Ледяной лотос
Berith

Мрачная пустошь обещала тишину и покой. Отрубленная голова, что она держала в руках, улыбалась — самой светлой улыбкой за всё время минувшего сражения. Казалось бы, её должна была захлёстывать радость: долг исполнен, скоро встреча с погибшей семьёй. Но счастье лишь на миг коснулось её, а затем уступило место нарастающей тревоге.

====================

До.

Яркая вспышка света, озарившая непроглядную тьму, сопровождалась едва уловимой трелью колокольчиков, что обычно раздавались во время воскресной службы. Плотная завеса век не реагировала на сигналы мозга открыть глаза. Казалось, они весили целую тонну. Сознание прояснялось чересчур вяло.

С каждым новым вдохом пелена долгого сна отходила на второй план, уступая место нарастающей острой боли в районе грудной клетки.

Рой жужжащих мыслей врывался в сознание, как сотня надоедливых мух.

— Рай? — первый ясный вопрос, прозвучал где-то на окраине сознания. Развивать мысль далее совершенно не хотелось. Усталость накатила приливной волной, совместно с очередным болезненным вздохом. Тьма перед глазами мерцала далёкими звёздами.

Что случилось? Где я нахожусь? Почему чувствую боль? От чего во рту привкус крови? И почему вокруг витает терпковато-сладкий морозный аромат лотоса?

Вопросов становилось больше, чем ответов. Точнее, ответов не было вовсе.

Чем дальше Шинобу углублялась в размышления, тем больше мысли путались, усугубляя головную боль.

Последние более-менее чёткие воспоминания, образами и отрывками, сменяли друг друга вспышками, как в чёрно-белом кино.

Первый кадр — чья-то голова, но картинка слишком размыта. Выделяется лишь до треска натянутая на улыбке кожа и озорные радужные глаза, от которых по спине пробегает легкий холодок. Кажется, даже веки вздрогнули.

Далее в кадре она видит глаза, возникшие из ниоткуда. Во взгляде ярко пылают алым-кровавым огнём месть, ненависть, гнев. И без того узкий кошачий зрачок сужается вдвойне. Лопнувшие капилляры глазных яблок украшают их зловещим витиеватым узором.

Голова в руках шевелит губами, что-то говоря, но она не слышит ничего. Возникшее давление зловещей ауры закладывает уши.

Ей кажется, что глаза в пространстве становятся больше. Нет, они приближаются!

Какое-то несчастное мгновение требуется на то, чтобы поглотить Шинобу и треклятого демона, затянув в водоворот. Она сжимает голову в руках со всей силы. Единственная физически ощутимая вещь (к сожалению), даёт фантомную надежду вернуться назад.

— Ты ведь тоже это чувствуешь? — приторно-сладкий, восторженный неизвестно от чего, голос Доумы врывается в сознание. Шинобу вопросительно вскидывает тонкие брови. — Наши души затягивает обратно! — его глаза искрятся неподдельной радостью, весельем. Каким-то образом, извернувшись, он до боли кусает её большой палец. Несколько капель крови слизывает шершавый демонический язык. — Теперь мы с тобой связаны, — голос демона впервые теряет весёлый окрас, звучание его непривычно глубоко, и до непристойности интимно.

Давление, с которым их затягивало мгновение назад, неожиданно спадает. Они парят в невесомости. Голова демона всё также покоится в руках Шинобу.

Оставленные на поле боя эмоции нахлынули новой волной. Сознание распирает истерический смех. Невольно всплывает вопрос, а какой грех она совершила в прошлой жизни, что даже после смерти ей нет покоя?

Шинобу честно и праведно исполняла свой долг столпа. Истребляла демонов, отомстила за смерть сестры, принесла себя в жертву без сожаления, и даже почти отпустила всю ненависть по отношению к демону. И куда же занесла её злодейка-судьба за все тяготы, что пришлось пережить? В непонятное измерение, пространство, или как можно обозначить то место, где они сейчас находились. Праведный гнев разжигал огонь в сердце. Спокойное лицо её нахмурилось, челюсть заходила ходуном. Сжатые в тонкую полоску губы готовы треснуть от напряжения. Вопрос остаётся открытым.

— Просто, исчезни, — тихо-тихо шипит сквозь стиснутые зубы тонкий голосок. Оставшаяся сила концентрируется в руках, что поднимаются над собственной головой, крепко удерживая чужую. Она готова принять эту судьбу — быть навечно запертой душой здесь, в «нигде», никогда не переродиться, не увидеть кроткую улыбку старшей сестры, не ощутить тёплых материнских объятий и похвалы отца. Но, она не готова более терпеть присутствия демона по имени Доума рядом с собой. Даже её терпению приходит конец. Связаны они, как же, ага.

Сконцентрировав в руках силу, швыряет голову демона куда подальше, и… Ничего не происходит. Ещё раз. И снова ничего. Попытка за попыткой. Голова проклятого отродья всё так же покоится в её руках.

— Милая-милая Шинобу, мы с тобой свя-за-ны, — на распев по слогам произносит последнее слово. Этот слащавый тон режет уши. Есть ли в этом существе хоть что-то настоящее?

— Какого ч… — столп не успевает выругаться. Давление с новой силой наваливается со всех сторон. Кажется, их в этот самый миг расплющит. Однако, пространство озаряется яркой вспышкой, и круговорот непонятных картинок, цветастым вихрем, проносится перед глазами. А дальше тьма. Полнейшая тьма, в которой нет ни звуков, ни запахов, ни света.

Казалось бы, что наше сознание или же душа вечны, но даже они во тьме теряют себя, счёт времени, понятие точки отсчёта.

Последние ясные мысли бывшего Столпа насекомого и второй Высшей Луны были на удивление схожи в противоречии.

Один думал о том, что слишком поздно испытал настоящую эмоцию. Драгоценную для его долгой (по человеческим мерам) жизни. Впервые искренне в ком-то заинтересовавшись. Впервые искренне захотев познать человека.

Она же ощутила какой-то садистически-радостный порыв конца, который ощущался на языке привкусом горестного поражения. Как жаль, что последнее мгновенье перед вечным забвеньем она отдала самому ненавистному созданию во всей вселенной.

Судьба жестока, капельку саркастична и до ужаса изворотлива. Никогда нельзя предугадать, в какую игру она захочет сыграть при следующей встрече, какой спектакль будет поставлен именно для вас. И, если для когда-то самого могущественного демонического существа, что потревожил покой госпожи Судьбы всё было закончено, то для неслучайных участников, втянутых в новый жизненный спектакль, это означало начало.

Точка отсчёта новой (старой) жизни занесёт их по прихоти госпожи Судьбы в новую ветку реальности. Но, неинтересно же, когда история повторяется. Так ведь?

Госпожа Судьба согласно кивнёт головой и ехидно улыбнётся. За глупость возомнившего из себя богом демона будут расплачиваться эти два несчастных существа. Она подарит им новую жизнь, но сохранит воспоминания из прошлой. Сама же возьмёт чашечку ароматного чая, устроится поудобнее где-нибудь во вселенной, и будет неотрывно наблюдать за постановкой, режиссёром которой является она сама.

Итак, Ladies and Gentleman, добро пожаловать в мир Ледяного Лотоса, где правила игры устанавливает сильнейший, честь как разменная монета, а достоинство окутано терновником.

Редактировать часть

----------

Пробуждение.

Безликими лицами дни сменяли друг друга. Фарфоровой куклой в светлых одеждах Шинобу сидела на террасе в позолоченном уютном кресле, утопая в книжных башнях. Морозный воздух приятно холодил самозабвенный мозговой штурм, устроенный с целью поглощения всех доступных источников знаний.

Наблюдавшая издалека старшая сестра тихонько хихикает. Забавно наблюдать, с какой жадностью младшенькая вгрызается в каждую книгу, фолиант или свиток. Выражение её лица порой настолько умилительное, что хочется подойти и, совсем как в детстве, потискать за щёчки. Сейчас она сосредоточена, а следом хмурится, потом улыбается, затем и вовсе краснеет. Тяготивший сердце долгие полтора года камень распадается, и наконец, высвобождает из своих оков. На глаза в очередной раз наворачиваются непрошенные слёзы счастья. Канаэ думает, что чаще обычного становится слишком сентиментальной. Но, лучше ведь так, чем чувствовать горечь утраты и бессилие от того, что ничем не можешь помочь.

Где-то в небе кружат причудливые птицы, время от времени о чём-то щебеча. Отвлечься бы на них, да на дикую природу, что окружает фамильное поместье графа Кочо. Удивительно, что за всё время проведенное в этом месте, над ним никогда не нависали грозовые тучи, не дул шквалистый ветер, и не лил непроглядной стеной дождь. На небе изредка появлялись причудливой формы облака, да светило яркое солнце.

Но красота природы ни в первый, ни во второй, ни во все последующие дни не привлекала никакого внимания.

***

Впервые открыв глаза, Шинобу разрыдалась. Чувства ударили приливной волной с такой силой, что с эмоциями невозможно было совладать. Казалось, что перед глазами сказочный мираж, который рассеется, как только сознание прояснится. Над изголовьем, склонившись к ней, стояла Канаэ. Лицо её было крайне обеспокоено, а в глазах читалась тревога. За ней стояли родители. В глазах матери застыли слёзы. Придерживавшему её за плечи отцу самому не помешала бы опора. Не веря в то, что дочь пришла в сознание, после долгих месяцев сна, он готов упасть на колени, благодаря всех богов. Чудо, на которое уже не было надежды.

— М-м, — первое слово звучит невнятным мычанием. Пересохшее горло зудело. Кашель, разрывающий лёгкие, больно бил по незажившим ранам. Опомнившись первой, Канаэ поднесла фужер с отваром к губам Шинобу. Обжигающе-горькая жидкость на удивление успокоила кашель. Подождав ещё мгновение и собравшись с силами, сказала совсем еле слышное: — Ма-ма, — и не узнав своего голоса замолчала.

Вырвавшись из объятий мужа, мать в несколько коротких шажков осела возле кровати, беря в свои руки едва тёплую ладошку младшей дочери. Слезы полились из глаз, размазывая своеобразный макияж.

До боли в сердце было нереально ощущать руки матери. Она была материальна, из плоти и крови. Это не фантом, не иллюзия, не галлюцинация, вызванная долгим сном. Это правда её мама. Живая и здоровая, сжимает её ладонь крепко-крепко, будто бы боится, что дочь испарится.

— Это чудо, — шепчет старшая сестра, в порыве счастья, крепко обнимая её. — Лекарь сказал, что ты больше никогда не очнёшься, — срывающимся голосом шепчет куда-то в районе макушки. — Что бессмысленно питать глупую надежду на твоё выздоровление, — Канаэ шмыгает носом и ещё крепче прижимает к себе, совсем позабыв о манерности.

В стороне стоит отец. Из глаз его струятся слёзы. Он словно врос в это место, не смея сделать и шагу. Его счастью нет предела. Радость сменяется облегчением. Теперь им нечего бояться.

***

Утерев сопли, слёзы, а затем, проплакав возле её постели ещё ни один день, мать и старшая сестра расцветали на глазах. Тёмные одежды сменялись яркими нарядами, а на смену слезливо-плаксивому настроению пришла пора «грандиозных» планов. Впервые о них с Шинобу заговорила мать, когда в один из вечеров занесла полюбившуюся яблочную пастилу. Нехитрая, но долгоиграющая сладость.

На подносе под серебряной тарелочкой лежал небольшой конверт.

— Что это? — спрашивает она у матери, рассматривая замысловатый герб на печати. Не припомнит бывший столп, чтобы видела до этого подобный.

— Письмо из герцогства Хоно, — забавно хихикнув, совсем по девичьи, графиня Кочо прикрывает лицо ладошкой, отводя взгляд от дочери к конверту. — Полагаю, его светлость герцог Ренгоку спешит справиться о Вашем самочувствии. Отец Ваш отправил ему весточку в тот же день, как Вы пришли в себя.

— Матушка, — брови вопросительно взлетают вверх, — герцог Ренгоку? Его светлость? О чём вы говорите? — пребывая в замешательстве, Шинобу силится вспомнить что-то подобное из биографии почившего Кёджуро Ренгоку, но ничего подобного в ней не было. К тому же среди охотников, да и столпов, людей, столь высокого положения, никогда не наблюдалось.

— Дитя моё, — взгляд графини делается тревожным. Прикладывая ладонь к своему лбу, протягивает другую ко лбу дочери. — Температуры у Вас нет. От чего же вы так удивлены?

— Известный мне Кёджуро Ренгоку погиб, матушка, — на слова дочери женщина громко охает, достаёт из рукава бумажный веер, нервно им обмахиваясь. — Ренгоку-сан пал в бою против Третьей Высшей Луны известного как Аказа, он был удивительным столпом и охотником на демонов, — настала пора графини пребывать в недоумении и беспокоиться о сохранности здравого рассудка дочери. Шептались как-то светские дамы об одном виконте, что проспал три года, а на четвертый очнувшись провозгласил себя миссией, бегал в чём мать родила, да смуту нёс в просвещениях своих о демонической армии, что придёт по души их. Обеспокоенный взгляд матери так и говорил: «Дитя моё, а не лишись ли Вы трезвости ума».

— Шинобу, доченька моя, всё ли с Вами хорошо? — особо взволнованно спрашивает графиня, всматриваясь в лицо дочери ещё внимательней. Личико её вот уже несколько дней румяно, глаза полны жизни, а носик при разговоре едва заметно дергается.

— Да, матушка. Благодаря вашей заботе я быстро иду на поправку, — не было уже в словах былой уверенности, с которой она говорила о смерти Кёджуро Ренгоку.

— Мне кажется, Вы немного устали. Пожалуй, я навещу вас завтра утром и мы продолжим наш разговор. Отдыхайте и набирайтесь сил, — поцеловав дочь на прощанье в лоб, она покидает спальню. Так и не найдя себе места, много позже, глубокой ночью, она отправит удалого гонца за лекарем, чтобы на рассвете они уже мчались к ним.

***

Просидев в сомнениях ещё с час, вновь берет конверт в руки, покрутив его и так, и сяк. Морально, небольшой кусочек бумаги, ощущается совсем тяжелым грузом. Что за чертовщина? Это чья-то злая шутка?

С момента пробуждения не отпускало странное чувство неправильности. Внутренний голос тихо, но вкрадчиво твердил: «что-то здесь не так.»

Вечерами, когда Шинобу оставалась одна, её одолевали разного рода мысли. Комната, в которой она очнулась, вовсе не похожа на ту, что была в помнившемся ей родительском доме. У неё был односпальный футон, а не поистине громадных размеров кровать с мягчайшим матрасом, белоснежным балдахином и парчовым одеялом. Не было и шёлковых простыней, и дубового стола, туалетного столика. Не было прислуги в забавных чепчиках, и не было шлейфа раздражающего аромата лотоса вокруг.

Тело её, как и у всех охотников, подвергалось ранениям, но мышцы не чувствовались до этого столь слабыми, что даже вес собственного тела казался неподъёмным. Ладони её были приятными на ощупь, будто в жизни не держали ничего тяжелее обеденной ложки. Совсем без заживших мозолей, мелких шрамов и царапин. Неужели за время, проведённое в долгом сне, волосы могли отрасти столь длинными, что при расчесывании касались пят.

Часто, во снах всплывали старые воспоминания. Балы, приёмы, светские беседы. Уроки этикета. Вечные замечания по поводу её осанки. Как она взбиралась на деревья, а не поспевавшая за шкодным ребёнком гувернантка, хваталась за сердце, охая и ахая. Конные прогулки и странная игра под названием «крокет».

Это были её воспоминания, иначе быть не может. Откуда же тогда такое чувство будто бы ты не на своём месте. Почему же тогда она не помнит Герцога Ренгоку, а знает Столпа пламени Кёджуро Ренгоку? Почему мать была ошарашена, когда она сказала, что он погиб? Где она, чёрт побери, находится в конце концов?

Казалось бы, плавающий на поверхности ответ, ускользал, как песок сквозь пальцы. Силясь вспомнить, что же было до момента пробуждения, в глазах тут же темнело, а мир кружился вокруг. Голова наливалась свинцом, причиняя невыносимую боль.

***

Несколько раз, особо мрачной и глубокой ночью, когда аромат лотоса особенно усиливался, ей мерещились в противоположном тёмном углу радужные глаза, неотрывно наблюдавшие за ней с нескрываемым любопытством. От кончиков пят и до самой макушки пробегал табун мурашек, ладошки потели, а спину холодило.

Одна часть её трепетала от страха, другая же металась в гневе.

Он вернётся, кричало подсознание. Однако, кто?

Как бы она не старалась, на ум ничего не приходило. Оцепенение спадало, а вместе с ним расплывалось наваждение. Однажды пересилив раньше времени страх, удалось даже позвать прислугу, чтобы наверняка проверить нет ли чего в том злополучном углу.

Молоденькая девочка опасливо покосилась, поднесла ночной фонарь, но угол был пуст. Посмотрев на хозяйку с плохо скрываемым понимаем та поклонилась, и вышла прочь.

Наутро эти инциденты казались просто разыгравшейся ночью фантазией не успевшего отойти от внезапного пробуждения рассудка. Но от чего же тогда всё было так реально? Почему эти глаза въедались под кожу, и каждый раз послевкусие чувства гнева приобретало новые оттенки.

Странным образом письма от герцога утром не было обнаружено, и дабы не вешать на себя ярлык сумасшедшей Шинобу приняла решение разобраться во всём.

Проверивший самочувствие этим же утром лекарь успокоил обеспокоенную графиню, списав всё на сны, которые юная леди Шинобу могла видеть во время своей болезни. Мол, смешались они с реальностью, но скоро всё пройдёт, и нечего волноваться попусту.

Окрылённая тем, что дочь полностью здорова, графина дала добро на свободное передвижение по территории поместья. Не теряя времени Шинобу направилась в библиотеку, позабыв о том, что туалет бы надо сменить, да причесаться, хотя бы отобедать. И даже это матушка простила в столь радостный день. Лекарь ведь предупреждал, что странности скоро пройдут, и дочь её будет как прежде блистать почти так же ярко, как старшая дочь.

***

Библиотека стала вторым «домом». С утра, в обед, вечером, ночью всё время её занимали исключительно книги. Чтиво было на удивление интересным ровно до того момента, как до бывшего столпа дошло, что это всё не сказка, а научный трактат. Причём написанный всего столетие назад.

В этот самый миг кусочки разбросанного по всему сознанию пазла начали тихо-тихо складываться, обрастая новыми воспоминаниями, новыми-старыми лицами, и ужасающим осознанием того, что это Она, но НЕ она.

Редактировать часть

----------

Потерянное послание.

Cногсшибающим вихрем служанки кружили по всему поместью. Перебегая с первого этажа на третий, со второго на первый, из кухни в подвал, из гостиной в конюшню и так всё по новому и новому кругу, заплетаясь в ногах и длинных шерстяных платьях, наперегонки относя то кухонную утварь, то постельное бельё, то канделябры, то ещё какой-то, как казалось Шинобу, хлам.

Наблюдавшая за переполохом со стороны, она чувствовала себя сердцем этого хаоса, который по собственной невнимательности или же невезению породила.

***

Пропавшее письмо от герцога не нашлось ни следующим утром, ни позже днём, ни даже через неделю. Перевернув вверх дном комнату и весь этаж в отсутствие родителей, сёстры, скрестив пальцы рук, понадеялись, что в письме не было ничего столь важного.

Несколько недель спустя в поместье пожаловал ещё один гонец с новым письмом.

— Герцог требует ответного письма и приказал забрать его сегодня же, — вручая конверт, передал послание он главной служанке.

Окружённая книгами со всех сторон Шинобу не сразу заметила слишком громкий стук каблуков матери, что позабыв о нормах приличия, отворила тяжёлые дубовые двери библиотеки мало того самолично, так ещё и так сильно, что те ударились о стены.

— Моё драгоценное дитя, как это понимать?! — слегла порозовевшие щёки, поджатые в тонкую полоску губы, часто вздымающаяся грудь и непрерывное интенсивное обмахивание веером в руках явно говорили о том, что графиня Кочо пребывает не в самом лучшем своём настроении.

— Матушка! — вскочившая с места Шинобу неловко поклонилась, отложив несколько книг в сторону. Непривычно было слышать столь резкий тон матери, которая всегда казалась одной из самых мягких людей в её мире. — Простите, но, что Вы подразумеваете под этим?

Вышедшая вперёд служанка держала на серебряном подносе вскрытый конверт, поверх которого лежало сложенное в несколько слоёв письмо.

Дыхание бывшего столпа перехватило. — Ах! — только и вымолвила она, переводя взволнованный взгляд с конверта на мать и обратно.

— Ах! — повторила её жест графиня, а затем, взяв послание в руки, зачитала его:

«Кёджуро приветствует Вас, леди Шинобу.

Прежде всего, я молюсь о Вашем здравии и каждый день и вечер поклоняюсь за Вас богам.

Хочу, чтобы Вы знали, что с тех пор как я послал Вам первое своё письмо и до сего момента я ожидал ответа, которого к моему глубочайшему сожалению не следует. Ваш отец писал мне несколькими днями ранее, что договор между нашими фамилиями всё ещё действует, однако я бы хотел знать Ваши мысли лично.

Более я не буду спрашивать вашего дозволения на посещение поместья. Прибуду в середине первого летнего месяца для личной встречи. У нас с Вами остались неразрешённые вопросы».

Закончив читать, графиня положила письмо на поднос, приказав жестом руки поднести его к дочери.

— Герцог требует немедленного ответа от Вас, дитя моё. Его гонец ожидает у наших ворот. Нахо, — подозвала она одну из служанок. Юная девчушка с двумя косичками послушно вышла вперёд, — подай чернила, перо и бумагу.

— Да, госпожа, — покорно склонив голову и приподняв полы длинного платья, унеслась та куда-то по винтовой лестнице к дубовому столу. Двое других слуг принесли кофейный столик, оставив его у кресла. Возвратившаяся к тому моменту Нахо, снова поклонившись, сложила аккуратно с десяток листов плотной бумаги, растолкала чернила в чернильнице и уложила перо.

За непродолжительный период времени после пробуждения умение писать столь нехитрым приспособлением было освоено (или лучше сказать вспомнено), однако начало письма всё никак не складывалось. Морально наседало как нервное постукивание каблука матери о деревянный пол, так и её нервозное обмахивание веером.

Скомкав очередной лист, каблук застучал ещё громче.

Посмотрев на мать, она взмолилась. Выражение лица бывшего столпа так и говорило: «Помогите».

Удержавшись от того, чтобы закатить глаза, женщина сказала: — Пиши. «Его сиятельству Герцогу Ренгоку от Леди Шинобу Кочо.

Пишу Вам с лёгким сердцем, Ваша Светлость, — бровь Шинобу на миг дёрнулась вверх, но говорить она ничего не стала, — мой отец был так взволнован пробуждением, что на радостях, отправил Вам письмо прежде чем наступит оттепель. Прощу прощения, милорд, но бутоны персика в наших садах распустились лишь этим дивным утром после долгих месяцев мороза. Поэтому, не могла я дать Вам ответа, — нервное постукивание каблука прекратилось, графиня расхаживала из одного угла, в другой и так по кругу. Казалось, ей так легче думается. Послания личного характера она не отправляла давно, а тут и подавно надо не только утихомирить пылкий нрав молодого господина, так ещё и приласкать, — благодарю Вас за Ваши молитвы богам, что освещали мне дорогу в тёмном мире, благодаря которым я смогла отыскать мой путь домой к моим родным и близким, к Вам…

Всем сердцем жду нашей встречи, — знала бы матушка как скривилось лицо дочери в неуверенности, — и щемящих душу разговоров о нашем светлом будущем.

С глубоким трепетом и почтением, Леди Шинобу Кочо».

Пробежавшись ещё раз по письму, Шинобу передаёт его матери.       Женщина смотрит, хмурится от чего-то, но велит служанке просушить чернила, да закрепить печатью юной госпожи, и брызнуть поверх конверта пару капель эфирного масла, чтобы на письме присутствовал запах оной.

«Как вульгарно!» — подумаете вы.

«Именно!» — ответит графиня. Пылкий нрав должен быть равен такому же пылкому и горящему страстью сердцу. Такому темпераментному мужчине польстит внимание дамы, которая до этого проявляла себя с ним крайне сдержанно. Хихикнувшая в своих мыслях графиня довольно потирает ручки, предвкушая звук свадебных колоколов. Во что бы то ни стало, но одна из дочерей займёт своё место подле Герцога и понесёт от него, а им будет обеспечен вход в королевскую семью.

***

Вздохнувшая было с облегчением Шинобу прожила в расслабленном состоянии ещё несколько дней, как очередное известие настигло её за занятием верховой езды.

Вбежавшая в манеж Канаэ запыхавшись крикнула: — ПРИБЫЛ! — размахивая во все стороны руками, привлекая к себе внимание.

Испугавшись столь внезапного появления старшей сестры Шинобу на ходу останавливает белогривого коня, едва не падая с него. Опираясь на руку инструктора она спрыгивает и в волнениях бежит к сестре.

— Что случилось? — спрашивает, беря за плечи. Обычно мягкие, добрые глаза сестры мечут молниям. «Что за реакция», думает Шинобу.

— Его Светлость, здесь, — цедит сквозь зубы Канаэ.

Пребывая в замешательстве она всё так же смотрит на сестру и понимает, что завеса тайн этого мира, казалось распахнувшаяся перед ней уже давно, была лишь чуточку приоткрыта, и истинные события неведомые до этого момента набирают свой ход только сейчас.

— Герцог Ренгоцу, — думает Шинобу. — окажется ли он тем человеком которого я знала? Интригующе. Как знать…

----------

По ту сторону.

Дневная суматоха накрыла с первым подъёмом, когда солнце ещё не взошло, а первые лучи едва виднелись из-за пустынных барханов в дали, вид на которые открывался с распахнутыми настежь из светлого древа дверями разделяющими балкон и опочивальню. С тех самых пор прошло не менее полутора месяцев, и за это время жизнь перестроилась с ног на голову, возможно даже в ещё более выгодную для него сторону, чем изначально предполагалось. Как знать.

Доума отнюдь не был глуп, пребывая в трезвом уме с момента первого пробуждения. Он отчётливо помнил то, что происходило во тьме, а позже открыв глаза, первое, что увидел, это было в полусумраке раздражённое, покрытое тёмными пятнами лицо Гютаро подсвечиваемое редкими солнечными лучами от которых тот даже не морщился, пробившимися через зазоры в тканях плотных штор, возникших из-за утреннего пустынного ветра где-то за стенами города-крепости. Недовольно что-то пробормотав, тот склонился в приветственном поклоне.

— Генерал, пора на собрание, — сказав это он снова поклонился, прошёл к узорчатым каменным дверям, взявшись за плетёные кольцевидные ручки несколько раз постучал. Двери отворились и в них вошли пара слуг, держа на подносах купальный графин, позолоченный тазик, несколько полотенец и палочку мисвака. — Солнце уже всходит, пора выдвигаться на утреннее собрание Шукетсу.

Рот Доумы расплылся в полуулыбке: — М-м-м, Господин призывает нас, — пропел. Неопределённо скривив рот в подобие натянутой улыбки-оскала, Гютаро ничего не сказав вышел из покоев, затворив за собой двери.

Усевшись на кровати, к нему поднесли небольшой столик, омыли лицо, руки и тело.

— Хозяин, — смотря в пол, тихо-тихо заговорил слуга, — погода сегодня будет жаркой, предпочтёте льняной кафтан? — спросил тот.

Доума неопределённо повёл плечами, замерев.

Хруст.

У него хрустнули кости в плечах. Настолько характерно человеческий звук, который он ни с чем не спутает. Кости людей имеют свой собственный звук, как отличительную от демонов черту. Крепитация.

Потрясающе. Радужные глаза возбуждённо загорели, вихрем заплясали в них витиеватые кляксы, вырисовывая в правом глазу «Вторая», а в левом «Высшая Луна».

— Хозяин! — хором проговорили слуги, падая ниц, прибивая голову к полу, вытянув обе руки над ней. — Молим забрать наши души, — сотрясаясь в рыданиях они ухватили его за лодыжки, всматриваясь обезумевшими полными слёз глазами в лицо. — Мы служим вам не менее десятка лет, — продолжил слуга, — просим, — мотнул головой, — нет! Молим, поглотите наши души в мир Вечного рая, где нет страданий и страха. Мы обещаем служить вашей ар… — не успевший закончить предложение слуга так и застыл с лицом полным мольбы на века, голова теперь его покоилась в руках демона, с лица которого не сходила улыбка. Брызги крови разлетелись во все стороны, украшая своим насыщенным бордовым цветом пространство вокруг. Тело было с легкостью отшвыряно ногой к стене, о которую оно глухо стукнулось, завалившись на бок. Кровавая лужа, образующаяся булькающим звуком крови вытекающей из разорванных вен расползалась как чёрная дыра захватывала пространство, окрасив большой кусок белоснежного ковра своим неповторимым цветом.

— Г-г-господ-дин, — дрожащий голос вывел Доуму из транса, завороженно смотрящего на рваные ошмётки границы кожи, под которыми виднелись несколько позвонков заботливо окутанных такими же рваными связками, мышцами, артериями.

— Как его звали? — спрашивает Доума, наматывая прядь волос на руку, тем самым разворачивая лицом усопшего к живому слуге.

— Ми-милад, — заикаясь отвечает побледневший слуга. Никогда прежде не видевший кровавых картин из последних сил он держится за ногу господина как за опору, борясь с желанием вывести наружу поздний ужин.

— Мила-а-ад, — на распев произносит демон. — Будь так любезен, прими мой подарок, — протягивает голову, — и принеси чистых одежд, — застывшему слуге хватило одного садистически-веселящегося взгляда господина, чтобы осознание произошедшего ударило по голове литрами ледяной воды приводя в кратковременное сознание.

Трясущимися руками на несгибаемых ногах он прошёлся с головой Милада будто на параде по всем коридорам, разнося негласный указ, оставляя за собой следы из капель крови, которые засохнут за пару минут, а после их влажными тряпками будут затирать служанки, глотая горькие слёзы по славному Миладу, бывшему до этого жестокого утра любимцем господина.

Перешёптывания о безумстве и невменяемости хозяина среди жителей генеральского дома закончились неделей позже, когда военный советник Гютаро был вышвырнут из кабинета генерала Доумы с перерезанным горлом, со вспоротым животом и кишками наружу, пытаясь правой рукой затолкать их обратно, ювелирно обрубленная в районе кисти левая ладонь обессилено висела вдоль тела держась на сухожилиях. Шатающейся походкой он вышел в главную залу обессилено рухнув на софу.

Бледность и зеленость не сходили с лиц служанок, коих в доме прибавилось заместо обезглавленных, расчленённых, четвертованных или же просто убитых слуг мужчин. Особо храбрая из новеньких служанок поднесла советнику несколько пропитанных отваром листьев глицинии бинтов, помогая зафиксировать кисть к руке.

— Потерпите, советник, — обращается она к шипящему сквозь стиснутые до скрипа зубы Гютаро, — старшие слуги рассказывали мне, что вы всегда были в милости у господина, за что же он вас так? — кивает в сторону вспоротого живота.

— Это не наш господин, — цедит он из последних сил захлёбываясь собственной пурпурной кровью, пока мир в глазах не заволокла пелена из мерцающих звёзд на ночном небе. Везучий демон не испустил свой последний дух, хотя тот был до ужаса близок. Очнувшись несколькими днями позже первым делом решает доложить о невменяемости рассудка генерала Государю, но оставляет эту идею немного подумав. Их чревоугодный Повелитель давно растерявший боевую и политическую хватку восседал на троне лишь благодаря трём старшим сыновьям, и скорее всего просто закроет глаза на пару дюжин убийств. Нет тела — нет дела. Но главное, сестра впадёт в немилость, собственно говоря, это был самый худший исход событий. Счастье слепо влюблённой младшей сестры стоит целой империи.

Вернувшийся на службу Гютаро более не возражал закрывая глаза на всё, что делал генерал. Не задавал вопросов, когда хозяйки домов любви молили более не забирать хорошеньких на личико сотрудниц.

— Прошу вас, — сквозь слёзы заплетающимся языком молила одна из них, — они последние красавицы в моём заведении из Красных земель, — ухватив за запястье демона пала на колени, разрыдавшись пуще прежнего. Чёрный кайял графита размазался по всему лицу, стирая яркий макияж, подчёркивая паутинку морщин вокруг глаз.

Стряхнув руки женщины, Гютаро бросил той в ноги шёлковый мешок набитый золотыми монетами, скомандовав солдатам вести девушек в дом генерала. После этого ни одна живая душа более не видела трёх прелестных цветков пустыни, чьи волосы отливали золотом, а в больших глазах отражалось безоблачное небо.

Забавляясь под покровом ночи с девицами, днём же Доума вёл привычный (теперь) образ жизни.

Величайшим открытием в новой жизни стала переносимость солнца в любом его виде. Был ли это прямой свет, редкие лучи, палящее нещадно в полдень, багряное на закате более не имело смысла прятаться от него. Омрачало лишь то, что сон к глубочайшему его сожалению оказался неотъемлемой частью существования, требовавший к себе внимания хотя бы раз в несколько недель. Голод же утолялся пищей разного рациона как демонического, так и человеческого. Доума не чувствовал недостатков в своём нынешнем теле, имея демонические силы наравне с человеческим фактором восприятия солнца.

Потрясающе! Потрясающе! Потрясающе! — повторял как вне себя, подставляя лицо для ласки ослепляющему глаза свету.

Однако теперь же у него имелись вполне чётко прописанные по протоколу обязанности по типу ежедневных собраний, заседаний, советов, военных учебных сборов, а суды кружили голову не хуже опьяняющего вина из глицинии, ещё одна прерогатива человеческой частицы, освободившая от оков.

Обмахиваясь веером из перьев марабу демон слушал молитвы посвящённые последователями ему, восхвалявшие его и превозносящие в статус бога, которым он уже позволял себе самому себя считать, после первой встречи с Повелителем.

Впервые в серебристой голове зарождались мысли о свержении и захвате власти, ведь так почитаемый им господин Мудзан этого мира был ничем иным как отъевшимся куском мяса, а по совместительству и их отцом. Запутанная родословная веселила не хуже дворцового шута, а личности, бывшие в его прежнем мире, иногда выражали желание покрутить пальцем у виска.

Но всё это отходило на второй план, когда тоненькая нить, связывающая его (по собственной инициативе) и единственное живое существо, будоражащее чувства давала возможность видеть её образ, изредка вторгаться в сны, и перехватывать выводящие из себя любовные письма Герцога Ренгоку, который по собственному мнению Доумы являлся смертником.

От вторжения в жизнь бывшего столпа его останавливала лишь одна маленькая, мерзкая, ненужная деталь в виде «невоенного времени в империи», ведь вся территория континента от горизонта, где всходит солнце, и где оно заходит, принадлежала его более не почитаемому отцу, императору великой империи Арбалес, его величеству Мудзану.

Кто бы мог подумать, что маленькая искорка в вечном сердце может разгореться до пожара размером с Великий пожар Хинкли, и в отличие от последнего потушить его под силу лишь одному человеку, что с достоинством держит удар, прилетевший от его светлости Герцога не того Ренгоку.

----------

Антракт.

Капелька крови, вытекшая из уголка губ, очерчиваемая тонкой линией, скатилась к центру подбородка, зависла и упала в ложбинку меж грудей едва задев и окрасив тёмно-красным краешек оборки нижнего платья. След размашистой пятерни на щеке алел, вырисовывая узор фаланг пальцев и части ладони. В левом ухе звенел шум от хлопка, отводя на второе место окружающие охи. Место соприкосновения щеки и ладони семимильными шагами достигало болевых ощущений, голова так и осталась в положении повёрнутой направо. Выпавшая из прически изумрудная заколка больше не исполняла функцию крепления чёлки к остальной части волос, и та, выпав из плетеных кос, полезла в глаза, широко распахнутые и совершенно сухие.

— Неблагодарная, — переполняемый гневом Его светлость, грузной фигурой развернувшись на сорок пять градусов, громко цокая каблуками дорожных сапог, направился прочь, раздувая ноздри шире лунных кратеров из которых как казалось шёл дым назревшего скандала, возникшего несколькими часами ранее. Бархатная бордовая накидка, путающаяся в ногах полетела прочь рваным куском ткани, посмевший поднять её в тот же миг, как та коснулась пола, слуга получил удар ножнами меча в спину, распластавшись по полу в форме звезды.

Почти бежавший в нескольких шагах позади герцога граф Кочо боязливо сглотнул ругательство, рвавшееся наружу, опустив глаза в пол. Судорожно размышляя как спасти ситуацию и собственную голову, вновь приходил к выводу, что его фамилия обречена. Не заметить столь большую свинью в собственном доме, не принять меры, не сообщить его светлости до приезда о такой важной новости, а самое главное не ведать, когда всё произошло — большое упущение порочащее честь дома Кочо вплоть до статьи «Измена родине». Страшнее и быть не могло. Его ждало худшее — казнь простолюдина через повешение, старшую дочь и жену — дом блудниц, а младшую постригут в монахини, либо же замуруют в одной из камер храма.

Остановившийся у кареты Герцог вдруг издал истерически тихий хохот, звенящий в полнейшей тишине особенными нотками садизма, когда злодейский план достигает главной сцены перед антрактом. Ухватившись за живот, он сложился пополам, замолчав, а после разразился хохотом вновь, вереща как вепрь.

Подхватившие нервный смешок слуги и граф так же натянули маски улыбок, вырывая из глотки фальшивый смех.

Хохоча не много не мало более пяти минут без остановок дабы угодить герцогу, участники этого фарса один за другим подхватывали сквозь смех кашель от пересохшего горла, которое начинало саднить, отдаваясь болезненными ощущениями.

— Достаточно, — маски герцог сменял одну за другой без прелюдий, выбрасывая веселость голоса вместе с широкой улыбкой. В распахнутых жёлто-красных глазах белый зрачок сузился на манер кошачьего, взгляд устремился к упавшему на колени графу, склонившего голову, как приговорённый к казни мятежник-смертник. — Оставьте этот несчастный вид побитой собаки для Его Величества, — расправив плечи дабы казаться внушительней, он продолжил, сложив руки над отъеденным до размеров шара животом, — или же, — граф поднял голову, устремив фиолетовые глаза полные слепой надежды, на герцога, — вы отдаёте восемьдесят процентов запасов зерна, скота, свои земли вместе с крестьянами в качестве приданного вашей дочери, конечно же со всем тем, что было оговорено до. И наша щекотливая ситуация остаётся между нами, а вы, граф, — показывает на того пальцем, — не теряете чести графини и старшей дочери, — кивает в сторону дома, — и конечно же своей головы, — широкая улыбка его светлости — не признак благосклонности или же доброты, ведь глаза того всё так же пылают садистически-ублюдским ледяным огнём. От него веет буквально гнилью, страданиями, вином и копчёной курицей. Герцог постелил очень мягкий капкан для не прозорливого графа, в который тот без оглядки угадил, но даже он не мог представить, что всё станет ещё лучше после его личного прибытия в поместье и встречи с наречённой невестой. «Быть такого не может» — думал герцог, когда приветственно целуя кисть руки в перчатке, ощутил лёгкий отголосок аромата лотоса.

— Согласен, — задыхаясь от облегчения повторял граф, — согласен, да, согласен! Благодарю, Ваша Светлость, за вашу милость! — припав лбом к дорожной гальке, он ощущал, как быстро-быстро колотится его сердце, как кровь приливает к потеющим от волнения конечностям. Условия выставленные Герцогом были мягко говоря грабительскими, предвещая его землям голод и холод на ближайшие несколько лет. Титулованные особы не подвязывают поясов на своих животах, когда не хватает пропитания, они грабят бедных несчастных крестьян, вуалируя оное под возросшей податью.

— Встаньте же, отец, не то местный люд подумает, что ваш будущий зять пользуется своим положением, — «а то, как же» — сарказм в мыслях графа не отображается на лице, пока тот поднимался, стряхивая пыль с одежды, — Его Высочество устраивает летний бал в честь дня солнцестояния. Подготовьте мою невесту к этому дню, — заканчивает герцог, разворачиваясь, ставит ногу на ступеньку кареты, от чего та скрипит и наклоняется.

— Но как быть с е…? — неприкрытая растерянность в голосе графа отражается на лице.

Поудобнее устроившийся на мягких сидениях кареты герцог, поворачивается к окошку, смотрит на графа распахнутыми глазами, надевая новую маску в путь, где перед простым народом он должен предстать в самом лучшем свете. Его лицо озаряется дубовой растянутой до ушей улыбкой, и в этот момент он может напоминать самого себя старого и настоящего.

— НЕ МОЯ ПРОБЛЕМА! — громогласно провозглашает Кёджуро, отдавая жестом приказ трогаться в путь.

***

Хмельные графины сменяли друг друга поочередно, гранёный бокал пустел с неприличной скоростью. Услужливый слуга, подливая очередную порцию благородно медной жидкости, старался не уронить ни капли, слишком драгоценно было пойло для его владельца.

Пребывая в глубокой задумчивости граф Кочо хмурил лоб, нервно постукивал носком сапога по ножке стула, покусывал ногти и внутреннюю сторону щеки, иногда чувствуя сладковато-металлический привкус крови.

Обдумывая своё решение несколькими днями позже, разум был его всё также затуманен. Наотрез отказавшись общаться тем вечером с кем-либо, он закрылся в своём кабинете, напившись до беспамятства. Просматривая позже днём документы, бухгалтерские книги, книги учёта запасов и книгу учёта душ, проживающих на территории его земель, голова шла кругом, понимая, в какую западню попал своими желаниями и амбициями, нашёптываемые женой тёмными ночами. Кровная месть молодого герцога Ренгоку была так искусно завуалировала в благородное предложение руки и сердца, что раскусить его удалось только спустя несколько лет. Как хорошо он играл убитого горем жениха, посылая лекарей один за другим, справляясь о здоровье его наречённой еженедельно, и ведь даже лекарственные травы высшего качества поставлял. Что уж говорить, если дал согласие графу жениться на усопшей невесте, чтобы их души могли встретиться в загробном мире. Разыграл первоклассное представление лишь для того, чтобы разорить род Кочо, опустошить земли и привести цветущий край в упадок.

— Запросил бы одну четвёртую, — размышлял граф в полузабвенном состоянии, поднося к губам напиток, — хорошо, две четверти, — и снова ставил стакан на подлокотник кресла, — но не три четверти моих земель! Тогда даже у маломальского барона земли да крестьян будет больше чем у меня… Я ве… — икает, — я ведь исправно выплачивал подать, отправлял соль, шелка, скот, в конце концов золото мимо носа аудиторов! — единым залпом осушив стакан, ставит его со всей силы на стол, от чего по основанию идет трещина. — Я делал всё для того, чтобы наладить с ним отношения и позабыть старые обиды… Чёрт бы побрал старика Шинджуро, — недовольно цокает языком, принимая новую порцию от слуги, и даже не замечает, что тонким ручейком из трещины по руке течёт хмель, — может. написать ему и спросить, какого чёрта творит его старший отпрыск? — поворачивает голову к слуге и жмурится от того, что двоится перед глазами, моргает несколько раз, но туман в голове не рассеивается.

— Напишите, Ваше Сиятельство, — от чего-то смотря на слугу, образ того плывёт размытым пятном перед глазами, выделяя непривычную белёсую шевелюру с каким-то бордовым чепчиком, да, кажется, разноцветные глаза. Граф щурится несколько секунд, прилагая все усилия сфокусировать своё внимание, — перепил, — заключает он, откидываясь в кресло. — Под… ик, — подай сюда перо и чернила! — командует, стягивая с себя сапоги, разминая затёкшие ноги.

— Как скажете, — совсем помутневший рассудок отключает все чувства, вопящие где-то на самых дальних и пока что трезвых глубинах подсознания, что что-то здесь совсем не так. Подвеска, освещённая в храме на день всех святых, холодила под слоями одежды кожу, как никогда прежде, а мешочек полыни в нагрудном кармане до этого момента не пахнущий так ярко, как сейчас, источал жар. Даже не замечает, что слуга не кланяется при уходе, а голос так и сквозит весёло-язвительной усмешкой.

Не прошло и минуты как чернильница с пером и пергамент лежали на столе, готовые к использованию. Подначиваемый алкоголем, чувствуемый себя обманутым, разорённым, оскорблённом, а от этого и злым, находящийся в душном кабинете, где канделябры пламенем дополнительно подогревают воздух, а за одно и плавят мозг, он начал писать письмо как никогда яростно, пропуская любезности, забыв о том, что такое хороший тон.

«Ну, здравствуй, старый друг-развратник, экс-герцог Ренгоку Шинджуро! Не помер ещё?

Молюсь за твоё здоровье, чтобы пойло и свинскую похлёбку хлебал до конца жизни.

Сынок твой молодец. Хуже мерзавец, чем ты. Мозги жене моей промыл, дочку невестой своей сделал. Перевернись там, как в гробу, на другой бок от этой новости. ХА-ХА.

Я знаю, ты там утешаешь себя мыслями о моей старшей дочери. Не надейся, что растоптав благородное имя моей Канаэ, сможешь тешить своё чёртово самолюбие, кусок дерьма. Гни в своей катакомбе с рабами, а мой дом снова поднимется с помощью твоего сынка.

Кста-а-а-ти, он на тебя не особо похож. Может жена покойная всё же гульнула разок, а?

С великой ненавистью, твой нелюбимый друг, граф Кочо

P.s. Гори в аду».

— Отправь, — запечатав письмо, поставив фамильный герб, отдаёт его только что вошедшему с новым графином слуге.

— О, — удивляется тот, видя, как граф пошатывается, даже сидя в кресле. Но задавать вопросы о том как же тогда он добрался до чернильницы и принёс её, если все обитатели поместья, включая прислугу находились в глубоком сне, ведь время перевалило далеко за полночь не стал. Мало ли огребёт ещё на свою бедную головушку. — В земли забвения? — удивляется вновь.

— Нет, в радужный ра… ик рай! — фыркает граф, неуверенно опираясь на стол, чтобы встать. Одна нога заплетается об другую, и он снова падает в объятия мягкого кресла, прикрывая глаза, погружаясь в долгий и беспокойный сон.

***

— Чем вы так довольны? — подозрительно щурясь спрашивает Гютаро скрипучим голосом.

— Шалость удалась, — подмигивает ему Доума широко улыбаясь.

----------

Вот и встретились.

Почёсывая от неловкости макушку, Шинобу нервно улыбается, отводя взгляд. Развернувшийся в поместье цирк по масштабам напоминал гладиаторские бои, где вместо бойцов выступали разношёрстные лекари, знахари, маги, целители и прочий сброд, утверждавший, что знает, как снять «несокрушимые узы». Графская чета пообещала баснословно немыслимый гонорар тому, кто справится с заданием, которое по факту было невыполнимым.

Её пичкали горькими, противными, острыми, кислыми, сладкими, тошнотворными чаями и отварами денно и нощно. Отпаривали в купальне, отбивали банными вениками до ярких сине-фиолетовых синяков, проявляющимися уродливыми узорами на молочной коже. Апогеем же процедур стала ванная, наполненная болотной тиной грязного тёмно-зелёного цвета на поверхности которой, кажется, виднелся чей-то хвост. А какое зловоние исходило из сие прекрасного места... невозможно было передать словами. И в этом ей надо было пролежать несколько часов, дабы «отогнать злостного духа», который, к сожалению, из-за влияния всех этих шарлатанов веселился от заката до рассвета, наблюдая, что ни на есть во все глаза, как на его драгоценном создании пытаются нажиться, подвергая разного рода экзекуциям.

И ведь ни один из них, «искусных» мастеров колдовского дела, даже ни то что не замечал, не ощущал глаз, наблюдающих за ними со всех сторон, скрывающихся в плетёных узорах цветочных композиций, вышитых на массивных шторах, витиеватом цветочном орнаменте лепнины, в конце концов, расписной стене гостиной залы, на которой был изображён императорский ботанический сад.

— Клоуны, — заключает Доума, закидывая в рот сочную ягоду винограда. — Моя милая Шинобу так очаровательна, — благоговейно вздыхает, — когда злится, — щурит радужные глаза, улыбаясь.

Невозмутимый внешне Гютаро стоит позади. Мозговой штурм его выдают лишь напряженные губы. Он не понимает, когда и в какой момент второй принц мог проникнуться чувствами (пусть даже в некотором смысле извращёнными) к человеку, который находится чёрт знает где. Одежда людей, мелькающих в наблюдательном шаре, манера речи, поведения, убранства вокруг — всё это не то, что походило на манеру нынешней моды империи Арбалес. Да, территория была необъятна, имелось несчётное количество народов и рас, объединённых под единым гербом его величества Мудзана, но ни один из них не был похож на тех, каких видел он сейчас перед собой. Чувствовалась чопорность до мозга костей. Имперский народ в этом плане был чуточку проще. Меньше пафоса и ненужной манерности.

— Получается, — заключает мыслительный процесс Гютаро, — девчонка жила за пределами империи. Там, за горизонтом, куда не ступала нога императора. Возможно ли это выдать за измену, если в тайне от его величества будет собрана армия? — преданный брат своей сестры ищет любой способ сместить великую тройку принцев, первенцев своего отца, чтобы главным наследником имперского трона мог быть его племянник, один из младших принцев — Принц Руи. — К тому же, — подмечает он, — в речи принца слово «моя» всегда особо подчёркнуто. Не может ли это означать, что он уже готовит что-то за спиной императора? Невероятная удача! При нужных обстоятельствах не потребуется даже измена, ведь он может ввести страну в военное положение! Благодаря изменению в его личности он теперь менее осторожен. Шанс, который мы так давно ждали, — фантомные руки, несоразмерно длинные относительно тела, тянутся тенью к шее Доумы, предвкушая первую победу после долгих лет терпеливого молчания и покорности.

— И - ди - от, — едва различимо посмеиваясь, шепчет Доума.

Потерявшись в пространстве, окунувшись в фантазии, Гютаро во всю мощь полёта воображения представлял, как получает новое назначение, титул, награды, упуская возможно самый важный момент своей жизни.

— Простите, генерал, не расслышал, — говорит он с заметной от возбуждения хрипотцой.

— Идиоты, говорю, — встав с места с меланхоличным видом, кивает в сторону шара. Проходя мимо советника, ровняется с ним, несколько раз похлопав по плечу, — пойдем, пора встречать матушку.

— Да, — с фальшивой любезностью цедит Гютаро. Скрывать ненависть к императрице тяжелее день ото дня, когда на её месте должна восседать другая.

А в это же время переполненная чаша терпения Шинобу Кочо подходит к концу, заполняясь до края. Подхваченная крепко под руки двумя слугами, против воли шагает к зловонному месиву и понимает, что это предел. Всё. Больше слепо следовать указаниям клоунов не осталось сил.

— Давай же, доченька, всего несколько часов и, упаси боже, нас всех от этого демона, он отстанет от тебя, — зажимая носик шёлковым платком говорит графиня, периодически сглатывая рвотный позыв. Не время быть неженкой, когда на кону стоит честь семьи и вход в королевскую династию.

— Отстаньте же вы от меня! — кричит что есть силы младшая Кочо.

Собравшись с духом, она останавливается, направляя невесть откуда взявшуюся силу, движущую к свободе в стопы ног, икры, бёдра и ягодицы. Мышцы, будто бы очнувшиеся ото сна, переходят в режим боевой готовности.

— Тащите же! — вопит графиня высоким сопрано, обмахиваясь веером с небывалой частотой.

Державшие до этого лишь в пол силы хрупкую на вид хозяйскую дочку, слуги ухватились по обе её руки ещё крепче, тужась, дабы сдвинуть ту с места.

— Матушка! — с несвойственным ей гневом Шинобу хмуро смотрит на женщину, передавая во взгляде фиалковых глаз весь спектр негативных эмоций. — Уж лучше замуж за какого-то там выдуманного целенаправленно демона, чем за монстра в человеческом обличье, что ведёт не колеблясь весь наш род к гибели! — чувствуя секундную слабость захвата, изворачивается змеей из рук слуги слева, а затем, со всей силы ухватившись за второго, прокручивается, отшвыривая того, как банный лист, подальше от себя.

— Неблагодарная! — кричит ей вслед мать, бросая веер.

Не разбирая дороги, расталкивая слуг и весь собравшийся сброд, бежит в главный зал, к выходу, ощущая тысячи неотрывно следящих взглядов на себе.

Пелена слёз застилает глаза, размывая картинку перед собой. Споткнувшись на ступеньках, путается в полах простого хлопкового платья, падая лицом вниз, больно проехавшись грудной клеткой до основания каменных ступень.

Шинобу больно физически и морально. У неё тихая, совсем неслышная истерика, когда задыхаешься от невозможности кричать, глотая слёзы и сопли. Когда лёгкие сдавливает от давления невысказанных слов, от невозможности сделать глубокий вдох и наконец-то выдохнуть.

Опираясь на руки, встаёт, отряхивается, проглатывая солёные слёзы, стирая их тыльной стороной рукава, размазывая по лицу кровь из открытой раны на руке, и лопнувшей только недавно зажившей губе.

Где-то там, позади, в доме снова слышит вопли матери, брань и ругань в свою сторону, от чего дрожащие ноги делают шаг, потом ещё один и ещё, а следом и вовсе срываясь на бег в сторону леса. Туда, где как кажется, можно будет закричать, вздохнуть и выдохнув высказать всё, что накопилось на душе без страха быть услышанной и от того непонятой.

Врезающиеся в ступни мелкие острые камешки ранят неглубоко, но достаточно, чтобы напомнить, что она всё ещё жива и может бороться за свою жизнь, за своё право быть живой и счастливой, как Канроджи, нет, мысленно поправляет себя, Игуро Мицури, заехавшая к ним после визита герцога, как глоток свежего воздуха, как лучик надежды.

Мицури и Канаэ единственные, чей характер остался прежним. Таким, каким она помнила его до пробуждения.

Остановившись у обрыва, складывается пополам опираясь на колени, чувствуя, как мощь, возникшая в теле, покидает его, от чего лёгкие горят нещадно. Большая дистанция, быстрый бег, частое неравномерное дыхание и совсем негодные для такого марш броска мышцы — вот и результат. Её тело сейчас слабое и изнеженное, не то, что было раньше.

— А что было раньше? — задаёт вопрос в тишину раскинувшегося на многие гектары леса. — Кто Я, чёрт возьми? — сердце бешено колотится, готовое вот-вот пробить грудную клетку. — ЧТО СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ?! — схватившись за голову обеими руками, сминает в них растрёпанные волосы. В ушах стоит неразборчивый шум слишком большого количества голосов. Будто бы все разом, собравшись в тесном помещении, начинают разговаривать, перекрикивая друг друга, в итоге образуя невнятный гул.

— Хватит, — давясь слезами шепчет она, оседая на холодную, рыхлую, влажную землю. — Пожалуйста, хватит, — зажмурив глаза, затыкает уши в тщетной попытке избавиться от голосов. — Пожалуйста… прошу… — едва шевеля губами шепчет на грани обморока. Скованное в тисках горло не позволяет сделать и глотка воздуха. Шинобу понимает, что задыхается, в четных попытках вздохнуть заваливается на бок, представляя, как через несколько дней её тело возможно обнаружат холодным, застывшим, немного разбухшим, уже пожираемым снаружи и внутри, пока что мелкими червями и дикими животными.

Последние слезинки скатываются из закрытых глаз. Не получающий более кислорода мозг финальными сигналами бьёт тревогу, заставляя истощённый организм заработать вновь, но все его попытки тщетны. Её физическая оболочка не выдержала силы духа, скрывающегося под останками прошлой владелицы. Битва против самой себя была проиграна.

Наблюдавший в эфемерном теле последние мгновения жизни Шинобу, Доума материализуется возле неё, присаживаясь рядом, проводит костяшками пальцем по щеке, закатывая глаза, в удовольствии от мягкости кожи, ощущавшейся гладким шёлком. Убирает с лица чёлку, откидывая в сторону длинные волосы, открывая своему обзору тонкую шею. Даже на грани смерти она выглядит в его глазах лучше тысяч красавиц, затмевая своим светом всех разом, что у него захватывает дух, кровь стынет в жилах заставляя биться сердца в рваном темпе.

— Великолепна, — заключает он с неподдельным восхищением в радужных глазах.

Подхватывая на руки, удивляется, насколько лёгкой была её физическая форма.

— Пойдём. Наше время ещё не пришло, — делает шаг, исчезая в пространстве за мгновение до того, как гончие псы оказываются на обрыве, оглушительно лая, завоют на полную луну.

Преимущества нового демонического тела не переставали удивлять вновь и вновь открывающимися способностями, особенно в такой крайне важный и значимый момент, как этот.

Связь, установленная в небытие буквально вгрызаясь в него вопила: «ИДИ!».

Куда и зачем было понятно сразу, но то, что одно из сердец особо чувствительное защемит при виде неё: измученной, истощённой, раненной, запутавшейся в себе, умирающей — вот это новость достойна отдельного размышления.

Скрываясь за собой же он понимал, что безэмоциональность, лживая вычурная любезность, сострадание и заинтересованность становятся не такими фальшивыми, как хотелось бы. Его дрогнувшее одно из десятка сердец колотилось быстрее других, распространяя по всему телу яд под названием «любовь», противоядия которому в их случае не существовало. Доума проверил это вдоль и поперёк. Именно сейчас у него идеальный шанс убить её «до конца» закончив бой, начатый в родном мире. Но вместо этого он аккуратно укладывает её на пуховую перину, старясь не тревожить пораненную руку. Смотрит непозволительно долго, вдыхая с наслаждением аромат лотоса, леденящий легкие, исходящий от тела столпа дурманом, окутывая туманом разум. Раз за разом останавливая себя от порыва снять треснувшую маску и наплевав на все интриги, строящиеся вокруг него сдавливающим кольцом, забрать её с собой, усадив в усадьбе как птицу в золотой клетке.

Бьющееся сердце протестующе сжимается, причиняя небольшой дискомфорт. Он с ним согласен. В этом теле его драгоценная Шинобу лёгкая мишень и единственная сдерживающая от небывалой власти и могущества преграда. Алчность, доставшаяся маленькой остаточной частицей от поглощённой чужой-своей души не хотела терять ни того, ни другого. Заполучить всё — вот единственное правильное решение, а для этого события всё должно идти своим собственным запланированным чередом.

Но в одном отказать себе было невозможно. Маленькая церемония, окончательно узурпирующая все права.

Острый демонический коготь делает небольшой надрез на миниатюрной ладошке покрытой ссадинами. Густая кровь тоненькой бордовой струйкой стекает в фужер, так удачно находившийся на прикроватной резной тумбе.

Доума осушает его залпом, не пролив ни капельки.

Следом делает разрез на своей ладони, наполняя фужер собственной кровью.

Аккуратно приподнимает голову, поднося фужер к потрескавшимся губам, раскрытым в последнем вдохе. Демоническая кровь вливается в человеческий организм будто адреналин, перезапуская процессы, сигнализируя сердцу вновь забиться, направив застывшую в венах кровь циркулировать, разнося кислород.

Бережно уложив обратно, отстёгивает от верхней рубахи шерстяной тёмно-бордовый плащ, окаймлённый узорчатым орнаментом из золотых нитей, укрывая им её по плечи. В сравнении с ним она такая маленькая, и его одежда выглядит на ней как полноценный плед. И этот факт он тоже считает забавным.

Наклонившись для прощального действия, в нос ударяет собственный запах, обозначающий, что это его территория. Только его. Исключительно его и никого более. Он единственный кому может и будет принадлежать она. Эгоистическая часть личности пребывает в экстазе.

На фарфоровом личике Шинобу виднеется слегка проступивший здоровый румянец, знаменуемый выдохом облегчения. Пушистые ресницы подрагивают, а порозовевшие губки забавно приоткрываются.

— Ей снится сон, — подмечает он, расползаясь в довольной полуулыбке.

— Ммм… — хмурится она, — Ре - Ренгоку - сан, — Шинобу хочет перевернуться на бок, но удерживающий её за плечи Доума не даёт этого сделать.

Под короткий тихий стон столпа, демон напрягается, нервно сглатывая возникший в горле ком. Пробормотав что-то невнятное, она хихикает, а затем вытягивает губки «уточкой» на манер лёгкого чмока.

— Ренгоку? — дремлющая долгие годы злость впервые вскипает так резко и необузданно, что пропускаешь тот момент, когда из злости вырывается гнев, из гнева негодование, а из негодования — ревность. — ТЫ СЕРЬЁЗНО? — думает он, истерически посмеиваясь.

Жгучая и горькая на вкус, она обливает ядом изнутри, поджигая огонь либо ненависти, либо страсти. Новая эмоция на вкус вовсе не сладостная, как можно было бы себе представить, она больше напоминает яд, отравляющий тебя мгновенно, подталкивая к поступкам.

Движимый оскорблёнными (пусть и неосознанно) чувствами, склоняется совсем низко, упираясь своим прямым носом в её аккуратный и чуть вздёрнутый. — Не смей мне изменять даже во сне, жёнушка, — скрепя зубами злостно шепчет в губы, а затем целует, чувствуя на губах привкус крови, сносящий крышу.

----------

Матушка.

Изысканные убранства и пёстрые наряды не могут скрыть атмосферы безмолвной войны, когда скрежет ножа сродни пушечному выстрелу, а звонкий хохот, будто заказанная для усопшего панихида.

Скрывать рвущийся наружу истерический смех за неловким кашлем кажется так по-детски мило для Котохи, что неустанно посылает мягкую полуулыбку второму сыну, в чьих радужных глазах бесы пляшут хороводы, а тот самый кашель грозится с треском расколоть истинную суть хозяина.

Их первая встреча с «матерью» из этого мира казалась ему чем-то сюрреалистичным. Как же стоило исказить судьбу, чтобы именно эта женщина, загубленная им же «настоящим» в родном и таком далёком, покрытом полупрозрачной пеленой мире, теперь являлась той, кто подарил жизнь его душевно почившему предшественнику сего мира. Извращение ли это или же прихоть кого-то свыше — загадка без ответа.

Прибывавший в размышлениях Доума, ненадолго завис несвойственной для самого себя напряжённой позе, в воспоминаниях промелькнула картинка до боли знакомого, снисходительно радостного, а от того ещё более жуткого смешка, и одно из предательских сердец заколотилось часто-часто, когда на фоне него кто-то до мурашек обволакивающе мягко проговорил: « — Доума, не бойся, подойди ближе». Расфокусированный взгляд сосредоточился на протянутой ладони Гютаро, склонившегося в три погибели с низко опущенной головой. Мираж воспоминаний развеялся, оставляя после себя сладко-горькое послевкусие. Оказалось, не всегда приятно пропускать через себя свои-не свои эмоции.

— Долгих лет жизни её Величеству Императрице, — монотонно, без особых красок в голосе произнёс Гютаро. Склонённая голова опускается ещё ниже, что казалось уже немыслимо, но он таки умудрился. Тонкие болотистые волосы полностью скрыли за занавесом напряжённое выражение лица. Прекрасно выказанная покорность низкого поклона равносильна успешно отыгранному спектаклю. Он наступал и наступит на глотку собственного достоинства ещё не раз во имя поставленных задач и целей. Едва заметно передёргивает плечами, на прикосновение доверенной ему руки.

— Всё так же галантен, — елейно воркует прибывшая тень прошлого, вкладывая ладонь, обтянутую молочно-белой перчаткой, в контрастирующую на фоне болотистого цвета кожу.

Мягкий ясный распахнутый взгляд изумрудно-зелёных глаз слишком живо, ярко, взволнованно шарит по натянутой в нескольких метрах от неё фигуре сына. Дошедшие слухи дворцовых придворных не на шутку разволновали материнское сердце, радеющее за благополучие каждого своего ребёнка. Ведь даже в период жестоких войн, сопровождающихся не прекращающимся кровопролитием, отрада её очей — Доума — бывший, пожалуй, самым мирным и благородным, местами даже жалостливым, не переступал грань ненужных убийств, в отличии от младшего братца Иноске, который сносил головы первому подвернувшемуся существу. Женщина легонько качнула головой, прогоняя ненужные мысли.

— Чем бы дитя не тешилось… — изрекает про себя.

Неожиданно радостное: — Матушка! — вырвалось как само собой разумеющееся, а вместе с тем, тело рефлекторно подалось вперед. Счастливая широкая улыбка, совсем не похожая на хищный оскал, озарила ярким светом всех присутствующих. В этот самый момент Доума понял, что, быть может, теперь он хозяин этого безупречного тела. Однако память и разум, а вместе с ними и некоторые эмоции, остаются по соседству как старые вещи почившего хозяина, которые, к большому сожалению для него самого, застали врасплох, ибо до этого самого момента даже при мысли о какой-то там «императрице-матери» не возникало ни единого намёка на чувства скрываемые внутри.

Изящная, грациозная Котоха, плывущая по залам и коридорам поместья в белоснежном наряде, словно лебедь по воде, окружённый ореолом тёплого света, долгое время причитала о том, как же сильно она волновалась, узнав о событиях произошедших внутри этих стен.

Однако порой глаза матери, намеренно или же нет, слепы к поступкам своего чада, движимые в этот момент своим неким внутренним эгоизмом, который подгоняет льстивая мысль правильного воспитания, и светлый образ маленького прелестного Доумы с искрящимися радугой глазами, из её воспоминаний шепчущий змеем на ушко: « — Разве это миролюбивое дитя способно творить жестокие зверства? Абсурд, не так ли?». Не замечает взор и опущенных в животном испуге глаз, стоит только руке хозяина дома взметнуться легонько вверх (точно так же лёгким движением руки, вырывающим сердца) в негласном приказе подать ранний ужин или в недовольстве на какой-то шуточный материнский комментарий цокнуть кончиком языка, как прислугу тут же пробивает озноб, и полы длинных юбок колышутся мелкой дрожью скрывающие трясущиеся поджилки.

— Доума, — елейно подзывает его к себе остановившись на середине небесного моста. Переводит взгляд в резной каменный проём имитирующий открытое окно, любуется несколько мгновений закатным багряно-розовым пейзажем цветочных пахучих садов, так любимых её ребёнком, пока ленно шествующий до сего на несколько шагов позади сын не встаёт перед ней на расстоянии вытянутой руки, возвышающийся чуть ли не на несколько голов. Тянет к нему тонкие руки, а во взгляде сына незримой стрелой пролетает недопонимание, и как-то неловко, совсем механически склоняется в немой просьбе к ней, позволяя зажать точёные щёки между ладоней.

Котоха совсем по-девичьи улыбается, весело хохотнув на получившиеся забавным выражение лица, похожего на рыбу, выброшенную на сушу.

— Мой драгоценный сынок, — в ласковых глазах матери плещется неподдельная, безмерная, безграничная, обволакивающая с ног до головы любовь.

Доума морщит нос, сглатывая возникший в горле ком эмоций. Он не любил эту женщину, и чувства, бушующие в сыновьем сердце, уж точно не его, однако ОН любил матушку всеми сердцами.

— Что за маменькин сынок? — внутренне негодует, издевательски насмехаясь над собой.

А тем временем женщина продолжает:

— Я искренне не верю в то, о чём говорят в последнее время, и не позволю тени сомнения о тебе пасть в сердце отца. Однако, — Драматичная пауза, — подмечает, посмеиваясь в душе Вторая Луна, краем глаза улавливая едва заметное движение головы Гютаро в бок, «незаметно» навострившего ухо в ожидании, — если ты решил найти для себя иной путь, я поддержу тебя, — последние слова произносит совсем тихим-тихим шёпотом, дабы звук не достиг ненужных ушей всей сопровождающей свиты.

Доума прищуривает радужные очи, необычайно яркие в лучах заходящего солнца, что отражается в них. Впервые неподдельным восхищением наполняется взор к этой на первой взгляд безобидной, хрупкой женщине.

Стремительной вспышкой в сознании заканчивается воспоминание, подзывающего подойти человека. В них Котоха улыбается так светло и добродушно, вручая ему, совсем ещё маленькому ребёнку, несуразный в размерах для его детского тельца хопеш. « — Запомни, мой милый, нежный сынок, — встав позади, присаживается на корточки, обхватывая детскую ручку, крепче сжимая изогнутый меч хопеш, — держи оружие твёрдой рукой, — замах, — и не жалей врага своего! — воздух разрезает свист, заточенное лезвие глубоко врубается в шею, цепляясь за кости позвонков. — Никогда не проявляй милость к псу, помыслившему о предательстве или же предавшему тебя единожды, сын мой, — давление с рук спадает и обессиленные ножки подкашиваются. Малыш плюхается коленками в подступающую лужу всё ещё теплой, терпко пахнущей крови, выворачивая наизнанку собственное нутро после поздней трапезы».

— Благодарю Вас, матушка, — шальная, довольная улыбка расплывается по лицу. В глазах женщины напротив, точно как и в его, безумным танцем черти пляшут хороводы. Ах, какова актриса! Она не святая, и нимб над её головой сияет адским пламенем. Императрица, второе лицо государства после императора, буквально благословила его на что угодно заручив своей поддержкой. Любое безумство любимого сына будет смыто с его рук, а развязавшие языки голосистые пташки уже этой ночью сменят свою квалификацию на водоплавающих, бескостных, молчаливых рыб.

— Его Величество ждёт твоего визита, — как бы между прочим сообщает на пути к экипажу, — будь любезен проявить должное уважение к Королеве, — немного громче положенного пожуривает, а где-то позади не сдержавшись фыркает Гютаро, маскируя свою оплошность кашлем. Ему как никому другому известен облик любимой народом милосердной императрицы-матери, чей лик был пряником на кнут императора.

Мать с сыном переглянулись, понимая друг друга без слов.

Установленная тем днём незримая связь упрочнила взаимоотношения, и даже кажется, заставила милостивую императрицу по новому взглянуть на своего ребёнка. Что, собственно говоря, она украдкой и делала, изредка посылая одобрительный кивок головы на утончённые, колкие реверансы язвительным высказываниям королевы Даки, бывшей второй супругой Императора Мудзана.

— Ваше Высочество Королева Даки, — купа с вином торжественно возвышается над столом, глаза полные лукавства ехидно посматривают на женщину, восседающую по левую руку от императорского трона. Ядовитые светло-зелёные глаза красавицы пылают первобытной неприязнью, приглушаемой вуалью закреплённой к вычурной рубиновой короне. — Посвящаю эту купу вина Вам, и Вашей вечно сияющей яркими языками пламени неувядающей красоте! — тонкие королевские пальчики побелели от злости, выдавая Её Высочество с головой. Кокушибо кинул короткий взгляд на императора, затем на мать-императрицу, восседавшую на троне по правую сторону от императора, всё с тем же неизменно добрым, ласковым, проницательным взглядом изумрудных глаз, проникающих холодными иглами под кожу, а после пустил едкий хмык собственным мыслям. — Согревайте своим пламенем нашу великую империю Арбалес долгие, долгие лета. За Королеву Даки и младшего принца Руи, храни божественные предки его душу! — торжественно закончил Доума, осушая свой кубок до дна.

Император, одобрительно кивнув, вслед за сыном единым глотком выпил терпкого вина, под действием хмеля пропустив мимо ушей открытое оскорбление, принесенное его королеве. Впрочем, за долгие годы хватка бывалого бравого полководца, славившегося тираном утопающем в крови, подрастерялась под натиском нескончаемых пиров, наложниц, алкоголя и, заедаемого от скуки мирных дней, чревоугодия. Целуя тыльную сторону руки королевы, даже не обратил внимание, как ту колотит от злости, съедаемой изнутри в данный момент.

— ЧЁРТОВ УБЛЮДОК! Грязный мужеложец! Выродок императорского отродья! Я ещё покажу тебе кто из нас будет гореть ярким огнём освещая твой путь по ту сторону предков! — негодует, бесится, злится, в мыслях Даки, ярко смакуя, как вцепляясь в глотку пасынка мёртвой хваткой длинным пальцами, смачно переламывает шею, вырывая хребет, разбрызгивая чертову императорскую кровь во все стороны. Её нутро кипит, бурлит, готовое выплеснуть смертоносный яд наружу. — Я также хочу поднять свою купу за тебя, вторая Высшая Луна нашей империи! — император, одобрительно кивая, останавливает служанку лёгким игривым шлепком по руке, лично подливает из кувшина алкоголя себе, императрице и в подставленную купу королевы. — Да не обойдёт дверей твоего дома счастье, как не обошло оно дверей моего дома!

— Хорош-ш…ий-ик тост, хоро-о-о-о-ший, — довольно поглаживая пухлыми пальцами редкую бороду, мурлыкал император, — поднимите купу выше, осушив их за моего дорогого второго принца, самого ми…хмпф…ми…ми-ик…ил-лостивого принца из всех моих головорезов!

— Благодарю вас, отец, ха-ха, — безобидная ангельская улыбка трогает уста.

Подперев голову рукой Доума изображает хмельного гостя, расплываясь в лукавой ухмылке, скрывающей за собой садистическое удовольствие смотреть на бред, творящийся вокруг.

Тучная туша напившегося в стельку, размаринованного, заикающегося, заплетающегося в собственных одеждах древнего демона с отёкшим лицом Мудзана — главное украшение-посмешище.

— Привыкнуть бы к этому, — проскальзывает мысль.

Венценосный демон падает, стоит только тому оттолкнуть от себя слуг, призванными императрицей проводить Его Величество до покоев. Забавно размахивая руками и ногами, то крича, то смеясь сложно узнать в этом «нечто» кого-то, кого в литературе сего мира спустя столетия после кровавых войн чуть ли не обожествляют, приписывая яркие эпитеты к реальным, или же мифическим заслугам.

— Интересно, сколько в тебя невинных девиц ещё поместится? — хмыкнув, скользит взглядом по залу.

Императрица усиленно «заботится» о муже, порхая вокруг него как коршун над добычей. Натуральной игре Котохи можно только позавидовать.

— Извращённая любовь, — заключает он, надкусывая цветастую пахлаву. Скольких в итоге кровных братьев сотворило сие хрупкое создание на фоне их папаши?

— Раз, — ленивый, прищуренный взгляд оценивающе скользит по Кокушибо безэнтузиазно чокнувшемуся кубками с Аказой. — Два, — так же проходится по последнему вновь потянувшемуся за кувшином. — Кого-то тут не хватает, хм. Где же наш малыш Иноске? — обращается к несущейся в сторону бедствия служанке, на что та быстро что-то промямлив, пожимая плечами, приседает в лёгком поклоне, уносясь прочь.

Тем временем императора уносят в балдахине и императрица следует за ним, о чём-то мило щебеча с помощницей, прикрывшись распахнутым веером.

Придя к выводу, что более ничего интересного увидеть не предвидится, Доума берёт направление к центральному выходу, дабы ещё раз увидеть перекошенное злобой кукольное личико Даки.

Самодовольно хмыкнув и поравнявшись с ней, отвешивает фривольный прощальный поклон, намереваясь продолжить путь.

— Хочу увидеть, — цепкие женские пальцы смыкаются у основания локтя, останавливая. В ярких светло-зелёных глазах, смотрящих прямо на оппонента, кипит котел, наполненный смертельным ядом, — как она будет гореть, — шепчет сквозь сцепленные зубы, силясь скрыть утробный рык.

Ступор, а затем неподдельное недоумение отражается в демонических глазах.

Бесцеремонно схваченная открытая область руки освобождается от оковы.

Королева, напевая замысловатый мотив, покидает его общество, сопровождаемая подошедшей свитой фрейлин, цокая каблуками по выложенному гранитным камнем полу. Гонимый невнятным неприятным предчувствием, карикатурно оборачивается напоследок, неосознанно таки прислушиваясь к песенке. Затянувшийся после обряда шрам неприятно тянет, ноет болью вскрытой раны.

— Как бы тонкие крылышки не опалить…

----------

Красавице, с любовью.

Сны — отражение наших мыслей, потаённых страхов, невысказанных обид. Мир фантазий и грёз, полный безграничных возможностей лепить из своей личности любого персонажа будь то мужчина женщиной, нищий богачом, убийца невинной овечкой.

Сны Даки полны призраков прошлых времён, тёмных и мрачных как дно океана, разделившего два континента.

Военная куртизанка в прошлом, а вместе с тем демоница в настоящем и приближающемся будущем она носит гордый титул Королевы Империи Арбалес, второй жены императора Мудзана, и матери пятого принца Руи, находит своё успокоение в глобальной симфонии прибоя, в смеси свежести и морской влаги, которая наполняет воздух собой вокруг. Придирчивая, хоть и уверенная в собственной неотразимости она позволяет ему, такому спокойному, но от того не менее опасному океану подпортить причёску вьющимися концами. Влажный воздух истинный враг любой женщины, чьи волосы склонны к воздушным изгибам, но даже эта вопиющая шалость прощается день ото дня дарующему ей покой.

Даки знает, что если однажды случится беда (которая, конечно же, в реалии её мировоззрения невозможна) она войдёт в объятия волн с высоко поднятой головой, не дав себя пленить, унизить, растоптать. Выгрызавшая кусок хлеба с рук собственной матери, прошедшая великое множество невзгод, пренебрежения, познавшая грязь низов этого мира, разврат свершаемый с ангельскими улыбками, глумление и пытки, шаг за шагом протаптывая, проламывая свой путь туда, к вершине, к императору, что изволил бросить мимолётный взгляд на сотни десятков ее боевых подруг, но выбрал её, даровав знак отличия соразмерный с золотым билетом в жизнь — «императорский Сапфир».

Драгоценный камень до сих пор хранится в недрах сокровищницы королевы, коих стало несметное множество, однако именно он занимает вершину пьедестала. Трофей не позволявший и не позволяющий забыть ни на минуту о прошлом, сжигающий изнутри горькой правдой низкого, — Чего уж там, — смрадного социального происхождения. Нечета императрице, чей род с первых дней был на стороне Мудзана, тогда ещё политически слабого, но подающего надежды вождя группки пустынных бесов.

— В-ваше Высочество, — осторожно осведомляется фрейлина находившаяся в услужении королевы денно и нощно, — велеть подать Вашу трапезу на берегу?

— Хмф, — закусывая алые губы неоднозначно фыркает, продолжая неспешно шествовать босыми ногами по краю берега, где волны временами ласково обдают ноги прохладной водой от чего подол шёлкового платья местами промокший невесомо облеплял ноги. Желания разрушать момент единичного умиротворения нет, а потому небрежным одобрительным жестом отгоняет подальше от себя назойливых мух вездесущей свиты.

Ностальгический момент, отдающий жгучей горечью первых дней жизни в качестве главной императорской наложницы во дворце, а не в походных шатрах проносится перед глазами. В те годы она — только почувствовавшая сладостный вкус власти всеми силами старалась не потерять расположения и интереса императора всё время окружённого бесчисленным количеством благородных красавец новой империи, отсылаемых собственными отцами под все возможными предлогами разделить тираново ложе.

Страх вновь оказаться в плесневелых комнатах, наполненных клопами и замызганными мужланами сковывал изнутри леденя душу, вырывая последние крупицы человечности.

Главной и самой болезненной слабостью в её положении был не низкий социальный статус оборванки с окраин и нулевая поддержка двора, а отсутствие ребёнка, при чём когда Мудзан был полон сил и энергии навещая её почти ежедневно по нескольку раз кроме дней предназначенных исключительно императрице Котохе.

Боже, как же глупа, молода и наивна была Даки не расценивая последней в качестве соперницы.

— Да какая к чертям собачьим она соперница то была?! — хмыкает невесёлым мыслям. — К Котохе всегда применим эпитет «слишком». Слишком добрая, слишком милая, слишком любящая, слишком понимающая, слишком терпеливая и слишком расчётливая подлая лицемерка!

Новый прилив волн обдаёт прохладой ступни, приятно остужая закипающий жерлом вулкана пыл.

Вдох.

Выдох.

— Ваше Высочество, всё подготовлено. Желаете ли отправиться в балдахине? — с придыханием щебечущая пугливым соловьём фрейлина скромно мнется, заламывая пальцы. По спине бедняжки струится ледяной пот, глаза судорожно бегают по стану королевы в ожидании её реакции.

Полный безразличия взгляд, брошенный в пол оборота светло-зелёных глаз на потряхивающую от волнению молодую девушку приподнимает венценосной особе хмурое, в отличие от предрассветных облаков настроение.

— Да.

— К-как прикажете, Ваше Вы-высочество, — стыдливый румянец касается загорелых, по юношески пухленьких щёчек. Склонив голову нервной поступью удаляется прочь передать приказ.

— Была бы я подобно ей смущённой и влюблённой единичной связью, начнись моя жизнь при других обстоятельствах? – вернувшись к созерцанию умиротворённого океана и восходящему над ним солнцу безмолвно рассуждает молодая королева.

Новая младшая фрейлина появилась в её свите от силы не более недели тому назад. Юная, местами неуклюжая, в силу старательная пришлась по вкусу минувшей ночью королеве Даки, ловля каждое слово, безукоризненно исполняя капризы хозяйки.

Если задать вопрос была ли между ними с Мудзаном любовь, она не раздумывая ответит твёрдое, уверенное — ДА, безумная, опьяняющая, неутолимая, а позже чуть тише добавит — у меня.

В борьбе за силу и власть все средства были хороши, неприлично огромное  жалование главной наложницы лишь способствовало этому. Подкуп и обман - лишь малая крупица грехов, за которых нет раскаяния в холодном сердце.

Она отчаянно боролась, шла по головам, травила и убивала, избавлялась от врагов и мешающей мошкары, цепляясь стальной хваткой в свой золотой билет, который не готова была отдать никому и о чудо!

Но, не с ней.

Императрица была вновь беременна. Радостная весть разлетелась в считанные часы. Паника, тревога сковали цепями нутро, парализуя здравый смысл, в безумии заталкивая куда подальше. Отчаявшаяся, в провальных попытках Даки под покровительством затянутого тучами хмурого неба, скрывшими луну и звёзды ночи, когда всё внимание императора и двора приковано к императрице и её самочувствию сутки на пролёт, покидает полюбившиеся стены, пришпоривая коня мчаться со всех ног обгоняя попутный ветер к единственному из всех живых существ, который, не смотря ни на что не бросит, не обидит, не сломает, к брату.

Желание жить стоит на целую ступень выше моральных принципов, и чести, когда дело касается выживания в условиях жёсткой, смертельной конкуренции. Кто как ни он лучше всего подойдёт на роль преданного, молчаливого соратника наблюдавшего за ней из тени.

Прекрасная Даки подобна богине снизошедшей с небес как благословение. В глазах Гютаро младшая сестра была в противовес ему неотразима, ослепительна, обжигающе ядовита, притягательна и неприкосновенна. Она тотем, которому он молчаливо поклонялся, благодаря которому более не гниёт в зловонных переулках улиц красных фонарей.

Его идол, его благословение, распластавшись извивающейся змеей, выгибается, запрокинув тонкую молочную шею, подставляя под ласки упругую грудь. Ни капли стеснения под покровом темноты в обветшалом, проветриваемом насквозь гонимый океаном морозным ветром покосившемся домике за пределами столицы, наполненном жаркими объятиями, заглушаемыми остервенелыми поцелуями стонами арии запретной связи разделивших ложе брата и сестры.

Терзающие стенания совести просыпающейся с рассветом оставили в покое, когда за непрошедшим половины срока императрицы императорский лекарь объявляет радостную весть:

— Главная наложница Даки — беременна.

Ни у кого не возникает даже тени сомнений заподозрить в чём-то аморальном, извращённом, борющуюся истинным воином за любовь и внимание императора наложницу.

Нагары отбивают праздничный ритм, глашатае во всех уголках континента объявляют радостные вести, одна из которой сокрушительная победа — титул Королевы, второй законной супруги теперь принадлежит Даки. Немыслимая высота для бывшей проститутки. Хотя остался ли в живых тот кто помнит, с чего она начинала. Ответ очевиден — нет. Многолетний, кропотливый труд зачистки оставшейся в прошлом её предыстории.

— Мама, угадай, кто здесь! — прохладные ладошки аккуратно прикрывают глаза, неплотно прилегая к лицу.

Поразительное, незаметное сходство, легко апеллируемое как семейная черта королевы — своеобразные красные отметины по всему телу маленького принца. Особенность, не более. Куда болезненнее был вердикт, поставленный спустя несколько месяцев после родов — мальчик здоров, но лишён зрения. Неполноценный принц, нечета отпрыскам императрицы, у которой к тому времени старшие сыновья все трое генералы — Высшие Луны Мудзана, внёсшие неподдельный вклад в создание и процветание империи, превозносимые и обожаемые народом.

И тем не менее жестокая госпожа судьба забирая одной рукой, подавала благословение другой.

Маленький принц Руи родился под счастливой звездой правителя, что было весьма некстати. Лишь способности мальчишки поспособствовали привлечению внимания императора, отвернувшегося после страшного диагноза на какое-то время как от сына, так и от его матери.

Каковы же они? — спросит читатель. Госпожа Судьба пожмёт плечами лукаво улыбнувшись. Пошлёт только тихий шепоток, что с тех пор как император стал уделять внимание прозванного в народе «покинутым» принцу жизнь внутри двора пришла в своё обыденное русло: Королева Даки временами прогуливалась вдоль океана за пределами столицы; императрица посещала сиротские дома, возводила лечебницы, общалась с народом снимая перчатки; император же смотрел куда-то вдаль за горизонт, всё больше времени проводя в одиночестве заручившись поддержкой винных бочонков.

Дела дней минувших удивительным образом переплетаются с настоящим в паутину уже произошедших с поджидающими на пороге событиями.

Мирно покачиваясь в карете Шинобу в энный раз разглаживает складки на юбке дорожного платья, и отстранённо в пол уха слушает о чем графиня Кочо монотонно проговаривает сотый раз. Низкие поклоны, глубокие реверансы, дискуссионные па и прочие очень нужные великосветские наставления, без которых она по заверению матушки сгинет в пучинах аристократического общества после долгого отсутствия. Однако, что ей это общество с тысячью обременительных мелочей и многогранного «языка вееров», если сердце трепещет в ожидании обещанной встречи гулко бьющегося от созерцания пожирающих, обжигающе лукавых радужных глаз.

----------