Хоть я и бездарная злодейка: Сказка о том, как бабочка и крыса поменялись местами в девичьем дворе
Nakamura Satsuki

Внутренний дворец, где воспитывали благородных дев из пяти великих семей, готовя их в будущие супруги Императору. Хрупкая, точно бабочка, красавица Рейрин уже считалась главной кандидаткой на трон Императрицы — но вдруг оказалась в теле завистницы Кейгецу. И в один миг превратилась в веснушчатую «принцессу-крысу», которую все презирали. Даже те, кто раньше был добр, теперь источали лишь презрение, а жить её отправили в невыносимых условиях.

«Я не задыхаюсь, не падаю в обморок... Какое же прекрасное здоровое тело! К-как же завидно...»

Рейрин, привыкшая быть предметом чужой зависти, с детства боролась со смертью, что преследовала её по пятам...? Занавес поднимается над драмой обмена телами во внутреннем дворце!

====================

Глоссарий.

Глоссарий.

Взято из веб-версии «Хоть я и бездарная злодейка». Часть про персонажей опустим, поскольку она отображена в начальных иллюстрациях.

◆Должности.

【雛宮】(читается как «sūgū», по иероглифам – «птенец феникса (обр. о талантливом ребёнке)» и «императорский двор/дворец/внутренние покои дворца и т.д.») – место обучения следующего поколения императорских супруг (в дальнейшем буду переводить как «девичий двор»).

【雛女】 (читается как «hime», по иероглифам – «птенец феникса (обр. о талантливом ребёнке)» и «девушка/женщина») – кандидатки в следующее поколение императорских супруг (слово с таким же чтением (姫) означает девушку с благородным происхождением или принцессу, так что в дальнейшем буду переводить как «дева»).

【鷲官】(читается как «shūkan», по иероглифам – «орёл/беркут» и «должность/чин/ранг») – служащие, отвечающие за общественную мораль во внутреннем дворе. Оставила как читается, т.е. «Шукан».

◆Дворцы (иероглиф «宮(gū)» означает «дворец», поэтому будет переводиться).

【黄麒宮】(читается как «Kōkigū», по иероглифам – «Дворец Жёлтого/Золотого Цилинь») – дворец, где проживают супруга и дева дома Ко. «Дворец Коки».

Цили́нь (кит. 麒麟, пиньинь qílín) или кири́н (яп. 麒麟, кор. 기린, 麒麟) — мифическое существо, известное в китайской и других культурах Восточной Азии. Его иногда включают в перечень четырёх благородных животных наряду с китайскими драконом, фениксом и черепахой — вместо тигра.

【朱駒宮】(читается как «shukugū», по иероглифам – «Дворец Алой Лошади») – дворец, где проживают супруга и дева дома Шу. «Дворец Шуку».

【藍狐宮】(читается как «rankogū», по иероглифам – «Дворец Индиго Лисы») – дворец, где проживают супруга и дева дома Ран. «Дворец Ранко».

【金冥宮】(читается как «kinmei», по иероглифам – «Дворец Железной Тени») – дворец, где проживают супруга и дева дома Кин (п.п. в японском иероглиф 金 обычно означает «золото», но в китайском это ещё и «металл»). «Дворец Кинмей».

【玄端宮】(читается как «gentangū», по иероглифам – «Дворец Чёрного Края») – дворец, где проживают супруга и дева дома Ген (п.п. в китайском сочетание 玄端 также означает чёрную ритуальную одежду). «Дворец Гентан».

◆Императорские супруги.

【貴妃】(читается как «kihi») – Благородная супруга, одна из четырёх супруг Императора, вторая по рангу после Императрицы.

【淑妃】(читается как «shukuhi») – Добродетельная супруга, одна из четырёх супруг Императора, в иерархии следует после Благородной.

【徳妃】(читается как «tokuhi») – Нравственная супруга, одна из четырёх супруг Императора, в иерархии следует после Добродетельной.

【賢妃】(читается как «kenpi») – Талантливая супруга, одна из четырёх супруг Императора, в иерархии следует после Нравственной.

----------

Начальные иллюстрации

Though I Am an Inept Villainess ~Tale of the Butterfly-Rat Body Swap in the Maiden Court~ / Хоть я и бездарная злодейка ~Сказка о том, как бабочка и крыса поменялись телами в девичьем дворе~

Том 1

[[image:/storage/reader-images/e0a5c547d7cd4a745eeb1f524045324015067f79.png]]

[Девичий двор] – внутренний дворец, где были собраны благородные девы пяти великих семей, воспитанные стать следующим поколением супруг Императора. Хрупкую, но прекрасную подобно бабочке деву Рейрин уже прочили на роль следующей Императрицы, однако она поменялась телами с завистливой девой Кейгецу! В мгновение ока Рейрин обратилась ненавистной всем веснушчатой принцессой-крысой. Никто не верил ей, некогда добрые к ней люди стали источать презрение, её отправили жить в ужасных условиях…

– Я не задыхаюсь, не падаю в обморок… Что за прекрасное здоровое тело! К-как же завидно…

Рейрин – объект всеобщей зависти – была девушкой со стальным характером, что с детства боролась со «смертью», неотступно следовавшей за ней по пятам…!?

Поднимает занавес драматическая история о смене тел во Внутреннем дворе!

Начальные иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/0c453b35e94acade2a5b0b81d69f4a63e4468c68.png]]

[[image:/storage/reader-images/2028d2eb5b291a88b8d6c00b9855cf8a396a25d7.png]]

[[image:/storage/reader-images/0fcb5c2a93392407f5345950b7c0cea6919d23d4.png]]

[[image:/storage/reader-images/262ad4dc563d2e81e2a9de2e36286d0e43b6ec1b.png]]
Дворец Гентан = Дворец Чёрного Края

Дворец Ранко = Дворец Индиго Лисы

Дворец Шуку = Дворец Алой Лошади

Дворец Кинмей = Дворец Железной Тени

Дворец Коки = Дворец Золотого/Жёлтого Цилинь

· Цили́нь (кит. 麒麟, пиньинь qílín) или кири́н (яп. 麒麟, кор. 기린, 麒麟) — мифическое существо, известное в китайской и других культурах Восточной Азии. Его иногда включают в перечень четырёх благородных животных наряду с китайскими драконом, фениксом и черепахой — вместо тигра.

[[image:/storage/reader-images/74765c0c54f162bebdfa5c9803db6d092abd7d3e.png]]
· 相生 – порождать друг друга (о пяти стихиях кит. космогонии и их круговороте рождения: Земля-Металл-Вода-Дерево-Огонь-Земля).

· 相剋' – (кит. филос.) взаимопреодоление пяти стихий (металл преодолевает дерево, дерево - землю, земля–воду, вода–огонь, огонь-металл).

О концепции пяти стихий подробнее здесь: https://dzen.ru/a/YLV0me2y8G3Snf_Q

----------

Пролог.

Том 1. Пролог.

В ночь Праздника Танабата¹ в пагоде² в одном из уголков внутреннего двора императорского дворца под сенью свои круглых вееров восторженно вздыхали роскошно одетые придворные дамы.

– Только взгляните на великолепную вышивку Рейрин-сама³. Звёзды, вышитые яркими нитями, играют и переливаются в лунном свете… словно настоящее ночное небо.

– Да. Её замечательным способностям позавидует даже Орихиме⁴-сама.

Они как заворожённые смотрели на скрупулёзно расшитый шёлк и юную деву, аккуратно развешивавшую его на парапете. Мягкие чёрные волосы были уложены в красивую причёску, а большие глаза светились улыбкой, нежной словно цветок, только-только начавший распускаться. Чистейшая белая кожа и эфемерная красота – такова была пятнадцатилетняя благородная девушка⁵ с именем Рейрин.

Рядом с Рейрин ещё четыре благородных девы держали свою вышивку в руках. В день Праздника Танабата…единственный день в году, когда воссоединяются пастух и Ткачиха, они посвящали свои вышивки звёздам в надежде, что те благословят их навыки шитья. И вместе с тем велось соревнование в вышивальном мастерстве, хоть было очевидно, что работа Рейрин намного превосходит шёлк других благородных дев.

– В вышивании она не уступает Ткачихе, а с кистью в руках пишет великолепные стихи. Многие придворные дамы были так тронуты её танцем, исполненным по время Празднования Генсёсецу⁶, что расплакались. Она поистине талантлива во всём, за что берётся.

– И её невероятная красота! Более того, разве её сострадательность невероятна не меньше? Я слышала от придворной дамы Рейрин-сама. Рейрин-сама никогда не раздавит ногой насекомое, ценит жизнь даже букашки. А-а, а как счастлива б я была тоже прислуживать Рейрин-сама.

– Тш, потише, не то твоя дева может услышать. Ну-у, ты из великодушного дома Ран, уверена, сильно ругать не станут.

– И то правда. Госпожа для нас абсолютна. Нарушим законы девичьего двора⁷, и Шукан⁸ нас казнят. Нужно соблюдать осторожность.

Придворные дамы тайком перешёптывались.

Девичий двор. Именно так называлось место, где они проживали вместе с юными принцессами.

Около ста лет назад во времена правления Императора Косо прошла борьба за власть – кровь в то время лилась рекой, – в результате которой огромный внутренний двор был реорганизован: с тех пор Император мог брать жён лишь из пяти благородных семей. А именно, дом Ран, контролирующий восточные земли; дом Кин, отвечающий за западную территорию; дом Ген, контролирующий северные земли; дом Шу, отвечающий за южные земли; дом Ко, властвующий над центром Империи.

Пять благородных дочерей из этих пяти кланов были отправлены во служение Императрице и четырём супругам и поселились в своих дворцах, расположенных во внутреннем императорском дворе в углах пятиугольника, поддерживая определённую иерархию.

Однако все пять домов боролись за статус в императорском дворце. Разумеется, ведь мало кто обрадуется, если высшей чести удостоится всего лишь один клан. К тому же, сам факт того, что Император, некогда имевший тысячи супруг, ныне мог зачать наследника лишь от пяти, вызывал беспокойство с точки зрения дальнейшего существования Империи. Государство Эи с его необъятными землями всегда было в поисках компетентного правителя.

По этой причине пять кланов совместными усилиями проложили коридоры от пяти дворцов к центру, где воздвигли [девичий двор]. Официально это было в некотором роде школой для девочек добрачного возраста, где они получали женское образование напрямую от императорских супруг – величайших женщин своего времени. Воспитанницы, известные как «девы», устанавливали с супругами тесные отношения, какие связывают матерь с ребёнком, и помимо того, что им было гарантировано место в девичьем дворе, каждой предоставлялась комната во дворце супруги-наставницы.

В действительности же в девичий двор допускались лишь девы, имеющие кровное родство с пятью великим домами. Иными словами, под именем женского образования здесь готовили следующих императорских жён. Супруги боролись между собой в качестве воспитания следующего поколения, вместе с тем стремясь повысить авторитет своих кланов, возведя подопечных на столь желанное место Императрицы.

Нынешнему Императору Гэн’яо уже перевалило за сорок. Потому в этом поколении запрет на посещение девичьего двора был наконец снят, и в его стенах собрали пятерых девушек, в числе которых была Рейрин. Пока Наследный Принц Гёмей не взойдёт на трон, девы должны были проводить в девичьем дворе всё своё время, неустанно соревнуясь между собой в женских талантах, присущих его будущим супругам.

Однако можно было с уверенностью сказать, что в этом поколении воспитанниц девичьего двора победительница была определена ещё до официального назначения. Всем было ясно, что наиболее подходящей кандидатурой на пост Императрицы была Рейрин, и никто более.

Рейрин⁹ – племянница нынешней Императрицы Ко Кеншу и двоюродная сестра Наследного Принца Гёмея. Рейрин, под стать своему имени… обладала красотой, сродни драгоценному камню, и изящными манерами. А учитывая то, что она преуспевала в обучении, была полна талантов и была добра сердцем, окружающие не могли не возлюбить её.

Её отец, старшие братья и все члены семьи Ко души не чаяли в юной красавице, отчасти потому, что она потеряла мать почти сразу после рождения. Гёмей и сам восхищался той с раннего детства, и тогда же решил, что непременно сделает её своей Императрицей.

Единственной проблемой Рейрин было её слабое здоровье, её в любой момент могла одолеть лихорадка. Однако то была эпоха правления Гэн’яо, когда предпочтение отдавалось хрупкости и изяществу. Белоснежная кожа и стройная, эфемерная фигура девушки восхвалялись как красота в высшей её ипостаси, и люди не могли сдержать ещё большего восхищения к Рейрин, сохранявшей свою чистоту даже несмотря на недуг.

Рейрин купалась во всеобщем восторге и уважении даже в девичьем дворе, где на дев из других семей обычно смотрели свысока.

– Эй, только взгляните. Как ласково Его Высочество приобнял Рейрин-сама за плечи, когда она перегнулась через парапет… А-а, они прекрасны, словно сошли с картины. Как и ожидалось от [Бабочки Его Высочества].

– Истинная правда. Только взгляните на горделивые лица придворных дам Рейрин-сама. Даже у старшей придворной дамы видно лёгкую улыбку – а она известна своими спокойными собранными манерами. А-а, результат уже очевиден, так почему девичий двор не закро…

– Тш. Командующий Шукан может услышать.

На время церемоний, проводимых в честь каждого празднования, Наследному Принцу выдавалось особое разрешение на вход в девичий двор. Вот почему придворные дамы пожирали взглядами красавца Гёмея, что каждый раз спешил в девичий двор коснуться Рейрин, как пастух, жаждущий воссоединения с Ткачихой, но в спешке изменились в лицах и отвели глаза.

Пока все находились у парапета, граничащего с садом, дабы насладиться видом ночного неба, в углу комнаты в темноте безмолвно сидел молодой мужчина в чёрном.

Даже перед лицом стольких красавиц он сохранял безучастный лик, то был командующий Шукан… служащий, отвечающий за общественную мораль во внутреннем дворе. Имя ему было Шин’у. Его можно было назвать вполне красивым мужчиной, если не считать слишком уж пронизывающего взгляда.

Во внутреннем дворе, вход куда мужчинам был заказан, должность командующего Шукан традиционно занимали евнухи, но была веская причина, по которой сей пост занял мужчина – да ещё и такой красивый. Шин’у был императорской крови.

Однако его мать не принадлежала к одному из пяти кланов, но была рабыней чужой страны, потому, само собой, не имела и шанса стать императорской супругой. Сто лет назад ей бы дали статус супруги низшего ранга, но, поскольку в нынешнем внутреннем дворе места ей не было, взамен её отослали с наградой. Шин’у ещё ребёнком взял на воспитание военный офицер, не имевший в то время детей, и воспитал его как вассала. И хотя он проявил превосходные боевые навыки, под тяжестью неоднозначной родословной юноша был вынужден войти во внутренний двор. Даже если бы он допустил ошибку с одной из дам, будет несложно узнать, являлось ли рождённое на свет дитя ребёнком Шин’у. Верно, помимо чёрных волос, Шин’у отличался голубыми глазами, какие нечасто сыщешь среди жителей страны Эи.

Отведённая ему роль заключалась в применении силы для решения проблем внутреннего двора, и вместе с тем – в разоблачении уязвимых пред искушением женщин.

Несколько придворных дам уже попытались сблизиться с ним, привлечённые его красотой, но итогом послужило скорое заключение в темницу, и с тех пор женщины взирали на Шин’у с трепетом и благоговением, как на бессердечного палача.

Но, к счастью, безжалостный командующий Шукан, казалось, не заметил нечестивых замечаний.

Прежде всего, он пресекал лишь серьёзные правонарушения и инциденты, а до простых сплетен ему дела нет. Вспомнив об этом, дамы с облегчением выдохнули и без всякого сожаления продолжили шептаться.

– Буду откровенна, Рейрин-сама – фаворит Императрицы, и Его Высочество Наследный Принц также относится к ней с большой любовью. Уже ясно как день, кого коронуют в качестве Императрицы. Моя дева – и та уже отказалась от титула Императрицы, нацелившись на место Благородной супруги.

Четыре супруги – это, сверху вниз, Благородная супруга, Нравственная супруга, Добродетельная супруга, Талантливая супруга.¹⁰

– Как и моя дева. Кажется, ей претит мысль о втором подряд поколении Талантливой супруги. Ну-у, однако же, – тут женщина прервалась и многозначительно взглянула в сторону парапета, – в этом поколении у нас есть Кейгецу-сама из дома Шу. Полагаю, избежать титула Талантливой супруги будет легко.

В её взгляде сквозило безошибочное презрение.

По ту сторону рядом с Рейрин стояла юная девушка по имени Кейгецу.

Её волосы были уложены беспорядочно, а наряд был чересчур броским, будто бы в попытке компенсировать неприглядное веснушчатое лицо. Её навыки вышивания оставляли желать лучшего. Её уста не могли сложить остроумного стихотворения, а когда Гёмей пытался с ней заговорить – зажималась и отводила взгляд, но через какое-то время вновь с тоской поднимала на него глаза, с обидой покосившись на Рейрин напоследок.

Кто не знал, что Кейгецу была влюблена в Гёмея – красивого, талантливого, как в литературе, так и в боевых искусствах, полного бесстрашного обаяния, – и не менее известна была её чёрная зависть к Рейрин.

– Вот уж кому как нельзя хорошо подходит «недостойна своего положения». Крупная нескладная девушка с пренебрежительным взглядом, она оправдывает звание [сточной крысы девичьего двора]! И в то же время её опекает самая высокопоставленная из четырёх супруг, Благородная супруга Шу; пути мира неисповедимы.

– Говорят, почтенная Благородная супруга Шу не смогла закрыть глаза на Кейгецу-сама, несчастнейшую из её родственников, и избрала её в качестве своей девы. Недалёкость Кейгецу сама – прямое отражение сострадания почтенной Благородной супруги Шу.

И пускай её слова могли прозвучать как в защиту Кейгецу, на деле же она попросту её высмеивала. Оно и понятно, ведь у той была репутация вежливой по отношению к вышестоящим, но при этом – излишне резкой с подчинёнными, так что с точки зрения женщин, разделявших жалобы придворных дам Кейгецу, она заслуживала презрения как никто другой. Ей дали прозвище [сточной крысы девичьего двора]. Не чета Рейрин, прозванной из благосклонности [бабочкой Его Высочества].

Восседая на покрытых тканью местах, Императрица и четыре супруги наблюдали за своими девами с более высокого уровня комнаты. И даже так девушки не скрывали вздохов и насмешек о бестактном поведении Кейгецу; возможно, испытав неловкость, Благородная супруга Шу – её опекун – решила сменить тему разговора.

– Ну и ну, взгляните. Комета. И даже падающая звезда. Благоприятный знак.

И правда, её фен указал в сторону ночного неба, рассекаемого звездой с тянущимся за ней хвостом.

Ранее упоминалось, что летом этого года впервые за несколько сотен лет явит себя комета, и к сему моменту в девичьем дворе даже воздвигли высокую пагоду. Ночь Праздника Танабата идеально совпала с появлением кометы, и все гости страшно обрадовались, увидев, что во дворец прибыла падающая звезда – как говорят, способная исполнять желания.

– Боже-боже, нужно поскорее загадать желание, пока звезда не промчалась мимо. Хотя она медленно падает, так что успеем.

– Нет, та большая и медленная – это комета. Желание должно быть возложено на быструю падающую звезду. …А-а! Какая жалость. Я упустила своё желание.

– Нет, они падают одна за другой!

– Ну и ну, сколько же их…

Звездопад набирал силу, напоминая собой дождь из света.

От сего чудесного зрелища у людей перехватило дыхание, все не сводили с неба пристальных взглядов.

И…

…Сверк! – вдруг комета, озаряемая падающими звёздами, засияла так ярко, что ночное небо окрасилось в белый.

– Сгинь, чёртова девка…!

– Кья-я-я!

Эхом прокатились истошный гневный вопль и крик, схожий с визгом раздираемого шёлка, от которого заворожённые дамы тут же пришли в себя.

Обратив взгляды в сторону голосов, они заметили Рейрин, что грозила вот-вот сорваться с парапета.

– Рейрин!

– Рейрин-сама, руку!

– Кто-нибудь! Шукан, скорее на помощь!

Гёмей и придворные дамы тут же подхватили подолы и бросились к перилам с вусмерть перепуганными лицами. Но всё было тщетно: рука Рейрин соскользнула с парапета, и девушка рухнула на скатную крышу этажом ниже.

– Рейрин!

К счастью, длинный подол дзюкун¹¹ Рейрин зацепился за парапет словно спасательный круг, благодаря чему тело той не упало ещё ниже.

Осознав, что беда миновала, Гёмей, в чьих обычно спокойных светло-карих глазах ныне полыхал гнев, отдал резкий приказ:

– Командующий Шукан, немедленно спаси Рейрин. Остальные офицеры – сейчас же схватите эту женщину… Шу Кейгецу! – он смерил взглядом Шу Кейгецу, потерявшую сознание, вытянув руки к перилам – словно в доказательство, что это она столкнула Рейрин.

＊＊＊

Кап, – почувствовав, как капля воды упала ей на щеку, девушка медленно подняла веки.

– …У.

Странно хотелось пить.

Девушка машинально потёрла горло и приподнялась; спутанные волосы прилипли к лицу, отчего она недоумённо вскинула брови.

Чувствую головокружение и тошноту…

Конечно, для неё физический дискомфорт уже давно как стал обычным делом, но подобное мерзкое ощущение ей было в новинку.

Она бессознательно пригладила взъерошенные волосы и глупо уставилась в полумрак.

– …? – и её рука замерла.

Перед глазами раскинулись не знакомая бамбуковая ширма или кровать, а прочные железные прутья.

– Э…? – девушка огляделась по сторонам, снедаемая медленно закрадывавшимся в грудь дурным предчувствием.

Справа – каменная стена. Слева – каменная стена. Позади – каменная стена. На полу была расстелена грубая бамбуковая циновка – на ней девушка и лежала. С каменного потолка, не озаряемого луной, время от времени падали капли воды, невесть откуда вытекавшей.

– Это… темница? – и голос, вырвавшийся у оцепеневшей девушки, тоже показался ей странным.

Слишком низким он вышел, чтобы быть её собственным.

Она тщательно осмотрела свои руки: Форма кистей несколько отличается от той, что я помню, и не припоминаю, чтобы надевала столь громоздкий наряд, – было слишком темно, чтобы разглядеть цвета, но, когда девушка прошлась пальцами по поверхности ткани, ощутила – кажется – вплетение плотных нитей. Вероятно, расшита золотой нитью.

Чрезмерно роскошные одеяния, – не успела эта новость уложиться в её голове, как темницу вдруг озарил свет.

– … Проснулись? – голос принадлежал женщине с подсвечником в руке.

Девушка прищурилась от яркого света, и под гулкий стук шагов женщина подошла ближе. С облегчением узнав в новоприбывшей знакомое лицо, девушка прислонилась к прутьям решётки.

– А-а, Тосецу…

– У вас нет права столь фамильярно ко мне обращаться, – прервал её ледяной голос, отчего глаза девушки округлились от удивления.

Она напряжённо сжала железные прутья, когда Тосецу… старшая придворная дама Рейрин, смерила её прищуренным, полным презрения взглядом.

– Вы столкнули Рейрин-сама с пагоды Кикко¹², и даже сейчас, по прошествии ночи, она по-прежнему не оправилась от падения. Преступление, причинившее вред Рейрин-сама, цветку девичьего двора, вы искупите своей жизнью. Шу Кейгецу-сама.

– …Ась?

Кажется, я услышала что-то невероятное.

Придворная дама взирала на Рейрин с такой ненавистью, что глаза у той широко распахнулись от шока.

────────────

¹ Было указано 乞巧節 с чтением tanabata, это японский фестиваль, произошёл от китайского 七夕, читается как «циси». Фестиваль Циси – это китайский День святого Валентина, который приходится на седьмой день седьмого лунного месяца. https://ru.wikipedia.org/wiki/Цисицзе

Предупреждаю сразу, несмотря на то, что ранобе японское, будет очень много китайских терминов. И хочу услышать ваше мнение о том, стоит ли пытаться переводить термины, или лучше оставить их так, как звучат (если нет официального перевода)?

² Пагода - это азиатская многоярусная башня с несколькими карнизами, распространённая в Непале, Китае, Японии, Корее, Вьетнаме и других частях Азии. Большинство пагод были построены для выполнения религиозных функций, чаще всего буддийских, но иногда и даосских, и часто располагались в вихарах или рядом с ними. https://ru.wikipedia.org/wiki/Пагода

³ Именной суффикс –様 (-sama) демонстрирует уважение. Примерный аналог обращения «господин», «достопочтенный».

⁴ Орихиме (яп. 織姫 Орихимэ) — японское слово, переводимое как «принцесса-ткачиха». Персонаж из легенды, которая легла в основу фестиваля Танабата/Циси. https://bigra.livejournal.com/105239.html

⁵ Здесь использовалось слово 姫君(himegimi), означает дочь высокопоставленного лица (особенно если это старшая дочь). Можно назвать её принцессой, с оговоркой, что в данном случае она «принцесса своей семьи».

⁶ 元宵節 – Праздник фонарей (также известный как Фестиваль Юаньсяо или Фестиваль Шаньюань в Китае; соответствующее японское событие genshousetsu); это фестиваль, отмечаемый в пятнадцатый день первого месяца лунного года по китайскому календарю, последний день празднования лунного китайского Нового года (оставила чтение генсёсецу, т.к. «праздников фонарей» несколько, к примеру, есть ещё Обон). https://ru.wikipedia.org/wiki/Праздник_фонарей

⁷ 雛宮(читается как sūgū). Как я поняла, тоже китайская терминология (везде чтения «онные», т.е. ~такие, как они читались в Китае). Первый иероглиф означает птенца феникса (обр. о талантливом ребёнке), второй – «императорский двор», дворец, внутренние покои дворца и т.д. Перевела как девичий двор (так же перевели в оф. анлейте).

⁸ 鷲官(читается как shūkan). Первый иероглиф означает орла, второй – должность, чин; служащего. Оставила чтение (в анлейте перевели как Eagle Eyes).

⁹ Иероглифы в имени Рейрин (玲琳) означают «перезвон самоцветов».

¹⁰ Подробнее о структуре Китайского Императорского гарема: https://vk.com/wall29774713_19588

¹¹ Женский ханьфу (национальная китайская одежда 汉服 (hànfú — ханьфу) или в переводе – «одежда династии Хань») называли 襦裙 (rúqún — жуцюнь, в японском это дзюкун), и он представлял собой пышную юбку с широкой кофтой свободного кроя. Примеры: https://vk.com/@hanfu-womenhanfu

¹² 乞巧楼(читается как kikkō rō). Последний иероглиф – «башня». Сочетание 乞巧 – то же, что и в названии фестиваля. Т.е. эта пагода была возведена специально для праздника Танабата (хоть и чтение другое).

----------

Пролог

Пролог

В ту ночь, когда наступил праздник Танабата, в высокой башне, расположенной в одном из уголков Внутреннего дворца, роскошно одетые придворные дамы томно вздыхали, прикрываясь круглыми веерами.

— Взгляните, какая чудесная вышивка у Рейрин-сама! Звёзды, вышитые яркими нитями, отражают лунный свет… словно настоящее ночное небо.

— Да. Такое мастерство, что даже сама Орихиме позавидовала бы.

Их восхищённые взоры были прикованы к тщательно вышитому шёлку и к фигуре юной госпожи, вешающей его на перила. Её чёрные волосы нежного оттенка были уложены в прекрасную причёску, а в больших глазах светилась улыбка, свежая, словно распускающийся цветок. Обладательницу этой прозрачно-белой кожи и хрупкой красоты звали Рейрин, и было ей пятнадцать лет.

Рядом с Рейрин стояли ещё четыре благородные девицы, также выставившие свои вышивки. В праздник Танабата – день, когда Пастух и Ткачиха встречаются раз в году, – принято посвящать вышивки звёздному небу с мольбой о совершенствовании в рукоделии. В то же время это негласное состязание в мастерстве, но превосходство работы Рейрин над остальными было очевидно без всяких сравнений.

— За иглу возьмётся – сравнится с Ткачихой, кисть в руки возьмёт – польются прекрасные стихи. А помните, как на празднике Юаньсяо некоторые придворные дамы расплакались от умиления, глядя на её танец? Она поистине одарена во всём.

— А эта внешность! К тому же, можете поверить, она исполнена глубокого милосердия? Служанка Рейрин-сама рассказывала: Рейрин-сама даже букашку не раздавит, а отпустит на волю. Ах, если бы я только служила Рейрин-сама, как бы это было чудесно!..

— Тс-с, не говори так громко, твоя дева услышит. Ну, ты приставлена к великодушному клану Ран, так что особого наказания, наверное, не будет, но всё же…

— Верно. Хозяин – это абсолют. Нарушишь закон Хинагу – и Шукан казнит тебя. Надо быть осторожнее.

Придворные дамы перешёптывались между собой.

Хинагу. Так называлось место, где находились они сами и их госпожи.

Около ста лет назад, после эпохи императора Косо, ознаменованной кровавой борьбой за власть, непомерно разросшийся Внутренний дворец был реформирован. Теперь супруг принимали только из пяти семей: клана Ран, управляющего восточными землями; клана Кин, управляющего западом; клана Ген, управляющего севером; клана Шу, управляющего югом; и клана Ко, управляющего землями прямого подчинения.

Пять девиц, присланных из этих семей, делили между собой места Императрицы и четырёх Супруг. Они жили в своих дворцах, расположенных в форме пятиугольника, поддерживая определённый порядок.

Однако силы пяти семей были равны. Разумеется, никому не нравилось, если слава доставалась только одному клану. Более того, тот факт, что Император, у которого раньше были тысячи наложниц, теперь мог ожидать наследников лишь от пяти жён, вызывал тревогу за продолжение рода. Империя Эи, гордящаяся своими обширными территориями, всегда нуждалась в способных правителях.

Поэтому пять семей объединили усилия, проложили галереи от пяти дворцов к центру и построили там дворец под названием «Хинагу». Было объявлено, что это учебное заведение, где собирают незамужних дочерей, чтобы они получали уроки этикета у лучших женщин эпохи – императорских жён. Ученицы, которых называли «девами», устанавливали с супругами отношения, близкие к отношениям матери и дочери. Им полностью обеспечивали проживание в Хинагу, а также выделяли комнату во дворце их покровительницы.

Но на самом деле вход во Внутренний дворец через Хинагу был разрешён только девушкам, связанным с пятью семьями. Иными словами, под видом воспитания благородных девиц здесь готовили будущих наложниц. Супруги соревновались в своих качествах наставниц, стараясь воспитать дев как можно лучше, а также пытались повысить авторитет своего дома, посадив подопечную деву на трон следующей Императрицы.

Нынешнему Императору Гэнъё уже перевалило за сорок. Поэтому в нынешнем поколении Хинагу наконец-то распахнул свои двери, и так были собраны пять дев, включая Рейрин. Им предстояло проводить всё светлое время суток в Хинагу вплоть до восшествия на престол нынешнего Наследного принца Гёмея, соревнуясь в женских добродетелях.

Однако в нынешнем Хинагу можно было сказать, что исход битвы был предрешён ещё до дня официального назначения супруги. Ибо всем было очевидно, что Рейрин подходит на роль Императрицы как никто другой.

Рейрин приходилась племянницей нынешней Императрице Ко Кеншу и двоюродной сестрой Наследному принцу Гёмею. Имя её в полной мере отражало её сущность: Рейрин – подобная драгоценному камню, с правильными чертами лица и изящными манерами. Прибавьте к этому блестящее образование, изобилие талантов и доброе сердце – окружающие просто не могли не быть очарованы ею.

Поскольку мать Рейрин умерла почти сразу после её рождения, отец, братья и все люди из клана Ко жалели эту прекрасную девочку и души в ней не чаяли. Гёмей также с ранних лет привязался к ней и, похоже, давно решил, что именно она станет его Императрицей.

Единственным недостатком было то, что Рейрин обладала довольно слабым здоровьем и часто слёгла с жаром. Но сейчас царила эпоха Гэнъё, когда любили утончённую красоту. Белая кожа, подобная лёгкому снегу, и тонкая, хрупкая фигура считались верхом совершенства. А то, что Рейрин, будучи болезненной, сохраняла душевную чистоту, заставляло людей любить её ещё сильнее.

Даже внутри Хинагу, где, казалось бы, в порядке вещей злословить о соперницах из других кланов, Рейрин пользовалась всеобщей любовью и уважением.

— Ой, посмотрите. Наследный принц тихонько обнял Рейрин-сама за плечи, когда она перегнулась через перила… Ах, какие красавец и красавица, словно с картины! Недаром её называют «Бабочкой Его Высочества».

— И правда. До чего же гордые лица у служанок Рейрин-сама. Даже их главная фрейлина, известная своим хладнокровием, и та чуть улыбается. Эх, раз результат уже и так ясен, разогнали бы этот Хинагу…

— Тс-с! Глава Шукан услышит.

Во время церемоний, проводимых по праздникам, Наследному принцу в виде исключения разрешалось входить в Хинагу. Гёмей, прекрасный как бог, посещал Хинагу с нетерпением, подобно Пастуху, ждущему встречи с Ткачихой, и пользовался любым предлогом, чтобы протянуть руку Рейрин. Придворные дамы, зачарованно глядя на него, тут же спешно приводили в порядок выражения лиц и боязливо оглядывались назад.

В то время как люди толпились у перил, выходящих в сад, чтобы посмотреть на ночное небо, в тёмном углу комнаты безмолвно восседал мужчина в чёрных одеждах.

Даже перед лицом прекрасных дам он сохранял каменное выражение лица. Это был Шукан – чиновник, следящий за нравами во Внутреннем дворце. Звали его Шинъу. Если не считать чересчур холодного взгляда, он тоже был весьма красив.

Поскольку мужчинам вход во Внутренний дворец запрещён, роль Шукан традиционно выполняли евнухи. Но то, что главой Шукан служил мужчина, да к тому же такой красавец, имело свою причину. В жилах его текла императорская кровь.

Впрочем, его матерью была не представительница пяти семей, а чужеземная рабыня, так что стать супругой она, конечно, не могла. Сто лет назад ей дали бы место наложницы низшего ранга, но в нынешнем Внутреннем дворце ей не нашлось места, и её выслали, одарив наградой. Маленького Шинъу забрал к себе бездетный военный чиновник и воспитал как вассала. Он проявил выдающиеся способности в боевых искусствах, но из-за сложного происхождения, с которым не знали, что делать, его в конце концов заперли в этом Внутреннем дворце. С расчётом на то, что даже если, паче чаяния, случится грех с женщинами, ребёнка Шинъу можно будет сразу опознать. Да, помимо чёрных волос, него были синие глаза – вещь почти невозможная для жителя империи Эи.

Возложенная на него роль заключалась в решении силовых проблем внутри Внутреннего дворца и одновременно в выявлении женщин, слабых к искушению.

Несколько придворных дам, прельстившись его внешностью, уже пытались заигрывать с ним, в результате чего были безжалостно брошены в темницу. С тех пор женщины стали смотреть на Шинъу со страхом, как на бессердечного палача.

К счастью, жестокий глава Шукан, похоже, не обратил внимания на слова, граничащие с непочтительностью.

Вообще, по натуре он вмешивался только в серьёзные нарушения или происшествия и совершенно не интересовался сплетнями. Вспомнив об этом, дамы с облегчением перевели дух и, неисправимые, снова принялись шептаться:

— На самом деле, Рейрин-сама – любимица Её Величества Императрицы, да и Наследный принц так дорожит ею. Её возведение в ранг Императрицы уже дело решённое. Моя дева сказала, что уже отказалась от мысли стать Императрицей и будет стремиться хотя бы к титулу Драгоценной супруги.

Иерархия четырёх супруг сверху вниз была такова: Драгоценная супруга, Добродетельная супруга, Благодетельная супруга и Мудрая супруга.

— Моя дева тоже. Говорит, что быть Мудрой супругой два поколения подряд ей не хочется. Но всё же…

Тут она оборвала фразу и многозначительно посмотрела в сторону перил.

— В этом поколении у нас есть Кейгецу-сама из клана Шу. Так что место Мудрой супруги, похоже, занято.

В её взгляде читалось нескрываемое презрение.

Там, куда они смотрели, совсем рядом с Рейрин, стояла дева по имени Кейгецу.

Причёска у неё была кривая, а одета она была в чересчур пышный наряд, словно пытаясь компенсировать им веснушчатое лицо со злым выражением. Вышивка у неё была посредственная. Сочинить изящное стихотворение она не смогла, а когда Гёмей, проявив вежливость, заговорил с ней, она лишь что-то промямлила, а когда он отвернулся, стала смотреть на него с тоской, а на Рейрин – с ненавистью.

То, что Кейгецу сохнет по красавцу Гёмею, искусному в науках и воинских искусствах и полному мужественного обаяния, было известно давно. И то, что она завидует Рейрин, также было секретом Полишинеля для придворных дам.

— «Не по Сеньке шапка» – это про неё. Телом огромная, неуклюжая, взгляд подобострастный – точно «Крыса из сточной канавы Хинагу»! И подумать только, что она – дева, которую опекает самая влиятельная из четырёх супруг, Драгоценная супруга Шу! Как странно устроен мир.

— Говорят, Драгоценная супруга Шу не смогла бросить Кейгецу-сама, самую несчастную среди своих родственниц, и выбрала её в качестве девы Так что убожество Кейгецу-сама – это лишь подтверждение милосердия Драгоценной супруги Шу.

Говоря как бы в защиту, на деле они унижали Кейгецу донельзя. И не без причины: Кейгецу славилась тем, что лебезила перед вышестоящими, но была жестока с нижестоящими. Для дам, которые слышали жалобы служанок самой Кейгецу, она была самым презренным человеком. Прозвище ей дали – «Крыса из сточной канавы Хинагу». Огромная разница с Рейрин, которую за всеобщую любовь называли «Бабочкой Его Высочества».

На возвышении в комнате, на местах, застеленных коврами, сидели Императрица и четыре супруги, наблюдая за девами. Но и они не скрывали вздохов и насмешек, глядя на грубое поведение Кейгецу. Было слышно, как её покровительница, Драгоценная супруга Шу, то ли от неловкости, то ли желая сменить тему, произнесла:

— Ох, посмотрите – комета. И даже падающие звёзды. Какая добрая примета.

Проследив за её веером, действительно можно было увидеть в ночном небе хвостатые звёзды.

С самого начала говорили, что летом этого года впервые за несколько сотен лет приблизится комета, и именно к этому событию в Хинагу построили высокую башню. То, что это совпало с ночью Танабата, да ещё и появился метеорный поток, исполняющий желания, привело всех в возбуждение.

— О боже, нужно успеть загадать желание, пока звезда падает. Она движется довольно медленно, так что мы успеем.

— Ну что вы, та большая, что медленно ползёт, – это комета. Желание нужно загадывать на тот быстрый метеор. Ах!.. Какая жалость. Я не успела загадать.

— Нет же, они летят одна за другой!

— Ого, сколько их…

Поток метеоров на глазах набирал силу, превращаясь в настоящий дождь из света.

Забыв дышать от этого чудесного зрелища, люди жадно всматривались в небо.

И тут…

Вспышка!

В тот миг, когда комета, окружённая метеорным потоком, вспыхнула так ярко, что ночное небо побелело…

— Ненавистная женщина, исчезни!..

— А-а-а-а!

Раздался вопль, полный злобы, и крик, подобный разрываемому шёлку. Дамы мгновенно пришли в себя.

Повернувшись на голос, они увидели Рейрин, которая переваливалась через перила.

— Рейрин!

— Рейрин-сама, руку!

— Кто-нибудь! Шукан, скорее на помощь!

Гёмей и придворные дамы, молниеносно взметнув подолами, с перекошенными от ужаса лицами бросились к перилам. Но всё было тщетно: рука Рейрин соскользнула с перил, и её тело ударилось о изогнутую крышу ярусом ниже.

— Рейрин!

К счастью, длинный шлейф юбки зацепился за перила, словно страховочный трос, и падение Рейрин остановилось.

Увидев это, Гёмей, в чьих обычно спокойных светло-карих глазах теперь полыхал яростный огонь, отдал резкий приказ:

— Глава Шукан, немедленно спасти Рейрин. Остальным Шукан – немедленно схватить эту женщину, Шу Кейгецу!

Там, куда он смотрел испепеляющим взглядом, лежала в глубоком обмороке Шу Кейгецу, всё ещё вытянув вперёд обе руки, словно только что толкнула Рейрин на перила.

＊＊＊

Она медленно подняла веки, почувствовав, как капля воды шлёпнулась ей на щёку.

— …У-у.

В горле странно пересохло.

Машинально потирая горло, она приподнялась. На лицо упали неприятно липкие волосы, и она нахмурилась в недоумении.

«Всё тело такое противное…»

Конечно, страдать от телесного недомогания для неё было делом привычным, но такое ощущение, словно она пропиталась грязью, было ей в новинку.

Машинально приглаживая растрёпанные волосы, она вгляделась в полумрак.

— ?..

И тут её рука замерла.

Ибо перед глазами были не привычные бамбуковые занавеси или кровать, а грубая железная решётка.

— Э?..

Подавляя расползающееся в груди недоброе предчувствие, она огляделась по сторонам.

Справа – каменная стена. Слева – каменная стена. Сзади – каменная стена. На полу расстелена убогая циновка, на которой она и лежала. С каменного потолка, куда не проникал лунный свет, время от времени падала капля чего-то, что просочилось сквозь камень.

— Неужто это… темница? – прошептав в оцепенении, она снова почувствовала неладное.

Голос казался чуть ниже, чем её собственный.

Она пристально посмотрела на свои руки. Форма кистей вроде бы отличалась от той, что была в памяти, да и одежды такой тяжёлой и массивной она не помнила. В темноте цвета было не разобрать, но, проведя пальцем по ткани, она ощутила плотную, жёсткую вышивку. Должно быть, золотая нить.

Чрезмерно роскошный наряд.

Прежде чем эта информация успела вспыхнуть догадкой в её голове, темницу внезапно озарил свет.

— Очнулись?

Голос принадлежал женщине, державшей подсвечник.

Пока она щурилась от яркого света, женщина, стуча обувью, подошла ближе. Узнав обладательницу подсвечника, она с облегчением бросилась к решётке.

— Ах, Тосецу…

— Не смейте обращаться ко мне фамильярно.

Ледяной голос оборвал её, заставив широко раскрыть глаза.

Тосецу, главная фрейлина Рейрин, сжимая подсвечник, смотрела на неё сверху вниз своими узкими глазами, в которых читалось презрение, пока та стояла, вцепившись в железные прутья.

— Рейрин-сама была сброшена вами с башни Кикко-ро и страдает даже сейчас, когда наступило утро. Искупите же своей жизнью грех за то, что причинили вред цветку нашего Хинагу, Рейрин-сама. Шу Кейгецу-сама.

— Чего?..

Ей показалось, что она услышала нечто невообразимое.

Рейрин, на которую с ненавистью смотрела её собственная служанка, в ошеломлении вытаращила глаза.

----------

Рейрин: Смена тел

Том 1. Глава 1. Рейрин: Смена тел

– Я… что?

Глядя на совершенно растерявшуюся Рейрин, нет, [Шу Кейгецу], Тосецу презрительно фыркнула.

– Что за глупости? Из ревности к Рейрин-сама сверх всякой меры Вы, пользуясь тем, что всеобщее внимание приковала комета, столкнули с высокой башни хрупкую Рейрин-сама, будете отрицать? Все без исключения слышали, как Вы проклинали её, называя «чёртовой девкой».

– Это…

Я действительно слышала.

Верно, Рейрин слышала, как Кейгецу с криком приблизилась к ней, её волосы развевались во все стороны. Но сразу после этого всё тело пронзило чувство, будто бы его обожгло вспышкой кометы, и не успела она оглянуться, как, скорчившись, осела на пол.

Затем… верно, кажется, она услышала крик [Рейрин] и стук, с каким тело ударилось о крышу, впрочем, сознание уже начало угасать.

Другими словами… в тот момент мы с Кейгецу-сама поменялись телами? – с трудом верилось, но это было единственное возможное объяснение.

Рейрин ухватилась за прутья и подалась вперёд, ближе к Тосецу.

– Это, ты можешь мне не поверить, но я… – но стоило ей попытаться договорить [Рейрин], и наружу вышел лишь воздух, отчего девушка испуганно вздрогнула. Она несколько раз пыталась произнести своё имя, но всякий раз не могла издать ни звука; Рейрин была озадачена.

Что происходит…!?

Даже когда попыталась сообщить хотя бы [я не Шу Кейгецу], губы всё равно не смогли изречь это имя. Не только имена, но и все слова, что могли бы так или иначе объяснить ситуацию, вроде [смены тел] или [другая душа]: из горла девушки не вышло ни звука.

Наблюдая, как Рейрин безмолвно шевелит губами, Тосецу с отвращением поморщилась.

– Думаете утверждать, что не имели дурных намерений? Смешно, что Вы даже внятного оправдания придумать не в состоянии.

Похоже, Тосецу глубоко презирала [Шу Кейгецу].

Как бы донести до тебя, что я Рейрин… – тут Рейрин – ха – повысила голос.

– Тосецу! Тосецу, ты ведь любишь сладкое, правда? Особенно тебе нравятся гэппэй. С начинкой из фасоли огненно-красной. Из рыбы тебе больше всего нравится ставрида. Не умеешь пить, но с тех пор, как поступила на службу, оказалась вынуждена пить по долгу общения, из-за чего приходится нелегко. Верно же?

· Юэбин (кит. трад. 月餅, упр. 月饼, пиньинь yuè bĭng) – китайская выпечка, которую традиционно употребляют на Праздник середины осени вместе с китайским чаем. Фестиваль посвящён наблюдению Луны и поклонению ей, а «лунные пряники» юэбины считаются незаменимым деликатесом. Обычно лунные пряники представляют собой круглую или прямоугольную выпечку с начинкой диаметром около 10 см и толщиной 4-5 см. В Японии юэбины известны как гэппэй (яп. 月餅) (японское чтение китайских иероглифов).

· Фасоль огненно-красная, или Фасо́ль многоцветко́вая, или туре́цкие бобы́ (лат. Phaseolus coccineus) – вид растений рода Фасоль (Phaseolus) семейства Бобовые (Fabaceae). Происходит из Южной Америки.

[[image:/storage/reader-images/067c3d41684d8f9fb01da5b6674a92c836241f2f.jpg]]
Она излагала ей сведения, знать о которых могли лишь Тосецу да она сама. Тосецу была человеком умным, известным своим спокойным и рассудительным нравом, посему она наверняка сразу обо всём догадается.

– У тебя есть младший брат. Его зовут Кою. Он немного младше тебя, и ты так сильно любишь его, как зеницу ока. Верно, он ведь мой ровесник. Вот почему, когда ты только начала прислуживать мне в Девичьем дворе, сказала относиться к тебе как к старшей сес…

· 目に入れても痛くない – идиома, дословно «даже вставить в глаз не больно». Означает думать о ком-то так высоко, что не замечаешь его недостатков; думать, что солнце светит из чьих-то глаз; быть зеницей ока; любить кого-то очень сильно.

– Умолкни, гнилая ты до глубины души злодейка, – но её прервал донельзя низкий голос, не шедший ни в какое сравнение с прежним, от которого у Рейрин перехватило дыхание.

– Тосецу…?

– Такая, как ты… крыса, не владеющая ни красотой, ни талантом, ни чувством такта, осмелилась речами подражать Рейрин-сама. Слушай сюда. Рейрин-сама уже поведала мне, что несколько дней назад ты пробралась в её покои и украла её дневник.

Больше, чем грубому тону своей придворной дамы, Рейрин поразилась сказанному.

Я ведь никогда раньше не вела дневник!? – однако, не удостоив вниманием удивление Рейрин, Тосецу продолжила с нескрываемым раздражением.

– Пускай Рейрин-сама была изранена всем телом и металась в лихорадке, она призналась мне, что стала жертвой кражи. «Я молчала, поскольку не хотела никого беспокоить, но вдруг Шу Кейгецу решит воспользоваться дневником как подсказкой, чтобы навредить близким мне людям, или же склонить на свою сторону. В таком случае, я просто не могу и дальше молчать» – так она сказала, – тут Тосецу резко вскинула бровь. – Вообразила, что, прочитав дневник и начав подражать её словам и действиям, можешь в самом деле стать Рейрин-сама? Большая ошибка!

– Э-э-э…? – вырвалось у Рейрин, обескураженной сердитым криком.

Но это же правда я!

В это трудно поверить, но, возможно, душа Шу Кейгецу ныне занимала тело [Рейрин]. То, что она предприняла подобный ход, – манёвр в попытке помешать кому-либо удостовериться, что нынешняя [Шу Кейгецу] на самом деле Рейрин, – так и говорило о недюжинном желании навредить. Что значит, смена тел была не случайной, но подстроенной с целью занять место Рейрин.

– В самом деле, как дерзко для грязной крысы как ты позавидовать прекрасной, умной и сострадательной Рейрин-сама, что подобна спустившейся на землю тэннё.

· В японской мифологии тэннин (天女, также известный как "тэнни-нё" или "нага", дословно с японского «небесная дева» или «небесный посланник») представляет собой духовное существо, схожее с нимфами или духами рек и водоемов в других культурах. Они были заимствованы из китайского буддизма, на который повлияли представления о небесных существах, встречающиеся в индийском буддизме и китайском даосизме. Тэннин обычно изображаются как прекрасные женщины с длинными волосами, плавающими в воде, иногда с хвостом рыбы. Они часто ассоциируются с водой, лотосами и животными, такими как рыбы или драконы.

– Т-тэннё… нет, эм, право, слишком уж сильно сказано…

– Смеешь насмехаться над непорочной Рейрин-сама!? Вот же сточная крыса!

– Да, я сточная крыса!

Надо отметить, что напор Тосецу, а точнее, её необыкновенная любовь к Рейрин, была слишком велика. Потому девушка поддалась натиску и, сама того не заметив, подобралась и эхом повторила оскорбление.

Что же делать, её преданность слишком сильна, она не замечает беду своей госпожи… – Рейрин считала её человеком спокойным, поскольку на лице редко когда играло какое выражение, но, похоже, она невероятно дорожила своей Девой. Или слабое здоровье Рейрин и послужило причиной тому, что её начали попросту идеализировать из-за своего рода «баффа на слабость»?

· 虚弱補正 – «бонус слабости» или «ослабляющая поправка/коррекция». Игровой/ранобэ-термин, в данном контексте – шутка, «бафф», вызывающий идеализация образа.

– А, это…

– В соответствии с правилами Внутреннего двора, подозреваемый будет подвергнут церемонии Дзюдзин, на которой будет присутствовать и жертва, Рейрин-сама. Однако Рейрин-сама изволила сказать, что ей претит вид брызг твоей омерзительной крови… что за деликатное и исполненное милосердия высказывание.

· 獣尋, читается как «дзюдзин». По иероглифам означает «допрос зверя (или допрос зверем)».

– Уместно ли такое впечатление… ай-я, нет, как пожелаешь.

– Итак, сие есть милость Рейрин-сама. Можешь проглотить её.

Девушка так и пребывала в смятении от неистовой преданности придворной дамы, пока ей, наконец, насильно не вручили маленькую пилюлю. И думать незачем – должно быть, яд.

– Эм.

– Я уже переговорила со стражниками. Дзюдзин начнётся менее чем через половину стражи. Прежде чем догорит эта свеча, покайся в своих грехах и изволь почить, – Тосецу, лишь под конец вернувшая себе спокойный тон, вынула свечу из подсвечника, просунула её между прутьев и тут же развернулась на каблуках.

Иероглиф 刻 может обозначать исторический термин, период времени (обычно период около двух часов, соответствующий одному из знаков китайского зодиака), больше известный как «стража».

Рейрин, на условном рефлексе принявшая свечу, в растерянности сдвинула брови:

– Я должна умереть за то, что навредила самой себе…?

Что это, как не ирония?

[– Фу-фу, а-ха-ха! Поделом тебе!]

Как вдруг разразился смех.

– Э…!? – она в шоке подняла глаза, но нет, голос раздавался совсем близко.

Не может быть, – подумала она, оглядываясь, и тут мерцающее пламя свечи колыхнулась, а в глубине его, удивительно, отражался облик улыбающейся [Ко Рейрин].

[– Удивлена? Это техника огненного образа. Пламя – слуга-покровитель семьи Шу. Если постараться, любое пламя сможет передать облик заклинателя.]

· 術者 (дзюцўся) – маг, чародей (в переводе с японского языка), практикующий колдовство.

– Заклинателя…? Вы даос, способный использовать даосские искусства? Нет, что важнее… – всё ещё удивлённо принялась спрашивать Рейрин, но после опомнилась, облизнула губы и обратилась к отражённой в пламени женщине, – Вы ведь… Кейгецу-сама, верно?

· Даос (кит. 道士, dàoshì) – адепт, посвятивший себя даосизму. По легенде, эти даосские отшельники занимались алхимией и аскетизмом в горах, стремясь стать сянь, или бессмертными существами.

· Даоси́зм (кит. упр. 道教, пиньинь dàojiào) – учение о дао или «пути вещей», китайское традиционное учение, включающее элементы религии и философии. 道術(dàoshù) – это даосская магия, колдовство, волшебство (даосскими методами). https://vk.com/wall-190749742_13709

[– Да, верно. Теперь я уже [Ко Рейрин].]

С лёгкостью признала Кейгецу, а после широко ухмыльнулась лицом Рейрин.

[– А ты теперь [Шу Кейгецу]. Великая злодейка, покусившаяся на жизнь [Ко Рейрин]. Что скажешь? О подземелье Девичьего двора. Говорят, оно кишит крысами и насекомыми, от такого обычная женщина потеряет рассудок за считанные стражи.]

– Зачем… Вы так… – неволей пробормотала девушка, на что та обиженно выгнула бровь.

[– Чтобы всё исправить.]

– Исправить?

[– Именно. Ведь это же неправильно, что лишь ты была всем благословлена? Рождена племянницей могущественной Императрицы, пользуешься особой любовью Его Высочества Гёмея, обожаема придворными дамами. А я вот прозябаю в стольких невзгодах… а-а, как же жарко. Всё тело болит, вот же.]

Кейгецу раздражённо взлохматила волосы и ослабила воротник. Кажется, тело Рейрин сейчас лихорадило.

[– Добрая, но беспомощная Благородная супруга Шу-сама. Подлые придворные дамы. Убогая внешность, которой мало, чтобы привлечь внимание Его Высочества. Я сыта этим по горло. Но знаешь, в голову мне пришла замечательная идея.]

Она вдруг убрала с волос руку, и в её глазах вспыхнул яркий блеск. Дева приподняла уголки губ в широкой ухмылке – чем не кошка перед мышью?

[– Можно просто поменяться с тобой местами. Подготовить сцену и занять твоё благодатное место. И тогда ты сполна вкусишь все те несчастья, через которые я проходила до сих пор.]

· お膳立て – идиома, дословно «накрыть на стол». В переносном смысле означает подготавливать что-то; выстраивать в ряд; избавляться от помех; подготавливать сцену.

Кху-кху, – хихикнула она с несказанным весельем.

[– Тебя ведь никогда не ненавидели, верно? Никогда не принижали, никогда не пренебрегали. Вечно всеми защищённая, вечно и любимая. …Непростительно!]

[[image:/storage/reader-images/2b9adc6c2447314d5a7c107636e5f68d7d55fb70.jpg]]
Выкрикнула она в приступе ярости, но после – возможно, опасаясь чужих глаз, – затаила дыхание и зашептала тише.

[– Вот почему я хочу, чтобы ты стала особенно жалкой. Чтобы тебя проклинали, забрасывали камнями, чтобы никто и к слову твоему не прислушивался. Да-да, это тело зачаровано так, что и слова об обмене тел не удастся никоим образом выразить. Я также подстроила всё так, будто [Шу Кейгецу] украла дневник [Ко Рейрин]. Так что ты ни за что не сможешь доказать свою личность.]

· 石を投げられる – дословно «закидать камнями». Помимо буквального смысла имеет и значение личности/поведения, отвергаемого и презираемого другими.

Понятно, так вот что произошло ранее, – удостоверилась Рейрин.

Похоже, девушка по имени Шу Кейгецу прекрасно владела Искусством Дао и, вопреки робкому и забитому облику, казалось, была на редкость изобретательна в хитрости.

Но, как и следовало ожидать, бившееся в лихорадке тело Рейрин не было ей так подвластно: девушка зашаталась.

[– А-а, чёрт, я, со стороны «хрупкая» звучит, конечно, неплохо, но, по сути-то, это простая слабость. Поверить не могу, что у тебя от небольших ушибов сразу жар поднимается.]

– Это… почему бы Вам не прилечь? Полагаю, будет не лишним охладить лоб и области возле крупных кровеносных сосудов. В частности, шею, подмышки и…

[– Заткнись! Ты хоть понимаешь, в каком положении оказалась?]

Хотела было предложить помощь Рейрин, но Кейгецу повысила голос, точно отмахнувшись.

[– Дошло? Ты скоро умрёшь. Расскажу тебе кое-что хорошее. На сей раз церемонию Дзюдзин будет проводить беспощадный командир Шукан-доно. Что значит, ты точно умрёшь. Конечно, даже если примешь принесённый Тосецу яд, совершившую самоубийство трусиху всё равно приволокут к месту церемонии и забросают труп камнями. Ты сгинешь жалкой смертью, утопая в грязи, презрении и насмешках зрителей.]

· На всякий случай именные суффиксы в порядке усиления вежливости: сан -> сама -> доно. А лучше целиком статейку сброшу: https://vk.com/wall-68696990_55327.

Она тщательно выделяла слово за словом, акцентировала на них внимание.

[– Прощай, Ко Рейрин. Надеюсь, ты проведёшь остаток своей жизни в окружении грязных крыс, дрожа от страха перед надвигающейся смертью.]

Выплюнув эти слова напоследок, Кейгецу вдруг легонько поджала губы, словно желая задуть свечу. В тот же миг пламя свечи, на которое смотрела Рейрин, угасло.

Оставшись в одиночестве, Рейрин уставилась на свечу, провожая взглядом призрак угасшего пламени, ненадолго смолкнув.

– …Я в большой беде, – наконец едва слышно пробормотала она себе под нос.

Она впервые узрела даосскую технику, так что произошедшее казалось не слишком реалистичным, но и этого хватило, чтобы понять, в насколько серьёзную передрягу Рейрин ввязалась.

– Неужели я, сама того не ведая, чем-то вызвала такую лютую ненависть у Кейгецу-сама… – и тут же, осознав, что и вправду впервые столкнулась со столь сильной враждебностью, девушка не удержалась от подступившим к глазам слёз. Казалось, она вот-вот упадёт в обморок от невыносимого чувства вины.

…Ой? – но тут она заморгала. – Я всё ещё в сознании…!?

Я думала, что вот-вот упаду в обморок, – подумала она, но парадоксальным образом лишь тогда осознала, что сейчас-то даже не собиралась.

Руки Рейрин быстро забегали по телу, осматривая каждую его часть.

– Колени не дрожат… руки не онемели… дыхание… не участилось… пульс… около шестидесяти! – Рейрин прикрыла рот обеими ладонями и испустила тихий вскрик.

Невероятно! А ведь до сих пор я была такой, что падала в обморок сразу, стоило немного расслабиться!

Мало кто за пределами родного дома знал, что Рейрин была не [немного слаба здоровьем], а скорее [слаба здоровьем вне всяких рамок]. С самого детства и по сей день она тяжело болела по малейшему пустяку, будь то жара, холод, простая усталость или же выход из дома. Однако за последние несколько лет, благодаря собственным неустанным усилиям Рейрин, ей почти всякий раз удавалось победить болезнь до того, как та становилась серьёзной.

Верно. Кейгецу, похоже, не поняла, но тело Ко Рейрин лихорадило вовсе не по вине падения с пагоды. Просто её обычная, раз в три дня дающая о себе знать немощность и жар, проявилась как обычно из-за пренебрежения этими [неустанными усилиями].

– Что за прекрасное здоровое тело…! К-как же завидно… – Рейрин осеклась и сглотнула.

На миг позабыв о ситуации, на мгновении она беспечно подумала: Как же мне свезлоlucky поменяться телами.

Н-нет-нет! Всё же это тело даровали мне мои родители. Мой долг – со всей ответственностью жить в родном теле до того самого дня, когда я угасну, – она сложила руки, напряжённо сдвинула брови и несколько раз кивнула. Сказать по правде, часть её едва не поддалась искушению.

Словно в ответ на шум, в углу пискнула крыса.

Тц-тц, – почти бессознательно Рейрин пощёлкала языком, подзывая, и погладила кончиками пальцев подбежавшего грызуна. Благодаря своим [неустанным усилиям] девушка неплохо научилась приручать крыс.

Это ведь, – думала Рейрин, смиренно наблюдая за радостно сновавшими вокруг крысами, когда глаза попривыкли в темноте.

Хоть ей и было велено дрожать от страха подступающей смерти в окружении крыс, но.

Из разряда довольно-таки лёгких задач, если подумать…

В конце концов, для Рейрин то была ежедневная рутина: держать крыс для опытов с лекарственными травами и тяжело переносить болезнь всякий раз, как её подхватывала.

– А, нашла мокрицу-сан. Нужно припасти её на корм крысе-сан.

Ко Рейрин имела репутацию хрупкой и нежной барышни, что и мухи не обидит.

Шу Кейгецу считала, что, бросив её в тюрьму, быстро доведёт девушку до безумия, но глубоко заблуждалась.

Рейрин была далеко не хрупкой неженкой, она – женщина со стальным духом, сумевшая пережить несметное число смертельных опасностей.

----------

Рейрин: Угроза казни

Том 1. Глава 2. Рейрин: Угроза казни

Шин’у удручённо возвёл глаза к небу и, завидев расстилавшуюся там ослепительную синеву, вновь с отвращением вздохнул.

Небо было ясным и безоблачным. Идеальный день для казни.

– Церемония Дзюдзин, да… – тихо пробормотал он, поглаживая препоясанный церемониальный меч. Так называлась церемония, которую ему предстояло провести. Поистине жестокий и предвзятый [допрос], во время которого подозреваемого помещают в одну клетку со львом; если подозреваемого не тронут – оправдан, съедят – приговорён к смертной казни.

Видно, существует одно древнее предание о том, что мудрец-отшельник, указавший путь Империи Эи, не подвергся нападению зверя по причине благородства его души, что, как говорят, и вдохновило на практику по его подобию, вот только в нынешнем случае голодного зверя намеренно возбудили перед тем, как поместить в клетку. Шанс выжить нулевойzero. Иными словами, это ничем не отличалось от казни.

· Сянь (仙人, по иероглифам – «горный человек, отшельник») – просветлённый человек, можно перевести как: «духовно бессмертный; трансцендентный; сверхчеловек; небесное существо» (в даосской философии и космологии) «физически бессмертный; бессмертный человек; бессмертник; святой» (в даосской религии и пантеоне). https://vk.com/wall-166561206_848

В конце коридора, в грушевом саду, где была установлена гигантская клетка, собрались женщины и евнухи Внутреннего двора; их глаза сияли как у зрителей, предвкушавших занятное представление. Все они были облачены в грубые наряды цвета чернил, вероятно, потому что не хотели забрызгать кровью дорогие одеяния.

· Слово 梨園 имеет как буквальное значение грушевого сада, так и поэтическое «театральный мир». Грушевый сад или Lìyuán был первой известной королевской актерской и музыкальной академией в Китае. Она была основана во времена династии Тан императором Сюаньцзуном (712-755). Это пример исторически ранней институциональной музыкальной академии. Единственное что настораживает – необычное чтение niwa вместо rien, так читается сад или внутренний двор (поэтому оставила грушевый сад).

Шин’у снова вздохнул.

Было бы намного лучше убить её с одного удара.

Он думал так отнюдь не из милосердия. Ему попросту претило видеть, как женщина визжит, молит сохранить ей жизнь, унизительно ползая по клетке.

Шин’у уже не раз становился свидетелем Дзюдзин, но даже рослый мужчина не мог удержаться от крика. А женщина, и уж тем более – та самая Кейгецу, обязательно начнёт буйствовать, и от одной только мысли об этом его уже сейчас охватывала тоска.

Шу Кейгецу – проблемная женщина, насколько мне ведомо, – он не мог не скривиться, припомнив все неприятности, какие она успела доставить корпусу Шукан.

Печально известная Дева из семьи Шу сладким голосом и дружелюбием одаривала власть имущих – таких как Гёмей, Шин’у и четыре супруги, – но, с другой стороны, была форменным тираном в отношении евнухов и придворных дам более низкого ранга. Ругань и унижения стали уже делом обычным. Порой под надуманным предлогом она состряпывала обвинения против придворных дам и удерживала жалованье в наказание, а то и вовсе измывалась над евнухами.

Однако она была Девой… то есть имела высший статус в Девичьем дворе, и до серьёзных преступлений вроде воровства или убийства её руки не доходили, потому Шукан никак не могли толком её урезонить. Теперь, когда она предстала перед обвинением, вся та враждебность, так долго сгущавшаяся вокруг Девичьего двора, скоро разом вырвется наружу и захлестнёт её с головой. Обычно люди из сострадания к преступнику успевают подкормить зверя так называемым [шакурёэ] – чем больше у несчастного добродетели, тем больше шансов на выживание, – но в её случае таких людей ждать не придётся.

· 酌量餌(shyakuryoue), по иероглифам – «корм сочувствия» или «корм милосердия».

Иными словами, сегодня его работа заключалась в том, чтобы формальности ради задать рыдающей женщине несколько вопросов и в конце забрать оставшийся от неё кусок бесформенной плоти.

Титул командира Шукан, может, и кажется почётным, но моя работа – не более чем обязанности слуги низшего звена, – цинично скривил в ухмылке губы Шин’у, тяжёлыми шагами двинувшись к грушевому саду.

Принц без права наследования – вот уж поистине обуза. Как для окружающих, так и для себя самого.

Шин’у прекрасно понимал причину, по которой именно его наградили столь кровавой и хлопотливой ролью. Это не иначе, как испытание. Сможет ли он всецело посвятить себя неблагодарному ремеслу слуги? Сможет ли он устранять тех, кто становится врагом императорской семьи, по её велению?

Шин’у всегда был объектом пристального внимания множества людей.

Кто-то относился с подозрением к его намерениям – вдруг передумает. Кто-то – страшился как безжалостного палача. И самое смехотворное – были безобразные льстивые заигрывания женщин, коих соблазняла красота одного-единственного слоя кожи…

С души воротит.

Подобное быстро перестало его задевать. За время пребывания во Внутреннем дворе он ясно видел, что внутри этих великолепных земель властвуют лишь злоба, личная выгода да эгоистичные желания.

Потому губы Шин’у ни разу не трогала улыбка с тех самых пор, как он стал командиром Шукан.

Стоило Шин’у прибыть на место, и ворота в дальнем конце грушевого сада распахнулись, открыв путь для огромного льва величиною с трёх рослых мужчин. Шин’у осторожно принял его и сопроводил в клетку, и, словно только того и дожидаясь, Гёмей, Императрица и четыре супруги заняли свои почётные места.

Девы за вычетом Шу Кейгецу сели в следующем ряду, но Ко Рейрин, по-прежнему терзаемой лихорадкой, в порядке исключения разрешили расстелить ковёр в беседке чуть дальше и наблюдать за происходящим оттуда. Вид она имела шаткий и слабый – больше обычного.

– …Сим мы начинаем церемонию Дзюдзин в отношении Шу Кейгецу, – Гёмей бросил обеспокоенный взгляд в сторону Рейрин, после чего провозгласил спокойным холодным голосом.

Изложив выдвинутые против Кейгецу обвинения, после он спросил, есть ли желающие предоставить корм милосердия, на что все собравшиеся хором ответили: «Нет».

Кроткое лицо Благородной супруги Шу, бывшей ей опекуном, омрачилось, но вот она глубоко поклонилась и произнесла:

– Коли она невиновна, её не съедят. Коли виновна, то более не связана с домом Шу. В корме милосердия нет нужды при любых обстоятельствах.

Иными словами, ей не нужен преступник-родственник. Окружающие молча вскинули бровь на её несколько нерешительный, но вместе с тем в целом-то безупречный ответ.

– Приведите сюда Шу Кейгецу, – поднял руку Гёмей, и отворились другие ворота.

Шин’у, уже приготовившийся увидеть явление не иначе как жалкого зрелища, обернулся и с подозрением сдвинул брови.

Всё потому, что Шу Кейгецу приблизилась тихо, без истерики.

Для девушки глубокого окна вроде неё, будучи брошенной в темницу, было естественно легко лишиться рассудка, и тем не менее она шла с прямой осанкой и непоколебимым взглядом ярко сиявших глаз. Её накидка показного киноварного цвета, быть может, благодаря грациозной походке, самую малость, но приобрела нотки изящества.

· 深窓の令嬢 – идиома, «девушка глубокого окна (комнаты с глубоким окном)». Означает замкнутую леди; тщательно воспитанную девушку из семьи с высоким статусом. Слово «глубокое окно» означает место в глубине дома и характеризует человека, уединившегося в таком месте и не погруженного в мирскую жизнь. Иногда её также называют «прекрасная дама глубокого окна» или «леди глубокого окна». Аналогичным выражением является 箱入り娘(Hakkoiri Musume) («девушка в коробке»).

– …Поспешила явиться по Вашему зову, – то, как она приблизилась к клетке и поклонилась знати, также было приятно глазу.

Зрители заморгали, недоумевая: Так даже эта вопиющая злодейка перед казнью может столь глубоко присмиреть?

– О, грешная Шу Кейгецу. Ты столкнула с пагоды мою бабочку Ко Рейрин, чья чистота сравнима с тэннё. Свидетелей тому, как ты её столкнула, не было, но твой крик, показания Рейрин и обстоятельства до и после ясно говорят о твоём злом умысле. Признаёшь ли свою вину?

– Нет, – заданный ледяным тоном вопрос Гёмея она без раздумий опровергла, не выходя из поклона.

Но после почему-то неловко сдвинула брови и невнятно пробормотала:

– Как бы сказать, Ваши слова были неправильными во всех отношениях… включая те определения, какими Вы меня описали…

– Что? Не только отказываешься признать свою вину, но и дерзаешь утверждать, что являешься праведницей?

– А-а, нет, я не это имела в виду, но… всё-таки, полагаю, истолковали именно так…

Заслышав её слова, Гёмей ещё больше посуровел лицом, а Шу Кейгецу в спешке вскинула голову и дала лишённый смысла ответ. Словно исчерпав на том слова, она с досадой безмолвно шевелила губами, а глаза людей, ещё мгновение назад было взглянувших на неё в другом свете, похолодели: «Что, всё-таки, всё по-прежнему?».

Гёмей и сам казался разочарованным: он глубоко вздохнул и покачал головой, обронив «Ну да ладно».

– Для того и необходима церемония Дзюдзин. Коли ты действительно невиновна, зверь тебя не тронет. Также, по просьбе добросердечной Рейрин, я даю тебе шанс воспользоваться мечом Шукан. Если встанешь на колени, поклонишься и покаешься, церемония Дзюдзин будет заменена ударом меча в сердце.

– Нет, это… как ни посмотри, а в любом случае совершенно неразумно… – Шу Кейгецу сдвинула брови будто в растерянности, после чего непочтительно подалась вперёд, к Гёмею. – Смиренно прошу Вас. Молю, выслушайте меня, совсем ненадолго. Коль Вы, прославленный, прочимый стать мудрым владыкой, мой добрый двоюродный брат…

– Заткнись, – но Гёмей прервал её, уголки его глаз в гневе поползли вверх.

Отринув прежнее своё величественное спокойствие, Гёмей произнёс с дрожью в голосе.

– Единственный человек на Небе и Земле, кому дозволено так меня называть, – Рейрин. Мне доложили, что ты украла дневник Рейрин. Неужели возомнила, что, подражая моей драгоценной, сможешь завоевать мою милость, мерзкая ты злодейка!

– Да, я мерзкая злодейка! – под его яростным напором Шу Кейгецу быстро кивнула без задней мысли.

[[image:/storage/reader-images/32e68f234a20a39ab478ff62e6269572d0dae97c.jpg]]
И даже так Гёмей, похоже, не сумел совладать с гневом, когда подал сигнал Шин’у.

– В клетку Шу Кейгецу.

Церемония Дзюдзин началась.

Шин’у толкнул Деву в спину, заведя её за прутья. То ли оттого, что совершенно поддалась ужасу, но та даже малейшего сопротивления не оказала.

– У-у… вновь ступила в ту же колею за столь короткое время. Ваша доброта тяжела…

· 同じ轍を踏む – дословно «ступить в ту же колею». Означает повторение прежней ошибки.

Нет, вместо ужаса она, подперев лоб обеими ладонями, будто о чём-то напряжённо размышляла над своими поступками.

Гр, – лев, заметив вторженца, глухо рыкнул и медленно приблизился.

Но та по-прежнему хмурилась и тихо мычала, чем вызвала у Шин’у недоумение, и тот окликнул её сквозь прутья клетки:

– Эй. Церемония Дзюдзин уже началась.

– Э…? А-а, и то правда, – она, конечно, подняла на него глаза, но ответ прозвучал как-то слишком беспечно.

А не сошла ли она с ума окончательно? – он уставился на неё, гадая, но взгляд Девы был явно осмысленным. Однако даже когда зверь подошёл к ней почти вплотную, та отмахнулась от происходящего как от лёгкого весеннего ветерка; Шин’у не удержался и спросил её вновь:

– Ты вообще осознаёшь? Что сидишь в одной клетке с голодным зверем?

– Да, знаю… Если меня пронзят его клыки, должно быть, умру-у.

– Нет… что ещё за «должно быть, умру»?

Неужели нельзя откликнуться как-то более подобающе? Нет, у него, конечно, не было каких-то особых ожиданий, но по вине её противоестественного спокойствия молодому человеку стало как-то не по себе.

Чего…? Она всегда была такой женщиной…?

Даже опытный воин, в совершенстве освоивший боевые искусства, не сумел бы сохранить самообладание, оказавшись на таком расстоянии от свирепого зверя. А женщина перед ним стояла непоколебимо, под стать военачальнику, прошедшему множество смертельных схваток и ныне спокойно обозревающему ход битвы, или же отшельнику, что, пережив несметное число кровавых боен, достиг этапа элегантной простоты.

· 枯淡 – элегантная простота, эстетический и духовный идеал полного очищения от мирских страстей.

– …Тебя не страшит смерть?

– Уже привыкла.

– Что?

С чего бы Деве, тщательно укрываемой в глубоких недрах Девичьего двора, такое говорить? – он вгляделся в женское лицо, задавшись вопросом, а она устремила свой взгляд куда-то вдаль и равнодушно ответила:

– Пока не наступит смерть, я буду жить. Точно так же, пока меня не укусили, укус мне лишь предстоит. Если буду мучиться от боли ещё до того, как в меня вонзятся его клыки, – никаких сил ведь не хватит, верно?

Её доводы казались здравыми, но вместе с тем и лишёнными всякой связности.

Но одно было ясно наверняка: она совершенно не испугалась зверя. И зверь, быть может, тоже не мог распалиться при виде спокойной, словно гладь в безветренный день, девушки, а может, её безмятежный вид его насторожил; нюх-нюх, – он лишь повёл мордой у её рукава, совершенно не выказывая намерения нападать. При виде сей картины, Шин’у переосмыслил давнюю легенду, подумав: А может, смиренный бессмертный мудрец и правда не вызвал у зверя желания напасть?

– Ну и ну, как же зверь – и не напал на человека?

– Значит ли это, что Шу Кейгецу невиновна?

– Это правда, что никто не видел, как она её столкнула.

– Но в сложившихся обстоятельствах, как ни посмотри…

Столкнувшись с неожиданным поворотом, собравшиеся зрители в замешательстве зашептались.

Поднявшийся гул лишь вынуждал исполненного праведного негодования Гёмея терять терпение.

– Так мы ни к чему не придём. Командир Шукан, ткни зверя.

· 埒が明かない – дословно «изгородь не откроется». Отсутствие прогресса в деле.

Всё для того, чтобы ещё больше спровоцировать льва.

– …Но в таком случае строгая беспристрастность церемонии…

– Командующий Шукан. Я приказываю: ткни, – Шин’у медленно открыл рот, но Гёмей пресёк его твёрдым голосом. – В наказание за то, что ранее посмела оскорбить Рейрин.

Даже в глазах единокровного младшего брата, Шин’у, Гёмей вовсе не был глупым тираном. Скорее, он был человеком, что слушает голос разума и сострадает слабым; человек, которого прочат в великого владыку в будущем. Но именно поэтому он без колебаний вынес приговор тому, чьи поступки были лишены здравого смысла, кто загнал в угол слабую девушку и даже не соизволил принести извинения.

Приказы Наследного Принца были абсолютны. Шин’у бросил взгляд на женщину в клетке, краем глаза заметив, что она стоит, не теряя прежней безмятежности, и безмолвно легонько ткнул зверя в бок остриём меча.

…Вот уж никогда бы не подумал, что на этой церемонии мне придётся испытать вину перед Шу Кейгецу.

Гр… гра-а-а-а-а…! – и тут же доселе смирный лев взревел.

Толпа завизжала от ужаса, когда он забился телом о прутья клетки и разинул пасть, брызжа слюной.

Лев стремительным рывком набросился на Деву.

До сих пор она стояла неподвижно, с прямой осанкой, но, когда звериные клыки едва не задели её рукав, Дева дёрнулась и с остервенением отдёрнула руку.

– Н…, н-нельзя!

Неужто наконец испытала страх? – Шин’у машинально отвёл глаза, но…

А-а-а-а! В т-том рукаве останки крысы-сан! – на самом деле же причиной внезапной паники Рейрин была крыса из тюремной камеры ранее, которую девушка спрятала в расшитый рукав своей накидки.

Признаться, она поиграла с крысой незадолго до того, как её вывели из темницы, но та случайно проглотила переданную Тосецу пилюлю с ядом. Рейрин была настолько обескуражена пламенным искусством Кейгецу, что начисто забыла, как выронила пилюлю на пол. Чувствуя ответственность за произошедшее, девушка временно спрятала тельце грызуна в своём рукаве, собираясь похоронить его при первой же возможности.

– П-прошу, успокойся. Понимаю, да, инстинкты зовут именно туда…

Ты ведь всё-таки тоже из семейства кошачьих-сан… – Рейрин медленно попятилась, отчаянно пытаясь урезонить льва.

– Это закон природы, понимаю, но мне тоже нужно морально подготовиться, или, вернее сказать, позволье мне понести ответственность по-своему?

Видя, что [Шу Кейгецу] вдруг в открытую запаниковала, публика пришла в восторг. Однако Рейрин того даже не заметила, отчаяние застлало ей глаза.

– Это, может прозвучать как оправдание, но это и ради тебя тоже. Если съешь это – точно не уйдёшь невредимым, – туфли успели слететь с её ног, и пятки обдало прохладой металлической ограды. Отступать больше некуда.

…Гр-р-р-а-а-а!

– Просто успокойся немного, и ты сразу поймёшь, что у корма некоторые проблемы с точки зрения свежести и качества… Кья-я!

Уговоры оказались тщетными, и изголодавшийся разъярённый зверь набросился на неё могучим броском.

Треск рвущейся ткани перемежался ещё более громким гулом… но.

Те, кто тут же зажмурился и отвернул лицо, мгновение спустя снова перевели туда взгляды, и осознание развернувшейся сцены оставило их с разинутым ртом.

Лев остервенело проглотил выдранный кусок, но несколько мгновений спустя с глухим стуком рухнул наземь, как подкошенный.

– Ха…?

– Э…? Лев упал…?

Пока все не находили слов, женщина с «А-а…» осела на колени.

– Поэтому и говорила… нет, это и моя вина тоже… прости меня… – она ласково погладила тело льва, а когда убедилась, что он испустил свой последний вздох, горько понурила плечи.

– Эм-м… лев… умер…?

В конце концов, публика растерянно зашепталась.

– Значит ли это, что церемония подошла к концу?

– Да, разве нет? Ведь, ну, один из них умер.

– Значит, Шу Кейгецу всё же оказалась невиновна…?

За всю историю Дзюдзин ещё не бывало такого, чтобы посреди Дзюдзин зверь пал, а подозреваемый – напротив, оставался в живых. Так что все терялись в догадках, как надлежит толковать итог.

– Эй, Шу Кейгецу. Встать сможешь? Я должен убедиться, что лев мёртв. Уйди с дороги, – наконец Шин’у отпёр замок и вошёл в клетку.

Он тщательно осмотрел его, приставив кончик меча к горлу зверя, затем пробормотал: «Яд?» и направил лезвие уже на Деву.

– Ты подстроила?

– Нет. Совершенно непредвиденная случайность.

– Случайность?

– Это-о, крыса-сан… – даже вопреки тому, что страшащий всех палач направил на неё меч, [Шу Кейгецу] по-прежнему не выказывала и капли страха. Выяснив у неё, удручённо поникшей, все обстоятельства произошедшего, Шин’у просто опешил:

– Крысу из подземелья? Спрятала в рукав… чтобы похоронить?

– Да. Она лишилась жизни по моей неосмотрительности, – хоть и ответила так, будто это было само собой разумеющимся, но была ли эта Дева в самом деле человеком, способным поступок столь ответственный и исполненный сострадания? – Но я и подумать не смела, что он среагирует даже на останки… В итоге я отняла жизни двух живых существ, искренне раскаиваюсь в случившемся, – покорно произнесла женщина, и при виде неё краешек губ Шин’у дрогнул.

– …Кх, – ему захотелось рассмеяться, впервые за уже и не вспомнить сколь долгое время.

А дамы Внутреннего двора застыли, очарованные первой улыбкой прекрасного командира Шукан, а после возвели глаза к небу в страхе, не посыпется ли, чего доброго, снег.

Шин’у прочистил горло, кое-как сдержав смешок.

– …Если бы льву дали хоть немного корма милосердия, он, возможно, смог бы принять чуть более трезвое решение.

Интересно, многие ли из присутствующих осознали всю иронию?

Дамы, отказавшиеся умилостивить зверя вопреки тому, что речь шла о казни их родственной крови, и девушка – предполагаемая преступница, вознамерившаяся оплакивать грязную крысу. Небеса проявили милосердие к последней.

Покинув клетку, Шин’у опустился на колено и торжественно доложил:

– Позвольте обратиться к Его Императорскому Высочеству Наследному Принцу Гёмею. Со смертью льва церемония Дзюдзин была благополучно завершена. Коли виновник – будет съеден; коли невиновен – не съеден. В соответствии с законом строгой церемонии настоящим я заявляю о невиновности Шу Кейгецу.

По грушевому саду прокатился гул.

Какое-то время Гёмей размышлял с тягостным выражением лица, но после заговорил:

– …Принято.

Именно потому, что в церемонии на кон ставилась жизнь, вердикт являлся абсолютным. Даже Гёмей не мог пойти против такого исхода.

– Как же…

– Прости, Рейрин. Я обязательно тебя защищу, – увидев лежавшую в беседке девушку, бледную и слабую, Гёмей страдальчески нахмурился.

После чего с суровым ликом повернулся к робко покинувшей клетку женщине.

– Шу Кейгецу. Я признаю твою невиновность и дозволяю и впредь оставаться в Девичьем дворе. Но не заблуждайся. Церемония Дзюдзин сняла с тебя лишь одно обвинение – в том, что ты столкнула Рейрин. Имей в виду, что тебе никогда не простят издевательств над ней.

– Ой? Но, насколько я помню, Вы поторапливали командира Шукан-сама, сказав, что это было «за оскорбление»… – озадаченно пробормотала женщина, мягко приложив руку к щеке.

…Она слышала? – завидев, как противник продемонстрировал неожиданную проницательность, Гёмей округлил глаза, после чего откашлялся: «В таком случае».

– Впредь подобное будет непозволительно. Если тебя уличат в непочтительном поведении: оскорблении Ко Рейрин или попытке занять её место, – знай, что на сей раз тебе на месте снесут голову с плеч.

– Попытке занять её место…

– Как же злит, что женщина вроде тебя притворяется Рейрин и подражает её речи и манерам. Осознай своё место, злодейка, и веди соответственно, – выплюнул он; девушка безмолвно открыла и закрыла рот пару раз, словно рыба, но в конце концов сдалась и покорно кивнула.

– Злодейка… Слушаюсь. Хоть я и бездарная злодейка, но буду вести себя соответственно… – вид её беспомощно поникшей фигуры, если смотреть лишь на него, был исполнен очарования, словно цветок под гнётом дождя. Именно потому, что Шу Кейгецу всегда носила заискивающую улыбку или надменно-снисходительный вид, её кроткость бросалась в глаза пуще прежнего.

Гёмей вздохнул, быть может, потеряв запал. Получив согласие Императрицы и четырёх супруг, он объявил об окончании суда.

Боже-боже, на сей раз [уборка] пройдёт куда проще и быстрее, – хоть Шин’у внешне и сохранял железную невозмутимость, пока уходили всё ещё не остывшие от возбуждения зрители, переговариваясь о своём, внутри с немалым удовольствием наблюдал за происходящим.

Бросив мимолётный взгляд, он увидел, что оправданная женщина осталась стоять на месте, выглядя не особенно счастливой и всё так же подавленной.

Но когда сад почти опустел, она, словно приводя себя в чувство, – шлёп, – хлопнула ладонями себя по щекам:

– Э-эи, женщины обладают мужеством. У нас нет иного выбора, кроме как сделать всё, что в наших силах. Дадим же волю голосу!

· Есть поговорка эпохи Сёвы 男は度胸、女は愛嬌 – досл. «мужчина – отвага, женщина – очарование». Рейрин переиначила её в 女は度胸(«женщина – отвага»).

· Дословно 声を出していきましょう переводится как «Давайте издавать звуки», «Давайте говорить громче» или «Давайте пошумим». Фразочка для мотивации, способ поднять дух, призывая активно общаться, громко болеть за команду или работать с энтузиазмом (эксперимент «эффект голоса»).

Проявила свою отвагу именно сейчас, а не во время ритуала? И для чего вообще был этот боевой клич?

– А пока… Лев-сан, крыса-сан. Искренне сожалею о вашей утрате. Примите мои искренние соболезнования и позвольте помолиться об упокоении ваших душ.

И вдобавок, первое, что она [сделала], – помолилась за души льва и крысы?

Каждый поступок этой женщины – загадка, и каждый бьёт так, что не могу сдержать смеха.

· ツボに入る – дословно «попасть в акупунктурную точку». Сленг, означает, что что-то идеально совпало с личным вкусом, задело за живое, сильно рассмешило или вызвало глубокое умиление.

– Шу Кейгецу, – Шин’у сам не заметил, как окликнул её. – Ты всегда была таким человеком?

– …! Я кажусь Вам совершенно другой!? – почему-то её глаза вдруг загорелись.

Но, подавшись вперёд и вновь впустую пооткрывав рот, девушка в конце концов понурила плечи.

– Я уже не та, кем была раньше… Думаю, это всё, что я могу Вам сказать.

Имела ли она в виду, что перед лицом казни переродилась? И правда, большинство женщин теряют рассудок, угодив в темницу, а некоторые могут и вовсе в корне изменить своё поведение, оказавшись на волосок от смерти.

– …Хм-м? – Шин’у пока что неопределённо кивнул.

Высокомерная, бездарная. Преуспевшая лишь в лести – унылая Дева Шу Кейгецу.

Но…

Любопытно.

Во Внутреннем дворе, где кипели злоба, инстинкт самосохранения и лесть, Шин’у безмолвно погладил подбородок перед женщиной, не выказывавшей ни единой из этих черт.

----------

Рейрин переселяется в рай

Том 1. Глава 3. Рейрин: Переезд в Рай

Когда Рейрин пребывала в раздумьях над тем, как же её теперь быть после завершения церемонии Дзюдзин, к ней подошла молодая девушка с запоминающимися рыжевато-каштановыми волосами и бесстрастно окликнула: «Кейгецу-сама».

Простые одеяния цвета тусклого кармина… должно быть, она из прислуги дома Шу.

· 洗朱 – это «тусклый кармин» или «промытый красный». Код – #FF7952.

Каждой из придворных дам положено носить цвет, соответствующий элементу одного из пяти элементов дома, которому служат. Чем выше ранг, тем гуще становится цвет, так что эта девушка с лицом статуи Будды, облачённая в бледный, тусклый кармин, могла быть лишь придворной дамой низкого ранга, коим обычно поручали стирку да готовку. Вероятно, волнуясь за [Шу Кейгецу], что так и не покинула грушевый сад, пришла пригласить ту вернуться в свои покои.

· 仏頂面 – идиома, дословно «лицо статуи Будды». Недовольное, угрюмое выражение лица

Однако,

– По указу Благородной супруги-сама я помогу Вам сменить покои. Хотелось бы привести в порядок покои до наступления сумерек. Пожалуйста, поспешите.

В ответ на неожиданные слова глаза Рейрин моргнули.

– Сменить покои?

– …Благородная супруга-сама изволила сказать, что хоть Вы и доказали свою невиновность, она более не станет относиться как раньше к той, кто учинил во Внутреннем дворе такие беспорядки.

Что значит, либо выделят комнату более низкого ранга, либо посадят под домашний арест в комнату размышлений.

· Дословно 反省室 означает «комнату саморефлексии».

– Э-эм…

Дворцы были строго разделены, дабы предотвратить вмешательства со стороны других семей. Рейрин была несколько озадачена: можно ли ей, члену дома Ко, войти во дворец Шу, но несколько мгновений спустя робко кивнула.

– Понятно. Пожалуйста, позаботься обо мне.

Днём Девы проходят обучение в Девичьем дворе, но утро, вечер и праздники проводят в комнатах, отведённых каждой в соответствующем дворце. Иными словами, места для ночлега найти попросту негде, если не в стенах одного из дворцов. Если бы в этой ситуации она заявилась во дворец Коки, Тосецу с остальными в самом лучшем случае забросали б её ядовитыми клёцками с криком: «Вот же сточная крыса!».

Прежде всего нужно объяснить ситуацию Благородной супруге Шу-сама.

Придворная дама уставилась на давшую вежливый ответ Рейрин, но в конце концов переключила своё внимание и зашагала по грушевому саду, сказав: «Сюда».

– Большое спасибо. Эм-м, твоё имя…

– …Лили, – перед ответом почувствовалась короткая заминка.

Поскольку она шла впереди, девушка могла видеть лишь спину придворной дамы, но чувствовала неописуемую враждебность в её низком, словно подавляющем эмоции голосе.

– Весь прошлый год я служила Вам, стиснув зубы, но, верно, лишь до такой степени Вы моё существование и осознавали, – слова были произнесены шёпотом, словно ей самой невыносимы, отчего Рейрин мысленно схватилась за голову.

Судя по всему, она была отнюдь не придворной дамой низкого ранга, а личной служанкой… той, чьё имя она должна была помнить.

Но куда больше обеспокоило то, что Лили тут же убеждённо произнесла: «А-а, всё равно не помните».

Р-разве ты не можешь хоть немного усомниться во мне, подумав: «Ты не помнишь меня, уж не самозванка ль ты часом»!? Не сдавайся!

Хотела бы она встряхнуть придворную даму за плечи и подбодрить, но в своём положении не могла даже имя [Шу Кейгецу] произнести.

Кх… Даже если встречусь с Благородной супругой Шу-сама, как мне ей всё объяснить? – Кейгецу упоминала, что Рейрин не сможет не то, чтобы [сказать], а в принципе [выразить]. Ещё в темнице она попыталась написать пальцем имя «Рейрин» на ладони, но не смогла пошевелить рукой – должно быть, ей также не было дано написать ни одного иероглифа, связанного с обменом. – Не могу ни говорить, ни писать. В таком случае… хм-м, может, язык бёдер…?

· 尻文字 – имитация письма в воздухе путём широкого движения ягодиц. Часто используется в качестве игры-наказания.

Рейрин всерьёз задумалась над этой идеей, но вскоре отбросила: вряд ли у супруги будет желание и терпение пристально взирать на чьи-то качания задом, пока Рейрин не закончит объяснять всю ту сложную ситуацию, в которую угодила. А даже если б и было, вполне возможно, что и эти движения были бы ограничены заклятием молчания.

Пройдя окрашенный в яркий алый ворота, девушки двинулись по ослепительно белому гравию. За воротами их встретил своим хмурым взглядом свирепый, богато раскрашенный алый коньШуку. Дворец был полон роскошных, могучих убранств, подобающих клану, издревле управлявшему южными землями и поклонявшемуся пламени.

Сразу за воротами, под самой большой скруглённой крышей располагались покои хозяйки дворца, Благородной супруги Шу. Однако Лили направилась не туда, а молча продолжила идти по узкой, словно тонкая щель, тропинке.

– Лили. Это, разве нам не нужно засвидетельствовать почтение Благородной супруге Шу-сама?

– …Благородная супруга-сама передала распоряжение: немедленно отправиться под домашний арест и воздержаться от сеяния скверны во дворце.

Значит ли это, что она и лица не желает видеть Девы, павшей под подозрение в преступлении?

Как же так… Во Внутреннем дворе супруга и Дева должны были связать себя узами, схожими с таковыми у матери с дочерью, – Рейрин была потрясена содержанием указа.

Будь это Императрица Ко Кеншу, она б непременно первым делом выслушала Рейрин вне зависимости от того, насколько вескими были подозрения. Хотя, конечно, если бы Рейрин взаправду пошла на преступление, она взяла бы дело в свои руки и самолично покарала. Люди дома Ко по природе своей честны и прямолинейны, связаны крепкими узами, так что если член семьи согрешил, они брали на себя всю ответственность, даже если для этого придётся убить его собственными руками.

Может, на самом деле Благородная супруга Шу-сама человек чёрствый… – подумалось ей, но это совершенно не вязалось с впечатлением, которое производила та женщина: мягкий опущенный взгляд и ласковая улыбка на губах – вот о чём думают все и каждый, как слышат имя Благородной супруги Шу. Кроме того, вскоре по прибытии в Девичий двор Рейрин стала свидетелем тому, как Благородная супруга лично запустила руки к ветвям грушевого сада и осторожно перенесла насекомое. Ей попросту не верилось, что человек, даже на букашку смотревший с добротой и лаской, мог оказаться настолько безжалостным.

Коли так… Кейгецу-сама настоящий изгой даже во дворце Шуку – так, получается?

Предстоящий путь сулил немало трудностей.

Тем временем на Рейрин с Лили, продолжавших безмолвно ступать по гравийной дорожке, с высоты коридора взирали придворные дамы.

Девушки смотрели на них с отвращением, пряча лица за рукавами или тая усмешки на устах.

– А-а, ну и вонь.

– Неужто поблизости крыса?

– Похоже, их две: чёрная и рыжая крысы.

Какой бы переполох она ни вызвала во Внутреннем дворе, слова были уж слишком жестокими. А ещё они носили одеяния цвета охры свинцовой – лишь на один тон темнее таковых у Лили. Рейрин была глубоко обеспокоена тем, что дамы среднего ранга столь явно выказывали им своё презрение.

· Свинцовый сурок, она же охра свинцовая или тетроксид свинца. Внешний вид: https://ja.wikipedia.org/wiki/鉛丹?oldid=42289675

Будь это дворец Коки, где проживает Рейрин, то даже старшие придворные дамы в глициниевых жёлтых одеяниях…

· 藤黄 – глициниевый жёлтый, код цвета – #FFB61E.

– Рейрин-сама! У Вас уже десять дней не поднимался жар. Я собрала цветов, чтобы отпраздновать это событие.

– Рейрин-сама! В следующий раз, как упадёте в обморок, извольте падать на меня. Я пухлая и мягкая, на меня падать будет удобно и безопасно.

…говорили что-то такое, дружелюбно обращаясь.

…Ой? Поскольку всё это было так обыденно, я пропускала это мимо ушей, но, если вдуматься, это ведь тоже было несколько ненормально?

До этого мне было не с кем сравнивать, вот и не осознавала, но теперь мне кажется, что они чересчур меня опекали. Особенно последняя.

Я-то горжусь своим крепким духом, но, полагаю, другим он не особо заметен. Нет, это значит лишь то, что я должна быть более независимой, настолько, чтобы это стало очевидно без слов. Вернее… я бы хотела попробовать это – стать независимой. Исполнить мечту о самодостаточности и усердии.

Во дворце Коки же, хоть Рейрин и не одобряла того, как её баловали придворные дамы, но стоило ей разок кашлянуть, как они мчались с криками: «О бо-оже, какая беда!». Хоть подобная лояльность и радовала, но вместе с тем немного… нет, откровенно говоря, Рейрин страстно желала быть куда более самостоятельной.

Дом Ко с древних времён посвятил себя во служение Богу земли и нёс полную ответственность за возделывание земель этой страны. То были люди, которые, сталкиваясь с суровой природой и кропотливо возделывая земли, в целом отличались завидным терпением, хвалили чужие усилия, а заодно и любили заботиться о других. Они предпочитали любить, нежели быть любимыми.

Как одна из них, нет, как член главной ветви дома Ко с особенно густой кровью, Рейрин была человеком этой пылкой идеологии… но, увы, из-за эфемерного облика, столь необычного для семьи Ко, людям было свойственно считать её [той, кого нужно защищать].

Самостоятельность, да? – пока девушка шла, размышляя, вдруг как-то стемнело, и шедшая впереди Лили остановилась.

– Ваши новые покои здесь.

Посмотрев в сторону, куда ей указали, Рейрин округлила глаза.

– …Здесь?

Там, почти погребённый под большим деревом, расположилось ветхое зернохранилище, какое иначе как ветхим заброшенным домом не назовёшь.

Крыша худо-бедно уцелела, но стены сгнили, штукатурка облупилась, и сквозь прорехи проглядывали гнилые деревянные столбы. Пространство, какое язык не повернётся назвать ни дорожкой, ни грушевым садом, густо заросло мхом и травой, а от густого аромата пышной зелени буквально перехватывало дыхание.

– Раньше это был продовольственный склад. Однако теперь он заброшен и стал рассадником насекомых и грибков.

Будь то из-за солнечного света или высокой влажности, но, – по её словам, – сорняки разрастались здесь быстро, так что из-за сложностей в процессе ухода от использования места в качестве продовольственного склада пришлось отказаться. Растянувшаяся за ним стена являлась границей с дворцом Ранко, принадлежавшим дому Ран. Иными словами, можно сказать, это была самая дальняя точка дворца Шуку.

Изгнание. Вот самое подходящее слово, дабы описать нынешнее положение Рейрин, нет, [Шу Кейгецу].

– …Я буду жить… здесь? – голос Рейрин, обводившей взглядом вольно росшую траву, охрип и едва заметно дрожал. – Неужели… здесь…?

– …Ага, верно, – прозвучало в ответ грубое подтверждение.

– Лили? – пока Рейрин пребывала в изумлении, Лили вдруг резко развернулась и всадила кулак в стену склада, будто желая выплеснуть гнев.

– Это всё твоя вина. Ты надменная, деспотичная дура набитая, пожелавшая навредить [Бабочке Его Высочества], за что и была выброшена сюда!

Весьма… нет, настолько вульгарную манеру речи Рейрин слышала впервые. Да, как будто говорил житель нижнего города.

· 蓮っ葉な – дословно «как лист лотоса». Сленг, означающий грубую, вульгарную речь.

· 下町 – нижний город, кварталы простолюдинов.

Словно заметив, что девушку больше удивил тон её тирады, нежели содержание, Лили приподняла уголок губ и усмехнулась.

– Чего удивляешься? Ты ж постоянно потешалась надо мной лишь потому, что я дочь ничтожной танцовщицы. Мол, сколько бы я ни старалась это исправить, мне не избавиться от крови матери-соблазнительницы мужчин… ведь мои усилия растоптала никто иная, как ты на пару с теми придворными дамами семьи Шу!? А теперь так испугалась, стоило мне показать свою истинную натуру – ну не смешно ли?

Свирепо сверкавшие глаза, обращённые к Деве, были почти янтарного оттенка. Яркие рыжеватые волосы, светлые глаза. Манера речи как у городской. Поскольку она придворная дама, вне всяких сомнений, кровью связана с одной из пяти семей, но, скорее всего, является плодом союза кого-то из дома Шу, положившего глаз на танцовщицу-иммигрантку.

Почему она, личная служанка, одета в наряд самого низкого ранга… цвета тусклого кармина – Рейрин нахмурилась, наконец догадавшись о причине. Но та, по-своему расценив её реакцию, в порыве ярости вновь всадила в стену кулак.

– Хочешь упасть на самое дно – на здоровье. Но не тяни меня за собой! Отслужу свой срок, получу жалование… веря в это, я терпела и продержалась до сих пор. Но теперь мне велят в этой развалюхе присматривать за девкой, павшей до преступницы… всё равно что приказали сдохнуть вместе с тобой!

Должно быть, Благородная супруга Шу вместе со сменой покоев лишила [Шу Кейгецу] большинства придворных дам. Тем не менее, не назначить Деве ни одной придворной дамы вовсе, пусть даже для вида, – всё равно что пренебречь обязанностями супруги. И выбранной, точно принесённой в жертву, оказалась Лили, чьё положение было наиболее слабым среди всех придворных дам – так обстояли дела.

В её ещё по-детски наивных глазах загорелся яростный огонь, и она ткнула пальцем в Рейрин.

– Слушай сюда. Раз всё так обернулось, церемониться я больше не стану. Сразу говоря. Заботиться о тебе не стану. У меня всё ещё остались покои для придворных дам. Только ты прозябать здесь и будешь. Сама будешь полоть, убирать и готовить.

– Э…

– Говорю тебе, ни одна из дворцовых дам тебе не поможет. Все мы, кого ты до сих пор угнетала, хлопаем в ладоши от радости, узнав о твоём крахе, – Лили глубоко вздохнула, словно желая отделаться от захлестнувших её чувств, и развернулась на пятках. – Что ж, я ухожу. Точно-точно, из-за тебя Девичий двор будет закрыт на семь дней для Имибараи, а ты будешь торчать тут под домашним арестом. Благородная супруга Шу-сама также изволила сказать, что ты не обязана присутствовать на церемонии фестиваля Чуген, что состоится по окончании траура. Смекаешь? Это значит, сиди здесь смирно и не высовывайся. Времени навалом… вперёд, наслаждайся, – выплюнула она в угрозу напоследок.

· 気持ちを切り替える – идиома, дословно «изменить чувства». Означает изменить настроение; переключить эмоциональную передачу; оставить свои чувства позади; двигаться дальше (от чувства).

· 忌祓い(имибараи) – по иероглифам «траур» и «экзорцизм», «изгнание скверны».

· 中元節 – скорее всего сокращение от 中元節與盂蘭盆節 / 盂兰盆节 – китайский Фестиваль голодных духов, традиционный китайский фестиваль на пятнадцатую ночь седьмого лунного месяца. В некотором смысле – китайский аналог Хэллоуина. В Японии известен под названием Чуген или Очуген. Подробнее: https://vk.com/wall-57302136_2046132

Оставленная в одиночестве Рейрин молча наблюдала, как спешно удалялась её миниатюрная спинка, затем вновь повернулась к складу.

– …Я буду жить… здесь? – наконец пробормотала она еле слышно. – Неужто… в таком замечательном месте…!?

Рука, бессознательно прижавшаяся к груди, слегка дрожала.

Не от горя… от радости.

Верно. Всё это время она пребывала в растерянности от ни с того ни с сего свалившейся на неё [удачей].

– Целое поле травы! – Рейрин сорвалась на бег и, раскинув руки, бросилась в объятия густой травы.

На ощупь – шелестящая и крепкая. Какая же отрада – вырывать её. Кто бы мог подумать, что вот так сразу представится возможность в полной мере продемонстрировать физическую силу этого тела – [Шу Кейгецу].

– Плодородная почва! – затем она раздвинула траву и коснулась земли.

Сырая, влажная почва, питавшая столькие растения, дарила чувство материнского изобилия.

– И… свобода! – наконец она резко обернулась.

На дорожке никого более не было. Лишь густая зелень и собственные покои, сулившие полную тишину. Удивительно богатое свободное время вдали от чьего бы то ни было надзора.

Кья-я-я! Кья-я-я! Мне можно здесь жить!? Можно выращивать сколько угодно лекарственных трав, экспериментировать, спать! Никто не беспокоится о том, сколько я ем, не проверяет цвет моего лица и не бросается ко мне всякий раз, как кашляю!? – зажав рот ладонями, она запрыгала на месте.

– А… Мне ведь больше не нужно приглушать голос! – осознав это, она тут же опустила руки.

Рейрин была девушкой брачного возраста. У неё, как и многих других, бывают эмоциональные взлёты и падения, но если слишком повысит голос – вызовет беспокойство у дам, а если переволнуется – может ненароком упасть в обморок, потому подавление своих эмоций, насколько это возможно, стало для неё второй натурой.

Но со здоровым телом и в уединённой обстановке, где никто не увидит.

– Сдерживаться более нет нужды-ы… – Рейрин вздохнула с облегчением.

Она была рада до глубины души обрести свободу… а главное, перестать доставлять кому-либо беспокойства.

– …Нет, нельзя. Кейгецу-сама ненавидела меня так сильно, что поменялась со мной телами. Радоваться этому – всё равно что попирать её желания.

По сути своей, она имела склонность стремиться оправдать ожидания других людей; вздрогнув, девушка спохватилась и смиренно покачала головой.

Однако…

– Но… вот ка-ак. Весь этот грушевый сад в моём полном распоряжении… У-фу-фу, – в следующее же мгновение она, заворожённая необузданной природой, в экстазе прижала ладони к щекам.

Дом Ко – клан земли. Они те, кто гордится стоять на земле на своих ногах и обожает трудности.

Нельзя, сейчас не до этого, – хоть и понимала, но… Рейрин всё никак не могла отделаться от чувства, что вокруг было как сияющий сундук сокровищ.

＊＊＊

Шин’у нахмурился, ведь чем дальше он шёл, тем сумрачнее становилась тропа.

Во дворце дома Шу, где любуются сияющим пламенем, оказалось и такое удивительно мрачное место.

Он окинул взглядом грушевый сад, что по мере удаления от покоев Благородной супруги Шу становился всё более запущенным, и сощурился.

В данный момент он прибыл на осмотр дворца Шуку в сопровождении единственного доверенного евнуха Бунко.

Церемония Дзюдзин строга и справедлива, а её вердикт – непреложен. К признанной невиновной Шу Кейгецу следовало относиться так же, как к другим Девам, и самосуд здесь был совершенно недопустим. Как человек в ответе за общественную мораль Внутреннего двора, Шин’у отправился в это место, чтобы убедиться, не были ли применены чрезмерные наказания.

– Не стоит так волноваться, Благородная супруга Шу-сама славится своей кротостью и добросердечностью даже среди четырёх супруг. Как-никак, именно она под своё крыло ту самую Шу Кейгецу-сама в качестве Девы. Поэтому… глава, прошу, не стоит вот так легкомысленно пользоваться Шумон для входа во дворец без разрешения супруги-и.

· 長官 – это государственный секретарь, директор или глава.

· 鷲紋(читается как shūmon) по иероглифам означает «орлиный герб».

Евнухи никогда не пребывают в неизменно добрых отношениях с супругами: порой они вступают в союз, а порой и вовсе цепляются к малейшим промахам друг друга, ставя взаимные подножки.

· 足を引っ張り合う – дословно «тянуть за ноги с обеих сторон». Означает мешать друг другу добиться успеха, стоять на пути, саботировать.

Ввиду этого Бунко – из страха конфликта с Благородной супругой Шу, что являлась наиболее сдержанной среди четырёх супруг и наиболее мягкой по отношению к евнухам – разразился жалобным скулежом.

– Но кротость также означает и слабый контроль. Даже если Благородная супруга Шу того не желала, придворные дамы могут допустить самоуправство.

– Будем решать проблемы по мере их поступления. Да и вообще, глава, вы всегда так были преданы работе? Пожалуйста, вернитесь к своему обычному состоянию: тому главе, кто забил на собственную жизнь и холоден до крайности, словно говоря всем своим видом, что всё в этом мире – сплошная бессмыслица.

· その時はその時 – идиома, дословно «в то время – то время». Идиома используется, когда мы не хотим беспокоиться о чём-то сейчас, но уверены, что решим эту проблему, если она возникнет в будущем. Аналог на русском языке -«решать проблемы по мере их поступления». «Мы подумаем об этом, когда придёт время».

– …Хо-о. Так вот каким ты видишь меня.

– Вот! Вот, этот самый взгляд, словно на мусор! Пожалуйста, не демонстрируйте его при исполнении служебных обязанносте-ей.

Мужчина с холодом на него взглянул, но низкорослый евнух лишь притворно всхлипывал с «ой-ёй-ёй» и не подумал исправиться.

Хоть и был тем ещё легкомысленным человеком, податливым на лесть, часто избирающим лёгкие пути, вместе с тем Бунка отличался острой смекалкой и не был обделён способностями. Шин’у глубоко вздохнул, пропуская сказанное мимо ушей, и повернулся к дороге перед собой.

Гравий постепенно сходил на нет, и тропика всё больше зарастала сорняками. Продравшись сквозь заросли, подступавшие с обеих сторон настолько, что по узкой тропинке было трудно пройти, он в конце концов увидел особенно густо разросшуюся зелень и зернохранилище с облупившейся штукатуркой.

– …Неужто Деву в самом деле сослали в подобное место?

– Раз уж об этом свидетельствовала придворная дама, которой показали Шумон, должно быть, так оно и есть. Хм-м, то ли расчёт на то, чтобы снискать сочувствие окружающих, намеренно загнав её в столь плачевные условия, то ли придворные дамы, по слухам, возненавидевшие Шу Кейгецу, завидев, как добыча ослабла, разом оскалили на неё клыки?

– В любом случае, это чрезмерно.

В отличие от тюрьмы, сюда пробивалось сияние солнца, но здание почти полностью обветшало. Почва липкая и сырая, и Шин’у, увидев ползущее рядом с его ботинком насекомое, без раздумий раздавил его каблуком.

Лютые заросли травы, насекомые. А судя по мерзкому цвет стен – вероятно, не обошлось и без плесени.

Словом, среда, совершенно непригодная для проживания знатной барышни.

Рядом со складом женщина – похоже, придворная дама, – старательно вырывала траву, повернувшись к ним спиной – возможно, готовилась к прибытию Шу Кейгецу, – и, насколько можно было судить, прислуга составляла из неё одной.

Одинокая фигура, сидевшая в траве, с тонким слоем пота, покрывшим всю её стройную спину, вытирала лоб время от времени, – такой вид вызвал хмурость даже на лице у слывшего хладнокровным Шин’у.

– Шу Кейгецу не преступница. Не дело – порядочному человеку жить здесь.

– Хм-м, – хоть Шин’у и источал сострадание, Бунко лишь скривил губы и пожал плечами. – Кажется, глава изрядно сочувствует Шу Кейгецу, но, ну-у, полагаю, тут уж иначе и быть не могло?

– О чём ты?

– Видя эту сцену, я испытываю раздражение, нежели жалость, – в узких как у лисы глазах Бунко плескались леденящие душу эмоции. – Может, Шу Кейгецу и была оправдана по обвинению в сбрасывании Рейрин-сама с башни, но это отнюдь не значит, что все её деяния оставлены без внимания. Она глупая высокомерная особа, что без колебаний оскорбит всякого, кто окажется уязвим. Евнухам запрещено причинять вред Деве… даже не могу передать, сколько же горечи вкусили мои коллеги, что были осуждены и наказаны за то, как она злоупотребляла этим нелепым правилом, – выплюнул он с неприязнью и указал на пропалывавшую траву девушку. – И теперь это дитя вынуждено расплачиваться за её глупость. В то время как посаженная под домашний арест виновница даже не явилась. Небось рыдает в своей старой комнате, крича, что никуда не уйдёт? Готов поспорить, что так.

· 笠に着る – идиома, дословно «носить шляпу». Означает носить мантию (заимствованного) авторитета и злоупотреблять ею.

В противовес Шин’у, что вступил в свою должность лишь полгода назад, да к тому же – в чине командующего Шукан, Бунко, служивший уже долгое время обычным евнухом, казалось, затаил на Шу Кейгецу немалую застарелую обиду.

Однако дальнейшие жалобы Бунко вдруг резко оборвались.

– Давайте просто оставим всё как есть. Даже если над Шу Кейгецу издеваются, это плоды её собственных дел. Если увидит вас, глава, всенепременно как обычно начнёт льстить и вцепится намертво, не желая отпускать…

– Ну и ну, командир Шукан-сама! А также Бунко-сама? – рвавшая траву женщина вдруг обернулась и с улыбкой поприветствовала их поклоном. – Доброго Вам дня. Что Вас сегодня ко мне привело?

Увидев её лицо, Шин’у и Бунко оба разом выпучили глаза.

– …Шу Кейгецу!?

– Э? Нет… А-а, да, верно, наверное-е…? – услышав своё имя, она почему-то немного похлопала губами, открывая-закрывая рот, затем как-то неоднозначно кивнула.

Кожу усеивали лёгкие веснушки, уголки глаз были вздёрнуты. Мужчины не могли скрыть потрясения, ведь эта девушка, повязавшая голову платком подобно крестьянке, как ни смотри, а была точь-в-точь [Шу Кейгецу].

– Что, чёрт возьми, ты здесь…?

– Э? Как видите, пропалываю…

– Пропалываешь, – ответ прозвучал так естественно, что мужчина неволей переспросил.

Заметив его недоверчивый взгляд, она подняла руки, словно оправдываясь:

– Это, мне было велено отныне жить здесь, вот и решила обустроиться так, чтобы можно было проводить время с удобством.

– …Что случилось с приставленной к тебе придворной дамой?

– Эм-м… как бы сказать, она была вынуждена отлучиться по делам.

На заданный низким голосом вопрос Шин’у собеседница отозвалась, слегка потупив взор. Тут и гадать не нужно: придворная дама и впрямь её бросила.

– Шу Кейгецу. Ты хочешь мне что-нибудь сказать?

– Э.

Командир Шукан отвечает за поддержание общественной морали во Внутреннем дворе. Коли имело место введение чрезмерного наказания, Шу Кейгецу может подать жалобу на дом Шу. Шин’у побуждал её к ответу, но почему-то та в некотором смятении прижала к щеке ладонь.

– Х-хочу ли я что-то сказать? Кое-что, конечно, есть, но… драгоценный грушевый сад… прополка… да, скоро солнце сядет, так что, думаю, можно и не сегодня.

– Только что перевалило за полдень.

– А-а… имею в виду, что сейчас мне незачем доставлять неудобства занятым господам – командиру Шукан-сама и Бунко-сама. Д-да и вот, раз уж я так одета, коли Вы хотите предоставить возможность поговорить, предпочту воспользоваться ею в другой день, когда смогу предложить Вам обоим чай!

– Чай, – даже Бунко лишился дара речи.

Командиру Шукан – куда ни шло, но единственная Дева, что могла бы предложить подать чай евнуху, – Ко Рейрин, прозванная тэннё. Вот уж чего они не ожидали, так это что Шу Кейгецу, печально известная как одна из самых отъявленных злодеек Девичьего двора, сделает подобное заявление.

– Да, поэтому, пожалуйста, выделите мне один день… нет, пару месяцев… нет-нет, пару дней, и тогда я вновь с Вами свяжусь. Позволите ли мне?

– …Ага, – хоть посреди диалога у мужчины и возникло стойкое ощущение, что она несколько ошиблась единицей измерения времени, но в тоне звучала столь неприкрытая мольба, что Шин’у только и оставалось, что кивнуть.

С точки зрения постороннего ситуация казалась весьма прискорбной: её увели в заброшенный дом и бросили придворные дамы, но коли саму её устраивает нынешнее положение дел, то и Шин’у незачем что-либо предпринимать.

– Что ж, мне совестно и дальше задерживать Вас обоих, знатных господ, посему позвольте Вас покинуть…

– Эй, – девушка так легко попыталась было закончить беседу, то Шин’у инстинктивно её окликнул.

– Да? – та удивлённо моргнула, и Шин’у переглянулся с Бунко.

Шу Кейгецу всегда была сладкой на речи женщиной, когда встречала кого-то высокого ранга, и всегда в открытую заявляла о своём несчастье всеми возможными способами.

И тот факт, что эта самая девушка с такой лёгкостью попыталась спровадить прибывшего её навестить командира Шукан, выходило за все рамки ожидаемого.

– Это… что-нибудь? Может, есть что-нибудь, в чём ты нуждаешься?

– Что-нибудь, в чём я нуждаюсь, спрашиваете? – женщина, белые щёки которой измазала грязь, склонила голову с видом полной неожиданности услышанного. – Нет, если прибегну к помощи командира Шукан-сама и остальных, вся прелесть сего занятия пойдёт насмарку…

– Прелесть?

– Я оговорилась. Хотела сказать лишь, что мне слишком стыдно прибегать к Вашей помощи.

Когда тот недоверчиво вскинул брови, девушка с решительным выражением лица покачала головой.

Стражи вновь переглянулись, заслышав благожелательные слова, которые совершенно не вязались с образом Шу Кейгецу.

– Только… коли Вы простите мне моё бесстыдство и позволите принять Вашу доброту, командующий Шукан-сама, – но, в конце концов, женщина робко заговорила вновь.

Видя, как она поглядывает исподлобья, Бунко покосился на Шин’у, как бы говоря: «Вот, так и знал».

Как и следовало ожидать, то скромное поведение ранее было не более чем притворством.

Подорвав враждебность собеседника, попросит ли она у него придворную даму, деньги или даже заступничество перед Благородной супругой Шу…

– Можно ли мне… соли?

– Соли?

– Да. К большой удаче, мне, похоже, удастся обеспечить себя дождевой водой и сладким картофелем, но, похоже, за одну ночь соль мне не очистить…

На сей раз Шин’у с коллегой были совершенно обескуражены.

Что, чёрт возьми, могла задумать эта женщина, являвшая собой образчик высокомерия, тирании и лени?

– …Соль и масло, зажжённые угли и кувшины с водой даются даже осуждённым на изгнание. Сомневаюсь, что их не предоставят тебе – признанной невиновной Деве.

– Э! Неужели всё настолько просто?

В ответ на тихие бормотания Бунко женщина в удивлении прикрыла рот ладонью.

Услышав описание положения изгнанницы как [простое], Бунко резко повернулся к Шин’у и украдкой зашептал тому на ухо:

– …Это взаправду Шу Кейгецу?

– Признаться, я с самого утра задаюсь этим вопросом, – серьёзно кивнул Шин’у и легонько сощурился. – Не находишь её кротость и скромность под стать Ко Рейрин?

– Пожалуйста, не несите чушь с таким серьёзным видом! Быть не может, чтобы нежная и утончённая Бабочка Его Высочества Рейрин-сама стала вынашивать настолько грубую затею как изготовление соли! – тотчас опроверг его проницательное замечание Бунко, яро благоволивший Рейрин.

На самом деле Шин’у и сам не ожидал от эфемерной и покорной [Бабочки Его Высочества] столь решительных слов и поступков, посему быстро отказался от своих домыслов.

– И то верно. Она сама сказала, что уже не та, какой была раньше. Быть может, сошла с ума в тюрьме, или же глубоко раскаялась.

– Неужели сила тюрьмы настолько велика…? – пробормотал Бунко, боязливо глянув на покрывшую голову платком девушку.

Видя, как всегда язвивший подчинённый ныне растерял весь свой яд, Шин’у невольно приподнял уголок губ.

Почему же? Всякий раз, как связываюсь с Шу Кейгецу, забавное случается одно за другим.

И вот так он в кои-то век сумел нанести ответный удар своему острому на язык подчинённому.

– Что ж, Бунко. Это просьба от самой Девы, пропалывающей траву. Раз уж проиграл пари, пойди и принеси соль, масло, кувшин воды и тлеющие угли, – заключил он.

＊＊＊

Лили была на взводе.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт!

Оно и неудивительно, ведь девушка уже битых полстражи не поднимала головы ради всего-то корзины с едой.

– Смиренно прошу Вас, главная императорской кухни-сама. Готовку я возьму на себя. Молю, положите еды не больше, чем для нас двоих – меня и Кейгецу-сама.

· В оригинале она была 尚食長(читается как shōshōkuchō). Наверное, стоило бы оставить как читается, но сочетание первых двух иероглифов нашла в китайском словаре, это исторический термин «царский кравчий» (с дин. Цинь), чиновник, отвечающий за питание правителя (хотя, как ни странно, кравчий – термин больше древней России). К слову, есть одноимённая дорама, но она переводится как «Императорская кухня». Последний иероглиф – «главный/глава».

– Но знае-ешь, Лили. Просишь для двоих, но ведь речь о позоре семьи Шу, подвергнутой церемонии Дзюдзин. Хоть она и Дева, можно ли считать подобного человека достойным полноценной порции? Тогда остаётся лишь твоя доля. Но разве ты, придворная дама, можешь позволить себе пищу, оставляя голодной госпожу? Стало быть, продуктов и на одного не потребуется вовсе, верно?

Какое там «верно»!

Пожилая придворная дама, отвечавшая за пропитание, величаемая главой императорской кухни, с самого начала тянула и увиливала и даже не думала предложить Лили хоть какую-то еду. Она также была одной из тех, кто подвергся оскорблениям и толчкам Шу Кейгецу, и потому затаила к ней ненависть.

Вместе с тем она презирала и Лили, в чьих жилах текла кровь танцовщицы-иммигрантки.

Презрение в глазах главы императорской кухни предельно ясно говорило о нежелании выдавать пищу не только Кейгецу, но и самой Лили.

Проклятье. Знала, что всё так обернётся, с тех самых пор, как меня сослали вместе с той девкой, – Лили стиснула зубы, всё так же низко склоняя голову.

Издевательства над ней начались уже с первого дня её службы придворной дамой в Девичьем дворе. Вообще-то ей, как придворной даме среднего ранга, по справедливости полагалось одеяние цвета охры свинцовой, но вместо этого был брошен наряд цвета тусклого кармина.

– Порой придворным дамам среднего ранга и выше приходится иметь дело с государственными служащими за пределами Внутреннего двора. Разве можно допустить, чтобы представителем дома Шу была дочь танцовщицы, соблазнявшая мужчин, едва их завидев, так ещё и чужеземка, небось, и говорить-то толком не способная, – вместе с этими презрительными словами вдогонку.

Мама не какая-то там проститутка. Она истинная танцовщица, достигшая совершенства в своём искусстве…!

Мать Лили была участницей странствующей труппы, что прибилась к берегам Империи Эи – самой процветающей страны на всём континенте. Её специализацией был согдийский кружащийся танец, и своим танцем, пышным под стать полёту бабочки, она покорила сердце мужчины из семьи Шу.

· Согдийский кружащийся танец (по-китайски huxuan wu, кит. 胡旋舞, японским чтением было записано kosenbu, дословно «танец кружащихся варваров» или «пляска варварских кружений») был согдийским танцем, завезённым в Китай в первой половине первого тысячелетия нашей эры. Китайцы подражали этому танцу, и он стал чрезвычайно популярным в Китае, где впоследствии его исполняли при дворе. Подробнее: https://ru.ruwiki.ru/wiki/Согдийский_кружащийся_танец

Однако в супруги Пять Домов, свято ценивших чистоту крови, не дозволено было брать чужеземку, поэтому ей пожаловали разве что статус любовницы и дом в нижнем городе. Но даже тогда законная супруга без устали жестоко её изводила, пока мать Лили безвременно не оставила этот мир. Хоть отец Лили и оплакивал смерть любимой, законная жена не позволила ему принять Лили в главную семью, в результате чего Лили отправили в Девичий двор в качестве придворной дамы, приписанной к дому Шу.

Резиденцию в нижнем городе у неё отобрали. Однако, если исправно проработает здесь три года, будет обеспечена едой, кровом и пособием. Лили решила отправиться в Девичий двор, чтобы выжить.

Но что в итоге?

В доме Шу, отличавшемся резким нравом, Благородная супруга Шу была известна своей мягкостью, но, возможно, её впору было назвать слабостью духа, ибо женщина даже не пыталась пресекать издевательства в собственном дворце. Дева высокомерна, придворные дамы деспотичны, так что вечно выискивают добычу слабее себя, дабы самим не стать мишенью. И жертвой этой травли стала именно Лили.

Я никогда не продавала своё тело. Никогда не соблазняла мужчин. Я жительница Империи Эи и полноправная придворная дама…!

· 春を売る – идиома, дословно «продавать весну». Означает быть проституткой; работать проституткой; продавать секс-услуги.

Лили, натура трудолюбивая, вложила все возможные силы в подготовку к своей службе. Благодаря унаследованным от матери превосходным физическим данным она быстро перенимала любые манеры и движения, а по подаренным отцом книгам даже освоила Пятикнижие.

· ごきょう【五経】(гокё:) Пятикнижие (конфуцианского канона: И-цзин, Шу-цзин, Ши-цзин, Ли-цзи, Чунь-цю). Подробнее: https://ru.wikipedia.org/wiki/У-Цзин

И всё же, стоило придворным дамам дворца Шуку увидеть броские рыжие волосы и не по годам пышную грудь, как те высмеивали Лили со словами: «Эта женщина только соблазнять мужчин и умеет».

Обидно…

В этом месте одни только враги, – думала Лили. Сплошь мусор, а не женщины, что потешаются над слабыми и презирают всех, кто хоть как-то отличается… – Но сейчас главное раздобыть еды.

Лили, что вела бережливую жизнь в нижнем городе, знала, что еда превыше гордости.

Хоть она и наговорила Кейгецу дерзких слов, правда в том, что не было ни одной придворной дамы, готовой разделить с Лили еду и кров. Если не сумеет раздобыть здесь пропитание, то от голода умрёт скорее не Кейгецу, что всё же в статусе Девы, а она, Лили.

Но все её отчаянные мольбы были тщетны: заведующая императорской кухней в конце концов удалилась, бросив: «Мне пора готовить вечернюю трапезу».

Лили даже попыталась вцепиться в её нижнюю юбку, но её лишь грубо стряхнули.

– …Чёрт побери, – пробормотала Лили себе под нос, оставшись в коридоре совершенно одна.

Во дворце Шуку подаяния не дождёшься. Остаётся единственный выход – пойти в другие дворцы и молить о милости там там.

Если исходить из соображения близости и нрава обитателей, возникало желание обратиться в соседний с запада дворец Коки, только вряд ли в сложившихся обстоятельствах кто-то из дома Ко протянет руку помощи придворной даме дома Шу. В таком случае, дворец Ранко на востоке?

Чтобы попасть во дворец другого клана, необходимо выйти в расположенный по центру Девичий двор. Лили шла, размышляя, как бы попасть во дворец, куда посторонним людям вход в основе своей воспрещён…

· П.п.: прошу не забывать, что разделение на двор-дворец здесь весьма условное. Если уж по существу, то правильнее было бы назвать не Императорский дворец, а Императорский дворцовый комплекс с внутренней и внешней частью. Так же и Девичий двор стоит понимать как один из внутренних дворцов, цельное строение (что, в общем-то, отображено на схематичной карте в НИ) + некоторая прилегающая к нему территория.

– Послушай, – как вдруг, когда уже показалась крыша Девичьего двора, сзади служанку кто-то окликнул.

Обернувшись, она увидела женщину в одеяниях цвета неотбелённого шёлка.

· 白練 – это «неотбелённый шёлк». Код – #FFDDCA. https://vk.com/wall-137425031_1849

Цвет неотбелённого шёлка… Что здесь делает старшая придворная дама дома Кин? – из-за прикрывавшего лицо круглого веера было не определить, кто перед ней, но, рассудив по одежде, что гостья – высокопоставленная особа, Лили тотчас опустилась на колени, не сходя с места.

– Чем могу быть полезна, Широнэри-сама?

· «Широнэри» - чтение цвета «неотбелённый шёлк». Оставила чтение, чтобы не звучало странно.

Коли имя собеседницы неизвестно, было принято называть её по цвету наряда как подобию звания.

Женщина в одеяниях цвета неотбелённого шёлка по ту сторону круглого веера легонько – фу-фу – улыбнулась.

– Солнце вот-вот сядет, потому перейду сразу к делу. Несчастная Араишу, не желаешь ли стать придворной дамой дома Кин?

· «Араишу» - чтение цвета «тусклый кармин».

– Ха?

Неожиданное приглашение.

Пока Лили молчала, совершенно онемев от потрясения, собеседница, как будто бы правильно истолковав её реакцию, пустилась в объяснения.

– Мне довелось слышать о наказании, постигшем Шу Кейгецу. И тебя в это втянули, верно? Пускай и дочь танцовщицы, но не по своей же воле родилась таковой… Бедняжка. У моей Девы, мудрой Кин Сейки-сама, сердце кровью обливается.

· 心を痛める – идиома, дословно «сердце болит». Означает беспокоиться (о); волноваться (о); тревожиться (о); страдать (о); огорчаться.

Слова эти, с порога унижавшие ремесло матери Лили, вызывали отторжение, но суть предложения пробуждала интерес.

Пока Лили хранила молчание, женщина гладко продолжила.

– Поэтому, с одним условием, я пожалую тебе одеяния цвета белой крысы. Ты ведь тоже не хранишь глубокую верность дому Шу, верно?

· 白鼠 – это «белая крыса» или «бело-серый». Код – #B9A193. К слову, в другом источнике цвет «широнезуми» описывался как бело-серебристый, и «широнери» также значительно светлее. https://vk.com/wall-52732989_7189

– Белой крысы…?

Цвет белой крысы – цвет, который носят придворные дамы среднего ранга дома Кин. Глаза Лили округлились от беспрецедентного предложения, но ещё больше её тревожило это самое [условие], потому разговор она завела осторожно.

– Что же за условие?

– Всё просто. С тебя только и требуется, что извести свою хозяйку Шу Кейгецу.

– Ха? – ещё одно неожиданное заявление, отчего Лили нахмурилась. С чего бы кому-то из другого дома возжелать чего-то вроде мести за Ко Рейрин?

Заметив её подозрительный взгляд, придворная дама в одеяниях неотбелённого шёлка фыркнула, словно презирая невежественность собеседницы, после чего вкрадчиво проговорила: «Слушай же».

– Ко Рейрин-сама – [Бабочка Его Высочества]. И малому ребёнку ясно, как сильно Его Высочество ей благоволит. Но ревновать и причинять ей вред, как это сделала твоя госпожа – низшая из низших уловок. Коли истинно желаешь завоевать расположение Его Высочества, надобно добровольно преклонить колени перед Рейрин-сама и принести ей клятву верности.

Иными словами, жестокими гонениями Шу Кейгецу дом Кин пытается создать видимость своей полной лояльности Рейрин.

Как следует из его имени, дом Кин со стародавних времён нёс полную ответственность за добычу золота и стал краеугольным камнем экономики Империи Эи. Будучи по натуре своей истинными торговцами, многие из них предпочитают действовать разумно и прагматично.

· Иероглиф Кин 金 означает «золото».

Любая женщина, конечно, сердцем потянулась бы к мужественному Гёмею, преуспевающему как в науках, так и в военном искусстве, но если речь о Деве из благородного дома Кин, то вполне логично из холодного расчёта нацелиться на второе место.

– Людям из других семей запрещено входить во дворец, да к тому же в Девичьем дворе проводится семидневная церемония Имибараи. В это время только и остаётся, что третировать Шу Кейгецу руками представителей дома Шу. Однако, – женщина в одеяниях цвета неотбелённого шёлка хихикнула, всё так же прикрываясь веером, – когда же вскроется, что всё с самого начала было на ладони у дома Кин, сколь велико будет разочарование женщин дома Шу и прочих семей, опоздавших к дележу-у.

– …Если мы прибегнем к чрезмерным наказаниям, боюсь, сами подвергнемся порицанию Шукан-сама.

– И это говорите вы – те, кто сам же загнал её в заброшенную развалюху? Ничего страшного, просто сунь офицеру Шукан немного денег – и дело улажено, – в её тоне не слышалось и намёка на сомнения.

Женщина вытащила из волос канзаши и протянула её Лили. Серебряная основа была инкрустирована жемчугом. С точки зрения философии пяти элементов, именно такое украшение было во вкусе женщины дома Кин.

· Канзаши (или кандзаси, яп. 簪, встречается также написание 髪挿し) – традиционные японские женские украшения для волос, а также популярная техника рукоделия.

– Я Гайо из дома Кин. С завтрашнего дня в это время и в этом же месте будешь докладывать мне об обращении с Шу Кейгецу – и каждый раз будешь получать награду. Через семь дней я дарую тебе одеяния цвета белой крысы.

Видя, что Лили даже при виде шпильки всё ещё глубоко раздумывает, женщина добавила: «Полагаю, это тебе понравится больше?», и на сей раз вытащила из рукава небольшой джутовый мешок.

Внутри оказалось около двух го риса. Рис – отборный, отшлифованный до слепящего блеска, по белизне не уступающий одеяниям цвета неотбелённого шёлка.

· 合(го:) – мера ёмкости, около 0,18 литра.

Женщина презрительно рассмеялась, видя, как сглотнула Лили, положила канзаши в мешочек и вложила в руки девушки.

– Завтра я подготовлю вдвое больше. Ты ведь принимаешь?

– …Да, – в конце концов Лили приняла предложение.

Женщина удовлетворённо улыбнулась и быстро развернулась на каблуках.

Провожая взглядом спину, исчезающую в тени Девичьего двора, Лили крепко прижала к груди маленький джутовый мешочек.

В этом нет ничего плохого…

Ведь всё ради выживания.

К тому же изводить Шу Кейгецу дом Шу будет и безо всяких просьб. Лили и сама уже отказалась от заботы о ней. Нужно-то всего раз в день, словно в праздной беседе, пересказывать сие придворной даме другого клана. И если за это она сможет вырваться из дворца Шуку, да ещё и получить одеяния цвета белой крысы.

Лили шумно выдохнула, будто отгоняя прочь тягостные мысли, и быстрым шагом направилась обратно по дорожке.

Солнце скоро сядет. До того нужно успеть сварить рис.

Я-то сама могу развести огонь, так что мне ещё повезло. Та девка сейчас, поди, сидит и ревёт в окружении сорняков и насекомых, –преисполнившись горькой иронии, её губы сами собой скривились в ухмылку. К слову, как-то её выгнали зимой в грушевый сад только за то, что якобы взгляд не понравился. – Прекрасное чувство. Как сварится рис, обязательно съем его прямо у неё на глазах. А если начнёт молить о прощении, ткнувшись лбом в грязь, так и быть, дам ей немножко.

– Фу-фун, я заставлю её повыть – разом за всё, что творила до сих пор.

С таким боевым настроем она и направилась к складу, где её дожидалась Кейгецу, но…

– А, с возвращением, Лили! И вправду вернулась.

План Лили рухнул в первую же секунду, как она ступила на территорию склада.

Ведь женщина, что должна была в отчаянии стоять посреди сорняков перед заброшенной лачугой, почему-то окликнула её приветливо, с улыбкой снимания с головы платок.

– …Ха?

– Только что закончила жарить клубни. И, знаешь, быстренько обжарила рапс. Ну же, давай есть, пока горячее.

– Ха!?

С какой стати Шу Кейгецу, которой впору рыдать в голос, так умело готовит?

– А! И ещё, ещё, погляди! Я уже наполовину привела в порядок грушевый сад.

Более того, половина участка, до полудня пребывавшего в крайне запущенном состоянии, ныне была аккуратно прополота.

Нет, не только: ветки были обрезаны и сложены по кучкам по толщине, а почву местами взрезали борозды.

Женщина перед ней гордо выпятила грудь и подвела Лили за руку к грядкам.

– Здесь вперемешку росли самые разные овощи и фрукты, так что пришлось пересаживать их по видам. Здесь у нас слева направо сладкий картофель, лук ветвистый, бахчевые и, наконец, рапс…

· Лук ветви́стый или Лук души́стый (лат. Állium ramósum, Allium odórum) — многолетнее травянистое растение семейства Луковые (Alliaceae), обладающее всеми свойствами лука и чеснока.

· Не совсем поняла, что конкретно имелось в виду, т.к. 瓜 - это общее название для всех бахчевых культур, может быть и дыня, и тыква, и арбуз.

· Насчёт последнего ничего не могу сказать, т.к. один словарик выдал, что 油菜 – это рапс, другой – что это капуста полевая или сурепица. https://ru.wikipedia.org/wiki/Капуста_полевая

– П-погоди! – Лили резко вырвала руку. – Погоди-ка! Что, чёрт побери, происходит!?

– Э?

– Как из этой запущенной развалюхи полезли батат и бахчевые! Ты что, даосское искусство использовала!?

– Ну и ну, будет тебе, Лили. Мне никакие даосские техники не доступны, – однако та лишь залилась весёлым переливчатым смехом.

До сих пор Лили слышала от неё только пронзительные визги да ругательства, потому была ошарашена милым смехом, в коем сквозило благородство.

– Просто имело место невероятное стечение обстоятельств. Раньше здесь был продуктовый склад, верно? Брошенные там припасы тайком пустили ростки с помощью солнца и влаги.

– Ха-а!?

– Воистину, все они обладают удивительной жизненной силой… Эти земли граничат с домом Ран, повелевающим элементом дерева, так что, возможно, полны питающей растения ки. Воистину, это место похоже на райский уголок, – девушка проникновенно кивнула, затем присела и, приговаривая «хорошая, хорошая», любовно погладила землю, не заботясь об испачканном подоле одежды.

Лили остолбенела.

– Как же… Но ведь это место печально известно кишащими здесь насекомыми и страшными грибками…

– Грибок! Верно, гриб! Головнёвый гриб вновь проделал замечательную работу… – лицо той вдруг просияло, и она бросилась к особенно влажному месту, напоминавшему лужу грязи. Вернулась она уже с травой с неестественно раздутым стеблем. – Гляди. Побег дикого риса вырос в великолепный чёрный рог! Его и есть можно, и для чернения бровей использовать – право, какая благодать. Так. Давай и их сегодня пожарим.

· 菰角 (комоцуно) – «чёрный рог», съедобное образование на стеблях макомо (дикий рис), возникающее при заражении головнёвым грибком (Ustilago esculenta); в Китае и Японии считается деликатесом.

· 眉墨 (маюдзуми) – краска для чернения бровей; пепел сожжённых галлов макомо традиционно использовался для этих целей.

Лили не знала, что, когда молодые ростки некоторых трав поражаются головнёвым грибом, они превращаются в овощи, по текстуре напоминавшие бамбуковые побеги. Хоть и была родом из нижнего города и выживать умела, до выращивания овощей у неё никогда не доходили руки.

– Чт… Ч-чт…

– А-а. Мне, лишь копившей в себе все те знания из книг, выпало счастье – одно за другим применять их в деле, как же я счастлива. Вот она, радость борьбы… а-а, просто неиссякаемая физическая сила… – глаза, доселе окрашенные только лестью, сверкали; женщина с упоением разглядывала собственные руки.

Затем, словно опомнившись…

– Батат! – воскликнула она и в спешке повернулась к Лили. – Ну же, ну же, остынет ведь. Скорее отведаем жареных клубней. Я всегда мечтала: возьму да вылью масла столько влезет, отброшу всякое благоразумие и щедро посыплю солью – и буду, без мыслей об изжоге, уплетать за обе щеки сколько душе угодно. Ну же, Лили! Раздели со мной эту мечту!

Она решительно протянула ей руку, но та, признаться, даже не знала, как реагировать.

– Как бы сказать, а откуда ты вообще достала соль и масло…?

– Всё это, включая набор кухонной утвари, мне пожаловал один добрый Шукан-сама. Что же касается соли, то поначалу я, правда, подумала: на крайний случай можно было бы и слезами еду приправить, солёные же, и просить не стоило бы… но всё же, посыпать мне хотелось щедро, так что позволить себе вольность было верным решением.

– Нет, откуда у тебя вообще взялась настолько дикая идея!? – оставив надежду постичь столь нелепый ход мыслей, приведший к «приправить слезами», Лили в конце концов не удержалась от крика.

Её попросту не верилось, что перед ней – Шу Кейгецу.

Эта женщина… да что с ней такое? Совершенно другой человек же…

В неё вселился злой дух, или же она просто сошла с ума? Нет, скорее всего последнее, ведь ни один мстительный дух не будет так полон жизни. Её заточили в тюрьме, где любая нормальная женщина лишилась бы рассудка за считанные часы, вот и тронулась умом.

– Ты ведь правда Шу Кейгецу, верно…? Если что-то замыслила, лучше выкладывай начистоту, – спросила она на всякий случай, дабы убедиться, но собеседница отчего-то неловко отвела взгляд.

– …О, Бог-Прародитель. Молю, прости меня за то, что даже перед лицом предложенной руки спасения желаю ныне лишь одного – поесть жареных клубней, – она что-то тихонько пробормотал себе под нос.

– Чего ты там бормочешь? Эй…

– После ночи Праздника Танабата я стала совершенно другим человеком. Это всё, что я могу рассказать тебе на данный момент.

Лили попыталась было продолжить допрос, но девушка ловко забросила ей в открытый рот жареную сладкую картошку.

– Вот, Лили. А-ам.

– Аф-ф! – кусочек только что обжаренного батата на один укус был очень горячим, и, стоило слегка надкусить хрустящую корочку, как рот тут же объяла его тягучая маслянистая мякоть. Щедро посыпанная сверху соль хорошо сочеталась с ароматом сладкой картошки и масла, отчего глаза Лили поневоле округлились.

– М-м-м! Н-не могу насытиться…! Выше всех ожиданий…! – собеседница также вкусила картофель, а затем, радостно засучив ногами, приложила обе руки к щекам. – А-а, вот оно – счастье… Поверить не могу, продолжаю вдыхать запах масла, а меня ни капли не мутит! Я могу есть столько, сколько пожелаю…! Нет, я могу пить! Пить жареные клубни как воду!

Видимо, ей и впрямь очень понравилось.

Щёки девушки раскраснелись, глаза слегка увлажнились, а сама она всё кивала да кивала; Лили не сводила с неё ошарашенного взгляда.

Да что с ней такое…

Она никак в толк не могла взять, что случилось с Шу Кейгецу.

Единственное, что она понимала, так это…

Я… смогу ли я вообще довести её до отчаяния…?

…то, что задание, возложенное женщиной в одеяниях цвета неотбелённого шёлка, – казалось бы лёгкое – вдруг обернулось чертовски трудным.

– Теперь рапс! Ну же, дадим волю голосу!

В уголке тщательно ухоженного грушевого сада принесённый напоказ рис полностью остыл, растеряв свой пар.

----------

Кейгецу: Узнать правду

Том 1. Глава 4. Кейгецу: Познать реальность

В то же время.

Даже по прошествии двух ночей жар Ко Рейрин… нет, Шу Кейгецу в её облике ничуть не спал, отчего она испустила измученный вздох.

Превозмогая утомление, она приподнялась и, сложив подушки грудой у изголовья, привалилась к ним. По одному лишь едва уловимому шороху она поняла, что придворные дамы, ожидавшие в соседней комнате, мгновенно повернулись в сторону Девы.

– Рейрин-сама. Вам что-нибудь угодно?

Эти женщины – старшие придворные дамы дома Ко, коим было дозволено носить одеяния глициниево-жёлтого цвета. Сдержанный, но крайне обеспокоенный тон их голосов вызвал у Кейгецу лёгкую улыбку в уголках губ.

– Нет, ничего страшного. Со мной всё хорошо. Пожалуйста, не переживайте, – вежливо отозвалась она, и придворные дамы, выждав один такт, робко отодвинули створку перегородки.

– Ваше терпение, Рейрин-сама, добродетель, но нам горько оттого, что Вы не позволяете себе на нас полагаться. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам при малейших изменениях Вашего состояния, будь они величиной хоть с рисовое зёрнышко.

– Будет вам, беспокойные вы. Всё в порядке, вы можете идти, – слыша их настойчивые уговоры, Кейгецу с трудом давила подступающий смех.

Правда, до чего же приятно.

Как удобно, когда о тебе так тревожатся и всячески балуют.

У неё был такой жар, что суставы скрипели, но даже так девушка нашла обстановку весьма приятной, чтобы сесть и насладиться беседой.

Вот чего я всегда желала, – всё так же в бреду от лихорадки, Кейгецу с удовлетворением обвела взглядом комнату.

Это помещение было исключительно просторным даже по меркам дворца Коки, где проживает Императрица. Большая часть мебели сделана просто, что, возможно, отражает любовь дома Ко к честной простоте, но налицо был тщательный и заботливый за ней уход.

Благовония возжигали незаметно, словно чтобы успокоить разум. Пламя маленьким язычком разожгли чуть поодаль, чтобы не тревожить её сон. Преисполненные верности придворные дамы неустанно одаривали свою госпожу взглядами, полными уважения и внимания. Сие место было переполнено нежной привязанностью к [Ко Рейрин].

Если тебя так лелеют, то даже сточная крыса превратится в изящную и утончённую бабочку, – саркастически улыбнулась Кейгецу, с глухим стуком уронив голову на подушку.

Она как никто другой знала, какие слухи ходят о ней в Девичьем дворе. Бездарная и хитрая принцесса-крыса.

Но, с точки зрения Кейгецу, виной тому послужило исключительно её окружение.

С самого начала это было попросту невыполнимо. Как вообще могла дочь нижайшей в иерархии ветви семьи Шу с разве что небольшими познаниями в даосских искусствах бороться за благосклонность Его Высочества в Девичьем дворе?

Верно, она изначально не была рождена стать Девой. Дочь жалкой женщины, прослывшей ни на что ни годной даже в доме Шу, и мужчины изящной наружности, бывшего несостоявшимся даосом. Вот кем была Шу Кейгецу. Её ждала тихая и неприметная жизнь в небольшом домике, пожалованном в сельской глуши, но никак не участие в политических дрязгах пяти кланов.

Ситуация переменилась около года назад… когда её родители, погрязнув в долгах, в конце концов покончили жизнь самоубийством. Оставшись без опоры, она в качестве служанки была взята в главный дом, и там – невероятно – случайно попалась на глаза вернувшейся в родительский дом Благородной супруги Шу, которая впоследствии и выдвинула её на роль своей Девы.

– …Ну и ну, потерять родителей – да в таком возрасте. Как печально.

В доме Шу, как известно, полном яростного нрава личностей, Благородная супруга Шу… Шу Габи слыла женщиной мягкой и сострадательной, и именно за это Император Гэн’ё, ценивший элегантность, благоволил ей и даровал титул супруги. Она была единственной помимо Императрицы Кеншу, кому был дарован сын, пусть и мертворождённый.

И вот такая женщина выбрала себе в будущие преемницы Деву не по способностям или ради выгоды, а из сострадания. И действительно, благодаря этому слава Благородной супруги Шу возросла, а имя Кейгецу в одночасье так и зазвучало у всех на устах.

Но, оглядываясь назад, можно сказать, что на том удача Кейгецу себя исчерпала.

А-а, бешусь, просто вспоминая об этом. Презрительные взгляды придворных дам. Насмешки других Дев. Благородная супруга-сама, конечно, добрая, но лишь беспомощно охает да ахает, – Кейгецу в раздражении прикусила большой палец. – Как может человек, прибыв в столицу считанные месяцы назад, бегло читать сутры, декламировать стихи и танцевать? А все и каждый только делали из меня дуру.

· Су́тра (санскр. सूत्र IAST: sūtra, «нить»), она же су́тта (пали: sutta) – в древнеиндийской литературе лаконичное и отрывочное высказывание, афоризм, позднее – своды таких высказываний. В сутрах излагались различные отрасли знания, почти все религиозно-философские учения Древней Индии.

Придворные дамы дома Шу, как и женщины других семей, свысока смотрели на лишённую в юности должного образования Девы Кейгецу. Стоило громко ступить – насмехались; стоило не найти остроумного ответа – тыкали пальцами за спиной. Из-за этого Кейгецу могла позволить себе держать рядом разве что придворную даму, что была невежественнее и грубее её самой.

Единственной, кто не смеялся над ней, была Дева из дома Ко… Ко Рейрин. Но именно поэтому Кейгецу её ненавидела.

Красивая, умная, совершенная женщина ещё и с превосходным характером вдобавок. От подобного её попросту тошнило.

Меня просто выбешивает её поведение [это меня не касается], будто одна она стоит в стороне и наблюдает за всем свысока, – по разумению Кейгецу, Ко Рейрин заполучила звание [Бабочки Его Высочества] лишь потому, что изначально родилась в этом мире с сильнейшими картами на руках. Высочайший статус племянницы Императрицы, красота и кровное родство с Принцем.

· 高みの見物 – идиома, дословно «смотреть с высоты». Означает наблюдать за происходящим со стороны, т.к. человек не имеет прямой заинтересованности.

Кроме того, дом Ко – не оттого ли, что таково влияние ки земли? – славится людьми простыми и любвеобильными. И когда в семье среди всех этих обладателей крепкого тела и заботливого нрава рождается девочка с хрупкой, эфемерной красотой, как Рейрин, вполне естественно, что её окружат слепым обожанием. О том, сколь сильна любовь дома Ко к Рейрин, можно судить и по нескончаемому потоку писем и подарков от старших братьев, уехавших в экспедицию на чужбину.

И именно эта роскошь любви сделала её столь добродетельной.

Она смогла развить свой талант именно благодаря тому, что её не торопили, не принижали и тепло оберегали. В такой-то среде даже я смогла бы преуспеть. В самом деле: если о тебе так заботятся и так тебя любят, даже пару-тройку добрых слов произнести – пустяк, – фу-фун, – Кейгецу отпустила удовлетворённый смешок, вспомнив, какой путь проделал Гёмей, дабы навестить её.

Наследный Принц Гёмей преуспел в науках и боевых искусствах и излучал обаяние мужчины яркого, словно солнце. Являя собой человека прямого нрава, он всегда был неизменно холоден с теми, кого не жаловал, и с Кейгецу держался подчёркнуто сухо, но сегодня на его лице от начала и до конца сияла сладкая улыбка.

– Прости, что доставил тебе волнений во время церемонии Дзюдзин.

– Кажется, жар ещё не спал. Давай, обопрись на меня немного.

То с виноватым видом, то с обеспокоенным. От его шёпота – так близко, почти касаясь губами её уха, – сердце Кейгецу замирало несчётное число раз.

И она, отчаянно пытаясь сдержать готовую расплыться по лицу ехидную ухмылку, произнесла:

– Со мной всё в порядке. Лишь оттого, что заставила волноваться Вас, дорогой старший брат, у меня тяжело на сердце…  – всё это она сказала предельно благочестиво и кротко.

[[image:/storage/reader-images/6f3fcfabbb4b2e114497b85bd0207d664e9603d9.jpg]]
А-а, до чего же хорошо.

Купаясь в такой любви, было проще простого играть в хорошую девочку. Она могла сколь угодно играть роль [милосердной, утончённой и добродетельной Ко Рейрин].

Верно. С этим телом даже соблазнить Гёмея – плёвое дело.

Ты сама виновата, Ко Рейрин. Ты совершенно глуха к чужим чувствам, – устремив взгляд в окно на ночное небо, Кейгецу сощурилась, словно кошка.

Из-за своей привязанности к невинной Рейрин Гёмей и воздерживался от более серьёзных шагов в отношении неё. Однако Кейгецу чётко улавливала, что под маской самообладания он изрядно сгорал от нетерпения.

Быть может, всего один шаг. Сладостный шёпот или слёзный взгляд?

Поддавшись тривиальному искушению, Гёмей примет Рейрин в свои объятия, не дожидаясь её официального возведения в сан.

· «Обнять» – классический эвфемизм для близости («разделить ложе», «переспать», «овладеть», «взять»).

Это будет величайшей потехой.

Как же изумится Гёмей, узнав, что женщина, кою он так долго добивался и наконец заполучил, на деле – Кейгецу, с кем обращался как с ничтожной букашкой? И в какое отчаяние впадёт Рейрин, узнав, что её тело опорочили без её ведома?

Они оба возненавидели бы Кейгецу. Но и это было во много крат лучше, нежели быть вне их поля зрения вовсе.

– А ведь говорила… посмотреть на меня хоть немного…

С её входа в Девичий двор минул год. На Кейгецу смотрели свысока, высмеивали, а под конец и вовсе стали отводить от неё глаза. Нет, что до Рейрин, то она изначально не держала Кейгецу в поле своего зрения. Так что это – месть именно ей.

– Оглядываясь назад, следует порадоваться тому, что та женщина не сгинула на церемонии Дзюдзин.

Если Рейрин продолжит жить в теле [Шу Кейгецу], то даже в том маловероятном случае, когда обмен раскроется, Кейгецу сможет уберечь свою жизнь от казни, используя девушку в качестве щита. Ведь Кейгецу была единственной, кому по силам вернуть её душу в исходное тело.

Верно, завтра же нужно обратиться к Гёмею и сказать: «Я не держу на неё зла, посему прошу, позаботьтесь о том, чтобы на Шу Кейгецу не обрушили несправедливого возмездия». Тогда и репутация [Рейрин] взлетит ещё больше, и безопасность [Кейгецузаложницы] будет обеспечена.

Однако лучше всего, конечно, если обмен так и останется в тайне, а она сама будет купаться в благосклонности Гёмея, так что это поставит в приоритет.

– Фу-фу. Похоже, меня ждут весёлые дни.

По крайней мере, она какое-то время сможет лежать без дела, ссылаясь на ушибы и жар.

Кейгецу самодовольно усмехнулась и попыталась перевернуться, но…

– …Рейрин-сама.

…как раз тогда в дверь-перегородку постучали.

Вошедшей тихой, плавной поступью оказалась главная придворная дама Рейрин, Тосецу.

Член дома Ко, полного людей по сути своей простых, но она всегда выказывала спокойное и рассудительное поведение, которое впору было называть ледяным, к тому же доходили слухи и о её дальнем родстве с домом Ген, повелевающим водой и войной. Раз уж об этом зашла речь, кажется, её непроницаемое, лишённое всякого выражения лицо и правда было в духе родословной Ген.

У людей дома Шу, властителей огня, с людьми из рода Ген, владык воды, наихудшая совместимость. Глянув на лицо Тосецу, на котором не дрогнул ни единый мускул, Кейгецу…

До чего же эта женщина лишена человечности, – мысленно и высунула язык, но внешне гостью приняла совершенно спокойно.

– Что-то случилось, Тосецу?

– Да. Миновало вот уже два дня с тех пор, как Вы, Рейрин-сама, слегли с жаром, посему я поспешила сюда.

Итак, эта женщина, значит, тоже – даром что лицом невыразительна – одна из тех чрезмерно опекавших придворных дам? Дева присмотрелась: за спиной новоприбывшей придворные дамы более низкого ранга одна за другой стали вносить какие-то коробки. Должно быть, подарки для больной.

– Ну и ну, право, Тосецу. Ты поистине предусмотрительна.

– Нет. Обычно Вы, Рейрин-сама, уже через полдня после начала жара приступали к тренировкам, но по вине моей некомпетентности пришлось заставить Вас ждать целых два дня. Мне нет оправдания.

– Ха?

О чём она говорит? Совсем не понимаю.

Не удостоив вниманием нахмурившуюся Кейгецу, Тосецу отдала приказ придворным дамам открыть расставленные коробки одну за другой.

Увидев, что вышло из них на свет, Кейгецу совершенно потеряла дар речи.

Швейные принадлежности, кисти, тушечница, сутры, полотенца для рук, бива, флейта, кото, го, кинжал, лук – и как венец всему, плуг с мотыгой.

· Би́ва (яп. 琵琶) – японский струнный щипковый музыкальный инструмент. Бива появилась в результате адаптации китайского инструмента пипа, привезённого в Японию не позже VIII века.

· Кото – традиционный японский струнный музыкальный инструмент, похожий на китайский чжэн, монгольский ятга, корейский гаягеум и вьетнамский đàn tranh; национальный инструмент Японии. Длиной около 180 сантиметров (71 дюйм) изготавливается из дерева кири. У него 13 струн, которые натянуты на 13 подвижных мостиков по всей ширине инструмента.

· Го (яп. 囲碁 и-го; также кит. 围棋 вэйци, кор. 바둑 падук) – логическая настольная игра с глубоким стратегическим содержанием, возникшая в Древнем Китае, по разным оценкам, от 2 до 5 тысяч лет назад. https://ru.wikipedia.org/wiki/Го

– …Ха?

– Ночь напролёт за вышиванием, стократным шакё, танцами, игрой на различных музыкальных инструментах или, быть может, просто базовой физической подготовкой? Какую закалку изволите выбрать на эту ночь? Испокон веков существовало поверье, что лук отгоняет духов болезней, так что, полагаю, на сегодня именно он будет лучшим выбором. Разумеется, я останусь и буду сопровождать Вас до тех пор, пока не будете удовлетворены, Рейрин-сама.

· Практика Shakyo 写経 – это медитативная и глубоко сосредотачивающая практика переписывания каллиграфических вариаций буддийских сутр, предлагаемая во многих храмах Японии. В старину считалась одним из методов освоения каллиграфии. https://vk.com/wall-80957913_1852

Разум Девы не поспевал за словами, сказанными со столь серьёзным видом.

Для развлечения того, кто к постели по болезни прикован, не слишком ли… ну, неподъёмныйheavy это труд?

Вернее, разве Тосецу не назвала его только что [закалкой]?

Что она несёт? Твой собеседникя ведь больной человек?

Даже будь Ко Рейрин обычно такой прилежной личностью, никогда не пропускавшей и дня, разве не стоит по крайней мере дождаться полного выздоровления?

Но последующие слова, казалось, пребывавшей под глубоким впечатлением Тосецу потрясли Кейгецу до глубины души.

– «Именно на пороге смерти тело наиболее жадно усваивает знания и навыки. Именно тогда, когда рассудок одурманен жаром, можно краем глаза заглянуть за пределы своих возможностей». Всякий раз, воспоминая, как Вы, Рейрин-сама, непринуждённо изрекли эти слова, когда я только-только начала за Вами ухаживать, меня, Тосецу, пробирает дрожь как в зимнюю стужу. Воистину, Рейрин-сама, Вы человек, унаследовавший кровь дома Ко, почитающего трудолюбие как никто другой. Для меня, скромной придворной дамы, великая честь сопровождать Вас в закалках, в кои ныне втянута и Её Величество Императрица.

– Ха…?

– «Недомогание уже стало частью моей повседневной жизни. Коли буду ожидать дня, когда наконец почувствую себя лучше, тренироваться не доведётся никогда», – вот ещё одно Ваше великолепное высказывание. Есть среди придворных дам недобросовестные, что пытались воспрепятствовать тренировкам из беспокойства о Вашем слишком уж хрупком облике, Рейрин-сама, но я, Тосецу, всегда на Вашей стороне. Этой ночью я также раскидала их прочь. Итак, Рейрин-сама. Что изволите выбрать? – она с силой подвинула к Кейгецу ящик, но, признаться, та в толк взять не могла, к чему вела придворная дама.

– Т-Тосецу? Я уже второй день прикована к постели.

– Да. Признаться, я ещё вчера хотела принести Вам инструменты для тренировок, но придворные дамы в одеяниях глициниевого жёлтого цвета, не ведавшие истинной силы Рейрин-сама, отговаривали меня словами: «После такого тяжкого происшествия ей следует отдохнуть хотя бы неделю», и мне потребовалось много времени, чтобы переубедить их… Мне нет прощения.

– Нет, знаешь? У меня такой жар, что и подняться трудно.

– Да. Просто идеальное состояние, чтобы душа с лёгкостью вышла из тела, верно? Я, Тосецу, всем существом остро ощущаю исходящее от Вас, Рейрин-сама, нежелание упускать такой шанс.

· 脱魂 – «даккон», в даосизме – выход души из тела, экстатический транс.

Не исходит от меня таких ощущений!?

Неужто это такая непонятная шутка главной придворной дамы?

Нет, она и нам миг не теряла серьёзного лица, да и другие дамы, хоть и бросали на Кейгецу сочувственные взгляды, тем не менее подозрительно ловко раскладывали снаряжение для тренировок.

Что значит, это взаправду их ежедневная рутина.

Выходит, Ко Рейрин изо дня в день тренировалась даже когда её подкашивала болезнь… нет, именно тогда, когда её сильнее всего подкашивала болезнь.

Уголки губ Кейгецу нервно дёрнулись.

– Ха… – после чего она срывающимся голосом произнесла, обеими руками схватившись за грудь. – Меня тошнит. Кажется, температура поднялась ещё выше. Никогда прежде меня не бросало в такой жар.

– Ну и ну. Похоже, на сей раз Вы сможете достичь небывалых высот. Позвольте мне принести Вам таз.

– Нет! Это, …это похоже на заразную болезнь. Забудьте о тазе и тренировках, прошу всех вас уйти. Сейчас же, – Кейгецу выдавила натянутую улыбку, покрывшись отнюдь не деланной испариной. – Если с вами, мои драгоценные, что-то случится, никогда себе этого не прощу.

– Рейрин-сама… – дамы во главе с Тосецу тут же ахнули, словно получили удар в самое сердце.

После чего…

– Подумать только, Вам настолько плохо. Позвольте немедленно вызвать лекаря.

– Рейрин-сама, пожалуйста, будьте осторожны!

– Мы с Вами.

Придворные дамы наконец начали вести себя как подобает.

В неожиданно наполнившейся шумом комнате Кейгецу без сил сползла на кровать.

Все они… ненормальные… – только эта мысль крутилась у неё в голове.

Ненормальные.

Это точно, решительно ненормально.

Разве Ко Рейрин не была хрупкой бабочкой, опекаемой и всеми избалованной?

Кейгецу не знала.

Ко Рейрин чрезмерно опекали не только ввиду её болезненности. И не только потому, что члены дома Ко по природе своей любят заботиться о других.

----------

Рейрин обретает служанку

Том 1. Глава 5. Рейрин: Заполучить придворную даму

Рейрин – у-ум – сладко потянулась, греясь в лучах солнца, льющихся с ярко-голубого неба.

– Какая перемена погоды после вчерашнего дождя. Идеальный день для сельского хозяйства! – со вкусом откинувшись назад, она приложила руку ко лбу козырьком и окинула взглядом грушевый сад.

То тут, то там на аккуратно возделанных грядках капельки росы, задержавшиеся на траве и листьях, отражали солнечный свет; весь грушевый сад словно сверкал. Даже лужи уподобились отражавшим небо зеркалам.

Со смены тел прошло уже четыре дня.

Если бы Рейрин могла описать эту жизнь одним словом, это было бы [наилучшая].

Пища и лекарственные травы растут с поразительной скоростью; изо дня в день с головой ухожу в полевые работ, но совсем не падаю в обморок; даже засиживаясь допоздна – никого не беспокою; еда очень вкусная… Можно ли мне и вправду быть настолько счастливой? – сложив руки перед грудью, в душе она вопрошала великого Бога-Прародителя.

Хоть она и пребывала в положении той, кого возненавидели и кому воздали по заслугам, прямо сейчас Рейрин была так счастлива, что ей даже было совестно перед Шу Кейгецу.

Начнём с того, что это здоровое тело было удивительно. Даже к небольшой тренировке Рейрин приходилось приступать с решимостью смертника, но это тело чувствовало лишь небольшую боль в мышцах и ничуть не сдавало позиций.

Возможно, дело ещё и в дыхательных техниках и использовании самолично составленных смесей лечебных трав, которые в своё время Рейрин разработала, дабы хоть немного снизить нагрузку на тело, но даже так Дева просто поражалась тому, насколько велика разница, когда множишь не на ноль, а на десять. Всего четыре дня выполнения привычных [небольших] упражнений и тренировок, – и Рейрин ощутила, как тело подтягивается на глазах.

Чем больше работаю, тем бодрее растут цветы и деревья и тем здоровее становится тело. Что за удовольствие наблюдать за всем этим… может, так и ощущается то, что в народе зовётся [достоинством мужчины]?.. – Рейрин с упоением уставилась на свои руки и ноги, которые теперь двигались на удивление легко и чётко.

· Не могу сказать, что значило 男の甲斐性(дословно – «надёжность/достоинство мужчины»), но я нашла сочетание как часть выражения 浮気は男の甲斐性(«измена – достоинство мужчины»). В том смысле, что достаточно богатый мужчина, способный обеспечить благополучную жизнь своих жены и любовницы до конца жизни, является успешным. Т.е. если мужчина может давать достаточно любви и денег, то имеет право на интрижки, в противном – никчёмный человек, не имеющий на это права (но как это может быть связано с тем, что упомянула Рейрин?..).

Шу Кейгецу была одной из самых высоких Дев, и, быть может, стесняясь, что каждое её движение выходит уж слишком размашистым, в памяти Рейрин вечно сутулилась. И при этом носила лишь яркие одеяния, отчего впечатление производилось какое-то несуразное и непримечательное.

Однако, – с точки зрения Рейрин, – это была непростительная расточительность. Ей следовало бы вдоволь закалить свои длинные руки и ноги, щедро демонстрировать их гибкость и грацию. Здоровую красоту она почитала больше всего на свете, потому с блаженной улыбкой погладила через ткань слегка проступивший бицепс.

Мышцы. Вот она, сила.

Втайне она вынашивала честолюбивую месту однажды обзавестись и шестью кубиками пресса.

Но в ближайшие три дня они не появятся…

Период Имибараи составлял семь дней. Иными словами, через три дня Девичий двор будет вновь открыт. Тогда же с неё снимут домашний арест, после чего она, надо полагать, сможет встретиться с Шу Кейгецу, нет, точнее, с [Ко Рейрин].

Что же на уме у Кейгецу-сама? – Рейрин легонько нахмурилась.

На данный момент она не видела полной картины намерений Шу Кейгецу. Та позавидовала Рейрин, возжелала отобрать у неё положение и жизнь, но теперь, когда Рейрин сумела пережить церемонию Дзюдзин, что же она от неё хочет?

Коли она хотела заставить Деву замолчать, то должна быть неумолима в своих попытках лишить Рейрин жизни, но, по крайней мере с церемонии Дзюдзин, Рейрин более ни разу не подвергалась смертельной опасности. Возможно, она отказалась от идеи убийства и решила просто продолжать жить в чужом теле?

Или, если верить принесённым Лили слухам, [Ко Рейрин] со дня фестиваля Танабата всё время проводит в постели, так что ей просто не до нападений?

– Всё-таки без встречи с ней ничего не изменится… – пробормотала Рейрин себе под нос.

Она всё же, как-никак, пыталась добиться встречи с той.

Вот только даже вопреки оправдательному вердикту на церемонии Дзюдзин, в нынешних обстоятельствах было бы попросту немыслимо позволить [Шу Кейгецу] встретиться с [Ко Рейрин]. Точнее, до сих пор Деве не дали даже шанса объясниться с Благородной супругой Шу. Дворец Шуку по-прежнему игнорировал [Шу Кейгецу].

…Да. Верно. Я усердно пыталась, но мне пришлось сдаться, нет-нет, именно скрепя сердце и неохотно смириться с нынешней ситуацией. Да.

Настоящая Рейрин бы не отступила после одной-единственной попытки. Не получив ответа на своё письмо, писала бы снова и снова, а то и вовсе устроила бы засаду, выманивала всеми возможными способами.

И то, что она, воспользовавшись отсутствием ответа от Благородной супруги Шу на письмо с просьбой о разговоре, быстро смирилась со статусом-кво, объяснялось лишь одним: Рейрин очень полюбился нынешний образ жизни.

· Статус-кво (лат. status quo ante bellum – «положение, бывшее до войны», сокращение – status quo) – «возврат к исходному состоянию».

…Нельзя, Рейрин. Неважно, сколь сильно она сама того хотела, неправильно же навязывать это безнадёжное тело кому-то ещё. Как-никак, моё тело принадлежит не только мне. Я несу ответственность как Дева, многие придворные дамы поклялись мне в верности, и моя глубокоуважаемая Императрица, жареный картофель… неведомые мне виды лекарственных растений… вчера нашла кордицепс китайский, – только она отчаянно сложила вместе ладони, пытаясь вразумить себя, как в голову полезли посторонние мысли.

· Кордицепс китайский (лат. Ophiocordyceps sinensis, ранее – Cordyceps sinensis) – вид грибов из рода Ophiocordyceps, семейства Ophiocordycipitaceae, принадлежит к классу аскомицетов. Кордицепс китайский применяется в традиционной китайской медицине, где он считается лекарством от 21 болезни.

Ум, ум, – пока девушка мычала в борьбе с собой, со спины её окликнул недовольный голос.

– Чего мычишь с самого утра. Отвратительно, – ею оказалась Лили, потиравшая заспанные глаза.

– Ну и ну, Лили. Доброе утро. Ты сегодня рано встала.

– …Нет, не тебе говорить: это ты проснулась раньше придворной дамы, – в ответ на приветливую улыбку лицо той нервно дёрнулось. Поначалу Рейрин диву давалась её грубой речи, но в итоге эта экспрессивная девушка чрезвычайно пришлась ей по душе. Как-никак, жила она одна. Хоть ей и нравилось чувствовать себя свободной, но порой одолевало одиночество, и в такие моменты наличие собеседника могло хорошо скрасить обстановку.

Что ни говори, а последние четыре дня мы буквально делим с ней и стол, и кров.

В итоге Лили ела три раза в день вместе с Рейрин и ночевала здесь же, на этом складе. Нет, в первый вечер, поужинав жареным сладким картофелем, она единожды вернулась в комнату придворных дам, но глубокой ночью вновь прибыла на склад со своими пожитками.

… Девушка вновь и вновь утирала глаза сжатым кулаком, потому Рейрин продолжала упорно притворяться спящей.

Даже после того, как Лили окончательно поселилась на складе, она не пыталась расспросить её о случившемся. У неё были рыжие волосы – редкость для Империи Эи, и носила она одеяния тусклого кармина вопреки тому своему статусу личной служанкой… ну-у, в общем и целом, нетрудно было представить, в каком положении она оказалась.

Похоже, Лили и сама проводит свои дни с пользой, – Рейрин взглянула на задумчивую Лили, но та, ещё мгновение назад о чём-то задумавшаяся, быстро изменилась в лице и смущённо отвернулась. Возможно, думала о том, какой будет её сегодняшняя [безвозмездное услужение]? – А, ошиблась, не [безвозмездная услуга], а [издевательство], – она мысленно поправилась. Услышь это Лили, непременно бы страшно рассердилась.

Верно. Не то в отместку Шу Кейгецу, не то по чьему-то указу, но Лили что есть сил старалась притеснять Рейрин.

К примеру, бросала в грушевый сад кишащую жуками коробку, вонзала в подушку ножницы, а то и разливала по саду где-то собранные нечистоты. О таких рьяных действиях не помыслит ни одна старшая придворная дама, выросшая как девушка в коробке.

· 箱入り娘 – идиома, дословно «девушка в коробке». Фраза описывает девушку, которая была воспитана в изоляции от внешнего мира, подобно принцессе. Её родители обращались с ней как с драгоценностью, держа в «коробке» — доме, защищённом от остального мира.

Вот только с точки зрения Рейрин всё выглядело так: подумав «хорошо бы немного обработать почву», она получила дождевых червей; подумав «хочу заняться шитьём» – получила ножницы; подумав «надо бы удобрить почву» – получила компост; служанка словно всякий раз только и делала, что радовала свою госпожу.

И это уже вошло в обычай этих дней: каждый раз, как Лили что-то делала, Рейрин поневоле кричала от радости, чем оставляла ту в полном остолбенении.

Нет, нельзя радоваться. Ведь она усердно трудится, не должна же я никоим образом попирать её усилия.

Члены дома Ко предпочитают трудолюбивых людей с внутренним стержнем. И пускай она от всей души желала поддержать старательную Лили, но испытывала вину за неспособность оправдать её ожидания даже надлежащим криком.

· 根性 – характер, натура, нрав; мужество, сила воли или сила духа. Означает силу воли, выдержку, упорство, настойчивость и решимость. Описывает ментальную силу, позволяющую преодолевать трудности, не сдаваться перед лицом препятствий и добиваться цели, часто через тяжёлый труд.

Было искренне жаль, но… признаться, она самую малость, но предвкушала её следующие попытки.

Вот бы в следующий раз мне предоставили кухонный нож или краску? – так и зудело внутри.

– …Эй, постой-ка. Ты сейчас подумала о чём-то нехорошем?

– Нет, вовсе нет. Просто смотрю на трудолюбивую тебя, Лили, и думаю, как же ты хороша.

Лили резко обернулась, Рейрин же покачала головой с серьёзным лицом. Она не лгала.

Решив, что если продолжать расспросы, скорее, неминуемо вылезет много чего лишнего, девушка покачала головой и живо сменила тему.

– Ну-ну, раз уж ты проснулась, Лили, давай позавтракаем. Сегодняшнее меню – сладкий картофель на пару в качестве основного блюда, жареный в масле батат в качестве главного блюда, жареный батат на гарнир, а чтобы дать отдых палочкам – жареный в масле батат.

· 揚 げ – жарка на достаточно большом количестве масла или жира. При этом обычно идёт жарка при высоких температурах, например, при 150–190 градусах по Цельсию.

· Стир-фрай (stir-fry, 油炒め) – традиционная для китайской, прежде всего для кантонской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскалённом масле в глубокой сковороде с покатыми стенками (воке) при постоянном помешивании. Масла используется мало.

· 箸休め – в японской кухне небольшое блюдо, которое подают между основными блюдами. Оно служит для того, чтобы разнообразить вкус предыдущих и последующих блюд, «блюдо для прочистки желудка». Дословно «отдых палочек (для еды)».

– Да какой тут отдых для палочек! Всё тяжёлое! Всё из сладкой картошки!

Хоть девушка и попыталась огласить меню с улыбкой, яростная нападка той вынудила Рейрин печально нахмуриться.

– Как же так… а я с таким старанием готовила завтрак, думая, что не будет никого, кому этот список блюд не придётся по вкусу.

– Откуда у тебя эта слепая вера в клубни и масло!?

Разумеется, из прежней жизни Рейрин, когда ей редко доводилось такое есть.

С этим телом запах масла не обжигает грудь, а избыток соли не вызывает обморока… в таких случаях людям свойственно отворить настежь двери своих желаний, – ум, – внутренне глубокомысленно кивнула Рейрин и легко отмахнулась от воплей Лили.

– Да-да, не переживай. И там и там жареный сладкий картофель, но приправа для основного блюда и для закуски разная. В таких вещах я не допускаю промахов. Сейчас закончу последние штрихи, так что, пожалуйста, подожди немного.

– Ты вообще людей слушаешь!? – истошно завопила Лили, когда Рейрин проворно приступила к завершению меню на завтрак, прошмыгнув мимо придворной дамы.

Но увидев, как Рейрин обмотала руку большим листом и сказала: «оп-ля», с подозрением захлопнула рот.

– …Ты что делаешь?

– Тс-с. Дело требует осторожности, так что, пожалуйста, соблюдай тишину, – но Рейрин быстро её пресекла.

Тщательно прикрыв руки и ладони, она подошла к стене амбара, приглушая шаги. Подошла к месту, где стоял тяжёлый и прочный дзюбако – вероятно, служил для хранения продуктов.

· 重箱 (jūbako) – ящички, вкладывающиеся один в другой, используемые в Японии для хранения и подачи еды (часто используются под бенто). Предполагаю, здесь ящик был намного больше, чем эти коробочки.

– Чего ты так осторожничаешь…?

– Тс-с, – ещё раз шикнув на с подозрением расспрашивавшую Лили, Рейрин медленно подняла верхний ярус дзюбако.

Тут же взметнулся рой маленьких теней, и наблюдавшая со спины Лили взвизгнула: «хи».

Рейрин не обратила на это внимания, лишь осторожно передвинула ящик и какое-то время подержала его над заранее подготовленным горшочком.

Кап-кап, – словно заставляя ждать, густая золотистая жидкость медленно потекла из коробки и начала скапливаться на дне горшка.

· もったいぶる – дословно «заставляя ждать». Набивать себе цену, важничать.

– Что ты делаешь!?

– Собираю мёд.

Верно, в брошенном дзюбако возвели свой улей пчёлы.

– П… п-п-п, пчёлы! У, ужалят же…!

– Пчёлы-сан в верхней части улья занимаются исключительно производством мёда, поэтому ведут себя тихо. Пока не поврежу нижние уровни улья, нападать на меня не станут. …В теории, – в противовес с истошным криком побледневшей Лили Рейрин безмятежно улыбалась в окружении пчёл.

И в самом деле, стоило Рейрин медленно вернуть секцию на место, как пчёлы постепенно вернулись, будто следуя за своим домом; лишь когда последняя из них вернулась в улей через щель, Лили наконец выдохнула с облегчением.

– Поверить не могу… О чём ты только думала, засунув руки в улей…

– Ой, ты не любишь пчёл-сан, Лили? – Рейрин поклонилась коробке и сказала: «Благодарю за ваш чудесный дар», лишь после этого повернувшись к Лили. – А ведь и правда, до сих пор ты собирала лишь тех насекомых-сан, которые ползали по земле, вроде пауков-сан и многоножек-сан. Может, тебе не нравятся насекомые-сан с крыльями?

– Нет, при чём здесь крылья… Какая женщина будет любить пчёл!?

– Правда? Ну-у, раз уж ты об этом заговорила, из насекомых-сан мне нравятся скорее сверчки-сан, нежели пчёлы-сан…

– Сверчки? Ну-у, если сверчки… – услышав упоминание насекомого, по осени издававшего красивые звуки, Лили немного успокоилась и замялась.

Сверчки-сан, если их высушить и растолочь, отдают вкусом креветок. Если продолжу такой самодостаточный образ жизни, нужно будет как-нибудь начать их собирать. Да и в изготовлении лекарств их можно использовать.

Впрочем, разговор их, хоть и казался связным, на деле совершенно не клеился.

Однако Рейрин сейчас занимало совсем другое.

– А-а, какой красивый цвет…

Разумеется, мёд, который она набрала в горшочек.

Как и первая фракция дистилляции алкоголя, первая порция вылившегося из гнезда мёда была кристально прозрачной, без примесей крошек из улья или деревянного ящика.

А-а… вот бы, когда мёда наберётся ещё немного, взять какой-нибудь нож или другой острый предмет и отрезать от улья самую малость. И с хрустом разгрызть кончиками зубов – какой чудесный это был бы вкус, – Рейрин зачарованно уставилась на мёд. От одного только взгляда на густую однородную золотистую текстуру из-под языка набегала слюна, а стоило только представить сочившуюся сладостью белую кристаллизованную текстуру сот на её зубах, как сердце забилось чаще. – А ещё, а ещё, если мне удастся вытащить и самог гнездо, я бы с удовольствием попробовала приготовить из его выжимки пчелиный воск. Можно зажечь его на ночь и наслаждаться ароматом… или использовать в косметике… А-а, что за насыщенные дни мне предстоят…!

Когда она была [Рейрин], придворные дамы ни за что бы не потерпели такого занятия, как сбор мёда. Девушка и подумать не смела, что доведётся пережить новый опыт в этом заброшенном складе. И вновь Рейрин принесла свою благодарность этой пышной зелени.

Благоговейными движениями рук, будто бы обращаясь с драгоценностью, она подняла горшочек и перенесла его в ту часть грушевого сада, которую они отвели под кухню.

На камадо из камней, коими были выложены стены склада, был ровно выложены уже обжаренные клубни, исходившие едва заметными струйками пара. Рейрин осторожно опустила их в горшочек и обмакнула в мёд. Вязкое, янтарного цвета покрытие невыносимо пробуждало аппетит, словами не передать.

· 竈 – камадо. Традиционная японская плита на дровах или древесном угле.

Она подозвала Лили, нервно на неё поглядывавшую, и улыбнулась с «А-ам».

За последние несколько дней Рейрин полностью покорила желудок Лили, и пускай её подбородок дёрнулся назад от зависшей под носом еды, в конце концов служанка робко приоткрыла рот.

Едва в рот ей забросили кусочек жареного батата, как Лили с негромким «М!» округлила глаза.

Рейрин, пришедшая в восторг от такой реакции, сама отправила в рот сладкую картофелину, которой предназначалась роль закуски, а затем с «М-м-м-м-м» обеими руками схватилась за щёки и радостно засучила ногами.

Не могу остановиться.

Первой ударила прямая сладость, от которой язык онемел.

А когда, наслаждаясь этим вкусом, она раскусила ещё горячий картофель, вместе с хрустящей текстурой во рту мгновенно растёкся богатый вкус масла и самой сладкой картошки. Не зря она с таким усердием обжаривала батат в масле садистски медленно, будто вываривая врагов своих родителей.

– А-а… счастье… – Рейрин осторожно утёрла уголки глаз, после чего ласково положила руку на грудь.

Что за эйфория наполняет её рот с самого утра. В сей жизни её больше не настигала тошнота, не приходилось ломать голову над подбором целых гор лекарств и не было забот о том, что доставит кому-либо беспокойство. За эти дни самой большой дилеммой, терзавшей Рейрин, было: «к жареному сладкому картофелю использовать соль или мёд?». К слову, теперь эта проблема была решена: добавила и то, и другое.

Нет, нельзя, Рейрин. Это тело принадлежит исключительно Кейгецу-сама, склад тоже хотелось бы попробовать подлатать…

Мне только кажется? Или скорость, с какой я поддаюсь искушению, день ото дня и правда лишь растёт?

Рейрин с трепетом окинула взглядом это место, переполненное соблазнами.

Сорняки, с которыми было покончено всего два дня назад, уже снова бодро пробивались сквозь почву.

Штукатурка склада отслоилась, обнажив содержимое с очень любопытными приёмами архитектуры Внутреннего двора.

Овощи, так и норовившие перезреть и лопаться спелыми плодами.

Прекрасная, что служанка вела с ней оживлённые беседы.

…Нельзя. Такое… ну как удержаться и с радостью не приложить свои руки…

Для полного заботливых личностей дома Ко видеть перед собой стройные ряды всего, что следует взять под своё крылышко, – зрелище, вызывающее исключительно чувство глубокого удовлетворения от предстоящей работы. Только и остаётся поверить, что во дворец Шуку прилетела утка, неся на спине не только лук-батун, но и кухонную утварь.

· В японском есть выражение 「鴨がネギを背負ってやってくる。」. «Утка на спине зелёный лук несёт». Утиное мясо и зеленый лук хорошо сочетаются друг с другом, и вообще считается, что зеленый лук (лук-батун) незаменим, когда готовят утиное мясо. Если есть два этих ингредиента, то уже можно приготовить отличное блюдо, поэтому такая метафора, как утка, которая прилетает к вам сразу с луком на спине, обозначает удивительную, но очень удобную ситуацию, счастливое событие. Также существует легенда об утке с луком-пореем, которая встречает в лесу заблудившихся путников и предлагает себя в качестве еды.

Первым делом нужно прополоть траву и укрепить недавно сплетённую травяную постель. Срезанные в первый день ветки как раз должны были как следует высохнуть, окурим их и используем дым для обеззараживания. Затем нужно заново сложить обрушившийся камень склада, а овощи… хм-м, а можно ли обработать их и законсервировать? Если что останется – передам на кухню дворца Шуку. А, или будет лучше попробовать сделать из бахчевых косметику? А ещё, а ещё… – желанные дела всплывали в голове одно за другим, и стоило только подумать, что у неё хватит сил всё это доподлинно [осилить], как возбуждение стало уже не остановить.

Рейрин отчаянно ругала свои щёки, по которым расплылась бы широкая улыбка, стоило бы хоть немного расслабиться, но всё равно не сумела сдержать просачивающийся смех и продолжила готовить завтрак в превосходном настроении.

Чёрт… да что не так с этой женщиной, – Лили же, напротив, в боевой готовности смотрела на улыбавшуюся, но вместе с тем совершенно загадочную девушку.

Да, улыбавшуюся.

Невероятно, но эта женщина… та, кто должна была быть Шу Кейгецу, неизменно кротко и безмятежно улыбалась.

Разве может человек так сильно перемениться…?

Шу Кейгецу, которую знала Лили, была образцом [неприятного человека]. Льстила вышестоящим кошачьим голоском, но видя тех, кто ниже её по положению, пинала без колебаний. Она постоянно придиралась к слабостям оппонентов, а стоит только чему-то прийтись ей не по вкусу, как тут же заходилась визгом и начинала швырять вещи. Саму Лили она как-то облила холодной водой в стужу, а ещё имелся прецедент, когда ей приписали несуществующую кражу и едва не выдали Шукан.

И при всём при этом – что насчёт женщины напротив?

Она встаёт на восходе раньше собственной придворной дамы, старательно приводит в порядок грушевый сад, радуется каждому распустившемуся цветку и даже усердно пытается проявлять заботу о Лили.

Послушать только это – и кажется, будто она изменилась сердцем и душой, став добродетельным человеком, но было в том что-то странное. На днях, к примеру, деловито запустив руку в коробку с насекомыми и сортируя их, Дева даже всерьёз склонила голову: «Хм-м, коробок не хватает, может, стоит поселить многоножек-сам вместе с пауками-сан?». Лили не смогла не выпалить:

– Ты что, Кодоку делать собралась!? – и тотчас вклинилась.

· Гу, или цзинькан, - яд на основе яда насекомых, связанный с культурами южного Китая, в частности Наньюэ. Традиционное приготовление яда гу включало в себя запечатывание нескольких ядовитых существ в закрытую посуду, где они пожирали друг друга и, как утверждается, концентрировали свои токсины в одном выжившем. Гу использовался в чёрной магии, например, для манипулирования сексуальными партнерами, создания злокачественных заболеваний и вызывания смерти. Подробнее: https://vk.com/wall-157168362_1407

Она и сама понимала, что тон неподобающий для разговора с Девой, но Лили сочла его вполне естественным, ведь речь о той, кто не только был злодейкой, так ещё и постоянно делал и говорил то, от чего хотелось взвыть.

К тому же она оказалась невероятно жадной до еды. Кажется, ей особенно нравилось жареное, и каждый день она что-то жарила в масле и кивала с мокрыми от слёз глазами, с чувством приговаривая и кивая: «Вкусно, вкусно».

К примеру, вчера…

– Знае-ешь, Лили, ты ведь в периоде активного роста, так что можешь съесть большой кусочек картофеля, – она протянула ей большую половинку жареного клубня, но выражение лица было до того скорбным, что Лили в итоге взяла меньшую часть. При виде того, как щёки девушки тут же залились румянцем, словно она была тронута до глубины души, и как она раз за разом выражала свою благодарность, Лили поневоле подумала: «А она, пожалуй, может быть вполне милой?», но нет-нет, нынешняя Шу Кейгецу – уже не Шу Кейгецу.

Кто же это тогда? – она решительно не понимала, каков ответ.

Женщина, говорящая изысканным слогом, кроткая, но при этом дерзкая и жадная до еды. Никогда прежде она не встречала подобного человека.

В тот день Лили смогла лишь вновь прийти к тому же выводу: должно быть, она сошла с ума в тюрьме.

И Лили до сих пор ведать не ведала, как мучить потерявшего рассудок человека.

– Ой, Лили. Подол твоего одеяния обтрепался. Дай его мне, я зашью.

– …Обойдусь. И вообще, ты зачем проклятую куклу вместо игольницы приспособила! Жуть какая-я!

– А, прости! Просто оказалась такой удобной, вот и как-то невольно, – собеседница, живо бросившаяся доставать швейный набор, в руку взяла ту самую проклятую куклу с иглами по всему телу, которую Лили подсунула ей два дня назад.

Вот как это назвать!?

Заслышав непроизвольный крик отправительницы куклы, Дева будто бы в панике перевернула куклу и начала переставлять иголки.

– Всё в порядке. Смотри, если воткнуть их в спину и плечи, будет похоже на модель для иглоукалывания…

– Не будет! – вскрикнула Лили.

Какого чёрта. Я ведь затеяла издевательства над ней в качестве мести, но в последнее время это всё больше похоже на пустую трату времени и сил. Думала, сумею получить одеяния белой крысы, всего-то попытав ненавистную мне женщину, но, может, работёнка того и не стоила? – совершенно вымотанная с самого утра, она испустила она унылый вздох, и плечи собеседницы вдруг поникли в извинении.

– Прости. Я знаю, что у тебя, Лили, множество своих обстоятельств. По правда говоря, я и сама подумываю, что следовало бы ответить на твои старания кровохарканьем или кровавыми слезами ужаса, но как-то не выходит…

– Нет… после твоих слов моё положение кажется совсем безнадёжным… – она снова вздохнула, окончательно растеряв боевой дух, и девушка с лицом Шу Кейгецу робко заговорила.

– В таком случае, почему бы не прекратить подобные безвозмездные ус… то есть, издевательства? Ты очень пылкая, твёрдая духом служанка, не жалеющая стараний. Не будет ли тебе по сердцу в полной мере проявить эти добродетели и отдать всю себя надлежащей работе в качестве придворной дамы?

– … – Лили серьёзно всмотрелась в лицо собеседницы. Впервые её хвалили вот так в лицо, и речь не только о Шу Кейгецу.

Не в силах принять её прямолинейные слова, служанка инстинктивно от них отмахнулась.

– …Ну и что это, – беспокойное чувство в сердце было отвратительным. Эта женщина не должна была так будоражить её чувства. – Столько высмеивала, а теперь вздумала хвалить – чего ради?

– Это…

– Что ещё за «отдать себя надлежащей работе» – как будто это не тебя касается. Мне было велено присматривать в этой халупе за женщиной, которую, по сути, объявили преступницей… Не ты ли втравила меня в это так называемое [ненадлежащее] положение!? – Лили тыкала в неё пальцем, гневно прожигая взглядом, и разум вдогонку согласился: Так оно и есть.

Ненавижу эту девку. Ненавижу её. Эта женщина заставила меня столько страдать, так что это вполне заслуженно.

Да и вообще, хоть благодаря удачному стечению обстоятельств и расположению склада удалось не умереть с голоду, признаться, без помощи Гайо они бы попросту не смогли наладить здесь жизнь. Чтобы хоть как-то гарантировать собственное будущее, Лили непременно должна была загнать эту женщину в угол и заполучить одеяния цвета белой крысы.

– Говоришь мне делать свою работу, но, если буду служить тебе со своей искренностью, ты меня вознаградишь? Не вознаградишь ведь? Или что, гарантируешь мне статус и жалование как личной служанке?

– Это… Нынешней мне нечем тебя одарить…

– Вот видишь? Тогда перестань пустомелить! – выплюнула придворная дама на повышенных тонах, и собеседница поджала губы и потупила взгляд.

Увидев в её глазах отчётливо проступившую боль, Лили отвернулась.

Выходило так, будто она одна безжалостно измывалась над человеком.

Нет. Я не виновата. Я всего лишь мщу той, кто причинил мне боль, – безотчётно внушая себе это, она вдруг осознала, о чём сейчас думала, и опешила.

Раз приходится себя заверять… выходит, её настоящие чувства были иными?

– Лили, куда ты!? Завтрак ведь ещё…

– Заткнись! – не в силах поверить, что за считанные дни позволила себе так сильно размякнуть, девушка резко бросилась прочь.

Но, хоть и выскочила она сломя голову, во дворце Шуку не было ни единого места, где она могла бы найти покой.

Ноги Лили неизбежно привели её к общей территории – Девичьему двору. Сейчас, на время Имибараи, дворец обезлюдел, что делало его идеальным местом, где могла бы притаиться одинокая придворная дама.

Но стоило Лили нетвёрдым шагом подступить к Девичьему двору, как её снова окликнул голос.

– Ой. Как раз вовремя. Стой.

Обтянутый тонким шёлком круглый веер, одеяния цвета неотбелённого шёлка. Это была Гайо, старшая придворная дама дома Кин.

Доклад должен был состояться вечером. Опешив от встречи в неожиданный час, Лили торопливо упала на колени. Пришлось встать аккурат на залитое водой место – подол одеяний тут же промок.

– Гайо-сама, рада видеть вас в добром…

– Лили. Я разочарована в тебе, – но эти слова, брошенные прежде, чем она закончила приветствие, вынудили служанку задохнуться.

Лицо собеседницы скрывал тонкий шёлк, за которым ничего нельзя было разглядеть, и всё же от него веяло леденящим душу присутствием при взгляде на служанку сверху вниз.

– Я верила твоим ежедневным отчётам и давала рис, но, как я слышала, что Шу Кейгецу со смехом проводит всё своё время на складе. Прачки вовсю об этом сплетничали.

– Эт… то…

Низкоранговые придворные дамы, разносящие бельё, регулярно вхожи в каждый закоулок на территории дворца, и общая зона для стирки позади дворца – не исключение. Должно быть, одна из этих дам увидела Шу Кейгецу, пребывавшую в бурном восторге от находки – удивительной лекарственной травы, чем и распустила слух.

– Как может человек, которому подбросили жуков и проклятых кукол, которому в подушку вонзили ножницы и разбросали по грушевому саду нечистоты, так беззаботно смеяться? Ты, как погляжу, лгала мне?

– Нет! Нет, ошибаетесь. Я правда всё это сделала. Клянусь именем великого Бога-Прародителя! – Лили отчаянно цеплялась за неё. Она никак не могла позволить сейчас перекрыть себе путь к белой крысе.

– Хо-о, клянёшься? Ты в самом деле отбросила всю свою верность к дому Шу?

– Несомненно.

– То есть твоё сердце не смягчилось по отношению к Шу Кейгецу?

– Разумеется, – ответила она без заминки, и Гайо смолкла, словно ненадолго задумавшись.

Наконец она медленно открыла рот:

– Так и быть. На сей раз я закрою глаза.

– Б… благодарю вас.

– Однако, – но тут Гайо пошарила в рукаве, вытащила что-то и бросила Лили.

Тяжёлый короткий клинок в чёрных ножнах.

– В следующий раз мне нужны доказательства. Используй это.

– П-простите, но… для чего?

Хоть она и ранее прикасалась к иголкам да ножницам, но оружие держала в руках впервые.

Лили нервно сглотнула от грубого, пугающе реалистичного ощущения прикосновения, а женщина в одеяниях цвета неотбелённого шёлка раздражённо вздохнула.

– Что ж. Придумать для чего – твоё дело. Делай что пожелаешь. Пока при тебе доказательства, кои можно предъявить Сейке-сама. Будь то одежда, волосы, да хоть сердце. Режь всё, что душе угодно.

– Но… – Лили подняла окаменевшее лицо. – Издевательства и, это… убийство – совсем разные вещи. Вы велели дать офицерам Шукан мелкую взятку, но, если клинок коснётся тела Девы, пусть и такой, ситуация будет совершенно иной. Меня просто казнят.

Даже сейчас, в попытках извести Шу Кейгецу, Лили держалась той черты, не пересекая которую смогла бы обеспечить собственную безопасность. Уровень опасности словесных оскорблений и вандализма был намного ниже, чем у нанесения вреда самой Шу Кейгецу.

Однако Гайо резко парировала:

– И что с того?

– Э…?

– Ты совсем не понимаешь своего положения, как погляжу-у, – выглядывавшие из-за округлого опахала алые губы вдруг изогнулись в улыбке. Улыбке, преисполненной презрения от начала и до конца, какую часто доводилось видеть во дворце Шуку. – Едва ты приняла шпильку, как твоя жизнь оказалась в моих руках. Если скажешь, что не сможешь, мне придётся просто сдать тебя Шукан. За кражу шпильки клана Кин. Я – носитель одеяний цвета неотбелённого шёлка – и ты – тусклый кармин, да к тому же чужеземка. Ясно как день, кому Шукан поверят больше.

· 火を見るより明らか – идиома, дословно «яснее, чем когда смотришь на пламя». Означает «ясно как день», «очевидно».

– Как же…

– Неужели ты в самом деле думала, что я дам тебе одеяния цвета белой крысы? Такое отродье как ты, дочь танцовщицы, годное лишь мужчин соблазнять, – не смеши меня.

От безжалостных слов Лили побелела лицом.

– Ну, до вечера.

– Пожалуйста, подождите…

Стоило Лили в отчаянии вцепиться в подол дзюкуна Гайо, когда та попыталась развернуться на каблуках, как.

…Бам, – получила пинок без колебаний. Грязная туфля толкнула служанку в грудь, отчего та с огромной силой упала навзничь. Брызнула дождевая вода, и грязь плеснула на щёки девушки.

– Будь добра не трогать меня. Кормёжку получишь после того, как выполнишь свою работу, крыса-сан, – пропев вкрадчивым голосом напоследок, Гайо на сей раз действительно покинула её.

Лили оцепенело смотрела ей вслед.

＊＊＊

– Сделай уже что-нибудь с этим скучным лицом, а, Шин’у? – в голосе окликнувшего его мужчины слышался вздох, и Шин’у встрепенулся и поднял голову.

По ту сторону его взгляда посреди коридора стоял благородный муж… Гёмей, нарочито – боже-боже – пожавший плечами. Он был облачён в хобуку, отличный от того под случаи государственных дел, и смеривал мужчину расслабленным взглядом. Вопреки сказанному, на лице Принца играло весёлое выражение, что, тем не менее, не помешало Шин’у проворно опуститься на одно колено.

· 袍服(читается как hōbuku). Паофу (китайский: 袍服; пиньинь: páofú; лит. "халат"), также известный как пао (китайский: 袍; пиньинь: páo; букв. "халат") для краткости, является формой длинного, цельного халата в Ханьфу, который характеризуется естественным объединением верхней и нижней части халата, который кроится из одной ткани.

– Мне нет оправдания. Ввиду того, что я был вынужден изо дня в день сопровождать Вас во дворец Коки, сам того не желая, дал скуке проступить на своём лице.

– Не стоит подпускать в голос извиняющийся тон, затевая ссору. Я ведь поведусь, – в ответ на раздражающе безразличное заявление Гёмей парировал, будто опешив. Отношения Наследного Принца и командующего Шукан… учитывая, что они единокровные братья, их разговор можно было назвать удивительно непринуждённым. Если верить словам Гёмея, Шин‘у – один из его [близкого круга людей].

Наследный Принц Империи Эи, Эи Гёмей, преуспел как в науках, так и в боевых искусствах, был справедлив и беспристрастен. Принц среди Принцев, одарённый мужественным ликом и широтой души. Говорят, в миг его рождения по столице прогремела драконья ки, его царственная внешность завоевала сердца всех женщин вокруг, а многих мужчин он вынудил проникнуться к себе уважением, но подобная среда в конечном итоге лишила его всякого интереса к людям.

Ему, как говорится, всё было пресно. Всё доставалось слишком легко.

Скажи это кто другой, и Шин’у бы нахмурился, сочтя подобное [высокомерием], но, прожив несколько лет рядом с Принцем в качестве его единокровного брата, он сумел в какой-то мере понять его чувства. На самом деле, беда была в том, что люди вокруг Гёмея были слишком им одержимы.

К примеру, когда женщины его возраста видели Гёмея – даже придворные дамы низкого ранга, – не могли сдержать благоговейного вздоха. Учёные теряли дар речи перед его умом, военачальники восхваляли его превосходные боевые искусства, и даже евнухи наперебой стремились привлечь его внимание.

Его мать, Императрица Кеншу, поручила даосу осмотреть своего сына, и тот заявил, что в результате смешивания в нём крови всех Пяти Домов Гёмей был одарён могучим благословением Бога-Прародителя. Его превозносили: воистину дух великого Монарха и, что бы ни делал, непременно добьётся величия, отчего кругом ликовали, но сам виновник торжества, похоже, был омрачён услышанными словами.

Чего. Раз так, то, что бы я ни сделал, всё одно? – сказал он.

Отец Гёмея, Император Гэн’ё, нёс в себе густую кровь дома Ген и являл собой человека хладнокровного, отражавшего тем самым свою родовую предрасположенность к элементам войны и воды. С другой стороны, мать Гёмея, Кеншу, происходила из дома Ко, покорителей земли, превыше всего любивших тяжкий труд и испытания.

В Гёмее, сочетавшим и то и другое, душа жаждала поприща, где он смог бы в полной мере проявить свои способности, но у того, кто с самого начала имел в своих руках всё, и даже больше, итогом стали депрессия и холодный взор на всех, кто так и льнул к нему со всех сторон. В его глазах женщины со сладкими голосами, равно как и охотно гнущие колени вассалы, были подобны безликим куклам. Потому он и был способен судить их справедливо, не отдаваясь во власть эмоций.

Но, с другой стороны, он также являл собой человека, испытывавшего сильную привязанность к тем, кого некогда принял в своё сердце.

Возможно, причина была в том, что Шин’у пришлось жить в столь суровых условиях – рано остался без матери, перебрасывался от одного вассала к другому, был отослан на поле брани, – но с самого детства он отличался отрешённостью, вот только Гёмей при виде него…

– Мне нравятся эти глаза, как у дохлой рыбы, – по какой-то причине проникся симпатией.

Согласно его же словам позднее, в тот момент в Гёмее проснулась текущая в нём кровь Ко, что любит заботиться о других.

Как бы то ни было, вопреки статусу единокровного брата, которого, как правило, все пытались устранить, Шин’у попал в великую милость Гёмея, и даже несмотря на то, что Шин’у был вытеснен во Внутренний двор командиром, с коим не сумел сладить на войне, ему было обеспечено надёжное положение и сохранение мужских функций. Статус командира Шукан таков, что ему позволено было пожаловать императорскую супругу низшего ранга.

Впрочем, ровно поэтому меня и использовали по полной.

Гёмей благоволил Шин’у, но не терял головы и не забывал использовать его, дабы судить женщин. Также он ценил мастерство Шин’у: всякий раз, как посещал Внутренний двор, погонял его в качестве своего сопровождающего.

Сегодня его вызвали сопровождать в визите к Ко Рейрин, что была всё ещё прикована к постели из-за болезни. Так как подарков он взял с собой много, главной ролью командира было нести поклажу.

Ввиду того, что был вынужден нести горы вещей, так ещё и под сладкий шёпот единокровного брата, Шин’у не сдержал своего негодования и в конце концов в знак протеста повысил голос.

– Думаю, Вам нет нужды навещать её каждый день.

– Что ты такое говоришь. Как я могу не навестить драгоценную Деву, вошедшую во дворец ради меня? – сказал он как само собой разумеющееся, но будь на её месте любая другая Дева, и он бы не то, что навещать её не стал, но даже письма с соболезнованием не написал. Вот до какой степени Гёмей неприкрыто любил Ко Рейрин.

– И тем не менее необязательно навещать её изо дня в день. Коли Вы так томитесь от безделия, я передам гражданскому чиновнику Косай-доно прибавить Вам государственных дел.

– Эй, да брось. Продать своего единокровного брата демону – в тебе не течёт ни капли человеческой крови? И вообще, что ещё за безделие, у меня в запасе времени меньше четверти стражи. Не мелочись.

· 目くじらを立てる – идиома, «вонзиться в уголок глаза» (или что-то вроде того). Означает находить недостатки (в мелочах); браниться из-за мелочей; сердиться из-за пустяков; поднимать брови. Аналог в русском языке – «делать из мухи слона».

Косай был госслужащим, что ведает в основном финансами, и пускай был чрезвычайно талантлив, небезызвестна его безжалостность в поручении политических дел, не обходил он стороной даже членов императорской семьи. Гёмей повёл плечами и состроил картинно испуганный вид, но Шин’у, разумеется, знал, что то было лишь притворство. Ведь, дабы умудриться выкроить короткое время на встречи в своём и без того плотном графике, Гёмею приходилось выполнять гигантские объёмы работы с опережением.

То ли восхищаться способностями Гёмея, то ли дивиться обаянию Девы, вызвавшей в нём столь жаркое желание с ней встречи, – тут было над чем поразмыслить.

– Я полагал, Вашему Высочеству не то чтобы по нраву мягкие и миловидные женщины, но Ко Рейрин-доно, должно быть, оказалась настолько особенной?

– Хо-о. Полагаешь, Рейрин просто миловидная женщина?

В конце концов Шин’у пробормотал кое-что под нос с оттенком ворчания, и Гёмей в ответ вскинул брови. В его тоне играло некоторое веселье.

– Она, знаешь ли, женщина из дома Ко с крепким стержнем. Лет пять назад, кажется, когда нас впервые представили друг другу, она оказалась первой, кто не залился румянцем. Не стоит тебе её недооценивать.

Пять лет назад ей было всего десять или около того. Так и хотелось возразить, что она просто ещё не созрела для любви, но нет, правда в том, что в случае Гёмея уж слишком редко когда девочка, какой бы юной она ни была, не посылала ему любовный взгляд. Нетрудно было понять, пускай отчасти, почему от одного лишь этого поступка Гёмей впустил Ко Рейрин в свой [близкий круг людей].

– Хоть и слаба здоровьем, но всячески старается не дать окружающим об этом догадаться – это по-своему трогательно. Когда вижу её, чувствую, как во мне кипит кровь Ко, и хочется всячески любить её и баловать.

– Так ли это, – однако Шин’у поддакнул небрежно.

Отличавшаяся примерным поведением Ко Рейрин, по сути, не имела точек пересечения с Шукан. В лучшем случае виделись разве что во время церемоний, но в то время Гёмей неотлучно был при ней, ввиду чего Шин’у неоткуда было знать об упомянутой Принцем [сути Рейрин]. А значит, в глазах Шин’у Ко Рейрин была просто изящной и нежной женщиной – такой, какой она выглядела.

Разве такая женщина обычно не считается желанной?

И потом Шин‘у легкомысленно пропустил мимо ушей слова Гёмея, продолжавшего в отличнейшем настроении сыпать словами. То ли потому, что до смерти испугалась по время празднования Танабата, то ли потому, что жар был слишком тягостен, но последние несколько дней она, против обыкновения, ластится. Я несказанно этому рад, – со смехом признавался Гёмей.

– Не поддаваться драконьей ки и не вешается мне на шею – в этой невинности и прелесть Рейрин, но дорогой сердцу женщины всё же хочется касаться. Она, кого до сих пор не трогали никакие сладкие шёпоты, теперь прижимается ко мне со слезами на глазах. Это непреодолимо, – он оглянулся в сторону дворца Коки, и его облик был воплощением влюблённого мужчины.

Шин’у невнятно забубнил, не зная, как и поддакивать, и Гёмей вздохнул с «ну и ну».

– Какая тоска. Неужели у самого нет женщины-двух, к кому сердце лежит?

– К сожалению. Должно быть, во мне сильна кровь дома Ген, славящегося хладнокровием.

Мать Шин’у была чужестранкой. Из крови пяти семей, похоже, в нём самом наиболее сильно проявилась та, что от его отца, Гэн’ё – кровь клана Ген.

Однако, услышав его ответ, Гёмей лишь весело тряхнул плечами:

– Да что ты говоришь. Тогда тем более должно быть интереснее?

– Ха?

– Вода, конечно, гладью лежит, но порой бушует и смывает плотины. Люди из дома Ген обычно равнодушны, но, коли повезёт с партнёром, они будут любить и ненавидеть яростнее людей дома Шу. Едва представлю, как настанет миг, когда вечно скучающий ты потеряешь душевный покой и будешь растерянно метаться, как прямо-таки сгораю от нетерпения.

Шин’у пожал плечами, не в силах поверить в с усмешкой ему напророченное. За вычетом Гёмея, Шин’у до сих пор знавал лишь тех, кто либо трепетал перед ним, либо сторонился его, либо вовсе строил глазки. В то, что кто-то подобный сумеет тронуть его сердце, решительно не верилось.

А-а, но, – вдруг в его голове всплыл образ одной женщины.

Эта женщина в клетке невозмутимо встала лицом к лицу со зверем. С одной стороны – женщина запаниковала из-за крысы, с другой – выдёргивала траву вся в грязи и простодушно выпрашивала соль. Та самая надменная и деспотичная Шу Кейгецу, что постоянно льстила Шин’у…

– Признаться, хоть моя кровь и разбавлена кровью Коматери, стоит кому-то из близких мне людей пострадать, и кровь Генотца во мне тотчас вскипает. При виде страдающей Рейрин мне хотелось схватить Шу Кейгецу за грудки несмотря на то, что передо мной женщина, – сердце командира ёкнуло, когда Гёмей, словно прочитав его мысли, произнёс имя Девы. – Даже прикованная к постели, Рейрин всё равно позаботилась о Шу Кейгецу, попросив меня [воздержаться от чрезмерных наказаний] по отношению к ней, но ходят слухи, что эта женщина преспокойно живёт да посмеивается во дворце Шуку. Её домашний арест – одно название. Готов поспорить, она прибегла к излюбленным визгам и угрозам, чтобы помыкать придворными дамами и продолжать вести прежний вольготный образ жизни.

Что значило, даже веди она себе скромно лишь перед власть имущими, с Гёмеем это не сработает. Разумеется, ведь он насквозь видел надменную суть Шу Кейгецу.

– Не… – с другой стороны, Шин’у, воочию ставший свидетелем её [места домашнего ареста], сразу же попытался возразить.

На самом деле ситуация была плачевной, можно было сказать, даже сверх меры, и подле неё не удалось заметить ни единой придворной дамы. Она не обращалась властно и к евнуху, и даже при виде командира Шукан Шин’у не попыталась как-то его удержать.

…Если попытаюсь выразить это словами, прозвучит не слишком правдоподобно, – однако Шин’у смолчал, сочтя, что и сам с трудом верит в такую историю.

Изменения были слишком разительными и оттого подозрительными, и даже расскажи он об этом Гёмею здесь и сейчас, самое лучшее, что можно было бы ожидать – уверенность, что всё это лишь притворное смирение. Принц зашёл так далеко, что даже сказал: «Если тебя уличат в попытке подражать Ко Рейрин, на сей раз тебя обезглавят на месте». Неловкий пересказ только подлил бы масла в пламя его гнева.

Может, Его Высочеству будет куда легче и понятнее увидеть всё лично?

Выражение лица, жесты, едва уловимые паузы в речи. Дабы передать это трудноописуемое чувство несоответствия, какое возникает лишь при живом общении, кажется, оставалось только притащить Гёмея во дворец Шуку.

Хотя захочет ли он, при всей своей пылающей ненависти к Кейгецу, вообще посещать дворец Шуку? Да и вообще, он заимел доступ во дворец Коки только потому, что являлся сыном Императрицы из дома Ко. Хоть и Наследный Принц, запросто посещать частные дворцы каждого дома – не то, чтобы дело обычное.

– Командир Шукан! – вдруг окликнул голос позади, и Шин’у обернулся. – Мне нет оправдания, Ваше Высочество Гёмей. Позволите здесь и сейчас доложить командующему Шукан?

Обладателем голоса был Бунко, казавшийся необычайно взволнованным.

Получив дозволение Гёмея, он быстро поднялся из своего простёртого ниц положения и приглушённым голосом обратился к Шин’у.

– Донесение от офицера Шукан, приписанного к Девичьему двору. Видели придворную даму в одеяниях цвета тусклого кармина, направлявшуюся в сторону дворца Шуку с кинжалом в руке. Её шаги были нетвёрдыми, и, похоже, вид у неё был опасным.

– Опасным, говоришь?

– Это… она вот-вот кого-то зарежет – так, полагаю? Верно, я бы сказал, она шла мстить.

Шин’у нахмурился и вновь глянул на Бунко.

– Почему её не остановили на месте?

– Может, для вас, глава, кто может свободно размахивать Шумон, это станет неожиданностью, но многие из нас, евнухов, занимают положение даже ниже придворных дам низшего ранга! По столь смутным причинам нам тяжело не то, что войти во дворец Шуку, но даже допросить тамошнюю служанку! – узкоглазый евнух изложил раздражённой скороговоркой, а затем немного нерешительно добавил «кроме того». – Похоже, дама в одеяниях цвета тусклого кармина направлялась не в главные покои, где проживает Благородная супруга-сама, а на окраину дворца… в сторону склада.

– Тот евнух решил, что, если пострадает Шу Кейгецу, можно и закрыть глаза, так? – понизил голос Шин’у, и Бунко смолчал. Вот и ответ. – По завершении церемонии Дзюдзин Шу Кейгецу перестала быть преступницей. Не понять простейшую истину…

– Будет тебе, Шин’у. Нет вины на евнухе перед тобой. Как и на евнухе, сделавшему донесение, – Шин’у собрался уже подойти к Бунко с холодом в голосе, но его остановил твёрдый голос.

Гёмея.

Шин’у не сдержался и повысил голос:

– Почему же? Хотите сказать, с Шу Кейгецу дозволено поступать как угодно?

– Отнюдь. Если люди Внутреннего двора решили, что имеют право чинить самосуд над Шу Кейгецу, то лишь по вине моего к ней отношения. Потому что я, Наследный Принц, слишком уж открыто выказывал ненависть к Шу Кейгецу. В том вина не евнухов, попытавшихся угадать мои пристрастия, а моя собственная, – небрежно пожал плечами тот. Верно, сей мужчина, даже движимый ненавистью, не терял способности судить трезво.

– …Мне нет оправдания. Я слишком далеко зашёл.

– Всё хорошо. Видеть тебя, хнычущего, с красным от визгов лицом бесценно.

– Не до такой степени, – тут же не согласился Шин’у, но ноги уже вели его во дворец Шуку.

Увидев это, Гёмей остановил своего единокровного брата, сказав: «постой».

– Я не желаю чрезмерных наказаний Шу Кейгецу, но и защищать её я тоже не намерен. Поскольку тебе, кажется, кровь ударила в голову, позволь кое-что сказать.

– Что же?

– Однажды Шу Кейгецу пыталась подвести под обезглавливание евнуха, солгав, что он якобы [пытался напасть] на неё.

· В современном японском 馘首 как правило означает «увольнение с должности», однако буквально – «отрубание головы», так что скорее здесь речь шла именно о прямом переводе.

Шин’у лишился дара речи.

Прежде искрившиеся жизнью глаза Гёмея теперь горели пронзительным гневом.

– Ещё до твоего вступления в должность… примерно в то время, когда люди начали отдаляться от неё, поражённые её чрезвычайной неумелостью. Словно умоляя обратить на себя внимание, Шу Кейгецу сама разбила вазу и заявила, что евнух угрожал ей осколком. Впрочем, эта выдумка была до того груба и полна противоречий, что того евнуха оправдали.

– Зачем она это…

– Причина проста. Тот евнух неволей усмехнулся, когда она не сумела правильно зачитать стихотворение на церемонии. Коли то её оскорбило, было достаточно отчитать его на месте. Ей были даны на то право и власть. Но Шу Кейгецу съёжилась на наших глазах и смолчала, чтобы позже ему отомстить.

В Девичьем дворе власть Дев абсолютна. Без заступничества Наследного Принца Гёмея – единственного человека, превосходившего их по власти, – того евнуха бы без колебаний казнили. И подлые её поступки коснулись обратной чешуи Гёмея, бывшего сторонником справедливости.

· 逆鱗に触れる – дословно «коснуться обратной чешуи». 逆鱗(гакирин) – чешуя, растущая в обратном направлении под челюстью дракона. Выражение происходит из китайской легенды, согласно которой, если человек прикоснётся к этой чешуе, дракон в гневе его убьёт. Изначально означало «вызвать гнев императора», теперь может и «привести в ярость высшее лицо».

Глянув на коленопреклонённого Бунко, Шин’у заметил, что тот хранит молчание с необычайно мрачным лицом.

Так вот что он имел в виду под словами [сколько горечи вкусили мои коллеги], – поняв, вздохнул Шин’у.

– Эта женщина всегда была такой. Выпрашивает внимания, но не прилагает никаких усилий; не возражает открыто, лишь смотрит на меня, словно желая что-то сказать; ревнует, впадает в истерику и начинает буйствовать, – в глазах Гёмея, по милости той едва не потерявшего свою драгоценную бабочку, Шу Кейгецу совершенно не заслуживала прощения.

– … – Шин’у свёл брови.

Всё потому, что женщина со слов Гёмея и Бунко разительно отличалась от той, кто появился на церемонии Дзюдзин и встретил его перед складом.

Нет… но и верно.

Правда и в том, что Шин’у не раз становился объектом лестных взглядов Шу Кейгецу. Кроме того, ему приходилось разбираться с учинёнными ею скандалами.

Коли так, то правильно ли будет предположить, что её истинная природа зла и презренна, а облик в тех двух встречах был не более, чем исключением?

– Разумеется, мне нет причин удерживать тебя от исполнения долга. Иди же, командующий Шукан. Однако прошу тебя сохранять хладнокровие.

– … Премного благодарен за наставление.

В конце концов Шин’у, так и не приведя в порядок свои мысли, по взмаху руки Гёмея развернулся на каблуках.

＊＊＊

– Я никчёмна… – Рейрин была подавлена.

Она сидела на карточках, обхватив колени и опустив лицо к земле, не сводя глаз с вереницы муравьёв. Наблюдая, как они усердно трудятся, чтобы принести в гнездо еду, девушка ощущала, как сердце щемит от их оживлённой работы.

– Все силы делу отдаёте… должно быть, у вас хорошая рабочая среда. Что вы получаете в обмен на свою работу? Еду? Жильё? Может, удовлетворение от самого дела?

Её ранили собственные слова. Рейрин спрятала лицо в ладонях.

Хоть даже ползающие по земле букашки получают оплату за свой труд…

– Мне совершенно нечем вознаградить трудолюбивую Лили…

Верно. С недавних пор Рейрин какое-то время обдумывала слова Лили, и всякий раз получала удар в самое сердце.

Лили воистину была хорошей служанкой. Казалось, её жгла сильная обида на Шу Кейгецу, но даже несмотря на это она не отказалась от своих обязанностей: по приказу перебралась в склад, делила кров и стол вместе со своей госпожой. Ловка в движениях, груба на язык, но отвечала чётко и по делу, а главное – имела честное сердце. Вот последнее Рейрин особенно нравилось в ней.

А ведь так редко найдёшь человека, что что настолько честно обрушивал бы свои чувства на других…

Оттого ли, что с малых лет была слаба здоровьем, но Рейрин всегда окружали люди сплошь добрые и заботливые. Источавшие любовь люди с неизменной широкой улыбкой на устах и беспокойством в глазах. В этом плане выбивалась из их числа разве что Тосецу, чьё выражение лица было на редкость неподвижным.

А что же теперь? Начиная с ночи фестиваля Танабата, сперва ей попыталась навредить Шу Кейгецу. Затем её отчитала Лили. Рейрин страшно удивилась с непривычки, но вместе с тем подумала.

Вот как, на свете существуют и такие негативные эмоции? – именно так.

Она и сама прекрасно понимала, что до сих пор купалась в тёплой воде, но, когда открыла окно и вышла на пронизывающий холодный ветер, ощущения оказались яркими, далеко за пределами её воображения.

Если человек и дальше будет подвергаться подобному воздействию, непременно пострадает. Вероятно, упадёт замертво. Но как жители южных стран не могут не тянуться к снегу, так и Рейрин, видя этот искрящийся выплеск эмоций, просто не смогла не подхватить его и не рассмотреть его и так и этак. Кристаллы гнева были остры и на диво красивой глазу формы.

В частности, последние несколько дней Лили сопровождала её днями напролёт, с утра и до самой ночи.

Всякий раз, как Лили то удивлённо таращилась на Деву, то пытливо щурила глаза, кричала так, что лицо краснело, а то и вовсе брала меньший кусочек жареного сладкого картофеля заместо другого, Рейрин испытывала ласку, будто наблюдала за маленьким зверьком. А когда она от нечего делать неловко занимается прополкой, Рейрин окончательно прониклась мыслью: Какая же Лили хорошая девочка.

И, в конце концов, она обладала внутренним стержнем. От одной мысли о том, как она, должно быть, визжала, собирая всех тех жуков, девушке тотчас захотелось забрать служанку во дворец Коки и сделать старшей придворной дамой.

И всё же… на сейчас Рейрин и вправду ничего не могла дать Лили.

Будь у меня мои личные вещи из дворца Коки, я бы подарила ей заколку или гребень, но в сложившихся обстоятельствах и это невозможно…

В счёт гарантированных питания и крова придворные дамы за время пребывания в должности жалование получали совсем небольшое, однако в компенсацию шло вознаграждение из рук их госпожи. Рейрин, и без того часто пребывавшая на грани жизни и смерти, вовсю одаривала придворных дам своими вещами, отчасти желая оставить их в качестве посмертного раздела, но теперь, когда в теле Рейрин была Шу Кейгецу, она не вправе была делиться с Лили чем-то из имущества дворца Коки.

С другой стороны, по собственному усмотрению отдать Лили личные вещи Кейгецу-сама – тоже как-то…

В том-то и заключалась дилемма.

Пускай обмен тел случился по личным причинам другой стороны, этические нормы Рейрин не позволяли ей посягнуть на частную собственность Шу Кейгецу.

Поскольку её выдворили практически в чём была, у девушки не было вещей, коими можно было бы поделиться, но даже так единственная оставшаяся у неё на руках накидка – та самая пёстрая часть наряда, которую Шу Кейгецу надела на праздник Танабата, – имела высокое качество, к тому же можно было заработать немного денег, продав состриженные локоны.

Ладно, будь это что-то выброшенное за ненадобностью, но отдавать или срезать что-то ценное без разрешения – это уже совсем…

Я хочу наградить Лили. Но нечем, – Рейрин сдвинула брови, с трудом сдержав слёзы.

– У, нельзя… слёзы ослабляют иммунитет…

И снижают устойчивость к болезням. Вот чего Рейрин страшилась больше всего на свете.

Она покачала головой, прижала обе ладони к щекам и подстегнула себя:

– А ну-ка, дадим волю голосу!

Она так долго просидела на корточках, склонившись к земле, что икры затекли. Видимо, прошло немало времени, раз даже столь здоровому организму стало плохо.

Обнаружив, что солнце уже миновало свой пик, Рейрин поспешила обратно на склад, чтобы приготовить обед.

Как вдруг.

…Рвак, рвак, – изнутри домика послышался тихий звук, отчего девушка в замешательстве склонила голову набок.

Звук стоял такой, словно кошка точила когти. Или что-то рвали на части.

Что бы это могло быть? – подумала Рейрин, заглянув в тускло освещённый амбар, а затем вдруг просияла.

– Ну и ну, Лили. Так ты уже вернулась. Я так ушла в свои мысли, что совсем… – но рот, открытый было в попытке выразить радость, закрылся на полуслове.

Всё потому, что Лили, стоя к ней спиной, рвала на куски висевшую на стене накидку.

– …Лили?

… Рвак, рвак.

– Что ты делаешь? Это ведь…

Единственная высококачественная накидка на этом складе, – однако не успела Рейрин договорить, как вновь прикусила язык.

Потому что Лили вдруг обернулась.

– …Из-за тебя.

От увиденного перехватило дыхание.

Наряд Лили промок насквозь, грязь забрызгала белые щёки. Волосы растрёпаны, лихорадочно сверкавшие глаза сверлили девушку взглядом.

Рука, сжимавшая кинжал, и голос дрожали.

– Ты, ты… Ты разрушила мою жизнь!

– Лили, прошу тебя, успокойся. Такими темпами ты простудишься. Сначала переоденься, вымой руки и сделай глубокий вдох…

– Кончай дурачиться! – в ответ на осторожно протянутую руку Лили вскинула кинжал, словно отгоняя от себя прочь. – Какая ещё простуда! Какая разница, моя жизнь… Её уже не вернуть!

Она кричала, и по её лицу катились слёзы. Было очевидно, что она потеряла всякий рассудок.

– Лили, давай прежде всего успокоимся. А теперь опусти клинок и сними грязную одеж…

– Не трогай меня! – Рейрин вновь бесстрашно протянула руку, но Лили закричала куда громче. – Чёрт! Проклятье! Всё равно я была грязной с самого начала! Что бы я ни делала, как бы ни старалась, в конце концов слышу только одно: [дочь танцовщицы]!

– Как же, Лили…

– Не смейся надо мно-о-ой! – крепко зажмурившись, Лили безрассудно взмахнула кинжалом. Рейрин тут же увернулась, но не успела сберечь лишь прядь волос у самого уха, и та с шорохом упала на засыпанный землёй пол.

А-а! Простите меня, Кейгецу-сама! – сдвинулась она вовремя, но совсем позабыла о разнице в росте между нынешним телом и первоначальным. Девушка тут же мысленно извинилась перед Кейгецу за то, что без спросу её лишила части волос. – А, но здесь было много секущихся кончиков… – Рейрин покосилась на срезанный локон и испытала лёгкое облегчение, но тем временем Лили уже широко замахнулась кинжалом.

– Будь ты проклята-а-а-а!

Остриё кинжала сверкнуло в солнечном свете, лившемся из выдолбленного в стене окна.

Рейрин подняла голову, увидела нависшую над собой тень клинка и округлила глаза, но в тот же миг…

…Хвать, – с лёгким хлопком рука Лили резко замерла в воздухе.

– Что ты творишь! – вслед за ним прозвенел крик.

Это был Шин`у.

Он вывернул руку с кинжалом так, чтобы тот выпал, а после обезвредил Лили со скоростью орла – под стать своей должности Шукан. В то же время державшийся позади Бунко пнул кинжал в угол склада.

– В порядке?

– Командир Шукан-сама, Бунко-сама… – Рейрин остолбенела под пронзительным взглядом.

Она не могла понять, зачем они здесь.

…Выражение лица у неё похоже на честное, – Шин’у с его коллегой, в свою очередь, внимательно наблюдали за девушкой, удивлённо уставившейся на них снизу вверх.

В её слегка расширенных глазах мелькнуло чистейшее удивление.

Будь это притворство с целью вызвать к себе сочувствие, она бы возликовала от радости при виде зрителя Шин’у, но не было на то и намёка.

Однако странно было и то, что девушка вовсе не казалась напуганной, отчего Шин’у терялся в догадках касательно её истинных намерений.

Не похожа она на расчётливую злодейку, какой её описывал Его Высочество, но и от беспомощной жалкой женщины тоже отличается, – удерживая в поле зрения настороженно застывшего Бунко, Шин’у осторожно открыл рот.

– Пришло донесение, что служанка с клинком в руках направилась к окраине дворца Шуку, и я прибыл проверить обстановку. Кровопролитие во Внутреннем дворе строжайше запрещено, и любой, кто нарушит это правило, карается по всей строгости закона. За сим спрошу обе стороны. Что здесь произошло? – он понизил голос, и под его опущенным взглядом придворная дама тут же осела на пол, крупно дрожа и пряча лицо в ладонях.

Дело было не только в том, что она наконец вернула себе трезвость рассудка, – на неё ещё и обрушилась подавляющая аура Шин’у.

Хоть она и была весьма скромна с драконьей ки Гёмея, что была способна одним взглядом Принца привести женщину в экстаз, а мужчину – повергнуть в обморок, Шин’у всё же был носителем императорской крови. Стоило ему сощурить свои проницательные глаза и понизить тон, и даже самых стойких Дев пробивала дрожь. У придворной дамы низкого ранга, не связанной кровью с правящей семьёй, не было ни малейшего шанса выстоять.

Потеряв интерес к Лили, Шин’у повернулся лицом к по-прежнему стоявшей на своём месте женщине.

Она, под стать своей придворной даме, должна была побледнеть лицом, разразиться слезами и визгливым голосом посетовать на своё бедственное положение?..

Исходя из прошлых речей и поступков Шу Кейгецу, Шин’у ожидал и того, и другого, но на деле оказалось иначе.

– Что здесь произошло, спрашиваете? – она спокойно приложила руку к щеке и легонько склонила голову вбок.

Шин’у слегка насупился, заметив некоторую неестественность в том её жесте, но на следующих словах его брови поползли вверх, а глаза округлились.

– Как видите, мне подрезали секущиеся концы.

– …Что?

– То есть, мне просто сделали стрижку.

Скрученная служанка вскинула лицо, лишившись дара речи. То же касалось и Бунко. Оно и неудивительно. Никто и думать не мог, что Шу Кейгецу скажет что-то подобное в сложившихся обстоятельствах.

Пытается защитить свою служанку? – Шин’у скривил губы: не только действия девушки поразили его, но и оправдание вышло из рук вон плохим и жалким. Он терпеть не мог, когда ему лгали.

– Шу Кейгецу, тебе, известной злодейке, не пристало браться за то, к чему не привыкла, и вставать на чью-то защиту. Твоя служанка, выкрикивавшая оскорбления с кинжалом в руках, сейчас вся в слезах – полагаешь, твоя отговорка сработает?

– Это не оправдание. Это чистый факт, – однако та была непоколебима.

Она смерила Шин’у прямым взглядом, не выказывая ни заискивания, ни страха.

– Неважно, что было в мыслях у Лили и какую цель она преследовала, единственное случившееся – мои срезанные секущиеся кончики. Было бы пустой тратой времени и сил сомневаться и обвинять в том, что не произошло.

От её исполненного достоинства облика Шин’у невольно широко распахнул глаза.

Мужчина понял, что и стоявший позади него Бунко безмолвно затаил дыхание.

Прямо как тогда. Так же, как и во время церемонии Дзюдзин.

До странного отрешённая, невозмутимая… достойная манера поведения.

Кто эта женщина…? – в груди гулко застучало.

Но не успел он найти ответ на свой вопрос, как женщина с лицом Шу Кейгецу мягко улыбнулась.

– Так что, прошу меня извинить, но не могли бы Вы оставить нас? Как видите, моя придворная дама промокла насквозь. Я бы хотела привести её в порядок вдали от мужских глаз, – тут ясно и решительно прозвучали её слова, вынудив Шин’у с Бунко в шоке обменяться взглядами.

Шу Кейгецу больше всего на свете ненавидела, когда ею пренебрегали, и старалась привлечь внимание всеми правдами и неправдами.

Та, что, завидев кого-то влиятельного, неотрывно сверлила его липким заискивающим взглядом.

Сейчас запросто пыталась спровадить Шин’у с его коллегой.

– …Значит ли это, что ты намерена сама наказать свою придворную даму вдали от наших взглядов?

– Ну и ну. Зачем же мне наказывать придворную даму, всего лишь позаботившуюся о моих волосах? Кроме того, командир Шукан-сама, не могли бы Вы отпустить Лили? Продолжите сжимать её запястье с такой силой, и оно распухнет.

Вдобавок она ещё и проявила заботу о своей служанке.

Стоило Шин’у неловко выпустить её, и оба в оцепенении наблюдали, как Дева протянула своей даме руку с вопросом: «Сможешь встать?».

В мягко сощуренных её глазах не читалось жестокости. Жест, каким нежно она гладила по спине свою придворную даму, был очень естественным, и непохоже было, чтобы она подавляла гнев лишь ради сохранения приличий.

– Для меня великая честь, что Вы, командир Шукан-сама и Бунко-сама, изволили утрудить себя навестить подобное место. Что ж, прошу простить, но извольте оставить нас.

– Эй…

Женщина поклонилась с грацией, точь-в-точь как Ко Рейрин.

Так гладко попросила уйти… немыслимое дело, потому и Бунко не удержался и окликнул: «это…».

– Может, желаете что-то сказать?

– Что-то сказать, спрашиваете?

Несомненно, она бы, в её-то положении, на многое бы пожаловалась госслужащим, следившим за общественной моралью Девичьего двора.

К примеру, сей склад был слишком убог, чтобы стать жилищем Девы, и приставленных служанок здесь было непозволительно мало. Более того, даже после церемонии Дзюдзин она продолжала подвергаться жгучей враждебности.

Хватило бы чего-то одного. Пожалуйся она на свою горькую участь, обвиняй их – и Бунко смог бы презирать её, как и прежде. Просто посмеялся бы над тем, что наконец она оказалась в убогих условиях под стать своей грязной душонке.

Однако женщина не взвизгнула, не смерила его льстивым взглядом исподлобья, лишь в затруднении склонила голову набок.

Нет…

– А-а, и правда, – фу-фу, – сказала она, тихонько усмехнувшись. – Полагаю, мне есть что сказать Вам, но в данный момент есть дело поважнее.

Её улыбка была мягкой и лёгкой, словно порхающая в воздухе бабочка.

Перед мужчинами, стоявшими, не в силах отвести взгляд, она вновь поклонилась и наконец подвела разговор к концу.

– За сим позвольте откланяться.

Под таким давлением Шин’у с Бунко не оставалось иного, кроме как отступить.

Пускай преступление было налицо, Шу Кейгецу – явная жертва – отрицала вину своей придворной дамы. Офицер не имел полномочий продолжать насильно вести дознание.

– Искренне прошу не делать ничего странного.

Шин’у с коллегой покинули амбар, отметив про себя, что даже для них сказанное прозвучало как жалкая прощальная колкость.

– …

Некоторое время мужчины шли по тропе молча, пока наконец Шин’у не пробормотал себе под нос:

– Всё-таки странно.

– Тоже так думаю.

Сказал он, рассекая росшую по обеим сторонам густую траву, и Бунко тотчас кивнул в ответ.

– Даже если повлияло пребывание в тюрьме, то, как сильно она изменилась, было попросту странно.

– Тоже так думаю.

– Его Высочество, полагаю, едва ли поверит вот так сразу. Доклад требует осмотрительности.

– Тоже так думаю, – обычно дерзкий Бунко глубокомысленно соглашался – видимо, растерял свой яд после случившегося.

Наконец трава поредела, и взору открылась гравийная дорожка, типичная для дворца Шуку, и Шин’у тихо заговорил:

– Поэтому, полагаю, отчёт будет лучше написать тебе.

– Я так не думаю.

Командир Шукан и его наотрез открестившийся от поручения подчинённый ещё какое-то время шли плечом к плечу, но стоило им миновать ворота дворца Шуку, как они молча разошлись каждый в свою сторону.

Слава Богу… они покорно отступили, – Рейрин же, тем временем, облегчённо погладила себя по груди, глядя вслед уходящим Шин’у с Бунко.

Приди в это место Гёмей, и он бы в силу своего характера и силы воли, не терпящей обмана, вцепился в Лили с Рейрин с ярым допросом; повезло, что прибывшими оказались Шин’у и Бунко с их удивительной снисходительностью.

…Рейрин ведать не ведала, что офицеры сбавили тон именно оттого, что её собственное поведение привело их в смятение.

Наверное, мне следовало бы рассказать им об обмене, но… сейчас Лили важнее! – отмахнулась от мысли Рейрин и живо повернулась лицом к служанке.

– Давай, Лили. Поторопись и сними грязную одежду. И повернись ко мне спиной.

Лили испуганно оглянулась на неё, затем с тяжёлым сердцем начала снимать свою накидку. Оставшись в одном нижнем белье да дзюкун, она повернулась спиной к своей Деве и встала на колени, как и было велено.

– …Собираетесь высечь меня?

– Боже, что ты такое говоришь, неужто во сне? И куда подевался твой обычный бодрый тон?

– Так ведь… – сложенные на груди руки мелко подрагивали. – Я, тебя… пыталась убить.

Рейрин на мгновение остановила свои проворно двигавшиеся руки, после чего тихо рассмеялась.

– …Добрый ты человек, Лили, – и осторожно накинула полотно на сгорбленную спину Лили.

То была накидка насыщенного серебристого киноварного цвета.

· 銀朱 – это вермильон или «серебристый киноварный». Код – #BC2D29.

– …!?

– Если немного ушить в плечах, сядет как влитое. Фу-фу, рада, что подкладка не пострадала.

Та самая накидка, которую порвала Лили, была вывернута наизнанку. Одеяние сплошь было расшито золотыми и серебряными нитками, но обратная его сторона оказалась гладкой тканью простого однотонного серебристого киноварного цвета.

От внезапного ощущения на плечах плотной тёплой ткани Лили в удивлении обернулась.

Рейрин с улыбкой поймала её взгляд.

– Если носить её как есть, внутренняя поверхность будет сильно колоться, верно? Я спорю всю вышивку цветными нитками и зашью все прорехи, так что всё будет в порядке. Знаешь, я очень уверена в своих навыках шитья.

– Что…

– Как это что? Конечно одежду, которую дарю тебе, Лили.

Лили пробормотала что-то невнятное, а Рейрин весело ответила, прилаживая ткань.

Я не решалась самовольно распоряжаться личными вещами Кейгецу-сама, но раз уж эти одеяния так изодраны, она, наверное, простит меня, – Рейрин была счастлива, ведь наконец-то ей было что подарить своей трудолюбивой придворной даме.

– Какое чудесное совпадение, что у этой накидки цвет серебристой киновари. Хоть тусклый кармин тоже восхитителен, уверена, твоей проворной, живой работе серебристая киноварь куда больше к лицу.

Серебристая киноварь была темнее не то, что тусклого кармина, но даже охры свинцовой – такой цвет носили старшие придворные дамы дома Шу.

– Как же, это ведь… Чтобы я – и серебристую киноварь…

– А почему нет? Ты моя придворная дама, служишь мне вернее и ближе кого бы то ни было, – Лили откровенно растерялась, но Рейрин тихим голосом пресекла её сомнения. – Позже я отдам тебе нити, которые сниму с накидки. Полагаю, сможешь выручить за них несколько золотых?

– Поче… му…

– Ты моя драгоценная придворная дама. Рада, что у меня нашлось, что тебе подарить.

Служанка погрузилась в ошеломлённое молчание, а Рейрин тем временем подошла к кувшину с водой, смочила полотенце и заботливо вытерла им руки Лили.

– Послушай, Лили. Мой руки, одевайся чисто и улыбайся. Вот самые главные секреты хорошего здоровья. Раз уж ты моя личная придворная дама, то любой ценой соблюдай эти требования.

– Как же… Я бросилась на тебя, направила свой клинок…

– Ты всего лишь направила на меня клинок и подрезала мне несколько волосков, верно? Раз у тебя хватает сил винить себя в том, чего даже не произошло, лучше направь их на что-то другое, не то – простое расточительство, – Рейрин решительно отвергла её невнятные возражения.

Лили уставилась на неё так, будто стала свидетелем невероятному, затем с опаской коснулась своей серебристо-киноварной накидки.

– … – девушка потупила взгляд. Увидев, как задрожали её плечи, Рейрин выдавила горькую улыбку и обхватила ладонями её щёки. И в озорном жесте подняла сморщенное личико той. – И.

– Сутулиться – один вред для здоровья. Давай, Лили, держи голову выше. Выпяти грудь, сделай глубокий вдох и устреми взгляд вперёд. Если будешь продолжать смотреть в пол и подрывать своё здоровье, и твоя уважаемая мать точно тебя отругает.

– Мама…? – Лили удивлённо моргнула, услышав неожиданно всплывшее упоминание матери.

– Да. Разве твоя почтенная матушка не была иностранной танцовщицей? Даже военачальник неспособен сражаться без меча, а она, имея в своём распоряжении лишь себя саму, смогла выстоять на чужбине и заработать себе на жизнь – великое достижение! Уверена, она была неутомима в оттачивании своих навыков. Раз уж ты её дочь, то должна жить так, чтобы не посрамить имя своей матери, – Рейрин – ярая поборница философии закалки – говорила это от всего сердца, но в тот же миг Лили разрыдалась, словно внутри неё рухнула плотина; Дева в удивлении отдёрнула руки. – Лили?

– … – слёзы Лили катились без остановки.

Поче… му… Почему она… сказала… подобное… – пока слёзы катились градом, в голове эхом отдавался материнский голос.

– …Послушай, Лили. Моя милая девочка. Помни: женщина всегда должна жить, гордо выпятив грудь.

Мать Лили произносила её имя на иностранном наречии. Она не очень хорошо владела языком Империи Эи, потому Лили поневоле пришлось перенимать речь у своих друзей из нижнего города, однако иностранный язык матери мягко и приятно ласкал уши девочки.

– …Выпрями осанку, не позволяй взгляду дрожать. Без крепкого стержня ты не сумеешь порхать и кружиться подобно бабочке.

Мама Лили, что так искусно кружилась в танце, лёгком и порхающем, точно парящая в воздухе бабочка.

Её стан – гибкий, с исполненным достоинством взглядом, устремлённым вперёд, – сейчас почему-то наложился на девушку напротив, во взгляде которой читалось беспокойство.

– … про… сти… – она оглянуться не успела, как с губ слетели эти слова. – Я-я была груба, изводила… разными способами… Изрезала одежду…, обрезала волосы…, про… прощения мне, простите… меня…

[[image:/storage/reader-images/da0a0d73daa47b8b6b4095076d5f06d2aaddb0b3.jpg]]

– Всё хорошо, Лили. Я же сказала, что меня это ничуть не тревожит.

От нежно и мягко обнявших её рук слёзы покатились из глаз пуще прежнего.

Женщина, что вечно издевалась над Лили – казалось бы, коварная особа.

И даже так – то, что только что произнесённые слова исходили из глубин её сердца, Лили смогла понять с какой-то пугающей лёгкостью.

Верно, она понимала.

Что Дева всем сердцем переживает за неё, что болеет душой.

– Скорее… прости меня: тебя загнали в угол, а я так поздно это поняла, – в сказанных сожалеющим тоном словах не сквозило и тени лжи.

Хнык, хнык, – всхлипывая и вздрагивая в уже стихающих рыданиях Лили смутно подумала.

Она изменилась… эта особа вправду стала совсем другим человеком.

Это не было притворством, не было просто поверхностным образом.

Она стала добродетельным человеком, словно переродилась всей душой.

Оттого ли, что она повредилась рассудком после заточения в ужасающей тюрьме, оттого ли, что её порочный дух был очищен церемонией Дзюдзин? Лили не знала причины, но в одном была уверена точно.

Чего она хотела, так это быть вместе с этой новой Шу Кейгецу.

Пойду и верну заколку и рис Гайо-сама…

Может статься, за это она тут же сдаст меня Шукан. Но коли так, тут уж ничего не поделаешь.

Ведь я больше не могу… ни предавать её, ни ввергать в отчаяние, – Лили заворожённо уставилась на собеседницу опухшими от слёз глазами.

У неё были раскосые глаза и вечно злобное выражение лица. Но отчего-то всё то уродство исчезло с лица девушки перед глазами, ныне источавшей лишь свежесть под стать ветерку раннего лета.

Человек, что не жалеет себя ради других, спокойный и милосердный. Новая Шу Кейгецу.

Она всегда безмятежно улыбается… – подумала она, но мысли прервала Рейрин, встав и сказав: «итак».

– Кажется, нам удалось благополучно друг друга понять. Теперь, когда твои слёзы утихли, не перейти ли нам к насущному делу, Лили?

– …Насущному делу? – удивившись словам, Лили склонила голову вбок.

Ей думалось, что в нынешних обстоятельствах главное уже позади, но неужели было что-то ещё?

Под оторопелым взглядом придворной дамы Рейрин упёрла руки в бока со словами: «Нет-нет, почему же я, по-твоему, попросила их удалиться?».

– Лили. Ради поддержания здоровья большое значение я, знаешь ли, придаю мытью рук, опрятности и улыбкам.

– Д-да.

– И пускай так, – женщина с лицом Шу Кейгецу улыбнулась ещё шире, – кто-то вымазал грязью твои руки, лицо и одежду.

Жамк, – казалось, в её руках, с силой отжавших напитавшееся грязью полотенце, чувствовалось немалое напряжение.

– Кто-то украл твою улыбку и до того загнал в угол, что душа и тело извелись от мысли [ничего уже не вернуть].

Перед медленно присевший и приблизившей лицо женщиной Лили покрылась холодным потом, сама не понимая почему.

– Эт-то…

– Пожалуйста, скажи мне, Лили. Кто тот недотёпа, дерзнувший подорвать драгоценное здоровье моей драгоценной придворной дамы? – в её глазах читался безошибочный гнев.

· すっとこどっこい (суттокодоккой) – старое просторечное ругательство. «Балбес», «олух», «простофиля»; человек, совершивший глупость или промах.

Лили ощутила, как по её спине пробежала дрожь, и поспешила подправить прежнее впечатление.

Новая Шу Кейгецу, бесспорно, являла собой человека, что ценит жизнь, а её улыбка была подобна тёплому ветерку, но.

Если подумать, когда она увидела тлю на стебле, тоже очень жутко улыбалась…!

Вместе с тем она весьма страшная личность, – так подумалось.

----------

Кейгецу:В панике

Том 1. Глава 6. Кейгецу: В панике

Жарко…! Больно! Больно! Больно! – Кейгецу стенала, будто пытаясь расцарапать пальцами горло.

– У-у… А-а…

В груди болело, она не могла дышать. Она тёрлась головой о подушку, ворочаясь снова и снова, но всё равно чувствовала, что постепенно теряет здравость ума от удушья, от которого никак не удавалось избавиться.

Тело Кейгецу… или, скорее, [Ко Рейрин] била лихорадка даже по прошествии четырёх ночей после фестиваля Танабата.

Что… всё это… значит…

Всё тело буквально скрипело от боли. Жар помутил её зрение. Девушке просто не верилось, что с ней приключилось такое несчастье.

Нет, самым невероятным было то, что несмотря на столь высокую температуру, придворные дамы лишь недоумённо переглядывались, спрашивая: «У Вас не такая высокая температура, как обычно, но… неужели Вам так больно?». Их взгляды были сочувствующими, но вместе с тем смотрели как-то странно, недоумённо; Кейгецу не могла не понять, что эта лихорадка для служанок уже стала [повседневным явлением].

Чушь какая! Быть такого не может! Ко Рейрин… хотите сказать, эта девка всегда вела себя как ни в чём не бывало с таким-то жаром!?

Насколько было известно Кейгецу, Рейрин никогда не пропускала ни единой церемонии в девичьем дворе. Порой она теряла сознание после насыщенного событиями дня, но всё равно на следующий день приходила в девичий двор с неизменно спокойным лицом. Благородная супруга Шу в силу своего положения императорской супруги, вероятно, была немного лучше знакома с делами других домов, и пускай девушке доводилось слышать от неё хвалебные слова в адрес Ко Рейрин, она ни сном, ни духом о том, что Ко Рейрин была настолько слабой.

Вот почему она решила, что слухи о болезненном состоянии были не более чем преувеличением ради привлечения внимания Гёмея.

– Лекарство… какое лекарство…

Теперь же она на собственном опыте убедилась, что то не было преувеличением. Жар не спадал, и когда она сегодня в конце концов попыталась встать с постели и сыграть на музыкальном инструменте – настолько она была ошеломлена натиском Тосецу, настаивавшей с целых полчаса, – руки тотчас онемели, а всё тело обмякло.

Более того, стоявший рядом с кроватью комод, который, как девушка думала, предназначался для нарядов, был доверху забит лекарствами. Удивительно, но Ко Рейрин самолично смешивала лекарства. Ещё в детстве она начала выращивать лекарственные травы, думая, что будет быстрее готовить себе лекарства самостоятельно, нежели каждый раз приглашать врача – болела она всё-таки часто. Если верить гордым воспоминаниям придворных дам, в десять лет Ко Рейрин уже превзошла познания лекаря.

Лекарства были самыми разными по типу и форме, тщательно пронумерованные и количеством под две сотни. Похоже, Рейрин подбирала и смешивала их в зависимости от симптомов, но Кейгецу, разумеется, понятия не имела, какие следует принимать. Некоторые источали резкий запах или даже имели вид насекомых, потому она засомневалась в том, что брать наугад будет хорошей идеей.

С другой стороны, если откажется от самолечения и будет полагаться исключительно на лекаря, Тосецу с остальными начнут что-то подозревать.

В итоге у Кейгецу не осталось иного выбора, кроме как страдать в одиночестве, выгнав всех из комнаты на ночь и что есть сил притворяясь, что с ней всё в порядке. Лихорадка накатывала волнами, причём особенно тяжело сказываясь ночью и на рассвете.

– Какое… Лекарство-о…! – с горящими глазами Кейгецу ползком добралась до комода и открыла ящик. Никогда прежде она не болела простудой, у неё не было большого опыта приёма лекарств, поэтому она понятия не имела, какое из них могло подойти.

Фу-у, фу-у, – пыхтя и отдуваясь, тяжело дыша, как кошка, у которой вздыбилась шерсть, Кейгецу в конце концов рухнула на пол.

– …Помогите, – вырвался у неё слабый вскрик. – Спасите. Больно… страшно…

Стоило только закрыть глаза, как на неё навалилась липкая тьма. Именно эта темнота пугала Кейгецу больше всего – больше, чем жар и удушье.

Разве мог жар так неистово бушевать в её теле? То был явный признак смерти. Окровавленные клыки зверя, именуемого Смертью, были совсем рядом, у кончика её носа. Страх душил само её естество.

Безумие…

Не могу дышать. Больно. Так страшно.

Так быть не должно.

Почему… даже после смены… я всё равно так… несчастна…

Больно. Больно. Больно.

Не в силах более мыслить трезво, она последовала инстинктам и пристально посмотрела на подсвечник.

Если сказать начистоту, ей совершенно не хотелось больше с ней разговаривать.

С той, кого все любят, с изящной и грациозной, как порхающая бабочка, женщиной…

– Пожалуйста, помоги мне… – сдерживая бушующее дыхание, Кейгецу напряжённо всмотрелась в подсвечник, и пламя задрожало и раздулось. – Прошу, помоги мне, Ко Рейрин…!

Лили ещё не вернулась?.. – Рейрин нервничала, оглядываясь на вход в зернохранилище.

Вот уже несколько часов прошло с тех пор, как она расспросила служанку об обстоятельствах произошедшего.

Лили сказала: «Я верну заколку и рис придворной даме Широнэри» и направилась к месту встречи возле девичьего двора. Обычно их встречи проходили вечером, но уже настал час Петуха, а она до сих пор не вернулась.

В китайском календаре сутки разделены на 12 частей по 120 минут (по 2 европейских часа). Каждый двухчасовой отрезок времени имеет название одного из животных восточного гороскопа и привязан к конкретному времени суток. Час Петуха – с 17:00 по 19:00. Подробнее: https://vk.com/wall-211207862_544

Всё ли с тобой в порядке? Нгх, хотела же пойти с ней…

Рейрин, будучи дочерью дома Ко, была заботливой и чрезмерно опекающей, и потому не могла не беспокоиться о Лили. Конечно, ранее она сама настаивала, что «обо всём позаботится», но Лили почему-то побледнела…

– Пожалуйста, позволь мне пойти. Всё равно человеку под домашним арестом воспрещено покидать территорию дворца. Кроме того, ты выглядишь так же, как и тогда, когда убила тлю голыми руками, – её остановили по непонятной деве причине.

Лили по-прежнему использует разговорные местоимения (あんた – это разговорное あなた, «ты»; あたし – разговорный вариант わたし, «я»; часто считается грубым).

Что же было не так с моим лицом… – подумала Рейрин, прикоснувшись к щеке.

Последние несколько дней она тщательно заботилась о коже, нарезая тонкими ломтиками бахчевые из грушевого сада и приклеивая их к лицу, так что на ощупь она была нежной и мягкой. Кажется, кожа Шу Кейгецу могла похвастаться небывалой устойчивостью: ни одно опробованное девой [косметическое средство] за все эти дни не вызвало сыпи, что очень радовало Рейрин и лишь побуждало к работе. Телосложение и здоровая кожа девушки делали это тело достойным надлежащей полировки.

В любом случае, Сейка-сама из дома Кин. До сих пор я чувствовала лишь её благосклонность, но никогда бы не подумала, что она так поступит, – Рейрин нахмурилась, сжав щёки обеими ладонями.

Подробности произошедшего она узнала от Лили. Рейрин была поражена до глубины души, узнав, что Кин Сейка пыталась руками Лили наказать Шу Кейгецу, чтобы тем самым добиться расположения Гёмея.

Как бы то ни было, Сейка была девой, достойной своей великолепной красоты; пускай она питала явные симпатии и антипатии, эта девушка была не из тех, кто стал бы прибегать к коварным методам.

Я считала её человеком искусства – гордым и честным… быть может, я ошибалась?

Признаться, ныне у Рейрин не было в том особой уверенности.

Как-никак, казалось бы тихая Кейгецу оказалась свирепой, казалось бы спокойная и собранная Тосецу – вспыльчивой, а двоюродный старший брат, как она считала, добрый и ласковый, теперь взирал на неё с холодом. Рейрин втайне сокрушалась по поводу собственной недальновидности.

Я… и правда была наивной.

Если так подумать, Рейрин была так одержима поддержанию себя в форме, что почти не взаимодействовала со внешним миром. Возможно, придворные дамы дома Ко, Гёмей и Императрица всегда были ей близки, но в разговоре с другими людьми в голове у девушки только и вертелось взволнованное «интересно, заметят ли они мой жар?» или «боюсь, я вызову беспокойство и испорчу мирную атмосферу».

Рейрин опустила руки и уставилась на них.

Здоровое тело, которое не падало в обморок при малейшей неосторожности и не задыхалось в приливе волнения.

Возможно потому, что ныне у неё не было такой нужды в самоконтроле, мысли девушки постоянно были чем-то заняты. Сегодня она даже разозлилась – впервые за долгое время.

Девушка положила руки на грудь и тихо вздохнула.

Нельзя. Это тело Кейгецу-сама, нельзя к нему привязываться. Увидь меня сейчас Императрица, наверняка была бы разочарована, – ругала она себя, думая об Императрице, которую обожала как родную мать.

Ко Кеншу, прямой потомок дома Ко и опекун Рейрин, была её идеалом с самого детства.

– …Добро пожаловать, Рейрин. С сегодняшнего дня ты должна обращаться ко мне [Ваше Величество], а не [почтенная тётя].

Здесь императрица использовала 妾(warawa) – архаичное «я», женский скромный язык. Также означает «наложницу», но вряд ли это применимо к Императрице.

В первый день прибытия Рейрин в девичий двор в качестве девы, Ко Кеншу, встретившая её в дальнем конце дворца Коки, с улыбкой низким для женщины голосом произнесла.

– …Я записала все качества, которые желаю видеть в своей деве. Высеки их в своём сердце.

Год назад Рейрин с трепетом развернула писание, благоговейно принесённое Тосецу – на тот момент ещё служившей Кеншу.

Ясная, характерная Императрице идеальная каллиграфия на бумаге высочайшего качества гласила следующее.

Стойкость.

根性 – характер, натура, нрав; мужество, сила воли или сила духа. В современной Японии применяется в основном в сфере спорта.

Мне до сих пор не забыть охватившие меня тогда шок и эмоции… – задумчиво кивнула Рейрин.

Говорят, Добродетельная супруга Кин выбрала своей девой Кин Сейку из расчёта, а Благородная супруга Шу избрала Шу Кейгецу из сострадания, но выбор Императрицы Кеншу в лице её болезненной племянницы руководствовался одним-единственным критерием – стойким духом.

В тот момент Рейрин впервые осознала, что в этом мире есть люди, разделяющие те же ценности, что и она; девушка поклялась Императрице в верности, воспылав ещё большим уважением и привязанностью.

Узнав Кеншу поближе, несложно заметить, что её любимой фразой было: «У тебя, как погляжу, есть характе-ер».

Она без всякой жалости зарубит и бросит на съедение зверям любую придворную даму, что поддастся соблазну и в порыве украдёт дворцовую утварь, даже будь та старожилом; но когда убийца с недюжинной решимостью пробрался в её покои, зайдя так далеко, что изменил лицо, отрезав собственный нос, она отпустила его со словами «У тебя, как погляжу, есть характе-ер».

Даже когда дождь шёл семь ночей без перерыва, вопреки волнениям придворных дам она посмотрела на небо и с восхищением изрекла: «Вот так характе-ер». Даже когда грушевый сад зарос сорняками, а евнухи испытывали нелёгкую долю, она отметила: «У вас, как погляжу, есть характе-ер». Для неё трагические истории любви вроде «грушевый сад разом зацвёл в годовщину смерти возлюбленной» звучали всё равно что «оставленная женщиной предсмертная воля материализовалась, прорвалась сквозь почву и расцвела, у неё был характе-ер».

Что бы она подумала, узнай, что Рейрин, кою Императрица полюбила за сильную волю и стойкий перед невзгодами дух, соблазнилась здоровым телом и без колебаний решила в нём остаться?

Или же, неожиданно для неё, восхитится наглостью племянницы, беззаботно проводящей время, несмотря на непредвиденные обстоятельства?

Нет, нельзя воображать лишь то, что может пойти мне в угоду. Во что бы то ни стало, я…

[– …Ко Рейрин!]

Как раз тогда, когда девушка пыталась переубеждать себя, некто окликнул её по имени, будто прочитав мысли, отчего Рейрин взвизгнула: «Кья».

Обернувшись, она заметила источник голоса – одну-единственную свечу, зажжённую в глубине склада.

Но со второго раза девушка уже достаточно легко осознала происходящее и потому без особого замешательства подошла к свече и села прямо напротив.

– Кейгецу-сама, это же Вы?

[– Вер… но…]

Неизвестно как, но почему-то в разговоре с ней имя [Кейгецу] легко слетало с языка Рейрин. Дева склонила голову вбок, думая, сколь загадочны же были даосские искусства, но, вдруг заметив в образе в пламени лицо собеседницы, поневоле сдвинула брови.

– Как Вы? Выглядите страшно болезненно.

[– Ужас… но…]

Шу Кейгецу с лицом Рейрин была чрезвычайно измождена.

Тёмные круги были прекрасно видны даже в ярком свете пламени, волосы растрепались, девушка хрипела и расчёсывала горло.

[– Жар никак не спадает, не могу… дышать… Сделай что-нибудь, сейчас же!]

– Дышать? – обеспокоенная её пронзительным визгом Рейрин подалась вперёд. – Говоря о дыхании, что именно Вы имели в виду?

[– Что значит «что»!? Не могу – значит не выходит! Сколько ни пытаюсь вдохнуть, мне становится больно…]

– Вы на грани гипервентиляции… – быстро разобравшись в её состоянии по нечленораздельным жалобам, Рейрин переняла инициативу в разговоре и быстро задала ряд вопросов. – Как давно у Вас началась одышка?

Гипервентиляция (от др.-греч. ὑπέρ — над, сверху + лат. ventilatio — проветривание) — интенсивное дыхание, которое превышает потребности организма в кислороде. Гипервентиляция часто развивается на фоне панической атаки, неврастении, истерик, в результате сильного испуга или повышенного уровня тревожности.

[– Уже четверть стражи.]

В оригинале было 四半刻 – это «четверть времени/часа». Последний иероглиф может обозначать исторический термин, период времени (обычно период около двух часов, соответствующий одному из знаков китайского зодиака), больше известный как «стража» (другой вариант перевода с китайской мерой «ке» не подходит). Поэтому, чтобы не путать разными временными промежутками китайского и европейского «часа», написала «стражу».

– Вы ели, или, может, пили воду в течение половины стражи?

[– Нет, не пила… и не ела…]

– Тогда испытывали ли Вы сильную тревогу или же страх?

Почему-то Кейгецу на мгновение замешкалась с ответом на этот вопрос.

[– …Испытывала.]

Наконец процедила она.

[– Испытывала! Испытывала, разумеется! Неужто не очевидно!? Всё происходящее попросту нелепо…!]

Решив, что не следует более её провоцировать, Рейрин что есть силы придала голосу нежный и тихий тон.

– Всё в порядке, Кейгецу-сама. Сейчас Вы просто не можете правильно выдохнуть.

[– Выдохнуть!? Разве я не сказала, что вдохнуть не могу!?]

– Ваше тело сейчас не понимает, что значит правильно выдохнуть. Давайте, Кейгецу-сама, прикройте рот ладонями.

[– Мне и без того больно, а ты говоришь мне ещё и рот закрыть!?]

– Всё хорошо, – Рейрин улыбнулась Кейгецу сквозь пламя. – Всё в порядке, ведь Вы до сих пор можете говорить. А теперь прикройте рот. И выдыхайте, пока не скажу прекратить.

[– Да как…]

– Ну же.

В ответ на третий призыв Кейгецу неохотно прикрыла рот и начала выдыхать.

Рейрин заставляла её выдыхать, вдыхать и задерживать дыхание на одной ей ведомый счёт.

– Успокоились немного?

[– …]

– Теперь откройте верхний левый ящик комода за кроватью и достаньте лекарства под номерами десять и двадцать один. Оба представляют собой порошки мелкого помола. Разотрите их в ладонях, накройте рот и вдохните, – продолжала давать указания Рейрин, но больше Кейгецу ничего не переспрашивала. Видимо, ей немного полегчало.

Под бдительным взглядом Рейрин девушка смешала лекарство её же руками и осторожно вдохнула.

– Вдохните. Задержите дыхание… раз, два, три. Выдохните… раз, два, три, четыре…

После вдоха девушка ещё какое-то время давала ей инструкции по дыханию. Лишь убедившись, что счёт на выдох неустанно растёт, Рейрин велела ей продолжать дышать в том же ритме, пока не скажет прекратить, остальное предоставив самой Кейгецу.

– …

[– …]

По обе стороны свечи повисла тишина.

Лишь когда плечи Кейгецу окончательно расслабились, дева заговорила:

[– …Да что не так с твоим телом.]

– Э?

[– Это просто невозможно. Оно слишком слабое. Я и на миг не чувствовала себя здоровой. С ума сойти.]

Агрессивный… нет, скорее больше походило на тон обиженного ребёнка.

Особенно сильный жар вызывает тоску по людскому обществу, да? – Рейрин легонько улыбнулась, сочтя её поведение очаровательным, поудобнее расположилась перед свечой и продолжила разговор.

– Всё верно. До сих пор я совсем не замечала этого, ведь то была моя повседневная рутина. В то время как у Вас, Кейгецу-сама, очень крепкое тело, мне так завидно. Я была поражена, когда мы поменялись телами. Благодаря Вам я прекрасно провожу время.

[– …Язвишь?]

– Э, – Рейрин округлила глаза на резкий ответ.

Но, поразмыслив немного, она поняла, что было бездушно сказать о своём удобстве человеку, страдавшему от незнакомой лихорадки. И вновь её сердце защемило от мысли, что Рейрин навязала своё хрупкое тело другому.

– М-мне нет оправдания… Эм-м, я уже давно хотела спросить, Кейгецу-сама, не планируете ли Вы отменить обмен? Пускай это и противоречит Вашим намерениям, Кейгецу-сама, но я просто не могу смириться с происходящим… – робко начала она, и Кейгецу смерила её пристальным взглядом.

Судя по всему, она полностью восстановила как энергию, так и свой запал.

[– Да брось! Чего ты задумала добиться притворной добротой?]

– Я вовсе не…

[– Я в полном восторге, хоть постоянно болела и потому, увы, не смогла всем толком насладиться. И всё же моё нынешнее положение великолепно. Здесь все во мне нуждаются, шепчут о любви и балуют.]

Кейгецу, пребывая в прекрасном настроении, весело рассказала, что не только придворные дамы, но и Гёмей, и Императрица, и даже дева дома Кин, с коей они должны были быть врагами, прислали ей подарки на выздоровление.

– Сейка-сама, значит… Это, возможно, будет лучше не воспринимать её отношение как искреннее…

[– Ху, горько проигрывать? В самый раз, так и должно быть, оплакивай, что теперь на тебя всем наплевать.]

– Нет, я не это имею в виду…

Сделанное из заботы предложение было тотчас отклонено. Однако, не ведая истинных намерений Сейки, Рейрин решила промолчать, чтобы не выставлять ненароком злодейкой.

Кейгецу восприняла её реакцию по-своему: уголки её губ поползли вверх в радостной улыбке.

[– Фу-фу, приятно-то как. Не верится: Ко Рейрин сгорает от зависти к моему положению! Да, ты должна грызть ногти, глядя на меня, у которой теперь всё, что только пожелаешь – видок в самый раз. Как у сточной крысы без красоты и таланта, на которую ты бы даже не взглянула.]

– Что Вы, не стоит так говорить… Кейгецу-сама, разве у Вас не прекрасное здоровое тело?

[– Ха-а? Да такое тело у любой крестьянки. Оно не обладает никакими талантами, необходимыми деве. У меня ни красоты, ни удачи, ни богатой родословной. Ни мужчины, что шептал бы мне о любви, ни всепрощающих друзей, ни родителей-защитников… Верно. Родители не дали мне ничего, в чём я нуждалась.]

То, как она грызла ногти на этих словах, было поистине отталкивающе.

При виде этой сцены Рейрин спокойно приложила к щеке ладонь.

– Но разве они не подарили Вам чудесное имя?

[– Ха-а?]

Кейгецу в шоке подняла на неё взгляд, но Рейрин ответила улыбкой. Затем, немного подумав, она сказала:

– Кейгецу-сама, что Вы загадали на звезду в ночь фестиваля Танабата?

[– Ха?]

Кажется, та не поспевала за разговором. Рейрин продолжила, не обратив внимания на её с подозрением сдвинутые брови.

– Мне, к примеру, на ум пришло две вещи, потому и желаний я загадала два, одним из которых было, разумеется… стать здоровой. То, что я загадывала изо дня в день. Я назвала его, не раздумывая. Не было и шанса на то, что оно не сумеет вовремя достичь мчавшихся по небу звёзд.

Глаза Кейгецу широко распахнулись.

Помолчав немного, она хрипло буркнула: «Полагаю», и Рейрин со смехом кивнула.

– Признаться, я не особо верю в чудеса и проклятия. Я немного скептически отнеслась к идее о том, что падающая звезда способна исполнять желания. Это невозможно – так я думала.

«Помочь себе можешь лишь ты сам. Лишь твои собственные усилия смогут воплотить твои мечты.

Звёзды бегут по небу считанные мгновения. Если человек способен загадать желание за это мгновение, значит, он ежедневно упорно думал о своей мечте. Чем больше человек думает, тем сильнее она влияет на его разум. Вслед за разумом меняется и поведение. В конце концов, дело вовсе не в том, что звёзды воплощают мечты в реальность, но в том, что желание на звезду загадывают лишь те, кто хочет и может их воплотить», – так она считала.

– Однако, – Рейрин озорно сощурилась на глазах у собеседницы, поражённой её нежданным софизмом, – в ночь фестиваля Танабата я действительно позаимствовала силу звёзд и обрела хорошее здоровье. А заодно и множество незаменимых впечатлений.

Софизм — это логически неправильное (несостоятельное) рассуждение, умозаключение или убеждающее высказывание, умышленно выдаваемое за правильное.

[– Э…?]

– Падающие звёзды неспособны исполнять желания. Но теперь мне кажется вот что. Если это комета… если это та самая звезда, что медленно с огромной силой двигалась по ночному небосводу, ей под силу сотворить чудо, – наконец она подняла глаза на Кейгецу. – Иероглиф [кей] в Вашем имени также несёт значение кометы. Какое великолепное и прекрасное имя. Кейгецу-сама. Я искренне Вам благодарна. Вы – моя комета.

Имя «Кейгецу» записывается как 慧月. Комета записывается как 彗星. Иероглиф慧(интеллект), согласно вики, является композицией фонетика 彗(комета) и семантика 心(сердце). Про структуру иероглифа можно глянуть тут: https://vk.com/@-193213611-struktura-ieroglifa-fonetik-i-kluch

Кейгецу смолкла.

Она была просто ошеломлена.

Что… ты несёшь…

Сердце гулко застучало в груди. Она была в замешательстве от эмоций, пронёсшихся в её теле со скоростью звёзд в той ночи.

Что за шутка. Назвать меня… звездой…

Той, кто всегда был на вершине, приковывая всеобщие взоры, была Рейрин – бабочка Его Высочества.

Тем не менее, она сравнила Кейгецу, печально известную крысу, ползающую по земле, с парящей в небесной вышине звездой.

Противоречие вышло настолько очевидным, что Кейгецу саркастически усмехнулась.

…Нет, попыталась усмехнуться.

Уголки рта, что должны были приподняться, исказились, а брови нахмурились.

Осознав, что её лицо больше походило на лицо с трудом сдерживавшего слёзы ребёнка, Кейгецу в спешке отвела взгляд.

[– Эй, Кейгецу-сама. Можем ли мы однажды встретиться лицом к лицу и переговорить по душам? Вы упоминали, что хотите мне отомстить. Но наш обмен не принёс мне ничего, кроме положительного опыта. Коли я причинила Вам боль, я бы хотела поговорить с Вами с глазу на глаз и принести извинения, а не заменять Вас. Если Вы, Кейгецу-сама, переживаете невзгоды, прошу, позвольте мне помочь Вам решить проблему…]

– Обойдусь, – кратко перебила она Рейрин, подавшуюся вперёд с искренне серьёзным лицом.

Кейгецу одарила провокационной улыбкой собеседницу, затаившую дыхание так, будто получила болезненный удар.

– Едва восстановлю здоровье, и я наконец сполна вкушу прелести новой жизни. Меня все любят, тебя – ненавидят. Надеюсь, ты, как придёт время, сумеешь и дальше разглагольствовать о прекрасном [положительном опыте], верно-о?

Нельзя обманываться. Женщина, которую окружающие обожали до умопомрачения, оказавшись в ситуации Шу Кейгецу, просто не могла получить [положительный опыт]. Хоть и обладала крепким здоровьем, общее впечатление производила унылое, так её ещё и отправили проживать в зернохранилище без придворной дамы, что могла бы её обслуживать. Правда покрыта мраком, а окружение питает к ней сильную враждебность.

Я помню, как жила до сих пор.

Родители не любили дочь, родившуюся в результате интрижки, а родственники пренебрегали как ставшей изгоем в семье матерью, так и отцом, который был не более чем несостоявшимся даосом. Родители не оказали Кейгецу никакой поддержки, лишь умерли, увязнув в долгах, а родственники из дома Шу даже не пытались протянуть руку помощи и с холодом отнеслись к девочке с сомнительными способностями.

火遊び – дословно «игра с огнём». В переносном смысле означает измену, интрижку.

И лишь Благородная супруга Шу приняла её, похвалив её дар и назвав его [великолепным талантом], но не проявила особого энтузиазма в отношении её образования и лишь с беспокойством смотрела на Кейгецу, с трудом выживавшую в девичьем дворе.

Презрение. Насмешки. Унижение. …Пренебрежение.

Вот в чём неизменно купалась Кейгецу.

– Ты будешь всеми осмеяна, – декламировала она, желая, чтобы это сбылось. – Добродетель вызовет подозрения, попытки выжить – смех над твоим бесстыдством, беспечность – презрительные хмыки.

Именно так. Вот то, чего она желала.

[– Кейгецу-сама…]

– А ведь точно, через три дня проведут фестиваль Чуген. Очищение девичьего двора, как и твой арест, также подойдут к концу. Тогда девы из других домов попытаются вытащить тебя и закидать камнями. В частности, Сейка-сама из дома Кин – она точно медлить не станет. Она зашла так далеко, что в попытке повысить свой статус кормит [Рейрин (меня)] льстивыми речами и задаривает подарками, – Кейгецу с гордостью взглянула на курильницу в углу комнаты. Высококачественная вещь, преподнесённая в дар от дома Кин.

Конечно, она была не настолько глупа, чтобы принять подарок от дома Кин в качестве простого жеста доброй воли.

Но не страшно. Приятно, когда тебя воспринимают человеком, к которому отчаянно стремятся притереться.

– Я не смогу присутствовать на церемонии ввиду своего состояния. Буду рыдать и жаловаться всем вокруг: «Как жаль, что я не смогу присутствовать на церемонии из-за Шу Кейгецу». Какое же [возмездие] тебя ждёт со стороны Его Высочества и Сейки-сама… мне прямо-таки не терпится увидеть.

Её дыхание полностью восстановилось. Боль в суставах также значительно уменьшилась – вероятно, благодаря смеси жаропонижающих лекарств.

Не имея ни нужды, ни желания и дальше разговаривать с Рейрин, Кейгецу самовольно прервала диалог и задула свечу.

– Пожалуйста, подождите…

– Кейгецу-сама!

Как раз когда Рейрин склонилась к потухшему огню, у входа на склад раздался окрик, вынудивший её в панике обернуться.

– Лили!

А обладателем его была Лили.

Когда Рейрин пригласила её внутрь со словами «с возвращением», та лишь смущённо фыркнула, ступив в мрачный склад.

– Дожидалась меня? Нет, никаких оправданий. Из окна виднелся свет. Должно быть, поспешила потушить огонь, заметив моё возвращение, – её тон был по-прежнему вульгарен, но в конец предложений вернулось почтенное обращение.

Я уже упоминала ранее, что Лили использует достаточно фамильярные местоимения. Но с этого места обращается «Кейгецу-сама», а в конце использует отглагольную связку -です для придания оттенка вежливости. Как это адаптировать – без понятия, в русском уровень вежливости в значительной степени выражается через местоимения.

Рейрин не смогла удержаться от лёгкий улыбки, заметив, что её враждебность значительно поутихла, а под маской нарочитого спокойствия служанки скрывалось «рада, что ты меня дожидалась».

– …Что смешного?

– Нет, ничего. Итак, тебе удалось благополучно вернуть заколку и рис? – спросила она Лили об интересующем вопросе в попытке сменить тему, и та пробормотала: «…Насчёт этого».

– Сколько бы я ни ждала, Гайо-сама так и не явилась на место встречи.

– Правда?

– Может статься, она уже добивается у офицера Шукан моего ареста, – мрачный тон её голоса как нельзя хорошо свидетельствовал, сколь встревожена ситуацией была придворная дама.

Рейрин на миг задумалась, после чего покачала головой.

– Будь это так, придворный командующий Шукан уже давно примчался бы тебя схватить, Лили. Коли нет, то оппонент, по-видимому, счёл рискованным и дальше вести с тобой дела?

– …Надеюсь на это.

– Уверена, что всё именно так. Как никак, весть о том, что командир Шукан самолично прибыл сюда, должна была разойтись по всему внутреннему двору. Как и о том, что ты, Лили, размахивала ножом. Если в таких обстоятельствах она решит обвинить тебя в воровстве, на неё непременно падут подозрения в соучастии. Будь я на месте той дамы в цвете неотбелённого шёлка, я бы отступила.

Услышав её спокойные, но твёрдые слова, Лили испустила вздох облегчения.

– Что ж, пусть будет так. Я тоже оставлю этот вопрос в покое, раз и навсегда…

– О чём ты говоришь? – но её прервал весёлый голос Рейрин. – Это просто значит, что придворные дамы не сумеют разрешить проблему между собой, верно? Другими словами, отныне хозяйки… мы с Сейкой-сама должны уладить этот вопрос самостоятельно, разве нет?

– Ась!? – опешила Лили от её воинственного замечания. – Нет… подожди пожалуйста, ты вообще о чём? Как ты можешь встретиться с девой другого дома, будучи на испытательном сроке!?

– Нет-нет, через три дня пройдёт фестиваль Чуген. Заточение подойдёт к концу, и, если я приму участие в церемонии, обязательно встречусь с Сейкой-сама.

– Нет, это… – Лили запнулась.

Шу Кейгецу была далека от искусства. Более того, поскольку подозрения в причинении вреда Ко Рейрин были по-прежнему свежи в памяти, вряд ли ей удастся избежать наказания за участие в церемонии.

И даже если нет, присутствовавшая на церемонии старшая придворная дама упоминала, что поведение Шу Кейгецу было настолько лишено элегантности, что каждый шаг вызывал приступы смеха, а члены клана Шу не знали куда деть глаза от стыда.

– Разве Благородная супруга Шу-сама не говорила, что тебе нет необходимости присутствовать на церемонии фестиваля Чуген?

– Нет необходимости присутствовать означает, что мне не запрещено на неё приходить.

– Позволь сказать тебе, что в твоём нынешнем положении, Кейгецу-сама, старшие придворные дамы, боюсь, из гордости откажутся тебя сопровождать. Это официальное мероприятие, а потому дева никак не может прибыть на него без сопровождения.

– Не страшно, трёх дней более чем достаточно, чтобы зашить серебристо киноварные одеяния. Верно, старшая придворная дама Лили? – девушка проигнорировала её протесты с той же лёгкостью, с какой гигантский валун покатился б по ухабам.

– Нет, но… церемония Чуген – танцевальное подношение в мольбе о хорошем урожае, разве нет? Если честно, у тебя вообще нет таланта к танцам…

– Лили, – Лили продолжала упорствовать, но та пресекла её раз и навсегда. – Я, как дева, не успокоюсь, пока не отплачу тому, кто осмелился подорвать здоровье моей драгоценной придворной дамы.

– …

После такого служанке было попросту нечем возразить.

– …Тогда поступай как пожелаешь. Только смотри не пожалей потом.

– Э. Разве ты не должна была взять меня за руки с троекратным «ура!»? Ну же-е, давай дадим волю голосу?

えいえいおう(eieioo) – японский способ сказать «ура».

– Что ты говоришь, в такое-то позднее время? Я иду спать, – небрежно отказалась Лили и легла на солому, служившую ей спальным местом.

– Лили, это было холодно… – раздался печальный шёпот откуда-то сбоку, но та перевернулась на бок, притворившись, что не услышала.

Даже глаза закрывать не пришлось: на складе, где не было зажжено ни единой свечи, царила темень, но сейчас Лили впервые была за то благодарна.

В самом деле, мстить за придворную даму – да кто же ты такая. Я вовсе… не рада.

Будь здесь светло, и стало бы прекрасно видно щёки девушки, по цвету сравнившиеся с серебристой киноварной накидкой.

Человек, что всегда защитит и сбережёт Лили… такова новая Шу Кейгецу.

Лили тайком утёрла тыльной стороной кулака слёзы, полные облегчения и нескрываемой радости.

----------

Рейрин готовится

Том 1. Глава 7. Рейрин: Быть готова

Итак, утром следующего дня.

Солнечный свет пролился в выдолбленное окно склада, и Лили медленно подняла веки; её взгляд блуждал по сторонам, и лишь когда наткнулся на фигуру, сидевшую у входа в зернохранилище, сон девушки как рукой сняло.

Прислонившись к полуоткрытой двери, подставляя щёки ласкающему солнечному свету, сидела её госпожа. В одной руке она держала серебристо-киноварную накидку, в другой сжимала иглу и усердно ею работала. Похоже, штопала тот самый наряд, что намеревалась отдать Лили.

Негоже госпоже заниматься штопкой накидки её придворной дамы, но почему-то, когда она вот так смотрела вниз и двигала иглой, казалась настолько яркой, что Лили поневоле засмотрелась.

Её лицо должно было быть злым, с раскосыми глазами, но её взгляд, слабая улыбка и то, как радостно она управлялась с иглой, было преисполнено доброты. Волосы, что не были подвязаны, а просто рассыпались по плечам, как будто бы приобрели особый блеск. Если подумать, после вчерашней так называемой стрижки Лили, эта девушка не стала медлить и сама ловко подрезала оставшиеся прядки ножницами. Повреждённые кончики были сострижены, а локоны – тщательно расчёсаны, и Лили наконец подняла, что её госпожа была благословлена густотой волос.

Женщина с лицом Шу Кейгецу с удовлетворением выставила одежду на свет, кивнула и снова взяла в руку иголку.

Время от времени, когда лёгкий ветерок обдувал склад, она с наслаждением прикрывала глаза. Присмотревшись, можно было заметить, как в такие моменты едва шевелятся её губы. Деталей разобрать не удавалось, но, судя по гамме и рифмам, кажется, она зачитывала стих, воспевающий красоту времён года.

Чудеса… – Лили уставилась на неё, затаив дыхание. – Поверить не могу, она кажется такой красивой.

Что взаправду изменилось, так лишь длина да блеск её волос. Но её тёплое и оживлённое выражение лица вкупе с пропитанным мудростью поведением будто заставляли девушку сиять изнутри.

Она изменилась. Настолько сильно.

Пожалуйста, пусть она останется такой навсегда… – глубоко вздохнула она словно в мольбе, и девушка по ту сторону её взгляда вдруг обернулась – должно быть почувствовав присутствие той.

– Ну и ну, Лили. Доброе утро. Солнце разбудило тебя?

– …Отнюдь, ведь нет придворной дамы, что беззаботно бы спала, оставив без внимания свою госпожу… – вздрогнула и отозвалась Лили.

Было бы неловко использовать сейчас вежливые, под стать придворной даме, выражения, не после столь непочтительного отношения к ней ранее. Что, тем не менее, не значило, что ей было дозволено и вовсе не проявлять никакого уважения к той, кого начала считать своей госпожой. Этот внутренний конфликт принудил девушку к использованию полу-уважительной речи. Собеседница лишь посмеялась, сказав: «Лучше сохраняй неформальный стиль», и Лили решила смириться.

Бормоча ответ, Лили быстро привела себя в порядок – в конце концов, в этой обстановке поправить она могла разве что подол да причёску, – как-то заглянула в руки госпожи и вскрикнула от удивления:

– Э!? Уже готово…!?

– Фу-фу, я уже зашила все разрывы. Неплохо вышло, согласна?

Удивительно, но расправленная перед её глазами серебристо-киноварная мантия была заштопана просто идеально. Не было ни разрезов, ни обтрёпанных краёв, и даже те разрывы, что зашли на подкладку, имели аккуратные швы, какие и не заметишь, если не всматриваться. Её мастерство было столь велико, что превосходило таковое профессиональной швеи, а на выполнение всего объёма работы у той же Лили ушло бы три дня.

– За такой короткий срок… Ты ведь не украла новую накидку из комнаты старшей придворной дамы?

– Ну-у, будет тебе, Лили. Будь уверена, я зашила всё очень аккуратно и тщательно.

– Нет, но как можно сотворить подобное за считанные часы? – спросила Лили, и девушка немного смущённо пожала плечами, признавшись, что встала очень рано.

– Так ведь я очень счастлива, что мне наконец есть что тебе подарить, Лили. Это ведь ещё и наряд, который ты наденешь в важный день, разве нет? Я не смогла сдержать волнения и проснулась немного… да, совсем чуть-чуть раньше обычного.

– …К слову, во сколько же ты проснулась? – осведомилась Лили, ощутив некое дурное предчувствие, и собеседница на миг смолкла, после чего небрежно отвела взгляд к пейзажу по ту сторону двери.

– Знаешь, Лили. Небо меняется так ярко. Меня так поразило то, как звёзды и луна постепенно меняли своё положение.

– …То есть, ты проснулась не на рассвете, а посреди ночи?

– В миг, когда ночь сменяется утром, земля озаряется таинственным бледно-голубым сиянием. Всё равно что чистые глаза ребёнка, который вот-вот покинет объятия долгой ночи и выйдет в полный света мир…

– Очень лирическое описание, но описание бессонной ночи, да? – твёрдо сказала Лили, и девушка улыбнулась: «э-хе».

– Так ведь я хотела закончить его поскорее.

– Да какая госпожа не будет спать всю ночь, чтобы починить наряд своей придворной дамы?! – взвыла Лили, но собеседница опустила иглу, быстро расправила накидку и принялась за примерку, словно пытаясь тем самым закрыть служанке рот. – Пого…

– Ну и ну, отлично село! Твои яркие волосы прекрасно смотрятся на фоне серебристо-киноварного. Как я горда иметь в сопровождении столь замечательную придворную даму.

При виде настолько невинной радости Лили только и оставалось, что закрыть рот.

«У тебя чудесные длинные руки», «у тебя замечательный цвет кожи лица», «ты можешь побороться за первенство в списке прекраснейших придворных дам девичьего двора», – её осыпали безоговорочной похвалой, и, понимая, что звучали они от всего сердца, Лили растерянно прикусила дрожащую губу.

За все эти годы она никогда не получала такой похвалы.

– Будь добра прекратить, – прервала она ту, улыбавшуюся ей с блеском в глазах.

Она отвернулась, но вовсе не из раздражения, а из смущения. Не привыкла она получать настолько откровенные эмоции.

– Всё в порядке, не нужно делать из мухи слона. Я прекрасно осознаю свои задатки.

– Лили?

– Даже вчера, когда ушла в девичий двор на встречу с Гайо-сама, мимо по той же дороге прошли придворные дамы в одеяниях цвета серебристой киновари и сказали: «Эй-эй, крыса-сан, куда это ты идёшь?». Ещё назвали меня грязной и потрёпанной. Я метнула в них гневный взгляд, но… признаться, думаю, я и сама понимаю, что вовсе не тот человек, который может носить накидку цвета серебристой киновари.

Верно, стоит только выйти из этого склада, и дождь враждебности как обычно захлестнёт её с головой.

В сравнении с тем разом, когда она, сжав в руке кинжал, направилась к складу, их голоса не причиняли девушке такую уж сильную муку, но даже после обещанной накидки серебристого киноварного цвета, после ощущения переполнявшей её силы, на Лили будто ушат холодной воды вылило.

Условием перехода в девичий двор было стать придворной дамой среднего уровня, поэтому служанка бы ещё смогла понять, даруй ей цвет охры свинцовой. Но пропустить его и надеть сразу серебристую киноварь, как ей предлагают – не слишком ли высокомерно?

У старших придворных дам, с усмешкой взиравших на неё в коридоре, может и уродливое выражение лица, но они были одеты с иголочки, имели идеально ровную осанку и источали приятный аромат, ощущавшийся даже на расстоянии.

Лили просто не могла представить себя в их рядах.

– Я вовсе не пытаюсь себя принижать. Не хочу считать себя человеком менее достойным, чем те женщины, что стекаются в группки и унижают других. Но есть ли у меня все необходимые качества, чтобы носить серебристую киноварь, – вопрос иной. В конце концов, я так и не научилась этикету, подобающему старшей придворной даме.

На этих словах в Лили взыграло желание отвесить себе пощёчину.

Сначала её смутила неоправданная похвала, а после вспомнилось неприятное вчерашнее происшествие. Всего-то, так почему она заговорила так серьёзно, с сожалеющим видом? Если до недавних пор она и не вспоминала о тех мерзких женщинах.

Только… почему мне просто хочется, чтобы меня побаловали?

Такое чувство, будто эта новая Шу Кейгецу примет меня со всеми недостатками.

Когда Лили подняла лицо, увидела, что собеседница потупила взгляд. Выражения лица было не разглядеть – девушка прикрыла ладонью глаза.

– Это…

– Лили, ты же как следует ответила на их насмешки?

– Э? Да, поцокала языком в придачу и поспешила убежать. Ну-у, беря в учёт произошедшее, сомневаюсь, что смогу носить серебристую киноварь…

– Ясно.

От последовавших слов у Лили перехватило дыхание.

– Что ж, Лили. Мне очень жаль, но верни мне, пожалуйста, накидку.

Лили тут же закрыла едва приоткрывшийся рот и кивнула.

Всё же, это были её слова. Было бы странно после этого заявить, что не хочет её возвращать.

Служанка медленно сняла с себя накидку, аккуратно сложила и протянула ей.

– И цветные нитки – я обещала отдать их тебе, но, боюсь, у меня они на исходе. Простишь ли мне?

– Это… конечно, – невнятно пробормотала она в ответ, ощущая, как грудь обдуло леденящим ветерком.

Интересно, почему? Лили была абсолютно уверена, что та с тёплой улыбкой заверит её: «Нет, ты достойна цвета серебристой киновари».

Потихоньку на её глаза навернулись слёзы, причины которым она сама не знала, как описать.

Но тут нагрянули неожиданные слова:

– Тогда теперь я разошью его цветными нитями, сделав самый роскошный наряд цвета серебристой киновари на всём белом свете, пожалуйста, ожидай с нетерпением.

– …Ха? – Лили опешила.

Что, чёрт побери, она сейчас сказала?

– Э? …Э?

– Если так подумать, было глупо с моей стороны пытаться сшить самую что ни на есть обычную накидку для великолепной сцены, где старшая придворная дама Лили впервые явит себя. На торжественных мероприятиях придворным дамам тоже разрешено носить расшитые накидки. А раз так, нет ни одной причины не принарядить тебя с головы до пят.

– Э? Нет, постой? Это, кажется, я просто сказала, что не подхожу для цвета серебристой киновари… – указала Лили с подёргивающимся лицом, но девушка лишь почему-то покачала головой, будто бы глубоко впечатлённая.

– Да, другими словами, ты жаждешь поскорее стать придворной дамой, достойной серебристой киновари. Как чудесно.

– Э!?

– Хочешь красивый наряд, который не покажется потрёпанным. Хочешь обрести манеры, подобающие старшей придворной даме. Я ощутила твои сокровенные чувства, источаемые всем твоим естеством. А-а, поверить не могу, что у тебя были такие высокие устремления, Лили…!

Я не источала таких чувств!?

Не обратив внимания на озадаченный вид Лили, женщина с лицом Шу Кейгецу вновь закрыла глаза ладонью, будто не в силах более выносить, и согласно кивнула.

Видимо, ряд слов и поступков Лили задел наиболее глубокие струны её души.

Более того, она крепко обняла Лили, как если бы была растрогана до слёз:

– А-а, боже, как ты мне нравишься! – она даже сорвалась на крик. – Эта решимость. Это ненасытное желание к самосовершенствованию. У тебя душа, достойная старшей придворной дамы. Да, давай сделаем всё, что в наших силах, вместе. Я поддержу тебя, что есть сил.

– По… ха, отпу…

– Давай начнём с улучшения осанки. Осанка и дыхание – основа всего. Тренируй мышцы каждое утро и вечер, по часу на заход. Что же касается дыхания, давай перейдём на брюшное дыхание во всех наших повседневных делах. Затем перейдём к заучиванию сутр, займёмся каллиграфией, немного – вышиванием, и наконец…

Диафрагмальное дыхание, брюшное дыхание, дыхание животом или глубокое дыхание - это дыхание, которое осуществляется за счет сокращения диафрагмы, мышцы, расположенной горизонтально между грудной клеткой и желудком. При таком дыхании воздух поступает в легкие, а живот расширяется. Глубокое дыхание характеризуется расширением живота, а не грудной клетки во время вдоха.

Лили наконец удалось стряхнуть с себя возбуждённо кричавшую девушку.

– Д-да постой же! Почему ты вообще уверена в том, что я стану старшей придворной дамой! – её речь окончательно утратила почтительность.

Однако собеседницу это ничуть не поколебало, она лишь склонила голову вбок:

– Э? Потому что ты моя единственная и самая важная придворная дама, верно? – её уверенный тон, так и говоривший, что это очевидно, оставил Лили без слов. – И поскольку ты моя придворная дама номер один, то должна носить лишь первоклассный наряд. Что-то не так?

– …Н, – её щёки горели огнём, – … не… стран… но…

Какой ещё ответ она смогла бы дать?

Лили вспыхнула и отвела взгляд, но собеседница по-прежнему пребывала в превосходном расположении духа и что-то забормотала, приложив к щеке ладонь.

– А-а, Лили бы наверняка великолепно смотрелась в глициниевых жёлтых одеяниях…

…Глициниевый жёлтый.

Лили резко подняла глаза на цвет, незнакомый дворцу Шуку.

Оговорилась…?

Серебристый киноварный – ярко-красный цвет с лёгким желтоватым оттенком, что не было бы так уж неестественно оговориться из-за этой ассоциации.

Пример серебристого киноварного или гинсю: https://vk.com/wall156982657_2019

Однако…

Глициниевый жёлтый – цвет, который носят старшие придворные дамы дворца Коки, – сердце Лили затрепетало от ощущения, что этот факт имеет чрезвычайно важное значение.

Госпожа Лили, которую ни с того ни с сего будто подменили.

– Ой, что случилось, Лили? Ты вдруг замолчала.

– …Нет, – открыла было рот Лили, но быстро его захлопнула.

Безумие – предположить такой абсурд на основании банальной оплошности. Это была всего лишь оговорка.

– Просто удивилась, что дева-сама вдруг заговорила о чём-то настолько оторванном от реальности, как тренировки.

Она притворилась, что сама не заметила, как перешла с [Кейгецу-сама] на [дева-сама].

Не в силах смотреть ей в лицо, Лили отвела взгляд, но тут до неё донёсся весёлый голос: «ну и ну-у».

Вновь подняв на неё глаза, девушка увидела, как госпожа уставилась на неё сверкающим взором:

– Оторванном от реальности? Думаешь, мой план по-прежнему не соответствует твоим идеалам? Какая же ты труженица.

– Э, нет, это.

– Хорошо. На сей раз понимаю. Не стану делать тебе поблажки, Лили. Выберем же самый интенсивный план, какой только можно придумать.

– Э, – увидев, как воспламенилась её госпожа, Лили поняла, что допустила ошибку.

Девушка перед ней была человеком, привыкшим к большим нагрузкам, что не испытает усталости даже после целого дня прополки сорняков, готовки, уборки и ремонта склада. Если согласится на то, что было ею названо [самым интенсивным планом], Лили точно свалится в обморок от переутомления.

– Н-нет, пожалуйста, подожди. Подумай здраво, не ты ли сыграешь на церемонии главную роль? Не находишь, что будет лучше заняться собственной подготовкой, без оглядки на меня? У тебя ведь даже наряда на церемонию нет, так что нужно придумать, как его достать.

– Не волнуйся. В обмен на серебристо киноварную накидку я бы хотела получить твой наряд цвета тусклого кармина и переделать его. Гляди, я собирала овощную кожуру и цветы для покраски и ароматизации, заодно и сделала и кисточки из вчера состриженных волос.

– Для девы ты как-то слишком хорошо приспособилась к этой жизни!

Но любые её попытки переключить внимание в другую сторону были с неожиданной прытью ловко пресечены.

Выхода не было. Если так пойдёт и дальше, она точно упадёт в обморок из-за чрезмерных тренировок этой странно угрожающего вида госпожи.

Лили неосознанно отступила назад, но сумела выдавить из себя оправдание:

– Не-ет, но, это… как я могу просить деву-сама помочь мне с разными вопросами и наставлять меня, разве это, эм, не сделает меня никчёмной? Полага-аю, что да… Вот почему я прошу тебя сократить количество тренировок…

– Ну и ну! – вот только, стоило ей договорить, как глаза собеседницы заблестели от слёз, как если бы она была окончательно тронута – к превеликому ужасу Лили. – Какая прекрасная мысль. Понимаю. Тогда, Лили, не научишь меня согдийскому кружащемуся танцу?

– Ась!? Нет, как будто я смогу исполнить такой сложный танец!?

– Не скромничай. Твоя мать ведь была мастером согдийского кружащегося танца, и ты неоднократно видела его исполнение, верно? Тогда ты должна быть в состоянии его вспомнить. Самой впечатляющей его части будет более чем достаточно. Этот танец в любом случае не подходит этой церемонии, я просто жажду увеличить свой багаж опыта. Пожалуйста, не стесняйся. Хорошо? – женщина с лицом Шу Кейгецу и на миг не потеряла улыбки.

引き出し – дословно «выдвижной ящик», но также означает разнообразные знания и опыт, полезные для решения вопросов экспромтом.

Но её руки крепко сжимали руки Лили, и было в том жесте что-то устрашающее, как если бы охотничья собака загнала в угол свою добычу, не давая ей убежать.

– Н-нет, но…

– Фу-фу. Помимо удвоения объёмов тренировок, о которых я упоминала ранее, также добавим лекцию о красоте лица и, более того, уроки согдийского кружащегося танца. Столько всего, что моё сердце приходит в трепет.

Лишь теперь Лили наконец поняла, что её попытки притушить энтузиазм девы оказались самой крупной ошибкой.

В итоге вместо увеличения перерывов она лишь удвоила себе время тренировок.

– Ну же, и пусть голос будет услышан!

То было яркое солнечное утро, менее чем за три дня до церемонии фестиваля Чуген.

＊＊＊

Через широко распахнутое окно, впускавшее ночной ветерок, Гёмей увидел, как значительно накренилась убывающая луна, и испустил облегчённый вздох.

– Закончим на сегодня.

– Есть, – заслышав его слова, разложившие документы госслужащие начали чинно и ловко их убирать.

Наблюдая, как талантливые подчинённые расходятся один за другим, Гёмей потёр затёкшие плечи. Пускай он ещё не был в состоянии взвалить на себя ответственность за национальную политику, его, как Наследного Принца, ежедневно обременял огромный объём политических обязанностей. Особенно теперь, когда близился фестиваль Чуген, а он ещё и выкраивал время своих немногих перерывов, коих и без того едва хватало на отдых, на посещения дворца Коки, так что он был невероятно утомлён.

Однако то, что он сумел решать сложные политические вопросы, от которых взвыли бы все предыдущие поколения Наследных Принцев, ценой нескольких дней, когда приходилось засиживаться до поздней ночи, как нельзя хорошо демонстрировало, сколь велик был Гёмей.

音を上げる – идиома, дословно «издать звук». Означает сдаться; признать поражение; бросить полотенце. К слову, если попытаться углубиться в корни идиомы, то она описывает скорее стенания и хныканья, которые издает человек, что не в состоянии переносить трудности или страдания.

– Ваше Высочество, – когда мужчина потирал нахмуренные брови, пытаясь сосредоточиться, его окликнул оставшийся в комнате Шин’у.

Сегодняшние обсуждения включали также и окончательное утверждение фестиваля Чуген, который должен состояться через два дня, поэтому и он – командир Шукан – был вызван принять участие.

– Касательно инцидента, произошедшего на днях во дворце Шуку, когда придворная дама напала с клинком, – осторожно начал Шин’у, удостоверившись, что все, кроме него самого, благополучно покинули комнату.

Гёмей подпёр подбородок ладонью, уперев локоть в письменный стол, и легкомысленно махнул свободной рукой.

– Довольно. Я уже просмотрел отчёт. Шу Кейгецу также защитила свою придворную даму, заявив, что никаких телесных повреждений ей нанесено не было – по её словам, ей всего лишь [подрезали секущиеся кончики], поэтому допроса проведено не было. Самой большой изюминкой этого отчёта является оправдание – настолько ничтожное, что впору назвать редкостью в последние годы, – язвительная речь Гёмея отражала его не развеянные сомнения в наспех сколоченном заявлении Шу Кейгецу. – Похоже, она извлекла кое-какой урок из прошлых ошибок. Вместо того, чтобы выдумать ложную историю о преступнике с целью вызвать к себе сочувствие, на сей раз она решила выступить в роли милосердной женщины, преступника защитившей? Коли так, ей следовало придумать оправдание получше.

– Нет, в этом-то и дело.

В конце концов, как и следовало ожидать, из письменного документа он смог воспринять случившееся лишь так, –Шин’у неловко проговорил.

– В этом инциденте даже в глазах двух офицеров Шукан со стороны Шу Кейгецу не было обнаружено никакого злого умысла, – вспомнил Шин’у, тщательно подбирая слова.

Та фигура, нежно, но непоколебимой стеной вставшая на защиту придворной дамы. Рука, так естественно лёгшая на её спину.

Там была женщина достойная, но в то же время сострадательная, дева из дев.

– Возможно, Шу Кейгецу и вправду была злодейкой. Но также верно и то, что сейчас она пытается измениться. Мы видели это собственными глазами.

Всякий раз, как Шин’у вспоминал её образ с выпрямленной осанкой, в груди пробегал неведомый трепет.

Он продолжил, дивясь незнакомому ощущению.

– Ваше Высочество, как насчёт того, чтобы Вы немного изменили своё отношение к Шу Кейгецу? Сейчас она кажется добродетельной женщиной. По крайней мере, непохоже, чтобы она проводила какие-то грязные расчёты. Как не вижу в ней и той ничтожной женщины, облизывавшей губы в предвкушении сочувствия окружающих. Да, если можно так выразиться, то нынешняя Ко Рейрин, спокойно принимавшая ежедневные визиты серьёзно занятого Вашего Высочества, куда более…

– Шин’у, – его прервал холодный голос.

Поняв, что пересёк грань, Шин’у закрыл рот.

Вот почему оратор из меня никакой…

話芸 (わげい, wagei) — японское слово, означающее «искусство рассказывания историй», ораторское искусство.

Одно дело просто изложить факты по существу, но обделённому этим даром Шин’у было крайне сложно при этом высказать своё личное мнение и тонко подвести к нему другого человека. Поскольку никогда прежде его сердце не пребывало в смятении, он не ведал, как выразить словами переполнявшие его чувства.

Шин’у как нельзя остро пожалел о своём глупом поступке, когда в попытке защитить Шу Кейгецу он небрежно принизил Ко Рейрин, чем и снискал гнев Гёмея.

逆鱗 – оригинальное значение «императорский гнев», сейчас больше используется в значении «гнева начальника».

– Так ты думаешь, Шин’у? Шу Кейгецу изменилась. Ведь несмотря на то, что издевалась над придворными дамами, выдвигала обвинения евнухам, льстила сильным мира сего, осознавала собственную некомпетентность, но всё равно не прилагала никаких усилий, лишь втайне кричала от досады, оскорбляла деву из другого дома, покусилась на её жизнь, столкнув с пагоды, она лишь единожды защитила свою придворную даму.

– …

– И то перед командиром Шукан, влиятельным лицом в девичьем дворе, – будто бы подражая Рейрин. …Кажется, я упоминал, что голова Шу Кейгецу полетит в следующий же раз, как она вздумает повторять за Рейрин.

Всё-таки я лишь подлил масла в огонь, – нахмурился Шин’у, и взглянувший на него Гёмей вздохнул – по-видимому, в попытке вернуть самообладание.

– Прости, я слишком далеко зашёл. Дурная моя привычка – дать крови ударить в голову, едва заходит речь о Рейрин. Признаю, – неловко нахмурившись, он продолжил: «просто», – хочу, чтобы ты понял, Шин’у. Первую женщину, которую я полюбил, едва не убили у меня на глазах. Пускай и должен наперекор сердцу верить в возможность исправления в соответствии с вердиктом, всякий раз, как вижу, как Рейрин даже не в силах с кровати встать, моё сердце сгорает в жгучей ненависти к Шу Кейгецу. Честно говоря, я едва держусь, чтобы не обезглавить её немедля.

Полагаю, что так, – подумал Шин’у. Учитывая статус Наследного Принца, не было бы удивительно, если бы от вызвавшей у него недовольство девы избавились в тот же день. И то, что он смирился с решением обряда Дзюдзин и не стал её изгонять, было отражением его праведности.

– Я и сам понимаю, что слишком далеко зашёл в своих ежедневных встречах. Но то моя вина, не Рейрин. Теперь она внимательна ко мне как никогда прежде. Как я уже говорил, я рад этому, … но вместе с тем в таком ужасе, что просто не могу отвести взгляд.

– В ужасе, говорите?

– Я задаюсь вопросом, насколько же загнали в угол эту стойкую девушку. …Когда вижу её беспомощную, всецело полагающуюся на меня манеру поведения, поневоле накладывается облик её, скрывшийся за парапетом в тот день, – Гёмей уткнулся лицом в ладони, будто бы стыдясь самого себя.

В глубине души он понимал, что Рейрин ведёт себя необычайно избалованно и что его визиты слишком уж далеко зашли. Тем не менее, он не мог не уделить всё своё внимание её безопасности. Проверить её температуру или дыхание было куда важнее каких-то поведения и слов.

– Будь добр не просить меня проявить доброту к Шу Кейгецу. Я никогда не смогу себе позволить такого благодушия.

Услышав тихий голос своего единокровного брата, Шин’у почувствовал терзавший его внутренний конфликт.

Он, как и Шин’у, пусть и в несколько ином ключе, по натуре своей был не из тех, кто мог быть скован другими людьми. Вероятно, Гёмей и сам осознавал, сколь взволновано было его собственное сердце, и потому был так расстроен.

– …Как Вам будет угодно, – в конце концов удалился Шин’у.

Луна за окном не улыбалась им полумесяцем, не озаряла землю идеальным кругом, но лишь висела в небе, словно расколотая напополам.

----------

Рейрин танцует

Том 1. Глава 8. Рейрин: Танец (1)

Скучно.

Наступил день фестиваля Чуген.

Кин Сейка обвела взглядом лица представителей других кланов, постепенно собиравшихся в Девичьем дворе, и тайком выдохнула, прикрывшись веером.

Ни одного цветка. Ну и ну, совсем не весело, – она насупила ивовые брови и склонила голову. Девушка опустила взгляд, и в поле зрения попали её тщательно отполированные ногти. В сравнении с заурядными Девами даже её накрашенные ногти выглядели куда внушительнее.

華がある – идиома, «есть цветок/иметь цветок». Означает «блеск, великолепие или очарование» (особенно в контексте женской красоты).

Дом Кин – потомственные торговцы, издавна им было вверено производство и управление золотом, они отвечали за всю экономику Империи Эи. Но вместе с тем они были кланом, что поощрял ювелирное дело и прочие изысканные ремёсла, потому уже давно стали считать себя покровителями искусства.

Быть может, из-за своего рода деятельности, но многие члены дома Кин обладают эксцентричным характером. Обычно их можно разделить на две крайности: либо прагматичные торговцы, либо гордые деятели искусства, и Сейка относилась к последним.

Они решительно стремились к эстетике во всём, что делали. Быть горды, следовать когерентной философии и, прежде всего, радовать глаз. Что любопытно, их к этому стремление, порой превосходящее рациональные суждения торговцев, приносило успех; хоть обе стороны, по сути, шли друг другу наперекор, в конце концов дополняли друг друга и способствовали процветанию клана. Во многих случаях прямые потомки-художники отстаивали долгосрочные идеалы, в то время прагматичные члены боковых ветвей семьи продвигали краткосрочные практики.

Когерентная теория истины — концепция, сводящая проблему истинности к критерию когерентности (coherence) — самосогласованности, непротиворечивости.

Так Сейка, унаследовавшая сильную кровь как прямой потомок дома Кин, явилась в этот мир с привлекательной, роскошной красотой, на первый взгляд капризной и с фундаменталистской идеологией [красоты]. В её глазах всё, что лишено красоты, стоит не больше летающей в воздухе пыли.

Здесь, в Девичьем дворе, было лишь две личности, коими она восхищалась и была явно одержима. Первой был Наследный Принц Эи Гёмей, чьё сияние было столь велико, что впору было назвать вершиной Ян ки. Другая же – Ко Рейрин, сравнимая с бабочкой и с нежной красотой под стать работе ювелира, качающейся на ветру.

Ян-ци (Ян ки) в китайской мифологии — это светлая, лёгкая энергия, символизирующая небо и мужскую силу.

Хоть Сейка и признавала великолепие своего лица, она не могла сравниться с кристально-чистой красотой Ко Рейрин, что у любого перехватывала дыхание и заставляла тянуться к ней. Более того, в её мягких словах и поступках порой чувствовалась ясная и твёрдая воля, внушающая трепет; Сейка искренне восхищалась Ко Рейрин.

Сейка предрекала будущее, в котором Ко Рейрин станет Императрицей, а сама она – Благородной супругой, и они вместе будут руководить наложницами и поддерживать Гёмея.

Однако.

Как же раздражает, Шу Кейгецу. Мне следовало раньше изничтожить эту подлую, коварную крысу.

Признаться, все планы Сейки пошли прахом в тот момент, когда невежественная Шу Кейгецу столкнула с пагоды Ко Рейрин. Праздник Чуген – фестиваль поклонения Прародителю и молитв о богатом урожае – проводился под руководством дома Кин, властвующего над осенью. Хоть они с Добродетельной супругой Кин и составили множество тщательно продуманных планов в преддверии сего дня, подготовка была прервана церемонией Имибараи, из-за чего пришлось значительно сократить его размах.

Но самым непростительным было то, что после того падения Ко Рейрин уже долгое время была прикована к постели и оказалась не в состоянии присутствовать на сегодняшней церемонии. Танцы, исполняемые Девами из других кланов, – не более чем трюки обезьян. Единственными танцами, достойными внимания Гёмея, были её собственный и Рейрин. Хоть Сейка и была превосходной танцовщицей, она с нетерпением ждала грациозного выступления той Девы.

Танцы той Девы из клана Ген с угрюмым лицом и маленькой девочки из дома Ран не смогут его компенсировать. А неуклюжие пляски бесстыжей Шу Кейгецу даже обезьяньими трюками не назвать, просто бельмо на глазу.

Сейка ненавидела Шу Кейгецу. Бездарность, но выпрашивала чужое внимание, с завистью и обидой смотрела на тех, кто его привлекал. Имея дело с кем-то более слабого положения, она тут же повышала свой визгливый голос и осыпала насмешками. В самом деле коварна.

К слову, одна придворная дама из дома Кин как-то жаловалась, что кто-то из клана Шу украл её заколку. Красться и вести себя как воровка – поведение в духе Шу Кейгецу. Сейка вздохнула в досаде.

До сих пор я считала неэтичным тратить время на ту, кто мне так не нравится, но больше я не могу того выносить. Я заставлю тебя страдать так сильно, что ты пожалеешь, что осталась в Девичьем дворе.

Во время церемонии Чуген Девы каждого дома исполняют танец в мольбе об обильном урожае. По традиции зрители бросали драгоценные камни тем, кто хорошо танцевал.

玉(Gyoku) – драгоценные камни (в особенности нефрит).

На сей раз Сейка предложила в дополнение к обычаю окроплять чистой водой тех, чей танец оказался непригляден. Танец-подношение было даром Небесам. Непристойный танец оскверняет величие Небес, посему должен быть очищен самими людьми. В то же время евнухам и придворным дамам среднего звена было дозволен принять участие в мероприятии из тех соображений, что чем больше людей вознесёт молитвы, тем лучше. Разумеется, им также предоставлялось право обрызгать водой танцовщиц.

Ну-у, на этом празднестве также подавали алкоголь. Наверняка найдутся и те, кто намеревался [обрызгать] водой танцовщицу, но по вине соскользнувшей руки опрокинет на неё весь сосуд. Возможно, найдутся и те нерадивые гости, что начнут бросать бутылки с алкоголем или выплёскивать на сцену грязную воду, но организаторы имеют право по собственному усмотрению закрывать глаза на подобную грубость.

Шу Кейгецу была единственной, кто танцевал из рук вон плохо. Порежет ли ей осколком лицо, испачкается ли всё её тело в грязи – Сейке было абсолютно всё равно. Разумеется, ведь не было женщины более грязной натуры, нежели она.

Окинув взглядом сцену, она заметила как Дев и супруг, встретившихся впервые за долгое время, так и перешёптывавшихся придворных дам с евнухами, коим впервые разрешили принять участие в церемонии. И они были вынуждены неделю просидеть в своих покоях ввиду внезапной церемонии очищения и, кажется, затаили обиду. И выплеснут они её, несомненно, на Шу Кейгецу. Безусловно, то будет единственной изюминкой сего скучного празднества.

Давай же, выходи, Шу Кейгецу.

Поскольку Дева была не намерена танцевать на грязной сцене, танец Шу Кейгецу поставили последним. Соответственно, и в Девичий двор она ступит последней.

Думая о жалком облике Девы, что явится сгорбившись, без единой придворной дамы, Сейка счастливо сощурилась и уставилась на вход в Девичий двор.

– Э-эй, Шин’у. Как думаешь, с каким же лицом придёт сюда эта женщина? – заговорил Гёмей с Шин’у, наблюдая за прибывавшими Девами.

Девичий двор – место, где главными участниками являются следующий Император и кандидатки в его супруги. Хоть это и была дворцовая церемония, его отец-Император отсутствовал, а Императрица и четыре супруги – не столько действующие лица, сколько их опекуны, – заняли свои места на некотором отделении от сцены.

Так что Гёмей, занявший место на возвышении, ближе всего к сцене, неторопливо потягивал чашу вина за непринуждённым разговором со своим единокровным братом.

Алкоголь высшего качестве с ярким рисовым привкусом, великолепная сцена, оформленная под осенние горы под покровом алых листьев – чувствовалась страстная приверженность дома Кин в множестве деталей, смело предвосхищавших сезон. Шин’у скосил глаза на покачивавшего в руке чашу алкоголя Гёмея, смакуя его вкус и аромат, после чего снова устремил взгляд вперёд.

– …Под той женщиной Вы имеете в виду Шу Кейгецу?

– Кого же ещё? Пускай на церемонии Дзюдзин она была оправдана, все в Девичьем дворе по-прежнему подозревают её и относятся враждебно; вопреки всем убеждениям Благородной супруги Шу добровольно воздержаться от участия она настояла на своём присутствии, что за наглая женщина. Бездарная женщина, не умеющая ни петь, ни танцевать – разве тебе не любопытно, как она будет выглядеть по прибытии? – хоть он и пожал плечами в удовольствии с легкомысленным тоном, из опыта их долгого общения Шин’у мог сказать, что Гёмей был весьма раздражён. Буквально на днях Наследный Принц не желал больше поднимать тему Шу Кейгецу, а теперь сам же её затронул.

– Что-то… Вас разозлило?

– Когда я навестил Рейрин этим утром, она плакала, – тихо ответил Гёмей, нахмурившись. – Она сказала, что хотела принять участие в церемонии Чуген. Хотела порадовать меня своим танцем. Впервые я видел, как эта стойкая девушка проливает слёзы.

– …Вот как, – Шин’у только и мог, что выразить своё внимание.

Он прекрасно знал, сколь сильна была благосклонность его единокровного брата к Ко Рейрин.

С точки зрения Шин’у то были всего лишь женские слёзы, но учитывая ситуацию и всю предысторию, он мог понять пылавший в Гёмее гнев. Учитывая статус Наследного Принца, позволявший тому делать всё, что только душе угодно, то, что он не стал навлекать на Шу Кейгецу дополнительное наказание и даже позволил ей принять участие в церемонии, пожалуй, можно даже назвать проявлением значительного самоконтроля.

Гаман (термин, 我慢) - японский термин дзэн-буддийского происхождения, означающий "терпеливое и достойное перенесение кажущегося невыносимым". Обычно этот термин переводят как "настойчивость" или "терпение". Родственный термин, gamanzuyoi, соединение с tsuyoi (сильный), означает "терпеть невыносимое" или обладать высокой способностью к стоической выдержке. Гаман по-разному описывается как "закон", "добродетель", "этос", "черта" и т. д.

– Смиренно прошу Вас не обезглавливать её посреди сцены. Придирчивый к чистоте клан Кин смерит Вас недобрым взглядом.

– Я не настолько недальновиден.

Он намеревался сделать замечание спокойно, бесстрастно, но Гёмей легонько скривил губы, как если бы счёл сказанное за насмешку.

– …Просто хотел избавиться от неприятного ощущения в груди, – он уставился на чашу с алкоголем, избегая взгляда Шин’у.

Верно, сейчас его сердце дрожало так же, как эта полная вина чаша.

Разумеется, ведь он увидел слёзы возлюбленной женщины. Потому что он, переполненный любовью к Рейрин, был движим праведным негодованием.

Нет, …так должно было быть.

Кровь дома Ко тщательно оберегает тех, кого я близко к себе подпустил. Коли любимая женщина прижимается ко мне с опухшими от слёз глазами, вполне естественно содрогаться в гневе. Но… – Гёмею вспомнилось это утро.

В преддверии церемонии он, улучив свободное время, заглянул в комнату к Рейрин.

До сих пор она, казалось, беспокоилась о том, как бы не передать другим поразивший её недуг, и как бы дружелюбно ни говорил с ней Гёмей, она обычно держала дистанцию, да так естественно, что он того даже не осознавал.

Однако в последние несколько дней во время его визитов она робко прижималась щекой к груди Гёмея.

Уверен, настолько она безутешна, – подумал он, и от этой мысли его переполняла любовь, но эти утром она зарыдала пуще прежнего и крепко обняла Гёмея с видом, будто потеряла всякую надежду.

– А-а, мне… так грустно! Я хотела порадовать взор дорогого двоюродного старшего брата, желала его любви – вот всё, чего я хотела, этому я посвятила всю себя.

Её волосы были растрёпаны, глаза покраснели от слёз – наверное, потому что она до сих пор лежала в постели.

Заметив её взгляд, Гёмей вдруг задумался.

Интересно, действительно ли она та Ко Рейрин, которую я полюбил?

Возлюбленная бабочка Гёмея. Может показаться хрупкой, но на деле имеет крепкий душевный стержень, потому он не мог не задаться вопросом, стал бы подобный человек настолько навязчиво и зависимо с кем-то себя вести.

До сих пор Гёмей ни разу не видел её плачущей. Не видел, но и не думал, что она из тех, кто станет так открыто рыдать.

…Как будто облизывала губы в предвкушении сочувствия окружающих…

В голове мелькнули слова, что на днях ему адресовал Шин’у.

…Чёрт. А ведь только позавчера я резко высказался на этот счёт, как я жалок, – Гёмей крепче сжал чашу с алкоголем, отгоняя тревожные мысли.

Ему было стыдно за свои сомнения перед женщиной, кою он любил больше всех на свете.

Под гнётом болезни вполне естественно испытывать беспокойство. Более того, на сей раз под угрозой оказалась её жизнь, и с тех самых пор у неё не спадала лихорадка. Хоть она и выглядела иначе, нежели обычно, в том не было ничего странного. Позорно было бы заботиться лишь о её улыбчивом лице и отвернуться сразу же, как только она проявила слабость.

Рейрин – единственная женщина, которую я к себе подпустил.

Верно. Для Гёмея, знавшего лишь тех женщин, что вовсю льстили ему и прижимались телами, Рейрин была единственной, кто взирал на него, не теряя достоинства. Нежная, но гордая, всегда совершавшая поступки, превосходившие его ожидания – его драгоценная девушка.

Единственная, кого я впустил в своё сердце, – Рейрин… – вновь повторил своему сердцу Гёмей.

– Ваше Высочество. Только что прибыла Дева из дома Ран. Следующей будет беспокоящая Вас Шу Кейгецу, – тихо прошептал стоявший рядом Шин’у. – Похоже, ей удалось обеспечить себе одну придворную…

Но тут доклад резко оборвался.

Недоумевая, Гёмей тут же повернул голову в сторону входа.

Шу Кейгецу всегда носила роскошную одежду, но ходила в ней, неприглядно сгорбив своё крупное тело. Ему стало любопытно: теперь, когда у неё даже не было под рукой должного наряда, расплакалась ли она ещё до выхода на сцену?

– …! – но едва Гёмей увидел, как она прошла внутрь к установленной сцене, как тут же ахнул.

Боже, ну и ну-у, – оглядев комнату, заполненную придворными дамами да евнухами, Рейрин слегка растерялась.

Она ожидала роскошной церемонии, как-никак, её устраивал клан Кин, но не думала, что гостей окажется настолько много. Только сцена в атриуме, установленная на уровень выше, была пуста, в то время как на всех прочих местах стояли гигантские толпы людей.

Однако Рейрин слабо улыбнулась, заметив, что все они смотрят на неё, разинув рты, хотя шумели перед тем, как она вошла.

У-фу-фу. Разве моя придворная дама не самая красивая? – конечно, её приятно пощекотали трогательные родительские… то есть, господские чувства.

Сегодня Лили, сопровождавшая её в качестве старшей придворной дамы, была одета в наряд цвета серебристой киновари. Разрывы были аккуратно зашиты – и здесь очень пригодились иглы и ножницы, оставшиеся с тех [издевательств], – а поверх цветными нитками была сделана новая вышивка, чтобы не было видно стежков. Дева гордилась тем, что, как и заявила Лили, создала для неё роскошнейший наряд придворной дамы в истории, сохранив при этом престиж и элегантность серебристого киноварного цвета.

Более того, за последние три дня Лили была тщательно обучена всему – начиная от взгляда и заканчивая причёской, – и, в сочетании с насыщенным одеянием цвета серебристой киновари, ныне производила впечатление поистине изысканной старшей придворной дамы. Она шла по диагонали чуть позади неё:

– Выпятить грудь, смотреть вперёд… – донеслись до Рейрин её бормотания, и улыбка на устах той стала шире.

Она была по-настоящему отличной ученицей.

Конечно, я тоже старалась что есть сил.

Сегодня она прибыла сюда с целью припугнуть человека, вздумавшего угрожать Лили. Как её госпожа, я не могу позволить себе срезать углы, – Рейрин опустила взгляд на свой наряд.

手を抜く – идиома, дословно «вытаскивать руки». Означает срезать углы; делать что-то некачественно, работать спустя рукава.

Накидка Лили цвета тусклого кармина, полученная в обмен на одеяния цвета серебристой киновари. Воспользовавшись изначально бледным оттенком ткани, она окрасила её цветочным и овощным соком и расшила остатками золотых нитей, и в результате вышел великолепный наряд. Пускай общая расцветка осталась всё так же бледна, одеяния сверкали в лившихся с небес солнечных лучах. Также она окурила его благовониями, сделанными из собранной ею с деревьев коры.

А-а, на эти три дня я погрузилась в любимое вышивание и заботы о прочих делах без оглядки на время суток. Сколь насыщенными же выдались эти дни, – вспомним всё случившееся до сих пор, девушка выдохнула в радостном облегчении. То была ситуация, что впору назвать идеальной: она могла делать всё, что только желала, и столько, сколько того хотела, притом никто не беспокоился о ней, а энергия била неиссякаемым ключом.

Воспользовавшись тем, что часть её волос была острижена, Рейрин аккуратно подстриглась и подровняла кончики, после чего тщательно вычесала волосы, смазав их ореховым маслом. Благодаря чему её прежде слабые и волнистые локоны приобрели мягкий увлажнённый блеск.

Кожа сияла здоровьем и мягкостью благодаря постоянном уходу с помощью бахчевых, а её крепкое здоровье позволяло без колебаний наносить любой макияж.

Чётко очерченные брови и алые губы. Скошенные уголки глаз, обычно казавшиеся злыми, подчёркивала киноварь, а ресницы – затемнены послужившим тушью заражённым головнёвым грибом побегом дикого риса, благодаря чему ныне казались длиннее. Это позволило придать взгляду силу, подобную таковой у летнего солнца, а стоит потупить глаза, и взбудоражит женственный шарм.

Однако пудры она нанесла чуть-чуть, чтобы было естественно. В сочетании с румянами на щеках она лишь скрыла веснушки и придала коже чистый здоровый вид. В конце концов, девушка долгое время практиковалась в искусстве естественного макияжа, дабы скрыть то красневшее от жара, то бледневшее от озноба лицо, и подобный уровень не был ей чужд.

Более того! Кожа Кейгецу-сама! Сколько бы румян я ни нанесла, она ничуть не огрубела! – она шмыгнула носом с чувством, близким к гордости.

Тело Рейрин было слабым во всех смыслах, и она едва могла скрыть цвет своего лица с помощью ограниченного числа доступных ей материалов, но Кейгецу была другой. Признаться, Рейрин давно уже хотела опробовать свои силы в макияже для взрослых, к примеру, нанесении многослойных румян. И была очень рада исполнить своё желание.

Ха, нельзя… Кейгецу-сама пожелала мне страдать во время церемонии Чуген, поэтому я не должна делать ничего, что пойдёт наперекор её желаниям, – в спешке отругала она себя за то, что едва не увлеклась.

После чего опустила подбородок и обвела взглядом уже вошедших.

По одну сторону квадратной сцены на самом высоком месте сидел Гёмей. Позади – Императрица и четыре супруги, опекуны Дев. Слёгшая с болезнью Ко Рейрин и придворные дамы дома Ко отсутствовали, а Девы и придворные дамы других трёх кланов расположились, поделив между собой три оставшихся стороны от помоста. Не нашлось места для дома Шу, от лица которого присутствовали всего двое: Рейрин и Лили.

Именно тогда явственно ощутилась неприкрытая враждебность Кин Сейки, что должна была руководить рассадкой.

Рейрин медленно пересекла комнату и остановилась, взглянув на Сейку.

– Доброго Вам дня, Сейка-сама. Видимо, для меня и моей придворной дамы нет свободных мест.

Сейка уставилась на неё, затаив дыхание, затем моргнула, будто бы опомнившись, и на её устах наконец заиграла улыбка.

– Мне нет оправдания. Слышала, Благородная супруга Шу-сама велела вам не приходить, и я подумать не смела, что вы окажетесь настолько толстокожей, что зайдёте так далеко и почтите нас своим присутствием. Раз уж ваша кожа крепка, почему бы Вам не присесть где-нибудь на полу?

面の皮が厚い – идиома, дословно «толстая кожа лица». Означает вести себя нагло, бесстыдно, дерзко. Полагаю, слова про «здоровую/крепкую кожу» также относятся к этому (=раз Вы настолько наглы).

Это была откровенная провокация. Но, хоть командир Шукан и легонько нахмурился, никто не стал упрекать в этом Сейку. Даже Гёмей, придерживавшийся принципа справедливости и беспристрастности, кажется, ещё не определился, чью сторону ему следует занять.

Нет, признаться, он был настолько поражён преображением [Шу Кейгецу], что просто не успел тотчас среагировать.

Что всё это значит… – он не сводил глаз с Девы из семьи Шу, спокойно принявшей вызывающую ухмылку Кин Сейки.

До сих пор он полагал, что знает о её смене образа из ритуала Дзюдзин и доклада Шин’у.

Однако сейчас перед ним будто бы был совершенно другой человек.

Эти чёткие и ясные черты лица. Пускай у неё не было придворной дамы, преуспевшей в укладке волос, её локоны были красиво уложены и сверкали. Наряд не был таким бросим, как прежде, но в большей степени подчёркивал неожиданно великолепные черты, а сведённое к минимуму число украшений делало акцент на гладкости кожи.

Прежде всего, её глаза лучились мудростью и собранностью. Движения тела были изящны и вместе с тем безупречны.

Облик, создававший впечатление волевого создания, странным образом что-то всколыхнул в сердце Гёмея.

– Ну и ну… Крепка, говорите, – её благородный голос эхом разнёсся по уже какое-то время бывшей безмолвной комнате. По какой-то причине девушка сложила руки на груди, будто бы глубоко тронутая.

Услышав эти слова, Гёмей быстро открыл рот.

Казалось, его, как Наследного Принца, долгом было защитить Деву, что с радостью восприняла грубую шпильку в качестве комплимента. Даже если он по-прежнему не мог её простить.

– Кин Сейка. Я нахожу умением клана Кин относиться с уважением ко всем участникам, в том числе неожиданным. Хоть и было сказано, что мест нет, их всего двое. Поторопись, пусть им принесут зайсу.

座椅子 – традиционный японский стул, «зайсу». У него нет ножек и подлокотников, зато есть спинка. https://vk.com/wall-36259063_6464

– Ценю Вашу заботу, Ваше Высочество. Но нам и здесь хорошо, – однако эта девушка легко отвергла его защиту.

– …Что?

– …Что вы сказали?

Не обратив внимания на широко распахнутые глаза Гёмея и Сейки, она плавно опустилась на твёрдый пол подальше от сцены.

Что важнее, не с видом жертвы: казалось, она пребывала в прекрасном настроении.

– Дева-сама… почему Вы улыбаетесь в такой ситуации?

– Так ведь, Лили… У-фу-фу.

Тем временем, между придворной дамой и Девой шёпотом состоялся такой диалог.

Впервые кто-то похвалил Рейрин за [крепкость]. Нет, конечно, она прекрасно понимала, что комментарий был язвительным, но даже так всё равно была счастлива. Её обуяло неописуемое чувство выполненного долга.

Более того, зайсу с мягкой подушкой она предпочитала жёсткий пол, так что Рейрин была крайне довольна таким развитием событий – в том числе этим моментом.

Среди людей возникло лёгкое волнение, поскольку [Шу Кейгецу] даже не стала протестовать. Сейка – и та подозрительно сощурилась.

Но Рейрин отмахнулась от них как от весеннего ветерка.

Враждебность. Угроза. Взгляд недоверия. Подобные вещи – не что иное, как [предвестники] вреда. У Рейрин не было и малейшего желания истощать свои силы на эмоциональную боль, прежде чем ей будет причинена боль фактическая.

傷つく означает травму и боль не только в прямом смысле, но и в переносном (ранить чувства). Поэтому здесь говорится о том, что она не станет страдать от мнимой (чувств) боли до того, как ей причинят боль физическую.

…Если только это не ради кого-то дорогого.

Сегодняшняя цель – вернуть Сейке-сама эту серебряную заколку, – Рейрин осторожно надавила на карман, где лежало вверенное ей Лили украшение для волос.

Поскольку хорошим танцорам полагается дарить ювелирные изделия, она без труда сможет передать Сейке заколку. Дальнейшие же действия будут зависеть от того, как она отреагирует при виде неё.

– Чем же закончится эта церемония, – пробормотала себе под нос Рейрин в ожидании сигнала к началу.

＊＊＊

Что происходит…? – Сейка нахмурилась, прикрываясь раскрытым веером.

Конечно, причиной её замешательства была Шу Кейгецу, тихо сидевшая на полу в углу вдали от сцены. Нет, если точнее, её преображение.

Будто бы уродливая гусеница вдруг превратилась в бабочку. Выпрямив спину и подняв подбородок, она спокойно созерцала сцену, как если бы была здесь хозяйкой.

Она всегда была такой красивой? – Сейка ещё сильнее сдвинула брови.

Сверкающие чёрные волосы. Ясное лицо. Хоть в ней, конечно, и остались следы прежней Шу Кейгецу, быть может, всё дело в её величественном виде, но она ощущалась совершенно другим человеком.

Неужели она всегда была такой высокой? И даже несмотря на рост, она не казалась долговязой и вялой: всё её тело было исполнено гибкости.

Беззаботна и свежа, как время года, подвластное клану Шу. И всё же в её порой опущенных глазах горел неописуемый блеск.

Более того, мои провокации, похоже, ничуть её не задели, – вот что вызвало наибольший дискомфорт.

Все Девы, проведшие с ней этот год, знали: Шу Кейгецу была воплощением комплекса неполноценности, она замыкалась в себе, когда нервничала, и громко бушевала, когда захлёстывали эмоции.

В подобной ситуации, когда враждебность была направлена на неё со всех сторон, даже несмотря на открытые нападки Сейки она продолжала спокойно улыбаться… эта женщина определённо не была таким человеком.

Немного поразмыслив над этим, Сейка легонько качнула головой, отгоняя лишние мысли.

Сейчас я отвечаю за ведение этой церемонии. Не могу позволить себе пренебречь процессом, – она легонько постучала по круглому вееру в попытке привлечь внимание и широко улыбнулась. Тихий звук и великолепная улыбка Сейки привели зрителей в чувство.

– Теперь, когда все прибыли, давайте начнём церемонию фестиваля Чуген, – безропотно продолжила мероприятие Сейка, поглядывая краем глаза на Шу Кейгецу.

Сначала последовала приветственная речь Гёмея, затем все участники вознесли молитвы Небесам и Прародителям. После украшения священных оружий – лука и меча – пятицветными нитями и передачи каждому участнику чащу для очищения рта водой началась главная часть церемонии – танец-подношение.

Пятицветная нить (五色の糸, госики-но ито) использовалась в ритуалах эпохи Хэйан в Японии. Считалось, что, соединив пять цветов, можно добиться волшебного эффекта. В конце главы будет чуть подробнее на этот счёт.

Первой выступила Дева клана Ген, Ген Касуи. Касуи была самой старшей из Дев, ей было девятнадцать лет. Белая кожа, стройное тело, красивое лицо, напоминавшее таковое у снежного духа, но отсутствие на нём выражения и немногословность указывали на мрачный характер девушки, так что Сейка не любила к ней приближаться.

Но также признавала её женщиной, способной с лёгкостью со всем справиться, посему Касуи стала идеальной кандидатурой, что откроет церемонию, не став для неё ни ядом, ни лекарством.

毒にも薬にもならない – идиома, дословно «ни яд, ни лекарство». Означает безвредный, но бессмысленный; ни плохой, ни хороший.

– В таком случае, пусть Богиня Плодородия улыбнётся нам в грядущие дни осенние.

Касуи, как и подобает женщине из специализировавшегося на боевых искусствах клана Ген, исполнила безупречный танец, ловко взмахивая сякудзё в мольбе о богатом урожае.

錫杖(санскр. кхакхара, в Японии – «сякудзё») - буддийский посох с кольцами, используемый в основном для молитв или в качестве оружия, родом из Индии. Звяканье колец посоха используется для предупреждения мелких живых существ (например, насекомых), чтобы они ушли с пути носителя и не наступили на них случайно. В древние времена он также использовался для отпугивания опасных животных. Звон также используется для оповещения верующих о том, что в пределах слышимости находится монах, нуждающийся в милостыне. https://en.wikipedia.org/wiki/Khakkhara

Такой резкий звон колец больше напоминает оружие, чем музыкальный инструмент, – внутренне с холодком выгнув бровь, Сейка преподнесла на сцену жадеит.

П.п.: неожиданно было увидеть здесь слово 鈴 – колокольчик (как правило округлый бубенчик). Сякудзё представляет собой посох с металлическими кольцами, с колокольчиками же кагура сузу (https://en.wikipedia.org/wiki/Kagura_suzu). На всякий случай заменила на кольца.

Гёмей подарил кристалл, супруги – жемчуг, а Дева дома Ран даровала изящный веер, украшенный перьями. Придворные дамы и евнухи оценили танец не украшениями, но аплодисментами.

А что насчёт Шу Кейгецу, которую, по слухам, отправили на склад лишь с тем, что было на ней? – взгляды метнулись к ней, но в руках девушки обнаружилась кусудама. Изначально их предполагалась использовать на фестивале в честь начала лета, но прекрасно подходили для дома Шу, властвовавшего над летним сезоном; кусудама была замысловато расшита золотой и серебряной нитью, став поистине красивым произведением искусства.

Японская кусудама (薬玉; досл. "медицинский мяч") - бумажная модель, которая обычно (хотя и не всегда) создается путем сшивания нескольких одинаковых пирамидальных элементов (обычно это стилизованные цветы, сложенные из квадратной бумаги) вместе через их точки, чтобы сформировать сферическую форму. В далеком прошлом японцы наполняли эти поделки лекарственными травами, веря в то, что они дают людям положительную энергию. Иногда для украшения к нижней части прикрепляют кисточку. https://ru.wikipedia.org/wiki/Кусудама, https://m.ok.ru/group/56759306027019/topic/152621143803147

Вшитые внутрь благовония также были высочайшего качества: едва Касуи взяла её в руки, как глаза девушки округлились от удивления, а на губах расцвела редкая улыбка.

Равнодушная, унылая – эти слова уже успели стать синонимами Шу Кейгецу, однако она приготовила настолько трогательный подарок, что на миг вызвала переполох среди зрителей.

Второй выступила Дева клана Ран, Ран Хошун. Хошун была самой младшей из Дев, ей тринадцать. Красивая девочка с большими невинными глазами, миниатюрным телом и робким и скромным обликом, вызывавшим у окружающих желание её защищать. Однако, с точки зрения Сейки, деликатность и детская манера поведения Ран Хошун были похожи на лишённые благородства остатки Ко Рейрин, так что она не могла оценить девочку по достоинству. Металл одолевает дерево. У Дев двух семей, что были несовместимы изначально, взаимоотношения нельзя было охарактеризовать иначе, чем отношения запугивающей и запугиваемой.

– В таком случае, эм-м… пусть Богиня Плодородия улыбнётся нам в грядущие дни осенние… – тихо пробормотала сигнал к началу танца Хошун, затем плотно сжала губы, взяла в руки сякудзё ростом с неё саму и подняла голову.

То, как она танцевала, с лёгкостью двигая своими маленькими ручками и ножками, было восхитительно. В её движениях не было и толики нерешительности, судя по всему, она много тренировалось.

Едва закончилось выступление, и Сейка с остальными участницами похвалили её – так же, как и предыдущую.

Церемония шла на удивление гладко, и вот настала очередь танца Сейки.

– Итак… пусть Богиня Плодородия улыбнётся нам в грядущие дни осенние, – звень, – громко позвенев кольцами, она пустилась в танец на сцене. Сейка спокойно наблюдала, как зрители не сводят с неё глаз, очарованные.

Её собственный танец отличался особой красотой. В полной мере пользуясь своим женственным телом с его округлыми формами, она неустанно привлекала всеобщее внимание своими игривыми, шедшими в ритм па.

Сейка была горда своими расслабленными движениями, в которых не читалось и малейшего намёка на серьёзные тренировки.

Во время танца, в перерывах посреди мелодии, она бросала мимолётные взгляды на зрителей: придворные дамы клана Кин гордо выпячивали грудь, в то время как евнухи заалели в волнении. Гёмей и четыре супруги также выпрямились: очевидно, с каким вниманием они наблюдали за выступлением.

Так и должно быть, – Сейка сверкнула необычайно роскошной улыбкой, испытав удовольствие от становления воплощением красоты.

Когда она, слегка затаив дыхание, успешно завершила свой танец, Гёмей лично даровал ей свою похвалу: «Великолепно». Подаренный им кристалл имел позолоченную основу в форме птицы – куда великолепнее того, что было даровано Девам двух предыдущих домов. Аплодисменты придворных дам были самыми громкими за сегодняшний день.

П.п.: на иллюстрации внизу иероглифами записаны имена девушек: Ген Касуи (玄歌吹), Кин Сейка (金清佳), Ран Хошун (藍芳春).

[[image:/storage/reader-images/7b84b1744abf2bf36dcfc5ffb5fb93921f7871fd.jpg]]
– Примите мою безмерную благодарность. Мне очень приятно получить от всех вас столь щедрую похвалу, – ответила Сейка с ноткой очарования в голосе, после чего взглянула на Шу Кейгецу. С целью узнать, не станет ли она дарить ей ту же кусудаму, которая досталась Девам других семей. Сутью вознаграждения было, так сказать, своего рода соревнование в богатстве, и Дева должна была продемонстрировать, сколь высококачественные предметы она способна заполучить без поддержки супруг-опекунов.

Для танца, удостоившегося хвалебных слов Наследного Принца, получить всего лишь кусудаму было бы настоящим оскорблением.

Сейка сощурилась, глядя на Шу Кейгецу, гадая, как же она поступит, ведь уже должна была лишиться поддержки Благородной супруги Шу, но та предложила ей нечто неожиданное.

– Это было невероятно красивый танец. В обмен на выступление, что наверняка уважит Богиню Плодородия, прошу, примите этот, пускай и скромный, дар.

К её удивлению, даром оказалась красивая заколка из серебра, инкрустированная жемчугом.

Лицезрев высококачественную вещь, Сейка легонько расширила глаза и погрузилась в молчание.

***

Примечание насчёт пятицветных нитей. Пять цветов (五色, госики), как правило, ассоциируются с пятью элементами и пятью направлениями. Эти связи варьировались в понимании разных сект буддизма. Некоторые эзотерики даже выделяли шестой цвет. На деле существует усредненный и общепринятый расклад:

★ Синий - Восток, Зеленый, Весна, Дерево, Медитация

★ Красный - Юг, Пурпурный, Лето, Огонь, Усердие

★ Белый - Запад, Густо-красный, Осень, Ветер, Вера

★ Черный - Север, Фиолетовый, Зима, Вода, Мудрость

★ Желтый - Центр, Коричневый, Земля, Память

Эти пять цветов повсеместно используются во всяких сакральных и магических предметах, например, в Пятицветной нити (五色の糸, госики-но ито), которая использовалась в ритуалах эпохи Хэйан, или в Пятицветной воде (五色水, госики-суи), церемонии, которая проводится в некоторых храмах во время празднования дня рождения Будды. С древних времен считалось, что соединив эти пять цветов, можно добиться какого-то волшебного эффекта.

К слову, раскладка выше совпадает с пятью кланами Империи Эи (можете свериться с начальными иллюстрациями).

Том 1. Глава 8. Рейрин: Танец (2)

Интересно, как отреагирует Кин Сейка-сама, – глядя на смотревших друг на другу Шу Кейгецу и Кин Сейку, Лили занервничала.

Под всеобщими взглядами её госпожа улыбалась как ни в чём не бывало.

– Что скажете? Уверена, что Вы, Сейка-сама, Дева из Дев, с сердцем, богатым как у Богини Плодородия, сможете без лишних слов его принять.

Напротив, это Лили дрогнула при виде того, как она с улыбкой настояла.

Мгм, другими словами, если она хочет показать своё, как госпожи, великодушие, то должна [без лишних слов] принять возвращённый ей предмет для шантажа.

Хоть атмосфера и была вполне мирной, Лили не могла перестать потеть по вине неуклонно наступавшей госпожи.

Нет, пожалуй, они пришли к вполне разумному решению.

К примеру, когда в первый день тренировок посреди одного из перерывов она вдруг застала женщину с лицом Шу Кейгецу за меланхоличным созерцанием ползавшей по траве грушевого сада тли:

– Эй, Лили. Как думаешь, будет ли лучше утопить тлю-сан, осмелившуюся уничтожать мой грушевый сад? Или мне следует использовать масло? А может, покончить с ней голыми руками? Какой метод предпочла бы ты? – вот о чём поинтересовалась она.

– Н… нет, это, ты же просто о тле, верно…?

– Фу-фу, – её смех напоминал перезвон колокольчика, но Лили захлестнула паника.

После этого долгое время увещевала её: «Не хочу раздувать из мухи слона», «Тебе знакомы слова «чрезмерная опека»?», «Нет, не ты ли испытала чистую радость от моих [издевательств]!?», пока в конце концов не отчаялась:

– К тому же, я ведь даже не простудилась!? – вскричала придворная дама… – и почему я встала на защиту своего же врага? – но едва услышав сказанное, Дева моргнула и произнесла: «Ой».

– И правда. Я настолько разозлилась из-за того, что с тобой даже не приключилось.

Кажется, Лили затронула важную часть её ценностных пониманий.

В итоге они условились, что, если она вернёт заколку, а оппонент примет без возражений, обе стороны позабудут о том разговоре, как если бы его и не было, что привело к сегодняшнему моменту.

Ну-у, если честно, на полпути это уже перестало меня волновать… – подумала Лили, устремив взгляд вдаль.

Трудновато было вспомнить, как она вообще умудрилась пережить эти три дня.

Женщина с лицом Шу Кейгецу была очень мягка в словах и поступках, но чрезвычайно строга в обучении: она прибегала к всевозможным методам, дабы заставить Лили продолжать тренировки до тех пор, пока та не достигнет желаемого уровня.

Пожалуй, благодаря ей к сегодняшнему дню Лили стала дамой красивее прежнего, но по-прежнему была не чета той улыбавшейся женщине перед её глазами. Придворная дама диву давалась, как только она могла оставаться настолько спокойной и собранной под таким вниманием окружающих – как на входе в зал, так и сейчас.

Нет, что важнее… где Гайо-сама? – переключила внимание своего поплывшего сознания Лили и украдкой обвела взглядом ожидавших за спиной Кин Сейки придворных дам.

Гайо всегда прятала лицо за круглым веером, поэтому рассмотреть её лицо было сложно. Придворные дамы низшего и высшего ранга не особо общались между собой, так что у Лили не было соратниц, к которым можно было б обратиться за советом.

По крайней мере, если услышу её голос, наверное, узнаю. В то время я была настолько увлечена сказанным, что теперь не уверена, смогу ли его определить, но, кажется, у неё была весьма элегантная манера говорить.

И тут, будто бы прочитав мысли Лили, стоявшие за Сейкой придворные дамы заговорили одна за другой.

– Ой, ну и ну. Великолепная вещь, но откуда она у человека, что должен был находиться под домашним арестом?

– Тогда Ваш домашний арест был лишь на словах, Вы вновь проводили дни в роскоши, притесняя придворных дам? Как и прежде!

Судя по всему, они пытались прикрыть вдруг смолкшую Сейку.

Лили нахмурилась, услышав их слова, но тут же осеклась под взглядом Шу Кейгецу.

Это она? – вот о чём спрашивали её глаза.

Нет, она не говорила так быстро, – Лили лишь отвела глаза, подав своей госпоже сигнал: «Не она».

– Пожалуйста, прекратите. Вы порочите Благородную супругу Шу-сама. Как я слышала, Шу Кейгецу-сама в самом деле пребывала под домашним арестом, одна.

– Но Сейка-сама. Коли так, то как же она заполучила настолько роскошный предмет?

Она?

Не она.

В обычной ситуации она бы съёжилась под их оскорблениями, но на сей раз Лили сохраняла спокойствие, продолжая посылать сигналы своей госпоже.

– Быть может, она была украдена? Мне как-то довелось слышать о чьих-то жалобах на пропажу заколки.

И это не она?

Верно.

– Ну-у, это вполне возможно! Как-никак, никогда не знаешь, на что пойдёт человек, будучи загнанным в угол. С одной лишь придворной дамой подле себя она наверняка влачила жалкое существование.

И это не она.

Верно.

Даже перед лицом дам в одеяниях цвета неотбелённого шёлка, продолжавших саркастично подпускать шпильки под видом перешёптываний между собой, Лили более не испытывала страха.

– Более того, присмотритесь к этой придворной даме, разве это не та самая дочь танцовщицы? Ну же, разве не та самая, из дворца Шуку, с умеренными взглядами, но о которой столько слухов ходит? Правду говорят: вульгарное и похотливое лицо. Уверена, она её и украла.

И это не она, – подала сигнал Лили, не удостоив вниманием её оскорбления, но заметив, что госпожа замерла, вскинула брови.

– …? Дева-сама…

– Ты там, – наперекор оклику Лили она повернулась к придворной даме дома Кин.

Едва она завидела выражение лица своей госпожи, как плечи Лили дрогнули.

С таким же лицом она улыбалась тле!

Похоже, помимо инцидента с Гайо она затаила злобу и на оскорбившую Лили придворную даму.

– Сказанное тобой сейчас я нахожу оскорбительным по отношению к моей придворной даме.

Та явно поразилась внезапному протесту Девы дома Шу, что до сих пор была спокойна и уравновешена.

На миг дама в одеяниях цвета неотбелённого шёлка смутилась, но тут же вскинула подбородок и склонилась к Сейки, словно в попытке спрятаться.

– Сейка-сама. Я всего лишь высказала свои домыслы.

– Высказанные тобой домыслы, иными словами, их можно считать суждением дома Кин, – однако легонько сощурившаяся женщина резко вынудила её замолчать.

После чего смерила Сейку пристальным взглядом.

– Сейка-сама. При всём уважении, но позвольте сказать. В Девичьем дворе подобно тому, как каждая Императорская супруга имеет с Девой связь подобной таковой у родителя и ребёнка, Дева с её придворными дамами также порождают крепкие узы. Коли Ваша придворная дама была уличена в небрежности, не уместно ль Вам, Деве, тоже высказать пару слов?

Окружающие загудели от её решительного заявления.

До сих пор Шу Кейгецу ни разу не высказала чего-то столь смело. Так ещё и несомненно правильного с моральной точки зрения.

В её взгляде сквозило достоинство, каким обладала Дева из Дев.

Все взирали на неё, неволей ошеломлённые, затаив дыхание.

– Не могли бы Вы отказаться от своей несправедливой оценки моей придворной дамы? В противном случае…

– Довольно, Кейгецу, – вдруг прервал её окрик.

Взглянув в сторону его источника, она обнаружила Благородную супругу Шу, расположившуюся в дальнем конце зала.

Её ласковое лицо покраснело, она повысила голос – большая редкость, надо отметить.

– Тебе должно быть стыдно. Хоть тебе и было велено оставаться под домашним арестом, ты нагло осмелилась присутствовать на церемонии и даже вмешалась в её ход с целью затеять ссору с другим кланом. Сколько ещё ты будешь очернять моё имя, прежде чем будешь удовлетворена?

– Однако же, Благородная супруга Шу-сама, я покорно отбыла назначенный Вами домашний арест, более того, я не пытаюсь затеять ссору, а всего лишь желаю обсудить вопрос.

– Довольно пререкаться попусту! Как бы то ни было, тебе пора немедленно вернуться во дворец. Прежде, чем вновь покроешь себя позором… слышишь меня, это предупреждение! – её голос был настолько громким, что оставалось лишь гадать, куда подевалась та обычно тихая супруга.

屁理屈をこねる – идиома, дословно «месить софизм». Означает спор ради спора; придираться; говорить неразумные вещи; спорить попусту.

Быть может, явным осуждением Девы она рассчитывала защитить лицо дома Шу.

Однако та, на кого она накричала, даже не дрогнула: она взглянула на Благородную супругу Шу и наконец открыла рот:

– Поняла Вас.

Она всё-таки отступит? – облегчённо вздохнула Лили, но от следующих слов её глаза широко распахнулись.

– Иными словами, до тех пор, пока я не препятствую ходу церемонии и не позорюсь, я могу продолжить свой разговор с Сейкой-сама.

– Э?

– Я сейчас же исполню танец.

– Что-что?

Едва она успела договорить, как тут же вскочила на ноги.

Все в изумлении воззрились на неё, изящной походкой прошедшую к сцене.

Шу Кейгецу никогда не блистала в искусстве, на каждой церемонии она съёживала своё крупное тело с кроткой покорностью в глазах.

Как же она могла исполнить танец, [не опозорившись] перед лицом Кин Сейки – признанным мастером танцев?

– Сейка-сама. Дадите ль слово? Коли танец мой не опозорит всех нас, и мы благополучно завершим сию церемонию, мы продолжим нашу беседу.

– Ты… – Сейка смерила пристальным взглядом Шу Кейгецу, под эти тихие слова поднимавшуюся на сцену.

До сих пор Сейка говорила вежливо, но не указывала местоимений. Здесь же она сказала あなた каной, без более формальной иероглифики, поэтому предполагаю, что Сейка перешла здесь на менее вежливое обращение.

Казалось, в её больших кошачьих глазах плескалось великое множество мыслей, но в конце концов девушка приподняла уголки губ.

– Пусть будет так. Если сможете исполнить танец, что ублажит Богиню Плодородия.

– Приложу все свои силы.

Окончив диалог, Девы поменялись местами.

Придворная дама дома Кин вручила сякудзё вставшей на колени в центре сцены Шу Кейгецу. Особый посох, обычно используемый для вознесения молитв о плодородии, каким пользуются Девы вне зависимости от клана.

Но едва Шу Кейгецу приняла его, как случилось кое-то странное.

…Звень-звяк-звяк-дзынь-звень! – гроздьями висевшие на посохе кольца вдруг разом отвалились. Опадая один за другим, они с громким звоном разлетелись по сцене. Видимо, старшая придворная дама клана Кин в гневе перерезала нити.

Повторюсь, что-то непонятное. В манге была явно изображена кагура сузу, и у неё колокольчики действительно держались на нитях. Однако здесь указан посох сякудзё, даже подчёркивалось, что он ростом с младшую из Дев (в то время как кагура сузу примерно с руку от локтя до запястья), поэтому я без понятия, какие нити были перерезаны.

– Кин Сейка-доно.

– Нет, командир Шукан-сама. Я не давала никаких указаний, – быстро возразила Сейка Шин’у, когда тот укоризненно сощурил глаза.

Однако в очах её при пристальном взгляде на придворную даму читался холод, схожий с таковым у кованного металлического лезвия.

– Я благородная дочь клана Кин, почитающая красоту и знающая, что такое гордость. Все здесь знают, что и без таких уловок мой танец ублажит Богиню больше, чем любой другой Девы. Никто в доме Кин в том не усомнится.

Другими словами, придворная дама, что в попытке загнать в угол своего врага, дошла вплоть до осквернения сцены, [больше не член дома Кин].

Позволить бросать камни в бездарных танцовщиц, но не мешать самому танцу… это было в духе Сейки, но невдомёк другим, и своим невежеством придворная дама, похоже, навлекла на себя её праведный гнев.

– Э, это… Сейка-сама… – дама побледнела, осознав собственную оплошность.

В зале резко повисло напряжение, но тут вдруг раздался тихий голос.

– Полагаю, что так, – удивительно, но той, кто легонько улыбнулся, согласившись с ней, была не кто иная, как Шу Кейгецу – та, кому повредили посох. – Сейка-сама – человек чести, что не пойдёт на подобную хитрость. Уверена, то непредвиденная случайность, – она осторожно отложила сломанный сякудзё на край сцены и поднялась, добавив «однако», – непредвиденная неблагоприятно. В церемонии, освящённой Богине, не должно быть никаких дурных знамений. Посему позвольте мне сменить танец на тот, что развеет все тревоги.

С этими словами она сняла свой хирэ, обёрнутый вокруг её плеч и талии, и расправила его по рукам.

肩巾 – хирэ, (архаич.) узкий длинный шарф-шаль, которую изображают иногда накинутой на плечи некоторых буддийских святых, а также палантин длиной до пола. Носился как часть женского придворного костюма в период Нара и до эпохи Хэйан. Также носился в танцевальных костюмах. Аналог китайского пибо (披帛). https://img33.imgslib.link//manga/though-i-am-an-inept-villainess-tale-of-the-butterfly-rat-swap-in-the-maiden-court/chapters/2732243/7_bE9y.png

– Шу Кейгецу-доно…?

– Что ты такое…

– И пусть Богиня Плодородия улыбнётся нам в грядущие дни осенние, – не обратив внимания на скептически настроенных Сейку с остальными, она сложила руки, опустила взгляд и сделала заявление, ознаменовавшее начало её выступления.

В следующее мгновение робко прозвучал сё…

Сё (笙) является японским традиционным духовым инструментом. Он был ввезен из Китая в период Нара (710- 794). Происходит от китайского шэн, созданного в эпоху династии Тан. Состоит из 17 тонких бамбуковых трубок, установленных на чашеобразной металлической основе с мундштуком. Две трубки глухие, хотя их использовали в отдельных жанрах музыки периода Хэйан. https://vk.com/wall-71957452_37996?ysclid=m3rs4uouk568469089

– …!

И все присутствующие дружно ахнули.

Потому что на лице Шу Кейгецу заиграла улыбка нежная, как у тэннин.

Вшух… – она медленно подняла руки, будто бы ведомая ветром. Медленно склонилась, словно наслаждаясь ароматом, а после плавно выставила ногу и закружилась на месте. Её рукава мягко колыхались, хирэ трепетал в её руках.

Она просто кружилась, вытянув руки. И даже так люди взирали на неё, разинув рты, лицезрея в том месте небесную деву, с улыбкой смотревшую вниз, на раскинувшиеся там плодородные земли.

– Как это понимать…? – Сейка была поражена до глубины души.

Она знала это, ибо и сама была искусна в танцах. Чтобы довести, казалось бы, простое движение до уровня, на котором оно прикуёт к себе внимание зрителей, требуется огромное число тренировок. К примеру, то, как она опускала бёдра и выгибала запястья, ясно говорило о точном контроле своим телом и его скрупулёзных тренировках.

Сейка знала лишь одну женщину, что воплощала в себе подобную элегантность, подкреплённую упорным трудом.

Словно Ко Рейрин… – но тут же отбросила эту мысль.

Нет, пожалуй, не совсем так. В чём Ко Рейрин и была хороша, так это в танцах бесконечно тонких и изящных… то есть тех, что не требовали особых физических усилий. Она бы ни за что не исполнила этот танец.

Ведь… эти па Шу Кейгецу… она пытается танцевать…

Звуки сё ускорились. Мелодия изменилась, бива и флейта заиграли в мощных, высоких нотах.

…Сви-и-и-ищ! – тут Шу Кейгецу обернулась с хирэ в руках. Быстро взмахнув руками, она тут же быстро закружилась вслед.

Хирэ заплясал вместе с ней.

Словно играя с ветром.

Или, как если бы она сама стала бабочкой, порхающей на ветру.

Люди роптали, взбудораженные тем, как она свободно порхала по сцене, то медленно, то быстро:

– Согдийский кружащийся танец…!

То был иностранный танец, характеризующийся бурными поворотами, даже среди придворных танцовщиц освоить его смогли немногие.

妓女 – (архаичный) женщина-танцовщица, тренирующаяся в императорском дворце.

Танец Шу Кейгецу на этом не прекратился. Пускай сами повороты были очень быстры, мягко дрейфующий вслед за ней хирэ цеплял людские взгляды своим изяществом. Было ли это сделано нарочно, или же нет, однако носки её туфель порой позвякивали о кольца на полу, и даже этот резкий звон приятно будоражил зрителей.

Быстрее. Ещё быстрее.

Выше, изящнее, благороднее.

Все были очарованы Шу Кейгецу, исполнявшей па с мягкой улыбкой на устах, будто в погоне за лившимся из атриума сиянием.

Нет, она была так прекрасна, что некоторые сами не заметили, как прослезились.

В конце концов выступление достигло своего апогея и постепенно перешло к финальным аккордам. Высокие тона сменились шепчущими, и в конце, как песня закончилась единственной завершающей нотой, Шу Кейгецу также окончила танец, вытянув руки к небу будто в мольбе.

Шурх, – харэ с протяжным трепетом всколыхнулся, после чего замер.

[[image:/storage/reader-images/ca84c4ea13b1b2711f6cc852d53108f7a41d3014.jpg]]
И хотя харэ, подобный самому ветру, перестал двигаться, люди по-прежнему не могли подобрать слов.

Было бы просто возмутительно рушить атмосферу. Напротив, они настолько поддались послевкусию танца, что напрочь позабыли об аплодисментах.

– … – Гёмей и сам лишился дара речи.

Что… это… – он невольно схватился за грудь. – Почему в груди так буйно забилось сердце…?

Всё потому, что облик Шу Кейгецу привлёк его сильнее, чем когда-либо прежде.

Однако Гёмей не мог в это поверить. Единственной, кому он открыл своё сердце, была Ко Рейрин.

Единственной, чьей силой воли он был восхищён, чьим танцем он был очарован, кому даровал ей второе имя «Бабочка», была Рейрин.

Почему же он проникся женщиной, что причинила Рейрин вред… подлой, раболепной, мерзкой [сточной крысой Девичьего двора]?

– Ваше Высочество. Награда, – шёпотом воззвал к нему стоявший рядом Шин’у. На его прежде бесстрастном, будто кукольном, лице взыграло волнение, а тихий шепчущий голос хрипел. – Даруйте сошедшей в Девичий двор тэннин величайшую награду.

В ответ на призыв Гёмей резко выдохнул.

Однако вскоре нахмурился, раздумывая над тем, что же ему предложить.

Дорогой вещью уровня национального сокровища уже была награждена Кин Сейка. Если речь о чём-то более значимом, то ему только и оставалось, что передать личный аксессуар его, Наследного Принца Гёмея. Признаться, он совершенно не ожидал, что Шу Кейгецу продемонстрирует танец столь великолепный, потому и не готовил особой награды. Оглянувшись по сторонам, он увидел, что то же можно было сказать и об Императрице с четырьмя супругами.

К тому времени придворные дамы и евнухи наконец опомнились и начали хлопать в ладоши. Сначала хлопки были редкими, но вскоре разошлись как пожар, приводя окружающих в чувство. Вскоре они обратились громом аплодисментов, что, казалось, эхом разнёсся по всему Девичьему двору.

Слава Богу. Пока что мне удалось избежать наказания, – завидев, как люди хлопают в ладоши с раскрасневшимися лицами, Рейрин положила руку на грудь в искреннем облегчении.

Хоть и решилась на танец, но после вспомнила, что «будет наказана за попытки подражать поведению Ко Рейрин», и потому в панике сменила своё выступление на то, что не могла танцевать в своём собственном теле.

Очень повезло, что Лили научила меня Согдийскому кружащемуся танцу… Я всегда мечтала его исполнить, – вместе с тем её захлестнул восторг от исполнения одного из своих заветных желаний.

Бурные кружения Согдийского вихря требовали значительных физических сил и были трудны в освоении, потому людей, способных его танцевать, можно было по пальцам перечесть.

Так что, познакомившись с Лили, чья мать оказалась экспертом в Согдийском кружащемся танце, она умоляла придворную даму обучить её ему, но и подумать не могла, что шанс исполнить его выдастся так скоро.

Воспоминания Лили были совсем смутными, но их возрождение стоило всех затраченных усилий.

– Почему… ты, как ты вообще смогла исполнить Согдийский кружащийся танец, что сложен даже для придворных танцовщиц…!?

– Так ведь я попросила мою великолепную придворную даму меня обучить. Моя дама и сама в большом восторге от Согдийского вихря, её матушка тщательно обучила её ему.

На вопрос Сейки, по-прежнему дрожавшей с широко распахнутыми глазами, Рейрин лишь улыбнулась со словами: «Завидуете, да?».

Но после краем глаза увидела, как Лили опустила глаза, а её плечи задрожали. Кажется, она плакала.

Э. Я что, довела её до слёз!? – Рейрин опешила, но в спешке взяла себя в руки. Несомненно, эти слёзы не были к худу. Коли так, то они не навредят здоровью, а, скорее, очистят тело и разум. Возможно. – П-прямо сейчас я должна добиться извинений за оскорбление Лили.

На первый взгляд мягкая, но на деле воинственная Рейрин, конечно же, не собиралась оставлять случившееся без внимания.

Вознаграждение пока предложено не было, но поскольку с танцем покончено, можно было считать, что за сим её черёд завершён.

Мысленно стерев из разума всё связанное с танцем, Рейрин с невозмутимым ликом повернулась к Сейке.

– Что ж, поскольку танец-подношение был успешно завершён, позвольте вернуться к прежнему разговору…

– Пожалуйста, подождите. Никто ещё не вручил тебе награду.

– Не страшно, я получила в награду аплодисменты, этого достаточно, – в ответ на сказанные в замешательстве слова Сейки Рейрин лишь покачала головой и подалась вперёд. – Касательно слов, сказанных ранее дамой в одеяниях цвета неотбелённого шёлка, что значило её отношение к моей придворной даме как к бесчестной воровке? Начнём с того…

– Постой. Прошу тебя, подожди. Ты же показала нам изумительный танец, помнишь? Позволь же нам выразить своё восхищение!

Почему-то ситуация обернулась весьма необычно: та, кто издевался, теперь вымаливала у жертвы шанс на похвалу.

Признаться, для Сейки, ценящей красоту превыше всего, было попросту непростительно оставить такой танец без какого-либо вознаграждения. Превосходное искусство должна быть любимо и восхваляемо всеми и каждым.

– Шу Кейгецу. То был танец прекраснее всех, что мне доводилось видеть, он в самом деле передал всю красоту плодородия, – тут доселе молчавший Гёмей и сам открыл рот.

Публика тихо загудела от похвалы высочайшего уровня.

Гёмей встал со своего места. Он взирал вниз с бесстрашной красотой, что сразила бы любую женщину. В его глазах читалась внутренняя борьба… и вместе с тем бесконтрольный жар.

Всем было ясно, что прежде его взгляд был обращён к одной лишь Ко Рейрин, но теперь его непреодолимо влекло и к Шу Кейгецу.

– Даже обработанный золотом кристалл не станет достаточной наградой твоему танцу. Позже я приготовлю для тебя другой дар. А пока прими его, – тут он протянул веер, с каким не расставался до сего момента. Он был инкрустирован драгоценными камнями и даже украшался нитью бусин нефрита и жемчуга.

От подобной роскоши… а главное, от того, что Гёмей подарил женщине собственную вещь, у людей перехватило дыхание.

До сих пор такой чести удостаивалась лишь Ко Рейрин.

– Не пойми меня превратно. Такова награда за твой танец, не за тебя лично…

– Поняла Вас. Ваша доброта сразила меня до глубины души, обещаю впредь работать ещё усерднее; теперь, когда мне вручили награду, можем ли мы вернуться к нашему разговору?

Однако та, кто должен был принять дар, в спешке, какую впору назвать небрежной, выразила свою благодарность и тотчас вернулась к желаемой теме.

– Итак. Сейка-сама. Помимо замечания о воровстве, сделанного той дамой в одеяниях цвета неотбелённого шёлка, есть ещё кое-что, на что я не в силах закрыть глаза…

– Пос… п-пожалуйста, подожди, боюсь, Его Высочество… – у Сейки аж в глазах потемнело.

Любая Дева Девичьего двора жаждала заполучить благосклонность Гёмея. Как можно было отнестись к его дару как к полотенцу для рук, подаренному за участие в мероприятии?

Дословно «полотенце для рук, подаренное в качестве рекламного товара за участие». В Японии считается нормальным дарить полотенца почти по любому поводу (новоселье, рождение ребёнка или некоторые другие праздники). Также маленькое полотенце в Японии могут вручить в знак извинения, например, когда человек решает сделать ремонт в своём доме и заранее обходит всех соседей, раздавая им полотенца.

Гёмей и сам оторопел. Заметив состояние своего единокровного брата. Шин’у отвернулся, не в силах сдержаться. Бунко и прочие евнухи застыли в ужасе, как если бы стали свидетелями чему-то страшному: губы их командира сжались в плотную полоску, а плечи затряслись.

В зале Девичьего двора воцарилось лёгкое замешательство.

– Во-первых, мне интересно, насколько хорошо Сейка-сама осведомлена о передвижениях своих придворных дам. Кажется, три дня назад поступила жалоба, что заколку украл некто из клана Шу? Коли так, то прошу Вас немедленно сообщить мне имя, характерные черты, родословную и то, каковы предпочтения того человека в еде…

– Постой, н-не могла бы немного от меня отойти? И какая разница, просто поскорее подойди к Его Высочеству и прими награду. Это непочтительно!

– Я говорю о непочтительности, что имела место задолго до этого. Хорошо, Сейка-сама? Основы управления питанием – что первым вошло, то первым вышло. Сначала нужно как следует уладить этот вопрос.

– При чём здесь управление питанием? А-а, чёрт, поняла! Поняла я! Приношу извинения за прежние слова моей придворной дамы! – первой сломалась Сейка и перешла на крик.

Пускай и была человеком искусства, ещё не растеряла здравый смысл и не могла оставить без внимания застывшего Гёмея.

– Твоя придворная дама – женщина с замечательными внешностью и талантом. Ну как? Этого достаточно?

– И, к слову, не могли бы Вы заодно пригласить сюда Гайо-сама, придворную даму в одеяниях цвета неотбелённого шёлка?

– Ха? Гайо? – Сейка даже пошла на уступки собеседнице, но та по-прежнему наступала, вынуждая её отвести подбородок. Однако на сей раз на её лице отразилось замешательство. – Среди тех, кто носит цвет неотбелённого шёлка, нет никого по имени Гайо.

– Э…? – Шу Кейгецу, упорно загонявшая в угол Сейку, подавшись вперёд, тотчас замерла.

Что всё это значит? – Рейрин была озадачен.

Лили никак не могла солгать. В таком случае, та женщина использовала вымышленное имя?

– Тогда…, тогда что за придворная дама три дня назад пожаловалась на пропажу заколки?

– Три дня назад? Да, одна дама оставила жалобу о пропаже заколки и даже предполагала возможность кражи, но это было месяц назад.

– Месяц…

Что-то не так, – однако женский голос не дал Рейрин времени разобраться в причине её дискомфорта.

– Ну и ну, сюда мчится главная придворная дама клана Ко. В чём дело? – это была Благородная супруга Шу. Быть может, из чувства неловкости, но она выглянула наружу и мельком приметила приближающуюся фигуру.

– Прошу прощения, что беспокою Вас во время сей торжественной церемонии. Ваше Величество Императрица, позвольте доложить! – главная придворная дама клана Ко… Тосецу быстро прошла к залу и опустилось на колени на входе. Её плечи тряслись от судорожного дыхания, а на лбу выступила испарина. – Ваше Величество Императрица. Прошу Вас, поспешите во дворе Коки. Дева-сама… Рейрин-сама, в ужасном состоянии!

– Что? – в ответ на зловещее донесение повысил голос Гёмей, оставив в стороне Императрицу-мать.

Тосецу заговорила дрожащим голосом, несвойственно себе волнуясь:

– Жар… не спадает. Она горит как никогда раньше. Она без сознания, кажется, у неё были галлюцинации, а недавно даже начались судороги. Я вызвала аптекаря, но никакие из его лекарств не возымели эффекта. Пускай Рейрин-сама всегда легко подхватывала болезни, такое с ней впервые, такими темпами она, … такими темпами, она, – голос Тосецу дрогнул. Зал наполнился дурным предчувствием, что стало очевидно без всяких слов, отчего люди зашумели.

– …Тихо, – но тут раздался властный женский голос.

Той, кто пресёк людской гул и в мгновение ока овладел атмосферой, была Императрица Ко Кеншу.

– Я поняла ситуацию. Но Тосецу, не пристало главе глициниевых жёлтых (придворных дам) так явно обнажать своё беспокойство, – Кеншу быстро поднялась со своего места и поправила тяжёлый подол своего наряда, упрекнув женщину величественным, низким для женщины голосом. – Всё-таки Рейрин – сильное духом дитя. Не сомневаюсь, что и в этот раз она что есть сил стойко переносит невзгоды, но что толку, когда все вокруг в смятении?

– Но Ваше Величество… На сей раз всё не так, как обычно. Возможно, сегодня… всего за день Рейрин-сама…

– Даже если, – хоть Тосецу и вскричала со страхом в глазах, но Кеншу решительно её перебила, – даже если так любимое мной дитя сегодня всего за день выжжет дотла свою жизнь, значит, такова её Судьба.

– Ваше Величество…!

– Но, если она намерена дать отпор и бороться в стремлении дожить до завтрашнего дня, нельзя жалеть никакой помощи. Слушай же, Тосецу. Не теряй самообладания, приложи все свои силы, – Кеншу быстро развернулась на каблуках в намерении как можно скорее покинуть комнату. Вероятно, решила оставить церемонию и отправиться во дворец Коки. Гёмей тут же последовал за ней.

– Кин Сейка, ты провела великолепную церемонию. Прошу нас простить за ранний уход.

– …Я не стою Вашей похвалы, – ошеломлённо ответила Сейка, как будто её разум не поспевал за нежданным развитием событий.

もったいないお言葉でございます – дословно «Вы напрасно тратите своё дыхание». Очень вежливый способ выразить свою благодарность.

Но только Кеншу собралась покинуть зал, как вдруг кто-то её окликнул.

– Пожалуйста, подождите, Ваше Величество, Ваше Высочество! – это была Шу Кейгецу.

Она быстро опустилась на колени, не сходя со сцены, и устремила свой решительный взгляд сначала на Кеншу, затем – на Гёмея.

– Прошу Вас. Позвольте и мне посетить дворец Коки.

– Что?

– У меня есть знания в области ухода за больными. Уверена, что смогу её вылечить.

Однако Кеншу с лёгкостью отмахнулась от её отчаянной мольбы.

– Нелепо, – её волевое лицо исказилось в недовольстве. – Считаешь себя лучше придворного лекаря? Правильно услышала? Насколько мне ведомо, единственная, кто имеет право на это дерзкое заявление, – сама Рейрин.

– Так ведь…!

– Знай своё место, Шу Кейгецу, – Шу Кейгецу подалась вперёд с печалью на лице, но на сей раз осёк её Гёмей. – Слушай же. Пускай на церемонии Дзюдзин ты была оправдана, всем здесь ведомы твои недобрые намерения в отношении Рейрин. Рейрин на смертном одре, так с чего бы мне подпускать к ней подобную женщину!

Напряжённый голос Принца был лишён и капли прежней сдержанности. Одно это показывало, в каком смятении он пребывал. Ни один человек не сможет сохранять спокойствие, когда вот-вот может потерять того, кого любит. В отличие от Императрицы, что была тверда как земли, унаследованная им от отца кровь рода Ген бушевала с силой смывшей плотину воды.

Рейрин была единственной, кого он впустил в своё сердце. Поклялся любить её больше всего на свете… прелестную бабочку, словно посланную ему самими Небесами.

Но даже так я отнёсся к ней с подозрением, пусть и лёгким, и даже обратил свой взор на другую женщину.

Не поэтому ли Небеса вознамерились забрать у Гёмея Рейрин?

Невольное чувство вины за то, что был очарован танцем Шу Кейгецу, обернулось едкими сожалением и враждебностью, ныне разъедавшими Гёмея изнутри.

– Слушай же. Даже не вздумай приближаться к дворцу Коки. Мы защитим Рейрин, как от болезни, так и дурного умысла.

– Нет, Ваше Высочество! Я не вынашиваю никакого злого умысла. Искренне Вас молю, поверьте мне. Я поставлю на кон всё, что Вы только пожелаете. Только прошу, доверьтесь мне в этот раз!

Перед самой церемонией Дзюдзин едва ли Шу Кейгецу умоляла сохранить ей жизнь, но сейчас отчаянно кричала с перекошенным лицом.

Гёмей сдвинул брови:

– Почему тебя так волнует жизнь Рейрин? Не ты ли всегда так завидовала ей и смотрела с презрением?

– Э!? В самом деле!?

– Ха? – Гёмей ещё глубже нахмурился на её необъяснимую реакцию, и девушка в панике замотала головой: «нет».

– В-верно, так и было. Я не сводила с неё глаз. Теперь вспомнила. Но не потому, что я желала ей зла, а… это-о, эм, она мне… н-нравится? Да, именно так!

– …Почему ты смутилась? – он всё меньше и меньше понимал характер Шу Кейгецу.

Однако, пусть и обескураженный, но Гёмей понимал, что у него нет на то времени, и попытался развернуться на каблуках.

Но девушка наконец поднялась на ноги и бросилась в его сторону.

– Искренне Вас прошу. Тогда, пусть такова будет моя награда за исполненный танец. Больше, чем кристалл или ювелирное изделие, я желаю получить право на заботу о больной!

– Довольно! – взревел Гёмей и стряхнул руку, потянувшуюся к его подолу. – Я уже сказал, что ни за что тебе не доверюсь!

От его голоса задрожал воздух. Бесстрашное лицо источало драконью ки, и большинство собравшихся инстинктивно отступили назад, рухнув на колени.

Однако Шу Кейгецу по-прежнему не сдавалась. Она повернулась лицом к Гёмею, держа спину прямо.

– Молю Вас. Именно я загнала её в угол, потому именно я должна её спасти.

– …Хорошо, – той, кто вывел их из патовой ситуации, была Кеншу.

Когда её сын в удивлении обернулся, женщина в ответ приподняла бровь. Больше походило на обмен мнений меж военными офицерами, нежели между матерью и сыном.

– Шу Кейгецу. Коли твоя решимость – не пустой звук, я дам тебе шанс.

– Ваше Величество! Спасибо Вам огро…

– Но правда в том, что после оскорбления моей драгоценной Рейрин никто во дворце Коки не станет тебе доверять. Поэтому вместо возможности ухаживать за ней, я предоставляю тебе шанс завоевать наше доверие.

– Э…? – видя, как глаза Девы моргнули в замешательстве, Кеншу приподняла уголки губ и подозвала Шин’у.

– Командир Шукан. Принеси Хама-юми.

По написанию (破魔の弓) очень похоже на церемониальный лук, изгоняющий злых духов (破魔弓). Хама-юми (破魔弓, досл. "лук, уничтожающий зло") - священный лук (юми), использовавшийся в 1103 г. н. э. в Японии. Считается, что этот лук - одно из самых древних и священных японских оружий; первый император Дзимму всегда изображается с луком. Также с этим луком связана легенда, почитать можно здесь: https://vk.com/wall-40187114_14354. С тех пор хама-юми использовался в буддийских и синтоистских ритуалах очищения. В Японии считается, что одно лишь пощелкивание тетивы отпугивает призраков, злых духов и негативные влияния из дома. Действие лука в этой истории такое же, поэтому буду переводить как Хама-юми.

– Ха? – Шин’у непонимающе вскинул брови.

Тем не менее, он подчинился приказу и вручил ей лук – сакральный предмет, украшенный пятицветной нитью, – и Кеншу протянула его Шу Кейгецу.

– Натягивай его. Всю ночь.

– Э?

– По легенде Хама-юми звоном своей тетивы отгоняет зло, а попаданием стрелы в цель – разит злых духов. Если сможешь натягивать лук всю ночь в мольбе о выздоровлении Рейрин, я признаю твои благие намерения и позволю о ней позаботиться.

Подобный поступок – попытка прощупать суть человека по его стойкости – была в духе клана Ко.

– Пожалуйста, подождите, Ваше Величество, – однако Шин’у высказал нежданный протест. – Хама-юми настолько силён, что даже мужчине трудно его натянуть. Более того, это священное оружие с сильной водной ки, над коей властвует Его Величество Император… дом Ген. Деве, наделённой пламенной ки дома Шу, с ним попросту не совладать.

– Именно поэтому, – но Кеншу без колебаний отклонила его возражение. – В конце концов, разве может испытание, оценивающее чью-то искренность, быть лёгким?

– Да, но… в таком случае, если проведёт за ним всю ночь, её просьба об уходе может оказаться бессмысленной.

– Тогда, как я уже сказала, такова Судьба Рейрин. Любое дальнейшее возражение станет превышением твоих полномочий, командующий Шукан, – резко пресекла его возражения Кеншу и метнула в Шу Кейгецу пронзительный взгляд. – Ты была неоправданно ревнива и жестока по отношению к моей дорогой Рейрин. Конечно, я не могу тебя простить. Вместо того, чтобы выказывать поверхностную доброту, лучше извинись, припав лбом к земле.

Ведь она и сама была среди тех, кто пылал ненавистью к Шу Кейгецу.

На сей раз Кеншу развернулась и быстро покинула комнату. Гёмей вскоре вышел вслед за ней.

Оставив позади застывших в оцепенении гостей церемонии.

Вдруг взглянув на Шу Кейгецу, Шин’у увидел, как она молча смотрит вниз, сжимая в руках тугой лук.

Её придворная дама Лили и сама бросала на ту сожалеющий взгляд – должно быть, не находя надлежащих слов; Шин’у подошёл к ним обеим.

– Шу Кейгецу. Вкратце, она велела тебе вести себя кротко. Даже если бросишь всю себя на помощь Ко Рейрин, не сможешь извлечь для себя ничего…

– Фу-фу, – но она вдруг издала лёгкий смешок, отчего Шин’у округлил глаза.

– Шу Кейгецу?

– Лук. Всю ночь. Фу-фу, и правда, достойный вызов. Как и ожидалось от Её Величества Императрицы, – пробормотала он себе под нос, затем обернулась и обратилась к стоявшей рядом придворной даме. – Мне неспокойно, но, как и сказала Её Величество Императрица, она всё ещё жива. Нет смысла беспокоиться о том, чего ещё не случилось; уверена, она выдержит.

Не понимаю, о чём она вообще говорит, – однако, как и во время церемонии Дзюдзин, эта девушка… достигла стадии просветления, чем почти пугала – это Шин’у видел ясно.

Просветление (達観) - состояние осознания истины и разума, когда ничто не беспокоит. В буддийском смысле "осознание причины вещей". Считается, что люди, которые «достигли стадии просветления», спокойно примут и простят любые резкие слова в свой адрес (к этому можно отнести то, как Рейрин сохраняла спокойствие в клетке со львом). Считается синонимом Сатори. Сатори - японский буддийский термин, означающий "просветление", то есть "понимание". В традиции дзэн-буддизма сатори относится к опыту кэнсё. Кэнсё (японский) - термин, используемый в традиции дзэн и означающий "постижение своей истинной природы".

– Приступим же. К стрельбе из лука длиною в ночь…! – глаза у женщины с лицом Шу Кейгецу сверкали, а руки сжались в кулаки.

----------

Рейрин натягивает лук

Том 1. Глава 9. Рейрин: Стрельба из лука

– Дева-сама, я принесла воды.

Солнце уже скрылось, небо окончательно затянуло мраком.

В углу позаимствованной тренировочной площадки Шукан Лили осторожно предложила воду своей госпоже, продолжавшей натягивать тетиву.

Но та, держа лук наготове, даже не взглянула на чашу. Ранее принесённые еда и вода всё так же лежали на полу рядом, и Лили повысила голос:

– Что ты творишь!? Ты же ранее пообещала на этот раз немного поесть!

– … – но собеседница вновь не ответила, молча натянула лук.

Скрип, – даже скрип тетивы могучего лука был настолько силён, что сотрясал барабанные перепонки. Мгновение спустя стрела вылетела по прямой, но постепенно отклонилась от курса и упала чуть ниже мишени.

– М-м, опять промахнулась, – разочарованно пробормотала она, затем обернулась – казалось, наконец заметила Лили. – Прости, Лили. Эм-м, мы говорили о том, что ты предпочитаешь: мёд или соль к жареной картошке?

– Сначала наработай точность попадания в тему! – взвыла Лили, невольно перейдя на просторечный, но после крайне смущённо добавила. – Прошу тебя не забывать о питании. Ты с завтрака ничего не ела, разве нет? Да к тому же безостановочно натягивала такой тугой лук. Даже ты… боюсь, сляжешь такими темпами.

– Ну-у. Так ты беспокоишься обо мне. Большое тебе спасибо.

– Не особо-то я и беспокоюсь! Если рухнешь в обморок, я останусь без места для ночлега. Вот и всё! – выпалила Лили в ответ улыбнувшейся собеседнице. – Поэтому… может, пора бы уже и закончить? – робко добавила она. Её взгляд был прикован к рукам, натягивавшим лук… тонким рукам, что уже слегка подрагивали.

Священное сокровище, что, как говорят, было способно изгонять зло, имело подобающий своему величию облик, и насколько бы крупного телосложения ни была Шу Кейгецу, ей даже удержать его было непросто. Когда ранее Лили попыталась взять его в руки, поразилась тому, насколько же он тяжёлый. Более того, лук, как говорили, обладал сильной водной ки, и как бы сильно член дома Шу ни натягивал тетиву, его встретит лишь необычайная жёсткость.

Она держала этот лук уже более трёх стражей. Более того, сразу после исполнения согдийского вихря она поспешила обратно на склад, приготовила лекарственный настой для Ко Рейрин и доставила во дворец Коки.

– Когда будете готовы принять мою искренность, пожалуйста, дать ей выпить это лекарство, – на эти её слова придворные дамы в глициниевых одеяниях поначалу ответили разве что холодом.

Но дамы, прибывшие на стрельбище понаблюдать, были поражены видом Шу Кейгецу, натягивавшей лук, обливаясь потом, замолкли и в конце концов покинули стрельбище с видом проигравших. А может, им просто надоело смотреть на неё, либо сон одержал верх.

Верно, госпожа Лили продолжала натягивать лук, не зная отдыха, настолько долго, что зрителям попросту надоедало за ней наблюдать.

Уже и руки её тряслись, и плечи начали опухать. Возможно, даже онемели. Ведь за неимением доги она отрезала украшенные церемониальной вышивкой тамото и намотала на руку заместо югакэ.

道着 (доги) — это спортивная одежда для занятий боевыми искусствами (дзюдо, кендо и т.д.).

Тамото(яп. 袂 тамото) – нижняя (длинная) часть рукава кимоно. https://ru.wikipedia.org/wiki/Кимоно

Югакэ (яп. 弓懸け) или просто какэ — перчатка на правую руку для стрельбы из лука (с желобком для натягивания тетивы). http://farm2.static.flickr.com/1381/5153506454_6fa288fb0d_o.jpg

Как и следовало ожидать, даже Лили не могла не волноваться.

– По крайней мере, дамы из клана Ко уже поняли, что Дева-сама в самом деле желает помочь Ко Рейрин-сама, разве нет? Не могу сказать, станет ли это искуплением всему, что было сделано до сих пор, но, полагаю, послужит первым извинением. Разве этого мало?

Она правда думала, что такими темпами Дева свалится без сил.

– …Именно так, – вдруг раздался низкий голос.

Они обернулись, гадая, кто это, и увидели командира Шукан Шин’у с неизменно кислым видом и его подчинённого Бунко с факелом в руке.

– Командир Шукан-сама! Почему Вы здесь? Я…, В-Вы прибыли меня схватить?

Сначала Лили сказала разговорное atashi, затем поправилась на нейтрально-вежливое watashi.

– Ты это о чём? Разумеется я прибыл наставлять одну безрассудную Деву, – на вопрос Лили, ранее уже имевшей опыт ареста, Шин’у только фыркнул.

Затем перевёл взгляд на собеседницу, по-прежнему державшую лук в руках, и сказал:

– Ко мне обратились придворные дамы с евнухами, им было невыносимо на это смотреть. Если ты натягивала лук в знак искупления, то они увидели достаточно.

– Не то, чтобы к нему обращались, будет точнее сказать, что он сам несколько раз лично прибыл на стрельбище последить втайне и вынудил окружающих сказать эти… Ай! – зашептал Бунко, но Шин’у быстро принудил его к молчанию, наступив на ногу.

– Прямо сейчас они намерены уделить всё своё внимание уходу о Рейрин-доно, потому им некого выделить для наблюдения за тобой. Так что вместе с тем я взял слово с дворца Коки, что в дальнейшей стрельбе из лука нет нужды. Поэтому, Шу Кейгецу. Тебе больше незачем натягивать тетиву.

– Значит, она наконец приняла моё лекарство? – вопреки тому, как поразительно мягко убеждал её Шин’у, девушка лишь повернула голову и задала этот вопрос.

– …Сама Рейрин-доно ещё не пришла в себя и потому не в состоянии принять какое-либо лекарство, в том числе и от лекаря.

– Вот как. В таком случае, мне остаётся лишь продолжать натягивать лук. Мне изначально был отдан приказ стрелять [одну ночь].

– Может, хватит? Твоя добрая воля уже была донесена, – раздражённо повысил голос Шин’у, но собеседница оказалась невероятно упряма.

– Всё верно, мне было велено натягивать лук, дабы показать свою искренность, но главной причиной той искренности было моё желание помочь. Если не смогу ей помочь, всё бессмысленно.

От её ясного и твёрдого тона Шин’у с Бунко потеряли дар речи.

Так на самом деле она стреляла из лука не ради искупления вины, но ради того, чтобы отвратить болезнь Ко Рейрин.

Но была ли Шу Кейгецу в самом деле настолько самоотверженной личностью?

Лили бросила на них взгляд, так и говорящий: «Сплошные хлопоты от неё, верно?», и Шин’у уже собирался возобновить уговоры от своего как предводителя имени, но вдруг нахмурился.

– Эй. Дай взглянуть на твою правую руку.

– Э? – почему-то та, к кому обратились, замерла и как-то растерялась. – Нет, это-о, эм-м, боюсь, будет неправильно позволять прикасаться к моей коже кому-то кроме Его Высочества, … – она попыталась спрятать за спину руку со стрелой, но, когда Шин’у насильно вывел её вперёд, Дева – гх, – поморщилась, как если бы с трудом проглотила крик.

– Это… – он развернул ткань, и Шин’у с коллегой лишились дара речи.

Что же до Лили, то она побелела лицом при виде озарённого факелом зрелища.

– Ты… ты что натворила!? У тебя рука в лохмотья…!

Её, казалось бы, безупречная под стать благородной дочери ладонь была вся в крови и ошмётках лопнувшей кожи.

– В-всё в порядке. Я была очень осторожна, чтобы не запачкать кровью священное сокровище…

– Разве я об этом сейчас!?

– В-всё верно! Ты о том, что я настолько отвлеклась на другие вещи, к примеру, то, чтобы ничего не испачкать, что не могу как следует сосредоточиться…

– Неверно! Вот же дура!

– Да! Я дура!

Позабыв о почтительной речи, кою она так усердно у себя вырабатывала, Лили решительно двинулась на госпожу, а та в необычайной панике отступила на шаг.

Но лицо Шин’у помрачнело.

– Какая женщина способна на такое безрассудство? Я забираю лук, – он попытался выхватить у неё лук, но та быстро отвернулась.

– Не хочу.

– Шу Кейгецу!

– Почему Вы останавливаете меня? Командир Шукан-сама. Я злодейка, разве нет? Не странно ли поднимать столько шума из-за того, что подобная женщина получила простую царапину? – сказала она поразительно твёрдым тоном, не оставив Шин’у иного выбора, кроме как промолчать.

В тот момент со стороны дворца Коки примчался евнух и громко огласил:

– Командующий Шукан-сама! Бунко-доно! Кажется, лихорадка Ко Рейрин-сама наконец спала! Лекарь говорит, что она скоро придёт в себя!

П.п.: не спрашивайте, почему по степени уважения Бунко здесь выше Шин’у.

– Что? – Шин’у обернулся. – Я должен немедленно доложить Его Высочеству.

Пускай Гёмей имел право по прихоти своей посещать Девичий двор, он также являлся и Наследный Принцем этой страны. Поскольку он долгое время находился в контакте с больным, его вернули в главный дворец на случай возможной угрозы его безопасности.

Подумав о единокровном старшем брате, с нетерпением ожидавшем сей новости, Шин’у быстро развернулся.

Но прежде чем покинуть стрельбище, оглянулся.

– Позже я распоряжусь направить к тебе лекаря. Обязательно получи лечение. И ещё… когда приду в следующий раз, надеюсь, ты уже отложишь лук. Какой бы спокойной ты ни притворялась, пот льётся ручьём: ты на пределе сил.

– Ну и ну. Как мило с Вашей стороны, командир Шукан-сама. Вы беспокоитесь обо мне?

– …Если отвечу согласием, ты повинуешься моему указу? – пробормотал он, и та легонько округлила глаза, затем улыбнулась и молча покачала головой. – Наглых женщин никто не любит.

– Ничего страшного. Увы, меня уже и так все ненавидят, больше уж некуда.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Шин’у тихо ахнул, увидев её тёмные глаза, горевшие ярким сиянием даже во тьме ночи.

Первым сдался Шин’у.

– …Прошу не переусердствовать. Придворная дама. Если что-нибудь случится, немедля свяжитесь с корпусом Шукан, – произнёс командир Шукан с кислой миной и на сей раз уж точно развернулся на каблуках.

Наглая злодейка Шу Кейгецу… нет, Ко Рейрин проводила его взглядом с улыбкой на губах.

Командир Шукан-сама невероятно добр. Однако, – убедившись, что их шаги стихли вдали, она вновь быстро обмотала кисть тканью.

– Стой! Дождись хотя бы перевязки! Ко Рейрин-сама пошла на поправку. Уже достаточно, разве нет? – повысила голос Лили, почти выкрикнула, но Рейрин её проигнорировала и снова подняла лук.

Поскольку она только-только начала идти на поправку, нужно удостовериться, что она выпьет настой. Кроме того,

– Я на удивление… признаться, я в полном восторге от происходящего, – она улыбнулась потерявшей дар речи Лили.

Верно. Сказать по правде, мне жаль Кейгецу-сама, но… ситуация попросту захватывает дух, – мысленно кивнула Рейрин.

Как и следовало ожидать от члена одного с ней дома: порученное ей Ко Кеншу задание в самом деле взбудоражило кровь клана Ко, обожавшего тяжкий труд.

Натягивать тугой лук. Раз за разом. Даже если кожа порвётся в клочья и кости начнут скрипеть.

В каком-то смысле это было сродни тому, как с размаху вонзать мотыгу в неприступную землю. Рейрин не понаслышке знала, что Кеншу выбрала этот метод не в качестве издевательства, но как единственный способ испытать её чистые намерения. В конце концов, на месте Кеншу Рейрин бы сделала то же самое.

Мне совершенно не важно, насколько сильна вода.

Дом Ко – семья, возделывающая землю, у неё сильная ки земли, а земля одолевает воду. Поначалу Хама-юми, считающийся священной реликвией, натягивался с таким трудом, будто бы ему совершенно не нравились руки [Шу Кейгецу], но Рейрин упорствовала, и он постепенно слабел. Явление напоминало собой [разговор] с живым существом. Возможно, просто тетива уже начала уставать от чрезмерного натяжения.

Руки онемели, но точность постепенно повышается. Чувствую, лук постепенно открывается мне. Радоваться этому… разве настолько странно? – Рейрин обвела взглядом кромешно-чёрное стрельбище, озаряемое разве что костром.

Поначалу стрелы летели невесть куда, но теперь поражали солому возле мишени. Ранее одна из них даже зацепила её край. Она чувствовала один лишь отклик… не было ни усталости, ни смирения.

Верно, сейчас она получала удовольствие.

В отличие от тех времён, когда была в своём теле, когда от неё ни на шаг не отставали беспокойные придворные дамы и во многом ограничивали, сейчас она могла вволю преодолевать трудности, никому не доставляя проблем.

Глядя на трепетавший возле мишени костёр, она подумала о Кейгецу.

…Кейгецу-сама, простите. В то время я и правда выставляла себя напоказ, – мысленно извинилась она. Три дня назад, когда они с Кейгецу общались через пламя, она немного приврала. – Моим первым желанием на фестивале Танабата было нечто большее, чем просто [быть здоровой] …

見栄を張る – идиома, означает врать, чтобы выставить себя с лучшей стороны. https://vk.com/wall-164924660_7216

…Жить с удобством.

В то время я, пожалуй, была измотана.

Сколько бы ни принимала лекарств, жар и тошнота атаковали её непрерывно. Стоило позабыть об уходе за кожей, и она быстро трескалась, немного ослабила бдительность – падала в обморок. Она не могла есть любимую пищу и каждый день волновалась о том, сколько беспокойств причиняла другим. Сколько раз она, лёжа ночью в постели, думала, что к утру испустит дух?

К страху и боли привыкаешь, если они повторяются из раза в раз. Нет, правда в том, что её разум был совершенно опустошён.

Потому Рейрин и решила отпустить свои негативные эмоции. Страх чего-то, болезненные стоны, ненависть, злоба, привязанность. Слишком много сил они отнимали.

Быть может, именно с целью освободить свой разум она и посвящала всю себя тренировкам в период болезни.

Но… – Рейрин потёрла руку, к которой наконец начала возвращаться чувствительность, и улыбнулась сквозь заливавший лицо пот.

Но в ночь фестиваля Танабата. Комета даровала ей здоровое тело. Находясь в теле Шу Кейгецу, Рейрин каждый день переживала то, что и значило «быть здоровой».

Смеялась в голос, вкладывала всю себя во что-то лишь потому, что того хотелось. Испытала боль, чрезмерно опекала других, затем рассердилась. Каждый день был настолько ярок, что порой Рейрин с трудом сдерживала слёзы.

Кейгецу-сама. Я правда очень Вам благодарна. А ещё… раскаиваюсь.

Как-то Кейгецу отругала Рейрин, назвав её высокомерие непростительным. Не то, чтобы она была такой уж высокомерной особой, но правда и в том, что она была крайне безразлична к своему окружению.

Эй, Кейгецу-сама. У меня сейчас… много сил. Чудесных сил, что спокойно могут дать разуму действовать вволю. Поэтому, – Рейрин подняла скрипящую от напряжения руку и встала в стойку. Наложила стрелу и оттянула её ко рту. – Пусть неистово, пусть безрассудно… но прошу, позволь мне тебя спасти!

Она не собиралась давать Кейгецу умереть из-за этого тела.

…Та-а… н!

После долгих размышлений было принято решение оставить звук как было в оригинале. Не знаю, как лучше перевести звон тетивы (слишком уж глухой и низкий звук для дзынь или звень) …

[[image:/storage/reader-images/59c77ceacefcff07d2e53af5b0b647ed8175abca.jpg]]

Выпущенная стрела промчалась со скоростью звезды по небосводу и угодила прямиком в цель.

– А…! – наблюдавшая за тем Лили задохнулась.

Стрела… попала в центр мишени.

– …! Получилось! Я сделала это, Лили! – Рейрин и сама вскричала от радости, её глаза сияли. – Видишь! Видишь!? Лук определённо принимает меня! Я не собираюсь останавливаться. Я ещё могу продолжать. Буду натягивать лук столько раз, сколько захочу, выпущу столько стрел, сколько потребуется, – в волнении она вытянула руку, намереваясь наложить новую стрелу.

И тут издалека, со стороны дворца Коки, ночным бризом был принесён радостный крик.

Рейрин с Лили быстро переглянулись.

Возможно… [Ко Рейрин] пришла в себя.

На миг она закрыла глаза.

Почувствовав нотки радости в воцарившейся тишине, Рейрин пробормотала себе под нос:

– … Слава Богу… – свободно повисшая рука легонько подрагивала, будто бы только-только вспомнив о боли.

Мягко погладив её, Рейрин сложила руки на груди, заключив в объятия лук.

– А-а. Правда, слава Богу…!

Что-то горячее поднялось у неё в груди, подступило к горлу.

Сильные эмоции промчались по всему её телу и вот-вот должны были излиться влагой из глаз, так что Рейрин в спешке заморгала.

Хоть её глаза тотчас наполнялись слезами, она взяла за правило не плакать на людях.

Вместо этого девушка улыбнулась и быстро оглянулась на Лили.

– Лили. Прости, но не могла бы ты сходить в резиденцию Шукан и узнать, не проснулась ли она?

– Э, а-а… – собралась было кивнуть Лили, но почему-то резко смолкла.

Она нахмурилась и всмотрелась в её лицо, будто что-то проверяя.

– Конечно, сделаю, но… как-то…

– В чём дело?

– Ты… мне кажется, или ты совсем побелела, как бумага?

– Э? – Рейрин попыталась склонить голову, но вдруг заметила, как зашаталась Лили.

Ой?

Нет, неправда. Зашаталась она сама.

– О… ой…? – стоило ей это понять, и весь мир содрогнулся.

Звон в ушах, чувство как в клетке и лёгкая тошнота. Сколько же времени утекло с тех пор… как она чувствовала головокружение.

閉塞感 – ощущение запертости; ощущение замкнутого пространства; ощущение ловушки; ощущение безнадежности; нахождение в замкнутом пространстве. Не уверена, можно ли считать это клаустрофобией.

А, вот же… Я… резко расслабилась…

Не успела она оглянуться, как как-то слишком уверовала в то, что с этим телом справится с чем угодно, но, если так подумать, последние дни она усердно занималась вышивкой без сна и отдыха, а сегодня с самого утра исполнила согдийский кружащийся танец, сварила лекарственный настой и до поздней ночи натягивала тугой лук. Похоже, это тело уже вышло за свои пределы и держалось на одной лишь силе воли.

Э…, к-как же, так старалась поставить рекорд… восемь дней подряд без обмороков… – провал, – только ей это подумалось, и колени у девушки начали подкашиваться.

– А…

– По…!

Невыносимая боль пронзила её тело одновременно с криком Лили.

Услышав вдалеке отчаянный крик и почувствовав руку, пытавшуюся как-то придержать её за плечо, Рейрин потеряла сознание впервые за восемь дней.

＊＊＊

Чёрт… – в спальне главной резиденции Императорского дворца, располагавшейся вдали от Девичьего двора, Гёмей не сводил с луны пристального взгляда.

Он внимательно прислушался, пытаясь понять, как обстоят дела в Девичьем дворе, но по его ушам не ударило ничего кроме ночной тишины; он раздосадовано вздохнул. Уже невесть который раз.

– Ваше Высочество. Если Вы не можете уснуть, я приготовлю для Вас чашу напитка… – робко окликнул его ожидавший за дверью евнух.

– Нет, не нужно. Что важнее, есть ли новости из дворца Коки?

– Искренне сожалею. Возможно из-за того, как самозабвенно они ухаживали за больной, кажется, они позабыли доложить… – на внезапный вопрос евнух пал ниц и тотчас ответил. Он был государственным чиновником, служившим посыльным между главным дворцом и Девичьим двором.

– …Будет. Это не твоя вина, – пускай Гёмей что есть сил старался сохранять спокойствие, не сумел взять эмоции под контроль и взъерошил волосы, свободно стянутые на ночь в пучок. Даже в таких обстоятельствах косё обеспечил его локонам прекрасный уход. После ванны тело ощущало себя отдохнувшим, а в спальне, заставленной высококачественной мебелью, горели тончайшие благовония.

小姓(koshoo) является историческим названием должности в самурайском доме, аналогичной пажу или оруженосцу, также имеет и перевод «паж». Не могу сказать, были ли в азиатской культуре пажи, поэтому оставила оригинал. https://www.japanesewiki.com/title/Kosho.html

Гёмей в отвращении обвёл взглядом комнату, где всё было сделано [идеально].

Вместо чего-то подобного он бы предпочёл сейчас взять Рейрин за руку и быть ей поддержкой.

Наследный Принц в конечном счёте всё равно что домашний питомец, – на его изящных губах заиграла саркастическая улыбка.

Он вместе с Императрицей посетил дворец Коки с целью навестить её, но лишь ненадолго: едва стало ясно, что состояние Рейрин критическое, как Гёмея без промедлений вернули в его резиденцию. Потому как не могли допустить, чтобы что-то приключилось с [высшим существом].

В этой стране, в этом внутреннем дворе всегда было так.

Мальчик, наследующий престол, казалось бы, наделён несравненной властью, но на самом деле тщательно оберегается от конфликтов и несчастий, благоговейно заперт в клетке. Неважно, была ль убита его мать, болела ль его младшая сестра: чем ближе подступала опасность, тем скорее мужчин выгоняли [наружу] из внутреннего двора. Теми, кто всегда сражался, страдал, кричал в агонии, всегда были женщины.

Будь он только достаточно безжалостен, чтобы милостиво принимать жертвы, или изрядно глуп, чтобы не замечать чужих страданий, Гёмею было бы куда легче.

Но именно в такие моменты в его сердце неистово кипела кровь дома Ко, желавшего любить больше, чем быть любимым, и любой ценой защищать тех, кого он близко к себе подпустил.

Вспомнив недавний образ Рейрин, без сил лежавшей в постели, Гёмей крепко сжал кулаки.

– …Как недостойно.

– Э? – видимо, не уловив его тихих бормотаний, евнух в панике подался вперёд.

Гёмей покачал головой: «Нет» и сел на кровать.

Затем вновь пробормотал, уже глубоко в душе.

Как недостойно. Моей любимой женщине грозит опасность, а я ничего не могу для неё сделать.

Бесстрашная красота, унаследованная от избранницы. Превосходное телосложение, талант с лёгкостью со всем справляться, высшая ки дракона, вобравшая в себя кровь всех пяти домов, и статус [высшего существа]. Но какой, чёрт возьми, во всём этом смысл?

Даже если он наймёт лучшего в стране Эи лекаря и создаст наилучшие условия у постели больной, всё равно не сможет быть рядом с ней, когда ей тяжелее всего.

– Это… – видимо, не заметив, как Гёмей в раздражении сдвинул брови, посыльный-евнух робко открыл рот. – Не поступало никаких новостей из дворца Коки, но… Пришло донесение из резиденции Шукан, что Шу Кейгецу-сама по-прежнему продолжает натягивать Хама-юми.

Похоже, евнух не решался упоминать имя [Шу Кейгецу] перед Гёмеем, боясь вызвать его праведный гнев.

Но по тому, как Наследный Принц безмолвно взглянул на него в ответ, рассудил, что он не в обиде, и приглушённо продолжил. Ведь то была одна из немногих хороших новостей, что он мог ему предложить.

– Было назначено по два человека из дворца Коки и стражи Шукан, и они доложили… кажется, Дева натягивала лук уже по меньшей мере три стражи.

– Три стражи? – глаза Гёмея широко распахнулись на этот невообразимый срок.

Пускай и была той, кто отдал приказ, пожалуй, Императрица сама вряд ли ожидала, что она станет настолько долго стрелять из лука.

– Да. Сразу после того, как вернулась во дворец Шуку – или, скорее, тот ветхий склад на территории дворца – и приготовила целебный настой для Ко Рейрин. Согласно отчёту, хоть Тосецу с остальными придворными дамами и смерили её холодными взглядами, она низко поклонилась и вежливо удалилась.

– …

– По-видимому, после того, как попросила офицера Шукан позволить ей воспользоваться стрельбищем, она первым делом отрезала тамото своего церемониального одеяния. Одним протёрла стрельбище. Другим воспользовалась заместо югакэ. Поскольку у неё даже не было доги. Намотала его на руку и продолжала натягивать лук, даже от еды отказавшись. Кажется, её ладонь уже залита кровью.

Он лишился дара речи от ситуации, превзошедшей все мыслимые пороги.

Лицо евнуха также выражало сочувствие, скрыть которое было попросту невозможно.

– Согласно донесению, поначалу стрелы не попадали не то, что в цель, но даже в солому, летели невесть куда, но с каждым выстрелом точность постепенно росла. Кажется, многие офицеры Шукан сами остались под впечатлением. Из клана Ко поступали донесения о том, что её состояние ухудшается с каждым мигом, но за последние половину стражи или около того они вдруг прекратились. Это… вряд ли дурной знак, – хоть и побоялся высказывать собственное мнение, но всё же осторожно добавил. – Возможно… каждый раз, как тетива звенела всё чётче, состояние Ко Рейрин постепенно улучшалось.

– … – Гёмей молча сощурился.

Ему с трудом верилось в то, что Шу Кейгецу в самом деле была человеком, настолько преданным делу.

Она так много лгала, что уже и не припомнить всего, а перед сильными мира сего всегда строили из себя хорошего человека.

Однако…

По крайней мере, правда в том, что она до сих пор продолжает стрелять из лука.

Это не вопрос веры, что был чистый факт.

Что также доказало: она могла стать спасением для Ко Рейрин, по крайней мере, куда большим, нежели Гёмей.

Он выглянул в окно.

В далёком ночном небе раздался тихий звон тетивы, натянутой женской рукой.

– Ваше Высочество, хорошая новость, – и тут кто-то скромно, но быстро постучался в дверь.

Тем, кто сказал это с волнением в голосе, оказался командир Шукан Шин’у. Похоже, он решил доложить самостоятельно, не оставив дело на усмотрение гонца.

– Мне доложили, что у Ко Рейрин-доно спадает жар. По оценке лекаря, она должна в скором времени прийти в сознание.

– Вот как…!

Чувство, будто сжавшая его сердце незримая рука вдруг резко ослабила хватку. – Вот как… хорошо.

Гёмей встал с кровати и вдруг окинул себя взглядом.

Тело было чистым, только недавно принявшим ванну. Белое одеяние без единого изъяна.

Быстро подумав, он окликнул косё, ожидавшего за пределами комнаты.

– Я ненадолго выйду. Разожги огонь.

– Ваше Высочество. Понимаю Вашу спешку, но Вам следует подождать хотя бы до рассвета, прежде чем посетить дворец Коки.

– Знаю. Мы отправляемся к Ширюсен, – твёрдо сказал Гёмей в ответ на осторожные попытки остановить его Шин’у.

В оригинале «Ширюсен» записывается как 紫龍泉 – по иероглифам «источник Пурпурного Дракона».

Неожиданное место назначения вынудило прежде спокойного и собранного командира Шукан моргнуть в несвойственном ему удивлении.

– Ширюсен? Разве это не запретная зем…?

– Да. К счастью, я уже прошёл очищение.

Ширюсен – небольшой источник, скрытый в глубине Императорского дворца, спрятанный за лесами и водопадами. Вода из источника, по легенде, оставленного сянь, была прозрачна как зеркало и отражала истину, а если омыть ей кожу, то, говорят, раны тотчас заживут; по этой причине он находится под строгим надзором, и даже Наследному Принцу воспрещалось брать из него воду без веской на то причины.

– Ваше Высочество. Вода из Ширюсена может быть эффективна при травмах, но, боюсь, не для лечения болезней… – робко продолжил евнух, но Гёмей спокойно приподнял уголки губ.

– По крайней мере, с неё пользы больше, чем с простой воды. Даже та самая Шу Кейгецу смогла внести определённый вклад в выздоровление Рейрин, так почему же я должен бездействовать в спальне в ожидании рассвета? – стоило ему ответить на основании ранее полученного отчёта, и евнуху было более нечем возразить.

Не сводя с него глаз, Гёмей ощутил, как что-то поднялось в его теле.

Сила, освещавшая путь впереди, вынуждавшая двигаться вперёд. Имя ей – надежда.

А надежду ему принесли сама Рейрин, продолжавшая оставаться в этом мире… и Шу Кейгецу, что до сих пор честно натягивала лук.

Я не намерен тебе уступать, – решительно выйдя из комнаты. Гёмей торопливо раздавал указания следовавшим за ним косё, одно за другим.

– Направь гонца. Принеси чернильный камень и кисть, чтобы получить разрешение Его Величества. Принеси факел с жёсткой промасленной тканью, немного алкоголя, чтобы принести его в дань источнику, и новую бадью, – тут он немного призадумался.

Согласно отчёту, Шу Кейгецу продолжала до того натягивать тетиву, что рассекла себе руку.

– …Приготовь две бадьи, – твёрдо велел Гёмей и величественно зашагал в лунном свете.

＊＊＊

– М… – ощутив, как на веки из окна льётся лунное сияние, Рейрин медленно пришла в себя.

Где это…? – она уже привыкла к обморокам, так что подсознательно стала изучать своё окружение и собственное состояние, быстро осознав происходящее. – А-а… Верно, я потеряла сознание на стрельбище. Всё ещё… ночь?

Судя по углу луны, похоже, с момента её обморока прошло не так уж много времени; ныне девушка лежала на плетёном настиле из травы на складе дворца Шуку.

Вероятно, туда её отнесла Лили. А может, сообщила в резиденцию Шукан и попросила помощи у офицеров.

В любом случае, – Рейрин сдвинула брови, продолжая лежать, – кажется, я снова доставила неприятностей.

Интересно, где Лили? Она ушла за водой или же направилась к офицеру Шукан за лекарством?

Бросив взгляд на кусок ткани, не слишком умело обмотанный вокруг правой руки, Рейрин слабо улыбнулась.

Даже немного подлечила меня, – стоило вспомнить о ране, и она отдалась сильной болью.

Рейрин подняла руку и осторожно распустила ткань, а как увидела показавшуюся из-под неё рану, то испустила вздох: «Ну и ну, боже».

Большая часть кожи на ладони лопнула и содралась, а из красной плоти всё так же сочилась кровь.

Мне нет оправдания за то, что сделала с Вашим телом, Кейгецу-сама… – голова у неё всё ещё немного кружилась.

Продолжая лежать на спине, Рейрин умело заново намотала ткань на пострадавшую руку.

Вообще-то следовало бы промыть рану пресной водой и алкоголем, но на данный момент в приоритете стояло остановить кровотечение. К счастью, делать перевязки она умела получше Лили.

Напряжённый… очень беспокойный был день. Даже и не знаю, бывал ли у меня хоть когда-нибудь столь насыщенный денёк? – шурх, шурх, – обматывая ладонь повязкой, она смутно размышляла о сегодняшнем. А может, о суматошных последних днях, вернее, днях после обмена телами.

Впервые её кто-то оскорбил. Впервые она вышла за пределы дворца Коки. Впервые она сама приготовила себе еду, самолично соткала свою постель, позабыла о самоконтроле и предалась своим увлечениям. Встретила прекрасную придворную даму, увидела с неожиданной стороны близких ей людей, злилась, смеялась, бунтовала, бросала вызов, и…

– Больно… – закончив с перевязкой, Рейрин подняла правую ладонь к потолку и уставилась на неё.

Всё её тело трясло, как будто она собиралась расхохотаться, а горящая правая рука дрожала от усталости.

В этот день все ранее отпущенные негативные эмоции… она наконец вспомнила о них, как и боли.

– Ну и… н-ну, – вдруг по её щеке побежала слеза.

Она пролилась вниз, скользнула к виску, упала на мочку уха, залила волосы и впиталась в соломенную постель.

Рейрин растерянно нахмурилась, не понимая, откуда эти слёзы. Подумав недолго, она наконец поняла.

Сейчас она испытывала облегчение.

Не было никакой возможности прервать поток лившихся слёз.

Лишь однажды Рейрин позволила себе всхлипнуть.

Я и не знала…

Боль накатывает лишь после того, как снимается напряжение.

Слёзы катятся лишь тогда, когда чувствуешь облечение.

Сегодня Рейрин узнала об этом впервые.

Кейгецу-сама… – горло не могло высказать это имя, потому вместо него девушка произнесла его в глубине души. – Я так рада, что Вы выжили. Правда, как же замечательно.

Может, внесённый ею вклад и был слишком мал, может, она разрешит всё так же порадоваться её выздоровлению вместе с ней?

Со слезами на глазах Рейрин повторяла одни и те же слова: «Я так рада, слава Богу», как попугай.

Умом она понимала, что явлением, при котором вдруг ослабевают натянутые струны души, зовётся [облегчением], но не всецело понимала, в каком напряжении находилась до сих пор. Потому что то было впервые.

Быть может, настолько она боялась лишить жизни другого человека по вине слабости собственного тела. Или, возможно, тело, вынужденное день за днём сносить полнейшие безрассудства, кричало, вовлекая в это даже её разум. А может, дело было в том, что она проживала свою жизнь в душевном напряжении так долго, что уже и не припомнить?

Она не знала… но Рейрин как никогда нравилось то, как взбудоражен был её дух.

Трепещущая душа пускай и ненадёжная, но тёплая, похожая на пламя или биение сердца.

Э-эй, Кейгецу-сама. В конце концов, я не могу не испытывать к Вам благодарность, – со слабой улыбкой она нежно сжала правую руку.

Всё так же кровоточащую рану покалывало с сердцем в унисон.

И тут уши, вслушивавшиеся в биение её собственного сердца, уловили шум снаружи склада.

Казалось, к ней шли женщины, разговаривая, шли они с разной скоростью, но постепенно приближались.

– … ому, …-сама всё ещё не… я, – одной из них, видимо, была Лили. Она обращалась к кому-то другому, кажется, в раздражении. – Я доложу ей. Главная придворная дама-сама, Вам нет нужды утруждать себя личным присутствием.

Второй же, кажется, была придворная дама высокого ранга, но её голоса слышно не было, как если бы говорила она невероятно тихо. Они остановились перед дверью склада, и Рейрин в спешке вытерла дорожки слёз.

– Лили? У нас гости? Я проснулась… – Рейрин сумела сесть и крикнула, но её слова были прерваны на полпути.

Потому что…

– Уже проснулись? – той, кто открыл скрипучую дверь с тихим, как поле холодного снега, голосом, была женщина в одеяниях глициниевого жёлтого цвета.

Это была Тосецу, главная придворная дама Ко Рейрин.

– Тосецу…

Свеча в подсвечнике слепила глаза.

Почему ты здесь? – хотела было спросить Рейрин, прищурившись, но резко захлопнула рот.

Чем-то это повторяло сцену в темнице.

Если подумать, в тот раз она велела не называть её так, будто они были близки. Иначе она снова накричит и назовёт её мерзкой крысой.

Пора бы уже извлечь урок… – Рейрин смущённо приложила ладонь к щеке и вздохнула, но Тосецу, к превеликому её удивлению, не стала ругаться.

Просто взглянула на руку Рейрин у её щеки и продолжила как ни в чём не бывало.

– Как главной придворной даме клана Ко, позвольте доложить. Пребывавшая в тревожном состоянии госпожа уже пришла в сознание. Как ни странно, с того самого момента, как звон тетивы Хама-юми начал раздаваться чётко, без искажений… с того мига, как пущенные Вами стрелы почти настигли мишень, её лихорадка постепенно отступила. Немногим ранее она самостоятельно проснулась и приняла приготовленное Вами лекарство.

– Ну и ну, какое облегчение…!

– Затем её жар стих окончательно, лицо порозовело, дыхание успокоилось. Поэтому, пускай Её Величество и велела изначально стрелять из лука всю ночь, натягивать тетиву Хама-юми более нет нужды. Полагаю, позже Её Величество лично навестит Вас и принесёт свои извинения… – почему-то она резко прервалась. – Принесёт извинения… полагаю…

Её кукольные глаза вдруг заволокло пеленой слёз.

– Тосецу? … Ай, Ко Тосецу…-сама?

– То, как Вы наложили кровоостанавливающую повязку, – кристально-чистые капли воды стекали по её бесстрастному лицу. – Ваша манера речи. То, как Вы улыбаетесь. Ваша привычка прикладывать руку к щеке, как попадаете в беду.

Если присмотреться, то в блеклом свете свечи можно было заметить, что обычно идеально уложенные волосы Тосецу теперь были растрёпаны, словно она была измотана. Её тонкие брови были слегка нахмурены, а уголки губ дрожали.

– …Это в самом деле правда.

– Э?

– Эта женщина отделила душу Рейрин-сама от тела и поменялась с ней местами, – Тосецу отбросила подсвечник, опустилась на колени и посмотрела на Рейрин словно в мольбе. – Это же Вы… Рейрин-сама!?

От вопроса, высказанного её трагическим голосом, глаза у Рейрин дрогнули.

Она пошевелила губами в желании заговорить, и на какое-то время она и придворная дама Тосецу со слезами на глазах безмолвно не сводили друг с друга взгляда.

----------

Бонусная глава: Она и косметика

Том 1. Послесловие автора

Здравствуйте, меня зовут Накамура Сацуки. Благодарю вас за то, что выбрали эту работу.

Прошу прощения за резкое признание, но я очень люблю смелых и необычных 《героинь》, и до сих пор писала истории лишь с участием именно таких девушек.

Нет-нет, эту историю я намеревалась написать про чувствительную, хрупкую и честную девушку, за которую читатели бы переживали в моменты кризиса, но не успела я оглянуться, как родилась бесстрашная героиня со стальным характером по прозвищу [Хаганэ-сама]. Кстати, объём написанного и дополнений оказался беспрецедентно (?) большим, и хотя я думала, что смогу написать в книге всю историю целиком, она и близко не уместилась. Жизнь – череда странностей.

Иероглиф 鋼 означает сталь. Может быть какая-то отсылка, но я не могу понять, на кого конкретно.

Тем не менее, надеюсь, все будут в восторге и поддержат Рейрин.

Одновременно с выпуском этой работы начался и выпуск манга-адаптации в журнале [Monthly Comic ZERO-SUM] (иллюстратор: Эи Охицуджи-сенсей), так что я надеюсь на вашу горячую поддержку!

Ежемесячный журнал комиксов Comic Zero-Sum издается журналом Ichijinsha Manga. Основная целевая аудитория – женщины.

Пользуясь случаем, хочу также поблагодарить Кану Юки-сенсей, дизайнера-сама и редактора-сама за создание прекрасных иллюстраций. И огромную благодарность хочу выразить вам – читателям, взявшим в руки эту книгу.

Надеюсь увидеть вас снова во втором томе.

Декабрь 2020 Накамура Сацуки

Послесловие переводчика

Всем привет, на связи Цекера Аканэ и переводчик этого ранобе. Подумала, что всё же стоит что-нибудь написать, как-никак, наверняка перевод первого тома мог вызвать у вас определённые вопросы. Постараюсь ответить на них.

Главным вопросом для тех, кто не подписан на мой телеграм-канал, наверняка остаётся перевод терминологии. Понимаю. Если честно, сама долгое время ломала голову над тем, как будет лучше. В конце концов остановилась на смеси из японских чтений и русского эквивалента вместо китайского варианта. Попытаюсь объяснить свой выбор.

Во-первых, у многих таких спорных слов подписано чтение. Так были однозначно определены имена героев. Они звучат по-японски, не по-китайски. Официальный издатель манги в этом вопросе поступил просто: он все имена, всю терминологию поменял на китайский манер. Возможно переводчик пытался сделать как лучше, но мне кажется не лучшим вариантом менять имена героев (всё-таки таково видение автора, да и в аннотации к работе не было сказано, что это действительно Древний Китай, а не Древняя Япония, всё-таки, у них было много общего), поэтому, чтобы не создавать мешанину из китайских и японских слов, я оставила японский вариант, оставив примечания. Здесь же сыграл и второй момент: поймала себя на том, что некоторые термины куда известнее в японском варианте, нежели в каком-то ином (пример тому – посох сякудзё, я практически не видела другого варианта перевода, kakkhara). Здесь я отошла от анлейта, который переводил всё почти дословно, но с достаточно вольными изменениями (пример: Шукан по иероглифам означает орёл/беркут+чин/ранг, анлейт же перевёл стражу Императорского дворца как «Орлиные глаза»).

Исключением стали слова, которые имеют уже известный русский перевод, прямой тому пример – согдийский кружащийся танец. Таким же образом из «Кихи», «Шукухи», «Токухи» и «Кэнпи» вышли «Благородная супруга», «Нравственная супруга», «Добродетельная супруга» и «Талантливая супруга», т.к. в таком виде они тоже были известны больше.

Почему же в таком случае я отошла от этого принципа и для невест Кронпринца выбрала анлейтовский вариант, «Девы»? Сыграло два фактора. Первый – несмотря на общий первый иероглиф в титулах невест и их дворе, чтение совершенно разное (hime и suuguu), так что, если бы оставила звучание оригинала, звучало бы очень странно. Если перевести дословно, то выйдет «птенец» и «птичий дв… кхм, «двор птенцов». Полагаю, титул невест несёт в себе смысл того, что они «птенцы», которые должны вырасти в Фениксов (Феникс – Императрица в Древнем Китае, а иероглиф «птенец» также носит значение «птенец Феникса» в китайском). Но несмотря на поэтичность титула, на русском звучало бы не так внушительно. Назвать их Принцессами я также не решилась, т.к. пока что они ещё невесты, не полноценные жёны Кронпринца. Поэтому остановилась на анлейтовском варианте Дева – просто и красиво.

И последнее. Почему я оставила уважительные суффиксы «-сан», «-сама» и т.д.? Тут всё тоже просто: в других работах был европейский антураж, там было бы странно их видеть. Здесь же азиатский, поэтому смысла что-то переделывать нет.

На этом всё, благодарю за прочтение.

----------

Послесловие

Здравствуйте, это Накамура Сацуки. Спасибо, что взяли в руки эту книгу.

Прошу прощения за внезапное признание, но я просто обожаю стойких и слегка безбашенных героинь, и до сих пор писал истории, где фигурировали только такие девушки.

«Нет-нет, уж в этот раз я точно напишу о нежной, хрупкой и благонравной девушке, за которую читатели будут искренне переживать, если она попадёт в беду», – с такой решимостью я начал писать эту книгу. Но, очнувшись, обнаружил, что на свет появилась бесстрашная героиня со стальными нервами, тут же получившая прозвище «Госпожа Сталь». Кстати, объём написанного и добавленного текста тоже оказался бесстрашным, и хотя я думал, что история уложится в один том, она совершенно туда не поместилась. Жизнь — это череда удивительных событий.

И всё же я надеюсь, что вы с замиранием сердца будете болеть за Рейрин.

Одновременно с выходом книги в журнале «Monthly Comic Zero-Sum» началась публикация манга-адаптации (художник: Эй Охицуджи-сэнсей), так что прошу вас горячо поддержать и её!

Пользуясь случаем, хочу выразить благодарность Юки Кану-сэнсею, создавшему чудесные иллюстрации, а также дизайнерам и редакторам. И, конечно же, величайшая благодарность читателям, взявшим эту книгу в руки.

Надеюсь, мы встретимся снова во втором томе.

Декабрь 2020 года, Накамура Сацуки.

----------

Бонусная история: «Хоть это и скромные усилия»

Кохаку – новая служанка во дворце Коки.

Поскольку она происходила из знатной семьи, связанной с домом Ко, ей, несмотря на молодость, позволили носить одежды цвета гардении, соответствующие среднему рангу, а не бледно-голубые одежды низшего ранга.

Считавшаяся красавицей, изучившая пять канонов и славившаяся сообразительностью, она дерзко метила на место в одеждах цвета гуммигута – ранг старшей служанки.

Хозяйка дворца Коки, Ко Рейрин, – сокровище дома Ко. Кохаку, как человек из дома Ко, тоже обожала заботиться о других и хотела как можно скорее стать старшей служанкой, чтобы усердно ухаживать за этой хрупкой и прекрасной госпожой.

«Глядя на них, нынешние “жёлтые” – сплошь чудачки. С такими соперницами мне будет легко стать одной из них».

Во время завтрака, оглядывая собравшихся в столовой старших служанок, Кохаку думала именно так.

Главная фрейлина Тосэцу, конечно, превосходна и красотой, и манерами, но остальные «жёлтые»… Одна поглощена чтением прямо во время еды, у другой грязь в волосах, третья, безобразно толстая, жадно запихивает в себя еду.

«Пф», – Кохаку уже готова была победно усмехнуться, но, услышав их разговор, вытаращила глаза.

— О боже, Ан-Ан. Ты наконец дочитала роман на вэйском языке?

— Да. Я решила подготовиться, чтобы читать его вслух госпоже Рейрин, пока она лежит с жаром. Тан-Тан, а ты, судя по всему, собирала лечебные травы? У тебя грязь в волосах.

— Верно. Вчера вечером меня отпустили пораньше, и я ради госпожи Рейрин поднялась на гору Дзёроку, чтобы собрать их.

«Ч-что?!»

Вэйский язык сложен для изучения даже ученым мужам, а гора Дзёроку настолько крута, что там каждый год пропадают люди.

Пока она была ошеломлена, служанка, доевшая огромную порцию риса, с шумом выдохнула.

— Я тоже перешла на высокоуглеводную диету, чтобы расслабить мышцы и нарастить жир, дабы получить более мягкую плоть.

«Плоть?» – пока Кохаку в недоумении склонила голову, служанка гордо выпятила мощную грудь.

— Теперь, когда госпожа Рейрин в следующий раз упадет в обморок, я смогу предложить ей идеальную мягкость в качестве живой перины!

«Д-до такой степени?!»

От преданности служанок, которые совершенно естественно демонстрировали чудеса усилий, выходящих за рамки здравого смысла, у неё выступил холодный пот.

«Так вот они какие, “жёлтые”!..»

Кохаку впервые в жизни, находясь во дворце Коки, познала банальную истину: нет предела совершенству.

----------

Начальные иллюстрации

Though I Am an Inept Villainess ~Tale of the Butterfly-Rat Body Swap in the Maiden Court~ / Хоть я и бездарная злодейка ~Сказка о том, как бабочка и крыса поменялись телами в девичьем дворе~

Том 2

[[image:/storage/reader-images/186ffe986c18c55289937764ecb5bafa003cfa38.png]]

Ненавистная всем молодая Дева Шу Кейгецу, прозванная злодейкой, и всеми обожаемая юная Ко Рейрин, с кем она поменялась телами. Однако кто-то наконец заметил её истинную сущность: «Это же Вы… Рейрин-сама!?». Это была Тосецу – главная придворная дама Рейрин. С того момента всё вокруг Рейрин погрузилось в хаос. Постепенно Шин’у, Гёмей и все остальные начали осознавать истинную причину испытываемого ими дискомфорта… Захватывающая жизнь со сменой тел вскоре подойдёт к концу. Придворная дама из дома Кин пыталась подставить Рейрин и её служанку, но за кулисами скрывалась «некая» личность. И вот Рейрин приняла меры, чтобы докопаться до всей правды…

Второй том получившей широкую популярность драматической гаремной истории со сменой тел! Значительно дополненная WEB-версия и множество новых эпизодов! История приняла новый поворот…!

※ Цифровая версия содержит короткий рассказ «Хоть разница и невелика».

Начальные иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/d4ad095277c932468045695b8317732ae278a7a4.png]]

[[image:/storage/reader-images/a792748b131d9926db06f7642d36e44828d13cf6.png]]

[[image:/storage/reader-images/2f65afb4d9289e8e383f5b3e19cfcaf5d8a6ec79.png]]

[[image:/storage/reader-images/18bdfcc6050a4f23bc0b03a21ad7395be2af09e4.png]]

[[image:/storage/reader-images/0388fee6d59f0ab537a4e9303638d236e525fc6f.png]]

[[image:/storage/reader-images/236d281aa2ac531ed56b85e25b87340e90b14d38.png]]

Дворец Гентан = Дворец Чёрного Края

Дворец Ранко = Дворец Индиго Лисы

Дворец Шуку = Дворец Алой Лошади

Дворец Кинмей = Дворец Железной Тени

Дворец Коки = Дворец Золотого/Жёлтого Цилинь

Цили́нь (кит. 麒麟, пиньинь qílín) или кири́н (яп. 麒麟, кор. 기린, 麒麟) — мифическое существо, известное в китайской и других культурах Восточной Азии. Его иногда включают в перечень четырёх благородных животных наряду с китайскими драконом, фениксом и черепахой — вместо тигра.

[[image:/storage/reader-images/bb49c51bf9b785bf7c4b010e551c7fdcf9e32824.png]]

相生 – порождать друг друга (о пяти стихиях кит. космогонии и их круговороте рождения: Земля-Металл-Вода-Дерево-Огонь-Земля).

相剋' – (кит. филос.) взаимопреодоление пяти стихий (металл преодолевает дерево, дерево - землю, земля–воду, вода–огонь, огонь-металл).

О концепции пяти стихий подробнее здесь: https://dzen.ru/a/YLV0me2y8G3Snf_Q

----------

Иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/1a7532b25c677c26e96d6691b6bcf12bb5bb93fe.png]]

[[image:/storage/reader-images/d3dad9bf580a8f1cfa6540e28c11ccbc77c58731.png]]

[[image:/storage/reader-images/5df6b3133fd300d053bc523f038ac7d5b4c45ab1.png]]

[[image:/storage/reader-images/5979618962c7d938c37fea387b5cfe5b3a2f6a5f.png]]

[[image:/storage/reader-images/2b56d4a4b92e5d8b34fb2af145290b7c2097f8b1.png]]

[[image:/storage/reader-images/950245955a854eee8806d8762ec818859c063a0f.png]]

[[image:/storage/reader-images/97cfa7de1397b7cb20746e69eb58cd642c6ea05b.png]]

----------

Кейгецу разоблачена

Том 2. Глава 1. Кейгецу: Раскрыта

Сколько же часов она уже блуждала в этом аду?

– Ха-а…, ха-а, ха, …! – Кейгецу тяжело дышала, хмурясь в постели.

В её теле бушевал жар. Дышать тяжело, хотелось схватиться за горло, но силы уже давно были на исходе. Она только и могла, что бороться с нестерпимой лихорадкой и тошнотой в те промежутки, когда ещё была в сознании.

Нет… даже когда теряла сознание, ад и не думал заканчиваться?

Когда её душа покинула реальный мир, страдания настигли её и во сне.

Мир кромешной тьмы. Ни единой свечки, бесконечный мрак.

И всё же она чувствовала, как набухает и сжимается эта липкая тьма. Кейгецу была внутри, тянула свои маленькие руки в отчаянных поисках выхода.

– …Матушка. Прошу Вас. Пожалуйста, выпустите. Выпустите меня!

Это сон. Нет, не сон, это реальность. В детстве Кейгецу не раз становилась свидетелем сей сцены.

– …Умоляю. Я буду тихой. Я правда буду вести себя тихо!

Её мать была нервной женщиной. Её вечно мучил комплекс неполноценности, она страшилась взглядов окружающих, и по мере того, как рос этот страх, она обращала его в гнев, и вымещала его на тех, кто был слабее неё самой. Больше всего она боялась стать объектом насмешек со стороны собственного клана. Будучи обманута сладкими речами, она выносила ребёнка своего мужа – бывшего даоса низкого ранга – и больше всего на свете возненавидела его вместе с его дочерью Кейгецу.

На людях она улыбалась и говорила: «Пускай мы живём в деревне, я счастлива иметь семью», но дома осыпала девочку бранью и запирала по любому поводу.

– …Ты мой позор, поэтому тебя нужно прятать. А-а, что за громоздкое тело. Уродливое лицо. И в кого ты только уродилась?

Её отец же больше всего на свете терпеть не мог попадать в неприятности. Изначально он стремился стать даосом, сянь, изучавшим бессмертие и прочие сомнительные таинства. Вместо того, чтобы стать человеком возвышенного духа, он, пожалуй, был просто лентяем, который не вписывался в светский мир и быстро отрёкся от сложных человеческих отношений.

Вот почему, несмотря на напряжённость в отношениях с женой и ребёнком, уехав из дома, он обрёл душевное спокойствие. Ирония судьбы заключена в том, что её отец и мать, почти не жившие под одной крышей, одновременно влезли в долги и увязли в них по уши.

Поначалу Кейгецу страдала от издевательств. Но как только мать с головой ушла в вопрос заработка денег, всецело позабыла о дочери. Вот откуда у той и возникла столь сильная ненависть к пренебрежению собой.

Нет, пожалуй, она не столько ненавидела, сколько боялась.

Она терпеть не могла быть одна. Всегда хотела, чтобы хоть кто-то, да обратил на неё внимание. У неё не было ни друзей, ни любящей семьи, так что не успела девочка опомниться, как начала общаться с пламенем. Странно, но когда наблюдала за мерцанием пламени, почти ощущала дыхание, как если в нём кто-то обитал. И не успела оглянуться, как научилась управлять пламенем по своему желанию, а как поняла, что это даосское искусство, втайне стала изучать писания о даосизме своего отца.

С тех пор, как овладела даосскими искусствами и научилась свободно их применять, Кейгецу изменилась. Её некогда пугливый характер стал агрессивным. Конечно, лишь когда имела дело с людьми слабее себя.

Никто не станет ей помогать. А раз помощи не дождёшься, оставалось только нанести удар до того, как ей причинили вред. Для Кейгецу крики и угрозы были необходимым щитом.

Лишь единожды она, пожалуй, ненадолго вспомнила о доверии – когда её забрала под своё крыло Благородная супруга Шу. Не став бранить жалкую Кейгецу, она улыбнулась ей; не став хмуриться на даосские искусства той, похвалила девушку за превосходное мастерство.

Но и только. Она была доброй, но на этом всё. Едва Кейгецу вошла во дворец, как подверглась всевозможным насмешкам и притеснениям, а Благородная супруга Шу только и поглядывала в замешательстве.

Когда же Кейгецу заливалась слезами, кричала, что не справляется, и вопрошала, как же ей поступить, та лишь тихонько вздохнула со словами: «Вот бы ты просто поменялась местами с Ко Рейрин с помощью даосских искусств».

Тем же тоном затем она невинно похвалила Ко Рейрин, так что не заметить правды было бы странно. На деле она искала себе Деву под стать Ко Рейрин.

Кейгецу вновь была ранена. Нет, почти открыв своё сердце однажды, девушка всё больше убедилась, что ни одна душа на всём белом свете не станет ей спасением.

Спасти её могла лишь она сама. Так что плохого в том, чтобы воспользоваться этой силой ради своего спасения?

Кейгецу сама не заметила, как абсурдная идея поменяться телами с Ко Рейрин прочно укоренилась в её сознании.

Вина, по большому счёту, лежала на ней. Родилась, будучи благословлена такой прекрасной жизнью, превосходными связями и талантами. Так щедро всем одарена, но не уделяет и толики внимания своему окружению. Кейгецу ненавидела не обращавшую на неё внимания Рейрин даже больше, чем издевавшихся над ней Дев.

Это своеобразная месть. Справедливое требование.

Наконец её беспричинные страдания подойдут к концу, уступив место славным денькам.

Так она думала, так почему же.

– Ха-а…, ха, ха… а! …Прок… лятье…

Почему она должна так страдать?

Она и не знала, который сейчас час. Конечно, чувствовала себя немного лучше тем утром, когда пожаловалась Гёмею: «Как обидно, что я не смогу присутствовать на Фестивале голодных духов», но вдруг, примерно с полудня, не могла даже сесть.

Жарко. Больно. Тошнит. Не могу дышать, – к глазам у неё подступили слёзы, но не осталось сил даже на всхлип. – Я умру…?

В ушах стоял сильный звон. В тёплом мраке вдруг разом распахнулось множество глаз, и Кейгецу испустила беззвучный крик.

Они приближаются. Она окружена. …В ловушке.

Руки, протянутые в поисках выхода, постепенно пожирала тьма.

А-а…

Ну вот. Так и знала.

Даже если поступлю, как велено, даже если буду бороться. Даже если поменяюсь телами с [Бабочкой Его Высочества].

Никто меня не спасёт…

…Пэ-э…нь! – и в этот самый момент ушей тонувшей во тьме Кейгецу коснулся тихий звук.

…Пэ-э-э…нь! – как будто на чём-то играли. Великолепный, насыщенный звук.

…Пэ-э-э-э…нь! – он постепенно набирал высоту тона. Сначала низкий и приглушённый, больше напоминавший «гян», постепенно он обрёл чёткость.

Что… это?

Ужасающие тёмные глаза закрылись один за другим, будто бы испугавшись звона.

И не успела девушка опомниться, а мрак изрядно ослаб.

Руки также вернулись на своё законное место.

В потускневшем мире сновидений Кейгецу пристально рассматривала свои руки.

– …Сюда.

Как вдруг вокруг кончиков её пальцев будто бы собралось искрящееся сияние. Вместе с тем раздался преисполненный достоинства голос.

– …Кейгецу-сама, прошу, сюда!

Свет порхал в воздухе словно бабочка.

Широко распахнув глаза, Кейгецу последовала за ним.

Она уже знала, что ждёт её в конце пути.

Выход.

Яркий, тёплый мир, на который она смотрела из грязи.

– …Вы пришли в себя, Рейрин-сама! – вдруг её слуха коснулись восторженные крики придворных дам, и Кейгецу разлепила глаза.

Всё ещё пребывая в оцепенении, девушка огляделась по сторонам, двигая одними только глазами.

Собравшиеся у её постели дамы взирали на ту со слезами на глазах. Другими словами, она была в комнате Рейрин во дворце Коки.

Кейгецу молча подняла руку и уставилась на свою ладонь.

Жар ещё не утих окончательно. Дыхание сбилось, она была вся в поту, тело разъедало чувство дискомфорта. Однако,

…Жива, – она размышляла о сне, который видела считанные минуты назад. Тьма и глаза. А ещё звон струны и голос.

– А-а, какое счастье! Словами не передать, как я волновалась, когда лекарь сказал, что, поскольку Вы не можете принять никаких лекарств, впредь на всё сила воли Рейрин-сама!

– Да-да. Мы только и могли, что уповать на Богов. К тому же, думаю, Хама-юми Шу Кейгецу тоже сыграл немаловажную роль.

Пока придворные дамы кричали, прикрывая глаза рукавом, Кейгецу ахнула на знакомое имя.

– …Шу Кейгецу?

[Шу Кейгецу], о которой упомянула придворная дама, была никем иным, как Ко Рейрин.

Девушка и не думала услышать о ней.

– Да. Эта Дева всю ночь натягивала Хама-юми ради Вас, Рейрин-сама. Гигантский лук, который даже рослому мужчине будет тяжко удержать всю ночь, – пока Кейгецу застыла, поражённая, придворные дамы поведали ей о разговоре Императрицы с [Шу Кейгецу] на церемонии празднования Чуген. – Когда услышала, как она предложила ухаживать за Рейрин-сама, гадала, что же, чёрт возьми, задумала эта женщина, а она взаправду только и делала, что продолжала стрелять из лука. Я неволей впечатлилась её действиями.

– Да. Она даже отказалась от еды и продолжала натягивать тетиву Хама-юми – а ведь они должны были быть несовместимы. Кажется, я увидела её с неожиданной стороны.

Болтавшие без умолку придворные дамы, казалось, были совершенно сражены [Шу Кейгецу].

Кейгецу крепко сжала простыню.

То есть Ко Рейрин в самом деле меня спасла? – она не знала, как назвать то чувство, захлестнувшее ей грудь в тот момент.

Ко Рейрин спасла её. Умирающую во тьме.

Сточную крысу Девичьего двора, на которую всем было плевать.

…Я ненавижу Ко Рейрин, – тут же сказала она себе. – Ненавижу. Так сильно её ненавижу. Поэтому решила её убить. Ненавижу. Ненавижу её…!

– …Кейгецу-сама. Я искренне Вам благодарна.

Но тут в памяти всплыла её прекрасная речь, и лицо Кейгецу сморщилось.

– …Вы – моя комета.

– Меня не обманешь! – сама того не заметив, Кейгецу сорвалась на крик.

Неожиданно прогремевший голос вынудил придворных дам подпрыгнуть от удивления. Но Кейгецу то ничуть не смутило: потеряв контроль над эмоциями, она продолжала кричать.

– Вам тоже не стоит обманываться. Эта женщина бессердечна. Думает только о себе, без крупицы сострадания. Худшая злодейка Девичьего двора.

Её сердце стучало как сумасшедшее. На глаза навернулись слёзы. То были её собственные чувства, но она совершенно утратила над ними контроль.

Ко Рейрин – злодейка. Ведь несмотря на всю свою красоту, талант, благословение, она не замечала моих страданий. Сточная крыса в негодовании взирала на бабочку, что порхала вокруг, крадя всеобщие сердца.

– Шу Кейгецу, …сточная крыса Девичьего двора, – наконец она перестала кричать и спрятала лицо в ладонях.

В мёртвой тишине комнаты явно смущённые дамы пробормотали: «Рейрин-сама…?», но тут появилась главная придворная дама Тосецу с чашей в руке. Видимо, принесла какой-то лечебный отвар.

– Дева-сама. Кажется, Вы немного бредите. Я принесла Вам успокаивающий отвар, прошу, выпейте его.

Она была всё так же спокойна, и прочие придворные дамы, казалось, вздохнули с облегчением, расступившись.

Тут Кейгецу наконец пришла в себя и втайне горько посетовала.

Чёрт побери. Не следовало давать эмоциям взять надо мной верх.

Само собой, даже на смертном одре Ко Рейрин не стала бы таить обиду.

Кое-как девушке удалось состроить извинение на лице и попросить прощения за свою ошибку. Придворные дамы, казалось, одна за другой испытали облегчение и встали на её защиту, заявив: «Что Вы, Рейрин-сама, Вы же так ужасно пострадали».

– Но этот отвар приготовлен Шу Кейгецу. Оставим в стороне вопрос Хама-юми, лекарь проверил настой на яд и не обнаружил никаких с ним проблем, потому я принесла его Вам. Но если она Вам ненавистна, то, может, не станете его пить?

– Нет, я приму.

Тосецу спросила монотонным голосом, и Кейгецу кивнула без раздумий.

Потому как не понаслышке знала, сколь искусна была Рейрин в назначении лекарственных трав.

Даже сейчас Ко Рейрин помогает мне, – …она не могла не нахмуриться.

Пребывая в таком состоянии, Кейгецу быстро потеряла желание строить из себя хорошую девочку Ко Рейрин, так что приняла лекарство и отослала придворных дам. Вот только Тосецу настояла и осталась на месте из опасений, что та прольёт горячий настой и получит ожог.

Кейгецу едва не цокнула языком на такую назойливую преданность, но тихо кивнула в знак согласия. Ну-у, эта женщина казалась ей бесчувственной словно кукла, так что её присутствие под боком вряд ли доставит много проблем.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина.

– …Я страшно переживала, когда Вас одолел этот жар, – в конце концов заговорила Тосецу.

Кейгецу ответила ей лёгкой улыбкой и как можно грациознее отставила пустую чашу обратно на стол.

– Прости, что заставила тебя поволноваться, Тосецу. Лишь благодаря твой заботе я смогла встать на ноги. Спасибо.

– …Нет, – Тосецу потупила взгляд, отчего было трудно прочесть выражение её лица.

Кейгецу в раздражении отметила, что ей следовало бы быть честнее в своих чувствах, как и прочим дамам.

– Я только и могла, что смотреть, как Вы кричите в агонии.

– Ну-у, будет тебе. Достаточно уже.

– Да. Достаточно.

Кейгецу нарочно говорила великодушно, но придворная дама дала неожиданный ответ, и глаза у той округлились:

– Э?

Тосецу бесстрастно поставила полученную чашу на поднос.

Затем медленно встала,

…Бам! – и с силой швырнула тело своей, казалось бы, госпожиРейрин на кровать.

– И…!

– Отвечай, – заговорила она тихим голосом, от которого по спине у девушки пробежали мурашки. – Кто ты.

Чёрные глаза, уставившиеся на ту вблизи, горели светом, какой иначе как жаждой смерти не описать.

– О ч-чём ты говоришь…? Я Ко Рейрин…кья-я! – попыталась ответить она неловкой улыбкой, но женщина схватила её за волосы и вновь с силой ударила о кровать.

– Не смей произносить имя моего Верховного Существа, ты, фальшивка!

– Б-больно…!

– Моя драгоценная Дева не из тех, кто будет плакать как ребёнок только потому, что у неё пара волосков выпала, – в ответ на возмущённый крик Кейгецу Тосецу смерила ту пристальным взглядом. – Не из тех, кто, даже лёжа в постели с болезнью, будет стенать и сквернословить, разбрасываясь словами вроде [проклятье]. Не из тех, кто станет кричать и принижать Деву другого дома. Обозвать её злодейкой, но принять её милость – не такой она человек!

– …Гх, – женщина безжалостно повернула к себе её лицо, всё ещё сжимая той волосы, и Кейгецу застонала от боли.

Тосецу, дальний родственник клана Ген, ловко достала из кармана короткий клинок и приставила его к горлу Кейгецу.

– Спрошу ещё раз. Кто ты… та, кто обитает в теле Рейрин-сама? – от её неприкрытой враждебности кровь застыла у девушки в жилах.

Почувствовав на горле холодное остриё клинка, от страха она пошевелиться не смела; Тосецу скривила губы и слегка отступила.

– Давай спрошу иначе. Ты Шу Кейгецу, верно? – хоть и было задано как вопрос, по сути было утверждением. – Если подумать, странности начались ещё в ночь празднования Танабата. Госпожа Рейрин не из тех, кто так бездарно упал бы с парапета. Не стала бы спать по утрам или одаривать Его Высочество подобострастной улыбкой.

– П-пусти…

– Не та, кто порой подпускает в свой тон вульгарность, не та, кто плачет на глазах у других и уклоняется от тренировок. Во всём Девичьем дворе найдётся лишь одна такая грубая, эмоциональная и ленивая женщина. Шу Кейгецу, что в ночь фестиваля Танабата напала на Рейрин-сама и упала в обморок одновременно с ней! Ты поменялась с ней телами!?

– Отпусти! Или тебе плевать, что станет с этим телом!? – вскричала Кейгецу, и её глаза наполнились силой. В тот же миг пламя в подсвечнике Тосецу взметнулось и ринулось к руке той.

Вздрогнув, Тосецу быстро одёрнула руку и отскочила назад, заняв стойку.

– Даосские искусства…!

– Да, верно, – Кейгецу потёрла ноющую кожу головы и приподняла уголки губ.

Пламя и вправду символ дома Шу. Она всё равно, что созналась в своей личности, но сейчас ей куда больше требовалось оружие для запугивания врага.

– Я могу управлять пламенем по своему усмотрению, а если накоплю ки, то мне по силам даже чужие тела захватить. Конечно, я также могу нанести этому телу и сильные ожоги. Только я могу вернуть душу Ко Рейрин в это тело. Ты же не будешь против, если к её возвращению тело твоей госпожи сгорит дотла?

Кейгецу приметила, что хоть Тосецу и излучала сильную враждебность, тело Рейрин она лезвием клинка даже кожу не порезала.

Сколько преданности. Если бы ей удалось взять в заложники тело Ко Рейрин, можно было бы пресечь все нападки Тосецу.

[[image:/storage/reader-images/58e9560d9940a91fb414c06cb2e56b16aa8b2256.png]]

– …Ху.

Вот только недооценила Кейгецу свирепый нрав своего врага.

Тихонько усмехнувшись, Тосецу быстро подбежала к кувшину с водой и, не колеблясь, выплеснула его содержимое на Кейгецу. Холод и непоколебимость её действий была под стать властвовавшему над водой клану Ген.

– Кья-я!

– Вода одолевает огонь. Вода так легко укротила твоё пламя, что даже смешно. Ожоги? Думаешь, позволю? Мне только и нужно, что обливать тебя водой, чтобы не загорелась.

– Чт… – вырвалось у потрясённой Кейгецу, но Тосецу вновь схватила её за волосы, поставила на ноги и попыталась выволочь из комнаты.

– Вставай. Отведи меня к настоящей Рейрин-сама. Как только она вернёт своё тело, я выколю тебе глаза.

– П-пусти меня! Отпусти! – отчаянно забилась Кейгецу и упала на зад, вырвавшись из рук придворной дамы. – С ума сойти. Это тело только-только встало со смертного одра. А ты в таком состоянии водой его облила, вздумала убить свою госпожу!? А-а, как мне плохо. Я умру!

С трудом дыша от страха, она лихорадочно придумывала выход из ситуации.

Какой бы невероятно свирепой женщиной ни была Тосецу, её преданность искренна. Коли так, то единственный выход – бить в это место.

Но Тосецу просто взглянула на неё с холодным как у куклы лицом.

– …Рассказать тебе кое-что интересное? – она закрыла за собой дверь, которую только что сама распахнула.

Прищурившись, она смотрела на Кейгецу, всё так же сидевшую на полу.

– Людей из клана Ген с детства учат анатомии. Какие кости легко сломать, какие труднее поддаются лечению? Какой перелом заживёт, не оставив и следа, какой причинит сильнейшую боль?

– … – Кейгецу безмолвно отступила назад, когда Тосецу опустилась на колено и медленно к ней склонилась.

– Продолжу мелкие игры с водой – и правда могу навредить здоровью Рейрин-сама, что доставит хлопот. Для начала сломаю тебе две-три кости в руке. Не переживай, к тому времени, как вернётся Рейрин-сама, рана заживёт, [будто её и не было]. Боль останется лишь в памяти. Твоя душа сполна её ощутит, – в голосе Тосецу не было и намёка на злорадство, он был спокоен и монотонен.

– К-как же это…!

– А-а, или, может, лучше использовать насекомых? Соберу в старый колодец мерзких, но лишённых яда насекомых и подвешу тебя там. Пускай заползут во все твои отверстия, если защитить глаза и уши, позже можно будет безопасно их удалить. Как только твоя душа покинет его, очищу это тело и верну Рейрин-сама, так что проблем не возникнет. Всё займёт считанные часы, так что тело подвергнется наименьшей нагрузке.

Представив себе весь этот ужас, Кейгецу вся побелела.

Случись что подобное, и она точно сойдёт с ума.

– Хи…!

Взгляд Тосецу так и говорил, что она не шутит.

Что-то… что-то, что сломит её дух, отвлечёт её внимание.

Сработавший в момент опасности инстинкт нашёл самое уязвимое место в сердце врага.

– Д, …думаешь, у тебя есть на то право!

– Что?

– Ты не смогла распознать подмену больше семи дней! – закричала она во всю мощь своих лёгких, и оппонент ахнул от удивления. Кейгецу тут же ухватилась за шанс. – Ведёшь себя как самая верная слуга Ко Рейрин, а в итоге даже не смогла меня распознать. Я даже дала тебе шанс встретиться с [Шу Кейгецу]… настоящей Ко Рейрин, но ты выполнила мой приказ и даже дала ей яд. Будешь отрицать!?

– …Замолчи.

– Небось, и в тот раз ей угрожала, да? Запугивала её – свою госпожу, которая тебе должна была быть дороже всего на свете! А теперь из кожи вон лезешь в попытках перекинуть на меня вину. Ну не смешно ли!

– Заткнись! – взревела Тосецу, но Кейгецу не дрогнула.

Нет, просто ей было не до страха сейчас. Если не будет давить что есть сил на проявленную противником слабость, её душа будет уничтожена.

– В конце концов, это всего лишь нежелание признать свою ошибку, твои нападки на меня, причину этой ошибки, не более чем попытка сохранить лицо. Точно так же ты третировала [Шу Кейгецу] в темнице, и сейчас то же самое! Вместо того, чтобы нападать на врага, не твой ли как придворной дамы долг броситься к несчастной госпоже, упасть перед ней на колени и взмолиться о прощение! И всё же предпочтёшь задвинуть это дело в угол и продолжить вымещать на мне злость!?

– …! – на выплюнутые той колкости Тосецу подавилась своими же словами и наконец прикусила губу. – Ты поплатишься…

Затем она развернулась и сбежала из покоев.

– Ха-а…, ха… – оставшись в одиночестве, Кейгецу скорчилась на полу, обхватив своё мокрое от пота тело.

Дыхание по-прежнему было рваным от страха.

Всё… кончено.

Тосецу, должно быть, направилась к настоящей Ко Рейрин. На стрельбище или на склад – где она там находится?

Как бы то ни было, хоть она и кричала в желании избежать пыток, как только Тосецу встретится с Ко Рейрин, и вся правда вскроется, Кейгецу будет уготована куда худшая участь.

Кейгецу неволей осознала, сколь наивны были её мысли поправить положение лишь тем, что взяла чьё-то тело в заложники.

Если даже придворная дама ведёт себя так. Что, …если прознает Принц Гёмей… – по спине у неё пробежал холодок.

Если навлечёт на себя гнев человека, унаследовавшего ту же, если не более сильную, кровь клана Ген, что и Тосецу, так и наделённого в довесок драконьей ки, её будут ждать страдания ещё хуже тех.

Девушке захотелось влепить себе затрещину: и чего она была так тщеславна, думая, что сможет с ними справиться?

Но теперь было уже слишком поздно.

Кейгецу сидела на полу, обхватив себя дрожащими руками.

– В конце концов… ничего не изменилось, – горько посмеялась она над собой. Девушка попыталась улыбнуться, но не вышло.

Даже когда поменялась телами с той, кто купался во всеобщей любви, всё осталось по-прежнему.

Пускай Ко Рейрин была в теле Шу Кейгецу, она произвела впечатление на придворных дам, а она сама, даже будучи в теле Ко Рейрин, всего за неделю навлекла на себя острую враждебность.

Полный презрения взгляд Тосецу напомнил Кейгецу обо всей той злобе, изливавшейся на неё до сих пор, отчего она тихо застонала.

Презрение. Насмешки. Ненависть. …Безразличие.

Тело растеряло силы. Она чувствовала, как вновь накатывает тьма, как сбилось дыхание.

Никто меня не спасёт. Никто не протянет мне руку… не улыбнётся…

– …Кейгецу-сама.

Как вдруг ей вспомнился прекрасный голос, вмиг разогнавший мрак, и глаза Кейгецу широко распахнулись от удивления.

– … Я искренне Вам благодарна.

Тихий мягкий голос, и не верилось, что он исходил из её собственного горла.

– …Если Вы, Кейгецу-сама, переживаете невзгоды, прошу, позвольте мне помочь Вам решить проблему…

Тем, кто так естественно протянул ей руку помощи, была она.

Верно, она ведь не впервые предлагала ей свою помощь?

– Почему… – хик, – горло девушки свело судорогой.

Глаза наполнились влагой, горячие слёзы покатились вниз по щекам.

– Почему ты… всегда, всегда настолько прекрасна… – Кейгецу зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

Пора бы уже признать.

Не то, чтобы она испытывала ненависть к Ко Рейрин.

Она так сильно, так страстно ей восхищалась, что эти чувства вызвали ненависть.

Прекрасное лицо. Нежные руки и ноги. Ласкающий уши голос, мягкая речь. Огромный талант и невероятная сила.

Лишь после смены тел она узнала, что хрупкая на первый взгляд Ко Рейрин на деле прилагала недюжинные, превосходящие все мыслимые пределы усилия, строго себя дисциплинируя.

Верно. Даже её душа была прекрасной и гибкой. Вот почему, даже одолеваемая болезнями, Ко Рейрин не теряла достоинства и давала им отпор своим закалённым духом и знаниями…

– … – но тут Кейгецу вдруг подняла голову.

Всякий раз Ко Рейрин отгоняла болезни силой воли и знаниями о травах. Но как она, Кейгецу, не владевшая ни духом, ни знаниями, смогла в тот раз выжить?

Потому что выпила приготовленный Ко Рейрин отвар… нет, не в этом дело. Ещё раньше, …потому что она стреляла из Хама-юми.

Тьма и несметное число глаз, одолевавшие её, пожалуй, были самим воплощением болезни. Услышав звон тетивы отгоняющего зло лука, они отступили. И девушка смогла вновь встать с постели.

Кейгецу затаила дыхание и ушла в размышления.

[Болезнь], которую можно излечить звоном тетивы – это странно. Такое не назвать болезнью. Это…

Зовётся проклятием.

Поймав себя на этой мысли, она невольно сглотнула, после чего обвела взглядом комнату.

Всё здесь было с акцентом на простоту и тепло – типично для клана Ко. Каждый предмет был тщательно отполирован, скромно украшал собой спальню. Но была здесь одна вещица, что выделялась на фоне остальных своей неестественной аурой.

Эта курильница.

Курильница, щедро отделанная золотом, была подарена домом Кин на выздоровление.

Мягко струившийся из-под ажурной резьбы аромат успокаивал, но почему-то при виде неё сердце Кейгецу забилось в тревоге.

– … – она медленно встала и с напряжённым ликом подошла к курильнице.

На вид – роскошный подарок с пожеланием выздоровления как раз в духе клана Кин, отдававшего предпочтение роскоши.

Но что-то было не так.

Сконцентрировав свою ки, как когда раздувала пламя, она увидела, как тень от курильницы приняла странную форму.

Да и прислушавшись, – шик, шик, – заметила странное шуршание, как если бы обо что-то тёрли бумагой.

Не может быть… Почему… в подарке от клана Кин? – пытаясь унять взволнованное сердце, Кейгецу сделала новый шаг к курильнице, но содрогнулась.

…Шик…!

– Хи!

Вдруг из курильницы с сухим звуком выскочила крохотная тень.

Бестелесная [тень] скользнула по освещённой свечой стене и быстро скрылась за дверью.

Кейгецу проводила её взглядом, прикрывая рот и обливаясь холодным потом.

Только что… тень, выскочившая из курильницы…

Тень в форме паука.

Ту-дум, – сердце у неё забилось как сумасшедшее. Она быстро смекнула, чем была та тень в облике насекомого.

…Кодоку.

Гу, или цзинькан, - яд на основе яда живых существ, связанный с культурами южного Китая, в частности с Наньюэ. Традиционное приготовление яда гу представляло запечатывание нескольких ядовитых существ в закрытую посуду, где они пожирали друг друга и якобы концентрировали свои токсины в одном выжившем. Гу использовался в черной магии, например, для манипулирования сексуальными партнерами, создания злокачественных заболеваний и вызывания смерти. Японское название гу – кодоку.

И, вероятно, проклятие, чтобы убить жертву болезнью.

В даосских искусствах было множество техник, от научных до абсурдных, включая запрещённые практики, такие как убийство или воскрешение мёртвых. Среди них наибольшим табу был Кодоку, поскольку требовал жизни множества насекомых, а после уносил и человеческую.

Из-за того, что предыдущий Император питал к даосам острую неприязнь, их число год от года шло на спад, а передавать техники становилось всё сложнее и сложнее, потому, пожалуй, лишь немногие имели точное представление о запретном искусстве.

Кодоку заключён не просто в том, чтобы собрать насекомых и вынудить их пожирать друг друга. Без определённого понимания даосских искусств и соответствующего заклинания методика не сработает.

В таких обстоятельствах на ум Кейгецу приходил лишь один человек, что понимал запретную технику и был способен правильно произнести заклинание.

– …Ну и ну, потрясающе. Даосские искусства и вправду существуют.

Человек, что некогда любезно улыбался Кейгецу и со всем вниманием её слушал.

– …Ты правда на это способна? В самом деле? Что ты, это вовсе не ужасно. Расскажи мне больше. Что это за заклинания?

Именно тот человек нахваливал пренебрегаемую всеми Кейгецу, чем привёл её в восторг.

– …Ну и ну, у тебя такой невероятный талант, но потеряла обоих родителей в подобном возрасте. Как печально.

Движимый состраданием, тот человек назначил Кейгецу своей преемницей.

Шу Габи.

– Н-не может быть…

Капли воды упали с её мокрых волос и скатились по щекам девушки.

Кейгецу так и застыла на месте, ошеломлённая.

----------

Рейрин прощает

Том 3. Глава 2. Рейрин: Прощение

– Это же Вы… Рейрин-сама!?

Рейрин какое-то время молчала, глядя на Тосецу, кричавшую на коленях словно в мольбе.

Нет, строго говоря, её губы шевелились, но слова, какие могли объяснить обмен, так и не вышли наружу звуком.

Но даже если смогу сказать, с чего бы мне вообще начать?

С тех пор, как они поменялись телами, произошло так много всего.

Ночь Танабата, когда Кейгецу столкнула её, теперь казалась далёким прошлым.

Она пережила церемонию Дзюдзин и была сослана в зернохранилище. Завела дружбу с милой придворной дамой и посетила пир, дабы разоблачить придворную даму из клана Кин, что, как она слышала, пыталась её извести, но вскоре обнаружила, что такой служанки не существует вовсе.

Более того, как Кейгецу в теле Рейрин слегла с болезнью, Рейрин натягивала тетиву лука, чтобы отвратить её недуг, но в итоге слегла сама.

Поначалу Рейрин взаправду собиралась рассказать о произошедшем обмене тел, но в водовороте событий она, казалось, совершенно об этом позабыла.

Хоть Тосецу наконец узнала правду, но вместо того, чтобы почувствовать облегчение… я силюсь всё объяснить, – Рейрин улыбнулась с лёгкой горечью, поймав себя на том, что привыкла к такому образу жизни даже больше, чем думала.

Затем медленно поднялась со своей травяной подстилки.

Медленно подошла к своей служанке, уткнувшейся лбом в пол. Измученное тело было тяжёлым как свинец, и она едва держала равновесие, но, к счастью или к сожалению, девушка уже привыкла ходить в таком состоянии.

– Тосецу, – тихо заговорила Рейрин, и плечи придворной дамы подскочили от шока. – Для начала прошу тебя встать. Давай спокойно поговорим.

– Нет…! Эта Тосецу уже никогда не сможет наравне встретиться взглядом с Рейрин-сама! – но отчаявшаяся Тосецу, казалось, была непреклонна. Она как будто была твёрдо уверена в том, что перед ней именно Рейрин.

Выбора не было: опираясь на дверь, Рейрин опустилась на колени.

– Хорошо. Тогда присяду я.

– А-а… – когда Рейрин мягко ей улыбнулась, Тосецу покачала головой, переполненная эмоциями, и её глаза вновь наполнились слезами. – Всё же это действительно Вы, Рейрин-сама… И как я только могла целую неделю принимать за Вас Шу Кейгецу…!

– Когда и как ты поняла, Тосецу?

– К моему стыду, совсем недавно. Я заподозрила неладное, когда увидела, как вульгарно она бормочет в бреду, и нараставшие во мне сомнения вырвались наружу; вот почему, когда она пришла в себя, спросила её напрямую.

– Ну и ну. И она честно всё тебе рассказала? – удивилась Рейрин, и Тосецу, выдержав недолгую паузу, безэмоционально кивнула.

– Да. Она охотно всё рассказала.

А, то есть, ты ей угрожала, – втайне покрылась холодным потом Рейрин. Какой бы спокойной и непоколебимой она ни казалась, девушка успела уяснить, что у её придворной дамы довольно жестокий характер.

– Но я хотела бы услышать подробности из Ваших уст, Рейрин-сама. Что именно с Вами произошло? Почему Вы целую неделю были заперты в теле этой злодейки, да в таких ужасных условиях!

– Это-о… – Рейрин открыла было рот, но после в замешательстве приложила ладонь к щеке. Может, настало время в полной мере воспользоваться языком бёдер?

Но если подумать о том, какой шок, пожалуй, испытает Лили, пожалуй, будет всё же лучше объяснить всё надлежащим способом... – из любопытства украдкой она глянула на Лили, оказавшуюся невольным свидетелем их с Тосецу разговора и вскрывшейся правды. И тут же её глаза округлились.

Лили серьёзно слушала их разговор, как будто бы ничуть не удивившись.

– Лили. Ты… не удивлена?

– Тем, что ты не Шу Кейгецу? – в ответ Лили подняла с пола подсвечник и пожала плечами. – Ну-у, как бы это сказать… я давненько смутно, но догадывалась. И о том, что она поменялась телами с Ко Рейрин, тоже частенько подумывала. Просто не ожидала, что знаменитая [Бабочка Его Высочества] окажется немного того – вот это было настоящим сюрпризом.

– Немного того, – Рейрин повторила деликатное описание с неоднозначными чувствами. – Прости… Несовершенный человек, как я, вызвал у тебя подозрения, но ты всё равно тактично закрыла на это глаза…

– Нет, не в этом дело! – резко обернулась Лили, услышав удручённые слова девушки. – Не то, чтобы я сочла тебя подозрительной или что-то в этом роде! Нет, мне было любопытно, но, эм…, я хотела, чтобы ты осталась такой навсегда. Казалось, если спрошу, то эта таинственная связь исчезнет вместе с тобой, …потому и молчала, – Лили забормотала себе под нос оправдания, позабыв о вежливости, и Рейрин с «ну и ну» уставилась на неё сияющими глазами.

– Какое счастье. Так значит, я тебе всё-таки нравлюсь, Лили?

– Э…! Нет, перво-наперво, какое вообще дело, нравится ли Дева придворной даме, или же нет…!

– Верно, – холодно прервала заалевшую служанку Тосецу, по-прежнему стоя на коленях. – Как самонадеянно для простой слуги [нравиться] Рейрин-сама. И что за фамильярный тон? Совсем неведом стыд?

– Ну… ну-у, будет тебе. Ты и сама в темнице говорила весьма напористо, верно? – торопливо заступилась за опешившую Лили Рейрин, и Тосецу ахнула, молниеносно выхватив короткий меч.

– Гнев Рейрин-сама всецело оправдан. Я не только не разглядела Вас в минуту невзгод, но и оскорбила и даже дала Вам яд – грех, достойный тысячи смертей. Потому я вырежу эти слепые глаза в знак извинения…!

– Подожди пожалуйста!

– И выхватывать кинжал из-за пазухи – откуда такие навыки!? – вскрикнула от шока Лили, увидев, с какой скоростью Тосецу выхватила кинжал.

Тосецу, оказывается, такая порывистая… – Рейрин и сама была поражена.

Думала, из инцидента в темнице усвоила, какой большой преданности и свирепого характера была Тосецу, но теперь убедилась вновь.

Но, пожалуй, я бы никогда того не заметила, не случись этих обстоятельств.

Ведь Рейрин всегда считала Тосецу человеком спокойным и собранным, потому старалась не нарушать комфортную для неё дистанцию.

И правда, сколько же всего ей принёс этот обмен?

С этими мыслями Рейрин осторожно отвела кинжал Тосецу и положила его на пол.

– Пожалуйста, успокойся. Не теряй трезвость ума. Я не смогу объяснить тебе ситуацию, пока не возьмёшь на себя инициативу в разговоре.

– Это…? – Тосецу подозрительно нахмурилась, но быстро продемонстрировала смекалку. – Неужели Шу Кейгецу как-то принудила Вас к молчанию…?

Казалось, её осенило при виде неудачных попыток Рейрин что-то сказать.

– Даосские искусства… Так значит, проблема в том… что когда Вы пытаетесь рассказать правду, лишаетесь голоса? Тогда письмо… тоже невозможно? В таком случае, Вы можете кивнуть на мои вопросы, да или нет…? – как и подобает вдумчивой главной придворной даме, не дожидаясь ответа Рейрин, она быстро перебрала варианты. После задала Рейрин несколько пробных вопросов и поняла, что Рейрин способна ответить лишь на те, что не имели прямого отношения к обмену телами, так что быстро сменила стратегию. – Так значит, в ночь празднования Танабата Шу Кейгецу использовала даосские искусства, чтобы поменяться телами с Рейрин-сама. Мои суждения несут ошибку?

– Нет.

Она не задавала прямых вопросом о ситуации, лишь просила сказать, правильно или нет заявление [в отношении Тосецу].

Шу Кейгецу прибегла к даосским практикам для обмена телами. Всё для того, чтобы занять место Рейрин и завоевать благосклонность Гёмея. История о том, что [Шу Кейгецу] украла дневник, была ложью для сокрытия факта обмена. Рейрин и Кейгецу уже общались ранее. Задав всего несколько вопросов, Тосецу быстро смекнула суть.

– Судя по тому, как эта Дева правила дворцом Коки в качестве Рейрин-сама, она совершенно не чувствует вины за свои действия. Чёрт бы тебя побрал, Шу Кейгецу, даже пытки Шукан будут для неё лёгким наказанием. Я задействую все связи дома Ген, дабы она познала ад на земле…! – скреж, – главная придворная дама скрипела зубами, бормоча зловещие обещания, так что Рейрин в спешке вклинилась:

– Постой. Знаешь, я очень благодарна ей за всё произошедшее.

– Что-что?

– Ась? – даже Лили опешила и переспросила, но Рейрин, тщательно подбирая слова, чтобы избежать упоминания слов [обмен] или [Кейгецу], со всей искренностью продолжила.

– Ведь эти семь дней я была по-настоящему здоровой. Не заботилась тем, что обо мне подумают другие люди, я предавалась свои увлечениям, сколько желала душа, повстречала придворную даму, с которой смогла быть собой, ела что хотела и сколько хотела, смеялась и злилась. Попробовала многое из того, чего раньше не могла, и узнала немало из того, что раньше было мне неведомо.

– …

– Конечно, я не могу позволить ей и дальше доставлять проблемы под предлогом здоровья, да и у нас обеих есть свои обязанности как Дев, потому понимаю, что сложившиеся обстоятельства необходимо разрешить. Но эта неделя была для меня словно… сокровище. Если возможно, я предпочла бы вернуть тело, не поднимая большого шума, и сберечь эти воспоминания, – под конец пробормотала она с улыбкой, потупив взгляд, и после минуты молчания Тосецу отозвалась: «Понимаю». – Слава Богу…

– Коли моя Тэннин, добрая и сострадательная Рейрин-сама не желает поднимать на неё руку, я полна решимости наказать её по всей строгости.

– Э, то есть?! – не сдержалась от крика она, увидев, как Тосецу сжала кулаки с бесстрастным ликом.

– Конечно. Я самолично её убью, во что бы то ни стало.

Видя, сколь непреклонна была её служанка, Рейрин ощутила лёгкое желание немного подпакостить.

– …Сточная крыса.

– Э?

– Вот что ты мне сказала. Да с таким пугающим лицом… а-а, это было ужасно.

– Э…, это, мне нет оправдания…

Когда Дева нарочито приложила к щеке ладонь, Тосецу так резко побледнела, что это было даже забавно.

Неожиданно развеселившись от этого разговора, Рейрин не стала останавливаться и продолжила.

– Какое облегчение я испытала, когда ты пришла ко мне в тёмную тюремную камеру, но, когда обратилась к тебе по имени, ты разозлилась на мою фамильярность. Мне было так грустно.

– Мне нечего сказать в своё оправдание! Искренне сожалею!

– Может, отныне мне стоит звать тебя Ко Тосецу?

– Прошу отныне звать меня [этот мусор]! – Тосецу пала ниц, уткнувшись головой в пол. – Всё-таки, я немедленно оборву свою жизнь…

Вскоре, словно поддавшись какому-то порыву, женщина потянулась за кинжалом с полными слёз глазами, но Рейрин мгновенно её остановила.

– Нельзя, – легонько улыбнулась она. – Тосецу. Я считаю, что жить здоровой жизнью во много раз сложнее, чем просто умереть.

На сей раз Тосецу ахнула от веса слов, произнести которые могла лишь она – девушка, не раз избегавшая смерти, даже когда была на волосок от неё.

– Коли хочешь искупить вину… или хочешь, чтобы я приняла твоё искупление. Прошу, не избирай такой лёгкий путь, как смерть, – сказала она, глядя в глаза Тосецу, и та замолкла.

– …Да, – затем, после недолгого молчания, придворная дама кивнула. – Я поняла Вас.

Казалось, Тосецу потеряла желание сиюминутно что-то предпринять против Шу Кейгецу, отчего Рейрин испустила облегчённый вздох.

Но,

– С тяжёлым сердцем я принимаю решение не трогать эту сточную крысу и не причинять себе вреда.

– …Тосецу. Похоже, ты задумала что-то ещё? – улыбка Рейрин стала чуть напряжённой. Когда она снова окликнула Тосецу по имени, та, прозванная Ледяной Придворной Дамой, слегка отвела взгляд.

– Я больше не стану прислуживать этой Деве. По возможности я бы предпочла перейти во дворец Шуку и быть рядом с Вами, Рейрин-сама. Если я, главная придворная дама, уйду, другие придворные дамы также перестанут о ней заботиться, и она, быть может, даже умрёт с голоду, но это не будет значить, что я приложила к этому руку.

– …Тосецу.

– Если из возросшего беспокойства я случайно обмолвлюсь перед Императрицей или Наследным Принцем, что Дева из дворца Коки странно себя ведёт, это также не будет неподчинением Вашему приказу.

– … – приложив руку к щеке, Рейрин глубоко вздохнула.

Какая же она упрямая, – подумала она, но при виде лица Тосецу досада девушки уступила горькой улыбке.

Брови главной придворной дамы были крепко нахмурены, в глазах стояли слёзы, а кончик носа покраснел.

Словно капризный ребёнок.

Наверное, ей было страшно, – подумалось ей. Не знала, что объект её недюжинной преданности поменялся местами с другим человеком, и даже предложила яд. То, что должно было стать актом в защиту своей драгоценной госпожи, в итоге лишь загнало её в угол. И теперь ей было запрещено наказывать виновника или выражать хоть как-то свои угрызения совести, отчего она растерялась, не зная, как дать выход эмоциям.

– …Прости, что заставила тебя поволноваться. Я в безопасности. И твоя преданность дошла до моего сердца, не растеряв ни единой капли.

– … – глаза Тосецу задрожали яростнее прежнего, когда Рейрин мягко коснулась её щеки. – … Вы серьёзно ранены, – пробормотала Тосецу и крепко сжала губы. Смахнув слёзы, она дрожащими руками взяла перетянутую повязкой руку Рейрин. – Что за потрёпанная перевязь? Вся пропиталась кровью. Ваши рукава изорваны, вся одежда в лохмотьях. Вы в таком состоянии… лежите на соломенной подстилке, без единого предмета мебели, без света, вот так... Это просто…

– Тосецу. Всё в порядке. Я была в безопасности и счастлива. Правда.

– Мне искренне жаль… – слёзы, которые она едва удерживала, в конце концов хлынули наружу вместе со словами извинений. – Я позволила Вам, Рейрин-сама, пройти через всё это, и при этом совершенно не осознавала Вашего печального положения…, мне правда искренне жаль…

– Нет. Вовсе нет, – Рейрин мягко обняла голову главной придворной дамы.

Ведь понимала: позже, когда та придёт в себя, из своей гордой натуры устыдится того, что кто-то видел её слёзы.

Тихие рыдания быстро стихли, а плечи перестали дрожать.

Завидев это, Рейрин наконец взяла в руки лицо Тосецу и заставила её поднять голову.

– Хорошо, Тосецу. Тогда поступим так.

– Э…?

– Ты не должна причинять вред ни ей, ни себе. Ты не должна покидать дворец Коки, не должна говорить правду Его Высочеству или Её Величеству. Если исполнишь всё это, твоё искупление будем считать завершённым, – Рейрин улыбнулась, погладив её безнадёжно растрёпанные волосы. – До сих пор я была в положении, когда не могла поведать всем правду. Потому и ты теперь должна пострадать от моей участи. Пусть это будет твоим наказанием… это принять куда легче?

– Это… слишком мягко.

– Ты разделишь тяготы своей госпожи. Что ж в этом мягкого?

Тосецу медленно покачала головой, словно не веря своим ушам, и Рейрин игриво ткнула в неё указательным пальцем.

– Итак. Тосецу, тебе следует вернуться во дворец Коки. Главная придворная дама клана Ко не может вечно оставаться в чужом дворце. Понимаю твой гнев, но ты должна вести себя так, как подобает главной придворной даме.

– Но…

– Тосецу, – когда Тосецу сдвинула брови и подалась вперёд, Рейрин остановила её улыбкой. – Пускай она выжила, Девичий двор – не то преисполненное доброты место, где посочувствуют вечно болеющей девочке. Четыре супруги и другие Девы непременно воспользуются шансом, чтобы оказать давление на дворец Коки. Я доверяю тебе, а потому хочу, чтобы ты осталась во дворце Коки и защитила всех, – после таких слов возражать было попросту нечем.

– …Да, – лишившись всех путей к отступлению, но полная сильным чувством долга, Тосецу сощурилась, будто бы глядя на ослепительный свет, а после решительно кивнула. – Поняла Вас. Коли таков Ваш приказ, я приложу все свои силы.

– Рассчитываю на тебя, – убедившись, что придворная дама наконец согласилась, Рейрин расслабила плечи.

В последний раз низко поклонившись, Тосецу неохотно поднялась.

Но заметив стоявшую рядом с Рейрин Лили, метнула в ту пронзительный взгляд.

– …Я не плакала, так что будь добра не болтать лишнего.

– Да-да. В свете одной-единственной свечи особо не разглядишь, так что я ничего не видела.

– Хорошая мысль. Но будь добра в ответ говорить только один раз.

Считается грубым отвечать «да» (はい) несколько раз подряд. Создаётся впечатление, что над собеседником просто смеются.

– Да.

Изрядно припугнув взглядом молодую служанку, она наконец покинула склад. Но, к удивлению, Лили не выказала ни малейших признаков страха и просто проводила её спину удивлённым взглядом.

– Ну и ну, она тяжёлая во всех смыслах.

– Прости за беспокойство…

– Нет-нет, скорее, я под впечатлением от того, как тебе удалось спокойно заставить этого зверя отступить, – её взгляд был необычайно злым, – Лили пожала плечами и обернулась.

Какое-то время они безмолвно смотрели друг на друга.

– …

Где-то в грушевом саду стрекотали летние насекомые.

В конце концов первой заговорила Лили.

– Так ты всё-таки… Ко Рейрин-сама, – пробормотала она себе под нос, окинув взглядом свою госпожу с головы до ног. Совершенно измотана, но несмотря на это поза не утратила грации и изящества. На лице спокойствие. Когда она увещевала свою придворную даму, её голос был полон сострадания, а беспокойство о состоянии дворца Коки как Девы показывало, что в её доброте была строгость и мудрость.

И хотя её лицо было лицом [Шу Кейгецу], она была совершенно иным человеком.

Верно, если задуматься, подсказки были повсюду изначально…

Просто я всегда отводила взгляд…

Возможно, с того самого момента, когда начала обращаться к женщине перед своими глазами лишь [Дева-сама].

Лили считала её своей драгоценной госпожой, но, пожалуй, именно поэтому чувствовала неумолимо близившуюся разлуку, и потому отворачивалась от правды.

– Прости, если в итоге сложилось впечатление, будто я тебя обманываю, – уныло извинилась Рейрин, и Лили тут же покачала головой.

– Нет. Тебе… нет, Вам незачем просить прощения. Вся вина лежит на мерзкой Шу Кейгецу. Я, как человек из дворца Шуку, приношу Вам свои извинения.

– Лили. Пожалуйста, прекрати, – заговорив официальным тоном, Лили опустилась на колени, и обеспокоенная Рейрин помогла ей подняться на ноги. – Прошу, обращайся ко мне так же, как и прежде, без каких-либо изменений. Не будь ты ко мне так дружелюбна, я бы не смогла так наслаждаться своей жизнью здесь.

– Но…

– Тосецу уже знает, и ты знаешь. Хоть я и попросила сохранить всё в тайне, ситуация уже накалилась до предела. Рано или поздно моя жизнь здесь подойдёт к концу. Так что, по крайней мере, до тех пор, – её голос и лицо таили в себе глубокую грусть.

Стоявшая напротив Лили испытывала чувства не меньшие. Её большие, схожие с кошачьими глаза печально дрожали.

Жизнь в этом хранилище была похожа на сон. Хотела бы она, чтобы эти дни длились вечно, но её госпожа была цветком Девичьего двора, высшей из Дев, даже прослывшей [Бабочкой его Высочества].

Более того, хоть настоящая личность той придворной дамы так и осталась загадкой, факт в том, что она подверглась преследованиям со стороны дома Кин. Что толку оставаться в теле [Шу Кейгецу], у которой столько врагов.

…Близилось расставание.

Лили закусила губу, но затем, снова отгоняя печальные думы, насильно улыбнулась.

– Ну, и то правда. Честно говоря, узнав, что [Бабочка Его Высочества] – не знающая меры чудачка, любительница картофеля и тренировок, я уже не смогу относиться к тебе с прежним почтением.

– Ну и ну, Лили. Это уже слишком, – сразу поняв её намёк, Рейрин радостно рассмеялась.

Но не укрылось от глаз Лили то, что в момент, когда Дева прикрыла рот рукой, её тело слегка пошатнулось.

– Погоди-ка. Кажется, или ты немного… шатаешься?

– Э? Нет, вовсе нет, – Рейрин быстро выпрямилась и улыбнулась как ни в чём не бывало.

Но Лили мгновенно подхватила брошенный Тосецу подсвечник и поднесла к лицу своей госпожи.

– А ну-ка…! С ума сойти, да ты совсем бледная!

– Это из-за освещения.

– Даже при свете пламени выглядишь бледно, это как вообще! – в панике бросив подсвечник в сторону, она поддержала ту за плечи. Даже за то короткое время, пока они возвращались на склад, было заметно, как затряслось тело её госпожи, отчего Лили едва сдержала слёзы.

– Ну конечно… не спала всю ночь, кричала, танцевала, готовила травяной настой, стреляла из лука, получила серьёзную травму… Как будто бы потерявшая сознание могла вот так запросто подняться и спокойно себя вести.

– Ты преувеличиваешь. Всё не так серьёзно, скорее даже приятно. Как будто звёзды в ночном небе сияют прямо перед глазами.

– Это зовётся «звёзды в глазах»!

– И тело слегка покачивается, как будто в такт биению сердца.

– Это головокружение! – с резким криком Лили уложила свою госпожу на травяное ложе.

– А…, но мне нужно промыть рис для завтрашнего завтрака…

– Просто спи!!! – ничуть не растерявшись, она толкнула обратно на постель попытавшуюся подняться девушку. – Слушай сюда. Попытаешься промыть рис своими окровавленными руками, и я обрушу на тебя кару небесную от имени Бога Земледелия! Как бы то ни было, чтобы весь завтрашний день от этой постели ни на шаг.

– Тогда, может, хотя бы вышивку…

– Без вышивки! Без вязания! Без ткачества, нарезания, варения трав! Ничего не делай! Спи!!! Бестолковая дура, не знавшая, что такое себя беречь! – с криком указала она на неё пальцем, и Рейрин удручённо нахмурилась.

– Совсем не церемонишься со своей госпожой, Лили…

– Сама велела мне не церемониться! – в отчаянии выкрикнула та, и длинные ресницы Девы дрогнули: «Ой».

– И правда, – видимо, она сочла это забавным, поскольку снова легла и захихикала. – Фу-фу, верно. …Я счастлива.

Видимо, она и в самом деле сильно хотела спать. Улыбка не сошла с её лица, когда веки медленно опустились.

– Лили. Спасибо… – с последним тихим шёпотом Рейрин наконец погрузилась в сон.

Какое-то время Лили безмолвно смотрела на уснувшую госпожу.

– …Вот же беспокойная Дева.

Ей вспомнились придворные дамы дворца Коки во главе с Тосецу, чья чрезмерная опека прославила их и в других семьях.

Сюда же можно отнести и Императрицу, любившую свою Деву так сильно, как зеницу ока, не говоря уже о Кронпринце, души в ней не чаявшем. До встречи с Рейрин она только диву давалась, как можно так превозносить одну-единственную женщину, но теперь понимала их чувства. Она не то, что превозносить, просто оставить без внимания её не могла. Эту девушку, что прекрасна и чиста, но при этом невероятно безрассудна и упряма.

– Надеюсь, хотя бы завтра она отдохнёт…

Но смена тел уже вышла боком.

Коли так, следовало бы разоблачить Шу Кейгецу. Связаться с ней, загнать в угол и заставить прекратить злодеяния, а именно кражу чужого тела.

Но…

Эта чёртова злодейка только что вернулась с того света. Хорошо бы, если бы она хоть немного полежала спокойно да поправила здоровье.

Хотя бы ещё день. Нет, два дня, или три дня.

Лили не могла перестать надеяться, что её странно насыщенная жизнь в этом убогом складе будет продолжаться как можно дольше.

----------

Интерлюдия

Том 2. Глава 3. Интерлюдия (1)

И вот наступило следующее утро… утро после церемонии Фестиваля голодных духов.

В противовес минувшей ночи, когда известие о критическом состоянии Ко Рейрин вызвало большие потрясения, сейчас над Девичьим двором ярко сияло солнце, а освежающий утренний бриз обдувал всю его территорию. Такая же атмосфера царила и во дворце Коки, где все ликовали по поводу благополучного выздоровления своей Девы. Во дворец к юго-западу от Девичьего дворца непрерывным потоком шли дары на выздоровление от Кронпринца, а придворные дамы в одеяниях глициниевого жёлтого цвета, сияя не под стать вчерашнему, гордо расхаживали вокруг с подношениями в руках.

– Боже, такой шум подняли, словно родился Принц, – пересекая кайро, соединявший дворец Кинме й с Девичьим двором, стоявшая рядом со своей Девой Кин Рейга недовольно скривила губы.

Добродетельная супруга, чья великолепная цветущая красота роднила её с Сейкой, похоже, изливала раздражение из-за прикованного всеобщего внимания к обитательнице дворца Коки.

– Шутить изволите, тётушка? Если бы Рейрин-сама принесла Его Высочеству сына, этот переполох бы показался Вам детской забавой, – сухо заметила шагавшая следом Сейка. – А-а, но Вы же никогда не получали подарков за рождение Принца, хоть дары за ночные утехи и были. Полагаю, не стоит удивляться тому, что Вы не видите разницы, – улыбавшиеся за веером губы сочились таким ядом, что и не поверишь, будто говорила она с родной тётей.

– …Ну и ну, Сейка-сан. Как резко ты выражаешься с Добродетельной супругой.

П.п.: я перепутала в глоссарии добродетельную с нравственной, простите ^_^” Позже поправлю.

– Вам не о чём переживать. Всё равно я стану Благородной супругой.

И хоть разговор проходил с улыбками, в воздухе витал разогнавший летний зной холодок.

Служанки в одеяниях цвета неотбелённого шёлка из свит обеих дам – Добродетельной супруги и Девы – переглянулись в страхе, но это зрелище было уж привычным во дворце Кинмей. Хоть их и связывало кровное родство тёти и племянницы, Добродетельная супруга и Дева не очень-то друг с другом ладили.

Причина крылась в происхождении. Мать Сейки, Сейшу, была единокровной сестрой Рейги, но если Сейшу была дочерью официальной жены, то Рейга была от наложницы. И хоть не была законной дочерью клана Кин, Рейга с матерью воспользовались красотой, чтобы обрести в семье реальную власть, третируя законную дочь Сейку. Рейга пренебрегала Сейшу и предавалась роскоши, став Добродетельной супругой, выдав свою сестру за мужчину низкого статуса. Именно этот беспринципный, мерзкий образ жизни и вызывал у Сейки такое отвращение.

Члены дома Кин условно делились на два типа: возвышенных благородных натур и меркантильных торговцев. В одной семье рождались столь противоположные характером люди, а дело всё было в смешении двух кровных линий.

Давным-давно, когда западные правители правили златом в качестве подношения Богам, их род именовался [Хакукэ]. Ведь их души оставались чисты, они были людьми гордыми, свободными от скверны. Но их возвышенные этические и эстетические идеалы хоть и подходили проводившим ритуалы жрецам, по мере того, как золото укреплялось в роли валюты, они постепенно стали отталкивать народ. Возвышенность их духа казалась людям слишком оторванной от реальности.

К примеру, один из глав клана Хакукэ повелел: «Засейте западные земли белыми цветами, осенний живописный пейзаж будет прекрасен, будет же он в память нашим предкам», даже ценой сокращения пахотных земель, дававших рис. Лишённый сельскохозяйственных земель, народу невыносимо было подобное.

Люди, стремившиеся к немедленному пропитанию много больше, чем к великолепным видам, которыми насладятся лет через десять, со временем взрастили своё недовольство, и на их почве возвысилась боковая ветвь, род Кин. Пышно разрастаясь на народном негодовании, они постепенно укрепили свою власть, и даже вынудили главу западных земель сменить имя клана на [Кин].

Вот только меркантильное правление с упором на богатство вскоре привело к расслоению общества на бедняков да богатеев. Позже, когда в западных землях вспыхнула эпидемия, высокопоставленные члены семьи Кин монополизировали медицину, вызвав новый всплеск народного недовольства, итогом которому стала гражданская война. По иронии судьбы именно высаженные главой дома Хакукэ белые цветы десятилетие назад стали спасительным средством бедняков от болезни. Выяснилось, что их корни обладали замечательными лечебными свойствами против инфекций.

Род Кин давал практическую выгоду, но именно кровь семьи Хакукэ несла в себе дальновидность. Постепенно это мнение укрепилось в народе запада. В результате сформировалась нынешняя структура [клана Кин], в которой прямые потомки линии Хакукэ сохранили свой статус, а семьи боковых ветвей служили их вассалами. Непосредственный глава семьи, не связанный с мирскими убеждениями, принимал долгосрочные решения из собственной эстетики, в то время как практичные младшие вассалы воплощали задумки в жизнь. И те, и другие были опорой друг другу, способствуя процветанию дома Кин.

Вот только, хоть они и признавали способности друг друга, ладить – отнюдь.

Напротив, прямые потомки взирали свысока на вассалов боковых линий, считая их плебеями, в то время как те высмеивали главную линию за невежество. Сейка и Рейга не были исключением: они питали друг к другу презрение. И всё же Рейга выбрала Сейку своей Девой, поскольку среди дочерей нынешнего дома Кин не было никого красивее и искуснее в творчестве, нежели она. Похоже, в жилах Рейги текла густая кровь [Кин], раз она решилась стать опекуном так ненавистного ей человека ради повышения своего престижа.

– Фу, Благородной супругой, говоришь? Ты чрезвычайно подобострастна, раз не стремишься к положению Императрицы. И помыслить не можешь о том, чтобы стать хозяйкой имперского дворца, – провоцировала Рейга, на что Сейка со вздохом перевела взгляд от Добродетельной супруги.

Грушевый сад по обе стороны коридора, ведшего к Девичьему дворцу, был великолепен. Дворец щедро украшало золото из дворца Кинмей, был пёстро декорирован причудливыми самоцветами и сезонными цветами. Куда приятнее ласкало её эстетику, чем запах пудры от этой женщины средних лет.

– Порой я видела таких на выступлениях, тётушка. Не знающих места танцовщиц, теснящих главных исполнителей в желании вырваться вперёд. Вот только быть такой третьесортной танцовщицей я совершенно не желаю.

– …

«Третьесортная» было словом, какое Рейга ненавидела больше всего на свете. Оно и понятно: Добродетельная супруга занимала третье по рангу место после Императрицы и Благородной супруги.

Рейга злобно сощурилась, но, как-никак, была одной из выживших наложниц императорского гарема. Вскоре её ярость утихла, и голос вновь обрёл мягкость. Конечно, существенной причиной была близость Девичьего двора.

[[image:/storage/reader-images/73dcb25b4ae33f691617edf6da9ef885fb3918c3.jpg]]

– Как скромно с твоей стороны, Сейка-сан. Но одной скромностью в гареме не выжить. На твоих плечах лежит судьба придворных дам клана Кин, нет, всей семьи Кин, – Рейга замедлила шаг и, поравнявшись с Сейкой, шепнула ей. – Болезненная Рейрин-сама сумела удержаться на вершине в иерархии Дев лишь благодаря благосклонности Наследного Принца Гёмея. Но на вчерашней церемонии Его Высочество проявил интерес к Шу Кейгецу. Навряд ли, конечно, эта крыса из канавы завоюет его милость… но если хочешь сместить Рейрин-сама, момент как нельзя подходящий.

– … – Сейка лишь сдвинула свои изящные брови.

В раздражении она наблюдала, как, переступив врата Девичьего двора, Рейга с деланной улыбкой вручила глициниевым жёлтым придворным дамам список подарков со словами: «Дары на выздоровление. Прошу, передайте их Рейрин-сама».

Выбор подарков Рейги всегда выдавал её меркантильность. Она отправляла дорогие безделушки, какие только под руку ей попадались, не принимая во внимание предпочтения получателя или контекст.

Вульгарное деяние без тени эстетики. Без указания отправителя одариваемая и не догадалась бы, кто он. В конце концов, в списке только позиции [курильница] да [гребень] и были.

Разочарованная, Сейка отвела взгляд и увидела, как по другим кайро к ним близились Добродетельная супруга Ран и Талантливая супруга Ген в сопровождении своих Дев, равно как и Благородная супруга Шу – единственная, кто шествовал в одиночестве.

Формальный повод сегодняшней чайной церемонии был следующим: четыре супруги и их Девы навещали восстанавливавшуюся после болезни Ко Рейрин. Но, поскольку им было воспрещено посещать чужой дворец без особой на то причины, собрались не во дворце Коки, но в Девичьем дворе. Подарки получала не сама Рейрин – она по-прежнему была прикована к постели, – но её опекун, Императрица Кеншу.

[Дары на выздоровление] по спискам, [визит вежливости], в котором даже рассадка гостей была определена заранее. Какая нелепость, – Сейка с горечью наблюдала, как одетые в цвета своих кланов женщины занимали места в соответствии со своим рангом.

Сколько же из них взаправду радуются выздоровлению Ко Рейрин? Под предлогом поздравлений они прибыли сюда с одной целью – раскритиковать болезненное состояние Рейрин, распустить слухи, сколь сильно она не годится на роль Девы.

Рейрин-сама прекрасна. Талантливая, объект всеобщего восхищения, всеобщей любви. Но даже так, – Сейка питала отвращение к природе женщин гарема, что набрасывались на врага сразу, едва завидев его слабость.

Нет, Девы ещё не пали так низко. Ген Касуи с тревогой поглядывала в сторону дворца Коки, а Ран Хошун съёжилась, словно напуганная ядовитой атмосферой, царившей среди супруг. Вот доказательство тому, что тьма гарема ещё не запятнала их сердце окончательно. И Касуи, и Хошун, казалось, испытывали неприязнь к столь мрачным сборищам, но стоило Сейке бросить на них взгляд, как те небрежно подмигнули в ответ.

Но в конце концов даже они не смели перечить императорским супругам. Девы были цветами Девичьего двора. Но птенцы оставались всего лишь птенцами, настоящая власть в гареме же принадлежала супругам. Пребывая под их опекой, Девы и слова поперёк вставить не могли.

Как уже писала ранее, дословно титул будущих жён Наследного Принца 雛女 по иероглифам означает «птенец» и «женщина». Здесь же отдельно использовался первый иероглиф 雛, «птенец».

– …Однако же, Благородная супруга Шу-сама. Я не пытаюсь затеять ссору, а всего лишь желаю обсудить вопрос.

Как вдруг в памяти Сейки ожил женский голос.

– …Иными словами, до тех пор, пока я не препятствую ходу церемонии и не позорюсь, я могу продолжить свой разговор с Сейкой-сама.

Женщина с благородным взглядом и аурой свежести летнего неба. Она выпрямила осанку и проявила недюжинную силу духа. И это несмотря на то, что раньше она всегда сутулилась и опускала взгляд.

Шу Кейгецу…

Её танец был прекрасен. Многих бесспорно тронуло то, как она предложила ухаживать за Ко Рейрин, не оробев перед Наследным Принцем с Императрицей.

Даже Сейка, поначалу посчитавшая её лицемеркой, когда та приготовила лекарство и приступила к стрельбе из лука, услышав не утихавшую всю ночь тетиву, в конце концов прониклась уважением к её упорству.

На стрельбище помимо служанок в глициниевых жёлтых одеяниях были также и шпионы из кланов Ген и Ран. И гадать не стоит – Касуи с Хошун сейчас терзались теми же угрызениями совести, что и Сейка.

Одна лишь Шу Кейгецу осмелилась бросить вызов Благородной супруге и с искренностью в сердце попыталась поспособствовать оправлению Ко Рейрин от болезни.

Сегодня Шу Кейгецу здесь не было. Ходят слухи, что она упала в обморок от изнеможения на стрельбище сразу же, как Ко Рейрин открыла глаза. Шу Кейгецу частенько пропускала подобные официальные мероприятия, вечно вызывая у других недовольство, но сегодня, на фоне тех слухов, у окружающих сложилось прямо противоположное мнение.

Она единственная протянула руку Ко Рейрин. И единственная, кто не стал участвовать в этом фарсе, единственной целью которого было очернить Ко Рейрин.

– Ну и ну, только взгляните. Как прекрасны выставленные там лютики в позднем цветении. Но, кажется, они уже немного подвяли?

金鳳花 – «лютик японский (Ranunculus japonicus)». https://pfaf.org/User/Plant.aspx?LatinName=Ranunculus+japonicus

– И правда. Эти прекрасные жёлтые цветы настолько нежны, что завянут сразу же, как сорвёшь их. Жаль будет, если лютики погибнут в великолепной нефритовой вазе.

В Японии и Китае нефрит считался символом императорской власти. К слову, в Японии лютик японский часто символизирует храбрость и стойкость, вдохновляя людей на преодоление трудностей (думаю, уже понятно, что под лютиком здесь имели в виду Рейрин).

Добродетельная супруга Кин и Нравственная супруга Ран, сидя бок о бок на ступеньку выше мест своих Дев, пряча уста за круглыми веерами, без промедлений завязали беседу. Конечно, состоявшую сплошь из шпилек в адрес Рейрин, болезненной Девы дома Ко. Занимавшая нижайший ранг Талантливая супруга Ген не участвовала в дискуссии, молча смотрела в грушевый сад. Благородная супруга Шу – и сама хранила молчание, склонив голову.

Эй, Шу Кейгецу. Я тут припомнила одно из твоих преимуществ, сточная крыса, – мысленно обратилась к отсутствующей Шу Кейгецу Сейка, меланхолично опустив глаза. – Рядом с тобой гнилостная вонь этих бесстыжих дам не так заметна.

Вскоре все до единой придворные дамы в глициниевых жёлтых одеяниях опустились на колени – из-за них показалась Императрица Кеншу.

– Благодарю всех Вас, что выкроили время прибыть сегодня ради моей Девы Рейрин, – величественно объявила она, садясь за стол, что ознаменовало начало [визита вежливости].

Когда ей подали лучший чай из хризантем, заваренный на собранной утренней росе, Сейка тихо вздохнула.

Боже-боже, им настолько нечем заняться? – мысленно вздохнула Кеншу, глотнув высококачественный хризантемовый чай, предназначенный для гостей.

Она не питала любви к чаю и сладостям. Но скрашивало то, что хризантемовый чай по вкусу напоминал ей хризантемовое вино.

Женщина отметила, что если заварить покрепче и добавить немного огненной настойки, будет очень даже сносно. Солнце стояло высоко в небе, но женщина попросту не знала, как пережить это пустое чаепитие без крепкого напитка. Кеншу всегда ненавидела мероприятия вроде чайных церемоний или вечеров, посвящённых чтению хайку. Было в сто раз веселее тренироваться с выздоравливающей Рейрин, чем пытаться прощупать друг друга за чайным столом.

腹の探り合い – дословно «прощупать живот». Описывает ситуацию, когда собеседники пытаются узнать истинные намерения друг друга.

– И всё же жаль: хоть она и идёт на поправку, тем не менее не смогла присутствовать на Фестивале голодных духов. Сколько же раз я наказывала дамам дворца Ранко брать пример с танцев Рейрин-сама, порхающей, будто бабочка.

– Согласна с Вами, Нравственная супруга Ран-сама. Церемония без Рейрин-сама была пуста, как сад без цветов. Наша Сейка ещё неопытна, и не знаю, удалось ли ей успешно скрасить этот одинокий сад.

– Ну и ну, Добродетельная супруга Кин-сама. Красота Сейки-сама была подобная чарующей осени. В отличие от неё, наша Хошун так тиха и скромна.

– Что Вы, как можно. Хошун-сама была прекрасна, как весенний цветок. Сколь мал бы он ни был, цветок остаётся цветком. Будь то Сейка или Хошун-сама, быть может, по красоте они не сравнятся с именитой Рейрин-сама, но пока растут здоровыми, смогут радовать чужой взор.

Сидя рядом друг с другом, Нравственная супруга Ран и Добродетельная супруга Кин уже какое-то время с улыбками витиевато поливали желчью слабость Рейрин-сама.

В речах их было много хвалебных слов и смирения, но суть состояла в следующем: «Кин Сейка и Ран Хошун уж точно могут принять участие в церемониях, в отличие от вечно больной Ко Рейрин».

Нравственная супруга Ран имела облик миниатюрный и очаровательный в пример своей Деве Хошун. Но если та была застенчива и сдержана, то Нравственная супруга под сладкими улыбками жгла противника ядом.

А в сочетании с броской и напористой Добродетельной супругой Кин [словесные нападки] стали только убойнее.

– … – в такие моменты Талантливая супруга Ген хранила молчание. И на сей раз она, как обычно, подпирала рукой подбородок, глядя в никуда отрешённым взглядом. Он обладала типичной дому Ген невозмутимостью, так отличавшейся от артистичной натуры дома Кин. В этот день она всё так же безмолвно смотрела в подрагивавшую поверхность чая, так и говоря своим видом, что живущая в воде рыба не понимает человеческой речи.

水に住む魚には、人の話す言葉などわからない – дословно «живущая в воде рыба не понимает человеческой речи». Означает, что каждый живёт в своём мире и не может до конца понять чужую точку зрения, если не находится в тех же условиях. Она подчёркивает, что люди с разным опытом, образом жизни или культурой могут не понимать друг друга, так как их восприятие мира слишком различается.

– Церемония Чуген была великолепна. Я благодарна за приглашение принять в ней участие, – что же до Благородной супруги Шу, то с лёгкой улыбкой на своих изящных чертах она заговорила безобидным тоном. Она никогда не говорила ничего злонамеренного, не делала резких заявлений на сильных эмоциях. Все отзывались о прекрасной Благородной супруге как о доброй и скромной особе.

– Рейрин-сама, как её самочувствие? Мне довелось слышать, что она пришла в сознание, – быть может, не в силах вынести молчания Талантливой супруги Ген, Касуи – Дева клана Ген – тихо подала голос. Она, как подобает женщине из семьи Ген, была равнодушна лицом и молчалива в своей манере поведения. Но в сравнении с рассеянной Талантливой супругой Ген казалась человеком здравого смысла с тягой к упорному труду.

– Да. Старшая сестра Рейрин и раньше падала в обморок, но выздоравливала за день. Однако, как я слышала, она до сих пор в постели, и я не могу не волноваться, настолько ли серьёзно её состояние, – робко вставила Хошун, кажется, испытав облегчение от того, что наконец удалось перевести разговор в более мирное русло.

При взгляде на очаровательную девочку, смотревшую снизу вверх будто маленькая белка, Кеншу почему-то испытала острое желание дать ей жёлудь. У клана Ко была слабость к маленьким милым созданиям.

– Прошу простить, что доставили вам беспокойств. Главная придворная дама Тосецу упоминала, что Рейрин уже идёт на поправку. Вот только её служанки слишком уж сильно её опекают. Как погляжу, полны решимости убедиться, что она пройдёт полноценное лечение. Рейрин просто посадили под домашний арест, не волнуйтесь так сильно.

– Домашний арест…

– [Просто], говорите…?

Лица Дев и их наставниц легонько напряглись от этих зловещих слов, но, кажется, они быстро всё поняли. Кто не знал, что придворные дамы дворца Коки обожают и боготворят Рейрин?

– Ну и ну, какое облегчение. Но при склонности Рейрин-сама часто болеть, если её будут каждый раз запирать при простуде, как же она будет посещать Девичий двор? – и как раз в тот момент, когда атмосфера стала соответствовать таковой у [визита на выздоровление], Добродетельная супруга Кин, Кин Рейга, сладким голосом вернула разговор к прежней теме. – Дева – женщина, что однажды станет супругой Его Величества Императора и будет ему служить. Ей предстоит не только любить и купаться в любви Императора, но и делить ложе с Его Величеством, подарить ему наследника. Пускай самонадеянно с моей стороны, но как одна из супруг я не могу не беспокоиться. Хватит ли у Рейрин-сама на то сил? – она многозначительно сощурилась, притворно наслаждаясь ароматом хризантемового чая. – Что Его Величество, что Его Высочество Наследный Принц являются воплощениями дракона, их ки ян попросту безгранична. Женщине необходима недюжинная сила, чтобы её впитать. Меня саму последнее время раз за разом вызывали в покои Его Величества, до сих пор не могу оправиться от усталости… И всё – во время важных церемоний, просто беда.

Супруги легонько дёрнулись от её завуалированного, но ударившего в самую цель замечания. Всё-таки фраза «у мужчин императорской семьи энергия через край бьёт, так что ночные утехи даются непросто» звучала даже слишком прямо. Признаться, Рейга, наделённая как красотой, так и откровенностью в своих желаниях, по-видимому, была любимицей Императора в постели – её призывали чаще любой другой из четырёх жён. Иными словами, она не только оценила Рейрин с такой низменной точки зрения, но и выставила напоказ собственный фаворитизм.

– Тётушка…

Не привыкшие к подобным разговорам Девы заалели, а Сейка – и вовсе бросила на Рейгу испепеляющий взгляд. Как ни удивительно для владелицы столь яркой внешности, нрав у Девы был целомудренным, и ей было невыносимо мириться с вульгарностью Рейги, вздумавшей открыто обсуждать интимные дела средь бела дня.

К слову, Кеншу и сама неловко себя ощущала: пусть Император и их общий муж, но личную жизнь её сына сделали достоянием гласности?

Перед лицом натянутой атмосферы Кеншу нахмурилась.

Как бы поступила в такой ситуации идеальная Императрица? Пожалуй, сделала бы тонкое замечание высказываниям Добродетельной супруги и вернула разговор в приличное русло. Но, к сожалению, это было не в стиле Кеншу.

– Нелегко же тебе, Добродетельная супруга Кин. Но, кстати, Его Величество как-то обмолвился, что хоть как партнёрша ты и неплоха, но твои громкие возгласы утомляют. А-а, ещё и руками двигаешь больно активно.

Дамы, уже потянувшиеся к чашкам, чтобы скрыть смущение, разом поперхнулись.

– Х… ха!? – Рейга так и застыла, совершенно позабыв о вежливости.

– Понимаю твоё желание взбудоражить, но твои крики лишь мешают Его Величеству сосредоточиться. Может, причина твоей усталости – ты сама? Кажется, Императору и самому уж порядком надоело. Раз уж ты супруга, удостоенная имени [Добродетельная], почему бы не проявить хоть немного сдержанности?

– Ч…, ч-что…

Противник играет грязно – ответить ещё грязнее. Столкнувшись с грубой шпилькой, Кеншу рубила топором. Неожиданный удар оказался сокрушительным и вызвал слёзы на глазах Добродетельной супруги Кин.

– Боже, средь бела для – да такие пошлые речи…

– Ха-а? Я говорила всего лишь о партии в го. Разве ты – нет? Думала, тебя призывают во дворец государя для игры, – редкость для Кеншу – намёк вместо прямого оскорбления. А значило это что-то вроде: «Тебе, должно быть, интеллектуальные игры незнакомы». – Фу, что за грязные мысли при свете дня? Ну и развратница-а, – и в довершение – прямой удар без каких-либо аллегорий. В конце концов, так ей было куда привычнее.

Кх, – тихонько прыснула Кеншу, и Добродетельная супруга Кин, тряся кулаками, выпалила напоследок.

– Как смеете… будучи Императрицей, ронять себя такими низкими речами…

– Кин Рейга, – видя, что у той ещё остались силы на ворчания, Кеншу холодно произнесла её имя.

Напряжение, казалось, мгновенно понизило температуру в зале, вынудив затаить дыхание не только Добродетельную супругу Кин, но и всех присутствующих.

– Солидарна с Его Величеством. Твой голос порой невыносимо режет слух, – низкий для женщины голос. Застывший воздух, величие, достойное Императрицы – матери всей страны и главной супруги. – Ты, может, и считаешь свои щебетания безобидными, но для слабых его пронзительность – всё равно что яд. Если посетила это место выразить сочувствие, будь добра прикрыть свой неприятный рот. Или хочешь, чтобы тебя выпустили в поле?

– … – угроза была самой прямой из возможных, и Добродетельная супруга Кин, привыкшая разве что к косвенному сарказму, задрожала от страха.

Императрица Кеншу была женщиной спокойного и лёгкого характера, открытой и простой в общении и поступках, не шибко-то заботящейся об этикете. Поскольку она часто закрывала глаза на злые языки, многие сделали ложный вывод, что им всё сойдёт с рук.

Но она по-прежнему оставалась Императрицей. Её власть была абсолютна, и, если кому-то не посчастливилось навлечь на себя её немилость, мог в одночасье лишиться положения во внутреннем дворце, будучи изгнан практически голым – и четыре супруги не были исключением.

– …Добродетельная супруга допустила серьёзную оплошность. От имени клана Кин я приношу свои извинения, – пока Рейга застыла безмолвная, Дева Сейка заговорила с бледным лицом. – Крики дичи в период течки и вправду не ласкают слух. Но если выгнать её из клетки, её рёв будет мучить ещё больше людей. Прошу Вас как главу наложниц и хранительницу клеток, оставить в клетке глупую птицу и обучить её должному поведению.

– Ху.

Что значило не изгонять её, но посадить мерзкую тётку под домашний арест в назидание. Под видом заступничества Сейка решительно отвергла Рейгу, и Кеншу прочистила горло.

Ей было ведомо о распрях в семье Кин. И, более того, Кеншу нравилась принципиальной Сейки, ненавидевшей свою коварную родственницу.

Хоть Кеншу и являлась опекуном Ко Рейрин, она также возглавляла весь гарем. Рейрин она, само собой, любила, но вместе с тем, как Императрица, была обязана присматривать за всеми Девами без исключения.

– Кин Сейка. Как дерзко с твоей стороны. Называешь своего же опекуна, императорскую супругу, похотливой дичью?

– Да. У Добродетельной супруги есть дурная привычка лезть вперёд, забывая, кто на самом деле играет ведущую роль. Те, кто не знает ни ранга, ни своих возможностей, ничем не лучше зверей.

– Повезло тебе заполучить надёжную Деву, Добродетельная супруга Кин. Из уважения к честности Кин Сейки на сей раз я закрою глаза на твои слова.

– …Благодарю Её Величество Императрицу за великодушие, – сдерживая ярость, от которой хотелось скрежетать зубами, Рейга склонила голову.

В тот же миг Кеншу завидела вспыхнувший огонёк победы в глазах Сейки и выгнула бровь.

Благородна, но всё же… незрела.

Хорошо видеть её бойкость, но если по высокомерию превзойдёт супругу, то впору её исправить.

С кривой усмешкой – отчасти для того, чтобы утешить излишне уязвлённую Добродетельную супругу Кин, – Кеншу решила поведать историю из прошлого.

– Ну-у, могу понять, почему Добродетельная супруга Кин не выказывает этой наложнице уважения. Во времена Девичьего двора никто и представить себе не мог, что именно я стану Императрицей.

– Ну и ну…

– В самом деле…?

Не знавшие о временах Девичьего двора нынешних супруг Девы заморгали, заслышав неожиданную новость.

Улыбка Кеншу стала только шире: она наблюдала, как те хоть и робко, но выпрямились, готовые слушать.

– Именно. Я нисколько не интересовалась ни вышивкой, ни поэзией – всем тем, что считается изящными женскими занятиями. Более того, я была самой старшей из Дев. Старшая, не обладающая ни миловидностью, ни стремлением оттачивать свои женские добродетели, я, если уж на то пошло, была скорее из тех, на кого смотрели свысока.

Если говорить точнее, Кеншу ни в коем разе не была неудачницей. Она с первого прочтения наизусть запомнила Пятикнижие, обыграла в го даже премьер-министра, была искусна в верховой езде и владении мечом – её природные таланты восхищали в определённых кругах. Просто эти таланты оказались несколько не тем, чего ждали от Девы.

Она была умна, но её стихи звучали как манифесты; умело танцевала, но движения напоминали не изящную даму, а разъярённого демона, а сякудзё в её руках скорее походил дубину – такая репутация была у неё в те времена.

И она, и клан Ко прекрасно это понимали, так что, сказать по правде, изначально на место Девы прочили младшую сестру Кеншу, Сейшу. Но накануне вхождения во дворец та сбежала с возлюбленным, так что обожавшая Сейшу семья Ко решила не привязывать её ко дворцу, но дать выйти замуж, отправив вместо неё Кеншу. Кеншу в то время рассчитывала стать первой женщиной-чиновником, ребёнком была трудным, угрюмым, а потому в отместку с завидной регулярностью пропускала церемонии и чаепития.

Небольшое пояснение. Имена матери Сейки и сестры Кеншу читаются одинаково, но записаны разными иероглифами. Мать Сейки – 清秋, «ясная осень». Сестра Кеншу – 静秀, «тихое великолепие». К слову, имя Кеншу – 絹秀, «великолепие шёлка» (такой же последний иероглиф).

– Приятные воспоминания. Единственной отдушиной для меня были тренировки на мечах с Талантливой супругой Ген в грушевом саду… Наши спарринги даже главу Шукан пугали до дрожи. Верно я говорю, Госецу?

– …И правда, – едва прозвучало её имя, как губы Талантливой супруги Ген расплылись в улыбке – она впервые за весь разговор позволила себе слово. – Садовники в слезах молили нас не ломать садовые деревья.

– Ха-ха, – рассмеялась Кеншу. Девы в изумлении переглядывались, услышав неожиданные подробности о прошлом своих наставниц. – Его Величеству по душе были скромные благородные дамы. Так что мы с Госецу бились за титул Талантливой супруги. В те времена самой яркой фигурой Девичьего двора была Благородная супруга Шу. Лицо было прекрасно – необыкновенная красота и божественный аромат. Сострадательная, добродетельна, скромная. В Девичьем дворе её звали [Гибискусом Его Высочества].

Заимствованное из Китая выражение 国色天香 – необыкновенная красота и божественный аромат (обр. о пионе). Также может использоваться для описания женщины необычайной красоты и благородства.

芙蓉 – это и гибискус, и лотос. Что конкретно в этом случае – не знаю, но решила оставить первый вариант (всё же это ботаническая запись гибискуса).

– Преувеличиваете, всё это дела давно минувших дней. Даже вспоминать неловко, – смущённо опустила голову Благородная супруга Шу, пока Кеншу щурилась в ностальгии.

Завидев её изящный облик, так и вызывавший желание защитить, Девы вдруг осознали.

Понятно, так в прошлом поколении Благородная супруга Шу была в том же положении, что и Ко Рейрин.

Любимая дочь семьи Шу и презираемая дочь дома Ко. Но в новом поколении их роли полностью поменялись – ирония судьбы.

– Преувеличиваю? Без твоего заступничества навряд ли я смогла бы остаться в Девичьем дворе, – Кеншу задумчиво всмотрелась в Благородную супругу Шу. Всегда прекрасная, [гибискус Девичьего двора]. Хрупкая, скромная… но временами проявлявшая присущую дому Шу страсть – та, с кем она больше всего сблизилась в Девичьем дворе. – …Сколько же лет минуло с тех пор, как мы были частью Девичьего двора? – тихо пробормотала Кеншу, придвинув к себе чашку. Наслаждаясь ароматом хризантемового чая, мыслями она погрузилась в те ностальгические дни.

– Боже, Кеншу-сама. Что Вы только забыли в таком месте.

К примеру, одним летним днём Кеншу забралась на крышу Девичьего двора и легла там, греясь на солнышке.

Стоял полдень, солнце палило нещадно. Раскалённая черепица и без того слепила глаза, а уж лежать на ней было не просто невыносимо жарко, но и опасно.

– Если перегреюсь на солнце, заработаю головную боль и тошноту, даже с постели не смогу встать. Если посплю здесь четверть стражи, заболею и смогу пропустить завтрашний фестиваль Танабата…

– Прошу, воздержитесь от вреда своему здоровью ради таких глупостей.

Кеншу ответила с ленцой, и выглянувшая с балкона Дева – Шу Габи – нахмурила свои изящные брови. Обычно она была девой спокойной, с нежным взглядом опущенных глаз, какой поражал в самое сердце, но на сей раз прожигала взглядом, резким тоном укоряя виновницу.

– Хоть представляете, как я испугалась, увидев Кеншу-сама на крыше Девичьего двора из кайро дворца Шуку? Заснув в такую жару, Вы могли не просто упасть, но и жизни лишиться!

– Думаешь, член дома Ко может умереть от такой ерунды, как жара или холод? Я не хрупкая слабачка вроде тебя.

– Может, Вы и крепки, Кеншу-сама, но Ваши придворные дамы в одеяниях глициниевого жёлтого цвета, боюсь, уже себя не помнят от страха. Бедняжки, всё это время искали Кеншу-сама, бледные, как смерть. Ну же, спускайтесь сюда.

Том 2. Глава 3. Интерлюдия (2)

Она вовсю распекала Кеншу за то, что слишком долго лежала на черепице, даже потянула её на себя за дзюкун, и пришлось Кеншу сдаться и отказаться от сна. С лёгкостью воина она спрыгнула на парапет, а после, с обидой пожав плечами, буркнула: «Да разве тебе понять мои чувства?».

– Тебе, говорят, лишь дать иглу – вышьешь прекрасные узоры, явно только и ждёшь празднования Танабата, узнать, кто искуснее в вышивке. А что я, никогда не державшая в руках ничего тоньше кинжала? Глициниевые жёлтые как увидели с таким трудом подготовленный мною шёлк, так три дня рыдали, твердя: «Лучше откусить себе язык, чем показывать такое Его Высочеству».

– Какая вышивка способна довести до слёз придворных дам в глициниевых жёлтых одеждах? – удивлённо спросила Габи, но лишилась дара речи, едва Кеншу сунула руку в рукав и передала ей свою работу.

Всё потому, что на мятый рваный шёлк сеткой были наклеены схожие с верёвкой толстые нити.

– …Что это?

– Попыталась изобразить диаграмму Великого Предела Неба и Земли в линейной композиции. Чёрный шнур – Инь, белый – Ян.

Диаграмма Великого предела (тайцзиту) — это схематическое изображение, иллюстрирующее концепцию Великого предела в китайской философии. Диаграмма изображает переплетающиеся спирали инь и ян вокруг центральной пустоты.

– …У меня много вопросов, но главный: зачем использовать в вышивке шнуры?

– Мелкая кропотливая работа – не моё. Подумала, толстыми нитками быстрее закрою площадь, вот и остановилась в итоге на шнуре, – меня надо похвалить хотя бы за то, что не использовала грубую верёвку, – с серьёзным видом добавила Кеншу, и Габи схватилась за висок.

– В итоге ты даже не пришила, а приклеила. Куда делся элемент иглы?

– Дура. Такой толстый шнур никак в иголку не пролезет. Неужели не очевидно?

Почему-то Габи тут же расхохоталась – а ведь её только что дурой обозвали. Пожалуй потому, что в голосе Кеншу не было ни капли злобы – лишь чистая искренность.

– Но Кеншу-сама. Знаю, Вы правда преуспели в разных видах искусства, но если после танца на днях оплошаете ещё и в вышивке на фестиваль Танабата, другие Девы будут смотреть на Вас свысока. Если так пойдёт и дальше, место Талантливой супруги будет Вам обеспечено. Разве Вам не обидно?

– Нисколько, – ответ Кеншу был прямолинеен, хоть и с кривой усмешкой. – Я хотела стать правительственной чиновницей. Защищать народ, развивать земли. Четыре супруги – красивые слова, но, как ни крути, мы всего лишь наложницы. Что толку – какое место среди них занимать? Ладно бы речь шла о роли Императрицы, матери Поднебесной, ну-у, трон Императрицы уже твой.

Без тени лести Кеншу признала своей Императрицей Деву другой семьи, и Габи неловко улыбнулась.

– Стану ли я Императрицей, ведомо лишь Его Высочеству и Её Величеству Императрице… но мне бы не хотелось, чтобы Кеншу-сама оказалось в самом низу, – с этими словами она достала из складок своего изящного наряда аккуратно сложенный шёлк.

Развернув его, девушка обнажила роскошную вышивку с кирином.

– Вышила узор в виде любимого домом Ко кирина. Пожалуйста, вывесьте завтра эту работу. Уверена, тогда даже злоязычная Рейга-сама и непреклонная Хорин-сама немного притихнут, – нежные глаза Габи были полны искренней заботы и твёрдой воли. – Его Высочество удостоил меня своей милостью. Если мне посчастливится стать Императрицей, желаю видеть Вас своей правой рукой. Если подле меня будет человек честный и правдивый, как Вы, Кеншу-сама, слабой духом мне будет на кого опереться.

Эта красавица клана Шу была самой младшей из Дев. Из-за того, с какой скромной манерой она держалась, Девы других семей порой взирали на неё свысока.

Но из всех них Габи питала искреннее восхищение к Кеншу – отчуждённую, но притом терпимую ко всему и вся.

Глядя в чистые как у тэннин глаза Габи, Кеншу не удержалась от смеха.

– Слабая духом? Шутить изволишь? – она взяла расшитый Габи шёлк и осторожно провела пальцами по аккуратным стежкам. – Вышивка раскрывает характер. Работа изысканна, но смела в цветах. Чем больше слоёв нитей, тем жёстче ткань, но ты накладываешь стежки разных цветов снова и снова. Кажется хрупкой, но на деле игла неоднократно пробивала жёсткую ткань – что как не это доказывает твои упорство и решительность?

– Ну и ну. Звучит как-то грубо.

– Но разве я неправа? Может, ты и кажешься нежной и утончённой, но на деле женщина упрямая и непреклонная, которая, если что-то задумала, любой ценой доведёт дело до конца, – Кеншу ловко перевернула шёлк и приподняла уголок губ. – Но именно этим ты мне и нравишься. Совсем как моя младшая сестра.

– Младшая сестра… Сейшу-сама? Слышала, она нежная и кроткая принцесса, неспособная и мухи обидеть.

– Ага, её легко довести до слёз. Но вместе с тем поразительно упряма. Вы с ней похожи, не так ли?

Габи лишь вздохнула на весёлый смех Кеншу. Потому что попросту не знала, как реагировать.

– …Как бы Вы меня ни оценивали, буду признательна, если моя вышивка Вам пригодится.

– Нет, я не стану её использовать. Репутация у меня и так дурная – если вдруг покажу настолько сложную работу, самое большее – вызову подозрения. Да и жаль будет показывать её тому мужчине. Сохраню как платок, – сложив шёлк с неожиданной аккуратностью, Кеншу озорно коснулась его губами; Габи только диву давалась.

– [Тому мужчине]… вот так слова в адрес будущего Императора. Его Высочество – человек, искусный в литературе и военном деле, и пускай тих, он добросердечен, заботлив к своим Девам.

– Увы, клан Ко не из тех, кто довольствуется чужой любовью. Я хочу быть той, кто любит, – сказала Кеншу, и глазом не моргнув, и вдруг хлопнула в ладоши: «Точно». – Но раз уж я приняла подарок, надо бы отблагодарить. Что бы ты хотела? Меч, копьё, а-а, или, может быть, лук?

– Почему сплошь оружие… Это что, проявление враждебности?

– Дура. Неужто невдомёк смысл дарения оружия? Даже если окажемся далеко, чтобы прийти на помощь, я буду рядом: это оружие защитит тебя вместо меня… есть ли лучший способ выразить дружбу? – небрежно кичилась своей абсурдной логикой Кеншу, на что Габи только грубо махнула рукой: «Да-да».

– Как Вам будет угодно. В таком случае подарите, когда сочтёте нужным. Преподнести оружие в подарок… необязательно сегодня. Можно и на следующей недели, в следующем году, а то и в следующей жизни.

– Вот видишь. Всё-таки у тебя есть характер, – уколола её Кеншу, и Габи моргнула: «Ну-у».

Затем обе дружно разразились смехом, и смех их неустанно звенел под летним солнцем… бывали у них и такие безмятежные дни.

На роль Императрицы была избрана изящная и сострадательная Шу Габи. Благородной супругой – яркая и красивая Кин Рейга. Добродетельной супругой выбрали Ран Хорин, Нравственной супругой – Ген Госецу, а низшей по рангу Талантливой супругой обречена быть не желавшая великолепия супруги Ко Кеншу. Иерархия пяти Дев была ясной как день, что даже принесло спокойствие в Девичий двор.

Пока однажды… как раз когда лето сменялось осенью.

Нежданное событие потрясло весь Девичий двор.

– Эпидемия, говорите…? – пять Дев собрались в Девичьем дворе обсудить церемонию плодородия, как Шукан принесли им зловещую весть.

Оказалось, Гэн’яо – на тот момент ещё Наследный Принц – во время посещения пострадавших от наводнения земель, дабы оказать поддержку обездоленным, подхватил болезнь.

Примерно через трое суток после возвращения в столицу его ни с того ни с сего начало рвать, а затем последовала кровавая диарея. Лицо побелело как воск, сильные боли в животе не давали ему спать.

– Поначалу мы решили, что во всём виновата грязная вода, но слишком серьёзны симптомы. Он не в состоянии выпить приготовленный лекарем отвар, посему нам остаётся лишь понадеяться на его силу воли и приложить все силы, чтобы вывести яд. Девы должны воздержаться от выхода из своих покоев.

Косё – по словам офицера Шукан, – что первым оказал помощь Принцу, когда его начало рвать, со вчерашнего дня страдал от тех же симптомов. Из-за риска заражением инфекцией Девам было велено оставаться в своих дворцах. Неясно было, как именно передавался яд. Всем, кто в последние несколько дней касался кожи Наследного Принца, дышал одним воздухом или делил с ним еду и питьё, рекомендовали уединиться, поскольку был риск заражения.

– К-как же так…!

– Всего несколько дней назад я гуляла с ним в саду.

Женщин объял ужас. Мысль о том, что красивый и могущественный Принц испражняется кровью, была страшна сама по себе, но куда сильнее ужасало осознание того, что то же самое могло ждать и их самих.

Позабыв, как ранее они смиренно улыбались: «Я готова посвятить всю жизнь Вашему Высочеству», Рейга и Хорин бросились по своим покоям и с головой спрятались под футон. Госецу уединилась в складских помещениях дворца Гентан, решив отделиться от своих придворных дам; хоть Габи и бросала полные сомнений взгляды в стороны главного дворца, где располагались покои Наследного Принца, придворные дамы настаивали на её возвращении во дворец Шуку.

Однако… одна осталась.

– Кеншу-сама…?

– Офицер Шукан, – лишь Кеншу осталась на месте и хмуро вопрошала у стоявшего рядом Шукан. – Ты сказал, что нам остаётся лишь понадеяться на его силу воли. Почему не заставили его принять лекарство?

– Так ведь, эм, …Его Высочество корчится и мечется в бреду, его невозможно удержать и влить настой.

– В ваших рядах столько военных чинов, а вы не в состоянии сдержать одного-единственного мужчину? Быть может, боитесь крови или ядовитого дыхания Его Высочества?

Шукан смолчал – шпилька угодила прямо в цель. Тишина стала ответом.

Кеншу недовольно вздохнула и развернулась. Но направилась она отнюдь не к своим покоям во дворце Коки. Женщина держала путь к жилой резиденции Наследного Принца.

– Кеншу-сама! Что Вы задумали!

– Ухаживать за ним. Неужто не очевидно? – Кеншу небрежно обернулась к окликнувшей её Габи. – Несчастный мужчина, брошенный как подданными, так и женщинами… буду буквально подтирать ему зад.

尻拭い – дословно «подтирать зад». В переносном смысле означает приводить в порядок чужие дела; исправлять чужую ошибку. Здесь же ещё и прямое значение, учитывая болезнь Принца.

– Но тогда Вы можете навредить себе, Кеншу-сама…

– Неужто думаешь, что мои тело и дух падут перед какими-то испражнениями

Габи продолжала говорить, но та в ответ только плечами пожала. И вдруг прищурилась.

– Долг жены – защищать своего мужа до самого конца. Я не намерена ублажать его как наложница, но готова отдать за мужа свою жизнь. Я стала Девой, так разве это не естественно?

На её спокойные слова все, кто остался, затаили дыхание.

Девы – цвет Девичьего двора. Прекрасные женщины, согревающие сердце Наследного Принца… Но, вопреки общепринятому мнению, сколь важный смысл Кеншу придала титулу [Девыжены] своими словами?

Было написано Дева (雛女), но чтение подписано как つま(tsuma) – «жена».

Все молча наблюдали, как Кеншу зашагала прямиком к главной резиденции так естественно, словно шла в собственные покои.

Всю следующую неделю Кеншу оставалась в главном дворце у постели Наследного Принца.

И пускай слова шли о силе духа и решимости, действия её также были аккуратны и продуманны. Выяснив, у кого из присматривавших за Наследным Принцем косё были больные родственники, дети или пожилые родители, она отпустила их из дворца. Вместо того, чтобы принуждать их надолго оставаться там без какой-либо необходимости, она приказала слугам следить, чтобы все достаточно ели и спали, да и сама продолжала ухаживать за Принцем, следуя этому правилу. Мыла руки как одержимая, сама насильно вливала в Кронпринца лекарство, по нескольку раз кипятила воду и мыла его.

Благодаря её грамотному уходу Принц избежал обезвоживания и обескровливания и сумел пойти на поправку.

Через несколько месяцев, когда бывший Император решил отречься от престола, Наследный Принц принял на себя его обязанности и назначил Дев своими супругами. Статус четырёх супруг по ослаблению влияния распределился следующим образом: Шу Габи, Кин Рейга, Ран Хорин и Ген Госецу. Кеншу же он назначил своей Императрицей.

На церемонии её восшествия на престол Император пояснил, что она «достойна стать матерью Поднебесной», и никто не мог с этим поспорить…

Шух.

Аромат хризантемового чая разошёлся по воздуху и растаял в нём; Кеншу опомнилась от своих размышлений и моргнула.

– …Ну-у, что ж. В общем, иерархия женщин в гареме – явление зыбкое и мимолётное, кто знает, когда и как всё перевернётся с ног на голову. На данный момент те, кто занимает уровень ниже, должны почитать вышестоящих, но и те не должны свысока смотреть не людей ниже их. Вне зависимости от статуса и положения, взаимное уважение – вот что важно, – завершила свой рассказ Кеншу и глотнула чай.

Достоинство Добродетельной супруги Кин было защищено, а репутация – сохранена, и та облегчённо выдохнула, поддакивая с подобострастием:

– Всё так, как Вы говорите. А, нет, разумеется, положение Её Величества Императрицы нерушимо. В конце концов, из всех нас подарить жизнь такому прекрасному Принцу, как Его Высочество Гёмей, сумела лишь Её Величество Императрица…

Звяк! – но в тот же миг Кеншу швырнула чашку на пол, и Добродетельная супруга Кин дёрнулась от неожиданности.

– Ой-ой. Рука соскользнула, – её тон был поразительно монотонен. – Но разбитая чаша в день визита вежливости – дурная примета. Как ни прискорбно прерывать нашу встречу, но, пожалуй, на сегодня хватит.

– Э… – женщины растерялись от того, как спешно Кеншу попыталась окончить чаепитие.

– Э, это…, я что-то не то сказа…

– Точно, Девы. Я приготовила для вас подарки. В соседней комнате вас ждут отрезы шёлка, выбирайте любой понравившийся узор. Надеюсь, что вы и впредь будете заботиться о Рейрин.

Рейга попыталась было спросить с неловкой улыбкой, но Кеншу и слушать её не стала, быстро выпроводила Дев прочь.

Затем со словами «а вы что делаете?» приподняла брови и прогнала оторопевшую Добродетельную супругу Кин и Нравственную супругу Ран.

Талантливая супруга Ген молча склонила голову и вышла из комнаты, оставив Императрицу наедине с Благородной супругой Шу.

Прекрасная Благородная супруга грациозно отодвинула чашку вглубь стола и поднялась.

– …Это ради меня? – тихо спросила она мягким голосом.

Однако Кеншу, уже повелевшая придворным дамам принести новый чай, даже не взглянула на неё, просто коротко бросила:

– Ты это о чём?

Благородная супруга Шу молча смерила пристальным взглядом Императрицу, наслаждавшуюся ароматом хризантемового чая.

Наконец она мягко потупила взгляд и сдержанно улыбнулась.

– Нет, ни о чём, – Благородная супруга Шу покинула комнату, почему-то прихрамывая на правую ногу. – …Такой Вы человек, – прошептала она тихо, едва различимо.

– И почему Её Величество Императрица настолько разгневалась? – нахмурилась Ген Касуи, пока три Девы вместе шли по коридору в соседнюю комнату. – Даже если её лесть была слишком уж откровенной, Добродетельная супруга Кин-сама всего лишь восхваляла Её Величество.

– Вы серьёзно, Касуи-сама? – осведомилась Сейка, недовольно помахивая веером. –Благородная супруга Шу-сама также носила дитя в своей утробе, пускай ребёнок и оказался мертворождённым. Было верхом бестактности закрывать на это глаза и заискивать перед Её Величеством Императрицей из собственной выгоды. Поистине, просто позорище.

Как бы то ни было, ей претила натура Рейги: нападала на врагов в момент слабости и заискивала перед ними, когда те были сильны.

Сейка была вне себя от ярости, её гнев полыхал всё жарче и жарче; шедшая рядом Хошун из семьи Ран робко добавила:

– Но почему Её Величество так разгневалась именно на неуважение к Благородной супруге Шу-сама? Когда оскорбляли Рейрин-сама, она прибегла разве что к словесным угрозам, но стоило зайти речи о Благородной супруге Шу-сама, как она даже чашку разбила. Хоть и не сказала бы, что они с Благородной супругой Шу-сама казались особенно близки… – шёпотом, но вполне резонно заметила девушка.

Сейка хотела было отмахнуться: «Как Императрица, она попросту не потерпела нарушения иерархии среди супруг», но, подумав, что её слова не лишены разумного зерна, постучала пальцем по вееру.

– И то верно… Хоть она и уважает Благородную супругу Шу-сама как прежнюю главу Дев, особой дружбы между ними не заметно.

– Признаться, когда Благородная супруга Шу-сама потеряла ребёнка, другие наложницы сразу немедленно навестили её, и только Её Величество Императрица, как я слышала, даже подарка не прислала, – сказала Касуи, словно только-только припомнив, и Сейка фыркнула.

– Ну-у, если говорить о нашей Добродетельной супруге-сама, уверена, её [визит вежливости] был пропитан злорадством – явно пришла сыпать соль ей на рану; уж лучше никакого внимания, чем такое.

Больше всего на свете Сейка любила прекрасное.

В Императрице Кеншу не было той утончённой красоты Рейрин, где изящество шло бок о бок с силой, но она внушало то благоговение, словно бескрайний простирающийся горизонт. В сравнении с презренной и подлой Добродетельной супругой Кин, сторона Императрицы привлекала девушку куда больше.

Но едва увидела в соседнем помещении ряды шёлковых отрезов разных цветов, как вдруг смягчила тон.

– А может…

Борьба в красоте, борьба в образованности, борьба за благосклонность. Их вечно сравнивали, и даже получаемые награды всегда разнились. А значит, редко когда выдавался шанс на честное награждение предметами равной ценности.

То же было справедливо для Дев. Как только Дева становится супругой, её постоянно сравнивают с другими в вопросах, скажем, как часто она развлекает мужа или родила ль она ему Принца – в таких условиях любая женщина рано или поздно окончательно потеряет душевный покой.

– Быть может, изначально они были добрыми подругами, но позже затерялись в водовороте раздора. И разбитая чаша была последним знаком дружбы, который она проявила к той, с кем её более ничего не связывало, – она проскользнула между молчаливыми девушками и осторожно провела рукой по ткани. Вытканные на тончайшем шёлку замысловатые узоры представляли собой зрелище необыкновенной красоты. – …А. Этот белый – мой.

Сейка была женщиной, что целый год стойко выживала в Девичьем дворе.

И когда она обернулась, на её великолепном лице уже сияла хитрая улыбка.

Кеншу продолжала размышлять над тихим шёпотом, какой перед уходом обронила Габи.

– …Такой Вы человек.

– И каким же человеком я тебе кажусь? – усмехнулась она себе, подперев рукой подбородок и проводя пальцем по краю чашки.

Хоть и задавала вопрос, ответ уже знала.

Бездушным.

Той, что в стремлении к справедливости карает нарушающих иерархию женщин, но не зайдёт так далеко, чтобы протянуть руку помощи пострадавшей. Пожалуй, именно так она и выглядела.

Мне стоило тогда пойти и утешить тебя, Габи? – редкое для неё дело – вспоминать прошлое, и Кеншу скривила губы.

На ум пришло воспоминание о морозном зимнем дне. Всего за неделю до того, как Кеншу дала жизнь Гёмею. Благородная супруга Шу тоже была беременна и должна была родить через месяц после Кеншу, но схватки начались преждевременно, и Принц явился на свет мёртвым.

Дворец Шуку затянули занавесями цвета разбавленных чернил, со всех дворцов несли соболезнования и дары сочувствия, но Кеншу так ни разу и не навестила подругу.

В конце концов, как у неё хватило б смелости прийти и встретиться с ней лицом к лицу? В то время как Габи тяжело переносила беременность, Кеншу прочили лёгкие роды. Говорили, что Габи из кожи вон лезла, чтобы зачать наследника, но Кеншу заимела ребёнка почти без усилия, сама на то не особо надеясь. И самое главное – Принц Габи мёртв, в то время как ребёнок Кеншу ещё был жив.

Какую бы доброту ни проявила Кеншу, она всё равно, что яд.

Острота клинка видна глазу, но как измерить, сколь глубоко её разъест яд, именуемый Кеншу? Опасаясь причинить ещё больше боли, она во что бы то ни стало держалась подальше от Габи.

Втайне она все силы бросила на то, чтобы организовать пышные похороны для почившего Принца, обеспечила дворец Шуку дровами и наняла искусных поваров, но вместе с тем проявила необычайную осторожность, чтобы её собственное имя и мельком не упоминалось.

Но здоровье разбитой Благородной супруги Шу ничуть не улучшилось, и в конце концов её настолько сразил недуг, что она уже не могла встать с постели. А тем временем настал день родов Кеншу.

Думая о Габи, которая, небось, в своей тёмной спальне во дворце Шуку слышала первый крик новорождённого и радостные вопли придворных дам да евнухов из дворца Коки напротив, Кеншу ощутила беспомощность – а ведь для неё самой то было счастливое событие.

– А-а, примите мои поздравления. В день рождения Его Высочества даже ничтожная я почувствовала, как по всей столице ревёт драконья ки. Уверена, Его Высочество вобрал в своё тело всю благодатную энергию ян этого мира, прежде чем прийти в этот мир.

На третий день после родов явилась с поздравлениями Добродетельная супруга Кин, натянутая улыбка не сходила с её лица.

Всё ещё сожалея об ускользнувшем от неё положении Благородной супруги, она с завистью прищурилась на новорождённого Принца, затем нарочито склонила голову и продолжила.

– Жаль, конечно, Благородную супругу Шу-сама, но великий цветок расцветает лишь благодаря жертве прореженных бутонов, а монарх восседает на троне, воздвигнутом на костях. Бесспорно, тело Принца Гёмея по-прежнему хранит дарованную покойным Принцем божественную волю, а потому Благородная супруга Шу-сама должна любить Принца Гёмея как собственное дитя.

Её слова настолько взбесили Кеншу, что глаза той застлала красная пелена.

Добродетельная супруга Кин заявила, что обладавший мощной драконьей ки Гёмей украл судьбу ребёнка Благородной супруги Шу.

天運 – судьба, «воля Небес», удача.

Вероятно, это саркастичное замечание было брошено с целью омрачить радостное событие Кеншу, но не личное оскорбление её беспокоило – праведный гнев горел на чудовищную бесчувственность этих слов.

– Ты же… не осмелилась заявить такое Благородной супруге Шу?

– Чем же я вызвала Ваш гнев? Я лишь восхваляла благородного Принца, благословлённого драконьей силой, и благословлённую подобным сыном Ваше Величество. Разве можно скупиться на похвалы?

Иными словами, разумеется, те же саркастичные шпильки она отпускала и в адрес Благородной супруги Шу.

Рейга прикрыла круглым веером рот, улыбаясь. В ярости Кеншу едва не вскочила, намереваясь придушить эту женщину украшавшей алтарь пуповиной, но передумала – та продолжала вещать:

– Но Благородная супруга Шу-сама оказалась столь мелочной. Когда я восхитилась драконьей ки Его Высочества, она так взбесилась, словно собиралась проклясть Императрицу. Точно-точно, ещё упомянула, что Вы единственная, кто так и не навестил её, так Благородная супруга Шу-сама в порыве ярости швырнула на пол подушку.

Никогда раньше не видела Благородную супругу Шу такой, – пожала плечами Добродетельная супруга Кин, и женщина смерила её пристальным взглядом.

Быть может, она просто хвасталась, выставляя напоказ то, как разрушила дружбу Кеншу и Габи. Загнала в угол убитую горем Габи и направила её обиды на Кеншу, выставив ту виновной.

Однако…

Швырнула подушку? Габи всё это время была прикована к постели, но сумела сесть и замахнуться рукой? – в тот же миг Кеншу поняла, в чём на самом деле нуждалась Шу Габи.

Козёл отпущения – тот, на кого можно будет выплеснуть своё негодование.

Страстная женщина рода Шу не могла смириться с потерей дитя, которое почти десять месяцев вынашивала под сердцем. Ей нужно было не утешение, но ненависть такой силы, чтобы можно было ухватиться за неё и встать на ноги. Пламя ненависти, что яростно горело бы в её сердце, разгоняя жар по всему телу…

– Верно, Благородная супруга Шу-сама исказила своё прекрасное лицо, проклиная Её Величество. Конечно, могу её понять, но это же вопиющее неуважение.

– …Вот как, – Кеншу уставилась на яркую пелёнку, в которую был укутан спящий Принц. Та самая, которая испещряли складки после родов – она сжимала её всякий раз, как тужилась.

Возьми иглу, Габи, – мысленно обратилась она к своей подруге, что, должно быть, несметное число раз пронзала твёрдую ткань тем славным жарким летним днём. – Будь то обида иль ненависть. Жги что угодно, но не вздумай останавливаться.

Даже если шёлк помнётся, если его запятнает грязь – узор не проявится, пока не лягут слои нитей.

Можешь заколоть и меня, – не удостоив и капелькой внимания дальнейшие язвительные речи Добродетельной супруги Кин, Кеншу повелела придворным дамам выставить её за дверь.

– …Ну что, Габи. Ты продолжаешь вышивать узор своей ненависти? – пробормотала себе под нос Кеншу, наблюдая, как постепенно остывает хризантемовый чай.

[[image:/storage/reader-images/cb348ca17d4de43e96acef6707d3756b51413949.jpg]]

С тех пор минуло двадцать лет.

Сначала она надеялась, что подобно тому, как раненый в конце концов отбрасывает свои костыли, Благородная супруга Шу отбросит свои обиды, но в последнее время поймала себя на мысли, что с течением времени её обида только глубже пустила корни.

Сын Кеншу, Гёмей, вырос прекрасным талантливым юношей, искусным как в науках, так и в военном деле. Чем лучше он справлялся с обязанностями Наследного Принца, тем больше все вокруг нахваливали его, и тем острее боль потери собственного сына, должно быть, сказывалась на Благородной супруге Шу.

Хотела бы Кеншу схватить её за воротник и вытянуть сокровенные чувства… но с тех пор, как подарила миру дитя и укрепила своё положение Императрицы, между ними пролегла холодная пропасть, пересечь которую не решалась даже она.

Тяжело вздохнув, женщина наконец поднялась.

Как же рада она была наконец освободиться от чайной церемонии. Стоило бы повидать любимую Деву.

Пускай Тосецу посадила её под домашний арест, безрассудная и тем очаровательная Ко Рейрин совершает самые бесшабашные глупости именно тогда, когда едва оправляется от болезни.

– Боже правый. Вот потому-то ты никогда и не пойдёшь на поправку, Рейрин, – улыбка расцвела на её губах при мысли о милейшей племяннице.

Болезненная племянница Кеншу. Когда её избрали в Девы, физическая слабость вызвала сомнения даже у клана Ко, но Кеншу удалось успокоить их словами: «Рейрин хороша такой, какая есть».

Верно.

Она хороша такой.

Хоть и ведёт себя немного странно в последнее время…

Вдруг Кеншу ощутила в груди какую-то туманную скованность и нахмурилась.

Решив, что слишком забылась в собственных мыслях – что было ей в непривычку, – женщина немного прошла, но быстро поняла, что дело в ином.

Боль в груди растекалась как упавшая в воду капля чернил: она рисовала зловещий водоворот, быстро расходящийся по всему телу.

Она чувствовала, как стекает липкий пот, а к ногам отхлынула кровь. Дыхание спёрло.

– Гх…

В груди… болело.

Широко распахнув глаза, вцепившись в ткань на уровне сердца, Кеншу рухнула на пол.

– Ваше Величество Императрица!?

– Кеншу-сама!?

Стоявшие неподалёку придворные дамы в глициниевых жёлтых одеждах вздрогнули и ринулись к ней.

Будто издалека слыша панические крики дам, обычно таких спокойных и собранных, Кеншу медленно теряла сознание.

Шик… – и прямо перед тем, как погрузиться во тьму, ей почудилось, как в барабанных перепонках прошелестели паучьи лапки.

----------

Рейрин: Пробуждение

Словно невидимая рука резко выдернула её из тёмных глубин сна, Рейрин внезапно распахнула глаза.

Всё ещё лежа на спине и ощущая щекой тёплый солнечный луч, пробивающийся сквозь резное окно, она по привычке рассеянно осмотрелась.

Который сейчас час? Судя по высоте солнца, уже разгар дня – где-то около часа Змеи (9–11 утра).

Почему она в постели? Ах да, она ведь рухнула без сил на стрельбище. Нет, погодите… ночью она просыпалась, к ней приходила Тосецу.

«Точно, всё так и было. Я успокоила её, и она наконец позволила мне поспать… Ох, я ведь планировала встать на рассвете, а в итоге проспала всё утро!»

Стоп.

Краем глаза зацепившись за тонкий побег бамбука в углу сарая, Рейрин округлила глаза от изумления.

Как она успела заметить за эти дни, местный бамбук вытягивался примерно на один шаку (около 30 см) в сутки. Она срезала его под корень только позавчера. Следовательно, даже если он успел подрасти, его высота не должна превышать двух шаку. Но прямо сейчас перед ней возвышался стебель ростом с ребенка.

— Э… э-э?

С того момента, как она видела этот бамбук в последний раз, прошло минимум двое суток. Значит, Рейрин проспала мертвым сном не одну ночь, а целые сутки напролет. И сегодня уже не следующее утро после праздника Чуген, а день спустя!

— Невероятно!..

Рейрин рывком села на постели и в шоке прижала ладони ко рту.

Но самое удивительное – тело, которое она только что подняла, и руки, которые вскинула к лицу, совершенно не онемели и не налились привычным свинцом. Какая потрясающая способность к регенерации!

«З-значит, вот каково это – быть абсолютно здоровой! Я свалилась от полного истощения, но у моего организма нашлись ресурсы, чтобы проспать целые сутки без перерыва. Это же настоящее чудо!»

Как человек с экстремально слабым здоровьем, Рейрин на собственном опыте знала: когда жизненных сил не остается совсем, организм не способен даже на нормальный, непрерывный сон. Спать так глубоко, не просыпаясь от жажды или голода, и полностью восстановиться за это время – для неё это было сродни божественному благословению.

Более того, стоило ей только сесть, как живот издал громкое, жалобное «ур-р-р».

Услышав этот совершенно непривычный для себя звук, Рейрин едва не завизжала от восторга.

«Я… я хочу есть!..»

Почувствовать зверский аппетит сразу после пробуждения – какое же это надежное, прекрасное тело! В полном восхищении она ласково погладила свой – то есть принадлежащий Шу Кейгецу – живот.

— В-вы проголодались, да?! Хи-хи… хи-хи-хи! О боже мой, хотите печёной картошки? Картошечки, да? Ах ты ж моя прелесть, ах ты ж моя радость!

Ни малейшего головокружения, ни тошноты. Каждая клеточка тела пульсировала чистой энергией. Пожалуй, это было лучшее чувство в её жизни. Да, ладонь всё ещё саднила, но разве это имеет значение на фоне такого счастья?

Пока она, смущённо хихикая, с трудом сдерживала глупую улыбку, прямо у неё за спиной раздался глухой стон. Звук напоминал рычание медведя, которого бесцеремонно вытащили из зимней спячки:

— У-у…

Обернувшись, Рейрин увидела… Рири.

Служанка лежала ничком на той самой соломенной подстилке, где только что спала Рейрин, свернувшись жалким калачиком, словно человек, потерявший волю к жизни.

— Р-рири?! Вы в порядке?!

— …У-у.

Рири с неприкрытой ненавистью разлепила веки. Шатаясь, словно зомби, она приняла вертикальное положение и с землисто-бледным лицом прохрипела:

— Проснулась, значит. Ну и славно.

Под её большими, обычно такими милыми и ясными глазами залегли пугающе глубокие, чёрные тени.

— Ч-что с вами стряслось?

— Что, спрашиваешь? Что со мной стряслось?

Когда Рейрин задала этот обеспокоенный вопрос, Рири сперва уставилась стеклянным взглядом в пустоту, а в следующее мгновение просто закрыла лицо руками и завыла:

— Сделайте уже что-нибудь со своей ненормальной, непробиваемой Главной фрейлиной Тосецу…

— А что не так с Тосецу? – сердце Рейрин тревожно екнуло.

И Рири поведала ей леденящую душу историю.

Сразу после того как Рейрин провалилась в сон, Рири заботливо обтерла её от пота, постирала грязные вещи и подготовила рис на утро. Управившись с делами, она уже собиралась лечь на соседнюю подстилку. Она и сама была выжата как лимон, подыгрывая Рейрин на стрельбище, а главное – ей жизненно необходимо было восстановить силы, чтобы в случае чего позаботиться о больной.

Однако не прошло и получаса с момента, как Рири задремала, как кто-то бесшумно приоткрыл плотно запертую дверь сарая.

Проснувшись от полоски лунного света, ударившей в глаза, Рири в ужасе уставилась на возникший в дверях силуэт.

Это была Тосецу. В руках она сжимала мотки чистых бинтов, вату, кувшин с медицинским вином и свежую сменную одежду.

На резонный вопрос Рири: «Какого демона вы не вернулись во дворец Коки?», фрейлина на голубом глазу заявила, что честно пыталась, но из-за чудовищного беспокойства за рану Рейрин просто физически не смогла приступить к своим обязанностям. Мол, из-за того, что Рейрин стреляла и перевязывала руку сама, кровь наверняка не остановилась. Она сходила с ума от мысли, что в рану попала грязь, что начнется заражение крови и гангрена, и поэтому слезно умоляла позволить ей «всего лишь сделать нормальную перевязку».

Справедливости ради, Рири и сама сомневалась, что наскоро замотанная тканью Шуканов рука в безопасности. Поэтому, протерев слипающиеся глаза, она впустила сумасшедшую фрейлину внутрь, строго предупредив: «Сделаете перевязку – и сразу проваливаете, ясно?»

— Ох, вам помешали спать… Мне так бесконечно жаль, я доставила вам столько хлопот… – виновато опустила голову Рейрин.

— Нет. Настоящие хлопоты начались позже.

Тосецу, клявшаяся только перевязать руку, шагнув в сарай, намертво потеряла дар речи от окружающего убожества.

Извергнув новую порцию проклятий в адрес Шу Кейгецу и посыпав голову пеплом за то, что допустила подобное, она с молниеносной скоростью профессионала обработала рану и умчалась в ночь, словно ураган.

Рири с облегчением выдохнула, решив, что теперь-то ледяная женщина точно вернулась во дворец Коки. Но не тут-то было. Тосецу вернулась.

На этот раз – волоча за собой гору роскошной мебели и домашней утвари.

— …Прямо вот так, одна? – опешила Рейрин.

— О да. Вот в этом ей действительно не откажешь: она перла всё это на собственном горбу, чтобы другие служанки не проснулись и не подняли тревогу.

Рири обреченно указала пальцем в угол сарая, где теперь теснились изящный комод из красного дерева, ростовое зеркало, элегантный столик, пара стульев и роскошный туалетный столик.

— И, разумеется, меня, как единственные свободные руки, заставили помогать ей с расстановкой всего этого добра.

— П-простите меня… пока вы надрывались, я так сладко спала…

— Нет. Дальше было ещё хуже, – остекленевшим взглядом Рири смотрела сквозь извиняющуюся Рейрин.

Настроение Рири, измочаленной ночной перестановкой тяжёлой мебели, пробило дно. Но Главная фрейлина Тосецу, привыкшая вести себя высокомерно и непреклонно со всеми, кроме своей обожаемой госпожи, напрочь игнорировала любые возражения.

На отчаянные мольбы Рири «Давайте продолжим завтра!» она как заведённая повторяла: «Я не позволю Рейрин-сама проснуться в такой клоаке». Когда же Рири попыталась воззвать к её совести и напомнила о долге Главной фрейлины, Тосецу отрезала: «В это время суток я обязана спать. А значит, это моё законное свободное время, и я вольна проводить его так, как считаю нужным».

— Да прекратите вы уже! Людям из дворца Коки строжайше запрещёно шастать на территорию дома Шу! Вы что, хотите навлечь беду на свою драгоценную Деву?!

Лишь когда Рири в отчаянии напомнила о запрете на посещёние чужих дворцов – или, возможно, Тосецу просто испугалась, что Рейрин рассердится на её самоуправство – фрейлина наконец отступила. Это подарило Рири целых два часа благословенного покоя. То есть сна.

Но с первыми лучами рассвета снаружи вновь послышался подозрительный шум и грохот.

Высунувшись за дверь, Рири увидела Тосецу. Фрейлина деловито отряхивала руки от земли рядом с горой пустых мешков и усердно размешивала в ведре свежий свинцовый сурик.

— Да что вы творите, женщина?! – взвыла Рири.

— Вот и я спросила то же самое. А эта ваша Главная фрейлина с абсолютно непроницаемым лицом заявляет: «Я перенесла границу стены».

— Что-что она сделала? – Рейрин показалось, что она ослышалась.

— Территория каждого дворца заканчивается там, где стоит стена, выкрашенная в цвет соответствующего Дома. Свинцовый сурик на той стене, что отделяет этот сарай от владений дома Ран, давно облупился. Следовательно, юридически её нельзя считать границей. Значит, истинной границей дворца Шуку отныне является вот эта стена, которую я только что лично выкрасила суриком. А этот сарай отныне признается общественной территорией, вроде Девичьего двора, и не принадлежит ни дому Шу, ни дому Ран. Вот такую дичь она мне задвинула.

Рейрин протяжно застонала, пораженная этой безумной, извращенной логикой.

Судя по всему, Тосецу буквально передвинула пограничную стену и перекрасила её только ради того, чтобы иметь законный повод шастать в сарай, прикрываясь тем, что теперь это «общественное место».

— Какая поразительная целеустремленность и физическая сила… Чего ещё ожидать от Тосецу, – невольно восхитилась Рейрин.

— Эй, вы нашли чем восхищаться в этой ситуации?!

Короче говоря, после того как сарай был торжественно провозглашен «общественным достоянием», Тосецу лишилась последних тормозов.

Она вваливалась сюда каждые полчаса. «Как дыхание госпожи Рейрин?», «Я принесла свежие бинты», «Вот чистейшая колодезная вода для умывания, вдруг госпожа проснется», «Я собрала её любимые специи», «Вот три варианта платьев на выбор», «А вот шпильки для волос»… И каждый, каждый проклятый раз она будила несчастную Рири.

Спасло её лишь то, что вчера днем в Девичьем дворе состоялось чаепитие по случаю чудесного выздоровления Ко Рейрин. Разумеется, ни саму Рейрин «в теле злодейки», ни её служанку туда не пригласили. Зато Тосецу пришлось прекратить свои набеги и отправиться руководить подготовкой к приему.

Она жутко возмущалась: «С какой стати я обязана бросать госпожу Рейрин ради этого лицемерного сборища?!», но для Рири это стало настоящим спасением. Впервые за всё время она была искренне благодарна Шу Кейгецу за то, что та так вовремя слегла с лихорадкой.

— И вот, я наивно полагала, что хотя бы после обеда смогу наконец-то отоспаться…

Но надеждам Рири не суждено было сбыться.

***

— …

Рейрин поспешно отвела взгляд, судорожно обдумывая ответ, и Шинъу тяжело вздохнул.

— Ты слишком сильно изменилась. Вспомни праздник Чуген – ты открыто сцепилась с Кин Сейкой-сама. А ведь раньше вы с ней были не разлей вода, словно лучшие подруги. В последнее время от вашей теплоты не осталось и следа.

«Вы же не предупреждали меня о таком, Кейгецу-сама!»

Мысленно взвыв от подставы, Рейрин поспешила подыграть Главному шукану:

— Ч-что вы, вовсе нет! Между прочим, эти прекрасные фрукты – личный подарок от госпожи Сейки. Мы по-прежнему очень близки. Да, именно так.

— Нет, всё было совершенно не так.

Шинъу невозмутимо опроверг собственные слова.

— Госпожа Кин Сейка на каждом углу поливала тебя грязью, а ты в ответ буравила её полным ненависти взглядом. Вы никогда не были подругами. Вы ненавидели друг друга, как кошка с собакой. Извини, я просто оговорился.

— …

Попалась.

«Господин Главный шукан… так вы, оказывается, коварный интриган?!»

Рейрин покрылась липким холодным потом.

Краем глаза она заметила, как Рири обреченно закрыла лицо руками и понурила плечи.

Видя, что Рейрин окончательно оцепенела, Шинъу плавно подался вперед.

— Ах да, и ещё кое-что. Раньше тебе, кажется, очень нравилось моё лицо. На официальных церемониях я постоянно ловил на себе твой пристальный взгляд. И когда наши глаза встречались, ты всегда одаривала меня такой… заискивающей, многообещающей улыбкой.

— !..

Когда он навис над ней, заглядывая в лицо с такого пугающе близкого расстояния, Рейрин окончательно запаниковала.

«Это очередная ловушка? Или чистая правда?!»

Если это такая же проверка «на вшивость», как и с Сейкой, нужно проявить ледяную твердость и возмутиться. Но если это правда… придется включать кокетку.

— Да, твой взгляд всегда был таким жадным, полным желания. А сейчас… твои глаза остаются абсолютно холодными, хотя я нахожусь так близко…

— Я… я вспомнила, что у меня срочное дело!

Нет, здесь одними словами уже не выкрутишься.

Осознав, что его длинные пальцы вот-вот коснутся её волос, Рейрин вскочила как ужаленная.

Рывок был такой силы, что она опрокинула деревянный ящик, заменявший ей стул. В панике она попыталась выбежать из сарая, но стальная хватка Шинъу сомкнулась на её запястье, и она потеряла равновесие.

— Ах…

Рейрин уже зажмурилась, готовясь к жесткому удару об пол, но сильная мужская рука властно перехватила её поперек талии и легко вздернула вверх.

Её резко развернули, и, распахнув глаза, она с ужасом осознала, что намертво заперта в объятиях Главного шукана.

— П-послушайте!..

Она инстинктивно уперлась ладонями в его широкую грудь, пытаясь оттолкнуть, но его тело, твердое как скала, даже не шелохнулось. Он смотрел на Рейрин сверху вниз пристальным, немигающим взглядом, словно ученый, изучающий редкое, непостижимое насекомое.

— Лицо, без сомнения, принадлежит Шу Кейгецу. …Но почему у неё совершенно другое выражение глаз?

«С-слишком близко!»

Он склонился к ней абсолютно непринужденно. В этом движении не было ни угрозы, ни пошлого соблазнения. Им двигало исключительно исследовательское любопытство, желание рассмотреть аномалию поближе – чистое, почти мальчишеское любопытство.

Вот только сила рук, удерживающих её за талию, принадлежала взрослому, опасному мужчине.

Казалось, он даже не напрягается, но Рейрин была полностью, абсолютно обездвижена мощью Главного шукана. Её сердце забилось раненой птицей, грозясь проломить ребра.

— Отвечай мне, Шу Кейгецу. Кто ты такая на самом деле?

Прямой, идеальный нос. Тонкие, жесткие губы.

Так близко, что, казалось, ещё миллиметр – и они коснутся её лица…

[[image:/storage/reader-images/1010ce9bbdf791f84a3b18745dc5018fffa0017b.jpg]]
— Прошу прощения!

Бам!

Раздался глухой удар, и стальная хватка дрогнула. Врезавшись макушкой прямо в подбородок Шинъу, Рейрин поспешно отступила на шаг, обеими руками держась за пульсирующий лоб.

— Ох, простите. Там… э-э, мошка пролетала…

Она едва не выпалила эту нелепицу, как вдруг её осенило. Неловкую ситуацию можно обернуть в свою пользу и отвадить приставучего Главного шукана.

— Господин Главный шукан. Смею заметить, подобная дистанция между Девой и чиновником совершенно недопустима. Прошу вас, отойдите.

Сердце колотилось где-то в горле, но Рейрин постаралась вложить в голос максимум ледяной строгости.

Шинъу моргнул, словно только сейчас осознав, что обнимал девушку. С искренним недоумением посмотрев на свои пустые ладони, он без возражений сделал шаг назад.

— …Приношу свои извинения.

Почувствовав между ними безопасное расстояние, Рейрин с облегчением выдохнула.

— Посудите сами. Женщина – существо изменчивое. Одно новое платье, другой макияж – и вот перед вами совершенно иной человек. Неужели в обязанности Главного шукана входит допрос с пристрастием из-за таких пустяков? Уверена, у вас найдутся дела поважнее.

— Дела поважнее? – Шинъу с совершенно простодушным видом склонил голову набок.

Рейрин растерялась. Она явно не ожидала встречного вопроса.

«Дела поважнее… дела поважнее…»

Внезапно в голове вспыхнула спасительная мысль.

— Ах да, точно. Я как раз хотела кое о чём вас расспросить.

— И о чём же?

— Правда ли, что в доме Кин не существует старшей фрейлины по имени Гаё?

«Он, как-никак, командует сыском, а значит, ведает учётом всех «белых» служанок во дворце».

Застигнутый врасплох столь резкой сменой темы, Шинъу задумчиво потер ушибленный подбородок.

— Да, не припоминаю такой. Фрейлины в доме Кин меняются слишком часто из-за высоких стандартов госпожи Сейки, так что без сверки со списками ручаться не стану, но…

— А не поступала ли к вам три дня назад жалоба от служанки? Якобы кто-то из дома Шу украл драгоценную шпильку.

— А, ты о той перепалке на банкете? Нет. Заявление о пропаже шпильки поступало месяц назад. – Шинъу скользнул взглядом по притихшей Рири. – Да и там так и не выяснили, украли вещь или просто потеряли. Уж тем более никто не обвинял в воровстве людей дома Шу.

— Вот как…

— Дом Кин купается в роскоши. Утварь баснословно дорогая, так что растраты и кражи там – дело обычное. Понятно, почему они так болезненно на это реагируют. За месяц до инцидента со шпилькой они тоже подняли страшный шум: у них якобы украли комплекты белых одежд.

Услышав эту небрежно оброненную фразу, Рейрин резко вскинула голову:

— Белые одежды?!

— Да. А что в этом такого?

— Нет-нет. Просто восхитилась тем, как блестяще Главный шукан помнит каждую, даже самую мелкую жалобу.

Рейрин лучезарно улыбнулась, отчаянно пытаясь скрыть нахлынувшее волнение. Шинъу лишь нахмурился и отвел взгляд:

— Это моя прямая обязанность.

«Надо же… а он чем-то напоминает Тосецу».

Главная фрейлина дворца Коки тоже вечно хмурилась и замыкалась в себе, стоило её похвалить. Рейрин долгое время списывала это на тяжелый характер, но что, если подобная реакция – просто врожденная застенчивость и немногословность, присущая всем выходцам из дома Ген?

На губах Рейрин расцвела искренняя, теплая улыбка. Шинъу насупился ещё сильнее.

— Что смешного?

— Ничего. Просто подумала, что вы довольно милый человек, господин Главный шукан.

— …?!

Суровый чиновник буквально окаменел.

Убедившись, что противник выбит из колеи, Рейрин решила немедленно свернуть беседу.

— Что ж. Прошу меня простить, но слабость дает о себе знать, и я бы хотела прилечь. Позволите?

— …Эй.

— Вашу целебную мазь я буду беречь как зеницу ока. Огромное спасибо.

— Эй. Я вообще-то так и не получил ответа на свой первый вопрос.

Шинъу неожиданно проявил упрямство, но Рейрин лишь обворожительно улыбнулась.

— Что именно здесь стряслось, скрываю ли я какую-то страшную тайну… Раз у вас нет твердых доказательств, значит, факт преступления не установлен.

— Чт…

— А беспокоиться о неустановленных фактах – бессмысленная трата энергии.

Извернувшись с привычным изяществом, Рейрин поспешно опустилась на соломенную подстилку.

— В особенности сейчас, когда мои силы на исходе. Прошу снисхождения за то, что предстаю перед вами в столь неприглядном, лежачем виде.

Намёк был прозрачнее некуда: проваливайте.

Шинъу ещё какое-то время сверлил подозрительным взглядом изящную спину, но в итоге сдался и направился к выходу.

— …Хорошо. На сегодня допрос окончен. Похоже, сейчас действительно не время прохлаждаться.

Рейрин мысленно вознесла хвалу небесам, но последняя фраза шукана заставила её насторожиться. Она приподняла голову:

— Разве что-то стряслось?

— Ещё не стряслось. Скорее… – Шинъу замер на пороге, хмурясь и тщательно подбирая слова. Прищурив холодные голубые глаза, он всмотрелся в безоблачную синеву над Девичьим двором. – Может стрястись. Атмосфера во Внутреннем дворце какая-то нездоровая.

— Нездоровая?

Рейрин села и тоже выглянула наружу. Безупречно чистое, прозрачное небо. Яркое летнее солнце. Ни единого облачка, ни малейшего намека на угрозу. Тихий, ленивый полдень, лишь изредка нарушаемый шелестом листвы. По крайней мере, так видела она. Но глаза Шинъу читали совершенно иную картину.

— Воздух звенит от напряжения. Словно энергия Ян достигла критической отметки, и небеса вот-вот разверзнутся кровавым ливнем. Слишком опасная, обманчивая ясность, – глухо пробормотал шукан. Казалось, сейчас все его инстинкты обострены до предела.

В этот момент, с этими нездешними голубыми глазами, он и впрямь напоминал хищного орла, выслеживающего невидимую добычу.

— Неужели Главный шукан обладает мистическим даром предчувствовать подобные вещи?

— Как знать. – Шинъу вдруг усмехнулся. Не поворачиваясь всем телом, он лишь скосил на неё пронзительный взгляд через плечо. – Но запомни одно: орел никогда не упускает однажды намеченную добычу.

«Я выпотрошу твои секреты и докопаюсь до истины».

Его ледяные глаза кричали именно об этом.

Покрывшись холодной испариной, Рейрин молча проводила высокую фигуру взглядом. Лишь убедившись, что тяжелые шаги окончательно стихли вдали, она позволила себе нормально вздохнуть. И тут же наткнулась на тяжелый, немигающий взгляд Рири.

— Вроде… пронесло, а? – неловко улыбнулась Дева.

— Нет-нет-нет. Совершенно не пронесло, – Рири нервно скривила губы. – У тебя какой-то патологический талант очаровывать смертельно опасных людей, да?

— А?

— «Беспокоиться о неустановленных фактах – бессмысленная трата энергии»?! Да это же: «Сначала добудь доказательства, а потом приходи допрашивать, сколько влезет, милый»! За каким лешим ты его провоцируешь?!

— Э-э?!

Пока Рейрин в ужасе переваривала обвинение, служанка смотрела на неё так, словно предвидела конец света.

— Если мне не изменяет память, Главному шукану в качестве особой милости могут пожаловать в жены даже Супругу низшего ранга. Боже правый… Прекрати играть с огнем. Ситуация и так висит на волоске, не усложняй нам жизнь ещё больше!

— Рири, умоляю, давайте решать проблемы по мере их поступления… – озадаченно пробормотала Рейрин, глядя на служанку, которая отчаянно массировала виски.

Но вскоре её мысли вернулись к крохам информации, добытым у Шинъу. Лицо Рейрин помрачнело.

«Фрейлины по имени Гаё в доме Кин не существует. Служанки, подставившей Рири с кражей шпильки, тоже нет в природе. А за месяц до этого были похищены белые униформы…»

Что всё это значит?

«Напрашивается единственный логичный вывод: кто-то, переодевшись в белые одежды и притворившись служанкой дома Кин, целенаправленно организовал травлю Шу Кейгецу».

Но ради чего такие сложности? Да, открытая травля или покушение на жизнь Девы – серьезное преступление. Но учитывая всеобщую ненависть к Шу Кейгецу, за мелкие пакости в её адрес виновного вряд ли стали бы строго карать. Сомнительно, что весь этот маскарад с переодеванием затевался лишь ради того, чтобы свалить вину на дом Кин.

«Выходит, истинный кукловод – это тот, кому по статусу или положению категорически запрещёно проявлять враждебность к Шу Кейгецу?»

Пазл складывался в крайне пугающую картину.

Пока Рейрин блуждала в лабиринте раздумий, снаружи внезапно раздался топот множества ног и гневные крики.

— А ну выходи, Рири! Да как ты посмела самовольно передвинуть пограничную стену дворца Шуку без дозволения Благородной супруги Шу?! Наша госпожа в неописуемой ярости от того, что в этот сарай теперь как к себе домой шастают люди из чужих фракций!

Судя по агрессивному тону, пожаловал карательный отряд служанок дворца Шуку.

Неизбежная буря из-за проделок Тосецу наконец разразилась. Рири и Рейрин обреченно переглянулись.

— …Я сама с ними поговорю, – попыталась встать Рейрин.

— Где это видано, чтобы служанка пряталась за спину госпожи? Да ещё и с разодранной рукой, которая будет заживать целый месяц! И вообще, эта диверсия со стеной случилась, пока ты спала. Так что сиди тихо. Точнее, лежи!

С этими словами служанка храбро шагнула за дверь, грудью встречая удар. Рейрин лишь с нежностью проводила взглядом её маленькую, но такую надежную спину. На этот раз она решила послушаться.

Правда, в постель она так и не легла. Взяв кресало, она подожгла единственную свечу, сиротливо стоявшую в темном углу сарая. Завороженно глядя на трепещущий язычок пламени, Рейрин потянулась сознанием сквозь пространство.

«Кейгецу-сама, вы меня слышите?»

Рейрин не владела и крупицей даосской магии. Если бы ей потребовалось поговорить с человеком с глазу на глаз, пришлось бы идти к нему лично. Но ни физическое состояние, ни статус изгнанницы не позволяли ей сунуться во дворец Коки.

Интуиция вопила: если пустить всё на самотек и ждать удобного случая, произойдет нечто непоправимое.

«Умоляю, используйте магию огня. Мне жизненно необходимо с вами поговорить».

Рейрин кожей чувствовала, что оказалась под прицелом многослойной, чудовищной враждебности. Это была не жалкая девичья ревность и не инфантильная неприязнь, которой страдала Кейгецу. Это была ледяная, расчетливая, выверенная годами злоба.

К тому же, положение самой Кейгецу вызывало серьезные опасения. Теперь, когда Тосецу раскрыла обман, самозванка больше не сможет спокойно расхаживать по дворцу Коки. Поддерживать иллюзию этого безумного обмена телами стало физически невозможно.

«Кейгецу-сама, вы ведь тоже в ужасе? Ситуация полностью вышла из-под контроля и снежным комом катится в пропасть, а вы понятия не имеете, что делать».

Технически Кейгецу была на год старше, но для Рейрин она всё равно казалась капризным, запутавшимся ребенком. Одинокая, отчаянно жаждущая хоть капли внимания… но, по сути своей, не такая уж испорченная.

Рейрин по собственному горькому опыту знала: шумная простуда с кашлем и чиханием – это пустяки. По-настоящему убивает та хворь, что подкрадывается бесшумно и годами разъедает нутро.

За тонкой стеной всё ещё бушевала ругань. Но Рейрин, наглухо отгородившись от внешнего мира, гипнотизировала пламя свечи.

«Просто позовите меня».

«…Ко Рейрин».

Зов был услышан.

«Помоги… мне».

В дрожащем огне проступил полупрозрачный силуэт Кейгецу. Девушка тихо стонала.

— Кейгецу-сама! О боже, сработало! Мы и впрямь установили связь! Надо же, мы с вами словно две капли воды!

«…И как тебе удается оставаться такой жизнерадостной?»

Её голос, лишенный малейших красок, был едва слышен. Девушка по ту сторону пламени выглядела настолько растрёпанной и больной, что это бросалось в глаза даже сквозь магическую рябь.

Рейрин мгновенно стала серьёзной и понизила голос до шёпота:

— Как вы себя чувствуете? Жар ещё не спал? Вы исправно принимали все целебные отвары, что я передала?

«…Да, выпила. Порошки номер десять и двадцать один тоже регулярно вдыхаю, как велено. А снадобье номер сто семь по запаху напоминало отвар, так что я просто запила его кипятком… Мне и правда стало намного легче».

— Ничего себе, вы сами классифицировали состав по одному лишь запаху?! Поразительно! У вас определенно врожденный талант к фармакологии!

Услышав этот искренний восторг, Кейгецу страдальчески скривилась, словно ей в рот влили уксус.

— Кейгецу-сама? Что не так?

«Всё кончено».

Силуэт в пламени отчаянно вцепился в собственные волосы, чуть ли не выдирая их с корнем.

«Тосецу обо всём узнала. Какая же она жуткая… Вчера на рассвете она ворвалась в покои и ледяным тоном заявила: “Если хочешь сохранить жизнь, не смей и шагу ступать за порог этой комнаты”».

Очевидно, Главная фрейлина посадила самозванку под жесткий домашний арест. Рейрин с грустью подумала, что Тосецу тут же прекратила ухаживать за больной. Но, зная крутой нрав своей защитницы, Рейрин понимала: Тосецу просто боялась сорваться и задушить девчонку голыми руками. Арест был её максимальным компромиссом со здравым смыслом.

Но Кейгецу, не способная прочесть этих нюансов, продолжала с расширенными от животного ужаса глазами:

«С тех пор ко мне никто не заходил. Ни единая душа. Тосецу сказала, будто бы объявила всем, что я добровольно уединилась для духовного очищения. Но это ведь ложь! Она наверняка уже раструбила правду по всему дворцу! Её Величество и Наследный принц… они уже точат мечи… Они казнят меня на площади!..»

Её тонкие пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки. Всю фигуру била крупная дрожь.

Глядя на бьющуюся в истерике злодейку, Рейрин непонимающе склонила голову набок:

— Так почему бы вам просто не отменить заклинание обмена до того, как тайна выплывет наружу?

«Думаешь, это хоть чем-то поможет?!» – ментальный вопль Кейгецу едва не заложил уши.

«Они никогда меня не простят! Сейчас, пока я в твоей оболочке, ни Тосецу, ни кто-либо другой пальцем меня не тронет. Но стоит мне вернуться в своё убогое, всеми ненавидимое тело – и мне конец! Меня разорвут на куски!»

От всепоглощающего ужаса грань между жестокой реальностью и паранойей в её голове окончательно стерлась.

«Боже правый, до какой же степени Тосецу запугала бедняжку?»

Рейрин на секунду зависла, осмысливая масштаб трагедии, но быстро взяла себя в руки.

Картина ясна: движимая животным страхом расправы, Кейгецу вцепилась в чужое тело как клещ и замуровала себя в четырех стенах.

— Я лично поговорю с Тосецу, обещаю. Вам не о чем беспокоиться. Но поймите, госпожа: прячась под одеялом, вы ничего не добьетесь. Нам необходимо отменить даосскую магию и распутывать этот клубок шаг за шагом. Вы ведь и сами осознаете, что оставаться в моей оболочке вечно – это путь в никуда?

«Нет… не-е-ет!»

Кейгецу замотала головой с отчаянием загнанного в угол ребенка. В этом жесте не было ни грамма злодейского упрямства – лишь голый, первобытный страх.

«Я покойница… Я понятия не имею, как выкрутиться. Во всем обвинят только меня. Меня будут пытать каленым железом! От меня все отвернутся…»

— Успокойтесь. Не бросайтесь такими страшными словами. По крайней мере, я от вас не отвернусь и готова расхлебывать эту кашу вместе с вами. А если не верите мне – всегда можно обратиться за защитой к вашему опекуну, Благородной супруге Шу. Спасение обязательно найдется.

«Хм… К Благородной супруге, говоришь?»

Кейгецу вдруг замерла как вкопанная. Уставившись стеклянным взглядом в пол, она разразилась тихим, болезненным хихиканьем.

«А-ха-ха… И впрямь, какая уморительная шутка. Я ведь с самого начала была абсолютно одна. С самого первого дня… жалкая, удобная марионетка, о которую все вытирали ноги…»

Её безумный шепот постепенно растворился в тишине.

— Госпожа Кейгецу? – Рейрин тревожно подалась вперед.

«Мое заветное желание».

Кейгецу перебила её, словно находясь в трансе.

«Мое истинное желание в ночь Танабата… Думаю, оно заключалось именно в той фразе, которую я тогда прокричала».

«Мерзкая женщина, чтоб ты исчезла!» – эти слова она в ярости бросила в лицо Рейрин, толкая её с балкона.

Но сейчас, оглядываясь назад, Кейгецу задавалась вопросом: а не себе ли самой предназначалось это проклятие?

«Я всегда была жалким ничтожеством. Мной помыкали все кому не лень. Я тряслась от страха, стелилась ковриком, пыталась угодить. Когда я овладела даосской магией, мне показалось, что я наконец-то обрела власть над чужими жизнями. Но иллюзия быстро рассеялась, оставив лишь звенящую пустоту. Я осознала: без этого колдовства я – абсолютный ноль. Пустое место».

Она просто хотела любви. Отчаянно кричала, огрызалась на весь мир, тайно умоляя, чтобы кто-нибудь обнял её, утешил, посмотрел в её глаза с теплотой. Какое же это убожество. Одержимое желание украсть жизнь Ко Рейрин было продиктовано не ненавистью. Это было извращенное, доведенное до абсолюта восхищение.

«Отдай мне. Умоляю, поменяйся со мной. Я больше не могу находиться в теле неудачницы, на которую всем плевать…»

«Я просто… хотела стереть себя из этого мира».

Крупные, горькие слезы покатились по щекам призрачного силуэта.

«Мне было до одури стыдно за то, кем я являюсь. Я упивалась жалостью к самой себе. И потому возжелала стать тобой. Сияющей «Бабочкой», в которой души не чает весь мир».

Но чуда не произошло, – всхлипнула она дрожащим голосом.

«Косметика не меняет гнилую суть. Я осталась всё тем же жалким куском грязи. Почему так, Рейрин?! Сейчас, глядя на твое идеальное тело в зеркало, я ненавижу себя в тысячу раз сильнее, чем до обмена!»

И сейчас она действительно пробила дно ничтожности. Почва окончательно ушла из-под ног. Рассудком Кейгецу понимала: если внутри пустота, даже ангельская оболочка Ко Рейрин не заставит людей любить её по-настоящему. И тем не менее, она продолжала цепляться за украденную жизнь как за неприступную крепость, трусливо прячась за чужим лицом. Полностью осознавая своё моральное уродство, но не в силах сделать и шагу навстречу расплате. Она презирала себя до тошноты.

Выплакав остатки сил, она обреченно зажмурилась.

«Знаешь, Ко Рейрин. Ты… имеешь полное право меня убить».

Станет ли смерть достойным искуплением за этот хаос? Никто не знал ответа.

По обе стороны магического пламени повисла тяжелая тишина. Наконец Рейрин с тяжелым вздохом прижала ладонь к щеке:

— Вечно вы бросаетесь в какие-то радикальные крайности.

«Что?..»

Связь оборвалась.

«Ах! Вот он, мой шанс наконец-то блеснуть в роли истинной злодейки!»

Рейрин искренне расстроилась, что упустила момент для пафосной речи. Она даже не подозревала, что само по себе её показательное пренебрежение к драгоценному дару Наследного принца – уже из ряда вон выходящее событие.

— Эй.

Гёмей брезгливо поморщился, явно обескураженный столь вялой реакцией на своё появление.

Девы – это сосуды, собранные во Внутреннем дворе с единственной целью: насмерть грызться за благосклонность будущего Императора. Обычно стоило ему лишь скользнуть по ним взглядом, как девушки заливались густым румянцем и трепетали от восторга.

Тем более, если речь идет о Шу Кейгецу. О той самой выскочке, которая всегда пожирала его сальным, заискивающим взглядом. Раньше стоило их глазам встретиться, как её физиономия расплывалась в триумфальной, алчной улыбке. А сейчас – лишь глухое, стеклянное равнодушие.

«И зачем я вообще притащил это сюда?» – раздраженно подумал принц.

Уж точно не стоило убивать время на чтение молитв над целебной водой, как он делал это для своей ненаглядной Рейрин. Откровенно говоря, по пути он всерьез подумывал выплеснуть это ведро прямо в клумбу. Но до него дошли слухи, что вокруг опальной Девы крутится Шинъу и прочие стервятники, и Гёмей, поддавшись глупому импульсу, лично притащил воду в сарай.

— Нет, я не то чтобы… в смысле, мне не нужно… – попыталась отмахнуться Рейрин.

Но стоило ей поднять руку, как Гёмей осекся на полуслове. Белоснежный бинт, наложенный Тосецу всего пару часов назад, насквозь пропитался свежей кровью. Кисть, торчащая из-под грубо оторванного рукава, багровела жутким отеком и мелко тряслась от пульсирующей боли.

Осознав, что травма куда страшнее дворцовых сплетен, Наследный принц мгновенно побледнел. С потемневшим от гнева лицом он в два шага преодолел разделявшее их расстояние.

— Эм-м?..

— Дай сюда.

Он бесцеремонно перехватил её запястье.

— Ах!

Играючи сломив слабое девичье сопротивление, Гёмей безжалостно сдернул пропитанную кровью повязку. И онемел.

Кожа на внутренней стороне ладони была содрана в лоскуты, обнажая влажное, пульсирующее мясо.

— Какого дьявола?! Что это такое?!

— М-м… производственная мозоль? Думаю, по медицинской классификации это проходит как глубокая ссадина.

— Это уже далеко за гранью банальной ссадины, дуреха! – рявкнул он на девушку, которая с невозмутимым видом несла откровенную чушь. – Только не пытайся убедить меня, что тебе не больно.

— Ну почему же, больно, конечно… – Девушка с лицом Шу Кейгецу робко съежилась под его гневным рыком.

А затем вдруг слабо, почти мечтательно улыбнулась, с необъяснимой нежностью разглядывая собственную изуродованную ладонь.

— …Да. Адски больно.

— И чему ты, позволь спросить, лыбишься?

«Разве нормальные женщины в таких ситуациях не бьются в истерике, заливаясь слезами?» – недоумевал Гёмей.

Принц нахмурился. Он впервые в жизни сталкивался со столь иррациональным женским поведением и решительно не мог постичь ход её мыслей.

— Ты ведешь себя крайне подозрительно в последние дни.

— Неужели?! Да вам просто кажется!

Проигнорировав нелепые оправдания запаниковавшей злодейки, Гёмей молча придвинул к себе ведро. Оторвав лоскут чистой ткани, он щедро смочил его заговоренной водой. Убедившись, что ткань напиталась влагой, принц на удивление бережно обмотал истерзанную ладонь.

Закончив перевязку, он поднял тяжелый взгляд на онемевшую от шока Рейрин.

— …До меня дошли слухи, что лихорадка у Рейрин пошла на спад ровно в тот момент, когда в саду зазвенела тетива твоего лука. Следовательно…

— Следовательно?..

— Выходит, в этом отношении… я у тебя в долгу. Благодарю.

Слова давались ему с колоссальным трудом, словно он выталкивал изо рта битое стекло. Сглотнув гордость, Гёмей продолжил:

— А ещё… я раскаиваюсь. Да, учитывая твой прошлый, весьма богатый послужной список мерзостей, моя реакция была вполне предсказуемой. Но я поставил под сомнение твою искренность и публично смешал тебя с грязью. Это было в высшей степени несправедливо. …Приношу свои извинения.

Услышав столь прямое, истинно королевское признание вины, девушка мягко улыбнулась.

— Не стоит.

Эта улыбка была настолько умиротворенной, чистой и прекрасной, что Гёмей, чьи глаза давно замылились от придворных красавиц, невольно затаил дыхание.

— У вас нет ни единой причины благодарить или просить прощения за поступки, которые я совершаю исключительно по велению собственного сердца.

Эта непоколебимая, заземляющая уверенность пробила его броню. Забыв о том, что нужно дышать, Гёмей завороженно рассматривал стоящую перед ним Деву.

«Разве она… всегда была такой?»

Она стоически переносила адскую боль в открытой ране, не теряя способности к искренней улыбке. Глаза, которые он привык считать средоточием подлости и похоти, вдруг засияли внутренним светом, ясным, как весеннее утро. А губы, вечно кривившиеся в высокомерных ухмылках, сложились в естественный, нежный изгиб.

— Ты…

— Слушаю?

Когда она вскинула подбородок, тяжелая прядь черных волос выбилась из-за уха, скользнув по бледному лицу. Те самые волосы, о которых она несла какую-то чушь про «отстриженные секущиеся кончики», пытаясь скрыть факт нападения. Как ей удавалось поддерживать их в таком идеальном состоянии в пыльном сарае, оставалось загадкой, но они не выглядели тусклыми. Напротив, они манили шелковистым, влажным блеском.

Принц и сам не осознал, в какой момент его пальцы, ведомые слепым магнетизмом, потянулись к её лицу, чтобы заправить непокорный локон.

— Ты поразительно изменилась…

— А-а-а! Матерь божья, госпожа Дева! Драгоценная водичка с вашей повязки капает прямо на сапоги Его Высочества!

Панический вопль Рири, ворвавшейся в сарай, разрезал интимную тишину, как удар кнута. Гёмей, словно ошпаренный, отскочил на шаг назад.

«Ах! моё злодейское амплуа под угрозой!»

Рейрин, до этого момента парализованная странным поведением принца, тоже мгновенно стряхнула оцепенение. Бросив беглый взгляд на Рири, она прочитала в её расширенных от ужаса глазах немую мольбу:

«Только не смей палиться с обменом! Держи марку стервы!»

Рейрин гордо вздернула подбородок, напуская на себя фирменную надменность.

— …Моя показная кротость – лишь дань этикету. Если начистоту, я искренне считаю, что эта ваша Ко Рейрин обязана мне жизнью и должна валяться у меня в ногах от благодарности.

— Что ты несешь?!

Лицо Гёмея мгновенно перекосило от бешенства. Рейрин мысленно поаплодировала себе. Сработало как часы: ничто не выводит Наследного принца из равновесия так эффективно, как плевок в сторону «идеальной Бабочки». Хотя где-то в глубине души ей, безусловно, льстило, с какой яростью он бросается на защиту её настоящего имени.

— И давайте смотреть правде в глаза, Ваше Высочество. Вы носитесь с ней как с писаной торбой. Как абсолютный владыка Девичьего двора, вы обязаны демонстрировать холодную беспристрастность и держать дистанцию. Будьте уверены: если госпожа Рейрин осознает, что вы осыпаете милостями лишь её одну, отбирая шанс у остальных Дев, её хрупкое, благородное сердечко не выдержит таких мук совести.

Под видом змеиного яда она решила сделать Гёмею тонкий выговор за его маниакальную гиперопеку. Живя в своем теле, Рейрин не догадывалась о поистине пугающих масштабах его одержимости. Если пустить эту фаворитизацию на самотек, после возвращения в родную оболочку ей придется туго от зависти всего двора.

На отповедь самозванки Гёмей лишь презрительно скривился.

— В этом и заключается моя справедливость. Одаривать одинаковыми улыбками небесную Бабочку и грязную сточную крысу – вот что было бы истинным кощунством.

— Мы можем обойтись без этих пафосных зоологических ярлыков? И потом, называть меня мышкой… это даже звучит как-то мило, вам не кажется? Да и бабочки от обыкновенной платяной моли, по сути, ничем не отличаются.

— Ты смеешь сравнивать Рейрин с паразитом?!

Воздух, ещё пару минут назад искривший от зарождающейся интимности, вновь налился свинцовой враждебностью. Идеально. Так и должно быть.

Рейрин уже приготовилась подбросить дров в костер его гнева, как вдруг…

В распахнутую дверь стремительной тенью скользнул человек.

— Прошу прощения за вторжение. Ваше Высочество, нам нужно немедленно идти.

Это был Шинъу.

И если в прошлый визит он излучал исследовательский интерес, то сейчас на его лице застыла маска смерти.

— Чрезвычайное происшествие во дворце Коки.

— Что стряслось?! Рейрин стало хуже?!

— !..

Услышав упоминание своего дома, Рейрин тоже похолодела. Неужели Кейгецу вскрыла себе вены от отчаяния?

Но Шинъу, бросив на девушку тяжелый, сомневающийся взгляд, всё же выдавил из себя жуткую новость:

— Нет. Её Величество Императрица рухнула в обморок.

Разуму Рейрин потребовалась целая вечность, чтобы расшифровать смысл этой короткой фразы.

— Э?..

— Какого дьявола?!

— Симптомы идентичны тем, что мучили госпожу Ко Рейрин. Судя по докладам, приступ начался ещё вчера, сразу после визита вежливости. Сейчас Императрица бьется в лихорадочном бреду и не может проглотить даже каплю воды. Сама Её Величество строжайше запретила поднимать шум, поэтому о болезни знал лишь очень узкий круг доверенных лиц. Но полчаса назад она потеряла сознание, и Главная фрейлина решила, что скрывать катастрофу больше невозможно.

Лицо Гёмея окаменело.

— Вспышка эпидемии?

Если это так, его долг как владыки Внутреннего двора – немедленно ввести строжайший карантин и взять управление кризисом в свои руки.

Но в звенящей тишине раздался безжизненный шепот Рейрин:

— Нет… это проклятие.

На это запретное, отдающее могильным холодом слово все обернулись к ней. Но девушка была настолько парализована ужасом собственных догадок, что даже не заметила этих взглядов.

«Лихорадка Шу Кейгецу с самого начала не была банальной инфекцией. Это было черноволшебное Проклятие Гу! То самое искусство выведения ядовитых паразитов, которому Кейгецу по дурости обучила Благородную супругу Шу. Я была уверена, что уничтожила заразу звоном демонического лука… Но что, если я лишь выгнала паразита из своей оболочки? Что, если изгнанное Проклятие просто искало новую жертву и вцепилось в тётушку?!»

В памяти тошнотворной вспышкой возник образ многоногого ядовитого насекомого, со скрежетом выползающего из курильницы.

Если этот паразит, ненасытно пожирающий жизненную энергию, пробрался в сердце дворца Коки, прямо в покои Императрицы…

«Истинная цель Благородной супруги Шу…»

В ушах вновь зазвенел прерванный шепот Кейгецу. Теперь Рейрин знала наверняка, как звучало окончание этой фразы:

«…убийство Её Величества Императрицы».

«Тогда, у пламени… Кейгецу-сама назвала меня «компетентной»…»

Нервно кусая губы, Рейрин судорожно складывала разрозненные детали пазла. «Компетентность» – это не умение красиво вышивать шелком или слагать стихи. Это способность эффективно решать кризисные проблемы. И если вечно хворающая, падающая в обмороки Рейрин и принесла дворцу Коки хоть какую-то практическую пользу, то она заключалась исключительно в тотальной санитарной зачистке территории.

Ведь это именно она по собственному капризу перепахала половину декоративного сада под грядки с целебными травами. Именно она собственноручно вылавливала ядовитых жуков на корм ручным мышам и втянула Кеншу в изнуряющие физические тренировки с луком. Очевидно, резкий звон тугой тетивы, еженощно разносившийся над дворцом, служил мощным акустическим барьером, рассеивающим скопления темной энергии. Сама того не подозревая, хилая Ко Рейрин стала непробиваемым волнорезом, защищавшим жизнь Императрицы от волн проклятий.

«Благородная супруга быстро смекнула: пока я торчу во дворце Коки, её мерзкие паразиты Гу не смогут прорвать оборону или будут действовать вполсилы. Вот почему она решила физически убрать меня с доски!»

План был гениален в своей жестокости. Стоило душе Рейрин оказаться в ненавистном теле Шу Кейгецу, как её бы неминуемо казнили за прошлые грехи самозванки. А в опустевшую оболочку Ко Рейрин поместили тупую, послушную овцу Кейгецу, которая понятия не имеет, как выстраивать магическую защиту. Идеальный сценарий убийства.

«Эта сумасшедшая пошла на обмен телами и подставила собственную подопечную под топор палача, лишь бы добраться до горла тётушки!»

От масштабов этой многолетней, гниющей ненависти по позвоночнику Рейрин прокатилась ледяная дрожь. Тётушка Кеншу – блестящий боец, способный голыми руками свернуть шею любому наемному убийце. Но против паразита, высасывающего жизненную энергию изнутри, грубая сила бесполезна. Проклятие не разрубить мечом и не раздавить каблуком.

«Я обязана придумать контрмеры против Гу! Прямо сейчас!»

Сердце зашлось в приступе паники.

— Эй, Шу Кейгецу. С какой стати ты заговорила о черной магии? – подозрительно прищурился Гёмей.

Рейрин вскинула на него лихорадочно блестящие глаза.

— Потому что эпидемия передается воздушно-капельным путем или через контакт с кровью! Абсурд предполагать, что зараза миновала всех сиделок в комнате больной, но почему-то перекинулась на Императрицу, обитающую в противоположном крыле дворца!

Откинув все правила приличия, она мертвой хваткой вцепилась в рукав принца:

— К тому же, вспомните факты: жуткие симптомы Девы дома Ко купировались не классическими микстурами, а вибрациями тетивы демоноборческого лука! Это неопровержимое доказательство того, что мы имеем дело с проклятием, а не с вирусом! Ваше Высочество, умоляю, позвольте мне ещё раз воспользоваться этим луком!

— В своем ли ты уме?! Собралась снова рвать руки в клочья на стрельбище?!

— Разумеется! Я выжгу эту заразу из дворца дотла!

Для Рейрин Императрица Кеншу была не просто могущественной покровительницей, но и единственной матерью в змеином гнезде Внутреннего двора. Девушка боготворила эту сильную, шумную женщину, обожала её раскатистый смех и теплые морщинки у глаз, когда та смотрела на детей. Сама мысль о том, что тётушка может умереть в агонии, выжигала кислотой легкие.

— Если с Её Величеством случится непоправимое… я не переживу. Умоляю вас. Отдайте мне лук!

— Исключено, – ответ Гёмея прозвучал как удар судебного молотка. – Тебе предписан строжайший покой.

Его взгляд с неподдельной тревогой скользнул по её изувеченной, истекающей кровью руке, но оглохшая от паники Рейрин этого просто не заметила.

— Да почему же?! – взвизгнула она, теряя остатки аристократической выдержки. – Считаете, что магия – это сказки для крестьян?! Признаться, раньше я и сама плевалась от суеверий, но теперь всё кардинально изменилось! Этот мир насквозь пропитан проклятиями, но в нём есть место и для настоящих чудес! Так позвольте же мне сотворить это чертово чудо!

Прежняя, безвольная Рейрин, столкнувшись с жестким отказом любимого принца, немедленно опустила бы руки. Да, она бы убивалась от горя, оплакивая тётушку, но никогда не решилась бы устроить скандал.

Но сейчас правила игры изменились. Угроза навсегда потерять женщину, заменившую ей мать, срывала все предохранители в мозгу. Адреналин бурлил в крови, требуя немедленных, радикальных действий. Она всем своим существом поверила в темное колдовство и теперь исступленно требовала права на борьбу. Эмоции бушевали в груди всепожирающим лесным пожаром. И в этот момент Рейрин внезапно осознала: вот что значит по-настоящему быть живой.

— Дайте мне оружие.

— Я не привык повторять дважды. Ты не получишь этот лук.

— Какого черта?! Вы до сих пор видите во мне лживую интриганку?! Что я должна сделать, чтобы вы, наконец, мне поверили?!

Прижатый к стенке этим отчаянным напором, Гёмей уже открыл рот, чтобы рубануть правду. Но осекся.

«Сказать ей, что я больше не сомневаюсь в её чистоте?» Он силой проглотил вертящиеся на языке слова.

«Признаться, что её жертвенность убедила меня? Что я отказываю ей исключительно из страха за её искалеченные руки? Но если я это произнесу…»

Тогда это будет равносильно чистосердечному признанию в симпатии.

Ногти принца до боли впились в ладони. В его сердце не было места для двоих: там безраздельно властвовала Ко Рейрин. Сама мысль о том, что он бросил любимую девушку в лазарете ради того, чтобы ворковать с её заклятым врагом, да ещё и испытывать к злодейке странную тягу, вызывала у него приступ тошноты. Это было самое настоящее предательство.

— …День, когда я начну доверять таким, как ты, не наступит никогда.

Он выплюнул эти слова с подчеркнутой, жестокой надменностью. И трусливо отвел взгляд, чтобы не видеть, как в глазах девушки вспыхнула резкая, почти физическая боль.

— С какой стати я должен верить девчонке, которая годами стелилась передо мной ковриком и плела интриги за моей спиной, лишь на основании одного-единственного благородного порыва?

«Хотя…» – с тоской подумал Гёмей.

Невозможно было отрицать: эта сломленная женщина претерпевала колоссальные метаморфозы прямо на его глазах. Словно уродливая гусеница, прорывающая стенки кокона, чтобы расправить великолепные крылья. Он верил: если дать ей время завершить это преображение, возможно, в будущем он сможет навсегда стереть с её лба клеймо «злодейки» и искренне ей улыбнуться.

— Знай своё место в пищевой цепи. Ты не достойна даже дышать в сторону священной реликвии. Но твой порыв спасти жизнь моей матери зачтется тебе в будущем. Возможно, когда-нибудь…

— Значит, разговор окончен.

Его снисходительная тирада была безжалостно обрублена ледяным, низким голосом.

Гёмей обернулся и замер. Девушка смотрела на него в упор. Тяжесть и абсолютная, сокрушительная решимость этого взгляда буквально выбили из него дух.

— На Допросе зверя. На празднике Чуген. И сегодня. Трижды я умоляла Ваше Высочество выслушать меня и поверить моим словам. И все три раза вы ответили мне высокомерным отказом. Что ж, с меня довольно.

Её тон был устрашающе ровным, лишенным малейших истеричных ноток. Вздернув подбородок, она отчеканила:

— Отныне я больше не нуждаюсь ни в ваших снисходительных советах, ни в монаршем дозволении. Я сделаю то, что должна, своими методами. А после – казните меня, если будет угодно.

И, сверкнув окровавленной повязкой, она в одном лишь тонком платье стремительно метнулась к выходу из сарая.

— Эй, ты куда намылилась?!

— Я же ясно выразилась: никаких больше отчетов перед вами.

Она с грацией кошки увернулась от попытавшегося схватить её принца. Раздраженный её дерзостью, Гёмей шагнул наперерез, чтобы физически заблокировать дверной проем. Боясь споткнуться о брошенное ведро с водой, он рефлекторно опустил взгляд вниз.

И в этот миг…

— …?!

Зрачки принца расширились до предела, когда он увидел лицо, на долю секунды отразившееся в спокойной глади воды.

— Стойте! Куда вас черти несут, госпожа Дева?! – Рири с паническим визгом бросилась вдогонку за выбежавшей Рейрин.

— Ваше Высочество? Вы позволите девчонке сбежать? – вполголоса поинтересовался Шинъу. Но Гёмей стоял как парализованный.

Поняв, что принц впал в глубокий ступор, Главный шукан раздраженно бросил:

— Мы усилим охрану в ведомстве Орлов, чтобы эта обезумевшая Дева не вздумала выкрасть лук силой. Впрочем, мы не можем исключать и версию обычной эпидемии. Ваше Высочество, как главнокомандующий, вы обязаны немедленно разослать соответствующие директивы по всем ведомствам.

— …Да. Выполняй.

Получив механический кивок, Шинъу сорвался с места. Гёмей даже не посмотрел ему вслед, продолжая в ужасе пялиться в злосчастное ведро.

«Нужно срочно действовать».

Разослать гонцов во все концы. Посадить дворец Коки на глухой карантин. Поднять по тревоге Корпус лекарей и организовать следственный комитет. Купировать утечку информации, пресекая панику среди челяди. Обязанности Наследного принца накатывали на него удушливыми, свинцовыми волнами. Катастрофа с матерью выбила землю из-под ног. Великая Ко Кеншу, несокрушимая владычица Внутреннего двора, женщина, чьё здоровье казалось высеченным из гранита, внезапно превратилась в беспомощный кусок мяса. Тревога жгла вены раскаленным железом, заставляя немедленно сорваться с места.

Но видение, застывшее на сетчатке глаз, и чудовищная догадка, родившаяся из него, сковали мышцы каменным панцирем, намертво пригвождая принца к земляному полу сарая.

«Только что…»

В тот самый краткий миг, когда Шу Кейгецу стремительно пронеслась мимо ведра. В хрустальной воде священного источника Сирю, обладающего свойством обнажать истинную суть вещёй, ясно проступило лицо Ко Рейрин.

«Игра света? Галлюцинация воспаленного мозга?..»

Нет. Яркий солнечный луч, падающий сквозь дверную щель, подсветил отражение с фотографической четкостью. И Гёмей не мог ошибиться: эту нежную, хрупкую красоту, которой он тайно любовался каждый божий день, он узнал бы из миллиона.

Если вода источника не врет, то…

«Умоляю вас. Выслушайте меня, дайте мне хотя бы минуту».

В памяти вспыхнул тот проклятый день в застенках Допроса зверя. Стоя в двух шагах от растерзания, она не скулила и не ползала на коленях, вымаливая жизнь. Она стояла с прямой, как натянутая струна, спиной и просила лишь о праве голоса.

«Если вы действительно тот мудрый и справедливый старший брат, каким вас всегда считали…»

Это специфическое семейное обращение, которое могла использовать только его кузина Рейрин. Абсолютно нетипичная для трусливой злодейки осанка перед лицом разъяренного хищника. Железобетонное самообладание в момент, когда служанка всадила ей в спину кинжал. И эти мелкие, чисто рефлекторные привычки – изящно склонить голову набок, прижимая ладошку к щеке… Невесомый, летящий танец на банкете – танец истинной Бабочки. Маниакальное упорство, заставлявшее её сдирать кожу с ладоней в кровь ради чужого спасения.

И, что самое важное, этот прямой, открытый взгляд, в котором не было ни капли липкого заискивания или животного страха.

«Как давно это началось?!»

Сердце пропустило болезненный удар и забилось как в лихорадке. Рука, судорожно прикрывшая рот, предательски тряслась.

«Этот мир насквозь пропитан проклятиями, но в нём есть место и для настоящих чудес».

«В какой момент они поменялись телами?!»

Подмена. Другого, рационального объяснения этому безумию просто не существовало. Это объясняло всё: почему после праздника Танабата «Ко Рейрин» вдруг потеряла остатки гордости, начала вульгарно вешаться ему на шею, закатывать фальшивые истерики и ныть из-за каждого чиха.

И если всё это время в изуродованном, ненавистном теле Шу Кейгецу была заперта чистая душа его Рейрин…

«Боже милостивый, что же я ей наговорил?!»

Мир перед глазами Наследного принца пошатнулся. Что он натворил собственными руками?

Бросил любимую девушку в смрадную темницу. Запер в одной клетке с диким зверем, прилюдно заклеймив злодейкой. Хладнокровно отвернулся, когда она истекала кровью на полу банкетного зала, слепо поверив её гордому «я в порядке». Отказал ей в законной награде за безупречное выступление. А сегодня, когда она стерла руки до костей ради спасения его матери, он вновь плюнул ей в душу, заявив, что она – ничтожество, не заслуживающее доверия.

Но самым страшным преступлением было то, что он, ослепленный ненавистью к оболочке, так и не смог разглядеть суть.

«Трижды я умоляла Ваше Высочество выслушать меня и поверить моим словам. И все три раза вы ответили мне высокомерным отказом. Что ж, с меня довольно».

Её прощальные, насквозь промерзшие слова провернулись в его груди ржавым клинком.

Светлая, бесконечно добрая девочка. Единственная женщина во всей Империи, научившая его любить. Именно из-за её патологической неспособности ненавидеть и жаловаться, Гёмей так отчаянно стремился стать её щитом, выжечь любую угрозу вокруг неё.

И в итоге сам стал её главным, самым безжалостным палачом.

— !..

Задыхаясь от фантомной боли, разрывающей легкие, Гёмей с перекошенным от ужаса лицом метнулся к двери.

— Постой…

Невозмутимый Наследный принц, чьё лицо всегда было маской величавого спокойствия, сейчас мелко дрожал. Снеся ногой злосчастное ведро, он вылетел наружу как ошпаренный.

— Стой! Рейрин! – его отчаянный, сорванный крик разорвал тишину двора.

Но его драгоценной, искалеченной им же Бабочки и след простыл. Перед его стеклянными глазами расстилался лишь безупречно вылизанный, безмятежный сад, больше похожий на издевательскую насмешку.

Беспощадное солнце, едва миновавшее зенит, продолжало заливать мир ослепительным светом. И этот свет словно кричал о том, что самый бесконечный, самый проклятый день в его жизни только начинается.

----------

Рейрин: Пробраться внутрь

Дворец Коки.

Массивные ворота, обычно гостеприимно распахнутые настежь, сейчас были наглухо заперты. Над створками зловеще покачивались ветви священного дерева сакаки и полосы бумаги с начертанным киноварью иероглифом «Запечатано». Это был непреложный знак: внутри дворца поселилась скверна или смертельная болезнь, и вход строго воспрещён.

Рейрин, примчавшаяся сюда на одном дыхании, вперилась взглядом в кроваво-красные символы и упрямо поджала губы.

«Нужно действовать немедленно, пока этот иероглиф не сменился на “Траур”».

— П-погодите… умоляю, стойте!..

Едва Рейрин сделала шаг к стене, как за спиной раздался сдавленный хрип.

Это была Рири, согнувшаяся пополам и судорожно хватающая ртом воздух.

— Да как… вы… умудряетесь… так носиться?! Эта мымра Шу Кейгецу… даже шагом ходила… еле переставляя ноги!

— Весь секрет кроется в правильной амплитуде взмаха рук и постановке стопы, – Рейрин на ходу поправила растрепавшуюся прическу и обернулась к запыхавшейся служанке. – Вы подоспели как нельзя вовремя, Рири. Мне ужасно неловко просить вас об этом, но не могли бы вы присесть вот здесь, на корточки?

— Ни за какие коврижки! У вас на лице написано, что вы замыслили какую-то диверсию!

— Вовсе нет. Я планирую совершить исключительно благое дело. Мне просто нужно перемахнуть через эту стену.

— Это и называется диверсией! По закону Империи это классифицируется как незаконное проникновение со взломом!

Рири от возмущения перешла на визг, но Рейрин лишь кротко покачала головой.

— Вы ошибаетесь. Ведь это место по праву…

«…моё», – хотела добавить она, но проклятие превратило слова в беззвучный выдох.

Рейрин страдальчески нахмурилась и понизила голос до отчаянного шепота:

— Мне жизненно необходимо встретиться с ней. Как можно скорее.

— С ней… вы имеете в виду Шу Кейгецу? Но… что вы собираетесь с ней делать?

Рири сглотнула подступивший ком. Рейрин обернулась и одарила её самой теплой из своих улыбок.

— Рири… даже когда я перестану быть той, кем являюсь сейчас… вы позволите мне приходить к вам в гости?

— Нет!.. – Рири выпалила это раньше, чем успела подумать. – Я… я хочу, чтобы моей госпожой оставались именно вы! Я хочу, чтобы вы никуда не возвращались! Оставайтесь такой навсегда!

Выплеснув эту эгоистичную истерику, девушка в ужасе зажала рот обеими ладонями. Она попыталась было перевести всё в свою привычную нагловатую шутку, но, посмотрев в глаза стоящей перед ней Девы, передумала.

— Вы… моя первая настоящая госпожа, – её огромные кошачьи глаза предательски заблестели от слез. – Впервые в жизни я почувствовала, что передо мной человек колоссального масштаба, перед которым я искренне хочу склонить голову. Человек, которого я просто физически не могу бросить в беде… Впервые я встретила ту, кому хочу служить не из страха или по долгу, а по велению сердца.

— Рири…

— Послушайте, для этой «Шу Кейгецу» я – единственная служанка во всем дворце, верно? Мы ведь можем и дальше спокойно жить вдвоем в нашем сарае! А если вы вернетесь в шкуру «Ко Рейрин»… во дворце Коки и без меня полно преданных собак. И что ещё хуже: как только вы вернетесь, меня, как служанку дома Шу, могут просто вырезать вместе со всей моей деревенской родней из-за преступлений этой стервы!

Рейрин сурово нахмурилась. Лицо, принадлежавшее главной злодейке Империи, вдруг приобрело выражение абсолютной, монаршей непреклонности.

— Я никогда этого не допущу. Слышите? Ни за что на свете.

От этой звенящей уверенности Рири невольно вскинула голову.

Рейрин, словно желая смягчить свою резкость, мягко улыбнулась:

— Не стоит недооценивать мои возможности. Знаете ли, любовь и привязанность людей с кровью дома Ко – это весьма тяжёлое, почти удушающее бремя.

— …О чём вы?

Глядя на совершенно сбитую с толку Рири, Рейрин плавно опустилась перед ней на колени прямо на дворцовый гравий.

— Посудите сами. Взять хотя бы Тосецу или Его Высочество Наследного принца… Эти двое становятся пугающе, невыносимо агрессивными, стоит лишь кому-то косо посмотреть на объект их привязанности. А всё потому, что в их жилах течет кровь дома Ко. И я чувствую в себе то же самое: если кто-то посмеет обидеть вас, Рири, я впаду в такое бешенство, что достану обидчика из-под земли. Такова природа дома Ко: мы будем грызть глотки и сражаться до последней капли крови ради тех, кого однажды впустили в свой ближний круг.

Рейрин издала легкий, мелодичный смешок, оставив Рири в полном замешательстве.

В понимании служанки, и в неадекватной Главной фрейлине, и в Наследном принце куда сильнее бурлила ледяная, высокомерная кровь дома Ген. Но, если подумать… кровь Ко в них тоже присутствовала. И, что самое важное, – когда Рейрин на празднике Чуген обрушила свой праведный гнев на обидчиков, от неё действительно исходила первобытная, сокрушительная мощь истинного хищника.

— Д-думаете… так оно и есть?

— И вы, Рири, уже давно стали частью моего круга.

От этих нежных, но полных стальной решимости слов у Рири перехватило дыхание. Рейрин, по-прежнему стоя на коленях, заговорила тоном, не терпящим возражений:

— Я не позволю этой связи оборваться. И я ни за что не отдам вас на растерзание палачам. Я защищу каждого, кто мне дорог, любой ценой и от любой угрозы. Я защищу вас. Я защищу Тосецу. И я защищу Её Величество Императрицу.

Сделав паузу, она лукаво прищурилась:

— …И ещё одну крайне неразумную особу.

Рейрин бросила мимолетный взгляд на высоченную стену. Там, за этой преградой, в глубине дворца скрывалась комната, где сейчас в ужасе тряслась запертая Ко Рейрин – а точнее, Шу Кейгецу.

Рири обреченно вздохнула:

— Вы либо святая, либо абсолютно не разбираетесь в людях.

— Рири, вам не кажется, что вы стали позволять себе слишком много вольностей в общении с госпожой? – Рейрин картинно надула губы, но в следующее мгновение её глаза радостно распахнулись.

Рири, тяжело выдохнув, покорно подошла к стене и опустилась на корточки.

— Матерь божья… Я, конечно, предполагала, что однажды мне придётся преклонить перед вами колени. Но я никак не ожидала, что мне придется вставать на четвереньки, чтобы вы могли использовать меня как трамплин для незаконного вторжения.

Продолжая ворчать себе под нос, она без тени сомнений опустилась на четвереньки, надежно уперевшись локтями и коленями в землю.

«Давай уже, пока я не передумала», – читалось в её красноречивом взгляде. Рейрин просияла так, словно взошло второе солнце.

— Спасибо вам, Рири.

— Постарайтесь не сломать мне позвоночник.

— Я буду предельно аккуратна.

Рейрин профессионально оценила высоту стены и отступила на пару шагов для разбега.

— Я прыгаю на счет «три». Сгруппируйтесь покрепче.

— Готова.

— Ах да, чуть не забыла… Как вы смотрите на то, чтобы примерить платья цвета гуммигута?

Рири, разглядывая камушки гравия перед своим носом, невольно фыркнула:

— ещё бы…

Она попыталась усмехнуться, но предательски шмыгнувший нос испортил весь пафос момента.

— Конечно, хочу. Я о них всю жизнь мечтала.

— Ловлю на слове. Я лично принесу их вам в подарок, когда приду навестить.

Рири до боли стиснула зубы, из последних сил сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

Рейрин, тихо скомандовав «Раз, два», сорвалась с места.

— …Три!

Её носок пружинисто, почти невесомо оттолкнулся от спины служанки, и Рейрин взмыла в воздух. С грацией истинной Бабочки она перемахнула через высоченную стену.

Секундой позже по ту сторону раздался мягкий, кошачий звук приземления.

— Огромное спасибо, Рири! Умоляю, возвращайтесь в сарай и отдохните! Я обязательно вас найду!

Судя по быстро удаляющемуся хрусту гравия, Рейрин немедленно сорвалась на бег.

Она мчалась в свои родные покои во дворце Коки. На встречу с Шу Кейгецу. Вероятно – чтобы наконец-то вернуть своё законное тело.

Рири стояла на коленях, вслушиваясь в тишину, пока шаги не растворились вдали. Затем она медленно поднялась на ноги и прошептала в пустоту:

— Пожалуйста… пусть у неё всё получится.

Возможно, впервые в своей суровой жизни она молилась так исступленно и искренне.

Рири не хотелось уходить. Она застыла, гипнотизируя взглядом глухую стену. Небо над дворцом Коки сияло пронзительной, режущей глаз синевой, и на фоне зловещей ауры «Запечатанного» дворца этот контраст казался пугающим.

Даже у Рири, не имеющей ни капли крови дома Ко, на душе скребли кошки. Предчувствие надвигающейся на Внутренний двор катастрофы было настолько плотным, что его, казалось, можно было потрогать руками.

«Нет… торчать здесь бессмысленно. Через стену я не перелезу, а здесь от меня никакого толку. Лучше вернуться в сарай и быть наготове. Если грянет буря, я должна действовать как официальная служанка дворца Шуку».

Сколько времени она простояла в оцепенении?

Пытаясь собрать волю в кулак, Рири с силой сжала пальцы.

Она уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг её внимание привлекла одинокая фигура. Человек несся к воротам дворца Коки с такой чудовищной скоростью, что гравий фонтаном разлетался из-под его сапог. Рири инстинктивно юркнула за один из массивных каменных фонарей, выстроившихся вдоль стены.

Осторожно выглянув из укрытия, она подавила вскрик, узнав бегущего.

К запертым воротам подлетел Наследный принц Гёмей и начал в исступлении колотить по ним кулаками.

— Открывайте! Немедленно!

— Ваше Высочество! Заклинаем вас, остановитесь! – дежурившие у ворот евнухи в панике бросились к нему. – На дворце висит знак скверны! Нельзя допустить, чтобы миазмы болезни коснулись будущего Императора! Умоляем, вернитесь в Главный дворец!

— Императрица – моя родная мать! Какой закон запрещает сыну навестить умирающую мать?!

Слуги в ужасе пытались оттащить его от ворот, но Гёмей, ослеплённый горем, их даже не замечал.

— Н-но Ваше Высочество… да, вы сын Кеншу-сама, но прежде всего вы – Наследный принц Империи! Воля Небес будет куда благосклоннее, если вы хладнокровно исполните свой государственный долг, а не поддадитесь эмоциям…

— Я уже исполнил свой чертов долг!! – голос Гёмея сорвался в хрип, словно он харкал кровью. – Дворцы оповещены, карантин введен! Лучшие лекари созваны, инспекторы по отслеживанию контактов назначены! Приказ о жесточайшей цензуре подписан! Чего вам ещё от меня надо?! Чтобы я вырезал собственное сердце ради блага Империи?!

Евнухи втянули головы в плечи.

— Неужели мне не дозволено не то что спасти её, но даже просто взглянуть в лицо самому дорогому человеку на свете?!

— Ваше Высочество, поймите…

— Пошли вон! – рявкнул принц, отшвыривая стражников. – Я пришел сюда не как Наследный принц, а неофициально! Как обычный человек! Мне нужна всего одна минута, чтобы убедиться… Сейчас за этими стенами моя мать и, возможно…

Гёмей внезапно осёкся. И с удвоенным отчаянием обрушил кулаки на глухие створки ворот.

— Откройте. Я приказываю вам, откройте!

В его сорванном голосе не было монаршей власти – лишь голая, кровоточащая мольба.

Рири затаила дыхание. Её шокировало не то, что сам Наследный принц устроил истерику у запертых ворот, а то, какие слова он кричал в пустоту:

— Я же знаю, что ты побежала сюда! Проклятье… подожди! Умоляю, дай мне просто поговорить с тобой, Рейрин!

Он кричал не «Деве, которая заперта во дворце Коки». Он кричал той «Деве, которая только что перемахнула через стену». И он назвал её истинным именем.

Сердце Рири рухнуло куда-то в желудок.

«Быть того не может…»

Покрывшись липким холодным потом, девушка судорожно вцепилась в ткань платья на груди.

«Неужели… тайна обмена наконец-то раскрыта?!»

Прощальные слова самой Рейрин. Безумное поведение Гёмея.

Всё это безжалостно било по лицу очевидным фактом: их сюрреалистичная, сказочная жизнь в сарае подошла к неизбежному финалу.

— …

Рири до металлического привкуса прокусила губу. А затем, зажмурившись и с силой выдохнув через нос, приняла окончательное решение.

Даже если Гёмей – родной сын и будущий правитель, стража ни за что не пропустит его в зачумленный дворец. А значит, обезумевший принц, скорее всего, вернется в сарай дворца Шуку искать беглянку. И там просто обязан находиться человек с холодной головой, способный грамотно соврать и замять эту катастрофу.

Рири мертвой хваткой сжала кулаки и, стараясь не шуметь, растворилась в тенях, покидая окрестности дворца Коки.

***

Во дворце Коки, куда Рейрин ворвалась после столь долгого отсутствия, царила удушливая, могильная атмосфера.

В коридорах висела звенящая тишина. Даже вековые деревья в саду, обычно горделиво шелестевшие листвой, сейчас казались поникшими и больными.

«В первую очередь необходимо оценить состояние Её Величества Императрицы».

Изначально Рейрин планировала немедленно вышибить дверь в покои Кейгецу, силой разорвать заклятие обмена и уже в своём родном теле взяться за демоноборческий лук. Но провести первичный осмотр и раздать медицинские указания можно и в теле злодейки. Девушка решила расставить приоритеты: сначала стабилизировать состояние тётушки, назначить лечение, а затем, пока лекарства будут делать своё дело, пойти на жесткий разговор с самозванкой.

Рейрин была морально готова прорываться в спальню Кеншу с боем, даже если придется физически вырубать преграждающих путь стражников. Но, к её изумлению, она беспрепятственно добралась до самого сердца дворца, не встретив по пути ни единой души.

«Куда, во имя Небес, подевалась вся прислуга?»

Сведя брови к переносице, она приблизилась к личным покоям Императрицы и, наконец, осознала масштабы катастрофы.

— Ваше Величество! Умоляю, Ваше Величество, держитесь!

— Быстрее, таз сюда!

— Обмахивайте её веером, ей нечем дышать!

— Нет, дуры, согрейте ей ноги, они ледяные!

В спальне яблоку негде было упасть. Служанки дворца Коки хаотично метались из угла в угол, сталкиваясь лбами и сея панику.

Истерику закатывали преимущественно личные, старшие фрейлины самой Кеншу. Очевидно, внезапное падение их несокрушимой госпожи, чей организм славился железобетонным здоровьем, окончательно выбило их из колеи. Они были физически не способны выполнять свои прямые обязанности.

Тосецу и другие служанки из свиты Рейрин – которых, судя по всему, в панике стянули на подмогу – отчаянно пытались навести порядок. В отличие от старших товарок, они имели богатый опыт ухода за тяжелобольными. Но людей в душном помещении было слишком много, и их попытки лишь умножали всеобщий хаос.

В обычные дни Кеншу хватило бы одного рявка, чтобы мгновенно прекратить этот балаган. Но сейчас могущественная Императрица лишь жалко стонала в бреду, и ситуация стремительно летела в пропасть.

— А ну тихо! Всем успокоиться!

Не выдержав этого цирка, Рейрин властно шагнула в комнату, прекрасно осознавая, насколько вопиюще её поведение для «чужой» Девы.

— Служанкам дворца Коки, управляющим целой провинцией, не к лицу носиться как обезглавленным курам!

Десятки женских лиц разом повернулись к ней. В воздухе повис шокированный гул.

— Шу Кейгецу-сама?!

— Какого демона Дева из враждебного дома забыла во дворце Коки?!

— Вы разве не видели знак «Запечатано» на воротах?!

Женщины злобно перешептывались, и в их сорванных голосах отчетливо звенело напряжение, готовое в любую секунду перерасти в агрессию. Настороженность расползалась по комнате, как капля ядовитых чернил в стакане воды. Рейрин буквально кожей ощущала, как коллективный страх стремительно мутирует в первобытную враждебность.

— Шу Кейгецу-сама. Какова цель вашего визита? Мы имеем полное право сдать вас ведомству Орлов за незаконное проникновение на карантинную территорию.

— А ну закрыли рты.

Резкий, низкий голос полоснул по комнате ледяным клинком.

— Никто никого никуда не сдаст. Эта госпожа…

Вперед выступила Тосецу.

Прекрасно зная, что в оболочке ненавистной Шу Кейгецу перед ней стоит её драгоценная девочка, Главная фрейлина посмотрела на Рейрин с отчаянной, почти собачьей мольбой.

«Ни слова об обмене», – приказал непреклонный взгляд Рейрин. Тосецу до крови закусила губу и, взяв себя в руки, холодно отчеканила:

— Эта госпожа – неоценимая союзница. Её преданность нашему дому была доказана ещё позавчера, когда она до крови стерла руки, стреляя из демоноборческого лука ради спасения Девы Рейрин. А сегодня, едва заслышав о беде, постигшей Её Величество, она не смогла остаться в стороне и прибыла на помощь.

Объяснение было шито белыми нитками. Но, произнесенное непроницаемым, авторитетным тоном Главной фрейлины, оно прозвучало на удивление весомо.

Воспользовавшись секундным замешательством свиты, Рейрин перехватила инициативу:

— Итак, дамы. В этих покоях нечем дышать, а людей здесь больше, чем на базарной площади.

Она чеканным шагом пересекла комнату и властно ухватилась за тяжелые бамбуковые жалюзи. Подняв их наполовину и впустив в спальню поток свежего воздуха, Рейрин резко обернулась:

— Её Величество никогда не пойдёт на поправку, если вы продолжите кудахтать над её ухом. Все служанки рангом ниже «жёлтых» – немедленно покиньте помещение. Раз уж вам так хочется быть полезными, займитесь тотальным проветриванием и дезинфекцией остальных залов дворца. Поскольку за последние дни у нас уже второй случай тяжёлой лихорадки, многие наверняка подозревают эпидемию и дрожат от страха. Чтобы успокоить и себя, и дворню, драйте полы и жгите травы так, словно от этого зависит ваша жизнь. Выполнять!

Рейрин прекрасно знала, что имеет дело с паразитарным проклятием, а не с вирусом. Но тотальная дезинфекция и приток кислорода лишними не бывают. Судя по всему, её уверенный, профессиональный тон сработал как успокоительное: младшие служанки, до этого жавшиеся по углам, с видимым облегчением выдохнули и послушно потянулись к выходу.

— Какова клиническая картина? Что конкретно сказал дежурный лекарь?

Проводив взглядом последних вышедших, Рейрин стремительно подошла к роскошному ложу, скрытому за полупрозрачной ширмой.

Сама Кеншу, крепко зажмурившись, лишь тяжело, отрывисто стонала. Женщина находилась в глубоком полубреду.

— Лекарь развёл руками, госпожа. Он клянётся, что за всю свою практику не видел столь стремительного и агрессивного скачка температуры, – тихо доложила Тосецу. – Как видите, жар просто чудовищный. Её Величество не в состоянии проглотить не то что целебный отвар, но даже каплю воды. Периодически начинаются приступы сильной рвоты, мы едва успеваем её переворачивать. Дыхание становится прерывистым.

— Первоочередная задача – купировать острые симптомы. Переверните её на бок и зафиксируйте, чтобы она не захлебнулась рвотными массами. Пусть желудок очищается, пока организм ещё способен на рефлексы. А вот дыхание… мне не нравятся эти хрипы. Нужно срочно расширить дыхательные пути с помощью спазмолитиков.

— Но она физически не может проглотить порошки!

— Значит, используем трансдермальный метод. Немедленно принесите с кухонного ледника мазь под номером пятьдесят три. Обильно вотрите её в грудную клетку и между лопаток.

Рейрин раздавала команды с пулеметной скоростью, мгновенно анализируя вводные данные от Тосецу.

— Этот адский жар сжигает её резервы. Если мы не можем сбить его изнутри, будем охлаждать снаружи. Компресс на лбу уже горячий как кипяток. Немедленно замените.

— Слушаюсь.

— Если рвота не прекратится в ближайший час, начнётся критическое обезвоживание. Возьмите чистую вату, щедро смочите её в растворе соли и сахара и постоянно увлажняйте слизистую рта. Тосецу, вы сможете грамотно распределить эти задачи между оставшимися «жёлтыми» фрейлинами?

— Я… я постараюсь. Но, госпожа, поймите… юридически я всего лишь личная служанка Девы Рейрин. Станут ли старшие фрейлины Императрицы подчиняться моим приказам, особенно когда дело касается физического контакта с телом Её Величества?

В иерархии Внутреннего двора Дева – это божество Девичьего двора, но на территории дворцов Супруг она – лишь бесправная гостья на попечении. Рейрин ободряюще улыбнулась своей верной, но скованной дворцовым протоколом защитнице:

— Отбросьте сомнения. Я лично беру на себя всю ответственность за последствия. Прикрывайтесь именем своей госпожи Ко Рейрин на полную катушку и давите авторитетом. С вашим ледяным взглядом у вас всё получится.

Услышав этот абсолютно нетипичный для «злодейки», но до боли знакомый уверенный тон, Тосецу потрясенно замерла.

А затем едва слышно, одними губами прошептала:

— Моя госпожа.

— Да?

— Какое же это счастье… что вы наконец вернулись домой…

Её голос предательски дрогнул.

Под узкими, суровыми глазами Главной фрейлины залегли пугающе чёрные тени. С той самой ночи, когда она выбила из Кейгецу правду об обмене, Тосецу не сомкнула глаз ни на секунду, параноидально оберегая покой Рейрин. А с самого рассвета её бросили на амбразуру – спасать умирающую Императрицу. Физическое и нервное истощение женщины достигло критической отметки.

По всем законам логики, в подобной кризисной ситуации командование во дворце Коки должна была немедленно принять на себя «Ко Рейрин» – второе лицо в иерархии клана. Но самозванка Кейгецу, трясясь за свою шкуру, забаррикадировалась в спальне. Опереться было абсолютно не на кого.

Рейрин с горькой нежностью улыбнулась и осторожно заправила выбившуюся прядь за ухо измученной Тосецу.

— Простите, что взвалила на вас этот кошмар. Мне бесконечно жаль, Тосецу.

«Какая же я дура», – с горечью подумала Рейрин.

Какой потрясающе эгоистичной, инфантильной дурой она была всё это время.

«Я даже не подозревала, какое количество людей ежедневно опирается на мои плечи. Как сильно они во мне нуждаются».

То, с какой пугающей легкостью она смирилась с кражей собственного тела, то, как эгоистично наслаждалась внезапно обретённым здоровьем в сарае – всё это было следствием её полнейшей слепоты. Она просто не осознавала масштабов своей ответственности перед кланом.

Найдя для себя жалкое оправдание «ну, меня же немножко отругали за побег с банкета», она трусливо избегала дворца Коки. Она даже не попыталась пробиться к Императрице и рассказать правду. Она просто сидела в своем уютном, здоровом мирке и наивно ждала, что проблема как-нибудь рассосется сама собой.

А в это время люди, которые её любили, сходили с ума от тревоги. И её безответственное отсутствие чуть не привело к фатальным последствиям.

«Мой сказочный отпуск в чужом теле официально окончен».

Рейрин прикрыла глаза, принимая окончательное, бесповоротное решение.

Хватит прятаться за трусливыми истериками Кейгецу. Хватит откладывать неизбежное. Пусть эта девчонка воет, бьется в конвульсиях или умоляет – Рейрин силой вырвет своё законное тело обратно. И лично распутает весь этот змеиный клубок, включая проблему самой Кейгецу.

Напоследок Рейрин низко склонилась над ложем, приблизив губы к самому уху мечущейся в бреду Императрицы.

— Ваше Величество. Тётушка. Вы меня слышите?

— У-ух… а-а…

Несмотря на пылающий жар, лицо Кеншу оставалось пугающе бескровным. Она глухо стонала, не в силах вынырнуть из марева агонии.

Несокрушимая, громогласная Императрица. Женщина, заменившая Рейрин родную мать. Впервые в жизни девушка видела её настолько слабой и беспомощной.

— …Я вытащу вас с того света. Чего бы мне это ни стоило. Клянусь.

Сердце мучительно сжалось. От одной лишь мысли о том, что мерзкая Благородная супруга Шу хладнокровно натравила на её семью паразита Гу, Рейрин становилось трудно дышать от ярости.

— …

В тот самый момент, когда Рейрин до крови прокусила нижнюю губу, веки Кеншу дрогнули и приоткрылись.

Сознание не вернулось к ней до конца. Остекленевшие глаза смотрели в никуда. Но её ослабевшая рука вдруг слепо зашарила по шёлковому одеялу, словно отчаянно ища опору в темноте. Рейрин инстинктивно перехватила её ладонь и крепко сжала обеими руками.

— Ваше Величество! Тётушка, я здесь! Вы меня слышите?!

— …

Ответа не последовало.

Но вдруг ослабевшие пальцы Императрицы сжали ладонь Рейрин в ответ.

Это было лишь мгновенное, но поразительно сильное пожатие – пожатие женщины-воина, не прекращавшей тренировки ни на день. Словно безмолвное ободрение. Словно кровная клятва сражаться с проклятием до последнего вздоха.

«Всё будет хорошо…»

На глаза Рейрин навернулись горячие, злые слёзы.

Она поспешно сморгнула их, не позволяя себе расплакаться.

«Наверное, это побочный эффект чужого тела. Эмоции Шу Кейгецу слишком нестабильны».

«Всё будет хорошо. Я всё исправлю. Обязательно».

Ответив на пожатие, Рейрин с шумом выдохнула и осторожно опустила руку Императрицы на постель.

Время для сантиментов вышло. Пора действовать.

— Её Величество Императрица демонстрирует колоссальную волю к жизни. Умоляю вас, «желтые» дамы: верьте в свою госпожу и безупречно выполняйте свой долг! Тосецу – официальная Главная фрейлина дома Ко. Я передам ей детальные инструкции по протоколу лечения. Я, как лицо постороннее, не смею больше задерживаться здесь, так что оставляю жизнь Её Величества в ваших надёжных руках.

— Слушаемся!

Рейрин на ходу бросила Тосецу ещё пару специфических медицинских указаний и круто развернулась. Теперь её путь лежал в собственные покои – туда, где забаррикадировалась насмерть перепуганная Кейгецу.

— Э-э, Тосецу-сама…

Проводив ошарашенным взглядом стремительно удаляющуюся спину «злодейки», а затем посмотрев на Главную фрейлину, которая вдруг выпрямилась и буквально засияла боевым духом, одна из старших служанок робко подала голос:

— Кто… кто эта женщина на самом деле?

В этом вопросе не было ни восхищения, ни праздного любопытства. В нем звучал первобытный, суеверный ужас перед догадкой: «Неужели…»

«Шу Кейгецу», которая обращалась с грозной Тосецу как с любимой младшей сестрой.

«Шу Кейгецу», которая по-хозяйски распахнула окна, раздала грамотные клинические указания и с точностью до полки знала, где на кухне дворца Коки хранится секретная мазь.

— Неужели это…

— Сейчас имеет значение только жизнь Её Величества Императрицы, – ледяным, низким голосом оборвала её Тосецу, пресекая любые пересуды на корню.

Ей самой до одури хотелось выйти на площадь и прокричать на весь мир о той чудовищной несправедливости, которой подверглась её драгоценная девочка. Но госпожа строго-настрого запретила раскрывать тайну.

И Тосецу оставалось лишь одно: стиснуть зубы, исполнить волю Рейрин и лечь костьми, но вытащить Императрицу Кеншу с того света.

***

«Эм…» – Рейрин озадаченно почесала затылок, стоя перед плотно закрытой дверью своих бывших покоев.

Язык категорически отказывался поворачиваться, чтобы произнести «Кейгецу-сама» или «это Рейрин». Чувствуя физический дискомфорт от всё ещё давящей печати молчания, она немного поразмыслила и позвала:

— Госпожа Дева.

— Это я. Будьте добры, откройте дверь. Полагаю, вы уже в курсе катастрофы, разразившейся во дворце Коки? Мне необходимо срочно с вами переговорить.

К счастью, вся прислуга была стянута в крыло Кеншу, так что в этом коридоре не было ни души.

Стоило Рейрин немного повысить голос, как за тонкими створками послышался суетливый шорох.

— …Это ты? Ты точно одна?

— Совершенно одна.

После её твердого ответа повисла напряженная пауза, а затем дверь со скрипом приоткрылась на пару цуней.

В образовавшуюся щель выглянула смертельно бледная, изможденная Ко Рейрин – а точнее, Шу Кейгецу.

Впервые за девять бесконечных дней, прошедших с роковой ночи Танабата, они стояли лицом к лицу.

«Хотя, если вдуматься… а ведь мы впервые смотрим друг другу прямо в глаза».

Ощущения были до дрожи сюрреалистичными. Перед ней стояла её собственная оболочка, но из-за чужой души внутри у Рейрин напрочь отсутствовало чувство, будто она смотрится в зеркало. Глядя на этот бегающий, затравленный взгляд и побелевшие пальцы, судорожно вцепившиеся в дверной косяк, Рейрин кожей чувствовала: перед ней находится именно жалкая Шу Кейгецу.

Вероятно, Кейгецу испытывала схожий диссонанс.

Затаив дыхание, она словно поддалась невидимому давлению и молча, рывком втянула Рейрин внутрь.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Обе девушки банально не знали, с чего начать этот безумный разговор.

Первой не выдержала Рейрин.

— У нас нет времени на расшаркивания и пустые прелюдии. Скажу прямо.

— Д-да?

— Я требую, чтобы вы немедленно отменили заклинание обмена.

Заметив, как Кейгецу в панике закусила губу, Рейрин безжалостно продолжила:

— Какой смысл тянуть время? Тосецу уже всё знает. Рири знает. Главный шукан, судя по всему, тоже сложил два и два. Его Высочество я пока сумела сбить со следа, но это лишь вопрос времени. Наш фарс трещит по всем швам.

— …

— Я искренне хотела решить всё мирным путем, не загоняя вас в угол, как вы и просили. Но правила игры изменились. Её Величество Императрица слегла от даосского проклятия Гу. Я обязана прямо сейчас вернуться в тело «Ко Рейрин» и спасти её жизнь.

«Странно… В разговоре с госпожой Кейгецу я могу спокойно называть и свое, и её имя. Неужели магия молчания обнуляется, если мы находимся в одной комнате?» – мимоходом удивилась Рейрин.

Но Кейгецу было явно не до лингвистических парадоксов даосской магии. Новость ударила по ней кувалдой.

— Её Величество Императрица?! От проклятия Гу?!

— Неужели служанки даже через дверь не просветили вас? Она бьется в агонии со вчерашнего вечера. К вам перестали заходить именно потому, что все брошены на спасение её жизни. Тосецу выгнала половину свиты, в покоях Её Величества творится сущий ад.

— Я… я забилась под одеяло с головой и ничего не слышала… – ошеломленно пробормотала Кейгецу, оседая на стул. – Значит, всё-таки… истинной мишенью Благородной супруги Шу была Императрица.

Рейрин мрачно кивнула, поняв, что их логические цепочки сошлись в одной точке.

— Именно. Полагаю, изначально она планировала убить меня, а затем переключиться на главную цель. Но поскольку я акустически рассеяла её заразу демоноборческим луком, проклятие просто покинуло оболочку «Ко Рейрин» и перекинулось на саму Её Величество. С точки зрения законов даосской магии такой рикошет возможен?

— Да. Скорее всего, формулировка заклятия Благородной супруги Шу была размытой: «Уничтожить самую знатную женщину во дворце Коки». По законам магии Гу, паразит всегда атакует самую уязвимую жертву из подходящих. Поэтому проклятие сперва вцепилось в твое… то есть в моё слабое тело. А когда ты его выбила, оно автоматически перенавелось на следующую доступную мишень.

Обычно Шу Кейгецу производила впечатление серой, не слишком сообразительной мышки. Но стоило разговору коснуться механик даосской магии, как в её голосе прорезалась пугающая, холодная уверенность профессионала.

Рейрин удовлетворенно кивнула и подалась вперёд:

— Именно поэтому я намерена вновь взяться за лук и окончательно уничтожить эту дрянь. Но Его Высочество прямым текстом заявил, что не доверяет «Шу Кейгецу», и категорически отказался выдавать мне священное оружие. Поэтому я должна немедленно вернуться в своё тело! Уж любимой племяннице Её Величества лук отдадут без лишних вопросов!

Кейгецу с ужасом уставилась на Рейрин, чьи глаза лихорадочно горели фанатичным огнем. И вдруг её взгляд упал на грубую тканевую повязку, обматывающую ладонь собеседницы. Ткань насквозь пропиталась свежей, яркой кровью.

— Матерь божья… Откуда столько крови?!

— А? Ах, это. Кажется, я слегка перестаралась с натяжением тетивы… Прошу прощения, что немного попортила вашу оболочку, госпожа Кейгецу. Но, по сути, это всего лишь царапина.

— От «всего лишь царапин» люди не истекают кровью, как недорезанные свиньи!

— Э-э, вы преувеличиваете. Я же как-то функционирую, значит, рана пустяковая. Вы, как и Его Высочество, делаете из мухи слона.

Глядя на Рейрин, которая искренне, с легким недоумением склонила голову набок, Кейгецу вдруг осенило.

«Гёмей заявил, что не может доверить лук злодейке. Но что, если истинная причина отказа в другом? Что, если он просто до одури испугался за эту рану?»

«Но чтобы сам Наследный принц трясся над здоровьем «Шу Кейгецу»?! Да это же бред!»

Зная маниакальную, почти больную фиксацию Гёмея на «Ко Рейрин», Кейгецу не могла и представить, чтобы он удостоил сочувствием хоть какую-то другую Деву. Но… возможно, его душа на каком-то подсознательном, животном уровне учуяла присутствие Рейрин внутри чужой оболочки? И потому он проникся к «Шу Кейгецу» иррациональной симпатией?

Так или иначе, глядя на маниакальное упорство Рейрин, готовой рвать себе жилы в таком состоянии, Кейгецу брезгливо скривилась:

— И какой смысл тебе самой корячиться с этим луком? Поручи это дело любому гвардейцу или крепкому евнуху. Священные реликвии вообще-то находятся в прямой юрисдикции дома Ген, и Главный шукан – тоже их крови. Если попросить его лично, резонанс тетивы будет в разы чище и убойнее! С какой стати ты решила, что обязана геройствовать сама?

«Вот она – пропасть между нашими душами», – с горьким отвращением к себе подумала Кейгецу, выплюнув эти слова.

Рейрин, словно громом пораженная, замерла. Её глаза медленно, комично расширились.

— Кейгецу-сама…

— Чего уставилась? Скажешь, это трусливая, ленивая позиция? Ну уж прости, какая есть…

— Вы… вы абсолютно, гениально правы! Мне это даже в голову не пришло! – Рейрин произнесла это с таким искренним, щенячьим потрясением, что Кейгецу невольно крякнула: «А?»

— Я почему-то вбила себе в голову дурную мысль, что обязана спасти тётушку исключительно собственными руками! Я буквально сходила с ума, рвалась всё решить в одиночку, как одержимая…

Рейрин в ужасе обхватила пылающие щеки ладонями и начала стремительно оседать на пол, сдуваясь, как проколотый шарик.

— И под кайфом от этого идиотского геройства я нахамила Его Высочеству… устроила дешевые показушки перед Рири… сиганула через высоченную стену… использовала человека как батут… Э-это и называется «беситься с жиру»?! Боже, как же страшно, оказывается, иметь в теле переизбыток жизненной энергии…

Кейгецу слегка напряглась от упоминания «прыжков через стену» и «использования людей», но куда больше её выбила из колеи эта биполярная смена настроения собеседницы.

— Эй, т-ты чего вдруг скисла?

— Умоляю, простите меня, Кейгецу-сама! – Рейрин едва не хныкала. – Оглядываясь назад на ту дичь, которую я творила под воздействием адреналина и бьющих через край эмоций, я испытываю такой испанский стыд, что готова сквозь землю провалиться!

— Да ты, оказывается, феноменально хрупкая в самых неожиданных местах, а?! – не выдержав, взвизгнула Кейгецу.

Рейрин, окончательно раздавленная осознанием собственного кринжа, жалко проскулила «У-у-у», и на её глазах навернулись слезы. Кейгецу стало до одури неловко, и она поспешно отвела взгляд.

— И вообще, твой метод какой-то вегетарианский. Что это за логика: «Меня прокляли, пойду-ка я побренчу на луке, чтобы сдуть порчу»? Это всё равно что вяло отмахиваться от комара, вместо того чтобы прихлопнуть его насмерть. Корень проблемы-то никуда не исчезает!

— Д-да… вы чертовски правы…

— Сразу видно тепличную Деву, которая и мухи в жизни не обидела. Запомни: если на тебя натравили проклятие, ты обязана проклясть в ответ. И в сто раз больнее.

— Кейгецу-сама, вы кажетесь такой забитой тихоней, но когда дело доходит до чернухи, в вас просыпается леденящая решимость, – с искренним благоговением произнесла Рейрин, а затем робко уточнила: – То есть «проклясть в ответ» в нашем случае означает… навести порчу на Благородную супругу Шу?

— …Именно так работает этот мир.

После короткой паузы Кейгецу безразлично пожала плечами.

Очевидно, вся её жизнь была выстроена на этих гнилых законах.

Ненавидишь – получаешь ненависть в ответ. Ударил – жди удара в спину. Негатив не рассеивается, он лишь многократно усиливается, рикошетя от стен. Тот, кто проклинает, рано или поздно сам захлебнется в проклятиях.

Но Рейрин категорически выпадала из этого порочного круга. Сколько бы яда ни выплескивала на неё Кейгецу, эта ненормальная лишь тепло улыбалась в ответ. И теперь, когда ядовитым эмоциям Кейгецу было не за что зацепиться, она чувствовала лишь глухую растерянность.

Сам факт того, что она так мирно, по-деловому обсуждает с Ко Рейрин планы мести, вызывал у Кейгецу сюрреалистичный когнитивный диссонанс. Пытаясь заглушить это беспокойство, она сухо продолжила лекцию по темной магии, хотя ей самой эта тема уже стояла поперек горла:

— Впрочем, теория теорией, а на практике, чтобы перебить яд ещё более сильным ядом, придется с нуля выводить паразитов Гу. Процесс их пожирания друг друга и «созревания» проклятия займёт минимум несколько дней. Так что организовать мгновенную «ответку» физически невоз…

— !..

Но пока Кейгецу с унылым видом констатировала провал плана, Рейрин, до этого жалобно хлюпавшая носом, вдруг резко, хищно вскинула голову.

— Собрать насекомых для проклятия Гу?..

— А?

Рейрин пробормотала это глухим, утробным басом, совершенно ей не свойственным – словно портовый грузчик, почуявший наживу.

Кейгецу, не веря своим ушам, нахмурилась. А Рейрин в мгновение ока сократила дистанцию, нависнув над ней так плотно, словно собиралась взять за грудки.

— Отвечайте чётко: если в моём распоряжении прямо сейчас окажется насекомое-победитель, выжившее в королевской битве Гу, мы сможем вернуть проклятие немедленно?!

— Э-э?! Н-ну, теоретически да. Но поскольку Благородная супруга Шу использовала в качестве базы здоровенного паука, нам потребуется хищник ещё крупнее. Кто-то, кто физически способен сожрать паука…

— Хищное насекомое… способное сожрать паука…

Под сумасшедшим, пылающим взглядом Рейрин Кейгецу рефлекторно вжалась в стул.

В глазах Рейрин полыхнул дьявольский азарт.

— Госпожа Кейгецу!

— Ч-что?!

— Поднимайтесь! Мы уходим!

И, не дав самозванке даже пискнуть, Рейрин стальной хваткой вцепилась в её запястье и волоком потащила к двери.

Глаза Кейгецу едва не вылезли из орбит.

— Какого дьявола ты творишь?!

— Брифинг проведу по дороге! Прорываемся через чёрный ход. Живо!

И вот так, словно мешок с картошкой, визжащую Кейгецу силой вытащили из её безопасного бункера во дворце Коки.

----------

Рейрин: Бой

Пока Рейрин спешно покидала дворец Коки, Гёмей всё ещё колотил в тяжелые главные ворота.

— Открывайте!

В его голосе, обычно исполненном ледяного монаршего достоинства, сейчас отчётливо звенело отчаяние.

Внезапно заметив, как стремительно стемнело, Гёмей недоуменно вскинул голову и тихо ахнул. Безоблачное небо, ещё недавно резавшее глаза слепящей синевой, затягивало свинцовыми тучами.

— Потоки энергии нарушены…

Носитель ауры дракона, он острее любого смертного ощущал возмущение эфира в этом месте.

Энергия трепетала. Билась в агонии. Казалось, сама природа содрогалась от ужаса перед тем, что жизнь Императрицы Кеншу – матери нации и хозяйки стихии земли из дома Ко – висит на волоске.

«Нельзя поддаваться панике».

Он сжал кулаки, гася накатывающую тревогу.

Одно дело – беспокоиться за близкого человека, и совсем другое – терять самообладание. Ему, Наследному принцу, подобная слабость непозволительна, даже если его собственная мать при смерти.

«Наследный принц…»

Губы Гёмея скривились в горькой усмешке.

— Ваше Высочество! П-посмотрите на эти зловещие тучи! Умоляю, вернемся в главный дворец! Здесь небезопасно!

— Истинно так. Вы – драгоценный сосуд, на котором зиждется будущее всей империи Эй. Вам нельзя соприкасаться со скверной болезни!

— Девичий двор – это лишь женская обитель. Ваш долг – немедленно вернуться туда, где вам надлежит править. Озаренные вашей могучей аурой дракона, и сам Сын Неба, и все обитатели главного дворца обретут покой!

Евнухи наперебой тянули его за рукава. До смерти напуганные тем, что принц продолжает ломиться в зачумленный дворец, они талдычили одно и то же, словно заведённые куклы.

Они свято верили, что наследника нельзя подвергать риску заражения. Но куда больше они жаждали спасти собственные шкуры, вернув мощную энергию Ян Гёмея в безопасный главный дворец.

Безупречно вести государственные дела, молниеносно отдавать приказы и укрывать всех под щитом своей драконьей ауры. Вот чего требовали от человека, носящего титул Наследного принца.

«Наследный принц, Наследный принц, Наследный принц».

Быть справедливым. Быть непогрешимым. Таковы принципы, которые Гёмей сам для себя выковал.

Но следуя этим принципам, он оказался в клетке. Он не мог ни навестить умирающую мать, ни броситься с извинениями к девушке, перед которой так страшно, так непоправимо ошибся.

— Ваше Высочество, эти тучи…

— Зовите жрецов, – низким, ровным голосом оборвал Гёмей евнуха, с мольбой подавшегося вперед. – Я приказывал начать молебен в час Овцы. Распорядитесь начать на полчаса раньше и объявите об этом во всеуслышание. Народ должен видеть, что меры принимаются незамедлительно – это успокоит умы.

— Слушаюсь…

— Ещё раз вбейте лекарям в головы приказ о строжайшем молчании. Слухи о состоянии больной чаще всего утекают вместе с рецептами. Смените стражу у всех ворот на глухонемых или тех, кто умеет держать язык за зубами. Главный шукан уже подготовил списки надежных людей – заберите их в караульной. Разошлите Девам во все дворцы первосортный шёлк как награду за участие в празднике. Это отвлечет их внимание. Увлекутся вышивкой – сами не захотят высовываться из покоев.

— Б-будет исполнено.

— Я уже отправил личное донесение Его Величеству. В главном дворце пресекайте любые слухи о тяжёлом состоянии Императрицы. Напротив, ведите себя так, будто симптомы лёгкие. Пустите слух, что у неё достаточно сил, чтобы лично принять мой визит.

Получая чёткие указания одно за другим, евнухи торопливо закивали.

Но тут Гёмей добавил:

— Однако, чтобы распускать эти слухи, вы должны вернуться в главный дворец первыми. И с улыбками на лицах.

Их лица мгновенно вытянулись:

— Но как же…

— Пятнадцать минут, – Гёмей опустил глаза. – Больше я здесь не задержусь. Оставьте меня одного.

Подавленные властным, не терпящим возражений тоном, евнухи переглянулись и понуро поплелись прочь.

Гёмей вновь повернулся к наглухо запертым створкам.

Больше не повышая голоса, он мягко приложил ладонь к холодному дереву.

— …Откройте.

За этими воротами находились две самые дорогие ему женщины.

Мать, перед которой он преклонялся, и девушка, научившая его любить.

Обе – и Кеншу, и Рейрин – принадлежали к гордому дому Ко. Гёмей прекрасно знал: ни одна из них не желает, чтобы её защищали. Особенно мать. Ворвись он сейчас к ней в покои, Кеншу лишь презрительно фыркнет: «Раз у тебя столько свободного времени, иди и защищай тех, кто в этом нуждается».

Но Рейрин…

О своей драгоценной «Бабочке» он не мог не тревожиться.

— Ты ведь пошла сюда, верно, Рейрин?

Перед мысленным взором вновь возникла её удаляющаяся спина. Как она уходила от сарая, ни разу не оглянувшись. Он знал: за хрупким изяществом Рейрин скрывается стальной стержень и пугающее, слепое упрямство. И что под маской безмятежной улыбки она способна на такое безумство, от которого у него кровь стынет в жилах.

Ради спасения Императрицы она с легкостью пожертвует собой. В чужом теле Девы Шу она ворвется в оцепленный дворец Коки, будет голыми руками ухаживать за чумной больной и без колебаний сойдется в схватке с обезумевшей Шу Кейгецу. Если она увидит хоть крошечный шанс спасти Императрицу – вцепится в него мертвой хваткой, даже если сдирает кожу с пальцев и падает в обмороки. Именно потому, что он всё это знал, Гёмей не находил себе места.

— Рейрин. Позволь мне поговорить с тобой…

Больше всего на свете он жаждал вымолить у неё прощение.

Её спокойный голос. Это безжизненное, пустое лицо, с которым она бросила, что больше ничего от него не ждет – всё это раз за разом вспарывало его память.

Она была ему слишком, слишком дорога.

Увидев, как она падает за перила, он впервые в жизни захотел убить женщину – Шу Кейгецу. Он так радовался теплу её тела, когда она доверчиво прижималась к нему; его сердце дрогнуло от её первых слёз. Он поклялся оградить её от любой печали, закрывая глаза на все странности и шёпоты за спиной.

И в итоге именно он, своими собственными руками, нанёс ей самую страшную рану.

— Прошу!.. – Гёмей в последний раз в отчаянии ударил кулаком по створке.

И тут…

— В чем дело? Как видите, на воротах Дворца Коки висит печать карантина. Если дело срочное, излагайте суть здесь.

Впервые из-за ворот раздался ответ.

Строгий, холодный женский голос.

Служанка, обладающая достаточными полномочиями, чтобы прогнать кого угодно по своему усмотрению. Значит, кто-то из верхушки «жёлтых». Главная фрейлина Императрицы сейчас наверняка не отходит от ложа больной. А значит, это Тосецу – старшая фрейлина Девы.

Гёмей резко подался к щели между створками:

— Тосецу. Это ты, Тосецу? Скажи, сюда приходила Рейрин… то есть, Шу Кейгецу?

— !..

По ту сторону раздался судорожный, сдавленный вздох.

Этого оказалось достаточно.

«Она знает».

— Открывай.

— …

— Ко Тосецу. Ты смеешь игнорировать прямой приказ Наследного принца? Открывай немедленно.

Его голос упал до угрожающего шепота, и ворота наконец робко приоткрылись.

Как он и предполагал, на камнях двора, низко склонив голову, стояла на коленях Тосецу.

— …Приветствую Ваше Высочество Наследного принца.

— Дело не терпит отлагательств, оставь церемонии. Встань. Я не собираюсь мешать лечению Её Величества, так что отвечай коротко. Приходила ли сюда Шу Кейгецу?

— …

Обычно бесстрастное, кукольное лицо Тосецу окаменело.

После долгого, мучительного колебания она тихо выдохнула:

— …Да.

Гёмей не выдержал и, шагнув вперед, вцепился ей в плечи:

— Значит, ты… всё знаешь?

— …

— Отвечай, Тосецу!

Даже прозванная «Ледяной служанкой» Тосецу побледнела, столкнувшись с первобытной яростью дракона.

Но, упрямо сжав губы и отведя взгляд, она процедила:

— …Я не могу вам сказать.

Ответить так на вопрос, в котором даже не прозвучало, что именно она знает – это и было лучшим подтверждением.

Вспыхнув от гнева, Гёмей сорвался на крик:

— Почему?! Почему не можешь?! Рейрин поменялась телами с Шу Кейгецу, так?! Эта дрянь украла её жизнь, а?! Твою госпожу растоптали и бросили умирать, а ты даже не соизволила доложить об этом?!

— Потому что это моё наказание! – не выдержав, сорвалась на крик Тосецу.

Её узкие глаза, всегда такие спокойные, впервые на памяти Гёмея лихорадочно блестели от подступающих слёз.

— Я не только не распознала, что моя драгоценная госпожа в беде, но и собственными руками загоняла её в угол! Я, та, кто остался глух к безмолвному крику о помощи! Та, кто не протянул руку утопающей! И теперь я наказываю саму себя тем, что стою в стороне и не вмешиваюсь, хотя всё моё нутро воет от желания разорвать эту тварь на куски!

— Что?..

— Ваше Высочество – единственный человек, способный перевернуть ситуацию вопреки воле госпожи Рейрин. И именно поэтому я не смею рассказать вам подробности! И пропустить вас во дворец – тоже!

Её всю трясло от сдерживаемой бури. Слушая этот отчаянный, надломленный голос, которым Тосецу словно пыталась убедить саму себя, Гёмей всё понял.

Она тоже жаждет рассказать. Она до смерти хочет обрушить кару на Шу Кейгецу, укравшую тело Рейрин и бросившую её в пекло. Но Тосецу скована приказом госпожи и собственным чудовищным чувством вины.

— Рейрин запретила тебе, так?..

— …

— Зная твою фанатичную преданность… ты не выдашь её даже под страхом смерти. И плевать тебе на приказы Наследного принца.

Гёмей слишком хорошо знал характер этой женщины, преданной своей госпоже до мозга костей. Упрямство стихии земли, помноженное на бурные, разрушительные эмоции стихии воды, сфокусированные на одном-единственном человеке. Если Тосецу встанет на пути, страшнее противника не найти. Она скорее перережет себе горло, чем нарушит клятву молчания перед Рейрин – даже столкнувшись с абсолютной властью будущего императора.

— Ты сказала, что не можешь говорить, потому что я изменю ситуацию?

— …

— Потому что в моих руках власть? Потому что я уничтожу Шу Кейгецу против воли Рейрин?

Спрашивая об этом, он невольно рассмеялся – хрипло и жалко.

«Наследный принц, Наследный принц». Какая нелепая, смехотворная должность.

Он – будущий император, обладающий безграничной властью над девичьим двором. Он мог бы спасти Рейрин по щелчку пальцев, легче, чем кто-либо другой. Но именно он упустил эту возможность. Хуже того – скованный долгом и статусом, он даже не мог вовремя попросить прощения. А теперь ему отказывают в праве вмешаться, ссылаясь на ту самую власть, которая должна была служить щитом.

Его захлестнула волна отчаяния, гнева и пронзительного чувства собственной ничтожности.

Поддавшись дикому порыву, Гёмей вскинул руки, вцепился в императорскую корону и резким движением сорвал её с головы.

— Ваше Высочество?!

— Пропусти меня, Тосецу. Прошу.

Он грубо выдернул шпильки, распуская тугой пучок. Волосы, секунду назад уложенные в безупречную прическу монарха, тяжёлым шёлком рассыпались по плечам, подхваченные холодным ветром.

Сейчас перед ней стоял не холодный и идеальный Наследный принц. Это был просто мужчина. Растрепанный, раздавленный чувством вины и до смерти напуганный за любимую женщину.

— Ваше Высочество, что вы творите!..

— Клянусь, я не стану размахивать своей властью понапрасну. Поэтому, умоляю… позволь мне увидеться с Рейрин.

Тосецу, вынудившая безмерно гордого принца снять корону и преклонить голову, отшатнулась.

Ему не нужны были слова. Отчаянная искренность Гёмея била наотмашь, пронзая до самых костей.

— Умоляю.

— …

После долгой, звенящей тишины Тосецу судорожно выдохнула. И медленно сделала шаг назад, освобождая проход.

[[image:/storage/reader-images/c9e8925f9273ac085bbb2f532749b4d8bf2a7576.jpg]]
С протяжным скрипом тяжелые створки ворот медленно распахнулись.

— !.. Благодарю, Тосецу.

— В конце концов, простая служанка не вправе отказывать Его Высочеству Наследному принцу.

Распахнув ворота, Тосецу сделала свой выбор.

Госпожа повелела считать молчание наказанием. И Тосецу всем сердцем желала исполнить этот приказ. Но ещё отчаяннее она жаждала кары для той, что подставила её госпожу. И, прежде всего, – кары для самой себя.

«Рейрин-сама. Вы слишком милосердны. И той женщине, и мне нужна куда более суровая расплата».

Кто-то должен восстановить справедливость и стать для Рейрин щитом, раз уж она сама так добра. Стоящий перед ней мужчина не дрогнет, обрушив на виновных молот правосудия. Пусть он и поклялся не пускать в ход свою власть, он всё-таки Наследный принц. Истинный носитель ауры дракона.

— Прошу, сюда.

Она жестом пригласила Гёмея войти. И в этот миг, физически ощущая, как долго сдерживаемые эмоции прорывают плотину, Тосецу выдохнула:

— По дороге я расскажу вам всё, что знаю.

Стоит лишь раз дать слабину, и удержать поводья разума становится невозможно.

Осознав, с какой неумолимостью её захлестывает собственная бурная природа стихии воды, Тосецу лишь горько скривила губы.

***

Скри-и-и-ип…

Тяжёлые створки ворот нехотя распахнулись внутрь.

— Глава! Ну же, Глава! – надрывался Бунко, повиснув на рукаве начальника. – Пусть вы Главный шукан из дома Ген, но даже вам нельзя просто так взять и вынести из хранилища национальное сокровище – лук, изгоняющий демонов! В этом мире существуют правила! Сначала отправляются запросы в профильные ведомства, обосновывается необходимость, получается официальное разрешение, и только потом…

— Заткнись.

Шинъу с каменным лицом оборвал нытье подчиненного.

Они шли по коридору, ведущему к стрельбищу. Небо над крышами стремительно затягивало густыми тучами. Почувствовав, как посреди летнего дня потянуло ледяным сквозняком, Шинъу нахмурил точеные брови. Атмосфера во Внутреннем дворе сгущалась, становясь всё более зловещей.

А его непутёвый помощник, беспечно ляпнув: «Заткнись – это как-то грубо!», умудрился ещё и преградить ему путь. Шинъу раздражённо отшвырнул его в сторону.

— Критическое состояние Её Величества Императрицы – это катастрофа государственного масштаба. Хочешь сказать, на поле боя, прежде чем пустить стрелу во врага, ты будешь бегать и собирать у всех справки с разрешениями?

— Да! Буду! Потому что мои главные враги – это начальники-самодуры и вельможи, требующие невозможного! Пока я не подстелю себе соломку, я даже за тетиву не возьмусь!

— Болтун.

Быстрым шагом выйдя на стрельбище, Шинъу наконец удостоил Бунко тяжёлым взглядом:

— Всё, что произойдет дальше – исключительно моя ответственность. На ведомство Шуканов не падает и тени подозрения. Я даже в рапорт внесу, что ты грудью вставал на защиту лука. Так что закрой рот.

— А, внесёте? Ну тогда я могила.

Меркантильный писарь мгновенно высушил крокодильи слёзы и проворно отскочил с дороги. Более того, он подтащил из угла какой-то стул и с комфортом развалился на нем, всем своим видом объявляя перерыв.

— Получается, теперь вы, Глава, будете тянуть тетиву и молиться о выздоровлении Её Величества? Признаться, я удивлён. Вы же терпеть не можете все эти проклятия и суеверия.

— Обычно не терплю. Но факт остается фактом: пока Шу Кейгецу стреляла из лука, болезнь Ко Рейрин-сама отступала. Возможно, в древних реликвиях и впрямь сокрыта реальная сила.

Шинъу скользнул взглядом по ряду мишеней, выбирая позицию.

— К тому же, раз уж главная злодейка девичьего двора рвалась натянуть лук ради спасения Императрицы, я, как Главный шукан, просто не имею права отсиживаться в стороне.

Тон был ровным, но в нем звенела непреклонная сталь.

Перед мысленным взором вновь возникла Дева дома Шу, умоляющая принца отдать ей лук.

«— Умоляю. Дайте мне лук».

Женщина, которая даже перед лицом дикого зверя не проронила ни звука мольбы, изменилась до неузнаваемости. Шинъу, кажется, впервые в жизни видел человека, который так отчаянно, до исступления искал силы ради спасения чужой жизни – жизни человека из враждебного клана.

«Его Высочество мог бы обойтись с ней и помягче».

Впрочем, Шинъу понимал: Гёмей просто испугался за саму Кейгецу. Оружие, которое Главный шукан сейчас сжимал в руке, казалось тяжёлым даже для него, прожжённого воина. Такую махину категорически нельзя было снова давать в руки женщине, которая уже стерла ладони в кровь и падала в обмороки от истощения.

«Но… значит ли это, что Его Высочество начал признавать Шу Кейгецу?»

Гёмей ведь должен был её ненавидеть. Однако на празднике Шинъу отчетливо видел в глазах принца искреннее восхищение. И ту болезненную гримасу, исказившую его лицо при виде окровавленных бинтов на её руках.

Отношение принца к Деве Шу определённо смягчилось. Он даже не бросил её в темницу за дерзость, позволив просто уйти.

«…Или нет? Кажется, Его Высочество был чем-то потрясен».

Сердце кольнуло странное предчувствие, но Шинъу тут же задавил его. Копаться в чувствах Наследного принца – не его ума дело.

Его долг как Главного шукана – поддерживать порядок во Внутреннем дворе и безжалостно устранять любые угрозы.

«Я не вправе перекладывать свою работу на плечи Девы. Взять в руки оружие и отогнать беду – моя прямая обязанность».

Он крепче перехватил массивную рукоять.

До этого момента Шинъу ждал в ведомстве, почти уверенный, что Шу Кейгецу попытается выкрасть лук силой. К его удивлению, она так и не появилась. Видимо, бросилась искать другой способ спасти Императрицу.

«Ну и славно», – хмыкнул про себя Шинъу.

Незачем ей нарушать законы, навлекать на себя гнев Гёмея и надрывать жилы. В руках Шинъу, в чьих венах течёт кровь Императора и стихия воды дома Ген, изгоняющий демонов лук сработает куда мощнее.

Увидев, что небо окончательно заволокло чернильными тучами, он решил заставить тетиву петь собственными руками.

«Пора исполнить долг. …Я тебе не уступлю».

Стоило закрыть глаза, как перед ним вновь всплыло её лицо. Лицо женщины, смотревшей на него прямо, без тени страха или заискивания. Но стоило ему перехватить этот взгляд, как она тут же равнодушно отворачивалась и уходила прочь.

Именно эта ускользающая дерзость цепляла Шинъу больше всего.

Внезапно он поймал себя на совершенно мальчишеском, глупом порыве: ему до одури хотелось поймать эту бабочку, танцующую на ветру.

«— Если у вас нет доказательств, значит, и факта преступления нет».

Кровь закипела.

Это был чистый, первобытный азарт охотника, загнавшего редкую дичь.

«Подожди немного, Шу Кейгецу».

Вложив весь свой вспыхнувший боевой дух в оружие, Шинъу плавно принял стойку.

Он был виртуозным лучником. С его ростом, чудовищной силой и воинственной кровью Ген для него не существовало непокорного оружия. Говорили, что на поле боя сотня его стрел косит тысячу врагов. Всадить в мишень пару сотен стрел, чтобы отогнать заразу – для него это была легкая разминка.

А потом – быстро раскидав рутину, он неспешно и со вкусом загонит Шу Кейгецу в угол.

Безупречно отточенным движением он наложил стрелу и потянул тетиву к скуле. То самое натяжение, от которого любая женщина покрылась бы холодной испариной, у Шинъу вышло плавным и естественным, как танец.

Упругое дерево изогнулось, словно ластясь к руке хозяина. Абсолютное слияние с оружием. В этом и заключался истинный талант прямых потомков дома Ген.

Слиться с луком в единое целое, сделать его продолжением своего дыхания…

— ……!

Глаза Шинъу в ужасе распахнулись.

Звериный инстинкт взвыл об опасности.

ДЗЫНЬ..!

Национальное сокровище лопнуло с оглушительным треском. Освобожденная тетива хлестнула с такой чудовищной силой, что распорола воздух у самой щеки Шинъу, едва успевшего отшатнуться.

Лопнувшая струна мертвой змеей обвилась вокруг его запястья. Огромный лук жалко повис в руке, словно из него разом выкачали всю жизнь.

— Э-э-э-э?! Л-лук сломался?! – истошно завизжал подскочивший Бунко.

— ……

Шинъу стоял с потемневшим лицом, тупо глядя на обрывок в своей руке.

— Ч-что делать?! Глава, что нам делать?! За порчу национального достояния положена смертная казнь! Я же говорил, я предупреждал – не тяните с такой дурной дурью!

— Нет.

Проигнорировав вопли подчиненного, схватившегося за голову, Шинъу тихо произнес:

— Разве может лук, переживший века, сломаться от простой физической силы? На нем сотни лет не меняли тетиву, и она ни разу не подвела. Это оружие настолько прочное, что, по легендам, резало пальцы тем, кто пытался натянуть его вполсилы.

— Тогда какого хрена она лопнула именно сейчас?!

— ……

Шинъу промолчал, задумчиво оглаживая мертвое дерево.

До излома лук лежал в его руке абсолютно покорно. Когда он целился, казалось, оружие само ластится к нему.

«Нет. Не ластится. Скорее…»

Льнет. Ищет защиты.

Глядя на изувеченную реликвию, Шинъу нахмурился ещё сильнее.

Не прозвучит ли полным бредом мысль о том, что лук… чего-то боялся?

Что, оказавшись в знакомых и сильных руках хозяина из дома Ген, оружие наконец расслабилось, сбросило невыносимое напряжение – и именно этот сброс разорвал его изнутри?

«Изгоняющий демонов лук был кем-то подавлен?»

Мысль казалась дикой. Но это интуитивное, не поддающееся логике озарение легло на сердце Шинъу бетонной плитой.

«Кем? Или чем?»

Это могучее оружие само по себе излучало первобытную гордость. Лук, чей звон обращал в бегство демонов хвори, а выстрел стирал их в порошок. Невозможно представить, чтобы он испугался какой-то там болезни, напавшей на Ко Рейрин.

Лук, выкованный лучшими мастерами дома Ген, повелителями воды и войны, пронзал любую броню и не боялся даже ревущего пламени.

Единственная сила в мире, способная превзойти эту мощь – это…

«…Энергия Земли?»

Земля поглощает Воду. Тяжелая твердь усмиряет бурные потоки.

Внезапно разрозненные куски головоломки сошлись в одну ослепительную линию, и сердце Шинъу ударилось о ребра.

Шу Кейгецу. Женщина, которая шесть часов подряд натягивала лук, абсолютно несовместимый с её природой.

Сначала стрелы уходили в «молоко», но с каждым выстрелом точность пугающе росла, пока она не начала вбивать их точно в яблочко.

Она словно ломала волю оружия. Словно подавляла сопротивляющуюся энергию Воды колоссальным давлением стихии Земли.

— ……

Широко распахнутыми глазами Шинъу уставился на мишень.

Туда, где в самом центре гордо торчала единственная стрела, возвышаясь над горой щепок в земляной насыпи.

Её стойка при стрельбе была безупречна. Прямая спина, ни капли лишнего напряжения в мышцах, ледяной, непоколебимый взгляд. Точно такой же танец она исполнила на празднике. Стальной стержень внутри и грация бабочки, играющей с ветром, снаружи.

Осанка, вызывающая трепет даже у бывалого воина.

Но ведь он уже видел это. На бесчисленных дворцовых церемониях. В танцах.

— Не может быть…

Он вспомнил, как «Шу Кейгецу» в грязном сарае изящно прижала ладонь к щеке и мягко улыбнулась.

И только сейчас его ударило осознанием: вот откуда взялось это мучительное чувство дежавю.

Именно этот жест всегда делала «Бабочка Его Высочества», Ко Рейрин, когда смущалась.

Любимица принца, с которой он, Главный шукан, почти не пересекался из-за её затворнического и безупречного поведения. Но да, эти плавные, перетекающие движения, этот бархатный тон и, главное, эта завораживающая, неземная красота танца – Шинъу мог воскресить всё это в памяти до мельчайших деталей.

«— Если вы и впрямь тот мудрый и добрый кузен, о котором все говорят…»

Она, так естественно, с такой теплотой назвавшая Гёмея «кузеном».

«— Если дрожать от страха перед укусом ещё до того, как тебя укусили – никаких сил не напасешься, верно?»

Она, с её пугающей, ненормальной привычкой смотреть в лицо смерти.

«Ко Рейрин», которая после ночи Танабата вдруг сорвалась с цепи, начала вешаться на Гёмея и валяться в постели до обеда.

И «Шу Кейгецу», которая внезапно стала одержима тренировками и одаривала милосердными, теплыми улыбками даже цепных псов Шуканов и простых служанок.

— Так вот оно что..!

— Глава?!

Бунко взвизгнул, когда Шинъу швырнул обломки лука на землю и резко развернулся.

— Эй, стойте! Куда вы?! А мне что делать?! Вы же обещали вписать в рапорт, что я тут ни при чем!!

— Я во дворец Шуку.

— Ч-чего?..

В спину стремительно удаляющемуся Шинъу полетел отчаянный, полный паники вопль побледневшего писаря:

— З… Запишитеееее!!

＊＊＊

Тем временем у черного хода Дворца Шуку одна девушка согнулась пополам, тяжело задыхаясь, пока вторая бережно поддерживала её под руку.

— Держитесь, госпожа Кейгецу! Главное – выдыхать, а не вдыхать. Как роженицы: «хи-хи-фу»!

— Ха-а… ха-а… Эй, послушай… я вообще-то только на ноги встала после болезни…

— Верьте в силу духа! С правильным дыханием даже ослабленное тело способно на марафон. Уж я-то знаю.

Рейрин бодро сыпала советами, ни на секунду не сбавляя темпа. Кейгецу задыхалась настолько, что у неё не хватало воздуха даже на ругательства.

После той скомканной беседы Рейрин утащила её из Дворца Коки через какую-то собачью лазейку в стене, о которой даже стража не подозревала. Всю дорогу они мчались напролом, продираясь сквозь кусты под девизом «так короче», лишая Кейгецу всякой возможности задать хоть один вопрос.

Совершенно не понимая, во что её втянули, Кейгецу добежала до самых задворков Дворца Шуку – к тому самому обветшалому сараю, куда сослали «Шу Кейгецу».

— Госпожа Дева!

Стоило им вломиться в ухоженный сад, как Рири, нервно мерящая шагами землю перед сараем, вскинула бледное как мел лицо.

Заметив их вдвоем, фрейлина опешила, растерянно переводя взгляд с одной на другую.

— Обмен телами прошел успешно?..

— Рири, простите! Оставим это на потом. У нас есть дела поважнее!

— Эй, ты! Чего столбом застыла?! Останови эту сумасшедшую!

— А, понятно. ещё не поменялись.

Глядя, как «Шу Кейгецу» (с душой Рейрин) прет напролом, словно дикий кабан, а бледная «Ко Рейрин» (с душой Кейгецу) истерично вопит, Рири мгновенно оценила ситуацию.

Проигнорировав перекошенное лицо фрейлины, Рейрин пронеслась через сад и выудила из темного угла небольшой кувшин. А затем, сияя от радости, резко развернулась к спутницам:

— Нашла! Он здесь, госпожа Кейгецу! Смотрите, вот она – сороконожка, выжившая в королевской битве!

— Откуда у тебя эта мерзость?!

— Э-э… ну, как бы вам сказать…

В ответ на истошный вопль Кейгецу Рейрин смущенно приложила ладонь к щеке.

Она принялась сбивчиво объяснять: изначально она хотела скормить мышам тех самых мерзких жуков, которых Рири когда-то подкинула ей в постель из вредности. Но, решив не пачкать личные вещи настоящей хозяйки тела, Рейрин из деликатности сбросила весь этот шевелящийся ком в единственный подвернувшийся под руку пустой кувшин из-под масла. Спустя несколько дней сороконожка сожрала всех соседей, включая пауков, и осталась единственной выжившей.

— Признаться, я раньше никогда не разводила сороконожек… Судя по их габаритам, я была уверена, что они не станут драться с пауками, но крупно ошиблась. К тому же, мыши почему-то побрезговали их есть. Вот эта малышка в итоге и выжила.

— То есть ты… просто из вежливости случайно сотворила сосуд Гу…

Даже Рири, самолично собиравшая этих насекомых, впала в ступор.

А когда Рейрин огорошила её новостью, что смертельная болезнь Императрицы вызвана проклятием, и что за всем этим стоит Благородная супруга Шу, фрейлина и вовсе лишилась дара речи.

— Благородная супруга Шу желала любой ценой отдалить меня от Её Величества, поэтому и подговорила госпожу Кейгецу на этот обмен. Более того, заполучив желаемое, она явно планировала убить госпожу Кейгецу, чтобы замести следы и свалить всю вину на госпожу Кин Сейку.

— Свалить вину на Дворец Кинмей? Выходит, тот приказ травить вас – это тоже…

— Дело рук Благородной супруги Шу, вне всяких сомнений. Раз уж я не сгинула на Ритуале Звериного поиска, она решила использовать фрейлину, затаившую на меня злобу, чтобы затравить меня до смерти. Ну, как видите, этот план тоже с треском провалился.

Рейрин вновь прижала ладонь к щеке и с легкой усмешкой добавила: «В конце концов, такими милыми шалостями даже котенка не сживешь со свету». Рири не нашла в себе сил ни подтвердить, ни опровергнуть это заявление, лишь натянуто улыбнулась.

Настоящая Шу Кейгецу наверняка испустила бы дух от одного только переезда в этот грязный сарай, а от малейшей травли окончательно тронулась бы умом. И это было бы абсолютно нормальной человеческой реакцией! А вот Ко Рейрин, которая обустроилась здесь с комфортом и откровенно наслаждалась жизнью, была настоящей сумасшедшей.

«Бабочка… Это же вроде метафора чего-то хрупкого и нежного, нет?..»

Глядя на пышущую звериной энергией Рейрин, Рири тупо уставилась в пустоту. Настоящая Шу Кейгецу, чьим вторым именем всегда было «высокомерие», сейчас забилась в угол. Видимо, хрупкое тело Рейрин наложило свой отпечаток: она вела себя тише воды и взирала на «соседку» со священным ужасом.

— Короче говоря, вот так вы и создали идеальный сосуд Гу.

До Рири наконец дошел весь масштаб катастрофы, и её пробрал ледяной озноб.

«Та женщина в белом… Это была Благородная супруга Шу? Она организовала обмен телами, она покушалась на жизнь госпожи Рейрин, она же бросила Шу Кейгецу умирать в этом сарае. Неужели она дергала за все ниточки с самого начала?»

От одной лишь мысли, что глава их Дома решилась на столь чудовищное преступление – убийство самой Императрицы, – у Рири кровь застыла в жилах.

Рейрин рассуждала об этом так обыденно, словно обсуждала погоду. Но ведь Благородная супруга Шу целенаправленно пыталась сжить со свету и саму Ко Рейрин! Учитывая тяжесть измены, весь Дом Шу могли запросто стереть с лица земли.

— Боже милостивый… Что же натворила госпожа Благородная супруга…

— Увы, Рири, у нас совершенно нет времени на панику. Нужно как можно скорее завершить ритуал обратного проклятия и спасти Её Величество.

Спокойный, как водная гладь, но непреклонный голос Рейрин мигом привел побелевшую фрейлину в чувство.

— Д-да, вы правы… – пробормотала она, но вдруг что-то вспомнила и резко вскинула голову. – Постойте. Пока вы бежали сюда, вы случайно не столкнулись с Его Высочеством?

— А? При чем тут Наследный принц?

Рейрин удивленно моргнула, и Рири торопливо затараторила:

— Дело в том, что вскоре после вашего побега через стену, к воротам Дворца Коки примчался Наследный принц. Наплевав на печати карантина, он колотил в створки и требовал открыть! И…

Фрейлина замялась, но всё же выпалила:

— Он кричал: «Подожди, Рейрин!» Он был абсолютно уверен, что «Ко Рейрин» не сидит взаперти, а только что вбежала во Дворец Коки снаружи.

Рейрин и Кейгецу потрясенно переглянулись, затаив дыхание.

— Выходит…

— Раскрылось. Его Высочество всё понял..!

— Не может быть. Буквально полчаса назад мне казалось, что он ни о чем не подозревает… – Рейрин озадаченно нахмурила брови.

Рири виновато опустила голову:

— Его пытались удержать евнухи, да и Дворцу Коки сейчас явно не до гостей, так что, возможно, он отступил. Я испугалась, что если он решит проверить этот сарай, здесь должен быть хоть кто-то, способный замять ситуацию. Поэтому я убежала, не досмотрев скандал до конца. Простите.

— Вы всё сделали правильно, Рири. Поднимите голову. Вам не за что извиняться.

Рейрин произнесла это твердо, но сама в растерянности потерла щеку. Где она прокололась – загадка, но Гёмей безошибочно раскусил подмену тел. Сейчас они в относительной безопасности лишь чудом: Рейрин силой утащила Кейгецу через стену Дворца Коки, на волосок разминувшись с погоней принца.

Рири права. Обнаружив, что покои пусты, он может рвануть прямиком сюда. При мысли о том, в какой он сейчас первобытной ярости, даже Рейрин – истинная жертва ситуации – помрачнела.

— Госпожа Кейгецу… Наверное, нам стоит сначала отменить обмен… – робко предложила она.

Но Кейгецу, до хруста сжав кулаки, упрямо мотнула головой:

— …Я ничего не буду отменять.

Услышав это, Рейрин промолчала, зато стоявшая рядом Рири взорвалась:

— Да хватит уже издеваться! Что значит «не буду»?! Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия!

Ненависть к настоящей Шу Кейгецу, копившаяся месяцами, наконец прорвала плотину. Отбросив всякий пиетет, фрейлина гневно сдвинула брови и обрушилась на бывшую хозяйку:

— Ты, завистливая сточная крыса! Повелась на дешевую лесть, прыгнула выше головы и украла тело у «Бабочки Его Высочества»! И что ты теперь творишь?! Заруби на своем тупом носу: у тебя нет ни малейшего права строить из себя невинную жертву! Если бы не твоя гнилая зависть, план Благородной супруги Шу так бы и остался влажной мечтой!

— …Заткнись, жалкая девка низшего ранга, – огрызнулась Кейгецу.

— Обломись, теперь я ношу серебристо-алый ранг! Да, я тоже попила крови у госпожи Рейрин, но я осознала свои ошибки и теперь служу ей верой и правдой! А ты?! Она тебе жизнь спасла, а у тебя ни грамма совести не проснулось! Имела бы хоть каплю чести – сама бы на коленях умоляла отменить этот проклятый обмен, чтобы искупить свое дерьмовое поведение…

— ЗАТКНИСЬ! – перекрыл её надрывный крик Кейгецу.

Лицо девушки исказила такая дикая гримаса, что она разом перечеркнула всю хрупкую красоту Ко Рейрин. Кейгецу бешено уставилась на служанку:

— Есть у меня совесть!

— Чего?

— У меня тоже есть смелость отвечать за свои поступки! Именно поэтому я и говорю, что сейчас НЕ МОГУ отменить обмен!

От такой отповеди Рири поперхнулась воздухом и вытаращила глаза.

— Что вы имеете в виду? – мягко спросила Рейрин.

Кейгецу упрямо отвела взгляд:

— И ритуал возврата тел, и запуск проклятия Гу жрут колоссальное количество энергии ци. Я физически не потяну оба ритуала за один день. …Если я солью резерв на отмену обмена, мне не хватит сил активировать Гу. Поэтому я отказываюсь.

То есть она ставит запуск проклятия – личную битву Рейрин – выше возвращения собственного тела и спасения собственной шкуры?

Пораженная Рейрин подалась вперед, но Кейгецу поспешно взмахнула руками:

— Только не пойми неправильно! Я делаю это не ради тебя! Я просто хочу прямо здесь и сейчас показать этой твари, которая так изощренно вытирала об меня ноги, где раки зимуют!

— Э-э… но вы же только что кричали, что хотите взять ответственность за причиненные мне неудобства… – невинно похлопала ресницами Рейрин.

— Заткнись, кому говорят! Ответственность… в смысле… Как Дева Дома Шу, я обязана собственноручно исправить то дерьмо, которое натворила Супруга из Дома Шу! Вот что я имела в виду!

Кейгецу начала сбивчиво оправдываться: мол, если она спасет Императрицу, ей смягчат приговор после раскрытия правды, да и вообще, это дело чести любого даоса… Но судя по тому, как отчаянно она запиналась и краснела, ни слова правды в этих отговорках не было.

Пока Рири переваривала услышанное, лицо Рейрин озарила нежная, теплая улыбка.

— Знаете, Рири… А ведь госпожа Кейгецу на самом деле невероятно милая.

— Ну… вам виднее… – только и выдавила из себя ошеломленная фрейлина.

Как бы там ни было, запуск Гу стал абсолютным приоритетом. Девушки спешно приступили к подготовке ритуала, ведь взбешенный Наследный принц мог ворваться в сад с минуты на минуту.

Рири на всякий случай вызвалась стоять на шухере у входа в сад. Рейрин и Кейгецу вытащили из сарая кинжал, чашечку с тушью и уселись прямо на пороге. По словам Девы Шу, механизм Гу требовал четырех шагов: зафиксировать цель, сконцентрировать энергию, влить заклинание и, в качестве финального аккорда, принести кровавую жертву.

— Первым делом мы фиксируем жертву на сосуде-носителе. В нашем случае – на этом кувшине из-под масла. Нужно смешать кровь с тушью и описать цель максимально детально. Чем точнее описание, тем чудовищнее расход энергии. Именно поэтому та стерва осилила лишь размытое: «Знатный человек во Дворце Коки». Но я сделаю иначе.

Кейгецу обмакнула ноготь в смесь туши и крови Рейрин – точнее, физической крови «Шу Кейгецу» – и принялась выцарапывать иероглифы прямо на стенке кувшина с сороконожкой:

«Паук, пожирающий знатного человека во Дворце Коки».

Выходит, истинной целью проклятия была не сама Благородная супруга Шу, а её мерзкий паук-марионетка.

— Заужая цель до конкретного насекомого, мы многократно усиливаем концентрацию и мощь проклятия, – пояснила Кейгецу.

— К тому же, чисто психологически проклинать мерзкого жука куда легче, чем живого человека, – понимающе кивнула Рейрин.

— …В любом случае, когда чужое проклятие разбивается, откат неизбежно бьет по самому заклинателю. Так что для неё исход один, – сухо пожала плечами Кейгецу.

Проигнорировав повисшую тяжелую тишину, даоска плавно перешла к чтению заклинания.

— Именем первозданного закона, установленного от сотворения мира, внемли моим словам…

Рейрин, сидевшая рядом и крепко сжимавшая кувшин, завороженно вслушивалась в ритм её голоса.

На первый взгляд Шу Кейгецу была абсолютно бездарна в изящной поэзии. Однако древние формулы проклятий в её устах обретали пугающий, гипнотический ритм и мрачную, первобытную красоту.

Судя по тексту, она восхваляла баланс Инь-Ян, призывая в помощь темную энергию Инь. Монотонно повторяя ключевые фразы, Кейгецу намертво вплетала цель в нити ритуала, в красках описывая, как её сороконожка разорвет и сожрет чужого паука.

В самом финале она выдохнула почти беззвучно:

— Помня суть сего, спешно, спешно, как велит непреложный закон – исполни.

Кровавые иероглифы на глине, словно откликаясь на её призыв, вспыхнули призрачным пламенем и впитались в стенки сосуда.

— Потрясающе… – благоговейно выдохнула Рейрин.

— Остался последний штрих. Убить жертву… то есть эту сороконожку.

Пока Рейрин сидела затаив дыхание, Кейгецу брезгливо сдвинула крышку сосуда.

— Убийство жертвы запечатывает ритуал. Предсмертная агония насекомого окрашивает магию во тьму, превращая её в яд. Только… иииик!

Из кувшина донесся омерзительный сухой шорох, и Кейгецу едва не выронила его из рук.

— Эта тварь сама по себе до одури ядовитая! И вообще… фу, какая же она мерзкая!

— Госпожа Кейгецу. Может, тогда это сделаю я? – робко предложила Рейрин, видя, как подругу передергивает от отвращения.

Она уже потянулась к рукояти кинжала – того самого, что Рири когда-то получила от загадочной женщины в белом, – но Кейгецу злобно цыкнула зубом и выхватила клинок первой.

— Я сама справлюсь! ещё не хватало доверять такое тебе – девчонке, про которую говорят, что она мухи не обидит!

— Ну, вообще-то, внешность обманчива. Я на удивление легко…

— Дилетантам слова не давали. Сиди и смотри, – отрезала Кейгецу, пропуская протесты мимо ушей.

Рейрин внимательно изучала её побелевшее лицо. Кейгецу вцепилась в кинжал обеими руками, словно в спасательный круг.

— Госпожа Кейгецу.

— Чего тебе? Помолчи хоть секунду.

Даоска судорожно сглотнула и потянулась дрожащей рукой к крышке.

Но Рейрин мягко, но непреклонно перехватила её трясущиеся пальцы.

— Искренне надеюсь, что ошибаюсь. Но вы ведь не собираетесь стянуть весь откат проклятия на себя и… тихонько умереть в одиночестве?

Кейгецу дернулась, словно её ударили хлыстом. Рейрин смотрела на неё пугающе пронзительным, насквозь видящим взглядом.

— Вы сами сказали: разрушенное Гу всегда возвращается к создателю. Убийство жертвы замыкает ритуал… Значит, мироздание признает заклинателем того, кто нанесет смертельный удар, верно? Выходит, если план с треском провалится, откат ударит именно по вам, госпожа Кейгецу?

— ……

— Ответьте мне. Мироздание фиксирует заклинателя по телу или по душе? Если вы убьете это насекомое, находясь в моем теле, кто понесет наказание?

Они сверлили друг друга взглядами долгих три вздоха. Наконец Кейгецу обессиленно выдохнула, словно опуская щит:

— С виду ты такая пустоголовая бабочка, но в критических мелочах пугающе проницательна.

— Вы не ответили на вопрос. По кому ударит откат?

— …По душе. Потому что энергия ци привязана к душе, а не к мясу. Если я прикончу тварь, то в случае провала вся мощь отката обрушится на меня. И плевать, в чьем теле я при этом нахожусь.

Значит, Кейгецу осознанно шла на верную смерть ради спасения Императрицы.

«Но почему?» – хотела спросить Рейрин, но даоска, предугадав вопрос, оборвала её, не отрывая взгляда от кувшина:

— …Потому что я не знаю другого способа.

— Что?

— Способа извиниться перед тобой. Способа искупить свою вину. И… способа оправдать чужие ожидания.

До боли сжав губы, Кейгецу порывисто обернулась. В её глазах плескалась злоба, но сейчас она как никогда походила на отчаявшегося, загнанного в угол ребенка.

— Всю мою жизнь никто не давал мне ни единого шанса! Никто не объяснял, что такое честь и гордость! Никто и никогда не ждал от меня ничего хорошего! Поэтому я просто не умею иначе! Не умею, понимаешь?! Но я… я до одури хочу сделать хоть что-то правильное!

Она выплевывала слова, словно защищаясь от ударов:

— Потому что ты назвала меня кометой! Я всю жизнь барахталась на самом дне, в грязи, но теперь… Пусть это будет полная бессмыслица, но я захотела совершить хоть один чертов поступок, которым смогу гордиться! Хоть раз вспыхнуть по-настоящему! Разве я не имею на это права?!

Её голос срывался на визг, но в этой первобытной, обнаженной искренности было что-то пронзительно прекрасное.

— Госпожа Кейгецу. – Голос Рейрин зазвучал тихо и бархатно. – Энергия кометы… и впрямь обладает ужасающей силой.

— Чего?

— Знаете, я ведь…

Девушка с лицом Шу Кейгецу с легкой ностальгией прищурилась, бросив мимолетный взгляд в небеса.

Сейчас над ними раскинулась пронзительная синева летнего дня. Но всего девять дней назад это же небо было усыпано мириадами холодных, равнодушных звезд.

— Я рассказывала, что загадала падающей комете два желания. Первое – крепкое здоровье. А второе… – Она перешла на едва уловимый, растворяющийся в воздухе шепот: – Я загадала найти друга.

Мягко улыбнувшись онемевшей от изумления Кейгецу, Рейрин продолжила:

— Не поймите превратно, я прекрасно осознавала свое феноменально привилегированное положение.

Рожденную в колыбели Великого Дома Ко, её с пеленок душили гиперопекой. И не только легионы нянек и служанок, но и сама родная тетя-Императрица, и кузен-Принц. Рейрин была пугающе хрупкой, балансирующей на грани жизни и смерти, и именно поэтому абсолютно все ставили её интересы на пьедестал.

Любая её оплошность мгновенно прощалась, любой чих встречался аплодисментами. Желания исполнялись ещё до того, как она успевала их озвучить. В её мире существовали лишь две категории людей: взрослые, взирающие на неё сверху вниз с приторной жалостью, и слуги, смотрящие снизу вверх как на божественное светило. Это был абсолютно безопасный, теплый, зефирный мир. Золотая клетка.

— Но, видите ли, в моих венах всё-таки течет кровь Дома Ко. Я не желала, чтобы меня вечно таскали на руках как хрустальную вазу! Я хотела ходить сама, твердо вбивая каблуки в землю. Я до одури устала от того, что все любят меня. Я хотела найти того, кого смогу любить сама.

Рейрин прекрасно знала о своем прозвище – «Бабочка Его Высочества». Да, она смущалась от столь возвышенного титула и чувствовала неловкость из-за нездоровой привязанности Гёмея. Но сильнее всего это прозвище её дико раздражало. Она никакая не бабочка. Она не бестелесный идеал, созданный лишь для того, чтобы им любовались издалека.

«Я хотела быть землей».

Рейрин опустилась на колени и зарылась пальцами в прогретую солнцем почву. Жирная, влажная, плодородная земля. Податливая на поверхности, но скрывающая в своих недрах несокрушимую, первобытную твердь.

Абсолютная константа. Люди ежедневно топчут её грязными сапогами, даже не задумываясь об этом, а она молча держит на себе вес всего живого в этом мире. Именно такой любви жаждала Рейрин. Растить. Поддерживать. Питать. Не быть беспомощным цветком в теплице, а стать тем монолитом, за которым можно укрыться от бури. Стать хотя бы равной.

«Как в те короткие, ослепительно яркие дни, что я провела в этом сарае».

Перед внутренним взором калейдоскопом пронеслись недавние воспоминания. Жгучая, неприкрытая ненависть, бьющая прямо в лицо. Первые неуклюжие попытки приготовить еду собственными руками. Часы упорных тренировок, которые никто не прерывал охами и вздохами. Первобытный гнев, вспыхнувший ради защиты чужой жизни. Искренняя, широкая улыбка – не ради того, чтобы успокоить свиту и скрыть адскую боль, а просто от чистой, звенящей радости…

«Если бы я призналась ей сейчас, что она – первый человек, посмотревший на меня с чистой ненавистью; что ради неё я впервые в жизни бежала до стертых ног; что благодаря ей я впервые ощутила себя живой… как бы перекосило эту упрямую мордашку?»

— Я всю жизнь мечтала стать для кого-то опорой, – тихо произнесла Рейрин. – Найти равного партнера. Того, кто не побоится наорать на меня, встряхнуть за плечи и выплеснуть в лицо не только приторный елей, но и настоящий, жгучий гнев.

Она подняла голову и посмотрела Кейгецу прямо в глаза. И хотя на губах играла сдержанная, скромная полуулыбка, весь её облик, даже в чужом теле, излучал несгибаемое достоинство истинной Ко Рейрин.

— Госпожа Кейгецу. Вы первый человек в этом мире, кто обрушил на меня живой, нефильтрованный шквал эмоций. Да, вы импульсивны, не умеете контролировать свои вспышки ярости, а решив загладить вину перед заклятым врагом, сходу готовы принести себя в жертву. Но вы абсолютно чисты в своих порывах. В вас сокрыто столько потрясающих качеств, которых я напрочь лишена.

Она расцвела той самой легендарной, ослепительной улыбкой «Бабочки», перед которой не мог устоять ни один человек во Внутреннем дворе:

— Окажете ли вы мне честь стать моим первым настоящим другом?

— Ч-чего?!

— О, можете даже не отвечать. Даже если вы пошлете меня к черту, я всё равно уже всё решила.

— А-а?!

Пока Кейгецу хлопала глазами, пытаясь переварить этот наглый ультиматум, Рейрин накрыла её ладонь, сжимающую рукоять кинжала, и переплела их пальцы.

— Если будем наносить удар, то только вместе. И откат проклятия тоже поделим строго пополам, договорились?

«Мы ведь теперь друзья».

Даоска беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба, не находя слов от такой вопиющей наглости.

— Т-ты… ты вообще нормальная?!

— Абсолютно.

— Да ты просто больная на всю голову!

Стоявшая на стреме Рири то и дело косилась на их возню. В её обреченном взгляде читалась не паника, а глубокая, старческая усталость: «Господи, она опять за свое. Очередную жертву охмурила».

Но ровно в тот момент, когда очнувшаяся Кейгецу с решительным рычанием перехватила кинжал поудобнее…

— Советую вам остановиться.

Ледяной голос, раздавшийся со стороны прохода во Дворец Шуку, заставил всех троих резко обернуться.

— Что это вы тут устроили без моего высочайшего дозволения, Кейгецу?

Обладательницей этого низкого, сдавленного тона оказалась женщина, облаченная в ослепительно-алые шелка самого благородного кроя в этом дворце.

Благородная супруга Шу. Женщина, чья фарфоровая кожа и слегка опущенные уголки глаз всегда создавали иллюзию кроткой, беззащитной мягкости.

— Госпожа Благородная супруга..!

Рири, оказавшаяся ближе всех к незваной гостье, мгновенно покрылась холодным потом.

Брезгливо скользнув взглядом по фрейлине, которая рефлекторно сжалась и отступила на шаг, Супруга выплюнула:

— Не смей задирать нос так высоко, грязная чужеземка.

От её хваленой ауры всепрощающей, скромной праведницы не осталось и следа. Лицо, густо покрытое дорогими белилами, исказила маска первобытного, животного презрения. И этот жесткий, скрипучий голос один в один совпадал с голосом той самой «женщины в белом», которая в свое время брезгливо пнула Кейгецу, назвав её сточной крысой.

— Стража! Сюда! Шуканы! Эй, кто-нибудь! – истошно завопила Рири.

— Не надрывай связки, девка. Бесполезно. – Супруга хищно усмехнулась, глядя, как Рири в панике озирается на окна главного дворца. – С Её Величеством Императрицей – с этой мерзкой, гниющей сукой – стряслась страшная беда. Все цепные псы Шуканов стянуты к воротам Дворца Коки, а трусливые дворцовые курицы заперлись в своих покоях, дрожа от страха перед заразой. Сюда никто не придет.

От этого змеиного, ядовитого шепота, чеканящего слова как гвозди в крышку гроба, Рири парализовало. Воспользовавшись её оцепенением, Благородная супруга Шу стремительно двинулась к сараю.

Нет… не стремительно. Её походка была неестественно скованной. Женщина намертво вцепилась левой рукой в грудь, а правую ногу заметно приволакивала.

— Область сердца и правая нога… – севшим голосом прошептала Кейгецу, не отрывая взгляда от Супруги. – Эй. Куда попали твои стрелы?

— Одна в яблочко. И три кучно ушли в правый нижний край, – мгновенно считав логику вопроса, так же тихо отрапортовала Рейрин.

Девушки судорожно сглотнули и мрачно переглянулись.

Последние сомнения рухнули. Заклинателем Гу была Благородная супруга Шу во плоти.

— В-вы… Вы хоть осознаете, что натворили?! – взвизгнула очнувшаяся от ступора Рири.

Прямолинейная и безгранично преданная долгу фрейлина просто не могла уложить в голове весь масштаб этого чудовищного предательства. Отчаянно мотая головой, она сорвалась на крик:

— Какого дьявола вы полезли в черную магию?! Вы, вторая по могуществу женщина во всем Внутреннем Дворе! Зачем вам понадобилось марать руки в таком гнусном дерьме…?!

— НАЗАД, РИРИ! – истошно закричала Рейрин, вскинув голову.

В порыве праведного гнева Рири не просто обвиняла Супругу – она совершила фатальную ошибку, протянув руку, чтобы схватить ту за плечо.

— ЛОЖИСЬ!

Одного крика было мало. Рейрин вскочила на ноги и, как дикая кошка, бросилась наперерез фрейлине. Она всем весом врезалась в Рири, сбивая её с ног. И ровно в том месте, где долю секунды назад находилась шея служанки, с хищным свистом рассекло воздух сверкающее лезвие.

Благородная супруга Шу молниеносно выхватила из-за пазухи боевой кинжал.

— Запомни, дурёха: никогда не лезь с голыми руками на психа с оружием… Ах!

Не успела Рейрин выдохнуть после спасения Рири, как из её собственного горла вырвался сдавленный хрип.

Воспользовавшись её потерей равновесия, Супруга мертвой хваткой вцепилась Рейрин в волосы и грубо вздернула на ноги, прижимая спиной к себе.

Голову девушки безжалостно запрокинули назад, и к её беззащитной шее прижалась ледяная сталь кинжала.

— Госпожа Рейрин!

— Ко Рейрин!!

Служанка и даоска взвыли от ужаса в один голос. А Благородная супруга Шу тихо, безумно захихикала.

— Боже правый. Не прошло и паршивых десяти дней, а маскарад уже окончен, Кейгецу? – проворковала она в самое ухо пленницы. – Выходит, грязной сточной крысе не по зубам роль грациозной бабочки. Впрочем, это было вполне ожидаемо… Ах. Какая же ты, Кейгецу, жалкая и никчемная девчонка.

[[image:/storage/reader-images/8aaee4151bfbb314e91fc598dfcf833a568656e6.jpg]]
Иронично прищуренные глаза смотрели вовсе не на пленницу с кинжалом у горла. Они неотрывно следили за Кейгецу – той, что носила лицо Ко Рейрин. Благородная супруга Шу знала об обмене. Она знала всё.

Кейгецу изо всех сил боролась с оцепенением от яда, сочащегося сквозь эти ласковые слова.

— Пусть и с опозданием, но я раскусила ваши больные амбиции, Благородная супруга. И прямо сейчас я пущу их прахом. Если дорога жизнь – бросьте нож.

— Наоборот. Это ты брось кинжал, Кейгецу.

Благородная супруга Шу лишь сильнее вдавила лезвие в горло Рейрин.

— Обратное проклятие ещё не готово, верно? Вы слишком долго прохлаждались, трогательно держась за рукоять вдвоем. Если тебе дорога жизнь твоей новоиспеченной «подружки»… и если тебе дорого твое собственное тело – поставь кувшин и брось нож, Кейгецу.

На бледной коже выступила алая капля. Полосануть по беззащитному горлу куда проще, чем пронзить юркую сороконожку на дне кувшина.

— Умоляю… – первой задрожала не оказавшаяся в заложниках Рейрин, а Рири. – Умоляю вас, госпожа Кейгецу. Бросьте нож…

— Нет! – тут же оборвал её звонкий голос. – Не беспокойтесь обо мне, завершайте риту… м-м!

Рейрин держалась храбро, но ей пришлось прикусить губу, сдерживая стон: Супруга грубо дернула её за волосы, ещё глубже вдавливая сталь в шею.

— Какая шумная бабочка.

— ……

Кейгецу побледнела и плотно сжала губы.

Благородная супруга Шу воззрилась на Деву, которая молча сверлила её взглядом, вцепившись в кинжал, как на неразумного, упрямого ребенка. Во взгляде мешались усмешка, раздражение и глухое презрение.

— О боже, какая хорошая девочка. Хочешь предотвратить убийство Её Величества? С каких пор в тебе проснулось такое обостренное чувство справедливости? Что заставляет тебя так надрываться?

Её тон оставался мягким, но ядовитое раздражение сквозило в каждом слоге. Супруга явно прощупывала почву, пытаясь сломить волю Кейгецу, закрывающей кувшин своим телом.

Наконец, Благородная супруга Шу смягчила взгляд и заворковала с приторной нежностью:

— Бедная, запутавшаяся девочка. Моя дорогая Дева. Хорошо, я объясню тебе. Знаешь, что случится, если ты завершишь ритуал Гу здесь и сейчас?

Вкрадчивые, мастерски сыгранные интонации липкой паутиной проникали в уши.

— Если ты вернешь проклятие, я наверняка умру. Ты собственными руками убьешь Супругу, которая заменила тебе родную мать. В итоге ты, как член семьи Шу, замышлявшей государственную измену, не избежишь плахи. Ведь об обмене телами кое-кто уже догадался. Тебе придется вернуться в собственное тело. И ты снова станешь жалкой сточной крысой.

Глядя на Кейгецу, прокусившую губу до крови, Супруга с улыбкой продолжила:

— Более того, к измене добавится вина за черную магию и кражу тела Ко Рейрин. Казнь будет чудовищной. Узнав твою истинную, гнилую суть, никто в этом мире не протянет тебе руку помощи. Звучит жутко, правда? А вот если ты поступишь иначе…

Она кокетливо склонила голову.

— Что, если ты прямо сейчас бросишь кинжал? Обещаю, я буду обращаться с тобой со всем почтением. Нет, больше: когда я взойду на престол Императрицы, я дарую тебе положение, о котором ты и мечтать не смела. А если тебе так уж приглянулось это тело – можешь оставаться Ко Рейрин до конца своих дней. Я поклянусь хранить тайну. А прежнюю оболочку Шу Кейгецу вместе с душой настоящей Ко Рейрин, к чьему горлу сейчас прижат мой нож, мы оставим в живых. Просто лишим её речи. Или разума.

С деланным великодушием Супруга демонстративно чиркнула лезвием по шее пленницы. При виде новой струйки крови Кейгецу оцепенела.

— Прекратите…

— Поторапливайся, Кейгецу. Нож тяжелый, моя рука может и дрогнуть.

Елейная угроза достигла цели. Воля Кейгецу надломилась.

Она обессиленно опустилась на колени, положив кувшин и кинжал на землю.

— Да, вот так. Тебе совершенно незачем думать своей головой. Хи-хи, у тебя ведь и мозгов-то для этого нет. Ну же, сдвинь крышку.

— Не делайте этого, госпожа Кейгецу…!

— Молчать.

Игнорируя отчаянный крик Рейрин, Кейгецу дрожащей рукой отодвинула глиняную крышку. Из недр кувшина донесся мерзкий шорох, и многоногая тварь стремительно метнулась наружу.

Кейгецу пустым взглядом смотрела, как насекомое исчезает в густой траве сада.

Огромная, смертоносная сороконожка. В этот миг она воплощала первую и последнюю гордость Кейгецу. Её чистую совесть, безвозвратно исчезающую в зелени.

— А-ха-ха-ха! Умница, Кейгецу! Так и надо, бездарная, трусливая, ничтожная сточная крыса!

Благородная супруга Шу разразилась безумным, торжествующим хохотом, глядя на раздавленную горем Деву.

— Эй!

Но хохот внезапно оборвался.

Рейрин, чьё горло всё ещё находилось под прицелом лезвия, издала очаровательный, совершенно неуместный возглас, с силой топнула ножкой и что-то с хрустом раздавила.

Кинжал едва не вспорол ей кадык, но она молниеносно запрокинула голову назад, уходя от стали.

— Попалась!

И на этом не остановилась: резким, отработанным движением она всадила локоть прямо в солнечное сплетение Супруги. Сцепленные за спиной руки придали удару пугающую жесткость.

— Гх-х?!

Не теряя ни секунды, Рейрин с разворота ударила ногой по руке согнувшейся пополам женщины. Кинжал со звоном отлетел в сторону. Убедившись, что угрозы больше нет, Рейрин грациозно присела и подобрала то, что только что растоптала.

Внимательно изучив это на ладони, она удовлетворенно кивнула.

А затем с ослепительной, сияющей улыбкой обернулась к Кейгецу:

— Готово!

— Чего?!

Кто из присутствующих вообще понял, что сейчас произошло?

Пока все, включая задыхающуюся Благородную супругу Шу, пялились на неё в полном оцепенении, Рейрин чуть смущенно склонила голову и продемонстрировала свой «трофей».

— Простите, госпожа Кейгецу. Я случайно прикончила её сама.

— ……?!

В её изящных пальчиках безвольно болталась расплющенная сороконожка.

Видя, что Кейгецу лишилась дара речи, Рейрин виновато свела брови:

— Ах… как неловко вышло. Сама предложила взяться за нож вместе, а в итоге всё сделала в одиночку. Она, кстати, ещё дергается. Может, госпожа Кейгецу тоже хочет оторвать кусочек?..

— ИЗБАВЬ МЕНЯ ОТ СВОЕЙ ЗАБОТЫ! УБЕРИ ЭТУ МЕРЗОСТЬ!

Когда изувеченный труп насекомого сунули ей под самый нос, Кейгецу истошно завизжала. А как ещё реагировать на этот кошмар?

Перед ошарашенной троицей Рейрин невозмутимо отбросила останки многоножки и, словно оправдываясь, приложила ладошку к щеке:

— Ну простите, я просто не смогла удержаться. Она так удачно выползла прямо к моим ногам…

— Да кто в здравом уме так ювелирно и безжалостно давит гигантских ядовитых сороконожек голыми ногами?!

— Я же говорила: я прекрасно лажу с насекомыми.

И то верно. Для Рейрин раздавить мерзкого жука было сущим пустяком, совершенно не стоящим того, чтобы менять планы из-за какого-то там приставленного к горлу ножа. Тем более, владея приемами самообороны, вбитыми в неё Тосецу, найти окно для контратаки не составило труда.

— Благородная супруга так увлеклась своей театральной речью, что совершенно забыла о защите, вот я и…

Пока Рейрин деловито объясняла, как ловко подловила злодейку, Кейгецу с перекошенным лицом попыталась что-то сказать, но…

— И-ииииииии…!

Истошный, нечеловеческий визг заставил её обернуться.

Благородная супруга Шу сидела на земле, мертвенно-бледная, и с первобытным ужасом пялилась в пустоту, словно видела перед собой невидимого, тянущегося к ней монстра.

— Н… не подходи…

Она отчаянно замахала руками, отбиваясь от пустоты.

— …Проклятие Гу вернулось, – содрогнувшись, прошептала Кейгецу, словно сама видела этого призрачного паука.

— НЕ ПОДХОДИ! НЕ СМЕЙ! НЕТ!!

Суча по земле ногами и волоча парализованную правую ступню, Благородная супруга Шу поползла прочь. Её бьющаяся в панике рука случайно нащупала отброшенный кинжал. С перекошенным от безумия лицом она схватила сталь и принялась бешено кромсать воздух.

— Пошел вон! Иди и сожри эту проклятую Императрицу! Эту тварь, которая отняла моего сына..! Будьте вы все прокляты…

Обезумев от животного страха и черной ненависти, Супруга окончательно потеряла связь с реальностью. Размахивая клинком, она вдруг сфокусировала налитые кровью глаза на Рейрин. На женщине с лицом Шу Кейгецу.

— Ты… бесполезная дрянь…

Слова, пропитанные концентрированным ядом, несомненно предназначались «Шу Кейгецу». Рассудок Супруги помутился настолько, что она забыла про обмен телами и инстинктивно бросилась на знакомое лицо.

— Я вытащила тебя из грязи и сделала Девой! Вместо моего мертвого, сияющего мальчика я растила тебя..! А ты не только сорвала убийство Императрицы, но и обратила проклятие против меня?!

Харкая кровью и проклятиями, она с занесенным кинжалом бросилась на Рейрин.

— СДОХНИ, СТОЧНАЯ КРЫСА..!

БАМ!

Раздался тяжелый, глухой удар.

Но это лезвие не вонзилось в плоть. Это тело Благородной супруги Шу с силой впечатали в землю вместе с выбитым оружием.

В то же мгновение Рейрин осознала, что кто-то намертво стиснул её в объятиях, закрывая собой от удара.

— Ты цела?!

Человеком, сбившим с ног и безжалостно скрутившим Благородную супругу Шу, оказался Главный шукан Шинъу.

— Рейрин, ты не ранена?!

А тем, кто стискивал саму Рейрин в удушающих объятиях, был Наследный принц Гёмей.

— В-ваше… Высочество.

Рейрин опешила, совершенно не ожидая увидеть его здесь. Из-за шока она рефлекторно обратилась к нему по титулу, а не назвала «кузеном», но сейчас это уже не имело значения.

Ведь он…

«Он только что назвал меня Рейрин, верно?..»

Выходит, тайна обмена действительно раскрыта.

Рейрин нервно сглотнула.

Эта кризисная ситуация грозила обернуться катастрофой похуже нападения обезумевшей Супруги. От ножа сумасшедшей женщины увернуться несложно. А вот вырваться из стальных объятий Гёмея, пропитанных отчаянной любовью и чувством вины – задача почти невыполнимая.

Рейрин попыталась перевести стрелки на то, что Благородная супруга Шу чуть не убила Императрицу проклятием, но…

— Благородная супруга Шу Габи. Мы с Его Высочеством лично слышали твои вопли о том, что ты планировала сжить со свету Её Величество, а Дева сорвала твой план. Выходит, всё это – жалкая месть за твоего мертворожденного принца? Готовься, во Внутреннем Дворе из тебя вытрясут всю душу.

«Ах…»

Осознав, что феноменально компетентный Главный шукан не только обезвредил преступницу, но и с ходу распутал весь клубок интриг, Рейрин почувствовала, как у неё кружится голова. Ей даже не оставили шанса на оправдания.

— Ты в порядке, Рейрин? Это ведь ты. Ты же Рейрин, да?

Гёмей с отчаянным, лихорадочным блеском в глазах ощупал рану на её шее, бережно взял её лицо в ладони и попытался заглянуть в самую душу. Тот факт, что он полностью игнорировал беснующуюся Супругу Шу и всё его внимание было приковано исключительно к Рейрин, выдавал крайнюю степень его потрясения.

Осознание того, что он не просто проглядел подмену любимой кузины, но и собственноручно приговорил её к казни диким зверем, попутно унижая и оскорбляя – разрывало его изнутри чудовищным чувством вины.

— Теперь всё стало на свои места... Боже, как я мог быть таким слепцом? Вы поменялись телами, верно?..

— О чем вы? Я…

Слова «Я Шу Кейгецу» застряли поперек горла. Глупо лгать, когда перед тобой не Кейгецу. Но стоило Рейрин запнуться, как лицо Гёмея помрачнело ещё сильнее, и девушку прошиб холодный пот.

«О нет… Похоже, меня ждет повторение того неистового спектакля с раскаянием Тосецу…»

В убитом горем лице принца, смотревшем на неё с немой мольбой, Рейрин видела точную копию Тосецу позавчерашней давности.

Бесспорно, чувство ответственности – прекрасная черта характера. Но Рейрин искренне наслаждалась жизнью в новом теле и почти не пострадала от этого обмена! Если он начнет убиваться и каяться у неё в ногах, ей станет до ужаса неловко.

Парадокс женщин прямой линии Дома Ко: когда мужчина рядом с ними расстраивается, кажется, что он над ними издевается, но стоит ему показать свою искреннюю, загнанную в угол уязвимость – в них просыпается слепой материнский инстинкт и желание защитить.

Не зная, куда деть глаза, Рейрин скользнула взглядом по саду и наткнулась на Рири. На лице фрейлины застыло абсолютное, философское смирение. Она ни капли не удивилась появлению Шуканов, а смотрела на Рейрин с читаемым посылом: «Ну всё, теперь тебе точно не отвертеться». Кейгецу же и вовсе побелела как мел и в ужасе пялилась в небо.

«В небо?»

Рейрин проследила за её взглядом и ахнула.

Там, где ещё десять минут назад сияла безмятежная лазурь, с пугающей скоростью закручивалась воронка из чернильных грозовых туч.

«Э?»

Неужели это побочный эффект от обратного удара Гу? Но нет. Грозовые тучи клубились вовсе не над бьющейся в истерике Благородной супругой Шу. Они стягивались в плотную, искрящуюся воронку прямо над головой Гёмея.

— Прошу, Рейрин. Посмотри мне в глаза. Скажи хоть слово. Ты… ты никогда меня не простишь?

Тучи наливались свинцом пропорционально силе, с которой Гёмей стискивал плечи Рейрин.

Заметив всполохи молний в небесной тьме, Кейгецу за спиной Рейрин пролепетала дрожащим голосом:

— Немыслимо… такая первобытная мощь драконьей ауры… такое колоссальное возмущение ци…

Очевидно, душевные терзания принца спровоцировали выброс ауры дракона, которая, в свою очередь, начала ломать погоду.

«Святые угодники... у кузена, оказывается, есть и такая функция».

Рейрин читала в хрониках, что древние Императоры с сильной аурой дракона могли повелевать стихиями. Но за последние века в династии не рождалось столь могущественных носителей, поэтому она всегда считала это красивой сказкой. И уж точно не ожидала увидеть живое подтверждение своими глазами.

Впрочем, говорят, гроза в разгар лета – верный предвестник богатого урожая. Крестьяне в провинциях наверняка обрадуются такому всплеску монаршей силы.

Пока Рейрин отвлеченно размышляла об аграрной пользе принца, Кейгецу, зажав рот ладонями, тряслась от животного ужаса. Глазами даоса она явно видела в этом шторме нечто куда более апокалиптичное.

«Каково это, наверное, тяжко – так остро ощущать ауру дракона», – с искренним сочувствием подумала Рейрин. Но, глядя на осевшую на землю Рири и побледневшего Шинъу, она пришла к выводу, что дело не в даосском зрении, а в том, что у неё самой напрочь атрофирован инстинкт самосохранения. Ко Рейрин могла виртуозно слагать стихи о смерти, но чувство страха было ей чуждо.

— Рейрин… умоляю, скажи хоть что-нибудь..!

Когда из свинцового брюха тучи прямо в землю ударила слепящая молния и прогремел оглушительный гром, Кейгецу взвизгнула:

— ДА СКАЖИ ТЫ ЕМУ УЖЕ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ! Я сняла печать молчания, так что успокой Его Высочество, сделай хоть что-нибудь, пока мы все тут не сдохли..!

— Э?

Вот так, без всякой подготовки, на неё сбросили задачу по спасению мира от климатической катастрофы.

Спешно пытаясь переключить внимание Гёмея, Рейрин затараторила первое, что пришло в голову:

— Эм-м… Ваше Высочество, у нас сейчас есть проблемы поважнее! Например, заговор Благородной супруги Шу…

— Из воплей Благородной супруги Шу я понял достаточно. Она наслала проклятие. Из-за этого слегла моя мать. А ты вмешалась и отразила удар. Суть ясна, и Шинъу её уже вяжет. Так что сейчас нет ничего важнее разговора с тобой.

Рейрин мысленно поперхнулась от такой пугающей проницательности кузена.

— Т-тогда как же состояние Её Величества Императрицы?! Ваша матушка сейчас балансирует между жизнью и смертью! Вместо того чтобы тратить время на пустую болтовню со мной, вы должны немедленно мчаться во Дворец Коки! Да, проклятие снято, но я места себе не нахожу от волнения! Бегите к ней, прямо сейчас!

— Думаешь, матушка обрадуется, если я ввалюсь к ней в покои в таком виде? Если я явлюсь к ней, не вымолив прощения у тебя, она меня со свету сживет.

На этот железобетонный аргумент Рейрин лишь мысленно вздохнула:

«И не поспоришь!»

Гёмей знал суровый характер матери даже лучше, чем сама Рейрин.

— К тому же, когда я прибыл во Дворец Коки, Тосецу уже взяла ситуацию в свои стальные рукавицы и организовала безупречный уход. Раз проклятие уничтожено, Тосецу не подпустит смерть к ложу матушки и на пушечный выстрел.

— Д-да, когда Тосецу берется за дело, можно спать спокойно… это точно.

— Как только Тосецу приняла решение, она крайне эмоционально выложила мне всё. И о том, что Шу Кейгецу из черной зависти украла твое тело. И о том, что ты, зная всю правду, всё равно бросилась её защищать.

«Тосецу..!!»

Рейрин едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

Значит, эта упрямица так и не остыла и слила Кейгецу принцу при первой же возможности.

«Ну погоди, я тебе устрою профилактическую беседу!»

— Кроме того, Тосецу изводила себя за то, что не распознала подмену. Она захлебывалась слезами и клялась, что как только матушка пойдет на поправку, она искупит вину: отрубит себе палец или выжжет клеймо на лице. ...И знаешь, я её прекрасно понимаю.

— ……

Рейрин не на шутку забеспокоилась.

Кажется, профилактической беседой тут не обойдешься – Дворцу Коки срочно требовался штатный психиатр.

— Да, я понимаю её как никто другой. Чувство вины перед тобой просто разрывает мне грудь. Если не дать выход этим бушующим эмоциям, я задохнусь.

С этими словами Гёмей медленно протянул руку к шее Рейрин.

Туда, где запеклась тонкая полоска крови от лезвия Благородной супруги Шу.

— Я… совершил непоправимую ошибку.

Он бережно стер каплю крови подушечкой пальца и страдальчески нахмурился, словно лезвие резало его собственную плоть.

— Я ранил тебя.

Его испачканный в крови палец мелкой, частой дрожью выдавал бурю внутри.

«Ах, вот оно что…»

Только в этот момент до Рейрин дошло.

Эмоция, породившая этот колоссальный выброс ауры дракона – вовсе не гнев. Это абсолютная, всепоглощающая печаль.

Гёмей пытался взвалить всю вину мира на свои плечи. За то, что был слеп к истине. За то, что отправил её на верную смерть к зверю. За то, что Рейрин сутками терпела издевательства в грязном сарае. За то, что оказалась в эпицентре заговора, стирала руки в кровь о тетиву лука и, наконец, за то, что по его оплошности ей приставили нож к горлу. Он винил себя абсолютно за всё.

Казалось, через это легкое прикосновение к шее в неё вливается океан его скорби.

И если присмотреться, черные тучи над головой уже не казались символом яростного, разрушительного шторма. Скорее, это были тяжелые облака слез, готовые вот-вот пролиться затяжным ливнем.

— Что мне делать? Как мне искупить свою слепоту? Даже если я простою перед тобой на коленях десять лет, даже если сложу к твоим ногам все сокровища империи – это не сотрет того факта, что я своими руками чуть не отправил тебя на смерть. Может, мне следует разорвать на куски виновницу всего этого, Шу Кейгецу? И Благородную супругу Шу заодно?..

— НЕ СМЕЙТЕ!

Вспышка молнии разорвала небеса, и Рейрин в панике закричала. Бедная Кейгецу, придавленная чудовищным давлением этой ауры, не могла даже пискнуть в свою защиту.

Спустя секунду ударил оглушительный гром. Словно пытаясь заглушить этот грохот, Рейрин решительно обхватила лицо Гёмея обеими ладонями и притянула к себе.

— Успокойтесь, Ваше Высочество.

Она заговорила тихо, но твердо.

Убедившись, что его светлые, золотисто-карие глаза наконец сфокусировались на ней, Рейрин пристально заглянула в них.

«Какой же он добрый».

Гёмей – человек с безгранично добрым сердцем.

Он отчаянно пытается укрыть её от любых невзгод, бережно, словно хрустальную фигурку, спрятать в своих ладонях, чтобы на неё не упала ни единая пылинка. И одновременно до смерти боится, что эти самые ладони нечаянно её раздавят.

Он – Наследный принц, абсолютный владыка девичьего двора. Он мог бы щелчком пальцев стереть в порошок неугодную Деву, свалить всю вину за этот хаос на Кейгецу и казнить её на месте – и никто не посмел бы сказать и слова поперек. Но он не делает этого. Исключительно из-за своего обостренного чувства справедливости и страха сделать то, чего Рейрин бы не одобрила.

— Вы мудрый правитель. Вы ведь не желаете сеять хаос на этой земле. Взгляните: не только люди, но даже деревья и травы дрожат от вашей ауры. И мне самой станет страшно, если Ваше Высочество продолжит так бушевать.

— ……

Стоило ей произнести эти слова, как давящая, наэлектризованная атмосфера вокруг Гёмея начала рассеиваться.

Свинцовые тучи над головой неохотно расступились, пропуская робкие лучи солнца.

— Ваше Высочество. Со мной всё хорошо. Да, госпожа Кейгецу применила магию обмена. Но благодаря этому я наконец узнала, каково это – жить в здоровом теле. И обрела настоящего друга.

С этими словами Рейрин мягко перехватила руку Гёмея и снова приложила к своей шее.

Он напрягся, панически боясь задеть рану, но она накрыла его ладонь своими и уверенно прижала к коже.

— Чувствуете? Удивительно сильное, ровное сердцебиение, правда?

— Рейрин… – растерянно, словно в бреду, выдохнул Гёмей.

А Рейрин подарила ему свою самую нежную, всепрощающую улыбку:

— Я была по-настоящему счастлива.

— Но… я не имею права пользоваться твоей безграничной добротой. Я обязан искупить свою вину.

— Ну что ж…

Молнии бесследно растворились в небе. Ледяной ветер утих.

Гёмей взял себя в руки, но его упрямство никуда не делось. Рейрин на секунду задумалась.

«Ему, человеку чести, слишком тяжело принять прощение, которое досталось просто так».

Ей хотелось рассмеяться над этой мужской твердолобостью, но, окажись она на его месте, она бы испытывала то же самое.

Внезапно в её голове созрел идеальный план, и губы Рейрин дрогнули в лукавой, озорной улыбке.

— В таком случае – искупайте.

Она слегка прищурила глаза и посмотрела на возвышающегося над ней Гёмея снизу вверх. Дерзко, играючи. Словно роковая злодейка, способная погубить мужчину одним лишь взглядом или вздохом.

— Ваше Высочество. Признаться, меня до глубины души ранило то, что вы не желали слушать ни единого моего слова. Ранило настолько... что я больше не смогу называть вас просто «кузеном».

[[image:/storage/reader-images/03737f226c10b98e41d7443148926a5a65959fea.jpg]]
— Рейрин. Я глубоко раскаиваюсь в содеянном.

— Вот как. Выходит, вы желаете вернуть наше прежнее доверие, Ваше Высочество?

— Разумеется.

Гёмей кивнул без малейших колебаний. В голосе Рейрин зазвенела сталь:

— В таком случае… Во-первых, я требую, чтобы Шу Кейгецу избежала наказания за обмен телами. В корне всего лежит злой умысел Благородной супруги Шу – именно она выступила подстрекательницей, и лишь она должна понести кару. Кейгецу просто манипулировали. К тому же, в конечном счете этот обмен принес мне счастье, поэтому она заслуживает прощения.

— Но разве это можно назвать искуплением…

— Прошу, помолчите.

Гёмей попытался возразить, но она мягко прижала указательный палец к его губам, обрывая фразу на полуслове.

Глядя в широко распахнутые от изумления глаза принца, Рейрин вновь приблизила к нему лицо.

— Возражения не принимаются. В конце концов, я та самая беспринципная женщина, которую вы, Ваше Высочество, изволили клеймить «злодейкой». А значит, вам придется вести себя смирно и покорно выполнять все её капризы.

Гёмей потерял дар речи, завороженно глядя на очаровательную улыбку, с которой Рейрин выдвигала свои ультиматумы. В этой властности не было ни капли от заискивающего подобострастия настоящей Шу Кейгецу, но она разительно отличалась и от хрупкой, эфемерной ауры прежней Ко Рейрин. Подобную дерзость девушка демонстрировала впервые. В этот миг ни у кого не возникло бы и тени сомнения, что перед ним – родная племянница самой Императрицы.

И, как ни странно, этот неожиданно властный взмах крыльев обычно хрупкой и изящной «Бабочки» вызвал у Гёмея не отторжение, а лишь пьянящее чувство новизны и восторга.

— …Ах.

Принц неосознанно прикрыл рот ладонью, словно боясь спугнуть фантомное тепло её тонкого пальца на своих губах.

Перед мысленным взором вспыхнул Праздник Призраков. Образ девушки, исполняющей мощный, величественный танец, приковавший к себе все взгляды. Это была Шу Кейгецу – и одновременно не она. Это была Ко Рейрин – но уже не та покорная кузина, которую он знал с детства.

«Неужели можно влюбиться в одну и ту же женщину дважды?»

Пораженный этой мыслью, Гёмей медленно кивнул.

— …Хорошо. Я исполню твою волю и пощажу Шу Кейгецу.

— Благодарю. Теперь второе. Я требую, чтобы в вопросе казни Благородной супруги Шу последнее слово осталось исключительно за Её Величеством Императрицей.

Добившись первой уступки, Рейрин не ослабила хватку и продолжила наступление.

— В конце концов, главная пострадавшая в этой истории – Её Величество. К тому же… Благородная супруга Шу уже пожинает плоды своих деяний.

Дева бросила короткий взгляд в угол сада.

Благородная супруга Шу обмякла в стальной хватке Шинъу. Она так тяжело и хрипло дышала, что Главному шукану больше не было нужды применять силу – преступница едва держалась на ногах. Откатившееся проклятие Гу уже начало заживо разъедать её изнутри.

— Нет… нет… нет… не подходи…

Что мерещилось ей в пустоте? Выпущенный ею же ядовитый паук или та гигантская сороконожка? Как бы там ни было, наблюдать за чужой агонией было невыносимо. Рейрин тихо отвела взгляд.

Если кто-нибудь натянет лук, изгоняющий демонов, болезнь отступит, пусть и ненадолго. Если стрела поразит мишень – боль ослабнет. Можно облегчить физические муки лекарствами, как это делала сама Рейрин. Вот только… найдется ли во всем дворце хоть один человек, готовый пойти на такое ради Благородной супруги Шу? Это зависело лишь от её собственных прошлых поступков.

«И всё же… сердце дрогнуло».

Вопреки железной решимости никогда не прощать ту, что едва не погубила любимую тетю-Императрицу, в груди заворочалось тягучее, липкое чувство вины за причиненную живому существу боль. Наверное, прежняя, тепличная Ко Рейрин никогда бы не познала этого горького послевкусия победы.

У Благородной супруги Шу наверняка имелись свои трагичные мотивы. Имеют ли они право так жестоко мучить даже преступницу? Жалость, страх, грызущее сомнение, заставляющее постоянно оглядываться и спрашивать себя: «А правильно ли я поступаю?». Эти сложные, темные эмоции, от которых Рейрин когда-то открестилась, пульсировали в ней пугающе живо.

«Но, наверное, именно это и значит – быть по-настоящему живой».

Дева мысленно кивнула самой себе. Даже если ради защиты близких придется прибегнуть к черной магии и проклятиям – она не отступит. И если за это её назовут злодейкой, она примет этот титул с гордой улыбкой.

«О, а ведь это мысль в духе настоящей злодейки».

Представив, как она зловеще ухмыляется на фоне поверженных врагов, Рейрин удивленно моргнула. Она вечно корила себя за неумение плести интриги, но, как выяснилось, скрытый талант к коварству у неё всё-таки имелся.

— Хорошо. Ты права: вершить её судьбу должны сама матушка или Его Величество Император. Я принимаю твое условие. …Рейрин, значит ли это, что теперь ты снова будешь называть меня «кузеном», как раньше?

Гёмей великодушно кивнул, но в его пристальном взгляде читалось нешуточное напряжение. Рейрин была Девой – главной кандидаткой в его будущие жены. Но принц прекрасно понимал: если она упрется, то с легкостью уступит этот титул любой другой девушке из клана Ко. Абсолютно лишенная жажды власти, Рейрин сделает это без малейших колебаний.

Рейрин со спокойной полуулыбкой разглядывала мужчину, затаившего дыхание в ожидании её вердикта. Умом она понимала, что заставлять оправдываться Наследного принца, абсолютного владыку Девичьего двора – игра с огнем. Но удержаться от финального удара было выше её сил.

«В конце концов, пусть я и начинающая… но всё же злодейка».

А настоящим злодейкам по статусу положено одним взмахом ресниц ставить мужчин на колени и вить из них веревки.

— Ну что ж. Если вы исполните ещё одно, последнее моё желание, я, так и быть, верну вам этот статус, кузен.

— Какое? Проси о чём угодно.

Дева скосила глаза в сторону: Кейгецу и Рири, окончательно выпавшие из реальности от такого спектакля, молча пялились на них, отдавшись на волю течения. Рейрин тепло улыбнулась ошеломленным подругам, а затем вновь перевела сияющий взгляд на Гёмея.

— Раз так, я не стану скромничать. Прошу вас…

Так неуёмная, жадная девушка, однажды выпросившая у кометы целых два чуда, дерзко озвучила своё третье желание самому будущему Сыну Неба.

***

Лишённая титула Благородной супруги и ожидающая изгнания из Внутреннего дворца, преступница Шу Габи была брошена в подземную темницу Девичьего двора.

Прошло три дня с тех пор, как её настиг откат собственного проклятия Гу.

За это время завершилось официальное дознание, на котором присутствовала сама Императрица Кеншу. Приговор гласил: Шу Габи отправляется в вечную ссылку. Дева Шу Кейгецу, не сумевшая распознать и предотвратить заговор своего опекуна, приговаривается к семи дням домашнего ареста. С остальных членов клана Шу все обвинения снимались. Учитывая, что преступница посмела применить чёрную магию против самой Императрицы и едва не погубила двух благородных Дев, наказание выглядело немыслимо мягким.

Гёмей рвал и метал. Наследный принц требовал немедленно доложить обо всем Императору и стереть Дом Шу с лица земли, но Кеншу осадила его одной-единственной фразой: «Внутренний дворец находится в абсолютной юрисдикции Императрицы».

Связанный обещанием, данным Рейрин, Гёмей не стал спорить в открытую, но его потемневшее лицо выдавало крайнюю степень монаршего гнева. Кеншу же, глядя на рассвирепевшего сына, лишь спокойно произнесла:

— Яд в сердце Шу Габи зародился после потери ребенка. Признаться честно, потеряй я тебя – не уверена, что смогла бы жить дальше, не сорвавшись в проклятия и поиск виноватых. Да и если судить по факту, я всего лишь провалялась пару дней с сильной простудой.

Присутствовавшая на дознании Рейрин – уже, разумеется, в своем родном теле – горько усмехнулась, но мысленно согласилась с тетей. Кейгецу тоже не смела и слова сказать против столь милосердного вердикта. Присутствовавший в качестве Главного шукана Шинъу бросил на женщин тяжелый взгляд, но пойти против прямой воли Императрицы не мог даже он.

Так было принято беспрецедентное решение: наказание понесет лишь одна Шу Габи.

Чтобы не пошатнуть хрупкий баланс сил между Пятью Великими Домами, истинную причину – попытку убийства проклятием – скрыли. В официальном приговоре значилась расплывчатая формулировка: «За совершение тяжкого акта непочтения к Её Величеству».

Тем временем Габи, заживо пожираемая вернувшимся проклятием, уже не могла даже подняться на ноги. Когда стража волокла её в подземелье, она лишь тихо стонала, бледная от бьющего её озноба. Кеншу запретила заковывать её в цепи и даже не велела опускать тюремную решетку. С тех пор в душной тьме камеры, пропитанной запахом плесени и сырой земли, раздавалось лишь слабое, прерывистое дыхание бывшей Супруги.

Внезапно во мраке заплясал робкий огонек.

— В темнице такая духота, а тебя бьет ледяная дрожь.

Голос прозвучал тихо, на удивление низко для женщины.

В дверях камеры, держа в руке подсвечник, стояла сама Императрица Кеншу.

— …

— Даже голос пропал? Впрочем, в таком месте немудрено, – пробормотала Кеншу, глядя, как Габи с тяжёлым хрипом поворачивает к ней голову.

Обычно лицо Императрицы украшала теплая улыбка, но сейчас оно напоминало непроницаемую маску.

— …Сколько отваги. Сама Её Величество… без охраны… изволила явиться к врагу…

Стоило Габи выдавить из себя эту жалкую насмешку, как маска Кеншу дала трещину.

Она глухо, почти беззвучно усмехнулась.

— Вот видишь. Обычная женщина сошла бы здесь с ума за пару часов, а у тебя ещё хватает сил язвить. Ты и впрямь невероятно сильная женщина.

— …

Поставив подсвечник перед нахмурившейся пленницей, Кеншу подтянула к себе большой, длинный сверток из плотной ткани. Он выглядел громоздким, но, судя по всему, был не слишком тяжёлым: Императрица бесшумно опустила его на земляной пол и прислонила к стене.

Она долго, молча смотрела на распластанную у её ног Габи.

— Знаешь, – наконец заговорила Кеншу. – Что в вышивке, что в планах убийства – ты всегда обожала всё усложнять. Сколько лет и сил ты угробила только на то, чтобы выплеснуть на меня свою желчь?

— …

— Ты ведь и Шу Кейгецу пригрела только ради этого, верно? …Она совсем зеленая, колючая, но в глубине души – отчаянно честная девочка. Неужели твоя жажда моей смерти стоила того, чтобы ломать ей жизнь и играть её преданностью? Ты хотела заставить меня выть от боли, растоптав Рейрин – моё сокровище, дочь моей родной сестры?

Если на дознании Императрица излучала ледяное спокойствие, то здесь, без свидетелей, её голос дрожал от едва сдерживаемой ярости.

Женщины Дома Ко жаждут не быть любимыми, а любить и защищать. Кеншу, истинная хозяйка Внутреннего дворца, пришла в бешенство не потому, что её саму пытались свести в могилу, а потому, что эта женщина безжалостно растоптала двух её подопечных Дев.

— …

Габи рассеянно смотрела на нависающую над ней Кеншу, чувствуя исходящий от неё тихий гнев. А затем медленно, мучительно искривила бескровные губы в усмешке. Это была единственная эмоция, кроме физической агонии, которую она смогла из себя выдавить.

— Разумеется. Я ни секунды не колебалась, пуская Кейгецу в расход. Эта девчонка… неуклюжая, поверхностная… абсолютно никчемная. Она… как побитая собака, глотала всё, что я ей скармливала. Верила каждому моему слову, цепляясь за меня как за соломинку…

Внезапно Габи осеклась и прищурилась, словно вглядываясь в недосягаемую даль.

— Если бы мой принц выжил… любил бы он меня так же слепо и беззаветно?.. Знаешь, я часто об этом думала.

Звучало ли в её голосе хоть эхо раскаяния? Нет. В её впалых, устремленных в пустоту чёрных глазах плескалась лишь выжигающая тоска. Взгляд человека, который до смерти измучен неутолимой жаждой того, чего никогда не сможет получить.

Глядя на неё, Кеншу с горечью подумала:

«Её чувства оказались слишком глубоки».

Настолько глубоки, что она двадцать лет сходила с ума по ребёнку, которого носила под сердцем меньше десяти месяцев и чьего лица даже не увидела. Настолько глубоки, что ради иллюзии отмщения она хладнокровно сломала того, кто искренне её полюбил.

В темнице вновь повисла удушливая, тяжёлая тишина.

Наконец, Кеншу нарушила её:

— …Знаешь. Я всегда думала, что пламя чужой обиды – это что-то яростное, обжигающе-алое. Думала: да, пусть этот путь крив и греховен, но раз это пламя греет тебя и даёт силы жить – пусть так оно и будет.

— А?..

— Но я ошибалась. Пламя обиды оказалось бледно-голубым, трупным. Как бы яростно оно ни полыхало, сердце, сожжённое ненавистью, всё равно остается холодным, как ледяная могила.

Кеншу опустилась на колени прямо на грязный пол.

— Ты оказалась слишком слабой. Ты не смогла вынести этого ледяного холода. Мне не следовало позволять тебе греться у костра твоей обиды… мне надо было сделать вот так…

Она подалась вперёд, приподняла изувеченную женщину с земли и крепко прижала к себе.

— Мне нужно было просто прийти и обнять тебя.

— …

— Послушай меня, Габи.

Кеншу назвала замершую от шока женщину по имени. Впервые за двадцать долгих лет.

— Неужели ты и впрямь купилась на ядовитые речи той лисицы из Дома Кин? Неужели ты всерьез поверила, что это я прокляла тебя, выпила удачу твоего нерожденного малыша и передала его ауру дракона моему Гёмею?

Задав этот вопрос, Императрица стиснула её в объятиях ещё крепче, словно заранее запрещая отвечать.

Ощущать под руками это невесомое, иссохшее от болезни и ненависти тело было невыносимо больно.

— Послушай, Габи. Разве такое вообще возможно? Я искренне, всем сердцем желала тебе счастья. И к чему это привело? Я трусливо позволила тебе сжигать себя в пламени ненависти, а ты в нем просто замёрзла насмерть.

— …

По впалой, мертвенно-бледной щеке Габи скатилась слеза.

Горячая капля сорвалась на плечо Кеншу, мгновенно впитываясь в плотный шелк. Почувствовав это тепло, Императрица тихо продолжила:

— Посох ненависти так и не помог тебе встать на ноги. Габи, умоляю, хватит меня ненавидеть. Волочи ноги, падай, ползи – неважно. Но иди дальше сама.

— !..

Кеншу отстранилась от Габи, чьё лицо уже безобразно кривилось от беззвучных рыданий.

Императрица потянулась к свертку, прислоненному к стене, и стянула ткань.

Внутри оказалось огромное, в человеческий рост, оружие. Тот самый Изгоняющий демонов лук с заново натянутой, тугой тетивой.

— Это мой прощальный подарок. Если даже просто перебирать струну пальцами, демон болезни, сжирающий тебя изнутри, будет в страхе отступать.

Кеншу вложила лук в руки остолбеневшей Габи.

— И запомни. Отныне никто в этом мире не станет натягивать лук ради твоего спасения. Спасти себя сможешь только ты сама.

Не цепляйся за обиды. Не используй чужие жизни как ступени.

Иди дальше сама.

Габи смотрела на возвышающуюся над ней Кеншу так, словно та была соткана из ослепительного света.

Бывшая Супруга судорожно открывала и закрывала рот, пытаясь вдохнуть. Она изо всех сил попыталась выдать свою фирменную, ядовитую усмешку, но губы предательски задрожали, и вместо смеха из груди вырвался жалкий, надрывный всхлип.

— Почему лук?.. Это такая изощрённая издевка?..

«— Почему ты даришь мне оружие? Это объявление войны?»

Кеншу мгновенно узнала этот вопрос, заданный сквозь слезы и истеричный смех двадцать лет назад.

На её губах тоже расцвела печальная улыбка:

— Какая же ты глупая. Неужели за столько лет ты так и не поняла, что у нас значит подарить оружие?

В мерцающем свете свечи глаза Императрицы подозрительно блестели.

— …Понимаю.

Голос Габи сорвался, потонув в хриплых рыданиях.

«— Даже если нас разбросает так далеко, что я не смогу примчаться по первому зову, знай: я всегда буду думать о тебе. И это оружие будет защищать тебя вместо меня».

— …Я всё прекрасно понимаю.

Впереди её ждал ад пожизненной ссылки. Ей больше не на кого опереться, придется выгрызать каждый день жизни зубами.

В абсолютном одиночестве.

Но… даже там за ней будут присматривать.

Шатаясь от слабости, Габи с трудом приподнялась на локтях и дрожащими, окровавленными пальцами вцепилась в дерево лука.

Увидев это, Кеншу молча развернулась и покинула темницу.

Какое-то время в сыром подземелье раздавалось лишь тихое потрескивание свечного фитиля да надсадное дыхание брошенной женщины.

— …

До скрежета стиснув зубы, Габи попыталась потянуть за тетиву. Разумеется, в её истощенных руках не было силы, чтобы заставить грозное оружие запеть в полную мощь. Но даже от этой жалкой, едва уловимой вибрации струны Габи физически ощутила, как демон, грызущий её внутренности, испуганно ослабил хватку.

Дзынь…

Тихий, жалобный звук, больше похожий на предсмертный вздох.

Дзынь…

Но Габи, задыхаясь от слез, продолжала упрямо дергать струну снова и снова.

— …

Наконец, она обессиленно прикрыла глаза, словно ловя кожей тающее во мраке эхо.

«— Я искренне, всем сердцем желала тебе счастья».

— …Возможно.

Прозрачная слеза прочертила дорожку по грязной щеке, скользнув мимо всё ещё красивых, изогнутых в слабой улыбке губ.

— Возможно, все эти двадцать долгих лет… я просто ждала, когда вы скажете мне эти слова, Кеншу-сама.

В непроглядной тьме темницы ещё очень долго не смолкал тихий, неловкий звон тетивы, прерываемый глухими рыданиями.

----------

Эпилог.

Был самый разгар лета. Солнце палило нещадно, выжигая землю.

На задворках Дворца Шуку, перед тем самым обветшалым сараем, молодая девушка усердно полола грядки.

Её одежда, насквозь пропитавшаяся потом, отливала серебристо-алым – цветом старшей фрейлины Дома Шу. Это была Рири.

С начала лета сарай капитально подлатали, а заброшенный пустырь превратили в цветущий сад. Утерев пот со лба, Рири с чувством выполненного долга разогнула спину.

— О боже, обливаешься потом, как простолюдинка. Какое жалкое зрелище.

Со стороны главного дворца раздался звонкий, насмешливый голос.

Обернувшись, фрейлина увидела Деву Дома Шу. Ярко-алые шелка её платья картинно развевались на ветру.

— Почему бы тебе не следить за собой и не промокать лицо почаще? Чего застыла столбом? А ну марш в тень! Тебе нужно охладить крупные кровеносные сосуды. Вот, возьми полотенце, я вымочила его в ледяной воде. Приложи к своей одурманенной жарой голове.

Печально известная «сточная крыса Девичьего двора», Шу Кейгецу, решительным шагом пересекла сад, всучила опешившей Рири холодное полотенце и бесстрашно подставила свою заметно похорошевшую кожу палящим лучам. А затем резко обернулась:

— И вообще, что это за фанатичная прополка? Ты вылизала тут всё так чисто, что мне, хозяйке, и заняться нечем… то есть, я хотела сказать, что мне скучно. Ты что, гений земледелия? Совершенно не умеешь оставлять работу, чтобы хозяйка могла эффектно вмешаться!

— …Эм.

— Ой, всё, молчи. Не желаю слушать твои жалкие оправдания. Твоя новая обязанность – как следует отдохнуть ближайшие полчаса. Живо в тень! И не забудь выпить воды. Желательно добавить щепотку соли и сахара для восстановления баланса.

— Эм.

Глядя вслед Деве, которая с видом победительницы завершила свою грозную тираду, Рири тяжело вздохнула:

— Вас раскрыли, Рейрин-сама.

— А?!

Дева, уже деловито склонившаяся над грядкой, испуганно вздрогнула и обернулась.

— П-почему?! В этот раз я безупречно скопировала её высокомерный тон!

— Ну… проблема не в тоне, а, скажем так, в смысловом наполнении…

— Я… я же только что вас отчитала! Жестко и безжалостно, разве нет?

— Если считать жёстким выговором заботливые советы по профилактике теплового удара, то да, несомненно.

Когда Рири указала на это с мягкой, теплой улыбкой, лицо «Шу Кейгецу», а точнее, Ко Рейрин, временно занимающей её тело, – вытянулось так, словно небеса рухнули на землю.

— Да как же так… Я ведь полночи составляла список дерзких ответов специально для этого обмена…

— Оставьте эти бесполезные потуги. К тому же, высокородная Дева, которая с таким щенячьим восторгом копается в грязи, уже выглядит максимально подозрительно. Эй, прекратите так увлеченно катать по ладони мокрицу!

— Ой, простите, я машинально…

Понурившаяся Рейрин, чья рука сама собой потянулась к грядке, поспешно отдернула её после едкого замечания фрейлины.

Глядя на свою неисправимую госпожу, Рири вновь вздохнула:

— Лишь бы Его Высочество сегодня не нагрянул…

— В-всё под контролем! Я слышала, вчера во дворце закатили пир для заморских послов, гуляли до самого рассвета. Он наверняка без задних ног и до обеда с постели не встанет!

— Ох, умоляю, не сглазьте. Когда вы говорите с такой уверенностью, закон подлости срабатывает мгновенно.

— Рири, не нагнетайте! Его Высочество не придет. А значит, наш маленький обмен останется в тайне. Я же говорю, план идеален! – с жаром доказывала Рейрин.

Да. Она заключила с Наследным принцем пари: сможет ли он распознать подмену телами.

«— Прошу вас, позвольте нам с Кейгецу-сама и впредь иногда меняться местами. Если в такие дни вы сможете безошибочно меня узнать – клянусь, я снова начну называть вас «кузеном» и навсегда останусь вашей покорной Девой».

Услышав это условие, Гёмей поначалу опешил, но затем тихо, искренне рассмеялся. А после, вернув лицу привычное монаршее величие, благосклонно кивнул.

«— Договорились. Уж в этот раз я ни за что не упущу свою Бабочку».

Его золотистые глаза азартно блеснули, а на губах заиграла воинственная, хищная улыбка. В принце явно проснулся инстинкт охотника.

«Она феноменально умеет разжигать в людях огонь… хотя, наверное, даже не подозревает об этом».

Глядя, как Рейрин театрально прижимает руку к груди, уверяя, что «всё под контролем», Рири тепло улыбнулась.

Гёмей отнесся к пари со всей серьезностью: с того дня он едва ли не раз в три дня наведывался то во Дворец Коки, то во Дворец Шуку, устраивая Девам негласные проверки. Рейрин уже дважды проворачивала однодневный обмен за спиной принца. И каждый раз настоящая Кейгецу (в теле Рейрин) билась в панике, вопя: «Умоляю, хватит! В этот раз он нас точно раскусит!»

Но раз Кейгецу не находила в себе сил твёрдо отказать, значит, она тоже окончательно и бесповоротно попала под чары Рейрин.

К тому же, из-за этого пари Гёмей стал частым и на удивление обходительным гостем во Дворце Шуку. И это принесло неожиданные плоды: видя благосклонность самого Наследного принца, остальные Дома перестали травить людей Дома Шу. Да, их Благородная супруга с позором изгнана, но раз сам будущий Император проявляет к ним уважение, двору волей-неволей приходится следовать его примеру.

«Сдаётся мне, Рейрин-сама затеяла всё это пари именно ради такой защиты…»

В конце концов, перед этой всепоглощающей, деятельной добротой не мог устоять никто.

«Хотя эта доброта – скорее фирменный стиль всего Дома Ко».

Рири вспомнила, как завершился суд. Узнав всю правду, Императрица изгнала из Внутреннего Дворца лишь одну Шу Габи. Несмотря на то, что заговор грозил государственным переворотом, Кеншу не стала выносить сор из избы, ограничившись размытым обвинением в «тяжком непочтении».

Разумеется, тайна обмена телами осталась известна лишь узкому кругу лиц. А Шу Кейгецу отделалась семью днями домашнего ареста. И не за чёрную магию или кражу тела Рейрин, а формально за то, что «не уследила» за проступками своего опекуна. Неслыханная мягкость, возможная лишь благодаря тому, что Дева Шу помогла отразить проклятие Гу, и, конечно же, благодаря горячему заступничеству самой Рейрин.

Благополучно отсидев свой арест, Шу Кейгецу, как единственная оставшаяся представительница Дома Шу, оказалась по уши завалена управленческими делами. Она вкалывала сутками, забыв про сон, но, как ни странно, выглядела абсолютно счастливой.

Возможно, дело было в том, что служанки, ранее презиравшие её, теперь сами падали с ног от работы и им стало не до сплетен. А может, вся эта рутина казалась сущей ерундой по сравнению со стрессом от регулярных обменов телами.

Ведь каждый раз, оказываясь во Дворце Коки, Кейгецу попадала в стальные ежовые рукавицы Тосецу, которая устраивала ей такую армейскую муштру, в которой явно сквозила мстительная личная неприязнь.

— Бывает же, что жизнь делает такие крутые повороты… – пробормотала Рири, устраиваясь в тени.

Она задумчиво окинула взглядом преобразившийся сад. Благодаря железной хватке Тосецу он наполовину превратился в роскошную зону отдыха, а благодаря щедрым, почти бездумным инвестициям Рейрин здесь теперь буйным цветом цвели клумбы и зрели овощи. Настоящий райский уголок.

В тот страшный день, когда она, перемазанная грязью, тряслась от ужаса перед сжимающей кинжал Кейгецу, Рири и в самых смелых мечтах не могла представить подобного финала.

— Рири, смотрите! Идите скорее сюда! – радостно завопила Рейрин. – Я перевернула все камни, под которыми прятались мокрицы! По сути, я устроила им массовый снос ветхого жилья и подорвала основы их крошечного общества… Хе-хе-хе, держу пари, даже настоящая Главная Злодейка, госпожа Кейгецу, содрогнулась бы от моего леденящего кровь коварства!

— Да-да, чудовищное злодеяние. Вы просто монстр, – лениво отозвалась фрейлина.

Стоя посреди залитого солнцем сада, Рейрин с лицом Шу Кейгецу самодовольно поднимала очередной булыжник. Видимо, её всерьез задело замечание о том, что она ни капли не похожа на злодейку.

Когда Рири саркастично, вяло похлопала в ладоши, Рейрин комично надула губы:

— Рири, вы такая вредная.

— Ничуть. Как у вас язык поворачивается говорить такое своей самой преданной служанке?

— Нет, вредная! Вот посмотрите на себя: вы до сих пор носите этот серебристо-алый шелк. А я ведь уже давным-давно прислала вам роскошные одежды цвета гуммигута!

Рейрин с укором посмотрела на платье Рири, всем своим видом показывая, как сильно ждет её официального перехода во Дворец Коки.

— …Ну. Я, конечно, мечтаю их примерить. Но пока во Дворце Шуку такой кадровый голод и неразбериха… К тому же, когда вы вот так внезапно меняетесь телами, вам же удобнее, чтобы на этой стороне оставался свой, проверенный человек, который в курсе всех тайн. Верно?

На это тихое, логичное оправдание Рейрин лишь надула щеки, но вынужденно согласилась:

— Ну, в этом есть смысл. Ой, а когда это арбуз успел так вымахать?! Надо срочно срезать, а то лопнет от жары! Слушайте, а если охладить его в священном источнике Сирю, он ведь станет ещё слаще? Может, подкинем эту идею Его Высочеству?..

И она мгновенно переключилась на инвентаризацию урожая, с энтузиазмом планируя меню на вечер.

— Эй, прекратите использовать священный императорский источник как личный погреб для овощей! – вздохнула Рири. Но уже в следующую секунду её взгляд смягчился, когда она увидела, с какой детской радостью Рейрин обнимает пузатый арбуз.

«На самом деле… есть и другая причина, почему я до сих пор не надела желтое». – мысленно призналась себе фрейлина.

Да. Она цеплялась за любые отговорки, лишь бы остаться во Дворце Шуку. Потому что только здесь, на фоне этого сарая, она могла чувствовать себя для Рейрин по-настоящему «особенной».

Наверняка то же самое чувствовала и гордая Кейгецу, раз за разом соглашаясь на эту авантюру с обменом телами. Общая, опасная тайна связала их так крепко, что они стали лучшими подругами. И теперь Кейгецу, лишь для вида ворча и сопротивляясь, ни за что не отпустила бы человека, который впервые в жизни заговорил с ней на равных.

И Гёмей, который с маниакальным упорством курсировал между дворцами, превратив раскрытие подмены в личный квест.

И суровая Тосецу, которая под предлогом «искупления вины» стала опекать Рейрин с удвоенным фанатизмом.

И даже невозмутимый Шинъу, который повадился регулярно заглядывать в этот сарай под нелепыми рабочими предлогами.

Абсолютно все они жаждали лишь одного: удержать эту неуловимую, изящную Бабочку Дома Ко в своих руках.

— …И правда, вы величайшая злодейка из всех, – с нежной улыбкой прошептала Рири.

Летний сад утопал в золотом свете, а сочная зелень упрямо тянулась к бескрайнему небу.

И в самом центре этого торжества жизни Рири не отрывая глаз смотрела на Рейрин, чья улыбка сияла ярче солнца. На ту самую «плохую женщину», которая играючи похищала чужие сердца – и уже никогда их не отпускала

***

— Глава, почему вы торчите в кустах, как каменный истукан? Что-то стряслось?

Шинъу вздрогнул, услышав за спиной голос Бунко.

— Понятно, что этот сарай формально приравнен к общественной зоне, но мы всё-таки на территории Дворца Шуку. Главному шукану не по статусу здесь ошиваться. Осмотр закончен, давайте возвращаться.

Жизненная философия «моя хата с краю» у его подчиненного оставалась непоколебимой.

Однако, заглянув через плечо начальника, Бунко удивленно заморгал. Он заметил Деву Дома Шу, увлеченно болтающую со своей фрейлиной.

— Надо же, Шу Кейгецу сегодня сама ковыряется в саду? Давненько я не видел, чтобы она так мирно общалась с прислугой. В последнее время она вроде стала поспокойнее, но всё равно то и дело срывалась на крик.

— …Ну да.

Шинъу неопределенно кивнул.

Он так и не рассказал своему помощнику, что в течение десяти дней после Праздника Призраков Шу Кейгецу и Ко Рейрин находились в телах друг друга. В картине мира простодушного Бунко всё было предельно ясно: Шу Кейгецу – это «Дева, у которой временно поехала крыша, но потом она пришла в норму, и, хотя слегка образумилась, всё равно осталась той ещё стервой».

— С чего бы у неё такое подозрительно хорошее настроение? Может, на завтрак подали любимое блюдо?

— Кто знает.

Бунко вытянул шею, пытаясь рассмотреть девушек получше.

— Или макияж особенно удался? Что-то она сегодня кажется мне на удивление красивой…

— Уходим, – резко оборвал его Шинъу. – Во Дворце Шуку сегодня без происшествий.

— А? Но раз уж Шу Кейгецу здесь, может, понаблюдаем за ней подольше? Я не в курсе деталей, но в последнее время Его Высочество живо интересуется не только Ко Рейрин-сама, но и этой девицей.

Вечно ищущий повод выслужиться Бунко торопливо затараторил:

— Если Шу Кейгецу ведёт себя нетипично, мы просто обязаны доложить Наследному принцу! Он наверняка щедро нас наградит.

— Не смей дергать занятого принца по таким пустякам.

Ледяным тоном осадив подчиненного, Шинъу развернулся, чтобы уйти.

На самом деле он прекрасно понимал: Гёмей жаждет именно такой информации больше всего на свете.

Но именно поэтому он ни за что не допустит, чтобы она достигла ушей принца.

«— Если в такие дни вы сможете безошибочно меня узнать – клянусь, я навсегда останусь вашей покорной Девой».

В памяти всплыл этот озорной, манящий голос.

Ко Рейрин, так неумело играющая роль Главной Злодейки, оказалась куда опаснее, начав дразнить Гёмея и играть с его чувствами. Если принц ворвется в сад в день обмена и поймает её с поличным – он наконец избавится от всех своих страхов и без малейших колебаний запрет её в своих стальных объятиях.

И тогда эта своенравная Бабочка, пленяющая людские сердца, окажется запертой в золотой клетке навечно.

«…Я не нарушаю клятву Главного шукана».

Долг Шинъу – устранять внешние угрозы и поддерживать железный порядок в Девичьем дворе. В его обязанности не входит докладывать правителю о перепадах настроения Дев. И уж тем более строчить рапорты о том, что «сегодня подозреваемая с щенячьим восторгом ковырялась в грязи» или «продемонстрировала высокий профессионализм при сборе дынь».

«…Я опоздал всего на один час».

Судя по всему, Гёмей разгадал подмену и узнал Ко Рейрин в тот самый момент, когда она дерзко ответила ему в сарае. Шинъу сложил два и два чуть позже, когда в его руках лопнула тетива Изгоняющего демонов лука. Разница составила меньше часа.

Догадайся он на час раньше…

Возможно, именно он, а не принц, прижал бы Ко Рейрин к стенке и выбил из неё признание.

Именно он разгадал бы тайну, ослепившую кузена, знавшего её с пеленок, и прикоснулся бы к самой сути её души.

Возможно, именно он смог бы навсегда отпечатать свой образ в этих ясных, бесстрашных глазах…

«…С чего это я так на ней зациклился?»

Удивившись собственным мыслям, Шинъу замер посреди заросшей тропинки.

До этого дня его интересовали исключительно сражения и, в крайнем случае, уход за табельным оружием. Никогда прежде образ живого человека не вытеснял из его головы все остальные мысли.

«Но… пожалуй, это очень похоже на охоту».

Поразмыслив, Шинъу наконец нашел ответ, который его полностью устроил.

Да, это чистой воды охота.

Пульс грохочет в ушах, концентрация на абсолютном пределе, а в поле зрения существует лишь одна-единственная цель. И чем красивее, чем неуловимее добыча – тем яростнее первобытное желание её загнать. Всё нутро вопит: «Я обязательно достану её!»

Уголки губ, привыкшие к суровой неподвижности, дрогнули в предвкушающей улыбке.

Прямо сейчас Шинъу ощущал, как в самых тёмных глубинах его души закипает незнакомый, пьянящий азарт.

«Я обязательно поймаю её».

В конце концов, он не просто воин. Он тот, кто с гордостью носит титул Орла.

Бросив короткий взгляд на безмятежную лазурь неба, Шинъу решительно зашагал к воротам Дворца Шуку.

— Ого. Так вот ты какой, Дворец Шуку. Даже ворота умудрились сделать такими пафосными.

— Брат, врываться на чужую территорию без спроса – отвратительная идея.

Острый слух Шукана мгновенно выхватил из шелеста листвы подозрительный разговор.

Прямо за массивными створками ворот, укрывшись в густых зарослях кустарника, перешептывались двое мужчин.

— Да брось, просто обойдем стену и перемахнем через забор.

— Нет, это ещё тупее. Если мы нарвемся на Шуканов и устроим драку, матушка-Императрица спустит с нас шкуры раньше, чем мы вообще увидим нашу любимую сестренку.

Видимо, из-за густой зелени незваные гости не замечали Шинъу. Судя по голосам, парни были примерно его ровесниками.

Их одежда была простой, без вычурных украшений, но насыщенные жёлто-золотые тона безошибочно выдавали в них кровную родню Дома Ко. В их манерах не чувствовалось столичной изысканности, но открытые, правильные черты лиц говорили о благородном происхождении.

Пока Шинъу, сурово сдвинув брови, оценивал нарушителей, более крупный мужчина – тот самый «брат» – хищно, по-мальчишески ухмыльнулся:

— Но согласись, так и чешутся руки хоть одним глазком взглянуть на рожу той твари, которая посмела столкнуть нашу милую, драгоценную Рейрин с башни!

----------

Спецвыпуск: Состязание в стрельбе из лука

— Как это? И завтра не сможешь со мной позаниматься?

Стоял тёплый вечер. Лето уже миновало свой душный пик, и ветер, гуляющий по саду, приносил приятную прохладу.

Императрица Кеншу, полноправная хозяйка Дворца Коки, заглянула в покои племянницы и теперь громко возмущалась её планами.

— Завтра же законный выходной в Девичьем дворе! Я так рассчитывала, что мы с утра разомнемся с мечами.

— Прошу прощения, Ваше Величество, – виновато опустила брови Рейрин, меняя тете остывший чай. — Начать выходной с тренировки на мечах в вашей компании – невероятно заманчиво, но я уже дала согласие на прогулку с Его Высочеством… Простите.

— Этот мальчишка берет на себя слишком много. Мало того, что он всего лишь мой сын, так ещё и вторую неделю подряд уводит у меня из-под носа любимую племянницу!

Кеншу ворчала тоном, совершенно не подобающим статусу Императрицы, но привыкшая к этому Рейрин лишь скорбно приложила ладонь к щеке:

— Нет-нет, это всё моя вина. Моя злодейская натура зашла слишком далеко. Я наговорила ему таких дерзостей, что теперь Его Высочество места себе не находит: всё гадает, какую пакость я выкину в следующий раз. Вот и не может ослабить слежку ни на секунду.

— О-ох…

Кеншу, как раз отпивавшая чай, поперхнулась и закашлялась.

То, что Гёмей не спускает с Рейрин глаз, отчасти действительно объяснялось паническим страхом пропустить очередной обмен телами. Но в куда большей степени – его отчаянным желанием просто быть рядом с ней. То, что Рейрин в упор этого не замечала, было до колик забавно… то есть, бесконечно жалко.

Впрочем, Кеншу откровенно наслаждалась тем, как её сын носится с племянницей. Обычно Гёмей настолько зациклен на роли Идеального Наследного Принца, что порой кажется сухим, бесчувственным бревном. А женщинам Дома Ко куда больше по душе мужчины, которые совершают ошибки и потом уныло, по-собачьи опускают плечи.

Правда, Гёмей не из тех, кто будет давить на жалость своими провалами. Он скорее сгрызет себя заживо за то, что проглядел подмену, и расшибется в лепешку, пытаясь всё исправить. В этой упрямой целеустремленности тоже была своя прелесть.

Сама Кеншу, к слову, хоть и замечала странности в поведении Рейрин, даже помыслить не могла об обмене телами. Поэтому, когда племянница во всем призналась, Императрица испытала глубочайший шок. Но, сохраняя монаршее лицо, она выслушала безумный рассказ с абсолютной невозмутимостью и лишь глубокомысленно кивнула: «Так я и думала».

Рейрин, разумеется, прослезилась от восторга: «Как и ожидалось, Ваше Величество с самого начала видели всё насквозь!»

А Кеншу лишь мягко рассмеялась – не подтверждая, но и не отрицая. Женщине, сидящей на троне, по статусу положено быть немного самозванкой.

С трудом подавив смешок, Императрица деликатно откашлялась.

— Вот как. Ну да, ты ведь у нас та ещё злодейка. Неудивительно, что Гёмей глаз с тебя не спускает. Кстати, а тебе не кажется, что и Главный шукан в последнее время как-то подозрительно часто крутится поблизости?

Она не могла этого не заметить. После инцидента с обменом Шинъу повадился регулярно захаживать во Дворец Коки и в тот самый сарай во Дворце Шуку, вечно ища повод заговорить с Рейрин. Даже в выходные, когда племянница гуляла с Гёмеем, Шинъу умудрялся маячить на горизонте, хотя никакой рабочей необходимости в этом не было.

Было кристально ясно: Главный шукан ревниво следит за тем, чтобы принц не вырвался вперед. И во взглядах, которые Шинъу бросал на девушку, читался вполне однозначный, хищный жар. Но непробиваемая Рейрин лишь смущенно опускала глаза.

— Да… – вздохнула Дева. – Ведь я великая грешница, которая в порыве глупого энтузиазма сломала Изгоняющий демонов лук – наше национальное достояние. Видимо, Главный шукан, в чьих венах течет помешанная на оружии кровь Дома Ген, теперь считает меня особо опасным элементом.

— Пф… о-ох.

«Так вот как она это интерпретировала!»

Кеншу снова едва не расхохоталась в голос, но вовремя нацепила маску невинного сочувствия. Одно дело – родной сын Гёмей, но с какой стати ей открывать племяннице глаза на чувства этого угрюмого мужлана Шинъу?

— Надо же. А ведь я лично просила его не свирепствовать, учитывая, что ты сломала реликвию ради спасения моей жизни. Какой мелочный мужчина: дуется из-за порчи куска старого дерева.

— Говорят, этот лук не признал бы работу посредственного мастера, поэтому Главному шукану, как прямому потомку Дома Ген, пришлось лично натягивать новую тетиву. К тому же, после этого инцидента лук вычеркнули из реестра национальных сокровищ… Я прекрасно понимаю, что заслужила его ненависть, и глубоко раскаиваюсь.

Рейрин скорбно поникла, свято уверенная, что роскошные мужчины вьются вокруг неё исключительно с целью жесткого конвоирования. По обе стороны от неё вились два завидных жениха, о которых во сне вздыхала половина Внутреннего Дворца, а лицо Девы выражало лишь тягостную обреченность.

Оценив масштаб катастрофы, Кеншу глубокомысленно хмыкнула, а затем с энтузиазмом хлопнула себя по колену:

— Решено! Завтра я подарю тебе, бедняжке, настоящий, полностью свободный выходной!

— Э?

Рейрин растерянно моргнула, но Императрица уже не слушала.

Она бодро поднялась со стула и весело окинула взглядом уютные покои.

— Признаться честно, как мать, я всерьез обеспокоена тем, что Гёмей в последнее время работает на износ. Этот глупец до смерти боится, что недавний заговор пошатнет стабильность империи, и загоняет себя так, словно завтра конец света. Хуже того, жалкие крохи свободного времени он тратит на эту свою «слежку» за тобой. У мальчика совершенно нет нормального отдыха! Косай и остальные министры уже бьют тревогу.

— О боже… как же мне неловко.

— Брось, ты тут ни при чем. Это он просто не умеет планировать свой график. Не бери в голову.

На самом деле, редкие встречи с Рейрин были единственной отдушиной, не дававшей Гёмею сойти с ума, но Кеншу с легким сердцем проигнорировала этот неудобный факт. Ей тоже хотелось поиграть с любимой племянницей, в конце концов!

— И этот ваш Главный шукан Шинъу. Бесспорно, он выдающийся воин. Но из-за своей нечеловеческой выносливости он устраивает подчиненным настоящий ад. Рядовые шуканы на коленях умоляли дать им хотя бы день передышки от его садистских тренировок с луком на самом солнцепеке.

— Ого, у них там такие суровые тренировки?

— Эй-эй, а ну убери это восхищенное лицо! – рассмеялась Кеншу, осаживая племянницу, у которой при слове «тренировки» аж глаза загорелись.

Подойдя к полке, Императрица взяла в руки изящную вещицу.

Это был шелковый мешочек с благовониями, который Рейрин сшила, упражняясь в рукоделии.

— Как всегда, безупречная работа. Разве ты не собиралась подарить его Гёмею на Праздник Седьмой луны?

— Собиралась. Но из-за всей этой суматохи с проклятием момент был безвозвратно упущен.

В империи Эй издавна повелось: на праздник Танабата девушки дарят возлюбленным собственноручно расшитые мешочки с благовониями, подражая легендарной Ткачихе. Рейрин, как послушная Дева, естественно, приготовила подарок для Гёмея, но из-за обмена телами вручить его так и не смогла.

— Дарить такие вещи после праздника – дурной тон… К тому же старший брат жаловался, что в этом году остался без мешочка. Вот я и подумала: сошью ещё один для среднего брата и отправлю им обоим, чтобы никому не было обидно.

— Нет-нет-нет, для твоих братьев это слишком жирно, – отмахнулась Кеншу. – Мы используем это как главный приз.

— Приз?

Кеншу хищно ухмыльнулась, глядя на непонимающе склонившую голову племянницу.

— Слушай и запоминай, Рейрин. Если на доске у тебя есть две мешающие фигуры – просто страви их между собой, и они взаимно уничтожатся. Завтра тетушка преподаст тебе пару бесценных уроков по правильной стратегии игры в сёги.

Многозначительно улыбнувшись, Императрица изящно поцеловала шелковый мешочек. И весело, тоном, не терпящим возражений, подытожила:

— Так что завтра с самого утра мы с тобой тренируемся на мечах!

＊＊＊

На следующее утро по залитому слепящим солнцем коридору стремительно шагал мужчина. Безупречный, уложенный волосок к волоску, Наследный принц империи Эй – Гёмей. С самого рассвета он разгребал горы государственных бумаг и лишь сейчас сумел выкроить минуту, чтобы навестить Рейрин.

— Для человека, чьё кредо – монаршая неспешность, вы слишком торопитесь, Ваше Высочество. Раз уж у вас с утра столько забот, может, стоит прекратить приглашать госпожу Рейрин на прогулки каждые выходные?

Тенью за спиной принца, не отставая ни на шаг, чеканил шаг Главный шукан Шинъу.

— Из-за того, что Ваше Высочество повадились наведываться во Дворец Коки чуть ли не еженедельно, мне приходится отменять выходные тренировки шуканов по стрельбе. Да и в целом, регулярные визиты к Деве без веской на то причины бросают тень на вашу репутацию.

— Пф. А я, помнится, не умолял составить мне компанию, Шинъу, – огрызнулся Гёмей.

Он бросил на невозмутимого сводного брата взгляд через плечо и насмешливо выгнул бровь.

— Сегодня я иду без подарков, так что носильщик мне ни к чему. А для охраны сгодился бы и рядовой шукан. Я ничуть не расстроюсь, если ты прямо сейчас развернешься, пойдешь на стрельбище и займешься своими прямыми обязанностями Главного шукана.

— Это было бы вопиющей невежливостью с моей стороны.

Шинъу остался непробиваемо спокоен. С будничной интонацией человека, лениво обсуждающего погоду, он вонзил в Гёмея очередную словесную шпильку.

＊＊＊

— Для того, кто каждую неделю с разгона бросается на госпожу Рейрин, нужен человек как минимум моего статуса и телосложения, чтобы вовремя вас осадить. Мой долг как Главного шукана – охранять порядок в Девичьем дворе и покой самих Дев.

— Ты… говоришь обо мне так, словно я дикий зверь, которому помахали куском мяса.

От таких слов у Гёмея даже щека дернулась, и он резко затормозил. Но возмутиться: «Ты говоришь так, будто я набрасываюсь на Деву!» – он не смел.

Его всё ещё сжирало чувство вины. Из-за чудовищной ошибки он собственноручно приговорил самую дорогую ему женщину к смерти, бросил её гнить в сарае и трижды отверг её отчаянные мольбы о помощи.

Он прекрасно осознавал, что как мужчина загнал себя в угол, и что его нынешние отчаянные попытки всё исправить действительно делают его похожим на голодного зверя.

Но Шинъу точно не имел никакого морального права указывать ему на это.

«И вообще, с каких это пор он повадился звать её „госпожа Рейрин“?»

Еще недавно Главный шукан обращался ко всем Девам исключительно сухо и официально, по полному имени. А настоящую Шу Кейгецу и вовсе называл просто по фамилии.

Но стоило улечься пыли после инцидента с обменом телами, как мягкое, почти интимное «госпожа Рейрин» прочно приклеилось к его языку. Гёмей старался не придираться к таким мелочам, чтобы не выглядеть ревнивым параноиком, но, сказать по правде, он бы дорого дал, чтобы Шинъу вернулся к холодной дистанции и своему прежнему «госпожа Ко Рейрин».

«Неужели он думает, что я слепой? Что я не замечаю, как он едва заметно улыбается, произнося её имя?»

Обычно лицо его сводного брата напоминало каменную маску, и люди поеживались под этим мертвым взглядом. Но Гёмей знал Шинъу слишком давно, чтобы не улавливать этих микроскопических перемен. В голосе брата, когда тот произносил имя Рейрин, и в его глазах, когда он смотрел на неё, тлел нескрываемый, голодный жар. Так кто же из них тут зверь, учуявший мясо? Совершенно очевидно, что, столкнувшись с истинной натурой Рейрин во время её заточения, Шинъу был очарован ею безвозвратно.

Особенность мужчин Дома Ген – обрушивать всю мощь своих эмоций только на одного-единственного человека. И особенность женщин Дома Ко – притягивать к себе людей с пугающей, сокрушительной силой. Гёмей, к своему глубочайшему несчастью, понимал это лучше кого-либо. Ведь они с Шинъу были одной крови.

«Но я совершенно не обязан любезно открывать ему глаза на его же чувства».

Шинъу – его милый младший брат. Если бы этот парень с вечным взглядом дохлой рыбы внезапно начал сходить с ума по любой другой женщине, Гёмей бы первый поддержал его и налил вина. Но если он становится соперником – это кардинально меняет дело.

И ладно бы на Рейрин заглядывался какой-нибудь рядовой чиновник. Но Шинъу – Главный шукан, имеющий полное право взять в жены даже Супругу низшего ранга.

Усилием воли подавив раздражение, Гёмей нацепил на лицо свою самую великодушную, монаршую улыбку:

— Я безмерно ценю твое рвение к службе. Но был бы признателен, если бы ты проявлял его на другой территории. Не думаешь, что твои постоянные кружения вокруг Дев, собранных специально для меня, могут счесть за… скрытый умысел?

Гёмей понимал, что это откровенно дешевая попытка осадить соперника. Но когда речь заходит о женщине, которую ты ни за что на свете не готов уступить, можно позволить себе выглядеть некрасиво даже перед собственным братом.

Шинъу моргнул, словно услышал полнейшую околесицу.

— …У меня? Скрытый умысел по отношению к Деве? К Деве, которая предназначена Вашему Высочеству?

Похоже, он и впрямь не осознавал глубины своего падения.

Испытывая жгучую смесь раздражения и облегчения, Гёмей небрежно пожал плечами:

— Разумеется, лично я знаю, что у тебя и в мыслях такого нет. Я лишь говорю о том, как это выглядит со стороны. Тебе стоит немного тщательнее следить за своей репутацией…

— Понятия не имею ни о каких скрытых умыслах, – ровным, непроницаемым тоном оборвал его Шинъу, пропуская наставления принца мимо ушей. – Но суть работы Главного шукана в том, чтобы защищать Девичий двор и самих Дев. И раз уж Ваше Высочество изволили бросить свою драгоценную Бабочку гнить в грязном сарае, я счел своим прямым долгом защитить её.

— ……

По его абсолютно спокойному лицу было ясно, что он не пытался уязвить брата, а лишь констатировал факт. Но от этого прямая, лишенная эмоций фраза ударила по виноватому Гёмею больнее любой изощренной издевки.

«Кстати говоря, Шинъу. Если ты так свято чтишь свой долг, разве ты, как Главный шукан, не был обязан примерно наказать Деву, отвергнутую Наследным принцем? Не находишь в своих действиях ма-а-аленького противоречия?»

Какое-то время Гёмей и Шинъу молча сверлили друг друга взглядами. Один – с приклеенной снисходительной улыбкой, другой – с каменным, ничего не выражающим лицом.

— …Хочешь сказать, ты защищал Рейрин, пока она была в чужом теле? Ах да, ты же расщедрился на щепотку соли и банку мази. Вынес казенное имущество с кухни и из караулки, даже монеты за это не заплатив, а теперь пытаешься выставить это передо мной как подвиг ценой в тысячу золотых?

— Никак нет. Признаю: в конечном счете я оказался абсолютно бесполезен для этой Девы. Впрочем, в отличие от некоторых, я хотя бы не причинил ей вреда.

По залитому летним солнцем коридору словно пронесся ледяной сквозняк.

Они ещё секунду померились взглядами, после чего Гёмей резко отвернулся и зашагал дальше. Шинъу невозмутимо последовал за ним.

Правда заключалась в том, что они оба облажались. Оба не смогли защитить Рейрин. Положение Гёмея было куда позорнее, ведь именно он своими руками загнал её в ловушку. Но факт оставался фактом: именно хрупкая Рейрин первой раскусила заговор, потрясший весь Внутренний двор, и именно она рисковала жизнью, пока двое самых могущественных мужчин империи лишь подбирали за ней крошки и разбирались с последствиями.

«Всё ещё впереди. Я клянусь, что искуплю свою вину».

Гёмей повторял это про себя как мантру.

Именно потому, что он совершил чудовищную ошибку, в этот раз он не имеет права оступиться. Он засунет свою гордость и стеснение куда подальше и будет с ней абсолютно честен. И да, ему придется быть чуточку терпимее к конкурентам. Если броситься на этого упертого Шинъу с открытым забралом, это может аукнуться ему же самому. Рассудив так, Гёмей решил пока не стирать сводного брата в порошок.

— Итак, под каким надуманным предлогом… то есть, с какой великой целью ты собираешься донимать госпожу Рейрин сегодня?

— Вы даже не пытаетесь скрыть свой яд, Ваше Высочество. Чтобы вы знали: сегодня я намерен сделать Рейрин строгий выговор. Мне доложили, что она засиживается за вышивкой до глубокой ночи, хотя по утрам и вечерам уже заметно холодает. Заодно угощу её согревающим целебным чаем в садовой беседке. Забота о здоровье Дев – важнейшая обязанность Наследного принца.

— Не кажется ли вам, что это уже попахивает навязчивым психозом? Полагаю, Деве куда приятнее было бы спокойно заниматься любимым делом, чем выслушивать нудные лекции по каждому чиху.

— Много ли ты понимаешь в Рейрин? Её хрупкое здоровье – притча во языцех! Именно потому, что вы все вокруг носитесь с ней как с писаной торбой и сдуваете пылинки, хоть кто-то должен держать её в ежовых рукавицах. В конечном счете, это делается исключительно ради её же блага!

Их жизненные принципы никогда не пересекутся.

Гёмей, до смерти напуганный перспективой снова причинить ей боль, отчаянно пытался завернуть Рейрин в непробиваемый кокон гиперопеки. А Шинъу, явно впечатленный тем, как лихо и свободно Рейрин выживала в сарае, наоборот, советовал дать ей больше воздуха.

Хотя Гёмей подозревал за этой «свободой» холодный расчет: если вырвать Рейрин из-под удушающего контроля принца, Главному шукану будет куда проще подобраться к ней самому.

Сегодня, как и всегда, они высекали искры взглядами, шагая по коридору, но, приблизившись к воротам Дворца Коки, оба синхронно замерли.

У входа застыла фигура в шелках цвета гуммигута. Идеально прямая спина, строгое, непроницаемое лицо. Тосецу – старшая фрейлина Рейрин.

Заметив приближающихся мужчин, она грациозно опустилась на колени.

— Приветствую Его Высочество и господина Главного шукана.

— Где Рейрин? Мы ясно договаривались, что она будет ждать меня у ворот, – нахмурился Гёмей. Предчувствие его не обмануло.

Тосецу подняла голову и абсолютно бесстрастным тоном испортила им обоим день:

— Приношу глубочайшие извинения. Госпожа Рейрин сегодня с утра нездорова. Боюсь, прогулка по саду совершенно невозможна.

Для болезненной от природы Рейрин это прозвучало бы стопроцентно правдоподобно. Если бы не одно «но».

Прямо из-за спины Тосецу, из глубины Дворца Коки, отчетливо доносились звонкие крики:

«Ого! Вот это удар, Рейрин, так держать!» – подбадривал голос самой Императрицы Кеншу.

«Как и ожидалось от госпожи Рейрин! Какая грация, какая мощь!» – восторженно визжали служанки.

Болезнь была состряпана белыми нитками.

— Значит, матушка… Решила пойти в контрнаступление, не желая, чтобы у неё отнимали любимую игрушку вторые выходные подряд?

У Гёмея нервно дернулся уголок губ. Шинъу тактично отвел взгляд в сторону, но даже слепой заметил бы издевательскую ухмылку на его лице.

Метнув в злорадствующего брата убийственный взгляд, Гёмей деликатно откашлялся и вновь посмотрел на фрейлину:

— Отойди, Тосецу. При всем уважении к её здоровью, мы с Рейрин договорились первыми.

— Но она чувствует себя настолько разбитой, что едва находит силы восстанавливаться в покоях Дворца Коки.

— В таком случае я навещу её прямо в постели. Судя по доносящимся крикам, она вполне в состоянии принимать гостей.

— Её Величество Императрица повелела передать следующее… – начала Тосецу, железобетонным тоном пресекая любые поползновения Гёмея. – «Когда любимая женщина слегла от недуга, мне даром не нужен мужчина, который будет просто в панике бегать вокруг её постели. Я доверю свою драгоценную племянницу лишь тому, чьё боевое мастерство настолько безупречно, что он способен обратить демона болезни в бегство даже голыми руками, без всякого Изгоняющего демонов лука».

От такой наглости Гёмей поперхнулся воздухом и вытаращил глаза. Стоящий за его спиной Шинъу тоже заметно напрягся.

Еще бы. Услышав прямым текстом «условия для будущего мужа» женщины, по которой они оба сходили с ума, ни один из них не мог остаться равнодушным.

Воспользовавшись гробовым молчанием ошарашенных мужчин, Тосецу с садистским удовольствием добила:

— Если вспомнить прошлое, оба родных брата госпожи Рейрин – выдающиеся лучники. Поэтому для госпожи Рейрин, выросшей в окружении этих талантов, виртуозное владение луком является абсолютно критичным, базовым критерием при выборе «надежного спутника жизни».

— Что…

— …

Оба потеряли дар речи.

Они шли сюда на романтическое свидание, имея на руках железную договоренность! С какого перепугу всё вдруг свелось к тому, что Кеншу будет экзаменовать их на стрелковом полигоне?!

— Нет, подожди, Тосецу. Это какой-то абсурд. Сегодня я просто хотел напоить Рейрин согревающим чаем…

— Ах да, чуть не забыла. Вчера госпожа Рейрин до глубокой ночи корпела над вышивкой. Она обмолвилась, что мечтает подарить этот мешочек с благовониями истинному мастеру лука. Тому, кто своей силой сможет отогнать от неё демона болезни.

Тосецу, мастерски разыгрывая внезапное озарение, бережно извлекла из-за пазухи расшитый шелковый мешочек.

Взгляд Гёмея намертво прикипел к тончайшей, изысканной вышивке.

Мешочек с благовониями. Вещь, за которую любой мужчина готов перегрызть глотку, если её сшила любимая женщина. На сам праздник Танабата принцу было не до подарков, и он поклялся себе не выпрашивать его задним числом. Но в глубине души он отчаянно, до боли надеялся его получить.

Шинъу, стоящий позади, не выдавал своих эмоций так явно, но его взгляд тоже приковало к этому кусочку шелка. Этот суровый, абсолютно равнодушный к мирским побрякушкам воин, кажется, впервые в жизни ощутил обжигающий, первобытный импульс «Хочу» – и сам же смутился этой жажды.

— Поскольку праздник Седьмой луны уже миновал, вручать его как запоздалый романтический подарок было бы откровенным моветоном. Но если устроить официальное состязание в стрельбе и преподнести его как почетный приз за воинскую доблесть – это будет вполне в рамках приличий. Если этот изысканный мешочек достанется по-настоящему достойному мужчине, госпожа Рейрин, несомненно, будет на седьмом небе от счастья. Но…

Тосецу выдержала театральную паузу, мельком смерила напряженных мужчин оценивающим взглядом и с абсолютно невинным лицом закончила:

— Боюсь, в этом Внутреннем дворце полно мужчин, готовых прибежать поохать над больной Девой. Но вот тех, кто способен реальной силой отогнать от неё беду – увы, не сыскать. Так что эта затея обречена на провал.

Для простой служанки это замечание было запредельно, самоубийственно дерзким. Но именно оно плеснуло бочку масла в костер мужского самолюбия.

И Гёмей, и Шинъу до сих пор скрежетали зубами от бессильной ярости из-за того, что оказались абсолютно бесполезны в недавнем заговоре. Они оба – сильнейшие, умнейшие, облеченные властью мужчины империи. И тот факт, что они нервно курили в стороне, пока хрупкая Рейрин рисковала собой и спасала положение, бил по их гордости больнее хлыста.

— …Очень жаль, что Рейрин нездоровится. Тащить её на прогулку силой было бы свинством с моей стороны. Знаешь, я в последнее время совсем засиделся за бумагами. Может, мне сегодня размяться и посоревноваться в стрельбе с твоими шуканами?

После затянувшейся паузы Гёмей произнес это донельзя неестественным, фальшиво-бодрым тоном.

Шинъу тут же, как стервятник на падаль, подхватил инициативу:

— Как Главный шукан, лично отвечающий за стрельбище, я почту за честь стать вашим противником, Ваше Высочество. Боюсь, рядовые шуканы не смогут составить вам достойную конкуренцию. Вы просто заскучаете.

— Разве ты не ныл пять минут назад, что я мешаю твоим тренировкам? Тебе совершенно не обязательно участвовать самому.

— Наблюдение за эталонной стрельбой начальника – важнейшая часть тренировочного процесса для моих подчиненных. Не извольте беспокоиться.

Оба мужчины, не отрывая горящих взглядов от ворот Дворца Коки, обменялись этими любезностями с хищными, предвкушающими ухмылками.

А затем, двигаясь синхронно, словно родные братья, резко развернулись на каблуках.

Тосецу низко, с идеальной грацией поклонилась, провожая взглядом удаляющиеся спины Наследного принца и Главного шукана, которые неслись в сторону полигона вдвое быстрее, чем шли сюда.

＊＊＊

— …Итак, с какой радости вы с самого утра торчите у сарая в чужом дворце?

— Час Дракона давно миновал, так что уже не утро. К тому же, это общественная территория Девичьего двора, а не личные владения Дворца Шуку, госпожа Кейгецу.

Прошло какое-то время с тех пор, как Гёмей и Шинъу отбыли на стрельбище.

Рейрин, с упоением ковырявшаяся в грядках под палящим солнцем, с самым серьезным видом обернулась к озадаченной Кейгецу.

— Состояние моих драгоценных овощей – вопрос первостепенной важности. Только взгляните, госпожа Кейгецу! Рапс, чья пора обычно приходится на раннюю весну, колосится такой сочной зеленью! Настоящее чудо. Сварить его? Или пожарить? Но ведь масло давят из рапсовых семян… Жарить рапс в его собственной выжимке – какая-то злая ирония. Настоящее кощунство! Как же быть?..

— Прежде чем сопереживать овощам, подумали бы о моем удобстве.

Несмотря на ворчание, Кейгецу покладисто перебралась в густую тень раскидистого дерева и устроилась на траве. Её тон сочился ядом, но расслабленная поза выдавала с головой: визиту Рейрин она рада.

Странная дружба, выкованная за время обмена телами, не отменяла жестоких реалий Девичьего двора – они оставались Девами враждующих Домов. Вокруг вечно шныряли чужие уши, не давая и слова сказать в простоте. Кейгецу наверняка истосковалась по возможности вот так, без оглядки на статус, поболтать о пустяках.

— Разве вы не собирались сегодня гулять с Его Высочеством? Госпожа Сейка зубы в порошок стерла от зависти, видя, как вас обхаживают чуть ли не каждую неделю.

— Видите ли… Её Величество Императрица заявила: «Не смей пренебрегать временем со мной!» – и просто выставила Его Высочество за ворота. Полагаю, сейчас он сбрасывает напряжение на стрельбище в компании Главного шукана.

— Чего?! – взвизгнула от изумления Кейгецу.

В голове не укладывалось: сама Императрица из такой глупой прихоти сорвала свидание с Наследным принцем – недосягаемой мечтой любой обитательницы Внутреннего дворца!

— Бесспорно, во Внутреннем дворце слово Её Величества – закон. Но зачем вставлять палки в колеса вашим отношениям? Неужели она не желает вам возвыситься как Деве?

— Что вы, напротив. Она постоянно учит меня премудростям дворцовой жизни и требует ставить свидания с Его Высочеством превыше всего. Но…

Рейрин выдавила из себя вымученную, страдальческую улыбку.

— Понимаете, Его Высочество прибегает во Дворец Коки в любую свободную секунду. Каждые пару часов шлет гонцов с письмами и подарками. А в коротких перерывах между его визитами на пороге вырастает ещё и Главный шукан… Признаться, в последнее время я и впрямь забросила Её Величество…

— …Не завидую, – сочувственно выдохнула Кейгецу.

Любая другая на её месте удавилась бы от черной зависти к купающейся в мужском внимании сопернице. Но Кейгецу жалела её абсолютно искренне.

Побывав в чужой шкуре, даоска прекрасно усвоила: эта фарфоровая Дева почти перманентно балансирует на грани обморока. Если её возьмут в плотное кольцо осады настойчивые ухажеры – ни больное тело, ни уставшая душа не выдержат такого напора.

«От недостатка любви сохнут от жажды, а от избытка – идут ко дну».

С этой мыслью Кейгецу внимательно вгляделась в лицо «подруги». Ко Рейрин, купающаяся во всеобщем обожании, всегда казалась ей надменной, ледяной статуей. Раньше Кейгецу ненавидела её за это кажущееся высокомерие. Но теперь пелена спала. Она точно знала: Рейрин просто изо всех сил, стиснув зубы, цепляется за жизнь.

— Нет-нет… Я прекрасно понимаю, почему они так трясутся надо мной. Я ведь пугающе ненадежна, да ещё и склонна к безумным выходкам… – Рейрин вздохнула. – Мне остается лишь ковать выносливость и делом доказывать, что я способна о себе позаботиться.

— Угу, – фыркнула Кейгецу, пропустив этот всплеск энтузиазма мимо ушей.

Она, конечно, больше не желала этой девчонке смерти, но и в няньки к ней не нанималась.

— Ладно, Его Высочество вы отшили. Но почему притащились именно сюда, к сараю? Разве вам не полагалось чинно распивать чаи с Её Величеством?

— Видите ли, стоило Его Высочеству уйти, как Её Величество экстренно вызвал сам Император. Заявил, что жаждет приватной беседы… Тетушка поплелась в главный дворец с таким лицом, будто её, как бродячую кошку, тащат в лохань с ледяной водой.

— …Странная у них семейка. Хрен поймешь, ладят они вообще или терпеть друг друга не могут, – пробормотала Кейгецу, скривившись.

Все Супруги дрались за внимание Сына Неба ожесточеннее, чем Девы – за благосклонность Наследного принца. Но Императрица Кеншу откровенно тяготилась супружеским долгом. В этой пугающей независимости отчетливо прослеживалось кровное родство с Рейрин.

— Ну и бес с ними. Выходит, вы сбежали ко мне? А куда подевалась ваша цепная Тосецу?

— Хи-хи. Я пожаловалась на жару и попросила ледяной десерт. Она на радостях умчалась на кухню. Так что сегодня я абсолютно свободна и могу всласть покопаться в грядках!

— Какое первостатейное коварство, – усмехнулась Кейгецу, но в душе с облегчением выдохнула.

Она на дух не переносила эту Главную фрейлину. Тосецу походила на помесь мстительного демона и придирчивой свекрови: при каждом удобном случае она сверлила Кейгецу полным неприязни взглядом и пыталась «наставить на путь истинный». Но то, что Рейрин намеренно отослала свою цербершу, зная, как Кейгецу её избегает, странным, щемящим теплом отозвалось в груди.

— Тосецу тоже необходима передышка. Его Высочество и Главный шукан снимают стресс, упражняясь с луком, Тосецу отводит душу за приготовлением сладостей. Все счастливы и довольны.

— Ага, как скажешь. Так что там с твоим рапсом?..

— Нашла! Госпожа Рейрин, вы здесь!

Стоило Кейгецу с ироничной полуулыбкой наклониться к грядке, как тишину разорвал тяжелый топот. В сад вихрем ворвалась служанка. Это была Рири – старшая фрейлина Дворца Шуку, уже свыкшаяся со своим серебристо-алым шелком. Она явно неслась сюда со всех ног: рыжеватые волосы прилипли ко лбу от пота.

— На стрельбище творится сущий кошмар! Госпожа Рейрин, без вас там прольется кровь!

— Кошмар? – похлопала ресницами Рейрин.

— Его Высочество и Главный шукан сцепились в стрелковой дуэли! Рядовые шуканы, чьё эго раздавлено их чудовищным мастерством, валяются в пыли, как контуженые! На шум сбежались все свободные служанки, создав невыносимую давку. А потом эти двое взмокли и одновременно скинули рубахи, обнажив торсы... Боги, там теперь кромешный ад и массовое помешательство!

Несмотря на сумбурность доклада, картина предстала пугающе живописной. Судя по всему, публичное состязание двух главных красавцев Внутреннего дворца спровоцировало массовую женскую истерию.

— «Снимают стресс, упражняясь с луком», говоришь? – Кейгецу уничтожающе прищурилась на подругу.

Рейрин виновато вжала голову в плечи и схватилась за пылающие щеки.

— Ой… Такого исхода я не предусмотрела…

— Глядя на то, с каким остервенением они рубятся, я смекнула: тут дело нечисто. Они явно заключили пари на что-то крайне ценное. Я рванула во Дворец Коки, вытрясла правду из госпожи Тосецу, и выяснилось... Они дерутся за ваш мешочек с благовониями, госпожа Рейрин!

— Поразительная дедукция, Рири! Но как вы догадались искать причину их безумия именно во Дворце Коки?

— А ГДЕ ЖЕ ЕЩЁ ЕЁ ИСКАТЬ?! – взорвалась Рири, но тут же вспомнила о субординации и судорожно откашлялась.

— В общем, – Лицо фрейлины стало смертельно серьёзным, — Если этот балаган не прекратить, собравшиеся там девицы окончательно сойдут с ума от возбуждения, и начнется давка. Шуканы-офицеры пытались разнять дуэлянтов, но те лишь рычат: «Пока не определится абсолютный победитель!» – и продолжают всаживать стрелы в мишени. Их силы абсолютно равны. Пока вы, госпожа Рейрин, не явитесь туда и не разрешите этот спор, кровопролитие не остановить!

И, не теряя больше ни секунды, верная долгу Рири вцепилась в запястье Рейрин и поволокла её в сторону стрельбища, попутно прихватив и опешившую Кейгецу.

＊＊＊

Над притихшим стрельбищем раздался тугой скрип натягиваемой тетивы…

Мгновение спустя…

Бам!

С тяжёлым, глухим стуком стрела впилась в мишень, и толпа зрителей взорвалась восторженным ревом.

— Ах! Опять в самое яблочко!

— Который раз подряд?! Какая чудовищная концентрация!

— И какая выносливость… Сколько времени Его Высочество и Главный шукан уже стреляют?..

Зрители благоговейно замерли, завороженные первобытной мощью Гёмея и Шинъу. Не зная усталости, мужчины раз за разом вскидывали тяжелые луки.

— О боже. И правда, какая толпа… – Рейрин вместе с Кейгецу и Рири осторожно выглядывала из-за густых кустов.

Вокруг полигона выросла настоящая живая стена. Как и опасалась Рири, под палящим полуденным солнцем в этой давке дышать было абсолютно нечем. То тут, то там обмахивались веерами побледневшие, оттесненные в задние ряды служанки, а кому-то из шуканов уже отдавили ноги, и теперь в толпе вспыхивали короткие, злые перепалки.

— Пробиться сквозь это людское море будет непросто… – пробормотала Рейрин.

— Но… теперь кристально ясно, почему их здесь столько собралось…

Услышав этот придыхающий, завороженный шепот, Рейрин удивленно моргнула. Обернувшись, она увидела Кейгецу: та стояла, затаив дыхание и судорожно прижимая обе ладони к губам.

— Как же они… величественны.

Проследив за её немигающим взглядом и наконец сфокусировавшись на центре площадки, Рейрин понимающе кивнула:

«А ведь и правда».

На идеально выметенном песке стрельбища, на небольшом расстоянии друг от друга, застыли двое. Гёмей и Шинъу.

Лицо одного дышало ледяной, безупречной красотой монарха. Лицо второго искажала хищная, дикая сосредоточенность. Но оба сейчас превратились в воплощение абсолютной, смертоносной серьезности.

Спасаясь от зноя, мужчины уже скинули верхнюю часть одеяний до пояса, обнажив литые, бугристые от мышц торсы и крепкие руки. В каждом их движении, в каждом пронзительном взгляде, прикованном к мишеням, сквозила такая густая, осязаемая мужская притягательность, что воздух вокруг, казалось, искрил. Капля пота, медленно скользящая по напряженной шее Гёмея. Смоляные волосы Шинъу, туго стянутые в хвост и влажные у висков. Всё это действовало на зрительниц как гипноз.

Даже Рири, которая вообще-то и притащила сюда Рейрин разгонять этот балаган, то и дело зависала. Поймав себя на том, что откровенно пялится на полуголых мужчин, она с силой шлепала себя по раскрасневшимся щекам, пытаясь прийти в чувство.

— У вас обеих такие красные лица. Вы точно в порядке? Идите сюда, в тени хотя бы немного продувает.

Искренне обеспокоенная угрозой теплового удара и абсолютно слепая к витающему в воздухе вожделению, Рейрин заботливо уступила подругам свое прохладное местечко под кроной дерева.

[[image:/storage/reader-images/8e34ffb4bdc88b17c62fc1253aa3a6d9a988f773.jpg]]
— Эм, может, мне сбегать за ледяной водой? Вы так тяжело дышите… Если вам дурно, лучше присядьте…

— Да я не от жары задыхаюсь! – рявкнула Кейгецу. – Неужели ты смотришь на это и вообще ничего не чувствуешь?!

Даже укрывшись в густой тени, даоска продолжала возмущенно шипеть, и Рейрин в замешательстве приложила ладонь к щеке.

— Ну почему же, я искренне восхищаюсь. Если бы только могла, я бы с удовольствием накачала себе такой же рельефный пресс…

— Да я не про мышцы! – Лицо Кейгецу исказила гримаса отчаяния. – Я спрашиваю, неужели у тебя сердце не замирает при виде таких роскошных, соблазнительных мужчин?!

— А, вы про голые торсы? Мои братья помешаны на стрельбе, они вечно тренируются полуголыми, так что я давно привыкла…

Продемонстрировав абсолютно пугающий иммунитет к мужской сексуальности, Рейрин вновь перевела взгляд на полигон.

— …Но они и впрямь ослепительны.

Воздух между Гёмеем и Шинъу искрил от напряжения, но их лица светились неподдельным, мальчишеским азартом.

— Им просто весело. – Губы Рейрин тронула мягкая улыбка.

Она прекрасно знала, каким неподъемным грузом лежат на плечах Гёмея обязанности Наследного принца. Он из тех, кто порой задыхается от собственной власти, но именно поэтому несет её с такой отчаянной гордостью и ответственностью. Видеть, как он сбросил эту невидимую корону и с головой ушёл в честное, яростное соперничество, было удивительно радостно.

А Шинъу… В его привычном ледяном спокойствии всегда сквозила глухая обреченность, словно он давным-давно поставил на себе крест. Но сейчас, когда в его глазах полыхал пожар схватки, он казался пугающе, ослепительно живым.

Оба выкладывались на пределе сил. Мужчины, с такой первобытной яростью стремящиеся к победе, завораживали своим величием.

«— Позволь мне поговорить с тобой, Рейрин!»

«— Орел никогда не упускает намеченную добычу. Запомни это».

Вспомнив их пронзительные, тёмные взгляды, Рейрин невольно поежилась. Страсть человека, отчаянно чего-то желающего, прекрасна. Но когда объектом этой первобытной жажды оказывалась она сама, Рейрин просто терялась, не зная, куда бежать от этого напора.

«Неужели у тебя сердце не замирает?»

Вспомнив возмущенный вопрос Кейгецу, Рейрин слегка нахмурилась. Всю свою жизнь она была слишком занята банальным выживанием, чтобы разбираться в таких тонких материях, как любовный трепет.

Нет, она прекрасно знала, что такое доброта и забота. В них её топили с самого рождения. Мягкое, уютное тепло, пуховым одеялом укутывающее от всех невзгод. Она всегда считала, что это и есть любовь.

«Но…»

Рейрин вспомнила пальцы Гёмея, до синяков стискивающие её плечо. И жесткую ладонь Шинъу, собственнически обхватившую её талию.

«…Они были горячими».

Сравнение выходило нелепым, но если попытаться облечь в слова то странное чувство, сдавшее грудь – оно было именно таким: грубым и обжигающим. В местах их прикосновений кожа не «согревалась» – она горела, словно от клейма.

Пожалуй, именно эта агрессивная, неприкрытая жажда поразила её больше всего. Оглядываясь назад, она вдруг поняла: мужчины впервые в жизни нарушили её личные границы с таким напором. Или, возможно, это она впервые в жизни перестала воспринимать их как благородные декорации и увидела живых людей?

До обмена телами она была свято уверена, что окружена лишь стерильным обожанием. Но теперь закрадывалось подозрение: а вдруг эти раскаленные эмоции всегда кипели совсем рядом, просто она была слишком слепа, чтобы их заметить?

— Немыслимо! Снова в десятку!

Восторженный визг Кейгецу вырвал Рейрин из задумчивости. Метнув взгляд на полигон, она увидела, как Шинъу в очередной раз расщепил центр мишени. Гёмей наблюдал за этим с азартным оскалом и, словно ещё больше раззадорившись, плавно накладывал на тетиву новую стрелу.

— …Постоим здесь ещё немного? – мягко улыбнувшись, пробормотала Рейрин.

— М? Да, пожалуй. Этим двоим явно весело, да и толпа вроде пока не давит друг друга насмерть, – крайне рассеянно ответила Кейгецу, пожирая взглядом полуголых лучников.

Рейрин тихонько хихикнула и повернулась к фрейлине:

— Рири, сбегайте на кухню, попросите приготовить пару огромных чанов с ледяной фруктовой водой. Как только турнир закончится, и этим двоим, и зрительницам срочно потребуется утолить жажду.

— А… слушаюсь! – Рири встрепенулась, густо покраснев от того, что тоже зазевалась на мужские торсы, и пулей умчалась выполнять поручение.

Проводив верную фрейлину взглядом, Рейрин приложила ладонь ко лбу козырьком и посмотрела в безоблачное небо. Солнце неумолимо ползло к зениту, безжалостно расстреливая землю раскаленными лучами. Поскольку свое место в прохладной тени она благородно уступила Кейгецу, жара становилась поистине удушающей.

«Но… они выглядят такими счастливыми».

Ради этого можно было и потерпеть. Незаметно смахнув со лба бисеринки пота, Рейрин вновь устремила тёплый взгляд на двух мужчин, безраздельно царящих на стрельбище.

＊＊＊

— Эм, а может, мне сначала сбегать за ледяной водой? Вы так часто и тяжело дышите… Если вам дурно, лучше присядьте…

— Да не в жаре дело! – рыкнула Кейгецу. – Неужели ты смотришь на это и вообще ничего не чувствуешь?!

Даже укрывшись в густой тени дерева, даоска продолжала шипеть от возмущения, и Рейрин в замешательстве приложила ладонь к щеке.

— Ну почему же, я искренне восхищаюсь. Если бы только могла, я бы с удовольствием накачала себе такой же рельефный пресс…

— Да я не про мышцы! – Лицо Кейгецу перекосило от отчаяния. – Я спрашиваю, неужели у тебя сердце не замирает при виде таких мужественных, роскошных мужчин?!

— А, вы про голые торсы? Мои братья помешаны на стрельбе, они вечно тренируются полуголыми, так что я давно привыкла…

Продемонстрировав пугающий иммунитет к мужской сексуальности, Рейрин вновь перевела взгляд на полигон.

— …Но они и впрямь ослепительны.

Воздух между Гёмеем и Шинъу искрил от напряжения, но их лица светились неподдельным азартом.

— Им просто весело. – Губы Рейрин тронула мягкая улыбка.

Она прекрасно знала, каким неподъемным грузом лежат на плечах Гёмея обязанности Наследного принца. Он из тех, кто порой задыхается от собственной власти, но именно поэтому несет её с такой отчаянной гордостью. Видеть, как он сбросил эту невидимую корону и с головой ушел в честное, яростное соперничество, было удивительно радостно.

А Шинъу… В его привычном ледяном спокойствии всегда сквозила глухая обреченность, словно он давно поставил на себе крест. Но сейчас, когда в его глазах полыхал пожар схватки, он казался пугающе, ослепительно живым.

Оба выкладывались на пределе сил. Мужчины, с такой первобытной яростью стремящиеся к победе, завораживали своим величием.

«— Позволь мне поговорить с тобой, Рейрин!»

«— Орел никогда не упускает намеченную добычу. Запомни это».

Вспомнив их пронзительные, тёмные взгляды, Рейрин невольно поежилась. Страсть человека, отчаянно чего-то желающего, прекрасна. Но когда объектом этой жажды оказывалась она сама, Рейрин просто терялась, не зная, куда бежать от этого напора.

«Неужели у тебя сердце не замирает?»

Вспомнив возмущенный вопрос Кейгецу, Рейрин слегка нахмурилась. Всю свою жизнь она была слишком занята банальным выживанием, чтобы разбираться в таких тонких материях, как любовный трепет.

Нет, она прекрасно знала, что такое доброта. В ней её топили с самого рождения. Мягкое, уютное тепло, пуховым одеялом укутывающее от всех невзгод. Она всегда считала, что это и есть любовь.

«Но…»

Рейрин вспомнила пальцы Гёмея, до синяков стискивающие её плечо. И жесткую ладонь Шинъу, собственнически обхватившую её талию.

«…Они были горячими».

Сравнение выходило нелепым, но если попытаться облечь в слова то странное чувство в груди – оно было именно таким: грубым и обжигающим. В местах их прикосновений кожа не «согревалась» – она горела, словно от клейма.

Пожалуй, именно эта агрессивная, неприкрытая живость поразила её больше всего. Оглядываясь назад, она вдруг поняла: мужчины впервые в жизни нарушили её личные границы с таким напором. Или, возможно, это она впервые перестала воспринимать их как благородные декорации и увидела живых людей?

До обмена телами она была свято уверена, что окружена лишь стерильным обожанием. Но теперь закрадывалось подозрение: а вдруг эти раскаленные эмоции всегда кипели совсем рядом, просто она была слишком слепа, чтобы их заметить?

— Немыслимо! Снова в десятку!

Восторженный визг Кейгецу вырвал Рейрин из задумчивости. Метнув взгляд на полигон, она увидела, как Шинъу в очередной раз расщепил центр мишени. Гёмей наблюдал за этим с азартным оскалом и, словно ещё больше раззадорившись, плавно накладывал на тетиву новую стрелу.

— …Постоим здесь ещё немного? – мягко улыбнувшись, пробормотала Рейрин.

— Мм? Да, пожалуй. Этим двоим явно весело, да и толпа вроде пока не давит друг друга насмерть, – крайне рассеянно ответила Кейгецу, пожирая взглядом полуголых лучников.

Рейрин тихонько хихикнула и повернулась к фрейлине:

— Рири, сбегайте на кухню, попросите приготовить пару огромных чанов с ледяной фруктовой водой. Как только турнир закончится, и этим двоим, и зрительницам срочно потребуется утолить жажду.

— А… слушаюсь! – Рири встрепенулась, густо покраснев от того, что тоже зазевалась на мужские торсы, и пулей умчалась выполнять поручение.

Проводив верную фрейлину взглядом, Рейрин приложила ладонь ко лбу козырьком и посмотрела в безоблачное небо. Солнце неумолимо ползло к зениту, безжалостно расстреливая землю раскаленными лучами. Поскольку свое место в прохладной тени она благородно уступила Кейгецу, жара становилась поистине удушающей.

«Но… они выглядят такими счастливыми».

Ради этого можно было и потерпеть. Незаметно смахнув со лба бисеринки пота, Рейрин вновь устремила тёплый взгляд на двух мужчин, безраздельно царящих на стрельбище.

＊＊＊

«…Его Высочество на удивление упрям».

Опустив лук, Шинъу искоса взглянул на сводного брата, невозмутимо выбирающего новую стрелу.

Казалось бы, в дуэли между профессиональным воином и Наследным принцем, погрязшим в государственных бумагах, исход предрешен. Но их силы оказались пугающе равны. Шинъу, унаследовавший от западной крови высокий рост и чудовищную физическую силу, брал абсолютной мощью. А Гёмей компенсировал это маниакальной концентрацией и филигранной техникой.

Периодически принц подзывал пажа, чтобы на ходу раздать срочные приказы, но, возвращаясь к мишени, ни на долю секунды не терял фокуса. Это вызывало невольное уважение.

— Стрелы на исходе. Ваше Высочество, вы человек занятой, может, объявим ничью на следующем выстреле? – предложил Шинъу.

Оба до сих пор не допустили ни единого промаха. Теперь состязание шло не на попадание, а на то, чья стрела войдет ближе к абсолютному центру. Но из-за плотности стрельбы новые стрелы то и дело в щепки разносили предыдущие, и офицер-шукан, ответственный за подсчет очков, уже бросил это гиблое дело, глядя в пространство стеклянными глазами.

Ситуация патовая: победит тот, у кого тупо окажется в колчане на одну стрелу больше.

Прекрасно это понимая, Гёмей лишь насмешливо выгнул бровь:

— С какой стати я должен уступать первым? Если устал – сдавайся, и мы закончим.

— …Я не растратил и трети своих сил.

— Какое совпадение. Я тоже. – улыбнулся Гёмей.

Оба взмокли как мыши и давно скинули верхние одежды, так что их физическое истощение было очевидным, но ни один из них не собирался отступать.

— Обычно ты такой скучный, прагматичный сухарь, Шинъу. А тут вдруг вцепился мертвой хваткой в какой-то девичий мешочек с благовониями. Почему не отступаешь? – подколол его принц, пока шукан придирчиво осматривал оперение стрелы.

«…А ведь и правда».

Глядя на зажатую в пальцах стрелу, Шинъу мысленно согласился.

Главный шукан и Наследный принц. Цепной пес империи и будущий Сын Неба. Учитывая субординацию, он должен был покрасоваться для вида, а затем изящно слить победу Гёмею. Даже если ему нужно поддерживать авторитет перед подчиненными, унижать будущего Императора на глазах у толпы – откровенно плохая идея.

Но… почему-то всё его естество противилось идее поддаться.

«Неужели мне настолько сдался этот мешочек?»

Удивившись самому себе, он попытался разобраться.

Женщины во дворце вечно пытались всучить ему подарки, но это вызывало лишь брезгливое раздражение. Ладно бы дарили еду – её хотя бы можно сожрать. Но бесполезные тряпки, которые просто воняют парфюмом…

«Но этот… хочу».

Внутренний голос ответил без малейших колебаний.

В конце концов, это просто чертовски интересно.

Какой аромат источает этот шелк? Какой запах сама Рейрин считает привлекательным? Какую ткань она подобрала, сколько бессонных часов убила на эту тонкую вышивку? И самое главное… если он, Главный шукан, заявится к ней с этим трофеем в руках – как она отреагирует?

«Её реакции совершенно невозможно просчитать».

Он видел истинное лицо этой Девы – той самой, которую Гёмей и весь Дворец Коки прятали за семью замками – лишь в те сумасшедшие дни обмена телами. Вблизи этот «нежный цветок» оказался совершенно неуловимой, дикой женщиной, которая хохотала до слез, совершала откровенно безумные поступки и не боялась бросать ему вызов. Ко Рейрин, которую он считал хрустальной куклой, оказалась шкатулкой с двойным дном, и Шинъу до зуда в пальцах хотелось взломать их все.

Но… маскарад окончен. Теперь между цепным псом Шинъу и главной кандидаткой в Императрицы вновь пролегла непреодолимая пропасть этикета и статуса. Ему до одури хотелось заполучить хоть что-то осязаемое. Что-то, что могло бы перекинуть мост через эту пропасть и остаться в его руках.

Выбросив лишние мысли, он принял идеальную стойку. Окружающий мир погас, мишень словно шагнула ему навстречу. Плавный спуск тетивы – и стрела с влажным хрустом впивается точно в центр. Толпа вновь взревела.

— Ах! Безупречно!

— Кровь иноземных варваров дает о себе знать…

— Он в фаворитах у Принца. Если продержится в шуканах ещё пару лет – точно выбьется в военные советники.

Над площадью клубился густой коктейль из льстивых визгов, презрительных шепотков и похотливых вздохов. Классическая атмосфера Внутреннего дворца.

«— О боже. И правда, какая толпа…»

Услышав вдалеке этот чистый, хрустальный голос, Шинъу резко вскинул голову.

Его натренированные инстинкты мгновенно вычленили из бурлящего людского моря одного-единственного человека.

В тени густых кустов, чуть в стороне от беснующейся толпы, стояла Ко Рейрин.

Она уступила свое место в тени Шу Кейгецу и рыжей фрейлине, а сама шагнула под палящее солнце, чтобы лучше видеть полигон.

Жестокие полуденные лучи заливали её гладкие щеки, заставляя кожу светиться, как дорогой фарфор.

«— Им весело».

С мягкой, всепонимающей улыбкой она отдала короткий приказ служанке, и та пулей сорвалась в сторону дворца. Наверняка побежала за прохладительными напитками. В этом вся она.

Рейрин с неподдельным интересом следила за дуэлью. Краем глаза Шинъу замечал: каждый раз, когда он или Гёмей всаживали стрелу в центр, она судорожно сжимала кулачки от восхищения пополам с легкой, почти детской завистью.

«…Она не пускает слюни на наши торсы. Она оценивает технику».

На фоне сотен женщин, бросающих на них откровенно томные взгляды, Рейрин, хмурящая брови и анализирующая их стойки, походила на полководца, изучающего вражескую армию. Это вызывало у Шинъу странный приступ веселья.

Сделав вид, что проверяет натяжение тетивы, он небрежно отошел на самый край площадки. Поймав прямой взгляд Рейрин, он выразительно оттянул струну и с легкой усмешкой отпустил её вхолостую.

Намек на разорванный Изгоняющий демонов лук был считан мгновенно: Рейрин вспыхнула до самых корней волос.

Увидев, как она в панике обхватила щеки руками, всем своим видом крича «о, только не это!», Шинъу не смог сдержать искренней, широкой улыбки.

— Чего лыбишься?

Гёмей, наблюдавший за братом, подозрительно прищурился на Шинъу, который вернулся на позицию, всё ещё не до конца стерев с губ улыбку.

— Не кажется ли тебе, что ты теряешь фокус? Можешь сложить оружие в любую секунду. Только учти… – Гёмей выпрямился и текучим, кошачьим движением выпустил стрелу.

Тк!

Идеально в яблочко.

— …Мешочек Рейрин тебе всё равно не достанется.

Принц обернулся и одарил сводного брата высокомерной, провокационной ухмылкой.

Шинъу молча принял вызов, но в голове бешено крутились мысли.

Как поступить правильно?

«Его Высочество души не чает в Рейрин. Как Главный шукан, я, безусловно, обязан доложить ему о её присутствии».

Более того, он обязан красиво слить эту дуэль.

Чтобы Наследный принц мог во всем своем великолепии покрасоваться перед любимой женщиной.

Доложить о Ко Рейрин, потешить самолюбие Гёмея, подарить ему победу и тихо отступить в тень. Именно так должен поступить идеальный подчиненный и верный младший брат.

«Но…»

Шинъу медленно вытянул из колчана новую стрелу и развернулся к мишени.

Стоящий рядом Гёмей невольно затаил дыхание: он физически ощутил, как концентрация шукана взлетела до пугающих, запредельных высот.

Скрип…

С тяжелым, скрежещущим звуком Шинъу натянул тугой лук.

И впился в мишень тяжелым, хищным взглядом орла.

Расстояние перестало существовать. Жертва, которую необходимо уничтожить, оказалась прямо перед ним.

«…Это МОЯ добыча».

Да, в его жилах течет императорская кровь, но при дворе на него смотрят как на грязь под ногтями – сына безродной наложницы-иностранки. С самого рождения он был для всех обузой. Его окружали лишь брезгливое любопытство, оценивающие взгляды да фальшивые, заискивающие улыбочки. Ему с детства вбили в голову: не смей желать многого. Да он, по правде сказать, и не хотел. Он никогда не завидовал законному Наследному принцу, у которого мир лежал в кармане. Он просто молча стоял в тени и наблюдал.

Но сейчас…

«ХОЧУ».

Это чистая охота.

Если перед тобой маячит желанный трофей, а в руках зажато верное оружие – рука сама, на одних инстинктах, натягивает тетиву.

А что эта добыча значит для него на самом деле – он разберется потом. Когда она окажется в его руках.

«Да. Моя истинная цель – …»

Вложив в рывок весь свой рост и чудовищную силу, Шинъу натянул лук до предела, вперив в мишень орлиный взор.

Пальцы разжались. Стрела с пугающим, низким свистом разорвала воздух.

Бам!..

«Я её заберу».

С глухим хрустом стрела Шинъу вдребезги разнесла оперение стрелы Гёмея, торчащей в абсолютном центре.

— Пугающая концентрация, – пробормотал принц, со смесью искреннего восхищения и легкого раздражения глядя на расщепленное древко своей стрелы. – Ты из тех маньяков, кто в пылу азарта перестает замечать всё вокруг. Смотри, как бы эта слепота не помешала твоим обязанностям Главного шукана.

— Вы издеваетесь?

Странная, глухая злость кольнула Шинъу, и он холодно парировал:

— По крайней мере прямо сейчас мое зрение куда острее вашего, Ваше Высочество. Вы вообще заметили, что госпожа Рейрин всё это время наблюдает за нашим балаганом из вон тех кустов?

— ЧТО?!

Гёмей резко, как от удара хлыстом, обернулся.

Наткнувшись взглядом на Рейрин, он в шоке распахнул глаза.

— Какого дьявола, Шинъу?! Как давно она там стоит?!

— Минут пятнадцать. Периодически даже аплодировала. А Ваше Высочество были так увлечены собой, что ничего не заметили.

— Да как ты…

Лицо Гёмея потемнело.

Шинъу напрягся, ожидая, что уязвленный принц сейчас вспылит и бросится доказывать свое превосходство с удвоенной яростью. Но реакция Гёмея оказалась совершенно обескураживающей.

Принц тяжело, обреченно выдохнул: «Боже правый».

— Дуэль окончена. Мешочек твой.

С этими словами Гёмей небрежно швырнул лук подскочившему пажу и стремительным шагом покинул стрелковую позицию.

— Ваше Высочество?! – опешил победитель.

Гёмей, на ходу оправляя растрепанную одежду, обернулся лишь на секунду.

— Идиот. Она тебе не тренированный шукан. Это Рейрин. И она пугающе хрупкая. Как можно было позволить ей столько времени стоять на таком солнцепеке?!

— !..

Тон принца был ледяным и хлёстким – так старший брат отчитывает зарвавшегося, неразумного мальчишку.

Шинъу застыл с луком в руках, молча глядя в спину Гёмею, который, как ледокол, агрессивно раздвигал толпу, пробиваясь к заветным кустам.

— Ой? Что это с ними? Его Высочество вдруг бросил лук.

Рейрин хотела было понимающе кивнуть Кейгецу, но внезапно осознала, что у неё во рту пересохло, как в пустыне.

Голова закружилась в тяжелой, тошнотворной карусели, а перед глазами поплыли серые пятна.

«Дело дрянь…»

Палящее солнце оказалось куда коварнее, чем она думала. А может, сказалась утренняя возня в грядках – это тело всё-таки не было приспособлено к крестьянскому труду.

Почувствовав до боли знакомые признаки надвигающегося обморока, Рейрин стиснула зубы, отчаянно пытаясь удержаться на ногах. Грохнуться в обморок прямо здесь, на глазах у толпы – какой позор! Зачем вообще притащилась? Если Рири опять поднимет визг и это дойдет до Тосецу – ей конец. Да и Кейгецу она сейчас подставит по полной программе.

«В последнее время я чувствовала себя так хорошо, что совсем расслабилась».

И правда, после возвращения в собственное тело Рейрин почти не мучилась приступами и порхала как птичка. Возможно, вместе с изгнанием проклятия Гу ушли и какие-то хронические болячки. А может, бешеная, огненная энергетика души Кейгецу сработала как дефибриллятор для «земного» тела Рейрин. Как бы там ни было, бдительность она потеряла зря.

«Дышать… ровно и глубоко… Может, тихонько осесть на траву?.. Без паники…»

Но стоило ей сфокусироваться на своем состоянии, как тошнота подкатила к горлу, а мышцы лица свело судорогой.

И всё же Рейрин усилием воли подавила панику и нацепила на бледное лицо свою фирменную, безмятежную улыбку.

Она – Ко Рейрин. Гордая Дева Дома Ко, повелителей непоколебимой земной тверди. Она слишком хорошо усвоила урок: её хрупкость, которой так умиляются поэты, в реалиях дворца в любую секунду может быть использована как доказательство её слабости и профнепригодности. Девичий двор – это террариум: сегодня они тебе сочувствуют, а завтра, стоит тебе оступиться, с радостным визгом столкнут в пропасть.

Но больше всего на свете она боялась снова увидеть панику и отчаяние в глазах близких людей. Она не желала быть вечной обузой.

— О-ой… Его Высочество прет прямо на нас! – взволнованно зашипела Кейгецу, но её слова долетали до Рейрин как сквозь толщу воды.

Девушку прошиб липкий, ледяной пот.

Гул толпы слился в сплошной, давящий на барабанные перепонки белый шум.

— Привет. Решила пошпионить за полуголыми мужиками, моя маленькая Бабочка?

Внезапно сверху раздался до боли знакомый, бархатный голос. Рейрин с трудом, словно сквозь кисель, запрокинула голову.

Ах… зрение окончательно сдалось. Лицо говорившего расплывалось в мутное, бежевое пятно.

— Ваше… Высочество…

— Для твоего нежного воспитания это слишком сильное потрясение. И вообще, благородной Деве категорически не подобает пялиться на чужие обнаженные торсы.

Продолжая невозмутимо сыпать шуточками, Гёмей мягко закрыл ей глаза широкой, горячей ладонью. А в следующее мгновение земля ушла у Рейрин из-под ног – принц легко, как пушинку, подхватил её на руки.

— Во избежание падения нравственности моей драгоценной невесты, я её конфискую.

И, не говоря больше ни слова, он стремительно понес её в сторону Дворца Коки.

Сотни женщин смотрели вслед «безумно ревнивому» Наследному принцу, уносящему свою добычу, с умилением и черной завистью.

Никто из этой толпы даже не заподозрил, что Рейрин балансировала на грани глубокого обморока.

— Ваше… Высочество… умоляю, простите. Я…

— Тебя разморило на солнце, да? Какого дьявола ты вообще полезла на этот солнцепек?

— Вы двое… выглядели такими счастливыми… я просто засмотрелась…

— Глупая девчонка. Попросила бы – я бы позировал тебе с луком в любое время дня и ночи.

Всю дорогу до Дворца Коки Гёмей негромко отчитывал съежившуюся у него на руках Рейрин, но его голос был пропитан такой густой, обволакивающей нежностью, что отчитыванием это назвать было сложно.

— В любом случае, я знал: если ты увлечешься спаррингом с матушкой, ты непременно загонишь себя до полусмерти. Поэтому я заранее приказал пажам доставить во Дворец Коки фруктовый лед и прохладную воду. Выпьешь и немедленно в постель.

Выходит, пока он рубился с братом на стрельбище, он всё равно держал руку на пульсе и заботился о ней.

От жгучего стыда и нежности на глаза Рейрин навернулись слезы.

— У-у-у… Простите меня за всё…

Сгорая от смущения, она спрятала пылающее лицо у него на груди. Внезапно сверху раздался тихий, невероятно довольный вздох.

Робко приподняв ресницы, она увидела, что Гёмей смотрит на неё так, словно сытый кот на сметану – с таким выражением, будто ему физически щекотно от нежности.

— Перестань извиняться. Просто позволь мне заботиться о тебе. Хотя бы так.

— Ваше Высочество…

От его глубокого, вибрирующего голоса последние остатки напряжения в груди растворились. А вместе с ними испарились и последние крохи сил, удерживающие её в сознании.

В этих сильных, горячих руках… она в абсолютной безопасности.

— …Ваше Высочество, я должна сделать официальное заявление… – заплетающимся языком пробормотала Рейрин.

— Да? Какое? – ласково откликнулся принц.

— Я отключаюсь.

— ЧЕГО?!

Почувствовав, как стальные руки Гёмея панически сжались, Рейрин с чувством выполненного долга позволила тьме окончательно поглотить свое сознание.

＊＊＊

В изысканно обставленных покоях Рейрин, в самом сердце Дворца Коки, раздался нарочито тяжелый вздох.

— Ну и ну. В кои-то веки я собралась развлечься, а ты грохнулась в обморок. Что за день…

Императрица Кеншу, всем своим видом изображая смертельную обиду, подалась вперед и безжалостно ткнула пальцем в бледную щеку спящей племянницы.

— Честное слово, доигралась, – проворчала она. Но, несмотря на сварливый тон, её чуткие пальцы мимоходом скользнули по лбу и шее Рейрин, проверяя пульс и температуру.

Жар оказался пустяковым – обычный перегрев на солнце и накопившаяся усталость. Дева дышала ровно и глубоко. Убедившись, что опасности нет, Кеншу со вздохом откинулась на спинку резного стула, не сводя пристального, изучающего взгляда с лица девушки.

— …Ты с каждым днем становишься всё красивее.

Во сне Рейрин до боли напоминала покойную младшую сестру Императрицы.

— Вылитая Сейшу. Та же фарфоровая кожа, та же болезненная хрупкость. И тот же невыносимый характер, заставляющий весь мир плясать под твою дудку. Истинная кровь злодейки.

Кеншу криво усмехнулась. Переведя взгляд, она заметила на декоративной полке тот самый расшитый мешочек с благовониями, и её усмешка стала шире.

Шинъу, автоматически ставший победителем дуэли после внезапной капитуляции Гёмея, наотрез отказался забирать трофей. И всё же, явившись во Дворец Коки под формальным предлогом возврата приза, он пожирал спящую Рейрин таким взглядом, от которого в комнате плавился воздух. В его обычно ледяных, непроницаемых глазах плескалась застарелая горечь… и первобытная мужская жажда.

— Кажется, я растормошила спящего хищника. Гёмей только-только начал проявлять характер, а я взяла и всё испортила.

С тихим вздохом Императрица лениво поднялась и потянулась за мешочком.

От плотного шелка с искусной вышивкой исходил не привычный, приторно-тонкий аромат, который Рейрин предпочитала раньше, а терпкий, волнующе-свежий запах.

— Изящество никуда не делось. Но… вкусы у тебя явно изменились, да?

Кеншу задумчиво вдохнула аромат и вновь перевела взгляд на мирно сопящую племянницу. На ту самую Рейрин, которая после безумного обмена телами начала понемногу пробивать скорлупу своего идеального, стерильного мирка.

— …Знаешь, Рейрин. Находясь в собственном теле, ты сегодня впервые позволила себе почти рухнуть в обморок на глазах у целой толпы. К чему было так надрываться? Раньше тебе хватало благоразумия не доводить до такого.

Сжимая шелковый мешочек, Императрица оперлась рукой о край кровати и низко склонилась над спящей. Свободной ладонью она нежно, почти благоговейно отвела прилипшую челку со лба девушки.

— Ты ведь давно поставила на себе крест. Отчаянно цеплялась за идеальный фасад, запрещая себе просто жить и дышать. Если тебя звали – ты с дежурной улыбкой соглашалась. Но сама никогда не делала первого шага. Никогда ничего не желала по-настоящему.

Безупречная Ко Рейрин. Недосягаемая Дева, которая, словно призрачная бабочка, всегда ускользала сквозь пальцы и парила где-то в холодной вышине.

Но теперь она спустилась на землю. Она обожглась о чужие, живые эмоции, и её собственное замерзшее сердце наконец дрогнуло. Она научилась волноваться, выходить из себя и… стала пугающе жадной до жизни.

Стоит ей начать, пусть даже робко, тянуться к своим истинным желаниям – и окружающие сойдут по ней с ума окончательно. А сама Рейрин познает вкус дружбы, захлебнется в любви и выпьет эту жизнь до дна.

— Только не становись слишком живой, Рейрин.

Глаза Кеншу хищно сузились. Её ладонь медленно сползла со лба племянницы вниз. Холодный металл роскошного перстня скользнул по пульсирующей жилке на тонкой, беззащитной шее.

— Иначе я…

Пальцы Императрицы медленно растопырились, примеряясь, чтобы намертво сомкнуться на хрупком горле.

Но смертельной хватки не последовало. Кеншу замерла на несколько долгих секунд, вслушиваясь в биение чужого пульса, а затем резко, словно потеряв всякий интерес, отдернула руку.

Она небрежно рухнула обратно на резной стул. Повертев в пальцах зажатый мешочек, Императрица высоко подбросила его в воздух, ловко поймала за шелковый шнурок и принялась раскручивать, как маятник.

— В итоге приз остался без хозяина. Ну и бес с ним, отправлю этим невыносимым племянникам. Они наверняка завизжат от восторга и запрут эту тряпку в семейном алтаре как священную реликвию.

Кеншу скривилась, вспомнив о родных братьях Рейрин. Эти двое фанатиков в своей удушающей гиперопеке и слепом обожании сестры порой давали фору даже одержимому Гёмею.

— И угораздило же Праздник Урожая в этом году выпасть именно на Южные провинции. Приставить этих двоих маньяков к охране Рейрин… к добру ли это, или к большой беде? – мрачно пробормотала она себе под нос.

Именно ради обсуждения грядущего Праздника Урожая Император сегодня и выдернул её в главный дворец.

«Святые угодники, как же он испортил мне все планы на выходной».

Пальцы Императрицы разжались. Шелковый шнурок выскользнул, и мешочек с глухим стуком шлепнулся на пол. Увидев это, Кеншу лениво изогнула бровь.

— …Скорее всего, к большой беде.

Расшитый мешочек сиротливо лежал на коврах, перевернувшись изящной вышивкой вниз.

----------

Бонусная история: Рождественские воспоминания

— Рождество, говорите?

Стояла глубокая зима. В роскошном поместье Дома Ко Императрица Кеншу, отбросив дворцовый этикет, лично примчалась в родительский дом. Она с гордостью демонстрировала картину своей недоумевающей племяннице Рейрин, которой в начале года должно было исполниться одиннадцать.

— Именно так. В западных странах под конец года устраивают грандиозный праздник, вознося Небесам благодарность за то, что благополучно пережили этот год. Эту картину, изображающую Рождество, Его Величеству привезли в подарок из зарубежной поездки. Она настолько чудесна, что я не утерпела и принесла показать её тебе.

— Ох, тётушка. Огромное спасибо, – мягко улыбнулась Рейрин, в чьем голосе ещё звенели детские нотки.

Уловив в девочке черты своей покойной сестры, прославленной красавицы Сейшу, Кеншу с нежностью прищурилась.

Ко Рейрин – абсолютное сокровище Дома Ко. Несмотря на юный возраст, она обладала совершенной красотой и кротким, безупречным нравом. Демонстрируя блестящие таланты в музыке, каллиграфии, живописи и даже стратегии, девочка никогда этим не кичилась. Она просто продолжала усердно трудиться, озаряя всех своей милой, мягкой улыбкой. Весь клан Ко души в ней не чаял, и Императрица Кеншу не была исключением. Взяв на себя негласную роль её опекуна, она регулярно наведывалась в поместье, заваливала племянницу подарками и лично обучала её премудростям жизни.

— Вот, взгляни сюда. Видишь это огромное дерево с сияющей звездой на самой макушке? Говорят, оно обладает божественной силой. В праздник его наряжают и ставят прямо в гостиной. Я решила, что тебе будет забавно сделать так же, поэтому распорядилась доставить тебе дерево в качестве сувенира. Наряди его, как душе угодно!

Кеншу, распоряжающаяся колоссальным состоянием, привыкла делать подарки с поистине императорским размахом.

— Ого! Спасибо большое! Но неужели вы везли целое дерево с самого Запада?..

— Нет, конечно. Это заняло бы уйму времени. Я рассудила, что сгодится любое колючее дерево, и велела притащить сосну.

Вникать в детали Императрица явно не любила.

— Украшения я тоже заказала. Пока что привезли только красно-белые круглые рисовые лепешки моти. Просто наколи их на ветки, и дело с концом.

— О-о! Звучит очень празднично и нарядно. Идеально для встречи весны! Как и ожидалось от тетушки!

И хотя из-за небрежной отсебятины Кеншу концепция рождественской елки мутировала до неузнаваемости, глаза Рейрин засияли искренним восторгом.

— А теперь слушай внимательно, Рейрин. Сегодня вечером привяжи к ветке своей сосны белый носок и ложись спать пораньше. Наутро всем послушным детям в эти носки приносят чудесные подарки.

— Правда?!

— Истинная правда. Как же его звали… Санта… Клау… В общем, приходит некий отшельник в красных одеждах и одаривает детню. Я решила, что это забавная традиция, и по тайным каналам связалась с этим Старцем Хун-Хуном – «Санта-Клаусом». Говорят, он мчится по ночному небу верхом на олене и без проблем доставит подарок даже в наше строго охраняемое поместье.

Даже имя заморского духа она помнила весьма приблизительно, но Кеншу по-своему, искренне старалась подарить ребёнку настоящую сказку.

Невинная Рейрин радостно ахнула, но вдруг её личико омрачилось.

— …Вы сказали: послушным детям – подарки. А что случается с непослушными, тётушка?

— Рейрин?

— Вы всегда учили меня, что добро и зло, инь и ян, счастье и несчастье – две стороны одной медали, они неразделимы. Выходит, если послушные дети получают награду, то с непослушными должно произойти нечто противоположное.

Кеншу, обожавшая театрально подыгрывать, с абсолютно серьезным лицом кивнула Рейрин, в глазах которой читался не по годам острый интеллект. Императрица была в восторге от того, как глубоко её уроки пустили корни в этом юном уме.

— Разумеется. Наверняка он вламывается в дом с криком: «Есть ли тут плохие дети?!» – оценивает их души, и если находит в них зло, тут же оборачивается кровожадным демоном и утаскивает ребенка в преисподнюю.

Так к безобидному образу Старца Хун-Хуна добавились колоритные элементы японского демона Намахаге.

Глаза послушной, идеальной Рейрин мгновенно наполнились слезами первобытного ужаса.

— Тётушка… – едва слышно прошептала она. – Значит, этой ночью Старец Хун-Хун может унести меня…

— Что? С чего бы это?

— Понимаете… Вчера братья рассказали мне, что игра в Токо – бросание стрел в кувшин – лучше всего развивает концентрацию и глазомер. Они показали мне правила. Это оказалось так увлекательно… Мы договорились играть ровно полчаса, но даже когда братья ушли, я тайком продолжила тренироваться…

Токо – это традиционное застольное развлечение, где подвыпившие гости метают стрелы в узкий кувшин, а промахнувшийся опрокидывает штрафную чарку. Кеншу мысленно закатила глаза, поражаясь непроходимой тупости племянников, приобщивших десятилетнюю сестру к пьяным играм. Но Рейрин, обожавшая монотонный, кропотливый труд, восприняла это как серьезную тренировку и ушла в процесс с головой.

— Когда стрела попадает точно в центр деревянного дна, наконечник издает неописуемо красивый, звонкий звук. Свистящие стрелы и тяжёлые боевые стрелы звучат совершенно по-разному… Я так увлеклась этими экспериментами, что очнулась только к вечеру… – Рейрин сгорала от стыда, пряча раскрасневшееся лицо за широкими рукавами платья. – А когда я заглянула внутрь… дно того самого кувшина, который мне подарил отец, оказалось полностью измочалено и выщерблено…

— Ну ты даёшь! – от избытка чувств Кеншу азартно хлопнула себя по колену.

Дом Ко – это клан воинов, превыше всего ставящий упорство и несгибаемую силу духа. Племянница, которая монотонно всаживала стрелы в цель до тех пор, пока не размочалила дно из твердого дерева, вызывала у Императрицы лишь дикий, неконтролируемый восторг.

— Да. Я совершила ужасный поступок. Отец специально заказывал этот кувшин у прославленного мастера, а я взяла и испортила его…

— Что за вздор! Какая же это порча?! Это живое доказательство твоего железного упорства! Твоя целеустремленность пробила материал и воплотилась в физической форме этих царапин! Тебе не о чем сожалеть!

Кеншу выдала пламенную, хотя и весьма сомнительную с точки зрения логики речь. Но, видя, что Рейрин всё ещё убита горем, Императрица решила сменить тактику защиты.

— И вообще, подумаешь, поцарапала какой-то там кувшин! А как насчёт твоих драгоценных братьев?! В детстве они обрывали дорогущие занавески, ломали дубовые кровати, сносили опорные столбы – те ещё малолетние варвары! Уж поверь мне, если Старец Хун-Хун кого сегодня и утащит в преисподнюю, то это будут исключительно твои братья!

— Э-э?.. – Рейрин потрясенно ахнула.

Но этот аргумент сработал: девочка хотя бы подняла голову, и Кеншу с облегчением выдохнула.

— Короче говоря. Тебе, как послушной и усердной девочке, гарантирован чудесный подарок. Нет, понятия не имею, что внутри. Без малейшего понятия. Но я абсолютно в этом уверена! Так что вешай носок и ложись спать со спокойной душой.

— …

Рейрин глубоко задумалась над чем-то своем, но Кеншу, полунасильно свернув скользкую тему, поспешила ретироваться из комнаты.

Глубокая ночь.

Юноша, тайком пробравшийся в поместье Дома Ко через черный ход, не получил даже чашки горячего чая в качестве приема. Ежась от лютого мороза и выпуская изо рта облачка белого пара, он раздраженно процедил:

— …И с какой стати именно я должен изображать этого заморского клоуна, Старца Хун-Хуна, матушка?

— Потому что если седого отшельника будет играть женщина, это будет выглядеть абсолютно неубедительно.

Тем самым несчастным, которого Кеншу насильно впихнула в нелепые красные одежды, оказался юный Гёмей. В начале следующего года ему исполнялось шестнадцать, и он уже сформировался в высокого, статного юношу, излучающего тяжелое достоинство Наследного принца.

До самых новогодних праздников он был по уши завален государственными делами, но в короткий перерыв мать буквально силой приволокла его в поместье Дома Ко, безапелляционно заявив: «Только на один вечер!». И теперь он мерз в продуваемом всеми ветрами коридоре, даже не удостоившись чести пройти через парадные ворота.

— Подобные ночные авантюры крайне полезны для твоего развития. Через несколько лет откроется Девичий двор, и тебе придется равномерно одаривать своей милостью пятерых разных женщин. Не упускай возможности пообщаться с любимой девушкой без протокола, так, как велит сердце.

— С любимой девушкой… Матушка, Рейрин всего десять лет.

— Тем не менее, она тебе нравится, – хищно ухмыльнулась Кеншу в ответ на смущенное бормотание сына.

Во время весеннего праздника Цинмин в этом году Гёмей посетил поместье вместе с матерью и был абсолютно очарован танцем Рейрин – этот факт стал секретом Полишинеля для всего Дома Ко. С тех пор принц забрасывал девочку письмами и подарками по любому, даже самому надуманному поводу, но их отношения не сдвинулись ни на йоту. Кеншу это откровенно напрягало.

— Рейрин ещё совсем малышка и невероятно мила, но она пугающе редко показывает слабость или желание, чтобы её банально потискали и побаловали. Её истинное, расслабленное лицо можно увидеть, разве что когда она крепко спит.

— …

Гёмей бросил задумчивый взгляд на Кеншу, в которой сейчас говорила не властная Императрица, а любящая, обеспокоенная тетушка.

Тяжело вздохнув, он одернул нелепый красный балахон и бесшумно двинулся по коридору. Сняв обувь, чтобы не разбудить стражу, он сразу почувствовал, как ледяной холод от деревянных досок пробирается по ногам до самых костей.

— Слушай мой план, – заговорщицки зашептала Кеншу. – Я прячусь за вон той ширмой. Ты обходишь эту дурацкую сосну и незаметно подкидываешь румяна в носок. Если она спит как убитая, перед уходом легонько ткни её в щёку пальцем. Она приоткроет глаза, сквозь сон увидит край твоей красной мантии и услышит волшебный звон колокольчика, которым я буду ритмично звенеть из укрытия…

— Да-да, я выслушал этот гениальный план уже раз десять. Помолчите, пожалуйста, матушка, – жестко осадил её Гёмей.

Заткнув неугомонную родительницу, он предельно осторожно, стараясь не скрипеть половицами, проскользнул в спальню Рейрин.

«Пусть она и ребенок, но пробираться в девичью спальню под покровом ночи – это как-то…»

В душе он боролся с противоречивыми чувствами: ему было откровенно стыдно за этот фарс, но любопытство увидеть спящую Рейрин перевешивало.

Для Гёмея, привыкшего видеть лишь лица женщин, смотрящих на него снизу вверх с подобострастным обожанием, Рейрин была загадкой. Девочка, маниакально контролирующая свои эмоции, вызывала в нём жгучий интерес пополам с раздражающим нетерпением.

Слишком умная кузина с пугающе взрослой, всё понимающей улыбкой.

Может, хоть во сне её лицо становится мягким и беззащитным, как и положено ребенку её лет?..

— …Я ждала вас.

Гёмей вздрогнул, как от удара током. Человек на кровати не лежал. Девочка сидела в идеальной, напряженной позе сэйдза.

«Не спит?!»

Хуже того: она обеими руками намертво вцепилась в прижатый к груди боевой кинжал.

В сочетании с ослепительно-белой ночной рубашкой и нависающей за её спиной раскидистой, колючей сосной, её вид был пугающе решительным и даже смертоносным. Лицо Гёмея окаменело.

— Господин Старец Хун-Хун. Я так полагаю, вы пришли утащить в преисподнюю моих братьев, ориентируясь на эту сосну в качестве маяка. Н-но я не позволю вам их забрать!..

— Да не нужны мне твои братья!

Совершенно не понимая, как глупая сказка мутировала в этот триллер, Гёмей от неожиданности рявкнул в полный голос. Рейрин широко распахнула глаза и непонимающе склонила голову набок:

— ?.. Кузен?..

Проклятье. Похоже, она безошибочно узнала его голос.

«Не сдавайся, Гёмей!»

Обернувшись на яростный шепот, он увидел, как Кеншу, наполовину высунувшись из-за ширмы, отчаянно жестикулирует.

«Выкручивайся!»

«Да как?!»

Матери в своем репертуаре: требуют невозможного и бросают на амбразуру.

— Почему кузен… здесь, посреди ночи?

Услышав растерянный вопрос девочки, Гёмей с каменным лицом выпалил первую попавшуюся чушь:

— Я… Я и есть Старец Хун-Хун. Просто на эту ночь я позаимствовал тело этого юноши.

«…Пф-ф-ф!»

Из-за ширмы донесся сдавленный, хрюкающий звук. Кеншу тряслась от беззвучного смеха так сильно, что зажатый в её руке колокольчик начал предательски позвякивать.

— В-вот как. Эм, а этот странный звон?..

— Это мой ездовой олень. У него на шее колокольчик, – с отчаянием обреченного отрезал Гёмей.

И Рейрин… понимающе, серьезно кивнула.

— Вот оно что. Удивительно, что заморский Старец Хун-Хун виртуозно владеет тёмной даосской магией похищения тел… Но, признаться, вы выбрали безупречную тактику. Находиться в нашем поместье в облике Его Высочества куда безопаснее, чем в истинном обличии иноземного старика. Даже если патрули вас заметят – никто не посмеет поднять тревогу.

Её железобетонная логика и спокойное принятие этого бреда были пугающе реалистичными.

Но затем Рейрин нахмурилась и с глубокой тревогой продолжила:

— Но смею заметить, что подавление воли и захват тела члена императорской фамилии – это тягчайшее государственное преступление в империи Эй. Я с уважением отношусь к методам Старца Хун-Хуна, но настоятельно прошу вас: покиньте тело моего кузена как можно скорее.

— А… кхм, да.

— Тело кузена представляет исключительную ценность для будущего нашей страны. Если вы будете таскать его по такому ледяному морозу, Его Высочество непременно сляжет с простудой. Это будет настоящей катастрофой.

Гёмей опешил. Видя, как эта десятилетняя кроха абсолютно искренне, до дрожи в голосе переживает за него, он почувствовал, как в груди разливается странное тепло. То, что она безоговорочно поверила в бред про Старца Хун-Хуна, было уморительно. А то, что она в первую очередь беспокоилась о его здоровье и политических последствиях, – невыразимо мило. Принц едва сдержал счастливую улыбку.

Решив доиграть этот спектакль абсурда до конца, Гёмей важно откашлялся:

— Твоя правда. Я быстро завершу свои дела и немедленно покину этот сосуд. Ко Рейрин. Ты всегда вела себя безупречно, твой нрав чист, как горный хрусталь, а помыслы прозрачны. Дабы восхвалить твои добродетели, Старец Хун-Хун дарует тебе эту награду.

— Н-нет! Мне не нужны никакие подарки! Что будет с моими братьями?! Вы ведь забираете тех, кто вел себя плохо?..

Рейрин даже не взглянула на роскошную перламутровую ракушку с румянами, которую он ей протягивал. Её волновала исключительно судьба непутевых братьев-вандалов. Это было настолько трогательно и нелепо одновременно, что Гёмею пришлось отвернуться, чтобы не расхохотаться в голос.

— Твои братья действительно были неисправимыми варварами. Но в последние годы они верой и правдой служат истинному владельцу этого тела и подают большие надежды. При условии, что они и впредь будут абсолютно преданы Наследному принцу, на этот раз я, так и быть, отсрочу их кару.

— Хвала Небесам!.. Я обязательно, слово в слово передам им ваше предупреждение!..

— Угу, – Гёмей глубокомысленно кивнул, пряча лицо в тенях, чтобы скрыть расползающуюся улыбку.

Из-за ширмы вновь донёсся приглушенный, издевательский перезвон колокольчика. В общем, все, в чьих жилах текла кровь Дома Ко, обожали потешаться над этой невероятно милой, наивной принцессой.

— Что ж, я удаляюсь, пока этот драгоценный сосуд не окоченел окончательно. Вот, Ко Рейрин. Ты была хорошей девочкой. Прими эти румяна.

— Эм… Но я недостойна принимать столь щедрые дары…

Когда он вновь протянул ей перламутровую ракушку, Рейрин по привычке попыталась вежливо отказаться.

Гёмей решительно, но мягко перехватил её запястье и вложил подарок в её крошечную, ледяную ладошку.

— Ко Рейрин. Ты имеешь полное право принять это.

— Эм…

— Не смей колебаться. Тебе стоит быть немного честнее с самой собой. И в проявлении своих истинных желаний, и в умении с благодарностью принимать чужую доброту.

Пользуясь маской духа, Гёмей высказал то, что мучило его с момента их первой встречи.

Рейрин пугающе умна. И внутри у неё несгибаемый, стальной стержень. Она готова улыбаться даже сквозь боль, лишь бы не доставлять неудобств окружающим.

Но, видя эту колоссальную силу, вечно балансирующую на грани хрупкости, Гёмей и все её близкие не могли избавиться от одной мысли:

Будь честнее. Прекрати всё терпеть. Покажи нам свою слабость, свои капризы, свои неприглядные, эгоистичные стороны.

Он бережно накрыл её тонкие пальчики своей большой, горячей ладонью, заставляя крепко сжать ракушку с румянами.

— Просто прими это.

— Спасибо… вам…

Удовлетворенно кивнув девочке, которая робко, словно величайшую драгоценность, прижала румяна к груди, Гёмей развернулся к выходу.

— Прощай.

— Постойте!

Неожиданно Рейрин подалась вперед, останавливая его окликом.

Она торопливо вытащила что-то объемное из массивного сундука, спрятанного под кроватью, и протянула принцу.

— Если вам будет угодно… примите это.

— Это… тёплый шарф?

— Да. Я слышала легенду, что вы приходите глухой ночью, и подумала, что вам наверняка очень холодно. Поэтому я заранее приготовила это для подкупа… то есть, я хотела сказать, в знак гостеприимства!

Очаровательно. Боясь, что братьев утащат в ад, Рейрин с присущей ей педантичностью разработала сразу два плана: План А – вооруженное сопротивление с помощью кинжала, и План Б – банальный подкуп духа.

— Я положила в этот мешок отборный древесный уголь и хороший трут, чтобы вы могли развести костёр и согреться. Обязательно возьмите. А здесь – вяленый рис, он лёгкий и отлично насыщает в долгой дороге. Здесь – целебный отвар из корня пуэрарии для профилактики простуды, а тут – нагретый на печи гладкий камень, чтобы греть руки, и ещё…

Из бездонного сундука один за другим появлялись увесистые мешочки, аккуратно и с любовью перевязанные разноцветными шелковыми шнурками.

— А эту корзину с отборным картофелем, пожалуйста, передайте вашему оленю.

— И оленю тоже…

«Очевидно, малышка свято чтит древнюю стратагему: "Хочешь сокрушить вражеского генерала – сначала накорми до отвала его коня"», – с нервным смешком подумал Гёмей, глядя на кузину, которая на полном серьезе собрала недельный паек для мифического животного.

В итоге Наследный принц оказался по уши завален тяжеленными тюками с углем, рисом и картошкой. Но он не мог позволить себе разрушить образ перед Рейрин. Судорожно прижимая к груди этот нелепый продуктовый набор, Гёмей постарался выйти из спальни максимально непринужденной, парящей походкой божества.

— Ложись спать.

— Слушаюсь. Господин Старец Хун-Хун, будьте осторожны на обратном пути! Не простудите Его Высочество!

Уже за дверью он услышал сдавленное хихиканье.

— «Я позаимствовал тело этого юноши»… О боги, не могу… Хи-хи-хи!

— Матушка. Прекратите ржать.

Вернувшись в гостевые покои, Гёмей смерил тяжёлым взглядом Кеншу, которая, согнувшись пополам, утирала слезы от смеха.

— Весь этот цирк начался с вашего бездарного, дырявого сценария. А теперь вы издеваетесь над человеком, который изо всех сил пытался вытянуть эту импровизацию.

— Но ты… боже, ладно, ты прав. Моя вина. Признаю. Прости, – Императрица промокнула уголки глаз платочком и наконец взяла себя в руки. – И всё же, поразительно! Как наша Рейрин умудрилась собрать такую внушительную «взятку» за столь короткое время?

— Видимо, она была в абсолютном отчаянии из-за братьев. Эта гремучая смесь наивной, детской доверчивости и леденящей кровь стратегической подготовки – это и смешно, и…

Гёмей со стуком опустил тяжёлые мешки на пол и с мягкой, невероятно нежной улыбкой посмотрел на них.

— Картошку и уголь я незаметно верну на кухню. Но она пугающе умная девочка. Бьюсь об заклад, она пересчитала каждую картофелину в корзине. Если я просто верну их на склад, она почует неладное, и правда выплывет наружу.

— И то верно…

Соглашаясь с матерью, Гёмей задумчиво уставился на гору корнеплодов.

Поразмыслив пару секунд, он взял одну картофелину.

— Запад – это вон та глухая стена поместья…

Принц подошёл к окну, прикинул траекторию, а затем внезапно… с хрустом откусил приличный кусок от сырой, грязной картофелины.

— Эй, Гёмей?! Ты совсем с ума сошёл? Зачем ты это ешь?!

— Зная педантичность Рейрин, завтра с первыми лучами солнца она бросится искать следы, чтобы убедиться, что Старец Хун-Хун действительно прилетал на олене. Обязательно прикажите слугам, чтобы под страхом смерти не пускали её на крышу.

С этими словами принц размахнулся и ловко швырнул надкусанную картофелину в открытое окно.

Снаряд по идеальной дуге перелетел через двор и удачно застрял между черепицами на высокой каменной стене. Со стороны это выглядело абсолютно достоверно: словно сказочный олень, мчащийся по ночному небу, случайно выронил изо рта кусок недоеденного лакомства.

— Остальную картошку и уголь я, пожалуй, заберу с собой во дворец.

Гёмей криво, с толикой самоиронии усмехнулся:

— Чертовски жаль, но этот тёплый шарф я не смогу носить в присутствии Рейрин. Слишком приметный.

— Ты… – Кеншу потрясенно выдохнула.

Прежде чем она успела отпустить колкость по поводу его паранойи, Гёмей сухо, предвосхищая насмешки, предупредил:

— Я прекрасно отдаю себе отчёт, что это поступок законченного идиота, так что избавьте меня от комментариев.

— Нет-нет. Я искренне тронута.

На лице Кеншу, что случалось крайне редко, расцвела тёплая, материнская улыбка.

— Наверное, это наша дурная кровь Дома Ко. И знаешь что? Этот твой идиотский, импульсивный поступок нравится мне куда больше, чем твоё вечное, высокомерное позерство Идеального Наследника.

— …Матушка, не могли бы вы не обесценивать многолетние, титанические усилия вашего сына по поддержанию безупречного монаршего имиджа?

— Ха-ха-ха! Ладно-ладно, прости.

Веселый, переливчатый смех Кеншу растворился в морозном ночном воздухе.

Колючие зимние звезды, усыпавшие бескрайнее чёрное небо, лили свой тихий, серебристый свет. Они одинаково ласково освещали и спальню Рейрин, которая безмятежно спала, крепко прижимая к груди перламутровую ракушку, и гостевые покои, где тепло смеялись Кеншу и Гёмей.

— И всё-таки, как ни крути, я категорически отказываюсь это принимать!

Обветшалый сарай на задворках Дворца Шуку.

Рири, остервенело копавшая картошку под испепеляющим летним солнцем и обливающаяся потом в три ручья, резко разогнула спину и уставилась на свою госпожу.

— Госпожа Дева! Вы ведь высокородная Дева, так?! Почему за день до важнейшего Праздника Призраков, когда обитательницы других дворцов нежатся в ваннах с лепестками роз и втирают в кожу дорогие масла, мы, как последние крестьянки, надрываем спины на картофельном поле?!

— Ну-ну, Рири, не кипятись. Разве это не великое благословение Небес – получить такой богатый урожай, что нам приходится экстренно спасать его до начала праздников?

— ДА Я ВООБЩЕ НЕ ОБ ЭТОМ! – взвыла фрейлина. – Я о том, что это полный абсурд, когда благородная Дева и её старшая фрейлина лично ковыряются в грязи, работая мотыгами!

И Рири имела полное право на истерику.

После скандального изгнания Благородной супруги, Шу Кейгецу продолжала жить в этом неудобном, продуваемом всеми ветрами сарае. У неё в подчинении осталась лишь одна-единственная служанка – Рири. И теперь этим двоим приходилось тянуть на себе абсолютно весь быт: от стирки и штопки одежды до выращивания и готовки еды.

— Мы так втянулись в эту дичь, что я даже забыла возмущаться! Но если посмотреть со стороны – разве это не явный перебор?! Разве это не слишком жестокое наказание?! Его Высочество Наследный принц сто процентов в курсе, в каких скотских условиях мы тут выживаем. Так почему он палец о палец не ударил, чтобы помочь?! Может, все эти слащавые слухи о его легендарной справедливости и безграничной доброте – наглая ложь?!

— Эй-эй, Рири, придержи язык. Это уже пахнет государственной изменой.

Вспыльчивость – визитная карточка Дома Шу. Рейрин, находящаяся в теле Шу Кейгецу, мягко, но твердо осадила фрейлину, выплеснувшую свой гнев в столь опасных словах.

— Как будущий Император, Его Высочество обязан поддерживать абсолютный, беспристрастный порядок в Девичьем дворе. Он физически не имеет права давать поблажки Деве, устроившей грандиозный переполох, лишь из-за минутного приступа жалости.

— Но даже ради поддержания дисциплины… это откровенный садизм! Я согласна, что он обязан быть строгим, но не до такой же степени!

Получив нагоняй, Рири немного сбавила децибелы, но её губы всё ещё были обиженно надуты.

Услышав этот искренний крик души, Рейрин опустила взгляд на выкопанную картофелину, зажатую в её изящных пальцах, и тихонько хихикнула.

— Нет, Рири, ты в корне неправа.

Она почему-то с невероятной, трепетной нежностью погладила грязный, комковатый корнеплод.

— Его Высочество просто заковал себя в железные рамки долга, чтобы безупречно исполнять роль Наследного принца. Но под этой ледяной броней скрывается невероятно добрый, чуткий и глубоко чувствующий человек.

— Д-да ну? Прямо-таки невероятно добрый?

— Абсолютно. Ах да, кстати, Рири! – внезапно оживилась Рейрин, обращаясь к фрейлине, которая слушала её с крайним скепсисом. – А картошка… она вкусная, если её сгрызть прямо так, сырой?

— ЧЕГО?! – у Рири челюсть отвисла до земли. – Мы вам что, лошади или дикие олени?! Конечно, нет! Вы себе весь желудок сорвёте!

— …Значит, всё-таки невкусная.

Рири с нарастающим подозрением уставилась на свою госпожу. Рейрин зажала рот перепачканными в земле ладошками, и её плечи затряслись от беззвучного, заливистого смеха.

— Да что с вами сегодня такое, в самом деле?!

— Ничего-ничего! Просто я лишний раз убедилась: Его Высочество – потрясающе, невыносимо добрый человек. Подумать только, я свято верила в ту сказку целых три года!

— Чего? В какую сказку? Я вообще ни слова не понимаю из того, что вы несете!

Дева лишь отмахнулась от ошарашенной, взбешенной служанки, прикинулась глухонемой и продолжила весело, счастливо хихикать, сжимая в руках сырую картофелину.

Как тихий смех Императрицы Кеншу растворился в морозном звёздном небе той рождественской ночью, так и этот легкий, переливчатый смех Рейрин, похожий на звон серебряного колокольчика, ещё очень долго звенел над залитым солнцем летним садом.

----------

Послесловие

Здравствуйте, это Накамура Сацуки. Большое спасибо, что взяли в руки второй том.

Учитывая, на какой ноте закончился первый том, мне и самому не терпелось поскорее доставить вам продолжение.

Первый обмен телами и заговор «того человека» в этом томе благополучно разрешились. Надеюсь, вы остались довольны?

Да, именно первый. Невероятно, но благодаря вашей поддержке было решено, что история «Неуклюжей злодейки» продолжится в третьем томе и далее.

Начиная с третьего тома, вас ждёт полностью оригинальный сюжет, который никогда не публиковался в интернете. Место действия выйдет за пределы Девичьего двора, и я планирую представить вам ещё более увлекательную и глубокую историю. Гёмей и Шинъу тоже обязательно получат своё время на сцене!

…Нет, правда, если я не заявлю об этом прямо сейчас, мне кажется, их просто затмит стальная психика Рейрин.

Кстати, в этот раз редактор сказал мне: «Исходя из количества страниц, вы можете написать послесловие на шестнадцать страниц!», но я подумал, что вы будете гораздо больше довольны, если я включу вместо этого еще один короткий рассказ, что я и сделала. «Бонус» – исправленная и переработанная версия того, что публиковалось в интернете; буду очень рад, если он вам понравится.

Ещё раз спасибо моему редактору, который всегда позволяет мне работать свободно.

Огромная благодарность Юки-сэнсею за чудесные иллюстрации, дизайнеру, Эй Охицудзи-сэнсею за очаровательную манга-адаптацию, и, конечно же, всем читателям. Надеюсь встретиться с вами снова в третьем томе.

Июнь 2021 года, Накамура Сацуки

----------

Бонусный история: «Хоть разница и незначительна»

Кохаку лишь недавно поступила в услужение во Дворец Коки. Пусть годами она не вышла, но ни происхождением, ни миловидностью не уступала старшим фрейлинам, облачённым в шелка цвета гуммигута. Потому-то девушка и метила высоко, всей душой желая стать личной прислужницей Ко Рейрин – абсолютного сокровища Дома Ко.

Сейчас Кохаку ледяным взглядом сверлила стайку «жёлтых» служанок, беспечно щебечущих в комнате отдыха.

«Какая возмутительная распущенность! Вместо того чтобы денно и нощно прислуживать Рейрин-сама, они тут в игрушки играют? Окажись я на их месте, ни на шаг бы от госпожи не отошла! Ловила бы малейшую перемену в её настроении!»

В центре внимания пухлая фрейлина по имени Ии картинно вздохнула, расплылась в блаженной улыбке и обвела подруг взглядом:

— Угадайте, кто я?

«Игра в шарады?» – мысленно фыркнула Кохаку. Суть забавы была донельзя примитивной: один кривляется, изображая кого-то знакомого, остальные ломают голову.

«Она же просто глупо улыбается. И кто это, спрашивается?»

Но стоило Кохаку подозрительно нахмуриться, пытаясь разгадать пантомиму, как сидевшая рядом с Ии служанка Анан радостно ахнула, словно на неё снизошло озарение:

— Поняла! Это сто процентов «Рейрин-сама, по одному только запаху осознавшая, что на завтрак подадут её любимый суп из батата»! Угадала?

«ЧЕГО?!»

Кохаку поперхнулась воздухом, а Ии торжествующе взвизгнула:

— В точку!

После чего в точности повторила предыдущее движение и выдала абсолютно идентичную, блаженную улыбку:

— А теперь?

— Это «Рейрин-сама, предвкушающая на ужин свой любимый батат в сладком соусе». Плевое дело!

— Ого. Ну а вот это?

— Хм-м… Может, «Рейрин-сама, сообразившая, что на полдник принесут Печёный батат»?..

— Близко! Но правильный ответ: «Рейрин-сама, догадавшаяся, что на полдник испеклась булочка с бататом».

— Эх, обидно-то как! А ведь и правда, одно лицо!

Анан с умным видом закивала, в то время как у Кохаку нервно дернулся глаз: она не видела между этими тремя гримасами ни малейшей, чёрт возьми, разницы.

«И… и вот эта пугающая проницательность и чтение микромимики – обязательное требование для высших фрейлин Дворца Коки?!»

Пока сердце новенькой бешено колотилось от осознания собственной профнепригодности, в голове билась еще одна мысль:

«Да и вообще, какое-то слишком тяжёлое меню получается! Сплошной крахмал и батат!»

Похоже, Ко Рейрин, абсолютное сокровище Дома Ко и легендарная «Бабочка Его Высочества», питала к батату поистине нездоровую, фанатичную страсть.

----------

Послесловие.

Том 2. Послесловие.

Здравствуйте, с вами Накамура Сацуки. Прежде всего, хочу от всего сердца поблагодарить вас за то, что взяли второй том.

Поскольку первый том закончился так, как закончился, новый даже мы стремились выпустить как можно скорее. В этом томе как закончился первый обмен телами, так и был раскрыт заговор [того человека], но, надеюсь, вы остались довольны?

Да, первый. Благодаря вашей поддержке [Бездарная] будет продолжена и в третьем томе, и после него.

Официальное сокращение ранобе – первое слово из ориг названия, ふつつか или «бездарная».

Начиная с третьего тома, вас ждёт полностью оригинальный сюжет, который я никогда не публиковала в Web. Сцены действия также выйдут за пределы Девичьего двора, и мы планируем создать историю ещё более увлекательную и глубокую. Гёмей и Шин’у тоже обязательно сыграют свою роль в серии!

…Нет, показалось, если не объявлю об этом заранее, меня просто загрызёт стальной характер Рейрин.

Кстати, в этот раз редактор-сан сказал мне: «Из-за ограничений по объёму страниц можешь написать послесловие на целых шестнадцать!», но я подумала, что не-е, куда интереснее будет включить ещё один рассказ, так что так и сделала по итогу. [Омаке] – переработанная и дополненная версия того, что я опубликовала в Web, и я буду невероятно рада, если вам понравится.

Омаке – дополнительные материалы, бонусы.

Хочу ещё раз сказать спасибо редактору-сама, что всегда позволял мне творить свободно, вволю.

Огромная благодарность Юки-сенсею за прекрасные иллюстрации, дизайнеру-сама, Эи Охицуджи-сенсею за создание восхитительной манга-адаптации, а также моим читателям. Надеюсь свидеться с вами вновь в третьем томе.

Июнь 2021 Накамура Сацуки

----------

Начальные иллюстрации+ Пролог.

Though I Am an Inept Villainess ~Tale of the Butterfly-Rat Body Swap in the Maiden Court~ / Хоть я и бездарная злодейка ~Сказка о том, как бабочка и крыса поменялись телами в девичьем дворе~

Том 3

[[image:/storage/reader-images/4f3fceb1ca3209367f625cbafc6ee4bec692eb86.jpg]]

Второй акт грандиозной гаремной истории о смене тел: [Первая поездка за пределы дворца]!

– Праздник Урожая пройдёт в южных землях.

Местом назначения первой поездки за пределы дворца в новообретённом статусе Дев были выбраны владения Кейгецу – самой ненавистной персоны во всём Девичьем дворе!

Лишившись поддержки супруги, что была ей опекуном, Кейгецу с головой ушла в подготовку. Рейрин поддерживает её что есть сил, предвкушая свой первый выезд наружу. Однако… Когда некие таинственные силы пытаются саботировать церемонию, Кейгецу охватывает паника такая, что её силы выходят из-под контроля!

Рейрин и Кейгецу вновь меняются телами!

В разгар сего хаоса объявляются деревенские жители с планом похитить Кейгецу, но почему-то именно Рейрин с её старшим братом добровольно оказываются в плену…!?

В третьем томе Гёмей оказывается в безвыходном положении, Шин’у в одиночку отправляется в погоню, а чрезмерно опекающие братья Рейрин начинают расходиться не на шутку!

※ Цифровая версия содержит короткий рассказ «Хоть этот слух и секрет».

Начальные иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/b8cf919ad5db52e5a91a6edffb0c5d404b87eb3d.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/17db5f402125ffdeada6681e02edc5ae6f943485.png]]

[[image:/storage/reader-images/252ee18ed512b9c673653e9b0ce0e875e65eb720.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/4f4604bfa2393cf2642d20535a6bf61206dfa7a1.jpg]]

Дворец Гентан = Дворец Чёрного Края

Дворец Ранко = Дворец Индиго Лисы

Дворец Шуку = Дворец Алой Лошади

Дворец Кинмей = Дворец Железной Тени

Дворец Коки = Дворец Золотого/Жёлтого Цилинь

Цили́нь (кит. 麒麟, пиньинь qílín) или кири́н (яп. 麒麟, кор. 기린, 麒麟) — мифическое существо, известное в китайской и других культурах Восточной Азии. Его иногда включают в перечень четырёх благородных животных наряду с китайскими драконом, фениксом и черепахой — вместо тигра.

[[image:/storage/reader-images/3ad9c2e277ae82773a51650384e408910abd6419.jpg]]

相生 – порождать друг друга (о пяти стихиях кит. космогонии и их круговороте рождения: Земля-Металл-Вода-Дерево-Огонь-Земля).

相剋' – (кит. филос.) взаимопреодоление пяти стихий (металл преодолевает дерево, дерево - землю, земля–воду, вода–огонь, огонь-металл).

О концепции пяти стихий подробнее здесь: https://dzen.ru/a/YLV0me2y8G3Snf_Q

Том 3. Пролог.

В тот день небо затянуло густыми низкими тучами, моросил мелкий назойливый дождь.

– Итак… что же нам делать… – в убогой лачуге, затерявшейся средь скудных полей, словно выскобленных у подножия крутой горы, раздался измождённый мужской голос.

Выщербленные зубы, исхудавшие тела. Косматые, криво подстриженные волосы выдавали полную неряшливость.

Одежда покрыта бесчисленными заплатками – прямой признак бедности. Они уже какое-то время сидели кружком на старых соломенных циновках, роняя тяжкие вздохи.

– Что делать, что делать… если налоги ещё больше поднимут, нам не выжить.

– Вдобавок ко всему, в этом году нас уже настигли жуткие холода. Пасмурно, рис совсем не растёт. Так нас ждут и болезни.

– Так что, собираешься согласиться на это дело, Горю? Это… неслыханное дело.

豪龍 – Горю, дословно «твёрдость дракона».

Пока мужчины продолжали нерешительно препираться, крупный мужчина, сидевший на почётном месте в комнате… Горю раздражённо ударил по полу и взревел хриплым голосом.

– Как трое старшин деревни могут быть такими бесхребетными. Старший брат помер, кто, как не мы, защитим деревню? Слышите? Есть лишь один путь. Похитим Шу Кейгецу – ведьму, навлёкшую на нас беды, – и запытаем её! Так и природным напастям придёт конец.

Он был младшим братом главы деревни, и теперь, когда главы не стало, вместе с его племянником занимал положение, примерно соответствующее деревенскому посреднику.

Громкий голос Горю громом разносился по округе.

Трое старшин с напряжёнными лицами выглянули в прорубленное в стене окно.

Заметив, что дождь и не думает прекращаться, они воздели руки к тёмному небу, словно молясь ему, и прошептали: «О, Небеса, молим, усмирите свой гнев».

Жители этой деревни… да что там, все жители южных земель рода Шу обладали вспыльчивым нравом, быть может потому, что в жилах их полыхал огонь.

Легко поддаваясь панике или страху, они, как правило, поболее прочего страшились проклятий и бедствий.

Горю тоже нахмурился, глянул в окно и понизил голос, словно в попытке скрыть собственную тревогу.

– По словам деревенского старосты, эти холода – кара за то, что женщина, недостойная быть Девой, насильно явилась во дворец и осквернила Небесный двор. Если вдуматься, с тех пор, как Шу Кейгецу стала Девой в прошлом году, на южные земли сыпятся несчастья одно за другим.

天朝 – дословно «Небесный двор», означает Императорский двор.

– Верно. В прошлом году была засуха, в этом – голод.

– Даже Благородная супруга Шу-сама, гордость южных земель, известная своей красотой и добротой, вдруг была изгнана. Интересно, наши налоги вырастут в этом году из-за того, что род Шу навлёк на себя гнев Сына Неба? Боже, просто кошмар.

– Обычно, когда голод совсем допекает, из Имперской столицы присылают кашу, а до нас её совсем не дошло. Виновата ли Шу Кейгецу в том, что нам кашу урезали?

Мужчины заговорили один за другим, и Горю кивнул со словами: «Староста деревни так и сказал».

– Вот почему от имени Небес мы и должны покарать женщину, позабывшую своё место. Сделаем это – и тучи рассеются, над полями засияет солнце. И в награду за труды налоги нам скостят до половины – таков был указ.

– Половины… – взгляды мужчин переменились.

Жизнь их и без того была тяжела, но сейчас допекали голод и засуха: они подошли к своему пределу.

– Уполовинить – это серьёзно-о.

– Но всё же, похитить и мучить знатную женщину… за такое и впрямь кара Небесная может постигнуть.

– Кто же возьмёт на себя столь чудовищную роль?

Коли это значило спасение от нищеты, они были готовы ухватиться за предложение старосты.

Но боялись божьего возмездия, если всё ж возьмутся за такую грязную работёнку.

На нерешительность товарищей Горю цокнул языком и бросил взгляд в угол комнаты.

– Эй, Унран. Ты б хоть слово вставил. Как-никак, старший брат именно тебя своим преемником избрал.

雲嵐 – Унран, дословно «облако бури».

В углу обветшалой лачуги на голом земляном полу, лишённом соломенной циновки, развалился молодой человек.

На вид ему было лет двадцать.

Старая залатанная одежда и короткая стрижка – всё как у прочих. Но свои выгоревшие на солнце рыжевато-каштановые волосы он собирал в пучок на затылке. Это подчёркивало красоту его смуглого лица с привкусом дикости, отчего здешние женщины неволей провожали его взглядами.

– Да плева-ать. Дядька и сам разберётся, – подложив под голову сцепленные в замок руки и грызя тонкую длинную веточку, чтоб хоть как-то рот занять, он выглядел точь-в-точь как деревенский бездельник. Ответив ленивым тоном, Унран с видом полнейшей апатии перевернулся на бок и взглянул на мужчин. – Вам же ж хуже будет, если решать буду я.

Мужчины разом ощетинились при виде его презрительной улыбки, таившей в себе остроту хищного зверя.

– Ну и отношение, чёрт побери.

– И за что только глава пригрел у себя этого выродка.

– Первая ошибка этого дурня-главы. Если поглядеть, даже нынешнее бедствие, небось, было вызвано тем, что глава притащил к нам этого полукровку…

…Пу! – но тут Унран резко сел и выплюнул ветку, отчего мужчины осеклись.

Этот юноша, в конце концов, был лишь деревенским изгоем. Вот только знали они, что стоит слишком раздразнить его своенравную натуру, и ответный удар будет страшен. Молодое натренированное тело и живой острый ум даже среди деревенских не имели себе равных.

– … – Унран, щурясь, постучал пальцами по колену по-турецки поджатой ноги.

Мужчины неволей затаили дыхание, как вдруг он заговорил.

– … Давайте возьмём с него письменное обязательство.

– Ха…? – Горю с остальными разинули рты, не в силах понять, о чём речь.

Унран отряхнулся и встал с земли.

– Расписку. Мне нужна подпись старосты: [Я приказал деревенским выполнить дело. Я также снижу им налоги]. Не то в случае провала нас, отбросов, отсекут как ящерица хвост.

尻尾切り – букв. «отрезание хвоста». Откреститься, отбросить, как ящерица хвост.

– Э? А…

– С иероглифами знаком, так что без проблем. Ха-ха, правду говорят [учёба людей выручает]. Станет орудием для шантажа, – его пронзительные глаза сощурились, впиваясь взглядом в тучи за оконным проёмом. – Шу Кейгецу. Достаточно помучить одну-единственную девку, дабы спасти всю деревню. Прекрасно. Ладно, я сделаю это. Вместо вас, бесхребетных ублюдков, – когда он вновь повернулся к мужчинам, на его прекрасном лице расплылась ухмылка. – Что таково страшного в том, чтобы замучить Деву? Все женщины одинаковы, стоит только одежду сорвать. Даже высокомерные деревенские бабы в мгновение ока ноги раздвигают, стоит только немного приласкать. Все они в большинстве своём такие.

– У-Унран, да как ты.

– Разве ж насиловать её – святотатство? А кидать в неё камни? А может, избить, остричь налысо иль бросить в выгребную яму? – Унран презрительно хмыкнул, глядя на побелевшего Горю. – Какие вы нежные. …А с нами ведь такое постоянно проделывают.

В лачуге воцарилась тишина.

Унран продолжил медленно, словно пропитывая её своим голосом.

– Пока мы, стоя на четвереньках, лизали пятки деревенским, Шу Кейгецу, утопая в роскоши, топтала людей ногами. Пока мы пахали бесплодные поля, она ухаживала за своей кожей. Пока мы голодали, страдали, доходили до предела, теряя семьи, – чем в это время забавляла себя Дева-сама?

– … – лица мужчин, будто заворожённых его словами, исказились в глубокой муке и ненависти.

Здесь были лишь голодающие. Загнанные в угол непосильными налогами и непроглядными тучами, все они были в отчаянии. Кто-то недоедал, кто-то потерял близких по вине недуга.

Разумеется, все они имели склонность верить в бедствия и до ужаса их страшились.

Распалить подавляемую ими ненависть к знати было проще, чем поднести искру к труту.

– Мы голодаем, нас презирают, обращаются как с мусором. Мы всего лишь вернём то, что сотворили с нами. Так откуда же слова о каре Небесной? Идиоты, – выплюнув это с ненавистью, Унран скривил губы в усмешке.

Его взгляд был столь притягательным, что, родись он в Имперской столице, наверняка б стал популярным актёром.

– Так покажем же сеющей беды злодейке, каковы чувства простолюдин, – Унран усмехнулся, и его красновато-карие глаза – отличительная черта жителей южных земель – сверкнули гневом.

----------

Иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/9e153c8ea6142ae5b78446f0aa40107f1f60cf23.png]]

[[image:https://ranobelib.me/uploads/ranobe/204001/chapters/4075671/20bde81b-7073-4468-b80a-90f80a9fd6d7.png]]

[[image:https://ranobelib.me/uploads/ranobe/204001/chapters/4075671/da7d4376-192e-4473-b70f-c02db8c6abda.png]]

[[image:/storage/reader-images/7b58de6ea6b9f5429fac7b35f7870716850ddcb0.png]]

[[image:/storage/reader-images/02e357b5d3c45685c873c79ddb7c5103fd5d3fc2.png]]

[[image:/storage/reader-images/e75e7949b9094d1ecb55e71e155eb81ffb87d3be.png]]

[[image:/storage/reader-images/a73caa33a24eef595f37dab385799f4213d08743.png]]

----------

Пролог

В тот день небо, как и всю последнюю неделю, было наглухо затянуто свинцовыми тучами, сеявшими мелкий, выматывающий душу дождь.

— Ну и… что делать будем…

У подножия крутой горы, посреди жалких клочков истощённой пашни, стояла покосившаяся лачуга. Внутри глухо звучали измождённые мужские голоса.

Впалые щёки, гнилые зубы, болезненно-иссохшие тела. Свалявшиеся колтунами волосы и грязные лохмотья безошибочно выдавали в них оборванцев. Сбившись в тесный круг на прогнившей циновке, мужчины то и дело надсадно вздыхали.

— Что делать, что делать… Если эти кровопийцы ещё хоть немного поднимут налоги, мы просто перемрём с голоду.

— Зима и так выдалась лютой. Из-за этих проклятых туч солнца вообще нет, рис гниет на корню. Если так пойдёт и дальше, нас добьёт лихорадка.

— Выходит, Горю, ты на полном серьёзе предлагаешь ввязаться в это дерьмо? В такое… самоубийственное дело?

Слушая упаднические речи земляков, сидевший во главе круга здоровяк Горю в сердцах грохнул кулаком по полу.

— И это старейшины деревни?! – рявкнул он хриплым басом. — Что за трусость! Мой старший брат мёртв. Кто, если не мы, защитит деревню? Поймите вы наконец, выход только один. Схватить и проучить Шу Кейгецу – ту самую злодейку, что накликала на нас беду! Только тогда этот кошмар закончится!

Горю приходился младшим братом покойному старосте Тайрю и теперь вместе с племянником временно взял власть в свои руки. Его громоподобный рык сотряс утлую лачугу.

Старейшины с потемневшими от страха лицами покосились на крошечное оконце. Убедившись, что дождь и не думает утихать, они судорожно сложили ладони в молитве: «О Небеса, молим вас, смените гнев на милость».

Жители этой деревни – как и всей Южной провинции, подвластной дому Шу, – отличались взрывным темпераментом. Виной тому, скорее всего, была переполнявшая эти земли энергия стихии огня. Легко поддаваясь эмоциям и первобытному страху, они до одури боялись проклятий и небесных кар.

Горю тоже хмуро зыркнул в окно и, словно пытаясь задавить собственную тревогу, понизил голос до мрачного шепота:

— По словам главы округа, эти аномальные холода – гнев Небес. Из-за того, что во Внутренний двор насильно пролезла баба, в которой нет ни капли добродетели истинной Девы. Она осквернила императорский двор! Сами подумайте: с прошлого года, как только Шу Кейгецу выскочила в Девы, Южную провинцию захлестнули катастрофы.

— Твоя правда. В прошлом году – мёртвая засуха, в этом – ледяной ад.

— А Благородную супругу Шу – гордость нашей провинции, славившуюся красотой и милосердием – внезапно с позором изгнали! Налоги нам сейчас задирают до небес наверняка потому, что дом Шу навлек на себя гнев самого Императора. Дальше терпеть нельзя.

— При таком голоде столица обязана присылать пайки с кашей, а до нас не доходит ни зернышка. Неужто продовольствие урезали тоже из-за этой дряни Кейгецу?

Поддакивая возмущённым землякам, Горю веско кивнул:

— Глава округа слово в слово так и сказал.

— И поэтому именно мы должны стать орудием Небес и наказать эту наглую девку! Тогда тучи рассеются, и на наши поля вновь прольётся солнце. А в награду за грязную работу нам уполовинят налоги – так было сказано в послании.

— Уполовинят…

Взгляды стариков мгновенно переменились. В них вспыхнул голодный блеск. Жизнь здесь всегда балансировала на грани, но засуха и холода окончательно загнали их в угол.

— Половина налогов – это ж спасенье.

— Но поднять руку на высокородную Деву… за такое и впрямь может шарахнуть небесная кара.

— И кто из нас подпишется на такое гиблое дело?

Ради спасения от голодной смерти они готовы были вцепиться в предложение чиновника зубами. Но брать грех на душу и марать руки страшились – первобытный ужас перед божественным возмездием парализовал волю.

Видя, что старейшины продолжают трусливо жаться друг к другу, Горю раздражённо цыкнул зубом и перевёл тяжёлый взгляд в тёмный угол лачуги.

— Эй, Унран. Скажи-ка своё веское слово. В конце концов, мой старший брат прочил в преемники именно тебя.

В дальнем углу, прямо на сырой, утрамбованной земле, лежал молодой парень. На вид ему едва перевалило за двадцать.

Как и все здесь, он носил жалкие лохмотья. Волосы были небрежно острижены, но верхнюю часть выгоревших на солнце рыжевато-каштановых прядей он собирал в тугой хвост на затылке. Эта прическа открывала смуглое, хищно-красивое лицо – то самое лицо, из-за которого местные бабы невольно сворачивали шеи ему вслед.

— А мне-то что? Пусть дядюшка командует парадом.

Закинув руки за голову и откровенно скучая, он лениво жевал тонкую травинку, всем своим видом напоминая типичного деревенского лоботряса. Бросив эту фразу, Унран нехотя перевернулся на бок и смерил стариков насмешливым взглядом.

— Вы же сами потом изойдёте желчью, если я всё решу за вас.

Наткнувшись на его ледяную, пропитанную ядом усмешку, мужчины разом вспыхнули.

— Да как ты смеешь так с нами разговаривать, щенок?!

— И с чего покойный Тайрю вообще возился с ним, как с родным сыном?!

— Это была фатальная ошибка нашего дурака-старосты. Если вдуматься, может, вся эта чертовщина и началась с того дня, как он притащил в деревню этого грязного полукровку…

Тьфу!

Унран резко сел и выплюнул травинку прямо под ноги старейшинам. Те мгновенно осеклись и подались назад.

Да, парень был всего лишь местным изгоем. Но все прекрасно знали: если взбесить этого отморозка, пощады не будет. В свои двадцать он превосходил любого мужика в деревне не только стальными мышцами, но и пугающе изворотливым, жестоким умом.

— …

Унран прищурился, ритмично постукивая пальцем по колену поджатой ноги. Старики невольно затаили дыхание.

— …Значит так, – внезапно нарушил он звенящую тишину. – Мы потребуем письменную гарантию.

— Чего? – Горю и остальные тупо вытаращились на него, не поспевая за ходом его мыслей.

Унран небрежно стряхнул комья земли с лохмотьев и поднялся во весь рост.

— Расписку с печатью. Заставим главу округа черным по белому накатать: «Я, такой-то, официально поручаю это дело жителям деревни. И обязуюсь снизить налоги вдвое». Иначе, если план провалится, этот хлыщ умоет руки, а нас, деревенский мусор, тут же пустят в расход как козлов отпущения.

— А… Ох…

— Читать я умею, так что подсунуть липу он не сможет. Ха-ха. Не зря говорят, что грамота спасает жизни. Чудесное подспорье для качественного шантажа.

Его и без того узкие глаза превратились в щелочки. Унран жестко уставился на чернильные тучи за мутным оконцем.

— Шу Кейгецу. Выпустить кишки одной зажравшейся бабе, чтобы спасти всю деревню от голодной смерти. Охренительная сделка. Ладно, я возьмусь за это. Сделаю всю грязную работу вместо вас, безмозглых трусов.

Когда он снова обернулся к землякам, его красивое лицо кривила плотоядная, издевательская ухмылка.

— И чего вы так трясётесь? Подумаешь, пустить по кругу какую-то Деву! Сорви с бабы шёлка – и она ничем не отличается от портовой шлюхи. Даже эти высокомерные, напудренные столичные фифы, стоит их как следует прижать, мигом раздвигают ноги и скулят от удовольствия. Бабы – все они одинаковые куски мяса.

— У-Унран, сдурел?! Что ты несёшь?!

— Кишка тонка взять её силой? – оскалился парень. — Тогда, может, просто забьём её камнями? Сломаем рёбра, обкорнаем волосы, окунем головой в выгребную яму – или от этого вы тоже обоссытесь со страху?

Унран откровенно глумился, с презрением глядя на побелевшего Горю.

— Какие мы, однако, нежные. А ведь эти ублюдки проделывают с нами то же самое изо дня в день.

В лачуге повисла мёртвая тишина. И сквозь неё, как ядовитый газ, медленно просочился вкрадчивый голос Унрана.

— Пока мы жрали грязь и вылизывали сапоги столичной мрази, Шу Кейгецу купалась в золоте и вытирала о людей ноги. Пока мы надрывали спины и харкали кровью на этих проклятых камнях, она втирала в свою нежную кожу дорогущие масла. Когда мы, голодные, измождённые, загнанные в скотские условия, закапывали трупы наших матерей и детей… как вы думаете, в каких шёлках и на чьих костях плясала эта высокородная Дева?

— …

Его слова, словно ржавые мясницкие крючья, выдрали из душ этих людей самую первобытную боль и ненависть.

Здесь собрались те, кому нечего терять. Люди, раздавленные нескончаемыми тучами, задушенные налогами, медленно сходящие с ума от голода. Многие своими руками похоронили родных, умерших от истощения.

Суеверные и забитые, они до дрожи в коленях боялись проклятий. Но перенаправить этот страх, превратив его во всепоглощающую, слепую классовую ненависть к аристократии, оказалось проще, чем поднести горящий факел к сухой соломе.

— Издыхать от голода, жрать презрение, гнить в канаве, как мусор. Мы просто отплатим ей той же монетой. Сделаем с ней то, что эти твари десятилетиями делают с нами. И с какой это радости за справедливость нас должна покарать небесная кара? Вы совсем мозги пропили?

Унран злобно сплюнул сквозь зубы и изогнул губы в магнетической ухмылке.

Родись этот парень в столице – с такой дьявольски привлекательной улыбкой он без труда разбил бы сотни сердец в театрах Внутреннего двора.

— Давайте-ка наглядно, с огоньком, объясним этой высокородной дряни, каково живётся простому народу на самом дне.

Сверкнув рыже-карими, по-волчьи дикими глазами – визитной карточкой выходцев из Южной провинции, – Унран тихо, раскатисто рассмеялся.

----------

Рейрин в приподнятом настроении

— Итак, вопрос номер тридцать два. Вы помолвлены, но внезапно вам признаётся в любви другой прекрасный мужчина. Ваши действия? Первое: уклонитесь от ответа. Второе: возьмёте время на раздумья. Третье: примете его чувства.

В изящной беседке, спрятанной в глубине ухоженного сада Девичьего двора, звенел необычайно весёлый, чистый голос.

Его обладательницей была Дева Дома Ко – Рейрин, облачённая в струящийся шёлк цвета опавших листьев. Её лицо, как и всегда, поражало безупречной красотой, но то, с каким фанатичным блеском в глазах она нависала над шахматным столом, намертво вцепившись в фигурку, разрушало весь образ кроткой девы.

— Эй, не сбивай меня! Из-за твоей болтовни я забыла, какой ход сделала до этого!

По ту сторону доски сидела Дева Дома Шу, Шу Кейгецу, раздражённо обгрызая ногти.

Был душный послеобеденный час. Лето только-только перевалило за экватор, и зной ещё не думал спадать. В свой единственный выходной, выпадающий раз в семь дней, девушки укрылись в беседке за партией в сёги.

— Буквально секунду назад вы, Кейгецу-сама, двинули пешку вот сюда. А моя лошадь перепрыгнула вот так. – Рейрин молниеносно восстановила позицию. – Так вот, возвращаясь к моему вопросу…

— Я же понятным языком просила: помолчи хоть минуту!

Но разве можно винить Рейрин в том, что ей плевать на сёги? Ей настолько не терпелось поболтать с Кейгецу, что она с самого начала партии забрасывала её тестами и вопросами, совершенно не вникая в игру.

— Эм, Рейрин-сама. Это всё-таки учебная партия. Не могли бы вы сжалиться над нашей Кейгецу-сама и дать ей хоть немного сосредоточиться? – не выдержав, с усталым вздохом вмешалась Рири, фрейлина в серебристо-алых одеждах. – Наша госпожа изо всех сил пытается подтянуть свои навыки в искусствах. Не могли бы вы прекратить играть вполсилы и при этом громить её в пух и прах? Это же убивает всю мотивацию. Она так старается, неужели вам её не жаль?

— Эй, ты меня сейчас поддержать пытаешься или с грязью смешать?! Выбери что-то одно! – Кейгецу перекосило от пугающей прямолинейности собственной служанки.

В довершение картины Тосецу, фрейлина в жёлтом, невозмутимо доливая чай Рейрин, ледяным тоном добавила:

— Поддерживаю, Рейрин-сама. Я прекрасно понимаю, как вас раздражает необходимость тратить законный выходной на обучение Кейгецу-сама вместо того, чтобы провести время с нами, вашими преданными служанками. Но раз уж вы взялись за наставничество – извольте выкладываться на полную.

— А ты не могла бы перестать вплетать в разговор свои личные обиды с таким невинным личиком, Тосецу? – прищурилась Кейгецу, отбивая и этот выпад.

Ещё недавно она вздрагивала и бледнела от каждого едкого замечания этой жёлтой фрейлины. Но, видимо, регулярная, безжалостная муштра со стороны Тосецу закалила её характер – теперь Кейгецу огрызалась на автомате.

«Хи-хи, Кейгецу-сама уже так мило препирается с Рири и Тосецу. Как это здорово».

Рейрин с умилением наблюдала за этой ядовитой, но искренней словесной перепалкой своих любимых людей. Со стороны могло показаться, что они готовы вцепиться друг другу в глотки, но для Рейрин эта способность мгновенно и без обиняков обмениваться колкостями была высшим проявлением доверия.

«И мы с Кейгецу-сама стали проводить куда больше времени вместе после того случая с обменом телами. Какое счастье!»

С инцидента на Празднике Призраков и скандального изгнания Благородной супруги прошёл уже целый месяц.

Дворец Шуку, второй по могуществу во Внутреннем дворе, до сих пор оставался обезглавленным. Прекрасно осознавая, что на одних только плечах «бесталанной сточной крысы» престиж Дома не вытянуть, Кейгецу отчаянно взялась за учебу. Она постоянно бегала к Рейрин за наставлениями, стирая в кровь пальцы и гордость, лишь бы отточить необходимые Деве навыки.

Злые языки Девичьего двора, наблюдая за этим внезапным сближением, презрительно шипели: «Надо же, как быстро эта выскочка сориентировалась и начала подлизываться к фаворитке». Но саму Рейрин абсолютно не волновали сплетни. Она светилась от счастья просто от того, что дорогая подруга нуждается в ней.

— …Слушай, я и сама чувствую себя жалкой пиявкой, раз вечно вишу на твоей шее.

Кейгецу с силой впечатала фигурку в доску и горько скривила губы.

— Но ни мой родной Дом Шу, ни эти высокомерные Девы из других Дворцов даже не подумали протянуть мне руку, когда я оказалась на дне. Что мне ещё остается?

Услышав в её голосе звенящую досаду, Рейрин мысленно отругала себя за эгоистичную радость.

«Ах да. Для Кейгецу-сама просьбы о помощи – это отчаянная, вынужденная мера. Нельзя радоваться её безысходности».

И это была чистая правда. Даже если Кейгецу искренне желала стать лучше, шлейф её прошлых, мерзких поступков отрезал ей все пути к отступлению. Во всём дворце у неё не осталось никого, кроме Рейрин.

Изначально её статус Девы продавила лично Благородная супруга Шу Габи, наплевав на мнение старейшин. Многие в клане Шу считали Кейгецу бракованным материалом и требовали отправить во дворец «девушку, более пригодную для ублажения Императора». Взбешённая таким отношением, Кейгецу назло семье спускала их бюджеты на платья и косметику, так что отношения с кланом были испорчены окончательно.

Особенно сейчас. Лишившись покровительства Благородной супруги, Дом Шу стремительно терял политический вес. Старейшины в панике пытались удержать влияние и, судя по всему, всерьёз подумывали заменить скандальную Кейгецу на более покладистую марионетку. Когда она официально запросила у клана учителей для «развития качеств, подобающих Деве», ей в ответ прислали лишь звенящую тишину.

Казалось бы – идеальный момент, чтобы проглотить гордость, обратиться за помощью к Девам других Домов и наладить политические мосты! Но для Кейгецу этот шаг был равносилен публичному самоубийству.

Ведь с самого первого дня во дворце она видела в других кандидатках исключительно врагов, подлежащих уничтожению. Она регулярно распускала грязные слухи о Сейке, завидуя её аристократическому происхождению. При любой возможности втаптывала в грязь робкую Хошун. А неуловимую Касуи и вовсе игнорировала, считая пустым местом.

Как она могла после всего вылитого яда приползти к ним на коленях и просить о помощи? Да она и сейчас шарахалась от них как от чумных.

«Какая жалость. Каждая из господ Дев обладает уникальным, выдающимся талантом. Если бы Кейгецу-сама переняла их все, она стала бы поистине недосягаемой Девой».

Кейгецу упрямо отвернулась, до побеления костяшек сжимая шахматную фигуру. Кому-то это показалось бы инфантильной обидой, но Рейрин видела в этом проявление бешеного, первобытного духа соперничества. В этой девушке горела жажда самосовершенствования и стальная стойкость, не позволяющая сдаваться даже на самом дне.

«Ах, если бы только остальные поскорее разглядели её истинное, колючее очарование».

С этой мыслью Рейрин подарила подруге теплую, ободряющую улыбку:

— Мне это совершенно не в тягость. Напротив, я безмерно польщена тем, что вы доверили свое обучение именно мне… хотя и чувствую из-за этого легкий укол вины.

— Вины? Ты-то с чего?

— Ну как же. Другие госпожи Девы справились бы с ролью наставниц куда лучше меня.

Она произнесла это абсолютно искренне, без капли кокетства, но Кейгецу лишь раздраженно подперла щеку кулаком:

— Твоя патологическая скромность звучит как изощрённая издевка. Кто тут лучше тебя, покажи пальцем? Танцы Сейки-сама, может, и хороши, но на этом её таланты заканчиваются. Касуи-сама в разговоре такая же косноязычная дубина, как и я. А Хошун-сама – жалкая трусиха, которая шарахается от собственной тени.

Похоже, Кейгецу, ежедневно страдающая от жестокой критики окружающих, в совершенстве овладела искусством поливать грязью других. Слушая, как она безжалостно проходится катком по остальным Девам, Рейрин непонимающе нахмурилась:

— Вы несправедливы! Сейки-сама изучает искусство танца с глубоко логической точки зрения, у неё наверняка блестящая методика преподавания. Касуи-сама, пусть и немногословна, но обладает невероятной эмпатией и всегда искренне пытается помочь. А Хошун-сама только кажется робкой, но стоит с ней подружиться, и она наверняка…

Но, наткнувшись на скептически вздёрнутую бровь и откровенно скучающий вид Кейгецу, Рейрин осеклась. Каждый раз, когда она заводила эту шарманку о «скрытых достоинствах» конкуренток, Кейгецу ядовито парировала: «Как и ожидалось от святой отличницы».

И то верно. Когда тебе насильно навязывают дружбу с людьми, к которым ты не испытываешь ничего, кроме неприязни, это вызывает лишь отторжение. Мгновенно осознав свою бестактность, Рейрин сменила тактику.

— Что ж, раз вы, Кейгецу-сама, заявляете, что доверяете исключительно мне, я могу лишь благодарить судьбу за такую удачу. Я бесконечно рада, что могу владеть вашим вниманием безраздельно.

— Ч-ЧЕГО?!

Кейгецу поперхнулась воздухом и мгновенно залилась густым румянцем до самых кончиков ушей.

«Боги, какая же она прелесть».

Рири, стоявшая за спиной хозяйки, которая сейчас беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба, лишь привычно закатила глаза и обреченно пробормотала: «Господи, опять она за своё…».

— Т-ты… у тебя вообще фильтры есть?! Почему ты вечно несёшь такую смущающую дичь при любом удобном случае?!

— А чего тут смущаться? Я говорю абсолютно искренне, от всего сердца!

— Д-да конечно! Знаю я твоё «от всего сердца»! Ты так елейно стелешь только потому, что хочешь выклянчить у меня очередную порцию магии и новые дни обмена телами!

Кейгецу выпалила это, отчаянно отворачиваясь, чтобы скрыть пылающее лицо. От её слов брови Рейрин виновато и грустно поползли вниз.

— Как вы можете подозревать меня в такой корысти? Да, признаю, в прошлом мы пару раз менялись местами… то есть, не просто менялись. Я действительно получила колоссальное, непередаваемое удовольствие от этого приключения…

Рейрин запнулась и смущённо отвела взгляд. Если говорить начистоту, она настолько получала удовольствие от этих обменов, что поклясться в полном отсутствии корыстных мотивов у неё просто не повернулся бы язык.

[[image:/storage/reader-images/eb1f7f667f0f99644755ce84303f2dcca5021477.jpg]]
— Не дважды. Трижды, включая Праздник Призраков! В первый раз нас чуть не сожрали в водовороте заговора. Во второй раз я неделю не могла разогнуть спину, потому что ты как умалишённая перекопала весь огород. А в третий раз я чуть коньки не двинула от истощения, потому что ты всю ночь бадяжила какие-то яды! Только не говори, что у тебя отшибло память!

— Угх… М-мне так стыдно…

— Ты каждый чёртов раз клянешься: «Это в последний раз!» И что в итоге? Да ты профессиональная аферистка! Тебе так не терпится спалиться и попасться Его Высочеству? На словах ты строишь из себя недотрогу, а на деле спишь и видишь, как бы поскорее прыгнуть к нему в койку? Какая же ты коварная злодейка!

Воспоминания о пережитом стрессе во время обменов заставили Кейгецу сорваться на крик.

Пока Рейрин на пару с Рири откровенно кайфовали во время этих трёх авантюр, Кейгецу отдувалась по полной: терпела садистскую муштру Тосецу и седела от паранойи, что Гёмей может ворваться в покои в любую секунду.

Рейрин, покрывшись холодной испариной, попыталась неловко оправдаться:

— Н-но ведь Его Высочество так ни разу нас и не раскусил…

— Исключительно благодаря моему везению и молитвам! Следующего раза не будет!

Её робкие возражения были раздавлены одним рыком.

Ирония заключалась в том, что изначально идею обмена телами подкинула сама Кейгецу. Но теперь она шарахалась от неё как от огня, до одури боясь разоблачения со стороны Гёмея.

«— Если во время нашего с Кейгецу-сама обмена телами вы, Ваше Высочество, сможете безошибочно меня узнать – клянусь, я навсегда останусь вашей покорной Девой».

В тот душный летний день Рейрин сама предложила принцу это безумное «пари».

Она руководствовалась собственными мотивами, но, разумеется, свято верила, что эта авантюра пойдет на пользу и Кейгецу.

Логика была проста: если Гёмей будет подозревать, что в любой момент перед ним может стоять Ко Рейрин, он будет вести себя крайне осторожно. Он начнёт регулярно, с удвоенным вниманием наведываться во Дворец Шуку. И эти королевские визиты станут недвусмысленным предупреждением для всех тех гиен, что уже списали Дом Шу со счетов.

«Правда, и ставка в этом пари колоссальная. На то оно и пари».

Фраза «Остаться Девой навсегда» на дворцовом языке означала абсолютную покорность и готовность стать официальной женой. Стать не просто политической пешкой, которую старейшины могут в любой момент смахнуть с доски и заменить на другую девственницу, а законной, веннчанной Супругой.

Если называть вещи своими именами – это означало её полное согласие на то, чтобы Гёмей разделил с ней ложе.

Честно говоря, именно об этом втайне и грезили все кандидатки в Девичьем дворе. Не ждать годами коронации принца, а быть избранной им как мужчиной и стать его фактической женой здесь и сейчас.

Но у этой медали была и темная сторона: выбор одной Девы автоматически цементировал иерархию всех остальных, «неизбранных».

Нынешнее шаткое, подвешенное состояние пяти конкуренток превратится в жесткую вертикаль власти, где фаворитка, делящая ложе с принцем, заберёт абсолютную власть.

И Кейгецу, так и не блеснувшая ни единым талантом, в мгновение ока рухнет из статуса «Девы с призрачными шансами на титул Супруги низшего ранга» на самое дно пищевой цепи.

Падение Дворца Шуку станет необратимым. И Кейгецу, которая сейчас рвала жилы, пытаясь удержать свой Дом на плаву после изгнания опекуна, боялась этого финала до тошноты.

«Я наивно полагала, что проигрыш ударит только по мне. Я и представить не могла, что так безжалостно загоню Кейгецу-сама в угол».

Рейрин сгорала от стыда, слушая, как подруга отчаянно стонет: «Только не на самое дно, боги, ни за что».

Сама Рейрин плевать хотела на иерархию и титулы Супруг. Да и нынешняя Талантливая супруга Дома Ген, занимающая низшую ступень, чувствовала себя прекрасно. Поэтому Рейрин искренне не ожидала от Кейгецу такой панической, животной реакции. Она напрочь забыла о её маниакальной одержимости статусом.

Но с другой стороны, Рейрин считала, что не стоит раньше времени посыпать голову пеплом.

Даже если Кейгецу окажется в самом низу иерархии, это не значит, что её будут травить и презирать. Да и кто вообще сказал, что она гарантированно окажется на последнем месте?

Кейгецу – целеустремлённая, упёртая и невероятно сильная девушка. Если она действительно хочет взобраться выше, ей вполне по силам стереть конкуренток в порошок.

Убежденность Кейгецу в том, что её нынешнее шаткое положение – это приговор, была лишь плодом её собственных комплексов. Эта девушка имела скверную привычку путать свои худшие параноидальные сценарии с неизбежной реальностью.

«К тому же, если нас не раскусят, то и проблемы нет в принципе».

Рейрин, будучи неисправимым трудоголиком и прагматиком, быстро пришла к этому гениальному выводу и с энтузиазмом всучила Кейгецу толстую тетрадь.

— Отставить панику, Кейгецу-сама! Именно для того, чтобы нас не разоблачили, я ежедневно, до седьмого пота оттачиваю свои навыки маскировки, разве нет? – Рейрин по-своему, весьма специфически пыталась успокоить бьющуюся в истерике подругу. – Сборник потенциальных вопросов и идеальных ответов на случай обмена разросся уже до пятидесяти томов! Я ни на день не прекращаю тренировки по копированию вашей мимики! Я уже кристально ясно вижу то светлое будущее, где мы виртуозно, играючи обводим Его Высочество вокруг пальца!

— А я вижу только то будущее, где нас с позором ведут на эшафот! – отвергла её пламенную речь Кейгецу.

Но Рейрин лишь азартно подалась вперёд, вкладывая в слова ещё больше фанатичного жара:

— Да бросьте! Вы только взгляните на этот угол наклона головы! Вы, Кейгецу-сама, имеете очаровательную привычку чуть склонять голову влево, когда внимательно слушаете. А когда вы злорадно смеетесь, уголки ваших губ ползут вверх вот под таким градусом. Когда вы в бешенстве швыряете веер в стену, траектория полета примерно такая. А если вы хохочете в голос, то всегда делаете резкий, каркающий акцент в самом начале: «А-ха-ха-ха, так тебе и надо, ничтожество!»…

— ХВА! ТИТ!

Рейрин с гордостью демонстрировала плоды своих сталкерских наблюдений, но Кейгецу лишь истошно завопила, всем видом показывая готовность смахнуть шахматную доску на пол.

— Только не говори мне, что ты на полном серьёзе собираешься вписать этот шизофренический диалог в свои «предполагаемые вопросы»!

— Разумеется, собираюсь! Дьявол кроется в мелочах. Проигрывая в голове даже самые абсурдные, нереалистичные сценарии и изучая паттерны вашего мышления, я довожу свою маскировку до абсолютного идеала!

— То есть ты хочешь сказать, что ситуация, где ко мне подкатывает левый мужик с признаниями в любви, абсолютно нереалистична?! – вздёрнула брови Кейгецу, оскорблённая в лучших женских чувствах.

Рейрин в панике замахала руками:

— Нет-нет, что вы! Я имела в виду исключительно то, что мы, Девы, физически не пересекаемся ни с какими мужчинами, кроме Его Высочества. Вот и всё. Но поскольку такие пикантные сцены – классика любовных романов, я решила подготовиться и к этому. На всякий пожарный.

По правде говоря, Рейрин отродясь не читала любовных романов и считала их скучными. С самого младенчества в её подкорку вбили железобетонный факт: её единственным мужчиной и спутником жизни будет Гёмей. Варианты даже не рассматривались.

— Не пересекаемся ни с кем, кроме Его Высочества, да?.. – Кейгецу почему-то смерила её долгим, крайне подозрительным взглядом.

— Бесчувственная, слепая чурбан, – процедила она сквозь зубы.

— А?

— Ничего. Проехали.

Рейрин не расслышала оскорбления, а на переспрос Кейгецу лишь отмахнулась.

Даоска тяжело вздохнула, но внезапно, словно вспомнив нечто забавное, хищно усмехнулась:

— Ладно. Так и быть. Раз уж мы готовимся «на всякий пожарный», я дам тебе правильный ответ. Что я сделаю, если ко мне начнёт клеиться смазливый красавчик? Разумеется, я включу всё своё природное обаяние, соблазню его до беспамятства и превращу в своего покорного, пускающего слюни раба.

— ЧЕГО?! – Рейрин вытаращила глаза от столь радикального сценария.

— Мотай на ус! Я тебе не святая монашка. Если мужик пытается меня соблазнить, я бью на опережение и соблазняю в ответ. Я буду сверлить его многозначительными, томными взглядами, невзначай скользить пальцами по его коже и не позволю ему отвести взгляд ни на секунду. Впрочем, – Кейгецу пренебрежительно фыркнула, — Для тебя, с твоим темпераментом бревна, этот трюк абсолютно невыполним.

Это была настолько дешёвая, откровенная бравада, что Рири и Тосецу пришлось отвернуться и прикусить губы, чтобы не заржать в голос.

Кейгецу не то что никто никогда не соблазнял – она вообще не умела нормально коммуницировать с противоположным полом. Даже в присутствии Гёмея её голос срывался на писк, стоило им просто встретиться взглядами. Будучи ценительницей мужской красоты, она однажды попыталась послать томный, соблазнительный взгляд мрачному красавцу Шинъу, но в итоге лишь с тоской пялилась ему в спину, так и не решившись подойти.

Но поскольку Кейгецу выдала эту тираду с поистине дьявольской уверенностью, наивная Рейрин поверила ей безоговорочно.

— Тебе в жизни не скопировать мою роковую харизму. Так что не слишком-то зазнавайся со своими тетрадками.

— Да… Приношу свои глубочайшие извинения. Я фатально недооценила ваш опыт.

У Кейгецу определенно было много того, чего Рейрин была лишена напрочь. Наверняка в делах любовных интриг она была прожженной, опасной хищницей. Искренне и свято поверив в эту чушь, Рейрин с серьёзным видом застрочила ответ в свою пухлую тетрадь.

Совершенно не подозревая, что в ближайшем будущем этот конспект выйдет боком не только ей самой, но и хвастливой Кейгецу.

Отложив кисть, Рейрин счастливо улыбнулась.

— До чего же это увлекательно, Кейгецу-сама. Чем глубже копаешься в человеке, тем больше потрясающих, неожиданных граней в нем находишь. Это никогда не надоедает! Я так рада, что смогла узнать вас с этой, новой, роковой стороны!

— Заруби себе на носу: сколько бы граней ты во мне ни нашла, я больше не подпишусь на этот проклятый обмен телами! Даже не проси!

— Да-да, конечно-конечно~

Рейрин весело, заливисто хихикала, игнорируя Кейгецу, которая недовольно подпёрла щёку кулаком и отвернулась.

Бесспорно, те дни в чужом теле казались глотком свежего воздуха, чудесным, ярким сном. Но и вот такие простые, дурацкие перепалки с Кейгецу в беседке были для Рейрин невыразимо дороги.

— Ах да, чуть не забыла! Сегодня же официально оглашают место проведения Праздника Урожая. Это станет нашей первой полноценной командировкой в статусе Дев. Если вы не против, Кейгецу-сама, не желаете ли скооперироваться и провести свободное время в поездке вместе?

— Праздник Урожая, говоришь…

При упоминании этого события Кейгецу мрачно подняла голову. Её прищуренный, тоскливый взгляд устремился в сторону Главного Дворца – туда, где императорская семья и министры вершили судьбы страны.

— Наверняка эти полоумные жрецы прямо сейчас жгут на жаровнях панцири черепах.

Праздник Урожая.

Второе по значимости и масштабности мероприятие для Дев после Праздника Призраков.

Сразу после наступления официальной Осени Наследный принц в сопровождении своего гарема Дев отправлялся в отдалённые сельскохозяйственные провинции, чтобы вознести Небесам молитвы о щедром урожае. Ритуал всегда проводился на землях одного из Пяти Великих Домов, но строгой очередности не существовало. Локацию определяли исключительно жрецы-оракулы – они вычисляли регион с наиболее дестабилизированными, хаотичными потоками энергии.

Прибытие члена императорской фамилии, носителя мощнейшей ауры дракона, в тандеме с Девой, исполняющей роль верховной жрицы, должно было усмирить хаос и восстановить баланс инь и ян на зараженной территории. И именно сегодня решалось, на чьи земли падет этот жребий.

— Как думаете, Кейгецу-сама, куда нас занесёт в этот раз? Принимать Его Высочество на своей земле – это колоссальная, невообразимая честь. Я читала в хрониках, что в прошлом некоторые кланы даже опускались до банального подкупа жрецов, лишь бы притащить Праздник в свои владения.

— Не смеши мои подковы. Ты прекрасно знаешь, что у нынешнего Дома Шу нет ни гроша, ни политического веса, чтобы радоваться визиту Его Высочества.

В отличие от воодушевлённой, как ребёнок перед экскурсией, Рейрин, реакция Кейгецу была сухой и желчной.

Она слишком хорошо понимала: в её нынешнем, плачевном статусе она физически не вытянет тот адский груз ответственности, который рухнет на плечи принимающей стороны.

Усмирение провинций с нарушенной энергетикой – читай, тех, где маячит угроза катастрофического неурожая и голода – было критически важно для стабильности всей империи. Поэтому принимающему клану из казны заранее выделялись колоссальные, баснословные бюджеты.

И кто, спрашивается, должен был распоряжаться этими золотыми горами? Разумеется, Дева принимающего клана. Это был их звёздный час, шанс вывернуться наизнанку и доказать двору свою управленческую хватку и пригодность к роли будущей Императрицы.

Они обязаны были с нуля возвести исполинский алтарь и сцену для ритуала, выбить дань и подношения из других Домов, организовать бесперебойную раздачу каши тысячам голодающих крестьян и поднять рухнувший рейтинг лояльности к короне в регионе. Более того, на торжественном предпраздничном банкете Дева должна была лично исполнить сложнейший танец-посвящение богу земледелия, а на главном ритуале – возносить молитвы плечом к плечу с Наследным принцем. Ну и такие мелочи, как логистика, безопасность и организация банкетов для сотен столичных чиновников, тоже ложились на её хрупкие плечи.

Для тех Дев, за чьими спинами стояла властная, компетентная Супруга-опекун, всё было просто и приятно – они технично спихивали всю черновую работу и логистику на неё, пожиная лишь лавры и почёт от визита принца.

Будь Благородная супруга Шу жива и здорова, Кейгецу, возможно, и сама бы заложила душу дьяволу и подкупила жрецов, лишь бы притащить Праздник в Южную провинцию и утереть всем нос.

Но сейчас у неё не было за спиной никого.

— Служанки бегут из Дворца Шу как крысы с тонущего корабля, в открытую заявляя, что им западло прислуживать «сточной крысе». До сих пор ни один военный чиновник нашего клана не изъявил желания стать начальником моей охраны в этой поездке. О какой, к дьяволу, организации Праздника может идти речь?

Кейгецу опустила глаза и выплюнула эти слова с глухой, бессильной горечью.

Внезапное, скандальное изгнание Благородной супруги Шу Габи по мутной статье о «серьёзном неуважении» произвело эффект разорвавшейся бомбы, пустив трещину по всему фундаменту Дома Шу.

А если бы наружу выплыла истинная причина – попытка убийства Императрицы через чёрную магию проклятия Гу – одним потрясением дело бы не ограничилось. Весь клан пустили бы под нож.

Смятение в рядах элиты порождает паранойю. Паранойя неизбежно ведёт к предательству.

Вдобавок к и без того чудовищной репутации Кейгецу как самодурки и истерички, персонал массово дезертировал из Дворца Шуку.

А ведь для участия в Празднике Урожая Деве по протоколу требовался как минимум один «Рэйбукан» – высокопоставленный офицер, желательно кровный родственник, исполняющий роль личного телохранителя. Но даже на эту базовую, формальную должность желающих не нашлось. С Кейгецу не хотел связываться никто.

— Кейгецу-сама…

— Я сыта по горло. Куда ни глянь, все только и делают, что скалят зубы и плюют мне в спину, называя «сточной крысой».

— Ну, если взглянуть на это с философской точки зрения... крыса – это всего лишь пушистый зверёк, который издает забавные звуки…

— У ТЕБЯ ЧТО, ВМЕСТО НЕРВОВ СТАЛЬНЫЕ КАНАТЫ?!

Рейрин с присущей ей детской наивностью искренне пыталась сгладить углы, но Кейгецу лишь хищно оскалилась, а затем со свистом выпустила воздух сквозь зубы.

— Везёт же тебе. Тебе в твоём идеальном мире такие грязные проблемы неведомы.

— …Это совершенно не так.

Кейгецу частенько отзывалась о Рейрин с такой вот едкой, ядовитой завистью. И с таким же саркастичным, болезненным восхищением.

Каждый раз, слыша это, Рейрин чувствовала, как внутри всё сжимается от вины и осознания того, что она вовсе не такой уж светлый, идеальный человек, каким её рисуют. Но скажи она это вслух – Кейгецу бы взбесилась ещё сильнее, сочтя это за издевку.

Рейрин неопределённо, грустно улыбнулась и поспешила перевести стрелки:

— Если вас так тревожит проблема с поиском Рэйбукана, я с радостью одолжу вам одного из своих братьев. В протоколе нет жёсткого запрета на наем офицеров не из своего клана. Оба моих невыносимых брата как раз вернулись из военной экспедиции и бьют копытом, вызываясь в добровольцы. Так что, если желаете, забирайте любого.

— «Забирайте любого», говоришь о элитных воинах империи так, словно это кабачки на рынке… – по привычке огрызнулась Кейгецу, но в её глазах впервые за день мелькнула искра надежды. – Но, если говорить начистоту, это бы меня нереально выручило и спасло от позора. Правда можно?

— Да! Забирайте! Для меня было бы колоссальным, невыразимым облегчением, если бы вы забрали хотя бы одного из них подальше от меня!

Ответ Рейрин был настолько мгновенным и отчаянным, что Кейгецу подозрительно прищурилась:

— В чём подвох? Вы с ними в контрах? Я всегда слышала, что у Дома Ко образцово-показательные, тёплые семейные отношения.

— Отношения у нас просто потрясающие. Я бы даже сказала – идеальные. Просто, как бы это помягче выразиться…

Рейрин мучительно запнулась, подбирая слова, и Тосецу, стоявшая навытяжку, ледяным тоном закончила фразу за свою госпожу:

— Они невыносимо, до тошноты навязчивы.

— А?

— То, что они впитали фанатичную любовь Дома Ко к упорному труду и тренировкам – это, бесспорно, похвально. Но стоит им только найти малейшую брешь в обороне, как они буквально похищают госпожу Рейрин! Им абсолютно плевать на наш плотный график и дворцовый этикет – они заваливают её своим удушающим вниманием… А самое омерзительное – они заставляют её тягать железо и выполнять комплексы на наращивание мышечной массы! Эти твердолобые мужланы абсолютно, катастрофически слепы к изяществу и духовной красоте истинных боевых искусств!

Обычно скупая на слова, сдержанная фрейлина вдруг взорвалась гневной тирадой.

Несмотря на свою фанатичную, собачью преданность клану Ко, её взгляд метал молнии, и она даже не пыталась скрыть своего лютого, жгучего раздражения по отношению к мужчинам этой семьи.

Рири, стоявшая напротив, недоуменно, по-птичьи склонила голову:

— Но позвольте… родные братья Рейрин-сама – это же легендарные полководцы, прославившиеся в кровавых походах ещё безусыми юнцами, разве нет? Половина служанок во дворце кипятком писает, мечтая выскочить за них замуж, и во Дворце Шуку им часто перемывали кости.

— Хмф. Пусть идут и дальше рубят головы варварам и зарабатывают свои ордена. Но агрессивно навязывать Рейрин-сама свои топорные, солдатские методы тренировок – это переход всех границ. И вообще, с какой стати они, военные офицеры, лезут в женские дела, отпихивают нас, служанок, и пытаются самолично прислуживать Рейрин-сама?!

— …Сдаётся мне, в медицине этот диагноз называется банальной ревностью, – хмыкнула Рири.

— Никакой ревности. Речь идет исключительно о грубом, наглом нарушении субординации и разделения обязанностей!

Тосецу стояла на своем насмерть, гневно сверкая глазами.

— В общем, если резюмировать: и братья, и дорогая Тосецу пекутся обо мне изо всех сил. Но когда на одном квадратном метре скапливается критическая масса гиперопекающих людей с манией контроля, неизбежно вспыхивают кровопролитные конфликты из-за разницы в педагогических подходах…

Рейрин пустилась в эти пространные, завуалированные объяснения, глядя куда-то вдаль остекленевшим взглядом.

Сказать прямым текстом: «Я смертельно устала от того, что меня делят на куски, как кусок мяса» – было бы верхом неблагодарности и наглости.

— Эм…

— Так вы прячетесь здесь.

Рейрин только-только открыла рот, чтобы подобрать более изящную формулировку для своего ада, как её прервал голос со стороны.

Холодный, звонкий, пробирающий до мурашек мужской голос.

— ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО?!

К их абсолютному, парализующему ужасу, у входа в беседку материализовался сам Наследный принц Гёмей собственной персоной. А тенью за его спиной возвышался Главный шукан Шинъу.

Обернувшись и осознав масштаб катастрофы, Рейрин и остальные в панике вылетели из беседки и рухнули в глубоком поклоне.

— П-приветствуем Ваше Высочество!

— Вольно. Прекратите трястись.

Гёмей, с безупречно, волосок к волоску уложенной прической, выглядел ослепительно-прекрасным, легко и грациозно принимая на себя порывы ещё по-летнему теплого ветра.

Его личные, неофициальные визиты в Девичий двор в разгар выходного дня были событием из ряда вон выходящим. Кейгецу, застигнутая врасплох, в панике судорожно приглаживала растрепавшиеся волосы.

— Понимаю, вы жаждете как можно скорее приступить к логистике и подготовке, поэтому обойдемся без светских расшаркиваний и прелюдий. Жрецы вынесли вердикт. Место проведения Праздника Урожая официально утверждено.

— Э…

Рейрин и Кейгецу напряжённо, с замиранием сердца переглянулись.

Раз принц, бросив дела, лично примчался оглашать приговор, значит ли это, что праздник пройдёт на спокойных землях, находящихся в прямом, жёстком подчинении императорской короны? Или… жребий пал на нестабильную Южную провинцию?

— Выходит, это богатые, безопасные владения Дома Ко?

Кейгецу, видимо, пришла к тем же обнадеживающим выводам и с облегчением выдохнула. А вот Рейрин, стоящая плечом к плечу с ней, мысленно поморщилась: если это земли Ко, то это просто катастрофически скучно.

Принимать Наследного принца – безусловная честь, но коронные земли Дома Ко вплотную прилегают к столице. Это значит – никакой романтики дальних странствий, никакого ощущения настоящего, масштабного путешествия. Скукотища!

— Ошибаетесь. Жребий пал на Южную провинцию.

От этих безжалостных слов Гёмея Рейрин резко, как от удара, вскинула голову.

А стоящая рядом с ней Кейгецу просто открыла рот, потеряв способность дышать.

— Что… вы сейчас… сказали?

— Я сказал предельно ясно: выбор Небес пал на Южную провинцию, находящуюся в юрисдикции Дома Шу. Если быть точным – на деревню округа Онсо, расположенную на самой юго-восточной границе.

Гёмей с каплей невольного сочувствия посмотрел на побелевшую как мел Кейгецу, которая еле слышно, одними губами прошептала название деревни. Но его тон остался ледяным и официальным:

— Такова непреклонная воля Его Величества Императора, основанная на предсказаниях верховных жрецов. Шу Кейгецу. Немедленно, с этой же секунды, приступай к исполнению тяжелейших обязанностей Девы принимающей стороны.

Тёплый, ласковый ветер тихо, почти издевательски прошелестел по листьям в саду.

Стоял безмятежный, ленивый полдень. До официального наступления Осени и начала ада оставалось ровно полмесяца.＊＊＊

Как бы роскошно ни была отделана карета и каким бы неспешным ни был её ход, на разбитой дороге трясло немилосердно.

Отчаянно борясь с подступающей тошнотой, Кейгецу до рези в глазах вчитывалась в документы.

— Наследный принц, как носитель крови дракона, и Дева, выступающая в роли жрицы… совместно возносят молитвы богу земледелия, дабы восстановить баланс инь и ян…

С тех самых пор, как их кортеж въехал в Южные земли, дышать стало нечем. Не спасали ни распахнутые настежь окна, ни непрерывное обмахивание веером. ещё пару лет назад Кейгецу легко переносила местный климат, но сейчас эта липкая, удушливая жара казалась пыткой.

— Учитывая, что в день Праздника Урожая инь и ян сливаются воедино, до самого момента кульминации соблюдается строжайшее разделение полов… На предпраздничном банкете Наследный принц и мужчины подносят божеству пищу, а Девы и женщины – искусство… В день самого Праздника на алтарь возлагают ранний рис, ритуальные очищенные одежды, исполняют танцы… и принц читает молитву… угх.

— Кейгецу-сама, может, вам стоит отвлечься и выглянуть в окно?

Когда Кейгецу в очередной раз мучительно скорчилась, зажав рот ладонью, с противоположного сиденья раздался искренне обеспокоенный голос.

Это была Ко Рейрин, облачённая в простое, но элегантное дорожное платье, в сопровождении лишь своей старшей фрейлины Тосецу.

— Рири, отберите у Кейгецу-сама бумаги. Чтение в трясущейся карете только усиливает тошноту. Вы ведь и так уже выучили протокол наизусть. Сейчас куда важнее поберечь силы.

Рейрин, от которой даже в этой душегубке веяло какой-то весенней прохладой, подалась вперёд, решительно изъяла тетрадь из ослабевших пальцев Кейгецу и указала в окно.

— Только взгляните, Кейгецу-сама! Мы уже подъезжаем к главному поселению. Какая широкая река! Наверное, вон то скопление домов – это и есть центр? Ой, я вижу высокую барабанную башню!

Девам дозволялось покидать Внутренний двор лишь дважды в год: для визита в родительский дом и для официальных церемоний. Болезненная от природы Рейрин и до поступления во дворец почти не покидала своих покоев, так что долгая поездка в чужие края была для неё в диковинку. В её голосе звенел неподдельный, щенячий восторг.

Её глаза сияли любопытством, на щеках играл легкий румянец – сейчас она была настолько ослепительна, что, глядя на неё, можно было на время забыть даже о тошноте.

— Ах, какая птичка пролетела! Огромная! Ой, смотрите, какой здоровенный паук на оконной раме! И мухи, и муравьи – насекомые здесь просто гигантские!

— Эй, перестань с таким восторгом тащить всякую мерзость в карету!

Слова этой девчонки вечно выбивали из колеи. И вообще, с какой стати её так умиляют насекомые-переростки?!

— Хи-хи, простите, мне просто ужасно весело! Правда же тут жарко, госпожа Кейгецу? Хоть раздевайся, хоть маши веером до потери пульса – ничего не спасает, печёт как в печке! Хи-хи, до чего же здорово!

— И что в этом «здорового»?

Рейрин, казалось, пребывала в абсолютной эйфории от поездки. Всё, что она видела и к чему прикасалась, вызывало у неё бурю эмоций, и с самого начала пути она ни на минуту не замолкала.

— Рейрин-сама… откуда в вас столько энергии… – простонала Рири. Фрейлина, безвольно обмахивающая их веером, выглядела полумёртвой. – Я… я впервые в жизни столько дней подряд трясусь на кораблях и в телегах. Я сейчас умру…

— Следите за языком. Укачиваться от такой ерунды – признак отвратительной физической подготовки, – ледяным тоном оборвала её нытье Тосецу.

В жилах старшей фрейлины текла кровь воинственного Дома Ген, наделяющая её пугающей выносливостью. На её лице не было ни капли пота, ни малейших признаков усталости.

— Ну полно тебе, Тосецу, не будь такой строгой. Для них это непривычные нагрузки. Естественно, что усталость берёт своё. Давай сюда, теперь моя очередь махать веером, а то у тебя уже рука отваливается.

Рейрин мягко осадила свою фрейлину, забрала у обессиленной Рири веер и принялась обмахивать попутчиц плавными, убаюкивающими движениями.

— …Поразительно, что тебя саму не укачало. Я была уверена, что ты первая начнёшь блевать дальше, чем видишь, или хлопнешься в обморок.

— А? Вы обо мне? – Услышав ворчливый шёпот Кейгецу, Рейрин удивленно взмахнула длинными ресницами. – Ну конечно меня тошнит, и голова раскалывается. Но, знаете ли, я с детства к такому привыкла. Тут всё решает исключительно сила духа!

Она с абсолютно невинным видом напрягла изящный бицепс, и Кейгецу лишь молча возвела очи горе. Каждый раз, сталкиваясь с этой железобетонной, пролетарской натурой, скрытой за фасадом хрустальной принцессы, Кейгецу чувствовала себя жестоко обманутой.

— Кстати, Кейгецу-сама, как вы планируете провести личное время? Безусловно, на вас, как на Деве принимающей стороны, лежит гора обязанностей, но полдня на отдых выкроить наверняка удастся? Предпраздничный банкет состоится сегодня вечером, а сам ритуал – только через пять дней, так что завтрашнее окно идеально подойдет. Её Величество снабдила меня редкими сладостями и отличным вином, может, устроим чаепитие?

— …Делай, как знаешь.

Кейгецу отвернулась, но в глубине души не могла не признать: эта бьющая через край, светлая энергия Рейрин спасала её от паники.

«Спасала… Да она в одиночку тащит всё на себе».

Даоска бросила хмурый взгляд в окно.

Её карета, как экипаж хозяйки принимающих земель, возглавляла процессию. Следом катилась роскошная карета Гёмея, за ней – экипажи остальных Дев и внушительный конвой охраны.

Обеспечивать всю эту ораву провизией, организовывать привалы в живописных местах, следить, чтобы высокие гости не заскучали – всё это входило в её прямые обязанности.

Но Кейгецу, брошенная собственным кланом на произвол судьбы и лишенная опытного опекуна, понятия не имела, как всё это организовать. И тогда Рейрин, с дежурной улыбкой и словами «прошу прощения за дерзость», начала ненавязчиво, но твердо руководить процессом, раздавая советы. Кейгецу отчаянно впитывала её науку, и лишь каким-то чудом им удалось не ударить в грязь лицом.

«В конечном счете, даже с Рэйбуканами пришлось побираться у Дома Ко».

Она со вздохом посмотрела на офицеров-Рэйбуканов, гордо гарцующих на белоснежных скакунах по обе стороны от карет своих Дев.

Дом Шу так и не выделил ей ни единого офицера.

По факту, основную охрану кортежа обеспечивали столичные шуканы и местный гарнизон, так что на безопасность отсутствие личного Рэйбукана никак не влияло. Но этот офицер выполнял важнейшую представительскую функцию. Он был ходячей рекламой: «Смотрите, я – Дева, ради защиты которой клан выделил лучшего из лучших!». Именно поэтому Великие Дома из кожи вон лезли, назначая на эту роль самых титулованных, красивых и смертоносных мужчин семьи.

Подперев щеку кулаком, Кейгецу принялась лениво оценивать чужих конвоиров.

«У Дома Кинмей… кажется, это родной дядя Сейки. Солидный, породистый мужчина. Дом Ген, по слухам, вообще устроил внутренний турнир, чтобы выставить лучшего бойца. Какой тяжелый, хищный взгляд. Ого, даже замухрышки из Дома Ран прислали писаного красавца. Утонченный аристократ с родинкой под глазом – кажется, Хошун упоминала, что это её брат. У всех как на подбор блестящая родня, повезло же стервам».

Она не знала их послужных списков, но выправка говорила сама за себя. Если бы не ослепительная, нечеловеческая красота Шинъу, возглавлявшего охрану принца, все женские взгляды кортежа гарантированно были бы прикованы к этим Рэйбуканам.

«Впрочем, и мы в грязь лицом не ударили».

Кейгецу перевела взгляд чуть вперед.

В авангарде их кареты гарцевали двое всадников на элитных жеребцах.

Широкоплечий, могучий воин слева – Ко Кейко.

Гибкий, жилистый офицер справа – Ко Кейсё.

Родные братья Ко Рейрин.

Несмотря на молодость, за их плечами был шлейф громких военных побед. Шептались, что они – золотой фонд Дома Ко и личные цепные псы будущего Императора. Да, им недоставало столичного лоска, зато их суровые, обветренные лица и звериная грация компенсировали это с лихвой.

Неудивительно, что эти успешные, опасные и дьявольски привлекательные генералы стали влажной мечтой всех незамужних фрейлин дворца.

«Правда… они невыносимо, до тошноты навязчивы».

За время пути Кейгецу успела на собственной шкуре ощутить истинную натуру этих «объектов обожания».

Они были клинически помешаны на своей сестре. И оба бесили Кейгецу одинаково сильно.

Старший, Кейко, действовал напролом. Он орал на всю ивановскую, какая Рейрин милая, хватал её на руки при каждом выходе из кареты и норовил погладить по голове. Даже когда Рейрин открыто морщилась, он лишь гоготал: «А-ха-ха, когда ты злишься, ты ещё прелестнее!». Кейгецу мысленно окрестила его «тупоголовым качком».

Младший, Кейсё, распускал руки реже. Зато он работал языком: непрерывно бомбардировал сестру комплиментами и тонул в ностальгии: «Ах, ты с пеленок была таким ангелом! А помнишь, как в пять лет ты…». За ним прочно закрепилось прозвище «липучка».

На корабле они не отходили от сестры ни на шаг, пытаясь таскать её на руках, как хрустальную вазу. На стоянках они сносили все окрестные клумбы, чтобы завалить её цветами. А стоило им пересесть на лошадей, начался сущий ад: «Съешь сладость», «Возьми влажное полотенце», «Смотри, я выковал этот клинок, думая о тебе», «Смотри, мы привезли твою любимую куклу!». Стоило Рейрин просто потянуться к окну, как эти двое уже висели на раме с предложением: «Не хочешь вылезти из этой душной коробки и прокатиться с братиком в седле?».

Если бы не драконовские меры Тосецу, которая безжалостно выбрасывала их хлам на каждом привале, и не железобетонная, вежливая улыбка Рейрин, карета давно бы превратилась в склад, а саму Деву утащили бы в седло.

Буквально час назад Рейрин, устав от их непрерывных вторжений в личное пространство, вежливо, но непреклонно выгнала их в авангард процессии.

Только когда их широкие спины скрылись за поворотом, Кейгецу смогла выдохнуть.

И дело было не только в их «навязчивости». У Кейгецу имелась куда более веская, мрачная причина избегать зрительного контакта с братьями Дома Ко.

— Что с вами, госпожа Кейгецу? На вас лица нет. – Рейрин обеспокоенно подалась вперед. – Моя пустая болтовня вас утомляет? Простите меня.

— Я изначально не ждала, что ты будешь работать тут придворным шутом, – огрызнулась даоска.

Рейрин пропустила сарказм мимо ушей и вдруг просияла, словно её осенила гениальная идея:

— А давайте попросим братьев устроить нам представление! Точно! Они потрясающе делают пародии, дрессируют животных и могут поиграть мышцами! Говорят, это уморительно смешно. Хотите, я их позову?..

— ЭЙ, НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

Кейгецу в панике вцепилась в рукав Рейрин, которая уже наполовину высунулась в окно.

— Ради всех богов, не делай ничего лишнего! Не смей пороть глупости! И вообще, сделай так, чтобы мы с ними до конца поездки ни разу не пересеклись!

— Но почему? Я так надеялась, что эта поездка – отличный шанс для вас подружиться…

— Не хочу я с ними дружить! И они со мной тоже! – отрезала Кейгецу.

Рейрин в недоумении склонила голову:

— Странно. Не думаю, что у братьев есть хоть один повод вас недолюбливать…

— У тебя память отшибло? Я та самая сумасшедшая стерва, которая столкнула тебя с высокой башни!

— Но Его Высочество под страхом смерти запретил всем болтать об этом инциденте! Братья всё это время были в дальних гарнизонах, они физически не могут ничего знать… Именно поэтому они без вопросов согласились стать вашими телохранителями. Ни я, ни отец, ни Её Величество ничего им не писали. – Рейрин искренне не понимала причину паники.

— …Ну-ну.

Кейгецу криво усмехнулась, оборвала спор и отвернулась к окну.

«К сожалению, твои братья всё знают. И знают уже давно».

Память услужливо подкинула ей разговор пятидневной давности. Накануне отъезда Гёмей тайно вызвал её в свои покои. Для вечно занятого принца аудиенция с любой Девой, кроме Рейрин, была нонсенсом.

Кейгецу пришла, не понимая, к чему готовиться, и услышала то, от чего кровь застыла в жилах. Гёмей прямым текстом предупредил её: ни при каких обстоятельствах не злить братьев Ко, навязанных ей в Рэйбуканы.

«— И Кейко, и Кейсё – ненормальные фанатики, которым плевать на весь мир, кроме Рейрин. Поэтому я был в шоке, когда они вызвались стать твоей личной охраной. На утреннем совете я спросил в лоб, с чего вдруг такая щедрость. И знаешь, что они мне ответили?»

Гёмей, который обычно смотрел сквозь неё, в тот раз вперился ледяным взглядом прямо в зрачки Кейгецу.

«— Они ответили, что хотят "поближе рассмотреть ту мразь, которая столкнула нашу сестру с башни". И это при том, что и я, и матушка наглухо засекретили всё, что произошло на Празднике Призраков. …Мне вот очень интересно, откуда произошла утечка?»

Услышав это, Кейгецу побледнела как смерть.

Еще бы не знать, откуда утечка – она сама, собственными руками написала им об этом!

В те дни, когда она находилась в теле Рейрин, ей настолько снесло крышу от внимания и роскошных подарков новоиспеченных «братьев», что она решила выдоить из них ещё больше жалости. Подделав почерк Рейрин, она накатала им слезливое письмо: прикинулась невинной жертвой, во всех красках расписала «животный ужас» от падения с башни, унижение от украденного дневника и приплела ещё с десяток выдуманных издевательств. И, словно гипнотизируя их, через строчку рефреном повторяла: «Ах, если бы только мои сильные братья наказали эту ужасную Шу Кейгецу вместо меня, такой слабой и беззащитной!».

Затянутая в водоворот последующих событий, она напрочь забыла об этом инфантильном, подлом поступке. И вот теперь карма догнала её с размаху.

Увидев мертвое лицо Кейгецу, принц, судя по всему, сложил два и два. Он тяжело, устало вздохнул, но – к её огромному шоку – не стал орать или обвинять. Он лишь бросил: «Во время церемоний я выделю тебе своих личных шуканов. Будь осторожна и старайся оставаться с братьями Ко наедине только в моем присутствии».

Для Гёмея, одержимого справедливостью, это было поразительное милосердие. Вероятно, он решил, что Кейгецу и так заплатила сполна, потеряв всё, и добивать её будет не по-мужски. А может, просто сжалился над загнанной в угол девчонкой, которую и без того ненавидел весь двор.

Осознание было унизительным: её положение было настолько жалким, что вызывало сочувствие даже у того, кто должен был её презирать.

«Сама виновата… Какая же я была идиотка».

Она ненавидела себя прошлую всей душой.

— Кейгецу-сама. Пожалуйста, не делайте такое лицо, – тихо позвала Рейрин, заметив мрачное состояние подруги. – Не смейте думать, что все вокруг вас ненавидят.

— Это не просто мои накрученные мысли! – огрызнулась даоска. – Сколько бы времени ни прошло, я остаюсь самой презираемой тварью Девичьего двора! Ты только посмотри на этот абсурд: мы принимаем самого Наследного принца, а Дом Шу палец о палец не ударил, чтобы помочь! Глава клана даже не соизволил явиться на границу, чтобы поздороваться! Моя собственная семья выбросила меня на помойку!

— Это не ваша вина, госпожа Кейгецу. Это древняя политическая традиция: кланы стараются не лезть в дела Дев, пока те официально не стали Супругами, чтобы не превращать их в разменную монету. Для них это проверка вашей самостоятельности. – Рейрин, как всегда, спокойно и логично парировала её истерику. – Вы выкладываетесь на сто процентов. Ваше усердие и искренность обязательно принесут плоды, вот увидите.

Её тихая, мягкая улыбка была настолько лучезарной и правильной, что Кейгецу внезапно почувствовала, как в груди закипает глухая, черная зависть.

Идеальная, красивая девочка. Девочка, которую всю жизнь топили в океане безусловной любви.

Она понятия не имеет, каково это – быть объектом всеобщей ненависти. Ей никогда не понять того удушающего отчаяния и тревоги, которые изо дня в день раздирают грудную клетку в кровь.

— …Лучше бы ты и дальше оставалась мной.

Слова, пропитанные ядом, вырвались прежде, чем она успела прикусить язык. Кейгецу в ужасе зажала рот ладонью.

Это было непростительно.

— Эй, Кейгецу-сама!

— Что вы сейчас ляпнули?!

Рири и Тосецу мгновенно ощетинились, угрожающе нависнув над ней, но Рейрин… Рейрин лишь просияла, прижав ладошки к вспыхнувшим щекам, не в силах скрыть безумного предвкушения.

— Э… т-то есть… П-поменяемся?!

— НИ ЗА ЧТО! – взвизгнула пришедшая в себя Кейгецу, вжимаясь в спинку сиденья. – Это просто с языка сорвалось! К тому же, ты сама клялась, что в прошлый раз был последний!

— Я-то клялась, но раз уж вы сами так настаиваете…

Почувствовав, что инициатива перехвачена, Кейгецу поспешно выкатила железобетонный аргумент:

— Даже если бы я сошла с ума и захотела – не стала бы. Я категорически отказываюсь колдовать, пока мы находимся в Южной провинции. Это смертельно опасно. Магия может выйти из-под контроля.

— Правда? Вы боитесь колдовать в своих же родных владениях? – Рейрин искренне удивилась, распахнув ресницы.

Кейгецу, для которой роль мудрого наставника перед Рейрин была в новинку, невольно приосанилась и пустилась в надменные объяснения:

— Ох уж эти столичные дилетанты. Слушай сюда: для заклинаний нужна энергия ци, но правило «чем больше, тем лучше» здесь не работает. В Южной провинции зашкаливает фоновый фон стихии огня. К тому же, мы едем в эпицентр энергетической аномалии. Даосская магия, лишенная гармонии Пяти Элементов, может срикошетить и разорвать заклинателя. В столице, где баланс стихий идеален, колдовать в сто раз безопаснее.

— Вот оно как! – послушно закивала Рейрин. Её глаза сияли неподдельным восхищением. – Я и понятия не имела. Госпожа Кейгецу, вы просто ходячая энциклопедия!

— …

И в этом была вся её пугающая, коварная суть.

Одним лишь словом, одной искренней, щенячьей улыбкой она сносила любые ментальные щиты и проникала прямо в сердце.

Кейгецу, мгновенно растеряв весь свой спесивый запал, неловко заерзала на бархатной обивке сиденья.

«Ладно… соплями горю не поможешь».

К ней быстро возвращалось привычное хладнокровие. Даоска опустила взгляд на свои тонкие пальцы – пальцы, виртуозно владеющие темными искусствами.

«Расклад, конечно, паршивый. Но бывало и хуже».

Она заставила себя мыслить прагматично. Организовать Праздник Урожая в одиночку, без клана – задача из разряда невыполнимых. Но у неё в рукаве есть Ко Рейрин, которая всегда готова прийти на выручку, даже если её об этом не просят. Гёмей тоже не оставит её на растерзание.

Дом Шу не дал ей охраны, а глава клана проигнорировал визит принца? Отлично. Значит, если она где-то облажается, эти лицемеры потеряют моральное право открывать рот и упрекать её.

Братья Ко точат на неё клинки? Пусть. Пока они играют в благородство и только сверлят её взглядами, это можно пережить.

«Остаётся только сама деревня».

Кейгецу прищурилась, вглядываясь в пейзаж за окном.

Деревня Онсо. Захолустье на восточной окраине Южной провинции.

Хотя формально это была её родина, для Кейгецу, выросшей в богатом пригороде столицы, эти дикие места были абсолютно чужими.

На первый взгляд, пейзаж казался мирным. Долина, зажатая между грядами гор и полноводными реками, славилась своим влажным, парниковым климатом, который обычно обеспечивал стабильные урожаи. И пусть в этом году солнце неделями не показывалось из-за туч, а по ночам били несезонные заморозки – стройные ряды аккуратных крестьянских домов даже издалека внушали ощущение крепкого, зажиточного хозяйства.

— Я слышала, староста деревни, Ко-сама – человек исключительной доброты и чести, – просияла Рейрин, радуясь, что Кейгецу перестала грызть себя. – Говорят, он служит народу верой и правдой, ни разу не пожаловавшись на то, что его заслали в такую глушь. Так что нам крупно повезло, что жребий пал именно на Онсо.

— Согласна. В регионах с нарушенным фоном инь и ян крестьяне часто звереют от страха, дело доходит до кровавых бунтов. Но при Ко-сама люди живут сыто и мирно. Уверена, они из кожи вон вылезут, чтобы достойно принять вас в качестве своей Девы.

— Было бы неплохо, – Кейгецу сдержанно повела плечом, не желая показывать, как сильно её обнадежили эти слова.

— Впрочем, – добавила она, – ходят слухи, что на окраине Онсо есть поселение отбросов. Туда сгоняют всякий сброд и отъявленных преступников. Этот гадюшник находится буквально на другом берегу реки от центра, так что остается лишь молиться, чтобы они не устроили провокаций во время визита принца.

В любой крупной деревне существовали подобные «гетто» для маргиналов и низших каст. Во время стихийных бедствий или визитов знати местные власти обычно решали проблему радикально: сжигали эти трущобы дотла вместе с обитателями под благовидным предлогом «ритуального очищения земель». Отличный и быстрый способ для старосты выслужиться перед столицей.

Но староста Ко оказался святошей: он лишь отселил маргиналов за реку, дал им черновую работу и позволил жить.

Оставалось лишь надеяться, что его хваленое милосердие не выйдет им всем боком.

Тем временем кортеж наконец достиг границ столицы округа.

Дорога, которая до этого больше напоминала раскисшую от дождей канаву, выровнялась и стала шире – теперь здесь могли свободно разминуться две телеги.

Впереди показались массивные ворота, сложенные из дикого камня и крытые черепицей. Конечно, до столичного размаха им было далеко, но для провинции это был символ статуса.

У распахнутых ворот в идеальную линию выстроились десятки мужчин и женщин в красно-коричневых одеждах. При приближении кареты они синхронно рухнули на колени, кланяясь до самой земли. Делегация встречающих.

— Мы безмерно счастливы приветствовать Его Высочество Наследного принца и многоуважаемых господ Дев на нашей скромной земле.

Старец, чей звонкий, поставленный голос разнесся над склоненными спинами, несомненно был тем самым старостой Ко.

Худощавый, с безупречно уложенными седыми волосами и аккуратной бородкой, он излучал спокойное, провинциальное благородство. Следуя его примеру, крестьяне за его спиной неуклюже, но старательно вжимали лбы в дорожную пыль.

«Надо же. Дисциплина у Ко-сама на высшем уровне».

Кейгецу мысленно выдохнула. Её экипаж взял чуть в сторону и остановился у обочины.

Согласно строгому протоколу, карета принимающей Девы выполняла роль проводника до границ поселения, после чего обязана была пропустить вперед Наследного принца, остальных Дев и основной конвой, въезжая в деревню последней, замыкающей.

— Отличная работа, Шу Кейгецу.

— Благодарю за заботу в пути.

— Путешествие было на удивление сносным.

— Прошу прощения, я проеду первой.

Гёмей, Кин Сейка, Ран Хошун и Ген Касуи по очереди бросали ей формальные, вежливые фразы из окон своих роскошных карет, проплывая мимо и скрываясь за воротами деревни.

Всё это время выстроившиеся вдоль обочин крестьяне продолжали неподвижно стоять на коленях. Кейгецу испытала странную смесь облегчения и гордости.

«А ведь и правда, на удивление цивилизованная и вежливая деревня».

С такими послушными подданными организовать Праздник Урожая будет куда проще, чем она боялась.

Наконец, когда хвост кортежа миновал арку, настала очередь кареты Кейгецу въехать в столицу округа.

Неожиданно для самой себя Кейгецу воодушевилась и даже слегка высунулась из окна. Да, она никогда здесь не бывала, но формально это были жители её родовых земель. Она решила, что если высокородная Дева снизойдет до того, чтобы показаться им и подарить царственную улыбку в знак благодарности за встречу – этот сброд будет на седьмом небе от счастья.

— Вы славно потрудились, встречая нас. Можете поднять гол…

Слова застряли у неё в горле.

Крестьяне подняли головы ещё до того, как она милостиво дала разрешение. И теперь они в упор смотрели прямо на неё.

Ни на одном лице не было и тени радости или подобострастной улыбки.

«Э?..»

Напротив. Вместо радости на неё в абсолютном, мёртвом молчании смотрели десятки пар глаз, полных глухой, первобытной, неприкрытой враждебности. Губы некоторых беззвучно шевелились, словно выплевывая проклятия.

«Что… что всё это значит?»

Пока Кейгецу в оцепенении хлопала глазами, карета с грохотом перекатилась через каменный порог ворот. Ей на секунду показалось, что даже стражники у арки брезгливо отвернулись в сторону, но, возможно, это была паранойя.

В распахнутое окно с силой ударил порыв ветра.

Но в нём не было свежести летнего солнца. Лишь липкая, гнилостная, удушающая жара, которая мгновенно покрыла кожу холодной испариной и перехватила дыхание.

Сердце Кейгецу забилось о ребра пойманной птицей. В груди ледяным комом свернулось дурное предчувствие.

----------

Рейрин в гневе

Красный рис, подкрашенный экстрактом сафлора, жареные дикие травы, наваристые супы и темпура из кинзы. Не только сашими из речной рыбы, но даже запечённая свинина и птица. Угощения на предпраздничном вечере, озарённые ярким пламенем костров, поражали роскошью.

— Надо же, на Цинмин мы едим желтый рис, а в Южных землях его красят в красный. Впервые вижу, – обмахиваясь веером, заметила Сейка.

— Я тоже, Сейка-сама. Выглядит так празднично, что хочется любоваться им бесконечно, – радостно подхватила Хошун.

— Лучше ешьте, а не смотрите, Хошун-сама. Наляжете на мясо – глядишь, и подрастете, – насмешливо бросила Касуй.

— Д-да, Касуй-сама… – стушевалась та.

Свежеуложенные каменные плиты вели к новой сцене, заменявшей алтарь. Прямо на камнях расстелили алый ковер, выстроив перед помостом ряд столов и стульев.

За ними, на фоне украшенных родовыми гербами ширм, восседали Девы четырёх домов – всех, кроме Шу. Выступая в роли жриц, на этом предпраздничном вечере они вкушали пищу перед алтарем бога земледелия, вознося небесам благодарность и молитвы.

Только что, в час Обезьяны, протяжный удар гонга официально возвестил о начале празднества. Пока Кейгецу и жена старосты обменивались приветствиями, Девы с торжественными лицами отбивали положенные поклоны. Лишь опустившись за столы, они наконец позволили себе расслабиться.

— И всё же, начинать пиршество, едва успев разобрать вещи с дороги – сущая пытка, – поморщилась Сейка, потирая ноющие от поклонов колени.

— Даты диктуют благоприятные знамения, тут уж ничего не попишешь, Сейка-сама, – мягко отозвалась Хошун.

— Верно. К тому же госпоже Кейгецу еще предстоит демонстрировать искусство, так толком и не притронувшись к еде. По сравнению с её бременем, наша задача – просто сидеть и пировать – сущий пустяк, – добавила Касуй.

— Согласна, но… – Сейка кивнула и мельком бросила взгляд через плечо. — Трапезничать перед алтарём под пристальными взглядами такой толпы – удовольствие сомнительное.

Позади, за тонкими створками ширм, на коленях стояла добрая сотня деревенских женщин. Склонив головы, они непрестанно бормотали молитвы. Этот ужин служил не просто пиршеством, а священным действом. От Дев требовалось вкушать пищу с изяществом, подобающим благородным особам, в то время как простолюдинкам надлежало неотрывно молиться.

На площади перед алтарем не осталось ни единого мужчины, если не считать Рэйбуканов, охраняющих Дев. Праздник Урожая – великий ритуал: сливаясь с духом земледелия, Наследный принц благословляет почву и восстанавливает равновесие Инь и Ян. Дабы женское и мужское начала не смешались раньше срока, до самого кульминационного момента полов строго разделяли. Вероятно, прямо сейчас Гёмей проводил точно такую же трапезу в кругу деревенских мужчин в одном из соседних зданий.

С каждым дуновением теплого, густого южного ветра костры отзывались веселым треском. Шу Кейгецу, выступавшая от принимающей стороны, уже покинула свое место: ей предстояло скорое выступление. Дева удалилась в отведенные покои, чтобы переодеться для игры на эрху. Возможно, именно из-за отсутствия этой всеобщей «занозы» атмосфера царила на редкость умиротворенная.

Впрочем, за одним из столов покой и не ночевал – там стоял невообразимый гвалт.

— Вот, Рейрин. Взгляни на это жареное мясо, оно просто восхитительно. Давай, открой ротик, братик тебя покормит.

— Нет, братец. При всём уважении, у меня достаточно сил, чтобы самостоятельно держать палочки.

— Хм? Брат, это мясо явно не первой свежести. Погоди, Рейрин, я сейчас поймаю вон того голубя, сверну ему шею и зажарю!

— Кейсё-сама. Осмелюсь заметить: не могли бы вы воздержаться от кровопролития в священный праздник? Рейрин-сама, пожалуйста, попробуйте этот суп.

Шум исходил от стола Рейрин. Двое братьев, забыв о своем статусе простой охраны, безжалостно оттеснили верную Тосецу и принялись ухаживать за сестрой с пугающим энтузиазмом.

Будучи Рэйбуканами, Кейко и Кейсё имели законное право находиться среди женщин, однако ни один другой страж не опекал свою Деву столь навязчиво. Воины других домов, выстроившиеся в коридоре неподалеку, бросали на братьев Ко откровенно недоумевающие взгляды.

— До меня доходили слухи о доме Ко, но эта удушающая… то есть, братская любовь действительно поражает, – прошептала одна из Дев.

— Рейрин-сама, кажется, приходится нелегко… – добавила другая.

— С такими-то братьями у нее наверняка выработался стальной иммунитет к любым ухаживаниям и лести, – резюмировала третья.

Девы тихо перешептывались. В Девичьем дворе, какими бы пламенными взглядами ни одаривал Рейрин принц Гёмей, какими бы комплиментами ни осыпал, она неизменно пропускала их мимо ушей. Сейка и остальные долго ломали голову: как столь юная и невинная девушка умудряется сохранять подобное хладнокровие? Теперь загадка разрешилась сама собой.

Возмутительное нарушение этикета со стороны братьев Ко сходило им с рук лишь потому, что сама Рейрин взирала в пустоту с таким обреченным видом, что вызывала у присутствующих лишь сочувственную, снисходительную улыбку.

«У-у… Сквозь землю бы провалиться».

Сгорая от стыда под гнетом этой беспощадной заботы, Рейрин отчаянно стискивала зубы.

Твердо стоять на ногах и защищать слабых – в этом заключалась истинная гордость дома Ко. Однако когда тебя саму пеленают в заботу, словно несмышленого младенца, от гордости не остается и следа. Да, братья дрожали над ней из-за её вечного балансирования на грани жизни и смерти, но ситуацию усугубляло то, что все трое – Кейко, Кейсё и Тосецу – маниакально обожали опекать ближних. И сейчас они откровенно боролись за первенство.

«Кейгецу-сама вполне могла бы одолжить хотя бы одного…» – с тоской подумала Рейрин о спасительнице, которой не было рядом.

Она ведь специально предложила ей сопровождение, но Кейгецу поспешно ретировалась, бросив: «К чему мне посторонние мужчины в переодевальной? Это просто неудобно!»

«Звучит логично, но… мне кажется, именно сейчас госпоже Кейгецу жизненно необходимо твердое плечо рядом».

Виртуозно уворачиваясь от палочек с едой, настырно лезущих прямо в рот, Рейрин помрачнела. С самого прибытия в Южную провинцию Кейгецу выглядела донельзя взвинченной.

Беспокоило и отношение местных: крестьяне держались с ледяной отчужденностью. До открытой враждебности дело не доходило, однако в каждом взгляде, в каждом брошенном слове скользил ядовитый подтекст. Рейрин опасалась, что Кейгецу, оставшись в одиночестве, попросту сломается под тяжестью накопленной тревоги и раздражения. Будь её воля, она бы давно выскользнула из-за стола и проверила, всё ли в порядке.

— Рейрин. Послушай, Рейрин. Я не видел тебя полгода, а ты расцвела ещё ярче! И как по-взрослому теперь отвечаешь! А ведь, кажется, еще вчера бегала за мной хвостиком и трогательно лопотала «батик».

— Интересно, куда испарились пятнадцать лет моей жизни? – обреченно вздохнула она.

— О, Рейрин! Не волнуйся! Я, как один из немногих интеллектуалов среди воителей дома Ко, бережно храню подробнейшие летописи твоего взросления! Ты так очаровательна, когда хмуришься. Рейрин. О, Рейрин!

— Братец, вы слишком часто повторяете моё имя…

Но братья стояли несокрушимой стеной, лишая сестру малейших путей к отступлению.

«Как там Кейгецу-сама? С ней точно всё хорошо?»

Ее выступление должно было начаться с минуты на минуту. Рейрин с тревогой перевела взгляд на сцену, и ровно в этот миг тишину разорвал пронзительный, гневный женский крик:

— Что всё это значит?!

Голос принадлежал Кейгецу. Судя по звуку, она уже находилась в беседке для ожиданий, примыкающей к помосту. От этого истеричного визга деревенские женщины испуганно вздрогнули, разом оборвав монотонное чтение молитв.

— Инструмент! Я отправила свой эрху заранее! Какого дьявола его здесь нет?!

— П-просим прощения! Мы велели этой женщине охранять покои госпожи Девы, но она клянется, что ничего не видела!..

— Пощадите! Мы правда ничего не знаем…

Перед разъярённой Кейгецу жались к полу две фигуры: одна из местных жительниц и сгорбленная старуха, судя по лохмотьям – из низшей прислуги. Инструмент исчез, и теперь всю вину сваливали на тех, кто обязан был за ним присматривать. Рири тщетно пыталась утихомирить свою госпожу, но Кейгецу ослепла от ярости.

— Что значит «не уследили»?! – срываясь на визг, бушевала Дева дома Шу.

Крестьянка, вжав голову в плечи, ткнула пальцем в старуху:

— С прошлого года в деревне лютует голод, урожая нет. Даже согнав всех крепких мужчин, мы бы не успели возвести сцену в срок. Пришлось пустить к работе этих… презренных, которым закон запрещает ступать на наши земли. И вот они…

— Хочешь сказать, эта оборванка украла мой эрху?!

— Нет! Нет! – отчаянно заголосила старуха, обнажая в крике беззубые десны. Местная жительница брезгливо зажала нос рукавом.

— Эти нелюди выживают на пустошах, где не родится рис. Они падки на всё, что блестит и звенит, их сердца чернее сажи!

— Н-нет! Мы бы никогда!..

Старуха в отчаянии потянулась к подолу Кейгецу, но Дева инстинктивно отшатнулась. Потеряв равновесие, несчастная с глухим стуком рухнула на каменные плиты.

— У-ух…

— И вы доверили мой эрху подобному сброду?!

— Нам так не хватало рабочих рук… Умоляем, простите!

Девы, до которых долетали отголоски скандала, разом нахмурились. Праздник Урожая – священное таинство, обращенное к Небесам, и подготовка к нему не терпит халатности. Но разве это дает право в слепой ярости швырять немощную старуху на голые камни?

— Зачем так кричать на человека, который уже молит о пощаде?.. – испуганно пролепетала Хошун.

Ее слова, словно брошенный в воду камень, пустили круги ропота среди крестьянок за ширмами.

— Дева дома Ран дело говорит. Нас и так душат голод да непомерные подати, а тут еще эту каторжную подготовку на шею повесили. Знают ли эти господа, каково нам?

— Ради их праздника пришлось даже проклятых на наши земли пустить, а им всё мало! Только требуют и погоняют.

— Болтают, нынешняя Дева в столице славится лишь скудоумием, её там кличут «сточной крысой». Какой прок от роскошного эрху, если она и двух нот связать не умеет?

Дурная слава Кейгецу, опережая ветер, добралась и до Южных провинций. Почувствовав мнимую безопасность за бумажными перегородками ширм, крестьянки вконец осмелели. Позабыв, что Девы всё прекрасно слышат, они принялись язвительно перемывать кости каждому великому дому и их подношениям.

— Вот именно! Дева дома Шу соизволила прислать лишь вино да изысканные закуски. И всё это добро осядет на столах аристократов! А простому люду выделили жалкие крохи каши.

— То ли дело Дева дома Ко! Привезла столько отборных удобрений, что на все поля с лихвой хватит. Дева дома Ран, уж на что знаток земли, щедро одарила нас саженцами. Госпожа из дома Кин пожертвовала роскошные ритуальные одежды – они принесут благословение каждому двору. Да что там! Даже Дева дома Ген, при всей своей суровости, заказала у лучших столичных кузнецов сотни новых мотыг и серпов!

— Эта Шу Кейгецу попросту недостойна звания Девы. Потому-то Небеса и разгневались, изгнав Благородную супругу! Да и то, что в наших землях нарушились потоки энергии – всецело вина этой проклятой девчонки!

Стоило одной из женщин с ненавистью выплюнуть эти обвинения, как товарки дружно закивали.

— Воистину, это кара небесная.

Их злая, непоколебимая уверенность выдавала заученные наизусть сплетни – они явно повторяли эти слова не в первый раз.

— Ого. Неплохо же её тут ненавидят.

— Похоже, нам и марать руки местью не придется.

Кейко и Кейсё, возвышавшиеся за спиной Рейрин, разочарованно переглянулись, наблюдая за драмой в беседке.

«Местью?..»

Холодное, пугающее слово резануло по сердцу, но Рейрин отмахнулась от подозрений – сейчас не время. Она решительно поднялась из-за стола.

Кейгецу не злая. Она просто загнана в угол чередой напастей и отчаянно теряет контроль над эмоциями. Этот срывающийся визг – не слепая ярость, а панический крик о помощи. И всё же, пусть она лишь инстинктивно отшатнулась, падение старухи раздует тлеющую ненависть крестьян до небес.

«Нужно привести ее в чувство. Пока народный гнев не обратился в настоящий бунт».

Но заминка из-за перешептываний братьев стоила Рейрин драгоценных секунд.

— Ах, Кейгецу-сама! Ваш чудесный голос доносится аж до наших столов. Если приключилась беда, почему бы не поделиться с нами, вместо того чтобы срывать гнев на простолюдинах? – Сейка изящно промокнула губы салфеткой, поднялась и с ядовитой улыбкой вонзила шпильку: – Долг Девы принимающей стороны – гарантировать безупречность ритуала вопреки любым невзгодам.

Она явно вознамерилась добить оступившуюся соперницу.

— Кхм… До нас дошли слухи о пропаже. Вы лишились эрху, верно? Мы все понимаем вашу тревогу, – Хошун тоже поднялась, миролюбиво пытаясь сгладить острые углы. – Однако богу земледелия угодна не только музыка. Раз инструмента нет, отчего бы не поднести небесам иное искусство?

Предложение звучало разумно, но для Кейгецу, не обладавшей ни единым выдающимся талантом, эта «гибкость» звучала как смертный приговор.

— !..

Осознав, что истерику слышали все без исключения, Кейгецу вздрогнула и вскинула бледное лицо. Ей бы броситься к старухе, помочь ей подняться, сгладить вину… Но руки бессильно повисли вдоль тела. Окончательно загнав себя в ловушку, она потупила взор.

Музыка, пение, танец – Дева обязана преподнести божеству дар. Но «заменить искусство»? С её-то неуклюжестью? Именно поэтому она целый месяц стирала пальцы в кровь, зубря партию на эрху – единственном инструменте, который поддавался ей хоть немного.

— Чего же вы замолкли? Намерены и дальше испытывать терпение молящихся и самого бога земледелия? – Сейка прищурилась, наслаждаясь властью, словно сытая кошка над подбитой мышью.

Вмешалась Касуй, искренне желая помочь:

— Точно, Кейгецу-сама! Как насчет танца? На Празднике середины года вы двигались просто восхитительно. Уверена, бог земледелия примет такой дар с благосклонностью.

— И правда! В ваших покоях дожидается своего часа роскошный наряд, поднесенный домом Кин для главного торжества! Одна только золотая и серебряная вышивка стоит целого состояния. В таких шелках ваш танец затмит солнце! – радостно подхватила Хошун. — И платье, и пояс сотканы лучшими мастерами. Одно лишь появление в них станет величайшей усладой для небес!

Но стоило этим словам слететь с губ Хошун, как Кейгецу порывисто вскинула голову, болезненно сморщилась и… бросилась прочь.

— Кейгецу-сама?!

— О, боги. Поджать хвост и сбежать… Как убого, – Сейка плавно опустилась на стул, лениво разглядывая безупречный маникюр. – Я-то надеялась, у нее достанет гордости хоть попытаться спасти лицо. Сплошное разочарование.

— Возможно, Кейгецу-сама как раз за этим и умчалась! – не выдержав, звонко отрезала Рейрин.

— Рейрин-сама?

— Кейгецу-сама невероятно ответственна. Прошу, не смейте называть это трусливым бегством.

Бросив эти слова опешившей Сейке, она развернулась:

— Я должна ее проведать! – и метнулась вслед за беглянкой.

— Рейрин-сама?!

— Эй, Рейрин, стой!

— Братья, умоляю, успокойте толпу! Тосецу, помоги им! – на ходу бросила она опешившим родственникам, готовым броситься следом.

«Кейгецу-сама!..»

Грудь жгло не столько от бега, сколько от липкого, ледяного беспокойства. Рейрин видела, как проклятый месяц выпил из подруги все соки. Кейгецу пахала без сна и отдыха, стирая себя в порошок. Да, расплачиваясь за грехи прошлого, но каково это – биться в глухую стену? Прислуга источала лишь презрительный холод, а старшей Супруги, способной дать мудрый совет, во дворце не осталось.

Родной дом Шу умыл руки. Но гордая, неприступная Кейгецу переступила через себя и склонила голову перед Девой чужого дома – перед ней, Рейрин, – лишь бы не ударить в грязь лицом. Она скрупулезно изучала архивные свитки, выбивала финансирование, советовалась с Тосецу о каждой мелочи и раздавала четкие указания. Даже объемы «пожалованной каши» для крестьян, судя по сметам, были рассчитаны с огромным запасом.

В воздухе отчетливо смердело заговором. Кто-то целенаправленно плел ядовитую паутину.

Кейгецу увязла в ней с первых же секунд по прибытии в провинцию и начала задыхаться. А исчезновение эрху стало последней каплей, сорвавшей плотину самообладания.

— Кейгецу-сама, вы здесь?! – тяжело дыша, Рейрин затормозила перед нужными покоями.

Массивные деревянные створки были наглухо заперты. Перед ними, нервно теребя рукава, топталась растерянная Рири.

— Рири, где Кейгецу-сама?

— Залетела внутрь и тут же задвинула засов… – Фрейлина разрывалась между жгучей жалостью к госпоже и глухим раздражением. Криво усмехнувшись, она развела руками: — Я уже голос сорвала, умоляя открыть – молчит как убитая. Была бы тут стража, мы бы давно вынесли эту чертову дверь.

Девушка выразительно обвела взглядом пустой коридор. По всем правилам безопасности, помимо личных Рэйбуканов, здесь обязаны были дежурить солдаты дома Шу или хотя бы местные ополченцы. Но коридор вымер. Звенящая пустота была лучшим доказательством того, во что обошелся Кейгецу её утерянный авторитет.

«Слезами горю не поможешь».

Рейрин упрямо поджала губы и резким движением выхватила из прически шпильку.

— Я терзалась сомнениями, но иного выхода нет. Придётся поддеть засов шпилькой.

— Ты даже глазом моргнуть не успела, какие сомнения?!

— Какое счастье, что она плоская.

Глухая к возмущенным воплям фрейлины, Рейрин с невозмутимо-серьёзным лицом просунула металл в узкую щель между створками и мастерски откинула засов.

— Кейгецу-сама. Прошу простить мою дерзость, – тихо произнесла она, переступая порог.

Рейрин внутренне сжалась, готовясь к летящим вазам и истеричным воплям, но покои встретили ее могильной тишиной.

— Кейгецу-сама…

Комната тонула во мраке, ни одна свеча не горела. Искомая фигура застыла у распахнутого окна. Серебристый лунный свет очертил хрупкий силуэт, и Рейрин поперхнулась заготовленными словами утешения.

Кейгецу беззвучно рыдала.

— Мой эрху… – едва слышно прошелестела она, даже не обернувшись. Она узнала гостью по шагам. — Я хотела разыскать его сама. А если бы не вышло – взять себя в руки и станцевать. В ритуальном наряде я смогла бы станцевать. Провела бы церемонию. Я убеждала себя: главное – выдохнуть, и всё образуется. Но… – её голос надломился.

Взгляд Девы был прикован к полу. Там, в холодном пятне лунного света, валялся эрху с безжалостно переломанным пополам грифом.

А рядом, грубой кучей, покоились сорванные с вешалок и щедро измазанные грязью шелка.

Тот самый роскошный наряд для главного таинства. Щедрый дар дома Кин, расшитый золотом и серебром.

Тот самый, в котором Кейгецу должна была блистать перед алтарем всего через пять дней.

— Боги, какой ужас…

— Почему всё так обернулось, Ко Рейрин? – тон Кейгецу звучал неестественно, мертвенно ровно. — Да, я обделена талантами. Да, мое прошлое смердит ошибками и злобой. Но именно поэтому, получив право организовать Великий ритуал, я восприняла это как знак. Нет, я поклялась, что вырву этот шанс зубами… Что смогу обелить свое имя.

Она поникла головой. Тяжёлые капли слёз одна за другой разбивались о каменный пол.

Растерзанное платье и широкий шелковый пояс. От въевшейся в ткань грязи тянуло удушливым запахом навоза.

— Я верила: если выложусь без остатка… Если откажусь от гнусных интриг и встречу испытания с открытым забралом… Тогда, на этот раз, Небеса сжалятся…

Сломанный эрху замолчал навсегда. В ослепительном наряде даже её неуклюжий танец сошел бы за святую непосредственность, но теперь и этот путь был отрезан. Хуже того – именно Кейгецу обвинят в чудовищном святотатстве: осквернении даров дома Кин.

— У кого только рука поднялась сотворить подобное?

— Слепая дура! У всех!

Кейгецу сорвалась на дикий крик и волчком обернулась к Рейрин. Лицо её исказила гримаса неподдельного отчаяния.

— И чёртовы фрейлины! И эти грязные крестьяне! И стража, и Девы – все до единого! Каждая тварь в этой провинции жаждет смешать меня с грязью! Знаешь, почему дом Шу бросил меня на произвол судьбы?! Они, как стервятники, ждут моей гибели! Чтобы взвалить всю вину за этот позор на мои плечи и под шумок заменить на новую, послушную Деву!

— Умоляю, придите в себя, Кейгецу-сама. Вы не одни, дом Ко всецело на вашей стороне…

— Тогда как ты объяснишь вот это?!

Она коршуном метнулась к оскверненному шелку, сгребла его в охапку и с остервенением швырнула об пол.

Вслед за влажным шлепком ткани раздался тихий, предательский звон. Что-то блеснуло в лунном свете.

— Это же…

— Плетёный шнур. Изысканного желто-зеленого цвета.

Рейрин поперхнулась воздухом. Голос Кейгецу сочился ядом.

Плетёный шнур. Непременный атрибут знатных мужей, удерживающий на поясе нефритовую подвеску – символ статуса и власти. Естественно, каждая семья гордилась своим уникальным цветом.

Желто-зелёный принадлежал дому Ко.

— Быть того не может…

— Шёлк вымазан в навозе! Отличный дар от дома Ко! Кейко-сан, или Кейсё-сан… а то и оба разом! Воины дома Ко растерзали платье и разбили инструмент! Идеальная месть за то, что я столкнула их драгоценную сестренку с башни!

Рейрин открыла рот, но слова «Это ложь» застряли в горле.

«Месть…»

Память услужливо подкинула обрывок фразы, брошенной братьями всего пару минут назад.

— Нам обеим нужно успокоиться. Сесть и всё взвесить на трезвую голову…

— Прекрати издеваться! – Кейгецу перебила её с такой свирепостью, словно собиралась вцепиться Рейрин прямо в горло. А ведь та отчасти уговаривала саму себя. — О каком спокойствии ты смеешь лепетать?! Когда я окружена сворой бешеных псов! Плевать, где приложил руку дом Ко! Крестьяне, служанки, благородные Девы – какая к черту разница?! Суть одна: меня желают стереть в порошок!

Захлебываясь слезами, она вновь сорвалась на пронзительный истеричный визг.

— Кейгецу-сама…

Рири, бледная как полотно, шагнула к госпоже, но Рейрин осадила её властным жестом. Фрейлина до смерти боялась, что Дева в припадке натворит непоправимое, но сейчас любая попытка приблизиться уподобилась бы искре в пороховом погребе.

— Я услышала вас, Кейгецу-сама. В таком случае…

— Услышала?! Да что ты вообще можешь понять своим светлым умом! Ты всегда порхаешь над землёй в своём святом спокойствии! Тебя обожают, тебя носят на руках и лелеют! Тебе в жизни не познать моей боли!

Рейрин отчаянно пыталась потушить пожар, но каждое слово лишь подбрасывало дров в костер безумия. Кейгецу сверлила её налитыми кровью глазами.

Внезапно серебро луны, заливавшее комнату, померкло. Словно небо накрыл плотный саван.

— Будь ты проклята… Я хочу, чтобы ты захлебнулась в этих муках!..

Её искаженный слезами голос зазвучал пугающе низко, резонируя, словно гул содрогающейся земли.

— С меня хватит! Тошнит от этого гнилого мира!

— Кейгецу-сама!

— Я просто хотела быть на твоём месте!

С этим надрывным, срывающимся криком…

Вспых!

Погасшие свечи в бронзовых канделябрах разом взорвались столбами ревущего пламени. Огонь жадно взметнулся под самый потолок.

— Ах…

Чей это был вскрик?

Яростное пекло, мгновенно высушившее воздух в покоях, столь же внезапно и бесшумно опало.

Когда бледная луна вновь осветила разгромленную комнату, Рейрин и Кейгецу без чувств лежали на каменном полу.

— Боги!.. Вы живы?!

Пришедшая в себя Рири с бьющимся сердцем бросилась к лежащим и первой потянула за плечи Рейрин, помогая ей сесть.

— Уму непостижимо! Кейгецу-сама, в своём ли вы уме?! Решили заживо испепелить Рейрин-сама?!

Наплевав на субординацию, фрейлина метнула в сторону своей госпожи убийственный взгляд. Но уже в следующую секунду её глаза расширились от суеверного ужаса.

— Ой? Как интересно…

А всё потому, что «Шу Кейгецу», едва не устроившая погребальный костер, вдруг грациозно склонила голову набок с абсолютно безмятежным, почти светлым лицом.

— Какие чудеса…

Она с лёгким недоумением прижала ладонь к щеке.

Тем временем дева с лицом «Ко Рейрин», бессильно обмякшая в руках остолбеневшей Рири, хрипло простонала:

— Быть того не может… Чтобы даосская магия выстрелила без заклинаний и подготовки…

— Н-неужели…

Пазл мгновенно сложился в единую, пугающую картину.

Рейрин, удобно устроившаяся в теле Шу Кейгецу, с обезоруживающей беспечностью сообщила Рири, чье лицо стремительно теряло краски:

— Представляешь, мы снова поменялись телами.

— Прямо сейча-а-а-с?!

Истеричный вопль Рири был более чем оправдан. Одно дело – родной и понятный Девичий двор, и совсем другое – официальная поездка в глубокую провинцию.

Да еще в самое логово змей, откровенно ненавидящих Шу Кейгецу.

Одному небу известно, какая расправа ждет Рейрин в чужом теле. А если вспомнить, что где-то неподалеку бродит принц Гёмей, ситуация и вовсе приобретала масштабы катастрофы.

В панике Рири мертвой хваткой вцепилась в плечи Ко Рейрин – точнее, запертой в её теле Кейгецу – и принялась яростно трясти:

— Эй! Живо возвращай всё как было! Нашла время для фокусов!

— Я… я понимаю! Но…

Кейгецу грубо исказила хрупкую красоту лица Рейрин плаксивой гримасой и обреченно всхлипнула:

— Не могу… Резерв ци пуст.

— Что?! С какой стати?! У тебя же этой ци хоть залейся, она вечно через край плещет!

— Вот именно, плещет! Магия рванула вслепую, без печатей и заклинаний – вот и сожрала всю энергию до последней капли!

Рири мало смыслила в высоких даосских искусствах, но звериный ужас в голосе Кейгецу убеждал лучше любых трактатов.

— Это какой-то кошмар. И что нам прикажешь делать? Сколько нужно времени, чтобы источник восстановился? Час? Сутки? Ты что, предлагаешь Рейрин-сама изображать Шу Кейгецу прямо посреди этого осиного гнезда?!

— Южные земли переполнены энергией огня, источник заполнится быстро. Но чтобы сплести нити магии без ошибок, мне придется долго и кропотливо концентрировать ци, исправляя нарушенный баланс.

— Цифры! Назови мне точные сроки! – рявкнула Рири.

Под её бешеным натиском Кейгецу сжалась и едва слышно выдавила:

— Дня четыре. Может, пять…

— Ты издеваешься надо мной…

— Ну-ну, девочки, не ссорьтесь.

Рейрин в теле Шу Кейгецу мягко перехватила руку Рири, готовую вцепиться в воротник виновницы торжества.

— Слезами горю не поможешь. Госпожа Кейгецу не виновата в произошедшем. Во всем виноваты искаженные энергетические потоки этих земель. Спишем на волю небес.

Её губы тронула безмятежная, полная святого сострадания улыбка.

— Хи-хи… И-хи-хи… Да, воля небес! Против судьбы не попрешь.

Стоп. То, с каким восторгом она сжала ладонями собственные щеки, меньше всего походило на христианское смирение. Рейрин физически не могла сдержать рвущуюся наружу первобытную радость – её лицо буквально трещало от предвкушающей, почти хищной улыбки.

— Рейрин-сама?..

— К-Ко Рейрин?..

Словно почувствовав дуновение могильного холода, Рири и Кейгецу в унисон позвали её.

Рейрин ответила им ослепительной улыбкой и плавно, с поистине королевским изяществом, поднялась на ноги.

— Вы велели мне поставить себя на ваше место. И знаете, вы были абсолютно правы. Я не намерена сидеть сложа руки, наблюдая, как моего бесценного друга втаптывают в грязь.

Она хищно прищурилась, подставив бледную щеку холодному лунному серебру.

«А-а…»

Увидев этот взгляд, Рири мгновенно прошиб холодный пот. Память услужливо подкинула картинку из прошлого.

«У нее же в точности такое лицо было, когда она давила тлю на клумбах!»

О да.

Когда Рейрин срывающимся от слез голосом умоляла Кейгецу взять себя в руки, в её словах не было ни грамма слабости. Она лишь отчаянно пыталась запереть в клетке собственного монстра, понимая: если она выпустит свой гнев на волю, от обидчиков не останется даже пепла.

— Моего самого дорогого, бесценного друга, променявшего гордость и сон на подготовку к празднику…

— Э-эм…

— Грязные простолюдины плюют в спину, прислуга мешает с дерьмом, а благородные Девы травят, словно дикого зверя? Я всё верно поняла?

— Эй, К-Ко Рейрин, постой…

— А мои благородные братья, гордость дома Ко, опустились до базарных интриг, чтобы унизить женщину?

Игнорируя испуганное блеяние Кейгецу и Рири, Рейрин ледяным взором окинула разгромленные покои.

Затем ее взгляд упал на желто-зеленый шелковый шнур, который она всё это время мертво сжимала в руках.

Тр-р-рсь!

— И-ик!

Элитный шёлк с жалобным треском лопнул пополам.

— Я искренне старалась избегать случайных обменов телами, дабы не омрачать вашу жизнь, госпожа Кейгецу… Но это явный знак судьбы. Клянусь, я отчётливо слышу глас самого Бога-основателя.

Перед Кейгецу и Рири, которые в ужасе вцепились друг в друга, на пол безвольно упали обрывки разорванного шнура.

Рейрин с безграничной нежностью посмотрела на них и, мило склонив головку, промурлыкала:

— И Бог-основатель говорит мне: «Устрой им ад».

＊＊＊

Поднеся к губам до краев наполненную вином чашу, Наследный принц Гёмей вдруг поднял глаза.

— …

— Что-то случилось, Ваше Высочество?

Главный шукан Шинъу, стоявший рядом, тут же подался вперед.

Гёмей жестом остановил его и, слегка нахмурившись, произнес:

— Только что… Не почувствовал ли ты искажения энергии ци?

Услышав вопрос, больше похожий на мысли вслух, Шинъу моргнул. Немного подумав, он осторожно ответил:

— Осмелюсь заметить: не обладая аурой дракона, я не берусь судить о подобных материях. Вот будь это жажда крови или предзнаменование беды, я бы непременно почувствовал.

Его голубые глаза, редкость в стране Эй, цепко оглядели помещение. Глядя на мужчин, теснившихся на красном ковре и бормотавших молитвы в глубоком поклоне, Шинъу хладнокровно заключил:

— По крайней мере, здесь нет глупцов, готовых проявить неуважение к Вашему Высочеству. Хотя, полагаю, многие из них спят и видят, как бы поскорее покончить с ритуальной частью и добраться до вина.

— Ну да.

Гёмей с легким вздохом откинулся на спинку стула. Сейчас он, как и Девы, вкушал пищу, сидя лицом к алтарю.

Но если Девам после еды надлежало посвящать богам свое искусство, то Наследный принц должен был угощать деревенских мужчин вином и закусками. Было очевидно: эти изможденные крестьяне в обычной жизни нормальной еды не видели. Даже сквозь их благоговейные поклоны ощущалось жгучее, почти звериное нетерпение.

— Похоже, холода в Южных землях нанесли серьезный ущерб…

— Воистину, народ кажется напряженным. Возможно, они держатся и не поднимают бунт лишь потому, что их деревню выбрали для проведения Праздника Урожая. Как-никак, принимающей стороне выделяется куда больше «пожалованной каши», чем остальным.

Хотя их голоса тонули в монотонном гуле молитв, говорили они шепотом, опасаясь чужих ушей.

В помещении с алтарем трапезничали лишь Гёмей и староста Ко Токушо, сидевший за столом уровнем ниже.

Глядя на господина Ко, отвешивающего поклон алтарю после каждого съеденного куска, Шинъу добавил:

— Или же это плоды мудрого правления Ко-сама, славящегося своей добродетелью.

Ко-сама, мужчина с заметной проседью в волосах и бороде, был худощав, но бодр. Спокойные манеры делали его похожим скорее на ученого мужа, нежели на деревенского старосту.

Праздник Урожая всегда проводился на землях с искаженными потоками энергии, и порядок там сохранялся крайне редко. Поскольку нынешнее поколение Дев собрали лишь в прошлом году, Гёмей проводил этот ритуал впервые. Но он был наслышан: деревни, которые посещали его предшественники, часто были охвачены голодом и отчаянием, а порой дело доходило даже до открытого неуважения к членам императорской семьи.

Здесь же, судя по тому, как истово били поклоны крестьяне, их преданность трону сомнений не вызывала. Алтарь был подготовлен настолько безупречно, насколько это вообще возможно для столь скромного поселения, а почтение к Гёмею и радушие приема поражали воображение.

— Кажется, они все потрясены величием Вашего Высочества.

— Нет…

На слова Шинъу, наблюдавшего за глубоко верующими крестьянами, Гёмей лишь слегка нахмурился.

— Я бы скорее сказал, что они ведут себя так, словно боятся задеть гнойный нарыв.

— Э?

Оставив вопрос Шинъу без ответа, Гёмей отпил вина. Погруженный в свои мысли, он бросил задумчивый взгляд на распростертых ниц мужчин.

Да, народ был почтителен. Но исключительно по отношению к Гёмею и Девам других домов. С самого прибытия принц замечал, как люди сверлят Шу Кейгецу ледяными взглядами.

Пусть в обычной жизни они и не пересекаются, но ведь она – Дева их родных земель! Должна же быть хоть капля душевного тепла. Окажись они на территориях, подвластных дому Ко, люди от края до края встречали бы Рейрин улыбками, стоя на коленях.

«Неужели винят Небеса в холодах? Нет, в таком случае их гнев обрушился бы на меня, сына Императора. Почему же передо мной они лебезят, а на Шу Кейгецу смотрят с такой лютой ненавистью?»

Было и еще кое-что, не дававшее Гёмею покоя – непомерно огромный алтарь и слишком просторный зал. Для захудалой пограничной деревеньки, где каждый работник на счету, подобный размах выглядел нелепо. Да и барабанная башня поражала величием, несоразмерным масштабам поселения. Наверняка они затеяли ремонт к приезду императорской семьи и Дев, но откуда у земли, разоренной холодами, взялись на это средства?

«Подозрительно».

Особенно пристального внимания требовала враждебность, направленная на Шу Кейгецу. Эта эмоциональная Дева способна из искры раздуть пожар и закатить грандиозный скандал.

Буквально только что паж, следивший за обстановкой снаружи, доложил: «Госпожа Шу Кейгецу потеряла свой эрху перед самым выступлением, прилюдно сорвалась на местную жительницу и заперлась в своих покоях». Услышав это, Гёмей мысленно застонал.

Считалось, что до кульминации праздника, которая наступит через пять дней, мужчинам и женщинам, не связанным кровным родством, следует избегать контактов. Однако, возможно, Гёмею всё же стоило наведаться к сцене и лично оценить масштаб катастрофы.

К счастью, в этот самый миг запыхавшийся паж принес новые вести: «Ко Рейрин-сама сумела её успокоить, и Шу Кейгецу-сама благополучно вернулась на сцену». Гёмей с облегчением выдохнул.

— Рейрин-сама вас выручила. Скоро ритуальная трапеза завершится, и народу начнут раздавать вино и закуски. В это время можно будет немного размять ноги… Желаете прочесть нотации Шу Кейгецу?

Догадливый Шинъу произнес это глубоким шепотом.

Гёмей задумчиво потер подбородок:

— Хм. – И кивнул. — Я отлучусь ненадолго. Но пойду к Рейрин. Приведи её ко мне. Только тайно.

— Зачем?

Перехватив недоуменный взгляд сводного брата, Гёмей легко рассмеялся.

— Раз она благополучно вышла на сцену, значит, кризис с Шу Кейгецу миновал. Опозорится ли она неумелой игрой – дело десятое. А если народ вздумает бунтовать, дом Ко обеспечит её безопасность. Куда страшнее, если Рейрин выйдет из себя, глядя, как над её подругой глумятся.

Шинъу потерял дар речи.

Мало кто в Девичьем дворе мог вообразить скромную «Бабочку Его Высочества» в гневе, но после недавнего инцидента с обменом телами Шинъу тоже успел познать истинную природу Ко Рейрин. Внешне бесстрастная, в гневе она действовала с пугающим упрямством, напором и безрассудной смелостью. Если её драгоценную Кейгецу начнут травить, Рейрин, вне всяких сомнений, взбесится куда сильнее самой жертвы.

— И впрямь, последствия могут быть катастрофическими…

— Вот именно. Потому-то я и хочу её предупредить.

— Слушаюсь.

Проводив взглядом стремительно удаляющегося Главного шукана, Гёмей тихо вздохнул.

Кому-то его предосторожности могли показаться чрезмерными. Но он был твердо убежден: Рейрин жизненно необходимы подобные предупреждения. Ведь, при всей её хрупкости и кротости, порой она выкидывала совершенно непредсказуемые фортеля.

«Особенно сейчас, в своей первой поездке. Она кажется на удивление раскованной. Рейрин, бесспорно, умна, но по сути своей она – тепличный цветок, не ведающий суровой реальности внешнего мира».

Вспомнив, как кузина беззаботно веселилась в пути каждый раз, когда он ловил её взгляд через окно кареты, Гёмей криво усмехнулся. В последнее время она неуловимо изменилась. Стала куда живее проявлять эмоции.

Это, конечно, не могло не радовать, делая её еще более очаровательной, но… с другой стороны, не зная меры, она легко могла влипнуть в неприятности.

— Ну и ну.

Он снова взял чашу и с изяществом пригубил вина.

----------

Рейрин наносит ответный удар

— Ха-ха! «Сердца их черны», говоришь? Сама по дурости сломала свой эрху, а вину, глазом не моргнув, свалила на бедолагу Кё.

Даже после того, как Шу Кейгецу сбежала, поднявшая шум крестьянка покинула беседку не одна – её заботливо утешала стайка товарок. А вот всеми забытая старуха Кё кряхтя поднялась на ноги и поплелась следом в полном одиночестве.

За всей этой безобразной сценой с высоты, недовольно бормоча себе под нос, наблюдал Унран.

С высоты – в буквальном смысле. Наблюдатели притаились на балке, венчающей сцену, возведенную специально для Праздника Урожая. Правда, «балкой» это сооружение можно было назвать лишь с большой натяжкой – просто перекинутый ствол старого дерева, не внушающий ни малейшего доверия. Человек, боящийся высоты, рухнул бы в обморок, едва взобравшись туда, но Унран сидел скрестив ноги, небрежно подперев щеку рукой, с таким видом, будто отдыхал на мягком ковре в собственных покоях.

Нижняя половина его привлекательного, хищного лица была скрыта черной тканью. Сейчас он выглядел точь-в-точь как заправский разбойник.

— Да без нас, без тех самых «черносердечных» и «презренных», эти деревенские увальни ни в жизнь бы сцену к сроку не поставили! Всю славу и благодарности загребли себе, а нам скинули только самую грязную работу да ответственность. Неплохо устроились, святоши.

Горо, мужчина средних лет с тяжелым взглядом и грубыми манерами, сидевший на той же балке с замотанным лицом, хрипло поддержал племянника.

Презренные.

Вот какое клеймо носили они в этих краях.

Их поселение состояло из ссыльных преступников, бродяг и их потомков. В отличие от других провинций, здесь их не подвергли тотальной «зачистке», но отделили от добропорядочных граждан непреодолимой стеной: им запрещалось занимать государственные должности, носить одежду из хороших тканей и даже отращивать волосы длиннее установленной меры.

Их загнали в резервацию на самые бесплодные, мертвые земли, прикрываясь лицемерной заботой о «защите», и они, как слабейшие, еще и обязаны были кланяться в ноги за такую милость. Такова была их участь.

В обычные дни за одно только появление в деревне простолюдинов их могли забить камнями насмерть. Так какого же дьявола они забыли здесь, в самый разгар священного праздника?

Ответ прост: они явились исполнить тайный приказ главы волости.

Именно сегодня, под покровом суматохи предпраздничного вечера, им надлежало выкрасть Шу Кейгецу и тайно переправить её в свое поселение.

— Не-ет, дядюшка. Кто тут действительно «неплохо устроился», так это наша Шу Кейгецу, закатившая истерику из-за какой-то деревяшки со струнами. Видел её наряд? Эти шелка, это золото в волосах? Да это же наши налоги, которые из нас годами жилы тянули! – с глухой ненавистью выплюнул Унран. Горо мрачно кивнул:

— Твоя правда. То, что эта Дева – мерзостнейшее создание, сомнений не вызывает. Лицом не вышла, зато гонору – хоть отбавляй, людей вообще за пыль под ногами держит. Всё в точности как болтают. Слухи о том, что именно из-за этой стервы на Южные земли обрушились холода и голод, звучат чертовски правдоподобно.

— Как подумаю, что наши кровные подати ушли на то, чтобы нарядить эту тварь в шелка – выть хочется.

— Согласен.

В их приглушенных голосах клокотало чувство, которое без преувеличения можно было назвать чистой ненавистью.

— Если мы покараем Шу Кейгецу… мы получим прощение и спасёмся.

Горо тихо пробормотал эти слова. Они повторяли их так часто, что фраза превратилась в своеобразную мантру, в заклинание, дарующее отчаянную надежду.

— Смотри в оба, Унран. Внизу шныряет полно элитной охраны. Чтобы сцапать Шу Кейгецу, у нас будет лишь одно короткое мгновение.

— Так я сам этот план и предложил, забыл? Ты лучше за собой следи, дядюшка. У тебя руки ходуном ходят уже добрых полчаса.

— Заткнись… Я высоты боюсь.

Унран окатил его насмешливо-равнодушным взглядом, и Горо поперхнулся словами. Отчаянно пытаясь скрыть смущение, он принялся яростно растирать волосатые предплечья и ворчать на товарищей по несчастью:

— Ну и семейка. Ладно этот Унран, сам вызвался командовать парадом, но спихнуть на родного дядю роль похитителя! Это же самая опасная часть работы! Сильно сомневаюсь, что вообще вернусь в поселение на своих двоих.

— Не дрейфь, прорвемся. Здесь, кроме парочки Рэйбуканов, одни бабы да детишки малые. Я не зря столько времени к местным девкам шастал – знаю такие козьи тропы для отхода, о которых местные мужики и не слыхивали. К тому же я уже шепнул главе волости, чтобы он незаметно ослабил посты. Так что расслабься и получай удовольствие.

Горо с нескрываемым удивлением уставился на племянника. Тот отвечал с ленивой ленцой, но план звучал до пугающего складно. Дядя криво усмехнулся и пробормотал:

— Хм… А на тебя, оказывается, можно положиться. Кто бы мог подумать, что ты – лоботряс, вечно отлынивающий от работы в поле, сутками пропадающий в горах да по чужим бабам, вечно грызущийся с моим братом – вдруг станешь последней надеждой нашего проклятого поселения. Воистину, пути богов неисповедимы.

Унран лишь скользнул по дяде равнодушным взглядом, проигнорировав пафосную тираду. Поднеся тлеющий огарок свечи к заранее приготовленному труту, он перенес крошечный язычок пламени и сухо скомандовал:

— Главное, кувшин с маслом не вырони, дядюшка. Как только Шу Кейгецу выйдет на середину сцены и начнет свое кривляние, щедро разбрызгай масло и бросай огонь. Чем ярче полыхнет, тем сильнее будет паника внизу, а в суматохе мы свое дело сделаем чисто.

— Помню-помню. Только в твою больную голову могла прийти мысль поджечь алтарь самого бога земледелия в день праздника. Проклятия не боишься?

— Ох, дядюшка, заладил как старая бабка. Мы просто приводим в исполнение волю Небес, наказываем ту, что отравляет нашу землю. Какое к дьяволу проклятие? Да бог земледелия нам только спасибо скажет, что избавили его от необходимости пялиться на её жалкое выступление.

Унран с ледяной уверенностью отмел суеверные страхи побледневшего дяди.

— Смотри, – он кивнул в сторону залитой светом площади. — Видишь? Да кому здесь вообще сдалась эта Шу Кейгецу, которая сорвалась на старуху и трусливо сбежала, поджав хвост? Местные бабы даже не почесались, благородные Девы – её так называемые сестры – и бровью не повели. За ней увязалась всего одна фрейлина, а хваленая охрана словно к земле приросла. Шу Кейгецу ненавидят все до единого.

— И то верно. Жаль только, что за ней бросилась та неземная красавица из дома Ко. Вот если бы Дева дома Шу была хоть вполовину так хороша собой…

Горо тяжко вздохнул, но Унран внезапно подобрался, как хищник перед прыжком, и плотно прикрыл огонек свечи ладонью, чтобы не выдать их укрытие.

— Идёт.

На самом краю освещенной зоны, в галерее, ведущей к помосту, показалась фигура Шу Кейгецу.

Она больше не кричала и не билась в истерике. Значит, та сердобольная Дева из дома Ко сумела подобрать нужные слова и успокоить её.

«Что ж, отдаю ей должное – смелости вернуться на сцену после такого позора ей не занимать».

Унран с ледяным презрением наблюдал за медленным, почти сомнамбулическим шагом Шу Кейгецу. Запрись она в своих покоях – и весь их тщательно выверенный план полетел бы псу под хвост. Так что её возвращение было как нельзя кстати.

Впрочем, на этом позитивные мысли о Деве дома Шу заканчивались. Совсем скоро Унран и его люди выкрадут её и свершат правосудие от имени безжалостных Небес.

Дева медленно приближалась к алтарю. Её верная фрейлина осталась ждать в беседке, а всё сопровождение сводилось к двум Рэйбуканам, одолженным у дома Ко. Воины замерли по обе стороны от помоста – видимо, в их задачу входило следить за жаровнями.

Унран и Горо, затаив дыхание, словно рыси в засаде, следили за каждым движением жертвы, поднимающейся по ступеням. И вдруг оба синхронно нахмурились.

— Эта женщина… Тебе не кажется, что она выглядит как-то… иначе?

— Ага.

Оба свесились с балки, впившись взглядами в происходящее на сцене.

В залитом светом круге Шу Кейгецу отвесила низкий, безукоризненный поклон алтарю в глубине сцены, а затем плавно, словно в гипнотическом танце, выплыла в самый центр.

В каждом её движении сквозило такое неподдельное величие, что разительный контраст с недавней истеричкой буквально резал глаза. Но куда сильнее поражал её наряд.

— Какого дьявола она на себя нацепила?

Вместо того чтобы облачиться в бесценные ритуальные шелка по всем правилам этикета, она просто небрежно набросила их на плечи поверх нижней одежды.

Хуже того: когда свет жаровен выхватил её фигуру из мрака, стало отчетливо видно, что роскошная ткань безнадежно испорчена – шелк покрывали уродливые пятна грязи и чего-то еще. Подобный вид был немыслимым оскорблением для ритуала такого масштаба.

— И что… что она, чёрт возьми, задумала?

Едва Унран прошептал эти слова, Шу Кейгецу сделала властный знак Рэйбукану, застывшему у правого края сцены.

Воин, явно сбитый с толку, послушно накрыл полыхающий костер тяжелым металлическим колпаком.

Света резко поубавилось, и помост погрузился в тревожный, таинственный полумрак.

Злословящие крестьянки, словно подавленные внезапно обрушившейся на них тяжелой, властной аурой, разом заткнулись и во все глаза уставились на сцену.

В звенящей тишине слышался лишь треск единственного оставшегося костра.

— А теперь, в преддверии наступающей Осени, вознесем же молитвы о том, дабы бог земледелия смог воссоединиться с богиней плодородия.

Когда женщина произнесла эти слова – голос её был звонок, холоден и чист, как горный хрусталь, – двое заговорщиков на балке разом перестали дышать.

＊＊＊

Вернёмся немного назад, к зрительским местам Дев на площади.

Кейко и Кейсё, изрядно нервничавшие из-за того, что их драгоценная младшая сестра покинула свое место ради утешения Шу Кейгецу, с облегчением выдохнули, завидев возвращающихся девушек.

— О, Рейрин, ты вернулась!

Судя по всему, сестре всё же удалось утихомирить Шу Кейгецу и привести её обратно.

Шу Кейгецу, еще недавно бившаяся в истерике, приблизилась с абсолютно невозмутимым видом и отвесила братьям изящный поклон.

— Прошу простить мою минутную слабость. Возвращаю вашу сестру в целости и сохранности.

— …Ага.

Кейко удивленно моргнул. Столь разительная перемена в поведении вздорной Девы за какие-то пару минут сбивала с толку.

Но не успел он до конца осознать это смутное чувство неправильности, как заметил мертвенную бледность Рейрин.

— Что стряслось, Рейрин? На тебе лица нет, – встревожился он.

— А?.. Да. Эм… Кажется, я немного утомилась.

В отличие от воспрянувшей духом Шу Кейгецу, Рейрин выглядела так, словно из неё выпили все соки.

— Просто я бежала… пыталась догнать госпожу Кейгецу…

Видя слабость любимой сестры, братья сурово нахмурились.

Рейрин – величайшее сокровище дома Ко. Они не прощали никого, кто смел обременять её, даже если это стоило ей лишь легкой усталости.

— Что же до вас, Шу Кейгецу-сама: похоже, вы изрядно потрепали моей сестре нервы, прежде чем соизволили взять себя в руки, – угрожающе прищурился Кейко. — Воистину, ваша репутация главной занозы Девичьего двора бежит впереди вас.

Одари мускулистый, закаленный в боях Кейко таким свирепым взглядом любую другую женщину – та бы немедленно разрыдалась. Уж кто-кто, а истеричная Шу Кейгецу и подавно должна была забиться в угол.

Однако почему-то именно Рейрин испуганно пискнула и, исказив прелестное личико в гримасе паники, мертвой хваткой вцепилась в рукав брата:

— Кей… Братец! Д-давайте обойдемся без резкостей! Не провоцируйте её. Решим всё мирно. Спокойно. Ладно?

— Твоя доброта делает тебе честь, Рейрин, но что плохого в правде? – усмехнулся Кейко. – Даже до моих ушей дошли слухи о бесталанной «сточной крысе Девичьего двора». …К слову, что за лохмотья вы на себя нацепили? От вас за версту несет навозом. Собираетесь показывать уличные фокусы для своих сородичей-крыс?

— Братец! – в отчаянии взвизгнула побледневшая Рейрин.

Это было так в её духе – она органически не выносила, когда при ней оскорбляли подруг.

— Бесталанная «сточная крыса», говорите?

Шу Кейгецу, до этого хранившая молчание, тихо смаковала эти слова.

В её тоне не осталось и следа от недавней истерики – лишь пугающее, ледяное спокойствие. Более того…

— Вот оно как.

— !..

Лёгкая, почти невесомая улыбка, скользнувшая по её губам, таила в себе столь первобытную угрозу, что заставила внутренне содрогнуться даже бывалого воина Кейко.

— Ты…

— Грязь – поистине благодатная почва для греха, не находите?

Шу Кейгецу отвела взгляд от невольно напрягшегося Кейко. Она неспешно обвела глазами Дев других домов и шушукающихся крестьянок.

— Каким бы белоснежным ни был мех, стоит лишь раз запачкаться – и толпа будет потешаться над тобой, клеймя грязнулей. Люди не смеют ступить на нетронутый снег, боясь оставить след, но в того, кто уже измазан, они швыряют комья грязи без малейших раздумий.

Её слова звучали одновременно и как прямой вызов, и как философские размышления вслух. Внезапно она лучезарно улыбнулась притихшей толпе, буквально раздавленной её властной аурой.

— «Сточная крыса». Просто замечательно. Обнажив прекрасный мех, скрытый под этой грязью, я преподнесу богу земледелия дар, который непременно удовлетворит его взыскательный вкус.

Затем она вперила взгляд прямо в Кейко и тоном, не терпящим возражений, отчеканила:

— Поскольку эрху утерян, я исполню танец. Два костра по краям помоста дают слишком много света. Будьте любезны потушить один из них… господин мой Рэйбукан.

Охрана в лице братьев Ко была огромным одолжением, и, по идее, Шу Кейгецу должна была пресмыкаться перед ними от благодарности. Но вместо этого она раздавала приказы без малейшей тени сомнения – словно истинная королева, которой с рождения присягали на верность легионы воинов. И, как ни странно, именно эта надменная властность сидела на ней как влитая.

— Сделаю…

После короткой паузы Кейко коротко кивнул. По спине пробежал будоражащий холодок: он испытывал то самое пьянящее напряжение, что охватывало его на поле боя при встрече с равным и смертельно опасным противником.

— В таком случае я встану у второй жаровни. Во время танца легко случайно задеть стойку с огнем, лучше подстраховать, – быстро вклинился младший брат, Кейсё. – Тосецу, глаз с Рейрин не спускай.

— Слушаюсь.

Почувствовав, как сгустился воздух, Кейсё решил перестраховаться. Вероятно, он опасался, что взбалмошная Дева под прикрытием ритуала выкинет какой-нибудь опасный трюк.

— Чудно. Рассчитываю на вас.

Женщина невозмутимо кивнула и плавно направилась к помосту. Она ступала прямо, гордо вздернув подбородок – каждый её шаг источал леденящее достоинство и грацию хищника.

Братья недоуменно переглянулись, следуя за ней к жаровням.

«И когда она успела стать настолько… красивой?»

Поднявшись на доски сцены, Шу Кейгецу отвесила церемониальный поклон алтарю и замерла в самом центре. Дождавшись, пока Кейко погасит пламя в одной из жаровен, она бесшумно опустилась на колени в сгустившемся полумраке.

— А теперь, в преддверии наступающей Осени, вознесем же молитвы о том, дабы бог земледелия смог воссоединиться с богиней плодородия.

Её звонкий, пробирающий до мурашек голос разнесся над замершей площадью.

Братья, как и все присутствующие, не могли отвести от неё взгляда, силясь предугадать дальнейшие действия. Эрху у неё не было. Танцевать без музыкального сопровождения – затея, обреченная на провал, а ритуальные шелка, призванные ослеплять великолепием, безнадежно изгажены.

— …Началось, – выдохнула Кин Сейка. До этого лениво обмахивавшаяся веером, она вдруг распахнула глаза, впившись взглядом в коленопреклоненную фигуру. Почувствовав, как по рукам побежали мурашки, она невольно подалась вперед.

Женщина на сцене не имела ничего общего с жалкой «сточной крысой». Перед ними предстала та самая величественная, безупречная танцовщица, блиставшая на Празднике середины года.

— Наконец-то ты решила показать клыки. Но как ты станцуешь в мертвой тишине, Шу Кейгецу?

Ответ на шепот Сейки не заставил себя ждать. Стоящая на коленях Дева пришла в движение.

Она сгребла накинутые на плечи перепачканные шелка и закрыла лицо обеими полами ткани. Теперь она казалась бесформенным комом грязи, сливающимся с ночной тьмой.

«Дремля в теплых объятиях земли…»

Из-под грязного кокона вырвался невероятной красоты голос, заставивший толпу разом затаить дыхание.

«Она поёт?!»

Девы впервые в жизни слышали от Шу Кейгецу столь чистый, парящий вокал. Ведь прежде, стоило попросить её исполнить хоть строчку, она съёживалась и фальшиво пищала, как придавленный комар.

«Лепесток жизни дрожит и трепещет, наливаясь силой, беззаветно жаждая света, струящегося с востока…»

Женщина на помосте медленно распрямилась. Всего одно базовое движение, но зрители не могли оторвать от неё завороженных глаз. Слова песни явно рождались на ходу, но чувственные интонации гипнотизировали. Скрытое лицо лишь усиливало магию – толпа вслушивалась в каждый звук с пугающей жадностью.

«И вот, руки тянутся ввысь…»

Руки танцовщицы плавно, словно пробивающиеся стебли, раскрылись в стороны. В тот самый миг, когда зрители, не сговариваясь, подались вперёд, чтобы наконец увидеть её лицо…

Взмах!

С оглушительным хлопком шёлка распахнулись, вырвав у толпы единый вздох восхищения. Золотая вышивка, поймав отблеск пламени, прочертила в воздухе сияющую дугу, и испорченная накидка птицей отлетела в сторону.

Из-под грязного кокона вырвался наружу не тяжёлый, удушливый алый цвет дома Шу и не мертвенный цвет грязи, а ослепительный, пронзительный изумруд. Шу Кейгецу облачилась в шелка, точь-в-точь повторяющие цвет свежего, полного жизни весеннего ростка.

«О небо, ниспошли ветер благословения! О облака, пролейтесь благодатным дождём!»

Плавная текучесть сменилась взрывной динамикой. Женщина закружилась волчком, немыслимо выгибая стан. Зрители как прикованные следили за изумрудным вихрем, носящимся по доскам.

Изящным, глубоко чувственным жестом она скользнула ладонью по рукаву и выхватила спрятанный внутри длинный шелковый шарф-хирэ.

«О свет, пролейся же на нас!»

Фшух…

Ткань оказалась нежного, бледно-оранжевого оттенка. Подхватив порыв ветра и жаркий отблеск жаровни, невесомый шелк вспыхнул, оборачиваясь осязаемым потоком солнечного света. Каждый присутствующий буквально воочию узрел, как упрямый росток, прорвавший слой мертвой грязи, отчаянно тянется к небу, купаясь в животворящих лучах.

— Непостижимо… – забыв, как дышать, выдохнула Кин Сейка.

И не она одна. Крестьянки, ещё мгновение назад изрыгавшие проклятия. Искушенные фрейлины. Суровые воины, на своем веку повидавшие сотни выступлений первейших столичных красавиц. Все без исключения были раздавлены первобытной мощью этого живого, переливающегося красками танца.

— Матерь божья… Она же пытается нам что-то сказать, верно?

— Да… Точно семя. Нет, росток! Пробивает землю и рвётся к солнцу…

Крестьянки, стоявшие на коленях, жадно выглядывали из-за ширм, обмениваясь лихорадочным шепотом. Даже эти темные женщины, не обученные грамоте и ни черта не смыслящие в высоком искусстве, кожей чувствовали ясный, кричащий посыл, вложенный в каждое движение.

«О свет!»

Приковав к себе сотни глаз, танцовщица вихрем метнулась к краю помоста и вдруг разжала пальцы, отпуская сияющий шарф.

А затем, повинуясь безумному порыву, змеей проскользнула мимо опешившего Кейсё… и голыми руками выхватила пылающее полено прямо из жаровни у него за спиной!

Толпа взорвалась испуганным вскриком: казалось, Дева сунула кисть в самое пекло. Но она, даже не поморщившись, ловко перехватила горящее дерево и продолжила свое неистовое вращение. Золотые искры брызнули во все стороны, а кроваво-алый шлейф пламени начал вычерчивать во мраке гигантские, идеальные круги.

Зрители дружно, бессознательно выдохнули.

Ах вот оно что. Это же само солнце.

«Свет в моих руках!»

С высоко поднятым факелом она походила на грозную небесную богиню, поймавшую светило голыми руками. Играючи укрощая огонь, танцовщица пересекла сцену, оказавшись у края, который охранял Ко Кейко.

Она одарила его ослепительной, почти дьявольски-соблазнительной улыбкой и…

Вжух!

Смертоносным, стремительным выпадом она вонзила пылающее полено прямо в горло Кейко! Точнее, остановила его в миллиметре от кожи.

— !..

Скорость удара была столь невообразимой, что пламя даже не успело оставить за собой шлейф. Этот выверенный до миллиметра жест имел куда больше общего с техниками убийства, нежели с храмовым танцем.

Тело Кейко среагировало инстинктивно: рука рванулась к эфесу меча, чтобы одним взмахом разрубить угрозу. Но ревущее пламя намертво застыло на волосок от его кадыка.

— Хех…

Сквозь треск пожираемого огнем дерева просочился ледяной шепот:

— Жалкая тля, трепещущая пред пламенем.

— !..

Проследив за презрительным взглядом Девы, Кейко с ужасом осознал: он отшатнулся. Отступил на целый шаг назад. Как новобранец перед лицом непреодолимо сильного врага, он оказался физически раздавлен её подавляющей жаждой крови.

Их глаза встретились лишь на долю секунды. Но скрытый смысл, зашитый в её ядовитую улыбку и обжигающий гневом взор, читался безошибочно:

«Уж если вы зовёте бесталанную Деву сточной крысой… Тогда кто же такой воин, в панике шарахнувшийся от полена в женских руках? Разве не ничтожное насекомое?»

— Како…

Не удостаивая онемевшего Кейко и взглядом, танцовщица единым, невероятно текучим движением, ставшим идеальным продолжением танца, небрежно швырнула факел в остывшую жаровню, вновь возвращая её к жизни.

Вновь освещенная с двух сторон, женщина грациозно развернулась, бросив потрясенного мужчину за спиной, как отработанный, бесполезный мусор. Плавно выплыв в самый центр сцены, она воздела руки к небесам и глубоко, чувственно выгнула стан.

«Да придёт же великий урожай!»

Финальный аккорд растворился в воздухе мягким, тающим звоном. Смысл её замершей позы считывался без малейших усилий.

Помост залило теплым сиянием. В мерцании костров нежно-зеленый шелк вспыхнул настоящим золотом. Выгнутая спина и тяжело, благодарно склоненная голова олицетворяли собой спелый, налитой соками колос пшеницы, гнущийся к земле под собственной тяжестью.

Какое-то время над площадью висела звенящая, мертвая тишина. Затем Кин Сейка, первой вынырнув из транса, ударила в ладоши. Её порыв мгновенно подхватили остальные Девы, фрейлины и крестьянки. Со всех сторон обрушился шквал радостных воплей и оглушительных оваций.

— Так вот каков её истинный танец… – непослушными губами прошептала Ко Рейрин, а точнее, запертая в её теле Кейгецу, всё это время сидевшая ни жива ни мертва.

Она прекрасно знала, что Дева дома Ко слывет непревзойденной мастерицей. Но она всегда считала, что искусство Рейрин – это нечто рафинированное, изящное, созданное лишь для услады глаз. Сегодня Кейгецу впервые в жизни столкнулась со стихией: танцем такой первобытной мощи, что он вытрясал душу прямо из тела.

— Вы ведь впервые наблюдаете её танец?

Голос стоявшей по правую руку Тосецу прозвучал подозрительно тихо. Уловив жутковатый подтекст, Кейгецу резко дернулась. Фрейлина, сделав вид, что всего лишь наполняет кубок вином, склонилась к самому её уху:

— Снова поменялись телами, верно?

Конечно же, эта проницательная дьяволица всё поняла. Кейгецу задеревенела, но Тосецу промолчала. Видимо, устроив разнос и разоблачив самозванку прямо на публике, она рисковала головой самой госпожи.

Кейгецу порывалась было оправдаться, затем рассыпаться в извинениях, но, быстро осознав, что верная Тосецу безжалостно растопчет любые её жалкие попытки, просто сделала то, чего сейчас отчаянно жаждала душа.

Она изо всех сил ударила в ладоши, аплодируя «Шу Кейгецу», стоящей на сцене. Той самой ослепительной Бабочке, что кружилась в вихре пламени, играючи похищая сотни сердец.

— Смогу ли и я… – сорвалось с её губ сквозь гром оваций. — Смогу ли я когда-нибудь танцевать так же свободно?

В этих словах билась отчаянная, болезненная надежда, смешанная с горьким бессилием.

— Я… та, кого все лишь презирают… перемазанная с ног до головы в грязи.

Тосецу скользнула по ней нечитаемым взглядом и, к величайшему шоку Кейгецу, не стала язвить. Совершенно ровным голосом она произнесла:

— Именно потому, что вы по уши в грязи, у вас всё и получится.

— Что?..

— Разве суть этого танца не в этом? Изумрудный шелк ослепил всех лишь благодаря тому уродливому, перемазанному кокону, что скрывал его в самом начале. Неужели вы так и не разгадали замысел исполнительницы?

«Не делайте такое грустное лицо».

В памяти непрошеным гостем всплыл этот теплый, обволакивающий голос.

«Вы выкладываетесь на пределе своих сил».

Ко Рейрин. Та самая девушка, что неизменно и мягко обращала её лицо к далекому лучу света. Та, что с безграничным терпением брала её за руку каждый раз, когда Кейгецу готова была опустить руки и сдаться.

«Всё хорошо. Просто выдохните».

Сколько сотен раз она слышала эти спасительные слова?

И только сейчас до Кейгецу дошел истинный смысл произошедшего. Рейрин натянула эти оскверненные лохмотья и бросилась с огнем на родного брата отнюдь не ради банальной мести.

Всё это было ради того, чтобы встряхнуть её. Доказать ей, что даже если тебя с головой окунули в помои, грязь всегда можно счистить. И что если в груди пылает настоящий огонь, тебе по плечу любой, даже самый страшный враг.

— То, как трепетно она вами дорожит, воистину вызывает черную зависть, – ревниво пробурчала Тосецу, отворачиваясь.

Услышав это ворчание, Кейгецу почувствовала, как горло перехватывает спазм, а на глаза наворачиваются горячие слезы.

«И что ты вытворяешь прямо посреди священного танца, Ко Рейрин?»

Она и впрямь неисправимая злодейка. Прикрываясь маской кроткой овечки, эта девушка в открытую плюет на богов, творя всё, что ей заблагорассудится. Неукротимая, пугающе свободная, она жонглирует чужими сердцами, словно игрушками.

Кейгецу отчаянно заморгала, пытаясь прогнать предательскую влагу, как вдруг…

— Прошу простить мою навязчивость.

От этого сухого голоса над самым ухом обе девушки едва не подпрыгнули.

Резко обернувшись, они столкнулись нос к носу с Главным шуканом Шинъу. Мужчина с явным подозрением сканировал площадь, бурлящую нездоровым экстазом. К огромному облегчению, Рейрин на помосте всё еще стояла к ним спиной, отдавая последние почести алтарю.

Перехватив панический взгляд Девы, Шинъу наклонился и едва слышно чеканя слова, прошептал:

— Его Высочество изволит ожидать вас в галерее главного здания.

— !..

Кейгецу мысленно вознесла хвалу всем богам за то, что сумела проглотить истеричный визг, готовый вырваться из глотки. Позвоночник мгновенно покрылся ледяной испариной. Почему именно сейчас?!

«Неужели этот монстр уже обо всем догадался?!»

Она затравленно покосилась на шукана. Тот, неверно истолковав её взгляд как упрек в нарушении этикета, сухо пояснил:

— Приношу извинения за то, что выдергиваю вас прямо посреди празднества. Однако до нас дошли сведения, что вы бросились на выручку потерявшей лицо Шу Кейгецу. Его Высочество всерьез обеспокоен тем, что в порыве праведного гнева вы можете натворить бед.

Его тон сочился вежливостью – разительный контраст с тем презрением, которым он обычно щедро окатывал истинную Шу Кейгецу. У девушки даже не нашлось душевных сил оскорбиться этим фактом.

Как не осталось сил и любоваться прекрасным лицом Шинъу, на губах которого заиграла откровенно веселая, предвкушающая усмешка, когда он добил её фразой: «Особенно если вспомнить ваш недавний триумф с демоноборческим луком».

— Э-эм…

— Мы вас услышали, – ледяным тоном отрезала Тосецу, приходя на помощь впавшей в ступор госпоже. — Выступление благополучно завершилось, впереди небольшой перерыв. Мы передадим остальным, что госпожа Рейрин слегка захмелела и удалилась на свежий воздух.

Фрейлина железной хваткой вцепилась в руку Кейгецу, вздергивая её на ноги, и подала едва уловимый знак глазами.

«Играйте свою роль до победного».

Именно так переводился этот тяжелый, многообещающий взгляд.

Похоже, феноменально преданная Тосецу решила стать соучастницей этого балагана и покрывать их до конца.

«Небеса, спасибо, что ты за нас, но… что мне делать-то?!»

От одной мысли о том, что ей придется стоять перед проницательным Гёмеем в чужой шкуре, Кейгецу забила крупная дрожь.

Но пути к отступлению были отрезаны. В плотном кольце конвоя из Тосецу и Шинъу, Кейгецу обреченно поплелась на казнь.

Вышагивая за спиной Главного шукана с обречённостью курицы, идущей на убой, она вскоре различила в полумраке галереи знакомую фигуру. Наследный принц Гёмей. Его точеный силуэт, омытый серебром луны, казался сошедшим с полотен великих мастеров.

— Здравствуй, Рейрин. Уж прости, что выдернул так внезапно.

— О, в этом нет ничего страшного, Ваше Высочество.

Услышав этот бархатный, расслабленный тон, Кейгецу поняла: он еще ни о чем не догадывается. Нервы натянулись до предела. Отступать некуда – придётся нацепить маску Ко Рейрин и вжиться в роль без остатка.

— Кажется, мое поведение заставило Ваше Высочество тревожиться. Покорнейше прошу меня простить.

И первым делом она робко, с бесконечной кротостью прижала ладонь к щеке.

Кому-то это могло показаться чудовищным переигрыванием, но правда заключалась в том, что это был самый что ни на есть фирменный, рефлекторный жест Рейрин. Гёмей моргнул. Кейгецу внутренне подобралась, ожидая удара, но принц лишь мягко рассмеялся.

— Маленькая лгунья. Ты ведь ни капли не раскаиваешься, признайся?

Брошенное с улыбкой слово «лгунья» едва не спровоцировало остановку сердца, но, хвала небесам, её маскировка всё еще держалась.

Гёмей перевел задумчивый взгляд в сторону ревущей площади.

— Только что оттуда донеслись крики восторга. Судя по всему, Шу Кейгецу совершила невозможное. Рейрин, признавайся, ты приложила к этому руку?

— …Я совершенно не понимаю, о чём вы толкуете.

Под слоем пудры на лбу выступила ледяная испарина, но Кейгецу постаралась выдать самую расслабленную и невинную улыбку из своего арсенала.

«Думай, идиотка, думай! Что бы выкинула Ко Рейрин на моём месте?!»

Она бы ни за что не стала приписывать чужие лавры себе. Да Рейрин в принципе почти никогда не якает! Она возносит на пьедестал других. И делает это с сияющими глазами и полным неподдельной гордости голосом.

— Кейгецу-сама всего-навсего раскрыла свой истинный потенциал, – проникновенно выдохнула она. – Я же лишь вовремя подставила ей плечо и сказала пару ободряющих слов.

— Вот как.

Звучит убедительно, правда? Увидев, как принц невозмутимо кивнул, Кейгецу едва не растеклась лужицей по полу от облегчения. Но в следующую секунду Гёмей подался вперед, нависнув над ней, и она в ужасе забыла, как дышать.

— В таком случае, я рад. Но, Рейрин… Я должен сказать тебе кое-что очень важное.

— Что же? – пискнула она.

Недосягаемо прекрасный Наследный принц. Тот самый мужчина, чьего внимания она так истово, так болезненно алкала. Могла ли она вообразить, что когда этот небожитель окажется на расстоянии вздоха, её скует первобытный, животный ужас?

— До конца этой поездки наше «пари» объявляется недействительным. Любые обмены телами строго-настрого запрещены.

— …

Списать её гробовое молчание на кротость было бы ошибкой. У Кейгецу просто намертво свело голосовые связки – и это, пожалуй, было величайшим чудом в её жизни.

«ПОЗДНО! ТЫ ОПОЗДАЛ, ТВОЁ ВЫСОЧЕСТВО!»

Озвучь она свои мысли вслух, от этого отчаянного вопля обрушились бы крыши.

— Судя по тому, что я вижу, Шу Кейгецу здесь ненавидят лютой ненавистью – куда сильнее, чем я смел предполагать, – серьёзно продолжил Гёмей. — Я знаю, каково твоему доброму сердцу смотреть на её мытарства. Но даже не смей меняться с ней местами, пытаясь взвалить на свои хрупкие плечи чужой крест. Это тебе не Девичий двор. Это чужая территория. Здесь даже наших с Шинъу сил может не хватить, чтобы гарантировать твою абсолютную безопасность.

Потрясающе. Как и следовало ожидать от гениального Наследного принца и кузена по совместительству. Он просчитал суицидальные наклонности Рейрин с пугающей точностью.

Но поздно.

Слишком поздно.

— Я лично прослежу за тем, чтобы с головы Шу Кейгецу не упал ни один волос. Защищать её – моя прямая обязанность, как и долг военной охраны. А вовсе не задача другой Девы. Ты меня поняла?

Обожаемый ею Гёмей только что прямым текстом заявил: «Я буду защищать Шу Кейгецу».

Так почему же, демоны побери, она чувствует себя так, словно ей только что зачитали смертный приговор?!

[[image:/storage/reader-images/33127042965d5df137493dbf43396c28cedb35c5.jpg]]
Уж неизвестно, как Гёмей истолковал окаменевшее лицо Кейгецу, но его взгляд заметно посуровел, и он прошептал:

— Ты чем-то недовольна? Мне претит кичиться властью, Рейрин, но любое неповиновение я сочту прямым нарушением приказа Наследного принца. Наше пари будет немедленно расторгнуто, и…

Его низкий, бархатистый голос, пропитанный опасной чувственностью, до дрожи мазнул по ушам.

— …я немедленно сделаю тебя своей женой. Впрочем, на тебя куда вернее подействует другое: Шу Кейгецу понесет суровое наказание за пособничество в мятеже.

Кейгецу показалось, что душа прямо сейчас сбежала в пятки – и для этого даже не потребовалось прибегать к даосской магии.

— Какое ещё наказание?.. – едва выдавила она.

— Посмотрим. Если ты не наделаешь глупостей вроде обмена телами, беспокоиться будет не о чем.

Принц изящно ушел от ответа. Понимая, что дальнейшие расспросы лишь раздуют пламя подозрений, Кейгецу оставалось лишь покорно склонить голову:

— Я всё поняла…

— Прости мою резкость, – уже мягче добавил он. — Но пойми, это ради твоей же безопасности.

Гёмей снова бросил задумчивый взгляд в сторону ревущей площади.

— По-хорошему, надо бы предупредить и Шу Кейгецу, но времени в обрез…

— Я… я сама ей всё передам! Ваше Высочество, прошу, возвращайтесь к своим делам!

— Вот как? И всё же, раз её выступление сорвало такие овации, стоит одарить её хотя бы парой слов похвалы. Уж таков её характер – она отчаянно жаждет признания. Что ж, Рейрин. Береги себя.

— Ваше Высочество!

Игнорируя её отчаянный вскрик, Гёмей подал знак Шинъу и решительно зашагал прочь по галерее. И, разумеется, во всем мире не нашлось бы безумца, посмевшего преградить путь Наследному принцу.

Глотая злые слезы, Кейгецу мысленно проклинала саму себя.

«Ненавижу! Ненавижу себя за то, что все кругом считают меня жадной до внимания девкой, и еще сильнее ненавижу за то, что это чистая правда!»

Но сейчас было не время посыпать голову пеплом.

— Что же нам делать? Если Его Высочество застанет её на помосте, мы уже никак не выкрутимся… – в панике зашептала Тосецу.

Глядя на побелевшую фрейлину, Кейгецу едва не задохнулась от ужаса.

Ко Рейрин, при всех её немыслимых талантах, в делах житейских порой демонстрировала поистине катастрофическую беспечность. Кейгецу ни на йоту не верила, что эта святая простота выдержит допрос Гёмея. Стоит им сойтись лицом к лицу – и Рейрин тут же с потрохами выдаст их тайну.

А если правда всплывет наружу, Кейгецу ждет неминуемый крах.

— Подсвечник… вон там.

Оставался лишь один выход: экстренно связаться с Рейрин и велеть ей уносить ноги с помоста, пока принц не добрался до площади. И проделать это нужно было ювелирно, чтобы Гёмей с Шинъу ничего не заподозрили.

Кейгецу метнулась в противоположную от площади сторону и мертвой хваткой вцепилась в тяжёлый бронзовый подсвечник, стоявший в галерее. Неотрывно сверля взглядом трепещущий язычок пламени, она начала скручивать в узел энергию ци.

К счастью или нет, но из-за того, что ранее она растратила львиную долю резерва, теперь тонкое плетение магии должно было лечь стабильно, без риска вырваться из-под контроля.

«Ко Рейрин».

Сквозь огонь она мысленно потянулась к той, с кем жаждала заговорить.

Прямо сейчас самозванка, должно быть, стоит спиной к ревущей толпе, возжигая благовония от алтарных свечей. Мираж, сотканный магией огня, невозможно разглядеть, если не вглядываться в пламя вплотную. Если жестко контролировать ци и не дать огню вспыхнуть ярче положенного, никто из зевак ничего не заметит – послание увидит лишь сама Рейрин.

— Заткнись и слушай, Ко Рейрин! – надрывным, хриплым шепотом бросила в огонь Кейгецу.

＊＊＊

Завершив выступление, Деве надлежало поклониться алтарю и возжечь благовония.

«О великий бог земледелия, молю, прости мне дерзость вложить в этот священный танец толику скрытого умысла. Однако благодаря этому ледяные взгляды, обращенные на моего дорогого друга, кажется, немного потеплели. Прими же мою самую искреннюю благодарность».

Рейрин низко склонилась к самым доскам, со всей серьезностью пытаясь умилостивить божество. Несмолкаемые овации за спиной служили лучшим доказательством того, что её танец безраздельно завладел сердцами зрителей. Пусть всё вышло случайно, но раз уж она отняла у Кейгецу шанс проявить себя, ударить в грязь лицом было бы поистине непростительно. Поэтому столь горячий прием принес ей огромное облегчение.

Хорошо бы Кейгецу-сама тоже немного воспрянула духом, увидев этот танец.

«И я клянусь: мои мольбы о щедром урожае для Южных провинций абсолютно искренни. Прошу, с присущим вам безграничным великодушием, простите мне мою вольность… Вы ведь прощаете? Как я и думала».

Увы, гласа небес в ответ не прозвучало, но Рейрин рассудила, что молчание – знак согласия. В конце концов, боги – существа, чье милосердие выходит за рамки человеческого понимания. А значит, всё в полном порядке.

Едва она выпрямилась, намереваясь зажечь палочки благовоний у алтаря, как с обеих сторон к ней бесшумно приблизились Кейко и Кейсё. Вооружившись пылающими поленьями из жаровни, они заботливо осветили ей руки. Куда только подевалась их недавняя вальяжность – теперь братья излучали пугающее усердие.

— Ох. Благодарю вас.

— Что вы. Если даже такое ничтожество, как я, сравнимое с жалким насекомым, способно принести хоть каплю пользы, мой долг – расшибиться в лепешку.

Она вежливо улыбнулась, и Кейко ответил ей не менее лучезарной улыбкой. В его сладком тоне Рейрин безошибочно распознала не просто скрытый подтекст, а настоящие, ядовитые шипы. Впрочем, она и бровью не повела, сохраняя непроницаемое выражение лица. Задумался брат о своем поведении – уже хлеб.

Кейсё встал рядом, и вся троица с благостными улыбками уставилась на алтарь. Но стоило Рейрин поднести кончик благовония к огоньку свечи, как Кейко вдруг негромко обронил:

— Осторожнее, Рейрин, держи пониже, не то обожжешь пальцы.

— Ну что вы, всё в по…

Она едва не ляпнула «в порядке», но в последний миг осеклась, судорожно проглотив окончание фразы.

Глядя на то, как медленно, неохотно занимается красным огоньком кончик палочки, Рейрин покрылась липким холодным потом.

«Что он… только что сказал?»

Может, брат просто переволновался и оговорился?

— Прошу простить, но моё имя – Шу Кейгецу.

— Поразительно. Лицо у тебя и впрямь принадлежит Шу Кейгецу. А вот повадки – совершенно чужие. Исполнить столь пугающий танец, таящий в себе столь первобытную ярость, во всей империи Эй способна лишь моя ненаглядная младшая сестренка.

— Ярость?

Столь нелестная оценка слегка задела гордость Рейрин, но сейчас было не до обид.

«Дело дрянь. Они меня почти раскусили!»

Осознав, что настал звездный час применить все плоды тайных тренировок по подражанию Кейгецу, она торопливо переключила регистр на более стервозный.

— Ой-ой. Как же сильно вы меня недооцениваете. Я тоже, знаете ли, кое-что смыслю в подобных вещах.

Рейрин надменно вскинула бровь, склонила голову под идеально отрепетированным углом и смерила Кейко ледяным, высокомерным взглядом.

— Особенно когда требуется поставить на место подлецов, осмелившихся швырять грязь в женские наряды.

— Грязь в наряды?

К её величайшему удивлению, Кейко искренне нахмурился, выглядя совершенно сбитым с толку.

— Разве ты не сама вымазала шелк в грязи ради сценического эффекта?

Даже стоявший рядом Кейсё задал этот вопрос с неподдельным недоумением.

Рейрин растерянно хлопнула ресницами, окончательно перестав понимать происходящее.

Но не успела она и рта раскрыть, как контуры пламени свечи прямо перед её лицом внезапно исказились и опасно расширились.

— Заткнись и слушай, Ко Рейрин!

«Ах!»

Она никак не ожидала, что Кейгецу осмелится применить даосскую магию огня прямо здесь и сейчас. Лицо подруги, отражавшееся в сердцевине пламени, было размером с ноготок – судя по всему, Кейгецу влила ровно столько ци, чтобы послание увидел лишь тот, кто вплотную склонится над алтарем.

Но, к великому сожалению, по идиотскому стечению обстоятельств, прямо над алтарем сейчас нависали оба брата Ко.

Совершенно не замечая вытаращивших глаза воинов, Кейгецу в пламени панически подалась вперед.

— Слушай внимательно! Сейчас Его… Е-Его…

«Его – кого?»

Рейрин не на шутку встревожилась – вид у подруги был воистину отчаянным. Стоило ей нахмуриться, как Кейгецу истерично затараторила:

— Его Высочество вызвал меня к себе и заявил, что категорически запрещает нам меняться телами до конца поездки! Если мы нарушим приказ, он немедленно сделает тебя своей женой, а меня… меня подвергнет жестокому наказанию!

— !..

— Прямо сейчас принц и Главный шукан направляются к площади! Тебе ни в жизнь их не одурачить! Беги! Плевать на этикет, бросай всё и беги! Если Его Высочество нас раскусит, нам крышка!

Кажется, благодаря этому огненному представлению «крышка» уже начала понемногу захлопываться. Видимо, исчерпав лимит времени и опасаясь разоблачения, Кейгецу оборвала связь, и пламя резко погасло.

Рейрин, сжимая в окоченевших пальцах медленно тлеющие благовония, покрылась ледяной испариной.

— Ого…

— Надо же…

Кейко и Кейсё синхронно, с глубокомысленным видом закивали. Их емкие реплики стали последним гвоздем в крышку гроба её маскировки. Мужчины великого дома Ко славились своей горячностью, но глупцами они отнюдь не были.

— И как прикажешь это понимать, Рейрин?

Услышав этот синхронный, обманчиво-мягкий рык, Рейрин мысленно капитулировала. В подобной ситуации куда мудрее чистосердечно покаяться и отдаться на их милость, нежели барахтаться в нелепых отговорках. К счастью, Рейрин умела дергать за ниточки этих двоих виртуознее кого бы то ни было.

— Полагаю, суть вы уже уловили, посему я, с вашего позволения, опущу утомительные подробности, – вздохнула она.

Аккуратно воткнув укоротившуюся палочку благовоний в бронзовую курильницу, Рейрин поочередно заглянула в глаза братьям. Затем, горестно ссутулив плечи, она жалобно прошептала:

— Я в ужасной беде. Если кто-нибудь прознает, что мы с госпожой Кейгецу поменялись телами, меня ждет наказание. А ведь высший титул Благородной супруги не должен вручаться в качестве кары!

Она прекрасно отдавала себе отчет в том, насколько подло манипулирует фактами, и мысленно прошептала извинения в пустоту.

— К тому же… я так хочу еще хоть немного побыть просто младшей сестренкой моих горячо любимых братьев. Умоляю, спасите меня!

Её коронный, влажный взгляд исподлобья сработал безотказно: лица Кейко и Кейсё мгновенно посуровели, обретая гранитную твердость. По логике вещей, брак единственной дочери с Наследным принцем стал бы величайшим триумфом для всего клана. Но стоило их драгоценной Рейрин жалобно пискнуть: «Я еще не готова», как эти твердолобые вояки, не задумываясь ни на секунду, готовы были объявить войну трону с воплем: «Тогда отменяем свадьбу!».

— Г-госпожа Дева!..

Рири бледной тенью высунулась из беседки, отчаянно маша руками.

— Сюда направляются Его Высочество и господин Главный шукан!

Услышав гул приближающейся катастрофы, Рейрин как по команде выпрямила спину. С того самого дня, как они с принцем заключили свое негласное пари, ей впервые предстояло столкнуться с Гёмеем, находясь в чужом теле. Чутье буквально вопило: при личной встрече этот проницательный монстр раскусит её в два счета. Особенно после такого неистового, кричащего танца, обнажившего её суть.

«Я обязана во что бы то ни стало не допустить, чтобы госпожа Кейгецу понесла наказание!»

Рейрин упрямо сжала губы. В этот миг Кейко неожиданно подал голос:

— Рейрин. Значит, ты не желаешь, чтобы Его Высочество прознал об обмене? Тебе жизненно необходимо, чтобы он сейчас не увидел твоего лица?

— А? Д-да…

— Замечательно. В таком случае, доверься старшим братьям.

Опешив от столь уверенного тона, она удивленно распахнула глаза:

— В-вы правда мне поможете?

— Разумеется. Если речь идет о твоем благополучии – мы пойдем на всё.

— Но как именно?

— Разберёмся по ходу дела. Уверен, Небеса не оставят в беде столь благочестивую девушку и её верных защитников.

Услышав столь типичную для Кейко браваду, граничащую с абсурдом, Рейрин невольно возвела очи горе.

И тут же потрясенно замерла.

Прямо над ними, на хлипкой балке, венчающей сцену, восседали два темных силуэта.

— А?

Незнакомцы, судя по позам, совершенно ошеломленно пялились на них сверху вниз.

Встретившись взглядом с оторопевшей Рейрин, они, видимо, стряхнули оцепенение, резко взмахнули руками и опрокинули вниз нечто, подозрительно напоминающее пузатый кувшин.

Плеск!

Вслед за густым влажным шлепком раздался характерный свист рассекающего воздух предмета. В следующее мгновение помост содрогнулся: по масляным лужам, пожирая всё на своём пути, с рёвом метнулась стена яростного пламени.

— Ах!..

— Берегись!

Кейко стальной хваткой сгрёб сестру в охапку и рывком ушёл в сторону, чудом разминувшись с жадными языками огня. Однако спрыгнувшие с балки незнакомцы тут же щедро окатили обоих братьев остатками липкого масла.

— Ни с места! Жить надоело – дёргайтесь! Отпустите девку и валите, если не хотите вспыхнуть как солома!

— Не боись, убивать не станем. Просто одолжим вашу госпожу на пару деньков.

Нападавших было двое. Лица скрывали плотные черные повязки, в руках плясали зажженные факелы. Судя по тому, что на саму Рейрин не попало ни капли масла, они и впрямь не желали ей смерти. Их цель была кристально ясна: отрезать Деву от охраны и похитить «Шу Кейгецу».

Ситуация критическая. Хуже не придумаешь.

Однако залитые горючим братья… внезапно просияли и горячо зашептали Рейрин:

— Слыхала?! Вот она, манна небесная!

— Пускай эти милые люди помогут тебе сделать ноги… то есть, злодейски похитят!

— Чего?!

Неужели они на полном серьезе собираются использовать настоящее вооруженное нападение как предлог для побега?!

— Э-э… ну, я даже не знаю… Вы уверены, что быть похищенной мутными бандитами – это безопасная затея?

Даже непробиваемая Рейрин не смогла скрыть искреннего шока от подобной, поистине самоубийственной дерзости.

— Да брось, пара пустяков! – отмахнулся Кейко. — С эдаким сбродом я и одной левой разделаюсь. Пойду с тобой в качестве эскорта.

Выдав это вопиюще оскорбительное для любых уважающих себя похитителей заявление, он подмигнул брату. Кейсё, вытянув шею, тревожно бросил:

— Дело дрянь. Его Высочество уже на подходе.

И впрямь: Гёмей и Шинъу уже миновали арку, стремительно шагая к площади.

— Главный шукан! Немедленно обеспечить безопасность Шу Кейгецу! Рэйбуканам всех домов – организовать экстренную эвакуацию Дев и простолюдинов!

— Слушаюсь!

Ни на секунду не поддавшись панике перед стеной огня, Гёмей мгновенно взял ситуацию под жесткий контроль – его врожденные лидерские качества сияли во всей красе. Увидев, как Шинъу срывается с места и несётся к сцене со скоростью, оправдывающей его прозвище «Орёл», Рейрин отбросила последние сомнения.

«Кейгецу-сама велела мне наплевать на приличия и спасаться бегством!..»

К тому же леденящая аура двух надвигающихся на нее мужчин была поистине чудовищной. Рейрин рассудила здраво: попасть под горячую руку разъяренного принца куда страшнее, чем прокатиться в компании пары грязных бандитов.

— Х-хорошо, действуем по вашему плану!

Она решительно сжала кулачки и кивнула. Братья мгновенно, словно по щелчку, вошли в роль.

— О небеса! Какая невиданная дерзость! Проклятые разбойники пытаются злодейски похитить саму госпожу Шу Кейгецу под покровом бушующего пламени! – во всю мощь своих лёгких, театрально переигрывая, возвестил Кейко, заботливо проясняя толпе мотивы нападавших.

— Угх, враг нестерпимо силён! Мы окружены стеной огня и бессильны что-либо предпринять! О боги, как же припекает! – тут же фальшиво запричитал Кейсё, старательно подчеркивая трагизм и безвыходность их положения.

— Ах, вы взяли жизни моих верных Рэйбуканов в заложники?! Как это подло! Я до смерти напугана и совершенно не желаю быть похищенной! Но раз уж на кону стоят ваши жизни, мне не будет оправдания перед домом Ко, если я пролью вашу кровь! У меня нет иного выбора, кроме как добровольно сдаться на милость этих жестоких негодяев!

Рейрин внесла свою лепту, пронзительно заголосив и изо всех сил отыгрывая классическую роль «невинной Девы, приносящей себя в жертву ради спасения вассалов».

Разумеется, их пафосные диалоги звучали донельзя картонно и изобиловали совершенно лишними пояснениями. Но бешено ревущее пламя с лихвой компенсировало фальшь, придавая сцене нужный градус опасности и первобытного хаоса. Да и сквозь густую пелену дыма с площади было решительно невозможно разглядеть, насколько нелепо выглядит этот фарс вблизи.

— Хех, какая покладистая. Шагай сюда, Шу Кейгецу.

Более молодой налетчик, Унран, властно мотнул головой, подзывая Рейрин к себе.

Рейрин, продолжая ломать комедию и картинно заламывать руки, мысленно поклонилась: «Прошу простить за доставленные неудобства», – и с огромной благодарностью шагнула навстречу своему «ужасному» спасению.

— О-о-о, горе мне! Коли умыкнули мою госпожу, так забирайте и меня в придачу!

С этими словами Кейко, раскинув руки в широком театральном жесте, коршуном бросился на второго похитителя и намертво вцепился в опешившего мужчину.

— Эй, а ну отцепись, придурок! На кой черт нам сдалась охрана?! Сгоришь же к дьяволу!

— Ни в жизнь не отпущу! Решил жечь – так горим вместе!

Горю хрипло взвыл и рванулся в сторону, но Кейко сгреб его в стальные медвежьи объятия, щедро размазывая по его одежде остатки пролитого масла. Мужчина злобно цыкнул языком и замер. Поднеси он сейчас факел к этому ненормальному – и оба превратятся в один большой погребальный костёр.

— Эй, Унран! Этот псих присосался как пиявка, хрен отдерёшь!

— Плевать, дядюшка, время уходит! Тащим этого идиота с собой!

Унран боковым зрением засек стремительно приближающуюся тень Шинъу. Почуяв исходящую от Главного шукана смертельную угрозу, парень круто развернулся.

— Стойте, мерзавцы, вам не уйти! Угх, проклятье, я надышался угарного газа и не чувствую ног! Кха-кха! – надрывался позади Кейсё.

— Кейсё, оставайся на месте! Твой долг – передать Его Высочеству приметы этих подлых негодяев!

— О, братец, прости мою слабость! Клянусь, я исполню свой долг даже ценой собственной жизни!

И под аккомпанемент этой чудовищно бездарной актерской игры двое поражённых бандитов в компании своих абсолютно добровольных заложников – Рейрин и Кейко – благополучно растворились в ночи, скрытые за стеной бушующего пламени.

----------

Рейрин открывает новые горизонты

Говорят: «Копая яму другому, рой две».

Кейгецу на собственной шкуре прочувствовала всю нелепость этой поговорки.

— Итак, тот факт, что мы уже поменялись телами, ни в коем случае не должен дойти до ушей Его Высочества. Вы, старшая фрейлина Тосецу и фрейлина дома Шу, Рири, по сути, являетесь соучастницами, закрывшими на это глаза. Так что зарубите себе на носу: в ваших же интересах приложить все мыслимые усилия, чтобы избежать разоблачения. Если вам, разумеется, дороги ваши жизни.

Глубокая ночь в доме деревенского старосты. Тускло освещенный угол покоев, отведенных «Ко Рейрин».

В пляшущем свете единственной свечи Тосецу и Рири с покорными, почти обреченными лицами склонили головы перед Кейсё.

— Да. Если моя скромная жизнь послужит на благо Рейрин-сама, я отдам её без колебаний, – тихо отозвалась Тосецу.

— Да… Я также готова нести ответственность за то, что натворила моя госпожа… – вторила ей Рири.

С момента, как разбойники подожгли сцену, прошло уже добрых полчаса.

Наследный принц Гёмей ледяным тоном приказал свернуть предпраздничный вечер, бросил шуканов на тушение пожара и, опираясь на путаные показания оставшегося на площади Кейсё, молниеносно организовал поисковый отряд для спасения «Шу Кейгецу». Его четкие, хладнокровные распоряжения в момент кризиса в полной мере оправдывали репутацию будущего великого правителя.

Немного пришедшие в себя Девы сейчас отсиживались в своих покоях под усиленной охраной личных Рэйбуканов.

Кейгецу, запертая в теле «Ко Рейрин», тоже недавно вернулась в свою комнату в сопровождении Тосецу, Рэйбукана дома Ко Кейсё и Рири – фрейлины дома Шу, оставшейся не у дел.

Но стоило тяжёлой двери захлопнуться, отсекая их от внешнего мира, как Кейсё, до этого старательно изображавший безутешное горе, вдруг расплылся в веселой, хищной улыбке и заявил: «А теперь, Шу Кейгецу-сама, давайте-ка посекретничаем». Он безжалостно прижал её к стенке, заставив выложить всё как на духу. И вот они здесь.

— Ну и дела, Шу Кейгецу. И как ты собираешься расхлебывать эту кашу? Ты бездумно швырнула в нас магией огня, Рейрин запаниковала, и нам не оставалось ничего иного, кроме как разыграть карту с похищением. И всё это из-за тебя.

Кейсё с видом «ну что с тебя взять» взирал на поникшую Кейгецу сверху вниз.

Но в душе Кейгецу бушевал протест.

Даже если они отчаянно пытались избежать встречи с Гёмеем, неужели обязательно было позволять каким-то грязным бандитам утащить себя в лес?! Можно было просто упасть в обморок или сбежать со сцены под шумок!

Когда Кейсё, склонившись к её уху, прошептал: «Я прекрасно расслышал ваш разговор сквозь пламя и мгновенно всё понял. Чтобы Рейрин не столкнулась с Его Высочеством, они со старшим братом добровольно ушли с разбойниками, а я остался здесь заметать следы», Кейгецу едва не лишилась чувств – и слабая психика тут была совершенно ни при чем.

(Как вообще мы докатились до такого?! Да, я кричала «беги, забыв о приличиях»! Но как, во имя Небес, из этого выросло «тогда пускай нас похитят»?! Зачем я вообще за нее переживала, пусть и всего секунду?!)

Когда помост внезапно вспыхнул и из ниоткуда выросли подозрительные люди в черном, Кейгецу испугалась так, что у неё чуть сердце не остановилось. Огонь с пугающей скоростью пожирал сухие доски сцены, повалил густой, удушливый дым, и она, как и остальные женщины, просто приросла к месту от первобытного ужаса.

Гёмей и Шинъу, оказавшиеся неподалеку, мгновенно бросились в гущу событий, но Рейрин умыкнули прямо у них из-под носа! Кейгецу была в шоке: что вообще происходит?! Неужели эти головорезы убьют Рейрин вместо нее?! У нее от этой мысли даже колени подогнулись.

А теперь выясняется, что эта святая простота сама пошла с ними! Добровольно!

(Если вдуматься, она ведь даже в клетке с бешеным зверем умудрялась сохранять ангельское спокойствие. А сейчас с ней Кейко-сама – так что жалкая кучка разбойников для неё вообще не угроза!..)

От внезапно накатившей дурноты Кейгецу едва не осела на пол, но уже по совершенно иной причине.

Всё-таки не стоило ей применять даосскую магию на других людях… точнее, конкретно на Ко Рейрин.

Потому что если этой ненормальной хоть что-то угрожает, то могила потребуется не одна и не две. Придется рыть целую братскую могилу – и исключительно для самой Кейгецу.

— Пока рядом с Рейрин старший брат, ей ничто не угрожает, – ободряюще улыбнулся Кейсё. — Гораздо хуже будет, если Его Высочество раскроет наш маленький секрет и силой утащит её под венец. Так что твоя главная задача на ближайшие четыре-пять дней, пока не восстановится этот твой резерв «ци», – скрывать правду любой ценой.

По сравнению с мускулистым, словно вытесанным из камня Кейко, он был куда более худощавым и производил впечатление мягкого, обходительного человека. Но в его улыбке сквозила пугающая, змеиная проницательность. Кейгецу было куда сложнее выносить общество Кейсё, прячущего клыки за фальшивой вежливостью, нежели Кейко, открыто демонстрирующего свою враждебность.

Особенно если именно этот вежливый господин способен исподтишка обмазать чужое платье навозом.

— В любом случае, то, что Его Высочество с его дьявольской проницательностью не возглавил поисковый отряд лично – это наше счастье в несчастье. Как удачно, что статус Наследного принца связывает ему руки. Хотя именно из-за этого статуса мы и оказались по уши в проблемах.

В повисшем тягостном молчании Кейсё взял инициативу в свои руки и продолжил непринужденно болтать.

Он рассуждал о том, что теперь нужно глаз не спускать с Главного шукана, прикидывал варианты, как отвлечь внимание принца, и сыпал проблемами одну за другой, пока Кейгецу робко не вклинилась:

— …Простите. Прежде чем мы продолжим планировать, я хотела бы кое-что прояснить.

— Слушаю внимательно.

— Почему вы помогаете скрыть этот обмен?

Кейсё удивленно моргнул. Вопрос был выстрелом в яблочко.

Кейгецу собрала в кулак всю свою волю, отчаянно подавляя дрожь.

— Разве для дома Ко не выгоднее, чтобы правда выплыла наружу? Ваша сестра триумфально стала бы Супругой, а ненавистная вам я сгнила бы в темнице. Идеальный, безупречный расклад. Или вы хотите сказать, что ваша жажда мести была полностью удовлетворена тем, что вы измазали мою одежду в грязи?

Этот вопрос не давал ей покоя.

Кейсё, конечно, объяснил это тем, что «Рейрин еще не созрела для роли Супруги, вот мы и помогли ей сбежать». Но неужели взрослые, влиятельные мужчины, на чьих плечах держится целый великий дом, стали бы рисковать всем ради девичьего каприза?

Даже если Рейрин пыталась вразумить их своим пламенным танцем, с какой стати им помогать той, кто едва не убила их драгоценную сестру?

Может, это очередная многоходовая ловушка?

Она выпалила свои подозрения на одном дыхании, но Кейсё лишь озадаченно хлопнул ресницами:

— Ах да. Рейрин тоже об этом упоминала. Но послушайте, разве вы не сами изваляли шелк в грязи ради театрального эффекта?

— Что вы сказали?

— Неужели ты всерьез думаешь, что мы опустились бы до такой базарной низости ради мести? Не смеши. Мой брат предпочитает вбивать в землю мужчин, которые ему не по нраву, и окатывать презрением женщин, которые ему не по нраву. Я придерживаюсь тех же принципов. Правда, в отличие от брата, я больше полагаюсь на интеллект. Поэтому моей изощренной «местью» было то, что я донес на тебя напрямую Его Высочеству.

— Что?..

Кейгецу застыла с открытым ртом, а Кейсё мстительно усмехнулся:

— Во время прошлого обмена ты имела неосторожность прислать нам письмо от имени Рейрин. Даже попыталась подделать почерк. Но фальшивка всегда остается фальшивкой. Брата ты, может, и смогла бы провести, но меня – никогда. Только не с таким кривым, дерганым почерком и до смешного скудным словарным запасом.

— Чт…

— К слову, брат тоже почуял неладное. Понюхал свиток, нахмурился и заявил: «Пахнет не так».

— ?!

Кейгецу не знала, как реагировать: то ли вскипать от ярости на его снисходительную грубость, то ли приходить в ужас от звериных инстинктов мужчины, способного вынюхать правду в куске бумаги.

Но одно она уяснила четко: переходить дорогу мужчинам дома Ко – себе дороже.

Кейсё невозмутимо пожал плечами, наслаждаясь её шоком.

— В тех письмах Рейрин почему-то видела злейшего врага в лице «Шу Кейгецу». Я начал осторожно наводить справки и выяснил прелюбопытнейшую деталь: ровно в то же самое время «Шу Кейгецу» стала невероятно кроткой и покладистой, словно её подменили. Сложить два и два было нетрудно. Хотя, признаюсь, до последнего сомневался.

Из-за жестоких гонений во времена прошлого Императора истинных даосов почти не осталось, и их магия перешла в разряд страшных сказок. Было немыслимо поверить, что кто-то посмел применить её на его сестре.

— Брат просто кипел от ярости на «Шу Кейгецу», едва не убившую сестру, но я никак не мог отделаться от сосущего чувства неправильности. Поэтому, едва вернувшись в столицу, я под благовидным предлогом наведался во Внутренний дворец, чтобы всё проверить лично. Но к тому моменту Рейрин уже снова стала Рейрин.

Значит, странными были только те злополучные письма?

Но, копнув глубже, он выяснил, что около десяти дней после Праздника Танабаты «Шу Кейгецу» вела себя совершенно неадекватно своему характеру. Заглянув в заброшенный сарай, куда её сослали, он обнаружил там ухоженный, процветающий огород, следы упорных тренировок и аккуратные грядки с целебными травами.

А Тосецу, которая обычно с горящими глазами докладывала о каждом вздохе своей ненаглядной госпожи, вдруг стала подозрительно отстраненной и молчаливой.

Сложив эти фрагменты головоломки, Кейсё решил прощупать почву у самого принца Гёмея.

— У Его Высочества?..

— Он, разумеется, виртуозно ушел от прямого ответа. Но именно эта его вышколенная безупречность и стала для меня неопровержимым доказательством того, что обмен действительно имел место.

Кейсё, не без оснований считавший себя самым хитроумным в семье, самодовольно ухмыльнулся.

— Поэтому я, как бы невзначай, поднял тему инцидента на Танабату и доложил принцу, что письмо от «Рейрин» в тот период было до омерзения странным и фальшивым. Быть отвергнутой Его Высочеством – это же самый жуткий кошмар для любой Девы, верно? Так что вот она, моя изысканная «месть».

Он произнес это так легко и буднично, что Кейгецу потеряла дар речи.

В памяти всплыло лицо Гёмея перед самым отъездом.

Его глубоко усталый, тяжелый взгляд. Это было потому, что он уже знал о письме.

(Но… Его Высочество не стал обвинять меня ни единым словом).

Осознав это, Кейгецу затаила дыхание.

Он сохранил в тайне свой разговор с домом Ко. И даже предложил одолжить ей своих шуканов для защиты.

Казалось, он холодно отталкивает её, но на самом деле он уже тогда негласно взял её под свое крыло.

«Твоя искренность обязательно достучится до каждого».

В голове снова теплым эхом прозвучал мягкий голос Рейрин, и Кейгецу неосознанно стиснула кулаки. В груди разлилось обжигающее тепло.

— Ну так вот, мы немного отвлеклись, – продолжил Кейсё. – Ты спрашивала, почему мы так отчаянно мешаем Рейрин стать Супругой? Ты правда думаешь, что мы рассуждаем примитивными категориями вроде: «Ура, Рейрин станет Императрицей, и наш дом будет купаться в золоте и славе!»? Если так, то ты непростительно наивна.

Его слова словно окатили её ушатом ледяной воды.

Подняв голову, Кейгецу увидела, что он смотрит на нее куда более жестко и холодно, чем раньше.

— Стать Супругой – величайшая честь. С этим не поспоришь. Но именно поэтому пять великих домов готовы перегрызть друг другу глотки за это место. Если две Супруги подряд выйдут из дома Ко, хрупкий баланс сил рухнет. Давление на Рейрин и риск покушений возрастут тысячекратно. Я уж не говорю о вполне реальной угрозе гражданской войны.

И, к слову, – с горечью добавил он.

— То, что Её Величество Императрица лично выдвинула кандидатуру болезненной Рейрин в Девы, было сделано исключительно ради сохранения этого гнилого баланса между семьями. Ведь другим великим домам куда удобнее с притворным сочувствием вздыхать: «Ох, бедняжка, сможет ли она вообще выносить наследника?», нежели открыто клеймить чужую Деву «бесталанной дурой». Её Величество просто любезно подарила им этот предлог.

— Не может быть…

— Открою тебе страшный секрет: когда Рейрин стала кандидаткой вопреки воле дома Ко, главы других семей поддержали это решение обеими руками. Они были в восторге от её слабого здоровья. Хоть на публике и распевали дифирамбы её неземным талантам.

Кейгецу в смятении замолчала.

(Невероятно… Ведь все кругом так восхищались ею, в один голос пророча место Императрицы).

Ко Рейрин. Дева, которую, казалось, искренне обожали и возносили до небес даже главы враждебных кланов.

А на деле они просто списали её со счетов из-за слабого здоровья, радуясь удобной пешке.

— Да и вообще, дому Ко куда больше по душе мирно возделывать землю в своих отдаленных провинциях. Внезапное возвышение нашей тетушки до статуса Императрицы свалилось на нас как снег на голову. И чем ближе мы к прямой линии наследования, тем меньше члены дома Ко горят желанием бросать Рейрин в эту мясорубку. Более того, сама Рейрин…

Кейсё хотел добавить что-то еще, но вдруг осекся, опустил глаза и покачал головой:

— Впрочем, неважно. В сухом остатке имеем следующее: если сама Рейрин заявляет, что не готова стать Супругой, для нас это более чем исчерпывающая причина, чтобы помочь ей скрыть обмен телами.

Он закончил свою речь немного резко, но его доводы были пугающе логичны.

Их действительно не интересовала власть. Они гордились мозолями на руках и плодами своего труда на земле куда больше, чем эфемерными милостями Небес. Они предпочитали защищать свою стаю, а не властвовать над империей. Вероятно, эта приземленность была чертой, дарованной им самой энергией земли.

(Этим братьям можно доверять).

Кейгецу прошептала это про себя, словно пробуя мысль на вкус.

(А значит… в тени прячется кто-то еще. Тот, кто пытается меня уничтожить).

Но кто это может быть? Дева из конкурирующего дома? Предатель из дома Шу? Или же озлобленные жители Южных земель?

Лицо врага пока скрыто во мраке, но кто-то явно точит ножи на «Шу Кейгецу». Ей, оставшейся здесь, в относительной безопасности, нужно как можно скорее сорвать с него маску.

— Значит, всё, что от меня сейчас требуется – это играть свою роль, чтобы не навлечь гнев Его Высочества… и параллельно искать тех, кто пытается подставить «Шу Кейгецу», верно?

— Именно так. А ты на удивление быстро соображаешь, – удовлетворенно кивнул Кейсё. – Я, разумеется, тоже подключусь, так что рассчитываю на твою помощь.

— …А с Рейрин-сама точно всё будет в порядке? – тихо, с надрывом проронила Рири, всё это время напряженно слушавшая их разговор. – Пусть она и пошла с ними добровольно, но ведь это «презренные»! Наша Дева выросла в тепличных условиях, она даже в страшном сне не может представить себе их чудовищный образ жизни и дикие нравы.

— Признаться, при всей моей безграничной вере в силу духа Рейрин-сама, я тоже не нахожу себе места от тревоги, – поддержала её Тосецу.

Услышав эти мрачные прогнозы, Кейгецу нервно закусила губу.

В их словах была железная логика. Да, Рейрин не сломалась, когда её сослали в сарай, но это происходило в безопасном, стерильном и охраняемом Внутреннем дворце.

От грубого насилия её, конечно, защитит Кейко, но против голода и жуткой антисанитарии мечи бессильны. Ни надежной крыши над головой, чтобы укрыться от непогоды, ни чистой воды. Вокруг лишь паразиты, вонь, гнилая еда и постоянное общество опустившихся, грубых мужланов. Боги, как же невыносимо тяжело ей придется!

— Хм-м.

Однако, в разительном контрасте с притихшими, бледными женщинами, Кейсё беспечно склонил голову набок.

— Да всё с ней будет в полном порядке.

Эти слова совершенно не вязались с репутацией гиперопекающего, сумасшедшего брата.

— Ах да. Вы же все знаете Рейрин только по её жизни во Внутреннем дворце.

— Э?..

Почуяв в его беззаботном тоне нечто пугающее, женщины разом вскинули головы.

То, что эта святая простота вытворяла в стенах дворца, уже казалось за гранью человеческого понимания. Неужели в родных пенатах она была еще безумнее?!

— Но ведь… Ко Рейрин выросла в идеальных тепличных условиях, так? – неуверенно уточнила Рири.

— Ну да. Она болезненная, почти не покидала пределов поместья, мало общалась с посторонними людьми – в этом плане она стопроцентный тепличный цветок.

— И… что с того? – робко, предчувствуя недоброе, спросила Кейгецу.

Кейсё расплылся в широкой, предвкушающей улыбке:

— Проблема в том, с кем именно она сейчас находится. Они со старшим братом – два сапога пара. И когда эти двое сбиваются в стаю, Рейрин становится раза в три более непредсказуемой. В ней просыпается пугающая смелость… или, вернее сказать, абсолютная, непробиваемая раскованность.

— ...

В маленькой комнате повисла тяжелая, непередаваемая тишина.

Наконец Рири, нервно сглотнув, дрожащим голосом пробормотала:

— …Еще более непредсказуемой?

Вероятно, она озвучила немой, полный первобытного ужаса вопрос всех присутствующих женщин.

Кейгецу, Тосецу и Рири разом отвели взгляды. Теперь они искренне, всем сердцем переживали за будущее несчастных разбойников.＊＊＊

Утро для презренных начинается рано.

Проснувшись на убогой циновке в полуразвалившейся лачуге, Унран мутным взглядом уставился в крошечное окошко.

Время близилось к рассвету. Воздух уже становился душным и липким, но, судя по свинцовым тучам, нависшим над землей, солнца сегодня не ожидалось.

С ленивым вздохом он сел, а мужчина, спавший на соседней циновке, со стоном потянулся.

— А-ах… уже утро. Проклятье, всё тело затекло.

Яростно почесывая волосатую грудь, поднялся Горо – родной дядя Унрана, который тоже ночевал в этой дыре.

— О, Горо. Доброе утро.

Когда они перебрались в так называемую жилую комнату, отделенную от спальни лишь дырявой ширмой, из помещения с земляным полом, которое язык не поворачивался назвать кухней, раздался скрипучий голос. У очага хлопотала пожилая женщина.

Не удостоив Унрана и взглядом, она, заметив Горо, плотоядно усмехнулась, обнажив беззубые десны.

— Сегодня у нас праздник, мальчики. Я щедро сдобрила нашу обычную похлебку кучей фрикаделек, которые удачно стащила вчера в деревне. Чуете, как пахнет? Не зря я, старая, терпела пинки и зуботычины этих деревенских куриц.

Гордо выпятив впалую грудь, у котла стояла та самая старуха Кё – женщина, которую вчера местные чуть не линчевали за сломанный эрху.

Она жила в этой хижине, принадлежавшей покойному старосте, в обмен на обязанности кухарки.

От её вчерашнего жалкого, забитого вида не осталось и следа – сейчас она злорадно усмехалась, явно довольная собой и миром.

— Вы, ребятки, конечно, молодцы. Из-за похищения Шу Кейгецу в деревне поднялся такой визг и переполох, что я спокойненько пробралась на главную кухню, и ни одна собака меня не заметила. Благодаря вашей суете я вчера набрала добра столько, сколько душа пожелала.

Эта старуха была не из тех, кто безропотно сносит побои и нападки. Она умела затаиться, переждать бурю, а потом хладнокровно и расчетливо отомстить.

Старуха Кё обожала повторять: «Я в этом гнилом поселении со времен своей бабки околачиваюсь. Воровка от рождения!», – и действительно была непревзойденным мастером карманных краж.

— Фрикадельки, свежая зелень, кувшин доброго вина. А еще я прихватила ритуальное платье и шелковый пояс в придачу! Хоть оно и вываляно в грязи, но золотая вышивка – просто загляденье, глаз не оторвать. Я его хорошенько прополоскала в ручье и только что примеряла. Надо будет сказать спасибо той болтливой Деве из дома Ран, которая растрепала на всю площадь, что такая дорогущая вещь без присмотра валяется в покоях. Хе-хе-хе.

— Прекрати, старая, наряжаться как молодуха на выданье. Смотреть противно, – поморщился Горо, тяжело усаживаясь за колченогий стол, и ткнул локтем племянника: – Скажи ей, а?

Но Унран лишь слабо, снисходительно улыбнулся.

— Да ладно тебе, дядюшка, пусть развлекается. Старуха Кё, хоть и ради воровства, но проникла в деревню вместе с нами, рискуя шкурой. Разве не мило, что она так искренне радуется, просто примерив красивые тряпки?

— Ха! Назвать эту каргу «милой»? Ну ты и ловелас, Унран.

— Не знаю насчет ловеласа, но по крайней мере я пользуюсь куда большим успехом у женщин, чем ты, дядюшка.

Когда Унран ответил с небрежной насмешкой, Горо, никогда не пользовавшийся популярностью у слабого пола, театрально цокнул языком.

— Ах ты, смазливая морда. Смотри только, не вздумай пустить слезу и жалеть эту Шу Кейгецу, когда будешь её наказывать.

— Ох, Горо, ничего-то ты в жизни не смыслишь, – презрительно фыркнула старуха Кё, усердно помешивая варево в закопченном котле. – Такие мужчины, как наш Унран, с бабами холоднее могильного камня. Недавно, когда одну деревенскую дуру, которая вешалась на него, муж поймал на измене и подвесил за косы, этот паршивец даже глазом не моргнул. Стоял и смотрел как ни в чем не бывало. Я сама всё видела!

— Если бы такой презренный отброс, как я, попытался заступиться за замужнюю женщину, это лишь усугубило бы её положение, – невозмутимо парировал Унран, стягивая мешающие волосы жестким шнурком. – Для неё это была просто интрижка, грязное развлечение. А если бы я признался в связи, меня бы забили камнями насмерть. Это же несправедливо. Хотя, надо отдать должное, эта тетка щедро кормила меня каждый раз, когда я приходил, так что это меня здорово выручало.

Услышав этот абсолютно ледяной, лишенный эмоций тон, Горо даже отшатнулся и предпочел заткнуться.

Обычно презренных безжалостно закидывают камнями, стоит им только высунуть нос в деревню, но Унран был феноменальным исключением.

Используя свою дьявольскую красоту, непроницаемость дикого кота и расчетливое, гипнотическое обаяние, он заставлял деревенских женщин напрочь забывать о разнице в статусе и сходить по нему с ума.

Но сам Унран, казалось, не испытывал ни малейшей привязанности к женщинам, которые к нему ластились.

Горо со смешанными чувствами взирал на племянника, чья ангельская внешность скрывала столь циничную, расчетливую жестокость. Затем он поспешно сменил выражение лица и сурово обратился к старухе Кё:

— Слушай сюда, старая. Бери это платье и пояс и живо неси в святилище. Сцену-то мы вчера спалили дотла. Если мы хотя бы эту одежду не пожертвуем богу земледелия в качестве извинений, нас точно проклянут до седьмого колена!

— Хмф, да всё я уже пожертвовала, не верещи! Платье отнесла в святилище на горе, а пояс оставила в святилище у пруда. В отличие от вас, дармоедов, я встала затемно, очистила украденное добро, проверила наши жалкие грядки, а теперь еще и горбачусь у очага, готовя жратву для вас, ленивых боровов!

Старуха Кё, оскорбленная несправедливым замечанием, брезгливо сморщила нос. Унран и Горо лишь переглянулись и синхронно пожали плечами.

— Какие же мы ленивые? Мы до самого рассвета, не покладая рук, занимались заметанием следов.

И это было чистой правдой. Прошлой ночью им, умыкнувшим не только Деву дома Шу, но и здоровенного охранника дома Ко, пришлось изрядно попотеть.

Во-первых, по дороге этот амбал – кажется, его звали Кейко – всё время отчаянно буянил и вырывался. Поэтому Унрану пришлось завязать ему глаза, намертво скрутить руки, вбить в рот кляп и тащить эту тушу на себе. Возможно, разумнее было бы прирезать его по дороге или скинуть в овраг, но они резонно рассудили, что труп – это лучшая подсказка для преследователей.

Чтобы ни одна живая душа не заподозрила, что нападение – дело рук презренных, они специально оставили на пепелище сцены шелковый шнур с гербом дома Гэн. Это должно было перевести стрелки на другой великий дом и пустить следствие по ложному следу. Они даже специально прогнали лошадей по тракту, ведущему в Северные провинции.

Кроме того, хотя их поселение находилось сразу за старым подвесным мостом, они намеренно сделали огромный крюк, петляя по козьим горным тропам.

Они также не поленились подпилить канаты и обрушить подвесной мост в ущелье, чтобы выиграть драгоценное время на случай, если за ними всё же увяжется погоня из столичных воинов.

Наконец, добравшись до поселения глубокой, глухой ночью, они на скорую руку подготовили еще один пустующий амбар и заперли Шу Кейгецу и Кейко порознь, крепко связав обоих, чтобы те не вздумали сбежать.

Только завершив все эти титанические труды, они смогли без сил рухнуть на циновки.

— Кто бы мог подумать, что всё пройдет как по маслу, – пробормотал Унран, сладко потягиваясь.

— Ага. Я-то слышал, что цепные псы дома Ко – непревзойденные воины, и готовился к кровавой бане, но всё оказалось проще, чем отобрать леденец у ребенка.

Горо, закатав грязные рукава и обнажив коренастые, волосатые предплечья, горделиво напряг мышцы.

— Всё-таки Небеса всецело на нашей стороне! Небеса жаждут наказать Шу Кейгецу. Эту сточную крысу, принесшую проклятие на наши земли.

Унран скользнул по дяде равнодушным взглядом и сделал глоток мутной воды из выщербленной чашки.

Горо был крупным, грубым и шумным мужланом, но в глубине души скрывался первостатейный трус. Унран прекрасно понимал, почему тот так исступленно, словно мантру, поносит Шу Кейгецу – он просто отчаянно пытался убедить самого себя.

(Вчерашний танец).

Она была дьявольски прекрасна на сцене. Несмотря на приличное расстояние от балки до помоста, её хрустально-чистый голос ласкал слух, а порхающий в языках пламени шелковый шарф не отпускал их взглядов.

Они были жителями нищей, отдаленной провинции, да еще и заклейменными статусом презренных. Им никогда в жизни не доводилось видеть столь страстного, переворачивающего душу наизнанку танца. Поэтому они оба, забыв обо всем на свете, завороженно, как прибитые, смотрели на нее до самого финала, едва не забыв поджечь сцену.

Бесталанная, жалкая сточная крыса.

Именно такой, по слухам, должна была предстать «Шу Кейгецу», но это непоколебимое убеждение едва не рассыпалось в прах, что и вызывало их нынешнюю растерянность и агрессию.

(Как по мне, ну и черт с ним).

Лениво подперев щеку рукой, он свободной кистью с чашкой игриво покачивал воду, наблюдая за рябью.

Эта старая, выцветшая чашка была любимой вещью покойного старосты – человека, заменившего Унрану отца.

(Умеет она плясать или нет – плевать. Шу Кейгецу – корень всех наших бед).

Глядя на колышущуюся воду, Унран мысленно прокрутил события, приведшие их к этому утру.

Жизнь презренных и без того была сущим адом. Их, как скот, согнали в самые темные, гнилые и бесплодные ущелья деревни. Они отчаянно, ломая спины, возделывали мертвую землю, но подати платили наравне с зажиточными крестьянами. Среди них было полно больных, стариков и калек, так что крепких рабочих рук катастрофически не хватало.

Даже в разгар посевной их безжалостно, подгоняя плетьми, сгоняли на самую черную и грязную работу в деревню, где их встречали презрительными харчками, бранью и градом камней.

Они стискивали зубы, глотали кровь и терпели, покорно убеждая себя, что таков их удел, начертанный богами. Но около месяца назад глава волости, Ко-сама, огорошил их убийственной новостью: с этой осени налоги будут повышены еще больше.

Отец Унрана, не побоявшись гнева, добился аудиенции у главы и узнал страшную причину: непомерные налоги были наложены на всю Южную провинцию. Дом Шу совершил чудовищное неуважение к императорской семье, Драгоценную супругу с позором изгнали из Внутреннего дворца, а в качестве кары налоги для Южных земель были удвоены на ближайшие три года.

В чем именно заключалось преступление Драгоценной супруги, оставалось тайной за семью печатями. До простого люда донесли лишь одну расплывчатую, но убийственную формулировку – «неуважение».

Их крошечное, полумертвое поселение, естественно, впало в отчаяние. Им и прежде было не по силам выплачивать требуемое, а удвоить налог – это верная, мучительная смерть от голода.

Лютые холода подчистую уничтожили не только посевы риса, но и жалкие остатки овощей, и жители поселения презренных уже тогда пухли с голоду. В годы лихолетья столица обычно присылала обозы с кашей для голодающих, но из-за того, что Шу Кейгецу навлекла на себя гнев самого Императора, пайка для Южных земель была безжалостно урезана наполовину.

В жестком отчаянии староста, взяв лук, отправился в «Лес Бедствий», надеясь добыть хоть немного мяса, чтобы люди продержались первое время. Это был густой, древний лес на склоне горы, разделяющей деревню простолюдинов и поселение презренных. Из-за своей вечной, непроглядной мрачности и дурной славы он считался проклятым местом, пристанищем злых, голодных духов.

Старосте чудом удалось завалить оленя, но радость была недолгой: через несколько дней он слег и в муках скончался. Жители поселения побелели от ужаса: «Это всё-таки проклятие! Демоны пришли за нами!», и, панически боясь заразиться скверной, жестоко и несправедливо осудили покойного старосту, даже не похоронив его по-человечески.

Стоя над остывающим телом старосты, люди в исступлении кричали: «За что?!»

За какие грехи мы должны так невыносимо страдать?

Зачем благородный дом Шу совершил такую чудовищную глупость?!

Будучи неграмотным, забитым отребьем, они не могли знать тонкостей дворцовых интриг и жизни дома Шу в далекой столице. Но, по крайней мере до этого рокового момента, в их краях не было слышно жалоб на жестокость или вопиющую коррупцию со стороны правителей. Пусть Южные земли и не могли похвастаться постоянными щедрыми урожаями, как житницы соседних Восточных провинций, дом Шу был нормальным, ничем не примечательным и в меру справедливым сюзереном.

Единственным исключением – тем самым гнилым зерном, что вызывало глухое разочарование и злые шепотки – было то, что в Девы нынешнего поколения, по какой-то нелепой случайности, выбрали бесталанную, никчемную дочь из побочной, захудалой ветви.

Поскольку бывшая Драгоценная супруга Шу Габи славилась неземной красотой, и её часто сравнивали с прекрасным лотосом, разочарование народа, услышавшего сплетни о «сточной крысе» Шу Кейгецу, было поистине колоссальным.

Драгоценная супруга потом и кровью, ценой неимоверных усилий подняла статус их нищих Южных земель, а теперь всё это наследие летело в бездну из-за одной писклявой девчонки.

Поэтому каждый раз, когда заезжие торговцы привозили свежие порции столичных сплетен, глухое недовольство деревни в адрес Шу Кейгецу росло как на дрожжах. И когда её скандальное поступление во дворец мистическим образом совпало с небывалым неурожаем и холодами, темный, суеверный народ, естественно, намертво связал эти два события.

Жители Южных провинций по своей природе полны нестабильной энергии огня и крайне эмоциональны. Способные на глубокую, фанатичную преданность, они столь же легко поддавались животному страху, слепой враждебности и первобытным суевериям.

В прошлом году посевы выжгла страшная засуха. В этом – добили аномальные холода. Их обожаемую, святую Драгоценную супругу с позором изгнали.

И когда хитрый глава волости умело объяснил все эти обрушившиеся несчастья как «небесную кару за грехи Девы», народ проглотил наживку не жуя. Более того, отчаянно ища козла отпущения, громоотвод для своей паники и тревоги, они начали исступленно, слепо ненавидеть Шу Кейгецу.

Шу Кейгецу принесла проклятие на наши земли!

Шу Кейгецу безжалостно загнала нас в угол!

Если бы только этой проклятой Шу Кейгецу не было на свете…

— «Если заставить Шу Кейгецу корчиться от боли, гнев Южных земель утихнет», – глухо пробормотал Унран, не отрывая тяжелого взгляда от чашки.

Это были дословные слова главы волости, Ко Токушо-сама.

Когда Унран и Горо, взяв на себя бремя покойного старосты, пришли к нему на поклон, умоляя о снижении податей, Ко-сама вкрадчиво произнес именно это.

Если они свершат правосудие и накажут Шу Кейгецу, которая соизволит прибыть в их края, гнев оскорбленных Небес наконец утихнет. Если они выкрадут её и надежно спрячут в богом забытом поселении презренных, а затем будут безжалостно ломать её несколько дней, то налоги для их поселения будут снижены вдвое. А это – шанс на выживание.

Споры у костра были яростными, почти доходило до поножовщины, но в итоге измученное поселение дало добро.

Все до единого жаждали избавиться от проклятия. А снижение неподъемных налогов вдвое – это было воистину королевское, спасительное предложение.

К тому же щедрые мешки отборного риса и свежих овощей, выданные главой в качестве аванса, были слишком соблазнительны для желудков, забывших вкус нормальной еды.

— …Послушай, а если мы будем прилежно почитать бога земледелия, то даже если мы будем мучить эту Шу Кейгецу, небесная кара нас не коснется, верно?

Трусливый Горо, чья показная бравада уже испарилась как утренний туман, начал стремительно поддаваться липкой тревоге.

То он корчит из себя бесстрашного головореза и орет дурниной, то боязливо жмется по углам и скулит, взывая к богам. Подобные резкие, истеричные перепады настроения – классическая черта жителей Южных земель.

— Глава волости ведь обещал скрыть, что это дело рук презренных, да?

— Возьми себя в руки, дядюшка! Хватит ныть! – резко, как хлыстом, оборвал его Унран. – Ты же сам вчера об этом распинался. Если бы ломать Деву было «плохо», мы бы в жизни не смогли так гладко её сцапать. Мы подкинули на пепелище сцену цацку дома Гэн, в точности как велел этот хитрый лис глава волости, и теперь вся вина гарантированно падет на их головы. И к тому же, чтобы этот ублюдок не сделал нас крайними, мы заставили его написать расписку кровью.

— А… да, точно.

Горо с шумным облегчением выдохнул, утирая пот со лба.

— Расписка. Точно, расписка. Мой братец был тем еще чудаком: будучи грязным презренным, тратил время на то, чтобы учить наших сопливых детей грамоте. Но если пораскинуть мозгами, именно его дурацкое занудство нас сейчас и спасло! Верно, Унран? Наш покойный староста был воистину великим человеком.

Он с воодушевлением принялся расхваливать покойного брата, но реакция старухи Кё, со скрежетом соскребавшей кашу со дна котла, была далека от восторженной.

— Пф. Бабка надвое сказала. Каким бы семи пядей во лбу он ни был, раз уж он притащил в поселение скверну и беду – грош цена его уму.

— Ну ты и язва, старая. Когда брат был жив, ты же первая ползала перед ним на коленях и выла: «Такого святого человека больше не сыскать!». И не только ты – всё поселение молилось на него как на икону!

— Давно это было, забыла уже, – старуха презрительно сморщила нос. – По крайней мере, сейчас ни один здравомыслящий человек не станет уважать идиота, который поперся в Лес Бедствий и навлек на наши головы гнев духов.

Её ядовитые слова били в самую точку, отражая реальное, безжалостное мнение большинства жителей поселения.

Услышав это, Горо с досадой и стыдом сдвинул густые брови.

— Да, пойти в Лес Бедствий – это была невообразимая, суицидальная глупость… но говорить о покойнике в таком тоне…

Но заметив, что Унран, который по всем законам чести должен был с кулаками вступиться за отца, даже не смотрит в их сторону и молча пялится в пустоту, подпирая щеку рукой, Горо вскипел.

— Эй, Унран! А ты какого дьявола молчишь?! Он же твой отец, черт возьми!

— …Мы не связаны кровью.

— Но он же подобрал тебя, выкормил и вырастил! Ты должен быть ему благодарен вдвойне, щенок! Ах ты, ледяная, неблагодарная дрянь!

Горо в бешенстве грохнул пудовым кулаком по столу, и ветхая, изъеденная жуком доска жалобно крякнула.

В повисшей густой, звенящей от напряжения атмосфере старуха Кё торопливо грохнула перед мужчинами миски с дымящейся кашей, отчаянно пытаясь сгладить назревающую драку.

— Ну-ну, остыньте, горячие парни! Хватит уже перемывать кости мертвецам, им от этого ни жарко ни холодно. Лучше давайте-ка пораскинем мозгами, как будем спускать шкуру с пойманной Шу Кейгецу. Ох, как же я ненавижу таких напыщенных, высокомерных девок, прикрывающихся своей властью и шелками!

Она неуклюже, но старательно попыталась перевести стрелки на общую мишень.

Горо мгновенно уловил её намек и, с громким хлюпаньем втянув похлебку, кровожадно оскалился:

— Да, пожалуй, ты права. Пора преподать хороший урок этой злодейке, сеющей беды.

— Давай для начала острижем её под ноль! – мстительно предложила старуха. – Или запрем в выгребной яме, кишащей жуками и личинками! Окунуть эту чистоплюйку в помои с головой – тоже отличная забава!

— Ого, ну и фантазия у вас, баб. А я мыслю более практично: лучше использовать эту кобылу с пользой для дела. Пускай всю ночь до потери пульса горбатится в поле, а за малейшую оплошность будем щедро угощать её палками и камнями… О, боги, как же вкусно!

Он жадно, как оголодавший пес, проглотил еще несколько огромных ложек каши и блаженно зажмурился.

— Вот именно. Тогда эта белоручка хоть на своей шкуре прочувствует, как нам тут сладко живется.

— А потом посадим на хлеб и воду, пока не сдохнет.

— Отличный план, просто блеск!

Они вдвоем, весело гогоча и брызгая слюной, увлеченно обсуждали изощренные планы мести, уплетая варево, когда старуха Кё, хитро прищурившись, добавила:

— А напоследок, когда она вконец отощает, отдадим её на растерзание нашим мужикам из поселения. Устроим аукцион: ночь с высшей Девой – за одну жалкую миску каши!

Услышав это, Горо поперхнулся, закашлялся и воровато, с опаской покосился на племянника.

— Ради корки хлеба и миски баланды эта надменная аристократка расставит ноги! Это же просто шедевр, поэзия!

— Эй, старая, остынь, – Горо предостерегающе ткнул локтем старуху Кё, которая уже задыхалась от смеха, держась за впалый живот.

Унран всё это время молча вертел в пальцах деревянную ложку, но к еде так и не притронулся.

— Э-э, Унран, не бери в голову. Идея старухи, конечно, немного… того, перебор, да? – нервно хохотнул Горо, пытаясь сгладить острые углы.

— Почему же? – обманчиво-мягко, со слабой, пустой улыбкой ответил Унран и наконец со звоном швырнул ложку на стол. – Мою мать ведь тоже изнасиловал какой-то заезжий деревенский ублюдок ровно за миску каши. Разве не так было дело?

Унран был плодом насилия – ребенком, родившимся после того, как нищую женщину из поселения презренных силой взял мужчина из деревни простолюдинов.

За столом мгновенно повисла мертвая, ледяная тишина. Смех старухи оборвался, словно ей перерезали горло.

Наконец, не выдержав этого давящего, удушливого молчания, Горо сделал грубый выговор старухе Кё:

— Слушай сюда, старая карга. Захлопни пасть, это уже ни в какие ворота. Да, староста был безнадежным, наивным дураком, а Унран – приблудный изгой, но они оба, черт возьми, пытались вытащить это поселение из дерьма, разве не так?! Хватит поливать их грязью. Мне от твоих речей самому блевать охота.

— ...

Поскольку после смерти брата Горо негласно стал главным авторитетом в поселении, старуха Кё, видимо, смекнула, что лезть на рожон себе дороже. С неловким, виноватым видом она пожевала губами и заискивающе забормотала:

— Ой, да не пойми ты меня превратно, Горо! Мы же все сейчас молимся на Унрана! Поджечь священный алтарь и выкрасть саму Деву из-под носа охраны – да никто, кроме нашего мальчика, не смог бы провернуть такое дерзкое дельце!

— О, премного благодарен за признание, – саркастично, кривя губы, процедил Унран и резким движением отодвинул от себя миску.

Аппетит отбило напрочь.

И в этот самый момент…

— Эй! Горо! – в распахнутую дверь, едва не снеся косяк, ворвался запыхавшийся человек.

Это был один из молодых парней, которых они оставили в качестве караульных у амбара с Шу Кейгецу. Он диким, растерянным взглядом обвел каморку, посмотрел на Горо, а затем вперился в Унрана.

— Подойдите туда. Срочно. На минутку.

— Чего стряслось? Девка буянит? – нахмурился Горо. – Я заглядывал в щель перед рассветом, она как-то странно себя вела.

— Что, запертая в темном сарае с жуками, наша неженка окончательно тронулась умом? Или откусила себе язык с перепугу? – лениво поинтересовался Унран.

— Нет, дело вообще не в этом… это надо видеть…

Унран раздраженно склонил голову, услышав этот невнятный, сбивчивый лепет.

Наверняка эта изнеженная, истеричная Дева очнулась с первыми лучами солнца, осознала свое положение и теперь бьется головой о стены, визжа как недорезанная свинья. Или колотит кулаками в дверь, захлебываясь соплями.

— Короче, ноги в руки и дуй за мной, Горо. И… Унран, ты тоже давай. Ты же у нас вроде как специалист по бабьим истерикам.

Обычно суровые мужики из поселения предпочитали решать свои проблемы кулаками и никогда не обращались за помощью к Унрану. Увидев, что парень сам, добровольно просит его вмешаться, Унран и Горо переглянулись в полном недоумении и молча зашагали в сторону амбара.

(Ну и ну. И чего эти лбы так перепугались? Одной связанной, трясущейся бабы?)

Топая по грязи к амбару, Унран вдруг с тоской вспомнил, что так и не притронулся к каше.

Даже если он захочет заморить червячка позже, когда они разберутся с девкой и вернутся, котел стопроцентно будет вылизан до блеска. В хижину к старухе Кё, как мухи на мед, постоянно захаживают вечно голодные дружки Горо из поселения.

(А-а, дьявол, как же жрать охота. И в этом тоже, черт возьми, виновата эта проклятая Шу Кейгецу!)

Банальное чувство голода лишь подлило масла в огонь его раздражения. Унран с мстительным удовольствием решил свалить и эту мелкую неприятность на голову пленницы.

Эта самая Шу Кейгецу с пеленок купалась в роскоши, спала на шелках и жрала с золота только потому, что ей повезло вылезти из правильной утробы – в семье Шу. Какая же чудовищная, пропасть между ней и им – презираемым даже среди отбросов общества, которого за спиной плюя называют «грязным полукровкой».

Пока Унран и его товарищи по несчастью униженно лизали сапоги сытым деревенским, чтобы выпросить гнилую репу и выжить, она жила припеваючи, от скуки осыпая ругательствами кланяющихся ей в ноги слуг. Пока они корчились от голодных спазмов, она, должно быть, лениво ковырялась в изысканных деликатесах, отсылая недоеденное на помойку.

(Я не намерен больше терпеть эту блядскую несправедливость).

Что плохого в том, чтобы грубой силой вернуть равновесие весам, которые слишком долго и несправедливо кренились в одну сторону?

Унран и его люди жрали дерьмо всю свою жизнь. Следовательно, Шу Кейгецу обязана хлебнуть дерьма ровно столько же, насколько безоблачной и легкой была её жизнь до этого дня. Только и всего. Простая математика.

И вот они подошли к ветхой постройке и рывком распахнули дверь амбара, но…

— Ах, какое чудесное утро! Приветствую!

Женщина, услышав скрип несмазанных петель, грациозно обернулась и поздоровалась с такой искренней, лучезарной радостью, что Унран и Горо просто вросли в землю от шока.

Это была убогая, насквозь прогнившая лачуга, едва освещенная мутным, серым светом рассвета.

Поскольку хранить в ней было решительно нечего, крышу не латали годами: повсюду зияли дыры размером с кулак. Натекшая дождевая вода давно зацвела, начала гнить и источать невыносимое, тошнотворное зловоние. В этих затхлых, склизких лужах жирным слоем копошились самые мерзкие, отвратительные насекомые. Запри в этой клоаке взрослого, бывалого мужика – и тот бы обблевался от омерзения.

Но изнеженная аристократка, которая по их плану должна была всю ночь рыдать, привязанная к опорному столбу, совершенно невозмутимо, с ослепительной улыбкой желала им доброго утра!

Более того, она каким-то непостижимым образом полностью освободилась от тугих узлов и теперь расслабленно, как в собственном саду, прохаживалась по гниющему полу.

Унран был сбит с толку настолько, что забыл закрыть рот.

— Что за чертовщина тут происходит?! Как ты, мать твою, выпуталась из веревок?!

— А? Ох, это сущие пустяки! Я просто вывихнула себе пару суставов на кистях и плавненько выскользнула, – прощебетала она. – Знаете ли, эта грубая пенька так немилосердно впивалась в мою нежную кожу, оставляя красные следы!

— Ч-что?!

Откуда, демоны её раздери, тепличная, изнеженная Дева вообще знает такие специфические воровские фокусы, как освобождение от пут через вывих суставов?!

Пока Унран стоял, парализованный когнитивным диссонансом, и судорожно хватал ртом воздух, женщина с плохо скрываемой гордостью изящно прижала ладошку к груди:

— Спешу похвастаться: искусство экстренного освобождения от оков – один из немногих полезных навыков, которые можно успешно тренировать, даже обладая моим прискорбно слабым здоровьем!

— Э-э… я сейчас вообще ни хрена не понимаю, о чем ты несешь.

— Ох, неужели самостоятельно освобождаться от веревок было строжайше запрещено вашим кодексом? – Дева прижала ладонь к щеке и виновато, почти сокрушенно опустила хрупкие плечики. – Покорнейше прошу меня простить за эту оплошность! Меня ведь впервые в жизни похищают настоящие бандиты, и я, к своему стыду, совершенно не знакома с вашими правилами этикета…

Увидев, как лицо Унрана перекосило от нервного тика, Горо внезапно хрипло ахнул. Его глаза едва не вылезли из орбит: он только сейчас заметил, что в другой, изящно отставленной ручке Дева нежно сжимает гигантскую, извивающуюся, ядовитую многоножку!

— Да что ты вообще творишь, ненормальная?! За каким дьяволом ты держишь в руках эту мерзкую тварь?!

— А? О, вы об этом милом создании? – женщина ласково погладила жуткое насекомое пальцем. – Ну, раз уж я оказалась у вас в гостях, мне было ужасно неловко сидеть сложа руки и злоупотреблять вашим гостеприимством. Поэтому я решила принести хоть какую-то посильную пользу и сделать то, что в моих скромных силах! Для начала я занялась генеральной уборкой и сортировкой местной фауны…

Она изящным жестом, словно экскурсовод в королевском музее, указала на четыре угла гниющей лачуги.

— Итак, обратите внимание: вот здесь, в этом сухом уголке, я обустроила уютное гнездышко для мышек. Здесь, поближе к влаге, расположились многоножки и прочие занятные членистоногие. Вон там, в грязи – дождевые черви и кольчатые. А вот личинок всех мастей, включая жирных опарышей, я решила для удобства собрать в одну большую кучу вот в той милой лужице… – она вдруг запнулась, оборвала свою презентацию и виновато, как нашкодивший ребенок, посмотрела на остолбеневших мужчин. – Ох, скажите на милость, не было ли с моей стороны верхом наглости самовольно переселять здешних жителей без вашего высочайшего дозволения? Еще раз покорнейше прошу простить мое возмутительное самоуправство в вашем чудесном доме…

— Да дядюшка вообще не об этом орет, дура ты стоеросовая! – взвыл Унран. – За каким хреном ты голыми руками сгребла в кучу столько ядовитых тварей?! Ты что, проклятие вуду на нас насылать собралась?!

— Ой!

Унран, не выдержав абсурдности ситуации, сорвался на визг, и в этот миг лицо женщины вдруг озарилось странным, понимающим светом.

— Боги, какой ностальгический, до боли знакомый диалог! Умоляю, не могли бы вы повторить эту фразу еще разок, но с чуть большей экспрессией?

— Эй! Ты вообще, блядь, слышишь, что тебе говорят?!

— Ой-ой, хи-хи-хи!

Её нежная улыбка растянулась еще шире, обретая пугающие, маниакальные нотки. Она шагнула вперед и в упор, с нескрываемым, почти научным интересом уставилась на Унрана.

— Какое мужественное, волевое лицо! И эта восхитительно-бесцеремонная, грубая манера речи! Поразительно… Хоть черты лица и пол у вас кардинально различаются, но как же сильно вы напоминаете мне мою любимую Рири в минуты гнева! Скажите, почему абсолютно все люди, наделенные нестабильной природой огня, такие невыносимо очаровательные?

Унран чувствовал, что его мозг сейчас просто закипит. Он категорически, напрочь отказывался понимать хотя бы половину из того бреда, что она несла.

— Ты… ты вообще отстреливаешь ситуацию, в которой оказалась?! – прорычал он, наступая на нее. – Мы – безжалостные разбойники! Мы тебя похитили! Умыкнули! Ты должна трястись от животного страха, умолять о пощаде, заливаться слезами… ну, вести себя как-то более адекватно своему плачевному положению!

— Эм…

Женщина лишь в легком недоумении склонила голову набок. Откуда было Унрану знать, что прямо сейчас в глубине своей души она снисходительно хмыкает: («Мальчики, да по сравнению с тем кошмаром, когда безумный даос Шики едва не сожрал мою душу живьем, ваши посиделки в сарае – это просто веселый пикник на обочине»).

(У этой бабы… явно чердак протекает. Причем капитально).

Оставалось лишь гадать: родилась ли она с такой придурью, или её хрупкий аристократический рассудок просто лопнул как мыльный пузырь от шока после жесткого похищения.

Унран коротко, злобно выдохнул сквозь зубы и хищно придвинул свое лицо вплотную к её лицу, вторгаясь в личное пространство.

Любая нормальная деревенская баба на её месте мгновенно бы залилась краской стыда или завизжала, что бы она там до этого ни лепетала. Но эта ненормальная лишь с живым, исследовательским любопытством разглядывала его шрамы.

Унран сознательно, наслаждаясь моментом, исказил свое прекрасное лицо в максимально жестокой, садистской ухмылке – точь-в-точь сытый кот, играющий с полумертвой мышью.

— Похоже, до тебя туго доходит, в какую задницу ты угодила. Что ж, давай-ка я разжую тебе популярно, Шу Кейгецу-сама.

— Внимательно вас слушаю…

— Прямо сейчас тебя будут жестоко наказывать. Наказывать за то, что ты, бесталанная, жалкая сточная крыса, обманом пролезла в Девы, купалась в золоте и своей мерзкой аурой навлекла на эти земли гнев Небес. Тебя будут ломать и мучить так долго и страшно, как ты того заслуживаешь за свою гнилую, черную натуру. И свершим это правосудие мы – безжалостные люди, нанятые великим домом Гэн…

Он хотел заодно, под шумок, вдолбить в её пустую голову легенду о причастности Северных провинций, но не смог довести эту жалкую ложь до конца.

— Ох, бросьте, вы, должно быть, шутите! Вы ведь все до единого – коренные жители этих Южных земель, не так ли?

Шу Кейгецу, невинно хлопнув длинными ресницами, спокойным, железобетонным тоном констатировала очевидный факт.

— …Что ты сейчас вякнула?

— Посудите сами: если Дева дома Шу действительно прогневила Небеса, то логично, что и бедствия обрушились именно на её родные Южные провинции. Какое, позвольте спросить, дело гордому дому Гэн из далеких Северных земель до наших местечковых климатических проблем? Идея о том, чтобы похитить и покарать меня от имени оскорбленных Небес, могла зародиться исключительно в воспаленных умах самих жителей Южных земель, доведенных до отчаяния этими самыми бедствиями. Я ведь не ошибаюсь в своих логических построениях?

Услышав её кристально-ясные, холодные как лед рассуждения, Унран потрясенно распахнул глаза.

— Иными словами, вы, господа, связали некие тяжелые социальные или экономические трудности, с которыми столкнулись ваши Южные земли, лично с моей скромной персоной… и теперь наивно полагаете, что, подвергнув меня физическим мучениям, вы сможете каким-то магическим образом облегчить свою участь.

От той взбалмошной, эмоциональной истерички, что визжала вчера в беседке, не осталось и тени – перед ними стояла женщина, обладающая абсолютным, пугающим самоконтролем.

— Однако, даже если все Южные земли до единого человека горят праведной ненавистью к Шу Кейгецу, ни один безумец не осмелится поднять на меня руку там, где находится сам Наследный принц и элита шуканов. Именно поэтому вы были вынуждены похитить меня в эту глухую, богом забытую дыру, куда не ступает нога простого, добропорядочного обывателя – в так называемое резервационное «поселение презренных». Что ж, должна признать, план не лишен определенного изящества. Я всё правильно поняла?

Женщина лишь мягко, почти снисходительно улыбалась. Но несмотря на её хрупкую, изящную внешность, сейчас от неё волнами расходилась такая тяжелая, властная и пугающая аура, что мужчинам стало не по себе.

(Да кто она вообще такая, черт возьми?!)

Унран судорожно сглотнул и мрачно нахмурился.

Осознав, что его фирменная, леденящая душу ухмылка сползла с лица, уступив место растерянности, он до крови прикусил язык от бессильной досады.

— Но раз уж в деревне прямо сейчас расквартированы опытнейшие столичные воины и ищейки, я сильно сомневаюсь, что ваш отчаянный план увенчается успехом. Если вы не против, не могли бы вы более подробно, с цифрами и фактами, изложить мне суть проблемы, которая толкнула вас на эту суицидальную выходку? Вполне возможно, я смогу помочь вам решить ваши затруднения куда более цивилизованным путем.

Женщина с абсолютно серьезным, деловым лицом даже сделала шаг навстречу головорезам.

Тело Унрана инстинктивно дернулось назад, желая разорвать дистанцию с этим пугающим существом, но он вовремя взял себя в руки и злобно, исподлобья уставился на неё.

С какой стати, спрашивается, он должен позволять этой оторванной от реальности аристократке брать инициативу в свои руки и диктовать условия?!

— Да неужели?! Помочь она нам решила!

Он грубо, со всей дури перехватил её хрупкое запястье и сжал до хруста костей.

Это была нежная, тонкая, почти прозрачная рука, без единой мозоли, трещинки или пигментного пятнышка. Рука женщины, никогда не знавшей труда.

— А ты, я погляжу, девка не робкого десятка, да? Хочешь нам помочь, говоришь? Ну так помоги, сделай милость! Твои вопли и страдания – вот наше единственное спасение!

Сырое, темное, провонявшее гнилью помещение. Отовсюду доносится мерзкий, царапающий нервы шорох тысяч насекомых.

Оказавшись в незнакомой, жуткой обстановке, плотно окруженная враждебно настроенными, крупными мужчинами, один из которых прямо сейчас ломает ей запястье, Шу Кейгецу даже не поморщилась от боли и продолжала спокойно, не мигая, сверлить его ясным взглядом.

— Э-э-э, Унран… Слушай, она оказалась куда более хладнокровной и рассудительной стервой, чем я предполагал. Может, нам стоит как-то… ну, пересмотреть наши методы воздействия? – неуверенно, сбиваясь с мысли, начал Горо. Величественное, почти королевское поведение хрупкой Девы окончательно сбило его с толку.

Но Унран яростно отмахнулся от дяди.

— Для начала давай-ка мы обрежем тебе эти роскошные космы! Под самый корень!

Он грубо, намотав на кулак прядь её шелковистых волос, с силой дернул голову женщины назад.

— Для вас, зажравшихся аристократок, волосы – это же святое, верно? Главная гордость! Что ж, сделаем тебя такой же облезлой и плешивой, как наши бабы. А то твое смазливое личико кажется мне слишком бледным и скучным, так что мы добавим немного красок! Интересно, если я сейчас впечатаю кулак в твою скулу со всей дури, какого цвета станет твоя кожа? Ярко-красного? Или сразу иссиня-черного?!

Несколько тонких волосинок с жалобным треском лопнули под его пальцами.

Её грубо удерживает обозленный мужчина, превосходящий её по массе вдвое, и в мельчайших, садистских подробностях расписывает, как именно будет её калечить.

Любая, даже самая отбитая на голову и храбрая женщина в подобной ситуации хотя бы побледнела от страха или зажмурилась. Но эта чертова Дева, которую всю жизнь сдували пылинки и лелеяли в оранжереях, даже не моргнула! Её пульс не участился ни на удар.

Унран, чувствуя, как внутри закипает слепое, бессильное бешенство от того, что его угрозы не работают, еще сильнее, до боли сжал кулак в её волосах.

— И заруби на носу: помощь не придет. Никогда. На пепелище сцены и по всему тракту мы щедро рассыпали улики, указывающие на Северные земли дома Гэн. Ищейки принца уже мчатся по ложному следу в противоположную сторону. Ты здесь абсолютно одна, и над тобой будет безнаказанно издеваться всё наше поселение, от мала до велика! Ровно так же, как вы, твари, всю жизнь издевались над нами! В тебя будут плевать прокаженные, тебя будут пинать калеки, мы будем морить тебя жаждой и голодом, а в конце концов, когда от тебя останется лишь скулящий кусок мяса, мужчины поселения…

— О, приветствую! Всем доброе, прекрасное утро!

Но в тот самый момент, когда ослепший от ярости Унран уже замахнулся, чтобы с силой швырнуть её лицом в гнилой пол, покосившаяся дверь амбара с оглушительным грохотом слетела с петель, и на пороге возник незваный гость.

— Так вот вы где все собрались, проказники! А ко мне в гости так никто и не заглянул, мне было до ужаса одиноко и скучно сидеть в темноте!

Это был Ко Кейко – тот самый здоровяк-охранник, который по всем законам физики должен был прямо сейчас лежать крепко связанным в другом амбаре, в сотне шагов отсюда.

— ?!

Челюсть Унрана с глухим стуком отвалилась.

— Ч-что за чертовщина?! Как ты, мать твою, развязал морские узлы?! – дурниной заорал Горо, пятясь назад.

Кейко лишь снисходительно склонил голову набок и играючи, так, что ткань на рукавах затрещала, напряг бицепсы:

— А? Да я просто напряг мышцы чуть сильнее обычного. Раз – и эти гнилые нитки лопнули сами собой. Ах да, чуть не забыл, вот, возвращаю ваше имущество. Ты тут за главного, красавчик?

С этими словами он, сияя дружелюбной, широкой улыбкой, всучил опешившему Унрану горсть рваных обрывков толстенной пеньковой веревки.

— Эй, да пошел ты, не нужны мне твои…

— Вот как. Ясно.

В тот самый миг, когда Унран попытался брезгливо оттолкнуть наглого вояку, Кейко неуловимым движением слегка присел, меняя центр тяжести.

— Чт?!

Короткий, глухой, чудовищный по силе удар в солнечное сплетение выбил из Унрана весь дух. В следующее неуловимое мгновение мир перед глазами парня кувыркнулся, и он обнаружил, что беспомощно висит, перекинутый через широкое плечо Кейко.

— Гья-а-а-а!

Одновременно с этим Горо, которому, видимо, мимоходом подставили виртуозную подножку, с жалобным хрюканьем рухнул на гнилые доски прямо у ног Кейко.

Тюк!

Долю секунды спустя в дюйме от носа распластавшегося Горо в пол глубоко вонзилась тяжелая, ржавая мотыга – одному богу известно, откуда Кейко вообще успел её выхватить. Толстое, тупое лезвие со зловещим металлическим лязгом замерло в волоске от пульсирующей сонной артерии Горо.

— Х-хии-и-и! – тонко, по-бабьи взвизгнул Горо. Остальные бандиты, жавшиеся по углам, разом попятились, не смея даже дышать.

Унран тоже инстинктивно затаил дыхание, боясь спровоцировать монстра. Кейко держал его на плече легко и непринужденно, как мешок с невесомой рисовой шелухой – если этот псих сейчас просто наклонится и швырнет его головой вниз о камни, от черепа Унрана останется лишь кровавое месиво.

— Позвольте представиться: я, вообще-то, боевой офицер, прошедший через мясорубку десятка войн. И вырезать под корень всё ваше жалкое поселение, не вспотев, для меня – сущий пустяк, раз плюнуть.

Его тон не был угрожающим, он не повышал голоса и говорил совершенно буднично, с вежливой улыбкой – но именно от этого жуткого диссонанса его слова звучали как приговор, не подлежащий обжалованию.

Все присутствующие кожей, на животном уровне поняли: этот человек не бросает слов на ветер. Это не угроза, это чистая, математическая констатация факта.

— А теперь, господа хорошие, будьте любезны ответить на один простой вопрос. Что именно вы собирались сделать с моей ненаглядной, драгоценной Девой?

— ...

Воздух в тесном помещении сгустился настолько, что его можно было резать ножом.

Оказавшись лицом к лицу с абсолютной, непреодолимой силой, все взрослые, вооруженные мужчины поселения с надеждой уставились на Унрана, который всё еще беспомощно болтался вниз головой на плече Кейко.

Если они сейчас скажут правду про насилие и пытки – этот демон перережет им глотки за секунду.

— Э-это… мы… мы просто…

— Ох, боги милосердные!

Но в эту звенящую, натянутую до предела атмосферу вдруг ворвался совершенно неуместный, кристально-чистый, переполненный щенячьим восторгом голос.

Это была Шу Кейгецу, которая, воспользовавшись суматохой, незаметно проскользнула к открытой настежь двери.

— Какой невообразимо-великолепный вид! Старший бр… кхм, то есть, Кейко-сама! Умоляю, идите сюда, скорее посмотрите на это чудо!

Судя по экстатическим придыханиям, женщина была абсолютно, до глубины души очарована пейзажем, открывающимся за пределами вонючего амбара.

— О? Что там такое интересное?

Услышав этот восторженный зов, Кейко тут же, без малейших сожалений, сбросил со своего плеча остолбеневшего Унрана, как кулек с мусором. Оставив Горо и остальных бандитов дрожать в лужах собственной мочи, он в два гигантских шага оказался у двери, выглянул наружу и удовлетворенно, с видом знатока, кивнул:

— Ах. Бескрайнее, заливное рисовое поле. Благодать.

— Это… настоящее рисовое поле!..

Почему-то эта изнеженная аристократка, словно забитая крестьянка, впервые узревшая лик Будды, благоговейно сложила ручки на груди и задрожала всем телом от неконтролируемого восторга.

— Рисовое поле! Священная земля, дающая пропитание всему нашему великому народу, начало всех начал, колыбель жизни! Поверхность воды, зеркально отражающая изменчивое утреннее небо – да ведь это же само зеркало богов, запечатлевшее лик Небес! Какое невероятное, первозданное величие! Это великолепие не идет ни в какое сравнение с тем жалким, вылизанным, крошечным клочком земли, что отвели нам во Внутреннем дворце!

Перед ними, куда хватало глаз, простиралось самое обычное, грязное, залитое мутной водой рисовое поле, едва освещенное первыми, робкими лучами рассветного солнца. Ничего особенного.

Но почему-то этот тривиальный пейзаж так глубоко тронул тонкую душу женщины, что она, утирая выступившие слезы, беспрестанно, как болванчик, кивала головой.

— А эти размытые межи, где упорные сорняки прут из земли как ни в чем не бывало, сколько их ни пропалывай, обдирая руки в кровь! А эти еще такие слабые, беззащитные зеленые побеги молодого риса, цепляющиеся за жизнь! А это потрясающее многообразие вредоносных насекомых, с таким диким энтузиазмом нападающих на молодые стебли! О боги, ухаживать за всем этим великолепием, бороться со стихией – это же наверняка тяжкий, но такой благородный труд…

— Истинная правда, госпожа. Действительно, это благословенное место требует огромной самоотдачи и поистине материнской заботы, – басом поддержал её Кейко.

Стоявший плечом к плечу с Девой могучий воин тоже почему-то начал с лихорадочным жаром, чуть ли не пуская слюни, разглядывать это чертово рисовое поле.

Казалось, в их дрожащих голосах звенит неподдельный, религиозный экстаз.

— Бесконечная, изнуряющая прополка по колено в ледяной грязи…

— Истинное, высшее удовольствие – грудью защищать эти слабые ростки от прожорливых вредителей, холить их и лелеять…

Лиц этих двоих сумасшедших, неотрывно, как под гипнозом смотрящих на заливные поля, из амбара не было видно.

Но внезапно мужчина резко обернулся и зычным, командирским голосом возвестил:

— Эй, господа разбойники! Минуточку внимания!

Мужчины, всё еще жавшиеся по темным углам, вздрогнули как от удара плетью и инстинктивно вытянулись по стойке смирно.

— Насколько я успел расслышать, вы страстно желали, чтобы наша нежная Дева сполна познала лишения простого люда? Хотели изощренно помучить её, сломать её гордость? Я ведь не ослышался?

Когда огромный, вооруженный до зубов монстр, только что раскидавший вас как котят, с такой бодрой, искренней улыбкой задает подобный вопрос… кто в здравом уме и твердой памяти рискнет ответить: «Да, именно так мы и планировали»?

— Н-нет, что вы, господин… ну, как бы вам сказать… мы вовсе не собирались её мучить… так, попугать немного… – Горо, обливаясь ледяным потом, попытался жалко, невнятно оправдаться, но женщина радостно, звонко перебила его лепет.

— Ну конечно же! Разумеется! И у нас как раз созрело потрясающее, невероятно конструктивное предложение насчет организации этих самых мучений!

Почему-то и плененная Шу Кейгецу, и её непобедимый воин-охранник синхронно подались вперед. В их широко распахнутых глазах полыхал маниакальный, фанатичный блеск.

Они в один голос, с пугающей слаженностью, словно настоящие, кровные брат и сестра, с восторгом выпалили:

— Как насчет изнурительных, принудительных каторжных работ на рисовом поле от рассвета до заката?!

＊＊＊Унран обладал столь притягательной, породистой внешностью, что подобного красавца едва ли сыщешь во всей глухой Южной провинции.

Его язвительная усмешка обнажала хищный оскал, но стоило ему, грациозно склонив голову, приблизиться с медовыми речами – и он мгновенно оборачивался ласковым, но своенравным мартовским котом.

Человек-загадка, вечно прячущий душу за легкой полуулыбкой. Он не проронил ни единой слезы даже на похоронах приемного отца – единственного в поселении человека, искренне о нем заботившегося. Таким его знали.

Но сегодня Унран, совершенно на себя не похожий, сидел на корточках, тяжело обхватив поникшую голову руками.

(Невероятно. Да что это вообще за чертовщина?!)

В тенях, залегших под глазами, читалась беспросветная усталость. Да, именно усталость.

Парня вымотала бесконечная череда сюрреалистичных событий, стартовавшая на рассвете с воистину безумного заявления пленников: «Мы желаем трудиться на рисовых полях!»

Для начала, Шу Кейгецу и её телохранитель, изъявив горячее желание заняться посевами, деловито подоткнули полы шелковых одежд, бодро выскочили из амбара и с вежливым поклоном «Дозвольте!» по колено влезли в топкую грязь.

— Ого. И впрямь: Осень на дворе, а побеги так и не пошли в рост.

— Если аккуратно расщепить стебель ногтем, легко определить срок до начала колошения. Хм-м… да, колос еще даже не сформировался.

— Острая нехватка солнца. И риск болезней пугающе высок. Взгляните: рассада посажена слишком густо. Как ни прискорбно, но часть придется проредить, иначе зараза выкосит всё поле.

Они порхали по заливному полю, словно водомерки, даже не увязая в грязи, и сыпали профессиональными терминами, вызывая единственное желание завопить: «Вы, черт возьми, кто такие по профессии?!»

— Формирование гряд и система орошения поистине безупречны. Видна кропотливая, любовная работа.

— Согласен. А вот над межами стоит потрудиться. Выращивание риса – это бесконечная война с сорняками и вредителями. Классические трактаты по земледелию гласят: ежовник необходимо уничтожать даже на границах полей, дабы лишить насекомых укрытия.

— Было бы разумно выполоть весь сорняк и засадить межи периллой. Популяция щитников сократится в разы.

— Давайте проинспектируем и суходольные угодья. Стратегию пересадки нужно выстраивать, учитывая весь масштаб поселения.

Обменявшись короткими кивками, словно умудренные опытом агрономы, эта парочка уже собралась было бодро промаршировать дальше, когда Унран и его банда наконец стряхнули оцепенение.

— Эй, притормозите! С какого перепугу вы собрались разгуливать по всему поселению?!

— Прошу простить, Унран, – с виноватым вздохом отозвалась Дева. – Я сказала, что желаю трудиться на рисовом поле, но солгала. Мое сердце рвется ухаживать и за суходольными землями. Ведь земля не терпит разделения, она едина!

— Да я вообще не об этом!

Она каялась с абсолютно серьезным, возвышенным лицом, но, разумеется, суть претензии была совершенно в другом. Да и когда, демоны её раздери, она успела выведать его имя, и почему обращается к нему с такой возмутительной легкостью?

— Унран, успокойтесь, – подал голос охранник, назвавшийся Кейко. – Разумеется, мы ни в коем случае не забываем о вашем горячем желании «помучить Деву». Можете избивать нас или грозить оружием в любое удобное время, не стесняйтесь.

Этот амбал вещал с кристально честным, искренним лицом. Но кто в здравом уме рискнет «без стеснения» поднять на него руку, своими глазами увидев его чудовищную боевую мощь?

— Э-э…

— Ну…

Скользнув взглядом по Горо и остальным подельникам, Унран скрипнул зубами: мужики предсказуемо сдулись, вжав головы в плечи под гнетом тяжелой ауры Кейко.

Еще бы: перед ними стоял монстр, играючи порвавший толстые путы, голыми руками отобравший оружие и в долю секунды впечатавший двоих в пол. Соваться к такому без поддержки хотя бы десятка крепких бойцов – чистое самоубийство…

Нищие земледельцы, отродясь не державшие в руках ничего тяжелее серпа, растеряли весь боевой запал и теперь с мольбой жались к Унрану.

(Эй, алё, вы серьезно сдались?!)

Лицо парня болезненно исказилось. На кону стояло выживание всего поселения! Да и потом, какими бы искусными они ни были, перед ними всего лишь один вояка и хрупкая, тепличная кукла.

(Нащупаем слабину – и добьем).

Унран прекрасно отдавал себе отчет в подлости этой мысли.

Дождавшись, пока Ко Кейко беспечно повернется к нему спиной и наклонится, счищая грязь с сапог, Унран выхватил валявшуюся у стены мотыгу и со всей дури метнул её ему между лопаток.

Но…

Хлоп!

Едва заметно изогнувшись и не глядя выбросив руку назад, Кейко играючи перехватил летящее с убойной скоростью древко.

— О, премного благодарен, – он неторопливо развернулся, сияя дружелюбной улыбкой. – Реквизирую. Спасибо за помощь.

— ?..!

Ублюдок обладал воистину нечеловеческими рефлексами.

— Ах, простите, а не найдется ли еще одной и для меня?

Добивая остатки их рассудка, из-за широкой спины воина высунулась Дева и с пугающей, почти святой невозмутимостью выпросила себе инструмент. И весь этот фарс происходил еще до того, как солнце успело подняться над горизонтом!

С той секунды их ненормальное поведение не прекращалось ни на миг. Эта парочка инспектировала грядки, сходу, словно пророки, определяя корень проблем с урожаем. Они выдирали сорняки с такой неистовой скоростью, что их руки смазывались в пятно. Наплевав на еду и отдых, они самозабвенно ковырялись в грязи, а под конец и вовсе принялись пробовать землю на вкус, устроив дегустацию удобрений!

— М-м, кажется, здесь щедро примешана рыбная мука.

— А вот на этом участке, сдается мне, в ход пошли рисовые отруби!

Хуже того: здоровяк то и дело подзывал свистом пролетающих пичуг и беззаботно ворковал: «Ути-пути, какая милашка», демонстрируя абсолютно издевательскую, курортную расслабленность.

Разумеется, Унран со своими головорезами не сидели сложа руки. Демоническое мастерство Кейко и отмороженное бесстрашие Шу Кейгецу пугали до чертиков, но их всё равно было лишь двое. Навались всем поселением разом – и задавят массой. К тому же эти психи свято держали данное слово «учесть пожелания мучителей» и первыми в драку не лезли.

Для начала Горо сколотил банду из десятка самых крепких мужиков и взял их в кольцо. Но поскольку Кейко уже был вооружен подаренной Унраном мотыгой, его боевой потенциал взлетел до небес. Чем яростнее они нападали, тем больше серпов и лопат оседало в руках телохранителя, и в итоге люди Горо с позорным визгом прыснули в разные стороны. Унран тысячекратно проклял тот миг, когда сам вооружил этого монстра.

Затем бандиты сменили тактику и подбросили им змею. Смертельно ядовитую гадюку, на поимку которой в лесу они убили добрый час. Но эта сумасшедшая парочка поймала её на лету и играючи освежевала!

— Ха-ха-ха! Свежее мясо прямо с неба! Вот так удача! – грохотал Кейко.

— Ну, это нечестно! – надула губки Дева. – Я собиралась не жарить её, а замариновать в вине для целебной настойки… Простите, господа, а не найдется ли у вас еще одной такой же милой змейки?

Бандиты лишились дара речи, взирая на изнеженную аристократку, которая робким, звенящим голоском делала новые заказы, попутно без малейшей брезгливости сдирая со змеи шкуру. Они-то, наивные, полагали, что стоит напугать девку, как воин тут же сложит оружие. Но эта самая «жертва» с каменным лицом размозжила гадюке голову и сноровисто пластовала мясо. При всей её хрупкости и шелках, нож в её руках порхал с такой пугающей сноровкой, что ей позавидовал бы любой местный мясник.

Оставив попытки запугать, они решили хотя бы унизить её, злорадно потешаясь над перепачканным нарядом, но Дева с визгом восторга сама ныряла в самые глубокие лужи. В полном отчаянии мужики принялись швырять в них пригоршни мерзких насекомых, но и тут потерпели сокрушительное фиаско: «О, вы принесли биологическое оружие? Давайте-давайте!», «Мне как раз нужно вывести тлю на левой грядке, так что пауков, будьте любезны, отгружайте в первую очередь!» – радостно отмахивались от них пленники.

Час за часом крестьяне, сломавшись морально, бросали оружие и отказывались участвовать в этом сюрреалистичном «наказании». В итоге Унран остался в гордом одиночестве, ломая голову над тем, как же всё-таки заставить Шу Кейгецу страдать.

Но в конце концов и ему осточертело биться головой о бетонную стену. Оставив пару бедолаг караулить этих маньяков, он сбежал в безлюдное место – и вот он здесь.

(Нет, ну правда, что за кромешный бред? Почему я чувствую себя как идиот, который в одиночку драит святилище, пока все остальные прохлаждаются?)

Полнейшая абсурдность ситуации выбивала почву из-под ног.

(О, солнце садится. Уже вечер… Стоп, только вечер?! Какого дьявола?! С их появления еще и суток не прошло?! Да вы издеваетесь!)

В сухом остатке: пленников они ни на грамм не прижали, зато сами вымотались так, словно неделю таскали камни. Теперь Унрану казалось настоящим, божественным чудом то, что им вообще удалось умыкнуть этих непробиваемых чудовищ.

Устремив потухший взгляд в небеса, он наблюдал, как сквозь рваные тучи сочится бледный закат. Первый день этого дурдома подходил к концу.

Завтра на закате ему предстоит тайная вылазка в горы, на границу с деревней, чтобы отчитаться перед посланником главы волости. Он обязан встретиться с этим связным и получить обещанный рис и овощи – щедрую плату за грязную работу и молчание. Иначе их проклятое поселение начнет пухнуть с голоду еще до официального повышения податей.

— …Плевое дело: наплести с три короба – и жратва в кармане, – хрипло выдохнул он.

Сперва он навешает посланнику лапши, мол, экзекуция идет строго по графику. Те наверняка прознали, что за Девой увязался цепной пес Ко Кейко, так что придется соврать, будто амбала удалось надежно нейтрализовать. А саму Деву они, дескать, сейчас методично, с расстановкой ломают в сарае. Жители деревни всё равно не потребуют от презренных никаких вещественных доказательств. Обвести их вокруг пальца – раз плюнуть. Этим заносчивым чистоплюям и в голову не придет, что «тупой скот» способен так виртуозно лгать прямо в глаза.

(Завтра как-нибудь выкручусь. Этот вояка – из плоти и крови, он же должен, черт возьми, когда-нибудь спать! Вот тогда-то мы и перережем ему глотку. А пустим в расход охранника – и девку можно будет ломать сколько влезет. Время терпит).

Как ни крути, перевес в живой силе на их стороне. Если выставить круглосуточное дежурство, рано или поздно монстр даст слабину.

Где-то на задворках сознания билась тревожная, липкая мыслишка о том, что и ледяное бесстрашие Девы отдает откровенной клиникой, но Унран упрямо отмахнулся от нее. Уберут мужика – и с беззащитной, изнеженной куклой можно будет творить всё, что душе угодно. Иначе и быть не может.

Приняв это успокоительное решение, он наконец выдохнул.

Почувствовав, как затекли икры, Унран тяжело опустился на землю, скрестив ноги. Рассеянным взглядом он обвел окрестности.

Пологий холм в отдалении от рисовых полей. Там, обдуваемые густым южным ветром, высились грубые нагромождения неотесанных валунов. Местное кладбище, где покоился прах поколений презренных, и в первую очередь – родовая усыпальница старост.

Прямо перед Унраном чернел самый свежий холмик – могила его приемного отца, предыдущего старосты Тайрю.

Надгробие Тайрю выглядело жалко на фоне остальных. Усыпальницы прежних старост были сложены из массивных, отполированных ветрами глыб, а над Тайрю сиротливо лежал лишь один кривой камень. И всё потому, что ни одна собака в поселении не ударила палец о палец, чтобы помочь с похоронами, до одури боясь заразиться «проклятием» от того, кто сгинул в Лесу Бедствий.

Вечно трясущийся Горо, у которого от суеверного ужаса лопата валилась из рук, да угрюмый Унран – вот и все похоронные дроги. Это максимум, на что их хватило вдвоем. И пока могилы предков заботливо очищали от сорняков, камень Тайрю обдувался всеми ветрами и тонул в прелых листьях.

Унран протянул руку и отцепил прилипший к шершавой поверхности лист.

— Жалкая могила, – процедил он, пристально разглядывая грязную листву на своих пальцах.

Невозможно было поверить, что этот жалкий кусок скалы венчает прах человека, которого при жизни боготворили и уважали больше всех. То, что этот сиротливый камень до сих пор не своротили в овраг, было исключительной заслугой Горо, утихомиривавшего паникеров, и Унрана, взявшего на себя самую грязную и кровавую работу. Настолько животным, парализующим был страх поселения перед мифической скверной.

— …Смешно до тошноты. Поперся в Лес Бедствий, чтобы накормить эту ораву, дать им знания, защитить – и в ту же секунду стал проклятым изгоем.

Какое-то время он сверлил взглядом грязный лист, а затем в раздражении растер его в труху.

— Эй, староста. Скажи, стоило оно того? Доволен ты такой жизнью, в которой о тебя только вытирали ноги?

Сцепив зубы, он резкими, грубыми движениями смахнул с надгробия налипшую грязь и гниль. Застоявшаяся в выемках дождевая вода омыла криво высеченное имя – «Тайрю». На соседних, монументальных камнях гордо красовались имена предков: Тайрю, Хорю, Дзякурю, Энрю.

Все старшие мужчины в роду носили в имени иероглиф «рю» – дракон. Пусть их топчут как грязь и клеймят презренными, они упрямо вплетали в имена символ, принадлежащий самому Императору. Жалкая, отчаянная бравада загнанных в угол слабаков.

Приемный отец Тайрю, хоть при жизни и смущенно оправдывался, мол, имя «слишком уж вызывающее», лично, с любовью выбивал иероглифы на камнях своих предшественников. Благодаря его твердой, каллиграфической руке имена предков выглядели воистину величественно.

И только надпись на могиле самого Тайрю смотрелась уродливо и коряво. Иного было не дано. Ведь зубило в руках держал неграмотный Унран.

— …А я ведь и впрямь не унаследовал от тебя ни черта.

Проведя загрубевшим пальцем по уродливым рытвинам, больше похожим на звериные царапины, Унран горько усмехнулся.

Ни книжных знаний, ни изящного почерка. Ни слепой людской любви, ни даже гордого слога «рю» в имени.

Ни даже крохи человеческой порядочности…

— Расклад простой: я пускаю в расход одну заносчивую девку – и нам режут подати вдвое. Караю злодейку, навлекшую проклятие, – и в деревне отступают холода. Всего-то делов: прогуляться пару раз под луной в горы, наплести с три короба шестеркам главы волости, и мы в шоколаде. Проще простого, не находишь? Слышишь меня, староста?

Унран никогда не звал Тайрю отцом. Ведь по крови они были чужими.

Тайрю просто из жалости не смог бросить на произвол судьбы обесчещенную деревенским ублюдком женщину, приютив её вместе с нагулянным в утробе бастардом. Но вряд ли этот святоша хоть на секунду искренне считал Унрана родной кровью. То, что он отказал приемышу в гордом иероглифе «рю», наречив его Унраном – красноречивое тому доказательство.

Мрачное облако («Ун»), застилающее небеса и крадущее у поселения солнечный свет. Разрушительная буря («Ран»), что не знает покоя и лишь безжалостно топчет урожай. Вот кто такой Унран. Имя – это приговор.

— Твоя святость никогда бы не позволила тебе спасти поселение ценой крови невинной бабы… а я – смогу. Грязные методы для грязного полукровки. То, что доктор прописал.

Его тонкие губы вновь искривила ядовитая, саркастичная ухмылка. Он ничуть не тяготился своей ролью. В этом мире всё предельно логично.

В конце концов, он – грязный ублюдок, «полукровка». Подлый, беспринципный, необразованный дикарь, которому некому довериться; чужак, презираемый и в деревне, и в собственном поселении…

— Ах вот оно что. Картина проясняется.

Раздавшийся над самым ухом мягкий, задумчивый женский голос заставил Унрана подскочить как ужаленного. Резко обернувшись, он побледнел.

— Приказывать выбить из человека дух, а потом регулярно требовать отчеты о проделанных пытках – это, как бы поточнее выразиться… абсолютная, нестареющая классика жанра, не находите?

— Чт…

Женщина – Шу Кейгецу – как ни в чем не бывало стояла прямо за его плечом. Изящно сложив ладони в ритуальной молитве перед грубым камнем, она взирала на могилу с совершенно невозмутимым, святым выражением лица.

[[image:/storage/reader-images/0b0ac303656e8ece8445753383524d4610f66aef.jpg]]
— Да уж, без результатов награду не видать, это ясно. Но до чего же любезно с их стороны довольствоваться лишь устным докладом! Неужели им даже не нужны вещественные доказательства вроде вырванных зубов или отрубленных пальцев?

— ?!

С другой стороны от опешившего Унрана, точно так же сидя на корточках, обнаружился Ко Кейко. Воин невозмутимо утер лоб снятой повязкой и почтительно поклонился надгробию.

(Когда они вообще успели подойти?!)

Он не услышал ни единого шороха.

— Вы…

Парочка пленников с искренним, глубоким сочувствием подалась к застывшему изваянием Унрану.

— Мы всё поняли. Так вот оно что… Значит, чтобы спасти поселение, вам волей-неволей пришлось похитить Шу Кейгецу. А мы-то, совершенно не разобравшись в ситуации, творили что в голову взбредет! Покорнейше просим простить наше невежество.

— Хоть из наших уст это и прозвучит несколько странно, но если мы способны хоть чем-то помочь – умоляем, позвольте нам поучаствовать! – горячо подхватила Рейрин. – В схеме «помучить Шу Кейгецу и доложить начальству» у нас имеется весьма богатый опыт. Уверена, мы окажемся крайне полезны!

— Чт?..!

Унран дернулся, решив, что это какой-то изощренный, больной аристократический сарказм, но на лицах обоих не дрогнул ни один мускул. Они говорили абсолютно серьезно.

— Лично я бы порекомендовал не мелочиться и просто прикончить главу волости, отдавшего столь бесчеловечный приказ, – деловито предложил Кейко.

— Истинно так! Славился в народе как благородный правитель, а на деле плел грязные интриги против Девы собственных земель, – с жаром поддержала Рейрин.

— Увы, именно такие люди, с виду тихие и благостные, всегда держат камень за пазухой.

Обменявшись этими глубокомысленными репликами с подчеркнуто скорбными лицами, они вновь с трогательным участием повернулись к Унрану.

— Впрочем, мы прекрасно понимаем ваше шаткое положение, – вздохнул Кейко. – Если желаете уладить дело миром, вариант с фабрикацией доклада ради получения провизии тоже вполне годится. Настоящий мужчина должен уметь глотать как родниковую, так и мутную воду.

— А если желаете, мы с радостью проинструктируем вас, как описать пытки поярче! – воодушевилась Дева. – Чтобы фальшивый рапорт прозвучал максимально убедительно и кровожадно! Глядишь, впечатлившись, они и награду удвоят.

Мир еще не знал заложников, которые с таким маниакальным энтузиазмом пеклись бы о качестве отчетов своих похитителей.

Пока Унран, окончательно растеряв остатки рассудка, лишь нервно дергал щекой, женщина уверенно ударила себя кулачком в грудь:

— В конце концов, Тосецу, славящаяся своими талантами в описании жестокого насилия… кхм, то есть, одна моя хорошая знакомая в красках рассказывала мне о передовых методах допроса. Так что не стесняйтесь, обращайтесь в любое время!

— Да на кой черт мне это сдалось?!

Наконец стряхнув оцепенение, Унран как ошпаренный вскочил на ноги и отпрыгнул от этой парочки подальше.

— Да что с вами двумя не так, демоны вас раздери?! Вы вообще отстреливаете, в каком положении находитесь?! – сорвался он на крик, тыча в них дрожащим пальцем.

В голове не укладывалось, как эти пленники, обязанные сейчас жаться по углам и скулить от страха, умудряются вести себя с такой непробиваемой, возмутительной уверенностью.

— Вас похитили! Украли! Ясно вам?! Вас ненавидит, презирает и спит и видит, как бы растерзать, всё наше поселение! Вы обязаны… ну, как бы это сказать… осознавать свое жалкое место!

Парень и сам прекрасно слышал, насколько нелепо и жалко звучит его гневная тирада. Что это за балаган, где похититель вынужден умолять своих заложников вести себя чуточку скромнее?

— Унран. Полагаю, мои следующие слова вас несколько удивят, но…

Как и следовало ожидать, излияния бандита не пробили броню невозмутимости женщины.

Более того, она мечтательно прижала ладонь к щеке и промурлыкала, словно смакуя изысканный десерт:

— По правде говоря, когда меня так открыто ненавидят, я испытываю… легкий, волнующий трепет.

— Ладно. Вот сейчас я реально в шоке.

Унран невольно попятился.

Что это за бронированный монстр в нежной девичьей шкуре?

— Ах… нет-нет, вы всё не так поняли! Разумеется, я вовсе не жажду всеобщей ненависти! – спохватилась она. – Просто всю свою жизнь я провела в тепличной клетке, и теперь, сталкиваясь с такими живыми, первобытными, обнаженными эмоциями, я испытываю… изумление? Глубочайшее душевное волнение? Как бы то ни было, это ощущается как разряд молнии прямо в сердце. Это дарит мне пьянящее чувство того, что я по-настоящему жива!

Осознав, что её откровения прозвучали, мягко говоря, двусмысленно, женщина в легкой панике замахала руками, силясь оправдаться. Но Унран лишь раздраженно цыкнул, рявкнул: «А ну пошли!», железной хваткой вцепился в её запястье и потащил вниз по склону холма.

— Эй, выбродки! Какого дьявола эти двое разгуливают тут как ни в чем не бывало?! Бросать посты – это уже ни в какие ворота не лезет!

Ворвавшись обратно на поля, он с бранью набросился на крестьян, которым ранее строго-настрого поручил глаз не спускать с пленников.

Горе-охранники, столкнувшись с разъяренным Унраном, виновато чесали затылки, мялись на месте и, перехватывая мотыги, смущенно оправдывались:

— Да мы чё… они сами вызвались все грядки в поселении полить, ну мы и подумали…

— А мне этот здоровяк вообще сломанный карниз на хибаре залатал!

— А меня госпожа Дева лично похвалила! Сказала, я прямо-таки гений по формированию грядок… Я вот тут раскинул мозгами: может, мне и впрямь за ум взяться да в фермеры пойти?

— А мне она сопли своим платочком утерла! И пахнет от принцессы так сладко-сладко!

Стоило Унрану отвернуться буквально на пару часов, как всё его суровое бандитское войско оказалось приручено и одомашнено.

— Да вы… да вы тут все продажные шкуры! – взревел Унран. На его виске угрожающе вздулась вена.

— С-слышь, Унран… Тут такое дело. Эти двое вообще берегов не видят и как заложники себя не ведут, – Горо, сгорая от стыда за своих людей, воровато оттащил племянника в сторону и зашипел ему прямо в ухо. – Вояка этот вообще дурной, прет как демон. Девка с виду мягкая да пушистая, а на деле – кремень, ни единой бреши не пробить. Но, дьявол их дери, они такие… очаровательные, что ли. Ну, в смысле, рядом с ними как-то надежно, как за каменной стеной…

— И что, это повод распускать слюни и встречать их с распростертыми объятиями?! Ты забыл, что мы с налогами делать будем, идиот?!

— Д-да, я ровно о том же! – закивал Горо. – При свете дня мы к ним не подступимся, кишка тонка. Значит, пустим им кровь ночью… Хотя нет, во сне этого громилу тоже вряд ли уложишь. Во! Мы усыпим их бдительность! Будем строить из себя лучших корешей до завтрашнего дня. Глава же нам жестких сроков по пыткам не ставил? Вот и славно. Завтра вечером сгоняешь на встречу, наплетешь посланнику с три короба, заберешь жратву, и дело в шляпе! Верно мыслю?

Глядя на дядюшку, который вдруг заделался великим стратегом и призывал «думать о выгоде», Унран презрительно прищурился. Но, вспомнив, что всего пару минут назад сам пришел ровно к такому же выводу, лишь обреченно вздохнул.

Против правды не попрешь: пока девку прикрывает этот двуногий танк, им ловить нечего. Любая открытая атака обернется для поселения массовыми похоронами. Максимум, на что они способны – это измотать пленников голодом.

— …Короче. Ни при каких обстоятельствах не давать им еды. Воду – тоже под строжайшим запретом, – отчеканил Унран.

— Д-да! Понял, это само собой.

— Раз уж у них так чешутся руки поработать – пускай горбатятся в поле до кровавых мозолей. Наша первостепенная задача – выжать из них все соки. Как только эти монстры начнут клевать носом от усталости, тогда и нанесем удар.

— Да, да, всё сделаем в лучшем виде! – заискивающе захрипел Горо.

Унран скрипнул зубами. У него были огромные сомнения насчет того, сработает ли этот гениальный план.

(…Нет. Выбора нет. Я обязан сделать так, чтобы он сработал).

Парень с глухим унынием запрокинул голову, вглядываясь в затянутое плотной пеленой туч небо.

Если верить байкам главы волости, эти проклятые тучи не рассеются, пока они не прольют кровь Шу Кейгецу. А если спуститься с небес на землю и мыслить практически: без обещанного снижения налогов их поселение просто вымрет от голода этой же зимой.

— Ах, какое счастье! Вы все-таки решили присоединиться к нам на прополке сорняков? Как же я рада поработать с вами плечом к плечу! – донесся с поля звонкий, радостный голосок Девы.

— Д-да мы вообще-то не работать пришли! Мы тут эта… надзирать поставлены! – неуверенно буркнул кто-то из мужиков.

— Это не имеет никакого значения! Одно лишь присутствие столь опытных специалистов-аграриев придает мне сил за сотню человек!

— Х-хм. Ну… ежели так рассуждать… – польщенно закряхтел «надзиратель».

Наблюдая за тем, как здоровенные, грубые мужики тайно, как влюбленные юнцы, млеют и тают от невинной улыбки столичной аристократки, Унран почувствовал, как его взгляд стекленеет.

(…Да что это за бредятина вообще происходит?) – вновь, уже с полнейшей безнадежностью, простонал он про себя.

＊＊＊— Ах… до чего же это место обладает поистине безграничным очарованием…

Прижав ладонь с глубоко въевшейся под ногти грязью к разгоряченной щеке, Рейрин с наслаждением, полной грудью выдохнула ночной воздух.

Ночное рисовое поле.

Шла уже вторая ночь с момента их скандального похищения.

Её тело, трудившееся в грязи почти без передышки, немилосердно скрипело и ныло каждой клеточкой, но даже на свои гудящие от свинцовой усталости икры она взирала с неподдельной нежностью.

Мышечная боль. Самая любимая, самая сладкая боль в мире.

— Какое же это абсолютное счастье…

Она несколько минут с блаженной улыбкой растирала натруженные ноги, но вдруг одернула себя и помрачнела.

(Ох, нельзя! Нельзя стоять тут и глупо улыбаться от удовлетворения сельскохозяйственными работами! Я должна вести себя серьезнее).

В конце концов, Унран и его банда похитили «Шу Кейгецу» с единственной целью – как следует помучить её. И пусть Рейрин сама с радостью ухватилась за эту возможность, именно поэтому она обязана проявлять хоть каплю уважения к их злодейским чувствам.

(Поставь себя на их место, Рейрин. Представь: ты похищаешь заклятого врага, чтобы заставить его страдать, а он вместо этого беззаботно веселится на грядках. Как бы тебе самой было неприятно и обидно…)

В этот момент по влажной меже прямо перед её носом деловито прополз толстый дождевой червь.

Рейрин просияла, осторожно подцепила его пальцами и ласково погладила. Какое бесконечно милое, полезное создание, неустанно обогащающее почву!

(…Так, соберись! Сейчас совершенно не время любоваться кольчатыми червями. Унран и его товарищи из кожи вон лезут, пытаясь причинить мне вред, а я внаглую игнорирую все их старания – это поступок, абсолютно недостойный Девы дома Ко, где превыше всего ценят чужой упорный труд… Ой, какая прелестная лягушка!)

Она отчаянно попыталась вернуть себе серьезный настрой, но руки уже сами собой метнулись вперед, ловко хватая пупырчатую жабу, прыгнувшую вслед за червем.

Мясо лягушки – отличный источник белка, а ядовитый секрет из её околоушных желез – ценнейший ингредиент для приготовления лекарств.

(Ага, самочка).

Профессионально определив пол земноводного, Рейрин сурово нахмурилась.

— Нет! Слишком много соблазнов на один квадратный метр!..

Всё это время она честно пыталась вжиться в роль напуганной пленницы, но бескрайняя, кипящая жизнью природа то и дело сбивала её с толку, не давая сосредоточиться на страданиях.

(Вы только посмотрите на эти масштабы! Какие огромные поля, какая жирная земля, какие ровные грядки!..)

Копание в земле было для членов дома Ко не просто безобидным хобби. Это был первобытный, непреодолимый инстинкт, намертво вшитый в подкорку.

Как истинная Дева своего клана, Рейрин тайком разбила себе крошечный огородик в саду роскошного дворца Коки, играя в фермерство, но размах здешних угодий поражал воображение. Огромные площади, за которыми физически не успевали следить немногочисленные крестьяне, неожиданно богатая экосистема заливных полей и уникальные климатические условия аномальных холодов подарили ей воистину бесценный опыт.

Каждый взмах тяжелой мотыгой приносил потрясающие открытия, каждая вырванная с корнем травинка – крупицы новых знаний, поэтому она с таким фанатичным упоением нырнула в эту грязную работу с головой.

(Будь я в своем родном, хрупком теле – я бы уже раз десять рухнула в обморок, просто надышавшись этим густым, влажным воздухом! Но тело Кейгецу-сама – это же просто сказка, оно вообще не знает усталости! Потрясающая выносливость!)

Более того, угрюмые крестьяне, которые в первое утро были настроены растерзать их на месте, постепенно, сами того не замечая, смягчились. Точнее сказать, даже их первоначальные плевки, проклятия и ругательства казались Рейрин милым проявлением бодрости духа и своеобразной симпатией.

(Жители Южных провинций такие… зажигательные и энергичные!)

Наверняка они все искренне, до фанатизма верили бредням о том, что проклятые холода не отступят, пока они не пустят кровь «Шу Кейгецу». Доведенные голодом до грани безумия, при первой же встрече они дикой толпой пытались забросать её камнями и утопить в оскорблениях.

Но боги, с какой же неподдельной искренностью и трогательным старанием они пытались выразить свой гнев!

Они так забавно пучили глаза, когда она играючи уворачивалась от летящих булыжников; так смешно терялись и краснели, когда она вежливо просила растолковать значение незнакомых, трехэтажных ругательств – их непосредственная реакция на каждое её слово казалась Рейрин просто очаровательной.

— Удар слишком вялый, не вкладываетесь! Недостаточно просто трусливо зайти со спины. Помните о слепых зонах противника! Шаг, поворот, блок – вот так, вот так, и еще раз вот так!

— Хи-и-и-и?!

Мужики, в очередной раз получив унизительный отпор от Кейко, тут же, не отходя от кассы, получали от него бесплатный мастер-класс по рукопашному бою и по инерции послушно повторяли движения.

— Ох, девочки, послушайте! Недавно над полем пролетал жирный фазан, и господин… Кейко мастерски сбил его камнем прямо в лет. Но вот беда: у нас совершенно нет масла для жарки. Как думаете, с кулинарной точки зрения, его лучше запечь в глине или сварить на пару с травами?

— Да вам там в заложниках жизнь малиной кажется, твари вы столичные?!

Деревенские женщины, когда она обращалась к ним за житейским советом, хоть и брызгали слюной, повышая голос, но в итоге обязательно, пусть и с ядовитым сарказмом, делились рецептами.

— Чтоб ты сдохла! Злая ведьма, приносящая биииды на наши головы!

— Ой-ой, милый, не «биииды», а «бе-е-ды». Ну-ка, давай скажем правильно вместе, три-четыре!

— Бе-е-ды…

Мелкие детишки, нахватавшись грязных слов от взрослых, усердно ругались, но в силу нежного возраста и природной любознательности оставались забавно послушными.

Столкнувшись лицом к лицу со страшной угрозой голода, эти люди вели себя как загнанные в угол звери. Но стоило Рейрин с сияющей улыбкой «взять в руки точно такую же тяжелую мотыгу» и «поздороваться с искренним энтузиазмом», как крестьяне, словно натолкнувшись на невидимую стену, отступали на шаг и больше не предпринимали никаких радикальных, агрессивных действий.

«Какие потрясающе искренние, неиспорченные люди», – умилялась Рейрин их простодушной, как у детей, натуре.

(Если вдуматься, они же коренные жители земель великого дома Шу, так что у них определенно должно быть нечто общее с характером самой Кейгецу-сама. Это так трогательно. …Ах, да, надо бы поскорее связаться с ней и успокоить).

Вспомнив о Кейгецу, с которой она не перекинулась и парой слов с момента побега, Рейрин тревожно помрачнела.

Из-за того, что кто-то из бандитов Унрана постоянно, не смыкая глаз, следил за каждым её шагом, она физически не могла остаться в одиночестве перед открытым огнем, чтобы сплести нити магии.

(Она там, наверное, с ума сходит от беспокойства).

Даже учитывая, что именно Кейгецу отчаянно крикнула ей «беги», они не успели обсудить ни единой детали этого безумного плана. Хоть проницательный Кейсё, скорее всего, уже в красках объяснил ей сложившуюся ситуацию, она наверняка не находит себе места.

Прямо сейчас, в эту самую минуту, Кейгецу приходится отыгрывать роль безупречной «Ко Рейрин» перед гениальным Гёмеем и сворой хищных Дев. Рейрин, как никто другой, прекрасно понимала, какого чудовищного нервного напряжения и сил требует эта маска, и всей душой за нее переживала.

Но она также четко осознавала, что использовать даосскую магию огня прямо под носом у суеверных жителей поселения – идея, граничащая с самоубийством.

Судя по обилию грубых святилищ, разбросанных тут и там, и их исступленным, фанатичным молитвам Небесам, эти люди были глубоко, до слепоты набожны и… до животной дрожи боялись любых проклятий и бедствий.

Увидев воочию неведомую, пугающую магию огня, они мгновенно сочтут её не просто зажравшейся аристократкой, а воплощением злого духа, демоном во плоти, и без лишних разговоров попытаются сжечь на костре.

(Например… тот самый жуткий «Лес Бедствий», о котором они шептались).

Рейрин вспомнила мрачные слова Унрана, брошенные им перед сиротливой могилой.

Проклятое, гиблого место. Стоило бывшему старосте лишь ступить под его сень, как всё поселение, словно по команде, отвернулось от него в паническом ужасе.

Судя по обрывкам фраз, Лес Бедствий – это просто густой, древний массив на склоне ближайшей горы. Для искушенного взгляда Рейрин он выглядел как потрясающе богатый, нетронутый лес, полный целебных трав и дичи, но для забитых жителей поселения всё виделось совершенно иначе.

Вчера, перед тем как Кейко голыми руками поймал того несчастного фазана, она, почувствовав, что проголодалась, вскользь обмолвилась, что не прочь прогуляться в лесок за дикими травами и кореньями для салата. В ту же секунду крестьяне, которые до этого довольно шумно и агрессивно переругивались с Кейко, вмиг побледнели как полотно. И бородатые мужчины, и крикливые женщины, и даже сопливые дети.

— Что ты сейчас вякнула, дура?!

— Мы костьми ляжем, но ни за что не позволим тебе даже приблизиться к опушке Леса Бедствий!

С их грубых лиц разом схлынула всякая теплота и агрессия, уступив место ярко выраженному, первобытному отвращению и животному страху.

— В этот лес хода нет. Никому и ни за что, усекла?

Даже мелкие дети цедили эти слова с таким угрожающим, взрослым видом, что становилось не по себе. А когда Рейрин с искренним любопытством попыталась докопаться до причины такого табу, они тут же суеверно замолкали, словно даже произносить вслух название этого места было смертельно опасно.

Рейрин оставалось лишь недоуменно пожимать плечами, но в конце концов, она здесь в гостях, а у любой сплоченной общины всегда есть свои незыблемые правила и законы. Поэтому она тактично не стала допытываться.

— Кто зайдет в тот лес – тот сдохнет в муках, – мрачно бросил ей один из оборванных мальчишек с дерзким, колючим взглядом. – Это чистая правда, я не вру.

Он так крепко, до побеления костяшек сжал её тонкую руку, словно отчаянно пытаясь удержать от рокового шага, и Рейрин в ответ мягко, успокаивающе сжала его грязную ладошку.

Возможно, мальчишка просто пытался грубо запугать её, боясь, что она притащит на хвосте в поселение новую порцию проклятий.

Но Рейрин отчетливо показалось, что в его колючем тоне сквозила искренняя, неумелая забота.

Тепло этой маленькой, чумазой руки, протянутой к ней без малейших колебаний, было таким согревающим и настоящим.

(Сейчас они все на взводе, как натянутая тетива, из-за страха перед голодом… но по своей истинной натуре они, скорее всего, гораздо более дружелюбные, открытые и теплые люди. Даже если я решусь связаться с Кейгецу-сама, нужно действовать ювелирно и постараться не провоцировать их без крайней нужды).

Казалось, на её перепачканных, саднящих от мозолей руках всё еще витает фантомное тепло ладони того мальчишки.

Подставив грязные ладони бледным, холодным лучам лунного света, Рейрин искренне, всем сердцем пожелала лучше понять этих забитых людей.

(Кстати, о желании подружиться…)

Она мельком, из-под опущенных ресниц стрельнула взглядом на соседнюю грядку.

Там, зябко кутаясь в лохмотья, остались сидеть лишь Унран и Горо. Они наблюдали за её неутомимой работой с такими тоскливыми, обреченными лицами, словно присутствовали на собственных похоронах.

Остальные бандиты, окончательно подавленные нечеловеческой выносливостью Кейко и энтузиазмом Рейрин, уже давно плюнули на всё и разбрелись по своим норам.

Когда Рейрин приветливо, с открытой улыбкой помахала им испачканной рукой, Горо неуверенно, словно извиняясь, помахал в ответ. А вот Унран лишь болезненно скривился, словно раскусил горького клопа, и демонстративно отвернулся, насупившись.

— Боги, ну какие же они очаровательные…

Эти двое до одури напоминали ей капризных, обидчивых уличных котов, и от этого у нее сладко екало сердце.

Особенно этот Унран – с его тонкими, аристократичными чертами лица в минуты гнева он был поразительно похож на Рири в те дни, когда они только-только познакомились и притирались друг к другу.

Несмотря на все свои циничные, жестокие слова, он втайне навещал заброшенную могилу отца – и этот штрих тоже вызывал глубокую симпатию. После поступления в строгий Девичий двор вырываться в город стало сложнее, но сама Рейрин тоже старалась при любой возможности посещать тихое святилище своей покойной матери.

Но больше всего в этом колючем парне умиляло то, что, несмотря на свою показную, кошачью отстраненность и холодность, он рефлекторно, как на шарнирах, реагировал на каждое её слово и действие.

— Ох, как там моя дорогая Рири? Рядом с этим колючим Унраном мне так же уютно и комфортно, как и с ней. Вот бы мне с ним подружиться по-настоящему, хотя бы на то короткое время, пока я здесь…

— Эй-эй, притормози, Рейрин. У тебя сейчас такое хищное лицо, точь-в-точь как у столичного повесы, который присматривает себе смазливую местную жену.

Пока она на полном серьезе обдумывала план сближения с похитителем, прямо за её спиной раздался насмешливый голос.

Это был Кейко. Он по-простому подоткнул полы баснословно дорогой шелковой одежды за пояс и без малейших колебаний, с видимым удовольствием погрузил босые ноги в чавкающую грязь по самое колено. Разумеется, он, как и Рейрин, до этой самой секунды был всецело, до потери пульса поглощен монотонной работой в поле.

Они синхронно, словно по команде, высмотрели заросшую грядку и, опустившись на корточки с такой же пугающей естественностью, как дышат, азартно принялись за прополку.

— Да уж, воистину чудесное, благословенное время. Вот бы послать к демонам эту нудную службу в столице, осесть в глуши и каждый божий день с утра до ночи копаться в земле – вот это была бы жизнь, я понимаю! – мечтательно протянул брат.

— Полностью, безоговорочно с вами согласна! Жаль только, что из-за этого аномально холодного лета побеги риса так мучительно медленно идут в рост.

— Но согласись, разве эти трудности не делают процесс еще более…

— …увлекательным и не разжигают наш исследовательский интерес?

Невероятно, пугающе слаженные брат и сестра синхронно кивали друг другу, с полуслова заканчивая фразы. И при этом их пальцы с пулеметной скоростью выкапывали глубокие корни сорняков, а в слабом, неверном свете луны они виртуозно, на слух ловили прыгающих вредителей.

— Острая нехватка солнечного света – это неоспоримый факт. Но, должен признать, прополка и методы борьбы с вредителями у здешних крестьян находятся на удивление высоком уровне. Школа чувствуется.

— Сами грядки тоже обихожены с любовью, и, судя по состоянию каналов, у них нет кровавых конфликтов из-за дележки воды для полива. Они очень сплоченная, дружная община. До слез обидно, что при такой самоотдаче и каторжной работе урожай всё равно выходит таким скудным.

— Земля здесь сама по себе мертвая, тощая, но, судя по запаху, они из кожи вон лезут, экспериментируя с органическими удобрениями. Как думаешь, что еще в наших силах сделать, чтобы колосья успели налиться соком до заморозков?

— Теперь нам остается лишь молиться богам о жарком солнце и продолжать усердно, до кровавых мозолей полоть и истреблять вредителей. Третьего не дано.

Склонившись над грязью, они с абсолютно серьезными, профессорскими лицами перебрасывались стратегическими идеями.

— «Сделать всё, что в силах слабого человека» – это именно то, о чем мы сейчас говорим. Солнце и погода подвластны лишь великому богу земледелия. А нам, смертным, остается лишь благоговейно прильнуть к земле-матушке и молча делать свое дело.

— И то единственное, что делает эти долгие дни упорного, изнурительного труда возможными – это…

В этот момент они оба, как по щелчку, одновременно выпрямились во весь рост, напрягли обнаженные бицепсы и гордо скрестили руки на груди.

— СТАЛЬНЫЕ МЫШЦЫ!

Они синхронно усмехнулись и с восхищенным, глубоким вздохом посмотрели друг на друга, наслаждаясь моментом.

— Эх… демоны меня дери, как же это весело, Рейрин!

— Да! Это просто невероятно, невообразимо весело, старший брат!

Их перепачканные грязью лица всё еще ярко пылали от адреналина и возбуждения.

И в этом не было ничего удивительного. Ведь хоть они с пеленок были невероятно дружны, из-за критической физической слабости Рейрин они никогда в жизни не могли позволить себе провести вместе за тяжелой работой целый день.

А здесь, вдали от столичных врачей и нянек, они могли до изнеможения заниматься любимым делом, наслаждаясь долгими беседами под луной.

Не радоваться этому чуду было просто физически невозможно.

— Это похоже на прекрасный сон. Работать бок о бок в поле, своими руками выращивать рис…

Рейрин со слезами искренней радости на глазах часто-часто закивала.

— Знаете, гнев и агрессия жителей поселения несомненно вызваны паническим страхом перед неминуемым неурожаем и голодной зимой. И если это так, я всем сердцем хочу хоть немного, хоть на каплю помочь им решить эту проблему. Разумеется, за один короткий день поле не спасти. Но если бы ситуация позволила, клянусь, я бы с радостью осталась здесь на сколько угодно дней, чтобы довести дело до конца…

Выпалив это крамольное желание, она вдруг осеклась и испуганно замолчала.

Кейко уже опустил руки и теперь смотрел на нее очень тяжело и серьезно.

— Ты ведь на самом деле хочешь оставаться в этом чужом теле как можно дольше, не так ли, Рейрин?

— ...

Тихий, медленный, обволакивающий голос.

Эта пронизывающая насквозь, рентгеновская проницательность и доброта, так разительно контрастирующая с его недавним шутовским поведением, заставила Рейрин зябко вздрогнуть.

— Пойми меня правильно, я не виню тебя. И не осуждаю. Я просто хотел убедиться в истинности твоих чувств.

Теплый, густой южный ветер с шелестом гулял по ночному рисовому полю.

Не обращая ни малейшего внимания на растрепавшиеся волосы, лезущие в глаза, Кейко пристально, не мигая, смотрел на Рейрин. На свою любимую сестру, скрытую за чужим, некрасивым лицом.

— Как правило, Шу Кейгецу все кругом ненавидят и презирают. И та ситуация, в которой ты, находясь в её теле, безропотно принимаешь на себя всю эту чужую, грязную ненависть, совершенно несправедлива и ненормальна. Ты имела полное право возмутиться моему безумному предложению позволить этим дикарям похитить нас. Но ты ведь даже не думаешь о том, чтобы сбежать из этого вонючего поселения.

— …Потому что я сама, добровольно приняла это решение. И если я сейчас с позором вернусь в деревню и предстану перед Его Высочеством, он наверняка поймет, что мы поменялись телами… И тогда Кейгецу-сама ждет суровое наказание.

— Да, Шу Кейгецу накажут. А ты в то же самое время с триумфом станешь Благородной супругой. А в перспективе, если говорить прямо – ты беспрепятственно сможешь стать Императрицей. Но ты почему-то даже не пытаешься взвешивать на весах свою будущую абсолютную власть и безопасность какой-то Шу Кейгецу. Более того… – он сделал паузу, словно взвешивая слова. – Я уверен: на самом деле ты до одури боишься стать Супругой. Боишься этого гораздо больше, чем гипотетического наказания для Шу Кейгецу. Я прав?

От этого тихого, но бьющего точно в цель замечания Рейрин резко вскинула голову, словно от пощечины.

— Вовсе нет! Стать Супругой – это величайшая, недостижимая честь для любой женщины страны Эй…

— Допустим, это великая честь. Значит ли это, что ты просто не можешь заставить себя открыть сердце Его Высочеству? Ты ведь затеяла это дурацкое пари только для того, чтобы под благовидным предлогом сбежать от него, верно?

— Нет! Его Высочество… мой кузен абсолютно превосходен во всем! Как в государственных делах, так и в военных искусствах, он бесконечно добр, надежен как скала, я просто… я его недостойна…

В порыве эмоций она произнесла теплое слово «кузен», которого старательно избегала всё последнее время.

Если принц раскроет факт обмена, по условиям пари она останется с ним в качестве жены, а в ближайшем будущем станет Благородной супругой. Но если он её не раскусит, она получит право навсегда покинуть Девичий двор. Выдвинув столь жесткие условия и упрямо, холодно продолжая называть его официальным титулом «Его Высочество», Рейрин намеренно заставляла Гёмея мучиться мыслью: «Она всё еще не простила меня за ту жестокость».

Но это было ложью. Рейрин уже очень, очень давно простила его. Точнее сказать, она вообще никогда на него не злилась по-настоящему.

Ведь в той патовой ситуации то, что он публично подверг её унизительному Суду Зверя и накричал на нее, было суровой, но неизбежной мерой. Все эти жестокие поступки были продиктованы исключительно его слепой любовью к истинной «Ко Рейрин» и праведным гневом за её «смерть».

— Истинная причина, по которой я… упорно продолжаю тянуть это дерзкое пари…

Рейрин плотно, до побеления сжала губы, резко отвернулась от пытливого взгляда Кейко и опустила потухший взор на кучку вырванных с корнем сорняков у своих ног.

На эти безымянные, никому не нужные травы, которые, несмотря на аномально холодное лето и скудную почву, с пугающим упрямством пускали корни, агрессивно вытесняя благородный рис.

— …Всё началось после того, как я впервые поменялась телами с Кейгецу-сама в ночь на праздник Танабата. Благополучно вернувшись в свое родное тело, я вдруг ясно поняла кое-что очень важное.

Рейрин начала свой медленный, тяжелый рассказ.

[[image:/storage/reader-images/c85972497f5adcd1781953ec7a4cad7706a0c0c9.jpg]]
— Чужое тело подарило мне удивительное здоровье. Жар спал, а редкие приступы лихорадки стали совсем пустяковыми. Никакой тошноты, головокружений, никакой ломоты в костях – я летала словно на крыльях… Мне даже подумалось, что пламенная душа Кейгецу-сама выжгла, очистила дотла мое родное тело, в котором до этого так глубоко угнездилась болезнь.

— Прямо-таки подсечно-огневое земледелие, значит.

— Возможно и так.

Рейрин тихонько рассмеялась. Только её брат мог перевести столь высокие материи – стихию земли дома Ко и стихию огня дома Шу – в плоскость банальных сельскохозяйственных работ.

Однако смех быстро угас. Рейрин опустила потускневший взгляд.

— Но… эта передышка продлилась недолго. Словно жестокий откат, на меня обрушились еще более тяжелые приступы… Хи-хи, знаете, старший брат, с самого детства мне снился один кошмар – он приходил лишь тогда, когда жар становился невыносимым. А в последнее время я вижу его раз в несколько дней.

Стоило ей лишь прикрыть веки, как образы мгновенно вставали перед мысленным взором. Бесчисленные, немигающие глаза. Кромешная, удушливая тьма. И стоит лишь попасться этому на глаза, как плоть начинает жадно пожирать черное пламя. Ужасающий, липкий огонь, который невозможно сбить, как ни старайся.

Не снимая с губ слабой, вымученной улыбки, Рейрин прошептала:

— Я… возможно, мое время на исходе.

Услышав этот хрупкий, растворяющийся в ночных сумерках голос, Кейко невольно затаил дыхание.

Заметив его реакцию, Рейрин поспешно, с наигранной звонкостью бросила:

— Шучу!

И, отвернувшись, торопливо склонилась над грядкой.

— Всё в полном порядке. Опираясь на мудрость моего старшего брата, военного врача, я ежедневно совершенствую рецепты отваров. Любой жар, любую боль можно заглушить лекарствами.

В тишине ночного поля раздался влажный хруст вырываемых с корнем сорняков. Потеряв дар речи, Кейко смотрел на ссутуленную спину сестры.

— Просто… Благородная супруга – это не просто статус жены. Она – мать целой страны. Её святой, непреложный долг – подарить империи здорового наследника. И когда я думаю об этом, мне всё яснее кажется, что я, как дочь дома Ко… попросту не имею морального права занимать этот пьедестал.

Девы – это лишь кандидатки в Супруги, не более чем ступень. Если одна сойдет с дистанции, её место без труда займет другая. Но стоит перешагнуть порог и стать официальной женой Императора…

— Ох, что-то я совсем взмокла, – протянула Рейрин, делая вид, что стирает со лба испарину. – Пожалуй, мне следовало бы давно, по доброй воле отказаться от статуса Девы. Но Её Величество Императрица ни за что не позволит мне сдаться без боя. Да я и сама, если честно, не хочу уступать. Мысль «всё в порядке, я еще могу бороться»… и мысль «с меня хватит, я больше не могу»… они разрывают меня на части. И потому я малодушно прибегла к такому трусливому выходу, как это пари…

— Довольно. Я всё понял. Не продолжай, Рейрин, – мягко, но непреклонно оборвал её Кейко.

Рейрин лишь раз тихонько шмыгнула носом и обернулась. На её перепачканном грязью лице вновь сияла та самая, привычная, теплая улыбка.

— Послушайте, старший брат. Умоляю, исполните каприз своей эгоистичной младшей сестренки. Ваша Рейрин хочет поиграть в этом чудесном теле еще хоть немного.

— Рейрин…

— Чтобы, не дай боги, не свалиться с лихорадкой во время поездки, я прописала своему родному телу невероятно сильный, агрессивный курс отваров. Поэтому я не доставлю Кейгецу-сама ни малейших неудобств со здоровьем. Но если принимать этот яд дольше семи дней, случится страшный откат. Обещаю: до истечения этого срока я обязательно вернусь в деревню и верну ей тело.

К тому же, вполне возможно, что до этого момента Кейгецу-сама успеет восстановить резерв ци и сама разорвет связь, поменяв нас обратно, – Рейрин замялась и добавила совсем тихо:

— На этот раз всё точно будет в последний раз.

Эту клятву Рейрин твердила Кейгецу перед каждым их обменом. И каждый раз обманутая Кейгецу в бешенстве таращила глаза и кричала: «Ах ты, бесстыжая лгунья!». Но как бы исказилось её лицо, узнай она, что Рейрин каждый божий раз произносила эти слова с абсолютной, отчаянной искренностью, идущей от самого сердца?

Кейко тяжело опустился на корточки рядом с сестрой и, с шумом выдохнув, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, с удвоенной силой принялся рвать сорняки.

— …Что ж. Я – Ко Кейко, мужчина, на всю столицу печально известный своей маниакальной любовью к младшей сестренке. И если моя драгоценная сестра хнычет: «Я еще не готова», то совершенно естественно, что я расшибусь в лепешку, чтобы выиграть для нее время. Даже если ради этого придется пустить по ветру всё величие нашего великого дома.

— Хи-хи. А на самом-то деле вы наверняка хладнокровно рассуждаете: если я не стану Супругой, это пойдет лишь на пользу хрупкому балансу между пятью великими семьями.

— Политика – это так, приятный побочный бонус, не более, – Кейко легкомысленно, театрально пожал широкими плечами. – Захочешь стать Супругой – мы просто засучим рукава и потратим пару лет на кровавую подготовку почвы.

Он усмехнулся и продолжил:

— К тому же, по пути сюда этот недоумок Унран со своими дружками любезно обрушили в пропасть единственный подвесной мост, соединяющий поселение с цивилизацией. Без моста даже я, при всех своих талантах, не смогу переправить тебя обратно. Так что нам, увы, не остается ровным счетом ничего иного, кроме как, скрепя сердце и глубоко вздыхая, отсиживаться в этом гостеприимном поселении, смиренно дожидаясь помощи.

— …Истинная правда. Исключительно скрепя сердце и превозвозмогая отвращение.

Улыбка Рейрин стала еще шире.

Она-то прекрасно знала, что болтающийся на плече похитителя Кейко совершенно спокойно, не предпринимая ни малейших попыток вырваться, наблюдал за тем, как Унран яростно перерубает канаты моста. Пусть со стороны её брат и казался безмозглым дуломом, действующим на одних инстинктах, на деле он обладал дьявольской, звериной расчетливостью.

Как, например, сегодня: бездумно кочуя от поля к полю и яростно махая серпом, он мимоходом проводил глубокую топографическую разведку. Наверняка в его голове уже была составлена идеальная карта с указанием размеров поселения, численности охраны и всех потайных козьих троп.

— Вот именно. А наш дорогой Кейсё, пребывая в глубочайшей панике, наверняка совершенно случайно указал столичным ищейкам диаметрально противоположное направление. Но с этой досадной оплошностью мы тоже ничего поделать не можем. Будем сидеть здесь тише воды, ниже травы, наслаждаясь сельской жизнью, пока благосклонные Небеса нам это позволяют.

— Да.

Находясь под защитой этого невероятного человека, Рейрин чувствовала себя в абсолютной безопасности. Она низко, с глубокой признательностью поклонилась.

— Спасибо вам, старший брат.

— Брось, свои люди, сочтемся, – легкомысленно отмахнулся Кейко, размазывая грязь по подбородку. – И всё же, признай: нам сказочно повезло, что статус Наследного принца сковывает Его Высочество по рукам и ногам. Согласись, если бы этот монстр с аурой дракона лично сорвался с цепи и взялся за поиски всерьез, нас бы выследили в два счета.

— Да, тут не поспоришь. Мне порой кажется, что у Его Высочества в рукаве припрятано еще столько пугающих талантов, о которых мы даже не подозреваем.

— В этом плане столичные шуканы и вышколенные офицеры, при всех их неоспоримых талантах, всё же мыслят шаблонно. Обычные люди. Если, конечно, среди них не отыщется какой-нибудь отбитый на голову смельчак с поистине звериным чутьем, готовый плюнуть на устав и броситься по следу в одиночку… Да ни в жизнь они не раскопают нас в этой глуши!

Кейко уже собирался самодовольно рассмеяться, как вдруг резко, словно налетев на невидимую стену, замер.

Из его огромной ладони, намертво сжавшей пучок травы, с тихим, зловещим шорохом посыпалась сухая земля.

— …Проклятье. Он здесь.

— Старший брат? – Рейрин непонимающе склонила голову набок, глядя на Кейко, который вдруг напрягся всем телом и уставился в одну точку во мраке.

Она бессознательно проследила за его настороженным взглядом – через несколько грязных меж, прямо к густым, чернильным кустам, заросшим по обоим берегам узкой оросительной реки…

— А.

…И с губ Девы сорвался тихий, испуганный выдох.＊＊＊

— Эй, Унран, – сидящий рядом на холодной земле Горо тяжко вздохнул, скребя грязным ногтем кончик носа. – И долго они еще там ковыряться будут?

— А я почем знаю? – мрачно буркнул Унран, подперев подбородок рукой, локоть которой упирался в поднятое колено.

— Слышь, у меня тут живот крутит, мочи нет, до ветру надо… Но ведь нельзя же тебя одного на посту оставлять, да? Загрызут еще…

— ...

— Старуха Кё, похоже, совсем с катушек съехала от усталости, слегла, старая карга. Даже обед, сука, не приготовила, так что я и проголодался как волк, и… домой хочу, на циновку бы завалиться…

В общем, Горо явно до чертиков надоело играть в надзирателей.

Но, если уж быть честным до конца, Унрану тоже.

Парень в глухом раздражении вырвал с корнем пучок сорняков, пробившихся на меже.

Последние несколько долгих, изматывающих часов Шу Кейгецу и её цепной пес не вылезали с заливного рисового поля, а значит, и Унран с Горо вынуждены были торчать на сырой меже, изображая бдительность. Нет, какие к демонам несколько часов! Эта ненормальная Дева и её громила-воин уже два гребаных дня подряд безвылазно, с маниакальным упорством занимались сельским хозяйством!

И всё это время они играючи, даже не потея, умудрялись уворачиваться от всех их жалких козней и с завидным аппетитом уплетать жирных фазанов. А ведь они, грозные похитители, за всё это время ни разу не пожрали досыта!

Мало того, эти извращенцы еще и фазана готовили так, словно на императорском приеме: обмазали тушку целебной глиной, запекли в углях, а потом щедро посыпали крупной солью, которую, как оказалось, нагло прихватили с алтаря в момент своего похищения! Да с таким невозмутимым, праведным видом, словно так и надо!

Неудивительно, что Унран в тот момент не выдержал и, брызгая слюной, заорал: «Эй, какого хрена вы священные подношения воруете?! Вы совсем берегов не видите?!» И каждый раз, когда эти двое так бодро, с огоньком трудились, своими сияющими улыбками окончательно очаровывая и без того размякших жителей поселения, Унран был единственным, кто на них орал и пытался качать права.

(Что-то я вконец вымотался… Разве я когда-нибудь был таким истеричным крикуном?..)

Нет, никогда не был. Он всегда, в любой ситуации оставался невозмутимым, холодным ублюдком с саркастичной усмешкой на губах.

Это пугающе непривычное, выходящее за рамки логики поведение пленников изматывало и тело, и душу почище любой каторги.

Тем более, что остальные жители поселения уже давно, дружно и с облегчением плюнули на затею с «наказанием», предпочитая учиться у Девы премудростям дренажа.

Чувствуя всю горькую тщетность своих усилий, Унран туманным, расфокусированным взглядом смотрел вдаль, не отнимая руки от лица.

Там, впереди, по колено в грязи, Шу Кейгецу и её спутник то с диким хохотом стукались напряженными бицепсами, то снова, с удвоенной энергией, принимались остервенело дергать сорняки.

— Ну и ну, пашут и пашут, как проклятые, им даже не надоедает эта грязь… – Видимо, окончательно смирившись с тем, что до теплой постели он сегодня не доберется, Горо с кряхтением пересел поудобнее на сырой земле. – Ты только посмотри на это чудо. За эти два дня они все сорняки подчистую вычистили, ни травинки не оставили. Грязь ногами месили так, что глина как пух стала, все осевшие межи подправили, всех вредных жуков переловили и передавили, каждый кустик, каждый росточек риса осмотрели! Слушай, Унран, кто они вообще такие, а? Засекреченные профессиональные крестьяне на службе Императора?

— ...

Унран молча, стиснув зубы, слушал нытье откровенно скучающего Горо.

Но факт, мать его, оставался фактом: изнеженная Шу Кейгецу и столичный воин работали наравне с самыми заправскими, опытными крестьянами, а в чем-то даже превосходили их.

Он злорадно надеялся придраться к ним, устроить скандал, если они по неопытности хоть раз наступят на хрупкие побеги риса, но пока они работали даже аккуратнее, бережнее и в разы быстрее, чем сам Унран и его товарищи.

— Неужели это действительно та самая пресловутая, бесталанная, высокомерная сточная крыса, о которой судачит вся округа?

— ...

Унран хмуро сдвинул брови, анализируя ситуацию.

Если верить сплетням, что приносили из столицы заезжие торгаши, Шу Кейгецу – отвратительная, избалованная дрянь, которая издевается над другими Девами, мучает служанок придирками и вообще ни во что не ставит людей, рожденных ниже её. Да и перед самым ритуальным танцем она брезгливо шарахнулась от упавшей старухи Кё так, словно та была прокаженной крысой, что явно и недвусмысленно говорило о её глубоком презрении к простолюдинам.

Но что же, черт возьми, это такое?!

С тех самых пор, как она оказалась в их грязном поселении, от этого надменного высокомерия не осталось и бледной тени.

Разве хоть одна знатная, ухоженная женщина – да что там аристократки, разве хоть кто-то из обычных деревенских баб когда-нибудь улыбался Унрану и его людям такой чистой, открытой улыбкой?

Она не воротит нос от их вонючих, грязных лохмотьев, смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда, внимательно выслушивает любой бред и без малейших колебаний, искренне благодарит за любую мелочь.

Она не смеется над жалким, убогим видом презренных и запахом нечистот, а совершенно искренне, до блеска в глазах восхищается их каторжным трудом на бесплодных полях.

Разве был в их проклятой жизни хоть один человек, кто вел бы себя с ними так же? На равных?

— Это совсем не то, чего я ожидал. Вот вообще ни разу не то. Послушай, Унран…

— Дядюшка, вы все тут в поселении слишком размякли и легко поддаетесь чужому влиянию! – грубо, с нажимом прервал Унран сентиментальные размышления добряка Горо. – Это же просто дешевая игра на публику! Она прекрасно знает, что мы планируем её наказать, вот и пытается выслужиться, тянет время!

Он и сам прекрасно понимал, что эти двое прямолинейных фанатиков земли вряд ли способны на такие изощренные, многоходовые хитрости ради спасения шкуры.

Но, отчеканив эти слова с такой звериной уверенностью, Унран отчаянно пытался убедить в первую очередь самого себя.

— И вообще, они так бодро, с огоньком пашут только потому, что каждый божий день нажираются мясом до отвала, у них энергии хоть отбавляй! Не то что мы, падающие с ног бедолаги, которые еле-еле выживают на одной жалкой миске жидкой каши в день. Одно это их дурацкое, пышущее здоровьем состояние – уже отличный повод их ненавидеть лютой ненавистью. Чему тут, спрашивается, восхищаться?!

Он злобно сплюнул. Их хваленых сил хватит от силы еще на пару-тройку часов. В первый день им крупно повезло голыми руками поймать жирного фазана, но такая фантастическая удача не может длиться вечно.

Завтра они неминуемо проголодаются, выбьются из сил, сломаются и не смогут даже на ноги подняться. Точно так же, как и все презренные в это голодное время.

— …Ну, наверное, в твоих словах есть резон, – после недолгого, тягостного молчания кивнул Горо, виновато опуская брови. – Если мы не будем заставлять себя ненавидеть Шу Кейгецу, у нас будут огромные проблемы с главой волости. Да. Ты прав. И ради тебя тоже, Унран.

От этих последних, тихих слов дяди Унран невольно вскинул голову. И в этот самый момент Шу Кейгецу и Ко Кейко, которые до этого мирно сидели на корточках, перебирая сорняки, вдруг как по команде резко вскочили, чем немало напугали обоих надзирателей. Женщина, словно ужаленная, резко развернулась на каблуках и с перекошенным, отчаянным лицом со всех ног бросилась бежать прочь по скользкой меже.

Унран и Горо переглянулись, синхронно затаив дыхание.

(Сбежала! Все-таки сломалась!)

Сорвавшись с места и бросившись вдогонку за Шу Кейгецу, Унран мстительно подумал: «Ну вот, я же говорил! Я же, черт возьми, предупреждал!»

И её потрясающее, нечеловеческое трудолюбие, и скромное, почти святое поведение – всё это от начала и до конца было лишь хладнокровной, расчетливой игрой.

Пока она мило, невинно улыбалась им в лицо, на самом деле её мозг лихорадочно замышлял план побега.

— Эй, стоять, дрянь!

Она бежала на удивление резво, проворно перебирая ногами. Но недостаточно быстро, чтобы скрыться от выросшего в горах Унрана. К тому же, освещенная лишь неверным светом луны, скользкая, мокрая межа тоже сыграла свою коварную роль – женщина поскользнулась, потеряла равновесие и была легко поймана.

— И куда это мы, интересно, намылились, а?! – рыкнул он, грубо вздергивая её на ноги.

— Н-нет! Я бегу… то есть, конечно, технически я бегу, отрицать глупо, но я вовсе не собираюсь сбегать из вашего гостеприимного поселения! Клянусь! Просто я… я хотела бы срочно укрыться в амбаре! Да, именно так! Я хочу домой! Я хочу немедленно вернуться в амбар!

Она казалась невероятно, до истерики взволнованной. Тон оставался неизменно вежливым, но слова путались и звучали абсолютно бессвязно.

Когда Унран стальной хваткой сжал её тонкую руку, она, отчаянно вырываясь и извиваясь, затараторила со скоростью пулемета:

— У-умоляю вас! Вопрос жизни и смерти! Это срочно! Пожалуйста, проявите милосердие, позвольте мне вернуться под замок!

— Да ни за что в жизни, дрянь ты такая столичная!

Повысив голос и напуская на себя максимальную свирепость, Унран в то же время почувствовал, как в груди разливается огромное, горячее облегчение.

Отчаянно сопротивляющаяся, испуганная женщина и грубо принуждающий её грязный презренный бандит.

Именно такой, правильной и классической, они с самого начала и представляли себе картину «жестокого наказания». Унран искренне радовался, что ситуация наконец-то вернулась в нормальное, понятное русло.

— Что, только сейчас до твоего куриного мозга дошло, в каком дерьмовом положении ты оказалась? Но извини, птичка, сбежать уже не выйдет. Тебя, как я и обещал, закидает камнями всё поселение, и ты станешь покорной игрушкой для каждого грязного мужика!

— Н-нет, эм… тысяча извинений, но не могли бы вы, пожалуйста, воздержаться от таких специфических разговоров прямо сейчас…

— Даже если тебе, ваше высочество, этого очень не хочется, мне вот, наоборот, до дрожи хочется обсудить с тобой детали!

Выплевывая эти жестокие слова, он вдруг поймал себя на дерзкой мысли: а что, если прямо сейчас, не теряя ни секунды, приставить к её нежной горлянке оружие? Может, вид крови обезвредит того страшного, неубиваемого охранника? Взять Деву в жесткие заложники и под угрозой перерезанного горла заставить этого бугая самого, добровольно пойти в амбар и лечь на пол. И уж на этот раз скрутить его в десять слоев самыми толстыми канатами!

Удерживая брыкающуюся женщину одной рукой, другой Унран лихорадочно пошарил за пазухой лохмотьев.

Женщина несколько раз затравленно оглянулась, ища глазами своего защитника, но, заметив блеснувший в руке бандита ржавый охотничий нож, побледнела так стремительно, что это было отчетливо видно даже в густой темноте.

— А-ах… э-эм… покорнейше прошу прощения, но этот острый предмет может обернуться большими, непоправимыми неприятностями для всех нас! Не могли бы вы, будьте так любезны, немедленно убрать оружие?!

— Ха! Нашла дурака, который уберет нож по жалобной просьбе девки. Может, мне прямо сейчас попробовать тебя чуть-чуть порезать, чтобы ты стала сговорчивее?

— Нет!

С садистским чувством глубокого удовлетворения от настоящей, неподдельной паники Шу Кейгецу, Унран еще сильнее, до хруста костей сжал её руку, намереваясь грубо притянуть её брыкающееся тело к себе, как вдруг…

Бам!..

Унран услышал короткий, глухой звук чудовищного удара где-то в районе своих нижних ребер, и только через долгие, мучительные мгновения его мозг осознал, что его буквально снесло с ног и безжалостно впечатало в грязь.

— Гх!..

Влажный звук скользящего по сырой земле тела жалко слился с его приглушенным, сдавленным криком боли. Воздух разом вышибло из легких.

— Мерзавец…

Кое-как, превозвозмогая тошноту, приподнявшись на дрожащем локте, он услышал над собой ледяной, пробирающий до костей мужской голос.

У его пульсирующей шеи оказался приставлен смертельно-холодный клинок боевого меча.

— Похитить Деву. Грубо хватать её грязными руками. Оскорблять её честь и угрожать ей ножом. Похоже, ты, кусок дерьма, очень торопишься сдохнуть.

Мужчина, холодно смотревший на него сверху вниз в неверном свете луны, выглядел пугающе, нечеловечески хладнокровным.

Почему-то он был насквозь, до нитки промокшим, с тяжелого лезвия меча прямо на лицо Унрана капала грязная вода.

Одной рукой он твердо, без дрожи приставил меч к самому горлу Унрана, а другой – собственнически и бережно обнимал дрожащую Шу Кейгецу за талию.

— Господин Главный шукан!

Рейрин, которую он, казалось бы, только что героически спас от надругательства, была в полнейшей, неконтролируемой панике.

(Почему?! Почему из всех людей в мире сюда заявился именно этот проклятый Главный шукан?!)

Она прекрасно знала из дворцовых слухов, что до своего почетного назначения в Девичий двор Шинъу был выдающимся, безжалостным военным офицером, прошедшим не одну горячую точку.

Даже служа в совершенно разных, конкурирующих войсках, её братья часто, не скрывая восхищения, рассказывали о его кровавых подвигах и тактическом гении. И если такой человек, как Шинъу, оказался здесь – он, не моргнув глазом, вполне мог бы в одиночку, методично уничтожить всё это жалкое поселение до последнего младенца.

— Как… как вы вообще узнали, что мы находимся именно здесь?..! – в ужасе выдохнула она.

— Оставленные улики показались мне слишком нарочитыми и наигранными, – ответил Шинъу так же невозмутимо и вежливо, словно принял её панические стенания за обычный светский вопрос о погоде.

— Глубокие следы лошадиных копыт, ведущие в никуда, и демонстративно оставленный на пепелище сцены шелковый шнур дома Гэн – всё это было слишком уж очевидным, кричащим о подставе. Будь это настоящие, профессиональные убийцы, нанятые нашим домом, они бы в жизни не оставили за собой таких топорных следов.

Похоже, дешевые уловки Унрана и его подельников с треском провалились и обернулись против них же самих.

— Быстро поняв, что это вряд ли работа дома Гэн или залетных разбойников издалека, я отделился от основного отряда, пущенного по ложному следу, и начал собственные, независимые поиски в радиусе ближайших миль. Обнаружив обрушенный в ущелье подвесной мост, ведущий в это изолированное поселение, я логично заключил, что нас там очень не ждут, и решил проверить эту гипотезу лично.

— Но если мост обрушен в пропасть, разве не логично было бы повернуть назад и доложить остальным?!

— ?.. — Шинъу искренне, по-мальчишески недоуменно моргнул. — Разве не логично было бы проверить подозрительную территорию? И в самом деле, остальные трусы отступили, но я просто переплыл горную реку.

Рейрин невольно возмущенно ахнула от такого безрассудства, но Шинъу лишь серьезно, не видя в своих действиях ничего экстраординарного, склонил голову.

В общем, если отбросить детали: Шинъу в гордом одиночестве, переплыв ледяную реку и без особых проблем обойдя все ловушки, добрался до их поселения.

Оставалось только истово молиться богам за безопасность остальных шуканов, которые, к счастью, не обладали таким же суицидальным рвением.

— Итак. Поскольку я намерен лично допросить этого ублюдка перед Его Высочеством, я, так и быть, сохраню ему жалкую жизнь. Но он обязан понести немедленное наказание за то, что посмел поднять оружие на Деву Империи. Пожалуй, для начала отрублю ему руку.

— Чт…

Шинъу равнодушно перевел холодный взгляд на побледневшего Унрана и поудобнее, для замаха, перехватил рукоять меча.

Рейрин, не раздумывая ни секунды, с силой вырвалась из стальных объятий Шинъу и, прямо в шелковом платье опустившись на колени в грязь, закрыла распластанного Унрана собой, отчаянно заслонив его раскинутыми руками.

— Нет, господин Главный шукан! Умоляю, пожалуйста, уберите меч! Он, должно быть, сильно повредил кости грудной клетки от вашего удара. Ему сейчас нужна срочная медицинская помощь, а не казнь!

— Помощь? Какая… в высшей степени странная, нелогичная мысль, – Шинъу искренне нахмурил свои идеальные, аристократичные брови. – Шу Кейгецу. Вы в своем уме? Этот кусок грязи похитил вас, держал в плену, а секунду назад еще и угрожал вам ножом. Зачем, во имя всех богов, вы его защищаете?

Краем глаза Рейрин с отчаянием заметила, что её брат Кейко стоит поодаль, беспомощно разводя руками в извиняющемся жесте. Кейко, при всей своей мощи, не имел никакого права останавливать карательные действия Главного шукана. И это было логично: если простой «охранник», которым он официально являлся по легенде, вдруг начнет с боем мешать «союзнику-офицеру», пришедшему на помощь Деве, это будет выглядеть крайне подозрительно и вызовет кучу неудобных вопросов.

Раз уж она ввязалась в эту игру и продолжает носить маску взбалмошной Шу Кейгецу, ей придется выкручиваться из этой кровавой бани самой, опираясь лишь на свой авторитет Девы.

Рейрин упрямо, до побеления сжала губы и, вздернув подбородок, безапелляционно заявила:

— Они не разбойники. Они – невинные, доведенные до отчаяния люди.

— Ого. Какая интересная трактовка. Называть вооруженных головорезов, которые силой умыкнули вас в лес, невинными людьми?

— Они меня не похищали. Это ложь. Они… они страшно страдают от голода из-за аномальных холодов! Они просто вежливо сопроводили меня сюда, чтобы лично показать Деве Южных земель свое чудовищное бедственное положение!

Шинъу скептически, с нескрываемой иронией вскинул бровь в ответ на такое, откровенно шитое белыми нитками, натянутое объяснение.

С тяжелого лезвия, всё еще приставленного в миллиметре от шеи замершего Унрана, снова сорвалась и упала в грязь мутная капля воды.

— Вот как? И ради этой «вежливой экскурсии» им пришлось дотла сжечь священную сцену, разлить масло и устроить панику?

— Не отрицаю, их методы привлечения внимания были несколько… экспрессивными и грубыми, но, видимо, они были в крайнем отчаянии! По крайней мере, я официально заявляю: я нахожусь здесь исключительно по собственной, доброй воле!

Рейрин бесстрашно, в упор посмотрела в ледяные глаза Шинъу и твердо, чеканя каждое слово, отрезала:

— Какими бы ни были изначальные мотивы этого человека, я здесь по своей воле, и, более того, на мне нет ни единой, даже самой крошечной царапины! На каком законном основании вы, офицер, собираетесь без суда и следствия отрубить ему руку?!

Глаза Шинъу на долю секунды слегка расширились от удивления.

Гневные, полные праведного возмущения слова этой женщины сейчас точь-в-точь, до последней интонации повторяли то, что отчаянно кричала ему в лицо Ко Рейрин, когда бесстрашно защищала служанку во время инцидента с обменом на Танабату.

Удивление в его холодных глазах мгновенно сменилось нескрываемым, острым удовольствием.

— ...

Он тихо, почти беззвучно хмыкнул, с трудом подавляя рвущийся наружу смех.

— Унран, вы в порядке? Вы меня слышите? Вас не тошнит? Головой о камень не ударились при падении?

Но Рейрин, с облегчением увидев, что смертоносный меч наконец убран от горла парня, поспешно обернулась к Унрану, начав ощупывать его ребра, и совершенно не заметила этой странной, предвкушающей реакции Шинъу.

— Какая воистину трогательная, материнская забота. Признаться, я и не подозревал, что вы в принципе способны на такое христианское милосердие к низшим сословиям, Шу Кейгецу-сама.

Шинъу, чьи глаза сейчас сверкали по-настоящему хищно и азартно, намеренно произнес эту фразу самым презрительным, высокомерным тоном, на который только был способен.

— Я грешным делом думал, вы и пальцем прикоснуться побрезгуете к этим грязным, ничтожным, презренным людям.

— – Немедленно возьмите свои гнусные слова обратно!

Рейрин, глубоко и лично задетая его подчеркнуто оскорбительным, снобским тоном, просто не смогла сдержать рвущийся наружу гнев.

Было ли неестественным и подозрительным наброситься на своего спасителя прямо сейчас?

Отнюдь нет. Шу Кейгецу – полноправная Дева этих Южных земель, и вполне естественно, что она впадает в ярость, когда какой-то столичный хлыщ в открытую оскорбляет жителей её родных провинций.

Рейрин была до глубины души поражена и разочарована тем, что Шинъу, которого она всегда искренне считала благородным и справедливым человеком, так уничижительно, как к скоту, относится к Унрану и его людям. И тем, как гордый Унран, в эти минуты так сильно похожий на её любимую Рири, жалко сжался от его хлестких слов, словно от физического удара кнутом.

Шу Кейгецу славится на весь дворец как истеричная «злодейка», поэтому нет абсолютно ничего странного, если она прямо сейчас поддастся эмоциям и обругает высокопоставленного офицера.

Найдя для себя идеальное, железобетонное оправдание, она грозно, метая молнии из глаз, посмотрела на Шинъу.

— Не могли бы вы раз и навсегда перестать называть этих людей этим омерзительным словом?! Что, скажите на милость, в них презренного?! Разуйте глаза! Разве вы не видите эти потрясающе ухоженные поля вокруг?!

— Знаете ли, ночью в лесу несколько темновато для агрономических экскурсий. И прямо сейчас ничего, кроме жалкого, извалянного в грязи мужчины, трусливо распластавшегося на земле, я не наблюдаю.

— Надо же, какая трагедия! Хваленые, зоркие глаза Главного шукана, видимо, совсем ослепли от столичной пыли! Ах ты, напыщенная, пустая тыква!

— Кх…

Рейрин, отчаянно стараясь звучать и вести себя как настоящая, базарная злодейка, резко, с наслаждением выругалась. Шинъу, явно не ожидавший такого пассажа, подавился заготовленными словами и поспешно прикрыл рот рукой в перчатке.

То ли от культурного шока, то ли от чего-то еще, он резко отвернулся, спрятав лицо, и низко опустил голову, подрагивая плечами.

Но разошедшаяся Рейрин не собиралась отступать. Она вплотную подошла к нему и бесцеремонно ткнула его грязным пальцем прямо в жесткую кирасу.

— Эти люди были несправедливо, жестоко сосланы на самые бесплодные, мертвые земли, но они не сдались, не опустили руки и превратили эти камни в цветущий сад! Они сплотились перед лицом беды и заботятся о своих крошечных полях в тысячу раз лучше, чем кто-либо другой во всей этой зажравшейся деревне! На каком, черт возьми, основании вы, столичный белоручка, смеете называть их презренными?!

Поскольку Шинъу всё еще упорно отворачивался, не желая смотреть ей в глаза, Рейрин нахмурилась еще сильнее, распаляясь.

— Посмотрите на эти заливные рисовые поля! Они идеально, безупречно ухожены! Сложная система орошения и дренажа организована просто безукоризненно! Посмотрите на суходольные поля на склонах! Посевы высажены строго по высоте, ярусами, чтобы не затенять друг друга, и это с учетом их максимального размера во взрослом состоянии! Это нищее поселение просто переполнено такими гениальными, умными агрономическими решениями! Зарубите себе на носу: они – лучшие, самые талантливые земледельцы во всей этой проклятой деревне!

Унран, которого она так яростно, с пеной у рта защищала перед лицом смерти, ошеломленно, не веря своим ушам, смотрел на нее снизу вверх, забыв, как дышать.

Но Рейрин, полностью игнорируя его шок, продолжала гнуть свою линию:

— Называть таких невероятно трудолюбивых, любознательных, опытных и знающих людей презренными отбросами… Вы меня вообще слушаете, господин офицер?!

— Простите великодушно. Я совершенно не слушал.

— Ну и ну… Какое поразительное хамство…

Рейрин, до глубины души возмущенная его абсолютно невозмутимым, наглым ответом, угрожающе подалась вперед, собираясь выдать новую порцию ругательств, но слова комом застряли у нее в горле.

Обернувшись к ней, грозный Главный шукан широко, открыто и искренне улыбался.

— Простите меня. Я публично беру свои слова обратно. Вы абсолютно правы: они вовсе не презренные.

С этими словами Шинъу элегантным движением убрал смертоносный меч в ножны и вместо него, неожиданно для всех, протянул свою костлявую, аристократичную руку опешившей Рейрин.

Она застыла, словно громом пораженная, впервые в жизни увидев на его суровом лице такую мягкую, почти мальчишескую улыбку.

— И, если позволите, я хотел бы исправить еще одно мое неверное обращение…

— А-а-а, как и ожидалось от гениального, многообещающего Главного шукана! Какая потрясающая гибкость мышления и умение признавать ошибки!

В тот самый момент, когда Шинъу, наклонившись, уже собирался интимно прошептать истинное имя Рейрин ей на ухо, сзади, как гром среди ясного неба, раздался громовой, жизнерадостный голос.

Это был Кейко.

Он с преувеличенным дружелюбием тяжело хлопнул Шинъу по плечу и очень естественным, но при этом непреодолимо-решительным движением вклинился между ними, оттеснив офицера от Рейрин.

— По правде говоря, я тоже, всесторонне взвесив все за и против, пришел к однозначному выводу, что в сложившихся обстоятельствах нам всем будет гораздо безопаснее и благоразумнее остаться в этом гостеприимном поселении на несколько дней, пока из столицы не прибудет полноценная помощь. Знаете ли, господин офицер, если мы прямо сейчас попытаемся силой перетащить упирающуюся Шу Кейгецу-сама Шу Кейгецу через ледяную, бурную реку вброд, она со страху начнет так отчаянно брыкаться и вопить, что мы все непременно пойдем ко дну.

Кейко очень тонко, но настойчиво подчеркнул, что перед ним стоит именно официальная Дева Шу Кейгецу, и Шинъу недовольно, с подозрением нахмурился.

Действительно ли этот туповатый с виду Кейко до сих пор не догадывается, кто скрывается под маской Девы, или он всё прекрасно знает и сейчас намеренно, нагло покрывает сестру?

Оба варианта были одинаково возможны и одинаково бесили шукана.

— …Кейко-сама.

— Да и к тому же, я свято верю, что возможность столь детально, изнутри осмотреть эти плодородные земли – это не иначе как воля самого великого бога земледелия! – невозмутимо продолжил гнуть свою линию Кейко. – Что скажете на это, господин Главный шукан? Предлагаю зарыть топор войны и остаться здесь всем вместе, дружной компанией, на пару-тройку дней, пока саперы не починят мост и за нами не прибудет кавалерия.

Кейко по-свойски, почти интимно обнял напрягшегося Шинъу за широкие плечи.

И, наклонившись к самому уху, тихо, так, чтобы слышал только он, угрожающе прошептал:

— Или вы на полном серьезе собираетесь радостно, как трофей, преподнести её Его Высочеству вот в таком перепачканном, компрометирующем виде и тем самым поторопить его с насильной женитьбой? Какой вы, однако, «заботливый» и «любящий» кузен.

— ...

Шинъу, сжав челюсти, молча обернулся, а Кейко изобразил на лице самую невинную, дежурную ухмылку идиота.

— К тому же, в народе говорят, что если наша дорогая Шу Кейгецу полноценно восстановит свою растраченную ци, то уже через два дня этот досадный магический обмен будет автоматически отменен, – продолжил Кейко уже в полный голос. – Разве не разумнее и безопаснее для всех нас будет вернуться в деревню именно после этого? В конце концов, подвесной мост обрушился в пропасть. С истеричной Девой на руках горную реку вброд не перейдешь. Это же чистой воды форс-мажор, неподвластный простым смертным.

Поразительная, слоновья невнимательность к чужим тонким чувствам и намекам – это фирменная, родовая черта всего добродушного клана Ко. Но на залитом кровью поле боя правила игры меняются кардинально. И там этот с виду простоватый Кейко обладал поистине звериным, безошибочным чутьем и как никто другой умел находить самые уязвимые, болезненные места противника и бить в них без промаха.

Этот столичный красавчик шукан, казалось бы, пресытившийся всеми благами и интригами мира, несомненно, был глубоко и безнадежно привязан к Рейрин.

Настолько сильно, что стоило ему лишь убедиться, что за маской скрывается именно Рейрин, как его вечно скучающие, холодные глаза, обычно похожие на глаза снулой рыбы, вспыхнули маниакальным огнем, а губы сами собой расплылись в счастливой улыбке, отчаянно желая произнести её истинное имя вслух.

Это были сильные, всепоглощающие эмоции, которых, по всей вероятности, до конца не осознавал и не принимал даже он сам.

Смертельно опасные эмоции, которые при дворе могли бы быть легко сочтены государственной изменой и чудовищным неуважением к принцу, но если это было необходимо для защиты и блага любимой сестры – Кейко без малейших колебаний, грязно и цинично сыграл бы и на них.

— В конце концов, мы, воины дома Ко, не из тех трусов, кто уступит перед трудностями или испугается кучки жителей этого нищего поселения. Или, может быть, нынешний прославленный Главный шукан Империи настолько слаб и не уверен в своих силах, что не сможет защитить в лесу всего одну хрупкую женщину, не спрятавшись трусливо за стенами безопасной деревни?

— …И почему же вы так отчаянно хотите остаться в этой грязи? – процедил Шинъу, сверля его взглядом.

— Я же русским языком объяснил. Если она прямо сейчас, в таком виде предстанет перед Его Высочеством, этот монстр наверняка сходу поймет, кто она на самом деле. Вы же прекрасно осведомлены о деталях их пари? Моя Рейрин еще морально не готова стать Благородной супругой. И я, как её старший, любящий брат, категорически не хочу принуждать её к этому шагу силой.

Когда Кейко так предельно откровенно, без капли стеснения или политического политеса заявил о своей безумной братской любви, Шинъу, кажется, всерьез задумался.

Его пронзительные, голубые, как весеннее небо, глаза слегка померкли и опустились долу.

— …Пожалуй. Ваша взяла.

В конце концов он с тяжелым вздохом отвернулся, брезгливо стряхнув со своего плеча тяжелую руку Кейко.

И, обращаясь к Рейрин, всё еще сидящей в грязи рядом с тяжело дышащим Унраном, произнес громко и четко, так, чтобы его слова слышали абсолютно все присутствующие:

— Тащить брыкающуюся, впадающую в истерику Шу Кейгецу через ледяную реку вброд и правда кажется мне слишком опрометчивым и опасным предприятием. Пока остальные шуканы с позором вернутся в деревню, доложат принцу обстановку, соберут полноценный спасательный отряд и починят мост или найдут безопасный обходной путь через гору, пройдет как минимум дня два. В сложившихся обстоятельствах самым разумным и тактически верным решением будет закрепиться здесь и подождать.

Таков был окончательный, официальный выбор Шинъу.

— Вот и отлично! Голос разума восторжествовал!

Кейко невероятно довольно, как сытый кот, кивнул и с широкой улыбкой обернулся к ошарашенным Унрану и Горо, к которым, привлеченные шумом, из темноты уже начали робко подтягиваться остальные жители поселения.

— Итак, господа хорошие, минуточку внимания! С сегодняшнего дня этот хмурый господин Главный шукан, Шинъу, тоже будет гостить и жить вместе с нами! Не переживайте вы так, хоть он и важный столичный вельможа, но корона с него не упадет – спать будет на полу, вповалку со всеми остальными. Правда, должен предупредить: несмотря на свою смазливую, утонченную внешность, он парень довольно нервный и вспыльчивый. Так что если по дурости вздумаете его ударить или ограбить – он вас просто нашинкует в капусту. Будьте предельно осторожны и вежливы с нашим новым гостем!

— Чт…

Таким вот сюрреалистичным образом те, кто по всем законам жанра должен был быть запуганными, бесправными пленниками, в одностороннем, наглом порядке решили увеличить свою численность за счет элитного офицера Империи.

＊＊＊— Ох уж эта невыносимая женщина! Да почему она, демоны её раздери, никак не откликается на зов огня?!

В самом дальнем, мрачном углу дома деревенского старосты, в покоях, отведенных «Ко Рейрин», Кейгецу в бессильном раздражении кусала ногти, неотрывно гипнотизируя пламя подсвечника.

С момента дерзкого похищения «Шу Кейгецу» пошла уже вторая, томительная ночь.

Мало того, что они были лишены малейшей возможности обсудить стратегию обратного обмена, Кейгецу даже не знала наверняка, жива ли вообще эта сумасбродка. Липкая, удушливая тревога с каждой минутой нарастала, грозя перерасти в полноценную панику.

— Скорее всего, у вас просто никак не получается совпасть по времени. Чтобы магия сработала, вы обе должны одновременно находиться у открытого огня. К тому же, рядом с ней неотлучно находится Кейко-сама, так что ничего фатального с ней случиться попросту не может, – ровным, лишенным эмоций голосом произнесла Рири. Она заглядывала в пламя свечи сбоку, словно отчаянно пытаясь убедить в этих словах саму себя.

Но Кейгецу лишь злобно цыкнула языком и метнула в фрейлину свирепый, испепеляющий взгляд.

— Если верить откровениям Кейсё-сама, то когда эта парочка – Рейрин и Кейко – сбивается в стаю, масштаб их безумия и проблем возрастает ровно в три раза! Не в два, заметь, а в целых три!

— ...

Рири благоразумно предпочла промолчать, и от этой тишины тревога Кейгецу взвилась до небес.

Позавчера вечером, сразу после того, как предпраздничный вечер был сорван пожаром и дерзким похищением, в деревне повисло густое, невыразимое, звенящее напряжение.

По всем правилам и традициям, вплоть до кульминации Праздника Урожая Девам предоставлялось свободное время, дабы они могли неспешно осмотреть местные достопримечательности, проникнуться духом провинции или устроить светское чаепитие с местной элитой. Но сейчас атмосфера для подобных увеселений была категорически, фатально неподходящей.

В результате перепуганные Девы наглухо заперлись в своих отведенных покоях и сидели там тише воды, ниже травы, вздрагивая от каждого шороха.

Эта гнетущая, могильная атмосфера тяжелым, свинцовым грузом легла и на плечи самой Кейгецу.

Даже если эта ненормальная ушла с бандитами по своей собственной, извращенной воле, действительно ли Рейрин находится в безопасности?

Нет, логически рассуждая: раз с ней непобедимый Кейко, то физически ей ничто не угрожает. Но не натворят ли эти двое психов непоправимых дел на пару с разбойниками?!

(Боги милосердные, скорее всего, беспокоиться нужно именно об этом!..)

Ко Рейрин – это та самая нахальная, непробиваемая девица, которая, даже будучи загнанной в самый глухой угол, умудрится выкрутиться так, что сами обстоятельства будут ползать перед ней на коленях и умолять о пощаде. Кейгецу до одури волновалась, как бы её драгоценное, нежное тело в пылу драки не избило разбойников, и, более того, как бы Рейрин, окончательно войдя в раж и потеряв берега, не перегнула палку и по глупости не угодила в какую-нибудь смертельную, непредвиденную ловушку.

Тем более, учитывая, с каким щенячьим, диким восторгом она радовалась этой своей первой в жизни поездке за пределы дворца.

(…И почему я, будучи молодой, незамужней девушкой, веду себя сейчас точь-в-точь как поседевшая мать, до инфаркта беспокоящаяся о расшалившемся, непутевом ребенке?)

Осознав всю иронию и абсурдность своего нынешнего положения, Кейгецу со стоном потерла пульсирующие виски.

После того, как она вынужденно узнала Ко Рейрин поближе, она осознала одну пугающую истину.

Эта женщина вовсе не та хрупкая, эфирная, прекрасная Бабочка, которая нежно порхает над цветами и играючи похищает мужские сердца. Ну, может, совсем чуть-чуть. Но на самом деле её истинная, глубинная сущность – это бронированный дикий кабан, несущийся напролом сквозь любые преграды.

Несгибаемо-сильная, безрассудно-смелая, абсолютно неудержимая. И когда она искренне признается в симпатии, и даже когда тактически отступает – она всегда, при любых раскладах, идет до победного, разрушительного конца.

— Услышать от меня отчаянное «беги!» и в ту же секунду решить, что гениальный план – это позволить грязным разбойникам умыкнуть себя в лес… Это уже за гранью человеческой глупости… – в отчаянии пробормотала она, массируя раскалывающуюся от боли голову. Но в то же самое время, с легким удивлением поймала себя на мысли, что физически не может заставить себя ненавидеть эту сумасбродку.

Она слишком хорошо знала, что за всеми этими безумными, суицидальными поступками Ко Рейрин скрывается лишь одно: отчаянная, слепая забота о самой Кейгецу. Маниакальное желание спасти её от участи безвольной марионетки Кэнхи или от жестокого, публичного наказания.

— Непроходимая дура. Настоящая, клиническая дура. Слишком опасная, чтобы находиться рядом. У меня просто нет сил смотреть на весь этот цирк.

Бормоча эти проклятия себе под нос, Кейгецу в то же время кристально ясно осознавала: «Нет, всё совершенно не так».

Не «нет сил смотреть», а «не могу оторвать от неё глаз от сжигающего меня беспокойства».

И всё это исключительно из-за безрассудства и слепой преданности этой невероятной женщины!

— Ваши пустые переживания ничем не помогут Рейрин-сама. Ваша первейшая задача как временной Девы дома Ко – любой ценой сохранять идеальное физическое и душевное здоровье этого тела, а также безупречную репутацию «Ко Рейрин».

В этот самый момент в комнату бесшумной тенью скользнула Тосецу с дымящейся пиалой целебного отвара.

— Будьте любезны, выпейте это лекарство до дна.

— Да сейчас вообще не время для этих фокусов!.. – взорвалась раздраженная Кейгецу, но Тосецу с ледяной невозмутимостью парировала:

— Как раз-таки самое подходящее время. Это критически важно для поддержания вашего хрупкого баланса.

Её кукольное лицо не выражало ровным счетом ничего, но от её непроницаемых, черных как смоль глаз исходила такая пугающая, тяжелая аура, что Кейгецу сдалась. В итоге она и сегодня, мученически морщась и задерживая дыхание, залпом выпила горькую дрянь.

(На вкус – всё такое же омерзительное, тошнотворное пойло. Раз она сама, своими руками его приготовила, значит, у этой столичной женщины напрочь атрофированы вкусовые рецепторы. Либо… либо это просто изощренное, садистское издевательство со стороны этой невыносимой, мстительной служанки).

От едкого, резкого запаха, от которого её едва не вывернуло наизнанку сразу после того, как она проглотила последний глоток, Кейгецу поспешно прикрыла рот ладонью.

Поскольку это варево дала ей фанатично преданная Тосецу, оно по определению не могло быть ядом или навредить телу.

Но Кейгецу отчетливо казалось, что после каждого приема этого зелья тело становится только тяжелее и слабее.

— Клянусь, от этого вашего чудо-лекарства мне становится только хуже. Я ведь ничем не больна, и если это пойло предназначено исключительно для профилактики, нельзя ли, ради всех богов, хотя бы уполовинить порцию?

— Вам не… хуже? – Тосецу слегка, едва заметно расширила глаза, когда Кейгецу, отчаянно полоща рот чистой водой, высказала свое возмущение.

Но фрейлина тут же, словно захлопнув створки, вернула себе привычное, бесстрастное выражение фарфоровой куклы и резко, ледяным тоном оборвала разговор:

— Мы не имеем права допустить, чтобы с этим телом случилось хоть что-то непредвиденное.

Вероятно, это был строжайший, непререкаемый приказ самой Рейрин.

Даже прекрасно осознавая, что внутри тела сейчас находится совершенно другой человек, эта фанатичка намерена вливать в неё эти помои до победного конца.

— Рейрин, ты не спишь? Можно войти? – раздался приглушенный голос из-за тяжелой дубовой двери.

Это был Кейсё, который, в роли официального Рэйбукана, обязан был сейчас участвовать в детальном осмотре места происшествия на сгоревшей сцене. И сегодня он, судя по тону, тоже загадочно и раздражающе улыбался.

(Почему бы просто не войти, к чему эти расшаркивания?) – раздраженно подумала Кейгецу, но следующие его слова заставили её подпрыгнуть на месте, как от удара током.

— Его Высочество изволил пожаловать с визитом.

— !

Тосецу и Рири, мгновенно оценив ситуацию, обменялись паническими взглядами и в четыре руки проворно уложили побледневшую Кейгецу в постель, натянув одеяло до подбородка.

То, что хрупкой «Ко Рейрин» внезапно нездоровится после пережитого стресса, – дело вполне обычное и ожидаемое. И они искренне, отчаянно рассчитывали на то, что с больной, слабой женщиной Гёмей не станет засиживаться надолго.

Кейгецу, старательно изображая тихую, изможденную Рейрин, с замирающим сердцем ждала появления принца.

— Здравствуй, Рейрин. Ты совсем выбилась из сил и прилегла? Прошу простить, что вторгаюсь и беспокою твой покой.

Вскоре Гёмей, чей каждый шаг сквозил врожденной грацией хищника, плавно вошел в комнату.

Легкий, специфический запах свежесваренного лекарственного отвара, густо витавший в спертом воздухе, помог ему окончательно поверить в то, что Кейгецу действительно плохо себя чувствует и отдыхает.

— Я буквально на минуту, просто хочу кое-что с тобой обсудить. Можешь не вставать, лежи.

Он без малейшей тени сомнения или неловкости по-хозяйски опустился на стул за небольшим столиком и грациозно принял чашку свежезаваренного чая из дрожащих рук Тосецу.

Тем временем Кейсё, застывший изваянием у закрытой двери, послал Кейгецу многозначительный, тяжелый взгляд, который красноречивее любых слов говорил: «Только попробуй облажаться».

— Сразу перейду к сути дела, извини за прямоту… – негромко начал Гёмей.

Услышав его спокойный, ровный тон, Кейгецу с огромным облегчением мысленно выдохнула и, прикрыв глаза ресницами, незаметно принялась его разглядывать.

Судя по всему, принц не испытывал ни малейшей враждебности или подозрений к нынешней Кейгецу. Он не выглядел обеспокоенным, взвинченным или загнанным в угол – он был пугающе, монументально спокоен.

К слову сказать, с того самого момента, как его драгоценную кузину похитили, он ни разу, ни единым мускулом не выдал своего истинного волнения. Его бледное, безупречно красивое лицо не носило следов бессонных ночей или усталости, и он не вносил сумятицу в ряды подчинённых, пытаясь, как безумец, броситься на поиски лично, с мечом наголо. Он педантично, с холодной головой занимался текущими государственными делами и методично перебирал стопки донесений в кабинете дома старосты, казалось, совершенно равнодушно и отстраненно относясь к ходу спасательной операции.

По правде говоря, седовласый староста деревни, Ко-сама, выглядел куда более потрясенным, раздавленным и убитым горем из-за похищения «Шу Кейгецу», нежели жених пропавшей.

Видимо, остро чувствуя колоссальную личную ответственность за то, что подобный позор и преступление произошли на вверенных ему землях, староста, несмотря на свой преклонный возраст и болячки, объявил строгий пост, денно и нощно молясь богам о её чудесном спасении. Он буквально ползал на коленях, постоянно умоляя Гёмея не просто сухо руководить операцией из безопасного штаба, но и лично, во главе отряда, отправиться прочесывать горы.

Именно сегодня утром на пепелище сцены был обнаружен тот самый компрометирующий шелковый шнур дома Гэн, и это была исключительная заслуга старика старосты, который, не жалея коленей, ползал на четвереньках и лично, по сантиметру обследовал каждый дюйм обугленных досок.

И даже после предъявления этой неопровержимой улики Гёмей не проявил никакой бурной, ожидаемой реакции: он лишь сухо отдал приказ о расширении зоны поисков, но категорически отказался отправлять карательных следователей к представителям дома Гэн.

Кейгецу, прекрасно памятуя о недавней грязной подставе с желто-зеленым шнуром дома Ко, не спешила слепо винить во всем интриганов дома Гэн. Но в глубине души она всё равно горько, по-женски обижалась на Гёмея за то, что он не проявляет ни капли должного рвения, страсти и отчаяния в расследовании похищения её тела.

Ко-сама, поначалу казавшийся ей холодным, расчетливым и отстраненным чиновником, теперь, на фоне принца, выглядел гораздо более живым, сострадательным и человечным.

(Пф. Разумеется, он не обращает на это похищение ни малейшего внимания, потому что умыкнули ненавистную «Шу Кейгецу», а не его ненаглядную богиню. А вот когда истинную «Ко Рейрин» просто столкнули в воду на праздник Танабата, он пришел в такую неконтролируемую, дикую ярость, что тут же, наплевав на все законы, устроил кровавый Суд Зверя. Какая показательная, отвратительная разница в отношении!)

У нее невольно вырвалась короткая, горькая усмешка. Этот недосягаемо-прекрасный, идеальный Наследный принц действительно, до фанатизма заботится только и исключительно о Рейрин. Обычно ледяной и спокойный как удав, он был способен сорваться, потерять лицо и повысить голос в гневе только тогда, когда кто-то смел причинить хотя бы малейший вред его драгоценной кузине.

Наверное, сама Рейрин должна быть безмерно, до одури счастлива от такой всепоглощающей преданности, но у остальных женщин двора подобная слепая одержимость вызывала лишь глухую, чёрную зависть и ненависть.

(Хотя, если поразмыслить здраво: раз этот гений до сих пор даже не заметил факта обмена телами, находясь со мной в одной комнате, может, его хваленые чувства к ней не так уж и глубоки, как он пытается показать?)

Пока она, упиваясь собственной горечью, предавалась этим ядовитым, саркастичным мыслям…

— Ты вообще меня слушаешь?.. – мягко, но настойчиво окликнул её Гёмей.

Кейгецу вздрогнула, словно пойманная с поличным воровка.

— П-прошу меня великодушно простить. Я задумалась.

— Ничего страшного. Тебе и правда очень нехорошо, прости, что утомляю, – коротко, дежурно извинился Гёмей, но затем, без паузы, выдвинул совершенно неожиданную, шокирующую просьбу.

— В общем, я хотел бы попросить тебя об одолжении. По возможности, если тебе станет лучше, завтра устрой небольшое, неформальное чаепитие с другими Девами и постарайся их успокоить.

— Э?

Неизвестно, как именно Гёмей истолковал её мгновенно застывшее, окаменевшее выражение лица, но он с нескрываемой тоской посмотрел на дно своей чашки.

— Поверь, мне ужасно неловко и стыдно просить тебя об этом, особенно сейчас, когда ты сама так сильно переживаешь потерю подруги и нездорова. Но я физически не могу уделить время Девам: на мне висит подготовка к главному Празднику Урожая, нужно лично проверять результаты осмотра места происшествия, а главное – я обязан непрерывно руководить поисками Шу Кейгецу. У меня просто нет права на ошибку.

— ...

— Девам, должно быть, невыносимо страшно сидеть взаперти в незнакомом, враждебном месте, где только вчера ночью жестоко похитили их соратницу. Я помню: раньше, когда из-за плохой погоды или мелких дворцовых происшествий атмосфера в Девичьем дворе накалялась до предела, ты часто брала инициативу в свои руки, устраивала изящные чаепития и играючи разряжала обстановку. У тебя к этому настоящий талант. Я очень хочу, чтобы ты сделала это и здесь, для их же блага.

Кейгецу мгновенно, с ног до головы покрылась липким, холодным потом.

Она прекрасно понимала его железную логику. Настоящая, добрая Рейрин, окажись она в такой ситуации, наверняка бы сама, без всяких просьб, предложила именно это.

Но…

(Мне?! Устраивать светское, расслабляющее чаепитие для этих стервозных Дев?! Да еще так виртуозно, чтобы эти гадюки ни на секунду не догадались, кто я на самом деле такая?!)

Для нынешней, зажатой в угол Кейгецу подобная перспектива была равносильна изощренной китайской пытке.

— В-вы, безусловно, совершенно правы в своих суждениях, Ваше Высочество. Но… понимаете, именно сейчас я так сильно, так отчаянно переживаю за судьбу Шу Кейгецу-сама! Мне, поверьте, сейчас совершенно не до светских бесед и чаепитий, – Кейгецу отчаянно, на грани истерики пыталась найти правдоподобную отговорку, мысленно чуть ли не плача от бессилия. – Ну как, скажите на милость, я могу беззаботно сидеть, пить чай и мило улыбаться, когда моя самая дорогая, самая близкая подруга, возможно, прямо в эти минуты страдает от невыносимых пыток?! Ах, если бы я только могла, если бы мне позволили, я бы прямо сейчас бросила все свои опостылевшие обязанности Девы и сама, в одиночку отправилась на её поиски в эти проклятые горы!

В каком-то, глубоко извращенном смысле, это было чистой, кристальной правдой. Если бы ей только позволили и не держали под конвоем, она бы прямо сейчас сбежала куда глаза глядят, лишь бы не дрожать каждую секунду в животном страхе перед неминуемым разоблачением.

(Кажется, я немного переиграла с драматизмом…)

Она горько пожалела о своих пафосных словах сразу же, как только они слетели с её губ. Но, к её величайшему изумлению, оказалось, что её сдавленный от неподдельного волнения голос и дрожащие руки идеально, до пугающего совпали с привычным образом самоотверженной «Рейрин».

— Боже правый, ты действительно только об этом денно и нощно и думаешь, – Гёмей криво, с легкой досадой усмехнулся.

— Э?..

— С того самого момента, как мы прибыли сюда, я только и слышу от тебя: «Ах, Кейгецу-сама то», «Ох, Кейгецу-сама это». Даже когда она совершает очевидную, непростительную глупость или ошибку, ты тут же, грудью бросаешься её защищать, придумывая тысячу нелепых причин и оправданий её поведению. А когда другие Девы заслуженно пренебрегают ею или насмехаются, ты, не раздумывая, ставишь её интересы и комфорт намного выше своих собственных. Ты просто без ума от этой взбалмошной девчонки, Рейрин.

Когда Гёмей, понизив голос, добавил с легкой, но отчетливой иронией: «Полностью, безоговорочно отодвинув меня на второй план», Кейгецу окончательно потеряла дар речи и перестала дышать.

Она этого не знала.

Она даже в самых смелых, безумных фантазиях представить себе не могла, что Ко Рейрин так открыто, так яростно и искренне заботилась о ней за её спиной, защищая перед лицом самого принца.

— Блестящая, амбициозная Талантливая Кин Сейка, кроткая, скромная Ран Хосюн, рассудительная, спокойная Гэн Касуй… Из всех достойных Дев дворца, которые по всем параметрам гораздо больше подходят тебе на роль равных подруг, ты почему-то испытываешь такую нездоровую, фанатичную привязанность именно к этой непредсказуемой Шу Кейгецу.

— Э… да. Это так.

Кейгецу под одеялом до боли, до побелевших костяшек сжала кулаки, чтобы подавить сбившееся, прерывистое дыхание.

Уши горели адским огнем. Глаза невыносимо защипало от подступивших, непрошеных слез. Но сейчас она играла роль безупречной «Ко Рейрин», и поэтому обязана была невозмутимо, с достоинством кивнуть, подтверждая эти слова.

— Кейгецу-сама… мой самый дорогой… мой самый лучший, незаменимый друг.

Настоящая Рейрин наверняка сказала бы эту фразу легко, с сияющей улыбкой и без малейшей тени смущения. Кейгецу была в этом абсолютно, железобетонно уверена.

(Боги, что это за изощренное, сладкое унижение такое?..)

Её сердце бешено, как пойманная птица, колотилось о ребра, казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку.

Она была готова прямо сейчас сгореть со стыда, провалиться сквозь землю.

— Вот как. Я тебя услышал. – Но тут ровный, властный голос Гёмея безжалостно вернул её к суровой реальности. – И если это действительно так, Рейрин… ты обязана верить в Шу Кейгецу.

Кейгецу робко, сквозь пелену слез подняла глаза и увидела, что принц очень внимательно, спокойно и серьезно смотрит на нее.

— Она ведь твой лучший, самый дорогой друг, не так ли? Значит, свято верь в то, что она сильная, что с ней всё будет хорошо, и… выполняй свой прямой долг Девы здесь, пока я ищу её.

— Да... Вы правы.

Она физически не могла отказать ему после таких правильных, бьющих в самое сердце слов. Кейгецу неловко, покорно кивнула, признавая поражение.

— Я… я сделаю всё возможное, что в моих скромных силах, чтобы успокоить Дев из других великих домов.

— Хм, ты так мило покраснела. Смущаешься моей прямоты?

Видимо, как и обещал в самом начале, он собирался уйти как можно быстрее, не затягивая визит. Допив остывший чай одним глотком, Гёмей ехидно, по-мальчишески поддразнил её, и Кейгецу, не сдержав рвущегося наружу раздражения, резко ответила:

— Вы на удивление спокойны для жениха, Ваше Высочество.

— Что, прости?

— Нет… ничего. Просто вашу невесту, Деву Империи, жестоко похитили неизвестные, а вы так невозмутимо, с холодной головой продолжаете выполнять свои рутинные обязанности, словно ничего и не произошло. Это… воистину достойно искреннего восхищения.

Она изо всех сил постаралась убрать из голоса ядовитые нотки осуждения, но, возможно, эта тирада всё равно прозвучала слишком саркастично и дерзко.

Гёмей медленно поднял на нее глаза и задумчиво склонил голову набок.

— Неужели со стороны я выгляжу именно так?

— Да. Абсолютно. Ваша ледяная непоколебимость поражает воображение.

— Что ж… сочту это за комплимент. Это честь для меня.

Был ли его сухой, вежливый ответ тонкой иронией или констатацией факта?

Гёмей спокойно, без лишних эмоций поставил пустую чашку на блюдце, изящно поднялся и бесшумно вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

(Пф. Он действительно бессердечный, ледяной истукан, которого в этом мире не волнует ровным счётом ничего, кроме благополучия его драгоценной «Ко Рейрин»).

Дождавшись, пока его мерные, чеканные шаги окончательно стихнут в коридоре, Кейгецу брезгливо скривила губы в презрительной ухмылке.

Видя его таким отстраненным, она лишний раз убеждалась в том, что в его жилах течет густая, холодная кровь интриганов дома Гэн. В самой своей основе он – расчетливый, холодный прагматик, но при этом до зубовного скрежета, слепо преданный одной-единственной, идеальной девушке.

(Но ведь именно в прошлый раз, именно из-за этой своей дурацкой, слепой зацикленности он в упор не заметил кричащую правду и безжалостно загнал настоящую Ко Рейрин в угол! Ха, если подумать здраво, Его Высочество совершенно не изменился с тех пор! Он всё так же слишком зациклен на одном объекте, чтобы видеть картину целиком, не умеет контролировать свои вспышки гнева и дьявольски нетерпелив!)

С чувством глубокого, извращенного, мстительного удовлетворения Кейгецу мысленно смешала идеального Гёмея с самой вонючей грязью.

Но сейчас, увы, было совершенно не время упиваться злорадством. Нужно было как можно скорее, кровь из носу, связаться с Рейрин по каналу магии огня и совместно придумать, что, демоны её раздери, делать с этим проклятым чаепитием для змеиного клубка Дев!

Кейгецу, с пеленок всем сердцем ненавидевшая лицемерные светские мероприятия, в отчаянии схватилась за раскалывающуюся голову.

И именно поэтому она не заметила одной крошечной детали.

— Ой, смотрите-ка, любимая чашка Его Высочества почему-то треснула, – растерянно, непонимающе пробормотала Рири, подходя к столику и убирая посуду.

— Наверное, просто потому, что это дешевая, некачественная деревенская посуда, не то что наш тончайший фарфор во Внутреннем дворце… Какое счастье, что он не заметил этого конфуза и не порезался.

Тонкая, змеевидная трещина шла по внешней стороне толстой керамической чашки. Как раз ровно в том самом месте, где её только что с чудовищной, неконтролируемой силой сжимали длинные пальцы принца.

＊＊＊Потирая саднящий живот, Унран тяжёлым шагом спешил по горной тропе.

— Чёрт, как же больно, мать твою…

Судя по тому, как огнем горели ребра, тот хлыщ, называвший себя Главным шуканом, мог запросто отбить ему внутренние органы одним ударом.

Однако, превозвозмогая боль, Унран обязан был во что бы то ни стало пробраться в горы этой ночью. У него были на то веские причины.

Ему предстояло отчитаться перед тайным посланником, присланным главой уезда.

Спрятав за пазуху лохмотьев огниво и пучок сухих веток вместо трута, он бесшумно пробирался по крутым, каменистым склонам, полагаясь исключительно на скудный лунный свет.

Один неверный шаг на скользких камнях – и сорвёшься в бездонную пропасть. Одна ошибка в выборе тропы – и забредешь прямо в Магамори, проклятый Лес Бедствий. Ночные горы не прощали слабости и пугали до чертиков.

Но Унран, который с самого раннего детства, сбегая от побоев в деревне, сутками пропадал в этих диких лесах, мог найти нужную дорогу хоть с закрытыми глазами.

Горная река, служившая естественной границей между землями уезда и деревней простолюдинов, спускаясь в долину, становилась широкой и бурной, и у подножия пересечь её без моста было физически невозможно.

Но с другой стороны, если подняться выше и углубиться до середины горного склона, границу можно было перейти по мелководью без особого труда.

В густой, непроглядной чаще деревьев, полностью сливаясь с ночной тьмой, посланник уже нервно поджидал его.

— О-о, хвала богам, наконец-то вы пришли, Унран-кун!

С замшелых камней торопливо поднялся и шумно, с облегчением выдохнул худощавый молодой человек.

Его лицо было плотно замотано чёрной тканью, чтобы Унран ни при каких обстоятельствах не смог его опознать, так что узнаваем был исключительно голос. Однако по изнеженной, тягучей манере речи и сутулой, неуверенной осанке было кристально ясно: это какой-то мелкий, избалованный писарь из благородных, к тому же весьма трусливого и гнилого нрава.

— Приветствую, Рин-доно, – сухо и без малейшего почтения бросил Унран.

Этот скользкий тип, которого он для удобства называл вымышленным именем «Рин», был доверенным посланником главы уезда из клана Ко.

Одна из обещанных наград за истязания Шу Кейгецу – щедрая партия провизии на первое время – должна была передаваться в их руки именно через него.

— Вы так долго не появлялись, что я, признаться, уже начал всерьез беспокоиться: уж не напал ли на вас где-нибудь в темноте дикий зверь. Какое счастье, что вы целы и невредимы!

Унран с нескрываемым, брезгливым изумлением смотрел на Рина, который умудрялся говорить в таком заискивающем, слащавом тоне даже с грязным, презираемым всеми простолюдином.

Унран не особо разбирался в высокой политике и не знал, какие именно интриги плетёт клан Ко в уезде. Он не ведал и о том, какую реальную должность занимает этот Рин. Но когда преступная сделка с главой Ко была заключена, тот назначил посланником именно этого человека, так что Унран резонно полагал, что перед ним – один из самых верных, доверенных псов клана.

Рин всегда был подчеркнуто обходителен, демонстрировал широкую эрудицию, а когда в прошлый раз тайно приносил мешки с овощами, то даже не поленился научить презренных способам их долгого хранения в погребах и щедро поделился качественными удобрениями и семенами лечебных трав.

Вообще, это был редкий, почти невозможный случай для высокопоставленного приближенного главы уезда – этот Рин открыто признавался, что обожает копаться в земле и изучать агрономию. Видимо, именно из-за такого «низменного» хобби и простодушного, мягкого характера остальные чиновники откровенно помыкали им, навязывая самую грязную работу, и теперь он был вынужден, проклиная всё на свете, со стонами таскать тяжелую провизию в самую глубь ночных гор.

— Э-э, прошу простить мою бестактность, что перехожу сразу к делу… но как там наши успехи? Истязание и унижение Шу Кейгецу-сама продвигается гладко, согласно плану?

Хотя по своему социальному статусу Рин стоял неизмеримо выше грязного полукровки, он спрашивал робко, чуть ли не заикаясь – похоже, его до дрожи пугал угрюмый, звериный вид Унрана в свете луны.

— Признаться, мы в резиденции и предположить не могли, что этот цепной пес, Ко Кейко-доно, увяжется за ней в лес. По столичным слухам, он невероятно опытный, жестокий военный чин. Господин глава уезда тоже рвет на себе волосы и переживает: не помешает ли этот монстр нашему идеальному плану?

— Никаких проблем, – отрезал Унран, не моргнув глазом.

На самом деле реальная ситуация в поселении была куда хуже и катастрофичнее, чем просто временная «помеха», но Унран с каменным лицом продолжал нагло блефовать.

Буквально пару часов назад к этой безумной парочке присоединился еще и сам Главный шукан Империи, и их изначальный план пыток уже окончательно, с треском рухнул. Но раз этот трусливый собеседник об этом даже не заикался, будучи не в курсе последних событий, Унран резонно рассудил, что нет ни малейшей нужды самим выказывать слабость и признавать поражение.

— Он, конечно, дьявольски силён, тут не поспоришь, но на нашей стороне подавляющее численное превосходство. Мои люди круглосуточно, плотным кольцом окружают их сарай и жестко пресекают любые, даже самые робкие попытки пленников действовать или сопротивляться.

В общем-то, технически это не было откровенной ложью. Жители деревни действительно постоянно, не смыкая глаз, следили за этой ненормальной троицей и не позволяли им делать ровным счетом ничего, что могло бы хоть как-то навредить поселению. Вот только в итоге этой бдительной «осады» все заброшенные поля в округе оказались идеально приведёнными в порядок, прополотыми и политыми.

Услышав такой уверенный, жесткий ответ, Рин с видимым облегчением, восхищённо кивнул.

— Как и ожидалось от вас, Унран-кун! Значит, с процессом унижения Шу Кейгецу тоже всё… блестяще и по плану?..

— Ещё бы. Я запугиваю эту стерву так, что она воет ночами. Знаешь, я описываю ей такие вещи… чтобы она познала абсолютный ужас. Рассказываю, как голодные личинки мясных мух будут проникать в каждую пору её нежной тела и медленно, заживо выедать её кожу изнутри… А потом я смотрю на неё с такой звериной яростью, словно прямо сейчас медленно вонзаю и с хрустом проворачиваю ржавые иглы под её ухоженными ногтями, заставляя её корчиться в агонии и молить о пощаде.

— Хи-и-и-и!..

Рин в ужасе прикрыл рот обеими руками и крупно задрожал всем телом, словно сам почувствовал эти иглы. Но уже через мгновение он перестал трястись и озадаченно, с легким разочарованием склонил голову набок.

— …Подождите. То есть, если перевести это на простой язык: вы её просто словесно припугнули и пару раз накричали страшным голосом? И всё?

Унран скрипнул зубами, едва удержавшись, чтобы не цыкнуть от досады.

(Да уж, совершенно не годится это дурацкое «руководство по написанию садистских отчётов», предложенное Девой!)

Он честно, слово в слово попытался использовать те самые красочные, поэтичные примеры изощренных пыток, предложенные самой Шу Кейгецу и её братом, но, кажется, на этого столичного бюрократа подобная литературная шелуха совершенно не сработала.

— Есть какие-то претензии к моей работе?! – угрожающе шагнул он к Рину. — Мы изначально, на берегу договаривались, что конкретные методы воздействия остаются исключительно на наше усмотрение! У меня и письменный договор на руках имеется, если вы вдруг забыли.

В конце концов, не найдя лучших аргументов, он просто припугнул посланника наличием расписки, силой заставив того заткнуться.

— Если вы сейчас скажете, что не доверяете нашим методам, я могу хоть сию минуту спуститься с гор и лично доставить этот занятный клочок бумаги прямо в руки Наследному принцу, который сейчас рвет и мечет в уезде. Держу пари, тогда всему вашему клану Ко придет бесславный конец.

Трусливый Рин тут же в панике засуетился, замахав руками.

— Нет, нет, что вы! Умоляю, простите мою бестактность! Я вовсе не собирался сомневаться в вашем профессионализме… Разумеется, вы вправе действовать любым, абсолютно любым удобным для вас способом! Главное – результат!

— Не слишком ли много грязной работы вы на нас, простых крестьян, перекладываете, а? – презрительно бросил Унран.

Несмотря на свои успешные угрозы кровавым договором, Унран был до глубины души поражен тем, насколько жалким и бесхребетным слизняком оказался личный посланник могущественного главы уезда.

Унран был откровенно раздосадован этим разговором, но Рин, нервно сглотнув, вдруг дал совершенно неожиданное, циничное объяснение своим словам.

— Видите ли, Унран-кун… По правде говоря, в тот самый момент, когда Шу Кейгецу была публично похищена грязными разбойниками, она уже де-факто стала покойницей. По крайней мере, в социальном, политическом смысле. Видите ли, в высшем свете для Девы Империи абсолютное целомудрие и незапятнанная репутация – это важнее самой жизни. Так что сам подтвержденный факт её многодневного похищения грубыми, немытыми мужиками неизбежно наводит на определенные мысли… ну, вы понимаете, о чем я?

Иными словами: стоит им сейчас пустить в народ хотя бы один грязный слушок, и Шу Кейгецу с позором вышвырнут из кандидаток в Супруги как порченую, «осквернённую женщину».

— Если говорить предельно откровенно, я бы категорически не хотел, чтобы вы приносили нам в качестве доказательств её отрезанные пальцы, уши или выбитые зубы. Ведь тогда народ, увидев её увечья, начнет её искренне жалеть и сочувствовать бедняжке. А нам это совершенно не выгодно. Если уж и действовать наверняка, то лучше ломать её не тупым физическим насилием, а грязным очернением её женской чести. Вот в чём кроется истинная суть нашего плана.

— ...

Несмотря на свою мягкую, тягучую и вежливую манеру речи, этот слизняк Рин с улыбкой предлагал поистине чудовищные, омерзительные вещи, и Унрану стало физически не по себе. От него словно повеяло могильным холодом.

Да, он и сам в порыве злости угрожал Шу Кейгецу тем, что её пустят по кругу и обесчестят все мужчины поселения. Но он кричал это в запале, прекрасно осознавая, насколько это немыслимо ужасно для любой женщины, и в полной мере понимая всю неискупимую тяжесть подобного, скотского злодеяния.

Этот же холеный столичный чиновник предлагал хладнокровно, расчетливо осквернить живую девушку с легкомысленной усмешкой, совершенно не задумываясь о её сломанной судьбе. Как о чем-то обыденном.

Унрану вдруг, как удар молнии, пришло в голову: а ведь тот безымянный, сытый мужчина из уезда, который много лет назад ради забавы изнасиловал его нищую мать, наверняка шел на это преступление с такой же пугающей, животной легкостью.

— В этом деликатном плане вы, Унран-кун – просто идеальный, незаменимый кандидат! – сально хихикнул Рин. – Вы ведь, по слухам, меняете деревенских женщин как перчатки, верно? Эхе-хе, считайте это приятным, бесплатным бонусом к вашей тяжелой работе. Мне будет более чем достаточно, если вы в следующий раз просто, во всех пикантных подробностях расскажете мне о её привычках в постели или о точном количестве родинок на её бедрах. Это же легко, правда ведь? Совместите приятное с полезным!

— ...Методы… – голос Унрана прозвучал неожиданно низко, хрипло и опасно.

— …Мы выбираем сами. Ясно тебе?

— Э? А-а… да, разумеется, вы абсолютно правы, это так, но…

Видимо, трусливого писаря не на шутку смутила и напугала внезапная волна звериного холода и убийственной жажды крови, исходившая от напрягшегося юноши.

Рин торопливо, заискивающе склонил голову, пряча глаза.

— Только вот… вы всё равно должны как следует, по-настоящему помучить эту Шу Кейгецу, иначе у нас у всех возникнут огромные проблемы с начальством.

— Угу. Понял.

— Иначе, согласно нашему нерушимому уговору в контракте, мы просто физически не сможем провести указ о снижении ваших налогов! Поймите же: если не наказать женщину, сеющую эти проклятые бедствия, аномальные холода никогда не прекратятся! Вы ведь понимаете политическую важность момента?

Встревоженный донельзя сухим, односложным ответом Унрана, Рин заговорил тонким, откровенно жалобным голосом, цепляясь за него как за соломинку.

— Умоляю вас, Унран-кун! Сейчас на ваших сильных плечах лежит судьба и выживание всей вашей общины. Если из-за вашей мягкотелости налоги не снизят, ваши же соседи наверняка возненавидят вас и растерзают!

«Шу Кейгецу должны ненавидеть все вокруг, иначе нам не выжить. Да. Это нужно сделать ради твоего же блага, племянник».

В этот момент в памяти парня непрошеным эхом всплыли недавние, горькие слова Горо.

— ...

Он слишком хорошо, на своей шкуре понимал страшный смысл слов дяди.

Темный народ Южных земель крайне эмоционален, суеверен и до боли эгоистичен в вопросах выживания. Они легко, как спичка, вспыхивают от животного страха и столь же охотно, слепо ищут спасения у других, перекладывая ответственность. Они полагаются на тебя как на вождя, но стоит им только понять, что их шкурные желания не будут исполнены – они тут же, в мгновение ока отворачиваются, втаптывают тебя в грязь и проклинают до десятого колена за то, что ты не смог их защитить от беды.

Если прямо сейчас искусственно не сделать Шу Кейгецу главным козлом отпущения и не направить на неё весь этот слепой, разрушительный гнев толпы – острие народной, первобытной ненависти неминуемо и безжалостно обратится против него самого. Против Унрана, вечного «чужака» и полукровки.

И дело было далеко не только в этом.

— К тому же, подумайте сами: благодаря тому, что именно вы так смело взялись за эту грязную, но необходимую роль спасителя, посмертное положение и репутация вашего приемного отца наконец-то начали восстанавливаться в глазах общины! Если же вы сейчас провалите задание и дадите слабину, на всю вашу семью навесят несмываемое клеймо никчёмных, проклятых вождей во втором поколении. Вашего бедного отца будет так жалко… его имя смешают с дерьмом…

— Плевать я хотел.

Унран резко, как ударом хлыста, оборвал подавшегося было вперёд Рина.

— Я тебе не цепной пёс, так что нечего тут передо мной так жалко тявкать и давить на жалость. Я всё прекрасно понял. Наш отчёт окончен, мы закончили на сегодня? Спасибо за принесенную провизию. До встречи на этом же месте через два дня.

Он брезгливо развернулся на каблуках, ловко обвязал прочной верёвкой лежавший неподалеку тяжелый мешок отборного риса и привычным, плавным движением закинул его на свою широкую спину.

— А, постойте, погодите минутку!.. – панически закричал ему вдогонку Рин, не решаясь шагнуть в темноту. — Я правда на вас рассчитываю, Унран-кун! До нас только что дошли тревожные сведения, что в сторону вашей деревни на всех парах направился сам Главный шукан Империи! Мы очень, очень беспокоимся за успех операции! Устных отчётов раз в два дня в таких условиях категорически недостаточно! Приходите сюда завтра! Ровно в час Крысы!

У этого столичного слизняка явно не хватало смелости преследовать Унрана, уверенно шагающего в непроглядной темноте леса без единого факела.

Он торопливо, срывая голос, выкрикивал слова вслед, пока мощная фигура юноши окончательно не растворилась во мраке деревьев:

— Да, обещаю: завтра я подготовлю для вас и свежие овощи, и много мяса, и даже попытаюсь договориться, чтобы вы могли лично, с глазу на глаз встретиться с самим господином главой уезда! Если ситуация с шуканом выйдет из-под вашего контроля – немедленно обращайтесь к нам по любому вопросу! Мы прикроем!

Унран с холодным презрением проигнорировал это отчаянное, льстивое предложение о помощи, на которое трусливого писаря, видимо, сподвиг исключительно животный страх перед нарушением контракта и гневом начальства.

Он молча, бесшумно ступая по камням, шёл по ночной тропе. Лишь когда противное, липкое присутствие Рина окончательно перестало ощущаться спиной, он остановился перевести дух.

— «Отца будет жалко»?..

Он негромко, с непередаваемой горечью пробормотал эти слова, запрокинув голову и глядя в ночное небо.

Сквозь густое переплетение вековых ветвей и тяжёлые, свинцовые облака не пробивался ни единый лучик света – ни луны, ни звезд.

Величественное, бесконечное небо всегда, по замыслу богов, должно было присматривать за их деревней и дарить надежду, но из-за этих проклятых, нависших туч измученным людям остаётся лишь содрогаться от постоянной, выматывающей тревоги.

И эта самая зловещая, темная туча, нависшая сейчас над деревней и грозящая ей гибелью – это он сам. Унран.

— Можешь не стараться... Я уже давным-давно, с самого детства всё это знаю.

Где-то в непроглядной глубине проклятого леса тревожно, хлопая крыльями, взлетела ночная птица.

Исказив красивые губы в злой, самоироничной ухмылке, Унран поправил тяжелый мешок на спине и снова зашагал к подножию горы, навстречу своей судьбе.

＊＊＊

Тяжёлый, гулкий хлопот крыльев прорезал ночной воздух и вскоре стих – птица плавно опустилась на плечо мужчины.

— Ну-ну, молодец. Умница.

На первый взгляд пернатый гость ничем не отличался от обыкновенного голубя. Однако темные, с благородным отливом перья и переливающаяся павлиньим глянцем грудка выдавали в нем великолепную породу.

Голубь ласково потерся головой о подставленный палец и глухо заворковал. К его тонкой лапке крепился туго свернутый клочок бумаги.

— Вот, приберег для тебя угощение. Собрал прямо здесь, на местных межах.

Мужчина поднес к клюву жирного дождевого червя.

Наблюдая, с каким жадным аппетитом заботливо выращенный питомец расправляется с добычей, он удовлетворенно усмехнулся.

— Наелся?.. Что ж, тогда послужи мне еще немного.

Вновь огладив блестящие перья, Ко Кейко хищно прищурился, вглядываясь в густую черноту ночного неба.

----------

Рейрин бросает вызов зверю

Чирик-чирик.

Мягкое птичье щебетание вырвало Рейрин из объятий сна.

Свет, робко пробивавшийся сквозь крошечное, затянутое слюдой оконце, едва брезжил, но неопровержимо возвещал о скором рассвете.

Окончательно стряхнув остатки дрёмы, Рейрин бесшумно, стараясь не скрипеть старыми досками, поднялась с постели.

— Доброе утро… — сорвался с губ едва слышный шёпот.

Пожелание предназначалось самой себе: сегодня довелось проснуться не в сыром, пропахшем плесенью сарае.

Вчера вечером, когда к Кейко присоединился Главный шукан Шинъу и нагнал на похитителей нешуточного страху, Рейрин милостиво «разрешили» ночевать не в заброшенном амбаре, а в жилом доме самого Унрана. Называя вещи своими именами — бандитов попросту припёрли к стенке и заставили потесниться.

Из-за неожиданного переезда пришлось с лёгкой грустью попрощаться с сараем, где только-только начали налаживаться тёплые, доверительные отношения с местной популяцией мышей и многоножек.

Сейчас в тесной, покосившейся хибаре ютилось целых шесть человек: полноправные хозяева Унран и Горо; живущая на птичьих правах старуха Кё, занимавшаяся стряпнёй; а также сама Рейрин и двое бессменных, грозных спутников.

«Все так крепко, безмятежно спят…» — с лёгким умилением подумала Рейрин, оглядывая помещение в сером полумраке.

На убогой, жёсткой постели из потёртых циновок, расстеленных прямо на холодном земляном полу, вповалку, громко храпя, лежали Горо и старуха Кё. С самого краю, у стены, свернувшись плотным калачиком, словно уличный кот, спал Унран.

(А я-то, грешным делом, думала, что они попытаются подкрасться под покровом ночи и перерезать нам горло во сне… но этого почему-то не произошло).

Рейрин в искреннем замешательстве нахмурила тонкие брови, машинально прикоснувшись к совершенно невредимой шее.

Однако, переведя взгляд на «соседей» по циновке, всё поняла и многозначительно, с облегчением кивнула:

— А, ну теперь всё абсолютно понятно.

По правую руку, скрестив ноги по-турецки, сидел Кейко, а по левую — Шинъу. Оба ровно дышали с закрытыми глазами.

(При таком раскладе сил даже самые отбитые головорезы, не говоря уже об обычных крестьянах, вряд ли осмелились бы сунуться с ножом).

Несмотря на плотно сомкнутые веки, Шинъу небрежно, но крепко опирался ладонью на эфес длинного боевого меча, а Кейко — на рукоять трофейной мотыги. Ни один даже во сне не позволил себе сгорбиться или расслабить мышцы спины.

Сделай чужак хоть один неверный шаг в невидимую зону досягаемости, как оба рефлекторно нанесли бы смертельный ответный удар — такой густой, пугающей аурой первобытной опасности веяло от их неподвижных фигур.

Вероятно, подсознательно раздавленные этим непрерывным, тяжёлым давлением, Горо и старуха Кё то и дело жалобно стонали и ворочались во сне.

Унран, вернувшись в хижину глубокой ночью, несколько раз пытался незаметно присмотреться к спящим охранникам, выискивая уязвимости, но каждый раз в бессилии цокал языком и отступал — Рейрин прекрасно слышала эти тихие звуки в темноте. В конце концов, парень резонно рассудил, что здоровый сон сейчас важнее суицидальных попыток убийства, и сдался.

(Наверное, ходил в горы по своим шпионским, разбойничьим делам. Боги, как же сильно мы их стеснили своим присутствием…)

Глядя на Унрана, даже во сне болезненно хмурившего привлекательное, породистое лицо, Рейрин виновато и с искренним сочувствием пожала плечами.

По трезвому, агрономическому мнению Рейрин, положение в деревне казалось далеко не столь безнадёжным и патовым. Да, рис на полях ещё не созрел и не налился, это факт. Но ведь совсем рядом высились невероятно богатые, плодородные горы! Если не лениться, а углубиться в лес, организовать охоту и начать массовый сбор питательных кореньев и плодов, голода легко избежать. Однако слепой, иррациональный страх перед так называемым Лесом Бедствий сковывал местных по рукам и ногам, не позволяя сделать и шага к спасению.

Более того, будучи презренными, они влачили столь бесправное, унизительное существование, что совершенно не могли рассчитывать на помощь и защиту официальных властей.

Пасмурная, холодная погода неизвестно когда закончится; колосья риса никак не желали наливаться соком, а впереди дамокловым мечом нависало неминуемое повышение и без того грабительских налогов. Хронически, из года в год страдая от недоедания, не имея ни малейшей возможности восстановить силы после каторжного труда и ежедневно сталкиваясь с откровенной враждебностью окружающего мира… Как вообще в таком аду продолжать жить с надеждой на лучшее завтра?

И как же невыносимо тяжело, должно быть, управлять этим загнанным в угол поселением, насквозь пропитанным липкой тревогой и звериным напряжением.

Вспомнив пустой, невыразимо горький взгляд Унрана перед убогой могилой приёмного отца, Рейрин с щемящей тоской прижала руку к груди.

(Могу ли я хоть что-нибудь сделать для них? Хотя бы просто накормить всех досыта вкусным мясом, чтобы хоть ненадолго, хоть на один вечер развеять их чёрные тревоги?)

Вплоть до вчерашнего дня Рейрин настолько опьянела от счастья вновь своими руками заняться любимыми сельскохозяйственными работами, что так всерьёз и не задумалась о реальном, катастрофическом положении деревни.

Но теперь, вдоволь удовлетворив многолетнюю жажду копания в грязи за два дня ударного труда, она с горечью осознала, что вела себя слишком эгоистично и легкомысленно.

(Хотя нет. Раз уж речь зашла о горьком раскаянии, оставалась и ещё одна, куда более серьёзная и срочная забота).

Лицо Рейрин вмиг сделалось предельно собранным и серьёзным. Стараясь не дышать, она на цыпочках направилась в сторону закопчённой кухни.

(Нужно как можно скорее, кровь из носу, доложить о происходящем госпоже Шу Кейгецу).

Да. Под круглосуточным, неусыпным наблюдением Унрана и Горо, к которым позже присоединился ещё и подозрительный Шинъу, Рейрин так ни разу и не удалось остаться в полном одиночестве перед открытым огнём, чтобы сплести нити магии. Особенно трудно оказалось ускользнуть от Главного шукана, с пугающей регулярностью выраставшего за спиной в самые неподходящие моменты. И уж конечно, этому проницательному офицеру категорически нельзя давать ни малейшего повода заподозрить подмену тел или использование запретных даосских искусств.

(Но сейчас, пока все спят…)

Ради проверки она осторожно помахала грязной ладошкой прямо перед самым носом Шинъу, но тот и не шелохнулся — спал глубоким, мёртвым сном.

Рейрин решилась. Бесшумно, словно кошка, спустилась с деревянного настила на холодный земляной пол кухни.

К великому счастью, верная Тосэцу и неугомонные братья в своё время в совершенстве обучили её древнему искусству передвигаться, не тревожа половиц. Если сейчас тайком, без единого скрипа выскользнуть за дверь хижины, быстро развести небольшой костерок в кустах и поговорить с подругой снаружи, то наверняка удастся провернуть всё незаметно для спящих охранников.

Тихо позаимствовав немудрёные инструменты для розжига, небрежно валявшиеся рядом с остывшим очагом, она тенью выскользнула за хлипкую дверь и в густой серой предрассветной темноте с исследовательским интересом уставилась на свои руки.

— Так, посмотрим… огниво — это вот эта железка, кремень — вот этот камушек. А трут… ого, неужели это сушёные древесные грибы?

Чтобы превратить слабые искры в ровное пламя, необходим сухой трут, и Унран со своими людьми с успехом жгли особо обработанные грибы, собранные в лесу. Их суровый, примитивный быт, так гармонично сплетающийся с дарами дикой природы, стал для столичной аристократки поистине увлекательным открытием.

— Эй, гори же, ну!

Вчера, когда дружно тушили пойманного фазана, нудная обязанность поддержания огня легла на плечи Кейко, так что самой Рейрин не доводилось разводить костёр с нуля с тех самых пор, как её с позором изгнали жить в заброшенный дворцовый склад. Разведение огня требовало сноровки и сил, но первобытная, детская радость согревала грудь сладким волнением.

Осознание собственной способности выживать в дикой природе исключительно умом и силой пьянило. «А что, если бы в результате кораблекрушения меня выбросило совершенно одну на необитаемый остров?» — эта будоражащая кровь тайная фантазия жила в сердцах всех неугомонных потомков великого дома Ко.

Рейрин присела на корточки в сырую траву и с силой ударила куском кремня по железному огниву.

Чирк!

Но жёлтые искры получались слабыми и никак не желали высекаться в нужном объёме, чтобы поджечь грибной трут.

— Наверное, этому дешёвому металлу критически не хватает углеродистой твёрдости. Какая, однако, упрямая и капризная вещь… — пробормотала девушка, утирая пот со лба.

Качественные, дорогие огнива, выдаваемые служанкам во Внутреннем дворе, выковывались столичными мастерами из лучшей стали, поэтому давали сноп жарких искр от малейшего касания. Но здесь, в нищей провинции, всё оказалось совершенно иначе. Впрочем, эта преграда лишь сильнее разожгла упрямый, исследовательский азарт.

(Мне определённо нужен кусок более закалённого, качественного металла. Что бы сюда подошло? Твёрдый, высокоуглеродистый металл…)

И пока она лихорадочно соображала, чем заменить тупое огниво, прямо перед носом, с тихим свистом рассекая воздух, внезапно мелькнуло остриё боевого меча, заставив вздрогнуть и отшатнуться.

— Ой? Какая великолепная сталь.

— И что же это мы делаем в такую рань?

Заворожённая блеском клинка, она невольно потянулась пальцами к заточенному лезвию, но, подняв глаза и увидев мужчину, непринуждённо державшего тяжёлый меч одной рукой, испуганно замерла.

— Господин Главный шукан…

Прямо перед ней, расслабленно скрестив руки на широкой груди, возвышался Шинъу. Как бы старательно она ни скрывала свои шаги по всем правилам шпионажа, этот монстр давно заметил её отсутствие на циновке и бесшумно последовал следом.

— Д-доброе утро. Вы… вы так рано проснулись сегодня…

— Не смей разгуливать по вражеской территории без спроса и сопровождения. Так ты пыталась развести костёр?

Судя по цепкому взгляду, предельно настороженный из-за возможных атак убийц из леса Шинъу с тяжёлым, осуждающим вздохом элегантно убрал меч в ножны. Не спрашивая разрешения, он ловким, неуловимым движением выхватил кусок кремня и огниво прямо из перемазанных сажей ладоней.

— С твоими жалкими девичьими силами солнце успеет сесть за горизонт, прежде чем ты высечешь нормальную искру и разведёшь этот костёр.

— Ах…

Шинъу, едва заметно шевельнув кистью, с пугающей лёгкостью высек сноп ярких, жарких искр, мгновенно поджёгших трут — видимо, корень проблемы крылся не в плохом металле, а именно в недостатке мышечной массы и технике удара. Рейрин невольно вытянула лицо, точь-в-точь щенок, у которого из-под носа нагло отобрали любимую мозговую кость.

(А я ведь так хотела сделать это сама, своими руками…) — мысленно заныла она.

Вовремя вспомнив о своей роли, она поняла: открыто демонстрировать детскую досаду и разочарование совершенно не в духе изнеженной Шу Кейгецу. Ведь истинная Кейгецу всегда выглядит искренне счастливой и польщённой, когда мужчины о ней заботятся и выполняют грязную работу. Если бы холодный и неприступный Шинъу вдруг так услужливо и по-рыцарски развёл огонь, она наверняка бы жеманно ахнула, захлопала ресницами и залилась густым румянцем. Классическая, очаровательная девушка, нуждающаяся в опеке.

— Ого… Какое мастерство! Огромное вам спасибо…

Когда Рейрин, мастерски подавив пацанские чувства, выдавила из себя эту жеманную благодарность, Шинъу резко прикрыл рот рукой в кожаной перчатке и поспешно отвёл взгляд в сторону леса. Возможно, просто пытался скрыть неуместный зевок от недосыпа.

— Может, вам стоит пойти в хижину и ещё немного отдохнуть перед тяжёлым днём, господин Главный шукан? — участливо предложила девушка.

— Нет, в этом нет ни малейшей нужды. Меня куда больше интересует другое: лучше скажи мне, что госпожа Шу Кейгецу, славившаяся на весь Девичий двор привычкой спать до часа Дракона, собиралась делать в кустах, разводя костёр на самом рассвете?

— А? Ой…

Застигнутая врасплох его подозрительным, пронзительным взглядом, Рейрин инстинктивно отступила на шаг назад. Не могла же она честно признаться: «Знаете, я тут просто собиралась связаться с настоящей госпожой Кейгецу с помощью секретной даосской магии огня».

— Г-готовить… — ляпнула первое, что пришло в голову.

— Ого, готовить? Сама? Своими руками? Госпожа Шу Кейгецу, известная на весь дворец суровым, брезгливым отношением к слугам и чёрной работе, вдруг решила заняться стряпнёй? Да ещё и в походных условиях, на улице.

— Я… я просто собиралась разбудить и заставить этих ленивых жителей дома готовить мне завтрак! Да, именно так! А ну, просыпайтесь все, живо!

Покрывшись холодной испариной от того, как легко её ловят на лжи, Рейрин резко развернулась на каблуках и, спасаясь бегством, с грохотом распахнула хлипкую дверь хижины.

(Г-господин Главный шукан почему-то слишком технично и безжалостно загоняет меня в логический угол!..)

Неужели этот монстр дедукции окончательно раскусил маскировку?.. Нет, невозможно. У него нет ни единой веской причины сознательно закрывать глаза на преступный обмен телами. Зная, как маниакально, до безумия Гёмей опекает кузину, фанатично преданный офицерскому долгу Шинъу немедленно силой забрал бы Рейрин обратно во дворец, заподозри он хоть на секунду подмену. А значит, не раскусил. Или же… или же просто слегка подозревает неладное, подмечая нестыковки в поведении.

(Отлично! Значит, самое время продемонстрировать на практике блестящие результаты мысленных тренировок и виртуозно выкрутиться из положения!)

Ступив на утоптанный земляной пол хижины, Рейрин, словно настоящая мегера, угрожающе сверкнула глазами в темноту.

— Что вы тут разлеглись и прохлаждаетесь, дармоеды?! Я уже давно проснулась! А ну-ка живо отрывайте задницы от циновок и готовьте горячий завтрак! Кто рано встаёт, тому сам Бог подаёт, не слышали такую поговорку?! Боги, как же бодрит и радует рассвет! Ну же, просыпайтесь, ленивые свиньи!

Безумно трудолюбивая от природы Рейрин весьма недурно подражала надменным интонациям Кейгецу, но, к великому сожалению, её светлой душе на фундаментальном уровне не хватало искреннего, злобного духа издевательства над нижестоящими.

Услышав эти сбивчивые вопли — то ли угрозы казнью, то ли радостные призывы к трудовым подвигам, — Шинъу, доселе сохранявший идеальную непроницаемость статуи, не выдержал. Отвернувшись, он мелко затрясся от беззвучного, душащего смеха.

— Чёрт подери, ну и шум с утра пораньше…

Грубо вырванный из сна визгливыми криками, наполовину сонный и злой Горо с кряхтением приподнялся на локте.

— Какого хрена ты разоралась, девка… ещё даже не рассвело толком… Я убью тебя, клянусь…

Вялым, хриплым голосом он продолжал сыпать площадной бранью в адрес стоящей на кухне Рейрин, но…

— Похоже, жизнь тебя ничему не научила. Так и не отвык распускать свой грязный язык.

— Хик!

Стоило Горо заметить, как из-за хрупкой спины Девы медленно вырастает мрачная фигура Шинъу с рукой на эфесе меча, как он вздрогнул, мгновенно протрезвел и вытянулся по струнке, словно новобранец на плацу.

— Д-доброе утречко, господин офицер! Вы… так рано проснулись сегодня.

— Мне твои жалкие любезности ни к чему, смерд. Дева ясно сказала, что голодна. Живо исполняй.

— Но… господин, помилуйте, в доме же и впрямь еды кот наплакал…

Горо на одних инстинктах смекнул: ему ни за что не одолеть Главного шукана, который прошлой ночью с пугающей, нечеловеческой лёгкостью и грацией обезвредил молодого и сильного Унрана. Лишённая всякого человеческого выражения, ледяная красота его пронзительных голубых глаз внушала животный страх, заставляя здоровяка Горо жалко дрожать.

— Эй, Унран! Выручай, а? Ведь так же дело обстоит?

— …Чего тебе надо, дядя?

Стоило отчаявшемуся Горо дёрнуть племянника за край лохмотьев, как спавший рядом Унран с крайне недовольным видом поднялся с циновки. Страдая от жёсткого недосыпа, он вяло прищурился, протёр глаза и исподлобья свирепо уставился на Рейрин и возвышающегося за её спиной офицера.

— С таким жалким урожаем, что зреет на полях, после уплаты налогов в казну к зиме почти нечего будет жрать. Придётся давиться пустой, безвкусной кашей из гнилого прошлогоднего риса да речной воды. Ты что, аристократка, всерьёз думаешь, что находишься в том положении, чтобы нагло требовать горячий завтрак?!

— Кто тут, я погляжу, ещё не до конца понимает своего плачевного положения? — ледяным тоном процедил Шинъу, обнажая клинок на пару дюймов. — Хочешь стать ржавчиной на моём мече, щенок?

— Пожалуйста, умоляю, успокойтесь, господин Главный шукан! Не убивайте его! Мы ведь здесь пленники!

Рейрин с предельно серьёзным, трагическим видом бросилась наперерез Шинъу, который рефлекторно, повинуясь армейским инстинктам, начал давить дерзкого мальчишку убийственной аурой.

— Мы не можем вести себя в чужом доме столь нагло, диктуя условия! Нужно быть гораздо скромнее, тише воды, и вести себя так, как подобает смиренным пленникам. Верно?

— Да уж, чья бы мычала, а твоя молчала, — злобно огрызнулся Унран.

Искреннее, идущее от самого сердца раскаяние за чрезмерно вольное поведение вплоть до вчерашнего дня лишь болезненно перекосило лицо Унрана — он воспринял это как лицемерный бред.

— Ну, раз с едой напряг, почему бы нам снова не сходить в лес и не завалить какого-нибудь жирного зверя на завтрак?

Бодрый, хрипловатый голос со стороны расстеленных циновок вмиг разрядил искрящуюся напряжением обстановку. Это был Кейко — видимо, проснулся одновременно со стонущим Горо, но до поры до времени предпочитал наблюдать за перепалкой молча. Он сладко, с хрустом потянулся, разминая затёкшее на жёстком полу мощное тело, и легко спрыгнул с деревянного настила на землю.

— Идея — огонь! Деревня вплотную граничит с дикими горами. Можно бесплатно собирать фрукты, коренья и охотиться на крупного зверя. Так мы, будучи благородными гостями, не ударим по и без того скудным запасам деревни, да и на обещанные каторжные работы это вполне похоже. А если вы, господа похитители, боитесь, что мы под шумок сбежим — пойдёмте на охоту вместе, дружной компанией! И вы при деле, и мы при мясе.

Небрежно, с широкой ухмылкой он указал через плечо на покрытые утренним туманом горы, виднеющиеся в распахнутой двери.

— Мужики, я страсть как хочу сочной, тушёной кабанятины с чесноком!

— Ого! Тушёная кабанятина с пряностями — звучит так романтично и аппетитно!

Лицо Рейрин мгновенно просияло от предвкушения, но Горо в животном ужасе вжал голову в плечи.

— Да вы что, больные?! Издеваетесь?! Там, где водятся жирные кабаны, начинается проклятый Лес Бедствий!

— Лес Бедствий…

Опять это жуткое название. Рейрин и Кейко многозначительно переглянулись.

— Что это вообще за Лес Бедствий такой, о котором вы без конца шепчетесь и трясётесь от страха?

Услышав этот невинный вопрос, Горо мучительно скривился, словно раскусил вонючего лесного клопа. Но под тяжёлыми, сверлящими взглядами Кейко и Шинъу нехотя сглотнул ком в горле и начал свой мрачный рассказ.

— Как и следует из дурного названия, это гиблое, проклятое богами место. На любого, кто по глупости или отчаянию осмелится туда сунуться, обрушатся страшные беды. В голодные годы находились обезумевшие дураки, шедшие в лес за дичью, но все они мучительно погибали — либо их рвали на куски взбесившиеся звери, либо бедолаги подхватывали в тумане странную хворь и гнили заживо. Наш предыдущий староста… тоже сгинул там.

Из путаного рассказа Горо выходило, что Лес Бедствий — аномальное, мрачное место, где круглый год стоит густой туман. Пересеки невидимую границу, и со всех сторон обрушатся леденящие кровь звуки: тоскливый плач и вой невидимых призраков. Парадокс заключался в том, что чаща манила сказочным изобилием: фруктовыми деревьями, грибами, кристально чистыми родниками и непуганым, упитанным зверьём. Но стоило голодному охотнику поднять оружие, как его, словно по команде невидимого кукловода, окружали и рвали на куски свирепые твари.

Самое страшное: даже те чудом уцелевшие, кому везло избежать звериных клыков, падали в обморок на обратном пути — туман явно кишел ядовитыми миазмами. Придя в себя от сжигающей боли, бедолаги обнаруживали, что их тела чудовищно опухали, а кожа плавилась и слезала кусками, словно от кипятка. Умирая в агонии, они совершенно не помнили, что с ними произошло. Необъяснимый кровавый кошмар с пугающей регулярностью повторялся многие годы, отчего суеверные крестьяне до истерики боялись леса и наложили строжайшее табу даже на приближение к опушке.

— Но несмотря на все запреты, предыдущий староста, приёмный отец Унрана, видя, как люди пухнут от голода, безрассудно сунулся туда один и чудом вынес тушу оленя. Оголодавшая деревня пировала недолго: через несколько дней староста и все, кто отведал мяса, скончались в страшных муках, покрывшись язвами. Увидев этот ужас своими глазами, все окончательно уверовали: принеси хоть травинку из Леса — кровавое проклятие пожрёт всю деревню, — мрачно, с дрожью в голосе поведал Горо.

— Зайдёшь в Лес Бедствий — без проблем добудешь зверя, дичи там навалом. Но мы в здравом уме туда ни ногой. Боимся сгнить заживо от проклятия.

Глядя на побледневшего, потеющего Горо, напуганного байками до глубины души, воспитанная на рационализме Рейрин лишь скептически склонила голову. Она никогда не придавала мистического значения деревенским суевериям.

(Эти люди, исторически связанные с эмоциональным домом Шу, такие… впечатлительные, экзальтированные и пугливые).

Прагматики из дома Ко, вскормленные стихией стабильной земли, с детства верили лишь тому, что могли логически объяснить, потрогать руками, увидеть собственными глазами и испытать на своей шкуре. Жуткие байки о ядовитых миазмах, плачущих призраках и кровавых отёках вызывали у них лишь научный скепсис: «А правда ли всё это? Или просто отравление спорыньёй, природные газы да банальная инфекция?».

Когда на пороге стоит осязаемая смерть от голода, отчаянный поступок благородного старосты выглядит логичным, геройским и разумным. Но забитые, необразованные жители Южной провинции страшились мифической кары и абстрактных проклятий куда сильнее реальной смерти.

— Плевать я хотел на ваши сказки. Хочу сочную, тушёную кабанятину, и точка. Я всё решил. Мы идём в горы. Мне нужны крепкие мужские руки тащить тушу, так что собирайтесь.

— Я же тебе ясно говорю, мы туда ни ногой! Самоубийц здесь нет!

— Хватит ломаться. Раз вы столь негостеприимны, мы плюнем на всё, пойдём в проклятые горы одни и попросту сбежим под шумок. И, разумеется, заберём с собой нашу драгоценную Деву.

Кейко вёл себя нарочито по-детски, капризно требуя своего — совершенно не так, как подобает запуганному пленнику. Однако Рейрин, долгие годы знавшая его характер как облупленный, мгновенно всё поняла. Со стороны это звучало пустой болтовнёй зажравшегося аристократа, но уж если Кейко вставал в позу, то ни за что не отступал от задуманного. Упрямый, целеустремлённый воин, выкованный из стали дома Ко.

— Чего?! Слышь, вы, столичные ублюдки, не слишком ли много на себя берёте?! — взвился Горо.

— А вам, господа хорошие, пора перестать молоть чепуху. Даже со мной одним в сарае не справились, а теперь с нами ещё и непобедимый Главный шукан. Славный путь к тушёной кабанятине не остановить. Так что хватит ныть, собирайте снасти и покорно отправляйте нас на принудительные работы. По сути, мы делаем вам одолжение — обеспечиваем видимость сурового наказания для отчёта перед начальством.

— Эй, притормози-ка! А разве уже решено, что я вписываюсь в эту авантюру и иду охотиться на кабанов? — возмутился Шинъу, не ожидавший такой подставы.

— Я же вам последний раз по-хорошему говорю: не суйтесь в проклятый Лес Бедствий! Мало того, что сами подохнете в муках, так ещё и потревоженный древний лес разгневается! Смертельное проклятие чумой пройдётся по деревне! Что вы тогда будете делать, идиоты?!

Пока перепуганный Горо, упрямый Кейко и возмущённый Шинъу на повышенных тонах спорили каждый о своём, старуха Кё жалобно простонала с постели: «У-у-у…». Видимо, от гвалта у неё раскалывалась голова. Унран хранил мрачное молчание, тяжело привалившись к косяку и скрестив руки на груди.

(Боги, мы просто никудышные, самые невыносимые пленники в истории, и нашему поведению нет абсолютно никакого оправдания).

Глядя на этот балаган, Рейрин почувствовала себя ужасно неловко, но…

(Но тушёная, пряная кабанятина…)

Образ истекающего соком шкварчащего на углях дикого мяса полностью захватил мысли, и девушка, сглотнув слюну, до боли прижала руки к груди, пытаясь унять урчание в животе. По правилам здравого смысла стоило немедленно вспомнить о шатком положении пленницы и остановить безрассудного Кейко. Но кабанятина! И сам процесс экстремального восхождения, невозможный без её нынешнего лошадиного здоровья, магнетически манили. Сердце яростно металось между холодным разумом и животными желаниями, готовое разорваться от мук выбора.

И пока Рейрин мучительно кусала губы, Унран нарушил молчание:

— …А почему бы, собственно, и нет?

Главарь похитителей добровольно соглашался на безумный поход. Рейрин в изумлении вскинула голову, не веря ушам.

— Вы ведь, психи ненормальные, всё равно попрётесь в Лес Бедствий, даже если вас связывать. И глаз с этой драгоценной женщины не спустите, верно? Я не позволю вам так легко сбежать, так что пойду следом.

— Чт!.. Ты сдурел?!

На сей раз на визг сорвался перепуганный насмерть Горо. Подскочив к племяннику, он до синяков сдавил его плечи и яростно потряс.

— Совсем спятил, пацан?! Хоть понимаешь, какую ересь несёшь?! А если проклятие…

— А что ещё, скажи на милость, нам остаётся делать?! — огрызнулся Унран, стряхивая его руки.

Услышав этот сухой, полный ледяного отчаяния ответ, Горо обречённо охнул и отшатнулся. Кажется, он понял мрачный замысел племянника.

Ненормальный Ко Кейко со своей компанией всё равно поступят по-своему, плевав на угрозы, и ни на миг не спустят глаз с Девы. Пока её круглосуточно защищает плотное кольцо элитной охраны, причинить Шу Кейгецу вред физически невозможно. Рассуждая логически, лучше добровольно отправиться в горы и попытаться разделить их силы на сложном рельефе, чтобы, улучив миг, когда те отвлекутся на зверей, выполнить кровавую «миссию»…

— Но… Унран… это же верная смерть…

— Я же ясно сказал, что сделаю это. Дядя, просто закрой рот и помолчи.

Острый ум Унрана давно раскусил дядю: трусливо оправдываясь необходимостью «усыпить бдительность», тот на деле поджал хвост и мысленно сдался. Положение зашло в беспросветный тупик. Чтобы вырваться и спасти поселение, оставалось лишь пойти на смертельный риск и шагнуть в проклятое место. Будешь сидеть сложа руки — ни за что не избежать ни ущерба от аномальных холодов, ни убийственного повышения налогов, и деревня попросту не переживёт зиму.

— Эм, Унран… послушайте. Если мы своим эгоизмом заставляем делать то, что пугает вас и не по силам… — мягко начала Рейрин.

— Ничего страшного. Не бери в голову.

Унран ледяным, нарочито расслабленным тоном оборвал девушку, попытавшуюся разрядить повисшее напряжение.

— В отличие от остальных трусов, я с самого детства бродил по горам и знаю их как свои пять пальцев. Сегодня просто зайдём немного дальше обычного, вот и всё. К тому же, где это видано, чтобы похитители молча и с грустью провожали убегающих заложников?

Он презрительно скривил губы в подобии улыбки. Горо с пристыженным видом громко цокнул языком и отвёл глаза.

— Сразу на берегу говорю: я в этот ад не сунусь. С раннего утра живот жутко крутит, спасу нет.

— Ага, конечно. Кто бы сомневался.

Унран брезгливо отмахнулся от дяди, бросившего эту заезженную отговорку трусов.

(Стоит ли мне, как благоразумной Деве, слепо поддаваться этому опасному, безумному течению событий?..)

Наблюдая за перепалкой и чувствуя сгущающиеся тучи, Рейрин испытывала серьёзные сомнения и страх, но…

— Ну так что, аристократы, идёте в лес или нет? Хватит сопли жевать!

— Идём! Конечно, идём!

Стоило Унрану насмешливо приподнять бровь, как Рейрин выпалила согласие без единой запинки. Во всём подлунном мире просто не существовало человека, способного в здравом уме отказаться от столь захватывающего похода.

(К тому же…)

Она мельком, из-под опущенных ресниц изучающе взглянула на напряжённый, точёный профиль юноши.

(У меня ведь есть и ещё одна, куда более важная цель).

У Рейрин, помимо банального гастрономического желания отведать дичи, имелась и скрытая, жизненно важная причина для похода в горы.

＊＊＊Они уже около получаса пробирались по густому дикому лесу, с трудом расчищая путь от переплетённых ветвей.

Вслушиваясь во влажный шелест шагов по примятой траве, Шинъу не расслаблялся ни на секунду: то и дело цепко оглядывался, сканируя каждый куст.

Многовековые деревья, растущие в несколько плотных ярусов, намертво заслоняли свет, отчего в Лесу Бедствий даже в разгар дня царил густой зелёный полумрак.

Из-за влажного климата и низинного рельефа здесь, вероятно, вечно стоял густой туман. Чем глубже отряд продвигался в чащу, тем чаще попадались участки, плотно затянутые холодной белой дымкой. Ветер, порывисто задувая сквозь кроны, рождал жуткий заунывный вой, похожий то ли на низкое рычание хищника, то ли на предсмертный крик крупного животного — атмосфера и впрямь царила зловещая. Иногда прямо на тропе попадались полуразложившиеся трупы неизвестных зверей. Любой впечатлительный и суеверный человек от такой обстановки мгновенно пришёл бы в первобытный ужас.

Но прошедшему войну Шинъу, от природы скупому на эмоции и давно привыкшему к суровым ночёвкам под открытым небом в гиблых местах, театральное великолепие природы не казалось мистическим или страшным.

Туман — просто физическое явление, испарение влаги. А те самые жуткие звуки, судя по всему, издавал ветер, под определённым углом задувающий в пустые дупла старых деревьев и узкие расщелины скал, подобно гигантской флейте.

Если уж на то пошло, опытного офицера куда больше беспокоило обилие плодовых деревьев, манящих диких зверей: обходить их осыпанные плодами кроны оказалось хлопотно и долго. Раздави кто-нибудь по неосторожности перезрелый плод сапогом — и на резкий сладкий запах из чащи мигом сбежалась бы стая голодных хищников.

«Вероятность, что на нас нападёт стая голодных волков или мы банально сорвёмся с осклизлой скалы в ущелье, в тысячу раз выше мифического риска нарваться на древнее проклятие духов», — прагматично рассудил Шинъу, с самого начала пути сохраняя предельную боевую осторожность. Раз уж местные так упорно твердят о жутком воспалении кожи и гнойниках у жертв леса, вполне возможно, в этом стелющемся тумане кроются неизвестные науке ядовитые насекомые или витает токсичная пыльца экзотических растений.

— Ого! Боги, только посмотрите на это чудо! Умоляю, давайте ненадолго остановимся! Неужели этот невзрачный гриб на поваленном дереве — тот самый легендарный, целебный рейши?!. Ой, а вот эта прелесть — чистейший ядовитый гриб, бледная поганка... Ах, какая красота, а здесь, в тени, цветёт дикая герань! И аконит, и его редчайшие сородичи, да в таком фантастическом количестве!

А бодро шагающая в авангарде Шу Кейгецу — точнее, запертая в её теле Ко Рейрин — совершенно не обращала внимания на мрачную настороженность и хмурые взгляды Шинъу. Завидев редкое растение или гриб, она с безумным, фанатичным блеском в глазах тут же приседала на корточки прямо в грязь. Затем профессионально, с хирургической точностью выкапывала их с неповреждённым корнем и бережно складывала в плетёную корзину за спиной, вес которой даже на намётанный взгляд Шинъу казался весьма внушительным для хрупкой девушки.

Идущий впереди Кейко несколько раз с улыбкой предлагал понести тяжёлую корзину, но Рейрин решительно, с негодованием качала головой и прижимала ношу к груди, всем видом показывая: об этом не может быть и речи. Она вела себя не скромно и чинно, а как жадный ребёнок, до одури боящийся, что взрослые отнимут самое дорогое сокровище.

Даже когда ей вежливо посоветовали облегчить неподъёмную ношу, чтобы не надорвать спину, она лишь обернулась к хмурому Унрану с сияющей, святой улыбкой и звонко произнесла:

— Но послушайте, ведь если эти редчайшие целебные растения удачно приживутся на ваших полях, деревне больше никогда в жизни не понадобятся дорогие столичные врачи! Правда же, чудесная перспектива?!.

Унран, вынужденно шедший по пятам за Ко Рейрин, в ответ на такие восторженные, наивные высказывания не смеялся, не издевался и не злился — лишь сухо, с каменным лицом пожимал плечами, пряча глаза.

Этот парень, куда более изворотливый, хитрый и смелый, чем остальные забитые крестьяне, всё же оставался коренным жителем Южной провинции и впитал эти суеверия с молоком матери. Его кошачья походка оставалась бесшумной и лёгкой, но лицо побледнело и слегка напряглось от ужаса.

И всё же, пересилив страх, он упрямо пошёл следом. Вероятно, исключительно ради того, чтобы улучить момент в суматохе и навредить ненавистной «Шу Кейгецу».

Однако из-за невидимой, но мощной и глухой защиты Шинъу и Кейко он пока не мог подобраться на расстояние удара.

Более того, сама Ко Рейрин, несмотря на кажущуюся мягкость, неуклюжесть и постоянные остановки у каждого куста, не давала ни малейшего тактического повода для внезапного нападения.

(Она двигается по пересечённой местности гораздо искуснее, экономнее и быстрее, чем я ожидал).

Наблюдая, как хрупкая Ко Рейрин играючи сохраняет идеальное равновесие даже в самых густых, переплетённых корнями зарослях и интуитивно поддерживает походку, требующую минимальных затрат энергии, Шинъу с удивлением размышлял об этом феномене.

Дева Империи — женщина высшего, рафинированного сословия. Большинство из них не только хронически страдает от недостатка движения во дворцах, но и понятия не имеет, как правильно, физиологично ступать по неровной земле. Опытный Шинъу не сомневался: оказавшись в диких горах, эта изнеженная кукла выдохнется быстрее чем за четверть часа. Но Ко Рейрин уже который час ни на секунду не теряла бодрости и не сбивалась с дыхания.

Он подсознательно ждал, что она вот-вот начнёт ныть от усталости, и тогда он с чистой совестью взвалит безрассудную, капризную Деву на плечи и силой вернёт в безопасную деревню. Но пугающая выносливость девушки вызвала у Шинъу странную, сосущую неудовлетворённость, а затем он и сам искренне удивился нелепому чувству.

С какой стати расстраиваться, что охраняемый объект не стал обузой в походе?

— Ух... моя корзинка всё-таки тяжеловата. Наверное, от жадности оставила слишком много сырой земли на корнях, — спустя ещё немного времени непрерывного подъёма она всё же тяжело задышала и скромно пожаловалась на усталость. Шинъу, не раздумывая, силой, почти грубо забрал у неё тяжёлую ношу: — Давай сюда. Не надрывайся.

— Ах, но вы же...

— Меня совершенно не интересует грязное содержимое корзины. Я её не отберу и не выброшу, так что просто давай сюда и иди налегке.

— Д-да, вы абсолютно правы. Простите мою слабость, тогда я полностью полагаюсь на вас.

Вежливая, воспитанная девушка с искренней благодарностью поклонилась Шинъу.

Они стояли на узкой тропе так непозволительно близко, что он отчётливо услышал тихий шорох её шелковистых волос, скользнувших по плечам.

(…Слишком близко).

Вдруг, словно обжёгшись, подумал Шинъу, отводя взгляд.

Между ней, официальной кандидаткой в жёны Наследного принца Гёмея — причём, как упорно поговаривали во дворце, главной и любимой кандидаткой — и простым, пусть и Главным шуканом Шинъу, по всем законам этикета должна была существовать почтительная дистанция в несколько шагов. Его вчерашний собственнический жест в сарае, когда он обнимал её за талию, защищая от бандита, и нынешний разговор на столь интимном расстоянии считались строжайшим табу и немыслимым преступлением по меркам строгого Девичьего двора.

Равно как и то, что он с замиранием сердца наблюдал, как она с живо меняющимся выражением лица и по-детски сияющими от восторга глазами подбегает к очередным ядовитым кустам.

— А... ну, хотя, если подумать логически, это вполне естественно. Ты можешь просто безропотно прислуживать мне и нести вещи, словно обычный вьючный слуга, вот так. Не отставай.

Поймав взгляд Шинъу и заметив его странное выражение, Ко Рейрин, видимо, в панике вспомнила о суровой необходимости маскироваться под стерву. Она мгновенно вздёрнула точёный подбородок и сузила глаза.

Ледяной тон и высокомерное выражение лица оказались технически безупречны, но она, похоже, абсолютно не осознавала, что сквозь эту дешёвую картонную маску всё равно ярким светом проступает её истинная, светлая сущность.

(И вот это нелепое создание она на полном серьёзе называет опасной злодейкой).

Шинъу поджал губы, чтобы не рассмеяться в голос.

Интересно, почему?

Офицер, которого подчинённые и враги считали ледяным истуканом, при одном взгляде на неуклюжую Деву то и дело невольно расплывался в тёплой улыбке.

— Боже правый, какая отвратительно крутая, ухабистая горная тропа! — громко, капризно заныла Рейрин, продолжая играть роль. — Одно только хождение по этим камням отлично, до боли тренирует икроножные мышцы. Разве это не прекрасно для поддержания формы? Эта чёртова гора хочет, чтобы благородные люди собирали здесь целебные травы, или чтобы они тупо тренировали выносливость, как солдаты, что из этого?!.

— Может быть, она просто хочет, чтобы мы поскорее нагнали и убили тех жирных кабанов, о которых я мечтаю, — хмыкнул идущий впереди Кейко.

— Хм, как алчно и жадно с её стороны.

Освободившись от тяжёлой ноши, Ко Рейрин с удвоенной энергией продолжила ломать комедию и играть роль избалованной злодейки, втянув в этот абсурдный диалог даже подыгрывающего брата Кейко. А мрачный Унран, плетущийся позади, с полнейшим недоумением и подозрением наблюдал за цирком сумасшедших аристократов.

(И вот эту светлую, наивную душу она на полном серьёзе называет интриганкой Шу Кейгецу).

Шинъу поспешно отвёл взгляд в чащу и подавил рвущийся из груди смешок.

(Слава богам. Кажется, мне виртуозно удаётся обмануть этого проницательного Главного шукана).

Рейрин мельком, из-под опущенных ресниц взглянула на Шинъу, который сейчас даже не пытался установить с ней зрительный контакт, и с огромным облегчением мысленно выдохнула.

Шинъу, как и подобает элитному Главному шукану, обладал пугающей интуицией и аналитическим умом, но, похоже, благодаря тщательной актёрской игре ей пока удавалось водить его за нос и скрывать истинную личность.

(Но расслабляться ни в коем случае нельзя. Нужно быть предельно осторожной, следить за каждым словом, чтобы не дать ему ни малейшего повода для подозрений).

Стоило только мысленно похвалить себя и расслабиться, как нога в шёлковой туфельке чуть не зацепилась за коварно торчащую из сырой земли толстую ветку. Едва не упав лицом в грязь, Рейрин снова внутренне подобралась и сконцентрировалась на дороге.

Когда час назад в хижине зашла речь о безумном походе в горы, именно Шинъу до последнего отчаянно сопротивлялся этой идее, резонно утверждая, что это смертельно опасно для хрупкой женщины. И сейчас она кожей отчётливо чувствовала его твёрдое намерение немедленно развернуть отряд и вернуть её в деревню при малейших признаках усталости или недомогания. Рейрин, которую с рождения круглосуточно окружали чрезмерно опекающие родственники, няньки и суетливые фрейлины, на животном уровне чувствовала подобную гиперопекающую, душную атмосферу.

А вот Кейко, который в обычной дворцовой жизни буквально носил Рейрин на руках, сдувал с неё пылинки и каждые несколько секунд с тревогой спрашивал о самочувствии, после обмена телами внезапно перестал проявлять эту удушающую заботу. Более того, он даже не пытался остановить её порывы, будь то изнурительная работа в поле по колено в грязи на протяжении всего дня или суицидальное желание отправиться вместе с вооружёнными мужчинами в проклятые горы.

Вероятно, именно такой естественной выносливости и такого ровного, партнёрского отношения Кейко изначально ожидал от окружающих. Он был опекающей наседкой исключительно в виде вынужденного исключения, только потому, что прежняя, настоящая Рейрин была слишком хрупкой и болезненной.

Подумав о том, что благодаря этому обмену телами она наконец-то смогла установить равные отношения с любимым братом, Рейрин до слёз обрадовалась походу в горы. К тому же, здесь буквально на каждом шагу росли редчайшие целебные травы, стоящие в столице целое состояние, и это ботаническое исследование оказалось до одури увлекательным.

(К тому же…)

На этот раз она незаметно перевела взгляд чуть назад, за спину Шинъу.

На небольшом расстоянии от их группы, стараясь держаться в тени деревьев, мрачно и молча шёл Унран.

(Интересно, смогу ли я пробить его броню и перетянуть на нашу сторону, воспользовавшись тем, что мы отдалились от негативного влияния остальных жителей деревни?)

Второй, скрытой целью, ради которой она так легко согласилась на этот опасный поход, было желание поговорить по душам и убедить Унрана отказаться от мести.

По глубокому убеждению Рейрин, Унран сейчас так сильно раздражался и злился исключительно из-за того, что их план кровавого наказания шёл совсем не по графику. В то время как остальные, слабовольные жители деревни уже смирились с судьбой, решив: «ничего не поделаешь, мы обречены», он один упрямо и отчаянно думал: «Несмотря ни на что, мы обязаны что-то сделать, чтобы выжить».

(Какая несгибаемая, стальная сила воли. Как официальный представитель великого дома Ко, я выражаю этому простолюдину Унрану своё глубочайшее, искреннее уважение).

Каким бы колючим, жестоким и циничным он ни казался перед односельчанами, она не могла отделаться от навязчивой мысли: на самом деле он — глубоко раненый человек с невероятно сильным, обострённым чувством ответственности за свою стаю. Возможно, эта мысль крепла в ней потому, что она видела, как он втайне от всех посещал заброшенную могилу приёмного отца. Этот тяжёлый, сосредоточенный и полный боли взгляд юноши не давал впечатлительной Рейрин покоя.

К тому же, феноменально быстрый отказ остальных жителей деревни от идеи жестокого наказания Девы наводил на логичную мысль: по природе своей они не склонны к немотивированной агрессии и садизму. Возможно, они легко поддались массовой панике, животному страху перед голодной смертью и от безысходности искали спасения в нападении на слабых чужаков. Так или иначе, это был лишь временный, истеричный порыв толпы. В глубине души они, вероятно, оставались обычными, дружелюбными людьми, загнанными в угол обстоятельствами.

Если бы это было хоть чуточку возможно, Рейрин хотела бы открыть им глаза и заставить добровольно отказаться от злого, бессмысленного умысла. И для достижения этой смелой цели ей в первую очередь, как воздух, нужно было перетянуть на свою сторону негласного лидера — Унрана.

(Ведь как ни посмотри, дикая идея, будто пасмурное небо вдруг волшебным образом прояснится и потеплеет, если запытать невинную Деву, звучит как полнейший бред, не так ли?)

Поначалу она наивно думала: если Унран и остальные так сильно этого хотят для отчёта, то можно просто совместно составить и отправить в уезд фальшивый, красочный отчёт об успешном наказании и тем самым добиться обещанного снижения налогов. Но в итоге, поразмыслив, поняла: эта ложь не решила бы глобальных проблем, а лишь отсрочила бы гибель деревни. По законам железной логики и справедливости, им следовало категорически отвергнуть преступный приказ о пытках и публично разоблачить преступление коррумпированного клана Ко, планировавшего чужими руками погубить официальную Деву провинции.

Хотя формально это была внутренняя, политическая проблема совершенно другой провинции, в дела которой ей, как представительнице дома Ко, категорически не следовало вмешиваться, за эти три сумасшедших дня Рейрин стала настолько глубоко беспокоиться о дальнейшей судьбе нищей деревни, что готова была пойти на дипломатический риск.

(В народе мудро говорят: те люди, кто вместе, преодолевая опасности, поднимается в дикие горы, накрепко, навсегда сплачиваются между собой!..)

Воодушевившись этой простой мыслью, Рейрин тайком, полная решимости, сжала кулаки.

— Ого!.. Да ладно! Вы только гляньте: это же свежие следы крупных кабанов! Причём, судя по глубине отпечатков, их тут было целое стадо, несколько особей! Похоже, где-то совсем рядом находится их постоянное лежбище, — внезапно, нарушив тишину леса, радостно и азартно воскликнул шедший в авангарде Кейко, приседая на корточки.

Место, куда они вышли, примыкало к шумящей горной реке, и почва там была каменистой — обточенных водой валунов здесь оказалось гораздо больше, чем мягкой земли. Вероятно, это широкое, открытое пространство, где резко заканчивались густые деревья леса, служило регулярным водопоем для крупных зверей. На светлых камнях отчётливо виднелись свежие влажные пятна грязи в форме характерных раздвоенных следов копыт.

— Судя по направлению примятой травы и следов, их лежбище находится где-то вон там, в тех густых зарослях? Отлично, просто идеально. Я пойду один, тихонько посмотрю и разведаю обстановку.

— Господин Кейко. Вы в своём уме? Неужели вы на полном серьёзе собираетесь оставить охраняемую Деву здесь, в лесу?!.

Видимо, посчитав это заявление верхом непрофессионализма и слишком неосторожным шагом, Шинъу сурово нахмурился, бросив многозначительный, предупреждающий взгляд на напрягшегося Унрана. Но Кейко лишь беспечно, раскатисто рассмеялся, словно услышал удачную шутку, и сделал ещё более нелогичное, дерзкое заявление:

— Конечно, оставлю. Чего тут сомневаться и трястись, когда на кону стоит свежая, тушёная кабанятина? И вообще, господин Главный шукан, не стойте столбом, пойдемте-ка со мной в загонщики.

— Что?

Невероятно, но факт: этот безумец предложил Шинъу тоже уйти оттуда, оставив Деву наедине с похитителем.

— Что вы вообще такое несёте, это трибунал...

— Ну-ну-ну. Остыньте и не будьте вы таким нервным и правильным! Если подумать логически и оценить риски, случайно столкнуться в кустах с целым стадом агрессивных, диких кабанов для хрупкой девушки гораздо, неизмеримо опаснее, чем остаться с этим парнем. — Сказав это с обезоруживающей улыбкой, Кейко стальной хваткой сгрёб опешившего Шинъу за локоть и потащил за собой: — Эй, Унран! Смотри у меня, не вздумай выкинуть тут с Девой что-нибудь странное или глупое! Я тебе доверяю её жизнь, понял?!.

— Господин Кейко... вы преступаете закон!

Играючи отражая попытки разъярённого Шинъу вырваться, Кейко с треском ломающихся веток скрылся в густых кустах, утаскивая шукана за собой.

— Эм...

Оставшись в звенящей тишине леса наедине с Унраном, Рейрин почувствовала невыразимую, тяжёлую неловкость.

Свободолюбивый, открытый и безрассудный характер всегда был главным достоинством старшего брата, но сейчас ей отчётливо казалось, что он слишком уж пренебрежительно, почти оскорбительно отнёсся к Унрану как к угрозе. Всем своим поведением дал парню понять, что абсолютно недооценивает его как мужчину и похитителя.

— П-простите его, ради богов... как бы помягче сказать... он иногда чересчур волен и безрассуден в спонтанных порывах...

— ...И не говори. Безумец.

Когда она робко, опустив глаза, извинилась за брата, Унран неожиданно тепло улыбнулся, но по этой тонкой, загадочной улыбке было совершенно невозможно прочесть его истинные эмоции и мысли.

— Эм, но поймите правильно: это совершенно не значит, что он насмехается над вами как над мужчиной, Унран. Наоборот, это означает, что он как воин вам глубоко и искренне доверяет мою безопасность.

— Да неужели. Какая честь.

Когда Рейрин, желая сгладить углы, поспешно подалась вперёд, Унран лукаво, с нечитаемым выражением лица приподнял одну бровь. Его глубокие, красновато-карие глаза в полумраке блеснули опасным светом, словно у готовящегося к прыжку дикого кота.

— Конечно. Он абсолютно уверен, что Унран не сделает мне ничего странного или плохого, и это — высший показатель мужского доверия с его стороны.

— ...Вот как. Значит, доверяет.

Хотя затянувшаяся, тяжёлая пауза перед ответом немного настораживала и холодила кровь, ей искренне показалось, что она впервые с момента похищения видит Унрана с такой открытой, приветливой и мягкой улыбкой.

Рейрин с неподдельным энтузиазмом, как ребёнок, закивала головой, отчаянно пытаясь ещё больше расположить этого сложного юношу к себе и начать конструктивный диалог.

— Да-да, именно так всё и есть!

— Тогда послушай меня внимательно, Дева. Если я прямо сейчас скажу тебе это, ты, наверное, очень сильно удивишься...

В следующее, неуловимое мгновение мягкая улыбка полностью исчезла с его красивого лица, и атмосфера вокруг резко, скачкообразно изменилась, наполнившись запахом смерти. Он быстрым, змеиным движением выхватил из-за голенища спрятанный короткий, тускло блеснувший охотничий клинок и без малейших колебаний жёстко приставил острое лезвие к пульсирующей вене на шее Рейрин.

— Раздевайся. Живо. Снимай с себя всё. До последней нитки.

Холодное, безжалостное лезвие, слегка придавив нежную кожу, оставило на ней крошечную, набухающую красную капельку крови.

— Опустись на колени. Прямо здесь, в грязь. И упрись руками в землю, чтобы я видел. Закричишь или позовёшь охрану — перережу глотку, клянусь богами.

— Ох...

Глядя снизу вверх в дикие, расширенные, потемневшие от адреналина глаза Унрана, до жути похожие на глаза загнанного в угол, раненого зверя, готового убивать, Рейрин медленно, не делая резких движений, опустилась на колени.

Сырая земля возле водопоя была густо усыпана острыми камнями. Камень, на который она тяжело, всем весом опустилась коленями, почернел от влаги, и прикосновение шёлка к нему издало неприятный, влажный, зловещий звук.

— ...Признаться честно, сейчас я и вправду... очень сильно удивилась.

На её раскрытых ладонях, жёстко упиравшихся в холодный скользкий камень, мгновенно выступил липкий, ледяной пот животного страха.

＊＊＊

Шинъу повысил голос, обращаясь к Кейко, который с упрямой целеустремлённостью ломился сквозь густые кусты:

— Господин Кейко! О чём вы вообще думаете? Оставить Деву наедине с вооружённым похитителем — вы в своём уме?!.

— Всё будет в полном порядке. Моё чутьё на подобные вещи ещё ни разу меня не подводило, — отмахнулся тот. — К тому же, выслеживание дикого кабана — первейший долг и святая обязанность любого военного офицера. Даже если ради этого приходится на пару минут оставить без присмотра любимую родственницу. Разве не так?

— Что за первостатейный бред.

Окончательно убедившись, что взывать к голосу разума бесполезно, Шинъу брезгливо стряхнул с плеча чужую руку и круто развернулся.

Однако не успел он сделать и шага в обратном направлении, как за спиной раздался непривычно низкий, лишённый всякой дурашливости голос Кейко:

— Бред? Отнюдь. Я говорю абсолютно серьёзно.

В этом ледяном тоне сквозила такая властная, подавляющая сила, что у Главного шукана по спине пробежал холодок. Шинъу инстинктивно обернулся. Кейко смотрел на него, чуть приподняв уголки губ в холодной усмешке.

— Вредных, опасных тварей необходимо истреблять без жалости. В особенности тех зажравшихся зверей, что смеют идти против воли Небес, напрочь забыв о своём месте и здравом смысле.

— ...Господин Кейко?

— Вон там, впереди, виднеется зев пещеры, — не обращая внимания на подозрительно нахмурившегося Шинъу, Кейко кивнул в сторону чащи. — К ней ведёт едва приметная, но вытоптанная тропинка. Люди ходили здесь, и не раз.

С этими словами он бесшумно скользнул сквозь кусты. Ведомый необъяснимой, сосущей тревогой, Шинъу последовал за ним. Вскоре перед ними и впрямь открылся скрытый среди нагромождения скал глубокий грот — слишком сухой и просторный, чтобы служить обычным кабаньим логовом.

— Вот оно. Нашёл.

— ...Что всё это значит?

Вновь проигнорировав вопрос, Кейко уверенно шагнул под каменные своды. Опустившись на корточки у самого входа, он намётанным взглядом просканировал полумрак, затем решительно сунул руку в узкую щель между валунами и потянул что-то на себя.

— Понимаете ли, в чём дело, господин Главный шукан, — задумчиво протянул он, орудуя в темноте. — Мне с самого начала показался крайне подозрительным тот факт, что глава округа Ко отдал местному отребью негласный приказ похитить «Шу Кейгецу». Зачем ему вообще понадобился этот грязный балаган?

Прошлой ночью, коротая часы дежурства у изголовья Рейрин, Кейко вскользь поделился этой информацией. Именно тогда Шинъу и узнал, что за дерзким похищением стоят не голодные крестьяне, а сам глава округа Онсо.

Услышав риторический вопрос, Шинъу задумчиво склонил голову:

— Весь этот округ катастрофически пострадал от аномальных холодов. Разве чиновник не пытался тем самым сделать из «Шу Кейгецу» удобного козла отпущения? Выставить её источником всех бедствий, чтобы отвести от себя нарастающий гнев голодающего народа?

— Но позвольте: если ему так отчаянно требовалась жертва, он мог бы без лишнего шума свалить всю вину на тех же простолюдинов, не так ли? Однако клан этого чиновника пошёл иным путём. Допустим, мы примем на веру, что он действительно, до фанатизма убеждён в виновности «Шу Кейгецу» и люто её ненавидит. Но тогда почему он отдаёт приказ лишь похитить и попугать Деву, даже не требуя её головы? Отчёты от бандитов поступают лишь раз в два дня, исключительно устно, и он даже не требует никаких вещественных доказательств пыток. Как-то слишком уж небрежно и халатно.

Шорх...

С тяжёлым, глухим скрежетом Кейко выволок на свет божий массивный ящик. Тот был на совесть замотан в плотную ткань и щедро обмазан въевшейся грязью — очевидно, для маскировки. Кейко осторожно, стараясь не повредить содержимое, принялся счищать налипший ком.

— Из всего этого напрашивается единственный логичный вывод: само по себе похищение Девы — вовсе не истинная цель. Это грандиозный, шумный отвлекающий манёвр. Глава округа срежиссировал этот скандальный инцидент на государственном уровне лишь для того, чтобы отвести внимание столицы от чего-то куда более серьёзного. По крайней мере, к такому выводу пришёл я. А точнее... мне очень прозрачно намекнули на это. — Пожав плечами и с искренней гордостью пробормотав: «Она и впрямь дьявольски умна», Кейко окончательно сбросил маску добродушного весельчака, сменив её на пугающую, холодную властность высокопоставленного аристократа.

— Отвлечь внимание от чего?.. И кто, позвольте спросить, вам на это указал? — в искреннем замешательстве пробормотал Шинъу.

Впрочем, ответ на первый вопрос материализовался прямо у него на глазах.

— Вещи, которые проворовавшиеся провинциальные чиновники отчаянно пытаются скрыть от столичных властей, всегда до скучного банальны. Либо это подготовка к вооружённому мятежу, либо фатальные ошибки в управлении, либо... — Мощные, покрытые мозолями пальцы ловко развязали тугие узлы и сбросили грязную ткань. Под ней блеснул дорогой, тяжёлый лакированный сундук. — ...банальная, бесстыдная коррупция.

Кейко сдвинул крышку. Та со скрипом поддалась, и в глаза мужчинам ударил тусклый, тяжёлый блеск огромного количества золотых слитков и монет.

— Боги милосердные, это же!.. — выдохнул Шинъу.

— Глава округа Ко, судя по всему, времени даром не терял и сколотил немалое состояние на чужом горе, — хмыкнул Кейко. — Сам сундук, ясное дело, выбрали самый типичный, без гербов и опознавательных знаков, чтобы не оставлять улик. Но вот незадача: узор на маскировочной ткани, выполненный в сложной технике узелкового окрашивания, весьма специфичен. Я имел удовольствие наблюдать точно такие же ткани в его роскошном поместье.

Абсолютно не обращая внимания на затаившего дыхание Главного шукана, Кейко с профессиональной, пугающей сноровкой опытного офицера ощупывал сундук на предмет скрытых отравленных игл, ловушек или двойного дна.

— Похоже, в дело о похищении «Шу Кейгецу» вплетена куда более грязная и многослойная политическая интрига, чем казалось на первый взгляд.

Шинъу до глубины души поразился тому, как этот человек, не меняя небрежного тона, играючи и блестяще распутывает сложнейший клубок заговора. Эксцентричный чудак, который терпеть не может столичный лоск и сутками пропадает в пыльных военных походах. Человек, о котором при дворе гуляют стойкие слухи как о непроходимом глупце, одержимом лишь маниакальной гиперопекой над младшей сестрой и абсолютно неспособном к тонким придворным играм. Но... кровь не водица. Как и следовало ожидать от родного племянника самой Императрицы и брата гениальной Ко Рейрин...

Этот здоровяк был воистину страшен и далеко не прост.

Какое-то время Шинъу молча, со смешанным чувством восхищения и опаски изучал широкую спину воина. Затем, словно стряхнув наваждение, резко вскинул голову:

— Господин Кейко.

— Да, слушаю вас? О, господин Главный шукан, не окажете ли любезность? — Кейко обернулся, не отрываясь от сундука. — Нам совершенно не обязательно тащить эту тяжесть на себе прямо сейчас, но я хочу досконально задокументировать объём и состояние золота. В суде показаний одного лишь меня будет явно недостаточно, так что прошу вас выступить моим официальным свидетелем.

— Это, конечно, похвальное рвение, но прямо сейчас у нас нарисовались дела куда поважнее расследования коррупции.

Услышав этот напряжённый, звенящий металлом голос, Кейко страдальчески закатил глаза и издал долгий стон, словно сетуя: «Ну началось...».

— Опять двадцать пять! Вы что, требуете немедленно бросить улики и мчаться обратно к моей Рейрин? Да бросьте, умоляю. Пока наша девочка в добром здравии, она одной левой раскидает парочку тощих деревенских мужиков. В конце концов, мы с Тосэцу не зря годами натаскивали её в искусстве самообороны и рукопашного боя!

— Нет. Дело совершенно в другом. — Ледяным тоном отчеканил Шинъу. В воздухе с тихим, зловещим шелестом блеснула сталь обнажаемого клинка. — Господин Кейко. Когда вы так целеустремлённо ломились сквозь кусты, вы имели неосторожность хорошенько, от души потоптаться тяжёлыми сапогами по перезрелым плодам актинидии. И на этот сладкий запах пожаловало целое стадо диких кабанов.

— Чего-о-о?!.

Кейко в неподдельном ужасе резко обернулся. Его расширившимся глазам предстала живописная картина: из тумана, тяжело сопя и роя копытами землю, выступало стадо разъярённых массивных секачей, чьё лежбище они только что бесцеремонно растоптали. Из клыкастых пастей капала густая слюна, а налитые кровью маленькие глазки плотоядно сверлили незваных гостей.

＊＊＊

— А ну, живо скидывай одежду! Нижнее бельё тоже, всё до последней нитки!

— Э-это...

Рейрин, к чьей нежной шее жёстко приставили холодный клинок, медленно, не делая резких движений, погладила грязной ладонью шершавую сырую поверхность скалы и мгновенно покрылась липким, ледяным потом.

(Боги, мне казалось, что за свою недолгую дворцовую жизнь я пережила самые невероятные, смертельные передряги, но это... это совершенно новый, незнакомый вид животной опасности).

Так называемая угроза женскому целомудрию?

До этого момента её жизнь пытались оборвать разными, весьма экзотическими способами: подло сажали в одну клетку с дикими зверями на Суде Зверя, пытались убить изощрённым даосским проклятием, но, поскольку к истинной Рейрин во дворце в основном относились с трепетом, как к недосягаемой святыне и Деве Империи, с подобной, грязной и примитивной угрозой она ещё ни разу не сталкивалась лицом к лицу.

Но если отбросить эмоции, грубое насилие над беспомощной пленницей со стороны отчаявшихся бедняков — стопроцентно вероятный, классический сценарий! Увлёкшись агрономией, она непростительно упустила этот риск из виду, и теперь, под лезвием ножа, остро и горько осознала собственную преступную, тепличную наивность.

— Эм, прошу вас, пожалуйста, успокойтесь... То есть, не поймите меня превратно, я, кажется, вполне могу понять ваше спонтанное, животное желание, вызванное видом моего тела, пышущего сейчас молодостью и здоровьем, но... поверьте, подобные интимные действия по всем законам морали должны происходить исключительно по обоюдному согласию, между любящими супругами...

— Ха! Ты серьёзно думаешь, что я вдруг воспылал к тебе дикой, неконтролируемой страстью, аристократка? Не слишком ли много ты на себя берёшь, кусок мяса?

Рейрин по-своему, интеллигентно попыталась его успокоить и воззвать к разуму, но Унран, брезгливо выплюнув эти слова ей в лицо, лишь ещё сильнее, до побеления костяшек сжал рукоять короткого охотничьего меча.

— Пойми ты, тупая курица: если я, грязный, презираемый всеми простолюдин, сейчас силой раздену тебя догола прямо здесь, в грязи, и хотя бы просто, не касаясь, пересчитаю твои интимные родинки, то одного лишь этого неопровержимого факта будет более чем достаточно, чтобы ты навсегда «умерла» как Дева Империи. Так что радуйся и молись мне. Ты умрёшь в одно мгновение, политически, причём совершенно безболезненно для тела.

Вся суть его дьявольского плана заключалась исключительно в том, чтобы раз и навсегда необратимо низвести гордую «Шу Кейгецу» до статуса порченой «женщины, осквернённой низким, грязным людом».

— Так что скажи мне спасибо, дрянь, что я благородно решил обойтись без грубого физического изнасилования.

— И за что именно я должна вас тут благодарить?!.

— А?

Когда она, оскорблённая в лучших чувствах, невольно, рефлекторно огрызнулась, Унран хищно усмехнулся, подсёк её ногу и с животной силой повалил на острые камни скалы.

— Ах вот оно что. Значит, тебе хочется, чтобы я был с тобой по-настоящему груб? Сделаем.

— Нет!..

Она отчаянно забилась под ним, пытаясь вырваться, но он с пугающей скоростью и силой жёстко зажал ей рот широкой ладонью, в которой, рискуя порезать ей лицо, всё ещё мёртво держал кинжал. Другой рукой он грубо сгрёб обе её бьющиеся руки, вывернул над головой и намертво прижал к холодной скале. Унран, тяжело оседлав её бёдра, стальной хваткой зажал ей колени, полностью лишив малейшей возможности пошевелиться.

Её сердце бешено, как пойманная в силок птица, заколотилось о рёбра.

— ...Любую обычную, строптивую бабу на этом моменте я бы уже забил до полусмерти.

Унран, тяжело дыша, смотрел сверху вниз на широко, в животном ужасе раскрывшую глаза Рейрин с такого непозволительно близкого расстояния, что она кожей чувствовала его горячее, прерывистое дыхание. Медленно, издевательски убрав руку, закрывавшую ей рот, он угрожающе, почти касаясь кожи, помахал острым лезвием кинжала прямо перед её глазами.

— Я бы переломал ей кости, безжалостно изрезал в клочья всю одежду и, когда она, захлёбываясь кровью, уже не смогла бы даже кричать от боли, осквернил бы её. И напоследок, как клеймо, даже посадил бы в неё своё грязное, нежеланное семя. — Он опустил потемневшие глаза и тихо, с непередаваемой болью пробормотал, погрузившись в воспоминания: — ...Должно быть, для неё это было очень, очень страшно.

— Ун... ран...

Рейрин, парализованная этой внезапной вспышкой чужой боли, затаила дыхание, а Унран, словно очнувшись, снова вскинул голову и широко, безумно улыбнулся.

— Но, к твоему счастью, поскольку ты неприкасаемая Дева, мне достаточно просто сорвать с тебя шелка и увидеть голой. Какое везение, да? Ты просто родилась под счастливой звездой!

Аура, исходящая сейчас от Унрана, была нестабильной и смертельно опасной. Низкий, вибрирующий угрожающий тон маньяка жутко смешивался с почти по-детски невинным, сломленным голосом. Один неверный вздох, одно неосторожное движение — и она окончательно сорвёт чеку, вызвав его неконтролируемый, кровавый гнев... Это инстинктивное, леденящее чувство опасности напрочь лишило Рейрин дара речи.

Она просто молча, не мигая, смотрела на нависшего над ней Унрана снизу вверх, а он с садистским любопытством склонил голову набок.

— Ого, а ты не плачешь. Как неожиданно.

— ......

— Я-то грешным делом думал, что в подобных пикантных ситуациях высокомерные госпожи Девы тут же поднимают поросячий визг и молят о пощаде. Какая, однако, послушная, хорошая девочка. Но... — Он резко, рывком приблизил своё лицо к её лицу и произнёс необычно низким, вибрирующим от злости голосом: — Плачь. Давай.

От ледяного голоса, насквозь пропитанного концентрированной, многолетней ненавистью и глухим раздражением, по нежной коже Рейрин табуном побежали мурашки.

— Плачь! Цепляйся за меня жалким, убогим образом! Падай ниц, умоляй, извиняйся за всё! Бойся меня, тварь!

Бам!

— !..

Поддавшись внезапному слепому порыву ярости, Унран с размаху, по самую рукоять вонзил кинжал в землю буквально в миллиметре от беззащитной шеи Рейрин. Её лицо рефлекторно напряглось от близости стали. Но Рейрин, вопреки всем его больным ожиданиям, так и не заплакала, и на красивом лице Унрана появилась кривая, откровенно раздражённая усмешка маньяка, у которого сломалась любимая игрушка.

— Надо же, какая выдержка. Всё ещё не плачешь? А ты и вправду толстокожая, непробиваемая стерва.

— ......

— Ещё и улыбаешься... Боги, как же меня от тебя тошнит, аж выворачивает! Тебя похитили, притащили в лес, а тебе хоть бы хны, тебе вообще не страшно, да? У тебя на лице написано: «Ой, мальчики, давайте жить дружно!» Ты что, издеваешься надо мной?! Ну да, конечно, с такой-то элитной охраной за спиной, откуда у тебя вообще взяться здоровому чувству опасности! Ты ведь вообще ни черта не понимаешь в реальной жизни, да?! Не понимаешь, насколько глубоко мы, как крысы, загнаны в угол!

Резко выпустив рукоять вонзённого кинжала, он грубо схватил её за волосы и с животной силой заставил Рейрин запрокинуть голову.

— Ты хоть представляешь, что нам, всему нашему поселению, придётся навсегда потерять, если ты сейчас не падёшь и не сломаешься?!.

— И что же именно вы потеряете, если я не сломаюсь? — Рейрин, несмотря на боль в корнях волос, не мигая смотрела прямо в бешеные глаза Унрана и очень тихо, почти шёпотом спросила: — Ответь мне, Унран. Потери чего именно ты сейчас боишься больше всего на свете?

— Что ты несёшь...

— Ты не причинишь мне вреда. Я это знаю. Потому что ты всё это время лишь отчаянно боишься и мучительно сомневаешься в правильности своих действий.

Застигнутый врасплох этой спокойной констатацией, Унран ошеломлённо, широко раскрыл глаза.

— А?

В тот самый неуловимый момент, когда он ошеломлённо приоткрыл рот, чтобы гневно высмеять её нелепую уверенность... Девушка, до этой самой секунды покорно смотревшая на него и не оказывавшая ни малейшего физического сопротивления, вдруг вскочила, изогнувшись всем телом с нечеловеческой скоростью и...

Хрясь!

...с пугающей, снайперской точностью засунула что-то твёрдое прямо в приоткрытый рот опешившего Унрана.

Жёсткое, шершавое ощущение на нежном нёбе. Что-то невероятно острое, как бритва, замерло на самом краю, готовое при малейшем движении глубоко вонзиться вглубь беззащитного горла.

— Не двигайся. Вообще. Замри. Или ты хочешь, чтобы я прямо сейчас, лёгким движением кисти перерезала тебе горло изнутри?

В изящной руке она железной хваткой сжимала острый, как стилет, осколок скалы.

Кожа Унрана мгновенно покрылась липким, могильным потом. Это было в тысячу, в миллион раз хуже и страшнее приставленного снаружи к горлу лезвия. Животный, парализующий страх от осознания того, что смертоносный «клинок» уже находился глубоко внутри тела. В самом буквальном смысле: одно неосторожное движение, нет, одно слово, один рефлекторный глоток слюны — и самая мягкая, уязвимая часть его горла будет непоправимо, кроваво разорвана в клочья.

Намертво замершему, не смеющему дышать Унрану женщина с нежным лицом Шу Кейгецу вдруг... мило, искренне и смущённо улыбнулась.

— Ну вот видишь, Унран. Теперь-то ты на практике понимаешь, что всё это время лишь сомневался и играл в злодея? Ведь если человек действительно, твёрдо решит причинить физический вред, он не станет так долго, пафосно распинаться и угрожать на словах, а сразу, без предупреждения перейдёт к делу... Вот именно так, как я сейчас.

Обезоруживающе-мягкая, светлая улыбка и столь радикальные, профессиональные действия киллера. В этом диком, сюрреалистичном контрасте крылась жуткая, неподдельная угроза. Унран с ужасом осознал: эта на вид хрупкая, благородная девица, которая по всем законам природы должна была расти в тепличных условиях и падать в обморок от вида крови, сейчас физически, абсолютно подавляла его своей убийственной аурой, и он ничего, ровным счётом ничего не мог с этим поделать.

(Да когда, демоны её раздери, она вообще успела достать и спрятать такое оружие?!.)

Вероятно, она с лёгкостью прочитала этот панический вопрос Унрана по одному лишь судорожному движению его зрачков. Не вынимая твёрдой правой рукой смертоносный осколок из его рта, она левой рукой плавно, почти нежно погладила землю рядом с собой.

— Интересуешься, откуда у меня вдруг взялось оружие? Всё просто: отсюда, прямо из-под ног.

Её тонкие, перемазанные в грязи пальцы указали на почерневшую, растрескавшуюся скалу, на которой они находились.

Сама скала была почти полностью, монолитно погружена в землю, но её внешняя часть откололась тонкими, острыми слоями, словно скорлупа варёного яйца. Она просто улучила момент, быстро нащупала один из клиновидных кусков и виртуозно использовала вместо ножа.

— Знаешь ли ты, Унран: если такую скальную породу слишком сильно нагреть в одном месте, она вот так характерно, слоисто трескается от перепада температур. Совершенно очевидно, кто-то когда-то развёл прямо здесь, на камне, костёр и, уходя, не потушил его до конца. Горящие дрова со временем превратились в тлеющие угли и медленно, но верно продолжали нагревать камень, разрушая его структуру. Получилось довольно острое, практичное лезвие, не находишь?

Когда женщина, увлечённо рассказывая эту лекцию по геологии, слегка, задумчиво склонила голову набок, острие каменного осколка едва заметно шевельнулось и чуть не вонзилось вглубь его сжавшегося горла.

— !..

— Ой, ради богов, прости мою неуклюжесть, я вовсе не хотела тебя пугать! Ах, но... — Она поспешно, извиняясь, попыталась вытащить лезвие изо рта парня, но вдруг, словно передумав, озорно приблизила своё лицо к его бледному лицу. — А может быть, именно это в народе и называется забавным термином «смена ролей»?

Одновременно с этой фразой её свободная левая рука молниеносно вытащила тяжёлый кинжал Унрана, всё ещё воткнутый в щель между камнями, и небрежным, брезгливым движением отбросила его далеко в сторону, в густые кусты.

— !..

— Я уже давно, на горьком опыте усвоила одну непреложную истину: если просто, по-хорошему попросить агрессивно настроенных мужчин выслушать доводы на словах, они крайне редко прислушиваются к голосу разума... Покорнейше прошу прощения, если мои действия сейчас выглядят как банальная угроза убийством, но не мог бы ты теперь, когда мы в равных условиях, спокойно выслушать мои мысли? Нет?

Женщина, смущённо, виновато опустившая брови, на первый взгляд казалась бесконечно милой и безобидной, но в её руке, железной хваткой сжимающей лезвие у его артерии, не было ни единой капли дрожи или неуверенности.

С напряжённым, как натянутая струна, телом Унран обречённо, не мигая, уставился на неё.

— Послушай меня внимательно, Унран. Неужели ты, выросший в этих местах, сам не замечаешь очевидного? Это скалистое место — не просто поляна. Это отличная, открытая, безопасная площадка с обилием чистой питьевой воды из реки. Наверняка многие лесные существа, как хищники, так и травоядные, регулярно приходят сюда отдохнуть и напиться.

— ?..

Дева начала свою речь с отвлечённых слов, и Унран, чьё горло саднило от камня, категорически не мог уловить вектор её истинных намерений.

— И не только звери. Но и люди. Обычные путники, охотники. Привлечённые журчанием чистой воды и безопасностью открытого места, они садятся здесь, на эти камни, с естественной мыслью перевести дух и набить пустой желудок. Развести здесь, на ровном камне у воды, согревающий костёр — вполне естественное, логичное решение для любого выживальщика. Но задай себе вопрос: кто же именно развёл его здесь в этом проклятом лесу?

Наконец-то догадавшись, к чему именно она клонит, Унран судорожно затаил дыхание, боясь пошевелиться.

Женщина смотрела на него абсолютно непоколебимым, пронизывающим насквозь взглядом — таким же твёрдым и безжалостным, как и рука, держащая лезвие у его кадыка.

— Если верить твоим собственным словам, брошенным у могилы, из всех жителей вашей забитой деревни единственным смельчаком, забравшимся в такую невероятную глубь Леса Бедствий раньше тебя, был именно твой покойный приёмный отец. И тот самый спасительный огонь, который он когда-то развёл здесь, чтобы согреться, расколол эту скалу на острые осколки и именно сейчас, спустя годы, спас мою жизнь.

Её голос был пугающе спокоен, тих и лишён эмоций.

Она совершенно не угрожала ему расправой, но её выверенные слова, словно глас оракула, проникали сквозь броню в самое сердце Унрана, переворачивая там всё вверх дном.

— Скажи мне, Унран: разве это удивительное совпадение не похоже на то, будто сам твой отец сейчас, сквозь время, говорит тебе: «Не убивай эту Деву, сын мой, не бери грех на душу. Замени мою смерть»?

— !..

Унран в потрясении, не веря ушам, широко раскрыл глаза.

Легко поддающиеся мистическим порывам и эмоциям, страстно любящие, люто ненавидящие и свято цепляющиеся за любые проявления чудес и знаков свыше... Та самая первобытная природа жителей Южной провинции, которую он всегда описывал с таким интеллектуальным презрением, разумеется, на генетическом уровне была присуща и ему самому. Действия покойного старосты, совершённые много лет назад, мистическим образом защитили жизнь этой женщины здесь и сейчас. Тот простой, бытовой факт, который, по всей вероятности, был лишь банальной геологической случайностью, отозвался в раненом сердце Унрана сокрушительной тяжестью.

...Его отец защитил женщину, стоящую перед ним.

— Если ты хотя бы на долю секунды допустишь мысль, что это и есть последняя, предсмертная воля твоего отца, посланная тебе через годы... ты, возможно, соблаговолишь хоть немного прислушаться ко мне и опустить оружие?

Женщина плавно, мягким движением отстранила смертоносное лезвие от совершенно окаменевшего, парализованного шоком Унрана и отбросила камень в сторону. Казалось бы, теперь, когда орудие убийства исчезло и его горлу ничего не угрожало, настало идеальное время нанести внезапный ответный удар и свернуть ей шею, но Унран был настолько глубоко ошеломлён и раздавлен этими словами, что физически не мог пошевелить ни одним мускулом.

— Прежде всего, приношу глубочайшие, искренние извинения. Если моё чрезмерно вольное, хозяйское поведение доставляло вам дискомфорт, мне действительно очень жаль... Честно признаю, я сама не заметила, как по-детски увлеклась первой в жизни поездкой за пределы душного дворца и этими бескрайними полями, забыв о вашем горе. — Женщина с лицом капризной Шу Кейгецу покорно склонила голову перед бандитом, а затем с невероятно неловким, трогательным видом приложила испачканную руку к щеке: — Если позволите мне слегка оправдаться: моё жизненное кредо «всегда сохранять позитивный настрой и улыбку» — это не издевательство над вами. Это проявление железной решимости жить дальше. Потому что я... я во что бы то ни стало, назло всему, должна быть счастливой.

Острый, как стекло, осколок скалы в процессе глубоко, до крови поранил и нежные руки самой владелицы. Потрясённый, загипнотизированный тем, как она не обращает ни малейшего внимания на свои ладони, с которых прямо в грязь капала алая кровь, Унран молча смотрел на неё.

Она печально опустила глаза и тихо, доверительно произнесла:

— Я тоже... Давным-давно, когда я только родилась, я потеряла мать. В обмен на свою жизнь. И эту жизнь, полученную страшной ценой, я не имею права оплакивать или проживать в унынии. «Я так счастлива, мне так весело жить на свете!» — если я не буду каждый день искренне так думать и улыбаться, душа моей бедной матери никогда не найдёт покоя на небесах.

Она бесстрашно, открыто протянула к нему окровавленную, дрожащую руку:

— И ты... И ты тоже, не так ли, Унран? Ты ведь каждый день мучаешься из-за того, что полукровка вроде тебя стал преемником великого человека, и ты свято убеждён, будто одним своим существованием запятнал светлую память отца. — Окровавленная, обжигающе тёплая ладонь Девы нежно коснулась грязной щеки Унрана. — И именно поэтому, чувствуя вину, ты сейчас отчаянно, жертвуя собой, пытаешься защитить обречённую деревню и любой ценой смыть с его имени позор. Свято и наивно веря, что это чудовищное преступление — твоё единственное, последнее искупление перед ним.

— ...Ха. Что за сопливая, сентиментальная чушь. — Откуда, демоны её дери, в его гнилой, чёрной душе взяться таким благородным, возвышенным чувствам? — С чего ты вообще, глупая кукла, взяла, что я такой святой праведник?!.

Унран грубо возразил хриплым, срывающимся голосом, отчаянно пытаясь сохранить лицо, но женщина решительно прервала его жалкие оправдания:

— Нет. Неужели ты сам не замечаешь, Унран? Твои глаза... когда ты с болью смотрел на заброшенную могилу отца, они были до краёв полны невыносимой муки и раскаяния. К тому же... — Следующие, тихо произнесённые ею слова заставили ожесточённое сердце юноши содрогнуться и пропустить удар. — Иероглиф, который ты своими руками с таким трудом коряво вырезал на его надгробии... Такой невероятно сложный, многосоставный знак, как «Дракон», простой неграмотный крестьянин ни за что в жизни не смог бы правильно, по памяти написать в одночасье. Это потребовало от тебя часов изнурительного труда и любви.

Видишь ли, в чём дело, Унран... «Дракон» — это не просто красивое слово. Это сакральный иероглиф, обозначающий самого Сына Неба, Императора.

[[image:/storage/reader-images/ad14b84280a7a2040088447e82419a631522ede8.jpg]]
В этот момент в памяти Унрана непрошеным, болезненным эхом всплыл тёплый голос Тайрю, который он слышал давным-давно, ещё в детстве.

— Иными словами, тот, в чьём имени по праву рождения гордо стоит иероглиф «Дракон», — это истинный, благородный правитель этой деревни. Звучит весьма внушительно и гордо, не так ли?

Будучи редким, почти уникальным исключением среди забитых простолюдинов, старый Тайрю всегда отчаянно тянулся к знаниям и книгам. Желая хоть как-то просветить тёмных жителей деревни и вытащить их из грязи, он по вечерам собирал соседских детей в сарае и бесплатно учил их грамоте. Впрочем, самим немытым ученикам это высокое искусство было не особо интересно — они лишь шумели, дрались, ныли, что лучше бы пошли работать в поле, и почти не слушали его увлечённых речей.

— Твоё имя, «У», означает нечто огромное, всеобъемлющее, как само небо. А твоё имя, «Шиба», — это название очень полезной, исцеляющей болезни травы. Ну как, здорово звучит, правда? Смыслом каждого из ваших имён можно и нужно гордиться!

Он терпеливо ловил каждого из чумазых сорванцов, желавших лишь играть в пыли, усаживал рядом с собой и с искренней, отцовской радостью делился крохами драгоценных знаний.

Однако приёмному сыну, Унрану, он таких персональных уроков никогда не давал. И всё только потому, что сам Унран наотрез, до истерик отказывался переступать порог старого склада, который отец с гордостью называл «учебным классом».

Ведь стоило маленькому Унрану лишь появиться на пороге этой комнаты, как остальные дети, впитавшие от родителей животную неприязнь к «чужакам», тут же с брезгливым улюлюканьем разбегались кто куда. Присутствие грязного «полукровки» привело бы лишь к тому, что даже глупые деревенские дети перестали бы ходить на уроки и стали бы открыто презирать доброго отца. Рано осознав эту жестокую социальную пропасть, Унран упрямо, стиснув зубы, отказывался от любых уроков, как бы горячо и ласково Тайрю ни уговаривал его и как бы ни удивлялись этому упрямству окружающие. Только иногда, тёмными вечерами, он тихо подкрадывался, прислонялся спиной к тонкой стене склада снаружи и тайком, жадно слушал приглушённый голос отца.

— Пусть по закону мы и бесправные простолюдины, но у нас есть свои, древние и славные имена. Есть даже имя правителя. Я обещаю вам, дети, что обязательно, ценой жизни защищу деревню от любых бед.

У него никогда не было ни дорогой бумаги, ни деревянных дощечек для письма, ни даже паршивой кисти. Опираясь лишь на силу голоса, он прутиком выводил сложные иероглифы на сырой земле у ног и раз за разом, с улыбкой стирал их, чтобы написать новые.

Когда чёрное, сосущее одиночество переполняло маленького Унрана так, что до боли щемило в груди, он просто срывался с места и убегал прятаться глубоко в горы. Взрослые за спиной злорадно шептались: «Этот грязный полукровка Унран только и делает, что целыми днями прохлаждается в лесу, даже поле не пашет, как все нормальные люди. Да ещё и приёмного отца ни в грош не ставит, не слушает». И его это полностью устраивало. Гораздо, неизмеримо легче было принять горькую мысль о том, что для него нет места в деревне просто потому, что он отпетый лентяй и хулиган.

Ему ни за что на свете не хотелось, чтобы кто-то чужой вдруг узнал... что он всё это время с завистью, до слёз смотрел в щель на широкую спину отца и на смеющихся, счастливых деревенских детей.

— Знаешь, Унран. Мне почему-то кажется, что ты всё это долгое время отчаянно страдаешь в одиночестве.

Мягкий, полный сочувствия голос, раздавшийся совсем рядом, заставил его вздрогнуть всем телом и резко вынырнуть из болезненных воспоминаний в жестокую реальность. Дева смотрела на него снизу вверх невероятно пронзительным, понимающим взглядом.

— Ты ведь всем сердцем любил приёмного отца, не так ли? Тебе ведь было до безумия жаль несчастную мать? Ты ведь, несмотря на показную колючесть, отчаянно хотел, чтобы тебя наконец-то признали своей, неотъемлемой частью этой деревни?

— ......

— Но раз так, ты ни при каких обстоятельствах не должен использовать столь грязные, подлые методы для защиты деревни. Ты и сам это прекрасно, в глубине души понимаешь. И именно поэтому, борясь с совестью, так долго не решался поднять на меня руку, верно?

Её ясные, видящие его насквозь глаза окончательно лишили его дара речи. Окровавленная рука, всё ещё нежно касающаяся его грязной щеки, была обжигающе, невероятно тёплой.

(Надо немедленно ответить ударом. Оттолкнуть её. Или хотя бы зло возразить, высмеять этот бред).

Так он лихорадочно думал, но в итоге, вопреки воле, с пересохших губ слетели жалкие слова, похожие на детские, беспомощные оправдания:

— ...И что же, по-твоему, мне ещё прикажешь делать в таком положении?

Растрескавшаяся скала, которую, возможно, когда-то своим костром расколол сам Тайрю. Спокойный, проникающий в душу рассказ Девы о матери. Болезненные воспоминания о далёком, несправедливом прошлом. Всё это разом, безжалостно смешалось воедино, в кровавое крошево, жестоко терзая и выворачивая наизнанку душу Унрана. У него больше не осталось ни капли душевных сил строить из себя циничного храбреца и злодея, чтобы надменно отвергать правдивые слова.

— Да, чёрт возьми, я просто хотел отплатить старосте за доброту! Что в этом такого плохого?! Этот наивный, святой дурак, который без остатка отдавал всего себя ради гнилой деревни и, вопреки всему, продолжал растить и воспитывать даже такого никчёмного «полукровку», как я... это же в высшей степени несправедливо, что ему после смерти даже человеческую могилу не вырыли и стали относиться к его памяти как к зачумлённому проклятию!

Его голос предательски ломался и дрожал. Перед мысленным взором вновь, как наяву, предстала убогая, засыпанная листьями могила, и это видение вызвало у Унрана удушливый, болезненный ком гнева и невыплаканной печали в горле. Чувства, которые он годами, стиснув зубы, так глубоко и надёжно прятал в самом тёмном углу души, внезапно вырвавшись наружу, хлынули неудержимым потоком, подобно раскалённой лаве, сносящей всё на пути.

— Он ведь просто, искренне хотел защитить деревню от голода... но только из-за того, что пошёл в этот проклятый Лес Бедствий и умер там от болезни, все его многолетние заслуги, всё глубокое уважение в один миг обратились в грязный пепел!

Старый Тайрю всегда, больше жизни заботился о благе деревни. Даже когда на их земли нагрянули аномальные холода, он не стал, как остальные, истерично винить в этом кого-то другого или богов, а попытался хоть как-то, своими руками добыть еду для людей. Бесстрашно отправился в запретный лес и поплатился за это жизнью. Это был акт чистого самопожертвования. Но в тот самый момент, когда он умер, жители вместо слёз благодарности и почестей решили забросать его труп камнями и проклятиями, как последнего глупца и еретика, нарушившего древний запрет. И всё это исключительно из-за безмерного, животного страха перед мифическим проклятием.

— Но я подумал: если сейчас поиздеваюсь над тобой, выполню заказ и тем самым защищу деревню от налогов... тогда, в глазах людей, и я, и староста наконец-то станем настоящими героями!

Ему было невыносимо, до кровавых слёз обидно быть грязным «полукровкой». Обидно быть лишь уродливым пятном на безупречной репутации старосты, не имея ни единого шанса влиться в деревню и стать своим, как бы отчаянно ни старался и ни выслуживался. Разве виновата его бедная мать в том, что её силой осквернил заезжий, пьяный мужчина из округа? Разве виноват он сам в том, что родился нежеланным ублюдком?

Тайрю всегда, несмотря на осуждение толпы, был полон искренней, отцовской любви даже к нему, к Унрану, которого никто другой не желал признавать за человека. Отчаянно хотелось отплатить ему хоть чем-нибудь, пусть даже самой малостью, очистить его имя. Но у грязного, необразованного оборванца, не пользовавшегося ничьим уважением или авторитетом, просто физически не было другого способа сделать это, кроме как пойти на грязное преступление.

— Неужели ты, будучи в здравом уме, и вправду веришь, что, навредив невинной Деве, остановишь природные холода? — тихо, с грустью спросила она.

— А что ещё, чёрт возьми, мне остаётся делать?!

Унран надрывным криком заглушил её тихо заданный, рациональный вопрос. Ведь другого, законного пути у него больше не было. Даже если проклятые холода не отступят, если он не погубит Шу Кейгецу прямо сейчас — если не выставит именно её главным, официальным источником всех бед — слепой, иррациональный гнев деревни по-прежнему будет направлен на память старосты.

— Я... я ведь только на это и способен!..

Тот, в чьём имени нет гордого иероглифа «Дракон». Тот жалкий, никчёмный недоучка, который не унаследовал от великого старосты ровным счётом ничего светлого!..

— Унран. Взгляни на меня.

В ответ на срывающийся крик, полный невыносимой душевной боли, Дева совершила совершенно неожиданный, странный поступок. Снова медленно, плавно села на землю и принялась писать иероглифы прямо на плоском камне. Используя алую кровь, всё ещё капающую с порезанной ладони, она аккуратно вывела всего два сложных знака.

Унран.

— ...Это моё имя, — когда он непонимающе, тихо пробормотал это, её лицо внезапно озарилось такой светлой, радостной улыбкой, словно она совершила великое открытие.

— Смотри внимательно. Второй иероглиф твоего имени — «Ран» (буря). Возможно, для невежественного человека слово «буря» вызывает в воображении лишь свирепый, разрушительный ветер, ломающий слабые колосья риса, но в древних трактатах изначально оно обозначает свежую, мощную, очищающую зелёную энергию диких гор.

— ......

— А первый иероглиф — «Ун» (облако). Элемент «дождь» сверху был добавлен учёными гораздо позже, а изначально, в древности, иероглиф «облако» писался вот так, гораздо проще: «云».

Тонким, изящным пальцем она затёрла кровавый элемент «дождь» и ласково указала на оставшийся, древний знак «云».

— Смотри: вот эта короткая горизонтальная черта сверху — лёгкое облако, безмятежно плывущее по небу. А вот прямо под ней, посмотри на этот изгиб — извивающееся, мощное тело сокрытого Дракона.

— Что?..

— Твоё имя, Унран. Внутри этого облака надёжно, до поры до времени скрывается истинный Дракон.

Услышав невероятные слова, Унран потрясённо, тихо ахнул, отшатнувшись.

Дракон.

Пока он стоял в полнейшем оцепенении, не веря глазам, Дева мягко, завораживающе продолжила:

— Знаешь ли ты, что в столице аристократам строжайше запрещено давать детям имена с прямым иероглифом «Дракон»? Дракон — символ самого Небесного Императора. Этот иероглиф считается слишком великим, тяжёлым и может легко раздавить, лишить обычного ребёнка собственного, простого человеческого счастья.

(Те образованные люди, кто изучал грамоту, наверняка сознательно старались избегать прямого имени «Дракон» для детей, чтобы защитить их).

Услышав логическое объяснение, Унран мгновенно, как вспышку, вспомнил неловко, тепло улыбающегося Тайрю. Его образ, когда он с искренним, благоговейным смущением произносил собственное имя или имена великих предков, казавшиеся ему самому слишком грандиозными и тяжёлыми для простых крестьян.

— Звучит весьма внушительно и гордо, не так ли?

Непроизвольно сжатые до побеления костяшек кулаки мелко задрожали.

— «Облачность» (Унри) в философском смысле означает «наполненность», абсолютный потенциал. То состояние, что до краёв наполнено густой, насыщенной, животворящей энергией. В том самом месте, где перед началом чего-то поистине великого и переломного скапливается и набухает энергия, скрывает истинное тело могучий, благородный и мудрый Дракон.

В плавной речи Девы иногда проскальзывали слишком сложные, книжные слова. Но эта поэтичная, искренняя вереница прекрасных слов неумолимо, капля за каплей растапливала лёд и трогала израненную душу Унрана.

— Поэтому не бойся этих тяжёлых, нависших над тобой облаков, Унран. Ты — невероятно храбрый, сильный человек, который, не раздумывая, добровольно взял на себя самую грязную, неблагодарную работу и попытался защитить деревню раньше всех остальных трусов.

Перед глазами вновь возникло спокойное, доброе лицо Тайрю. Даже в те трудные подростковые годы, когда обозлённый Унран грубо отталкивал его или демонстративно отворачивался, взгляд отца всегда, неизменно оставался бесконечно тёплым и всепрощающим.

Почему он, дурак, не понимал этой простой истины раньше?

— Разве не ты — тот самый сокрытый Дракон, который призван по праву рождения мудро править этими облаками, нависшими сейчас над деревней?

Он, оказывается, был безоговорочно принят в семью уже давным-давно, с самого первого момента незаконного появления на свет. В нём с самого детства видели истинного правителя деревни, того, кто по праву станет достойным преемником отца...

— ...Я...

Это всё произошло только потому, что он, наконец-то, перестал смотреть на неё с привычной, защитной ненавистью. В уголках расслабленных, широко распахнутых глаз внезапно, предательски выступили горячие слёзы. Исказив красивое лицо от прорвавшейся душевной боли, Унран произнёс дрожащим, сорванным голосом:

— Я... я так сильно любил его.

— Я знаю. Да.

— Я всё это чёртово время... больше всего на свете хотел назвать его настоящим отцом. Хотел стать его законным преемником... и, как и он, защищать деревню от любых бед.

Захлёбываясь слезами, он вспоминал светлый образ отца, который теперь был так недосягаемо далёк. Благородного, святого человека, который без малейших колебаний отдавал всё, что имел, и никогда, ни у кого не просил ничего взамен для себя. Он никогда не упрекал ершистого Унрана за строптивость и злобу, а продолжал терпеливо, с любовью общаться изо дня в день.

Любил эту неблагодарную деревню, поддерживал больную жену, защищал чужого сына... а в конце умер в агонии, презираемый всеми, ради кого жил. А Унран... Унран так и не успел при жизни сказать простых слов любви и благодарности.

Сильные, первобытные эмоции цунами захлестнули всё его существо, и Унран, окончательно сломавшись, громко зарыдал, закрыв лицо грязными руками.

— Я так отчаянно хотел стать его настоящим, достойным сыном!..

Когда он, давясь слезами, выкрикнул истинные, выстраданные чувства, которые так долго и тщательно скрывал от всего мира, женщина лишь плавно подалась вперёд и крепко, по-матерински обняла его, прижав к груди дрожащую голову.

— Так стань им прямо сейчас.

Это были сильные, непоколебимые слова, подобные жаркому солнцу, озаряющему и разгоняющему тучи на небе.

— Давай вместе защитим эту деревню так, чтобы твоему великому отцу не было за это стыдно на небесах.

Затем она мягко, но настойчиво взяла залитое слезами лицо Унрана обеими израненными руками и решительно, властно приподняла его, заставляя смотреть в глаза.

— Унран. Встань на мою сторону. Помоги мне.

Её внутреннее, святое сияние в этот момент было подобно ослепительному лучу света, пробивающемуся сквозь самые чёрные облака. Унран безмолвно, заворожённо смотрел на неё, пока она медленно, чеканя каждое слово, произносила:

— Я клянусь: обязательно, любой ценой защищу тебя. Поэтому ты, как истинный правитель, должен помочь мне защитить деревню. Не пытайся трусливо заглушить бессильную злобу, нападая на беззащитную женщину, а нанеси сокрушительный ответный удар этому гнилому округу, который прибегнул к столь подлому, бесчеловечному плану.

Её слова прозвучали по-военному сурово и жёстко. В них не было ни капли ванильной доброты, ни всепрощающего, глубокого милосердия к врагам. Подбивать человека на прямой, вооружённый конфликт с властью — несомненно, поведение, свойственное исключительно расчётливой, опасной злодейке.

И тем не менее, эта испачканная в грязи и крови Дева, обхватившая его лицо руками и смотрящая прямо в душу, казалась Унрану в тысячу раз более прекрасной, искренней и по-настоящему святой, чем любая женщина, которую он когда-либо видел.

— ...Ну ты и... дьяволица.

С пересохших губ сорвался лёгкий, почти восхищённый вздох. Он совершенно не знал, какое выражение лица следует сейчас принять, но губы сами собой, помимо воли, сложились в кривую, горькую, но искреннюю усмешку.

— Это же чистой воды, стопроцентное безумие. Самоубийство.

— Представь себе, мне такое говорят регулярно, но крайне редко кто отказывается.

— Попытаться прямо в лесу перетянуть на свою сторону вооружённого парня, который пять минут назад хотел на тебя напасть. Ты точно ненормальная.

— Ой, ну что за глупые шутки. Разве не на тебя только что напали с камнем в горле?

Дева лукаво, по-девичьи стрельнула глазками и тихо, заразительно рассмеялась. Неожиданно ловким движением подобрав с земли каменный осколок, который недавно незаметно отбросила на скалы, с нарочито-озорным, театральным видом наставила его на Унрана.

— Тебе стала не на шутку угрожать коварная, злобная женщина, Унран. Сдавайся на милость победителя и немедленно становись моим верным союзником.

— ...Пхах.

Унран, не выдержав абсурдности происходящего, наконец громко, запрокинув голову, искренне рассмеялся. Некоторое время он буквально трясся от истерического смеха, нервно зачёсывая растрёпанные волосы назад, сбрасывая колоссальное напряжение последних дней, пока окончательно не успокоился.

Отказаться от спасительного наказания Девы, в открытую предать могущественный округ и безоговорочно встать на сторону этой сумасшедшей столичной женщины — он только что принял столь безрассудное, фатальное решение, но на душе почему-то было кристально ясно, легко и безоблачно, словно чистое летнее небо после грозы.

— Всё, всё, сдаюсь. Понял я. С тобой, ведьма, спорить себе дороже выйдет.

— Вот и славно. Я рада, что мы договорились.

Женщина победоносно расцвела в ослепительной улыбке и почему-то, словно повинуясь инстинкту, снова поудобнее перехватила импровизированный каменный клинок. Когда Унран, не ожидавший подвоха, непонимающе нахмурился, глядя на её внезапно вернувшуюся угрожающую боевую позу, она рассмеялась как-то чересчур нервно и весело.

— Знаешь, Унран... Я правда безумно рада, что ты стал моим союзником в этой войне. Возможно, такое внезапное, резкое предложение тебя немного удивит, но...

— ...Что ещё, чёрт возьми?

Они были знакомы всего несколько сумасшедших дней, но он почему-то, на клеточном уровне уже знал одну простую истину. Когда эта наглая, непредсказуемая женщина начинает вести себя подобным, заискивающим образом — жди масштабной беды. Послушно проследив за её напряжённым взглядом и резко обернувшись, Унран, как и следовало ожидать, в ужасе скривился в лице.

— А-а-а-а! Боги, простите меня, ради всех святых! Одного, самого жирного упустил из виду! — истошно вопил бегущий к ним Кейко.

— Бросаю тяжёлый меч, он мешает бежать! Ложись в траву, живо! — вторил ему не менее панический вопль Шинъу.

Из густых кустов, с бешеной, локомотивной скоростью, снося мелкие деревья, выскочил гигантский, пускающий клочья пены слюни кабан, за которым, сверкая пятками и теряя оружие, в панике гнались растрёпанные Кейко и Шинъу. Маленькие, злобные глаза секача были налиты кровью, и он явно находился в самом опасном, неадекватном состоянии берсерка.

— Отлично! Как истинные, новоиспечённые союзники, мы прямо сейчас вместе будем героически охотиться на этого милого господина кабана! Ну же, Унран, давайте громко покричим, чтобы отвлечь его на себя!

— Чего?! Прямо сейчас...?!

В ужасе схватив с земли брошенный кинжал, Унран истошно, срывая связки, завопил:

— Вот теперь я и вправду, мать вашу, искренне удивился!!!

----------

55 дней до ●

С самого начала у меня не было намерения ехать в хоумстей. Лететь всю дорогу на самолете и жертвовать временем для сна только для того, чтобы выслушать объяснения важности культурного обмена, пусть даже в шутку, было глупо.

Если бы у меня было на это время, было бы полезнее продолжить план по заполучению Май. Такова была моя мысль.

Поэтому я притворился больным и в день мероприятия намеренно рассказал одному из родителей о маршруте, на котором часто происходят несчастные случаи со смертельным исходом, и создал пространство, где я мог бы быть вместе с Май. Когда один из родителей вернулся, он был удивлен, обнаружив, что Май не пошла в школу, но когда я объяснил, что  заставил ее взять отгул, потому что Май могла заразиться, этого родителя было легко убедить.

Мне не потребовалось много времени и усилий, чтобы обмануть их, но я беспокоился, что в будущем это доставит беспокойств.

Вот почему сегодня я вел себя так, как будто мое здоровье улучшилось, а цвет лица стал немного лучше. Вернее, с самого начала не было никакого ненормального физического состояния. Я косвенно показал им, что вернулся в нормальное состояние, и убедил родителей, что на этот раз это Май плохо себя чувствует, поэтому утром мы вместе пойдем в больницу.

Обоих родителей не было дома из-за работы. Я наугад описал симптомы, соответствующие обычной простуде, и мне прописали лекарство. Поскольку лекарство нужно принимать после еды, в итоге мы пообедали в кафе на территории больницы.

— Братик, ты можешь это распробовать? Знаешь, что в нем...?

— Я знаю. Это лосось и шпинат, верно?

— Тогда ладно…

Я не ел с утра, поэтому съел ризотто, а Май смотрела на меня с обеспокоенным выражением лица, пока ела хот-дог. Вскоре, возможно, из-за того, что ей хотелось пить, она осторожно потянулась за холодным кофе и сделала такое лицо, будто это был конец света, когда она его отпила.

Ранее, когда я заказывал кофе, Май сказала: "Тебе не следует пить кофе, так как ты простужен, верно? Он горький.". И заменила мой кофе своим яблочным соком. Я прочитал инструкцию по применению лекарств, задаваясь вопросом, можно ли запивать лекарство кофе, и в результате, добежав до стойки выдачи лекарств, я пил яблочный сок Май.

— Хочешь поменять?

— Все в порядке… потому что это стена, которую мне когда-нибудь придется преодолеть…

И Май с мрачным лицом выпила кофе, который я заказал.

— Эй, ты действительно можешь определить, сладкое это или горькое? Хорошо, что у тебя появился аппетит, но это не потому, что ты на самом деле ничего не чувствуешь, не так ли?

— Ага. Это сладко.

Яблочный сок, который я получил от Май, был сладким. Но, несмотря на ошеломляющую сладость, это было не так уж и неприятно.

◇

Пообедав, я отправился домой в обход. Рядом с больницей есть художественный музей. Май подозрительно смотрела на меня, и я подумал, что она подозревает меня в симуляции болезни, но оказалось, она беспокоилась, что я переутомлюсь.

Май сказала: "Внутри художественного музея нужно ходить, понимаешь?" неважно, как я это понимаю, она так волнуется за меня. Вместо чувства вины я был просто счастлив. Вместо того, чтобы считать это глупым из-за того, что меня так легко обмануть, я испытывал сильное чувство удовлетворения от того, что нахожусь в голове Май.

Содержание выставки в музее, которую мы видели, было посвящено живописи с точки зрения медицинской помощи, и там были представлены такие работы, как пациенты, проходящие лечение, и даже работы, которые были нарисованы для последующих исследований.

Раньше я был бы рад увидеть, как разрезают любую часть живого тела, и я был бы в восторге от яркого цвета, который исходил оттуда. И все же, я не мог чувствовать себя таким взволнованным по этому поводу, как раньше. Это были просто рисунки частей тела, они выглядели точно так же, как люди и животные, разгуливающие вокруг.

— Эй, выставка была интересной? Как твое тело?

Май наклонила голову в сторону кафе внутри здания, где разрешалось разговаривать. Я не мог сказать, что вообще ничего не понял, поэтому коротко ответил: “немного”.

— Как и ожидалось, ты все еще чувствуешь себя плохо, не так ли? Давай пойдем домой?

— Нет, это я решил уйти, но я думаю, что это был сложный мир даже для меня.

— Угу…

Май с сомнением поморщилась. Если бы это было раньше, я бы ответил: "Было очень интересно". Потому что на такие гротескные работы обычно отвечают либо так, либо "было страшно".

По моему личному мнению, я мог бы подумать, что это "красиво". Но сейчас оно ничем не отличается от здешних ограждений.

— А как насчет Май?

— Может быть, мне стоит нарисовать картинки. Я многому научилась, глядя на них.

— Ты собираешься стать художницей?

— Нет, но люди - существа, стремящиеся к высоким целям.

И все же кровавый цвет губ Май, произносившей такие глупые вещи, цвет ее кожи, выглядывающей из-под подола одежды, и ее развевающиеся черные волосы были невероятно яркими.

— Почему-то ты выглядел так, будто тебе было весело, но что? В конце концов ты пойдешь в кафе?

— Ну...

Возможно, я действительно изменился. Я не получил ничего значимого от выставки, которая, как я был уверен, если бы это был я раньше, меня бы удовлетворила. И вместо этого я чувствую, как пустота внутри меня мгновенно заполняется, когда смотрю на Май, которая сияющими глазами смотрела на пирожные с кремовой начинкой, от одного взгляда на которые у меня началась бы изжога.

◇

Возможно потому, что мы зашли в кафе в художественном музее, когда мы вышли, уже был вечер. Май спросила: "Разве тебе не хочется съесть мороженое, когда у тебя жар?" и пошла в магазин купить мороженого, а когда мы вернулись домой, Май попыталась уложить меня спать, но было еще 3 часа дня.

В конце концов я сказал ей, что не смогу уснуть ночью, если засну сейчас, поэтому мы вдвоем сели на диван в гостиной, наугад включили телевизор и рассеянно посмотрели повтор зарубежного фильма.

— Интересно, все ли персонажи умрут. Как ты думаешь, братик?

— Неужели ни один человек не выживет? Даже если все умрут в этой ситуации, это все равно будет эмоциональный финал, верно?

Фильм был совсем не интересным. Типичная, шаблонная ансамблевая история*. Но, несмотря на то, что это, безусловно, было скучно, держась за руки с Май, я сбивчиво чувствовал, что провожу необычайно значимое время.

(п.п.: *история, где каждый персонаж вносит равный вклад в сюжет со своей собственной уникальной точки зрения, в результате чего получается история без четкого главного героя.)

— Кто выживет? Я думаю, ребенок.

— Ты так думаешь? Ребенок?

Говоря чепуху, я намеренно коснулся руки Май, гадая, есть ли в ней что-нибудь. Май сказала: "Это щекотно", пытаясь высвободиться, поэтому я поспешно схватил ее крепче.

— Что, ты уже устал от фильма? Хочешь заняться армрестлингом?

— Я не могу смотреть этот фильм.

Когда я сказал это, Май снова обратила свое внимание на телевизор.

Руки Май были немного мягче и белее моей кожи, но, кроме этого, особой разницы не было. Мне хотелось оторвать эту руку, но не то чтобы я был бы доволен, если бы оставил ее себе. Потрогав и удостоверившись во всем, я продолжил смотреть скучный фильм с Май.

◇

----------

54 дня до ○

Прошло два дня с тех пор, как брат пропустил учебную поездку в хоумстей. Состояние моего брата, похоже, колеблется между больным и здоровым

Были времена, когда он уходил куда-то выглядя совершенно здоровым, и на мгновение мне казалось, что он притворяется, но у него не было никаких причин продолжать притворяться больным. Если бы это был мой брат, то он бы прекратил. Вот почему я регулярно поила его спортивными напитками и разговаривала с ним, чтобы ему не было скучно одному.

Что касается моей мамы, то она, естественно, была против того, чтобы я заботилась о брате, но в конце концов, когда брат сказал: «пусть делает, что хочет», она кивнула головой.

Текущее время: 7:30 вечера. На самом деле моему брату пора было принять ванну, но, похоже, у него поднялась температура, поэтому я направился в свою комнату после того, как я приготовила полотенце и ведро, чтобы вытереть его тело. Отрегулировав горячую воду, я также взяла с собой электрический чайник, так как вода все равно будет еле теплой.

— Братик, я иду.

После того, как я постучала и вошла в комнату, мой брат лежал в постели, прислонившись к стене. За ужином он был вполне здоров, но сейчас он был будто в тумане. Я не чувствовала той резкости, которая всегда исходила от Куробе-куна.

— Я принесла воды, чтобы вытереть твое тело. Я оставлю это здесь.

— Вытри меня.

Я едва сдержалась и почти рефлекторно произнесла: "что?" Возможно, было бы нехорошо отвечать так больному человеку, но я не хотела, потому что его ответ каким-то образом показывал слишком много намерений.

— Мое тело кажется вялым.

— Ум, тогда я вытру тебе руки, спину и живот, а все остальное сделай сам.

— Хорошо.

Когда брат повернулся ко мне, он сделал такое лицо, как бы говоря: "Тогда, пожалуйста". Похоже, он не хотел утруждать себя расстегиванием пуговиц на рубашке. Поставив ведро и полотенце, я подошла к брату и быстро расстегнула его рубашку. Кажется, под рубашкой больше ничего не было, и его кожа, которая, казалось, в несколько раз тоньше, чем у любого другого человека, была обнажена. Я старалась как можно меньше смотреть на него, когда выжимала полотенце и вытирала руку брата.

Вероятно, потому, что у него не было сил, его рука была вялой и тяжелой. Пока я пыталась аккуратно вытереть его, чтобы не поранить, мой брат пробормотал шепотом.

— …я отказал.

О чем это, мой брат ничего не сказал. Без темы.

Брат посмотрел прямо на меня, в то время как я была в растерянности, ожидая реакции. Поскольку я стояла перед ним, сидевшим на кровати, он посмотрел на меня, подняв глаза. Но почему-то было какое-то давление.

— О-о чём ты??

— Я отверг признание Химегасаки.

У моего брата был равнодушный тон голоса. Он не выглядел так, будто только что отверг чье-то признание. Скорее, ему, казалось, не хватало эмоций, как будто его бросили.

И все же каким-то образом я почувствовала облегчение, как будто мое ожесточенное сердце смягчилось.

Почему... Я почувствовала большое облегчение, и мое беспокойство внезапно исчезло. Но для моего брата это был хороший шанс отвлечься от своего жестокого хобби…

— Ты не пожалеешь об этом?

Я даже не понимаю, как эти слова вышли из меня. Интересно, что я хотела услышать в ответе брата. Я не знаю.

Но неоспоримым фактом было то, что я почувствовала облегчение, когда услышала, что брат отверг ее. Словно воспользовавшись этим, это сорвалось с моих губ.

Теперь, когда я это сказала, пути назад уже не будет. Я знала, что должна была что-то предпринять, но ничего не могла сказать.

Размышляя о том, что делать, брат легонько положил руку мне на голову.

— Никогда.

Мой брат приподнял уголки рта. Его самоуничижительная улыбка, которую нельзя было назвать торжествующей, медленно разогревала глубины моего сердца.

— Кстати, ты тоже, Май, что ты собираешься делать с приглашением Нагатани?

— Э?

Когда мне задали неожиданный вопрос, я моргнула. Мой брат пристально посмотрел на меня и сказал: “Откажи”.

— Даже если бы ты мне не сказал, я бы отказалась. У меня нет времени, все-таки экзамены.

— Откажи, даже если экзаменов не будет.

Брат схватил меня за руку, которая вытирала его тело. На мгновение я подумала, что он сломает мне руку, инерция была настолько большой, этой силы было бы достаточно, чтобы оторвать палец.

— Откажи ему.

— Почему… Больно! Это больно! Что ты…?

Когда я рефлекторно попыталась что-то сказать в ответ, брат укусил меня за палец. На мгновение я подумала, что он превратился в психопата, который ест людей, но это оказалось не так, он посмотрел на меня и сказал: "Потому что ты меня не слушала".

— Нет, только потому, что я не слушаю… Это что, дрессировка льва? Но я человек, понимаешь?

— Я знаю.

— Как страшно… Ты с ума сошел…? На моем пальце останется отметина… Указательным пальцем пользуются чаще всего, да ладно…

— Было бы лучше, если бы это был не указательный палец?

— О большом пальце не может быть и речи, а мизинец слишком хрупкий, если это безымянный палец, я, возможно, с трудом это перенесу, но в следующий раз, когда ты меня укусишь, я проткну тебе живот большим пальцем.

— О чем ты говоришь?

— Больно, когда тебя тычут большим пальцем в живот. Юкари-тян, кажется, часто поступает так со своим братиком.

Брат презрительно рассмеялся над моей историей. Но какое-то время он задумчиво смотрел на меня.

— Эта девчонка из храма…

— Что? Ты собираешься снова оскорблять ее? Позволь мне сказать тебе, что сеанс чтения не был бы успешным без Юкари-тян, а она мой самый важный друг.

— Это не так. Что касается того, что я сказал тогда, это было моей ошибкой.

Что теперь? Когда я посмотрела на брата, гадая, что он собирается сказать, он посмотрел прямо на меня.

— Для такого человека существо, подобное Май, было спасением, разве нет?

— А?

— Прекрати, почему ты должна сразу говорить "А" на все, что я говорю. Знаешь, человека с таким характером часто неправильно понимают.

— Потому что ты сегодня говорил глупости… Если подумать, может быть, у тебя жар?

— Нет, у меня нормальная температура.

Мой брат в ответ посмеялся над моими тревогами. Через некоторое время я полностью вытерла верхнюю часть тела брата. Остальное было нижней частью. Пока я этим занималась, я также вытерла его ниже колен, но не смогла сделать остальное, поэтому остановилась. Подумав о том, чтобы выйти из комнаты, я окликнула брата.

— Такой красивый человек, как Химегасаки-сан, ты правда уверен?

Держа руку на дверной ручке, я сосредоточил взгляд на двери. Звук секундной стрелки показался мне ужасно громким, и пружина кровати скрипнула. Прежде чем я успел повернуться, хлоп, чья-то рука легла мне на голову. Гладь, гладь. Это отличалось от поглаживания: рука, которую положили мне на голову, продолжала касаться во время движения и в конце концов расчесала мои волосы.

— Даже если ты скажешь, что она красивая, если сжечь их и превратить в кости, все будут одинаковыми. Если снять кожу, останется просто кусок мяса.

Брат убрал руку с моей головы. Мои щеки горят. Я чувствую, как мое сердцебиение становится все громче. Я обернулась, но была потрясена увиденным.

Стеллаж позади брата. На второй полке.

Полка, на которой Куробе-кун установил дверцу с ключом и спрятал коробку, в которой лежал его дневник о впечатлениях от убийства животных, а также кухонный нож, скальпель и улучшенное пневматическое ружье. Чтобы замаскировать свой образ нежного, совершенного и популярный почетного ученика, он запечатал там ящик Пандоры.

Прошлым летом это были книги о статистике и справочники. И все же.

Теперь я не вижу справочники, которые должны были стоять на второй полке стеллажа позади брата. Была прикреплена черная панель, как будто соответствующая темному цвету книжной полки, а внизу был прикреплен маленький висячий замок.

Хотя в прошлом году его там не было.

Теперь, ночь трагедии может произойти.

Оно появилось.

◇

(п.п.: если вы заметили я добавил к названиям глав кругляшки. В оригинале (у автора новеллы) не упоминается pov Макото в названии глав. Главы с pov Май помечались полым кружочком - ○, а pov Макото закрашенным - ●. Как вам идея убрать примечание "pov Макото", равняясь на оригинал? Я, конечно, молодец предлагать такое к концу истории... В общем пишите, если хотите, чтобы точки зрения отмечались кружками, а пока я оставлю и кружочки, и "pov Макото". Кстати небольшой спойлер: в экстре будет pov Юкари, который автор обозначил △)

----------

1 день до ○

Ранним утром, когда пели цикады, я уставилась на дату в календаре в гостиной. Сегодняшнее число было 28 июля. Иначе говоря, это был день, когда мой брат из манги убьёт меня.

В течение последних двух месяцев я изо всех сил старалась удивить брата, чтобы во что бы то ни стало изменить его, но он не удивился ни одной вещи.

В конце концов, сюрпризы, которые я до сих пор готовила, не изменили сердце брата. Но, как бы это сказать..? Я еще не сдалась. Последний и самый озорной сюрприз… план по его заключению все еще оставался в силе. Не было времени унывать.

— Май, папа и мама уедут завтра в 6. Веди себя хорошо и слушай, что говорит братик, хорошо?

Мои родители собирали свои сумки позади меня. Рядом со мной брат, помогал, говоря: "Все проверили? Ничего не забыли?" со смартфоном в одной руке.

— Эй, Май, ты внимательно слушаешь?

— Я знаю. Папа и мама, будьте осторожны в пути.

Мои родители собирались на две ночи и три дня съездить на горячие источники местной ассоциации, а завтра должна была состояться смертельная игра.

Мне не пришлось бы запирать брата, если бы он мог поехал вместе с ними в путешествие! Вот что я подумала, поэтому предложила поехать всем вместе, но это было бесполезно. Возможно, Куробе выбрал этот день для трагедии, потому что его родители отсутствовали. Вот почему родители вернутся домой только 1 августа… Короче говоря,  я останусь наедине с братом до конца смертельной игры.

Думаю, брат собирался воспользоваться этой возможностью, чтобы устроить смертельную игру. Поэтому я бы тоже воспользовалась этой возможностью, чтобы запереть брата до августа.

Я была еда и вода, чтобы выжить не вызодя наружу три дня подряд, включая небольших резервов, а также набор шампуня и мыла для тела, который можно было использовать без воды.

Я подготовила наручники и тайно купила в интернете цепь, которая позволяла бы дойти до уборной. Во-первых, моя комната была наполнена сюрпризами, поэтому не было бы подозрений, если бы я купила что-то странное.

И чтобы еще больше не ухудшать психическое здоровье моего ненормального брата, я брала фильмы напрокат и покупала романы на смартфоне, чтобы он мог комфортно жить в заточении. Имея ​​возможность, я даже купила игру.

Я не могла отделаться от ощущений, что было бы лучше, если бы я с самого начала не устраивала сюрпризов, но, в конце концов, завтрашняя трагедия все равно произошла бы.

Более того, сегодня, за день до смертельной игры, меня сделают козлом отпущения и будут жестоко убивать до тех пор, пока мое тело не станет неузнаваемым.

Но я знала, что меня убьют. На всякий случай я надела бронежилет и повязала бинты по всему телу, чтобы замаскировать его. Я надела гипс на шею, притворяясь, что занимаюсь косплеем. На случай, если мне будут выкалывать глаза, я надела защитные очки. Может быть, потому, что до этого я косплеила гамбургер и журавлика-оригами, никто даже не взглянул, когда я так оделась.

Сейчас было 8 утра. Если бы все так и продолжалось, я бы осталась в гостиной навсегда. К счастью, не было никаких признаков того, что сборы моих родителей закончатся, так что здесь я была в безопасности.

— Май, не пора ли тебе переодеться?

— ……что?

Со мной было бы все в порядке, если бы я осталась здесь. Это убеждение сразу же было разрушено резкими словами брата. Когда я моргнула, мама, словно поддержав слова брата, добавила:

— Ах, верно, подготовительные курсы начинается в 11 утра, верно? Можешь потихоньку собираться.

— Э?

— Даже если это не школа, опаздывать нехорошо.

Не понимая смысла предупреждения отца, я посмотрела на лица обоих родителей. Мой брат, который возился со своим смартфоном, сказал: "Теперь иди готовься. Уже восемь", и вытолкнул меня из гостиной.

— Ум, братик, куда я иду?

— В этом году Май будет сдавать экзамены, так что ты пойдешь в новую подготовительную школу. Мы говорили об этом недели две назад, верно? Ты забыла? Или ты на самом деле не хочешь идти?

Он говорил убедительно, но я не помню, чтобы мне говорили об этом.

Две недели назад я проиграла брату, когда разговаривала с ним на словацком и польском. После этого я переделала свой костюм для гамбургера, сшив ткань так, будто сыр плавится. Но потом: "Ахаха, как интересно. Это вызывает у меня желание вытащить его". Он просто вытащил его с тоном, в котором совсем не было интереса.

Он никогда не говорил о подготовительной школе.

Несмотря на это, брат потянул меня за руку и небрежно повел вверх по лестнице.

Если бы он столкнул меня с лестницы, я бы умерла. Костюм гамбургера определенно спас бы меня, но сейчас у меня были только бинты и бронежилет. В худшем случае я могу навредить брату. Я была готова пожертвовать одной рукой, чтобы предотвратить смертельную игру, но брат просто ворвался в мою комнату, не столкнув меня с лестницы.

— Э, ч-что за? Я никогда не слышала о подготовительной школе.

— Потому что я тебе не говорил.

Мой брат без колебаний подтвердил возмутительную ложь. Как обычно, не было никаких признаков сожаления.

— Эм, в чем твоя цель…? Что ты пытаешься сделать?

— Ну. Я думал пойти с Май в парк развлечений.

Сказав это, мой брат мягко улыбнулся и достал два билета. Билеты с изображением колеса обозрения, нарисованное в мягких пастельных тонах, выглядели как входной билет в ближайший парк развлечений. Я широко раскрыла глаза.

◇

[Уважаемые посетители, сообщаем вам, что в парке аттракционов  Куозукиока сейчас 13:00.]

В оживленном парке я увидела, как персонал приветливо машет мне руками. Впереди большое колесо обозрения возносило людей в небо, а американские горки бегали вверх и вниз по дорожкам, установленным на воде, поднимая большие брызги.

После того, как я вышла из дома, мой брат повел меня не к гильотине, скале или недрам горы, а в настоящий парк развлечений.

Я, честно говоря, не поняла. Я не думала, что мой брат пойдет на такой рискованный поступок, как убийство меня в парке развлечений, поэтому мне было интересно, какая у него была цель.

Конечно, я уже была в парке развлечений со своей семьей раньше. Это также относилось к зоопаркам и океанариумам. Я не могу сказать, что это место мне хорошо знакомо. Не было особого повода или места, где мы празднуем годовщину.

Озадачивало, также то, что даже в парке развлечений, который мы посетили, мой брат, похоже, не пытался убить меня, используя аттракционы.

— На каком из них ты хочешь прокатиться? Хочешь снова войти в дом с привидениями?

Мой брат, который нарочно переплел свои пальцы с моими, оглядывался по сторонам.

Дом с привидениями, в который я только что вошла, представлял собой типичное здание в западном стиле, и это не было достопримечательностью, которая могла бы встревожить меня, проводившую там исследование сюрпризов в течение прошлого года.

Но из-за того, что мой брат продолжал повторять грубые действия, такие как необычное прикосновение к моему плечу, поглаживание моих волос и так далее, мне хотелось умереть.

— Больше никакого дома с привидениями.

— Почему? Хотя это выглядело очень весело. Как насчет американских горок? Похоже, там меньше народу?

Брат говорил это так, как будто заботился обо мне, но я не забыла, что, когда мы ранее отправлялись в поездку, он намеренно подробно рассказывал о несчастных случаях, которые произошли из-за некомпетентного осмотра. Несмотря на то, что ключевым аттракционом той поездки была разница в высоте, сейчас было трудно наслаждаться пейзажем.

Я не собиралась его прощать, но когда он съел на обед гамбургер, он сказал: "Тот, что приготовила Май, вкуснее". Его отрицательный балл вернулся к нулю. Но американские горки по-прежнему были  "нет".

— Тот - нет, этот - нет, ты превратилась в ребенка, потому что мы в парке развлечений?

— Как ты можешь такое говорить… Ты забыл, что ты сделал…?

— Хаха. Не будь такой злой. Мы ведь уже здесь.

Брат посмотрел на меня с игривой улыбкой.

Несмотря на это, сегодня был день до трагедии. Я задавалась вопросом, почему брат хотел привести меня в это место? И это все?

Интересно, изменило ли мое неожиданное предложение его мнение, и он решил создать последнее воспоминание с сестрой?

— О, давай прокатимся на этом.

Я указала на карусель. Лошади и экипажи были великолепно украшены и крутились по кругу. На лошади ездил один человек, поэтому он больше не мог пугать меня неправильным обслуживанием.

— Хорошо.

Ноги брата направились к карусели. Несмотря на длинные очереди к колесу обозрения и американским горкам, на карусель выстроилось всего около десяти человек. Карета вмещала около четырех человек, а на одной лошади могли ехать двое, но их было очень много. Мест было больше, чем на американских горках и колесе обозрения, поэтому текучесть кадров, вероятно, была высокой.

Когда я подошла к карусели,  ответственный за нее человек проводил меня до аттракциона, не дав времени встать в очередь. Я не могла решить, ехать ли мне в карете или на лошади. Но я не могла волноваться слишком долго. Аттракцион начал вращаться. Немного подумав, я решила покататься на вороной лошади недалеко от внешней стороны. Мне было интересно, где будет ехать мой брат, и когда я обернулась после того, как села на лошадь, он был не просто где-то позади меня, а встал совсем рядом.

— Подвинься, Май.

— Э…

Меня хлопнули по плечу. Когда я сделала, как мне сказали, мой брат ехал на той же лошади, что и я, с беспечным выражением лица. Я почувствовала тепло брата на своей спине. Я не понимаю.

— По-почему ты поехал на моей лошади?..

— Лучше кататься вместе с кем-то, чтобы многие другие люди тоже могли кататься.

Даже если он так говорит, когда я оглянулась, было много лошадей, на которых никто не ездил, и не похоже, чтобы люди садились в карету. Но прежде чем я успела возразить, рука брата схватила шест передо мной.

— Э, э, ээээ.

— Видишь, он начинает двигаться. Смотри вперед, ты сейчас упадешь.

Карусель начинает медленно двигаться под веселую мелодию. Брат медленно приблизил свое лицо ко мне, как будто желая показать мне пейзаж.

Я поспешно поворачиваю лицо вперед, и рука брата обхватывает мой живот.

— Б-б-б-б-б-б-братик? А-а ты не слишком близко?

— Если упадешь отсюда и заденешь жизненно важную точку, ты умрешь. Даже если пробьёшь свой череп, это будет удачей. Но все равно будет больно.

— Лю-люди смотрят.

— Знаешь, там делают еще более удивительные вещи.

Следуя за взглядом брата, я увидела двух людей, которые определенно были влюбленными, целующимися во время селфи. Когда я смотрела в изумлении, мой брат монотонно бормотал.

— Если ты ничего не скажешь, никто не узнает, и, в конце концов, мы ведь не связаны кровью, так что это все равно не имеет значения.

— Нет, это…

— Если ты продолжишь шуметь, я сделаю с тобой то же самое, что и они.

Мое тело словно заледенело, когда он прошептал это. Но это не было неприятным. Мой брат вздохнул и крепче обнял меня. Но в то же время я чувствовала себя сбитой с толку.

…Думала ли я, что со мной все будет в порядке, если мой брат сделает со мной то же самое…?

Когда я подумала об этом, я почувствовала тепло брата на своей спине, наши переплетенные руки и его руку на моем животе.

У меня болела грудь, но это чувство отличалось от того, что я чувствовала, когда брат был в хороших отношениях с Химегасаки-сан.

Тогда я хотела выйти замуж за брата. Если бы у меня не было воспоминаний о манге, думаю, я бы сегодня с волнением сказала: "Я иду на свидание с братиком!" Я бы заревновала к Химегасаки-сан и пожаловалась брату: "Не приводи сюда этого человека!".

Но теперь, даже если бы я не была взволнована, я думала, что было весело побыть с братом. Даже когда он намекнул, что поцелует меня, я не почувствовала отвращения. Например, когда я думала о Нагатани-сан, о которой беспокоился брат, или о моем однокласснике Ивае, я чувствовала себя некомфортно.

Неужели мои чувства притупились из-за того, что я все время была с братом? Или чувства, которые я испытывала к брату до того, как вспомнила мангу, все еще остались?

Сколько бы я ни думала об этом, я не могла найти ответа.

В конце концов мои мысли запутались, и пока аттракцион не закончил вращаться, не имея возможности насладиться пейзажем и веселой песней, я могла думать только о брате, который сидел позади меня.

◇

Когда люди постепенно покидали парк развлечений, я сидела на скамейке с братом, пока мы держались за руки. Некогда голубое и чистое небо окрасилось в сиянием заходящего солнца, а облака приобрели слабый малиновый оттенок. Фонари аттракционов загорелись, радуя глаза семей, направлявшихся домой.

Сойдя с карусели, я выпила чашку кофе, осмотрела витрины, снова обошла аттракционы,  и не успела я опомниться, как солнце уже клонилось к закату.

Время пролетело так быстро, это правда жестоко. Но дорога домой пролегала через большую главную улицу, и сегодня вечером я собиралась спать с мамой, поэтому не думаю, что мой брат убьет меня сегодня.

Но когда пройдет ночь и наступит рассвет…

Настанет день трагедии. Технически это была завтрашняя ночь, но ночь наступит также быстро, как и сегодня.

— Май, уже почти пора домой, могу я решить, на каком проехать последним?

Это был первый раз, когда мой брат сказал, что хочет на чем-нибудь прокатиться. Как только я задумалась, на чем именно он хочет покататься, где-то в сердце мне на ум пришло только одно. Аттракцион, на котором сегодня не катались, но который был крупно нарисован на билете, смотрел на нас сверху вниз.

— Окей.

Когда я кивнула, мой брат указал именно на то место, о котором я подумала.

— Тогда давай покатаемся на колесе обозрения.

◇

Пока мы стояли в очереди к колесу обозрения и обменивались словами, которые, казалось, скрывали эмоции друг друга, наша очередь подошла гораздо раньше, чем мы предполагали.

После того, как персонал усадил нас, гондола медленно тронулась и подняла нас в воздух.

За окном высокие здания, стоявшие выше всех, низко пригнулись к земле, как будто их выровняли. Вскоре мой брат тихо пробормотал.

— Я просто хотел прокатиться на колесе обозрения с Май.

— Э…

Когда я не смогла скрыть своего удивления, мой брат огорчённо нахмурился.

— Что?

— Нет, я просто думаю, что это немного неожиданно.

— Думаю, я не могу этого отрицать.

Мой брат опустил взгляд. Прежде чем я успела это осознать, гондола была уже на полпути к вершине. Вдали виднелось море, плыли освещенные корабли. Из-за яркости сияющих зданий рядом и из-за разных ракурсов создавалось ощущение изолированности от мира.

—  …вставать в очередь, чтобы покататься на чем-то, что то поднимается, то опускается, я не могу этого понять.

До того, как мы пришли в парк развлечений, брат все время витал в облаках.

Было много раз, когда я задавалась вопросом, не интересуюсь ли он мной больше, чем аттракционами, и даже во время парадов и океанариумных шоу он не обращал внимания на то, что показывали, и холодно смотрел на людей, которые на это реагировали. Но теперь я поняла, что брат просто наблюдал.

Но сегодня все было по-другому.

Он выглядел как человек, который собирал воспоминания одно за другим и сразу же прятал.

И его фигура выглядела так, будто он готовился умереть или расстаться.

—  Это было ради того, чтобы насладиться такими пейзажами…

Куробе Макото был самым сильным человеком в манге.

Готовя полезное оружие для одноклассников, он не вооружился ничем, кроме ножа. Хоть он и был в невыгодном положении, все они умерли, как он и ожидал, как будто так и было предначертано.

Независимо от того, насколько убедительной была его игра, результаты все равно были такими же, какие он предполагал.

Двое выживших... главный герой и героиня должны были победить. В конце концов, название "Прощай, Рай, доброе утро, Ад" было о скучной жизни Куробе Макото.

Он жил адски скучной жизнью, и мира, свободного от скуки, о котором он мечтал, вообще не существовало.

В конце концов он перерезал себе шею ножом и умер.

— Братик.

Я села рядом с братом. Где-то в глубине души я думала, что если меня собираются убить, то это должно произойти сейчас. Но мой брат не пытался.

Если так, то завтра не будет трагедии? Я надеюсь, что да. Но когда я закрыла глаза, фигура брата, наблюдавшего за моментом убийства, не исчезла.

— Что случилось, Май?

— Ничего. Пейзажи от сюда выглядят лучше, чем от туда.

— Тогда поменяемся местами?

— Нет, все и так хорошо.

Точно так же, как сейчас, когда колесо обозрения больше не поднималось, а гондола не опускалась.

Тогда брату не придется умирать и убивать своих одноклассников.

Было бы лучше, если бы завтрашнего дня не было. Не обязательно, чтобы наступила ночь. Мне хотелось, чтобы он исчез.

Я перевела взгляд на постепенно заходящее солнце, чтобы не замечать своего замирающее сердце.

Я не могла видеть лица брата. День, когда я пожалею, что не посмотрела в лицо моему брату, никогда не наступит. Держась за перила правой рукой, я взяла его за руку левой.

Брат сжал мою руку. Я волновалась, что это будет последний раз, когда мы будем держаться за руки вот так. Нет, этот день никогда не наступит. Я не позволю этому случиться.

— Май, почему ты выглядишь так, будто собираешься заплакать? Ты боишься?

— Ничего, я не боюсь.

— Правда?

— Правда!

Меня совсем не пугало колесо обозрения или высота. Но завтрашний день, будущее, в котором мой брат убивает людей и даже убивает себя, было ужасно страшным. Я изо всех сил старалась остановить это. Еще бы я не боялась, что наступит завтрашний день.

— Май.

— Давай приедем снова в следующем году. Даже завтра было бы хорошо.

Я не хотела, чтобы сегодняшний поход в парк развлечений стал моим последним воспоминанием о брате, и даже если он не выглядел так, как будто он собирается это сделать, я все равно хотела увидеть брата послезавтра, через три дня, даже через месяц, полгода, год. Но, даже так, я все еще не могла не бояться, что, когда наступит завтра, моего брата может уже не быть. Вопреки моему желанию, гондола неуклонно снижалась. Пока я возмущалась заходящему солнцу, мои смутные чувства, наконец, обрели форму.

Я люблю своего брата. Даже если он не умел сочувствовать людям, или даже если он был гораздо более жестоким, чем другие люди. Его фигура, которая жила как сторонний наблюдатель, выглядела такой одинокой, и мне хотелось стоять рядом с ним. Возможно, я никогда не пойму. Я не могла простить действий, которые пытался совершить брат. Но я ничего не могла поделать, я не хотела, чтобы мой брат умер. Я хотела, чтобы он остался.

— …Май.

Услышав его нежный голос, на глаза навернулись слезы. Пейзаж заката исказился, как будто он тонул в воде, и я приблизила лицо к окну, чтобы спрятаться от взгляда брата.

Что нужно было сделать, чтобы мой брат не стал убийцей? Чем я могла ему помочь? Даже если бы история решилась так, я хотела быть с братом завтра, послезавтра и навсегда.

— Давай поедем еще раз в следующем году? Я хочу снова покататься на колесе обозрения.

Когда я сказала это, мой брат, отражавшийся в окне, лишь неопределенно рассмеялся.

Пока мы не сошли с колеса обозрения, как будто такого будущего не существовало, мой брат ничего не отрицал и не подтверждал.

◇

----------

0 день ○

Возможно, утро никогда не наступит. Так я думала вчера вечером перед сном, но, вопреки моим ожиданиям, наступило утро, и мы с братом были еще живы.

Утро было действительно обычным. Ничего не изменилось, кроме того, что родители уезжали в путешествие. И у меня было такое  до жути неприятное чувство, что мне придется встретиться лицом к лицу со своим братом.

И теперь я училась в комнате брата.

Я чувствовала, рассеянный взгляд моего брата, как и ожидалось, наверное, его все еще привлекала трагедия в его сердце.

Я не понимаю, почему он не убил меня вчера. Возможно, это самый удивительный результат на данный момент. Вероятно, сейчас у брата возникла дилемма: совершать  трагедию или нет.

Подумав об этом, мне захотелось сказать это вслух и попросить его остановиться. Но если сейчас я потерплю неудачу, мой брат убьет меня, убьет своих одноклассников и покончит с собой к концу июля.

Если я не запру брата здесь и сейчас, он умрет.

Прямо сейчас я не знаю, о чем думает мой брат. Даже если брату было бы больно оставаться в этом скучном мире, я все равно хотела, чтобы он жил.

Итак, прямо сейчас я собиралась запереть своего брата, подсыпав ему в чай ​​снотворное и воспользовавшись наручниками, которые спрятала в кармане. Это был единственное решение. Все в порядке, даже если бы я стала лицемеркой. Все в порядке, даже если бы брат возненавидел меня. Я бы спасла ему жизнь.

— Итак, ты знаешь, как решить эту часть?

—  Ага. Он рассчитывается из радиуса круга, верно? Я не расслабляюсь.

Сказав это, я указала на проблему в своей тетради. Мой брат сделал глоток чая и сказал: "Это хорошо". Я держала свою чашку, чтобы это не выглядело подозрительно.

Чашка, со снотворным, которой пользовался брат, отличалась по форме и цвету от моей. Так что я бы ничего не перепутала. Я смотрела, как поднимается и опускается его кадык, когда он снова выпил чай со снотворным.

— Знаешь, Май…

— Хммм?

— Ты когда-нибудь думала, что рада тому, что я твой брат?

— В чем дело? Так внезапно...

— Нет, я просто думаю, что Май жалкая.

Мой брат поставил чашку чая на стол и посмотрел прямо на меня. Его глаза, такие темные, такие глубокие, что могли заставить тебя упасть и никогда не вернуться, дрожали. Несмотря на то, что я была достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему, если бы протянула руку, я вообще не могла понять его истинные намерения. Я могла только представить, что ему должно быть больно. Но я не могла выразить ему никакого сочувствия. Я почувствовала смертельную пропасть.

Интересно, о чем сейчас думал брат?

— Ты самый жалкий человек на свете, Май.

Мой брат повторил это еще раз, как бы для того, чтобы подчеркнуть. Как будто он пытался дать мне совет, и я поняла, что мне не позволено приближаться к брату. Несмотря на это, я хочу достучаться до  брата. Я не хотела, чтобы он умер. Я не хотела расставаться с братом.

— Эй, Братик… Знаешь, братик, я…

Пытаясь подобрать слова, я внезапно почувствовала, как вибрирует мое горло.

Как будто дурачась, мой рот просто открывался и закрывался, а тот воздух, который я пыталась выдохнуть, так и не превратился в голос. Когда я попыталась дотянуться до брата, я обнаружила, что моя рука онемела и не могла двигаться. Что за? Просто, какого черта…

— Брати......

— Май. Я ведь не могу измениться. Ты можешь обижаться на меня всю оставшуюся жизнь.

Даже сидеть стало тяжело, и я рухнула на стол. Мои веки потяжелели, и я не могла держать их открытыми. Последнее, что я увидела перед тем, как мои глаза полностью закрылись, был мой брат, холодно смотрящий на меня сверху вниз. Мой голос, который звал его, был просто поглощен темнотой.

◇

— Хмм……

Я открыла глаза от неприятного тусклого света.

На полу ничего не было. На столе были только минимально необходимые канцелярские принадлежности. На втором ярусе книжной полки была прикреплена ​​темно-серая доска в качестве дверцы. После того, как я открыла глаза и осмотрелась, кажется, меня посадили на стул в комнате брата и связали.

Был только один человек, который мог это сделать.

Наручники на моих запястьях были прикованы к поручням шкафа*. Когда я в панике взглянула на часы, до изменения даты оставалось меньше часа, и я почувствовала, как кровь отлила от моего лица.

(п.п.: * я не уверен, но, возможно, она про штангу для одежды ( на нее вешалки вешают).)

В конце концов, это не сработало. Я ничего не могла сделать.

Владелец этой комнаты, мой брат, сейчас устраивает хаос, ради убийства всех своих одноклассников. Он от всего сердца наслаждается бойней, живя одним моментом и сам встретит смерть.

Несмотря на то, что я узнала об этом еще год назад, я все равно потерпела неудачу.

Я не смогла никого спасти.

Речь шла не только о жизни одноклассников брата. Я также не смогла спасти самого брата.

Возможно, мой брат посчитал, что я помешаю его планам, поэтому приковал меня вот так. Не похоже, что брат планировал испытание на храбрость, но он знал, что я пытаюсь его остановить, и ловко это скрыл. У меня не было доказательств, но нынешняя ситуация это ясно показала.

Я попыталась понять, снимутся ли наручники или, может быть, порвется ли цепь, но толстая стальная цепь была невозмутима. Словно насмехаясь над моим сопротивлением, звук металла просто отдавался тщетным эхом.

— Нет, нет, нет…! Братик!

Прямо сейчас в старшей школе разворачивалась трагедия. Если бы эта цепь порвалась, я все еще могла бы пойти к брату. Возможно, я смогла бы спасти его жизнь.

— Слезай…!

Меня не волновало, что будет с моими руками. Если бы я могла снять эту цепь и пойти к брату, возможно, я смогла бы что-то изменить.

Моему брату, возможно, не придется умирать.

Но почему все пошло не так? Поскольку все это время дела шли не очень хорошо, по крайней мере сейчас мне хотелось, чтобы все прошло хорошо. Иначе  мой брат умрет.

— Почему……!

— Прекрати, у тебя идет кровь.

Я услышала голос, которого не должно было здесь быть, и почувствовала, что у меня чуть не остановилось дыхание.

Ни за что, невозможно. Этого не может быть. Потому что сейчас брат предположительно должен быть в школе…

С этой мыслью я подняла глаза и увидела брата, который должен был быть весь в крови и радостно убивать одноклассников в школе, стоящим у открытой двери.

— Почему братик здесь?

— Почему, потому что это моя комната?

Брат посмотрел на меня так, будто я сказала что-то странное, достал с полки аптечку и подошел ко мне.

— Я не могу поверить, что ты так сильно сопротивляешься… Я должен продезинфицировать и обработать их.

Сказав это, брат равнодушно наложил мне на запястье марлю, пропитанную дезинфицирующим средством. Вероятно, из-за того, что я безрассудно сопротивлялась, мое запястье кровоточило и кое-где истерлось. Царапины были грубыми, но, вероятно, из-за того, что мой мозг вообще не мог обработать текущую ситуацию, мое чувство боли притупилось.

— Ты не идешь сегодня в школу?

— Я ничего подобного не говорил, ты что-то неправильно поняла?

— Почему? Разве ты не ждал сегодняшнего дня?

Мой брат, похоже, был недоволен моими словами. Он посмотрел на меня так, будто имел дело с кем-то, с кем невозможно общаться. Вскоре брат закончил перевязывать мне запястья и надел на них наручники. Он взял цепь, которая соединяла меня с комнатой, и показал ее мне.

— Что еще более важно, Май, разве ты не осознаешь ситуацию, в которой находишься? Разве ты не знаешь, что с тобой будет дальше?

— Меня убьют?

— Хахахаха! Май, ты думаешь, я убью тебя?

Когда я осторожно спросила его об этом, мой брат начал смеяться. Возможно, потому, что он искренне наслаждался текущей ситуацией, он накладывался на Макото Куробе из манги. Единственное отличие было в том, что он не был окрашен свежей кровью.

— Я ни за что не убью тебя. Потому что я хочу, чтобы Май кое-что сделала.

— Что это?

Может быть, это было еще до того, как я спросила, или в это же время, но брат провел пальцем по моей щеке и улыбнулся так, как я никогда раньше не видела.

— Отныне, чтобы Май могла понравиться мне, влюбиться в меня и прожить всю свою жизнь ради меня, ты будешь делать все возможное в этой комнате.

Отныне, чтобы я мог понравиться Мэй, влюбиться в меня и прожить всю свою жизнь для меня, ты будешь делать все возможное в этой комнате.

—  Отныне, ты будешь делать все возможное в этой комнате, чтобы Май смогла влюбиться в меня и посвятила всю свою жизнь для меня.

— А…?

Это не имело никакого смысла. А что насчет трагедии? Что он имел в виду под "влюбиться в него"…?

Это было сказано на правильном японском языке, и я поняла значение каждого слова. Но это слишком противоречило текущей ситуации, мой мозг не мог это обработать. Что он имел в виду, говоря, что мне нужно сделать все возможное? Пытался ли он абстрактно сказать что-то вроде: "Меня отправят в тюрьму, поэтому ты должна защитить этот дом?".

— Что? Почему? Ты собираешься убить меня, да? Я собиралась помешать твоему плану, ты ведь знаешь, что я в курсе твоего плана, так что ты собираешься убить меня, верно?

Услышав мои слова, мой брат на мгновение остолбенел  и посмотрел на мое лицо. Интересно, почему брат был здесь. Трагедия не произошла? Или ты отменил самоубийство, убил всех и появился здесь? Просто чтобы убить меня? Или ты собирался убить меня и пойти в школу…?

Тогда, если я сейчас толкнул его своим телом вместе со стулом, даже если я могла причинить брату боль, разве я не смогла бы избежать трагедии?

— О чем ты говоришь, Май, я…

— Школа!

— Что с ней?

— Ты ходил в школу? Сегодня!?

Брат не ответил на мой вопрос. Скорее всего, он уже сходил в школу и убил всех одноклассников. Но нет, этого не может быть. Макото Куробе из манги был залит кровью. ПРямо сейчас брат не был мокрым от крови и от него не пахло железом. Даже если бы он принял ванну, было еще слишком рано. Время не совпадает.

— Ты ходил в школу!? Эй! Ты слушаешь? Ты ходил сегодня в школу?!

— Я бы ни за что не пошел. Неужели ты этого не понимаешь?

Когда я спросила его полукриком, мой брат вздохнул от раздражения. Если бы это было так, я была уверена, что он собирался убить меня сейчас и пойти в школу. Но если это было так, мы все еще могли избежать этого. Я все еще могла спасти своего брата.

— Май, ты понимаешь свою ситуацию? Знаешь, что я буду делать сейчас, пока ты так себя ведешь..?

Словно утешая меня, брат погладил меня по голове и насмешливо посмотрел на меня сверху вниз. Мы все знали.

— Да! Братик еще жив, а я мешаю, так что ты собираешься меня убить, да? Потому что я буду мешать тебе идти в школу!

— ……что?

На меня был направлен откровенно холодный взгляд. Но все было в порядке. Несмотря на это, все было в порядке. Если бы я воспользовалась моментом и запустила в него стулом, я могла бы нанести брату большой урон силой тяжести стула. Ему будет больно, но было бы намного лучше, если бы мой брат выжил и не стал убийцей.

— Я не позволю тебе этого сделать. Я не отпущу тебя в школу, даже если братик будет смотреть на живых людей, как на мусор, даже если тебе скучно и ты хочешь умереть - я не позволю этого. Я могу причинить тебе немного боли, но даже в этом случае я хочу всегда быть рядом с братом.

Вот почему мне очень жаль! Не теряя ни минуты, я изо всех сил отскочила от пола.

Мой брат был передо мной. Этот стул был прикован цепью и не мог выйти из комнаты.

Но я могла броситься на брата, стоящего передо мной, всем телом.

Я могла удариться лицом об пол, но это не имело значения. Пока жив мой брат, я отдавала бы ему свое лицо, руки и ноги.

Когда я решительно направилась к брату, он схватил меня за плечо и с грохотом повалил меня вместе со стулом. От отдачи мои передние ноги слегка подкосились, а лицо брата приблизилось ко мне.

— Гьяа!!

— Май……

Мой брат просто смотрел на меня сверху вниз, держа меня за плечо. Глаза, которые, казалось, были устремлены на меня, как будто дрожали от необычного волнения.

— Май, Май, ты… ты действительно хочешь быть со мной…?

—  Э…

Черные как смоль глаза моего брата становились все ближе и ближе. Он так пристально смотрел на меня, что я не знала, что ответить. Тон моего брата был необычно детским, что еще больше усиливало замешательство. Это не было попыткой избавиться от помехи. Что за? Был лимит убийств кого-либо застав врасплох, а у моего брата не было кухонного ножа или пистолета.

— Май, ты, ты примешь меня…?

— Э…? Ум,  я-я относительно готова принять…

— Ты действительно принимаешь меня?

Мой брат посмотрел на меня. Его невинный, цепляющий голос заставил мою грудь немного сжаться.

— Э? А, ага. Но это похоже на признание.

— Потому что мне нравится Май.

Мой брат небрежно подтвердил это, но у меня в голове потемнело.

— А? Почему? Даже несмотря на то, что я все еще жива!?

Несмотря на то, что я делала вещи, из-за которых брат избегал меня, я не делала того, что могло бы заставить его полюбить меня. До этого я думала, что моему брату больше понравится, если я буду молчать, чтобы застать его врасплох. Но даже так, это продолжалось недолго. В следующий момент я била в мокугё, бесчинствовала с бубном, а в худшие времена прыгала и летала.

— Даже если ты спросишь почему, я сам не знаю, почему ты мне так нравишься.

Брат погладил меня по голове, как будто держа в руках хрупкую вещь. Я боялась, что мне раздавят череп, но он гладил меня так нежно, что это было жутко.

— Братик… Я тебе интересна?

— Да.

— Это связано с желанием превратить меня в гамбургерский стейк, прежде чем поджарить на гриле?

— Нет. Немного больше в сторону сексуального интереса.

— Э… Этот интерес больше, чем интерес к уничтожению насекомых и убийству живых существ? Я, я все-таки живой человек? Кроме того, моя сила к жизни довольно велика, понимаешь? Даже если так, тебя это устраивает?

Мой брат опустил плечи и сказал: "Ты так думала обо мне…".

Но он тут же начал смеяться, и то, как он смеялся, звучало так нечеловечески, что я потеряла дар речи.

— Что… Даже если я не приукрашивал это, ты уже знала мою истинную натуру. ……Хаха. И вдобавок ко всему, ты сказала, что все еще хочешь быть рядом со мной..?

Глаза брата, которые были широко открыты, когда он смеялся во все горло, были ужасающе темными. Несмотря на это, я чувствую, что мой брат просто был самим собой, и наряду с мрачным чувством безопасности это было привлекательно, и я не могла отвести от него взгляд.

— Видишь ли, мне нравится Май как девушка и как человек, так что ты не причиняешь мне беспокойства. Но все, кроме Май, меня раздражают.

Макото Куробе был чистым психопатом, и мой брат тоже был ненормальным. Итак, как это объяснить, я думаю, было ясно, что это не то чувство, которое обычно испытывает обычный человек. Вот почему он сказал, что я ему нравлюсь…?

— Я делал много странных вещей, понимаешь…?

— Ах, я знала об этом. Мне бы хотелось, чтобы ты прекратил делать вещи, которые могут навредить тебе, но в остальном я не против. В конце концов, я к этому уже привыкла.

Привыкла.

У меня было смутное предчувствие по этому поводу, но оно все равно меня шокировало. Хотя я изо всех сил старалась преподнести брату сюрпризы. Если бы он привык к неожиданностям, как бы я ни старалась, я была бы поражена: "Ах, как обычно, ага".

В таком случае трагедия...! Эта мысль внезапно вернулась ко мне в голову.

— Э, тогда, братик, ты не пойдешь сегодня в школу? Ты собираешься остаться здесь?

— Конечно.

Трагедия никогда бы не случилась. Его интерес к смертельной игре перешел в другое русло. Например, пленение его младшей сестры… А, подождите, даже если смертельной игры не было, почему вместо этого схватили меня?

— Эм, ээ, почему мне нужно быть в наручниках?

— Я думаю, это все еще нужно, чтобы ты смогла привыкнуть.

— Зачем?

— Чтобы ты никуда не сбежала.

— Я никуда не сбегу, но что ты имеешь в виду под словом "сбежать"?

Когда я спросила об этом, мой брат выглядел растерянным. Увидеть растерянное лицо брата было совсем неплохо. В конце концов, он обычно показывал равнодушный вид.

— Я хотел заполучить Май, поэтому долго к этому готовился. Если бы Май приняла меня, я не думаю, что мне нужно было устраивать подобные вещи.

Мой брат зазвенел цепью, которая связывала меня. Другими словами, его интерес к смертельной игре исчез, и этот интерес переключился на......меня. Итак, теперь, когда родителей не было рядом, он воспользовался шансом и запер меня.

— Эм, я не убегу, ты можешь снять эти наручники?

— Но я  не хочу их снимать.

— Ээ...

Мой брат обмотал цепь, связывающую меня, вокруг своей руки и играл с ней, невинно смеясь.

— Май придётся много работать, чтобы полюбить меня. Пока родители не вернутся домой или я тебе не понравлюсь, ты не сможешь уйти отсюда.

— Эта любовь, эм, романтическая… верно?

— Да. Тебе ненавистно быть вместе со мной?

— Я не ненавижу это.

— Тогда, даже если ты будешь жить со мной вечно, это не будет тяжело?

— Нет.

— Тогда ты всегда будешь со мной, верно? Ты не покинешь меня, верно? И ты не будешь против, если мы останемся здесь вместе навсегда, верно?

— Ага… Подожди, разве это не убеждение? Или, точнее, ты пытаешься промыть мне мозги?

После того, как я кивнула брату, я внезапно поняла это. Это полностью индуктивно*. Когда я возразила, мой брат вздохнул и погладил меня по голове.

(п.п.: *дап, индукция относится не только к физике. Инду́кция - умозаключение от фактов к некоторой гипотезе.)

— Но это потому, что я правда нравлюсь Май. Честно говоря, мне хочется кричать изо всех сил.

Поскольку это была правда, и я уже сказала это, я не могла этого отрицать. Но даже если бы мне пришлось выразить свои чувства, я не могла отрицать ощущение, что было бы лучше  сделать это в более подходящем месте.

— Но что ж, я действительно рад. Мне не нужно делать тебе ничего плохого, чтобы понравиться.

Гладь-гладь, настойчивое движение постепенно вернуло меня в чувство.

У противника был потенциал убить десятки людей. И этот потенциал не был направлен на убийство, но он был направлен на меня. Это частично спасло мне жизнь. Интересно, действительно ли это было хорошо…

— Тогда посмотрим фильм? Кажется, ты много взяла на прокат, не так ли?

Мой брат начал настраивать фильм, который я взяла на прокат, на проигрыватель. Он полностью проигнорировал тот факт, что я все еще в наручниках и цепях.

— Подожди, сначала сними наручники.

— Успокойся, видишь, фильм вот-вот начнется. Когда смотришь фильм, нужно молчать. Я сниму цепи.

Брат погладил меня по голове, словно отчитывая, и, сняв цепь, соединявшую наручники с комнатой, сел на стул, словно держа меня.

— Нет, а как насчет наручников? Наручники!

Когда я запротестовала, брат упрекнул меня, сказав: "Фильм вот-вот начнется, потише".

Я чувствовала, что меня намеренно игнорируют, но от такого умиротворения у меня на глаза навернулись слезы.

На данный момент трагедия не произойдет. Мой брат, похоже, также не был заинтересован в проведении смертельной игры. Мирная жизнь, которую я себе представляла… но этот конец сильно отличался от того, что я себе представляла.

До сих пор я изо всех сил старалась делать брату сюрпризы, но не думала, что мой брат сделает что-то подобное в самом конце.

А, значит ли это… что я смогла должным образом удивить брата…?

Я повернулась лицом к брату, который держал меня на руках, используя пульт, он казался немного счастливым. Мы вместе уже долгое время, но я впервые вижу это выражение лица. Такой беззащитный. И естественный…

Почему-то, чувствуя себя вне себя от радости, я не могла не потереться головой о плечо брата. Затем мой брат улыбнулся самым искренним и детским лицом, которое я когда-либо видела.

◇

(п.п.: вы правда думаете, что это конец? Нас еще ждут главы с точкой зрения Макото! Но только после следующей главы.)

----------

3 дня после ○

Утром 1 августа брат легко отпустил меня. В конце концов, он оставил на мне наручники, но мы просто вместе смотрели фильмы, читали романы, спали  вместе в комнате брата, вместе готовили и ели.

В ванной и туалете наручники снимали с ужасно тревожными словами: "Я отпущу тебя на время. На время.".

— Май! Не ешь одни мандзю*, подойди и посмотри. Я купил тебе сувениры, Май! Смотри, здесь милая одежда и мягкие игрушки. А еще я купил тебе талисман для сдачи экзамена.

(п.п.: *пирожок из пшеничной, гречишной или рисовой муки с начинкой из анко (- сладкая паста из красных бобов адзуки.) с сахаром.)

Родители раскладывали свои сумки в гостиной и  достали пакеты с сувенирами. Должно быть, это было очень весело, поскольку волнение было выше обычного. Мой брат просто молча наблюдал за ними двумя.

— Для Макото, я купил тебе украшение и водяные часы.

— Спасибо…

Утром брат снял с меня наручники с еще более тревожными словами: "Ну, они ведь сейчас дома".

С тех пор прошло около полдня, и по какой-то причине брат выглядел неважно. Он был в хорошем настроении,  пока не вернулись наши родители, а после того, как они вернулись, у него ухудшилось настроение, но не похоже, что у него было плохое здоровье.

— Хочешь съесть мандзю?

— Нет, спасибо.

Когда я попыталась накормить его мандзю, он любезно отказался. Когда я на этот раз попыталась сжать его кулак, мой брат торжественно разжал губы.

— Папа, мама. Мне нужно сказать кое-что важное, можно минуту?

В дружеской атмосфере царило напряжение. Родители, усердно разбиравшие сувениры для соседей и коллег на полу в гостиной, повернулись к моему брату, выглядя напряженными, как будто их потянули за нитку. Почему-то казалось, что ими управляют…

Мой брат встал перед ними на колени и пристально посмотрел на них обоих.

— Я решил встречаться с Май.

Родители были потрясены словами моего брата. Я тоже была ошеломлена. Мне было интересно, начнем ли мы когда-нибудь встречаться, но я не думала, что он расскажет родителям прямо сейчас. Даже если бы мы сказали им, подождав некоторое время… конечно, родители все равно были бы в растерянности. Однако мой брат продолжал говорить с разбитым выражением лица.

— Мои чувства серьезны.

— Макото… это правда…?

— Да. Я понимаю, что для отца и матери Май - единственный в этом мире, незаменимый член семьи, поэтому знаю, что таким чувствам не будет оправдания.

Когда отец переспросил его, мой брат внимательно и подробно ответил.

Мои родители посмотрели на моего брата с разбитым сердцем и тихо слушали.

— Я много раз думал о том, чтобы сдаться. Несмотря на то, что мы не связаны кровью, Май все равно считала меня семьей. Но я вижу в ней девушку. Разве это не жестокое предательство? Даже для отца и матери. Мысль о том, что я буду тем, кто разрушит гармонию этой семьи, причиняет боль… Но вчера Май сказала мне, что я ей нравлюсь.

Я много раз видела, как мой болтал с нашими родителями, но никогда не видела, чтобы он говорил так серьезно. Похоже, наши родители думали о том же, потому что выглядели они несколько беспокойными. Но подождите, я не признавалась вчера. Когда я посмотрела на лицо брата, задаваясь вопросом, что происходит, мое тело замерло.

— Даже если я попытаюсь повеситься или перерезать себе вены, я все равно хочу жить. Думая, что я хочу быть более сыновним для отца и матери, меня переполняют слезы, и я не могу… Мне очень жаль.

Слушая дрожащий голос моего брата, у наших родителей на глазах выступили слезы. "Все в порядке, больше ничего не говори", "Все в порядке, мы поддержим вас двоих". Даже когда они звали его, мой брат не переставал склонять голову.

— Мне очень жаль… папа, мама.

Мой брат смеялся. Его трясущиеся плечи и дрожащий голос были вызваны не тем, что он сдерживал слезы. Но все это было сделано для того, чтобы скрыть улыбку. Уголки губ моего брата были приподняты. И единственным, кто мог это видеть, была я, стоявшая по диагонали позади брата.

На первый взгляд это выглядело как трогательная сцена между родителями и сыном, но на самом деле это было всего лишь признание в преступлении.

— Все в порядке, Макото.

— Папа и мама на твоей стороне!

После того, как наши родители сказали это, мой брат обнял их.

Мой брат посмотрел на меня и беззвучно произнес: "Давай поговорим об этом позже, хорошо?" и уверенно улыбнулся, как будто победил.

Именно в тот момент мне очень хотелось сказать: "Папа, мама, этот человек вас обманывает".

Точнее, мне было интересно, была ли личность моего брата с самого начала настолько искажена, еще до того, как появились его интерес к убийствам и план смертельной игры.

В настоящее время брат не выглядел "сыном, который влюбился в свою сестру и чувствует вину перед своими родителями" скорее, он смотрел на наших родителей свысока. Как будто смотрел на мусор. Вспоминая позавчерашний день, он презрительно рассмеялся, глядя на календарь, и сказал что-то вроде: “Немного беспокоит, что эти двое родителей такие наивные”.

— Май, папа и мама сказали, что простят нас… Они сказали, что мы можем быть вместе. Так, Май, давай поженимся, когда ты закончишь колледж. Я серьезно.

— Верно, Май-тян… Не волнуйся… И папа, и мама поддержат тебя…

— Мы с тобой! Все в порядке!

Слова моего брата заставили родителей посмотреть на меня и окликнуть меня. Когда я в растерянности подошла к ним, родители крепко обняли меня и моего брата и благословили наше будущее. Затем брат посмотрел на меня, будто глядя в пустоту, и сказал: "Разве не хорошо, Май".

◇

— Почему ты рассказал маме и папе?

— Потому что, когда Май перейдет в старшую школу, это, наверное, покажется странным всегда ходить вместе. Кроме того, нам будет легче пожениться, если я скажу им об этом заранее.

После окончания эмоционально трогательной драмы брата, я направилась в его комнату. Затем, как будто ожидая этого, мой брат ждал меня с равнодушным лицом.

— Даже так, это было так забавно. Сказать, что поддержат нас…

Равнодушно сказав это со спокойным лицом, мой брат набил мне рот мандзю. Вкусно. Нет, погодите, я имею в виду, как бы я на это ни смотрела, он был действительно непредсказуемым человеком.

Кроме того, несмотря на то, что до сих пор у брата было просто слегка насмешливое отношение, теперь он полностью смеялся надо мной.

— Кстати, я никогда ничего не слышала браке.

— …тебе это не нравится?

Мой брат внезапно почувствовал себя одиноким и что-то тихо пробормотал. Я сидела перед стоящим братом и автоматически поднял глаза. Почему-то это ощущение было очень…

— Неужели идея выйти за меня замуж настолько неприятна?

— Ну… Если бы мы только делали все в правильном порядке…

— Под правильным порядком ты имеешь в виду, что сначала держаться за руки, потом обниматься и так далее?

Внезапно цвет глаз моего брата изменился, и он схватил меня, вставшую на ноги, за руку. Это была довольно неприятная ситуация. Когда я попятилась, чтобы сбежать, меня потянули за руку, и я упала в его объятия.

Внезапно цвет глаз моего брата изменился, и он схватил меня, вставшую на ноги, за руку. Это была довольно неприятная ситуация. Когда я попятилась, чтобы убежать, меня потянули за руку, и я упала в его объятия. Как будто нас подталкивали сзади, наши тела прижались плотно, без каких-либо зазоров.

— Уваа…

— В тот раз, когда Май подглядывала, как я переодевался, твое сердце билось так же, не так ли…?

— Я не подглядывала, просто братик выставлял себя на показ. В любом случае, отпусти меня, мое сердце остановится, если ты продолжишь это делать!

Это был случай, который я никогда не забуду. Когда я открыла дверь, я обнаружила, что у брата расстегнуты все пуговицы на рубашке, затем он схватил меня за руку и прижал к стене. Мое сердце было готово разорваться, и я была на грани смерти. После этого я задумалась о мести. Я подумала, что если мой брат пойдет  купаться, я надену водонепроницаемый костюм… костюм пляжного мяча и прыгну с ним в ванну, но у меня не было достаточно денег, отложила это. Я обязательно сделаю это в следующий раз.

— От такого ты не умрешь. С этого момента я собираюсь делать для тебя еще более волнительные вещи.

Мой брат провел рукой по моему затылку и приблизил свое лицо.

— В первый раз, когда ты спала, это было у тебя на лбу, а на днях на щеке, но в этот раз впервые будет на губах,  так что запомни это хорошенько.

—  Э, ах, эээ? Ум...

Когда я пыталась пожаловаться, наши губы соприкоснулись. Пока я стояла неподвижно, не в силах сделать ни шагу, лицо брата отделилось от моего.

— …

— Что случилось, Май? Твое лицо ярко-красное.

— Конечно, оно такое!? Вернее, что ты сделал с моим лбом? Я ничего не знаю об этом! Что ты имел в виду, когда я спала?!

— Здесь, вот так, я поцеловал тебя.

Придерживая меня за затылок, он снова поцеловал меня в лоб. Звук, с которым его губы расстались с моим лбом, заставил мое сердце сжаться, и мой брат захихикал. Что за... Меня просто разыграли. Хотя это я хотела удивить брата.

— Я буду постепенно увеличивать время, так что не забывай дышать.

— …братик, подожди минуту.

Я слегка коснулась щеки брата, который счастливо рассмеялся и приблизил мое лицо к себе. И с бунтарским намерением и обычным для меня чувством удивления я поцеловала его.

◇

(п.п.: ну и сколько ты прочитал учебников по здоровью, чтобы научиться такому, Макото?🙄)

----------

30 дней до ●

Я слышал, что люди теряют самообладание, когда испытывают чувство кризиса. Похоже, такой образ мышления существовал и во мне.

Влечение Нагатани к Май было чем-то таким, чего я не ожидал, и этого было достаточно, чтобы заставить меня представить, что произошло бы, если бы у Май появились чувства к кому-то другому.

Движимый нескончаемым чувством раздражения, каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел момент, когда Май бежала к кому-то другому. Однако именно одноклассник Май, который все это время был близок с ней, заставил меня задуматься о том, чтобы убить Май, с тех пор как я увидел, как он признается ей в своих чувствах.

В тот день шел ужасный ливень, что привело к задержке поездки на поезде домой и заставило Май ждать дольше, чем ожидалось. Я мог позвонить ей на телефон, но в средней школе пользоваться смартфонами было запрещено. К счастью, даже после того, как я закончил школу, мне все еще разрешали посещать ее, поэтому я, как обычно, вошел в здание, в одолженных тапочках, без необходимости предъявлять пропуск.

Май обычно была в кабинете домоводства. Она дружила с девушкой из храма, которая ходила в швейный кружок. Когда я, как обычно, потянулся к дверной ручке, я услышал знакомый голос, говорящий: "Это ты, это ты мне нравишься".

— Что?

Затем я услышал ошеломленный голос Май. Посмотрев в окно*, я увидел, что она сидит в углу класса спиной ко мне. Рядом с ней был ученик мужского пола, одетый в бейсбольную форму, и я мог видеть его серьезный профиль, когда он пристально смотрел на Май.

(п.п.: *для тех, кто не знает, в японских школах, есть внутренние окна, выходящие из класса в коридор. Вот туда он и смотрит.)

— Ты мне нравишься с начальной школы. Пойдешь со мной на свидание?

— Я, Иваи…

— Я знаю, что ты не видишь меня в таком свете. Но я хочу, чтобы ты признала мои чувства и с этого момента видела во мне мужчину.

Прямые слова. Волевой взгляд. То, чего я не мог дать Май. В его голосе было больше искренности, чем я мог вынести. Пока я затаил дыхание и ждал, я отчаянно хотел услышать ответ Май. Вскоре она покачала головой и сказала: “Мне жаль".

— Я не могу пойти с тобой на свидание, Иваи.

Я был удивлен тем облегчением, которое почувствовал, когда она произнесла эти слова. Я почувствовал, как пот струится по моему лбу, и поспешно вытер его.

— У меня нет шансов?

— Иваи, я… мне очень жаль.

Май опустила голову. Хорошо, что она отвергла его. Но в то же время я беспокоился о том, что я буду делать, если признаюсь ей, а она меня отвергнет. До сих пор я не мог представить, что Май отвергнет меня, но теперь, стал свидетелем этого, я мог ярко представить это.

Если бы Май выбрала другого мужчину и мы бы пошли разными дорогами…

Интуитивно я понимал, что мне не следовало думать об этом. Если бы я представил это, я бы не смог вернуться назад. Ведь у меня даже здравого мышления не было.

— Но я все еще хочу, чтобы в будущем мы ладили как друзья.

Но я все еще хочу, чтобы в будущем мы ладили как брат и сестра.

Как ни странно, я мог представить это так ярко, что мне казалось, будто это мне говорят.

И следующее, что пришло на ум, было убийство Май. Той ночью мне приснился сон, настолько яркий, что я даже мог детально рассмотреть, как из ее перерезанного горла течет кровь.

◇

(п.п.: вот пока не перевел последнее предложение, было чувство, что перевожу обычную романтику. Наконец-то началась моя любимая часть - pov Макото. Если кто знает тайтлы от лица человека с проблемами психологического характера, буду рад увидеть ваши рекомендации. Я читал только от лица друга подобного человека, жанры немного не для этой аудитории, но если кому интересно - Я и мой рыцарь.)

----------

20 дней до ●

Я переделал свою книжную полку и добавил шкафчик после того, как осознал свои чувства к Май. Так что я могу хранить некоторые вещи для своего плана, когда они мне понадобятся… например, подарки для нее.

Но теперь на книжной полке были заперты цепи, наручники и снотворное.

Это были инструменты, чтобы усыпить Май и приковать ее к этой комнате. Я планировал осуществить это во время летних каникул, но мои родители внезапно уехали в поездку на две ночи и три дня, и план был ускорен.

Май и я останемся одни. Это была прекрасная возможность. Ничто не может помешать нам.

За эти три дня я бы похитил ее, сломал и заставил полюбить меня.

Я беспокоился, но уже было доказано, что создать псевдолюбовь можно, доведя людей до предела их возможностей. Это можно классифицировать как симптом, а не эффект, но я не могу подвергать сомнению средства.

Я задавался вопросом, будет ли Май, которую я воссоздам, той, которую я люблю, но это было лучше, чем потерять ее полностью. В тот раз… точно так же, как когда ее сбил грузовик, вместо того, чтобы позволить ей исчезнуть далеко, лучше было сломать ее и держаться за ее разбитые останки, чтобы заполнить эту пустоту.

Хоть я и решился на это, мое сердце так и не успокоилось до самого конца. Даже несмотря на то, что мне следовало прочно соединить кусочки головоломки, у меня возникало неприятное чувство, неловко плывущее по течению.

Чтобы похоронить внутри себя неуверенные эмоции, я оставался рядом с Май. Но каждый раз, когда я видел Май, мое сердце становилось все более и более встревоженным.

Чтобы справиться с непонятными эмоциями внутри меня, я оставался рядом с Май. Но каждый раз, когда я видел Май, мое сердце становилось все более и более встревоженным.

Каждый раз, когда я ее видел, мне хотелось обнять ее. Я хотел, чтобы она приняла мою любовь. Меня охватила такая жажда, что я не мог не думать о желании вцепиться в Май.

Жаждав сладкую иллюзию, я грезил об убийстве Май вплоть до того момента, когда до дня отъезда родителей оставалось два дня.

Во сне Май, закованная в цепи, отвергла меня, поэтому я крепко сжал ее шею. Ее глаза, которые сияли, начали затуманиваться, а ее конечности, которые так хорошо двигались, безжизненно опустились. Я ударил Май, которая испугалась меня, ножом в живот, потекла кровь, окрашивая пол в более темный красный цвет, чем губы Май.

Потом я проснулся утром с дрожащими руками. Все, что осталось в моем сердце, это сожаление и молитва о том, что я не хочу ее убивать.

Было время, когда меня глубоко привлекали жизнь и смерть. Раньше я думал, что Май тоже может умереть. Но не больше. Даже если бы я не смог завладеть ее сердцем, я чувствовал, что мог бы убить ее тело. Но я не хотел ее убивать. Я не хотел, но если так будет продолжаться и дальше, я определенно в конечном итоге убью ее, потому что чувство желания убить Май все еще осталось.

◇

(п.п.: я всё думал, почему я не поставил тэг Насилие/Жестокость, а потом просто не нашел его (тоже самое с тэгом Яндере). Эх, почему в ранобэлибе отсутствует так много тэгов... Марафон окончен, увидимся в пятницу.)

----------

1 день до ●

За день до убийства Май. Я пошел с ней в парк развлечений. Потому что мне хотелось в последний раз как следует рассмотреть живую Май. У меня были разные варианты, например, океанариум, но я выбрал парк, потому что на билете была картинка, подчеркивающая место для пары… по крайней мере, я так думал.

— Прошло много времени с тех пор, как я ездила на автобусе с братиком, да?

— Похоже на то.

Мы сели на задние места автобуса, который ехал в парк развлечений. Май сидела у окна, а я рядом с ней. Таким образом, Май не сможет выйти из автобуса, пока я не подвинусь.

— Раньше, когда мы ходили в начальную и среднюю школу, мы шли пешком, а сейчас ты едешь в старшую школу на поезде, верно? Даже если тебе нужно  куда пойти, ты садишься на поезд. Так что время от времени ездить на автобусе освежает, не так ли?

— Ага.

Я неопределенно кивнул в ответ на слова Май. Я ослабил хватку на ее руке, которую держал с тех пор, как мы ушли, и начал переплетать наши пальцы. Май сразу заметила, что я изменил то, как мы держались за руки.

— Братик?

— Хммм?

— …Нет, ничего особенного…

Пока я смотрел на нее, Май нерешительно переплела свои пальцы с моими. Я заметил, что от этого у меня участился пульс, и тихо захихикал.

— П-почему ты смеешься?

— Может быть, потому, что погода хорошая?

— Нет, определенно не из-за этого, верно?

Май настороженно приблизилась ко мне. Я мог бы поцеловать ее, если бы придержал за голову.

Но я лишь слегка пригладил волосы, поддерживая ее затылок. Май рассмеялась, как будто ей было щекотно, а затем игриво ударилась головой о мою.

По небу плыли кучево-дождевые облака, было уютно без яркого солнечного света. Это было похоже на тот день, когда я возвращался домой с Май в прошлом году. Я хотел вернуться в то время. Я хотел переделать ее так, чтобы она в меня влюбилась.

Или, может быть, было бы лучше, если бы этот момент длился вечно.

Если бы автобус мог просто где-нибудь разбиться и мы могли бы умереть вместе, не разбив сердце Май, я бы смог остаться с ней до конца. Но я не знаю, было бы это хорошо. И автобус остановился перед парком развлечений без каких-либо происшествий.

◇

Прибыв в парк развлечений, Май выглядела несколько растерянной.

Лично у меня никогда не было сознательного желания насладиться парком развлечений, и хотя я несколько раз бывал в нем с Май и родителями, я видел в нем только место, где Май будет взбудоражена, как и родители, как и люди вокруг нас, это было похоже на наблюдение за существами из другого мира.

Так что я не понимал, каково это - наслаждаться парком развлечений. Но через некоторое время Май начала получать удовольствие от аттракционов и радостно тянула меня за руку.

Мне не нравилось, когда меня трясли влево и вправо, раскачивали взад и вперед или бросали с высоты. Но, наблюдая за тем, как Май чувствует себя испуганной, взволнованной и получающей удовольствие от этих аттракционов, я почувствовал, что мне тоже весело.

Я учил Май науке, но благодаря ей я узнал об эмоциях.

Когда мы учимся, результаты одинаковы, независимо от того, кто нас учит. Но я думаю, что никогда не буду учиться ни у кого, кроме Май. Если бы я влюбился в нее раньше, стал бы я нормальным человеком?

Пока я тащил ее во тьму, Май всегда улыбалась, время от времени поглядывая на меня с беспокойством. Хотя раньше я никогда не думал о том, чтобы чего-то желать или хотеть что-то подарить, теперь мне захотелось исполнить ее желание.

Если у нее было какое-то желание, я хотел, чтобы она мне сказала мне. Я бы осуществил его. Но если бы она хотела, чтобы я освободил ее, я бы никогда не исполнил это желание. Так что это было бы лицемерным исполнением желаний. Однако, когда я услышал смеющийся голос Май, мне захотелось взять все, чего она пожелает, и отдать ей.

— Май, уже почти пора идти домой, могу я решить, на каком проехать последним?

Когда солнце село и семьи с детьми начали покидать парк, я окликнул Май. Она посмотрела прямо на меня решительным взглядом и сказала: "Хорошо".

Я хотел относиться к ней нежно. Я хотел ее баловать. Я так думал, но в то же время мне хотелось, чтобы она принадлежала только мне. Мне хотелось забрать у нее все и насладиться этим.

— Тогда давай покатаемся на колесе обозрения.

Сказав это, я взял Май за руку.

◇

К счастью, очереди не было, и, непринужденно беседуя с Май, мы вскоре оказались в начале очереди. Мы прощупывали мысли друг друга в непринужденной беседе, но в конце концов, не сделав этого последнего шага, мы поднялись в гондолу и сели лицом друг к другу. Май выглядывала наружу, ничего не делая, и я заговорил, чувствуя себя одиноким.

— Я просто хотел прокатиться на колесе обозрения с Май.

— Э…

Я с самого начала решил, что на колесе обозрения мы прокатимся последними. В среде, где люди собирались в толпу, не было другого места, где я мог бы находиться наедине с Май. Май, отводившая взгляд от окна, за которым тихо поднималась гондола, с удивлением повернулась ко мне.

— Что?

— Нет, я просто думаю, что это немного неожиданно.

— Думаю, я не могу этого отрицать.

Гондола слегка покачнулась. Когда я выглянул в окно, мы были довольно далеко от земли, и у меня даже возникла иллюзия, что мы были единственными людьми в мире. Озаряющий свет, смутно смешанный с вечерним заревом, о котором я раньше особо не задумывался, стал казаться незаменимым.

— …вставать в очередь, чтобы покататься на чем-то, что то поднимается, то опускается, я не могу этого понять.

До сих пор меня не интересовали вещи, которые назывались развлечениями. Меня привлекал только момент, когда живое существо испускало последний вздох. Мир, в котором все по-прежнему было предсказуемо, независимо от того, что вы видите или слышите, не приносил ничего, кроме боли. В таком мире единственным слабым светом был момент, когда живое существо теряет свою жизнь.

Каждый раз, когда я видел переливающуюся жидкость, я расслаблялся, и момент, когда слабое дыхание жизни прекращалось и падало в пустоту, становился моей вечностью.

Даже так, все изменилось благодаря Май. Она* изменилась. Можно сказать, что это было к лучшему для других людей. Но Май была другой. Только Май, самое важное существо в мире, должна быть принесена в жертву. Это была бы Май одна в несчастливом мире. Хотя она была той, кем я хотел дорожить больше всего.

(п.п.: *он говорит о ней (да и не только о ней), используя it, а не she, т.е. он обращается к ней как к предмету. Он и до этого такое юзал, но я не знаю как это адаптировать.. Писать "Оно изменилось"? Звучит так себе.)

— Это было ради того, чтобы насладиться такими пейзажами…

Ход времени вызывал сильную ненависть. Мне хотелось, чтобы завтрашний день никогда не наступал. Мне хотелось, чтобы этот момент длился вечно, чтобы время остановилось, чтобы я растаял и стал таким же, как Май. Пока я желал чего-то невозможного, Мэй села рядом.

— Что случилось, Май?

— Ничего. Пейзажи от сюда выглядят лучше, чем от туда.

— Тогда поменяемся местами?

— Нет, все и так хорошо.

Май крепко вцепилась в поручень, как будто терпела что-то в одиночестве, а я отчаянно боролся с желанием рассказать все и крепко обнять ее.

Не в силах подавить переполняющие меня чувства, я взял Май за руку. Я не хотел отпускать. Мне хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Мне хотелось, чтобы время остановилось. Я не хотел расставаться с ней. Я хотел быть рядом с ней навсегда.

Когда я излил все свое сердце в молитве, держа ее за руку, Май сжала мою руку в ответ.

Я задавался вопросом, ответит ли она на мои чувства. Я боялся, что могу неправильно понять и подумать, что она готова их принять.

Несомненно, это был последний раз, когда мы вот так держались за руки. Завтра мне придется оплакивать либо сердце Май, либо ее жизнь.

И это произойдет не из-за чего либо, как из-за моей собственной руки.

— Май, почему ты выглядишь так, будто собираешься заплакать? Ты боишься?

— Ничего, я не боюсь.

— Правда?

— Правда!

Когда я спросил Май, не вызвано ли ее дрожащее дыхание слезами, ее голос слегка задрожал. Несмотря на то, что это была такая простая вещь, моя всепоглощающая любовь к ней переполняла меня.

Я не хотел заставлять ее плакать. Я люблю ее. Если это была Май, каждое ее выражение и эмоция были бы драгоценны.

В этом мире Май была единственной, кто дал мне чувство ожидания чего-то от будущего. Я люблю ее. Несмотря на то, что я очень люблю ее, даже несмотря на то, что я так влюблен в нее, что это было невыносимо, завтра мне придется стереть существование Май. Мне придется уничтожить ее.

Даже сейчас я хотел убить ее. Я хотел, чтобы этот момент с Май длился вечно. Но я знал, что она никогда не примет такого, как я. Даже если она не сможет принять или полюбить меня, я не могу измениться.

Май не могла полюбить кого-то вроде меня, отклонившегося от нормы. Я знал это лучше, чем кто-либо другой.

И все же я не мог перестать ее любить. Несмотря на то, что это сделает нас обоих несчастными, я люблю ее, я люблю ее так сильно, что это причиняет боль. Я люблю ее, несмотря ни на что, я не мог ее не любить. Несмотря на это, я должен убить ее. Несмотря на то, что я так нежно люблю ее, я ничего не мог с этим поделать. Несмотря на мою любовь к ней, только когда я убью ее, я смогу забрать ее себе.

— …...Май.

Должен ли я сказать ей, что люблю ее? В конце концов, я все равно потеряю ее завтра.

Хотя я только подумал об этом, мое горло горело, и слова не выходили. Май наклонилась ближе к окну. Я хотел обнять ее вот так. Я хотел прикоснуться к ней. Я хотел сказать ей, что люблю ее. Но моя рука лишь неподвижно  сжимает ее ладонь. Воспоминания о времени, проведенном с Май, всплывали у меня в голове одно за другим, а затем исчезли. Улыбка Май, ее слезы, ее слегка сердитое лицо, ее глаза, ожидающие чего-то от меня, ее смех, наши совместные воспоминания переполняли меня, и чувство любви к ней просто не заканчивалось. Оно не закончится.

— Давай приедем снова в следующем году! Вместе!

Сказала Май так, будто собираясь с силами. Такое будущее не наступит. Я бы уничтожил его. Следующего  года не будет. И все же, это было больно. Правильно ли я сейчас улыбалась? Я не мог сказать "да", хотя это был бы правильный ответ. Слова не выходили.

Несмотря на то, что раньше я лгал сотни и тысячи раз, эти две буквы не слетали с моих губ. Разочарованный, я крепко сжал руку Май, и она сделала то же самое, отчего у меня в груди стало еще теснее.

И так, я не мог подтвердить слова Май до самого конца.

◇

(п.п.: это, наверное, моя любимая глава. Попробуйте прочитать эту главу одновременно с 41 главой. Мысли Май и Макото похожи, но в тоже время разные.)

----------

Рейрин приступает к лечению

Рейрин казалось, в её жизни ещё не бывало дней, когда удача и беда сменяли друг друга с такой головокружительной скоростью. Словно сухой лист, подхваченный порывом ветра и закружившийся в безумном танце.

Стоило обрадоваться долгожданному выезду за стены дворца — как близкую подругу втоптали в грязь. Не успела воздать обидчикам по заслугам — пришлось спасаться бегством под прикрытием разбойничьего налёта.

Оказавшись в плену, среди глухой враждебности, она сумела достучаться до сына главаря — но на деревню обрушилась хворь.

Те самые люди, что ещё вчера приветливо улыбались ей, теперь швыряли камни и сыпали проклятиями.

И всё же, пока Рейрин упорно продолжала выхаживать больных, лёд отчуждения дал трещину. Болезнь начала неохотно отступать, и впереди забрезжил долгожданный рассвет.

Она верила: теперь всё наладится, свет наконец пробился сквозь непроглядную тьму.

Но действительность, словно глумясь над её хрупкими надеждами, нанесла самый страшный удар.

В бледных лучах утреннего солнца юноша по имени Унран вдруг пошатнулся и рухнул на пыльную землю.

— Унран?! Унран!.. — вскрикнула Рейрин.

Она судорожно вцепилась в его плечи, но тело оставалось обмякшим. Юноша был без памяти, а из живота торчала рукоять глубоко вонзённого кинжала.

Едва пальцы Рейрин безотчётно потянулись к оружию, слух резанул спокойный мужской голос:

— Стой. Не смей трогать, — это был Ко Кейко, её брат и телохранитель. С непривычно серьёзным лицом, наполовину скрытым тканью, он осторожно уложил Унрана на спину, быстро осмотрел рану и глухо обронил: — …Глубоко вошёл.

— Наверняка дело рук людей дома Коши, — побелев как полотно, прошептала Рейрин, опускаясь на колени рядом с братом. — Вчера вечером Унран сказал, что пойдёт в горы за травами. Но, должно быть, отправился на встречу с их посланником. Хотел договориться и выторговать лекарства… И тогда… там на него и напали…

«Может, у меня выйдет раздобыть кое-что получше».

В памяти всплыл его голос, звенящий уверенностью и затаённым умыслом. Человек долга, он не пожелал взваливать беду на хрупкие плечи Рейрин и попытался всё исправить в одиночку.

«Как Унран повёл себя с людьми дома Коши?.. Умолял? Нет, с его-то характером — ни за что. Наверняка угрожал: либо шантажировал приказом о наказании Шу Кейгецу, либо расписал ужасы мора. Но этим лишь подписал себе смертный приговор: староста решил заставить его замолчать. Вот откуда удар в живот. И более того, ему явно дали понять, что избавятся и от всей деревни. Поэтому он, превозмогая адскую боль, тащился сюда, чтобы предупредить нас».

Его отчаянное «Бегите все!..», выдавленное из груди так, словно вместе с ним отлетела душа, до сих пор эхом звенело в голове, вызывая тошноту.

«Они встречаются с посланником раз в два дня. Я была так уверена в этом, что проглядела очевидное. Проглядела его безрассудство. „Давайте подадим голос“ — так ведь мы решили?..»

В итоге тот, кто ещё недавно озорно сверкал глазами, лежал перед ней с землисто-серым лицом. И всё потому, что она его не удержала.

— Почему… почему я не остановила его?.. — сокрушённо вырвалось у неё.

— Винить себя будешь потом, — ровно произнёс Кейко, не сводя сурового взгляда с раны. Он медленно поднялся и посмотрел сперва на Рейрин, затем на стоявшего поодаль Шинъу: — Давайте разберёмся по порядку. С прошлой ночи Унран исчез, чтобы встретиться с посланником дома Коши. Прикрываясь приказом о наказании, он попытался шантажом выбить лекарственные травы, но нарвался на нож. И всё же каким-то чудом дотянул до деревни.

— Да. Скорее всего…

Пока бледная Рейрин кивала, Шинъу задумчиво подал голос:

— Что значит его «Бегите все»?

— Наверняка предупреждение о зачистке, — ответил Кейко. — Людям Коши показалось мало убрать шантажиста, они решили заставить замолчать всю деревню разом. Раз уж прознали о дизентерии, то наверняка используют её как повод сжечь тут всё дотла. — Стянув с лица повязку, он бросил взгляд в сторону водохранилища: — Или же… сама болезнь изначально была их оружием для этой цели.

У покосившегося святилища близ воды мерно покачивался на ветру нелепо роскошный алый пояс.

— Трудно сказать, насколько глубоко зашли их планы, — хладнокровно возразил Шинъу, скрестив руки на груди. — Даже если они задумали сжечь деревню под предлогом карантина, дом Коши вряд ли пустит огненные стрелы, не оценив обстановку на месте. Это прямое нарушение человеческих законов.

— Вот только сейчас в поселении находятся Его Высочество, девы и прочие высокопоставленные особы, — Кейко пожал плечами, словно пытаясь сбросить напряжение. — Вполне вероятно, каратели поторопятся, прикрываясь заботой об их безопасности. Но тут уж остаётся уповать на нашего мудрого принца Гёмея. Он наверняка заявит нечто вроде: «Я не позволю начать зачистку, пока мой авангард всё не проверит», и тем самым выгадает нам время. — Подытожив, он вновь опустил взгляд на распластанного Унрана: — Сейчас нужно думать о нём. О том, кто рискнул жизнью ради этого предупреждения… Рана и впрямь жуткая.

Лицо Кейко, обычно озарённое лёгкой улыбкой, сейчас болезненно исказилось.

И неудивительно: рана, хоть и заткнутая лезвием, продолжала обильно сочиться кровью. Судя по всему, клинок задел внутренние органы. То, что юноша вообще держался на ногах ещё пару минут назад, казалось непостижимым чудом. Кожа приобрела восковой оттенок, дыхание стало рваным и поверхностным — тело давно исчерпало предел своих возможностей. Намертво сжав руками живот, Унран застыл в неестественной позе.

— …Я принесу чистой воды, — выдержав короткую паузу, вызвался Шинъу. — Стоит вытащить нож — и он мгновенно истечёт кровью. Не знаю здешних обычаев, но дать ему предсмертный глоток мы обязаны. Заодно узнаю, где здесь хоронят. Уж выкопать могилу мы сумеем.

Лицо Главного шукана оставалось бесстрастным, но в тоне сквозила присущая ему тяжёлая прямота. Если смотреть правде в глаза, Унран был не жилец. И подготовка к неизбежному не была для Шинъу проявлением жестокости или безразличия — лишь трезвым расчётом и, в своём роде, милосердием.

— Подождите, — тишину распорол твёрдый девичий голос. Лицо девы дома Шу застыло в каменном напряжении… Нет, это была Ко Рейрин. — Унран жив. Позвольте мне начать лечение.

— Успокойся, — осадил её Шинъу, глядя на девушку с невольной жалостью. — Как ты залечишь такое?.. Он не глиняная кукла, чтобы просто замазать трещину грязью и обжечь в печи. Любые целебные травы сейчас лишь затянут его агонию.

— Я зашью рану, — на увещевания Главного шукана она ответила резко и непоколебимо. — Я пережму сосуды, чтобы остановить кровь, а затем наложу швы.

— …Что?..

— Бра… господин Ко Кейко, — оставив опешившего Шинъу без внимания, дева плавно поднялась и вперила прямой взгляд в Кейко, возвышавшегося над ней более чем на голову. — Господин Кейко, уж вы-то должны знать, как его спасти. Прошу, научите меня. Я слышала, что на полях сражений вы вправляли солдатам выпущенные кишки, а затем зашивали животы иглой и ниткой. Это правда?

— Ну да.

Шинъу в немом ужасе уставился на Кейко, так легко признавшего подобное зверство.

— Вы в своём уме?! Сшивать живую плоть, силясь обмануть смерть… Это же богохульство, оскорбление Суймейшина! Да и вы оба не из семьи лекарей!

— И что с того? — даже когда Шинъу попытался пристыдить его нормами морали империи Эй, Кейко и бровью не повёл. — Согласен, в нашей стране подобные методы сочтут варварством. В них нет ни авторитета традиции, ни науки. Лишь череда отчаянных ставок с шансами пятьдесят на пятьдесят. Но на войне было столько людей, которых я хотел вытащить с того света любой ценой. Тут уж выбирать не приходится.

Шинъу во все глаза смотрел на беспечно пожимающего плечами Кейко.

Защищать тех, кого однажды взял под своё крыло. И ради этого идти напролом, попирая все мыслимые правила — этот простой, но дерзкий принцип дома Ко не укладывался в голове человека из рода Ген, привыкшего не замечать никого за пределами узкого круга привязанностей.

— Но…

— Никаких «но», — оборвав попытки Шинъу вмешаться, Кейко жёстко сверкнул глазами. — И если уж говорить о долге и здравом смысле: с какой стати господин Главный шукан, не будучи ни самим Унраном, ни его кровной роднёй, смеет препятствовать лечению? Отказаться может лишь он сам. Мы уже впустили этого мальчишку в свой круг.

Кого именно он подразумевал под словом «мы», объяснять не требовалось.

[[image:/storage/reader-images/7e9f503ef68b9961308e457ffa24df826329b7db.jpg]]
Ко Кейко и Ко Рейрин. Неразлучные и отважные, брат с сестрой уже приняли твёрдое решение: они спасут Унрана и защитят эту деревню.

— Что ж. Я не против наложить швы, вот только лекарь из меня кустарный, а штопать такую дыру — зрелище не для слабонервных, — предупредил Кейко. — Придётся прижигать сосуды калёным железом, копаться во внутренностях и стягивать живое мясо.

Судя по описанию, предстоящее действо смахивало скорее на изощрённую пытку, нежели на врачевание.

Кейко повернулся к сестре. Лицо Рейрин побледнело, но она не отвела глаз. Брат смерил её долгим, испытывающим взглядом.

— Помощник мне, конечно, не помешает, но рухнешь в обморок — сделаешь только хуже. Выдержишь кровь?

— Да.

— Это не шутки, господин Кейко, — изменив своей привычной отстранённости, Шинъу резко повысил голос, прерывая деловитое обсуждение брата и сестры. — Вы позволите женщине копаться в кровавом месиве?

— Ого. Не советую недооценивать её упрямство.

— При чём здесь упрямство? Кровь и раны — удел воинов. Не смейте заставлять деву пачкать руки.

В этом был весь Шинъу и его непреклонное представление о должном. Женщинам, созданиям хрупким и нежным, надлежит оставаться под надёжной защитой мужчин.

Однако та, что превосходила всех благородством и, казалось, больше других нуждалась в опеке, мягко отвела руку преградившего ей путь Главного шукана.

— Нет, господин Главный шукан, — голос Рейрин звучал тихо, но в нём звенела сталь. Она вскинула голову, пронзая мужчину прямым взглядом ясных, поразительно прозрачных глаз. — Нам, женщинам, от самого рождения суждено проливать кровь и вести свои сражения.

Её тонкие пальцы изящно скользнули в воздухе, повторяя стежок невидимой иглы. Тронув губы едва заметной улыбкой, дева добавила:

— Кто знает, быть может, Бог-Прародитель вменил нам в добродетель искусство вышивки именно для того, чтобы однажды мы, не дрогнув, зашили раны дорогих нам людей.

С этими словами Рейрин поспешила прочь, бросив на ходу: «Сначала нужно подготовить место для операции».

Проводив её хрупкий силуэт тяжёлым взглядом, Шинъу тоже круто развернулся.

— Куда это вы, господин Главный шукан? Уж не в обиде ли? — бросил ему вслед Кейко, опускаясь на колени рядом с Унраном.

— Я не ребёнок. Знаю: когда она в таком состоянии, слова бессильны, — Шинъу окинул хладнокровным взглядом сгорбленную спину Кейко. — Я возвращаюсь в поселение. Нужно сообщить, что мор идёт на спад, и отменить зачистку. Дом Коши наверняка уже шепчет Его Высочеству на ухо сладкую ложь. Лучше мне доложить обо всём лично: и о подстроенном похищении, и о золоте в лесу, и о заразных одеждах.

Он уже сделал шаг, но слова Кейко заставили его замереть:

— Похвальное рвение, господин Главный шукан. Вот только обо всём, кроме тряпок, я уже доложил.

— Что?..

Одним слитным движением Кейко подхватил Унрана под спину и колени, с пугающей лёгкостью отрывая обмякшее тело от земли на глазах у опешившего Шинъу:

— Строго говоря, Его Высочество уже в курсе, что мы с Шу Кейгецу добрались до деревни, что вы благополучно к нам присоединились, а люди Коши прячут в лесу золотишко.

— О чём вы?

— О голубях, — мужчина, которого за глаза порой называли скорее диким зверем, чем человеком, хищно изогнул губы. — Я всегда легко сходился со всякой живностью. Выдрессировал парочку сизарей и использую как посыльных. Последний улетел совсем недавно. Я отчитался и о вспышке дизентерии, и о том, что кризис миновал.

— Почему вы молчали?..

— Привычка одинокого волка. Люблю секреты и невольно прячу козыри в рукаве. Но теперь карты на столе, так что прошу великодушно простить, — на низкий, угрожающий тон Шинъу последовал нарочито беспечный ответ.

Осознав, что каждый их шаг был известен наследному принцу — его сводному брату, — и всё это время они находились под его недреманным оком, Шинъу почувствовал, как грудь стягивает липкий холодок незащищённости.

Но спустя вдох он задавил вспыхнувшую досаду, признав её беспочвенной.

Раз вести отсюда так быстро и бесшумно достигают Гёмея, остаётся лишь восхититься безупречной сетью осведомителей. К тому же сам он не совершил ничего, за что пришлось бы краснеть перед братом.

Он остался в деревне по собственной воле. Исключительно потому, что счёл это разумным.

«Вы возьмёте меня в жёны?..»

Перед мысленным взором вспыхнуло дерзкое лицо, освещённое пляшущим пламенем костра, и насмешливый вызов в глазах.

Нахмурившись, Шинъу отогнал непрошеное воспоминание о тонких пальцах, скользнувших по его щеке, и дразнящем шёпоте.

— Ладно.

— Вот и славно, — Кейко, ничуть не смутившись короткого ответа, кивнул и плавно зашагал вперёд, стараясь не растревожить рану Унрана. Поравнявшись с мрачно замолчавшим Шинъу, он чуть повёл подбородком: — Что ж, раз возвращаться вам без надобности… Не сочтите за труд, господин Главный шукан: приглядите за девочкой. Если во время операции она начнёт сдавать, просто уведите её. — Слегка скривив губы в горькой усмешке, он добавил: — Своей смерти она улыбнётся не моргнув глазом. Но чужую кровь увидит впервые. А для нас, людей Ко, чужая боль всегда невыносимее собственной.

В этом тихом признании сквозила подлинная, глубокая братская забота.

＊＊＊

Следующую четверть стражи Рейрин и её спутники провели в отчаянной суматохе.

Первым делом они вычистили пустующий продуктовый склад — тот самый, где Рейрин ютилась совсем недавно. Застелив пол чистой тканью, она велела Кейко и Шинъу осторожно перенести туда Унрана.

Снесли всю горячую воду и чистые тряпицы, какие только удалось сыскать. Разорвав на лоскуты роскошные одежды, в которых похитили «Шу Кейгецу», вытянули шёлковые нити и тщательно прокипятили их вместе с одолженной иглой. Через Гоурю раздобыли жаровню и железные щипцы для прижигания, раскалив их докрасна.

Вставив беспамятному юноше в рот кляп, чтобы тот не откусил язык от боли, и тщательно вымыв руки, новоявленные лекари завершили ту самую «подготовку», о которой говорил Кейко.

— Похоже скорее на застенок палача, нежели на лазарет, — пробормотал Шинъу. Скрестив руки на груди, он хмуро сверлил взглядом пышущее жаром железо.

— Вечно вы, люди дома Ген, сгущаете краски… — Кейко поправил повязку на лице и пожал плечами. — Рад бы возразить, но по уровню боли сходство и впрямь поразительное.

— Будь у нас маковый сок или корень белены, мы могли бы притупить его муки… Но у мальчишки нет сил глотать. А начни мы жечь травы и окуривать помещение — сами рухнем в обморок. Да и курильницы нет.

— Тогда как насчёт этого? — немного подумав, предложила Рейрин. Она достала из-за пазухи небольшой комочек ваты, аккуратно завёрнутый в бамбуковый лист.

— Что это?..

— Вытяжка из аконита, дурмана и стеблей паслёна. Я пропитала ею вату и высушила. Если смочить комочек тёплой водой и вложить в ноздри, тело и разум окутает дурман, унося боль.

Названные травы славились как смертоносные яды. Услышав их, Шинъу от неожиданности даже отпрянул от стены.

Однако Кейко, казалось, встревожило не само предложение дать отраву умирающему, а нечто иное. Он подозрительно прищурился, вглядываясь в лицо сестры:

— Когда и где ты успела это приготовить?..

— Травы росли в Проклятом лесу. Искать и перерабатывать аконит и ему подобные — моя давняя привычка. Я до предела снизила их ядовитую силу, так что снадобье выдержит даже истощённый организм. Не волнуйтесь.

— «Привычка», значит… — глухо повторил Кейко. Он всё понял. Осознал, что, когда физические муки становятся невыносимыми, Рейрин готова цепляться даже за яды. И что её тело подошло к роковой черте. — Мы вернёмся к этому позже.

— Да, позже.

Тихо обменявшись обещаниями, они отложили этот разговор.

С молчаливой благодарностью за чуткость брата Рейрин опустилась на колени перед Унраном. Сейчас всё внимание — лечению.

Вложив пропитанную вату в ноздри юноши, она проверила его прерывистое дыхание и принялась аккуратно обмывать края раны.

Кейко опустился рядом:

— Первым делом — кровь. Судя по цвету и напору, крупная артерия чудом не задета. Я вытаскиваю клинок.

— Давай.

Стоило лезвию покинуть плоть, как из раны толчками хлынула густая алая кровь. Рейрин невольно вздрогнула: багровая лужа в мгновение ока пропитала подстеленную ткань и солому. Казалось, вместе с кровью на грязный пол вытекает сама жизнь.

«Нет. Я не позволю».

Она мгновенно взяла себя в руки, добела стиснув зубы. Рана чудовищна?.. Плевать. Кровь можно остановить, а разорванную плоть — стянуть. Чего бы это ни стоило, она намертво пришьёт душу этого упрямца к его телу.

— Вот повреждённый сосуд. Перетяни оба конца нитью. Мелкие прижжём.

— Хорошо.

Как и договаривались, они действовали методично, с ледяным хладнокровием. Перетянули шёлком пульсирующую вену, обрывая кровотечение, а мелкие сосуды безжалостно прижгли калёным железом. Зашипело горелое мясо.

Унран так и не пришёл в себя, за что оставалось лишь благодарить небеса. Какое-то время под сводами склада раздавался лишь тихий треск углей да мерное чирканье ножниц.

— Кровь остановили. Теперь нужно зашить порванные внутренности, стянуть мышцы и, наконец, закрыть кожу. Справишься?

Стоило ей лишь выказать неуверенность, брат без тени упрёка взял бы самую страшную работу на себя. За спиной тяжёлой скалой возвышался Шинъу — готовый в любую секунду вынести её на свежий воздух.

Но Рейрин, медленно выдохнув, вскинула подбородок:

— Да. — Крепко перехватив прокипячённую и прокалённую над огнём иглу с шёлковой нитью, она твёрдо отчеканила: — Я справлюсь.

«Я спасу его», — билась в висках отчаянная мысль. Жизнь Унрана. И своё обещание.

«Я обязательно защищу тебя».

Она сама дала ему клятву в Проклятом лесу. Нарушить слово?.. Ни за что на свете.

Душным летним утром в тесном, разогретом жаровней помещении воздух казался густым, как патока. Рейрин неустанно орудовала иглой, потеряв счёт времени. Когда едкий пот грозил сорваться с её ресниц в открытую рану, Кейко бережно промокал лицо сестры чистой тканью.

Нервы звенели натянутой тетивой, в виски ввинтилась тупая пульсирующая боль.

Тук. Тук.

Внутри черепа словно перекатывался тяжёлый свинцовый шар.

В мареве усталости лицо и голос Унрана то выплывали из небытия, то растворялись вновь.

— Знаешь… — первым вспомнился его точёный профиль в тот вечер, когда он отстранённо наблюдал за суетой вокруг кабаньей туши, молча смотрел на суетливость сельчан, расплывающихся в блаженных улыбках при виде еды, и лишь поражённо пожимал плечами: — Наверное, именно это он и хотел увидеть. — Одинокий шёпот и губы, тронутые горькой полуулыбкой. Искренний, надломленный голос, молящий о прощении у загадочного «него». — Честно говоря, я всё ломал голову: зачем такой рассудительный парень попёрся в Проклятый лес?.. Но, должно быть, он просто хотел всех порадовать… Хотел помочь. Кажется, теперь я его понимаю.

Тогда он добавил это едва слышно, словно стыдясь собственной сентиментальности.

Когда Рейрин, привстав на цыпочки, чтобы развесить мясо вялиться под карнизом, невольно потянулась погладить его по макушке, он брезгливо скривился. Буркнув: «Ты чего творишь, дева?..», выхватил у неё тяжёлую связку. За грубостью скрывалась неловкая забота и отчаянная попытка спрятать смущение.

Под бронёй ядовитых насмешек билось простое, горячее сердце. Как же больно ему было стоять под градом камней и проклятий от тех самых людей, ради которых он старался!

И всё же он не сломался, гордо вскинув голову… Рейрин до боли в груди хотелось показать ему, как всё изменилось потом.

«Слышишь, Унран?.. Умоляю. Не смей уходить».

Стежок за стежком, она мысленно взывала к бездыханному телу.

«Господин Гоурю сказал о тебе: „Он — истинный сын моего брата“. Сказал, что ты великолепен. Та женщина, что брызгала слюной, и мальчишка с камнями — они плакали и просили прощения. Они поняли тебя. Твои чувства достигли их сердец».

Он ведь ещё ничего не знает. Не ведает, как раскаивается деревня. Как безмерно благодарны ему люди. Как они сходили с ума от тревоги за него.

«Уйти во тьму, так и не узнав правды… Я не позволю этому случиться!..»

Челюсти сжались до глухого скрежета.

Она стянула тёплые кольца кишечника. Сшила рассечённые мышцы. И, наконец, аккуратным швом закрыла кожу.

— Всё.

Рейрин отложила окровавленную иглу. Она работала лишь кистями рук, но грудь ходила ходуном, а мышцы сводило судорогой, словно после безумного ритуального танца.

— Ювелирная работа. Куда лучше моих кривых стежков, — осмотрев шов, Кейко удовлетворённо кивнул. — Если мне когда-нибудь снова распорют брюхо, доверюсь только тебе. Заранее припасу цветные шелка, так что расстарайся на славу.

От этой нелепой шутки каменное напряжение в плечах немного отпустило. На грани истерического смеха и слёз Рейрин слабо улыбнулась:

— Ловлю на слове. Вышью вам роскошные пионы.

Рана зашита. Но настоящая битва со смертью только начиналась — очнётся ли он?.. Какое-то время Унран не сможет нормально пить. Переживёт ли он первые сутки, когда начнётся потеря жидкостей и ударит неизбежная лихорадка?.. Это испытание на чистую выносливость.

— Для начала проветрим, иначе сами тут околеем. Идём, подышим, — скомандовал Кейко.

— Идём.

Поручив дозорному Шинъу приглядывать за больным, они широко распахнули скрипучие двери и вышли наружу. Тщательно оттирая кровь в бадье с водой, оставленной в спасительной тени деревьев, Кейко нарушил молчание:

— Итак, Рейрин, — приглушённое звучание настоящего имени означало, что разговор не для чужих ушей. — Догадываешься, о чём я спрошу?..

— Это просто оберег. — Обрывочная фраза, но оба прекрасно понимали суть: речь шла об обезболивающем яде. Смывая багровые разводы с деревянного ковшика, Рейрин сохраняла ледяное спокойствие: — Я не принимаю его постоянно. Просто моё тело разучилось чувствовать боль гораздо раньше.

Сказав это, она осеклась. «Разучилось чувствовать» — это ложь. Тело непрестанно кричало от боли. Это разум возвёл глухую стену, отсекая страдания вместе с любыми чувствами. Но стоило им поменяться телами с Кейгецу, как монолит дал трещину. Встрепенувшееся сердце. Забытая, обжигающая боль.

Заглядывать в будущее, где её ждали эти пугающие, но такие драгоценные перемены, было страшно. И всё же она ещё не захлебнулась в ядовитом дурмане. Пока нет.

Медленно, выверяя каждое микродвижение мышц, Рейрин натянула на лицо привычную безмятежную улыбку:

— Умоляю, не беспокойтесь, Старший брат. Я держусь.

Кейко ответил тяжёлым вздохом. Взяв сестру за запястье, он негромко приказал:

— Опусти ковшик в воду.

Стоило деревянному краю, зажатому в девичьих пальцах, коснуться водной глади, как по ней побежала мелкая рябь. Рука Рейрин предательски тряслась.

— Рейрин. Тот, кто «держится», не дрожит как осиновый лист и не прячет панику за заученной улыбкой. Слишком уж она идеальная.

— Нет, просто…

— Послушай меня. Не смей винить себя, — он стиснул её пальцы, обрывая жалкие оправдания на корню. Вечно улыбающийся, беззаботный брат сейчас смотрел так пронзительно, словно видел её душу насквозь. — Если казнишь себя за то, что не уберегла мальчишку от клинка дома Коши, — тогда вина и на мне. Я тоже проглядел. В голову не пришло, что в нём столько безрассудной отваги. — Услышав его задумчивое: «И что в нём надломилось?..», Рейрин перестала дышать. Не замечая её оцепенения, Кейко продолжил: — Но я восхищён. Он настоящий муж. Бросился на лезвие, чтобы спасти свою деревню. В этом парне проснулся истинный владыка, спящий до поры до времени. Поэтому прекрати трястись и начни им гордиться.

Слова прозвучали как приказ — твёрдо и веско.

Дрожь в руке Рейрин внезапно оборвалась.

— Рейрин?..

— Ничего, — медленно моргнув, она подняла на озадаченного брата глаза и ослепительно улыбнулась: — Вы просто невероятны, Старший брат. Вы умеете привести в чувство.

— Рейрин?..

— Пойду приберу инструменты. А вы идите вздремните. У вас ведь маковой росинки во рту не было, да и глаз не смыкали.

Она поспешно высвободила руку и, не дожидаясь ответа, упорхнула обратно на склад — лишь бы брат не разглядел то, что сейчас отразилось на её лице.

Сменив на посту Шинъу, она шепнула ему: «Старший брат совсем плох от недосыпа. Уведите его отдохнуть, меня он не послушает».

Дождавшись, пока ни о чём не подозревающий Главный шукан скроется за дверью, дева принялась механически собирать окровавленные бинты.

Тихий стон заставил её в тревоге обернуться. Но Унран не очнулся. Глухо простонав сквозь дурман, он вновь провалился в тяжёлое забытьё.

Рейрин замерла над ним с влажной тряпицей, стирая испарину с мертвенно-бледного лба. Губы юноши потрескались.

Фьюх.

Каждый судорожный вдох со свистом вырывался из приоткрытого рта.

Густой, железистый запах крови заполнил помещение до самых краёв. С каждым вдохом тело Рейрин наливалось свинцом. Ощущение пульсирующей, живой боли и осязаемое, плотное присутствие Смерти.

— «Гордись задатками короля»… — влажная ткань с мокрым шлепком полетела на поднос. Зацепив край, полотенце сбросило на дощатый пол окровавленную иглу с остатками шёлковой нити. Звякнул металл.

Она медленно нагнулась, подняла иглу и намертво зажала её в кулаке.

Навалилось пугающее оцепенение, словно кто-то выкрутил звуки мира на минимум. Ватная тишина. Ни гнева, ни скорби, ни страха.

Ах да. До недавнего времени она именно в этой пустоте и существовала.

— Ты был великолепен, Унран, — свободной рукой она невесомо погладила разметавшиеся волосы юноши. — Ты поступил как истинный правитель… — Кейко удивлялся: откуда в разбойничьем отпрыске столько слепой отваги? Но Рейрин знала горькую правду. Он пошёл на смерть только потому, что она дала ему слово: «Я обязательно защищу тебя. А ты — защити этих людей. Стань их королём». Рука в его волосах замерла. — Это я заставила тебя надеть корону.

Дрожь ушла безвозвратно. Чёрная, вязкая мгла, вспыхнув на задворках сознания, мгновенно затопила всё существо, зацементировав сердце и не оставив ни щёлочки для слабости. Осталось лишь сосущее чувство бесконечного падения в бездну.

— Это я… — Кейко считал, что вина за недосмотр лежит и на нём. Пусть так. Но тем чудовищем, что вылепило из парня фанатичного героя, была она. Ко Рейрин. Навязав ему свои эгоистичные столичные идеалы, она потребовала, чтобы он выпрямил спину. Собственными руками расковыряла его душу и выволокла на свет то королевское благородство, которое он так тщательно прятал. Не тащись он с распоротым животом через перевал, останься лежать в траве и ждать помощи — рана не превратилась бы в смертный приговор. — Это я обрекла тебя на смерть.

Приговор вспорол грудную клетку и вонзился в самую мягкую, незащищённую мякоть души.

Человек умирает из-за неё. Свершилось то единственное, перед чем Рейрин всегда испытывала первобытный ужас.

«Лицо…»

Поймав себя на том, что безвольно поникла, она отрешённо приказала себе:

«Выше подбородок».

Ведь она клялась. Клялась выгрызать радость у этой украденной жизни. Подавать голос. Улыбаться вопреки всему. Расправить плечи, вскинуть голову и…

Но взгляд, как и неподъёмный подбородок, тянуло к земле, словно она по горло увязла в стылом болоте.

Хрусь.

В судорожно сжатом кулаке раздался тихий, сухой щелчок.

Не выдержав безумного давления пальцев, перекалённая над огнём стальная игла переломилась пополам.

----------

Кейгецу устраивает чаепитие

Кейгецу ошеломлённо смотрела вслед Ран Хошун: та семенила прочь, точно испуганный зверёк.

В голове диким вихрем кружились мерзкие сплетни о «Шу Кейгецу»:

— Кейгецу-сама, говорят, просто без ума от статных мужчин.

— Сама ведь обмолвилась, будто не прочь опоить их любовным зельем!

— А уж как бесстыдно пялилась на офицеров стражи!..

— Кейгецу-сама… — не выдержав, тихо окликнула Рири.

Вздрогнув, Кейгецу очнулась. Кейшо напряжённо молчал, лицо его застыло непроницаемой маской — и по спине у неё побежал липкий холодный пот.

«Нужно всё объяснить!»

Грудь мгновенно стиснуло ледяным страхом.

Репутация Кейгецу в доме Ко и без того пала ниже некуда. За эти дни между ними только-только затеплилось хрупкое доверие — Кейшо даже стал находить для неё слова утешения. Но теперь, после столь чудовищных обвинений, всё вновь повисло на волоске.

Ощущая, как под ногами рушится с таким трудом обретённое доверие, Кейгецу выдавила:

— Э-это неправда… — сведённый судорогой голос резал слух ей самой. Хотелось звучать веско, гладко. Спокойно, словно Ко Рейрин. Но связки предательски дрожали. Как же опротивела эта жалкая манера говорить, от которой у людей лица кривились в брезгливой гримасе! — Всё, что наговорила эта женщина, — ложь. Наглая ложь! Проклятье, с языка само сорвалось: «эта женщина». Жалобно скулить: «Я не виновата, она лжёт», — почти признать вину. Особенно когда на одной чаше весов — кроткая, безобидная Ран Хошун, а на другой — презренная крыса, злодейка Шу Кейгецу. Чью сторону примут при дворе, ясно без слов… — Клянусь, у меня и в мыслях не было…

— А? Да я и не сомневался, — Кейшо вскинул голову и непонимающе склонил её набок, всем своим видом выражая: «Ты о чём вообще?» Кейгецу опешила — да это ей впору было недоумевать! — Эй, притормози. Неужели ты решила, будто я поверил россказням госпожи Хошун, что Шу Кейгецу — похотливая распутница?

— Р-распутница?.. — услышав столь беспощадный вывод, дева поперхнулась воздухом, но теперь уже совсем по другой причине. — Т-ты… Даже если пытаешься подытожить, как только язык поворачивается такое говорить?!

— Ну вот, ты сразу заливаешься краской. С виду кажешься влюбчивой и падкой на смазливые мордашки, а на деле-то совсем невинная, да? Я бы сказал — наивная простушка.

— Никакая я не простушка!

Сколько оскорблений этот несносный тип способен вместить в одну фразу, прежде чем успокоится?!

На её возмущённый писк Кейшо лишь весело вскинул бровь, словно говоря: «Ну-ну».

— А вот смотри, — он шагнул вплотную. Кейгецу вздрогнула и невольно отшатнулась, но Кейшо оказался быстрее: властно перехватив её подбородок, он заставил деву поднять лицо. — Стоило пошевелить пальцем, как ты зарделась до самых кончиков ушей.

— !.. — сердце забилось так бешено, словно готово было проломить рёбра. Насмешливый прищур, точёные, мужественные черты лица, неожиданно жёсткая хватка сильных пальцев — всё обрушилось разом, и земля ушла из-под ног. — О-о-от… отпу… отпупу…

— Отпупу?

Она попыталась оттолкнуть наглеца, но Кейшо громко фыркнул, прыснул со смеху и сам разжал пальцы. Обернувшись к застывшей поодаль Рири, он выразительно пожал плечами.

[[image:/storage/reader-images/894857bb48cf69d12a35f0c765309ff2ee393611.jpg]]
— Как думаешь, стала бы такая девица подмешивать мужчине любовное зелье? — усмехнулся Кейшо. — Держу пари, приглянись ей кто-нибудь, всё, на что её хватило бы, — робко вздыхать украдкой да выводить сердечки на полях тетради. Верно?

— Согласна, но Кейгецу-сама всё же не игрушка, — вступилась Рири. — Пожалуйста, прекратите над ней насмехаться.

— Рири! Ты меня защищаешь или добиваешь?! — взвилась Кейгецу. — Что ещё за «всё же»?! Могла бы и поубедительнее отрицать! Не малевала я никаких сердечек!

И то правда. До подобного ребячества она бы в жизни не опустилась: приглянись ей мужчина, вместо глупых сердечек она начертала бы проклятие, чтобы завладеть плотью красавицы. Ведь именно она когда-то украла жизнь Рейрин в отчаянной надежде, что Гёмей заключит её в объятия.

Кейгецу вполне могла бы бросить это ему в лицо, но тогда пришлось бы признаться в очередной череде прошлых злодеяний, так что она предпочла прикусить язык.

— Ну ладно, шутки в сторону, — посерьёзнел Кейшо.

— Вдоволь поиздевался, а теперь «в сторону»?!

— Вопрос в другом: зачем госпоже Хошун выставлять тебя распутницей?

При всей досаде Кейгецу не могла не признать правоту воина.

— Я тоже об этом подумала, — кивнула она.

Ран Хошун всегда слыла воплощением скромности и кротости.

Даже если втайне она презирала Кейгецу, отчего не распустить слухи о её «вспыльчивости» или «бездарности»? В это поверили бы без лишних вопросов. Зачем понадобилась неприкрытая ложь и нелепая байка о девице, падкой на смазливых мужчин?

— «Ко Рейрин» дружна с вами обоими, — заговорила Кейгецу. — Быть может, Хошун решила, что грязные сплетни, пятнающие и ваше имя, выбьют «Ко Рейрин» из колеи?

— Доля правды в этом есть, — протянул Кейшо. — И всё же… Если она столь умна, что до сих пор ни словом, ни взглядом не выдала истинной натуры, за этим кроется нечто куда более серьёзное.

Глядя на хмурого Кейшо, Кейгецу вдруг осенило.

Он ведь только что обронил: «до сих пор не выдала истинной натуры».

Значит, для него само собой разумеется, что подлая клевета — истинное нутро Хошун, а сама Кейгецу ни в чём не повинна!

От этой простой мысли в груди предательски потеплело, и Кейгецу торопливо заморгала, отгоняя непрошеную влагу.

«Да что с ними не так?.. Люди дома Ко — все до единого…»

Но тут тишину разорвал зычный окрик:

— Срочно доложите Его Высочеству! Пусть пажи передадут!

Через внутренний двор торопливо шагали вооружённые мечами и луками люди. Кейгецу с остальными разом обернулись.

Лица пришельцев прятались за чёрной тканью, точно у разбойников с тракта, но Кейшо узнал их прежде, чем они успели сорвать повязки:

— Пажи главы области?.. И стражники?

Отряд состоял из нескольких дюжих слуг и двоих мужчин с суровыми, обветренными лицами. Офицеры стражи: Кин Эйсен из дома Кин и Ген Эйшо из дома Ген.

Они уже целенаправленно спешили к покоям Гёмея, когда Кейшо окликнул Эйсена, чей шаг был чуть медленнее:

— Господин Эйсен! Вы выглядите так, будто собрались на войну. Что стряслось?

— О, господин Кейшо, — отозвался офицер дома Кин, статный воин с пышной бородой и бархатистым голосом зрелого мужа. — Несём срочное донесение Его Высочеству. Вернее сказать: где вы пропадали всё это время? На имя наместника пришло послание от разбойников — у нас тут сущий переполох!

— Послание? — переспросил Кейшо, опешив.

Эйсен понизил голос:

— Да. Около часа назад главе области Ко доставили письмо из деревни изгоев. Оказывается, это они похитили госпожу Шу Кейгецу! Пишут, в поселении вспыхнул мор. Им настолько отчаянно требуются целебные травы, что они захватили деву в заложницы. Их условие: если желаем вернуть госпожу Шу живой, глава должен тайно явиться в пограничный лес и привести лекарей со снадобьями.

Кейшо, Кейгецу и Рири ошеломлённо переглянулись.

«Изгои сами обратились к главе Ко?..»

«Поразительно, что среди них нашёлся хоть кто-то грамотный».

Кейгецу затаила дыхание, вспомнив юношу, чей образ видела в пляске огня. Пусть безродный изгой, но точёному лицу позавидовали бы столичные лицедеи. Кажется, сын старосты. Должно быть, именно он взял переговоры на себя. Тот самый юноша, что с белым как полотно лицом сообщил Ко Рейрин и Главному шукану о моровом поветрии.

Поняв, что своими силами беду не отвести, решили молить наместника о спасении? Нет, судя по весточке, они перешли к неприкрытому шантажу.

«И всё же… концы с концами не сходятся».

Болезнь начала косить людей как раз тогда, когда они говорили через пламя. Во всяком случае, уже после похищения «Шу Кейгецу».

А в послании мор выставляют причиной захвата!

— Прочитав письмо, наместник места себе не находил и рвался лично отправиться в чащу… — пояснил Эйсен притихшим слушателям.

Сама пропажа императорской девы легла несмываемым пятном на честь местных властей. Глава Ко терзался виной, а потому ухватился за весть о тайных переговорах и вознамерился немедля мчаться в лес. Но патрулировавшие поместье стражники вовремя приметили суматоху. Выпытав у наместника и его слуг правду, офицеры вызвались идти следом — как охрана и свидетели. Ведь в чаще могла поджидать засада.

— Господин Ринки обыскался вас, чтобы взять с собой, — добавил Эйсен, укоризненно взглянув на Кейшо. — Но на посту вас не оказалось. Чем вы были заняты в столь решающий миг?

Остался подле Хошун.

«Вот оно что…»

Кейшо и Кейгецу едва заметно переглянулись: Хошун разыграла слабость нарочно, чтобы связать его по рукам и ногам.

— Стыжусь, что не оказался рядом вовремя, — с обманчиво мягкой улыбкой отозвался Кейшо. — Однако скажите, господин Эйсен: разве в столь опасном деле не следовало первым делом известить Его Высочество, а не действовать за его спиной?

Офицер и бровью не повёл:

— Коли в округе и впрямь бродит мор, с донесениями спешить нельзя. Не ровен час, Его Высочество пожелает лично отправиться на переговоры. А окажись письмо пустой грамотой, тем более не след тревожить наследника попусту. — Эйсен едва заметно усмехнулся краешком рта: — Как-никак, доверившись вашим словам и плетёному шнурку дома Ген, найденному на месте преступления, мы слишком долго рыли землю не там, где должно. Ошибаться во второй раз недопустимо. Кто бы мог подумать, что похитителями окажутся отверженные из дома Шу! — С мрачной усмешкой он указал подбородком на удаляющуюся спину Ген Эйшо: — Люди клана Ген в ярости оттого, что их едва не заклеймили похитителями. Проведав об истинных виновниках, они горят жаждой лично с ними расправиться. Словом, мы вышли на похитителя. Тот подтвердил: дева у них, а в селении свирепствует жестокая дизентерия. Сейчас наместник ведёт с ними подробный сговор, но коли мор не выдумка, и властям, и Его Высочеству придётся принять самые суровые меры. Потому мы с господином Эйшо и поспешили с докладом первыми.

Естественная ярость воина. Но что, если и гнев Ген Эйшо кто-то тонко рассчитал заранее?..

Получается, подле главы Ко остался один лишь Ран Ринки…

— О чём именно вы намерены доложить и какие решения принять? — пересохшим горлом выдавила Кейгецу. — Что это за «суровые меры»?

Выбор для чумной деревни изгоев, всеми проклятой и презираемой, невелик:

Обречь на вымирание. Оцепить глухой стеной. Или… предать огню.

От мысли о худшем исходе вдоль хребта пробежал ледяной озноб.

— Что станется с селением?.. И с госпожой «Шу Кейгецу»?!

— Это решать Его Высочеству, — Эйсен повёл плечами, словно стряхивая с себя всякую ответственность. — Дом Ген, затаивший на изгоев кровную обиду, наверняка станет настаивать на сожжении.

— Но ведь там дева!

— Повторяю: решать Его Высочеству.

Должно быть, воин счёл её слова проявлением благородного милосердия «Ко Рейрин», пекущейся даже о сопернице из враждебного рода. Желая избежать докучливых расспросов, Эйсен с лёгким замешательством поклонился:

— А теперь прошу простить. Служба не ждёт.

Кейгецу растерянно смотрела вслед офицеру, мерно чеканящему шаг по сумрачному коридору.

— Нас провели как детей… — с горечью процедил Кейшо. — Вести из этого проклятого письма не сходятся с тем, что знаем мы. Фальшивка! Кто-то намеренно мутит воду и пускает дознавателей по ложному следу. Либо сам глава Ко, либо… род Ран. — Он потёр лоб, силясь совладать со скачущими мыслями. — Эйсен твердит, будто господин Ринки меня искал. Да он и словом меня не окликнул! А госпожа Хошун столь вовремя лишилась чувств прямо у меня на руках… Слишком уж гладко всё складывается. Клан Ран увяз в этом по самые уши.

Слушая его, Кейгецу с замиранием сердца понимала: они не просто замешаны — они дёргают за нити.

За спинами отчаявшихся крестьян стоит наместник Ко. А вот за его спиной укрылся кукловод…

Плетёный шнурок, увёдший погоню в сторону: дому Ран, одному из Пяти Великих, не составило бы ни малейшего труда раздобыть подобную безделицу.

— Нужно идти к Его Высочеству и открыть глаза на правду! — Кейгецу мёртвой хваткой вцепилась в рукав Кейшо. — Пока чужие офицеры не отравили его разум ложью! Пока не прозвучало это страшное слово — сожжение!

В обычное время сжечь селение вместе с избранницей престола сочли бы неслыханным кощунством. Но если на плаху отправляют презренную гадину, главную зачинщицу бед Девичьего двора?..

Да, Гёмей знает: в том теле томится Ко Рейрин. Он костьми ляжет, но расправы не допустит. Однако что станется, если все три рода — Ран, Ген и Кин, да ещё и пылающий ненавистью наместник встанут несокрушимой стеной и потребуют пожертвовать «Шу Кейгецу» ради спасения провинции? Хватит ли у принца сил переломить их волю, ведь на его стороне лишь власть наследника, но не самодержца?

— Мы обязаны немедля явиться в покои принца… — начала Кейгецу.

— Нет. Нельзя, — Кейшо покачал головой; на лице его проступила непривычная мука. — На каких основаниях ты станешь это утверждать?.. Мор — неоспоримый факт, подтверждённый свидетелями. А твои уверения, будто сроки не сходятся с письмом, держатся лишь на огневом колдовстве. Ты собираешься явить даосские чары перед офицерами чужих родов?! Хочешь признаться, что вы поменялись телами?!

Кейгецу осеклась.

Ещё со времён почившего государя даосов беспощадно преследовали. Никому, кроме освящённых двором жрецов, не дозволялось ни взывать к духам, ни плести заклятия.

— Но…

— Я не призываю закрыть глаза и смириться, — Кейшо понизил голос. — Я прошу не лезть в петлю на глазах у чужих родов. Его Высочество ни за что не допустит пожара, это ясно как день. А о подлых кознях клана Ран я поведаю ему сам. С глазу на глаз. — Мысли в голове воина неслись вскачь. Замявшись на миг, он негромко обронил: — А завтрашнее чаепитие… быть может, отменишь?

— Что?..

Услышать подобное от того, кто ещё недавно горячо убеждал стоять до конца, оказалось сродни пощёчине. Поймав её ошеломлённый взгляд, Кейшо торопливо пояснил:

— Чаепитие затевалось, чтобы нанести упреждающий удар и спасти доброе имя «Шу Кейгецу» прежде, чем откроется правда о поветрии. Но военачальники всех домов уже знают о море. К утру весть разнесётся по всему Девичьему двору. Представь, с какой беспощадностью набросятся на «Шу Кейгецу» остальные наложницы!

— …Думаешь, я сломаюсь?

— Не считаю я тебя дурой! — с досадой выдохнул он, подавшись вперёд. — Я за тебя боюсь. Опомнись: судя по повадкам, брат с сестрой из дома Ран дьявольски хитры. Они не марают рук — нашепчут яд пешкам и загоняют жертву в силки чужими пальцами. Плести паутину сплетен да стравливать глупцов — их стихия. Тебе не выстоять в такой схватке.

— …А ведь совсем недавно ты велел держаться во что бы то ни стало.

— Тогда ещё теплилась надежда, что за нити дёргают простодушные вояки вроде Ген или Кин! — в сердцах бросил он. — Но всё сходится на роде Ран. На самом опасном, на самом гибельном доме!

Неожиданная горечь в его голосе заставила Кейгецу нахмуриться:

— Отчего гибельном? Дом Ран — мирный клан стихии Дерева. За всю летопись империи Эй они ни единым пятном не запятнали чести, ни разу не подняли мятежа. Пусть среди них затесались змеи вроде Хошун, в остальном это разумный, кроткий народ.

— Да пойми же ты наконец! — не сдержавшись, вскрикнул Кейшо. — То, что они ни разу за сотни лет не оступились, — вот что внушает леденящий ужас!

Кейгецу застыла, потеряв дар речи. Пожалуй, именно так и следовало судить об их безупречности.

Увидев её оторопь, Кейшо заговорил тише, словно отступая:

— Быть может, ядом дышат лишь господин Ринки да госпожа Хошун, а остальные родичи и впрямь простые хлебопашцы. Но нажить в лице дома Ран кровного врага в эту пору — чистое безумие. На пороге осень, время великой жатвы.

Обычай сулил осеннюю пору во власть дому Кин, но на деле именно дом Ран, владевший бескрайними житницами державы, обретал в преддверии холодов невиданную силу. Рождённые под знаком Дерева ведали тайны земли, и закрома их ломились от зерна так, как ни в одной другой провинции. Вспыхни между правящим престолом и домом Ран вражда — под угрозой окажутся житницы всей державы, и голод постучится в ворота империи Эй.

— Но ведь… виновны они! — запротестовала Кейгецу. — Даже если венценосный род призовёт их к ответу, никто не посмеет…

— В дворцовых распрях законы иные, — Кейшо покачал головой. — Да, силой оружия дому Ран не сладить с императорской ратью. Но чтобы открыто бросить им обвинение, потребны неопровержимые улики и тончайший расчёт. — Он чуть склонился, заглядывая ей в глаза: — Я не хочу возлагать на твои плечи ношу, под которой согнётся и сам принц. Дальше мы управимся сами.

В его словах сквозила чистая, щемящая тревога — без тени чванства или презрения.

— Кейгецу-сама… прислушайтесь, прошу вас, — робко подала голос Рири, не сводившая с них испуганных глаз. — По правде говоря, нам с этим не совладать. Кто бы мог подумать, что за кротостью госпожи Хошун кроется такая бездна коварства… Давайте отступим. Предоставим всё Его Высочеству и господину Кейшо…

— Ну уж нет, — Кейгецу до боли стиснула кулаки и вперила в собеседников пылающий взор: — Чаепитие состоится.

— Послушай же! Если страшишься ослушаться повеления наследника, я возьму вину на себя и всё улажу…

— Да не в том дело! — Кейгецу с силой оттолкнула руку Кейшо, потянувшуюся было к её плечу. — Почему жертва должна забиваться в угол?! Почему не дать отпор?! Эта гадюка вознамерилась уничтожить «Шу Кейгецу» и сжечь деревню дотла! Как вы можете сидеть сложа руки?! Пугает расчётливость клана Ран?.. Не понимаю, я ведь просто дура! В придворных кознях трудно лавировать? Плевать, я в них ни черта не смыслю! Но одно знаю твёрдо, — чеканя каждый звук, она ткнула пальцем в широкую грудь воина: — Прямо сейчас меня и Ко Рейрин, заточённую в моём теле, пытаются втоптать в грязь. Мы обязаны ударить в ответ!

Та, что ещё вчера до дрожи боялась чинного приёма, теперь ощущала, как в груди клокочет первобытное пламя — то самое полено, что пылало в руках Ко Рейрин во время неистового танца. Теперь Кейгецу знала: когда внутри горит огонь, ты испепелишь любого врага.

Где-то на задворках сознания она сама со снисходительным изумлением наблюдала за собой — такой яростной, говорящей точно в лихорадочном бреду. И тихий внутренний голос шептал:

«Слушай, Ко Рейрин. Кажется, я наконец поняла, откуда в тебе столько безрассудства».

Да. Теперь всё встало на свои места.

Ко Рейрин любят. Ко Рейрин оберегают. Сильные, надёжные мужчины возносят её на пьедестал, даря несокрушимую веру в себя.

Но в тот самый миг, когда грудь распирает от надежды, когда ты готова сделать шаг, чтобы оправдать их веру… у тебя отнимают всё. Отнимают, прикрываясь той самой удушающей заботой: «Я за тебя боюсь».

«Выходит, в глубине души вы в неё попросту не верите…»

Кейгецу всегда мнилось, будто быть любимой — предел мечтаний. Она до исступления завидовала тому, как сладко и безмятежно жить за каменной стеной чужой опеки. Ради этого однажды и решилась украсть чужую судьбу.

Но теперь, ощутив, как эта мнимая забота связывает по рукам и ногам, словно шёлковая удавка, она содрогнулась:

«Не хочу! Не желаю быть фарфоровой куклой, которую прячут в ларец при первом же порыве ветра! У меня есть гордость. Есть за что обнажить клыки. Есть то, за что я стану драться. Позвольте мне ступать собственной поступью!»

Неужели в ней заговорила кровь чужого тела?

Кейгецу, всегда почитавшая непоколебимую стихию Земли чем-то чуждым, теперь впитывала её непреклонную мощь каждой частицей существа.

— Уяснили? — Кейгецу саркастически скривила губы, глядя на оцепенелых собеседников. — Ран Хошун уже рыщет по углам и щебечет, будто «Шу Кейгецу» — то есть я — исчадие ада. Устрою я завтра чаепитие или малодушно сбегу, имя моё и без того втоптано в грязь. Да и признаем правду: задолго до козней дома Ран Шу Кейгецу по праву носила звание первой твари Девичьего двора! Я поливала помоями других дев, отвешивала пощёчины знатным дамам, изводила евнухов. Плела интриги, пресмыкалась перед сильными мира сего, а под конец столкнула Ко Рейрин с лестницы, чуть не убив, — только бы украсть чужое тело и забраться в постель к Его Высочеству! Но я, по крайней мере, делала всё сама, подставляя собственную шею! — В яростном угаре она выложила всё как на духу, обнажив грехи, о которых прежде страшилась даже заикнуться перед Кейшо, но бушующее пламя уже не знало преград. — И кто против меня эта Ран Хошун?! Жалкая шептунья, у которой кишка тонка замарать собственные ручки! Да, я неотёсанная, бесталанная злодейка, но я — злодейка высшего разряда! И на чаепитии я покажу ей, где раки зимуют!

— Надо же, злодейки уже на разряды делятся… — ошеломлённо пробормотала Рири.

— Помолчи! — огрызнулась Кейгецу, метнув в служанку испепеляющий взгляд, и круто развернулась на каблуках.

— Пого… Кейгецу-сама!

— Я всё решила. А ты ступай к покоям Его Высочества и разузнай обстановку! — Оборвав попытку Кейшо преградить ей путь, она стремительно зашагала к своим покоям.

— Кейгецу-сама! — Рири в панике нагнала её в коридоре. — Боевой пыл — это похвально… И я как уроженка дома Шу всей душой за вас. Но что именно вы задумали?!

— Будь я прежней, то… повалила бы Хошун на пол, оттаскала за косы, раскроила ей лоб фарфоровой вазой, отходила пинками её фрейлину или вытрясла из них всё золото до единой монеты…

— Что за безумный разбой?! Этого ни в коем случае нельзя делать! Вы же в теле госпожи Ко Рейрин, опомнитесь!

— Да знаю я!

Кейгецу лихорадочно соображала на ходу. Как растоптать Ран Хошун, не запятнав и без того хрупкое доброе имя законной хозяйки этой плоти?

Нет. Прежде чем наносить ответный удар, надобно отвести её клинок.

Хошун вознамерилась очернить Шу Кейгецу. Рассчитывая спалить чумную деревню дотла, она желает намертво вбить всем в головы: «Такая дрянь заслужила сгореть заживо вместе с безродным сбродом».

А чтобы растоптать её ещё глубже, намеренно слепила из неё «похотливую девицу». В этом кроется холодный расчёт. Именно в эту брешь она и станет бить на чаепитии.

«Она, знаете ли, обмолвилась, что не прочь опоить их любовным зельем».

Кейгецу задумчиво коснулась пальцем губ. Удастся ли повернуть разговор в нужное русло, ведомо лишь духам. Но отступать некуда — оставалось лишь поставить на кон всё.

— Рири, Тосецу!

Ворвавшись в покои, она прямо с порога окликнула служанок: верную Рири и Тосецу, хлопотавшую над нарядами и посудой к завтрашнему утру:

— Немедля переройте все сундуки Ко Рейрин. Найдите и приготовьте кое-что…

От этого властного голоса, звенящего закалённой сталью, обе девушки мгновенно вытянулись в струнку, а затем растерянно переглянулись.

＊＊＊«Ну же».

Комната тонула в мягком полумраке. Кейгецу неотрывно смотрела на изящную композицию из полевых цветов и искусно разложенные на блюдах сладости.

«Начинается».

Безмятежное утро незаметно перетекало в полдень. Солнце куталось в облаках, и хотя воздуху не хватало свежести, отсутствие удушливого зноя было лишь на руку благородным дамам, непривычным к долгим переходам.

Дорожные чаепития задумывались ради того, чтобы девы, наслаждаясь размеренным путешествием, могли сблизиться и укрепить дружбу.

Вот только сегодня ни одна из гостий не явилась сюда с добрыми намерениями.

Гёмей распорядился устроить приём, дабы «смягчить тревогу дев», но то была лишь благовидная ширма. По мнению Кейгецу, чаепитие в кругу заклятых врагов едва ли способно кого-то умиротворить.

То, что вот-вот начнётся, — изощрённая схватка: под маской взаимного сочувствия женщины пустят в ход когти, пытаясь перегрызть друг другу глотки и выведать чужие тайны.

— Девы прибыли, — негромко возвестила Тосецу, замершая у дверей.

Кейгецу лишь на миг напряжённо сжала губы.

— Доброго дня, Рейрин-сама.

— Доброго дня. Благодарю за приглашение.

— Доброе утро! Спасибо, что позвали нас сегодня.

В распахнутые двери одна за другой входили императорские девы: Кин Сейка — с пышно уложенными, волнистыми волосами и безупречно подведённым лицом; Ген Касуи — с солдатской выправкой и каменно-невозмутимым ликом; и Ран Хошун, робко прикрывающая рот рукавом и семенящая с повадками пугливого зверька.

Девы велели прислужницам остаться у стены, а сами подошли к накрытому круглому столу.

— Прошу, садитесь.

Стоило ей проворковать это самым ласковым, медовым голосом, как все трое с учтивой благодарностью опустились на свои места.

Чаепитие началось.

Отодвигая тяжёлые стулья, гостьи обменивались короткими, цепкими взглядами. В глазах их сквозило нескрываемое волнение.

Несомненно, они уже всё знали.

Дни вынужденного затворничества из-за похищения — когда вместо долгожданных дорожных увеселений приходилось безвылазно томиться в четырёх стенах без единого празднества, — наверняка наскучили всем троим до смерти. А потому доставленное от разбойников письмо и вести о моровом поветрии стали для них желанным пиршеством после долгого поста.

Кто, когда и как именно заведёт об этом речь?..

В мимолётных, скрестившихся на долю секунды взглядах Кейгецу отчётливо уловила и холодный расчёт, и нетерпеливый азарт.

— Послушайте, Рейрин-сама…

— Я позвала вас в столь ранний час, ещё до полудня, рассудив, что лучше собраться, пока не настала полуденная духота… — Кейгецу поспешила перехватить поводья, не дав Сейке и слова молвить: за этим столом хозяйка она. — Я велела подать лёгкие угощения, прошу, отведайте.

Оборви Кейгецу её в своём истинном обличье, Сейка наверняка презрительно изогнула бы брови. Но стоило этим речам прозвучать нежным, чарующим голосом Ко Рейрин, с лица, подобного лику непорочной небожительницы, как Сейка, напротив, словно устыдившись собственной поспешности, прикрыла рот веером:

— Весьма признательна.

Когда Кейгецу одарила её ослепительной улыбкой, показалось, будто Сейка даже облегчённо перевела дух.

«Ах, вот оно что…»

«Вот она, власть Ко Рейрин».

Ко Рейрин, рождённая среди ослепительного великолепия, наверняка никогда и не задумывалась о том, сколь сокрушительно влечёт к себе людские сердца.

Но Кейгецу понимала это превосходно. Именно она, всеми презираемая «грязная крыса», вечно с чёрной завистью следившая за порхающими бабочками, чувствовала чужую силу острее кого бы то ни было.

Красота — смертоносное оружие. Одно лишь присутствие прекрасной девы приковывает взгляды и будоражит души. Одно-единственное слово, слетевшее с этих губ, один мимолётный взор — и окружающие покоряются с силой, о которой сама красавица даже не догадывается.

«Сейчас я — Ко Рейрин. А значит… всё обойдётся».

Она подбодрила себя этой мыслью и озарила лицо той безмятежной улыбкой, какая была привычна истинной владелице этого тела.

— В столь душные дни аппетит порой пропадает. Нам подали особое вино, начнём же с него.

— Ох… Неужели это виноградное вино?

Девы с живым любопытством подались вперёд, разглядывая белую фарфоровую чашу посреди стола.

Для возбуждения аппетита перед трапезой в империи Эй традиционно подавали плодовое вино, настоянное на сливах или абрикосах. Но сейчас в широкой чаше плескалась густая рубиновая влага, сияющая, точно жидкий самоцвет. В ней кружили ломтики цитрусов в золотой цедре, искрились россыпи гранатовых зёрен и налитые виноградины, отчего напиток манил яркими, сочными красками.

Пригубив вино из кубков, девы тут же просияли:

— Ах, как вкусно!

Пока гостьи рассыпались в похвалах, Кейгецу пристально наблюдала за ними из-под вежливой улыбки.

«Как же я всегда терпеть не могла эти пустые речи».

Разбор стихов, споры об узорах на шёлке… Казалось бы, довольно просто сказать: «Какая прелесть», но нет… Девам надлежит вплетать в каждое слово начитанность и тонкое чутьё, и по тому, насколько искусно они ведут беседу, свет судит об их женских добродетелях.

Именно поэтому, когда Рейрин или Сейка изрекали нечто утончённое, Кейгецу изнывала от зависти и злости. А когда Касуи или Хошун говорили просто и безыскусно, она чувствовала мстительное облегчение и втайне насмехалась над ними.

Но теперь ей открылось, сколь ребяческим было то суждение. Умеешь ли ты говорить витиевато — дело десятое.

Какую позицию займёт дева в этой тайной войне слов, разворачивающейся за чарками вина?.. Какую мысль попытается вбить в головы окружающих?.. Разглядеть именно это — вот что по-настоящему важно.

— Гвоздика, корица, бадьян и, кажется, фенхель?.. Помимо фруктов, чувствуется целый букет пряностей. Я с самого детства обожаю тонкий аромат фенхеля.

Это замечание Сейки — не просто похвальба изысканным вкусом. Тем самым она ненавязчиво даёт понять, что прекрасно разбирается в торговых путях и что клан Кин достаточно могуществен, дабы с колыбели баловать дочерей баснословно дорогими специями.

— Верно. Здесь ещё и мёд?.. Напиток сладок, пьётся легко, но лишён приторности обычных плодовых вин. Такое наверняка пришлось бы по нраву Талантливой супруге — она не жалует излишней сладости. С радостью преподнесла бы ей такой гостинец.

Слова Касуи тоже нельзя назвать простодушной похвалой. Напоминая о Талантливой супруге даже вдали от столицы, она вдалбливает мысль: в клане Ген юная дева и венценосная супруга выступают нерушимым союзом.

— Ах, до чего же вкусно!.. У меня аж слюнки текут…

А вот и Ран Хошун застенчиво зарделась, прижав ладони к разрумянившимся щекам.

— Ну что вы, госпожа, это неприлично, — тихо упрекнула её служанка.

— Ох… простите! Но это и правда восхитительно!.. Всем непременно стоит попробовать.

Глядя на Хошун, стреляющую глазками исподлобья под тихое хихиканье прислужниц, Кейгецу усмехнулась про себя: «Вот видите».

Наивная, бесхитростная Ран Хошун, в которой души не чает даже челядь. Именно эту роль она и вела.

Если приглядеться, даже здешние женщины, помогавшие с приёмом, ласково улыбались невинной деве. И это при том, что на саму Шу Кейгецу они взирали с неприкрытым ледяным презрением.

«Единственная живая душа среди надменных столичных аристократок, к которой тянется сердце и которую хочется уберечь».

Её облик бил точно в цель, покоряя уроженок Южной провинции, превыше всего ценивших простоту. Разумеется, Хошун рассчитала всё до мелочей и разыгрывала комедию пуще прежнего. Лишь для того, чтобы внушить: именно Ран Хошун — всеобщая любимица в этой поездке.

— Хошун-сама, вас любят решительно все, где бы вы ни появились.

Когда Кейгецу забросила эту удочку, строго следя, чтобы в голосе не проскользнула язвительность, Хошун густо вспыхнула и замахала руками:

— Нет, что вы, просто здешние люди так добры, вот я и привыкла полагаться на их заботу. Я бесконечно благодарна за то, что мне позволили провести эти дни в таком уюте и покое… — ответив с подобающей скромностью, она вдруг испуганно прижала ладонь ко рту: — Ах!.. Простите меня, умоляю! Как я смею говорить о «покое», когда госпожа Кейгецу… да и вы, сестрица Рейрин, чей брат оказался втянут в этот кошмар, день и ночь сходите с ума от тревоги!..

Какова сноровка: так ловко и гладко перевести разговор на похищение Шу Кейгецу.

Ген Касуи, только и ждавшая этого знака, тотчас ухватилась за повод:

— По правде говоря, госпожа Рейрин… возможно, до вас уже дошли слухи, но стража доставила новые вести о госпоже Кейгецу. — Касуи столь не свойственно для себя рвалась в бой лишь потому, что ещё вчера из-за найденного на месте похищения шнурка тень подозрения пала на клан Ген. Громко возвещая, что истинные виновники — южные разбойники, она спешила обелить имя своей семьи. То ли в силу природного прямодушия, то ли из слепой преданности клану эти кривотолки извели её до предела — даже в суровом голосе звенело скрытое напряжение: — Вчера вечером нам передали письмо от разбойников. Выяснилось, что госпожу Кейгецу захватили здешние изгои.

В послании говорилось, что в их селении вспыхнуло моровое поветрие и они пленили деву ради лекарств. Глава области в сопровождении воинов немедля отправился на тайные переговоры. Всё это Касуи изложила по-военному чётко, словно рапорт.

— Я тоже слышала об этом от дядюшки, — плавно вступила в беседу Сейка, показывая, что клан Кин держит руку на пульсе. — Сказывают, главарь разбойников в красках расписал весь ужас поветрия. Офицеры стражи поспешили с докладом к Его Высочеству, и, кажется, они всё ещё обсуждают беспощадные меры.

— Мой брат тоже отправился на переговоры… Но стоило офицерам Кин и Ген уйти, как разбойник пришёл в ярость и бросился на главу области с ножом. Говорят, пажам пришлось вмешаться и… ну, остановить его. Какой кошмар!.. — печально обронила Хошун.

«Наверняка просто заставили замолчать навеки!» — Кейгецу едва сдержалась, чтобы не закричать. Не узнай она правду сквозь пламя, точно поверила бы этой сладкой лжи. Воистину, спектакль «пугливый зверёк» заслуживал высших похвал.

Хошун сокрушённо покачала головой, и в голосе её зазвенели слёзы:

— Подумать только, стать пленницей из-за какой-то хвори!.. Похищение само по себе жутко, а оказаться запертой в рассаднике заразы… Не представляю, как ей сейчас одиноко и страшно! — Она промокнула уголки глаз краем шёлкового рукава, и голос жалобно дрогнул: — К тому же, говорят, это дизентерия… Брат рассказывал, что в местах, где свирепствует эта скверна, трупы, сочась нечистотами, вздуваются от зловония и лопаются, а из них вываливаются полчища червей… Увидь я такое своими глазами — непременно лишилась бы рассудка!..

Её мерзкие россказни мгновенно обратили смутную брезгливость дев в леденящий ужас.

Сейка, боготворившая прекрасное и ненавидевшая скверну до дрожи, ожидаемо вспыхнула:

— Прекратите обсуждать подобную мерзость за столом!.. И вам, госпожа Хошун, давно пора избавиться от привычки лить слёзы по любому поводу.

— П-простите… Н-но мне так жаль госпожу Кейгецу… — Хошун сжалась в комочек, испуганно подрагивая плечами. — Я слышала, что и власти области, на главу которых совершили покушение, и клан Ген, который пытались очернить, в ярости. Они требуют сжечь селение дотла! А ведь Кейгецу-сама всё ещё там!.. Его Высочество настаивает на разведке, но от одних лишь этих разговоров мне её так жаль, так жаль…

Запинающийся лепет и бесконечное повторение детского «жаль» изводили Сейку, точно скрежет железа о камень. Чем больше Хошун рассыпалась в слезливом сочувствии к Шу Кейгецу, тем жестче Сейка, словно назло ей, выставляла напоказ свою безжалостность:

— «Жаль, жаль» — мы же не малые дети!.. Шу Кейгецу — императорская дева. А дева обязана превыше всего блюсти честь. Уж лучше сгинуть в очищающем пламени, чем покрыть себя позором нечистой болезни. В том будет хоть какое-то спасение.

— Нет, сжигать заживо — это же!.. — Касуи подалась вперёд, словно протест сорвался с губ против воли, но тут же, жёстко одёрнув себя, выпрямила спину: — ..Верно. Если верность и честь запятнаны, надлежит принять смерть в огне. Ведь это долг, который обязана нести каждая из нас. — Глухой, оброненный в пол голос выдавал внутреннюю борьбу. Заметив её смятение, остальные в недоумении притихли, но когда Касуи вскинула голову, лицо её вновь обратилось в ледяную маску: — Меня больше тревожит, как бы через госпожу Кейгецу зараза не перекинулась на жителей области или на самого Его Высочество. Как бы ни было жаль изгоев и саму деву, если взвесить опасность повального мора — скорая смерть в пламени может оказаться высшим милосердием. — Дом Ген жаждал крови в отместку за ложные подозрения, и Касуи, оправдывая расправу над деревней вместе с заложницей, прикрывалась уже не отвлечённым благородством, а жизнями подданных и Гёмея: — Верность нашего клана безупречна, мы костьми ляжем, но не допустим угрозы Повелителю. Случись подобное на наших землях, на Севере, дом Ген не дал бы и часа на разведку, заставив главу области тотчас предать всё огню. Власть имущим порой необходима беспощадная твёрдость.

— Но ведь ещё ничего толком не известно, а вы уже готовы бросить людей в костёр… это чересчур… — робко пискнула Хошун.

— Если она здорова — пусть пробивается к передовому отряду и спасается. А коли слегла и не в силах подняться — останется в огне. Правила те же, что и на звериной охоте, — сухо отрезала Сейка.

— Остаётся лишь молиться, чтобы Кейгецу-сама не заразилась…

К тому мигу, как Касуи прошептала это, точно молитву, ловушка захлопнулась. В комнате повис нерушимый приговор: «Если Шу Кейгецу подхватила заразу — сожжение неизбежно».

«Просто поразительно».

Кейгецу презрительно усмехнулась про себя, плавно перебирая пальцами круглый веер.

Всю дорогу Хошун захлёбывалась мнимым состраданием к Шу Кейгецу. Но именно этим она виртуозно распаляла Сейку и Касуи, руками чужой гордыни возводя нужную ей плаху.

— Верно… Вы совершенно правы. Хоть бы Кейгецу-сама не заболела!.. Уж она-то наверняка найдёт способ выкрутиться даже перед головорезами и обезопасит себя… — забормотала Хошун, словно пытаясь убедить саму себя.

Как и ожидалось, Сейка подозрительно прищурилась:

— Что это значит?.. Ты слишком уж рьяно её выгораживаешь. На моей памяти у неё ни разу не выходило «выкрутиться», если не считать тех диких плясок на Празднике голодных духов.

— Ах, это… Я вовсе не то имела в виду… — в притворном смущении запнулась Хошун и украдкой стрельнула глазами в сторону «Ко Рейрин»: — Видите ли, Кейгецу-сама…

«А, вот мы и подобрались к главному блюду».

Кейгецу наконец разгадала весь замысел змеи. Она почувствовала, как стоящие за спиной Тосецу и Рири тоже натянулись, точно тетивы. Они поняли, зачем Хошун приползала прошлой ночью.

— Прошу, Хошун-сама, — мягко подбодрила её Кейгецу, давая высочайшее позволение. — Говорите свободно, не смущайтесь моего присутствия.

Она намеревалась досмотреть этот спектакль до конца, пока не вскроется весь гнойник.

— Понимаете, я уже упоминала об этом в беседе с сестрицей Рейрин… Кажется, Кейгецу-сама… отличается весьма вольным нравом. Я имею в виду… её отношение к мужчинам.

Грязный навет она, как и подобало «скромнице», выдавила едва слышным шёпотом.

— Вольным нравом?..

— О чём ты?..

Сейка и Касуи мигом вцепились в наживку: новая пища для скандальных кривотолков о Шу Кейгецу.

Хошун вновь разыграла робость — мол, «я говорю это лишь под вашим нажимом», — а затем со страхом во взгляде и дрожью в голосе начала:

— Похоже, Кейгецу-сама просто без ума от статных мужчин… Она то и дело бросала нескромные взгляды на офицеров стражи из других кланов.

— Какая чушь, — презрительно фыркнула Сейка. — То, что она падка на смазливые лица, известно даже мне. Она вечно пялилась не только на Его Высочество, но и на Главного шукана. Но дальше-то взглядов дело не заходило, верно?.. Эта пустоголовая трусиха ни за что не посмеет по-настоящему соблазнить мужчину.

Сейка не оставила от Кейгецу живого места, но тем самым показала, что недурно видит людей насквозь. Пока Кейгецу переваривала услышанное со смешанными чувствами, Хошун страдальчески изломила брови:

— Если бы она только смотрела — беды бы не было. Но…

— Но что?..

— Я случайно подслушала… Кейгецу-сама рассуждала о том, не опоить ли их приворотным зельем, воспользовавшись положением хозяйки приёма.

Приворотное зелье.

Это грязное, низкое слово прозвучало в светлой комнате подобно удару грома среди ясного неба.

— Приворотным зельем?.. — Касуи сурово нахмурилась. — Разве эта мерзость не осталась в сказках, сгинув вместе с нечестивыми даосскими сектами?.. Хочешь сказать, оно существует?

— Не знаю наверняка. Но… ходят слухи, будто покойный отец госпожи Кейгецу был изрядным чудаком, грезившим о даосских таинствах. Быть может, от него и остались какие-то снадобья…

Даже самая наглая ложь прорастает в душах, если сдобрить её крупицей правды. Вспомнив безвестную ветвь клана Шу, откуда происходила Кейгецу, девы принялись внимать речам Хошун всерьёз.

— Допустим, отрава существует. Но поить ею простых воинов, а не Его Высочество?.. Какая непроглядная глупость.

— Я… я тоже так подумала! Но Кейгецу-сама так прямо и сказала…

— Дословно. Что именно она сказала?

— Она бормотала: «Может, стоит воспользоваться положением хозяйки и подпоить статных воинов приворотным зельем?.. Раз уж мне всё равно суждено сгнить в звании младшей супруги, такая забава сойдёт мне с рук»…

Она слово в слово повторила ложь, которой потчевала прошлой ночью «Ко Рейрин». Видимо, боялась, что любая оговорка разрушит обман. Сведя все улики распущенности к одному флакону с ядом, ей оставалось лишь подбросить склянку в покои Шу. Безупречный замысел.

— И отчего же она разоткровенничалась именно с тобой?

— Д-думаю, потому что она вовсе не считает меня ровней… — Хошун судорожно прижала рукава к груди. — Сначала я просто услышала её бормотание, но, даже заметив меня, она и бровью не повела. Вы же знаете, я трусиха, вечно жмусь по углам. Вот она и решила, что со мной можно не церемониться. А когда я попыталась воззвать к её совести, она лишь грубо велела мне замолчать.

Выслушав сбивчивую исповедь, Сейка и Касуи погрузились в тяжёлое молчание. В Девичьем дворе каждый знал скверный нрав Шу Кейгецу: перед высокородными девами она брызгала ядом, а над слабыми безжалостно глумилась.

Картина складывалась без изъяна: нашла отцовское снадобье, опьянела от мнимой вседозволенности в родных краях и принялась хвастать планами перед беспомощной Ран Хошун, не ждя отпора.

— Поверить не могу. Какая дешёвая бесстыдница.

— Но это вполне в её духе. В конце концов…

— Бедная госпожа Хошун, как же её жаль…

Служанки в углу тоже принялись шушукаться, обдавая пустое место Шу Кейгецу лютым презрением. Видя столь единодушную неприязнь, сомнения Сейки и Касуи переросли в твёрдую уверенность: простой люд не станет так ненавидеть госпожу из собственной провинции без веской причины. Значит, дурная слава тянется за ней с давних пор.

— Какая мерзость… — вновь процедила Сейка.

Слова те же, но теперь ярость её без остатка обратилась против Кейгецу. Главная ветвь клана Кин свято чтит гордость и не терпит низости. Для Сейки была невыносима мысль, что императорская дева способна заигрывать со стражниками, да ещё и прибегать к дешёвому колдовству.

— Если это правда, Шу Кейгецу — просто грязное ничтожество.

— П-погодите! Я вовсе не это хотела сказать! — Хошун суетливо замахала руками, будто насмерть перепуганная гневом Сейки. — Быть может, то была лишь глупая шутка!.. К тому же… если у неё столь вольный нрав и она умеет обращаться с мужчинами, оказавшись в лапах разбойников, она не опустит рук! Она возьмёт всё под свой надзор! Я лишь хотела сказать, что сейчас эта сноровка спасёт ей жизнь…

Она плела небылицы со слезами на глазах, являя собой отчаянную наивность сестры, молящейся о спасении беспутной родственницы.

Именно поэтому собеседницы, мнившие себя искушёнными в мирской грязи, почли за долг ткнуть её носом в суровую правду:

— Ты хоть понимаешь, что спасение жизни такой ценой — это гибель чести?.. — тяжело обронила Касуи. — Сноровка в обращении с мужчинами… Отдаться душегубам за ломоть хлеба или за защиту от прокажённых?.. Опоить их зельем и прыгать по чужим постелям?..

— Н-нет же! Вдруг им хватит золота и украшений?!..

— Исключено. Измученные голодом и мором, озлобленные дикари не насытятся побрякушками.

Клан Ген славился беспощадной рассудительностью в бою. Чем больше Хошун щебетала о чудесном спасении, тем сильнее «холодному разуму» Севера хотелось растоптать наивные бредни горькой правдой.

— Выходит, даже если Шу Кейгецу вернётся живой… как императорская дева она уже безнадёжно осквернена, — сдавленно заключила Сейка.

Кейгецу мысленно поаплодировала.

«Какое поразительное лицемерие».

Ловко стравливая соперниц, Хошун подвела партию к безупречному финалу. В красках расписала ужасы моровой язвы — чтобы вбить мысль: «Заразную тварь нужно сжечь заживо». И тут же выставила Шу Кейгецу бесстыдной блудницей — дабы все уверились: «Если она и уцелеет без хвори, то лишь потому, что стелилась перед разбойниками».

Больная или здоровая — неважно. Хошун блестяще сплела паутину, в которой Шу Кейгецу не имела права выжить.

Ран Хошун… Вечная тихоня, пугливый травоядный зверёк. Сколькими же судьбами она тайно вертела, пуская в ход сбивчивый лепет и ювелирно отмеренные капли лжи?.. Ни прежняя Кейгецу, ни тем более простодушная Ко Рейрин вовек не разглядели бы этого двойного дна.

Если бы только они не поменялись телами.

«Но какая досада…»

Сейчас за прекрасными очами «Ко Рейрин» таилась сама Шу Кейгецу. И она доподлинно знала, что говорила, а чего в жизни бы не произнесла.

Кейгецу медленно, с наслаждением выдохнула, расправив плечи, и произнесла задумчивым, певучим голосом:

— Приворотное зелье, говорите?..

Одно небрежно оброненное слово. Но, сорвавшись чистым хрусталём, оно хлестнуло по комнате, точно кнут.

— Рейрин-сама?..

— Ах, право, пустяки… — изящно качнула головой Кейгецу, встречая изумлённые взоры, а затем устремила на Ран Хошун пристальный взгляд угольно-чёрных глаз: — Хошун-сама, мне вот что пришло на ум… Скажите, когда Кейгецу-сама рассуждала о приворотном зелье, не вела ли она себя… излишне хвастливо?

— А?..

— По правде сказать, ваш рассказ кое-что мне напомнил. Действительно, Кейгецу-сама вполне могла похвастаться подобным. — Она печально опустила ресницы, словно с горечью признавая правоту обвинения.

До сей секунды «Ко Рейрин» ни единым словом не очернила Шу Кейгецу. Хошун, внутренне ликуя оттого, что сломила и переманила на свою сторону самую влиятельную из дев, сдержанно кивнула:

— Да…

— Мне показалось, она неприкрыто кичилась этим флаконом. Быть может, говорила что-то вроде: «С этим зельем я уж точно добьюсь своего!» или «И отчего прочие девы до такого не додумались?..». С этаким… победоносным видом. Я права?

— Да… — с притворным вздохом подтвердила Хошун то, чего никогда не существовало на свете.

— Непохоже, чтобы её хоть толику терзали угрызения совести.

— Какая омерзительная низость, — процедила Сейка.

— Совершенно бессовестная девка.

— Вот это меня и напугало больше всего! — Хошун сориентировалась мгновенно, хватаясь за поддержку Сейки. — Слабовольная дева ещё может в минуту отчаяния подумать о привороте. Но она даже не сомневалась! Собиралась поить мужчин отравой, потакая похоти, и даже не краснела… Тогда-то я и поняла, сколь страшен этот человек. — Намертво пригвоздив к Шу Кейгецу клеймо бесстыжей злодейки, Хошун умоляюще воззрилась на Кейгецу: — Неужели она вела себя столь же дерзко и при вас, сестрица Рейрин?! Какая наглость — намекать прямо вам в лицо, будто опоит вашего родного брата! Вам, представительнице великого дома Ко, превыше всего чтящего кровные узы!..

В переводе с языка интриг это означало: «Шу Кейгецу — тварь, посягнувшая на вашего драгоценного брата. Разорвите её в клочья».

Но Кейгецу вдруг ослепительно улыбнулась:

— Неужели?.. А вот мне видится совсем иное.

— ..А?.. — Лишь на мгновение маска робкого зверька дала трещину, обнажив замешательство, но Хошун тут же овладела собой: — Ч-что вы имеете в виду?..

И Кейгецу безжалостно нанесла удар:

— Хи-хи… Право же… разве приворотное зелье — это нечто столь ужасное?

— А-а?!..

— Рейрин-сама?..

— Вы что же, всерьёз пытаетесь выгородить эту девку?.. — опешила Касуи. — Рейрин-сама, я знаю ваше обыкновение видеть в людях лишь свет. Но выгораживать ту, что собиралась привязывать мужчин приворотной скверной… Это переходит всякие границы!

— Я вовсе не пытаюсь выгородить госпожу Кейгецу. Если на то пошло… — Кейгецу приложила тонкие пальцы к щеке и грациозно склонила голову: — Я защищаю саму себя.

— А?..

— Что?..

— Как это понимать?!..

В комнате поднялся разноголосый шум.

Кейгецу, упиваясь всеобщим ошеломлением, виновато улыбнулась:

— Видите ли… «Приворотное зелье» госпоже Кейгецу подарила… не кто иная, как я.

Пока онемевшая троица переглядывалась, Кейгецу небрежным жестом велела Тосецу подлить всем рубинового напитка. Взяв кубок за тонкую ножку, она неспешно повела свою нить:

— Как вам известно, у нынешней госпожи Кейгецу нет старшей супруги-покровительницы. В этих тяжелейших обстоятельствах ей пришлось взвалить на свои плечи все тяготы Праздника урожая. Она едва держалась на ногах от изнеможения. Вы же знаете, Кейгецу-сама не отличается сноровкой и легко теряет голову от страха.

Троица машинально кивнула. Кейгецу стоило нечеловеческих сил не скривить губы.

«Хоть бы поколебались для приличия».

Но лицо её оставалось маской святой скорби.

— Кейгецу-сама без конца сокрушалась: «Эта ноша мне не по силам!», «Что же мне делать?..». Но она не отступилась от долга. Она склонялась передо мной, девой из чужого клана, выспрашивая обычаи, сбивала ноги в кровь, хлопоча о приготовлениях, и ночами не смыкала глаз. — В голос её невольно просочился неподдельный жар: до одури хотелось, чтобы хоть кто-то признал, как она надрывалась тогда, не жалея себя. — И всё же… никто не молвил ей доброго слова. Вокруг раздавались лишь злорадные насмешки. — Кейгецу скорбно потупилась: — И первыми были фрейлины Дворца Шуку. Привыкшие греться в лучах былого величия Благородной супруги, они не пожелали утруждать себя возрождением угасшего Дворца и малодушно сбежали. Но признать собственную леность — значит покрыть себя несмываемым позором. Вот они и распустили ядовитые слухи, будто оставили службу лишь потому, что не в силах сносить дурной нрав новой госпожи.

Мёртвые безмолвствуют. Молчат и беглые прислужницы. Затаив жгучую обиду на предавшую её челядь, Кейгецу с лёгким сердцем свалила на них всю вину.

— Неумелая, ленивая, заискивающая перед сильными, распутная… В чём-то из этого, признаю, есть крупица правды. Но всё прочее — бессовестная клевета. И всё же двор проглотил эту наживку. Сплетни расползлись повсюду и ранили сердце госпожи Кейгецу. — Эта искусная уловка надёжно защищала от любых неожиданностей. Сколько бы свидетелей ни нашлось у «распущенности» Шу Кейгецу, источник отныне один — лживые служанки-беглянки. Вырвав корень зла, она разом свела веру в наветы на нет. — Кейгецу-сама пала духом. Она плакала: «Меня все презирают! Как я, вызывающая у всех лишь отвращение, сумею стать хозяйкой и принять гостей?..». Я не могла спокойно смотреть на её слёзы. И потому преподнесла ей подарок. — Кейгецу плавно подняла кубок на уровень глаз: — Хмель, согревающий кровь и снимающий оковы стыда. Мёд, чья сладость, по преданию, привораживает сердца. Инжир — вестник плодородия, гранат — знак неудержимой страсти, и россыпь бодрящих пряностей. Да… именно это вино и есть истинный лик чудовищного «приворотного зелья».

Взоры дев, точно притянутые магнитом, устремились к бокалу, а затем упали на чашу посреди стола. Густая алая гладь лениво колыхалась под манящими плодами.

Кейгецу одарила ошеломлённых гостий снисходительной, кроткой улыбкой:

— Я сказала ей: «Если почувствуете, что вокруг глухая стена отчуждения, просто угостите всех этим вином. Сердца оттают, напряжение рассеется, и всё наладится». Я в шутку нарекла свой дар «приворотным зельем».

— Но как же слова о том, чтобы напоить стражу?.. — сдавленно выдавила Сейка.

— Госпожа Кейгецу из кожи вон лезла, дабы угодить гостям. Разумеется, она хотела подать его на пиру, чтобы растопить лёд. Да, заискивать перед воинами не подобает императорской деве, но она, должно быть, горько рассудила: раз уж её всё равно низвели до младшей наложницы, столь отчаянное радушие ей простят. — Кейгецу наступала, не давая соперницам опомниться: — К слову, она чаяла угостить им не только стражу. Разве вы не замечали?.. Она подолгу смотрела на каждую из нас. — Понизив голос до таинственного шёпота, она добавила: — На самом деле Кейгецу-сама… просто всем сердцем желала найти среди вас подруг.

В комнате повисла звенящая тишина.

Во взглядах Сейки и Касуи плескалась жгучая растерянность и укол запоздалой вины. Ещё бы: чем чернее казался образ Шу Кейгецу до этой минуты, тем трогательнее и беззащитнее выглядела её мнимая душа.

Краем глаза Кейгецу приметила, как Рири за спиной победно стиснула кулаки. Тосецу, чьё бесстрастное лицо пошло пунцовыми пятнами, не сводила с неё глаз.

«Я знаю. Я всё сделаю как надо».

Пора нанести решающий удар.

— А отчего, спросите вы, я назвала обычное вино «приворотным зельем»?.. Всё просто: так его нарекла Её Величество Императрица.

Императрица.

От одного упоминания единовластной владычицы Внутреннего двора девы вытянулись как по струнке.

Кейгецу нарочито неспешно чеканила слова:

— Когда я только вступила под сень Девичьего двора, то, подобно госпоже Кейгецу, дрожала от страха: смогу ли поладить с вами?.. И тогда Её Величество даровала мне этот напиток. Острая на язык, она вручила его со словами: «Держи, это приворотное зелье», чем повергла меня в немалое смятение. — Кейгецу смущённо коснулась пальцами щеки: — То, чем я поделилась с госпожой Кейгецу, налито из того же кувшина, что испили сейчас вы. Это милость Её Величества, и я по наивности лишь повторила её шутку… Кто же ведал, что невинные слова обернутся столь гнусной клеветой?.. Мне невыразимо стыдно.

Слова звучали покаянием, но на языке придворных это был прямой приговор: «Ваше приворотное зелье — подарок Императрицы. У кого из вас достанет дерзости хулить шутку той, кто правит двором?..»

Тосецу и Рири сжали губы до белизны — от пьянящего вкуса безоговорочной победы.

Их изнурительные ночные труды, когда они до самого рассвета потрошили сундуки, окупились сполна. Вернувшись ночью в покои, Кейгецу велела: «Отыщите всё, что пожаловала Императрица, — всё, что сойдёт за любовное зелье».

«Её Величество одарила меня диковинными сладостями и вином».

Кейгецу крепко запомнила слова Рейрин перед отъездом. Любимица наставницы везла с собой горы гостинцев. Настойки, пряности, целебные коренья — годилось всё, что способно разжечь кровь.

Расчёт строился на дерзкой уловке: признать наличие флакона, а затем обратить обвинение в распутстве в шутку самой Императрицы.

На такое святотатство — прикрыться именем Кеншу — истинная Ко Рейрин вовек бы не пошла. Она искала бы честный путь.

Но Кейгецу — не она. Она грязная крыса, злодейка, которая ухватится за чужое имя и пойдёт на всё, лишь бы вырвать победу.

— Ах… — в глазах Хошун заметался панический расчёт.

Но Кейгецу не собиралась давать ей опомниться:

— Кстати, о заблуждениях… Хошун-сама, сдаётся мне, вы непростительно ошибаетесь касательно морового поветрия.

— А?..

— Вы столь красочно живописали лопающиеся тела… Но Её Величество Императрица, лично выходившая Его Величество от этой хвори, утверждала обратное: болезнь далеко не столь губительна.

Чистейший блеф. Разумеется, Кейгецу никогда не говорила об этом с Кеншу и слыхом не слыхивала о признаках дизентерии.

Но это не имело значения: главным щитом стало имя переболевшего государя.

При упоминании Сына Неба девы побледнели так, что едва не слились с белыми скатертями.

— Вы же сами слышали рассказ Её Величества во время недавнего чаепития?.. Как двадцать лет назад она ухаживала за Императором, слегшим от недуга во время поездки по затопленным землям.

Тогда Кейгецу металась в горячке в чужом теле, но эту историю повторял каждый угол во дворце. Муки государя описывали как жестокую лихорадку, но порочный ум Кейгецу сделал единственно верный вывод: «Значит, дристал дальше, чем видел».

— Как прискорбно… Говорят, и в те времена нашлись малодушные, кто из страха перед скверной бросил государя страдать в одиночестве. Дрожали за собственную мнимую чистоту!.. Какое омерзительное, низкое предательство. — Она картинно отвела взор, словно клеймя лишь призрачных трусов из прошлого. Но намёк бил наотмашь: назвать страдающего болезнью «грязной заразой» значило плюнуть в лицо Самому Императору. — Как верно подметила Сейка-сама, у вас, Хошун-сама, есть дурная привычка делать из мухи слона. — Кейгецу плавно поднялась и мягким, хищным шагом обошла стол, скользя по коврам и краем глаза наблюдая за онемевшими Касуи и Сейкой, пока не замерла прямо за спиной Хошун. — Лить слёзы над мнимыми ужасами поветрия, поднимать переполох из-за безобидной шутки Её Величества… Кейгецу решила, что не отпустит змею живой. Плести чужими руками смертоносные сети, оставаясь невинной овечкой?.. Не бывать этому. — Знаете, послушав ваши речи, Хошун-сама, можно и впрямь подумать, будто Кейгецу-сама — бесстыдная распутница. Мне до слёз больно это слышать.

Она чеканила каждое слово, вбивая их в сознание Сейки и Касуи. «Вспомните, — взывал её голос к их рассудку. — Неужто вы и вправду думали, что говорили сами?.. Кто направил вашу ярость?.. Кто дёргал за нити, пока честное имя Шу Кейгецу летело в бездну?..»

Кейгецу взяла со стола нетронутый бокал рубинового вина и вложила его прямо в дрожащие пальцы Хошун:

— Хошун-сама, неужели вы столь яростно ненавидите госпожу Кейгецу?

— Нет!.. — Хошун резко обернулась, и глаза её затравленно блеснули крупными слезами, а багровая гладь вина в кубке подёрнулась мелкой рябью: простодушное, ранимое, запутавшееся дитя. — П-простите меня… Я просто до безумия, до смерти тревожусь за госпожу Кейгецу!.. Я так извелась, что вообразила самое страшное! Раздула из искры пламя… Вы совершенно правы, я доверчивая глупышка!.. Умоляю, простите, что вывела вас из себя, сестрица Рейрин!..

— Мне так жаль, Хошун-сама… — сорвалось с уст Кейгецу. «Понятно. Теперь эта дрянь попытается выставить Ко Рейрин жестокой мегерой, измывающейся над беззащитной». Но прежде чем Хошун успела затянуть новую жалобную песнь, Кейгецу нанесла упреждающий удар в самое сердце: — Мои недавние резкие слова… это лишь вспышка гнева от собственного бессилия. — Лицо Кейгецу исказилось неподдельной мукой. Она отдёрнула руки, промокнула уголки глаз рукавом и выдавила слабую, надломленную улыбку — благородная дева, стойко держащаяся из последних сил. — Тревога пожирает нас заживо… как я вас понимаю! Сама не сомкнула глаз этой ночью. Я так боюсь за госпожу Кейгецу… и за брата… — Спиной она ощутила, как потрясённо замерли Сейка и Касуи. И верно: в отличие от остальных, у кого пропала лишь дева из чужого клана, у Ко Рейрин в этом пекле оставался родной, любимый брат. — Им там невыносимо тяжело. Из-за этой беды на Его Высочество и на всех вас легла тяжкая ноша. Я крепилась из последних сил, но услышав о поветрии… просто не выдержала. — Кейгецу часто заморгала, искусно изображая борьбу со слезами: разрыдайся она в голос, это вызвало бы лишь досаду, чему она выучилась на горьком опыте. — «Пусть там моровая язва, они справятся! Небеса не оставят моего брата и бедную, прилежную госпожу Кейгецу!» — твердила я себе вновь и вновь!.. А затем вы принялись расписывать лопающиеся трупы и клеймить госпожу Кейгецу позором за то самое зелье… Мне стало так больно! Ведь это вино дала ей я! Я во всём виновата!.. Простите, что сорвалась на вас, Хошун-сама… Простите меня, молю!..

— Госпожа Рейрин, вам не в чем винить себя! — Сейка, неизменно благоволившая к тем, в ком признавала силу, порывисто поднялась с места. Подойдя, она бережно опустила руки на вздрагивающие плечи Кейгецу: — Это мы проявили непростительную чёрствость. Вы встречаете невзгоды с такой стойкой улыбкой, что нам и в голову не пришло, как надрывается ваше сердце… Вы вовсе не обязаны терпеть эти мерзкие россказни. — Метнув в Хошун взор, полный ледяного гнева, Сейка отчеканила: — Я ведь ясно просила не тащить за стол эту грязь.

Кейгецу едва не прикусила изнутри щёку, силясь сдержать смех при виде того, как ловко Сейка сменила гнев на милость.

— Госпожа Рейрин, умоляю, простите и меня, — поднялась следом Касуи; лицо её оставалось суровым и мрачным. — Ослеплённая гневом из-за несправедливых подозрений, павших на мой дом, я забыла о долге. Признаю: рассуждая о сожжении и пятная имя госпожи Кейгецу, я проявила недопустимую жестокость. Мне нет оправдания.

Её потрясло до глубины души, что несокрушимая Ко Рейрин впервые дала слабину и уронила слезу на глазах у всех. Да и наживать кровного врага в лице любимицы двора никому не хотелось.

Кейгецу торжествовала в душе: партия выиграна.

— Во всём виновато злосчастное вино… мы все потеряли от него голову, — смущённо улыбнулась Кейгецу, смахивая небывалые слёзы, и вновь склонилась к помертвевшему лицу Хошун: — Госпожа Хошун… прошу, простите меня. Ради этого самого «приворотного зелья».

Она властно поднесла кубок к её губам.

— ..Разумеется.

Не смея нарушить личину беззащитной жертвы, Хошун дрожащими руками переняла кубок, зажмурилась и осушила приторное питьё до капли.

— И я… прошу у вас прощения. Благодарю, что не помните зла за мою глупость… ради этого вина, сестрица Рейрин…

На ту долю секунды, пока она глотала и ещё не успела нацепить маску овечьей покорности, Кейгецу поймала её взгляд исподлобья.

В глазах Хошун плескалась такая чёрная, неистовая ненависть, что по спине Кейгецу пробежал ледяной сквозняк.

Остаток приёма прошёл гладко. Девы обсуждали букет напитка, тонкий вкус сладостей, здешние виды и нравы южан. В конце концов фарфоровые чаши опустели.

— Благодарю за великолепный приём.

— Беседа доставила истинное удовольствие.

— Сердечно благодарю, сестрица Рейрин.

Расточая изящные поклоны и улыбки, императорские девы покинули покои.

＊＊＊Местные женщины вернулись к делам, и в комнате остались лишь Тосецу с Рири. Кейгецу без сил откинулась на спинку стула.

— Всё... закончилось.

Закончилось...

С этой мыслью на неё навалилась свинцовая тяжесть — казалось, пальцем не пошевелить. Голова, гудевшая от бешеного напряжения, раскалывалась, перед глазами плыли цветные круги.

Случалось ли ей прежде вести столь тонкую, смертельно опасную битву слов?..

— Лунный пряник... Дайте лунный пряник. Можно одну начинку. Нет, тащите кувшин с мёдом, лейте прямо в глотку...

Пока она с остекленевшим взором бормотала этот вздор, запрокинув голову, сверху раздался сдавленный смешок.

— Ну и ну, госпожа Кейгецу...

Рири с поклоном поставила перед ней пиалу со свежим чаем. Глаза служанки горели непривычным, почти восторженным блеском:

— Вы превзошли саму себя! Кажется, я наконец поняла, какова она — истинная «злодейка высшего сорта».

— Что ещё за сорт?.. — Услышав подчёркнуто елейный тон, Кейгецу заподозрила издёвку и нахмурилась: — Наверняка ничего путного не вышло, сколько бы я ни бахвалилась.

Она выпрямилась, отпила горячего чая и принялась перебирать в памяти каждую мелочь. Чего стоила эта победа? Безупречный триумф?.. Удача?.. Или же всё висело на волоске?..

По крайней мере, поток грязи на имя Шу Кейгецу удалось остановить. Кажется. Она ясно дала понять: назовут Шу Кейгецу распутницей или заклеймят моровую язву скверной — выкажут дерзкое неуважение к Императору и Императрице. Теперь они трижды поостерегутся звать к расправе огнём.

Но удалось ли сразить саму Хошун?.. Большой вопрос.

Да, теперь всё выглядело так, будто Ко Рейрин глубоко уязвлена причитаниями Хошун и её попытками очернить чужое имя. Но для любимицы с незапятнанной славой это лишь невинная оплошность. Хошун так и осталась в личине пугливой дурочки. И наверняка продолжит твердить: «Моя наивность и мягкосердечие снова сыграли со мной дурную шутку».

— Прикрыться именем Их Величеств, пустить в ход слёзы Ко Рейрин... и вырвать всего лишь ничью?.. — Она тяжело вздохнула и наткнулась на взгляд Тосецу, застывшей с подносом в руках.

Фрейлина с неизменно каменным лицом обронила:

— Рейрин-сама прежде никогда не позволяла себе столь бурных чувств. Тем более слёз на глазах у чужих дев.

— Да поняла я, поняла!.. — В сердцах Кейгецу откинула со лба прядь, обрывая служанку: — Тысяча извинений, что осквернила светлый лик драгоценной «Ко Рейрин»! Что с меня взять? Я злая, вздорная и не умею побеждать, не прячась за чужими спинами!

Пока она терзала себя упрёками, шальной задор, твердивший со вчерашнего вечера: «Всё обойдётся», стремительно таял. В груди разливался липкий холод.

И вправду ли всё обойдётся?.. Верно ли сделан ход?..

Быть может, нашёлся бы путь лучше? Растоптать их разом, обрушить на Хошун сокрушительный удар, от которого той вовек не оправиться?.. Так же, как Ко Рейрин, покорившая толпу одним лишь танцем с поленом.

— Мне никогда не стать такой, как Ко Рейрин...

— Это чистая правда. Вы — не Рейрин-сама.

Холодные слова безжалостно полоснули по сердцу.

Но тут фарфоровое блюдце тихо звякнуло о столешницу, заставив Кейгецу вздрогнуть.

— ...Что это?..

— Лунный пряник с двойной начинкой, щедро политый мёдом.

На блюдце высилась несуразная громада: под надтреснутой корочкой прятался колоссальный, похожий на ком глины шар начинки, с которого густым янтарём капал мёд.

— Вы блестяще провели сегодняшний приём, — пока Кейгецу ошарашенно разглядывала сочащееся угощение, Тосецу негромко продолжала: — Рейрин-сама не прячется за чужими спинами. Не ищет защиты. И никогда не плачет на людях. Её несокрушимая сила внушает трепет, но я всегда со страхом думала: столкнись она с врагом, чьё оружие — притворная слабость и слёзы, госпожу тотчас ославят бессердечной мучительницей. Проводи Рейрин-сама это чаепитие, сойдись она лицом к лицу с Ран Хошун — она бы потерпела поражение.

Кейгецу онемела, не веря собственным ушам.

Неужели... она её хвалит?..

Неслыханная, невозможная похвала грозила захлестнуть её с головой, смыть все былые обиды волной дикого восторга. Но Кейгецу, испугавшись этого наваждения, лишь робко коснулась его кончиками пальцев:

— П-правда?.. Что ж, может, и так. Ко Рейрин — святая простота, ей невдомёк, как действует чужая низость.

— Вы слабы, — безжалостно отчеканила Тосецу. — Вы слабее Ран Хошун и вовсе не стыдитесь собственных слёз. В тот решающий миг госпожа Рейрин ни за что не сумела бы притвориться беззащитной овечкой и вымолить чужое сострадание. Ваше притворство спасло и Шу Кейгецу, и доброе имя госпожи Ко. На подобное были способны лишь вы.

— А... вот как?..

«Да замолчи ты уже...»

Чтобы эта несгибаемая фрейлина, преданная Рейрин до последнего вздоха, хвалила её?.. Вслух признавала, что Кейгецу справилась лучше?!

Признавала, что эта победа — не жалкая уловка, а заслуга самой Шу Кейгецу.

Признавала, что истинная хозяйка этого тела проиграла бы...

— Кейгецу-сама. Благодарю вас за то, что вы не отступили и выдержали этот приём.

— А... д-да...

Пряник, которым она попыталась заглушить неловкость, сочился патокой, но во рту не ощущалось ни капли вкуса.

Она так отчаянно жаждала признания, доброго слова, хотя бы тени понимания... но стоило им прозвучать, как всё тело сковало мучительным стыдом.

— И правда, как вы мягко, точно кошка, кружили вокруг стола... чистое загляденье! — хихикнула Рири, подливая ей ещё чаю. — Прикрыться именами Их Величеств и с ласковой улыбкой затягивать удавку!.. Еле удержалась, чтобы в ладоши не захлопать!

— Звучит как насмешка, а не похвала.

— Ого, злодейка высшего сорта!

— Заткнись! — огрызнулась Кейгецу, хотя губы сами собой расползались в глупой улыбке. Но стоило заметить, с какой важностью кивает Тосецу, как улыбка мигом слетела с её лица.

— Согласна, — подтвердила старшая фрейлина. — Во Дворце Коки царит нерушимый закон: «На укол иглы отвечай ударом секиры» и «Бей кулаком, а не ядовитым словом»... Но вынуждена признать, подобные ядовитые выпады по-своему изящны.

— Только не вздумай сама перенимать эти повадки!

Если в придачу к кулакам эта бой-баба освоит придворное коварство, Кейгецу и дня не проживёт.

— И всё-таки кто бы мог подумать, что мы выйдем сухими из воды! Слава величайшей коварной злодейке империи Эй!

— Рири, я тебе сейчас этот пряник в ухо затолкаю.

— Да-да. Это было поистине грандиозное злодейство. Ура. Ура.

— Тосецу, а ты могла бы говорить хоть каплю живее?! Будто императорский указ зачитываешь!

— Какая удача.

— И к чему этот снисходительный... — Кейгецу уже набрала в грудь воздуха, чтобы прикрикнуть на служанку, но осеклась и резко обернулась. Этот голос...

— Кажется, чаепитие обошлось без крови.

— Ваше Высочество!..

В дверях стоял Гёмей — хозяин этого низкого, властного голоса. Из-за его плеча выглядывал Кейшо.

— Ты славно потрудилась. Хвалю. — Сделав шаг вперёд, Гёмей добавил: — Я всё слышал от Кейшо. Ран Хошун пыталась выставить тебя распутной девкой, чтобы оправдать сожжение селения вместе с тобой. Но ты ловко спутала ей карты этой сказкой про «приворотное зелье».

Он окинул стол цепким взором, приметил недопитое рубиновое вино, налил немного в чистый кубок и, пригубив, усмехнулся:

— А вино и впрямь недурно для «приворотного зелья». — Затем принц повернулся к обомлевшей Кейгецу и твёрдо произнёс: — Ты отбила этот выпад. Достойная работа.

— Ах...

Кейгецу застыла. С тех пор как она переступила порог Девичьего двора, ей доставались лишь презрительные насмешки да досадливые вздохи. Гёмей ещё никогда не хвалил её вот так — открыто, глядя прямо в глаза.

— Благодарю... вас...

— Сбеги ты с приёма под предлогом хвори — и эти змеи разорвали бы в клочья имя Шу Кейгецу. А следом поползли бы слухи, будто Ко Рейрин столь слаба духом, что прячется по углам от малейшей невзгоды. Спасибо, что не допустила ни того, ни другого.

Слова хлестнули по щекам, точно пощёчина; Кейгецу в смятении прижала ладони к пылающему лицу.

Она думала лишь о собственном спасении и даже не вспомнила, чем грозил этот приём доброму имени госпожи Ко. А ведь принц прав: отступи она вчера — и двор счёл бы Рейрин жалкой трусихой, не умеющей держать удар.

Зато теперь, с ледяным спокойствием выдержав испытание, она доказала: дева из дома Ко способна железной рукой усмирять соперниц даже на краю бездны.

«Хм. Опять всё ради драгоценной Ко Рейрин...»

Поняв, что похвала принца обращена не столько к ней, сколько к чужому имени, Кейгецу почувствовала укол горькой досады. Но в глубине души не могла не сознаться: она и сама до смерти тревожилась за эту взбалмошную, неистовую, невыносимую Ко Рейрин.

Что она вытворяет сейчас в проклятом селении, где бушует моровая язва и куда вот-вот нагрянут каратели с факелами?..

«Нужно немедля послать подмогу».

Кейгецу мысленно отвесила себе пощёчину, стряхивая оцепенение.

Она с честью выполнила его волю — выстояла на приёме. Теперь его черёд платить по счетам.

— Ваше Высочество. Как видите, чаепитие завершилось чистой победой. Я исполнила свой уговор... Теперь ваш черёд. Настало время действовать.

Кейгецу вскинула подбородок, встречая тяжёлый взор Гёмея.

В любой другой день у неё подкосились бы ноги от одной мысли перечить наследному принцу. Но признание Тосецу и Рири вместе с приторной сладостью пряника придали ей дерзости, послужив надёжным щитом.

— Ваше Высочество, это заговор. Теперь я уверена. За всей этой грязью стоит дом Ран. Они сговорились с главой области, подстроили похищение Шу Кейгецу, а теперь жаждут сжечь селение дотла вместе с исполнителями, чтобы укрыть концы в огне!

Она выпалила главное, ожидая оторопи, но Гёмей даже глазом не моргнул. Неужто он уже докопался до правды?..

— Я слышала, что говорила госпожа Касуи, — Кейгецу подалась вперёд, не желая отступать. — Военные требуют выжечь селение, верно?.. И вы едва удерживаете их от расправы? Но наместник одержим истреблением и отдаст приказ втайне от вас! Всё идёт по указке клана Ран! Мы не вправе сидеть сложа руки!

Гёмей смотрел на неё немигающим, непроницаемым взглядом. Ледяной принц... Кейгецу до скрежета зубовного злило то, как легко он обуздал недавнюю ярость из-за сплетен о неверности Ко Рейрин, хотя ещё вчера готов был крушить всё вокруг.

— Нужно опередить людей наместника! Собрать верных воинов и немедля отправить в селение. Мы обязаны тайно вызволить Ко Рейрин, господина Кейко и Главного шукана, доставить снадобья и доказать, что моровую язву можно остановить без огня!

То был лучший, самый разумный замысел, какой только родился в её голове.

Но Гёмей лишь качнул головой:

— Я не стану этого делать.

— Отчего?! — взвилась Кейгецу, срываясь на крик: — Какого чёрта вы медлите?! Вы слишком неповоротливы, Ваше Высочество! Я знаю, вы корите себя за прошлую вспыльчивость, но нынче ваша нерешительность смерти подобна! Ваши девы на волосок от гибели — и Шу Кейгецу, и Ко Рейрин!

До той проклятой ночи обмена телами Гёмей оставался жестоким, беспощадным правителем, скорым на расправу. Его решение совладать с гневом и блюсти достоинство наследника престола, быть может, и заслуживало похвалы. Но сейчас в глазах Кейгецу принц казался жалким. Лев, добровольно вырвавший собственные клыки.

Сколько угодно можно толковать о равновесии Пяти Домов, но не кроется ли за этим простая трусость?.. Чего будущему Сыну Неба страшиться каких-то пахарей из клана Ран?!..

Сколько бы Кейгецу ни сыпала искрами, Гёмей лишь снисходительно повёл плечом:

— Послушай меня, Шу Кейгецу. Ты требуешь послать надёжных людей. А ты подумала, много ли у нас воинов, не купленных Пятью Домами?.. Даже те псы, которых мы могли бы спустить с цепи, — шуканы и гвардия дома Ко, — сейчас обезглавлены. Их начальники заперты в том самом селении.

— Так пригрозите им плахой за измену!.. Или залейте глотки золотом!..

— Именно поэтому я отправлюсь туда сам.

Осекшись на полуслове, Кейгецу поперхнулась воздухом:

— ...Что?..

— Я не стану собирать людей. Эти псы всё равно ворвутся туда с огнём, что бы я ни велел. А потому я опережу их. Я окажусь в селении раньше, чем они чиркнут кремнем.

Слова прозвучали с такой невозмутимой, будничной уверенностью, что Кейгецу, Тосецу и Рири разом онемели.

— ...Что вы сказали?..

— «Наследный принц слишком осторожен», — обронил Гёмей с пугающей точностью, словно читая её мысли, — «деву похитили, а он и пальцем не шевельнул. Я-то думала, он зверь, а он оказался трусливым рохлей»... — губы его медленно изогнулись в хищной усмешке: — Пускай себе думают.

То была леденящая кровь, истинно бесовская усмешка того самого Гёмея, одного имени которого страшился весь двор.

На глазах у потрясённой Кейгецу наследный принц поднял руки к тяжёлой, усыпанной самоцветами короне и небрежно сдёрнул её с головы:

— В доброй драке эта золотая побрякушка только помеха.

[[image:/storage/reader-images/93bc2530fa33e3323a1f382cda7235b4038f9e29.jpg]]
Пробормотав что-то невнятное, принц небрежно сунул корону в руки стоявшему позади Кейшо.

Следом полетели усыпанный самоцветами меч и массивный веер. Бросив короткое «это тоже лишнее», он сгрузил всё в руки адъютанта.

Не обращая ни малейшего внимания на Кейгецу и служанок, у которых от изумления глаза полезли на лоб, Гёмей невозмутимо продолжал:

— Начни я стягивать войска, те, кому я стою поперёк горла, лишь удвоят бдительность. Но пока меня считают неповоротливым увальнем, их собственные колёса крутятся куда медленнее. И вот доказательство: глава Ко и дом Ген, ещё час назад брызгавшие слюной и требовавшие всё сжечь, отложили отправку карателей до завтра. Чтобы запасти смолу, трут и перевалить через горы, им понадобятся как минимум сутки.

Плотный кафтан — на него принц лишь указал: «Это пригодится» — лёг на пол аккуратно сложенным.

Поколебавшись мгновение, Гёмей отцепил от пояса резную нефритовую подвеску тонкой работы и тоже всучил её Кейшо.

Оставшись в лёгком исподнем, он наконец повернулся к Кейгецу:

— Поэтому я выступаю сегодня же.

— А?..

Кейгецу вместе с фрейлинами прошиб холодный пот.

— Ваше Высочество... почему вы... раздеваетесь?..

— Переплыть реку под грузом всей этой золотой мишуры невозможно, — как нечто само собой разумеющееся бросил он.

— Через реку?!..

— Чтобы опередить карателей, пробирающихся по горным тропам, остаётся один путь — плыть к селению напрямик. Чему ты так удивляешься?.. Ты плывёшь со мной, Шу Кейгецу.

— Что-о-о?!..

Гёмей запустил пальцы в безупречный узел волос на макушке и выдернул заколку. Наскоро перевязал упавшие на плечи светлые пряди волос, сделав причёску точь-в-точь как у Кейшо.

Следом он бесцеремонно стянул с адъютанта офицерский полукафтан... Теперь и глупцу стало бы ясно: принц намерен выдать себя за Ко Кейшо.

— Твоё искусство огня — поистине бесценная штука, — задумчиво склонил голову набок Гёмей, застёгивая мундир простого воина. — Даосское чародейство вообще чертовски удобно. Жаль, ты не властна поменять нас с Кейшо телами.

— Ч-что?.. — Кейгецу хватала ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба. — Что вы такое говорите?!..

Принц тихо усмехнулся:

— Шучу. Перед аурой дракона любое колдовство бессильно, да и за запретные чары против венценосной особы плахи не миновать. Но слушай внимательно, Шу Кейгецу: твоя способность передавать мысли через пламя — единственный способ проникнуть в селение, не теряя из виду здешние власти. Как ни крути, почтовым голубям Кейко требуется несколько часов.

— Г-голуби?!..

Когда она выдавила это сорвавшимся голосом, Гёмей невозмутимо подтвердил:

— Он непревзойдённый укротитель. Увязался за похитителями Рейрин, чтобы разузнать их замысел, и уже на следующий день прислал весть. С тех пор мы вели тайную переписку, добыли свидетельства лихоимства главы Ко и выверили всё до мелочей. Враг наконец высунул хвост из норы, так что теперь у нас развязаны руки. К тому же ты безупречно сыграла роль Рейрин на приёме.

— Свидетельства лихоимства... выверили... высунул хвост...

Ошеломительные вести сыпались одна за другой, точно удары тарана, и Кейгецу едва поспевала за его словами.

Постойте... Выходит, Ко Кейко ринулся вслед за разбойниками вовсе не из страха, что Рейрин выдаст тайну обмена телами, а ради тайной разведки?!..

— Я сам узнал об этом лишь сегодня на рассвете, — со вздохом подал голос Кейшо, словно пытаясь привести ошеломлённую деву в чувства. — И Ваше Высочество, и братец мой — сущие чудовища. Раз уж вели переписку голубями, могли бы и меня посвятить! Вечно старшие быстро находят общий язык между собой, — недовольно проворчал адъютант.

Гёмей насмешливо вскинул бровь:

— Уж кто бы говорил. Сам ведь с упоением натаскивал Шу Кейгецу, радуясь случаю обвести меня вокруг пальца.

— Не стану спорить, было забавно.

— К тому же, знай ты о голубях, нам пришлось бы чаще уединяться вдвоём. А начни наследный принц шептаться исключительно с людьми дома Ко — это посеяло бы ненужные толки.

Вскользь обронив, скольких трудов стоило удержать шаткий мир между кланами, Гёмей вновь устремил взор на Кейгецу:

— Последняя птица вернулась совсем недавно. Моровая язва и впрямь косит людей, но, хвала небесам, им удалось сыскать нужные коренья, и мор отступает. Мы обязаны быть там без промедления.

— Н-но... разве не наоборот?.. — робко пролепетала Кейгецу, отступая к стене. — Если беда миновала, Вашему Высочеству незачем лезть в самое пекло... К чему такой риск?.. Вплавь, через реку!.. Раз дело пошло на лад, значит, и с Ко Рейрин всё в порядке...

Она молола сущую чепуху, начисто забыв о том, как сама кричала пять минут назад. На её жалкую попытку пойти на попятную Гёмей лишь презрительно хмыкнул:

— Что за вздор ты лепечешь?.. Раз поветрие отступило, Рейрин наверняка решилась на отчаянное безумие.

— Чт?..

Пугающая, железная правота. Кейгецу потрясённо замерла.

«А ведь если вдуматься... я и сама так считаю!..»

Гёмей шагнул к застывшей деве:

— Кто собирал травы?.. Кто готовил снадобья?.. Если хворь охватила всё селение, больных там десятки. Кто ходит за ними, пока несчастных выворачивает наизнанку?.. Даже если Шинъу и Кейко встали с ней плечом к плечу — их всего трое. И если втроём они умудрились переломить поветрие, значит, не смыкали глаз сутки напролёт.

Кейгецу безмолвствовала.

— Я понял всё ещё тогда, во время первого обмена телами, — продолжал он. — Рейрин пугающе хладнокровна, пока опасность грозит ей самой. Но тронь тех, кого она впустила в сердце, — и она теряет голову, бросаясь в омут. А теперь представь: люди, которых она взялась беречь, мучаются и гибнут у неё на руках. Понимаешь ли ты, до какого исступления и бессилия она способна себя довести?..

О безрассудстве спорить не приходилось. Впрочем, положа руку на сердце, Кейгецу вовсе не могла вообразить себе павшую духом Ко Рейрин: эта женщина всегда хранила до тошноты невозмутимый покой.

Однако, сметённая диким напором Гёмея, сделавшего к ней ещё шаг, дева против воли задрожала:

— Н-но... зачем там я?.. Я же плавать не умею — пойду ко дну, точно топор!.. Буду лишь путаться под ногами да кричать...

— Не заставляй меня повторять, Шу Кейгецу. Ты. Мне. Нужна.

Ах... Сколько ночей грезила она о том, как прекрасный принц со страстью прошепчет ей эти слова!..

Но отчего же сейчас под его испепеляющим взором её сковал первобытный ужас — точно перед ней стоял разъярённый демон, готовый перегрызть глотку?..

— Не дрожи. Тосецу из клана Ген, ей раз плюнуть переплыть реку с тобой на загривке. А твоей куклой станет та рыжая девчонка... Рири, верно?.. Пусть притворится занемогшей после приёма и запрётся в покоях. Комар носа не подточит.

Стоило принцу скользнуть по ним взором, как бесстрастная Тосецу и позеленевшая Рири разом склонились:

— Слушаемся.

Глядя, как её собственные служанки безропотно покорились чужой воле, Кейгецу побелела пуще прежнего:

— Н-нет!.. Это же чистое безумие! Допустим, я укроюсь за закрытыми дверями. Но кто заменит вас?! Ваше Высочество обязаны ежечасно вершить суд и отдавать повеления — вы не можете просто растаять в воздухе!..

— Об этом не беспокойся, — Гёмей лениво, хищно усмехнулся и указал на адъютанта. — Быть может, ты не ведаешь, но мужи дома Ко таят в себе немало дарований. Я прав, Кейшо?..

Кейшо скривился, точно проглотил осу, но тяжело вздохнул и разомкнул губы:

— «Быть может, ты не ведаешь, но мужи дома Ко таят в себе немало дарований. Я прав, Кейшо?..»

Глаза Кейгецу едва не выкатились из орбит: голос, слетевший с уст Кейшо, до пугающей дрожи повторял глубокий баритон Гёмея.

— «Мои братья — искусные подражатели и укротители зверей», — процитировал принц давние слова Рейрин.

«Подражатели и укротители... так вот о чём она бормотала тогда в пути?!..»

Лишь теперь до Кейгецу дошёл смысл странной обмолвки Рейрин. Но, святые духи, разве это не превосходит любые границы невинного искусства?!..

— Как видишь, на слух подмену не распознает никто, — продолжал Гёмей. — Кейшо засядет за ширмой под предлогом моровой опасности и станет отдавать приказы, не являя лица. Рассчитываю на тебя.

Гёмей бросил на адъютанта тяжёлый взгляд, и тот нехотя склонил голову:

— Повинуюсь.

Воля будущего Сына Неба не терпела пререканий.

— Ну что, вопросы исчерпаны?..

Когда принц с ослепительной улыбкой вновь повернулся к ней, лицо Кейгецу перекосило от ужаса. Медленно вжимаясь лопатками в стену, она вдруг испытала леденящее чувство, будто всё это уже случалось прежде.

— Нет, но... бросаться вплавь самому... это же верх безрассудства!..

— А кто минуту назад кричал, что я слишком медлителен?..

Это невыносимое чувство, когда собеседник вроде бы пропускает твои слова мимо ушей, а в нужный миг мёртвой хваткой ловит на слове.

— Но для меня переплыть реку невозможно!..

— Откуда тебе знать, если даже не попыталась?.. Я ведь сказал: мы с Тосецу не позволим тебе пойти на дно.

Словно гигантский, неумолимый утёс сорвался с кручи, обращая в прах любые робкие возражения.

— Но... постойте!.. Ваше Высочество всё это время так пеклись о мире между Пятью Домами!.. Хранили ледяное бесстрастие!.. И теперь, когда всё почти уладилось, вы хотите сорваться с цепи ради одной-единственной девы и пустить под откос шаткое согласие кланов?!..

— Я тоже об этом размышлял, Шу Кейгецу, — Гёмей сделал шаг вперёд, нависая над ней, и улыбка его сделалась пугающе широкой. — Да пошло оно всё к чёртовой матери! Буду я ещё терпеть.

— Чт?..

То дикое ощущение, когда человек, казавшийся образцом холодного рассудка, внезапно срывает личину и бросается на тебя, точно разъярённый вепрь.

— Именно так. Коря себя за прежние ошибки, я заковал себя в цепи и разыгрывал безупречного, бесстрастного наследника престола. Но разве дано перекроить собственную суть?.. Если моя бабочка улетает — я поймаю её. Если ранена — растерзаю всякого, кто посмеет коснуться. Встанет соперник — выбью из него дух, а объявятся враги — вырежу всех до единого. Мне до кровавых соплей осточертело сдерживаться!

Глядя на Гёмея, чьё точёное благородное лицо исказилось яростным, хищным оскалом, Кейгецу наконец прозрела.

«Ах... Так вот оно что...»

Эй Гёмей и Ко Рейрин. Оба прекрасны, точно небожители, оба безупречны в поступи и речах. Идеальная чета — так щебетал весь Девичий двор.

Поначалу Кейгецу изнывала от чёрной зависти. Но в последнее время, видя безумства Рейрин, стала сомневаться: у этой дикарки и ледяного принца не может быть ничего общего!

Однако...

«В конце концов, этот безумец — просто Ко Рейрин в мужском обличье!..»

В жилах Гёмея тоже бурлила дикая кровь клана Ко, и оба они были слеплены из одного неистового теста.

— А теперь — живо за мной.

Гёмей шагнул вплотную.

Отпрянув, Кейгецу споткнулась о ножку стула: отступать некуда.

Принц бережно, но со стальной хваткой сжал её запястье.

— И-и-и!.. — вырвался из груди девы придушенный писк.

Исходившая от него аура дракона бушевала и давила, точно свирепый тайфун.

Гёмей склонился, едва не касаясь губами её уха, и прошептал пугающе ласково, словно признавался в любви:

— Я больше не намерен сидеть на цепи, пока Шинъу и Кейко забирают всю славу. Мы переплывём эту чёртову реку и вернём Рейрин.

----------

Рейрин плачет

В густом полумраке кладовой тяжело плеснула вода — на дно бадьи опустилось окровавленное полотенце.

— Я принесла свежей воды, — тихо сказала она. — Отдельно для обтирания, отдельно для питья. Обе порции старательно прокипятила, всё чистое.

Бледный дневной свет в крошечном оконце уже сменился тревожным багрянцем заката.

С тех пор как Рейрин зашила Унрану распоротый живот, прошло полдня.

— Ты весь горишь, — опустившись на колени в изголовье неподвижного юноши, ровно и тихо заговорила она, бережно снимая испарину с его лба. — Сейчас оботру тебя.

Унран так и не очнулся. Лежал в душном сумраке, провалившись в тяжёлое забытьё, и не сделал ни единого глотка. Жар нарастал, дыхание сбивалось на мелкую, прерывистую дробь, а с запёкшихся губ срывался глухой, мучительный стон.

— Может, попьёшь немного попозже?.. Не обязательно глотать, просто слижи влагу с ватки, когда смочу губы.

Рейрин не отводила взгляда от сочащейся кровью раны и говорила пугающе ровно. Она наотрез отказалась от чужой помощи, выставила за порог опешивших Кейко и Шинъу и взяла весь уход на себя.

Иначе и быть не могло. Смерть стояла у неё за плечом с самого детства. Пережив бесчисленные приступы, столько раз заглянув за край, она просто не имела права терять голову из-за чужой раны. По крайней мере, так она внушала себе сама.

К тому же Рейрин отлично знала: покажи она хоть каплю отчаяния — и вечно опекающий брат вместе с Главным шуканом силой уволокут её прочь из лазарета.

Впрочем, уводить было некуда. Со дня на день в деревне ждали карателей из областного наместничества: те шли зачищать следы, чтобы навеки оборвать любые свидетельства.

Кейко и Шинъу сейчас ломали головы над обороной и пытались достучаться до Гёмея. Пришли столица лишь дознавателей для проверки — ещё полбеды. Но если цепные псы главы дома Ко, прикрываясь чумой, решат пустить красного петуха и выжечь всё дотла, начнётся бойня.

Рейрин уже не раз опускалась перед очагом, пытаясь сквозь пламя дозваться Шу Кейгецу, но зов оставался без ответа. Та обмолвилась, будто устраивает сегодня чаепитие, так что, должно быть, с головой ушла в борьбу за выживание среди придворных змей.

Воздух звенел от напряжения.

И всё же внутри у Рейрин царило жуткое, неживое спокойствие. Ни паники, ни леденящего страха.

Мор понемногу отступал, легкобольные расползались по хижинам. Оставив Шинъу и Кейко готовиться к отпору, Рейрин, словно привязанная невидимой нитью, снова и снова возвращалась в полумрак кладовой.

— Кстати, о воде… — Рейрин промокнула влажную кожу чистой тканью. — Стоит поднести дядюшке Гоурю пиалу с отваром, как он вздрагивает всем телом. Кажется, до смерти боится сглотнуть. И с чего бы это?.. Хи-хи.

Руки Унрана, под ногтями которых въелась земля вперемешку с кровью, она тоже бережно оттёрла и уложила вдоль тела на циновку.

— Я хорошенько проучила тех, кто смел оскорблять тебя и швырять камни, — продолжала она ласково, будто мать, поющая колыбельную тяжелобольному ребёнку. — На кулаках, разумеется. Теперь все они каются в слезах. Приходят один за другим и молят позволить извиниться перед тобой.

Рейрин придвинула бадейку с кипячёной водой, смочила комочек чистой ваты и осторожно поднесла к губам юноши:

— Так что, Унран… может, пора проснуться?.. Ты ведь должен выслушать их извинения.

Она чуть сжала вату, пустив несколько прозрачных капель на растрескавшиеся губы.

Но влага не коснулась горла. Капли бессильно стекли по впалым щекам и бесследно ушли в сухую пыль циновки.

Рука Рейрин застыла. От невольного напряжения пальцы сжались, и с мокрого комка сорвалось ещё несколько капель. Они гулко разбились о доски пола.

Кап. Кап.

— Подай голос, — с пересохших губ сорвался надломленный шёпот. — Ну же, подай голос…

Это были её излюбленные слова. Девиз, который она упорно вбивала в его упрямую голову. Слова, ставшие со временем кредо самого Унрана.

Но сколько бы она ни ждала, в ответ доносился лишь свистящий, натужный хрип.

— Унран. Разве… мы так договаривались?..

Лицо Рейрин свело судорогой.

Дикий, невыносимый спазм сдавил грудь. Но рвущийся наружу всхлип наткнулся на глухую стену где-то в самой глубине души. Он так и не вырвался ни криком, ни слезами — лишь забился пойманной птицей и бессильно угас.

«У меня нет права плакать».

Выронив вату, Рейрин судорожно прижала ладонь ко рту: горло распирал колючий ком.

До чего же жалко.

Она ведь сама свысока поучала его: тот, кто берётся спасать чужие жизни, не смеет распускать сопли.

И самое страшное — она сама толкнула его в пасть смерти.

Она зажмурилась до рези в глазах, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони.

В кроваво-чёрной тьме под веками проступили смутные тени.

Госпожа Кеншу, рухнувшая наземь от яда кодоку, от которого не сумела её уберечь.

Шу Кейгецу, повисшая на волосок от гибели из-за обмена телами — из-за её собственного, сгнивающего заживо тела.

И мать, чьего лица Рейрин никогда не видела. Та, что заплатила жизнью за её рождение.

Все они лежали на земле, надрывно, жалобно стонали.

А над ними стояла она сама — совсем ещё крошечная девочка.

Девочка с чистым, невинным личиком медленно обернулась и едва шевельнула губами:

— Это всё из-за меня.

Рейрин с шипением втянула воздух, будто вздыбившая шерсть кошка.

Фух… Фух…

«Успокойся».

Сделать глубокий вдох. Расправить плечи. Смотреть только вперёд. Подать голос.

Прежде хватало этой мысленной клятвы, чтобы найти в себе силы и гордо вскинуть подбородок.

«Я обязана делать то, что должно».

Нужно готовиться к схватке. Не сидеть здесь, захлёбываясь горем над умирающим, а следить за околицей, высматривать дозорных карательного отряда и вместе с братом укреплять оборону.

Когда пали Кеншу и Кейгецу, она сумела поднять голову и принять бой. Сейчас нужно поступить точно так же. В конце концов, Унран всё ещё дышит!..

Она понимала это каждой клеточкой. Но стоило пахнуть смрадным, близким дыханием смерти, как тело наливалось свинцом и наотрез отказывалось повиноваться.

Она ведь Ко Рейрин.

Дочь великого клана Ко, чью несокрушимость не пошатнут и землетрясения. Та, что прошла сквозь пекло собственной немощи и укротила животный ужас перед гибелью.

«Так должно быть…»

Или всё дело в том, что сейчас её душа заключена в оболочке Шу Кейгецу, сотканной из буйной, яростной стихии Огня?..

Сколько бы Рейрин ни давила в себе слабость, мятежное пламя выжигало её изнутри, плавя выдержку до основания. Дышать становилось невыносимо больно.

— …У-у-ух… — донёсся с циновки глухой стон.

— Тебе больно, Унран, — Рейрин опустилась ничком, склоняясь к самому его лицу, и в глазах её защипало от едкой соли. — Бедный мой… бедный.

Как же ему больно. И как страшно. В лихорадочном бреду, скованный предсмертной мукой, он чувствовал поступь Смерти, подошедшей вплотную.

Темнеет в глазах, перехватывает дыхание, нутро сжигает огонь. Каково это юноше, полному сил, — впервые ощутить ледяное дыхание небытия?..

— Тебе ведь так больно…

Она бережно взяла его пылающее лицо в ладони и медленно, осторожно прижалась лбом к его лбу.

Чёрные шелковистые пряди рассыпались по лицу юноши. Кожа Унрана пылала печным жаром, пальцы скользили по липкой испарине.

— Неужели я… совсем ничего не могу сделать?..

Рейрин замерла, баюкая его голову.

Хрипы становились тише. И вовсе не оттого, что отступала боль: у растерзанного тела попросту не осталось сил стонать.

Но временами юношу выгибало судорогой. Словно от слепого, животного ужаса. Словно он силился вырваться из мёртвой хватки небытия.

Истерзанный нестерпимой мукой, не понимая, кто он и где, он сгинет после долгой, напрасной агонии.

Да, она стянула края раны. Нашла целебные травы, чтобы остановить гниль. Но если не хватит жизненных сил выкарабкаться из этого омута — всё кончено.

Впереди лишь нескончаемая боль, страдания и смерть.

Прямо у неё на глазах. И только по её вине.

Она зашила его распоротое тело лишь для того, чтобы продлить предсмертные муки.

— Если бы только… — сорвался с губ едва слышный, жалкий шёпот, — уйти легко… Без этой муки.

В то же мгновение на самом краю сознания набатом взвыло: «НЕ СМЕЙ».

Нельзя. Не сметь даже думать об этом.

Её малодушие ранит тех, кто останется жить. Ради них она и штопала его плоть, ломая иглы о жёсткие мышцы, — только чтобы избавить близких от этого горя.

Всю жизнь балансируя на грани, она упрямо гнала прочь сладкий соблазн лёгкой смерти лишь потому, что не желала причинять страдания тем, кто её любил.

«Но… я больше не могу».

Силы покидали тело, ускользая сквозь пальцы.

Кости налились свинцом, а душа металась загнанным в капкан зверьком — яростно и беспомощно.

— Если бы можно было оборвать всё без боли…

Рейрин снова вгляделась в искажённые черты Унрана.

Она бежала от этой мысли с самого детства, трусливо хороня её в самом глухом закоулке сердца.

«Я хочу, чтобы всё закончилось».

Зачем ползти по битому стеклу, захлёбываясь собственной кровью, если можно просто шагнуть в бездну и покончить со всем разом?..

Там, за чертой, наверняка цветёт безмятежный сад. Светлое, тихое пристанище, где нет ни удушья, ни страха, ни боли. Соскользнуть бы туда легко, будто в глубокий, целительный сон…

И всё наконец успокоится.

Она медленно отстранилась и выпрямилась, глядя перед собой невидящим взором.

Затем запустила руку за пазуху и извлекла крохотный матерчатый свёрток.

Внутри лежали сушёные, растолчённые в порошок лазоревые лепестки и кусочки корня.

Смертоносное зелье, которое в народе звали аконитом.

«Опять пошла сидеть над ним?..»

Заметив, что Шу Кейгецу — вернее, Ко Рейрин в её теле — снова исчезла из хижины, Шинъу сбросил на землю охапку дров и хмуро глянул на стоявшую поодаль кладовую.

Небо сквозь рваные тучи сочилось багровым закатным светом, сгущались сумерки.

С тех пор как Унран рухнул с клинком в животе, прошло немало времени. И все эти часы Ко Рейрин металась между лазаретом и кладовой, забыв о еде и воде. С прошлой ночи они спали лишь урывками, так что даже у привычного к лишениям Шинъу ломило кости.

Ей, слабой женщине, тем более следовало бы лечь, но она с глухим упрямством не отходила от постели умирающего.

Даже когда Шинъу приказал ей отдохнуть, а под конец и вовсе сорвался на рык, она и бровью не повела.

Её брат Кейко сдался куда быстрее. Усмехнувшись: «Пусть делает, что вздумается», он просто умыл руки. Шинъу этого не понимал. Кейко вовсе не был заботливой наседкой — он безропотно потакал любой её прихоти. Будь он на самом деле встревожен её здоровьем, давно выволок бы из кладовой за шиворот, связал и заставил спать силой.

«Этого парня всё равно не вытянуть», — угрюмо рассудил Главный шукан, вспоминая страшную рану Унрана.

Швы, наложенные Рейрин, легли безупречно. Но Шинъу, повидавшему на полях сражений немало распоротых животов, было ясно: с такими увечьями юноша обречён на долгую, мучительную смерть от гнилой горячки.

Случись даже чудо и выживи он — останется калекой на всю жизнь. Для простого пахаря, которому приходится гнуть спину от зари до зари, чтобы не протянуть ноги с голоду, увечье горше плахи. Будь Унран его соратником по оружию, Шинъу из чистой жалости перерезал бы ему глотку.

Но бабы, ясное дело, сочли бы это диким зверством.

Шинъу никогда не понимал женской натуры. Столкнувшись со смертью лицом к лицу, они упорно закрывали глаза на неизбежное и лишь без толку лили слёзы. Суетились, трясли мертвеца за плечи, моля очнуться, а когда всё заканчивалось — оседали на пол в пустом оцепенении.

Бессмыслица и пустая трата сил. Но такова уж их порода. И от мысли, что несгибаемая, невозмутимая Ко Рейрин тоже сломается и уподобится плаксивой девке… Шинъу на миг стало её почти жаль.

Как бы она ни сжимала зубы и ни крепилась, тень гибели смыкалась над Унраном всё плотнее, и хвалёная выдержка госпожи трещала по швам.

«Где носит господина Кейко?..» — Шинъу цепко оглядел двор.

Хворь, грозившая выкосить поселение под корень, благодаря жестокому карантину и горьким отварам пошла на спад. Те, кто отделался лёгким жаром, уже разбрелись по своим норам, а оставшиеся в бараке затихли и наконец уснули.

Рассудив, что беда миновала, Кейко вполне мог уйти на боковую.

«Или отправился в дозор?..»

Зная, что со дня на день нагрянут каратели с факелами, он мог пойти проверить подступы. Задумай враги поджечь чащу или пойти напролом — к налёту нужно изготовиться. Заметь ублюдков вовремя, деревню ещё удастся отстоять.

А может, пошёл отправлять вестового голубя Гёмею.

Вот только, по твёрдому убеждению Шинъу, им незачем было надрывать жилы ради этого отребья.

Долг Главного шукана и стражи — беречь жизнь императорских дев. Защищать шайку разбойников, промышлявших похищением людей, не было никакого смысла. Да, наместники, отдавшие приказ о тайной резне, заслуживали плахи, но это уже дело наследного принца.

Если деревне суждено сгореть, долг Шинъу прост: оглушить «Шу Кейгецу», вскинуть на плечо и загодя унести подальше от пепелища.

Глядя на багровый диск заходящего солнца, Шинъу тяжело выдохнул.

Пора.

Она наверняка дошла до края и бьётся в слезах. Незачем и дальше потворствовать их дурацкому маскараду и позволять ей торчать на пороховой бочке. Деревня всё равно вот-вот станет побоищем.

«Вытащу силой», — решил он и зашагал к кладовой.

— …Это, конечно, только мои выдумки.

Двери ради сквозняка стояли распахнутыми настежь.

Услышав из полумрака тихий женский голос, Шинъу неслышно, по-кошачьи скользнул к порогу.

— В небесном саду наверняка буйно цветут травы и круглый год зреют сладкие плоды, — дева сидела на коленях у циновки и почти невесомо гладила задыхающегося Унрана по пылающей щеке. — Отовсюду льётся дивная музыка, а люди срывают спелые плоды прямо с ветвей и беззаботно смеются. Правда ведь, чудесно?.. Но ухаживать за небесными садами — нелёгкий труд. Умелым земледельцам там будут рады вдвойне. Зная это, я с самого детства не жалела рук, приучая себя к земле.

Слова походили на нелепую шутку. Над ними можно было бы посмеяться.

Но в голосе звучало такое стылое, бездонное отчаяние, что Шинъу пробрал мороз. Она не шутила. Ни единым словом.

— Унран, — продолжала она мягко, и в профиль было видно, как тронула её губы кроткая улыбка. — Ты искусный пахарь и дракон с чистым, благородным сердцем. Тебя примут там с великими почестями. Прошу тебя… когда будешь там, сделай так, чтобы небесные цветы расцвели во всём величии. Я подарю тебе свой любимый цветок. Мой тайный оберег. Возьми его с собой, пусть останется на память. Всё обойдётся. Тебе больше нечего бояться.

Тонкие бледные пальцы зачерпнули из тряпицы щепоть порошка.

— Я тоже скоро приду. Ступай вперёд и подожди меня…

Синяя зловещая пыль поплыла к полуоткрытым губам юноши.

Прежде чем рассудок успел осмыслить увиденное, тело Шинъу метнулось вперёд.

— СТОЙ!..

Он ворвался в кладовую и навалился на неё, сбивая с ног.

— Ах!.. — Рейрин вскрикнула, изворачиваясь в падении всем телом, лишь бы не задеть раненого.

— Что вы творите?!

— Господин Главный шукан…

Шинъу впечатал её запястья в доски пола, пытаясь выбить яд, но дева намертво сжала кулаки.

Как он ни заламывал ей кисти, она закусила губу и не разжимала пальцев.

— Отдай. Живо.

— Нет.

Прижатая к полу тяжёлым телом воина, дева упрямо смотрела ему прямо в лицо.

— Почему вы так побледнели?.. Вы не поняли!.. Это аконит. Сильнейшее снадобье от боли.

— Снадобье — если корень сварить! А сырой цвет и пыльца — чистая смерть! — оборвал он её жалкие увёртки, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Она собиралась убить мальчишку.

Не в слепом исступлении, не в беспамятстве. Трезво, расчётливо. Собственными руками, не сваливая чудовищную ношу на чужие плечи.

Только чтобы избавить его от нестерпимой агонии.

«До чего же сильна…»

От этой мысли Шинъу передёрнуло.

«И до чего же сломлена».

Её слова о том, что она «скоро придёт следом», набатом стучали в висках.

— Что ты задумала?! Чем ты думала вообще?!

— Б-больно…

Ко Рейрин была вылеплена из иного теста, нежели тепличные придворные куклы.

Ей хватило жуткого мужества не рыдать над умирающим, а хладнокровно решить оборвать его муки из чистого милосердия.

Вот только нельзя отнять чужую жизнь и остаться прежней.

Ради безродного оборванца она готова была втоптать в пыль собственную судьбу, сан императорской девы… Вот кем она была.

— Ты хотела отравить его и сдохнуть следом?!

— А-а-а!..

Шинъу сдавил её запястье с такой силой, что хрустнули суставы. Рейрин вскрикнула и выронила ткань.

Перехватив свёрток, он замахнулся, чтобы размазать порошок о стену, но осёкся и сунул яд глубоко за пазуху.

Этой отраве нельзя было касаться её рук.

— Я забираю это.

— Верните!

Она забилась под ним с отчаянной, утроенной яростью. Шинъу, не тратя времени на уговоры, навалился всем весом, коленями прижав её бёдра. Шёлковый подол задрался, обнажив нежные, молочно-белые девичьи икры.

Руками он намертво пригвоздил к полу её кисти, ногами сковал ноги.

Лишённая движения, она задыхалась и трепетала под ним, словно редкая бабочка, приколотая иглой к доске.

— Умоляю вас!.. Верните!.. Пожалуйста, отдайте!..

Слушая этот срывающийся, надрывный крик, Шинъу лишь ожесточался в своей правоте.

Он ни за что не позволит ей убить Унрана.

Пусть из чудовищного милосердия, но она готова перешагнуть черту. Вот только забери она эту жизнь — и её собственная душа расколется на куски, которые уже никому не собрать.

— Умоляю!.. Я не хотела ничего дурного! Клянусь, я не причиню вреда этому телу!.. Поэтому…

— Значит, решила наложить на себя руки, едва вернёшься в своё?..

От этого беспощадного вопроса тело под ним судорожно, со свистом втянуло воздух и обмякло.

— Господин Главный шукан… — поняв, что он видит её насквозь, выдохнула она надломленным голосом. И перестала сопротивляться.

Шинъу, тяжело переводя дух, смотрел на притихшую деву сверху вниз:

— Я не спорю, смерть из жалости бывает выходом. Но не императорской невесте марать в этом руки. Брать на душу грех избавления от мук — грязная служба военных.

Её глаза казались пугающе, неживой прозрачности.

Шинъу вглядывался в этот взгляд — устремлённый вроде бы на него, но готовый в любую секунду угаснуть и кануть во тьму, — и внутри всё сжималось от немой мольбы.

— Если считаешь, что иначе нельзя… я сам стану твоим палачом. Я убью его. Но в твоих руках яда не будет.

Сердце колотилось о рёбра как бешеное, и он сам дивился этой дрожи.

Офицеру не пристало терять голову перед ликом смерти. Он всегда знал: если раненый обречён, удар милосердия — наилучший исход. Но стоило увидеть смертоносную отраву в пальцах этой женщины, как его захлестнула удушливая волна первобытного страха.

«Я не позволю».

Он не мог допустить такого конца.

Не мог позволить ей умереть. Не мог дать сломаться.

Не мог позволить ей исчезнуть, растаять прямо у него на глазах…

И в эту самую секунду…

— Повалить мою деву на пол да ещё столь бесцеремонно распластать — весьма смелый шаг, Главный шукан.

Ледяной, пробирающий до костей голос раздался от самого порога. Шинъу резко вскинул голову.

Из-за слепящего багрянца заката лица вошедшего было не разобрать. Но стоило мужчине шагнуть в полумрак кладовой, как его тяжёлая поступь и не знающее преград величие наполнили тесную клеть.

Нет. Это можно было почувствовать безошибочно, даже не глядя на лицо.

Одетый в форму простого стражника, насквозь промокший, с которого ручьями стекала вода, но при этом излучающий царственную власть… Это мог быть только он.

— Ваше Высочество!..

Наследный принц. Эй Гёмей.

Даже железобетонный Шинъу не сдержал потрясённого выдоха:

— Как вы здесь оказались?..

Но едва сорвался вопрос, ответ пришёл сам собой.

Голуби.

Получив от Кейко весть о беде в деревне, Гёмей бросил всё и примчался в этот ад. Судя по воде, натекающей с его сапог и подола, он переправлялся через горную реку вплавь, спасаясь от застав.

Кап. Кап.

Пока Шинъу ошеломлённо молчал, не веря столь безумному для наследника трона поступку, Гёмей небрежно откинул со лба мокрые пряди:

— До меня дошли слухи, что моя дева выкинула очередное безумство. Вот и примчался… Точнее, приплыл.

В этот миг из-за его спины раздался голос Ко Кейко:

— Ваше Высочество, что прикажете делать с этой барышней? Тосецу перетащила её на себе, но девчонка, кажется, лишилась чувств от одного вида бурлящей воды.

— Уложи где-нибудь в тепле и безопасности.

Кейко вошёл в кладовую. На его плечах безвольно повисла «Ко Рейрин»… точнее, тело Рейрин, в котором сейчас маялась запуганная душа Шу Кейгецу.

— Я притащил её сюда в надежде на искусство пламени для связи… — Гёмей бросил короткий взгляд на бесчувственную деву и пожал плечами. — Но голуби Кейко оказались проворнее.

При этих словах Шинъу внутренне содрогнулся.

Гёмей уже всё знал. Знал о проклятом обмене телами.

Было ли то жгучее чувство, вспыхнувшее в груди, стыдом за утаённую правду?..

Гёмей медленно перевёл взгляд на застывшего над Рейрин Шинъу:

— Итак. Выйди вон и прими подробный доклад от Кейко. А я пока поговорю с ней.

— Ваше Высочество!..

Подав голос, Шинъу осёкся: нужных слов не находилось. Что он мог сказать?..

Первым делом следовало упасть на колени и молить о пощаде за то, что, зная об обмене, оставил «Шу Кейгецу» в смертельной опасности.

«Нет. Сейчас важнее другое».

Только теперь, когда схлынул пыл схватки, Шинъу понял, как двусмысленно всё выглядит со стороны. Подол платья смят и задран, ноги обнажены. Как ни оправдывайся тем, что выбивал яд, со стороны это казалось бесчестьем.

«Если он заподозрит её в блуде, приму вину на себя и буду стоять насмерть».

Но Гёмей даже не одарил Главного шукана подозрительным взглядом.

Он смотрел лишь на женщину, распростёртую на досках, — отрешённую и безвольную.

— Это не займёт много времени, — негромко повторил принц. — Оставь нас.

— Ваше Высочество!.. — Шинъу охватила глухая тревога. — Позвольте объяснить!..

— Шинъу.

Офицер дёрнулся было вперёд, но его пригвоздил к месту короткий, ледяной окрик.

Гёмей даже не повернул головы:

— Ты ослеп?.. Не видишь, в каком она состоянии?.. Не время и не место для твоих докладов.

Слова ударили наотмашь, больнее затрещины.

Принц видел только её. Свою хрупкую бабочку с перебитыми крыльями и потухшим взором. Не тратя ярости на офицера за неподобающую позу и нарушенные приказы, он думал лишь о том, как уберечь разбитую душу любимой.

Думал только о том, как вырвать её из этого ада…

Шагнув мимо окаменевшего Шинъу, Гёмей опустился на колени рядом с Рейрин. Протянув руку к застывшей, невидяще глядящей в потолок деве, он негромко бросил:

— Я слышал почти весь ваш крик под дверью, а остальное вытряс из Кейко. Знаю обо всём, что стряслось. Всё под контролем. Ступай.

Голос звучал тихо, но спорить с ним было невозможно.

— …Слушаюсь.

Глухо отозвавшись, Шинъу развернулся и вышел, плотно притворив за собой дверь.

— Итак, — выдохнул Гёмей.

Рейрин рассеянно, будто сквозь толщу воды, смотрела на принца, опустившегося перед ней на колени.

Она лишь хотела подарить Унрану лёгкую смерть. Избавить от невыносимой муки. Но всё закружилось в таком безумном вихре, что мысли путались. Она не понимала, где находится и что теперь делать.

Впервые в жизни её ясный, безупречный разум обратился в прах.

— Ты хоть понимаешь, что обязана сделать прямо сейчас?.. — он с кривой, горькой усмешкой коснулся её щеки.

— Ваше Высочество…

Ах да. Конечно.

Он ведь тоже разгадал их тайну.

Значит, по всем правилам дворца подобает молить о снисхождении за нарушенный запрет.

— …На этот раз, несмотря на ваш строгий наказ, я снова позволила себе обмен телами. Мне нет прощения, и я…

— Мимо, — оборвал он, крепко перехватив её за плечи и не дав удариться лбом о доски.

Рейрин растерянно моргнула — и тут же заметила свой измятый, задранный подол. Ахнув, торопливо оправила ткань.

Шинъу лишь выбивал у неё яд, но со стороны это выглядело бесчестьем. Если Гёмей заподозрил неладное, нужно немедленно вступиться за Главного шукана!..

— …Шинъу-доно ни в чём не виноват!.. — спохватившись, горячо зашептала Рейрин. — Он просто пытался меня удержать, и…

— Я слышал, как вы орали друг на друга, — перебил принц. — За кого ты меня принимаешь?.. Стал бы я подозревать в такой низости собственную невесту и названого брата?

И это оправдание пошло прахом.

— …Тогда… из-за того, что я сбежала и натворила бед, Вашему Высочеству пришлось добираться сюда вплавь?..

— Снова не угадала. Хотя вопросов к тебе у меня накопилось предостаточно.

Когда все разумные попытки повиниться были сметены, Рейрин застыла в полнейшем смятении. Гёмей тяжело вздохнул, глядя на её потерянное лицо, и взял его в ладони:

— Неужели в самом деле не понимаешь?.. На тебя же смотреть страшно.

Слова прозвучали так, словно он отчитывал привычную, лучезарную Ко Рейрин. Но ведь перед ним было измождённое лицо Шу Кейгецу!..

Пока она молчала, не зная, как ответить на столь странный укор, пальцы Гёмея коснулись тёмных кругов под её глазами:

— Под глазами черно, будто сажей мазали. Во взгляде пустота, ни искорки. А на губах нет и следа твоей вечной, непробиваемой улыбки.

Он скользнул пальцами ниже и силой приподнял уголки её рта.

Рейрин замерла с этой навязанной, чужой усмешкой, не моргая глядя на того, кому суждено было стать её супругом.

— …Я… улыбалась, — наконец деревянно выдавила она.

— Вот как.

— И я совсем не плакала… Я всё держала в руках. Я со всем справлялась.

— Вот как.

Гёмей медленно кивнул и вдруг единым движением сгрёб её в охапку, прижимая лицом к своей груди:

— Глупая. В этом-то и беда.

Опешив, Рейрин застыла, не смея шевельнуться.

Щекой она ощущала грубое сукно вымокшего мундира. И сквозь ледяную сырость отчётливо пробивалось ровное, глубокое тепло его тела.

— До сегодняшнего дня тебя никто и ничто не могло согнуть, верно?.. — тихо проговорил он над её макушкой. — Ты попросту не знала бед, перед которыми бессильна. Да и откуда?.. Ты ведь с самого детства отреклась от права чего-то желать для себя.

Тихий шёпот, приглушённый мокрой тканью, рассёк её без пощады — вонзился остриём клинка в самое сердце.

— Ты чуть с ума не сошла, когда увидела его рану, — продолжал он, крепче прижимая её к себе. — Стоны этих гниющих заживо бедолаг сводили с ума, так?.. Ты ведь извела себя упрёками. Думала: «Неужели мои руки ни на что не годны?.. Неужели я никого не способна спасти?..» Или того хуже — решила, будто сама загнала мальчишку в могилу.

Гёмей сжал её ещё крепче, словно заслоняя от её же собственных мыслей.

— Поверь мне. Я слишком хорошо знаю эту муку.

В его голосе отозвалась глухая, застарелая боль. Быть может, он вспоминал тяжкую долю государя, посылающего людей на гибель. А может, ту ночь, когда по его вине едва не погибла сама Рейрин.

Оттого что этот человек безжалостно и точно назвал всё, в чём она страшилась признаться себе самой, ледяной панцирь вокруг её сердца пошёл трещинами.

Мир, прежде плоский и серый, вдруг обрёл пугающую, резкую отчётливость. Рейрин часто, растерянно заморгала.

И только теперь поняла, что судорожно вцепилась в Гёмея.

Не просто прижалась — зарылась лицом в его грудь, ища защиты.

«Какое бесстыдство!..»

Она попыталась упереться ладонями в его грудь, чтобы отстраниться, но Гёмей намертво перехватил её запястья.

Широкая тёплая ладонь опустилась ей на затылок, властно прижимая обратно к мундиру:

— Имей же смелость хоть изредка смотреть под ноги.

Услышав этот строгий наказ, Рейрин замерла.

Гёмей медленно, успокаивающе гладил её по растрёпанным волосам:

— Когда людям больно, они плачут и склоняют голову. А ты вечно рвёшься взглядом к небесам, не замечая того, что вокруг. Неземная бабочка, летящая к солнцу, — это прекрасно… но порой мне до жути страшно, что однажды ты так и растаешь в вышине навсегда.

Низкий, ровный голос баюкал её сквозь влажную ткань.

Рейрин слушала эти слова — и упрямо хмурилась.

Ведь это шло вразрез со всем, чем она дышала.

Она обязана расправлять плечи.

Дочь великого клана Ко, чья стихия — незыблемая Земля, должна твёрдо стоять на ногах, гордо вскидывать подбородок и смотреть вперёд сквозь любые бури.

Она, чья жизнь оплачена гибелью матери, обязана улыбаться вопреки всему, доказывая, что явилась на свет не напрасно.

«Послушай. Иногда нужно опустить взгляд».

«Нет. Я должна держать голову высоко».

«Доверься мне. Обопрись хоть раз на моё плечо. Выплачься».

«Нельзя. Я должна улыбаться».

Когда она, не в силах вырваться, лишь упрямо замотала головой, стирая слёзы о его грудь, сверху донёсся тяжёлый вздох.

Гёмей взял её лицо в ладони, заставив посмотреть прямо перед собой:

— Ты совершенно, безнадёжно не умеешь плакать.

С такого расстояния она ясно увидела в его глазах щемящую нежность, смешанную с горькой усмешкой:

— Шу Кейгецу. Послушай меня. Ты сейчас — Шу Кейгецу. Взбалмошная, строптивая дева из дома Шу. И сейчас тебе положено биться в слезах, кричать и метаться.

И только теперь Рейрин поняла. Поняла, отчего он с самого начала вёл эту игру, не упоминая об обмене и упрямо называя её чужим именем.

— Выплесни всё это наружу, — продолжал он, и глаза его потеплели. — Не держи в себе. Ты ведь Шу Кейгецу. Ей можно.

Какая милосердная, спасительная ложь.

— Иначе, — в его взгляде мелькнула лукавая искра, — я заподозрю неладное. Разгневаюсь, решив, что ты пренебрегла моим запретом, ничего не поняла и опять поменялась телами. И тогда мне придётся запереть тебя здесь навечно.

В то же мгновение рухнули последние заслоны. Ей подарили право на слабость.

На отчаяние.

На скорбь.

На разрывающую нутро боль. На животный ужас. На мелочное, злое желание обвинить хоть кого-то и возненавидеть. На беспомощную нужду уцепиться за чьё-то плечо. На всю ту тёмную, неприглядную горечь, которую она всю жизнь выжигала в себе калёным железом.

И всё это — под надёжным покровом имени Шу Кейгецу.

— …Я… — судорожный, надрывный всхлип разорвал тишину кладовой.

Сквозь тонкую ткань она ощутила размеренный, могучий стук сердца Гёмея. Это тепло окончательно расплавило стальную струну, на которой до сих пор держалась душа.

— Я лишь хотела спасти Унрана… П-просто… облегчить…

— Да, — он мягко гладил её по спине. — Говори.

— Я хотела избавить его от пытки!..

Голос её срывался, она захлёбывалась слезами, комкая и теряя слова:

— Потому что… мне его так ж-жалко!.. Так… так горько!.. Ему же невыносимо тяжело, так б-больно, так м-мучительно!..

Когда она плакала при ком-то в последний раз?..

Не вспомнить. Наверное, никогда. Впервые в жизни.

Она всегда думала, что и в слезах сохранит достоинство, сможет говорить складно и строго. И лишь теперь, захлёбываясь плачем, поняла: когда плачешь по-настоящему, голос ломается на жалобный, прерывистый визг.

— В этом страшном ж-жару… когда смерть всё б-ближе… Это ведь… это…

С тонким, щенячьим скулежом Рейрин зашлась в рыданиях, роняя на его мундир крупные горячие слёзы:

— Мне так страшно!..

Этот детский, отчаянный крик рвался уже не за Унрана — то был её собственный, первобытный страх.

«Страшно!..»

Фух… фух…

Жадно хватая ртом воздух, Рейрин сквозь слёзы выталкивала наружу правду:

— В последнее время… я сама не своя!.. Прежде я… я была сильнее!.. Я умела держать себя в руках!..

Она ведь клялась ни единой живой душе не показывать этой тёмной изнанки. Но чувства, запертые годами, хлынули сокрушительным паводком, снося все преграды.

Судорожно цепляясь за ускользающие мысли, она задыхалась от рыданий:

— Мне было т-так хорошо!.. У меня появились настоящие друзья, я могла бегать, радоваться, как вздумается… я смеялась от души!.. Но потом… потом мне вдруг… стало так невыносимо с-страшно!..

[[image:/storage/reader-images/62974ccb93305c5d8b59f5ee003b701ae3fb4c8e.jpg]]
С каких пор ночи, когда меня била лихорадка, стали внушать такой невыносимый страх?..

Прежде стоило лишь выровнять дыхание — и мысли прояснялись. Боль жила рядом, как привычная соседка, а смерть казалась давно прирученным зверем, дремлющим в ногах. Сомкни она ледяные клыки на горле — я бы и бровью не повела. Была уверена, что встречу свой час с полным спокойствием.

Но дни после того, как мы поменялись телами, оказались слишком яркими. Ослепительными.

Кейгецу, отчаянно искренняя в каждом порыве. Рири — преданная, вечно хлопочущая. Тосецу, что наконец-то начала оттаивать и приоткрывать настоящие чувства. Часы, когда мы до слёз хохотали над сущими пустяками, стали настолько дороги, что само слово «сокровище» казалось рядом с ними блёклым и мелким.

И всё же, словно в насмешку над ожившим сердцем, тело угасало день ото дня. Чем отчаяннее я цеплялась за время, тем злораднее плоть отзывалась приступами дурноты и палящим жаром, предрекая скорый конец.

Лихорадка, которую прежде я переносила не дрогнув, обратилась в пытку.

А мысль, настигавшая перед сном: «Открою ли я глаза завтра утром?..» — разрослась в такой неотвязный ужас, что я стала бояться ночной тьмы.

Должно быть, солнце, в чьих лучах мне посчастливилось согреться, грело слишком щедро, слишком живо. Оттого я и возненавидела холодную ночь.

— Ждать смерти… мне так страшно!.. — Рейрин наконец сломалась и закрыла залитое слезами лицо дрожащими ладонями. — Я… я не могу допустить, чтобы Унран прошёл через этот ад!.. — захлёбываясь рыданиями, она сорвалась на глухой, надрывный крик: — Скорее… я хочу… я должна оборвать его муки!..

Гёмей резким, собственническим движением притянул её к себе.

Он позволил ей уткнуться в изгиб плеча. Медленно, успокаивающе гладил по горячей, вздрагивающей спине, перебирал пальцами спутанные пряди и молча сносил, как её слёзы насквозь пропитывают сукно мундира.

— Хорошо, что ты наконец смогла выплеснуть всё это дерьмо, — негромко произнёс он спустя какое-то время, пока Рейрин продолжала прятать лицо у него на груди. — Прости, что не примчался раньше.

Её слёзы — первые, которые он видел в жизни, — казались такими беспомощными, что сжималось сердце, и вместе с тем… до нелепости прекрасными. Словно рассыпающийся нефрит.

Но принц отлично понимал: меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы на неё смотрели.

Не выпуская обмякшую девушку из объятий, Гёмей перевёл тяжёлый взгляд на юношу, хрипевшего на соломенной циновке.

— То, что я сейчас скажу, не имеет к тебе никакого отношения, Шу Кейгецу, — заговорил он ровно, словно отвешивая каждое слово на невидимых весах. — Есть у меня одна очень… болезненная знакомая. Порой её скручивает такой жар, что кажется, будто сгорит заживо прямо у меня на руках.

— …Как ни выгораживай, всё ведь шито белыми нитками… — глухо пробормотала Рейрин сквозь слёзы.

Но эти слова вновь напомнили об агонии Унрана, и она до крови прикусила губу.

— Она мне до безумия дорога, — продолжил Гёмей. — И когда я вижу, как она бредит в лихорадке, места себе не нахожу. Выть хочется. Глядя на её муки, я… не раз ловил себя на мысли: не лучше ли избавить её от этого?.. Позволить уйти и освободиться?..

Услышав это жуткое признание, Рейрин распахнула глаза и робко оторвала лицо от его плеча.

Гёмей неотрывно, точно заворожённый, смотрел в одну точку на истоптанной циновке:

— Но вся беда в том, что её боль — только её боль. И в конечном счёте… моё жалкое, эгоистичное желание, чтобы она продолжала дышать рядом со мной, перевешивает любую жалость к её страданиям.

Тихий голос был напоён тяжёлым, липким стыдом.

Рейрин показалось, будто она впервые видит перед собой не всесильного принца, а живого человека, без прикрас признающего собственную слабость.

— Я не способен её отпустить. Пользуясь тем, что она слишком горда и не просит о смерти вслух, даже не пытаюсь дать ей уйти. Держу силой собственного эгоизма, — он осёкся, а затем голос внезапно налился сталью: — Но пусть так!.. С какого чёрта я не имею на это права?.. Если человек волен распоряжаться своей жизнью и выбросить её, то и я волен желать, чтобы он жил! Пока она сама, от всей души, не заорёт мне в лицо, что хочет сдохнуть, — я ни за что не отступлюсь первым.

Только тогда Гёмей повернул голову и посмотрел Рейрин прямо в глаза:

— И ты тоже. Не смей сдаваться раньше времени! Этот пацан хоть раз крикнул, что готов опустить руки?.. Хоть раз скулил о смерти?.. Он выплёвывал лёгкие, терпел адскую боль, но на одних инстинктах цеплялся за жизнь — и дотянул же до этой минуты!

— Но ведь… — на глаза Рейрин вновь навернулись едкие слёзы, она отчаянно заморгала, пытаясь их стряхнуть. — Но ведь, Ваше Высочество… Унран уже даже стонать не в силах!..

Горло сдавило судорогой. Она невольно примеряла чужую муку на собственное угасающее тело, и от этой мысли становилось нечем дышать.

— Это… невыносимо!.. — почувствовав, что сейчас её снова накроет истерика, она до боли прикусила побелевшую губу.

И тут же растерянно моргнула мокрыми ресницами.

Потому что Гёмей, глядя на её терзания, вдруг расплылся в широкой, хищной улыбке:

— Эй. Опусти глаза.

— Ваше Высочество?..

Он властно, но бережно взял Рейрин за подбородок и наклонил её лицо к полу.

— !..

От открывшегося зрелища Рейрин со свистом втянула воздух.

— Смотри, — негромко бросил Гёмей.

Туда, куда упал её взгляд.

Унран, ещё мгновение назад казавшийся безвольной, остывающей куклой…

— Разве похоже, что он перестал сражаться?..

Его брови были грозно сведены к переносице, а веки… веки подрагивали, приоткрывая глаза.

— Унран!..

— …Го… — с запёкшихся губ сорвался сиплый, булькающий стон. Но в нём, в отличие от прежнего беспамятства, звенела упрямая воля.

— Унран!.. Унран, ты очнулся?.. Слышишь меня?! — Рейрин упала на колени и вцепилась в его плечи.

— Го… лос…

— Что?.. Что такое, Унран?!

Она замерла, силясь разобрать шелестящий шёпот. Склонилась к самому его лицу, затаив дыхание, — и остолбенела:

— Твой голос… бесит…

«Твой голос… меня бесит».

— …Хи-хи…

Одинокая слезинка сорвалась с ресницы и разбилась о доски пола.

Несмотря на заложенный нос и распухшие глаза, она не сдержала сдавленного смешка:

— Хи-хи… Ха-ха-ха!..

Всё верно. Этот несносный мальчишка был пугающе, невероятно силён.

Он мог скатиться в глухую тоску, мог загнать себя в тупик, но стоило смерти подойти вплотную — скалил зубы и давал отпор до последнего вздоха.

«Надо же… Унран».

Он — король. Настоящий вожак этой проклятой деревни.

И плевать на чужие страхи или её собственное малодушие. Он был гордым, несгибаемым правителем до мозга костей.

Подумать только: возомнила себя вершительницей судеб и решила «облегчить его страдания» лишь потому, что он на время провалился в небытие!.. Какое помрачение ума.

Рейрин быстро, тыльной стороной ладони утёрла слёзы и одарила хрипящего Унрана своей самой лучезарной, сияющей улыбкой:

— Бесит, значит?.. Ну и плевать! Значит, будем орать ещё громче!

Грудь до краёв затопила звенящая надежда.

Казалось, теперь ей по плечу свернуть горы.

— Ваше Высочество, я хочу ещё раз принести глубочайшие извинения за всё, что произошло.

Она выпрямилась и отвесила Гёмею, молча наблюдавшему за ней, строгий, почтительный поклон.

Серьёзный. Неловкий в выражении чувств. Но Гёмей был во сто крат сильнее и взрослее её, и она от всего сердца желала выказать ему истинное уважение.

— Полно, брось, — отозвался принц. — Не то чтобы я жаждал твоих извинений…

— И вы совершенно правы! — но прежде чем он успел закончить снисходительную фразу, Рейрин пружинисто вскинула голову.

— …А?..

— Извинения придворной девы не изменят ровным счётом ничего! Истинную благодарность следует доказывать делами. Ваш подход столь же великодушен, сколь и безжалостно практичен, — иного я от Вашего Высочества и не ждала!

Говорил ли Гёмей хоть слово об этом?.. Быть может. А скорее всего, нет.

Для Рейрин это уже не имело ни малейшего значения.

Слепящий свет надежды бурлящим потоком вливался в грудь, и эта бешеная энергия без остатка захватила мысли.

— …А?..

Глядя на опешившего Гёмея, Рейрин жадно вдохнула.

Глубокий вдох. Расправить плечи. Взгляд — только вперёд.

Боги, до чего же сладко распрямить спину после стольких часов под неподъёмным гнётом отчаяния!

Она прижала ладони к груди, с шумом выдохнула — а затем привычным, отточенным движением с сухим хрустом размяла костяшки пальцев.

Хрусь!

Услышав этот разбойничий треск, Гёмей невольно подался назад, а Рейрин одарила его самой озорной, хищной улыбкой:

— Видите ли, Ваше Высочество, буквально пару минут назад вы изволили назвать меня Шу Кейгецу. Но открою вам страшную тайну: на самом деле перед вами Ко Рейрин!

— ?..

Гёмей нахмурился, искренне не понимая, к чему эта речь с перечислением очевидного.

И тогда его обожаемая, неземная бабочка широко и плотоядно осклабилась:

— А это означает, что Ваше Высочество во второй раз с треском провалили попытку распознать наш обмен телами! Вы проиграли пари. И в качестве платы извольте немедленно исполнить мою просьбу.

— …Эй, полегче на поворотах.

— А именно: вы торжественно прощаете мне и госпоже Кейгецу всё лукавство и все выходки, связанные с этим обменом. А в качестве бонуса — предоставляете свою неограниченную власть и гениальные мозги ради спасения этой деревни.

— Эй.

Она, конечно, понимала, что наглеет сверх всякой меры.

Но вид любимой, которая перестала лить слёзы и теперь азартно скалила зубы, вызвал у Гёмея скорее острое облегчение, нежели гнев… да и, положа руку на сердце, в эту минуту она была чертовски обворожительна.

— Ну же, не упрямьтесь, Ваше Высочество, — от сломленной девочки, что недавно цеплялась за его мундир, не осталось и следа. Тонкие, изящные пальцы по-кошачьи мягко легли принцу на плечо. Она придвинулась вплотную и заглянула ему в лицо своим фирменным, дразнящим взглядом исподлобья: — Давайте просто возьмём и в кровавую кашу размажем всех тех ублюдков, из-за которых Унран и эти люди столько выстрадали. М?..

Глядя на женщину, мурлыкающую эти речи с бесовским очарованием, которому позавидовала бы любая первостатейная злодейка, Гёмей лишь молча и обречённо возвёл глаза к потолку.

----------

Кейгецу тревожится

«Я думала, умру».

Кейгецу мысленно простонала, окончательно обессилев.

Пожалуй, стоит повторить ещё раз, ведь это и впрямь важно.

«Я правда думала, что умру».

Намокшие волосы оттягивали голову неподъёмной тяжестью.

Ко Кейко, встретивший их у берега — должно быть, получив весточку с почтовым голубем, — припас смену старой одежды, так что переодеться удалось прямо на месте. Но Кейгецу отродясь не доводилось столько времени провести в воде, и теперь всё тело ломило от смертельной усталости.

Люди дома Шу от природы не ладят с водой. Для них даже горячая ванна — сомнительное удовольствие, а уж переправляться через реку — и вовсе сущее безумие. Плыла-то, по правде говоря, одна Тосецу, а Кейгецу лишь цеплялась ей за спину, но от одной мысли, что в любой миг можно пойти ко дну, душа уходила в пятки.

Лишь когда ей наконец позволили перевести дух в тени деревьев, Кейгецу без сил привалилась к шершавому стволу.

Ну и немощное же досталось тело: стоило выбраться на сушу — накатила дурнота, того и гляди лишишься чувств. Просто невыносимо. Перед глазами всё ещё плыли тёмные круги.

«Ну и безумные выдались часы...»

В неверном свете заходящего солнца Кейгецу, пошатываясь, окинула взглядом убогие, покосившиеся лачуги.

Прямо перед ней темнела хижина, где, как говорили, жил сын старосты. Видимо, туда и свезли всех недужных: внутри пластом лежали мужчины и женщины, судорожно прижимая к себе деревянные бадьи, а снаружи на циновках стонали ещё несколько больных.

Глядя на это, трудно было поверить, будто поветрие кровавого поноса и впрямь идёт на спад. Однако, по словам Кейко, половина больных уже поправлялась и понемногу возвращалась к привычной жизни.

Пусть возле самих страдальцев и поддерживали чистоту, от выгребной ямы неподалёку разило нестерпимым зловонием. Кейгецу скривилась от одной мысли: какое счастье, что она не застала самый разгар мора.

«Неужели эта девица всё это время выхаживала больных в такой грязи?»

Опираясь о дерево, Кейгецу скользнула взглядом по округе: над огнём всё ещё висел железный котелок, рядом выстроились отмытые бадьи, на верёвках сохло недостиранное бельё — повсюду виднелись следы неустанной заботы о недужных.

В амбаре чуть поодаль от хижин лежал раненый сын старосты, и Рейрин, судя по всему, до недавних пор хлопотала над ним именно там.

«Судя по всему» — потому что к тому мгновению, когда Гёмей со спутниками добрался до амбара, у Кейгецу так кружилась голова, что сознание почти угасло.

Перед затуманенным взором смутно мелькнули распростёртый на циновке юноша, сидевшая рядом «Шу Кейгецу» и главный шукан Шинъу, державший её за руку.

Шинъу тут же удалился, оставив Гёмея и Рейрин в амбаре наедине.

Неподалёку от лачуги сам Шинъу, Кейко и Тосецу с суровым видом о чём-то негромко толковали — должно быть, делились вестями обо всём, что успело стрястись.

«Да уж, переделка у обеих сторон вышла изрядная...»

С трудом собирая мутные мысли, Кейгецу принялась перебирать в памяти всё, что удалось выяснить.

Во-первых, из рассказа Гёмея на переправе выходило, что волостной голова Ко замыслил похитить «Шу Кейгецу» лишь ради того, чтобы отвести подозрения от собственных тёмных делишек.

Слывший по всеобщей молве мудрым и добродетельным, волостной голова на деле годами утаивал истинное число жителей и набивал карманы утаёнными податями.

Чтобы отвлечь простой люд, Ко объявил «Шу Кейгецу» виновницей неурожая, но при этом страшился дознания и потому выказывал Гёмею всяческое почтение. Более того, подстроив похищение прямо в разгар торжеств, он надеялся занять этим происшествием всё внимание наследника и его воинской свиты.

Однако Гёмей с самого начала счёл поведение волостного головы подозрительным: для скромного захолустья здешние постройки выглядели чересчур богато, да и людей на улицах оказалось куда больше, чем значилось в бумагах.

Когда произошло похищение, сметливый Кейко тут же ринулся по следам разбойников. Поручив слежку ему, принц решил докопаться до сути — выследить тайного кукловода.

Ко настойчиво упрашивал Гёмея лично взяться за дознание, и стоило тому осмотреть помост, как сразу же обнаружились улики, ведущие к дому Ген.

С прежними подозрениями долго раздумывать не пришлось: похищение подстроено по приказу самого волостного головы.

В то же время оставалось загадкой, откуда у мелкого правителя взялся плетёный шнур великого дома Ген.

Приглядевшись к Ко, Гёмей приметил, что тот тайком встречается с Ран Ринки.

А благодаря огненному заклинанию, случайно подслушанному Кейгецу, открылось, что зачинщик использовал шнуры не только дома Ген, но и дома Ко.

Здешние земли Онсо и восточные владения дома Ран разделяли лишь горы.

Подозрения сами собой пали на дом Ран.

Тем временем Кейко, встретивший их на берегу, принёс вести, которые лишь подтвердили догадки Гёмея.

Прежде всего, похитителями оказались отверженные, которым посулили снизить подати, если те схватят «Шу Кейгецу». Беднякам внушили, будто именно она навлекла заморозки, и стоит покарать виновницу, как небо смилостивится. Впрочем, об этом благодаря огненному чародейству знала и сама Кейгецу.

К тому же Кейко подтвердил: в зловещей чаще леса Кашин спрятано золото — неопровержимая улика утайки податей.

Но куда важнее было другое: поветрие, охватившее селение, началось, по всей видимости, из-за праздничных одеяний — коварной уловки, известной как «моровое платье».

Кто-то нарочно нанёс заразу на пояс в расчёте на то, что его принесут в селение и поветрие вспыхнет само собой.

Праздничные одежды шили в доме Кин.

Однако по самому почерку Кейко рассудил, что вероятнее всего за этим стоит... дом Ран.

Дом Ран славился рассудительностью и кротким нравом.

Но Кейгецу сама помнила, как подозрительно вела себя Ран Хошун и на чаепитии, и накануне вечером.

Зная острый ум Хошун и Ринки, а также их умение извлекать выгоду из любых обстоятельств, трудно было поверить, будто они прислуживают какому-то Ко.

Скорее наоборот: дом Ран запугал волостного голову или подбил на преступление, дёргая за ниточки из тени.

Выходит, подлинный кукловод во всей этой смуте — дом Ран...

Так Кейко с Рейрин в селении, оставшийся в волостном центре Гёмей и сама Кейгецу почти одновременно вышли на след дома Ран.

«От такой путаницы голова раскалывается...»

Ещё недавно Кейгецу упивалась гордостью за то, как осадила Ран Хошун за чаем, но, похоже, они по-прежнему оставались в самом сердце бури.

Если мор навели умышленно, то лишь затем, чтобы сжечь селение дотла и замести следы. Само собой, и «письмо с угрозами от разбойников», и «нападение на волостного голову, которое удалось предотвратить», — всё это подстроили люди Ко.

Тот самый «схваченный при покушении на старосту» мнимый разбойник на деле был тяжело изранен слугами Ко, но из последних сил добрался до родного селения и успел предупредить об угрозе поджога.

Сейчас Ко Рейрин не отходила от раненого юноши, Унрана, пытаясь спасти ему жизнь, и потому встречать их Кейко вышел один — так воин закончил свой рассказ, помрачнев лицом.

Услышав это, Гёмей встревожился пуще прежнего и, даже не сменив мокрого платья, со всех ног ринулся сюда.

«И господин Кейко, ясное дело, припустил следом во всю прыть. А меня он взвалил на закорки, так что к амбару я добралась полумёртвой».

Вспомнив, как они очутились у амбара, Кейгецу вдруг отчётливо представила картину, открывшуюся за распахнутыми дверями.

«...Погодите-ка».

Тогда всё плыло перед глазами, и в мыслях лишь мельком мелькнуло: «Ага, тут Ко Рейрин и главный шукан». Но ведь... если глаза её не обманули, разве главный шукан не прижимал тело Кейгецу — вернее, саму Ко Рейрин — к полу?!

«Что?!»

Сонливость и слабость как рукой сняло.

«...Постойте. Да мне сейчас вовсе не до отдыха!»

Она-то ломала голову над чужими кознями, а прямо перед носом разворачивалось нечто куда более опасное!

«Его Высочество уже знает, что под личиной „Шу Кейгецу“ скрывается Ко Рейрин. И ради ненаглядной бабочки он терпел, сгорал от тревоги, сломя голову мчался сюда... только чтобы застать возлюбленную, прижатую к полу собственным единокровным братом?!»

Кровь разом отхлынула от лица.

Дело пахло нешуточной грозой. Как ни погляди — чистый раздор!

«И-измена?.. Застигнуты на месте преступления?.. Или девица опять выкинула какую-то глупость, а главный шукан просто пытался её удержать? Нет, хуже того: их же поймали с поличным на обмене телами вопреки высочайшей воле!..»

Кейгецу затаила дыхание.

Теперь-то она знала: чем сильнее наследный принц сдерживает буйный нрав, тем сокрушительнее окажется вспышка гнева.

Входя в амбар, Гёмей казался невозмутимым, но если в душе он кипит от ярости и сейчас осыпает Ко Рейрин упрёками?..

Тогда под горячую руку первой попадёт она сама!

Судорожно сглотнув, Кейгецу поднялась на ноги.

Нужно во что бы то ни стало подслушать, о чём они говорят.

Кейгецу оглянулась на хижину: Кейко и остальные всё ещё с озабоченным видом обсуждали дела.

Неужели их ни капли не волнует, что творится в амбаре?

Хотя... в то мгновение заглянуть в проём мог разве что шедший впереди Гёмей да сама Кейгецу, сидевшая у Кейко на закорках. Амбар стоял на высоких сваях, так что павшие на колени Кейко и Тосецу попросту не могли видеть происходящего внутри.

Впрочем, по мрачному лицу Шинъу нетрудно было догадаться, что стряслось нечто неладное. Другое дело, что у него вечно вид как на поминках, так что поди разбери.

Кейгецу на цыпочках подкралась к амбару.

«Только бы эта недотёпа не вздумала отпираться и всё портить!..»

Она прижалась к открытому дверному проёму и насторожила слух. В то же мгновение изнутри донеслось:

— ...Мне страшно.

Услышав слабый, дрожащий голосок ребёнка, силящегося сдержать слёзы, Кейгецу замерла как вкопанная.

«Что?..»

Она вгляделась в сумрак амбара.

Голос безошибочно принадлежал девушке с лицом «Шу Кейгецу» — Ко Рейрин.

— В последнее время... со мной творится что-то неладное. Прежде я... я знала своё место, а теперь... — Её речь прерывали всхлипы, похожие на писк раненого зверька.

Голос срывался, дрожал и хрипел при каждом вздохе: было ясно, что плакать и говорить одновременно она совершенно не умеет.

Она не притворялась — слова звучали криком души человека, который сам растерялся, не в силах совладать с чувствами.

И когда Рейрин сдавленным шёпотом призналась, как страшно изо дня в день ждать смерти, у Кейгецу до боли сжалось сердце — будто стиснули её собственную грудь.

Ведь никогда прежде она не видела эту девушку столь беспомощной.

«Не может быть...»

Из-за плеча Гёмея на миг показались глаза Ко Рейрин — совершенно опухшие от слёз. Прежде спокойный и ласковый голос теперь лишь жалобно дрожал:

— Скорее... я просто... хочу... облегчить... его страдания!..

Услышав этот отчаянный, прерывистый возглас, Кейгецу затаила дыхание.

Отчего-то в её ушах эти слова прозвучали совсем иначе:

«Поскорее бы... отмучиться».

«Да что с ней такое?!»

Оглушительное потрясение ледяной волной прокатилось по всему телу.

Ей и в голову не приходило, что Ко Рейрин способна таить в душе такую разрывающую сердце боль.

«Ты же вечно беззаботно улыбалась!»

В глазах Кейгецу она всегда была порхающей бабочкой, изящной и далёкой от мирских невзгод.

Всеми любимая, одарённая красотой, талантом и всеми мыслимыми достоинствами. Какая бы беда ни грозила, она встречала её с безмятежной улыбкой и с непостижимым упорством вертела всеми вокруг.

Пусть недуг точит, пусть смерть стоит на пороге — ей всё нипочём.

Кейгецу была уверена, что она именно такая.

«Да что ты понимаешь! Вечно ты спокойна, как скала!»

В памяти внезапно всплыли собственные слова, брошенные несколько дней назад.

Кейгецу невольно закусила губу.

«Тебя все любят и берегут, куда тебе понять, что у меня на душе!»

Тогда это казалось чистой правдой, идущей от самого сердца.

Всегда счастливая Ко Рейрин — и вечно загнанная в угол, жалкая она сама.

Ей казалось, эта пропасть заложена положением, судьбой и кровью пяти домов, и всё, что ей остаётся, — лишь исходить завистью.

Но всё оказалось не так.

«Не могла Ко Рейрин быть по-настоящему счастлива...»

Пусть рядом найдутся мужчины, готовые шептать слова любви. Пусть искусные воины оградят от любого врага.

Пусть есть преданные служанки, безупречные покровители, красота, дарования, богатство и власть.

Но ничто из этого не способно прогнать болезнь.

Тот всепожирающий страх, когда жар добирается до кончиков пальцев.

Тот ужас бесконечной ночной тьмы, который никто не в силах разделить с тобой.

«Она ведь всё это время... боролась».

Ко Рейрин в одиночку противостояла жестокой судьбе.

В девичьем дворе, где малейшая оплошность грозит гибелью.

Гордо расправив плечи и не теряя улыбки.

— ...Унран! — Кейгецу вздрогнула от внезапного вскрика Рейрин. — Унран! Унран!

Услышав этот истошный, отчаянный зов, Кейгецу невольно зажала уши.

Ей показалось, юноша наконец испустил дух.

«Нет... Я не могу это слушать...»

Она медленно опустила голову.

Какое же отчаяние сейчас терзает душу Ко Рейрин?

Она и без того раздавлена. Если тот, о ком она так заботилась, умрёт, её хрупкое сердце разобьётся окончательно.

Представив её без этой наивной улыбки — сидящей на полу и отрешённо глядящей в пустоту остекленевшими глазами, — Кейгецу замотала головой.

«...Нет, так нельзя».

Она всегда терпеть не могла невозмутимую, непоколебимую Ко Рейрин.

И даже сейчас порой грезила о том, как сшибёт с неё эту спесь и посмеётся над её беспомощностью.

Но теперь, видя её сокрушённой на самом деле, Кейгецу почувствовала, как собственное сердце разрывается от боли.

— Нельзя... — вырвалось у Кейгецу. Она ведь бабочка, самая прекрасная, гордая и счастливая из всех. Ей ни за что нельзя падать в грязь!.. — Ты должна парить в вышине и беззаботно улыбаться!

Руки, прижатые к ушам, сжались в кулаки.

Кейгецу вскинула голову:

«Отомсти!»

Она не желала видеть бабочку со сломанными крыльями, тонущую в болотной жиже.

Ко Рейрин должна, как и прежде, неуловимо порхать с цветка на цветок и кружить над головами смертных.

И если её крылья сковало холодом страха и отчаяния, их нужно отогреть.

Пусть даже пламенем чистой ненависти.

«Пусть надеждой станет месть, но она обязана поднять голову!..»

Никогда ещё Кейгецу не была так благодарна судьбе за свой дар к даосскому чародейству.

С её силой можно пренебречь любыми законами и воздать обидчикам сполна.

Она сумеет сокрушить врагов тем, что неподвластно ни человеческому разуму, ни правосудию.

Рейрин, конечно, поморщится от запретных чар, но какая к чёрту разница?

Главное — напомнить ей, что битва ещё не окончена, и заставить воспрянуть духом!

— Хватит тут сырость разводить! — Охваченная порывом чувств, Кейгецу вихрем ворвалась в амбар.

— Госпожа Кейгецу?.. — Рейрин, сидевшая лицом к Гёмею — должно быть, тот пытался её утешить, — вздрогнула и обернулась.

Заметив её покрасневшие, опухшие глаза, Кейгецу вскипела ещё сильнее:

— Послушай ты! Это тело принадлежит мне! Прекрати хныкать с моим лицом, глаза б мои не глядели!

— Но...

— Подумаешь, убили человека, которого ты опекала! И что с того?! Будешь сидеть и убиваться? Какая чушь! У тебя есть дела поважнее. Если у тебя что-то отняли — отплати сторицей!

Рейрин ошарашенно захлопала глазами.

Гёмей тоже изумлённо уставился на незваную гостью.

В здравом уме никому бы и в голову не пришло прерывать разговор наследного принца и девы наедине.

Но, отбросив и приличия, и рассудок, Кейгецу продолжала выкрикивать всё, что накипело на душе:

— А ну вставай, Ко Рейрин! Я применю даосские чары и со всем разберусь. Обещаю, возмездие превзойдёт любые твои желания! — Она просто не могла больше на это смотреть, не могла видеть, как эта гордая красавица сидит, сломленная и жалкая, заливаясь слезами, точно брошенное дитя. — Пусть ты против запретных искусств, я сама...

— Иного от госпожи Кейгецу я и не ждала!

Рейрин внезапно вскочила на ноги и с такой пылкостью стиснула ладони Кейгецу, что та едва удержала равновесие.

— Чего?..

— Ах! Ну до чего же отрадно слышать столь ободряющие речи! Вы просто чудо! Госпожа Кейгецу — самая доблестная, великодушная и благородная дева во всей стране Эй... нет, на всём белом свете!

— Что?!

Откуда только взялось столько задора?

Нет, бодрость духа — это, конечно, прекрасно...

Но Кейгецу ждала хоть какого-то сопротивления!

Рейрин с горящими глазами сжимала её пальцы. На лице гостьи сияла такая неподдельная, лучезарная радость, что Кейгецу прошиб холодный пот.

— Раз Унран выжил, я ещё сомневалась, не станет ли чрезмерная расправа грехом против законов человечности, но ваши слова развеяли все глупые колебания!

— Что? Выжил?..

— Не око за око, а за око — всю утробу до единого потроха! Истинные золотые слова! У меня дух захватывает от восторга!

— Чего?!

Разве она говорила что-то подобное?

Смысл вроде и схож, но уж точно не в столь кровожадных выражениях!

Кейгецу попыталась высвободить руки, но Рейрин держала мёртвой хваткой. Более того, она ловко обвила руками стан Кейгецу и стиснула в крепких объятиях:

— Ах, госпожа Кейгецу! Благодарю вас! Предложить помощь прежде, чем я успела попросить... Какая же у вас чистая и добрая душа!

— Ч-что?.. Пус... отпусти сейчас же!..

Да почему?!

Откуда в ней столько сил?

Ещё минуту назад она обливалась слезами и дрожащим голосом жаловалась, как ей страшно!

— Ах, какая несказанная милость... — В шёпоте, раздавшемся у самого уха, прозвучала такая леденящая жуть, что по спине Кейгецу побежали мурашки.

Она не была врагом, да и драконьей аурой от Рейрин не веяло, но Кейгецу оцепенела, словно лягушка перед змеёй.

— Госпожа Кейгецу, — Рейрин не спеша отстранилась и кончиками пальцев, которыми обычно касалась щеки в минуты раздумий, мягко тронула щёку Кейгецу. — Прошу, одолжите мне свою силу, чтобы стереть этих злодеев в порошок.

— Ч-что?.. Да что с тобой такое?!

Она склонила голову набок с прелестной улыбкой — и пусть это было собственное лицо Кейгецу, смотрелось оно на редкость мило.

Но от прикосновения пальцев исходила столь сокрушительная мощь, что у Кейгецу затряслись поджилки.

— ...Мотылёк сам летит на пламя, глупая Шу Кейгецу.

Лишь много позже Кейгецу узнает: отвернувшийся Гёмей, процедивший это сквозь зубы, сам только что угодил в то же бушующее пламя по имени Рейрин.

＊＊＊

Когда сердце полно надежд, время летит стрелой.

Вновь убедившись в этой истине, Рейрин расстелила на циновках нехитрое платье, готовя постель на ночь.

— Вот и славно, — прошептала она.

За резным оконцем амбара, где решено было заночевать, сквозь дымку лёгких облаков сияла луна.

Наступила глубокая ночь.

С тех пор как подоспели Гёмей и Кейгецу, минуло несколько часов.

Пока вдумчиво сопоставляли сведения и обсуждали план действий с Кейко и Шинъу, пока собирали на подмогу Горю с поселянами, вечер пролетел как один миг. Чтобы сберечь силы перед завтрашним днём, решили лечь пораньше.

Оставить столь высокородную особу, как Гёмей, в хижине среди заразных больных не позволяли приличия, поэтому наследного принца устроили во втором амбаре — там, где прежде держали связанного Кейко. Охранять его вызвались Шинъу и сам Кейко.

Едва ли Горю с сородичами посмел бы покуситься на наследника, однако тот амбар стоял ближе всего к лесной чаще. Мужчины собрались там, чтобы вовремя заметить передовой отряд Ко или дома Ран, если враги вздумают напасть под покровом темноты.

Сама же Рейрин вместе с Кейгецу устроилась в первом амбаре — том самом, где провела последние дни, выхаживая Унрана.

Там уже навели образцовую чистоту, да и за недвижным юношей требовался присмотр.

В охрану им досталась Тосецу. Верная долгу, она вызвалась бодрствовать всю ночь и села на циновку прямо у дверей.

Стояла тишина, нарушаемая лишь редким стрекотом цикад.

В селении не слышалось ни стонов, ни плача — ночь выдалась на редкость мирной. Но этот покой таил тревожное предчувствие завтрашней битвы — затишье перед бурей.

«Всё обойдётся, — Рейрин взглянула в оконце и медленно кивнула, думая об уснувших поселянах и Горю. — Всё непременно получится».

Сперва разбойники собирались похитить одну лишь «Шу Кейгецу», а в итоге перед ними предстали воин дома Ко, главный шукан, дева другого великого дома и сам наследный принц.

От столь именитых гостей у Горю и его людей глаза на лоб полезли.

Но когда они узнали, как подло волостной голова Ко использовал их селение, какая смертельная опасность грозит им всем и что наследный принц и благородная дева дома Ко прибыли лишь затем, чтобы уберечь их от верной гибели, лица поселян посуровели. Они без колебаний приняли правду и поклялись помочь всем, чем смогут.

Их смирение и готовность повиноваться до глубины души поразили стоявшую рядом Кейгецу. «И как тебе только удалось приручить этих дикарей?» — с искренним недоумением шепнула она.

Похоже, Кейгецу считала отверженных закоренелыми преступниками, и такое послушание стало для неё полнейшей неожиданностью.

Однако из разговоров во время заботы о больных Рейрин поняла: эти люди вовсе не разбойники, а всего лишь потомки тех, кто когда-то преступил закон.

Быть может, первыми поселенцами здесь и впрямь стали осуждённые, но сменились поколения, и нынешние жители были невинными душами, на которых лежало лишь клеймо чужой вины.

А волостной голова Ко приравнял их всех к отверженным и безжалостно притеснял. Отличиями в причёске и одежде он подчёркивал их мнимую нечистоту, с малых лет внушая поселянам, будто в их жилах течёт скверна.

Конечно, среди них встречались такие, как бабка Кё, промышлявшие мелким воровством из поколения в поколение. Но виной тому была беспросветная нищета, а вовсе не дурная кровь.

На самом деле большинство поселян отличались набожностью и кротостью: стоило лишь пригрозить им, как они бросали дубинки и пятились в страхе.

Более того, в груди у них бились чуткие, отзывчивые и преданные сердца.

Именно поэтому Горю и его люди, несмотря на внезапное появление наследника престола и нежданную просьбу Рейрин, сумели перебороть страх и без раздумий откликнулись на призыв.

Ради того, чтобы отплатить Унрану, с риском для жизни предупредившему их об угрозе.

Ради того, чтобы плечом к плечу встать на защиту родного селения.

«В их душах расцветает надежда».

Болезнь ещё не отступила до конца, враги готовятся предать селение огню — опасность по-прежнему велика.

Но Рейрин больше не знала ни страха, ни отчаяния.

Ведь теперь в каждом сердце затеплился огонёк надежды.

— Сегодня ночью можно будет отдохнуть без тревог, не так ли? — Поглядев на ровно дышащего во сне Унрана, Рейрин с улыбкой повернулась к Кейгецу, расстелившей циновку рядом.

— Как бы... не так!.. — проворчала та, уткнувшись лицом в колени и бессильно упираясь ладонями в циновку.

— О-ох, и то правда! Простите меня великодушно. Вы же переплыли реку, вам наверняка не по себе! — Рейрин спохватилась и поспешно протянула к ней руки. Шутка ли — одолеть такой путь в чужом немощном теле! По собственному опыту Рейрин знала: чудо, что гостья до сих пор не свалилась без чувств. Лоб вроде не горячий, но Кейгецу вполне могла держаться на одном чистом упрямстве — точь-в-точь как сама Рейрин день за днём. — Вы, должно быть, совсем выбились из сил! Я сейчас же сварю отвар. Привычных снадобий здесь нет, но найдутся другие целебные сборы, если взять их...

— Да не нужно мне ничего! — не поднимая головы, наотрез отказалась Кейгецу.

Рейрин лишь растерянно моргнула:

— Но... разве вас не тошнит? А голова не кружится? Сердце не колотится как безумное? Одышки нет? В животе не колет? В ушах не звенит? Ах, неужели к горлу подступает кровь?..

— Да с какой стати от простой переправы доходить до полусмерти?! Ну промокла, ну голова закружилась на берегу, но не до ночи же этому продолжаться!

Рейрин хотелось возразить, что для неё самой это как раз в порядке вещей.

«Неужели госпожа Кейгецу столь сильна духом, что подчиняет слабое тело одной лишь несгибаемой волей?..»

Если так, остаётся лишь восхищаться. Истинное величие Шу Кейгецу!

Впрочем, раз ей не больно — тем лучше. Рейрин задумчиво кивнула, отгоняя лишние сомнения:

— Рада слышать, что вы здоровы. Но если вам не худо, отчего же тогда не спится?..

— Сначала словесная битва на чаепитии, потом эта проклятая река, потом безобразная сцена у амбара, ночёвка в трущобах... Да одно непредвиденное бедствие за другим! А стоило заикнуться про огненное колдовство, как меня тут же заставили демонстрировать заклинания, точно дрессированную зверушку на потеху публике!

Совсем недавно Кейгецу заставили показывать огненные чары прямо перед Гёмеем и остальными, чтобы связаться с оставшимся в волостном центре Кейшо и передать план действий.

Гёмей и Кейко восторгались: «Да это куда удобнее почтовых голубей!» Причём наследный принц вошёл в такой азарт, что заставил испытывать волшбу на все лады, пока не утолил любопытство. Запретные даосские искусства, веками хранимые в тайне, пробудили в нём неукротимую жажду познания.

— П-простите, что не смогла вмешаться... Но ведь все просто залюбовались вашим даром!

— Скажешь тоже! Просто смекнули, какую выгоду можно извлечь. И в награду за это завтра...

В замысле Рейрин, который предстояло воплотить на рассвете, Кейгецу отводилась ключевая роль.

Не привыкшая к грузу чужих надежд, та, должно быть, извелась от страха подвести остальных.

Глядя, как Кейгецу с досадой вздыхает, Рейрин почувствовала искренний укол совести:

— Мне и впрямь неловко, что самое важное дело легло на ваши плечи.

— ...Пустое. Я сама грозилась пустить в ход чары и воздать обидчикам сполна.

Когда Рейрин с извинениями коснулась её руки, строптивая Кейгецу попыталась отдёрнуть пальцы.

Но Рейрин не пожелала оставлять невысказанной переполнявшую душу благодарность и крепче сжала её ладонь:

— Госпожа Кейгецу... Знайте: я была без памяти счастлива, когда вы протянули мне руку помощи.

— ... — Кейгецу в замешательстве поглядела на сцепленные руки, а затем надменно вскинула подбородок: — Как же, держи карман шире. Его Высочество приласкал тебя, вот ты мигом и расцвела.

Неожиданно услышав имя Гёмея, Рейрин захлопала ресницами:

«Его Высочество...»

И живо вспомнила, как прижималась к его груди.

Обменялась телами, упала в объятия главного шукана — натворила столько неподобающих благородной деве проступков, а он ни разу не повысил голоса и молча выслушал каждое слово.

Ласково и властно прижал её голову к груди широкой ладонью...

«И велел не поднимать глаз».

От одного воспоминания об этом по сердцу разливалось тепло.

Никто и никогда не говорил ей таких слов.

«Обо мне заботятся. Все вокруг, и так искренне...»

Щемящая нежность, невесомая, точно птичье перо, коснулась души.

Исполнившись ещё большей признательности, Рейрин заглянула в лицо отвернувшейся Кейгецу:

— Госпожа Кейгецу. Его Высочество и впрямь исцелил мою душу. Но и вы сотворили то же самое. Здесь нет первого и второго, нельзя взвесить, кто дал больше: чтобы я вновь встала на ноги, мне одинаково нужны были вы оба.

В этих словах не было ни крупицы лести.

Тогда первым лучом света стала весть о том, что Унран остался жив, а Гёмей позволил выплакать накопившуюся боль.

Но именно благодаря Кейгецу, которая вихрем ворвалась следом и громогласно вернула её к жизни, Рейрин теперь верила в завтрашний день и могла спокойно уснуть.

— Вы вечно приноситесь откуда ни возьмись и разгоняете мрак. Госпожа Кейгецу, вы воистину моя комета!

— !.. — От столь искреннего признания у Кейгецу перехватило дыхание. Воззрившись на Рейрин почему-то повлажневшими глазами, она в сердцах сбросила её ладонь: — Д-да ну тебя!

Когда Кейгецу демонстративно плюхнулась на циновку и отвернулась к стене, Рейрин лишь беспомощно улыбнулась.

[[image:/storage/reader-images/bdfb484cd0204335a862f97c4bbb69af7b69458f.jpg]]
— П-постойте, госпожа Кейгецу, к чему же выказывать такое отвращение?..

— Замолчи! Живо спать!

— Вот как?.. А только что говорили, будто не можете уснуть... Какая вы бессердечная.

— Да помолчи ты!

Она, должно быть, окончательно вышла из себя — раз так резко отвернулась.

«И почему так?.. Стоит мне от всего сердца выразить благодарность, как я непременно задеваю собеседника...»

Рейрин понуро опустила плечи.

Совсем недавно, когда она случайно осталась наедине с Гёмеем, случилось то же самое.

Перед этим Шинъу приходил извиниться за своё бесцеремонное поведение на складе, и когда он ушёл, Гёмей, глядя ему вслед, заговорил:

— Рейрин. Ты, похоже, успокоилась, так что позволь сказать...

— Ваше Высочество, я ведь только что не успела сказать кое-что важное! — Но, к несчастью, Рейрин в то же самое мгновение пылко заговорила сама: — От всей души благодарю вас за то, что вы не сочли за труд поспешить сюда, в селение. Прежде я наивно полагала, будто справлюсь сама, но на самом деле... когда Ваше Высочество прибыли, я почувствовала такое облегчение!

— А, вот как...

— Да. Вы ни единым словом не упрекнули меня за своенравие и проявили лишь искреннюю заботу... К примеру, только что... пусть тому и были причины, но мы с главным шуканом стояли непозволительно близко друг к другу. Однако вы даже бровью не повели. Воистину, ваше великодушие не знает границ, и я преисполнена глубокого почтения к вам!

— ...Да.

— В то время как Ваше Высочество неустанно печётесь о благе подданных и о справедливости, я малодушно терзалась мыслями о мнимом бесчестии. До чего же узко моё суждение, я искренне раскаиваюсь в этом! Сердечно благодарю вас за вашу снисходительность и за то доверие, что вы мне оказываете.

— ......

Отчего-то, чем горячее она выражала свою признательность и уважение, тем меньше слов оставалось у Гёмея.

— Ах, простите, я совсем заболталась! Ваше Высочество, о чём вы хотели сказать?..

— Нет... — Рейрин поспешила передать ему слово, но Гёмей лишь посмотрел куда-то вдаль отрешённым взглядом и отвернулся. — Ни о чём.

Вряд ли это был гнев, но Рейрин понимала одно: она сказала что-то такое, что пришлось Гёмею совсем не по душе.

«Как трудно... Постичь человеческое сердце — и правда непосильный труд».

За последние несколько дней эта мысль посещала её уже бесчисленное множество раз.

Мало просто быть искренней — сразу всё равно ничего не наладишь.

Все старания идут прахом, сердце щемит от досады, но порой между ними вдруг вспыхивает неожиданное взаимопонимание, и потому она не в силах отступиться и вновь тянется навстречу.

Вот и сейчас, не в силах оставить без внимания отвернувшуюся Кейгецу, Рейрин легонько тронула её за плечо:

— Послушайте, госпожа Кейгецу... Вы сердитесь?.. Я слишком часто уповаю на комету?..

— ...Вовсе нет. Мне просто омерзительна эта убогая и грязная конура.

— Но я ведь вежливо попросила насекомых удалиться!.. Ах, может быть, дело в еде?.. Сегодня было не до того, но если хотите, завтра на завтрак можно приготовить нечто роскошное — например, запечённую змейку...

— Не нужно мне этого!

— Ой, тогда постель?.. Точно! Эта соломенная подушка — настоящее моё творение! Можете забрать обе. Ах, а можно и покидаться ими, это наверняка весело!

Едва она с робкой надеждой высказала свои предложения, как Кейгецу резко перевернулась, взглянула на неё снизу вверх и, вскинув руку, ущипнула Рейрин за щёку.

— Это тебе не девичьи посиделки!

— У-у!..

От безжалостной хватки на глаза навернулись слёзы, но когда Рейрин сдержала крик боли, Кейгецу с недоверчивым видом ослабила пальцы.

— Что за вид?.. Хоть бы вскрикнула. До чего же несносная девица!

— Нет, просто если я закричу, сюда опять может явиться главный шукан... вот я и сделала выводы...

— Из того происшествия тебе следовало усвоить совсем другое!

— Бой-но!.. Бой-но зе!.. Сёка отойвётся!

Кейгецу изо всех сил сжала пальцы, словно намереваясь вырвать клок щеки, и вдруг отпустила её.

— ...Тебе стоило бы почаще плакать и кричать от боли.

— Что?..

Пока Рейрин потирала ноющую щёку, Кейгецу снова повернулась к ней спиной:

— Иначе я, вечно поднимающая шум, выгляжу круглой дурой. К тому же... — Лица её не было видно, но кончик уха, выглядывавший из-под волос, слегка покраснел. — Когда ты вдруг начинаешь плакать, я так теряюсь, что просто не знаю, как себя вести.

— ...... — Рейрин помолчала целых пять ударов сердца и, пошатнувшись, прижала руку к груди. — Очарование госпожи Кейгецу сейчас разорвёт мне сердце...

Ведь эти слова были не чем иным, как признанием: Кейгецу не на шутку встревожили её слёзы... и она искренне за неё беспокоилась.

— П-постойте, госпожа Кейгецу! Повторите, прошу вас... Мне так хочется запечатлеть это в сердце и перед глазами... Повернитесь ко мне и скажите это ещё разочек...

— ......

— Госпожа Кейгецу! Ну же, госпожа Кейгецу!..

— ......

Однако, сколько Рейрин ни трясла её за плечо, Кейгецу упрямо не желала поворачиваться.

Рейрин ещё некоторое время не отставала, приговаривая: «Ну госпожа Кейгецу!..», но в конце концов отступилась и приложила ладонь к щеке, которая пульсировала от боли и казалась распухшей.

Боль постепенно утихала, уступая место странному, щекочущему чувству.

Точно такое же чувство теплилось сейчас в груди у Рейрин.

«Всё внутри так и трепещет...»

Больно, но вовсе не больно. Горячо, но не обжигает — по всему телу разливается мягкое, ласковое тепло.

Какое же это драгоценное чувство.

«Всё в новинку... абсолютно всё».

Сердце замирает.

Чувства так легко приходят в смятение, непрестанно мечась между отчаянием и надеждой, что кружится голова.

Но этот кружащий голову, ослепительно яркий мир был бесконечно дорог Рейрин.

За круглым оконцем сгущалась ночная тьма.

Дыхание мрака, вечно манившее Рейрин в пучину страха.

Но даже без того защитного синего цветка... сейчас ей было не страшно уснуть.

Душная ночная тишина медленно окутывала селение.

Рейрин подумала о людях, спящих под своими крышами, взглянула на мирно посапывавшего в той же комнате Унрана и, наконец, перевела взор на лежащую рядом Кейгецу.

«Я непременно защищу вас. Всех до единого».

Непоколебимая решимость заполнила её сердце.

Словно несокрушимая опора, она поднялась в душе Рейрин, даруя ей абсолютное спокойствие.

С лёгкой улыбкой на губах Рейрин опустилась на циновку рядом с Кейгецу:

— Госпожа Кейгецу. Спасибо вам огромное за всё. За то, что примчались сюда, за то, что предложили помощь, и за то, что провели чаепитие вместо меня. Тосецу мне обо всём поведала: говорит, вы проявили поразительное мастерство. — Кейгецу не ответила. Возможно, она уже спала, но это было неважно. Рейрин сложила руки на груди и негромко заговорила, словно сама с собой: — Я была так поражена, узнав о госпоже Хошун. Будь на вашем месте я, земля, верно, ушла бы у меня из-под ног. Но вы тотчас дали отпор. Вы, госпожа Кейгецу, удивительно отважны и всегда решительно отвечаете ударом на удар. — Слышалось мерное дыхание Унрана. За дверью тихо несла дозор Тосецу. Здесь они были под защитой. И здесь было то, что должна была защитить сама Рейрин. — Вы поистине гордая дева. Вы следуете своим убеждениям с яростным жаром, отдаваясь им без остатка. В вас нет ни капли притворства, вы всегда прямы и честны... и вы даже не представляете, какой опорой служите для меня. — Понемногу веки Рейрин отяжелели. Впервые за долгое время её окутало мягкое, ласковое чувство, плавно уносящее в царство грёз. — Госпожа Кейгецу... спасибо вам.

Едва слышно прошептав эти слова, Рейрин погрузилась в сон.

----------

Рейрин сокрушает

Шорк...

Влажная земля и прелые листья предательски скользнули под ногами.

Господин Ко, едва не оступившись самым неподобающим образом, недовольно скривился: дорога была отвратительной.

Туфли, специально сшитые по случаю прибытия наследного принца, уже сплошь покрылись грязью. Необходимость за столь короткое время подняться на крутую гору и спуститься по другую сторону, из волостного центра к убогой деревушке, совершенно извела пожилого старосту.

Он всей душой желал бы пустить вперёд военных чиновников благородных домов, взятых в передовой отряд свидетелями, чтобы те утоптали тропу, но чужакам было невдомёк, как добраться из селения в глухую деревню.

К тому же чуть в стороне отсюда вилась едва приметная горная тропка, которую он сам велел проложить, и теперь приходилось зорко следить, чтобы воины ненароком туда не свернули.

Ведь там, в зарослях у самого источника, таилась пещера со спрятанным золотом.

Пока Ко украдкой косился в сторону заветного схрона, шедший следом человек, словно угадав его мысли, негромко шепнул ему на ухо:

— Не беспокойтесь. Возле пещеры я оставил на страже преданных мне людей дома Ран.

Говорившим оказался церемониальный военный чиновник дома Ран — Ран Ринки.

— Всё, что вам только сейчас приходит на ум, я и мой господин предусмотрели ещё полдня назад и приняли меры. Так что будьте спокойны.

Этот изящный красавец, доводившийся старшим братом деве Хошун, приветливо улыбался.

Однако Ко отчётливо разглядел в его улыбке неприкрытое презрение, и глухое раздражение вспыхнуло в груди старосты с новой силой.

«Подумать только, моя судьба в руках сопляка, не знавшего в жизни истинных невзгод!»

Ко, на склоне лет остававшемуся всего лишь старостой захолустной волости, молодой Ринки, столь стремительно возвысившийся в столице, внушал лишь жгучую ненависть. Притворяясь перед всеми кротким и смиренным, Ко на самом деле не терпел, если кто-то ставил себя выше него или пользовался большим почётом.

Всякий, кто смел перечить ему, заслуживал лишь сожжения заживо. В мыслях Ко уже искромсал Ринки на куски и швырнул в бушующее пламя.

К слову, и дерзкому сынку предводителя тех нищих бродяг одной стрелы было слишком мало. По совести, обездвижив наглеца выстрелом из лука, следовало предать его огню под предлогом искоренения моровой язвы, однако Ринки удовлетворился тем, что пырнул парня в живот, и старосте ради приличия пришлось отступиться.

«Вот в этом и сказывается чистоплюйство благородного сынка», — с презрением подумал Ко.

«Но сейчас мне без него не обойтись».

Даже Ко не мог не признать изощрённого коварства и исключительной расторопности Ринки. Без его деятельной помощи вряд ли удалось бы столь гладко заткнуть рты свидетелям, подобрать нужных людей в передовой отряд и, главное, склонить на свою сторону наследного принца.

В особенности восхищало то, как ловко Ринки добился отправки передового отряда от наследника, упрямо противившегося сожжению селения.

Тяжёлый на подъём наследный принц, едва проведав о вспышке мора в деревне, тотчас укрылся за ширмой — верно, страшась заразиться. Лишь Ко Кейшо, единственного из всех, кто не прикасался к отверженным, он допускал за перегородку в качестве вестника, начисто отказываясь показываться на глаза Ко и остальным.

И при всём этом страхе перед поветрием принц наотрез запрещал немедленно сжечь деревню!

Ко с военными чиновниками едва сдерживали ярость, однако Ринки проявил завидное терпение. Он не стал настаивать на немедленной расправе, а предложил уступку — возложить решение на передовой отряд, искусно подведя принца к тому, чтобы тот сам сделал нужный вывод.

Ко Кейшо, чей старший брат оказался в той деревне, до последнего сомневался даже в отправке дозора, но, когда сам Гёмей дал добро, был вынужден смириться.

Ринки обернул в свою пользу даже эти колебания юноши:

— Я прекрасно понимаю ваше нежелание бросать брата на произвол судьбы. Дабы избавить вас от душевных мук, мы, представители других домов, сами рассудим, коснулась ли господина Кейко смертоносная язва, — великодушно предложил он.

Разумеется, лишь для того, чтобы не дать находившемуся в деревне Ко Кейко открыть правду.

Всё шло в точности по их общему замыслу.

Ко, и не подозревавший, что роль «принца за ширмой» всё это время в одиночку исполнял Кейшо, упивался предвкушением скорого триумфа.

«Ну что же, наступает решающий миг. Придётся сыграть убитого горем старосту, вынужденного против воли предать огню целое селение. Право, эта грязная дыра сослужит мне превосходную службу!»

Лес понемногу расступился, крутой склон перешёл в пологую равнину.

Они вышли к деревне.

В отличие от ухоженного волостного посада, здесь лишь сиротливо жались друг к другу убогие лачуги, и Ко самодовольно сощурился.

Грязное, мерзкое место. Живущий здесь сброд был нищ, невежествен и убог.

Но именно это старосту и радовало.

Испепели столь омерзительную обитель скверны хоть дотла — никто слова дурного не скажет.

В душе надеясь, что презренные парии корчатся в самых чудовищных муках, он напустил на себя скорбный вид и заговорил:

— Далее простирается осквернённая, объятая моровой язвой земля. К тому же эти отверженные питают лютую злобу ко всем власть имущим. Прошу вас, господа, будьте предельно осторожны.

Притворяясь, будто печётся о безопасности спутников, он исподволь настраивал их против жителей деревни.

— Если моровая язва распространилась настолько, что спасения уже нет, мой долг правителя — предать селение очистительному огню. Однако сердце моё слабо, и жалость может затмить разум, заставив отступить перед столь жестокой мерой. Умоляю вас взглянуть на происходящее беспристрастно, рассудить по справедливости и, если потребуется, наставить меня на путь истинный.

Он нарочно выказал неуместную мягкость к отверженным, прекрасно зная: это лишь ожесточит сердца остальных.

Ко Кейшо с зажжённым факелом в руке продолжал мрачно безмолвствовать, явно ничему не веря, зато Эйшо из дома Ген, жаждавший отомстить дерзким париям, тотчас подхватил:

— Сострадание старосты делает ему честь. Но будьте спокойны: именно ради беспристрастного суда мы здесь и собрались.

«Беспристрастный» на его языке означало «беспощадный».

Эйсен из дома Кин с небрежной усмешкой пожал плечами:

— Истинно так. Кому же захочется брать на душу подобный грех — сжигать дотла деревню вместе с девой собственной земли?

В этих словах, прикрытых мнимым сочувствием, сквозил ядовитый упрёк в адрес самого Ко, не уберёгшего драгоценную гостью.

Однако староста смиренно проглотил колкость и лишь ещё ниже склонил голову:

— Дева — благороднейшая жемчужина нашего края. То, что я не сумел защитить её доброе имя, повергает меня в неизбывный стыд. Но именно поэтому, случись непоправимое, я обязан приложить все силы, дабы сберечь хотя бы крупицу её девичьей чести.

В обычных обстоятельствах одного упоминания поруганной чести хватило бы с лихвой, чтобы воины не раздумывая поддержали сожжение.

Однако офицеры выказали куда меньше рвения, чем рассчитывал Ко.

Причиной тому послужило чаепитие, на котором девы условились между собой: «Сжигать деревню вместе с Шу Кейгецу недопустимо».

Они тоже представляли пять великих домов, и их слово обладало немалым весом.

Впрочем, для самого Ко досужие суждения дев оставались не более чем бабьей болтовнёй.

Власть и закон вершат мужи.

И сколько бы ни щебетали глупые девицы, передовой отряд прибыл сюда вершить предначертанное.

«Покончим с этим поскорее».

На сей день как раз и приходилось главное действо праздника плодородия.

Коль скоро дева дома, устроившего торжество, «исчезла», празднество вроде бы и сорвалось, однако задобрить божество земледелия до исхода дня всё же не помешало бы.

Пляска обречённых селян в объятиях яростного огня с лихвой заменит священный танец девы, а брызги крови на жирной грязи сойдут за драгоценные самоцветы, приносимые в дар матери-земле.

— Что ж... — многозначительно и тяжко уронил староста, напустив на себя вид человека, принявшего суровое решение. — Ступим же в селение и узрим всё своими глазами.

Встав во главе отряда, Ко первым шагнул на тропу, ведущую к лачугам.

Ринки поведал ему, что заразу навели на праздничный пояс, а не на само платье. Пояс меньше по размеру, его проще пропитать ядом, да и касаются его руками куда чаще.

Его сестра, дева дома Ран Хошун, нарочито расхвалила пояс как баснословно дорогую вещь, тем самым подтолкнув нищих оборванцев к воровству.

С тех пор как злосчастный пояс попал в деревню, миновало уже пять дней.

Зараза, разнесённая рвотой и нечистотами, должна была вспыхнуть подобно сухому хворосту, повергнув всех обитателей селения в смертные муки.

Что же откроется их взору за поворотом? Полуживые твари, захлёбывающиеся в собственной блевотине? Или обезумевшая от боли толпа, рвущая на части вчерашних сородичей?

Без сомнения, зрелище предстанет в высшей степени отвратительное и душераздирающее...

Однако по мере приближения к центру селения смутная тревога закралась в душу Ко, заставив его нахмуриться.

«Что за чертовщина?»

Сколько он ни вглядывался в ряды покосившихся хижин, нигде не было видно ни единого страдальца.

Вернее, в самой глубине, у жилища предводителя, высились груды циновок и кадок, свидетельствовавшие о недавнем уходе за больными. Однако всё было аккуратно прибрано и сложено в образцовом порядке — никак нельзя было поверить, будто здесь бушует смертоносная язва.

Более того, нечистоты, которые обязаны были покрывать каждый вершок земли, словно испарились. Приготовившись к удушающему смраду, староста с изумлением вдохнул чистый, прозрачный воздух.

А главное — нигде не было больных!

«Да куда же они подевались?!»

Пока Ко ошарашенно озирался по сторонам, один из военных чиновников, наделённый исключительным чутьём Эйшо из дома Ген, вдруг проронил:

— Что это за звук?

— Не просто звук... Похоже, поют, — прислушавшись, заключил мгновение спустя Кин Эйсен.

Пение доносилось откуда-то со стороны заливных рисовых полей, лежавших чуть поодаль от деревенских хибар.

Ко и воины с недоумением направились на голос — и в следующий миг разом затаили дыхание.

Шух...

Взгляд приковало трепещущее на ветру ослепительно-алое одеяние.

Там, впереди, за узкой межой, в развевающихся ритуальных шелках самозабвенно кружилась в танце женщина.

— Ч-что...?!

Казалось, небесная дева обрела свои крылатые одежды.

Или прекрасная бабочка распахнула узорные крылья.

Но едва мужчины разглядели лицо плясуньи, окутанной неземным изяществом, они не поверили собственным глазам.

«Шу Кейгецу...?!»

Ибо перед ними во всей красе парила та самая Шу Кейгецу, которую в девичьем дворе за глаза презирали, честя «сточной крысой»!

Помостом ей служили лишь грубые циновки, брошенные прямо посреди заливных полей. Скудное и невзрачное подножие, однако чудилось, будто оно вознесено на недосягаемую высоту.

Быть может, оттого, что на меже через поле от неё толпа женщин и детей благоговейно распростёрлась ниц, склонившись перед этой импровизированной сценой.

Когда танцовщица — Шу Кейгецу — с шелестом вскинула широкие рукава к небесам, женщины из деревни отверженных, вторя её движению, подняли головы от земли.

— Расцветайте, дружно расцветайте, золотые цветы...

Не поднимаясь с колен, они молитвенно сложили ладони и стройно затянули песню сева.

Простая крестьянская мелодия, подхваченная сотней голосов, обрела силу священного заклинания.

Многие пели со слезами на глазах, захлёбываясь от восторга, и неистовое воодушевление, напоившее воздух, заставило дрогнуть даже закалённых в битвах воинов.

— Наливайся, созревай, золотое зерно...

Позади танцующей Кейгецу виднелось крохотное святилище.

Простая кучка сложенных камней, но по бокам её стояли снопы раннего риса и подсвечники, а в деревянной лохани перед алтарём покоился роскошный узорный пояс, принесённый в дар высшим силам.

От бережно убранного капища исходило ощущение неподдельного, строгого величия.

— Да что же это такое... — ошеломлённо выдохнул Ко, вторя онемевшим воинам.

Ибо перед их взором предстало нечто, напрочь сокрушавшее все их расчёты.

Благоговейно поющие люди.

Парящая небесной девой Шу Кейгецу.

И в довершение всего — там, за рослой рисовой порослью...

— Его Высочество наследный принц...?!

Наследный принц Гёмей, обязанный не покидать волостной центр, чинно восседал в простом деревянном кресле подле алтаря!

Должно быть, оставшись без прислуживающего отрока, он не надел венца и распустил волосы по плечам.

Однако в каждой складке его драгоценных одежд, в самой его осанке сквозило непререкаемое царственное величие.

— Восславься же и снизойди к нам, божество изобильных нив...

Селяне пели всё громче и звонче.

Сбросив алое верхнее платье и оставшись в золотисто-жёлтых, цвета зрелых колосьев шелках, танцовщица, гибко изогнувшись в такт напеву, бросила на пришельцев чарующий, лукавый взгляд.

＊＊＊

— Мне нужна ваша помощь, — произнесла Рейрин, пребывавшая в теле Шу Кейгецу, и жители деревни в изумлении застыли.

Случилось это в хижине предводителя.

Хворь наконец отступила, и хотя людей ещё слегка познабливало и покачивало от слабости, они уже собирались расходиться по своим домам, дабы набраться сил.

Как вдруг со стороны амбара донеслись радостные крики: Унран очнулся!

Унран, на которого прежде сваливали самую чёрную работу и осыпали попрёками, без устали выхаживал больных, а под конец рисковал жизнью, чтобы предупредить их о беде. Сердца селян разрывались от жгучего раскаяния, и весть о его пробуждении принесла всем несказанное облегчение.

И вот, когда они уже неловко топтались на месте, собираясь пойти к амбару и вымолить у парня прощение, прежде чем разойтись по углам...

...в лучах заходящего солнца появилась «Шу Кейгецу» в сопровождении пятерых спутников и обратилась к ним с неожиданной просьбой.

— Разумеется, я не потребую ничего свыше ваших сил, ведь вы только оправились от недуга. И всё же прошу вас, помогите...

— Послушай-ка, дева, да бог с ней, с помощью... — перебили воодушевлённую гостью уже вернувшие былую крепость Горю и бабка Кё. — А вот кто это там... за твоей спиной стоит?

— Нашим стариковским глазам, кажись, чудится, будто человек этот уж больно знатен...

— Ах, это? Наследный принц. И дева дома Ко.

В отличие от невозмутимо обронившей эти слова девушки, селяне от страха едва не лишились чувств.

— Ай-ай-ай!.. Н-наследный принц?! Нижайше бьём челом!..

— Полноте. Лучше выслушайте её, — с мягкой усмешкой остановил Гёмей перепуганных бедолаг, готовых расшибить лбы о землю.

— Прошу прощения, моё упущение непростительно, — спохватилась Кейгецу. — Ваше Высочество, перед вами жители селения, похитившие меня. А это, добрые люди, Его Высочество наследный принц Гёмей, приспевший нам на выручку. И моя задушевная подруга, госпожа Рейрин из дома Ко, со своей придворной дамой Тосецу.

Рейрин, уже совладавшая с собой, представила всех по чину, однако от её чересчур прямодушных и оттого пугающих речей селяне вжали головы в плечи.

— П-помилуйте... п-похитили... да разве ж мы со зла... тут ведь такое дело было... ой, беда!.. — малодушный от природы Горю затрясся как осиновый лист и, вцепившись в бабку Кё, принялся бессвязно лепетать оправдания.

Однако сама «жертва похищения» — Рейрин — мягко прервала его:

— Прошу вас, не тревожьтесь. Его Высочество вовсе не намерен вас карать. Он пришёл спасти вас. Ибо государю ведомо: моё похищение произошло не по вашей воле, а по наущению старосты Ко.

После столь твёрдых слов на лицах людей смешались облегчение и недоумение.

Глядя на заволновавшуюся толпу, Рейрин неспешно продолжила:

— Староста Ко утаивал истинную численность душ и тем самым не доплачивал подати в казну. Утаённый рис он сбывал за золото, а слитки прятал в чаще леса, куда под страхом проклятия запретил ступать кому бы то ни было. Столица щедро помогает бедствующим землям, но до вашего селения доходили лишь жалкие крохи именно из-за его алчности.

Бабка Кё и Горю, затаив дыхание, ошарашенно переглянулись.

— Ко годами делал из вас козлов отпущения, сваливая на отверженных весь народный гнев. Неурожаи от холодов, нехватку хлеба — всё он списывал на вас. Однако на сей раз из столицы на праздник плодородия пожаловал сам наследный принц. Боясь дотошной проверки, староста решил отвлечь внимание властей и во время священного обряда подстроил похищение девы Шу Кейгецу... то бишь меня.

Не дав селянам опомниться от изумления, Рейрин понизила голос:

— А теперь, чтобы спрятать концы в воду, он замыслил сжечь деревню дотла под предлогом моровой язвы. И уже завтра сюда явится так называемый передовой отряд.

— Да как же это... не может быть!..

— Но поглядите на это иначе, — невозмутимо осадила Рейрин поддавшихся панике людей. — Стоит нам явить пришельцам здоровых селян, мирно и дружно славящих небеса подле меня, Шу Кейгецу, как у Ко не останется ни малейшего повода для сожжения.

Цок...

Она шагнула вперёд.

Люди, затаив дыхание, во все глаза смотрели на неё.

— Сыграем же перед ними представление! Мол, вчера многие и впрямь занемогли животом, но никакого мора не было и в помине. Да, деву увели в деревню, но злого умысла не имели. Эта игра спасёт ваши жизни.

— Да разве ж... разве ж это поможет... — выдавил из себя Горю среди онемевшей толпы. — Если Ко упрётся и всё равно велит поджечь... нам крышка...

От этих безнадёжных слов лица бабки Кё и остальных потемнели от горя.

Но в повисшей гнетущей тишине вдруг серебряным колокольчиком зазвенел смех Рейрин:

— Полноте, пустое! За кого вы принимаете того, кто стоит пред вами?

В её голосе звучало благородство и дивная прелесть.

Однако в улыбке сквозило такое леденящее душу величие, что любой признал бы в ней истинную злодейку.

— Пред вами — наследный принц!

От этой поступи, подобной обнажению заветного родового клинка, у всех невольно перехватило дыхание.

Люди не могли отвести глаз от красавицы, лукаво склонившей голову и обведшей собравшихся властным взором.

— Раз Его Высочество с нами, победа уже в наших руках! Так воспользуемся же его великодержавной мощью без малейших колебаний! Солжём не моргнув глазом! Пусть даже это будет грехом — порой лишь так можно защитить то, что нам дорого.

Её слова были далеки от праведности. В них не было ни безгрешной чистоты, ни кротости.

Но в них бурлила поразительная искренность и непреклонная сила... а главное — они были ослепительно прекрасны.

— Госпожа Кё. На вас я возлагаю заботу о женщинах.

— А?.. — зачарованная бабка Кё встрепенулась, словно очнувшись от сна. — Мне?.. То бишь... ничтожной мне, госпожа дева?..

— Именно. Нам надобно явить дозору, сколь нежны и доверительны мои узы с женщинами селения. Это послужит лучшим поручительством моей незапятнанной чести. Вы здесь старшая летами, и кому, как не вам, вести за собой остальных?

— С-слушаюсь...

Старуха сперва растерянно моргала, затем закивала и наконец с неподдельной решимостью ударила себя в грудь:

— Положитесь на меня! Уж я из кожи вон вылезу, а заставлю каждую бабу в деревне исполнить всё точь-в-точь, как велела госпожа дева!

— Благодарю вас. А теперь — вы, Горю.

Рейрин ласково кивнула и перевела взор на детину:

— Для мужчин — особенно тех, кто уже вернул былую крепость, — у меня иное поручение. Вам предстоит действовать отдельно, под началом главного шукана.

И её улыбка расцвела ещё сладостнее:

— Вы ведь главный после Унрана защитник и опора селения, не так ли, Горю? Уж вы-то, разумеется, не откажете?

— Ох-хо-хо... — простонал детина, переводя безумный взгляд с лучезарной Рейрин на каменное, беспощадное лицо воина, и в отчаянии зажмурился. — С-сделаю! Сделаю, будь оно неладно! Всё сделаю!

Впрочем, когда он распахнул глаза, в них — пуще, чем он сам подозревал, — горел огонь непреклонной решимости.

— Ведь всё едино... другого способа выжить у нас попросту нет!

— Вот и чудесно, — улыбнулась Рейрин, подобно распустившемуся бутону.

— А скажите на милость... что же конкретно нам надобно делать?.. — робко подала голос бабка Кё.

Рейрин оглянулась на Гёмея и, дождавшись его утвердительного кивка, лукаво сощурилась:

— Помочь небесной каре свершиться.

— Небесной... каре?..

— Именно. Вам ведь хорошо ведомо: того, кто творит зло, неизбежно настигает возмездие небес.

Она внимательно вгляделась в растерянные лица бабки Кё и её товарок, бессмысленно кивавших в ответ.

— Божество плодородия наверняка разгневано на тех, кто обрёк ваше селение на муки. Однако здешние токи земли возмущены. Дабы божество явило свою истинную мощь, должно привести в согласие силы инь и ян. К счастью, завтрашний день сулит величайшее благоволение светил, а посему...

Перед онемевшими от изумления селянами Рейрин звонко хлопнула в ладоши и победоносно провозгласила:

— Мы совершим праздник плодородия прямо здесь!

＊＊＊

Гибко поведя тонкой кистью, Рейрин позволила шелкам взмыть на ветру и выпустила ткань из пальцев.

То самое праздничное алое одеяние: некогда втоптанное в грязь ради устрашения дев, унесённое селянами и положенное на другой алтарь вдали от пояса.

Пройдя сквозь водоворот невзгод, оно в конце концов послужило священному таинству.

В этой прихоти судьбы Рейрин видела несомненный знак свыше.

«Всё получится».

Она не была суеверна, но сейчас всем естеством ощущала, как разрозненные нити сплетаются в единый узор.

Одеяние вернулось. Хворь отступила. Гёмей со спутниками подоспел вовремя. А прежде озлобленные, легко поддававшиеся чужой воле люди подобрались и благоговейно устремили взоры на помост.

Рейрин окинула взглядом поле раннего риса, разделявшее её и простёртых ниц женщин.

В рослой поросли выкосили узкую прогалину и устлали её простыми циновками.

Невзрачные подстилки, надёжно укрытые от чужих глаз стеблями риса и телами молящихся.

Но под одной из них таилась вся их надежда.

«Всё непременно получится».

Рейрин ещё раз ободрила себя мысленным кивком.

— Расцветайте, дружно расцветайте, золотые цветы...

Песнь сева зазвучала с новой, ликующей силой.

«А вот и гости пожаловали».

И в тот же миг в поле зрения показался передовой отряд: староста Ко и военные чиновники.

Рейрин зорко подметила, как пришельцы замерли, онемев от величия священного танца.

Лишь Кейшо, державший факел, лукаво подмигнул ей.

Пламя в его руке благодаря огненному чародейству незримо связывало его с Кейгецу, оповещая о каждом шаге дозора. Сама же Кейгецу затаилась прямо за алтарём, в сердцевине помоста. Лишь оттуда она могла незаметно для чужих глаз согласовывать свои действия с Рейрин и Гёмеем.

— Дозор на месте, — едва слышно шепнула Кейгецу, когда Рейрин в танце скользнула мимо святилища.

«Знаю».

Рейрин безмолвно отозвалась и с удвоенным пылом отдалась танцу.

— Наливайся, созревай, золотое зерно...

Ошеломить их! Доказать этим мужам!

Показать, сколь безгранично любят и почитают люди свою плясунью. Убедить, что деву и крестьянок связывают узы чистой, благоговейной преданности, не оставляющие места никакой вражде.

И вместе с тем это священнодействие оставалось истинным молением.

Рейрин на миг смежила веки, отгоняя посторонние мысли, и всей душой взмолилась об изобилии этой земли.

Она представила мятущиеся силы тьмы и света, а затем вообразила ласковое золотое сияние солнца. Праведный лад, чистое круговращение потоков ци, тучные золотые колосья...

К свету... Одарите же этот край щедрым урожаем!

— Да пребудет изобилие!

Воздев руки к небесам, она тихо обронила прощальное благословение и замерла. Женщины в едином порыве пали ниц — и в их поклоне уже не было притворства, лишь неподдельный трепет сердец.

Воины передового отряда так и застыли как громом поражённые.

Увиденное напрочь выбило почву у них из-под ног.

— Батюшки, да что ж это делается! — преувеличенно громко вскричал Кейшо, нарочито растолковывая происходящее спутникам. — Мы застали госпожу Шу Кейгецу за столь дивным священным танцем! А деревенские-то, поглядите, полны сил и с каким благоговением служат ей! Неужто россказни старосты Ко о моровой язве и злобных бунтовщиках были чистейшей ложью?!

Офицеры изумлённо переглянулись, и тогда Гёмей неспешно поднялся со своего кресла:

— Вот как... Стало быть, вы не желаете воздать почести священной плясунье праздника плодородия?

Он бросил мимолётный взгляд на женщин, прижавшихся лбами к сырой земле:

— Сдаётся мне, простые крестьянки куда лучше вас смыслят в учтивости.

Воины поспешно опустились на колени.

Лишь Ко никак не мог совладать с обуявшим его потрясением. Упав на колени вслед за остальными, он не удержался от возгласа:

— Н-но, Ваше Высочество!.. Как вы оказались здесь?!

«Вы же должны быть в волостном посаде! Явиться самолично в логово заразы — какое безрассудство!» — читалось в его дерзком тоне, однако Гёмей пресёк упрёки одним сокрушительным ударом:

— Я — наследный принц. У тебя есть возражения?

Простые слова, лишавшие собеседников права на спор, оправдывавшие любой поступок и избавлявшие от лишних объяснений. В этой сокрушительной поступи истинного владыки, при нужде разящего одним лишь непререкаемым саном, безошибочно угадывалась порода его матери — Императрицы Кеншу.

Глядя на онемевшего старосту, лишь беспомощно хватавшего ртом воздух, Гёмей усмехнулся:

— Впрочем, поясню. Мне принёс весть стоящий подле вас Ко Кейко.

Все изумлённо обернулись туда, куда указывала рука принца, и обомлели: рядом с ними и впрямь смиренно преклонил колени Ко Кейко.

На плече воина почему-то сидел голубь; Кейко шутливо приподнял ладонь: „Приветствую", — и широко осклабился.

— Едва оказавшись в плену вместе с Шу Кейгецу, он отправил мне весточку с почтовой птицей: „Заподозрив неладное, я добровольно последовал за похитителями и выяснил: здешние люди доведены до такой нищеты, что решились на преступление против воли. Милосердная дева Шу Кейгецу, желая успокоить смятенные души и усмирить токи земли, решила задержаться в селении на несколько дней. Я остаюсь при ней. Умоляю сохранить сие в тайне и не поднимать тревоги".

Поступок девы, радеющей о благе народа, был безупречен. Понятно и её нежелание выносить сор из избы на суд других домов. Посему принц рассудил за благо хранить молчание, следя за поисками со стороны. Но, прослышав о смертоносном поветрии, более не мог оставаться в стороне и поспешил на выручку...

Пользуясь тем, что воины окончательно потеряли дар речи, Гёмей гладко ткал свою небылицу. И хотя в ней не было ни крупицы правды, из его уст эта ложь звучала несокрушимо убедительно.

— Однако, как видите сами, от мора не осталось и следа. Шу Кейгецу своим самоотверженным уходом снискала беззаветную любовь селян и теперь вместе с ними возносит хвалу божеству плодородия. А закрепить священное умиротворение и восстановить согласие инь и ян — мой прямой долг как наследника трона.

С этими словами он чинно повернулся к алтарю.

Сдержанным, исполненным величия поклоном воздав почести святыне, принц обеими руками поднял увесистую деревянную кадь, в которой покоился погружённый в прозрачную воду пояс:

— Сим объявляю о свершении праздника плодородия!

— К-как...?!

Воины обомлели, однако миг спустя осознали: всё и впрямь было готово к обряду.

Сегодня стоял благословенный день главного торжества. Здесь было святилище божества полей, были священные дары, помост, дева, возносящая ритуальный танец, коленопреклонённый народ и сам наследный принц, вершащий таинство.

Разве что не доставало дев других домов, обязанных подкреплять моление священной трапезой... Впрочем, вчера они как раз «собрались», «вкусили яств» и «молились о здравии Шу Кейгецу», так что даже это условие оказалось соблюдено сполна!

Гёмей высоко воздел лохань к небесам и повелел склонившейся подле деве:

— Сотворим же очистительное омовение.

— Слушаюсь, — отозвалась та.

Принц бережно опустил кадь, и дева погрузила в неё деревянный ковш.

По канону священную воду с алтаря, вобравшую в себя благословение божества через погружённые в неё сокровища и ткани, полагалось испить каждому участнику действа. Здесь лохань с заветным поясом заменяла храмовую чашу.

С благоговейной плавностью, не пролив ни единой капли, дева зачерпнула ключевую влагу. Подняв ковш обеими руками, она торжественно провозгласила:

— Сия вода освящена молитвой и прикосновением великолепного пояса, дарованного домом Кин. Жители селения уже вкусили её и совершили моление. Примите же и вы очищение души и тела.

Сказано это было столь гладко и истово, что ни у кого не возникло и тени сомнения.

Офицеры, хоть и не без замешательства, покорно подставляли сложенные пригоршни, принимая влагу и припадая к ней устами.

Однако...

— Батюшки... Что же с вами?

Лишь двое не протянули рук, застыв с исказившимися лицами: староста Ко и военный чиновник дома Ран — Ран Ринки.

— Вы не желаете вкусить священной воды омовения? — держа ковш на весу, лукаво склонила голову дева. — Неужто вы смеете противиться воле Его Высочества, решившего совершить праздник плодородия на сей земле?

— Никак нет...

— Или вода, с таким усердием припасённая крестьянками, недостойна ваших уст?

— Нет...

Её ласковые речи неотвратимо отрезали им путь к отступлению.

«Ещё бы вам не страшиться», — насмешливо подумала Рейрин, глядя на помертвевших мужчин.

Ведь подстроив дело с отравленным поясом, они прекрасно знали, какая смертоносная зараза таится в этой кади.

На самом деле пояс давным-давно выварили и обезвредили, а на всякий случай наготовили целебных отваров, но раскрывать карты перед злодеями она не собиралась.

«Значит, виновники и впрямь эти двое».

Рейрин чуть подалась вперёд:

— Так отчего же вы медлите? Уж не потому ли, что...

Договорить она не успела: Ринки, дотоле стоявший потупившись, прерывисто выдохнул. И, оставив Ко за спиной, решительно шагнул вперёд.

«Что?»

Прежде чем Рейрин успела моргнуть, он совершил совершенно неожиданный выпад:

— Да простится мне дерзость говорить начистоту, — Ринки пал на колени и отвесил глубокий поклон. — Я замешкался лишь потому, что оробел пить сырую воду в селении, где бушевал мор. Всё же, пройдя сквозь горнило битв, я наслышан о заразных болезнях и телесной чистоте чуть больше прочих.

Его оправдания лились безукоризненно гладко, под стать благородному и умному лицу. И не успела Рейрин вставить и слова, как он с изяществом поднялся и протянул сложенные ладони:

— Однако пред лицом священного таинства благоразумие оборачивается малодушием. Дозволит ли госпожа дева вкусить очистительной влаги глупцу, выказавшему столь постыдную трусость?

Иными словами, притворно каясь в собственной боязливости, он на деле обвинил деву в безрассудстве: мол, подсовывает людям осквернённую сырую воду!

Принять ли вызов?

Отступить Рейрин и в голову не пришло:

— С превеликой радостью, — и она щедро плеснула воды в подставленные пригоршни.

— Нижайше благодарю.

Быть может, то была лишь отчаянная игра, однако Ринки, не сводя с неё вызывающего взгляда, медленно осушил ладони до капли.

«А вы смельчак», — подумала Рейрин.

Или, как зачинщик заговора, запасся снадобьем против яда?

Зато Ко от выходки сообщника едва рассудка не лишился:

— Господин Ринки?! В-вы в своём уме?!

— В самом полном, уверяю вас. А вот отчего господин староста впал в столь дикое смятение? — Ринки с преувеличенным недоумением отстранил вцепившегося в него за плечи старика. — Неужто у вас есть тайная причина упорно отказываться от глотка воды?

— Ч-что...?!

Ко задохнулся от ярости и растерянности.

Ещё бы! Человек, с которым они действовали рука об руку, в мгновение ока предал его и столкнул в пропасть!

— Д-да как же...

Терявшийся перед любыми неожиданностями Ко лишь переводил бешеный взгляд с Рейрин на Ринки. Повтори он жест сообщника и испей воды, беду удалось бы отвести, но на это староста оказался слишком труслив. И эта трусость захлопнула ловушку.

— Поведение господина старосты в последние дни вообще весьма подозрительно, — с напускной скорбью и невиданной наглостью протянул Ринки. Осушив воду и тем самым обелив себя, он безжалостно обрушился на старика: — Признаться, меня с самого начала насторожила весть о послании от парий. С какой стати безграмотным бродягам писать письма, да ещё обращаться именно к нам, военным чиновникам?

— Т-ты!.. — лицо Ко побагровело от бешенства, но со стороны нельзя было разобрать, вызвана ли эта ярость подлым предательством или попаданием в самую точку.

Ринки же с невозмутимым видом гнул своё:

— Не имея улик, я не смел возводить напраслину, однако... почерк в том послании до боли напоминал строки «Тысячесловия», начертанные вашей собственной рукой для храмового алтаря.

Его речи текли столь стремительно, что староста не успевал и рта раскрыть:

— Кроме того, во время переговоров с разбойниками вы, невзирая на мои уговоры, на полуслове убили сына их предводителя, молившего о помощи. Вы твердили, будто не желаете пускать заразу в селение, и я поверил вам... Но не для того ли вы оборвали его жизнь, чтобы заставить замолчать навеки?

Не давая Ко опомниться, Ринки резко обернулся и указал перстом на кадь с поясом:

— Да и столь яростный страх перед глотком воды наводит на недобрые мысли. Вы ведёте себя так, словно вода, омывшая пояс, таит в себе смертоносный яд!

При этих многозначительных словах офицеры домов Кин и Ген потрясённо ахнули:

— Яд... на поясе?!

— Неужто одеяние с моровой язвой?!

Ринки лишь молча пожал плечами, уклоняясь от прямого ответа. Однако взоры воинов уже скрестились на Ко.

Если так, его упорный отказ пить понятен без лишних слов!..

— Д-да что же ты... что ты мелешь!.. — Ко готов был испепелить Ринки взглядом.

Но выкрикнуть: „Да ведь это ты всё подстроил!" — он не мог. Сорвись эти слова с его языка, и он сам признал бы участие в заговоре.

«Он же сделает меня во всём виноватым!»

Осознав, что всю вину валят на него одного, Ко внезапно метнулся к «Шу Кейгецу» и с размаху рухнул перед ней на колени:

— Всё это гнусная ложь! Умоляю, не верьте ему! Разве можно подозревать меня, преданного и немощного слугу, лишь за то, что я побоялся испить сырой воды?!

Брызжа слюной, он в отчаянии вцепился в подол её платья:

— Это же осквернённая земля! Вода могла быть отравлена зловонной гнилью, нечистотами этих презренных тварей! Любой на моём месте поостерёгся бы! Только и всего!

Рейрин безмолвствовала.

— Умоляю, поверьте! Я всем сердцем предан Его Высочеству и благородным девам! И лишь заботясь о том, чтобы скверна не коснулась ваших сиятельств, не щадя живота своего стремился истребить этих мерзких крыс! Разве не так?!

Куда подевался благообразный старец, ещё недавно изображавший сострадательного отца волости: страх начисто сорвал с него маску.

Рейрин в обличье Шу Кейгецу неотрывно смотрела на бьющегося в истерике старика.

— Крысы... всё крысы... — невольно сорвалось с её уст.

Кейгецу, плакавшая над запятнанным грязью платьем. Унран, глотавший слёзы от обидного прозвища «выродок». Обитатели селения, годами сжимавшие кулаки от бессилия под клеймом отверженных...

Их лица одно за другим промелькнули перед её мысленным взором, и раскалённая волна гнева подступила к самому горлу. Яростное, сжигающее сердце чувство.

Гнев.

«Нельзя. Нельзя идти на поводу у чувств».

Впервые в жизни испытав столь сокрушительную ярость, непривычная к подобным бурям Рейрин ощутила, как бушующее пламя крушит всё внутри.

«Нужно остыть. Остыть...»

Спокойствие. Только спокойствие...

Твердя себе эти слова, Рейрин с размаху плеснула водой из ковша.

Прямиком на голову Ко.

— Ой, простите, рука сорвалась.

— А-а-ай!.. — Ко помертвел от ужаса и принялся лихорадочно утирать лицо.

«И всё же нет... совладать с собой я не в силах».

Поняв тщетность попыток усмирить гнев, Рейрин отбросила ковш в сторону. Ей всегда казалось, что с её стихией земли ей от рождения суждён кроткий нрав, однако то было явным заблуждением.

— Сколько шума... Впрочем, в столь преклонных летах моровая язва и впрямь может оказаться гибельной.

Цок...

Стоило ей сделать шаг, как Ко заметно вздрогнул.

Староста надсадно закашлялся, а Рейрин, вперив в него леденящий взор, звонко отчеканила:

— Да. Вы всё поняли верно: причиной вспышки поветрия стал этот самый пояс. Кое-кто намеренно загрязнил его моровой язвой и подбил простодушных селян унести в деревню. Этот пояс — зачумлённое одеяние.

Офицеры ошеломлённо затаили дыхание.

— Но ведь пояс сшит домом Кин... Неужто дом Кин?..

— Вздор мелешь! С какой стати нам нападать на жалкую южную деревню?! Да будь это замыслом дома Кин, стал бы Ко покрывать нас?!

— Оно так, но... тогда выходит, Ко?! Зачем ему навлекать мор на собственных людей?!

Пока Ген Эйшо и Кин Эйсен наперебой спорили, Ран Ринки вкрадчиво обронил:

— На словах господин Ко выказывал жалость, однако сам первым заговорил о сожжении. Не было ли истинной целью уничтожение деревни, а мор — лишь удобным предлогом?

«Хочет приплести сюда утайку податей и окончательно свалить всю вину на старика», — поняла Рейрин.

Без сомнения, Ринки искусно замёл все следы и обставил дело так, чтобы любые улики вели исключительно к Ко. Вот почему он держался столь вызывающе уверенно, даже почуяв неладное.

— ...Истинно так, — Рейрин обратила взор на Ринки. — Расспросив жителей, мы пришли к тому же выводу: Ко желал сжечь селение, дабы заставить свидетелей замолчать навеки.

Она в упор смотрела на Ран Ринки, стоявшего в полной безопасности и свысока взиравшего на происходящее с до омерзения благородной миной.

— Люди подтвердили: похищение было совершено по прямому приказу Ко. У нас есть письменное свидетельство.

Ко зашёлся в сухом кашле, тогда как Ринки и бровью не повёл. Предъяви они бумагу — она лишь подтвердит вину одного только Ко.

— Взгляните же сами, — Рейрин отвела взгляд от Ринки и шагнула вперёд.

Миновав онемевших воинов, она сошла на межу перед коленопреклонёнными женщинами и ступила на рисовое поле.

Ей показалось, будто за её спиной Ринки торжествующе усмехнулся.

«Верно, господин Ран Ринки. Вы лишь подстрекали других, не оставив против себя ни единой улики».

Старосту запугивал и велел держать язык за зубами он сам, с деревней договаривался лично, и в лицо его знал один-единственный человек во всём селении — Унран.

А коль скоро Унран мёртв, никто на свете не сможет уличить Ринки. И сколько бы Ко ни кричал, будто им вертел Ран Ринки, все сочтут это лишь жалкой попыткой спасти собственную шкуру.

Ради этого он разбросал шнуры домов Ко и Ген, подкинул пояс дома Кин, рассеивая подозрения во все стороны. Чтобы в случае чего все решили: «Теперь пытаются очернить и дом Ран».

«Вот только...»

Раздвинув рослые колосья, Рейрин подошла к заветному месту и опустилась на колени:

— Помимо письменных свидетельств, полезно выслушать и очевидца.

Она бережно приподняла одну из неприметных циновок:

— Ну же... Сможешь ли подняться, Унран?

И осторожно помогла привстать лежавшему там юноше.

Их взгляды с Ринки, оставшимся на меже, скрестились.

И в глазах красавца с приметной родинкой Рейрин впервые увидела неподдельный ужас.

Она вперилась в него с яростной сосредоточенностью зверя, настигшего добычу.

Ран Ринки, не оставивший улик.

Но что делать, если главный свидетель остался жив?!

— Позвольте представить вам: Унран, говоривший от имени селения и ставший невольным участником похищения.

— Вот... здесь... — Унран, держась за перевязанный живот, с трудом подался вперёд.

Дрожащими пальцами он извлёк на свет свиток, перепачканный запекшейся кровью и землёй.

Рана, полученная лишь вчера, отзывалась нестерпимой болью при каждом движении. Однако в его взоре горел несокрушимый пламень:

— Вот... наше свидетельство.

Вскинув голову.

Обретя голос.

И пусть лицо его оставалось мертвенно-бледным, а голос срывался на хрип, Унран твёрдой рукой простёр свиток пред взорами собравшихся.

[[image:/storage/reader-images/1a3f7f8c6944cfbb805bd50de7ce82654ad356f3.jpg]]
— Староста... велел покарать... Шу Кейгецу.

Рейрин крепко сжала его ослабевшую руку и приняла свиток с приказом.

Поднявшись на ноги, она развернула бумагу перед всеми.

— „От волостного старосты Ко Токушо — сыну главы селения Унрану. Приказываю покарать злодейку Шу Кейгецу, чьё скудоумие навлекло гнев Небес и обрушило бедствия на Южные земли. По свершении кары налог нынешней осени будет снижен“. Надо же, сколь немилосердно обо мне отзываются.

Звонко зачитав строки, Рейрин одарила старосту Ко улыбкой истинной злодейки.

— Вот, извольте видеть: вы приказали жителям селения похитить меня, а затем попытались заставить их замолчать навеки.

— Ложь!

Загнанный в угол староста завопил во всё горло и, уповая на милость Гёмея, со всего маха ударил челом оземь.

— Ваше Высочество! Молю, не дайте ввести себя в заблуждение! Всё это пустые россказни, вздор и навет! И с чего только госпожа дева поверила россказням этого отребья?!

Приподнявшись, он пополз на коленях вперёд, протягивая к Гёмею дрожащие руки.

— Они же нечистые, подлые люди, скоты, платящие чёрной неблагодарностью за благодеяния! Я лишь из милосердия сохранял им жизнь, а они затаили на меня злобу и теперь пытаются возвести напраслину! Да и бумага эта — подделка! Поглядите, на ней же нет печати! Фальшивка! Они сами её состряпали!

Услышав сие, жители селения вмиг ощетинились неприкрытой яростью.

Пусть лишь внешне, но до сей поры староста Ко казался человеком добродушным даже к отверженным.

Теперь же перед ними во всей красе предстало его омерзительное, глубоко укоренившееся презрение.

Пользуясь неграмотностью поселян, он предусмотрительно не скрепил приказ печатью. Случись жителям селения предъявить эту бумагу, староста Ко надеялся отпереться, сославшись на подлость и вероломство низов.

— Да и подумайте сами: даже вознегодуй я на скудоумие девы, с чего бы простому волостному старосте замышлять над нею расправу?! Достаточно было лишь доложить наследному принцу! Зачем мне марать руки преступлением и учинять суд? У меня не было и не могло быть повода похищать деву собственных земель!

— Что до повода, то он прямо здесь.

Именно в этот миг.

Оборвав визгливые причитания старосты Ко, негромко и твёрдо прозвучал низкий голос.

Все изумлённо обернулись: перед ними стоял не кто иной, как главный шукан Шинъу.

И не он один — за его спиной тяжело дышали выстроившиеся в ряд мужчины из селения.

С ног до головы перепачканные грязью, изнурённые, но с пылающими решимостью глазами, они плечом к плечу поддерживали друг друга.

Словно говоря за них всех, Шинъу размеренным шагом приблизился к Гёмею и преклонил колено.

— Осмелюсь доложить Вашему Высочеству.

— Я заждался тебя. Говори.

Гёмей величественно кивнул.

Тогда Шинъу обернулся к людям и подозвал одного из них:

— Горю.

— Д-да!

Шатаясь, Горю едва не рухнул перед взором принца.

К груди он прижимал ларец, покрытый лаком, — вещь, совершенно не подходившую к его убогому платью.

Шинъу едва заметно кивнул и, вновь повернувшись к Гёмею, отвесил поклон.

— Докладываю. В горах, что отделяют сие селение от волости, лежит лес, прозванный Лесом Бедствий. Люди страшились накликать беду и обходили его стороной. Однако, узнав, что там в изобилии растут травы от нынешней хвори, я взял с собой здешних мужчин и рискнул углубиться в чащу. В пещере позади ручья нами было обнаружено несметное количество золота.

Когда Шинъу бесстрастно закончил речь, Горю, не поднимая головы от земли, сдвинул крышку.

Ларец до краёв был набит золотыми слитками в форме пиал.

— Таковых ларцов с золотом нашлось шестьдесят штук. Кроме того, в пещере укрывались дозорные, поставленные стеречь казну, — воины весьма умелые.

Не оборачиваясь, продолжал Шинъу, а мужчины за его спиной вытолкнули вперёд нескольких человек. Все пленники были с кляпами во рту и висели без сил.

По всей видимости, одежду главного шукана измазала земля именно во время схватки.

И староста Ко, и все прочие стоявшие подле него мужчины наконец поняли.

Обряд с подношением девичьего танца затевался лишь для того, чтобы выиграть время.

Пока длилась пляска, мужчины селения искали в чаще золото — доказательство казнокрадства.

— Добавлю также: из пещеры тропа вела прямиком в сторону волости. Дозорные уже сознались, что исполняли приказы господина Ко. Посему полагаю, что староста волости Онсо повинен в утаивании податей и казнокрадстве.

— Неправда...

Придавленный неопровержимыми уликами своих злодеяний, староста Ко лишь задыхался, мотая головой.

— Неправда, неправда, неправда!..

С мертвенно-бледным лицом он окинул яростным взглядом сперва схваченных караульных, а затем и Ринки.

Поняв, что его намерены утопить без остатка, староста Ко со скрежетом стиснул зубы, однако рассудок его лихорадочно искал лазейку из смертельной западни.

Обвинить Ран Ринки, объявить его истинным виновником и увлечь за собой на плаху?

Нет, погибать вдвоём бессмысленно. Нужно доказать собственную полнейшую невиновность.

К тому же зная расчётливость Ран Ринки: как его ни изобличай, он непременно вывернется. Нападать на него сейчас — гибельный шаг.

А раз так...

— Это всё главарь... — выдавил староста.

Загнанный в угол Ко в конце концов прибег к привычной уловке.

Не восставать против могущественного противника, а сделать источником всех бед того слабого, кто уже не сумеет возразить.

И жертвенным агнцем на сей раз был избран почивший вождь селения, Тайрю.

— Не я! Золото похитил вождь этого селения!

Покосившись на онемевших от изумления поселян, Ко сорвался на крик:

— Этот Тайрю был человеком низким и порочным! Он крал золото, которое я из года в год выделял на нужды селения, и прятал его в чаще! То-то я дивился: отчего же, сколько ни помогай, здешний люд прозябает в нищете?! Я желаю осудить злодея и вернуть до крупицы всё причитающееся селянам золото!

У него был верный расчёт.

Старосте Ко было ведомо, что прежнего вождя ненавидели в селении за то, что тот осмелился ступить в Лес Бедствий.

Стоит лишь свалить вину на ненавистного изгоя, и они получат гору золота. Глупый сброд согласится не раздумывая. Ведь именно на легковерии, злопамятности и привычке винить других староста Ко и выстраивал своё благополучие в Южных землях.

— Люди, вы ведь и сами презирали его! Ваша природная проницательность безошибочно подсказывала, сколь он порочен! Лишь безумец рискнул бы войти в Лес Бедствий... Да-да, он сунулся туда лишь ради того, чтобы укрыть награбленное золото!

Стоит бросить тень на подозрительные поступки отщепенца, как былая неприязнь разожжёт костёр слепого подозрения.

А уж свалить вину на мертвеца — плёвое дело.

Именно тупая злоба этих отверженных спасёт сейчас старосту Ко...

— Вот почему Небеса покарали его...

— Заткни пасть, мразь.

Но разглагольствования старосты Ко оборвал сиплый, свирепый рык.

— Брат мой... наш вождь ни в чём не походил на тебя, падаль паршивая! Захлопни своё поганое хайло, не то сам закрою!

Кричал Горю — брат погибшего вождя и дядя Унрана.

Забыв о всяком почтении, он вскочил на ноги и с силой грохнул ларец оземь.

— Думал, кто-то купится на твою дешёвую брехню?! Наш вождь был благороднее всех на свете, он был истинным владыкой этого селения! Сдалось ему твоё золото?!

От ярости голос Горю то и дело срывался на хрип.

Вслед за ним заголосили и стоявшие позади мужчины:

— Истинная правда! Наш вождь пошёл в Лес Бедствий не за золотом, а ради добычи, чтобы накормить нас мясом!

— Он жизнью рисковал ради нас! Великим человеком был! А ты всё переврал, гадина!

— И про Лес Бедствий, и про злодейку, навлекшую проклятие, — всё ты выдумал, лишь бы шкуру свою прикрыть!

Каждый из них, подобно Горю, прижимал к груди по ларцу.

Они разом сорвали крышки и швырнули содержимое вверх.

— Ради золота держал нас за дураков... осквернил память вождя!

Тяжёлые золотые слитки, блеснув в тусклом свете, с глухим стуком посыпались на землю.

— ...

Унран, наблюдавший за всем из заливного поля, молча кусал губы.

— Унран. Вы прекрасно справились.

Рейрин, стоявшая подле него на коленях и поддерживавшая юношу, ласково погладила его по спине.

— ...Да.

Унран едва заметно кивнул.

В глазах его блеснули слёзы, и он едва слышно прошептал:

«Отец...»

Бесчестное клеймо, столь несправедливо возложенное на Тайрю, ныне было смыто руками самих жителей селения.

— Смог ли я вернуть долг... хоть самую малость?

Унран вопрошал словно самого себя.

На этот безадресный вопрос Рейрин ответила с твёрдой уверенностью:

— Разумеется.

Глядя на Горю и остальных, что в едином порыве теснили старосту Ко, она добавила:

— И ваш батюшка, и вы сами — истинные правители, глубоко любимые своим народом.

Унран осторожно шмыгнул носом, боясь потревожить рану, и губы его тронула слабая улыбка.

— Подлец!

— Нашёлся умник, „благоразумные поселяне“! Пользовался нами как скотиной!

Тем временем Горю и другие мужчины, обуреваемые яростью, принялись хватать золото и швырять его в старосту Ко вместо камней.

И не только мужчины — даже женщины поднялись на ноги и, тыча в него пальцами, осыпали проклятиями:

— Знаешь ли ты, сколько страху мы натерпелись из-за сказок о Лесе Бедствий, которые ты сам же и выдумал ради своего золота?! Знаешь ли, сколько мы голодали?!

— Главное бедствие здесь — это ты сам!

Драгоценное «оружие» сыпалось градом, и староста Ко, багровея от стыда и страха, закрывал голову руками.

— Недоумки! Я же толкую вам: признайте вину вождя, и заживёте в довольстве! Неужто не доходит?!

— Дошло, да подавись ты своими подачками, пёсье отродье!

Вопли и слитки золота летали вокруг с удвоенной силой, и буйство грозило выйти из-под всякого контроля.

Озверевшие мужчины уже ринулись к старосте Ко, готовые растерзать его на месте, как вдруг...

— Довольно.

Чистый, прохладный голос коснулся слуха, и толпа в то же мгновение замерла.

Одним-единственным словом усмирил всех Гёмей.

— С вас достаточно.

Он плавно повёл рукой, словно осаживая мужчин, занёсших слитки для броска.

Решив, будто наследный принц вступился за него, староста Ко расцвёл в неприкрытом ликовании.

— Благодарю вас... Премного благодарен, Ваше Высочество!

Почуяв, что чаша весов склоняется в его сторону, он с подобострастным воодушевлением подался к Гёмею:

— Вот истинный будущий мудрый государь, чтящий высшую справедливость! Поистине, ничтожные дикари, не ведающие ни добра, ни зла, посмевшие поднять руку на старшего! Я немедля накажу их собственной властью...

— Ты ничего не перепутал?

Однако Гёмей небрежно оборвал радостные излияния старосты Ко:

— Я лишь сказал, что осыпание сокровищами пора завершить.

— Осыпание сокровищами?..

Так именовался священный обряд праздника плодородия, когда на землю бросали золото и самоцветы, вознося хвалу божеству земледелия.

— Похоже, все приготовления к обряду исполнены.

— Что?..

Оставив опешившего старосту Ко позади, Гёмей неспешно прошествовал мимо.

Он направился к кумирне, перед которой ещё недавно танцевала дева.

Принц пристально вгляделся в святилище, будто ведя безмолвную беседу с тем, кто пребывал по ту сторону.

— Дева и женщины вознесли танец, омылись водой с подношениями, а разлучённые мужчины воссоединились. Земля осыпана сокровищами во славу обильного урожая, а глава здешних мест, совершив омовение, припал челом к праху. Поистине безупречно.

Облитый с ног до головы староста, град золотых слитков...

И даже то, как староста Ко сжался на коленях, защищаясь от ударов, — лишь в этот миг все осознали, что в точности повторили положенный порядок древнего праздника плодородия.

— Священный танец девы уже умилостивил сердце божества земледелия. Отныне мне, наследному принцу, остаётся лишь вознести молитву о плодородии.

Провозгласив сие, Гёмей взял сноп раннего риса, покоившийся перед святилищем.

Ступив чуть в сторону, дабы не заслонять кумирню, он высоко воздел к небесам ещё зелёные колосья.

— О божество земледелия, сущее на Небесах! К тебе взывает потомок дракона, сошедший на землю!

Он не пускался в пляс и не падал ниц.

Лишь от одного негромкого, торжественного речения Гёмея всю округу объяло невыразимо священное благоговение.

— Даруй свет изобилия всякому живущему под Небесами! Подобно тому, как народ сей смиренно преклоняет чело перед твоим престолом, вели колосьям Южных земель тяжело склониться к земле!

И вдруг по небу, дотоле затянутому мирной серой дымкой, пронёсся яростный порыв ветра.

Встрепанные ветром длинные волосы Гёмея хлестнули по плечам, расшитым роскошными узорами.

Почуяв неладное, и поселяне, и ратные мужи в паническом ужасе принялись бить челом оземь.

— Да восстановится равновесие инь и ян по законам Неба и Земли! Тёмная ци инь, что сгустилась под сводом небесным, соберись воедино и обратись в свет ян!

Прижимаясь лбами к грязи и робко глядя сквозь пряди волос ввысь, люди видели, как в точности повинуясь его речениям, над головой Гёмея с чудовищной быстротой сгущались чернейшие тучи.

Едва редкие капли коснулись спин, как в следующее же мгновение хлынул ливень, словно опрокинули ушат воды, и все вокруг затаили дыхание.

О том, что наследный принц Гёмей от рождения наделён безмерной драконьей силой, а в миг его появления на свет всю столицу озарили благие знамения, знали даже в самых глухих уголках империи.

Однако никто и помыслить не мог, сколь грозна драконья сила, о которой ходили молва и предания.

Власть повелевать самой погодой.

Владея той же мощью, коей некогда обладал прародитель царства Эй, наследный принц казался воплощённым божеством.

— О скверна, о грехи и нечистота! Соберись же, корень зла, под сенью тёмной инь и обратись во свет!..

В тучах тонкой нитью сверкнула первая молния.

Глухой рокот грома перерос в оглушительный грохот, и сквозь сплошную стену ливня заплясали слепящие всполохи.

— А-а-а!..

Промокшие до нитки поселяне вопили от смертного ужаса.

Словно между делом Гёмей метнул мимолётный взор на кумирню за спиной.

Сила, что сейчас явит себя, обязана служить высшей справедливости.

И два мгновения должны были совпасть безупречно.

Гёмей возвысил голос и закричал:

— Избавь народ от всякой скорби!

БАМ...

Столп ослепительного света пронзил землю, и округу потряс неистовый треск и грохот.

От удара, от которого содрогнулась твердь под ногами, люди с криками повскакивали и вдруг, заметив нечто странное, робко возвели очи к небу.

Дождь оборвался разом.

— Что?..

Ещё мгновение назад небосвод застилали непроглядные иссиня-чёрные тучи.

Теперь же от них не осталось и следа — от края до края раскинулась пронзительная, режущая взор лазурь.

Белое, ослепительно сияющее солнце.

Долгожданный, первый за столько дней ясный луч.

— Распогодилось...

— Небо-то чистое!

Со слезами на глазах люди один за другим поднимались на ноги.

Не обращая внимания на вымокшие, заляпанные грязью одежды и лужи под ногами, даже взрослые, сияя лицами словно малые дети, глядели ввысь.

— У... а-а-а-а-а-а-ах!

Но вопреки общей радости из одного угла донёсся безобразный, судорожный вопль.

Обернувшись, все увидели, что кричал староста Ко.

Он скрючился на земле, а из его живота хлестала кровь.

А юноша, который ещё минуту назад был не в силах оторваться от циновки, — Унран, — растерянно стоял на ногах.

— Не может быть...

Дрожащими руками он ощупал собственный живот и сорвал повязку.

— Неужто и вправду такое возможно?..

Страшная резаная рана, что ещё недавно зияла на его теле, бесследно исчезла.

— Гх-х... а-а-а!..

Староста Ко корчился, зажимая окровавленный живот, а Унран ошеломлённо гладил свою гладкую кожу.

Рана просто поменялась хозяевами.

В обычное время подобное зрелище показалось бы зловещим, и люди содрогнулись бы от отвращения, заподозрив проклятие или колдовство.

Однако всё свершилось в миг, когда дева явила неземную пляску, наследный принц вознёс молитву, призвав драконью силу, и ударил небесный гром, — посему поселяне без тени сомнений сочли сие волею Небес.

Божество земледелия покарало злодея.

Столкнувшись с чудом, достойным древних сказаний, поселяне в священном трепете качали головами и ликовали во весь голос:

— Хвала божеству земледелия!

— Да здравствует наследный принц!

Люди воздевали руки к небу и кричали от неописуемого восторга.

— Я ведь говорила вам, Унран: Небеса непременно воздадут по заслугам.

До слуха юноши, всё ещё стоявшего столбом, донёсся серебристый, словно перезвон колокольчиков, голосок.

Говорила Рейрин.

Выбравшись из размокшей пашни, она опустилась на колени подле корчившегося в муках старосты Ко и глубоко поклонилась Гёмею.

— От лица всего народа смиренно приношу благодарность за то, что праздник плодородия завершился благополучно.

— Да снизойдёт благословение божества земледелия на Южные земли.

Гёмей благосклонно кивнул.

Одарив застывшего на поле Унрана мимолётной улыбкой, принц обернулся к ликующим поселянам и звучно провозгласил:

— Слушайте меня, жители селения! Староста Ко оказался подлецом, что утаивал подати и притеснял народ, коему надлежало быть под его защитой. Посему лишаю его должности старосты волости; взамен столица назначит нового управителя. Все незаконные поборы и притеснительные установления, наложенные господином Ко, отныне отменяются. Никому более не дозволено звать вас презренным сбродом. Запечатлейте сие в своих сердцах!

Внимая речам прекрасного принца, люди ошеломлённо моргали.

— Непосильные поборы... отменили?..

— Старосту сместили?..

Один за другим они повторяли эти слова, не веря собственному счастью.

— Мы больше не отверженные...

Наконец прошептал Унран.

Ошеломление переросло в волнение, а волнение — в неистовое ликование.

Волна восторга прокатилась по рядам, и селение взорвалось громогласным кличем:

— Да здравствует наследный принц!

— Мы больше не отребье!

— Значит, теперь можно свободно ходить в волость?!

— Солнце! Небо-то сияет!

Мужчины и женщины, стар и млад, обнимались за плечи и плясали, держась за руки.

К стоявшему на поле Унрану подбежали Горю и бабка Кё и помогли ему выбраться на межу. Лишённый ран Унран ступал по земле твёрдо и уверенно.

Глядя на то, как Унран сам собой оказался в самом средоточии ликующего круга, Рейрин тихо улыбнулась.

Но, ощутив на себе чей-то пристальный взор, обернулась.

На неё смотрел Ран Ринки.

Его обычно бесстрастные глаза с приметной родинкой-слезинкой теперь были опасно прищурены.

Взгляд этот дышал леденящей стужей, непохожей на холод синих глаз Шинъу, однако Рейрин встретила его безмятежной улыбкой.

Коли удалось сорвать с него маску невозмутимости — тем лучше.

Рейрин уже хотела шагнуть к Ринки, но её остановило сухое:

— Погоди.

— Я сам поговорю с ним.

Это был Гёмей.

Судьба Ринки явно относилась к ведению наследного принца, а не девы, посему Рейрин безропотно отступила. Уступив место Гёмею, она направилась туда, куда стремилась душой.

Тот, с кем она желала поговорить, ожидал позади кумирни.

— Что ж, — произнёс Гёмей.

Проводив Рейрин взглядом и приказав дворцовым стражам увести старосту Ко, принц повернулся к Ринки.

Неспешным, царственным жестом он откинул назад мокрые от ливня волосы.

— Поразительно. Ты ведь вечно сама невозмутимость, а нынче я впервые вижу на твоём лице нечто помимо улыбки.

— Даже мне не чуждо смятение, — всё же попытался беспечно отозваться вымокший Ринки, хоть в глубине его глаз и плескался затаённый страх. — Шутка ли: Ваше Высочество, коему надлежало пребывать в волости, вдруг объявляется в глухом селении, судит старосту, а следом внезапно проясняется небо и раны перескакивают с одного человека на другого.

Вымокший Ринки с трудом сохранял беспечный тон, однако смотрел на Гёмея с нескрываемым страхом в глазах.

— ...Неужто драконья сила способна по своей воле перемещать даже раны?

— Как знать.

Лёгкое пожатие плеч лишь подчеркнуло непостижимую глубину мощи Гёмея, и лицо Ринки помрачнело ещё сильнее.

Отпрыски дома Ран отличались редкой проницательностью и без труда разбирались в самых запутанных хитросплетениях.

Однако, столкнувшись с тем, что выходило за рамки здравого смысла, они неизменно испытывали глубокое отторжение.

«Весьма занятно».

С искренним любопытством наблюдал Гёмей за замешательством этого расчётливого хитреца, который доныне никогда не оставлял следов.

Люди дома Ран вообще исключительно умны.

Сколько улик ни собери, они неизменно найдут лазейку и выскользнут невредимыми.

Вздумай Гёмей судить Ринки по всем законам, тот наверняка в два счёта нашёл бы способ избежать кары.

Но перед карой Небес он был бессилен.

Разбить в прах безупречно выверенный замысел со всеми его десятками запасных ходов нелепой небесной карой — в этом крылось почти греховное упоение.

«Пусть это и кажется бесчестным... но следуй мы букве закона, нам ни за что не удалось бы покарать его так, как должно».

Красноречие — главное оружие дома Ран. Чем больше законов приплетать к судилищу и чем дольше вести прения, тем незаметнее всё повернётся к их выгоде.

Именно этого Гёмей и Рейрин не желали допускать.

Глядя на Ринки, который не знал, как поступить перед лицом непредвиденного исхода, Гёмей усмехнулся:

— Что-то вид у тебя испуганный. Неужто есть за душой грешок, за который страшишься кары Небес?

— Нисколько, — парировал Ринки.

Противник стоил своего противника: на губы Ринки вернулась тонкая улыбка.

— Небесная кара уже пала на старосту Ко... и только на него.

А стало быть, — Ринки вскинул подбородок, глядя прямо на Гёмея, —

— Небо меня не покарает.

Дерзкое заявление.

Ибо под Небом здесь разумелся не только почитаемый бог, но и владыка царства Эй — Сын Неба, сам Император.

Ринки прекрасно знал вес дома Ран в царстве Эй.

Знал цену бескрайним пашням, кормящим всю державу, изощрённому уму и внешней покорности, с коей дом Ран преподносил сии дары правителю.

Нынешний Император, ревностно блюдущий равновесие пяти домов, никогда не станет наказывать отпрыска дома Ран за мелкую шалость на окраине державы. Окажись замешана дева, любой другой дом поднял бы бунт, но дом Шу охотно отречётся от Шу Кейгецу. Да и вздумай Унран свидетельствовать против Ринки — кто станет слушать слова отребья?

Взвесив всё это, Ринки был непоколебимо уверен.

Он находится в совершенной безопасности.

Гёмей смерил взглядом стоявшего перед ним щёголя.

То, что Ран Ринки перестал скрывать свою спесь, свидетельствовало лишь об одном: маска мнимой учтивости слетела окончательно.

Впрочем, Гёмей не был настолько снисходителен, чтобы просто посмеяться над его наглостью.

— Ран Ринки, — негромко позвал он.

Принц чуть наклонился вперёд и тихо обронил:

— Ты, похоже, заблуждаешься ничуть не меньше старосты Ко.

— ...Что вы хотите этим сказать?

Ринки нервно дёрнул бровью.

— Небо вовсе не простило тебя. На тебя попросту не обратили внимания.

Гёмей прошептал сии слова прямо ему на ухо, словно вливая яд, а в памяти его ожил разговор, случившийся минувшей ночью на складе.

— Небо...

Тихий голос принадлежал Рейрин — той Рейрин, что всё ещё пребывала в теле «Шу Кейгецу».

Встретившись с Гёмеем и Кейгецу и решив дать отпор врагам, Рейрин изложила лишь саму суть замысла, а затем вновь опустилась подле лежащего Унрана.

Смачивая влажной тканью пересохшие губы метавшегося в полузабытьи юноши, она ласково приговаривала:

— ...Небо непременно воздаёт по заслугам. Оно всегда спасает того, чья мольба идёт от самого сердца. Сама я не верю в проклятия и напасти, но с недавних пор думаю: чудеса всё же случаются.

— Угу...

— Наверное, это оттого, что чаяния находят отклик. Когда кто-то молит всем сердцем, зов этот передаётся другим, отзываясь всё громче. И когда он наконец достигает души столь же яркой, как звезда, и могучей, как само Небо, — к страждущему протягивается рука помощи. Разве не такую счастливую встречу и называют чудом?

— М-м...

Дремал ли он? Отклики Унрана были краткими.

Однако в голосе его звучал безмятежный покой дитяти, внимающего колыбельной.

Видя, что он отвечает, Рейрин довольно улыбнулась.

— Вот почему, Унран, и вам непременно помогут та звезда и то Небо.

Она сжала в ладонях его бессильную руку, покоившуюся на циновке.

И осторожно спросила:

— Только вот... молния небесной кары чересчур остра, и поразить она может лишь одного злодея. Если бы звезда и Небо исполнили ваше желание... если бы они решили покарать виновного, Унран, кому бы вы пожелали сей кары?

То был важнейший вопрос.

Ибо от его ответа зависел весь замысел Рейрин и её спутников.

Перенести раны Унрана на обидчика.

Придуманная Рейрин уловка позволяла покарать врага наверняка, в обход любых законов, но поразить можно было лишь одного-единственного человека.

— Староста, что безжалостно обирал селение и попирал вас ногами, или тот человек, что тайно направлял его и нанёс вам этот удар? По правде сказать, мне ненавистны оба.

Очнувшись в первый раз, Унран уже выслушал от Рейрин всю подоплёку событий.

О том, что староста Ко годами утаивал подати. О том, что селение служило ему ширмой, а теперь его хотят сжечь дотла, дабы скрыть следы. И о том, что за всем этим стоит дом Ран.

Унран в свой черёд сбивчиво поведал о случившемся у подножия горы, подтвердив их догадки.

Особенно его слова о том, что человек по фамилии Рин, выдававший себя за вестника, откликался на имя Ринки и по какой-то причине заставил старосту Ко ползать на коленях, окончательно доказали причастность Ран Ринки.

Дом Ран действительно воспользовался низостью старосты и дёргал его за ниточки.

Староста Ко был безнадёжным мерзавцем, тешившим собственную алчность за счёт поселян, но Ран Ринки, манипулировавший им, заслуживал ещё большего презрения. Помня о тяжелейшей ране Унрана, Рейрин больше всего пылала гневом именно на дом Ран.

Однако ответ Унрана оказался совсем иным:

— ...Тут и думать нечего.

Он говорил глухо, ещё не оправившись от бреда, однако произнёс без малейших сомнений:

— Конечно же, староста Ко.

— ...Вот как?

— Ведь это он мучил селение... долгие десятилетия. Из-за него нас гнобили, гнали прочь от леса, морили голодом. Отец... да и мать, если вспомнить, тоже погибли из-за него... Старосту никто силой не неволил. Он сам творил зло, за которое его можно было взять на поводок.

Унран протянул свободную руку и коснулся рассечённого живота.

— С тем, кто меня пырнул, я и сам сочтусь... когда-нибудь. Ведь я живой. Но те родичи, кого староста погубил ради своей наживы... они уже никогда не поднимутся. Потому...

На долгие речи сил у него ещё недоставало.

Веки Унрана вновь отяжелели.

— Ради них... я хочу, чтобы Небеса покарали именно его...

Слова его растаяли, и он тихо погрузился в сон.

Рейрин, стоявший у стены Гёмей и Кейгецу переглянулись и безмолвно кивнули друг другу.

— Понимаешь ли ты, Ринки? Тот самый человек из „отребья“, кого ты презирал и держал за бессмысленную пешку, попросту пренебрёг тобой. Решил, что пустомеля вроде тебя не стоит трудов, и велел оставить тебя в покое.

— ...

Слова Унрана можно было счесть недалёким суждением невежественного поселянина: мол, упустил истинного злодея, а кара над мелким подручным не решит беды в корне.

Однако Гёмей и его спутники поняли сие иначе.

Унран предпочёл покарать не того, кто пронзил его тело, а того, кто веками терзал его народ.

Как истинный владыка сего селения.

— Тот, кого ты не сумел убить, — Унран, — пусть и простой житель захолустья, но неизмеримо благороднее тебя.

Ран Ринки, слывший кротким, на деле обладал гордыней, превосходившей всякую меру.

Зная эту черту, Гёмей намеренно нанёс удар в самое уязвимое место:

— Какое жалкое зрелище, Ран Ринки: „подлый люд“ счёл тебя недостойным даже удара возмездия.

Утончённое лицо Ринки в то же мгновение перекосилось, а с мокрых прядей упала тяжёлая капля.

Гёмей ощутил лёгкое удовлетворение.

Из-за козней старосты Ко и дома Ран он сам последние дни не мог и шагу ступить.

И пока принц вынужденно сносил эти тяготы, его ненаглядная бабочка пускалась во всё более безрассудные авантюры, а бессердечный единокровный братец, судя по всему, то и дело увивался возле неё.

Гнев клокотал в груди Гёмея, но Рейрин тогда была безутешна, и бить Шинъу было не с руки, а после принц из глупого упрямства напустил на себя важность и уже не мог признаться ей в своей досаде.

Он и сам понимал, что не время строить из себя невесть что, но тому, кто однажды едва не сгубил её, отныне не прощался даже малейший промах.

Да и перед Рейрин хотелось предстать надёжным, умудрённым мужем, на которого можно опереться.

А значит, всю накопившуюся ярость оставалось обрушить лишь на истинных зачинщиков.

И то была не слепая злоба, а самый настоящий праведный гнев.

— Ах да. Мне стало жаль тебя, столь унизительно отвергнутого, и я снарядил гонца к главе дома Ран. Изложил ему всё как есть ещё до того, как ты успеешь сочинить оправдания. Вернёшься домой — и любезный батюшка уж точно одарит тебя вниманием. Радуйся.

— Ч-что?..

О распрях за наследство в доме Ран принцу было ведомо.

Будучи вторым сыном, Ран Ринки считался куда более многообещающим преемником, нежели законнорождённый первенец.

И если сей гордец, мнивший, будто способен вертеть даже императорским родом, кого-то и опасался, то лишь собственного родителя — главу дома Ран.

— Ты сел в лужу, поздравляю. Я отчасти ценил твой изворотливый ум, но вряд ли мне доведётся держать тебя подле себя на службе. Какая жалость.

Ворон ворону глаз не выклюет. Раз дом Ран не склоняется ни перед величием Сына Неба, ни перед судом закона, пусть сородичи сами расправятся с Ринки.

Они умны и никогда не попадаются. Но глупца, позволившего столь позорно прижать себя к ногтю, они отсекут без малейших колебаний.

«Для начала — один».

Гёмей с холодной усмешкой взирал на Ринки, дрожащего от несмываемого позора.

В этой стране власть наследного принца была ничтожно мала. Обладая высочайшим титулом, он на деле был бережно отстранён от любых раздоров и дел, а вздумай он дать волю чувствам — его немедля свяжут по рукам и ногам оглядкой на пять великих домов, обычаями и предписаниями.

И всё же Гёмею не оставалось иного пути к могуществу.

Даже связанный по рукам, опираясь на верных немногих, что служили ему очами и десницей, он шаг за шагом срезал гниющие язвы державы.

«Уж на сей раз я не ошибусь».

По привычке он потянулся рукой поправить венец.

Тяжёлый драгоценный убор остался в волости, так что пальцы лишь коснулись мокрых волос.

И всё же «венец» незримо венчал его главу всегда.

Порою под его невыносимой тяжестью Гёмею становилось трудно дышать, а поступь сковывала усталость.

Но коли он не сумеет нести эту ношу играючи, ему вовек не защитить ту, кем он дорожит превыше жизни.

Оставив сжавшего кулаки и онемевшего Ринки позади, Гёмей уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг бросил через плечо:

— Ах да.

— На твой прежний вопрос я ответил уклончиво, посему внесу ясность. Раны на старосту Ко перенесла вовсе не моя драконья сила.

— ...Уж не хотите ли вы сказать, будто такова была воля божества земледелия, хранящего Южные земли? — глухо прохрипел Ринки.

Гёмей слегка моргнул и тронул губы лукавой улыбкой.

— Метко сказано.

Шу Кейгецу действительно можно было назвать заступницей Южных земель, а тело Ко Рейрин, в коем она ныне пребывала, принадлежало роду Ко, повелевавшему землёй, — то есть восходило к самому божеству земледелия.

И коли всё свершилось из-за того, что злодеи прогневали обеих дев, слова Ринки оказались куда ближе к истине, чем он сам предполагал.

— Уж кого-кого, а божество земледелия гневить себе дороже.

И Гёмей с весёлым удовлетворением бросил взор за кумирню.

＊＊＊— Ха-а... ха-а...

Кейгецу тяжело, прерывисто дышала за святилищем.

Редкую красоту Ко Рейрин сейчас скрывал наряд простой селянки, но ещё сильнее прекрасное лицо исказилось от изнеможения: после сложного даосского ритуала всё тело будто налилось свинцом.

— Вы очень утомились, госпожа, — стоявшая подле неё Тосецу с непривычной заботой поглаживала её по спине.

И тут же:

— Госпожа Кейгецу!

Вслед за этим приглушённым вскриком к ним быстро вбежала девушка.

Разумеется, это была Рейрин с лицом Шу Кейгецу.

— Госпожа Кейгецу, вы целы? Вы так утомились! Позвольте, я оботру вам лицо. Ах, и платье совсем промокло... Ой, может, сначала принести сухую одежду и воды?..

— Хватит, — коротко оборвала её Кейгецу, глядя, как та в тревоге пытается хлопотать вокруг неё. — Оставь меня. И ты, Тосецу, отойди. Я только что сотворила тончайшее заклинание, мне нужен отдых.

Да. Перенос раны Унрана на тело господина Ко в тот самый миг, когда драконья ци Гёмея обрушила с небес молнию, — разумеется, был делом рук Кейгецу.

— Госпожа Кейгецу, вы ведь говорили, что если не касаться человека, то заклинание не подействует на всё тело целиком? А нельзя ли обратить это в нашу пользу и перенести на господина Ко одну только рану с живота Унрана?

Именно такой мести попросила Рейрин у Кейгецу, когда та предложила свою помощь.

Конечно, явись Кейгецу открыто и пусти в ход даосское искусство, народ бы перепугался, да и для неё самой это было бы опасно. К тому же нельзя было допустить, чтобы «Ко Рейрин» сочли заклинательницей.

Поэтому они решили провести Праздник плодородия, восстановить равновесие инь и ян и выставить всё так, будто кара небесная пала исключительно по воле драконьей ци наследного принца Гёмея или же по воле бога земледелия, умилостивленного празднеством.

Тогда народ благоговейно склонится перед величием божества, а Гёмей сможет воздать по заслугам, не навлекая на себя упрёков в самоуправстве наследного принца.

— Выходит, злодея покарают без суда и приговора, но раз такова воля небес, ничего не поделаешь, правда?

Когда Рейрин, склонив голову набок, с невиннейшим видом предложила вот так запросто использовать и божество, и наследного принца, Кейгецу от изумления лишилась дара речи.

— Погоди-ка. С чего ты взяла, будто я умею переносить раны?

— Ой, вы же сами рассказывали! Если творить заклинание на расстоянии, меняются лишь отдельные части — вроде родинки или запястья. И что однажды ваша рука и вовсе обратилась в кошачью лапку.

Услышав эту лучезарную отповедь, Кейгецу только тогда поняла, что Рейрин припомнила их беседу через пламя.

Подумать только: она приспособила к делу неудачный опыт, о котором Кейгецу обмолвилась мимоходом!

«Никогда не знаешь, за что она уцепится и как этим воспользуется!..»

Кейгецу проклинала собственную оплошность.

Ведь точно так же Шу Габи когда-то использовала против неё яд кодоку — почему же она ничему не учится?

В стране Эй даосские искусства обычно считались скверной и злым колдовством.

Кейгецу с малых лет скрывала свой дар, спасаясь от гонений, и потому рядом с той, кто не смотрел на неё с презрением, теряла всякую бдительность и выбалтывала лишнее, сама не зная, где провести черту.

— Я говорила, но... я же сказала, что заклинание тогда вышло из-под контроля! Это чистая случайность! В таком месте, где искажены земные жилы, нарочно поменять местами одну лишь рану — да это совершенно невозможно!

Кейгецу отчаянно спорила, но Ко Рейрин стояла на своём:

— Не беспокойтесь. Мы приведём инь и ян в равновесие.

Если провести Праздник плодородия и дева посвятит богу земледелия священный танец, гармония восстановится.

А если господин Гёмей прольёт дождь, избыточная стихия огня сама собой утихнет, и чары станут ещё устойчивее, — утверждала Рейрин.

Хоть она и была совершеннейшим профаном, её суждения даже Кейгецу показались на диво точными.

Словом, надежда на успех всё же была.

Вот только поддерживать заклинание огня, непрерывно связываясь с Кейшо и Шинъу, и одновременно творить такие чары — для Кейгецу это бремя оказалось чересчур тяжёлым.

— И там, и здесь — одно даосское искусство, заклинание за заклинанием! Ты меня вконец заездила!

— Вы правы... сущая правда...

— Я тебе что, служанка на побегушках? С какой стати всё самое важное взвалили на меня одну?! И вообще, перенос раны — это же чистой воды проклятие! Додуматься до такого... Ты совсем с ума сошла!

— Да... я и впрямь сошла с ума...

Чувствуя за собой вину, Рейрин лишь кротко кивала.

Дождавшись, пока Кейгецу переведёт дух, она отвесила глубокий поклон.

— От всего сердца благодарю вас за помощь. И мне бесконечно жаль, что все тяготы пали на ваши плечи, госпожа Кейгецу.

Голос её звучал искренне. Выпрямившись, Рейрин с радостью и гордостью посмотрела на Кейгецу.

— Но я всем сердцем верила, что у вас непременно всё получится. Ведь вы — комета, исполняющая желания.

Этот прямой, полный благоговения взгляд смущал.

Кейгецу невольно умолкла.

— Вы истинная дева южных земель. Своей силой вы спасли народ так, как не смог бы никто другой.

Ни в её открытом лице, ни в голосе не было и тени фальши — лишь чистое, искреннее восхищение.

— Хм. Даже без переноса раны, стоило лишь предъявить улики, и господина Ко всё равно бы осудили. Не думай, я прекрасно понимаю, что ты мне просто льстишь.

Не в силах вынести столь чистую благодарность, Кейгецу отвернулась.

И за святилищем увидела людей, всё ещё глядевших в небо от ликования. Женщины утирали слёзы радости, дети с визгом носились вокруг, мужчины во всё горло затягивали песни.

Жители её собственных земель, с которыми она прежде почти не знала близости.

И всё же, глядя на то, как беззаветно они ликуют, Кейгецу почувствовала, как странное тепло медленно отогревает сердце.

Небо очистил Гёмей, но на глазах у всех покарала господина Ко и освободила народ именно она.

«Я смогла спасти их. Народ южных земель. ...Как дева».

Она невольно вгляделась в своё отражение в луже.

Даже в поношенных лохмотьях лицо «Ко Рейрин» до самых кончиков ресниц лучилось утончённой красотой. Вот только внутри скрывалась бездарная девица, которую звали помойной крысой.

Лишившись покровителя, не умея ладить с людьми, она уступала прочим девам и в познаниях, и в силе духа. Из-за обмена телами весь обряд Праздника плодородия в итоге пришлось взвалить на Ко Рейрин.

И всё же даже она смогла преодолеть эту беду. На чайном приёме осадила врагов, перебралась через реку, спеша на выручку, и применила даосское искусство, покарав злодея.

Всё это оказалось под силу одной лишь Кейгецу.

«Подумать только... А ведь я отличилась на славу!»

Глубоко в душе зародился и начал подниматься крошечный пузырёк.

Он плавно скользил сквозь сердце Кейгецу — сердце, всегда казавшееся тяжёлым и мутным, — а поднявшись к самой поверхности, лопнул, озарив всё бледным светом.

Пузырьков становилось всё больше. И каждый раз, когда они лопались один за другим, в груди сладко щекотало, а уголки губ сами собой норовили приподняться.

«А ведь неплохо», — подумала она.

Шу Кейгецу, на которую полагается Ко Рейрин.

Шу Кейгецу, спасшая народ даосским искусством, неподвластным даже наследному принцу.

Это сияющее чувство, озарявшее её изнутри, Кейгецу испытала впервые в жизни. Оно было мягким, полным, тёплым и нежным.

Она спасла людей, истощив все свои силы, но отчего-то казалось, будто спасена и вознаграждена была сама Кейгецу.

Боясь, как бы щёки предательски не расплылись в улыбке, Кейгецу напрягла лицо и нарочно насупилась.

— Ах, госпожа Кейгецу! Я вовсе не льщу вам! Я от всей души, правда-правда вам благодарна!

Поняв её по-своему, Рейрин в тревоге подалась вперёд.

Внезапно её глаза распахнулись, словно её осенила догадка, и она робко предложила:

— Ах... но ведь вам, наверное, мало одной лишь моей благодарности! Может, всё же предстать перед людьми со словами: „Се я, небесная посланница, повелительница даосских искусств!“ — и снискать заслуженные хвалы за спасение селения?..

— И с какой стати перед ними вдруг возникнет „Ко Рейрин“?! Это же полная бессмыслица! Да и говорила же я, что не хочу прослыть заклинательницей!

— И то верно... Тогда, хоть на это и уйдёт время, прикажем изваять в селении вашу статую? Или назовём этот день „Праздником Кейгецу“ и сделаем его памятным днём?..

— Тосецу. Немедленно уйми эту полоумную.

Кейгецу с каменным лицом обернулась к Тосецу, но старшая придворная дама, молча наблюдавшая за ними, ответила столь же бесстрастно:

— Это невозможно.

«Могла бы хоть попытаться!» — подумала Кейгецу.

— Эй, вы...

По ту сторону святилища раздался нерешительный голос, и все трое разом обернулись.

Перед ними стоял Унран, только что ликовавший вместе со своими товарищами.

— Что случилось?

— Да тут такое дело...

Решив, что произошла беда, Рейрин поспешно поднялась, но Унран лишь криво усмехнулся и замялся.

Для него это было непривычно.

— Неужели у вас всё ещё что-то болит?

— Нет, со мной всё в полном порядке.

Поглаживая место, где была рана, Унран растерянно пробормотал: «До сих пор не верится, что такое бывает». Похоже, он всё ещё не мог взять в толк, как смертельная рана и вся боль исчезли без следа.

— Тогда, быть может, господин Ко или господин Ран Ринки не унимаются и вздумали пререкаться?

— Да нет, Ко увели стражники, а Ринки сейчас распекает Его высочество... Но, в общем...

Унран ещё немного помялся, а затем, словно набравшись духу, выпалил:

— Я хотел поблагодарить тебя от всего селения. Не могли бы мы поговорить с глазу на глаз?

— Ах... Но ведь...

Рейрин растерянно моргнула.

Ей было приятно, но тучи над селением разогнала драконья ци Гёмея, а рану забрала Кейгецу.

«Мне ли принимать благодарности?..»

Казалось бы, впору направить его к Кейгецу.

Но когда Рейрин оглянулась, Кейгецу поспешно отвела взгляд, словно спасаясь от неловкости, и тяжело вздохнула:

— Ах, как я устала. Вместо этой грязи лучше отдохнуть в чистых покоях.

Похоже, она ни за что не хотела, чтобы народ прознал о её благодеянии — вернее, о том, что она применила даосские чары.

— Веди меня, — велела она и, потянув Тосецу за руку, торопливо скрылась за святилищем.

Рейрин осталась одна. Унран тоже взял её за руку:

— Пойдём.

Оставив позади ликующих людей, рисовые поля и дома, они некоторое время молча шли вперёд.

— Ах...

Они поднялись на невысокий холм, возвышавшийся над селением, — на кладбище, где повсюду громоздились камни.

У самого края стояла могила Тайрю, сложенная из мелких камней. Увидев её, Рейрин изумлённо распахнула глаза:

— Могила...

Прежде заросшее травой надгробие теперь было начисто вычищено, а рядом лежали полевые цветы.

— Дядя сказал, перед тем как пойти за золотом в Зловещий лес, мужчины всем селом навели здесь порядок. А когда всё уляжется, соберут камни покрупнее и сложат новую могилу... Расчётливый народ, правда?

Унран усмехнулся и опустился на колени перед могилой.

Хоть в голосе его и сквозила ирония, радости на лице скрыть не удавалось.

Достав из-за пазухи расписку, которую недавно бросил в лицо господину Ко, он бережно положил её перед могильным камнем.

— Слышишь?.. Эта бумага спасла селение.

Он говорил неспешно, словно тот, к кому он обращался, стоял прямо за камнем.

— Благодаря письму, которому ты меня выучил, селение спасено. Отец.

Унран без колебаний назвал Тайрю отцом. Рейрин тихо опустилась на колени рядом с ним.

Чтобы не мешать его молитве, она молча закрыла глаза и почтительно сложила руки перед грудью.

Это походило скорее на церемонию высочайшей аудиенции, чем на поминовение усопшего, однако для приветствия истинного повелителя селения такой поклон казался самым подобающим.

Шу-у-у…

Словно ласково вторя его словам, повеял мягкий ветерок.

Когда наполненный светом ветер стряхнул последние сверкающие капли дождя с травы и листьев, Унран не спеша повернулся к Рейрин.

— Я только что говорил с людьми: теперь я официально наследую место главы селения. И от лица прежнего главы, и от себя самого, как его преемника, позволь поблагодарить тебя от всего нашего народа.

Он говорил совершенно серьёзно, и Рейрин на мгновение замерла, глядя на него в ответ.

Она не имела права принимать эту благодарность.

Грозовые тучи над этой землёй разогнала сила наследного принца, а от смертельной раны Унрана избавило даосское искусство Кейгецу.

Сама же Рейрин была всего лишь дурной девицей, которая подбивала его на безумства, отчаялась и чуть было не погубила его.

— Если кого и благодарить, то Его высочество наследного принца... и ещё Кей... бога земледелия. А ещё восславьте самих себя — за то, что сплотились и выстояли перед бедой.

Она говорила с искренним раскаянием в сердце, но Унран лишь буркнул:

— Это ещё что такое?

На его мужественном лице отразилась досада, словно он безмолвно укорял её: „Да прими же ты благодарность по-человечески!“ Ободрённая этим, Рейрин решила добавить:

— Если же и после этого вы захотите отблагодарить меня, прошу вас об одном: запомните, что „Шу Кейгецу“ отдала все силы ради народа. Запомните лишь это.

— Само собой, — тут же кивнул Унран.

— Ни за что не забуду.

[[image:/storage/reader-images/c15e783842d5ccd121abf4e5d9934fd86402d375.jpg]]
Карие с красноватым отливом глаза впились во взгляд Рейрин.

Опустившись на колени, юноша подался вперёд и горячо повторил:

— Госпожа... Шу Кейгецу. То, что вы спасли наше селение, мы вовек не забудем.

Унран, всегда звавший её просто „ты“, впервые назвал её по имени и с почтением.

— Вовек.

В его памяти вихрем проносились события последних дней.

«Шу Кейгецу», что с самого начала сбивала с толку дерзкими выходками и перевернула селение вверх дном.

Когда главный шукан обозвал их презренной чернью, она не побоялась возразить; простила напавшего на неё в горах Унрана и развеяла его давнюю обиду на отца.

Без колебаний протянула руку помощи страдающим людям, задыхавшимся от нечистот. Уняла народ, искавший, на ком бы сорвать страх и ярость, и наставила Унрана, каким подобает быть истинному вожаку.

А затем спасла тяжелораненого Унрана, дала отпор обидчикам и избавила селение от всех бед: прогнала свинцовые тучи, покарала подлого волостного старосту и смыла клеймо несправедливого презрения.

Будь всё как обычно, Унран лишь криво усмехнулся бы и поблагодарил с насмешкой.

Но сейчас нахлынувшие чувства обогнали слова, и он, точно ребёнок, мог лишь твердить одно и то же:

— Вовек.

Дева и простолюдин.

Не будь этой поездки за пределы дворца, они никогда бы не встретились. Да и выезды эти случались от силы раз в год, и дважды в одно и то же селение девы не возвращались.

Они говорили друг с другом наверняка в последний раз в жизни.

Именно поэтому с губ Унрана не шло ничего, кроме этого: «Не забудем».

«Спасибо» — слово прощальное. Стоит его произнести, как всё закончится и связывающая их нить оборвётся. Сам того не осознавая, Унран искал повод продлить эту связь.

Не забыть, даже вдали друг от друга. Пусть их пути больше никогда не пересекутся, Унран и всё селение сохранят благодарность к «Шу Кейгецу» в своих сердцах...

— Да.

Поняла ли стоявшая перед ним дева всю глубину его чувств? Она тоже не ответила простым «спасибо», лишь тихо кивнула.

Унран сжал губы и нерешительно достал что-то из-за пазухи.

— Может, тебе это ни к чему и только в тягость будет, но...

Это был осколок камня.

Почерневший, тонкий и острый, словно лезвие ножа.

Созданный природой щит, который когда-то обжёг отец Унрана и который спас жизнь сначала «Шу Кейгецу», а потом и самому Унрану.

— Прими его, а? В знак нашей благодарности. Как залог верности, в которой селение клянётся деве.

Протянув осколок, Унран смутился его невзрачного вида и зачастил:

— Ну, знаешь, как вассалы преподносят родовые сокровища, присягая на верность... У нас-то в селении сокровищ отродясь не бывало, вот я и выбрал то, в чём вроде как больше всего благодати.

Глядя на изумлённую деву, он почти силой всунул камень ей в ладони:

— Раз уж он спас две жизни, то как оберег точно сгодится. А нет — так кремнем послужит или ножом карманным, сама же знаешь...

— Унран.

Но девушка мягко вернула камень назад.

— Я не могу это принять.

Услышав этот тихий, но твёрдый отказ, Унран осёкся.

Помолчав немного, он удручённо пробормотал:

— ...Ну да, чего ещё ждать. С какой стати деве радоваться булыжнику со словами: „Он и как кресало сгодится, и как нож“?

Он с горькой усмешкой пожал плечами, но дева поспешно возразила:

— Вовсе нет! Я очень тронута и всем сердцем желала бы получить его!

— Чего?

Юноша недоверчиво нахмурился, а девушка указала ему за спину:

— Если ты ищешь то, что свяжет нас и не даст забыть друг о друге, Унран, вовсе не обязательно отдавать столь дорогую память об отце. Есть кое-что получше.

Тонкий палец указывал на две приближающиеся фигуры.

— О, вот вы где, Рей... госпожа Шу Кейгецу!

— Пора возвращаться в волость. Надо собираться.

То были офицеры дома Ко — Ко Кейко и Ко Кейшо.

У каждого на плече сидело по птице. Девушка поднялась навстречу братьям, неторопливо махавшим ей руками.

— Вы как раз вовремя.

Она одарила их сияющей улыбкой и отвесила безупречный, исполненный девичьего изящества поклон:

— Господа офицеры дома Ко, господин Кейко и господин Кейшо. От всего сердца благодарю вас за то, что в эти полные тревог дни вы до самого конца не оставляли меня своей помощью.

Услышав столь церемонную речь из уст «Шу Кейгецу», братья украдкой переглянулись.

Однако, заметив, что дева пристально смотрит на плечо Кейко, они тут же всё смекнули и с подобающей воинам выправкой опустились на одно колено:

— Ваши слова — великая честь для нас.

— Напротив, мы должны пасть ниц и молить о прощении за то, что допустили ваше похищение.

— Ах, какое смирение!

Все трое вели разговор с полуслова, постепенно подбираясь к главному.

— Вовсе нет, это не пустая вежливость, а чистая правда. Мы, офицеры, места себе не находим от мысли, как искупить вину за то, что подвергли столь благородную госпожу смертельной опасности.

— Полноте, полноте.

— Будь наша воля, мы отдали бы всё, чем владеем, лишь бы заслужить ваше прощение.

— Что вы, право.

Заставив офицеров склонить колени, дева — вернее, Рейрин — прижала ладонь к щеке и томно вздохнула:

— Раз вы так настаиваете, мне остаётся лишь принять от вас какой-нибудь дар, дабы облегчить вашу совесть.

Велев братьям подняться, Рейрин лукаво посмотрела на Кейко снизу вверх:

— Не уступите ли вы мне того голубя, которого так заботливо вырастили?

— Разумеется!

Кейко великодушно кивнул и с нарочитой торжественностью пересадил птицу с плеча на ладонь:

— С этой минуты почтовый голубь ваш. Воля ваша — хоть варите, хоть жарьте, хоть дарите кому угодно.

— В таком случае этот голубь достанется Унрану.

Рейрин бережно взяла птицу обеими руками и легко передала её юноше:

— Держи.

— Чего?..

Унран оторопел.

Фр-р-р…

Подхватив испуганно захлопавшего крыльями голубя, юноша растерянно захлопал глазами, не скрывая смущения.

— Унран. Этого голубя вырастил и выучил господин... господин Кейко. Если продолжать занятия, он сможет летать между вашим селением и столицей. Привяжешь письмо — и сможем переписываться.

— ...!

Рейрин весело глядела на остолбеневшего юношу:

— А отцовский камень береги сам. Храни в сердце заветы прежнего вожака и веди селение за собой... И учись грамоте. Я буду проверять твои письма и исправлять ошибки.

Вот какую связующую нить она придумала взамен отцовского камня.

Подле неё довольно кивал Кейко:

— Вот именно! Я сразу смекнул, что из Унрана выйдет толк. Через птицу я его ещё по-настоящему вымуштрую!

Похоже, он был только рад пристроить любимого питомца в надёжные руки.

— ...

Некоторое время Унран молчал, переваривая её слова. Затем бережно погладил лоснящиеся перья птицы и медленно кивнул:

— Ладно.

Губы его дрогнули в улыбке, которую он тщетно пытался скрыть:

— Только это... как его вообще дрессировать-то?

В его взгляде, прежде вечно колючем и настороженном, весело плясали озорные искорки.

Обретя не холодный камень, а живую, тёплую нить, что свяжет их судьбы, Унран просветлел лицом и подобрался:

— Слушай... Спасибо тебе. От всей души...

На этот раз он искренне хотел высказать всю свою благодарность, но...

— Нельзя!

Договорить ему не дали: Рейрин прижала палец к его губам, заставив смолкнуть.

— ...Это ещё почему? Опять скромничаешь?

Унран с досадой отвёл её руку, требуя ответа. Рейрин приложила ладонь к щеке и отозвалась:

— Ну, не без того, конечно... Но главное даже не в этом.

— А в чём?

— У нас ведь осталось одно незавершённое дело.

— Чего?

— М-м... Тебя это, быть может, уже и не волнует, но...

Пока Унран ошарашенно хлопал глазами, Рейрин тихо выдохнула. Под полуопущенными веками стремительно крутился вихрь мыслей.

«За нищетой крестьян стоял волостной староста. За старостой — кое-кто ещё. А у стоящего за ними господина Ран Ринки непременно была сообщница. Та самая, что вертелась рядом и ловко науськивала языком».

Ран Ринки, мнивший себя в полной безопасности, будет безжалостно отсечён домом Ран, словно хвост ящерицы. Зная бессердечие дома Ран, Ринки уже никогда не вернётся на светскую сцену.

Но кто же до самого конца оставался в настоящей тени, вне всяких подозрений?

Перед мысленным взором Рейрин возник образ одной особы.

«Если эрху сломан, не лучше ли заменить его другим искусством?..»

Та, что всегда говорила робко и вела себя паинькой.

Очаровательная, точно зверёк, дева дома Ран.

Ран Хошун.

Тогда, на празднике накануне, заметив смятение Кейгецу из-за пропажи эрху, она тотчас предложила показать другое мастерство.

В итоге исполнить танец посоветовала Касуй, однако нет сомнений: поводом послужили слова Хошун. Именно так она исподволь направляла чужие мысли и поступки в нужное русло.

«В ваших покоях ведь осталось роскошное платье, подаренное домом Кин для главного празднества...»

Она нарочно подталкивала Кейгецу вернуться в покои и надеть то платье.

«Яркая вышивка золотом и серебром стоит целое состояние...»

Она намеренно повысила голос, расписывая ценность наряда, чтобы привлечь внимание окружающих — и в особенности притаившейся неподалёку бабки Ан.

Должно быть, всё началось ещё с поломки эрху.

Ран Хошун с самого начала была замешана в заговоре.

Запятнать наряд Кейгецу, загнать её в угол и отдать в руки похитителей. Зная, что свидетельницу уберут, заставить бабку Кё принести заразное тряпьё и обречь селение на муки дизентерии. А напоследок очернить Кейгецу перед девами и сжечь всё селение дотла вместе с жителями.

«...Кто же из них двоих первым задумал это злодейство?»

Были крестьяне, пошедшие на похищение; был староста, подбивший их на это.

А за ними стоял Ринки, дёргавший старосту за ниточки, и Хошун, неотлучно шептавшая ему на ухо.

Где кончаются границы закона?

В паутине дворцовых распрей открыто покарать её едва ли удастся.

И всё же...

— Всех злодеев, посмевших обидеть моих дорогих друзей, непременно нужно проучить.

Рейрин вскинула голову и тихо рассмеялась. Унран отшатнулся с перекошенным лицом:

— Э-э?..

Даже братья не на шутку растерялись и заговорили наперебой:

— Э-э, послушай... Небо чистое, мор отступил, у людей праздник, да? К тому же она девица, да и вину её доказать будет ох как непросто... Может, обойдёмся без шума?..

— Вот именно, нам ещё кучу бумаг и дел разгребать. Честно говоря, не хотелось бы новых потрясений прямо здесь и сейчас...

Видя, как братья оробели перед её воинственной улыбкой, Рейрин грациозно отмахнулась:

— Не беспокойтесь. Мы продолжим, когда вернёмся в столицу.

Она повернулась к раскинувшемуся внизу селению и глубоко вздохнула.

Тёплый ветер. Запах щедрой земли и свежей зелени. Безоблачная синева.

Пусть ликующий народ отныне ждёт лишь богатый золотой урожай.

А последние ядовитые ростки смуты она заберёт с собой в столицу и вырвет с корнем там.

«Ну что ж!» — Рейрин с улыбкой сжала кулачки.

— Ещё один рывок! Дружнее, не унывать!

----------

Эпилог

— Всё, с меня довольно...

В девичьем дворе стоял послеполуденный час.

Из беседки, куда в последние дни долетал прохладный осенний ветер, раздался голос, в котором не было ни капли прохлады.

Он принадлежал деве дома Шу — Шу Кейгецу, сидевшей понуро перед доской для сёги.

Плечи её мелко вздрагивали, но вдруг она резко вскинула голову и ткнула пальцем в сидевшую напротив деву дома Ко — Ко Рейрин:

— Ты ведь сказала, что это учебная партия! Учебная! По-твоему, учить — значит в щепки разносить волю соперника?!

— Ну что вы, помилуйте, — ответила та. — Разве посмела бы я счесть госпожу Кейгецу столь мягкосердечной, чтобы пасть духом от каких-то десяти поражений подряд?

— Любой бы пал духом! Умоляю, вот тут-то как раз и сочти меня слабой! — лицо Кейгецу перекосило, а заглянувшая сбоку Рири протянула:

— Ого... В этот раз вас разгромили в самом начале. Даже мне, несведущей, видно, какой это сокрушительный разгром.

— Но ведь совсем недавно меня отчитали со словами: „Прекрати давать надежду на победу до самого конца, чтобы потом разбить в пух и прах", вот я и учла замечание... — Рейрин лишь с виноватой улыбкой повернулась обратно к Кейгецу.

— И то, что в итоге вы загнали противницу в угол ещё безжалостнее, — это так в духе госпожи Рейрин, — сухо усмехнулась Рири, а подливавшая свежий чай Тосецу с гордостью кивнула:

— Иного от госпожи Рейрин и ожидать не стоило.

— Вообще-то я не хвалила...

— Прошу прощения, госпожа Кейгецу. Похоже, сегодня мне никак не удаётся сдержать свой пыл. Если вам неприятно, быть может, закончим на сегодня?

— Будто ты только сегодня такая беспощадная. Ладно уж, продолжим. Давай, расставляй фигуры заново, — фыркнула Кейгецу, услышав это.

— ...А ведь вы могли бы просто уйти.

— Никуда я не уйду. Покуда не удостоверюсь, что ты не кинешься на Ран Хошун, — властно оборвав тихое возражение, Кейгецу тяжело опустилась обратно в кресло, прищурившись, окинула взглядом осенний грушевый сад и уставилась на сидевшую напротив Рейрин. — До меня дошли слухи. Говорят, кары для господина Ко и Ран Ринки тебе показалось мало, и ты прямо при своих чересчур заботливых братьях объявила, что поквитаешься с Ран Хошун. Из-за этого господин Кейшо, опасаясь твоих безрассудств, почему-то приставил меня следить за тобой!

— Надо же, госпожа Кейгецу, когда это вы успели так сблизиться с моим вторым старшим братом?..

— Да вовсе мы не сблизились! Меня просто используют, неужели непонятно?! — в запальчивости отвергла тихое замечание Рейрин Кейгецу, и лицо её стало ещё мрачнее. — Я отлично знаю, что Ран Хошун каждый день после полудня прогуливается по грушевому саду. А ты притворяешься, будто отдыхаешь в беседке, чтобы подкараулить её под видом случайной встречи! И ведь стоило только закончиться отдыху — и сразу такое. Твоя мстительность и неуёмная прыть меня просто поражают.

На эту язвительную отповедь Рейрин даже не стала возражать, лишь слегка повела плечами:

— Вовсе я не собираюсь нападать на госпожу Хошун. Лишь хочу немного поговорить. И всё же то, что братья и все вокруг так меня остерегаются, до того ут... прискорбно.

— Послушай, ты ведь только что хотела сказать „утомительно", да? — Кейгецу укоризненно покачала головой, но Рейрин лишь кротко улыбнулась в ответ.

С возвращения из поездки прошло уже семь дней.

Всё это время похищенная «Шу Кейгецу» и втянутая из-за брата в беду «Ко Рейрин» по личному указу наследного принца отдыхали семь дней под предлогом душевного потрясения. Поистине преисполненная заботы мера.

Вот только истинная цель крылась в другом.

Во-первых, укрыть Кейгецу, которая, вернувшись в столицу и вновь обретя своё тело, снова совершенно выбилась из сил.

А во-вторых — не позволить Рейрин, вновь обретшей прежний облик и власть, тут же явиться с расправой к роду Ран.

На деле эти семь дней передышки под благовидным предлогом оказались домашним арестом.

— Братья и Его Высочество так жестоки. Обращаются со мной, кроткой и смирной, будто со свирепым вепрем. Да и господин главный шукан по приказу принца изо дня в день является с надзором и твердит: „И не думай о безрассудствах". Ну право же, разве способна я на безрассудство?

— Скорее уж, с чего ты взяла, что не способна? — не удержавшись, бросила Кейгецу в ответ Рейрин, которая продолжала улыбаться, хотя в голосе её явственно сквозило раздражение.

Эта девица была из тех, кто, коснись беда дорогого ей человека — пусть даже простого поселянина, — не раздумывая ступит на стезю запретных чар и сама пойдёт мстить.

Да что там — ради побега она добровольно дала себя похитить, целыми днями месила грязь в заброшенном селении, работая в поле, уходила в горы, охотилась на зверьё, без устали выхаживала больных и даже готова была убить человека, лишь бы избавить его от страданий. Не просто способна на безрассудство — она сама была воплощением безрассудства!

По мнению Кейгецу, Гёмей и остальные были ещё слишком мягкосердечны, раз не связали её по рукам и ногам и не заперли во Дворце Коки.

— Послушай меня. Пока мы отдыхали, обо всём доложили Императору, и Его Величество вынес приговор. Злодеи наказаны. Дело закрыто, — Кейгецу говорила так, словно вразумляла несмышлёныша.

Благодаря тому что Гёмей заранее отправил в столицу гонца с вестью, по их возвращении всё быстро расследовали и огласили решение.

Сперва господин Ко, уклонявшийся от податей и заправлявший всем делом: его лишили звания старосты округи, конфисковали всё имущество и сослали на каторгу. С его тяжелейшими увечьями такой приговор был равносилен смертной казни.

Селян же, помогавших в похищении, простили: господин Ко запугал их, они сами одумались и раскрыли его замысел, а главное — сама «Шу Кейгецу» не стала требовать для них кары.

Вдобавок, как и обещал наследный принц Гёмей, все притеснявшие селение законы отменили, и жители были безмерно благодарны.

Что же до Ран Ринки, замешанного в тёмных делах, то ни пороть, ни ссылать его не стали, однако сухим из воды он не вышел.

Глава дома Ран, трезво оценив положение, хоть и отрицал, что Ринки причастен к преступлению, но заявил: „Одного лишь того, что он запятнал себя подозрениями, довольно, чтобы счесть его недостойным рода Ран, чтущего непорочность", — и отстранил его от дел.

Ринки, которого прочили в первые наследники рода Ран, лишился блестящего будущего. Его сослали в уединённое поместье на востоке, где ему предстояло каяться и смирять гордыню. Срок ссылки не назначили, а значит, вернуться к государственным делам ему вряд ли когда-нибудь доведётся.

Говорили, что в день отъезда Ринки из столицы никто из домочадцев рода Ран даже не вышел его проводить.

Пользуясь милостью главы рода, Ринки в обход старшего единокровного брата владел усадьбой в столице, однако когда слуги дома Ран пришли забрать его вещи, некогда безупречные покои оказались разгромлены его собственной рукой.

Впрочем, родичи быстро навели порядок, и в особняке как ни в чём не бывало поселился старший сын.

Слухи пошумели недолго, а после имя Ран Ринки и вовсе перестало звучать.

Таков уж был этот род.

— Даже Ран Ринки из такой глухомани, за тридевять земель от столицы, ни до чего не дотянется. Ран Хошун хоть и выкрутилась, но без своего сообщника бессильна. Коварные брат с сестрой из дома Ран обезврежены, — с горячностью выпалила Кейгецу, однако Рейрин лишь тихо улыбнулась, глядя на курильницу на краю стола:

— Если бы так...

— До чего же ты упряма, если что-то вбила себе в голову! — нахмурилась Кейгецу от столь двусмысленного ответа. — Раз уж я сама от них пострадала и говорю: „Всё кончено", — значит, так тому и быть. В общем, даже не вздумай выкинуть что-нибудь эдакое, сиди смирно! Никаких внезапных нападений, вылазок, тайных расправ и поджогов — всё под запретом! Уяснила?

— Полноте, госпожа Кейгецу. Вы говорите обо мне так, словно я обезумевший зверь...

— А разве нет?! — безжалостно оборвала её обиженный вздох Кейгецу, а стоявшая рядом Рири важно закивала:

— Когда госпожа Рейрин переходит в наступление, пощады от неё и вправду не жди.

— Вот именно! А знаешь, что бывает, когда ты пускаешься во все тяжкие? Почему-то все шишки сыплются на меня! — Кейгецу подалась вперёд через стол, не обращая внимания на покатившиеся по доске фигуры. — Словно вода, текущая с высоты в низину, все предназначенные тебе беды почему-то стекаются ко мне! Так было на празднике Танабата, так случилось и в этот раз. Это уже сущее проклятие! Так что сиди смирно и не делай глупостей! К тому же не зря говорят: Дерево побеждает Землю. Ран Хошун стихии Дерева — опасная для тебя, девы стихии Земли, соперница. Такие притворно немощные лицемерки не по зубам той, у кого одни кулаки на уме. Лучше держаться от неё подальше...

— Право, мне неловко вас прерывать, госпожа Кейгецу... — мягко прервал пылкую речь негромкий голос Рейрин, — ...но, кажется, уже поздно.

Кейгецу оглянулась туда, куда невозмутимо указала Рейрин, и лицо её перекосило.

— Доброго вам дня, сестрица Рейрин, госпожа Кейгецу, — донеслось чуть издали приветствие Ран Хошун.

— Доброго дня, госпожа Хошун, — Рейрин одарила её улыбкой, и Хошун с радостно просветлевшим лицом робко засеменила к ним.

Одета она была в нежнейший бледно-бирюзовый наряд, под стать деве дома Ран, хранителя весны. При каждом её мелком шажке шпилька-кандзаси в виде крохотных цветов тихонько звенела — зрелище на редкость прелестное.

Она чинно остановилась перед беседкой, выказывая смущение и не решаясь прервать беседу.

— Прошу простить меня... Вы играли?.. Кажется, я вам помешала...

— Вовсе нет. Мы как раз закончили партию и собирались передохнуть. Не желаете ли присесть и отдохнуть вместе с нами в беседке?

— Ах!.. Неужели правда можно? — Рейрин приветливо указала ей на место, и щёки Хошун тут же залил румянец.

И в то же мгновение Рейрин добавила:

— Ах да, не помешало бы выпить чаю. Тосецу, завари свежего, будь добра. Рири, прости за беспокойство, но принеси, пожалуйста, сладостей с кухни. Вы ведь не против, госпожа Кейгецу?

Тосецу, Рири и Кейгецу переглянулись.

«Она отсылает лишних свидетелей», — поняла Кейгецу и уже открыла рот, чтобы воспротивиться намерению Рейрин остаться с глазу на глаз с Ран Хошун, но та опередила её, радостно всплеснув руками:

— Ах, какая радость! Кстати, в моих покоях как раз должны быть сладости, пожалованные Нравственной супругой. Меймей, сходи за ними, будь добра. Нельзя же во всём полагаться на угощение сестрицы Рейрин.

Она и сама поспешила отослать старшую придворную даму в лазоревом одеянии.

«Клюнула на приманку», — поняв это, Кейгецу и служанки затаили дыхание.

— Ступайте, Тосецу, Рири. Пожалуйста, — снова поторопила их Рейрин.

Рири в нерешительности нахмурилась, но Тосецу с коротким «Слушаюсь» поклонилась и пошла прочь, так что Рири не оставалось ничего, кроме как последовать за ней.

«Умоляю, не давайте ей натворить глупостей!» — она без конца оглядывалась и отчаянно подавала знаки Кейгецу.

«Да что я, по-твоему, могу сделать?!» — оставшись на месте, Кейгецу мысленно схватилась за голову.

Тем временем дева дома Ко и дева дома Ран со стороны вели в высшей степени чинную и дружелюбную беседу.

— Значит, сегодня у вас обеих закончился отдых? Ах, ещё раз хочу сказать: вам довелось пережить такое потрясение. От всего сердца радуюсь вашему счастливому возвращению и выздоровлению.

— Благодарю вас. Мне право же неловко, что мы заставили госпожу Хошун тревожиться.

— Что вы... мне бы хотелось сказать, что всё в порядке, но признаться, когда я узнала, что вы, сестрица Рейрин, обогнали передовой отряд и помчались в селение, у меня чуть сердце не разорвалось от страха. Вы порой совершаете поразительные безрассудства.

— Хи-хи, таков уж удел рода Ко — мы не можем бросить близких в беде. Простите, если напугала вас.

Одна надула губки с участливым видом, другая мягко улыбалась. Со стороны — умилительная, трогательная картина.

Но Кейгецу, знавшая истинную сущность обеих и догадывавшаяся, какая лютая ярость клокочет у них внутри, чувствовала, как по спине безостановочно бегут мурашки.

«То есть на самом деле они говорят: „В своём ли ты уме — деве тащиться в убогую дыру?.." а в ответ: „Да потому что ты, паршивка, подвергла опасности мою родню!" — так, что ли?!» — пустив в ход навыки толкования, изрядно отточенные за последнее время, Кейгецу попыталась разобрать их речи.

И как только они умудряются так лучезарно улыбаться в лицо тем, кого считают врагами?

— Я места себе не находила от страха, что мою драгоценную подругу госпожу Кейгецу и брата сожгут вместе со всем селением. И когда я плакала от горя, Его Высочество тайно увёз меня туда. Он поистине надёжный и чуткий человек.

В переводе: «Поехать в селение решил наследный принц. Неужто ты смеешь его осуждать?..»

— Да уж. А по возвращении даже велел вам отдыхать... Его Высочество действительно печётся о сестрице Рейрин.

Хошун явно имела в виду: «Скажи спасибо, что под замок после этого посадили».

— Да. И пока длился покой, он едва ли не каждый день навещал меня во Дворце Коки. Мне даже совестно, что я доставила Его Высочеству столько тревог, — Рейрин смущённо коснулась щеки и улыбнулась шире, вмиг развеяв намёк на домашний арест и подчеркнув, какой безграничной милостью пользуется у принца.

Хошун с той же улыбкой проронила: „Как чудесно", — но Кейгецу ещё в жизни не слышала столь невинных и одновременно леденящих кровь речей.

«Пощадите, сил моих нет...» — Кейгецу украдкой прижала ладонь к груди. У любого, кто это слушал, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Ко Рейрин всё причитала, будто госпожа Хошун могла обвести её вокруг пальца, но куда там! Она ни в чём ей не уступала. Более того, если Хошун силилась скрыть неприязнь, то Рейрин держалась совершенно естественно, и оттого делалось жутко. Неужели она говорит всё это с холодным расчётом?

Решив, видимо, что с разведкой боем покончено, Рейрин пригласила Хошун в беседку и усадила за стол.

Отодвинув доску для сёги на край, она поставила перед гостьей изящную курильницу тонкой работы. Должно быть, предлагала насладиться ароматом благовоний, пока не подадут чай.

Из курильницы струился благородный запах агарового дерева.

— Какой дивный аромат... на душе сразу становится спокойно. Так отрадно наконец почувствовать, что мы вернулись из тех тревожных дней, — Хошун умиротворённо улыбнулась. Она вела себя в точности как робкий зверёк, начинающий осваиваться, — столь мило и беззащитно, что невольно хотелось укрыть её от всех бед.

Прекрасно понимая, что Хошун догадывается: её раскусили, — Кейгецу не выдержала этого бесконечного притворства и съязвила:

— И то правда. Всем нам в этот раз пришлось несладко. Меня похитили, у госпожи Ко Рейрин пострадала семья, да и у вас, надо же, наказали братца, верно?..

«Прикидываешься невинной овечкой, хотя виновники всему вы, дом Ран!» — Кейгецу надеялась припереть её к стенке, но Хошун и бровью не повела, сохранив всё тот же смиренный вид, и лишь виновато опустила глаза:

— Нам долго не удавалось встретиться, но мне так хотелось объясниться перед вами обеими... — сжав крохотные кулачки, она подалась к столу. — Мой брат... Ран Ринки, по правде говоря, действительно встречался с господином Ко. Вот только он вовсе не подбивал его похитить госпожу Кейгецу, как утверждал этот человек. Брат лишь по-соседски предупредил его, что тот навлёк на себя подозрения в утаивании податей, и посоветовал образумиться. Но господин Ко оттого лишь сильнее испугался разоблачения и в отчаянии пошёл на злодеяния — похищение и расправу со свидетелями, — в её больших глазах блеснули слёзы, и она горестно прикусила губу. — Выходит, часть вины за эту беду лежит и на моём брате. Потому наш дом, пусть по закону брат и чист, из чувства долга повелел ему удалиться в ссылку и замаливать вину на окраине. Брат всегда был таким добрым, разумным и благонравным... И вдруг его сослали в глушь, где у него нет ни единой родной души, на верные лишения. Пусть он и несёт наказание за свою оплошность, но при мысли о том, какие тяготы ему суждены, у меня разрывается сердце. Я лишь молю, чтобы люди перестали бросать в него камни...

«Ишь как вывернули, — скривилась про себя Кейгецу. — Отрицать саму вину, но при этом „по собственной воле" наложить на себя суровую кару».

При таком раскладе найдутся и те, кто пожалеет Ринки. Прекрасно это понимая, дом Ран распускал красивую басню направо и налево, внушая людям, будто всё так и было.

«Камни бросать, как бы не так!» — возмутилась про себя Кейгецу. Они согласились спустить с рук Ран Ринки то, как он перевернул вверх дном все южные земли, и лишь сослали его, а эта девица ещё нагло требует сочувствия! «Не хотелось бы мне наживать врагов или лезть на рожон, но когда тебе в лицо так бессовестно врут, злость берёт!»

В такие минуты поневоле хотелось согласиться с упрямым стремлением Ко Рейрин поквитаться с обидчицей.

«Нет, нельзя! Поддержу её — и меня втянет в такое побоище, что костей не соберёшь!» Никакой мести и никакой жалости к дому Ран. Это лучший путь к миру. Зная за собой вспыльчивость, Кейгецу изо всех сил увещевала саму себя.

— Ах... как же вам тяжело, госпожа Хошун, — сидевшая рядом Ко Рейрин протянула к Хошун руки, и Кейгецу оторопела. — У меня ведь тоже есть братья, и я прекрасно вас понимаю. Должно быть, сердце ваше обливается кровью.

— Сестрица Рейрин... — Хошун с притворными слезами на глазах растроганно закивала. — Да... Я всё время думаю о брате... Но ведь он сам навлёк на себя пересуды. И мне было так совестно открывать вам душу, зная, что вы с госпожой Кейгецу пострадали больше всех...

— Ну что вы. Можете без утайки говорить нам обо всём, что лежит у вас на сердце, — Рейрин молвила это с кроткой улыбкой, прекрасной, точно лик небожительницы, отчего Кейгецу окончательно растерялась.

«Что она задумала?..»

Неужели эта ядовитая белка смогла разжалобить её своими ужимками? Казалось бы, невозможно, но Кейгецу знала: женщины дома Ко питали слабость ко всякой мелкой живности. Особенно Ко Рейрин — та и вовсе умилялась гусеницам, обладая весьма странными вкусами, так что прелестное, но отвратительное создание по имени Хошун вполне могло ненароком задеть чудные струны её души.

— Вот что, госпожа Хошун. Если вам столь тягостно на душе, не развеяться ли нам в грядущие долгие праздники за пределами двора? Поездку в родовые земли нам непременно дозволят.

— За пределы?.. Вы имеете в виду... во владения рода Ко?

— Да. Там есть чудеснейшее место для отдыха, и мы решили обустроить там поместье. От других дев это пока втайне, но вас мне хотелось бы пригласить особо.

— Ах... — Хошун вскинула сияющее лицо, и Рейрин ласково накрыла её ладони своими.

«Это ещё что такое?» — Кейгецу скривилась, наблюдая за этой сценой.

Ни о каком поместье она слыхом не слыхивала, да и в гости её никто не звал. Конечно, Рейрин не обязана была первой бежать к ней, но после всего, что они пережили вместе, из простой благодарности и дружбы первейшей гостьей должна была стать она, Шу Кейгецу!..

Впрочем, обида тут же развеялась от следующей фразы Рейрин:

— Место поистине дивное. Земли эти зовутся Рюун.

— ...

Вернее сказать, развеялась не от слов Рейрин, а от того, как переменилась в лице Хошун.

— Что, простите?.. — улыбка Хошун застыла на лице каменной маской, вещь небывалая.

— Я сказала: Рюун. Находится... дайте вспомнить, далеко на востоке страны Эй.

— Смею напомнить, восточные земли находятся под властью нашего рода, дома Ран.

— Ах, я полагала, вам уже известно, госпожа Хошун, — выпустив ладони растерянной Хошун, Рейрин прижала руку к щеке. — Поместье Рюун, принадлежавшее восточным владениям рода Ран, отныне перешло в прямое владение рода Ко.Нежные губы Рейрин медленно тронула улыбка.

На глазах онемевшей Хошун она с изяществом взяла лаковый ларчик, стоявший на краю стола.

— А вот и купчая. Мы вовсе не желали сгонять прежних жителей, так что в ней записано, что все земли, строения и люди остаются на своих местах.

То, что Кейгецу приняла за шкатулку для благовоний, оказалось ларцом для писем; под крышкой действительно лежала купчая на Рюун — договор о передаче земель.

— Иными словами, — продолжала Рейрин, — господину Ринки предстоит проводить дни ссылки уже на землях рода Ко.

Вот как. Той глухоманью в восточных землях, куда сослали Ринки, и был Рюун!

В отличие от четырёх остальных домов, чьи владения были строго закреплены по сторонам света, дом Ко унаследовал исконные земли императорского рода и, помимо столичных окрестностей, владел разрозненными наделами по всему государству. И Рюун, лежавший посреди восточных земель дома Ран, отныне стал одним из таких обособленных наделов.

— ...Какая причуда. Пожелать земли в самой глухой части востока, столь удалённой от столицы.

— Неужели? На первый взгляд место глухое, однако по суше туда прорыт узкий канал, и на лёгких лодках добраться можно в мгновение ока. Военных припасов там не провезти, зато обмениваться письмами проще простого.

Услышав этот спокойный голос, Кейгецу вздрогнула. Стало быть, Ран Ринки вовсе не собирался сидеть смирно! Как и Ран Хошун!

— Поездка доставила мне столько радости, что я во всех подробностях поведала о ней Государыне Императрице и осмелилась попросить для себя укромное поместье, — Рейрин плавно протянула ларец примолкшей Хошун. — Её Величество пересказала всё Нравственной супруге, а та сочла рассказ столь занятным, что с великой охотой уступила мне этот благодатный край.

То есть раскрыла всю правду Императрице, а та надавила на Нравственную супругу и вынудила отдать земли!

Хошун робко прикрыла рот рукавами — её излюбленная повадка. С виду — кротость или застенчивость, но лишь сейчас Кейгецу сообразила: так удобнее всего прятать истинное лицо.

Какая же гримаса исказила сейчас лицо Ран Хошун под широкими рукавами?

— Скажите, госпожа Хошун... — Рейрин склонила голову набок и молвила вкрадчивым, медовым голоском: — Вы ведь точь-в-точь белка. Мордочка премилая, а прыти не занимать; свирепая, способная загрызть зверя куда крупнее себя. Из тех докучных тварей, что подтачивают сваи, рушат дома и разоряют пашни, губя урожай.

В этих словах сквозила такая неприкрытая враждебность, что образ безобидного зверька рассыпался в прах. Кейгецу покосилась на Рейрин и похолодела: уж не об этом ли Рири порой говорила как об «улыбке при виде тли»?

— Но стоит вам спрятаться за спину могучего зверя, словно мышь, приехавшая на спине быка, как никому и в голову не придёт взяться за отраву.

— ...

— Накануне празднества вы сами вели беседу туда, куда вам нужно. Когда потребовалось, задержали моего брата Кейшо, а на чаепитии ловко управляли чужими языками — вы действовали без промедления, по обстоятельствам. Не по указке господина Ринки, а сами, по собственной воле, — Рейрин пристально взглянула Хошун прямо в глаза. — Унран, вожак селян, свидетельствовал, что господину Ринки кто-то отдавал приказы. И этим человеком были вы, не так ли?

Хошун не подняла головы и не проронила ни слова.

Но молчание само по себе послужило ответом.

Кейгецу судорожно сглотнула, а Рейрин тем временем плавно протянула руки к Хошун:

— Сидя взаперти во Дворце Коки, я неотступно думала о вас. Как же связать вам руки? Что вам ненавистно, что причинит боль, что приведёт в наибольшую ярость?.. — белые пальцы коснулись лица Хошун, всё ещё укрытого рукавами. — И я поняла. Вы непомерно горды и надменны. Больше всего вас бесит, когда вами пренебрегают и когда рушат ваши замыслы. А посему всякий раз, когда вы станете гневить меня, я буду отвечать тем же. Властным движением заставив её вскинуть лицо, Рейрин заглянула прямо в зрачки Хошун: — Я растопчу ваши планы и отниму ваши земли. А затем, — сорвалось с нежных уст, — я разнесу молву, что случилось это лишь по вашей собственной глупости, и сделаю Ран Хошун „самой бестолковой девой в истории".

— ...

Насильно вскинувшая голову Хошун молча смотрела на Рейрин.

— ...Вот уж нет, — проронил наконец детский голосок. — Это мне очень, ну о-о-очень не нравится.

Тихий смешок перерос в утробное клокотание, и наконец она запрокинула голову и залилась хохотом:

— Тьфу ты, пропасть! — грубо смахнув руку Рейрин, она небрежно откинулась на спинку кресла. — Пока я подтирала сопли за глупым братом, ты, оказывается, подобралась к тётке. — Скривившись, она небрежно зачесала пятернёй волосы со шпилькой из цветов.

От этой наглой, развязной повадки Ран Хошун Кейгецу просто обомлела.

— Это ещё кто такая?..

— Ай-яй-яй. А ведь я говорила: „Госпожа Хошун лишь кажется застенчивой, стоит с ней сблизиться — и она откроется". Моя догадка оправдалась сполна.

— Да не настолько же! И чему ты так радуешься?! — Кейгецу не сдержала крика, поскольку Рейрин обронила это с полнейшим спокойствием.

— Ну что за шум... От визга госпожи Кейгецу только уши вянут. Не могли бы вы не орать? И вообще, закройте свой вульгарный рот. А лучше и вовсе не дышите, — с досадой вздохнула Хошун.

— Ч-что?! Ты мне сдохнуть предлагаешь?!

— А как ещё это можно понять? — отрезав покрасневшей от бешенства Кейгецу, Хошун подпёрла щёку рукой и, не скрывая скуки и лени, вскинула взгляд на Рейрин. — Ну и? Сестрица Рейрин припугнула тётку, оттяпала землю и теперь упивается триумфом? И чего же вы от меня хотите?

Она всё ещё говорила о себе учтиво и держалась в рамках вежливости, но наглость, сквозившая в голосе и на лице, сочилась чистейшим ядом.

«Так вот какова Ран Хошун!..» — Кейгецу совершенно опешила, но Рейрин оставалась невозмутима.

— Объяснений, — она протянула пальцы к ларцу и медленно провела по краю, привлекая внимание: — Когда Государь завёл об этом речь, Нравственная супруга не на шутку перепугалась: она не стала ни спорить, ни удивляться, а лишь взмолилась о пощаде и отдала землю. Судя по всему, совесть её была нечиста. Иными словами... Нравственная супруга тоже замешана в заговоре.

— ...

— Разумеется, добыть втайне дорогой плетёный шнур или заражённую одежду супруге куда проще, чем деве. Быть может, истинной зачинщицей была именно она?.. И всё же для кукловода она оказалась слишком беззащитна. Куда более беззащитна, чем госпожа Хошун.

Сказано было витиевато, но суть ясна: Нравственная супруга из дома Ран оказалась куда глупее и податливее Хошун. Поняв намёк, Хошун, не убирая руки от щеки, насмешливо фыркнула:

— Ещё бы. Тётка ведь круглая дура.

— Потому я и хочу знать: кто, в какой мере и как именно причастен к этому делу.

— И если я скажу, что всё придумала тётка, с меня спрос будет меньше?

— Если вы переложили все замыслы на Нравственную супругу, значит, ваш собственный ум уступает даже её.— Рейрин произнесла это с полнейшим спокойствием, и Хошун шутовски вскинула брови:— Отменная подковырка! — она убрала руку от щеки, снова откинулась на спинку и, перехватив прядь волос, принялась разглядывать кончики. — Ну и с чего бы начать?.. Наверное, с воспоминаний Государыни Императрицы. Тех самых, что она поведала на чаепитии, когда навещала сестрицу Рейрин.

— Моего?

— Ах да, вы ведь лежали без памяти и не знаете. История о том, как Государь Император занемог в поездке, а Государыня выходила его и одним махом взлетела на вершину, хотя прочили ей лишь место Талантливой супруги, — Хошун излагала кратко, но с явным ядом в голосе. — Услышав это, простодушная тётка смекнула: подсунуть в поездке заразу и повторить то, что было двадцать лет назад. Только на сей раз роль той, кто выхаживает больного и возносится по ступеням рангов, должна была сыграть я, Ран Хошун, — она усмехнулась и выпустила прядь из пальцев. — Представляете, каково мне было, когда объявили место празднества и самодовольная тётка вызвала меня к себе? Ума кот наплакал, а корчит из себя великого стратега: „Послушай, Хошун. Ты ведь ничем не примечательна, так что ради праздника плодородия я уж так и быть расстараюсь для тебя".

Нравственная супруга излагала свой замысел с превеликим восторгом. Праздник плодородия решено было провести в южных землях. Хозяйка торжества Шу Кейгецу непременно покажет своё искусство, а проклятый дом Кин вне всяких сомнений поднесёт в дар ритуальное облачение — самое приметное на церемонии. Потому-то наряд и следовало подменить: пропитать скверной заразы и наслать мор на Шу Кейгецу. Нанести добивающий удар по и без того захиревшему Дворцу Шуку. А Хошун станет выхаживать её. „Добросердечная и мудрая дева, спасшая отвергнутую всеми соперницу", — Ран Хошун вмиг окажется у всех на устах!

„Ты не блещешь ни танцами, ни вышивкой, да и хитроумием, как у меня, обделена — как же ещё тебе прославиться, если не в такой роли?" — посмеивалась Нравственная супруга. — „Так что пользуйся своей безобидной внешностью и изображай добродетель".

Если обман раскроется — невелика беда: вину тут же свалить на дом Кин. А чтобы направить следствие по ложному следу, сопровождающим Хошун назначить смышлёного Ринки. Ах, как сладостно представить, как спесивая Добродетельная супруга из дома Кин по ложному навету полетит в грязь!..

— Я тогда подумала: „Она что, совсем дура?" — честное слово, — тяжело вздохнув, Хошун отрешённо уставилась в потолок беседки. — Заражённые одежды? На главное таинство праздника плодородия? Там ведь наследный принц и дева стоят рядом! Могли и коснуться друг друга! А если бы заразился Его Высочество? Ненавистная всеми госпожа Кейгецу пускай себе дохнет на здоровье, но если бы болезнь тронула принца — и если бы, не дай бог, выяснилось, что это подстроено, — это же чистой воды государственная измена! К тому же, — внезапно подобравшись, с неподдельным жаром прибавила Хошун, — я ни за какие коврижки не стану убирать за кем-то рвоту и нечистоты! Увольте!

Смирно слушавшая Рейрин невольно захлопала глазами.

«Так вот в чём дело?..»

Похоже, именно это для неё было весомее всего. Для Рейрин, которой уход за больными был ничуть не в тягость, довод показался на редкость диковинным. Что ж, у каждого свои мерила.

Так или иначе, Хошун рассудила: плясать под дудку тётки — себе дороже. Она тут же связалась с Ран Ринки, которого тоже втянули в заговор.

Этот смазливый юноша ходил в любимчиках у Нравственной супруги, однако сам куда больше тянулся к родной сестре, нежели к бестолковой госпоже. Тяга к тем, кто поумнее, была в крови у рода Ран. Брат с сестрой быстро сошлись на том, чтобы сделать вид, будто повинуются тётке, а самим вести собственную игру.

— Раз допускать заражения Его Высочества было нельзя, мы решили вымазать чумной наряд грязью. Кто ж станет надевать такое? Но при этом тётушкино горячее желание втоптать госпожу Кейгецу в пыль тоже следовало уважить, пусть и на иной лад.

— Вот от этого вам как раз и следовало отказаться. По-человечески, — не сдержалась Рейрин.

— Это ещё почему? — Хошун лишь щёлкнула пальцем по фигуре для сёги на краю стола. — Если на доске стоит фигура, едва живая и обречённая, разве её не берут?

Она видела в людях не живые души из плоти и крови, а всего лишь послушные пешки. Её слова выдавали это с головой.

— Вот я и решила устроить падение госпожи Кейгецу по-своему. Ведь для девы куда страшнее не то, что она осквернит платье под собой от хвори, а потеря невинности, правда? — Хошун обернулась к Кейгецу и невинно, по-детски улыбнулась. — Вот мы через брата и прижали господина Ко, велев отдать госпожу Кейгецу на растерзание бродягам.

— Ч-что...

— А заодно подсунули отребью чумные лохмотья, чтобы разнести мор и заткнуть им глотки. Одним ударом — двух зайцев! Главное, чтобы подальше от меня, а уж сколько госпожа Кейгецу и эти оборванцы будут мучиться от хвори, мне решительно всё равно, — сложив ладошки и склонив голову, она выглядела как само очарование.

— Ах ты... бессердечная тварь!.. — Кейгецу вскочила, дрожа от ярости всем телом и стиснув кулаки.

Хошун тоже поднялась, упёршись руками в стол, и снизу вверх заглянула ей в лицо:

— Неужели? Я всего лишь предложила выбор. А уж по какому пути пойти, решали вы сами!

— Что ты сказала?!

— Будь господин Ко и вправду чист душой, мы бы не смогли зацепить его за крючок. Будь вы девой, которую искренне любит народ, вас бы никто не похитил. Не будь нищая старуха столь жадной, она ни за что не польстилась бы на загаженное платье от одной лишь невинной подсказки! — глядя на онемевшую Кейгецу, Хошун улыбнулась улыбкой, в которой сквозило нечто почти чарующее. — Но ведь всё было иначе! Господин Ко предпочёл утаить грехи, а не покаяться. Селяне возжаждали мести, а не смирения. Нищая старуха украла по собственной воле. Не случись всего этого — испачкалось бы одно-единственное платье, и делу конец. Сами виноваты, что поддались на соблазн! Разве не так?

— Госпожа Хошун, — Рейрин заговорила вместо Кейгецу, которую эти речи окончательно выбили из колеи, взяла со стола ларец и с царственным изяществом поднялась.

Бережно достав свиток через шёлковый платок, она протянула его Хошун:

— Если угодно, я отдам вам эту купчую.

— Что ты несёшь, Ко Рейрин?!

Не обращая внимания на ахнувшую от неожиданности Кейгецу, Рейрин со слабой улыбкой обратилась к Хошун:

— Как бы это выразиться... Я с самого начала решительно не способна понять ваших речей. Говоря начистоту, мне от всего этого, право слово, тошно. До того противно, что даже владеть землёй, где обитает ваш брат, роду Ко омерзительно...

— Надо же, сестрица Рейрин, а вы куда прямодушнее, чем кажется, — с насмешливым изумлением заметила Хошун, но тут же расплылась в довольной улыбке и жадно протянула руку. — Впрочем, от даров грех отказываться.

— Ах да, совсем забыла. Тушь, которой начертана сия грамота, растирали на особой воде. На грязной жиже, в которой вымачивали то самое чумное платье.

— ...?! — едва сорвались эти слова, как Хошун в ужасе отдёрнула пальцы от свитка.

— В беседке клубится фимиам, оттого трудно разобрать, но принюхайся вы к туши — непременно различили бы запах навоза. Быть может, поднести платок? Извольте.

— Не надо!.. — Хошун в ужасе шарахнулась от платка, которым касались грамоты.

Дзынь...

Взмахнувшая рука задела курильницу на столе, и тонкий фарфор с грохотом рухнул прямо на упавшую на пол купчую.

— Ах, какая беда, — Рейрин плавно наклонилась и легонько подула на угли, высыпавшиеся из курильницы.

От дуновения угольки занялись алым жаром и принялись жадно пожирать свиток.

— Купчая сгорела. А ведь в ней было начертано, что повредивший сию грамоту обязан возместить ущерб в тысячу золотых слитков.

— Ч-что...

— Впрочем, госпожа Хошун сама отдёрнула руки, сама опрокинула курильницу, а раз поддавшийся на соблазн сам виноват — тут уж ничего не попишешь, — Рейрин подцепила кончиками пальцев истлевающую в пепел грамоту и выпрямилась. — Разве вы говорили не об этом, госпожа Хошун? Не предупреждать, что в одежду подмешана зараза, не говорить, что это принесёт гибель, а затем взвалить всю вину лишь на то, что человек поддался на уловку.

С объятых пламенем краёв на пол хлопьями осыпался пепел. Когда догорел последний клочок, Рейрин разжала пальцы:

— Ах. Теперь дому Ран вовек не видать Рюуна. И всё по вине госпожи Хошун.

— ... — послышался глухой скрежет.

К скрежетнувшей зубами Хошун Рейрин шагнула вплотную и сладко прошептала:

— Как же я вас ненавижу, госпожа Хошун.

Хошун вскинула взгляд — скорее ошеломлённая столь неприкрытой прямотой, нежели испуганная. И Рейрин прекрасно её понимала: ведь она и сама не чаяла, что настанет день, когда её сердце переполнит столь лютая вражда.

«Пламя в моей душе бушует, и мне с ним не совладать».

Чувство захлестнуло её целиком. Гнев за тех, кто был ей дорог. Ярость на саму себя за то, что допустила это. Потрясение от чудовищного расчёта и глубокое омерзение.

Прежний единый мир раскололся надвое, очертив каждую грань с беспощадной чёткостью. Те, кого она во что бы то ни стало должна защитить, и те, кому вовек не будет прощения. Прежняя слитность распалась, разведя их по непримиримым полюсам.

Теперь Рейрин твёрдо знала: Ран Хошун — её враг.

— Вы и впрямь держались в стороне, уповая на случай, и по закону призвать вас к ответу нелегко. Что ж, тогда я расправлюсь с вами сама. Пусть это претит порядку, пусть будет деянием слепой ярости — но я сделаю это. Непременно.

[[image:/storage/reader-images/d28d49b3bebf5258ecade2cf90c6fa2eec8e59db.jpg]]
— …Ох, какие страсти.

Под этим пронзительным взглядом в упор Хошун, словно пытаясь укрыться, спрятала лицо за рукавами по самые глаза.

— Подумать только, сама безупречная «бабочка Его Высочества» произносит такие слова.

— Хе-хе, скажешь тоже — безупречная.

Рейрин медленно изогнула губы в усмешке, отвела рукава Хошун в сторону и властно заставила её поднять лицо:

— Я, быть может, ещё неопытна, но злодейка из меня хоть куда.

— Злодейка… — Хошун, которую держали за щёки, какое-то время ошеломлённо смотрела на Рейрин.

Но вскоре на её лице мало-помалу начала проступать радость.

— Хи-хи… — наконец рассмеялась она. — Ой, сестрица Рейрин, вы просто чудо!

— …Госпожа Хошун?.. — Рейрин нахмурилась из-за столь внезапной перемены в её настроении.

Хошун радостно прикрыла рот рукой и склонила голову набок:

— Вы такая необычная, сестрица. Идеальная во всём, безупречная. Я уж было подумала, что из-за этого вы — просто скучная отличница, но… в последнее время вы иногда даёте волю чувствам, словно вас подменили.

При словах «словно вас подменили» Кейгецу затаила дыхание.

Однако Хошун, ничего не заметив, продолжала пристально смотреть на Рейрин:

— Во время чаепития вы меня очень удивили. И когда я услышала, что вы бросились в селение, — тоже. Вы такая тихая, но при этом свирепая; хладнокровная, но страстная. Каждая наша встреча оставляет новое впечатление… Какая же вы настоящая, сестрица Рейрин?..

Её большие глаза блестели от любопытства.

За этим крылась извечная тяга к познанию, присущая кичливому своей проницательностью дому Ран.

Они презирают посредственность и чтят пытливость ума. Они играют с загадками, радуются трудностям и наслаждаются, запирая всё неизведанное в клетку под названием «понимание».

— Сестрица Рейрин. Как вы и сказали, я терпеть не могу, когда глупцы мешают моим замыслам, и ненавижу, когда меня равняют с ними. Но знаете, есть ещё кое-что. Я до смерти не выношу скуки в окружении идиотов.

Ничуть не смущаясь, Хошун отчеканила это с кристальной ясностью:

— Я даже подумывала добиться изгнания Нравственной супруги или самой покинуть девичий двор, если уж придётся и дальше ходить в девах под началом этой глупой тётки… Но я передумала.

Дева дома Ран с совершенно невинным видом прижала обе ладони к груди:

— Вы мне ужасно понравились, сестрица Рейрин.

— А?

— Что значит ваше «А»? У вас такое лицо, словно у крестьянки, обнаружившей в рисе вредителя. Вы ведь из дома Ко, вам же должно льстить восхищение младших?

И хотя Рейрин с искренним отвращением отшатнулась, Хошун лишь пропустила это мимо внимания, одарив её широкой, прелестной улыбкой. Взглянув на рассыпанный по полу пепел, она сокрушённо сдвинула брови, но тут же пожала плечами:

— Обидно, конечно, что у меня отняли Рюун, но будем считать это щедрой платой за урок. Раз уж сестрица Рейрин станет моей соперницей, то даже эта скучная возня за благосклонность в девичьем дворе наверняка превратится в нечто увлекательное.

Как раз в эту минуту к беседке подошла придворная дама с подносом в руках.

— Прошу прощения за ожидание, госпожа Хошун.

Это была старшая дама в лазоревых одеждах из свиты Хошун, чуть раньше отправленная за сладостями.

— Госпожа Хошун, я принесла цветочные пирожные.

— Ах, большое спасибо… — В то же мгновение Хошун вернула себе привычный робкий тон и обернулась с грацией пугливого зверька. — Но простите меня. Я случайно уронила курильницу сестрицы Рейрин… Оставьте пока сладости, не могли бы вы позвать кого-нибудь прибраться здесь?

— Ах! Госпожа Рейрин, госпожа Кейгецу, приношу свои глубочайшие извинения!

Придворная дама мгновенно побледнела и бросилась просить прощения, но ни единым словом не упрекнула свою госпожу.

— Вы не ушиблись, госпожа Хошун?.. Ох, ваш подол испачкан пеплом. Вам нужно немедленно переодеться.

— Простите меня… Но сперва я должна повиниться перед сестрицей Рейрин.

— Ну разумеется. Во Дворец Коки и Дворец Шуку будут официально доставлены извинительные дары. Однако, госпожа Хошун, будет ужасно, если вы порежете пальцы об осколки, — с тревогой произнесла дама и, точно наседка, оберегающая своё дитя, легонько подтолкнула Хошун в спину, уводя её прочь от беседки.

Обернувшись, Хошун низко поклонилась:

— Простите мне дерзость уйти вот так. — А затем, взглянув исподлобья, добавила: — Прошу вашего снисхождения… и надеюсь, мы поладим в будущем.

После чего изящным, скромным шагом покинула девичий двор.

— Уф… — Только когда её хрупкая фигурка полностью скрылась из виду, Рейрин наконец выдохнула. — …А госпожа Хошун — дева с весьма непростым нравом.

— Разве можно описать это столь мягкими словами?! — Кейгецу, до сих пор полностью подавленная их беседой, наконец-то обрела дар речи. — Что это вообще было?! Да в ней же сидят две разные личности. Она просто безумна!

— Вы правы… Я и сама диву далась, осознав, что в мире существуют столь эксцентричные особы.

— Знаешь, из твоих уст это звучит как-то двусмысленно.

— А? — Рейрин, искренне и горячо соглашавшаяся с подругой, оторопела от столь резкой отповеди. Одарив Кейгецу явно обиженным взглядом, она заставила ту неловко сморщить нос.

— Ну, Ран Хошун — это злобная и коварная девица, а ты — дикая веприца, но хотя бы с сердцем. Ты всё-таки чуточку лучше. Так что успокойся.

— Сдаётся мне, в ваших словах мало утешительного… — тихо пробормотала Рейрин, а затем нахмурилась со смешанными чувствами: — И угораздило же меня приглянуться столь коварной особе.

— И что теперь думаешь делать?

— И впрямь, что же делать… — Рейрин пребывала в редкой для неё растерянности. — Для начала я отняла у неё земли и преподала урок, так что на этом пока стоит остановиться. К тому же теперь она вряд ли захочет связываться с кем-то ещё.

Для Ран Хошун строить козни — всего лишь забава. Она вмешивается от скуки, а нащупав уязвимое место, будто бы «невзначай» уничтожает жертву. И раз уж Рейрин показалась ей «занятной», впредь мишенью станет исключительно она — к великому несчастью. И всё же это лучше, чем если бы коварная белка нацелилась на кого-то из дорогих Рейрин людей.

— Что ж… мне остаётся лишь усердно трудиться. — Наклонившись за рассыпанными осколками курильницы, Рейрин пришла к типичному для дома Ко выводу: любую беду можно одолеть упорством и силой воли. — Чтобы противостоять столь испорченной особе, мне просто нужно ещё усерднее постигать злодейское ремесло.

— Это ещё что за злодейское ремесло? — Кейгецу так и застыла со сложенными на груди руками и изумлённым лицом.

— Ну, я пока не определилась с точной целью, но, скажем… обрушить замок взмахом мизинца или безнаказанно помыкать всеми вокруг?

— Взмахом мизинца?.. — опешила Кейгецу от столь странной задумки, но тут со стороны грушевого сада раздался голос:

— Мы вернулись!

Слегка отстав от чужой придворной дамы, к беседке спешили Тосецу и Рири.

— Ой, вы как-то долго… — Прежде чем Рейрин успела договорить, девы поняли, почему служанки так задержались.

Ни Тосецу , ни Рири не несли ни сладостей, ни чая — зато за их спинами маячила целая толпа.

— Рейрин! Минуло лишь семь дней с твоего возвращения. Ты должна восстанавливать силы. Почему ты вышла в грушевый сад?

С востока, из-за спины Тосецу, вынырнул Гёмей:

— Госпожа Рейрин. Учитывая присутствие Его Высочества, настоятельно прошу вас рассмотреть более мирные способы мести.

— Не совершай безрассудств. За кого ты держишь человеческие жизни?

— Ну, я рассудила, что раз уж дело дойдёт до поножовщины, лучше поручить это умелым людям, потому и позвала стражу!

С запада, хмурясь, подошёл Шинъу.

— Ох, госпожа Кейгецу, — вздохнул он. — В такие минуты ты должна останавливать Рейрин, даже если придётся держать её силой.

— Ха-ха-ха… Успокойся, Рейрин. Утром от Унрана даже пришло слёзное письмо с почтовым голубем: «Пожалуйста, не начинайте ради нас кровопролитие».

Оказалось, к служанкам присоединились братья Рейрин, направлявшиеся поприветствовать Императрицу Кеншу. Это Кейшо с лучезарной улыбкой переложил ответственность на Кейгецу, а у Кейко на плече ворковал голубь.

Видя, как обступившие её со всех сторон мужчины и верные служанки хором твердят: «Успокойся, не руби сплеча, а если уж мстить, то с холодной головой», — Рейрин вконец растерялась.

— Да полно вам, я ведь не людоед и не дикий зверь…

Одно дело, когда тебя смущают прозвищем «бабочка», но и обхождение, как с лютым демоном или вепрем, тоже вряд ли назовёшь лестным. Рейрин задумчиво прижала ладонь к щеке, а стоявшая рядом Кейгецу с измученным видом пробормотала:

— Да ты помыкаешь всеми вокруг, даже мизинцем не пошевелив. Истинная великая злодейка.

— Вы в прекрасном настроении, Ваше Величество. — Услышав голос придворной дамы в жёлтом, растиравшей тушь у письменного стола, Кеншу резко вскинула голову.

— Так заметно?

— Да. Сегодня кисть ложится на бумагу по-особенному легко, — тихо улыбнулась пожилая служанка, кивнув на разложенную на столе грамоту.

Кеншу как раз дописывала последнюю строку купчей. К условию, выведенному Нравственной супругой из дома Ран — «Земли Рюун передаются вместе со всеми жителями», — она приписала жёсткую оговорку: «Всякий, кто повредит сию грамоту, обязан возместить нанесённый ущерб».

— Как-никак, это просьба моей любимой племянницы. Отчего ж не постараться, — усмехнулась Кеншу, опуская кисть в тушечницу.

Рейрин, столь редко прибегавшая к власти своей августейшей опекунши, впервые обратилась с настоящей просьбой. А уж тётушка, души не чаявшая в племяннице, была просто обязана расстараться вовсю. Она велела подать лучшие кисти и бумагу, а для растирания туши приказала зачерпнуть кристально чистой речной воды.

— Хе-хе. И что же эта девочка задумала с такой припиской? — Если не считать баснословной суммы пени, оговорка была самой что ни на есть обычной. Оттого Нравственная супруга и не заподозрила подвоха, с лёгкостью согласившись на её добавление. Но как же Рейрин намеревалась пустить её в ход?

Вспомнив лицо племянницы, просившей отнять земли у Нравственной супруги, Кеншу довольно расплылась в улыбке:

— Ох, страшно, до чего страшно.

Ей в подробностях доложили обо всём случившемся в поездке. Событий тех дней хватило бы с лихвой, чтобы даже неустрашимая Кеншу невольно крякнула от изумления. Этот суровый опыт не прошёл для Рейрин бесследно. Она познала отчаяние, познала гнев, научилась ненавидеть и давать отпор. Радетели светской морали могли бы счесть, что дева ступила на стезю зла, но… саму Кеншу это лишь радовало.

«Отринув гнев и жажду отмщения, ты станешь лишь беззубым зверем».

Гнев даруется человеку, дабы защищать себя и близких. Нельзя позволять ненависти пожрать твою душу, но и презирать врагов страшиться не следует. Бессильное, безвредное, доброе и хрупкое создание. Быть может, прекрасные черты для комнатного питомца, которого только и знай что баловать, но… Кеншу жаждала, чтобы племянница прожила жизнь самостоятельно, опираясь на внутренний стержень.

— За ней становится всё интереснее наблюдать.

Будто в красивую бумажную куклу вдохнули жизнь, обратив её в человека из плоти и крови. Она стала поистине прекрасна, познав не только кроткую улыбку, но и горькое отчаяние, и яростный гнев.

— …Она всё больше походит на тебя, Сейшу.

Поставив последнюю печать, Кеншу перевела взгляд на резную полку, прикреплённую к стене покоев. Ароматические мешочки-саше, сшитые руками Рейрин, её письма, вышитые платочки. В просторной комнате, почти лишённой украшений, лишь на этой полке в изобилии пестрели подобные мелочи.

— Твоя дочь — просто прелесть, — с теплотой обронила Кеншу в пустоту, после чего опустила взгляд и еле слышно добавила: — …И та ещё мерзавка.

Стук брошенной на стол кисти с лёгкостью заглушил её шёпот.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Вы что-то сказали?

— Ничего.

Служанка в панике подалась вперёд, боясь, что пропустила приказ, но Кеншу остановила её лёгким взмахом руки.

— Не бери в голову. Ну вот, купчая готова. Ступай, доставь её Рейрин. — Императрица взмахнула бумагой, подсушивая тушь, и передала свиток даме.

Краем глаза наблюдая, как подчинённая с почтительным поклоном принимает поручение, Кеншу сладко потянулась и направилась к окну.

В саду скромно покачивались осенние цветы. Дабы ничто не портило безупречную, выверенную красоту грушевого сада, за ним ухаживали с безжалостной тщательностью, искореняя малейший след сорняков и букашек. Кеншу, питавшей слабость ко всякой мелкой живности, от этого всегда делалось немного грустно.

«Ничего, зато здесь, во внутреннем дворе, вредителей и всякой гадости хоть отбавляй, так что на скуку жаловаться не приходится». Напрочь забыв о манерах, Государыня оперлась щекой на подставленную ладонь.

Подставив лицо прохладному ветру, она вспомнила Ран Хошун, которую окрестила «белкой».

«Кажется, эта проныра изрядно там повеселилась. Того и гляди, Нравственная супруга раскусит её истинную суть».

Доныне Нравственная супруга полагала Ран Хошун «забитой и никчёмной девчонкой», однако теперь, когда та втихомолку столь дерзкий замысел, тётке волей-неволей придётся прозреть. С другой стороны, Хошун, похоже, ни в грош не ставит Нравственную супругу, считая её набитой дурой. Вот только Хорин — супруга, сумевшая выжить в террариуме внутреннего двора благодаря изощрённому коварству. Не стоит сбрасывать со счетов ту, чья властность и жестокость с годами лишь крепли.

«Ран Хошун, видать, эгоистка до мозга костей, а Кин Сейка так и вовсе в открытую презирает Добродетельную супругу… Ох, до чего же строптивые девы пошли нынче».

Сама Кеншу отнюдь не возражала против столь горячей юношеской спеси, толкающей дев насмехаться над своими августейшими опекуншами. Говоря начистоту, Нравственная супруга дома Ран и впрямь не блистала умом, а Добродетельная супруга дома Кин была вульгарна до неприличия.

Однако для самих супруг была немыслима даже тень подозрения, что их ни во что не ставят девы — бесправные «питомицы» своих домов. Если строптивицы продолжат в том же духе, оскорблённые владычицы в скором времени непременно нанесут удар, дабы «указать девчонкам их место».

«Ох, не обожглись бы эти глупышки», — размышляла Кеншу, рассеянно скользя взглядом по верхушкам грушевых деревьев.

— Ваше Величество. — За спиной вновь раздался голос. — Прошу простить мою дерзость, но раз уж у вас выдалась свободная минута на созерцание сада, не соблаговолите ли взглянуть на эти бумаги? Нам пора утвердить распорядок церемонии Сангё.

Стоило одной служанке откланяться, как ей на смену тотчас явилась другая дама в жёлтом, неся в руках внушительную кипу свитков.

Бух…

Безжалостно сваленные на стол дела вмиг вернули Императрицу с небес на землю, заставив её мученически поморщиться.

— Распорядок церемонии Сангё? Мы ведь только на днях набросали черновик!

— Осмелюсь напомнить, Ваше Величество, — ни «Величайший в мире турнир боевых искусств», ни «Состязание в попойке», ни «Тренировки под ледяным водопадом», ни «Тысячекратное переписывание сутр», ни «Трое суток изнурительной пахоты» решительно не годятся для церемонии Сангё. Это духовное таинство для оценки добродетелей дев, а не военный лагерь!

Придворная дама в жёлтом, давно привыкшая к выходкам своей госпожи, отчеканила это сухим, не терпящим возражений тоном.

— И чего ради? Рейрин наверняка бы ринулась во всё это с горящими глазами. Да и вам самим было бы куда занятнее поглазеть на такое.

— Если подобное баловство кажется занятным нам, то для прочих домов оно станет неслыханным оскорблением. Супруги-покровительницы поднимут настоящий бунт против подобных святотатств.

Вот она, железная выдержка старшей дамы. Впрочем, сама Кеншу изначально не питала иллюзий, что её дурашливые затеи одобрят, а потому покорно придвинула к себе черновик.

— Эх, вновь заставлять их петь да плясать на потеху публике — тоска зелёная.

— Так обратите тоску в праздник, Ваше Величество, разве не в этом кроется ваш талант? Давайте соберёмся с мыслями и придумаем нечто подобающее.

— Ладно-ладно, — проворчала она совершенно неподобающим для Государыни Императрицы тоном и вернулась к свиткам.

С тайным сожалением она в последний раз покосилась на окно, щурясь от свежего порыва ветра, долетевшего из грушевого сада.

— …Грядёт буря.

Под ласковыми лучами послеполуденного солнца мирно раскачивались осенние цветы. Но за этим обманчивым покоем уже явственно клубилось предчувствие настоящей грозы.

----------

Специальный эпизод: Улыбка и пророчество

Ко Рейрин — сокровище дома Ко.

И стар и млад обожают её и ни на шаг от себя не отпускают, так говорят в народе.

Ходят упорные слухи, будто кровные родственники Рейрин с самого момента её появления на свет, ничуть не стесняясь посторонних глаз, расплывались в блаженных улыбках и начинали слепо её обожать, но если говорить о Кейшо, то это было совсем не так.

Ближайший по возрасту старший брат Рейрин, второй сын дома Ко, Ко Кейшо, по меньшей мере лет до десяти терпеть не мог свою сестру.

В день, когда ему исполнилось десять лет, Кейшо угрюмо смотрел в небо из окна своей комнаты.

Небо сияло синевой, словно начисто вымытое дождями, что шли до самой ночи.

Если бы всё шло своим чередом, под этим ясным небом, словно благословляющим десятилетие Кейшо, в этот час уже должен был бы вовсю идти пир с приглашенными друзьями и родственниками.

Если бы всё шло своим чередом.

Да, если бы только его младшая сестра Рейрин не слегла с недугом из-за затяжных дождей.

— И что это такое.

Подперев щеку рукой, Кейшо пробормотал это тихим, еще не сломавшимся голоском.

— Что же это за девчонка такая.

Слов вроде «раздражает» или «мерзкая девчонка» Кейшо не произносил.

Его воспитали так, что сквернословить — это «плохо». Да и сам Кейшо не любил совершать поступки, выходящие за рамки поведения «хорошего мальчика». Ведь, в отличие от грубого и прямолинейного старшего брата, Кейшо долгое время гордился тем, что он — послушный и рассудительный младший сын.

Ко Кейшо, которого называли удивительно благоразумным для мужчины из дома Ко, был скромен, всегда слушал старших, не спускал с лица улыбки и пользовался всеобщей любовью домочадцев больше всех остальных.

— По крайней мере, до тех пор, пока не родилась его младшая сестра Рейрин.

Сестра, обладавшая хрупкой красотой и эфемерностью легкого снежка, готового растаять от одного прикосновения, с того самого момента, как издала свой слабый первый крик, пленила всех в доме Ко, кроме самого Кейшо. А поскольку их мать покинула этот мир вскоре после её появления на свет, жалость к девочке была еще сильнее.

Людям казалось чудом уже то, что Рейрин просто дышит, и они утирали наворачивающиеся слезы. Стоило ей жалобно опустить уголки бровей, как все в панике бросались к ней, а если она улыбалась, то и вовсе впадали в экстаз.

Дом Ко и без того был полон любителей заботиться о других. Они больше всего на свете любили кого-то взращивать, но при этом, или, вернее, именно поэтому, сами не любили оказываться на месте тех, кого «опекают», и вечно искали объект для обожания.

И когда в этой атмосфере, где каждый изнывал от желания «опекать и баловать», появилось столь беспомощное и невинное создание, похожее на новорожденного котенка, неудивительно, что её стали слепо обожать.

Даже Кейшо, у которого Рейрин отняла статус младшего ребенка, глядя на сестру, невольно признавал: «А она милая». Должно быть, в ней крылось нечто, пробуждающее в людях желание защищать.

Но если спросить, можно ли любить сестру, когда она отняла у тебя все похвалы и теплые взгляды окружающих, мелкие подарки и привилегии, ответом будет «нет».

Особенно сегодня: пир, который отложили из-за нее, должен был отпраздновать важный рубеж — десятилетие Кейшо. По правилам, Кейшо должен был облачиться в лучший наряд, сшитый матушкой, и получить в дар от отца меч, кисть или иной предмет, соответствующий склонностям сына.

С тех самых пор, как родилась Рейрин, памятные дни, посвященные одному лишь Кейшо, стали отмечать заметно реже. Желая казаться послушным братом, он на людях упорно делал вид, что ему «всё равно», но на самом деле он очень, безумно ждал сегодняшнего дня.

— И ведь с погодой так повезло...

В этот миг за окном, из-за густо разросшихся кустов, послышался разочарованный голос.

Судя по тембру, это был мальчик его ровесник. Их было несколько, и они, похоже, прогуливались по саду.

— Проделать такой путь до главной усадьбы только ради того, чтобы главный пир отложили...

— Ну, то, что здоровье госпожи Рейрин в приоритете, я понимаю. Разве не жалко, если такая милая девочка останется одна кашлять, не в силах прийти на пир? Да, Шикё?

— Ага. Будем считать, что у нас появился лишний повод приехать в гости в главную усадьбу. Да и с госпожой Рейрин снова увидимся.

За кустами лиц было не разглядеть, но по именам и содержанию разговора Кейшо догадался, что это мальчишки из побочных ветвей семьи.

Они жили далеко и ради сегодняшнего пира специально прибыли в главную усадьбу за несколько дней до него.

На мгновение у Кейшо мелькнула мысль о том, как ему жаль: они специально собрались, а пир даже не состоялся. Но то, с какой легкостью они это приняли и как сочувствовали Рейрин, вызвало у него раздражение.

Пусть он и не наследник, но всё же сын из главной ветви. И то, что перенесли его десятилетие, волнует их меньше, чем болезненная девочка!

— Знаешь, когда смотришь на улыбку госпожи Рейрин, на душе становится так тепло. То, что госпожа Рейрин здорова и радостно улыбается, уж точно куда важнее, чем наше участие в чопорном пиршестве.

От этого легкомысленного заявления Кейшо невольно нахмурился.

Действительно, на губах Рейрин всегда блуждала улыбка. Но у Кейшо от её вида на душе никогда не становилось «тепло». Из-за её недугов постоянно менялись разные планы, да и когда сам Кейшо говорил ей колкости, она лишь глупо улыбалась, так что он начинал подозревать, не туго ли она соображает.

Если она считает, что стоит лишь улыбнуться — и всё сойдет с рук, то это просто ленность и высокомерие.

Как и подобает выходцу из дома Ко, Кейшо ненавидел притворство и ценил усердие и искренность.

— И к тому же...

Однако вовсе не слова об улыбке Рейрин заставили Кейшо измениться в лице, а то, что последовало за ними.

— Если честно... может, оно и к лучшему, что пир отменили. Было бы жаль господина Кейшо, если бы его начали сравнивать с празднеством господина Кейко.

Сказал один из них вполголоса, и двое других тут же с ним согласились.

— Это точно. На десятилетие господина Кейко их матушка была еще жива и здорова, она даже исполнила танец. Это было невероятно красиво. Мне тогда было всего пять, но я прекрасно это помню.

— К тому же, не зря её называли мастерицей вышивки: наряд, который она сшила для господина Кейко, был просто великолепен. Она даже нам подарила на память ароматические мешочки с вышивкой. Я до сих пор его храню.

Они переглянулись и в один голос произнесли:

— Но ведь теперь её больше нет.

Кейшо убрал руку от щеки и сжал кулаки.

Мальчишки, так и не заметившие его за кустами, неспешно удалились, а он еще долго сидел на месте, содрогаясь всем телом.

— Матери Кейшо, которую воспевали как лучшую танцовщицу своего времени и признанную мастерицу вышивки, больше не было.

Она рассталась с жизнью, рожая Рейрин.

— Эм-м...

Именно в этот момент позади робко приоткрылась дверь, и послышался неуверенный голос.

— Средний братец, ты не уделишь мне немного времени?

Спросив это еще слегка неуверенным детским голосом, в комнату робко вошла Рейрин.

— Мне так хотелось поговорить со средним братцем...

Позади неё толпилась целая свита служанок, несоразмерная её крошечному росту. Болезненной младшей сестре всегда выделяли вдвое больше служанок, чем самому Кейшо.

Обычно он не обращал на это внимания, да и вообще считал излишнюю опеку толпы людей скорее утомительной, но сейчас почему-то эта пустяковая разница больно его задела.

Возможно, одной из причин было то, что служанки, остановившиеся у порога, как одна смотрели на него с явным беспокойством.

— Что такое?

Кейшо изо всех сил постарался ответить своим обычным голосом «мягкого и рассудительного брата».

Но чем больше он старался, тем сильнее внутри закипал гнев.

Она. Из-за неё.

Отмененный пир, разочарованные голоса мальчишек, его собственный праздничный наряд, казавшийся таким жалким по сравнению с нарядом старшего брата. Пока он пытался проглотить всё это, всплывающее в памяти одно за другим, Рейрин с церемонным видом склонила голову.

— Прошу простить меня, средний братец. Из-за меня вы потерпели столько неудобств. Мне правда очень жаль.

Для пятилетнего ребенка это было весьма недурное извинение, и Кейшо немного поумерил свое раздражение.

Он был не настолько лишен благоразумия, чтобы отвечать бранью.

— ...Ничего страшного. Главное, что ты здорова. Ты уже полностью поправилась?

— Да. Вашими молитвами.

Однако, увидев, как поднявшая лицо Рейрин лучезарно улыбнулась, с трудом подавленный гнев вспыхнул в нем с новой силой.

— Мне стало намного лучше.

«И что это значит?»

Этим исчерпывались истинные чувства Кейшо.

Если она так быстро пришла в себя, почему ей понадобилось слечь именно сегодня?

И вообще, как она может улыбаться без тени раскаяния? Словно говоря: „Правда ведь здорово, что я поправилась?". Она доставила столько хлопот окружающим, могла бы выглядеть более виноватой и подавленной.

— ...Ясно.

Наверное, в любой другой день он бы сдержался.

Если бы это не было сегодня. Если бы он не услышал разговор тех мальчишек.

Но в тот момент в груди только что перешагнувшего десятилетний рубеж Кейшо бушевал удушающий вихрь из жалкого чувства собственной ничтожности, обиды и... одиночества.

— Поэтому мне бы хотелось как-то загладить свою вину перед средним братцем.

Какая еще вина. Она даже не представляет, насколько важным для Кейшо было то, что она растоптала.

— Не нужно. Я ничего не хочу.

— Нет, так нельзя. Позвольте мне извиниться. Я сделаю всё, что угодно.

Несмотря на его отказ, сестра продолжала настаивать, и это раздражало еще больше.

«Извиниться? Не говори глупостей. Что ты вообще можешь сделать?»

То, чего хотел Кейшо, она ни за что не смогла бы ему дать.

Ожидания окружающих. Щекочущая сердце мягкая улыбка. Грандиозный пир. Восхищенные взгляды. Роскошная вышивка. Танец, исполненный только для него.

И еще...

«Поздравляю, Кейшо. Ты стал совсем взрослым».

Слова матушки, которая, несомненно, от всего сердца порадовалась бы его десятилетию.

— ...

Комок жара, подступивший к горлу, почему-то миновал рот и грозил вот-вот вылиться слезами из уголков глаз, поэтому Кейшо поспешно отвернулся.

А вместо слов из его рта вырвался голос, такой ледяной, что он и сам поразился:

— Тогда верни мне матушку, которая умерла из-за тебя.

В то же мгновение он почувствовал, как воздух вокруг резко заледенел.

— Господин Кейшо...

— Шучу.

Увидев побледневших и подавшихся вперед служанок, Кейшо торопливо перевел всё в шутку.

— Озадачивает, когда тебе говорят такое, правда? Нельзя так легкомысленно бросаться словами вроде „я сделаю всё, что угодно". Всё в порядке, возвращайся в свою комнату.

Кейшо и сам был потрясен своей враждебностью, которую не смог проконтролировать. Сердце оглушительно колотилось.

Он не собирался заходить так далеко. Вдруг сестра расплачется?..

— Хорошо.

Однако Рейрин, низко поклонившись, уверенным движением подняла голову.

На её по-детски милом и правильном личике играла всё та же улыбка.

— Тогда с вашего позволения.

Она с улыбкой повернулась, и Кейшо заметил, как служанки украдкой вздохнули с облегчением.

Кейшо тоже испытал облегчение. Или, точнее сказать, какое-то опустошение.

«И что это было».

Она всё-таки туго соображает.

Из-за того, что окружающие вечно сдувают с нее пылинки, ей и в голову не приходит, что кто-то может испытывать к ней враждебность. Или же она просто еще слишком мала. Поэтому и может так беспечно улыбаться.

«Подумать только».

Кейшо легкомысленно вздохнул и с тех пор больше не вспоминал об этом разговоре, но...

Дней через десять Рейрин снова слегла.

Её болезнь подняла весь дом на уши.

То, что она слегала с температурой или падала в обморок, было делом привычным, но на этот раз ей не повезло с местом: она оступилась на ступеньках и повредила руку. Говорили, что это произошло, когда она молилась в храме матери.

Если бы это случилось с кем-то из братьев, в доме Ко, даже при переломе, отшутились бы: «Отлично, кости станут только крепче!», но раз уж пострадала тоненькая ручка Рейрин — дело приобретало совсем иной оборот.

По всему поместью курили обезболивающие благовония, в спешке созвали именитых лекарей и шаманов, а все домочадцы дружно отправились в горы собирать травы, улучшающие кровь.

И пока все бегали в суете, Кейшо в рассеянности сидел в своей комнате.

БАМ...

Раздался оглушительный грохот, дверь распахнулась, и внутрь стремительно ворвался чей-то силуэт.

— Эй! Кейшо!

Этот человек — старший брат Кейко — с разбегу изо всех сил ударил Кейшо по щеке.

— Ах ты, непроходимый глупец!

— Чт...

Вопрос «что ты делаешь» превратился в сдавленный вскрик, потонувший в звуках ударов.

От внезапного насилия Кейшо не успел даже сгруппироваться и покатился по полу.

Он и раньше не раз вступал в потасовки с этим грубияном-братом, но тяжесть его кулаков дала понять, что до сих пор тот сильно сдерживался. Место удара обожгло невыносимым жаром, и Кейшо почувствовал, как оно на глазах распухает.

Но брат, даже не подумав пожалеть растянувшегося на полу Кейшо, навалился на него, схватил за грудки и притянул к себе его лицо.

— А ну, живо иди и извинись перед Рейрин.

Прорычал он в упор.

— А?

— Сказанного уже не воротишь. Но ты хотя бы должен разбить лоб об пол, прося прощения за те отвратительные колкости, что ей наговорил!

Гневный рев сотрясал воздух в комнате.

Его великодушный и прямолинейный брат впервые злился так яростно, и Кейшо поначалу опешил.

Поразмыслив мгновение, он догадался, что под «отвратительными колкостями» брат, скорее всего, имеет в виду ту часть их недавнего разговора, и его замешательство постепенно переросло в раздражение.

— ...С какой стати?

— Что-о?!

— С какой стати я должен идти извиняться? И вообще, мне больно. Слезь.

Ведь это было до крайности несправедливо.

Недавний разговор произошел исключительно между Кейшо и Рейрин. У Кейко не было никакого права его осуждать.

Сделав сто уступок: если бы Кейшо совершил какую-то серьезную ошибку, Кейко, как старший брат, имел бы право его отчитать, но то высказывание было воспринято исключительно как «шутка», да и сама Рейрин не придала ему значения. Она ведь лишь безмятежно улыбнулась.

Пока Кейшо поднимался, потирая ноющую щеку, Кейко пробормотал сквозь зубы:

— ...Ты хоть понимаешь, до какого отчаяния довел Рейрин?

— До отчаяния? Что-то я не припомню такого, да и она не настолько ранимая. Она ведь постоянно смеется. Слушай, мне вообще-то ужасно больно. За что со мной так несправедливо...

Упрекнул он своего грубого старшего брата, но тот зыркнул на него с таким пронзительным взглядом, что казалось, можно было услышать скрежет.

— Улыбнись.

— Что?

— А ну, улыбнись прямо сейчас, кому говорят!

Более того, он схватил Кейшо за распухшую щеку и с силой потянул её в сторону.

— Больно! Я же говорю, больно!

— Почувствуй, каково это — продолжать улыбаться, когда тебя избили ни за что!

От этих слов Кейшо невольно затаил дыхание.

Брат смотрел на него с небывало серьезным выражением лица.

— Кейшо. Ты знаешь, где упала Рейрин?

— В храме предков...

— Как думаешь, почему она была там?

— Наверное, совершала ежедневную молитву...

— Нет. Она пыталась воскресить матушку.

От столь неожиданного ответа Кейшо оторопел.

— Что ты сказал?

— Она тайком сбегала из комнаты по ночам и молилась. Пыталась переписывать „Тысячесловие". Писала: „Матушка. Пожалуйста, вернитесь ради среднего братца. Умоляю". Каждый день. Десятками листов. Без сна!

Увидев листок бумаги, который Кейко достал из-за пазухи, словно говоря «вот доказательство», Кейшо испытал такое потрясение, что у него помутилось в голове.

Он был сплошь исписан неуклюжими, недавно выученными иероглифами.

— Но ведь воскресить кого-то невозможно...

Он попытался горько усмехнуться, но у него не вышло.

Неужели она была настолько мала, что не отличала реальность от вымысла?

Или же... она была в таком отчаянии, что цеплялась даже за невозможные шансы?

— Что за глупости... Но ведь Рейрин тогда улыбалась...

— Если бы она не улыбалась, служанки бы подняли шум и набросились на тебя с упреками. Её улыбка чаще всего — лишь бравада. Если она говорит „я в порядке", значит ей „больно". Но она всё равно смеется. Иначе окружающие начнут за нее переживать!

Видя, что Кейшо лишился дара речи, Кейко продолжил:

— Послушай. Как думаешь, почему Рейрин упала в храме предков? Потому что после молитвы она тренировалась в танцах. Это единственное место, где она может побыть одна. Потому что стоит ей начать упражняться, как все тут же начинают волноваться и запрещают ей. Рейрин тайком училась в храме предков и вышиванию. И почему она это делала... ты ведь понимаешь?

Конечно же, он сразу понял.

Мать, которую воспевали как лучшую танцовщицу своего времени и признанную мастерицу вышивки.

«Верни мне матушку».

Кейко пронзил замолчавшего брата взглядом.

— Оступившись на ступеньках во время репетиции, Рейрин порезала руку лежащими на полу портновскими ножницами, и у нее поднялась температура. Если бы Рейрин из-за этого умерла, а я сказал бы тебе: „Это твоя вина, верни мне Рейрин", что бы ты делал?

— ...

— Ну давай, улыбайся.

Брат давно отпустил его щеку. Но она болела куда сильнее, чем раньше.

Тебя несправедливо осыпают бранью, ты и сам изнываешь от чувства вины, но не можешь ни оправдаться, ни заплакать, ни всё исправить. И продолжаешь держать на лице улыбку, чтобы окружающие не волновались.

— И если бы ты улыбнулся, я бы сказал тебе: „Хватит глупо улыбаться, у тебя вообще чувств нет".

А в довершение ко всему, если ты улыбаешься, тебя еще и упрекают за это.

Глядя на понурившего голову младшего брата, Кейко смягчил тон.

— Я понимаю, что тебе обидно и одиноко. Но Рейрин страдает еще больше. В конце концов, вокруг пруд пруди дураков, которые с невинным видом заявляют ей: „Поживи хотя бы ты за свою матушку".

Именно поэтому, тихо продолжил старший брат:

— Разве не должны мы, её родные, быть теми, кто ни в коем случае не возлагает на неё вину за смерть матушки?

— Я...

Не дослушав до конца, Кейшо уже зашагал к выходу.

— Пойду извинюсь.

Он уже выскочил из комнаты.

Быстрый шаг перешел в трусцу, а вскоре и в бег со всех ног.

Пробежав по длинному коридору, Кейшо ворвался в покои сестры, едва не выбив дверь плечом.

— Рейрин!

— Средний братец?

Должно быть, все служанки разбежались кто за водой, кто за сменной одеждой. Рейрин, что было редкостью, лежала в постели одна, погруженная в дремоту. Её пылающее от жара лицо и влажные глаза вызывали щемящую боль.

Однако, заметив Кейшо, она тут же собралась и уселась на кровати в почтительную позу.

Затем, словно опережая готового заговорить Кейшо, она произнесла голосом, идущим из самых недр груди:

— Приношу вам глубочайшие извинения!

Это было великолепное извинение, никак не вязавшееся с образом больной.

— ...А?

— Я снова слегла за такое короткое время! Одно беспокойство за другим! Одна неприятность за другой! Это поистине ничтожно с моей стороны. Готова сквозь землю провалиться от стыда!

Звонко отрапортовала она, но в тот миг, когда попыталась поклониться, её тело покачнулось.

Кейшо инстинктивно протянул руки, но она не стала за них цепляться, а выровняла осанку сама. Опершись руками о кровать и выдохнув, она подняла лицо, и к этому моменту уже вновь излучала привычную благопристойную ауру.

Глядя на это, Кейшо подумал: «Ах вот оно что».

«Она старается этого не показывать».

Слабеющее тело. Искаженное болью лицо. Слезы. Свою слабость.

Тем не менее, сбившееся дыхание так быстро было не унять, и, если присмотреться, её худенькая грудь часто-часто вздымалась и опускалась.

Но несмотря на это, Рейрин со слабой улыбкой обратилась к Кейшо:

— Но... благодаря тренировкам я уже освоила первую танцевальную фигуру. С вышивкой у меня пока получается хуже, но я научилась делать ровные стежки.

С этими словами она потянула к себе лоскут ткани, лежавший у подушки.

На протянутом ему шелке были вышиты всего два иероглифа: «Кейшо».

— Я буду стараться и дальше. Буду делать всё лучше и лучше.

Вышивка была поразительно аккуратной. Ткань ничуть не стянуло, а стежки ложились идеально ровно, на равном расстоянии друг от друга.

— На самом деле, было бы здорово, если бы я смогла воскресить матушку, но, похоже, у меня совершенно нет таланта к магическим искусствам.

Перед ошеломленно разглядывающим ткань Кейшо Рейрин уныло понурила плечи. Но тут же подняла лицо и с силой сжала маленькие кулачки, комкая шелк.

— Зато я буду усердно заниматься танцами и шитьем. И тогда, однажды, я превзойду матушку в мастерстве и смогу, как она, дарить всем много вышитых вещей и теплых слов, и тогда...

Тут она робко посмотрела на Кейшо:

— Вы простите меня?

От этой улыбки, в которой сквозило полное смирение перед несправедливостью, из глаз Кейшо градом хлынули слезы.

В этот момент Кейшо пожалел о сказанных словах куда острее, чем когда служанки с осуждением хмурили на него брови, или когда старший брат бил его по лицу.

— С-средний братец?! Что случилось?! Ой, у вас щека распухла...

— Я...

Горло горело. В носу защипало.

Он, славившийся в доме Ко своим красноречием, сейчас не мог облечь захлестывавшие его эмоции ни в одно связное слово, и в порыве отчаяния схватил таз с водой, стоявший у кровати.

— Какой же я идиот!

Плеск...

И он с размаху вылил содержимое себе на голову.

— Средний братец?!

— Вот уж воистину ничтожество! Готов сквозь землю провалиться! И голову остудить не помешает!

Отбросив пустой таз, закричал Кейшо, насквозь промокший от воды.

— Уже немного остыла! Поэтому... Рейрин! Мне правда, очень жаль!

Он с размаху рухнул на колени перед кроватью.

Стоило ему прижаться лбом к полу, как Рейрин в панике сползла с постели.

— Средний братец?.. Что с вами? Вы плачете?

— Я сгораю от стыда и прошу прощения! И это не слезы, а вода!

— Эм... но ведь сейчас сле...

— Вода!

В отчаянии крикнул Кейшо, роняя крупные капли.

Рейрин в растерянности протянула к нему руки, и Кейшо, не желая показывать ей свое лицо, по инерции заключил сестру в объятия.

— Прости! Рейрин. Мне так жаль.

Что же ему теперь делать.

Как, ну как ему втолковать этой сестренке, что ей не нужно ни за что искупать вину. Что ей позволено жить и быть любимой без какой-либо платы взамен.

Сказать ли ей, что не нужно учиться ни вышиванию, ни танцам?

Нет, наверняка ей со всех сторон сыпались слова, подобные тому проклятию, что изрек Кейшо. А если так, то сколько бы Кейшо её ни отговаривал, Рейрин не оставит этих отчаянных и непомерных усилий. Ведь она, будучи умной не по годам, с поразительной чуткостью, превосходящей ожидания окружающих в разы, улавливала и чужие эгоистичные надежды, и необоснованную враждебность.

«Сказанного уже не воротишь».

Да. Именно так. Вот что он наговорил.

Даже если он попытается утешить её, сказав: «Это ложь, что ты виновата, тебе не нужно так стараться», Рейрин наверняка не поверит, и её отчаяние никуда не денется.

— Средний братец?..

— Рейрин. Прости меня. Рейрин. Ты... ты моя бесценная младшая сестренка.

В конце концов, именно эти слова сорвались с дрожащих губ Кейшо.

— Бесценная. Я так люблю тебя. Ты самая добрая в мире... самая усердная, невероятно стойкая, моя бесценная, драгоценная сестренка. Ты удивительная девочка. В пять лет уметь вот так танцевать, писать и вышивать — таких больше просто нет...

Кейшо не мог запретить загнанной в угол девочке прикладывать усилия, чтобы самой себя простить.

Значит, он будет хотя бы восхвалять её старания. Признает их и успокоит её.

Всё хорошо. Ты стараешься. А значит, этого достаточно.

Скажет ей, что она любима, и что ей ни перед кем не нужно извиняться.

— Средний братец...

— Прости меня, Рейрин. Я люблю тебя. Ты моя бесценная сестра. Самая прекрасная в мире, моя младшая сестренка.

Капая водой, Кейшо продолжал обнимать пышущее жаром тело сестры.

Начиная с этого дня Ко Кейшо превратился в человека, который без стеснения превозносил сестру до небес — в такого же сумасшедшего фанатика своей младшей сестры, ничуть не уступающего старшему брату Кейко.

＊＊＊

— Как же душно. Вы, мужчины дома Ко, воистину невыносимы. Неужели вам не стыдно так безудержно расхваливать собственную родню?

— Ни капельки.

Это произошло во время их заграничной поездки.

Кейшо с легкостью пропустил мимо ушей жалобы девы дома Шу — Шу Кейгецу, которая в силу различных обстоятельств оказалась в теле его младшей сестры и теперь хмурилась от недовольства.

— Ведь Рейрин и правда самая милая, прекрасная, трогательная, самая добрая в мире, усердная и восхитительная сестра. В отличие от некоторых.

— Мне совершенно не понять, как хватает наглости заявлять такое о собственных родственниках.

Извергая яд, она то и дело поглядывала на подсвечник.

Она всё время была как на иголках, пытаясь связаться через так называемое искусство пламени с находящейся в их поселении «Шу Кейгецу» — а точнее, с Рейрин.

Вскоре после их встречи Кейгецу казалась несколько зажатой, но чем дольше они общались, тем меньше в ней оставалось стеснения. Или, лучше сказать, чем дольше они не могли связаться с Рейрин.

Охваченная тревогой и раздражением, она то и дело ворчала и постоянно грызла ногти.

Видеть, как лицо его сестры так беззастенчиво выражает эмоции, было для него в диковинку.

— Как по мне, эта девчонка слишком высокомерна. И донельзя нахальна. И беспечна. Почему она не отвечает на зов пламени? Она идиотка? У нее что, совсем нет чувства опасности или тревоги? Сама же доставила людям столько проблем!

Говорят, когда-то она позавидовала Рейрин и отняла у неё тело.

Даже сейчас они, по её словам, «вовсе не сдружились окончательно», и нынешним обменом телами, если верить Кейгецу, она «невероятно возмущена и раздражена из-за доставленных ей хлопот».

Но Кейшо со стороны казалось, что она просто места себе не находит от беспокойства за подругу.

— А ты ведь и впрямь обожаешь Рейрин.

— С чего ты взял?! С какой стати мне её любить?!

Стоило ему проникновенно это заметить, как она тут же оскалила зубы.

— Послушай меня, если и есть слово, которое лучше всего описывает мои чувства к ней, то это «ненавижу»! Стоит мне только увидеть её беспечную глупую улыбочку, как порой мне искренне хочется оторвать ей щеки!..

— Знаешь...

«А мы с тобой чем-то похожи».

Кейшо едва не сорвались с языка эти слова.

Решив про себя, что другой человек всем одарен, завидовать ему, ревновать, пытаться задавить в себе эти чувства, и всё безуспешно.

«Но рано или поздно столкнешься с той печалью, что она таит в себе, и будешь этим ошеломлен».

И тогда всё пойдет по одному пути.

Ты непременно бросишься к ней, протянешь руку и уже не сможешь избавиться от желания хоть как-то её спасти.

— «Знаешь»... ну что?

— Ничего. Просто ты обязательно... безумно полюбишь Рейрин. Вот увидишь.

Когда он с улыбкой это заявил, лицо Кейгецу скривилось. И в самом деле, какой богатый на эмоции человек.

В ответ на её возмущенный стон, мол, «и что ты понимаешь», Кейшо со спокойной улыбкой произнес:

— Я-то знаю.

----------

Послесловие

Здравствуйте, это Накамура Сацуки. Большое спасибо, что взяли в руки четвертый том.

Как-никак, третий том закончился на таком интригующем моменте, так что мне тоже хотелось поскорее доставить вам продолжение... Ой? Кажется, у меня дежавю от этих слов. Наверное, вы уже первыми привыкли к такому развитию событий, когда «одна арка занимает два тома», и к тому, что послесловие каждый раз втискивается ровно в одну страницу. Простите, что злоупотребляю вашей добротой.

Что ж, благодаря вам, таким снисходительным читателям, история нашей «Бездарной...» получит своё продолжение!

В следующем томе я планирую вернуть действие в Девичий двор, где, втянув в происходящее супруг и дев из других домов, Рейрин и Кейгецу устроят грандиозную ссору из-за своей неловкой дружбы. На этот раз я предупрежу вас заранее. Скорее всего, в один пятый том всё это не влезет (лежу звёздочкой)! Но я буду рада, если вы останетесь со мной.

Изначально эта история задумывалась как падающая звезда, которая должна была пронестись за одно мгновение и закончиться. И я по-настоящему счастлива, что благодаря вашей поддержке я могу добавлять новых персонажей, писать новые главы и шаг за шагом изображать, как все они растут и развиваются.

Ещё раз огромное спасибо за то, что позволяете мне продолжать писать эту историю.

От всего сердца благодарю моего редактора, который с энтузиазмом сопровождает меня на этом пути; иллюстратора, сэнсэя Юкию, чьи прекрасные рисунки каждый раз заставляют мои эмоции взрываться; дизайнера; а также сэнсэя Эй Охицудзи, которая дарует мне источник жизненных сил под названием «манга-адаптация».

Надеюсь, мы снова встретимся с вами в пятом томе.

Апрель 2022 года, Накамура Сацуки

----------

Бонусный рассказ: «Хоть меня это и не касается»

Кохаку — новая придворная дама во Дворце Коки.

Стать придворной дамой внутреннего двора, да еще и служить в славящемся своим великолепием Дворце Коки — все равно что получить высшее признание своей красоты и талантов; от предложений о браке отбоя не будет. Отчасти поэтому Кохаку и стремилась стать придворной дамой при деве.

Однако, глядя на старших придворных дам, служащих Императрице, она замечала: несмотря на их выдающуюся красоту и таланты, ни одна из них и не думала выходить замуж.

Их срок службы давно истек, но все они оставались подле Императрицы, и, откровенно говоря, их средний возраст неуклонно рос.

Уж не потому ли это, что мужчины сторонятся женщин, достигших слишком больших высот в своих талантах? Выходит, слухи о небывалой популярности высокоранговых придворных дам — ложь, и на самом деле они лишь упускают свой брачный возраст?

Охваченная подобными тревогами, однажды во время уборки после пиршества Кохаку оказалась вместе с придворными дамами Императрицы и в продолжение светской беседы, собравшись с духом, решилась задать мучивший ее вопрос. Во Дворце Коки царили свободные нравы, поэтому подобная дерзость вполне допускалась.

— Вы спрашиваете, почему мы не выходим замуж?

Одна из старших придворных дам, у которой уже стали заметны мелкие морщинки, захлопала глазами.

Хлоп-хлоп…

А затем вдруг мягко улыбнулась.

— Да просто потому… что в самом сердце моем уже прочно поселился человек куда более мужественный, чем любой из здешних кавалеров.

— А? И кто же это?

— Ее Величество Императрица, разумеется.

Старшая придворная дама укоризненно посмотрела на искренне изумленную Кохаку и вздохнула.

Фу-ух…

— Эта ее всеобъемлющая доброта… Вскоре после моего поступления на службу, когда я дрожала от страха перед грозой, она всю ночь продержала меня за руку, и с тех самых пор мое сердце всецело принадлежит Ее Величеству…

«Да это же самая настоящая любовь», — подумала Кохаку, однако тут, на удивление, от остальных одна за другой посыпались подобные же исповеди.

— Понимаю. Когда мой отец слег от болезни, Ее Величество без единого слова подарила мне дорогую шпильку…

— А когда меня чуть не обманул один мужчина, Ее Величество его поколотила…

— И ведь именно Ее Величество выслушала рассказ о моем прошлом, которое я так долго скрывала, и утерла мне слезы.

— …………

Выслушивая эти воспоминания, которыми одна за другой делились придворные дамы, Кохаку была просто ошеломлена.

«Кошмар. Да они все влюблены в Ее Величество».

И правда, после такого желание выходить замуж за какого-нибудь заурядного мужчину мигом улетучится. Какая же невероятно мужественная личность эта Императрица!

Но вместе с тем Кохаку подумала и кое-о-чем другом.

«В этом отношении госпожа Рейрин, дева, совершенно лишена подобной мужественности, так что мне вряд ли грозит такая же слепая влюбленность. Уж скорее это я буду о ней заботиться».

«Какое облегчение», — подумала Кохаку, тайком вздыхая, однако она еще не догадывалась.

О том, что из всех представителей дома Ко именно Рейрин обладает нравом, наиболее близким к характеру Кеншу…

----------

Иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/be37c5d837821e65efa49e4294d656ec03529268.png]]

[[image:https://ranobelib.me/uploads/ranobe/204001/chapters/4552301/7bab3f7f-ec26-4bc5-ab60-022a8e802565.png]]

[[image:https://ranobelib.me/uploads/ranobe/204001/chapters/4552301/bd514c5d-174a-4b49-9c52-5f71d380f114.png]]

[[image:/storage/reader-images/b2510e6d7bc14800e9f43c11d18a5fbf83ae3c63.png]]

[[image:/storage/reader-images/0d6d06c93b569875f76a8482555810df755825ea.png]]

[[image:/storage/reader-images/08fb8c4d4460e380d0fd0d0dc6f6e70c8ab11f84.png]]

----------

Одной зимней ночью

КАК ТЫ ПОЖИВАЕШЬ?

Сегодня я прибыла в императорскую столицу и засвидетельствовала почтение госпоже Госецу. Впрочем, моё назначение уже близко, так что пора привыкать к правилам внутреннего двора и называть её талантливой супругой. Мы обе резки и немногословны; во время нашей встречи паузы затягивались так надолго, что придворных дам бросало в пот. А я прекрасно провела время.

Как я и поняла из нашей многолетней переписки, талантливая супруга молчалива, но добра. Я искренне рада, что стану её девой. Пусть моя служба здесь продлится недолго, я с нетерпением жду возможности пройти у неё подготовку перед отправкой ко двору.

В столичном поместье дома Ген мне тоже живётся весьма приятно. Тревожит лишь одно: дома осталась моя младшая сестрёнка. Ты ведь так любила бегать за мной хвостиком, словно утёнок. Жаль, что мы не смогли отправиться ко двору вместе. Небось плачешь в грозовые ночи — теперь не к кому юркнуть в постель? Шучу.

Скоро пришлю ещё одно письмо. Веди себя хорошо. Обещаю привезти много гостинцев.

С любовью,

твоя старшая сестра

***Одно из роскошных стеклянных окон распахнулось, и в девичий двор ворвался ледяной воздух. Небо над башней уже затягивали сумерки. С Праздника урожая минуло три месяца. Пришла зима, дни быстро убывали.

— О, первая вечерняя звезда. Долго же мы тут возимся.

Ко Рейрин, дева дома Ко, чью красоту сравнивали с бабочкой, выпускала облачка белого пара и смотрела на звёзды полуприкрытыми глазами. Мягко-золотистое зимнее одеяние оттеняло её грацию.

— Хи-хи, совсем похолодало, — произнесла она, прикрыв рот ладонью и словно заворожённая белёсым паром, слетавшим с её губ.

За спиной раздался вялый голос:

— Это уже не «совсем похолодало»... Т-тут просто ледяной холод... Закрой окно, а?

Шу Кейгецу, дева дома Шу, выдавливала слова так, будто выжимала последние капли из высохшей тряпки. В тёмно-красном одеянии, под стать дому огня, она уже какое-то время лежала на спине. Придворная дама в пылающе-алом — Рири — почему-то держала её за лодыжки. Волосы Кейгецу растрепались, тело блестело от пота, ноги и живот ходили ходуном.

— У меня пот замерзает. Я-я так простужусь! — запротестовала она.

— О боже... — Рейрин безупречно плавно развернулась. Изящная до кончиков пальцев, она опустилась на колени рядом с Кейгецу и с нежностью небесной девы отвела прилипшую к её лбу чёлку. — Если тебе холодно, значит, твоему телу нужно больше дисциплины. Как следует натренируешь мышцы — и прохлада ночного ветерка станет тебе приятна. Давай добавим в разминку скручивания по диагонали.

Её тихий, хрупкий голос напоминал звон золотого украшения, покачивающегося на ветру. Слова же выдавали одержимость мускулами.

— Ни за что! М-мы и так потратили уйму времени на мой живот. Я больше ни разу не поднимусь... ох! — Кейгецу попыталась сесть в знак протеста, но со стоном повалилась обратно. — Э-это невозможно... Я больше не могу. Давай сделаем перерыв. М-мне нужно попить воды.

— Справишься. Продержись ещё часок — и мысленным взором увидишь прекрасный берег реки. Представь, что делаешь глоток этой воды, и вуаля! Сразу станет легче. Давай поскорее доведём тебя до этого состояния, хорошо?

— Звучит как та самая река, которую ни в коем случае нельзя переходить!

Рири наблюдала за перепалкой с улыбкой, в которой поровну смешались обречённость и нежность.

— Сдавайтесь, госпожа Кейгецу. Она не позволит вам остановиться, пока вы не рухнете в обморок.

— К тому же это вы попросили госпожу Рейрин задержаться в девичьем дворе после часа петуха и помочь вам с тренировками. Жаловаться на выбранный ею режим — верх бесстыдства, — проворчала Тосецу, хлопотавшая вокруг Рейрин с жаровней.

Обычно к этому часу девы уже заканчивали свои обязанности и занятия во дворе и возвращались во дворцы. Похоже, Тосецу раздражало, что ужин откладывается.

Кейгецу, всё ещё лежавшая на спине, неловко отвела взгляд.

— Ладно, хорошо... Я действительно просила о помощи. Но я хотела, чтобы ты подготовила меня к Обряду почитания. Почему я должна тренироваться как военный офицер?

— Выносливость и сила духа — основа любых человеческих начинаний. Развивать их всегда полезно. К тому же Обряд почитания вполне может включать испытание физической силы, разве не так? — Рейрин попыталась успокоить её виноватой улыбкой.

— Ни малейшего шанса, — мрачно буркнула Кейгецу. — Обряд почитания — ритуал, на котором оценивают нашу пригодность в качестве дев. Будто ты сама этого не знаешь.

Праздник духов и Праздник урожая остались позади; следующим испытанием для дев был Обряд почитания. «Почитание» означало изучение добродетелей предков и святых и преклонение перед ними. Изначально обряд должен был побуждать дев чтить своих предшественниц — прежних супруг своих домов — и стремиться к самосовершенствованию. Его проводили раз в два года зимой, в сезон подготовки, так что нынешнему поколению дев участвовать в нём ещё не доводилось.

Когда-то всё ограничивалось днём непринуждённых танцев и чтения стихов. Но девичий двор, помешанный на иерархии, превратил обряд в суровое соревнование. Теперь он длился три дня и состоял из первого, второго и финального испытаний. Задания держали в строжайшем секрете до самого начала.

Ради честности состязания на время обряда дев оставляли без сопровождения придворных дам. Оценки выставляли лично лорды и сановники Эи, в том числе Император, шаман и министры. Разумеется, результаты напрямую влияли на положение дев, когда те окончательно становились супругами.

По сути, Обряд почитания был промежуточным экзаменом, определявшим иерархию дев. За провал не изгоняли со двора немедленно, но последнее место повышало вероятность стать супругой самого низкого ранга. От одной этой мысли любая девушка могла пасть духом. К тому же история помнила случаи, когда после особенно позорных выступлений некоторых дев по «усмотрению» супруги заменяли другими кандидатками.

Ранг супруги определял её жалованье и влияние на Императора. Для всех пяти домов исход обряда был вопросом власти и богатства.

— Поскольку всё решает Императрица, задания и впрямь могут оказаться нестандартными. Но силовых состязаний там точно не будет. Тебе бы учить меня краситься и одеваться. Или писать стихи и вышивать! Или петь и танцевать, как перед Праздником урожая! — настаивала Кейгецу, в расстройстве скребя ногтями пол.

Судя по записям прошлых лет, большинство заданий сводилось к состязаниям в красоте, песням, танцам, поэзии или вопросам и ответам. Всё это одинаково плохо давалось Кейгецу.

За три месяца после Праздника урожая дом Шу прислал ей лишь пару дежурных отписок и даже не озаботился отправить наставника. Да, она довела предыдущую церемонию до конца, но после похищения, эпидемии и скандала с растратой её дом, видимо, решил, что от неё больше хлопот, чем пользы. Казалось, там просто ждут, когда она провалит Обряд почитания и сама откажется от статуса девы.

Так что Кейгецу снова пришлось просить помощи у Рейрин. Талант девы дома Ко был неподдельным, а учительницей та оказалась внимательной. Кейгецу рассчитывала расслабиться и плыть по течению, как перед Праздником урожая. И серьёзно ошиблась.

— Возможно, и так... Но я всё же думаю, что на этот раз лучше заложить прочную основу.

Подход Рейрин к занятиям изменился до неузнаваемости.

— Готовясь к Празднику урожая, мы ограничились поверхностными дисциплинами — церемониальным этикетом, танцами и музыкой, — чтобы сосредоточиться на самом празднике. Но, по-моему, твоя главная слабость — склонность огорчаться и впадать в ступор. — Рейрин с удивительной точностью оценила Кейгецу, скромно приложив ладонь к щеке. — Эмоциональная натура дома Шу придаёт ему очарование, но становится помехой, когда оборачивается нервозностью. Ты уже приложила столько усилий, а потом слишком расстраиваешься, чтобы показать, на что способна. Поэтому сейчас важнее укрепить основу, чем совершенствовать внешние умения.

— Т-ты... в чём-то права?

Кейгецу удивлённо моргнула. Она-то считала эту девчонку пустоголовой фанатичкой мускулов, а та оказалась на редкость рассудительной. Легко было забыть, что Рейрин славилась благонравной, безупречной «бабочкой» принца, а не его «кабаном».

С трепещущими длинными ресницами и кроткой улыбкой Ко Рейрин казалась сошедшей с небес. Её нежно-розовые губы приоткрылись, и она мягко продолжила:

— И вот тут-то в дело вступают мышцы.

Кейгецу уставилась на неё, пытаясь увязать этот бред с утончёнными манерами.

— Что, прости?

— Для мышц нет ничего невозможного. И они преданны. Что бы ни пошло прахом, одни лишь мускулы никогда тебя не предадут. Ты можешь неудачно показать свои умения, но натренированное тело всегда будет надёжной опорой. Именно оно придаст тебе уверенности. Так что давай тренироваться.

Рейрин с ослепительной улыбкой протянула руку, и дева дома Шу рефлекторно отбила её. Никакая это была не бабочка. С этой девчонкой определённо творилось что-то не то.

«Да вы издеваетесь! Она такая странная, но её красота и манеры пускают всем пыль в глаза!»

Лицо Кейгецу дёрнулось. Кто заподозрил бы в такой хрупкой на вид девушке неуёмную поклонницу упражнений? Кейгецу не знала, беситься ей или смущаться оттого, что она сблизилась с Рейрин настолько, чтобы разглядеть это безумие.

— Да оставь ты меня! У меня нет на это времени! Обряд почитания уже через десять дней. С какой стати мне тратить драгоценное время на упражнения для живота? Учи меня танцам и макияжу! Я ради этого притащила сюда весь этот арсенал!

Ласковым тоном её было не пронять. Кейгецу решительно, хотя и с трудом, села и, массируя ноющий живот, указала на угол комнаты. Там, в изящной лакированной шкатулке, пестрело целое море косметики и аксессуаров.

Чего там только не было: белая пудра, румяна, помада, краска для ногтей и бровей, бритвы, плетёные шнуры, заколки. Особенно много оказалось румян. Кейгецу всегда любила косметику, а став девой, собрала внушительную коллекцию. Вот только из-за деревенского прошлого краситься она толком не умела. Рядом с естественной красотой Ко Рейрин, которая словно светилась изнутри, Кейгецу всегда стыдилась своего яркого макияжа. Поэтому и решила взять пару уроков. В Обряд почитания наверняка входила оценка внешности.

— С каких это пор у вас столько косметики, госпожа Кейгецу? Вы ведь тайком купили ещё, верно?

— Это почти столько же, сколько у всех придворных дам Дворца Коки вместе взятых. Поразительно, как вам удалось собрать такую коллекцию во внутреннем дворе.

— Да, её порядочно. Кстати, Рири, а что значит «тайком»?

Стоило Кейгецу снять крышку шкатулки, как девушки заговорили разом. Она гордо ухмыльнулась. Приятно знать, что хотя бы косметики у неё больше, чем у Ко Рейрин.

— Если ты думаешь, что я всегда плетусь у тебя в хвосте, Ко Рейрин, у меня для тебя новости. У меня тоже есть свои связи.

Она сама решила купить косметику у торговцев, которые часто захаживали во внутренний двор. Остальные дворцы словно не замечали их, и Кейгецу воспользовалась тем, что торговцы уже потеряли надежду найти покупателей: добилась низкой цены.

— Я взяла кучу румян и белой пудры, так что могу практиковаться сколько влезет. Хочешь, дам тебе немного? Ты ведь всегда наносишь совсем мало румян...

— Хм... Я бы не советовала вам ими пользоваться, госпожа Кейгецу.

Заметив, как нахмурилась Рейрин, Кейгецу осеклась.

— Что, простите?

— Судя по цвету, в эти румяна добавили киноварь.

— Киноварь?

— В даосских текстах она упоминается как «ртуть». Ртуть, которой покрывают священные предметы, из-за примесей других металлов кажется золотой или серебряной, но в виде порошка у неё именно такой ядовито-красный оттенок. — Рейрин зачерпнула немного румян тонким пальцем и растёрла их, проверяя текстуру. Осмотрев белую пудру, она сокрушённо покачала головой. — А эта пудра, судя по всему, состоит в основном из свинца. Оба вещества ядовиты. Если пользоваться ими постоянно, они повредят здоровью. Императрица запретила эти средства во внутреннем дворе ещё несколько лет назад.

— А?

— Увы, после запрета цены на киноварные румяна обрушились, и беспринципные торговцы принялись сбывать их в нижнем городе. Это доставило Её Величеству немало головной боли...

Кейгецу похолодела. Вот оно что. Она думала, будто купила ценную вещь за бесценок, а ей всучили товар, от которого другие хотели избавиться. Когда прошёл первый шок, щёки запылали от стыда. Её держали за дуру. И не девы или придворные дамы — бродячие торговцы! Неужели они насмехались за её спиной, пока она самодовольно отсчитывала деньги? Считали её безмозглой девой?

— Ха. Бесчестные торговцы. Встречу их ещё раз — сожгу вместе с этими проклятыми румянами.

— Пожалуйста, не надо. Пары ртути смертельно опасны, её ни в коем случае нельзя сжигать.

Рейрин пресекла её мстительный порыв с совершенно неожиданной стороны. Теперь Кейгецу не могла даже свести всё к злой шутке и не знала, куда деть свои чувства.

«Да что ж это такое...»

Не замечая этого, она стиснула кулаки. Ну почему с ней всегда так? Она вечно зависела от Ко Рейрин, а стоило попытаться сделать что-то самой — лишь беспомощно ходила по кругу.

Взгляд Рири, в котором мелькнула жалость, почти заставил Кейгецу забыть, как дышать. Её, деву, жалеет служанка-простолюдинка. Какая же она жалкая, глупая, ничтожная.

— Ах, э-эм, не нужно так расстраиваться, госпожа Кейгецу! Умеренное использование не сочтётся за преступление. К тому же с ртутью забавно экспериментировать! Я всегда рада случаю провести опыты. Во внутреннем дворе это редкий материал, уверена, многие бы позавидовали...

— Ещё чего! — сорвалась Кейгецу. Последняя нить терпения лопнула, когда Рейрин бросилась её утешать. Эти неуместные слова раздражали. Хуже того, Рейрин искренне пыталась её поддержать, а не издевалась. От этого унижение становилось ещё сильнее.

— Ох. О-ох... Да брось...

В глазах помутилось. Будь Кейгецу у себя во Дворце Шуку, она бы уже разрыдалась в голос. Всего-то купила негодный товар, а казалось, будто весь мир смеётся над её невежеством и неловкостью.

«Как же мне это ненавистно. Почему я плачу из-за такого пустяка?»

Склонность расстраиваться и впрямь была её величайшей слабостью. Кейгецу ненавидела эту захлёстывающую бурю эмоций, свою неспособность держать лицо. Особенно в последнее время.

«Я хочу... стать...»

Даже наедине с собой она запнулась, не зная, как закончить мысль. И тут же перефразировала:

«Я хочу её победить».

Вот именно. Она хотела одержать над ней верх. В основе всего лежало соперничество.

Помогая людям Унрана на Празднике урожая, она уже почувствовала вкус того, «что могла сделать только она». Гордость за то, как она выросла, распирала её, и оттого ещё тошнее было понимать, что всё снова идёт наперекосяк. Раздражение бурлило внутри; хотелось расцарапать себе кожу.

— О, кстати. Ты ведь хотела получить пару советов по макияжу, верно?

Кейгецу уже собиралась вытереть глаза, но Рейрин плавно перехватила её руку. Внезапная смена темы заставила Кейгецу поднять лицо. Рейрин провела тонкими пальцами вдоль её глаз.

— Чувствуешь это место, которое мокнет, когда ты плачешь? Если слегка подвести здесь контур сажей, твои глаза будут казаться больше.

— Чт...

Кейгецу невольно сморгнула слёзы, а Рейрин улыбнулась ей, словно лучик солнца.

[[image:/storage/reader-images/6d46f5b58274a6f70efe7fc055c8fc8395eec494.jpg]]
— Всё в порядке, госпожа Кейгецу. — Прекрасный голос Рейрин звучал надёжно, как сама земля. — Мне следовало объяснить всё тактичнее. Прости. Но не паникуй. Ты так усердно трудилась. И без всех этих затейливых красок ты очень красива.

В груди Кейгецу обожгло. Жар подступил к горлу, защипал в носу и снова выступил слезами в уголках глаз. Она и сама не понимала, от чего плачет — от облегчения или отчаяния.

— Легко тебе говорить...

Ко Рейрин была просто невыносимо замечательной. Она безошибочно находила слова, которые Кейгецу отчаянно жаждала услышать. Стоило увидеть хоть проблеск этой доброты — и начинало казаться, что ей простят всё на свете. Хотелось разрыдаться, как маленькой девочке. И в то же время нестерпимо тянуло отвести взгляд. Душа Рейрин сияла так ослепительно, что резала глаза.

— Тебе-то незачем дёргаться, даже когда экзамен на носу. Ещё бы, ты ведь бабочка Его Высочества. Непревзойдённая красавица, которой всё по плечу — и вышивание, и танцы. Держу пари, ты даже не знаешь, каково это — паниковать! Ты же не долговязая веснушчатая девчонка с маленькими глазами, без покровителя и без капли таланта!

Едва слова слетели с губ, Кейгецу поняла, что натворила. Она снова сорвалась — как во время предпраздничных торжеств, когда даосская сила вышла из-под контроля.

Да, Рейрин завидовал весь двор. Но Кейгецу знала, сколько крови, пота и слёз стоило ей это положение. Знала, что за безмятежной улыбкой скрывалась борьба с болезнью и отчаянием. И всё же эмоции взяли верх, и с языка сорвались ядовитые слова.

— Это неправда, госпожа Кейгецу.

— Ну да, конечно, неправда. Будь ты хоть дурнушкой, все бы всё равно тебя обожали. Даже поменявшись местами с той, кого зовут сточной крысой, или попав в плен к неприкасаемым, ты умудряешься сиять назло любым бедам. Ты прекрасна самой душой. Так вот, когда такая идеальная особа говорит «не паникуй», это ни черта не утешает ту, что и впрямь безнадёжна!

«Всё не так», — билось в голове, пока она выкрикивала эти слова. Она хотела сказать совсем другое. Уж точно не собиралась лаять на человека, который выкроил время в своём безумном графике, чтобы возиться с ней, учить этикету и прочим премудростям, ничего не требуя взамен. Она искренне ценила Рейрин. Почему же это чувство всякий раз оборачивалось уродливой завистью?

Рейрин прижала ладони к щекам и опустила голову.

— Госпожа Кейгецу, ты...

Её голос едва заметно дрогнул. Разозлилась? Или, зная её, скорее опечалилась. Как бы то ни было, даже для всепрощающей Ко Рейрин это наверняка стало последней каплей.

— Вгоняешь меня в краску! Знаешь, лесть тебе не поможет!

Рейрин стремительно выпрямилась и сгребла Кейгецу в объятия.

— Чего-о?! — искренне опешила та.

— Ты без умолку твердишь, какая я красивая, как роскошно танцую и вышиваю, как сияю... А что у меня великолепная душа, мне говорят впервые. Ох, ну ты меня вконец засмущала!

Рейрин боднула Кейгецу лбом в плечо с такой силой, что это походило на нападение. Видимо, прятала пылающее лицо.

— О-отпусти! Суть была во второй половине! Я не желаю выслушивать утешения от девчонки, у которой есть всё!

— Ох... Видишь ли, я стала воспринимать твои колкости как этакие укусы любви.

— Как что?!

— К тому же твои приступы ревности настолько нелепы, что оскорбления летят мимо цели. Я решила пропускать критику мимо ушей и принимать за чистую монету только похвалу, — сказала Рейрин и скромно, изящно хихикнула.

Кейгецу изо всех сил попыталась высвободиться.

— Понятия не имею, о чём ты вообще!

— О том, что в людях ты разбираешься из рук вон плохо. Но комплименты я всё равно с радостью принимаю, — беспечно щебетала Рейрин, выуживая из шкатулки тонкую кисточку. Она ловко набрала на ворс немного краски для бровей и снова повернулась к подруге. — Что-то мне подсказывает, что твои глаза — кривое зеркало: собственное отражение уродуют, а остальных делают невыносимо прекрасными.

Рейрин велела Кейгецу не дёргаться, придержала ей веко и коснулась кисточкой уголка глаза.

— А я вижу в тебе усердную, живую и ответственную девушку. В моих глазах ты такая, какая есть на самом деле, — ослепительно полная жизни.

Кейгецу удивлённо захлопала ресницами, но Рейрин не смутилась: мастерски провела линию и перешла ко второму глазу.

— Зато меня ты сильно преувеличиваешь. Думаешь, я красива? Спасибо, но всё это макияж. Вышивать и танцевать я научилась долгими упражнениями. А все испытания пережила лишь потому, что в тот момент занимала твой крепкий сосуд. Останься я в собственном теле, уверена, умерла бы на месте, — мимоходом обронила она жутковатое замечание. — Ты подарила мне возможность пожить в здоровом теле. К тому же, когда ты вселяешься в меня, я всякий раз получаю короткую передышку. Может, твоя огненная ци подпитывает мою земную природу? Как бы то ни было, я бесконечно благодарна.

Рейрин отложила кисточку и обхватила лицо Кейгецу ладонями.

— Послушай, госпожа Кейгецу. В конце концов, я всего лишь больная девчонка. Мои таланты и положение ненадёжны, как замок на песке. Я до сих пор жива только потому, что мы поменялись местами. — Она улыбнулась; во взгляде не было ни тени сомнения. — И если я кажусь тебе великолепной, то лишь потому, что ты осветила меня, моя дорогая комета.

— Это не...

Но прежде чем Кейгецу успела возразить, Рейрин всучила ей зеркало.

— Что скажешь? Разве твои глаза теперь не кажутся мягче? Ты ведь этого хотела?

— Ох!

Кейгецу уставилась на отражение. Её узкие глаза с острыми уголками приобрели глубокий обсидиановый блеск. Она ошарашенно взглянула на Рейрин, и та победно кивнула.

Рири благоговейно выдохнула:

— Вот они, неземные навыки макияжа госпожи Рейрин.

Даже Тосецу прониклась:

— Великолепная работа.

Кейгецу ещё долго рассматривала своё лицо, вцепившись в зеркало.

— Самокритика, конечно, добродетель, но, пожалуйста, не забывай иногда смотреться в нормальное зеркало. Видишь, какая ты на самом деле красивая? Тебе стоит чуточку больше верить в себя.

На этот раз серебристый голос Рейрин пробился сквозь её броню. Кейгецу обдумывала услышанное, глядя, как подруга изящно возвращает кисточку на место.

«Больше верить в себя, да?» Пожалуй, Рейрин знала, о чём говорит. Запертой в той мучительной тьме, ей оставалось опираться лишь на себя. Её бросало в жар при малейшей слабости. Некому было разделить с ней боль, и Ко Рейрин раз за разом встречала агонию одна, вооружившись голой силой воли. В её устах слова «верь в себя» звучали особенно убедительно. Настолько, что Кейгецу и впрямь задумалась: а не поверить ли?

Она наскребла по сусекам крупицу уверенности и, опираясь на неё, выдавила:

— Прости... что орала на тебя.

Кейгецу произнесла это так тихо, что Рейрин едва ли могла её расслышать. Но та всё же мягко улыбнулась.

— Пустяки. Мне к такому не привыкать. К тому же я обожаю твой боевой дух.

Великодушный ответ. В дружбе с человеком, который не выходит из себя, сколько на него ни ори, было что-то удивительно умиротворяющее.

И всё же одна фраза царапнула по сердцу. «Не привыкать?..»

На лице Рири отразилось крайнее раздражение.

— Ох, ради всего святого. Мне так жаль, госпожа Рейрин, что вам приходится терпеть вечные истерики моей госпожи.

— Меня это совершенно не тяготит. Я просто рада видеть, что она повеселела.

«Вечные истерики?»

В этом была доля правды. Её срывы всегда были мимолётными вспышками — гасли так же быстро, как возникали. Кейгецу швырялась словами в запале, а Ко Рейрин, как бы яростно ни ревело пламя её гнева, умудрялась погасить его одним мягким жестом.

«Но так ли это на самом деле?»

В самой глубине сердца Кейгецу ощутила жар. Скрытый, потаённый огонь — словно угли, которые продолжают тлеть под слоем золы.

— Ну что ж! — Рейрин звонко хлопнула в ладоши, вырывая Кейгецу из оцепенения. — Раз настроение наладилось, вернёмся к тренировкам. Для начала исправим осанку. Укрепим мышцы туловища.

— А, точно, — встрепенулась Кейгецу. Раз уж глаза можно было легко преобразить небольшим количеством косметики, Рейрин оказалась права: следовало заняться основами. — Хорошо. Мне просто нужно продолжать скручивания?

— Именно. Осталось каких-то пятьсот раз.

Кейгецу уставилась на неё тяжёлым немигающим взглядом, пытаясь переварить цифру, названную с такой убийственной лёгкостью.

— Что, прости?

— Потом столько же разгибаний спины. А после — по тридцать минут отжиманий и стойки на одной ноге. Для первого дня хватит.

— Что, прости?!

Она же шутит? Нет, не похоже. На её взгляд Тосецу ответила невозмутимым кивком. Зато Рири побледнела как смерть и отвела глаза, словно вспомнила то, что предпочла бы навсегда забыть.

— Чт... Погоди-ка, ты же издева...

— Вперёд. — Кейгецу попыталась отползти, но Рейрин мёртвой хваткой вцепилась ей в руки. На её прекрасном лице читалась чистая угроза: «Никуда ты не денешься». — Давай выложимся как следует.

В ту ночь звёзды безмолвно сияли над Кейгецу, пока та не выбилась из сил и не потеряла сознание.***Руки нужно вытягивать до самых кончиков пальцев — словно тянешься погладить звёзды.

Танцуя, Сейка никогда об этом не забывала. Когда взлетала шаль, она словно сливалась с ветром. Скользя по сцене, представляла бескрайние просторы. Танец был больше, чем набор движений, а сцена — больше, чем ограниченное пространство.

Через танец она могла выразить всё мироздание. Сцена становилась её вселенной, а в самом её центре Сейка сливалась с природой.

Она могла танцевать и глухой ночью. Без свечей, даже с закрытыми глазами, безупречно порхала по залу Дворца Кинмей.

Зимняя ночь была стылой, но лоб девушки покрыла испарина. Движения должны стать ещё естественнее. Ещё прекраснее. Ещё текучее.

«Увидь госпожа Рейрин мой танец, я бы сгорела со стыда».

Перед мысленным взором всплыли выступления Рейрин на прошлых праздниках. Неземные движения — свободные и естественные, как сама земля. За ними стоял огромный труд, но не было и тени сухого расчёта. Её танец был венцом природы, и Сейка давно мечтала взмыть на ту же высоту.

Как ни странно, в последнее время ей всё чаще вспоминалась другая девушка, чей танец пробирал до мурашек. Яркий, дикий, как лесной пожар. Стоило её шали взлететь, как взгляды — нет, сами души — приковывались к ней, заворожённо следуя за её движениями по сцене.

«Шу Кейгецу...»

По правде говоря, Сейка до сих пор не могла поверить, что эта долговязая девушка, которая робко сутулилась и которую презрительно называли сточной крысой, способна на такое великолепие. Впору задуматься: не унаследовала ли она от папаши тягу к тёмным искусствам? Не призвала ли тайком на сцену божество искусств?

В следующее же мгновение прагматичная Сейка отбросила эту чушь. Искусство требует крови, пота и времени. Если Шу Кейгецу так прекрасно станцевала, значит, втайне от всех усердно трудилась.

Конечно, природный дар решает многое, но у Шу Кейгецу его сроду не водилось.

«Меня это вполне устраивает».

Появление тёмной лошадки лишь разжигало азарт. Девичий двор — кузница будущих супруг — собирал сливки со всей Эи. Здесь учились блистательные женщины, рождённые править. Сейка упивалась возможностью скрестить с ними клинки, отточить мастерство, помериться красотой и стать лучше, чем была.

«Жду не дождусь Обряда почитания».

До обряда, на котором оценят их достоинства как дев, оставалось десять дней. Поначалу она думала, что сойдётся только с Ко Рейрин. Но если в программу включат танцы, обряд окажется куда интереснее.

Сейка торжествующе усмехнулась и взмахнула шалью. Именно с оглядкой на Рейрин и Кейгецу она недавно променяла веер на шёлк.

Эти двое показали ей, как танцуют небесные девы.

Она должна стать ещё прекраснее. Взлететь ещё выше. Достичь сияющей высоты, куда не доберётся грязь мирской суеты...

— Боже, какой талант.

Хлоп... хлоп... хлоп...

Сейка замерла на полушаге. В дверях, вяло хлопая в ладоши, стояла Кин Рейга — добродетельная супруга. Роскошные формы она кутала в кричащее одеяние и источала чувственное очарование.

— Что вы здесь забыли, тётушка Рейга?

— Прошу прощения? Во Дворце Кинмей нет закрытых для меня дверей. Как-никак, я здесь хозяйка. — Она взяла подсвечник, шагнула в зал и ядовито добавила: — Хотя ты, похоже, об этом забываешь.

Густой, приторный запах румян и пудры мгновенно заполнил зал. Привередливая Сейка брезгливо поморщилась.

— Умоляю. Этот факт причиняет мне физическую боль каждую секунду. Я считаю дни до смены власти.

— Боже милостивый. — Лицо Рейги дёрнулось от едкого укола. Не найдя достойного ответа, она сменила тему. — О, кстати о днях. Скоро Обряд почитания. Я возлагаю на тебя большие надежды. Как идёт подготовка?

— Всякий, кто способен хоть немного рассуждать, поймёт, что сейчас я упражняюсь в танце.

Впрочем, продолжать танец перед ненавистной супругой у неё не было ни малейшего желания. Она бросила шаль на пол, взяла платок и промокнула пот.

— О нет, Сейка, — скрипуче рассмеялась Рейга. — Это не подготовка к Обряду.

— Что, простите?

Сейка смерила её ледяным взглядом, но, к её изумлению, Рейга ответила медленной, плотоядной ухмылкой.

— Кружись хоть до упаду, как балаганный шут, — Императрицей тебе не стать.

Угрожающий тон сбил Сейку с толку.

— Прошу прощения?

— Боже, ты глухая? Или просто тупая? Постарайся усвоить с первого раза. Чтобы занять первое место в девичьем дворе, одним искусством не обойтись. — Голос Рейги тёк сладко и ядовито. — За кого ты держишь нас, супруг? Думаешь, чтобы править страной, достаточно красиво дрыгать ногами? Что высшую власть дают за чтение стишков? Не будь дурой. Это тебе не школа.

— Девичий двор — школа. Место, где супруги лично готовят себе смену.

— Не принимай видимость за истину, девчонка. — Голос Рейги опустился до зловещего шипения, словно к горлу Сейки приставили клинок. Та невольно охнула, и супруга сразу вернулась к привычному мурлыканью. — В каком-то смысле это и правда школа. Только здесь учат не танцам и священным книгам, а интригам и коварству. — Она плавно шагнула вперёд, выпятив грудь. — Красоты мало. Прилежания мало. На вершину поднимаются лишь те, кто способен очаровать Императора и без колебаний одолеть врагов.

Сверкнув кроваво-красными ногтями, добродетельная супруга взяла деву за подбородок.

— Забудь о танцульках. Ты должна устранить соперниц. Только так получают власть и богатство. Перед Обрядом подкупи служанок из главного дворца. Отправь наших приближённых к Императрице разузнать задания. Подкупи шамана, который будет судить испытания. Ты меня понимаешь?

Сейка онемела от такой беспардонной наглости. Но самое мерзкое ждало впереди.

— И ещё одно. Ты должна сбросить Ко Рейрин с её трона.

— Ко Рейрин? — выпалила Сейка, не успев прикусить язык.

Она бы ещё поняла приказ изгнать из девичьего двора бездарную Шу Кейгецу. Женщины внутреннего двора нередко избавлялись от слабейших. В каком-то смысле это было даже справедливо — указать недостойной деве её место. Сейка и сама не раз сурово обходилась с Кейгецу. Но зачем рыть яму безупречной бабочке принца, у которой не было ни единого изъяна?

— Госпожа Рейрин — выдающаяся дева. На Празднике духов её здоровье было слабым, но на Празднике урожая она организовала чаепитие, отправилась в деревню неприкасаемых спасать родственницу и умело взяла положение под контроль. Нет никаких причин...

— В этом-то и причина, — сухо отрезала Рейга. — Неужели не видишь? От неё нужно избавиться именно потому, что она оказалась куда способнее, чем мы думали.

— А?

— Останься она больной затворницей, как на Празднике духов, я бы и пальцем не пошевелила. Красивая кукла, неспособная родить принцу наследника. О, пусть бы и дальше сидела на троне. Пустоцвет не опасен. — Рейга театрально вздохнула, строя из себя жертву. — Увы, она оказалась куда деятельнее, чем я думала. Чтобы переплыть реку, нужно лужёное здоровье. К тому же она хитра: прикинулась невинной и поспешила прямо к принцу Гёмею. Ко Рейрин — племянница этой шарлатанки Императрицы. Вполне возможно, она всё это время водила нас за нос.

— Она бы не стала...

— Сейка. Послушай моего совета: подавляй раздор в самом начале. Сейчас Ко Рейрин — главная угроза Дворцу Кинмей. Используй любую возможность, чтобы её одолеть. — Зловеще улыбаясь в мерцающем свете, Рейга протянула ей свечу. — Не тревожься. Я сама подготовлю всё, с чем ты не справилась.

— Простите?

— Наши приближённые выяснили, что первое испытание пройдёт под шатром. Я ослаблю опоры, а ты задержишь там Рейрин до последнего. Потом просто дашь сигнал.

— Чт...

Сейка лишилась дара речи. Мгновение спустя лицо её вспыхнуло жарче огня, и она с размаху отшвырнула свечу. Лязгнул металл, свет погас.

— Ни за что. Думаете, я опущусь до такой низости? — Её кулак дрожал так сильно, что это было видно даже впотьмах. — Как бы некоторые ни пытались исказить его назначение, девичий двор — школа для благородных девиц! Достойное место займёт та, кто обладает нужными дарованиями. Здесь нет места низким интригам!

Справедливость была для неё добродетелью. Талант должен быть вознаграждён. Таким был идеальный мир, к которому стремилась Сейка, и посягательств на этот прекрасный порядок она не терпела. Немыслимо, что именно выскочка из побочной ветви Кин посмела покуситься на святое.

— Да и какой толк от ваших хвалёных интриг?

Сейка дала волю гневу и испепелила взглядом тётку — хитрую женщину, дочь наложницы, которая без стеснения представляла весь дом Кин.

Мать Сейки, Сейшу, была единокровной сестрой Рейги. Сейшу родилась у почтенной законной жены и происходила из рода Хаку, от которого вела начало главная ветвь дома Кин. Рейга же была дочерью женщины из побочной ветви, которую патриарх ввёл в дом как наложницу. Честолюбивая наложница устроила так, чтобы Сейшу выдали замуж за человека низкого происхождения, а её собственная дочь заняла место супруги.

И бабушка, и мать Сейки были гордыми женщинами. Патриарх ими пренебрегал, наложница и её прислужники мучили их, но обе исполняли свой долг молча, не проронив ни слезинки. Это не значило, что им не было больно.

Они слышали нарочитое кокетство из покоев наложницы, теряли верных служанок, читали полные ненависти письма от людей, разорённых её мужем, — и стискивали кулаки до крови, но терпели. Сейка видела это с пелёнок. Видела, как они молча растили благородные цветы, пока сорняки глумились в их саду.

Она поклялась себе: главная ветвь Кин, кровь дома Хаку — это честь и гордость. Поклялась вырвать мерзкие сорняки и взрастить по-настоящему прекрасные цветы, чтобы привести сад дома Кин в порядок.

И что же? Побочная ветвь, занятая одной наживой, так и не смогла выдать ни одной приличной девы. А Сейка, с гордостью и решимостью посвятившая себя искусствам, расцвела так, что ослепила всех. Даже Рейге пришлось признать её превосходство. Значит, в конце концов победят гордость и происхождение. Красота и честность восторжествуют.

Уверенная в этом, Сейка перешла в наступление.

— Да, вашей матери удалось очаровать патриарха и вытеснить мою бабушку с матерью. Но чего добились вы сами, тётушка Рейга? При всей вашей любви к интригам вы всё ещё лишь на третьем месте...

Хлёсткий удар разорвал тишину тёмного зала.

Но Рейге этого оказалось мало. Она вцепилась ногтями в подбородок Сейки.

— Не забывайся.

— ...

— О, воротишь нос от наложниц? Главная ветвь только и умеет нести высокопарную чушь. Вы, мечтательницы, вечно не видите дальше своего носа. Скажи-ка, кто, по-твоему, всё это время оплачивал ваши счета?

Третий ранг был для добродетельной супруги больной мозолью. Сейка задела его нарочно, но, похоже, недооценила силу удара. Или супруга просто нашла повод спустить на неё всех собак.

Рейга нависла над ней, тяжело дыша. Глаза её бешено сверкали в темноте.

— Привыкла к роскоши девичьего двора и забыла своё место? Видно, я была слишком мягка. Слушай: твоя судьба в моих руках. Я могу объявить тебя недостойной звания девы и изгнать со двора в любую секунду.

— Чт...

— Раз не можешь принести пользу дому Кин, я велю тебе уйти. И прослежу, чтобы ты отправилась на ярмарку невест вместе с другими девушками нашего дома.

Сейка поперхнулась воздухом.

Ярмарка невест была особым способом поиска зятя, возникшим в побочной ветви дома Кин. Девушек брачного возраста приводили к богатым неженатым мужчинам, и те «представлялись» им песнями и танцами. Официально дочерям дома Кин подыскивали достойных мужей. На деле всё мало отличалось от торговли людьми: красивых девушек выставляли напоказ в тонких одеждах и отдавали тому, кто предложит наибольший выкуп. Мужчины получали невест, а дом Кин укреплял связи с богатыми купеческими семьями.

Именно так отец Сейки, разбогатевший человек сомнительной репутации, получил в жёны её мать. Он разбирался в торговле и обладал немалой властью во владениях дома Кин, но мать и дочь презирали его грубость, которую не могли скрыть никакие богатства.

— Вы в своём уме? Выставить на торги бывшую императорскую деву?!

— Боже, не строй из себя недотрогу. Подержанный товар или нет, на такое личико слетятся как мухи на мёд. Дева — «невеста», а не жена, так что это сойдёт за первый брак. Я уже обо всём договорилась, — протянула Рейга. От её липкого голоса Сейку замутило. — Очень богатый купец. В летах, зато не поскупился на выкуп. Услужливый господин... Любит брать девушек в тонких прозрачных одеждах и тут же делать их «взрослыми». Очаровательно, правда?

— Чт...

— Ты ведь так любишь махать шалью. Думаю, муженёк оценит. Разве не чудесно? Всю жизнь будешь танцевать... извиваться и корчиться в прозрачном шёлке.

Рейга рассмеялась, отдёрнула руку и наступила на брошенную шаль. Тонкий шёлк с треском разорвался надвое.

— Думала, станешь девой, достаточно хорошо покажешь себя — и спасёшься? Слушай меня, Кин Сейка. — Рейга с садистским удовольствием смотрела на парализованную ужасом племянницу. — Я ценила твою красоту и твёрдый нрав. Даже готова была терпеть твоё высокомерие, если бы это помогло Императрице из дома Кин занять престол. Но мне ни к чему дева, которая не способна даже помешать сопернице.

Она брезгливо отшвырнула носком изувеченный шёлк.

И нанесла последний удар:

— Твои представления о прекрасном — несбыточная мечта, доступная лишь людям знатного рода. Хватит говорить красивые слова. Сделай что-нибудь полезное для дома, никчёмная девчонка.

В угрозе добродетельной супруги было больше жестокости, чем она когда-либо показала бы мужчине. Развернувшись, Рейга растворилась в темноте.

Сейка долго смотрела на разорванную шаль. Растоптанная, жалкая, она походила на изорванные крылья небесной девы.

Сейка медленно опустилась на колени и дрожащими руками прижала тонкую ткань к груди.

***— Всё, готово!

Ран Хошун пребывала в чудесном расположении духа. Она прижимала к груди тонкий лист бумаги, чернила на котором ещё не до конца просохли.

Прислуживавшие ей придворные дамы в одеждах цвета индиго беспомощно улыбнулись:

— Осторожнее, госпожа Хошун. Так вы испачкаете одежду.

— Ой! П-простите, — пискнула она и тихо ахнула.

Женщины смотрели на неё с умилением, словно на драгоценное дитя.

Хошун приходилось разыгрывать беспомощную дурочку, чтобы пробуждать в прислуге преданность и желание её опекать. Иначе дамы разбежались бы в мгновение ока. Возможно, виной тому была непостоянная кровь дома Ран, но по текучке придворных дам Дворец Ранко уступал лишь Дворцу Кинмей.

— Ничего страшного. Мы в любой момент выведем чернильные пятна. Ваша беззаботная невинность — наше главное сокровище.

— Воистину так. Ваша улыбка — наше единственное утешение.

— Ох... Мне так совестно вечно злоупотреблять вашей добротой.

Сегодня Хошун была настолько великодушна, что даже не возражала против этой глупой комедии с недалёкими служанками, которые видели в собственной деве забавную зверушку.

— Должно быть, вы и впрямь насладились партией с госпожой Рейрин, раз засиделись допоздна, чтобы записать ходы, — заметила её старшая придворная дама Меймей.

Хошун застенчиво кивнула:

— Да. Время, проведённое с госпожой Рейрин, всегда так меня радует.

И это была чистая правда. В последнее время Хошун переживала лучшие дни своей жизни. А всё потому, что регулярно досаждала добродетельной «бабочке принца», Ко Рейрин.

Сегодня рано утром она подкараулила деву дома Ко в беседке и вызвала на партию в шахматы, пригрозив: «Не уступите — пойду и сыграю злую шутку с госпожой Кейгецу». Она проиграла в мгновение ока, но именно это и привело её в восторг. Во внутреннем дворе Хошун строила из себя невинную овечку, поэтому редко могла выложиться по-настоящему. К тому же все остальные играли настолько плохо, что напрягаться не приходилось.

Нарочно поддаваться было скучно, а вот выложиться без остатка и быть сокрушённой — от этого по телу пробегал странный трепет. Вдобавок в игре Ко Рейрин, жертвовавшей фигурами ради кратчайшего пути к победе, сквозила безжалостность истинного правителя. От одного наблюдения за ней по спине бежали мурашки.

Возбуждение не отпускало Хошун до самой ночи, и она решила сохранить партию на бумаге.

«Ох, это просто великолепно! Почему я не разглядела истинное лицо госпожи Рейрин раньше? Я не могу насмотреться на отвращение на её лице! На то, как ей не хочется играть со мной! На её явную неприязнь! Боже, я улыбаюсь от одних мыслей об этом!»

При всей своей кротости Ко Рейрин, похоже, чётко разделяла людей на тех, кто ей нравился, и тех, кто не нравился. Увы, Хошун заслужила глубочайшее неодобрение: при каждой встрече Рейрин смотрела на неё как на объедки, пролежавшие на солнцепёке дней десять. Но манеры не позволяли ей опуститься до открытых оскорблений или свирепых взглядов. И это было восхитительнее всего.

Например, стоило ей почуять приближение Хошун, как она захлопывала дверь прямо перед её носом — с безупречной улыбкой на лице. Эта безжалостность была просто бесподобна.

А однажды, заметив Хошун, терпеливо поджидавшую её в зимнем саду, Рейрин печально вздохнула: «Надо же, она активна даже зимой...» Хошун привыкла, что с ней обращаются как со зверушкой, но с лягушкой, пробудившейся от спячки, её сравнили впервые. Это так её позабавило, что она расхохоталась.

Словом, было весело.

Безумно весело подмечать проблески свирепости, спрятанной глубоко внутри милой, праведной отличницы Ко Рейрин.

«Хи-хи. Знай я, что так будет, начала бы доставать госпожу Кейгецу куда раньше».

Она быстро поняла, как вывести Рейрин из себя. Вернее всего — задеть тех, кто ей дорог. Но тут требовалась осторожность: перегни она палку, и дева дома Ко наверняка нанесла бы смертельный удар.

«И всё же что госпожа Рейрин нашла в такой никчёмной девушке, как Шу Кейгецу? Если её привлекает всё уродливое, почему бы ей не полюбить меня?»

Изводить такую умную девушку, как Рейрин, стало для Хошун величайшей отрадой. Но если бы та вдруг предложила ей дружбу, как Кейгецу, — это тоже было бы забавно. Рейрин была из тех, кто готов защищать своих людей любой ценой. Хошун ответила бы ей с тем же пылом. Она не сомневалась, что стала бы превосходным, преданным другом.

При мысли о том, что это пустые мечты, Хошун недовольно надула губки. Впрочем, тут же передумала. В конце концов, кусаться и мериться силами с интересным человеком куда веселее, чем улыбаться и играть в подружек.

«Хи-хи... Хи-хи-хи! Это просто великолепно! Ни за что бы не подумала, что мне будет так весело в девичьем дворе».

Её осенила мысль, и Хошун снова принялась растирать тушь. Запишет ещё одну партию, чтобы поделиться восторгом со старшим братцем, чахнущим в изгнании. Исключительно ради того, чтобы его побесить, разумеется. Чувства Хошун к Ринки были... сложными.

Ах, если бы это веселье длилось вечно! Если бы можно было оставить мужчинам за пределами двора бессмысленную борьбу за положение супруг, а самой целыми днями состязаться в словесных поединках и остроумии с девушкой, которая пришлась ей по душе.

Сложись всё именно так, это было бы просто...

— Здравствуй, моя крошка Хошун. Училась всю ночь напролёт? Полагаю, готовишься к Обряду почитания. Весьма похвально.

«Мерзость».

Хошун едва не цыкнула языком. В комнату вплыла женщина средних лет, прервав её именно тогда, когда она собиралась обмакнуть кисть в тушечницу. Разумеется, единственной женщиной, способной войти к деве без спроса, была нравственная супруга Ран Хорин.

При её появлении придворные дамы поспешно выпрямились и рухнули на колени, прижавшись лбами к полу.

Миниатюрная супруга, одетая не по годам молодо, остановилась в шаге от Хошун и нарочито смягчила взгляд.

— Что это, моя крошка Хошун? Ты записывала ходы игры? Четыре искусства — воистину венец женских занятий. Боже, какая невероятная партия.

— Д-да... Я ходила к госпоже Рейрин поучиться... и она обыграла меня в мгновение ока.

Хошун встала, старательно изображая смущение и пряча губы за рукавом. За ним она беззвучно прошептала: «Надоедливая старая карга!»

Супруга всегда называла её «крошкой Хошун» с этой приторной интонацией. Вовсе не из нежности к племяннице — ей просто казалось, что прозвище придаёт миловидности ей самой. Она походила на девчонку, которая носит с собой куклу не потому, что любит её, а потому, что ей нравится, как кукла смотрится у неё в руках.

Порой, беседуя с другими супругами, Хорин говорила: «Ну же, моя крошка Хошун... Ох, простите, я имела в виду Хошун», — а затем игриво высовывала язычок. Хошун испытывала к ней жгучее презрение. Сколько ещё лет старая карга собиралась выезжать на этом дешёвом спектакле?

— Понимаю. Госпожа Рейрин весьма искусна в шахматах, не так ли? Что ж, ей действительно подвластно почти всё.

— П-правда. Я столь бездарна, что хотела бы поучиться у неё и стать лучше.

— О боже, избавь меня от этого дешёвого самоуничижения. Я прекрасно знаю правду. — Улыбаясь, Хорин схватила кисть с противоположного края стола и резким движением размазала чернила по бумаге. — Ты подлая мелкая дрянь.

— А?.. — Выпад Хорин застал её врасплох, но Хошун мгновенно спрятала лицо в рукава и разыграла испуг. — Чт-что вы имеете в виду, нравственная супруга?

Голос её дрожал, а в голове холодно звучало: «Надо же. Она собирается отчитывать свою деву прямо при придворных дамах? Она что, глупа?»

Хошун давно раскусила Хорин: как бы нравственная супруга ни рядилась в невинность, внутри она была бессердечной стервой. Хотя на людях об этом не говорили, отношения у них с девой были такими же напряжёнными, как у пары из дома Кин. Только в доме Ран супруга происходила от законной жены, а дева была дочерью наложницы.

Патриарх умело управлял сведениями о семье, поэтому посторонние не знали, что мать Хошун и Ринки когда-то была куртизанкой, известной своим поэтическим даром. Патриарх положил на неё глаз, выкупил, отдал на воспитание родственнику как приёмную дочь и потратил годы, «очищая её репутацию», прежде чем сделал своей наложницей.

Стычки между её дочерью Хошун и законной наследницей Хорин были бы закономерны. Но до недавнего времени они вполне сносно ладили. В отличие от ситуации в доме Кин, мать Хошун из кожи вон лезла, чтобы умаслить законную жену: держалась подчёркнуто скромно, клялась ей в преданности и тем самым упрочила своё положение бывшей куртизанки, ставшей наложницей.

Её сын Ринки стал одним из любимцев патриарха, а Хошун — девой дома. Равновесие сохранялось, пока низшие пресмыкались перед высшими.

И вот, спустя столько времени, всё наконец затрещало по швам. Хошун надоело играть покорную овечку.

«Кто меня осудит? Меня это достало».

Ей приходилось целыми днями изображать беспомощную дурочку перед тугодумной супругой. От скуки у неё сводило плечи, и порой так и тянуло раскачать лодку. Оглядываясь назад, Хошун понимала: возможно, именно эта бурлящая жажда разрушения и толкнула её вмешаться в дела на юге.

«Я думала, она примчится рвать и метать сразу после фиаско с Рюуном. Как медленно она всё понимает».

Будь Хошун на её месте, она раскусила бы бунт своей девы и предательство Ринки в тот миг, когда на Празднике урожая похитили Шу Кейгецу. А после того, как Хошун сожгла купчую на Рюун, и последнему глупцу стало бы ясно: она по собственной воле вступила в противоборство с Ко Рейрин и втайне от тётки ведёт свою игру.

Но ей хватило бросить братца на растерзание волкам и прикинуться дурочкой, чтобы Хорин целых три месяца глотала её сказки. Настолько та уверовала, что Хошун — бессильная, добродетельная, никчёмная дочь наложницы, у которой даже на примитивную интригу мозгов не хватит.

— Меня не одурачить фальшивым хныканьем. Я читала письма, которые ты каждый месяц строчила Ринки. Я-то думала, там возвышенные чувства, но если читать каждую третью букву — сплошные оскорбления в мой адрес! Ринки не поленился прислать их обратно и заботливо всё подчеркнул красными чернилами!

«А, вот оно что».

Вспомнив письма, Хошун едва не прыснула. Игры с Ко Рейрин настолько её увлекли, что она слегка заигралась. Писать обычные письма было тоскливо, поэтому она добавила игру слов. Каждая третья буква складывалась в оскорбления нравственной супруги, а первые буквы строк — в издёвки над её никчёмным братцем. Видимо, последнее и вывело Ринки из себя.

«Какая жалость. Ссылка напрочь отбила у него чувство юмора».

— Э-это неправда... Я бы в жизни такого не написала! Возможно, брат заявил это, чтобы привлечь ваше внимание... — Она пустила слезу и свалила всё на Ринки, лихорадочно соображая, как выкрутиться.

Улик, раскрывавших её истинную натуру, было полно, а эту женщину навело на след нелепое стихотворение! Хорин оказалась настолько недальновидной, что повысила голос прямо при служанках, забыв золотое правило: супруга сильна ровно настолько, насколько безупречна её репутация. Обвести её вокруг пальца не составит труда.

«Знаете что, тётушка? В венах дочери наложницы течёт та же кровь дома Ран — кровь тех, кто повелевает деревом и плетёт паутину слов. Только, в отличие от вас, уповающих на одну родословную, мы, простолюдины, усердно трудимся, чтобы отточить свои навыки».

Это касалось и её матери, и Ринки, и её самой. Они прятали истинное лицо, гнули спины и унижались, втайне затачивая когти.

«В словесной войне я никому не уступлю...»

Хошун уже приготовилась нанести первый удар, когда Хорин сделала нечто совершенно невообразимое.

Плеск...

Она схватила тушечницу и выплеснула всё содержимое Хошун в лицо.

— Я не собираюсь тебя выслушивать. Мне плевать на твоё враньё!

Комнату огласил пронзительный визг придворных дам. Хошун застыла, чувствуя, как с лица капает тушь. Нравственная супруга вцепилась ей в волосы.

— Ой...

— Слушай сюда, моя крошка Хошун. Раз уж у тебя есть мозги, прятать их — просто преступление. Если не желаешь воспринимать роль девы всерьёз, моя прямая обязанность — вбить в тебя дисциплину. Ха-ха! Я знаю множество способов усмирить самодовольную девчонку, которая только и умеет трепать языком.

Хорин рванула волосы так сильно, что пряди с треском лопнули.

Хошун вскрикнула — искренне, по-настоящему. Тушь залила глаза, кожу головы обожгла резкая боль.

— П-пожалуйста, прекратите, нравственная супруга!

— Отвечай. Ты всё это время насмехалась надо мной? Надо мной, наследницей главной ветви дома, который превыше всего ставит интеллект? Да как ты смеешь!

Раздался звонкий шлепок: Хорин наотмашь ударила её по щеке. Хошун оцепенела от ужаса. Она впервые в жизни столкнулась с физическим насилием.

«Что происходит?!»

Всё было неправильно. Она ничего не понимала. Супруга избивает свою деву при свидетелях — грандиозный скандал! Если Хорин решила, что Хошун ведёт двойную игру, ей следовало выбрать любой способ, кроме рукоприкладства: за него так легко привлечь к ответу. Это понял бы даже младенец.

Почему же нравственная супруга поступала настолько глупо и безрассудно?

— Слушай сюда. Продолжишь держать меня за глупую — поплатишься. Если прямо здесь и сейчас не поклянёшься мне в верности, обещаю, будет ещё больнее. Хи-хи. А теперь как бы заставить тебя доказать преданность?

Шлёп...

— Ай...

От второго удара на глазах Хошун выступили слёзы. Холод пробрал её до костей. Нравственная супруга отбросила всякую логику. Ею двигала слепая, первобытная ярость. И эта иррациональная жестокость, это грубое насилие приводили Хошун в ужас.

— Простым испытание быть не должно. О, я знаю! Почему бы тебе не стащить Ко Рейрин с её трона во время Обряда почитания? Одержи победу над безупречной девой, на фоне которой все остальные меркнут! Справишься — так и быть, спущу тебе всё с рук.

Шлёп...

— Осечек я не потерплю. И само собой, если попытаешься кому-нибудь пискнуть, будет ещё хуже. О, какая забавная мысль: я заставлю тебя проглотить серебряную иглу.

Шлёп...

Нравственная супруга приблизила лицо к лицу онемевшей девы и вновь заговорила вкрадчивым шёпотом:

— Я ясно выражаюсь, моя крошка Хошун?

Тут она заметила, что испачкала руки, брезгливо скривилась и вытерла тушь об одеяние Хошун.

— Ох, даже ладони болят. Напальчниками царапать куда удобнее. Но лицо лучше не портить, — проворчала она себе под нос, раздражённо отшвырнула Хошун и упругой походкой вышла из комнаты.

Всё ещё прижимая руку к горящей щеке, Хошун покачнулась и осела на пол.

— Г-госпожа Хошун! — Служанки в одеждах цвета индиго, бледные от страха, наконец отмерли и бросились к ней. — Бедняжка вы наша!

— О чём только думала нравственная супруга?!

— П-пойдёмте, сотрём эту тушь. Надо принести холодный компресс.

Они дружно осуждали супругу, но голоса дрожали и звучали приглушённо, словно женщины боялись, что их подслушают.

«Я не понимаю».

Хошун невидящим взглядом смотрела в пол. По щеке стекали чёрные капли. Произошедшее не укладывалось в голове.

И всё же один непреложный факт она наконец осознала. Нравственная супруга была достаточно безрассудной, чтобы избить свою деву на глазах у прислуги, — и обладала достаточной властью, чтобы заткнуть рты и жертве, и свидетелям.

На её стороне были статус и грубая сила.

— Больно... — отрешённо пробормотала Хошун.

— Бедняжка вы наша... Бедняжка! — причитали придворные дамы.

Но они лишь оплакивали её участь. Ни одна не собиралась открыто обвинить супругу. Они обещали «в любой момент» вывести пятна, однако бросились к Хошун, только убедившись, что Хорин ушла. Руки с зажатыми платками так тряслись, что толку от них не было.

«Я знаю множество способов усмирить самодовольную девчонку, которая только и умеет трепать языком».

Слова нравственной супруги крутились в голове, словно проклятие. Хошун остекленевшим взглядом смотрела на залитое тушью письмо, лежавшее на столе.

***Касуи неподвижно смотрела на письмо, разложенное на туалетном столике.

Оно так и не дошло до адресата. Письмо, у которого никогда не будет продолжения. По правде говоря, ей запрещалось даже читать его при людях.

Отослав служанок, Касуи осталась в тишине своих покоев. Хотя было поздно, она не зажгла ни одной свечи. Без жаровни зимнюю комнату окутал промозглый мрак. Читать в такой темноте было невозможно, но Касуи не нуждалась в свете: она давно выучила письмо наизусть.

Она тяжело вздохнула, аккуратно свернула листок и спрятала в самый дальний угол ящика. Затем достала другой свёрток и размотала ткань. Внутри лежало бронзовое зеркало со сложным узором из снежинок. Слишком большое, чтобы уместиться на ладони, оно было изысканной работы и даже во тьме отражало её лицо без малейших искажений.

Касуи поставила зеркало на столик и вгляделась в отражение.

— Ради всего святого, девочка. И что ты надеешься там высмотреть в кромешной тьме? — раздался позади тихий голос. В тот же миг в зеркале отразилось пламя.

Касуи спрятала зеркало за спину и обернулась.

Свет свечи ударил по глазам, привыкшим к темноте. Узнав вошедшую, Касуи поднялась и поклонилась:

— Доброго вам дня, талантливая супруга Ген.

— Для «доброго дня» поздновато. Попробуй «доброй ночи». — Ген Госецу, талантливая супруга и полноправная хозяйка Дворца Гентан, пренебрежительно пожала плечами. — Детям не положено так поздно не спать. Ложись.

Женщины дома Ген славились скупостью на эмоции. Голос Госецу всегда звучал ровно и бесстрастно, а улыбалась она крайне редко. Но Касуи, тоже из клана Ген, её сдержанность казалась скорее родной, чем холодной. Рядом с талантливой супругой она чувствовала себя спокойнее всего.

Поэтому и ответила с привычной бесстрастностью, в которой всё же сквозили уважение и тепло:

— Хорошо.

— Вот и славно.

В сдержанном кивке Госецу тоже таилась привязанность.

Повисло долгое молчание. Придворные дамы, в которых кровь дома Ген была не столь сильна, в такие минуты обычно теряли голову от неловкости. Но супруга и дева отлично ладили. Они сблизились ещё до того, как Касуи стала девой, и обеим было удобно держаться на некотором расстоянии друг от друга.

Наконец талантливая супруга резко нарушила тишину:

— Практиковалась в макияже?

— А?

— Ты смотрелась в зеркало.

Касуи опустила взгляд и кивнула:

— Да. Я подумала, что на предстоящем Обряде почитания может быть состязание в красоте.

— Хвалю за усердие. Но иди такой, какая есть. Незачем так изводиться.

— Спасибо, но не нервничать сложно. Судить будут не знакомые лица супруг, а сам Его Величество... — Её словно что-то глодало. — И чудотворная шаманка, которая так редко удостаивает нас своим присутствием.

Касуи умолкла и бросила взгляд на зеркало.

— Рвение — добродетель, но здесь слишком темно, чтобы различить оттенок румян, — заметила Госецу.

— Я лишь повторяла привычные движения.

— Понятно.

Снова повисла тишина. Они не были в ссоре — просто опять не сумели перейти к откровенному разговору.

— Возьми. — Госецу сунула руку в рукав величественного чёрного одеяния и протянула Касуи маленькую лакированную шкатулочку. Уместившаяся на ладони вещица была инкрустирована перламутром и выглядела весьма дорогой.

— Что это?

— Румяна. У тебя, кажется, мало косметики.

Ещё не открыв крышку, Касуи поняла, насколько дорог подарок, и удивлённо моргнула:

— Я не могу его принять. Вы и так щедро обеспечиваете меня деньгами.

— Бери. Мне они без надобности.

Касуи попыталась отказаться, но Госецу просто вложила шкатулку ей в руку. Талантливая супруга была немногословна, но отнюдь не замкнута и редко прибегала к притворной скромности. Если говорила, что вещь ей не нужна, значит, так оно и было. Госецу почти не заботилась об украшениях — будь то макияж или выбор одеяний.

После ещё одного безмолвного обмена взглядами Касуи приняла подарок. В конце концов, это поможет талантливой супруге показать остальным, что они с девой хорошо ладят.

— Большое спасибо. Когда воспользуюсь ими в день обряда, обязательно поблагодарю вас.

— Не говори никому, что это от меня, — тут же осадила её Госецу. Заметив недоумение девы, она пояснила: — Для твоего обучения я почти пальцем не пошевелила. Тебе ни к чему расхваливать супругу моего ранга. — Тон остался будничным, но в словах проскользнула горькая самоирония.

Касуи нахмурилась:

— Вы всегда давали мне добрые советы.

Она не лгала. Да, они с Госецу не трапезничали за одним столом, как пара из Дворца Коки. Не закатывали роскошных приёмов, как дуэт из Дворца Кинмей. И не щебетали с улыбками, как пара из Дворца Ранко. И всё же в немногих словах и сдержанных чувствах Госецу Касуи ощущала заботу.

Порой талантливая супруга даже слегка перегибала с опекой. Стоило Касуи засидеться допоздна, как Госецу гнала её спать. А однажды, когда дева забрела на окраины дворца, любуясь пейзажами, Госецу отправилась её искать — так сильно беспокоилась. С тех пор, стоило Касуи выйти за порог, она бросала дела и шла рядом. Женщины девичьего двора с живым интересом наблюдали за их молчаливыми прогулками. Казалось, супруга и дева близки, как мать-утка с утёнком.

— Я искренне благодарна за то, что вы мой попечитель.

Глаза Госецу чуть расширились, на губах появилась слабая улыбка.

— Хорошо.

Прежде чем Касуи успела понять, обрадовалась ли женщина или посмеялась над собой, та повернулась к выходу.

— Не засиживайся допоздна. Ты и без упражнений в последнюю минуту достаточно умела. Оставь макияж и ложись спать.

— Конечно. Я посижу ещё буквально минутку.

— Смотреться в зеркало в темноте бесполезно. Если хочешь продолжать, хотя бы зажги свечу.

— Я не люблю разводить огонь, — пробормотала Касуи.

Уже направившись к выходу, талантливая супруга вдруг остановилась как вкопанная. Медленно обернулась. Касуи встретила её взгляд и поняла: вот он, шанс. Пора задать вопрос, который она так долго откладывала, пытаясь разгадать истинные мотивы этой женщины.

— Должна признаться, талантливая супруга Ген. Я вовсе не практиковалась в макияже. Я смотрела на своё лицо.

— ...

— Вернее, искала в нём черты Бушо...

— Касуи, — отрезала Госецу, сделав широкий шаг вперёд.

Назвав деву по имени, она сжала губы в тонкую линию и опустила взгляд. Но смысл был ясен: «Не говори о ней».

Касуи отступила на крошечный шаг.

Увидев это, Госецу вновь повернулась к двери.

— Ложись спать, — тихо произнесла она и на этот раз вышла, не оглядываясь.

Оставшись одна, Касуи медленно повернулась к столику. Из бронзового зеркала, отполированного до блеска спокойного озера, на неё смотрело собственное отражение.

— Почему? — Она провела пальцами по гладкой поверхности, словно пыталась дотянуться до того, что скрывалось по ту сторону. — Почему вы не расскажете мне правду?

Зеркало, впитавшее холод зимней ночи, обожгло пальцы льдом.

— Могу ли я доверять вам, талантливая супруга Ген?

В бесконечной тьме зеркало, сиявшее холодным светом ночных звёзд, хранило молчание.

----------

Рейрин воплощает цветок

СЕГОДНЯ МНЕ УДАЛОСЬ ВЗГЛЯНУТЬ на столичный рынок. Я очень благодарна Добродетельной супруге за совет прибыть в Императорский дворец не как дева, а как ученица придворной дамы — ведь именно благодаря этому я могу свободно гулять за дворцовыми стенами. Рынок кипел жизнью, и здесь воочию представало истинное величие государства Эи, властвующего над всем материком.

Несмотря на холода, там продавались даже редкие южные фрукты. На карманные деньги, которыми снабдила меня Добродетельная супруга, удалось купить совсем немного, так что я засушу плоды и отошлю вам. Кстати о редкостях: в здешних аптекарских лавках продают даже чудодейственную коноплю. Правда, нашлось её совсем чуть-чуть: привозят мало, да и редко кто знает, как применять. Трава отлично лечит ожоги, но в столице об этом, похоже, никому не известно. Сама же я в итоге накупила других, более ценных целебных трав.

Поэтому хочу спросить: твои ожоги хоть немного заживают? Я знаю, что ты мастер на все руки и любишь ремесло, но никак не ожидала, что ты втайне возьмёшься за литьё металла. Без сомнения, ты пошла на это, восхитившись моими ювелирными работами, но для подобных занятий ты ещё слишком мал. Постарайся впредь не забывать о возрасте. Береги раны и старайся не волновать наших родителей.

И смотри не обожгись снова.

С любовью,

твоя старшая сестра***

Утро в девичьем дворе обычно выдавалось спокойным. Чтобы ненароком не разбудить никого из супруг, кто мог провести ночь с Императором, придворные слуги около часа дракона звонили в приглушённый колокол, подавая девам знак покинуть резиденции и тихо собраться во дворе.

Однако в первый день Обряда Почтения повсюду громыхали гонги, а в воздухе кружились лепестки цветов. Придворные дамы и шуканы собирались толпами, выстраиваясь на коленях ровными рядами вокруг усыпанной гравием площади.

В центре возвели деревянный помост, а позади него, на возвышении, установили необычайно роскошные троны и кресла, подготовленные специально для этого случая. По другую сторону сцены высился гигантский шатёр, опирающийся на крепкие столбы и задрапированный тканями пяти разных цветов. Это были, соответственно, сцена для демонстрации искусств на Обряде Почтения, трибуны, откуда Император и высокопоставленные лица будут оценивать выступления, и комната для переодевания дев.

— Ах, Обряд Почтения вот-вот начнётся. Какое бодрящее утро!

В просторном шатре уже собрались все пять дев. Рейрин, дева дома Ко, сидевшая в самом центре, пребывала в прекрасном настроении: полуприкрыв глаза, она наблюдала за лучами утреннего солнца, пробивающимися сквозь ткань.

— И это ты называешь бодрящим?.. Нас подняли раньше положенного, и только посмотри, как мы одеты! — огрызнулась дева дома Шу, Кейгецу, сидевшая справа и зябко потиравшая плечи. — Мы выглядим посмешищем, и тут жутко холодно!

И впрямь, все девушки были облачены лишь в ночные одежды — белые платья и короткие накидки. А всё потому, что придворные дамы, чьи лица скрывала лёгкая ткань, вытащили их из постелей в куда более ранний час, нежели объявлялось, бесцеремонно запихнули в корзины и притащили в шатёр.

Ни одна не успела ни умыться, ни причесаться. И если не считать накидок, под ними были только тонкие сорочки. К счастью, кроме придворных дам их никто не видел, но девушки места себе не находили от беспокойства при мысли о том, что случится, распахнись полы временного шатра от ветра.

Кин Сейка, находившаяся слева от Рейрин, всё это время молча сидела с поникшей головой, тогда как Ран Хошун, занимавшая крайнее место справа, закрывала лицо рукавами и дрожала — возможно, от холода. В обоих концах шатра стояло всего по одной жаровне, так что внутри было довольно зябко. Ген Касуи, сидевшая с самого левого края, держалась неестественно прямо. Судя по сонному лицу, ранние подъёмы давались ей нелегко.

— Поверить не могу. Я и так места себе не находила, когда узнала, что мы будем жить в гостевом доме совсем одни, а теперь нас ещё и похитили прямо перед началом обряда!..

Пока Кейгецу кипела от возмущения, Рейрин спокойно приложила ладонь к щеке:

— Хм-м… Лично я подумала, что это похищение как раз и объясняет, зачем нас вообще нужно было изолировать.

Правила гласили, что девы, участвующие в Обряде Почтения, не могут просить помощи у придворных дам. Служанкам предписывалось держаться на расстоянии от госпож во время обряда, вынуждая девушек одеваться самостоятельно. В этом году Императрица Кеншу позаботилась о строгом соблюдении уложения. Она приказала изолировать дев в очищенных гостевых домах на территории их собственных дворцов, начиная с кануна состязания.

Рейрин была несказанно рада внезапной возможности проявить самостоятельность. В конце концов, даже учитывая время до девичьего двора или период изгнания в образе Шу Кейгецу, ей ещё ни разу не доводилось жить одной. Чего нельзя было сказать о Кейгецу и остальных.

Всех пятерых заставили самим накрывать на стол и убирать посуду, самим стелить постель и спать в одиночестве. А затем, не успели они и глазом моргнуть, как их бросили в гущу обряда, оставив лишь в том, что было надето. Череда неожиданных событий уже изрядно измотала дев.

— Этому должно быть объяснение. Давайте доверимся Её Величеству и подождём. Смотрите, нам на завтрак даже приготовили фрукты. Не хочешь угоститься?

— Я сейчас не в том состоянии, чтобы перекусывать! — огрызнулась Кейгецу.

— Какая жалость. Это всё превосходные фрукты, которые так трудно достать зимой, — Рейрин пропустила резкий ответ подруги мимо ушей, изящно потянувшись за инжиром, лежавшим на столике.

Поднос ломился от такого разнообразия плодов, будто вобрал в себя все времена года и все страны материка: от гранатов и винограда до ярких цитрусовых. А поскольку большинство из них были любимыми лакомствами Императрицы Кеншу, вполне логично было предположить, что именно она и распорядилась подать угощение.

«Боже, как вкусно».

Вкусить столь сладкую сочность с самого утра было истинным наслаждением. По правде говоря, Рейрин настолько воодушевилась свободой одинокой жизни, что проснулась с первыми лучами солнца и сделала зарядку прямо в нижнем белье. После такой разминки фрукты пришлись как нельзя кстати.

Будь она в теле Кейгецу, непременно опустошила бы весь поднос, но её тут же вырвало бы, съешь она слишком много в нынешнем теле. Поэтому дева придирчиво изучила предложенное и выбрала только самое любимое.

Пока она неторопливо жевала, смакуя каждый кусочек, Кейгецу смерила её раздражённым, недоверчивым взглядом, после чего робко покосилась на переднюю часть шатра.

— Как думаешь, зачем там эта ширма? Что за ней?

Прямо перед креслами стояла гигантская ширма, достающая до самого потолка. Казалось, по ту сторону скрывалось немало свободного места, и даже со своих мест девушки ясно понимали, что для них что-то приготовили.

— Ну… трудно сказать. Пойдём посмотрим?

— Ни за что! Придворные дамы, которые несли корзины, велели нам сидеть тут и ждать! А что, если непослушание скажется на наших оценках?.. — Кейгецу с ходу отмела благонамеренное предложение Рейрин. — В чём вообще смысл? Что это будет за Обряд Почтения?

Кейгецу с трудом сносила волнение и дрожала, находясь на грани нервного срыва. Впрочем, то же самое касалось и остальных. Девушки сидели напряжённые как струна, сосредоточившись на том, чтобы не оступиться и не совершить оплошность в свете непредвиденных обстоятельств.

Покусывая сочный плод, Рейрин с лёгким недоумением наблюдала за ними: «И правда ли есть повод так нервничать?»

В конце концов, вопрос жизни и смерти не стоял. Конечно, демонстрировать таланты перед Императором и его свитой, а не перед знакомыми лицами наследного принца и супруг, было волнительно. Но даже если бы репутация пострадала, а статус понизился, Рейрин бы ничуть не расстроилась. Значение имело лишь то, чтобы девушке с подходящими талантами воздали по заслугам — чтобы лучшая из женщин стала женой наследного принца и передала его сыну самую благородную кровь.

И этой «лучшей женщиной» вовсе не обязательно должна быть она. Ничто так не грело душу, как мысль о том, что какая-нибудь одарённая девушка займёт законное место и станет опорой для Гёмея.

«Ах да, Его Высочество тоже не находил себе места все эти дни».

Едва мысли обратились к Гёмею, на губах заиграла слабая улыбка. В отличие от церемоний, проводимых в девичьем дворе, наследному принцу не дозволялось вмешиваться в Обряд Почтения. Цель ритуала заключалась в том, чтобы дать Императору и Императрице возможность оценить будущую мать нации, поэтому сыну волей-неволей приходилось полагаться на решение родителей.

Правила не всегда были столь суровы, но из-за попыток прежних принцев дать преимущество избранницам, со временем уложения ужесточили, дабы не позволить романтическим чувствам повлиять на суд. В наши дни наследному принцу не дозволялось даже ступать во внутренний двор во время обряда.

Гёмей тревожился: ритуал проводила мать, принц никак не мог на него повлиять, и это не сулило ничего хорошего. Накануне он часто навещал Рейрин, то и дело упрашивая её не совершать безрассудств и ставить собственное благополучие превыше всего.

«Нет причин для беспокойства. В этом теле у меня всё равно не хватит сил ни на какие безрассудства».

Рейрин отвечала на тревоги обеспокоенного кузена изящным кивком, пропуская слова мимо ушей.

Пока она витала в мыслях, снаружи шатра началась церемония. Дева услышала, как гонги загудели громче прежнего, как толпа пала ниц, и шаман начал возносить молитву.

«Забавно, что всё начинается, пока мы прячемся от чужих глаз, хотя по идее именно мы — главные звёзды этого представления».

Намереваясь всё же выразить почтение по эту сторону шатра, Рейрин поднялась с кресла, и остальные поспешили последовать её примеру. Перед самым возвышенным существом в стране надлежало преклонять колени каждому. И не имело значения, что они не могли его видеть.

— Сим мы объявляем о начале первого испытания Обряда Почтения, — раздался голос из-за шатра после нескольких мгновений земных поклонов. Чёткие слова, эхом разнесшиеся в притихшем пространстве, принадлежали Генъё, Императору Эи. — О девы, да почерпнёте вы мудрость из добродетелей предков и предшественниц и да устремитесь к самосовершенствованию.

Его глубокий, грудной голос не вселял страха, но таил в себе удивительную власть, заставлявшую трепетать окружающих.

Услышав объявление Императора, девы придали лицам серьёзное выражение и поклонились.

«Его голос звучит всё так же чудесно. Не дождусь, когда смогу увидеть его лицо и поздороваться», — подумала Рейрин, не поднимая головы.

Поскольку законная супруга Кеншу души в ней не чаяла с раннего возраста, у Рейрин было предостаточно возможностей видеться с Императором ещё до того, как стать девой. Мужчина лет сорока пяти, Генъё отличался неразговорчивостью, но при этом был весьма хорош собой и всегда носил на лице сдержанную улыбку.

Императрица Кеншу обладала настолько деятельной натурой, что обычно производила куда более сильное впечатление, но всякий раз, когда тётушка приводила слушателей в ужас каким-нибудь непочтительным замечанием, Генъё сохранял спокойствие, и на его лице не дрогнул ни единый мускул. Отчасти поэтому Рейрин питала к Императору искреннее уважение и привязанность.

— Доброе утро, девушки. Теперь можете поднять головы.

[[image:/storage/reader-images/bc1bc7c186088dd1c309a8239c7b2d586252cb5b.jpg]]
Девушки ещё долго лежали ниц после того, как снаружи шатра возобновился гул. Наконец полог откинулся, и внутрь шагнула женщина в роскошном одеянии. Этой величественной красавицей с непринуждённой улыбкой и глубоким голосом была не кто иная, как распорядительница обряда, императрица Кеншу.

— Смотрю, вы все явились в одном нижнем белье, как я и приказывала. Хорошо. А теперь, во имя великой славы Его Величества Императора и так далее и тому подобное, давайте начнём этот Обряд Почтения.

Женщина практичная, она окинула дев быстрым взглядом и открыла испытание весьма небрежной речью. Вероятно, решила опустить формальности, поскольку Император и сановники всё равно не могли услышать её сквозь шатёр.

«Вы неисправимы, тётушка Кеншу».

Рейрин едва не прыснула со смеху, но, казалось, лишь обитательницы дворца Коки могли веселиться в подобной обстановке. Остальные девы в замешательстве сжались в комочек, ловя каждое слово Кеншу.

— В первом испытании Обряда Почтения я, как императрица Эи, вопрошаю вас, девы: «Какой цветок должна воплощать супруга?» Покажите нам ваш ответ.

Только эти слова она произнесла достаточно громко и чётко, чтобы её услышали снаружи. Девы обменялись озадаченными взглядами, словно вопрошая: «Что значит воплощать цветок?»

— Обязанности супруги включают сопровождение Императора в поездках и путешествиях. И далеко не всегда условия будут столь безопасными, как внутренний двор. И всё же, где бы вы ни оказались, даже если вас выставят за дверь в одном исподнем, вы должны одеваться и вести себя с достоинством, подобающим жёнам Императора. И справляться со всем придётся собственными силами, — окинув дев взором, суровым, словно у полководца на поле брани, императрица добавила: — С учётом сказанного, я спрашиваю вас: каков идеальный образ супруг, цветов внутреннего двора? К какому цветению вы стремитесь? Здесь я приготовила всевозможные сезонные цветы, радугу одеяний, все мыслимые украшения и косметические принадлежности. Используйте их, чтобы воплотить выбранный вами цветок, и, как только будете готовы, ступайте на сцену и предстаньте перед Императором.

По щелчку пальцев Кеншу придворные дамы в зелёных одеяниях — по-видимому, прислужницы из главного дворца — вошли в шатёр и отодвинули гигантскую ширму. Временная стена со скрежетом проехалась по земле, открывая то, что скрывалось за ней.

Пространство было уставлено вешалками с изысканными тканями, полками, столиками и зеркалами, образуя великолепное море красок.

— Вы вольны забрать в свои дворцы всё, что наденете здесь. Считайте это даром Его Величества. Поскольку косметика наносится на кожу, я распорядилась принести ту, которой вы пользуетесь обычно. А теперь — начинайте, — плавно провозгласила Кеншу и выскользнула из шатра прежде, чем девы успели задать хоть один вопрос.

— Я приветствую Ваше Императорское Величество, потомка дракона и досточтимого владыку сих земель. Сим мы начинаем первое испытание Обряда Почтения. Задача, которую я поставила перед девами, такова... — судя по голосу, снаружи она повторяла те же самые объяснения судейскому комитету в лице Императора, шамана и свиты.

Занавес их битвы поднялся. Осознав это, девы вскочили на ноги и с напряжёнными лицами принялись осматривать наряды и принадлежности для макияжа. Предстояло нечто большее, чем простое состязание в красоте; это была проверка на то, обладают ли они подобающими идеалами и решимостью. Подобный поворот в привычном ходе испытания оказался достаточно неожиданным, чтобы вызвать у участниц панические вскрики.

«Боже мой. Это куда более традиционное испытание, чем я ожидала».

По крайней мере, у некоторых участниц.

У Рейрин же вырвался скорее восхищённый вздох. Зная тётушку, она вполне допускала задания вроде «сеанса медитации под водопадом» или «трёхдневного земледельческого марафона без сна», и теперь приятно удивлялась, обнаружив, что затеи императрицы обрели форму, подобающую для оценки девы. Должно быть, сановники в жёлтых одеждах приложили все усилия, удерживая её в строгих рамках.

«Мне тоже стоит постараться».

Пока она мысленно засучивала рукава, кое-кто опередил её, устремившись к морю одеяний. Дева дома Ген, Касуи, первой выбрала блестящее чёрное платье, зелёный пояс и яркую красную камелию.

— Я выберу камелию, — провозгласила она бесстрастным голосом, навевающим мысли о безмятежной зиме. — Её вечнозелёные листья олицетворяют непоколебимую верность, а цветок, распускающийся в снегу, символизирует стойкость перед лицом невзгод. Не сыскать цветка, более подходящего деве дома Ген, властвующего над зимой.

Касуи отроду не выказывала особого интереса к нарядам, но именно это помогло ей с лёгкостью подобрать облачение к случаю, не отвлекаясь на личные пристрастия.

Стоило ей без малейших колебаний взять нефритовые серьги и белую, похожую на снег шаль, как остальные девы бросились вперёд. До них дошло: если не поторопиться и не опередить соперниц, лучшие цветы просто разберут.

— Тогда я выбираю пион. Бутон, прозванный «королём цветов», идеально подходит женщине, правящей цветами внутреннего двора, — произнесла Кин Сейка, подхватывая ветвь распустившихся белых пионов, сверкающее золотом и серебром платье и переливающуюся шаль.

— Я...

Кейгецу бросила полный противоречий взгляд на гибискус, некогда служивший прозвищем Благородной супруги Шу, но тут же отогнала эту мысль. Единственный доступный летний цветок, символ изгнанной преступницы, никак не подошёл бы будущей супруге.

Цветы персика служили благим знаком долголетия и бессмертия. Иным вариантом был зимоцвет — один из четырёх самых ароматных кустарников. А ещё там красовались хризантема, нарцисс, зимняя дафна, лютик и ветви сливы...

После долгих колебаний Кейгецу выбрала сливовую ветвь, усыпанную красными бутонами. Пусть её цветы распускались ранней весной, а не летом, яркие пунцовые лепестки прекрасно подходили дому Шу. Слива стойко переносила зиму и возвещала приход весны раньше остальных собратьев. Цветение, преодолевающее невзгоды и несущее за собой тепло, несомненно, было достойно супруги Императора, независимо от сезона её дома.

— Я выберу цветок сливы. Так проще подобрать наряд.

Оставалось лишь найти платье и украшения в красных тонах под стать цветам. К такому она привыкла.

Кейгецу принялась изучать платья-жуцюнь и накидки на стойках, бормоча под нос:

— Мне нужно что-нибудь красное.

Тут Сейка негромко заметила:

— Выбирать красное платье только ради сочетания с цветами сливы бессмысленно.

— Прошу прощения?..

— От нас требуется воплотить цветок, и мы должны объяснить наш замысел Его Величеству. Тебе следует сосредоточиться на том, как лучше передать суть сливы, а не просто искать наряд в тон.

Глаза Рейрин, прислушивавшейся к разговору, радостно загорелись: Сейка не оскорбляла Кейгецу, а давала искренний совет!

«Боже правый!»

При всём своём безграничном таланте Сейка всегда была сурова к тем, кого считала недостойными. Никто не ждал, что она протянет руку помощи деве из чужого дома.

«Это чудесно! Кажется, я только что стала свидетелем того, как прорастают семена дружбы!»

Возможно, она тоже начала замечать очарование в пылкости Кейгецу. Обрадованная Рейрин невольно одарила Сейку лучезарной улыбкой, но та отчего-то неловко отвела взгляд.

— Тебе лучше спросить совета у госпожи Рейрин. Вы двое в последнее время, кажется, довольно близки.

— О! Какая прекрасная мысль.

— М-мы не близки!

В отличие от восторженно всплеснувшей руками Рейрин, Кейгецу смущённо сморщила носик.

— Мне нет до этого дела, — продолжила Сейка. — И всё же, если за тобой некому присматривать, ты наверняка будешь до последнего метаться между макияжем и нарядами. А госпожа Рейрин, как мне кажется, из тех, кто не сможет сосредоточиться на себе, пока не поможет тебе довести дело до конца. Разве это не очевидно?

— Ты совершенно права.

— Я могу одеться сама! Кроме того, разве не против правил принимать помощь от другой девы во время испытания?! — Кейгецу поспешила возразить, скорее всего, из-за собственной неуверенности, но вскоре бросила взгляд на Рейрин и неумело слепила оправдание: — Ну, Ко Рейрин, кажется, никуда не торопится, так что вполне может случайно задержаться в шатре до самого конца. Конечно же, не ради того, чтобы мне помогать...

Рейрин с улыбкой приняла трогательную просьбу своенравной подруги.

— Верно. Я никуда не спешу, так что, уверена, моя очередь совершенно случайно окажется последней.

— Понимаю, — Сейка слегка кивнула, наблюдая за их разговором. И всё же, если слух не подвёл Рейрин, её голос дрогнул, а пальцы, сжимавшие платье, слегка подрагивали: — Это очень любезно с вашей стороны, госпожа Рейрин.

— Госпожа Сейка?

Был ли причиной тому холод, или же она дрожала от волнения перед выходом на сцену?

— Что с...

Встревоженная Рейрин попыталась протянуть руку, но Сейка вдруг подалась вперёд.

— Госпожа Рейрин!

Но стоило шали издать слабый шорох, как дева тут же плотно сжала губы и умолкла.

— Что-то не так, госпожа Сейка?

— Нет... — почудилось ли это Рейрин? Девушка выглядела побледневшей, и не только потому, что ещё не нанесла белила: — Ничего.

С натянутой улыбкой Сейка отвернулась. Вернувшись на своё место, она принялась одеваться с вниманием к деталям, присущим лишь искусной танцовщице.

Увидев это, Кейгецу поспешила закончить с выбором платья.

— Я... я тоже пойду переоденусь. Посоветуюсь с тобой о деталях позже.

Тем временем Рейрин, ещё даже не решившая, какой цветок представлять, вгляделась в цветочные композиции и задумчиво хмыкнула, склонив голову набок.

«Какой же цветок должна воплощать супруга?..»

Её сердце учащённо забилось от волнения, пока она размышляла над загадкой испытания. Какой цветок был бы наиболее уместен? Иными словами, какими качествами должна обладать жена Императора?

Если красота и достоинство считались важнейшими критериями, пион и впрямь был бы лучшим выбором. И всё же было чудесно, как выбор Касуи — камелии — пробуждал мысли о доме, к которому она принадлежала, и времени года, а если понимать «весну» как «процветание», то цветок сливы Кейгецу становился благостным знаком, призывающим славу в сад государства.

«Если судить исключительно по моим вкусам, я бы выбрала кордицепс, сросшийся с насекомым... или плотоядное растение, стоящее на вершине пищевой цепи и пожирающее жуков. Но ни того, ни другого здесь не видно».

Рейрин питала огромное уважение к этим двум цветам и их несколько пугающей жизненной силе, но, как и следовало ожидать, никому и в голову не пришло предоставить их для обряда. Кроме того, появись одно из них на сцене, Обряд Почтения непременно погрузился бы в хаос.

«В таком случае...»

Именно тогда, по очереди изучая вазы, она наконец заметила Ран Хошун, стоявшую прямо рядом с ней. Эта девушка не проронила ни слова с самого начала обряда.

«А ведь она ничего не говорила за последние несколько дней».

Порывшись в памяти, Рейрин осознала, что не разговаривала с Хошун вот уже почти десять дней. Было так приятно освободиться от её ядовитого присутствия, что она не удосужилась задаться этим вопросом, но всё равно выходило странно, учитывая, насколько сильно девчонка цеплялась за неё в последнее время.

— Госпожа Хошун?

Прошло уже немало времени с тех пор, как Рейрин в последний раз как следует смотрела на деву дома Ран, и отчего-то Хошун выглядела более измождённой, чем ей помнилось. Конечно, из-за нервной привычки девушки прятать лицо за рукавами Рейрин могло это просто почудиться.

Внезапно Хошун подняла лицо.

— Я... — робкая улыбка тронула её ангелоподобные черты, — я собираюсь выбрать нарцисс, госпожа Рейрин.

В голосе звучала едва уловимая сладость, словно подчёркивающая юный возраст, и она склонила голову жестом, напоминающим маленького зверька. Она вела себя всё как та же прежняя Ран Хошун, но в ней таилось нечто едва уловимо неправильное.

— Прошу прощения, госпожа Хошун?

— Как и следует из его прозвища «цветок в снегу», это доблестный цветок, что распускается вопреки лютому холоду. Возможно, ему недостаёт великолепия гибискуса или достоинства камелии, но его маленькие бутоны источают благоухание, и он даже обладает целебными свойствами, способными спасти людей... Я считаю это своим идеалом.

Хошун продолжала в том же духе, отказываясь встретиться взглядом с нахмурившейся Рейрин.

— Разве вам не пора наносить макияж, госпожа Рейрин? Вы ведь предпочитаете жидкие белила для лица, не так ли? Полагаю, потребуется время, чтобы их растворить.

Не теряя ни мгновения, она перевела тему с цветов на косметику.

— Хм? Да. Как только я помогу госпоже Кейгецу, я планирую не спеша привести себя в порядок.

— Разумеется, — очаровательно кивнув, Хошун немного понизила голос: — Впрочем, я уже выбрала нарцисс. Вам следует хорошенько обдумать свой выбор, госпожа Рейрин.

— Полагаю, да?..

В разговоре не прозвучало ничего из ряда вон выходящего, и всё же что-то не давало Рейрин покоя. Пока она пыталась понять, в чём дело, Хошун вернулась на своё место с выбранным цветком и нарядом в руках.

Как раз в этот момент Кейгецу в панике окликнула её, запнувшись ещё на раннем этапе завязывания пояса:

— Эй, Ко Рейрин! Мой пояс ведь не кривой? Я не прошу помощи, это нарушило бы правила. Я просто хотела проверить!

Прыснув со смеху от столь нарочито защитного призыва, Рейрин решила, что сделает всё возможное, помогая «без нарушения правил». Пока что она отложит вопрос с Хошун на потом. В конце концов, для этой девушки туманные намёки были в порядке вещей.

— О боже, госпожа Кейгецу. Декоративная шпилька в волосах, ожерелье, узорчатый пояс под грудью и браслеты на запястьях — это чересчур. Вам ни к чему украшать все жизненно важные органы...

— Я вовсе не этого добивалась!

— В таком случае, давайте сделаем узел вашего пояса немного проще. Вы ведь хотите, чтобы все взгляды были прикованы к ветви, поэтому я бы порекомендовала отказаться от браслетов. Вы уже придумали, что скажете о цветке сливы? И ещё, насчёт макияжа...

— Помедленнее. Не вываливай всё сразу!

Несмотря на то что сама попросила совета, Кейгецу с писком зажала уши. Рейрин сочла это зрелище очаровательным. Искренняя и вечно находящаяся на грани отчаяния, Шу Кейгецу падала духом в тот самый миг, когда Рейрин не успевала протянуть ей руку.

«Боже мой, я ещё никогда не встречала девушки, о которой было бы так приятно и радостно заботиться».

Представители дома Ко были опекунами по своей природе, и в жилах Рейрин эта кровь текла гуще всего. Подобно первопроходцу, которому не терпится испытать навыки на лежащей перед ним пустоши, чем больше хлопот доставлял человек, тем сильнее её сердце трепетало от предвкушения.

— Тогда давайте решать проблемы по очереди. Во-первых, может, расправим этот узел?

— Я бы и рада, да никак не пойму, как заставить его не торчать.

— Это потому, что вы пытаетесь завязать шнурок вместе с остальной частью пояса. Как только развяжете вот этот узел, смотрите...

Рейрин невольно потянулась, чтобы помочь неуклюжей подруге, но получила обиженный отпор.

— Прекрати. Я должна сделать это сама.

Возможно, из-за склонности Кейгецу делать поспешные выводы, стоило деве дома Шу принять какое-либо правило или закон, как она следила за тем, чтобы соблюдать его до последней буквы. В прошлом она казалась немного более склонной пользоваться помощью Рейрин, но по какой-то причине в последнее время старалась делать всё самостоятельно.

За добродушными перепалками время пролетело в мгновение ока.

— Я пошла. Желаю вам всем удачи.

— С вашего позволения.

Касуи и Сейка первыми завершили приготовления. Они покинули шатёр с ветвями в руках, бросив косой взгляд на Рейрин и Кейгецу. Немногим позже за ними выскользнула и Хошун со своим нарциссом.

— Я, Ген Касуи, дева дома Ген, приветствую Ваше Императорское Величество, славного Императора Эи. Цветок, который я считаю наиболее подходящим для супруги, — это...

Вскоре до них донеслись звуки звонкого приветствия Касуи и благоговейные возгласы придворных дам, что вызвало нервный взгляд Кейгецу, всё ещё мешкавшей в шатре.

— Н-ну ладно, Ко Рейрин. И так сойдёт. Тебе лучше заняться собственными приготовлениями.

— Благодарю вас, но... госпожа Кейгецу? У вас размазалась помада.

— Что?! Да ты шутишь!

Нанося макияж, Кейгецу то и дело в суматохе оглядывалась на Рейрин или наклонялась к передней части шатра; это зрелище заставляло Рейрин слишком сильно тревожиться, чтобы сосредоточиться на себе.

— Подойдите сюда. Не шевелитесь.

Протянув руку, чтобы помешать подруге тереть губы и делать только хуже, она схватила со стола немного белил и платок, после чего промокнула пострадавший участок.

Заметив, что лицо Кейгецу застыло от напряжения, Рейрин мягко взяла его в ладони и улыбнулась ей.

— Вы отлично справитесь, госпожа Кейгецу, — в глубине души надеясь стать для подруги неискажённым зеркалом, Рейрин произнесла: — Вы замечательная женщина. Я уверена, что вы сможете воплотить великолепный цветок. А теперь ступайте.

— Я... — на мгновение Кейгецу бросила на Рейрин умоляющий взгляд, но тут же отвернулась: — Я постараюсь.

Затем, словно пытаясь скрыть румянец на щеках, она поспешными шагами выбежала из шатра.

— А теперь...

Теперь, когда она оказалась последней выступающей, для Рейрин наконец настало время заняться собственными приготовлениями.

— Какой цветок мне выбрать?

Сперва облачившись в беспроигрышный вариант — белый жуцюнь, она лениво осматривала вазы с цветами, когда мысли внезапно обратились к словам Хошун.

«Впрочем, я уже выбрала нарцисс».

Девушка велела хорошенько обдумать свой выбор.

«Хорошенько», а не «быстрее»?

«О чём там было думать?»

Нахмурив брови, Рейрин обдумывала слова Хошун. Ранее она перевела тему на макияж. Побуждала Рейрин поторопиться, предупредив её, что на растворение белил уйдёт время.

«Чтобы растворить белила в воде, вовсе не нужно так много времени».

Это не казалось делом, требующим предостережений.

В следующее же мгновение Рейрин вскинула голову; кусочки головоломки в её уме сложились воедино.

«Предостережения?»

«Нарцисс...»

Хошун выбрала нарцисс в качестве цветка, символизирующего её будущую ипостась. Этот маленький цветок распускался у чистой воды и обладал приятным ароматом. Его листья имели целебные свойства — но, с другой стороны, он был настолько ядовит, что одно лишь прикосновение к воде, в которой он был замочен, могло вызвать воспаление кожи.

«Только не говорите мне...»

Возможно, она слишком много об этом думала. И всё же теперь она наконец-то могла точно определить, что именно показалось ей таким неправильным.

Во время недавнего разговора Хошун ни разу не запнулась. Обычно, когда она разыгрывала из себя «робкую Ран Хошун», в её голосе звучала непрерывная дрожь, и она вставляла нарочитые паузы со всеми этими «эм-м» и «м-м».

Она явно отличалась от самой себя обычной.

Поджав губы, Рейрин взяла белила, лежавшие поверх жёлтого листка. Судя по контейнеру, это была её любимая пудра для лица из покоев во дворце Коки. Кеншу ведь упоминала, что велела принести личную косметику дев.

Вместо того чтобы наносить белила прямо на лицо, Рейрин обмакнула скрученный конец лоскута ткани в смесь и мазнула совсем немного на тыльную сторону ладони.

Пш-ш-ш...

Спустя несколько мгновений это же место на коже нагрелось, покраснело и распухло, сопровождая всё резким спазмом боли. У Рейрин перехватило дыхание. Что бы случилось, размажь она это по всему лицу, как делала обычно?

В этот самый миг в шатёр, шурша пологом, суетливо ворвалась Кейгецу.

— Эй, Ко Рейрин! Скажи на милость, почему ты стоишь тут, застыв как истукан, вместо того чтобы заниматься одеждой или макияжем? Ран Хошун уже вышла на сцену. Следующей иду я, а за мной — ты. Шевелись!

— О... Госпожа Кейгецу...

— Я забыла свою ветвь цветущей сливы. Могла бы и сказать!

Похоже, она вернулась за оставленной вещью.

Слишком поглощённая скорой очередью, она не обратила особого внимания на оцепенение Рейрин, вихрем промчавшись к столу с букетами. Пока Рейрин как в тумане наблюдала за подругой, её разум внезапно обострился.

«Только что...»

Она почувствовала, как перед лицом опасности её чувства обостряются.

«Я что-то слышала».

Проведя её через бесчисленные столкновения со смертью, пять чувств Рейрин по команде обострились и предупредили об определённом звуке: шипении чего-то плавящегося. Оно было слабым и зловещим, почти как предупреждающее трещание гремучей змеи.

— Слушай, может, отломить веточку, чтобы сделать её немного... Ко Рейрин?

Позади Кейгецу, пока та брала сливовую ветвь и бормотала себе под нос, нависла толстая опора. Это был один из столбов, выкованных из расплавленной и вновь закалённой стали, чтобы удерживать раскинувшийся вокруг роскошный шатёр. Зарытый глубоко в землю, он должен был стоять прямо, подпирая потолок, но почему-то начал крениться.

— Берегитесь, госпожа Кейгецу!

В тот миг, когда она поняла, что происходит, Рейрин бросилась к Кейгецу и повалила её на землю, прикрывая собой.

Успешно завершив свою речь, Сейка спустилась со сцены, сохраняя обычную грациозную походку. С прямой спиной она шагала вперёд, и длинный жуцюнь, тянущийся следом, ничуть ей не мешал, лишь пионы, заправленные за ухо, покачивались в такт каждому шагу. Она оставалась равнодушна к довольной улыбке Императора по ту сторону сцены и уважению во взглядах стоящих на коленях придворных дам.

По указанию придворной дамы она проследовала в угол площади. Там, на фоне ширмы дома Кин, в ожидании восседала Чистая супруга — Кин Рейга.

— Великолепная работа, Сейка.

Сейка молча заняла место рядом с ней, пока супруга в приподнятом настроении продолжала щебетать:

— Как король цветов, пион — идеальный выбор для вершины всех женщин. Ему присуще великолепие, которым славится дом Кин, так что с этой точки зрения выбор тоже превосходен. Учитывая золотую и серебряную вышивку на твоём наряде и внешность, что затмевает его красоту, это было поистине грандиозное выступление. И только взгляни: эта несчастная девчонка Ран не может и надеяться превзойти твой успех.

— ...

— Но больше всего впечатляет то, как ловко ты убедила Ко Рейрин пойти последней. Ведь это ты подала ей эту мысль, не так ли? О, смотри, Шу Кейгецу как раз вышла из шатра. Идеально, — хихикнув над собственным комплиментом, Рейга резко понизила голос: — А теперь подай сигнал.

Супруга дёрнула подбородком в сторону шатра вдалеке, скрывая движение в тени своего веера. Прямо перед ним, у самого основания столба, стоял на коленях шукан, который, предположительно, пользовался покровительством дома Кин. Хотя его лицо было благоговейно опущено, он то и дело бросал взгляды в сторону двух женщин.

— Нынешний главный шукан такой упрямец, что мне удалось подкупить лишь такого вот пешку. Впрочем, так от него будет легче избавиться, когда придёт время. Как только мы подадим сигнал, он свалит столб. Не переживай — «позаботиться» о нём впоследствии не составит труда. Никто не выйдет на нас.

Сейка сжала руки в кулаки. Рейга замышляла обрушить шатёр, пока внутри кто-то есть, с такой же лёгкостью, с какой выдёргивают засохшую ветку из вазы с цветами. Её дева считала бессовестным то, что она могла совершить столь отвратительный поступок, даже не моргнув глазом.

«Я ни за что этого не сделаю».

Дева сжала кулаки крепче прежнего, а её веер всё так же лежал у неё на коленях.

И всё же, поскольку сигнал был таким обыденным и простым в исполнении, случайный шёпот пронёсся в уме Сейки, так уверенной в своём решении: «Тебе нужно всего лишь трижды взмахнуть им. Что в этом такого плохого? В конце концов, это достаточно просто сделать даже случайно».

«Нет! Мне нельзя так думать».

«Это будет всего лишь один упавший столб. Нет никакой гарантии, что Ко Рейрин расплющит под ним. Если девушка отойдёт в заднюю часть шатра, худшее, что случится, — это немного грязи на её платье и цветке».

«Это недопустимо. Мне стыдно даже думать об этом».

К тому же разве это была вина Сейки, что Ко Рейрин осталась в шатре? По сути дела, эта неуклюжая Шу Кейгецу была истинной причиной, по которой её очередь стала последней, а Рейрин сама решила помочь подруге. Столь пустяковое внушение вряд ли вообще можно было считать внушением.

— Или ты предпочтёшь, чтобы тебя заперли в спальне и держали как скот? Я слышала, этот купец не терпит, когда жёны ему перечат.

И шёпот искушения, и угроза звучали голосом одной и той же женщины.

— ...

Когда Сейка продолжала крепко сжимать рукоять своего веера, Рейга мягко положила ладонь поверх её руки.

— Ты безнадёжна.

Её голос прозвучал поразительно мягко, в нём не слышалось и следа пренебрежения. Когда Сейка в удивлении подняла взгляд, её глаза распахнулись ещё шире при виде выражения лица тётушки.

Улыбка на лице Рейги не была улыбкой сострадания — это была жестокость.

Пригвоздив руку Сейки к месту, она трижды слегка взмахнула собственным веером с гербом дракона.

— Чт...

— Неужели ты не поняла? Я велела трижды взмахнуть «веером дома Кин». Но я ни разу не сказала, что веер должен быть твоим.

Получив сигнал, шукан сменил ногу, на которой стоял на колене. В тот же миг Сейка уловила, как он, небрежно вытянув руку, посыпал чем-то основание столба.

— Он не мож...

— Не вставай.

Когда Сейка побледнела и чуть было не вскочила на ноги, Рейга удержала её, крепко прижав руку к её колену. И не только это — она скрыла их с Сейкой лица за своим веером. Для случайного наблюдателя это выглядело бы так, словно супруга и её дева были увлечены дружеской беседой шёпотом.

— Тебе стоит на это посмотреть. Чудодейственная вода, разъедающая сталь, — то ещё зрелище. Этот столб рухнет в любую секунду, и выглядеть это будет совершенно естественно. Мне вот любопытно, разобьётся ли прелестное личико Ко Рейрин вдребезги в процессе?

— Пр-прекратите...

— Прошу прощения? Это сделала ты. Я в точности описала сигнал, но ты меня не остановила. Даже не заметила, что я делаю. Ко Рейрин умрёт из-за твоей никчёмности.

Краем глаза супруга заметила, как Шу Кейгецу, вздрогнув, посмотрела на свои руки и в панике бросилась назад к шатру. Очевидно, она что-то забыла.

— О боже, полагаю, к этой куче прибавятся и останки канализационной крысы.

Всякий раз, когда Рейга хихикала, в воздухе разливался приторно-сладкий аромат.

Всё ещё прикованная к стулу, Сейка покачала головой; кровь отхлынула от её лица.

Дело было плохо. Она обязана была положить этому конец. Она должна была повысить голос и велеть двум девушкам в шатре убираться оттуда.

— Двух зайцев одним махом. Как удобно.

Пока Сейка сидела там, оцепенев от страха, столб шатра рухнул прямо у неё на глазах.

Ба-а-а-м!

В ту же секунду, когда Рейрин повалила Кейгецу, по площади эхом разнёсся оглушительный грохот. И хотя его приглушал шум падающих и разлетающихся в щепки вешалок и мебели, снаружи поднялась суматоха.

— А-а-ах!

— Шатёр рухнул!

— Девы в порядке?!

Не обращая внимания на суматоху, сродни растревоженному улью, Рейрин ощупала всё вокруг в попытке понять, в каком они положении. Свечи в шатре погасли, когда столб обрушился, — не говоря уже о громоздкой ткани, накинутой ей на голову, — поэтому было слишком темно, чтобы хоть что-то разглядеть.

В конце концов она разобралась в происходящем благодаря кончикам пальцев и глазам, постепенно привыкшим к темноте. Казалось, шатёр обрушился, увлекая за собой даже тканевый потолок. Столы и стойки с одеждой, оказавшиеся под обвалом, разлетелись вдребезги при ударе о столб, отправив косметику и платья кувырком по полу. Вода и осколки из разбитых ваз, а также угли, высыпавшиеся из перевёрнутых жаровен, изрядно перепачкали наряды обеих пострадавших.

— О, слава богу! Вы в порядке!

Стоило Рейрин выразить своё облегчение, как на неё обрушился один из пронзительных криков Кейгецу:

— Вовсе нет!

Распластавшись на спине, придавленная Рейрин сверху, дева дома Шу дрожала, и глаза её были полны слёз.

— Т-ты в порядке?!

— Я ценю ваше беспокойство. Мне удалось избежать ранений благодаря стойкам и столам, которые смягчили падение столба. Нам очень повезло.

— В чём же тут везение?! Это катастрофа!

— Хм? Мы обе живы и здоровы. Мы даже не истекаем кровью.

Рейрин моргнула. Покуда у них были целы все конечности и они находились в сознании, она считала это победой в глобальном смысле.

«Меня спасла моя привычка высматривать потенциальные опасности. Никогда не знаешь, что в итоге сослужит тебе добрую службу».

В конце концов, из-за малейшей царапины или синяка физическое состояние Рейрин ухудшилось бы в мгновение ока. Она научилась подсознательно оглядываться в поисках острых предметов поблизости или любых вещей, грозивших упасть, и начала инстинктивно остерегаться мебели, которая была тяжёлой, острой или таила в себе иную угрозу при падении. Таким образом, она сразу же уловила странный шум, исходящий от внушительного стального шеста, хладнокровно определила, куда он собирается рухнуть, и смогла увернуться.

«Иногда моя хрупкость может прийтись как нельзя кстати».

Рейрин испытала лёгкий трепет от удивительных преимуществ своего слабого здоровья, чего нельзя было сказать о Кейгецу. Отодвинувшись на ягодицах, чтобы выбраться из объятий Рейрин, она принялась возиться с подолом своего платья, залитого водой и испачканного углём.

— Ч-что же мне делать? И моё платье, и цветок испорчены, — пропищала она.

— Верно. Вам было бы лучше сменить цветок, — согласилась Рейрин, приложив руку к щеке.

И её платье, и цветок были покрыты сажей и мусором. В таком виде она, безусловно, не могла выйти на сцену. Разумеется, то же самое касалось и Рейрин.

— И это всё, что ты можешь сказать? — в разительном контрасте с расслабленным настроем Рейрин, на глазах Кейгецу навернулись слёзы, учитывая, как плохо она справлялась с неожиданностями: — И это после того, как я столько сил вложила в подготовку... Что мне делать? Больше не осталось ни других платьев, ни цветов! Почему такое всегда происходит именно со мной?

На эмоциях Кейгецу, похоже, смешала происходящее с прошлым опытом.

— Вы в порядке?!

В этот момент снаружи шатра раздался резкий голос. Он звучал как голос Шинъу, главного шукана. Ему надлежало охранять наследного принца, но, похоже, он прибежал сюда, как только грянула беда.

— Г-главный шукан! Помог... — Кейгецу попыталась позвать его на помощь, но Рейрин зажала ей рот рукой.

— Стойте! — крикнула Рейрин, приказывая Шинъу остановиться, когда он попытался раздвинуть полы шатра и войти внутрь. — Этот шатёр — комната для переодевания дев. Я должна просить вас воздержаться от вторжения.

Её тон не терпел возражений.

Кейгецу ошеломлённо посмотрела на неё.

— Не будь...

— Не говорите глупостей. Это экстренная ситуация. Разрешите войти, — снаружи шатра Шинъу казался не менее потрясённым, чем Кейгецу. В его глубоком голосе звучала нотка раздражения. Однако, похоже, Рейрин была права в том, что он не мог вот так запросто, по собственной прихоти ступить в комнату для переодевания дев.

Рейрин отказала ему во второй раз:

— В этом нет необходимости. Мы не получили ни единой царапины. Мы находимся в самом разгаре торжественной церемонии, которую почтил своим присутствием Его Величество. Пожалуйста, оставьте нас.

— Мне нужно убедиться, что вы...

— Главный шукан Шинъу. Считайте это приказом от одной из главных звёзд обряда, девы дома Ко. Немедленно оставьте нас.

Когда Шинъу заупрямился, она назвала его по имени. И хотя он занимал исключительно высокое положение в девичьем дворе благодаря своей Императорской крови и мастерству военачальника, Рейрин всё же превосходила его по статусу на волосок.

Шинъу погрузился в нерешительное молчание, пока наконец не ответил на её приказ:

— Как пожелаете. Но Его Высочество весьма обеспокоен. Прошу вас обеих как можно скорее выйти из шатра.

— Разумеется. Госпожа Кейгецу первой из нас выйдет на сцену, согласно установленному порядку, — легко отозвалась Рейрин, исказив смысл его слов.

В шатре снова воцарилась тишина.

— А теперь, — произнесла она, поворачиваясь к Кейгецу. — Давайте вас подготовим.

— Что ты такое говоришь?! Почему ты не позвала на помощь?! Мы не можем продолжать Обряд Почтения после случившегося!

— О чём вы? — даже когда Кейгецу во вспышке гнева схватила её за воротник, Рейрин лишь мягко улыбнулась: — Обряд Почтения должен продолжиться. Несмотря ни на что.

— Чт...

— Послушайте, госпожа Кейгецу, — начала она, пытаясь переубедить подругу. — Обряд Почтения не похож на обычные церемонии, проводимые в девичьем дворе. Он проходит в присутствии Императора — это обряд, так сказать, посвящённый Его Величеству. Ни провал, ни задержка здесь недопустимы.

Это заставило Кейгецу тихо ахнуть.

— Ты... делаешь из мухи слона.

— Ничуть. На карту здесь поставлена честь нашего государства, а не наши собственные репутации. Обряд, призванный прославить великолепие будущих супруг — и, как следствие, наследников престола, — не может быть прерван. Иначе с чего бы помощи пришлось так долго ждать?

Прямо у шатра должна была стоять стража, но прибежал лишь один Шинъу. Казалось, Кейгецу поняла, что это значило. Она закивала; кровь постепенно отхлынула от её лица.

— Вероятно, Его Высочество самолично решил прислать к нам главного шукана. И это при том, что ему тоже запрещено вмешиваться... Он такой добрый человек. Принять эту помощь — значит заставить Его Высочество преступить закон, — улыбка Рейрин стала шире: — Кроме того, разве мольбы о помощи и приостановка церемонии не нанесут удар по нашей гордости?

— А?

— Разве не сказано в наших текстах по этике, что если кто-то нарывается на драку, вы должны воздать ему вдвойне от того, что он ищет?

— А? — Кейгецу ответила ей пустым взглядом.

Поражённая тем, как много эмоций может смениться на лице её подруги за столь короткое время, Рейрин прижала руки к груди.

— По правде говоря, госпожа Кейгецу, я чуточку в ярости.

Когда она крепче сжала руки, её костяшки отчётливо хрустнули. Несомненно, этот звук был бы куда более сочным, будь она в теле Кейгецу, но звонкий хруст, изданный её хрупкими костями, напоминал звук клинка, возвращающегося в ножны, что имело своё особое очарование.

Обернувшись, Рейрин продолжила всё с той же улыбкой на лице:

— Велика вероятность, что обрушение столба не было несчастным случаем. Кто-то попытался причинить нам вред. Хи-хи... Сначала Праздник духов, затем Праздник урожая, а теперь Обряд Почтения. Похоже, слишком многие силы стремятся саботировать «Шу Кейгецу». Знаете, я сыта этим по горло.

— Я-я и не спорю, но...

— И это после того, как вы так усердно готовились к обряду. Попытаться похоронить чьи-то старания под одним-единственным столбом — это переходит все границы. Вы не согласны? — спросила Рейрин, полагая, что они обе придерживаются одного мнения.

И всё же почему-то Кейгецу запаниковала и вскинула обе руки:

— Я-я согласна. Я в бешенстве. Честно... но думаю, может, тебе стоит немного остыть...

— Остыть? — дева дома Ко склонила голову набок, необъяснимым образом заставив свою самоуверенную подругу замереть с писком: — Возможно, вы правы. Да, мне лучше сохранить самообладание. Это всё равно что сказать: «О, так это было нападение?» Боже, это выставит нашего врага полным глупцом. Отличная мысль, госпожа Кейгецу.

— Э-э, я вовсе не...

— Идёмте. Вернёмся к Обряду Почтения с холодной головой, — улыбаясь, Рейрин оборвала невнятное бормотание подруги и, поднявшись на ноги, предложила: — Для начала давайте переоденемся.

Кейгецу бросила на неё недоумённый взгляд:

— Во что? Все цветы уничтожены. Наряды тоже перепачканы. Ты хочешь, чтобы я вышла на сцену в таком виде? Ни за что.

Едва сдерживая слёзы, она смотрела на раздавленные лепестки и испачканные углём платья. И впрямь, ни один цветок не пережил эту катастрофу невредимым, включая и выбранные ею ветви сливы.

Несмотря на это, Рейрин отказывалась сдаваться.

— Всё будет хорошо, — Рейрин вновь опустилась на колени и взяла лицо безутешной подруги в ладони: — Не бывает таких затруднений, с которыми нельзя справиться, проявив немного твёрдости духа. Или, если вы предпочтёте просто сбежать... может, нам поменяться телами, чтобы я смогла занять ваше место?

— Ни за что! — хотя Рейрин была совершенно искренна, Кейгецу осадила её в то же мгновение: — Чутьё подсказывает мне, что это приведёт к катастрофе!

Этот отказ был продиктован не столько жаждой независимости, сколько страхом, основанным на прошлом опыте, но Рейрин тем не менее была достаточно довольна, чтобы начать хихикать.

— Я знала, что вы так скажете.

«Разумеется. Эта девушка никогда ни от чего не убегала. Она могла быстро закричать и быстро расплакаться, но всегда умудрялась стоять на своём».

«Я так горжусь тем, что у меня есть такая подруга».

Рейрин никому не позволит саботировать её драгоценную подругу. Она доведёт обряд до конца и бросит это прямо в лицо тому, кто обрушил столб. Она покажет им, что их козни даже не стоят внимания.

— У меня есть идея.

Взглянув в заднюю часть шатра, где стояли уцелевший стул и полная фруктов корзина, Рейрин поднялась на ноги.

***

Кейгецу поднялась по ступеням на помост, мысленно ругая непослушные, дрожащие ноги. После Праздника Духов и Праздника Урожая, когда они с Ко Рейрин поменялись местами, прошло много времени, и в официальных церемониях она давно не участвовала.

На прошлых празднествах стоило ей войти в зал сгорбившись, как публика встречала её холодными, презрительными взглядами. Оттого ещё на подходе к помосту Кейгецу так разнервничалась, что готова была сжаться в комочек и умереть. А уж после череды непредвиденных происшествий всё стало только хуже.

И тем не менее у дев не оставалось выбора, кроме как выйти на сцену. Сцепив полы накидки, Кейгецу заставила себя глубоко выдохнуть, снова и снова твердя, что всё будет хорошо. Обычно, сколько ни тренируйся заранее, именно в такие мгновения накатывала тревога и сомнения в духе «лучше бы я поступила иначе», но сейчас, к худу ли, к добру ли, путь лежал только вперёд. Эта мысль немного успокаивала.

Придворные дамы и шуканы зашептались: с каждым шагом её фигура вырисовывалась всё яснее. Должно быть, они поразились, увидев деву с такой простой причёской и в накидке, по непонятной причине вывернутой наизнанку. А может, попросту потрясённо гадали, как у неё вообще хватило сил выйти на сцену после обрушения шатра.

«Не ранена ли она? Почему так одета? Вывернула верхнюю одежду наизнанку, чтобы скрыть увечье?..» Кейгецу буквально кожей чувствовала, как эти вопросы готовы сорваться с их губ. Однако, пока сам Император не произнёс ни слова, никто не смел нарушить тишину.

Воспользовавшись этим, Кейгецу безмолвно ступила на помост. Замерев в центре сцены, она вскинула голову и посмотрела на Генъё и сидевших вокруг сановников.

С самого поступления в девичий двор Кейгецу впервые видела лицо Императора без бамбуковой завесы. Желая, должно быть, держаться в стороне от женских дрязг, он редко появлялся во внутреннем дворе. Из-за множества забот его личные покои располагались в главном дворце, и поговаривали, будто там он чаще всего и ночевал. Даже церемонии внутреннего двора ложились в основном на плечи императрицы. Впрочем, Кеншу превосходно справлялась со своими обязанностями, и ни одна из дев, похоже, не имела ничего против.

Увидев его впервые за долгое время, Кейгецу подумала, что он выглядит моложе, чем в её смутных воспоминаниях. Точёные черты лица, безмятежная улыбка... И всё же то, что после столь ужасного происшествия эта лёгкая улыбка ничуть не дрогнула, красноречиво выдавало его непостижимую натуру. Ко Рейрин часто описывала Императора как «доброго и мягкого человека», но всякий раз, глядя на Генъё, Кейгецу испытывала тихую тревогу, словно заглядывала в бездонную трясину.

Сидевшая рядом Императрица Кеншу сохраняла на редкость мрачное выражение лица. Должно быть, она беспокоилась из-за обрушения шатра, но даже ей не дозволялось задавать вопросы прежде Императора.

Справа от Императора, ступенью ниже, сидели наследный принц Гёмей и главный шукан Шинъу. Гёмей пристально смотрел на Кейгецу, его мужественное лицо исказилось от напряжения. Одного взгляда на принца хватало, чтобы прочесть тревогу, негодование и досаду из-за связанных рук, — и это наполнило душу Кейгецу облегчением.

Лишнее напоминание, что он — праведный человек.

Подвергнись его дева беспричинному нападению, он нахмурился бы от беспокойства в равной степени, будь то Ко Рейрин или Шу Кейгецу. Хотя разница в силе этих чувств, разумеется, была бы очевидна.

Ещё дальше находились старшие братья Рейрин, Ко Кейко и Ко Кейсё, присутствовавшие как военные офицеры из главного дворца. Не зная точно, что стряслось с сестрой, Кейко тревожился так сильно, что мог бы дать фору Гёмею, а Кейсё отбросил свою фирменную легкомысленную улыбку и буквально пожирал Кейгецу взглядом.

Заметив это, она совершенно забыла о собственном волнении.

Даже Рири и Тосецу стояли на коленях в зоне ожидания на краю помоста. Кейгецу не видела их лиц, поскольку служанки смотрели в пол, но они наверняка болели за неё, изо всех сил подавляя порыв вскочить на ноги. Почему-то она верила в это без тени сомнения.

«Я справлюсь».

На сцене её окружали отнюдь не только холодные и презрительные взгляды. Были и те, кто переживал за неё, злился за неё и присматривал за ней.

— Я, Шу Кейгецу, дева дома Шу, приветствую Ваше Императорское Величество, славного Императора Эи.

Прежде чем Император успел произнести хоть слово, Кейгецу опустилась на колени. Она не могла дать ему возможности заговорить о шатре: объяснить случившееся, не сорвав церемонию, попросту не удалось бы. Оставалось лишь начать речь, пока публика ещё не решила, как реагировать. Она заставит ритуал продолжаться.

— Вот цветок, который, как я решила, больше всего подходит супруге.

Кейгецу поднялась со всей грацией, на какую только была способна, и резко вытянула вперёд руки, до того спрятанные под накидкой. Верхняя одежда с коричневой подкладкой скользнула на пол, открывая скрывавшееся под ней блестящее ярко-красное одеяние — почти как если бы плод разрезали пополам, обнажая сочную мякоть.

На раскрытой ладони лежал небольшой плод того же коричневого цвета, что и подкладка накидки. Тот самый горьковато-сладкий плод, которым Рейрин перекусила вместо завтрака.

— Я выбрала инжир, также известный как плод плодородия.

Твёрдое заявление вызвало гул в толпе. И отнюдь не благоговейный — скорее уж возгласы удивления и недоумения. Со всех сторон долетали шепотки: «Разве это не фрукт?», «А что случилось с цветком?..» Не понимая замысла, зрители явно гадали, не здесь ли полагается рассмеяться.

Прежняя Кейгецу наверняка сжалась бы и задрожала перед столь неприветливой толпой, но теперь, к собственному удивлению, стояла ровно и прямо.

«Держать спину прямо становится моей привычкой».

Осознав это, Кейгецу едва не расхохоталась, невзирая на обстоятельства. Ко Рейрин оказалась совершенно права: благодаря вбитой хорошей осанке тело встречало любые испытания с идеальным самообладанием, о чём бы там ни паниковал разум.

Набравшись решимости, Кейгецу с достоинством повысила голос. В глубине души она слово в слово вспоминала наставление Рейрин, вложившей инжир ей в руку:

«Слушайте внимательно, госпожа Кейгецу».

— Плод, что мы называем инжиром, на самом деле представляет собой соцветие, распускающееся внутрь, — неспешно произнесла Кейгецу, словно посвящая собравшихся в удивительную тайну. — И всё же им не восхищаются из-за красоты. Он предстаёт в виде плода и целиком отдаёт себя людям. Именно такой супругой стремлюсь стать я. Цветы распускаются для того, чтобы приносить плоды, и не требуют, чтобы их ценили лишь за внешний вид. В конце концов, у меня нет собственных талантов.

Последнюю фразу Кейгецу добавила от себя, ведомая укоренившимся чувством несостоятельности. Она даже не знала, гордиться или злиться из-за того, что именно это признание вызвало самые одобрительные кивки.

Всё ещё держа инжир в руках, Кейгецу снова опустилась на колени, склонив голову в глубоком поклоне.

— Хотя я лишена выдающейся красоты, я наверняка смогу принести плод, который станет продолжением самой благородной крови. Цветок, которым я являюсь, сольётся с плодом и принесёт людям счастье. Исполнить это — мой величайший долг. И когда придёт время, я наконец-то смогу собой гордиться. Такова, — твёрдо закончила она, — моя решимость как супруги.

На несколько мгновений над помостом повисла тишина.

Вскоре раздались аплодисменты. Подняв взгляд, Кейгецу увидела, что первым захлопал Гёмей. Мать бросила на него укоризненный взгляд за дурные манеры, на что принц ответил невозмутимым пожатием плеч. Порой они с Ко Рейрин бывали поразительно похожи.

Это вызвало сухой смешок у Кеншу. Разделяя, очевидно, то же мнение, сидевший в самом центре мужчина в конце концов присоединился к аплодисментам, не утруждая себя упрёками в адрес принца.

Поддавшись общему порыву, толпа взорвалась овациями. Зрители явно впечатлились блестящей постановкой со сменой нарядов под стать созревающему инжиру, а также необычной речью девы.

Потрясённая столь щедрым признанием, Кейгецу поспешно поднялась на ноги.

«Здесь нечем гордиться. Всё это придумала Ко Рейрин», — твердила она себе, сходя по ступеням, но всё равно чувствовала прилив пьянящего облегчения.

Сердце Кейгецу всё ещё гулко колотилось, когда придворная дама провела её в зону ожидания дома Шу. Пространство здесь разделяли ширмы, отведённые для каждого из великих домов. Дев Кин, Ран и Ген сопровождали их наставницы-супруги. А вот деву дома Ко, чья опекунша перешла на сторону Императора в роли распорядительницы, и деву дома Шу, чья опекунша и вовсе отсутствовала, вместо супруг ждали старшие придворные дамы.

— Невероятно, госпожа Кейгецу! Я серьёзно! Я так впечатлена! Никогда бы не подумала, что при подобных обстоятельствах вы произнесёте столь безупречную речь, — приглушённо воскликнула Рири, едва дева опустилась на своё место. — И этот штрих с накидкой тоже застал меня врасплох!

Кейгецу отвернулась:

— Это не моя заслуга. Ты ведь понимаешь, верно? Всё придумала Ко Рейрин.

— И всё же! Видели? Остальные дома совершенно поражены. Никто и подумать не мог, что после такого происшествия вы возьмёте себя в руки и продолжите церемонию.

Умерив восторженный пыл, Рири перешла на едва слышный шёпот:

— Так... с госпожой Рейрин всё в порядке, не так ли? А с вами? Вы не ранены?

Её янтарные глаза тревожно дрогнули. Судя по тому, что Кейгецу благополучно вернулась, Рири рассудила, что ничего непоправимого не случилось, но всё равно не могла унять волнение.

— Случись подобное на церемонии девичьего двора, Его Высочество в мгновение ока перевернул бы шатёр вверх дном, но здесь никому из нас не позволили вмешаться, — огорчённо прошептала служанка.

Кейгецу, вновь устремив взгляд на шатёр, глухо отозвалась:

— Она в порядке. Это же очевидно.

В эту самую секунду полог шатра откинулся, явив лицо Ко Рейрин. Кейгецу подалась вперёд, щурясь.

«Она в порядке. Она ведь в порядке... да?..»

Как бы ни претила Кейгецу собственная расчётливость, теперь, сбросив груз напряжения, она наконец-то всерьёз забеспокоилась о Рейрин. Та вроде бы не пострадала и ни капли не испугалась, но ведь у неё не осталось ни пригодных цветов, ни нарядов, ни косметики. Кейгецу уже использовала уловку с инжиром, чтобы спасти положение. Как же собиралась выкручиваться Ко Рейрин?

Глядя, как соперница делает несколько шагов из-под навеса, Кейгецу в сомнении нахмурилась. Дева дома Ко облачилась в чёрный жуцюнь, что было для неё большой редкостью. Приглядевшись, Кейгецу нервно сглотнула: это оказался вовсе не цвет ткани, а сплошные пятна от угля и чернил. В полумраке было не разобрать всех деталей, но наряд девушки был безнадёжно испорчен.

Плечи Рейрин укрывала короткая белая накидка, а лицо пряталось за рукавами и шалью — но даже их края покрылись слоем сажи. Подол юбки развевался при каждом шаге, оставляя на полу багровые капли. Уж не кровь ли это?..

Кейгецу ощутила, как по спине пробежал холодок, и невольно выпрямилась. Казалось, все вокруг разделяли её беспокойство. Вид прекрасной принцессы в таком жалком и грязном одеянии был пугающим напоминанием о тяжести обрушившегося свода. Все подняли головы, забыв о правилах этикета и поклонах.

Не пострадало ли лицо под этими рукавами? Неужели платье под накидкой испорчено ещё сильнее? В такой суматохе она наверняка не успела обновить макияж. Увидят ли они пепельно-бледное, измученное лицо или того хуже — обезображенную кожу болезненной девы в тот миг, когда она отнимет рукава от лица? С каждым шагом Ко Рейрин вперёд напряжение в толпе лишь нарастало.

Ступив на помост, она неспешно прошествовала в самый центр и опустилась на колени одним потрясающе плавным, завораживающим движением.

— Я, Ко Рейрин, дева дома Ко, приветствую Ваше Императорское Величество, славного Императора Эи.

Девушка отвесила глубокий поклон, а затем грациозно выпрямилась, плавно опуская рукава. Открывшееся зрелище заставило зрителей громко ахнуть. Вопреки мрачным ожиданиям, её лицо сияло безупречной, первозданной красотой.

— Этот наряд воплощает то, какой, по моему убеждению, надлежит быть супруге — цветку внутреннего двора.

[[image:/storage/reader-images/ea8288a92959d2410a8f428064d8b3de4efda1f1.jpg]]
Подол платья запачкался углём, но на верхней части наряда, скрытой под накидкой и шалью, не осталось ни пятнышка. Более того, тёмные следы на ткани постепенно бледнели от подола к талии, словно Рейрин нарочно окрасила шёлк тушью. Даже пугающие багровые капли теперь казались лишь украшением её дивного облика.

Чем выше поднимался взгляд, тем чище сияла ткань. Над белоснежным воротом алели штрихи у внешних уголков глаз и на лбу. Косметики Рейрин нанесла немного, будто мимоходом, но эти яркие росчерки на коже, нежной, как свежевыпавший снег, придавали ей неземной, почти священный вид.

— О… госпожа Рейрин собрала волосы.

Вместо привычных струящихся прядей толпа увидела высокую причёску.

Открытый затылок выдавал взрослую женщину. Во внутреннем дворе так причёсывались лишь супруги, а девы в знак покорной незрелости ходили простоволосыми. До сих пор лишь самоуверенная Кин Сейка осмеливалась подкалывать пряди.

И вот скромная Ко Рейрин впервые обнажила затылок перед собравшимися на площади. Зрители ахнули. Поступи так бездарная дева, толпа наверняка осыпала бы гордячку насмешками. Но сейчас над площадью пронеслись не упрёки, а восторженные вздохи.

— Сколько в ней достоинства!

С высокой причёской Ко Рейрин выглядела поистине величественно. В осанке сквозила властность, немыслимая для девушки со столь мягкими манерами. Казалось, она играючи подчинила себе окружающих, оставаясь выше мирской суеты — прекрасная, словно сошедшая с небес богиня.

Стоя на помосте, Рейрин улыбнулась, словно бутон, распускающийся дивным цветком.

— Иными словами, я — лотос.

Таинственный цветок, что пробивается сквозь грязь и тянется к свету незапятнанным. На прямом, как стержень, стебле посреди помоста расцвёл чистый лотос.

«Ну как вам, господа?» — не снимая улыбки с губ, Рейрин медленно оглядела зрителей.

В центре на троне восседал Император, по обе стороны высились Императрица и Гёмей. Ближе к краям расположились супруги и девы разных домов. Вокруг пестрели наряды шаманки, приближённых, военных и придворных дам.

Поочерёдно останавливая взгляд на каждом, Рейрин заставляла придворных робеть. При этом сама ни на миг не ослабляла бдительности, цепко изучая лица. Ей требовалось найти того, кого встревожит её уверенность или кто заскрежещет зубами от досады. Всякий, кто выдаст себя странным поведением, наверняка и подстроил обрушение колонны.

«Я непременно его вычислю», — твёрдо решила Рейрин.

И тут её внимание привлекли две особы: добродетельная супруга дома Кин и нравственная супруга дома Ран. Или, вернее, Сейка и Хошун?..

Женщины сверлили её раздосадованными взглядами, а стоявшие рядом девы откровенно побледнели. Рейрин не знала подробностей случившегося, но накрепко запечатлела в памяти лица всей четвёрки.

Рано или поздно правда всплывёт наружу. Впрочем, сейчас следовало позаботиться о другом. Просто стоять на виду слишком скучно. Рейрин крутнулась на месте, и шаль взметнулась на ветру. Девушка воздела руки к небесам, а затем медленно развела в стороны.

По толпе прокатился сдавленный возглас восхищения. Хотя цветка в тонких пальцах не оказалось, одного грациозного жеста хватило, чтобы всем почудился распускающийся на помосте лотос.

Окончательно завладев вниманием собравшихся, Рейрин вновь повернулась к Императору, готовясь заговорить.

ГРОХОТ.

За помостом грохнуло так, что зрители как один обернулись. Шатёр со сломанной стальной опорой до сих пор опасно кренился. Теперь же уцелевшие балки не выдержали тяжести, и тяжёлое полотнище рухнуло наземь.

— Ах!..

— Ого!..

В воздух взметнулась пыль, раздались испуганные вскрики. Обряд, едва вернувший себе подобающую торжественность, казалось, теперь сорвался окончательно. Но тут…

— Прежде чем я произнесу свою речь… — исполненный достоинства голос заставил толпу замереть, и Рейрин, плавно опустившись на колени перед троном, властно продолжила: — Дозвольте мне объяснить случившееся, Ваше Величество.

Рейрин понимала: обряд не продолжить, пока шатёр приковывает взгляды. Придётся сперва объяснить это падение, а уж затем рассуждать о цветке. Заворожённые её торжественным спокойствием, встревоженные придворные умолкли и выпрямились.

Дождавшись тишины, Рейрин сложила руки перед грудью и низко поклонилась:

— Ранее, а теперь и снова, обрушился шатёр, где мы ожидали своей очереди. Приношу самые искренние извинения за то, что напугала присутствующих, и в особенности вас, Ваше Величество.

— Тебе не за что извиняться, — впервые за долгое время донёсся с трона глубокий, ровный голос. Он принадлежал отцу Гёмея, супругу Кеншу — Императору Генъё.

Стройный Генъё своим безмятежным обликом напоминал гладь тихого озера. Правитель скорее походил на умудрённого учёного, чем на грозного владыку. И всё же в нём явственно ощущалось спокойное величие, свойственное тому, чьё слово неумолимо обретает силу истины.

Смягчив взгляд миндалевидных глаз, он произнёс:

— Расскажи, что стряслось. Я немедленно велю во всём разобраться.

Иными словами, если деве причинили вред, Император прервёт обряд и прикажет схватить виновного. Верховный правитель государства мог одним движением пальца перечеркнуть судьбу любой супруги или девы. Рейрин могла бы оробеть или, напротив, воспользоваться случаем и пожаловаться на злодейку. Но девушка лишь улыбнулась ещё шире и звонко ответила:

— Произошло маленькое чудо.

— Объясни.

— Шатёр пал ниц перед сиянием вашего величия, Ваше Величество, — Император онемел от изумления, а Рейрин изящным жестом указала на руины. — Ваша власть непререкаема, и всякий обязан склониться перед вами. Однако шатёр упрямо отказывался преклонить колени даже во время молитвы шаманки. Он дерзко возвышался, пока мы внутри прижимались лбами к земле. Какая непочтительность!..

Шутливо склонив голову набок, она добавила:

— Но под конец упрямые стальные опоры всё-таки согнулись под тяжестью вашей добродетели. Вижу, Небеса услышали мои молитвы о том, чтобы шатёр пал ниц. Жаль лишь, что стряслось это в столь неудачный миг. Поскольку о чуде молилась я, мне и надлежит извиняться за грохот, нарушивший покой обряда.

Поначалу Император смутился: Рейрин отчитывала неуклюжий шатёр так, словно распекала озорного младшего брата. Но вскоре правитель уловил намёк и тихо усмехнулся:

— Иными словами, никакой беды не случилось?

— Именно так.

— И никакого злодеяния? Никакого несчастного случая?

— Разве мыслимо столь скверное происшествие во время Обряда почитания, да ещё и в вашем присутствии, когда молитвы возносит сама почтенная шаманка? Шатёр склонился, покорённый вашей добродетелью. Только и всего.

Рейрин с ходу сочинила довольно грубую сказку, прикрывшись именем шаманки. Этому трюку с чужим авторитетом она научилась у Кейгецу во время недавней вылазки. Поступок не самый благовидный, но девушка ничуть не стыдилась украденного приёма.

«Пусть я ни на что не гожусь, но я всё-таки злодейка».

А злодейка не останавливается ни перед чем. Столь жадная воля к жизни даже приносила странное облегчение.

Прищурившись, Рейрин скользнула взглядом по площади:

— Всякого, кто отказывается выказывать почтение перед вашими очами, надлежит заставить склониться, даже если ради этого придётся раздробить негодяю коленные чашечки. Вот и всё.

Она в упор смотрела на добродетельную супругу дома Кин и нравственную супругу дома Ран. Любой знаток придворных намёков без труда уловил бы скрытую угрозу: Рейрин с радостью посмотрела бы, как пакостникам, осквернившим обряд своими кознями, ломают ноги.

Оторвав взгляд от побледневших супруг, девушка медленно оглядела толпу. Кейгецу подалась вперёд, словно готовая вскочить на ноги. Рири прижала ко рту ладонь, заливаясь краской, а на лице Тосецу читалось явное облегчение. Гёмей, капитан «Орлиных глаз» и братья с тревогой ловили каждое её движение.

Встретившись с ними взглядом, Рейрин едва заметно улыбнулась. И отдельно, ободряюще кивнула Кейгецу, которая совершенно не находила себе места.

«Не волнуйтесь».

Зная совестливость Кейгецу, Рейрин не сомневалась: подруга терзается страхом за неё, ведь сама забрала весь инжир. Но всё обойдётся. Дети дома Ко способны выстоять в любой беде, если за спиной есть кого защищать. Они вынесут любую боль.

Более того, именно отчаяние на лице Кейгецу подтолкнуло Рейрин к выбору цветка — и помогло осознать, кем она желает стать.

— Я хочу стать лотосом, цветущим во внутреннем дворе, — твёрдо заявила девушка, вновь обращаясь к Императору. — Цветком, что пробивается сквозь грязь и тянется к солнцу незапятнанным. Сильным и чистым ростком, питающимся илом.

Ревность. Зависть. Злоба. Во внутреннем дворе вечно вихрились низменные страсти, выискивая свежую жертву. Но сколько бы помоев ни вылили на Рейрин, она впитает всё, обратит в пищу для корней и расцветёт с безмятежной улыбкой. И никто не увидит её барахтающейся в грязи.

— Какие бы отвратительные козни мне ни строили, я непременно распущусь прекрасным бутоном. Вам, Ваше Величество, и вашим верным вассалам надлежит денно и нощно заботиться о благе государства. Я не позволю саду за вашей спиной отвлекать правителя.

Ещё там, в полумраке шатра, Рейрин нарочно втёрла уголь в подол. Верхнюю же часть платья сберегла белоснежной, а алым соком раздавленных лепестков расписала лоб и уголки глаз. Тем самым она кричала без слов: как бы ни чавкала грязь под ногами, её лицо сохранит чистую, дивную улыбку. Даже раскалённые угли и растоптанные бутоны она обратит в изящное украшение.

— Такова моя решимость как женщины, оберегающей внутренний двор и покой своего супруга.

В завершение Рейрин ослепительно улыбнулась и склонилась в поклоне.

Площадь онемела, раздавленная её величием. Даже Гёмей, незадолго до этого презревший этикет ради аплодисментов Кейгецу, сейчас от волнения не мог вымолвить ни слова, заворожённо любуясь Рейрин.

— А вот это, — Император разрезал повисшую тишину, — внушает большие надежды.

Тёплая усмешка в его голосе мгновенно сбросила оцепенение с толпы. Правитель молча выслушивал речи остальных дев; Рейрин оказалась первой, удостоившейся похвалы.

— Невероятно!..

— В мире нет равных госпоже Ко Рейрин!

— Какое изящество! Поистине — бабочка принца, владычица цветочных садов!

Навёрстывая долгое молчание, толпа взорвалась перешёптываниями. Кто-то несмело захлопал, подхватили другие, и вскоре площадь утонула в оглушительных рукоплесканиях. Восторженный рёв не утихал, сотрясая деревянный помост под ногами Рейрин.

Кейгецу ёрзала на сиденье, нетерпеливо ожидая, когда Ко Рейрин спустится по ступеням. Что ей сказать? Как заглянуть в глаза?

Сердце бешено колотилось, хотелось вопить во всё горло. Теперь она точно знала, что наберётся духу и выпалит: «Спасибо, что спасла меня».

А может, лучше сыграть сообщницу: приподнять бровь и многозначительно хмыкнуть? Точно. Так куда правильнее. Они вместе пережили это покушение, выпутались на одной лишь смекалке. Теперь они боевые товарищи.

«Ко Рейрин, ты просто…»

В отличие от тесного шатра, кресла дев на площади расставили далеко друг от друга. Кейгецу громко откашлялась, замахала руками, надеясь пробиться сквозь шум восторженной толпы. Но сколько ни старалась, Рейрин даже не повернула головы.

Дивная, словно сошедшая с небес богиня с изящными заколками в волосах, Ко Рейрин плавно спустилась по ступеням. Однако стоило её ноге коснуться земли, как девушка едва заметно покачнулась. Прежде чем Кейгецу сообразила, в чём дело, Рейрин тяжело опустилась в кресло дома Ко.

— А? Вам не кажется, что госпожа Рейрин совсем выбилась из сил? — прошептала Рири.

— Кажется…

Кейгецу откровенно паниковала, но первой бросилась на помощь старшая придворная дама Тосецу:

— Госпожа Рейрин, вам дурно?!

Следом подала голос та, от кого Кейгецу совершенно не ожидала сочувствия:

— Простите, госпожа Рейрин. Что с вашей ногой?

К помосту уже спешила Ген Касуи, чьё кресло стояло куда дальше.

«Ген Касуи?..»

Кейгецу опешила. Да, при всей своей замкнутости Касуи слыла совестливой девушкой и вполне могла переживать за чужую беду. Но она всегда сторонилась людей, вечно витая в собственных мыслях. Кейгецу в страшном сне не привиделось бы, что хладнокровная дева дома Ген вдруг кинется на выручку сопернице.

Обычно бесстрастное лицо Касуи исказила неприкрытая тревога.

«Сжечь заживо — это уже чересчур…»

В памяти Кейгецу всплыло, как Касуи резко подалась вперёд на чаепитии Унсо. Сама мысль о смерти в огне тогда вывела её из равновесия. И пусть Касуи носила маску невозмутимости, похоже, у неё имелись свои, потаённые страхи.

Не замечая остолбеневшей Кейгецу, Касуи упала на колени у ног Рейрин. Никогда прежде она не выглядела столь взбудораженной.

— Я так и знала… Издали не разглядеть, но подол вашего платья обгорел. Это угли? Из-за чего рухнула колонна?

Сердце Кейгецу ухнуло в пятки.

«Подол платья… обгорел?»

Ну конечно! Как она могла не заметить? Рейрин заслонила её спиной, приняв на себя целый град углей из жаровни. И вместо того, чтобы сбить пламя с шёлка, первым делом кинулась проверять, цела ли подруга.

Искра, попавшая на Кейгецу, лишь прожгла дыру в ткани. А раскалённые угли, осыпавшие Рейрин, наверняка проели платье насквозь и впились в нежную кожу.

— Ох, простите, что напугала. Право, сущие пустяки.

Услышав этот извиняющийся тон, Кейгецу похолодела: Рейрин даже не пыталась отрицать ожоги.

— Мы живы и невредимы. И не пролили ни капли крови.

Именно. Она подчеркнула, что «нет крови», но ни словом не обмолвилась о ранах.

Оцепеневшая Кейгецу слушала, как девушки невозмутимо беседуют дальше.

— С огнём шутки плохи. Последствия бывают ужасными. Вам необходимо срочно позвать лекаря.

— Ну что вы, госпожа Касуи, вы сгущаете краски. К счастью, я припасла чудесную коноплю. Тревожиться не о чем.

— Чудесную коноплю?

— Ох, простите… Наверняка мало кто слышал это название. Эта трава отлично снимает жар с ран и отгоняет гной. Поверьте моему опыту, она работает лучше кассии.

Раньше Касуи, как и все девы дома Ген, напускала на себя холодную отчуждённость. С чего бы ей вдруг расщебетаться перед Ко Рейрин? Или вид ожогов пробудил в ней старые страхи?

А может, это нормальное человеческое сочувствие, и только безмозглая Кейгецу в упор не видела, как страдает подруга?

— Поразительно, как глубоко вы разбираетесь в целебных травах.

— С детства не вылезаю из простуд, волей-неволей пришлось вызубрить названия. Мешала в ступке всё, что попадалось под руку, вот и наткнулась на парочку полезных свойств. Чистое везение, — безмятежно щебетала Рейрин.

Да, она умела найти подход к любому.

Вокруг неё всегда вились одарённые и благородные друзья. Зачем тратить время на ходячую катастрофу вроде Кейгецу, приносящую одни лишь беды?

— Благодарю за доброту, госпожа Касуи, но обряд ещё не окончен. Прошу, ступайте на своё место.

Выпроводив собеседницу, Рейрин наконец повернула голову к Кейгецу. В глазах плясали смешинки.

— Первое испытание выдалось весьма занимательным.

Она явно искала поддержки. Но Кейгецу не смогла выдавить из себя ответную ухмылку сообщницы.

«Не может быть».

Икра Рейрин, к которой хлопотливая Тосецу уже прижимала влажную ткань, налилась пугающим, багровым отёком.

Будто эта хрупкая белоснежная кожа не покрывалась синяками от лёгкого касания.

Будто Рейрин не хватало малейшего сквозняка, чтобы слечь в лихорадке.

«Всё обойдётся».

«Ты справишься».

Кейгецу сбилась со счёта, сколько раз Рейрин шептала ей эти слова утешения.

Но у самой Рейрин дела обстояли из рук вон плохо.

«Только не это…»

Где-то глубоко в груди противно закололо. Кейгецу не находила слов для этого ледяного, душащего оцепенения.

Она намертво стиснула зубы, лишь бы не выдать дрожь в голосе.

— Проклятие, ну и везучая же дрянь. И ведь посмела угрожать мне взглядом, ты видела? Истинная ведьма. Тоже мне, «бабочка»! — пряча лицо за веером, ядовито цокнула языком добродетельная супруга дома Кин.

— Жаль, сегодня свести счёты не вышло. Теперь охрану удвоят. Завтра, на втором испытании, сиди тихо и не высовывайся. Слышишь, Сейка?

— …

Сейка промолчала. Идеально очерченное лицо хранило мертвенную бледность, а взгляд намертво прикипел к изуродованной багровым отёком ноге Рейрин, мелькнувшей из-под шёлка.

— Боже правый, моя маленькая Хошун! Какая дерзость, — шептала своей деве на ухо из-за веера супруга дома Ран по имени Хорин. — Зная твою коварную натуру, я ожидала яда в румянах. А ты прыгнула выше головы. Но ты перестаралась, глупышка. Завтра поиграем тоньше и переманим судей. Подумать только, она посмела бросить мне вызов! Ко Рейрин и впрямь змея.

Ядовитый шёпот наставницы и мрачное молчание девы точь-в-точь повторяли сцену у соседей. Заметив суету друг друга, обе супруги вскинули головы. Взгляды скрестились, и женщины обменялись приторными улыбками.

— Обряд почитания выдался на редкость хлопотным, не находите, нравственная супруга дома Ран?

— Ваша правда, добродетельная супруга дома Кин. Бедная Императрица, каково ей расхлёбывать эту сумятицу. Остаётся лишь уповать, что завтрашнее испытание пройдёт гладко.

— И я свято в это верю.

Лисица и тануки состязались в коварстве. Зато в одном их алчные помыслы сходились: обе спали и видели, как бы спихнуть Императрицу с пьедестала.

— Насколько всё скверно с ногой госпожи Рейрин, Касуи?

— Жить будет.

Супруга дома Ген и её подопечная бросали слова, даже не поворачивая головы. Обе держали спины безупречно прямо.

— За внешней мягкостью Ко Рейрин прячет стальную волю: терпит боль и улыбается, совсем как наша Императрица. Раз уж лисица из дома Кин и тануки из дома Ран воротят нос, не послать ли нам страдалице целебной кассии? Шинъу мигом всё доставит.

— Лишнее, — отрезала Касуи, с ходу отвергнув щедрость талантливой супруги. — Она обойдётся.

Жёсткий чёрный взгляд девушки не отрывался от Рейрин:

— Она знает о чудесной конопле.

Придворные не раз сравнивали глаза Касуи с ледяным зимним небом. Теперь же в этой тьме разгорался пожар.

----------

Рейрин окунается в воду

Зажили ли твои ожоги хоть немного с тех пор, как я писала в прошлый раз?

Я уже привыкла к жизни в императорской столице. Пока мне довелось побывать лишь во дворце Гентан, обители Талантливой супруги, но раз уж я здесь, хочется осмотреть всё, куда позволят войти.

Внутренний двор полон великолепия. На каждом шагу встречается нечто такое, от чего невольно замираешь в восхищении. Здешние изысканные узоры дарят столько новых идей, что я мечтаю однажды заглянуть в гончарные и вышивальные мастерские.

Кстати, о сокровенных желаниях: я слышала, что ради обряда в главный дворец прибыла шаманка. Говорят, она наделена божественным даром и сотворила бесчисленное множество чудес. Меня переполняет гордость оттого, что женщина столь долго и преданно служит государству. Как бы мне хотелось послушать её! Молюсь, чтобы и я однажды смогла принести пользу стране как одна из её дев.

Женщины внутреннего двора, и в особенности придворные дамы, так нарядны и полны жизни. Мне то и дело напоминают, что нелюдимой затворнице из дома Ген здесь не место. И всё же я обязана исполнить свой долг и развить дарования, которыми наделил меня Великий Предок.

Я не отличаюсь красноречием, зато всем сердцем люблю переносить на вещи узоры, рождающиеся в воображении. Надеюсь, однажды какое-нибудь из моих творений принесёт утешение Его Высочеству. Мы, представители дома Ген, — воины, искусные в ковке оружия. Но в каком-то смысле нас можно назвать мастерами даже более тонкими, чем люди дома Кин.

Вместо железного меча я выкую ослепительное произведение из золота — и озарю им человеческие сердца.

Правда, не знаю, оправдает ли это ожидания нашего дома.

Я знаю, как сильно ты ненавидишь родителей за их жестокость и честолюбие. Но верю, что и у них есть свои страхи и надежды. Поэтому я сделаю всё, что в моих силах, как дева дома Ген.

Письмо вышло длинным. Скоро напишу снова, а пока — будь хорошей девочкой.

С любовью,

твоя старшая сестра***

Второе испытание Обряда почитания началось в куда более гнетущей и торжественной обстановке, нежели накануне.

Отчасти оттого, что на сей раз дев не вытаскивали прямо из постелей, а чинно привели к месту сбора в полном церемониальном облачении. Но главной причиной стала усиленная охрана. Вчерашнее обрушение шатра наделало шума, и хотя полномасштабное расследование отложили до конца священной церемонии, число стражей удвоили во избежание новых бед.

Императора, шаманку и свиту взяли в плотное кольцо воины и «Орлиные глаза». И не только ради защиты — стража бдительно следила, чтобы никто не оступился и не рухнул в воду.

Ведь второе испытание проходило в самом сердце главного дворца, на берегу Источника Фиолетового Дракона.

Небольшой водоём прятался за чередой лесов и водопадов. Предания гласили, что его гладь, чистая как зеркало, отражает саму истину, а вода мгновенно исцеляет любые раны. В незапамятные времена некий мудрец даровал это священное место государству.

Именно поэтому место шаманки сегодня возвышалось даже над местом Императрицы, ведущей обряд. Перед вступительной речью жрица вознесла молитву богу чистоты, обитавшему в источнике.

В государстве Эи, где правящую семью почитали как прямых потомков дракона, лишь шаманы признавались официальными жрецами.

Считалось, что на заре времён весь материк возник из дыхания Великого Предка. Томясь от одиночества, бог призвал к себе владык земледелия и смерти, а затем, чтобы развеять скуку, они вместе сотворили людей. Боги послали на землю дракона направлять человечество, и от него пошёл императорский род.

В жилах правящей семьи текла драконья кровь, дарующая им драконью ци — силу, соизмеримую с божественной. Однако время от времени и среди простолюдинов рождались те, кто слышал голоса небес. Непорочность души позволяла им общаться с божествами — это и называли божественным даром.

Так появлялись шаманы.

В большинстве своём они служили в святилищах Великого Предка, не разделяясь на мужчин и женщин. Состоя при Ведомстве божеств, шаманы занимали положение, равное чиновничьему. В их обязанности входило чтение будущего и вознесение молитв на государственных церемониях.

У кромки воды завывала Анни — опытная шаманка, отдавшая главному дворцу более тридцати лет. Нижнюю половину её лица скрывала белая ткань: смертной не подобало осквернять дыханием землю, сотворённую Великим Предком. Сложный узор на головном уборе, поблескивающее на груди крошечное зеркало — весь её облик внушал трепет.

Пока хриплый голос тянул древние строки, от хрупкой старушечьей фигуры исходила подавляющая мощь. Все собравшиеся, включая дев, благоговейно склонили головы.

«Ах, какие чудные ледяные иголочки! Вот бы с хрустом раздавить парочку ногой».

Впрочем, благоговели не все. Среди присутствующих нашлась одна на редкость беззаботная особа.

Ко Рейрин, чей образ считался эталоном добродетели, прятала за серьёзной миной откровенно праздные мысли. Шу Кейгецу и Рири уже успели выяснить: за утончённым фасадом идеальной девы скрывается натура диковатая и донельзя простая.

Вот и сейчас, опустив длинные ресницы и притворяясь глубоко тронутой молитвой, Рейрин беспечно витала в облаках.

«Никогда раньше не бывала у Источника Фиолетового Дракона. Как здесь, оказывается, красиво! И сколько зелени... Вода у берега взялась льдом. Интересно, а корюшка тут ловится? Хотя откуда в священном источнике рыба».

Отвешивая источнику церемониальный поклон, она размышляла о рыбалке.

«Ой... Там юдзу растёт. Плоды уже желтеют. Может, тайком залезть на дерево и сорвать парочку после обряда?»

Выражая почтение духам леса, она строила планы по налёту на фруктовые деревья.

Увы, запертая в собственном, вечно хворающем теле, Рейрин могла воплотить в жизнь от силы десятую часть своих задумок. Обожжённая нога всё ещё ныла, и от этой физической немощи она пуще прежнего грезила о том, как расправит крылья и всласть набегается.

«Эх... Выпал такой шанс пожить самостоятельно, а я весь вчерашний день убила на перетирание трав. Какая тоска».

Вернувшись во дворец Коки после первого испытания, она ощутила, как старательно игнорируемая боль нахлынула с удвоенной силой. Ожог был пустяковым, но для хрупкого здоровья Рейрин любая царапина грозила обернуться смертельной лихорадкой. Пришлось срочно готовить мази от заражения и варить жаропонижающее — так день и пролетел.

Она даже не успела расспросить Хошун о её загадочных словах, а Сейку — о подробностях обрушения.

«Ясно одно: и Добродетельная, и Нравственная супруги вели себя крайне подозрительно», — размышляла Рейрин, не поднимая склонённой головы.

Яд в румянах и рухнувшая колонна — очевидные ловушки, расставленные на неё саму. Кейгецу искренне недоумевала, почему на неё вечно сыплются беды, но правда заключалась в том, что она просто принимала удары, предназначавшиеся Рейрин. И мириться с этим было тяжелее всего.

«Как же скверно, что я втянула во всё это бедняжку Кейгецу... Благо, охрану усилили, так что враги на какое-то время залягут на дно».

Когда угрожали дорогим ей людям, Рейрин впадала в холодную ярость. Но к покушениям на собственную жизнь относилась философски. Бояться — лишь тратить силы впустую. Ударит враг — уворачивайся и бей в ответ. Боевого духа и невероятного везения ей всегда хватало, чтобы выходить сухой из воды.

«Главное — не позволить госпоже Кейгецу снова стать живым щитом».

Рейрин тревожилась за подругу. Той катастрофически, фатально не везло. Кейгецу и сама как-то обмолвилась, что словно магнит притягивает к себе неприятности.

Скосив глаза, Рейрин заметила поникшие плечи Кейгецу. Лицо девушки казалось осунувшимся, и эта напряжённость не спадала со вчерашнего дня. Рейрин мечтала сесть и поговорить с ней по душам, но ожоги спутали все планы.

— Внемлите, девы! Объявляю второе испытание Обряда почитания.

Молитва оборвалась, и вперёд величественно шагнула Императрица Кеншу. То ли из-за присутствия Императора, то ли из-за вчерашнего инцидента с шатром, лицо её напоминало высеченную из камня маску.

Её голос прозвучал властно и холодно:

— Истинная супруга Императора обязана чтить богов и предков. Посему каждая из вас создаст произведение во славу Источника Фиолетового Дракона и преподнесёт его святилищу. Будут ли это стихи, картина, или и то и другое — решать вам.

По знаку Императрицы безликие придворные дамы бесшумно вынесли низкие столики, уставленные тушечницами и кистями.

Девам позволялось творить либо перед лицом Императора, либо у кромки воды — с молитвой в сердце. Главное — успеть закончить работу, пока не истлеет палочка благовоний.

На каждом столике лежало по одному листу глянцевой рисовой бумаги тончайшей выделки. У нижнего края алел священный знак — тот самый узор с головного убора шаманки, нанесённый составом, похожим на киноварь.

— Закончив труд, представьте его Его Величеству, а затем передайте шаманке для подношения. Помните: вы обращаетесь к богу чистоты. Пусть каждый взмах кисти будет взвешенным. И заклинаю вас: не касайтесь священного знака. Он нанесён рукой самой шаманки.

По сути, это было традиционное состязание в каллиграфии и живописи. Но на сей раз жюри оценивало не только талант, но и веру.

Подношение святилищу отличалось от светского искусства. Здесь форма уступала место сути — искренней молитве. Можно было залить картину ослепительным светом, прославляя Великого Предка, или вплести в рисунок изящные строфы.

Раз уж требовалось почтить источник, идеальным выбором стал бы прозрачный пейзаж, увенчанный хвалебной одой. Неуверенные в живописи могли ограничиться поэзией, а обделённые поэтическим даром — рисунком.

Девы учтиво поклонились и разбрелись по берегу, выискивая место по душе. Умнее всего было сесть на солнце, чтобы пальцы не свело от холода, и так, чтобы источник представал в лучшем ракурсе.

Рейрин дёрнулась было к Кейгецу, но та, перехватив её взгляд, поспешно отвернулась и зашагала прочь. Хотелось догнать её и стиснуть в объятиях, но Рейрин сдержалась — нельзя отвлекать соперницу от работы.

Она поискала глазами Хошун и Сейку, однако и след их простыл. Решив допросить их при первой же возможности, Рейрин вернулась к заданию и быстро присмотрела себе местечко.

Поскольку фотографическое сходство не требовалось, пейзаж её мало волновал. Устроив столик на залитом солнцем пригорке, она радостно объявила, что ей «нужно собраться с мыслями», и упорхнула гулять. Грех упускать шанс насладиться природой в кои-то веки в одиночестве.

Вдоволь нахрустевшись инеем, Рейрин дотянулась-таки до плода юдзу и с наслаждением вдохнула его терпкий аромат.

Слегка утомившись, она вернулась к бумаге и неспешно взяла кисть. Тушь ещё не была растёрта, но пальцы уже привычно крутили древко — Рейрин якобы ушла в глубокие раздумья.

Нет, она вовсе не валяла дурака. Ни капельки.

«Ой! Что-то я засиделась. Соберись, Рейрин! Ты дева на священном обряде... Интересно, а если со всей дури швырнуть в источник булыжник, лёд проломится?»

Попытка сосредоточиться с треском провалилась.

Рядом не было назойливых фрейлин, готовых визжать «Это опасно!» при каждом её шаге к воде. Не было кузена, который строго спросил бы: «Чем это ты занята?» — стоило ей потянуться за камнем. Разумеется, соблазн проверить лёд на прочность, послушать его хруст, а то и прокатиться по нему, был непреодолим.

Судя по длине благовония у трона Императора, время ещё терпело. Кивнув собственным мыслям, Рейрин пошла на компромисс: подхватила бумагу с кистью и вновь зашагала вдоль берега — искать, где лёд потолще.

И тут со стороны нависающих скал раздался визг:

— Я же велела принести чистый лист!

Кейгецу в ярости распекала придворных дам. Столик стоял прямо у её ног — похоже, она уже начала писать.

И, судя по всему, опрокинула тушь.

— У меня пальцы окоченели, вот рука и дрогнула! Я начну заново. Несите новую бумагу!

— Листы для подношения освящены лично шаманкой. Вы разве не видите печати? Запасных нет, — ледяным тоном отчеканила фрейлина с закрытым лицом.

— Нам велели не трогать печать, но никто не говорил, что бумага в единственном экземпляре! — взвилась Кейгецу, но дамы, не проявив ни капли сочувствия, просто развернулись и ушли. — Стоять! Я кому говорю! Это вы виноваты, что не запаслись бумагой!

— Госпожа Кейгецу?

Кейгецу, в бессильной злобе топнувшая ногой, вздрогнула. Обернулась и поспешно отвела взгляд.

Рейрин подошла ближе и, мягко улыбаясь, протянула руку.

— Вам нужна бумага? Если хотите...

— Оставь меня в покое! — Кейгецу так яростно ударила по протянутой руке, что раздался звонкий хлопок. — Не лезь не в своё дело!

— Но, госпожа Кейгецу...

Рейрин растерянно моргнула. Губы Кейгецу искривились в злой усмешке.

— Зачем пришла? — ядовито бросила она. — Решила пожалеть меня? Тебе-то хорошо, сидишь себе, ни о чём не тревожишься. Первое место уже в кармане, какое тебе дело до моих клякс!

Кейгецу явно искала повод сорваться. Но сейчас, осыпая Рейрин оскорблениями, она не прожигала её взглядом, как раньше. Половина этой ярости предназначалась ей самой — за неловкость и слабость. В уголках её глаз блестели злые, беспомощные слёзы.

— Госпожа Кейгецу.

— Снова пришла спасать? Обойдусь. Терпеть не могу твою слащавую, навязчивую доброту!

— Выслушайте меня...

— Или ты пришла поглумиться? Услышала крики и прибежала поглазеть? Понимаю! Ничто так не тешит эго, как вид чужого провала...

— Вот, — Рейрин просто достала что-то из рукава и вложила в дрожащие руки Кейгецу, прервав её тираду. — Возьмите.

— А? — Кейгецу непонимающе уставилась на ладонь. И тут же ошарашенно выпучила глаза. — Что это?!

— Куколка для проклятий. Считайте её талисманом на удачу.

На ладони лежала вырезанная из дерева фигурка девочки. Сплошь утыканная иглами.

— К-кукла для проклятий?! — Кейгецу отшатнулась.

— Я же говорю — талисман! Мне её подарила Рири, я с ней не расстаюсь. Она такая милая, а главное — в неё очень удобно втыкать иголки. Носишь с собой, и если вдруг шов разойдётся, иголка всегда под рукой. К тому же, — Рейрин смущённо улыбнулась, — вчера я переставила иглы, думая о вас. Вколола их точно в те точки, которые снимают напряжение и прогоняют уныние. Если кольнёте себя, глядя на неё, вам сразу полегчает! Так что всё будет хорошо, не расстраивайтесь!

— Ничего хорошего я в этом не вижу! — выпалила Кейгецу. И вдруг осеклась, бессильно опустив плечи.

Она изводила себя сложными, болезненными чувствами к Рейрин, но один такой нелепый диалог — и вся злость показалась до смешного абсурдной. Перед ней стояла девушка, чья логика не поддавалась земному осмыслению. Кейгецу уже сама не понимала, из-за чего так бесилась.

«Сколько бы я ни язвила, ни оскорбляла её, для неё это всё — не больнее комариного укуса».

Абсолютное великодушие Рейрин — или, скорее, её непробиваемая простота — сняло с Кейгецу тяжкий груз вины.

— Забудь, — пробормотала она. В голосе ещё сквозило раздражение, но прежняя агрессия испарилась.

— Вы испортили бумагу? — мягко спросила Рейрин.

На сей раз Кейгецу ответила честно.

— Да. Рисовать я не умею, поэтому решила написать длинное стихотворение. Но руки так дрожали от холода, что я выронила кисть... Испортила лист, не успев вывести ни единого иероглифа.

Вся верхняя часть листа была залита чернотой. Отрезать кляксу не вышло бы, а попросить обычную бумагу не позволяла проклятая печать шаманки.

— Думала как-то вписать кляксы в текст, но ничего не вышло. Вот я и взбесилась. А эти куклы расфуфыренные даже не попытались помочь.

Кейгецу от стыда добела стиснула край рукава.

— Вот как, — беззаботно отозвалась Рейрин. — Тогда давайте меняться.

— Ещё чего! — вскинулась Кейгецу.

Рейрин приложила ладонь к щеке, искренне недоумевая:

— Почему? Я совсем не против клякс. Для моей задумки они подходят просто идеально.

— Идеально?! Хватит врать. Не надо строить из себя великомученицу.

— Да я с самого начала задумала нарисовать взмывающие над источником брызги! Ваши кляксы — именно то, что мне нужно.

В живописи тушью ценилась естественность. Изобразить хаотичные брызги так, чтобы они не выглядели искусственными, — задача не из лёгких. Рейрин клялась, что случайные пятна сэкономят ей кучу сил.

— Серьёзно? Брызги? На такой спокойной воде? Только не говори, что выдумала это ради меня.

— Если в искусстве слепо копировать реальность, оно теряет душу. В этом источнике обитает дракон! Если мы прославляем его, разве богу чистоты не придётся по вкусу капля динамики? Я хочу, чтобы вода бурлила!

Её глаза горели таким неподдельным азартом, что заподозрить здесь простую жалость было невозможно. Для Кейгецу это было спасением, и она сдалась.

— Ну, раз так... я согласна.

— Чудно! Ах да, должна предупредить: моя бумага слегка пахнет юдзу. Простите, если запах покажется резким.

— Пахнет? Ты надушила бумагу?

— Да. Тушь на печати шаманки какая-то странная. Запах меня отвлекал, вот я и капнула соком, чтобы его перебить.

— Надо же. Какой у тебя тонкий нюх.

Сама Кейгецу никакого запаха от печати не чувствовала. Но, поднеся лист к лицу, действительно уловила свежий, бодрящий цитрусовый аромат.

Рейрин пропитала бумагу соком просто по прихоти: «Раз уж подносим богу чистоты, пусть пахнет свежестью». Даже эта мимолётная, абсурдная забота лишний раз напомнила Кейгецу о пропасти между ними.

— По мне, так даже лучше, — проворчала она, забирая лист и злясь на себя за то, что язык не поворачивается просто сказать «спасибо».

Но когда Рейрин снова попыталась всучить ей иглоукалывательную куклу, Кейгецу отшатнулась как от огня.

— Нет! Убери!

— Ну же, не стесняйтесь! Она принесёт гармонию и телу, и духу. Я ведь подбирала точки специально под вашу конституцию...

— Да прекрати ты, у меня мороз по коже! Спрячь немедленно. Если эта старуха её увидит, нас обеих казнят за чёрное колдовство!

Рейрин тяжело вздохнула, убирая деревяшку в рукав.

— Вечно вы всё преувеличиваете. Да, на первый взгляд она выглядит жутковато. Но мудрая шаманка сразу поймёт, что это лишь пожелание здоровья дорогой подруге!

— Кто там что поймёт?! — фыркнула Кейгецу, криво усмехаясь. — У этой шарлатанки нет и капли божественного дара. Пусть дурачит других, но меня ей не провести.

Получив чистый лист, Кейгецу мигом обрела почву под ногами и тут же принялась поливать грязью тех, кто ей не нравился.

— Правда?

— Абсолютная. Поразительно, как люди этого не видят. — Заметив удивление Рейрин, Кейгецу приосанилась. — Запоминай. В этом мире есть лишь две силы, превосходящие человеческий разум: драконья ци и божественный дар.

Эти крохи знаний Кейгецу собирала по крупицам, тайно изучая запретные свитки.

Драконью ци Великий Предок даровал первому Императору, который, если верить мифам, был настоящим драконом. Сила эта передавалась исключительно по крови. За века она поблекла, но когда-то императоры одним лишь желанием меняли погоду и подчиняли умы.

Божественный дар — полная противоположность. Это врождённый талант смертных с безупречно чистой душой слышать шёпот небес. Они предсказывали будущее и заимствовали частицу силы богов для сотворения чудес.

А вот даосские искусства учили тому, как вырвать эту силу силой. Как уравновесить инь и ян через обряды и заклинания, чтобы обрести могущество. Прежний Император запретил эти практики под страхом смерти. Он объявил кощунством саму мысль о том, что люди с грязными душами смеют тянуться к силе Великого Предка ради корысти. Даосизм заклеймили тёмным колдовством, а его плоды стали звать «магией».

Но Кейгецу знала правду. Сила есть сила. Разница между легальным шаманом и подпольным даосом заключалась лишь в том, что первого государство дрессировало с пелёнок, а второй учился сам, прячась по углам.

Прежний Император просто боялся. Боялся, что кто-то обретёт мощь, способную потягаться с его драконьей ци.

— Выходит, и вы, и госпожа Анни владеете одной и той же силой? — уточнила Рейрин.

— Владели бы, не будь она пустышкой. Я слушала её молитву — там ноль божественного дара. Голову даю на отсечение: она всю жизнь выезжает на актёрском мастерстве. Красиво завывает, кидает расплывчатые предсказания и напускает туману, — ядовито выплюнула Кейгецу, припомнив высокомерный взгляд старухи.

Сначала она была слишком зла на Рейрин, чтобы приглядываться к шаманке, но теперь её бесило, что её труд будет оценивать бездарная шарлатанка.

— Но ведь пророчества госпожи Анни часто сбываются. И она спасла многих своими травами. Его Величество доверяет ей.

— Привычка — страшное дело. Императору просто удобно держать при себе толкового лекаря под маской пророка. Но если она держится на плаву только за счёт сказок о своём «даре», её песенка спета.

— Почему же?

— Потому что во дворце появился тот, чья мощь неоспорима. Принц Гёмей. — В голосе Кейгецу зазвучало неподдельное благоговение. — Его драконья ци пробирает до костей. Я, как практик даосизма, чую эту силу. По сравнению с ним и моя магия, и этот пресловутый божественный дар — жалкие искры. Пока принц рядом, фальшивку старухи раскусят в два счёта.

Рейрин тихо ахнула, опустив глаза, но Кейгецу вошла в раж и ничего не заметила.

— Госпожа Кейгецу...

— Пока Император защищает её, она может задирать нос. Но стоит принцу взойти на трон — и её вышвырнут на улицу. Кому нужны шаманы-сказочники, когда правитель сам способен творить чудеса?

— Г-госпожа Кейгецу, может, хватит...

— Держу пари, она ночами спать не может от страха. Весь этот пафос — просто защитная реакция. Строит из себя посланницу небес, чтобы никто не посмел ткнуть в неё пальцем!

Кейгецу знала, что злословить нехорошо. Но это так опьяняло! Это возвышало её над окружающими, дарило иллюзию контроля.

Она уже довольно улыбнулась, готовая сменить тему, как вдруг за её спиной сухо кашлянули.

Кейгецу подскочила как ужаленная. Обернулась — и вся кровь отхлынула от лица.

В двух шагах от неё стояла Анни.

Сколько старуха успела услышать — неизвестно. Но, судя по её ледяному, пронизывающему взгляду, последние фразы достигли цели.

— Простите, — пискнула из-за спины Кейгецу Рейрин. Она извинялась не перед шаманкой, а перед подругой — за то, что не заткнула ей рот вовремя.

От высокомерия Кейгецу не осталось и следа. Она судорожно пыталась убедить себя, что сказала лишь правду, но страх перед оценкой ледяной хваткой сдавил горло. Столкнувшись с властью лицом к лицу, она всегда превращалась в запуганного кролика.

— О Кейгецу, дева дома Шу… — пророкотала Анни.

Сейчас она её дисквалифицирует. Объявит нечестивой. Растопчет при всех!

Но старуха вдруг воздела руки к небесам и изрекла:

— Грядёт божественная кара.

— Что?

Шаманка заговорила громче, чеканя каждое слово:

— Я зрю скверну над священными водами. О дерзкая девчонка, усомнившаяся в небесах! Твой ядовитый язык навлечёт беду на этот священный обряд.

Голос Анни, надтреснутый, но густой, разнёсся над источником. Девы за соседними столиками испуганно заоглядывались. Тревожный шёпот волной докатился до Императора и его свиты.

А вот Кейгецу, к которой и была обращена эта театральная угроза, лишь непонимающе моргала. Она боялась проклятий — потому что знала, как они работают. И именно поэтому слова шарлатанки не вызвали у неё ничего, кроме недоумения.

— Вы о чём?

— Великий Предок зрит в корень! Падай ниц и моли о прощении!

Круто развернувшись, шаманка зашагала прочь, оставив Кейгецу в полнейшем ступоре. Она ждала, что бабка побежит жаловаться Императору. Но та просто уселась на своё место, закрыла глаза и замерла изваянием.

— Эм... Это она так прокляла? — робко подала голос Рейрин.

Кейгецу медленно кивнула.

— Видимо. Хотя это блеф чистой воды. — Она пожала плечами, и страх окончательно отступил. — Дара-то у неё нет.

Проклятие-пустышка не могло навредить. С таким же успехом Анни могла пожелать ей споткнуться на ровном месте. Отказ оценивать работу стал бы куда большей проблемой. Кейгецу мысленно похвалила старуху за то, что та выбрала самый нелепый способ отомстить.

«Слава богам, отделалась детской пугалкой».

Так она думала в тот момент.

Едва столбик пепла упал с благовония, над источником поплыл густой звон гонгов. Испытание завершилось.

— Выстройтесь в порядке завершения работ! Представьте свои творения Его Величеству.

Девы с выверенной грацией опустились на колени, протягивая листы на вытянутых руках. Приближение повелителя заставляло их сердца биться быстрее. А может, всё дело было в том, что держать тяжеленные листы в многослойных одеяниях, стоя на коленях, было физически невыносимо.

«Какая прелестная нагрузка на плечевой пояс! Мои мышцы просто поют».

Рейрин безмятежно наслаждалась процессом. Император нянчился с ней с пелёнок и видел куда более жуткие её каракули. Она прекрасно знала: правитель ценит вложенную душу, а не идеальную технику. Волноваться было не о чем.

Наоборот, возможность хоть немного потренировать ослабевшее тело приводила её в восторг.

«Хорошо, что госпожа Кейгецу успела».

Скосив глаза вправо, Рейрин увидела подругу. Та прибежала последней, прямо под удары гонга, и теперь её руки заметно дрожали. Но лист был исписан — и это главное.

«Я уж боялась, она совсем раскиснет после выходки шаманки... А она вон, держится. Удивительная девушка».

Рейрин едва сдержала смешок. Кейгецу могла впасть в панику из-за любой мелочи, рыдая, что её непременно убьют. И при этом совершенно невозмутимо отреагировала на публичное проклятие высшей жрицы. Как в одном человеке уживаются панический страх перед насекомыми и абсолютное презрение к гневу небес?

Именно эти противоречия так манили Рейрин.

«Обожаю её. Какое счастье, что мы встретились».

Пусть интриганы травят её саму сколько влезет. Но в обиду свою неуклюжую, колючую, но такую искреннюю подругу Рейрин не даст никому.

Рейрин перевела взгляд налево.

Ран Хошун, Кин Сейка и Ген Касуи сидели неподвижно. Ни капли враждебности в их позах не читалось.

— Е-если будет угодно Вашему Величеству... Гладь источника чиста как зеркало, и свежий ветер овевает это святое место. Я попыталась заключить его величие в стихах.

Хошун отвечала первой. Её поэзия воспевала божественную красоту воды. Строф было немного, но каллиграфия поражала изяществом, а пустое пространство листа работало на атмосферу лучше любых слов.

— «Неподвижная гладь сливается с Великой Чистотой, бурная вода едина с небесами»... Сильно. Одни лишь эти строки рождают величественный образ, — задумчиво произнёс Император. Его взгляд потеплел. — Глубокие стихи для столь юной девы. Достойный труд.

Хошун низко поклонилась, пряча пылающее лицо.

— Я не смею желать большей похвалы...

— Твоя кисть направлялась истинным благочестием. Бог чистоты будет милостив, — кивнула шаманка, забирая свиток.

Император судил искусство. Шаманка — веру.

— Ваше Величество, я изобразила ледяной панцирь и живой поток, сокрытый под ним.

Сейка представила картину, дополненную короткой строфой: «Тепло подо льдом хранит жизнь спящим рыбам». Поэзия не была её коньком, зато живопись лучилась роскошью, присущей дому Кин.

— Я вижу. Суровый лёд отражает внешний холод, но внутри вода сберегает тепло для своих созданий. Это метафора идеального правителя. Мудрая мысль. — Император благосклонно кивнул.

Сейка просияла.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Бог чистоты примет этот дар, — монотонно отозвалась шаманка.

— Ваше Величество. Перед ликом священных вод слова теряют смысл. Человек растворяется в природе. Я написала лишь то, что вижу.

Касуи протянула картину без единого символа. Скупая, на первый взгляд почти незавершённая работа. Невежда счёл бы её небрежным наброском. Но именно пустота оставляла простор воображению. В скупых штрихах таились сдержанность и затаённая страсть — идеальный портрет девы дома Ген.

— Ты постигла саму суть живописи, — коротко бросил Император.

— Прекрасно, — согласилась Анни.

— Ваше Величество. Сегодня мы приносим дар богу чистоты. Я создала и картину, и стихи, дабы выразить благодарность тому, кто дарует нам эту воду.

Очередь Рейрин вызвала всеобщий вздох восхищения. Император и свита замерли перед листом, исписанным от края до края.

— Поразительно...

Плавные линии туши передавали текстуру мокрых скал, ледяной крошки и густой листвы. Без единой капли цвета Рейрин заставила картину дышать морозным зимним утром. Но главным акцентом стали взмывающие над водой брызги — они искрились, словно прозрачные бусины, образуя контур невидимого дракона, рвущегося в небеса.

А в углу красовались четыре идеальных иероглифа: «Помни об истоке воды». Напоминание о благодарности за дарованные блага, дань уважения древнему божеству.

Свита перешёптывалась. Соединить такое мастерство с глубокой теологической метафорой всего в четырёх символах!

— Поистине великолепно. Многие воспевали красоту источника, но мало кто догадался просто сказать ему «спасибо». В каждом мазке видна чистота твоего сердца.

— Вы слишком добры, Ваше Величество.

Рейрин почтительно склонилась, демонстрируя идеальную выправку.

«Вода здесь такая холодная... Летом бы сюда арбуз бросить остужаться».

Вот и все её мысли о божественном. Но, к счастью, шаманка не умела читать мысли.

— Небеса радуются искреннему сердцу. Дар принят.

— Е-е-если будет угодно...

Подошла очередь Кейгецу. Девушка тряслась как осиновый лист — от ледяного ветра, затёкших мышц и панического ужаса. Шаманка за спиной Императора откровенно кривилась. Если эта старуха сейчас припомнит ей оскорбления, оценку можно хоронить!

И каково это — выступать сразу после идеальной Рейрин?

— К-красоту источника не передать словами! Э-это слишком величественно для простой картины. Поэтому я... я написала поэму.

— Не передать словами, но ты написала поэму? — не сдержал вздоха Император, слушая это несуразное блеяние.

Он не хотел её обидеть, но Кейгецу почувствовала себя полной дурой. Слёзы подступили к горлу.

— Я вложила в неё всю душу!

Она судорожно вытянула вперёд лист. Длиннющий текст. Иероглифы прыгали, тушь легла неровно, местами растекшись от дрожи. Содержание походило на лепет ребёнка, отчаянно пытающегося похвалить любимую игрушку.

Но плотность текста кричала о невероятном, отчаянном старании.

— Я ценю твоё рвение, — сухо произнёс Император и тут же отвернулся.

Шаманка шагнула вперёд и брезгливо выдернула лист из пальцев Кейгецу.

И в этот миг грянуло.

Вшух!

Рисовая бумага в руках старухи полыхнула яростным пламенем.

— Что?!

— Огонь!

Толпа с криками шарахнулась назад. Пламя с жадностью пожирало бумагу от краёв к центру.

— Защитить Его Величество! — рявкнул Гёмей. Воины мгновенно сомкнули щиты, оттесняя Императора.

«Орлиные глаза» кольцом обступили дев. Капитан Шинъу выхватил полыхающий лист у шаманки.

— Простите! — гаркнул он и швырнул бумагу прямо на лёд источника.

Но огонь не погас. Он плясал на льду, жадно пожирая пергамент, и сдался лишь тогда, когда лёд подтаял и вода залила пепелище. Половина листа сгорела дотла.

В звенящей, парализующей тишине Анни вскинула руку и вонзила обвиняющий палец в Кейгецу. Глаза старухи горели фанатичным огнём.

— Вот она — божественная кара!

Голос шаманки ударил как хлыст. Кейгецу открыла было рот, но Анни не дала ей вставить ни слова.

— Смотрите! Вот плоды её гордыни и нечестия! Бог чистоты отверг эту лживую, насквозь прогнившую лесть. Он обрушил пламя своего гнева!

По толпе прокатился гул ужаса. Потрясённые девы разом обернулись к застывшей Кейгецу. Касуи побелела как полотно.

— Я предупреждала! Шу Кейгецу осквернила обряд! Когда её ядовитый язык посмел хулить небеса, Великий Предок послал мне видение!

[[image:/storage/reader-images/88b97834f44bc21c38a1c375202a86119217a2f8.jpg]]
— Ч-что вы такое говорите?! — выдохнула Кейгецу, ошеломлённая внезапным обвинением. — Э-это не дурное знамение!

Девушка точно знала: бумага вспыхнула не от драконьей ци, божественного дара или иной сверхъестественной мощи. Она не уловила ни малейшего отголоска подобной силы. Но кричать об этом вслух не смела. Даосские искусства находились под строжайшим запретом, а поскольку шаманкой Кейгецу не являлась, одно лишь владение магией приравнивалось к государственной измене.

— Огонь вспыхнул… не поэтому. Вы ошибаетесь. Никакое это не знамение…

Она медленно попятилась, затравленно переводя взгляд с одного лица на другое. Осознание того, что собственный страх лишь усиливает подозрения, сковало горло ледяным панцирем.

В конце концов, за ней прочно закрепилась слава сточной крысы девичьего двора. Сварливая гордячка, вечно поливающая грязью неугодных, — совсем не образец благочестия. К тому же до двора уже дошли слухи о страсти её отца к даосским искусствам. Именно поэтому ложь Хошун о приворотном зелье на чаепитии Унсо упала на столь благодатную почву.

— Ты навлекла беду на это священное место, — процедила Анни, вновь вонзив в неё обвиняющий палец.

Кейгецу открыла было рот для яростного протеста, но натолкнулась на глухую стену подозрений во взглядах толпы. Сердце забилось о рёбра пойманной птицей, лишая голоса. Она слишком хорошо знала этот холодный, презрительный прищур.

— Осквернительница! Злая ведьма, отравившая священный обряд своим порочным сердцем!

— Я-я не…

«Спасите. Кто-нибудь, помогите». Мольбы бились в черепе, пока сама она застыла соляным столбом.

Загнанная в угол, Кейгецу в отчаянии обернулась к стоявшей неподалёку Ко Рейрин — и изумлённо распахнула глаза.

— Прошу прощения.

Рейрин скользнула мимо суровых стражей из «Орлиных глаз» прямиком к источнику. Прежде чем кто-либо успел преградить ей путь, хрупкая дева без тени колебаний ступила на замёрзшую гладь.

И уверенно зашагала по льду.

— Ах…

Добравшись до края полыньи, она плавно опустилась на колени и потянулась к воде. Только в этот миг до собравшихся дошёл смысл её действий. Рейрин тянулась за плавающим листом — той самой каллиграфией, объявленной средоточием скверны.

Лица Гёмея и Шинъу разом потеряли краски.

— Рейрин!

— Что вы творите, госпожа Рейрин?!

Заметив всеобщую панику, дева обернулась и одарила их безмятежной улыбкой.

— Не думаю, что простого огня достаточно для столь сурового приговора. Позвольте мне самой взглянуть на бумагу. О, Ваше Высочество, вам сюда нельзя! И всех воинов я тоже нижайше прошу оставаться на берегу. Это священный источник, в его воды не должна проникнуть ни капля жажды крови…

Внезапно раздался сухой треск. С губ Рейрин сорвалось тихое «о».

ПЛЮХ.

Мгновение спустя тонкая фигурка скрылась под водой. Лёд не выдержал.

— Рейрин!

— Госпожа Рейрин!

— Это слишком опасно, Ваше Высочество!

— Воину запрещено входить в источник, капитан! И вам тоже, господин Кейко, господин Кейшо!

Побледневшие как пепел Гёмей, Шинъу и оба брата Рейрин рванулись к воде, но пажи и подчинённые едва успели повиснуть у них на руках.

Мгновенно оценив обстановку, Императрица Кеншу властно скомандовала:

— Тосецу, ступай! Немедленно вытащи Рейрин!

— Слушаюсь!

Не дожидаясь окончания приказа, Тосецу сорвалась с места, покинув ряды придворных дам.

За те короткие мгновения, что понадобились ей для броска к берегу, толпу сковал первобытный ужас. Кейгецу судорожно зажала рот ладонью; горло сдавило спазмом.

Стояла середина зимы, источник сковало льдом. Одна лишь опущенная в воду рука промёрзла бы до костей. Если такая болезненная девушка, как Рейрин, уйдёт с головой — сердце может попросту не выдержать ледяного удара. К тому же избалованная аристократка, да ещё и не из воинского дома Ген, вряд ли умела плавать. Тяжёлые слои зимнего шелка мгновенно намокнут и камнем утянут её на дно.

«Ко Рейрин!»

Перед внутренним взором Кейгецу намертво отпечаталось растерянное лицо девушки в ту секунду, когда лёд ушёл из-под ног. Гибкий силуэт, исчезающий в тёмной глубине, словно водяная нимфа, растворившаяся в родной стихии.

Вид изящной руки, отчаянно и тщетно цепляющейся за воздух перед тем, как скрыться под водой, выжег клеймо в памяти Кейгецу.

— Госпожа Рейрин! Я спасу ва…

— А вот и я.

Когда Тосецу уже приготовилась прыгнуть в ледяную крошку, по поверхности источника пошла рябь. Над водой показалась сама Рейрин. Уперевшись ладонью в каменистый край берега, она вскинула голову.

— Госпожа Рейрин!

Тосецу едва не осела на землю от облегчения. Рейрин же невозмутимо попросила:

— Поможете мне выбраться?

Через минуту она уже благополучно стояла на твёрдой земле. Её безупречные манеры ничуть не пострадали, хотя лицо сделалось белее рисовой бумаги, а губы приобрели пугающий синюшный оттенок.

Опустившись на берег, она крепко обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, шумно выдохнула и подняла на толпу сияющий взгляд.

— Прошу простить, что предстала перед вами в столь неприглядном виде.

— Рейрин! Сейчас не до этикета! Живо несите полотенца и тёплые накидки! Разожгите костры… — начал раздавать приказы Гёмей, едва справляясь с паникой, но дева мягко осадила его.

— Простите мне мою дерзость, однако торжественный обряд ещё не завершён, — твёрдо произнесла она. — Шаманка пока не вынесла окончательный вердикт работе госпожи Кейгецу.

Её кроткий, но полный непреклонной стали взгляд вонзился в Анни.

Старуха нахмурилась, откровенно сбитая с толку. Она ведь уже объявила стихи Шу Кейгецу скверной. Чего добивается эта девчонка? Да ещё сейчас, едва избежав смерти в ледяной воде?

— Что?..

— Ваше преподобие, вы изволили сказать, что труд госпожи Кейгецу — дурное знамение. Что бог чистоты разгневался на её неискренние строки. Однако я смею с вами не согласиться. — Рейрин кротко улыбнулась в ответ на свирепый прищур Анни и бережно развернула то, что всё это время прижимала к груди. — Взгляните.

Чёрная тушь на каллиграфии расплылась уродливыми пятнами, скрыв первоначальный текст. И именно поэтому внимание приковала иная деталь: на почерневшей от воды бумаге проступил скрытый символ, выведенный уверенными, плавными движениями кисти.

Казалось, сами линии отторгли грязную тушь, обнажив сияющий контур иероглифа «долголетие».

Символ был начертан с таким безупречным мастерством, что от него невозможно было отвести взгляд.

— Что это?!

— Благословение. Преданность госпожи Кейгецу богу чистоты воплотилась на бумаге в виде священного знака, — ласково просветила толпу Рейрин. Уловив абсолютное непонимание в глазах самой Кейгецу, она тактично добавила: — По крайней мере, это одно из объяснений. А возможно, бог чистоты настолько обрадовался подношению, что лично даровал листу госпожи Кейгецу высшее благословение — пожелание долголетия.

Правда крылась в малом: пропитывая бумагу соком юдзу, Рейрин сочла скучным просто кропить лист каплями и вместо этого вывела иероглиф «долголетие». Сок впитался, высох и стал невидимым, но стоило бумаге намокнуть, как кислота вступила в реакцию, и знак явил себя миру.

Именно поэтому тушь на размытой работе Кейгецу легла столь причудливым узором.

«Надо же, как удачно вышло… Полезной оказалась моя глупая затея».

Рейрин мысленно вознесла хвалу брату Кейшо за его давнее увлечение тайнописью. И бездонной казне дома Ко — только их дети могли позволить себе переводить дорогую парфюмированную бумагу на детские фокусы с фруктовым соком.

— Подумать только, знак проявился из ниоткуда…

— Истинное чудо!

Для знающего секрет в этом не было никакой магии. Но в атмосфере священного трепета внезапное появление иероглифа поразило двор в самое сердце. Рейрин и не подозревала, что её собственная, поистине неземная красота лишь усиливала веру собравшихся в сотворённое чудо.

Услышав благоговейные шепотки, дева поняла — момент настал. Пора нанести решающий удар.

— Госпожа Кейгецу дольше всех трудилась над одой богу чистоты, вложив в эти строки всю свою душу. Сила её искреннего чувства вспыхнула истинным пламенем, очищая бумагу. Тронутый подобной самоотдачей, бог чистоты призвал её труд в свои воды, принял подношение без остатка и в ответ даровал знак «долголетие».

Рейрин прекрасно усвоила урок: в подобных ситуациях нужно говорить веско и непререкаемо. Если крепко сжать кулаки в мокрых рукавах, никто не заметит дрожи от пробирающего до костей холода. Если улыбаться и чеканить слова без суеты, мертвенная бледность сойдёт за благородную стать. Этим искусством успокаивать толпу Ко Рейрин владела в совершенстве.

Разумеется, каждое её слово было чистой воды выдумкой, но спокойный, бархатный голос уже сплетал для слушателей новую реальность.

— Иными словами, — Рейрин озарила двор своей самой обезоруживающей улыбкой, втайне собирая последние крохи тепла, — это знамение не дурное, а поистине благое, ваше преподобие.

— Чт…

— Ну же. — Оставляя на камнях тёмные мокрые следы, она вплотную приблизилась к опешившей шаманке. — Изреките истинную волю небес. Ведь в вашем присутствии не могло произойти ничего зловещего, не так ли?

Между юной девой и старой жрицей повисла звенящая, почти осязаемая тишина.

Шаманка не могла просто взять и отказаться от собственных слов. Как глашатай Великого Предка, она не имела права на ошибку. Но зерно сомнения уже дало всходы: толпа свято уверовала в благое чудо с иероглифом. Благодаря блестящей игре Ко Рейрин, придворные начали коситься на саму Анни, видя источник смуты в ней, а не в Шу Кейгецу.

Решающую точку в немом противостоянии поставили Император и наследный принц.

— Довольно, Анни. Вынеси вердикт и заверши обряд. Сколько ещё ты намерена морозить промокшую деву?

— Если позволите высказать моё мнение, ваше преподобие… Я также полагаю, что пламя, очистившее труд Шу Кейгецу, суть доброе предзнаменование.

Когда двое могущественнейших мужчин Империи потребовали ответа, сопротивление стало бессмысленным. Даже для верховной шаманки.

Метнув в Рейрин взгляд, полный ядовитой ненависти, Анни хрипло выдавила:

— Вы совершенно правы. Тревога за жизнь Его Величества затуманила мой взор, заставив предположить худшее. Но это… несомненно, благое знамение.

С этими словами она дрожащими от бешенства руками вырвала мокрый лист из пальцев девы.

— Я с величайшим почтением преподнесу сей труд и явленное на нём чудо святилищу бога чистоты.

— Вот и славно, — коротко отрезал Император.

Так завершилось второе испытание Обряда почитания.

— Благодарю всех за усердие. Можете быть свободны. О следующем этапе придворные дамы оповестят вас в покоях. Дамы в золотисто-жёлтом, живо несите Рейрин сухие одежды, горячий отвар и разожгите жаровни! — скомандовала Кеншу, закрывая церемонию.

Получив долгожданную отмашку, фрейлины в золотисто-жёлтом набросились на свою госпожу со свирепостью изголодавшихся волчиц.

— Госпожа Рейрин! Сбросьте мокрый шёлк!

— Я согрела это хаори собственным телом! Укутайтесь скорее!

— Стойте! Сперва нужно высушить волосы!

— Эй, «Орлиные глаза»! Чего застыли столбами?! Живо тащите дрова, даже если придётся пустить на растопку весь этот проклятый лес!

— Госпожа, вы меня слышите? Сколько пальцев я показываю?!

Берег взорвался гомоном растревоженного улья. Сейка, Хошун и особенно Касуи бросали на Рейрин выразительные взгляды, явно желая поговорить, но личные фрейлины непреклонно увели каждую в её резиденцию.

Отвечая на перебой то «Огромное спасибо», то «Простите, что заставила поволноваться», то «Вижу два пальца», Рейрин отчаянно высматривала знакомый силуэт в суете.

— Госпожа Кейгецу! Умоляю, задержитесь на минуту!

Она обязана была объясниться до того, как подруга исчезнет. Накинув на плечи тёплое хаори, всученное заботливой фрейлиной, Рейрин пробилась сквозь кольцо опеки и преградила путь Кейгецу.

— Простите, что вмешалась, не спросив вашего соизволения. Но я несказанно рада, что удалось снять с вас эти абсурдные обвинения.

Рейрин искренне извинялась за самоуправство. Пусть намерения её были чисты, она прекрасно знала, как остро Кейгецу реагирует на любые сюрпризы, и сочла своим долгом сгладить углы.

— И всё же загадка с огнём не даёт мне покоя. Я мало смыслю в мистике, но намерена докопаться до истины.

Рейрин старалась говорить легко и бодро, но Кейгецу не проронила ни слова. Решив, что подруга всё ещё парализована пережитым ужасом после нападок жрицы, Рейрин преисполнилась щемящей жалости.

— Представляю, как вас напугали эти нелепые угрозы. Но теперь всё позади. Пожалуйста, не терзайте себя.

Кейгецу отличалась болезненной чувствительностью. После двух покушений подряд её нервы наверняка сдали, и теперь ей казалось, что весь мир ополчился против дома Шу. Хотя рухнувший шатёр явно предназначался Рейрин. А учитывая, что сгоревшая бумага изначально тоже принадлежала ей, вполне вероятно, что и огненная ловушка захлопнулась не на той жертве.

Рейрин мягко попыталась разогнать её страхи:

— Этот Обряд почитания выдался на редкость богатым на потрясения, но, осмелюсь сказать, я встречу любую бурю с высоко поднятой головой. Я обязательно защищу вас, чего бы это ни стоило, поэтому…

Договорить спасительное «будьте спокойны» она не успела — Кейгецу с силой отшвырнула её протянутую руку. Звонкий шлепок повис в воздухе.

Приглядевшись, Рейрин с ужасом осознала: лицо подруги не просто побледнело, оно окаменело, словно та проглотила кусок льда.

— Послушай-ка меня…

— Что стряслось? Вам холодно?

— Ах ты ж…! — стоило Рейрин обеспокоенно сдвинуть брови, как плотину прорвало. Кейгецу сорвалась на визг: — Как у тебя вообще язык поворачивается спрашивать?! Сама выглядишь как оживший мертвец! Ты совсем из ума выжила?!

Дамы в золотисто-жёлтом напряглись: подобная истерика явно выходила за рамки дворцового этикета и банального беспокойства.

— Эм… Возможно? — виновато улыбнулась Рейрин, пытаясь перевести всё в шутку.

Но улыбка подействовала как масло, плеснутое в огонь. Голос Кейгецу сорвался на хрип:

— Хватит лыбиться как дурочка! Ты хоть соображаешь, что только что натворила?! Ты ушла под лёд посреди зимы!

— Т-технически, я не проваливалась. Я лишь нырнула за вашей каллиграфией…

— Да как можно быть такой непроходимой идиоткой?! Я тебя об этом умоляла?!

— Вы не просили, это верно… — растерянно лепетала Рейрин под градом хлёстких обвинений, пытаясь найти хоть какое-то логичное оправдание. — Но разве иначе вы не оказались бы на краю пропасти?

Услышав это, Кейгецу дёрнулась назад, словно Рейрин полоснула её клинком.

Тишина затянулась. Когда Кейгецу наконец заговорила, её голос звучал пугающе тихо, на грани шёпота. От слепящей ярости не осталось и пепла.

— Забудь.

— Госпожа Кейгецу?

— Оставь меня в покое, — бросила она, вскинув взгляд, полный жгучей ненависти. — Как же ты мне осточертела.

— Госпожа Кейгецу, да о чём вы…

— Я тебе что, несмышлёный младенец, который и шагу ступить не может?! Ты вечно тащишь меня на своём горбу! Решила, что я без твоей подачки вообще ни на что не способна, да?! Конечно, я же для тебя просто жалкое посмешище!

Едва эти слова слетели с губ, Кейгецу поняла, что сморозила чушь. Ко Рейрин не умела насмехаться. Высокомерие было чуждо её природе.

И всё же отрицать горькую правду было бессмысленно — Кейгецу безнадёжно проигрывала ей во всём.

Сточная крыса девичьего двора: капризная, бесталанная, неспособная обуздать собственные эмоции. Как бы она ни рвала жилы, ей никогда не дотянуться до сияющего пьедестала Ко Рейрин.

Именно поэтому добрая, сияющая бабочка просто не могла не протянуть ей руку помощи.

Как протягивают её неразумному, покалеченному зверьку. Ради этой помощи Рейрин с лёгкостью приносила себя в жертву, считая это чем-то абсолютно естественным.

— Госпожа Кейгецу, вы всё не так поняли, я не хотела…

— Заткнись! Просто заткнись!

Кейгецу с силой зажала уши, но перед мысленным взором с убийственной чёткостью вспыхивали недавние сцены.

Вот Ко Рейрин без тени сомнения отшвыривает её в сторону, принимая на себя удар рушащейся колонны. А затем, не обращая внимания на собственную кровь, первым делом спрашивает, цела ли Кейгецу. Улыбается, утешает, да ещё и делится секретом инжира, помогая потенциальной сопернице.

Вот Ко Рейрин виртуозно гасит её вспышку гнева, когда та злится от смущения. Видит залитый тушью лист — и тут же, не задумываясь, отдаёт свой чистый.

И даже когда верховная шаманка — глашатай богов и сосредоточие власти — клеймит Кейгецу проклятием, Рейрин не отворачивается. Она ступает на тонкий лёд, а затем…

ПЛЮХ.

Сердце Кейгецу пропустило удар, сжавшись в ледяной комок.

Когда Рейрин выбралась на берег, в ней не осталось ни кровинки. Тело, скованное хронической болезнью, должно было сдаться от ледяного шока, но она продолжала беззаботно улыбаться. Говорила ровно и спокойно, лишь бы свита не поднимала панику.

Но Кейгецу видела изнанку этого чуда.

Она видела побелевшие костяшки пальцев, стиснутых в кулаки.

Видела, как колотит хрупкое тело крупная дрожь, поднимающаяся из самых костей.

Видела, как Рейрин до крови закусывает губу, склоняя голову, в тщетной попытке разогнать кровь по бледным щекам.

Она слишком ясно видела, какой чудовищной ценой даётся этой святой её идеальный фасад.

— Тебе всё по плечу…

Голос дрогнул. Горячие слёзы обожгли глаза, застилая мир мутной пеленой.

В этот миг Кейгецу возненавидела себя с такой исступлённой силой, что потемнело в глазах. Ради исполнения любой её прихоти Ко Рейрин добровольно шагнёт в бездну. А всё, на что способна сама Кейгецу — стоять в сторонке, поджав хвост, и паразитировать на чужом благородстве.

— А я… пустое место…

Хуже того. Она раз за разом подталкивает Рейрин к краю гибели.

— Не говорите так, госпожа Кейгецу, это неправда.

— Ещё какая правда! Это факт! Ты ныла, что из-за хвори ни на что не годишься. Да это всё жалкий скутёж! Что бы ни стряслось, ты всегда в центре, всегда победительница! Даже в этом своём немощном теле!

В груди Кейгецу вновь вспыхнуло то самое чёрное пламя, что годами тлело под слоем золы. И даже благодатный ливень ласковых, всепрощающих слов Ко Рейрин оказался бессилен его затушить. Наоборот — пламя взревело с новой силой, грозя выжечь её изнутри.

Там, в путешествии, спасая отверженных, Кейгецу наивно поверила, что в этом мире есть предназначение и для неё. То хрупкое, тёплое чувство собственной значимости — самоуважение, вера в себя — теперь крошилось в пыль под безжалостными жерновами зависти и вины.

— Успокойтесь, умоляю… Прошу, не плачьте.

— Сама виновата! — взвизгнула Кейгецу и, стоило Рейрин потянуться к её лицу, принялась яростно, до красноты размазывать слёзы по щекам. — Это всё из-за тебя! Из-за тебя меня тошнит от самой себя!

— А?

Рейрин, подавшаяся вперёд с рукавом наготове, замерла как громом поражённая.

Этого Тосецу вынести уже не смогла. Фрейлина шагнула вперёд, заслоняя госпожу:

— Вы переходите все границы, госпожа Шу Кейгецу. Извольте взять свои слова обратно.

— Заткнись, Тосецу! — огрызнулась Кейгецу, оборачивая свою ярость на новую цель. — Хороши защитницы, нечего сказать! Ваша госпожа творит дичь, рискуя собственной шеей, а вы только глазками хлопаете?! Почему никто не схватил её за руки?! Почему никто не орёт ей в лицо, что это чистое самоубийство?! Что у неё окончательно поехала крыша?! Никчёмные куклы!

Это была слепая, отчаянная злоба, выплеснутая на тех, кто просто подвернулся под руку. Фрейлины не были виноваты в безумствах Рейрин. Их провоцировала сама Кейгецу — та самая трусиха, которой вечно не хватало духу остановить подругу.

И всё же Тосецу отшатнулась под градом несправедливых, пропитанных слезами оскорблений.

— Госпожа Шу Кейгецу…

— Вы тут все чокнутые! С меня хватит! Ненавижу. Видеть тебя больше не могу!

После столь сокрушительного удара даже Ко Рейрин, чья выдержка считалась легендарной, потеряла дар речи. Её губы беззвучно зашевелились, лицо приобрело пепельный оттенок. Кейгецу физически не могла больше смотреть на девушку, которая, казалось, вот-вот рухнет замертво от её слов.

— Не смей больше ко мне приближаться! Никогда!

Она круто развернулась и бросилась прочь, не разбирая дороги.

— Госпожа Кейгецу! Умоляю, постойте! — Рири, до этого момента наблюдавшая за скандалом в холодном поту, метнулась следом за своей госпожой.

И в ту же секунду за их спинами взорвалась паника:

— Госпожа Рейрин!

— Держите её!

— Эй, «Орлиные глаза»! Срочно носилки!

Одного этого многоголосья было достаточно, чтобы понять: Ко Рейрин потеряла сознание.

От этого осознания кислород окончательно перестал поступать в лёгкие Кейгецу.

Не сбавляя шага и не смея обернуться, она с силой вдавила ладони в уши, пытаясь отгородиться от реальности.

«Нет…»

Невидимая когтистая лапа сдавила грудь, выжимая остатки воздуха. Тело налилось свинцом, словно сама земля жаждала утянуть её во мрак.

Точно так же, как совсем недавно тёмные воды источника сомкнулись над головой Ко Рейрин.

«Нет! Нет! Нет!»

Никогда прежде Кейгецу не испытывала столь удушающего, вязкого ужаса. Даже былая, жгучая ненависть к Рейрин казалась теперь детской шалостью по сравнению с этой чёрной тяжестью, намертво въевшейся в каждую клетку тела.

Ей хотелось содрать с себя кожу. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Умереть.

Отчаянно пытаясь выжечь из памяти крики фрейлин и мертвенно-бледное лицо рухнувшей на камни Рейрин, Кейгецу бежала так, словно за ней гнались сами демоны преисподней.

----------

Рейрин ввязывается в ссору

Я ПИШУ ПИСЬМА каждый день с тех пор, как прибыла в столицу, но боюсь, что завтра эта традиция может прерваться. Изначально я планировала провести день на занятиях в гончарной мастерской, но, похоже, шаманка нанесет тайный визит во внутренний двор и проведет собрание, чтобы раздать талисманы дворцовым женщинам.Шаманка весьма снисходительна, поэтому она позволяет присутствовать даже простым служанкам, лишь бы они были искренне верующими. Я тоже подумываю пойти; время у меня будет, так как Талантливая супруга завтра как раз будет в отъезде.Поскольку собрание состоится тогда, когда будет удобнее всего шаманке, я не знаю точно, во сколько оно начнется. Я решила предупредить тебя сейчас, что у меня может не оказаться возможности написать. Вместо письма я пришлю тебе зеркало. Считай, что это я.Мне нравится, как искренне ты выражаешь свои чувства, но порой ты бываешь слишком уж навязчивым. Постарайся не плакать, если останешься без письма.Для тебя это хорошая возможность. В конце концов, нам придется жить порознь, так что ты не должна проводить свои дни, таскаясь за мной, словно тень. Не забывай радоваться собственной жизни.С любовью,твоя старшая сестра

***

— Пожалуйста, погрейте пальцы об эту чашку чая, госпожа Рейрин.

В беседке, укрытой в ухоженных зимних садах девичьего двора, Тосецу и остальные жёлто-золотые придворные дамы суетливо хлопотали вокруг Рейрин.

— Я пододвину жаровню чуть ближе.

— Мы закрыли беседку холстом со всех сторон, но вам всё ещё холодно? Может быть, мне стянуть ещё одну жаровню из ведомства шукана?

Весь смысл садовой беседки — любоваться природой без мешающих стен, однако плотный холст, натянутый со всех четырёх сторон, по сути, превратил её в обычный шатёр. На грубом каменном столе разложили те же письменные принадлежности, расставили утварь, чайные приборы и фрукты, что и во дворцовой комнате. Жёсткие каменные скамьи покрывали пухлые подушки и мягкие подстилки. В довершение всего внутрь притащили большую жаровню, отчего в беседке стало тепло, как в начале лета.

— Нет, здесь вполне тепло. Пожалуйста, не утруждайте себя.

— Завтра мы заменим холст на меха, так что станет ещё теплее. Ох, я почищу для вас мандарины, госпожа Рейрин! И белые прожилки тоже уберу сама!

— Нет, всё в порядке. Пожалуй, повременю с угощением и лучше разотру тушь. Я бы хотела написать письмо.

— Я могу это сделать! Вам слишком тяжело держать кисть, госпожа Рейрин? Я с радостью буду направлять вашу руку!

— Не могли бы вы, пожалуйста, успокоиться?

Хотя Рейрин сидела в самом центре с безупречной осанкой, в глазах придворных дам она, очевидно, выглядела младенцем, не способным удержать даже собственную голову. Улыбка становилась всё более натянутой, пока женщины наперебой бросались помогать в любой мелочи, но Тосецу считала это неизбежным.

— Мы должны хоть что-то делать. Вы ведь только-только вернулись с края гибели.

И верно: упав в источник и потеряв сознание на втором испытании, Рейрин ожидаемо слегла с сильным жаром.

К счастью, она довольно быстро пришла в себя, но Обряд Почитания всё ещё продолжался, и девам полагалось оставаться в гостевых покоях без сопровождения. Лишённые возможности выхаживать госпожу, служанки двое суток мерили шагами землю перед жилищем. И как только мельком увидели в окно лицо выздоравливающей хозяйки, немедленно сбежали с ней на девичий двор.

Девичий двор был общим местом. И общение дев со служанками не считалось нарушением правил.

— С края гибели? Вы преувеличиваете. У меня просто был небольшой жар. Голова прояснилась даже лучше обычного. Словно долгий уютный сон, не омрачённый кошмарами. Возможно, мне повезло упасть именно в священный источник Пурпурного Дракона, — оправдывалась Рейрин перед придворными дамами, превратившими беседку в идеальную гостиную.

Но Тосецу и её подчинённые упрямо продолжали опекать госпожу.

— Вы даже не представляете, как мы тревожились. Какое счастье, что последнее испытание назначили лишь через десять дней после второго, но страшно подумать, что вам придётся так долго жить совсем одной в гостевых покоях.

— Умоляем, госпожа Рейрин, пожалуйста, проводите дни здесь, пока не начнётся последнее испытание.

— Даже другие девы отказались жить в одиночестве и перебрались на девичий двор.

В самом деле, вскоре после того, как Рейрин отнесли в покои во Дворце Коки, Кеншу объявила, что последнее испытание состоится через десять дней. Поначалу это выглядело как проявление кумовства, но оказалось, так и было задумано. Назначенная дата как раз выпадала на день рождения Императора.

— По случаю рождения Высочайшего проявите уважение к Императору, преподнеся ему подарок в честь торжества.

Такое задание дала им Кеншу для последнего испытания Обряда Почитания. Иными словами, десятидневный перерыв служил сроком на подготовку достойного дара.

Благодаря этому Рейрин получила возможность отдохнуть и набраться сил, но для жёлто-золотых служанок, которым на ещё больший срок запретили ухаживать за ней, таились тут и свои недостатки. Девы из других домов, встревоженные затянувшимся пребыванием в гостевых покоях, последовали примеру Рейрин и тоже решили проводить время на девичьем дворе. По донесениям Тосецу, и дом Кин, и дом Ран уже начали разбивать лагеря в двух отдалённых садовых беседках.

И всё же единственными, кто поднял такую суматоху, чтобы натянуть холсты и заставить сразу нескольких служанок прислуживать своей деве, оказались люди из дома Ко.

Находя это невыносимым, Рейрин велела всем придворным дамам, кроме Тосецу, удалиться, а затем тихо вздохнула.

— Действительно ли можно вот так сидеть в беседке? Весь смысл гостевых покоев — не дать девам сговариваться со служанками, родственниками или сверстницами.

— Умение пройти по самому краю правил, не нарушив их — это ещё один талант, необходимый будущей супруге. Я твёрдо отвергла все подношения для выздоровления и предложения помощи от ваших братьев. Вам нечего стыдиться.

Глаза Рейрин затуманились.

— Ах… Да, пожалуйста, и впредь не принимай моих братьев…

Двое мужчин, глубоко обеспокоенные судьбой любимой сестры после её едва не случившегося утопления, по всей видимости, воспользовались своим положением, чтобы совершить налёт на Дворец Коки. Однако Кеншу, как и придворным дамам, запретила им переступать порог гостевых покоев.

С раскрасневшимися от волнения лицами, тревожась за обожаемую младшую сестрёнку, они примчались быстрее пущенной стрелы, как только Рейрин вывели в сад — притащив с собой, разумеется, целую гору лечебных гостинцев.

— Эй, Рейрин! Ты всё ещё ужасно бледна! Мягкотелая черепаха — как раз то, что нужно в такой момент! Вот тебе ещё щитомордник, ласточкино гнездо и акулий плавник! У тебя хватает запасов лечебных трав? Ради моей любимой сестрёнки я мигом сбегаю на гору Ко и обдеру её до лысины! Только слово скажи!

— Ох, бедняжка, только посмотри, какая ты измождённая… Хотя это, несомненно, лишь подчёркивает твою неземную красоту, я не могу просто оставить тебя в таком виде. Забудь о последнем испытании — тебе следует провести ближайшую неделю в постели. Не тревожься, уж я-то подберу какой-нибудь пустячок для Его Величества.

Сначала высказался старший, Кейко, а за ним младший — Кейшо.

— Всё в полном порядке. Пожалуйста, не поднимайте такой суматохи, — с улыбкой наотрез отказала им обоим Рейрин, но тогда они переключились на упрёки, нарочито преувеличенно утирая глаза.

— Смилуйся, Рейрин. Ты ведь упала в источник посреди зимы. Как ты можешь обвинять нас в том, что мы преувеличиваем?

— Он совершенно прав. Я знаю, что тебя обуревал праведный гнев, но ты зашла слишком далеко. Я не могу винить госпожу Кейгецу за то, что она так на тебя рассердилась. Ты хоть представляешь, как нам было страшно?

И всё в таком же духе.

Даже Тосецу, которая обычно не медлила выставить братьев Ко за дверь, на сей раз, похоже, не разделяла позицию своей девы. Дни болезни были излюбленным временем Рейрин для тренировок, однако Тосецу даже не позволила остальным жёлто-золотым служанкам принести тренировочный инвентарь. В конце концов, ей пришлось терпеть нравоучения братьев, пока они не ушли со словами: «Мы дадим тебе передохнуть, так как не хотим ухудшить твоё состояние».

«Он не может винить госпожу Кейгецу за то, что она на меня рассердилась, да?»

Рейрин растерянно оглядела уютно обставленную беседку. Чуть нахмурилась, наблюдая за тем, как из жаровни с треском вырываются редкие языки красного пламени. Выслушав такую отповедь от братьев, она начала верить, что сама кругом виновата. В глубине души она была хорошей девочкой, поэтому если родственники с красными лицами отчитывали её, считала своим долгом усвоить урок.

По крайней мере, ей этого хотелось… но в этот раз что-то не давало покоя.

«Ведь я не так уж сильно переусердствовала».

Это первое возражение, пришедшее на ум. В конце концов, она же не утонула. Да, поднялся жар, но она не умерла. Всего лишь на мгновение припала к великолепной реке в мысленном взоре, а затем вернулась в мир живых. Сделай она то же самое в теле Кейгецу, это вообще не стало бы проблемой. В худшем случае отделалась бы лёгкой простудой на одну ночь.

В этом-то и крылась загвоздка: она уже успела пожить в здоровом сосуде, известном как «Шу Кейгецу», поэтому точно знала, что этот поступок не представлял опасности для жизни.

Почему же тогда все так на неё злятся?

Кроме того, подумала Рейрин, придвигая поближе тушечницу и начиная растирать тушь, «я сделала это только для того, чтобы помочь госпоже Кейгецу».

— Из-за тебя я плачу! Это ты делаешь меня несчастной!

Она вложила слишком много силы в пальцы, наклоняя кувшин с водой.

Рейрин вовсе не хотела делать Кейгецу несчастной. По правде говоря, до сих пор не понимала, почему подругу так ранили её старания. Ведь она ожидала, что выразительные глаза девушки расширятся от восторга, точно так же, как тогда, когда давала советы по макияжу.

«Для меня это загадка… Как же это всё-таки сложно».

Ещё во время пребывания в деревне Унсо она усвоила, насколько сложным может быть человеческое сердце. Тем не менее враждебно настроенные деревенские жители в конце концов открылись ей после того, как она упорно, с чистыми помыслами приходила им на помощь.

Так почему же Кейгецу вела себя так, будто её старания приносят один лишь вред?

«Прекрати, Рейрин!»

Заметив, что руки перестали растирать тушь, Рейрин энергично помотала головой. Она видела, как рыдала Кейгецу. Правда заключалась в том, что Рейрин причинила ей боль. А раз довела подругу до слёз, значит, виновата именно она. В таком случае нужно извиниться, даже если во всей этой истории что-то не давало покоя.

Кивнув своим мыслям, Рейрин решила: пора действовать.

«Всё в порядке. Я сужу обо всём со спокойной головой».

Оглядываясь назад, не было ничего необычного в том, что Кейгецу осыпала её бранью. Вопли были криками о помощи, а оскорбления — игривыми любовными укусами.

— Я тебя ненавижу.

Не успела Рейрин мысленно произнести это, как в памяти вспыхнули полные слёз обвинения Кейгецу, и она застыла, словно истукан. Мгновение спустя тихо вздохнула и заставила свою руку двигаться дальше.

Кейгецу уже говорила ей «сгинь», когда столкнула с высокой башни. Раз уж между ними расцвела дружба, несмотря на вполне реальный вред в прошлом, не имело смысла зацикливаться на таком глупом, безобидном заявлении.

«Всё в порядке. Меня это ничуть не задевает».

Рейрин знала, как действовать в подобные минуты. Нужно отступить и извиниться. Это успокоит Кейгецу настолько, что она пойдёт навстречу. Так было всегда.

В этот миг угли в жаровне громко треснули, словно напоминая о себе.

«Её заклинание пламени…»

Если повезёт и желание передастся через пламя, она сможет поговорить с Кейгецу прямо сейчас. Эта мысль мелькнула в голове, но, поразмыслив мгновение, Рейрин отбросила её.

«Письмо будет лучше».

Даже если вызов через пламя и сработает, это будет прямой обмен словами. Не исключено, что эмоции возьмут над Кейгецу верх, и она снова примется отчитывать подругу. Не то чтобы это волновало Рейрин хоть на самую малость, хоть на крошечную капельку, конечно же — и всё же почему-то сейчас совершенно не хотелось этого слышать.

«Мне тоже не помешает размять мышцы рук».

Убедив себя подобным доводом, Рейрин обратилась к стоявшей рядом старшей придворной даме:

— Тосецу, не могла бы ты развернуть для меня лист бумаги? Я собираюсь написать госпоже Кейгецу письмо с извинениями.

Тосецу тем временем широко раскрыла глаза, поражённая приказом госпожи.

— Вы? После всех оскорблений, которыми она вас осыпала?

На её взгляд, виноватой в этом споре — нет, оскорбления были слишком односторонними, чтобы вообще называть это спором — явно была Кейгецу. Действительно, поступки Рейрин, должно быть, встревожили её. Когда Кейгецу устроила ей нагоняй, даже Тосецу осознала, что стала слишком невосприимчива к безрассудству собственной госпожи.

Тем не менее это не оправдывало произнесённых слов. Было верхом неблагодарности визжать и отчитывать человека, который пошёл ради неё на такие жертвы, не проронив при этом ни единого слова благодарности. Будь Тосецу на месте Рейрин, она бы вырвала этот эгоистичный язычок прямо изо рта Шу Кейгецу.

— Да. В конце концов, это я заставила её плакать. Я и должна извиниться, — мягко произнесла Рейрин.

Тосецу невольно испустила восхищённый вздох. «Какое же у неё великодушное сердце».

То, как госпожа придерживала рукава и сжимала кисть, было воплощением изящества, и она ни капли не походила на жалкую выздоравливающую больную. Ко Рейрин воистину была девой дома Ко, рода, властвующего над землёй. Её сердце было больше самого материка, и криков излишне вспыльчивой женщины было совершенно недостаточно, чтобы заставить её дрогнуть.

— Я поражена тем, что вы можете сохранять невозмутимость и самообладание даже после таких слов, как «я тебя ненавижу» или «я не хочу видеть твоё лицо».

Кап…

Огромная капля туши сорвалась с кисти Рейрин при этих словах.

Ни на секунду не допуская мысли, что девушка, слывшая непревзойдённым мастером каллиграфии, могла совершить подобную оплошность, Тосецу кивнула своим мыслям и продолжила:

— Меня называют «ледяной придворной дамой», но даже я бы вздрогнула, получив такой жёсткий отказ, как «больше никогда со мной не заговаривай». Отдаю вам должное, вас это ничуть не задело.

Кап-кап-кап…

Когда странный звук повторился трижды кряду, Тосецу наконец недоверчиво подняла взгляд. От представшего перед ней зрелища глаза округлились.

— Хи-хи. Ты раздуваешь из мухи слона, Тосецу.

С привычной — да, безмятежной, слегка печальной улыбкой на лице госпожа Рейрин проливала с кисти целую струю туши.

— Эм… госпожа Рейрин?..

— Дело не в том, что я особенно всепрощающа. Оскорбления госпожи Кейгецу сродни игривому кошачьему укусу, поэтому нет смысла давать ей отпор. Вот и всё.

— Ах, разумеется…

Тосецу прошиб холодный пот; она метала взгляды то на улыбающуюся госпожу, то на бумагу, которая с каждой секундой всё сильнее пропитывалась тушью. Зная мастерство своей госпожи во владении кистью, она никогда прежде не видела подобных ошибок. Было ли это проявлением гнева на слова самой Тосецу?

Если так, почему же она продолжала улыбаться?

— В самом деле… Это укус любви… укус любви…

Только тогда Тосецу поняла, что улыбка Рейрин была пустой — и что рука, сжимавшая кисть, едва заметно дрожала.

— Г-госпожа Рейрин?..

— Ох, что это? Бумага испачкана тушью, Тосецу, — в тот самый миг, когда Тосецу подалась вперёд, почуяв повисшую в воздухе опасность, Рейрин опустила взгляд на бумагу и в недоумении приложила руку к щеке, — это чья-то злая шутка? Кто мог сотворить такое?

Наблюдая за тем, как госпожа в искреннем замешательстве смотрит на испорченный лист бумаги, Тосецу осенило.

«Она… совершенно выбита из колеи!»

Очевидно, это самое «я тебя ненавижу» от Кейгецу нанесло Рейрин серьёзный удар.

Однако прежде ей никогда не приходилось получать подобных ударов в личных отношениях. Разрываясь между рассудком, приказывавшим сохранять спокойствие, и инстинктом, требовавшим выплеснуть охватившую глубокую тоску, тело выбрало для выражения чувств весьма причудливый способ.

— Эм, госпожа Рейрин, вы…

— Добрый день, госпожа Рейрин. Мы можем поговорить?

Не успела Тосецу наклониться, чтобы что-то произнести, как снаружи укрытой холстом беседки послышалось слащавое мурлыканье. Выглянув наружу, Тосецу увидела стоявшую там Добродетельную супругу Кин, облачённую в кричащую меховую накидку. Её сопровождала дева, Кин Сейка, которая, судя по виду, была совсем не рада здесь находиться.

— Как только мы узнали, что госпожа Рейрин вышла во двор, мы просто не могли не навестить её. Как она себя чувствует с тех самых пор?

Казалось, они пришли проведать Рейрин, которая впервые появилась на публике после падения в источник.

«Хм. „Проведать её“ — это ещё мягко сказано. Полагаю, её истинная цель — провести разведку или посыпать соль на рану».

Зная натуру Добродетельной супруги Кин, Тосецу хладнокровно рассудила, что цель визита носит недобрый характер, но было бы непозволительно заставлять даже самую отвратительную супругу мёрзнуть на улице.

— Мы благодарны за ваше участие, Добродетельная супруга Кин, госпожа Кин Сейка. Пожалуйста, проходите.

Старшая придворная дама отвесила безукоризненный поклон, прежде чем пригласить обеих в беседку, подавляя проступающее на лице отвращение. Кин Сейка отличалась благородством, и Тосецу была о ней хорошего мнения, видя в ней достойную соперницу для своей госпожи, но на дух не переносила эту супругу, которая так обожала трясти своей пышной грудью и с заискивающим мурлыканьем льнуть к власть имущим.

И действительно, едва окинув взглядом импровизированную гостиную, Добродетельная супруга нарочито преувеличенно изобразила удивление:

— Боже мой, ваши придворные дамы и впрямь любят нянчиться с вами, как с новорождённым младенцем.

Разумеется, это было язвительное замечание, в котором упор делался не столько на заботу, сколько на слова о новорождённом младенце.

— Их покладистая, земная натура делает служанок дома Ко порой чересчур суетливыми… Довольно неловко.

Для девушки из дома Ко, наделённой сильной жаждой независимости, не было ничего более постыдного, чем столкнуться с собственной беспомощностью. Услышав в голосе Рейрин неподдельное унижение, Тосецу, сохраняя непроницаемое выражение лица, во время приготовления чая невольно начала искать глазами половую тряпку.

Быть может, она бы выжала добрую порцию её соков прямо в чашки гостий.

— Это лишь доказывает, как сильно её любят. Я искренне рада видеть, что вы поправились. Прошу прощения за то, что мы потревожили ваш отдых, — добавила садящаяся Кин Сейка, едва удержав Тосецу от опрометчивого шага. Угрюмое выражение её лица настораживало, но она, по крайней мере, казалась искренне обеспокоенной за Рейрин.

Тосецу от греха подальше спрятала с глаз долой каллиграфические принадлежности, насквозь пропитанные тушью и отчаянием, а затем с невозмутимым видом подала гостьям чай.

Подавая Рейрин её собственную чашку, она рискнула бросить взгляд на лицо девушки. К своему облегчению, обнаружила, что госпожа улыбается обычной безмятежной, прекрасной улыбкой. Если она сможет продержаться в таком духе и дальше, Добродетельной супруге будет непросто выбить её из колеи.

— Это нисколько не доставляет хлопот. Я признательна вам за то, что вы не сочли за труд навестить меня, — безмятежно ответила Рейрин. — Пожалуйста, угощайтесь сладостями.

— Что вы, благодарю вас, госпожа Рейрин. Нам следовало принести что-нибудь в гостинец. Мне ужасно неловко, — сказала Сейка, принимая гостеприимство с видимым, неподдельным стыдом. Немного погодя пробормотала: — Нам и впрямь нужно было убедиться, что с вами всё хорошо. Этот Обряд Почитания выдался для вас крайне неспокойным, госпожа Рейрин. На первом испытании шатёр… — тут она почему-то запнулась, а затем легонько тряхнула головой, чтобы собраться с мыслями, — шатёр рухнул, и вы пострадали. На втором испытании вы с головой ушли под воду в источнике посреди зимы. Я слышала, что после нашего ухода Шу Кейгецу кричала, что не желает видеть ваше лицо. Но я рада, что, похоже, вы…

Как раз в тот миг, когда она собиралась произнести «идёте на поправку», Сейка лишилась дара речи.

Хотя улыбка Рейрин не дрогнула, лунный пряник, который она собиралась взять, выскользнул из рук. Сама девушка, похоже, этого не заметила; она продолжала улыбаться, а пальцы застыли в таком положении, словно всё ещё держали лакомство.

— Эм, госпожа Рейрин?..

— Это гадание на лунных пряниках! — торжественным тоном сблефовала Тосецу, проворно подхватывая упавшую выпечку с краю стола. — Мы часто играем в это во Дворце Коки. Нужно уронить лунный пряник на землю, и по образовавшимся трещинам можно предсказать удачу или беду. Ох, какое благоприятное предзнаменование! Я вижу в вашем будущем только хорошее.

Разумеется, это была выдумка, но она не могла позволить другим домам догадаться о душевных терзаниях госпожи.

— Г-гадание на лунных пряниках? Эм, ясно…

— Хм…

Сейка лишь с напряжённым лицом кивнула, но Добродетельная супруга Кин — которой не было равных в поиске чужих уязвимостей, — злобно прищурилась. Казалось, она точно уловила, что именно так задело Рейрин.

— Всё именно так, как говорит Сейка. Мы в доме Кин были очень встревожены. Ругань Шу Кейгецу расстроила нас до глубины души. Я просто не могу поверить, какие вещи она выкрикивала в адрес такой доброй и примерной девы, как вы! Что вы ни на что не годная? Что она вас ненавидит? Что она не хочет, чтобы вы ещё когда-нибудь к ней обращались? Боже милостивый.

— Боже, неужели так говорят слухи? — Рейрин взяла чашку, сохраняя всё ту же невозмутимую улыбку, но это зрелище вызвало у Тосецу невольный вскрик.

— Ваш рот совсем в другой стороне, госпожа Рейрин!

Она наклонила чашку у самого подбородка, и чай беззвучной струйкой полился вниз.

— Ох?..

— Госпожа Рейрин! — в отчаянии простонала Тосецу, хватаясь за полотенце.

Глаза Сейки расширились.

— О боже, — Добродетельная супруга Кин, со своей стороны, на миг позволила улыбке коснуться губ, прежде чем обратить на Рейрин лицемерно обеспокоенный взгляд. — Оскорбления Шу Кейгецу, должно быть, сильно вас подкосили. Её высокомерие просто невыносимо. Мне так жаль, что вам пришлось иметь с ней дело, госпожа Рейрин.

— Вовсе нет. Это моя вина, что я заставила госпожу Кейгецу волноваться, — ответила Рейрин, едва удерживая невозмутимое выражение лица.

— Ох, госпожа Рейрин, какая же вы наивная душа! — воскликнула Добродетельная супруга Кин, и её лицо вытянулось ещё более преувеличенно. — Полагаю, такую добрую девушку, как вы, легко обмануть. Неужели вы верите, что Шу Кейгецу настолько благородна, чтобы испытывать за вас беспокойство!

Длинные ресницы Рейрин чуть заметно дрогнули.

— А?..

К этому времени глаза Рейги увлажнились от нахлынувших чувств, которые она выдавала за жалость.

— Как супруга, я смотрю на дев со стороны, поэтому знаю правду. Шу Кейгецу — ленивая девица, любящая использовать окружающих в своих целях. Она будет виснуть на всех, кем сможет помыкать, а когда это не сработает, то смешает их с грязью. Такая черта характера очень распространена среди выходцев из южных земель.

То, как умело она приплела пять стихий, выдавало происхождение из дома Кин, славившегося купеческой сноровкой.

— Шу Кейгецу полагается на вас уже не первый месяц. Но, пытаясь защитить её, вы пострадали несколько раз кряду. При таком положении дел её непременно бы осудили за то, что она требует слишком многого — поэтому вместо этого она предпочла выбросить вас за ненадобностью. Сняла с себя всякую ответственность, заявив, что никогда ни о чём подобном не просила.

— Госпожа Кейгецу… не стала бы так поступать.

— О, ещё как стала бы! Вы хоть представляете, к кому она обращается за помощью с тех самых пор, как устроила вам тот разнос? Да к нашей Сейке! Буквально на днях она заходила посоветоваться насчёт подарка для последнего испытания.

— А?..

Ни Рейрин, ни Тосецу не поверили почти ни единому слову Добродетельной супруги, но обе невольно выдали себя, как только та вплела в разговор имя Сейки.

Кин Сейка считалась второй из лучших дев, славясь ослепительной красотой и непревзойдённым мастерством в искусстве танца. Порой она держалась высокомерно, но отличалась благородством. Мысль о том, что Кейгецу, уставшая от Рейрин, назло стала искать общества Сейки, не казалась такой уж неправдоподобной.

К тому же Сейка терпеть не могла лжи. Если она кивнёт, значит, Добродетельная супруга говорит правду.

— По правде говоря, это просто возмутительно. Всего несколько дней назад она полагалась на вас в любой мелочи, а теперь отвернулась и проходу не даёт Сейке. Будь это дела сердечные, Шу Кейгецу назвали бы, пожалуй, «бесстыдницей». Именно по этой причине нам пришлось сбежать во двор, — заметив, как напряглось лицо Рейрин, Добродетельная супруга с усмешкой повернулась к сидящей рядом деве. — Не так ли, Сейка? Теперь Шу Кейгецу виляет хвостом перед домом Кин, верно? Да ещё и злословит о госпоже Рейрин за её спиной, называя навязчивой, двуличной и наговаривая всякие гадости.

Сейка в упор посмотрела на Добродетельную супругу, лишившись дара речи.

«Что за вздор она несёт?»

Шу Кейгецу ни разу не приходила во Дворец Кинмей и не обмолвилась с Сейкой ни единым словом. Со времени ссоры с Рейрин она хандрила в гостевых покоях во Дворце Шуку.

К тому же по одному лишь взгляду, брошенному ею на Рейрин, было ясно, что она восхищается бабочкой наследного принца. Рядом с девой дома Ко Кейгецу всегда терзало чувство собственной неполноценности, и, похоже, на сей раз эти переживания вылились во вспышку гнева, однако Сейке было совершенно ясно, что дева Шу вовсе не та расчётливая интриганка, какой её расписала Добродетельная супруга. Их с Рейрин связывала до нелепого бесхитростная дружба, бесконечно далёкая от холодной рассудочности и расчёта, которыми так кичилась Рейга.

— Нет…

— Будь откровенна, Сейка. Иначе Шу Кейгецу совсем сочтёт нашу добрую госпожу Рейрин за дурочку. Мы ведь не можем позволить ей явиться на последнее испытание в столь растрёпанных чувствах, не так ли?

Когда Сейка нахмурилась, Добродетельная супруга чуть понизила голос и крепко сжала её руку.

— Как супругу, меня бы безмерно огорчило, если бы дева, которую провозгласили главной претенденткой на место Императрицы, не смогла бы проявить себя в полной мере.

— Ах!..

Одарённая недюжинным умом, Сейка мгновенно уловила скрытый смысл. Слова Добродетельной супруги не стоило принимать за чистую монету. Напротив, она подразумевала совершенно иное: приказывала Сейке воспользоваться разладом между девушками, чтобы сбить Рейрин с толку и не дать ей во всём блеске проявить себя на последнем испытании.

«Она готова зайти так далеко?»

Растерявшись, она украдкой бросила взгляд на Рейрин. «Бабочка» выглядела куда слабее, чем всего пару дней назад. Уронила на землю пряник и даже пролила чай. Сейка впервые видела, чтобы эта безупречная, благородная дева допустила подобную оплошность. Было совершенно ясно, что ссора с Кейгецу выбила её из колеи.

И Сейка должна добить её окончательно? И всё лишь ради того, чтобы получить преимущество на испытании?

«Госпожа Рейрин — изящная и хрупкая бабочка. Она получила ожоги и только-только оправилась от лихорадки. Если нанесу ей ещё один удар, она наверняка сляжет с тяжёлой болезнью».

Задание последнего испытания заключалось в выборе дара. Основные усилия требовалось приложить именно во время подготовки, а не в день самого торжества. Рейрин непозволительно было лишаться чувств, если она собиралась заняться вышивкой или иным рукоделием, а если задумывала преподнести в дар песню или танец, требовались репетиции.

Дни перед обрядом — время, когда необходимо пребывать в наилучшем здравии и расположении духа, а она должна сбивать Рейрин с толку?

— Не говоря уже о том, — произнесла Рейга, прикрыв губы веером, словно подталкивая свою колеблющуюся подопечную к действию, — что госпожа Рейрин уже получила ожоги и едва не пошла ко дну. Тебе ведь не хотелось бы, чтобы она снова пострадала на последнем испытании, верно, Сейка?

Истинный смысл её добрых слов был таков:

«Если ты не вмешаешься сейчас, я позабочусь о том, чтобы на последнем испытании она пострадала ещё сильнее».

— …

— Это называется «гадание на лунных пряниках», не так ли? Любопытно, какое бы предсказание выпало вам, госпожа Рейрин. Мне и впрямь жаль вас после целой череды обрушившихся напастей. Искренне надеюсь, что впредь не случится ничего более скверного.

В ушах Сейки стоял звон. Голова шла кругом от гнева и отчаяния. Как дочь дома Кин, рода, ценившего красоту и не понаслышке знавшего, что такое гордость, можно принуждать к столь подлой лжи?

Но…

В памяти всплыли болезненные ожоги, которые она мельком увидела во время первого испытания. И то, как Рейрин, насквозь промокшая и бледная как смерть, выглядела на втором.

«Если иначе с ней случится нечто ещё более ужасное…»

Ко Рейрин была воплощением неземной красоты. Гордая дева, изящная, словно тончайшее золотое кружево, и невесомая, как бабочка. Уж лучше пойти на обман, чем смотреть, как она угодит в одну из жестоких ловушек Добродетельной супруги и пострадает ещё сильнее.

«Быть может… разумнее будет вынудить её отступить…»

«Да и в конце концов, что плохого в том, чтобы отвадить её от этой сточной крысы, Шу Кейгецу?»

Сейка цеплялась за жалкие оправдания, делая вид, будто не замечает, что на одной чаше весов лежит разорванная тонкая вуаль благородства.

— Верно говорю, Сейка? В последнее время Шу Кейгецу только вокруг тебя и вьётся, не так ли? И вместо того чтобы тревожиться о здоровье госпожи Рейрин, лишь без конца поносит её! Она даже пытается подольститься к тебе: «Как же мне надоела эта госпожа Рейрин, вы куда надёжнее, госпожа Сейка». Меня от этого просто с души воротит.

— …Да.

В конце концов, Сейка кивнула.

Сердце колотилось как безумное. Она едва переводила дух.

Впервые в жизни с губ сорвалась ложь.

— Она сказала мне, что ненавидит госпожу Рейрин. Какое бесстыдство.

Ей оставалось лишь надеяться, что по явному смятению Рейрин сумеет распознать ложь. Но в глубине души Сейка понимала, что это самое смятение — её очевидная неловкость — лишь придавало словам пущей убедительности.

— Вот как, — тихо произнесла Рейрин.

Сейке едва удалось сдержать крик при виде того, как померк блеск этих великолепных, словно самоцветы, глаз.

«О нет…»

«Что же она наделала? Какую омерзительную ложь она только что произнесла?»

— Госпожа Рейрин…

— Что ж, мы и так слишком надолго задержали выздоравливающую. Прошу нас простить. Мы покинем вас. Заботьтесь о себе.

Не успела Сейка податься вперёд, как Рейга стремительно поднялась. Взмахнув роскошной меховой накидкой, она картинно направилась к выходу из беседки — разумеется, утягивая Сейку за руку за собой.

— Возьми себя в руки, Сейка. Твоя ложь столь же неуклюжа, сколь и ты сама.

— Отпустите!

— Впрочем, ладно. Твоё пресловутое отвращение ко лжи лишь придало рассказу правдоподобности.

Пока Сейка вырывалась, Добродетельная супруга удостоверилась, что поблизости никого нет, и лишь тогда отпустила её руку.

На губах, столь старательно накрашенных киноварью, заиграла улыбка.

— Хе-хе-хе. Полагаю, прежде никто и никогда не питал ненависти к Ко Рейрин. Похоже, в первый раз это стало для неё настоящим потрясением. Будем надеяться, это оставит неизгладимый след. Уж не знаю, велика ли беда стать объектом ненависти для сточной крысы, но мы обязаны использовать любую возможность, не так ли?

Ей, начисто лишённой понимания дружбы, и в голову не приходило, сколь сокрушительный удар она только что нанесла девушке. Она лишь радовалась тому, что удалось хоть немного выбить из колеи эту невозмутимую Ко Рейрин.

Впрочем, ликование продлилось недолго — вскоре пронизывающий холод охватил тело, заставив поёжиться. Пожалуй, следовало разбить лагерь в такой же залитой солнцем беседке, как у людей дома Ко. Поскольку они выбрали беседку ради живописного вида, в это время суток она неизменно оставалась в тени. Она решила, что завтра же последует примеру дома Ко и велит затянуть беседку со всех четырёх сторон холстом — нет, лучше мехами, так будет смотреться куда роскошнее.

— Как бы то ни было, это заставит её на какое-то время погрузиться в мрачные раздумья. И всё благодаря твоей лжи. А тем временем мы подготовим для Его Величества самый лучший дар, какой только можно вообразить. Как насчёт эмалированного зеркала? Или лучше подставку из палисандра? А может, хрустальную вазу, нефритовую утварь или роскошные шелка…

Рейга растёрла озябшие плечи, в голове роились всё новые замыслы. Будучи супругой из богатейшего дома Кин, она, разумеется, была полна решимости вмешаться в ход Обряда Почитания.

Добравшись до беседки, где временно обосновался дом Кин, она наконец оглянулась на плетущуюся позади деву.

— Чего ты там копаешься, Сейка? Теперь ты одна из нас.

С этими словами она втащила Сейку, побледневшую и оцепеневшую от потрясения, в сумрак беседки.

Тем временем в беседке, где разбил лагерь дом Ко, повисло тягостное молчание.

— Эм, госпожа Рейрин… — осторожно начала Тосецу, убирая чайные принадлежности. Невиданное дело — по её лицу, которое столь часто сравнивали с кукольным, струился пот, — насчёт того, что только что наговорила Добродетельная супруга… Ну, э-э, это ведь Добродетельная супруга.

Тосецу никогда не отличалась умением распутывать душевные терзания. Что бы она сейчас ни произнесла, боялась задеть госпожу за живое. Не отличаясь красноречием, мучительно подбирала нужные слова.

— То есть…

— Вот вы где, госпожа Рейрин.

В этот миг снаружи послышался голос. Во внутреннем дворе не так уж часто можно было услышать густой баритон молодого мужчины.

— Главный шукан! — и впрямь, откинув край холста, Тосецу увидела преклонившего колено Шинъу, ослепительно статного главного шукана. Она радостно возвысила голос, словно появление третьего лица было истинным даром Небес, но тут же осеклась. — Это расследование по делу о рухнувшей колонне или о сожжённой бумаге? Прошу меня простить. Моя госпожа ещё не вполне оправилась, так что долгие беседы…

Шинъу беспечно оборвал лепет Тосецу:

— Не тревожьтесь. Я прибыл лишь затем, чтобы передать письмо от Его Высочества. Однако он просил быть осмотрительным, дабы не навлечь ревность остальных дев, посему я предпочёл бы войти внутрь. Я не задержусь.

С этими словами он бесцеремонно проник в беседку. Удостоверившись, что полог за ним плотно задёрнут, окинул взглядом импровизированную комнату.

— Хм… Тепло, обстановка и уют — всё на высшем уровне. Должно быть, здесь славно отдыхается.

Мужчине не подобало столь бесцеремонно разглядывать девичьи покои, пусть даже обустроенные на скорую руку. Тосецу принялась было завуалированно отчитывать его, но он отмахнулся:

— Приказ есть приказ.

Завершив осмотр, опустился напротив Рейрин, по всей видимости, сочтя условия приемлемыми.

— Поскольку все эти дни ему не дозволялось проведать вас, Его Высочество извёлся до такой степени, что начал слоняться по покоям, точно медведь в клетке. Стоит мне доложить, что вы отдыхаете в должных условиях, уверен, он снова примет человеческий облик.

В беспечном тоне сквозили донельзя дерзкие нотки, но, похоже, в них не крылось никакого злого умысла.

Сохраняя привычно невозмутимое выражение лица, он протянул Рейрин пухлую стопку бумаги:

— Это послание от Его Высочества. Он велел вам в первую очередь заботиться об отдыхе, посему передал, что не ждёт ответа.

— Надо же.

Рейрин приняла письмо с привычно кротким взором небесной девы. Однако, с улыбкой пробежав глазами по страницам, аккуратно отложила его в сторону. Улыбка на губах не дрогнула.

— Премного благодарна.

— Эм. Вообще-то вам полагалось его прочесть.

— Я прочла. Если вкратце, он просит меня не совершать безрассудств.

— Не слишком ли уж вкратце?

На сей раз даже Шинъу не сумел скрыть замешательства. Это было собственноручно написанное послание от наследного принца — то, о чём страстно мечтала любая дева. Он и не ждал, что она придёт в восторг, но уж никак не предполагал столь вялого отклика. В пухлом послании сплетались столь дивные обороты, что даже Шинъу, не питавший слабости к высокому слогу, проникся невольным восхищением. А изящество почерка, несомненно, снискало бы хвалу даже у самых взыскательных мастеров каллиграфии.

И всё же она скользнула по нему взглядом быстрее, чем успеваешь моргнуть.

«Да что здесь творится?»

Да, Ко Рейрин отнюдь не из тех, кто гонится за милостью принца, но и не в её правилах вот так небрежно отмахиваться от письма, в которое человек вложил всю душу. Поддавшись редкому для него порыву, Шинъу пристально вгляделся в лицо девушки, пытаясь разгадать истинные переживания.

В конце концов пришёл к выводу, что с бабочкой принца и впрямь творится нечто неладное. Хотя из-под длинных ресниц Ко Рейрин струилась всё та же ласковая улыбка… смоляные глаза затянула стеклянная пелена.

— В чём дело, госпожа Рейрин? Вам нездоровится?

— Да, — после минутного молчания Рейрин чуть ли не выплюнула эти слова, растянув губы в ещё более широкой улыбке, — я чувствую себя просто отвратительно.

Если голос и впрямь принадлежал небесной деве, то эта дева, вне всяких сомнений, была вооружена и крайне опасна.

Опешив от столь непривычно воинственного настроя, Шинъу поднялся.

— Дело дрянь. Я пошлю за лекарем. Прошло слишком мало времени с вашей недавней безрассудной выходки. И хотя лихорадка миновала, может возникнуть угроза для жизни, если мы не проявим остор…

— Нет ни малейшей угрозы, — едва он вознамерился круто развернуться, как Рейрин остановила его резкой отповедью, — я в полном здравии. Крепка, как никогда.

— Но, госпожа Рейрин… Вы только посмотрите, какая вы бледная.

— Кто бы и что ни говорил, — отчеканила она, вскинув взгляд на Шинъу и прищурившись в порыве внезапной ярости, — я в полном порядке. Уж если говорю, что всё хорошо, значит, так оно и есть. Я не совершала ровным счётом ничего безрассудного — ни единой малости!

Ей претили даже малейшие намёки на нравоучения с чьей бы то ни было стороны. Письмо Эи Гёмея было преисполнено искренности и неподдельной тревоги, да и слова Шинъу отнюдь не звучали как пустой упрёк. И всё же одного-единственного слова «безрассудный» оказалось достаточно, чтобы бурлящие воды обиды наконец вышли из берегов.

— В самом-то деле. Хватает же им наглости считать меня безрассудной.

Сама того не ведая, сейчас она делала то, что в простонародье называют «вымещать на других свою злость».

Не умея давать выхода бушующим чувствам, она совершенно растерялась. В конце концов, неуклюже хлопнула ладонью по столу.

— Госпожа Рейрин?..

— Главный шукан. По правде говоря, госпожа Рейрин расстроена тем, что Шу Кейгецу распекла её за безрассудство и бросила, что ненавидит её.

— Ничего подобного!

Хлоп!

Пожалуй, теперь, когда она вошла во вкус, звук прозвучал куда более хлёстко, чем в первый раз.

— Я просто в бешенстве на госпожу Кейгецу за то, что она так и не оценила моих добрых помыслов!

— Но, госпожа Рейрин. Если рассудить со стороны, Шу Кейгецу в чём-то права! Или, вернее, она всего лишь тревожилась…

— Ничуть она не тревожилась! Нет ей до меня никакого дела!

Бац!

На сей, третий раз, каменный стол издал зловещий скрежет.

Испугавшись звука, Рейрин распахнула глаза, а затем нервно прикусила губу.

— Это несправедливо…

— Госпожа Рейрин?

Из глаз не пролилось ни слезинки. И всё же на фарфорово-белых щеках и на самом кончике носа проступил слабый алый румянец.

Смутившись, Рейрин отвела взгляд.

— Я не совершала никаких безумств. Лишь пыталась помочь. Она не имела права злиться, но всё равно обрушила этот несправедливый нагоняй, а теперь ей, по всей видимости, до меня и дела нет.

— Полно вам, госпожа Рейрин. Вы же знаете, Добродетельная супруга вечно всё преувеличивает.

— Но госпожа Сейка подтвердила её слова, — пробормотала она, пропустив мимо ушей утешения Тосецу.

Шинъу терялся в догадках, как следует поступить. Впервые в жизни он видел, чтобы эта вечно хладнокровная и рассудительная Рейрин вела себя так по-детски уязвлённо, как и подобает обычной пятнадцатилетней девушке.

— С меня довольно.

Её тихие, словно произнесённые на прощание слова нарушили повисшую в беседке тишину.

— Между мной и госпожой Кейгецу всё кончено.

Точно такие же слова она когда-то в сердцах бросила Эи Гёмею, окончательно потеряв терпение из-за его отказа одолжить ей Лук Оберега, но сейчас в них сквозила безграничная тоска.

Выдыхая облачка белого пара, Кейгецу с раздражением нарушила молчание:

— Как же мне осточертела жизнь в гостевых покоях.

Зябко ёжась, она окинула взглядом безлюдные зимние сады и торопливо зашагала вперёд.

— В конце концов, я дева! С какой стати должна влачить жалкое существование в тесных гостевых покоях без единой служанки? От такого поневоле выйдешь прогуляться во двор, чтобы хоть немного развеяться. Ох, как же приятно вдохнуть свежего воздуха! — вопреки этим словам, она, казалось, вовсе не горела желанием любоваться красотой садов. Её взгляд суетливо метался из стороны в сторону, пока, в конце концов, не обернулась к Рири, шедшей позади. — Слышишь? Я вышла во двор просто прогуляться. Я здесь вовсе не для того, чтобы повидаться с Ко Рейрин или вроде того.

— Угу.

Рири выглядела совершенно сытой по горло. Должно быть, слышала эту отговорку уже в который раз.

— Мне, по правде сказать, всё равно, так что давайте поторопимся и наконец извинимся перед госпожой Рейрин.

— Говорю же тебе, я здесь не поэтому! — невольно вскричала Кейгецу.

В глубине души она тревожилась, что дела примут поистине скверный оборот, если в самом скором времени не извинится перед Ко Рейрин.

До последнего испытания оставалось всего шесть дней. Иными словами, прошло уже четыре дня с тех пор, как она сорвалась на Рейрин во время второго испытания.

К этому моменту Кейгецу уже остыла после своей эмоциональной истерики у источника Пурпурного Дракона. Тогда искренне казалось, что больше не желает видеть лицо Рейрин, но чем спокойнее становилась, тем сильнее приходилось признавать: права злиться не имела. Хотя безрассудное поведение Рейрин и впрямь испугало, это не повод для столь суровой отповеди.

То, что она чувствовала себя ничтожеством на фоне одарённой подруги, было лишь проблемой самой Кейгецу. К такому выводу она медленно, но верно пришла, запершись в гостевых покоях и без конца колотя подушку.

К тому же последнее задание — выбор дара — обернулось настоящим кошмаром для такой легкомысленной особы, как Кейгецу, и чем ближе подступал срок, тем сильнее она впадала в отчаяние. В трудную минуту всегда полагалась на Ко Рейрин. Даже сейчас с изумлением поймала себя на невольной мысли: «А как бы поступила Ко Рейрин?»

И ещё хватило наглости заявлять, что никогда не просила Рейрин о помощи?

Правда заключалась в том, что Кейгецу слишком сильно зависела от Ко Рейрин, и в безрассудных поступках этой девушки винить некого, кроме самой себя.

Ещё позавчера начала думать: «Когда в следующий раз увижу Ко Рейрин, то извинюсь», — но увы.

«Почему Ко Рейрин не придёт со мной поговорить?!»

От нетерпения и раздражения Кейгецу прикусила губу.

Какую бы несправедливую брань ни терпела от Кейгецу, даже перед лицом покушения на собственную жизнь, она всегда открывала дверь для беседы с дружелюбной улыбкой. Всякий раз, когда Кейгецу впадала в угрюмое молчание, другая девушка брала на себя смелость растопить лёд. Конечно, деве было бы непросто нанести визит во дворец другого дома во время Обряда Почитания, но ведь во Дворце Шуку появилось новое общее место — кладовая.

«Я ещё ни разу не видела её возле кладовой. К тому же… мои вызовы через пламя не проходят».

Она бросила мрачный взгляд на факелы, зажжённые по всему двору, чтобы согревать воздух.

Когда Кейгецу творила магию, для установления связи через пламя требовалось соблюдение двух условий. Во-первых, обе стороны должны смотреть на огонь. Во-вторых, обе стороны должны желать разговора — или хотя бы не противиться ему намеренно.

Иными словами, чем сильнее человек на другом конце пламени желал общения, тем легче давалось заклинание. В прошлом Кейгецу без особого труда удавалось установить связь с Ко Рейрин, но на сей раз никак не могла ощутить присутствие девушки по ту сторону огня, как бы долго и пристально ни вглядывалась.

«Неужели Рейрин настолько больна, что нет сил даже смотреть на огонь?»

Такова была первая мысль Кейгецу, но, по словам Рири, Рейрин перебралась во двор ещё накануне. Слишком встревоженные, чтобы позволить ей жить в гостевых покоях в одиночестве, придворные дамы отнесли её в беседку, оборудованную жаровней, где с тех пор она и проводила свои дни.

Иными словами, всё время сидела перед огнём.

«А значит, она намеренно отвергает моё пламя».

От этой пугающей правды Кейгецу была слишком взволнована, чтобы сидеть на месте.

Ко Рейрин была достаточно великодушна, чтобы простить девушку, покушавшуюся на её жизнь, но, возможно, именно эта выходка оказалась невыносимой. Разумеется, так оно и было. Если бы кто-то посмел распекать Кейгецу за попытку помочь, о, у неё возник бы соблазн толкнуть этого человека прямо в жаровню.

Хотя Кейгецу понятия не имела, как начнёт разговор, решила для начала просто пойти и повидаться с Рейрин. Замешкайся хоть на мгновение, и возник бы соблазн повернуть обратно во Дворец Шуку, поэтому вышагивала размеренно и твёрдо, чтобы не растерять решимость.

«И где же, скажите на милость, беседка Ко Рейрин?»

Вглядываясь до боли в глазах в кусты, мельком заметила беседку, со всех сторон затянутую мехами. Она предположила, что это и есть то, что ищет, но не успела дойти, как заметила миниатюрный герб с драконом дома Ран, вышитый в углу шкуры.

— Что?! Это не она! — возмутилась она, прежде чем успела сдержаться, и прищёлкнула языком.

— О? Значит, у вашей прогулки всё-таки есть цель, — заметила Рири из-за спины с явным раздражением.

Кейгецу отвергла обвинение, тут же перейдя в оборону.

— В-вовсе нет! Я просто подошла рассмотреть поближе, потому что эти меха выглядят так роскошно!

Не успела погладить висящий перед ней мех, как часть шкуры, свисавшая с противоположного столба, зашуршала.

— Прошу нас простить, — раздались голоса синих придворных дам, когда они покинули беседку.

Кейгецу и Рири мгновенно зажали друг другу рты ладонями и присели на корточки прямо там, где стояли.

— Погодите, а зачем нам прятаться, госпожа Кейгецу?

— Мне просто показалось, что это самая подходящая реакция. Кроме того, ты первая пригнулась, Рири!

— Ну, это выглядело бы так, будто мы затеваем что-то недоброе, если бы кто-то застукал вас за ощупыванием мехов.

— Это тебе придворные дамы не доверяют.

В конце концов, эти двое были печально известной сточной крысой девичьего двора и чужеземной придворной дамой с репутацией драчуньи.

— Забудьте, — сдалась Рири мгновение спустя, — это бессмысленный спор.

— Справедливо.

Самоиронично фыркнув, Рири и Кейгецу негласно согласились прекратить эти приглушённые попытки расковырять раны друг друга.

— Что ж, моя маленькая Хошун. Теперь, когда эти синие ушли, давай перейдём к делу.

В этот миг обе захлопали глазами, услышав приторный голос, доносящийся из-за меховой шкуры. Очевидно, Нравственная супруга была внутри.

Было бы неловко, если бы их сейчас обнаружили. Подумав об этом, Кейгецу и Рири по чистой случайности оказались в роли подслушивающих.

— Твои успехи в Обряде Почитания до сих пор были весьма посредственными. Я немного разочарована, но у меня для тебя хорошие новости. Ко Рейрин совершенно расклеилась как раз накануне последнего испытания — самого важного этапа обряда.

— …!

Кейгецу и Рири переглянулись, внезапно услышав имя Рейрин. Несмотря на скромную внешность, казалось, в глубине души Нравственная супруга была злобной женщиной. То, с каким презрением она выплюнула имя «Ко Рейрин», источало нескрываемую ненависть.

— Похоже, её подготовка к испытанию идёт неважно после того, как она слегла от купания в источнике. К тому же между ней и Шу Кейгецу возникло напряжение после той взбучки, что она получила. Что ж, уверена, ссоры с этой сточной крысой было бы недостаточно, чтобы выбить кого-то из колеи, но для Ко Рейрин это первый случай, когда она столкнулась с проблемами в личных отношениях. Это редкая возможность распустить о ней грязные слухи.

Они не могли видеть её лица, но по тону голоса было очевидно, что она ухмыляется.

— Скажи-ка, моя маленькая Хошун. Ко Рейрин уже на верном пути к тому, чтобы выбыть из состязания. Если нам удастся вытеснить Кин Сейку, ты станешь главной претенденткой.

Хошун, которая, предположительно, сидела напротив неё, не проронила ни слова. Кейгецу представила, что она, должно быть, сделала свой обычный жест, пряча лицо за рукавами. Она была хитрым, дерзким бельчонком. Без сомнения, под рукавами и маской робости она насмехалась над слащавым притворством Нравственной супруги.

— Что… я должна сделать?

И всё же, когда голос Хошун раздался в тишине, Кейгецу недоверчиво нахмурилась. В нём дрожало гораздо больше неуверенности, чем она ожидала.

«Что?»

Неужели Ран Хошун разыгрывала роль пугливой и наивной девы даже перед Нравственной супруги? Но это всё равно не объясняло неподдельного страха в том, как сорвался её голос.

— О боже, не нужно смотреть так испуганно! Я убедилась, что ты послушная девочка, ещё после первого испытания. Ты повалила колонну и попыталась убить Ко Рейрин, как тебе и было велено. Пожалуй, зашла чуточку слишком далеко. В результате охрану усилили, и мы потеряли шанс предпринять что-либо во время второго испытания.

С губ Кейгецу сорвался потрясённый вздох, и в этот миг плечи Хошун, должно быть, дрогнули.

— Ха-ха! — раздался пронзительный смех Нравственной супруги. — Боже милостивый, я вовсе не злюсь на тебя! Если не можешь столкнуть остальных на дно, придётся самой подняться на вершину. Итак, моя маленькая Хошун, сможешь ли приготовить сумму, которую я здесь написала, к завтрашнему вечеру?

Сквозь густой мех Кейгецу услышала звук, с которым супруга сунула что-то Хошун. Без сомнения, там была написана непомерная цифра, так как дева слабо ответила:

— Я не могу…

— Не смей мне так отвечать. Это не просьба. Мы собираемся получить талисманы от этой чудесной шаманки. Мы должны заплатить ей хотя бы столько. Ты ведь получала неплохое содержание как дева, не так ли?

— Но у нас будут неприятности, если шуканы узнают, что мы прибегли к подкупу…

— И что сделают эти шуканы? Их заботит лишь то, чтобы Обряд Почитания прошёл успешно. Я уже переманила их на нашу сторону. К тому же всё, что мы делаем — это преподносим пожертвование в знак благодарности за эти прекрасные талисманы, — сразу после того, как она выпалила эту версию для отвода глаз, обнажила истинные намерения приторно-сладким голосом. — Завтра вечером мы устраиваем тайный пир для госпожи Анни. Эта лисица из дома Кин пыталась нас опередить, но я разнюхала её план и предложила стать хозяйками праздника вместе. Интересно, кто из нас лучше справится с тем, чтобы потакать любви госпожи Анни к роскоши? Ответ на этот вопрос и определит результаты последнего испытания. Понимаешь, к чему я клоню?

Хошун хранила молчание. Или, возможно, пробормотала неслышный протест.

В следующий миг раздался резкий стук ладони по столу, за которым последовал испуганный вздох.

— Ох, хватит тебе, маленькая Хошун. Я знаю, что ты способная девочка. К твоему сведению, я весьма высокого о тебе мнения.

— …

— Порой с тобой бывает так хлопотно. Не подрезать ли мне тебе коготки, чтобы помочь набраться смелости?

— Нет!

Это было странно. На первый взгляд всё звучало как беседа между заботливой супругой и её кротким птенцом, но сочетание звуков, перемежавших их речь, и напряжение в голосе Хошун придавали происходящему до странности гнетущую атмосферу.

— Я всё приготовлю. Обещаю! — поспешно заверила Хошун.

Улыбка Нравственной супруги была едва ли не осязаемой.

— В самом деле? Рада это слышать, — затем женщина, всегда использовавшая свою невинность и благопристойность как главное достоинство, добавила с ледяным холодом в голосе: — Это крошечная цена за то, чтобы стать Императрицей.

Ран Хошун ловко приподняла мех на противоположной стороне шатра и в добром расположении духа покинула беседку. Кейгецу и Рири торопливо сжались в комочек, держа языки за зубами, пока она не скрылась вдали.

— Поверить не могу…

В конце концов обе девушки в один голос тяжело выдохнули. Одно лишь количество злобы, вложенное в этот разговор, потрясло их до глубины души.

Именно люди дома Ран повалили ту колонну на первом испытании. По всей вероятности, Ран Хошун исполнила это по приказу Нравственной супруги, которая сочла Ко Рейрин досадной помехой. И мало того — супруга ещё и замышляла подкупить шаманку, одну из судей последнего испытания, чтобы получить преимущество в состязании.

И дело было не только в доме Ран. Дом Кин тоже был с ними в сговоре. Добродетельная супруга и Нравственная супруга плели интриги, чтобы саботировать Обряд Почитания — возможность для дев проявить себя — ради собственной корысти.

— Она просто ужасна, — сказала Кейгецу. — Да и эта шаманка, как оказалось, ещё та проныра, верно?

— Забудьте об этом. Нам нужно немедленно доложить обо всём шуканам.

— В этом нет никакого смысла. Ты разве не слышала, что сказала Нравственная супруга Ран? Шуканы даже не удосужились расследовать то обрушение, прикрываясь отговоркой, что мы находимся в самом разгаре обряда. Даже если мы укажем им на виновников, они нам не помогут. Самое большее, что сделают — это донесут обо всём Нравственной супруге.

Ведомство шукана представляло собой сборище всякого сброда из числа евнухов. Как чужак, приведённый ко двору, их строгий Главный шукан был лишь исключением из правил, в то время как большинство относилось к обязанностям с изрядной долей попустительства. Сложно было представить, чтобы они решились нажить себе врага в лице супруги.

— Если уж нам и следует кому-то докладывать, то только Её Величеству или принцу Гёмею… Погоди-ка, нет, они оба сейчас находятся в главном дворце. Полагаю, остаётся только сама Ко Рейрин.

— Я этого не допущу, — внезапно раздался тихий голосок.

Вздрогнув и обернувшись, Кейгецу обнаружила стоящую позади Ран Хошун. После того как Нравственная супруга выскользнула с противоположной стороны меховой шкуры, она и сама выбралась из беседки. Теперь буравила деву и её придворную даму пустым взглядом.

— Не могли бы вы, пожалуйста, не вмешиваться в чужие дела? — пробормотала она; краски покинули её щёки. Казалось, отбросила свой привычный образ пугливого зверька, но при этом не использовала и тот дерзкий тон, свойственный истинной натуре.

— Я слышала весь ваш гнусный замысел. Ты не в том положении, чтобы приказывать мне держать…

«Язык за зубами», — чуть было не закончила Кейгецу, но осеклась на полуслове.

С Хошун определённо творилось что-то неладное.

— Эй…

Ран Хошун должна была быть коварной, грозной девчонкой. Круглые, опущенные глазки вечно слезились, прятала рот за рукавами, а плечи вздрагивали от малейшего испуга. Всё это проделывала, чтобы поддерживать свой образ «пугливой Ран Хошун». Но то, что отражалось в её глазах сейчас, когда она стояла здесь, бледная, безвольно опустив руки вдоль туловища… выглядело как неподдельный страх.

— Только не говори мне… что тебе угрожают?

Возможно, этот её взгляд был лишь очередной уловкой в арсенале. Поскольку Кейгецу лишь недавно узнала об истинной натуре Хошун, было трудно понять, что у этой девчонки на уме.

И всё же она узнала выражение лица Ран Хошун. Когда-то давным-давно видела именно такое лицо всякий раз, когда смотрелась в зеркало.

Это было её собственное лицо в те времена, когда ею манипулировала Благородная супруга Шу, когда она потеряла веру в этот мир и оказалась загнанной в угол.

— Но ведь это не может быть правдой, верно? Ты слишком хитра для этого. Тебя бы никогда не обвела вокруг пальца такая недальновидная особа, как Нравственная супруга, — пробормотала Кейгецу, теряя уверенность.

Внезапно Хошун хихикнула. Она сделала свой привычный жест — приподняла рукава и спрятала лицо.

— Ран Хошун?..

Секунду спустя младшая девушка резко вскинула голову и нахмурилась изо всех сил.

— Вы просто ужасны, госпожа Кейгецу.

— А?..

— Госпожа Рейрин не делала вам ничего, кроме добра. Как вы можете отворачиваться от неё и говорить о ней такие вещи? «Досадная помеха»? «Подлая»? Это уж слишком жестоко.

— Что, простите?..

«О чём, скажите на милость, она болтает?!»

Хошун обрушилась на Кейгецу нарочито громким голосом, не обращая внимания на то, как та окончательно сбилась с толку.

— Но, полагаю, при всех ваших жалобах вы понимаете, что вам ни за что не пройти этот обряд без помощи госпожи Рейрин? И всё же это верх бесстыдства — пытаться подольститься ко мне только потому, что госпожа Сейка дала от ворот поворот. Позвольте сказать прямо: у меня нет ни малейшего желания водить вас за ручку на протяжении всего Обряда Почитания.

С каждой секундой Кейгецу запутывалась всё сильнее.

Глядя на её замешательство, Хошун с явным отвращением расправила плечи.

— Вините меня в своих собственных проблемах сколько душе угодно. Эй, а почему бы вам заодно не распустить слухи о том, что я расчётливое чудовище? Полагаю, могли бы заставить самую нелюбимую отличницу купиться на это.

— Да о чём ты гово…

— Госпожа Кейгецу!

Как раз в тот момент, когда Кейгецу начало казаться всё это пугающим, Рири с приглушённым вскриком дёрнула её за рукав, заставив обернуться.

И тут она сглотнула.

— О нет. Вы всё это слышали, госпожа Рейрин?

Хошун смотрела поверх плеча Кейгецу. За кустами, неподалёку от беседки Ран, стояла не кто иная, как сама Ко Рейрин. Её сопровождала лишь Тосецу, и, похоже, они как раз вышли на прогулку.

— Ко Рейрин! — не раздумывая выкрикнула Кейгецу, охваченная сильной волной паники.

Однако, словно крик упал в пустоту, с лица Рейрин исчезли все следы каких-либо эмоций — и стало ясно, насколько пугающе красивой она становилась с таким выражением лица, — и она в негодовании отвернула голову.

— Тосецу. Я бы хотела хорошенько размять ноги, так что давай поднимемся вон на тот холм.

Рейрин ушла, даже не оглянувшись на Кейгецу.

«Она меня проигнорировала?!»

Такое случилось впервые. Кейгецу застыла как вкопанная, слишком ошеломлённая, чтобы броситься за ней вдогонку.

Секунду спустя едва не закричала, когда до неё дошло, как именно Хошун разыграла эту сцену. Она всё обставила так, будто Шу Кейгецу считала Ко Рейрин обузой, но из-за нехватки способностей для самостоятельного участия в Обряде Почитания решила вместо этого выслужиться перед Ран Хошун. Хуже того, со стороны казалось, что, получив немедленный отказ, затаила на Хошун обиду.

Дева дома Ран выдумала весь этот разговор на пустом месте только для того, чтобы создать такое впечатление.

— Вы всё это время безвылазно сидели в своих гостевых покоях, так что, готова поспорить, вы обе не слышали слухов, бродящих по девичьему двору последние несколько дней, — когда Кейгецу оцепенела, Хошун бочком приблизилась к ней с ядовитой улыбкой. — Поговаривают, что Шу Кейгецу, неблагодарная девчонка, отбросила Ко Рейрин за ненадобностью и изо всех сил пытается подольститься к Кин Сейке. О, а с этой самой минуты появится и второй слух — о том, что вы переключились на обхаживание Ран Хошун.

— Чт…

— Похоже, этого оказалось достаточно, чтобы оскорбить даже такую, как госпожа Рейрин. Она безмерно добра, но становится холодной как лёд, как только решает, что кого-то ненавидит. Не могу передать, сколько раз она хлопала дверью прямо перед моим носом. Она поистине безжалостна. Хотя в этом есть своя прелесть, — добавила девушка с хихиканьем, прежде чем склонить голову в сторону Кейгецу. — А вы сможете выдержать отвержение такого уровня?

В её улыбке сквозила непостижимая жестокость и толика безумия.

— Рискну предположить, что нет. Она больше никогда вас не выслушает, даже если втиснете ногу в дверной проём.

— Ты…

— Валяйте, скажите ей, что это люди дома Ран обрушили шатёр. Она просто решит, что вы действуете из чувства мести.

В этом-то и заключалась цель Ран Хошун с самого начала.

— Это неправда, — выдавила Кейгецу. — Как только мы поговорим, она поймёт, что всё это было лишь фарсом, и…

— Поговорите? Да она больше никогда с вами не заговорит, — Хошун поспешила отмести её доводы. Стерев приклеенную к лицу улыбку, впилась взглядом в Кейгецу. — Вам так повезло, что рядом оказался человек, готовый рискнуть собственной жизнью, чтобы прийти вам на помощь. Но вы оттолкнули её ради собственной никчёмной гордыни.

— Ран Хошун!..

— Прощайте, госпожа Кейгецу, — выплюнула Хошун, поворачиваясь к другой девушке спиной. — Я уверена, что госпожа Рейрин больше никогда не будет иметь с вами никаких дел, но это не значит, что вы можете приходить ко мне с жалобами.

С этими словами она направилась в сторону Дворце Ранко, и её не сопровождала ни одна придворная дама. Кейгецу как в тумане смотрела ей вслед. Слова, произнесённые девушкой, выжглись в памяти словно проклятие, и она не могла перестать о них думать.

— Не попадайтесь в её ловушку, госпожа Кейгецу. Мы должны пойти и всё рассказать госпоже Рейрин, — Рири ещё раз дёрнула госпожу за рукав, чтобы вернуть к реальности. — Я хочу сказать, это же госпожа Рейрин. Она бы не купилась на игру этой коварной белки. Если мы расскажем ей, что произошло, сможем всё прояснить в один миг. Верно?

Кейгецу вяло обернулась, осмысливая утешительные слова своей служанки.

— Ты… так думаешь?

— Да. Она из тех людей, которые могут пережить покушение на свою жизнь, отделавшись лишь словом «батюшки». В худшем случае, даже если поверит в эту ложь о том, что вы за её спиной злословите о ней, полагаю, она не так уж сильно на вас рассердится. Она хороший человек, и я не могу представить, чтобы она когда-нибудь полностью от кого-то отвернулась.

— Да… Наверное.

Какое-то недолгое время Рири прислуживала Рейрин ближе, чем кто-либо другой; поэтому из её уст эти слова звучали особенно убедительно. Кейгецу заставила себя напряжённо кивнуть.

Это было правдой, что в отличие от её собственной вспыльчивой натуры Ко Рейрин была сдержанной и никогда не переживала по пустякам. На какое-то время она могла и подуться, но если другая сторона проявляла добрую волю и во всём признавалась, она всегда входила в положение.

— Ты права.

Всё будет хорошо. Стоит Кейгецу проявить лишь каплю храбрости, необходимую для следующего шага, и дело разрешится в мгновение ока.

В тот момент Кейгецу и Рири искренне в это верили.

***

Она вставала ещё до удара колокола, возвещавшего час кролика, переодевалась, наносила макияж и укладывала волосы. Затем следовал час медитации, а после — завтрак. Съев всё до последней крошки, она прибирала столик. Дальше — занятия четырьмя искусствами с кратким отдыхом каждые два часа. Затем обед, неспешная прогулка и снова учёба. Завершался день ужином, омовением, вечерней медитацией и сном.

Таков был распорядок дня Ген Касуи с тех самых пор, как она перебралась в гостевые покои.

«Похоже, большинство остальных дев уже отказались от подобного уклада».

До Касуи дошли слухи, что девы домов Ран, Кин и Ко нашли прибежище в садовых беседках.

Совсем недавно одна из кухарок, пришедшая убрать столик после обеда, поинтересовалась: «Разве вы не собираетесь пойти в сад, госпожа Касуи?» Должно быть, ей показалось странным, что дева, столь привыкшая к суете десятков служанок, намерена и впредь жить в одиночестве и тишине. Правда заключалась в том, что люди дома Ген не терпели посторонней суеты вокруг себя, однако это вовсе не означало их полной самостоятельности. Скорее уж, природное безразличие к еде и нарядам позволяло им с лёгкостью отказываться от этих забот вообще. Из поколения в поколение девы дома Ген окружали себя самыми хлопотливыми придворными дамами, каких только можно вообразить, и перекладывали на них все повседневные нужды.

И всё же, окидывая взглядом гостевые покои, стылые даже в послеобеденные часы, Касуи думала: «Я не могу позволить себе терять здесь время впустую».

Она напрягла слух и удостоверилась, что поблизости никого нет. Затем придвинула одну из плетёных корзин, принесённых с собой, и извлекла запрятанное на самом дне одеяние цвета стальной руды. Этот оттенок был на тон светлее угольно-чёрного и на тон темнее пепельно-серого. Именно такой цвет носили придворные дамы дома Ген среднего ранга.

Касуи привычным движением переоделась в униформу служанки, сняла все украшения и заново уложила волосы. Она скрыла под макияжем приметную родинку под глазом, а вместо неё нанесла смесь из рисовой пасты и румян от уголка другого глаза до самого виска. Это походило на шрам от ожога и должно было отвлечь всеобщее внимание от остальных черт её лица. В качестве последнего штриха она спрятала лицо за круглым веером, как частенько любили делать придворные дамы высокого ранга.

Из зеркала на неё смотрела вылитая прислужница дома Ген среднего ранга, ничем не примечательная, если не считать пересекающего лицо шрама.

Она бы предпочла переодеться в угольно-чёрную униформу, чтобы лучше оправдать свою величественную осанку, но затеряться среди высокоранговых служанок оказалось бы куда сложнее, учитывая их малочисленность. С другой стороны, попытайся она сойти за пепельно-серую — слишком сильно выделялась бы. Касуи кивнула своим мыслям, рассудив, что сделала правильный выбор, остановившись на цвете стальной руды.

Выскользнув из гостевых покоев, она покинула Дворец Гентан через ворота, приняв облик посланной по делу служанки. Если идти прямо на юг, к самому центру девичьего двора, она выйдет во внутренний двор. В эту пору там прохлаждались люди из домов Кин и Ран, несомненно, вынашивая всевозможные козни, чтобы свергнуть ослабевшую Ко Рейрин с её пьедестала. Супруги из этих двух родов отличались особым честолюбием.

Сама же Касуи не питала ни малейшего желания к ним присоединяться. Ей было совершенно безразлично, как распределятся места по итогам Обряда Почитания. Борьбу за власть можно было оставить тем, кого волновал её исход. У Касуи имелись иные причины для того, чтобы стать девой.

Всё уходило корнями в то чудовищное происшествие трёхлетней давности. Она прибыла во внутренний двор, чтобы докопаться до скрывавшейся за ним истины.

«Наконец-то я могу сделать свой ход...»

Она направилась чуть западнее внутреннего двора. Там располагались ведомство шукана, кладовые и другие службы, обеспечивавшие нужды обитателей.

Осознав, что подсознательно затаила дыхание, она заставила себя дышать ровнее. Она прижала руку к груди, чтобы усмирить беспокойный разум, но тут же крепко сжала её в кулак, заслышав тихий звук, похожий на шуршание бумаги.

«Приглядывай за мной, Бушо. Сегодня я непременно отыщу зацепку».

Было известно, что дева исчезает на два часа во время своих ежедневных «прогулок». Попутно она надеялась достичь двух целей. Во-первых — отыскать записи или свидетелей, находившихся здесь в то время. Во-вторых — выйти на связь с шаманкой Анни, которая была глубоко замешана в событиях трёхлетней давности.

Увы, с тех пор как она поселилась в гостевых покоях, минула целая неделя, а Касуи так и не обнаружила ни единой зацепки, способной помочь в исполнении её желания.

«Пожалуй, мне стоит на какое-то время перестать досаждать канцелярии».

Шагая быстрым шагом, Касуи размышляла о том, чего ей уже удалось добиться. Сперва она наведалась в канцелярию, где хранились записи обо всех событиях, происходивших во внутреннем дворе. Но даже тайком пробравшись в архивы и перевернув вверх дном всю кипу прошлых документов, она так и не сумела найти искомое.

В обличье придворной дамы или нет, но частые визиты в канцелярию несколько дней кряду неминуемо вызвали бы подозрения. Посему затем она решила поочерёдно бродить вокруг храма предков и гостевых комнат в надежде достичь своей второй цели: встретиться с шаманкой Анни. К несчастью, поскольку Анни обычно передвигалась без сопровождения пажей и лишней помпы, ей не удалось даже мельком её увидеть.

«Она наверняка нанесёт визит во внутренний двор хотя бы раз за время Обряда Почитания», — сказала себе Касуи, крепче сжимая веер, которым прикрывала лицо.

Большую часть времени шаманка скрывалась на священной земле, точное название которой оставалось тайной, и редко появлялась даже в главном дворце, если только там не проводилось какое-либо торжество. Однако, задерживаясь в столице на длительный срок, она иногда по собственной воле устраивала небольшие службы, на которых раздавала талисманы женщинам внутреннего двора.

«Если бы я только могла встретиться с ней и задать несколько вопросов...»

По правде говоря, Касуи хотела подойти к Анни именно во время обряда. Упусти она эту возможность, и старуха вновь сгинет в своих неведомых священных землях. Да и у самой Касуи вряд ли выдастся много других случаев провести время без надзора придворных дам.

К несчастью, шаманка ни на шаг не отходила от Императора. В тот единственный раз, когда она обходила дев во время второго испытания, старуха умудрилась ввязаться в перепалку с Шу Кейгецу ещё до того, как Касуи успела к ней приблизиться. После этого провала надежда побеседовать с ней без свидетелей рухнула.

Касуи всё больше теряла терпение.

«Я видела, как в кухню, мимо которой я только что проходила, несли изысканные фруктовые вина и постные угощения. Они явно предназначались для шаманки. Полагаю, в скором времени состоится пир».

Притворившись придворной дамой, она расспросила служанок, куда несут вина, но женщины понятия не имели. Похоже, любые подробности касательно времени, места и цели пиршества держались в строжайшем секрете. С каждой минутой дело принимало всё более подозрительный оборот.

«Если предположить, что какая-то из супруг пытается задобрить шаманку пиром, то, судя по характерам, это, скорее всего, супруга дома Ран или Кин. Быть может, мне стоит попытаться выведать что-нибудь у их дев... Нет, будет выглядеть слишком подозрительно, если я ни с того ни с сего затею разговор».

Касуи горько сожалела, что прежде никогда не утруждала себя задушевными беседами с другими девами. Будучи от природы не слишком общительной, она решила, что в силу своего возраста девушки вряд ли знают что-либо о том «происшествии», и потому рано оставила попытки сблизиться с ними.

Как следствие, теперь она не имела ни малейшего понятия, как завязать разговор с Шу Кейгецу или Ко Рейрин, — а у неё было что спросить у них обеих. К несчастью, Шу Кейгецу безвылазно сидела в гостевых покоях во Дворце Шуку, Ко Рейрин слегла после того случая, когда едва не утонула, а у Касуи не хватало смелости ступить на чужую территорию.

До окончания Обряда Почитания оставалось всего несколько дней. Времени на колебания больше не было.

«Госпожа Рейрин остановилась во дворе. Подойти к ней там будет куда проще, чем во дворце другого дома. Сегодня или завтра я непременно нанесу ей визит. Но сперва мне нужно выследить шаманку. Если бы только я могла вытянуть сведения о пиршестве из служанок среднего ранга других домов...»

Поджав губы в тени веера, Касуи перебирала в уме способы проникнуть во дворцы конкуренток. Куда будет легче пробраться: к блистательным придворным дамам Кин или к преимущественно миниатюрным и сдержанным дамам дома Ран?

«Перво-наперво мне нужно раздобыть униформу служанки другого дома. Интересно, удастся ли мне уговорить кого-нибудь одолжить её мне, как я поступила с этим одеянием цвета стальной руды? Или будет быстрее оглушить кого-нибудь и украсть её?»

По меркам членов дома Ген, Касуи отличалась благоразумием, но в конечном счёте она оставалась девой Ген и ни секунды не колебалась бы прибегнуть к насилию ради достижения своих целей.

— И куда это ты направляешься? — окликнул её со спины строгий женский голос.

Касуи вздрогнула, обернулась и, моментально распознав собеседницу, поспешно опустилась на колени, принимая подобающую позу для придворной дамы в одеянии цвета стальной руды:

— Прошу меня простить, — отчеканила она, не поднимая глаз, — рада встрече, Талантливая супруга Ген. Тебе что-нибудь нужно от меня, госпожа?

Однако Ген Госецу одним жестом прервала её попытки разыграть прислужницу:

— Я спросила, куда ты направляешься, Касуи.

Казалось, одного беглого взгляда на её лицо — нет, даже со спины! — оказалось достаточно, чтобы выдать беглянку с головой. Касуи крепче сжала веер, покоившийся у неё на коленях, но в конце концов набралась смелости и вскинула подбородок:

— Я вышла на прогулку.

— Переодевшись служанкой среднего ранга? И взяв на себя труд нарисовать этот фальшивый шрам от ожога?

Даже сама Касуи понимала, насколько жалко звучит её оправдание. Вскоре после того, как она замолчала, послышался тихий вздох Госецу:

— Неважно. Уверена, будучи девой, непросто гулять, где вздумается. Тебе не повредит время от времени немного развеяться.

Она с такой лёгкостью приняла эти объяснения, что Касуи недоверчиво нахмурилась.

— Но если ты ступишь на порог чужого дворца в таком виде, поднимется страшный шум, — добавила Госецу. — Не покидай пределов Дворца Гентан.

Касуи поймала себя на том, что пристально вглядывается в лицо супруги. Почему? Да потому, что женщина закрыла глаза на её подозрительный маскарад вовсе не по доброте душевной. Она просто не хотела, чтобы Касуи разгуливала за пределами их владений; это обернулось бы куда более серьёзными неприятностями. Именно так, судя по всему, она и рассуждала.

— Пойдём, — потеряв терпение от молчания девы, Госецу потянула её за руку, — возвращаемся.

— ...

Заметив, что послушная дева отказывается сдвинуться с места, Талантливая супруга едва заметно нахмурила изящные брови:

— Касуи.

— Нет, — ответ прозвучал тихо, но твёрдо. — Я так долго ждала возможности провести собственное расследование, Талантливая супруга Ген.

Госецу не стала больше её отчитывать. Она просто потащила Касуи за собой, пропуская мимо ушей любые возражения. Касуи тоже не стала тратить слова впустую. Храня молчание, она резко вырвалась из хватки супруги.

Госецу попыталась схватить её за шиворот, но дева присела, уклоняясь от захвата. Супруга потянулась к одеянию — дева перехватила её руку в воздухе. Пинок в ответ на подсечку. Кулак на кулак.

Все те, в чьих жилах текла кровь Ген, дома воителей, были искусными мастерами боевых искусств.

Схватка протекала в полном молчании. Ни одна из женщин не сражалась в полную силу, но обе были настроены решительно. Судя по тому, какой оборот принимали события, кому-то суждено было получить серьёзные увечья.

Но один едва слышный звук разом остудил пыл разгоравшейся битвы. Это был шорох листов бумаги, выпавших из растрепавшегося на груди одеяния Касуи.

— Ах!

Опомнившись, Касуи в панике бросилась на землю, не заботясь о том, что оставляет себя беззащитной перед ударом.

Госецу успела подобрать бумаги быстрее неё. Её глаза быстро пробежались по строкам, и выражение лица посуровело:

— Что это? — сухо осведомилась она, ловко уворачиваясь от отчаянного выпада Касуи, пытавшейся вернуть свою добычу. — Что это за письмо?

— Пожалуйста, верните его, — голос девушки впервые дрогнул.

По каждому движению было видно, что она полностью утратила самообладание. Руки, вслепую тянувшиеся к письму, лишь царапали и рвали тонкую бумагу.

— «Для тебя это хорошая возможность».

Письмо, кружась, упало на гравий. Слова в нём были выведены аккуратным женским почерком.

— «В конце концов, нам придётся жить порознь, так что ты не должна проводить свои дни, таскаясь за мной, словно тень».

Слог был рубленым. Казалось, на бумагу перенесли саму манеру речи Касуи. Впрочем, все женщины дома Ген были одинаково немногословны, и писем это тоже касалось.

— «Не забывай радоваться собственной жизни».

Большинство из них выдавливали из себя лишь сухие, безликие цепочки фраз — вкладывая при этом в аккуратные буквы любовь, слишком сильную, чтобы выразить её словами. Эти строки были написаны не Касуи, а её старшей сестрой Бушо.

— Это последнее письмо, которое Бушо прислала мне из имперской столицы, — опустившись на колени, Касуи дрожащими руками собрала с гравия обрывки бумаги, благоговейно прижала их к груди, стиснула зубы и с горечью произнесла: — Изначально девой должна была стать Бушо. Она прибыла в столицу, чтобы пройти посвящение перед вступлением ко двору, и каждый день отправляла мне письма. Но вскоре после того, как это послание покинуло столицу, случилось то происшествие...

Она сжимала изорванную бумагу с такой силой, что костяшки пальцев побелели. В некогда пустых глазах вспыхнула ярость.

— С того самого дня все ходили вокруг неё на цыпочках, а после смерти любые следы её существования стёрли в порошок! — вырвался у неё сдавленный крик. — Одежду, украшения, рисунки — всё уничтожили! А уже доставленные письма сожгли. Единственное, что мне удалось спасти, — это данное письмо, зеркало, которое она так и не успела отправить, а ещё... оставленное ею завещание. На нём Бушо, будучи искалеченной, нацарапала неразборчивые слова. Она превосходно владела живописью и каллиграфией, её мастерства хватало даже на то, чтобы спроектировать фамильную реликвию, и всё же в свои последние мгновения...

— Касуи, запрещено произносить её имя, — ледяным тоном оборвала её Талантливая супруга, не отводя взгляда от залитого слезами лица девы, — мы не можем смириться с тем, что дом Ген, те, в ком течёт одна кровь с Его Величеством, породил столь презренную предательницу.

— Она не была предательницей! — Касуи вскинула голову. — Бушо никогда бы не пошла на такое! Вы ведь и сами наверняка это понимаете?.. Моя сестра была доброй женщиной. Она бесконечно отличалась от наших родителей, видевших в дочери лишь пешку в борьбе за власть. Больше всего на свете она желала нести свет в сердца своего мужа и подданных. Её подставили!

— Успокойся, — ни один мускул не дрогнул на лице Госецу. — Она и впрямь подавала большие надежды. Именно поэтому я пригласила её в имперскую столицу для посвящения досрочно. И всё же в сердце она затаила мятеж и пронесла во внутренний двор клинок. И лишь из-за своей порочной души она рассталась с жизнью в пламени Испытания Огнём — ритуала, в котором суждено гореть одним лишь грешникам.

— Вы ошибаетесь! — дева сжала кулаки, отказываясь отступать. — Это был не клинок, а декоративный меч! Бушо лишь хотела показать свою работу гончарам. Её намерения истолковали превратно, заклеймили преступницей и заперли в гостевых покоях даже после того, как отослали обратно на север.

— ...

— Отвергнутую семьёй, лишённую целебной чудо-конопли, Бушо терзали таинственные ожоги. Они никак не заживали, пока она в конце концов не умерла, — разорванное письмо окончательно смялось в её ладонях. — Мои собственные родители отказываются расследовать произошедшее! На то должна была быть причина. Должно быть, кто-то объявил Бушо злодейкой. Кто-то приказал шаманке провести Испытание Огнём. А может быть, сама шаманка...

Талантливая супруга резко подалась вперёд, чтобы заставить свою подопечную замолчать.— Касуи.

[[image:/storage/reader-images/6014a02c63565dc540d6ffb3a5d5a8bf3d5da80b.jpg]]
— Да, к слову о той шаманке. Об Анни, — Касуи медленно поднялась на ноги. — На втором испытании она меня поразила. Она всё обставила так, будто бумага Шу Кейгецу вспыхнула лишь из-за того, что девушка её оскорбила. Я видела, как она подозрительно тёрла лист руками. Вне всяких сомнений, сама его подожгла. В каллиграфии Шу Кейгецу отродясь не таилось зла.

Перед её мысленным взором — в чёрных глазах, светившихся тихой решимостью, — промелькнули картины второго испытания. Вспыхнувшая рисовая бумага. Дурное предзнаменование и последующий приговор, который самолично вынесла Анни.

Никаким чудом, рождённым верой, тут и не пахло. Надменная шаманка просто взяла правосудие в свои руки. Уже тогда, став тому свидетельницей, Касуи усомнилась. А не могло ли нечто подобное произойти во внутреннем дворе три года назад?

— Сразу после этого Шу Кейгецу и Ко Рейрин затеяли ссору, так что всё внимание переключилось на них. Но что, если Ко Рейрин слегла потому, что Анни, затаив обиду на мнимое оскорбление, подсыпала ей отраву?

— Ты надумываешь лишнее, Касуи.

— Три года назад я считала, что шаманка провела испытание по чьей-то указке. Думала, за этим кроется истинный кукловод. Но что, если шаманка всё подстроила сама? Что, если Бушо подвергли Испытанию Огнём лишь потому, что она навлекла на себя гнев шаманки? Да, быть может, шаманка ей отомстила...

— Касуи!.. — резкий окрик Госецу прервал её сбивчивые рассуждения.

Обычно мягкая в речах Талантливая супруга повышала голос редко, но сейчас в нём звенела такая сила, что могла бы сбить собеседника с ног. Заметив, как вздрогнули плечи девы, супруга на мгновение опустила взгляд, а затем вновь вскинула его. К тому времени, как в её обсидиановых глазах отразилось лицо Касуи, с её собственного лица исчезли малейшие следы чувств.

— Не смей нарушать запрет.

— ...

— Все следы её существования стёрты из истории дома Ген и с лица земли. У тебя никогда не было сестры. Письма я потом уничтожу, — непререкаемым тоном отрезала супруга.

Какое-то время Касуи молча стояла с поникшей головой.

— Идём.

— Талантливая супруга Ген, — едва супруга круто развернулась и зашагала прочь, Касуи тихим голосом заставила её остановиться. — Вы всегда прибегаете, стоит мне только попытаться ступить на территорию другого дома. Но ведь это вовсе не из страха, что я слишком неопытна и мне нельзя гулять в одиночестве, верно? Вы просто за мной приглядываете. Вы не хотите, чтобы я разузнала то, чего мне знать не положено.

Туфли Госецу с хрустом замерли на гравии. Заметив это, Касуи мрачно усмехнулась.

— Ну разумеется. Лишь я, её младшая сестра, могла с таким упорством жаждать правды о смерти Бушо. В ваших же интересах было держать меня при себе в качестве девы и не спускать с меня глаз. Скажите, Талантливая супруга... что вы от меня скрываете?

— Касуи.

— Неудобную правду? Вы часом тоже не замешаны в том происшествии?

— Разумеется, нет, — сухо бросила Госецу.

— Тогда почему вы не позволяете мне всё выяснить?.. — огрызнулась Касуи. — Все записи о том дне уничтожены из-за приказа хранить молчание. Всех присутствовавших тогда придворных дам вынудили уйти со службы. Мне ничего не остаётся, кроме как ходить и выведывать всё самой! — она сделала широкий шаг вперёд, с шумом расшвыривая гравий. — Разве вам не горько, Талантливая супруга? Разве это не приводит вас в ярость?.. Как вы можете требовать от меня покорности после того, как мы потеряли единственную душевную, искреннюю женщину среди всех нас, бессердечных Ген?..

— Успокойся. Что толку позволять этой слепой жажде мести сбивать тебя с истинного пути? Если ты не веришь в её порочность, считай это трагедией. Это был лишь несчастный случай, не более того.

— Нет! Никакая это не случайность. Кто-то приказал шаманке подвергнуть её этому ужасающему Испытанию Огнём. А может, во всём виновата сама шаманка. Кто бы это ни был, я не спущу им этого с рук!

Касуи почти никогда не давала воли бурям в душе, но сейчас её кулаки дрожали.

— Касуи. Шаманка лишь исполняла свой долг. После ритуала она даже тайно её лечила. Твоя сестра погибла не из-за испытания. Она умерла от напасти, навлечённой её же собственной душой.

— Вы ошибаетесь! Старшая сестра, она!.. — Касуи нечаянно обратилась к ней по-родственному, а затем, словно смутившись столь детской слабости, назвала её по имени; её голос дрожал от усилий сдержать слёзы. — Бушо не сделала ничего дурного. Кто-то её подставил, и она погибла в Испытании Огнём.

Госецу успокаивающе положила руку ей на плечо.

— Неверно. Она умерла из-за того, что в тот момент под рукой не оказалось вдоволь чудо-конопли.

— Что ж, в таком случае... Я заставлю того, кто скупил всю чудо-коноплю, ответить за свои грехи! — выкрикнула Касуи, резко стряхнув её руку, словно отвергая утешение.

Ей хотелось цепляться за эту ненависть. Она не привыкла лить слёзы или причитать. Бушевавшие чувства метались в теле Касуи, не находя иного выхода.

— Порой мне становится тяжело дышать... — сквозь надсадное дыхание прорвался тихий шёпот. — Меня охватывает такая ненависть и такое отчаяние. До всего остального мне нет никакого дела. Слава, положение, долг — всё это... Всё это кажется таким пустым.

— Касуи...

— Разве с вами не так же, Талантливая супруга? Неужто вы и впрямь спокойны, словно стоячие воды? Если так, мне никогда не стать такой, как вы. — Всё ещё прижимая к груди обрывки письма, Касуи пошатнулась и сделала шаг назад. — Если я не смогу отомстить... я просто не знаю, как мне жить дальше.

Она раз за разом едва слышно повторяла: «Я не знаю, что делать».

— Касуи, — Талантливая супруга молча взирала на отстранившуюся от неё деву; на бесстрастном лице женщины невозможно было прочесть ни единого чувства, и это не удавалось даже Касуи, принадлежавшей к тому же дому Ген. — Не позволяй чувствам взять над тобой верх. Думай лишь о том, как возвыситься в роли девы. Веди себя тихо и оставайся там, где я смогу за тобой приглядывать.

В её монотонном голосе слились воедино сострадание к стоявшей перед ней девушке и полное равнодушие. С равным успехом она могла держать птицу в клетке либо чтобы защитить её, либо чтобы навеки спрятать под замок.

— Тебе не дозволяется бродить по внутреннему двору без сопровождения. На время Обряда Почитания оставайся либо во Дворце Гентан, либо во дворе. В противном случае с тобой поступят по всей строгости, — произнесла Талантливая супруга тоном, не терпящим возражений.

С этими словами она зашагала прочь, даже не оглянувшись.

----------

Рейрин идёт дальше

Касуи,

Забудь о чудодейственной конопле.Не плачь.Живи счастливо.Я люблю тебя.

С любовью,Бушо

***

Все четыре столба каждого павильона завесили меховыми шкурами. Внутрь, судя по всему, внесли жаровни: на них уже грелись железные чайники, выпуская из носиков струйки белого пара. Рядом расставили полные до краёв водяные горшки, корзины с фруктами и даже сложили простенький очаг. Павильоны отводились каждому дому лишь как временное укрытие на светлое время суток, но день за днём их обустраивали всё основательнее, пока те не превратились в настоящие маленькие усадьбы.

Отыскав среди этого уюта павильон дома Ко, Рири облегчённо выдохнула.

Слава небесам. Она во дворе.

Впрочем, ещё неизвестно, к лучшему ли это. Чем дольше Рири думала о поручении, тем сильнее сжималось сердце. Прижав ладонь к груди, где тихо шелестела бумага, она осторожно направилась к шатру.

Сколько же лет прошло с тех пор, как я в последний раз мирила поссорившихся? Надо всё сделать как следует.

Да, Рири несла Рейрин письмо от Кейгецу.

Ещё вчера Хошун угрожала Кейгецу, подслушавшей коварный замысел дома Ран. Та долго не могла прийти в себя, но Рири настойчиво её ободряла, и в конце концов госпожа решилась открыться Рейрин.

Однако после недавней выволочки, которую Кейгецу устроила подруге, не дав и слова вставить, требовать от неё личной встречи было бы слишком. Тем более своими глазами видев, как Рейрин её игнорирует. Проще говоря, Кейгецу струсила.

Связаться через пламя она тоже не решалась: пришлось бы смотреть подруге в лицо. В итоге уговорила себя хотя бы на письмо. Рири отчитала госпожу за малодушие, но всё же уступила. Рейрин ведь тоже человек, наверняка и у неё выдаются дурные дни. Должно быть, Кейгецу боялась явиться без приглашения и разозлить подругу ещё сильнее.

Кейгецу цеплялась за любые отговорки, а Рири всю ночь то бранила её, то подбадривала, пока наконец не заставила изложить на бумаге извинения и просьбу обсудить замысел дома Ран. Около полудня письмо было готово, и Рири поспешила его доставить.

Как можно потратить столько времени на одно «прости»? Ей что, пять лет?

Мысленно отчитывая госпожу, Рири пыталась унять собственную дрожь. Пусть это всего лишь павильон, но ступать на земли чужого дома всё равно боязно.

Хотя бояться, по правде говоря, нечего. Рири твердила себе это снова и снова.

Ведь речь о госпоже Рейрин. Не могло же всё зайти настолько далеко.

Ко Рейрин славилась безграничной добротой. Когда-то Рири занесла над ней нож, а та даже бровью не повела. Лишь прижала её к себе со словами: «Прости, что не заметила раньше». Даже к убийцам Рейрин проявляла ласку. Если резкие слова Кейгецу и вызвали мимолётный гнев, стоило искренне повиниться — и она наверняка простит подругу, со смехом сказав: «Ах, ну что же мне с тобой делать?»

Великодушие госпожи Рейрин не чета людскому, — подумала Рири, уже не понимая, кого пытается убедить. С этой мыслью она и подошла к павильону.

Как раз в эту секунду Рейрин раздвинула меховой полог и изящно выскользнула наружу — видимо, подышать свежим воздухом. Как и всегда, её хрупкая красота напоминала первый снег, готовый растаять от малейшего прикосновения.

— Ах!

Дрогнув длинными ресницами, Рейрин оглянулась через плечо. Их взгляды встретились. Рири застыла, но стоило деве улыбнуться, как служанку накрыло волной облегчения.

— Ты пришла в гости, Рири?

— Ах, да... Можно и так сказать.

Слава небесам. Улыбается.

Перед ней стояла прежняя Ко Рейрин — дева, у которой всегда находилось доброе слово даже для простых служанок.

— Сегодня так холодно. Не хочешь войти, посидеть у огня?

— Н-нет, что вы! Не смею!

— Ах, не стесняйся. Я как раз собиралась заварить твой любимый чай.

— Нет, правда, я не могу...

Мягкая речь, тёплое обхождение — ничто не изменилось. Поверив, что к Рейрин вернулось хорошее расположение духа, Рири собралась с силами и перешла к делу:

— Вообще-то я не совсем в гости. Я принесла послание от госпожи Кейгецу...

— А?

В тот же миг с губ Рейрин сорвался поистине зловещий рык. Рири оторопела.

Что?

Послышалось? Неужели из уст, обычно звеневших нежным колокольчиком, вырвался столь грубый возглас? Нет, она готова была поклясться: в нём явственно завывал свирепый северный ветер.

— Прости, Рири. Что ты сейчас сказала?

На лице Рейрин по-прежнему сияла мягкая улыбка. Рири решила, что просто ослышалась:

— Эм... Мне поручено передать письмо от госпожи Кейгецу...

— А?

Нет, никакой ошибки. Этот странный, угрожающий голос совершенно точно принадлежал Рейрин.

Э-э-э...

Пока Рири стояла в оцепенении, Рейрин как ни в чём не бывало приложила ладонь к щеке и склонила голову набок:

— Прошу прощения. Я не расслышала твоих слов. Особенно ту часть, где прозвучало имя.

— Чт...

— Сюда, Рири, — взволнованно позвала Тосецу, выскользнув из павильона вслед за госпожой.

Обычно невозмутимая старшая служанка выглядела донельзя напряжённой. То, что она зашептала на ухо растерянной рыжеволосой девушке, ошеломило Рири.

— При госпоже Рейрин нельзя упоминать имя Шу Кейгецу, — потянув Рири за рукав, Тосецу убавила громкость до едва различимого шёпота, — госпожа Рейрин сердится на неё как никогда прежде.

— Сердится?..

— Она такая с тех пор, как услышала слух, будто Шу Кейгецу трубит на каждом углу о своей ненависти к ней. Стоит кому-нибудь произнести имя госпожи Кейгецу, как она наотрез отказывается его слышать — и всеми силами даёт это понять.

Всё зашло слишком далеко!

Очевидно, боль от ссоры у источника Пурпурного дракона в какой-то момент обернулась гневом. И теперь при каждом упоминании Кейгецу Рейрин с милой улыбкой пресекала разговор.

Рири не сдержала стона:

— Да что же это такое?..

Как человек, способный простить покушение на убийство, мог так разозлиться из-за мелкой ссоры?

Но если покорно согласиться не упоминать имя Кейгецу, весь поход окажется напрасным. Прижав ладонь к груди, Рири опустилась перед Рейрин на колени. Теперь она говорила от лица своей госпожи, и тон её приобрёл безупречную почтительность придворной служанки:

— Ваш гнев справедлив, госпожа Рейрин. Как служанка Дворца Шуку, я искренне молю о прощении за те постыдные оскорбления, что моя госпожа нанесла вам на днях. Она осознала свои ошибки и написала письмо с извинениями. Кроме того, она хотела бы обсудить с вами ещё кое-что, поэтому прошу вас сперва прочесть...

К несчастью, её искусное вступление прервало тихое «ах» Рейрин.

— Извинения? За что же? — она плавно опустилась на колени прямо перед Рири. — Понятия не имею, о чём ты говоришь. — Ласковый взгляд, нежные пальцы, бережно поправляющие выбившиеся пряди... Рейрин должна была казаться воплощением нежной бабочки, однако от исходившего от неё напряжения по спине бежал ледяной холодок. — Если она полагает, что всё уладит, просто всучив кому-то одно-единственное письмо, что ж... Как, должно быть, безмятежно у неё в голове. Словно в весеннем саду.

Чёрт побери! Да она только что сказала: «У неё что, в голове пусто, как в проклятом весеннем саду?!»

Уловив смертельное оскорбление под этим безмятежным тоном, Рири мелко задрожала.

Да, Рейрин сердилась.

Она была в ярости.

— Э... Видите ли... Госпожа Кейгецу, разумеется, вовсе не намеревалась так легко отделаться. Просто разговор предстоит непростой, и она надеялась заранее узнать ваше мнение. То есть хотела действовать осмотрительно.

Отступать нельзя. Эта неуклюжая трусиха Кейгецу выскребла всё своё мужество до капли, чтобы написать это письмо. К тому же на кону стояла безопасность самой Рейрин.

Мысленно браня себя за предательскую дрожь перед аурой Рейрин, Рири заставила себя податься вперёд:

— Госпожа Кейгецу беспокоится о вас. Дело в том, что Ран Хошун...

— Ты хочешь сказать, что Ран Хошун намерена меня убить?

В недоверчивой улыбке Рейрин не осталось и тени веселья. Рири осознала, что допустила ошибку.

Проклятье!

Больше всего Кейгецу боялась, что Рейрин сочтёт предупреждение лишь плодом её личной неприязни. К тому же простой служанке не подобало пересказывать содержание письма без дозволения.

— Эм... Я понимаю, после вчерашнего в это трудно поверить... Но всё то было лишь представлением, срежиссированным Ран Хошун. Госпожу Кейгецу обманом втянули в эту игру.

— Ах, так вот какое оправдание там написано? Право же, Рири, негоже повсюду разбалтывать тайны своей госпожи.

— Нет, э... Я не собиралась ничего разбалтывать... И это не оправдание! То есть звучит похоже, да, но клянусь, это не так!

Что же делать? Рири настолько подавила ярость Ко Рейрин, что все нужные слова вылетели из головы.

Как и прочие женщины дома Шу, Рири отличалась горячим нравом. Стоило поддаться панике, как смятение росло снежным комом, выметая из памяти все заготовленные речи.

— В-в любом случае, прошу, просто прочтите...

— Вынуждена просить тебя уйти, — непререкаемо отрезала Рейрин. — Это она сказала, что не желает видеть моего лица. Как она и просила, я не стану ни навещать её, ни читать её письма. Будь добра, передай это своей госпоже.

— Госпожа Рейрин! — в отчаянии воскликнула Рири.

Но прежде чем её пальцы успели коснуться шёлка жуцюня, Рейрин скрылась в павильоне. Не зная, что ещё предпринять, Рири едва не нырнула следом за меховой полог, опустившийся с лёгким шелестом, но кто-то перехватил её запястье.

— Пожалуйста, подожди.

Это была Тосецу. Лицо старшей служанки словно заледенело.

— Не дави на неё. Ты хоть представляешь, что случится, если мы ещё сильнее рассердим госпожу Рейрин?

— Нет, а что?

— Я тоже не знаю! — Тосецу в полном смятении запустила пальцы в волосы, напрочь забыв о политесе, обязательном в беседах старших служанок разных домов. — Никогда не видела госпожу Рейрин такой. Понимаю лишь, что дух её чёрен, а в уголках этой идеальной улыбки таится жажда крови. Откровенно говоря, мне жутко. Умоляю, не доводи её.

— Должно быть, дела и впрямь плохи, раз даже тебя пробрало, — невольно пробормотала Рири. Вспомнив ледяной тон Рейрин, она машинально обхватила плечи руками. Будь она мужчиной, от такого натиска точно бы рухнула на колени. — Но что нам делать? Можешь не верить, однако известие действительно срочное. Похоже, Ран Хошун опять плетёт интриги.

— Да. Я почуяла неладное ещё вчера, когда мы мельком заметили госпожу Кейгецу с госпожой Хошун. Уверена, госпожа Рейрин и сама во всём разберётся, как только остынет... Пожалуй, с этого и следует начать.

Слепая преданность госпоже порой лишала Тосецу рассудка, но сейчас она смотрела на вещи на удивление трезво. Возможно, как раз потому, что на сей раз с цепи сорвалась именно её обожаемая госпожа.

Рири в отчаянии схватила её за руки:

— Я знала о её беспощадности, но и в страшном сне не видела, что она так ополчится на госпожу Кейгецу! Что нам делать? Такими темпами мою госпожу просто раздавят, как тлю!

— Похоже, письмо показалось ей жалкой отпиской. Поэтому для начала убедим госпожу Кейгецу прийти и объясниться лично. Я пойду с тобой, — Тосецу задумчиво кивнула. — Сейчас госпожа Рейрин слишком зла, чтобы браться за дела. Мы ещё даже не начинали готовиться к последнему испытанию. Если всё так и пойдёт, моей госпоже придётся туго на обряде почтения.

— У нас та же беда, — уныло протянула Рири. — Хотя госпожа Кейгецу первой начала бросаться оскорблениями, теперь она бьётся в истерике оттого, что госпожа Рейрин отвернулась от неё. Разумеется, ни о каком приготовлении дара в таком состоянии речи не идёт. У меня от всего этого скоро язва откроется.

— В жизни бы не подумала, что рядовая ссора выбьет госпожу Рейрин из колеи... Надо помирить их. И как можно скорее.

— Вот именно.

Так старшие служанки двух домов, прежде не питавших друг к другу особой симпатии, обменялись суровыми взглядами и заключили небывалый союз.

— Ко Рейрин отвергла моё письмо?

Увы, попытка Рири и Тосецу вразумить Кейгецу с треском провалилась в первые же секунды.

В дальнем уголке девичьего двора, в павильоне, отстоявшем от владений дома Ко на приличное расстояние, Кейгецу нетерпеливо ёрзала в ожидании вестей. Едва завидев двух поникших женщин, она пришла в ярость:

— Что это значит?.. Ты сказала, что у меня для неё важное известие! И что я собиралась извиниться!

— Да! Разумеется, сказала!

— Тогда как это случилось?

Всю свою печаль и всё унижение Кейгецу привыкла топить в гневных воплях. Она не могла смириться, что письмо, над которым просидела целые сутки, впервые в жизни попытавшись пойти на уступки, так и осталось непрочитанным.

Перебив Рири на полуслове, Кейгецу закричала, словно пытаясь заглушить подступающие слёзы. Лицо её залилось краской:

— Да как она смеет! Я ради неё старалась, хотела предупредить! Насколько же надо быть слепой, чтобы поверить в игру Ран Хошун от первого до последнего слова?! Неужели она и вправду считает меня такой мерзавкой?

— О-очевидно, вышло недоразумение. Лучше прояснить всё при встрече, чем слать письма...

— Не пойду! Ни за что! — взвизгнула Кейгецу, отвергая советы Рири. Но и на этом не остановилась: в первом за долгое время приступе настоящей ярости она принялась хватать и швырять всё, что попадалось под руку. — Что с ней такое?! Из-за этого вообще не стоило так сердиться! Поверить не могу, что она настолько мелочна! — первой с громким треском разлетелась на осколки зажатая в её руке чайная чашка. — Вот тебе и «Поверь в себя хоть немного»! Вот тебе и «Давай сделаем всё с размахом!» Кем она себя возомнила? Сначала расхваливает тебя, а потом бросает, когда нужна больше всего?! — следом полетела курильница, которой Кейгецу недавно начала пользоваться, подражая Ко Рейрин. — Да, я сказала, что не хочу видеть её лица. Потом передумала, но это было глупостью. Я с самого начала была права. Никогда больше не желаю разговаривать с Ко Рейрин!

Когда кисти, тушь и прочие пригодные для метания мелочи закончились, она пнула каменный стол.

Тосецу наблюдала за этим бурным выплеском чувств широко распахнутыми глазами. Кейгецу впилась в неё свирепый взглядом:

— Чтобы было ясно, Тосецу: я ни за что не стану разговаривать с Ко Рейрин. Даже через сто лет!

— Понятно...

— У меня есть сведения, способные спасти Ко Рейрин жизнь, и я даже готова была свидетельствовать в её пользу. Но теперь — нет. Если ей нужна моя помощь, пусть встанет на колени и молит о прощении!

С какой стати Рейрин теперь должна извиняться перед Кейгецу? Тосецу опешила, но для Кейгецу всё, по-видимому, складывалось вполне логично. Ко Рейрин причинила ей боль, значит, должна просить прощения.

— Э... Это уже чересчур...

— Замолчи! Просто замолчи! Разве тебе не дорога жизнь твоей госпожи?! А теперь убирайся и приведи мне Ко Рейрин!

Кейгецу взлохматила волосы и пнула прочь усеявшие пол обломки.

Тосецу уже собиралась возразить на это совершенно неразумное требование, но Рири остановила её:

— Постой. Я понимаю, о чём ты думаешь, но подожди. Так госпожа Кейгецу просит о помощи.

— Что она делает?

— Она изо всех сил пыталась извиниться, а в ответ получила решительный отказ. Её сердце разбито вдребезги. Если она сама пойдёт к госпоже Рейрин и та снова её отвергнет, она этого не переживёт. Потому и хочет, чтобы госпожа Рейрин пришла сюда.

За время их общения после первого обмена Рири стала весьма искусной переводчицей с языка Кейгецу.

— Это... довольно воинственный способ просить ласки.

— Не спорю. Но именно это прежде и нравилось в ней госпоже Рейрин, — Рири тяжело вздохнула. — Так или иначе, вытащить госпожу Кейгецу отсюда в таком состоянии вряд ли удастся.

— Я вполне готова увести её силой. С чего начнём: с кляпа, снадобий или угроз?

— Любой из этих способов закончится катастрофой! — отчитав Тосецу, которая, казалось, вот-вот лишь усугубит положение, Рири провела рукой по волосам. — Куда проще привести сюда госпожу Рейрин. В конце концов, она умеет прощать. Не кажется ли вам, госпожа старшая служанка, что похитить её было бы легче?

— Ты хочешь, чтобы я похитила госпожу Рейрин?! Немыслимо. Обратить клинок против своей госпожи — единственное, на что я никогда не пойду.

— Знаешь, я тоже не могу просто так выступить против госпожи Кейгецу.

— Едва ли это моя забота. Для меня госпожа Рейрин важнее всего. Если тебя так тревожит предательство своей госпожи, можешь легко решить эту трудность, перейдя на службу во Дворец Коки.

— Да выслушай же ты меня! — у Рири начинал болеть живот. Хуже некуда. Вокруг ни одного здравомыслящего человека. — Как бы то ни было, ясно, что госпожа Кейгецу обижена. Хм... Может, для начала расскажем об этом госпоже Рейрин. Если правильно всё преподнести, нам, возможно, удастся выдавить сочувствие...

Будь у неё выбор, Рири с радостью сдалась бы. Но выбора не было. Оставалось делать всё, что в её силах, и молиться, чтобы этого хватило.

— Давай сделаем всё с размахом...

— Да...

С болезненной ясностью чувствуя, как тяжелеет каждый шаг, Рири и Тосецу повернули обратно к павильону Рейрин.

Увы.

— Пожалуйста, мы вас умоляем, — взмолилась Рири, прижавшись лбом к земле перед Рейрин. — Не могли бы вы навестить её хоть ненадолго? Я не сдвинусь с места, пока вы не согласитесь!

— Ах, какая беда, — Рейрин ответила одной из своих привычных мягких фраз. Улыбка застыла на лице; ни один мускул не дрогнул. — Это было бы просто ужасно. В таком случае мне следует привести себя в порядок. Подождёшь здесь?

Всё с той же безмятежностью она раздвинула меховой полог и скрылась в павильоне.

— Эм...

От смутного дурного предчувствия лицо Рири вытянулось. Но, решив, что мольба всё-таки услышана, она облегчённо выдохнула:

— Что ж, оказалось проще, чем я ожидала, — заметила она, обернувшись к Тосецу.

— Нет, — ответила та, совершенно бледная, потирая руки, словно озябла. — Госпожа Рейрин никогда не собирается долго. Это означало: «Тогда жди до конца своей жизни».

— Значит, она не выйдет до следующего перерождения?

Рири и Тосецу беспомощно уставились в небо. Наконец лица обеих сделались совершенно пустыми, а взгляды застыли на невидимой точке впереди.

— Вразумить госпожу Рейрин бесполезно. Теперь я это понимаю. Сосредоточимся на том, чтобы убедить госпожу Кейгецу.

— Да...

— Уверена, она уже вернулась во Дворец Шуку. Поэтому я пойду одна, как служанка дома Шу. Не думаю, что тебя пустят в гостевые покои другого дома.

— Нет, во дворце дома Шу почти нет охраны. Я пойду с тобой. Взамен прошу тебя пойти со мной, когда придёт время убеждать госпожу Рейрин.

— Справедливо.

Рейрин умела подавлять волю не хуже завоевателя. И пусть Тосецу славилась ледяным спокойствием, даже ей не хотелось в одиночку противостоять разгневанной деве дома Ко.

Синхронно вздохнув, служанки потащились обратно в покои Кейгецу.

— Кто позволил вам вернуться, бесполезные вы создания?! И учти, Тосецу, ты вторглась сюда без разрешения!

Едва они переступили порог, как на них обрушился поток летящей мебели, разбивший все надежды в пыль.

Терпение Тосецу иссякало. Она едва не рубанула Кейгецу ребром ладони по шее, но Рири вовремя успела перехватить её руку.

Всё могло закончиться кровопролитием. Придя к такому выводу, Рири изо всех сил постаралась успокоить Тосецу, и они вновь отправились к Рейрин.

— Здравствуй, Тосецу. Здравствуй, Рири. Вы столько раз ходите туда и обратно. С вами всё в порядке?

Когда обе чудом добрели до павильона, Рейрин встретила их всё той же доброжелательной улыбкой. Однако, осведомляясь об их самочувствии, она медленно постучала тонким пальцем по виску.

Чёрт побери! Да она только что спросила: «У вас с головой всё в порядке?»

Служанки покрылись холодным потом и сочли за благо немедленно отступить.

— С меня хватит Ко Рейрин! Две простые прислужницы не смеют мной командовать!

Шу Кейгецу обрушивалась на них, совершенно потеряв тормоза.

— Что такое? Всё время слышу голоса, а вокруг никого. Как загадочно.

Ко Рейрин наотрез отказывалась покидать павильон и в конце концов принялась попросту игнорировать посланниц.

Шу Кейгецу продолжала бушевать.

Ко Рейрин упорно хранила молчание.

Когда солнце клонилось к закату, Рири и Тосецу, которых в самом буквальном смысле загнали как лошадей, одновременно остановились возле небольшого пруда. Тот лежал на полпути между двумя концами их бесконечного маршрута — двором в центре девичьего сектора и гостевыми покоями Кейгецу на самой окраине Дворца Шуку. Последние несколько часов они пересекали обширные владения с севера на юг и с юга на север. Вдобавок приходилось прятаться по теням, и всё это время нервы звенели струной. Обе совершенно выбились из сил.

Из кухонь неподалёку тянуло варёным рисом и пряной зеленью. Терпеть голод и холод больше не могла ни одна из них. Глаза у обеих потускнели и остекленели, как у мёртвых рыб.

Куда бы они теперь ни пошли, всё равно окажутся между двумя непробиваемо упрямыми девами.

Кейгецу лишь крепче упиралась. Служанки подумывали силой притащить её к Рейрин, но какой в этом прок, если та и не собирается извиняться? Так можно только сделать хуже. В идеале нужно было уговорить её пойти самой, однако та уже прошипела, что слушать «простых прислужниц» не намерена.

Рейрин тем временем заперлась в павильоне. Судя по всему, всем прочим служанкам она велела уйти. Можно было ворваться в её убежище и отчитать за упрямство, но Тосецу слишком благоговела перед госпожой, чтобы пойти на такое. А Рири, служанку другого дома, за подобную дерзость немедленно бросили бы в темницу.

Если бы нашёлся кто-нибудь статусом выше Кейгецу, способный вправить ей мозги. Или если бы хотя бы Рири служила дому Ко...

Тосецу рассеянно смотрела на восточный берег пруда, а Рири пустым взглядом сверлила западный.

Наконец Тосецу нарушила молчание:

— Позволю себе немного поразмыслить вслух, — она не отрывала взгляда от воды, словно подчёркивая, что ни к кому конкретно не обращается. — В бытность службы у Её Величества я прознала, что колодец чуть дальше отсюда служит путём для экстренного бегства. Если внизу свернуть не туда, можно совершенно случайно забрести в главный дворец, где есть шанс совершенно случайно напороться на одну высокую особу.

Проще говоря, это был тайный лаз, позволявший Императору и его наложницам встречаться в обход чужих глаз.

Для любой женщины внутреннего двора такая тайна стоила золота. Рири машинально повернула голову, но Тосецу упорно избегала её взгляда, и Рири снова уставилась на пруд:

— Хм. Я тебя сейчас не расслышала.

— Полагаю, наш долг как придворных служанок — время от времени инспектировать эти пути бегства.

— Не слышу ни единого твоего слова, но уверена, мысль отличная. С удовольствием продемонстрировала бы всё на деле моей госпоже Кейгецу. Правда, было бы жутко неловко, если бы она совершенно случайно встретила одну высокую особу.

— Несомненно, вышло бы прискорбно, если бы та высокая особа совершенно случайно её отчитала. Но все мы бессильны перед прихотями судьбы.

— Угу. Ничего не попишешь.

Они стояли спиной друг к другу, но Рири кожей чувствовала, как Тосецу кривит губы в отчаянной усмешке. Затем старшая служанка шагнула в сторону колодца.

Рири двинулась следом, и Тосецу внезапно оглянулась через плечо.

— Рири, — впервые она назвала служанку другого дома по имени. Это означало, что они равны. — Шуканы скорее задержат меня для расспросов, если рядом будет тереться такая рыжеволосая девушка, как ты. К тому же за тобой уже числится преступление. Поймают — наказание будет суровее. Дальше я справлюсь сама, а ты останься и переведи дух, — она помолчала. — Мне, носящей золотисто-жёлтое одеяние, стыдно, что я не сумела вразумить собственную госпожу. Прошу прощения, что моя беспомощность втянула тебя в это.

Поначалу показалось, будто Тосецу колет Рири чужеземным происхождением, но та, оказывается, лишь тревожилась, как бы Рири не попалась патрулям. Если за использование тайного лаза придётся отвечать головой, Тосецу предпочитала принять удар в одиночку. Очевидно, её грызла вина: занимая пост старшей служанки Рейрин, она не сумела остудить пыл своей госпожи.

От такого неожиданного самопожертвования глаза Рири полезли на лоб. Впрочем, если подумать, женщина, в столь юном возрасте выбившая место старшей служанки, обязана обладать железным стержнем — пусть чрезмерная преданность порой и мешает делу.

— Прежде чем лезть в колодец, мне нужно кое-что подготовить. Прощай, — бросила Тосецу напоследок и быстро зашагала прочь.

Поддавшись внезапному порыву, Рири окликнула её:

— Госпожа Тосецу!

На миг она подумала обратиться к ней по должности, но намеренно назвала по имени.

Когда Тосецу обернулась, Рири пожала плечами:

— Я тоже кое-что вспомнила. К западу от этого пруда есть кладовая, куда скидывают личные вещи отслуживших своё придворных служанок. Кажется, там найдутся лохмотья кухонных девок и краски, — увидев непонимающий взгляд собеседницы, она пояснила: — Шуканы мигом насторожатся, если к павильону дома Ко сунется рыжая придворная служанка со шлейфом прошлых преступлений. Но никто и бровью не поведёт, если черноволосая кухарка просто принесёт еду.

Иными словами, Рири собиралась переодеться и тайком проникнуть в павильон.

Глаза Тосецу расширились, а затем губы тронула едва заметная улыбка:

— Если накинешь золотисто-жёлтое одеяние, что подарила тебе госпожа Рейрин, уверена, вопросов будет ещё меньше.

— Ну уж нет. Золотисто-жёлтый шёлк не таскают по столь нелепым поводам, — фыркнула Рири, едва сдержав смешок.

Она и не подозревала, что именно Тосецу ловко вытянула из неё эти слова.

Золотисто-жёлтое одеяние предназначалось для самых высокопоставленных служанок Дворца Коки — самого влиятельного дворца внутреннего сектора. Носить его дозволялось лишь самым изворотливым, преданным и железным женщинам.

Тосецу долго и пристально смотрела на неё. По привычке огрызаясь, Рири добавила:

— Чтобы было ясно, я вовсе не прибедняюсь. Просто пламенно-алое одеяние, которое госпожа Рейрин сшила для меня собственными руками, мне ничуть не менее дорого.

— Хм. Какое ребячество — так упираться из-за подобного пустяка.

— Говори что хочешь. К тому же в упрямстве мне далеко до наших дев.

— Верно.

Рири уже начинала читать эмоции, скрытые за этой бесстрастной маской. Если служанка чуть приподнимала уголок рта, для обычного человека это означало схватиться за живот с воплем: «Умора!»

— Удачи.

Рири протянула ладонь. Тосецу серьёзно кивнула и протянула свою:

— И тебе.

Звонко хлопнув по рукам, обе женщины бросились действовать ради спасения своих несносных госпож.

***

Я опять выместила злость на Рири и Тосецу…

В сумерках Рейрин смотрела сквозь щель в меховом пологе, как усталые придворные служанки бредут прочь от павильона. Сердце сжималось при виде добросовестной Рири, понурившей плечи от горя. Даже Тосецу, всегда державшаяся так прямо, теперь слегка пошатывалась на ходу.

И всё же даже это зрелище не заставило Рейрин уступить, прочесть письмо и пойти Кейгецу навстречу.

Во всяком случае, пока.

Ведь так? Потому что…

Девушка попыталась оправдаться перед собой, но не нашла нужных слов. Другая сторона явно виновата? Сама она ничего дурного не сделала? Или настойчивое желание Кейгецу уладить всё письмом казалось неискренним? Любая из причин звучала справедливо, но ни одна не затрагивала сути.

Рейрин знала лишь одно: сердце окутал мрак, мысли спутались, а принять решение никак не удаётся.

Что со мной в последнее время?..

Свернувшись на лежанке, служившей постелью, Рейрин подтянула колени к груди и задумалась о недавних событиях. Казалось, после обмена телами с Кейгецу она ослабела. Прежде недуги не тревожили, гнев не лишал самообладания, а душевный покой оставался непоколебим. Теперь даже неприметные мелочи казались ослепительно прекрасными — и этому стоило радоваться. Зато взамен пустячные происшествия ложились на сердце тяжким грузом.

Как можно так расстраиваться из-за того, что вовсе не касается жизни и смерти?..

Когда в Унсо она едва не потеряла Унрана, отчаяние и впрямь захлестнуло с головой. Но тогда обстоятельства не оставляли выбора: на кону стояли жизни. Теперь же хватило брошенного Кейгецу слова «ненавижу», чтобы довести себя до исступления и отказаться от малейшей уступки — прочесть жалкое письмо.

Тогда я сбежала.

Уткнувшись подбородком в колени, Рейрин мысленно вернулась ко вчерашнему дню — к мгновению, когда заметила беседующих Кейгецу и Хошун.

Даже издалека долетел высокий, приторный голос Хошун: «Досаждает… Отвратительная… Твоя нелюбимая образцовая ученица».

Хошун вполне могла всё выдумать, выставляя Кейгецу в дурном свете. Но и та легко могла бросить нечто подобное. Оскорбления слетали с её губ так же естественно, как дыхание. Из тех людей, кто способен без малейших колебаний выкрикнуть «ненавижу!».

«Я тебя ненавижу. Даже лица твоего видеть не хочу!»

Почему Рейрин никак не могла забыть ядовитые слова, брошенные у источника Пурпурного дракона? Почему не получалось оставить их в прошлом? Когда-то даже мысль о чужой неприязни лишь волновала и радовала. В каком бы обличье ни являлись обращённые к ней чувства, дева наслаждалась их необузданной, прекрасной природой.

Так почему же за эти несколько дней туман на сердце так и не рассеялся?..

Такое чувство, как бы это сказать… будто хочется размахивать топориком. Нет, может, скорее передавить целую кучу тли, одну за другой?.. Не знаю… Я и сама толком не понимаю.

Не привыкшая к дурным чувствам, Рейрин не находила названия пленившей её тоске. Хотелось всё разнести, но при этом руки опускались от бессилия. Когда Рири и Тосецу приходили с вразумлениями, напряжение нарастало до предела — того и гляди сорвёшься. А стоило им уйти, дева вновь замирала в павильоне, обхватив колени. Прислуживавшие женщины выглядели настолько испуганными и встревоженными, что несколько часов назад пришлось отослать их прочь.

Неужели я подхватила какую-то загадочную болезнь, мешающую думать и сосредотачиваться?..

Рейрин вдруг решила достать ступку и травы — заботливые служанки в золотисто-жёлтых одеяниях, конечно же, принесли в павильон и принадлежности лекаря. Но в этот миг снаружи раздался голос.

— Госпожа Рейрин! — от громкого возгласа дева застыла. — Сопротивление бесполезно! Выходите с поднятыми руками!

Это оказалась Рири. Рейрин невольно помрачнела: сколько ни проси служанку уйти, та возвращалась снова и снова.

Ну право же!..

Сейчас Рейрин сомневалась, что сумеет сохранить спокойствие. Хотелось ещё немного побыть одной, подальше от суеты. Ворвись кто-нибудь безрассудно внутрь — и она по привычке нанесёт смертельную рану.

Поэтому дева вновь подтянула колени к груди, отгораживаясь от криков Рири плотными стенами.

— Вы окружены! Слышите?.. Если я решу совершить какую-нибудь непристойность, шуканы не успеют!

Потуги Рири казаться угрожающей всегда выглядели очаровательно. На губах Рейрин невольно расцвела слабая улыбка.

— Да, госпожа Кейгецу, может, и начала первой со своими оскорблениями, но мне совсем не нравится, как вы теперь дуетесь! Мне всё равно, кто уступит, но вам двоим пора помириться!

Рейрин снова нахмурилась.

Нет уж, благодарю.

Она не вполне понимала причину собственного упрямства, но «нет» означало «нет». Из-за скромных манер окружающие часто забывали о статусе Рейрин — избалованной младшей дочери. Уж если она решала чего-то не делать, то не отступила бы, обрушься вокруг небеса.

— Да сколько можно! Я уже начинаю сердиться! Сейчас разобью этот до нелепости дорогой на вид кувшин!

Дева молча прятала подбородок в коленях под бушевания Рири снаружи. Видимо, служанка исполнила угрозу: мгновение спустя раздался громкий треск. Но даже тогда Рейрин не подняла печального взгляда.

Пусть это и подарок Её Величества, кувшин — всего лишь кувшин. Наверняка он только рад вернуться в землю.

В доме Ко отродясь не придавали особого значения материальным ценностям.

— Ой-ой! Осколки повсюду! Он разбился вдребезги! Что же вы будете делать, госпожа Рейрин?! Пора выходить? Или нет?..

Нет.

Рейрин надулась и уткнулась губами в колени.

— Если вы не выйдете, пока я считаю до пяти, я перережу себе горло одним из этих осколков!

— Что ты себе позволяешь?!

Едва услышав страшную угрозу, Рейрин вылетела наружу прежде, чем Рири успела начать счёт.

— Попались!

Стоило деве показаться, как Рири — отчего-то черноволосая и в платье кухонной служанки — крепко схватила её за запястье. В свободной ладони блестел острый черепок, поэтому Рейрин лишь молча смотрела, не пытаясь вырваться.

— Почему ты в наряде кухонной служанки, Рири? И зачем выкрасила волосы? Немедленно брось осколок.

— Чёрные волосы мне идут, правда? Обещаю бросить эту стекляшку, как только пообещаете поговорить с госпожой Кейгецу и всё уладить, — бесстыдно заявила служанка.

— Как моя милая служанка превратилась в такую злодейку?

— Должно быть, это произошло из-за того, что мои госпожи оказали на меня негативное влияние.

— Нельзя столь легкомысленно относиться к собственной жизни, Рири. Я серьёзно. Больше так не делай. Сердце замирает при виде этого острого края у твоего горла. Положи его, — сурово отчитала её Рейрин, ничуть не смущаясь тем, что когда-то сама в качестве угрозы затолкала осколок в глотку мужчине.

Смущённая и одновременно самодовольная, Рири отшвырнула черепок. Услышав тихий стук о землю, Рейрин выдохнула и жестом пригласила девушку внутрь.

— Поговорим внутри. Скоро стемнеет.

— Благодарю… Постойте, — продрогшая Рири с готовностью шагнула следом, но, окинув взглядом разор, удивлённо распахнула глаза. — Откуда столько грязи?

— М-м?

За пологом царил форменный разгром. Рассыпавшийся из жаровен уголь испачкал всё сажей. Подушки, прежде лежавшие ровными рядами, валялись где попало; даже постель сбилась в беспорядочную кучу. Хрустальные серьги хрустнули под чьей-то неосторожной ногой, усеяв пол осколками. Оплывшая воском свеча грозила вот-вот рухнуть, роняя тусклый, дрожащий свет на рассыпанные повсюду травы.

— Поверить не могу! Ведь даже в убогой лачуге вы умудрялись поддерживать чистоту и порядок!

— Ах… И правда. Кажется, я немного намусорила, — Рейрин растерянно коснулась щеки, словно впервые замечая царящий хаос. — Как же это вышло? Никак не припомню. Что ж, для начала заварю нам чай. — Тонкие пальцы легли на ручку железного чайника, но тут же замерли. — У меня большой запас сортов, которые непременно понравились бы госпоже Кейгецу. Листья долго не хранятся, лучше выпить их поскорее. Ведь той, для кого они предназначались, уже вряд ли доведётся их попробовать.

Пока Рейрин замерла в оцепенении, крышка чайницы с грохотом покатилась по полу, а из носика чайника плеснул кипяток.

— Эй! Осторожнее! Вы всё разливаете! — заслышав плеск, Рири выхватила чайник и вернула его на жаровню. — Так, теперь ясно. Понимаю, откуда взялся беспорядок. Идите сядьте, госпожа Рейрин.

— Ах, — опустившись на постель, Рейрин часто заморгала, затем выпрямилась, придав лицу предельную серьёзность. — Признаться, я пришла к схожему выводу, Рири. По-видимому, я страдаю тяжёлой болезнью, разъедающей дух. Ужасно, если зараза перекинется на других. Прошу тебя немедленно уйти.

— Поверьте, дело не в этом, — Рири устало закрыла лицо руками. Со вздохом опустившись на колени, она мягко накрыла ладонями сложенные руки госпожи. — Простите, что не заметила раньше, госпожа Рейрин. Не поняла, что эта ссора довела вас до предела.

— До чего? — Рейрин опешила. Нахмурившись, она отвернулась. — Я вовсе не на пределе.

— Да вы просто оглядитесь вокруг. Само воплощение отчаяния.

— Я бы не назвала это отчаянием… Я всего лишь злюсь. Сначала госпожа Кейгецу несправедливо меня бранит, а затем требует, чтобы именно я пошла на попятную.

Рейрин сжала губы в тонкую линию, подчёркивая возмущение, но в ответ раздался лишь сухой смешок служанки.

— Сперва я думала сразу перейти к делу… Но, кажется, сначала придётся помочь вам разобраться в собственных чувствах, — девушка из простонародья покачала ладони девы из стороны в сторону, словно утешая соседского ребёнка. — Госпожа Рейрин. Вам было больно, верно? И вы прячетесь, чтобы госпожа Кейгецу не причинила ещё большей боли, так?

— Нет, — с несвойственной резкостью Рейрин выдернула ладони. — Я злюсь, и только. Во всём виновата госпожа Кейгецу: она без всякой причины оскорбила меня у источника Пурпурного дракона. Её неразумное поведение глубоко меня возмущает.

Слова слетели без малейшей запинки — будто заученная попытка убедить саму себя.

— Хм. Значит, по-вашему, у неё не было ни единой причины на вас кричать?

— Не было. Я не совершала безрассудств. Нет причин бранить меня за невинное желание окунуться в воду.

— Вот как? Странно, а мне помнится, сразу после этого вы лишились чувств.

Под недоверчивым взглядом Рири Рейрин перешла в глухую оборону:

— Что ж, пожалуй, для этого тела поступок мог показаться излишне дерзким. И всё же обидно, когда тебя унижают за попытку помочь. В доме Ко любят усердный труд. Ничто не досаждает сильнее, чем видеть, как твои старания пропадают впустую.

— Досаждает? Вы уверены?

Рейрин опустила взгляд, сжимая в кулаках постельное бельё.

— Да. Я была возмущена и пристыжена. Госпожа Кейгецу сказала, что я делаю её несчастной, но на деле именно она унизила…

Договорить ей не дали.

— Да хватит уже, — Рири потянулась и ущипнула девушку за обе щёки. — Ах ты ворчунья.

— Фто, Вифи?

— Это слово у нас в городе означает «человек, который обожает жаловаться». Накличете на себя гнев небес, если и дальше станете твердить то, во что сами не верите. Вы отводите глаза — значит, лжёте, — растянув прекрасные черты до предела, Рири взяла лицо девы в ладони. — Выше голову. Расправьте плечи, смотрите прямо. Разве не этому вы меня учили? — Янтарные глаза расширились, и служанка вновь усмехнулась. — Вы умеете почти всё, но, похоже, в жизни ни с кем не ссорились.

Взгляд Рири словно говорил: «Ну что мне с вами делать?».

— Послушайте, госпожа Рейрин. Вам просто грустно.

Горячие на эмоции южане — особенно задиристые горожане — легко лезли в драку, но, выпустив пар, без колебаний вставали плечом к плечу. А утешая друга, заключали его в тёплые объятия. Поэтому Рири поднялась и мягко прижала голову знатной девы к своей груди — как когда-то Рейрин сделала для неё.

— Вас не возмущал её гнев. Вам стало больно, потому что на вас накричала подруга. Вам не досаждали пропавшие впустую старания. Вам было горько, потому что ваши чувства растоптали, — коснувшись её лба своим, Рири озорно добавила: — А теперь повторяйте за мной. Вам было грустно.

— …

— Давайте. На счёт три.

— Мне…

Рири отстранилась. Прижав пальцы ко лбу, словно желая удержать остатки чужого тепла, Рейрин пробормотала:

— Мне было грустно.

— В точку.

— Мне было грустно, — Рейрин медленно опустила руки, прикрыла губы ладонями и неспешно кивнула. — Ты права. Ведь… — драгоценные камни глаз наполнились влагой. — Госпожа Кейгецу сказала, что ненавидит меня.

Услышав дрогнувший голосок, Рири дёрнулась.

— П-постойте! Не плачьте! Смотреть, как такое лицо искажается от слёз — чистая пытка!

— Я не плачу. Глаза сухие, а эти «слёзы» — всего лишь пот, проступивший не в том месте.

— Какое жалкое оправдание!

Растерянно усевшись рядом и принявшись поглаживать Рейрин по спине, Рири наконец сложила кусочки головоломки воедино. Во время перепалки у источника дева сохраняла ледяное спокойствие, сколько бы Кейгецу ни надрывала связки. Побледнела и лишилась чувств лишь после роковой фразы.

«Я тебя ненавижу».

По-детски простое, грубое — и безоговорочное отвержение.

Именно из-за своей откровенной, бьющей наотмашь простоты эта фраза вспорола броню Рейрин.

— Да, госпожа Кейгецу называла меня «проклятой» и покушалась на мою жизнь, но это никогда не ранило. Её выходки казались мне очаровательным способом пожаловаться: «Хотела бы я быть тобой» или «Я так завидую».

Рири едва не брякнула: «Э… Такое стоит воспринимать немного серьёзнее!». Но слёзы Рейрин оказались слишком тяжким зрелищем, поэтому служанка лишь кивнула:

— Угу.

Довести небесную красоту до подобного состояния — настоящее преступление. Рири хотелось отбросить логику и поддакивать каждому её слову.

— Но на этот раз госпожа Кейгецу сказала, что… н-ненавидит меня. Я сама недавно бросила то же самое госпоже Хошун, поэтому понимаю вес этих слов. Их невозможно произнести без непреклонной решимости стереть в порошок того, к кому они обращены, даже если придётся бросить вызов всему миру. Это слова прощания.

— Вам понадобилась такая решимость, чтобы просто сказать этой мерзкой белке, что вы её терпеть не можете?!

Да, Рири хотела соглашаться со всем — но тут нервы не выдержали.

Вот они, люди дома Ко. Их чувства подобны скалам, и потому, если уж они решаются на громкие слова, их «люблю» и «ненавижу» ломают хребты.

— Значит… теперь всё кончено, — Рейрин спрятала лицо в ладонях. — Госпожа Кейгецу меня ненавидит.

— Да полно вам! Вы же знаете, что это чушь! — Рири беспомощно возвела глаза к потолку, затем встряхнула поникшую девушку за плечи. — Она ляпнула не подумав! Выпалила первое, что пришло на ум! Люди дома Шу все такие! Потому она потом так и убивалась!

— Убивалась?

— Ещё как. Сама не своя ходит. С тех пор только о вас и думает, грызёт ногти и воет во всё горло!

— Правда? — Рейрин вскинула взгляд, полный робкой надежды, но тут же опустила длинные ресницы. — Но госпожа Хошун сказала, что она начала сближаться с госпожой Сейкой, потому что я ей надоела…

— Не ведитесь на уловки злой белки. Я пришла развеять этот ядовитый туман.

— Кроме того, добродетельная супруга дома Кин и госпожа Сейка обе заявили… что она приходит к ним жаловаться, потому что устала от меня. Госпожа Сейка это подтвердила, а она ненавидит ложь.

— Вы серьёзно?! — глаза Рири округлились. — Это наглая ложь. После ссоры госпожа Кейгецу носа не кажет из гостевых покоев во Дворце Шуку!

— Правда?

— Правда. К тому же она не из тех, кто умеет подстраиваться и быстро менять покровителей, — уверенно отрезала Рири.

Полный слёз взгляд дрогнул.

— Возможно… ты права.

— Знаю, что права. Люди дома Кин без зазрения совести врали, чтобы ударить по больному. Добродетельная супруга обожает такие грязные фокусы.

Рири вдоволь наглоталась пыли и издевательств, будучи низшей прислугой, и чуяла женское коварство за версту. Без труда распутав клубок, она фыркнула, прищурила кошачьи глаза и сделала последний выпад:

— Кому вы верите? Мне или той лисице из дома Кин?

— Тебе.

— Вот и славно.

Крепость пала.

Хе-хе! Не зря я влезала во все уличные разборки. Помирить двух дурёх — пара пустяков.

С самого начала обе девы раздули из обычной перебранки вселенскую трагедию.

Довольно кивнув, Рири ловко выудила письмо из-за пазухи.

— Теперь, когда мы всё выяснили, пора мириться. Держите, читайте и пишите ответ.

— Мириться…

Рири так привыкла ругаться и мириться, что даже не осознавала глубину паники человека, который в жизни ни с кем не конфликтовал и искренне ужасался слову «ненавижу».

Рейрин потянулась к бумаге, но рука дрогнула:

— Л-лучше покончить с этим быстрее… верно?

Ведь примирение означает возвращение к истокам ссоры. Означает разговор.

А если при встрече Кейгецу снова сорвётся и выкрикнет слова ненависти?..

Переживу ли я это снова?

Быть отвергнутой подругой — невыносимо. Теперь, когда Рейрин ощутила этот яд на вкус, уверенность покинула её. Гнев мог разжечь кровь для борьбы, но печаль лишь вытягивала жизненные соки.

— Конечно, лучше рубить узел сейчас. Главная заноза — интриги дома Ран. Они спят и видят, как бы сжить вас со свету на последнем испытании, — пропустив мимо ушей чужую тревогу, Рири требовательно ткнула пальцем в конверт. — Судя по вашим словам, дом Кин тоже роет яму. Если вы не прекратите дуться из-за пустяков, вас просто сожрут. Вы меня слышите?

Доводы били прямо в цель. Рейрин скованно кивнула.

— Да… Ты права.

Как бы сильно ни кровоточило сердце, Рейрин понимала, что слишком долго пускала дела на самотёк. Смерть всегда дышала ей в затылок, и дева верила, что отобьётся, пока горит внутренний огонь. Но трезвый расчёт подсказывал: в объятиях уныния далеко не уедешь.

Значит, действительно придётся поговорить с Кейгецу.

Рейрин сделала глубокий вдох, стиснула зубы и повернулась к служанке.

— Ты права. Я прочту письмо. Но сперва позволь мне смешать травы.

— Что? Прямо сейчас?

— Я была так разбита, что совершенно забыла про свой обычный отвар. Опыт подсказывает: если срочно не выпить лекарство, начнётся жар.

Когда дева с натужным вздохом потянула к себе ступку, Рири взвыла:

— Вот об этом забывать точно не стоило! Немедленно готовьте своё зелье!

— Если станет совсем невыносимо, всегда можно заглушить боль. Выпить убойную дозу чудодейственной конопли, чтобы отключиться, или пожевать аконит до полного онемения. Крайних мер у меня в избытке.

— Я не разбираюсь в ботанике, но даже мне ясно: глотать такое горстями — чистое самоубийство! — Рири содрогнулась, покосившись на рассыпанные гербарии. — И вообще, откуда у вас доступ к таким опасным ядам?

— Грань между ядом и лекарством тонка. Поскольку я родилась слабой, отец увлёкся коллекционированием редких рецептов и ингредиентов. Сперва он просто скупал травы и минералы по всему свету, — хрупкая девушка невозмутимо излагала жутковатые факты. — А потом решил, что надёжнее выращивать их самостоятельно, и лет десять назад купил целую гору. Мы назвали её горой Ко и засадили дурманом и целебными ростками. Братья регулярно шлют мне оттуда гостинцы. Урожаи просто превосходные.

— Такие вещи не рассказывают кому попало! Это же незаконное разведение запрещённых трав!

Люди дома Ко, безусловно, славились добротой. Но то, с каким леденящим спокойствием они шли на преступления ради близких, внушало ужас.

Рири нахмурилась и поторопила склонившуюся над ступкой Рейрин:

— Главное, мешайте быстрее, пока не свалились. Я подожду.

— Ах, но мне неловко заставлять вас с госпожой Кейгецу ждать. Может, сперва прочесть послание?

Заботясь о других, Рейрин попыталась отодвинуть собственное здоровье на задний план, чем лишь подлила масла в огонь.

— Нет, сначала лечитесь. Мы просто договоримся о связи через пламя, а я передам ей время.

— Нельзя отвечать, не прочитав…

— Да что ж за наказание!

Рейрин упрямо гробила себя, а едва вынырнув из депрессии — вновь ставила чужие интересы выше собственных. Рири не выдержала:

— Шевелитесь, проклятье! Жить надоело?!

Слова оказались роковыми.

— Прошу прощения, госпожа Рейрин! — раздался снаружи ледяной голос.

Меховой полог взметнулся. Влетевшая внутрь гостья моментально оценила нависшую над Рейрин служанку и в мгновение ока оказалась у Рири за спиной.

— Не рыпайся. Шевельнёшься — вскрою горло, — одна рука стальной хваткой легла на шею служанки, вторая прижала к обнажённой коже острый осколок. — Вы целы, госпожа Рейрин?

— Г-госпожа Касуи?!

В павильон ворвалась дева дома Ген — Ген Касуи.

— Что вы здесь делаете?

— Искала вас во дворе и наткнулась на битый фарфор. Услышала вопли «шевелитесь» и «жить надоело», поэтому решила бить на поражение, не дожидаясь стражи, — деловито отчеканила Касуи.

Рука с импровизированным лезвием даже не дрогнула.

«Настоящий профи. Если подумать, и Тосецу, и главный шукан вышли из дома Ген».

В северных землях, вечно страдавших от голода, процветали суровые ремёсла — наёмничество и ковка оружия. Правящий дом Ген веками жил войной, поэтому боевые искусства впитывались там с молоком матери.

— Комната перевёрнута вверх дном. Мерзкая тварь. Чего ты добиваешься?

Прищурившись, Касуи излучала пугающую ауру убийцы — разительный контраст с её обычной сдержанностью. Праведный гнев? Или инстинкты воина? В её ледяной собранности чудилось нечто большее.

Рейрин осторожно обратилась к девушке, которую никогда прежде не видела в бою:

— Пожалуйста, не делайте поспешных выводов, госпожа Касуи. Вы не так всё поняли. Погром устроила я сама.

Она выложила факты без прикрас, но спасительница лишь недоверчиво свела брови. Картина и впрямь выглядела паршиво: разбитые вещи, раздавленные украшения, сжавшаяся в комок аристократка и орущая на неё кухонная девка.

Желая разрядить обстановку, Рейрин вскочила, но мир тут же накренился. Позвоночник ошпарило знакомым холодом. Накатывал жар.

«Проклятье. Надо было пить отвар…»

Рейрин разозлилась на собственное тело: надо же было расклеиться в такой момент. Никакой справедливости. Даже пострадать от разбитого сердца не дают спокойно.

— Эм… Можно мне… Позвольте, я всё объясню.

Рири, может, и не заметила предобморочного состояния госпожи, но всё же рискнула подать голос. Лицо Касуи оставалось непроницаемым, однако, убедившись, что пленница не вооружена, она чуть ослабила хватку.

— Я Рири, личная служанка госпожи Шу Кейгецу. После недавней размолвки я принесла письмо с извинениями. Кувшин разбился случайно, а кричала я из страха за здоровье госпожи Рейрин — хотела заставить её немедленно принять лекарство.

— Ясно… Цвет волос другой, но лицо знакомое. Кажется, ты дочь чужеземца.

— Да. Каюсь, городские замашки взяли верх, и я сорвалась на крик. Для придворной служанки это неслыханная дерзость, мне бесконечно стыдным, — смиренно повинилась Рири.

Рядом с Рейрин она заметно осмелела. Наконец Касуи убрала осколок от её горла.

И всё же тёмные глаза, подчёркнутые заметной родинкой, продолжали сверлить девушку.

— Зачем маскарад с кухонным платьем?

— Стража считает меня угрозой. Единственным способом пробраться к госпоже Рейрин без лишнего шума было переодевание.

— Где ты раздобыла форму? Надеюсь, никого не оглушила?

— В конце тропинки у западного пруда есть кладовка со старым барахлом отслуживших своё горничных. Я позаимствовала там…

— Что за кладовка? — Рири рухнула на колени, пытаясь оправдаться, но Касуи вдруг перебила её на полуслове. — Там хранятся вещи бывших служанок?

— А? Ну да… Неофициально, конечно. Просто заброшенный сарай, куда скидывают то, что запрещено выносить за ворота. Чтобы не возиться с кострами.

— Запрещено выносить? Что именно?

— Дневники, письма… их же неделями проверяют перед выпиской. А форменные платья слишком громоздкие и приметные для города. Вот девчонки, которым не терпится сбежать домой, и сбрасывают всё лишнее там.

Когда Рири только начинала службу в бледно-розовом одеянии, старшие часто превращали её жизнь в ад. Прятали или рвали одежду. Тогда она и наткнулась на тайник. Воспоминания отдавали горечью, но сарай здорово выручал. Там можно было раздобыть целое платье и полистать дневники таких же забитых бедолаг.

Погрузившись в воспоминания, Рири помрачнела. Касуи же, напротив, застыла как изваяние.

— …

Присмотревшись, можно было заметить расширившиеся зрачки и лихорадочный румянец на щеках северянки.

— Госпожа Касуи?

— Ах… Ничего, — Касуи стряхнула оцепенение, но машинально прикрыла рот ладонью. — Кладовая. Понятно.

Не понимая причин столь странной реакции, Рейрин ухватилась за паузу, чтобы выпроводить служанку.

— Как видите, Рири не желала мне зла. Мне бесконечно жаль, что заставила вас волноваться. Ступай, Рири. Передай госпоже Кейгецу… разговор состоится в час собаки.

Поддавшись течению, Рейрин всё же назначила сеанс связи.

Отвесив благодарный поклон, Рири выскользнула из павильона.

Оставшись наедине с Касуи, Рейрин взяла инициативу в свои руки:

— Ещё раз простите за переполох. Вы сказали, что искали меня? Я могу чем-то помочь?

Тело горело. Хотелось закончить беседу как можно быстрее.

Касуи некоторое время колебалась, словно взвешивая слова, но наконец решилась:

— До меня дошли слухи о вашей болезни после инцидента у источника, и я встревожилась. Заявиться в чужой дворец не хватило наглости, но вчера я узнала о вашем переезде… Простите, что так долго тянула с визитом.

— Ах, как это мило.

Искренность северянки вызвала на губах Рейрин тёплую улыбку. Ген Касуи не блистала красноречием, но её прямота подкупала.

— Не стоило так волноваться. Я быстро иду на поправку. Просто… не осталось сил на долгие разговоры.

— Нет-нет, всё в порядке. Я не собираюсь утомлять вас пустой болтовней, — голос Касуи приобрёл стальные нотки. — Я лишь хотела выяснить: вы не общались с шаманкой Анни до или после обморока?

— С шаманкой?

— На втором испытании вы прилюдно осадили её. Я хотела узнать, не бросала ли она на вас злобных взглядов? Не угрожала? Честно говоря, я вломилась сюда, потому что приняла служанку за её подосланную убийцу.

Рейрин удивлённо моргнула.

— Злобные взгляды? Угрозы?

Хороший вопрос. Если порыться в памяти, шаманка и впрямь зыркала недобро. Но всё затмил рык Кейгецу: «Я тебя ненавижу».

Дева неопределённо пожала плечами.

— Кажется, нет.

— Вы уверены? Когда лежали в лихорадке, ничего подозрительного не происходило? Болезнь не протекала странно?

— Нет.

— Ах да, вы же брали в руки вспыхнувшую бумагу. Никаких странностей на ощупь?

— Ничего необычного.

Допрос с пристрастием окончательно сбил Рейрин с толку.

Заметив это, Касуи отступила.

— Простите за паранойю. Вы слишком часто оказываетесь на волосок от смерти, вот я и начала дуть на воду.

— Не извиняйтесь, — Рейрин подалась вперёд. — Ваша забота трогает меня до глубины души.

Из-за вечных болезней Рейрин редко заводила знакомства первой, но никогда не чуралась общения. А после сближения с Кейгецу жажда людей лишь обострилась.

Она и подумать не могла, что за фасадом строгой отличницы скрывается такая отчаянная воительница. Чем ближе знакомишься с человеком, тем больше слоёв снимаешь — как с Кейгецу. И Рейрин искренне жаждала докопаться до сути.

Она с чувством накрыла ладони Касуи своими.

— Вы потрясающе смелый человек, госпожа Касуи. Почуяв беду, не раздумывая бросаетесь на выручку. На первом испытании вы тоже первой подбежали ко мне из-за ожогов. Я глубоко признательна за вашу доброту. И рада нашей беседе.

Под сияющей улыбкой северянка смущённо отвела глаза.

— Пустяки… Вы преувеличиваете.

Типичная реакция для дома Ген — и Тосецу, и Шинъу точно так же тушевались от похвалы. Видимо, скромность у них в крови.

— Благодарить не за что, — глухо отозвалась Касуи. — Оружие должно служить защите слабых. А что до ожогов… я просто не переношу вид обожжённой плоти.

— Ах, правда?

— Да, — слова давались с видимым трудом. — Моя близкая родственница однажды страшно обгорела.

— Какой кошмар. Она поправилась? — слова сорвались с языка сами собой.

— Нет, — кулаки Касуи сжались до побеления костяшек. — Такие раны не заживают. — Затем, пытаясь сбросить напряжение, она вымученно улыбнулась. — Вы чем-то на неё похожи. Такая же тихая, добрая… и до одури безрассудная. Наверное, поэтому я так к вам прикипела.

— Ну вот. И вы туда же?

На секунду Рейрин растерялась, но быстро взяла себя в руки и принялась наводить порядок. Движение — лучшее лекарство от хандры. Замри на миг, и боль накроет с головой. К тому же история об обожжённой родственнице не давала покоя.

— Госпожа Касуи, кажется, я уже упоминала чудодейственную коноплю? Это редчайшая трава, но она идеально спасает от заражения крови. Не хотите взять немного для вашей близкой?

Склонившись над ящиками с гербарием, Рейрин не видела, как напряглась гостья:

— Нет, благодарю. Мой дом живёт войной, мы прекрасно разбираемся в антисептиках. Я не смею просить столь драгоценный дар. К тому же…

Касуи осеклась. Как сказать, что сестра умерла три года назад? Время, когда чудо-трава могла спасти жизнь, давно утекло сквозь пальцы.

— Она…

— Не скромничайте. У меня этого добра навалом.

Ко Рейрин прервала её на полуслове, играючи впихнув в руки увесистый пучок.

Сухие бурые листья напоминали папоротник с загнутыми внутрь кончиками — чистейшая чудодейственная конопля.

— Что?

— Пока берите это, а братья пришлют ещё, сколько потребуется. Главное — не переборщить с дозировкой. В больших количествах она вызывает галлюцинации.

Дева раздавала бесценный ресурс с лёгкостью богини, одаривающей смертных. Сердце Касуи ухнуло куда-то в желудок.

Трава росла лишь в особых условиях, её культивация граничила с чудом. На рынке появлялись жалкие крохи. Как один человек собрал такие запасы?

Кровь застучала в висках. Голос дрогнул:

— Я думала об этом ещё на первом испытании. У вас правда такие залежи?

— Да. Склада на три точно наберётся. Берите, не стесняйтесь.

Три склада — это весь рыночный оборот материка.

— Откуда?

— А? Ну, моя семья…

Рейрин почти выложила правду, но, наткнувшись на стеклянный взгляд Касуи, прикусила язык.

«Это же незаконное разведение запрещённых трав!».

Слова Рири всплыли очень вовремя.

Отец фактически ходил по статье о государственной измене. Чудо-конопля отлично лечила, но оставалась мощнейшим наркотиком. Признаться в промышленных масштабах выращивания — значит подписать семье смертный приговор.

— Что ваша семья?

— Мы… удачно вложились в оптовую закупку.

Приложив ладонь к пылающей щеке, Рейрин выдала спасительную ложь. Её глаза так панически бегали, что она не заметила мертвенной бледности собеседницы.

— Чтобы собрать три склада, пришлось выгрести рынок дочиста.

— Серьёзно? Наверное, братья скупили всё из-за моей болезни. Мужчины такие максималисты.

— И когда это случилось? Года три назад?

— А? Эм, да. Вроде того.

Рейрин скомканно кивнула, сбитая с толку напором Касуи. Врать честным людям физически неприятно.

— Вы тогда сильно обгорели?

Лицо Касуи превратилось в бесстрастную маску. Почуяв исходящую от неё угрозу, Рейрин лихорадочно соображала. Соврёшь про ожог — проверят шрамы. У будущей супруги императора не может быть тайных увечий.

— Эм… Никаких ожогов. Я просто… интересовалась ею в целях профилактики. Наверное, попросила из чистого каприза. Плохо помню.

Прокатит? Голова шла кругом, мысли путались.

— В любом случае, конопли хватает, сейчас я всё упакую.

Рейрин решила заодно намешать свой отвар. Разглядывать физиономию гостьи было некогда.

— Ваша родственница далеко живёт? Могу сварить настойку. Или просто истолочь в порошок, так удобнее заваривать.

Подобрав рукава, она отсортировала нужные стебли. В ушах нарастал мерзкий писк.

— Можно накатать пилюль и отправить почтой. Так, где мой пестик?

Хотелось поскорее закончить с лекарством, но в бардаке ничего не находилось. На краю угасающего сознания мелькнула философская мысль о пользе порядка.

Главное — не заставлять гостью ждать.

— Простите, госпожа Касуи. Пестик случайно не у вас под…

— Госпожа Рейрин.

Вопрос так и повис в воздухе.

Глухой удар!

В тот миг, когда Рейрин обернулась, Касуи с размаху впечатала что-то ей в висок. Мир взорвался ослепительной вспышкой. Череп прошила раскалённая игла.

Видимо, орудие выпало из рук нападавшей. По стуку Рейрин поняла, что её приложили тем самым пестиком. Колени подогнулись, и дева рухнула на пол.

— Поверить не могу.

На долю секунды Рейрин поймала взгляд Касуи. Лицо, искажённое абсолютной, концентрированной ненавистью.

Что?

По щеке заструилось что-то горячее. Рукава впитывали разлитое масло. Ощущения обострились до предела.

— Поверить не могу, что это вы тогда выгребли с рынка всю коноплю.

Голос звучал мерно, но в нём клокотала удавка.

— Из-за каприза?

Пальцы впились в волосы Рейрин, рывком запрокидывая голову. Тело окончательно сдалось — ни зрения, ни слуха. Болевой порог был пройден, и нервная система просто вырубила рубильник.

Она отчаянно цеплялась за тающее сознание.

— Она вам даже не была нужна? А человек… Вы хоть представляете, в каких муках… она умирала… когда могла выжить…

Чудовищная ошибка. Надо встать. Надо всё объяснить.

Когда её брезгливо отшвырнули, Рейрин попыталась опереться на локти. Руки скользнули по разлитому маслу, и дева вновь впечаталась лицом в доски.

— Я заставлю… сожрать эти слова.

Надо встать. Нельзя отключаться.

Касуи била наверняка. Это не вспышка гнева, это казнь. Если ничего не сделать — смерть.

Она давно смирилась с тем, что её дни сочтены. Была готова к финалу.

Но умереть вот так, прямо сейчас…

Мы же… не помирились.

Онемевшие пальцы нащупали на полу какой-то осколок. Рейрин бездумно сжала его в кулаке.

Если пустить кровь, вспышка боли поможет удержаться на плаву.

Ах…

Увы, истощённый организм исчерпал лимит чудес. Сил не хватило даже на то, чтобы проткнуть собственную кожу.

Тело превратилось в тряпичную куклу.

Связь через пламя…

Только сейчас Рейрин сообразила, что могла крикнуть в сторону горящей свечи — позвать Кейгецу. Был шанс, что подруга услышит.

Как типично — вспомнить о спасательном круге, когда уже идёшь ко дну.

Я обязана… извиниться…

Она всегда старалась жить так, чтобы ни о чём не жалеть. Как всё скатилось в эту пропасть?

Госпожа Кей…

Имя подруги так и не сорвалось с губ — тьма окончательно поглотила сознание.

----------

Кейгецу выходит из себя

Цок-цок, цок-цок…

В проходе между каменными стенами глухо отдавались шаги. Потолок терялся во мраке, но сам туннель оставался таким узким, что взрослый не смог бы развести руки. Сюда не проникал свет, лишь сверху время от времени капала вода. Кейгецу уже давно брела по этому тайному ходу: Тосецу неумолимо тянула её за руку.

— Послушай… Ответь мне. Далеко нам ещё идти? — впереди шла Тосецу с факелом, единственным источником света; выйди Кейгецу из спасительного круга — и её поглотила бы бескрайняя тьма. Тосецу держала пленницу не слишком крепко, но дева так боялась остаться во мраке, что старалась ни на шаг не отставать. — Д-да скажи же хоть что-нибудь! Когда ты молчишь в таком жутком месте, мне кажется, будто передо мной призрак! — Кейгецу до дрожи ненавидела эту безучастную, суровую придворную даму дома Ко, но чувствовала: если не заговорит хоть с кем-нибудь, просто сойдёт с ума. — С-с меня довольно. Я возвращаюсь! Сейчас же поворачивай назад!

Ответа не последовало. Кейгецу отчаянно корила себя за то, что полчаса назад послушалась Тосецу. Знай она, чем всё обернётся, ни за что бы не уступила, какими бы угрозами ни пугали.

Тогда Кейгецу едва успела вернуться в гостевой дом и, даже не притронувшись к ужину, со злостью швырнула палочки на пол. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату без доклада вошла посетительница.

Кто же ещё? Тосецу, старшая придворная дама дома Ко.

— Госпожа Шу Кейгецу. Сейчас я отведу вас к госпоже Рейрин, чтобы вы с ней помирились, — оправдывая прозвище ледяной придворной дамы, Тосецу окинула деву равнодушным взглядом.

Кейгецу опешила от столь безапелляционного тона и лишь спустя несколько мгновений обрела дар речи:

— Ч-что ты такое несёшь? И вообще, по какому праву придворная дама другого дома разгуливает во Дворце Шуку? Куда смотрит стража? Где Рири?

С каждым словом Кейгецу всё яснее осознавала происходящее. А прийти в себя для неё значило привычно сорваться на окружающих. Схватив со стола тонкую чайную чашку, дева изо всех сил швырнула её в незваную гостью:

— Мне плевать на твои слова! Я никогда не стану извиняться перед Ко Рейрин!

Дзынь!

С хрустальным звоном чашка разлетелась вдребезги. Тосецу лишь проводила её невозмутимым взглядом, словно отмахнулась от назойливого насекомого, затем медленно повернулась к столу и провела ладонью по расставленному фарфору.

— Вот как? — её пальцы скользнули по изящной пиале, — я сделала всё, чтобы уладить дело добрым словом, как неизменно велит мне госпожа Рейрин. — Тосецу задумчиво погладила массивный чайник, а затем одёрнула руку, словно заскучав, — но раз моих слов недостаточно, придётся прибегнуть к иным средствам. — Наконец она обвела пальцем край толстостенной миски с бульоном и, удовлетворённо кивнув, аккуратно перелила жидкость в блюдце. — Полагаю, ваш череп примерно той же толщины.

— Чт…

Хрясь!

Кейгецу даже не успела возмутиться — Тосецу с размаху впечатала миску в пол.

— А-а!

Дева невольно отшатнулась и тяжело сглотнула, уставившись на жалкие остатки посуды. Толстая керамика обратилась в пыль. Ни единого крупного осколка. С губ сорвался сдавленный писк.

Да сколько же в этой женщине силы?

Побледнев, Кейгецу попятилась, но гостья неотвратимо надвигалась. Лицо придворной дамы оставалось непроницаемым — безмятежным, словно у фарфоровой куклы, и настолько безжалостным, будто в ней не осталось ничего человеческого. И тут дева осознала: она зашла слишком далеко.

— Т-Тосецу… госпожа…

Скрыть дрожь в голосе Кейгецу уже не удавалось. Её взгляд затравленно метался по комнате в поисках хотя бы искры пламени.

Всплыло пугающее воспоминание: ради своей госпожи эта ледяная статуя без колебаний пойдёт на пытки. За последние дни они то препирались, то действовали сообща, то обменивались колкостями и похвалами — вот бдительность и притупилась.

Вот огонь. Улучить бы только миг и испепелить её магией…

Не поворачивая головы, дева скосила глаза на пламя свечи. К несчастью, Тосецу перехватила этот взгляд. Молниеносный выпад — и чужие пальцы стальными тисками сдавили череп Кейгецу.

— И-и!

— Желаете ударить пламенем? Прошу, — прошептала Тосецу, — но я заберу вас с собой. Даже если всё моё тело охватит огонь, я успею размозжить вам голову.

Она не блефовала: кости зловеще заскрипели под её хваткой.

— О-отпусти!

— Пойдёмте, госпожа Кейгецу. Пора мириться с госпожой Рейрин, — Тосецу медленно приблизила к ней своё пугающе спокойное лицо, — я покажу дорогу. Идите молча и не устраивайте сцен.

Загнанной в угол деве оставалось лишь мелко закивать.

«И всё-таки я понятия не имею, что теперь будет. Надо было отбиваться, пока оставался шанс!»

Кейгецу обречённо брела следом, до крови кусая губы и в сотый раз жалея о своей вспыльчивости.

После короткой стычки придворная дама бесцеремонно завязала ей глаза и потащила в сторону девичьего двора. Добравшись до нужной точки — пленница лишь предполагала, что они всё ещё на территории двора, — провожатая сдвинула тяжёлую крышку колодца и велела спускаться.

Неужели её собираются закопать заживо? Или бросить на растерзание ядовитым насекомым, как ранее намекала эта женщина? Однако, приглядевшись, Кейгецу не заметила внизу ни затхлой воды, ни кишащих многоножек. В каменную кладку намертво вросли железные скобы — старая лестница. Тосецу непререкаемым жестом указала вниз.

— Если считать пересохшие, во внутреннем дворе больше двухсот колодцев. Часть из них скрывает входы в подземные коммуникации. А теперь выбирайте: спуститесь сами или мне швырнуть вас вниз?

Тосецу шагнула на скобы первой и уже протянула руку, готовая силой утащить упирающуюся деву во мрак. Сжавшись от страха, Кейгецу послушно полезла следом. Лишь теперь пришло ясное, леденящее осознание: нужно было отбиваться до последнего. Боль она ненавидела, но оказаться заживо погребённой в глухой, бесконечной темноте было во сто крат страшнее. Куда ведёт этот путь? Что на уме у этой ненормальной?

Детские кошмары оставили глубокий след: Кейгецу до одури боялась тесных, замкнутых пространств. Каждую секунду ей чудилось, что из сырых щелей вот-вот брызнут сколопендры или потянутся костлявые пальцы неупокоенных духов. Ужас сдавил горло, вынуждая сорваться на крик:

— Ну же! Я возвращаюсь, ясно тебе?! Немедленно поворачивай назад! Ты ещё горько пожалеешь о своей дерзости, жалкая прислуга!

Она надрывала связки лишь для того, чтобы разорвать давящую тишину туннеля, а вовсе не из уверенности в своих силах. Пока рядом горел факел, магия огня давала ей призрачное преимущество. Но победи Кейгецу свою мучительницу прямо сейчас — и она непременно тронулась бы рассудком, оставшись совершенно одна в непроглядной черноте.

— Какая же вы шумная, — глухо отозвалась Тосецу во мраке, — госпожа Рейрин на вашем месте с искренним восторгом исследовала бы эти катакомбы.

— Да потому что она наглухо отбитая! Услышь меня наконец! Угрожай сколько влезет, я всё равно не выдавлю из себя ни слова раскаяния! Извинения из-под палки взбесят её только сильнее. Неужели до тебя не доходит?!

Кейгецу отчаянно блефовала. К её величайшему изумлению, Тосецу остановилась и едва слышно вздохнула.

— Иногда в ваших словах есть зерно истины.

— Ч-что?..

— Признаю, в тонких душевных материях я профан. Понятия не имею, как утешить госпожу Рейрин или заставить вас сменить гнев на милость. Мой удел — служить. Поэтому… — Тосецу накрыла факел широким рукавом, погружая туннель в абсолютный мрак, а затем с силой швырнула дымящуюся рукоять вертикально вверх, — я призвала подмогу.

Бух!

Оказалось, они уже стояли на дне выходной шахты, но в панике Кейгецу не заметила подъёма. Деревянная рукоять с глухим стуком ударила в крышку над их головами. Щит перевернулся и отлетел в сторону. В тесную каменную кишку хлынул свежий ветер, а сквозь неровный круг тёмно-синего неба пролился мягкий лунный свет.

Наверху давно царила ночь.

— Ха-ха-ха! Узнаю почерк Тосецу! Кто ещё додумался бы вышибать крышку колодца снизу?

— И с какой точностью! Слышите? Только что ударил первый колокол часа Собаки. Сами вылезете, госпожа Кейгецу? Глядя на вас, берут сомнения — грация явно не ваш конёк.

Вместе со сквозняком сверху обрушились два насмешливых мужских голоса.

Дева оцепенела на дне, тупо наблюдая, как ловко Тосецу взбирается по железным скобам. Этот беспардонно-бодрый смех и ехидные интонации показались подозрительно знакомыми.

— Моя признательность за столь скорый отклик, — донёсся сверху ровный голос дамы.

— Брось. Я просто счастлив наконец протестировать Голубя номер восемь. Если у драгоценной сестрёнки неприятности, а её свита пасует, братья обязаны вмешаться и навести порядок.

— Моя просьба сводилась лишь к тому, чтобы передать весть Его Высочеству. Присутствие столь горячих голов совершенно необязательно.

— Ха-ха-ха! Глуховат стал, прости! Разумеется, мы не пропустим представление.

Едва выбравшись наружу, Тосецу привычно опустилась на колени и с ледяной невозмутимостью принялась парировать колкости аристократов.

— Хм. Цепляйтесь за руку, госпожа Кейгецу. Давайте же, — донеслось сверху.

Всё ещё ошеломлённую пленницу бесцеремонно выдернули на поверхность. Едва её глаза привыкли к серебристому лунному сиянию и она рассмотрела встречающих, с губ едва не сорвался обречённый стон.

— Доброй ночи, Шу Кейгецу. До нас дошли слухи, что ты смеешь огорчать нашу ненаглядную Рейрин.

Над распластавшейся на камнях девой нависал старший сын дома Ко — Ко Кейко. На его губах играла хищная полуулыбка.

— В точку. Мы благородно держались в тени, ибо кое-кто твердил, что лезть в женские разборки ниже мужского достоинства… Однако возвращение улыбки на лицо Рейрин — миссия государственной важности, — рядом маячил второй брат, Ко Кейшо. Своей фанатичной преданности семье он не стеснялся ни на гран и вещал с предельно серьёзной миной, — вы разделяете наши приоритеты, Ваше Высочество?

И наконец, из тени шагнул тот, к кому обращался Кейшо.

— Будь Рейрин в привычном расположении духа, она стёрла бы обидчицу в порошок без нашей помощи.

Эи Гёмей, наследный принц царства Эи. Даже искривлённое досадой, его лицо оставалось пугающе совершенным.

Неужели этот грязный туннель связывает девичий двор напрямую с императорской резиденцией?!

Головоломка щёлкнула в голове Кейгецу: подземный ход с обманками-колодцами предназначался либо для экстренной эвакуации, либо для тайных визитов Императора к наложницам.

Она продолжала сидеть на остывающих камнях, пришибленная масштабом происходящего. Гёмей с тяжёлым вздохом протянул ей широкую ладонь.

— Обряд почитания — таинство дев. Нам, посторонним, путь туда заказан. Это правило распространялось и на ваши мелкие стычки. В конце концов, влезать в женские дрязги — дурной тон для правителя, — принц брезгливо поморщился, но быстро вернул лицу привычную мрачную решимость. Кровь дома Ко брала своё. — Однако балаган затянулся. Доложили, что Рейрин уже который день не притрагивается к пище. Моё терпение лопнуло. Впрочем, к дьяволу лирику. Правила не нарушены, пока не пойман с поличным.

— Ч-что?..

— Тосецу предоставила исчерпывающий отчёт. После вашей ссоры дворец захлебнулся в грязных слухах: якобы ты на каждом углу поливаешь Рейрин грязью. Какого чёрта ты до сих пор не пресекла эти жалкие, низкопробные сплетни?

[[image:/storage/reader-images/5d95e2a7b79b3b586eb532952a59393a2c5958d9.jpg]]
Судя по словам Гёмея, слухам он не верил. Кейгецу немного полегчало: принц не спешил объявлять её единственной виновницей.

Но от следующих его слов она нахмурилась.

— Шинъу донёс, что Рейрин, убитая горем, сетовала: «С меня хватит госпожи Кейгецу». Я больше не могу на это смотреть. Не могли бы вы поскорее помириться?

Вот оно.

Всё Ко Рейрин да Ко Рейрин.

Принц и впрямь не видел никого, кроме Ко Рейрин. Казалось, он научился чуть лучше сдерживаться, но Кейгецу знала наверняка: пока он ставит другую девушку выше неё, то никогда ничего не поймёт.

— Обязательно помиритесь! Чем дольше тянется ссора, тем сильнее она разгорается. В такие минуты надо поддаться порыву, броситься другому в объятия и покончить с враждой, не оставляя места возражениям. Если ты согласишься пойти Рейрин навстречу, думаю, всё разрешится само собой.

Нет, дело было не только в Гёмее. Кейко, Кейшо и даже стоявшая поодаль Тосэцу явно отдавали предпочтение Рейрин. Со всех сторон Кейгецу окружала четвёрка ретивых, фанатично преданных Рейрин людей.

— Ну как, госпожа Кейгецу? — после долгого молчания тихо заговорила Тосэцу. — Поскольку вы не желали слушать такую придворную даму, как я, я попросила двух военных чиновников и Его Императорское Высочество встретиться с вами, — Кейгецу показалось, или на бесстрастном лице придворной дамы и впрямь промелькнуло самодовольство? — Итак, отправимся мириться с госпожой Рейрин?

Все четверо вознамерились сообща принудить Кейгецу к тому, чего желали сами. Всё ради их драгоценной Ко Рейрин. Всё ради того, чтобы её не ранили ещё сильнее.

Кейгецу сжала кулаки.

Шу Кейгецу всегда двигал гнев. Даже когда она боялась тех, кто облечён властью, даже когда мучилась оттого, что никто не стоит на её стороне, она могла бороться, превращая страх и боль в ярость. Иного способа выжить она не знала.

И чем больше страха и отчаяния питало эту ярость, тем быстрее и сильнее она разрасталась.

— Да… Да сколько можно… — пробормотала Кейгецу. Голос её дрожал и звучал так низко, словно стелился по земле. Затем она резко вскинула голову и, едва удерживая почтительный тон, обрушилась на всех, включая наследного принца: — Я уже наслушалась, благодарю вас! За весь разговор только и слышно: Ко Рейрин, Ко Рейрин… Если она вам так дорога, разве нет у вас дел поважнее, чем устраивать надо мной суд?! — все изумлённо распахнули глаза, но чувства бушевали в Кейгецу так сильно, что ей было уже не до чужих реакций; будь её воля, она по очереди схватила бы каждого за плечи и как следует встряхнула, — слушайте! Я никогда не стану извиняться. Сама виновата, что сердится, ведь неправа была она! Это её вина, что она такая безрассудная и порывистая! Что заставляет других зависеть от её прихотей! Что совершенно не замечает ни опасности, ни чувств окружающих! — голос Кейгецу сорвался. В ещё спокойном уголке сознания мелькнул вопрос: не ведут ли эти слова прямиком на казнь? Но пусть за крик на принца её арестуют, пусть за оскорбление его будущей супруги казнят — молчать она уже не могла. Что ж, пусть. Если решат пытать, она просто откусит себе язык, а не доставит им это удовольствие. — Как можно быть настолько безрассудной?! Наверняка всё потому, что вы громко заявляете, будто защищаете её или уважаете её волю, а сами балуете и позволяете делать всё, что вздумается! Прежде чем винить меня, вам следовало бы приструнить её! Иначе она… — слова, которые Кейгецу собиралась произнести, были слишком зловещими. Она резко умолкла и сердито уставилась в землю; не впейся она взглядом во что-нибудь, разразилась бы жалкими рыданиями. — Она… Ко Рейрин упала в источник посреди зимы… — губы её дрожали, голос охрип; Кейгецу была так взвинчена, что даже не заметила, как мужчины встрепенулись, увидев её в таком состоянии. — Она знатная девушка, а не военный. На ней были тяжёлые одежды. И она упала в ледяную воду. Вся насквозь промокла, а лицо… её лицо было таким бледным…

Воспоминания о том дне пронеслись перед глазами, прежде чем Кейгецу успела их отогнать.

Руки Рейрин были белыми, как бумага. Кулаки дрожали: даже стиснутые пальцы не могли скрыть, как ей холодно и больно. Её хрупкое тело затянуло в источник. Кейгецу ледяная вода показалась куда страшнее пламени.

Плеск.

— Она едва не умерла. Из-за меня, — едва Кейгецу сдавленно выговорила эти слова, слёзы хлынули из её глаз и закапали на землю. Она тёрла глаза, проклиная их за то, что плакали сами собой, но слёзы всё текли, словно прорвало плотину, сдерживаться больше не получалось. — И это ещё не всё. Она получила ожоги, защищая меня. Стольким ради меня пожертвовала… ни на миг не задумавшись. А потом улыбается. Говорит: «Я так рада, что ты в порядке». Я… — лицо Кейгецу исказилось, она заслонила глаза кулаками. — Чего вы от меня хотите?! Чтобы я позволяла ей и дальше защищать меня, словно я ни на что не годна? Чтобы оставалась ей в тягость и в конце концов стоила ей жизни? И вы хотите, чтобы меня это устраивало? Чтобы я сказала: «О, ты умрёшь ради меня? Спасибо!»? Не бывать этому! — Кейгецу уже и не пыталась соблюдать приличия. Она кричала так, что душа разрывалась: — Вы меня слышите? Кто-то должен её остановить! Кто-то должен её отчитать! Как вы можете велеть мне всё простить и забыть?! Я ни за что этого не сделаю! Потому что тогда она…

— Надо же, — надрывный голос Кейгецу прервал лёгкий смешок. — Какая же ты участливая девушка, — Кейшо смотрел на неё с улыбкой, в которой сквозило сожаление.

— Что, простите?!

— Ты всерьёз считаешь, что сердишься на Рейрин?

— Я именно это и говорю!

— А мне кажется, ты так за неё тревожишься, что едва можешь это вынести.

От его непринуждённого замечания Кейгецу лишилась дара речи.

— Я… что?

— Подумать только! Трудно поверить, что это говорит девушка, некогда столкнувшая нашу сестру с пагоды. Как же всё меняется. Спасибо, что так заботишься о Рейрин. Как её брат, я тебе признателен.

Даже Кейко кивал, переполненный чувствами.

— В этом вся наша добродетельная сестра. Ей дарована замечательная подруга. Я тронут!

— Ч-что?! — щёки Кейгецу вспыхнули от недоумения и необъяснимого смущения. — О чём вы говорите?! Не решайте за меня, что я чувствую! Я сержусь. Каждый раз, когда она поступает безрассудно, я чувствую себя такой жалкой…

— Полагаю, это называется чувством вины, — на этот раз мягко вмешался Гёмей. — Твоё собственное бессилие подвергло её опасности. Тебе так тяжело потому, что ты хочешь сама помогать ей. А когда это не удаётся, чувствуешь вину, — Кейгецу раскрыла рот, поражённая этими рассуждениями, а принц слабо улыбнулся. — Ты не умеешь выражать тревогу и вину иначе, чем гневом. Ты и впрямь женщина дома Шу, властителей пламени.

— Чт…

— С тех пор как я стал свидетелем вашей ссоры у источника Пурпурного дракона, мне казалось, что вы не слышите друг друга, потому что слишком сильно друг о друге заботитесь. Со стороны такие вещи виднее, — Кейгецу стояла ошеломлённая, а Гёмей насмешливо приподнял бровь. — Разумеется, когда Рейрин упала в воду, у меня чуть сердце не остановилось. Но, откровенно говоря, ваша последующая ссора едва ли согрела мне душу. Очевидно, в сердце Рейрин ты занимаешь гораздо больше места, чем я.

— Нет смысла ревновать к одной из своих же дев, Ваше Высочество, — заметил Кейшо.

— Справедливо, — рассеянно кивнул Гёмей. Затем откашлялся и вновь повернулся к Кейгецу. — Это была ссора двух девушек, которые очень дорожат друг другом. Я был уверен, что всё быстро разрешится само собой. К несчастью, каждая из вас решила, будто другая на неё сердится, и это, похоже, изрядно всё осложнило. Поэтому вы не оставили нам иного выбора, кроме как вмешаться. Кто-то должен научить вас ссориться, — произнёс он мягко, но с укором.

Кейгецу смущённо умолкла.

— Если говорить о неумении ссориться, Рейрин приходится куда хуже, чем тебе. До сих пор у неё никогда не было друзей, — сказал Кейшо. — Думаю, мы слишком её оберегали, и это не пошло ей на пользу. Все, кого она знала, либо смотрели на неё свысока и нянчились с ней, либо взирали снизу вверх с обожанием… Не было никого, кто открыто выражал бы перед ней свои чувства. Поначалу Рейрин, казалось, нравился этот новый опыт, но на сей раз он, похоже, задел её за живое, — он тихо рассмеялся, и в этот миг в нём особенно ясно чувствовался старший брат. — Вероятно, потому, что столкновения чувств перестали быть для неё мечтой и стали «реальностью». Ты, похоже, думаешь, что Рейрин сердится, но я так не считаю. Почти уверен, она просто не знает, что делать. Ты немного лучше неё разбираешься в чувствах — не могла бы пойти ей навстречу? Мы просим лишь об этом. Прости, что с самого начала не выразились яснее.

Его мягкие слова наконец заставили Кейгецу остановиться и вдуматься в услышанное. Никто не пытался отчитать её за крик на Рейрин. Извиниться просили не потому, что она была неправа, а потому, что ей было легче сделать первый шаг к примирению.

Поняв это, Кейгецу без труда приняла совет. И тут же осознала: ещё никогда она так отчаянно не защищалась и не смотрела на окружающих с таким недоверием.

Ведь я думала, они во всём обвинят меня.

Ко Рейрин была всеми любимой бабочкой девичьего двора, а она — сточной крысой. Кейгецу считала само собой разумеющимся: если они поссорятся, все бросятся защищать другую девушку. Но она ошибалась. Окружающие оказались куда разумнее и беспристрастнее, чем ей представлялось.

Ко Рейрин и Шу Кейгецу были гораздо ближе к равенству, чем она думала.

Верно.

Наконец Кейгецу призналась себе, чего на самом деле желала. Поняла, что за стремление тлело в её груди ещё со времён Праздника урожая.

Я хочу… стать ей ровней.

Она так отчаянно старалась перед Обрядом почитания вовсе не потому, что горела желанием обойти остальных девушек. Она хотела стать ровней Ко Рейрин. Хотела приблизиться к ней. Хотела стать подругой, которую Рейрин не стыдилась бы видеть рядом.

Просить у Ко Рейрин слишком многого было так стыдно именно потому, что Кейгецу хотела дружить с ней на равных.

Тосэцу, молча наблюдавшая за разговором, шагнула вперёд.

— Вы, похоже, считаете, что госпожа Рейрин заставляет вас зависеть от её прихотей и оттого вы чувствуете себя несчастной, — она посмотрела на Кейгецу всё с тем же бесстрастным лицом. — Но я, её служанка, вижу всё иначе: это она страдает от ваших прихотей. С тех пор как вы сказали, что ненавидите её, бедняжка потеряла самообладание, разливала тушь, роняла лунные пряники, оставляла свою комнату в беспорядке и верила совершенно беспочвенным сплетням.

— Что она делала?

— Как я уже сказала, потеряла самообладание, разливала тушь, роняла лунные пряники, оставляла свою комнату в беспорядке и верила совершенно беспочвенным сплетням.

— Ты мне ничего такого не говорила! — крикнула Кейгецу.

Тосэцу раздражённо нахмурилась.

— Всякий раз, когда я пыталась объяснить, вы бросали в меня чайную чашку, — Кейгецу с неловкостью проглотила гневный ответ: тут не возразишь, она была так уверена, что Ко Рейрин её простит, что оставленные без ответа приветствия и письма расстроили её до крайности, и с тех пор она лишь закрывала уши и кричала. — Кроме того, я полагала, что вы мне не поверите, пока не придёте и не увидите всё сами.

— Ну… Это справедливо.

И вправду, трудно было представить, чтобы безупречная Ко Рейрин так расстроилась и стала совершать подобные оплошности. Кейгецу думала: сколько бы она ни кричала, дева дома Ко либо приложит ладонь к щеке и скажет: «Ах, вот как», либо с улыбкой пропустит её слова мимо ушей, как всегда поступала с Хосюн. А на письма и попытки связаться через пламя не отвечает потому, что рассердилась и решила наказать молчанием.

— Ко Рейрин отказывается со мной говорить не потому, что сердится… а потому, что не знает, что делать? Я правильно поняла?

— Я тоже предполагала, что причиной был гнев, но, похоже, ошиблась. Если подумать, ей скорее свойственно незамедлительно обезвреживать тех, кто впал в немилость.

— Разумный довод, — пробормотала Кейгецу и согласно кивнула. — В таком случае я должна сделать первый шаг.

Рейрин не ненавидела её и не отвергла. Значит, Кейгецу была не против ещё раз протянуть ей руку. В конце концов, она привыкла справляться с чувствами, переполнявшими её через край.

Пора рассказать этой безрассудной, порывистой, ничего не замечающей Ко Рейрин, как сильно она тревожилась и как мучилась от вины. Кейгецу собиралась как следует отчитать подругу.

— Считай, что и я об этом прошу, — вмешался Гёмей с серьёзным лицом. — Слова Рейрин «С меня хватит» будят неприятные воспоминания… Если ты не помиришься с ней, мне всё будет казаться, что прежнего меня никогда не простят. Я больше не могу на это смотреть.

Кто бы мог подумать, что он «больше не может смотреть» вовсе не на горе Рейрин, а на то, что Кейгецу лишилась её расположения?

Кейгецу пристально уставилась на прекрасного наследного принца. Тот недоумённо нахмурился.

— Что такое?

— Эм… Просто я никак не ожидала, что вы увидите в моей беде свою, Ваше Вы!.. — Кейгецу зажала рот ладонью, осознав, какую грубость допустила. — То есть ничего! Прошу простить мою дерзость!

— К слову, — с усмешкой над самим собой ответил Гёмей, — твоё положение куда лучше того, в котором когда-то был я. Сказанное тебе «С меня хватит», вероятно, не означало, что она в самом деле тебя отвергает. Я испытал это на себе и потому вижу разницу.

— Вот как?

— Так что… будь немного увереннее в себе.

— Х-хорошо, — неопределённо кивнув, Кейгецу подумала, что он, вероятно, пытался её приободрить. Она открыла рот, чтобы поблагодарить, но принц уже смотрел в другую сторону. Обычно такая бесцеремонность привела бы её в ярость. Однако сейчас она подумала: Его Высочество мне не враг. И никто из тех, кто здесь стоит, тоже.

Открытие было простым, но значило очень много.

Они не были её врагами. Не все стремились её осудить.

Она была сточной крысой, а Ко Рейрин — бабочкой. Между ними по-прежнему лежала пропасть, но не такая глубокая, как Кейгецу считала. Напротив, Шу Кейгецу была одной из немногих, кто мог подчинить Ко Рейрин своим прихотям и лишить душевного равновесия.

— Я постараюсь.

Она должна первой протянуть руку. Эта мысль сама собой пришла к Кейгецу, когда она подняла глаза на белую полную луну в небе.

— Всё это хорошо… но когда вы наконец произнесёте заклинание огненной связи, госпожа Кейгецу?

На обратном пути подземный проход оказался куда менее страшным. Вернувшись в гостевой дом во Дворце Шуку, Кейгецу обнаружила там Рири. Во время Обряда почитания придворным дамам, служившим девам, запрещалось приближаться к гостевым домам, но пламенно-алая придворная дама переоделась кухонной служанкой. Решив сполна воспользоваться этим, она прокралась в гостевой дом и полчаса ждала возвращения Кейгецу.

Едва Кейгецу вошла, расставшись с Тосэцу, которая отправилась к своей госпоже, Рири гордо объявила:

— Мне удалось достучаться до госпожи Рейрин! Мы едва не поссорились, но благодаря мне она теперь готова разобраться со всей этой бедой. Обстоятельства не позволили мне принести ответное письмо, зато она передала, что поговорит с вами через пламя примерно в час Собаки, — затем Рири укоризненно надула губы. — Но как же долго вы возвращались! Вы даже не представляете, как я волновалась.

— Отстань, придворная дама. У меня хватало собственных забот, — после ободряющего разговора Кейгецу воспользовалась встречей с наследным принцем и рассказала ему о подозрительном разговоре представителей дома Ран. Лица мужчин вмиг стали серьёзными; её слова приняли к сведению. Судя по выясненному, к обрушению шатра мог быть причастен один из учеников дома Кин, но принц согласился включить представителей дома Ран в число подозреваемых при дальнейшем расследовании. Он также пообещал усилить охрану Рейрин. Кейгецу облегчённо вздохнула — словно камень упал с души. — Вообще-то вы с Тосэцу сговорились, верно? Что это за придворная дама, которая позволяет похитить свою госпожу? Если ещё раз выкинешь что-нибудь подобное, тебе конец, Рири.

— Ох, так и дрожу от страха. Но посмотрите: вы наконец перестали грызть ногти от досады. И лицо просветлело. Похоже, теперь вы готовы всё обсудить с госпожой Рейрин, правда? По-моему, я заслужила хоть небольшую благодарность.

— И не мечтай!

— Как скажете. Но оставим это — скорее связывайтесь через пламя. Колокол часа Собаки прозвонил уже давно.

Рири, то и дело поглядывавшая в сторону колокола, подвинула подсвечник к середине стола.

Кейгецу нахмурилась, сидя за столом.

— Не торопи меня. Я уже рассказала Его Высочеству о доме Ран, так что спешить больше незачем. И вообще, ты собираешься остаться? Уходи. С тобой будет только неловко.

— Я боюсь, вы снова так разволнуетесь, что распахнёте ближайший ящик…

— Это ещё что должно означать? — фыркнула Кейгецу, но Рири, похоже, не собиралась обращать внимание на её возражения.

Право же. Что Тосэцу, что Рири — нынешние придворные дамы слишком уж возомнили о себе.

Мысленно ворча, Кейгецу всё же перестала пытаться выгнать Рири и вновь обратилась к пламени.

Ко Рейрин.

Она сосредоточила ци и отчётливо представила облик той, с кем хотела поговорить.

Как бы пристально Кейгецу ни вглядывалась в пламя последние несколько дней, за красным мерцанием ей ни разу не удалось ощутить присутствие Ко Рейрин. Это трудно было описать: словно между ними висела плотная завеса, сквозь которую невозможно связаться.

Огненную связь не удавалось установить в двух случаях: если собеседника не было возле огня или если он решительно отвергал того, кто произносил заклинание.

Если снова не получится… — невольно подумала Кейгецу и поспешно покачала головой. Конечно же, получится. Рейрин сама назначила время для разговора. Что мне сказать первым?

Если верить объяснениям Рири, Рейрин на неё вовсе не сердилась. Её брат Кейшо тоже говорил, что она просто не знает, что делать. Значит, так и было.

В таком случае Ко Рейрин наверняка тоже мучилась вопросом, как начать разговор.

Пожалуй, мне следует первой растопить лёд.

Может, сразу извиниться за оскорбления? Нет, эта кабаниха в облачении небесной девы действительно была слишком безрассудна. Извиниться — значит признать, что её слова были неверны. Такой замысел отпадал.

А не лучше ли спокойно объяснить, какие именно поступки Ко Рейрин вызвали у неё недовольство — вернее, тревогу — и почему она чувствовала себя столь виноватой? Но один неверный шаг на этом пути — и катастрофа повторится.

А вообще, знаете что? Я не успокоюсь, пока не отпущу в её адрес пару колкостей за то, что она всё это время меня не замечала… Нет, нет, нет! Почему, когда я волнуюсь, я всегда становлюсь такой злой?!

Пора было признаться себе: Кейгецу ужасно нервничала.

И кто мог её за это винить? Возможно, для Ко Рейрин это и была первая «ссора», но и Кейгецу прежде никогда не видела её такой холодной. Даже после обмена телами и попытки заманить её в ловушку та всё равно улыбалась. Всегда безоговорочно и щедро дарила Кейгецу прощение, похвалу и ободрение.

Кто бы мог подумать, что однажды её начнут игнорировать.

Да хватит уже!

Кейгецу сжала кулаки и коротко выдохнула. С тех пор как она попала в девичий двор, её бессчётное множество раз оставляли без внимания. Почему же теперь она так расстроилась из-за одного человека, который к тому же поступал так без злого умысла?

Пора начинать!

Она уставилась на свечу с решимостью, явно позаимствованной у самой Рейрин.

— Услышь мой голос, Ко Рейрин! — в одно мгновение пламя, прежде не больше кончика пальца, взметнулось так высоко, что опалило потолок. Осветив всю комнату, оно начало сжиматься до прежних размеров. Цвет становился насыщеннее, словно весь огонь сосредоточивался в одной точке. «Я чувствую её». Кейгецу сглотнула. Это особое ощущение невозможно было описать иначе: она чувствовала присутствие другой девушки. По ту сторону пламени Рейрин хотела поговорить с ней. От этой мысли сердце пропустило удар. — К-Ко Рейрин, — будет ли на её лице обычная безмятежная улыбка? Или она окажется серьёзной и молчаливой? Не мелькнёт ли отвращение в её прекрасных глазах, похожих на драгоценные камни? Кейгецу задышала чаще. Голос дрогнул. — Послушай…

— Невероятно! — все опасения Кейгецу разом рассыпались от голоса, настолько радостного, что он казался неуместным. — Не могу поверить! Мне действительно удалось связаться с тобой! Как чудесно!

В огне проступил образ Рейрин. Лицо занимало почти всё странно дрожавшее изображение, а улыбка расцвела на нём, словно цветок. Кейгецу едва не оторопела: до чего же та походила на себя прежнюю, всегда жизнерадостную. Почему вдруг стала такой приветливой?

— Только не начинай…

— Ничего не могу с собой поделать. Я так счастлива. Послушай, госпожа Кейгецу… Я искренне рада возможности поговорить с тобой.

— Кто бы говорил! Это ты меня игнорировала! — ошеломлённая её поведением, Кейгецу прижала палец к виску. Какую же магию применила Рири? Казалось, никакой ссоры и вовсе не было. — Да сколько можно. Что с тобой не так? Ты понимаешь, как я из-за всего этого мучилась? Слушай! Мне нужно было предупредить тебя кое о чём важном. А ты…

— Мне очень жаль, госпожа Кейгецу, — едва Кейгецу, почувствовав облегчение, вернулась к своим обычным колкостям, Рейрин прервала её. — За то, что поверила лжи госпожи Хосюн и госпожи Сейки, за то, что избегала тебя, за то, что отослала обратно твоё письмо, — за всё. Более того, именно я положила начало всей этой беде, заставив тебя тревожиться у источника Пурпурного дракона. Мне ужасно стыдно.

Она извинилась за всё, что Кейгецу собиралась ей высказать, прежде чем та успела это сделать, и тем самым выбила у неё почву из-под ног.

— Я… — «Мне тоже жаль». Кейгецу знала, что достаточно сказать только это. Но, несколько раз открыв и закрыв рот, отвела взгляд. — Я-я рада, что ты наконец со мной согласна.

Отвернувшись, она увидела, как Рири с преувеличенным отчаянием возвела глаза к небу. Но теперь честно признаться в своих чувствах было уже слишком поздно: Кейгецу была слишком рада тому, что Рейрин по-прежнему готова принимать её даже в самые несносные минуты. Казалось, холодная рука, сжимавшая её сердце тисками, наконец разжалась. Облегчение было таким сильным, что удивило даже её саму.

В следующий раз я сделаю первый шаг, — сказала она себе, поспешно ища оправдания.

Она и впрямь намеревалась извиниться первой. Именно ради этого установила огненную связь. Просто другая сторона преодолела разделявшее их расстояние с напором дикого кабана и успела раньше.

Кейгецу откашлялась.

— Значит, — серьёзно продолжила девушка по ту сторону пламени, — ты меня простишь, верно?

— Б-более или менее.

— Значит, наша дружба восстановлена? Мы снова подруги?

— Ну… П-полагаю, это именно так и следует понимать.

— Как хорошо, — тихо ответила Рейрин, мягко улыбнувшись. — Какое облегчение это слышать.

— Ко Рейрин?

Кейгецу посмотрела на неё с недоумением. Ответ прозвучал непривычно тихо и приглушённо. Не то чтобы она ожидала какой-то иной реакции, но обычная Ко Рейрин лучилась бы радостью. Ей скорее было свойственно забежать вперёд и воскликнуть что-нибудь вроде: «Я так счастлива!» или «Хи-хи, мы самые лучшие подруги!».

— Хорошо, что мы смогли всё прояснить. Я так рада, что успела.

Что такое? Почему всё это казалось таким неправильным? По спине Кейгецу пробежал холодок, словно мимо внезапно пронёсся студёный порыв ветра.

— Ко Рейрин?..

— Кстати, госпожа Кейгецу. Пожалуйста, передай от меня Его Высочеству и Её Величеству одну просьбу. Я не хочу, чтобы её слишком сурово наказали за то, что она поддалась чувствам. Должно быть, есть веская причина, по которой она прибегла к такому насилию. Я хотела бы, чтобы они выяснили, в чём она заключается.

— О чём ты говоришь?

Рейрин внезапно поручила ей передать просьбу, и Кейгецу растерялась ещё сильнее. Нет, точнее было бы сказать: её охватило дурное предчувствие.

Успокоившись после извинений, она наконец заметила, что с Ко Рейрин что-то не так. На первый взгляд голос девы звучал столь же спокойно и сдержанно, как всегда. Но, прислушавшись, можно было различить судорожные вдохи, прерывавшие её слова.

— Эй, погодите… — Рири, сбоку заглядывавшая в пламя, наклонилась вперёд; на её лице застыл ужас. — Госпожа Рейрин… Это у вас из-под волос тянется полоска крови?

В её янтарных глазах мелькнул страх: она смотрела на висок Рейрин, видневшийся в пламени.

— Что ты сказала? — испуганно спросила Кейгецу. Мгновением позже она кое-что поняла. Обычно заклинание показывало и то, что находилось за спиной собеседника, но вокруг увеличенного лица Рейрин была лишь кромешная тьма. Ни единого предмета обстановки. — Где ты сейчас? — пульс сбился, по спине потёк пот; где старшая придворная дама, которая всегда следовала за Ко Рейрин как тень? — Где ты, что делаешь… и как ты подключилась к моему заклинанию?

— Ах, видишь ли… — едва Рейрин разомкнула красиво очерченные губы, в дверь гостевого дома забарабанили, кто-то ворвался внутрь, даже не дождавшись ответа.

— Вы здесь, госпожа Рейрин?! — это была Тосэцу, придворная дама дома Ко, белая как полотно. — Госпожи Рейрин нет ни в павильоне, ни во Дворце Коки! Даже шуканы не знали, где она! — увидев свою госпожу в пламени, возле которого собрались две девушки дома Шу, Тосэцу с растрёпанными волосами вцепилась в стол с такой силой, что едва не опрокинула его. — Госпожа Рейрин! Да где же вы?!

— Полагаю, в колодце.

От этого ответа Тосэцу пошатнулась.

— Что?

— Госпожа Касуи ударила меня по голове и бросила в старый колодец. Предполагаю, где-то на территории внутреннего двора. Точного места я не знаю, — Ко Рейрин говорила так неторопливо, словно беда приключилась с кем-то другим, её голос звучал спокойно, но уже начал дрожать, и, если подумать, она даже не прикладывала ладонь к щеке, как делала обычно. — Колодец очень старый, так что мне посчастливилось не утонуть. Но я уже довольно долго стою по колено в грязной воде и ужасно замёрзла. Боюсь, я начинаю терять сознание. Это моё тело… и впрямь такое хрупкое… — должно быть, при виде стольких знакомых лиц она расслабилась, а речь становилась всё отрывистее. — Я пролила масло на рукав… и использовала его как топливо… Хи-хи, не это ли называют… счастливой ошибкой? Я так рада, что смогла подключиться к твоему заклинанию… в последний раз.

— Погоди… Не говори так.

— Я собиралась жить без сожалений… но не вышло. Сама не заметила, как стала слишком избалованной. Поймала себя на желании, чтобы эти дни длились вечно. Чтобы у меня было вдоволь времени предаваться своим чувствам…

— Стой, Ко Рейрин! — закричала Кейгецу, покраснев и хватаясь за подсвечник. — Не уходи! Нельзя! Я найду тебя. Где ты?! В колодце во дворе?!

— Я признательна за твоё желание помочь… но боюсь… уже немного поздно.

— Слушай меня! Я никогда тебя не прощу, если ты погасишь эту огненную связь. Мне всё равно, что ты говоришь, только продолжай говорить! И не смей терять сознание или умирать, иначе я раз и навсегда перестану с тобой дружить. Заберу назад все свои слова о примирении! — ударяясь коленями о расставленную по комнате мебель, Кейгецу вылетела из гостевого дома, сжимая свечу; придворные дамы вскоре последовали за ней, прихватив на выходе запасные свечи и тлеющие угли, всё необходимое для лечения и одеяла.

— Это… так жестоко, госпожа Кейгецу. Не говори о таких ужасных вещах… как конец нашей дружбы…

— Я тоже не хочу слышать, как ты говоришь ужасные вещи! Где она? — где мог находиться старый колодец, в который можно бросить деву так, чтобы никто не заметил? Подобравшись достаточно близко, Кейгецу смогла бы найти её по огненной связи, и страх едва не отнял у неё голос; она обратила свою муку в пронзительный крик и закричала другой девушке сквозь пламя: — Скажи что-нибудь, Ко Рейрин! Иначе я буду ненавидеть тебя вечно! Вообще-то я уже тебя ненавижу!

[[image:/storage/reader-images/0ffe18aaecc4553fddfa8f85ddd928f4634ae677.jpg]]
— Почему ты вечно… говоришь такие гадости?.. Пожалуйста, перестань.

— Ни за что! Только попробуй оборвать связь, и я обзову тебя в сто раз хуже! Тупица! Кабаниха! Идиотка, дура, кретинка! Ненавижу тебя так, что сейчас стошнит!

Кейгецу ни за что не позволила бы контакту прерваться. Эта хрупкая ниточка оставалась её единственной зацепкой. Требовалось во что бы то ни стало удерживать Ко Рейрин в сознании, заставлять откликаться.

Ради этого она готова осыпать её оскорблениями столько, сколько потребуется.

Едва сдерживая слёзы, Кейгецу неотрывно смотрела в пламя, бережно прикрывая его ладонью, и надрывно кричала:

— Только посмей у меня умереть!.. Я тебя насмерть убью!

----------

Рейрин готовится к смерти

Рейрин очнулась от глухого удара: голова стукнулась о каменную стену.

Больно…

Она уже сбилась со счёта, сколько раз приходила в себя.

Колодец был так узок, что в нём нельзя было ни присесть, ни лечь — только стоять. Пока Рейрин оставалась в сознании, она держалась на ногах, прислонившись спиной к камню. Но стоило холоду вновь лишить её чувств, как тело теряло равновесие, качалось и билось о стенки.

Ноги ниже колен, скрытые ледяной водой, давно онемели. С тех пор как Касуи бросила её сюда, Рейрин то проваливалась в забытье, то выныривала обратно. Поначалу она пыталась выбраться, цепляясь за скользкую кладку, но непослушные ноги скользили. Устоять не удалось; тщетные попытки лишь отняли последние крохи сил.

Лишь однажды неподалёку грузно прошёл евнух, волоча бочонок вина, да прошуршали шаги нескольких служанок — судя по звону, те несли серебряную посуду. Вероятно, готовились к пиру. К несчастью, сквозь тяжёлую крышку её слабого крика никто не услышал.

Должно быть, место здесь безлюдное: больше ни единого звука не доносилось сверху.

— Тебе стоит узнать, каково это — ждать помощи, которая никогда не придёт, — заявила Касуи, прежде чем столкнуть Рейрин в колодец. — Затаив дыхание, ждать чудодейственной конопли, мучиться, чувствуя, как медленно угасает тело… и всякий раз терять надежду. Узнай, в какое отчаяние это повергает и тебя, и твоих близких.

Она скрестила обмякшие руки Рейрин на груди, подобрала длинные рукава и заправила их за пояс. Затем одёрнула подол, чтобы ткань не зацепилась за камни, подняла пленницу с почти учтивой осторожностью и сбросила вниз ногами.

— Смертельной раны я не нанесла. Сразу ты не умрёшь. Молюсь, чтобы перед концом ты хотя бы на мгновение пришла в себя.

Колодец оказался неглубоким. Толстый слой ила на дне смягчил удар, и Рейрин ничего себе не сломала. Даже рукава остались сухими. И всё же до края было не дотянуться, как ни тянись.

Круг ночного неба над головой вскоре заслонила тяжёлая деревянная крышка.

— Покайся в том, что по своей прихоти скупила лекарство и отняла у другого человека самого дорогого ему близкого, — бросила Касуи перед уходом.

Рейрин расслышала эти слова уже в кромешной тьме и вскоре впервые лишилась чувств.

— Смилуйтесь надо мной, госпожа Касуи, — пробормотала она, очнувшись спустя какое-то время.

Касуи, похоже, глубоко заблуждалась. Безобидная ложь о скупке чудодейственной конопли явно задела за живое, вскрыла старую рану.

оДолжно быть, дело в том самом родственнике, получившем сильные ожоги.

По всей видимости, он уже мёртв. Судя по словам Касуи, трагедия случилась около трёх лет назад. Этот неизвестный не выжил лишь потому, что тогда кто-то скупил всю чудодейственную коноплю.

Но был ли у Касуи настолько близкий человек? Велика ли вообще её семья?

А ещё шаманка…

Касуи живо интересовалась действиями шаманки. Если Рейрин правильно помнила, та выпытывала про внезапно вспыхнувший лист бумаги.

Возгорание. Ожоги. Родственник. Шаманка. Чудодейственная конопля. Скупка. Разрозненные звенья должны были сложиться в единую цепь, но накатывающая тошнота мешала ясно мыслить.

Я обязана отплатить госпоже Касуи, иначе просто не смогу упокоиться с миром.

Рейрин вяло размышляла, сколько протянул бы обычный человек, получи он по голове тупым предметом и окажись в колодце с ледяной мутной водой. Её крепкие братья, к примеру, наверняка выбрались бы в два счёта. Окажись она в теле Кейгецу, вероятно, слегла бы с простудой, но выбралась бы сама. Беда таилась в её собственном хрупком здоровье. Как шёлк расползается от одной лопнувшей нити, так и лёгкое недомогание, пустяковое для других, могло быстро свести Рейрин в могилу.

В колодце дышалось легко: старая крышка сбита из тонких досок, сквозь щели тянуло ночной прохладой. Даже насекомые, ползающие в темноте по онемевшим ногам, не слишком пугали. Дух её оставался несломленным. Теснота, правда, раздражала, но хуже всего донимал пронизывающий холод. Рейрин колотила сильная лихорадка.

Скоро силы иссякнут. А потом придёт смерть от переохлаждения.

Замёрзнуть насмерть… Пожалуй, в моей десятке самых желанных способов умереть этот — один из первых.

По сравнению с кошмарами, терзавшими её всякий раз при сильном жаре, такой конец казался довольно спокойным. Можно даже сказать — идеальным.

И всё же сейчас Рейрин никак не могла позволить себе умереть.

Сначала я должна извиниться перед госпожой Кейгецу…

Она слабо усмехнулась: какая ирония — решимость пришла лишь на пороге смерти.

Та ссора и впрямь выбила её из колеи. Мало того что Рейрин по неосторожности позволила подобраться к себе со спины — она ещё и дала клевете Сейки и Хошун затуманить разум. В это до сих пор не верилось. Она смутно подмечала и подозрительные взгляды Касуи, и то, как тяжело приходится Хошун и Сейки, и нависшую над ней самой угрозу, но всё пропускала мимо ушей — настолько её одолела апатия.

А в довершение так и не вымолвила ни слова извинения своей драгоценной подруге.

Какой позор. Мне следовало понимать: нет времени трястись от страха, что госпожа Кейгецу меня отвергнет.

Рейрин корила себя: как она умудрилась стать такой беспечной? Кто первым пойдёт на мировую, страх снова услышать «Я тебя ненавижу» — если взглянуть шире, всё это сущие пустяки.

По крайней мере, для человека, которому в самом буквальном смысле не обещано завтрашнего дня.

— Как же я избаловалась…

После того как Рири вправила ей мозги, Рейрин принялась толочь лекарство, так и не вскрыв письмо. Отчасти, разумеется, из-за подступившей слабости. Но теперь до неё с запозданием дошло: не меньше значило и тайное желание оттянуть примирение.

Правда в том, что она ждала первого шага от Кейгецу.

Хотя бы раз хотелось, чтобы подруга сама перешагнула через их ссору и доказала, что всё ещё принимает её. Взяла назад своё «Я тебя ненавижу». Признала: они по-прежнему близки.

Как Рейрин могла забыть? У неё нет ни времени, ни права питать подобные надежды.

— Какая же я дурочка…

Снаружи поплыл густой колокольный звон: наступил час Собаки. Если Рири передала её просьбу и если Кейгецу согласилась помочь, то сейчас она наверняка стоит перед огнём.

Расправить плечи… Поднять подбородок.

Рейрин заставила окоченевшее тело повиноваться и чуть развела скрещённые на груди руки. В крепко сжатом кулаке всё ещё прятался кусочек горного хрусталя — она вцепилась в него там, наверху, отчаянно борясь с дурнотой. Медленно отсчитывая про себя секунды, она усилием воли разогнула сведённые судорогой пальцы и перехватила осколок так, чтобы зажать его между большим и указательным.

От этого ничтожного усилия тело забила неистовая дрожь.

Рейрин глубоко выдохнула и принялась левой рукой ощупывать пояс. За пазухой, в складках оби, в рукавах, в подоле — в женском наряде хватало тайников.

Лишь спустя целую вечность ей удалось вытянуть из-за пояса кинжал, а из-за пазухи — пучок аконита, перевязанный конопляным шнурком. И то и другое она пускала в дело, готовя лекарства в пути. И то и другое носила при себе на случай самого худшего — чтобы уйти без боли. Узнай об этом братья или Гёмей, они наверняка побледнели бы и живо вырвали опасные игрушки у неё из рук. Сама же Рейрин считала их чем-то вроде оберега.

Я всегда верила, что однажды с их помощью покончу с собой… И представить не могла, что воспользуюсь ими вот так.

Этот неожиданный поворот казался настолько забавным, что она не удержалась от сухого смешка. Рейрин добровольно отказывалась от шанса на лёгкую смерть. Никогда прежде ей и в голову не приходило, что она станет так отчаянно цепляться за жизнь — выторговать бы ещё хотя бы час. Ещё хотя бы одно мгновение.

Зажав сушёный аконит зубами, Рейрин вытянула его из петли, а затем выплюнула ядовитую траву на дно колодца. На языке осела слабая сладость, сменившаяся онемением. Но сладкий яд, способный убаюкать её в безмятежном сне, больше не требовался.

Непослушными пальцами она кое-как развязала шнурок и намотала его на мизинец правой руки. Свободный конец мягко коснулся пропитанного маслом рукава. Ткань пропиталась, когда она опрокинула горшок.

Рейрин слегка дёрнула кинжал, позволив ножнам соскользнуть во тьму. Осторожно провела подушечкой пальца по обнажённому лезвию — проверяла хват.

Прошу, пусть мне удастся высечь пламя.

Ещё раз протяжно выдохнув, Рейрин окончательно решилась. Возможно, затея обречена на провал. И всё же она обязана рискнуть, пусть ради этого и придётся выбросить билет в безболезненное небытие.

Она разведёт огонь. Неважно, насколько крохотной окажется искра.

Важно лишь на краткий миг соединиться с пламенем Кейгецу. Бросить в огонь хотя бы одно слово извинения.

Если получится, она точно сможет покинуть мир без сожалений.

— Ух…

Даже на то, чтобы чиркнуть хрусталём о клинок, ушли последние крохи сил. И всё же Рейрин упрямо поджала губы и снова и снова била камнем о сталь. Горный хрусталь шёл на украшения, но братья, вечно пропадавшие за опытами, научили её: камень отлично годится и для высекания огня.

Тук.

Хрусталь отозвался лишь глухим стуком. Ни единой искорки. Рейрин только дышала — всё тяжелее, всё прерывистее. Её колотило.

Это вполне её устраивало. Дыхание сбивается, пульс бьёт в виски, тело дрожит. Значит, она ещё жива.

Чем сильнее разогреется кровь, тем послушнее станут пальцы.

Тук!

Во мраке мелькнула искра меньше пылинки. Увы, она растаяла в воздухе, так и не добравшись до конопляного шнурка, служившего фитилём.

Но Рейрин не сдавалась.

Госпожа Кейгецу.

Она обязана ей сказать.

Прошу, пусть мне удастся дотянуться до её пламени.

Она хотела хотя бы попросить прощения. Распутать этот клубок недомолвок.

Кейгецу стала первой подругой, чьи чувства к ней пылали так обжигающе жарко. За отпущенную короткую жизнь Рейрин хотела оставить след в душе этой девушки — своего ослепительного сокровища.

Прошу… позвольте мне до неё достучаться!

Вложив в удар весь остаток сил, она высекла самую яркую искру. Та заплясала во мраке.

Вспыхнул огонь!

Крохотная крупица пламени впилась в конопляный шнурок и принялась жадно пожирать масло на рукаве. Через секунду она уже сияла так же ослепительно, как комета в ночь праздника Двух семёрок.

С посиневших губ Рейрин сорвался тихий выдох:

— О…

Увидев рвущееся ввысь пламя и дрожащее в нём отражение, Рейрин захлестнуло ликование. Ей удалось пробиться к подруге.

— К-Ко Рейрин. Скажи…

— Невероятно!

Восторг вдохнул в неё новые силы. Оседлав этот порыв, Рейрин отсекла кинжалом кусок подола и ухватила пылающий рукав кончиками пальцев. Теперь она сможет говорить, пока ткань не обратится в пепел.

— Не надо мне этого…

Щурясь от слепящего света, Рейрин вглядывалась в лицо Кейгецу — по ту сторону пламени оно исказилось от негодования.

Да, это действительно Шу Кейгецу. Её пылкая, вспыльчивая, очаровательная подруга, чьи лица сменялись, словно времена года.

— Ты хоть понимаешь, сколько я из-за этого натерпелась?

Кейгецу выглядела донельзя рассерженной. Но, вопреки опасениям, Рейрин это ничуть не пугало. Лишь теперь, глядя ей прямо в глаза, она осознала простую истину: Кейгецу её не ненавидит. Всего лишь дуется. Рири оказалась права: она попросту распахнула первый попавшийся ящик с эмоциями.

Ах… Так вот и всё?

Рейрин не смогла сдержать улыбку. Может, бурный прилив сил ударил в голову, а может, в крови заиграл проглоченный сок аконита. На душе стало головокружительно весело, как от лёгкого вина.

Как бы то ни было, время истекало.

Перебив Кейгецу посреди язвительной тирады, в которую та и сама, похоже, не слишком верила, Рейрин принялась просить прощения. Если начистоту, с половиной обвинений, вылитых у источника Пурпурного дракона, она по-прежнему была в корне не согласна. Но теперь это не имело ровно никакого значения.

— Я-я рада, что ты наконец смотришь на всё так же, как я.

На этом их размолвка растаяла без следа.

— Ну… П-полагаю, да. Именно это всё и значит.

Рейрин даже выудила чёткое подтверждение: Шу Кейгецу и Ко Рейрин снова подруги.

— Как хорошо.

Она испытала глубочайшее облегчение. Сердце пело. Теперь можно уйти без сожалений.

К тому моменту, когда Кейгецу и Рири осознали весь ужас её положения, а Тосецу кинулась к огню, Рейрин уже начало клонить в спасительное забытье. Затёкшие руки, удерживающие горящую ткань, деревенели. За секунду до того, как огонь опал, она успела отсечь второй рукав и перекинуть пламя на него. Но надолго ли ещё хватит выдержки не опускать руки?

Сквозь мутную пелену в голове Рейрин всё же умудрилась передать последнюю просьбу о Касуи. Но тут Кейгецу закричала так пронзительно, что пламя метнулось в сторону:

— Мне плевать, что ты там несёшь, только продолжай говорить! Посмей только отрубиться или умереть — я раз и навсегда вычеркну тебя из жизни! Возьму назад каждое слово о нашем примирении!

Слипающиеся веки Рейрин тут же распахнулись. Как у неё язык поворачивается нести такие жестокости? Брошенное «Я тебя ненавижу» ранило настолько, что Рейрин поставила на кон жизнь, лишь бы вырвать опровержение. А теперь Кейгецу размахивала угрозой пострашнее — концом их дружбы.

— Это… так жестоко, госпожа Кейгецу.

Больше им не представится шанса всласть поскандалить. Собрав в кулак всю свою волю, Рейрин попыталась огрызнуться, но Кейгецу тут же добила: «Я тебя так ненавижу, что меня тошнит!» — и принялась поносить её на чём свет стоит. Неужели в её груди и впрямь бьётся живое сердце?

— Прошу, хватит меня оскорблять. Вы такая злая. А я ведь… проглотила всю свою гордость, чтобы извиниться.

— Что?! Значит, ты так ничего и не поняла! Выходит, твои извинения — сплошная фальшь?..

— Просто… ваши упрёки… нелепы.

Неужели это и значило — дать сдачи? Рейрин уже один раз проглотила обиду, но под шквалом яростных нападок вдруг снова захотела выпустить когти.

— Вы взъелись на меня… потому что вбили себе в голову, будто я веду себя слишком безрассудно. Но я не… творила глупостей. Я всё просчитала. Вы раздули из мухи слона.

— И у тебя ещё хватает наглости такое заявлять! Кто из нас сейчас умирает, а?!

— Я говорю о втором испытании. Это совершенно разные вещи.

Казалось, Кейгецу бежала изо всех сил: она тяжело дышала, а иногда в звуке пламени слышались звуки, будто она обо что-то спотыкалась. Но она всё ещё могла без запинки отвечать на оскорбления. Это даже немного радовало.

Ах, вот как нам следовало поступить с самого начала, — вяло подумала Рейрин.

Ей не стоило так панически бояться чужой ненависти. Не стоило глотать слова из страха перед болью, которую они могли причинить. Вместо того чтобы прятаться в раковину, им обеим следовало сразу сойтись в открытую и обменяться колкостями.

Кейгецу цеплялась к каждому её слову, но переругиваться с ней оказалось до странности увлекательно. Они были сотканы из совершенно разных материй и едва ли когда-нибудь сошлись бы во взглядах хоть в чём-то. Зато именно поэтому могли сталкиваться лбами, не боясь разбиться.

— Кроме того, я хотела вас порадовать. Я желала вам только добра. А вы меня за это отчитываете… Мне хотелось бы, чтобы вы хоть немного считались с моими чувствами.

— Беда в том, что твои добрые намерения принимают какую-то извращённую форму! Кто станет прыгать от счастья, получив дохлую мышь, которую притащила кошка, лишь потому, что та хотела как лучше? Никто! Мышь швырнут в окно, а кошку отхлестают по ушам!

— Какая дикость. Я бы приняла такой дар с благодарностью. И вообще, кошки не приносят людям гниющие трупы.

— Какая к чёрту разница?! Ты просто невыносима! — Голос Кейгецу сорвался на хрип.

Где-то за её спиной Рейрин уловила крик Тосецу:

— Уверена, нам сюда, госпожа Кейгецу! Единственный колодец, достаточно мелкий, чтобы в него можно было упасть и не разбиться насмерть, — старый колодец на севере!

— Вон! Вы видели свет из-под той деревянной крышки?!

Этот пронзительный визг точно принадлежал Рири.

— Эй, Ко Рейрин! Ты там?! Ответь мне! Сделай пламя больше!

— Вам легко говорить… но я не могу…

— Вложи в него боевой дух, и оно вмиг разгорится! Ну же, это элементарно!

Боевой дух. Почему-то сейчас именно Кейгецу заговорила в точности как сама Рейрин. Она тихонько рассмеялась, но следующая фраза заставила её нахмуриться.

— Постой, ты сейчас хихикнула?! Как можно ржать в такую минуту?! Вот это меня в тебе и бесит! Терпеть не могу! Я тебя ненавижу!

— Простите… но не могли бы вы перестать так легко разбрасываться ненавистью?

Рейрин пропускала мимо ушей упрёки в никчёмности или чудаковатости. Но от короткого «ненавижу» почему-то щемило в груди. Особенно в последние дни.

— Тогда… именно эти слова резанули больнее всего. Мне было… очень тяжело. Я больше… никогда… не хочу их слышать.

Вот что она осознала благодаря Рири: ей было больно. Рейрин даже пугало, насколько глубоко ранила её столь пустяковая фраза. Но глядя в лицо смерти, она отбросила ложный стыд. Решилась вывернуть душу наизнанку и признаться в собственной уязвимости.

— Знаете, госпожа Кейгецу. Прежде я… верила, что совсем не страшно, когда тебя ненавидят. Но я ошибалась. Это горько. Тем более когда от тебя отворачиваются люди, которым ты успела довериться. И особенно — когда это делает дорогая подруга.

Ах. Воздух кончался. Пусть в крышке и зияли щели, немудрено задохнуться, поддерживая костёр в тесном каменном мешке.

Руки и ноги окончательно омертвели. Рукав, заменявший дрова, вот-вот истлеет.

Сейчас самое время признаться, поняла Рейрин.

— Ведь я вас люблю. Вы — моя комета. Мне сказочно повезло встретить такую ослепительную подругу. Поэтому, госпожа Кейгецу…

Она обязана сказать. Выплеснуть свои чувства. Своё самое заветное желание. Обязана быть честной.

— Одного раза хватит. Не скажете ли вы, что тоже меня любите?

По ту сторону огня Кейгецу судорожно втянула воздух. В глубине души она оставалась доброй девушкой и, возможно, не откажет в последней просьбе. Возможно, отведёт взгляд и пискнет: «Я тебя люблю».

— Я… тебя ненавижу!

Вместо этого колодец огласил самый оглушительный визг за всю ночь.

— Что? — вырвалось у опешившей Рейрин.

Какая жестокость.

Но Кейгецу не собиралась слушать возражения. Прежде чем Рейрин успела вставить хоть слово, из глаз подруги хлынули слёзы.

— Ч-что это за эгоизм?! Ни за что не скажу! Отказываюсь! Я-я буду ненавидеть тебя до конца дней — за то, что ты пытаешься всё оборвать, не желаешь звать на помощь и заставляешь меня страдать!

— Госпожа Кейгецу… Прошу, не плачьте…

— Пошевели своими блестящими мозгами! Если бы я и вправду тебя ненавидела, стала бы я носиться по кустам, как ненормальная?! Знаешь, сколько раз я расквасила коленки?! И всё из-за тебя! Ну же, неужели до тебя не доходит?!

Словно сумасшедшей гонки было мало, подступившие рыдания ломали голос Кейгецу. Вскоре он ударил и сверху, переплетаясь с тем, что звучал из пламени.

— Слушай сюда, Ко Рейрин! Я всегда буду твердить только то, что ненавижу тебя! Если тебе нужна приторная дружба, ты ошиблась адресом!

— Позвольте мне откинуть крышку, госпожа Кейгецу.

— Поэтому, Ко Рейрин… — Голос Кейгецу потонул в грохоте: Тосецу мощным ударом ноги снесла гнилые доски с колодца. — Учись читать между строк сама!

Эти своенравные, почти доблестные слова ворвались в каменный мешок вместе с отрезвляющим ночным ветром. Как раз в тот миг, когда лоскут шёлка истлел дотла, Рейрин в оцепенении подняла голову. В круглом вырезе неба показалась подруга — словно настоящая комета.

— Госпожа Кейгецу…

Шу Кейгецу выглядела донельзя жалко. Волосы спутались, веснушчатые щёки блестели от слёз. Судя по налипшим на рукава листьям и веткам, по пути она не раз кубарем летела на землю.

И всё же факел в её руке пылала ярким алым светом.

Именно Кейгецу всегда озаряла Рейрин этим мощным сиянием — её личная комета.

— Успели… — с надрывным выдохом обронила Кейгецу. Лицо её болезненно скривилось, и уже через секунду она принялась распекать Рейрин дрожащим от рыданий голосом. — Только посмотрите, что кошка притащила! Сроду бы не подумала, что увижу бабочку принца в такой луже! Ах, теперь всё ясно. Ты и шагу ступить не можешь, пока не залезешь в мою шкуру!

— Госпожа Кейгецу…

— Тебе идёт. Ну же, поваляйся в грязи. Может, я сжалюсь и протяну руку. — Она попыталась выдать надменный смех, но слёзы хлынули с новой силой. — Так что давай — умоляй меня спасти тебя!

Свободную руку она без малейших колебаний потянула прямо к Рейрин, стоявшей по колено в ледяной воде.

— …

Несколько долгих секунд Рейрин молча, не отрываясь смотрела на подругу.

Как пьянил свежий ветер, принёсший её голос. Как слепило принесённое ею пламя и обжигали её слова.

— Ах, госпожа Кейгецу…

Если честно, Рейрин вовсе не собиралась обременять Кейгецу, заставляя вытаскивать её наверх. Не осталось у неё и воли к жизни. Сил цепляться за чужую ладонь, пока её будут тянуть, в промёрзшем теле не было.

Моя… комета.

Рейрин вскинула дрожащую руку над головой вовсе не затем, чтобы ухватиться за спасительное тепло. Просто Кейгецу сияла так ослепительно, что на неё больно было смотреть.

Совсем как та далёкая звезда, которой Рейрин любовалась в ночь праздника Двух семёрок.

Совсем как исполняющая желания комета, плывущая по небу куда величественнее падающей звезды.

Если бы этот жест — руку, тянущуюся к небесному светилу, — можно было перевести на человеческий язык, он наверняка прозвучал бы так:

«Прошу, спасите меня».

Но Рейрин смолчала. Губы тронула мягкая улыбка.

— Спасибо, — еле слышно выдохнула она.

Это было прощание. Рейрин хотела упорхнуть из этого мира, на прощание махнув Кейгецу рукой.

Однако в ту же секунду подруга мёртвой хваткой вцепилась в её запястье. Стоило Рейрин ощутить живое тепло кожи, как глаза обожгла такая мощная вспышка, что свет словно ударил по ушам.

— Теперь ты от меня никуда не денешься, Ко Рейрин!

— Что?

Знакомый обжигающий жар прокатился по венам. Мир завертелся волчком. А когда она вновь распахнула веки…

— Что?!

Рейрин стояла на краю колодца и потрясённо пялилась вниз, на собственное тело.

— Чт…

Чья-то холодная рука едва не выскользнула из её пальцев. Рейрин торопливо сжала её крепче. Эта кисть была знакома ей до последней чёрточки. Тонкая, бледная, пугающе хрупкая — её собственная.

Осознание ударило в голову, и Рейрин наконец поняла, что произошло.

— Госпожа Кейгецу! Что вы натворили?!

В тот самый миг, когда их кожа соприкоснулась, Кейгецу поменяла их души местами.

— О чём вы только думали?! К-какое безумие! Госпожа Кейгецу! Вы меня слышите?! Госпожа Кейгецу!

— Хи… хи-хи… — Оказавшись в теле Рейрин, Кейгецу на несколько секунд безвольно повисла. Но когда её имя прокричали в десятый раз, она наконец вскинула мертвенно-бледное лицо. — Так тебе и надо… Почувствуй на своей шкуре, каково это — расхлёбывать чужое безрассудство.

— Нашли время сводить счёты, госпожа Кейгецу! Зачем вы бросились в омут с головой?!

— Потому что ты тянула время! Ох, какой кошмар! Как же холодно. Голова раскалывается, тошнит ужасно! Кажется, я сейчас сдохну!

Несмотря на панические вопли, Рейрин поразилась: у Кейгецу ещё хватало запала орать и жаловаться на боль. Ведь секундой ранее сама она не могла даже выдавить стон. Неужели душа Кейгецу и впрямь крепче её собственной? Нет, сейчас не до этого. Некогда философствовать.

Рейрин перевалилась через край каменной кладки.

— Держитесь, госпожа Кейгецу! Клянусь, я вас вытащу!

— Да уж, шевелись, сделай милость! По-твоему, зачем я вообще затеяла этот обмен?! — надменно огрызнулась Кейгецу из темноты. — У меня куда лучше выходит играть девицу в беде. А у тебя — рыцаря-спасителя, так? Вот и спасай меня, живо!

— Что за извращённая логика?! — Рейрин растерялась, не зная, взбеситься ей или расхохотаться. С гримасой, в которой смешались слёзы и нервный смешок, она крикнула в черноту колодца: — Я всё поняла. Что-нибудь придумаю!

Затем резко обернулась к служанкам, столпившимся у края:

— Тосецу. Ты ведь умеешь накидывать петлю на расстоянии? Свяжи шнуром от моего пояса моё запястье с запястьем госпожи Кейгецу. Рири, встань позади меня и крепко держи за талию!

— Да, госпожа!

— Живо!

Верные служанки мигом бросились исполнять приказ. Когда Тосецу ловко скрутила их руки поясом, Рейрин решительно кивнула, вскочила на край колодца и откинулась назад, широко расставив ноги для упора.

— Тянем на счёт три, — скомандовала она, поймав взгляд Кейгецу.

Я смогу, — шепнул внутренний голос.

Разумеется, сможет. Сила бурлила в венах. Жаркое тепло заливало тело от макушки до кончиков пальцев. Ни грамма боли, ни намёка на тошноту. В этом мире не осталось преград, которые она не смогла бы сокрушить.

— Раз, два…

Вдавив пятки в землю, Рейрин выпрямилась и рванула на себя изо всех сил.

— Три!

— А-а-а!

— Ой!

Похоже, вылетев наверх, Кейгецу потеряла равновесие и рухнула вперёд, сбив Рейрин с ног. Страховавшая её Рири не удержала двойной вес, и вся троица кучей-малой покатилась по земле.

— Ай! Нельзя было как-то понежнее?!

— Больно…

Под светом полной луны обе девушки дома Шу едва не скулили от ушибленных коленок. Покосившись на подругу, Рейрин почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

Как хорошо. Я так рада…

Это походило на то самое умиротворение, когда она решила, что готова уйти без сожалений. Но теперь эмоции били через край, затапливая сознание. Радость хлынула с такой силой, что мир вокруг словно взорвался красками.

Рейрин уткнулась лицом в связанные запястья, будто пытаясь удержать рвущееся наружу ликование.

— Ну и ну. Ты хоть теперь усвоила урок? — процедила Кейгецу, свирепо зыркнув на неё.

Они лежали так близко, что Рейрин кожей чувствовала горячее дыхание подруги. Возмущённая Кейгецу ткнула её связанными руками в бок.

— Эм… Какой урок?

— Что ты слабачка. Пустое место, пока не залезешь в мою шкуру. Лично я вынесла из этой истории именно такой урок. — Несмотря на колотящую её дрожь, девушка в теле Рейрин криво усмехнулась. Если глаза не обманывали, она выглядела донельзя гордой собой. — Больше я не потерплю баек о твоём благоразумии. Ты — ходячая катастрофа! Завязывай строить из себя героиню. Ты всего лишь больная девчонка, которая сама шагу ступить не может.

— Крыть нечем…

— Ха! Значит, наконец дошло! Буду вдалбливать это в тебя, пока не запомнишь. Ты слабачка, которая тут же окочурится, если меня не окажется рядом, чтобы подставить плечо, — с вызовом припечатала Кейгецу.

Рейрин серьёзно кивнула, не отрывая головы от земли.

— Чистая правда… Вы абсолютно правы…

Она знала это с самого начала.

— А теперь ты ещё и прочувствовала, как тошно смотреть на идиотку, которая лезет на рожон. Если урок усвоен, впредь сиди тихо и…

— Мм? — Уловив странную фальшь в её доводах, Рейрин склонила голову набок. — С чего бы это?

Лицо Кейгецу дрогнуло.

— Что-что?

Даже сидевшая рядом Рири вытаращила глаза.

— Что?

— Я говорю… если бы не я, твоя жизнь висела бы на волоске!

— Да. Точно.

— И я наглядно показала, как больно смотреть, когда кто-то творит дичь.

— Именно. Я жутко перепугалась. Умоляю, больше никогда так не делайте.

— Вот поэтому отныне ты обязана знать своё место и не высовываться.

— Не говорите ерунды.

Кейгецу упрямо повторила свою мысль, силясь пробиться к разуму подруги, а Рейрин с тем же искренним недоумением качнула головой. Затем небрежно скинула шнур с запястий, села и совершенно естественным жестом хрустнула костяшками пальцев.

— Сейчас в этом мире нет ничего, что было бы мне не по зубам.

Рейрин заворожённо разглядывала ладони, издавшие такой сочный, хлёсткий звук. Ах да — кости в этом теле и впрямь массивнее. Какая упоительная музыка.

Ни лихорадки, ни дурноты. Как же чертовски удобно жить в теле, которое само держит тепло и искрит энергией.

— Вы правы: обычно я слабая, болезненная и никчёмная девчонка.

Отряхнув подол и легко вскочив на ноги, Рейрин с сияющей улыбкой посмотрела сверху вниз на онемевшую Кейгецу.

— Зато теперь, поменявшись с вами, я непобедима.

— Как у тебя в голове всё вывернулось наизнанку?!

[[image:/storage/reader-images/77d235dc3614312a68cd3d2c843176d02f640466.jpg]]
Когда дева подняла к небу неплотно сжатый кулак, Рири побледнела так, что это бросалось в глаза даже в ночной темноте. Решив, что служанка замёрзла, Рейрин сжалилась, сняла плотное верхнее одеяние «Шу Кейгецу» и накинула на обеих девушек, всё ещё лежавших на земле.

Самой же ей громоздкая, стесняющая движения одежда больше не требовалась.

— К-Ко Рейрин!..

Губы Кейгецу дрожали. Рейрин опустилась рядом, плотнее укутывая чужие плечи. Достав принесённые придворными служанками припасы, она обтёрла полотенцем ноги Кейгецу — вернее, свои собственные, — промыла спиртом рану на голове и закутала пострадавшую в одеяло. Затем подобрала обронённый неподалёку факел и вложила в руку Рири. Следовало бы немедленно напоить Кейгецу лекарством, но та, похоже, пребывала в ясном уме. Пока придётся обойтись малым.

— Как только вернёмся в павильон, я займусь вашим лечением как следует. Не беспокойтесь. Я прослежу, чтобы вы хорошенько отдохнули и вам не пришлось лишний раз пошевелиться.

— Д-дело не в этом…

Кейгецу никак не находила слов, ощущая себя карпом на разделочной доске. Не обращая внимания на её смятение, Рейрин многозначительно кивнула.

— В последние дни я доставила всем столько хлопот. Позволила госпоже Касуи оглушить себя со спины, дала представителям домов Ран и Кин обвести себя вокруг пальца, забросила множество дел… Неслыханный позор. До чего же стыдно. Право, хочется отыскать глубокую яму и забиться в неё.

— Нет, послушай…

— Однако. — Рейрин вновь поднялась на ноги и глубоко вдохнула. Свежий морозный воздух наполнил здоровые лёгкие, а в груди вспыхнуло нечто, сиявшее ярче лучезарной луны, — неукротимый боевой дух. — Зацикливаться на прошлых ошибках — верх глупости. Мы, молодые, должны всегда смотреть вперёд.

Губы тронула непринуждённая улыбка. Если в минувшие дни руки совсем опускались, то теперь воодушевление било через край. Хотелось взяться за одно, за другое, за третье…

Прежде всего следовало отплатить Касуи. Заодно Рейрин внимательно «выслушает», что же толкнуло ту на столь чудовищные поступки. Предстоял серьёзный «разговор» и с Сейкой, плясавшей под дудку супруги своего дома, и с Хошун, опустившейся до мелкого обмана. И разумеется, последнее испытание обряда почитания она намеревалась пройти без единой заминки.

Взглянув на луну, Рейрин невольно прищурилась.

— Я одним махом наверстаю всё упущенное.

— Ай!

Кейгецу и Рири испуганно прижались друг к другу. Стоявшая позади Рейрин Тосецу едва заметно, но одобрительно кивнула.

Стояла зимняя ночь. Небосвод усыпали сверкающие звёзды.

Рейрин медленно приложила ладонь к щеке, словно прикосновение помогало полнее прочувствовать бурлящий прилив сил и расцветшую на губах улыбку.

----------

Послесловие

Здравствуйте! С вами Сацуки Накамура. Благодаря вашей поддержке серия достигла пятого тома.

Скажите, друзья, любите ли вы драматичные, эмоциональные ссоры в художественных произведениях? Я вот обожаю. С тех пор как в предыдущей арке дружба Рейрин и Кейгецу стала крепче, мне ужасно хотелось устроить между девушками по-настоящему жаркую ссору.

Для ссоры нужны двое, стоящие на равных. За прошлую арку Кейгецу так повзрослела, что наконец стала способна как следует поспорить с Рейрин, и писать об этом было очень весело. Да, очень, но, как вы наверняка догадались ещё при чтении аннотации… кхм… то есть… (шёпотом) мне не удалось завершить эту историю в одном томе.

В результате в пятом томе нам вновь приходится довольствоваться обычным послесловием на одну страницу. Что тут скажешь? Я слишком увлеклась. Боюсь, это было неизбежно. История продолжится в шестом томе.

Ключевой предмет арки обряда почтения — «зеркала». Свет начнёт озарять тех, кто в этом томе погрузился в бездну отчаяния. Ждите перемены ролей в следующем томе, где спасённые станут спасителями, а обидчики окажутся на месте обиженных.

И вновь хочу поблагодарить всех вас за возможность так долго продолжать эту историю.

От всего сердца благодарю моего доброго редактора, который всегда анализирует произведение ещё глубже, чем сама автор; Кану Юки-сенсей, которая дополняет романы великолепными иллюстрациями; моего дизайнера; Эи Охицудзи-сенсей, чья поистине божественная манга-адаптация произвела настоящий фурор вокруг «Бездарной злодейки», и вас, мои дорогие читатели.

До встречи в шестом томе.

Сацуки Накамура, октябрь 2022 года

----------

Иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/fb44fd2a3dc675eb740a51864fc2ba4728995e4f.png]]

[[image:/storage/reader-images/76224508ed046889c44376e9fefe69d6579c9d04.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/5b2d02bdb77a4318e607280805ca308fb64b682a.png]]

[[image:/storage/reader-images/56083b9961d438981ecd7c9ab3b956e2d52503db.png]]

[[image:/storage/reader-images/ccd8689479a8c8c70221420ac6ee835047dbb568.png]]

[[image:/storage/reader-images/803f3462d3416a14a329d63a74f0697449c47471.png]]

[[image:/storage/reader-images/0f077443aa7d22f9280e3ab7d90a8e244ed0a947.png]]

----------

Пролог

«Славки поют, ласточки танцуют» — старинное выражение, рисующее в воображении прекрасный весенний пейзаж.

Хотя обе сестры родились среди лютых холодов северных земель дома Ген, им дали имена, в которых звучала тоска по тёплу. Старшую назвали Бушо — её имя включало иероглиф «танец», а младшую — Касуи, чьё имя содержало иероглиф «песня». Все кругом восхищались красотой их имён.

На самом же деле мать, вероятно, дала им эти имена назло. Она была дочерью не очень знатного дворянина, жившего на восточной окраине северных земель. Глава дома Ген влюбился в неё с первого взгляда. Охваченный страстью, которая была свойственна всем представителям его рода, он отнял девушку у её возлюбленного, с которым она дружила с детства, и взял её в жёны.

Хотя родные края матери тоже считались частью северных земель, они находились неподалёку от границы с владениями дома Ран. Потому ей было трудно привыкнуть к суровой, гнетущей обстановке, царившей в доме Ген. Муж осыпал её всеми мыслимыми сокровищами, но она чахла, словно цветок на морозе, и проводила дни, глядя на восток, в сторону дома. Она тосковала по весне, которой славились те места.

Своих дочерей она никогда особенно не любила. Отец тоже почти не интересовался ими — хотя в его равнодушии крылась известная беспристрастность: к сыновьям от наложниц он относился столь же безучастно. Его заботила только жена. Полюби она собственных детей, он, несомненно, одарил бы их безграничной нежностью. Увы, девочки, принёсшие матери лишь боль при родах и так и не завоевавшие её сердца, были ему не нужны.

Те, в ком сильна кровь дома Ген, не умеют делить любовь поровну. Огонь, с трудом разведённый на ледяном ветру, в лучшем случае согреет лишь одного.

Неудивительно, что маленькая Касуи, отчаянно искавшая хоть лучик тепла в холодном, как камень, доме, стала боготворить старшую сестру. Бушо же питала ответную нежность к обожавшей её младшей сестрёнке.

— Вот ты где, Касуи. В темноте, должно быть, холодно. Идём, я отведу тебя в твою комнату.

— Но, с-старшая сестра… посмотри, во что я превратила платье. Я никак не могу вернуться в таком виде…

— Не о чем тревожиться.

Стоило Касуи совершить малейшую оплошность, как она тут же падала духом и пряталась. Отыскивать её с печальной улыбкой неизменно приходилось Бушо. Укрывалась ли Касуи в кладовой или забивалась под веранду — старшая сестра непременно её находила.

— Прошу прощения, старшая сестра, — скованно произнесла Касуи, вся сжавшись.

Бушо протянула руку и погладила её по щеке.

— «Старшая сестра» — слишком длинное обращение, правда? Зови меня сестричкой, как всегда. Не заставляй себя взрослеть слишком быстро. Ты можешь не торопиться.

В ту пору Касуи росла замкнутой и с трудом выражала мысли. Днём мать отчитала её за то, что она назвала Бушо сестричкой, по-детски сюсюкая , как в ту пору, когда только училась говорить. От этого упрёка девочка совсем сникла.

— Мне нравится, как ты меня называешь, Касуи. От этого у меня теплеет на сердце.

— Правда, сестричка?

Лицо маленькой Касуи сморщилось от облегчения.

— Ты младшая из нас, а порой тебе так трудно выражать чувства. Когда тяжело, можно плакать и звать на помощь. Я всегда приду тебя спасать.

— Но тогда тебя будут ругать.

— Со мной всё будет хорошо. Если мы вместе, нам нечего бояться. А теперь дай мне руку, я тебя согрею. Как только немного отогреешься, мы вернёмся.

Всякий раз, когда Касуи падала духом, Бушо брала её за руку и успокаивала. Если в занесённом снегом поместье дома Ген у Касуи и было хоть одно воспоминание о тепле, то это была рука сестры.

Сёстры, которых разделяли всего два года, всегда жались друг к другу, чтобы согреться.

— Посмотри, Касуи. Как тебе? Я решила взять за основу узора снежинку.

— Ах, сестричка! Как красиво!

У Бушо были умелые руки и талант к живописи. Лишённые родительского внимания, девочки охотно искали занятия, в которые могли бы погрузиться с головой: рисовали, вырезали узоры из бумаги, а Бушо с ранних лет пробовала работать по металлу. Ей нравилось гравировать орнаменты на железных пластинах и украшать бороздки золотой нитью. Вскоре её увлечение переросло в серьёзное занятие ювелирным делом: она освоила такие сложные приёмы, как инкрустация и гравировка. Благо железа, золота и горнов вокруг было в достатке.

Из-за суровых зим северные земли давали мало продовольствия. Зато главным промыслом здесь было горное дело: край изобиловал богатыми месторождениями разнообразных руд. Хотя соперничать с жителями западных земель, провозгласившими себя искусными художниками, было нелегко, немало северян мастерски превращали добываемые железо и золото в украшения.

Считая кузнецов и ремесленников своими наставниками, Бушо с головой погружалась в работу и теряла счёт времени. Касуи больше тяготела к подвижным играм, но, увидев, что старшая сестра предпочитает железным мечам произведения искусства, последовала её примеру.

В кузнице пылало столько огня, что там всегда было тепло. Для Касуи не было ничего прекраснее рук Бушо, увлечённо плавившей железо и гравировавшей золото на фоне пламени.

Добрая и мудрая старшая сестра была для неё всем миром.

— Если бы только я могла вместо этого стать ремесленницей.

Это было три года назад. С тех пор как Бушо негласно избрали будущей девой северных земель, она время от времени тихо произносила нечто подобное.

— Конечно, прекрасно проводить дни девой, среди стольких красивых изделий… Но, признаться, я предпочла бы творить их сама.

Ей было восемнадцать лет. Император всё ещё находился в расцвете сил, и никто не знал, когда откроется девичий двор принца Гёмея. Вполне могло случиться, что к моменту, когда Бушо вступит во двор, ей перевалит за двадцать. В доме Ген горячо спорили, следует ли ей и в таком возрасте становиться девой от их рода.

Для любого члена семьи выдвинуть деву было высочайшей честью. Глава дома, разумеется, хотел, чтобы выбрали его собственную дочь: ведь тогда жена могла стать матерью любимой супруги императора. Побочные же ветви видели в этом возможность возвыситься. Нынешняя талантливая супруга сама происходила из побочной ветви, причём весьма отдалённой. Можно было сказать, что преимущество оставалось за ними, но вместе с тем некоторые представители дома Ген ещё решительнее желали, чтобы в следующем поколении верх взяла дочь главы.

Мнения сходились в одном: «Если всё пойдёт хорошо, девой станет старшая дочь главы дома — прекрасная, наделённая художественным даром Бушо. Но если она окажется непригодной для этой роли, следует отправить дочь из нашей ветви».

Прежде чем распри успели разгореться сильнее, отец решил отправить Бушо в императорскую столицу. Он договорился, чтобы она обучалась во дворце Генпан у талантливой супруги и знакомилась с придворными порядками. Бушо предстояло выдавать себя за ученицу придворной дамы и дальнюю родственницу дома Ген, чтобы до официального избрания пройти подготовку и стать достойной девой. Иными словами, отец намеревался превратить её негласный статус в свершившийся факт.

Предполагалось, что поездка продлится лишь месяц, но со временем этот срок будет увеличен. Скорее всего, после отъезда Бушо Касуи ещё долго не смогла бы её увидеть. Прекрасно понимая, что расставание близко, в последние дни сёстры не отходили друг от друга. Они рисовали, мастерили и хвалили работы друг друга.

В тот день Бушо трудилась над декоративным мечом и зеркалом, украшенным драгоценными камнями и столь затейливым узором из снежинок, что при взгляде на него захватывало дух.

— Вообще-то, если представится случай, я надеюсь показать это мастерам внутреннего двора. В гончарном ведомстве есть немало талантливых ремесленников. Уверена, под их руководством я смогла бы отточить своё мастерство.

Когда Касуи восторженно расхваливала работу, Бушо улыбнулась и заверила, что однажды драгоценное зеркало станет её.

— Я совсем растеряюсь, если мастера останутся довольны. А вдруг они попросят меня тут же сделать ещё одно?

Бушо редко шутила. Поняв, что сестра пытается найти в отъезде хоть что-то хорошее, маленькая плакса Касуи невольно шмыгнула носом, но всё же поддержала её:

— Ну что ты, сестричка. Если они увидят, как дева собственноручно гравирует и отливает металл, их, пожалуй, хватит удар.

— Хи-хи, верно. Уверена, это их немало потрясёт.

Бушо улыбнулась, а потом чуть опустила взгляд.

— И всё же… я мечтаю создать шедевр, достойный стать национальным сокровищем, в дар его величеству и его высочеству. Как же я буду горда, если смогу озарить светом красоты сердце моей страны и сердца её жителей.

Пальцы девушки осторожно скользнули по узору. Снежинки напоминали цветы — этот прекрасный орнамент олицетворял зиму и в то же время служил вестником весны.

Касуи знала, чьё сердце Бушо на самом деле хотела озарить и кому хотела дать повод для гордости.

— Если кто и сможет это сделать, то ты, — сказала она и бережно накрыла своей ладонью руку сестры, лежавшую на зеркале.

Их мать, вечно тосковавшая по весне, больше всего любила цветы.

Бушо была доброй. Даже отвергнутая, даже чувствуя пренебрежение, она всё ещё хотела согреть сердце той, кто причинял ей боль. Касуи никогда не встречала человека с такой нежной душой.

Ей хотелось вечно держать сестру за тёплую руку.

В зимнее утро, когда Бушо уезжала, светило солнце.

— Мне пора.

— Ах, сестричка…

Когда Бушо собралась сесть в роскошную карету, Касуи вцепилась в её платье. Северная зима обещала стать ещё холоднее. Девочка не выносила мысли о том, что лишится тепла сестры.

Касуи молчала, сжимая рукав Бушо так крепко, что ткань смялась, а родители смотрели на это с неодобрением. Они считали младшую никчёмной: она не обладала ни благоразумием старшей сестры, ни той выучкой, которую давало строгое обучение будущей девы.

Она не должна мешать сестре. Следовало улыбнуться и пожелать ей счастья в новой жизни. Касуи это понимала, но лицо всё равно застыло, а по щекам потекли слёзы.

— Удачи тебе в столице, с-старшая сес…

Бушо прервала её сбивчивое прощание:

— Ты можешь звать меня сестричкой.

Она спрыгнула с подножки и обняла младшую сестру, не заботясь о том, что мнёт наряд. Крепко обхватив худенькую спину подраставшей девочки, Бушо прижалась к её щеке.

— Со мной всё будет хорошо, Касуи. Будь счастлива.

Она коснулась её лба своим, словно скрепляя обещание, и Касуи расплакалась сильнее.

Хотя всё её тело сотрясалось от рыданий, рука сестры на спине придала Касуи смелости кивнуть. «Не уходи. Останься со мной. Никогда меня не оставляй». С трудом сдерживая рвавшиеся наружу слова, она всё же сумела попрощаться как должно:

— Да… Буду. Береги себя, сестричка.

Бушо была словно солнечный луч. Она всегда защищала робкую младшую сестру и согревала её. Теперь настала очередь Касуи желать ей счастья. Семья на севере никогда не заботилась о Бушо, но в столице, среди более приветливых людей, та наверняка заживёт радостно. Её руки были созданы для прекрасных изделий из металла; она не могла вечно лишь согревать ими младшую сестру. Пришло время переплести пальцы с более крупными пальцами, ощутив тепло и уют.

— Счастливого пути.

Шмыгнув покрасневшим носом, Касуи низко склонила голову и проводила сестру взглядом. Свет, который она носила в сердце, сиял лишь для Бушо. Касуи верила: пока её сестричка улыбается, этого тепла будет достаточно — даже если её саму скуёт вечная зима.

Однажды Касуи захотелось повторить работу сестры и заняться литьём, но она получила несколько небольших ожогов. Родители запретили ей даже пробовать. Казалось, мир заставлял её признать, что время, проведённое с Бушо, этим источником мягкого света, подошло к концу.

Она больше не смела желать, чтобы сестра оставалась рядом. Бушо никогда не вернётся домой. Именно это Касуи снова и снова твердила себе, согревая замёрзшие руки дыханием, обращавшимся в белый пар.

Но она ошиблась.

— Беда! Госпожу Бушо подвергли испытанию огнём!

Желание, которое Касуи заперла в глубине души, исполнилось так, как никто бы не пожелал: Бушо вернулась в северные земли, не пробыв в императорской столице и половины месяца. Увы, вернулась она с ужасными ожогами и репутацией злодейки-предательницы.

Уезжала Бушо в карете с великолепной перламутровой инкрустацией, а привезли её, словно поклажу, в дряхлой купеческой повозке. Волосы растрепались, платье покрывала сажа, а лихорадка так обессилила девушку, что она не могла говорить.

С растрескавшихся губ едва слышно сорвалось имя:

— Ка… суи…

При виде сестры у Касуи помутилось в голове. Бушо выглядела такой слабой, что огонёк её жизни мог погаснуть в любую минуту.

Вскоре пришло письмо от талантливой супруги с объяснением случившегося. В отсутствие своей покровительницы Бушо без спроса пронесла во внутренний двор клинок и была арестована как предательница. Поскольку она наотрез отказалась признать вину, случайно оказавшаяся там шаманка устроила испытание огнём.

Это дознание заключалось в следующем: обвиняемого сажали внутрь магического круга, начертанного наделённой магической силой шаманкой. Если его душа была порочна, круг вспыхивал пламенем, изгоняя скверну.

Приговор не заставил себя ждать. Стоило шаманке начать молитву, как вспыхнул огонь и охватил правую руку Бушо. Шаманка, славившаяся милосердием, окатила девушку водой и потушила пламя, прежде чем страдания той стали невыносимыми. Более того, она оказала Бушо простейшую помощь, отдала вещи и позволила покинуть внутренний двор, заявив, что правосудие свершилось.

Талантливая супруга узнала о случившемся слишком поздно. Исполнив обязанности, она вернулась во внутренний двор и, услышав о происшествии, поспешила в столичное поместье дома Ген. К тому времени Бушо уже едва держалась в сознании.

Супруга действовала быстро. Ни один придворный лекарь не стал бы тайком осматривать девушку, прошедшую испытание огнём. Не нашлось бы такого лекаря и во всей императорской столице. Единственной надеждой Бушо на спасение оставалась семья. Супруга дала купцу немного денег и целебных трав и велела отвезти девушку в родительский дом, пока её окончательно не покинули силы.

В письме талантливая супруга выразила сожаление, изложила всё, что смогла выяснить, и пожелала Бушо добра. Письмо, написанное торопливыми мазками кисти, завершалось ещё одним извинением.

Выхватив послание у слуги и прочитав его, Касуи закричала:

— Что всё это значит?!

Она ничего не понимала. Ничто не сходилось.

Бушо в жизни не стала бы замышлять измену. Кто эта шаманка? Почему она вынесла приговор? Что за так называемое испытание огнём? Разве это не то же самое, что сожжение заживо? Неужели её добродетельную сестру судили как преступницу? Касуи ничего не понимала.

Ярость взметнулась в ней, словно цунами. Кулаки дрожали. Она была готова поднять по тревоге весь дом Ген, чтобы докопаться до правды.

Но следующие действия отца лишили её дара речи.

— Оставьте её пока в гостевом флигеле.

Он предлагал бросить дочь во флигель, даже не позаботившись о лечении.

— Отец? Что ты?..

— Если в письме правда, эта девчонка стала позором нашего рода. Нужно скрыть её от чужих глаз. Я лично потребую объяснений у его величества и талантливой супруги.

Объявив о своём намерении, отец тут же сел на коня и отправился в столицу. Несколько дней спустя Касуи узнала, что он поехал туда вовсе не ради выяснения истины, а чтобы замять скандал. Он не желал огласки: из его дома вышла злодейка, вспыхнувшая во время испытания огнём. Обращаясь к императору как один представитель дома Ген к другому, он попросил сохранить эту «мерзкую, постыдную» правду в тайне.

Император Генъё был сыном вдовствующей императрицы, происходившей из дома Ген. По всей видимости, они втроём с главой дома долго обсуждали случившееся, после чего вдовствующая императрица, в обход талантливой супруги из побочной ветви, наложила на происшествие строжайший запрет.

Все придворные дамы, присутствовавшие при испытании огнём, разом оставили службу, а записи о случившемся уничтожили. В северных землях возвращение Бушо держали в тайне, а её исчезновение объяснили гибелью от рук разбойников по пути в столицу. С тех пор произносить её имя было запрещено.

Касуи с ужасом видела, как быстро всё происходило, оставляя и её, и Бушо позади. Она не могла поверить, что слуги послушно исполнили приказ и бросили девушку в гостевом флигеле, даже не обработав ожоги.

Но, пожалуй, самым тяжёлым потрясением стал приказ отца: едва вернувшись из столицы, он велел стать девой самой Касуи. Для дома Ген Бушо словно не существовало. Касуи охватила ослепляющая ярость, а затем — отчаяние.

С тех пор Касуи тайком пробиралась в гостевой флигель и ухаживала за сестрой, но ожоги не заживали. Сколько бы лекарств та ни принимала, нагноение лишь распространялось. Волдыри пошли уже не только по руке, но и по всему телу. Жар не спадал, Бушо едва могла выговаривать слова.

Всякий раз, когда бредившая сестра слабо звала её по имени, и в те краткие мгновения, когда к ней возвращалось сознание и она пыталась что-то сказать, Касуи сжимала её руку и плакала, умоляя беречь силы. Больше всего она боялась, что сказанное окажется последними словами Бушо.

Раны гноились, жар не отступал. Обычная кассия не могла помочь от такого страшного ожога. Требовалось куда более сильное средство.

Снег хлестал по стенам гостевого флигеля. Скрип крыши под его тяжестью напоминал скрип колёс повозки, катившейся в страну мёртвых.

Однажды ночью Касуи не выдержала: с криком выбежала из флигеля и помчалась в кузницу, даже не остановившись, чтобы обуться. Это было единственное знакомое ей место, где было тепло и где взрослые улыбались.

— Помогите! Прошу, вы должны мне помочь! С-сестричка в беде!

Работая у горнов и куя железо, кузнецы часто обжигались. Касуи надеялась лишь на то, что они смогут дать немного своего проверенного тайного средства — чудодейственной травы.

— Видите ли, госпожа Касуи…

Увы, главный кузнец, с которым она так сблизилась, уклонялся от прямого ответа. Весь этот год им с трудом удавалось доставать чудодейственную траву. По словам бродячих торговцев, кто-то в столице скупил все запасы ещё до того, как те добрались до северных земель.

Несмотря на отчаянные мольбы Касуи, никто из слуг не пожелал раздобыть для неё лекарство. Отчаявшись, она вскочила на коня и помчалась сквозь снег в императорскую столицу. Ей было всего шестнадцать, но она скакала без остановки — ни для еды, ни для питья, ни даже для сна.

Путь занял всего два дня, но по прибытии выяснилось, что даже в столице чудодейственной травы не осталось. Согласно письму Бушо, столичные жители не особенно ценили эту траву — и всё же за последние несколько дней кто-то скупил её подчистую. Описания внешности покупателя в разных лавках разнились, так что установить его личность было невозможно.

Возможно, сжалившись над Касуи, столичные аптекари отдали ей остатки чудодейственной травы, застрявшие в щелях корзин для процеживания. Девушка собрала всё, что удалось найти, купила других трав от жара и нагноений и помчалась обратно на север.

Но когда она вбежала в гостевой флигель, травы были уже не нужны. Тело Бушо, ещё недавно пылавшее от лихорадки, стало ледяным.

— Сестричка?

Касуи не могла поверить своим глазам. Пошатываясь, она подошла, села рядом с циновкой и потянулась к руке сестры, лежавшей на полу. От ледяного прикосновения к горлу подступили слова, но исчезли, так и не успев обрести форму.

— Сестричка… Сестричка!

Она торопливо растирала руки Бушо между своими ладонями, но тепло в них не задерживалось.

— Ты такая холодная…

Касуи всё думала, что этого не может быть. Всё было неправильно. Как руки сестры, её единственный источник тепла, могли стать такими холодными? Так не должно было случиться. Ведь именно Бушо должна согревать её.

— Всё неправильно… Ты не должна быть такой холодной, сестричка…

И тут Касуи заметила что-то белое в другой руке Бушо. Глаза её расширились от потрясения. Мёртвая сестра сжимала клочок бумаги. Той самой, которой Касуи выдавливала гной.

Касуи осторожно высвободила листок и увидела короткое послание, написанное такими каракулями, каких никогда не ожидала увидеть в письмах Бушо.

Касуи,

Забудь о чудодейственной траве.

Под рукой не было кисти, и Бушо написала это собственным пальцем. Чернилами послужила кровь, смешанная с гноем.

Не плачь.

Будь счастлива.

Я люблю тебя.

Даже на пороге смерти Бушо писала, заботясь не о себе

— Ах…

Рука, в которой Касуи держала письмо, задрожала.

В конце стояло имя Бушо, написанное так неразборчиво, что иероглифы с трудом угадывались. Обычно она подписывалась: «Твоя сестричка». То, что она заставила себя вывести собственное имя, лишь подчёркивало важность послания.

Это были её последние слова.

Как только Касуи осознала прочитанное, из её груди вырвался крик вперемешку с рыданиями:

— А-а-а-а-а!

Она была в ярости. Она ненавидела всё и всех, в том числе себя.

Почему она не осталась рядом? Почему не выслушала Бушо? Почему никто из слуг не позаботился о ней? Почему родители бросили её? За что Бушо всё это? За что? За что?

— Кто-то за это ответит…

Слёзы скатывались по лицу, склонённому над листком, и капали на бумагу. Засохшая, почерневшая кровь размывалась, растекалась, и эти тёмные, клубящиеся разводы оседали глубоко в сердце Касуи.

Возможно, трагедия началась с невинного недоразумения. Но даже в таком случае Касуи никогда не простит тех, кто довёл дело до гибели Бушо. Ни того, кто скупил всю чудодейственную траву, ни родителей, бросивших дочь, ни себя, не сумевшую её спасти.

— Они заплатят…

Она медленно подняла лицо от листка, и в её чёрных глазах блеснул ледяной свет.

«Кто это был?»

Она должна узнать, кто за всем стоял. После запрета на огласку все записи сожгли, а любого, кто попытался бы расследовать происшествие, ждало наказание — будь он представителем дома Ген или обитателем внутреннего двора. Но Касуи было всё равно. Сколько бы ни пришлось ждать своего часа, она поклялась раскрыть правду.

Ради этого она станет девой. Раз уж из-за своего отсутствия талантливая супруга осталась в неведении, Касуи придётся действовать самой.

Она неуверенно поднялась на ноги и вытерла слёзы. Последним желанием сестры было, чтобы она не плакала. Значит, больше она не прольёт ни слезинки.

К тому же она не имела права печалиться после того, как оставила Бушо умирать в одиночестве.

Подавляя бушевавшие внутри чувства, Касуи вдруг ощутила, что окружающий мир словно отдалился, будто все пять чувств окутала тонкая ткань. В сознании воцарилось странное спокойствие. Она не чувствовала ни холода, ни печали.

Казалось, она оказалась в ловушке неподвижного чёрного тумана. В мире, превратившемся в смутное марево, лишь жажда мести сохраняла резкие, ясные очертания.

Касуи шагнула вперёд. Нужно было сообщить родителям о смерти Бушо. Прежде всего ей предстояло сыграть роль послушной дочери и закрепить за собой место девы.

Она скроет злобу и схватит за хвост хитрую тварь, притаившуюся во внутреннем дворе. А когда ей откроется вся картина…

— Я их убью, — коротко пробормотала Касуи и крепко сжала губы.

В её голосе не осталось ничего детского, и теперь он до странности напоминал голос Бушо.

----------

Рейрин заимствует реплику

Во внутреннем дворе стояла тихая ночь. Небольшой пруд на окраине затянуло тонкой коркой льда, по дворцовым садам гулял холодный ветер. Вдоль замёрзшей воды шли несколько женщин.

— Ах, какой стыд! Похоже, даже в этом теле мне недостаёт сил, чтобы нести госпожу Кейгецу. Скажите, госпожа Кейгецу, вы позволите мне посвятить ближайшие три дня тренировке ваших рук и спины?

Так сокрушалась о своей неудаче дева дома Шу по имени Кейгецу — вернее, Ко Рейрин в её обличье. Она прижимала ладонь к щеке, и с каждым вздохом изо рта вырывалось белое облачко пара.

— Э-э, госпожа Рейрин? Большинство женщин не могут поднять девушку своего возраста. Тут не о чем расстраиваться.

Позади неё шла Рири, одетая в платье служанки. С кривоватой улыбкой она подметила нелепость в рассуждениях госпожи.

— Носить поклажу — дело придворной служительницы. И всё же я восхищаюсь вашим стремлением покорять всё новые высоты.

— Позволь, Тосецу, ты только что назвала меня поклажей?! И даже не думай об этом, Ко Рейрин! Если превратишь меня в какую-нибудь груду мышц, я тебя убью!

Замыкали шествие Тосецу, бережно державшая на руках тело «Ко Рейрин», и Шу Кейгецу, которая сейчас в нём пребывала.

Все четверо направлялись от северного края двора, где находился колодец, к южному, откуда можно было пройти к дворцу Шуку и дворцу Коки. Едва «Ко Рейрин» — то есть Кейгецу — спасли, настоящая Рейрин засучила рукава и предложила понести подругу, однако Тосецу опередила её. Хотя прилив сил позволил Рейрин вытащить Кейгецу из колодца, долго нести её дева не могла: здесь ей было не тягаться с Тосецу, обладавшей невероятной силой, присущей дому Ген.

— Всё равно мне тяжело признавать, что даже в этом теле есть вещи, которые мне не под силу… Нет, это пораженческие мысли. Дайте мне три дня. Я верю в то, на что мы вместе способны, госпожа Кейгецу. Клянусь довести это тело до совершенства, — сказала Рейрин, в который уже раз с сожалением взглянув на Кейгецу.

— Я же только что попросила этого не делать! И вообще, меня незачем нести. Я могу идти сама. Да поставь ты меня уже на землю!

— Даже не думайте, барышня! — возразила Рейрин. — Это тело несколько часов провело в колодце. Вам нужен отдых.

— Да выслушаешь ты меня наконец?! Я сказала, что пойду и лягу, как только ты откажешься от поисков Ген Касуи! Так что оставь это!

— Не-а.

— Что-о-о?!

После своей первой ссоры и последующего примирения девушки стали общаться друг с другом несколько свободнее — особенно Рейрин.

«Госпожа Рейрин только что сказала „не-а“?»

«Невероятно… Впервые слышу, чтобы она называла кого-нибудь „барышней“».

Рири и Тосецу переглянулись. Ничего не замечая, девушки продолжали препираться.

— Я наверстаю всё упущенное одним махом.

С тех пор как Кейгецу поменялась с Рейрин местами, чтобы вытащить её из колодца, прошло совсем немного времени. Теперь, в здоровом теле, Рейрин стоило лишь слегка сжать кулак, как по жилам разливалось тепло. Ещё несколько мгновений назад она в буквальном смысле стояла на пороге смерти, и нынешнее ощущение трогало её до глубины души.

Её не тошнило. Дышалось легко. Она могла двигать руками и ногами, ей больше не требовалось собираться с духом перед каждым движением, и она не чувствовала боли. Чистое блаженство. С каждым ровным ударом сердца Рейрин ощущала прилив бодрости и благодарности, от которых на глаза наворачивались слёзы.

Вместе с решимостью отплатить за оказанную помощь нахлынули воспоминания о последних днях, побуждая её действовать.

«Я потеряла столько времени».

Ссора с Кейгецу сильно расстроила её планы. Она до сих пор не разобралась ни с отравленной косметикой, ни с обрушением шатра во время торжественного обряда почитания. Хотя поначалу Рейрин собиралась выяснить причины подозрительного поведения представителей домов Ран и Кин, разлад с Кейгецу так её удручил, что она даже позволила Ген Касуи незаметно подкрасться к ней сзади.

Было ясно, что Касуи что-то тяготило. Только что она говорила о чудодейственной траве — и вдруг ударила Рейрин по голове и бросила в колодец. Она в самом деле намеревалась её убить.

Рейрин не успокоится, пока не заставит Касуи признаться, что толкнуло её на столь чудовищный поступок. Заодно она обстоятельно «побеседует» с Кин Сейка и Ран Хошун о том, зачем те вмешались в обряд почитания и усугубили её ссору с Кейгецу. Разумеется, последнее испытание она тоже намеревалась пройти без единой заминки.

Да. Она наверстает всё упущенное.

В отличие от бесстрашно улыбавшейся Рейрин, Кейгецу, промокшая от колен и до самых ступней, задрожала и начала ёжиться.

— Ч-что ты имеешь в виду… наверстать всё упущенное?!

— Именно то, что сказала. Для начала я намерена расспросить госпожу Касуи. Время не терпит, поэтому к поискам я приступлю немедленно. Но прежде всего — вы, госпожа Кейгецу. Посмотрите, в каком вы состоянии, и всё из-за того, что поменялись со мной местами… Нужно вас согреть.

Рейрин с жалостью оглянулась на Кейгецу, и лицо её омрачилось. Частый стук зубов подруги внушал тревогу.

— Я сейчас же отнесу вас обратно в павильон. А там приготовлю вам самый сильный отвар. К ране на голове тоже нужно приложить холодное. Не волнуйтесь. Я обо всём позабочусь, в том числе и о госпоже Касуи, а вам следует сосредоточиться на выздоровлении.

— Н-нет, я спрашиваю не потому…

— Ах, вы же совсем промокли! Некогда тратить время на разговоры. Вам нужно отдохнуть. Я не позволю вам и пальцем пошевелить.

Услышав, как надломился голос подруги, Рейрин почувствовала себя виноватой и твёрдо решила заставить её отдохнуть. Но едва она взяла её за руки, Кейгецу вырвалась и болезненно поморщилась.

— Выслушай меня!

Как только её рука рассекла воздух, пламя факела Рири взметнулось.

— Ой! — вскрикнула рыжеволосая девушка.

Огонь вспыхнул и охватил нижнюю половину тела Кейгецу пылающим вихрем, а мгновение спустя отступил, словно сделал своё дело.

Кейгецу фыркнула, глядя на спутниц, которые уставились на неё в немом изумлении.

— Вот. Теперь я сухая.

— Что?..

— А на что это похоже? Я высушилась с помощью магии. Между прочим, я почти никогда не делаю такого при посторонних. И не вздумайте превращать меня в свою личную прислугу.

Она ткнула пальцем в сторону Рейрин и, хмурясь, принялась пылко её отчитывать:

— Поверить не могу! Ты не обращаешь внимания на собственные беды, пока не окажешься при смерти, зато поднимаешь такой переполох из-за того, что у кого-то немного намокла одежда. Послушай, я не просила обо мне заботиться. Мне нужно только, чтобы ты успокоилась, — почти выплюнула она.

Рейрин не удержалась от вопроса:

— А? Но разве вам не дурно?

— Конечно, мне скверно. Зимними ночами и без мокрой одежды холодно, а шишка на затылке так и пульсирует.

— Нет, я говорю о более серьёзных недомоганиях. Голова не кружится? Не тошнит? А жар? Учащённое сердцебиение?

Кейгецу задумчиво нахмурилась, затем решительно покачала головой.

— Когда мы только поменялись телами, мне казалось, что я умру от боли, но сейчас я чувствую себя хорошо.

— Что?!

— Я же сказала: мне ужасно холодно и болит голова. Но не настолько, чтобы я не могла ходить, — деловито ответила она.

Рейрин долго и пристально смотрела на подругу. Она задавалась этим вопросом уже не впервые: как Кейгецу удаётся оставаться такой бодрой в столь болезненном теле? Может, даосская магия обладала целительными свойствами? Или сама Рейрин была слишком чувствительна к боли, а любой другой счёл бы такое недомогание пустяком?

«Нет, этого не может быть… Когда мы поменялись местами впервые, госпожа Кейгецу и в самом деле сильно страдала от боли. Даже сильнее, чем я обычно».

Что-то здесь не сходилось.

Поразмыслив, Рейрин решила, что дело, должно быть, в силе духа. Поскольку прежде Кейгецу страдала в теле «Ко Рейрин», обмен телами не мог избавлять от болезни. Значит, она либо просто привыкла к недомоганию, либо подавляла его одной лишь силой воли.

Сама Рейрин выдержала большинство важных церемоний благодаря душевной стойкости. В напряжённые моменты боль отступала сама собой. Однако это помогало лишь ненадолго, а расплата всегда была мучительной. За Кейгецу она тревожилась всё сильнее.

— Пусть сейчас вы чувствуете себя хорошо, вам всё равно следует прилечь. Пойдёмте в павильон.

— А что ты собираешься делать, пока я буду отдыхать, м-м?

— Как я уже сказала, я немедленно начну искать госпожу Касуи.

— Я велела тебе оставить это! — огрызнулась Кейгецу. — Не забывай, ты сейчас в моём теле! Если натворишь глупостей, расплачиваться придётся мне. Что ты будешь делать, если она снова на тебя нападёт?!

— Не волнуйтесь. Я не повторю прежней ошибки и уверена, что в этом теле сумею защитить себя. Ваше тело — самое прекрасное и сильное из всех. Вам следует чуть больше верить в себя.

— Это, по-твоему, похвала?! Послушай. Ген Касуи — преступница, которая пыталась утопить тебя в колодце. А преступников полагается передавать шуканам, а не ловить самим. Как бы то ни было, шуканы прямо сейчас прочёсывают весь внутренний двор в поисках «Ко Рейрин». Так что на Ген Касуи они и сами очень скоро наткнутся, — решительно заявила Кейгецу.

Рейрин ненадолго задумалась, затем нахмурилась.

— Но госпоже Касуи не удалось меня убить. Значит, в убийстве она пока не виновна.

— Прости, что?! Это была чистая случайность, и она не отменяет того, что тебя ударили по голове!

Кейгецу подалась вперёд, показывая шишку на голове.

— Да, верно. Вы правы… но, прежде чем решать, что делать, я хочу выслушать её.

Рейрин вспомнила случившееся в павильоне.

«Поверить не могу, что тогда всю чудодейственную траву скупили именно вы».

Перед тем как потерять сознание, она успела увидеть лицо Касуи. В искажённых чертах девушки читались мрачная ненависть и глубокое, разрывающее сердце отчаяние. То, что она сбросила Рейрин в старый колодец, даже не позаботившись об уничтожении улик, доказывало: она действовала под влиянием внезапного порыва.

Касуи шла торопливо, и во всём её облике сквозила обречённость. Она собиралась что-то сделать этим вечером. Что бы она ни задумала, это имело для неё огромное значение — и, совершив задуманное или даже потерпев неудачу, она вполне могла решиться расстаться с собственной жизнью.

«Я этого не допущу. Я не позволю вам сбежать, госпожа Касуи».

Рейрин вкратце объяснила, что три года назад Касуи потеряла «родного человека», умершего от ожога; что к этому, по-видимому, имела отношение шаманка; что всё упиралось в нехватку чудодейственной травы и что Касуи прибегла к насилию, ошибочно решив, будто дом Ко скупил весь запас этого снадобья.

— Во время нашей встречи госпожа Касуи больше походила на загнанного зверя, чем на жестокую преступницу. Она напала на меня в порыве чувств, не объяснив причин… Я должна найти её сегодня ночью, раньше шуканов. Я хочу услышать от неё самой, что произошло.

— Дай угадаю: «У неё наверняка были свои причины»? Ты не в своём уме.

Кейгецу даже не пыталась скрыть презрение. Цокнув языком, она добавила:

— Загнанная она или нет, она причинила тебе вред. Зачем ты пытаешься защитить своего врага? Ты слишком мягкая!

— Вы ошибаетесь, госпожа Кейгецу. Я хочу понять её побуждения не ради того, чтобы защитить её, а ради собственной мести. Трудно определить суровость наказания, не зная тяжести преступления, не так ли? — Рейрин улыбнулась. — Можно ли ограничиться пощёчиной или следует убить? Если не знаешь толком, с кем имеешь дело, не поймёшь, с чего начать.

Затем, воспользовавшись ошеломлённым молчанием Кейгецу, она подхватила её под мышки.

— Как только провожу вас обратно, начну искать госпожу Касуи. Я примерно представляю, куда она могла отправиться. Ну же, госпожа Кейгецу. Держитесь крепче.

— П-погоди!

На мгновение растерявшись, Кейгецу пришла в себя и яростно затрясла головой.

— Тебе нельзя. Что, если ты проколешься и выдашь наш обмен? Пари ведь ещё в силе! Если слухи дойдут до Его Высочества и он обо всём догадается, то получит право немедленно сделать тебя своей женой!

— Ах, верно…

Рейрин моргнула, словно совсем об этом забыла. Потом напрягла бицепс, улыбнулась и ответила с присущим дому Ко оптимизмом:

— Я не беспокоюсь.

— Твой оптимизм — обыкновенная беспечность!

— На этот раз речь шла о жизни и смерти, так что этот обмен наверняка не считается. К тому же я с гордостью могу сказать, что всё лучше подражаю вам. Даже если встречу Его Высочество или шукана, на этот раз я безупречно сыграю «Шу Кейгецу». Я в этом уверена.

— Как ты можешь так говорить после всех своих прежних неудач?! — в отчаянии воскликнула Кейгецу.

Наконец она глухо прорычала, словно предупреждая:

— Я пойду с тобой.

— Простите?

— Если ты непременно собираешься искать Ген Касуи, я тоже пойду. Отдыхать я ни за что не стану. Если тебе это не нравится, лучше откажись от поисков.

Разумеется, это должно было прозвучать как угроза.

И всё же Рейрин, немного посмотрев на Кейгецу, смущённо коснулась пальцами щеки.

— Если позволите мне «прочесть между строк»… Значит ли это: «Что для тебя важнее — Ген Касуи или моё здоровье?!»

— А?! Ч… что…?! Нет! Не говори глупостей!

— А-а, тогда, может быть: «Я слишком тревожусь за тебя, чтобы отпустить одну. Я ни за что тебя не оставлю!»

— Нет! — пронзительно выкрикнула Кейгецу. — Когда я такое говорила?!

— Понимаю.

Рейрин серьёзно кивнула.

— Значит, вы вовсе ничего не сказали. В таком случае я пойду.

Это была наглая и неприкрытая подмена понятий.

С этими словами Рейрин зашагала прочь. Лишь когда Кейгецу, вся красная, выкрикнула её имя, она остановилась и тревожно оглянулась через плечо.

— Вам вредно так кричать. Можете присоединиться ко мне, если настолько волнуетесь, но ваше здоровье должно быть на первом месте. Как только я решу, что вам грозит опасность, я добьюсь, чтобы вы вернулись в свою комнату и отдохнули, даже если для этого придётся приказать Тосецу.

— Чт…

Уголки губ Кейгецу задёргались.

«Д-да кем она себя возомнила?!»

Совсем недавно Рейрин была обречена и рыдала, готовясь встретить смерть. Но стоило её спасти — вернее, стоило ей поменяться телами, — как она вдруг стала такой шумной и напористой, что могла смести любое препятствие на своём пути.

Руки Кейгецу дрожали. Она сжала кулаки и выкрикнула единственное, чего другая дева не выносила:

— Ты невыносима! Я тебя ненавижу!

— Ох, надо же…

Рейрин поднесла ладони к губам, а мгновение спустя прижала их к груди; глаза её наполнились слезами.

— Это значило: «Я тебя люблю»…

Она словно купалась в восторге, а улыбка её была подобна распускающемуся цветку. Пусть это и было её собственное лицо, одного взгляда на нелепо счастливое выражение хватило, чтобы следующие слова замерли у Кейгецу на языке.

— Да что же это такое… — Рири улыбнулась с покорностью судьбе, и взгляд её потух, а Тосецу невозмутимо кивнула.

Теперь, когда эта стальная дева оказалась в здоровом теле, остановить её не мог никто.

[[image:/storage/reader-images/a8988a2e91d8b2537cfb6ecc2ab9a1553855fe23.jpg]]
— Так это и есть та самая кладовая, куда придворные служительницы относят личные вещи, чтобы от них избавиться, Рири?

Они уже довольно долго шли от пруда на запад, стараясь местами ступать как можно тише. Наконец девушки подошли к заброшенной кладовой, залитой бледным лунным светом.

Постройку возвели на сваях, чтобы защитить от сырости, но все меры оказались тщетными. Известковая побелка начала осыпаться, обнажая гнилые деревянные перекрытия. Свет попадал внутрь только через щели в старой, обветшавшей двери. Сооружение выглядело как обычный сарай, хотя сквозь прохудившуюся черепичную крышу и зазоры между тонкими досками всё же проникало достаточно лучей.

— Ничего себе кладовая. Такое чувство, что она вот-вот рухнет нам на головы.

— Примерно так и есть… Пол весь прогнил, зияет дырами, а полки настолько забиты хламом, что стоит неосторожно что-нибудь снять — они опрокинутся, и всё на тебя вывалится. Но если привыкнуть, пользоваться кладовой вполне можно.

Кейгецу брезгливо поморщилась. Рири пожала плечами и пояснила:

— Те, кто сюда приходит, обычно уже на пределе, так что им ничего не остаётся, кроме как привыкнуть.

Услышав это, Кейгецу взглянула на свою служительницу и неловко отвела глаза. Она знала, что прежде сама была одной из причин, доводивших Рири до этого самого «предела».

— Как бы то ни было, заходить всем вместе опасно. Остальным лучше подождать здесь, — сказала Рейрин, словно желая развеять повисшую в воздухе неловкость. Прищурившись, она оглядела кладовую и тихонько кивнула: — Она здесь.

В щелях между досками мелькал огонёк. Прислушавшись, можно было уловить редкие глухие стуки, похожие на звук падающих стопок бумаги. По-видимому, кто-то внутри держал свечу и что-то искал.

— Это… Ген Касуи?

— Полагаю, да. Она очень живо отреагировала, когда Рири упомянула кладовую.

Восстанавливая в памяти прежний разговор, Рейрин кивнула сама себе.

«Кладовая. Понятно».

Когда Касуи пришла к Рейрин в павильон, во время объяснений Рири выражение её лица переменилось. Она заёрзала и, казалось, была готова оборвать разговор и уйти.

«Вещи, которые им не дозволено выносить наружу? Например?»

Вероятно, её заинтересовали слова о «дневниках, спрятанных без досмотра». Если после того, как она в ярости бросила Рейрин в колодец, Касуи куда-то и должна была отправиться, то именно в эту кладовую.

— Похоже, госпожа Касуи что-то искала. Родной человек, которого она потеряла три года назад, ожоги, шаманка, скупленная чудодейственная трава… Подробностей я не знаю, но что-то подсказывает мне: она ищет сведения о происшествии, в котором погиб её близкий человек.

Пока Рейрин связывала воедино собранные обрывки сведений, Тосецу вдруг подняла голову.

— Три года назад… Шаманка?

— Это вам что-нибудь напоминает, Тосецу?

— Не совсем…

Невозмутимая служительница замялась. Когда Рейрин спросила снова, Тосецу предупредила, что знает об этом лишь по слухам, и объяснила:

— Три года назад госпожа Анни приехала в столицу, чтобы вознести молитвы на празднестве в честь дня рождения Его Величества. Она провела несколько дней во внутреннем дворе и за это время устроила собрание, на котором раздавала дворцовым женщинам защитные талисманы… Но я слышала, что всё обернулось каким-то скандалом.

— Каким скандалом?

— Одна служанка угрожала оружием, получила ожоги в ритуальном огне, а затем была изгнана из дворца. К сожалению, когда это случилось, Её Величество занималась приготовлениями к празднеству, а я состояла при ней, поэтому не могу утверждать, что точно знаю, как всё произошло.

Тосецу виновато нахмурилась, затем ещё сильнее понизила голос и добавила:

— Народ встревожился бы, узнав, что прямо перед столь благоприятным событием во дворце вспыхнул мятеж. Поэтому Её Величество вдовствующая императрица приказала нам не говорить о случившемся.

— Сама вдовствующая императрица? В самом деле?

Она была законной супругой прежнего императора и матерью нынешнего императора Генъё. Давно удалившись в загородную резиденцию, она редко попадалась девушкам на глаза, но по-прежнему обладала огромным влиянием.

— Не могла ли та «служанка» быть родственницей госпожи Касуи?

— Не могу сказать. Происшествие замяли.

Даже самая преданная служительница Рейрин уклонилась от ответа.

— Когда издаётся приказ о неразглашении, все записи о случившемся уничтожают, свидетелей отсылают… а иногда ещё и распространяют ложные слухи, чтобы скрыть правду.

Этот косвенный ответ был лучшим, какой она могла дать.

Рейрин кивнула и шепнула, что понимает. Должно быть, три года назад во внутреннем дворе произошло нечто ужасное. Однако записи сожгли, свидетелей изгнали, и остались лишь выдуманные слухи. Вот почему Касуи повсюду искала правду.

Ещё раз пробормотав «Понятно», Рейрин направилась к кладовой, оставив спутниц позади.

— Вероятно, лучше не обсуждать это всем вместе. Госпожа Кейгецу, пожалуйста, подождите здесь с Тосецу и Рири.

— Госпожа Рейрин!

— Ко Рейрин!

Все трое в ужасе попытались пойти за ней, но Рейрин вытянула руку и призвала их к тишине. Она знала: в такие минуты лучше действовать, пока вечно хлопочущие вокруг неё спутницы не успели её остановить. Так и вышло: стоило ей двинуться вперёд, как остальные, боясь привлечь внимание противника, перестали суетиться, лишь тяжело вздыхали и беспомощно смотрели на небо. Рейрин беззвучно попросила у них прощения, затем постаралась ничем не выдать своего присутствия и прижалась спиной к стене.

К счастью, в обветшавшей двери нашлась щель, достаточно широкая, чтобы просунуть руку. Благодаря этому Рейрин смогла придержать петли и войти без единого звука. Следом за ней внутрь проник лёгкий ночной ветерок, но девушка в глубине кладовой, казалось, ничего не заметила.

Рейрин двигалась медленно и уверенно, стараясь не споткнуться о тонкие неровные доски пола. По мере того как глаза привыкали к темноте, она машинально осматривалась, отмечая всё, что могло упасть или обрушиться. Обнаружив, что опасность представляло всё здание целиком, она невольно сухо усмехнулась.

Неудивительно. По обе стороны узких проходов стояли стеллажи. Полки, на вид весьма древние, были забиты всем подряд: письменными принадлежностями и косметикой, сундуками с одеждой и книгами. Вещи частично перекрывали проходы, отчего теснота ощущалась ещё сильнее. Любой из стеллажей мог в любую минуту опрокинуться, а весь пол грозил провалиться у неё под ногами.

Шаг за шагом она кралась по затхлой кладовой, пока не подобралась достаточно близко, чтобы увидеть свою цель сквозь просветы между полками.

И вот — Ген Касуи. Она сидела посреди кладовой под стеллажом, особенно плотно заставленным книгами, и сосредоточенно читала вытащенную оттуда стопку бумаг.

— Проклятье! Здесь нет подробностей. Но шаманка была замешана…

Она отшвырнула большую стопку документов и поднесла книгу к свету свечи. Судя по всему, это были выброшенные дневники придворных служительниц.

— И дома Кин и Ран тоже…

— Вы нашли то, что искали? — окликнула её сзади Рейрин.

Касуи вздрогнула и резко обернулась.

Прикрыв глаза одной рукой, Рейрин другой схватила ближайшую книгу и с силой швырнула её в подсвечник. Тяжёлый том со звоном сбил свечу, и пламя погасло.

— Чт…

Освещённая кладовая внезапно погрузилась во тьму. Воспользовавшись тем, что Касуи потеряла её из виду в темноте, Рейрин вмиг сократила расстояние. Она бросилась на противницу, повалила её на пол, оседлала и прижала локоть к её горлу.

— Я пришла кое о чём вас спросить.

— Госпожа Шу Кейгецу?.. Что вы здесь делаете?

Касуи попыталась вырваться, но Рейрин сильнее надавила локтем, снова прижимая её к полу.

— Постараемся не затягивать? Буду признательна, если вы ответите на мои вопросы прежде, чем сюда прибудут шуканы. Почему дева роется в старых дневниках придворных служительниц в подобной кладовой? За что вы ненавидите шаманку и дома Кин и Ран?

— Чт…

— И почему скупленная чудодейственная трава привела вас в такую ярость, что вы решили утопить Ко Рейрин в колодце? — прошептала Рейрин, придвинув лицо ещё ближе.

Прядь чёрных волос соскользнула с её плеча и коснулась лица Касуи.

— Значит ли это, — наконец пробормотала Касуи после долгого молчания, — что госпожа Ко Рейрин выбралась живой?

— Именно. Госпожа Кей… Я вытащила её. Она многое мне рассказала, и это привело меня сюда.

Ген Касуи и в самом деле была сообразительна. Вместо оправданий она умолкла. Должно быть, сразу поняла: скрывать что-либо уже поздно.

Почему «Шу Кейгецу» спасла «Ко Рейрин»? И прежде всего, откуда она узнала, что нужно поспешить деве на помощь, и сколько ей известно? Наверняка в голове Касуи теснилось множество вопросов. Однако она не задала ни одного и упорно молчала, пока Рейрин тихонько не вздохнула. Очевидно, перед ней был не тот недалёкий человек, который станет хвастаться своими преступлениями.

— Решили отмалчиваться? Что ж, это не лучший исход. Если вы откажетесь отвечать, мне придётся передать вас шуканам.

Впрочем, Касуи принадлежала к главной ветви дома Ген. Наверняка она была ещё более невосприимчива к пыткам, чем сама Рейрин.

Не придумав ничего лучше, Рейрин перевела взгляд на разбросанные вокруг книги.

— Эти дневники принадлежали бывшим придворным служительницам? Полагаю, ценных сведений в них оказалось немного. И всё же по цвету переплётов я могу определить, служительницам какого дворца они принадлежали. Похоже, большинство — из домов Кин и Ран. Значит, вероятно…

Свист!

Стоило деве дома Ко отвести взгляд от противницы, как тяжёлый предмет со свистом рассёк воздух. Касуи схватила лежавшую неподалёку тушечницу и замахнулась на Рейрин.

— Ну надо же.

Прежде чем тяжёлый камень достиг цели, он с глухим стуком ударился обо что-то другое. Рейрин подобрала ближайшую книгу и прикрылась ею от тушечницы, словно щитом.

— Я не повторю прежней ошибки.

— Что?!

Касуи ошеломило, что её внезапное нападение удалось отразить. Рейрин попыталась воспользоваться заминкой и вновь прижать её к полу, но противница, извернувшись, выскользнула из захвата. Тут же Касуи нанесла мощный удар ногой, метя Рейрин в челюсть.

— Ай!

Рейрин поспешно откинулась назад, уклоняясь от беспощадного удара, рассчитанного на то, чтобы лишить её сознания.

«Какой резкий выпад. Только дева из дома Ген могла прибегнуть к приёмам, столь не подобающим её благородному статусу».

«Как же это воодушевляет!»

Ни оправданий, ни вопросов. Имело значение лишь одно: устранить препятствие самым прямым способом. Её приёмы больше подходили убийце, чем воину, и что-то в этом приводило Рейрин в восторг.

Большинство представителей дома Ген были молчаливы от природы. В глубине души Рейрин знала, что прямых ответов на свои вопросы не получит, а попытка расспрашивать Касуи, когда та настолько взвинчена, лишь вызовет у неё приступ ярости.

«Раз она не желает общаться словами, мне не остаётся ничего другого, кроме как заговорить кулаками».

Преисполнившись боевого задора, Рейрин далеко отпрыгнула и приняла защитную стойку. Касуи тоже вскочила на ноги и обрушила на неё град ударов кулаками, локтями и ногами. Свист рассекаемого воздуха выдавал огромную силу. Одного попадания хватило бы, чтобы даже высокая «Шу Кейгецу» мгновенно рухнула на пол.

Рейрин держалась вне досягаемости Касуи и, уклоняясь от выпадов, швыряла в неё всё, что попадалось под руку: книги, шкатулки для писем, а затем и пепел прямо в глаза, чтобы ослепить. В ход пошли рулоны ткани, кувшины и даже курильницы. Рейрин весьма гордилась меткостью и быстротой своих бросков, однако Касуи с лёгкостью уворачивалась.

Пол пересекали полосы серебристого лунного света. От стен эхом отражался грохот летящих предметов, поднимавших тучи пыли. Кулаки и ноги Касуи рассекали воздух. Рейрин уходила от ударов в лёгком танце, скрываясь во мраке или опрокидывая утварь, чтобы преградить противнице путь.

Но, несмотря на все попытки Рейрин защититься, Касуи сохраняла небольшое преимущество. Хотя расстояние между ними оставалось прежним, дева дома Ко вскоре стала отступать под её натиском. Шаг за шагом её теснили от середины кладовой, пока она не оказалась у стены.

Увидев, как размашистый удар ноги Касуи вдребезги разнёс кувшин, Рейрин поняла: пора.

— Дракой мы ничего не добьёмся, госпожа Касуи. Почему бы нам всё не обсудить? Прошу вас.

— Молчите.

— Я не собираюсь разглашать ваши личные дела, так что незачем быть столь враждебной. Не объясните ли вы, что происходит? Мне тоже есть что вам сказать.

— Молчите.

— Я говорю это ради вас не меньше, чем ради себя. Если вы будете сражаться в полную силу…

— Я сказала: молчите! — крикнула Касуи, оборвав её просьбу. — Я никому не позволю встать на пути моей мести!

Её глаза сверкали так яростно, что это было видно даже в ночном мраке. Она широко шагнула вперёд, готовясь нанести удар со всей силы…

Треск!

Раздался оглушительный хруст, и Касуи провалилась вниз.

— Чт?!..

Участок прогнившего пола, на который Касуи перенесла вес, не выдержал. Левая нога внезапно ушла под доски до колена; потеряв равновесие, она упёрлась обеими руками в пол.

— Если сражаться в полную силу, пол проломится. Я пыталась вас предупредить, — с чувством сказала Рейрин, подперев щёку ладонью. — Но, как вижу, опоздала.

— Будьте вы прокляты…

— И ещё кое-что. Простите, что продолжаю болтать после вашей просьбы замолчать.

Пока Касуи пыталась высвободить ногу, Рейрин указала ей наверх.

— Вам лучше пригнуться, иначе придётся худо.

В следующее же мгновение раздался грохот. Один из стеллажей рухнул с оглушительным гулом.

— Ай! — вскрикнула Кейгецу, наблюдавшая за кладовой с небольшого расстояния. — Ч-что это было?!

— Дело плохо! Похоже, обрушился один из больших стеллажей! — Рири побелела как полотно. — А если госпожу Рейрин придавило?!

— Что за разговоры?! Мы ведь не просто так сюда пришли! Идите ей на помощь!

Кейгецу встряхнула Тосецу, всё ещё державшую деву на руках. Но даже эта преданнейшая служительница слегка покачала головой, явно разрываясь между противоречивыми чувствами.

— Нельзя. В нынешнем состоянии госпожа Рейрин не уступит Ген Касуи… и она приказала мне позаботиться о безопасности вас обеих.

Её преданность выражалась в доверии к госпоже и повиновении её приказам.

Кейгецу нахмурилась.

— Да приди ты уже в себя!

Ослеплённая яростью, она вцепилась Тосецу в воротник и принялась её трясти.

— Почему вы все из дома Ко такие упрямые?! Неужели вся эта история ничему вас не научила?! Она никогда не перестанет безрассудно рисковать, если вы будете только кивать и соглашаться со всем, что она говорит!

— Ах…

— Да, Ко Рейрин находчива, образец добродетели и везуча до невозможности. А теперь, когда она здорова, её почти невозможно победить. Но знаешь что? Она ещё и мягкосердечная! Она наивна и оставляет себя совершенно без защиты! А если она слишком пожалела Ген Касуи и та обернула всё против неё?!

Глаза Тосецу расширились, затем она опустила взгляд к ногам. По правде говоря, служительница уже начинала сомневаться в собственных убеждениях. Прежде ей и в голову не приходило, что госпожу может настолько потрясти «обычная ссора» или что она настолько потеряет бдительность, что кто-то подкрадётся к ней сзади и едва не убьёт.

— Поставь меня на землю. Я могу идти сама, — сказала Кейгецу, по-прежнему заключённая в теле Рейрин.

Её тон не допускал возражений.

— Я пойду и посмотрю, что там случилось.

И вот, твёрдо встав на ноги, она прокралась к кладовой в сопровождении двух служительниц.

Бах!

— А-а!

Обрушение сотрясло кладовую с такой силой, что за шумом потонул даже крик Касуи. Стеллаж выше человеческого роста ударился о стоявший напротив, изрыгая своё содержимое. К счастью, столкновение остановило его падение, но всё, что хранилось на верхних полках, — сундуки, шкатулки для писем и книги — посыпалось Касуи на голову. Особенно опасен был большой платяной сундук, стоявший на самом верху: отвести его удар она не могла.

— Кх…

— Когда проваливается один участок, перекашивается весь пол. Положение усугубило то, что нижние полки почти опустели, а наверху осталось столько тяжёлых вещей. Из-за этого центр тяжести поднялся.

Это сказала та самая виновница, которая до этого хватала и швыряла вещи с нижних полок. Более того, её «стратегическое отступление» к стене позволило ей избежать обвала.

Рейрин осторожно опустилась на колени перед погребённой под хламом Касуи. По-видимому, девушку задела книга или другой упавший предмет: пока она лежала, прижавшись к полу, из раны на виске текла кровь.

Протянув руку, Рейрин осторожно провела пальцами по краю раны.

— Ох, должно быть, больно.

— Госпожа… Кейгецу…

Первым порывом Касуи было отбить её руку, но двигаться она почти не могла, а потому ограничилась лишь таким испепеляющим взглядом, что воздух между ними, казалось, зазвенел от напряжения.

— Почему вы непременно хотите мне помешать?

— Вы меня неверно поняли. Я лишь хочу узнать, что заставило вас едва не убить мою лучшую подругу, Ко Рейрин.

— И вы ждёте, что при таких обстоятельствах я вам поверю?

— Это была всего лишь трагическая случайность.

Без тени стыда кивнув, Рейрин продолжила:

— Если вы спрашиваете, зачем мне это знать, сначала вам следует ответить на мои вопросы. Почему вы роетесь в дневниках в кладовой? За что ненавидите шаманку и дома Кин и Ран? И почему пытались убить Ко Рейрин?

— …

— Если вы отказываетесь отвечать, мне остаётся лишь самой заполнять пробелы. Например, раньше вы упомянули «месть». Правильно ли я понимаю, что шаманка причинила вред кому-то из ваших родных?

Разбираясь в собственных мыслях, она приложила ладонь к щеке.

— Я слышала, что три года назад во внутреннем дворе объявилась преступница, которая подняла мятеж и в наказание получила ожоги. Возможно, она была вашей…

— Моя сестра не была преступницей! — внезапно закричала Касуи.

Этот крик, похожий на вой, вырвался из самой глубины души. Судорожно вдохнув, она опомнилась и тут же опустила голову. Стиснутые зубы и сжатые кулаки выдавали ярость и муку.

Рейрин тихо сказала:

— Значит, она была вашей старшей сестрой.

— …

— Признаюсь в своём невежестве: я даже не подозревала, что у вас есть сестра. Я никогда не слышала, чтобы дом Ген хотя бы намекал на её существование. Почему они молчали, когда одна из представительниц дома оказалась замешана в столь ужасном происшествии?

— …

— Может быть, ваша семья тоже участвовала в сокрытии правды? А мести добиваетесь вы одна? Это, несомненно, объяснило бы вашу опрометчивость.

Пока Рейрин соединяла известные ей сведения, негромко рассуждая вслух, взгляд Касуи дрогнул.

Рейрин снова присела, заглядывая прямо ей в лицо.

— Подумайте о своём положении, госпожа Касуи. Ваша жизнь в моих руках. Разве вы не хотите объяснить свои поступки? Если вы не расскажете, что вами двигало, мне придётся передать вас шуканам.

Она чуть понизила голос.

— Как только вам предъявят обвинение, имя дома Ген будет навсегда запятнано. А вместе с тем вы попрёте достоинство сестры.

Лунный свет проникал сквозь щели в стенах, бледно освещая склонённое лицо Рейрин и сжатые кулаки Касуи. Наступило долгое молчание.

Когда пыль в воздухе наконец осела, Касуи заговорила едва слышным рычанием:

— Я не позволю ещё сильнее опорочить имя моей сестры.

— Тогда расскажите, — сказала Рейрин, не испугавшись угрозы.

Скрежеща зубами от бессилия, Касуи стиснула кулаки до крови и наконец разомкнула губы.

— Моя сестра, Бушо, — сказала она. Взгляд её был так остр, что, казалось, мог убить. — Изначально именно она была избрана девой дома Ген. Она обладала подобающим нравом и всеми необходимыми дарованиями… и была доброй душой.

Порой задыхаясь от чувств, она начала рассказывать о событиях трёхлетней давности.

— Сестра писала мне каждый день. Однажды она сообщила, что во время отсутствия талантливой супруги пойдёт на собрание, которое проводит шаманка… а затем её вернули во владения дома Ген с ужасными ожогами по всей правой руке. Объяснили лишь, что она пронесла оружие во внутренний двор и по обвинению в государственной измене была подвергнута испытанию огнём.

— Испытанию огнём? Я о нём ничего не знаю.

— Представьте, что человека бросают на растерзание львам, только вместо хищника — огонь. Это испытание равносильно казни. Поскольку почитаемая шаманка уже была на месте, обряд провели без промедления.

По правде говоря, призналась Касуи, она понятия не имела, что произошло в тот день во внутреннем дворе. После случившегося остались лишь вопросы без ответов. Нет, приказ о неразглашении заставил умолкнуть даже их. Осталась только Касуи — терзаемая сомнениями, отчаянием и ненавистью.

— Никто… Никто никогда не пытался разобраться. Не только обитатели внутреннего двора, которые, разумеется, боятся оказаться замешанными, но и мои собственные родители. Даже добрая талантливая супруга наотрез отказывается говорить об этом. Мне ничего не оставалось, кроме как самой взяться за поиски.

Касуи призналась, что именно поэтому стала девой. Она не желала ни подчиняться воле родителей, ни стяжать славу, некогда предназначавшуюся сестре. Сама мысль о том, чтобы изящно добиваться высочайшей благосклонности и соревноваться с другими, казалась ей смехотворной. Но она верила: если удастся приблизиться к месту преступления, то получится добраться и до правды.

— Сестра мечтала преподнести императору меч или зеркало собственной работы. Если вдуматься, все эти россказни об измене, вероятно, возникли из-за недоразумения вокруг инкрустированного меча, который она пронесла во внутренний двор. Она бы никогда не пошла на предательство.

— И всё же от этого безобидного недоразумения дело сразу дошло до казни огнём.

— Да, именно. За этим стоял злой умысел. Кто-то раздул эту ничтожную искру в пламя испытания ради собственного развлечения. Или, возможно, использовал обряд как предлог, чтобы избавиться от неё!

Прежде Касуи сдерживала себя, но теперь повысила голос.

— За время, проведённое во внутреннем дворе, я кое-что поняла. Здесь жестокие женщины. Они жаждут любви, почестей и развлечений. Ради собственной выгоды или удовольствия они без колебаний погубят другого человека и предадут его огню!

Эта пронизанная ядом ненависть, как ни странно, лишь убедила Рейрин в искренности и чистоте помыслов собеседницы.

И правда, когда на чаепитии заговорили о пожаре в деревне Унсо и предложили оставить «Шу Кейгецу» гореть вместе с ней, госпожа Касуи единственная возразила.

Когда они снова встретились в деревне, Кейгецу подробно рассказала, как каждая из дев вела себя на чаепитии. Правда, вскоре после этого Касуи будто бы переменила мнение, заявив, что «дева должна блюсти свою честь, даже если ей придётся погибнуть в огне». Кейгецу тогда фыркнула и решила, что та слишком усердно выставляла напоказ свою преданность, пысь возместить ущерб от ложных обвинений против её дома. Но, возможно, подлинная причина, по которой Касуи и дом Ген так стремились доказать верность императорской семье, крылась в «преступлении» Бушо.

Или, возможно, так госпожа Касуи пыталась примириться со смертью сестры.

— Признаюсь, — выдавила Касуи, сжимая дрожащие кулаки, — я часто спрашивала себя, не стоит ли отказаться от мести. Возможно, всё было лишь трагическим недоразумением. Возможно, сестра сама была виновата. Я сдерживалась, хватаясь за любые зацепки, которые попадались мне в моей пустой жизни… пока наконец не встретила шаманку. И во время второго испытания я кое-что увидела.

Окутанная мраком, в котором горячо сверкали лишь её глаза, она походила на мстительного духа.

— Разве вы не заметили, госпожа Кейгецу? Незадолго до того, как во время второго испытания ваше сочинение вспыхнуло, шаманка потёрла бумагу своим одеянием. Кажется, там, где была священная эмблема. Она что-то сделала. Я уверена.

— Ах!

Только Касуи, следившая за каждым движением шаманки, сумела заметить правду.

«У этой старухи, называющей себя шаманкой, нет ни капли божественного дара».

В памяти Рейрин прозвучали дерзкие слова Кейгецу.

«Наверняка она всю жизнь водила людей за нос, проводя достаточно правдоподобные обряды, делая достаточно правдоподобные предсказания и читая достаточно правдоподобные молитвы».

Так вот в чём дело!

Это объясняло слабый запах, исходивший от эмблем на рисовой бумаге. Опыт Рейрин в разработке новых лекарств помог ей понять его истинную природу.

Лицо Рейрин окаменело, а голос Касуи зазвучал ещё резче.

— Она отомстила вам за то, что вы её унизили. Вы показали, что её «божественный дар» — обман, всего лишь орудие самоуправства. Разве не разумно предположить, что то же самое она сделала с моей сестрой? Что сестра оскорбила шаманку и потому была подвергнута испытанию огнём?! У меня нет доказательств. Но чем больше я думаю, тем подозрительнее кажется мне шаманка!

— И всё же здесь, во внутреннем дворе, шаманка не вправе проводить обряды по собственному усмотрению…

— Я знаю! Поэтому и считаю, что у неё был сообщник! Кто-то из должностных лиц внутреннего двора, чьё положение позволяло дать ей разрешение на обряд. В тот день императрица и талантливая супруга ушли готовиться к празднеству в честь дня рождения Его Величества. Прежняя благородная супруга часто была прикована к постели и редко посещала церемонии, проводившиеся только для внутреннего двора. Остаются лишь…

Рейрин закончила за неё:

— Добродетельная супруга дома Кин и нравственная супруга дома Ран.

— Именно, — кивнула Касуи.

Её чёрные глаза смотрели вдаль, больше не задерживаясь на Рейрин.

— В конце концов, в дневниках служительниц я не нашла ни единого упоминания о том дне. Однако большинство записей, уничтоженных примерно в то же время, принадлежали домам Кин и Ран. Как минимум оба эти дома были причастны к испытанию огнём. Эти женщины сожгли мою сестру.

Всё ещё припав к полу, Касуи стиснула кулаки с такой силой, что костяшки впились в доски. И руки, и голос её дрожали от ярости.

— Сестра умерла ужасной смертью. Хотя шаманка утверждала, что обработала её раны, заражение распространилось, и всё тело распухло. У сестры были чудесные руки, способные выгравировать прекраснейшие узоры, но в последние мгновения она едва смогла нацарапать кровью, смешанной с гноем: «Не плачь, живи счастливо». Все её бросили, ей отказали даже в простейших лекарствах!

Касуи сквозь слёзы выкрикнула, что никогда этого не простит.

— Я заставлю их всех заплатить! И тех, кто предал мою сестру огню из-за недоразумения, и Ко Рейрин, которая из пустого любопытства скупила всю чудодейственную траву, пока сестра умирала! Ни ошибка в суждении, ни жажда знаний не могут этого оправдать!

Из разбитых костяшек сочилась кровь, когда она с силой ударила кулаками по полу.

— Я не позволю вам встать на пути моей мести, госпожа Кейгецу. Я уверена, сегодня ночью шаманка придёт во внутренний двор. Дом Кин или дом Ран собирается устроить пир в её честь. Раз в дневниках служительниц не нашлось никаких зацепок, этот пир — моя последняя возможность докопаться до правды. Я должна узнать, что в тот день произошло на самом деле!

Она снова бросила гневный взгляд на Шу Кейгецу и закричала с силой бушующей приливной волны:

— Выпустите меня отсюда! Уберите этот платяной сундук! Я должна выяснить, где будет пир, и попасть туда прежде, чем меня найдут шуканы, — ради сестры, которую я потеряла!

— Ради сестры, которую вы потеряли? — наконец пробормотала Рейрин, молча выслушав её тираду. — Что ж. Если у вас была столь веская причина…

Она уже протянула руку, чтобы убрать хлам, придавивший Касуи, когда у неё за спиной, из-за стены, раздался резкий крик:

— А ну стой!

— Что?!

— Я так и знала! Как ты можешь так легко согласиться помочь той, кто пытался убить человека, дурища?!

Обернувшись к дощатой стене кладовой, Рейрин увидела своё собственное лицо — иными словами, Кейгецу, которая прижалась носом к щели.

Рейрин искренне опешила.

— Что вы здесь делаете?! Я велела вам отдыхать! Не трогайте стену, она обрушится! Пожалуйста, уходите отсюда! Это слишком опасно! — взмолилась она.

Кейгецу нахмурилась ещё сильнее.

— Это я должна тебя спрашивать! Что это был за грохот?! Хорошо хоть, судя по всему, под обломками оказалась Ген Касуи… Но зачем ты отпускаешь преступницу, которую только что поймала?!

Хотя в щели едва виднелось её лицо, привычный визг Кейгецу разносился по всей кладовой, звуча на удивление громко благодаря здоровым лёгким Рейрин.

— Послушай. Ген Касуи умышленно лишила человека сознания. Потом бросила его в колодец, обрекая на медленную и мучительную смерть. Не спускай ей это с рук только потому, что она рассказала жалостливую историю о своём прошлом!

— Ко Рейрин?

Касуи не могла как следует разглядеть лицо в щели. И всё же она узнала доносившийся снаружи голос девы дома Ко, и миг спустя вся ощетинилась от ненависти.

— Поверить не могу, что вы всё ещё живы.

— Ха! Прости за дурные вести, Ген Касуи. Небеса улыбнулись мне, а не тебе. Так и должно быть. С чего бы им заботиться о дурочке, которая носится со своей бессмысленной местью и воображает себя трагической героиней?

— Что вы сказали?!

На этом стоило бы остановиться, но Кейгецу была так разгневана, что продолжила насмехаться над Касуи из-за стены.

— Хе. Наверняка ты была очень довольна собой, когда утопила своего врага в колодце. Но посмотри на себя теперь: сама тонешь в куче хлама и совершенно беспомощна. Какая ирония! Получила по заслугам.

— Какая мерзость. Так вот какова ваша истинная натура, Ко Рейрин?!

Рейрин попыталась унять подругу, машинально потирая висок.

— Э-э, госпожа Кей… Рейрин, вы всё усложняете. Не могли бы вы на этом остановиться?

Её тронуло, что Кейгецу так сердится за неё, но собственные неприятности она предпочитала улаживать сама.

«Да уж… Довольно неприятно, когда твои дела решают без твоего согласия. Неудивительно, что госпожа Кейгецу так рассердилась на меня у источника Пурпурного Дракона».

Увы, Кейгецу, которой не было равных в поиске чужих изъянов, продолжала кричать едва ли не с ликованием.

— Ни за что! Почему ты сразу не сказала ей правду?! Скажи, что её так называемая «месть» пошла наперекосяк с первого же обвинения!

— Э-э…

— Скажи ей, что Ко Рейрин… что я не скупала все эти лекарственные травы, — отрезала Кейгецу. — Ей от чистого сердца предложили чудодейственную траву, а она в благодарность ударила человека по голове и сбросила в колодец!

Глаза Касуи расширились.

— Что?

— Что, с первого раза не поняла? Дом Ко не скупал все запасы. Ты ошиблась. И это…

— Да ради всего святого! Прекратите, прошу вас! Тосецу, уведите её!

Тосецу немедленно повиновалась паническому приказу госпожи и зажала Кейгецу рот ладонью. Но сказанного уже нельзя было вернуть.

Касуи побледнела так сильно, что это стало видно даже в темноте.

— Но… госпожа Рейрин сказала, что её дом выкупил все запасы.

— Она солгала, — сказала Рейрин, подчёркивая, что сама отчасти виновата. — На самом деле дом Ко купил для своей болезненной дочери целую гору, на которой выращивал собственные лекарственные и ядовитые травы. Они ничего не скупали. Однако выращивание ядовитых растений в таких количествах могли счесть государственной изменой, вот она и решила немного исказить правду.

Рейрин и в голову не приходило, что именно ложь гораздо сильнее заденет Касуи.

— Это была лишь несчастная случайность, — сказала Рейрин с неловкой улыбкой. — Никто не может винить вас за ошибку, сделанную второпях.

Её заверения, казалось, не достигали ушей Касуи. Взгляд девушки остекленел, а от праведного гнева не осталось и следа.

— Вот почему она чувствовала себя так неловко…

Возможно, она вспомнила, как Рейрин отводила глаза в ответ на её вопросы. Или как дева дома Ко, что было ей несвойственно, не могла подобрать слов и отвечала лишь неопределёнными кивками.

— Я ошиблась…

— Именно. Всё было трагическим недоразумением.

— Я едва не убила человека… из-за своего заблуждения?

Рейрин хотела утешить её, но причинить кому-то вред из-за недоразумения было для Касуи непростительным грехом. Ведь именно недоразумением оправдывались убийцы Бушо, устраивая испытание огнём.

«Ни ошибка в суждении, ни жажда знаний не могут этого оправдать!»

— Не могу винить госпожу Рейрин за то, что она так мерзко со мной разговаривала, — пробормотала Касуи, словно собственные слова обернулись против неё самой, и замолчала.

В этот момент вдали послышалась перекличка и топот множества ног.

— Госпожа Ко Рейрин!

— Где вы, госпожа Рейрин?!

— Обыщите здесь всё!

Это были шуканы, разыскивающие Ко Рейрин.

Рейрин побледнела, а вот Кейгецу по ту сторону стены, казалось, была весьма довольна таким поворотом. Пока Тосецу отвлеклась на крики стражи, она оттолкнула её руку и расхохоталась.

— Ха-ха-ха! Пришло время расплачиваться, Ген Касуи! Ты сама напросилась. Рада, что мне довелось это увидеть.

Тем временем Касуи всё ещё стояла на четвереньках, опустив голову. Она утратила всякую волю к сопротивлению.

— Прошу вас, возьмите себя в руки, госпожа Касуи.

— …

Свет угас в её немигающих глазах, оставив их пустыми и измученными. Вероятно, именно тогда она отказалась от всего — от мести, от попыток спастись от шуканов и от самой жизни.

«Нет».

В то же мгновение сердце Рейрин подскочило, а по телу словно пробежал электрический разряд.

«Я этого не допущу, госпожа Касуи».

Она не знала, как назвать охватившее её чувство. Это не было сочувствием. Не было жаждой справедливости. Это было нечто гораздо более суровое, эгоистичное и необузданное.

— О-о, что же мне рассказать шуканам? — продолжала злорадствовать Кейгецу. — Может, показать рану на голове? Расскажу, как мне было страшно, когда ты сбросила меня в колодец. И как достойно восхищения поступила «Шу Кейгецу», придя мне на по…

— Тосецу, — перебила её Рейрин, во второй раз окликая служительницу по ту сторону стены.

— Да, госпожа?

— Отнесите госпожу «Ко Рейрин» к пруду и уведите шуканов от этой кладовой. Позаботьтесь, чтобы они не узнали о происшествии с колодцем.

— А потом… Прошу прощения?

Кейгецу, до тех пор безостановочно болтавшая, умолкла и удивлённо оглянулась через плечо. Рейрин не ответила. Вместо этого она отыскала самый ветхий участок голой деревянной стены и ударом ноги разнесла его в щепки. Высунувшись в образовавшуюся дыру, она воскликнула:

— Скорее сюда! Я нашла госпожу «Ко Рейрин» под павильоном возле пруда! Она потеряла сознание во время прогулки!

Через дыру было видно, как Кейгецу и Рири смотрят на неё с открытыми ртами, а Тосецу сзади удерживает их.

Рейрин протянула руку и ткнула в лоб Кейгецу, которая выглядела особенно ошеломлённой.

— Мне очень нравится, какой пылкой вы бываете, но сейчас вы перестарались.

Пусть ей и было приятно видеть, что подруга так явно принимает её сторону, наблюдать, как та ведёт себя словно злодейка, оказалось тяжело. И было ещё кое-что.

— Находиться возле этой ветхой кладовой опасно, а так волноваться сразу после сотрясения неразумно. Раз вы отказываетесь прислушиваться к моим советам, я поручу шуканам присмотреть за вами и заставить отдохнуть.

— Что?!

Несмотря на постоянные уговоры, Кейгецу упорно отказывалась прилечь. Рейрин уже всерьёз тревожилась за её здоровье.

— Идите, Тосецу, Рири. Поспешите.

— Да, госпожа.

— Н-но…

После короткого колебания Тосецу подхватила Кейгецу на руки, а Рири переводила взгляд с одной госпожи на другую, пытаясь решить, чьим приказам следует подчиниться.

— Госпожа Касуи больше не представляет угрозы. Позвольте напомнить: «Ко Рейрин» ударили по голове, и она несколько часов провела в колодце. Нужно ли объяснять, чьи приказы вам следует исполнять? — наставительно сказала Рейрин с милой улыбкой.

Рири кивнула, едва не дрожа.

— Да, госпожа.

— Умница.

Обе служительницы направились к пруду, унося отбивавшуюся Кейгецу, а Рейрин смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.

— Итак.

Убедившись, что шаги шуканов тоже удалились, она снова повернулась к Касуи.

— Позвольте мне убрать этот платяной сундук.

— …

— Ах, здесь всё так переплелось… Возможно, вам будет быстрее выбраться самой. Если я потяну вас за руку, вы сможете высвободиться?

Касуи не ответила. Дева дома Ген смотрела вдаль пустым взглядом, и Рейрин снова негромко позвала её:

— Госпожа Касуи.

— Оставьте меня.

Голос её звучал тихо и по-детски. Это был голос человека, который отказался от всего и был настолько опустошён, что источник его слёз давно иссяк.

— Возьмите себя в руки, госпожа Касуи. Неужели вы позволите всем своим усилиям восстановить достоинство сестры пропасть впустую?

— Если в итоге я едва не убила невиновного человека?

Лицо Касуи внезапно исказилось.

— Я ничем не лучше… чудовищ, которые погубили сестру.

Упёршись руками в пол, она сжала кулаки, пытаясь сдержать раздиравшую душу боль.

— Здесь, в этом тёмном, туманном мире… только месть и поддерживала меня. И она привела меня к самому отвратительному поступку, какой только можно вообразить.

Ген Касуи, несомненно, была хорошим человеком. И простодушным. Она боготворила сестру и жила одной лишь её любовью. Такой юный и бесхитростный человек не мог справиться со столь бурным потоком ненависти и отчаяния. Переполнявшая её обида терзала всё её существо, преследуя и мучая. И когда она наконец нашла для этих чувств выход под названием «месть», рухнул и он.

Касуи медленно разжала кулаки и бессильно опустила голову.

— Я от всего устала.

— …

В тихой кладовой блестели лишь пылинки в лунном свете.

После долгого молчания Рейрин заговорила:

— Должно быть, вам было тяжело.

Она мягко протянула руку к Касуи, по-прежнему сидевшей с опущенной головой.

— Тяжело потерять любимого человека и самой остаться жить. Хочется, чтобы выжил он. Хочется лишь наказать виновного, но не получается. Это несправедливо, это лишает сил. Оставляет горечь и ненависть.

Рейрин обхватила голову Касуи с осторожностью человека, взявшего в руки хрупкую вещь.

— Я слишком хорошо это понимаю.

Затем она сжала её щёки так сильно, что та ахнула, и заставила её поднять голову.

— Но даже так… нет, именно поэтому вы никогда не должны желать собственной смерти.

Они были так близко, что белые облачка дыхания касались их лиц. В испещрённой лунными пятнами кладовой Рейрин смотрела Касуи в глаза, и свет её воли был гораздо ярче бледного серебристого сияния.

— Разве сестра не велела вам «жить счастливо»?

— Ах!..

— Она велела вам жить. Разве не это она вам поручила? Разве не об этом попросила в последний раз?

Голос Рейрин надломился. Именно тогда она поняла, что сама дрожит от переполнявшего её чувства.

И этим чувством был гнев.

Она сердилась на то, что Ген Касуи так легко готова отказаться от жизни. Решение Касуи умереть возмущало Рейрин гораздо сильнее, чем то, что та бросила её в колодец.

— Будут тяжёлые времена. Мучительные испытания. Но ваша сестра уже никогда их не узнает. Поэтому вы, которой она доверила своё последнее желание, должны принять и страдания, с ним связанные.

Она знала, как тяжело выжившим жить «счастливо». Она прошла через всё: болезнь, посланную словно в наказание, постоянный соблазн смерти. Невозможно было сосчитать, сколько раз в минуты слабости её тянуло к бездне. И всё же она была в этом мире потому, что кто-то этого хотел. Ей даровали жизнь ценой жизни дорогого человека. Осознание этого и надежды матери всегда удерживали её на самом краю.

Вот почему она не могла вынести, что Касуи, которой сестра точно так же поручила жить, сдаётся настолько легко. Это было всё равно что столкнуться с собственной слабостью.

— Я стою перед вами потому, что переступила через дорогого мне человека, — сказала Рейрин. — До самых последних мгновений она желала, чтобы я жила счастливо… Значит, я должна именно так и жить. Несмотря ни на что.

Это было эгоистичное утверждение. У Касуи был свой личный ад, у Рейрин — свой, и никто не вправе указывать другому, как жить. И всё же Рейрин охватило желание схватить Касуи за плечи и встряхнуть. Не потому ли, подумала она, что сейчас находится в теле пылкой Кейгецу? Через неё прокатился неистовый поток чувств, и она дала им выход, прекрасно понимая, насколько они эгоистичны.

— Вы должны думать так же, госпожа Касуи. Как бы сильно вы себя ни винили… нет, именно поэтому вы должны продолжать жить. Как бы больно ни было, сколько бы ошибок вы ни совершили на этом пути. Отомстите вы или откажетесь от своей ненависти.

Ошеломлённая Касуи некоторое время смотрела на деву перед собой. У этой девушки было лицо Шу Кейгецу, но от неё исходила властная сила, какой Касуи прежде никогда не ощущала от девы дома Шу.

Она приказала Касуи страдать. Её совет был суровым, а не ласковым. Она не заверяла другую деву, что та ни в чём не виновата, — напротив, призывала её жить, чтобы искупить содеянное.

И всё же Касуи не хотелось возражать. Сейчас ей было гораздо легче принять собственную жизнь как наказание, которому она подвергнет себя сама. Кроме того, она чувствовала: девушка перед ней пережила те же муки.

— Вы должны жить, Ген Касуи, — твёрдо заявила веснушчатая девушка.

Она отпустила щёки Касуи и вместо этого сжала её руки, бессильно опущенные на пол.

— Если вы не знаете, что делать, я вам скажу. Вы пошли неверным путём. Первое, что вам нужно сделать, — попросить прощения. Затем — попросить помощи.

Тепло ладоней Рейрин медленно согревало пальцы Касуи. Этот прилив тепла в ледяной кладовой взволновал деву дома Ген до глубины души.

«Ну же, дай руку. Я тебя согрею».

В памяти прозвучал голос Бушо.

«Со мной всё будет хорошо. Нам нечего бояться, пока мы вместе».

Разговоры, которые сёстры вели в заснеженном поместье дома Ген, снова начали озарять сердце Касуи.

— Не мне об этом говорить, но вы плохо умеете полагаться на других, госпожа Касуи. В такие минуты нужно опираться на окружающих. Я сама недавно усвоила этот урок.

«Ты младше меня, а справляться с чувствами тебе порой так трудно. Когда тяжело, можно звать на помощь. Я всегда приду тебя спасать».

Неловкие улыбки Бушо всегда были такими нежными. Кончики её пальцев мягко гладили выбившиеся волосы Касуи, губы уверяли, что тревожиться не о чем, а улыбающиеся глаза говорили: всё будет хорошо. Каждое движение было наполнено глубокой любовью, и всякий раз, когда Касуи ощущала её на себе, страх и одиночество, сковавшие сердце льдом, таяли.

«Сестрица…»

Губы Касуи задрожали. К горлу и глазам подступило горячее тепло, растапливая лёд в самых глубоких уголках её души и вырываясь наружу слезами и всхлипами.

— А-а…

Очертания мира снова стали чёткими. Чёрный туман, скрывавший образ Бушо, внезапно рассеялся, открыв её улыбающееся лицо.

«Вот ты где, Касуи. В темноте, должно быть, холодно. Иди сюда».

Когда руки Касуи задрожали, девушка с лицом Шу Кейгецу моргнула, словно ей только что пришла в голову какая-то мысль.

— Кстати. Есть одна реплика, которую мне давно хотелось произнести.

Затем она зачем-то искривила губы в насмешливой ухмылке, в которой сразу узнавалась «Шу Кейгецу».

— Ну же, унижайся. Может, я тебя пожалею и протяну руку. Так что давай — проси меня о помощи!

«Когда тяжело, можно звать на помощь. Я всегда приду тебя спасать».

В тот миг, когда её ладонь нежно сжали, по лицу Касуи потекли крупные слёзы.

«Сестрица… Бушо…»

Между судорожными всхлипами к ней наконец пришло запоздалое понимание. Когда она коснулась ледяного тела Бушо, первым, что попыталось вырваться из горла, был отчаянный крик о помощи. Робкая младшая сестра всю жизнь хотела держаться за старшую.

Но Бушо больше не было рядом, и спасти её она уже не могла. К тому же Касуи не имела права просить у неё помощи после того, как оставила её умирать. Она стиснула губы и проглотила крики. Лишённые выхода чувства бушевали внутри и поглотили её целиком. Мир окутал туман ненависти и отчаяния, и она не знала, куда идти дальше.

— Помогите… мне, — прошептала Касуи, наконец произнеся слова, которых не смогла сказать три года назад.

И тут же запертые глубоко внутри чувства наконец вырвались наружу.

— Мне тяжело. Я… так мучаюсь. Я не хотела потерять её вот так. Я не хотела, чтобы сестру ждала такая страшная, м-мучительная смерть. Мне… так её жаль. Она была слишком добра, чтобы пережить такое.

Дева перед ней с серьёзным лицом слушала её сбивчивые, бессвязные слова.

— Угу.

Чем крепче она сжимала руку Касуи, тем сильнее лились слёзы.

— Я хочу вернуть хотя бы частицу того, что потеряла сестра. Я должна. Тогда… сестрица сможет обрести покой. Я должна вернуть ей достоинство. Я не знаю, что могу сделать… но хоть что-то должно быть.

— Да. Именно это мы и сделаем, — прозвучал мягкий, решительный голос девушки.

Она твёрдо кивнула, и Касуи охватило успокаивающее чувство, словно она обеими ногами встала на твёрдую землю.

— Непременно.

Она не отказалась от мести. Не отпустила свою ненависть. Но уже оттого, что выпустила наружу все эти мрачные чувства и кто-то другой признал их, Касуи ощутила: наконец можно двигаться вперёд.

Сначала она попросит прощения у Ко Рейрин. Искупит вину, а затем очистит имя сестры — на этот раз не сходя с верного пути.

— А первый шаг к этому — вытащить вас отсюда. Ну же, дайте руку.

Та, кого в девичьем дворе называли сточной крысой, изящно протянула ладонь. В ночную кладовую проникало лишь несколько случайных лунных лучей, но её улыбка казалась поистине сияющей.

— Почему… вы делаете для меня так много? — пробормотала Касуи, ошеломлённая красотой протянутой руки.

Эту девушку весь девичий двор поносил как злодейку. Касуи ни разу не испытала на себе её доброты и вообще не пыталась сблизиться с девой дома Шу.

«Так почему?»

Ответ оказался неожиданным:

— Потому что, когда вы сбросили Ко Рейрин в колодец, она пожелала, чтобы вас постигла та же участь.

— Та же участь? — повторила Касуи, не сразу поняв, что она имеет в виду.

— Да, — с серьёзным лицом кивнула другая девушка. — Ко Рейрин ударили по голове, сбросили в тёмный тесный колодец, и ей понадобилась госпожа… я, чтобы вытащить её в самый последний миг.

— Да. Мои грехи и в самом деле тяжки. Так почему…

— Теперь вас тоже ударили по голове, а до этого вы три года томились в тёмной тесной бездне душевной боли.

Она осторожно провела пальцами по ране на виске Касуи, словно не позволяя ей возразить.

— Если теперь Шу Кейгецу вытащит вас оттуда, мы наконец будем в расчёте.

Затем она взяла Касуи за руку и крепче сжала пальцы.

— Я потяну на счёт три. Сделаем это!

Так тёплая сильная рука подняла Касуи из бездны отчаяния.

----------

Кейгецу всё портит

Трое поспешили обратно тем же путём, которым и пришли: Тосецу несла Кейгецу, а Рири бежала следом.

— Отпусти меня! Поставь на землю!

— Тише, госпожа Кейгецу! Если будете так кричать, прикусите язык!

— Я тебе это припомню, Ко Рейри-и-и-ин!

— Пожалуйста, перестаньте биться, словно выброшенная на берег рыба.

Рири и Тосецу по очереди пытались утихомирить вырывающуюся изо всех сил Кейгецу. Благодаря необычайной ловкости Тосецу они успели добраться до беседки у небольшого пруда раньше шуканов.

— Предлагаю сказать, что госпожа «Ко Рейрин», всё ещё переживая из-за ссоры с госпожой Кейгецу, вышла на ночную прогулку, заблудилась и от холода потеряла сознание в беседке.

— Ты серьёзно, Тосецу?! Я же вижу, как ты исподтишка пытаешься свалить вину на меня!

— Перестаньте. Это самое убедительное объяснение тому, почему госпожа Рейрин была не в себе. Разве вы не согласны?

Усадив Кейгецу в беседке, обе придворные дамы принялись спешно готовиться к появлению шуканов.

— А я, Тосецу, после долгих поисков нашла свою госпожу без сознания и теперь места себе не нахожу от страха. Одеяла и всё для лечения следует спрятать. Здесь они будут ни к чему.

Тосецу скомкала одеяла и бросила их под стол вместе с ящичком с лекарствами. Затем без малейших колебаний задвинула всё это ногой подальше.

— Тогда я буду той придворной дамой, которой госпожа Кейгецу велела искать госпожу Рейрин, узнав о её исчезновении. Я случайно нашла её здесь и стала звать на помощь. Скажем, за подмогой бегала я, госпожа Тосецу, поскольку вы были заняты другим.

Быстро кивнув самой себе, Рири закричала:

— Кто-нибудь! Скорее сюда! Госпожа Рейрин потеряла сознание в беседке у пруда!

— Да хватит уже, обе!

Кейгецу ударила ладонями по столу; лицо её исказилось от гнева.

— Почему вы обе слушаете Ко Рейрин?! Зачем защищаете Ген Касуи?! Она ударила слабую девушку и сбросила её в колодец! Надо отдать её шуканам, пусть растерзают на куски!

— Но, госпожа Кейгецу, ведь пострадала госпожа Рейрин, а она сказала, что не желает смерти госпожи Касуи.

— А я говорю вам: это потому, что она слишком мягкотелая! — выкрикнула дева, покраснев от злости. — Разве в такие минуты близкие ей люди не должны действовать, даже если для этого придётся пренебречь желаниями этой дурёхи?! Ради её же бла…

— Знаете, госпожа Кейгецу, — сказала Рири с лёгким раздражением, — порой вы очень похожи на госпожу Рейрин.

— Что-о-о?! — пронзительно вскрикнула Кейгецу.

Придворная дама, которая была ей ближе всех, беспомощно вздохнула.

— Неужели вы не понимаете, что делаете? Госпожа Рейрин говорит, что с ней всё хорошо, а вы готовы потерять голову, защищая её, и навлечь на себя её гнев. Сейчас всё в точности совпадает с тем, что случилось у источника Фиолетового дракона.

— А…

Неожиданное замечание лишило Кейгецу дара речи. Стоило задуматься, и становилось ясно: Рири права.

«Так вот что я делаю? Теряю голову, чтобы „защитить“ Ко Рейрин?»

Это осознание потрясло её, но чем больше она размышляла, тем яснее понимала: личных счётов к Ген Касуи у неё нет. И всё же она бросила ей вызов, не в силах простить то, как Касуи швырнула Рейрин в колодец . Кейгецу боялась: стоит беззащитной бабочке ослабить бдительность, как на неё тут же нападут.

— Я… я вовсе не…

Она попыталась возразить, но не знала, чем закончить фразу.

Тосецу, что случалось редко, проявила к Кейгецу некоторое участие:

— Разумеется, в вашем случае под угрозой оказалось и ваше собственное тело. Вполне естественно, что это вас тревожит.

Тосецу, прозванная Ледяной дамой, с привычно бесстрастным лицом опустилась перед Кейгецу на колени. Однако волосы своей госпожи она приглаживала бережно.

— Но госпожа Рейрин — женщина дома Ко, — продолжила она. — Ей свойственно полагаться на себя. Если кто-то поднимет на неё руку, она непременно захочет сама с ним разобраться. Она желает твёрдо стоять на собственных ногах. Полагаю, в нынешнем положении вы способны понять это чувство?

Тосецу смотрела на Кейгецу, осторожно прикрывая её рану рукой; в этом жесте было нечто благоговейное.

— И всё же ваше стремление пренебречь её желаниями и защитить её тоже тронуло меня. Как старшая придворная дама, я искренне благодарна вам за дружбу, которой вы одарили мою госпожу.

— М-мы не подруги…

— Что-то мне подсказывает: если сложить самоотверженность госпожи Рейрин с вашим себялюбием и разделить пополам, получится идеальное равновесие, — сказала Рири, пожав плечами, пока Кейгецу терялась от столь искренней благодарности. — Мне и самой жаль, что наш замысел требует использовать вас как приманку, но придётся потерпеть. Просто считайте, что так вы сравняете счёт после ссоры у источника Фиолетового дракона.

— Прошу вас и от своего имени. Как придворная дама, я должна приложить все силы к исполнению воли своей госпожи.

Выслушав просьбы обеих придворных дам, обращённые к ней с самым серьёзным видом, Кейгецу прищурилась и возразила:

— Это вы так говорите. А вы уверены, что просто не уступили напору Ко Рейрин?

Обе одновременно отвели глаза.

— Ну вот ещё!

Губа Кейгецу дёрнулась, но, немного подумав, она всё же закрыла эту тему и демонстративно вздохнула.

— Ладно. Пожалуй, у нас и вправду больше шансов скрыть правду, если шуканы застанут меня в роли «Ко Рейрин», а не её в роли «Шу Кейгецу». Лгать я умею превосходно.

— Всё именно так, как вы говорите.

— Разумеется. В отличие от госпожи Рейрин, у вас репутация главной злодейки.

Обе придворные дамы торжественно кивнули, а мгновение спустя обменялись с Кейгецу заговорщическими улыбками. Прежняя Кейгецу наверняка принялась бы бить чайные чашки из-за того, что две придворные дамы ведут себя с ней столь бесцеремонно, но, как ни странно, теперь это чувство взаимопонимания доставляло ей удовольствие.

— Сидите и смотрите. Обычного шукана обвести вокруг пальца проще простого. Достаточно пожаловаться на свою горькую долю, пользуясь миловидным личиком Ко Рейрин, и они от меня отстанут. Пока что я скрою случившееся с Ген Касуи и колодцем и постараюсь сыграть несчастную, обессиленную де…

В этот миг неподалёку зашуршал куст, и из него шагнул мужчина.

— Вот вы где!

У шуканов обычно были высокие голоса, но этот голос звучал глубоким баритоном. Едва трое узнали пришедшего, чьи чёрные как вороново крыло волосы блеснули в вечерних сумерках, их лица застыли от ужаса.

— Гла…

— Вы в порядке, госпожа Рейрин?

— Главный шукан!

Из всех людей здесь появился именно Шинъу — тот, от кого труднее всего было бы отделаться. Рири, уже однажды побывавшая у него в руках, Тосецу, оказавшаяся перед человеком, превосходившим в боевых искусствах даже её, и Кейгецу, беззащитная перед его пронизывающим взглядом, — все покрылись холодным потом.

— Э-э… Что привело вас сюда лично, господин главный шукан?

— Остальные скоро нас догонят. Я услышал голоса и поспешил сюда, — невозмутимо ответил Шинъу.

«Выходит, он в мгновение ока обогнал подчинённых, которые всё это время неуклонно продвигались к пруду? Одного слова „быстроногий“ для него было явно недостаточно».

— Почему вы здесь в столь поздний час, госпожа Рейрин?

— Э… Ну…

Подошвы его обуви заскребли по земле, когда он приблизился к Кейгецу, уже наполовину поднявшейся с места. Он заглянул ей прямо в глаза с совсем близкого расстояния.

— Объяснитесь.

Даже обычно он держался холодно, но стоило ему прищурить голубые глаза, столь редкие в царстве Эи, как от него начинала исходить поистине устрашающая сила. Совершенно подавленная, Кейгецу почти рухнула обратно на стул.

Тосецу поспешила ей на выручку.

— Госпожа Рейрин так расстроилась из-за ссоры с госпожой Кейгецу, что отправилась одна гулять по садам. Обнаружив её исчезновение, я страшно встревожилась и сообщила шуканам. Как выяснилось, госпожа Рейрин ненадолго потеряла сознание от холода, но в остальном не пострадала. Прошу прощения за переполох.

Её ответ, произнесённый без единой запинки, успокоил девушек. В сочетании с дрожью Кейгецу объяснение казалось безупречным.

— Не пострадала, говорите?

Увы, Шинъу сдвинул красиво очерченные брови и коснулся тонким пальцем виска Кейгецу.

— Но это не объясняет рану.

Он и впрямь был проницателен.

Кейгецу застыла, и на этот раз оправдание, запинаясь, придумала Рири:

— К-когда она потеряла сознание от холода, то ударилась головой о стол! Немного припухло, но это всего лишь ссадина! Каменные столы такие твёрдые, правда? Ха-ха-ха!

К счастью, одного взгляда на каменный стол Шинъу, похоже, хватило. Но стоило ему вновь повернуться к Кейгецу, как он плавным движением поднял её на руки.

— Нужно показать вас лекарю.

— Что?!

Неожиданно оказавшись в объятиях красивого главного шукана, Кейгецу от испуга взвизгнула.

— З-зачем? Мне нужно лишь вернуться в свой дворец и отдохнуть…

— Когда речь идёт о ране на голове, опасно полагаться на мнение несведущего человека. Пусть вас осмотрит лекарь. Я отнесу вас к личному лекарю его высочества.

— К лекарю его высочества… Постойте, вы несёте меня в главный дворец?!

— Да. Его высочество уже знает о вашем исчезновении. Заодно следует доложить ему о случившемся.

— Его высочеству?!

От одного упоминания о нём Кейгецу побледнела. Она вспомнила первый обмен телами, когда он напугал её своей драконьей ци , и обмен в Унсо, когда он заставил её переправляться через реку. Всякий раз, когда Гёмей раскрывал очередную их подмену, почему-то доставалось ей, а не безрассудной Рейрин. Поэтому, даже если забыть о пари, при одной мысли о том, что её приведут к нему прямо в чужом теле, всё внутри у неё сжималось от страха.

Да, она уже ясно представляла себе, что произойдёт. Пусть сам обмен и был попыткой спасения, она сидела сложа руки, позволяла Рейрин испытывать судьбу, а в конце концов как ни в чём не бывало вернулась в беседку. Он придёт в ярость. Кейгецу знала это, потому что на его месте сама бы орала: «Почему ты не следила как следует за этой разъярённой кабанихой?!»

— П-пожалуйста, не надо… Не следует тревожить его высочество. Х-хотя бы с докладом стоит подождать несколько дней.

— Не говорите глупостей. Я несу вас к нему именно потому, что он уже встревожен. Он так волнуется, что готов поднять бурю, поэтому чем скорее мы с ним увидимся, тем лучше. Могу я побежать? Обещаю, вас не будет трясти.

Шинъу прижал Кейгецу ещё теснее, но сейчас ей было совсем не до его очарования. На глаза навернулись слёзы: всё рушилось быстрее, чем катится с горы валун.

— Остановитесь, господин главный шукан! — взмолилась она, вцепившись ему в плечи и тряся его за одеяние. — Я не хочу, чтобы из-за меня поднимали такой переполох!

— Прошу вас, господин главный шукан! Позвольте мне самой позаботиться о своей госпоже!

— Прошу, одумайтесь! Если во время обряда почитания его высочество окажется рядом с одной из своих дев, это вызовет нежелательные толки!

Тосецу и Рири тоже отчаянно пытались его остановить, но Шинъу был слишком предан долгу, чтобы обращать на них внимание.

— Мне известно несколько тайных ходов, ведущих в главный дворец. Его высочеству необходимо увидеть, что госпожа Рейрин жива и здорова. Придворным дамам надлежит оставаться в своих дворцах.

С этими словами он быстрым шагом двинулся в путь, неся Кейгецу так, словно она была пушинкой.

«Тайный ход», который выбрал Шинъу, служил особым проходом для шуканов, направлявшихся к императорской семье с донесениями о тайных делах внутреннего двора. Узкий коридор скрывался в толще стен внутреннего двора и позволял добраться до главного дворца незаметно для посторонних. Через равные промежутки вдоль него стояли дюжие стражники, однако одного взгляда на лицо Шинъу им было достаточно, чтобы склонить головы и отступить к стенам.

Так Шинъу и пронёс Кейгецу весь путь, ни разу не остановившись. Хотя он так долго нёс взрослую женщину, его мышцы даже не дрогнули. Таким же твёрдым был и нагрудник, к которому он прижимал её, стараясь удержать неподвижно.

Когда Кейгецу украдкой взглянула вверх, его лазурные глаза и чётко очерченный нос оказались совсем близко.

— Что такое? — спросил он.

— Н-ничего.

— Как вы себя чувствуете?

— …Хорошо.

Ритмичное покачивание успокаивало Кейгецу. Однако сердце у неё забилось чаще по другой причине: она проводила непозволительно много времени в тесной близости с прекрасным мужчиной.

«В-вот как… Меня главный шукан, кажется, едва замечал, но стоит Ко Рейрин взглянуть на него, как он сразу откликается. И даже сам начинает разговор».

При малейшем её движении он переводил на неё взгляд. Лицо его оставалось бесстрастным, однако поведение ясно показывало, как сильно он о ней тревожился.

«Знаете, я совсем не против, чтобы красавец, способный соперничать с его высочеством, так обо мне беспокоился… Нет, забудем об этом».

Её мысли едва не свернули в неподобающую сторону, но она поспешила вернуть их в должное русло. Она дева. Невеста наследного принца. Даже за одну такую кощунственную мысль можно навлечь на себя божественную кару.

«Успокойся, Шу Кейгецу. Сейчас не время поддаваться чарам. Не забывай, что в конце этого прохода тебя ждёт его высочество», — в смятении напоминала она себе, чувствуя, как трепещет сердце от тепла мужчины, прижимавшего её к себе так крепко.

Да, принц Гёмей обладал огромной силой драконьего ци. Одни только безупречные черты лица и мужественная красота позволяли ему завладеть вниманием целой толпы, но вдобавок в нём была такая притягательность, что стоило встретиться с ним взглядом — и перехватывало дыхание. Кейгецу, владевшая магией, в его присутствии приходила в страшное волнение.

«Во время поездки в Унсо его высочество мгновенно раскрыл нашу подмену. На этот раз надо быть осторожнее. Лучше по возможности молчать, чтобы было меньше шансов ошибиться…»

В который уже раз она мысленно перебирала всё, чего делать не следовало.

Прежде Гёмей, при всём своём даре прирождённого правителя, казался слишком надменным, чтобы уделять много внимания окружающим. Но после Львиного суда он, похоже, стал куда осмотрительнее. Раньше он был переполнен энергией янь и уверенностью в себе, а теперь научился внимательно наблюдать за другими и бросать на них обеспокоенные взгляды.

Несомненно, это было прекрасным признаком его взросления, но сейчас доставляло Кейгецу немалые неудобства.

«Интересно, получится ли заставить его отпустить меня прежде, чем он принесёт меня к его высочеству…»

Утратив уверенность, Кейгецу по привычке принялась искать путь к отступлению. Например, можно заявить, что ей стало хуже. Настоять на том, что, прежде чем объясняться с принцем, она хочет показаться лекарю, — и так избежать неприятностей. Да что там, можно даже рискнуть всем и упасть в обморок.

Можно было бы, если бы всего несколько мгновений назад она не сказала Шинъу, что чувствует себя хорошо. Внезапный обморок выглядел бы слишком неправдоподобно.

«Но, учитывая, как сильно он заботится о Ко Рейрин, может быть, он встревожится сверх меры?»

Она подняла взгляд и вновь встретилась глазами с Шинъу. Он был предельно серьёзен.

— Что-то не так?

В мире, отражённом в его голубых глазах, Кейгецу увидела себя в самом центре. Её захлестнула неописуемая волна восторга и волнения.

«Да! Я уверена: этот мужчина влюблён в Ко Рейрин».

Она вспомнила разговор Шинъу с «Шу Кейгецу», за которым наблюдала через огненную связь во время поездки. К тому моменту он уже знал, что на самом деле говорит с Ко Рейрин. И всё же, зная это, приблизился к ней. Коснулся её кожи, взял прядь волос и пригрозил сделать своей женой.

В его голубых глазах тоже тлела мрачная одержимость, слишком сильная, чтобы её можно было подавить.

«Он хочет сделать Ко Рейрин своей, даже если для этого придётся оттеснить единокровного брата».

А сейчас именно она была той самой «Ко Рейрин».

Кейгецу никогда особенно не обижалась на то, что главный шукан не удостаивал её настоящую даже мимолётного взгляда. Но теперь она привлекала внимание столь прекрасного мужчины, и эта мысль опьяняла. Она, которую никто никогда не замечал, купалась в страстном взгляде красавца — на зависть всему девичьему двору!

Воодушевлённая, Кейгецу потёрлась щекой о грудь Шинъу.

— Эм… — начала она слабым голосом.

Она тут же почувствовала, как его руки чуть крепче сжали её. Глаза, смотревшие на неё сверху, расширились от удивления. В них читалось плохо скрытое смятение — и огромная радость.

Тихонько вздохнув, Кейгецу прошептала:

— Мне вдруг стало гораздо хуже…

Она одарила его слезливом взглядом — вернее, лишь собиралась, но решила, что это будет уже чересчур. И всё же Ко Рейрин вполне могла взглянуть на него снизу вверх чуть виновато, а при виде едва заметной печали на её прекрасном лице наверняка растаял бы любой мужчина.

— Отнесите меня, пожалуйста, к лекарю, господин главный шукан. Мне страшно видеть его высочество…

Она заговорила чуть менее официально и прижала ладонь к нагруднику Шинъу, словно подчёркивая, что положиться может лишь на него.

Главный шукан умолк, продолжая идти по коридору и ни разу не замедлив шага. Наконец он пробормотал:

— Вот уж не ожидал.

— Что?

Он посмотрел на неё с необычайной пристальностью. Приглядевшись, она заметила в центре его голубых радужек тёмные кольца цвета индиго, окружённые почти серебряными вкраплениями. Его прекрасное лицо было холодным, словно лёд. Оно медленно приблизилось, и прядь блестящих чёрных волос скользнула с его плеча на Кейгецу.

Они оказались так близко, что их дыхание смешалось.

«Н-неужели его удивило, насколько сильны нахлынувшие на него порывы?..»

Но следующие его слова заставили Кейгецу оцепенеть.

— Удивительно, насколько меняется выражение лица, когда внутри другой человек.

— Простите?

— Советую вам не заигрывать со мной, пользуясь лицом госпожи Рейрин. Особенно при его высочестве. Иначе, когда ваша голова окажется на плахе, жаловаться будет не на что, Шу Кейгецу.

— Чт…

Он всё понял.

«С-с какого именно момента?!»

А ведь она была уверена, что ещё мгновение назад он бросал на неё страстные взгляды.

Уголки рта Шинъу приподнялись в непринуждённой усмешке. Это была не нежная улыбка, предназначенная дорогой сердцу девушке, а насмешка над женщиной, уличённой в постыдном кокетстве, и Кейгецу это знала. Глаза наполнились слезами. Как унизительно. Неужели так уж дурно с её стороны было увлечься ещё одним красавцем, когда её жених — наследный принц?

«Божественная кара настигла меня слишком быстро!»

Невыносимое смущение и отчаяние заставили Кейгецу перейти в наступление.

— Ха… Какой же вы мерзкий! Я заметила, что вы уже давно меня разглядываете. Так что всё это время вы просто изучали меня?!

— Я вас не разглядывал. Чтобы заметить столь непристойное поведение, особой наблюдательности не требуется.

— Вот как? Сомневаюсь! Я могла бы поклясться, что вы прожигали меня взглядом!

Даже узнав, кто она на самом деле, он продолжал держать её исключительно почтительно, и это лишь усиливало раздражение. Не в силах сопротивляться физически, Кейгецу принялась ещё яростнее нападать на него словами.

— Вы узнали, кто я, лишь потому, что так пристально наблюдаете за Ко Рейрин. Куда пристальнее, чем требует ваш долг, я бы сказала!

Остановиться теперь было уже поздно. Кейгецу пускала в ход все угрозы, какие приходили на ум, стараясь подобрать слова, которые внушили бы Шинъу наибольший страх.

— Если вы доложите его высочеству, что раскрыли нашу подмену, это лишь заставит его усомниться в вашей верности. Смотреть с такой страстью на невесту собственного брата — не что иное, как неуважение к нему!

— …

— Хотите, я вам кое-что расскажу? Его высочество уже знает, что в деревне неприкасаемых вы делали недвусмысленные предложения Ко Рейрин. Это вашей голове грозит плаха, — сказала она, отчётливо выделяя каждое слово. — Знайте своё место. Вожделеть Ко Рейрин для вас — преступление.

Шинъу молча сдвинул красивые брови. Мужчина, известный своим равнодушием, всё-таки реагировал на её слова. Если нащупать нужное слабое место, возможно, удастся заставить его молчать об обмене телами.

Уверенная, что идёт верным путём, Кейгецу заговорила ещё настойчивее:

— Вы меня услышали. Никто и никогда не позволит вам так смотр…

— Ваш голос режет слух, Шу Кейгецу.

Его голос был холоден, словно клинок у горла. Исходившая от него леденящая сила заставила Кейгецу невольно закрыть рот.

Вскоре настенных светильников стало больше, а коридор сделался светлее и шире. Похоже, они добрались до главного дворца.

У последнего, как ей казалось, заслона их встретил неожиданный страж.

— О, Рейрин! Благодарю, что нашли её, господин главный шукан!

На нём была военная форма с жёлтой отделкой, а при нём — длинный меч, вероятно, то оружие, на которое он полагался больше всего. Мужчина, который с облегчением бросился к ним, едва увидев Кейгецу, был не кем иным, как вторым сыном дома Ко, Ко Кейшо.

— Я так обрадовался, что ваша ссора наконец закончится! Ты не представляешь, как я был потрясён, когда сразу после этого ты исчезла! Если бы не моя очередь стоять сегодня здесь на страже, я бы сам немедленно отправился во внутренний двор. Его высочество с тревогой ждёт твоего прибытия.

Кейшо подошёл ближе, не скрывая беспокойства. Едва заметив рану «Ко Рейрин», он принялся преувеличенно сокрушаться:

— Какая беда! Твоя нежная кожа пострадала! Но не бойся, Рейрин. Я тотчас отведу тебя к лучшему лекарю в царстве, даже если ради этого придётся отмахнуться от его…

Но вдруг он осёкся и долго, пристально всматривался в лицо Кейгецу.

— Хм?..

Он подозрительно прищурился, и тепло покинуло его глаза.

— Нет… Что-то не так…

Он склонил голову набок так сильно, как только мог, и, прежде чем Кейгецу успела произнести хоть слово, спросил:

— Вы опять поменялись телами?

«Да насколько же проницательным может быть человек?!»

На этот раз она даже не выдала себя кокетством: хватило одного взгляда ей в лицо. Неужели так действовала сила братской любви?

Как бы то ни было, Кейгецу затрепетала перед непостижимой наблюдательностью Кейшо.

И всё же между ним и Шинъу было существенное различие: после всего, что они вместе пережили во время поездки в Унсо, Кейшо относился к Кейгецу с куда большим сочувствием. Он бросил взгляд на дверь за своей спиной, принял Кейгецу из рук Шинъу и шёпотом спросил:

— Что же произошло? Вы в порядке? Может, пока скроем подмену от его высочества?

Скорее всего, предлагая это, он помнил о всё ещё продолжавшемся пари между своей сестрой и наследным принцем.

— В главном дворце у нас, военных, больше влияния, чем у главного шукана, — продолжил он. — Я без особого труда могу его отослать. Как вы хотите поступить?

Даже если за этим предложением и не стояла искренняя забота, в тот миг Кейшо стал для Кейгецу единственным маяком надежды.

[[image:/storage/reader-images/14a9e44ffa81e75c3d13bc4c30fcab8f7407d412.jpg]]
Кейгецу в смятении подалась вперёд.

— П-пожалуйста, сделайте…

— Бесполезно пытаться, — прервал её Шинъу, стоявший позади.

Он лениво размял освободившиеся от ноши руки и скучающим голосом добавил:

— Она из тех, кто краснеет и льнёт ко мне, стоит нашим взглядам встретиться. Как ни скрывайте подмену, его высочество быстро разберётся, в чём дело.

— Вы… — Лицо Кейгецу дёрнулось от столь язвительной оценки. — Необязательно было говорить об этом так!

— Вот как? — раздалось рядом.

Уловив в этих словах зловещую нотку, Кейгецу поспешно обернулась. Кейшо улыбался, но в его улыбке таилось что-то пугающее.

— Как же любопытно.

— Что?

— Значит, вам по нраву главный шукан. Понятно.

И голос, и манеры его оставались совершенно непринуждёнными, однако она чувствовала: он в ужасном настроении. «Почему же?»

— Э-э…

— Он прав. Если его высочество всё равно рано или поздно узнает, лучше сразу признаться и покончить с этим. Готовы? Пора подробно и без утайки доложить принцу о том, что привело к обмену телами.

— П-почему?! Вы же только что обещали сохранить всё в тайне ради меня!

От столь внезапной перемены Кейгецу покрылась холодным потом. Невозмутимый Кейшо покрепче перехватил её одной рукой, а свободной толкнул дверь, крякнув от усилия.

Навстречу им ворвался ледяной порыв зимней ночи. Дверь вела в дозорную башню, откуда открывался великолепный обзор. Сквозь широкие окна внутрь беспрепятственно проникали ветер и стужа.

— Да, я тоже так считаю, — раздался ещё один голос.

По полу застучали изящные туфли. Кейгецу была готова расплакаться, гадая, сколько ещё несчастий ей придётся вынести до конца этой ночи.

— В-ваше высочество…

— У вас достаточно звонкий голос — вас прекрасно слышно даже сквозь дверь, Шу Кейгецу.

За окном небо прорезала молния.

В ночном одеянии, с распущенными волосами, Гёмей излучал соблазнительную мужественность, но, разумеется, Кейгецу сейчас было совсем не до его чар.

Вдалеке прогремел гром. Ещё несколько мгновений назад на небе ясно светила луна, но теперь стремительно надвигалась буря, сгущаясь, казалось, прямо над головой его высочества.

Кейгецу побелела как полотно, а Гёмей улыбнулся необыкновенно ласково.

— Я согласен с Кейшо. Почему бы вам подробно и без утайки не доложить мне о том, что привело к обмену телами… и какую безрассудную выходку Рейрин совершила на этот раз?

----------

Рейрин пробирается тайком

Касуи взглянула ввысь, когда молния рассекла зимнее ночное небо. Несколько мгновений спустя вдали прогрохотал гром. Он так напоминал рёв разъярённого зверя, что сердце её сжалось от дурного предчувствия.

— Гром посреди зимы? Ещё совсем недавно ничто не предвещало грозы…

— Не тревожьтесь, госпожа Касуи. Нам повезло, что молния осветила дорогу. Посмотрите туда. Эти колеи оставила тележка с бочонками вина.

В отличие от Касуи, которая хмурилась, Шу Кейгецу — вернее, Ко Рейрин в её теле — весело указала на землю.

— Кажется, дальше они ведут на север, — продолжила она. — Пока идут поиски, светить факелом нельзя. Как удачно, что сама природа освещает нам путь.

Её взгляд был прикован к участку земли, на краткий миг озарённому вспышкой молнии. Там виднелись колеи тележки, на которой перевозили винные бочонки. Рядом отчётливо отпечатались следы туфель придворной дамы.

«Когда я была под водой в колодце, то слышала, как неподалёку перевозили вино и посуду…» — так сказала «Ко Рейрин». Звуки доносились слева и справа от неё, а тонула она лицом на восток. Иными словами, люди шли с юга на север.

Зимние раскаты грома ничуть не пугали Рейрин, её взгляд становился всё увереннее.

— На северной окраине двора есть небольшая сторожевая башня. Она стоит в безлюдном месте, скрытая зарослями, и, в отличие от павильонов, со всех сторон окружена стенами, так что даже с огнём в руках её непросто отыскать. Идеальное место для тайного пира.

Именно так. Девушки пытались определить, где дом Кин или дом Ран собирается принимать шаманку.

Касуи переоделась придворной дамой, чтобы разузнать, что происходит во внутреннем дворе. Она утверждала, что видела, как на кухню доставили превосходное фруктовое вино и продукты для блюда без мяса. Судя по количеству, угощение предназначалось для небольшой компании. А та тщательность, с которой всё держали в тайне, указывала на то, что и сам пир должен был остаться секретом.

Вероятнее всего, в ближайшее время — возможно, даже этой ночью — собирались устроить пир в честь шаманки.

Судя по их характерам, задумать подкуп шаманки на столь торжественном обряде могли лишь добродетельная супруга дома Кин и нравственная супруга дома Ран. Скорее всего, они намеревались устроить тайный пир и там подкупить её.

Как бы ни был низок этот замысел, Касуи было на руку, что шаманка, редко посещавшая внутренний двор, появится здесь почти без охраны. Нужно было лишь пробраться к месту пира и, улучив подходящий миг, похитить старуху. А затем расспросить её о событиях трёхлетней давности.

Почему Бушо схватили по ложному обвинению? Кто приказал её арестовать? Почему придворные дамы домов Кин и Ран одновременно оставили службу? Кто разрешил провести испытание огнём и почему шаманка, чьё влияние превосходило даже влияние императрицы, допустила такую несправедливость? Кто из них — добродетельная супруга, нравственная супруга или шаманка — был замешан в этом деле и насколько?

Выяснив всё до конца, Касуи собиралась отомстить прямо на месте — в зависимости от того, какие ответы получит. К несчастью, она не знала, где будет проходить пир.

Выйдя из кладовой, Касуи уже собиралась направиться прямиком на кухню, когда Рейрин вдруг встрепенулась.

— Тайный пир для небольшой компании?.. Ах!

Она вспомнила звуки, которые слышала, сидя в колодце.

Никто не стал бы перевозить вино и посуду в такой холод без веской причины. Значит, трапезу собирались устроить где-то снаружи. Связать шум, поднятый придворными дамами, с пиром, о котором говорила Касуи, оказалось нетрудно. В том, чтобы едва не утонуть в колодце, определённо были свои преимущества.

Так девушки и двинулись на север, не отрывая глаз от земли и полагаясь на редкие вспышки молний.

— Ах, посмотрите, ещё одна вспышка! Как кстати. Идёмте, нам сюда. Поспешим.

Рейрин казалось, что небеса на её стороне.

Когда она весело взяла Касуи под руку, на лице девы дома Ген появилось виноватое выражение.

— Простите, что прошу у вас так много. Не могу поверить, что вы сопровождаете меня до самого места пира. Ведь вы ничего от этого не получите.

На лице Касуи не осталось и следа прежней зрелости и самообладания — лишь робость и растерянность. Вполне возможно, именно такой и была её истинная натура.

При виде того, как смущается старшая из дев, Рейрин тихонько рассмеялась.

— Я зашла слишком далеко, чтобы теперь отступать. Если вы правы и дом Кин или дом Ран действительно пытается подкупить госпожу шаманку, у меня есть все основания вмешаться. Я ведь принадлежу к соперничающему дому.

По правде говоря, Рейрин и не собиралась позволять шаманке, дому Кин и дому Ран ещё больше сблизиться.

«Рири предупреждала меня, что дом Ран намерен погубить меня на последнем испытании».

Она вспомнила, как Рири приходила в павильон, чтобы образумить её. Рыжеволосая девушка утверждала, что дом Ран плетёт против неё заговор. В конце концов Рейрин так и не прочитала письмо Кейгецу, да и времени узнать все подробности не нашлось. Но если дом Ран собирался погубить её во время последнего испытания, то вполне мог подкупить шаманку, чтобы та исказила свою оценку.

«И, судя по её поведению на первом испытании, госпожа Хошун этим недовольна».

«Я уже сорвала нарцисс».

В памяти Рейрин мелькнул образ Хошун, говорившей без притворного заикания и на миг позволившей увидеть свой подлинный ум. Возможно, так она пыталась предупредить Рейрин — намекнуть, что подмешала яд в жидкую краску для лица. Это был уклончивый совет, который Рейрин могла как понять, так и пропустить мимо ушей, — совет, оставлявший всё на волю случая. А это совсем не походило на деву дома Ран.

«Госпожа Хошун стремилась победить меня собственным умом, и мне казалось, что она ненавидит нравственную супругу. Почему же теперь она подчинилась замыслам своего дома и решила мне навредить?»

Рейрин быстро нашла ответ: супруга заставила свою деву действовать против воли.

Она не знала, что произошло между нравственной супругой дома Ран и Хошун, но сдаваться без борьбы всё равно не собиралась.

«Кстати о супругах, принуждающих своих дев: есть ещё госпожа Сейка».

Она задумалась и о поведении Сейки. Когда во время первого испытания Рейрин посмотрела вниз со сцены, дева дома Кин была заметно бледна. По правде говоря, она вела себя странно ещё со времени их разговора под шатром. Приходя в павильон Рейрин, она всё время стояла рядом с добродетельной супругой и смотрела в пол. Она — та гордая девушка, которая всегда держала голову высоко.

Более того, ей явно было тяжело подтверждать слова добродетельной супруги. Тогда Рейрин слишком погрузилась в переживания из-за ссоры с Кейгецу и не обратила на это внимания. Но теперь, придя в себя, она поняла, насколько странным было поведение Сейки.

Девушка словно боролась с собой — возможно, её мучила совесть.

«Госпожа Сейка знала, что шатёр обрушится? Она убедила меня уйти последней, а когда случилось несчастье, побледнела от чувства вины. Неужели всё могло быть именно так?»

Немного поразмыслив, Рейрин пришла к выводу, что так оно и было. С одной стороны — алчная и хладнокровная супруга, с другой — дева, которая, несмотря на угрызения совести, не могла ей противиться. Если Сейке приказали навредить Рейрин и она неохотно подчинилась, всё сходилось.

«Я помню, как нравственная и добродетельная супруги смотрели на меня, когда я взглянула на них со сцены…»

Рейрин заметила и краткую вспышку удивления в их глазах, и последовавшие за ней озлобленные взгляды. Не ускользнул от неё и ужас на лицах двух стоявших рядом дев.

«Я решила во всём разобраться, а потом так и оставила дело незавершённым».

Поразительно, насколько беспомощной сделали её несколько последних дней душевных терзаний. Рейрин глубоко стыдилась своей ошибки, однако уже в следующий миг вновь обрела решимость. Тем больше у неё было причин наверстать упущенное.

— Не беспокойтесь обо мне. У меня здесь есть и собственные цели.

Она решительно улыбнулась, а Касуи замолчала, смущаясь всё сильнее.

— Вы загадочный человек, — наконец пробормотала старшая девушка. — По правде говоря, прежде я смотрела на вас свысока. Вы всегда кричали на тех, кто ниже вас по положению, и, казалось, ни к чему не прилагали особых усилий. Я бы никогда не подумала, что вы всегда были такой смелой и чуткой.

— П-прошу вас, вы мне льстите!

— Нет… Теперь я понимаю, что вы и раньше проявляли эти качества. На празднике духов вы разгневались, защищая свою придворную даму, а на празднике урожая исполнили великолепный танец. Откровенно говоря, вы так меня впечатлили, что я сочла вас достойной соперницей госпожи Рейрин.

Улыбка Рейрин застыла, по лицу скатилась капля холодного пота.

«Да уж, ещё бы! Ведь я и есть Рейрин!»

Вот уж затруднение. Касуи сумела выделить именно те случаи, когда они с Кейгецу менялись телами.

— И-именно. На самом деле я усердно тружусь вдали от чужих глаз. А лучше всего проявляю себя в трудные минуты. Согласитесь, моя речь на первом испытании была весьма впечатляющей?

А ведь это было заслугой самой Кейгецу. Если уж Касуи непременно хотела её похвалить, Рейрин молилась, чтобы та вспомнила именно этот случай.

— Верно, — кивнула Касуи и склонила голову набок. — Но тогда впечатление было немного другим. Скорее это была сила, рождённая отчаянием. Вы проявили такую же смелость, как во время танца на сцене или нашей недавней схватки в кладовой, но в ней было чуть меньше… Простите, я не очень умею выражать свои впечатления словами.

— Ах, ничего страшного. Более того, это даже прекрасно! Можете сколько угодно держать эту мысль при себе. — Рейрин упорно продолжала улыбаться, хотя улыбка выходила натянутой.

— Хорошо… И всё же я никак не могу забыть, как удивилась, когда вы отразили мой удар тушечницей. Это было хладнокровное, хорошо отработанное движение. Оно совсем не вязалось с вашим вспыльчивым и крикливым нравом.

— Вы слишком много об этом думаете. Разве не говорят, что женское сердце переменчиво, как осеннее небо? Иногда мне хочется отдаться чувствам и закричать, а иногда — спокойно отбить тушечницу. Только и всего.

Даже сама девушка не понимала, что за вздор несёт.

Моргнув при виде того, как беспокойно мечутся глаза Рейрин, Касуи просто кивнула:

— Если вы так говорите.

«Она и правда поверила!»

Рейрин захлестнула волна облегчения. Будь Кейгецу здесь, она наверняка ответила бы: «Не говори глупостей», — и лицо её при этом передёрнулось бы.

— Именно. Видите? Всё очень просто.

— Да. Я вам верю.

И действительно, Касуи вновь зашагала вперёд, словно её больше не тревожили никакие сомнения.

По дороге она остановилась и оглянулась на Рейрин с простодушной улыбкой:

— Ваша рука тёплая, и мне этого достаточно. Я вам доверяю.

В этих словах было столько беззащитной чистоты и искренности, что Рейрин невольно прижала руку к груди.

«Ох, нет. Госпожа Касуи слишком мила…»

Она начинала понимать чувства покойной сестры девушки. Несомненно, Касуи с такой же невинной преданностью обожала и свою старшую сестру.

Одно было драгоценно, а всё остальное — нет. Безжалостно отбрасывать всех чужих, стремясь согреть единственную драгоценность, которую держишь в руках, было в крови дома Ген. В этом искажённом, безудержном, даже ребяческом отношении к миру было нечто трогательное, что мешало безоговорочно его отвергнуть.

«Я непременно должна защитить и сердце госпожи Касуи».

В последнее время людей, которых ей хотелось оберегать и окружать заботой, становилось всё больше, и это наполняло Рейрин воодушевлением.

— Рада это слышать. Тогда идёмте.

Девушки кивнули друг другу и быстро направились к сторожевой башне. Вокруг густо росли кусты, а над ними высились причудливые скалы. Если бы луна была хорошо видна, зрелище, возможно, оказалось бы великолепным, но небо затянуло пеленой облаков.

Стремясь успеть до начала дождя, Рейрин и Касуи бесшумно приблизились к башне и прижались спинами к стене. Первый этаж представлял собой каменный коридор, а на втором и третьем находились комнаты с большими обзорными окнами. Если здесь и собирались устроить пир, то на одном из верхних этажей.

В этот миг небо прорезала особенно яркая молния, а с верхнего этажа башни донеслись женские крики.

— Ай! Опять молния!

— Спасите нас, госпожа Анни!

Касуи и Рейрин невольно переглянулись.

— Ах!

Пронзительный визг и детское хныканье принадлежали не кому-нибудь, а добродетельной супруге дома Кин и нравственной супруге дома Ран.

Кивнув друг другу, девы одновременно прокрались в коридор первого этажа. Они намеревались оглушить всех, кто встанет на пути, но, к счастью, несколько придворных дам, расставленных здесь для охраны, задремали на стульях — возможно, утомлённые долгим пиром. Под тихий храп лениво трепетало пламя свечи, поставленной у подножия лестницы, чтобы освещать дорогу.

Девушки обменялись взглядами. Касуи пошла первой, а Рейрин последовала за ней.

Так они начали бесшумно подниматься по узкой лестнице на второй этаж.

— Ох, этот гром так меня пугает!

— И не говорите. А теперь ещё и дождь начался! Вот, госпожа Анни. Выпейте ещё, чтобы согреться.

Касуи и Рейрин присели наверху лестницы и, выглядывая из-за края площадки, напряжённо всматривались в комнату. Вдоль стен кое-где горели свечи, а стол был почти сплошь заставлен блюдами с едой. Воздух был пропитан ароматом дорогих благовоний и удушливым винным перегаром.

В комнате стояли три кресла. Посередине, в самом роскошном, сидела Анни. Слева от неё расположилась добродетельная супруга дома Кин, справа — нравственная супруга дома Ран.

Как и подобало сторожевой башне, кресла и столы были расставлены так, чтобы сидевшие за ними смотрели в окно. Все трое сидели спиной к двери и, похоже, не замечали незваных гостей. Супруги явно позаботились о том, чтобы в комнате не осталось никого лишнего: даже их старших придворных дам нигде не было видно.

Добродетельная супруга — Рейга — подняла бутыль и небрежно налила вина в чашу Анни.

— Один бочонок этого выдержанного вина стоит целого особняка. Когда я узнала, что вы любите крепкое вино, весь дом Кин принялся искать для вас лучшее подношение.

Купчиха до мозга костей, Рейга не переставала заискивать даже в те несколько секунд, что наливала вино.

Сидевшая по другую сторону от Анни нравственная супруга — Хорин — поспешила свести её старания на нет, произнеся приторным тоном:

— Ах, добродетельная супруга дома Кин. Этот гром способен испортить удовольствие даже от самого изысканного вина. Не следовало ли устроить пир где-нибудь ещё, а не в сторожевой башне? Мне жаль госпожу Анни.

По-видимому, место выбрала именно добродетельная супруга. Под видом извинений перед Анни Хорин критиковала её приготовления.

— Не говорите глупостей, супруга дома Ран, — возразила Рейга тоном взрослой, снисходящей до разговора с ребёнком, и презрительно качнула пышной грудью. — Госпожу Анни, способную творить чудеса, нельзя сравнивать с нами. Она никогда не станет дрожать от страха перед молнией. Ведь так? — обратилась она к Анни, заглядывая старухе в лицо с заискивающим блеском в глазах. — Вы пользуетесь благосклонностью Великого Предка. Даже не могу представить, сколько несчастных женщин искали помощи в талисманах, которые вы так щедро раздаёте. Вода, способная растворить железо, снадобья, дарующие наслаждение… Я преклоняюсь перед множеством ваших «чудес». И надеюсь всегда иметь возможность приобщаться к ним.

В её словах явно скрывался двойной смысл. Она говорила как хитрая купчиха, которая знала, что за «чудесами» стоит уловка, но притворялась несведущей и осыпала похвалами ту, кто их творила. Хорин вновь вмешалась в разговор, на этот раз потянув шаманку за одеяние и проворковав:

— Она права, госпожа Анни. Вы всемогущая шаманка, та, кому Его Величество доверяет больше всего. Стоит вам назвать самое благоприятное направление, и дворец, расположенный там, непременно будет процветать. — К этому времени она уже изрядно захмелела и, умоляя старуху, даже не пыталась понизить голос. — В последнее время Его Величество так редко навещает нас. Восточный дворец тонет в одиночестве.

Анни тихо фыркнула. Улыбнулась она или усмехнулась — со спины было невозможно понять.

Пожилая шаманка осушила чашу, сунула её обратно добродетельной супруге и прохрипела:

— Служить самым высоким особам нашей державы — лучшее, о чём может мечтать такая ничтожная старуха, как я. — Она помолчала, медленно обведя обеих женщин взглядом. — Однако эти «чудеса» даются моим старым костям нелегко.

— Несомненно.

Уловив её намёк, обе супруги пошарили в рукавах и протянули Анни то, что оттуда извлекли.

— Полагаю, чтобы облегчить вашу усталость, потребуется немалая сумма. Позвольте мне помочь.

Рейга держала в руках долговую расписку, на которой, вероятно, значилась баснословная сумма.

— Это всё, что мне удалось собрать… Однако я также составила подробный рассказ о последних событиях в наших стенах, надеясь, что известия из внутреннего двора помогут вам развеять скуку.

Вероятно, понимая, что в богатстве ей не тягаться с представительницей дома Кин, Хорин протянула толстую книгу вместе с небольшим мешочком золота.

«Ага».

Наблюдая за разговором троих женщин, Рейрин наконец всё поняла. У неё на глазах действительно подкупали шаманку.

Супруги снабжали шаманку деньгами и тайными сведениями о внутреннем дворе. Взамен шаманка давала им сомнительные снадобья и передавала Императору выгодные для них «пророчества». Талисманы, вероятно, служили подтверждением покупки.

«Вода, способная растворить железо, значит?»

Рейрин предположила, что средство, с помощью которого обрушили шатёр, получили у шаманки. Должно быть, ей было весьма удобно беспрепятственно приходить во внутренний двор и покидать его, не вызывая подозрений.

— Благодарю за ваши старания. А что это у нас, супруга дома Кин? Ваша вера, похоже, крепка как никогда.

Когда Анни, развернув расписку, тихо выдохнула, Рейга подобострастно придвинулась к ней.

— О да. На сей раз не только моя. Моя дева Сейка тоже желает получить ваше благословение. Она отдаёт все силы обряду почитания, — произнесла Рейга с приторной сладостью. Затем на её губах заиграла жестокая улыбка. — Она очень хорошая девочка. Я немало потрудилась, обучая её, кому следует подчиняться. Полагаю, в будущем она станет вашей преданной служительницей.

— Неужели? — недоверчиво вмешалась Хорин. — Я всегда считала госпожу Сейку довольно своевольной девушкой. Удивительно, что вам удалось заставить её повиноваться. Весьма впечатляет.

Похвала скрывала под собой насмешку, но в ответ Рейга лишь улыбнулась шире.

— Что вы, она умная девочка. Поначалу немного противилась, но стоило показать ей, как всё устроено, и она быстро всё поняла. — Затем Рейга сама перешла в наступление, прищурившись глядя на нравственную супругу. — В этом отношении госпожа Хошун кажется слишком робкой, чтобы даже подумать о возражениях. Завидую вам.

Между строк читалось: «Ваша дева — безвольная простушка, которой не хватает ума думать самостоятельно».

Хотя нравственная супруга обычно болезненно реагировала на подобные колкости, на этот раз она лишь улыбнулась.

— Верно. Она очень послушная девочка. Это значительно облегчает мне жизнь.

Произнеся это, она почему-то с довольным видом посмотрела на свои ухоженные ногти.

Рейга едва заметно нахмурилась, но вскоре вновь повернулась к шаманке с заискивающей улыбкой.

— Как я и говорила, госпожа Анни, все мы в доме Кин, включая нашу деву, — ваши верные слуги. Если понадобится помощь, только дайте знать. Мы сделаем всё, что в наших силах.

Хорин поспешила подхватить:

— Именно. Пусть у дома Ран нет такого огромного влияния, как у дома Ко, зато нам гораздо легче действовать незаметно.

Раздражённая тем, что её перебили, добродетельная супруга дома Кин бросила на нравственную супругу недовольный взгляд.

— Неужели? Я потратила целое состояние, чтобы доказать свою преданность госпоже Анни. А вы хоть раз «действовали» ради неё?

— Хи-хи. Что за вопрос? Как вы думаете, кого вам следует благодарить за то, что ваши проявления «преданности», сводящиеся к одним деньгам, удаётся скрывать? — ничуть не смутившись, парировала нравственная супруга.

Обе были настолько пьяны, что из их разговора постепенно исчезали и сдержанность, и иносказания.

— Ах, оставьте. Это я всегда старалась угодить госпоже Анни. Этот пир — прекрасный пример. Вы лишь приняли моё предложение.

— Позвольте не согласиться. Вспомните, как я превратила вашу непродуманную затею во что-то стоящее. А три года назад вас бы подвергли допросу, если бы я не скрыла, кто за всё отвечал.

Услышав эти слова, Касуи, подслушивавшая вместе с Рейрин, судорожно вздохнула.

— Три года назад, значит? Да, помню.

Не подозревая о незваных слушательницах за спиной, супруги увлеклись разговором: одна хмурилась, другая ухмылялась.

— Вы не можете меня в этом винить. Госпожа Анни настаивала, чтобы мы заставили её замолчать до конца дня.

— Речь ведь шла об убийстве ученицы придворной службы? Разве у вас, госпожа Анни, не было права казнить её без суда, если бы вы того пожелали? Как любезно с вашей стороны было соблюсти все формальности, прежде чем от неё избавиться.

— Не совсем так. Если мне не изменяет память, эта ученица часто бывала во дворце талантливой супруги. А вы знаете, как страшен дом Ген в гневе. Именно я посоветовала придумать повод, чтобы не рисковать.

— Верно. Теперь вспоминаю.

Супруги обсуждали чужую смерть так непринуждённо, будто речь шла о ненужном украшении, которое они выбросили.

— Гх!..

— Держитесь, госпожа Касуи! — шёпотом взмолилась Рейрин, заметив, как старшую деву бьёт дрожь ярости.

Сейчас важнее всего было получить как можно больше сведений.

— Если я правильно помню… госпожа Анни в тот день пришла раздавать талисманы. — Добродетельная супруга дома Кин откинулась на спинку кресла, пьяно покачивая головой. Остатки благоразумия растворились в вине, и она с удовольствием предалась воспоминаниям. — Заодно она условилась забрать из внутреннего двора «посылку». К несчастью, ученица придворной службы появилась в самый неподходящий момент и увидела, что это за «посылка». Никогда прежде я не видела нашу госпожу шаманку в такой панике.

Она ухмыльнулась и бросила на сидевшую рядом шаманку насмешливый взгляд. Анни осушила чашу, ничего не ответив.

— Мы сразу велели нашим верным шуканам взять её под стражу, но она, несмотря на юный возраст, держалась на удивление спокойно. А когда я сама навела справки, выяснилось, что эта девчонка часто посещала дворец Генпан! Я не хотела затягивать разбирательство и рисковать, навлекая на себя гнев талантливой супруги, которая так ревниво оберегает своих. Именно я настояла на том, чтобы от ученицы немедленно избавились.

— Позвольте. До этого я осмотрела одежду девчонки, — вмешалась Хорин. Она тоже покачивалась из стороны в сторону и проливала вино, отпивая из чаши. — Это я нашла спрятанный у неё декоративный меч. И именно мне пришла в голову блестящая мысль использовать его как повод для обвинения в измене. Если бы она покушалась на жизнь Его Величества, никто бы не стал спрашивать, почему её казнили в день ареста.

— Не торопитесь, супруга дома Ран. Это я придумала провести испытание огнём. Во внутреннем дворе дозволено проводить обряды в присутствии одних лишь женщин. Львиный суд без льва не устроишь, но для испытания огнём требовалась только госпожа Анни, которая как раз умеет повелевать пламенем. Через час у нас уже должен был состояться очередной обмен талисманами, так что время подходило как нельзя лучше.

Сначала супруги сердито переглядывались, оспаривая первенство, но в какой-то момент их плечи затряслись от смеха. По-видимому, давняя история казалась им крайне забавной.

— Ах, сколько же у нас было хлопот! Сначала пришлось согласовать с госпожой Анни, что мы будем говорить, а затем зажечь в зале собраний те чудесные благовония, чтобы взбудоражить придворных дам. «Среди нас предательница!» — объявила госпожа Анни, поднимая меч. Никогда не видела столь убедительного представления. «Убейте её!» — закричали все хором. Хи-хи, прямо сцена из пьесы.

— До сих пор диву даюсь, каким сильным средством оказались чудесные благовония, изготовленные госпожой Анни. Все так поддались общему порыву, что осудили «обвиняемую», даже не попытавшись разобраться. А поскольку воспоминания о случившемся у них остались смутными, мы могли менять записи как нам угодно. Жаль только, что клинок ученицы оказался вовсе не тайным оружием, а прекрасным декоративным мечом.

Послышалось хихиканье. Обе супруги дружно рассмеялись, откидываясь на спинки кресел.

— Вы правы, супруга дома Ран. Пожалуй, вам и впрямь прекрасно удалось скрыть, кто что говорил.

— Ах нет, супруга дома Кин. В конце концов больше всего нам помог запрет вдовствующей императрицы говорить об этом деле. Благодаря ему записи исчезли сами собой, без всяких усилий с моей стороны! Хи-хи. Несомненно, она намеревалась защитить дом Ген, но всю выгоду получили мы. Какая ирония.

— И не говорите. Как жестоко поступил её дом, даже не сделав вид, что пытается во всём разобраться. Как вы думаете, может, талантливая супруга невзлюбила девчонку? Та ведь даже ходила в гончарную мастерскую, словно какая-то служанка.

Обе держались с самодовольством людей, твёрдо уверенных, что им всё сошло с рук.

Пока женщины, совсем забыв о недавней перебранке, дружно хохотали, Анни произнесла:

— Именно когда девчонка показалась в гончарной мастерской, удача и отвернулась от неё. — Она вновь подняла чашу и залпом выпила вино. — Ибо по глупости она осмелилась коснуться источника моей силы.

Возможно, из-за опьянения её низкий голос звучал ещё невнятнее обычного.

— Я непременно уничтожаю всех, кто встаёт у меня на пути. Весьма благодарна за вашу преданность, достопочтенные супруги.

Это были слова благодарности могущественной шаманки — той, которой дозволялось открыто высказываться перед императором. Щёки обеих супруг зарделись, и они тут же принялись заискивать перед Анни с удвоенным усердием.

— Ах, что вы! Вы лишь покарали злую душу. Нас не за что благодарить.

— Именно. Вы поступили совершенно правильно, госпожа Анни. Вы ведь не только погасили огонь, но и лечили грешницу. Как вы милосердны.

Довольная их ответами, Анни кивнула и откинулась на спинку кресла. Теперь она совершенно утратила бдительность.

— Главное в испытании огнём — лечение, а не само испытание.

— Простите?

— Судьбу нечестивца решает не пламя, а то, сколько грязи попадёт в его ожоги.

Подразумевалось, что лечение не позволяет «грязи» проникнуть в раны и тем самым помогает выжить. Поняв её слова именно так, обе супруги неуверенно кивнули.

— Да, верно.

Но Касуи и Рейрин восприняли услышанное совсем иначе. Они поняли, что шаманка имела в виду прямо противоположное.

«Её погубило „лечение“!»

Ожоги Бушо не заживали, сколько бы лекарств она ни принимала. Всё её тело покрылось гноем, её мучил сильный жар. Она умерла не от самого огня, а от грязи, которую под видом мазей втирали в раны.

— Проклятая шаманка! Я убью её вместе с этими вероломными супругами!

Касуи наконец не выдержала и рванулась вверх по лестнице. Рейрин поспешно зажала ей рот ладонью и едва сумела удержать на месте.

— Нельзя, госпожа Касуи! Если вы разом убьёте троих, защитить вас будет очень трудно!

Судя по разговору, супруги до сих пор не знали, кем на самом деле была Бушо. Они поверили в выдуманную домом Ген историю об «ученице» и уничтожили её, желая выслужиться перед шаманкой.

Они были виновны в том, что самовольно устроили суд и предали огню человека, о чьей невиновности прекрасно знали. Однако разница в положении между супругами и простыми служанками была столь велика, что первые могли безнаказанно отнимать чужие жизни. Более того, даже если шаманка действительно убила Бушо своим «лечением», доказательств этому, кроме хвастливого признания самой Анни, не было. Если схватить старуху прямо сейчас, она не станет повторять сказанное, а обе супруги с радостью выступят в её защиту.

— Чтобы арестовать её и не дать уйти от наказания, нам нужно либо собрать улики, либо заставить её публично признать свою вину, — горячо зашептала Рейрин.

— Мне не нужен её арест. Я отправлю её в могилу.

— Хотите сделать госпожу Бушо сестрой убийцы? Сами дадите повод уничтожить весь дом Ген?

Касуи отчаянно вырывалась, но при имени Бушо вдруг замерла.

— Но…

— Кстати, о нечестивцах, — протянула в этот самый миг Анни. — Есть ещё Ко Рейрин. Эта девчонка явно забылась.

Девы удивлённо переглянулись. Супруги тоже насторожились — никто не ожидал услышать здесь это имя.

— Какая-то дева осмелилась бросить вызов мне, слышащей голос Великого Предка, и заставила меня взять свои слова обратно. Это равносильно хуле на самих богов. У внутреннего двора нет будущего, пока такие непочтительные девчонки пользуются властью.

Добродетельная супруга ахнула:

— Вот как? Госпожа Рейрин посмела так поступить?

— Она ведь возражала нашей достопочтенной госпоже Анни во время второго испытания, помните? — произнесла нравственная супруга тоном, полным притворного огорчения.

В глубине души обе едва сдерживали восторг от столь неожиданного поворота. Ко Рейрин была «бабочкой» принца, главной претенденткой на место следующей императрицы. Если она оступится, их дома получат огромное преимущество.

— Верно. Её поведение у источника Фиолетового Дракона и впрямь показалось мне вызывающим. Заставить госпожу Анни назвать сочинение Шу Кейгецу добрым предзнаменованием сразу после того, как она объявила его дурным знаком! Какая низость!

— Не правда ли? Неслыханная дерзость — так унизить госпожу Анни. Кто будет отвечать, если пророчество действительно предвещало беду?

— Именно, — согласно кивнула Анни. — Пусть оскорбляет меня сколько угодно, но подвергать Его Величество дурному влиянию — поступок, граничащий с государственной изменой. Поистине нечестивая и наглая девчонка.

Обвинение в «измене» было притянуто за уши, однако шаманку этот предлог вполне устраивал. Протянув добродетельной супруге пустую чашу, она склонила голову набок.

— По моему скромному убеждению, всех изменников следует подвергать испытанию огнём, — веско добавила она. — Осталось лишь дождаться неопровержимых доказательств её злодеяний.

Иными словами, им требовалось нечто вроде декоративного меча Бушо — подброшенные улики, из которых можно состряпать обвинение.

— Что ж…

Обе супруги мгновенно ухватились за намёк.

— Моя Сейка очень дорожит подругами. Думаю, вскоре она навестит госпожу Рейрин — та ведь в последнее время так подавлена. — Уголки глаз Рейги, щедро подведённые киноварью, изогнулись, а улыбка сделала её похожей на хищную кошку. — И, возможно, Сейка нечаянно забудет у неё какую-нибудь вещицу. Скажем, колдовскую куклу.

Её план был прост: вручить Сейке проклятую куклу и заставить подбросить её Ко Рейрин. Сейка, конечно, воспротивится, но Рейге достаточно назвать куклу безобидным оберегом для здоровья. «Если тайком пронести её в комнату, она будет незримо оберегать госпожу», — стоило сказать нечто подобное, и девушка, боготворившая «бабочку», непременно спрятала бы куклу у неё в спальне, даже не обмолвившись о подарке.

— Разумеется, если внутри куклы окажется злой талисман, навлекающий проклятие на Его Величество, поднимется страшный шум. Нужно строго-настрого предупредить Сейку, чтобы такого не случилось.

— А моя маленькая Хошун порой так увлекается, что ничего вокруг не замечает. Это весьма тревожно. — Хорин подалась вперёд, не желая уступать сопернице внимание шаманки. — Полагаю, ей тоже захочется проведать госпожу Рейрин. Но ведь Хошун — дева дома дерева. Она так любит растения, что, увидев пустующий цветник в чужих владениях, тотчас бросится его украшать.

Нравственная супруга прекрасно знала, что Хошун совершенно равнодушна к садоводству, но её это ничуть не смущало.

— Из самых добрых побуждений она может посадить там прекрасный цветок. Но знаете ли вы, госпожа Анни? Многие прекрасные цветы таят в себе сильный яд. Если посаженный ею росток окажется ядовитым, госпожа Рейрин навлечёт на себя беду. Придётся за этим проследить.

Вместо орудия колдовства она намеревалась использовать ядовитый цветок, выдав его за доказательство мятежных помыслов Рейрин.

— С другой стороны, кто заподозрит, что такая робкая девушка, как Хошун, осмелится хозяйничать в чужом саду без спроса?

Иными словами, на её деву подозрения точно не падут.

— Ого. — Выслушав супруг, Анни самодовольно усмехнулась. — Вы обо всём позаботились. Несомненно, Его Величество вскоре станет к вам ещё благосклоннее.

Увидев, что шаманка довольна, Рейга и Хорин придвинулись к ней, наперебой рассыпаясь в лести.

— Какие добрые слова…

— В таком случае…

— Возьмите. Сожгите это в курильнице и вдыхайте дым — он очистит разум от тревог. Зажгите его в опочивальне Его Величества, и император обратится в пылкого жеребца.

В дрожащие от нетерпения руки супруг Анни вложила какие-то сушёные листья.

— Позвольте ответить щедростью на вашу щедрость. Дарую вам вдвое больше, чем в прошлый раз.

— Ах! Мы бесконечно вам благодарны!

— Какая радость! До сих пор не могу забыть ту ночь, когда впервые им воспользовалась!

С площадки лестницы Рейрин не могла разглядеть форму листьев, но суть разговора не оставляла сомнений.

«Должно быть, это сильное дурманящее зелье, вызывающее привыкание».

Она нахмурилась, скривив губы в презрительной усмешке.

Но стоило Рейрин податься вперёд, чтобы получше рассмотреть листья, как её окликнули:

— Ко Рейрин!

Услышав своё имя, дева резко обернулась. Пламя свечи у подножия лестницы беспокойно металось, то разгораясь, то опадая.

— Что ты делаешь?! Иди сюда!

«Неужели обязательно именно сейчас?!»

Это был вызов от Кейгецу через огонь.

К счастью, сидевшие внизу придворные дамы по-прежнему спали, а хлещущий за окнами дождь заглушал голос из пламени, так что наверху его никто не услышал — даже Касуи. И всё же, заговори Шу Кейгецу чуть громче, их бы неминуемо раскрыли.

Встревоженная Рейрин на цыпочках спустилась вниз. Если не свернуть разговор прямо сейчас, Касуи почти наверняка сорвётся и натворит бед.

— Тсс! Тише, госпожа Кейгецу! Простите, но сейчас не время…

— Где ты вообще, Ко Рейрин? Вы с Ген Касуи всё ещё дерётесь?

— Нет. С этим покончено, мы пришли к взаимопониманию. Сейчас мы с госпожой Касуи тайком пробрались к тем, кому она жаждет отомстить. Мы в сторожевой башне на севере, и разговор там подошёл к самому главному.

С той стороны глубоко втянули воздух.

— Чт…

Предугадав грядущий вопль, Рейрин поспешно зашептала:

— Пожалуйста, не кричите! Если нас обнаружат, мы обе погибнем. Говорите тише!

Неподдельная тревога в её голосе заставила Кейгецу проглотить крик.

Облегчённо выдохнув, Рейрин потянулась задуть свечу.

— Поэтому, с вашего позволения, я прерываю свя…

— Стой.

Кейгецу оборвала её грозным рычанием. Впрочем, голос девушки отчётливо дрожал.

— Ко Рейрин. Н-немедленно извинись и объяснись.

— Простите, не могу. Я занята.

Странный тон Кейгецу тревожил, но куда больше Рейрин беспокоилась о Касуи. Казалось, дева дома Ген вот-вот ворвётся в комнату наверху. Рейрин лихорадочно переводила взгляд со свечи на лестницу и обратно.

— Ты обязана! Ну же, Ко Рейрин! Иначе Его Высочество обрушит на нас громы и молнии!

— Громы и молнии?

«Какая находчивая девушка эта Кейгецу — даже именем принца Гёмея прикрылась, лишь бы добиться своего».

И всё же Касуи была важнее. Кулаки старшей девы дрожали от сдерживаемой ярости. Сумеет ли Рейрин удержать её, если бросится наперерез?

— Пусть обрушивает. Немного молний, освещающих дорогу, нам сейчас не повредит.

— Ко Рейрин!

Касуи вот-вот должна была вскочить. Счёт шёл на мгновения.

По ту сторону огня Кейгецу не просто побледнела: её лицо исказилось от ужаса, а на глазах выступили слёзы. Но Рейрин, поглощённая слежкой, этого не заметила.

— Обещаю, всё обойдётся. Поспешный доклад лишь заставит его тревожиться попусту. В такие минуты следует, как учит госпожа Рири, э-э…

Касуи подалась вперёд. Вот он, решающий миг. Придётся оборвать связь силой.

Вновь обернувшись к пламени, Рейрин решительно заявила:

— Нам следует «держать всё в тайне» от Его Высочества!

— Ох.

Прежде чем она успела задуть свечу, из огня донёсся вкрадчивый мужской голос. Рейрин остолбенела.

— А?

Густой баритон звучал чарующе даже сквозь потрескивание пламени. Человек, подошедший к Кейгецу, оказался… самим принцем Гёмеем.

«Ох. Плохо дело».

— Да что же это такое! Я едва спаслась, выложив ему всё начистоту, а ты взяла и всё испортила! — заскулила Кейгецу, пряча лицо в ладонях.

Увидев, как обворожительно улыбается её жених, Рейрин мгновенно оценила обстановку.

В ту же секунду за стенами башни разорвала небо яркая вспышка, и с оглушительным треском грянул гром.

— Тебе есть что сказать мне, Рейрин? Я готов выслушать тебя первую.

— Э-э…

Казалось бы, принц улыбался всё так же очаровательно, но от его фигуры исходило поистине леденящее напряжение. Великодушное предложение выслушать оправдания больше походило на любезность палача, предлагающего приговорённому произнести последнее слово.

Рейрин нервно приложила ладонь к щеке, отводя взгляд.

— М-молнии не только освещают дорогу… Они предвещают щедрый урожай и даруют надежду крестьянам по всей державе.

— Какой необычный способ заслужить мою благосклонность.

Улыбка Гёмея даже не дрогнула.

«Госпожа Кейгецу!»

«А что мне оставалось делать?!»

Они обменялись отчаянными взглядами и одновременно зажмурились. Несмотря на все строгие наказы кронпринца, Рейрин в теле Кейгецу вновь попалась с поличным во время очередной безрассудной выходки.

«М-меня ждёт жуткий разнос… Теперь он назло сделает меня императрицей… Нет, мой дорогой мнительный кузен мигом посадит меня под домашний арест… Неужели и госпоже Кейгецу влетит из-за меня?»

Какая кара ждала их теперь, когда они навлекли на себя гнев Гёмея?

— Ну и достанется же тебе, Рейрин.

Его голос прозвучал так низко и угрожающе, что само пламя свечи испуганно задрожало. На заднем плане горестно пискнула Кейгецу.

Эта атмосфера была хорошо знакома Рейрин. Нечто подобное происходило, когда её братья, доведённые до крайней степени тревоги, усаживали младшую сестрёнку перед собой и устраивали ей беспощадную выволочку.

«Я-я попалась…»

По лицу девы покатились капли холодного пота. Честно говоря, после сорвавшейся казни у неё крепла уверенность, что кузен простит ей любую шалость. Но на этот раз она явно перешла все границы.

Однако Гёмей тяжело вздохнул и заговорил на удивление спокойно:

— Северная сторожевая башня, говоришь?

— А?

— Я отправляю туда шуканов. Вы с госпожой Касуи должны немедленно уйти оттуда. Задерживать преступников и предавать их суду — обязанность стражи и кронпринца. Дальше действовать будем мы.

Рейрин нерешительно приоткрыла один глаз.

— Э-э… А как же моё наказание… вернее, наше пари…

— Сейчас не время, — строго отрезал Гёмей. — Обсудим позже. Просто убирайтесь оттуда. Если рискуешь попасться, гаси свечу. Нет времени на доклады — обойдёмся. В конце концов, наследному принцу и его девам вообще запрещено общаться во время обряда почитания.

— Благодарю вас, Ваше Высочество!

«Какой всё-таки понимающий человек!» — Рейрин подалась вперёд с сияющими глазами, но следующая фраза заставила её окаменеть.

— Будь готова к серьёзному разговору, как только обряд подойдёт к концу.

Его голос упал так низко, что, казалось, пробрал до самых костей. Ощутив ледяной гнев, скрытый за внешним спокойствием, Рейрин застыла с приклеенной улыбкой.

— Д-да…

— У меня всё. Береги себя.

Возможно, в этих словах Гёмея крылась та же самая угроза, которую Кейгецу обычно формулировала как: «Умрёшь — я тебя убью».

Связь оборвалась: принц задул огонь первым. Рейрин с тихим стоном закрыла лицо руками.

Лязг!

Громкий звук наверху заставил её резко вскинуть голову.

— Что это было?!

— Кто там?!

Женщины в комнате тоже услышали шум. Воздух мгновенно наполнился напряжением.

«Плохо дело!»

Рейрин решила, что Касуи всё-таки сорвалась и бросилась в атаку. Но сколько она ни вглядывалась во мрак площадки, старшей девы там уже не было.

«Что?..»

Едва она в замешательстве нахмурилась, как прямо над ухом прозвучал шёпот:

— Ни звука.

Рейрин ахнула и в панике попыталась обернуться, но не успела. Чья-то рука зажала ей рот, а затем сильным рывком втащила в глубокую нишу под лестницей.

— Мгх!

Дева отчаянно забилась, но хватка была железной.

«Да кто это?!»

Рейрин уже собралась вонзить зубы в ладонь нападавшего, когда заметила спускающуюся по ступеням добродетельную супругу со свечой в руке. Пришлось вжаться в стену и замереть.

— Здесь никого нет…

— Наверное, сквозняк что-то опрокинул. Как жутко.

К счастью, супруги спустились лишь на пару ступеней, явно не желая сходить на тёмный первый этаж. Не подозревая, что прямо под ними, затаив дыхание, прячутся Рейрин и незнакомец, они поводили свечами из стороны в сторону, а затем развернулись и поспешили наверх.

— Простите, госпожа Анни. Воображение разыгралось.

— Да, верно. Этот дождь и раскаты грома заставили нас понервничать.

— Ну же, давайте выпьем!

Они наперебой извинились перед шаманкой и вернулись к прерванному застолью.

Рейрин наконец выдохнула. Только сейчас она осознала, что чужая ладонь больше не зажимает ей рот. Сперва она решила, что на неё напали, но, похоже, всё обстояло иначе.

«Меня укрыли от них?»

В густой тени лицо спасителя было не разглядеть. Напряжённо всматриваясь во мрак, Рейрин заметила по другую сторону от него Касуи. Старшая дева, которую точно так же силой втянули в укрытие, стояла в оборонительной стойке.

— Что вы здесь делаете?..

За окном стихающая гроза в последний раз сотрясла небеса. Вспышка молнии на краткий миг выхватила из темноты потрясённое лицо Касуи и высокую фигуру человека, молча смотревшего на неё сверху вниз.

— Талантливая супруга дома Ген?

Дрожащий шёпот Касуи бесследно растворился в грохоте грома.

Не успели Рейрин и Касуи прийти в себя и задать хоть один вопрос, как их вывели под проливной дождь. Талантливая супруга дома Ген, Госецу, уверенно шагала впереди — должно быть, рассчитывая, что ливень смоет следы. Отвечать на ходу она явно не собиралась, поэтому весь путь троица проделала в тягостном молчании.

— Входите.

Место, куда они прибыли, было прекрасно знакомо и Госецу, и Касуи: это была угловая комната во дворце Генпан, расположенном неподалёку от северной сторожевой башни.

— Я зажгу свет. Садитесь.

Они вошли с чёрного хода в личные покои талантливой супруги. Ни одной служанки поблизости не оказалось — видимо, дежурные разбежались, испугавшись грозы, — поэтому Госецу принялась высекать искру сама. Увы, зажечь свечу промокшими насквозь руками оказалось не так-то просто. Раздражённо цокнув языком, Госецу отбросила кремень, достала сухие полотенца и велела девушкам вытереться.

В тёмной комнате надолго повисла тишина.

Первой её нарушила Касуи. Выпустив из рук полотенце, она решительно поднялась.

— Что вы там делали, талантливая супруга дома Ген? — требовательно спросила она. — И что на вас надето? Зачем вы увели нас оттуда?

Взгляд девы был прикован к супруге, облачённой в костюм, напоминающий доспехи воина. Впрочем, наряд был слишком прост. Длинные волосы Госецу собрала в тугой узел на макушке, а под тёмным халатом вместо традиционной юбки виднелись широкие штаны. На улице нижнюю половину её лица скрывала чёрная повязка, делая женщину похожей на профессионального убийцу.

Стоило признать, что высокой Госецу мужское платье было весьма к лицу.

— Я могла бы задать тебе тот же вопрос, — вместо ответа произнесла талантливая супруга. Она холодно прищурилась и распустила мокрые волосы. — Что ты там забыла?

— Отвечайте! Почему вы…

Хлёсткий удар оборвал фразу на полуслове.

Талантливая супруга наотмашь ударила свою деву по лицу. Она вложила в пощёчину всю силу, и даже крепкая, тренированная Касуи не удержалась на ногах: отшатнувшись, она рухнула в стоящее позади кресло.

Пока Касуи ошеломлённо прижимала ладонь к горящей щеке, Госецу произнесла тоном, от которого стыла кровь:

— Я приказывала тебе сидеть тихо. Втянуть во всё это деву чужого дома — верх безрассудства.

Слушая их, Рейрин старалась даже не дышать. Ей хотелось вмешаться и защитить Касуи, но атмосфера накалилась настолько, что любое неосторожное слово могло обернуться катастрофой. В идеале следовало бы немедленно связаться с Гёмеем через пламя, но в комнате не было ни единого источника огня.

— Простите… — робко начала она, набравшись храбрости.

Госецу пронзила её суровым взглядом.

— Простите, госпожа Шу Кейгецу, но я вынуждена просить вас сохранить случившееся в тайне. — За внешней вежливостью скрывался непреклонный приказ. — Если вы проболтаетесь, я приму соответствующие меры. Согласитесь, госпожа «крыса из сточной канавы», вам и без того хватает могущественных врагов?

В ледяном голосе сквозило не презрение, а лишь холодный расчёт и желание обрисовать расстановку сил. Рейрин даже не почувствовала укола обиды.

Тем временем Касуи, пошатываясь, снова поднялась на ноги.

— Прикажете считать вас врагом?

Её голос вибрировал от сдерживаемой боли. От извечной сдержанности девы дома Ген не осталось и следа: она буравила талантливую супругу взглядом, полным неприкрытой, звериной ярости.

— На чьей вы стороне? — Касуи вцепилась в спинку кресла с такой силой, что хрустнула затейливая резьба. — С одной стороны, вы спасли нас от разоблачения. Но с другой… вы увели нас, помешав мне дослушать и узнать правду.

Твёрдым шагом Касуи приблизилась к Госецу. Та вновь взяла кремень, упорно пытаясь высечь искру.

— Вы всегда так поступаете. Ни словом не обмолвитесь о смерти моей сестры и мне затыкаете рот. Стоит мне напасть на след, как вы тут же бьёте по рукам. Почему? Вы соучастница?

— Разумеется, нет.

— Да, когда-то я безоговорочно вам верила! Считала вас доброй и справедливой. Считала, что вы не чета алчным, интригующим супругам из других домов. Потому и подчинялась! Но моё терпение лопнуло. Почему вы не даёте мне отомстить?!

Плотина рухнула, и сдерживаемые годами чувства хлынули наружу.

Госецу продолжала стоять к ней спиной. Взбешённая Касуи схватила женщину за плечо и резко развернула к себе.

— Те две супруги назвали вас жестокой. Решили, что Бушо впала в немилость. Это правда?! Поэтому вы от неё избавились?!

— Я уже говорила: это чушь.

— Тогда почему вы связываете мне руки?! Неужели Бушо… моя сестра… настолько ничего для вас не значила?! — в отчаянии выкрикнула дева.

Рейрин широко распахнула глаза, поражённая реакцией талантливой супруги на эти слова.

— Замолчи! — рявкнула женщина, всегда славившаяся своим ледяным спокойствием.

Взбешённая Госецу швырнула кремень в стену, а затем одним яростным взмахом смела с полки все подсвечники и фарфоровые вазы.

— Да я не забывала о Бушо ни на один проклятый день! Ни на секунду!

Посуда с грохотом обрушилась на пол, разлетевшись на сотни острых осколков. Не обращая внимания на порезы, супруга тяжело шагнула вперёд, с хрустом давя фарфор подошвами.

— Я не заботилась о ней, говоришь? Она впала в немилость?! Какая чушь… Какая чудовищная нелепость.

— Что?..

— Ты хоть понимаешь, сколько ночей я мечтала голыми руками разорвать эту шаманку на куски? Как отчаянно я жаждала крови? Я…

Впервые в жизни голос железной супруги дома Ген сорвался.

Заметив остолбеневшую Касуи — про присутствие «Шу Кейгецу» в углу она, вероятно, давно забыла, — Госецу судорожно выдохнула и закрыла лицо руками.

— Это я дала ей имя, — глухо простонала она. — Мне было до слёз жаль вас обеих — девочек, брошенных себялюбивыми родителями в суровом, ледяном краю. Желая подарить вам хотя бы крохи тепла, я подобрала имена, созвучные весне. Для меня вы с сестрой стали единственным солнечным лучом в этом промозглом дворце Генпан.

Касуи онемела от потрясения. Всё, о чём сейчас сбивчиво рассказывала супруга, дева слышала впервые.

— Бушо росла чудесной, сердечной девочкой. Тихая, улыбчивая, полная искренней любви. То, с какой беззаветной преданностью она опекала младшую сестру, казалось мне величайшим сокровищем. Сначала я знала об этом лишь из её писем. А потом увидела воочию, как сильно ты её любишь, и это приносило мне огромную радость.

У самой Госецу детей не было. Хотя император и проявлял к ней учтивость, его ложа она никогда не делила, да и не стремилась к этому. Её истинная роль заключалась в том, чтобы уравновесить пять великих кланов и ослабить политическое влияние дома Ген, резко возросшее после воцарения императора Генъё. С самого начала негласно подразумевалось, что она навсегда останется супругой низшего ранга.

В своё время во дворце Генпан бушевала настоящая кровавая буря: ради восшествия Генъё на престол была вырезана целая вереница его единокровных братьев. Пережив несколько жестоких покушений, мать правителя, нынешняя вдовствующая императрица, твёрдо решила: следующему поколению дома Ген абсолютная власть ни к чему.

От Госецу никто ничего не требовал, и она ничего ни от кого не ждала. Она безропотно коротала дни в мрачном северном дворце, довольствуясь местом в самом конце стола на официальных приёмах. Таков был её удел.

В череде унылых, беспросветных дней единственным лучом света стала просьба главы дома Ген подобрать имена для его новорождённых дочерей.

Для самого главы клана это была лишь возможность переложить на чужие плечи хлопоты о нежеланных детях от нелюбимых наложниц. А заодно — пустой дипломатический жест, призванный продемонстрировать двору, что талантливая супруга сохраняет тёплые отношения с родным домом. И всё же возможность сделать для кого-то доброе дело наполнила сердце Госецу светлой, трепетной радостью, похожей на первый весенний цветок, пробившийся сквозь снег.

Неделями она перебирала красивые слоги. Спустя годы, узнав из письма подросшей Бушо, что девочкам очень нравятся подаренные имена, Госецу испытала такую острую гордость, что у неё закружилась голова.

Этого ей было достаточно. Она вполне довольствовалась тем крохотным огоньком счастья, что согревал её ладони.

До тех пор, пока Бушо не приехала в столицу для подготовки к службе во внутреннем дворе. Стоило Госецу поселить девушку у себя и ощутить её живое тепло, как ей отчаянно захотелось большего.

— Бушо оказалась чудесной компаньонкой. Она не смеялась в голос, но на её лице всегда играла мягкая улыбка. При всей своей внешней покорности она порой увлекалась совершенно немыслимыми вещами — могла, например, лично взяться за кузнечный молот. Мне никогда не надоедало за ней наблюдать.

Познакомившись ближе, Госецу поняла, насколько эта девочка полна жизни. Её чистая, невинная доброта растопила заледеневшее сердце супруги. Рядом с Бушо даже дышалось легче. Им было уютно вместе, даже когда они просто молчали.

— Чем дольше мы жили под одной крышей, тем сильнее я к ней привязывалась.

Рейрин живо представила двух сдержанных дев дома Ген, сидящих друг напротив друга с чашками чая. Вряд ли они хлопали себя по коленям от хохота или обменивались колкими шутками. Скорее, они тихонько улыбались одним только им понятным вещам, а их дыхание таяло облачками пара в холодном воздухе дворца. И им этого было вполне достаточно.

Крохотное солнечное тепло — ровно столько, чтобы согреть душу, привыкшую к вечной мерзлоте.

— Но стоило мне отлучиться по делам, как всё пошло прахом…

Голос женщины сорвался на глухой хрип. Сквозь пальцы, закрывающие лицо, блеснули глаза, горевшие во тьме подобно блуждающим болотным огням.

— Не было и дня, чтобы я не проклинала себя за те ошибки. Если бы я тогда не уехала из внутреннего двора. Если бы приставила к Бушо опытную служанку. Если бы успела вернуться хоть на час раньше. Если бы сразу раскрыла её истинное происхождение… Эти мысли день и ночь крутятся в голове. Порой мне кажется, что я схожу с ума.

Касуи потрясённо выдохнула:

— Талантливая супруга дома Ген…

Эта непрекращающаяся пытка была деве слишком хорошо знакома. Горькое сожаление. Чёрное отчаяние. Жгучая злоба.

Касуи и представить не могла, что в этом огромном дворце кто-то ещё сходит с ума от горя по убитой Бушо.

— Но почему вы молчали? И… раз ваша ненависть так глубока, зачем вы раз за разом мешали мне мстить?

Всего минуту назад Госецу сама назвала шаманку «проклятой». Похоже, супруга тоже вплотную подобралась к разгадке гибели Бушо и вела собственное расследование задолго до того, как Касуи прознала про сегодняшний тайный пир.

— Вы знали, что старуха продажна… Знали, что это она убила сестру. Так зачем вы затыкали мне рот, когда я кричала о своих подозрениях?! — отчаянно воскликнула Касуи, встряхнув Госецу за плечи.

На бледных губах талантливой супруги мелькнула горькая, измученная улыбка.

— Ответь мне, Касуи… Ты знаешь, сколько крови способно вытечь из одного человека?

— Простите?

— Ты знаешь, с какой силой нужно рвануть, чтобы сломать мужчине шею? Как глубоко нужно вонзить клинок в живот, чтобы оборвать жизнь наверняка? Знаешь, с каким тошнотворным звуком рвётся живая кожа и каково это на ощупь? Ты так легко бросаешься словом «убийство»… но ведь ты понятия не имеешь, что за ним стоит, верно? А я имею. Я всё это знаю.

Раздался противный хруст: Госецу с силой раздавила каблуком очередной осколок вазы. Её тканевые туфли — очевидно, надетые специально для бесшумной ходьбы в ночи — были слишком тонкими, острый фарфор должен был впиваться прямо в плоть. Но на лице женщины не дрогнул ни один мускул.

— Её Величество вдовствующая императрица любила сына больше жизни. Как истинная дочь дома Ген, она хладнокровно вырезала всех его соперников и расчистила путь к трону. В те годы дворец Генпан захлёбывался в крови и ненависти, и по мою душу — душу законной девы этого проклятого клана — присылали десятки наёмных убийц. Я выжила. И мои руки по локоть в чужой крови.

Услышав страшную правду о прошлом тихой и незаметной Госецу, Касуи с трудом сглотнула пересохшим горлом.

Супруга медленно подняла бледные, лишённые красок ладони, словно выставляя их напоказ.

— Я могу вообразить это в мельчайших подробностях. Я вижу это всякий раз, когда закрываю глаза. Как я вспарываю шаманке брюхо и запускаю руки в её кишки. Как выдавливаю ей глаза. Как отрубаю конечности. Я прокручиваю эти картины снова, и снова, и снова… — С нарастающей яростью Госецу стиснула вытянутые руки в кулаки. — Старуха заплатит за всё. Ради мести я готова пожертвовать собой, пусть меня хоть на куски разорвут. Но…

Ногти до крови впились в ладони, и голос женщины надломился.

— Я не позволю, чтобы это дерьмо коснулось тебя, Касуи.

— Что?..

— Я не дам тьме поглотить тебя.

«Не позволяй чувствам взять над собой верх».

Касуи вспомнила слова супруги, брошенные ей во время их недавней стычки из-за предсмертного письма Бушо. Тогда дева решила, что это дежурное нравоучение, попытка урезонить сорвавшуюся с цепи девчонку. О, как же она ошибалась.

В той отчаянной мольбе Госецу крылось куда больше горького смысла, чем Касуи могла себе вообразить.

— Любая мать жаждала бы отомстить за убитого ребёнка. И всё-таки… всё-таки, Касуи. Ты тоже моя бесценная, любимая дочь.

«Славки поют, ласточки танцуют». Супруга произнесла имя Касуи так трепетно, словно желала приласкать само его звучание, упиваясь весенним теплом.

— Ты — мой последний луч солнца. Бесценное дитя. Я хочу, чтобы ты смотрела в будущее и радовалась жизни. Не хочу, чтобы ты до конца своих дней гнила в ненависти и кричала по ночам от кошмаров. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если ради этого тебе нужно вычеркнуть нас из памяти — пусть так, я согласна. Можешь даже возненавидеть меня… возненавидеть саму память о Бушо.

— О, супруга дома Ген…

— Ожидание мести — это пытка. А когда она наконец свершится, тебя заклеймят убийцей и побьют камнями. Я костьми лягу, но не допущу, чтобы ты прошла через этот ад.

Их мишенями были шаманка, обладавшая достаточным влиянием, чтобы открыто давать советы императору, и две верховные супруги. Глава дома Ген давно похоронил это дело, а вдовствующая императрица под страхом смерти запретила даже упоминать о нём. Добиться справедливости законным путём было практически невозможно. А сверши они самосуд — сам дом Ген немедленно отрёкся бы от них, бросив на растерзание палачам как опасных преступниц.

[[image:/storage/reader-images/e04ecbedfcf338129358918ecddd63a359f28a7e.jpg]]
«Никому не говори, что получила это от меня».

Внезапно Касуи вспомнила, что сказала Госецу, отдавая ей румяна.

«Я почти не участвовала в твоём воспитании».

Она так долго и бережно опекала свою деву, а потом вдруг оттолкнула. Госецу всеми силами старалась отдалиться от Касуи — лишь затем, чтобы в случае провала та вышла из передряги невредимой.

Дева не могла поверить, сколько любви и доброты таила в себе стоявшая перед ней женщина. К горлу подступил горячий ком.

Госецу протянула руку и мягко погладила дрожащую деву по щеке.

— И я не зря тревожилась. Ты ещё так неопытна — явилась в логово врага в таком виде! Даже не позаботилась о том, чтобы скрыть своё присутствие… Хе-хе. Если бы ты не появилась там сегодня ночью, кровь этих ведьм пролилась бы рекой. Как ты думаешь, зачем я подмешала им в вино зелье? — произнесла она, улыбаясь сквозь слёзы.

Тут Касуи и Рейрин получили ответы сразу на несколько вопросов. Почему талантливая супруга явилась в сторожевую башню в наряде наёмного убийцы? Почему придворные дамы, охранявшие первый этаж, крепко спали? Почему шаманка и супруги так откровенно хвастались своими преступлениями?

— Наконец-то они во всём признались… Эта омерзительная старуха наконец вернулась во внутренний двор. Сегодня ночью я разорвала бы её на куски без тени сожаления!

Как и Касуи, Госецу шаг за шагом подбиралась к истине. Подозревая шаманку, она терпеливо ждала, когда Анни впервые за долгие годы вернётся во внутренний двор. И стоило Госецу окончательно убедиться в её виновности, она была готова нанести удар.

— Эту тьму я возьму на себя одна.

Талантливая супруга смотрела прямо на Касуи, и в её чёрных глазах не отражалось никаких чувств.

— Поэтому умоляю тебя: пожалуйста, отступись. Не вставай на этот гибельный путь.

Одинокая слеза, скатившаяся по её щеке, казалось, была такой горячей, что растопила бы любой лёд.

— Талантливая супруга дома Ген…

И впрямь, давно заледеневшее сердце Касуи оттаяло в мгновение ока. Талая вода обратилась в слёзы, неудержимым потоком хлынувшие из глаз.

— Супруга дома Ген… Супруга дома Ген! Я…

Сама не понимая, что делает, Касуи бросилась к Госецу и уткнулась лицом ей в грудь, словно маленькая девочка, ищущая защиты у матери. Та крепко обняла её в ответ, и они расплакались с новой силой.

— Какой же я была дурой.

Почему она не бросилась в эти объятия раньше? Она ведь всегда знала, как благородна эта женщина. И всё же не замечала, что супруга носит в себе тьму и любовь куда более глубокие, чем её собственные. Они всегда осторожно держались на расстоянии, будто разделённые незримой чертой.

Открой Касуи своё сердце чуть раньше, они смогли бы понять друг друга. Смогли бы согреться, прижавшись плечом к плечу. Вместе они придумали бы куда более надёжный план.

— Ты поняла меня, Касуи? Я хочу, чтобы ты осталась в стороне.

— Но, супруга дома Ген… я не позволю вам нести это бремя в одиночку.

— Прошу тебя. Я не хочу, чтобы ты стала преступницей.

— Кхм, — смущённо откашлялась Рейрин как раз в тот миг, когда обе женщины сквозь слёзы готовились заспорить вновь. — Простите, что вмешиваюсь…

Касуи и Госецу вздрогнули и подняли головы, разом вспомнив, что в комнате есть кто-то ещё.

— Умоляю вас, госпожа Шу Кейгецу, — произнесла талантливая супруга. — Я возьму всю вину на себя. Прошу лишь об одном: никому не рассказывайте о случившемся.

— Не могу.

Несмотря на умоляющий тон Госецу, ответ Рейрин прозвучал так твёрдо, что та опешила.

— То есть?

А следующие слова и вовсе лишили её дара речи.

— Видите ли, госпожа Касуи уже решительно свернула на этот самый гибельный путь и покушалась на жизнь Ко Рейрин.

— …Что?

— Э-э, талантливая супруга дома Ген, это вышло…

— Госпожа Касуи ошибочно решила, что в нехватке чудодейственной травы три года назад виновна Ко Рейрин, и сбросила её в колодец. К счастью, я, Шу Кейгецу, успела её спасти, и Ко Рейрин не желает предъявлять обвинения . Тем не менее дома Ко и Шу уже втянуты в вашу месть.

С самым невинным видом разоблачив проступок Касуи, Рейрин безмятежно улыбнулась.

— А теперь, выслушав вас со стороны, позвольте сказать, что я обо всём этом думаю. — Она грациозно поднялась с кресла, на котором всё это время сидела с безупречно прямой спиной. — Почему бы вам просто не отомстить и не покончить с этим разом?

Касуи и Госецу во все глаза уставились на деву, сделавшую столь дерзкое предложение убийственно мягким тоном.

— Разве вы не согласны? Вы обе погрязли в отчаянии и злобе лишь потому, что либо не знали, кому мстить, либо не могли до них добраться. Сейчас у нас есть шанс, какой выпадает раз в жизни. Если отомстить здесь и сейчас, вы наконец обретёте свободу.

Она изящно шагнула вперёд, но от неё повеяло такой непреклонной силой, что даже Госецу, куда более опытная воительница, невольно сглотнула.

— И ещё кое-что. Вы обе рвётесь взять всю вину на себя, полагая, что самосуд заклеймит вас преступницами. Но если действовать открыто и прямо, мы избежим этой опасности.

— Открыто и прямо? — ошеломлённо повторила Касуи.

Рейрин серьёзно кивнула.

— Да. Мстить нужно дерзко, не таясь и без промедления. Таково моё глубокое убеждение.

Её ласковая улыбка стала чуточку шире. Пусть её ненависть не могла сравниться с болью женщин дома Ген, Рейрин всё равно кипела от негодования на шаманку, оскорбившую Кейгецу и загнавшую ту в угол. И уж конечно, мысль о том, что старуха не моргнув глазом убила такую чистую девушку, как Бушо, до краёв переполняла её праведным гневом.

А кроме того, Рейрин считала абсолютно непростительным, что добродетельная и нравственная супруги пустили в ход тёмные зелья шаманки и даже принуждали собственных дев участвовать в заговоре против дома Ко.

Теперь Рейрин знала наверняка: эти женщины — грязь, оскверняющая прекрасный сад, именуемый девичьим двором.

И именно в тот миг, когда сад готов вот-вот утонуть в грязи, лотос должен пробиться сквозь ил и расцвести.

— Однако для этого замысла потребуется помощь всех. Точнее, всех пяти дев.

Поочерёдно окинув взглядом женщин дома Ген, всё ещё смотревших на неё с полным непониманием, Рейрин требовательно протянула руку.

— Ну же. Отомстим с размахом.

Кожа, промокшая под недавним дождём, уже начала подсыхать.

Веснушчатое лицо Рейрин озарила безмятежная улыбка.

----------

Кейгецу угрожает

Стояла середина дня, и до последнего испытания Ритуала Почитания оставалось всего пять дней. На небе не было ни облачка, но ветер нёс с собой пронизывающий холод. Хотя светило солнце, в зимнем саду было так студёно, что находиться там не хотелось.

Прижимая к груди свёрток, Кин Сейка молча шла через тихий двор.

«Какой красивый двор. Совсем не то, что заросшие сорняками сады дома Кин».

Деревья были высажены на равном расстоянии друг от друга, а здания дворцов выгодно подчёркивали фактуру камня, из которого были построены. Вымощенная булыжником дорожка изгибалась так, словно пролегла здесь сама собой, но на самом деле её путь через двор был тщательно выверен. Сейка с восхищением смотрела на этот безупречно ухоженный сад, но мгновение спустя понурила голову.

«Вот бы дорожка ко дворцу поросла сорняками. Вот бы камни раскрошились, на каждом шагу выползали змеи, и никто не смог бы здесь пройти».

Нелепость собственного желания вызвала на её губах самоуничижительную улыбку.

Сейка давно задалась целью выполоть вульгарные дикие цветы, заполонившие сады дома Кин, и вырастить там цветы благородные. И вот теперь она сама же хотела, чтобы весь этот двор пришёл в запустение.

«Почему дорога ко злу всегда такая гладкая?»

Заставляя себя идти вперёд, Сейка замерла перед тщательно вымощенной булыжной дорожкой. «Почему вокруг ни души?» Ах, как бы ей хотелось, чтобы сейчас появилась какая-нибудь придворная дама или шукан и заметили её. Им достаточно было бы отчитать её за приближение ко дворцу чужого дома и не спускать с неё глаз. Тогда она могла бы оправдаться перед собой: «Меня заметили, теперь всё кончено», — и тотчас повернуть обратно.

Но сколько бы она ни стояла и ни ждала, мимо так никто и не прошёл. Девы и придворные дамы, должно быть, отдыхали после обеда. Идеальное время для визита вежливости.

Именно поэтому Добродетельная супруга и велела ей пойти прямо сейчас.

В конце пути Сейку ждал дворец, где должна была отдыхать Ко Рейрин.

— Послушай-ка, Сейка. Госпожа Рейрин уже довольно давно не в духе, не так ли? Думаю, тебе стоит её навестить.

По утрам Добродетельная супруга обычно просыпалась ворчливой, но на этот раз пребывала в необычайно хорошем настроении. Едва вытащив Сейку во двор, она затараторила своим типичным вкрадчивым мурлыканьем:

— Она из тех, кто откажется от слишком дорогого подношения, поэтому я хочу послать с тобой скромные сладости и куклу с пожеланиями скорейшего выздоровления, — продолжила она, протягивая очаровательную куколку, вырезанную из дерева. На лице румяной малышки застыла мягкая улыбка, и такому подарку даже сама Сейка была бы искренне рада.

Сейка не поверила своим глазам: учитывая вкусы Добродетельной супруги, выбор был на удивление скромным, но следующая реплика Рейги быстро сменила её недоверие на настороженность.

— Внутри спрятан талисман, изготовленный самой чудотворной шаманкой. Но, как бывает с большинством желаний, оно сбудется, только если сохранить его в тайне. Поэтому я хочу, чтобы ты спрятала эту куклу во дворце госпожи Рейрин, где-нибудь, где она её не найдёт.

Супруга, так гордившаяся своей пленительной красотой, заглянула Сейке в лицо, словно искушая её. Какое бы вино она ни пила накануне вечером, от неё исходил терпкий цветочный аромат, но Сейку куда больше беспокоила сомнительная суть её просьбы.

— Вы хотите, чтобы я оставила ей подарок с пожеланием выздоровления так, чтобы она ничего не заметила?

— Верно. Было бы неправильно раздувать из этого слишком большую шумиху, не так ли? — произнесла Рейга с лёгким румянцем на щеках. Похоже, она искренне считала свои доводы вполне логичными.

— Но...

— Послушай, Сейка. Я пытаюсь быть доброй, — когда дева подалась вперёд, чтобы возразить, Рейга оборвала её певучим голосом. — Разве я хоть раз обращалась к тебе без должной вежливости? Мало кто из супруг стал бы так нянчиться с простой девой. Но если я и так не смогу заставить тебя слушаться, мне придётся найти кого-то другого, чтобы тебя дисциплинировать.

Оперев подбородок о каменный стол, она понизила голос на октаву и добавила:

— Я слышала, твой будущий муж ловко обращается с кнутом.

Двойная угроза — её зловещая ухмылка и само предупреждение — заставила Сейку судорожно сглотнуть.

— Чт...

— Он не поленился и прислал мне письмо. А с ним в подарок мазь. Написал, что хочет, чтобы у его невесты была нежная, светлая кожа. Иначе будет совсем не так весело смотреть, как по ней струится кровь. Как предусмотрительно с его стороны, не правда ли?

Добродетельная супруга хихикнула и следом сладко зевнула.

— Итак, — продолжила она, смахивая слезинки с уголков глаз и бросая на Сейку равнодушный взгляд, — ты ведь навестишь её? Сразу после обеда будет идеально. Я слышала, в это время она отпускает своих придворных дам передохнуть.

Своим тоном она давала понять, что просит об одолжении, но на деле это был приказ. Она даже точно указала время. Казалось, Добродетельная супруга знала всё, вплоть до того, когда придворные дамы дома Ко покинут свой дворец.

— Я распоряжусь, чтобы стражники в одеждах цвета слоновой кости и шуканы, околачивающиеся вокруг нашего дворца, тоже ушли. Никто тебя не увидит. Вот, возьми с собой этот подарок. Ах да, я также поручила мастерам подготовить изделие из нефрита, чтобы преподнести Его Величеству на финальном испытании. Все условия созданы специально для тебя.

Супруга, должно быть, сильно утомилась, так как затем опустила щёку на стол и посмотрела на Сейку остекленевшим взглядом.

— Разве тебе не повезло иметь такую заботливую наставницу?

Вопреки её словам, презрение в голосе было достаточно острым, чтобы пронзить сердце Сейки.

«В этой кукле наверняка кроется какой-то подвох... Что-то, чтобы заманить госпожу Рейрин в ловушку».

Сейка прижала руку к груди, где хранила куклу отдельно от сладостей. Она могла бы поклясться, что чувствует зловоние чужого умысла, исходящее от этой крошечной, казалось бы, прелестной безделушки.

Если она оставит куклу во дворце дома Ко, в ближайшем будущем с Ко Рейрин непременно случится что-то ужасное — что-то, что низвергнет эту прекрасную, добрую и благородную деву с её пьедестала. Но если она этого не сделает, то сама отправится на дно преисподней. Её нарядят в одну лишь прозрачную ткань и превратят в постельную забаву, заставив вечно дрожать в страхе перед необузданными и жестокими порывами мужчины.

«Я больше так не могу».

Сейка зажмурилась. Она хотела, чтобы кто-нибудь остановил её, преградил путь, разрушил эту гладкую дорогу к погибели.

И всё же на мощённой булыжником дорожке перед ней так никто и не появился. Не было даже ни единого сорняка. Лишь она сама могла остановить себя.

«Уж лучше я просто...»

Пульс участился. Когда она крепче прижала к себе свёрток, что-то твёрдое стукнуло её в грудь. Это был нож, который она захватила, чтобы разрезать сладости, и спрятала вместе с куклой.

«Уж лучше я просто...»

Она стояла на пути, пропитанном злом. Продолжит ли она идти по нему или повернёт назад — всё равно останется запятнанной. В таком случае...

— ...

Сильно прикусив губу, Сейка устремила взгляд на дорогу впереди. Сделав короткий выдох, она целеустремлённо зашагала по дорожке ко дворцу.

— Госпожа Кин Сейка почти здесь.

Услышав приглушённое предупреждение Тосецу, Ко Рейрин — а точнее, Шу Кейгецу с её лицом — поперхнулась лунным пряником, которым неспешно перекусывала во дворце.

— Уже? Серьёзно?

— Да. Пожалуйста, сотрите бобовую пасту с губ. Госпожа «Ко Рейрин» никогда бы не стала сорить едой, — сухо произнесла женщина, прозванная «ледяной придворной дамой». Хотя она стала заметно мягче по сравнению с былыми временами, всё равно не упускала ни единого случая придраться.

— Хм-хм. Не то что сорить, я слышала, она выронила один из них прямо из рук, — огрызнулась Кейгецу, промокая губы платком.

Тосецу пропустила колкость мимо ушей.

— Напомню, что причиной тому были вы. Что ж, я удаляюсь. Дальше действуйте, как мы и планировали.

— Постой...

— Будьте спокойны, я спрячусь прямо за шатром.

С этими словами она вышла наружу. Оставшись одна во дворце, со всех четырёх сторон завешанном меховыми шкурами, Кейгецу тяжело вздохнула.

«У тебя всегда всё идёт в точности так, как ты задумываешь, Ко Рейрин».

Она не могла не ворчать на истинную хозяйку своего нынешнего тела. Эта девчонка была безнадёжно дерзкой, нахальной, обладала поистине дьявольским везением, и в мыслях Кейгецу ругала её за всё это на чём свет стоит.

Прошлой ночью, после того как Кейгецу «взяли под стражу» вместо девы дома Ко, и она выдала себя Гёмею и остальным, она связалась с Рейрин по пламени, обильно потея под перекрёстными взглядами окруживших её мужчин. Возможно, если бы Рейрин кротко извинилась, гнев Гёмея поутих бы. В надежде на это она попыталась вытянуть из подруги чистосердечное признание, но в ответ услышала: «Давай сохраним это в тайне от Его Высочества».

От одного лишь воспоминания о ледяной ауре, исходящей от Гёмея за её спиной, Кейгецу пробрала дрожь.

Однако больше всего Кейгецу впечатлило то, что принц сумел взять свой гнев под контроль. Более того, он приказал Рейрин сосредоточиться на спасении, а уж потом думать о наказании или докладе.

Правда, он предупредил, что они вернутся к этому разговору после Ритуала Почитания.

Перепуганное лицо Ко Рейрин во время этой отповеди было ещё тем зрелищем. Хотя Кейгецу знала, что последствия так или иначе аукнутся и ей, у неё так и чесались руки поаплодировать принцу и потребовать продолжения.

«Раньше я боялась, что, если она слишком сильно разозлит Его Высочество, он возьмёт её прямо на месте, и я застряну в положении Талантливой супруги... Но теперь я болею за то, чтобы он преподал ей хороший урок...»

Кейгецу уставилась в пустоту, совершенно измотанная и разбитая.

Кто-то должен был вселить в Ко Рейрин толику здорового страха. Разъярённых кабанов, ввергающих всё вокруг в хаос, нужно запирать в крепкую клетку.

«Может быть, это напрасный труд. Я была уверена, что на этот раз она усвоила урок, но как же сильно я ошибалась».

Массируя висок, Кейгецу мысленно прокрутила в голове события минувшей ночи.

Прошло около получаса с тех пор, как Ко Рейрин приказали срочно уходить. Шинъу и его шуканы по приказу Гёмея помчались к дозорной башне, где обнаружили двух супруг настолько пьяными, что у тех заплетался язык. Шаманка, должно быть, почуяла приближение отряда, потому что к их приходу её уже и след простыл.

Поскольку Добродетельная и Нравственная супруги заявили, что распивали вино вдвоём, чтобы укрепить узы дружбы, шуканы не смогли докопаться до истины за неимением улик. Их первостепенным приказом было задержать любых дев, разгуливающих под опасным ночным штормом, но, поскольку никого найти не удалось, отряд завершил поиски.

Выслушав доклад, Гёмей пришёл к выводу, что Рейрин и Касуи, должно быть, перебрались в безопасное место. Он приказал Кейгецу сообщить ему, если она получит от Рейрин весточку, а затем отослал её обратно во внутренний двор.

Однако для той, кто якобы «перебралась в безопасное место», Рейрин не особо торопилась назад. И вот, когда Кейгецу — вместе с Тосецу и Рири — уже устала ждать, и она потянулась к свече, чтобы сотворить огненное заклинание, кто-то окликнул её по имени.

— О, госпожа Кейгецу. Вы ещё не спите.

Ко Рейрин радостно вернулась во дворец Коки. Одна.

Когда Кейгецу спросила, какого чёрта она делала всё это время, та беспечно ответила, что заболталась с Талантливой супругой и Касуи. Кейгецу пришла в ярость и потребовала объяснить, как от эвакуации она перешла к такому.

Ко Рейрин спокойно приложила ладонь к щеке:

— Ну, это долгая история... Главное, что мы решили: пять дев должны объединиться, чтобы поймать наших врагов одним махом.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, так что начни сначала.

Неудивительно, что голос Кейгецу сорвался на рычание.

Ничуть не смутившись, Рейрин принялась излагать эту «долгую историю», начав с того момента, как покинула склад. И чем дольше Кейгецу слушала, тем сильнее каменели мышцы на её лице.

— Во-первых, вы ведь слышали о прошлом госпожи Касуи, не так ли? Она хочет отомстить за свою старшую сестру. После того, как она рассказала мне эту историю, я так рассердилась, что решила ей помочь.

— Какое идиотское начало. С чего бы тебе соглашаться помогать кому-то только потому, что ты «рассердилась»?!

— Ну, её сестра оставила ей письмо, в котором просила прожить счастливую жизнь, а она и не думала этого делать. Могла ли я сидеть сложа руки и смотреть на это?

Для Кейгецу эти доводы были лишены всякого смысла, но в голове Рейрин они, очевидно, выглядели безупречно логичными и играли ключевую роль.

Её непостижимый ход мыслей заставил Кейгецу закричать во всё горло:

— Говори что хочешь, но всё сводится к тому, что ты слишком мягкотелая! Да брось, я спасла тебя вовсе не для того, чтобы ты отпустила Ген Касуи...

— Именно. Вы спасли меня.

Когда Рейрин с серьёзным лицом взяла её за руки, остаток фразы замер у Кейгецу на языке.

Женщина, которая ещё недавно балансировала на грани жизни и смерти, сжала руки девы дома Шу с почтительным, почти благоговейным трепетом:

— Вы — моя чудесная комета. Эти руки всегда вытаскивают других из пучины отчаяния. Поэтому я захотела поступить так, чтобы быть достойной этих рук — достойной имени «Шу Кейгецу».

В её голосе слышалось чуть ли не упоение собственной благодарностью. Столкнувшись лицом к лицу со столь искренней, неподдельной привязанностью и уважением, Кейгецу растерялась, не зная, как реагировать.

Тем временем Рейрин, и глазом не моргнув, продолжила свои объяснения.

— Слово за слово, и я решила отправиться туда, где шаманка наверняка участвовала бы в пиршестве. Там мы выяснили, что шаманка была организатором убийства, а Добродетельная и Нравственная супруги — её сообщницами. И они также замышляли заговор, чтобы устранить «Ко Рейрин», понимаете...

От череды этих откровений у Кейгецу пошла кругом голова, и виной тому была вовсе не её хрупкость. Но самым удивительным, пожалуй, оказалось то, что Рейрин как ни в чём не бывало добавила следом:

— А сразу после того, как мы закончили вызов по пламени, какая-то таинственная спасительница оттащила меня и госпожу Касуи прочь. Ею оказалась не кто иная, как Талантливая супруга дома Ген, переодетая и готовая убить шаманку.

— ...Повтори-ка?

— Как я уже сказала, это была Талантливая супруга дома Ген, переодетая и готовая убить шаманку.

— С какой стати Талантливой супруге убивать шаманку?!

— По правде говоря, она переживала смерть госпожи Бушо ничуть не меньше госпожи Касуи, а то и больше. Она тоже скрывала лютую ненависть к шаманке и искала подходящую возможность отомстить.

При мысли о той отчуждённой, столь типичной для дома Ген Талантливой супруге, Кейгецу на мгновение остолбенела.

Наконец, она пробормотала:

— Дом Ген пугает до чёртиков.

— Не то слово, верно?

Рейрин согласно кивнула. Тосецу оскорблённо нахмурилась, а Рири лишь равнодушно улыбнулась.

— Как бы там ни было, Талантливая супруга настаивала, что не хочет втягивать госпожу Касуи в свою месть, а та отчитывала её за то, что она не рассказала обо всём раньше. Обстановка между ними накалялась.

— Представляю себе...

— Поэтому я предложила им перестать колебаться и просто совершить свою месть. И заодно вызвалась помочь.

— А?! Что из этого заставило тебя вызваться помогать?! — взвизгнула Кейгецу.

Рейрин бодро подняла руку:

— Ну, было бы ужасно оставить безнаказанным убийство невинной девушки. Кроме того, это вовсе не проявление «мягкотелости», которую вы так презираете. Мой план принесёт выгоду нам обеим.

Блеск в её глазах практически умолял Кейгецу о похвале.

— Во-первых, поскольку шаманка, Добродетельная супруга и Нравственная супруга — сообщницы, мы можем сорвать с них маски разом, если докажем вину шаманки. На первом испытании эти двое втянули вас в свои интриги и заставили пережить сущий кошмар. Мы просто обязаны поквитаться, — сказала она, подняв указательный палец.

Глядя на неё, Кейгецу вспомнила, насколько силён бывает гнев этой девчонки. Ко Рейрин была бесконечно всепрощающим человеком, но стоило кому-то впутать тех, кто ей дорог, она без колебаний наносила ответный удар.

— Во-вторых, возможно, я придаю этому слишком много значения, но... я беспокоюсь о госпоже Сейке и госпоже Хошун. — Вверх взметнулся второй палец, хотя на этот раз немного нерешительно. — По правде говоря, перед тем как обрушился шатёр, я получила от госпожи Хошун своего рода предупреждение. А когда госпожа Сейка пришла навестить меня после второго испытания, она всю встречу казалась погружённой в свои мысли. Я подозреваю, что их обеих заставили вредить мне против воли. Если мы остановим супруг, то сможем освободить их обеих.

— Не могла бы ты, пожалуйста, не совать нос не в свои дела?

Тут Кейгецу вспомнила, как однажды наткнулась на Хошун неподалёку от дворца Ранко. Предполагаемая злодейка излучала тогда неподдельный страх. Её некогда расчётливые глаза беспокойно бегали, а лицо было бледным.

«Вам повезло, что нашёлся кто-то, кто рискнул собственной жизнью, чтобы прийти к вам на помощь».

Теперь, оглядываясь назад, Кейгецу понимала: в этих словах читалась не только насмешка, но и толика обиды. Она намекала, что у девы дома Ран нет никого, кто мог бы прийти на помощь ей.

— Может, и так, — пробормотала Кейгецу, потирая подбородок.

— Если бы они нападали на нас по собственной воле, я была бы только за то, чтобы раздавить их, но мне их жаль, если их заставляют подчиняться приказам, — сказала Рейрин с печальным видом. — Мы должны освободить их и заставить подчиниться нам.

— ...Может, и так?

«Неужели именно кровь дома Ко заставляет её от природы мыслить как правительница?»

— И в-третьих, — продолжила Рейрин, игнорируя смятение Кейгецу и торжественно поднимая третий палец. — Госпожа Кейгецу, вы уже приготовили подарок на день рождения Его Величества?

— А?

Кейгецу уставилась на неё, ошарашенная столь неожиданным вопросом. После недолгих раздумий краска отхлынула от её лица.

Финальным испытанием Ритуала Почитания была подготовка подарка, достойного дня рождения Его Величества. Как раз сейчас она должна была искать первоклассную вещь, поставив на кон репутацию своего дома, — но из-за всех этих ссор и заговоров, в которые она оказалась втянута, она совершенно забросила приготовления.

— У меня ничего не готово.

Рейрин мрачно кивнула:

— У меня, как выяснилось, тоже.

— Ч-что же нам делать? У нас осталось всего пять... нет, четыре дня. Ах, это всё твоя вина, Ко Рейрин! Я хотела поговорить с тобой об этом раньше, но ты меня проигнорировала и...

— Вы совершенно правы. Это всё моя вина. — Кейгецу была так расстроена, что принялась перекладывать вину, но Рейрин оставалась абсолютно невозмутимой. — В таком случае, позвольте мне взять ответственность на себя. Если вы согласитесь помочь мне с планом, то сможете приготовить чудесный подарок, приложив лишь пятую часть усилий.

— Чудесный подарок? Правда?

— Да. Он, несомненно, составит конкуренцию национальным сокровищам. Более того, от вас потребуется лишь предоставить материалы. Я уже заручилась помощью госпожи Касуи.

«Неужто так звучит голос призрака, сбивающего людей с пути истинного?» И хотя ей всё ещё не была ясна истинная суть предложения, в ушах Кейгецу оно прозвучало на редкость заманчиво — особенно после напоминания о висящей над ней проблеме.

План состоял в том, чтобы схватить высокомерную шаманку и этих несносных супруг, а затем подготовить чудесный подарок к финальному испытанию. Что же это могло быть?

Кейгецу невольно подалась вперёд:

— М-мне нужно чуть больше объяснений...

— Чтобы всё сработало, нам также потребуется сотрудничество госпожи Сейки и госпожи Хошун, — с улыбкой произнесла Рейрин. — Завтра, смею предположить, они заявятся с куклами и ядовитыми цветами в попытке сгубить «меня».

Расплывшись в широкой улыбке на своём веснушчатом лице, она хлопнула в ладоши.

И, очаровательно склонив голову набок, закончила:

— Так давайте же поймаем их с поличным, станем их шантажировать и переманим на нашу сторону, хорошо?

Хотя в конце фразы её интонация слегка повысилась, это было утверждение, а не вопрос.

— Ты сказала... шантажировать их?

— Да. Я знаю, что вы справитесь, госпожа Кейгецу! — Пока лицо Кейгецу застывало в ужасе, Рейрин сжала её руки, расплываясь в улыбке. — Если возможно, я хотела бы завербовать их к концу завтрашнего дня, так что давайте разделим задачу по их убеждению. Вы берёте на себя госпожу Сейку. А я, так и быть, займусь госпожой Хошун.

— Постой, погоди...

События развивались так стремительно, что Кейгецу едва поспевала за ними. С какой стати её втянули в уговоры Кин Сейки? Что задумала Ко Рейрин?

И к тому же, похоже, она и впрямь терпеть не могла Ран Хошун.

— Мы сыграем на их слабостях и заставим предать своих хозяев. Хи-хи, мы обе стали весьма искушёнными во всех этих злодейских делах. И всё это благодаря вашему опытному руководству.

— А? Чт...

— Пока мы, две злодейки, работаем заодно, нам нечего бояться. Давайте же все впятером воспользуемся этой возможностью, выпустим на волю наше внутреннее зло и объединимся, чтобы сокрушить врагов!

Не обращая внимания на бегающий взгляд Кейгецу, Рейрин сжала кулак и заявила:

— Проявим же характер!

План, о котором она поведала следом, был просто нечто...

Закончив просматривать очередное из своих бесчисленных воспоминаний, Кейгецу в который раз тяжело вздохнула.

Дерзость этого кабана в обличье бабочки не переставала поражать. Кейгецу надеялась, что кто-нибудь — возможно, Гёмей — вмешается и остановит её, но по какой-то причине он до сих пор не прислал ни единого гонца. И это несмотря на то, как сильно его тревожили её безрассудные выходки.

Когда Кейгецу, заподозрив неладное, спросила об этом Рейрин, дева дома Ко лишь хихикнула и ответила:

— На самом деле, я попросила об одолжении Её Величество.

Как выяснилось, поделившись своим замыслом с домом Ген, она через Талантливую супругу обратилась к Императрице с прошением «предоставить всё девам». По традиции Ритуал Почитания был вотчиной не мужчин или супруг, а именно дев. Считая просьбу о невмешательстве посторонних на время ритуала вполне естественной, Кеншу охотно согласилась. Иными словами, она запретила Гёмею вмешиваться.

И вот, когда до конца Ритуала Почитания оставалось четыре дня, Рейрин со своими союзницами могли вздохнуть спокойно и всецело посвятить себя этому рискованному возмездию.

— В случае сомнений, пользуйся авторитетом Императрицы. Это ещё одна уловка из злодейского ремесла, которой я у вас научилась.

— Перестань говорить обо мне так, словно я какое-то истинное воплощение злодейки! И просто предупреждаю: чем упорнее ты не даёшь Его Высочеству вмешаться, тем страшнее окажутся последствия. Тебе это понятно?

— Ик! — Рейрин вздрогнула, отшатнувшись от угрозы Кейгецу. — Но... если я буду оттягивать это достаточно долго, возможно, он забудет о своём гневе. Наверняка есть хоть малюсенький шанс... По крайней мере, я очень на это надеюсь...

То, как забегали её глаза, делало её вылитым ребёнком, который пытается спрятать кувшин, разбитый во время шалости.

Эта реакция застала Кейгецу врасплох. Она всегда считала «бабочку» Его Высочества человеком, который никогда не теряет самообладания и не извиняется за свои поступки.

«А Ко Рейрин немного изменилась».

Кейгецу вдруг осенило, что дева дома Ко научилась быть более открытой в своих чувствах. Научилась обижаться, когда в её адрес бросали несправедливые оскорбления. Научилась печалиться, ссорясь с подругой. Научилась злиться и давать отпор при нападении, а также научилась бояться нагоняев от близкого человека.

Несомненно, подобные перемены можно было расценить как падение прежней небожительницы. Она утратила свою безмятежность, стала подвержена душевным порывам, в ней проснулись гнев и малодушие.

И всё же Кейгецу находила эту её сторону куда более симпатичной, чем ту Ко Рейрин, которая принимала все удары судьбы и с благородной улыбкой на устах готовилась к смерти.

Что такого ужасного в том, чтобы порой казаться жалкой? В конце концов, в этом и заключается суть жизни.

По этим причинам она просто не могла отвергнуть новую Ко Рейрин... и всё же.

«Жутко раздражает, когда она заставляет нас всех плясать под свою дудку, словно марионеток на ниточках».

Почувствовав, как к шатру кто-то медленно приближается, Кейгецу помрачнела.

— Добрый день. Это Кин Сейка. Могу я отнять у вас минутку, госпожа Рейрин?

Сейка наконец-то прибыла на место.

Откашлявшись, Кейгецу ответила самым благонравным тоном, на который только была способна:

— Да, разумеется.

Отступать было поздно. Пришло время привести план в действие.

Набравшись решимости, она пригласила Сейку войти:

— Пожалуйста, проходите.

— Благодарю вас.

Меховой полог со стороны вымощенной булыжником дорожки откинулся, и Сейка плавной походкой вошла внутрь.

— Вам так долго нездоровилось, что я уже начала беспокоиться... На днях я забыла захватить с собой угощение, поэтому решила навестить вас во второй раз.

Кейгецу с улыбкой приняла свёрток, пряча за этой улыбкой затаённую тревогу.

— Ах, я так признательна за заботу.

По словам Ко Рейрин, Сейка явилась сюда по приказу Добродетельной супруги дома Кин, чтобы подбросить куклу, которая послужит доказательством государственной измены. Заметив лёгкую выпуклость на груди у Сейки, Кейгецу интуитивно догадалась, что та прячет именно эту вещицу.

«Хорошо бы она заодно не подмешала яд в еду».

Не желая распечатывать свёрток прямо сейчас, Кейгецу опустила его на стол и жестом пригласила Сейку сесть напротив.

Роскошно одетая дева дома Кин оглядела дворец и пробормотала:

— Я не вижу придворных дам...

— Верно. В это время дня они обычно отдыхают.

На самом деле Ко Рейрин услала их намеренно, чтобы создать видимость удобной возможности для нападения, а Тосецу пряталась прямо за шатром — но Кейгецу, разумеется, не собиралась об этом упоминать.

— Боюсь, чай, который я заварю, не дотянет до моего обычного уровня, — произнесла она. — Приношу свои извинения.

— Ну что вы! — опешив, ответила Сейка. Затем она слегка потупила взор и добавила: — Я недостойна вашего гостеприимства.

Голос её прозвучал слабо и надломленно. Очевидно, её и впрямь терзали сомнения по поводу заговора, в котором она оказалась замешана.

«Хм-хм. Можешь разыгрывать душевные муки сколько угодно, если от этого чувствуешь себя лучше, но сам факт твоего прихода означает, что вина всё ещё на тебе».

Вид прекрасного лица Сейки, искажённого страданием, не вызвал у Кейгецу ничего, кроме тихого фырканья. Ей никогда не нравилась эта девица.

Внешность Кин Сейки могла потягаться с красотой Ко Рейрин, она была искусной танцовщицей и всегда держалась с уверенностью. Она была принципиальна. Любила всё прекрасное и не скрывала отвращения к безобразному. Учитывая её неизменные стандарты, в каком-то смысле её можно было назвать прямолинейным и искренним человеком.

Однако с точки зрения той, кто подвергался нападкам за своё «уродство», во всём этом не было ничего безобидного.

«Возможно, ей пойдёт на пользу пережить свою первую неудачу. Давай же, замарай руки мерзкими делами и вкуси настоящих страданий».

Кейгецу знала, что Кин Сейка в какой-то мере боготворила Ко Рейрин. В конце концов, эта бабочка была воплощением её идеала: радовала глаз, была изящна и могла ответить на любой вопрос с достоинством и умом. Как же омерзительно, должно быть, было ей теперь обрывать крылья тому созданию, которым она так долго и с таким восхищением любовалась.

И всё же Сейка сама сделала этот выбор.

После неестественно долгого молчания дева дома Кин неловко развернула свёрток.

— Я... пожалуй, открою его. Это довольно крупная сладость, поэтому нам следует разрезать её, чтобы было удобнее есть.

То, что она достала, оказалось сладким рисовым пирожным, великолепным, как произведение искусства. И оно действительно было великовато, чтобы есть его целиком.

— Я могу разрезать, если позволите. Ох, боже... Куда же я положила нож? Как неловко.

Когда Сейка принялась показательно шарить в своих одеждах, глаза Кейгецу резко сузились.

«Значит, вот в какой момент она планирует подбросить куклу?»

Например, она могла бы незаметно оставить её где-нибудь, наклонившись. Или притвориться, что что-то уронила, используя это как отвлекающий манёвр.

И как только она это сделает, Кин Сейка окажется всецело во власти Кейгецу.

— Как же... неловко...

Порывшись ещё немного в одеяниях, Сейка внезапно возвела очи к Небесам и плотно сжала губы.

— ...

— Госпожа Сейка? В чём дело? — с сомнением поторопила её Кейгецу.

На лице гостьи появилась горькая улыбка.

— До чего же я безобразна.

— А?

Пока Кейгецу озадаченно моргала, дева дома Кин выпрямилась и потянулась рукой к груди.

— Госпожа Рейрин. Мне нужно сказать вам кое-что очень важное.

Кейгецу ожидала увидеть в белоснежных пальцах девушки куклу, но ошиблась. Сейка вытащила нож, предположительно предназначавшийся для рисового пирожного. Положив его на стол — прямо в ножнах, — она посмотрела Кейгецу прямо в глаза.

— Я уважаю вас от всего сердца.

— Что, простите?!

Изумлённый вскрик вырвался у Кейгецу. Это была вполне оправданная реакция, учитывая, что человек, который, отбросив все сомнения, казалось, готовился расставить ловушку, вдруг разразился монологом со смертельно серьёзным выражением лица.

Сейка тем временем не обратила на растерянность Кейгецу ни малейшего внимания. Изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе, она искренне продолжила:

— Как ни стыдно мне в этом признаваться, но, когда я жила в своих родных землях, мне хватало самомнения считать себя самой выдающейся женщиной во всём краю. И поэтому, когда я встретила вас впервые, ваша красота, талант и ум поразили меня словно гром среди ясного неба.

— П-правда?

Кейгецу настолько растерялась, не зная, как реагировать, что выдала самый уклончивый ответ, на который только была способна. Она не могла позволить себе изобразить радость от такого признания, но и притворяться скромной было бы неуместно.

— Вы гордая женщина, госпожа Рейрин. При всей вашей болезненности вы никогда не используете её как оправдание. Вы усердно трудитесь и никогда не показываете слабости. Сколько бы любви вы ни получали от окружающих, вы отказываетесь опираться на них. Вы никогда не льстите, никогда не заискиваете... Это словно небо и земля по сравнению с вульгарной побочной ветвью дома Кин.

Сейка сжала кулаки, покоившиеся на столе рядом с ножом, словно пытаясь сдержать бурю эмоций. В её миндалевидных глазах начали собираться слёзы.

— Дни, проведённые с вами, — моё величайшее сокровище. Вы мой идеал. И я не могу позволить, чтобы этот идеал был запятнан моими собственными руками, — твёрдо заявила она, несмотря на дрожащий голос.

Глаза Кейгецу слегка расширились.

«Что она только что сказала?»

«Означает ли это, что она собирается предать Добродетельную супругу?»

— Но... — Всё тело Сейки начало содрогаться. — Добродетельная супруга — эта алчная женщина — приказала мне погубить вас. Если я этого не сделаю, она лишит меня статуса девы... продаст похотливому мужчине и превратит в п-постельную забаву. Меня запрут в спальне, и его грубые руки и кнут будут безнаказанно измываться над моей плотью... — С этим полным отчаяния признанием она дрожащими руками потянулась к ножу. — Я обдумала свои возможности. Если меня так или иначе лишат моего положения... Если моё тело будет растерзано по чьей-то прихоти... Уж лучше я просто...

Неуклюже схватив нож, она крепко прижала его к груди.

С сильным блеском в глазах она с достоинством объявила:

— Я считаю, что должна сложить с себя статус девы по собственной воле.

С клинком в руке было совершенно ясно, что она на самом деле пыталась сказать. Кин Сейка была всецело готова покончить с собой.

«Ой, да умоляю».

Реакцией Кейгецу на трагическую решимость Сейки было одно лишь разочарование.

«Она что, дура?»

В конце концов, Кейгецу знала правду: тот, кто действительно хочет умереть, не станет вот так заявлять об этом перед другими. Он спрячет своё отчаяние за улыбкой, разучится плакать и будет терпеть, терпеть, терпеть — пока однажды не исчезнет без следа. В одиночестве, ни к кому не протягивая руки.

Точно так же, как Ко Рейрин, которая сдалась и планировала тихо опуститься на дно колодца.

Поэтому Кейгецу хладнокровно заключила: «Госпожа Сейка просто упивается собственной трагедией».

Считая себя самой несчастной девушкой на свете, она выбрала путь саморазрушения, даже не попытавшись бороться. Более того, она отказалась держать это решение при себе. Эта ситуация казалась до боли знакомой.

Сидящая сейчас перед Кейгецу Кин Сейка была вылитой копией её самой в прошлом — той, которую довела до отчаяния Благородная супруга дома Шу и которая умоляла Ко Рейрин убить её.

Охваченная безмерным отвращением, дева дома Шу зловеще прищурилась, глядя на Сейку:

— Добродетельная супруга действительно сказала вам это? Что если вы не навредите Ко... то есть мне, она выдаст женщину, бывшую когда-то девой, замуж за какого-то мужчину?

— Да. Добродетельная супруга происходит из безвкусной побочной ветви дома Кин. Эти ничтожества не ценят ничего, кроме денег. Они готовы выставить женщин из собственных земель на аукцион без капли достоинства или здравого смысла.

— Хм. Тогда почему бы не решить проблему с помощью денег?

Кейгецу не смогла сдержаться и выпалила именно то, о чём думала. Сейка ошеломлённо уставилась на неё, но Кейгецу это ничуть не смутило.

— Разве это не самое логичное? Добродетельная супруга считает, что если вы не приносите ей пользы как дева, то она должна использовать вас для извлечения прибыли и окупить свои вложения. На мой взгляд, это звучит как вполне разумный ход мыслей.

— Что?..

— В каком-то смысле аукцион — весьма действенный метод. Если всё, что её заботит, это деньги, почему бы вам самой не предложить наивысшую цену за себя? У вас есть заработок девы, талант к танцам, который может стать источником дохода, и смазливое личико, не так ли? — В вопрос закралась нотка цинизма.

Кин Сейка не понимала. При всех своих причитаниях о том, что её собираются продать, она даже не осознавала, насколько выигрышные карты были у неё на руках. Она была хорошей танцовщицей. Сам наследный принц хвалил её таланты. Ей не нужно было выходить замуж, чтобы прокормить себя. Боже, да она, наверное, могла бы озолотиться, если бы постаралась.

К тому же она была великолепна. И хотя её внешность не взывала к защитным инстинктам так, как красота Ко Рейрин, в ней был притягательный шарм. Если бы она с умом использовала свой чудесный, кристально чистый голос, то могла бы с лёгкостью вить из любого мужчины верёвки.

Словом, если бы она задалась целью, то смогла бы вообще избежать аукциона, а если бы её и выдали замуж за старого извращенца, она могла бы воспользоваться своей красотой, чтобы контролировать каждый его шаг. Какой разительный контраст с Кейгецу, которая не была наделена ни талантом, ни красотой, не имела никаких перспектив на замужество и умерла бы на обочине дороги, если бы её опекунша, Благородная супруга, изгнала её со двора.

«Ты ждала, что я поглажу тебя по головке и всё улажу? Вынуждена тебя огорчить, но это не в стиле нынешней «Ко Рейрин»».

Если бы напротив Сейки сидела настоящая Ко Рейрин, она бы непременно нахмурила брови и выслушала её с полным сочувствием. Она умоляла бы деву дома Кин не делать ничего опрометчивого и предложила бы ей руку помощи, убеждая вместе найти выход из положения.

Она всегда была такой. Хоть она и утверждала, что в случае с Касуи лишь следовала примеру Кейгецу, в этом, несомненно, проявлялась её истинная натура.

«Когда дело принимает серьёзный оборот, она становится мягкотелой. Она будет пытаться спасти всех и каждого».

И хотя именно эта черта привела к спасению самой Кейгецу — нет, именно по этой причине! — она не хотела, чтобы подруга проявляла слишком много милосердия к другим. Ведь это означало бы, что в конечном счёте для Ко Рейрин она была всего лишь очередным лицом в толпе.

— Почему бы не сунуть Добродетельной супруге золото прямо под нос? О, или вы бы предпочли, чтобы вас приютил дом Ко? Для нас было бы честью заполучить столь искусную танцовщицу в качестве личной куртизанки. Просто назовите свою цену.

Кейгецу сгоряча предложила средства дома Ко, но вскоре осознала, что это и впрямь блестящая идея. Будь то Императрица или Ко Рейрин, женщины дома Ко относились к деньгам слишком беззаботно, чтобы делать из них проблему. Если бы это означало, что они могут заполучить в свои ряды непревзойдённую куртизанку, они бы не раздумывая выложили кругленькую сумму. А потом, каждый раз, когда Кейгецу менялась бы местами с Ко Рейрин, она могла бы вдоволь забавляться с Сейкой, низведённой до положения блудницы дома Ко.

— Чт...

Пока дева перед ней заливалась хихиканьем, Сейка несколько долгих мгновений не знала, что и сказать.

«Неужели это действительно Ко Рейрин?»

[[image:/storage/reader-images/bec77dc36c372e532047a3dfa863863cd18a3f66.jpg]]
Она не могла поверить своим ушам. Сейка знала: при всей кажущейся хрупкости Ко Рейрин скрывает железную волю. Поэтому она не ждала утешений, намекнув на самоубийство. Скорее уж рассчитывала на суровый взгляд и нагоняй.

Так или иначе, Сейка ожидала более серьёзного ответа. Возможно, дева кивнула бы, уважая её решение, или, наоборот, прочла бы нотацию о ценности жизни. Но чего она никак не ожидала услышать, так это предложения решить проблемы с помощью денег.

Вдруг Сейка заметила, что «Ко Рейрин» подпёрла подбородок рукой и насмешливо кривится. Её вызывающая мимика и грубые манеры были совершенно не к лицу главной кандидатке в императрицы.

«Кто?..»

Нечто, не поддающееся логике — скорее предчувствие, чем мысль, — заставило её содрогнуться от пробежавшего по спине холодка.

«Кто она?»

Ко Рейрин была бабочкой принца. Её осанка всегда была грациозной, она во всём сохраняла ореол элегантности. Даже провалившись под лёд замёрзшего озера, она стояла с прямой спиной, а сейчас сидела, ссутулившись, словно кошка, и неряшливо опершись локтем о стол.

Эта ссутуленная спина. Эта ухмылка и колючий взгляд. Глядя на неё, Сейка вдруг вспомнила кое-что, запрятанное на задворках памяти.

— О боже, что же случилось, госпожа Сейка? Вы побелели как полотно!

Вопреки озабоченным словам, концы её фраз звучали с мерзкой издёвкой. Стоило ей увидеть, что противник уязвим, как она тут же переходила в наступление. В моменты, когда она распалялась, её голос срывался — всё это напоминало одну весьма определённую особу.

«Неужели?..»

На кратчайший миг в голове Сейки мелькнула догадка, но она была настолько абсурдной, что дева тут же отбросила её.

И всё же, как бы она ни старалась это отрицать, мысль въедалась в мозг, словно упрямое пятно, пока в конце концов не поглотила её целиком.

«Этого не может быть».

«Должно быть, я просто переутомилась. Как вообще можно было допустить столь нелепую мысль?»

— Вы сказали «приворотное зелье»? Разве это не сказки, давно забытые вместе с языческими тайными искусствами? Хотите сказать, что это реальность?

В тот же миг Сейка вспомнила разговор дев на недавнем чаепитии:

— Ходят слухи, что отец госпожи Кейгецу был странным человеком, мечтавшим стать даосским заклинателем.

Один из её родителей был заклинателем. А в последнее время она проводила подозрительно много времени с Ко Рейрин.

«А что, если — лишь возможно — Шу Кейгецу унаследовала от отца даосские искусства, которые ныне считаются лишь вымыслом?»

Пульс Сейки участился. Пересохшими губами она промолвила:

— Возможно, это не такая уж плохая идея, госпожа Рейрин.

— А?

Пока другая дева в замешательстве хлопала глазами, Сейка мысленно взяла себя в руки. Нужно быть осторожной, чтобы подозрения не стали слишком очевидными.

Удивляясь чему-то, бабочка, которую Сейка так боготворила, никогда бы не состроила столь глупое выражение лица и не стала бы сидеть с разинутым ртом. И как она не замечала этого раньше? Неужели всё то время, что она скрупулёзно изучала каждый грациозный взгляд и плавное движение Ко Рейрин, пропало даром? Даже спрячь самозванка лицо за веером, одних только движений её пальцев было бы достаточно, чтобы выдать её. Именно с такой степенью точности Сейка оттачивала своё собственное искусство.

— Я с удовольствием стала бы личной куртизанкой дома Ко и совершенствовала бы своё мастерство вместе с вами.

— Э-э…

— Помните, мы обещали однажды сразиться друг с другом в танцевальном состязании? Насколько я помню, это было ранней весной, когда мы любовались цветением сливы, не так ли?

Сейка опустила нож и одарила девушку притягательной улыбкой. На самом же деле они с Ко Рейрин никогда не давали друг другу подобных обещаний.

Но, тем не менее, она продолжила:

— Ласточки поют, а иволги танцуют. Вы предложили мне вместе исполнить танец, который запечатлел бы сияющий весенний пейзаж. Сказали, что не можете дождаться, когда я исполню танец настолько прекрасный, что он заставит иволгу устыдиться.

— А… — после недолгого замешательства другая дева наконец убрала руку от подбородка и кивнула. — Кажется, припоминаю.

В этот самый миг Сейка начала действовать. Она перегнулась через стол и сделала резкий выпад, приставив обнажённый нож к шее девушки.

— Кто вы такая?

Это был безотчётный порыв. Её голос дрожал. Ужасающая догадка превратилась в уверенность, толкнув Сейку на насилие.

— Ч-что на вас нашло, госпожа Сей…

— Мы с госпожой Рейрин никогда не обещали друг другу состязаться в танцах, — прорычала дева дома Кин, прижимая лезвие ещё плотнее.

Девушка перед ней ахнула, затем неловко рассмеялась:

— В-верно. Я ошиблась. Просто в последнее время всё так навалилось.

— Так навалилось, что вы даже не заметили моей оговорки? Ласточки не поют, а иволги не танцуют. Иволги поют, а ласточки танцуют. Хотите сказать, что никогда не слышали столь расхожей поговорки? — выплюнула Сейка.

Другая девушка униженно умолкла. Ещё одна столь типичная для неё реакция.

— П-просто я устала, вот и всё.

— Избавьте меня от этих жалких оправданий, нося лицо госпожи Рейрин. И прекратите этот невыносимый писк.

Хотя самозванка и была способна на самый минимум, необходимый для поддержания подобающей деве беседы, она была до ужаса неотёсанной. Эмоциональная девчонка. Её голос срывался на писк, она жалко хныкала и спешила оправдаться при малейшей возможности. Из той породы, что заискивают перед сильными, издеваются над слабыми и виснут на других, стоит им столкнуться с малейшей неудачей.

— Б-бросьте клинок…

Девушка подняла руку, чтобы оттолкнуть нападавшую за плечо. Когда её кулак разжался, обнажив дрожащие пальцы, ярость Сейки лишь возросла. Руки Ко Рейрин всегда должны были оставаться гордыми и прекрасными.

Это послужило последним толчком, утвердившим её догадку. Эта неуклюжая поза. Эти неловкие движения. Сейка уже не в первый раз видела их в девичьем дворе.

— Зачем вы захватили тело госпожи Рейрин? — потребовала она, хоть уже и знала ответ.

Всё из-за Ритуала Почитания — церемонии оценки и распределения рангов дев. Поняв, что у неё нет ни единого шанса победить самостоятельно, эта девчонка использовала свои чары, чтобы украсть чужое тело.

— Отвечай мне, Шу Кейгецу!

Почувствовав на своей шее острый край лезвия, Кейгецу всем телом напряглась, её дыхание стало прерывистым.

— Я права? Ты украла тело госпожи Рейрин с помощью даосских искусств. Знала, что такая бесталанная пустышка, как ты, иначе никогда не переживёт Ритуал Почитания! И пока я стойко проходила испытания ритуала, несмотря на то, как отчаянно мне хотелось сбежать, ты попыталась решить все проблемы, выкрав чужой облик… Мерзость. Отвратительная помойная крыса!

Её резкое обвинение ударило Кейгецу прямо в сердце, словно ножом. Что же могло её выдать?

— Я была дурой, что не заметила раньше. Только посмотри на эти грубые повадки, на эти нелепые гримасы, на эти вульгарные мысли. О, чем пристальнее я приглядываюсь, тем явственнее вижу в тебе только тебя саму!

Кто бы мог подумать, что малейших жестов или мимики будет достаточно, чтобы не только раскрыть правду о подмене, но и узнать того, кто скрывается внутри? Кин Сейка оказалась куда наблюдательнее и умнее, чем предполагала Кейгецу. Она покрылась холодным потом, почуяв надвигающуюся опасность.

Однако следующие слова Сейки заставили её удивлённо моргнуть:

— Отвечай мне, Шу Кейгецу! Иначе я сдам тебя шуканам!

Если бы Кейгецу нужно было откровенно описать свои чувства в этот момент, это было бы облегчение.

«И это всё?»

Столкнувшись со странным запретным искусством в действии, несмотря на то, что объект её поклонения был лишён своего тела, максимум, что собиралась сделать Сейка, — это донести на неё шуканам?

«Так что же, она не собирается выколоть мне глаза или бросить на съедение рою насекомых? Она не станет таскать меня за волосы по полу или обливать ледяной водой? Не перевернёт всё вокруг, пытаясь раздавить меня насмерть?»

А ведь на всё это были способны женщины дома Ко во имя возмездия.

При ближайшем рассмотрении нож, который Сейка держала у её горла, едва заметно подрагивал от гнева и нервного напряжения. Из такой слабой хватки даже Кейгецу могла бы с лёгкостью выскользнуть. В качестве доказательства Тосецу даже не шелохнулась, чтобы ворваться из-за шатра, давая понять, что сочла вмешательство излишним.

Чтобы прощупать почву, Кейгецу раздула пламя ближайшей свечи и на мгновение обвила им руку Сейки. Дева дома Кин взвизгнула, опрокинула стул, вскочив на ноги, и отбросила нож в сторону.

— Э-это магия?! К-как жутко! — Прижав руки к груди, Сейка собрала всю свою смелость, чтобы свирепо посмотреть на Кейгецу. И всё же в её прекрасных глазах читался явный страх. — Т-тебе не запугать меня, чтобы заставить молчать. Я ни капли не боюсь такой ничтожной пустышки, которая прибегает к колдовству, чтобы заполучить…

— Хватит. — Чем больше Кейгецу обретала самообладание, тем сильнее её раздражала болтовня Сейки. — Оставь эти банальности при себе.

Позволив эмоциям взять над собой верх, она хлопнула ладонями по столу и поднялась на ноги. Не привыкшая к таким грубым речам и манерам, дева дома Кин ахнула в смеси ужаса и осуждения.

— Да, ты угадала. Я Шу Кейгецу — помойная крыса девичьего двора. Я поменялась местами с Ко Рейрин с помощью даосских искусств. Но не тебе меня за это судить. Ко Рейрин дала на это своё согласие.

— Чт… Ты ждёшь, что я поверю в этот бред?! Ты украла тело госпожи Рейрин ради собственной выгоды, не так ли? Какой наглостью нужно обладать, чтобы совершить столь омерзительный поступок, а затем лгать о нём!

— Да-да, у тебя всё всегда «омерзительно». Громкие слова. Тогда скажи мне, что толку от твоей «красоты»? Это всё пустая болтовня. В твоей эстетике нет стержня!

Выпалив это во весь голос, Кейгецу задумалась о смешанных чувствах, которые вызывали у неё собственные слова. Разве эстетика и стержень вообще сочетаются? Очевидно, на неё слишком сильно повлияла одна небезызвестная особа.

Она почувствовала, как Тосецу за шатром разразилась приступом беззвучного смеха, в то время как Кин Сейка в недоумении нахмурила брови:

— Прошу прощения?

Увы, сказанного было не воротить. Кейгецу собралась с духом и откинула за спину прядь волос, свисавшую на плечо.

— Хм-хм. Я почти могу посочувствовать добродетельной супруге. Ты так громко заявляешь о том, как хочешь быть прекрасной и благородной, но даже не собираешься за это бороться.

Сейка отступила на шаг, и Кейгецу сократила расстояние. Шарканье туфель по каменному полу разнеслось эхом.

— Боишься, что тебя выдадут замуж насильно? Тогда ты сказала добродетельной супруге «нет»? Ты ударила её? Дала пощёчину? Вопила во всю глотку? Расставила ей ловушку? Нет! Держу пари, ты только и делала, что сжималась от страха и злобно пялилась, прямо как сейчас!

Это было в порядке вещей для женщины благородного происхождения, Кейгецу в этом не сомневалась. И тем не менее она не могла не подумать: «Я сражалась. Я боролась».

Она визжала так громко, как только могла, скалила зубы и насылала на других проклятия своими даосскими заклинаниями. Люди смеялись и называли её жалкой, даже клеймили её старания грехом, но Кейгецу всё равно твёрдо стояла на ногах и боролась, потрёпанная и не заботящаяся о том, как она выглядит.

Она боролась с несправедливостью своей жизни, и всё это ради того, чтобы просто оставаться собой.

Единственной, кто когда-либо протянул ей руку помощи, была Ко Рейрин. И в этом заключалось первое и единственное в её жизни благословение.

— Ты красива. Ты талантлива. У тебя есть всё, чтобы сражаться самостоятельно, в отличие от меня. И только что тебе даже предложили помощь в виде средств дома Ко, но ты отказалась её принять.

— …

— Строишь из себя жертву, даже не пытаясь дать отпор, а потом поворачиваешься и называешь моё жалкое сопротивление уродливым? Да кем ты себя возомнила?!

Услышав эту беспощадную отповедь, Сейка резко вскинула голову и сжала губы в тонкую линию. В её глазах, всегда сохранявших некую невозмутимость, вспыхнула ярость.

Она прижала руку к груди и ответила, тщательно чеканя каждое слово:

— Что уродливо, то уродливо. Омерзительно паразитировать на других и позволять эмоциям управлять собой. Пока женщины из побочной ветви выставляли напоказ свои амбиции, мои бабушка и мать молчали и стойко переносили их издевательства. И всё это — с высоко поднятой головой.

Мысленным взором она увидела образ своих матери и бабушки, молча сжимающих кулаки перед растоптанным садом.

Они стояли прямо и гордо. Ни разу не повысили голос и не сорвали досаду ни на ком, вместо этого устремляя взгляд только вперёд. Они всегда сидели с безупречно прямой спиной в уединённых покоях, и даже когда до их ушей доносились кокетливые голоса — голоса тех женщин, что паразитировали на других, выставляя свои желания на всеобщее обозрение! — они даже не морщились.

Наблюдая за их лицами, Сейка усвоила урок. Что такое истинное благородство. Что такое истинная стойкость.

— Потомки главной ветви дома Кин всегда должны хранить гордость!

— И что, эта горделивая выдержка хоть как-то вытащила вас из беды?!

Хотя Сейка прокричала это так громко, что шатёр чуть не содрогнулся, Кейгецу умудрилась оказаться ещё громче. Ну разумеется. В соревнованиях по крикам и воплям ей не было равных.

— Побочная ветвь была вольна распоряжаться вашим кланом как ей вздумается, и в итоге тебя вынуждают продать своё тело! Что такого великого в том, чтобы молча с этим мириться? Вы только и делаете, что трусливо жмётесь в угол!

— Это не…

— Да ладно тебе. Ты ведь прячешь это за пазухой, не так ли? Отдавай. — Поняв, что спор ходит по кругу, Кейгецу сменила угол атаки. — Добродетельная супруга прислала тебя сюда с чем-то, чтобы подставить Ко Рейрин, верно? Дай угадаю: с куклой?

— Откуда…

Столкнувшись с осведомлённостью, которой ни у кого не должно было быть, Сейка вытаращила на неё глаза от изумления. Воспользовавшись её шоком, Кейгецу силой вырвала у неё куклу.

— Что вы делаете?!

— О боги! Какая прелестная куколка! Пришла подбросить её? Интересно, что внутри. Яд? Или, может, какой-нибудь сомнительный амулет? Ага, значит, вы хотели выставить Ко Рейрин предательницей!

— Супруга ничего мне об этом не говорила!

— Но ты догадывалась! И всё же притащила куклу сюда. Честность? Эстетика? Не смеши меня. Ты просто трусливо выполняешь приказы добродетельной супруги!

Когда Кейгецу во второй раз хлопнула ладонями по столу, Сейка побледнела и наконец замолчала. С лёгким фырканьем дева дома Шу бросила отобранную куклу на стол.

— Знаете что, госпожа Сейка? Эта кукла очень похожа на вас. Она красива, у неё прекрасная осанка. Ну ещё бы — она ведь вырезана из дерева. Что бы с ней ни происходило, выражение её лица никогда не меняется, и она сносит всё в молчании. И живёт она лишь по милости того, кому принадлежит.

Цок…

Снова раздался стук туфель: Кейгецу вновь приблизилась к Сейке. Придвинув лицо так близко, что их носы почти соприкоснулись, она свирепо уставилась на собеседницу.

— Это и есть твой идеал?

— …

Губы Сейки задрожали, а плечи начали опускаться.

— Ты хоть понимаешь, в каком положении оказалась? В тот момент, когда я раскусила твой заговор, тебе пришёл конец. У тебя оставалось только три выхода: убить меня, пойти против добродетельной супруги или наложить на себя руки. Я собиралась оказать тебе любезность, включив в свой план и натравив на супругу. — Скривив рот в гримасе, Кейгецу продолжила: — Но я не желаю работать с куклой-переростком. Если я угрозами заставлю тебя делать то, что мне нужно, ты тут же снова начнёшь играть роль несчастной жертвы, не так ли? Как же ты мозолишь глаза!

При словах «мозолишь глаза» Сейка резко вскинула голову.

— Как вы меня только что назвали?

В её глазах, ещё мгновение назад потерявших всякий блеск, вновь зажёгся свирепый огонёк. Что-то большее, чем просто праведный гнев — нечто зловещее — проступило в выражении её лица.

— Мозолю глаза? Я?

— Я так и сказала. Не расслышала с первого раза? Повторю столько раз, сколько потребуется. То, как ты мямлишь и изрекаешь красивые банальности, мозолит глаза! Это уродливо! Ты жалкая кукла, хорошенькая лишь снаружи!

Как только Кейгецу произнесла эти слова, воздух вокруг Сейки ощутимо изменился. Её взгляд стал острым, а красота, которая прежде была лишь эффектной, приобрела властные черты.

Даже не открывая рта для спора, она схватила лежащий на столе нож.

— Ах!..

Решительность этого движения застала Кейгецу врасплох. Это был первый раз, когда Кин Сейка выразила свои намерения сначала действиями, а не словами.

«Что она собирается сделать?»

Кейгецу напряглась, незаметно концентрируя ци в направлении стоящей позади свечи. Собиралась ли дева дома Кин использовать зажатый в руке нож, чтобы покончить с собой, или же решила навсегда заткнуть рот своей шантажистке?

«Как только она замахнётся на меня, я её подожгу».

Сглотнув, Кейгецу изо всех сил пыталась рассчитать момент. Сейка перехватила нож поудобнее, затем высоко занесла его над головой…

Хрясь…

Она всадила его прямо в куклу, так и оставшуюся лежать на столе.

Испуганная Кейгецу наблюдала, как кукла мгновение пролежала без движения, а затем с почти комичным треском развалилась надвое.

— Возьмите свои слова обратно. Я не уродлива.

Изнутри кукла оказалась полой, и на её стенках были нацарапаны подозрительные письмена красно-коричневыми чернилами. Сейка хладнокровно посмотрела на них, а затем для верности ударила ножом в ту часть, где было заклинание, ещё раз.

— И я не кукла.

Даже Кейгецу, которая ещё минуту назад отчитывала её, была подавлена исходившей от неё властной аурой.

И тут Кейгецу наконец осенило: как бы ни было трудно понять философию этой девы, для Кин Сейки она была незыблемым ориентиром. Постороннему и надеяться не стоило её постичь; она воплощала в себе все семнадцать лет её жизни, а возможно, и жизни её матери и бабушки. И кто бы ни называл это трусостью, все эти женщины обладали непреклонной страстью к красоте, в которой они отказывались идти на компромисс.

— Признаю, до этого момента я не предпринимала конкретных действий. Я осознала ошибочность своих путей и отныне клянусь прилагать должные усилия и занимать более активную позицию. — Сейка миновала стадию гнева, говоря совершенно ровным тоном. — Но это не означает, что я перестану гордиться красотой.

Её кожа была светлой, а глаза — длинными и узкими. Её волосы вились, а осанка была безупречна. Она и впрямь была потрясающей, до такой степени, что казалась божественной.

— Я больше не стану слушать эту вульгарную добродетельную супругу. И не стану спасаться через самоубийство. И то, и другое было бы уродливо. Из всех путей, что сейчас передо мной, принять твою руку — единственный, который я нахожу хоть сколько-нибудь сносным. — Сейка отбросила клинок, позволив ему со звоном упасть на пол, а затем надменно заявила: — Так расскажи мне о своём плане, Шу Кейгецу. Я готова выслушать. — Она так естественно, словно актриса, приподняла одну красиво изогнутую бровь. — Лишь после этого я перейду на твою сторону. И я не подчинюсь из-за твоих угроз. Я соглашусь на сотрудничество только при условии, что твоя задумка соответствует моему чувству эстетики.

Громко и ясно озвучив своё решение, Сейка протянула руку Кейгецу. Та уставилась на длинные белые пальцы, а затем невольно расхохоталась.

«Какая гордая женщина. Но именно это и делает её Кин Сейкой — девой из рода, славящегося своей красотой и искусством».

— Ты сделала правильный выбор. Но предупреждаю сразу: когда ты услышишь подробности, твоё восхищение Ко Рейрин разобьётся вдребезги.

Всё пошло не так, как ожидалось, но попытки Кейгецу переубедить её увенчались успехом. Кин Сейка уничтожила куклу и отвернулась от добродетельной супруги. Теперь она была на их стороне.

В равной степени испытывая облегчение и будучи позабавленной таким удачным исходом, Кейгецу последовала примеру Сейки и протянула ей руку.

Но стоило Сейке это увидеть, как она нахмурилась и отдёрнула свою.

— То, как ты протягиваешь руку, — так неотёсанно. Бледная подделка под госпожу Рейрин.

— Не вынуждай меня врезать тебе, девка.

Конечно, ей нужно было открыть свой большой рот и всё испортить.

Вместо рукопожатия девушки хлопнули друг друга по рукам, не переставая при этом хмуриться.

----------

Рейрин читает нотации

Ран Хошун уже довольно долго сидела на корточках, перебирая руками холодную землю. Почва была плодородной, хорошо взрыхлённой, а грядки — ровными и аккуратными. Растения посажены вплотную друг к другу, но так, чтобы не мешать соседям, и даже сейчас, окаймлённые зимним инеем, их листья сохраняли здоровый зелёный цвет.

— Госпоже Рейрин и впрямь удаётся всё, за что она берётся, — пробормотала дева.

Она находилась на окраине дворца Шуку и возилась на огороде перед кладовой, куда некогда сослали Шу Кейгецу.

Примерно во время Праздника духов та вдруг начала вести себя странно и в конце концов слегла, доведя себя до изнеможения трудами ради девы дома Ко. Самоотверженность Шу Кейгецу, которую прежде высмеивали, обзывая сточной крысой, ошеломила окружающих и заставила их сгорать от стыда. Кин Сейка, главный шукан и придворные служанки других домов стали навещать её, оправдываясь тем, что из-за обветшавшей стены, разделявшей дворцы, этот уголок превратился в «общую территорию».

Вскоре Шу Кейгецу вернулась к прежним привычкам и снова наполнила дворец дома Шу воплями, так что многие перестали ходить к кладовой. Лишь Ко Рейрин, возможно, тронутая её преданностью, с тех пор продолжала тайком её навещать.

Поговаривали, что Рейрин увлекается садоводством — быть может, благодаря своей близости к стихии земли. Именно на этот огород, за которым ухаживала Ко Рейрин, сейчас и смотрела Ран Хошун.

— Я-то думала, придётся иметь дело с маленькой клумбой, а здесь целое поле. С ней не соскучишься.

Хотя слова Хошун звучали так, словно её всё это забавляло, лицо у неё было мрачным. Она рассеянно смотрела на ядовитое растение, которое только что посадила.

Все знали, что Ко Рейрин часто бывает здесь. Лучшего места, чтобы посадить ядовитый цветок и подкрепить обвинение в тайной подготовке мятежа, было не найти.

Всего один цветок — и её жизнь оборвётся. Даже слишком просто.

Вчера вечером, после пира в честь шаманки, добродетельная супруга вернулась, окутанная странным, приторно-сладким ароматом, и приказала Хошун устроить Ко Рейрин ловушку. Не желая уступать дому Кин, который готовил похожую интригу, она велела сфабриковать доказательства «измены» девы дома Ко.

По всей видимости, после происшествия у источника Фиолетового Дракона Ко Рейрин навлекла на себя гнев шаманки, и теперь всё было готово к её осуждению во время заключительного испытания. Если всемогущая шаманка выступит с обвинением, а дома Кин и Ран сообща подкрепят его слова уликами, её наверняка признают виновной и немедленно казнят.

Поскольку всё уже было предрешено, убедительность доказательств не имела значения. Достаточно было того, что они существовали.

Ко Рейрин можно было считать мёртвой.

— Эх…

Хошун попыталась улыбнуться.

Ей следовало улыбаться. Ведь это означало неминуемый конец грозного противника.

Того самого противника — первого человека, который разглядел её истинную сущность.

Когда Хошун попыталась прибегнуть к своей обычной уловке и спрятать лицо, эта девушка решительно приблизилась к ней и сладчайшим голосом прошептала: «Я презираю вас, госпожа Хошун».

Впервые кто-то прямо сказал ей в лицо, что ненавидит её. Никогда прежде на неё не обрушивались столь сильные чувства, обращённые не к её притворному облику, а к ней самой, и она не знала, как реагировать.

Первым порывом Хошун было укрыть лицо рукавами. Но Ко Рейрин схватила её за запястья, отвела их в стороны, заставила поднять голову и посмотрела прямо в душу глазами, похожими на драгоценные камни.

Хошун была почти уверена, что впервые встретилась с кем-то лицом к лицу.

«Неудивительно. Я ведь так долго прятала лицо», — подумала она, уткнувшись в колени.

Хошун родилась от проститутки и всё детство провела рядом со старшим братом Ринки, стараясь быть как можно незаметнее. Знайте своё место. Не позволяйте себе даже намёка на непокорность, — мать твердила им это до хрипоты. Скрывайте раздражение. Прячьте презрительные усмешки и съёживайтесь. Чем меньше вы кажетесь, тем лучше. Будьте беспомощными, безобидными, жалкими. Слабым остаётся лишь свернуться в клубок и переждать бурю. Никто не придёт вас защищать.

Их мать была, безусловно, умной женщиной — в том смысле, что умела точно просчитывать выгоду и риски. Выбирая между правом оставаться собой и сытой жизнью, она без колебаний предпочла второе. Наверняка эта рассудительность отчасти и объясняла, почему глава дома Ран так ею увлёкся.

В результате мать безраздельно завладела его расположением, а Хошун и Ринки, от которых с рождения не ждали ничего выдающегося, сумели добиться статуса, сопоставимого с положением его законных детей. Наставления матери оказались верны.

Но до чего же утомительно всё время сидеть на корточках.

Хошун никогда прежде не занималась садоводством, поэтому всего за полчаса на огороде у неё затекли ноги. Однако сил заставить себя подняться не было, и она продолжала сидеть, прижав лицо к коленям.

«Я устала…»

Всю землю она копала правой, ведущей рукой, и теперь плечо и запястье одеревенели. Грязь под ногтями вызывала отвращение.

Дом Ран действительно был домом дерева, однако дерево здесь понималось лишь как философская концепция. Они почитали растения как символ роста, развития и созидания, но сама Хошун садоводством совершенно не интересовалась. Ползать по земле — сомнительное удовольствие.

Точно так же ей осточертело съёживаться, словно мелкая букашка, и изображать дурочку.

Потому она и расправила плечи. Она верила, что острый ум и красноречие позволят ей заставить любого противника плясать под свою дудку.

И всё же…

— Я так устала… — пробормотала Хошун, бессильно опустив грязную правую руку на землю.

Эта слабая жалоба не была обращена ни к кому.

— Ну и ну. Что это вы здесь так усердно сажаете?

Поэтому, когда за спиной раздался звонкий девичий голос, Хошун вздрогнула и обернулась.

Вернёмся немного назад.

— Интересно, удаётся ли госпоже Кейгецу убедить госпожу Сейку… — тревожно пробормотала Рири, следуя в нескольких шагах за госпожой.

Шу Кейгецу — вернее, Ко Рейрин в её облике — склонила голову набок и оглянулась через плечо.

— Ох, вы беспокоитесь? Не стоит тревожиться. Госпожа Кейгецу уверяла, что угрозы — её сильная сторона, помните?

— Ну да, кричать она умеет… Но речь ведь о госпоже Сейке. Она очень упряма. Чем громче на неё кричат, тем громче она кричит в ответ. Боюсь, всё может плохо кончиться.

От служанки, столько лет прислуживавшей Кейгецу, вполне можно было ожидать столь точного предсказания.

Рейрин тем временем весело шагала по хрустевшему под ногами гравию, ничуть не тревожась.

— Госпожа Кейгецу и госпожа Сейка очень похожи своей прямотой. Их столкновение вполне может положить начало дружбе, — уверенно сказала она. — Госпожа Кейгецу — очаровательная девушка. Думаю, почти любой сможет с ней поладить, если они по-настоящему поговорят. Меня больше беспокоит, справлюсь ли я со своей частью дела.

Она прошла дальше по дорожке, где белый гравий сменился травой, и остановилась.

— Ещё неизвестно, смогу ли я позвать сражаться на своей стороне того, кого ненавижу.

Перед прищуренными глазами Рейрин предстали ухоженный огород и кладовая. Они с Рири стояли на границе дворца дома Шу — у той самой ветхой стены, которую превратили в «общую территорию».

Обычно здесь никого не было, но теперь в углу огорода сидела на корточках одинокая девушка. В простом одеянии бледного серовато-зелёного цвета она на первый взгляд казалась придворной служанкой дома Ран невысокого ранга. Однако тщательно уложенные волосы и изящные движения выдавали её истинное положение.

Девушкой, сидевшей перед грядкой с опущенной головой, была не кто иная, как Ран Хошун. Судя по бугорку земли рядом с ней, поручение она уже выполнила.

— Значит, я была права. Она выбрала это место.

Укрывшись в кустах неподалёку от огорода, Рейрин приложила ладонь к щеке и вздохнула.

По велению добродетельной супруги Хошун должна была подбросить ядовитый цветок куда-нибудь поблизости от «Ко Рейрин». Большинство злоумышленников на её месте нанесли бы визит в павильон девы или пробрались в безлюдный уголок дворца дома Ко — Кин Сейка, вероятно, так бы и поступила, — но Рейрин не сомневалась, что Хошун окажется умнее.

С тех пор как благородную супругу изгнали, во дворце Шуку постоянно не хватало слуг. Стражников было мало, и никто не стал бы отчитывать представителя другого дома за то, что он ходит через пролом в стене. А значит, орудовать у кладовой на огороде прямо по соседству с дворцом Ранко было куда безопаснее, чем пробираться на территорию чужого дома. Раз уж Рейрин якобы тайно выращивает ядовитые растения ради мятежа, сажать их на виду, на земле дома Ко, было бы в высшей степени нелогично.

Чтобы убедиться в этом, Рейрин пришла проверить огород, и всё оказалось именно так, как она и предполагала.

— И впрямь хитра эта госпожа Хошун.

По правде говоря, Рейрин не могла отрицать, что ей нравилось состязаться с Хошун — правда, исключительно в настольных играх. Та всегда старалась перехитрить противника и просчитывала партию на несколько ходов вперёд. Но самовольно сажать непонятную дрянь в её заботливо взращённом огороде — совсем другое дело.

«Если это какой-нибудь лук, я ещё закрою глаза: он отпугивает вредителей… Но если мята — ей несдобровать».

Памятуя о собственной телесной слабости, Рейрин всегда восхищалась поразительной стойкостью семейства яснотковых. С другой стороны, их жизненная сила была столь велика, что они безжалостно душили соседние посадки. Рейрин одновременно любила их и ненавидела.

Негодуя из-за вещей, которые наверняка заставили бы Рири воскликнуть: «Так вот что вас волнует?!», умей она читать мысли, Рейрин бесшумно подкралась к Хошун со спины.

Не подозревая о её присутствии, сидевшая на корточках дева пробормотала:

— Я так устала.

Рейрин негромко откашлялась. Затем, желая продемонстрировать плоды своих тренировок и сымитировать особую манеру речи «Шу Кейгецу», язвительно протянула:

— Ну и ну. Что это вы здесь так усердно сажаете?

Хошун резко обернулась.

— Ах!

— О. Аконит. Как это… То есть, до чего же избито.

Зимой растение не цвело, но, определив его по форме листьев, Рейрин разочарованно пожала плечами.

Разумеется, Хошун было не до праздных бесед. Побледнев, она вскочила на ноги. Дева попыталась улизнуть с проворством мелкого зверька, но Рейрин успела перехватить её.

— Стойте. Что вы делали здесь, переодевшись придворной служанкой? Вы ещё не ответили на мой вопрос, госпожа Хошун.

— Госпожа Кейгецу…

На мгновение Хошун задохнулась от ужаса. Но всё-таки она была девой дома Ран, гордившегося своим умом. Ответ последовал мгновенно. Она забилась в руках Рейрин и закричала в сторону разрушенной стены, за которой находился дворец дома Ран:

— Н-немедленно прекратите, госпожа Кейгецу!

— Простите, госпожа Хошун?

— Простите меня! Я не должна была заходить сюда без разрешения! Пожалуйста, не сердитесь! Не бейте меня!

Её голос дрожал совершенно естественно, а на глазах выступили слёзы. За такое представление она заслуживала аплодисментов.

— Что там происходит?!

— Госпожа Шу Кейгецу подняла руку на нашу деву?!

Послышался топот множества ног: на крики уже сбегались придворные служанки и шуканы.

«Умно. Раз уж её поймали, остаётся только выставить себя жертвой».

Рейрин не могла не отдать должное находчивости Хошун. Разумеется, та умело использовала положение «Шу Кейгецу» — презираемой сточной крысы девичьего двора — и её привычку цепенеть от любых неожиданностей.

Замысел был прост: сбить противницу с толку и обставить всё так, будто «Шу Кейгецу издевается над Ран Хошун». Пока настоящая Кейгецу заикалась бы и судорожно подыскивала оправдания, Хошун успела бы выдумать себе алиби. Эта подлая уловка живо напомнила Рейрин о Ран Ринки, который некогда предал бывшего старосту Ко во время поездки в Унсо.

Из-за своего шаткого положения Рири тоже оказалась лёгкой мишенью. Нервно оглядываясь на стену, служанка в панике потянула Рейрин за рукав.

— Послушайте! Э-это плохо. Госпожа Рей… то есть Кейгецу, давайте пока отступим и…

«Хотите верьте, хотите нет, Рири, но в кризисных ситуациях я соображаю весьма неплохо».

Однако сейчас в теле девы дома Шу находилась Ко Рейрин. Вместо того чтобы растерянно замереть, она наотмашь ударила себя по щеке. А затем крепко сгребла Хошун в охапку.

— Всё хорошо!

— Что?.. — Хошун дёрнулась в её объятиях. — Эй!

— Всё будет хорошо, госпожа Хошун! Я рядом. Видения скоро пройдут. Вам больше нечего бояться!

Теперь от изумления застыла уже дева дома Ран.

Решительно кивнув, Рейрин крикнула за стену:

— Есть там кто-нибудь?! Скорее сюда! Госпожа Хошун приняла лист нарцисса за лук-порей и съела его! У неё видения, она совсем обезумела! Кто-нибудь, позовите лекаря! Давай, Рири, помоги мне, потри ей спину!

— Чт…?!

Такое объяснение Рейрин придумала на ходу.

Когда Хошун забилась, пытаясь вырваться, Рейрин схватила её за плечи и хорошенько встряхнула.

— Вы в безопасности, госпожа Хошун. Успокойтесь. Никто здесь не собирается причинять вам боль. Это всё видения! Дурной сон!

— Прекрати…

— Можете снова ударить меня по щеке или царапать сколько угодно, мне всё равно! Не думайте об этом! Только придите в себя!

Пока Рейрин сосредоточенно растирала девушке спину, к кладовой одна за другой прибегали придворные служанки. Их лица раскраснелись от тревоги, но, увидев двух дев, они разинули рты.

— Э-э…?

Перед ними была отчаянно размахивавшая руками Хошун, а «Шу Кейгецу», несмотря на собственную покрасневшую и распухшую щёку, хлопала её по спине. Казалось, она изо всех сил пытается успокоить младшую деву, которую видения довели до исступления.

— Что произошло, госпожа Шу Кейгецу?

— Вы с первого раза не расслышали?! Госпожа Хошун мучается, потому что случайно съела лист нарцисса! Её уже вырвало, а теперь у неё видения, и все вокруг кажутся ей какими-то жуткими чудовищами. Бедняжка даже заплакала и стала умолять меня не бить её.

— Это не…

— Ну же, очистите желудок!

Как только Хошун попыталась возразить, Рейрин бесцеремонно сунула ей пальцы в рот, заставив подавиться словами.

— Эй, шуканы! Она не захочет, чтобы мужчины видели её в таком состоянии. Уходите и зовите лекаря! А вы, служанки! Чего стоите? Немедленно принесите горячую воду, тряпицу и таз!

— Но… что вообще госпожа Хошун делала возле этой кладовой? И почему она одета как придворная служанка?

— Я сама хотела бы знать! Сейчас же займитесь ею. Или вы собираетесь стоять и смотреть, как умирает ваша госпожа?!

Когда одна из служанок озвучила вполне закономерный вопрос, Рейрин рявкнула на неё, заставив повиноваться. Главное было не дать Ран Хошун вставить ни единого слова.

— Живо! — крикнула она во всё горло, и служанки разбежались в разные стороны.

На месте остались лишь Рири, застывшая с приоткрытым от потрясения ртом, совершенно ошеломлённая Хошун и сама Рейрин.

— Ху-ух . Как хорошо, что я… Нет, не так. Хе-хе, кажется, мне удалось обвести этих идиоток вокруг пальца.

— Ты ведь не всерьёз.

Губы Хошун дрожали. Трудно было сказать, от потрясения или от ярости.

— Лук-порей? Думаешь, я перепутаю нарцисс с луком-пореем? Я? А потом у меня начнутся видения?

— Почему бы и нет? Для девы дома Ран, связанного со стихией дерева, это, пожалуй, несколько неправдоподобно, но в вашем случае, думаю, поверят.

Рейрин мягко улыбнулась и добавила:

— Ведь ваши главные достоинства — детская невинность и наивность.

— Знаешь, стоит лекарю осмотреть меня, и он поймёт, что никаких нарциссов я не ела. Когда правда откроется, ты будешь выглядеть крайне подозрительно.

Хошун метнула в Рейрин такой острый взгляд, что он, казалось, мог разрезать воздух, но та даже не дрогнула.

— То же самое я могу сказать о вас: вы ведь тайком бродили возле кладовой другого дома, переодевшись придворной служанкой. Как думаете, кто из нас окажется в худшем положении, когда всё выяснится? — спросила она с обворожительной улыбкой.

Глаза Хошун расширились, и она отступила на шаг.

— Ты ведь госпожа Кейгецу… правда?

Стоило Шу Кейгецу столкнуться хоть с намёком на злой умысел, как она тут же терялась. По-видимому, Хошун находила странным, что та вдруг ведёт себя так уверенно.

Прежде чем она успела догадаться об обмене телами, Рейрин решила нанести решающий удар.

— Неужели вы не понимаете, госпожа Хошун? Как только я поймала вас за посадкой аконита в огороде Ко Рейрин, ваша участь была решена.

— Из аконита делают лекарства. Нет ничего постыдного в том, чтобы посадить его на грядке другого дома.

— Возможно, если бы вы пришли сюда как дева. Но вы потрудились нарядиться придворной служанкой. Очевидно, что вы замышляли недоброе. Так что оправдание довольно слабое, не находите?

Хошун сжала губы в тонкую линию, но уже в следующий миг снова насмешливо склонила голову.

— И всё же я легко могу перевести подозрения на кого-нибудь другого. Например, сказать, что после ссоры с госпожой Рейрин ты заставила меня навредить ей ради мести.

Она явно не знала, что девушки уже помирились. Слово «ссора» Хошун произнесла с особым нажимом.

Приняв молчание собеседницы за признак того, что попала в цель, она принялась неспешно вливать свой яд в уши «Шу Кейгецу»:

— Глупая сточная крыса. Тебя презирают больше всех в девичьем дворе, а теперь даже госпожа Рейрин — твоя единственная покровительница — от тебя отвернулась. Как думаешь, кому при таких обстоятельствах скорее поверят: тебе или мне?

Рири, наблюдавшая за разговором со стороны, вздрогнула, заметив, как руки её госпожи незаметно сжались в кулаки.

Хошун была слишком увлечена, давя на слабое место противницы, чтобы это заметить.

— Кто поверит, что такая «кроткая и безобидная» девушка, как я, стала бы вредить госпоже Рейрин с помощью ядовитого цветка? Никто. Даже то, как ты только что за мной ухаживала, легко можно объявить притворством. Всем известно, что такая злодейка, как ты, никогда не бросится помогать другому.

— …

— Всё ещё хочешь так стараться ради госпожи Рейрин? Напрасная трата времени. Сколько бы ты теперь к ней ни подлизывалась, она уже от тебя отреклась.

— …

Увидев тонкую улыбку на лице госпожи, Рири покрылась холодным потом.

— Удивительно, что она так долго тебя терпела. Не могу поверить, что она вообще считала подругой такую, как ты: ни красоты, ни дарований, только пользуешься её защитой, словно паразит, а потом ещё кричишь на неё в припадке ярости.

Чем выше поднимались уголки губ её госпожи, тем сильнее колотилось сердце Рири. Ей хотелось предупредить Ран Хошун, чтобы та остановилась, пока не поздно, но от страха она не могла пошевелиться.— Как бы ты ни старалась загладить вину перед госпожой Рейрин, разрушенную дружбу уже не восстановить. Впрочем, это никогда и не было дружбой. Ты просто в одностороннем порядке зависе…

Хошун так и не договорила эти слова, которые всё легче слетали с её языка.

Потому что Рейрин с такой силой ухватила её за обе щёки, словно вознамерилась оторвать их вместе с костями.

— Ай!

— Вы… несносная… злюка!

В полной мере пользуясь крупным телом Кейгецу, в том числе её большими ладонями, она изо всех сил растягивала щёки Хошун. На губах у неё по-прежнему играла улыбка, но из-за гнева слова вырывались отрывисто.

«Хи-хи. Какие мягкие щёчки у госпожи Хошун. Так приятно их выкручивать».

Неужели Хошун наговорила бы нечто подобное и самой Кейгецу?

Нет, разумеется, наговорила — в тот день, когда они беседовали у павильона дома Ран. Именно поэтому Рейрин и оказалась втянута в ту нелепую ссору.

Рейрин тянула Хошун за щёки так сильно, что послышался скрежет зубов, и отпустила, лишь когда та зарыдала от боли и страха.

— Не будете ли вы столь любезны придержать свой мерзкий язычок? А иначе не жалуйтесь, если однажды он доведёт вас до беды. — Поздно об этом говорить, когда он уже довёл её до беды… — пробормотала Рири.

Самой Хошун было не до острот. Прижав испачканную землёй руку к распухшей щеке, она тут же осела на землю.

— Больно…

— Позвольте мне поправить вас от лица Ко Рейрин, которой сейчас здесь нет.

Рейрин опустилась на колени перед съёжившейся Хошун и приблизила своё лицо к её лицу. Она коснулась щеки, которую Хошун не прикрывала ладонью, и мягко погладила. В какой-то момент Рейрин вернулась к своей обычной манере речи, но была слишком разгневана, чтобы это заметить.

«Ну и как лучше вбить истину в самодовольную головку этой белки?»

— Ко Рейрин считает меня замечательной подругой. Пусть я и бываю излишне эмоциональна, зато никогда не притворяюсь той, кем не являюсь. У меня обширные знания, я трудолюбива, а то, как быстро меняется выражение моего лица, совершенно очаровательно. Нелепо утверждать, будто я только и делаю, что полагаюсь на неё. Я ни от чего не бегу и сама веду свои битвы.

Прищурившись, она добавила ледяным голосом:

— Я — сама независимость. В отличие от кое-кого, кто исполняет любое приказание добродетельной супруги.

Хошун резко вскинула голову.

Рейрин медленно поднялась, словно умывая руки по отношению к побледневшей перед ней девушке.

— Признаюсь, я в вас разочарована. Разве добродетельная супруга не была вашей «глупой тёткой»? А теперь посмотрите на себя: по её указке распространяете ложь и причиняете людям вред.

— …

— Когда вы устроили переполох в южных землях, вы вели себя высокомерно и злобно, но по крайней мере проявили ум. Пусть успех того замысла и зависел от удачи, но придумали его вы сами. А теперь? По чужому приказу высаживаете такой избитый ядовитый цветок, как аконит. У вас не осталось ни ума, ни способности мыслить самостоятельно.

Хошун смотрела на неё снизу вверх, и её лицо стремительно теряло краски.

Для последнего удара Рейрин намеренно выбрала слово, которое Хошун ненавидела больше всего:

— Вы бездарны.

Всё ещё сидя на земле, Хошун сжала в правом кулаке горсть сырой почвы. Она попыталась презрительно усмехнуться, но губы её задрожали, и в конце концов, прикусив губу, она опустила голову.

— А что мне оставалось делать?

Прядь волос соскользнула по её маленьким ссутуленным плечам. Позволив волосам растрепаться, словно надеясь отгородиться ими от всего мира, она не отрывала взгляда от земли и требовала ответа:

— Что, по-твоему, я должна была сделать?! Хорошо, ты победила. Но тебе легко говорить. Хочешь сказать, что сама смогла бы этому противостоять?

Голос её сорвался, и Хошун наконец вытянула левую руку, которую всё это время скрывала.

— Посмотри, что она со мной сделала!

С этим душераздирающим криком она вскинула руку. Ногти, до сих пор прятавшиеся под рукавом, были изящными и походили на розовые ракушки — все, кроме одного, сорванного с мизинца. Увидев покрасневший, распухший кончик пальца, Рири ахнула. Рейрин тоже нахмурилась.

— Это сделала добродетельная супруга?

— Да. Она назвала меня заносчивой соплячкой, но поскольку не могла одолеть в споре, решила прибегнуть к насилию. Била меня по лицу, толкала. Даже приказала служанкам держать меня! А потом взяла гвоздь и!..

Сбросив прежнюю подавленность, Хошун разразилась исступлённой тирадой и вскинула голову, но вдруг захлебнулась слезами.

— Ненавижу…

Она спрятала лицо в ладонях: в левой, с сорванным ногтем, и в правой, испачканной землёй. Мотая головой из стороны в сторону и прерывисто всхлипывая, она казалась совсем маленьким ребёнком.

— Ненавижу, когда мне больно. Ненавижу. Больше не хочу!

В её голосе не осталось и следа сарказма. Хошун свернулась в крошечный клубок и снова приникла к земле.

— Мне остаётся только слушаться её! Я не хочу, чтобы мне было больно! А защитить меня некому!

Никто не станет её защищать. Это проклятое знание въелось в Хошун с самого детства.

«Послушай, Хошун. В конце концов, мы с тобой — всего лишь проститутка, ставшая наложницей, и её дочь».

Мать Хошун, некогда пленившая сердца мужчин в квартале увеселений и с тех пор не выпускавшая их из плена, давала эти наставления с каменным лицом, какого никогда не позволяла себе при муже.

«Не задирай нос. Как бы глупы они ни были, наши жизни всё равно в их руках. Ринки — мужчина, он сможет позаботиться о себе. А нам, женщинам, остаётся лишь казаться маленькими и добиваться, чтобы нас обожали».

Под руководством матери Хошун вылепила свой притворный облик. Никогда не показывала презрения. Скрывала истинные чувства и ум, ведя себя как невинная маленькая девочка.

Что плохого в том, чтобы плести интриги исподтишка? За рукавами её истинного лица всё равно никто не видел.

Всякий раз, когда Хошун застенчиво прятала лицо, чаще всего она втайне показывала язык. Нет, со временем она перестала делать даже это и лишь безучастно смотрела на тени, которые её рукава отбрасывали на пол. Во время скучных разговоров она выбирала, как ответить, в зависимости от того, видны ли тени сквозь щели между рукавами.

Всё это не имело значения. Ни одного решения она не могла принять просто потому, что искренне этого хотела. От неё требовалась не собственная воля, а холодный расчёт. Какой выбор разумнее? Какой позволит устроиться в жизни с большим удобством?

Решения, в которые нельзя вложить душу, навевали скуку. Неудивительно, что со временем она стала пассивной.

Так Хошун и жила, постоянно бормоча себе под нос, до чего же всё это глупо.

Пока от скуки не вмешалась в дела Унсо и не получила по заслугам от Ко Рейрин.

— Я…

Волосы прилипли к её мокрым щекам, и она неуверенно подняла взгляд на другую деву.

— Я ведь однажды попыталась подняться.

«Я презираю вас, госпожа Хошун».

Когда её заставили поднять лицо, сердце забилось не столько оттого, что её ненавидели, сколько от возможности впервые посмотреть кому-то прямо в глаза.

Ей больше не нужно было прятаться. Она могла показать другому человеку настоящую себя — ту, что презирала окружающих и исподтишка ими управляла.

Её не беспокоило, что старшая дева при каждой встрече выглядела такой раздражённой. Даже когда Хошун обрушивалась на неё со всеми чувствами и уловками, которые прежде скрывала, Ко Рейрин оставалась невозмутимой. Она не впадала в ярость и не поднимала руку, а отмахивалась от неё так же легко, как от назойливой мошки. Это было захватывающе и при этом безопасно.

Хошун нравились те дни в девичьем дворе. Ей хотелось, чтобы эта жизнь продолжалась вечно.

Теперь она понимала, что слишком увлеклась. У неё были способности и противница, на которой их можно было испытать. При необходимости она могла до предела разыграть невинность и расположить к себе придворных служанок. Так зачем продолжать съёживаться перед этой недалёкой супругой?

— Но это было ошибкой.

Из её по-детски круглых глаз вновь хлынули слёзы. Хошун прикрыла красный, распухший кончик пальца другой рукой, словно пытаясь его защитить.

— Моя тётка глупа… но именно поэтому невозможно предсказать, когда она потеряет самообладание. Она легко пускает в ход кулаки, совершенно не считаясь с логикой. Знает, что насилие — самый простой способ добиться своего. В каком-то смысле, наверное, это даже разумно.

Хотя эти слова были пропитаны цинизмом, её голос уже не звучал так ядовито, как прежде. Напротив, он стал почти неслышным.

— Служанки столько твердили, что защитят меня… но стоит тётушке Хорин поднять на меня руку, как они лишь стоят и бледнеют. Отворачиваются от меня без малейших колебаний. А госпожа Рейрин из кожи вон лезет только ради тебя.

Придворные служанки обожали Хошун, как обожают милого домашнего зверька. Настолько завладев их сердцами, дева была уверена, что они защитят её от жестокости супруги, но они лишь дрожали от страха. Стояли в стороне и смотрели, как она страдает.

Ко Рейрин была ничуть не лучше. Она не проявила ни малейшего интереса к бедам Хошун. Когда Хошун впервые предупредила её о ядовитых белилах с нарциссом, она тщетно надеялась, что старшая дева заметит неладное.

— Никто меня не защитит. Так… что ещё мне остаётся?!

Она снова опустила голову, и слёзы градом закапали на землю.

Пока плечи Хошун содрогались от рыданий, Рейрин молча шагнула к ней. Она уже собиралась протянуть руку, как Рири поспешно перехватила её сбоку.

— Не надо, — сказала рыжеволосая служанка.

— Чего не надо, Рири? — спросила госпожа, оглянувшись через плечо.

На лице Рири отразилась внутренняя борьба.

— Не позволяйте ей так легко разжалобить вас. Вы слишком быстро прощаете.

Перед мысленным взором служанки возникла она сама, отчаянно размахивающая клинком, а затем — госпожа, которая простила её и заключила в объятия. Вспомнилось, как Рейрин остановила Тосецу, собиравшуюся покончить с собой, и отчитала её, велев жить. Как с улыбкой приняла даже Кейгецу, похитившую её облик.

Это правда: милосердие Рейрин спасло Рири от отчаяния. Несомненно, и Хошун стало бы гораздо легче, услышь она: «Я обещаю защищать вас. А теперь присоединяйтесь ко мне».

Но в итоге это лишь взвалило бы ещё одну ношу на плечи Рейрин. Она была из тех, кто ради других доходит до предела своих сил, совершенно не думая о себе. Одним из последствий этой безрассудности стала недавняя ссора с Кейгецу. Рири, измученная попытками их помирить, имела на этот счёт твёрдое мнение.

Хотя Рейрин и стала её спасением — нет, именно поэтому! — она не хотела, чтобы на её госпожу начинал полагаться кто-то ещё.

«Для успеха замысла госпожи Рейрин нам достаточно переманить Ран Хошун на свою сторону. Исцелять её душу — не наша забота», — решила Рири, подавляя укол сочувствия при виде страшной раны.

— Подумайте, госпожа. Пусть у неё и были причины, но она обрушила шатёр и пыталась вас убить. Нельзя просто спустить ей это с рук, — настойчиво произнесла она.

На веснушчатом лице её госпожи мелькнуло недоумение, а затем она ласково улыбнулась.

— Не беспокойтесь.

С безмятежным видом она снова повернулась к Хошун.

— Я лишь собиралась сказать госпоже Хошун, чтобы она встала.

Её голос звучал мягко, но строго. Хошун удивлённо подняла голову.

— Что?..

На этот раз Рейрин смотрела на неё сверху вниз, не пытаясь опуститься рядом.

— Никто вас не защитит. Принять это тяжело. Но вы правы. Защитить себя можете лишь вы сами. Каждый должен сам нести бремя своих страданий.

Её глаза сузились.

— Если и существует исключения, то их лишь два: право довериться другому в своей боли принадлежит подданным, возведшим правителя на престол, и тем, кто искренне стремился завязать дружбу. Но вы — дева, а не моя подданная. Вы — мой враг, а не подруга.

Рейрин не собиралась прощать Хошун за то, что та подвергла опасности жителей южных земель и загнала Кейгецу в угол лишь от скуки.

— Ха-ха… Значит, я заслужила свои страдания?

Хошун уже не знала, плакать ей или смеяться.

Рейрин не стала отвечать, вместо этого переведя взгляд на росшую вокруг траву.

— Я вот о чём думаю…

За овощами и цветами на огороде тщательно ухаживали, но по сравнению с разгаром лета они неизбежно поникли на холоде. Некоторые не выдержали мороза. Другие пережидали зиму в виде крошечных ростков или луковиц.

Сохранить весь огород невредимым было невозможно. Самые слабые растения увядали и гибли первыми.

— В суровые зимние холода первыми гибнут самые уязвимые растения. Леденящие ветры не начинают с хорошо укрытых цветов. Сперва они губят тонкие, истощённые листья, ничем не защищённые от непогоды.

— О чём ты говоришь?

— Вы сказали, что добродетельная супруга легко пускает в ход кулаки. Причинять вред стало для неё привычкой, — тихо произнесла Рейрин. — Как же, по-вашему, она к этому привыкла?

Глаза Хошун расширились.

— А?..

— Думаете, когда такая низкая женщина решает кому-нибудь навредить, она первым делом выбирает деву — человека, наделённого властью? Не логичнее ли предположить, что сперва она избивала тех, кто ещё беспомощнее вас и кому некуда бежать?

Её печальный взгляд остановился на уныло поникшем сорняке.

— Если на долю девы выпала одна беда по чужой злой воле, то на долю её подчинённых, полагаю, пришлось уже с десяток. Вы не замечали ничего необычного в поведении ваших придворных служанок? Не выглядел ли кто-нибудь из них особенно напуганным?

От этого вопроса в памяти Хошун разом всплыло множество сцен.

Всякий раз, когда появлялась добродетельная супруга, служанки поспешно припадали лбами к полу. Хошун всегда считала это проявлением должного почтения, но перед супругой собственного дома вовсе не требовалось совершать земные поклоны.

Когда после побоев они бросались к Хошун, то говорили вполголоса. Словно боялись, что их жалобы на супругу кто-нибудь услышит.

Руки, сжимавшие платки, дрожали. Их лица были пепельно-серыми, пока они стояли в стороне и наблюдали за насилием.

«Для всех нас ваша беззаботная невинность — бесценное сокровище».

«Ваша улыбка — наше единственное утешение».

Придворные служанки обожали беспомощную и безобидную деву. Уверяли, что её улыбка — их единственное утешение. Значило ли это, что в их жизни было столько тягот, что радость приносила даже подобная малость?

Хошун побледнела ещё сильнее.

— Не может быть…

— И тогда в павильоне, когда вы осыпали себя пеплом из курильницы, и снова несколько минут назад — ваши служанки в тёмно-синем заботились о вас с особым усердием. Почти как чрезмерно тревожная мать, оберегающая невинного ребёнка.

Рейрин снова повернулась к деве дома Ран.

— Как вы думаете, возможно ли, что добродетельная супруга мучила их по своей прихоти, а они изо всех сил старались уберечь вас от этой правды?

Для Хошун этот вопрос прозвучал иначе: «Ваши придворные служанки не отворачивались от вас. Не вы ли первой бросили их на произвол судьбы?»

— Ах…

Её словно окатило ледяной водой.

«С накладками для ногтей оставлять царапины гораздо легче».

Добродетельная супруга знала, что, прежде чем бить человека по лицу, лучше надеть накладки для ногтей. Знала и то, что чужой ноготь проще всего сорвать металлическим гвоздём.

Откуда она могла это знать?

«Ах, но лицо лучше не трогать».

Она особо оговорила, что лицо Хошун лучше не трогать. Потому что та занимала почётное положение девы.

Но что было с придворными служанками, которых она могла казнить по собственной прихоти? Что, если во дворце Ранко служанки часто менялись не из-за своего непостоянства, а из-за жестокого обращения?

Неиссякаемый поток слёз Хошун высох в одно мгновение. Его остановили потрясение и жгучий стыд.

Да. К собственному удивлению, Хошун испытывала стыд. Стыд оттого, что ничего не замечала. Стыд оттого, что её придворные служанки, которых она считала безликими пешками, оказались куда внимательнее, заботливее и преданнее, чем она сама когда-либо могла надеяться стать.

— Мне жаль, что вам сорвали ноготь. Будь вы моей подданной или подругой, я бы немедленно отомстила добродетельной супруге.

Девушка чуть склонила веснушчатое лицо, словно призывая её к действию. Её взгляд побуждал Хошун подняться, и младшая дева заворожённо смотрела на неё снизу вверх.

— Но вы не моя подданная. Вы — дева. И потому должны встать на ноги. Вы сами должны защищать тех, кто слабее вас.

Её губы двигались с удивительной чёткостью и решимостью.

— Но… — пробормотала Хошун, не отрывая взгляда от её лица. — Что мне делать?

Даже ей самой собственный голос показался жалким и растерянным. Она действительно не знала ответа. Прежде она считала острый ум и красноречие своим главным оружием, но грубое насилие легко сокрушило их. Теперь ей вдруг велели встать, однако после стольких лет, проведённых на корточках и в ядовитых словесных пикировках, она не знала, на что опереться.

— И я, и придворные служанки бессильны перед добродетельной супругой.

— Возможно.

Девушка с лицом девы дома Шу кивнула. Затем зачем-то потянулась к сорнякам рядом с Хошун и вырвала пучок травы. Сжав тёмно-зелёные стебли в кулаке, свободной рукой она перехватила запястье девы дома Ран.

Хошун инстинктивно вскинула рукава, закрывая лицо. Она не пыталась скрыть эмоции — ей просто было страшно. С тех пор как ей сорвали ноготь, она вздрагивала, стоило кому-то протянуть к ней руку.

«Она собирается меня ударить?!»

Её рывком заставили подняться. Хошун выгнулась назад, пытаясь вырваться, но, почувствовав влажный холодок на пальцах, боязливо скосила глаза.

И увидела, как сок размятой полыни капает на её красный, распухший мизинец.

— Ногти отрастают примерно за месяц. Если содержать рану в чистоте, боль вскоре утихнет. Палец всё ещё воспалён, потому что туда попала грязь. Я научу вас обрабатывать его чистой водой, спиртом и целебными травами.

Сказав, что начать лучше всего с первой помощи, девушка осторожно прижала размятую полынь к мизинцу Хошун, а затем показала, как легко придерживать её другой рукой.

— Лекарства для наружного применения хорошо помогают от воспаления, но в совсем тяжёлом случае понадобится отвар. Для него нужны колокольчик, сушёный померанец и пион. У меня есть все три ингредиента, так что я с вами поделюсь.

— …

Терпкий сок полыни медленно растекался по горящему кончику пальца Хошун.

Из уст маленькой девушки вырвался напряжённый шёпот:

— Ты будешь меня защищать? — спросила она, невольно подавшись вперёд.

— Нет, — твёрдо ответила другая дева. — Тот, кто причиняет боль моим близким и даже не думает извиняться, мне не друг. Я не стану вас защищать.

Этот бесстрастный ответ настолько потряс Хошун, что та вздрогнула.

— Тогда зачем всё это? — пробормотала она, опуская голову, но девушка, которая только что ей помогала, стиснула её щёки и заставила поднять лицо.

— Я обрабатываю ваши раны, чтобы научить вас исцелять чужие

— Ах!..

— Встаньте, дева Ран Хошун.

Эта девушка смотрела на Хошун. Твёрдо, прямо в глаза.

— Сейчас не время падать духом и плакать о том, что вас некому защитить. Как дева, вы сами обязаны защищать своих служанок. Вы — женщина, которой предназначено стоять рядом с Императором.

Эта строгая, безоговорочная вера в её внутренние силы помогла Хошун набраться мужества. Кровь прилила к обмякшим ногам, и, прежде чем она успела это осознать, дева уже стояла самостоятельно.

Хошун не отрывала взгляда от лица другой девы, жадно впитывая каждое её слово.

— Мне слишком хорошо известно, какие страдания приносит физическая боль. Но если вы сумеете твёрдо стоять на ногах и заботиться о своих подчинённых, они непременно придут вам на помощь. Пусть поодиночке вы бессильны, вместе вы сможете дать отпор благодаря численному превосходству.

Она всматривалась в глаза «девы дома Шу» — не слишком большие и не слишком маленькие, со слегка приподнятыми внешними уголками, — так жадно, словно разглядывала редкий драгоценный камень.

— Такая умная дева, как вы, должна быть на это способна.

Это была первая искренняя похвала, которую Хошун довелось услышать в свой адрес. Не дежурный комплимент её притворному облику: невинная, прелестная, добродетельная. И не враждебное обвинение: бессердечная, коварная, хитрая.

Эти слова ободряли: они безжалостно обнажали слабость Хошун и вместе с тем выражали непоколебимую веру в способности, дремавшие внутри неё.

«Умная».

Одно это простое слово тронуло её до странности сильно.

— А способность руководить своими людьми делает вас бесценной союзницей. Вы не моя подданная и не моя подруга… но если вы сможете доказать свою полезность, я готова на время объединить с вами силы.

Она не станет её защищать.

Но станет её союзницей.

От этих слов дева дома Ран почувствовала, как её увядшее, съёжившееся сердце снова обретает твёрдую опору. В носу нестерпимо защипало, и на глаза навернулись слёзы — теперь совсем по другой причине.

Впервые кто-то признал её равной себе. Старшая девушка не собиралась гладить её по шёрстке, словно комнатную собачку, или раздавить каблуком, как ползущее по земле насекомое. Она протягивала Хошун руку на равных.

Возможно, это было даже лучше, чем просто защита.

— Я и сама намерена отомстить добродетельной супруге. Как бы я вас ни ненавидела, в этом деле мне пригодится ваша помощь. Ну же, госпожа Хошун. Присоединяйтесь ко мне. Вы ведь прекрасно понимаете, какой выбор в данном случае будет самым разумным?

Пока девушка обрабатывала рану Хошун, их пальцы незаметно переплелись. Там, где дева дома Ран привыкла прятаться за поднятыми рукавами, теперь стояла более высокая девушка, не позволяя ей отвести взгляд.

— Покончите с ней, госпожа Хошун.

Когда в затуманенном слезами поле зрения мелькнула эта зловещая улыбка, Хошун вдруг забыла, как дышать.

«Пусть я пока ещё неумела, но я злодейка».

Ей вспомнилось, что она уже видела точно такую же улыбку у другой девушки.

«Я сокрушу вас по-своему. Пусть даже ради этого придётся пойти против заведённого порядка или поддаться своим чувствам — я непременно доведу дело до конца».

Это была девушка, которая с виду и мухи не обидит, но ради мести не остановится ни перед чем.

«Я презираю вас, госпожа Хошун».

Это была девушка, заставившая Хошун, привыкшую скрывать свою истинную сущность, поднять лицо и встретиться с ней взглядом.

Это была девушка, которая тихо внушала людям безотчётный трепет глазами, похожими на драгоценные камни, и улыбкой небесной девы.

Ко Рейрин.

— Хе…

В одно мгновение Хошун почувствовала, как нить озарения нанизала на себя все те крупицы сомнений, что незаметно копились в её душе. Смешок сорвался с губ прежде, чем она успела его сдержать.

— Хе… Хе-хе-хе…

Почему она не заметила этого раньше? Только сейчас Хошун осознала, насколько утратила ясность рассудка, с головой погрузившись в собственную трагедию.

Шу Кейгецу не разбиралась в целебных травах. Не была столь изысканно вежлива. Не сплетала слова с таким пугающим изяществом.

Хошун не могла поверить, что она, привыкшая вслушиваться в чужие речи острее , чем кто-либо другой, умудрилась не заметить столь вопиющих странностей!

«Невероятно. Они поменялись телами? Что вообще происходит? Сколько раз одна и та же девушка может превзойти все мои ожидания?»

Она и сама не понимала, почему смеётся. Сперва ей показалось, что это нервный смех, но ей было слишком весело для этого. По меньшей мере полмесяца она не смеялась так искренне и от души.

В этот миг Хошун испытывала небывалый восторг и упоение.

— Госпожа Хошун? — окликнула другая дева, отстраняясь, когда та вдруг захихикала.

«Вот оно! То самое лицо, которое, при всей внешней благопристойности, так напоминает лицо крестьянина, обнаружившего тлю на своих грядках!»

Хошун запрокинула голову и рассмеялась ещё громче.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Она ничего не понимала. Почему Ко Рейрин и Шу Кейгецу поменялись телами? Как эта девушка предугадала замыслы добродетельной супруги и сумела опередить её? Почему она всегда, каждый раз появлялась именно тогда, когда Хошун сидела с опущенной головой, и заставляла её поднять лицо?

— Ох… Боюсь, бедняжка повредилась в уме. До чего же довела её эта ужасная супруга!

— Это вы настолько её ошеломили, что она обезумела!

Дева приложила ладонь к щеке — да, тот самый, до боли знакомый жест, — а её рыжеволосая служанка беспомощно возвела очи к небу. Всё окончательно смешалось.

Обычно Хошун терпеть не могла столь неправдоподобные и нелогичные ситуации, но сейчас вся эта нелепость казалась ей до истерики смешной.

Хохоча до слёз, она наконец выдохнула:

— Ха-ха-ха… Хорошо… Хорошо…

— Простите?

Хошун перевела дыхание и коротко ответила:

— Я согласна. Давай объединимся.

Видимо, поражённая внезапностью её решения, собеседница широко распахнула глаза. На этот раз Хошун сама шагнула вперёд, сокращая разделявшее их расстояние.

— Ведь ты уже поймала меня за посадкой аконита. Какие ещё у меня остались возможности? Мне ничего не остаётся, кроме как предать тётушку Хорин.

Словно дрожащий на ветру листок, её сердце поровну полнилось радостью и тревогой. Рассудок подсказывал, что надо бы сперва расспросить об условиях союза и выяснить, чего Ко Рейрин добивается на самом деле, но Хошун лишь отмахнулась от этих мыслей.

В них не было смысла. Эта дева всегда опрокидывала даже самые тщательно выверенные её расчёты. Перед ней логика была попросту бессильна.

Отбросив все мелкие соображения, Хошун всем своим существом стремилась выступить заодно с Ко Рейрин. Ещё прежде, чем успела это обдумать, она точно знала: принять её руку — единственно правильный выбор.

[[image:/storage/reader-images/47f39d4c3ca58c1fdeaf873dbf9d7382e31d63eb.jpg]]
— Давай объединимся, — повторила она, протягивая руку.

Она говорила уже не с робостью загнанного зверька, а с решимостью, подобающей деве. Смотрела союзнице прямо в глаза, ясно выражая свои намерения.

Хошун больше не собиралась съёживаться, словно жалкая букашка. Кое-кто уже развёл в стороны её рукава и заставил поднять взгляд.

— Ох, как быстро вы воспрянули духом.

— Верно.

С некоторой опаской другая дева тоже протянула руку, и Хошун крепко пожала её ладонь.

Затем, глубоко вздохнув, она улыбнулась и спросила:

— Так какую роль ты отводишь мне во всём этом, госпожа Рейрин?

— Ах, ну…

На её реакцию стоило посмотреть. Девушка с лицом Шу Кейгецу без колебаний открыла рот, собираясь ответить, но мгновение спустя побелела как полотно.

— …А? О ч-чём вы говорите?

Всего мгновение назад она держалась со всем величием императрицы, а теперь оказалась совершенно застигнута врасплох, и голос её дрогнул.

— Полно, госпожа Хошун. Не глупите. Вы, кажется, немного не в себе? Впрочем, после такого давления это неудивительно.

Её возмущённое фырканье и выбор слов действительно в точности воспроизводили манеру Шу Кейгецу, но этого было слишком мало — и слишком поздно.

— Вот как? Значит, я говорю глупости? А мне показалось, ты только что назвала меня умной.

— Вам послышалось. Должно быть, это просто ветер.

— Знаешь, госпожа Рейрин, соображаешь ты, может, и быстро, но что тот лук-порей, что теперь ветер — отговорки у тебя довольно жалкие.

— Простите?

Пока её госпожа оскорблённо хмурилась, рыжеволосая служанка, казалось, не знала, то ли паниковать, то ли согласиться с Хошун.

— Брось. Можешь отпираться сколько угодно, но я уверена. Теперь, когда мы действуем заодно, ты ведь мне всё объяснишь, правда?

Вместо того чтобы спрятать лицо, дева дома Ран развела рукава в стороны, бросилась к Рейрин и порывисто её обняла.

Да. Хошун была абсолютно уверена. Девушка перед ней — Ко Рейрин. Прекрасная, строгая и беспощадная к врагам — но единственный человек, который в конечном счёте никогда от неё не отвернётся.

Палец с сорванным ногтем всё ещё пульсировал от боли, но благодаря полыни воспаление, казалось, уже начало спадать.

— Не мне решать, что именно вам рассказывать… но для начала я хотела бы, чтобы вы раздобыли для меня древесину втайне от добродетельной супруги.

Девушка с веснушчатым лицом — Ко Рейрин — пыталась отцепить от себя новую союзницу с донельзя кислым видом.

Хошун неохотно отстранилась, а затем лукаво склонила голову.

— Древесину, говоришь?

— Да. Нам понадобится топливо. Кроме того, она нужна мне для изготовления форм и некоторых других нужд.

Рейрин принялась перечислять необходимое, загибая пальцы.

— Нужно, чтобы госпожа Кейгецу из дома Шу обеспечила нас огнём. Госпожа Касуи из дома Ген — большим количеством воды и золотым песком. Госпожа Сейка из дома Кин, одарённая в искусствах, — помогла с украшением. А я, дева дома Ко, предоставлю добротную землю.

— Что именно ты задумала? — с неподдельным любопытством спросила Хошун.

— На заключительном испытании — дне рождения Его Величества — я предлагаю нам, девам, не состязаться друг с другом, а объединить усилия и преподнести ему общий подарок.

В тот самый миг, когда на её губах расцвела улыбка, к кладовой прибежали отправленные за помощью служанки с тазами и горячей водой.

----------

Рейрин устраивает представление

Утром в день последнего испытания каждый уголок императорского дворца был пышно украшен, а небо сияло чистой, дивной синевой. В этом году заключительная часть обряда приходилась на день рождения Императора и служила своего рода преддверием радостного торжества.

Когда настала пора начинать церемонию, ни Императора, ни его сына на просторной площадке, устроенной в главном дворце, ещё не было. Там выстроились лишь супруги, девы и подданные с дарами в руках.

То здесь, то там горели палочки благовоний, и белый дым лениво плыл по воздуху — подношение Великому Предку.

Сотни военных и чиновников из главного дворца, а также придворных дам и ремесленников из внутреннего двора теснились на каменном полу. Они расположились группами по месту службы, и чем выше был их ранг, тем ближе ко дворцу они стояли на коленях.

На временном помосте, возвышавшемся над толпой на одну ступень и задрапированном тканями пяти цветов, сидели пять дев. От помоста ко дворцу вела длинная лестница. Четыре супруги расположились по обеим её сторонам, шаманка — на площадке примерно посередине, а Императрица — на самой верхней ступени. Все сидели с торжественными лицами.

Несмотря на холод, до появления Императора предстояло пройти долгую череду церемоний: в продолжительном молчании дождаться, пока соберутся все участники, вознести молитвы Великому Предку, а затем представить дары Императрице, руководившей торжеством. И всё же на лицах подданных, принёсших подношения, читалось волнение. Если какой-нибудь дар привлечёт внимание Императора или наследного принца, возможность одним махом вознестись к славе вовсе не будет пустой мечтой.

Военный мог продемонстрировать боевое искусство, а чиновник — сочинить стихотворение. Придворная дама из вышивальной мастерской могла сшить одеяние, расшитое нитью из павлиньих перьев, а евнух из гончарной мастерской — представить диковинную вазу, вылепленную из заморской глины.

Каждый гордился своим мастерством или творением, и все с нетерпением ждали, когда их оценят. Щёки у них раскраснелись, а честолюбие, которым они были исполнены, казалось, вот-вот поднимется облаком пара.

«Хм. Только посмотрите, как блестят глаза у этой черни».

Между тем кто-то холодно взирал на воодушевлённую толпу. Это была шаманка Анни, стоявшая на площадке широкой лестницы в белом одеянии.

«Пожалуй, я подмешала слишком много чудодейственный травы в благовония, принесённые Великому Предку».

Окидывая окрестности суровым взглядом единственного открытого глаза, она особенно внимательно проверяла алтари для благовоний, расставленные в разных местах.

Для этого обряда было крайне важно, чтобы весь реквизит был в порядке. Её «божественный дар» и разнообразные «чудеса», которые она совершала, во многом были заслугой именно этих приспособлений.

Убедившись, что всё, по-видимому, готово к работе, Анни растянула губы в усмешке под повязкой, скрывавшей лицо.

«Кому нужен божественный дар, чтобы достичь высшего положения?»

Довольная, она погладила ободок священного зеркала, висевшего у неё на груди.

Ясновидение, магический круг, способный вспыхнуть пламенем, заклинания, отнимавшие у людей ложь, — всё это Анни выдавала за проявления своего божественного дара. В конечном же счёте за ними стояли лишь неустанный сбор сведений и заморские изобретения.

Сопоставляя то, что узнавалось от придворных дам и её ставленниц, она могла до некоторой степени предсказывать события при дворе. А если начертить круг легковоспламеняющейся краской, достаточно было потереть его одеянием, чтобы вспыхнул огонь. Чтобы возбудить толпу и вызвать у людей видения, можно было заставить их вдыхать дым чудодейственной травы, отвлекая внимание заклинаниями. Анни обладала замечательным талантом придавать приукрашенному уличному представлению вид таинственного божественного чуда.

Простые люди не знали, где находятся священные места, в которых шаманы предавались аскезе. Воспользовавшись этим, она превратила своё святилище в убежище для заморских сановников и учёных. Анни была менее образованна, чем большинство шаманов, и начинала простой служанкой, так что перенимать их знания для неё стало почти неизбежностью.

Она льстила тем, кто жаждал блеснуть своей осведомлённостью, и побуждала их говорить. Присвоив их заморские изобретения или знания, следующим делом она от них «избавлялась». Так Анни и проложила себе извилистый путь к нынешнему положению.

Когда она только начала служить Императору, слывшему мудрым правителем, то боялась, что её божественный дар разоблачат как обман. Однако он лишь безмятежно улыбался и ни разу не потрудился проверить её «чудеса». Несомненно, он был всецело убеждён в её способностях.

И внешностью, и речью Анни всячески поддерживала образ «таинственной шаманки», ни на миг не теряла бдительности и старалась не рассказывать подробно о своих силах. Так было лучше всего.

Да. Если и существовал главный залог сохранения её положения, то заключался он в том, чтобы никто не узнал уловок, скрывавшихся за её «чудесами».

«С этим три года назад вышел серьёзный промах».

Всякий раз, вспоминая тот случай, Анни ощущала горечь во рту.

Три зимы назад из-за небольшой путаницы начинающая придворная дама узнала о её приёмах.

Так называемая способность Анни вызывать огонь на деле сводилась к нагреванию и воспламенению особым образом обработанной руды. Эта удобная руда, которую можно было поджечь одним лишь теплом от сильного трения, имела красновато-коричневый, напоминавший кровь цвет. Поэтому Анни нарекла её «священным кровавым камнем» и стала делать из неё порошковую краску, которой наносила священные знаки и тому подобное, чтобы вызывать огонь по своему желанию.

Единственный недостаток состоял в том, что при неправильной обработке температура воспламенения священного кровавого камня снижалась настолько, что он начинал гореть уже при комнатной температуре. Доверить такую работу неопытному человеку Анни не могла, поэтому в конце концов подкупила искусного мастера из внутреннего двора. Появление заморских руд в гончарной мастерской, где изготавливали дворцовую утварь, никого не удивило бы. Если после молитв в главном дворце она заходила во внутренний двор поблагодарить ремесленников за усердный труд, то могла получать свои тайные материалы, не вызывая подозрений.

Таким образом Анни десятилетиями добывала священный кровавый камень.

Однако три года назад ремесленник, занимавшийся его тайным изготовлением, заболел, и его без предупреждения удалили из внутреннего двора. Преемнику едва удалось перенять его работу, но затем он допустил роковую ошибку: принял начинающую придворную даму, случайно зашедшую в гончарную мастерскую, за посланницу Анни.

Когда Анни, немного задержавшись, пришла в мастерскую, ремесленник уже беседовал с девушкой и едва ли не подобострастно потирал руки:

— Я надёжно сохранил священный кровавый камень, который вы заказывали.

Миловидная начинающая придворная дама в недоумении склонила голову, после чего мужчина протянул ей порошок кровавого камня и сказал что-то вроде:

— Прошу, убедитесь, что качество вас устраивает.

Возможно, присутствие такой красавицы заставило его разволноваться, потому что голос у него сорвался на писк, когда он добавил:

— Только будьте осторожны, не трите его слишком сильно!

Именно тогда Анни поспешила вмешаться в их разговор.

«Я даже не уверена, что эта начинающая придворная дама поняла, что увидела».

Анни могла бы оставить в покое девушку, оказавшуюся не в том месте и не в то время. Но пресекать ростки смуты, пока они ещё малы, — вот секрет долгого пребывания на любом посту. В конце концов она велела двум своим ставленницам, добродетельной супруге дома Кин и нравственной супруге дома Ран, оклеветать начинающую придворную даму и подвергнуть её испытанию огнём.

Чтобы отвести от себя подозрения, Анни предложила сама ухаживать за обожжённой девушкой. «Мазь», которую она наносила на её кожу во время лечения, была ещё одним плодом знаний, которыми Анни так гордилась. Если втереть в рану грязь, заведется гниль и убьют пострадавшего.

Так Анни сорвала росток, грозивший пышно разрастись.

«Ростки смуты следует уничтожать, прежде чем они расцветут».

Шаманка негромко усмехнулась; её взгляд потемнел, когда она посмотрела на дев. Все пятеро сидели на равном расстоянии друг от друга на помосте, украшенном тканями пяти цветов. Анни прищурила окружённые морщинами глаза, глядя на деву в изящном золотом одеянии — Ко Рейрин. Сейчас именно она была тем ростком смуты, который сильнее всего угрожал положению Анни.

«Как она посмела заставить меня отменить свой приговор во втором испытании!»

Слова шаманки были словами Великого Предка. Если Анни объявляла нечто добрым знамением, оно было добрым; если дурным — дурным. Но эта девчонка привлекла всеобщее внимание, неожиданно бросившись в воду, а затем вынудила шаманку взять свои слова обратно. Хотя перед Императором Анни уступила без возражений, внутри она кипела от ярости.

Особенно нестерпимо было то, что дева заставила её признать ошибку перед наследным принцем, будущим Императором. В отличие от Анни с её поддельным «божественным даром», он, как говорили, обладал истинной драконьей ци. Прекрасно понимая, что малейшая оплошность может оказаться роковой, Анни всегда сильно тревожилась в его присутствии.

«Ходят слухи, что Ко Рейрин — любимица принца. Если она узнает истинную природу моего божественного дара и сообщит об этом наследному принцу, последствия будут катастрофическими. Нужно устранить её, пока я ещё могу».

Дева дома Ко, вероятно, была умна. К тому же отважна и находчива. Для Анни это лишь прибавляло причин избавиться от неё как можно скорее.

«Здесь, на последнем испытании, я отплачу ей за оскорбление, которое перенесла на втором».

Фыркнув, она повернулась к обеим сторонам широкой лестницы, где были расставлены кресла и столики. Добродетельная супруга дома Кин, думавшая только о плотских утехах и деньгах, и нравственная супруга дома Ран, мнившая себя искусной интриганкой при всей своей недальновидности, встретили взгляд Анни и улыбнулись ей из-за вееров.

Значит, все приготовления были завершены.

«Превосходно».

Подложные доказательства, которым предстояло втоптать имя Ко Рейрин в грязь, уже были на месте. Оставалось лишь разыграть из себя божественную пророчицу и объявить девушку ужасной злодейкой, замышляющей измену.

Чем преувеличеннее будет её представление, тем лучше. Чем загадочнее — тем лучше.

«Пусть начнётся испытание огнём».

Взглянув на солнце, белые лучи которого озаряли толпу внизу, Анни закрыла глаза.

Затем она неподвижно села и стала ждать начала церемонии.

— Дамы и господа, благодарю всех за то, что собрались здесь. Перед празднованием дня рождения Его Величества я, Императрица, вместе с шаманкой осмотрю принесённые вами подношения. Наша оценка даров дев, а также последующие замечания Его Величества определят их результаты в заключительном испытании обряда почитания.

Начало обряда объявила Императрица Кеншу со своего места наверху лестницы, ведущей ко дворцу. Как только она поднялась, супруги, девы и подданные опустились на колени и прижались лбами к земле.

В глубокой тишине голос Кеншу разносился далеко.

— Его Величество прибудет через час. Поскольку до его появления мы должны закончить составление описи, прошу всех чиновников подходить группами по десять человек, а придворных дам и ремесленников — по месту службы. Дары дев мы осмотрим последними.

Пока Императрица плавно произносила вступительную речь, Анни стояла примерно на десять ступеней ниже и ждала своего часа. И Император, и наследный принц благоволили Ко Рейрин; сейчас, в их отсутствие, наступил лучший момент, чтобы её погубить.

Впрочем, Анни знала цену терпению, поэтому положенные ей молитвы прочитала без происшествий. Пока подданные с волнением представляли дары, она сохраняла торжественное выражение лица и раздавала оценки соразмерно полученным взяткам.

Лишь после этого хитрая шаманка сделала свой ход.

Когда чиновники низших рангов сдали дары для внесения в опись, наконец настала очередь дев. Стоило пяти девушкам встать со своих мест и поклонуться шаманке, как Анни в ужасе ахнула.

— Ах!..

Нахмурившись и изобразив на лице страх, она воззрилась на Небеса.

Дождавшись, когда внимание к ней стало наибольшим — толпа загудела из-за странного поведения шаманки, а Императрица подалась вперёд с верхней ступени, чтобы посмотреть, что происходит, — Анни объявила:

— Здесь замышляется измена.

Несколько кратких слов, произнесённых её хриплым голосом, заставили всех замолчать.

— Что, простите? — спросила Кеншу.

— Ваше Величество, эти старые уши услышали слова Великого Предка. Среди дев есть гнусная изменница, которая замышляет причинить вред нашему почтенному Императору.

Едва Анни ответила, добродетельная и нравственная супруги возмущённо ахнули.

— Что?!

— Какое дурное предзнаменование!

Их реакции были безупречно согласованы.

Под действием возбуждавшего дыма чудодейственной травы изумление и тревога в мгновение ока распространились среди собравшихся.

— Что происходит?

— Одна из дев — изменница?

Однако одного хлопка Императрицы в ладоши оказалось достаточно, чтобы толпа вновь успокоилась.

— Тишина, — велела Кеншу.

Она смотрела на Анни сверху вниз с достоинством, подобающим главе императорских супруг.

— Это весьма серьёзное обвинение, госпожа шаманка. Вы смеете утверждать, что одна из дев, которых я считаю своими дочерьми, намерена предать престол?

— Так говорит Великий Предок, — торжественно ответила Анни, повернувшись к Императрице.

— Нелепость.

Кеншу рассмеялась, отказываясь принимать её слова всерьёз.

— Девы, стоящие сейчас перед вами, трудились десять долгих дней, чтобы почтить Его Величество. Их старания угодны Небесам, и потому нам даровано это ясное небо. Какое место здесь может быть пророчеству о дурном знамении?

Она подняла раскрытую ладонь к Небесам, намереваясь опровергнуть предсказание Анни хорошей погодой.

И в самом деле, под столь спокойным, солнечным небом трудно было поверить в такое тревожное пророчество.

«Хе, дурочка. Думаешь, я этого не предусмотрела?»

Анни медленно закрыла глаза, а затем резко простёрла руку к Небесам.

— Великий Предок говорит: «Свет восходит на востоке и озаряет западное небо. Южное небо ясно, северные ветры спокойны».

Взмахивая рукой то в одну, то в другую сторону света, она описывала погоду так, словно прорицала. Затем, когда её палец указал прямо вверх, она внезапно замерла и распахнула глаза.

— «Лишь над срединными землями собираются грозовые тучи».

В тот же миг стая ворон прочертила тёмную полосу в небе над императорским дворцом. Птиц приманил корм, который Анни оставила в одном из уголков дворца, и звуки флейты, на которой она велела играть одной из своих ставленниц. Однако толпа, поражённая внезапным появлением ворон, затаила дыхание.

— Целая стая ворон? Сейчас?

— Они появились как раз в тот миг, когда шаманка произнесла предсказание!

На деле не вороны подгадали свой полёт к предсказанию Анни, а Анни подгадала предсказание к их полёту. Тем не менее собравшиеся, возбуждённые благовониями и самой церемонией, охотно поверили, что стали свидетелями сверхъестественного явления.

Впечатление усилилось, когда священный кровавый камень, рассыпанный Анни на одном из алтарей для благовоний, именно в этот миг вобрал жар пепла и воспламенился.

— Ай!

— Благовония, принесённые Великому Предку, вспыхнули!

Люди начали сбиваться в тесные группы, отступая от алтаря.

«Сегодняшнее представление выходит просто превосходным, если мне позволено самой это сказать».

Усмехаясь под повязкой, но ничем не выдавая улыбки во взгляде, Анни вновь обратилась к Императрице с мольбой:

— Как видите, Великий Предок явил нам дурное знамение посреди обряда. Мы не можем допустить никакой угрозы на церемонии, посвящённой Его Величеству. Прошу, дайте мне возможность удостовериться, что девы не замышляют мятежа.

— Удостовериться каким образом? Вы не шукан. Что вы намерены сделать?

— Провести испытание огнём, — коротко ответила шаманка, и воздух тут же словно затрещал от напряжения.

Кеншу вскочила, опрокинув кресло и не скрывая недовольства.

— Испытание огнём? Вы хотите поджечь деву на одном лишь основании дурного знамения?

— Огонь, которым я владею, дарован мне Великим Предком, и он же направляет мою руку, когда я черчу священные круги. Если душа обвиняемой чиста, из линий не вырвется пламя. Испытание огнём не равнозначно смерти от сожжения.

Таково было её прикрытие, но полной ложью эти слова не являлись. Если Анни признавала чью-нибудь душу «чистой», то не подмешивала в магический круг порошок священного кровавого камня. Даже если огонь всё же вспыхивал, что было маловероятно, жертву убивало не само пламя, а мазь, которую Анни втирала в её раны под видом лечения.

— Если кто-нибудь из дев получит ожоги, я возьму на себя ответственность за лечение, прежде чем передать её шуканам. Я не желаю собственноручно карать изменницу. Всё, чего я хочу, — установить истину.

— Но…

Когда Кеншу попыталась отвергнуть её доводы, Анни решительно перешла в наступление.

— Позвольте говорить прямо, Ваше Величество. Дурное знамение появилось не на востоке, западе, севере или юге, а в середине неба. А из пяти алтарей для благовоний огонь вспыхнул на том, что окрашен в жёлтый цвет. Я подозреваю госпожу Ко Рейрин.

Вся толпа разом ахнула. Она обвиняла самую добрую и прекрасную из дев, «бабочку» принца. Даже в самых невероятных предположениях никто не мог вообразить, что Ко Рейрин заподозрят в измене.

— Рейрин? Довольно вашей беспочвенной клеветы. Рейрин — достойнейшая из дев, девушка, снискавшая благосклонность самого Императора. С какой стати ей предавать престол?

— Найти ответ на этот вопрос — дело шуканов. Я лишь посланница Великого Предка.

Наступила такая тишина, что можно было услышать падение булавки. Жаркий спор Кеншу и Анни приковал внимание всех на площадке.

Тогда добродетельная супруга дома Кин и нравственная супруга дома Ран, наблюдавшие за их перепалкой по обеим сторонам лестницы, одна за другой вмешались в разговор.

— Ваше Величество. Я ни на миг не сомневаюсь в невиновности госпожи Рейрин. Но тем больше у нас причин провести испытание огнём. Если тем, кто свободен от злых помыслов, не грозят ожоги, нам следует как можно скорее снять с неё подозрения.

— Она права. Я не могу представить, чтобы госпожа Рейрин когда-нибудь допустила столь ужасную мысль.

Кеншу без колебаний отвергла их вмешательство.

— Гореть рискуют не ваши девы. Не вмешивайтесь.

Её тон был столь резок, что, казалось, мог рассечь сам воздух. Обе супруги съёжились, устрашённые её напором.

К удивлению всех, следующей заговорила оставшаяся супруга — талантливая супруга дома Ген.

— Что, если подвергнуть испытанию огнём всех дев? — деловито предложила она. — Девам следует превыше всего ценить нравственную чистоту. Если одна из них совершила недостойный поступок, пусть погибнет в огне. Если же она действительно невиновна, её просто оправдают. Это касается каждой из дев.

Возможно, слово «деловито» подходило не вполне. Её взгляд был, пожалуй, ещё острее, чем у Кеншу.

Хотела Ген Госецу поддержать сожжение Рейрин или помешать ему? Не в силах понять её истинные намерения, остальные супруги растерянно переглядывались.

— Э-это не…

И тут с помоста донёсся мелодичный голос:

— Нет, талантливая супруга дома Ген.

Говорила девушка, сидевшая в середине ряда из пяти кресел, — дева дома Ко.

— Я не желаю вовлекать остальных. Если шаманка подозревает меня в дурном поступке, прошу подвергнуть испытанию огнём меня одну, — потребовала она, прижав руку к груди.

То ли её ужаснул такой поворот событий, то ли тому была иная, неизвестная причина, но голос слегка дрожал.

Сидевшие рядом девы с ужасом уставились на неё, а затем одна за другой заговорили, пытаясь её остановить.

— Нет, госпожа Рейрин! Как вы можете такое говорить?!

— Не торопитесь, Рейрин! Все здесь знают, что вы невиновны. Незачем прибегать к такому страшному испытанию огнём!

— Дурное знамение, которое мы видели, должно быть, оказалось случайностью.

Это сказали соответственно Сейка, Хошун и Касуи. На прежних церемониях девушки даже не обменивались взглядами, но теперь, судя по всему, были в удивительно добрых отношениях.

Самой театральной оказалась дева дома Шу. Она раскинула руки, замотала головой и, всем телом выражая мольбу, воскликнула:

— О, госпожа шаманка! Это какая-то ошибка! Что бы ни повелели Небеса, я не могу стоять в стороне и позволить вам сжечь мою добросердечную лучшую подругу! Ведь она моя лучшая подруга! Самая лучшая подруга!

Реакция была несколько чрезмерной.

Возможно, громкая речь девы дома Шу тронула девушек: Кин Сейка плотно сжала губы, Ран Хошун закрыла лицо обоими рукавами, а Ген Касуи поспешно отвела взгляд. Что до девы дома Ко, оказавшейся в центре происходящего, то она спрятала лицо в ладонях и опустила голову, словно не в силах совладать с чувствами.

Неужели и старших женщин растрогало это проявление дружбы между девами? На краткий миг Императрица и талантливая супруга прикрыли рты или заморгали, будто с трудом подавляя свои истинные чувства.

— Если вы всё же упорствуете в сомнениях относительно «госпожи Рейрин», позвольте и мне пройти испытание огнём вместе с ней! Умоляю вас!

Анни недоверчиво покосилась на деву дома Шу, выкрикивавшую громкие, неуместные мольбы. Так определённо не подобало вести себя благовоспитанной девушке, но Шу Кейгецу и без того славилась своей несдержанностью и склонностью переходить на визг. Судя по её поведению, когда она бранила Анни во время второго испытания, девушка, несомненно, была вспыльчива и неуравновешенна.

Не обращая внимания на эту помеху, Анни решила нанести последний удар. Окружавшие деву дома Ко, по-видимому, думали, будто защищают её, добровольно вызываясь разделить испытание. Они не понимали, что на самом деле загоняют её туда, откуда уже нет возврата. Их полная недальновидность забавляла шаманку.

— Я уже уверена в вашей виновности, госпожа Ко Рейрин. Если вы признаетесь в своих преступлениях здесь и сейчас, я смогу передать вас шуканам и на этом закончить. Но если откажетесь, у меня не останется иного выбора, кроме как подвергнуть испытанию огнём и вас, и остальных дев.

Сначала она выдвинула ложные обвинения, а затем предложила девушке выбирать не между согласием и отказом от испытания, а между тем, чтобы предстать перед судом одной или вовлечь в него подруг. Уж дева, выросшая под неусыпной опекой и никогда не сталкивавшаяся с настоящей бедой, наверняка растеряется настолько, что угодит прямо в ловушку Анни.

— П-прошу, не втягивайте в это остальных дев… — как и ожидалось, настаивала девушка, славившаяся своей добротой; плечи её дрожали. — Госпожа шаманка, у меня нет тех злых намерений, которые вы мне приписываете. Если вы всё ещё сомневаетесь, прошу подвергнуть испытанию огнём меня одну!

Анни едва не расхохоталась: дева дома Ко так точно следовала написанной для неё роли и так легко согласилась на испытание огнём.

«О, какая же добродетельная девушка».

Для Анни это было равнозначно слову «глупая».

— Таково желание самой девушки, — учтиво заявила шаманка, повернувшись к верхней ступени широкой лестницы.

Сильно нахмурившись и прижав кулак ко рту, Императрица ответила:

— Пусть будет так.

Несомненно, в тени руки её губы кривились от унижения.

Возможно, чтобы скрыть раздражение, глава императорских супруг прочистила горло и тяжело опустилась обратно в кресло.

— Но когда с Рейрин снимут подозрения, вам следует подумать о своём следующем шаге, госпожа шаманка. До прибытия Его Величества осталось совсем немного времени. Поспешите.

— Да, Ваше Величество.

Хотя Анни мрачно кивнула, под тканью, закрывавшей её лицо, скрывалась торжествующая улыбка. Даже эту бесстрашную Императрицу, высшую власть внутреннего двора, она могла подчинить своей воле.

Пожилая шаманка бодро спустилась по лестнице и вышла на помост, где ждали девы. Достав из-за пазухи платок, она подошла к алтарю для благовоний в середине помоста и благоговейно зачерпнула пепел.

— Это пепел благовоний, принесённых Великому Предку. Иными словами, угли, зажжённые его дыханием, в которых обитает священная сила. Круг, начертанный этим пеплом, согреет невиновных и сожжёт злодеев.

Она подошла к дрожавшей деве дома Ко, словно приросшей к месту, и рассыпала вокруг неё пепел, очерчивая круг. Главное было одновременно с ним сыпать порошок священного кровавого камня, который она заранее спрятала в платке.

— Ко Рейрин. Встаньте на колени в середине круга и сложите руки перед грудью. Не произносите ни слова, пока я посредством молитвы беседую с Великим Предком.

— Да, госпожа шаманка.

Когда прекрасная дева опустилась на колени, подол её длинной юбки задел пепел магического круга. Девы остальных домов, по-прежнему держась в стороне от кольца, обеспокоенно подались вперёд.

— О Великий Предок в вышине, смиренно прошу тебя обратить тёплый взор на своих потомков на земле…

Анни подняла маленькое зеркало, висевшее у неё на шее, так, чтобы оно поймало солнечный свет, который она называла взором Великого Предка, и начала молитву:

— Дыхание Великого Предка — наше дыхание. Ветры жизни проносятся сквозь пять небес и над землёй. О ветер, пересекающий синюю весну, киноварное лето, белую осень, тёмную зиму и золотую землю, донеси мои слова до Великого Предка и яви нам истину!

Своим скрипучим голосом она медленно и ритмично произносила заклинание. Содержание молитвы могло быть каким угодно, лишь бы звучало хорошо. Чем дольше удастся её растянуть, тем лучше.

Главное — двигать зеркало вперёд и назад, влево и вправо в такт упоминаниям сторон света, чтобы поймать солнечные лучи и непременно направить их тепло на священный кровавый камень.

«Семь, восемь, девять…»

Когда свет упал на место, где порошок кровавого камня был насыпан особенно щедро, совсем рядом с коленопреклонённой девой, шаманка задержала зеркало. Она всё тянула заклинание, дожидаясь, пока священный кровавый камень, смешанный с пеплом, нагреется. Если слишком долго держать зеркало на одном месте, это вызовет подозрения, поэтому огонь должен был вспыхнуть поскорее.

«Двенадцать, тринадцать, четырнадцать…»

Фух!

Молитвы Анни были услышаны: на одном из участков круга вспыхнул маленький язычок пламени.

«Вот и всё!»

Подавив подступавший смех, она приоткрыла губы за повязкой, чтобы объявить душу девы дома Ко порочной.

— Что?!..

«Когда всё закончится, я её отлуплю! Так отчитаю, что на всю жизнь запомнит. А может, снова столкну в тот колодец».

Несколькими мгновениями ранее «Ко Рейрин» — то есть Шу Кейгецу с её лицом — стояла на коленях в магическом круге, опустив голову и проклиная одну определённую особу.

«Что это была за жалкая игра?! Зачем она повторяла „лучшая подруга“ снова и снова?! Какой стыд!»

Разумеется, этой «особой» была не шаманка, а Ко Рейрин в облике Шу Кейгецу. Хотя им и требовалось создать положение, при котором Ко Рейрин сама вызовется пройти испытание огнём, чтобы не втягивать остальных, Кейгецу была почти уверена: столь преувеличенные мольбы для этого не нужны.

«Она слишком переигрывает!»

А если чрезмерной была не её игра, то её любовь.

В результате девы и супруги с трудом сдерживали смех, а лицо Кейгецу застыло от ужаса. Дева дома Шу была уверена, что заслуживала похвалы уже за то, что после этого сумела вернуть представление в нужное русло.

«Ладно, всё равно».

Потратив ещё мгновение на несколько ругательств, Кейгецу коротко выдохнула и сосредоточилась на предстоящем деле. Не будет преувеличением сказать, что от следующего мгновения зависели и план мести Ко Рейрин, и их успех в последнем испытании.

«О пламя…»

Она закрыла глаза и тайно направила свою ци. Ей не требовалось произносить напыщенные заклинания, как этой лживой шаманке: стоило мысленно воззвать к огню, как она почувствовала, что огненная ци в её душе усилилась.

— О Великий Предок, наш создатель и наставник, молим тебя согреть души добродетельных и очистить злодеев огнём. Сожги их грехи своим божественным пламенем.

Шаманка всё ещё продолжала свою притворную молитву. Но когда поднятое ею зеркало стало направлять свет в одну точку, Кейгецу ощутила кожей, как круг красновато-чёрного пепла медленно нагревается.

Вот-вот должно было родиться пламя.

«Не надо, — предостерегла Кейгецу огонь, который собирались вызвать искусственно. — Внемли моим словам».

Затем она ещё крепче стиснула сложенные перед грудью руки и резко распахнула глаза.

«Сожги её, а не меня!»

Фух!

Маленькая искра, вырвавшаяся из кольца, стремительно разрослась в огромный огненный вихрь.

— Что?!

Пламя, которое должно было поползти по одеждам «Ко Рейрин», разделилось вокруг неё в середине круга, обошло девушку и с двух сторон обрушилось на шаманку.

— А-а-а-а!

Охваченная огнём с головы до ног, Анни корчилась от боли. Хотя Кейгецу не возражала бы против того, чтобы дать ей сгореть заживо, она всё же потрудилась погасить пламя. Этой злодейке, шаманке по имени Анни, ещё предстояло сыграть свою роль.

— О нет! Вы в порядке?! Держитесь, госпожа шаманка!

В отличие от дев и остальных собравшихся, разом вскочивших со своих мест, чтобы отдалиться от шаманки, одна девушка бросилась прямо к ней. Это была «Шу Кейгецу» с её приметными веснушками — иначе говоря, Рейрин.

— Какой ужас! Почему пламя, предназначенное для сожжения злодеев, обратилось против вас?! — воскликнула она.

Вопрос был полон намёков, но при этом девушка без промедления принялась помогать Анни.

— Вы ранены? О, как я вам сочувствую! Похоже, ваша правая рука обожжена.

— И-и… Гх!

Потрясённая тем, что её охватил огонь, Анни всё ещё не могла говорить. Когда женщина внезапно повалилась вперёд, Рейрин мрачно посмотрела на её сильно обожжённую руку и предложила:

— Я дева дома Шу, дома огня. Мне известно, как лечить ожоги. Если желаете, я могу отвести вас в ближайший павильон и осмотреть ваши раны.

— О… О, прошу вас!

Шуканы застыли, не зная, кого задерживать в такой ситуации, а лекари не решались лечить ожог, нанесённый пламенем, которое должно было сжигать злодеев. Теперь подозрения толпы были направлены уже не на обвиняемую «Ко Рейрин», а на саму шаманку.При таких обстоятельствах Анни без раздумий ухватилась за предложенную помощь.

— Прошу! Мне нужно лечение!

— Хорошо.

С достоинством кивнув, «Шу Кейгецу» поклонилась Императрице, сидевшей на верхней ступени.

— Со всем почтением, Ваше Величество, я понимаю, что церемония ещё не закончена, однако сейчас решается вопрос жизни и смерти нашей досточтимой шаманки. Прошу позволить мне доверить последнее испытание остальным девам и удалиться, — твёрдо произнесла она, взмахом рукавов указывая на четырёх девушек на помосте. — Мы, девы, близки, словно сёстры. Я доверяю им представить вместо меня дар, который приготовила для Его Величества. Прошу разрешения уйти.

— Я разрешаю, — милостиво кивнула Императрица. — Когда Рейрин потеряла сознание на Празднике духов, твои доброта и преданность не вызывали сомнений. Поэтому на этот раз я позволю тебе уйти без испытания. Остальные девы могут представить свои дары для оценки.

— Благодарю за ваши великодушные слова.

Веснушчатая девушка улыбнулась и ещё раз безупречно поклонилась.

Кейгецу, со своей стороны, боялась, что столь изысканное движение может выдать её истинную личность. К счастью, шаманка была не в том состоянии, чтобы что-либо заметить, и позволила «Шу Кейгецу» — то есть Рейрин — увести себя.

После её ухода воцарилось всеобщее замешательство. По площадке ширились сомнения и догадки, и об оценке даров никто уже не думал. Такими темпами порядок проведения последнего испытания оказался бы под угрозой.

Когда шёпот и суматоха достигли пика, Императрица Кеншу поднялась с кресла на верхней ступени лестницы.

Приподняв подол юбки с изяществом, которого никак нельзя было ожидать от женщины её простого нрава, она поклонилась.

— Вы рано.

В той стороне, куда она поклонилась, стояли не кто иные, как Император Генъё и принц Гёмей. Их прибытия ждали ещё нескоро, но, по-видимому, всё происходило раньше намеченного.

«Ох, слава Небесам. Они успели!»

Нет, точнее — это девы вынудили их изменить планы. Главную роль в этом сыграли голубь, сейчас отлетавший от Гёмея, Кейко, стоявший за принцем в качестве телохранителя, и Кейшо, державшийся возле помоста с девами.

Получив через почтового голубя просьбу явиться пораньше, Гёмей украдкой взглянул на Кейгецу из-за спины Императора. Рейрин не позволила ему вмешаться, боясь, что он её отчитает. Однако с его точки зрения она сначала довела его тревогу до предела, а затем вовсе отстранила от происходящего. У бедняги под глазами залегли тёмные круги, а мужественное лицо осунулось и выглядело измождённым.

В его глазах читались безмолвные, но красноречивые тревога и укор. Почувствовав ярость, которую он, несомненно, сдерживал, Кейгецу покрылась холодным потом и отвела взгляд.

«Это всё её вина, Ваше Высочество!»

Ей хотелось умолять его не вымещать гнев на ней. Когда обряд почитания закончится, пусть наказывает настоящую Ко Рейрин, как сочтёт нужным.

В отличие от мучившейся Кейгецу, Императрицу Кеншу такой поворот событий, похоже, ничуть не смутил. Дождавшись, пока Император и его сын подойдут достаточно близко, она с непринуждённым видом добавила:

— Примите мои сердечные поздравления с днём рождения, Ваше Величество.

— Хм.

На не вполне подобающее случаю поздравление супруги Император, известный мягким нравом, ответил лишь спокойным кивком.

— Наш ранний приход создал затруднения? Для праздничного дня все выглядят слишком встревоженными и беспокойными.

— Просто все очень напряжены. Мы понимаем, что в день вашего рождения нельзя допустить даже малейшей оплошности.

— Вот как.

Улыбка Генъё не дрогнула, но и от сомнений он отказываться не собирался.

— Я вижу подозрение и страх в глазах собравшихся. На помосте начертан загадочный круг, одежды девы дома Ко подпалены, а ни шаманки, ни девы дома Шу нигде не видно. Могу я получить объяснение?

— От вашего проницательного взгляда ничто не ускользает, Ваше Величество, — заметила Императрица.

Одного беглого взгляда ему хватило, чтобы понять: многое здесь не так. Впрочем, лишь Ко Кеншу могла произнести похвалу так, что в ней слышалось больше досады, чем искреннего восхищения.

— Дело в том, что шаманка получила откровение, будто дева Ко Рейрин таит злые умыслы. Поскольку в день вашего рождения мы не могли ничем рисковать, а сама Рейрин попросила об этом, мы провели испытание огнём.

Император чуть прищурился.

— Вы решились провести обряд, при котором деву поджигают? Ого…

— Однако по какой-то причине пламя обрушилось на саму шаманку. Она получила тяжёлые ожоги, поэтому дева, находящаяся под божественным покровительством огня, Шу Кейгецу, увела её, чтобы позаботиться о ранах, — с улыбкой перебила мужа Кеншу. — Итак, мы доказали, что Ко Рейрин не злодейка и никто из присутствующих не таит дурных намерений. В этот благословенный день вашего рождения, Ваше Величество, нельзя терпеть никаких несчастий. Если в воздухе витает неспокойная ци, мы должны немедленно её рассеять.

С этими словами Кеншу неторопливо оглянулась через плечо на дев. Поразительно, но её присутствие было столь властным, что одного взмаха руки оказалось достаточно, чтобы успокоить собравшихся.

Когда четыре девушки выпрямились, глава императорских супруг одарила их лукавой улыбкой.

— Итак, девы, не желаете ли представить Его Величеству ваши роскошные дары и вернуть этому торжеству подобающую радость?

Она намеревалась великолепием их подношений оживить праздник, омрачённый испытанием огнём.

Кин Сейка, Ран Хошун, Ген Касуи и «Ко Рейрин» — Императрица не спеша посмотрела на каждую по очереди.

При любых других обстоятельствах Кейгецу к этому времени уже съёжилась бы и дрожала как осиновый лист. По правде говоря, внутри магического круга она и впрямь немного дрожала. Но не от страха — скорее от волнения.

Она дрожала от предвкушения.

Крепко сжав кулаки, Кейгецу выступила вперёд от имени всех дев.

— Разумеется. С вашего позволения мы, девы, хотели бы воспользоваться этой возможностью и представить наш дар, — ответила она чистым, безмятежным голосом «Ко Рейрин».

«Начнём», — сказала себе Кейгецу, топча оставшийся на помосте пепел.

Только что она нанесла шаманке ответный удар своей даосской магией. А теперь собиралась сокрушить врагов всех пяти дев.

Она. Именно она. Шу Кейгецу.

«Да я почти как героиня этой истории».

И во время поездки в Унсо, и сейчас Кейгецу всё ещё не могла поверить, что Ко Рейрин считает её своим козырем и отводит ей главное место во всех планах. Эта девушка слишком многое на неё взваливала и была о ней слишком высокого мнения.

Мысль о том, что её используют, раздражала, но, с другой стороны, Кейгецу вовсе не претило, что Ко Рейрин всем своим существом полагается на неё.

По правде говоря, это её смущало. Ко Рейрин была единственным человеком на свете, который столь многого от неё ожидал.

«Я справлюсь».

Кейгецу и сама не заметила, как оказалась в середине помоста с прямой спиной. Ко Рейрин снова и снова приучала её к хорошей осанке.

«Только я могу это сделать. Грудь вперёд, дышать глубоко, смотреть прямо. Поднять голову — и действовать с размахом».

— С вашего позволения, Ваше Величество, в честь этого благословенного дня мы принесли невиданный прежде дар.

Она с облегчением услышала, что ей удалось воспроизвести прекрасные, исполненные достоинства интонации Ко Рейрин. Когда она обменялась взглядом с Касуи, сидевшей в крайнем справа кресле, дева дома Ген достала предмет, завёрнутый в ткань.

— Его приготовили совместными усилиями все пять дев.

— Ого. Все пять дев трудились вместе?

Императрица должна была заранее знать, чего ожидать, однако всё равно изобразила удивление. При всей своей кажущейся прямолинейности в душе она была хитрой старой лисицей. Нетрудно было поверить, что она приходится тёткой тому самому кабану.

— Супруги домов Кин и Ран хвастались, что готовят лучшие драгоценности или кисти. И заявляли об этом весьма гордо, — добавила она, насмешливо склонив голову.

Когда Кейгецу замялась, вперёд вышла Сейка и без запинки ответила:

— Добродетельная супруга полагала, что так будет лучше всего. Однако слава Его Величества безгранична, и если каждая дева преподнесёт отдельный дар, даже величайшее сокровище трёх миров не сможет достойно выразить нашу радость по случаю дня рождения Его Величества.

Затем вперёд выступила Хошун с привычными милыми ужимками и невинной улыбкой.

— Обряд почитания призван показать, насколько мы выросли как девы. Мы ещё неопытны и едва встали на крыло, но было бы постыдно вечно оставаться под покровительством наших супруг. Поэтому мы решили самостоятельно приготовить иной дар.

На первый взгляд это звучало как похвальное заявление о стремлении к самостоятельности. На деле же девушки признавались, что обманули своих супруг. Как только добродетельная супруга дома Кин и нравственная супруга дома Ран осознали смысл речи Хошун, их самодовольство сменилось ужасом.

Император, казалось, не заметил, что обе женщины готовы вскочить с кресел. Генъё одобрительно кивнул, а затем с невозмутимой улыбкой спросил:

— И что же это за предмет, для изготовления которого потребовались совместные усилия всех пяти дев?

— Вот он, — ответила Касуи, изящно выступая вперёд в ответ на слова Императора.

С благоговейной осторожностью она подняла предмет, окутанный чёрной тканью, а затем медленно развернула её.

— Драгоценное зеркало с золотой отделкой, принадлежащее к числу лучших в мире.

Представленное зеркало было круглым и поистине великолепным. Оно было слишком велико, чтобы уместиться в дамских руках, и настолько массивно, что его тяжесть ощущалась с первого взгляда. Золотую пластину на обороте украшало рельефное изображение пяти драконов в величественных позах. Уже одного этого хватило бы, чтобы назвать зеркало произведением искусства, но сильнее всего поражала прекрасная серебристая поверхность. В отличие от обычных бронзовых зеркал, она напоминала застывший лунный свет и ослепительно сияла в лучах зимнего солнца.

Генъё удовлетворённо кивнул. Даже издали было видно, насколько тонко выполнена работа.

— Великолепная работа. Откуда она у вас?

Вероятно, своим вопросом он хотел сказать: «Какому мастеру вы поручили её изготовить?»

Девы обменялись радостными взглядами, а затем совершенно дружно ответили:

— Мы сделали её сами.

— Что вы сказали?

Теперь удивился даже Император. Пока он изумлённо моргал, девы одна за другой поклонились.

— Поверхность бронзового зеркала покрыли сплавом ртути, отполировали, а затем соединили с отлитой из золота задней пластиной. Никто не может сравниться с западными землями в искусстве работы с золотом. Поэтому я, Кин Сейка, удостоилась чести создать рельеф пяти драконов, который вы видите.

Кин Сейка, дева дома искусств, объявила, что именно она создала прекрасный узор с драконами на обороте.

— Для изготовления форм и поддержания огня, необходимого для плавки металлов, потребовалось много древесины. Мне, Ран Хошун, деве под божественным покровительством дерева, было поручено обеспечить всех качественными дровами и древесным углём.

Следующей говорила Ран Хошун, дева дома дерева. Несмотря на маленький рост, держалась она уверенно.

— Крупицы золота вымывают из рек . Вода неотделима от кузнечного дела: она необходима и для добычи сырья, и для охлаждения металла при литье. Я, Ген Касуи, дева дома воды и военного искусства, отвечала за его добычу и обеспечение водой.

Ген Касуи, дева дома воды, произнесла свои слова деловито.

[[image:/storage/reader-images/f9041e3528d8a4cbe20568f3cf4185f840bca48c.jpg]]
Кейгецу продолжила их речь, поклонившись так, как это сделала бы «Ко Рейрин».

— Нет нужды говорить, что огонь играет важнейшую роль в литье. Кроме того, многие минералы добывают из земли, а глина необходима как для самой печи, так и для форм. Шу Кейгецу, дева дома огня, и Ко Рейрин, дева дома земли, трудились сообща, добывая эти материалы.

Пока она давала объяснения, в памяти всплыли те дни «трудов», и её взгляд едва не остекленел.

«Скажите, госпожа Кейгецу, разве не было бы забавно, если бы все пять дев вместе изготовили зеркало?»

Услышав это предложение впервые, Кейгецу усомнилась в здравомыслии подруги. Изготовление зеркала ни в какое сравнение не шло с простым рукоделием. Какая благородная девушка вообще могла задуматься о том, чтобы собственноручно работать с металлом?

Однако Ко Рейрин настаивала, что это возможно. По-видимому, старшая сестра Ген Касуи настолько хорошо владела литьём и искусством работы с золотом, что стала ремесленницей, а младшая, как говорили, обладала сопоставимым мастерством.

Дом Ран обеспечит древесину и уголь. Дом Ко предоставит кирпичи для печи. Создание узора можно поручить Сейке с её превосходным художественным вкусом. Дом Ген, которому принадлежало несколько рудников, сумеет добыть золотой песок. А Кейгецу, владеющая огнём, поможет расплавить металл так, как им потребуется.

«О, кстати. Похоже, ртуть, необходимая нам для сплава, — единственный металл, которого в землях Ген добывают мало, так что госпоже Касуи будет трудно её раздобыть».

Рейрин, загибавшая пальцы, перечисляя нужные материалы, остановилась и невинно улыбнулась подруге.

«Разве один бессовестный торговец не продал вам румяна на основе ртути? Давайте конфискуем его запасы и используем их для нашего замысла».

То, как она склонила голову, было очаровательно, но при более внимательном взгляде становилось ясно: глаза её не улыбались. Судя по всему, Ко Рейрин давно не терпелось отплатить торговцу, который когда-то одурачил Кейгецу.

Впрочем, вскоре выяснилось, что «не терпелось» — слишком мягко сказано.

«Вообще-то, чтобы сберечь время, я уже принесла конфискованную ртуть», — сказала она со смущённой улыбкой.

Она разыскала нечестного торговца и отобрала его негодный товар сразу же, как только узнала, что он обманул Кейгецу.

«Какая же она страшная!»

Хотя она никогда не нападала ни на кого без повода, стоило кому-нибудь причинить боль дорогому ей человеку, как она непременно мстила — даже спустя долгое время после того, как сам пострадавший уже забывал о своём гневе. В союзнице это качество внушало уверенность, но Кейгецу вновь убедилась, что никогда не хотела бы стать её врагом.

Было видно, что остальные девы тоже её побаиваются.

Последние четыре дня все пять дев по сговору каждую ночь тайком выбирались из своих дворцов, чтобы продолжать приготовления. Сам замысел был достаточно необычным, но вид «Шу Кейгецу», которая в самом деле сооружала печь и плавила золото, явно ошеломил девушек.

По крайней мере, лицо Кин Сейки застыло, когда Рейрин любезно пригласила её присоединиться:

«Вы ведь принадлежите к дому Кин, а значит, должны любить литьё, верно?»

Кейгецу почти слышала, как образ «Ко Рейрин», прекрасной бабочки, разлетается на осколки, которые затем складываются в какого-то кабана или гневное божество.

Поскольку Ран Хошун в присутствии других никогда не переставала изображать маленького зверька, а Ген Касуи неизменно оставалась невозмутимой, растерянность Сейки в последнее время служила Кейгецу единственным развлечением.

— Понятно. Значит, вот на что способны пять дев, объединившие усилия, — сказал Император, явно впечатлённый.

Вернувшись к действительности, Кейгецу придала лицу собранное выражение и кивнула.

— Да, Ваше Величество.

— Невероятная работа. Позвольте взглянуть поближе.

— Разумеется.

По велению Императора девы изящно поднялись по ступеням.

— Ещё раз поздравляем Ваше Величество с днём рождения. Прошу принять этот дар, в который мы вложили всю душу.

От имени дев «Ко Рейрин» — Кейгецу — опустилась на колени на верхней ступени и протянула зеркало. Император принял подношение и внимательно его осмотрел.

— Какое тонкое мастерство. Вблизи оно столь же прекрасно. С нынешнего дня нам стоит принять вас, дев, в гончарную мастерскую в качестве мастериц.

На первый взгляд это звучало как щедрая похвала, но Кейгецу была настолько чувствительна к недоброжелательности, что уловила в его словах едва заметный оттенок насмешки.

«Изготавливать прекрасные зеркала — дело ремесленников. Разве простое зеркало действительно достойный подарок на день рождения от девы, тем более общее подношение всех пяти?»

«Я так и знала, что он это скажет».

По спине Кейгецу пробежала дрожь. Этот Император и впрямь был совершенно непроницаем. Если бы её собственный дар удостоился такой оценки, она, наверное, расплакалась бы.

Но это была идея Ко Рейрин. Её замыслы простирались гораздо дальше.

Глубоко вдохнув, Кейгецу подняла голову.

— Благодарю за добрые слова. Однако истинная ценность этого зеркала заключается не в его красоте.

— Объясни.

— Да, Ваше Величество. Она заключается в его действии.

Настало время главного представления.

— И в чём же оно состоит? — с интересом спросил Император.

Кейгецу медленно поднялась. Стараясь двигаться как можно изящнее, она по очереди указала рукавами на каждую из дев за своей спиной.

— Огонь, вода, дерево, металл и земля. Всё сущее в мире состоит из пяти стихий. Иначе говоря, лишь гармония всех пяти стихий делает существование полным. Это зеркало, созданное совместными усилиями пяти домов, обладает таинственной силой, которой нет ни у одного другого.

— О? Какой же силой?

— Божественным покровительством Великого Предка.

Ей требовалось прочно утвердить мысль, что «действие», которое она сейчас продемонстрирует, — проявление силы Великого Предка, а не даосского искусства. Объясняя свой план, Ко Рейрин вновь и вновь подчёркивала именно это.

— Прошу поднять зеркало к свету и направить отражение на землю.

Слегка приподняв бровь, Император последовал указанию Кейгецу и поднял зеркало высоко над головой. По его выражению лица нельзя было понять, забавляет ли его происходящее или оставляет равнодушным.

Как только он увидел, что отражённый солнечный свет нарисовал там, куда было направлено зеркало, выражение его лица изменилось. И не только его: все собравшиеся, следившие за разговором с замиранием сердца, разом ахнули.

— Посмотрите на этот узор!

— Невероятно!

Внутри светового круга проступил бледный узор снежинки. Сложенный из правильных фигур и изгибов, он обладал всей таинственной красотой магического круга.

— Удивительно…

— Мы подумали, что узор снежинки лучше всего подойдёт Вашему Величеству, потомку дома Ген. Это зеркало родилось из нашего горячего желания прославить ваше великое имя.

Существовал особый вид зеркал, известный как «волшебные зеркала». На первый взгляд они ничем не отличались от обычных, однако, если поднести их к солнцу, в отражённом свете появлялось отчётливое изображение.

Толпа, уже возбуждённая благовониями, заворожённо наблюдала за этим загадочным явлением. То и дело раздавался горячий шёпот: «Как прекрасно!» или «Это чудо».

— Как любопытно. На обороте вырезаны пять драконов, но появляется узор снежинки. Интересно, в чём уловка.

Император тоже внимательно изучал зеркало. На этот раз в его голосе слышалось искреннее восхищение, но намёк на то, что он знает устройство волшебных зеркал, заставил Кейгецу мысленно обливаться потом.

«Как же он всё усложняет!»

Волшебные зеркала создавали впечатление, будто обладают божественной силой, но на деле узор, выгравированный на обороте, вызывал неровности на лицевой поверхности, которые и искажали свет. Объяснение тому, почему вместо драконов появлялась снежинка, было простым: они взяли заднюю сторону зеркала, которое некогда изготовила сестра Касуи, Бушо, и покрыли её новым расплавленным сплавом.

Иными словами, зеркало было двухслойным, а прекрасный узор снежинки, который оно отражало, создала Бушо.

«Лучше бы он просто изумился, как все остальные».

Наверняка одного этого хватило бы, чтобы ошеломить такого крестьянина, как Унран, и остальных жителей его деревни. Но, разумеется, надеяться, что верховного правителя материка поразит столь простое «чудо», было слишком смело.

«Ничего. У меня ещё есть козырь в рукаве».

Кейгецу незаметно сжала кулаки. Она протяжно выдохнула и тихо сосредоточила свою ци.

Настал решающий миг.

— Как сказано в «Шести книгах»: «Чистый и светлый снег озаряет мир, открывая его взору». Иными словами, снег обладает силой раскрывать законы мироздания и искоренять зло. Это зеркало, в котором сокрыт узор снежинки, способно пролить свет на истину.

Эту часть речи целиком продиктовала Ко Рейрин. В рассуждениях было немало натяжек, но объяснение звучало столь убедительно, что даже сама Кейгецу начала верить, будто у зеркала есть какое-то более глубокое происхождение.

Рейрин, несомненно, стремилась к образованию не ради внешнего блеска, а ради того, чтобы заставлять врагов покоряться.

— Способно пролить свет на истину? Расскажи подробнее.

— Прошу вас хранить молчание, очистить мысли и направить свет этого зеркала на оставшийся на помосте пепел — священный пепел, как назвала его шаманка. Говорят, испытание огнём сжигает злодеев. Думаю, вскоре откроется истина о том, почему пламя обрушилось на шаманку.

Кейгецу указала на пепел, рассыпанный по помосту.

В памяти всплыл образ подруги, говорившей спокойным голосом:

«Я почти уверена, что огонь, которым владеет шаманка, получают с помощью фосфорита».

Рейрин как бы между прочим упомянула, что, разыскивая сырьё для более сильных лекарств, собирала материалы со всего материка и проводила многочисленные опыты.

«Существует древнее лекарство, которое можно получить, выпаривая человеческую мочу, однако его трудно изготовить, и оно воспламеняется при малейшем нагревании. Услышав, что есть минерал, который загорается столь же легко, я задумалась, не обладает ли он такими же целебными свойствами. Но когда добыла образец и сама его испытала, выяснилось, что он горит при ещё более низкой температуре».

По-видимому, гора Ко, принадлежавшая дому Рейрин, служила местом сбора не только лекарственных трав, но и всего, что могло пригодиться для изготовления снадобий, — от сомнительных руд до животных.

В конце концов Рейрин решила, что своеобразный запах фосфора ей не подходит, и отказалась использовать его в своих лекарствах.

Однако необычный запах, исходивший от рисовой бумаги во время второго испытания, и замечание Касуи о том, что шаманка «тёрла бумагу своим одеянием», помогли ей разгадать уловку Анни.

Услышав о воспламеняющемся минерале, Кейгецу изумилась, но Рейрин лишь приложила руку к щеке и улыбнулась. Более того, она потёрла кусочки фосфорита, действительно добытого на горе Ко, друг о друга и прямо на глазах у Кейгецу вызвала огонь. Это выглядело почти как колдовство, и дева дома Шу раскрыла глаза ещё шире.

«Итак, божественный дар шаманки действительно подделка. Даже мы легко можем повторить её уловки. Правда, мне не нравится мысль о том, чтобы яростно тереть какой-нибудь знак посреди расправы с врагами. Так мы будем выглядеть слабаками. Если уж зажигать огонь, давайте сделаем это поэффектнее. С размахом!»

Затем девушка протянула руку и взяла Кейгецу за плечо. Очаровательно склонив голову, она добавила всего одно слово:

«Пожалуйста?»

«Она всегда, всегда, всегда взваливает на меня самое важное!» — мысленно прорычала Кейгецу, досадливо нахмурившись.

Пожалуй, больше всего раздражало то, что всякий раз, когда её об этом просили, она вовсе не была так уж недовольна.

«Надеюсь, у тебя всё идёт хорошо, Ко Рейрин».

— Вот так? — вслух спросил Император, наклоняя зеркало к помосту.

Рядом с ним Кейгецу собирала огненную ци. Свет зеркала нагревал пепел, смешанный с фосфором, и из глубины снежинки, проступившей на помосте, выскочила ещё одна маленькая искра.

Кейгецу крепко стиснула зубы и тотчас придала своей огненной ци нужную форму. Впившись взглядом в новорождённое пламя, она приказала ему:

«Внемли моим словам!»

Когда она разом высвободила всю свою магическую силу, ей показалось, будто вспышка света выжигает всё её тело изнутри, а на лбу выступили капли пота.

«Разрастайся!»

Стоило ей усилить взгляд, как огонь с рёвом взметнулся вверх, в мгновение ока окрасив снежинку в красный цвет.

Когда пламя вспыхнуло, обдав всех горячим воздухом, собравшиеся закричали.

— А-а-ай!

— Пожар!

Огонь, взметнувшийся прямо вверх из снежинки, стал растекаться в стороны, хотя топлива для него не было.

— Ай! Бегите…

— Подождите, смотрите!

Огонь, ещё мгновение назад неудержимо распространявшийся, внезапно остановился. Люди ахали и смотрели на него во все глаза, пока он мерцал в воздухе. Казалось, над помостом развернули пылающий занавес.

И в пламени что-то было видно.

— Смотрите внимательно и, прошу, не говорите, — тихо сказала Кейгецу Императору, который, как и толпа, не мог оторваться от этого зрелища.

Какое же сложное представление — и для столь огромного числа зрителей. Ни один актёр не смог бы сбежать с такой огненной сцены на глазах у стольких людей.

— Полагаю, в пламени, вызванном этим зеркалом, вы увидите истину.

«Все её преступления выйдут на свет. Я сделала свою часть, Ко Рейрин».

Наблюдая, как в огне постепенно проступают очертания женщины, Кейгецу украдкой усмехнулась.

«Теперь твоя очередь закончить дело».

На этом победа была почти обеспечена. Доверив подруге последние действия, Кейгецу сосредоточилась на том, чтобы поддерживать связь, созданную её огненным заклинанием.***Они дошли до места во дворе, расположенного далеко от площадки, где проходила церемония. Прибыв в павильон, отведённый деве дома Шу для ожидания, «Шу Кейгецу» — или Ко Рейрин с её лицом — зажгла свечу в углу каменного пола, чтобы осветить сумрачное пространство.

Стен у павильона не было, поэтому зимний ветер свободно гулял между колоннами. Рейрин поправила подсвечник так, чтобы пламя не погасло, а затем вернулась к столу.

— Теперь всё будет хорошо. Вы выпили всё обезболивающее, которое я вам дала?

— Да. Отвратительно на вкус.

Шаманка Анни, которую Рейрин всю дорогу поддерживала под руку и помогла усадить в кресло, смотрела на пустую чашу, не скрывая усталости и недовольства. Поначалу она старательно изображала благодарность за помощь, но к тому времени, как они дошли от площадки до павильона, у неё, по-видимому, не осталось сил притворяться. Когда Рейрин предложила ей чашу лечебного вина, которое держала под рукой, она выпила его залпом, не сказав ни слова благодарности.

— Надеюсь, этим твоё так называемое лечение не ограничится. У меня ожог, между прочим. Скорее намажь его мазью, бестолочь.

Хуже того, она бранила ту, кто оказывал ей помощь.

Для Анни такой порядок вещей был естественным. Она могла подчинять своей воле добродетельную и нравственную супруг, а теперь даже заставила Императрицу повиноваться — так к чему было заискивать перед неопытной девой? Тем более перед «Шу Кейгецу», которая, судя по её поведению на протяжении обряда, была самонадеянной девчонкой. Лучше было сразу и ясно показать, кто здесь главный.

— Проклятье. Рука болит, а в голове туман. Лучше бы у тебя нашлась для меня полынь, иначе пеняй на себя.

Должно быть, травы, на которых было настояно вино, подействовали немедленно: боль в теле начала стихать, но голова у шаманки всё ещё кружилась. Анни раздражённо стукнула чашей о стол и сердито посмотрела на стоявшую перед ней деву.

— Ну-ну, незачем так сердиться. Как видите, у меня немалый запас трав.

Между тем Рейрин взглянула на чашу, оставаясь столь же спокойной, как прежде. Изящным движением она придвинула к себе ящик с лекарствами, который принесла в павильон, и показала шаманке его содержимое. Увидев плотно уложенные внутри травы, Анни вздохнула — с облегчением и восхищением одновременно.

— Ого. Это, не иначе, чудодейственная трава? Значит, кое-что ты всё-таки знаешь.

— Надо же. Скорее, это я удивлена, что вам известна чудодейственная трава. В императорской столице её нечасто встретишь.

Рейрин села за стол, взяла из ящика чудодейственую траву и бросила в чашу, а затем как бы между прочим подбросила собеседнице новую мысль:

— Хотя для меня это более привычная трава, чем корень кудзу, поскольку я знаю место, где она растёт в изобилии.

Сидевшая напротив Анни тут же попалась на приманку.

— Что ты сказала?

Её реакция была понятна. Траву и без того редко удавалось найти в продаже, а эта девушка давала понять, что располагает огромными запасами.

— Чудодейственная трава превосходно помогает выводить гной. Полагаю, именно поэтому около трёх лет назад кто-то скупил все её запасы в императорской столице, и некоторое время раздобыть её было невозможно. К счастью, я знала, где она растёт в дикой природе, поэтому особых затруднений у меня не возникло, — с полной непринуждённостью продолжила Рейрин, всё это время растирая чудодейственную траву.

Когда она вновь будто невзначай подняла глаза, то заметила во взгляде Анни оттенок расчётливости.

Смягчив хриплый голос, старуха подалась вперёд.

— Любопытно. Отрадно знать, что столь превосходная лекарственная трава растёт в таком изобилии. Не скажешь ли ты мне, где находятся эти заросли этой чудодейственной травы?

— Хм?.. Конечно. Но если она нужна вам только для ожогов, этого пучка хватит добрых дней на десять, — без особого воодушевления ответила Рейрин.

Она схватила пучок чудодейственной травы и заметила:

— Хм, цвет этой травы меня немного тревожит. Не будем её использовать.

Затем она демонстративно бросила пучок на пол.

Листья имели здоровую форму, а их цвет и блеск были превосходны. Анни, казалось, чисто инстинктивно подобрала пучок.

Быстро удостоверившись в качестве травы, шаманка уже не смогла скрыть своего возбуждения.

— Но я предпочла бы иметь запас на всякий случай. Что скажешь, Шу Кейгецу? Помоги мне, и я вознагражу твою щедрость. Разумеется, во время обряда почитания.

— Ох. Даже если вы дадите мне наивысшую оценку, я никак не могу предоставить вам больше чудодейственной травы, чем требуется. У этой травы превосходные противомикробные свойства, но вдыхание её дыма в больших количествах может вызывать видения.

— Именно поэтому она мне и нужна! — выпалила Анни.

Должно быть, упорное нежелание «Шу Кейгецу» поддаться на приманку заставило её потерять терпение. Опомнившись сразу же, как только слова сорвались с губ, она прочистила горло.

— То есть… Она нужна мне для медитаций. Чтобы получать откровения, моя душа должна покидать тело.

— Понятно… — холодно ответила Рейрин, продолжая растирать травы пестиком. — Тогда я дам вам с собой мазь на пять дней. Для одного человека этого будет вполне достаточно.

— Шу Кейгецу, — прорычала шаманка, наконец поддавшись раздражению.

Она хлопнула ладонями по столу и поднялась, пронзая «Шу Кейгецу» острым, словно клинок, взглядом.

— Это приказ шаманки, пользующейся доверием Его Величества. Хватит колебаться, отдай мне чудодейственную траву.

— Я не могу отдавать в больших количествах то, что, как мне известно, может быть опасно. Для человека, имеющего дело с лекарственными травами, пусть даже любителя, это правило, которое я не могу…

Когда Рейрин вновь уклонилась от требования, Анни повысила голос:

— Не смей мне перечить, помойная крыса!

Вероятно, она рассудила, что, раз пряник не помогает, пора прибегнуть к кнуту.

— Прошу прощения? Помойная крыса?

— Я слышала слухи, Шу Кейгецу. Ко Рейрин превозносят как бабочку принца, а тебя все поносят как бездарную дворцовую помойную крысу!

Голос Рейрин прозвучал ниже и мрачнее, чем она намеревалась, но Анни была слишком поглощена гневом, чтобы это заметить. Шаманка ткнула в неё пальцем; её презрительная усмешка была столь резкой, что проступала даже сквозь ткань.

— Ты жалкая дочь глупца, мечтавшего стать даосским подвижником, и дурочки, которую он обрюхатил. Ты сворачиваешь своё огромное тело в жалкий комок, оглашаешь дворец мерзким визгом и выставляешь себя всеобщим посмешищем. От моих ушей ничто не ускользает.

— Вот как.

Выслушивая уничтожительную брань, Рейрин опустила взгляд на пестик, который положила рядом с чашей. По какой-то странной причине эта увесистая палка сейчас казалась ей необычайно привлекательной.

— Это весьма далеко от истины. Не могу представить, чтобы многие поверили столь беспочвенным слухам.

— Беспочвенным? Не смеши. Мои источники заслуживают доверия. Это достоверные сведения, полученные от нравственной супруги.

— Что? От нравственной супруги?

— Да. Эта женщина постоянно снабжает меня сведениями о внутреннем дворе вместо пожертвований. Её уши — мои уши. Мне известно всё: и репутация дев, и всё имущество каждого дворца, и даже причуды Его Величества в опочивальне.

Если бы Анни мыслила ясно, она поняла бы, насколько опасно такое признание. Увы, сейчас она была не в том состоянии, чтобы об этом задуматься.

Быстро покосившись на пустую чашу из-под лекарства, Рейрин пошатнулась и поднялась, словно потрясённая.

— Не может быть… Нравственная супруга разглашала самые сокровенные тайны внутреннего двора?!

Дева прикрыла рот, прошлась взад и вперёд, а затем, будто этого всё ещё не хватало, чтобы успокоиться, принялась беспокойно поправлять основание подсвечника.

На самом деле так она передвинула его туда, где пламя лучше освещало лицо Анни.

— Неужели… вы годами собирали сведения об императорском дворце такими способами? И никогда не обладали божественным даром, позволяющим видеть истину? А ваша способность управлять огнём, толковать сны и совершать разные чудеса была обманом?

— Ха! Всё это делали мои приспособления. Свою силу я купила за деньги.

Язык шаманки начал заплетаться. К этому времени её тело, должно быть, уже изрядно согрелось. Боль стихала, а вместе с ней смягчалось и настроение.

— Пить хочется, — проворчала Анни, сдвинув ткань, закрывавшую рот, и прихлёбывая лечебное вино прямо из бутылки.

Затем она повернулась к неподвижно стоявшей Рейрин, и её влажные губы искривились в злобной улыбке. Так смотрит человек, высмеивающий деву, которая осуждает его, как последнюю дурочку.

— Ха! Не изображай невинность. Уж наверняка ты в своё время подкупила одного-другого шукана, нет?

— …Полагаю, чтобы купить чудо, требуется немалая сумма.

— Хм. Все деньги, какие мне только могут понадобиться, так и текут от этих алчных супруг. К примеру, стоит мне дать похотливой добродетельной супруге средство, разжигающее страсть, или зелье, вызывающее видения, и она вручит пожертвование, на которое можно прожить несколько лет. Для неё это вложение в благосклонность Императора.

Шаманка уткнулась лицом в травы, которые держала в руках, и полуприкрытыми глазами любовалась их качеством.

Довольно вздохнув, она сказала:

— Превосходно. Теперь мне не придётся каждые несколько лет хлопотать о запасах этой травы.

— Хотите сказать, вы скупали чудодейственную траву, готовили из неё снадобья… и использовали супруг для достижения своих целей?

— Вовсе нет. Меня лишь «угрозами» заставляли исполнять их желания. При всей моей преданности государству я была вынуждена уступать этим честолюбивым супругам в надежде облегчить сердечные терзания Его Величества, — беспечно ответила Анни, хотя обладала куда большей властью, чем любая из них.

Мгновение спустя её самодовольство внезапно исчезло, и она уже не скрывала раздражения.

— Но сегодня срок их поблажек истёк. Как только я оказалась под подозрением, они отвели глаза и бросили меня на произвол судьбы. О, за это они дорого заплатят. Пожалуй, я сообщу одному чиновнику о складах, где они хранят чудодейственную траву и золото, — злобно пробормотала хитрая шаманка, швырнув траву на стол.

Затем она снова заискивающе улыбнулась «Шу Кейгецу» и медленно подошла к ней.

— В этом отношении ты, Шу Кейгецу, подаёшь некоторые надежды. Пока твоя репутация ужасна, но по крайней мере в лекарственных травах ты разбираешься. Не хочешь ли работать со мной?

Когда её зловонное дыхание ударило деве в нос, она предложила два крайних варианта:

— Согласишься — и благодаря этому обряду почитания я вознесу тебя на вершину. Откажешься — и закончишь свою жалкую жизнь дворцовой помойной крысой. Мне ничего не стоит свалить на тебя неудачу испытания огнём. В конце концов, ты всего лишь низкорождённая дочь подвижника из огненного дома Шу.

— Вы отплачиваете угрозами за моё предложение лечить вас?

Рейрин отвернулась, избегая взгляда Анни. Откровенно говоря, ей не хотелось даже дышать одним воздухом с настолько презренным человеком.

— Не верю, что подобные злодеяния могут оставаться безнаказанными. Если вы и дальше будете пользоваться своим поддельным божественным даром, кто-нибудь непременно его разоблачит.

— Достаточно убивать проницательных. Если ты забыла, у меня есть власть подвергнуть испытанию огнём даже Ко Рейрин.

— И вы потерпели неудачу, — тихо пробормотала Рейрин, забыв даже задать наводящий вопрос.

— Да, этому у меня нет объяснения, — признала Анни, цокнув языком. — И всё же истинная цель испытания огнём не в том, чтобы помеха погибла в пламени, а в том, чтобы обжечь её, втереть в раны нечистоты и оставить умирать от болезни. В этом смысле испытание не было полной неудачей. При такой болезненности этой девы я легко могла бы заразить её под видом лечения. У меня ещё множество возможностей.

— Заразить её раны? Под видом лечения?

Наконец Анни сама описывала свои уловки. Подавив судорожный вздох, Рейрин изо всех сил постаралась сохранить спокойствие и добавила:

— Не могу поверить. Разве от этого действительно можно умереть?

— О да. С полной уверенностью. Гной расползается по всей коже жертвы, а тело распухает и отекает. Уверяю тебя, после этого даже её красота превратится в уродство.

Её плечи затряслись, словно она рассказывала самую смешную шутку.

— Три года назад я с помощью этого приёма избавилась от начинающей придворной дамы, и никто ничего не заподозрил.

— От начинающей придворной дамы, говорите?

— Именно. Глупая девчонка забрела в гончарную мастерскую и увидела, как я вызываю огонь. Я особенно тщательно её «лечила», чтобы она умерла побыстрее, а дурочка ещё и благодарила меня со слезами на глазах! Ха-ха-ха!

— Мм… — Рейрин крепко зажмурилась. — Вот как?

Опустив голову, она нежно провела рукой по стоявшей на столе бутылке лечебного вина. Это было то же зелье, которое талантливая супруга подмешала в напитки на пиру: снадобье, вызывавшее возбуждение и ослаблявшее сдержанность. Рейрин удвоила дозу, чтобы наверняка вытянуть признание из старухи, но, возможно, лучше было не заставлять её говорить так много. Представлять лицо Касуи по другую сторону пламени было почти невыносимо.

«Теперь мне всё ясно».

На этом этапе никто уже ни на миг не усомнился бы в необходимости осудить шаманку. Медленно выдохнув, Рейрин подняла голову.

— Что?..

Между тем на площадке Император, наблюдавший за ярким пламенем на помосте, ошеломлённо пробормотал эти слова.

Огонь растянулся, словно огромный занавес. В мерцающей киноварной пелене виднелось увеличенное изображение шаманки, получившей ожоги, и «Шу Кейгецу», ушедшей в павильон, чтобы её вылечить. Картина была слишком отчётливой, чтобы счесть её иллюзией, а разговор доносился так ясно, словно женщины беседовали прямо перед ними.

Вскоре это зрелище раскрыло истинную природу безбожной шаманки и множество её гнусных преступлений. Не только Император, но и супруги, девы, придворные дамы и военные инстинктивно поняли, что стали свидетелями важнейшей сцены, и смотрели на огненный занавес, затаив дыхание. Все без напоминаний хранили молчание, и единственным звуком, наполнявшим площадку, был рёв огня.

— Хм. Наконец решила стать моей помощницей? Тогда скорее приведи меня в порядок. Кто разрешил тебе перестать смешивать снадобье? — рявкнула Анни, не подозревая, что их разговор слушает огромное множество людей. — Если не поторопишься, Его Величество прибудет на церемонию. Приступай, Шу Кейгецу!

— Я отказываюсь, — твёрдо заявила дева, когда шаманка протянула ей руку. — Я не стану лечить ваши раны.

Её веснушчатое лицо выражало такую непреклонность, что это могло устрашить.

— Уверена, есть немало тех, кто гораздо больше заслуживает права вас «полечить», — бросила она.

На кратчайший миг её взгляд, казалось, скользнул к лицам по ту сторону пламени.

— Она тоже нас видит? — задумчиво спросил Император, ступая на широкую лестницу, чтобы приблизиться к помосту. — Это явление связывает людей в двух разных местах?

Пока все остальные не могли оправиться от «чуда», Император, по-видимому, больше интересовался уловкой, скрытой за зеркалом. Почти пожирая огонь взглядом, он протянул руку к пламени.

«Плохо дело!»

Лицо Кейгецу напряглось. Если он подойдёт к огню слишком близко, женщины на другом конце смогут увидеть его лицо и услышать голос.

Более того, предполагалось, что зеркало служит проводником чудесной силы. Учитывая почтение, с которым относились к источнику Фиолетового Дракона, якобы отражавшему истину, зеркало с похожим действием наверняка признали бы священным. Однако если оно на самом деле позволяло беседовать друг с другом на расстоянии, то столь удобная возможность скорее привела бы к нежелательному расследованию.

К тому же этот человек был сыном Императора, преследовавшего даосов.

«Не даосская ли это магия?»

Прежде чем Кейгецу успела податься вперёд, прямо за спиной Императора раздался голос:

— Я восхищён, отец.

Это был Гёмей.

— Меня поражает, с каким искусством вы владеете этим зеркалом, наполненным силой всех пяти дев. Это напоминает мне, что драконью ци, которую я ношу в себе, я унаследовал от вас, и вновь наполняет меня благодарностью, — громко и ясно провозгласил принц, поклонившись со сложенными перед собой руками. — Вы и впрямь правитель этого материка, тот, кто постигает все истины мира.

Его слова были похвалой, поистине подобающей празднованию дня рождения Императора. В то же время они внушали толпе, что это чудо порождено силой самого Императора, и словно задавали ему вопрос:

«Вы уверены, что не хотите воспользоваться этим „чудом“, чтобы укрепить свой авторитет?»

Прекрасные лицом отец и сын обменялись короткими взглядами. До рождения принца Гёмея считалось, что драконья ци в императорском роду постепенно угасает. Поэтому Императоры были вынуждены допускать вмешательство шаманов в государственные дела, и этот порядок передавался из поколения в поколение вплоть до правления Генъё.

Однако, если Император сумеет убедить подданных, что и он получил благословение Великого Предка — причём в большей мере, чем шаманы, — положение вполне может измениться.

— Ты проницателен, Гёмей.

Со стороны казалось, что обмен завершился за считаные секунды. Император и наследный принц заключили весьма тонкое и сложное соглашение, и в результате Генъё принял предложенную ему роль.

[[image:/storage/reader-images/cbe58c1e62ab2c64392f8cf019b87050e4abac82.jpg]]
— Когда всё закончится, я с нетерпением буду ждать приятной и долгой беседы с моим блистательным сыном.

— Для меня это будет честью.

Император давал понять, что позднее намерен выслушать всю историю, однако Гёмей ответил невозмутимо.

Как только Император отвёл взгляд, принц украдкой сердито посмотрел на Кейгецу. Выражение его лица говорило: «Ты у меня в долгу».

«Огромное спасибо, Ваше Высочество! Я обязательно заставлю Ко Рейрин вернуть этот долг!»

Преисполнившись облегчения, Кейгецу отчаянно закивала. Она никогда и не мечтала, что именно Гёмей придёт ей на помощь.

Воспользовавшись мгновением, когда Император оторвал взгляд от помоста, она прервала связь через пламя. Когда огонь внезапно погас, собравшиеся изумлённо вскрикнули, но Император поднял руку, призывая к тишине.

— Итак, — разнёсся его глубокий, спокойный голос, и одного этого слова хватило, чтобы вся толпа опустилась на колени, опершись ладонями о землю.

Девы тоже поспешили встать на колени, каждая на своём месте на лестнице.

Когда над площадкой вновь воцарилась тишина, Император спокойно объявил:

— Похоже, это зеркало открыло нам весьма важную истину. Шуканам и военным надлежит немедленно отправиться в павильон, где находится шаманка, и арестовать её. Кроме того, возьмите Шу Кейгецу под защиту, чтобы старуха не причинила ей вреда.

— Да, Ваше Величество.

Едва он отдал приказ ровным голосом, присутствовавшие шуканы и военные слаженно побежали прочь. Главный шукан Шинъу уже добрался до края площадки. Гёмей бросил на него многозначительный взгляд ещё до того, как Император заговорил.

Затем Император обратился к коленопреклонённым девам:

— Что же до вас, девы…

Он знаком велел Кеншу поднять девушек, а затем с тёплой улыбкой похвалил их старания:

— Теперь я вижу, что это зеркало — единственное в своём роде сокровище, которое могло появиться лишь благодаря сотрудничеству всех пяти домов. Если мы отбросим честолюбивые стремления и объединим усилия, то сумеем осветить истину светом, ярким, как солнце. Я поистине горжусь тем, что именно вы пятеро были избраны новыми девами. Поэтому за последнее испытание я присуждаю всем вам наивысшую оценку.

Щёки дев раскраснелись от радости, но он добавил:

— Однако хорошая оценка — недостаточная благодарность за столь великолепный дар. Назовите любую желаемую награду, и вы её получите.

Он был готов исполнить желание каждой из пяти дев. Ошеломлённые небывалым предложением, девушки вновь опустились на колени.

— В-вы слишком добры, Ваше Величество.

— Довольно. Говорите, — мягко побудил их Император.

Но ни одна из присутствовавших дев не была столь же смела, как Ко Рейрин, которая однажды в ответ на предложение принца загладить вину высказала сразу три желания.

Наблюдая, как девушки замолкают, считая себя недостойными такой чести, Императрица наконец потеряла терпение и вмешалась из-за спины мужа:

— Ваше Величество, если спрашивать всех сразу, они не поймут, кому говорить первой. В таких случаях… Вот, как насчёт этого? Хошун, дева дома Ран. Каково твоё желание?

Глава императорских супруг принялась обращаться к девам по очереди. По какой-то причине первой она спросила не свою племянницу, «Ко Рейрин», а Хошун из дома Ран.

Удивлённая тем, что её имя прозвучало так неожиданно, девушка поспешно спрятала рот за рукавами.

— Ты происходишь из рода искусных ораторов, Ран Хошун. Полагаю, ты знаешь ответ на этот вопрос?

Уловив намёк в словах Кеншу, Хошун замерла. В тот же миг она поняла, как женщина на самом деле её оценивает и какую роль ей отводит.

Императрица не считала Ран Хошун безобидным, добродетельным домашним зверьком. Она знала, что на самом деле это хитрая девушка, умеющая управлять людьми с помощью слов.

Именно поэтому она хотела, чтобы Хошун своим острым умом и красноречием задала направление «желаниям» остальных девушек. Она велела ей воспользоваться предложением Императора, чтобы спасти дев.

— …Благодарю за ваши добрые слова.

Женщины дома Ко и впрямь были особенными.

Хошун медленно опустила рукава. Затем, глядя Императору прямо в глаза, без запинки произнесла:

— Щедрость Вашего Величества безграничнее морей. Я вверяю себя вашему великому и благородному сердцу и смиренно прошу исполнить мою просьбу. Прошу карать лишь тех, чьи души порочны, и не причинять вреда их родственникам.

Иными словами: «Прошу наказать только супруг, причастных к злодеяниям шаманки, и не трогать нас, дев, несмотря на наше кровное родство».

— Хошун! — невольно воскликнула нравственная супруга, побледнев.

Однако Хошун даже не взглянула на неё.

Кин Сейка, стоявшая на коленях на ступень ниже Хошун, наблюдала за этим разговором между женщинами дома Ран и вдруг поняла: сейчас у неё единственная возможность вымолить себе жизнь.

— Хорошо, Ран Хошун.

Император кивнул, не выказывая ни одобрения, ни недовольства, а затем спросил Сейку:

— А ты, Кин Сейка?

Дева гордого дома Кин помедлила, беспокойно переводя взгляд с одного на другого, но наконец сжала кулаки и решительно подняла голову.

— С вашего позволения я хотела бы попросить о том же, что и дева дома Ран. Таинственная сила зеркала рождена незапятнанной верностью пяти дев. Молю вас понять наши истинные намерения.

Она тоже разорвала связь со своей супругой-покровительницей.

— Сейка!

Добродетельная супруга вскочила с такой силой, что опрокинула кресло, но шуканы уже окружили её.

— А ты, Ко Рейрин?

Когда очередь дошла до неё, Кейгецу на миг задумалась. Покровительница «Ко Рейрин», Императрица, не участвовала в злодеяниях, поэтому деве не было нужды просить о милости. В таком случае у Кейгецу оставалась лишь одна просьба к Императору.

— Именно слава Вашего Величества позволила зеркалу пролить свет на истину. Если вы признаете это, мне не нужна иная награда. Полагаю, Шу Кейгецу чувствовала бы то же самое.

Сила зеркала была порождена драконьей ци Императора. Она просила его признать загадочное явление «чудом» и не исследовать ни скрывавшуюся за ним уловку, ни участие даосской магии.

— …Хорошо. Если это желание за двоих, я должен постараться его исполнить.

На лице Генъё появилась тонкая улыбка, и наконец он повернулся к Касуи.

— А каково твоё желание, Ген Касуи?

Император, сын вдовствующей Императрицы из дома Ген, смотрел на Касуи с тем же спокойствием, какое было присуще его матери.

— Прежде я уделял тебе мало внимания. Однако, полагаю, узор снежинки на зеркале вновь пробудил во мне кровь дома Ген. Скажи, Касуи. Чего ты желаешь?

Он протянул деве руку — почти так, как отец протягивает её дочери. Возможно, этот жест был вызван чувством вины за то, что три года назад он позволил вдовствующей Императрице издать приказ о молчании и оставил смерть Бушо без расследования.

Впервые услышав, как Император называет её по имени, Касуи почувствовала, что губы дрожат от множества чувств. Она не сразу сумела найти слова. Как и подобало женщине дома Ген, она молча смотрела на Императора.

— Если я могу загадать любое желание…

Когда голос наконец вернулся к ней, он дрожал.

Касуи могла воспользоваться этой возможностью и потребовать казни шаманки. Вместо того чтобы оставлять дело шуканам, она могла попросить предоставить дому Ген право пытать её или заставить страдать, втирая нечистоты в раны, как та поступила с Бушо.

И всё же…

— Если бы только я могла стать ремесленницей.

Ей показалось, что в солнечных лучах, лившихся с ясного зимнего неба, она увидела счастливое, улыбающееся лицо Бушо.

— Я мечтаю создать шедевр, достойный стать национальным сокровищем, и преподнести его Его Величеству и Его Высочеству.

Каким бы суровым холодам ни подвергалась её старшая сестра, она всегда желала счастья окружающим. Она поблагодарила собственную убийцу и до последних мгновений тревожилась о благополучии младшей сестры.

Хотя Касуи больше всего хотелось разорвать убийцу на части, это непременно случится, попросит она об этом или нет. Значит, пожелать ей следовало другого.

— Прошу… держите это зеркало рядом с собой.

По её щекам потекли слёзы. Чёрный туман, окутывавший сердце, рассеялся, и Касуи поняла, что всегда берегла в душе именно это желание.

«Я буду так горда, озаряя светом красоты сердце моей страны и сердца её народа».

— Прошу объявить это зеркало с узором снежинки национальным сокровищем… и даровать ему достойное имя.

Император не стал спрашивать, почему Касуи внезапно расплакалась, а лишь несколько мгновений смотрел на неё.

— Хорошо, — наконец раздался его тихий, но властный голос.

Его губы почти не выдавали чувств, что было свойственно дому Ген.

И со следующим выдохом они спокойно произнесли ответ:

— Тогда я повелю выгравировать на этом зеркале имя, отражающее его способность освещать истину, — зеркало Сёсин, — и поставлю его рядом со своим троном как национальное сокровище.

Наконец Касуи всхлипнула и упала на колени, опершись руками о землю.

— Огромное… спасибо…

Зеркало Сёсин. Зеркало, освещающее истину.

Зеркало, созданное её сестрой, станет национальным сокровищем и будет носить один из иероглифов её имени. Она осознала, насколько велика эта честь.

Несправедливые обвинения против Бушо наконец были развеяны.

— Огромное спасибо… Спасибо!

Пока Касуи стояла, прижавшись лбом к полу, остальные девы нерешительно собрались вокруг неё и положили ладони ей на спину.

Талантливая супруга, сидевшая дальше всех от лестницы и следившая за разговором, затаив дыхание, вдруг расслабила плечи, закрыла глаза, а затем взглянула на Небеса. Блеск в уголках её глаз вполне мог быть слезами.

Кеншу тихо наблюдала за всеми со своего места рядом с Императором.

— П-пустите меня! Мы находимся перед Его Величеством!

— Это всё недоразумение, Ваше Величество! Ваше Величество, прошу вас!

По другую сторону широкой лестницы добродетельная супруга дома Кин и нравственная супруга дома Ран отчаянно кричали, пока шуканы брали их под стражу.

Когда их вопли донеслись до Кеншу, она фыркнула, а затем сменила настроение и улыбнулась мужу.

— Весьма впечатляющее представление, Ваше Величество. Однако вскоре нас ждёт пир с представителями других государств. Мы не можем уделять столько времени одной части торжества.

Приподняв бровь, она с совершенной непринуждённостью предложила:

— Добродетельная супруга дома Кин и нравственная супруга дома Ран, кажется, чувствуют себя неважно, поэтому я возьму на себя заботу об их возвращении во дворцы. Разбирательство может подождать до окончания этого благословенного дня. Вы позволите?

— Да.

Под наблюдением других государств они не могли рисковать репутацией, объявляя супруг преступницами прямо здесь и сейчас. Императрица без всякого стеснения предложила пока замять дело, и Император кивнул со своей привычной бледной улыбкой.

— Теперь, когда я принял все дары дев, объявляю последнее испытание завершённым, — сказал он. — А теперь посмотрим на подношения ремесленников.

Его холодный взгляд больше не задерживался на супругах, взятых под стражу.

— Они собрали лишь самые прекрасные изделия. Вам есть чего ждать. Ступай, Гёмей. Обряд почитания окончен. Позови Шу Кейгецу из павильона и поздравь своих дев с хорошо выполненным делом.

— Да, матушка.

Кеншу переняла любезную манеру Императора, и Гёмей тоже с улыбкой отгородился от истерических воплей супруг.

Так под солнечным зимним небом опустился занавес последнего испытания обряда почитания.

— Ты так и не научилась знать меру.

Примерно в это же время в павильоне, далеко от площадки, главный шукан Шинъу вздохнул, обращаясь к Рейрин.

Примчавшись без единого звука, он арестовал шаманку, а затем передал её шуканам, когда те его догнали. Анни, не подозревавшая, что её преступления стали достоянием всех, раскраснелась и кричала о «вопиющем непочтении», но Шинъу лишил её сознания раньше, чем она успела закончить угрозу:

— Знай своё место, иначе Великий Предок поразит…

— Замолчи, — только и сказал он.

Поскольку признания уже были получены, беседа с преступницей, по-видимому, казалась ему излишней хлопотой.

Пока Рейрин ещё не могла оправиться от того, как быстро и буднично всё закончилось, Шинъу отпустил своих людей и взял бутылку лечебного вина. Понюхав содержимое, он нахмурился.

— Довольно крепко.

Вероятно, он отреагировал так потому, что этот запах был знаком лишь тем, кто знал о тайных делах дома Ген.

В следующий миг он разбил бутылку о стол, не изменившись в лице.

— Ты так и не научилась знать меру, — сказал он ей, непринуждённо уничтожив улику.

— О-ой, ну что вы. Незачем так сердиться, многоуважаемый господин шукан .

Рейрин попыталась завязать разговор, как можно лучше изображая Кейгецу, но от этого лазурные глаза Шинъу стали заметно холоднее.

— Дам совет, — сказал он. — Шу Кейгецу никогда не назвала бы меня «многоуважаемый господин шукан».

— Гх…

Пристыженная, Рейрин спрятала лицо в ладонях. Раз Гёмей уже знал об обмене, ей следовало предположить, что и Шинъу тоже известно.

Глядя на съёжившуюся от смущения деву, Шинъу снова тяжело вздохнул.

— Не женское это дело — пытаться поймать ту, которая даже супругами вертит как хочет. И что это я слышал о том, будто ты намеренно вывела из игры меня и Его Высочество?

Его раздражение было ощутимым. Рейрин пробормотала череду оправданий:

— Прошу прощения. Эм, обряд почитания — женское поле битвы, а вы, мужчины, бываете такими тревожными. Я не хотела давать вам повод для беспокойства. И всё же я очень тщательно позаботилась о том, чтобы победа была…

— — О? Значит, «тщательно позаботиться» в твоём понимании — это подмешать в напиток большую дозу зелья правды? Такого, за одно хранение которого полагается суровая кара?

— Мне и правда очень жаль.

От язвительного замечания Шинъу Рейрин поникла, но её раскаяние почти не касалось самого опасного поступка.

— Следовало придерживаться предписанной дозы. Я не хотела, чтобы она зашла так далеко, раскрывая жестокую истину.

Закрыв глаза, она вспомнила, как Анни радостно рассказывала о том, что подставила Бушо. Рейрин гадала, какие лица были у Касуи и талантливой супруги, когда они услышали это омерзительное признание.

— Госпожа Касуи плакала? — тихо спросила Рейрин.

— Трудно сказать. Я был занят задержанием преступницы и не смотрел, — бесстрастно ответил Шинъу. — Но, полагаю, скорее всего, да.

— О нет!

Когда Рейрин ахнула от чувства вины, он добавил:

— Я имею в виду слёзы радости.

Она моргнула.

— Почему радости?

— Потому что отомстила.

На его лице, отличавшемся холодной красотой, свойственной дому Ген, тонкие губы тронула едва заметная улыбка.

— Приличия, колебания… Наконец она может дать волю ярости, сбросив все эти бесполезные оковы. Как ей не радоваться, зная, что теперь она может на глазах у всех с полным правом разорвать убийцу сестры на части?

Его леденящий взгляд выдавал бурный всплеск чувств. Стихией его души была вода — стихия тех, кто обычно спокоен, но не способен удержать плотину своих чувств ради одного особенного человека.

— Как член дома Ген, я благодарю тебя за то, что ты сняла с неё оковы. Если бы Ген Касуи и дальше держала ненависть внутри, уверен, это бы её сломило.

Шинъу немигающе смотрел на Рейрин.

— Никто из дома Ген не способен сохранить рассудок, потеряв того, кого любит.

— Главный шукан…

По спине девы пробежала дрожь, которая невольно облеклась в слова и сорвалась с губ:

— Это тяжёлая ноша… Тому, кого вы полюбите, придётся нелегко.

Брови Шинъу взлетели вверх. Затем, сам не понимая, почему так отреагировал, он склонил голову набок.

Рейрин мягко кивнула.

— Не тревожьтесь. Государство Эи велико. Уверена, вы найдёте того редкого человека, который сумеет выдержать всю любовь, которую вы готовы отдать.

— Это должно было быть оскорблением?

— Прошу прощения?!

После этого Рейрин ещё долго пыталась придумать слова ободрения, но каждая её попытка заканчивалась полным провалом.***Позднее результаты обряда почитания объявили следующим образом.

Поскольку в последнем испытании все пять дев получили наивысшую оценку, места определили по их выступлениям в первом и втором испытаниях.

Ко Рейрин заняла первое место благодаря прекрасным манерам и мастерству в искусствах, Кин Сейка по тем же основаниям заняла второе, а Ран Хошун — третье за превосходную каллиграфию. Поскольку отдать предпочтение одной из двух оставшихся дев было трудно, Шу Кейгецу, выразившая свою решимость как мать народа, и Ген Касуи, проявившая талант к живописи, разделили четвёртое место.

Однако девы домов Кин и Ран проявили постыдную несостоятельность, не сумев пресечь измену своих покровительниц. Вместо наказания место каждой из них понижалось на две ступени, и именно это следовало считать их окончательным результатом в обряде почитания.

Таким образом, распределение мест было пересмотрено:

Первое место — Ко Рейрин.

Второе место — Шу Кейгецу и Ген Касуи.

Четвёртое место — Кин Сейка.

Пятое место — Ран Хошун.

До следующего обряда почитания занявшим высокие места не следовало предаваться самодовольству, а оказавшимся ниже — терять надежду. Всем надлежало усердно продолжать обучение, чтобы стать как можно более достойными будущими супругами.

----------

Эпилог

Дворец Кинмей считался самым роскошным из дворцовых комплексов пяти домов, и даже его флигель, предназначенный для изоляции больных или осуждённых, поражал великолепием. Белые стены украшала золотая инкрустация, а крышу покрывала блестящая глазурь. На декоративных торцах черепицы красовались резные пионы, балки и перекладины сплошь покрывала яркая роспись.

Пока слуги добродетельной супруги Кин Рейги заносили дорогую утварь, наполняя и без того пышные покои, сама она сидела за письменным столом посреди комнаты и неторопливо выравнивала кончик кисти о край тушечницы. Однако проводив взглядом придворных дам, которые принесли заказанные вещи и удалились, даже не поклонившись, она с силой швырнула кисть на подставку.

— Это какая-то шутка. Я? Должна заниматься переписыванием?

На столе из розового дерева лежали всевозможные учебники и священные тексты, включая «Важнейшие наставления для девиц», большая стопка бумаги, кисть и тушечница. На днях Сейка имела наглость принести всё это со словами: «Пока вы под домашним арестом, почему бы вам не переписать эти книги и не подумать о своём поведении?»

Да. Под домашним арестом. Любимая добродетельная супруга, гордившаяся своей красотой и чувственностью и посещавшая спальню Императора чаще остальных, оказалась заточена в этом флигеле.

Сгорая от унижения, Рейга в очередной раз скрипнула зубами.

«Будь проклята эта мерзкая шаманка! И эта девчонка, забывшая своё место!»

От одного воспоминания о заключительном испытании, состоявшемся три дня назад, у неё всё переворачивалось внутри от ярости.

«Зеркало, являющее истину? Ни за что не поверю! Какую уловку она использовала?»

В жилах Рейги текла кровь практичного дома Кин — притом его боковой ветви, отличавшейся особой деловой хваткой, — и в чудеса она не верила. Она ни на миг не сомневалась, что огонь, охвативший помост и показавший образы и голоса людей, находившихся вдалеке, был обычным обманом.

В конце концов, за долгие годы Анни сотворила немало «чудес» благодаря чужеземным знаниям и диковинным снадобьям. Наверняка и за этой чередой загадочных явлений стояла похожая уловка.

Но даже если оставить это в стороне, Рейга до сих пор не могла поверить: после всех баснословных сумм, которые она заплатила Анни, жадная шаманка говорила о ней как о каком-то одержимом похотью денежном дереве.

«Нет, сейчас мне следует беспокоиться не о репутации. Куда хуже то, что она разболтала, как я тайком подмешивала возбуждающие снадобья в благовония в спальне Его Величества».

Рейга беспокойно мерила шагами комнату, растрёпывая волосы.

Отчаянно пытаясь удержать возле себя мягкого нравом, но осторожного Императора, она годами подсыпала в его курильницу чудесную коноплю. Только благодаря этой траве она и превосходила всех остальных по числу посещений его спальни.

Разумеется, подмешивать снадобья в курильницы императорской опочивальни было тяжким преступлением. Вред, причинённый здоровью монарха, приравнивался к государственной измене, и самым суровым наказанием за это была казнь всей семьи виновной. Вдобавок ей вменяли подкуп чиновников во время церемонии, шантаж девы, покушение на Ко Рейрин и пособничество в убийстве Ген Бушо, некогда претендовавшей на место девы дома Ген.

«Откуда мне было знать, что та ученица придворных дам должна была стать следующей девой дома Ген?!»

Рейга раздражённо цокнула языком, глядя сквозь железные прутья на окне.

Сочтя странным столь бурное проявление чувств со стороны Ген Касуи, она провела собственное расследование и выяснила: ученица придворных дам, от которой она помогла избавиться три года назад, была не кем иным, как старшей сестрой этой девушки. Хотя дом Ген воспользовался властью вдовствующей Императрицы и добился запрета разглашать случившееся, Касуи и талантливая супруга, опекунша обеих сестёр, по всей видимости, неустанно искали тех, кто стоял за испытанием огнём.

«Талантливая супруга всегда держалась так отстранённо, что я решила, будто ей всё равно. Кто бы мог подумать, что она оставляла меня на свободе лишь до тех пор, пока не раздобудет неопровержимые доказательства».

Теперь, оглядываясь назад, Рейга понимала, что именно происшествие трёхлетней давности стало причиной её падения. Не следовало навлекать на себя гнев талантливой супруги, устраивая испытание огнём. И уж точно не следовало объединяться с такой недальновидной дурой. Это она была готова признать.

«Но если подумать, в отличие от этой идиотки, нравственной супруги, у меня есть богатство. Потому-то я и отделалась всего лишь домашним арестом. Казни я уже избежала. Ещё есть возможность выбраться отсюда».

Рейга схватила со стола лист бумаги и впилась в него ногтями, превратив в смятый комок. Верно, чтобы вернуть утраченное положение, опальной супруге требовалось вовсе не покаянное письмо.

Ей требовались деньги.

Одним взмахом она с грохотом смела со стола письменные принадлежности. Вместо того чтобы писать, она принялась обходить комнату, поглаживая каждый предмет дорогой обстановки. Добравшись до курильницы, Рейга удовольствовалась её ароматом: прикосновение грозило ожогом.

— Ах, как же я люблю эту курильницу. Какой затейливый узор! И алойное дерево внутри самого высокого качества. Какой успокаивающий аромат…

Успокоение было кстати. Ей нужно было успокоиться.

Рейга уже подослала убийцу в темницу к шаманке. Старуха умрёт прежде, чем начнётся настоящее разбирательство, а значит, возможностей выпутаться ещё предостаточно. Показания можно подделать, а вину за свои преступления свалить на Сейку — собственную деву, мерзкую злодейку, которая безо всякого стыда обманула и погубила свою опекуншу.

— У меня найдутся способы, — мрачно пробормотала Рейга.

Роскошные покои вокруг неё и придворные дамы, по первому приказу приносившие всё, чего она пожелает, служили тому доказательством. Как ни крути, власть над домом Кин принадлежала Рейге и боковой ветви. А когда дом Кин был готов раскошелиться, не существовало человека, которого нельзя было бы привлечь на свою сторону.

Она подкупит придворных дам и шуканов, выберется из этого проклятого флигеля, а когда этот день наступит, исполосует лицо заносчивой Кин Сейки и бросит её нагой перед каким-нибудь мерзавцем.

— Ну погоди, Кин Сейка. Я ещё превращу тебя в свиное пойло, ты, маленькая…

В этот миг за спиной раздался мелодичный голос:

— Ах, как страшно.

Вздрогнув, Рейга обернулась и увидела в дверях безупречно прямую фигуру. В комнату вошла девушка, чьи движения были прекрасны, словно в танце, — та самая, которую супруга только что поносила: Кин Сейка.

— Надо же. Для приговорённой к домашнему аресту вы устроились на редкость хорошо, — процедила дева, окидывая комнату взглядом и даже не пытаясь скрыть презрения. Посмотрев на стол, заваленный смятой бумагой, и на разбитые письменные принадлежности, она добавила: — Ни тени раскаяния, как я вижу.

Затем она зажала нос, повернувшись к Рейге:

— Как ваша родственница, я сочла своим долгом навестить вас, но от здешнего запаха меня тошнит. Сколько ни жги благовоний, гнилостную вонь вашей души, видимо, всё равно не заглушить.

— Т-ты назвала меня гнилой?!

Для супруги, гордившейся тем, как часто её приглашали в императорскую спальню, это было предельным оскорблением. Тем более для женщины из дома красоты и искусств.

Лицо Рейги исказилось от ярости. Брызгая слюной, она закричала:

— Как ты смеешь произносить такие мерзости в моём присутствии! Ну погоди, напыщенная девчонка! Когда я выберусь отсюда, свяжу тебя и засуну в ведро с нечистотами!

Она угрожала этим, прекрасно зная: для такой помешанной на чистоте девушки, как Кин Сейка, подобная пытка будет самой мучительной.

— А может, раздену догола и брошу в толпу слуг, одурманенных чудесной коноплёй! Даже не надейся, что теперь я позволю выставить тебя на торги. Я позабочусь о том, чтобы ты испытала нечто гораздо худшее, чем брак с выскочкой-богачом…

— Исключительно ради собственного просвещения, — перебила Сейка, даже не поведя красиво очерченной бровью, — позвольте спросить: как, по-вашему, человек, обречённый на безвестное заточение и лишённый всякого положения и власти, сможет это осуществить?

В светлых глазах девушки застыло ледяное презрение.

— Ах, оставь! — Добродетельная супруга расхохоталась в лицо деве, кипевшей сдержанным гневом. — Невероятно, какая же ты наивная! Слушай сюда, девочка. Я нисколько не утратила своего положения. Эта комната — тому доказательство. Пусть я заперта во флигеле, люди по-прежнему приносят мне утварь, драгоценности и деньги по моему приказу.

Она прижала ладонь к пышной груди, а затем с размаху ударила по оконной решётке.

— Я выйду отсюда раньше, чем ты думаешь! Обещай людям деньги или постель — и они сделают для тебя всё!

Её голос звучал уверенно. Сейка смотрела, как железные прутья беззвучно дрожат после удара. Наконец она произнесла:

— Тётушка Рейга. В моём представлении красота всегда была неразрывно связана с чистотой души.

— Что?

— С честностью. Благородством. Но всё пережитое научило меня, что для воплощения идеала красоты нужно ещё кое-что. Решимость запачкать руки, защищая свои убеждения.

Сейка прошла мимо добродетельной супруги, на лице которой ясно читалось недоумение. Заметив дорогую курильницу, она подняла её. Благовония ещё тлели внутри, но жар не остановил её.

— Поэтому в каком-то смысле ваше упорное стремление к деньгам и плотским утехам, ради которых вы без колебаний идёте на преступления, тоже можно назвать верностью своему идеалу красоты. Был миг, когда ваша решимость едва не одолела меня.

Фарфорово-белые пальцы начали краснеть и опухать от жара. Но Сейка даже не поморщилась от боли и с грохотом швырнула курильницу на пол.

— Больше я вам не проиграю. Я буду следовать собственному идеалу красоты. На этот раз мой одержал верх над вашим. Вот почему мы оказались здесь.

Она растоптала осколки великолепной курильницы — так же, как когда-то Рейга поступила с её шалью.

Сейка приподняла бровь:

— Я понятно объяснила?

— Хе…

Некоторое время добродетельная супруга ошеломлённо молчала, но наконец издала смешок, похожий на выдох.

— Хе-хе… Ха-ха-ха! Ах, Кин Сейка. Ты вздумала поучать меня наивным представлениям маленькой девочки о красоте?

Её голос становился всё пронзительнее, пока не перешёл в громкий хохот.

— Хочешь сказать, гордость способна одолеть деньги? Какая нелепость!

Когда смех утих, Рейга покачала головой и ткнула в племянницу пальцем с ярко накрашенным ногтем.

— Чего стоит гордость? Можешь сколько угодно изображать благородную беднячку, но окружающим ты будешь казаться лишь жалкой. Несмотря на все красивые речи, твои мать и бабка всю жизнь были несчастны!

При слове «мать» брови Сейки дрогнули.

Решив, что сумела поколебать девушку, Рейга закричала ещё громче:

— Знаешь, какие сказки моя мать рассказывала мне перед сном? Только и говорила, как выставляла твою мать дурой! Как та носила чужие обноски, будто служанка, никогда не ела досыта трижды в день, а иногда даже падала в обморок от голода! И всё это при том, что ей ничего не стоило изменить своё положение, стоило лишь ублажить мужа в спальне! Жалкая нищенка, принимавшая упрямство за честность!

— …

— Какая глупость, верно? Гордостью сыт не будешь. Значение имеют только деньги. Эта комната — тому доказательство. — Добродетельная супруга указала на пышное убранство и ящики, полные золота и дорогих вещей. — Я купила придворных дам и шуканов. Даже оказавшись под домашним арестом по приказу Его Величества, я без труда их подкупила! Небольшой суммы хватило, чтобы они без раздумий явились в этот флигель! Где бы я ни находилась, сила денег позволяет мне собирать сокровище за сокровищем. Всё в моих руках!

Ей казалось, что она столкнула Сейку с суровой действительностью — показала неопытной девчонке, до чего смехотворны и бессильны её представления о красоте. Людей заставляли преклонять колени очевидная выгода и богатство, а вовсе не возвышенные идеалы, и даже сейчас истинной хозяйкой Дворца Кинмей оставалась она.

— Что ж, я бы не была в этом так уверена.

Однако сколько бы Рейга ни кричала, стоявшая перед ней дева не выказывала ни малейшего страха. Она неторопливо присела и начала собирать в кучу растоптанные осколки курильницы.

— Для вас люди лишь пешки, которых можно купить. Поэтому вы, должно быть, так и не заметили, какие приказы в действительности получили те, кто приносил вам деньги и вещи.

Разговор внезапно принял иной оборот. Рейга недоверчиво нахмурилась.

— Что ты сказала?

Не поднимая на неё глаз, Сейка продолжала сгребать пёстрые осколки и рассыпавшийся пепел.

— Его Величество дал мне два распоряжения относительно вас. Первое — поместить вас под домашний арест на неопределённый срок. Второе — в течение пяти дней позволять слугам приносить вам всё, чего вы пожелаете.

— Что?..

Глаза добродетельной супруги расширились, а Сейка, собиравшая осколки, внезапно подняла голову.

— Я сказала ему, что трёх дней будет вполне достаточно.

На прекрасных губах девушки появилась улыбка, от красоты которой по спине пробегал холодок.

— Теперь, когда эти три дня истекли, дверь флигеля заколотят, и никто не сможет ни войти, ни выйти. Когда её откроют вновь, будет зависеть от расположения духа Его Величества… и от того, попросит ли дева о снисхождении.

Сейка бесшумно поднялась и посмотрела добродетельной супруге прямо в глаза.

— Кстати, тётушка Рейга, вы случайно не просили принести вам непортящуюся еду или ведро для отправления нужды?

Едва смысл вопроса дошёл до Рейги, всё её тело похолодело. В столь роскошных покоях еде было не место, не говоря уже о зловонном ведре для нечистот. Приносить всё это должны были придворные дамы, приходившие каждый день.

Во всяком случае, так она полагала.

— П-постой…

— Если бы вы хотя бы представили собственноручно переписанные священные тексты, это могло бы улучшить мнение Его Величества о вас. Теперь же неизвестно, когда дверь откроется снова.

— Постой, Сейка!

Когда Сейка развернулась, Рейга бросилась следом, пытаясь схватить её за руку. В отчаянии она вцепилась в любимую шаль Сейки, но дева шагнула в сторону, позволив тонкой ткани соскользнуть с плеч.

Белоснежная ткань напоминала одеяние небесных дев. Однако теперь Сейка не задержала на ней взгляда.

— Оставьте себе на прощание. Мне она больше не нужна, — сказала она с тонкой улыбкой и вышла, даже не обернувшись.

Стоило ей переступить порог флигеля, как ожидавшие снаружи шуканы разом пришли в движение.

— Вы закончили прощаться, госпожа Кин Сейка?

— Да.

— Тогда мы заколотим дверь.

Едва мужчины, вооружившись досками и гвоздями, слаженно принялись за работу, как изнутри по раздвижной двери забарабанили.

— Сейка! Прошу тебя, Сейка! Открой! Открой эту дверь! Выпусти меня!

От криков женщины стыла кровь.

— Открой, я сказала! Ну же! Я заплачу сколько угодно! Буду просить прощения столько раз, сколько захочешь!

Услышав это, Сейка негромко добавила:

— Окно тоже, пожалуйста.

— Да, госпожа.

Она один раз кивнула в ответ и грациозной походкой удалилась от флигеля.

— Эй, Сейка! Сейка! Сейка-а-а!

Из-за двери всё ещё доносился вой Рейги.

Лишь когда пронзительные вопли наконец затихли вдали, Сейка пробормотала:

— Гордостью, может быть, и не насытишься… но счастья за деньги не купишь.

Опустив глаза, она увидела, что руки, которыми она собирала пепел, были покрыты сажей. Сейка подняла грязные пальцы к небу и долго, пристально их разглядывала.

— Правда ведь, мама, бабушка?

Слушая оглушительные визги, доносящиеся из далёкого флигеля, Сейка вспоминала, как женщины её рода высоко держали головы и отказывались опускаться до уровня соперниц.

Возможно, это было упрямством. Возможно — ошибкой, а возможно — трусостью.

И всё же они стояли с прямыми спинами, ни разу не повысив голоса и не разрыдавшись. Всю жизнь Сейка видела, как они сжимают дрожащие кулаки, как цепко держатся за крошечный осколок красоты и отказываются его отпустить.

Всю свою жизнь.

— Я люблю всё прекрасное, — произнесла Сейка, глядя на испачканные руки.

Потомки главной ветви дома Кин и впредь будут высоко держать головы. Сохранять прямую осанку, чистоту и красоту.

— И я решила сражаться, чтобы защитить это.

Сейка никогда не станет съёживаться от страха. От матери и бабушки её отличало лишь одно: она не боялась запятнать руки злом.

Безобразное не заслуживало жизни. Но и в одном лишь терпении красоты не было.

Сейка сжала грязные кулаки, решительно подняла прекрасное лицо и зашагала по крытой галерее, ведущей во Дворец Кинмей.

Флигель дворца Ранко был значительно скромнее, чем во дворце дома Кин. Лишь пробравшись через высокую бамбуковую рощу и пройдя по безлюдной галерее, можно было наконец увидеть здание с серыми стенами и тусклой синей черепичной крышей.

Именно в этой заросшей части дворца сейчас и томилась в заточении нравственная супруга Ран Хорин.

— Будь всё проклято…

Она сидела за дорогим письменным столом, не зажигая ни единого светильника. На лежавшей перед ней бумаге пестрели не извинения и не наставления, а сплошная череда злобных проклятий в адрес Ран Хошун.

— Сдохни, Ран Хошун, сдохни… — бормотала она, но услышать её было некому. В комнате не было ни одной придворной дамы.

Однако для шуканов, стоявших на страже по ту сторону железных прутьев, всё выглядело так, будто нравственная супруга переписывает священные тексты, даже не пытаясь согреться. Они видели добрую госпожу, изнурённую наказанием, полученным из-за «недоразумения». Женщину, которая, несмотря на душевную боль, изо всех сил старалась совладать с чувствами, усердно переписывая лежавшие перед ней тексты.

Хорин прекрасно понимала, как важно произвести именно такое впечатление. Поэтому все последние три дня она занималась ненавистным переписыванием, хотя и считала это пустой тратой времени.

Впрочем, для женщины из дома Ран каллиграфией она владела не слишком искусно. Учитывая к тому же содержание написанного, показывать эти листы кому-либо она не собиралась. Когда страниц с горькой бранью наберётся достаточно, останется лишь сжечь их, плача и сетуя, что её труды недостойны предстать перед Его Величеством. Тогда окружающие решат, что она слишком строга к себе.

«А может, заставить Хошун всё переписать за меня, когда она придёт? У неё прекрасный почерк».

Губы нравственной супруги искривились, и она с силой ткнула кистью в бумагу.

«Ран Хошун… Мерзкая девчонка».

Находчивая и коварная, поначалу она прикидывалась безобидной домашней зверушкой и пыталась обвести Хорин вокруг пальца. А теперь, показав истинное лицо и получив небольшое наказание, она сговорилась с другими домами, чтобы свергнуть собственную опекуншу.

Супруга понятия не имела, как было устроено то зеркало, являющее истину, или как там его называли. Но одно она знала точно: девчонка пошла против неё. Очевидно, того лёгкого наказания оказалось недостаточно.

«В следующий раз вырву ей все ногти на ногах. Исполосую каждый участок тела, который скрывает одежда. Интересно, куда можно поставить клеймо, чтобы никто не заметил?» — размышляла она, раздражённо размешивая тушь.

Хорин прекрасно знала, как легко и действенно можно подчинять людей насилием.

По своей природе представители дома Ран принадлежали к стихии дерева, отличаясь мягким нравом и умом. Но, по мнению Хорин, это означало лишь хитрость и самомнение. Каждый из них гордился обширными познаниями, предпочитал витиеватые обороты и избегал открытых столкновений, охотнее плетя интриги за кулисами.

Разумеется, сама Хорин тоже была женщиной из дома Ран. Она любила строить козни и чрезвычайно гордилась тем, что её считали умной. Увы, логика и многоходовые интриги давались ей сложнее, чем другим потомкам главной ветви. Всё детство окружающие насмехались над ней и принижали её.

Несмотря на это — нет, именно поэтому, — когда она наконец потеряла терпение и подняла руку на придворную даму, то быстро поняла, насколько действенна грубая сила.

Люди дома Ран предпочитали угрозы на словах вооружённым столкновениям. А значит, к насилию они были непривычны. Достаточно было пустить совсем немного крови, чтобы они побелели от страха, а несколько следов побоев заставляли их богатое воображение рисовать самые ужасные картины и погружали в отчаяние, созданное ими же самими. Поскольку прибегать к насилию им почти никогда не приходило в голову, Хорин без труда брала верх.

Если ум подразумевал умение ценить разумный подход, то Хорин была самой умной женщиной во всём доме.

Вскоре она перестала ограничиваться пощёчинами: на пальцах появились защитные напёрстки для ногтей, а в кулаках — тяжёлые пресс-папье. Так она держала в повиновении придворных дам, которые слишком много о себе воображали или были умнее её.

Поэтому, обнаружив, насколько дерзка её собственная дева, Хорин, само собой, принялась вырывать ей ногти. Столь же естественно было заставлять придворных дам глотать иглы или бередить их раны, когда у неё выдавался дурной день.

— Моё терпение на исходе, — пробормотала Хорин и наконец отшвырнула кисть.

Как бы сильно ни росло раздражение, теперь ей не в кого было запустить тушечницей. Шуканы стояли совсем рядом, но тронуть их она не могла. Нападение на них самым пагубным образом сказалось бы на её будущем, да и ростом они намного её превосходили. Приходилось ограничивать круг жертв маленькими, беззащитными женщинами.

— Я велела Меймей привести её как можно скорее. Почему она так долго? С этой бесполезной придворной дамы следовало бы шкуру спустить.

Меймей была старшей придворной дамой девы. Невероятно робкая и далеко не блестящего ума, она именно поэтому настолько нравилась Хорин, что та назначила её главной прислужницей Хошун. С тех пор как Хорин впервые начала её бить, прошли годы, но девушка по-прежнему всякий раз съёживалась и мертвенно бледнела, доставляя ей огромное удовольствие. По-видимому, родители тоже жестоко с ней обращались, и после окончания службы ей было некуда идти. Поэтому у неё не оставалось иного выбора, кроме как терпеть, что было очень удобно для супруги. Такие девушки были любимыми пешками Хорин.

Она приказала Меймей привести Хошун во флигель любой ценой. Если понадобится — сломать ей пальцы или обжечь раскалённым утюгом. В случае неудачи Хорин пригрозила самой придворной даме пытками в десять раз страшнее.

Те, кто постоянно подвергался насилию, часто утрачивали способность рассуждать здраво. Они дрожали и трепетали, думая лишь о том, как уменьшить собственные страдания. Бежать им даже не приходило в голову.

Хорин ни на миг не сомневалась, что Меймей приведёт к ней Хошун.

В этот момент в дверь тихо постучали, и в комнату робко вошла придворная дама. Меймей явилась — и действительно привела с собой Хошун.

— Простите, госпожа. К вам пришла дева, госпожа Хошун.

— Я пришла узнать, как вы себя чувствуете, — пискнула Хошун, пряча лицо в рукавах.

Едва нравственная супруга услышала жалкую дрожь в её голосе, сердце наполнилось весельем. «Да, вот это другое дело. Так всё и должно быть».

— Долго же ты собиралась, — протянула супруга приторным голосом, поднимаясь из-за стола. — Ты забыла, что твою собственную опекуншу заточили из-за «недоразумения»? Будь ты хоть немного заботливее, навестила бы меня сразу. Какая же ты бессердечная девочка.

Нравственная супруга не считала предъявленные ей обвинения особенно серьёзными. В конце концов, худшим преступлением, которое раскрыла шаманка, была незаконная продажа тайн внутреннего двора. Кое-какие сведения неизбежно распространялись даже во время обычной болтовни, а если учесть, что покупательницей была шаманка, то Хорин вообще не сделала ничего дурного. Даже взятки были не более чем пожертвованиями, свидетельствовавшими о её благочестии. К тому же Хорин подослала убийцу в темницу Анни, чтобы та не успела рассказать о других её проступках.

К счастью, вину за покушение на Ко Рейрин удалось возложить на дом Кин — тут, по мнению Хорин, Хошун хорошо постаралась, — поэтому её преступления казались куда менее тяжкими, чем злодеяния Рейги. Срок заточения во флигеле наверняка сократят за хорошее поведение или с учётом обстоятельств.

А раз так, сколько прошений к Императору она сможет вынудить подать Хошун и придворных дам? Вот что сейчас заботило Хорин больше всего.

— Знаешь, моя маленькая Хошун, мне так трудно привыкнуть к здешней жизни. Здесь никого нет, так одиноко, что я боюсь сойти с ума. Больше я так не могу. Ты ведь понимаешь?

Она медленно шагнула к Хошун, и этого оказалось достаточно, чтобы маленькая дева опустила голову ещё ниже. Похоже, вырванный ноготь оставил в её душе довольно глубокую рану.

Нравственная супруга улыбнулась и мягко склонилась к съёжившейся Хошун.

— Скажи, ты решила, что перехитрила меня? Наверняка думала, будто, сговорившись с другими девами, сумела меня погубить. Как жаль. Ведь в конечном счёте ты всё ещё дева дома Ран. И живёшь здесь, во дворце Ранко, среди придворных дам.

Хорин знала: это самое важное. Следовало внушить Хошун, что с другими домами ей не сотрудничать. Соперницы не могли стать союзницами, а даже если им и удастся подружиться, жить ей предстояло во дворце дома Ран, а не в девичьем дворе. Эти истины нужно было вбить ей в голову.

— И неважно, служат они супруге или деве: все придворные дамы дворца Ранко подчиняются мне. Понимаешь, к чему я веду?

— …

— А теперь ступай и проси за меня Его Величество. Вот что я придумала: за каждый день, который проведу здесь, я буду ломать тебе по пальцу. И даже не думай жаловаться. Заставить придворных дам подтвердить мои слова будет проще простого.

Хорин усиливала нажим, но Хошун не отвечала. Она лишь стояла неподвижно, по-прежнему скрывая лицо в рукавах. Было приятно видеть, что такая самоуверенная девчонка до смерти напугана, однако разговор никуда не двигался, и это досаждало.

Вечно нетерпеливая Хорин раздражённо вздохнула и рявкнула на Меймей:

— Так мы ни к чему не придём. Ступай и созови всех придворных дам, которые мне служат. И пусть приходят по двое или по трое, чтобы не вызвать подозрений у шуканов.

Когда Меймей резко подняла голову, супруга хихикнула и добавила:

— Наша маленькая госпожа, кажется, туго соображает. Если вырвать ей два-три ногтя, она образумится, как думаешь? Мне нужно достаточно женщин, чтобы её держать.

При круглосуточном надзоре шуканов осуществить задуманное будет непросто, но требовалось лишь немного изобретательности. Если заглушить крики девы кляпом, никто её не услышит. А шуканы никогда не заподозрят «кротких» придворных дам дома Ран в самосуде.

— При всём уважении, нравственная супруга Ран…

— Я велела тебе позвать придворных дам старшего ранга, Меймей. Живо, — оборвала её супруга, уловив намёк на неповиновение.

После всего, что она сделала с этой женщиной, было досадно видеть, как та по-прежнему из преданности заступается за свою деву. Хорин слышала, что дома у неё остался младший брат или сестра; возможно, этим и объяснялось такое поведение.

«Когда закончу воспитывать Хошун, надо будет как следует заняться и этой».

Нравственная супруга перебирала в уме эти мысли, пока следующие слова Меймей не заставили её моргнуть:

— Придворные дамы уже окружили флигель.

— Что?

Удивлённая супруга посмотрела на дверь и в самом деле увидела по ту сторону решётки вереницу приближающихся женщин в одеждах придворных дам.

Женщины грациозно вошли в комнату, двигаясь безупречно слаженно. Одна из них достала из-за пазухи немного денег, и шуканы, поняв намёк, удалились.

— Вот как.

Столь быстрые приготовления скорее озадачили нравственную супругу, чем обрадовали. Бесчисленными издевательствами и взаимной слежкой она подчинила себе женщин дома Ран. Они, несомненно, были преданы ей, но обычно, когда приходило время кого-то мучить, выглядели куда мрачнее. Почему же теперь так рвутся приступить к делу?

«Неужели им не терпится помучить Хошун?»

Едва взгляд супруги начал тревожно метаться, Хошун вдруг подняла голову:

— Это я собрала придворных дам, нравственная супруга Ран. Перед заключительным испытанием я поговорила с каждой наедине.

На лице, которое она скрывала за рукавами, сияла прелестная улыбка.

— Что?..

— Как ни странно, у каждой нашлись какие-нибудь увечья. Мне стало так стыдно, так горько, что я столь долго не замечала страданий моих дорогих служанок, — в больших, почти детских глазах заблестели слёзы. — Поэтому я позаботилась о лечении всех, независимо от того, служат ли они супруге или деве, и внимательно выслушала каждую.

Оглянувшись на придворных дам, подошедших вплотную, дева дружески коснулась руки одной из них. И в тот же миг все женщины в комнате опустились на колени — не перед нравственной супругой, а перед Хошун.

— Скрытые под одеждой раны, угрозы, душевные шрамы… Выслушав всё, я предложила им деньги и сказала следующее:

Раньше придворные дамы всегда смотрели на Ран Хошун сверху вниз, с умилением. Теперь она стояла, выпрямив маленькую спину, и уверенно встречала почтительные взгляды женщин, смотревших на неё снизу вверх.

— «Возьмите эти деньги и бегите из внутреннего двора. Обещаю, за побег я вас не накажу. Но если вы решите остаться и служить мне, клянусь защищать вас любой ценой».

Если бы большинство придворных дам отправили домой до окончания срока службы, им негде было бы жить. Вернее, нравственная супруга намеренно подбирала женщин именно с таким прошлым. Им некуда было бежать, и они впадали в отчаяние, скованные страхом.

А Хошун нашла в себе достаточно сострадания, чтобы поговорить с каждой из них.

— Сразу мне никто не поверил, поэтому я заключила с ними пари. Если во время заключительного испытания случится «чудо» и нравственная супруга понесёт наказание, значит, Небеса благоволят мне. Я сказала, чтобы они перешли на мою сторону, когда и если по-настоящему в этом убедятся, — Хошун невинно склонила голову набок. — И чудо произошло.

— Чт…

Нравственная супруга сглотнула и невольно попятилась. Ран Хошун произносила слова совершенно отчётливо, но Хорин никак не могла понять, о чём та говорит.

— Что вы сказали? Здесь так одиноко, что вы боитесь сойти с ума?

Хошун шагнула ближе с очаровательной улыбкой на лице. Придворные дамы двинулись вперёд одновременно с ней, и по спине нравственной супруги побежали мурашки.

— А-а!

Придворные дамы тонко улыбались, и глаза их блестели. Так смотрят звери, завидевшие добычу.

— Вы готовы, супруга Ран? Пусть я и неумелая злодейка, но всё же собрала наших служанок, чтобы отплатить вам за всё.

— Н-не подходите!

— Вообще-то во время домашнего ареста оставлять здесь придворных дам запрещено, но мы не могли вынести мысли, что наша любимая супруга будет совсем одна. Мы не станем просить о смягчении вашего наказания, зато хотели оставить рядом с вами нескольких самых близких служанок. Ах да, не беспокойтесь: разрешение Его Величества мы уже получили.

— Нет!

Сердце супруги заколотилось, её бросило в холодный пот. Неужели это значило, что всё время своего бессрочного домашнего ареста она проведёт в уединённой комнате с этими придворными дамами? С этими женщинами, чьи глаза горели жаждой мести?

— Прекратите…

— Прошу вас, — мягко распорядилась Хошун, взмахнув рукавами и не обращая внимания на то, что нравственная супруга забилась в угол, — позаботьтесь о нравственной супруге с особым усердием.

Придворные дамы ответили пугающе стройным хором:

— Да, госпожа.

Нравственная супруга Ран попыталась закричать, но её голос вскоре заглушили.

Хошун скользнула мимо придворных дам, которые ловкими, слаженными движениями обездвиживали супругу. Присутствие госпожи с её наставлениями лишь мешало бы. Лучше позволить женщинам делать что им заблагорассудится. А когда всё закончится, она возьмёт на себя полную ответственность. Именно так и должна поступить идеальная госпожа.

— Хи-хи. А руководить людьми, оказывается, довольно занятно.

Слушая шелест бамбуковой листвы, Хошун неторопливо шла по галерее. Прежде она ни разу не усомнилась, что жить домашней любимицей — самый разумный способ устроиться, но, возможно, и к роли предводительницы у неё всё-таки были задатки. Эти твёрдые, почтительные взгляды радовали куда больше, чем привычные нежные и умилённые.

— Так. Сперва нужно как следует пригрозить шуканам, которых мы подкупили, а потом наградить дам за хорошую работу. Может, приготовить угощения? Или здесь больше подойдут целебные травы и золото? — размышляла она вслух, прогуливаясь в прекрасном расположении духа.

Ветер, пробиравший сквозь бамбуковую листву, был так приятен, что прятать от него лицо было бы жаль. Хошун не собиралась отказываться от облика маленького зверька после стольких лет, но иногда всё же приятно было опустить рукава. Например, в безопасном месте, где веял ласковый ветерок. Или заглядывая в лицо тому, кого хотелось подчинить.

«Удивительно, насколько шире становится мир, стоит перестать прятать лицо».

Переполненная чувствами, Хошун остановилась. Поддавшись внезапной мысли, она оглянулась в сторону флигеля. Издали он казался тихим и мирным. Однако сейчас за его дверью наверняка разворачивалось страшное зрелище.

Хошун медленно улыбнулась, склонив голову набок. Затем неторопливо подняла ладонь к щеке.

— «Прикончи её».

Так говорила злодейка, побуждавшая нанести ответный удар.

Та, что могла несколькими словами завладеть чужими сердцами и помыслами, склонить людей к дурным поступкам, ни разу не запачкав собственных рук.

Та, с кем даже Хошун, выстроившая на своём веку немало козней, не могла сравниться — и знала об этом.

— Кажется, так это звучало?

Сердце радостно подпрыгнуло. Пульс участился. Мир по-прежнему был полон загадок и недосягаемых противников, манивших Хошун обещанием новых испытаний.

«Как же мне подступиться к ней в следующий раз?»

Она будет преследовать соперницу и однажды поставит ей мат. Как волнующе было думать, что впереди её ждёт ещё немало подобных дней.

С широкой, совершенно искренней улыбкой Хошун вновь зашагала по галерее.

В комнате раздался стук фигуры о шахматную доску.

— Наконец-то мат, — пробормотала императрица Кеншу и с долгим выдохом откинулась на спинку кресла. — Трудная выдалась партия.

— Поздравляю, Ваше Величество, — последовал бесстрастный ответ.

Голос принадлежал талантливой супруге Госецу, которая чуть поодаль от шахматной доски пила чай из чаши с крышкой.

После Обряда почтения миновало три дня. Обычно Госецу мало общалась с другими супругами, но сегодня в виде исключения пришла в комнату отдыха девичьего двора, чтобы побыть наедине с Кеншу.

— Правда, победа в игре с самой собой — не такое уж выдающееся достижение.

— Не моя вина, что ты отказалась сыграть со мной.

Разговор между Госецу, чьи губы едва заметно изогнулись, и Кеншу, которая обиженно нахмурилась, был довольно непринуждённым для беседы талантливой супруги с императрицей.

Ген Госецу была единственной девой, с которой Кеншу общалась ещё со времён собственного пребывания в девичьем дворе, если не считать благородную супругу Шу. Несмотря на противоборство стихий земли и воды, задор Кеншу и безразличие Госецу к условностям и внешнему впечатлению на удивление хорошо сочетались. Возможно, дело было в том, что внимание Госецу настолько сосредоточивалось на другом, что попытки императрицы подавить её совершенно не задевали.

— Боюсь, в мастерстве я вам не соперница, — невозмутимо ответила Госецу. — Уверена, найдётся немало других желающих сыграть с вами.

— Я бы не была так уверена. Доброй благородной супруги больше нет с нами, — Кеншу подпёрла подбородок ладонью, разглядывая подругу. — И сомневаюсь, что добродетельная или нравственная супруга когда-нибудь ещё сюда войдут.

В этих словах таился тяжёлый намёк. Госецу тихо поставила чашку.

— Возможно.

Только и ответила талантливая супруга, но в тонкой улыбке, застывшей на её лице, чувствовалось нечто зловещее.

Над комнатой повисло долгое молчание.

Глядя на доску с законченной партией, Кеншу наконец произнесла:

— Госецу. Прости меня за то, что случилось три года назад.

— Госпожа Кеншу…

Талантливая супруга подалась вперёд, пытаясь остановить извинения императрицы, но Кеншу продолжила, не поднимая глаз:

— Если бы я не пригласила тебя выехать из дворца ради подготовки ко дню рождения Его Величества, ничего бы не случилось. Если бы мне хватило власти отменить запрет вдовствующей императрицы, мы смогли бы разобраться со всем намного раньше. Ты не представляешь, как сильно я сожалела о собственном бессилии.

Верно. Три года назад Госецу покинула внутренний двор по приглашению Кеншу.

Готовясь к церемонии в честь дня рождения, Кеншу должна была согласовывать всё не только с Императором, но и с его матерью, вдовствующей императрицей. Отправляясь в загородную императорскую резиденцию, где та жила, Кеншу попросила Госецу сопровождать её в качестве посредницы: ей казалось уместным взять на встречу ещё одну представительницу дома Ген.

— Не нужно, Ваше Величество. Это входило в мои обычные обязанности, и я покинула внутренний двор по собственной воле. Запрет разглашать случившееся тоже был наложен по решению вдовствующей императрицы, вы к нему непричастны. Ни в чём из этого вашей вины нет, — твёрдо заявила Госецу.

Кеншу слабо улыбнулась. Редкая для неё улыбка, полная горькой насмешки над собой.

— Я знала, что ты это скажешь. И поскольку ничего не могла изменить, никак не решалась попросить прощения. Но теперь мне наконец кажется, что я заслужила на это право. — Она подняла голову и медленно повернулась к собеседнице. — Госецу. Мне искренне жаль, что три года назад я не смогла спасти твою подопечную.

— Вам не за что себя винить, — ответила Госецу, глядя Кеншу прямо в глаза. — Вы дали мне столько свободы действий, сколько могли при действующем запрете. И намеренно устраивали события, требовавшие участия шаманки, чтобы я могла подобраться к ней, не так ли?

Вместо ответа Кеншу вновь опустила взгляд на доску. Она легонько щёлкнула по пешке, которая так блестяще одолела полководца.

— События редко развиваются так, как мы планируем. На этот раз несколько бессильных пешек объединились и перевернули ход игры. Вот и всё.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы Госецу удовлетворилась ответом. Уголки её губ заметно поднялись — редкое зрелище, — и она поклонилась императрице, не вставая с места.

— Я глубоко благодарна за вашу щедрость и мудрость. И ещё… от всего сердца благодарю за то, что вы передали шаманку под стражу дому Ген прежде, чем дома Кин и Ран успели подослать убийц.

— Смотри не расскажи об этом добродетельной супруге Кин или нравственной супруге Ран. Впрочем, благодарить тебе следует Его Величество Императора. По крайней мере, передать шаманку вам распорядился он.

— Его Величество — человек, которого трудно понять. Он никогда не выдаёт своих истинных мыслей.

— И не говори.

Госецу выглядела серьёзной, а Кеншу фыркнула и пожала плечами. Обе тихо рассмеялись. В этот миг они больше напоминали военачальников, служащих одному повелителю, чем двух его супруг.

— Как бы то ни было, рада видеть, что ты снова улыбаешься, — наконец довольно заметила Кеншу, убирая шахматные фигуры.

Лишь тогда Госецу заметила улыбку на собственном лице. Она озадаченно растёрла щёки, а затем сложила ладони.

— Да.

Она сжала их не для того, чтобы сдержать гнев и скорбь. Прикосновение было бережным, словно она баюкала в ладонях что-то дорогое.

Наконец-то Госецу держала в руках любовь, подобную путеводному свету.

— Теперь я наконец могу без колебаний заботиться о Касуи.

Готовясь стать мстительницей, супруга всегда держалась от Касуи на расстоянии, чтобы не увлечь любимую деву за собой в пропасть. Теперь, когда месть свершилась, она могла без остатка дарить девушке всю любовь, которую скрывала в сердце.

Госецу закрыла глаза, наслаждаясь солнечными лучами, падавшими на щёки из окна.

— Мне дарована самая чудесная дева, и теперь я могу любить её, ни в чём себя не сдерживая. Должно быть, я самая счастливая женщина на свете, — пробормотала она с радостной улыбкой.

Сложив фигуры в сосуд, Кеншу спокойно посмотрела на подругу. Но в тот миг, когда она закрыла крышку, её голос прозвучал пугающе ровно:

— Завидую.

— Что?

Талантливая супруга, расслабившаяся в солнечных лучах, моргнула и повернулась к ней. Она совершенно не понимала, что означало это замечание.

— Госпожа Кеншу…

— Ну что ж.

Не дав Госецу задать вопрос, Кеншу убрала сосуд и быстро сменила тему:

— Всё-таки нам больше подходит движение, чем тихое чаепитие в комнате отдыха. Что скажешь? Не устроить ли во дворе поединок впервые за столько лет? Я бы и на стрельбище состязалась с удовольствием.

Императрица поднялась, явно не намереваясь отвечать на расспросы. Госецу задумалась, как поступить, но, увидев, что подруга со смешком протягивает ей руку, решила пока отложить тревоги.

— Пойдём, Госецу. Я ждала этого три года.

Она знала: так Кеншу проявляла заботу, помогая ей вернуться к обычной жизни после долгих лет подавленности, вызванной гибелью Бушо.

— Тогда поединок, — сказала талантливая супруга. — Не ждите, что я буду поддаваться.

— Именно этого я и хочу. Давай заставим садовника плакать, как в старые времена.

Обменявшись ещё несколькими словами, обе без промедления покинули комнату отдыха.

Вернее, почти покинули. Уже переступая порог, Госецу вдруг почудилось, будто кто-то окликнул её сзади, и она обернулась.

Комната была наполнена зимней стужей и тиха, как могила. В неподвижности свет из окон мягко освещал пустые чашки, шахматную доску — все следы недавнего человеческого присутствия.

— Ты здесь? — тихо спросила Госецу.

Ответа не последовало. Разумеется.

Но это ничего. В глубине души она уже знала ответ.

— Теперь всё хорошо.

Госецу осторожно подняла руку навстречу слабому потоку света. Луч заиграл на ладони — искорка тепла среди холода. Бушо была здесь, рядом, порхала в солнечном сиянии. Она всегда была рядом и всегда останется.

— Покойся с миром.

Супруга отвела руку, словно погладив свет. На несколько мгновений она сжала ладони в кулаки. Воздух всё ещё был холодным, но в ладонях ощущалось явственное тепло.

Певчие птицы поют, ласточки танцуют. Скоро наступит пора, которую втайне любили все представители дома Ген.

Пока Кеншу не вернулась поторопить её, Госецу так и стояла, баюкая солнце в ладонях.

Через беседку пронёсся ледяной зимний ветер.

— Вот, госпожа Кейгецу, выпейте горячего чаю.

— Спасибо.

Ко Рейрин, девушка, прекрасная, словно небесная дева — вернее, Кейгецу, всё ещё остававшаяся в её теле, — нахмурилась, принимая чашку:

— Не могу поверить, что ты предложила пить чай в беседке в такой холод. Какая же ты странная, Ко Рейрин.

— Ну-ну. Не так много найдётся мест под открытым небом, где мы можем побыть вместе. К тому же чай Тосецу нас согреет.

Напротив сидела дева дома Шу с безмятежной улыбкой на лице. Разумеется, душа в этом теле принадлежала Рейрин.

Взглядом подав знак Тосецу, Рейрин тоже приняла чашку горячего чаю. Постороннему могло показаться странным, что Тосецу, придворная дама в золотом, заботится о «Шу Кейгецу» в киноварном одеянии, тогда как Рири, одетая в алое, прислуживает «Ко Рейрин» в охряных одеждах. Зрелище и впрямь было настолько необычным, что им пришлось устроить чаепитие в безлюдном месте.

Несколько мгновений они молча наслаждались ароматом чая в уединённой беседке, а затем Рейрин тихо произнесла:

— Наконец-то всё закончилось…

Со дня заключительного испытания Обряда почтения прошло три дня. Когда всё приготовленное для церемонии убрали, посланники, приглашённые со всего материка, один за другим отправились домой, и в девичьем дворе воцарилось послепраздничное затишье.

Переполненная чувствами, Рейрин выдохнула белое облачко пара.

— Оглядываясь назад, понимаю: событий было столько, что едва голова кругом не пошла.

— Почему «едва»? У меня под конец она так пошла кругом, что я сознание потеряла, — обиженно отозвалась Кейгецу.

И действительно. Едва услышав, что Анни схвачена, Кейгецу упала в обморок.

Причина была проста: истощение. Десять дней назад тело «Ко Рейрин» погрузили в Источник Фиолетового Дракона, ещё через несколько дней оно упало в колодец, а затем ему пришлось денно и нощно трудиться над изготовлением зеркала. Кто мог ожидать, что тело, о котором говорили, будто оно «хрупко, как тонкий слой снега», возьмётся за литьё?

Но словно физического изнеможения было мало, Кейгецу ещё и использовала даосские искусства: помогая управлять жаром во время литья, она сотворила огромное огненное заклинание и вдобавок до капли истощила свою ци. В результате её силы иссякли полностью, и потому сейчас, спустя три дня, они всё ещё не вернулись в собственные тела.

— Мне очень жаль, что из-за слабости моего тела вы потеряли сознание, госпожа Кейгецу, — сказала Рейрин.

Кейгецу рассекла её печальные извинения ответом, острым, словно клинок:

— Извиняться тебе следует не за слабость. Проблема в том, что ты никогда не считаешься с пределами своих сил.

— Вы совершенно правы. И всё же, если мы хотели успешно пройти заключительное испытание, нам почти ничего не оставалось, кроме как трудиться на пределе.

— Тут не поспоришь…

Выслушав эту череду извинений и оправданий, Кейгецу неохотно кивнула и откинулась на спинку кресла. В самом деле, чтобы всего за четыре дня изготовить зеркало, достойное считаться национальным сокровищем, им пришлось работать так усердно, что все прочие заботы отошли на второй план.

И не только Рейрин с Кейгецу — то же касалось Кин Сейки, Ран Хошун и Ген Касуи. От успеха заключительного испытания зависели достоинство первой, безопасность второй и месть третьей.

План заключался в том, чтобы отразить свет зеркалом, разжечь огонь и разоблачить преступления шаманки и супруг. Другие девы имели полное право счесть эту затею нелепой. Они могли засыпать Рейрин и Кейгецу вопросами, требуя объяснить, как такое вообще возможно. Могли заподозрить даосскую магию.

Но ни одна не стала тратить на это время. Увидев в замысле Рейрин проблеск надежды, девушки поставили на него собственные жизни. Они отвели глаза от всех сомнений и смотрели лишь в будущее, которое хотели создать.

«Вот именно. Мы закрыли глаза на разные затруднения „на время“».

Кейгецу тревожно водила пальцем по краю чашки. После заключительного испытания прошло три дня, и пора было возвращать свои тела. Но прежде чем отменить обмен, ей нужно было кое в чём признаться Рейрин. И от одной мысли об этом становилось страшно.

— На самом деле, я… — начала она запинающимся голосом.

В тот момент ей казалось, что это лучший выход. Хотя нет, скорее она потеряла самообладание и сама не заметила, как всё произошло. Но теперь, когда пришло время признаться в содеянном, лицо её скривилось от стыда.

— То есть, может, ты уже заметила, когда мы вместе делали зеркало…

— М-м?

Не в силах смотреть, как Рейрин вопросительно склоняет набок её же собственную голову, Кейгецу отвела глаза.

— Кин Сейка узнала об обмене.

Кейгецу чувствовала, что морщится так, словно проглотила пять сотен лимонов.

— Что?..

— Когда я уговаривала её перейти на нашу сторону. Она вела себя так жалко, что я не удержалась и отчитала её. А потом… в общем, из дальнейшего разговора она всё поняла.

Кейгецу залпом допила чай, смачивая пересохшее горло.

Тосецу тут же наполнила её чашку и добавила:

— Если точнее, вас выдали низменная привычка решать всё деньгами и недостаток образованности, проявившийся в неправильном употреблении выражения «певчие птицы поют, ласточки танцуют». Хотя лично мне больше всего запомнилось, как вы крикнули: «У твоего идеала красоты нет стержня!»

— Зачем ты ей это рассказываешь?! — голос Кейгецу сорвался: придворная дама безжалостно сыпала соль на рану. — Я и так признаю, что ошиблась! Обязательно добивать меня, когда мне и без того плохо?!

— Я хотела вас похвалить.

— А?

— Я вас не порицала. Я вас хвалила, — невозмутимо ответила Тосецу. — Полагаю, этот ответ достоин стать изречением. И хотя мне, простой придворной даме, едва ли пристало судить, я была рада видеть, что вы наконец начали понимать красоту внутреннего стержня.

Кейгецу опешила:

— А… Ну, тогда ладно…

Как же ей хотелось, чтобы Тосецу перестала то и дело придираться к ней, а потом ни с того ни с сего осыпать похвалами. Из-за этого было трудно понять, друг она или враг и на каком расстоянии от неё следует держаться.

Прокашлявшись, Кейгецу вернулась к прежней теме:

— В-в общем, вот так. Кин Сейка знает об обмене… и о том, что я владею даосскими искусствами.

Когда Кейгецу наконец снова взглянула на сидевшую напротив деву, та опустила голову и закрыла лицо обеими руками.

— …

— Ко Рейрин?

Неужели подруга наконец потеряла терпение? После того как Кейгецу столько раз высмеивала неумелые подражания Ко Рейрин, самой оказаться в таком положении было особенно постыдно.

— М-м… — Рейрин отняла одну ладонь от лица и робко подняла руку, по-прежнему не поднимая головы. — Вообще-то… я тоже.

— Что?

— Госпожа Хошун узнала об обмене, — призналась она едва слышно.

Глаза Кейгецу едва не выскочили из орбит.

— Что-о-о?!

— Я-я уверена, что играла безупречно!

Высокая «Шу Кейгецу» съёжилась настолько, насколько вообще было возможно. В глазах прежде столь жизнерадостной девушки блестели слёзы унижения.

— Госпожа Хошун пускалась на всевозможные уловки, чтобы дать мне отпор, и я лишь отвечала подобающим образом! Я нарочно её оскорбляла, даже сердито смотрела, так что, признаться, совершенно не понимаю, как она догадалась!

— А чему удивляться? Конечно, она догадается, если подавить её величием завоевателя, — Рири, стоявшая поодаль в углу, усмехнулась с отрешённым взглядом. — Справедливости ради, пожалуй, виновата сама госпожа Хошун: в ответ на предложение сотрудничать она попыталась нам помешать. Она не оставила нам иного выбора, кроме полного подчинения.

— Рири… Лучше бы ты обошлась без этого «пожалуй».

От прямодушного свидетельства придворной дамы Рейрин вновь закрыла лицо руками.

— Госпожа Кейгецу… Простите меня.

Услышав искренние извинения, Кейгецу едва не закричала: «Как ты могла это допустить?!» — но тут же проглотила слова. Любой упрёк в адрес Ко Рейрин обернулся бы против неё самой.

Повисло неловкое молчание.

Наконец, не выдержав, Рейрин подняла веснушчатое лицо и вымученно улыбнулась.

— Н-но это не беда! Если мы сегодня вернём всё обратно, у них не будет доказательств! Нам ничто не грозит!

— Возможно.

Что ещё оставалось Кейгецу, кроме как принять это утешение?

— Ты права. По крайней мере, не думаю, что Кин Сейка донесёт на меня за даосские искусства. Она из тех, кто уничтожает неугодных собственными руками.

— Именно! И госпожа Хошун тоже ни за что не донесёт. Напротив, при мысли об обмене телами и даосской магии её глаза так и светились любопытством!

— К тому же, раз они воспользовались моим огненным заклинанием, чтобы отомстить своим супругам, значит, сами виновны в причастности к колдовству! Они погибнут вместе с нами!

— Совершенно верно! А даже если они и донесут властям, Его Высочество, Её Величество и главный шукан уже обо всём знают. Все, в чьих руках власть, на нашей стороне. Мы без труда всё замнём!

Беседка наполнилась громким, отчаянным смехом. Но едва отзвучало последнее эхо, обе девушки одновременно опёрлись локтями на стол и уткнулись лицами в ладони.

— Давайте хотя бы проследим, чтобы госпожа Касуи ничего не узнала.

— Хорошая мысль, — вяло кивнула Кейгецу, а затем кисло поморщилась. — Но погоди. Это значит, что рядом с Ген Касуи мне до конца жизни придётся изображать «Шу Кейгецу — образец для подражания»?

Она сказала это потому, что после столкновения в амбаре Ген Касуи привязалась к «Шу Кейгецу», словно верный сторожевой пёс. Хотя лицо девы дома Ген оставалось таким же бесстрастным, она повсюду следовала за «Кейгецу», немедленно исполняла её указания и улыбалась всякий раз, когда её хвалили. Точь-в-точь младшая сестра, боготворящая старшую, — или птенец, принявший кого-то за мать.

Рейрин это умиляло, но, по мнению Кейгецу, было немного жутко, когда старшая дева возникала перед глазами каждый раз, стоило обернуться.

— Ген Касуи изменила к тебе отношение после вашей стычки в амбаре, верно? Что ты с ней сделала? Как обычно, вытащила из пучины отчаяния?

— Нет, я лишь предложила помочь с местью после того, как едва не раздавила её насмерть… Она и без того мучилась чувством вины, а я, можно сказать, велела ей страдать ещё сильнее. Скорее уж я столкнула её в пропасть, чем спасла…

— Тогда почему она к тебе так привязалась?

— Понятия не имею. Может быть, потому, что я вытащила её из-под обломков?

Кейгецу задавала один и тот же вопрос снова и снова, но всякий раз получала столь же бесполезные ответы.

В конце концов Рейрин, приложив ладонь к щеке и приняв озадаченный вид, пришла к весьма сомнительному выводу:

— Возможно, ей нравится, когда её загоняют в угол, и она почувствовала во мне задатки требовательной наставницы.

— Хочется верить, что за пределами дома Ко ни у кого нет подобных склонностей. И ученица не стала бы следить за каждым движением наставницы или пытаться помогать ей есть.

— Ах да… Госпожа Касуи на удивление усердна, правда? Как заботливо с её стороны было принести мне восемьдесят разных угощений, пока я работала, ведь она не знала, какие сладости мне нравятся.

— Это уже чрезмерно!

Даже от краткого рассказа о преданности, которую Касуи проявляла к «Шу Кейгецу», настоящей Кейгецу становилось дурно. Тосецу давно доказала: когда к тебе благоволит кто-то из дома Ген, добра не жди.

«Эта девушка и вправду очаровывает всё, что движется…»

А от мысли, что расплачиваться за завоевания Рейрин придётся ей, Кейгецу захотелось возвести глаза к небу.

Странно было вспоминать, что когда-то она страстно желала быть любимой. Теперь любви ей доставалось с избытком.

— Прежде чем я отменю обмен, расскажи мне подробно, о чём ты говорила с Ген Касуи. Иначе моё поведение может разойтись с тем образом «Шу Кейгецу», который ты создала.

— Конечно. Я предполагала, что вы об этом скажете, и уже собрала всё в книгу. Прочитаете её, и затруднений не будет… ой?

Рейрин пошарила за пазухой, и на её лице появилось редкое для неё выражение «вот незадача». Когда Кейгецу спросила, что случилось, та ответила, что оставила книгу в амбаре дворца дома Шу.

— Простите. Я так обрадовалась предстоящему чаепитию с вами, что поспешила сюда и совершенно забыла о книге.

— Вечно у тебя всё шиворот-навыворот, — проворчала Кейгецу.

Рейрин предложила самой сходить за книгой, поскольку оставила её в укромном месте на поле. Дева дома Шу фыркнула и позволила ей уйти из-за стола — знак того, что привязанность подруги была ей не так уж неприятна.

Хотя вслух она ни за что бы в этом не призналась.

«Ну и ладно. Когда закончим передавать друг другу дела, пожалуй, заведу себе нового сторожевого пса».

Кейгецу откинулась на спинку кресла и неспешно отпила чай. У неё была собственная прислужница, но в силу сложившихся обстоятельств Рири частенько позволяла себе дерзить. Если подумать, ей ещё ни разу не посчастливилось иметь рядом того, кто смотрел бы на неё с восхищением или боготворил. Так что грядущие дни в обществе Ген Касуи могли оказаться приятнее, чем представлялось поначалу. Можно будет поддразнивать девушку постарше сколько угодно или баловать, когда захочется.

«Погоди-ка, а ведь звучит занятно!»

На губах, к которым она поднесла чашку, расплылась улыбка. За всё время в девичьем дворе — нет, за всю свою жизнь — она ещё ни разу не подчиняла себе кого-нибудь, чтобы затем осыпать лаской.

«Нет, минутку. По итогам Обряда почтения я заняла второе место. Разве это не значит, что в будущем у меня появится куда больше таких возможностей?»

Эти слова согревали сердце, снова и снова звуча в голове. Второе место. Никто не мог предсказать, что она, прозванная при дворе «сточной крысой» и занимавшая последнее место среди дев, однажды окажется второй после «бабочки» наследного принца.

Разумеется, она понимала: столь высокое положение досталось ей из-за упущений Кин Сейки и Ран Хошун, а её собственное выступление оценили лишь четвёртым. Но ведь именно она разоблачила преступления супруг и втоптала дома Кин и Ран в грязь, так что это всё равно свидетельствовало о её способностях.

«К тому же даже без ошибок других дев я всё равно стала четвёртой!»

Не пятой — четвёртой. Да, это по-прежнему было последнее место, но Кейгецу радовалась уже тому, что её труд позволил подняться на одну ступень. Значит, старания побороть страх и выйти на помост были не напрасны.

Грудь вперёд, взгляд прямо. Выше голову — и действуй с размахом.

Если помнить этот совет, у неё всё получится. Даже у такой, как она, может получиться.

Взгляд Кейгецу смягчился, когда она обхватила ладонями тёплую чашку. Пусть рядом с Ко Рейрин постоянно приходилось попадать в неприятности, свои приятные стороны в этом тоже были.

— Здесь не место для чаепития, — раздался голос снаружи.

Пришедшая была высокой светлокожей женщиной в скромном одеянии угольного цвета. Это была та самая бесстрастная дева, больше похожая на снежную фею, чем на человека, — Ген Касуи.

— Ах, здравствуйте, госпожа Касуи.

— На улице всё ещё ужасно холодно, — нахмурившись, пробормотала Касуи.

При первом знакомстве её низкий голос и ровный тон часто принимали за гнев, но на самом деле именно так она звучала, когда тревожилась. Должно быть, по оставшимся здесь придворным дамам она догадалась, что пустовавшее место занимала «Шу Кейгецу».

Оглядев холодную беседку, она укоризненно посмотрела на «Ко Рейрин», которую сейчас изображала Кейгецу.

— Где она?

Под «ней», следовало полагать, подразумевалась «Шу Кейгецу», которую сейчас изображала Рейрин.

— М-м? Она… вернулась во дворец дома Шу кое-что забрать.

— С каких пор этим занимается госпожа? Что делают её придворные дамы? И о чём вы вообще думали, позволив ей пить чай на таком ветру? А если она заболеет? Разве тела южан не чувствительны к холоду?

Она их отчитывала. Только подумать!

Рири съёжилась, пристыжённая своим поведением, а на лице Тосецу отразились противоречивые чувства при виде того, как бранят «Ко Рейрин». Сама же Кейгецу едва не захихикала от восторга. Обратную картину она видела множество раз, но не могла поверить, что на свете нашёлся человек, готовый отчитать «Ко Рейрин» из тревоги за «Шу Кейгецу»!

«Ах, как же мне это нравится!»

Так, пожалуй, из уст Касуи можно будет услышать нескончаемый поток похвал в адрес «Шу Кейгецу», а заодно — немного пересудов о «Ко Рейрин».

Перспектива была настолько заманчивой, что Кейгецу не удержалась и предложила Касуи присесть.

— Вы совершенно правы. Скажите, госпожа Касуи, не желаете выпить со мной чашечку чаю?

Велев Тосецу заварить свежий чай, она улыбнулась деве дома Ген:

— Я вижу, вы очень любите госпожу Кейгецу. Расскажите: что вам больше всего в ней нравится?

«Расскажите, расскажите!» — так и читалось в её облике. «Расскажите, как дорога вам „Шу Кейгецу“. Перечислите все „её“ достоинства и хвалите „её“ сколько душе угодно».

Без сомнения, слушать это будет приятно.

— Или, если хотите, можете откровенно высказать своё мнение обо «мне». Честно говоря, вам не кажется, что Ко… что я иногда перегибаю палку?

Послушать дурное о Ко Рейрин она тоже была не против.

Кейгецу считала Рейрин подругой и огорчилась бы, если бы кто-то несправедливо её оклеветал, но это не мешало любить пересуды. По правде говоря, принцеву «бабочку» столь многие превозносили, что Кейгецу всегда считала: кому-нибудь стоило бы немного сбить с неё спесь.

Однако Касуи лишь несколько раз моргнула миндалевидными глазами и слегка склонила голову набок. Затем тихо поставила чашку на стол и недоумённо спросила:

— О чём вы говорите?

— А?

— Я не испытываю к «госпоже Кейгецу» никаких особых чувств.

Кейгецу понадобилось целых три мгновения, чтобы осмыслить услышанное.

— Что? Но вы же… вы так усердно ходили за ней…

— Я ходила за госпожой Рейрин.

— А?

Не обращая внимания на Кейгецу, застывшую с открытым ртом, Касуи тут же поднялась. Все трое ошеломлённо смотрели, как она уходит, даже не обернувшись, словно больше ей здесь делать было нечего.

«Нет. Не может быть».

Пока по лицу стекали капли пота, в голове один за другим вспыхивали и кружились вопросы.

«Но ведь… ещё несколько мгновений назад она так сердилась из-за того, что „Шу Кейгецу“ может простудиться!»

И тут Кейгецу вспомнила, какими именно словами Ген Касуи выразила свою тревогу.

«Разве тела южан не чувствительны к холоду?»

Она сказала не то, что южане чувствительны к холоду. Она сказала — их тела.

Их тела.

— Ой… Неужели госпожа Касуи?.. — начала Рири с застывшим от ужаса лицом.

— По всей видимости, — серьёзно кивнула Тосецу. — Она не вникает в обстоятельства, а заботится лишь о том, чтобы предмет её привязанности оставался у неё на глазах. Именно такого поведения и следовало ожидать от потомка главной ветви.

В её жилах тоже текла кровь дома Ген, и, похоже, позиция Касуи вызывала у неё некоторое восхищение.

Между тем Кейгецу не обращала на придворных дам внимания. Её кулаки молча дрожали.

«Давайте хотя бы проследим, чтобы госпожа Касуи ничего не узнала».

Она вспомнила, с какой серьёзностью Ко Рейрин произнесла эти слова. Девушка явно была уверена, что Ген Касуи совершенно не догадывается об обмене.

«Ах! Ах! А-а-ах!»

Кейгецу хлопнула ладонями по столу, и бедные хрупкие чашки отчаянно задрожали.

— Ко Рейрин! Ну ты и дура-а-а!

Её несдержанное оскорбление подхватил холодный ветер, гулявший по беседке.

— М-м?

Рейрин торопилась обратно к амбару, когда ей почудился крик лучшей подруги, и она обернулась. Однако навстречу лишь налетел порыв холодного воздуха, коснувшийся щёк, а новых криков не последовало. Решив, что ей показалось, она продолжила путь.

«Надо же. Не могу поверить, что забыла руководство по передаче дел».

Осознав, как сильно она обрадовалась возможности попить чай с Кейгецу, Рейрин невесело рассмеялась. Но, чтобы не доставлять дорогой подруге неудобств, напомнила себе о важных обязанностях.

Если Касуи узнает об обмене, это будет означать, что о даосской магии Кейгецу известно всем девам. Если кто-нибудь попытается шантажировать подругу этим знанием, Рейрин задействует все силы дома Ко, чтобы уничтожить угрозу. И всё же следовало принять все возможные меры, чтобы до этого не дошло.

«Я до мельчайших подробностей записала в руководстве все разговоры с госпожой Касуи. И хотя дни выдались весьма суматошные, я при каждой возможности старалась воплощать образ „Шу Кейгецу“».

Пусть с Хошун она и оплошала, зато перед Касуи, убеждала себя Рейрин, роль была сыграна довольно убедительно.

Особенно удачной находкой было заполнять привычными оскорблениями частые промежутки уютного молчания — ведь Касуи больше слушала, чем говорила. Например: «Надо же, госпожа Касуи, вы даже печь сложить не умеете?» Или: «Хм. Такие вещи полагается делать тайком». Каждый раз кроткие глаза Касуи расширялись, а затем она кивала с едва заметной улыбкой.

«М-м. Кажется, я начинаю понимать, что вы за человек», — говорила она.

Оскорбления и крики были и сильной стороной «Шу Кейгецу», и её отличительной чертой. Если Рейрин сумела убедительно показать себя в этом отношении, едва ли кто-то мог заподозрить в ней другого человека.

К тому же Рейрин радовала мысль, что Касуи боготворит «Шу Кейгецу», даже зная её настоящий характер. Было бы славно, если бы ей удалось хоть немного помочь Кейгецу обзавестись новыми друзьями.

«Ах, но мне будет немного грустно, если госпожа Кейгецу слишком сблизится с госпожой Касуи. Ладно, не немного. Очень грустно».

Ей хотелось, чтобы как можно больше людей узнали, до чего очаровательна её дражайшая подруга, и в то же время хотелось оставить это знание только себе. Эти противоречивые желания, завораживающие, словно драгоценный камень, меняющий цвет в зависимости от угла зрения, были совершенно незнакомы Рейрин. Мысль о том, что её собственное сердце способно таить такие чувства, заставляла задуматься.

Страх перед ссорами, желание нравиться, мелочная забота о том, как она выглядит в чужих глазах, и упрямство. Благодаря ссоре с Кейгецу Рейрин узнала: все эти дурные чувства скрывались в глубине её души.

Для девы, от которой ожидали совершенства, это было нежелательно. Она стала уязвимее, чем прежде.

«И всё же… странно. Такой я нравлюсь себе больше».

Кейгецу как следует её отчитала. Называла ни на что не годной, жалкой, говорила, что та ничего не может сделать сама. И, как ни странно, слышать эти слова совсем не было больно.

Напротив. Они неизменно накладывались на образ Кейгецу, которая со слезами на глазах кричала, чтобы Рейрин попросила о помощи. Всякий раз, вспоминая эту картину, Рейрин чувствовала, как в глубине сердца загорается огонёк. Тёплый свет мерцающего пламени.

Теперь она была уязвимой. И это было хорошо.

«Хи-хи. Неужели я рада, что на меня накричали? Как странно!»

Мысль была настолько нелепой, что Рейрин невольно захихикала. Обычно её раздражали даже нравоучения любимых братьев.

«Постойте…»

Что-то в слове «нравоучения» вдруг зацепило её, и она приложила ладонь к щеке.

«Кажется, я что-то забываю».

Торопясь к дворцу Шуку, она задумчиво нахмурилась. Не упустила ли она чего-нибудь? Месть Касуи свершилась, Сейка расправилась с добродетельной супругой, а Хошун — с нравственной. Что останется, когда они вернутся в собственные тела?

— Ага. Вот ты где.

В этот миг Рейрин, шедшую с опущенными к земле глазами, кто-то схватил за руку.

— А я-то надеялся, что ты сразу придёшь ко мне. Какая холодность.

Рука была крепкой, мускулистой, голос — ясным и твёрдым. Рейрин подняла голову и, узнав стоявшего перед ней человека, покрылась холодным потом.

«Ах. Теперь вспомнила».

Это был мужчина, который разгадал обмен. Тот самый, чьему вмешательству Рейрин воспрепятствовала под предлогом соблюдения традиций — лишь потому, что не желала выслушивать нравоучения. Тот самый, который всё же помог ей во множестве дел, мягко предупредив, что после Обряда почтения они вернутся к этому разговору.

Наследный принц Гёмей.

— В-в-ва-ва…

— Вот именно, «ва».

Гёмей безмятежно улыбался, но Рейрин охватила паника, когда она поняла, что его хватка слишком крепка и высвободиться не удастся.

«О нет! Он в ярости!»

Ещё бы. Ей следовало пойти и извиниться перед ним сразу после Обряда почтения, а вместо этого она промедлила целых три дня.

— Как отучить тебя от безрассудства? Как объяснить, что значит изводиться от тревоги и быть не в силах ничего сделать? Возможно, мне остаётся лишь заставить всё твоё существо запомнить это чувство.

— В-Ваше Высочество, прошу, успокойтесь!

Когда Гёмей медленно поднёс руку к её щеке, Рейрин ощутила в нём ту же угрозу, которую чувствовала всякий раз, когда оба брата приходили из-за неё в ярость. Если подумать, она ведь решила отдать себя ему, если он сумеет распознать обмен. Иными словами, заключила пари, после которого не имела права жаловаться, даже если он овладеет ею прямо здесь.

Взгляд Гёмея был таким напряжённым, а хватка на её руке — такой сильной, что оттолкнуть его она не могла.

— П-подождите. Я…

— Возражений не принимаю.

Стоило ей попытаться возразить, как он прижал большой палец к её губам. От его напора у Рейрин перехватило дыхание.

И всё же…

— Слушай внимательно, Шу Кейгецу.

Принц понял, кто она на самом деле, ещё несколько дней назад. Осознав, что, несмотря на это, он называет её «Шу Кейгецу», Рейрин невольно замерла.

Гёмей склонился к её уху, словно мужчина, шепчущий нежности возлюбленной.

— Выслушай меня и ничего не говори, Рейрин, — произнёс он так тихо, чтобы его могла услышать только она. — Мой отец поддерживает преследование тех, кто совершенствуется в даосских искусствах, и теперь подозревает дев в колдовстве. Хотя он предпочёл закрыть глаза на происшествие с зеркалом, с сегодняшнего дня он приказал своей тайной службе начать наблюдение. Отныне считай, что в девичьем дворе за тобой следят непрерывно.

Он закрыл ей губы, чтобы она не упомянула об обмене.

Он приблизил лицо к её лицу, чтобы скрыть её выражение.

Нежно обнимая испуганную деву, Гёмей отдал приказ напряжённым голосом, совсем не вязавшимся с его ласковыми движениями:

— Вы не должны возвращаться в собственные тела здесь, в девичьем дворе.

[[image:/storage/reader-images/3129a31560bf12a54dd950e8ca99ef241809bfd6.jpg]]

----------

Послесловие

Здравствуйте! С вами Сацуки Накамура. Мне удалось выбить целых две страницы для послесловия к этому шестому тому.

Надеюсь, вам понравилась третья сюжетная арка — арка Макиавеллиевского обряда почитания. Если позволите немного проспойлерить (прошу прощения у тех, кто предпочитает начинать чтение с послесловия): Рейрин и Кейгецу помирились после ссоры, остальные девы тоже оказались втянуты в эти события, а к кульминации возникло такое чувство командной работы, прямо как в сэнтай-сериалах.П\п: Супер Сэнтай — это популярный японский телесериал в жанре токусацу (шоу с актёрами, спецэффектами и костюмами), который рассказывает о команде из нескольких героев в разноцветных спандекс-костюмах.

Теперь, когда личные проблемы каждого персонажа разрешились, пришло время для грандиозного финала! Вы могли бы так подумать… но послушайте! Мне дали зелёный свет на продолжение серии «бездарная злодейк»! И всё это благодаря вашей поддержке.

Теперь, когда все девы на стороне наших главных героинь, я могу писать ещё более глубокие и эмоциональные взаимодействия персонажей, чем когда-либо прежде. Огромное вам спасибо.

Эм… но как у нас настрой? Эта третья арка получилась довольно мрачной, не так ли? Полагаю, вы начинаете думать: «С меня хватит заговоров. Иногда хочется отвлечься от всех этих громких скандалов и посмотреть, как эта милашка и та очаровашка веселятся от души». Ну, по крайней мере, я так думаю.

Поэтому, прежде чем серия приблизится к своей кульминации, я подумываю сделать предстоящий седьмой том эдакой передышкой, где вы сможете насладиться тем, как Рейрин и остальная компания валяют дурака. План состоит в том, чтобы завершить арку в одном томе, чтобы наконец избавить вас всех от мучительного ожидания развязки клиффхэнгера. Ура!

Сюжет, который я задумала, предполагает, что главные действующие лица разобьются на несколько команд и отправятся во внешний город, где окажутся втянуты в скандал. Ой, кажется, без скандала всё-таки не обойдётся.

Я придумала невероятно забавные комбинации команд, так что объявлю их прямо сейчас. Первая: команда Рейрин + Рири + Гёмей. Вторая: команда Кейгецу + Кейшо. Третья: команда Тосецу + Кейко. И, наконец, команда Шинъу + Унран. Это прекрасное сочетание некоторых устоявшихся пар, комбинаций, о которых я всегда хотела написать, и совершенно неожиданных союзов. Мне уже не терпится начать! О, особенно я жду не дождусь возможности написать диалоги между ним и ней!

В этой истории также появятся некоторые элементы, которые получат развитие в следующей части, так что, надеюсь, вы останетесь с нами.

Теперь, когда я выдала такой подробный анонс, пути назад нет. Придётся засучить рукава и писать.

Ещё раз хочу поблагодарить всех вас за то, что позволяете мне так долго продолжать эту серию. То же самое относится и к моему редактору, который всегда подбадривает меня словами: «Ты сможешь! Ты можешь писать дальше! Я верю в тебя!» — прямо как какой-то теннисист. Ещё есть Юки Кана-сэнсэй, чьи великолепные иллюстрации из тома в том неизменно сеют хаос в эмоциях читателей. (Вы видели последнюю иллюстрацию-вклейку в этом томе?!). Также хочу поблагодарить моего дизайнера, для которого бог кроется в деталях, и Охицудзи Эи-сэнсэй, которая всегда вдыхает в мою историю жизнь с такой динамикой, что это намного превосходит мои ожидания.

И наконец, мои дорогие читатели, я от всего сердца благодарю вас за то, что вы получаете столько удовольствия от «бездарная злодейки». До встречи в седьмом томе.

— Сацуки Накамура, апрель 2023 года

----------

Иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/81933d02de6fd301db5b05d72347e89966e46de7.png]]

[[image:/storage/reader-images/3ce97d3a529533dababea48fdf1005cca2474081.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/91915981a51b4822051a3ea7100d455261bcbb21.png]]

[[image:/storage/reader-images/0f97a6f69bf73a7dae64f37f89e9cd43c96ade97.png]]

[[image:/storage/reader-images/04d38fbcf4c75655cf82a9dc6dee2a3728be3546.png]]

[[image:/storage/reader-images/d4a5f22a459b5f3ae5cf0e5bd388a48ee1bd4e61.png]]

[[image:/storage/reader-images/72b845bae238a281c9b146bce5224edc800045ef.png]]

----------

Рейрин, Рири и Гёмей

— Да здравствует император! — Пусть правит десять тысяч лет!

И на пятый день празднеств жители Эи всё с тем же пылом отмечали день рождения императора Генъё. В отличие от императорского дворца, где проводились торжественные церемонии вроде Обряда почитания или ритуала в честь дня рождения, во внешнем городе жители предавались веселью семь дней подряд. Купцы пользовались случаем, чтобы устроить большие распродажи, а простой народ ставил на столы зелень долголетия и сладости в форме лотоса. Женщины бросали на ветер цветочные лепестки, мужчины пили вино, пели и плясали.

Лишь в эту пору даже бедняки, жившие на жидкой каше с травой, могли полакомиться паровыми булочками, которые подавали в трактирах. Праздничное возбуждение витало в воздухе, проникая как в богатые центральные кварталы, так и на самые глухие окраины столицы.

— Вот это да! Неужели правда? Стоит мне лишь купить этот горшок, и моя красота расцветёт, ум станет острее, а вместе с ними ко мне придут слава, почёт и сотня новых друзей?

Наша история начинается на узкой улочке, отходившей от главной дороги: по обеим её сторонам теснились ряды торговых лотков, выступая прямо на проезжую часть. Прельстившись речами торговца, одна девушка с изумлённым возгласом взяла в руки расхваливаемый горшок.

— Всё верно, барышня. Этот горшок чудесным образом взращивает добродетель. — Невероятно!

Заворожённая девушка подалась вперёд. Высокая, одетая как дочь богатого купца, она скрывала лицо за вуалью, свисавшей с бамбуковой шляпы, — такие нередко надевали состоятельные дамы, выходя из дома. Однако и её жесты, и речь дышали изяществом.

— Стойте, госпожа Рей… то есть Кей… то есть госпожа! — Девушку, не сводившую глаз с горшка, одёрнули и потянули сзади за рукав. — Не слушайте его! Пойдёмте дальше. — И упустим возможность обрести сотню друзей? — Так вот что вас заинтересовало?! — Вторая девушка, одетая служанкой, в неверии возвела глаза к небу. Её рыжие волосы были собраны по обеим сторонам головы, а глаза отливали янтарём. — Ну и ну, госпожа. Перестаньте верить пустым посулам торговцев! — Хватит. Возможность обрести сотню друзей я едва ли назвала бы пустым посулом.

Девушка, изображавшая госпожу, выглядела удручённой, но, какими бы ни были её доводы, вскоре вновь повернулась к торговцу.

— Впрочем, пожалуй, ты права.

Она торжественно вернула мужчине горшок и произнесла с чрезмерным достоинством:

— Любезнейший торговец, я признаю, что этот горшок обладает несказанными силами, однако обретение сотни друзей может обернуться скрытым несчастьем. — П-простите, вы сейчас назвали меня «любезнейшим торговцем»? — Почему несчастьем, спрашиваете вы? Превосходный вопрос, и вот мой ответ: для счастья человеку достаточно дорогих друзей, которых можно пересчитать по пальцам одной руки.

Не обратив внимания на его слова и ответив на вопрос, которого никто не задавал, девушка добавила с ещё большей серьёзностью:

— И сейчас я как раз наслаждаюсь подобным блаженством. Поэтому этот горшок мне не нужен. Прошу меня извинить.

Не успел торговец опомниться, как она уже повернулась уходить.

— Идём, Рири. Та печёная картошка так и манит меня. — Сначала вы хвастаетесь совершенно непонятно чем, а теперь вам подавай картошку?!

Девушки ушли, оставив торговца растерянно смотреть им вслед. Когда шедшая впереди поправила бамбуковую шляпу, ветерок, наполненный шумом улицы, коснулся веснушек на её щеках.

Да, этими двумя девушками были Шу Кейгецу — точнее, её тело, в котором сейчас пребывала Ко Рейрин, — и её придворная дама Рири.

Отойдя подальше от торговца горшками, Рейрин наконец обернулась к Рири.

— Ну как, Рири? Смею сказать, я довольно удачно отразила его попытки надавить на меня. — Не хотелось бы вас огорчать, но большинство людей не принимаются читать проповедь всякий раз, когда торговец пытается их обмануть.

Рири устало вздохнула и поникла, а Рейрин прижала обе руки к груди, упиваясь пережитым.

— Ах, так вот что такое «мошенничество». Подумать только, меня едва не обманули… — Не говорите об этом так, словно это что-то хорошее! — возразила рыжеволосая девушка.

Внезапно раздался крик:

— Дорогу! Рыбу несу!

В следующий миг между девушками прошёл торговец с вёдрами на коромысле, разбрызгивая воду во все стороны.

Рири, родившаяся и выросшая в центральных кварталах, тут же раздражённо цокнула языком.

— Вот чёрт, всю одежду мне намочил! — И не говори! Ах, я вся промокла!

Придворная дама ответила на восторг госпожи убийственным взглядом.

А та сжимала в руках рукава и без конца кивала самой себе.

— Так вот как живут в оживлённом городе. Какие чудеса! — Не вижу причин для столь сильных чувств, — сказала Рири, прищурившись и глядя на неё снизу вверх. — Что ты, Рири! Здесь всё, до последней мелочи, пробуждает чувства! — ответила Рейрин, нежно поглаживая мокрые рукава.

Ещё никогда столько прохожих не кричали в её сторону, ещё никогда она не пробиралась сквозь большую толпу и не попадала под дождь из воды, пахнувшей рыбой.

«Так вот что такое город! Вот что значит выйти погулять!»

Она постоянно напоминала себе, что нельзя слишком увлекаться. Впрочем, в нынешнем теле небольшое волнение не грозило обмороком от жара людских тел. Прогулка в холодный зимний день не вызывала недомогания, и даже поклажу она могла нести сама. Вместо того чтобы ехать в паланкине, она могла наслаждаться покупками бок о бок с верной подругой.

Услышав звон колокола, Рири остановилась.

— О, это колокол второго часа дракона. До встречи в трактире, который назначил Его Высочество, у нас ещё четыре часа. Может, купим что-нибудь сладкое в одной из лавок и передохнём? — Боже мой!

Для Рейрин уже одно то, что ей предоставят целых четыре часа свободы за пределами родового имения или внутреннего двора, было чем-то совершенно неведомым. А вслед за этим услышать ещё и столь невероятно заманчивое предложение — от такого у неё задрожал голос.

— Как ты думаешь, это можно назвать… «тратой денег на всякие лакомства»? — Да, именно этим мы и займёмся.

К этому моменту Рири уже выглядела совершенно утомлённой, тогда как волнение и восторг Рейрин достигли небывалых высот.

— Х-хорошо. Сделаем это! — Чтобы подойти к лотку с едой, столько решимости не требуется.

Рири посмотрела на дрожавшую от возбуждения госпожу и пожала плечами.

— Ладно, я всё-таки спрошу. Если ни изгнание, ни похищение, ни даже нападение вас не пугают, почему прогулка по городу заставляет вас так нервничать?

Рыжеволосая девушка недоумённо вздохнула, а Рейрин хотелось спросить в ответ, как той удаётся совсем не волноваться.

«Я не против доставить неудобства тем, кто хочет меня изгнать или похитить, но если я сама решила пойти в город, то не должна никому причинять хлопот».

А если она упадёт в обморок? Если столкнётся с кем-нибудь и получит тяжёлую травму? Если из-за неё собьётся расписание или нарушатся общие планы? Если она заставит окружающих тревожиться? Подобные вопросы неизменно тяготили Рейрин, когда она куда-нибудь отправлялась с близкими.

И к тому же…

Она оглядела оживлённый рынок. Весёлые голоса перекликались со всех сторон. Вдалеке кружились звуки флейт и барабанов. Ноздри наполнял запах сладких и солёных соусов, от толпы исходило тепло. В разговорах вокруг никто не сдерживался.

«Так вот что такое рынок».

Место, куда она всегда мечтала попасть, лёжа на больничной постели, теперь было прямо перед её глазами.

— Ах, пожалуй, мне хватило бы просто постоять здесь четыре часа, — пробормотала она, прижав руки к груди. — Вы будете мешать людям, да ещё и привлекать внимание, — отрезала Рири. — Пойдёмте дальше.

При словах «привлекать внимание» Рейрин вздрогнула и выпрямилась.

— Верно. Нужно быть осторожными, чтобы не вызвать подозрений. Во время прогулки по городу мы должны вести себя естественно и незаметно.

Собравшись с духом, дева сделала шаг вперёд.

«Госпожа Кейгецу, клянусь, следующие четыре часа пройдут без происшествий, и я встречусь с вами в трактире в назначенное время».

Прижав сложенные руки к груди, она вспомнила дни, предшествовавшие этому мгновению.

В тот день, вскоре после завершения Обряда почитания, Рейрин и Кейгецу встретились в беседке, чтобы наконец отменить обмен. С сердцем, трепетавшим от радости, Рейрин направлялась к кладовой дворца Шуку.

Благодаря умениям Кейгецу злодеям пришлось убраться восвояси, а сами девушки немного сблизились с другими девами. Кейгецу была довольна и тем, что заняла второе место. Оставалось лишь выбрать подходящий момент, чтобы вернуться в собственные тела.

Едва Рейрин подумала, что о чём-то забыла, как кто-то схватил её за руку и утащил в безлюдный уголок девичьего двора. Тот, кто назвал её «Шу Кейгецу» и заключил в нежные объятия, был не кем иным, как наследным принцем, хозяином девичьего двора — тем самым Гёмеем, который тревожился за Рейрин и Кейгецу и помог им уладить ссору, а потом оказался отстранён от происходящего, когда девушки захотели сами вести свою борьбу.

Запоздало ужаснувшись проявленному неуважению, Рейрин поспешила извиниться, но он пришёл вовсе не затем, чтобы читать ей нотации. Притворяясь, будто шепчет нежности на ухо «Шу Кейгецу», он передал ей предостережение: император подозревал одну из дев в занятиях даосскими искусствами. Хотя дело с волшебным зеркалом он предпочёл оставить без последствий, его тайная служба получила приказ наблюдать за девами. Девушкам нельзя было отменять обмен в стенах девичьего двора.

Рейрин слышала слухи о тайной службе, подчинявшейся непосредственно императору и императрице. Её люди действовали в тёмном закулисье государства, отвечая за безопасность, шпионаж и даже убийства врагов. Но представить, что их работа когда-нибудь коснётся самих дев, было невозможно.

Заметив удивление Рейрин, Гёмей продолжил разыгрывать свою роль:

— Пойдём посидим вместе, «Шу Кейгецу».

Затем он отнёс её на руках в ближайшую беседку, откуда хорошо просматривались окрестности.

Когда они уселись рядом и убедились, что поблизости никого нет, он объяснил, в чём дело. При прежнем императоре уже само намерение овладеть подобием драконьей ци — силой, известной как даосские искусства, — приравнивалось к измене, а всех даосских мастеров выслеживали и истребляли. Его отец, нынешний император, отличался мягким нравом и не одобрял гонений, поэтому до сих пор Гёмей особенно не тревожился. Однако во время Обряда почитания отец с пристальным вниманием наблюдал за огненным заклинанием, развернувшимся перед ним.

На всякий случай принц велел своим личным стражникам разузнать о совершенно секретном указе отца. Согласно их донесению, содержание сводилось к следующему: «Наблюдать за всеми обитателями девичьего двора, включая самих дев, чтобы выяснить, нет ли среди нас человека, практикующего предосудительную магию».

Услышав это, Рейрин побледнела.

— Тогда… если тайная служба обнаружит применение магии, Его Величество накажет того, кто ею воспользовался?

Если так, она совершила страшную ошибку.

Она слышала о преследовании даосских мастеров при прежнем императоре. Из-за этого всё меньше людей передавало тайные искусства следующему поколению, число мастеров сокращалось, а вместе с ними затихали и разговоры о гонениях. Теперь, к добру ли, к худу ли, даосская магия считалась «низкопробным колдовством», само существование которого вызывало сомнения. Деве было бы неприлично заниматься подобными искусствами — именно поэтому Кейгецу никогда не называла себя даосским мастером, — но Рейрин полагала, что любой возникший скандал они без труда смогут уладить.

Однако если высшая власть при дворе всерьёз намеревалась искоренить даосскую магию, всё менялось. Если станет известно, что Кейгецу — настоящий мастер, ей грозят не только насмешки: её могут обвинить в преступлении.

— Успокойся, — сказал Гёмей, глядя на побледневшую Рейрин. — Если бы он действительно собирался отдать её под суд, то не ограничился бы таким вялым наблюдением. И не стал бы сужать его пределы до девичьего двора. К тому же приказ, хотя и назван «совершенно секретным», отдан письменно, причём на самой дешёвой бумаге. Полагаю, на самом деле он хочет лишь соблюсти видимость. — Что вы имеете в виду? — Хотя отец утверждает, что продолжает политику предшественника в отношении магии, с тех пор как сам взошёл на престол, он ни разу не разрешил ни казнить даосских мастеров, ни устраивать на них облавы. Его вассалы начинают терять терпение.

Многие старые вассалы имели обыкновение сравнивать Генъё с прежним императором или пытались влиять на его политику. Ходили слухи, что некоторые из них по-прежнему выступали за гонения на даосских мастеров в знак верности покойному монарху. После чуда, которое все увидели на Обряде почитания, бездействие дало бы этим людям повод поднять шум. Поэтому император и установил наблюдение за девичьим двором ради одной лишь формальности — по крайней мере, Гёмей считал это наиболее вероятным объяснением.

Он призвал её не предполагать худшего и добавил:

— Я намерен выяснить, чего он на самом деле добивается. Отец терпим к разным культурам и народам. Не думаю, что он станет опасаться того, что ныне считают всего лишь сомнительным колдовством. И всё же рисковать мы не можем. Нужно действовать осторожно.

Запинаясь, Рейрин смогла лишь ответить:

— Да… Вы совершенно правы.

На кону было благополучие Кейгецу, а не её собственное. Здесь любая осторожность была оправданна. Более того, даже если наблюдение установили лишь для вида, именно она подвергла Кейгецу унизительной слежке.

— Всё это следствие моей неосмотрительности… Прошу меня простить.

Как ей когда-нибудь загладить свою вину перед Кейгецу?

Когда Рейрин побледнела и замолчала, Гёмей тихонько вздохнул и притянул её голову к себе.

— Не кори себя так сильно.

Его длинные пальцы взъерошили ей волосы почти по-братски.

— Ты ведь предложила ей воспользоваться магией на людях, чтобы придать уверенности? И это подействовало. Похоже, проявление собственной силы помогло ей наконец принять себя.

Рейрин удивлённо подняла взгляд, поражённая тем, что Гёмей разгадал её мысли.

Всё было именно так. Она хотела внушить Кейгецу уверенность в себе. Огонь, которым та повелевала, был слишком прекрасен, чтобы оставаться без применения. Девушка постоянно называла себя бездарной, и Рейрин хотела показать ей, что та наделена умением, которого никому другому даже не дано обрести.

Её волшебное пламя могло творить чудеса. Пламя её воли могло преодолеть любую преграду. В нём жили неистовая страсть и сила, которые завораживали зрителей и уже не отпускали, — яркие, как сияющая в небе комета. Рейрин хотела, чтобы и Кейгецу, и окружающие это оценили.

Но если её желание лишь подвергло дорогую подругу опасности, от него не было ничего, кроме беды.

— Это ужасно… Как же мне извиниться перед госпожой Кейгецу? — Позволь дать тебе совет, — серьёзно произнёс Гёмей, когда Рейрин вновь опустила голову. — Как человек, однажды умолявший свою жертву подсказать, как загладить вину, и мучившийся раскаянием настолько, что мог бы вызвать бурю, скажу… так вести себя не следует.

Рейрин уставилась на принца.

— Что? — Несомненно, тебе не терпится что-нибудь сделать. Несомненно, ты отчаянно хочешь себя наказать. И всё же никогда не вкладывай розгу в руки того, кому причинила боль. Этим ты лишь облегчишь собственную душу.

С горькой улыбкой Гёмей добавил:

— Я понял свою ошибку лишь после. Из всего, что я натворил на праздник Двойной семёрки, за этот поступок мне стыдно не меньше, чем за то, что я едва тебя не убил.

Понизив голос, он посетовал, что вынудил её простить его. Он хотел извиниться, но на деле лишь навязал ей своё желание загладить вину.

— Постыдное было зрелище, — пробормотал он.

Затем, напомнив себе, что сейчас они говорили о Рейрин, он вернулся к более непринуждённому тону:

— Я хочу сказать, что сейчас не время паниковать. Если ты придёшь к ней с видом трагической героини, то вынудишь её тебя простить. К тому же она и в обычные дни весьма впечатлительна, так что наверняка сейчас чувствует себя ещё беспомощнее, чем ты. — Верно… — Выпрямись и извинись за свои ошибки, а раскаяние докажи поступками. Кроме того, если ты совсем расклеишься, это лишь вызовет подозрения. Лучше сохранять беззаботную улыбку, — ровным голосом проговорил Гёмей, после чего усмехнулся и легонько щёлкнул Рейрин по лбу. — Вот и всё. Несколько советов с умным видом от того, кто начал совершать ошибки раньше тебя. — Не говорите так. Это были мудрые слова.

Рейрин коснулась места, по которому он щёлкнул, и серьёзно кивнула.

— Я приму их близко к сердцу.

Двоюродный брат специально постарался её ободрить, и проявленная им доброта отозвалась во всём её существе.

Да, она не до конца обдумала свои действия. Этого стоило стыдиться, но вместо того, чтобы предаваться унынию, лучше было как можно скорее принять меры и не дать Кейгецу пострадать.

В любом случае разумнее всего было отложить намеченное возвращение в собственные тела и выяснить намерения императора. Прежде чем пересматривать планы, следовало понять, ради чего установлено наблюдение за девичьим двором и насколько широко оно ведётся. И, разумеется, Рейрин должна была как следует извиниться перед Кейгецу.

Пока мысли кружились у неё в голове, Гёмей с облегчением заметил:

— Похоже, ты пришла в себя.

Рейрин прервала свои размышления.

— Могу я кое-что сказать? — Говори. — Я знаю, что уже говорила об этом… но во время праздника Двойной семёрки я была по-настоящему счастлива, — осторожно произнесла она.

Гёмей посмотрел на неё широко раскрытыми глазами.

На его лице едва не появилась горькая улыбка, но он сдержался. Вместо этого открыл рот, закрыл его и наконец лишь скованно кивнул.

— Я знаю. — Я на вас не сержусь и не чувствовала себя обиженной. Это относится и к вашим извинениям. — Я понимаю. — Я продолжаю называть вас «Ваше Высочество» лишь потому, что ещё не готова… — Не нужно объяснять.

Пока она раздумывала, стоит ли поделиться своими тревогами — отношением к положению императрицы и опасениями за собственное здоровье, — принц прервал её, покачав головой.

— Просто я хочу ещё понести наказание. И розгу должен держать сам. — Тогда я последую вашему примеру.

Рейрин хихикнула, невольно поддавшись его чудаковатому настрою. Происходя из того же дома Ко, она прекрасно понимала, что он за человек.

— Буду хлестать себя розгой рядом с вами. — Значит, вместе встанем в очередь за поркой? Странная же мы пара. — Вы правы.

Они расхохотались, и никто из них не мог бы сказать, кто засмеялся первым. В такие мгновения казалось, будто они снова стали обыкновенными двоюродными братом и сестрой, какими были до девичьего двора.

Когда веселье наконец улеглось, Рейрин встала и хлопнула себя обеими ладонями по щекам.

— Нужно держать себя в руках! Сначала — извиниться и объяснить положение. Я должна выглядеть уверенно! Никакой паники и жалоб. Нужно всё спокойно обдумать, чтобы ничего не упустить, когда я буду… — Кстати об упущениях: у меня есть мысль.

Пока Рейрин подбадривала себя, Гёмей поднялся и искоса взглянул на неё.

— Наблюдение ведётся лишь за девичьим двором. Почему бы нам не отправиться во внешний город?

Между ними повисла тишина. Через несколько мгновений Рейрин вопросительно склонила голову, не в силах осмыслить его предложение.

— Задача тайной службы — защищать моего отца и государство. Сейчас в самом разгаре празднества в честь дня рождения, а сановники из соседних государств только начинают разъезжаться по домам. Люди тайной службы заняты безопасностью и разведкой, а указ ограничивает наблюдение стенами девичьего двора. У них не должно быть времени следить за нами ещё и во внешнем городе.

Иными словами, он предлагал незаметно покинуть девичий двор и отменить обмен там.

Пульс Рейрин участился.

— Что? — Разумеется, тебе придётся переодеться. Возможно, ты могла бы выдать себя за придворную даму, которая навещает родных.

Переодеться.

— Если девы двух разных домов сядут в экипажи и поедут в одном направлении, это вызовет подозрения. Если экипаж достанется прежде всего «Ко Рейрин», для тебя мы в лучшем случае сможем устроить паланкин. Придётся много ходить пешком.

Много ходить пешком.

— Если ты уедешь вместе со мной, это лишь привлечёт внимание. Лучше отправиться по отдельности и встретиться в трактире, где я обычно укрываюсь, когда выхожу в город под чужим видом… Впрочем, пожалуй, самостоятельная поездка может тебя встревожить.

Самостоятельная поездка.

Всё, что Гёмей перечислял как возможные трудности, звучало для Рейрин как невероятные преимущества. Вскоре у неё закружилась голова.

— Нет, ничего не выйдет. Забудь, что я об этом заговорил.

В тот миг, когда Гёмей попытался отказаться от своей идеи, Рейрин невольно потянула его за рукав.

— Вообще-то…

Она снова и снова одёргивала себя, чтобы не поддаваться жадным желаниям.

За девичьим двором велено наблюдать. Двор опасен. Внешний город безопасен. Вообще-то девам было чрезвычайно опасно выходить во внешний город, но при нынешних обстоятельствах никто не станет её останавливать. Разумеется, если Кейгецу согласится с планом.

— Я… я…

Поразительно, сколько мужества требовалось лишь для того, чтобы высказать собственное желание: «Я хочу этого, хочу того». В такие минуты ей хотелось обладать силой Кейгецу и столь же открыто и честно говорить о том, что сделало бы её счастливой.

— Я… хочу пойти.

Внезапно она вспомнила тот единственный раз, когда в детстве потянула братьев за рукава.

«Я тоже хочу на улицу».

Почувствовав, какой горячей была рука, сжимавшая их рукава, братья печально покачали головами. В тот миг Рейрин словно раздавило тяжестью сожаления. Она чувствовала вину за то, что навязывалась им, и отчаяние от того, что её желанию не позволено исполниться. Эти два чувства рвали ей сердце на части, и в конце концов ей хватило сил лишь дрожащим голосом добавить: «Я пошутила!» Тогда она ещё далеко не в совершенстве владела искусством накладывать грим под названием «улыбка».

Вскоре Рейрин совсем перестала высказывать подобные желания. Но теперь…

«Да скажи уже — попроси меня помочь!», «Тебе стоило бы почаще плакать и кричать».

Всякий раз, когда она по привычке отступала и проглатывала слова, Шу Кейгецу бранила её так, словно давала пощёчину. В подобной ситуации она непременно закричала бы во весь голос.

— Я… хочу пойти во внешний город, — произнесла Рейрин, собрав всё своё мужество.

Она хотела сказать это громко и ясно, но из горла вырвался лишь слабый писк.

— Хм.

Держаться за рукав принца было так неприлично. Нелепо, что из-за подобной мелочи пальцы дрожали от страха.

— Простите, забудьте, что я…

Когда смущение достигло предела и она начала убирать руку, прозвучал ответ:

— Тогда пойдём.

Двоюродный брат взял её за руку и нежно улыбнулся. И всё же не забыл добавить:

— Но безопасность — прежде всего. — Ах…

Проглотив готовый сорваться с губ возглас, Рейрин лишь сжала в ответ руку брата.

«Безопасность — моя главная забота. Нельзя устраивать переполох. Нужно оставаться незаметной и избегать опасностей».

Так Рейрин стояла в самом сердце внешнего города, смотрела на рынок и в который уже раз повторяла слова, призванные помочь ей сдержаться.

«Главная цель этой поездки — без происшествий добраться до назначенного трактира. Нельзя причинять госпоже Кейгецу новые хлопоты».

Прошло два дня с тех пор, как Рейрин объяснила Кейгецу положение, извинилась и вместе с ней составила план. Она рассказала, что император, возможно, что-то подозревает, и предложила отправиться во внешний город, чтобы отменить обмен. Хотя новость сильно удивила и встревожила Кейгецу, на саму идею та согласилась неожиданно легко. Как она выразилась: «Если это лучшее, что можно придумать, тогда ладно!»

В знак извинения Рейрин предложила отдать несколько своих пальцев — ведь, согласно мудрым словам Гёмея, розгу она должна была держать сама, — но Кейгецу немедленно ответила: «Нет, спасибо». Рейрин это не удовлетворило, и она продолжала терзаться раскаянием.

«Впрочем, прежде чем даже рассматривать подобный способ искупления, нам всё равно пришлось бы вернуться в собственные тела…»

Как они и обсуждали в беседке, если бы Рейрин прошла через ворота вместе с Гёмеем и Кейгецу, это выглядело бы слишком подозрительно. Поэтому им предстояло разделиться и вновь собраться в трактире. Переодевшись придворной дамой дома Шу, Рейрин покинула пределы императорского дворца вместе с Рири, своей «товаркой», под предлогом поездки за покупками. Едва оказавшись на городских улицах, они сменили одежду. Рейрин выдавала себя за дочь богатого купца, а Рири — за её служанку.

Тем временем Кейгецу — в теле Ко Рейрин — должна была ехать в экипаже в сопровождении охранника. Эту задачу поручили Кейсё, старшему брату Ко Рейрин, который был знаком и с самой Кейгецу. Им предстояло отправиться под предлогом посещения родового святилища дома Ко в столице, по дороге остановившись в трактире «для отдыха».

Кроме того, необходимо было создать видимость, будто «Шу Кейгецу» занимается собственными делами. Тосецу, сходная с ней по телосложению, должна была переодеться Кейгецу, а Шинъу, главный шукан, и Ко Кейко, прежде служивший «её» распорядителем церемоний, — охранять экипаж, в котором она поедет. Предлогом послужило то, что «Шу Кейгецу» якобы направляется в город возжечь благовония в родовом святилище императора из дома Ген. Вместо того чтобы присоединяться к Рейрин и Кейгецу, Тосецу со спутниками должна была отправиться в северную часть города — в противоположную от трактира сторону — и к вечеру вернуться в девичий двор, сделав по дороге несколько произвольных остановок.

Итак, Рейрин и Рири должны были добраться до города в паланкине и встретиться с Гёмеем. Кейгецу, игравшая роль «Ко Рейрин», — приехать к трактиру в экипаже вместе с Кейсё. Тосецу — переодеться «Шу Кейгецу» и вместе с Кейко и Шинъу отвлекать внимание. Все главные участники, посвящённые в тайну обмена, разделились на три группы и отправились каждый своей дорогой, действуя сообща.

До встречи с остальными в трактире Рейрин сопровождала только Рири. Если не считать исклютельных обстоятельств вроде похищения или изгнания, такой свободы ей ещё никогда в жизни не предоставляли.

«Свобода и ответственность — две стороны одной монеты!»

Переводя взгляд с пышных украшений на сновавших вокруг покупателей, она коротко выдохнула, успокаивая нервы. И снова поклялась себе, что эта прогулка по городу закончится благополучно.

— Рири, должна признаться, ради безопасности я заранее изучила расположение уличных лотков. В пределах ста шагов от нас есть два лотка с жареной выпечкой. Или сперва нанесём удар по картошке? Наша цель находится к северо-востоку. Торговец — мужчина среднего телосложения. Ветер дует с юго-юго-востока. — Не знала, что путешествую с полководцем, — заметила Рири, пока Рейрин, продолжая бормотать себе под нос, облизнула палец и подняла его в воздух. — Да что же это такое, не нужно так тщательно обдумывать каждую мелочь. Именно поэтому у нас и оказалось столько свободного времени.

И действительно. Девушки прибыли на рынок возле места встречи почти на четыре часа раньше именно потому, что Рейрин выехала задолго до срока, поторапливала носильщиков паланкина, а остаток пути прошла стремительным шагом.

Смутившись, Рейрин потянула вуаль, свисавшую со шляпы.

— П-простите. Это моя привычка. Я начала представлять самые нелепые вещи: вдруг пойдёт град или дорога внезапно обвалится, — и просто не могла избавиться от этих мыслей.

Взгляд Рири стал пустым.

— Надо же, вы словно мужчина, который готовится к первому свиданию. — Ух…

Рейрин от стыда прижала ладони к покрасневшим щекам.

Всякий раз, когда ей предстояло провести важный обряд или проделать долгий путь, она приезжала как минимум за два часа до назначенного времени. Никогда нельзя было знать, в какой момент её болезненное тело подведёт. Если уж она добралась до места, то, случись обморок или жар, остальное могла выдержать одной лишь силой воли. Два часа давали достаточно времени, чтобы вздремнуть или приготовить лекарство.

На этот раз она так твёрдо решила встретиться с Кейгецу во внешнем городе и отменить обмен, что всё увеличивала предполагаемое время в пути, держа в уме всякие случайности: «Если паланкин сломается по дороге, двух часов может не хватить» или «Если мне станет дурно и придётся остановиться отдохнуть, даже трёх часов может оказаться в обрез». В конце концов она начала беспокоиться о стихийных бедствиях и сама не заметила, как оказалась перед трактиром за четыре часа до назначенного времени.

Если бы они просидели в трактире четыре часа, кого-то дожидаясь, то привлекли бы внимание и помешали работе заведения. Когда Рейрин растерялась, Рири в итоге предложила побродить по рынку с условием, что они останутся достаточно близко и в любой момент смогут вернуться к трактиру.

— Прости, что заставляю тебя всё это терпеть, Рири…

Искушённая в житейских делах, самостоятельная и невозмутимая — вот какой человек вызывал восхищение Рейрин. Почему же сама она настолько оторвана от настоящей жизни?

«Я всегда гордилась тем, что в равной мере владею и изящными искусствами, подобающими деве, и умением обходиться малым — даже ночевать под открытым небом. Но вышивать, танцевать и разводить огонь можно в одиночку. А опыта жизни среди людей у меня совершенно нет».

Она не знала, к примеру, сколько времени следует оставлять про запас, чтобы вовремя прибыть на встречу. Или как на ходу строить планы и проводить свободное время, занимаясь всем, чем хочется. Как противостоять напору торговца. Как идти, не сталкиваясь с людьми.

Обычному человеку всё это давалось легко, но Рейрин казалось чрезвычайно трудным. Почему? Потому что такие навыки приобретались в общении с другими людьми. Кейгецу и Рири в подобных делах, несомненно, далеко её опережали.

— Может, нам всё-таки вернуться в трактир… Если попросим место в углу, возможно, нам позволят подождать там четыре часа.

Не было бы преувеличением назвать «трату денег на всякие лакомства» мечтой всей её жизни, но мысль о том, что она что-нибудь испортит и причинит хлопоты близким, была невыносима.

Когда её плечи поникли и она уже собиралась нехотя повернуть назад, Рири криво усмехнулась и ободряюще похлопала её по спине.

— Простите, не стоило так вас донимать. Раз уж мы здесь, давайте насладимся прогулкой по городу. Я и сама неплохо знаю эти места. — Ах, Рири!

Рейрин задрожала от переполнявших её чувств. Какая же добрая у неё придворная дама.

— Большое тебе спасибо. Я постараюсь как можно лучше провести время, отведённое мне для прогулки!

Решительно сжав кулаки, Рейрин наконец собралась с духом и шагнула в мир своей мечты.

— Ты не поверишь, Рири! Мне только что наступили на ноги! Сразу трое, один за другим! — И почему вы этому радуетесь?!— Этот доучжи, который я купила, просто ужасен на вкус, Рири! Ах, к нему почти можно пристраститься! — Зачем в свою первую прогулку за покупками брать напиток, знаменитый отвратительным вкусом?! — Смотри, Рири! На монете, которую мне дали на сдачу, одинаковые цифры! Рири! — Да-да, я очень за вас рада! Эй, постойте… он недодал вам сдачи!

Рынок был полон народу с самого раннего утра. Людей, с которыми можно было столкнуться, хватало с избытком, а товары попадались и хорошие, и плохие. Многие торговцы, не моргнув глазом, обманывали покупателей со сдачей. Каждый раз Рири ворчала и, грозно сверкая глазами, требовала вернуть деньги, а стоявшая рядом Рейрин изо всех сил сдерживала улыбку.

Да, всё вокруг было так полно жизни. Зимний воздух обжигал холодом, но от этого тепло толпы ощущалось ещё приятнее. Солнечный свет сиял и слепил глаза, и даже пролетавшие мимо сердитые окрики и возгласы казались небесной музыкой.

У лотка с паровой едой дальше по улице ударили в гонг, объявляя прохожим о распродаже:

— Выгодные цены только в час дракона! Большая скидка на цзунцзы!

Привлечённые громким звуком и недолгой распродажей, голодные покупатели поблизости устремились к лотку.

— Мне пять, пожалуйста! — А мне десять! — Эй, я здесь раньше стоял!

Рири скептически наблюдала за происходящим, уверенная, что торговец просто хочет сбыть свой товар, пока он не остыл. Но, оглянувшись через плечо, она обнаружила, что госпожа внезапно исчезла.

— А?! Постойте, куда она делась?!

В панике оглядевшись по сторонам, Рири увидела, что Рейрин уже помчалась к лотку. Не зная, как подступиться к покупке, дева стояла на краю толпы и подпрыгивала, пытаясь разглядеть происходящее.

— З-здесь нужно встать в очередь?! Где её конец? Здесь?! — Пф…

Рири пришлось прикусить собственное запястье, чтобы не рассмеяться. Это была бабочка принца — девушка, которая, как говорили, кистью сплетала прекраснейшие стихи, иглой вышивала дивные пейзажи, а танцем заставляла плакать даже Небеса. Кто мог представить, что ради нескольких свёртков с клейким рисом она будет подпрыгивать, как дикий кролик?

— Я слышала… здешние цзунцзы… очень вкусные! Хотела бы взять немного домой… в подарок! — Не нужно стоять в очереди! Просто проберитесь вперёд и берите, что хотите! Кто успел, тому и досталось! — Правда?!

Услышав объяснение Рири, как следует делать покупки во внешнем городе, Рейрин вновь развернулась к лотку и придала лицу решительное выражение. С явным боевым пылом в глазах она вмиг проскользнула сквозь толпу, ловко пользуясь необычайной гибкостью и проворством, отточенными на занятиях танцами.

— Смотри, я купила!

Вскоре она вернулась с торжествующим видом, прижимая к груди четыре цзунцзы, завёрнутых в тростниковые листья.

— Вот, Рири! Ешь!

В толпе её бамбуковая шляпа сбилась, а одежда растрепалась, но она выглядела настолько счастливой, что это было видно даже сквозь вуаль.

— Ты ещё растёшь, поэтому я отдам тебе тот, что побольше. — Опять вы за своё? Смотрите, на этот раз я соглашусь.

Улыбнувшись словам, пробудившим тёплые воспоминания, Рири с благодарностью приняла угощение, и девушки устроились у обочины перекусить. По сравнению с цзунцзы из других лавок, которые могла бы назвать Рири, эти были маловаты, зато оставались такими горячими, словно их только что достали со дна паровой корзины. Кусочки тушёного мяса были достаточно крупными и сочными, легко поддаваясь зубам, мякоть унаби радовала нежной упругостью, а клейкий рис впитал вкус начинки и с каждым укусом отдавал солоноватым соком. Удержаться от довольного стона было трудно. Рейрин же растрогалась до слёз.

— Как восхитительно. Правда очень вкусно. И так тепло…

Хотя при дворе дева привыкла к трапезам в десять раз роскошнее, сейчас она была искренне счастлива. Есть ещё горячую пищу и жирное мясо, не опасаясь боли в животе, было для неё, несомненно, драгоценным опытом.

— Цзунцзы такие маленькие, что мы быстро их съели. Почему бы вам не доесть оставшиеся два?

Мягко покачав головой, Рейрин бережно убрала оба свёртка в рукав.

— Нет. Я оставлю их для госпожи Кейгецу и Тосецу.

Заодно она сложила пустой тростниковый лист и спрятала за пазуху.

— А этот лист сохраню на память.

Увидев, как госпожа осторожно похлопывает себя по груди, Рири невольно закрыла лицо ладонями.

— Цзунцзы продают во многих местах… так что давайте купим ещё, да побольше, хорошо?

По правде говоря, уходить слишком далеко в глубь рынка было неразумно, но трудно было не поддаться очарованию Рейрин, радовавшейся такой мелочи. Разве преступление — захотеть вдоволь накормить её местными цзунцзы?

Сама Рейрин тем временем восхищённо вздохнула, прижимая руку к груди, где лежал лист.

«Никогда не думала, что наступит день, когда я сама буду привозить другим подарки».

Если вспомнить, каждый год во время празднеств в честь дня рождения на землях дома Ко возле императорской столицы устраивали большой рынок. Её братья всегда переодевались горожанами и спешили туда поглазеть на товары, зажав в руках деньги на покупки.

«До встречи, Рейрин!», «Мы скоро вернёмся, Рейрин. Обещаем принести тебе что-нибудь хорошее».

Она не могла сосчитать, сколько раз слышала весёлые прощания братьев, лёжа в постели. Раз за разом, в горячечном бреду, она смотрела, как они уходят лёгким шагом.

Однако теперь она сама принесёт что-нибудь, а не получит. Сама придёт с подарком для другого человека. И ей не придётся слышать прощание — она сама его произнесёт.

Радость почти причиняла сердцу боль. Рейрин невольно теснее прижала руку к груди, и тростниковый лист тихонько хрустнул. Она закрыла глаза и некоторое время наслаждалась этим ощущением. Какая драгоценная память о первой в жизни прогулке по городу.

«Если подумать, я ведь лишь недавно вообще привыкла хранить что-нибудь на память».

Чем больше вещей у неё было, тем сильнее они привязывали её к жизни. К тому же даже самые прекрасные подарки ничего не стоили, если в живых не оставалось человека, способного им радоваться. Поэтому она всегда спешила раздать свои вещи окружающим.

Теперь же она могла сохранить, например, письмо. Или один тростниковый лист. Наверняка нет ничего дурного в том, чтобы оставить себе такие незначительные мелочи. Так теперь думала Рейрин.

— Идём, Рири. Отправимся к следующему…

Едва она позвала свою терпеливую спутницу, как с другой стороны улицы донёсся крик зазывалы:

— Подходите, подходите! Скоро на восточной городской площади начнётся уличное представление! Всего два квартала от главной улицы!

При словах «уличное представление» Рейрин резко обернулась.

«Он говорит о том самом искусстве, рождённом гибкостью тел и горячим потом? О представлении, увидеть которое в императорском дворце я не могла бы и мечтать?»

Стоявшая позади Рири почувствовала неладное, подняла голову и крикнула:

— Стойте!

Однако к тому времени, как слова слетели с её губ, Рейрин уже тянуло к зазывале.

— Госпожа Рей… Госпожа! Не поддавайтесь! Это подозрительный переулок! — Н-но, Рири, ноги сами меня несут! — Так заставьте их слушаться головы!

Несмотря на крики Рири, толпа буквально уносила Рейрин, а скудный опыт передвижения по городу не позволял ей сопротивляться. Медленно, но верно её увлекало в переулок.

— Что?.. Стойте! Вернитесь! Госпожа Рей… госпожа! — Подходите, подходите! Представление вот-вот начнётся!

Воздух наполнили праздничные звуки барабанов и гонгов. Рейрин гадала, уж не танцовщицы ли те девушки в поразительно пышных нарядах. Сквозь тонкую ткань вуали разглядеть было трудно.

«Как много людей…»

Воздух словно раскалился. Незнакомцы окружали её так тесно, что шляпа то и дело задевала их плечи. Сердце колотилось: ей казалось, будто она уже коснулась двери, ведущей в неведомое.

«Так вот он какой, внешний мир!»

В возбуждении она невольно потянулась снять шляпу, чтобы лучше всё рассмотреть.

Но не успела она приподнять края, как кто-то резко натянул шляпу ей обратно на голову, да так, что Рейрин едва не упала вперёд.

— Ай! — Осторожнее.

Рука обвила её талию сзади, подхватив на лету.

— С-спаси… — Советую не снимать шляпу без причины, барышня. Должно быть, вы очень взволнованы.

Она уже собиралась поблагодарить таинственного незнакомца, но в голосе, прозвучавшем так близко к её уху, почудилось что-то знакомое, и всё тело оцепенело.

— К чему такая спешка? До назначенного часа ещё полно времени. И, позвольте заметить, вы идёте не в ту сторону. — О…

От его низкого, глубокого голоса Рейрин застыла, а по лицу уже потёк холодный пот.

Нет, это никак не мог быть он. До встречи оставалось ещё четыре часа.

— Трактир в той стороне, госпожа.

Она обернулась так скованно, словно всё её тело заскрипело, и увидела Гёмея. Одетый путешественником, в похожей бамбуковой шляпе, он стоял перед ней с обворожительной улыбкой.

«Ох… Как же не вовремя».

Трактир гудел от посетителей, пришедших немного запоздало позавтракать. Едва их троих проводили к столу, Рири разлила поданный им горячий чай и принялась изучать сидевшего перед ней мужчину — Гёмея, переодетого путешественником.

«Он наверняка думает, что мы нарочно приехали раньше. На его месте я подумала бы то же самое. Но госпожа ведь правда старалась сдерживаться… Хотя в конце всё-таки поддалась искушению. Да, ей следовало проявить больше благоразумия».

Рири знала, с какой трогательной нерешительностью Рейрин собиралась гулять по городу, и потому испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось защитить деву, с другой — она сердилась, что Рейрин так легко соблазнилась уличным представлением, а с третьей — корила себя за то, что не сумела вовремя остановить госпожу.

Трактир, который выбрал Гёмей, оказался на удивление простым, и, несмотря на поздний час, поток посетителей не иссякал. От тарелок с едой и паровых корзин тянулись аппетитные запахи. Особенно популярным, судя по всему, было кушанье в горячем котелке: белый пар клубился над столами по всему заведению. Во время празднеств вино подавали с самого раннего утра, поэтому зал непрерывно оглашали раскаты хохота.

Несмотря на постоянный шум, разговаривать было удобно: столы отделялись друг от друга перегородками высотой до пояса и занавесками, свисавшими с потолка. Становилось понятно, почему принц выбрал этот трактир: здесь можно было сосредоточиться на разговоре, сохраняя некоторую уединённость.

И на выслушивании нотаций здесь тоже можно было прекрасно сосредоточиться.

— Ты меня слушаешь? — Да…

С того самого момента, как «Шу Кейгецу», в теле которой сейчас находилась Рейрин, притащили в трактир, Гёмей, сидевший напротив, читал ей нотации. Рейрин сидела с опущенными плечами, а он закинул ногу на ногу и постукивал пальцем по столу.

— Я слышал, ты отказалась от паланкина, который я для тебя устроил, и пришла сюда сама. Ты хоть представляешь, как я тревожился? Я сказал собраться в полдень. В полдень! Напомни, который сейчас час? — Е-ещё час дракона. — «Собраться» означает встретиться в назначенном месте. А не бежать в противоположную от трактира сторону и сбрасывать шляпу. Как можно быть такой безрассудной? — Мне нечего сказать в своё оправдание.

Рири смотрела на удручённую госпожу, сжимавшую пальцами цзунцзы, и ей хотелось попросить принца на этом остановиться.

«Ох, но он ведь прав: мы приехали сюда не достопримечательности осматривать. От этой поездки зависит возвращение в свои тела… Конечно, он встревожится, если барышня, всю жизнь прожившая взаперти, вдруг отправится в путь на четыре часа раньше».

Как бы Рири ни хотелось вступиться за Рейрин, она понимала, что слова Гёмея справедливы. И всё же жалкий вид Рейрин, мявшей цзунцзы, разрывал ей сердце. Она тоже была отчасти виновата, поскольку не сумела остановить порыв госпожи, и хотела бы сказать об этом. Увы, Рейрин избегала её взгляда и не пыталась снять с себя ответственность, поэтому Рири не полагалось вмешиваться в разговор наследного принца с его девой.

— Ты слишком легко нарушаешь обещания. Разве мы не договорились, что безопасность будет на первом месте? Надеюсь, ты готова ответить за то, что не сдержала слова.

«Прошу вас, Ваше Высочество! Вы совершенно правы, но с неё уже довольно!»

Предлагая чашку чая и едва не скуля от тревоги, Рири вдруг что-то заметила и моргнула. Гёмей быстро указал сначала на неё, потом на Рейрин тем самым пальцем, которым только что стучал по столу. Воспользовавшись тем, что Рейрин смотрела в пол, он с некоторым отчаянием одними губами произнёс: «Заступись за неё!»

«Ах! Так вот что он задумал!»

Наконец поняв его истинные намерения, Рири подалась через стол.

— Е-если позволите сказать, госпожа Рей… госпожа вовсе не собиралась нарушать обещание! Вся вина лежит на мне, ведь я не сумела этому помешать! — Хорошо. Ради твоей непоколебимой преданности я оставлю этот проступок без последствий.

Гёмей прекратил спор так быстро, что это прозвучало совершенно неестественно. На его лице явно отразилось облегчение. Вероятно, и ему было тяжело смотреть, как раскаивающаяся Рейрин сжимает свои подарки. К несчастью, она отказывалась оправдываться, а если бы он сам простил ей нарушение договорённости, то попросту потакал бы ей. Должно быть, всё это время он только и ждал подходящей возможности отступить.

«Чтобы остановить госпожу Рейрин, когда она увлекается, нужен строгий человек. Кажется, я наконец начинаю понимать характер Его Высочества».

Он никогда не упустит случая отчитать близкого человека, даже если ради этого придётся выглядеть злодеем. Эта суровая, строгая доброта вполне могла передаваться с кровью дома Ко.

— Благодарю за великодушие. Всё случилось лишь по моей глупости! — заверила Рири, с преувеличенным раскаянием хлопая себя по щекам.

Гёмей ответил снисходительным кивком.

— Понятно. Впредь постарайся быть осторожнее.

На этом всё и закончилось. Или нет?

— Подождите. Во всём виновата я. Прошу, не вините Рири.

«Ох!»

Увидев, что её любимая придворная дама оказалась «под ударом», Рейрин решительно подалась вперёд. И Рири, и Гёмей на миг в отчаянии посмотрели в потолок.

— И-и, если позволите сказать, Ваше… Вы, господин, обращаетесь со мной совсем как с младенцем.

Её веснушчатое лицо раскраснелось от волнения и решимости. По натуре Ко Рейрин была кроткой и послушной. Но когда дело касалось защиты близких, она могла невольно выступить даже против высшей власти в государстве. По крайней мере, у неё, похоже, ещё хватало здравого смысла в этих обстоятельствах обращаться к наследному принцу «господин».

— Я приняла все меры предосторожности, чтобы избежать неприятностей на прогулке по городу. Выучила карту окрестностей до мельчайших подробностей и взяла достаточно монет для покупок. Для своего нового образа я придумала историю купеческой семьи и даже разработала семейный герб.

Рири хотелось умолять Рейрин не спорить с наследным принцем из-за такой ничтожной придворной дамы, как она. Но одновременно хотелось накричать на неё по совершенно иной причине. Неужели действительно нужно было готовиться настолько тщательно?

Даже Гёмей ошеломлённо отпрянул.

— Ты в самом деле всем этим занималась? — Я употребила все свои умения на подготовку к этому дню. На случай нападения отточила приёмы самообороны и уверена, что в нынешнем теле смогла бы отбиться даже от медведя. — От медведя? Серьёзно?

Заявление было настолько невероятным, что Рири не знала, как на него отозваться. Нелепые, порывистые и вместе с тем трогательные старания Ко Рейрин явно обладали силой поставить здравый смысл на колени.

— Кроме того, я продолжала оттачивать актёрское мастерство, чтобы убедительнее изображать «Шу Кейгецу». Расширила список возможных… — Как ни прискорбно мне это говорить, Рейрин…

Пока Рири сидела в оцепенении, Гёмей воспользовался своим положением друга детства и объявил:

— Играешь ты ужасно. Перебирать возможные обстоятельства почти бессмысленно.

«Наконец-то кто-то это сказал!»

Рири раскрыла рот, глядя на Гёмея и дивясь могучему внезапному удару, нанесённому прямо у неё на глазах. Почему-то это вызывало такой же восторг, как состязание по цуцзюй, когда мяч мелькает под молниеносными ударами ног.

«Прямое попадание, Ваше Высочество!»

Гёмей, должно быть, стал первым мужчиной, сумевшим усмирить Ко Рейрин и взять вожжи в свои руки, и это зрелище глубоко впечатлило Рири. Впервые ей показалось, что она может всем сердцем поддерживать их союз.

Рейрин же, казалось, была потрясена ударом, который нанесли слова близкого человека.

— Простите, ужасно? — пробормотала она, широко раскрыв глаза. — По словам матушки, на днях она едва сдерживала смех, пока ты ломала комедию. В самом деле, почему ты решила, что эти театральные возгласы — удачная мысль? «Ох! О-ох!» — В-вы не имеете права так говорить… Разве в прошлом мне не удалось вас обмануть? — Верно. Если даже такой человек, как я, упорно закрывавший глаза на истину, считает твою игру ужасной, стоит подумать, что это о тебе говорит.

Рейрин заставила себя напомнить о прошлом, надеясь поколебать противника, — вероятно, это был самый нечестный приём, на который могла решиться столь добродушная девушка. Однако он охотно принял удар и с лёгкостью его отразил.

— Пора взглянуть правде в глаза. Ты наделена многими талантами, но способности лгать у тебя нет вовсе. — Н-но Рири и Тосецу всегда говорят, что у меня получается всё лучше!

Когда Рейрин посмотрела на неё с мольбой, по лицу Рири потёк пот.

«Простите! Вы правы, я это говорила! Это было очень безответственно с моей стороны!»

Она не могла удержаться от похвалы, видя старания госпожи. Было слишком трогательно наблюдать, как та изо всех сил запасается оскорблениями или упражняется в грозных взглядах, совершенно не имея задатков злодейки. С сияющими глазами девушка могла объявить: «Я придумала ещё одно оскорбление! „Ха! Будь ты соленьем, оказался бы не тыквой, а яичной скорлупой!“ Что скажешь, Рири?!» Это было настолько непостижимо, что в итоге становилось невероятно забавным и милым.

— П-простите меня. — Почему ты извиняешься? Всё было ложью?

Потрясённая предательством Рири, Рейрин ещё немного побледнела.

— Тосецу думает так же?

Она была ошеломлена, случайно наткнувшись на истину, которую ей не следовало узнавать.

«А-а-а-а!»

— Спасибо, что подождали! Вот ваш котелок! Если еда остынет прежде, чем вы закончите, только скажите — я снова доведу её до кипения.

Именно в этот момент служанка принесла котелок с той торопливостью, с какой прислуживали в заведении в самые людные часы. Рири приняла его с преувеличенной радостью.

— Ах, это их самое знаменитое блюдо! Фух, кажется, на кухне всё уже сварили, так что есть будет удобно! О, а это рисовые лепёшки?! Их, наверное, кладут позже? Чудесно! Я так люблю рисовые лепёшки!

Она изображала страстную любительницу рисовых лепёшек, отчаянно пытаясь разрядить напряжённую обстановку.

По одной ей ведомой причине Рейрин выхватила котелок из рук придворной дамы.

— Садись, Рири. Я сама разложу еду. Уж с этим я вполне способна справиться без помощи.

Поставив котелок перед собой, она разом помрачнела, а взгляд её потух.

— Особенно по сравнению с кое-кем, за кого всё должны делать пажи.

«Помогите! Она затевает ссору с Его Высочеством!»

Очевидно, слова о том, что она беспомощная барышня, всю жизнь прожившая взаперти, задели её за живое.

— Прошу прощения?

Гёмей подался вперёд, оскорблённо нахмурившись.

— Ты считаешь меня избалованным ребёнком, который даже не способен разложить еду из котелка?

Как человек, в чьих жилах текла кровь дома Ко, он не мог оставить подобное оскорбление без ответа.

Гёмей и Рейрин одновременно схватили палочки, а затем потянулись к тарелкам друг друга.

— К твоему сведению, в перерывах между официальными обязанностями я не раз бывал во внешнем городе. О том, как живёт простой народ, я знаю куда больше тебя. — Позвольте не согласиться. Смею заметить, простой человек никогда не положил бы на одну тарелку столько мяса. Ваше царственное происхождение проявляется в каждом движении.

Хотя оба говорили резко, еду по тарелкам они раскладывали с удивительной быстротой и сноровкой. Закончив наполнять тарелки друг друга в одно и то же мгновение, оба схватились за единственную оставшуюся — тарелку Рири. Поняв, что противник не собирается уступать, они стали накладывать еду вместе, перетягивая тарелку туда-сюда.

— Вы видите? Посмотрите, как искусно я управляюсь с палочками! Хрупкий тофу полностью сохранил свою форму! — Главное — скорость. Важно сохранить тепло и вкус. — П-простите…

Вид наследного принца и его девы, зачем-то накладывавших ей еду, привёл Рири в панику.

— Не нужно… кхм, прошу, не утруждайте себя ради меня! — Отказываться от еды невежливо. — За столом не следует стесняться.

Оба отвергли её отчаянную просьбу одинаковыми наставлениями и одинаково строгим тоном.

— Только посмотри, сколько ты кладёшь овощей. Так и кричит: «Знатная особа». Это ты так изображаешь простолюдинку? Не смеши меня. — Разве не предубеждение — считать, будто простые люди всегда готовы драться из-за мяса? Именно потому, что они не могут регулярно позволять себе дорогие куски, они скорее будут смаковать его понемногу. Я в этом уверена. — Простые люди начинают с мяса, потому что, остыв, жир пристаёт к котелку. Ты даже этого не знала? Невероятно. Впрочем, чему удивляться. Полагаю, следить за силой огня ты всегда предоставляла другим. — Что!..

Продолжая свою довольно простонародную перепалку, они принялись щедро сдабривать содержимое тарелки Рири приправами. Растерявшись, Рири собралась положить в котелок рисовые лепёшки, решив, что хоть это может сделать сама, но ошиблась.

— Ещё рано! — Время для рисовых лепёшек ещё не пришло!

Они отчитали её в совершенном единодушии.

«Точно супруги, много лет прожившие вместе!»

На грани слёз Рири пришла к одному выводу. На краткий миг она допустила, что, если кто-то столь же могущественный возьмёт Ко Рейрин в узду, это, возможно, положит конец её неудержимым порывам. Но оказалось, что две одинаково сильные воли не уравновешивают друг друга. Вместо этого опасность удваивалась.

«О нет… Только не говорите, что мне придётся терпеть это до прихода госпожи Кейгецу!»

Неприятности всегда доставались Кейгецу столь же неизбежно, как вода стекала с высоты в низину. Будь она здесь, Рири было бы с кем разделить страдания. Эта девушка легко поднимала шум или без причины бросалась оскорблениями, но редко отступала от простого здравого смысла. И сейчас Рири отчаянно не хватало этой её черты.

До её приезда оставалось три часа. Нет, в зависимости от того, насколько людными окажутся дороги, могло пройти и больше. Ведь она наверняка будет ехать с разумной скоростью.

«Кто-нибудь, пожалуйста, избавьте меня от этого мучительного разговора!»

Вскоре молитва Рири была услышана — но весьма зловещим образом.

— Заткнись! Я тут жру! Убери лапы, грязная мелкая дрянь! — А-а-ай!

Мужской рёв и крик девочки прокатились по залу вместе с грохотом нескольких разбившихся тарелок.

Весь трактир затих. Несколько посетителей приподняли бамбуковые занавески, и, когда Рири сделала то же самое, увиденное заставило её ахнуть. Мужчина, сидевший неподалёку от входа, ударом ноги повалил на пол худенькую девочку. Ей было не больше двенадцати или тринадцати лет. При падении она, похоже, ударилась головой, но быстро поднялась и вцепилась в его ногу.

— Я не уйду отсюда, пока вы не пообещаете вернуть госпожу Миу!

[[image:/storage/reader-images/d65c57eb4a2fdbf2c08f8dd84f287410a6f30d60.jpg]]
— Хватит трепаться! У нас договор. Если что не нравится, разбирайся с её папашей! Это он в долги влез! — Какой договор? Тот, который в вашем мошенническом игорном доме заставили скрепить кровью?! Я заявлю на вас властям!

Судя по разговору, этот посетитель, пришедший в трактир поесть, был ещё и работником игорного дома. А девочка, вероятно, была служанкой, чью госпожу забрали в залог за долги.

Остальных посетителей явно встревожила эта ожесточённая перепалка, и они поглядывали на прислугу в поисках помощи. Увы, едва увидев лицо сборщика долгов, работники испуганно отвели глаза.

— Властям? Серьёзно? Ну давай, попробуй, полукровка! В тебе, небось, западная кровь есть, а?

Мужчина поднялся, насмехаясь над отчаянными мольбами девочки, и грубо схватил её за волосы. Они у неё были такие же, как у Рири, — волнистые и рыжие, совсем не такие, как у уроженцев Эи.

Рири была не из тех, кто станет спокойно смотреть на подобное. Она вскочила, опрокинув сиденье.

— Не смей поднимать руку на маленькую девочку, мерзавец! — Рири, нельзя! — А? Ты кто такая, её подружка?

Когда Рири подбежала, мужчина широко раскрыл глаза, а затем на его лице появилась похотливая улыбка.

— Похоже, бабы с Запада к этому возрасту дорожают.

Потянувшись к груди Рири, он посмотрел на девочку, которую повалил на пол.

— Рингёку тебя звали, да? Когда у тебя сиськи до таких размеров вырастут, я, пожалуй, соглашусь обменять тебя на твою госпожу. Устрою тебя бросать кости в игорном доме «Три мира»!

Едва он собрался облапать грудь Рири своей волосатой рукой, раздался звонкий удар.

— А-а!

Рейрин успела подойти и с силой ударила мужчину ногой по локтю, так что его пальцы лишь схватили пустоту.

— Будь благоразумнее, Рири. Нельзя позволять чувствам брать над тобой верх, — произнесла Рейрин, заслоняя придворную даму спиной и с серьёзным видом поправляя шляпу. — Тем более в такой ситуации. Нужно сохранять спокойствие и тщательно выбирать, куда ударить противника. — Да вы, кажется, сердитесь ещё сильнее меня! — Разве я не просил не усугублять положение?

К ним подошёл недовольный Гёмей, тоже в бамбуковой шляпе.

— Вы обе слишком вспыльчивы. Позвольте дать совет: после трёх глубоких вдохов гнев проходит. Прежде всего следует сохранять спокойствие и расспросить обе стороны… — Эй! Ты чего творишь, уродина?! Надо тебе эти плоские сиськи оторвать и бросить моим ребятам на потеху, чтоб пустили по кругу!

Когда мужчина, держась за локоть, выкрикнул эти непристойности в адрес девы, Гёмей умолк и, даже не оглянувшись, врезал ему локтем в живот.

— Гх-а!

От силы удара мужчина согнулся пополам.

— Разве гнев не должен был пройти после трёх глубоких вдохов? — заметила Рейрин, приложив ладонь к щеке. — Именно. Поэтому и нужно ударить, пока он не успел утихнуть, — ответил Гёмей, беззаботно дополняя собственное наставление.

Пока знатная пара стояла подбоченясь, Рири и девочка по имени Рингёку в страхе вцепились друг другу в руки. Почему-то эти двое были куда страшнее бандитов, выбивавших долги.

— Брат! Ты видел, что они сейчас выкинули?! — крикнул мужчина, покрываясь испариной. — Видел.

Его сообщники, до сих пор с ухмылками наблюдавшие за происходящим, неторопливо поднялись со своих мест.

— Надо же, хватило наглости сцепиться с игорным домом «Три мира».

В мгновение ока Рейрин и Гёмей оказались окружены дюжими сборщиками долгов.

— Госпожа Рей… Госпожа! — Господин! Госпожа! Осторожно!

Рири, Рингёку и остальные посетители тревожно подались вперёд, но даже когда мужчины приблизились, спокойствие Рейрин и Гёмея ничуть не поколебалось. Должно быть, они были уверены, что в два счёта расправятся с этой мелкой сошкой.

Мужчины же расплылись в похабных ухмылках.

— Убьём их? — Не, поглядите, как одеты. Нам тут отборный товар попался. Лучше вытрясти из них всё до последней монеты.

Тот, кого назвали «братом», — здоровенный мужчина, по виду самый влиятельный в этой компании, — развёл руками и добавил:

— Вы двое, я так понимаю, тоже хотите вернуть барышню? Есть способ получше, чем устраивать тут переполох. Почему бы вам не сорвать большой выигрыш в игорном доме «Три мира» и не выкупить её? Вам повезло: мы открыты все праздники. — Учтите, это самый быстрый и мирный способ. Хотите — зовите власти, только они будут на нашей стороне.

Судя по этим словам, игорный дом «Три мира» подкупил местных чиновников. Но если позволить увести себя в логово противника, можно лишиться всего, что имеешь.

Пока мужчины неуклонно подступали, стоявшая сбоку Рингёку выкрикнула дрожащим голосом:

— О-оставьте их в покое!

В отличие от охваченной паникой девочки, Рири облегчённо вздохнула и вновь обрела спокойствие.

«Идиоты! Кто будет настолько глуп, чтобы самому пойти в ваш игорный дом? Стоит вызвать власти, и победа за нами. Перед вами наследный принц и его дева! Кого бы вы ни подкупили, они мигом заговорят иначе!»

Нужно было лишь оставаться на месте и дождаться властей. Скорее уж преисподняя покроется льдом, чем добропорядочные наследный принц и его дева снизойдут до азартных игр.

Однако случившееся дальше превзошло всё, что Рири могла себе представить.

— Верно… Вызывать власти было бы неразумно. И всё же оставить это дело мы не можем. — До полудня у нас три часа.

Пробормотав эти зловещие слова, Рейрин и Гёмей переглянулись.

— Ха-ха-ха! Ну, пойдёмте по-хорошему! А не то придётся с вами пожёстче…

Один из сборщиков долгов грубо потянулся схватить Рейрин за руку, но его волосатая ладонь поймала лишь воздух. Почему? Потому что добыча, которую он должен был тащить силой, уже сама направлялась к двери трактира.

— Чего вы медлите? Отправимся в игорный дом немедленно.

Сборщики долгов вытаращили глаза.

— А? Э-э… серьёзно?

Обычно в таких случаях после небольшой потасовки мужчине и женщине выкручивали руки и силой уволакивали их в игорный дом, пока те заливались слезами. Почему же предполагаемые пленники сами шагали навстречу своей погибели?

На лицах всех зрителей, включая Рингёку, ясно читалось недоумение.

— Э-э, господин? Госпожа?

«Постойте. Я понимаю, что здесь происходит…»

Лицо Рири застыло от ужаса, когда до неё дошли истинные намерения этих двоих.

«Они так хотят оставаться незаметными, что сами бросаются в опасность!»

Ни Гёмей, ни Рейрин не могли оставить человека в беде. Но при этом им нельзя было ни поднимать шум, ни опаздывать на встречу. В таком случае «лучшим решением» было ворваться в логово противника и разом покончить с этим делом. От того, как быстро эти двое убедили себя выбрать самый опасный путь, чуть ли не кружилась голова.

— Ради Небес! Не могли бы вы поторопиться?! — У нас не весь день в запасе.

Уже протянув руки к двери трактира, эти двое — поистине одного поля ягоды — оглянулись и ещё раз поторопили мужчин.

----------