Детство в моей памяти всплывает тёплым пятнышком света, согревающим сердце. Этот лучик во взрослой жизни как прохладный ветер в жару, как тень от размашистых веток дуба, под которыми ты укрываешься, на миг вновь становясь ребенком. Я люблю предаваться воспоминаниям, вступать в ту уже почти забытую и далекую, словно прожитую другим человеком жизнь.

В ту жизнь, где невинное детское сердце всё ещё верило в сказки о волшебниках, стремилось отыскать забытую тропу в Страну Чудес и было в разы сильнее любой взрослой головы.

Поэтому я всегда любила приезжать на лето к бабушке. К тому покосившемуся домику, обвитому плющом, к малиннику и чистому ручью. В том месте текла особая, деревенская жизнь. Она была наполнена своей красотой, приоткрывала путь к русской сказке.

Эта история произошла в последнее лето моего детства. На дворе стоял жаркий июль, яркое солнце слепило глаза, а мы с мамой и сестрой, оказавшись на пороге бабушкиного дома, не обнаружили её внутри. Положив тяжелые сумки, решили обойти дом и пройти к маленькому, заросшему малиной огороду. Там бабушка любила коротать свои вечера, отдыхая в стареньком кресле и смотря на закат, неумолимо предвещающий ночь. Здесь мы и обнаружили её. Она заснула под тенью яблони, укрывшись старым пледом. Лицо выглядело обеспокоенным, кажется, хватил дурной сон. Только завидев старушку издалека, я сразу же побежала к ней на руки.

– Бабуля! Ба, вставай!

Я стала крепко обнимать бабушку, тормошить поношенный плед.

– Встаю, внученька, встаю, – ласково проговорила она, поднимаясь с места. – Проходите, дорогие. Ждала, ждала вас… И не заметила, как сон сморил.

Бабушкин дом всегда пах чем– то особенным: ромашковым чаем, полынью и блинами, которые мы с сестрой любили просить на завтрак. Вот и сейчас, пройдя внутрь, я вновь ощутила родной запах детства. Убранство все то же: низенькая кровать, широкие тяжелые шторы, огромный дубовый шкаф и разноцветный палас.

Сели сразу чаевничать. Бабушка расспрашивала про дела в городе, про нас с сестрой, про школьную жизнь… Но избегала главного вопроса, решившись его задать лишь когда дети разошлись по комнатам.

– Надолго ли, Машенька, мне к Ваньке– то езжать? – обращалась она к маме.

– Да что вы, бросьте эту идею! Мы сюда отдыхать приехали, вам помогать. Пусть он тоже от нас отдохнет.

– Да где это видано! С работы ушел, еще и запил! Вразумить его надо, раз уж сын мой. Так что поеду я. Тебя в беде не брошу, Машенька.

Их разговор прервала раздраженная сестра. Оглядывая старенькую мебель, печку и одинокий скрипящий диван, она грустнела на глазах. Неловко спросила:

– Можно я поеду вместе с бабушкой в город? Что мне здесь делать? Гусей гонять?

– Нет, – как на духу отрезала мама. – Только приехали и сразу уезжать? Да и помощь мне нужна, Настя. Особенно, когда твой отец… В общем, не сейчас.

Сестра свела брови к переносице, но ничего не сказала. Насте было жаль маму, но еще больше ей было жаль себя. Она не хотела погибать от скуки в умирающей деревне с комарами.

– Утро вечера мудренее, – прекратила сложный разговор бабушка, вновь расставляя по столу чашки с блюдцами, – давайте лучше вечерить сядем.

Ночь была тихой. Полумесяц, словно укрытый одеялом, был обвит молочной дымкой облаков. Его свет проникал сквозь незашторенное окно, красиво освещая одинокую фиалку. Яркие звезды как огоньки блестели, бегая по небу. А я все считала их и будто смотрела в трубу калейдоскопа. Раз звездочка, два, три… А вот и малая медведица вырисовываться началась! Её мама тоже совсем близко, как и моя. Я потянулась к спящей матери, зарылась в её плечах, так и уснув во всеобъемлющем тепле.

Утром мы проводили бабушку, отправив на маршрутку. И потекли безмятежные дни работы и отдыха. Заросший сорняками огород мы привели в порядочный вид уже за пару дней. Как я была горда чистой клумбой, с которой я с особым упорством сорвала весь бабушкин папоротник, приняв несчастного за сорняк!

Ещё я дружила с деревенскими ребятами. Добрые, но с загадкой, хранящейся в их хитром прищуре.

– Алина, – обращались они ко мне. – А ты лешего боишься?

– Леших не боюсь! – гордо отвечала я, суя им под нос оберег.

Уезжая к отцу в город, бабушка подарила нам с Настей оберег – зеленый камешек с белыми прожилками.

Всё приговаривала: «Нынче лешие не те уже. Ослабли синеобразные! Но девок– то похищать не перестанут, ерепенятся».

Вспоминая этот разговор, я задала, как оказалось, глупый вопрос.

– А чего похищают– то? Почему злятся они?

Друзья громко прыснули.

– Так лес вырубают, много берут. Силы лишают, а люди похищенные их вернуть могут.

– Даров не приносят лесорубы. Как тут не рассердиться!

– Да и просто красивых девушек лешие любят, – прервал детей юноша, выросший будто из–под земли. – Женолюбивы они.

Голос его был необычен, напоминал эхо. Сам высокий и худой, с рыжей копной волос и пронзительным, будто звериным взглядом. Странный блеск глаз впивался в память, заставляя холодеть.

Сказав это, он задержал взгляд на камне, который я повязала браслетом на руке, а после ушел так же неожиданно, как и появился.

– Хам ты, Леша, в разговор чужой встревать! – крикнула ему вслед Весея, одна из моих подруг. – Откуда он только взялся, не уехал разве?

– Он прав, – протянул другой друг. – По лесу вам с сестрой одним лучше не ходить. Поговаривают, лешие делают из девушек жен – лесавок. Если ей станешь, то навсегда с ним останешься, не отпустит.

Я обернулась в поисках нового знакомого. Но его уже и след простыл, лишь легкий туман стал окутывать поселение, неприятно сводя плечи.

– Пойду. Мама ждет.

Подходя к калитке, я услышала ругань. Мама и сестра спорили. Громко и яростно. Я поднялась на порог, вслушиваясь.

– Я не могу тут находиться! Тоска смертная! Почему ты не отпустила меня в город?

– Потому что я не хочу, чтобы ты видела отца в таком состоянии. Мне ни к чему пьющий муж, а детям подобный отец. Как очухается и приедет с извинениями, тогда и посмотрим.

Мама отчеканивала каждое слово, яростно выплёвывая. Глаза выдавали гнев, бушующий в ее груди, медленно поднимающийся выше, готовящийся разразиться криком.

– Да ты не лучше папы, – прошипела Настя ей в самое лицо, будто добивая. Она подобрала куртку и выскочила на улицу.

В дверях мы столкнулись, Настя с удивлением взглянула на меня, сбивая с ног. Сестра хотела протянуть руку и помочь встать, но отшатнулась, боясь подскочившей ко мне матери.

– Да катись ты хоть к лешему! Я так стараюсь для вас, а в ответ лишь неблагодарные упреки! – гневно крикнула она Насте, помогая мне встать.

Я увидела, как у сестры предательски заблестели глаза и дрогнули губы, на миг растянувшись в болезненной усмешке. А после она убежала, скрываясь за наступающим туманом. Мне хотелось броситься за ней, я дернулась вперед, но мой локоть резко перехватила мама.

– Ты за ней не пойдешь, – прошипела она.

Я послушно опустилась рядом.

Немного погодя, мы пошли ее искать. Мама все время дрожала, слёзы градинами катились из глаз, а она шептала, крепко сжимая мою руку, что всё будет хорошо. Я держалась за нее, обнимала, успокаивая. Буря, нависшая над нашей семьей невидимым клеймом, грозила разразиться в страшный шторм.

Нашли мы Настю лишь под вечер, на опушке леса. Будто покосившаяся березка, она опустила хрупкие плечи и тихо всхлипывала, уткнувшись в чей– то силуэт.

– Настя! – закричала мама, подбегая. Она крепко обняла дочь, начала целовать в лоб. – Прости меня, дорогая, не стоило мне тебе тех слов говорить.

Я подошла к ним, обняв и заглянув в глаза сестры. Они были отреченными, потухшими.

– Всё хорошо, – просипела она, потирая голову и оглядываясь, будто впервые видела опушку. – Я тоже была неправа. Пойдемте домой.

Шли к дому будто в полусне. Настя была тихой, задумчивой. Она теребила браслет из луговых цветов, повязанный на руке заместо оберега. Я взяла ее за кисть, желая поближе рассмотреть украшение.

– Красота! Сама сплела?

Ответом мне был слабый кивок головой.

Спустя пару дней было решено сварить грибной суп. Поэтому, снарядив всем необходимым, мама отправила нас в лес искать лисички, да подберезовики. До сих пор напуганная байками про леших, я умоляла её пойти с нами. Но она оставалась непреклонна – её ждал огород.

С момента нашего приезда в деревню прошло чуть больше недели. За это время мама успела всем сердцем привязаться к крохотному огородику, занимавшему почти все место на заднем дворе.

– Нам и вдвоем страшно не будет. – обнимая меня, весело проговорила Настя. – Тебе с твоим браслетом – так точно!

– Да и тропинки все знаете, чего бояться? – нахмурив брови, проговорила мама. – Всё детство твой леший вас не трогал, так почему сейчас должен?

Мама была человеком советской закалки – неверующей, атеисткой. Ни черт, ни домовой или леший ее не пугали, впрочем, как и Настю. Лихость бурлила в обеих, заставляя с необычайным бесстрашием шагать навстречу грозам.

За прошедшие дни шрам от недавней ссоры успел затянуться – побег сестры образумил и её саму, и маму. В Насте в тот вечер что– то поменялось, пропала важная черта, неуловимо разделяющая ее прошлое и настоящее. Будто украли ее бойкость и прыть, оставив задорную улыбку и покорность. Теперь она постоянно весело пела и громко смеялась, часто отлучалась, сбегая куда– то и возвращаясь с новыми цветочными венками. Но о городе больше не заговаривала и помогала по хозяйству, будто позабыв желание уехать.

В дорогу мама собрала нам паек с бутербродами и яблочным соком, почистила старую плетеную корзинку и положила на дно два раскладных ножика.

– А свой оберег ты брать не будешь? – выходя на крыльцо, спросила я сестру.

– Нет, конечно. Я положила его в комод. Заместо него у меня – мои красивые цветы!

Настя закружилась в радостном танце, подбрасывая сорванные васильки и колокольчики к небу.

Шли недолго. Домик находился почти на окраине деревеньки, отделяемый от густого леса небольшим лугом. Протоптанная тропинка лежала через него, сиявшего разноцветной палитрой. Солнце ярко светило, припекая макушки. Мы с сестрой шли почти вприпрыжку, срывая ягоды и громко хохоча.

– Совсем затерся твой цветочный браслетик. Глядишь порвется скоро. Давай я новый сделаю!

– Сделай. – одобрительно кивнула сестра. – Ты у нас мастерица.

В лес мы зашли, продолжая петь и смеяться. Проходя глубже, заметили первые грибы. Под мощной сосной, раскинувшей свои ветви будто в облаках, сидели лисички, яркие, как искры пламени. Стали аккуратно срезать их под самый корень, кладя в плетенную корзинку и продвигаясь все дальше по тропе, в самую чащобу. Дорога встречала нас с распростёртыми объятиями. Дикая малина тяжелыми груздями почти преподала к земле, корзинки стремительно наполнялись опятами, подберезовиками и желтыми лисичками.

– Повезло нам! – разминаясь и отряхивая джинсы от мха, заметила я. – Только вот к концу идет день. Домой бы.

Вдруг рядом, почти над ухом послышалось резкое мычание, похожее на корову. Я испуганно огляделась, но решила пойти на звук. Отодвинув ветку, ужаснулась. В небольшом овраге лежала косуля. Она попалась в петлю, обмотанную вокруг ее шеи, душившую ее. Косуля уже не пыталась двигаться, лишь потухшим, немигающим взглядом смотрела на меня, лежа на боке и мыча. Я бросилась к ней со всех ног, доставая ножик и начав резать проклятую веревку.

– Милая моя, держись, – просипела я, плача навзрыд. – Настя! Беги ко мне!

Когда путы спали с шеи косули, та тут же вскочила, ожила. Она быстро отпрыгнула от меня, теперь стоя на другой стороне оврага. Но не спешила уходить. Несколько секунд косуля стояла, будто всматриваясь в меня, в мои глаза. Наконец она склонила голову чуть вперед, а после помчалась прочь.

– Что случилось?! – с надрывом прокричала только подоспевшая сестра. Она сложилась пополам, тяжело дыша и кряхтя. Чуть погодя, она бросилась ко мне.

– Почему ты так кричала? Напугала до чертиков! С тобой все хорошо?

Настя начала осматривать меня, оттряхивая запачканные в земле джинсы. Убедившись, что все хорошо и услышав историю об удивительной встрече, радостно выдохнула.

– Молодец. – подытожила она. – Но больше так не пугай людей.