаться Лео.

«Небось хочет потребовать выкуп…»

Галлог позаботился об актерах, найдя им удобное общежитие. Он также обеспечил их деньгами, чтобы они ни в чем не нуждались. С этими мыслями он отправился домой.

Разумеется, в полной уверенности, что Ирена с треском провалила прослушивание и сидит в особняке.

«Я разрешу тебе сходить на прослушивание».

Это разрешение он дал именно потому, что не верил в успех Ирены.

Луиза Мессена.

Эта алчная женщина интересовалась исключительно актёрами-мужчинами. Она смотрела на людей как на вещи и только и думала, как использовать их себе на пользу.

Именно поэтому она выставила перед маркизом Первого принца в роли «Принца», да ещё с таким торжествующим видом.

«Этот бесчувственный взгляд».

Когда он вспоминал устремлённые на него ярко-алые глаза Луизы, его до сих пор пробирала дрожь.

Он и раньше был наслышан, что она сущее отродье, но то, что в её взгляде вовсе не читалось никаких чувств, - поражало по-настоящему.

«Надо как можно скорее вырвать Его Высочество из лап этой женщины».

И вот, пока он размышлял об этом, эта самая женщина - взяла и приняла его дочь? Более того, вызвала её на репетицию?

Сердце маркиза сжалось от тревоги, и он приказал перепуганному слуге:

— Готовь карету. Едем в «Уайт Фрайерз»

Луиза Мессена.

Что эта женщина задумала на сей раз?

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

За несколько дней до прибытия маркиза в «Уайт Фрайерз» Генри, явившийся в театр ни свет ни заря, обнаружил на сцене стопку из десяти экземпляров пьесы. С замиранием сердца он открыл один.

Он трепетал не как актёр, а как зритель.

В рукописях Луизы всегда таилось нечто такое, что мгновенно и безраздельно завладевало его вниманием. Так было с «Ромео и Джульеттой», так было с «Принцем и нищим».

Но куда больше поражало другое: на сцене пьеса обретала ещё большую глубину, превосходя всё, что он рисовал в воображении при чтении.

«Ромео и Джульетта», захватывающая и просто как любовная история, в постановке Луизы превратилась в бунт молодёжи против старшего поколения. «Принц и нищий» с его занятной завязкой о двух как две капли воды похожих мужчинах, живущих совершенно разной жизнью, стал дерзким экспериментом, показавшим, сколь безграничную свободу может обрести театр.

Пьесы Луизы всегда открывали ему ту грань наслаждения, которую невозможно уловить в одном лишь печатном тексте, и именно рукописи служили фундаментом этого чуда.

Всякий раз, читая их, Генри рисовал в голове сцену, чтобы затем, увидев реальное воплощение, ощутить головокружительное чувство полного разрыва собственных шаблонов. И это чувство было поистине опьяняющим.

Каждый раз, когда он недоумевал, почему один и тот же текст на сцене звучит совершенно по-новому, его режиссёр, Луиза, отвечала ему одно и то же.

«В этом и заключается магия сцены. Одни и те же слова обретают совершенно разное звучание в устах разных актёров. Поэтому, если хочешь стать настоящим мастером, учись читать сценарий, подключая воображение».

Вспоминая эти слова, Генри углубился в рукопись, которую оставила Луиза.

Название гласило: «Карлос».

Это была яркая и обжигающе страстная история любви, разворачивающаяся в разгар лета в краю праздника Солнца.

Если любовь в «Ромео и Джульетте» была романтичной и щемяще-печальной, то чувства в «Карлосе» оказались неистовыми, безудержными и разрушительными. Подобно мотылькам, летящим на пламя, даже ценой собственной гибели, все женщины вокруг Карлоса безоглядно бросались в его объятия.

По необъяснимой причине.

В пьесе её объясняли предельно кратко, в одной лишь графе с описанием персонажа:

Карлос. Завораживающий цыган.

— Наверное, это значит, что он красавчик? - пробормотал Генри.

Было немного досадно, но Мольер и правда обладал весьма привлекательной внешностью. Просто из-за вечного пьянства от него разило спиртным, а небрежно стянутые или растрёпанные волосы придавали ему неряшливый вид. Тёмные круги под глазами от бесконечного похмелья лишь немного скрадывали его красоту, но лицо Мольера всё равно было из тех, что заставляют обернуться вслед любого - будь то женщина или мужчина. Разве что исходившее от него ощущение… какой-то бандитской развязности вызывало отторжение.

— Это ты обо мне?

Властный, чуть тягучий голос ворвался в его мысли.

Это был Мольер, с хрустом жующий яблоко.

— Как вы вообще здесь оказались в такой час?..

— Это ты что забыл в театре в такую рань, а? Ещё и наставника нет. Что это у тебя в руках, сценарий?

Генри хотел было спросить: «Почему ты говоришь со мной так запросто?», но так и не осмелился. В конце концов, Мольер - дворянин, а сам Генри - простолюдин.

— …Да. Похоже, госпожа переписала всё набело и оставила здесь прошлой ночью.

— И ты примчался спозаранку, чтобы прочитать?

Мольер с небрежным видом покосился на стопку рукописей.

— Не совсем… Я пришёл, чтобы позаниматься самому, - запинаясь, ответил Генри.

Он и раньше приходил на репетиции самым первым, но сегодня явился особенно рано. Причина была во вчерашнем. В игре Мольера. Всего две-три музыкальные фразы, а как он завладел вниманием, заставив поверить в вереницу образов, предложенных Луизой! «Я тоже хочу так уметь». Именно это желание подняло Генри с постели. Но признаваться в этом вслух не хотелось, почему-то было обидно.

Генри мечтал о главной роли. В прошлый раз Луиза дала ему главного героя, и он надеялся, что так будет и теперь. Да, он не так ярок, как Мольер или Лео, но и его лицо привлекало взгляды. Чаще его называли не «красивым», а «миловидным», но «уродом» уж точно не звал никто и никогда. К тому же, после роли Нищего в «Принце и нищем» большинство знати осыпало его игру похвалами. Многие говорили, что в моменты его мгновенного погружения в роль, когда он плакал или кричал в ярости, их самих захватывали эмоции. И это было ещё не всё.

Генри и сам чувствовал, что на сцене эмоции приходят к нему с невероятной лёгкостью. Порой, слишком глубоко погрузившись в образ, он и правда обливался слезами или багровел от гнева.

«Моя игра стала лучше».

Генри, который всегда получал нагоняи за работу на кухне у Руди, наконец-то научился чему-то, что у него стало получаться хорошо. Это стало для него настоящим счастьем.

Но в тот миг, когда он увидел игру Мольера, он остолбенел. «Он же просто безраздельно крадёт у зрителя взгляд». В ней не было тех сильных чувств, что привык изображать Генри. Мольер умел мягко и искусно соблазнять. Не было ни слёз, ни багрового от ярости лица. Один крохотный жест, один лёгкий выдох - и он в мгновение ока приковывал к себе все взоры. Увидев такую игру, Генри не мог не признать очевидного. Главную роль должен играть этот пропойца. «Но как, чёрт возьми, режиссёр смогла это разглядеть?»

— А ты чего так жадно читаешь сцены Карлоса? Это же моя роль, разве нет?

Тут Мольер подошёл, выхватил у Генри сценарий и с недоумением склонил голову.

Такая непоколебимая уверенность, с которой он называл главную роль «своей», почему-то ужасно задела Генри.

— Да просто не могу взять в толк, почему все персонажи здесь сходят с ума по Карлосу. Он же безответственный, вечно пьёт, только и делает, что пляшет, настоящий уличный бандит, - с нажимом бросил он слово «бандит».

— Был бы красавчиком - другое дело…

— Ты про Карлоса? Да он, наверное, выглядит заурядно.

— …Что?

Что за чушь? Им очарована куча народу!

— Если бы он был красавцем, об этом бы прямо написали. Но нигде в первой половине текста нет ни слова о красоте. Даже в описании персонажа сказано лишь «завораживающий».

— Тогда…

— Ты вчера видел мою игру?

Генри кивнул.

— Ты посчитал меня красивым в тот момент?

— …Разве можно самому у себя такое спра…

— Просто ответь.

Мольер произнёс это с явной скукой, и Генри нехотя выдавил:

— …Не помню. Честно говоря, насчёт внешности.

— …?

— …Потому что игра была слишком хороша.

Лицо Генри надулось.

— Я просто… подумал, что это было потрясающе.

— Пф-ф…

— Н-не смейтесь!

— Ой, прости-прости. Просто рожа у тебя кислая, а говоришь так искренне - это забавно.

— А?

Мольер небрежно швырнул огрызок яблока под сцену и обратился к Генри:

— В этом и есть магия Карлоса. Погружение. Искренность, с которой он танцует и поёт. В этом и кроется его шарм. Шарм истинного артиста.

— Артиста?

— Да. Скорее всего, он самого заурядного роста и с заурядным лицом. И даже не слишком следит за собой. Просто он знает, как сводить женщин с ума. Из тех мужчин, что, завидев красавицу, хотят ею упиться. Но не оседает ни с одной. И правду эту выкладывает как на духу, не приукрашивая. Он с лёгкостью идёт на мелкие преступления, но, как ни странно, никогда не переступает серьёзной черты. Потому что ненавидит насилие и любит искусство. Шаг у него широкий, но неровный, осанка же…

— Э-э… Погодите-погодите.

— Чего?

Генри изумлённо смотрел сверху вниз на Мольера, усевшегося на край сцены и болтающего ногами.

— В сценарии ничего такого нет!

— Разумеется, нет.

— А?

— Такие детали определяет не тот, кто пишет пьесу. Их определяют актёры. Будут ли у персонажа усы, или нет, ссутулится ли он, какой у него говор, широк ли шаг… можно решать бесконечно много. Мы должны знать о персонаже всё, от его рождения до самой смерти, и так играть.

— И всё это… должны делать мы? Почему?

На вопрос Генри Мольер нахмурил брови.

— Потому что актёр обязан создать персонажа. Ты что же, думал, наставница выбрала меня только из-за того, что я чем-то смахиваю на Карлоса?

— Да.

— А ты… умеешь резать правду-матку в лицо, да?

Мольер, раскусив характер Генри, усмехнулся.

— Ей понравилось то, как я создаю персонажа.

Произнося это, Мольер смотрел на сцену. Вспоминал, как, пьяный в стельку, играл на этих подмостках.

В тот день он пропустил через себя губительную страсть к искусству, осмыслив её по-своему, и явил её здесь. Использовал не только тело, но и душу. Всё, что он сам пережил, занимаясь театром, он спроецировал на роль Писателя.

Это и была та игра, которую желала видеть Луиза. «Показать меня - далёкого от совершенства».

— Потому что она способна это разглядеть.

С загадочной улыбкой Мольер спрыгнул со сцены. Он вернул Генри его сценарий, а сам взял один из стопки.

И тут Генри пробормотал себе под нос:

— А мне она сказала, что выбрала меня, потому что я лицом похож на Бенволио…

— Может, и так.

— …Поэтому она даже имя моё не запомнила.

Генри тоскливо вспомнил режиссёра, которая до сих пор обращалась к нему не иначе как «Бенволио».

Мольера помнили как «актёра» из-за его умения играть по-своему, а Генри, возможно, оставался в памяти лишь своей внешностью.

— Имя? Разве тебя зовут не Генри?

— Зовут. А что? - хмуро отозвался Генри.

В ответ Мольер указал на сценарий в своей руке.

На первой странице той рукописи, которая, похоже, была оригиналом, в списке персонажей значилось:

[Микаэль. Жених Ильды. Простодушный деревенский юноша.

└Похоже, отлично подойдёт Генри….]

— …?!

Глаза Генри, взглянувшего на протянутый Мольером сценарий, округлились.

— Моё имя…

Увидев растроганное лицо Генри, Мольер недоумённо склонил голову:

— Стоит ли это таких восторгов?

— Конечно! Я и не смел надеяться, что она запомнит моё имя!

Генри сиял от гордости, прижимая сценарий к груди.

Мольер же, похоже, потеряв интерес, зевнул и двинулся в глубь сцены, чтобы начать читать. Во всяком случае, попытался, пока перед ним не возник Генри с горящими глазами.

— Чего тебе?

— Как это делается?

— Что именно?

— Создание персонажа. Я боюсь напортачить, если возьмусь придумывать что-то сам. Я только-только добился того, что она запомнила моё имя, и не хочу её разочаровывать…

Генри всё прижимал к груди драгоценный сценарий Луизы. Глядя на него, Мольер внутренне восхитился. На то было две причины.

Во-первых, хоть он и прочитал только начало сценария, он поймал себя на мысли: «А ведь этот малый и правда идеально вписывается в роль простодушного деревенского парня Микаэля».

«А у Луизы и впрямь намётанный глаз».

А во-вторых…

«Завтра приди в театр пораньше с утра».

«У меня ещё похмелье не прошло…»

«И всё равно приди пораньше».

«Зачем?»

«Там будет один актёр, который приходит спозаранку. Передай ему пару секретов мастерства, которые знаешь».

«Вы думаете, эти люди станут меня слушать? Не замечали, с каким презрением они глядят на пришлого выскочку, что вдруг получил главную роль?»

«Если это Генри, как я его знаю, это лишь вопрос времени. Он смягчится после первых же фраз. Потому что он стремится быть не главным героем, а „Актёром“ с большой буквы».

Слова Луизы оказались точны до последнего слова.

Глядя на Генри, чьи глаза сверкали энтузиазмом, Мольер ощутил необычайное чувство. Быть может, однажды ему придётся соперничать с этим мальчишкой за главную роль.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Репетиции шли своим чередом, планомерно и неуклонно.

Обычно мой график постановки выглядит так.

Читка сценария завершается за один день. На мой взгляд, читка после распределения ролей нужна лишь для того, чтобы актёры оценили друг друга, а я примерно уловила их манеру игры. В спектаклях с долгим репетиционным периодом всё это можно оттачивать постепенно.

После этого заучивание текста и подготовка роли - личная задача актёров. Концепция сцены, дизайн, мизансцены и технические решения - всё это целиком ложится на плечи режиссёра, то есть на меня.

Обычно ещё до приезда на читку, за день до неё, у меня уже готовы все планы по сценографии, актёрской игре и перемещениям на сцене. Я помню каждую строчку пьесы, вплоть до мельчайших деталей реквизита. В тот миг, когда я читаю сценарий, целая пьеса, словно голограмма, полностью воплощается в моей голове в формате 3D. Нет, даже 4D.

Именно поэтому я могу намечать мизансцены сразу после читки. Обычно у режиссёров, чьё сценическое видение не кристаллизовалось до начала репетиций, мизансцены постоянно меняются по ходу, но я не из таких.

«Я всегда держу в голове уже готовый, совершенный спектакль».

Я уверена, что смогу вписать в свои расчёты и неидеальную игру, и несовершенный реквизит, и далёкую от совершенства сцену.

Так, после читки, дня три-четыре я выстраиваю с актёрами мизансцены, а затем, чтобы они запомнили эти схемы и почувствовали сцену, ещё несколько дней мы гоняем прогоны.

Прогон. Это значит играть без остановок, так, словно ты уже на сцене. Если забываешь текст - подаёшь знак подсказать реплику или пользуешься сценарием, но продолжаешь игру; если нет реквизита - воображаешь его и действуешь соответственно.

Этот процесс позволял актёрам прочувствовать всю историю целиком, а нашей команде - вычислить общий хронометраж и определить эмоциональный окрас спектакля для будущего маркетинга.

Но с прогонами этого спектакля возникла проблема.

«Ведь эта постановка - мюзикл».

Поскольку музыка и танцы ещё не были доведены даже до сколько-нибудь пристойного уровня, многие никак не могли поймать суть на прогонах.

«Труппа только-только сформирована, добрая половина вообще никогда не выходила на сцену…»

Похожая ситуация была и с «Ромео и Джульеттой», но тогда я решила проблему, включив в состав нескольких опытных актёров. В этот раз я тоже прибегла к этому средству и взяла нескольких ветеранов, но возникла другая трудность.

В мюзикле многие стараются ограничиться только танцами или песнями, чтобы не играть.

— Чувство. Я прошу вас вложить чувство. Неужели вы не ощущаете, как его не хватает?

Я остановила одну актрису, которая абсолютно бесстрастно пела песню, по замыслу полную соблазна.

В принципе, прогон нельзя прерывать ни в коем случае, но в этой ситуации сдержаться было невозможно.

«Нужно как-то решить эту проблему…»

Разумеется, ключ к решению лежал в игре исполнителя главной роли. Все сцены, где игра особенно провисала, были теми, где не появлялся Мольер.

Стоило Мольеру войти в роль Карлоса, как сцена мгновенно оказывалась под его полным контролем.

«Любовь - вольная птица».

Самая знаменитая ария из оперы «Кармен» - Хабанера. Эту арию, начинающуюся со знаменитых слов о том, что любовь - вольная птица, я поручила переложить в мужскую версию одному из членов труппы, кто владел музыкой, и Мольер разучивал её.

Даже не выучив до конца, он передавал её настроение куда лучше актрисы, что когда-то была примадонной. Хрипловатый голос, развязная поза, и даже мальчишеская атмосфера, когда он заливисто смеялся.

«Вот сумасшедший».

Я невольно восхитилась про себя. Он идеально разделил песню и подтекст, как я и учила, и, честно говоря, точность нот и ритма перестали иметь всякое значение.

«К тому же, то, что он должен показать на самом деле, лежит совсем в иной плоскости».

Бонусом ко всему, актёры, полностью подавленные его харизмой, начинали играть значительно лучше.

В актёрской игре существует понятие «действие - реакция». В каждой сцене есть актёр, задающий импульс, и тот, кому достаточно лишь реагировать на него. Например, когда главный герой разражается слезами, а второстепенный персонаж взирает на него и проникается сочувствием, в этот момент именно герой должен правильно «бросить» эмоциональный мяч, то есть действие скорби. Если этот эмоциональный пас хорошо проходит, то второстепенному актёру становится легко и естественно принять это чувство и отыграть.

А в сценах с Карлосом по большей части именно он задавал эмоцию. В итоге игра остальных актёров поднималась на новый уровень как бы сама собой.

В особенности - сцены Ильды. Той самой, что в оригинале была Кармен, а здесь - прототипом дона Хозе, чья любовь к Карлосу перерастает в одержимость и толкает его на убийство.

В этой версии - Ильда. Скромная и благовоспитанная женщина, жившая строго по правилам. Над её кастингом я ломала голову больше всего. Если честно, поначалу я хотела отдать эту роль Ирене. У Ирены красота, пленяющая с первого взгляда, а её невинное лицо, как мне казалось, идеально подходило к образу дона Хозе - военного, привыкшего жить по уставу. Да и странный, почти безумный блеск в глазах Ирены во время танцев отлично вязался с доном Хозе, который в итоге совершает убийство.

Но увы.

«Слишком уж кричащий кастинг, будто на лбу написано: „Я пойду на убийство“».

Ирена с её ясными глазами безумца совершенно не удивила бы, даже если бы впоследствии стала убийцей. Особенно на сцене: стоило ей начать двигаться, как в глазах загорался этот странный, нездоровый огонь.

«Ирена в оригинале вроде бы была чистой и нежной героиней…»

Вот почему на актёров нужно смотреть вживую, а не судить по портретам. В итоге роль Ильды досталась не Ирене, а её служанке - Элизе.

Скромное лицо. Послушная и благовоспитанная девушка, которая нисколько не стесняется своего почти незаметного присутствия. Я непременно хотела показать тот магнетизм, что возникает в момент, когда эта девушка начинает всё глубже погружаться в пучину страсти к Карлосу.

И надо сказать, когда Элиза играла с Мольером, она действительно прекрасно передавала это ощущение. Потому что под его ошеломляющим шквалом обольщения она и сама, сама того не замечая, теряла голову.

Однако проблема давала о себе знать, когда Ильда была со своим женихом - Микаэлем. Поскольку оба обладали весьма туманными актёрскими способностями, среди них некому было задать то самое «действие». Из-за этого едва начиналась их совместная сцена, как поток всего спектакля будто резко пробуксовывал.

«Проблема…»

В тот самый миг, когда я так думала, у меня за спиной раздался насмешливый голос:

— Тебе не нравится их игра.

Чьё-то дыхание внезапно коснулось меня сзади. Я рефлекторно попыталась отстраниться, но Лео поймал меня за мизинец и потянул к себе. Я едва удержалась от падения и с негодованием вырвала руку.

Тогда Лео, широко улыбнувшись, произнёс:

— Мне эта пьеса тоже не по душе. С главной героиней даже не поцеловаться.

— Да ты псих… — я невольно выругалась и нахмурилась.

Опять я обозвала будущего императора психом. Всё это время я усердно избегала Лео под предлогом репетиций. Мне хотелось избегать встреч с ним наедине по крайней мере до появления маркиза Бёрбеджа. Ведь нужен был хоть кто-то, кто помешает Лео убить меня, когда он узнает, что я всё это время обращалась с ним как с рабом, хоть и зная его истинную сущность. А когда явится Галлог, можно будет так или иначе сплавить ему Лео.

Но как бы я ни избегала его, на репетициях от Лео было не скрыться. Роль колдуна-цыгана, которую он на этот раз получил, появлялась нечасто, так что он исподтишка всё время тёрся рядом, давя на меня вот такими выходками.

— В прошлый раз просила сохранить тебе жизнь, а теперь зовёшь психом. Не знаю, под чью дудку мне плясать, госпожа.

Пляши под дудку «сохранить жизнь», придурок.

Я мысленно ответила ему, лихорадочно соображая. Надо бы как-то ублажить этого гада, но я понятия не имела, что сказать. В конце концов, за всю мою жизнь у меня не было опыта подлизываться к кому бы то ни было.

И тут со стороны входа в театр донёсся грохот, похожий на взрыв.

БА-БАХ!

Бомба? В этой эпохе есть бомбы?

Инстинктивно обернувшись, я, едва пыль у двери улеглась, увидела стоящего там мужчину.

— …Мне доложили, что моя дочь здесь.

— …Отец?!

Раздался ошеломлённый возглас Ирены.

Галлог, увидев Ирену, вложил меч, что держал наготове, обратно в ножны. Затем молниеносно взлетел на сцену и осмотрел Ирену с головы до ног.

— У вас репетиция? Прошу простить. Однако дверь не открывалась, и я не мог исключать вероятность, что мою дочь могли похитить.

Он говорил это с выражением лица, на котором не было и тени сожаления, и при этом ни на миг не сводил глаз с Ирены.

— Ах, отец…

Обычно, если дверь не открывается, можно постучать или покричать, но его мыслительный процесс, похоже, сразу переключился на «выломать».

«Этот тоже ненормальный».

Да и возможно ли вообще выбить дверь одним мечом? То ли это говорит о том, что он - учитель императора, то ли этот император вырос таким придурком именно потому, что у него был такой учитель…

— Даже теперь Бербедж кажется тебе заслуживающим доверия? — скривив губы в усмешке, Лео покачал головой.

— У нашего учителя тоже появилось кое-что драгоценное.

Лео, ухмыляясь, посмотрел на меня.

— Знаешь, госпожа, когда у человека появляется нечто драгоценное, он вот так слегка теряет рассудок.

— Спасибо за совет.

Я с кислой миной поднялась с места. И прежде чем направиться к Галлогу, бросила на Лео взгляд:

— Но я, пожалуй, ещё безумнее, так что всё в порядке.

С этими словами я ослепительно улыбнулась и позвала:

— Маркиз! Не желаете ли немного побеседовать со мной, в уплату за столь эффектно выбитую вами дверь нашего театра?

Галлог с весьма кислым выражением лица проследовал за мной в ложу на втором этаже. Внизу полным ходом шёл прогон, а Альфредо вместо меня присматривал, не отлынивает ли кто из актёров.

Обычно это работа второго режиссёра, но в ситуации, когда едва хватает сил растить актёров, не могло быть и речи о том, чтобы нанимать новый персонал.

Итак. Я уселась напротив Галлога в мягкое кресло ложи. При нашей последней встрече этот человек показался мне весьма благородным джентльменом, но теперь я видела - он воин до мозга костей.

«Тело крепкое, упругое. Идеально подошёл бы на роль благородного зрелого мужчины… А ещё, как ни странно, и комедия ему бы пошла».

Я скользила взглядом по телу Галлога Бербеджа, который, скинув пиджак и оставшись в одной рубашке, примчался сюда в одиночку верхом. И вдруг наши глаза встретились. Галлог, похоже, испытывая глубочайшее отвращение, бросил мне:

— Это у вас привычка, так разглядывать людей?

— Скорее, хобби.

Заметив, как исказилось его лицо, я усмехнулась.

— Благодаря этому хобби мне в руки попала и одна довольно дорогая вещица, не так ли?

С улыбкой я указала вниз, на Лео Фиера.

— …Да как вы… смеете…

Сквозь стиснутые зубы Галлога послышался скрежет.

«Коронки нынче стоят кучу денег, так что вы уж поберегите зубы, дядюшка».

С этой мыслью я откинулась на спинку кресла.

— Пятьдесят миллионов дерков.

Я растопырила пять пальцев и показала их Галлогу.

— Именно столько я за него заплатила при покупке. Так что торг начнём с пятидесяти миллионов.

— Что… вы хотите этим сказать?

Я усмехнулась:

— Вы же сюда выкупать этого мальчишку явились? Ну так давайте поторгуемся.

Захватить Первого принца в заложники и торговаться. Нормальный человек назвал бы это немыслимым, диким безумством, но, исходи оно от Луизы Мессены, все лишь пожмут плечами: «А, ну да, это вполне в её духе». Вот в этом и заключалась та сумасшедшая игра, что я затеяла.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Причина, по которой я решила продать Лео Фиера, была вот в чём.

Во-первых, завоевать его расположение теперь попросту невозможно. Он уже понял, что я, зная его истинную сущность, коварно это скрывала и продолжала держать при себе как раба. С этого момента ни одному моему поступку он больше не поверит, это ясно как день. В такой ситуации продолжать твердить, что я на самом деле держала Первого принца при себе из преданности, было бы бессмысленно.

И, самое главное, если он и правда поверит, что я столь лояльна, что тогда? Мой план состоял в том, чтобы понемногу наращивать симпатию Лео, а тем временем крепко поставить на ноги театр и расплатиться с долгами графа. Ровно настолько, чтобы избежать так называемого «смертельного флага».

Но что будет, если я перейду эту грань и Лео втянет меня в свой план мести за прежнего императора? Пусть я и знаю будущее, но этот мир уже искажён моим вселением - существованием Син Гырим, которой не было в оригинале.Возможно, Лео использует меня, а потом бросит.

Мне нужно было отдать Лео ключевые доказательства, получить от него обещание сохранить мне жизнь и выйти из игры.

В итоге я передам его верному вассалу, который о нём позаботится. За это он не тронет меня. А после я смогу спокойно сохранять свой статус где-то на задворках, в роли провинциальной деятельницы искусств, которой нет дела до политических дрязг.

— Вы предложите цену, я получу её как бюджет труппы и с толком потрачу на её нужды. Так что проблем с деньгами, за которые мы сейчас торгуемся, не возникнет вовсе.

— Постойте. Бюджет труппы? - лицо Галлога исказилось. Он спросил с ошарашенным видом:

— То есть вы собираетесь и дальше содержать труппу? Даже после того, как я выплачу за него выкуп?

— А разве… нет?

— Вы действительно хотите, чтобы моя дочь выступала на этой сцене?

Только теперь до меня начало доходить, что творилось в голове у Галлога, пока он шёл сюда. Похоже, он решил, что я зачислила Ирену Бёрбедж в труппу лишь ради показухи. Думал, я взяла её, чтобы надавить на него самого, но увы.

— К моему сожалению, ваша дочь - очень притягательная актриса. А я не беру в свою труппу кого попало.

В ответ Галлог проговорил с таким видом, будто это выше его понимания:

— Актриса? Да она же замкнутый ребёнок. Терпеть не может столпотворения. Она из тех, кто предпочитает тихо сидеть и читать книгу. И кроме того…

«Замкнутая… любит тихо сидеть…» Я отчасти понимала его. Ирена действительно любила сидеть с ясными глазами, наслаждаясь спокойствием. Но стоило музыке зазвучать, как её настроение менялось.

— Появление благородной девицы на подмостках общедоступного театра никоим образом не пойдёт на пользу её будущему.

Галлог смотрел на меня с плохо скрываемым неудовольствием. Он явно метил в меня, сыгравшую в «Ромео и Джульетте». Благодаря тому спектаклю я сумела до какой-то степени погасить яростное пламя общественного негодования в свой адрес, но в глазах аристократии, помешанной на изысканности, стала кем-то вроде публичной девки, запятнавшей дворянскую честь. Среди знати такие постановки, как «Ромео и Джульетта» в общедоступном театре, считались культурой низшего сорта. Именно поэтому Жанна, посмотрев «Принца и нищего», и предложила мне открыть «частный театр». Мол, чтобы зарабатывать на театре, не теряя дворянской чести, нужно ставить спектакли «повышенного класса» и продавать билеты исключительно знати.

«И в Корее, и здесь искусство подразделяют на категории одинаковым образом.».

В Корее тоже вечно пытаются поделить так называемое «чистое искусство» и «коммерческое», считая тех, кто занят в коммерческом, людьми второго сорта. В основе этих попыток лежит элитарное сознание: стремление использовать собственный «утончённый вкус» как социальный водораздел. Мол, «мы», с детства созерцавшие благородное искусство частных театров, и «вы», глядевшие дешёвые низкопробные пьесы в общедоступных театрах. Они считают, что развивать тонкое чувство прекрасного нужно с детства. Чем сложнее и труднее для восприятия произведение искусства, тем выше его ценят как подлинное творение. Элитарная культура, доступная лишь избранным, становится бастионом, защищающим их привилегии.

Что ж, в этом есть и доля правды. С детства путешествуя за границей и знакомясь с оперой, балетом, живописью, скульптурой, я и сама поняла: искусство постигается лишь в определённом контексте. Для понимания классических произведений совершенно необходимо учиться. Если человеку, который отродясь не сталкивался со средневековой Европой, показать картину эпохи Возрождения, он ни за что не поймёт, почему она стала знаменитой. Эстетическое чувство - это ещё и разделяемая эпохой эмоция.

Если произведение, будь то классическое или авангардное, достигает высокого уровня художественного мастерства, оно неизбежно завоевывает популярность у широкой аудитории.

Взять хотя бы «В ожидании Годо» - авангардную пьесу, которая прямо-таки образец элитарного искусства. Её персонажи ждут кого-то по имени Годо, о ком неизвестно ровным счётом ничего. Диалоги в этом абсурдистском духе совершенно не вяжутся друг с другом, реквизита почти нет. Поставь «В ожидании Годо» сегодня строго по тексту Сэмюэля Беккета - зрители, возможно, заснут через пять минут. И, выходя из театра, скажут: «Да… театр - это сложно». Однако в своё время эту пьесу сыграли перед заключёнными одной калифорнийской тюрьмы - людьми, лишёнными всякого культурного образования, и почти все зрители смотрели её со слезами на глазах. Двое, ждущие Годо, который так и не приходит; разговоры, постоянно бьющие мимо; одинокое засохшее дерево… Во всём этом, без сомнения, заключалась сильнейшая эмоция, способная пронять людей, переживших две мировые войны. Авангард той эпохи и был подлинной народностью.

Теперь посмотрим с другой стороны - на «Ромео и Джульетту». Большинство шекспировских пьес - это тексты, написанные профессиональным театралом Уильямом Шекспиром ради заработка. Но именно это желание - заставить зрителя смеяться и плакать, породило бессмертные сонеты, которые теперь потомки тщатся толковать как «высокое искусство», нарекая их нетленной классикой, чуждой продажности современного театра.

Удивительно, как массовость и художественность переплетаются. Массовое искусство становится художественным, когда приобретает изысканную форму. Чистое же искусство обретает массовую популярность, когда находит отклик в сердцах современников. В этот момент рушится преграда между видами искусства, которую так любят возводить.

Я была из тех, кто мог это сделать. В прошлой жизни Син Сонхён постоянно вмешивался, стоило мне лишь чуть развернуться, и всё портил. Но теперь этой помехи не было. Здесь моё искусство стало свободным.

— Как бы то ни было, прошу вас оставить Ирену в покое. Если вы это сделаете, я готов заплатить не пятьдесят, а восемьдесят миллионов дерков, - произнёс Галлог, устремив на меня ледяной взгляд.

Я на мгновение задумалась. Принять ли предложение Галлога прямо сейчас? Чтобы сбыть этого психованного по самой высокой цене. Что ж… вариант был бы недурён, но…

«Это же просто унизительно». Унизительно, когда моё искусство так вот принижают и ставят на этом точку.

Я обратилась к Галлогу, который уже готов был подняться из-за переговорного стола:

— Задержитесь ещё ненадолго.

— Простите?

— Уйти вы всегда успеете. Я предлагаю вам проверить, что собой представляет труппа, в которую вы вложили средства.

Галлог вздрогнул от моих слов. Я же спокойно глядела на него и добавила:

— Потому что порой на сцене можно найти кое-что более ценное, чем жизнь благородной девицы.

Не дожидаясь его ответа, я спустилась из ложи. На сцене по-прежнему шёл прогон. Сейчас звучала ария Микаэля - «Я не боюсь».

В этой арии отразилась душа Микаэля, пришедшего уговорить Ильду, которая влюбилась в Карлоса так сильно, что забыла навещать больную мать. Оригинальная ария была трогательной и светлой, и аранжировка сохранила эту атмосферу. Кроме того, её переложили в тональность, удобную для Бенволио, то есть для Генри.

«Поёт-то он хорошо». На самом деле я включила Генри в основной состав не только ради актёрской игры. Его голос - светлый, почти теноровый, да и способность чисто брать даже довольно трудные ноты… Генри был вполне приличным оперным певцом. А сейчас он ещё и вкладывал в пение всю скорбь от предательства любимой невесты.

Проблема была в другом.

— Генри. Пока что в твоём пении я чувствую только печаль.

Сейчас Генри был попросту пьян собственной грустью и не становился «Микаэлем». Я смотрела на него снизу вверх и говорила. То, что получалось, это было состязание вокалистов, а не тот мьюзикл, которого я добивалась. К тому же именно здесь Микаэль должен был отчаянно убеждать Ильду. Но Ильда, позабыв о Микаэле, тянулась душой к Карлосу, и именно здесь должно было ярко проступить то безумие, что пробудил в ней Карлос.

Если эта сцена удастся, игра остальных актёров плавно, гармонично подведёт к тому самому финальному эпизоду, который я заготовила как кульминацию.

Поэтому я думала, что Генри однажды нужно встряхнуть.Только он, самый опытный и жадный до мастерства актёр в труппе, мог справиться с этой задачей.

С горящими глазами я сказала ему:

— У тебя ведь есть то, что ты готовил. Покажи мне это. Не бойся, что я буду ругать.

Генри на сцене посмотрел на меня. Тот самый парень, что каждое утро приходит на индивидуальные репетиции. Даже сейчас он держал в руках сценарий, истрёпанный и весь в заметках. Это были следы его бесконечных записей и размышлений. Пока другие отдыхали после своих эпизодов, он внимательно следил за прогоном до самого конца. Его мысли были заняты чем-то важным. У него точно должны быть заготовки.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Галлог не мог скрыть потрясения от слов Луизы Мессены. Дерзкая самоуверенность, с которой она заявила, что продаст человека за пятьдесят миллионов дерков, сама по себе была возмутительна. Но самым пугающим было то, что она ясно понимала, что именно продаёт, и всё равно произносила эти слова.

Она намеревалась продать прямого наследника этой империи. Первого принца. Того самого мальчика, которого он девять лет назад своими руками отослал прочь из императорского дворца.

«Учитель. Смогу ли я вернуться?»

Золотистые глаза были до краёв полны отчаяния. Словно он уже знал свою судьбу. Что же он ответил ему тогда? Отвёл ли взгляд?

«Покуда вы живы, Ваше Высочество, вернуться можно всегда».

Он сам не верил собственным словам. Не мог. На душе было так горько и безнадежно.

Все резервные планы, созданные для защиты Первого принца, по неизвестным причинам провалились один за другим. Нити, связывавшие с ним, безжалостно оборвались. В таком состоянии прошло девять лет. Сам факт выживания десятилетнего мальчика вызывал сомнения. Но если он выжил, то почему не дал о себе знать?

Единственным слабым утешением было то, что тело Первого принца так и не доставили в императорский дворец. Это означало, что Каллинан, чудовищный император, не сумел обнаружить Лео ни живым, ни мёртвым. Пребывая в неведении о его судьбе, Каллинан изо дня в день трясся от страха. Убеждённый, что кто-то из аристократов непременно прячет Лео, он подозревал всех дворян, когда-то стоявших на стороне Первого принца, и всеми силами либо перетягивал их на свою сторону, либо, если не удавалось, безжалостно уничтожал. Как и в случае с герцогством Мессена, никто не сомневался, что нынешний император виновен в его упадке. Хотя открыто говорить об этом было опасно, слухи быстро распространились. Все стали утверждать, что герцогство погибло из-за расточительности молодой герцогини.

Потому-то Галлог и питал слабую надежду в отношении Луизы. «Возможно, памятуя о последней воле деда, она не предала Первого принца». В конце концов, очень давно Луиза и Лео были почти помолвлены, что укрепляло эту мысль.

Но его хрупкие чаяния вдребезги разбились о её слова про пятьдесят миллионов дерков.

«Она всего лишь использовала его, чтобы расплатиться с долгами».

Этого следовало ожидать. Женщина, помешанная на роскоши, мечтает поскорее погасить долг, чтобы накупить новых вещей. Или, может, она задумала скупить побольше мужчин-актёров и укомплектовать театр сплошь красавцами.

Так и вышло. Луиза заговорила так, словно собиралась и дальше управлять театром. И в этих её планах Галлог желал как можно скорее вызволить собственную дочь. Особенно если Ирену затащили в эту игру лишь как разменную монету в торге.

«Уж свою дочь я хочу избавить от такой жизни».

Печальные, коровьи глаза Ирены не давали Галлогу покоя. Он был полон решимости дать дочери лучшую жизнь, достойную благородной девушки. Для него и его жены Ирена была бесценным даром. Поэтому она ни в коем случае не должна была видеть это низкое зрелище.

Конечно, спектакли Луизы и впрямь оказались куда занимательнее, чем он предполагал. Он отчётливо ощутил это, когда смотрел «Принца и нищего». Сценарии Луизы были интересны. Но не более. Такой дерзкий сценический эксперимент, как в «Принце и нищем», никак не мог быть её заслугой. Наверняка всё сделали актёры. В особенности тот самый, с примечательной игрой в роли нищего. Мужчина с розовыми волосами. Галлог по крайней мере запомнил это совершенно точно. Даже в тот день, когда всё его внимание было поглощено Лео, игравшим принца, игра того актёра врезалась в память. Галлог смутно полагал, что на самом-то деле Луиза лишь исполняет роль управляющей при театре графа, а всю работу делают другие. Способность писать у неё, может, и есть, но на одном сценарии спектакль не построишь. Да и сам текст, возможно, вышел вовсе не из-под её пера.

Галлог с большим сомнением относился к тому, что женщина, обращающаяся с людьми как с вещами и торгующаяся из-за цены, способна создать нечто достойное называться искусством. Его слуга, посмотревший «Ромео и Джульетту», был в полном восторге, говоря, что это было невероятно захватывающе. Но чего ещё ожидать от человека, впервые попавшего в театр? От того, кто за всю свою жизнь ни разу не слышал хорошую музыку, не видел хорошую пьесу, картину или скульптуру. Вместо того чтобы присоединиться к восторгу слуги, Галлог ощутил жалость. Он даже подумал, что иногда стоит проявлять заботу и давать слуге возможность сходить на спектакль вместе с дочерью.

Так или иначе, Галлог изо всех сил подавлял желание немедленно забрать дочь и отправиться домой, когда Луиза сделала ему неожиданное предложение:

— Уйти вы всегда успеете. Проверьте, как выглядит труппа, в которую вы вложили средства.

Труппа? Галлог посмотрел вниз, на розоволосого мужчину. Тот пел, и в его глазах, полных печали, стояли слёзы. Как и в прошлый раз, играет весьма недурно. «Ясно же, что „Принца и нищего“ вытянул именно этот актёр», - подумал Галлог и заключил, что на деле труппой, должно быть, заправляют сами актёры. Решив во что бы то ни стало дождаться конца репетиции и увести Ирену, он всё же сел обратно.

И тут Луиза, спустившаяся в зал, внезапно прервала ход, казалось бы, гладкой репетиции.

— Генри. Пока что в твоём пении я чувствую только печаль.

Её звонкий голос долетел и до него. Чувствуется только печаль? А что в этом плохого? Разве работа актёра не в том, чтобы хорошо передавать эмоции - радость, гнев, печаль и веселье? Галлог слегка опешил. На его взгляд, игра была превосходной, и происходящее выглядело так, будто несведущая Луиза попросту придирается.

— У тебя ведь есть то, что ты готовил. Покажи мне. Не бойся, что я буду ругать.

Конечно, певец и до этого плакал, но теперь это были не трогательные слёзы. В его взгляде читалась обида и горечь предательства.

«…Он играет без единой реплики», - Галлог невольно нахмурился.

Одно только дыхание рождало игру.

— Ильда.

Тихий, почти неслышный призыв. Не получив ответа, Микаэль продолжает путь и выходит на передний план. Начинается ария.

— Я не боюсь.

«Не боюсь», - произносит Микаэль, но его рука едва заметно дрожит.

Сбросив плащ, он преображается. Лицо искажается, и от него веет острым, леденящим страхом. Но вслух он говорит: «Не боюсь».

— Коварные уловки того мужчины обесчестили ту, кого я когда-то любил.

При слове «того мужчины» розоволосый устремил взгляд прямо в зал, на Луизу, - так, будто указывал на конкретного зрителя. Словно Луиза и была тем самым «мужчиной». Словно видел перед собой его призрак.

«…Собственноручно созданный подтекст. Собственноручно проработанная деталь», - глядя на эту сцену, Луиза улыбнулась про себя. Иначе и быть не могло.

Такие нюансы режиссёр не в силах создать для актёра один за другим.В прошлый раз, когда она ставила спектакль по Мольеру, сценарий ещё не был готов. Ей пришлось самой, через режиссуру, искать оттенки подтекста. Но на самом деле актёр должен создавать подтекст и детали роли самостоятельно. Только когда он делает это сам, используя свой уникальный подход, персонаж становится по-настоящему живым и притягательным.

— Тот мужчина опасен.

Интонация чуть сбилась. Ничего не поделаешь. Когда вкладываешь чувства, совершенно отличные от заученных на репетициях, даже знакомая песня ощущается так, будто разучиваешь её заново. Потому-то и случается, что, как бы много ни репетировали, когда эмоции актёра вдруг меняются, он может забыть реплику или допустить ошибку на сцене. Именно поэтому репетировать нужно как в реальном спектакле, вплоть до полного запоминания эмоций, чтобы на сцене не оступиться.

«Небольшие помарки, что возникают сейчас, можно отшлифовать позже».

Но Генри этого не знал. Почувствовав, что его игра изменилась, а тут ещё и звук повело, он на миг растерялся. Луиза встретилась с ним глазами и, будто принимая его игру, с полной отдачей произнесла следующую реплику:

— Тот мужчина…

— Тот мужчина прекрасен.

В этот миг Генри, глядя на лицо Луизы, полностью погрузился в драму. Ему вспомнились слова Мольера. «Думай, как этот персонаж. Что он на самом деле чувствовал, глядя на Карлоса? Он не просто говорит: „Тот мужчина прекрасен“. Какие мысли у тебя возникают, когда ты видишь Карлоса?»

Что думал Микаэль, глядя на Карлоса, Генри не знал. Но когда он, по крайней мере, смотрел на Мольера, говорившего эти слова, он почему-то вспомнил «тот самый миг». Миг, когда впервые увидел его игру. Тогда он был совершенно пленён им. Потому что в ту же секунду понял и безоговорочно признал: Луиза просто не могла не выбрать этого наглого пропойцу на главную роль.

— Но я не желаю бояться!

Это был миг, когда чувство выплеснулось взрывом. У Галлога, смотревшего на Генри, невольно вырвался вздох изумления. Игра изменилась до неузнаваемости. Его прежнее представление о том, что актёрство - это лишь выражение радости, гнева, печали и веселья, оказалось полностью разбито.

Розоволосый юноша сейчас не был тем миловидным красавчиком, что только что пел печальную песню. Он рассказывал историю. Он доносил до зрителя жизнь кого-то другого - того, кого он играл. Как можно вот так, в одночасье, совершенно переменить игру? Галлог невольно перевёл взгляд с Генри на Луизу.

Он смотрел на её профиль. Она не отрывала глаз от розоволосого актёра, полностью поглощённая его игрой. Внезапно он понял: «Иногда на сцене можно найти нечто более значимое, чем жизнь благородной девицы». Эти слова она произнесла о себе.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Ильда, охваченная любовью к Карлосу, не может устоять перед его чарами, даже после волнующей арии Микаэля. Но, услышав о тяжелой болезни матери и услышав резкие слова Карлоса «уходи скорее», она все же покидает его, следуя за Микаэлем.

«Игра даже у других актёров стала иной», - поразился Галлог. Стоило тронуть игру розоволосого, как вслед за ним, будто только того и ждали, преобразилась и Элиза, и остальные. Словно в прозрачную воду уронили каплю краски, влияние того парня растекалось стремительно и неумолимо. «Хотя вон тому, кажется, и вовсе не нужно ни под кого подстраиваться…» Впрочем, был среди всех знакомый ему мужчина - Мольер, и он оставался исключением. Энергия, что исходила от него, была совершенно иной природы.

Галлог и сам не заметил, как полностью погрузился в спектакль. Он жалел, что начал смотреть с середины, настолько захватила его история. А затем наступила следующая сцена. Сцена праздника Солнца. Едва началось уличное гулянье, актёры оживлённо задвигались. Казалось, они что-то переносят, но что именно - разглядеть было нельзя.

«Что это они делают?» - недоумевал Галлог, когда на сцене появилась девушка. Она вышла под звуки бодрой, громогласной праздничной песни.

«Ирена». Ребёнок, что при нём всегда лишь робко съёживался.

«Скажи, чего хочешь, и я куплю». Она никогда не просила кукол, с которыми играли другие, и, став старше, не просила дорогих украшений. Его это тревожило.

«Я… наверное, обойдусь, отец».

«Значит, всё-таки не обходится».

«Да нет, я не то чтобы…» «Говори».

Когда Галлог настойчиво требовал от неё ответа, Ирена вздыхала и наконец говорила о том, что было у неё на уме. Чаще всего это были книги. О нарядах для выездов или дорогих безделушках она никогда не упоминала.

«Мне больше нравится сидеть дома одной и читать».

Он не то чтобы по-настоящему верил этим словам. Галлог и сам знал. Знал, что Ирену тяготит жизнь маркизовой дочери. Замечал, что, как бы она ни пыталась сблизиться, юные леди не желают перемолвиться с ней и парой фраз. «Если окружить её роскошью, нанять лучших учителей и баловать во всём, со временем всё наладится», - размышлял он. Ведь Ирена не была его родной дочерью.

Когда усталость от ожидания становилась невыносимой, он начинал верить: да, это дитя просто интроверт от природы. Ей действительно ничего не нужно, она избегает встречаться взглядами с людьми из-за своего характера.

Но… «Сейчас этот ребёнок…»

Она была горяча, как солнце, и свободна, как ветер. Галлог сам не заметил, как стиснул перила. Да так, что старая деревянная балюстрада жалобно заскрипела.

Праздник Солнца. Женщина по имени Камилла, ставшая на этом празднестве «Девой света», танцует, чтобы соблазнить Карлоса. Танец Камиллы показался Галлогу до боли знакомым.

Танец той самой служанки. Когда-то она выполняла его приказы и однажды показала ему этот танец. Сказала, что выучила его на родине. Ее ловкое тело, привыкшее к тайным поручениям, оставалось таким же и в танце.

«Это ты убил… Ты…» Во рту появился металлический привкус крови. Теперь его дочери восемнадцать. Мало-помалу в её лице проступали черты той, кого он помнил. Та служанка, что испустила последний вздох у него на руках. Та тихая, чудовищно жалкая смерть: ни единого стона, лишь прозрачные слёзы, подступившие к этим печальным глазам.

— Не забывай! Чёрные очи хранят тебя, а любовь ждёт тебя!

Под оглушительную музыку финальная сцена подошла к концу. Он не мог даже вздохнуть и так и стоял у перил.

Карета Бербеджей появилась, когда представление завершилось. Улыбка Ирены исчезла, и она вновь превратилась в скромную девочку. После чего она села в экипаж Галлога.

— Прошу прощения, но, кажется, сегодня мне придётся уехать пораньше.

— Как пожелаете, - ответила я, встречаясь глазами с маркизом Бербеджем.

Маркиз выглядел немного ошеломлённым. Должно быть, из-за той «Ирены», что он увидел на сцене.

«Сегодняшняя репетиция прошла в отличном настрое». Благодаря тому, что Генри уверенно и мощно повёл эмоциональную линию, вослед за ним зажглись и остальные актёры, включая Мольера, и этот накал, не угасая, докатился до последнего акта, втянув в поток даже Ирену. В отличие от кино или сериала, в театре нет монтажа. Кто-то скажет, что оттого играть труднее, но иные, напротив, считают, что так - легче. Потому что, в отличие от фильмов и драм, где из-за условий съёмок финальную сцену могут снимать раньше начальной, а начальную - позже финальной, актёры имеют возможность неспешно, слой за слоем выстраивать линию чувств. Гораздо удобнее целый час отдаваться течению сюжета, чтобы к кульминации естественно подойти к сцене рыданий, чем когда на тебя внезапно наставляют камеру и командуют: «Здесь такая-то сцена - плачь!»

И, что самое важное, актёры играют лицом к лицу, в одном пространстве. В отличие от телесериалов, где большинство крупных планов снимают «плечевой композицией», глядя прямо в объектив, или кино, где ради компьютерной графики приходится играть с дублёром, увешанным датчиками движения, театр - это игра дыханием, телом, живой плотью. Это идеальный способ принять чувство партнёра таким, какое оно есть, и дать взорваться собственным. Стоит немного привыкнуть, и никакое иное средство не позволит выразить эмоцию с такой же лёгкостью, как сцена.Даже актёр с посредственной техникой, как шар в бильярде, задетый своим, может получить мощный импульс к мастерству. В какой-то момент, захваченный атмосферой спектакля, он вдруг раскрывается и начинает играть на полную.

Сегодня это и случилось с Иреной.

В оригинале финальная сцена показывала бой тореадора с быком. Однако здесь её изменили на танец Камиллы на празднике. Чтобы компенсировать утраченную мощь образа истекающего кровью бойца, танец Камиллы должен был не просто восполнить, а превзойти это сильное впечатление.

Игра. Свободный, ослепительный танец был призван очаровать Карлоса. Это соблазнение должно было пробудить Ильду, подтолкнув её к роковому выбору. Иными словами, именно здесь Камилла и должна была задавать «действие». До сегодняшнего дня ни разу не возникало чувства, что Камилла в исполнении Ирены хоть отдалённо способна «задать» что-либо, - но сегодня всё было иначе.

— Запомни это чувство. Оно поведет тебя в верном напрвлении, - крикнула я Ирене, которая уже направлялась к экипажу.Ирена на миг замерла, потом, чуть обернувшись, кивнула. Выражение её лица в этот миг видел один лишь Галлог.

Он усадил Ирену в карету и обернулся ко мне.

— Разговор о сделке продолжим позже.

— …Что ж. Как вам угодно, - ответила я нарочито сухо, но и так понимала: Галлогу не одолеть Ирену Бербедж. Уж не знаю почему, но его отцовская любовь явно была настоящей. Пока она танцевала, я следила за выражением его лица. Изумление, восторг… и страх.

«Непростая, видно, у него отцовская любовь». В оригинале причина не объяснялась, так что и мне она неизвестна. Да и знать не особо хочется. Однако после того, как на его лице отразились все эти чувства, насильно препятствовать сценическому дебюту Ирены ему будет трудно.

— Я слышал, среди актёров труппы есть те, кому негде жить и нечем питаться. Завтра я пришлю слугу: пусть разместятся в загородном постоялом дворе близ герцогства. Им часто пользовались, когда выступал рыцарский орден, так что с хозяином я уже договорился.

— Я знаю это место! Провожу их сегодня же, — вмешалась Ильда. Точнее... Элиза, и обратилась к маркизу. Тот сухо кивнул: «Так тому и быть».

Проблемы решаются одна за другой, причём весьма добротно. Я была довольна хотя бы тем, что этой ночью мне не придётся возвращаться домой вместе с Лео. Довольна ровно до того мгновения, пока не заметила, что после репетиции Лео куда-то исчез.

В карете с гербом дома Бербедж царило молчание. Маркиз сидел у окна, погруженный в глубокие раздумья. Ирена рядом выглядела подавленной. С самого начала её тревожило мрачное выражение лица отца. Она никогда не осмеливалась ему перечить. Даже не перечить - она предпочитала жить незаметно, как тень. Ведь маркиз удочерил её в детстве. Он был для неё не столько отцом, сколько покровителем. Даже не покровителем - человеком, который держал в руках её судьбу.

Но даже у неё имелось своё, особое любопытство.

«Элиза ходила смотреть тот спектакль, и там, говорят…»

Поместье гудело разговорами о новой постановке в «Уайт Фрайерз». Ирена, никогда и не мечтавшая о каком бы то ни было непослушании, почему-то до дрожи хотела увидеть эту пьесу. В детстве мама часто рассказывала ей о театре. У неё на родине, говорила она, все много поют, танцуют и смотрят представления. Много было и пьес с молитвами об изобилии и удаче, ведь там жило немало моряков.

Ирена решила тайком сходить на «Ромео и Джульетту» без сопровождения служанок. В темноте, одна, она увидела «ту самую женщину».

Яркие, точеные черты, резкий, пронзительный голос. Но в тот миг, когда она, подперев подбородок, улыбнулась этому лицу, сердце Ирены забилось.

«Слишком прекрасна».

Неужели эта женщина и есть та самая отъявленная негодница-герцогиня, гроза всей империи? Даже если и так, я не могу не восхищаться ею. Всем, вплоть до самых уродливых уголков её сердца.

Так началось её неудержимое, неостановимое «фанатское сердце». Хотя то, что ему невозможно противиться, Ирена осознала ещё во время прослушивания.

«Спускайся. Нужно обработать рану». Луиза, лицо которой было столь же суровым, как у хищника, готового нанести удар, неожиданно вздохнула. Её рука, протянутая к Ирене, была полна нежности, а взгляд, одновременно удручённый и почти презрительный, придавал ей особое очарование.

Ирене казалось, что, улыбнись ей Луиза хотя бы раз, и она почувствует себя так, будто обрела весь мир.

И вот, пожалуйста.

«Какой-то простолюдин… завладел всем вниманием режиссёра».

Сегодня его унёс тот парень. Даже на её взгляд, игра розоволосого преобразилась. Не то чтобы раньше она считала её плохой, но теперь в ней появилась какая-то особая тонкость, что ли.

По лицу Луизы, заметившей эту важную перемену самой первой, разлилась улыбка.

Она осталась довольна.

«……!»

Ирена, стоявшая позади, сама не заметила, как крепко сжала кулаки.

«Улыбка госпожи Луизы - такая прекрасная!»

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Я тоже хочу завладеть этой улыбкой!

Сама мысль «завладеть» была уже каким-то извращённым желанием, но Ирена этого не замечала. Её переполняло лишь неистовое стремление. Забыв о том, что в ложе второго этажа сидит отец, она танцевала. Все посторонние мысли исчезли, всё сделалось кристально чётким. Она ступила на эту сцену, видя перед собой стоящую здесь Луизу. Она хотела украсть её взгляд. Если возможно, пусть бы эта улыбка предназначалась только мне. Я хочу сиять и быть прекраснее всех на этой сцене. Только тогда ты, ты, кто откликается лишь на совершенную красоту, взглянешь на меня.

Сегодня она не высчитывала в уме каждое следующее движение.

«Оживи ощущение. Важно не точное попадание в хореографию. Важно передать всем сердцем стремление соблазнить Карлоса, который где-то там смотрит на тебя».

Единственным, что вело её танец, была жажда завладеть взглядом Луизы. Она даже не думала о том, правильно ли исполняет движения. И оттого, что танец лился свободно, без единой праздной мысли, становилось удивительно. А когда она осознала это чудо, её наполнила неведомая уверенность. И одновременно она стала отчётливо видеть движения других актёров на сцене.

Главное, что Луиза ощущала этот взгляд. Даже когда Ирена танцевала спиной или в профиль, она чувствовала, как кто-то смотрит на неё. Тело двигалось легко и свободно, обострившиеся чувства ловили каждый нюанс.

Странно. До странности… восхитительно.

«Запомни сегодняшнее ощущение. Потому что оно - верное».

Так вот что значило это означало. Ирена невольно крепко сжала кулаки.

— Отец… Я… насчёт театра…

Галлог поднял голову как раз в тот миг, когда карета, дёрнувшись, швырнула обоих вперёд.

— Ах ты ж бешеный психопат! - донёсся с козел раздражённый возглас.

Галлог обернулся. Едва он потянулся открыть окошко к кучеру, чтобы спросить, в чём дело, как карета снова резко дёрнулась и понеслась. На этот раз Ирену отбросило назад, и она ударилась головой о стенку.

— А-а!..

Галлог открыл окошко.

— Что-то случилось?

— Нет. Ничего не случилось, - раздался ледяной голос из-за перегородки.

Увидев мужчину, который слегка повернул голову, Галлог окаменел.

— Отец… - Ирена ошеломлённо уставилась в окно на проносящийся мимо пейзаж. — Это не дорога в поместье.

— Знаю, - ответил Галлог.

Мужчина на козлах расплылся в улыбке, сверкнув профилем.

— Так, значит, ты и есть новообретённое сокровище нашего учителя.

— Что?.. - Ирена хотела вскочить, но карета накренилась.

— …!

Тело Ирены намертво прижало к спинке сиденья. Карета взбиралась по крутому склону. Она смятённым взглядом смотрела на горную дорогу за окном. Галлог в полном недоумении вскричал:

— Что вы творите?

Лео Фиер. Галлог с первого взгляда узнал эти золотистые глаза.

— Я направляюсь к обрыву, учитель.

Галлог почувствовал, как по всему телу побежали мурашки.

— На равнине мне, возможно, и не одолеть вас. Ведь я не держал меча в руках несколько лет. Поэтому я и позаботился кое о каких мерах предосторожности. Включая и эту юную леди.

— …!

Галлог нахмурился, а Лео расплылся в усмешке.

— Пока я держу поводья, ваши кони помчатся быстро. Это, конечно, жестоко: гордость конюшен Бербеджа теперь тянет жалкий человек. Но давайте поговорим. Зачем вы подошли ко мне?

Встретив тревожный взгляд Ирены, Галлог молча указал ей подбородком на окно. Это означало: «следи за дорогой». Пока Ирена, пытаясь понять, где они, всматривалась наружу, Галлог заговорил:

— Не было нужды заходить так далеко.

— Разве не мне решать, есть нужда или нет? - насмешливо бросил Лео. — Ведь не вы, учитель, девять лет скитались вне императорского дворца.

— …

Галлог закусил губу. Он и ждал встречи с Первым принцем наедине, но не таким же образом. Взять в заложники его драгоценную дочь и беседовать там, где он заведомо обречён проиграть. Неужели этот мальчик за время разлуки вырос в совершенного безумца?

Галлог ощутил странное чувство. «Молодец». Чтобы выжить, нельзя доверять никому. Принц усвоил это хорошо. Он стал куда взрослее, чем в те дни, когда с наивным лицом верил, что узурпировавший трон дядя передаст ему корону.

— Я куплю вас, Ваше Высочество. Эта эксцентричная герцогиня согласилась продать вас. Она предложила нам обсудить условия.

При слове «Ваше Высочество» глаза Ирены на миг дрогнули. «Этот тип… он же вечно крутился возле режиссёра». И он - принц? В голове у неё помутилось. Но она быстро вернула самообладание и снова уставилась на горную дорогу. «Куда мы едем?»

Пока она думала об этом, Лео размышлял совсем о другом. «Я ещё безумнее, так что всё в порядке». Так вот что значили эти слова. Она продаёт меня Бербеджу. Как и следовало ожидать… наша госпожа - истинное безумие, никогда не обманывает ожиданий.

Подумав так, Лео спросил:

— Так сколько вам предложили?

— Как минимум пятьдесят миллионов дерков. В зависимости от обстоятельств думаю и о восьмидесяти.

От спокойного ответа Лео расхохотался. Луиза не станет заключать убыточную сделку. Значит, намерена покрыть убыток в пятьдесят миллионов, что ушло на его покупку. А заодно, продав, убрать с глаз долой.

«Так вот какова цена моей жизни», - мелькнуло в его глазах. В глазах отражался страх, словно он видела перед собой нечто чудовищное. Неужели его существование было для неё катастрофой? Император, не найдя Лео, в ярости уничтожил весь род. Неужели она считала, что его присутствие тоже угрожает ей? Поэтому предложила «сделку», выставляя его как опасный предмет. Если так, то её вывод прост: «Исчезни с глаз моих». Но проблема в том, что это невозможно.

Лео улыбаясь спросил — и в его смехе проскользнула тень безумия:

— Что же вы намерены делать? Купив меня, отрубите мне голову, поднесёте императору и присягнёте на верность?

Вопрос прозвучал прямо. Ответ был очевиден.

— Я помогу тебе бежать, - глядя на затылок мальчика… нет, уже юноши, видневшийся за окном, произнёс Галлог. — Вы помните мои слова? «Покуда вы живы, вернуться можно всегда».

— Помню. Вы ведь, учитель, совершенно не умеете лгать.

Лео проговорил это с ледяным спокойствием и хлестнул лошадей; карета понеслась ещё быстрее. Ирена коротко вскрикнула. Начался спуск. Сохраняя равновесие в бешено мчавшейся карете, она до крови закусила губу.

— Я не сбегу, учитель.

— …Ваше Высочество!

Лео обернулся. Глядя, как лошади без кучера несут карету вниз по склону, Галлог стиснул зубы. Но Лео, не обращая на это внимания, заговорил тихо, так, чтобы слышал лишь Галлог:

— Я нашёл доказательства, что мой отец был отравлен. Слушайте внимательно. Чудовищный зуд по всему телу, прерывистое дыхание, и напоследок - синие пятна на нёбе и языке. Это симптомы отравления.

Старая записная книжка, которую дала ему Луиза, была медицинским дневником врача, осматривавшего прежнего императора, отца Лео. И сейчас он слово в слово пересказывал прочитанное.

— Если я выясню, что за яд был использован, я смогу узнать, кто его передал Каллинану. Тогда я смогу вернуться в императорский дворец.

— …!

«Как, чёрт возьми…» - этот возглас застрял у Галлога в горле.

— Я непременно вернусь. Как вы и сказали: я выжил. Теперь помогите мне вернуться. Таков был наш уговор, не так ли?

Жажда крови, полыхавшая в золотистых глазах, была столь сильна, что Галлог, сам того не сознавая, поддался напору - и ощутил непонятный, дикий восторг. Воля вернуться в императорский дворец, пусть даже ценой собственной жизни, была так тверда, что этот мальчик, который больше не желал быть беспомощной жертвой, как тогда, вызывал в нём острую гордость.

Галлог сжал кулаки.

— …Я понял.

В тот же миг Лео резко натянул поводья.

И-и-и-и-и-го-го!

Кони заржали, карета бешено закачалась и замерла.

— О, отец…

Ирена, обливаясь холодным потом, взглянула на Галлога. Он уже хотел было что-то объяснить, как Ирена распахнула дверцу. Выскочив, она извергла из себя всю дурноту, до дна, и лишь затем подняла голову. Увидев идущего к ней Лео, Ирена задышала тяжело и прерывисто.

— Ты… ты…

— Зачем такой изысканной даме интересоваться театром? И почему она бросает такие двусмысленные взгляды на нашу госпожу? Это же рискованно. Дочь мятежника, сближающаяся с моей госпожой. Впредь помни своё место и будь осмотрительна.

Он ухмыльнулся и несильно толкнул Ирену в мокрый от пота лоб. Та, что из последних сил держалась на ногах, рухнула навзничь. Распластавшись на земле, Ирена, глядя в небо, пробормотала:

— Сам… от госпожи режиссёра отвали… бешеный ублюдок…

Когда я услышала, что Лео исчез, первой мыслью было дурное предчувствие. Вдруг кто-то из знати, узнав его истинную личность, похитил его.

«Оригинальный сюжет исказился слишком сильно». Я уже почти жалела, что вывела Лео на сцену. Если Первый принц попадёт не в те руки, моё имя - как той, что скрывала его все эти годы, могло дойти до императора.

— Чёрт…

Я сидела в пустом гостиничном номере, нервно кусая губы. Лео исчез прямо с репетиции и с тех пор не возвращался. Кто-то сказал, что часть труппы, закончив пораньше, уже отправилась с Элизой устраиваться в гостиницу. Я примчалась туда, но, как и следовало ожидать, Лео не было. Пропал. В тот самый день, когда начался торг с Галлогом о выкупе.

«Если Галлог прознает об этом, он точно попытается меня убить…»

В этом проклятом мире слишком многие так и норовили навесить на меня «смертельный флаг». Уж не стоило ли таскать его за собой в наручниках до тех пор, пока деньги не перейдут из рук в руки? Пока я сожалела об этом, дверь гостиничного номера распахнулась. Бесконечно самоуверенные золотистые глаза смотрели прямо на меня и сияли усмешкой.

— Ты ждала меня в моей постели? Моё сердце готово выскочить из груди от радости.

Выпрыгивает, видите ли, у него сердце.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Едва убедившись, что Лео не похитили и не убили, я тут же шагнула к нему.

И со всей силы врезала ногой по голени.

С коротким сдавленным стоном он рухнул передо мной на колени.

Хлёст!

Моя ладонь впечаталась в его щёку, резко развернув ему голову.

«Подставился же».

Даже если последние девять лет он был лишён нормальных уроков фехтования, этот парень в десять лет уже побеждал собственных наставников.

В оригинале говорилось, что за годы в бегах он хоть и не получал официального обучения, но прошёл через такие испытания, что закалил тело самостоятельно.

Такой человек ни за что не рухнул бы пластом от таких ударов.

Он даже не пытался уклониться, и теперь с разбитой губы стекала кровь.

— Как ты смел, будучи рабом, сбежать? Ах ты бешеный ублюдок.

— Как будто не ценишь свою жизнь.

Я стиснула зубы.

Мне до чёртиков надоело плясать под его дудку.

К тому же какой он сейчас принц? Обычный беглец, за которым охотится император.

Одно моё слово, и голова главного героя слетит с плеч прямо здесь.

В нынешней искажённой версии оригинала нет ничего невозможного.

Я сохранила ему жизнь, кормила трижды в день, привела в человеческий вид и дала важнейшие зацепки. А он не в состоянии тихо усидеть на месте и покорно дать себя продать?

— Сегодня я уже не в первый раз слышу, что я бешеный ублюдок, - Лео усмехнулся, касаясь горящей щеки, и слизнул кровь с разбитой губы. — Ах, или это тоже считается «прикосновением»? Давненько я не чувствовал рук хозяйки.

— Где ты был? Отвечай прямо.

Я выудила из кармана платок, небрежно стёрла кровь с его лица и, схватив за подбородок через ткань, заставила поднять голову.

«Какое, к чёрту, прикосновение… Мне противно даже кончиком волоса тебя касаться».

Он посмотрел на меня снизу вверх и снова широко ухмыльнулся.

Его эта ситуация забавляет?

Я почувствовала, как по всему телу побежали мурашки.

— Если скажу, хозяйка окажется в опасности, - Лео выхватил у меня платок, окутал им мою ладонь и, крепко сжав, прижал мою руку, спрятанную в ткани, к своей щеке. — Та цена моей жизни, о которой вы говорили… Я использовал её сполна. Но знаете… если вам дорога ваша жизнь, не спрашивайте меня о подробностях.

— …

В золотистых глазах колыхнулось что-то неизъяснимое.

Я вздрагивала всякий раз, когда его горячее дыхание достигало моей кожи сквозь тонкий платок.

— Я ведь не могу вам лгать. Поэтому вы просто продайте меня, как хотели, и сделайте вид, что не замечаете, как пытаетесь выскользнуть из этой игры.

— …!

Он раскусил «абсолютно всё».

Лео выяснил, что я собираюсь его продать. А это означало лишь одно: человек, с которым он встречался сегодня, Галлог Бёрбедж.

— И впредь мне придётся быть куда осторожнее, поэтому я не мог предупредить, что опоздаю, - добавил он.

— О чём ты?

— Тот ваш милый дворецкий. Граф приставил его шпионить не за вами, хозяйка, а за мной.

Его тон стал ледяным. Меня осенило. Вот, значит, почему Альфредо в последнее время так навязчиво крутился рядом.

Не для того чтобы следить, не загуляю ли я с мужчинами, а потому что подозревал Лео.

Впрочем, я понимала, что подозрения падут на меня рано или поздно, именно поэтому так спешила заключить сделку с Галлогом.

Раз это было ожидаемо, то не имело значения. Но…

— Так почему же ты опоздал? - Лео может сомневаться в Галлоге сколько угодно, но в оригинале, который я знаю, Галлог Бёрбедж - безусловно преданный ему союзник. И такой человек…

— Как он смеет… поднимать руку на члена императорской семьи?

Я разглядела бледный шрам на другой стороне лица, которую не трогала.

— Это говорит та, что только что избила члена императорской семьи, - заметил он.

Я нахмурилась. Меня разозлил именно этот шрам.

Он бросился мне в глаза, как только он вошел в номер.

Я решила, что этот безумец где-то вляпался в очередные неприятности. Иначе откуда бы у него быть ссадине на лице, если он был у Галлога Бёрбеджа?

— Меня наказали за то, что я предложил поединок. Та тщедушная девица отключилась прямо на месте.

Тщедушная девица?

Погодите, уж не Ирену ли Бёрбедж он имеет в виду?

У меня заныл затылок.

— Ты же не ударил женщину? - спросила я.

— …Я не настолько пал. Вам, хозяйка, насилие по вкусу, мне - нет.

Ох уж этот невинный взгляд. Притворство чистой воды. Я-то знаю, какие кровавые ветры захлестнули империю, едва он взойдёт на трон.

— У этой женщины странный взгляд. Особенно когда она смотрит на вас.

На меня?

Я вспомнила горящие глаза Ирены, сиявшей сегодня на сцене.

Хм… Вообще-то, это началось как раз из-за тебя. Ведь та, кого жаждет заполучить Ирена, это Лео Фиер.

Но я ей не воспитательница в детском саду, чтобы разнимать: «давайте жить дружно». Даже если это будущая пара.

— Вот я и решил преподать ей урок, чтобы она оставила эту затею. Показал кое-что интересное, а она тут же грохнулась в обморок.

— Оставила что? Театр?

Лео кивнул. У меня отвисла челюсть.

В моих мыслях роль Камиллы была уже безраздельно отдана Ирене. Откуда столько желающих вставлять мне палки в колёса?

— И что, она согласилась уйти?

Конечно, я не знала, что именно он ей наговорил. Но если её воля слаба настолько, чтобы сломаться под натиском отца и угрозами Лео, то, может, ей и впрямь лучше отказаться.

«Но почему-то мне кажется, что она не сдалась…»

Я увидела сегодня её глаза на сцене.

Сегодня в ней определённо оно проснулось. Похоже, она осознала, что значит «чувствовать» роль.

Актёрское наитие не изучают по книгам, его постигают на практике. Мастерство растёт не плавно, а рывками, взлетая, как по ступеням. И экстаз этого прорыва не передать словами. Именно этот вкус не даёт актёрам бросить ремесло даже в самые долгие годы безвестности.

И я не ошиблась.

Лео покачал головой:

— Нет. Она назвала меня бешеным ублюдком и велела держаться подальше от хозяйки.

…?

Что за чёрт. Это что, любовная схватка?

Как я и предполагала, на следующий день Ирена не пропустила репетицию.

Вид у неё был бледный, но подавленной она совсем не выглядела. Скорее наоборот.

— Прочь с дороги. Это вода для режиссёра.

— Я сам отнесу. Оставь.

— Думаешь, я позволю тебе нести это своими грязными руками?

— Ты же у нас дохлячка, ещё разольёшь по пути. Слабый пол.

— Следи за языком.

…Отношения испортились окончательно.

Я с недоумением наблюдала, как эти двое препираются из-за вещи, которую собрались нести мне.

Мне, чья жизнь никогда не была связана с романтикой, этого было не понять.

Это называется любовной схваткой?

При мне они хоть и сдерживались от ругательств, но их глаза беззвучно поливали друг друга отборнейшей бранью.

Более того, стоило одному приблизиться ко мне, как второй тут же подлетал и начинал задирать соперника.

Словно они были соперниками, сражающимися за меня.

Я отчаянно пыталась подобрать хоть какой-то аналог, чтобы осмыслить происходящее. В конце концов, один из них - будущий император, а вторая - будущая императрица. Мне нужно было вести себя осторожно, чтобы не попасть под перекрёстный огонь.

Тем временем репетиции шли своим чередом.

Будь то любовная война из оригинала или политическая, главное - пережить этот пик, и дальше всё это уже не будет меня касаться.

Мне нужно было укрепить своё положение, чтобы безопасно жить даже после расторжения помолвки. Утвердиться как театральному режиссёру.

А для этого было необходимо сделать эту постановку успешной.

Я должна была доказать, что могу поставить успешный спектакль без скандального маркетинга «распутная аристократка выходит на сцену», не играя сама, а занимаясь чистой режиссурой.

Многие из тех, кто раздумывал над инвестициями или покровительством, уже заявили, что придут на представление.

Благодаря этому накануне премьеры все ложи были распроданы полностью.

Проблема заключалась в партере, состоящем из деревянных кресел. Мест там было гораздо больше.

— На первый день - аншлаг, но со второго дня купивших билеты заметно меньше, Альфредо пытался то ли утешить, то ли приободрить, раздувая из мухи слона:

— Но это тоже потрясающе! Сейчас из-за плохой экономической ситуации в герцогстве театры закрываются один за другим.

По сравнению с «Ромео и Джульеттой» цифры всё же оставляли желать лучшего.

Однако «Ромео и Джульетта» тоже обрели молниеносную славу только после успешной премьеры, так что если мы хорошо проведём первый показ, проблем не будет.

«…Но это был просчёт.»

Словно действовал закон Мёрфи: стоит подумать, что всё чисто, как тут же возникает проблема.

— Я в таком состоянии не выйду на сцену! - простонал Мольер, с трясущимися руками ищущий выпивку.

Я тяжело вздохнула.

Интуиция меня не подвела: слишком гладко всё шло.

Этот чёртов «страх сцены».

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Ни один закон не может гарантировать, что репетиции и тщательно подготовленный прогон спектакля обеспечат спокойствие в день премьеры.

Иногда страх сцены проявляется в острой форме, но чаще, возникнув однажды, он становится постоянным спутником, усиливаясь с течением времени.Я предполагала, что с ним будет нелегко, учитывая отягчающее обстоятельство в виде алкогольной зависимости, но...

— Не могу... выйти...

Было видно, как его грудная клетка вздымается и опадает в такт судорожному дыханию.

Почти сорвав с себя верхнюю часть костюма, Мольер метался по гримёрке, переворачивая всё вверх дном.

В поисках выпивки он где-то рассёк ладонь, и по пальцам струилась кровь, а взгляд стал абсолютно пустым и безжизненным.

— Без этого я никак... не смогу...

А ведь за всё время репетиций он радовался, что благодаря работе бросил пить.

На случай подобного срыва я предупредила актёров и запретила проносить в театр хоть каплю спиртного.

Поэтому сейчас он лишь устроил в гримёрке погром, но так ничего и не нашёл.

«Дело совсем дрянь».

Я кивком приказала побелевшим от ужаса актёрам выйти.

Все гурьбой повалили в коридор, но Лео остался.

— Я присмотрю. Неизвестно, что он выкинет.

Боится, что он меня и пальцем тронет? Глупости.

Я покачала головой.

— Выйди. Иначе уходи из театра.

Лео пожал плечами и жестом показал, что будет ждать в стороне.

Мол, только позови.

Дождавшись, пока он отступит в конец коридора, я сунула в руки хватающего ртом воздух Мольера бумажный пакет.

Разумеется, он даже не подумал взять его, лишь уставился на меня расфокусированным взглядом.

— Прижми ко рту. Вот так: вдох - выдох, вдох - выдох.

Гипервентиляция.

Симптом, возникающий у людей под воздействием чрезмерной тревоги. Этот остекленевший взгляд и метания, прямое следствие панической атаки.

При худшем развитии могут начаться судороги и онемение конечностей.

Откуда я это знаю?

— Станет легче. Уж я-то видела.

Я не раз наблюдала это со стороны.

У моей мамы случались такие же приступы.

Этот страх появился у неё, когда она вернулась на площадку после родов. Страх перед камерой, рождённый из-за резких изменений веса и тревоги за испорченную фигуру.

— ...Х-хык... Х-хык...

Мольер, до этого сверливший меня взглядом, вдруг резко выхватил пакет и прижал к губам.

Сделав, как я велела, несколько вдохов и выдохов, он замер.

Не знаю, сколько прошло времени.

В какой-то момент его тело обмякло.

В глазах снова появилась искра, а на лицо вернулись краски.

Вот только лопнувшие капилляры в белках глаз никуда не делись.

Я подошла ближе.

— Полегчало?

— ...Откуда вы знаете этот метод? Неужели вы тоже...

— Видела однажды. Похожие симптомы у одного актёра.

И способы борьбы у него были те же.

Пытаясь побороть страх камеры, он искал спасения в алкоголе, сигаретах и женщинах.

— Тот человек... наверняка тоже больше не вышел на сцену. Скорее всего, кончил как неудачник, до конца своих дней ловя насмешки и... проклиная самого себя...

В его прерывающемся голосе слышалось суровое осуждение.

Слова хлестали, словно бич, направленный на самого себя.

«Он уже принял провал как данность».

Он считает, что обязательно провалится на сцене. Окончательно опозорится, и это разрушит всю его жизнь.

Причина проста.

«Потому что без актёрства я ни на что не годен».

Он сам определил свою цену. Либо стать звездой, сияющей на сцене, либо конченым ничтожеством.

Это классическая ловушка, в которую заводят подобные фобии.

Горькая ирония: сцена дарит такое наслаждение, что жизнь без неё становится немыслимой, и от этого сцена начинает внушать ужас.

Говорить такому человеку «всё будет хорошо» или «ты не ошибёшься» - бессмысленно.

Он лишь начнёт грызть себя ещё сильнее, пытаясь оправдать ожидания.

— Для начала: если тяжело, можешь не выходить на сцену.

— ...Что за чушь? Без меня спектакль провалится. Сейчас меня... некому заменить.

Налитые кровью глаза Мольера уставились на меня. Его руки всё ещё дрожали.

Осознавая это, он опустил взгляд на собственные ладони с выражением глубокого презрения.

— Если я загублю эту постановку, вы пропадёте, и другие актёры пропадут. Мы все рухнем на дно. Все будут меня винить... и я снова стану никчёмным...

— ...

— Нет, я упаду даже ниже, чем был раньше...

Оставь его одного - и он будет вести этот внутренний монолог бесконечно.

Стоило привести его в чувство после удушья, как он тут же раскис.

«Монолог затянулся...»

Скучно.

БАХ!

Я пинком опрокинула стул рядом с ним, заставив его замолчать на полуслове.

— Слушай меня. Я создаю этот спектакль. Он не провалится только потому, что один актёр расклеился.

— ...Что за...

— Раз я так решила, значит, так и будет. Думаешь, я не предвидела такую ситуацию?

— ...!

— Если ты не выйдешь на сцену, у меня есть замена. И эта замена...

Я указала пальцем на себя.

— Это я.

— ...Что?

Разумеется, такой исход тоже был частью расчётов.

Ситуация, при которой этот придурок не сможет играть из-за своего страха.

Кого же тогда выставить на сцену?

Лео? Генри? Или вернуться к изначальной версии «Кармен» и поставить Элизу или Ирену?

Ни один из вариантов меня не устраивал.

— Вы же... женщина.

— И что с того?

Я усмехнулась.

— Я буду играть так, как умею. Поднимусь на эту сцену и стану Карлосом. Думаешь, не смогу? Потому что женщина? Из-за такой мелочной пылинки?

Я села на опрокинутый стул и посмотрела на Мольера сверху вниз.

— Не говори ерунды. Я смогу. Я уверена, что создам своего собственного Карлоса. Зрители поначалу немного растеряются, увидев женщину, но вскоре попадут под моё обаяние. Я из тех, кто способна обольстить любого - и мужчину, и женщину. Я такая актриса.

— ...Что за бредовая самоуверенность?

Я склонила голову набок.

— Я похожа на человека, у которого нет права на такую самоуверенность?

Я говорила с абсолютной наглостью.

— А что, если зрители потребуют вернуть деньги, заявив, что не могут смотреть этот дрянной спектакль? Если постановка провалится... тогда...

— Тогда скажу, что в следующий раз сделаю это лучше.

— ...Простите? Что за безответственность...

Мольер нахмурился. А потом, кажется, прозрел.

Он понял, что все мои слова были обращены именно к нему.

Что его игра не рухнет из-за какой-то пылинки.

Что он имеет право быть уверенным в себе.

Что в следующий раз можно всё исправить.

Все эти слова предназначались Мольеру.

«Хотя, если это не подействует, видимо, и правда придётся готовить дублёра».

— Это не безответственность. Потому что в следующий раз я и правда это сделаю. Ведь ты же можешь сыграть хорошо, честно?

— Если я провалюсь сейчас, следующего раза не будет. Ты знаешь, насколько безжалостна сцена...

— А, так ты боишься, что будет, если следующего раза не будет?

Я фыркнула, поднимаясь на ноги.

Схватив Мольера за шкирку, я рывком поставила его на ноги. Обмякший, словно медуза, он был чертовски тяжёлым, но, к счастью, позволил усадить себя перед зеркалом в гримёрке.

— Что значит «что будет»? Ты что, думал, что будешь вечно стоять на сцене? Ты что, бессмертный? Всё конечно. Твоя жизнь сама по себе конечна.

Мольер отвернулся, не желая смотреть на своё отражение в зеркале.

Но я, глядя прямо в его лицо в зеркале, произнесла:

— Если у Мольера Уайта не будет второго шанса, то у Жана Пьера он будет.

— ...

Я тоже люблю театр.

Без театра, без сцены моя жизнь не имела бы смысла.

Для моей биологической матери я была просто внебрачным ребёнком из чеболя, которого удобно продать.

Для отца - бомбой замедленного действия, способной перекрыть ему путь наверх.

Для Сонхёна я была инородным телом.

Жизнь, в которой у меня было всё, но ничего из этого я не могла выбросить по своей воле, это всё было не моё.

И театр был единственным миром, дарившим мне утешение.

Но театр не бесконечен.

Спектакль длится полтора, максимум два часа.

Его нельзя перемотать назад, как фильм. И даже видеозапись никогда не воскресит то самое мгновение, прожитое актёрами и зрителями в едином дыхании.

Поэтому в каком-то смысле он драгоценнее кино.

Ведь красота его именно в конечности.

Актёр может ошибиться, дуэт может звучать не так слаженно, как обычно, — но сделать ничего нельзя. Нельзя выйти на сцену и сказать: «Простите, давайте попробуем ещё раз».

Режиссёр делает сотни расчётов, мечтая об идеальном спектакле, но расчёты - это всего лишь расчёты.

Искусство театра предаёт эти планы, чтобы наконец расцвести по-настоящему.

— Ошибёшься - ничего не поделаешь. Провалишься - так тому и быть. Не думай о том, что нельзя исправить. Ты не бог. Сейчас ты - всего лишь простой Жан Пьер. И до того, как ты ступишь на сцену, единственное, чем тебе стоит заниматься, это не искать бутылку и не кромсать свои руки...

Мольер наконец встретился в зеркале с моим взглядом.

Его налитые кровью глаза осторожно скользнули к собственному лицу.

К лицу, которое он так яростно презирал.

— ...А взять, чёрт возьми, сценарий и прийти в себя.

Лицо Мольера исказила гримаса. Он закрыл лицо ладонями.

Из груди вырвался глубокий вздох.

Я отступила на шаг назад.

И произнесла жёстко:

— Очень надеюсь, что ты закончишь плакать как можно быстрее. До спектакля осталось пять минут.

К счастью, похоже, в дублёре не было нужды.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Первый показ «Карлоса» в «Уайт Фрайерз».

Честно говоря, он не привлёк такого же внимания, как «Ромео и Джульетта».

Оно и понятно: «Ромео и Джульетта» приманили публику отнюдь не интересом к театру.

Люди повалили в зал, движимые желанием хоть одним глазком взглянуть на лицо Луизы Мессена - разорившейся дочери герцогства.

Но в «Карлосе» Луиза Мессена на сцене не появлялась.

Одного этого факта хватило, чтобы интерес публики улетучился наполовину.

Ходили, конечно, негромкие слухи, что главную роль в «Карлосе» исполнит актёр, когда-то покоривший весь театральный мир.

Барон Жан Пьер.

Известный как Мольер Уайт.

Некогда он был звездой театра «Глобал», собирая за собой толпы поклонниц.

Но в какой-то момент пошли пересуды, что его игра уже не та, а затем поползли и грязные сплетни, будто он поднимается на сцену пьяным.

Мастерство угасало, репутация рушилась, и, сорвав несколько спектаклей, Мольер и вовсе объявил об уходе из театра.

После этого он жил исключительно как барон Жан Пьер: появлялся на званых приёмах, но лишь глушил вино да безобразничал.

Так или иначе.

Известие об участии такого актёра вызвало определённый резонанс среди ценителей театра.

В дурном смысле.

— Использовать Мольера Уайта как актёра? Похоже, Луизу и впрямь не интересует ничего, кроме смазливых лиц актёров-мужчин.

— Что и следовало ожидать от спектакля, который ставит распутная аристократка.

Прислушиваясь к разговорам вокруг, один мужчина пробирался к своему месту.

Он занял лучшее место в ложе.

Его звали Чарльз.

Полное имя было длиннее, но в театральных кругах он был известен просто как Чарльз.

Когда-то он был владельцем театра «Глобал», а после его краха помогал с мелкими семейными делами, коротая дни в безделье.

И вот до него дошли слухи, что «Уайт Фрайерз», закрывшийся примерно в одно время с «Глобалом», вновь открывается.

И что театром владеет граф ди Энче, а управлять им будет леди Мессена.

«Наверняка поставят какую-то мерзость».

Он был уверен, что она соберёт богатых аристократов и устроит грязное шоу, достойное ночного притона Руди.

Это, безусловно, принесло бы деньги, но искусством там бы и не пахло.

Луиза Мессена, эта расточительная и глупая женщина, не может разбираться в искусстве.

Так он думал, пока не узнал, что новый спектакль «Уайт Фрайерз», «Ромео и Джульетта», принимает зрителей и из простонародья, и из знати без разбора.

Возможно, именно поэтому билеты разлетались без остановки.

Да и отзывы были необычными.

Поговаривали, что и игра актёров, и текст, и даже освещение - всё было на высоте.

«Игра такая настоящая».

«Как можно написать такую пьесу?»

«Никогда не видел подобного света».

Удивляло и то, что показы шли в вечернее время, а сцену, по слухам, озаряли не факелы и не люстры, а некие диковинные приспособления, делавшие её светлой, как днём.

Более того, говорили, что использовался красный и синий свет, чтобы символизировать враждующие дома.

«Кому вообще могла прийти в голову такая идея?..»

Чарльз отказывался верить, что это могла придумать Луиза.

Театр с алым и лазурным освещением.

Театр, сияющий среди ночи, словно в разгар дня.

Чарльзу до жути хотелось увидеть всё своими глазами.

Честно говоря, он до сих пор жалел, что не купил билет на «Ромео и Джульетту».

После краха «Глобала» он избегал просмотра спектаклей.

Слишком уж сильно саднило в груди.

К тому же в крахе «Глобала» была и доля вины Луизы.

Когда эта расточительная женщина разорила герцогство, экономика страны и окрестных земель пришла в упадок, и театр как культурное предприятие принял на себя прямой удар.

Признаться, Чарльзу была отвратительна сама мысль платить деньги за её постановку, но...

Как только он услышал, что главную роль в «Карлосе» исполнит Мольер, у него не осталось выбора, кроме как купить билет.

«Я... я... я больше не могу играть... Я конченый человек. Прости, Чарльз. Твои деньги...»

Перед глазами встал образ Мольера, которого он видел в последний раз: дрожащие руки, коленопреклонённая поза.

Некоторые говорили, что «Глобал» разорился именно из-за падения Мольера.

Его уход, безусловно, повлиял на закрытие театра, но не это было единственной причиной.

Главной причиной всё же стал экономический кризис, последовавший за падением герцогства.

А второй - упрямая приверженность «классическому театру», который давно не отвечал духу времени.

В то время как люди, устав от плохих новостей, жаждали весёлых, лёгких и популярных пьес, Чарльз упорно ставил мрачные, трагические классические произведения.

Виной тому были его зрители.

Стоило ему предложить хоть немного более простую постановку, как они начинали кричать, что Чарльз и «Глобал» прогнулись под веяния моды.

«Глобал» был некогда знаменитым частным театром. Его основной аудиторией были зажиточные простолюдины и аристократы.

Они с лёгкостью покупали дорогие билеты, усаживались на лучшие места и, пересматривая спектакль по два-три раза, оценивали игру актёров и глубину пьесы.

Поэтому наутро после премьеры в «Глобале» театральная рецензия становилась главной темой светских вестников.

Падение Мольера тоже оказалось под прожектором светского общества, что лишь ускорило его разрушение.

Наверняка половина собравшихся здесь аристократов читали те самые вестники, и теперь они явились, чтобы воочию наблюдать, как сильно у Мольера дрожат руки, как он запинается в репликах, не шатается ли, словно пьяный.

Они купили билеты на премьеру, чтобы первыми засвидетельствовать крах Мольера, а уже завтра раструбить об увиденном по всем салонам.

Среди любителей театра всегда хватало подобных злопыхателей.

Когда-то Чарльз и сам считал только таких зрителей настоящими ценителями искусства.

Ради них он и стремился создавать более высокое искусство - сложные, изысканные пьесы.

Так «Глобал» всё больше отрывался от реальности, и его закат был предрешён. Единственным, кто оттягивал неминуемый крах, был Мольер.

И как только этот мощный актёр исчез, словно прорвало плотину: «Глобал» не выдержал и закрылся.

Но Чарльз, даже осознавая это, предпочитал закрывать на правду глаза.

«Это ты разорил «Глобал»! Мольер! Проклятый ублюдок!» - осыпая его проклятиями, он вышвырнул объявившего об уходе Мольера из театра.

После закрытия «Глобала» опустошённый Чарльз продолжал ненавидеть Мольера.

«Посмотрим, насколько грандиозную игру покажет этот актёришка, погубивший мой театр».

Сегодня Чарльз намеревался запомнить каждую ошибку Мольера и написать статью для светского вестника.

А вечером он планировал пропустить по стаканчику с теми, с кем делил когда-то сцену, и всласть посудачить о падении его бывшего актера.

«Этот ублюдок, разорив наш театр, в конце концов и сам сгинул.»

Ради того, чтобы произнести эти слова, Мольер обязан был погибнуть на сцене.

Ну и, разумеется, вместе с ним должна была погибнуть и Луиза Мессена - ещё одна, кто повлиял на крах «Глобала».

«До сих пор спектакли Луизы оценивали несмышлёные юнцы, которые театра-то никогда не видели. А я - профессионал».

Его глаза хищно блестели в предвкушении, как он вынесет уничтожающий вердикт.

Как раз в этот момент несколько человек, пришедших с теми же мыслями, громко переговаривались в соседней ложе.

— В прошлый раз в особняке Мессена она держалась с таким высокомерием! Взобравшись на спину графа, просто сияла от гордости. А колье, что подарил ей граф, стоило, вы не поверите...

— Похоже, инвесторов у неё негусто. Даже мне предлагала вложиться в театр. Вот и пришлось прийти посмотреть. Хотя, признаться, в разорившемся герцогстве и правда некуда девать деньги.

— Было бы на что посмотреть, если бы Луиза сама играла. Я никогда не видел её вживую. Говорят, хоть у неё и лицо злодейки, красотой она не обделена.

Чарльз про себя соглашался с этими, полными субъективных оценок, репликами.

Он также мысленно обругал «Уайт Фрайерз» за хлипкость конструкции, из-за которой ремонт в ложах ещё не закончили и звук с соседних мест разносился так отчётливо.

«Вот он, уровень лож в публичном театре».

Как раз в тот момент, когда он так подумал...

БАХ!

Раздался непонятный звук, и благородные девицы мигом притихли.

— Довольно шумно, юные леди. Я с трудом достал билеты, чтобы мы посмотрели спектакль вместе, поэтому будьте любезны соблюдать тишину. Я не намерен позволять кому-либо портить мне драгоценное время просмотра.

Ледяной голос эхом разнёсся по помещению, и из соседней ложи донеслись заискивающие ответы:

— Пр-простите, миледи...

— Мы будем сидеть тихо, леди Жанна.

— ...Может, принести вам воды?

— Если вы непременно настаиваете на том, чтобы принести воду, то сделайте это.

Слушая этот высокомерный ответ, Чарльз подумал про себя:

«Кажется, в соседней ложе сидит довольно устрашающая дама».

Он и сам не заметил, как начал сдерживать дыхание.

А вскоре начался спектакль.

Яркий, словно в полдень, свет. И он сразу понял, что это такое.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

В тот момент, когда вспыхнул яркий свет, Жанна невольно затаила дыхание.

И вовсе не потому, что никогда прежде не видела света, способного так ослепительно разогнать ночную тьму.

Её поразила сцена, будто перенесённая сюда прямиком из маленькой деревушки.

«Они что, всё это построили?..»

Возводить на театральных подмостках фальш-фасады для заднего плана было делом привычным.

Но здесь были не просто плоские фасады.

Выстроенные из временных перегородок здания и впрямь напоминали узкие улочки настоящей деревушки, а реквизит - старые дубовые бочки, деревянные стулья и столы - был проработан с мельчайшей тщательностью.

«И как они собираются всё это двигать?»

Смена декораций была жизненно необходима для спектакля.

Но сцена ограничена, поэтому в большинстве театров сзади просто вешали раскрашенные задники, меняя их по ходу действия.

Однако построить такие громоздкие фальш-стены... их же невероятно сложно сдвинуть с места.

А играть весь спектакль без смены места действия было бы ужасно душно.

«Что же они задумали?»

Жанна нахмурилась. Но её размышлениям не суждено было продлиться долго. И вот почему...

— Зайду в цветочный, куплю подсолнух золотой. С корзинкой в соседнюю лавку зайду, яблочко наливное прихвачу с собой. Чтоб самой прекрасной деве, деве Солнца, поднести дары.

Потому что женщина, появившаяся в этом деревенском переулке, запела.

— Это же детская песенка? Мы в детстве часто такую пели, - послышался шепот сидевших рядом с Жанной юных леди.

Так и было.

Песня, которую исполняли сейчас актёры на сцене, была простой детской считалочкой.

Без сложных нот, без замысловатого ритма.

Полноватая актриса средних лет громко выводила незатейливую мелодию.

Было что-то забавное в том, как взрослая женщина поёт детскую песенку с мощью строевого марша.

«А ведь говорили, что этот спектакль будет чем-то вроде оперы, полной песен и танцев...»

Обычно в опере звучат сложные, витиеватые мелодии, требующие недюжинной вокальной техники. Но то, что слышала Жанна сейчас, было до безобразия простым.

Настолько, что любой зритель в зале мог бы с лёгкостью подпеть.

Громко распевая, актриса распахнула дверь своей лавки - судя по всему, цветочной.

«Дверь открывается?..»

Жанна слегка вздрогнула от неожиданности, когда дверь здания, которое она считала лишь нарисованным фасадом, отворилась.

Более того, из неё выбежали дети, должно быть, дети хозяйки лавки.

«Так вот зачем они построили на сцене здания?»

Не слишком ли это... смело?

Безусловно, такая сценография была интересна, но как же они будут готовить следующую сцену?

Однако и эту мысль перебила песня.

Всё время, пока мать, кряхтя, таскала тюки и расставляла цветы на витрине для покупателей, дети подпевали ей:

— Зайду в цветочный, куплю подсолнух золотой!

А когда они, балуясь, портили букеты, мать водворяла цветы на место, сверкая глазами.

— С корзинкой в соседнюю лавку зайду, яблочко наливное прихвачу с собой!

Мелодия плавно переходила от одной темы к другой, как будто следуя канону.

Но они не просто пели, а продолжали играть, отчего пение звучало как диалог.

— Самой прекрасной деве!

— Деве Солнца, поднести дары!

Но прежде чем смех успел стихнуть, лавки, казавшиеся нарисованными декорациями, одна за другой стали открывать свои двери.

Из них выскакивали торговцы и подхватывали песню.

— Зайду в цветочный, куплю подсолнух золотой.

Хозяин цветочной лавки опускал на землю стул, и другие торговцы синхронно делали то же самое. А когда владелец ремесленной мастерской в дальнем конце опускал стол, остальные вторили ему.

И каждый раз стук дерева о пол сцены - тук, тук, тук - ложился точно в ритм.

Казалось, эти звуки стали частью музыки.

Ту-тум, тук, тук.

С корзинкой в соседнюю лавку зайду, яблочко наливное прихвачу с собой.

Ту-тум-тум, тук, тук, тук.

Самой прекрасной деве.

Ту-тум, ту-тум, тук, тук, тук, тук.

Маленькая девочка, стоявшая в самом конце, мило закружилась в цветочном танце и рассмеялась.

— Для прекрасной, как я, девы Солнца.

Зал ахнул, когда песня начала играть с ритмом, ломая привычный рисунок.

Знакомая мелодия вдруг стала неузнаваемой. Вариации и смещённые акценты то и дело обманывали ожидания.

А в довершение всего торговцы, готовившие свои лавки к базарному дню, смешно взмахивали руками и покачивали бёдрами в такт этому причудливому ритму.

«Неужели... это и есть танец?»

Жанна не сдержала смеха.

Впрочем, смеялась не она одна.

Весь зал покатывался от этих милых, уморительных движений.

«Они заставляют зрителей сопереживать с помощью таких простых песен и танцев».

Только теперь Жанна осознала замысел Луизы.

Она намеренно вставила в самое начало знакомую всем песню, чтобы зрители мгновенно прониклись историей.

При этом фокус был не на вокале, а на ситуации, не на ситуации — а на полном погружении в спектакль.

А непринуждённые изменения тональности и ритма делали всё это ещё и невероятно увлекательным.

«И актёров она подобрала с чертовски хорошими голосами».

Умение Луизы разбираться в людях блистало во всей красе.

И тут...

Песня внезапно стихла, и из дверей ремесленной лавки выпорхнула девушка.

Она стояла за фальш-стеной и появилась, лишь открыв дверь.

«Неужели... это главная героиня?»

У неё была самая заурядная внешность.

Честно говоря, Жанна перевидала десятки таких лиц в особняке Херонии.

«Неожиданно, что на главную роль взяли такую простушку».

В обычной опере важнее всего была примадонна.

То есть ведущая женская партия.

Опера чаще всего держится на певице с высоким сопрано, да и сам этот бизнес строился вокруг хорошо одетой примадонны, которая приковывала взгляды с авансцены, привлекая богатых покровителей.

«Если честно, я и так удивилась, что сестрица Луиза взялась за оперу».

Но, видимо, на женщин у неё чутья не хватает.

Пока Жанна так думала...

— Чтоб самой прекрасной деве, деве Солнца, поднести дары.

Девушка с кашлем и заметным трудом подпевала хозяину лавки, протягивая ему тёплое вино.

Это тоже была популярная народная песенка.

— Михаэль, милый Михаэль. Брось ты чопорную Ильду, иди ко мне. Скучна Ильда, холодна Ильда. Разве Ильда улыбнётся тебе?

Напевая это, деревенские девушки одна за другой приближались к розоволосому юноше, что шагал в круг света.

Но она, заливаясь краской, осторожно отстранял их.

Его пылающие уши были заметны даже с галёрки.

— ...Это же Бенволио, - пробормотала одна из леди.

Но Жанна запомнила его иначе.

«Попрошайка».

Розоволосый юноша, стоящий в столпе белого света, дрожащим голосом пел для Ильды.

— Ильда, милая Ильда. Как там твоя больная матушка? Добрая Ильда, прекрасная Ильда. Если Ильда улыбнётся мне...

Его голос затих почти до шёпота, когда он произнёс:

— Я, кажется, взлечу.

В тот миг, когда он поднял глаза и посмотрел прямо в зал, по зрительским рядам пронёсся восхищённый вздох.

— Ах...

Невинный, трогательный, совершенный.

Кое-кто из зрителей невольно прикрыл рот рукой.

Он захватил внимание всех с первого же появления.

Даже Жанна, которая до этого момента старалась оценивать спектакль объективно, не могла не поддаться очарованию песни Михаэля.

Откровенно говоря, объективно он пел не идеально. Но это было не важно.

Михаэль просто был Михаэлем.

Его неуверенная походка, опущенный взгляд и слегка провинциальный говор. Всё это время, с первого шага на сцену и до последнего круга света, Михаэль оставался самим собой.

Детали: как он не решался оттолкнуть навязчивых девушек даже ладонями, используя лишь кончики пальцев. Как его залитое краской лицо металось, не в силах ни на чём остановить взгляд.

К тому же, судя по очкам и довольно приличной для простолюдина одежде, он походил на учителя истории в дворянском доме или дворецкого.

Жанна в мгновение ока погрузилась в историю, которую создавал Михаэль.

— Милый Михаэль, прости, но наша Ильда ненадолго отошла.

Но даже на это застенчивое признание Ильда ответила лишь тем, что ускользнула, сославшись на дела. В тот момент, когда лицо Михаэля застыло...

Освещение вновь залило всю сцену ярким светом.

А затем...

— ...?

Здания на сцене пришли в движение.

— Михаэль, милый Михаэль, Ильда так холодна.

Торговцы запели, толкая фальш-стены в стороны, и лавки, целые здания, стали разъезжаться!

В мгновение ока постройки исчезли, оставив лишь столы и стулья посреди сцены.

Торговцы удалились. Михаэль с разочарованным видом тоже покатил свою лавку прочь вместе с хозяином ремесленной мастерской и скрылся за кулисами.

— Ого!.. - выдохнул зал.

Ильда, ушедшая направо, не успела вернуться на сцену, как из глубины появились фермерские работники.

— Любовь - это вольная птица, её не приручить никогда.

Под мощную музыку сцена наполнилась поющими работниками, а свет слегка померк.

Жанна до боли вцепилась в подлокотник кресла.

«Так вот зачем... вот зачем они построили сцену именно так!»

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Сцена переменилась в одно мгновение.

Декорации оживали, и актёры, продолжая петь, свободно передвигали предметы. Некоторые вещи оставались на месте, но стоило их чуть повернуть, как они мгновенно превращались в элементы другого пространства.

К примеру, старый деревянный стул, оставленный как есть, служил столом в переулочной таверне, но стоило развернуть его боком - и он оборачивался потрёпанным ящиком для хранения вещей на ферме.

Стоило набросить на стол ткань - и из-под неё появлялась охапка соломы, становясь реквизитом, изображающим деревню.

«Всё просчитано.»

— Ах!

Слушая восхищённые вздохи, Жанна едва не издала такой же.

Она отчётливо понимала:

«Эту сцену люди запомнят.»

Вернее, ту её часть, где меняются декорации между картинами.

Ту часть, в которой любой без труда узнает чей-то холодный расчёт.

Этим «кем-то», разумеется, была Луиза.

В «Ромео и Джульетте» этот её расчёт растворился в её собственной игре, в «Принце и нищем» - в игре главных героев.

Но сейчас публика почувствует наверняка:

Это просчитано самой Луизой, написавшей сценарий.

Впрочем, если расчёт слишком бросается в глаза, он может запросто убить весь интерес.

Театр - вам не рыночный фокус и не цирк.

Здесь главное - история.

Однако и в этот раз опасения развеялись легко.

— Любовь - непокорная птица. Сколько ни зови, если не хочет, не прилетит.

Грубые работники-мужчины пели, заполняя сцену.

Движения снова слились в одно целое, все это едва ли можно назвать танцем.

Передавая стоящему слева мешок с мукой, они топали ногами.

И каждый удар приходился точно в такт, становясь частью песни.

В тот самый миг, когда казалось: «Опять повторение одного и того же?».

Когда Ильда, поставив корзину, уже собиралась уходить…

— Любовь - дитя цыганское, законов не признаёт.

Из соломы, прямо рядом с корзиной, вырвалась мужская рука.

Кожа, будто обожжённая грубой фермерской работой до бронзы.

На закатанных рукавах рубашки проступили пёстрые цыганские татуировки.

Вьющиеся волосы кое-как зачёсаны назад и стянуты, в зубах - незажжённая сигарета.

Был краткий миг, когда невинные глаза Ильды мгновенно приковались к этому мужчине.

И точно так же взгляды всего зала устремились к нему.

Жанна не была исключением.

«Вот же паршивец.»

Честно говоря, её первым впечатлением было именно это.

Мужчина, с которым такие аристократки, как Жанна, в жизни бы не пересеклись.

Из тех, что спят на улице, от которых разит спиртным и потом, и веет непонятной, мрачной аурой.

Точнее - из тех мужчин, что опасны для большинства женщин.

Но именно поэтому к ним ещё сильнее тянуло.

То ли он спал в соломе, то ли был пьян, то ли обдолбан чем-то покрепче - мужчина, шатаясь, выполз наружу.

Пряди волос были усыпаны соломинками.

А затем, на кратчайший миг, он глянул в зрительный зал и нахально усмехнулся.

С таким видом, будто говорил:

«Ах, меня раскрыли».

— …!

В этот миг Жанна почувствовала, как все благородные девицы вокруг затаили дыхание.

Да и сама она, признаться, слегка растерялась.

Взгляд мужчины на долю секунды блеснул так, словно он улыбался именно ей.

Тот розововолосый актёр, что появлялся раньше, тоже показался ей достаточно милым. Чистый, невинный - и, если уж разбирать, Жанне нравилась именно такая мужская внешность.

«Мужчина, которого удобно использовать».

Но этот - полная противоположность.

«Мужчина, готовый быть использованным».

И всё же в нём чувствовалась та притягательность, что манит женщин, словно магнитом.

Причину не объяснить.

Это и есть та самая «необъяснимая харизма».

Мужчина дунул вверх, сдувая пряди с лица, и несколько соломинок с его головы взлетели в воздух.

Одна из них упала на волосы Ильде. Он негромко фыркнул, заметив это, и снял её.

«Ч-что это сейчас было?..»

Вот тут-то она действительно растерялась.

Не могла же Луиза просчитать даже такую мелочь?

Казалось, это была чистая импровизация…

«К-как можно так естественно соблазнять?..»

Словно это было для него так же просто, как дышать.

В тот момент, когда Ильда покраснела, Жанна подумала, что актриса, исполняющая её роль, действительно растерялась. Жанна, как женщина, почувствовала даже вспышку гнева.

«Это уже слишком!»

Погодите-ка.

Этот мужчина… Неужели тот самый?..

Тот…

— Это Мольер, - услышав шёпот одной из девиц, Жанна наконец осознала.

Это он. Мольер Уайт.

Тот самый беспутный барон, что, по слухам, исполняет здесь главную мужскую роль.

«А разве не говорили, что, когда он трезв, у него постоянно трясутся руки?»

Сейчас у Мольера Уайта руки не дрожали. Впрочем, дрожали они или нет = сказать наверняка было нельзя.

Потому что, даже пока он пел, внимание рассеивалось от его соблазнительных движений, таких же лёгких, как дыхание.

— Карлос, опасный мужчина. Попадёшься - пиши пропало.

Несколько работниц, то и дело бросая взгляды на мужчину, тихо переговаривались, и их шёпот сливался с музыкой.

Да, этого мужчину звали Карлос.

Главный герой этой оперы.

И только сейчас Жанна поняла, почему «примадонна» Ильда - та, что всегда считалась центром любой оперы, выглядит так заурядно.

В этой опере примадонна не важна.

Главная роль здесь принадлежит этому мужчине, что так безумно тянет к себе все взгляды.

«О боже…»

— Любовь - непокорная птица. Сколько ни зови, если не хочет, не прилетит. Ни мольбы, ни угрозы не помогут.

Хрипловатый голос даже и не пытался брать высокие ноты, как это делает обычная примадонна, вместо этого он низко и объёмно резонировал.

Но это не имело значения.

Благодаря хорошей постановке голоса, слова звучали чётко, да и главным было вовсе не пение.

Каждое движение, каждый взгляд мужчины были настолько полны соблазна, что невозможно было отвести глаз.

Глядя только на жесты и взгляд этого актёра, честно говоря, невозможно было даже заподозрить у него какую-то «боязнь сцены».

Проблема была в другом…

«Это… слишком непристойно».

Похоже, только теперь Жанна начала понимать чувства тех многочисленных патронов-мужчин, что мчатся спонсировать примадонн.

Глядя на окружающих девиц, которые растеряли всю свою выдержку и шумно вздыхали, она крепко сжала кулаки, чтобы не уподобиться им.

«Луиза…»

Эта безумная женщина снова превзошла себя.

Да, за такую игру точно заплатят.

Даже если напрочь забыть про художественность - за такой постановкой толпы покровителей выстроятся в очередь.

Жанна заметила, как несколько дам в другой стороне зала, наставив на актёра театральные бинокли, усердно обмахиваются веерами.

Она-то думала, что Луиза просто ловко уворачивается от предложений дам об инвестициях на приёмах, а у той, оказывается, был вот какой дальний прицел.

«Деньги, вложенные в театр, придётся возвращать, а те, что поступают через труппу или актёров в виде патронажа, по сути, просто подарок».

Патронаж - это своего рода жест благосклонности.

А этот актёр прямо сейчас уже обеспечил себе несколько десятков будущих покровительниц.

Конечно, его рубашка не была специально открыта на груди, но её свободный покрой, при каждом наклоне так идеально обнажавший рельефные мышцы, наверняка был просчитан заранее.

Удерживая затуманенный рассудок, Жанна продолжала следить за представлением.

В конце концов, это и правда услаждало взор.

Целомудренная Ильда не поддаётся на провокации Карлоса.

Но Карлос тут же рисует углём её портрет и вручает ей, и Ильда тайком прячет рисунок в карман.

С тех пор она часто украдкой разглядывает портрет с необычным выражением лица. Однажды, когда она приносит корзину и видит, как Карлоса уводят за кражу мешка муки, он замечает её и начинает петь.

— Любовь - непокорная птица.

Ильда, больше не в силах терпеть, лжёт и вытаскивает Карлоса из беды.

И так они влюбляются друг в друга.

Сколько бы другие цыганки и работницы ни пытались соблазнить Карлоса, он отвечает твёрдо:

— Моя любовь - только Ильда.

Даже когда приходит Камилла, Дева Солнца, и пытается его обольстить, ничего не выходит.

— Ожидание - занятная вещь. Даже если на Празднике Солнца тебя не будет рядом, я буду танцевать, думая о тебе.

Камилла.

Жанна не сразу поняла, кто эта женщина.

«Так это же дочь Бёрбеджа».

Ей потребовалось время, потому что пышное алое платье и яркие цветы в волосах никак не вязались с образом той самой леди, что на приёмах застенчиво сидит в стороне, ни с кем не общаясь.

То, как она сверкала глазами на сцене, глядя на Карлоса - точнее, прямо в зрительный зал, заставляло сомневаться, та ли это самая благородная девица.

Словно дикая кошка перед прыжком.

Этот образ безупречно подходил роли, одержимой слепой страстью к Карлосу.

«Она даже внешне привлекает больше внимания, чем Ильда».

И всё же, возможно, именно поэтому становилась понятнее история Ильды, которая, стремясь привязать к себе любовь Карлоса, творила всё более безумные вещи.

Она лжёт своей больной матери, чтобы быть с Карлосом, крадёт вещи из соседних лавок, чтобы дарить ему подарки.

В конце концов, пойманная на краже, Ильда сбегает вместе с Карлосом из деревни.

Рисование всегда привлекало его сильнее, чем Ильда.

Он, похоже, начал уставать от нее.

Теперь он рисует яркими красками, не удостаивая её даже взглядом.

— Ты ведь рисовал Камиллу, да?

— Ильда, очнись. Мне дышать нечем.

Ильда всё крепче привязывается к Карлосу. Однажды ночью, пытаясь удержать его, когда он уходит рисовать, она доходит до того, что пытается его задушить.

И тут приходит Михаэль, не оставивший Ильду.

— Мне не страшно.

Песня, которую исполнял Михаэль, полная обиды и гнева на Карлоса, стала настоящим гвоздём программы.

Этот чистый, как кролик, юноша, роняющий крупные слёзы из огромных глаз…

«А этот не менее неприличен».

Казалось, его игра стала ещё лучше.

Если раньше эмоции порой слишком выбивались из повествования, то теперь этот изъян полностью исчез.

Благодаря этому эмоциональная глубина усилилась, и решение Ильды - оставить Карлоса, к которому она так отчаянно цеплялась, и уехать с Михаэлем обратно в родные края - стало более оправданным.

И вот наступает день Праздника Солнца.

— Зайду-ка в цветочную лавку, куплю один подсолнух.

— С корзинкой зайду к соседям, добуду и яблочко одно.

— Прекраснейшей из женщин!

— Деве Солнца поднести!

Все жители деревни высыпали на улицы, чтобы увидеть Праздник Солнца.

Мелодия, звучавшая в самом начале, зазвучала вновь в величественной оркестровке, заполнив всю сцену.

Она была такой лёгкой для запоминания, что некоторые зрители уже начали подпевать.

Именно в этот момент.

Карлос передал Камилле холст, свёрнутый в свиток. Камилла, улыбнувшись, приняла его и исчезла.

Ильда заметила это и направилась к Карлосу, но в этот момент Камилла начала танцевать.

Её глаза изменились, став похожими на глаза хищника, нашедшего добычу.

«У этой женщины глаза...»

— Площадь полным-полна! Сегодня же праздник!

В тот же миг музыка начала меняться.

В неё ворвалась мелодия - воинственная и неистовая, что никак не вязалась с праздничным гимном.

Эта история - непонятно, драма или опера, неслась к своей кульминации.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

«Началось.»

Я следила за танцем Ирены, напряжённо вглядываясь в сцену.

В ложе второго яруса, рядом с графом.

Как так вышло?..

Прошлой ночью граф вдруг ни с того ни с сего предложил посмотреть спектакль вместе.

«Посмотреть первый показ вместе?»

«Вы ведь на этот раз сами не играете, так почему бы и нет?»

«Оно-то так… Но зачем?»

При слове «зачем» бровь графа поползла вверх.

«Я собирался завтра лично оценить постановку и обдумать дальнейшие инвестиции, но если вам это неприятно…»

«Нет-нет. Чудесно.»

Раз дело в деньгах, отказать я не могла.

Хитрый Диенче.

Честно говоря, когда кто-то из актёров ошибался, я чуть не подскакивала с места, но тот факт, что рядом сидел мой инвестор - сам граф, немного помогал держать себя в руках.

Вместо этого я то и дело делала пометки в режиссёрском блокноте, лежащем на коленях, записывая свои замечания к игре.

Разумеется, среди этих замечаний не было ни одного для Мольера.

Он полностью победил свой страх сцены.

Нет, скажу честно…

«Он стал лучше, чем на репетициях.»

На репетициях он не мог настолько свободно импровизировать, не умел так обогащать сцену.

Да и прочтение персонажа временами казалось излишне типичным, а сейчас он, казалось, полностью впустил Карлоса внутрь себя.

«Он парит над сценой.»

Теперь он обрёл уверенность.

Не знаю, сыграли ли хоть какую-то роль мои слова, сказанные в гримёрке, но сейчас Мольер был именно таким, как я и говорила.

«Я что, по-твоему, похож на человека, у которого нет такой уверенности?»

В точности как я сказала, он полностью захватил сцену.

Ошибки партнёров он сглаживал с непринуждённой лёгкостью, и даже если слегка путал слова песни, это не имело значения.

Важным было лишь то, что он стоит на этой сцене как Карлос.

Даже когда отворачивался, даже когда стоял вполоборота, даже когда просто молча смотрел в спины других актёров - он ни на миг не терял концентрации.

Каждую секунду он оставался в образе.

«Когда он так играет, у него просто исчезают слепые зоны.»

У каждого актёра есть так называемые слепые зоны.

Особенно ярко это проявляется у тех, кто работает на камеру.

Есть ракурсы, в которых игра «ложится» идеально, а есть те, где нет.

Это можно представить как расширенное понятие о том, что у человека может быть более фотогеничная левая или правая сторона лица.

Существуют определённые углы, под которыми эмоции передаются гораздо тоньше и выразительнее.

И Мольер сейчас, кажется, интуитивно нашёл и использовал их все.

Финальная песня «Кармен», украшающая последнюю сцену, - это одновременно и кульминация безумия обезумевшего Дона Хосе, и воплощение жаркой атмосферы арены для боя быков, что окончательно раскрывает саму суть этой оперы.

Если все остальные партии мы сильно перерабатывали, то с этой песней пришлось изрядно помучиться, чтобы передать дух оригинала.

Как бы я ни была талантлива в театре, в музыке мне далеко до уровня гения.

Объясняя её музыкантам, я активно жестикулировала, чуть ли не приплясывая, и намучилась ужасно.

«Пам-пам… Пам! Вот так надо играть.»

«Что вы имеете в виду?»

«Когда госпожа решает высказаться, её слова нужно понимать буквально!»

«Простите?»

«Альфредо, тихо. Я объясню.»

Хорошо ещё, что я часто слушала записи «Кармен» и помнила всю музыку настолько, что могла напеть от начала и до конца.

Когда актёры впервые услышали готовую аранжировку, они немного растерялись.

«Подойдёт ли это для праздника? Тем более для того, где женщины выходят танцевать.»

«Подойдёт. Именно для этого я и выбрала Ирену.»

Мощный латинский танец.

И взгляд, готовый сожрать заживо.

Если это Ирена, она сумеет сделать так, чтобы эта воинственная песня идеально слилась с Праздником Солнца.

И сейчас мой расчёт полностью оправдывался.

«…Ирена.»

В ней был этот талант от природы.

Поэтому в этой сцене я полностью убрала реплики.

— О женщина, ах, женщина. Думай ясно. Думай и сражайся. Чёрные очи глядят на тебя.

Двое яростно сражаются.

Карлос пытается оттолкнуть Ильду, но она снова и снова хватается за него.

В глазах Карлоса - усталая скука, и Ильда, встретив этот взгляд, больше не в силах сдержаться…

— Внезапно всё стихает вокруг. Ах, что же случилось? Смотрите, смотрите на солнце.

Она вонзает кинжал в грудь Карлоса.

— А-ах!

По залу пронёсся полный ужаса вздох.

Карлос с клинком в груди отступает назад. Глаза налиты алым, дыхание - тяжёлое, рваное.

Но как бы ни вздымалась и ни опускалась его грудь, от Карлоса не доносится ни звука.

«Даже дыхания не издавай.»

Потому что я так велела.

Ильда смотрит на Карлоса округлившимися от потрясения глазами.

Из глаз Ильды градом катятся слёзы, она с криком пытается удержать его, но и от неё не слышно ни единого звука.

Все затаили дыхание и неотрывно следили за этой картиной.

Пышный праздник, захватывающая музыка, танец Ирены.

И прямо в центре всего этого - жестокая, кровавая смерть.

Люди будут взирать на эту сцену, будто само время застыло.

И тому есть доказательства - вон они.

Зрители партера, зажавшие рты ладонями, то тут, то там вырывающиеся полные потрясения восклицания, и те неподвижные, замершие спины в полутьме.

Всякий раз, глядя на эти спины во мраке, я чувствовала, как по всему телу бегут мурашки.

— Стреляйте фейерверками в солнце! Кто же тот, что поразит его?!

Люди на празднике запускают петарды в небо, и огни фейерверков, пущенных со сцены, взмывают ввысь.

Бах!

Бах!

Честно говоря, по красоте эти огни не уступали тем сценическим устройствам, что мы использовали в Корее.

Я изрядно помучилась, выбирая такие, чтобы почти не оставляли осадка, были безопасны и не слепили слишком долго.

Ну, точнее, не я, а Руди.

«Я же вроде ясно сказал, что здесь тебе не кузница.»

«Та благородная дама, с которой ты встречался…»

«Я с ней порвал!»

«Так вот, она тебя в последнее время ищет. Говорит, убьёт, когда найдёт.»

«…Чёрт!»

В небе расцветали плоды трудов Руди, и когда взгляды зрителей снова обратились к сцене…

Огромный холст опустился, став задником.

— …!

Это была картина Карлоса.

Та самая, которая, как думалось, была нарисована, чтобы соблазнить Камиллу, точно так же, как когда-то он соблазнил Ильду.

Гигантское солнце. И взирающая на него роза, будто истекающая кровью.

В розу вонзён меч, и под ним опадают лепестки, словно капли крови.

Глядя на эту картину, Ильда оседает на землю.

Она опускается на колени и застывает с помертвевшим, полным отчаяния взглядом.

Ильда наконец поняла.

Карлос любил не Ильду и не Камиллу.

Карлос любил солнце - иными словами, в этой пьесе - само Искусство.

А сам он был той розой, что истекла кровью, глядя на это солнце.

Ильда мучается от гнева, печали и боли, осознавая происходящее. Праздник тем временем продолжается, и Камилла продолжает танцевать.

Общий свет постепенно уходит в затемнение, и в то же время один узкий луч красного прожектора медленно набирает яркость.

Когда этот алый луч достигает полного накала, Камилла замирает.

Красный прожектор высвечивает огромную картину.

Под ней - истекающий кровью Карлос.

— Конец.

Я любила именно такие финалы.

Когда гаснет свет на сцене и примерно на минуту воцаряется тишина - люди погружаются каждый в свои мысли, не в силах вымолвить ни слова.

И эта тишина порой бывает громче любых оваций.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Занавес опустился, и бесчисленные зрители поднялись с мест, взрываясь аплодисментами.

Само собой, самые громкие овации достались Мольеру.

Он вышел на сцену последним, истекая потом, словно под ливнем.

Видимо, он так нервничал, что дрожь в его руках была заметна даже с дальнего конца второго яруса.

«Выходит, страх сцены он до конца так и не победил.»

Жанна опешила от этого факта.

Значит, в те моменты, когда он не играл, он стоял на сцене, бледный как полотно.

И при этом - такая игра?

В этом было что-то…

«Да это же просто находка для зрителей.»

Как и предполагала Жанна, публика восприняла эту деталь с восторгом.

— Видели? Спектакль закончился, а его тут же сковала дрожь. На сцене казался таким непревзойдённым, а в жизни, видимо, совсем другой?

— Может, он и правда живёт как Карлос? Слишком погружён в искусство, оттого и личная жизнь в таком упадке?

Вот что бывает, когда актёр гениально играет.

Даже грязные слухи о его частной жизни публика оправдывает фразой «это всё ради искусства».

Мольер, конечно, не причинял вреда окружающим и не вел разгульный образ жизни. Он просто тихо пил в одиночестве, и поэтому скандалы быстро утихали.

И кроме того…

«Сама пьеса была исключительно хороша.»

Жанна корила себя за то, что вплоть до середины второго акта считала этот спектакль всего лишь ширмой для демонстрации обаяния Мольера.

Впрочем, это было не совсем ошибочное суждение.

Кто-то из зрителей запомнит прежде всего соблазнительное лицо и тело Мольера, а кто-то - роскошные фейерверки.

Но что бы ни врезалось им в память сильнее всего, суть этой истории останется неизменной. Это повесть о Карлосе, прожившем жизнь, подобную солнцу.

О Карлосе, который любил искусство, был им одержим и в итоге погиб, сломленный этой страстью.

— Так всё-таки розой был сам Карлос?

— Я думала, что солнце - это Карлос. А Ильда и Камилла были розами. Их любовь к Карлосу была такой сильной, что привела их к гибели. Если бы Ильда не убила Карлоса, Камилла, вероятно, тоже потеряла бы рассудок.

— О, у нас с вами разные трактовки.

Благородные девицы, покидавшие театр, начинали обсуждать Мольера, но очень быстро переходили к горячим спорам о содержании пьесы.

О том, что есть искусство, и какова связь между ним и самим художником.

Девицы, чей ум был взращён на книгах, конечно, не вели сверхглубоких философских диспутов, но важно было другое.

Все, кто увидел этот спектакль, запомнят его как «глубокую драму».

И одновременно с этим, благодаря роскошному зрелищу, они…

— Нет, так не пойдёт. Я обязана пересмотреть.

— Это нужно видеть как минимум дважды.

…Захотят прийти снова.

«Ха-а.»

Жанна про себя восхитилась.

«Мне нравятся публичные театры. Потому что я хочу, чтобы как можно больше людей увидели мои пьесы.»

Теперь-то она поняла, что значили те слова.

Для Луизы не было особой разницы - публичный театр или частный, ей везде было где развернуть своё искусство.

Напротив, если больше людей смогут увидеть и насладиться её творчеством, то такое место и лучше.

Её искусство не требовало сложной интерпретации.

Те, кому запомнилась обнажённая грудь Мольера, пусть помнят её. Те, кому врезались в память фейерверки, пусть помнят их.

Потому что в этот короткий миг после финала любой зритель, неважно, что именно ему запомнилось, всё равно начинает размышлять о том «искусстве», о котором она хотела сказать.

Жанна невольно сжала кулаки.

«Пожалуй, мне всё же стоит обзавестись любовником.»

Потому что спектакли Луизы, вне всяких сомнений, будут приносить огромные деньги.

Луиза ещё долго сидела на своём месте, глядя на опустевшую сцену, которую уже покинули зрители.

И граф, Арно Диенче, оставался рядом с ней.

Всё это время он смотрел на её профиль - так же, как и на протяжении всего спектакля.

Особой причины не было.

Просто ему хотелось и дальше видеть её: как она без устали строчила что-то в блокноте, как напрягалась каждый раз, когда на сцене что-то шло не по плану, будто сама стояла на этих подмостках, как вертела головой, проверяя реакцию публики.

Потому что этот образ был так непохож на ту Луизу, которую он знал и которую успел возненавидеть до отвращения.

И в то же время лицо оставалось лицом той самой Луизы, которую он знал.

Поэтому Арно просто молча сидел рядом.

Теперь же её лицо, немного опустошённое, стало спокойным и безмятежным.

Словно завершился не просто спектакль, а вся её жизнь.

Глядя на неё, Арно ощутил, как в нём разгорается жгучая жажда.

Неужели именно так Ильда смотрела на Карлоса?

Теперь Арно понял.

Карлосом в этой пьесе была сама Луиза.

Эта бесконечная жажда искусства, эта любовь, и опустошение, наступающее следом…

Всё это были чувства Луизы.

Глядя на её лицо, Арно порывисто произнёс:

— Это было прекрасно. …Спектакль.

Луиза обернулась к Арно. В её глазах мелькнуло лёгкое удивление, словно она только сейчас осознала, что он здесь.

«Ты и забыла, что я рядом.»

Арно с горечью осознал реальность.

Эту женщину ничто не интересует, кроме театра.

Да, так и есть.

Луиза тихо усмехнулась. Лёгкая складка у губ, чуть прищуренные глаза - всё это приковало его взгляд.

— А ты неожиданный человек. Не скажешь этого?

— Чего именно?..

— Что оно того стоило.

— Простите?

— Ты ведь это имел в виду, да? «Прекрасно». «Великолепно». «Восхитительно». Значит, деньги потрачены не зря.

— …!

Арно невольно прикусил губу.

В тот миг, когда его зрачки дрогнули, Луиза принялась спокойно разглядывать его лицо.

Как и всегда - пристально, будто разглядывала не человека, а какой-то предмет.

Её взгляд беззастенчиво скользил по его ресницам, губам, скулам, и каждый раз, задерживаясь и отрываясь, заставлял Арно чувствовать, будто в животе у него порхают бабочки.

Только теперь он вспомнил, что ему ещё никогда не доводилось сидеть с Луизой вот так, плечом к плечу.

Их разговоры обычно происходили в столовой графского особняка, где он всегда сидел во главе длинного стола, а Луиза - на противоположном конце.

Поэтому оказаться так близко было для него впервые.

А Луиза вблизи была, как и прежде, ослепительно красива.

За притягательным образом роковой женщины, который поражал с первого взгляда, скрывались безупречные черты, дышащие выдающейся красотой.

Пожалуй, неудивительно, что эта женщина всю жизнь отчаянно искала красоту.

Ведь люди всегда любят то, что похоже на них самих.

«Уродливое тебе не к лицу.»

Вот о чём он думал.

В этот миг Луиза, кажется, осознав, что Арно разглядывает её точно так же пристально, как и она его, слегка отстранилась.

Она чуть нахмурилась.

— Почему ты так на меня смотришь?

Арно не сдержал горькой усмешки.

— Я смотрел точно так же, как и вы.

— Я так не…

— Смотрели. Как будто перед вами не человек, а предмет.

— А вот и нет.

— …?

Луиза задержала взгляд на Арно и тихо сказала:

— В моём взгляде есть чувство.

— …!

Арно невольно сжал кулаки.

— Я не воспринимаю лица как просто лица людей. Я смотрю на них как на актёров. Если мне попадается лицо, которое могло бы украсить мою сцену, я начинаю внимательно его рассматривать. Думаю, для какой роли оно подойдёт и какую пользу может принести.

— …Неужели вы настолько любите сцену?

Арно изо всех сил постарался, чтобы его голос прозвучал сухо.

Потому что та женщина, что была в его мыслях мгновение назад, всё ещё не исчезла.

— Скорее, не люблю… Я этим живу. Это единственное, что я могу назвать безраздельно моим.

— Не знал. За все эти десять с лишним лет - не знал.

На ответ Арно Луиза снова улыбнулась.

— …?

— А разве это удивительно? Ты же мной никогда не интересовался. Скорее уж странно, что ты узнаёшь об этом только сейчас.

Лицо Арно холодно дрогнуло.

Крыть было нечем.

Долгое время он действительно ею не интересовался.

Нет, он старался не интересоваться.

С тех пор как в детстве она безжалостно растоптала его чувства, он заботился лишь об одном - зарабатывать деньги.

Настолько, что все вокруг называли его не иначе как алчным наследником рода Диенче.

Он считал, что это единственный способ добиться от неё признания.

В конце концов, с тем, что он родился с презренной кровью, ничего нельзя было поделать.

Но даже с этой презренной кровью - нуждавшееся в деньгах герцогство Мессена само настояло на помолвке с родом Диенче, который не имел никакого отношения к императорской семье.

Настолько велика была сила денег.

Поэтому он и хотел обладать этой силой.

Силой, с помощью которой никто, а на самом деле, прежде всего она, Луиза, больше никогда не посмеет его игнорировать.

А потом герцогство Мессена пало, и его наследница оказалась в положении просительницы под крышей графского особняка Диенче.

«Граф… Если вы не против, могу ли я остаться здесь?..»

В каком-то смысле это была сцена, о которой он грезил с детства.

Луиза, пресмыкающаяся перед его могуществом.

Но когда этот день настал, вид пресмыкающейся Луизы, её глаз, не вызвал в нём удовлетворения.

И то, как она безукоризненно вежливо обращалась к нему, тщательно подбирая почтительные выражения, тоже было неприятно.

Он даже на мгновение подумал, что уж лучше бы она вела себя с прежним высокомерием.

Поэтому граф спокойно смотрел на то, как Луиза бездумно тратит его деньги.

Наблюдая со стороны за этой расточительной женщиной, он чувствовал, как его давняя ненависть понемногу утихает. И это ему нравилось.

Ненависть сменилась презрением, а презрение медленно перетекло в безразличие.

Честно говоря, когда Луиза в порыве купила «Уайт Фрайерз», в его душе не шевельнулось никаких чувств.

Он лишь подумал: «Ну вот, кажется, это начало конца».

Но с того самого момента что-то изменилось.

Как только он осознал, что Луиза действительно что-то любит, и это не мужчина, не драгоценности, не наряды…

С тех пор он, как ни странно, больше не мог отвести от неё взгляда.

Повинуясь внезапному порыву, он заговорил:

— Я размышлял о нашем расторжении помолвки.

При этих словах глаза Луизы сверкнули.

Даже если её интересовал только театр, при упоминании разрыва её глаза загорались.

И ты ещё говоришь, что я тобой не интересовался.

Разве не ты сама никогда не проявляла ко мне интереса?

— Вот как. Я надеюсь, это были позитивные размышления…

— Я думал о том, почему вы хотите разорвать помолвку со мной.

— Что?

На её лице отразилось явное недоумение: к чему эти пустые раздумья?

Глядя на неё, Арно чуть не усмехнулся.

Эта женщина порой бывает удивительно красноречива без слов.

Он снял монокль и, вертя его в пальцах, продолжил:

— И я пришёл к выводу, что причина, должно быть, в том рабе, которого вы так цените.

— Ты что, решил, что у меня с этим типом какие-то отношения…

Арно не дал ей договорить. Он сунул монокль в нагрудный карман и поднялся.

Опираясь на перила ложи, он встал так, что перед ним открылась сцена - та самая, от которой Луиза не могла оторвать глаз.

Пустая сцена.

То самое место, что Луиза любила до безумия.

Когда-то он и правда думал, что она любит этого раба, стоящего на сцене.

И что именно поэтому хочет расторгнуть помолвку.

Но это было заблуждением.

Осознание пришло к нему после того, как он выяснил истинное имя этого раба.

— Лео Фиер.

Он обернулся.

— Ведь это его истинное имя, не так ли?

Свет софитов, падающий со сцены, окутал его лицо глубокой тенью.

Тёмные, холодные фиолетовые глаза впились в Луизу.

Глядя на её смятенное лицо, Арно вспомнил взгляд Первого принца, которого Луиза купила на рабском аукционе.

Она дерзко укрывала беглого наследника престола.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

«Чёрт.»

Я смотрела в эти фиолетовые глаза и мысленно выругалась.

Где он подцепил хвост?

Я знала, что Альфредо приставлен ко мне шпионом. Но именно поэтому Лео всегда был настороже, как, впрочем, и я.

Может, сама идея вывести принца на сцену с самого начала была ошибкой?

Может, я слишком возомнила, что в разорённом герцогстве никто не узнает исчезнувшего в десятилетневозрасте наследного принца?

Перебрав в голове сотню мыслей, я наконец разомкнула губы.

— Понятия не имею, о чём ты…

Ладно. Пока что всё отрицаем.

Но, видимо, моё отрицание совсем не подействовало - Арно тихо усмехнулся.

«Влипла.»

Неужели меня и правда ждёт эшафот перед императорским дворцом за связь с Первым принцем?

Конечно, я чувствовала, что мы с Арно стали чуть ближе, но у него не было ни единой причины спасать меня в такой ситуации. Каллинан так упорно искал Первого принца, что укрывательство Лео было равносильно государственной измене.

А герцогство Мессена давно пало - так с какой стати ему защищать меня, бесполезную невесту, от гнева императора?

«Это под силу только дураку.»

— …Тогда просвети меня, как ты пришёл к такой догадке.

Для начала потянем время.

Я откинулась на спинку кресла с самым невозмутимым видом, но внутри меня трясло от тревоги.

«Нужно тянуть время и думать…»

Арно смотрел на меня так, будто вся эта сцена его забавляла, а затем заговорил:

— Несколько месяцев назад одно из торговых судов Диенче несколько дней дрейфовало в прибрежных водах, не получая разрешения на вход в порт. Пока флот блокировал гавань, выдумывая отговорки и затягивая время, скоропортящийся груз на борту едва не превратился в мусор.

Это было знакомо.

Фирменный стиль Каллинана - злоупотребление властью.

Он цепляется к мелочам, чтобы подмять дворян под себя. А уж дом Диенче, который и так презирают аристократы, и вовсе был для него лёгкой мишенью.

— Императорский двор предложил мне сделку. Шпионить за несколькими дворянами в близлежащих владениях и докладывать, не зреет ли там измена.

— То есть ты…

Мой голос чуть дрогнул.

— Да. Я ввёл своих людей в их земли.

Это просто не укладывалось в голове.

Условием императора было - собирать грязь на неугодных дворян и фабриковать улики для обвинения в измене. Выходит, Арно был кем-то вроде императорского шпиона.

В оригинале этого не было. Хотя, может, в этом и не было нужды.

«Арно никогда не был по-настоящему верен императору.»

Он просто использовал его, а потом - использовал и Лео. Арно, полностью скрыв своё шпионское прошлое, примкнул к лагерю Первого принца и поспособствовал убийству Луизы. А взамен получил огромные торговые привилегии.

Кто знает, может, он пожертвовал Луизой именно ради этой награды. Чтобы доказать свою лояльность Лео.

— Ты настоящий делец до мозга костей.

— Меня не интересует политика.

Арно ответил холодно, прекрасно уловив мою насмешку.

— Как бы то ни было, за несколько месяцев мои люди не принесли ничего стоящего, и сделка с императором сошла на нет.

«Сошла на нет» - видимо, всё закончилось небольшой взяткой.

То ли у него и правда не было компромата, то ли он решил его попридержать. этого я не знала.

Но по крайней мере, одно было ясно. Он не был настолько предан императору, чтобы фабриковать липовые доказательства.

Да что там, у Арно вообще нет такого понятия, как «верность». Арно действует исключительно ради выгоды.

Осознав это, я немного расслабилась. Вряд ли он сдаст Первого принца императору, не понимая, какие дивиденды это принесёт. Скорее уж, сейчас взвешивает политические ставки.

— Однако несколько дней назад ко мне явился шпион, которого я в своё время пристроил кучером в дом Бёрбеджа. Он рассказал, что на карету маркиза напали, и описал нападавшего. Его манера боя с деревянным мечом была исключительной - и очень напоминала манеру самого Бёрбеджа.

— …

— Говорят, учитель фехтования и его ученик невольно перенимают движения друг друга. Вот я и задумался. Последний раз Бёрбедж брал ученика девять лет назад. А теперь представьте себе юношу с золотыми глазами, которому сейчас всего девятнадцать, и которого он обучал девять лет назад. Кто бы это мог быть?

Я вздохнула.

Да и гадать нечего. Такой человек всего один.

Лео Фиер.

Последний ученик Бёрбеджа, который давно сложил с себя полномочия главы рыцарского ордена.

— …

— …

Повисло тяжёлое молчание. Первым его нарушил Арно.

— Зачем вы его прячете? Из-за старой привязанности? Или вас вдруг прельстило место императрицы, которое вы когда-то отвергли?

Ну да. Я ожидала, что он спросит об этом. Но…

«Почему у него такое лицо?»

Словно он и вправду волнуется.

Будь я на его месте, я бы уже сдала меня властям, чтобы искры не долетели. Почему же у этого человека на лице читаются чувства?

Как тогда.

«Это было прекрасно. …Спектакль.»

Признаюсь, в тот момент я растерялась. Потому что это явно было сказано мне.

— Или же вы хотели отомстить? Каллинану, который погубил ваше герцогство?

— Ты так вольно называешь имя императора.

Я поднялась с места и шагнула к Арно. Он заметно вздрогнул и чуть отпрянул.

Почему? Этот здоровый мужчина - испугался меня, чей вес едва ли составляет половину моего собственного?

Во что он играет, решительно непонятно.

Но сейчас главное - раскрыть карты.

У него всё равно нет веских оснований действовать сию секунду. Если я дам ему хоть какой-то мотив, Арно ответит на сделку.

Вопрос лишь в том, смогу ли я предложить ему достаточно выгодные условия.

— Я в любом случае умру.

— …Что?

Бровь Арно изогнулась.

— Если я останусь «злодейкой, погубившей Мессену», ты разорвёшь помолвку и выгонишь меня на улицу, где я погибну. Если же я перестану быть злодейкой и смогу выжить как артистка, подобная Карлосу, император убьёт меня. Он не потерпит ни малейшего позора. Он ни за что не позволит наследнице Мессены выжить и разоблачить его преступления.

— Не думаю, что он зайдёт так далеко…

— Именно так далеко он и зайдёт. Ты же знаешь - император готов вырезать любого, кто был на стороне предыдущего государя. Разве не для этого он тебя и купил?

— …

Граф ответил молчанием. Это означало, что я не ошиблась.

Так и было. Главным препятствием на моём пути к тому, чтобы выжить в этом мире не злодейкой, а художницей, был император. Пока он жив, я — его несмываемое пятно позора.

Чем выше будет моя слава, тем громче станет правда о его низости, погубившей герцогство.

— Значит… вы решили помочь Первому принцу?

— Вроде… того.

На самом деле, я планировала лишь передать Лео Бёрбеджу, чтобы тот сам о нём позаботился, но вслух ответила именно так. В такой момент незачем размывать суть двусмысленными ответами.

— Тогда почему вы хотели разорвать помолвку? Думали, я помешаю вашим планам? Или…

— …

— Вы мне не доверяли?

Последнее, конечно, было правдой, но сейчас это вряд ли стоило говорить вслух. Я немного поколебалась и заговорила:

— Я не хотела втягивать тебя в опасность. Мы с тобой связаны лишь старым договором между нашими семьями. Тебе незачем рисковать ради меня.

— …!

Услышав это, Арно закусил губу. Пока он лишь беззвучно шевелил губами, не в силах произнести ни слова, я спросила первой:

— Тогда спрошу прямо. Потому что никак не пойму.

— О чём?

— О причине, по которой ты так поступаешь. Ты узнал, кто такой Лео, но не бросился к нему, а пришёл ко мне.

Да, вот оно. Это моя последняя карта.

— Может… я тебе нравлюсь?

Я пристально посмотрела на Арно. Как его лицо медленно заливает краской, как он прикусывает губу, как эти губы становятся алыми, словно кровь.

Я ничего не понимаю в любви между мужчиной и женщиной.

И никогда не хотела понимать.

Поэтому у меня нет таланта читать сердце этого мужчины как сердце мужчины.

Давайте подойдём к этому иначе. Если я - режиссёр, а Арно - актёр на сцене, какой смысл я бы увидела в его молчании, движениях и взгляде? Ответ один.

— Ты влюблён в меня.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

Арно несколько секунд ошеломлённо смотрел на меня, а затем отвернулся.

Хотя вспыхнувшие алым уши скрыть было невозможно.

— Теперь… теперь-то… какое вам до этого дело?

— Что?

— Какое вам теперь дело до моего сердца, которым вы не интересовались больше десяти лет?

Больше десяти лет?

Неужели, этот тип…

— Так ты с самого начала был в меня влюблён?

Зрачки Арно сильно дрогнули.

Считай, ответ получен.

Я чуть было не растерялась, но теперь всё встало на свои места.

Арно - человек, который помешан на внешности.

Внешность Луизы объективно была исключительной. Да и в оригинале её называли первой красавицей империи, так что ничего удивительного.

Найти женщину красивее Луизы было бы сложно, если смотреть только на лицо.

«Ну… раз так, то и не стоило принимать это всерьёз.»

Я решила продолжить легко и непринуждённо:

— Твоя привязанность, граф, может оказаться полезной.

При этих словах бровь графа изогнулась.

— Что это значит…

— Если ты влюблён в меня, то, по крайней мере, не предашь.

— …!

Это было чётко обозначенное намерение.

Арно наверняка и сам знал.

Что я не из тех, кто может дать нормальный ответ на его чувства.

«Да я и не представляю, что вообще считается нормальным ответом в такой ситуации.»

Что мне, притвориться, что он мне тоже нравится?

Это на сто процентов окажется ложью.

Изображать влюблённую женщину для меня почти непосильная задача.

Джульетта у меня получилась лишь потому, что её чувства были не столько любовью к Ромео, сколько взрывом бунтарства юной девушки.

Так уж лучше тогда быть честной.

Арно на мгновение застыл, а затем издал горький смешок.

— Всё верно… вы… не способны любить никого, кроме театра. Я ведь знал это…

Арно смотрел на огромную картину, оставленную на сцене, и тихо шептал.

Пронзённая мечом алая роза перед солнцем.

Багровые капли крови Карлоса, рассыпанные по ней.

Словно ему стало трудно дышать, Арно слегка ослабил безупречно завязанный галстук и спросил низким голосом:

— И что вы теперь собираетесь делать?

— Это не твоя забота. Знать об этом - опасно.

— Значит, опасность оставите себе?

Арно впился в меня взглядом. Поверх расслабленного галстука его кадык резко дёрнулся.

— Да. Объяви о расторжении помолвки хоть завтра и выгони меня из особняка. Могу поспорить, уже завтра сюда хлынут толпы желающих посмотреть этот спектакль, сжимая в руках пачки денег. С такими заработками я смогу снять себе вполне приличное жильё.

Моя пьеса снова стала хитом.

Арно кивнул с таким видом, будто его это доконало.

— Да, хорошо.

— Тогда…

— Используйте меня.

— …?

— Я знаю, что вы за человек. Знаю, что никогда меня не полюбите. Более того - вы никогда и никого не полюбите. Потому что вы такая же женщина, как Карлос.

Глаза Арно спокойно застыли.

— Женщина, которая, полюбив, идёт к гибели. Но мне нравится даже это. Нравится видеть, как всё летит в пропасть, разбивается вдребезги и больше никогда не сможет подняться. Поэтому…

Арно шагнул ближе.

В отличие от недавнего, его взгляд больше не дрожал. Он смотрел прямо на меня, приближаясь.

— Попробуйте до конца использовать мою привязанность. А я позволю вам это сделать.

Его прерывистое дыхание коснулось кончика моего носа.

Мне было трудно прочесть этот взгляд.

Злость? Или предвкушение? Понять не удавалось.

Режиссёр обычно находится за пределами сцены. Только так можно видеть всё происходящее на подмостках. Но сейчас я оказалась внутри.

Именно так я себя чувствовала.

— Общий доход от билетов - восемьдесят миллионов дерков.

Как я и предполагала, билеты разлетались без остановки.

Вот итог.

«Почти вдвое больше, чем сборы за «Ромео и Джульетту».»

На этот раз я специально модернизировала зал: даже в партере появились дорогие места и более дешёвые, с разной стоимостью. Я ввела систему нумерованных мест.

Конечно, пришлось нанять больше персонала, но это окупилось с лихвой.

«Фиксированные места снизили число ссор и стычек между зрителями.»

— Половина всей выручки поступила от лож.

Ожидаемо: наибольшую покупательную способность показала публика, занимавшая ложи. В основном это были аристократы, уверенные в собственном тонком вкусе. Но, разумеется, в их числе были и зажиточные простолюдины, способные позволить себе культурный досуг.

На этот раз зрители из лож настолько стремились заполучить билеты, что даже переплачивали сверх номинала; это породило ажиотаж, и билеты разошлись ещё быстрее.

При этом это не означало, что публика партера осталась недовольна.

Для искушённых театралов это было произведение высокого искусства; для тех же, кто видел спектакли редко и не привык к художественной трактовке, оно запомнилось обилием яркого зрелища.

Идя сейчас по улицам столицы, то и дело слышишь, как люди напевают мелодии из «Карлоса».

— Любовь - непокорная птица…

— Деве Солнца поднести!

Этого удалось достичь благодаря лёгким и запоминающимся вокальным партиям.

И чем больше людей начинало напевать эти песни, тем сильнее росла обсуждаемость.

«Ажиотаж.»

Порой некоторые постановки сочетают в себе и зрительский успех, и художественную ценность, но всё равно не задерживаются в памяти надолго.

А другие, пусть и довольно посредственные и по качеству, и по массовости, помнят десятилетиями.

Ключевой фактор, разделяющий их, тот самый ажиотаж.

Нечто, благодаря чему произведение врезается в память.

Как, скажем, один корейский сериал, запомнившийся уникальными костюмами и музыкой. Иногда произведению просто необходима такая отличительная черта: уникальная песня, танец, костюмы.

Ну, или иногда такую роль играет престижная зарубежная премия.

Как бы то ни было, однажды возникший ажиотаж приносит пользу, выходящую далеко за рамки самого спектакля.

Потому что срок жизни у постановки может быть ограничен, а жизнь её создателей и актёров продолжается.

Актёры, снявшиеся в проекте со слабой обсуждаемостью, с трудом получают преимущество в следующей работе, когда сам проект забывается.

С режиссёрами и сценаристами всё ещё хуже: если о проекте мало говорят, его название помнят лишь единицы, а интерес к следующей работе может стремиться к нулю.

Вот почему «Карлосу» был необходим ажиотаж.

Чтобы я могла продолжать творить и без поддержки графа, и без ореола дочери герцогства Мессена. Чтобы люди запомнили меня как режиссёра и автора постановки.

— Это чистая прибыль после вычета всех инвестиций из общего дохода от билетов. Граф велел передать вам немедленно.

Альфредо протянул мне чек с огромной суммой. Это был чек надёжного банка, который можно обналичить в любой момент.

Пока я убирала его, Альфредо спросил:

— Надеюсь, вы не идёте… снова встречаться с мужчинами?

Похоже, Альфредо следил за мной не только по приказу графа.

Ведь после премьеры граф сказал мне вот что:

«Больше никакой слежки не будет. Я не стану настаивать, чтобы вы делились информацией. Если понадоблюсь - используйте. Если не понадоблюсь…»

«…»

«Если появится мужчина, за которого вы захотите выйти замуж, тогда и скажете мне об этом.»

Сгущающийся фиолетовый взгляд.

Я не могла от него ускользнуть.

Раз он сам предлагает себя использовать, с какой стати мне отказываться? Я не из тех, кто привык мучиться совестью. Мне никто и никогда не приносил извинений, так что я считала, что и сама ни перед кем не обязана извиняться.

Поэтому…

«Хорошо.»

Ответ-то я дала, но…

«С тех пор мы ни разу не пересекались.»

Вот и славно.

Честно говоря, какой бы бессовестной я ни была, я просто не знала, как теперь смотреть графу в глаза.

«Это так неловко…»

Конечно, и в прошлой жизни были мужчины, которые воспринимали меня как объект романтического интереса. Некоторые даже пытались пойти на лёгкий «физический контакт», а кто-то, как ни странно, упорно добивался.

Однако ни один из них не волновал меня, так что это не имело значения.

Но никто из них не жил со мной под одной крышей!

«Чёрт.»

Я снова стояла у дверей, намереваясь выскользнуть из особняка до появления графа.

— Не переживай, с мужчинами я не встречаюсь.

— Тогда умоляю, не смотрите хотя бы на проходящих мимо мужчин! У вас и так уже склад трещит от них!

Альфредо взмолился с выражением крайней муки на лице. Я отмахнулась от него и, садясь в карету, бросила:

— Сегодня - с женщиной.

Дверца кареты захлопнулась, и до меня донёсся полный отчаяния вопль:

— ТЕПЕРЬ ЕЩЁ И ЖЕНЩИНЫ!!!

Я начинала понимать, что имел в виду Лео.

Этого человека так забавно дразнить.

Несколько часов спустя.

Я встретилась с Жанной в одной из чайных столицы.

— Я, конечно, ожидала, что ты придёшь… но спасибо, что согласилась на встречу.

Хотя последнюю фразу она явно добавила второпях, её тон стал куда почтительнее, чем раньше, и это мне понравилось.

Причина, разумеется, в билетах, которые я ей дала.

— Понравился ли тебе «Карлос»?

— Чрезвычайно.

Ответ Жанны был короток, а глаза её сияли живым блеском. Лицо, которое мне нестерпимо хотелось заполучить.

Ещё бы.

Вокруг меня теперь вилось множество желающих стать покровителями.

Вот она - сила искусства.

— На этот раз я хочу изменить условия нашего сотрудничества. Я буду жертвовать миллион дерков ежемесячно. Ты можешь продолжать ставить спектакли в «Уайт Фрайерз». Тебе не нужно отказываться от графа ради меня. Имя моего покровителя останется неизвестным, и его никак не свяжут со мной или источником моих средств.

А когда обретаешь силу, к тебе неизбежно стекаются условия и получше.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦

— Что-то ты вдруг стала такой щедрой. В чем причина?

На мой вопрос Жанна ответила с видом человека, которого спрашивают о чем-то совершенно очевидном:

— Потому что я поняла, чем ты на самом деле занимаешься.

Причина, по которой в этот раз особенно много дворян выразили желание стать моими спонсорами, была предельно проста.

"Я достигла этого сама."

В этом мире профессии режиссера просто не существует. Поэтому все, кто видел мои прежние постановки, считали, что актеры просто талантливо сыграли, а я - удачно написала пьесу.

Но этот спектакль - совсем другое дело.

Я намеренно выбрала жанр мюзикла, ограничила массовку простыми танцами и песнями, проложила на сцене рельсы и выжала максимум из света и музыки.

В некоторых сценах атмосфера на сцене получалась настолько всепоглощающей, что буквально подавляла игру актеров. Словом, режиссер в этот раз заявил о себе во весь голос.

"Обычно мой стиль совсем не такой..."

Вообще, на мой взгляд, лучшая режиссура - это та, которая выглядит так, будто режиссера вовсе не было.

Я почти не правлю сценарий и выстраиваю игру так, чтобы максимально подчеркнуть индивидуальность каждого актера.

Это не значит, что у меня нет режиссерской или актерской концепции.

Она есть, просто я делаю так, чтобы она проступала ненавязчиво.

Стоит режиссерской концепции стать слишком явной, как зрители тут же выпадут из погружения.

Но в этот раз мне было необходимо заявить о себе гораздо четче.

Луиза Мессена.

Мне нужно было показать, на что способен такой человек, как я.

— Я поняла, что ты всё это спланировала.

По лицу Жанны было видно: она осознала это в полной мере.

— И как же называть того, кто... ну, кто планирует весь спектакль целиком, как ты? Организатор представлений?

— Режиссер, - кратко ответила я.

Жанна неловко повторила это слово, словно пробуя его на вкус:

— Режиссер... Хм, звучит очень театрально. В любом случае, это не то же самое, что драматург. И не владелец труппы.

— Именно.

Режиссер - это не тот, кто производит или организует спектакль.

Это тот, кто его «режиссирует».

Тот, кто связывает актеров и зрителей, актеров и текст, текст и сцену.

Это и есть я.

— Многие уже догадались, а скоро поймут и остальные. Что каждый твой спектакль - от сценария до актерской игры - будет идеально выстроен по твоему плану.

— Разумеется.

— Право же... уметь носить высокомерие с такой красотой - это тоже талант.

— Ты хочешь сказать, что я наглая?

— Как бы не так.

Конечно.

Она хотела сказать, что я красива.

Луиза Мессена уже известна своей красотой. Моя речь, жесты и грация делают высокомерие еще одной привлекательной чертой.

...Но сейчас не об этом.

— Какова же плата за твое спонсорство?

— Никакой.

— Никакой?

Миллион дерков - сумма, которой, если не шиковать, хватит на месяц жизни.

"В последнее время я и правда живу довольно скромно..."

Впрочем, это также равняется месячным расходам на содержание небольшого баронского особняка.

И какими бы огромными ни были средства, которые Жанна выудила у Херотия, у нее нет причин просто так отдавать мне такие деньги.

Тогда, значит...

— Есть какие-то другие условия.

— Ничего особенного. Просто давай мне билеты на свои спектакли. Десять билетов на каждое представление. Вот и вся плата.

Сейчас цена на билеты, даже на самые дорогие места в ложе, едва превышает десять тысяч дерков.

Иными словами, по текущим расценкам она готова выкладывать миллион дерков в месяц всего за десять билетов по десять тысяч. Это, право же...

— Кажется, это я остаюсь в убытке...

— !..

Я ответила холодно.

Разумеется.

В будущем мои спектакли будут становиться всё популярнее.

И дело тут не просто в цене одного билета.

Как только билеты на «Кармен» раскупили, их начали тайно перепродавать, и цены взлетели до небес. Так и достигли ста тысяч дерков.

Что ж, неудивительно.

На Бродвее билеты на самые популярные мюзиклы, получившие премию «Тони», начинались от тысячи долларов.

Считали ли люди тогда эти цены высокими?

Вовсе нет.

Все были готовы на всё, лишь бы раздобыть заветный билет.

Спектакль - куда более мимолетное удовольствие, чем любые другие развлечения, а значит, обладает редкостью.

А редкость заставляет людей платить за ресурс куда больше его реальной стоимости.

Конечно, я не планирую поднимать цены на билеты еще выше.

Но учитывая реалии этого мира, остановить перепродажу будет сложно, и цены на билеты на мои следующие постановки после «Кармен» неизбежно взлетят до небес.

Иными словами, реальная стоимость билетов на мои будущие спектакли превысит сто тысяч дерков. Если учитывать будущую выгоду, то десять билетов - это сделка, при которой я остаюсь в полном минусе.

Зато для Жанны это будет очень выгодное вложение.

— Есть множество дам, которые жаждут раздобыть билеты на «Кармен». А если я затею новое дело, они вполне могут стать моими потенциальными деловыми партнершами. Так что, если ты согласна...

— Я согласна.

При моих словах глаза Жанна расширились.

— Это значит...

— Взамен одолжи мне денег. Можешь назначить хоть огромные проценты. Мне нужна по-настоящему крупная сумма.

— Денег?

— Я планирую выкупить театр «Глобал», - спокойно произнесла я, ставя на стол чайную чашку.

— В прошлый раз ты говорила, что не собираешься работать в «Глобале»? И что не намерена бросать графа?

— ....

— Вы поссорились?

Глаза Жанны сузились.

Словно она обрадовалась, что между мной и графом появилась трещина, в которую она сможет протиснуться.

— Так граф и не любил тебя?

Я помедлила, обдумывая ответ, и, вертя в руках чашку, наконец произнесла:

— Наоборот.

— Что?

— Наоборот. Граф любит меня.

И довольно искренне.

— Тогда в чем же проблема? — с недоумением спросила Жанна.

Я колебалась с ответом.

Проблема, пожалуй, одна.

Мне некомфортно открыто использовать его чувства.

И почему именно - я не могла понять.

— В Империи любовь мужчины - это власть женщины. Особенно если эта любовь ведет к браку. Не зря же множество дам так одержимы выбором жениха. Ты же знаешь? Без мужчины-поручителя женщина в одиночку не может даже взять кредит в банке.

Я знаю.

Именно поэтому я и пришла к Жанне.

В банке мне денег не дадут.

Судя по её словам, она как раз и хочет мне это подчеркнуть.

— Тогда почему ты не зацикливаешься на этом? Ты достаточно красива, почти наравне со мной.

Когда я сухо задала этот вопрос, Жанна ответила так, будто речь шла о чем-то совершенно очевидном:

— У меня и так слишком много всего, чтобы цепляться за такую жалкую власть.

С губ сорвалась горькая усмешка, подтверждая, насколько это было точно.

У Жанны есть финансовые средства. Её семья пользуется поддержкой нынешнего императора.

У меня есть талант, но нет ни знатного рода, ни денег.

По сути, большая часть текущего спонсорства поступает ко мне лишь потому, что поручителем выступает дом Диенче.

Вряд ли найдется хоть один дворянин, готовый вот так спонсировать постановку незамужней женщины.

Наверное, поэтому граф и сказал, чтобы я использовала его.

В одиночку, в статусе принцессы падшего герцогства, делать театр было бы непросто.

И всё же причина, по которой я хочу расторгнуть помолвку с графом, не сводится лишь к тому, что с моим современным складом ума я испытываю отвращение к «браку по расчету».

И не в том дело, что для брака нужна любовь.

Если уж на то пошло, я думаю совершенно иначе.

Любовь для брака не нужна.

Брак - это всего лишь контракт. Контракт, позволяющий объединить кошельки, взять на себя юридические обязательства по защите друг друга и удовлетворить биологический инстинкт продолжения рода.

А в моем нынешнем положении - это еще и контракт для получения политической и экономической опоры, чтобы продолжать ставить спектакли.

Однако проблема именно в этом.

«У меня слишком мало».

Если я выйду замуж за Диенче, богатого и влиятельного человека, то окажусь в зависимом положении.

Конечно, это означает, что контракт сулит мне немалые выгоды, но настоящая проблема в том, что для получения чего-то нужно что-то дать взамен.

«Используйте меня».

Диенче, скрывая тот факт, что я укрыла первого принца, и спонсируя мой театр, вероятно, хочет взамен лишь малую толику любви - размером с билет.

Но я не могу этого дать.

«Он сказал, что любит меня. Я поверила.»

Да и вообще, неизвестно, живо ли во мне ещё это «способность любить кого-то».

Возможно, она умерла давным-давно.

К тому же, меня смущает сам фундамент этого контракта - «любовь мужчины». Ставить свою жизнь на сердце переменчивого человека...

Я кратко изложила все эти терзания:

— Раз уж мне суждено выйти замуж, я хочу сделать это с человеком, который меня не любит. С тем, кому от меня нужны не любовь или красота, а власть и деньги. Когда они у меня появятся.

— ....

Жанна одарила меня непонятной улыбкой.

Она долго держала глаза закрытыми, затем открыла их и кивнула:

— Забавно. Я не могу выйти замуж, потому что у меня есть власть и деньги, а ты не можешь, потому что у тебя их нет. Как бы то ни было...

Жанна поставила свою чашку и тихо добавила:

— Графа жалко.

— ....

— Хорошо. Я одолжу тебе деньги. Но проценты будут немаленькими. Впрочем, есть одна проблема...

— Какая?

— Бывший владелец театра «Глобала» Чарльз заявил, что не продаст театр случайным людям. Он намерен лично встречаться с каждым потенциальным покупателем. Чарльз хочет найти того, кто сможет по-настоящему оценить и полюбить его театр. Такое упрямство часто встречается среди творческих людей.

Жанна горько усмехнулась.

Я спокойно посмотрела на её лицо и просто ответила:

— Понятно. Тогда эта проблема уже решена.

— ..?

— Чарльз приходил ко мне вчера. Сказал, что продаст театр мне по той цене, которую я назову.

— Что?!

Жанна с грохотом опустила чайную чашку на стол. Звон разнесся по всему дому, словно она чуть ли не швырнула её.

Для прекрасно воспитанной дворянской леди это была вопиющая оплошность.

Я цокнула языком, глядя на ошеломленную Жанну:

— Как же ты неуклюжа!

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Чарльз явился ко мне прошлой ночью.

«Театр „Глобал“ ищет нового владельца».

С лицом, исполненным мрачной торжественности.

Я, разумеется, ответила так:

— И какое это имеет отношение ко мне?

Словно мне нет до этого дела.

Тогда Чарльз с крайне растерянным видом проговорил:

— Насколько мне известно, сейчас вы даёте представления в театре Диенче. Они - безжалостный род, который не знает ничего, кроме денег. Потому и получилась такая отчасти компромиссная вещь, как «Кармен».

Чарльз был художником до мозга костей.

Особенно из тех художников, что любят жить, наглухо отгородившись от вкусов толпы.

Поэтому ему, кажется, казалось, будто и меня подобные речи приведут в восторг, но…

— Однако я - другое дело. В «Кармен» я сумел увидеть достаточно художественности. Публика театра «Глобал» испокон веков любила сложные и степенные произведения, так что вы сможете ставить там всё, что пожелаете.

— Хм-м… У меня нет денег. В том смысле, что у меня нет средств на приобретение театра «Глобал».

— …!

Вовсе нет.

С моей стороны куда важнее была цена.

Заполучить собственный театр - не графский, а именно мой - дело глубоко осмысленное, однако платить полную цену за совершенно разорившийся театр я не собиралась.

А уж тот факт, что Чарльз лично явился ко мне, говорил о его готовности к переговорам - и тем более:

— Я, я непременно хочу продать этот театр именно вам, госпожа. Лишь тот, кто понимает искусство…

— За полцены я, так и быть, подумаю.

— Кх-х…

Как-то так вышло, что в этом положении главной оказалась та, кто сбивает цену.

Но Чарльз с тяжким вздохом, будто одолев колебания, вскоре принял решение.

— Хорошо! Но взамен!

— Взамен?

— Хочу первым знакомиться с пьесами. Дайте мне читать сценарии будущих постановок сразу.

— Хм-м… А мне не хочется.

— …!

Чарльз, кажется, опять растерялся и зачастил сбивчиво:

— Я был довольно успешным театральным продюсером в этих кругах. Если я прочту и одобрю, то смогу привлечь немало инвесторов.

— А заодно будешь совать нос в мои дела.

— …Ну, это…

— Со своим убогим вкусом.

— И вы смеете называть мой вкус убогим! Я театральный продюсер…

— Продюсер - не творец. Художественная натура творца расцветает лишь тогда, когда ей обеспечена свобода.

Едва я холодно отчеканила это, лицо Чарльза застыло. Он махнул рукой, точно показывая, что выбора у него нет, и сказал:

— Я не буду совать нос. Просто я…

Он прокашлялся и, запинаясь, договорил:

— …просто хочу увидеть пьесу самым первым.

Глядя в его лицо, пока он произносил эти слова, я поняла: он говорит искренне.

Желание поставить на сцене театра хорошую пьесу.

В самой сердцевине этого желания лежала чистая любовь к искусству и сцене.

В Корее я тоже несколько раз встречала таких продюсеров.

Тех, кто каждый сезон колесит по Европе и Америке, высматривая хорошие постановки; тех, кто, если вещь обладает достоинствами, не гнушается приобрести и экспериментальную пьесу за гроши; тех, кто не делает различий между дебютантами-режиссёрами и начинающими авторами и умеет воздать должное творцу, чья работа пришлась им по душе.

В глубине их сердец, точно неугасимая искра, жили благоговение и трепет перед сценой и драмой.

— Тогда оставайся управляющим театра «Глобал».

— Простите?

— Прямо сейчас я не в силах взять на себя ещё и управление театральным оборудованием и всем прочим, так что мне нужен человек. Если поможешь, я, конечно, положу тебе щедрое жалованье, так что будет просто отлично, если останется тот, кто знает этот театр.

— Но ведь!

Глаза Чарльза округлились.

— Это очень великодушно с вашей стороны… но позволительно ли…

— Вполне.

— Однако если прежний владелец останется…

— Я бы предпочла, чтобы впредь ты не перечил тому, что я решу. Как тебе такое?

— …!

— Я не люблю повторять дважды.

После этого Чарльз больше не прекословил.

К счастью, слухи обо мне как о сумасбродной герцогской дочери, похоже, всё ещё живы.

Всё-таки умеренная дурная слава - очень удобная штука.

Как бы то ни было.

Когда я всё это объяснила, Жанна, справившись с изумлённым лицом, заметила:

— Этот тип тоже видел твой спектакль.

— Он распознал мою художественную натуру.

— Я первая.

— ?

Жанна бросила резко:

— Я первая распознала твою художественную натуру, говорю.

Это ещё что такое.

Пока я ошарашенно молчала от этого непривычного для Жанны брюзжания, она вдруг выпалила:

— Мне тоже.

— ?

— Мне тоже давай пьесы заранее.

Что за… Что это за тон, будто ребёнок, который тоже просит конфетку.

Неужто она сейчас, как кузина, пытается проявить милую привязчивость?

По всему телу у меня побежали мурашки.

Жанна тут же опять холодно добавила:

— Внесу это условием в долговую расписку.

— …

Вот так определённо лучше.

Я кивнула:

— Хорошо. Будешь получать их второй, сразу после Чарльза.

На эти слова Жанна почему-то пробормотала с оттенком лёгкой досады:

— Ч-чёрт.

Если мне чуточку подумалось, что это мило, - то уж это, видать, неизбежный голос крови.

Мы с Жанной вышли из чайной.

— Деньги пришлю до завтра.

— Быстро.

— Обещание есть обещание.

Чайная за городом располагала обширным садом, и Жанна, нерешительно потоптавшись перед ним, спросила у меня:

— Может, есть мысли прогуляться и немного поболтать…

— Нет.

— Я так и знала. Какое облегчение.

То ли и правда испытывая облегчение, она с шумом выдохнула.

Похоже, и сама она была не из тех, кто любит налаживать дружбу за женской болтовнёй.

Глядя, как Жанна без всякого прощания тут же села в карету и укатила прочь, я подумала:

«Кровь не проведёшь…»

То был первый миг, когда родство ощутилось мной со знаком плюс.

Как бы сказать: кое в чём мы понимали друг друга без слов.

Хотя это вовсе не означало, что мне захотелось сблизиться или наладить тёплые отношения.

Я медленно зашагала к карете, ожидавшей меня у заднего входа, и вдруг резко остановилась.

«Кто-то идёт следом».

То, что ко мне, слывущей главной злодейкой империи, прикованы взгляды, было в порядке вещей, но сегодня в этой чайной я особенно остро ощущала, как ко мне прилип чей-то настырный взгляд.

Я отчётливо запомнила, где лежит лежавшая рядом кочерга, и обернулась.

— Здравствуйте, госпожа герцогская дочь.

Одна дама, лучезарно улыбаясь, приветствовала меня.

Так это она за мной шла.

Лицо было знакомым.

Пожалуй, я встречалась с ней на приёме в главном поместье Мессены.

Имя…

— Графиня Веджвуд.

Когда я приветствовала её со всей учтивостью, дама расцвела в улыбке:

— Вы запомнили моё имя. Какая честь.

…Значит, с именем я угадала верно.

Повезло.

— Что привело вас так далеко за город?

Я постаралась задать вопрос так, чтобы он прозвучал как можно менее похоже на «с чего это вы за мной ходите».

Графиня Веджвуд встревоженно забегала глазами. В свои зрелые годы она выглядела добродушной, но в этот момент от неё исходила пугающая, почти мистическая аура.

— Ах, мне нужно кое с кем встретиться.

Договорив, она издала звук «Ах», будто только что заметила входящего знакомого, и пальцем указала куда-то мне за спину.

Я инстинктивно оглянулась - и в тот же миг.

Откуда ни возьмись вынырнули двое мужчин и намертво взяли меня под руки.

Я слушала голос графини, и лицо моё исказилось.

Руки двух мужчин, державших меня под локти, сжимали с огромной силой.

Такую хватку мне было не разорвать, сколько ни бейся.

А закричи я - кто знает, на что они тогда решатся.

Да и кто услышит крик из этого глухого угла огромного сада.

— Идёмте вместе. Вас желает непременно видеть одна особа.

Прямо передо мной улыбалась добросердечная госпожа.

Сидя в карете с наглухо закрытыми со всех сторон окнами, я размышляла.

Кто же тот человек, что велел меня так притащить?

Кто-то из дворян, оскорблённых Луизой? Глава торгового дома, которому Луиза задолжала и не вернула?

Как ни крути, людей, у которых были причины меня ненавидеть, в этой империи было в избытке.

Сидевшая напротив дама лишь глядела на меня с добросердечным лицом и, судя по всему, не имела ни малейшего желания отвечать на мои расспросы.

Она лишь махнула рукой и произнесла одну-единственную фразу, когда дверца кареты распахнулась, и меня под руки - непонятно, эскорт это или угроза - вывели наружу.

— Прощайте, госпожа герцогская дочь...

Я была бы не прочь обернуться и наградить эту женщину неприличным жестом, но мне не дали и мгновения - и вот я уже шагала вслед за мужчинами по коридору старого замка.

Роскошный коридор повсюду украшали статуи, и почти все они изображали мальчика.

Слегка знакомое лицо.

«Где же я могла видеть это лицо?»

Но прежде чем я успела найти ответ на этот вопрос, меня подвели к огромной двери в конце коридора.

Один из державших меня мужчин произнёс:

— Доставлена.

Ответ раздался лишь после долгой паузы:

— Войдите.

Двери распахнулись, и взгляду открылась гостиная, роскошью превосходившая коридор.

В самом её центре, на софе, обмахиваясь веером, сидела женщина и жестом подзывала меня к себе:

— Давненько не виделись, герцогская дочь.

Давненько.

В тот момент, услышав эти слова, я почувствовала дежавю.

Статуи мальчиков, заполнившие коридор.

Это же…

«Велика вероятность, что это лицо мне знакомо».

Я медленно приблизилась, опустилась перед этой женщиной на колени.

Затем коснулась губами протянутой мне тыльной стороны ладони и произнесла:

— Для меня честь вновь лицезреть вас, Ваше Величество.

Глядя, как она надменно принимает мой поцелуй, я утвердилась в уверенности.

Эта женщина - императрица, без сомнений.

Статуи мальчиков, заполнившие коридор, - должно быть, Второй принц.

Одним словом, прямо сейчас я нахожусь в самом сердце вражеской территории.

И если эта женщина знает, кого я прячу…

«Я словно мышь в ловушке.».

Флаг смерти, с которым я не встречалась уже давно, мне уже выдан.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

— Прошу прощения, что вас доставили сюда столь грубым образом, леди Мессена.

Императрица проговорила это с лицом, на котором не читалось ни капли сожаления.

Голова у меня шла кругом от множества мыслей, но я ответила с самым невинным видом:

— Что вы. Я и сама хотела хоть раз побывать в особняке Симора.

Особняк Симора.

Я назвала его наугад, но императрица опровергать не стала.

Значит, это и был тот самый особняк.

Симора. Девичья фамилия императрицы. Её отец, герцог Симора, владел обширным особняком прямо по соседству с герцогством Мессена.

Считалось, что хозяин особняка - старший брат императрицы, но на деле всем заправляла она сама.

И ещё поговаривали, будто императрица собирает здесь преданных ей дам и под видом читательского кружка ведёт большую и малую политическую игру.

— Да. Особняк Симора - прекрасное место. Было бы ещё лучше, принадлежи оно мне, но без позволения брата заполучить его трудно. Уж очень мой братец жаден.

Императрица раздражённо произнесла это с таким видом, точно одно воспоминание приводило её в бешенство, и щедро насыпала сахар в стоявший перед ней чёрный чай.

Похоже, она сильно желала заполучить особняк, но брат ей этого не позволял.

По имперским законам, чтобы дочь могла унаследовать земельные владения или равноценную им недвижимость, требовалось обязательное согласие братьев-мужчин.

Луиза Мессена тоже потеряла почти все здания и земли, которые её отец, герцог Мессена, не успел оформить на своё имя. Всё это разграбили неизвестные родственники мужского пола.

Вот из-за этого я до сих пор и утопаю в долгах.

«Всё-таки в Средневековье жить непросто».

— Здесь тихо и уединённо. А после того, как пало герцогство Мессена, стало ещё тише.

Императрица отпила чаю, в котором теперь было не меньше сахара, чем заварки, и проговорила, глядя в окно.

«Это… она сейчас специально для меня, что ли?»

Мне всё это казалось диким, но я сидела с максимально подобострастным лицом.

Не до того, чтобы реагировать на каждое оскорбление, когда на кону стоит жизнь.

— Ведь у дам всегда есть дела, которыми лучше заниматься подальше от мужских глаз, - добавила императрица.

Иными словами, она и дальше намерена вести свои политические интриги здесь, вдали от императорского дворца, то есть там, куда не дотягивается взгляд императора.

А это заодно означает, что меня тоже схватили без ег ведома.

«Выходит, меня притащили сюда, возможно, и не из-за Первого принца».

Зацепившись за эту искру надежды, я ждала следующих слов императрицы.

Она даже не предложила мне чаю, а сама опустошила целую чашку, набухав в неё с десяток ложек сахара, и лишь затем перешла к делу.

— Говорят, «Кармен» пользовалась бешеным успехом? Я тоже хотела посмотреть, но, когда спустилась в этот особняк, билеты было уже не достать.

По спине у меня пробежал холодок.

В «Кармен» Лео появлялся пусть и в эпизоде, но на мгновение.

Если императрица видела его лицо, могла ли она его узнать?

«…Не знаю».

Я с несвойственным мне смирением ответила:

— Всем этим я обязана актёрам, они замечательно справились.

— Вы имеете в виду барона Жана Пьера? - её глаза блеснули, когда она произнесла эти слова.

«Неужели… её интересует барон?»

В списке дел, которыми благородные дамы занимаются в подобных особняках вдали от мужниных глаз, разумеется, значатся и тайные свидания.

Насколько мне известно, барону Жану Пьеру, то бишь Мольеру, уже доставили груду приглашений в салоны от множества знатных дам.

В этих салонах он, скорее всего, не только стихи читает.

«Выходит, мне сейчас предлагают сыграть роль сводни?»

Что бы это ни было, если речь не о Первом принце, для меня уже счастье.

Но чутьё подсказывало, что одним этим дело не ограничится.

— Я слышала, что прежде у него дрожали руки и он заикался на сцене. Неужели эти симптомы совсем исчезли?

— Не совсем, но во многом ему стало лучше. К следующему представлению он сможет выйти на сцену полностью восстановившимся.

— Значит, не совсем… - пробормотала императрица с непроницаемыми глазами, а затем уставилась прямо на меня. - Стало быть, правда, что когда-то он заикался.

Так и есть.

Вот оно что.

Слушая, как императрица раз за разом употребляет слово «заикался», я наконец поняла.

В оригинальной истории она до невменяемости оберегала Второго принца.

Не только потому, что он был её единственным сыном, но и потому, что даже будучи императорским сыном, он оставался наследником с шатким положением из-за существования Первого принца.

Поэтому она желала вырастить Второго принца, словно тепличный цветок, в полном совершенстве. А главной помехой для неё была речевая заминка Второго.

«Ва-Ваше Величество».

Эта привычка заикаться.

Второй принц постоянно страдал из-за своего поведения. Император часто ругал его, а иногда дело доходило до жестоких наказаний. Императрица отчаянно пыталась исправить сына. Она даже обращалась к заклинателям духов и проводила обряды экзорцизма. Но привычка принца оставалась неизменной.

«Ведь сама мысль о том, что речевое нарушение можно исцелить обрядом изгнания духов, в корне неверна».

Но я понимала, по какой душевной причине императрица помешалась на этом до такой степени, что прибегала к таким методам.

Заикание было огромным изъяном для члена императорской семьи, обязанного излучать достоинство.

Скорее всего, она хотела во что бы то ни стало устранить недостаток сына, когда перед ним и без того стояла огромная преграда в лице Первого принца.

Взгляните на неё и сейчас.

Насколько же сильно она хотела вылечить речевой недостаток Второго принца, если призвала меня - наследницу герцогства Мессена, находящегося в разладе с нынешним императором?

— Да, насколько я слышала, так и было.

— Я тоже хочу увидеть его игру.

Вот и суть.

Она хочет собственными глазами убедиться на примере того, кто избавился от заикания.

— Что, если устроить представление «Кармен» прямо здесь?

— …Боюсь, это будет затруднительно.

— Что?!

Лицо императрицы безобразно исказилось. Казалось, она вот-вот влепит мне пощёчину.

У этой женщины чувства ходят ходуном. Стоит ей лишь вспомнить что-то чуть раздражающее, как её голос тут же взлетает вверх, а рука тянется к сладкому.

«Истеричка».

Когда описываешь подобную женщину, актёрам часто советуют прибегать к «контрасту».

Голос внезапно делается громким или пронзительным, голова резко поворачивается, смех вдруг переходит в плач - в таком духе.

Ну, это я о сцене. А когда в реальной жизни сталкиваешься с человеком такого склада, с ним надо говорить максимально прямо.

Потому что при малейшей ошибке в выборе слов, если начать ходить вокруг да около, можно только подстегнуть истерию.

Иначе говоря, вместо одного удара рискуешь получить десять.

Эту истину я усвоила, пока жила по соседству с одной склонной к истерикам дамой.

— Перевезти сценическое оборудование физически невозможно.

— Можно обойтись и без него. Я хочу всего лишь посмотреть игру актёров.

Императрица произнесла это голосом, в котором с огромным трудом сдерживалась ярость.

Что же, не пора ли уступить?

Я на мгновение задумалась.

И приняла решение.

— Я не могу заставить своих актёров играть на неготовой сцене. Ваше Величество императрица.

— Даже если я прошу?

— Даже если бы просил Его Величество император, это невозможно.

Нет уж.

Дзинь!

Чайная чашка наконец полетела в меня.

Она разминулась со мной на волосок, врезалась в камин и разлетелась вдребезги. Один из осколков задел щёку, и кожу обожгло.

«Ого, вот это без тормозов».

Хотя, по правде, и не скажешь, что уж совсем без тормозов.

В конце концов, я теперь даже не герцогская дочь. Просто простолюдинка, сидящая на горе долгов.

И если императрица обращается со мной как попало - никаких последствий для неё не будет.

В моём-то положении: попади та чашка мне в голову и пойди кровь - даже пожаловаться некому.

И всё же я сидела с прямой спиной и со спокойным лицом смотрела на императрицу.

За долгие века множество власть имущих пытались выдрессировать художников под собственный вкус.

Это понимаешь, прочитав хотя бы несколько книг по истории искусств.

Но даже самым могущественным из них никогда не удавалось полностью подчинить художника себе.

Причина проста.

Настоящего художника невозможно ничем заменить.

— Если я скажу «нет», мои актёры с места не сдвинутся, Ваше Величество.

— …Да как ты смеешь!

Императрица уже замахивалась на этот раз стоявшей рядом фарфоровой вазой, но тут я открыла рот:

— Если представить это как закрытый показ новой пьесы, где заранее приглашают гостей и собирают спонсоров, думаю, актёры согласятся. Я также планирую поставить пьесу без песен, что облегчит вам оценку заикания барона Жана Пьера. К тому времени я ещё более эффективно помогу барону избавиться от его недуга.

Тяжело дыша, императрица замерла с вазой в руках и уставилась на меня.

— Так это вы… можете вылечить недостаток барона? Каким образом?

— Потому что с самого начала это я избавила его от этой болезни. Разве до вас не дошли слухи обо мне? О том, что я - «режиссёр», управляющий актёрами.

Она посмотрела на меня так, будто хотела испепелить. Но по её глазам было понятно.

Императрица наверняка знала обо мне как о режиссёре.

Именно поэтому она позвала меня, а не Жана Пьера. Сейчас, понимая, что происходит, я предлагала ей сделку.

Сделку, от которой императрица, одержимая исцелением Второго принца, не могла отказаться. Она тоже понимала, что обязана её принять.

Она выглядела так, словно её гордость была слегка задета.

Я могла предсказать, что она сделает дальше.

То же самое, что вытворяла одна моя знакомая госпожа, когда страдала её гордость.

Дзинь!

В конце концов императрица швырнула вазу прямо передо мной.

Фарфор разбился, и на этот раз осколок полоснул мне по брови.

Я успела зажмуриться вовремя, и глаз остался цел. Но когда я открыла глаза, часть поля зрения окрасилась алым.

Глаз начало саднить, но я намеренно не стала вытирать кровь.

Чутье подсказывало: так получится быстрее. И оно не обмануло.

При виде меня, сидящей с обильно текущей кровью, императрица будто немного утолила гнев и уселась на место.

— Покровительство, стало быть… Ничего сложного. Сколько вам нужно?

Ну вот, настало время швыряться деньгами.

Я назвала максимальную сумму:

— Десять миллионов дерков - это самое меньшее…

— Я дам вам пятьдесят миллионов дерков.

Ого. Стоило получить по лицу.

В душе я возликовала.

— Надеюсь, это поможет в управлении вашей труппой. А заодно и в лечении ваших ран, - проговорила она, только теперь протягивая мне носовой платок.

Я с самым смиренным видом приняла его. И, состроив мучительную гримасу, стёрла кровь с раны.

— Ах, какая жалость… Такое ранение на драгоценном лице благородной леди… какое несчастье.

«Значит, в эти пятьдесят миллионов входит и условие молчать о сегодняшних ранах».

Плата за побои, пожалуй, вышла уж слишком щедрой.

Я с исполненным благодарности голосом ответила:

— Вы так заботитесь обо мне… Я польщена.

И это было искренне.

Ведь за какие-то пять минут ко мне в руки упала сумма, которой можно покрыть четверть долга перед Жанной.

Немного спустя я снова села в ту самую карету, где меня поджидала похитившая меня графиня Веджвуд.

Увидев мою рану, запёкшуюся кровяной коркой, она изумилась:

— Да вы почти не пострадали. Вернее, похоже, что и вовсе не пострадали?

Что, по-вашему, это так удивительно?

Похоже, эта благородная дама с располагающей внешностью тоже была не вполне нормальной, под стать императрице.

Я ответила осипшим голосом:

— Просто я умею вертеться.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

— Итак, вы всё же решили принять предложение?

Графиня Веджвуд на сей раз заговорила первой.

Узнав, что я, при всей моей изворотливости, всё же получила ранение, она, похоже, заново меня оценила.

«Что здесь, что там - везде дерьмовый мир».

В который раз я ощутила все это в полной мере.

Что в Корее, что здесь - моё место таково.

Сколь бы роскошно ты ни притворялась аристократкой, перед настоящими аристократами ты не более чем игрушка.

— Её Величество соизволила принять моё предложение.

— …Ого, - выдохнула Веджвуд изумлённо. - Вы осмелились сделать предложение Её Величеству? И она его приняла?

— Да.

— В чём же заключалось ваше предложение?

Ха.

Я издала короткий смешок.

Эта дама, оказывается, ловко умеет выуживать сведения, ничего не давая взамен.

— Если я скажу, что получу с этого?

При моём вопросе одна бровь Веджвуд поползла вверх.

У неё был такой вид, будто она никак этого не ожидала.

— …Похоже, госпожа герцогская дочь - человек совсем не той репутации, что о вас ходит.

— «Самодурствующая злодейка» - это вовсе не обязательно означает «дура».

— ……!

Веджвуд на мгновение прикусила язык, словно получив ощутимый удар, а затем спокойно продолжила:

— Я с удовольствием посмотрела «Принца и нищего». Это была пьеса, совершенно не похожая на обычные. Я ощутила, что у вас, госпожа, есть дар обустраивать сцену, и узнала, что вы называете это «режиссурой».

Так это она нашептала императрице обо мне.

Я пристально вгляделась в лицо графини Веджвуд.

Графский род Веджвуд.

Эта семья, как и Диенче, управляет торговым домом и, как известно, скопила немалые богатства.

Отличие же от Диенче в том, что род Веджвудов - из числа семей, поддерживавших тесную связь с императорским домом Фиер с тех самых пор, как тот стал императорской фамилией империи; и в отличие от Диенче, полагающихся на морскую торговлю, Веджвуды выросли на ростовщичестве.

Судя по тому, что я слышала на приёмах, в последнее время граф Веджвуд начал чахнуть от болезни, и теперь графиня, сидящая прямо передо мной, взяла на себя всё управление их банком.

Если уж граф доверил управление огромным торговым домом супруге, значит, он верил в её способности.

А значит, передо мной противник, которого нельзя недооценивать.

«Она уже на „Принце и нищем“ распознала, в чём заключается моя режиссёрская сила».

Человеку этой эпохи непросто обладать подобной проницательностью.

И если уж такая женщина нашептала обо мне императрице, у неё наверняка был умысел…

— Я и вправду очень сожалела. Ведь стань вы, госпожа, герцогиней Мессена, герцогство сделалось бы куда могущественнее.

— Теперь уж нет способа возродить погибшее герцогство.

— Это бесспорно. Но хотя воскресить погибшее герцогство и невозможно, стать герцогиней вы способны и сейчас.

— …?

Я нахмурилась.

Стать герцогиней? Мне? Теперь-то?

— У вас лицо человека, который не верит.

— А вы бы поверили? - я указала на рану на лице и скривила губы в насмешке.

Графиня усмехнулась и продолжила:

— Чтобы получить титул, нужно прежде всего владеть земельным наделом или зданием. Ведь необходимо покрывать налоги, налагаемые на титул. Но все земельные владения, записанные на ваше имя, ушли с молотка за долги. И вы не владеете ни одним приличным особняком.

Я поморщилась.

Эта женщина в точности знает моё имущественное положение.

Что и говорить, банкирша.

— А в последнее время вы намереваетесь приобрести одно здание. Театр «Глобал».

— ……!

Вот это уже отдаёт морозом по коже - знать даже такое.

Я, стараясь ничем не выдать смятения, проговорила:

— Вы хотите сказать, чтобы я попросила признать за мной титул в обмен на излечение Второго принца? Обратилась бы к Её Величеству императрице?

Да разве это сработает?

— Императрице необходимо обратиться к Его Величеству с прошением. Император утратил доверие к ней из-за дела Второго принца, поэтому действовать нужно осторожно. Предлагаю сказать: «Прошу вас одновременно признать звание за несколькими наследницами, чьи титулы до сих пор не утверждены». Небольшие расходы возникнут, но я могу это уладить.

Глядя на лукавую усмешку графини Веджвуд, я поняла, в чём её замысел.

У этой дамы есть дочь.

Дочь, которая никак не может унаследовать графский титул от чахнущего отца.

Причина, по которой она не может унаследовать графский титул, проста донельзя: родственники мужского пола, опасаясь, что после смерти графа титул может перейти к ней, препятствуют наследованию.

И если дочь в итоге не сможет получить титул, саму графиню вместе с ней могут попросту вышвырнуть из графской резиденции, в чём мать родила.

Словом, эта женщина сочла меня находящейся в схожем с её дочерью положении и решила задействовать меня, чтобы преодолеть этот кризис.

Хоть она и выразилась «кое-какие деньги», но, скорее всего, она готова заплатить императору колоссальную сумму под видом налогов.

«…А ведь довольно заманчивое предложение, нет?»

Если я прицеплюсь к этому плану, то, как только вылечу Второго принца от заикания, тут же получу титул герцога. И мне больше не придётся метаться в этом хаосе высокородных господ.

Весьма соблазнительно…

— Не хочу.

— …?!

Графиня Веджвуд недоверчиво переспросила:

— Вы точно правильно меня расслышали?

— Именно так.

— …Я ведь сказала, что использую собственные деньги и возведу вас в герцогский титул, - произнесла графиня, будто я никак не возьму в толк.

Я усмехнулась и ответила:

— Пустая оболочка титула. Даже если я стану герцогиней, изменится лишь то, что доходы моего театра обложат налогом.

— …!

Лицо графини Веджвуд исказилось от моих слов.

И ведь я говорила чистую правду.

Моё положение отличается от положения графини Веджвуд. Она говорит так, будто и я, и её дочь - одинаковые наследницы женского пола, несправедливо лишённые титулов, но я-то унаследую титул уже «погибшего» герцогства.

Даже унаследовав герцогский титул, я не получу никакого имущества и по-прежнему буду вынуждена сама зарабатывать на жизнь.

А став герцогиней, я, напротив, окажусь втянута во всевозможные траты.

Иными словами, если не считать некоторого восстановления чести, эта сделка не сулит мне ровным счётом никакой выгоды.

«Я не стремлюсь стать аристократкой. Я хочу продолжать заниматься театром».

Более того, чтобы продолжать театр, связываться с императором - самый верный путь к изнурительным проблемам.

— И к тому же император не так уж надёжен, - от моих следующих слов лицо графини Веджвуд застыло ещё сильнее. — Боюсь, сделка, о которой вы говорите, не состоится. Скорее всего, после получения ваших денег признание титула будут откладывать на неопределённый срок.

— Но это… - графиня Веджвуд, не в силах возразить на мои слова, закусила губу.

Она-то прекрасно знает, что за человек император.

И всё-таки она разработала такой план…

«Значит, положение у неё довольно отчаянное».

Я ненадолго задумалась и открыла рот:

— Вместо этого используйте лучше другой путь. Разве не существует Аристократического совета? Там непременно найдутся люди, которые примут вашу сторону.

— …Да разве они станут действовать, послушав меня?

— Нужно лишь предоставить им дело, ради которого они захотят действовать.

Какая-нибудь дворянка не может получить в банке заём без согласия мужчины.

Другая дворянка не может унаследовать землю или здание без согласия брата.

Из-за препятствий со стороны семьи наследницы женского пола не получают титулов.

Спасти каждую из них поодиночке трудно - ведь кажется, будто интересы у них разные.

Но когда эти они объединяются, их называют одним именем.

«Женщины.»

— Число наследниц женского пола, что маются без возможности унаследовать титул, отнюдь не велико. Если взывать к этим разрозненным случаям, Совет с места не сдвинется. Но наверняка найдётся немало тех, кто ждёт разговора о том, что имперские законы то так, то этак дискриминируют всех девушек.

Глаза графини Веджвуд расширились.

— Так это…

— Соберите в салоне императрицы несколько таких благородных дам. Я покажу им пьесу в своей постановке.

В этом и заключается политика.

Отдельные люди объединяются в группу, и эта группа, обретя голос, получает силу.

Выходя из кареты перед театром «Уайт Фрайерз», я сказала графине:

— Впредь извольте навещать меня повежливее.

Когда я, взяв наёмный экипаж, добралась до графской резиденции, то чувствовала себя совершенно разбитой.

Перед императрицей я, видимо, была напряжена.

Когда напряжение отпустило, меня охватила сонливость.

Но избежать потока причитаний Альфредо, едва я прибыла в особняк, было невозможно.

— Куда вы вообще пропадали? Когда карета Диенче вернулась одна, я подумал, что небо рушится…

— Я устала, давай позже…

— А что у вас с лицом?!

Я вдруг прикоснулась к лицу и поморщилась.

Ах да.

Должно быть, осталась рана.

— Наверное, поцарапали ногтями, пока я бурно кувыркалась с мужчинами.

Я кое-как отговорилась.

В обычное время Альфредо пришёл бы в неистовство, но сейчас его лицо окаменело. Ни слова не говоря, он крепко сжал губы, а потом заговорил, обращаясь не ко мне, а к служанкам:

— Подайте наверх тёплые влажные полотенца и мазь.

Что за чудеса.

Я с благодарностью приняла эту внезапную любезность и поднялась наверх.

С помощью служанки я сняла платье и уже легла было в кровать, как раздался стук в дверь.

— …Войди.

Я сказала это, думая, что пришла служанка с полотенцами и мазью.

Однако, вопреки моим ожиданиям, вошёл с полотенцами и мазью в руках вовсе не слуга.

— …Граф.

Это был Арно Диенче с застывшим от ярости лицом.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦

Очнувшись от стука, Джудит поняла, что уже прибыла, а карета остановилась. Открыв дверь, она вышла и поздоровалась с дворецким, ответил на некоторые вопросы о работе по дому, как вдруг услышала знакомый голос и подняла голову:

— Моя Леди… Как дела?

Он улыбнулся, выглядя, словно действительно заботливый муж, любящий свою жену.

Деррик стоял на втором этаже, облокотившись на перила. В мгновение сердце Джудит успокоилось и ей стало намного легче на душе, словно никакой беседы с Императором вовсе не было. И если Герцогиня – это галька, которую можно унести небольшой волной, то Деррик – огромная сказала, непоколебимая даже под натиском цунами.

Джудит взглянула на демона, оставила книгу, которую крепко держала всё это время в рука, дворецкому и медленно поднялась по лестнице.

— Почему у тебя такое лицо?

Напряжение, которое Герцогиня тщательно пыталась скрыть, не осталось незамеченным.

— Ты был прав, – взгляд Деррика обжигал. — Его Величество действительно… – Джудит показалось, что ей на грудь положили камень. Она так и не смогла закончить предложение, ведь не хотела верить в это, хотя и осознавала правдивость слов.

— Вы с ним встречались?

Демон приблизился, а смех и улыбка сменились холодом. Сейчас его взгляд был похож на тот, когда он смотрел на Лукаса.

— Лишь вы двое?

Джудит слабо кивнула, чувствуя напряжение.

— Я… Я не знала, что ситуация станет такой. Он появился неожиданно.

Немой вопрос Деррика в глазах не остался незамеченным. Джудит замотала головой, зная, что он имеет в виду:

— Мне посчастливилось быстро уйти. Ничего не произошло. Но он хочет снова увидеться на банкете через несколько дней.

Джудит всё ещё настороженно относилась к этому предложению, особенно после сегодняшних событий. Голодное лицо Императора в тот момент сильно шокировало её, именно поэтому она так сильно спешила уйти из библиотеки.

Заметив, как Деррик наклоняется к ней верхней частью тела, Герцогиня толкнула его в грудь.

— Почему?

Сейчас они были не в спальне, где находились лишь супруги, а на балконе, открытом со всех сторон. Джудит склонила голове, увидев суету бегающих туда-сюда людей на первом этаже. Но демон перехватил её руку и обнял, уткнувшись носом в шею:

— Запах…

Только сейчас Джудит поняла, что Деррик хотел успокоить себя её ароматом.

Но Герцогиня не знала, что ещё может сотворить на этом балконе демон, поэтому повела его в соседнюю комнату.

— Ничего не произошло, – Джудит снова нахмурилась, словно доказывая что-то Деррику.

— Ты всё ещё не веришь?

Холодный голос содрогнулся от ненависти.

Деррик действительно злился и ненавидел Императора всем сердцем, даже если тот совсем не Ганнибал. Джудит же всё это время думала об отношениях покойного мужа и Килларда. Она в любой случае ничего не смогла бы узнать: у Деррика нет воспоминаний о прошлой жизни. Но мог ли Император просто пытаться выведать у Джудит какую-то дополнительную информацию, блефуя.

Герцогиня всегда понимала: расследование не будет лёгким, но все три кандидата, как один, казались очень подозрительными – со всех сторон. Поэтому не было времени, чтобы расслабиться: враг мог быть везде.

Наконец, Джудит обессиленно прижалась лбом к груди супруга. Деррик прислушивался к её сердцебиению, совсем не удивлённый, что то наконец успокоилось. Казалось, Герцогиня полностью исчерпала все свои силы.

Она была вовлечена во все это лишь по ошибке судьбы и стечению обстоятельств. И в этом не было её вины. Девушка лишь жена погибшего Деррика, но всё равно отдавала всю себя мысли о том, что нужно найти Ганнибала, как можно скорее. И теперь она слишком устала от всего напряжения.

Руки Деррика нежно обвились вокруг спины супруги, довольно грубо поглаживая её. Джудит моргнула и поняла, что тот пытается так утешить девушка. От этой мысли стало смешно: неловкие прикосновения свидетельствовали о том, что это первый раз. В конце концов, его руки поднялись вверх и коснулись шеи.

И тут Джудит заметила, что он надел на неё украшение. Отпрянув, она спросила:

— Что это?

На шее теперь красовалось рубиновое ожерелье, которое она надевала во время церемонии освящения.

— Зачем?

Тонкое украшение было довольно неудобным. И Джудит не понимала, зачем супруг его надел. Пока Герцогиня пыталась снял ожерелье, Деррик остановил её:

— Я вложил в него свою магическую силу.

Мужчина стукнул по камню несколько раз, после чего тот вспыхнул ярким светом.

— Я всегда буду знать, если с тобой что-то случится. И если это произойдёт, когда меня нет рядом, ожерелье послужит щитом.

Выслушав объяснение, Джудит даже показалось, что украшение больше не кажется таким уж неудобным или тяжёлым, как раньше. Она никогда не должна потерять столь драгоценный подарок. Джудит прикоснулась к сияющему рубину и подняла голову:

— Твои силы вернулись?

— В некоторой степени, – Деррик улыбнулся, снова наклоняясь к девушке. — Разве ты не чувствуешь?

Его глаза стали ещё ярче красного рубина на шее.

Это был самый красивый цвет, который она когда-либо видела в своей жизни. Он походил на пылающий огонь или далеко горящее Солнце. Атмосфера вокруг супругов также в мгновение изменилась – в воздухе витала необычная энергия. Джудит, будучи человеком, не могла сказать, что именно делает Деррика, но понимала – его слова о вернувшейся силе правдивы. В этот момент Герцогиня почувствовала облегчение.

Потеряв магию, Деррик не мог ничего противопоставить Ганнибалу, но теперь же демон был в силах ответить. Однако этого все ещё был недостаточно, ведь супруг уже упомянул об этом: сейчас дьявол стал сильнее, чем раньше.

И если Ганнибал уничтожит его сейчас, то Деррик просто исчезнет из мира. Сердце Джудит замирало лишь от одной мысли об этом, а тело коченело, словно его обдало льдом.

— Никогда не забывай об этом и уходи, как только чувствуешь опасность. Он может подобраться к тебе, а не ко мне.

— О чём ты?

— Я говорю о Ганнибале, – Деррик нахмурился и взъерошил волосы. — Он демон и знает, что мы становимся сильнее, поглощая энергию.

Герцогиня и сама это понимала: дьявол действительно мог забрать у Деррика основной источник его восстановления. Ведь, попав в тело покойного супруга, он, конечно, воспользовался бы именно Джудит – самым близким человеком. И Ганнибал уж точно попробует заполучить её, если узнает об их сделке.

Джудит вдруг представила враждебные красные глаза в темноте, отчего тело снова задрожало. Говорят, демоны любят запугивать других, заставлять их кричать от боли и отчаяния. И Герцогиня просто не могла думать, что все дьяволы похожи на Деррика, ведь тот на самом деле не вёл себя также ужасно, как он. Он всегда пытался её защитить от проблем и опасностей: исцелял магией, а теперь же подарил ожерелье с силой.

— Я понимаю.

Обычно, Джудит просто продавала неугодные украшения, ведь не являлась ценителем или коллекционером. Но это ожерелье она никогда не потеряет. Полная чувства собственничества, Герцогиня схватилась за рубин.

Ровно через три дня после посещения библиотеки из Императорского Дворца пришло официальное приглашение. Хотя Джудит прекрасно знала: содержание письма для всех одинаково, всё равно боялась открывать его. Герцогиня боялась разочароваться и разозлить Деррика лишь сильнее.

Речь шла о грандиозном банкете через неделю.

— Впервые я не хочу ехать так сильно, – тревожное чувство давило изнутри.

— Тогда просто не иди?

— Если я так сделаю, меня арестуют за отказ, – с грустной, но искренней улыбкой сказала Джудит. — Очевидно, если мы не приедем, то вызовем недовольство Императора.

Несмотря на то, что Деррик провёл уже достаточно времени в мире людей, он всё равно не понимал опасений супруги. Демон всегда жил так, как хочет. Люди же действительно заботятся о внимании и мнении других.

Если бы Деррик жил всё время в этом притворстве, то слишком быстро исчерпал бы весь запас имеющейся энергии. Джудит слабо засмеялась, будто читая его мысли.

— Если бы мы жили как демоны, мир заполнился бы ненавистью, хаосом и беспорядком.

— Разве это не лучше, чем эти причуды?

Было весьма трудно переубедить существо, выжившее в других условиях. То же самое и с самой Джудит – она никогда не сможет принять мир демонов и его правила. Внимательно посмотрев на супруга, Герцогиня вспомнила книгу, что читала в течение этих трёх дней – "Происхождение Дьявола".

Как и сказал Император, в ней написаны все самые заметные приметы и черты демонов. Однако проблема в том, что Джудит не знала – всё ли написанное в книге правда.

В ней описаны все характеристики демонов, их магия, слабости, начиная с самого происхождения рода. Но этот пункт за ненадобностью Джудит пропустила. Ей хотелось узнать о самом демоне, а не о том, как они зародились. И большее внимание Герцогиня уделила именно разделу со слабостями дьяволов. В книге говорилось, что корни дерева тантум могут сделать им больно, если из тех приготовить чай или поместить в комнату с зеркалами.

Но Джудит не хотела пробовать эти способы на Деррике.

— На самом деле, когда я встретила Императора в библиотеке, я ездила за этим, – Герцогиня вытащила книгу и положила её на стол.

— Происхождение Дьявола?

Мужчина с интересом взял и открыл её.

Джудит же спокойно ждала, что же он скажет и какой вердикт вынесет. Скорость перелистывания страниц с каждой секундой увеличивалась. Иногда Деррик смеялся, а иногда выглядел крайне серьёзным. Когда он закончил, то лишь откинул книгу и закричал:

— Это полное дерьмо!

Его красные глаза горели.

— И ты, жена, поверила этому?

— Нет. Поэтому и спросила тебя.

— Почему ты вообще взяла эту книгу?

— Мне было интересно: если я получу о вас больше информации, смогу ли быстрее найти Ганнибала.

— Но ты могла просто спросить меня.

Джудит уже неоднократно слышала, что Деррик не похож на других демонов. Поэтому она не думала, что тот слишком сильно поможет в данном вопросе.

— Я не могла попросить тебя рассказать о слабостях демонов, – сказала Герцогиня со странной улыбкой на лице.

Глаза мужчины сверкнули, после чего тот самонадеянно рассмеялся.

— Я отвечу на любые вопросы.

— Да?

Деррик никогда не думал, что сможет влюбиться. И тем более в улыбку. Но чем больше он смотрел на Джудит, тем сильнее терял голову. Хотя у дьяволов практически нет слабостей, демон хотел раскрыть супруге все карты. Деррик чувствовал себя грязно от этого, ничего не мог поделать с собой и чувствами. Постепенно он тонул в болоте.

— Любовь – такое странное чувство, да? – буркнул демон себе под нос.

Раньше Деррик и не думал, что любовь когда-то коснётся его. А если и коснётся, то та точно не должна была быть настолько сильной и глубокой. Если быть точным, казалось, это совершенно не он, а кто-то другой. Но демон не хотел разбираться в себе. Единственное желание – обнять супругу и никуда не отпускать. Любое прикосновение приносила ужасное наслаждение.

Поэтому Деррик попытался успокоиться и развеять все мысли. Эмоции иногда казались настолько сильными и тяжёлыми, что даже подавляли. Похлопав ладонью по подлокотнику дивана, демон смотрел на вздыхающую Джудит.

Она в этот момент изучала обложку книги, которую супруг назвал "полным абсурдом". Хотя Джудит так отчаянно старалась собрать информацию о демонах по крупицам, все попытки рушились одна за другой. И более того, ради этого экземпляра ей пришлось выдержать натиск Императора.

Вспомнив о нём, Джудит поёжилась и положила книгу на стол.

С этого дня началась пошаговая подготовка к банкету. Герцогиня позвонила в мастерскую и ателье, попросив одного из портных сшить платье и фрак, а ювелира – увеличить цепочку с рубином, которую Деррик наделил теперь защитной силой.

В качестве дизайна Джудит выбрала весьма популярный в последнее время в столице цвет – спокойный темно-зелёный. Теперь, благодаря искусной работе мастера, ожерелье не давило так сильно на шею.

С завершением подготовки наступил день банкета. Супруги вышли из особняка и заметили окрашенное закатом небо. Солнце уже садилось. Скорее всего, когда они прибудут во Дворец, небо совсем затянется и станет чёрным.

— Жена.

Джудит, шедшая всё это время впереди, обернулась на зовущий её голос. Деррик шел следом за ней. Его чёрные волосы слегка развивались на ветру. В отличии от погибшего супруга, который всегда их зализывал, демон предпочитал некоторую небрежность в образе. Это не означало, что он выглядит грубо и не элегантно, скорее наоборот. Вокруг демона царила атмосфера истинного льва. А свободные волосы олицетворяли вольный дух.

— Пойдём?

Он вполне естественно подхватил Джудит и провел до кареты, где супруги поздоровались с дворецким и скрылись за дверями.

Герцогиня, как и обычно, смотрела в окно удаляющегося экипажа, наслаждаясь видом.

— Никогда не снимай ожерелье, – Джудит медленно кивнула, осознав это ещё несколько дней назад.

Она чувствовала опасность, исходящую от Императора. Киллард то и дело всплывал отголосками воспоминаний в голове. И на банкете герцогиня должна во что бы то ни стало избегать уединения с ним. Каждая мысль о мужчине острой иглой колола в груди.

— Деррик, все дьяволы пахнут одинаково?

— Таких, как я, точно нет, – Джудит на мгновение оробела от такого бессовестного заявления.

Демон же беспардонно скрестил руки на груди и спокойно смотрел за реакцией супруги. Такой вид делал Герцогиню ещё более горячей.

— Тогда… Ганнибал может быть в Его Величестве? Он мог почувствовать моё волнение…

— На самом деле, как бы сладко ты не пахла, он вряд ли будет возбуждён.

— Почему?

— Я уже говорил – он гибрид. И был рождён от смешения крови дьявола и человека. Поэтому вряд ли.

Джудит непонимающе глянула на него, не улавливая связи между вышеперечисленными фактами.

— Он ненавидит людей.

— Я и не предполагала, что у него такой комплекс неполноценности…

Джудит действительно не могла поверить, в то, что теперь Ганнибал относится так ко всем людям. Ведь он наполовину человек. Однако демоны также не были справедливыми, подвергая того нападкам с самого рождения.

Разговор прервал шум и тряска. Карета въехала в ворота Императорского Дворца, которые теперь были открыты по случаю банкета. Как Джудит и предполагала, заката не было видно, на небе виднелось лишь синее полотно, украшенное прекрасными огнями.

Кареты одна за другой приближались к замку. До банкетного зала оставалось совсем немного.

Флаг с изображением меча и крыльев сильно развевался на ветру. Дворяне, которые стояли у входа и ждали своей очереди, по-разному реагировали на появление Герцога. Одни не могли оторвать глаз, другие же прикрывали рты веерами, обсуждая его похороны.

Их всех объединяло лишь одно – всеобщее помешательство на одной персоне. Когда карета медленно остановилась, из неё вышли мужчина и женщина в безупречных образах. Деррик облачился в аккуратный фрак, чем привлёк внимание множества женщин. Джудит же была в красивом и элегантном платье, заставляя мужчин безотрывно смотреть на неё, поправляя галстуки.

Супруги казались идеальными. Взявшись за руки, они направились ко входу. Джудит же затаила дыхание.

— Холодно?

Внезапно Герцогиня почувствовала, что супруг несильно сжал её ладонь.

— Всё в порядке.

Однако Деррик не поверил и приложил ладонь к щеке девушки, чтобы таким образом измерить температуру. Джудит замерла и вовсе не дышала, не зная, как ей реагировать на подобное поведение. Ведь все вокруг также с замиранием сердца наблюдали за картиной – двое нежных влюблённых милуются.

— Всё правда хорошо. Просто я нервничаю.

Деррик действительно почувствовал взволнованность и тревожность, словно дикий зверь, считывающий эмоции.

— Давай поторопимся, – Джудит поняла, что они слишком сильно задержались у входа, привлекая ненужное внимание, поэтому поспешила войти.

Деррик, обняв супругу, последовал за ней, все ещё стараясь измерить пульс.

Все в зале с интересом наблюдали за парой, в отношениях которых, казалось, раньше был полный разлад. Теперь же – ещё после чаепития и церемонии освящения – многие дворяне поняли: теперь между ними полная идиллия. Однако многие говорили, что это лишь слух, пока не убедились сегодня собственными глазами.

Причиной недоверия стали разногласия и конфликты супругов на протяжении долгих лет. Но теперь холодное отношение сошло на нет: пара ходит вместе, всегда держится за руку и обнимается даже на официальных мероприятиях, не скрывая чувств. И это несомненно поражало умы окружающих.

От супругов так и веяло любовью и нежностью. Но дворяне казались немного унылыми рядом с ними: большая часть браков заключалась лишь в политических целях, но никак не из-за чувств. Теперь же Герцог и его жена казались нарушителями всех общепринятых норм и правил.

Джудит была весьма популярной, чтобы считаться лучшей женщиной в социальном мире – ещё до замужества. И когда девушка встретила Деррика, известно, как местного плейбоя, их пара стала лакомым кусочком для обсуждений. И после Герцог выбрал сельскую девушку, только приехавшую в город.

И люди, распространявшие слухи в течении двух лет, никогда бы не подумали, что отношения пары резко улучшаться и укрепятся. Именно поэтому никто, не увидев любовь собственными глазами, не мог поверить в новые сплетни, витающие в высшем свете.

Сцена, разыгранная супругами сегодня, казалась простой насмешкой над вредителями и сплетниками, что всячески отрицали их отношения. Деррик мило улыбался и смеялся, в то время как Джудит крепко держала его за рукав и также счастливо поддерживала беседу.

Тем, кто не слышал, о чём они говорят, казалось, что это лишь перешёптывания возлюбленных. Когда же Герцог дотронулся до щеки супруги, многие с замиранием сердца отвернулись. Они не могли смотреть на столь детское и неуместное поведение в высшем свете.

Деррик уже давно заметил сплетничавшую толпу и старался не обращать на тех никакого внимания. Однако это всё равно раздражало. Решив убедиться, действительно ли его мысли верны, демон снова погладил Джудит по щеке, словно нарочно раззадоривая окружающих.

Как и ожидалось, все обратили свои взгляды на супругов.

— Мадам, – веки девушки дрогнули, когда она услышала это обращение. Деррик наклонился к ней, едва подавляя инстинкт схватить супругу за талию и страстно поцеловать. — Другие знают, что твой муж изменял?

Демон понимал: взгляды людей слишком удивлённые, будто они вовсе не верили в хорошие отношения между супругами.

От смущения и столь прямого вопроса Джудит покраснела, медленно кивнув. Деррик оказался прав – все вокруг действительно знали об измене. И за это Герцогиня ненавидела покойного мужа: устраивая свою жизнь, он оставил супругу наедине со всем этим позором и порицанием от общества.

И поскольку другие знали обо всем, сейчас возникла столь неловкая ситуация. Находясь в толпе, супруги больше походили на животных в зоопарке, которых все с интересом изучали. Ведь сейчас это что-то странное и неизведанно.

— Хм…

Джудит взглянула на Деррика, легко оглядываясь по сторонам, после чего попыталась отпустить ладонь супруга. Но тот крепко сжал её, мягко улыбаясь.

Улыбка это выглядела столь же ослепительной, как и солнце. Именно поэтому Герцог казался всем настолько привлекательным. Незнакомое выражение лица всегда по-разному трогало сердце Джудит.

— Я могу помочь?

— И как же?

Ничего не бывает столь тревожным, как любопытство при внезапном предложении.

Более того, помощь дьявола, не разбирающегося в человеческом характере, может быть весьма интересной. Джудит все же хотела отказаться, но Деррик решил всё за двоих и даже не стал слушать ответ. Улыбка демона становилась всё шире. Было ясно видно постепенно просыпающуюся игривость.

И только теперь, когда прошло несколько минут со входа в банкетный зал, Джудит поняла, какого рода помощь он оказывал. Деррик общался с дворянами, как ни в чем не было. Те же старались избегать темы его похорон. И теперь с каждой минутой люди убеждались – он настоящий. Отношения между супругами – также не фальш.

Также демон ловко уворачивался от разговоров о бизнесе, предлагая поговорить об этом в более располагающей и подходящей обстановке. Никаких подозрений это не вызывало. Джудит понимала: этот лис на её стороне. Но если бы он был врагом, то она всенепременно желала бы его скорой кончины.

Благо, Деррик действительно понимал, как вести себя во время светской беседы. Она говорил естественно и время от времени держал за руку стоящую рядом Джудит, касался её щек. Эти действия никак не прекращались. Герцогиня даже не говорила, но уже успела привлечь к себе так много внимания.

Именно тогда Джудит осознала всю суть его "помощи". Деррик намеревался предстать преданным супругом, чтобы смягчить скандал в социальных кругах.

— Недавно я услышал, что отношения между ваши очень сильно наладились. И теперь вижу – это правда. Вы, Герцог, не можете даже отвести взгляд от Леди, – неожиданно упомянул один из мужчин, когда Деррик естественно обнимал супругу за талию.

— Как же я могу не смотреть на такую жену?

Всем своим поведением и словами Деррик раз за разом опровергал теперь уже лживые слухи об изменах.

Джудит понимала намерения Деррика погасить всё ещё тлеющие слухи. С одной стороны, она была благодарная за это, но с другой – супруг лишь больше привлекал внимание к их семье. Хотя её лицо из-за многолетнего социального опыта и не выражало никаких эмоций, надевая маску бесстыдства, она всё же не могла спокойно разговаривать с другими дворянами.

Теперь все вокруг могли подумать, что Деррик – действительно любящий муж. И реакция у людей была кардинально разной. Одни с сомнением на лица вспоминали скандалы вокруг Герцога, а другие же, скривив губы в улыбке, наблюдали за неожиданной нежностью демона. В основном, это были женщины, чьи мужья даже на публике не могли играть в прекрасную любящую семью. Тем не менее, Джудит понимала: сегодняшний вечер пройдёт совсем не так, как обычно.

Зачастую даже совместные банкеты она проводила в гордом одиночестве, окружённая лишь взглядами врагов. Всегда было душно и неуютно от этого, отчего Джудит десяток раз проверяла карманные часы, не в силах дождаться окончания приёма. Но сегодня она не была одинока, а вражеские взгляды не были нацелены на неё.

Их крепкий союз послужил Джудит огромным щитом. Хотя это и было неловко, однако в разы лучше, чем привычное презрение. Герцогиня ненавидела атмосферу притворства и неуважения. Демон же был хитёр, как лис, и это играло на пользу, в который раз помогая Джудит. Герцог то и дело обнимал её за талию, притягивая к себе ближе каждый раз.

Именно поэтому теперь интерес людей, резких по отношению к Джудит, был подогрет. Они лишь с небольшим любопытством наблюдали за ней, а не с привычной насмешкой и презрением. Теперь Герцогиня, казалось, ничего не боялась и могла спокойно, глубоко дышать. Поэтому она чувствовала себя человеком, а не куклой, которая должна безоговорочно скрывать свои эмоции.

И окружение не менялось. Единственное, что изменилось – мужчина, стоящий рядом с ней. Он, как каменная скала, защищал её. Сердце Джудит бешено билось от неожиданного просветления. Впервые она чувствовала нечто такое.

Деррик посмотрел на супругу, после чего равнодушно перевёл взгляд на человека рядом с ней. Девушка нежно сжала мизинец Джудит, обращая на себя внимание. После этого она робко и осторожно отпустила Герцогиню. От такого мягкого жеста Джудит захотела её тотчас обнять, но не могла сделать этого прямо сейчас.

Но если проявить такие чувство здесь и в такое время, у Герцогини могут быть проблемы. Поэтому, сдержавшись изо всех сил, Джудит мягко подавила порыв и сказала:

— Леди?

— Да…

Графиня смотрела на неё.

— Я хотела узнать о чаепитии… Все девушки очень счастливы после него, поэтому мы хотели узнать, когда вы снова собираетесь его провести?

— Ох, чаепитие?

— Да! Мы надеемся посетить его до проведения охотничьих соревнований, – от неожиданности Джудит широко открыла глаза.

— А разве предстоят охотничьи соревнования?

— А вы разве не слышали? Было сказано, что весна начнется через месяц. И с эти дни Императорский Дворец будет управлять запретными зонами горы Беосан.

Беосан – густые горы, которые выходят за пределы Империи. В них живёт множество диких зверей, из-за чего они и закрыты для обычных обывателей. Муж Графини – Имперский чиновник, что и захватывало дух Джудит, которая немного встревожилась от подобной новости.

Деррик же, несмотря на свою беседу на другом фронте, поддерживал супругу, поглаживая тыльную сторону её ладони.

— Спасибо, – глядя на него, одними губами прошептала она.

Однако разговор далее не продолжился: прозвучала громкая труба. Охранник у входа объявил о появлении вновь вошедшего гостя. Взгляд Джудит обратился ко входу и встретился с небольшой фигурой: каштановые волосы и контрастная белая кожа. Это именна та, с кем она столкнулась пару дней назад.

Взгляд Джудит, которая всё ещё хранила молчание, скользнул вниз, постепенно выходя из-под контроля. Глаза её дрожали, будто кто-то тряс её. Теперь Герцогиня осмотрела дизайн платья Сильвии. Если Джудит следовала последним пискам моды, то любовница Деррика предпочитала нечто обычное и универсальное. Отчего нельзя было сказать, какой эпохе она вовсе соответствовала. Однако цвета платьев походили друг на друга: у Герцогини – тёмно-зелёное, у Сильвии – более яркое и светлое.

Социальный мир – место репутации, где ценится как поведение, так и одежда. Все настаивали на том, что яркие и роскошные вещи выделялись, будь то платье, украшение или что-либо ещё. И тёмно-зелёный цвет наряда Джудит был не совсем распространен в высшем свете.

Многие сразу же обратили внимание на появление Сильвии в зале, переводя взгляд с неё на Герцогиню. Будь это любая другая женщина, всем было всё равно.

— Похоже, у неё похожее платье, – усмехнулся Деррик, также смотря на неё.

Однако Джудит не могла смеяться над чем-то таким абсурдным – над шуткой судьбы. Постепенно звуки труб сменились выступлением оркестра. И теперь этот шум казался просто отвратительным и давящим. Начав осознание ситуации, Джудит почувствовала конец собственной жизни.

Виконт Виррелл, увидев пару, приветливо улыбнулся и начал приближаться. Сильвия же незаметно последовала за ним. Все в банкетном зале смотрели на них.

— Давно не виделись, Герцог, – сказал Виконт, поклонившись. — Искренне благодарю вас за доверие к нашему семейному бизнесу и щедрые инвестиции. Я хотела встретиться с вами лицом к лицу и поздороваться.

Глаза Джудит задрожали, как и всё её тело. Она не понимала, почему Деррик так рьяно поддерживал бизнес Виконта. Какие же отношения всё-таки объединяли их семьи?

И теперь Вирреллы решили подойти к ним на банкете, чтобы поздороваться. Может быть, мужчина специально надел железную маску, не обращая внимания на окружающих, ведь скандалы против дочери широко разошлись по столице.

Перед лицом Сильвии гордость Джудит постоянно ломалась.

Джудит отвернулась, чтобы успокоиться. Но вдруг в поле её зрения попало нечто блестящее. Девушка сразу же усомнилась в собственных мыслях, но всё же посмотрела на шею Сильвии. На ней красовалось роскошное бриллиантовое ожерелье, явно подаренное Дерриком.

Джудит однажды уже видела подобное. В последний раз, когда она повздорила с мужем, тот дарил любовнице ожерелье. Поэтому Герцогиня всё прекрасно понимала. На ум пришло побледневшее лицо Сильвии.

Даже если она надела зелёное платье совершенно случайно, то что насчёт ожерелья? Словно специально, чтобы Джудит почувствовала себя абсурдно. Что-то горячее подбиралось к груди. Нетрудно понять, что же это – гнев.

Держась изо всех сил, Джудит старалась не измениться в лице и не излить все эмоции здесь и сейчас. Потеря самообладания могла лишь зародить новый скандал вокруг их семьи, слухи о котором Деррик еле успокоил. Кроме того, это банкет по случаю дня рождения Императора.

Именно поэтому сейчас в зале знати больше, чем обычно. И стоило быть осторожной. Любая ошибка могла заклеймить тебя на всю жизнь. Глубоко дыша, Джудит посмотрела на супруга, который заговорил:

— Инвестировал ли я в вашу семью?

В этот момент воцарилась атмосфера противостояния.

Хотя Герцогиня не ожидала ничего такого, руки её вспотели от счастья и столь рьяного желания демона защитить её. Ничто в жизни не доставляло столько удовольствия. Деррик, глядя на собеседника, мрачно улыбнулся. Это никогда не предвещало ничего хорошего.

— В прошлом, возможно, я был не в себе, – такие слова заставили весь зал затихнуть.

На официальных банкетах подобное было совершенно не хорошим знаком. Ведь высказывание демона прозвучало слишком агрессивно. Джудит схватила его за рукав, не зная, что и сказать в такой ситуации.

Его собеседник казался слишком обеспокоенным от услышанного. Позиция смущения и неспособности скрыть эмоции должным образом казалась слишком глупой и ужасной. Не все могли с ней справиться. И сейчас была прекрасная возможность, чтобы извиниться.

Охранники выстроились на лестнице, ведущей на второй этаж. Снова зазвенели трубы, резонируя в воздухе. Взгляды направились на золотую дверь, которая медленно открылась. В неё вошёл Император в красном плаще и золотой короне. Все вельможи положили руку на грудь и склонили спины.

Киллард бросил на них взгляд, после чем посмотрел на Джудит. Девушка быстро посмотрела вниз. Её голова была горячей, а мысли смешались, словно Герцогиня никогда не хотела видеть Императора. Но она постаралась сделать вид, словно ничего не произошло.

Внезапно Джудит снова вспомнила о Виконте. Оглядевшись, она видела, что тот стоял вместе с Сильвией. Однако движения его были странными и вялыми. Казалось, Виконт намеревался воссоздать разговор с Дерриком вновь, хотя это было чем-то крайне опасным для него самого: вокруг было слишком много знати. И, более того, соперник в разговоре – не кто иной, как Герцог, который был одним из самых могущественных людей Империи.

Разговор с Дерриком не был простым даже в частном доме. В обществе же власть всегда преобладала. И даже если Герцог без причины нагрубит или скажет что-то странное, никто не скажет ему и слова, кроме самого Императора. Возможно, Деррик вёл себя таким образом именно поэтому. Но Джудит расценивала спонтанное поведение чем-то вроде высшего благородства.

— Я хотела поблагодарить всех пришедших на мой день рождения. Я надеюсь, вам здесь всё понравится, – вечеринка всегда начиналась с простого приветствия от Императора.

В момент его появления снова возникла обычная дружеская атмосфера между всеми остальными.

— Что нам делать? – спросил Деррик на ухо у Джудит, ведь он не знал порядок банкета.

Его горячее дыхание, коснувшееся ушной раковины, щекотало её, заставляя задержать дыхание.

— Я должна поздороваться с Его Величеством и… – Джудит внезапно вскрикнула от острой боли, которую почувствовала в ноге.

В одно мгновение демон обнял её за талию, не дав упасть:

— Что случилось?

— Ноги… – Джудит быстро приподняла подол платья. Скорее всего, туфли, надетые впервые, доставляли огромный дискомфорт.

— Повредила их?

Самостоятельно найдя рану, более низким голосом он добавил:

— Я исцелю тебя, – демон был готов наложить магию на ноги тут же, как только получит соответствующее разрешение от супруги.

Джудит опустила юбку, держась за предплечье Деррика, и покачала головой. Даже если требовалось терпеть боль, Герцогиня могла использовать в качестве оправдания, чтобы более не встречаться лицом к лицу с Императором за сегодняшний вечер.

— Нам нужно просто поздороваться с Императором.

— Но тебе больно.

— Я могу это выдержать.

Деррик нахмурился, не понимая причину упрямства. Он не собирался двигаться с места, пока не услышит удовлетворяющую его причину. Только тогда Джудит быстро всё объяснила, но на лице демона было странное выражение лица. Он всё равно не понимал, почему не может вылечить супругу, если та больна. Даже мысль об этом казалась ужасной.

Впервые с момента начала банкета выражение лица Деррика стало таким жестоким.

— Я могу помочь.

— Дело не в этом…

Но демон просто цокнул языком. Было нелегко уговорить Деррика, но всё же он смирился о направился наверх банкетного зала. Пройдя по красной ковровой дорожке, можно было заметить множество других пар. Наконец, настала очередь Герцогов.

— Ваше Величество, я искренне поздравляю вас с днём рождения, – двое стояли бок о бок, поздравляя Императора.

Но взгляд мужчины был устремлён только на Джудит.

— Спасибо, Герцог. И… Герцогиня, – он лениво окинул Деррика взглядом. Его тёмно-карие глаза мерцали в свете люстры.

К счастью или же к несчастью, в них невозможно было найти ту красную энергию, как в библиотеке. Император приподнял подбородок и сжал нижнюю его часть, после чего облизнул губы, всё ещё смотря на Джудит, которая старалась отводить взгляд в такие моменты. Внезапно Герцогиня вздрогнула, когда кто-то сжал запястье. Виновником был Деррик.

Изо рта девушка вырвался стон.

— Мадам, вы в порядке?

И в этот момент в разговор вступил Деррик:

— Ваше Величество, моя жена нехорошо себя чувствует. Поэтому я думаю, нам стоит вернуться.

— Действительно, Герцог? Что именно болит?

— Ничего серьёзного. Лишь боль в ногах.

Джудит смущённо молчала. Однако Деррик выглядел так, словно ему совершенно не нравилось беседовать с Императором.

— Если у вас болит нога, то я предоставлю комнату отдыха. С начала банкета прошло совсем немного времени. Поэтому мне будет жаль так скоро с вами прощаться.

Джудит хотела отказаться, но голос Императора казался слишком властным. А его доброжелательный авторитет подавлял. Эта, несомненно, неожиданная услуга разрушила все планы. Император подозвал слуг, которым приказал проводить Герцогиню в комнату отдыха.

Но при каждом шаге Джудит испытывала ужасную режущую боль. Деррик легко заметил это и сжал её ладонь. Герцогиня почувствовала, как кожа на ноге отслаивалась и в ближайшее время всё вокруг зальётся кровью. Слегка хромая и издавая короткие вздохи, она шла.

Однако вдруг тело поднялось в воздух. Пытаясь найти опору, Джудит обняла супруга за шею. Только в тот момент она поняла, что именно тот взял её на руки.

— Что… Что ты делаешь?

— Я ведь говорил, что всегда помогу тебе, – он ярко улыбнулся.

Женщины, наблюдавшие за всем со стороны, открыли рты. Однако Джудит побледнела, как белый лист. Она даже не знала, что эти слова теперь станут его главным оружием.

Если бы рядом была нора, Джудит непременно бы в неё залезла. Она не могла даже сосчитать, сколько раз супруг привлёк к ним лишнее внимание. И сейчас эта ситуация была очень серьёзной. У Герцогини не хватало смелости осмотреться по сторонам. Даже если она это сделает, очевидно – встретится с непониманием и изумлением.

Поэтому Джудит просто надеялась поскорее уйти. Но Деррика происходящее вокруг, казалось, совсем не волновало. С силой подавив вздох, Герцогиня посмотрела в сторону и встретилась глазами с Винсеном. Его странное и удивлённое лицо ничем не отличалось от других. Ведь он больше всех не ожидал увидеть подобное поведение со стороны Деррика. И тем более – в банкетном зале.

— Пожалуйста, быстрее, – Джудит больше не могла этого выносить, отчего уткнулась носом в плечо демона.

Деррик даже не смотрел на людей вокруг. И отчего-то Герцогиня даже не выглядела удивлённой, просто пытаясь наконец найти тихий уголок. Демон обнял её, чтобы поддержать.

— Здесь, – слуга привёл пару в гостиную недалеко от банкетного зала и исчез, оставив тех наедине.

В этот момент Джудит почувствовала облегчение, словно открылось второе дыхание. Только тогда Деррик посадил её на мягкий диван в комнате отдыха.

— Почему ты сделал это так внезапно?

— Не говори, что не знаешь, – демон поднял подол платье и снял туфлю с ноги супруги.

Он действовал крайне осторожно, беспокоясь о том, чтобы не сделать Джудит ещё большее. И на самом деле, Деррик – самый заботливый человек в её жизни.

— Или ты хочешь, чтобы я с тобой не так обращался? — Пробормотал он.

И почему-то голос его показался Джудит крайне горьким. Герцогиня отвернулась, ведь из ноги текла кровь.

— Не лечи!

Деррик яростно вздёрнул брови, услышав её взвизг, ведь супруга всё ещё отказывалась от исцеления. Но девушка наклонилась и взяла его за руку, чтобы проконтролировать, ведь демон мог просто своевольно вылечить ногу.

— Вспомни! Мы снова встретимся с Императором. И это будет странно… Поэтому пока что нужно просто оказать первую помощь. И как только вернёмся в особняк, ты меня вылечишь.

И Джудит была права. Если кто-то заметит, что на ноге больше нет раны, это покажется очень странным и даже подозрительным.

На самом деле, обычная знать Герцогиню не беспокоила. Все мысли были лишь о Ганнибале. Он не знал, вернул ли Деррик силу или нет. И сейчас нельзя было дать малейшую подсказку. И самой большой подсказкой могла быть рана Джудит.

Вздохнув, Деррик грустно посмотрел на неё:

— Тогда я только остановлю кровотечение.

Даже если он отказался от идеи исцеления, смириться не мог: глаза демона выглядели устрашающе и даже незнакомо. Джудит успела кивнуть бесчисленное количество раз.

Белый свет выливался из руки небольшим потоком, просачиваясь под кожу на лодыжке. Глядя на это, Джудит вспомнила, что произошло в банкетном зале: разговор Деррика и Виконта.

— Кстати, что ты знаешь о Виконте? Похоже, мой покойный муж вкладывал деньги в его бизнес.

— Кто это?

Хотя Деррик и притворялся хорошим мужем и приятным собеседником, ему совсем не было дела до окружающих людей. Поэтому он не знал их личностей и имён.

— Отец любовницы моего мужа.

— О-о-о, этот парень, – Деррик рассмеялся. — Что я могу о нём знать?

— Тогда… Предыдущий разговор?

— Я просто блефовал. Потому что он слишком беспокоил нас. Похоже, это было идеальным совпадением.

Сердце Джудит забилось быстрее от услышанного.

— Но не делай этого в следующий раз. Сегодня всё обошлось, но трудно поверить в тот же исход в будущем.

Деррик опустил окровавленную лодыжку и обеими руками коснулся дивана:

— Разве он не знал об отношениях дочери и твоего мужа?

Его лицо медленно приближалось к её лицу.

Казалось, Герцогиня понимала, почему он это спрашивает, поэтому старалась избегать острый взгляд.

— Должно быть знал.

— Ублюдок, – выругался Деррик.

На самом деле, иногда казалось, что таким образом демон хотел облегчить внутренние метания супруги. И, как ни странно, он действительно злился на людей, что причиняли ей боль.

— Должен ли я притворяться при нашей следующей встрече?

Его тон казался слишком искренним, отчего Джудит засмеялась. Сейчас Деррик выглядел, как маленький и вредный сорванец. Демон тоже улыбнулся и внезапно прикусил светлую, мягкую щёку, но не причинял боль. Чувственные губы переместились к губам Джудит. Всего лишь за секунду супруги слились в чувственном, мягком поцелуе.

Но тот был слишком мимолётным. Знакомый острый нос осторожно потёрся об укушенную щёку. Голова заболела, а в груди трепетало что-то тёплое. Очередной поцелуй, в котором два ярко-красных и липких языка сплелись воедино. Они были, словно одно тело. Джудит крепко держала демона за плечо, сосредоточившись на поцелуе.

Деррик же потёр её грудь, нащупывая сквозь платье соски. Те, трепеща от удовольствия, твердели, прося ещё больше прикосновений. Чем точнее Деррик понимал положение соска, тем больше те возбуждались. Поцелуй становился всё более горячим: язык демона проникал всё глубже и глубже. От удовольствия Герцог сильно сжал сосок.

Джудит вскрикнула и оттолкнула того в грудь:

— Что ты делаешь?

— Но ведь тебе хорошо. Я вижу, ты возбуждена, как и твои соски, – смеясь, прошептал Деррик. Он вытер слюну с губ.

Демон чувствовал всё даже сквозь одежду. Глаза же его сияли, словно он видел девушку насквозь. Это свидетельствовало о том, что теперь Деррик по-настоящему возбуждён.

Снова дотронувшись до соска, Герцог потёр его. Джудит старалась сдержать стон.

— Нет, не надо. Не здесь.

Она просто не могла сделать это на территории Килларда. Супруги не могли знать, когда Император придёт в гостиную или же пошлёт сюда слуг. И эта мысль не давала покоя.

— Тогда позволь мне просто облизать соски, – твёрдо и недовольно сказал Деррик, видя мотающую головой жену.

Демон стянул платье, обнажив грудь, после чего снял свою рубашку. Джудит приподняла бровь, указав на голый торс:

— Ты серьёзно собираешься сделать только это?

Она боялась, что возбуждение Деррика возьмёт верх.

Джудит знала иногда скверный характер демона, но уже привыкла и научилась с этим правильно обходиться. Деррик потянулся к ней ближе, смеясь, после чего положил руку на круглую, красивую грудь.

Задрожав, Джудит посмотрела на демона, который уже начал облизывать соски своим влажным языком. Деррик не остановился лишь на этом. Он обвил талию девушки рукой, чтобы та никуда не могла убежать от ласк.

Нежно коснувшись кончиком языка соска, Деррик двигался круговыми движениями вокруг ареолы.

— Да… – простонала Джудит, когда супруг осторожно прикусывал его, а затем выливал то же место.

Между ног постепенно горячело. Джудит выгнулась в талии, стараясь хоть как-то справиться с нахлынувшей волной возбуждения. Всё её тело пробивала мелкая дрожь.

— Ах, Деррик!

Герцогиня даже не знала, как себя вести, ведь с одной стороны было возбуждение, с другой – здравый смысл.

Деррик коснулся её волос, заправляя те за ухо и поглаживая раковину. Демон действовал бессознательно, но супруги лишь больше возбуждались с каждой секундой. Член становился всё твёрже, уже выпирая из штанов.

Казалось, пенис вот-вот вырвется из ширинки, словно безумный пёс. Всё внутри пульсировало и жаждало слияния. Джудит потянулась к нему, сжимая и поглаживая. Она сама не поняла, почему сделала это, но Деррик тут же перенял инициативу, положив супругу на диван.

— Подожди… – простонала она, когда демон снова прикусил сосок.

Деррик несильно сжимал грудь, а его узкий нос несколько раз блуждал из одной стороны в другую. Сладкий аромат ударил в нос, заставляя смеяться и улыбаться. Демон, всё ещё не скрывая ухмылку, лизнул длинную шею Джудит. Большая рука коснулась её промежности:

— Мадам, разве вы не промокли?

Он снова засмеялся.

Джудит же покраснела, пытаясь отвести взгляд в сторону. Демон прикусывал её мочки ушей.

— Ах…

Джудит поспешно пыталась отбиться, надеясь на благоразумие демона, но тот прошептал, укусив её за мочку:

— Не думай, что удастся. Я просто коснусь языком и войду внутрь… Хорошо?

Он продолжал томно и тихо говорить, словно убеждая супругу в сказанном.

Желание Джудит боролось с силой разума, которая никак не могла победить. Возбуждение брало верх. Из-за стимуляций Деррик Герцогиня даже не могла дышать. Несмотря на то, что она уже привыкла к подобному, каждый раз находились новые эмоции и ощущения.

Теперь Джудит знала, что значит раствориться в своём партнёре. Лишь представляя эту страсть между ними, ей хотелось стонать. И, несмотря на всё это, разум просто кричал об опасности.

Джудит, собравшись с силами, сказала:

— Давай сделаем это в особняке…

— Обними меня, – слабым голосом сказал Деррик, посмотрев на девушку затуманенным взглядом. Эти слова вырвались сами по себе.

Большой мужчина, сказавший такое, казался крайне потерянным и отстранённым. А всё потому, что именно Джудит и её нежная красота были самым чувственным искушением для Деррика. Она поражала все пять чувств.

Мужчина вздохнул, понимая суть происходящего и ситуацию. Герцогиня же внимательно наблюдала за ним, изучая новую атмосферу вокруг них. Деррик, заметив это, притворился, что ничего не произошло, поцеловал супругу в подбородок и поднялся. От пота тела практически слиплись.

Демон спокойно встал с дивана, подобрал снятую рубашку, что уже давно лежала на полу, и начал тщательно застёгивать пуговицы – одну за другой. Джудит посмотрела на штаны Деррика, которые все ещё возбуждённо топорщились. Она, не желая в очередной раз раззадоривать супруга, отвернулась, будто ничего не видела.

Джудит не надевала туфли. Хотя кровь уже не шла, боль всё ещё оставалась, давая о себе знать.

— Не надевай их, – Деррик, видя, как Джудит колеблется, отшвырнул обувь подальше.

Теперь туфли отдыхали в самом углу комнаты и выглядели, как маленький наказанный ребёнок. Джудит от увиденного засмеялась.

— Значит, мне ходить босиком?

Джудит игриво засмеялась и обняла Деррика.

Но в тот же момент, поняв возможные последствия, отстранилась от супруга.

— Я выберу ходить босиком, только если ты возьмёшь меня на руки.

Деррик странно уставился на неё, словно сейчас они вовсе поменялись местами. Затем что-то проворчал и поднялся.

— Тогда подожди, я должен попросить служителя прийти, – на пути к двери демон вдруг остановился, словно забыл что-то сделать. Затем положил ей под ноги подушку, чтобы те не соприкасались с холодным полом.

Джудит посмотрела на неё, после чего снова на Деррика, который снова повернулся к двери. Хотя это и была лишь спина, сердце бешено билось. Казалось, сейчас он просто сбежит и больше никогда не появится дома. Это чувство было скованным и подавляющим.

И это было слишком странно. Каждый раз, когда Джудит думала о подобном, сердце начинало болеть слишком сильно. Она раньше никогда не испытывала подобного. На самом деле, с приходом демона в тело погибшего супруга, иногда Джудит злилась, глядя на него, ведь внешность так и осталась прежней.

И к ней Герцогиня испытывала некое отвращение. Ведь боль, причиненную Дерриком, все страдания и обиды нельзя описать простыми словами или же забыть. Однако внезапное появление демона смягчило это чувство. Теперь супруг полностью завладел разумом. Дьявол был настолько сильным и завораживающим, что даже внешность Деррика не могла ничего сделать с этим.

Более того, контраст между ними был слишком сильным. В отличие от супруга, который оставлял на сердце лишь шрамы, дьявол беспокоился и ухаживал за ней. И сейчас чувство казалось очень смешанным.

И была ли эта любовь? Джудит не знала ответа не этот вопрос.

Она никогда не испытывала подобного. Поэтому Герцогиня даже не понимала, как именно выражается это чувство. И даже не могла поверить: это случилось с ней. Хотя Джудит всегда казалась примером для подражания, в любви она была глупее всех.

Разум просто отказывался отвечать хоть на какие-то вопросы, касающиеся собственных чувств. Каждая новая мысль будто щекотала сердце.

Джудит пошевелила ногами, после чего перевела взгляд на супруга, который вышел из комнаты отдыха, чтобы позвать слугу. Оставшись одна, Герцогиня расслабилась и облокотилась на диван. Тело устало, хотелось просто лечь на кровать и уснуть. Поэтому она лишь думала о доме и скорейшем возвращении.

Задумавшись, Джудит внезапно открыла глаза, услышав нечто странное. Ведь она – единственная в этой комнате. И непонятные шуршания казались странными. В комнате в один миг стало прохладно.

Повернувшись, Герцогиня увидела огромную руку, которая неслась к ней на огромной скорости. Прежде чем та что-то сказала или закричала, некто закрыл ей рот и надел мешок на голову. Наступила абсолютная тьма.

— Где ты, чёрт возьми?

В отличие от банкетного зала, где смешалась музыка ансамбля и звуки дружеской беседы, в коридоре было прохладно. В тишине и темноте, которые нравились Деррику, его сердце постепенно расслабилось. Однако инстинкты вдруг взяли верх.

Деррик посмотрел на небо из окна. Восходящая луна была яркой. Внезапно сердце начало биться быстрее. Внезапное изменение свидетельствовало о магической силе.

Демон развернулся и снова побежал в комнату отдыха. Выломав дверь, он открыл запертый зал, в котором никого не было.

Единственным следом Джудит стали бежевые туфли, все ещё стоящие в угле.

— Чёрт...

Его не было лишь несколько минут.

Хотя трудно сказать: ушла ли Джудит по своей воле, некоторые факты говорили сами за себя. У Герцогини была рана на ноге, поэтому вряд ли она захотела бы передвигаться с ней или же босиком. И вероятнее всего: кто-то похитил её.

Неоспоримым доказательством была мощная сила, вызывающая резкий отклик в Деррике. И это был страх, который Джудит успела ощутить.

— Кто?

Демон огляделся и понял: это может быть только тот, кому позволено прийти сюда без проблем.

Или тот, кто их сюда привёл.

Деррик со всей силы сжал кулаки, вспоминая рыжие волосы Императора.

Тело Джудит дрожало, она тщетно пыталась схватиться за что-то. Когда Герцогиня ждала Деррика в комнате, большая рука внезапно схватила её, закрыла рот и накинула на голову мешок. Девушку сразу же закинули на плечо, блокируя любые движения.

Конечно, в таком положении Джудит не могла понять, куда её несут. В какой-то момент она почувствовала ужасную слабость, увидев тьму. И это была не искусственно созданная тьма, с коей Герцогиня уже сталкивалась. Казалось, сейчас похититель спускается по широкой лестнице куда-то в подземелье.

Тело упало на землю и уже другая рука дотронулась до неё. Но в отличии от прошлой грубости, это было осторожное, мягкое обращение.

— Ты принёс её?

Голос, коснувшись уха, показался знакомым.

Однако в подобной ситуации невозможно было сконцентрироваться и сказать, кому тот принадлежит. Голова совсем не хотела работать и соображать. Пока Джудит стонала от боли, веревки, связывавшие её, ослабли, а мешок вовсе сняли. Только в тот момент все наконец стало ярким.

Однако "ярко" – слишком неразумное слово для этой ситуации. Красный свет, создающий опасную и интимную атмосферу, тянулся, словно в квартале красных фонарей. Медленно моргая, Джудит наконец сумела привыкнуть к этому и найти человека, приближающегося к ней. Она поняла, что же это за голос:

— Ваше Величество…

Вульгарный свет, мерцающий в темноте, затемнил одну сторону его лица. Казалось, будто он пылает в огне.

Мужчина приблизился на один шаг. Джудит, рефлекторно вздрогнув, напротив – отступила на шаг назад. Тонкое напряжение витало в атмосфере. Герцогиня никогда бы не подумала, что встретит здесь Императора, ведь боялась увидеть того в банкетном зале, из которого и старалась убежать так рьяно.

В этот момент Джудит охватил страх. Даже если это не Ганнибал, что, несомненно, ужасно, Император опасен сам по себе.

— Мне жаль, что я привёл тебя сюда, не сказав ни слова. Но так как твой муж не хотел тебя ни за что отпускать, поэтому пришлось использовать грубый метод.

— Почему я здесь?

— Твоя муж делает вид, что потерял память и пытается тебя обмануть.

— В смысле? В последнее время наши отношения хорошие… И, как вы сами сказали, он действительно потерял память.

— Ты слышала это от своего мужа? – медленно протянул он.

Пальцы, парящие в воздухе всё это время, сжали бледную щеку Джудит, затем погладили её же. Хотя это была лишь его рука, казалось, будто это – клинок. Жест оказался достаточно легким, чтобы Герцогиня вздрогнула. Она совсем не понимала, что Император сейчас имеет в виду, поэтому почти не дышала.

— Я уже говорил на днях: я никогда не показываю слабость другим, – мгновенно посыл мужчины изменился и он схватил Джудит за шею, словно был готов сломать ту в любой момент. — Я наблюдал за ним в течении долгого времени. И сейчас время разобраться с Герцогом.

Разобраться с Дерриком? Зачем? Почему?

В голове Джудит возник ряд неупорядоченных, но логичных вопросов. Однако единственное, что она могла понять: Император говорит не о демоне, а о покойном муже.

Хотя мысль о том, что Ганнибал взял её в заложники с целью выманить Деррика, не давала покоя. Ведь Джудит не видела ни одной объективной причины для Императора относиться таким образом к Герцогу. Но всё же настрой Килларда немного успокаивал. Ведь он сам говорит именно о покойном супруге, а не о демоне. А значит, вполне вероятно, мог не быть Ганнибалом.

Джудит осторожно заговорила:

— Я не совсем понимаю, о чём вы говорите… Мой муж никогда и ничего не говорил о Вашем Величестве.

Император посмотрел на Джудит внимательным взглядом, словно пытаясь понять – правда ли это. Джудит же не избегала его глаз, хотя и чувствовала, что во рту уже совсем пересохло. Она понимала: если отведёт взгляд, Император подумает, что сказанное – ложь.

— Тогда… Ты действительно не знаешь?

Его голос смягчился.

Император снова погладил щеку Джудит, переходя к ушной раковине. Когда это делал Деррик, Герцогиня чувствовала себя спокойно. Но прикосновения Килларда доставляли жуткий дискомфорт, будто десят жуков ползали по лицу. Но Джудит изо всех сил старалась не хмуриться.

— Разве ты не знаешь, что твой муж способствовал мне в моих утехах?

Слабый шум зазвенел в ушах, сводя с ума. Джудит не знала, что и сказать, ведь не совсем понимала, что это значит.

На лице Императора появилась подозрительная улыбка. Его смех казался странным.

— У меня немного особенный вкус. Заходи.

Дверь в углу комнаты, о существовании которой Джудит и не знала, открылась и кто-то вошёл. Обычная одежда, которую можно было найти в Императорском Дворце. Простой слуга.

Но после слов о странных предпочтениях всё вокруг Герцогини дрожало. Инстинкт самосохранения мигал красной лампочкой. Мысли беспорядочно роились в голове, не давая шанса на чем-то сконцентрироваться.

— Я взволнован, когда вижу, как другие занимаются этим, – теперь тревожное лицо Джудит исказилось ещё больше.

Она никогда не могла представить, что Император, известный своим чистым отношением к женщинам, окажется таким. Теперь стало ясно, зачем Киллард позвал сюда другого парня. Жуткое ощущение охватило её. Герцогиня сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

— Мне кажется, у вас просто произошло недопонимание.

— Недопонимание?

Киллард скривился, будто смеялся над её словами. После чего он сильно сжал подбородок Джудит, сказав:

— Недопонимание? Я хотел увидеть его жену с другим. После этого он прекрасным образом заболевает, умирает и теряет память. Удобно, не так ли?

Император, казалось, не мог сдержать гнева, думая, что супруги просто обманули его.

Теперь Джудит понимала: Деррик выступал в роли сутенёра, чтобы защитить собственную власть и место около Императора. И ясно, почему теперь Киллард так реагирует на нового Герцога.

Её губы задрожали. Джудит сглотнула слюну, будучи крайне напуганной. Но стоило оставаться начеку, несмотря ни на что.

— Я действительно не знала этого, Ваше Величество, – Джудит, как попугай, сказала то же самое, настаивая на своей невиновности.

— И это правда, что мой муж потерял память, а также умер и воскрес. Ваше Величество, никто не пытался вас обмануть. И всё недопонимание – лишь большое недоразумение, поэтому мы можем просто забыть об этом, как о страшном сне. Так что…

— Ты разве не слышала, что я сказал?

Его рука сильнее сжала подбородок Джудит. От такой хватки Герцогиня невольно застонала.

— Сегодня ты не сможешь выбраться отсюда.

Лицо Джудит побледнело. Киллард схватил девушку за головы, а её серебряные волосы спутали в сущем беспорядке. Поднявшись, Император потащил её к кровати в углу подвала. Рядом стоял ошеломлённый мужчина-помощник.

Джудит старалась изо всех сил вырваться из хватки Императора и сбежать, но тот снова с силой схватил ту за подбородок и взял со стола стакан.

— Отпусти меня! Нет! Пусти! – пыталась кричать Герцогиня.

Струя с пурпурной жидкостью попала к ней прямо в рот. Джудит, чувствуя, что воздух заблокирован, закашлялась. Хотя половина настойки была выплюнута, остальная часть достигла места назначения.

Плотно сомкнув губы, она в страхе озиралась по сторонам, не понимая, что же это был за напиток.

Вдруг что-то вонзилось в лодыжку. Прикосновение – жгучее и тяжёлое – оказалось оковами.

— Как я и сказал, мне нужно что-то сделать с Герцогом. Но если правда всплывет наружу, я потеряю всякое доверие и собственную честь. А ты… Что же нам сделать?

Только в этот момент Джудит поняла – Императора никак не переубедить. Она посмотрела ему прямо в глаза. Тот же всё ещё улыбался. Его и без того яркая внешность выделялась ещё сильнее во мраке подвала.

— Поиграй со мной. И тогда мы посмотрим, что сможем сделать.

Это была действительно ужасная ситуация. Джудит казалось, что она вот-вот заплачет, но держалась и терпела изо всех сил. Скорее, сейчас Герцогиня разразится праведным гневом. Более того, слезами данную проблему явно не решить.

Ярость закипала внутри, однако это не значило, что страх ушёл. Даже наоборот – он лишь подливал масло в огонь гнева. Рука, сжавшаяся в кулак, дрожала.

— Вы действительно думаете, что это правильно, Ваше Величество? У меня тоже есть семья… Я имею в виду, что они будут делать, когда я исчезну?!

Несомненно, дьявол будет пытаться защитить её и станет тотчас искать. В этот момент Джудит вспомнила о рубиновом ожерелье на шее, которое было там всё это время. Деррик сказал: — Если ты в опасности, оно станет твоим щитом.

Это не было никогда столь огромной надежной, как сейчас.

— Да, должно быть, тебя тоже кто-то ценит. На, кажется, ты забыла, что я – Император, – сказал он, расправляя плечи.

Слуга подошёл и связал руки Джудит. Киллард заблокировал её истошный крик, что, как он сказал, его раздражало. Другой рукой он погладил её подбородок.

— Я могу сделать всё, что захочу.

В этот момент Джудит внезапно вспомнила встречу с Сильвией в главном здании Императорского Дворца. Так какова же причина, по которой она приехала в этот день?

— Нет. Нет! Сильвия Виррелл… Ты…

Император удивился, внезапно услышав это имя.

— Сильвия Виррелл?

На его лице мелькнула мрачная улыбка.

Джудит смущала мысль, что этих двоих могут связывать такие отношения. Тем временем, Император коснулся её рубинового ожерелья. Присмотревшись, он нахмурился, словно увидел что-то неприятное. Это произошло потому, что Киллард вспомнил момент: Джудит стоит в нём рядом с Дерриком.

В это мгновение Император схватил его и потянул вниз.

Громкий взрыв. Звон в ушах. Дверь, закрытая до этого, распахнулась, и рыцарь в полном обмундировании полетел в стену. Это было ужасное зрелище: кровь повсюду. Казалось, у него не было шанса на жизнь. Брови Императора недовольно изогнулись:

— Кто там?

Вскоре из темноты кто-то появился.

— Герцог?

Деррик вошёл в подвал. В отличие от банкетного зала, сейчас он выглядел грубее и источал дикое, зловещее чувство. Ужасающий воздух будто сгустился вокруг него, на позволяя даже подойти или хотя бы взглянуть. Красная, опасная атмосфера. Демон поворачивал голову и осматривал комнату. Он быстро обнаружил мужчин и женщину в постели.

— Откуда вы узнали?

Глаза Деррика наконец переместились к Императору:

— Ты снова…

Император непонимающе смотрел на него. Впервые Деррик заговорил так неформально с ним. Это было шокирующе, абсурдно и даже поразительно для Килларда.

— Что ты сейчас сказал? Ты?

— Да. Ты.

Император снова странно окинул его взглядом и засмеялся. Деррик на время опустил голову, поправляя чёрные волосы. С лица Килларда всё это время не сходила странная ухмылка. Он никак не мог смириться с происходящим.

И в момент, когда глаза мужчин снова встретились, Император увидел ярко-красные зрачки.

Киллард в тот же момент вытащил меч из ножен – лёгким движением. Однако Деррик не двинулся с места. Джудит, пользуясь моментом, начала отползать к изголовью кровати, чтобы не находиться в такой близости к Императору. В этот момент кандалы, плотно стягивающие кожу и рвущие её на части, загремели, что привлекло внимание Деррика.

— Нет… – терпение демона подошло к концу.

Словно телепортировавшись, он за секунду настиг Императора и схватил того за волосы, ударяя со всех силы об стену.

— Агх…

Император, прижатый к стене, пытался сопротивляться, будто прося о помощи.

На тыльной стороне руки Деррика вздулись вены. Это было доказательством того, что гнев достиг своего пика. Демон бил Императора головой о стену без остановки. В трещинах накапливалась густая кровь, которая стекала с его лица.

— Стой! Хватит! – пытался кричать тот. От десятка ударов в глазах всё двоилось.

От удивления, когда Деррик молниеносно подошёл к нему, Император выронил свой меч. Поэтому у него не было и малейшего шанса выбраться из его сильной хватки. Но мысли Императора затуманились из-за обрушившейся на него боли.

Джудит, не в силах сказать и слова, смотрела на происходящее. Император, что был таким жестоким и сильным лишь мгновение назад, теперь не мог ничего сделать в руках Деррика. Однако, несмотря на столь ужасающую картину, Джудит почувствовала несравнимое облегчение от осознания того, что супруг спасает её.

Скривив губы, Герцогиня схватила себя за грудь. Её сердце безжалостно сжималось и сильно билось. Удары вдвое быстрее обычных определённо были чем-то странным. В висках тоже неистово давило: кровеносные сосуды бились по всему телы, как сумасшедшие. Кончики пальцев и ног стали горячими, будто девушку бросили в костёр.

Температура дыхания стремительно росла. Джудит не могла контролировать дрожащее тело и крепко схватилась за простыню. Она не понимала, что происходит.

Но в этот момент Герцогиня смущённо перевела взгляд на пол и увидела разбитую ёмкость. Только сейчас пришло осознание: Император напоил её какой-то пурпуной жидкостью.

Джудит закатила глаза и дотронулась до ноги. Каждое прикосновение вдруг стало возбуждающим. Тело, сидящее прямо, вдруг рухнуло на кровать и потерлось о простыни. Несмотря на страх глубоко внутри, хотелось близости. Возбуждало всё вокруг. И в особенности – Деррик.

Тело вновь задрожало, возбуждаясь сильнее от каждого лёгкого касания. Она словно находилась в другом измерении. Зрение расплывалось, не позволяя сконцентрировать взгляд, а дыхание учащалось.

— Деррик! – в какой-то момент раздался отчаянный крик.

Демон вдруг остановился, посмотрев на забрызганное кровью лицо. Он поднял с пола меч.

— Ты убил его? – часть разума словно замерла в ожидании

Но вскоре Джудит увидела дрожащую спину Императора. Он не умер. Джудит просто хотела сказать Деррику спасибо за это. Демон повернулся и посмотрел на супругу, ведь заметил в ней нечто странное, как только пришёл.

— Что с тобой?

— Ох, да… – когда Деррик схватил её за руку, безумное блаженство охватило тело. Золотые глаза Джудит потускнели и задрожали.

Демон, поняв, что всё происходящее – крайне странно, вгляделся в её лицо, пытаясь понять, что произошло.

— Ах, как хорошо!

Очередной стон вырвался из губ Джудит, заставляя Деррика скривиться. Осмотревшись, он обнаружил зажатого в углу слугу. Тот сразу же, поняв, что демону нужно, заикаясь, ответил:

— Император… Приказал приготовить афродизиак.

Деррик, теперь понимая, почему состояние Джудит такое, выругался. Герцогиня выглядела крайне мило, как маленький котёнок, который не знал, что делать. Со всей силы надавив на оковы, демон сломал их на куски. Разлетевшись, как мокрая глина, они наконец дали простор для движений.

Её лодыжки сразу же исцелились, ведь Деррик просто не мог смотреть на её кровоточащие раны. Глаза слуги расширились, когда он наблюдал за магией Герцога.

— Подожди немного, – прошептал демон, после чего подошёл к мужчине.

Он схватил его, до того как тот успел убежать. Ослепительный яркий свет ударил в его лицо, отчего тот сразу же потерял сознание. Деррик, убивший рыцарей так просто, теперь мягко обнимал Джудит.

И хотя девушка была на грани потери сознания, она всё ещё издавала странные стоны, будто демон ласкал каждую часть её тела. Сладость, которую Герцогиня чувствовала, была больше и слаще, чем обычно. Деррик даже почувствовал себя странно, из-за чего поспешил удалиться из подвала.

Ветер снаружи был прохладным, но по сравнению с низкой температурой тела Джудит – даже обжигающим.

— Дерри-и-ик… Ваше Величество, – настойчиво шептала Джудит, хватая его за грудь.

Герцог понимал, о чём она беспокоиться, поэтому быстро нашёл глазами нужную карету. Обычно, люди не возвращались с пира так рано, поэтому кучер всё еще трапезничал. Но, увидев подходящую пару, занервничал. Деррик рявкнул:

— Мы уезжаем прямо сейчас!

Импульс кричащего мужчины почему-то не напугал его, но заставил понервничать. В ту же секунду кучер сел на своё законное место водителя.

Белый лунный свет отчётливо следовал за отъезжающим от Императорского Дворца экипажем.

Деррик направился в спальню, игнорируя всех на своём пути. Всё было потому, что стоны Джудит становились всё громче и громче. Сейчас демон хотел просто уложить супругу на кровать.

Зелёное платье, которое она носила, закатилось, обнажая гладкие икры. Деррик сорвал с себя верхнюю одежду и бросил на пол. Всё тело бил жар от одного лишь взгляда на Герцогиню.

— Ах… Мне больно…

Тело Джудит было горячим, а сердце работало так быстро, будто взорвётся в любой момент.

Удовольствие растекалось по организму, стимулируя нервную систему. Джудит оголила нижнюю часть тела перед Дерриком. Трусы её давно намокли, всё больше зазывая его.

Джудит двигалась, то ложась на кровать, то присаживаясь на корточки. Заведённый пенис Деррика всё ещё находился в тюрьме узких джинс. Но демон даже не думал делать с ними хоть что-то. Он сразу же раздвинул ноги супруги. Сейчас Деррик не мог сказать и слова, полностью отдавшись вожделению.

Сглотнув скопившуюся во рту слюну, он снял с Джудит трусы и неосознанно застонал, глядя на прекрасный вид и уже ощущая грядущую близость. По влагалищу стекала липкая жидкость.

— Сделай же это, наконец!

Джудит двигала бёдрами в нетерпении, продолжая искушать демона каждым повтором ягодиц.

Деррик был возбуждён, но всё ещё думал об афродизиаке. Но Герцогиня не хотела ждать. Взяв руку супруга, она положила её на свой клитор, отчего по телу демона пробежался зуд.

— Ха-а…

Джудит начала двигаться, пальцы Деррика то и дело проникали внутрь.

Всякий раз, когда это случалось, ещё больше сока вытекало из влагалища.

— Да… Хорошо… А-а-а!

Удовольствие, как цунами, мелькало перед глазами и разносилось по всему её телу.

Джудит чувствовала прекрасное послевкусие и облегчение от каждого действия, когда возбуждение нарастало. Именно поэтому она двигалась всё быстрее, проникая пальцами глубжде каждый раз.

— Деррик

Герцогиня повторяла его имя вновь и вновь.

Демон, очарованный мастурбацией, которую впервые видел в таком виде, наконец очнулся ото сна. Губы, так долго тоскующие по поцелуям, плотно накрыли её. Джудит всегда была пассивна, когда дело доходило до подобных утех, но сегодня она вела себя, словно маленькая, милая и грациозная кошка.

Её неуклюжий язык исследовал рот Деррика.

— Чёрт…

Обычно столь стеснительная Джудит сегодня совсем такой не казалось. Сила афродизиака была слишком велика. Герцогиня облизала собственный палец, глядя прямо на супруга. Это казалось слишком эротичным и красивым, демон не мог отвести взгляд.

Он внезапно схватил эти пальцы, потёр о влагалище и облизал. Деррик обсасывал их с таким блаженством, будто это была самая вкусная в мире конфета. После этого демон вновь широко раздвинул ноги Джудит. Девушка вновь потянулась рукой к влагалищу.

— Если ты это сделаешь…

Джудит дотронулась пальцами до него. Деррика охватил неконтролируемый экстаз, отчего он сам по себе наполнялся немыслимым удовольствием. Теперь уже настолько возбуждённый, демон самостоятельно дотронулся до входа и проник внутрь. Из-за мокроты и количества смазки это не составило никакого труда.

Подбородок Джудит дрогнул, когда она почувствовала новые ощущения.

— О да!

— Тебе хорошо? Я это чувствую, – сказал Деррик под сопровождение чавкающего звука от обильного количества жидкости.

Казалось, его пальцы были поглощены настолько, что больше он не сможет их вытащить из влагалища Джудит. На этот раз демон хотел навсегда запечатлеть образ такой супруги в памяти.

Демон то и дело сгибал и разгибал пальцы, отчего Джудит стонала громче и громче, получая новую порцию удовольствия. Деррик же только и думал о том, чтобы припасть к ней губами и насухо вылизать. Он даже не мог сосчитать, сколько раз за вечер успел выругаться.

Однако только так демон мог избавиться от жара. Джудит вздрогнула, чувствуя пик собственного наслаждения, и крепко обняла Деррика.

— Это странно… Моё тело, дыхание… Мне так жарко!

Единственное, что ранее оставалось после двух кульминаций – жуткая усталость. Однако не сегодня. Даже после такого количества оргазмов внизу живота Джудит чувствовала нарастающее возбуждение.

Она слышала об афродизиаке раньше, но никогда не подумала, что тот будет действовать подобным образом.

— Может, так будет всю ночь, – пробормотал Деррик, снимая остатки одежды с супруги.

Платье превратилось в сплошные лохмотья и полетело прямиком на пол.

Разорвав платье Джудит, демон прикусил тугие соски. Герцогиня снова извивалась, словно уж, от жара и издавала долгие и страстные стоны. Атмосфера в спальне накалялась – от тепла тех и горячего дыхания. Красный язык Деррика облизывал соски, скользил вниз.

Склонив голову, Джудит посмотрела на черные волосы, которые неприлично устроились между её безупречных бедер. Как только горячее дыхание коснулось влагалища, девушка содрогнулась. Вскоре язык демона проник внутрь.

— Ах!

Словно шпагой, Деррик орудовал им, умело доводя супругу до оргазма и слизывая все хлынувшие соки. Те образовали огромную лужу на белой простыни. Демон схватил Джудит за колени, ещё больше раздвигая ноги. Намеренно быстро двигая языком, Деррик слушал нарушающие тишину непристойные и беспорядочные стоны.

Повернув голову в другую сторону, Джудит схватилась за простыню, путаясь быть тише:

— М-м-м, – но язык супруга всё ещё не аккуратно двигался внутри неё.

Это ощущение казалось лучше всего: введения пальцев или пениса. Намного мягче… Казалось, язык вот-вот растает.

— Деррик! Ах! – закричала Джудит, когда демон в очередной раз задвигался быстрее, повторяя свой путь из раза в раз.

Вскоре заостренный кончик языка вышел из влагалища и начал интенсивно тереться о кликтор. Джудит не могла сделать ничего, кроме как получать удовольствие и наслаждаться процессом. Деррик же раз за разом касался её самых уязвимых мест, принося лишь больше возбуждения. Под действием афродизиака всё это будто происходило в другой вселенной.

Демон двигался без остановки, пока у него уже не перехватило дыхание. Джудит же успела достичь кульминации уже три раза, хотя Деррик ещё даже не вошёл в неё пенисом. Мужчина почувствовал, как липкая жидкость снова вытекала из супруги. Деррик снова прикусил сосок Джудит и начал спешно расстегивать штаны.

Герцогиня же не осталась в стороне, закинув на демона ноги и запустив руку в копну волос, всё ещё изнывая от желания. Деррик, наблюдая за этим, наконец смог небрежно скинуть черные штаны и прикоснуться пальцами до клитора. В глазах обоих горело желание.

Деррик оказался нежен, проверяя: не повредит ли это Джудит, если он войдёт в неё прямо сейчас.

— Ах! – взвыла она, почувствовав его палец внутри.

Благодаря столь долгим ласкам и оргазмам, Джудит смогла полностью расслабиться. Деррик, заметив это, понял, что сейчас супруга не будет против глубокого введения пениса. С каждым горячим прикосновением разум всё больше и быстрее покидал его. Деррика не покидало ощущение, что рай уже совсем близко – в шаге от него.

— Я сделаю всё, что тебе нравится, – прошептал он ей на ухо, дотрагиваясь влажной головкой до клитора.

По спинам обоих пробежали мурашки. Постепенно Джудит раздвинула ноги, откинула голову назад и приготовилась к ощущению наполненности. Слюна, которую они были не в силах проглотить, накапливалась во рту, стекая с губ. Деррик слизнул её и медленно вошёл до половины.

— Ха!

Через мгновение он оказался полностью внутри неё, от чего бёдра Джудит дрожали. Влагалище девушки, как и всегда было слишком маленьким и узким для такого размера, отчего Деррик каждый раз боялся сделать что-то не так.

Но Джудит уже, как змея начала извиваться под ним.

— Сегодня и правда…

Девушка поощряла всего его сексуальные мысли и задумки, а влагалище её быстро сокращалось, будто прося Деррика ускориться и принести расслабление обоим.

— Да…

Обычно Герцогине и самому демону требовалось время, чтобы привыкнуть, но сегодня любое прикосновение и проникновение приносило удовольствие, не требуя ничего взамен. Джудит изогнулась в спине, когда тугой пенис снова глубоко вошёл в неё.

— Тебе так нравится?

Герцогиня напряжённо кивнула, обнимая демона за шею. Деррик поцеловал её дрожащие веки. Казалось, вот-вот девушка потеряет самообладание, поэтому демон старался контролировать ситуацию. Он терпеливо и нежно кусал её за щёки, то и дело приговаривая:

— Такая милая…

Деррик нервничал, когда смотрел на Джудит, которая всё ещё не понимала, что происходит, и совсем не знала, что делать с собственным телом. Поэтому он старался шептать ей на ушко нежности, целовать щеки, облизывать их. Её выражение лица беспорядочно менялось, ведь буря эмоций внутри то просыпалась, то вновь угасала. Вздохи в комнате не прекращались и не становились тише.

— Ах… Деррик… – Джудит выглядела так, словно едва сдерживалась.

Она рассматривала мускулистые руки, большую грудь, совсем отличную от ней. Как кошка, девушка подняла голову и прикоснулась языком к губам Деррика, призывая супруга двигаться быстрее. На самом деле, девушке совсем не нравилась эта поза: так она походила на обычного смущённого человека, у которого не оставалось ни одного секретного, скрытого места.

— Да! – вдруг Джудитт ускорила темп.

На самом деле, инициатива, которую сейчас имел Деррик, была ни чем иным, как та, что супруга ему позволяла.

— Да, Деррик! Да! – кричала она.

— Ну что, Мадам… Вам нравится мой член? – усмехнулся Деррик.

— Да… Хорошо… – даже этот, казалось бы, простой ответ был пропитан жгучим удовольствием и возбуждал.

Демон не мог вынести этого и выругался, сосредоточившись на процессе и отбросив все волнения. Желание и удовольствие, словно волны, накрывало супругов. Хлюпающий звук слился со стонами в жгучую какофонию. Щёки Джудит пылали красным. А желание её с каждой секундой лишь росло. Из влагалища, словно фонтаном, вновь потекла липкая жидкость.

Джудит, словно опьянённая, уносилась вместе с удовольствием по потоку наслаждения. Деррику же, как и супруге, не очень нравилась подобная поза: он не мог в полной мере насладиться разгоряченным лицом Герцогини. Чувствуя волнение, демон слушал сладкое и разгорячённое дыхание Джудит.

Повернув её голову к себе, Деррик встретился с взволнованным взглядом. Ноги, раздвинутые до предела, дрожали, а липкая слизь стекала по ним, выходя из отверстия. Чувство удовлетворения росло.

— Видишь это? – Джудит посмотрела на него, словно точно понимая, что демон имеет в виду.

Мужчина наклонил торс и своим мягким языком приоткрыл её вишнёвые губы.

— Он вкусный, попробуй, – Джужит перевернулась и разгорячённо смотрела на супруга, после чего медленно дотронулась губами до его пениса.

Деррик специально подавил своё семяизвержение, чтобы насладиться минутой подобного удовольствия.

— Думаю, теперь мне не нужно рассказывать тебе о вкусе, правда?

Демон улыбнулся и мягко похлопал её по животику.

Джудит странно скривилась, чувствуя щекотание, после чего подалась назад и застонала. Деррик, не теряя времени, просунул в полуоткрытые губы указательный палец, который Герцогиня сразу же прикусила от удовольствия.

Будто сливаясь воедино, никто не мог преодолеть нарастающее волнение. Открыв глаза, Джудит заметила на себе горячий взгляд, после чего пошевелила языком и сказала:

— Теперь я точно чувствую вкус, – слова прозвучали так, словно кто-то закрыл ей рот.

Выражение лица демона могло показаться жестоким, но в действительности он всегда скрывался за маской, когда был слишком возбуждён. Деррик сопротивлялся желанию снова овладеть супругой. Девушка же избегала его взгляда, словно нарочно задевая палец своим мягким языком.

От каждого телодвижения демон возбуждался всё сильнее и хотел прильнуть к её мокрым губам, словно к оазису в пустыне. Деррик вытащил облизанный палец изо рта и потёр о клитор супруги. Джужит задрожала, схватив простыни. Тыльная сторона ладони побелела от напряжения.

— Да, так. Быстрее, – девушка уже смогла преодолеть любое чувство стыда.

Из-за жара в животе она начала двигать поясницей, чтобы хоть как-то избавиться от возбуждения и волнения. Широкая спина Деррика, сотканная из мышц, неторопливо дрожала, как ночная волна. Скорость повторяющихся движений постепенно увеличивалась, когда Деррик медленно выходил и входил в неё.

— Ах!

Половые губы Герцогини стали красными, как мякоть очищенного плода.

Сила и темп становились быстрее, заставляя мысли рушиться, словно замок из песка. Что-то промелькнуло перед глазами Джудит, после чего ошеломляющее удовольствие, которое невозможно описать словами, забушевало, словно вода.

Их бурная ночь словно сотрясала землю и этот звон можно было услышать из любого уголка особняка. Но супруги об этом совсем не заботились. Единственный инстинкт, оставшийся в теле – сильное либидо, созданное афродизиаком.

Каждый раз, когда она двигалась, свирепое удовольствие сжигало всё тело, будто съедая его. Иногда казалось, Джудит просто умрёт от недостатка воздуха.

— Медленнее!

Джудит рефлекторно сжимала мускулы Деррика каждый раз, когда хотела изменить его скорость.

Пена стекала по промежности, когда Деррик обвил руками шею супруги и, задыхаясь, неуклюже поцеловал. Сладкое дыхание Джудит ударило в нос, а из глаз девушки теперь текли слёзы.

Пара одновременно достигла кульминации. С ног до головы их окутывало волнующее удовольствие. Джудит хотела уйти от мыслей, лишь оставаться в ласковых руках демона. Но, к сожалению, не могла: тело снова горело.

— Ха-а… Деррик… Я…

Деррик, понимая, что происходит, мягко прошептал, кусая мочку её уха:

— Не волнуйся, всё хорошо. Я буду здесь, пока ты сама не устанешь.

Его голос, плывущий в темноте, был таким же возбуждающим, как афродизиак.

Особняк Герцога уже осветило утреннее солнышко.

Служанка Мари смотрела на огромную дверь, держа на подносе две порции еды. У девушки никак не хватало смелости встретиться с хозяевами дома с самого раннего утра. Проглотив слюну, девушка осторожно постучала в дверь спальни.

Как и вчера вечером, никакой реакции не последовало.

— Я… Хозяин?

Прошло два дня после банкета по случаю дня рождения Императора. Герцог и его жена в спешке вернулись в особняк и больше не покидали спальню. И Мари волновалась, боясь туда заглянуть. Однако по одной единственной причине было ясно: с ними всё в порядке.

— Ах! Деррик, остановись! Да!!!

Из-за стонов Мадам, доносящихся оттуда.

От обычного спокойного образа Герцогини ничего не осталось. Сейчас голос принадлежал женщине, полностью предавшейся удовольствию. Именно поэтому ни один из работников особняка не осмеливался зайти в комнату в течении этих двух дней.

Но вдруг дверь спальни открылась и бас пронзил уши Мари, которая изумлённо смотрела на Герцога. Горничная тут же отступила назад и поклонилась. Угольно-чёрные волосы блестели, а резкие черты лица источали изящество. Более того, через халат было видно тело.

Демон взглянул на поднос, который Мари держала в руках, взял и, ничего не сказав, закрыл дверь.

— Его глаза красные? Разве они не были пурпурными? – задалась вопросом горничная, которая была ошарашена.

Тем временем, Деррик с подносом осмотрел всю просторную спальню, в которой теперь царил полный хаос и беспорядок. И самым поразительным оказался диван с полностью разбитым основанием и сломанным центром.

Это был несчастный случай, когда супруги меняли свою локацию. Более того, в поле зрения попадались разорванные платья, фраки, подушки. Всё это валялось на полу, словно змея сбросила свою старую кожу.

Комната служила огромным доказательством их крепкой любовной связи.

Деррик медленно вымыл руки с мылом, которое он поставил здесь ещё до прихода горничной. Между тем, демон пристально смотрел на поднос. К счастью, Джудит часто просто ела фрукты на завтрак, а не что-то слишком тяжёлое.

Аккуратно вытерев мокрые руки, он взял поднос и направился к кровати:

— Джудит, – несмотря на ранние стоны, сейчас девушка не хотела откликаться.

Сейчас у неё просто не было сил отвечать или хотя бы держать голову прямо: из-за бессонных ночей. Хотя вчера Герцогиня и была голодна, она так и не смогла вкусить ничего. И сегодня утром следовала та же ситуация. Казалось, Деррик должен силой накормить её прямо сейчас, чтобы избавиться от странного и давящего чувства.

Положив одеяло себе на колени, он выглядел весьма гневно, хотя в то же время нескрываемая элегантность витала в каждом движении. Теперь он проверял: спит ли Джудит.

— Ты должна хоть что-то съесть.

Герцогиня с любовью потёрла лоб о широкое плечо супруга:

— Да…

Голос её казался слишком странным и непривычным, словно кто-то сжимал горло на протяжении всей ночи.

— А всё из-за бесконечной любви ночью, – усмехнувшись, сказал Деррик.

Мужчина поднёс к её губам зелёный виноград, который был любимым фруктом Джудит. Сразу же открыв рот, Герцогиня начала медленно жевать. Из винограда сочился кисло-сладкий сок. На самом деле, сейчас этот вкус казался чем-то неповторимым: после бесконечной спермы во рту на протяжении всей ночи.

Деррик же внимательно следил за каждым движением супруги: за тем, как она медленно ест и жуёт. Демон вымыл руки специально для того, чтобы кормить девушку с рук, ведь та совсем не могла двигаться.

После винограда последовало мягкое манго, а затем персик, нарезанный маленькими кусочками. Джудит выбирала лишь мягкие плоды, которые не станут чем-то обременительным, когда она так сильно устала.

— Я наелась, – покачала головой Герцогиня, понимая, что больше не сможет съесть и кусочка.

Деррик посмотрел на поднос и нахмурился, увидев больше половины фруктов, что так и остались нетронутыми.

— Мне нехорошо, поэтому я больше не хочу.

— Почему тебе нехорошо?

— Не знаю…

— Конечно, не знаешь, – Деррик рассмеялся.

Иногда этот дьявол больше походил на хитрую чернохвостую лису. Джудит вздохнула, потому что сейчас у неё совершенно не было сил думать о чём-то. Когда она попыталась встать, ноги и бёдра задрожали, а всё вокруг было залито липкой жидкостью.

В этот момент демон вновь засмеялся, а Джудит старалась избегать его взгляда. Девушка не хотела показывать или подавать вид, что что-то случилось. Но демон не сдавался: быстро просунув руку в одеяло, он нащупал мокрые пятна. Медленно и плавно двигаясь, Деррик дотронулся до влагалища, откуда всё это и вышло. Герцогиня же ошарашено смотрела на него.

Хотя Джудит прекрасно понимала: прошлой ночью она вела себя, словно сумасшедшая из-за действия афродизиака. Теперь же тело беззвучно скрипело, а при каждом движении хотелось кричать и плакать. И несмотря на последствия – это стоило того, супруги испробовали все позы: Джудит лежала на боку, стояла на четвереньках, словно зверь, прыгала сверху, пока не удовлетворилась.

И не только позы стали решающим фактором. Джудит и Деррик успели исследовать пол, диван, все окна и углы спальни, которые всегда казались слишком невзрачными. От напора некоторые вещи и вовсе сломались. И теперь Герцогиня не могла сделать ничего: тяжёлые веки и боль в мышцах. Из-за столь бурной ночи ей даже не удалось выспаться. Казалось, тело чувствует себя ровно также, как после аварии или другой катастрофы. И теперь Джудит точно нужно было отдохнуть.

Единственное, что вызывало беспокойство: Император. Но Деррик уверил её, что стёр тому память. И теперь они могут хоть немного отдохнуть, взяв небольшой перерыв от расследования и неприятных встреч.

— Я хочу еще немного поспать, – Деррик нежно погладил волосы Джудит, услышав это. Прикосновение было таким же успокаивающим и убаюкивающим, словно колыбельная. В мгновение ока Джудит уснула.

В спальне наконец раздавалось ровное дыхание. За окном сразу же появилась тьма. Учитывая то, что было уже утро и солнце только взошло, нетрудно понять – это совершенно чужая тьма. Она скользнула по подоконнику и появилась перед Дерриком. Пока тот тихо наблюдал, темнота постепенно слилась воедино, превращаясь в человека.

Светло-каштановые волосы блестели на солнце, которое теперь проникало в комнату. Глаза демона были налиты кровью.

— Должно быть, ты слышал от Кармен о причине вызова, – сказал Деррик стоящему перед ним Лукасу.

Взгляд демона достиг окна, на котором гордо сидел красноглазый ворон, будто полностью выполнил свою миссию.

— Итак?

Лукас пожал плечами:

— Воспоминания людей были перемешаны случайным образом. Вероятно, они не вернутся на прежнее место.

Через Кармен Герцог направил Лукаса к Императору. Придя домой в спешке, он не мог быть уверен: действительно ли тот, а также все слуги и рыцари ничего не вспомнят. Несмотря на то, что ментальная магия теперь была подвластна Деррику, рисковать было нельзя. Более того, реакция Джудит также оказалась весьма беспокойной.

Именно поэтому демон приказал Лукасу перепроверить их воспоминания. Благодаря этому, Император точно не вспомнит, что произошло в день банкета. Из-за смешения реальности, он будет просто думать, что всё это – лишь сон. То же самое было и со слугами и рыцарями, которые присутствовали в подземелье.

Более того, Киллард не будет помнить, как стал импотентом. Деррик рассудил, что подобные люди не нуждаются в гениталиях, ведь они не принесут ничего, кроме как вред обществу.

— Он не был гибридом.

— Ты уверен?

— Да. Я не чувствовал никакой мощи. Обычный человек.

Когда Деррик избивал Императора. он тоже не почувствовал никакой энергии или магии. Если бы тот действительно оказался Ганнибалом, то не был бы настолько беспомощным. Демон же избил его без посторонней помощи и практически не напрягаясь.

— Тогда сколько кандидатов осталось?

Деррик вспомнил Сильвию, которую увидел в банкетном зале. Когда он разговаривал с Виконтом и смотрел через плечо, где стояла девушка, она даже не могла поднять взгляд. Джудит сказала, что эта девушка – любовница владельца тела, поэтому реакция совершенно ясна.

Но с братом Джудит демон не смог встретиться должным образом. И с точки зрения Деррика он не отставал в подозрительности от Сильвии.

Деррик повернулся к внутренней стороне кровати и посмотрел на спящую Джудит. Она прошла через все эти беды и ужасы самостоятельно. И теперь лишь продолжает сталкиваться со страхом. Сердце душно сжималось при одной мысли об этом.

— Я сделаю всё возможное, чтобы снять проклятие.

— Тебе нужно выбраться из этого тела, как можно скорее, – сказал Лукас.

Демон же всё ещё смотрел на серебряные волосы, рассыпавшиеся по одеялу. После этих слов единственное, о чём он думал – о Джудит. Если он покинет тело, больше не сможет к ней прикоснуться: к белой, как молоко, коже, вишнёвым губам, ароматному затылку. К каждой части её тела.

— Я должен оставить тебя и уйти…

Судьба демона была уже предрешена: он заключил с ней сделку, чтобы покинуть мир, как можно скорее. Благодаря этому, силы восстанавливались быстрее, чем сам Деррик ожидал. Хотя Герцог всё прекрасно понимал, не мог смириться с фактом и с собственными эмоциями.

Но что это было? Грусть? Сожаление?

Чем бы это ни было, чувство не из приятных. Раньше уход из этого тела считался чем само собой разумеющимся, но теперь цепочка мыслей не оставляла его. Ещё ни разу в жизни, когда дело доходило до принятия решений, он не колебался, даже не беспокоясь о последствиях. Ведь Деррик – дьявол.

И он просто не может находиться в мире людей. И уйти от Джудит – нечто естественное.

— Я должен, – но голос его колебался и звучал неуверенно.

В тот момент, когда он снова посмотрел на неё, на сердце вдруг стало слишком тяжело. И Деррик сам не понимал, почему так произошло.

Через полдня Джудит проснулась. Хотя супруги часто уединялись и имели близость, впервые она продлилась два дня, в которые Герцогиня даже не могла спокойно вздохнуть или отдохнуть. Конечно, всё это произошло из-за афродизиака. Когда наступила кульминация, возбуждение исчезло, оставив от себя лишь ужасную усталость и обессиленность.

Умывшись с помощью горничной, Джудит села за туалетный столик и посмотрела в зеркало. Только после того, как действие афродизиака полностью прошло, мысли начали проясняться. Та страшная ночь, как калейдоскоп, пронеслась перед глазами.

— Я думаю, мне стоит прогуляться.

Рука вытиравшая мокрые волосы Герцогини, внезапно расслабилась и остановилась, заставляя Джудит открыть глаза. Перед ней появился Деррик.

— Господин, – служанка поклонилась и отступила на шаг.

Демон протянул руку, взяв полотенце горничной, после чего неуклюже стал вытирать серебристые волосы супруги.

— Почему у тебя такое серьёзное лицо? Ты ведь хорошо спала и только встала.

Джудит глубоко вздохнула и сказала:

— Я лишь думаю о многих важных вещах.

— О чём?

— Ведь человек, на котором я женилась, больше не кажется тем, кого все знали.

На самом деле, Деррик действительно всё это время провёл подле Императора, будучи друзьями с самого детства. Но теперь оказалось, что все это было лишь благодаря странным увлечениям Килларда и желанию Герцога поддерживать их. Более того, Деррик собирался отдать собственную жену в обмен на власть и состояние.

И хотя замок был построен максимально красиво снаружи, фундаментом служила кровь и плоть невинных людей. Отчего пейзаж прекрасного стирался, становясь слишком расплывчатым. И хотя отношения с Дерриком всегда были ужасными, после знаний о его прошлом становилось слишком странно и даже жутко. Герцог мог отдать свою жену на растерзание Императору, не думая, что это нечто ужасное и мерзкое.

— Теперь я знаю, почему Его Величество так реагировал. Это не потому, что он Ганнибал.

— Да, он не Ганнибал.

И хотя это было очевидно, в глазах Джудит появилось нечто странное. Словно она чувствовала себя беспомощно, хотя человек напротив даже не обладал магической силой. Деррик подтверждал каждое слово.

— Император не вспомнит ту ночь. Мы приняли меры, – Деррик обвил рукой подбородок герцогини, отчего она выпрямилась и посмотрела на него.

Демон лишь поцеловал её в лоб: легко, словно лишь ветер коснулся кожи. Хотя Деррик и утверждал, что Император ничего не вспомнит, на душе было неспокойно. Ведь тогда Джудит и не могла представить, что случится с ней и супругом. Вспоминая убийственный взгляд мужчины, Герцогиня была готова расплакаться.

— Зачем?

Но Деррик не ответил, лишь мягко поцеловал её и непринуждённо улыбнулся, словно паре было совсем не о чем беспокоиться. Лицо же демона было полно уверенности. Именно сегодня он привык к своей человеческой внешности, силе и амплуа. И если кто-то спросит его: повторил бы он то же самое, то Деррик бы точно утвердительно кивнул. Джудит, чувствуя грядущие перемены, лишь закрыла глаза.

Прибыло письмо с объявлением о проведении охотничьих соревнований, проводимых графиней Тирен. Однако дата была перенесена на два месяца. И все дворяне столицы знали причину: Императора на банкете настигли бандиты и враги. Хотя Киллард не умер, по столице разошлись слухи, отчего все праздники и соревнования было решено перенести. Все хотели стабилизировать состояние Императора.

Но ему было нужно лечение. Ведь напавший – демон, а не обычный хулиган и бандит. И сейчас все в столице переживали о его здоровье. Но, как сказал Деррик, больше Киллард не сможет иметь детей. И эта проблема, в действительности, фатальная. Императорской семье всегда важны наследники и преемники страны. Киллард же всё ещё был холост и бездетен. И теперь Императорская семья, пытаясь найти виновника, страдала во всех отношениях.

И хотя все хотели отменить охотничий турнир из-за сложившихся обстоятельств, было принято решение не делать этого, лишь сместив дату. Ведь тогда по столице распространится ещё большее количество слухов.

К счастью, Герцогиня не была замечена в тот день и не вызвала никаких подозрений. Это было свидетельством того, что Император и слуги абсолютно ничего не помнили, кроме самой Джудит и Деррика.

По мере приближения соревнований Джудит провела три чаепития. Она больше не боялась встречаться со знатными дамами, ведь те не могли обвинить мужа в романе на стороне, как раньше. Более того, иногда было стыдно говорить о нынешнем – крайне бесстыдном – поведении Деррика на людях и в банкетных залах.

— Эти охотничья соревнования будут проводиться в Беосане, верно?

— Да, я тоже слышала об этом! Меня беспокоит, что там слишком много свирепых зверей.

Лес Россиу, где обычно проходили соревнования, был слишком мирным и спокойным, отчего становилось даже скучно. И, конечно, по мере приближения самого турнира, все разговоры крутились лишь вокруг него.

— Герцог ведь уже отлично себя чувствует, вы собираетесь присутствовать? – неожиданно спросила одна из гостей.

Джудит лишь кивнула, удивившись.

— Да, скорее всего, – Деррик каждый раз посещал соревнования, пока не был проклят.

И не было причин оставаться в стороне. Более того, Герцог уже успел появиться на церемонии освящения и на банкете по случаю дня рождения. Поэтому у супругов не оставалось оправданий. Теперь кандидаты в Ганниаблы сократились лишь до двух человек. И их нужно было снова хорошенько изучить: Винсен и Сильвия также будут присутствовать на турнире.

Брат Джудит обычно посещал соревнований весной и осенью, а девушка получила указания от отца – найти хорошего мужа.

— Какой узор вы хотите нанести на платок в этот раз?

— А вы уже решили, Маркиза?

— Нет… Хотя это не имеет большого значения, я волнуюсь.

Соревнования по охоте в основном проходили среди мужчин, где женщины выступали в роли сопровождающих и зрителей. В таких состязаниях существовала банальная практика: дарить платок возлюбленному, вышитый самостоятельно. Замужние женщины дарят их мужьях, а незамужние – предмету воздыхания, чтобы те вернулись без травм.

И хотя это обычная романтическая практика, Джудит, приезжая на охоту вместе с Дерриком, никогда не дарила тому платок. Конечно, она вышивала его, но отдавала брату – Винсену. И муж не был этим доволен.

— Стоит ли мне подготовить платок? – спросила сама себя Джудит.

На этот раз мужем не был тот, кого Герцогиня ненавидела всем сердцем. И хотя демон взял внешность Деррика, внутри он был совершенно другим. И если же дарить, то какой узор выбрать? Уже несколько раз Джудит задумывалась об этом, поражаясь своим мыслям и беспокойству по столь маленькому поводу.

Отхлебнув любимый чай из кружки, Джудит поняла: сегодня его вкус больше походил на лекарство, а не на сладких напиток. Удивившись, Герцогиня отломила и съела кусок пирога. От ужасного чувства во рту её затошнило. И тошнота сменилась обычным отвращением.

Едва откусив десерт, Джудит попросила горничных принести стакан воды. Выпив его, Герцогиня торопливо оглядела стол, беспокоясь об испорченности угощений. Однако дамы не вызывали никакого беспокойства и единственная, чей живот болел, это она сама.

Вздохнув, Герцогиня почувствовала себя странно и по-новому.

Полтора месяца Деррик уже находится с ней.

Конечно, за это время произошло много инцидентов: смерть мужа, конфликт с императором. И хотя Джудит беспокоилось обо всём перечисленном, всё ещё была крайне выносливой и сильной: с юных лет она тренировалась и занималась фехтованием. Несмотря на всё это, на силу собственного духа, при виде магии хотелось сжаться в маленький комочек и дрожать от страха.

В отличии от предыдущих лет, Джудит крайне много времени посвятила подготовке к охоте. Но произошли и другие изменения: Герцогиня стала спать намного больше, чем раньше.

Теперь девушка просыпается поздним днём, немного вышивает, уделяя время подготовке и устраивает чаепития с другими дамами. Нередким гостем, с кем у Джудит завязались дружеские отношения, стала Маркиза Дайер. После замужества у Герцогини впервые настали неизменные спокойные дни.

Подумав, Джудит приготовила для платка: один для мужа, второй – брату. Для Винсена Джудит, как и прежде, вышила бабочку с бледно-жёлтыми крыльями. А для Деррика – цветущую розу. Когда Джудит смотрела на супруга, именно этот рисунок приходил в голову.

Вскоре наступил и сам день соревнований. Джудит смотрела на демона, облачённого в полностью чёрное одеяние.

— Ты ведь знаешь, что делать? – она стряхнула грязь с плеча супруга.

Цель мужчины в соревновании – не победа. Демон будет наблюдать за Винсеном, что также участвует в турнире, а Джудит обратила взор к Сильвии. Они вместе будут наблюдать за происходящим с трибуны.

Император уже давно был не под подозрением, поэтому лишь эти двое могли быть Ганнибалом.

— Знаю.

— Но можно тебя попросить?

— Конечно, о чём?

— Что бы не произошло, не причиняй людям вреда, – Джудит очень беспокоилась, поэтому сказала это, поправляя воротник Деррика.

Демон, удивлённо посмотрев на девушку, рассмеялся. Словно это было действительно что-то странное и неожиданное. Деррик ни за что бы не подумал, что супруга попросит о чём-то подобном. Бесцеремонно сжав щёки Джудит, он поцеловал её, даже не спросив разрешения. Язык пощекотал всё внутри, мягко скользя по поверхности. Казалось, что Герцогине было нечем дышать, словно демон забрал весь воздух из лёгких.

Люди, смотревшие на них со стороны, были очарованы поцелуем молодой пары. Но Деррика, как и всегда, ничего не смущало. Он лишь вновь засмеялся и покинул помещение, заставив Джудит, немного помедлив, идти за ним, дотрагиваясь руками до покрасневших щёк.

Джудит отдёрнула занавеску и выглянула из окна фургона. Она впервые побывала настолько глубоко в горах, ведь обычно эта зона – запретная. Изначально ухабистые и покрытые камнями улицы, теперь аккуратно устроены: чтобы телеги могли спокойно участвовать в охотничьих соревнованиях.

Но всё же, благодаря тому, что посетители редко сюда забредали, лес был крайне пышным и зелёным. Совсем не таким, как другие участки по всей Империи. Даже без ослепительно ярких цветов столь естественный пейзаж поражал.

Вагон долго гремел и вскоре прибыл к месту назначения. Когда Джудит с помощью Деррика спустилась из кареты, наступив на ровную поверхность, увидела безопасную устроенную точку на склоне холма. На равнине было расположено множество палаток с флагами каждой семьи. Герцоги направили к своей под руководством сопровождающего.

— Деррик, – Джудит, лишь войдя в палатку, вручила супругу платок.

Всю дорогу она сжимала его в руке, отчего тот помялся. Заметив это, Герцогиня быстро всё расправила, сама не понимая, почему так сильно нервничает. И скорее всего это потому, что Джудит делает подобное впервые. Деррик, сидевший на диване, озадаченно смотрел на неё:

— Что это?

— Если ты участвуешь в охоте, я дарю его тебе.

Деррик взял протянутый платок и осмотрел. Помимо пятых следов на нём виднелась прекрасная вышитая роза в углу. Увидев это, демон вспомнил, как девушка вышивала пару дней назад, сидя в спальне. Похоже, она старалась сделать розу красивой изо всех сил.