Тень Проклятых (Новелла) Viktoriia Gorina В государстве Вимарил, где воля небожителей вершит участь людей, близится торжество Нового Цикла. Однако за внешним блеском готовится заговор: изгнанники поднимают голову, чтобы вернуть себе былую волю. Кайлит мечется между верностью трону и всё более громкими сомнениями в том, что боги действительно правы. Когда празднество оборачивается полем мятежа, Кайлит оказывается в самой гуще схватки, которой суждено решить судьбу всех. Чтобы докопаться до истины, ему придётся пройти сквозь предательство, ложь и собственные страхи — и понять, кто же на деле враг. Возможно, враг — он сам. ==================== Описание Королевства Боги и их святилища Турелис- Бог Жизни Символ: распустившийся цветок. Святилище: Самое большое святилище, расположенное в центре Королевства между двумя реками. Известный своими целебными водами, говорят, что если окунутся там где разделяются реки и получить благословение от Богослужителя, то большинство болезней будет исцелено. Медече – Богиня смерти Символ: Плакучая ива. Святилище: Расположено недалеко от кладбища на юго-западе. Внутри находится величественная статуя плачущей Медече на троне, символизирующая ее горе из-за смерти сестры. Кладбище разделено на три части: одну для обычных людей, одну для дворян и членов королевской семьи и одну для солдат, на которой находится Монумент войны — массивный меч, сделанный из мечей павших солдат. Эстоса – Богиня судьбы Символ: прялка. Святилище: Расположено на северо-западе, недалеко от популярного паба, где люди испытывают удачу в играх и деньгах, гадают(дешевле чем в святилище, но правдивость не гарантирована). Святилище — это место, где переплетаются судьба и удача, предлагая советы и заглядывая в будущее. Каспин – Бог богатства Символ: золотая монета. Святилище: В восточной части Королевства, возле парка. Здесь статуя Каспина стоит на фонтане, куда люди бросают монеты, надеясь получить взамен богатство. Его святилище расположено недалеко от этого парка. Ксентор — Бог войны Символ: меч и щит. Святилище: Рядом со Святилищем Жизни. Рядом с ним есть дома специально для солдат и рыцарей Ключевые локации Городские стены и сторожевые башни Состояние: городские стены прокляты; любые попытки их восстановить приводят к смерти. Единственные нетронутые участки находятся на севере, между двумя реками, и на юге, от Благородного сектора до Кладбища. Сторожевые башни: из первоначальных восьми осталось только шесть. Дворянский сектор Местоположение: Юго-восточная часть Королевства. Описание: Дом для более богатого сообщества, включая членов королевской семьи, дворян и богатых людей. Этот сектор укреплён собственной стеной, отделяющей его от остального города. Горы Драконьей Гривы Местоположение: На западе. Описание: Назван в честь заявления человека о том, что он видел дракона с лошадиной гривой. Горы напоминают позвоночник дракона. Уже очень много лет стараются поменять название... не как не получается. Девичий лес Местоположение: Северо-Запад. Происхождение: названо в честь инцидента, когда преступник похитил дочь богатого человека с целью получения выкупа. Ее удалось спасти, но преступник скрылся в лесу. С тех пор этот лес стал ассоциироваться с ее спасением. Гора беглеца Местоположение: северо-восток. Происхождение: Назван в честь того же преступника, который похитил дочь. Он побежал в горы, и никто не мог его найти, в конце концов он попытался убежать, но на него обрушилась часть горы. Зеркальное озеро Местоположение: под горой Беглеца. Описание: Известен тремя озерами, зеркально отражающими друг друга. ---------- Рыцари Рыцари Вимарила U-ранг Описание: Лица, не прошедшие рейтинговую оценку с первой попытки. Им придется подождать до следующего года, чтобы пересдать экзамен. Статус: Считаются новичками, продолжают обучение и подготовку к следующей рейтинговой оценке. А-ранг Описание: Лица без врожденных магических способностей, успешно прошедшие рейтинговую оценку. Кем они могут стать: Солдат: Отвечают за защиту королевства и поддержание порядка. Рыцарь: Может остаться с рыцарями и продолжить борьбу с угрозой Изгнанных. Королевская гвардия: самая престижная должность в ранге А, отвечающая за защиту королевской семьи и ключевых фигур королевства. Сторож: ему поручено патрулировать и охранять границы королевства, следить за любыми признаками неприятностей и докладывать вышестоящим властям. Уровни в A-ранге: Новичок: лица, получившие новый рейтинг, прошедшие первоначальное обучение и приступающие к своей службе. Средний уровень: Опытные члены, доказавшие свою компетентность в бою и лидерстве. Мастер: высококвалифицированные и уважаемые люди, продемонстрировавшие исключительное мастерство и лидерские способности на протяжении многих лет службы. S-ранг (Хранители) Описание: Этот ранг предназначен исключительно для Читателей Ауры, людей, обладающих уникальной способностью обнаруживать магические существа и сражаться с ними. Известные как Хранители, они играют решающую роль в защите королевства от магических угроз. Кем они могут стать: Богаслужители: Элитные Хранители, которые напрямую служат богам, выполняя их волю и получая божественное руководство. Охотники: специализируются на выслеживании и нейтрализации изгнанных магов. Они высококвалифицированны в использовании магии для поражения своих целей. Королевские гвардейцы: самые надежные защитники королевской семьи, сочетающие свои исключительные навыки со способностью обнаруживать магические угрозы и противостоять им. Сторож: Стражи, которые патрулируют границы королевства и ключевые места, используя свои способности для быстрого обнаружения магических угроз и реагирования на них. Уровни в S-ранге: Низкий: Способен обнаружить ауру изгнанных магов и определить их тип по цвету ауры. Средний: В дополнение к способностям Низкого уровня, они также могут в умеренной степени использовать магию Благословения, что делает их грозными противниками. Высокий: Oни обладают полным контролем над своими способностями к магии и пользуются большим уважением за свои навыки в бою и обнаружении. E-ранг Описание: Лица, дважды провалившие рейтинговую оценку. Они исключаются из рыцарского ордена и больше не имеют права к службе. Статус: Часто отводится гражданской жизни или другим мирным обязанностям в королевстве. Эти рейтинги помогают поддерживать порядок и гарантируют, что только самым способным людям будет поручена защита королевства и другие важные роли. ---------- Мысль из будущего Между любовью и ненавистью существует тонкая грань. Хорошо и плохо. Порядок, Хаос и все другие слова, которые являются полной противоположностью друг другу. Надеюсь, вы уже поняли, что я имею в виду, поэтому мне не нужно приводить больше примеров, чем первые три, которые пришли мне на ум. Но если вам нужно больше примеров, вы можете подумать о чистом и грязном, горячем и холодом, черное и белое. Возвращаясь к теме, наверное, все можно делится на хорошее и плохое. Вот так это было, как должно быть, и как должно было быть и вполне будет продолжать быть. Две разные стороны, и это должно быть ясно, как небо в солнечный день. Однако это гораздо сложнее, чем две совершенно противоположные точки зрения, точно как две разные стопки статей : одна об этом, другая — о том, но как можно все разделить только на две стопки если может существовать еще стопки с разными мнениями, я не пойму(не считая, что можно разделить стопку просто на хорошее и плохое мнение, а если и сделать так, куда девать нейтральное мнение?). Между горячей и холодной водой есть теплая вода, между белым и черным - серый, почему же тогда мы делим людей только на хороших и плохих? Есть очень простой ответ: нам легче поделить все на два и не задумываться, что есть люди которые не могут попасть в описание хорошего и плохого человека. Мы должны были быть этой стопкой, Хорошей, а остальные должны были быть той стопкой, Плохой. Но как эти стопки разделены, особенно если единственная разница заключается в том, как и с чем мы рождаемся, мне не понять. У меня был учитель истории, который сказал мне, что «террорист одного человека является борцом за свободу для другого человека» (его казнили довольно давно, потому что его считали его взгляды «угрожающими» Королевству, его взгляды не были ошибочными, хотя вы никогда не слышали, чтобы я этого говорил). Вся эта фраза фактически может подвести итог всей истории нашего Королевства. Мое Королевство разделено на две разные части. Изгнанные (раньше называемые Одаренные) и Остальные (люди, Богослужители). Как вы, скорее всего, догадались, Изгнанные — это те самые Плохие, а «мы» хорошие. Честно говоря, нет большой разницы между Богослужителями и Изгнаными, за исключением того, что они были созданы в разное время. Чтобы понять, о чем я говорю, я расскажу вам нашу историю. Скорее всего, раньше богов было больше, чем за последние 500 лет, что с ними случилось я не могу вам сказать, потому что просто не знаю. Никто не знает. Одни говорят, что они ушли в другие земли, которые тоже в них верят, другие говорят, что они убили друг друга в бою. Я бы сказал, что есть боги для каждого аспекта нашей жалкой жизни. (Мне нравится представлять, что существовал Бог обуви, а затем думать о религии в другом Королевстве, где нет такого типа Бога, и задаваться вопросом, не является ли все это просто ложью). Тем не менее, в то время где моя история происходит осталось всего пять богов: Бог Жизни, Бог Войны, Бог Богатства, Богиня Природы и Богиня Смерти. Тогда существовало два королевства, построенных близко друг к другу. (Ходят слухи, что много-много лет назад, когда они существовали только как племена, одно племя разделилось на два, но они решили жить рядом друг с другом на случай, если им понадобится помощь.) Одно из таких королевств, название которого затеряно в истории, стало более могущественным, чем другое, Королевство Вимарил. Несмотря на то, что жители этих королевств никогда не воевали, они часто вступали в конфликты. Безымянное королевство процветало, с его высокими замками, большой и сильной армией и процветающей торговлей а Вимарил, хотя и богатый по культуре и духу, изо всех сил пытался соответствовать военной мощи своего соседа. Постепенно напряженность между королевскими дворами росла, недоверие между королевствами углубилось. Мелкие стычки вдоль границы стали обычным явлением, и угроза войны нависла над обоими королевствами. В конце концов эта враждебность переросла в открытую войну. Королевство Вимарил, неспособное сравниться с мощью своего могущественного соседа, проигрывало битву за битвой. Их солдаты были храбры, но их ресурсы были на исходе. В отчаянии и на грани поражения люди Вимарила обратились за помощью к своим божествам, горячо молясь в величественных храмах, посвященных пяти богам: Жизни, Смерти, Богатству, Природе и Войне. Боги, тронутые молитвами вимарилианцев, спустились из своих небесных царств. Боги наделили их необыкновенными способностями. Люди становились ведьмами и волшебниками, оборотнями( превращались не только в волков) , обретали способность управлять стихиями, другие могли манипулировать эмоциями, некоторые могли управлять тенями или же управлять людьми с помощью голоса. Благодаря своим новым силам солдаты Вимарила переломили ход войны. В решающей битве они разгромили своего врага и двинулись прямиком к столице королевства. Они не оставили камня на камне, сравняв с землей великолепный город.И со временем имя этого королевства забылось. Одержав победу, боги решили остаться среди жителей Вимарила, хотя их точное местонахождение было неизвестно. Благословенных людей стали называть «Одаренные», и со временем дети родились с этими дарами. Некоторое время в Вимариле царил мир. Королевство процветало, а Одаренные стали почитаемыми героями. Они жили среди людей, используя свою силу на благо королевства. Со временем обычные граждане начали завидовать магии. Их зависть переросла в негодование, однако обычное население знало, что боги предпочитают их больше чем Одаренных. Несколько лет спустя Богиня Природы почувствовала, что ее конец близок (Боги не так уж и бессмертны). Она пошла в лес, опустилась на колени и медленно превратилась в камень. Из ее спины выросло дерево, обозначающее место ее последнего упокоения и она стала единой с природой. Богиня Смерти, почувствовав смерть сестры, бросилась на ее поиски, найдя её в таком виде она заплакала, и легенды говорят, что ее слезы образовали реку, которая течет и по сей день, ее воды пропитаны скорбью и воспоминаниями. Прошло много лет, негодование обычного население Вимарила росло, маги начали чувствовать себя изгоями. Когда короля убили, вина полностью упала на магов. Посыпались обвинения о том, что маги завидовали тому, что боги отдавали предпочтение простым людям. В ответ боги решили изгнать всех магов из королевства, веря в обвинения. Они даровали некоторым членам армии новый дар, называемый «благословением». Эти люди, известные как читатели ауры, могли определять тип магии по ее цвету и использовать магию Богослужителей для борьбы с Одаренными. Изгнание магов было жестоким , и они исчезли из Вимарила. Это было известно как Изгнание, когда вся Одаренные исчезли, а те, кто спрятался, убили. После этого была создана новая богиня, Богиня Судьбы. В изгнании, маги приступили к набегам на королевство, их гнев и обида переросли в акты мести. Они нападали на караваны, поджигали деревни и устраивали засады на солдат, дворян и членов королевской семьи. Шли годы, и жители Вимарила стали считать всех Одаренных жестокой и злонамеренной. Читатели Ауры безжалостно охотились за ними, и любую магическую находку убивали на месте. Некогда благословенные люди, теперь представляли величайшую угрозу, и королевство жило в состоянии постоянного страха и ненависти к магам, у одаренных появилось новое имя: Изгнанные. Но были ли виноваты все Одаренные( после Изгнания может быть и да), почему должны страдать все только из-за одного человека (конечно, если королевскую особу убил Одаренный, зная наших людей, они, вероятно, планировали сделать так, чтобы это выглядело так, будто это сделал Одаренный, звучит просто великолепно, не так ли?) ---------- Думать как то больно Ранним утром, когда первые солнечные лучи едва пробивались через занавешенное окно моей скромной комнаты, темные стены начинали оживать, нашёптывая истории прежних обитателей. Комната, кажется, была пропитана памятью, как будто сама её материя впитывала события прошлого, чувства, эмоции, опыт тех, кто жил до меня. Тишина, что окутывала меня в этот час, становилась почти невыносимой, как будто комната дышала воспоминаниями, которые я не мог ни разделить, ни понять до конца. В такие моменты человек ощущает себя частью чего-то большего, чем просто он сам. Он находится на границе между своим личным “я” и безликой, обширной реальностью, которую формирует история, время и множество поколений. Мне было всего пять лет, когда началась война. Мой отец, когда-то гордый и решительный солдат Вимарила, пал в сражениях Войны Крови. Как странно звучит это название — “Война Крови”, как будто это слово способно передать всю глубину ужаса, боли и смерти. Кровь, о которой говорилось в названиях и историях, давно потеряла конкретное лицо и стала символом чего-то непостижимо большого и разрушительного. Память о тех днях отрывочна, расплывчата — вспышки огня, крики, чёрные тени. Всё смешивалось в хаосе моего детского восприятия. Отец, каким он был? Лицо его давно растворилось в тумане забвения. Я не могу его вспомнить. Могу ли я его воссоздать? Лишь слабые, обрывочные черты всплывают в моём сознании, но каждый раз они расплываются, как неуловимые сны, которые ускользают от разума в тот момент, когда он пытается их ухватить. Это вечная борьба с забыванием — каждый день я пытаюсь восстановить картину прошлого, но она ускользает от меня с каждым моим шагом к ней. И мне кажется, что наше сознание подобно пещере, где эхо воспоминаний звучит глухо, и мы слышим лишь отголоски того, что было, но никогда не сможем вернуть целостную картину. Мы привязаны к прошлому, но оно, как вода, сквозь пальцы, уходит от нас, оставляя лишь иллюзии. Когда мне исполнилось десять лет, произошла новая трагедия, которая преследует меня до сих пор, словно кошмар, не имеющий конца. Рейд Изгнанников был как вспышка необъяснимого ужаса. Пламя, охватившее наш дом, было подобно гневу древних богов, слепому и разрушительному. Холодные, бездушные глаза Изгнанников проникли в мои воспоминания, как нож, оставив неизгладимые шрамы. Они врывались в нашу жизнь, уничтожая всё на своём пути, не оставляя ничего, кроме пустоты и страха. Моя мать, что была рядом, в какой-то момент просто исчезла. Я помню её объятия, её отчаянную попытку защитить меня, но внезапно всё стало чернотой. Хранители, которые прибыли слишком поздно, не смогли сделать ничего, кроме как стать символом беспомощности и ненужной надежды. Они пытались извиняться, обещали справедливость, но их слова звучали пусто в разрухе моего дома и сердца. Меня отправили в приют — место, где дни растягивались в бесконечную пытку. Надежда здесь умирала быстро, как лампа, оставленная без масла. Детство, которое должно было быть наполнено беззаботными играми и счастьем, здесь стало битвой за выживание. Мы не жили, а существовали, питаясь лишь скудными порциями, которые едва ли могли поддерживать в нас жизнь. В приюте время имело странное свойство: оно не просто тянулось, а растекалось, как густая смола. Жизнь превращалась в бесконечную борьбу с отчаянием, и каждый день приносил всё меньше причин продолжать борьбу. И всё же, несмотря на ужас вокруг, была одна надежда, одна яркая мысль, которая держала меня на плаву: Изгнанники должны будут заплатить за всё. Это чувство, в то время ещё неосознанное, было словно крохотная искорка, дающая тепло в мире, где царил мрак. Иногда я тайком крал с кухни кусок черствого хлеба, и этот маленький акт сопротивления казался единственным способом не сдаться окончательно. Это было моё скромное, бессмысленное, но всё же ощущение победы над судьбой. Когда мне исполнилось десять лет, всё изменилось. В приют пришёл Боголужитель, известный как Ткач. Его фигура была одновременно величественной и мрачной. Он словно выделялся на фоне общей серости, как нечто чужеродное и пугающее. Дети, в том числе и я, затаили дыхание, пытаясь угадать его намерения. Что он делал здесь, среди тех, кого уже давно забыли? Его взгляд остановился на мне, и в этот момент я почувствовал странную смесь ужаса и надежды. В его глазах было что-то такое, что заставляло меня поверить, что моё существование имеет значение, что я не просто ещё один заблудший ребёнок в этом бесконечном мире страданий. Он взял меня под своё крыло, и моя жизнь резко изменилась. В двенадцать лет он привёл меня на бал, где собрались боги. Это был момент, который я никогда не забуду: огромный зал, сияющий золотом и светом, казался нереальным. Боги и знать Вимарила, собравшиеся в этом зале, казались мне не людьми, а существами, стоящими вне времени. Я был как слепой котёнок, пытающийся ориентироваться в мире, который был слишком велик для меня. И вот, среди всего этого блеска и величия, ко мне подошла Богиня Судьбы. Её глаза пронизывали мою душу, как будто она могла видеть всё, что было сокрыто даже от меня самого. Она сказала: «Тебе суждено стать великим. Твой путь будет полон испытаний и триумфов, но в конце ты найдёшь свою истинную цель». Эти слова, прозвучавшие в тишине зала, стали для меня пророчеством, которым я буду жить всю оставшуюся жизнь. Но тогда, в тот момент, я чувствовал лишь замешательство и страх. Что значит быть великим? Какой ценой придёт это величие? Я не знал ответов, и, возможно, не узнаю до самого конца. Моя жизнь с тех пор превратилась в череду испытаний. Я часто возвращаюсь мыслями к тому моменту, когда Богиня Судьбы впервые заговорила со мной. Эти слова, звучащие в голове, стали для меня якорем и одновременно проклятием. ---------- Затишье перед бурей. Я не помню точного часа, когда началась подготовка к Празднику Нового Цикла этим утром. Только помню, что солнце было низко на востоке, окрашивая город в теплый, почти ласковый свет. Улицы Вимарила, которые обычно держали какое-то ленивое равнодушие, вдруг ожили сумасшедшей энергией. Торговцы суетились, расставляя свои прилавки, крича друг на друга в отчаянной попытке занять лучшее место на рыночной площади. Дети, грязные и весёлые, бегали между ногами старших, гоняясь друг за другом с беззаботной веселостью, которую я находил одновременно завидной и раздражающей. Правду говоря, я не любил Праздник Нового Цикла. Этот праздник, с его разговорами о возрождении и обновлении, казался мне жестокой шуткой. Каждый год священники храмов стояли перед толпой и говорили о том, как надо оставить старое позади, чтобы принять новое. Они пели свои гимны богам, их голоса поднимались в унисон, как стая голубей, взлетающих в воздух, и люди склоняли головы, вознося свои надежды и страхи, как жертвенных ягнят. И каждый год я стоял там, лицо моё было маской вежливого равнодушия, чувствуя только свербеж пустоты внутри. Наверное, дело было в Сортировке , которая нависала надо мной. Неделями я тренировался вместе с другими, зная, что вскоре боги сойдут с небес, чтобы посмотреть как нас оценивают. Говорят, что их взгляды могут пронзить плоть и кости, что они могут видеть в самую душу человека, определяя его ценность одним только взглядом. Мысль о том, что их взгляд будет направлен на меня, наполняла меня глубоким, почти парализующим страхом. Я пытался игнорировать это, отложить страх в сторону, но он продолжал преследовать меня, как тёмная туча на горизонте. Даже сейчас, когда я шел по шумным улицам, я чувствовал, как он давит на меня, тяжёлое бремя, которое угрожало раздавить меня своим бесконечным давлением. Проходя по улицам, я заметил, как люди на меня смотрят. Кто-то с любопытством, кто-то с презрением. Это взгляд, к которому я привык за эти годы. Сын благородного и простолюдинки, я был аномалией, предметом любопытства, живым напоминанием о союзе, который многие считали противоестественным. Нобили смотрели на меня как на пятно на их родословной, незаконнорождённого, недостойного носить их имя. Простолюдины, с другой стороны, смотрели на меня с подозрением, как на странное существо, застрявшее между двумя мирами, не принадлежащее ни к одному из них. "Смотри, это Каэлит," — я услышал, как женщина шепчет своей подруге, когда я проходил мимо. "Полукровка." "Да," — ответила другая, её голос был полон презрения. "Говорят, что его отец голубых кровей, а мать его, была простой трактирщицей." Я проигнорировал их слова, не отрывая взгляда вперед. Я слышал хуже за эти годы. Гораздо хуже. Я ускорил шаг, сердце колотилось в груди. Мне нужно было уйти, очистить разум. Не думая, я оказался на окраине города, где шум рынка уступил место более тихой, более мрачной атмосфере. Здесь, среди древних дубов и рушащихся каменных стен, покоились мёртвые Вимарила. Кладбище было разделено, с одной стороны лежали могилы солдат — тех, кто служил и умер в защиту королевства. Их могилы были отмечены величественными каменными монументами, каждая украшенная символами доблести. С другой стороны, в резком контрасте, лежали могилы простых людей — простые надгробья, не украшенные ничем, кроме имен и дат. Мои родители покоились в этих двух различных мирах мёртвых, разделённые не только их статусом, но и местом их последнего упокоения. Я медленно шёл, мои шаги эхом отозвались о камнях, пока я направлялся к секции, отведенной для солдат. Там, среди грандиозных надгробий и статуй, лежала могила моего отца. Это была широкая плоская каменная плита, вырезанная с его именем и датами жизни в широких, величественных буквах. Он был человеком силы, солдатом известным, и его могила была свидетельством этого. Она была окружена другими подобными камнями, все носили знаки военной службы и чести. Я стоял перед ней, мои мысли были бурей. Мой отец был авторитетной фигурой в моей жизни, символ дисциплины и долга. Я почти мог слышать его голос в своем сознании, строгий и неумолимый, напоминая мне о моих обязанностях. Он вселил в меня чувство долга, веру в честь, но оставил мало места для чего-то другого. В его глазах я был обязан следовать по его стопам, сохранять семейное имя с непоколебимой преданностью. И вот я стоял здесь, раздираемый между наследием его ожиданий и реальностью своих собственных сомнений. Я повернулся и направился к другой части кладбища — месту, где покоятся простые люди. Здесь лежала моя мать, её могила отмечена скромным камнем, маленьким и невзрачным. Её надгробье было вырезано с её именем и датами жизни. Она была нежной душой, моя мать, женщиной, которая находила утешение в тихих моментах и радость в самых малых вещах. Её могила была украшена несколькими увядшими цветами и мягким слоем опавших листьев, в этот раз я ей ничего не принес Я опустился перед её могилой, осторожно прикоснувшись к камню. "Мама," — прошептал я, голос мой был едва слышен. "Я не знаю, что делать дальше. Сортировка приближается, и боги... боги будут наблюдать. Я боюсь. Её могила, такая отличная от могилы отца, казалась предлагающей другой вид утешения. Будто в этом более простом, тихом месте её дух оставался, предлагая другой вид комфорта. Я представлял её мягкую улыбку, её глаза, полные тихой грусти, которая всегда была и утешительной, и меланхоличной. Она была женщиной любви и сострадания, резкий контраст к строгой силе моего отца. Когда я сидел там, погружённый в свои мысли, я уловил слабый шум — звук, как шелест бумаги о землю. Я посмотрел вниз и увидел маленький свернутый кусок пергамента, спрятанный среди трав у основания могилы моей матери. Моё сердце забилось быстрее, когда я потянулся за ним, пальцы слегка дрожали. Письмо было без знаков, без печати или указаний на его происхождение. Я осторожно развернул его, мои глаза пробежали по небрежно написанным словам. "Остерегайся затишье перед бурей. В тенях зреет беда, и не все переживут надвигающуюся бурю." Сообщение было загадочным, его смысл ускользал. Кто мог оставить это здесь? И зачем? Почерк был незнаком, и тон послания был полным чувства надвигающейся опасности. Я снова прочитал слова, пытаясь понять их смысл. Я оглядел кладбище, наполовину ожидая увидеть кого-то, наблюдающего из теней, но там не было никого. Вокруг было только молчание, прерываемое звуками моего собственного дыхания и шорохом листьев. У меня возникло чувство, что это предупреждение несло в себе нечто большее, чем просто предостережение. Нечто темное и могущественное, что грозило разрушить спокойствие нашего мира. Сжав письмо в руке, я встал, вновь ощущая тяжесть будущего и бремя ожиданий. Я решил, что это послание следует держать в секрете. Мои собственные страхи были уже достаточно велики, и мне не нужно было добавлять к ним ещё одну загадку. Я посмотрел на могилу матери в последний раз, собирая свои мысли и готовясь вернуться в шумный мир. К отцу я не пошел, а решил пойти туда куда я не решался пойти последние два года. К могиле друга. ---------- Раз Два Три, Друга Сожги. Воспоминание. Я чувствовал, как ноги подкашиваются, когда на площади началось то, что казалось нескончаемым кошмаром. Толпа вокруг меня гудела, как беспокойное море, но я не слышал ничего, кроме тяжелого гулкого стука своего сердца. Мой взгляд был прикован к фигуре, привязанной к столбу, и я не мог отвести глаз. Мой друг. Человек, которого я знал всю свою жизнь, стоял там, с привязанными руками, окружённый стражей и сухими дровами, сложенными вокруг его ног. Я ощущал, как в груди поднимается тошнота. Всё это произошло из-за меня. Я не мог скрыть правду даже от самого себя: всё началось с моего предательства. Всё началось с того дня, когда я пришёл к Ткачеву. Он был мудрым стариком, который всегда казался мне справедливым и мудрым, знал, что сказать в трудную минуту. Я пошёл к нему в поисках ответов, надеясь найти успокоение в его словах. Мой друг тогда говорил что-то о милосердии к Изгнанным. Он говорил, что среди них тоже могут быть те, кто ищет искупления, кто не заслуживает жестокой судьбы. Он сказал, что не все Изгнанные злые, что, возможно, даже среди них есть невинные души. В тот момент его слова показались мне опасными, предательскими. Но почему? Почему я так сильно испугался его слов? Я думал, что знал ответ. С самого детства нам внушали, что Изгнанные — это враги, что они потеряли милость богов и заслуживают только изгнания или смерти. Мы выросли, видя казни и слыша страшные рассказы о том, что они сделали. Для меня и других детей из деревни это стало непреложной истиной, догмой, которой мы не могли сомневаться. Мы смотрели на них, как на чудовищ, и боялись даже упомянуть их имя. Но он, мой друг, он видел что-то другое. Я не мог этого понять, не мог принять. И потому я пошел к Ткачу. Я решил, что должен что-то сделать, чтобы защитить нас всех. Пошёл к Ткачу и рассказал ему всё. Я думал, что делаю правильное дело, что таким образом защищаю своё королевство от врагов. Старик выслушал меня внимательно, его глаза были скрыты морщинами, но я видел, как его лицо омрачилось. Он сказал мне, что это очень серьёзное обвинение, что мы должны быть осторожны. Я думал, что на этом всё закончится, что мои сомнения развеются. Но через несколько дней началось расследование. Ткачев, верный своему долгу, не смог молчать. Властям сообщили о моих подозрениях, и вскоре моего друга схватили. Я не мог поверить, что всё зашло так далеко. Они начали допрашивать его, а затем искать доказательства его вины. Моё сердце разрывалось. Я хотел верить, что он не виноват, что всё это — лишь недоразумение. Но когда его привязали к столбу на площади, я понял, что надежды больше нет. Всё это — моя вина. Я чувствовал, как дыхание становилось всё более тяжёлым, горло сжималось от чувства вины и ужаса. Я был тем, кто первым посеял подозрение, кто дал толчок этой цепочке событий. Я стоял среди толпы, как загипнотизированный, наблюдая, как огонь пожирает сухие дрова, как пламя поднимается всё выше и выше, окружая его тело. Его крики раздавались над толпой, пронзительные и полные боли, они впивались в меня, как острые ножи. Я ощущал, как сердце сжимается от боли, и не мог сделать ни шага, чтобы помочь. Моя душа словно была разорвана на части, и каждая из этих частей плакала от невыносимой боли. Все эти люди вокруг, собравшиеся посмотреть на смерть, не видели того, что видел я. Они видели врага, предателя, который заслужил свою судьбу. Но я... я видел своего друга, человека, которого я предал, человека, который, возможно, просто хотел лучшего мира. Мои ноги несли меня, как на автопилоте, к месту казни, но я не мог подойти ближе, не мог встретиться с его глазами. "Почему, Каэлит?" — спросил он тогда, когда его руки были связаны. Его голос, хотя и был слабым, всё же прозвучал ясно и отчётливо в моих ушах. Я помню, как его глаза смотрели прямо на меня, не осуждая, а просто с печалью, с разочарованием. Они не горели ненавистью, как я ожидал, но были полны странного спокойствия. Почему он так посмотрел на меня? Почему не проклял? Его глаза стали для меня пыткой, гораздо худшей, чем любой удар. Они задавали вопрос, на который я не мог ответить. Они проникали в самую глубину моей души, вскрывали мои страхи, мои сомнения, мою слабость. Как я мог сделать это? Как я мог быть так слеп? Как я мог думать, что делаю правильное дело? Я надеялся на прощение, но я не мог простить себя. Теперь я стою здесь, сжигаемый своими собственными сомнениями и чувством вины. И это чувство вины, этот невыносимый груз на моей душе... он становится всё тяжелее с каждым днём. Я вижу пламя, отражённое в своих собственных глазах, и чувствую, как оно сжигает меня изнутри, так же, как оно сожгло моего друга. С каждым днем я все больше понимаю, что ничего не исправить. Вина, как червь, проникает в мою душу и грызет ее изнутри. Я стою перед могилой, на которую боюсь смотреть. Могила друга — не просто земля, укрывающая тело. Это — немое свидетельство моего предательства. Ночи мои стали кошмаром. В темноте, когда нет ни света, ни утешения, я вижу его лицо. Я слышу его голос, его крики, его последние слова. Они преследуют меня, и я не могу найти покоя. Ни один день не проходит без того, чтобы я не думал о нём, о его мучениях, о том, что я сделал. Я проклинаю себя за свой страх, за свою слабость, за то, что предал своего друга ради иллюзии безопасности. Я прихожу к могиле своего друга почти каждый день. Я стою там, вглядываясь в землю, будто ожидаю, что она даст мне ответы, которых я так отчаянно ищу. Но ответы не приходят. Только тишина. Только мертвая, холодная тишина. Иногда мне кажется, что я слышу его голос на ветру, шепчущий моё имя, как будто он всё ещё пытается связаться со мной из-за пределов этой жизни. Но может быть, это просто моя вина, играющая с моим разумом. И я возвращаюсь к мыслям о Ткаче, о старике, который всё это начал. Или я начал? Я уже не знаю, где заканчивается моя вина и начинается его. Он был мудр, но его мудрость оказалась фатальной. Он был справедлив, но его справедливость оказалась суровой. Я пошёл к нему, потому что доверял ему, потому что верил, что он сможет помочь мне увидеть истину. Но теперь я думаю, что может быть, я ошибался. Или, может быть, его истина была просто другой, не такой, как моя. И все же, несмотря на всё это, я не могу забыть, что Ткач был лишь катализатором. Я был тем, кто пошёл к нему. Я был тем, кто посеял семя сомнения. И теперь я вынужден жить с последствиями своего выбора. Моя душа покрыта шрамами от этих воспоминаний, от этой боли. Я не знаю, как дальше жить. Не знаю, как найти покой. Но одно я знаю точно: я никогда не забуду своего друга. Никогда не забуду того, что я сделал. И никогда не прощу себя. ---------- Праздничная маска Улицы Вимарила были живыми, полными звуков празднования. Гомон голосов, ритм барабанов, вихрь красок говорили о чем-то превосходном, глубоко укоренившемся в душе. Жизнь стремилась вперед, неудержимо, в этом грандиозном представлении, повторяющемся каждый год, но для меня это было лишь напоминанием о том, насколько я далек от всего этого. Смех, музыка, остроумные замечания шутов — это были не просто праздничные звуки, а звуки жизней, которые всегда были целыми, которые никогда не знали трещин одиночества. Каждый звук, каждое дыхание радости казалось насмешкой над тишиной, которая когда-то окутывала меня. Празднование Нового Цикла, во всей своей величественности, не было событием, которое я мог бы наслаждаться, как все остальные. Это был горький знак, напоминание о том, что время движется вперед, что прошел еще один год с тех пор, как я был ребенком, сидящим у окна сиротского приюта, наблюдающим, как мир празднует без меня. Прохождение времени, предназначенное для обновления, лишь углубило мое понимание одиночества. Каждый год празднования были ярким контрастом к холодной реальности тех, кто был забыть в темных углах. Мы, сироты, не были частью этого праздника, не были частью тепла, которым делились другие. Мы были зрителями, всегда за стеклом, наблюдающими, как цвета жизни разворачиваются на другой стороне, разделенные чем-то невидимым, но непроницаемым. Тем не менее, мир за пределами никогда не останавливался, никогда не заботился о нашей судьбе. Воздух был насыщен опьяняющим ароматом свежего хлеба, корицы и специй, смесью, которая привлекала чувства, заполняя разум теплом, которого я никогда не мог достичь. Это было странно, как что-то столь простое — запах — могло вызвать так много воспоминаний, ни одно из которых не приносило утешения. Толпы, одетые в яркие, праздничные одежды, текли как река через город, их движение свидетельствовало о энергии, пронизывающей празднование. Дети бегали вокруг, их радость была невинной и нетронутой, в то время как взрослые маневрировали вокруг них, балансируя собственное волнение с постоянной необходимостью сохранять контроль. И все же, что такое контроль на самом деле? Что он значил для этих людей, столь уверенных в своем месте в мире, для этих детей, которые никогда не знали заброшенности? Контроль был иллюзией, хрупкой вуалью, которую любое несчастье могло разорвать. Возможно, поэтому жонглер с его горящими факелами завораживал толпу. Его движения были плавными, его тайминг безупречным, и в любой момент он мог потерять равновесие. Он подбрасывал огонь высоко в воздух, бросая вызов гравитации на мгновение, краткий бунт против законов, управляющих миром. Толпа восторженно аплодировала, как будто и они бросали вызов чему-то, как будто в тот миг они могли забыть о тяжести своих жизней. Но огонь всегда возвращается вниз. Жонглер всегда ловит пламя, приводит его под контроль, и толпа вновь возвращается к своей комфортной реальности. Я не в первый раз задумывался, каково это — жить, как они, — без постоянного осознания теней, которые подстерегают за светом. Сказочник, окруженный детьми, плел историю о героизме, о свете, сражающемся с тьмой. История была стара, знакома, легенда, обещающая, что добро всегда восторжествует над злом. Дети слушали с благоговением, их глаза широко распахнулись от удивления храбрости Звездорожденного Героя. Но я не мог не думать о другой стороне этой сказки. Тьма, в конце концов, никогда не была по-настоящему побеждена. Она всегда ждала, наблюдая, выжидая, пока свет не станет тусклым, пока люди не забудут, что она когда-либо существовала. Последние слова сказочника повисли в воздухе: «Но даже когда Темный Лорд был повержен, Звездорожденный Герой знал, что тьму никогда не побеждают окончательно». Это была истина, которая отозвалась глубоко внутри меня. Тьма была не просто внешней силой; это было то, что жило в каждом из нас. Она пряталась в углах наших сердец, в местах, которые мы отказывались признать. Даже среди празднования существовала тьма, ждущая своего момента. И, возможно, для некоторых из нас именно тьма определяла нас больше, чем свет. Продолжая движение сквозь толпу, шепоты слухов становились все более заметными, как тонкая подводная течения под громкими празднествами. Люди говорили о Изгнанниках шепотом, их голоса звучали с ноткой страха. Это были не просто сказки о призраках, чтобы напугать детей; в их словах было что-то более ощутимое, что-то, что говорило о реальной угрозе. Странно, как страх мог пронизывать воздух, оставаясь незамеченным для тех, кто был слишком занят, чтобы его почувствовать. Я слышал, как кто-то в таверне говорил о том, как агенты Изгнанников проходят границы с помощью магических блокаторов, их ауры замаскированы под обычных граждан. Один человек усмехнулся над этой идеей. Сомнение цеплялось к его словам, как дым от факелов, оставляя после себя беспокойный осадок. Другие шептали о взятках, о стражах, готовых закрыть на это глаза за подходящую цену. Изгнанники были больше, чем просто изгои; они были внедренцами, проникающими в самое сердце королевства, их намерения были так же скрыты, как и их идентичности. Во всем этом была странная симметрия — празднование, свет, музыка — все это было отвлечением, тщательно продуманной иллюзией, призванной помешать людям увидеть правду. Но иллюзии никогда не длится вечно. Изгнанные не пришли просто нарушить праздник. Они пришли за чем-то гораздо большим, чем могло бы изменить баланс власти. Я подслушал, как одна пожилая женщина бормотала мяснику о том, что Изгнанные искали не только товары или богатство; они искали людей. И не просто кого-то — кого-то важного, чья судьба могла изменить ход событий. По мере того, как я продвигался дальше, слухи становились все мрачнее. Говорили, что люди в бедных районах внимательно слушают их обещания, их отчаяние делало их легкими мишенями для восстания. Даже среди элиты возникло беспокойство. Члены совета шептались о скаутов, движущихся по лесам, о незнакомцах, которые не были торговцами. Казалось, что весь город затаил дыхание, ожидая чего-то неизбежного. Изгнанники не просто планировали набег. Это было нечто большее. Они собирали союзников в городе, готовясь к моменту, когда праздник закончится, а тени поднимутся. Это всегда так — свет светит ярче всего перед тем, как тьма вернется. И я, идя по этим ярким, бурлящим улицам, чувствовал вес этого давления. Мир казался празднующим, радующимся свету, но я не мог избавиться от чувства, что мы все просто ждем, когда пламя обрушится. Среди радости толпы я не нашел утешения, только нарастающее чувство тревоги. Каждый шаг казался тяжелее, каждое дыхание более затрудненным, как будто я шел к невидимому обрыву. И, возможно, я так и делал. Тень Изгнанников нависала над городом, как приближающаяся буря, и когда я завернул за угол в узкий переулок, эта тень стала очень реальной. Рука схватила меня за руку, потянув в тусклый свет. «Расслабься», — раздался голос из темноты, тихий и успокаивающий. Но в мире больше не осталось спокойствия — не сейчас. Я прижался спиной к стене, обводя взглядом темный переулок, где узкие тени, казалось, сгущались. Не хватало только чего-то, чтобы развеять эту атмосферу, словно кто-то ждал своего момента, чтобы вырваться на свободу. — Кто ты? — спросил я, пытаясь звучать смело, хотя мой голос дрожал от чувства, которое я не мог подавить. Человек, который схватил меня, шагнул в тусклый свет, и я увидел его лицо. Это был незнакомец с острыми чертами, темными глазами, полными беспокойства. На его одежде были следы грязи, как будто он прошел через шторм. Его аура была странной — такого цвета я никогда не видел у не-у-кого. Оранжевый. — Меня зовут Рейн, — произнес он, его голос был низким и хриплым, как будто он долго молчал. — Я знаю, что ты думаешь, и я здесь, чтобы помочь тебе. — Помочь? — Я не мог не усомниться в его намерениях. Вокруг нас царила праздная атмосфера, но в этом переулке она исчезла, оставив лишь холод и напряжение. — Ты же не Изгнанник? Он фыркнул, как будто это было смешно. — Нет, я не Изгнанник. Я тот, кто хочет тебя предостеречь. Ты должен знать, что происходит. Эти празднования — просто завеса, прикрывающая правду, которая готовится вырваться наружу. Изгнанники не просто здесь, чтобы сеять хаос; они ищут тех, кто может помочь им в их планах. Мои мысли закружились. Этот незнакомец выглядел как человек, который слишком долго оставался в тени, но что-то в его глазах пробуждало интерес. — Как ты это знаешь? — Я прищурился, и волнение начало сменяться настороженностью. — Если ты Изгнанник? Он покачал головой. — Нет, я не тот, кем ты думаешь. Я работал на тех, кто пытается остановить их, но они всегда были на шаг впереди. Теперь у нас недостаточно времени. Тебе нужно убираться из города, пока еще можешь, возьми кого хочешь и уходи я это говорю всем. Я вспомнил о своих недавних мыслях о темных слухах, которые пронизывали празднование. То, что Рейн говорил, не звучало как фантазия — это была реальность, которая стала более осязаемой. — И что же я должен делать потом? — Я спросил, пытаясь понять его намерения. Он шагнул ближе, его голос стал тише, как будто он знал, что за каждым углом могут подстерегать уши. — Я могу показать вам путь к безопасному месту. Но ты должен мне доверять. Навыки, как у ваших могут быть полезны, и я не говорю это легкомысленно. Изгнанные хотят заполучить людей, которые могут их защитить, которых легко контролировать, а таких как вас сложно потому что вы похожи. Сомнение снова закралось в моем сердце. Вера в незнакомца казалась безрассудной, но желание избежать тьмы, надвигающейся на город, было слишком сильным, чтобы его игнорировать. Возможно, он был ключом к пониманию. — Я не собираюсь просто убежать, — произнес я, внезапно осознав, что страх может затянуть меня в ловушку. — Я хочу знать, что именно они планируют, и если надо остановит. Рейн улыбнулся, хотя его улыбка была полна печали. — Твое желание быть частью этого, возможно, приведет к тому, что ты станешь именно тем, кого они ищут. Но помни: чем больше ты узнаешь, тем больше рискуешь. Они не будут церемониться, если узнают, что ты на их пути. ---------- Отчаянные Меры Праздничная атмосфера Нового Цикла изменилась, словно один миг мог стереть радость множества людей. Радость толпы погасла, как пламя свечи на ветру. Звуки музыки и смеха, некогда громкие и всеобъемлющие, теперь затихали, унося с собой ощущение беззаботности. Я почувствовал, как что-то невидимое пробежало по улицам, будто сама реальность дрогнула, взметнув волну беспокойства. Вдалеке шум привлек мое внимание, крики — тревожные и настойчивые — становились всё громче. С каждым моим шагом краски мира тускнели, и тишина заполняла пространство, оставляя лишь гнетущее чувство надвигающейся опасности. Что-то происходило, и я был не единственным, кто это чувствовал. Я видел, как люди вокруг оборачивались, их взгляды и перешептывания указывали на одно и то же: неизбежность грядущего. По мере того как я приближался к центру смятения, передо мной открылась картина: четверо стояли в центре площади, окружённые стражей. Их простая одежда не могла скрыть того, что они не отсюда, их ауры нарушали гармонию серого, синего и белого, привычную для Вимарила. Их движения были слишком скованы, их взгляды — слишком осознанны. Они не принадлежали этому месту. Их взгляд, полный тревоги и расчетливости, выдавал их внутренний конфликт, будто они осознавали, что вступают на опасный путь. Стражники, с оружием наготове, замкнули круг, но четверо не двигались. Их тела оставались неподвижными, как если бы они уже были вне времени и исход был предопределен. Однако одна женщина впереди отличалась от остальных. В её глазах я не увидел страха — лишь тихую покорность, словно она давно ожидала этого момента. Не было случайности в их появлении; их присутствие говорило о чем-то глубинном, чего толпа не могла понять. Это был не просто момент схватки, а проявление чего-то неизбежного. Изгнанные не сопротивлялись. В их безмолвной покорности было что-то устрашающее. Они знали, что их схватят. В их движениях и лицах не было ни страха, ни надежды — лишь принятие. Казалось, что они уже прожили этот момент в своей голове, прошли через все возможные исходы и теперь просто ждали финала. Что это? Отвлечение? Ловушка? Или проявление той непостижимой судьбы, которая медленно, но неизбежно подводит нас к тому, что уже давно решено? Женщина, стоявшая впереди группы, сделала шаг вперед. Её голос прозвучал громко и отчётливо. Это не была дрожащая мольба отчаявшейся души — это было провозглашение непокорности, предупреждение для всех, кто готов был слушать. "Люди Вимарила, УСЛЫШЬТЕ МЕНЯ! Вы празднуете под защитой своих богов, слепые к истине, что ходит среди вас. Вы смеётесь, вы танцуете, но земля под вашими ногами уже трясётся, рушится под тяжестью лжи!" Её взгляд скользнул по толпе, останавливаясь на каждом человеке. В её голосе не было страха, лишь глубокая, непоколебимая уверенность, её руки сжались в кулаки по бокам. "Разве вы не чувствуете этого? Надвигающуюся бурю? Боги, которым вы доверяете свою защиту, не спасут вас от того, что приближается. Они отвернулись от тех, кого изгнали — от нас, тех, кого вы называете 'Изгнанными'. Вы помните, как нас называли? Нас называли 'Одарёнными'. ВЫ называли нас спасителями. Но мы — не тени! Мы восстали, и нас услышат!" Толпа зашумела, волнение пробежало по массам, но женщина лишь подняла голос, перекрывая этот шум. "Вы думаете, этот фестиваль значит, что вы в безопасности? Вы думаете, ваши стены вас защитят? Глупцы! Мы не пришли сегодня с оружием, но наше терпение на исходе. Вы отняли у нас — наши дома, наши семьи, наши жизни — и мы не будем ждать дольше. А потом вы жалуетесь, что это мы забрали ваши семьи!" Её глаза горели почти лихорадочным блеском, когда она произносила свои последние слова, голос её дрожал под тяжестью предупреждения. "Боги не могут защитить вас от ваших собственных грехов. Чёрт возьми, даже они согрешили! Они отвернулись от нас, они отвернутся и от вас, но вы увидите, что обречены не мы. Мы придём с огнём, с местью, и когда настанет время, ваш город — вы — сгорите, и даже боги не смогут встать у нас на пути." В тот момент, когда она произнесла "сгорите", я почувствовал её взгляд на себе на мгновение. Могла ли она знать? Знала ли она о Алвене, о том, что я сделал? Она слегка понизила голос, настолько, что мороз пробежал по коже у слушателей. "Готовьтесь, люди Вимарила. В следующий раз мы придём не для того, чтобы предупредить вас." Пока шёпоты толпы разносились, словно пожар по сухой траве, отдалённый звук бряцающей брони приближался. Сквозь расступающуюся толпу граждан приближался старший стражник, что было очевидно по замысловатому гербу, сверкающему на его нагруднике, отполированному до блеска, как будто в моменты кризиса его внешний вид был важнее хаоса вокруг. Граждане инстинктивно расступались, создавая расширяющийся проход, по которому он проходил. Лоб его был нахмурен от раздражения, а острый взгляд, скользнувший по собравшейся толпе с презрением, ясно давал понять, что сцена, разворачивающаяся перед ним, его не впечатляла. Он остановился перед рыцарем, который пытался контролировать ситуацию. Броня рыцаря была менее изящной и поцарапанной после недавних столкновений с Изгнанными. "Что здесь происходит?" — спросил он нетерпеливо, как будто само общение с подчинённым было ниже его достоинства. Рыцарь неуверенно переминался с ноги на ногу под взглядом своего начальника. "Сэр, произошло нарушение порядка — некоторые Изгнанные смешались с толпой. Они выкрикивали угрозы. Мы окружили их, но—" "‘Окружили’?" — стражник фыркнул, перебивая его. Его голос повысился. "Это ты называешь разбором с нарушителями? Стоите здесь и глазеете, пока горстка сумасшедших разглагольствует, как уличные проповедники? Это должно было быть закончено уже давно. Где остальные стражники?" Рыцарь тяжело сглотнул, стараясь сохранить самообладание. "Они были распределены по городу, сэр. Разбросаны по фестивалю, чтобы следить за возможными проблемами—" "И вместо этого ты позволил этому случиться прямо у себя под носом!" — его голос был холодным и острым. Я почувствовал, как напряжение в воздухе усилилось. За стражником появилась другая фигура. Её одежды, чёрные, как беззвёздная ночь, текли с грацией, почти неземной. Серебряные акценты, мерцающие, словно лунный свет, очерчивали края её рукавов и подола. Длинная, толстая цепь была обвита вокруг её талии, символизируя неизбежность смерти и души, связанные с её призывом. На груди её одежды, прямо над сердцем, была вышита плакучая ива. Ветви дерева свисали вниз, как будто оплакивая умерших, — безошибочный символ Храма Смерти. Её тёмные глаза скользнули по Изгнанным, холодные, как пустота. В её взгляде не было сострадания, только холодная расчётливость того, кто видел баланс жизни и смерти разыгрывающимся бесчисленное количество раз. Её бледная кожа резко контрастировала с тёмным одеянием, придавая ей почти призрачный вид, когда она двигалась, её шаги едва слышны. Когда она подошла к Изгнанным, её пальцы едва коснулись цепи на талии, мягкий звон металла прозвучал, словно далёкий колокольный звон, предвещающий смерть. Губы Хранительницы Тайн едва шевелились, когда она произнесла что-то слишком тихо, чтобы услышать — возможно, молитву или приговор. Но что бы она ни прошептала, этого было достаточно, чтобы завершить предвестие грядущего. Женщина из Изгнанных, только что произнесшая своё предупреждение, смотрела на них с вызовом. Её решимость не дрогнула. Она бросила последний взгляд на своих товарищей, прежде чем поднять глаза к небу. Сердце громко застучало у меня в груди. «Ничто из этого вас не спасёт», — прошипела женщина, громко, чтобы все услышали. Её голос был хриплым. «Вы думаете, что сможете остановить то, что уже идёт? Ваши боги вас оставили! Ваша судьба — ЗАПЕЧАТАНА!» Женщина двигалась с пугающей скоростью. Прежде чем кто-либо успел отреагировать, она вытащила из-под плаща маленький, спрятанный кинжал. В толпе раздался резкий вздох, но она уже действовала. Резким, точным движением она вонзила лезвие себе в грудь. Её губы скривились в последней, торжествующей улыбке, кровь хлынула по переду её туники, но её глаза горели триумфом, когда она рухнула на землю. Второй Изгнанный последовал за ней без колебаний. В мгновение ока он также выхватил нож и перерезал себе горло. Бульканье крови было быстрым и окончательным, когда он обрушился на землю. Двое оставшихся, наблюдавших за смертью своих товарищей, обменялись взглядами мрачного смирения. Они уже приняли своё решение — они тоже покончат с собой, спасаясь в этом последнем отчаянном акте. Один из них достал небольшой изогнутый нож, его руки слегка дрожали, когда он поднёс его к горлу. Рядом второй Изгнанный последовал его примеру, поднимая лезвие к своему. Но прежде чем они смогли завершить своё действие, стражники бросились в атаку. Они обезоружили Изгнанных до того, как те успели совершить последний шаг. Один стражник схватил мужчину за запястье в железной хватке, выбив нож из его рук, в то время как другой повалил женщину, вырвав кинжал у её горла. Их сопротивление было тщетным. Огонь их прежнего вызова угас, сменившись мрачным принятием своей участи. С угрозой покончено, двоих Изгнанных грубо потащили стражники, их лица отражали смесь поражения и неотступного вызова. Шёпоты облегчения и тревоги висели в воздухе, пока стража вела заключённых под наблюдением Хранительницы Тайн и некоторых членов Совета. ---------- Виселица. “Вы можете убить меня,” пробормотал изгнанник, его голос дрожал, но был полон непокорности, “но кровь ваших граждан потечет, прежде чем празднование закончатся.” Допросчик, человек с суровым лицом и глазами, холодными как сталь, сузил взгляд. “Ты хотел смерти?” — ответил он, в его голосе не было сочувствия. “Так ты её получишь. На рассвете, во время самого празднования, которое ты пытался разрушить. Ты предстанешь перед виселицей перед собравшимися толпами. Они будут радоваться, пока твое мертвое тело будет висеть.” С этими словами допросчик развернулся на пятках, подавая знак стражам забрать пленников. Взгляд изгнанника следил за ним, непоколебимый. *** Когда первые лучи восходящего солнца озарили Вимарил, площадь в сердце города начала заполняться нетерпеливыми гражданами. Воздух был свежим, пропитан смешанными ароматами. Сегодня был второй день празднования Нового Цикла, первого Ицеры. Улица, обычно широкая и открытая, теперь была переполнена людьми, стремящимися к центру площади, где виселица стояла как мрачный центр внимания. Семьи, пары и отдельные личности проталкивались через узкие проходы между палатками и прилавками. Дети сидели на плечах родителей, чтобы увидеть представление, их невинные разговоры поднимались над общим гулом толпы. Вчерашние праздничные цвета гирлянд и флажков развевались на утреннем ветру, резко контрастируя с мрачным событием, которое вот-вот произойдет. Когда заключенных вели к эшафоту, шепот толпы разросся в какофонию шептаний, создавая тревожное гудение, заполнившее площадь. Их голоса были пронизаны смесью любопытства и мрачного удовлетворения. “Слышали? Они Изгнанные,” — пробормотал кто-то, его голос едва выше шепота, но с нотками возбуждения. “Вчера на рассвете они пытались испортить наше празднование, говоря странные вещи.” “Бедные души,” — ответил другой голос, наполненный отстраненной симпатией. “Просто быть такими, как они — это приговор.” Толпа давно приняла судьбу Изгнанных как суровую, но необходимую справедливость. По мере того как шепот становился все громче, возникло ощутимое чувство отстраненности от реальности казни. Изгнанные, так или иначе, подписали свой приговор в тот момент, когда их начали считать изгоями. “Как вы думаете, они были замешаны в чем-то еще, чем просто проникновение в город и попытка сыграть роль проповедника?” — спросил кто-то. “Не важно,” — ответил другой голос. “Они Изгнанные. Одного этого преступления достаточно, чтобы заслужить смерть.” Толпа с нетерпением ждала представления. Заключенные подошли к платформе, их шепот стал тише, уступив место напряженному молчанию, нарушаемому лишь случайным шорохом одежды. С восходом солнца напор людей становился все плотнее, их коллективные взгляды были прикованы к платформе. *** Солнце поднялось выше, отбрасывая длинные тени на площадь казни, когда толпа начала рассеиваться. Настроение было сложным сочетанием облегчения и сохраняющегося беспокойства. Последние радостные крики давно затихли, уступив место приглушенному шепоту, пока площадь опустела, и люди вернулись к празднованию. Мои ботинки хрустели по снегу, когда я шёл рядом с друзьями, веселье возобновилось вокруг нас. Снег падал неустанно, покрывая город тихим сверкающим белым покровом. Снежинки прилипали к нашим плащам и волосам, медленно тая в тепле нашего дыхания. Рядом со мной Эри ворчал о предстоящем Рэйтинговых тренировках. “Клянусь, у них что-то против меня,” — пробормотал он, пнув снег. “Я быстрее половины людей, которых они поставили впереди меня на пробном рэйтинге.” “Может, им больше нравится твое лицо, когда оно ниже в списке.” Смех прошёлся по группе. Было приятно быть с ними — с моими друзьями. “Ты видел, как тот идиот пытался жонглировать огнём?” — засмеялся Вас. “Почти сжёг свой собственный плащ!” “Спасибо духу Ицеры,” — сказал Эри, качая головой и разговаривая сам с собой, не слыша никого другого. “Сжечь старое, привести новое.” “Ты видел того парня?” — засмеялся мой друг Джайс, хлопая себя по колену. “Он думал, что сможет очаровать толпу своим жалким выступлением. Как будто кто-то будет слушать или плакать за таких, как они!” “Говоря о чарах,” — вставил Вас, “я слышал, что они пытаются изменить способ оценки Ранжирования. Ты можешь поверить, что они могут оставить меня на том же уровне в следующем году с этими новичками?” “Удачи с этим,” — ответил я. “Я думаю, новичкам нужно тренировать дракона, чтобы догнать твои навыки.” “У нас все равно лучше, чем у этих Изгнанных,” — вдруг сказал Вас, когда смех утих. “Ты видел их лица? Думали, что смогут что-то изменить со всей этой ситуацией, а теперь посмотри на них.” Эри плюнул в снег. “Хорошо, что избавились. Они заслужили худшее после всего, что сделали. Думают, что они какие-то герои или повстанцы. Они просто жалкие. Если спросите меня, нам следовало разобраться с ними давно.” “Может, нам стоит устроить новый праздник — отпраздновать день, когда мы наконец избавимся от этой мрази,” — пошутил Яннис, усмехнувшись. “Я был бы первым в очереди на это.” “Я с вами,” — ответил я, улыбаясь. “Ничто так не оживляет праздник, как старая добрая казнь.” “Теперь они мертвы. Пусть гниют.” ---------- Когда боги замолчали Когда солнце склонилось за горизонт, небо вспыхнуло захватывающим зрелищем цветов. Оно было окрашено яркими оттенками оранжевого, алого и мягкого лаванды. Тускнеющий свет придавал золотистое сияние городу, превращая его знакомые улицы в волшебный пейзаж, который, казалось, пульсировал жизнью. Радостные звуки праздника Нового Цикла наполняли воздух. Смех раздавался, когда семьи собирались вокруг мерцающих костров, их тени танцевали, как призраки, на древних каменных стенах. Дети мелькали между гуляющими, их смех звенел как музыка, они кружились, расправив руки, пытаясь поймать первые снежинки, которые начали плавно падать с ночного неба. Пожилые жители города собирались вместе, делясь рассказами о старых временах, повествуя о великих битвах, которые они вели ради славы королевств. В воздухе витала атмосфера дружбы и радости. Но как только последние лучи солнца скрылись, и небо уступило глубокому индиго ночи, среди веселья зародилось беспокойство. Мерцающие огни костров, которые ещё недавно танцевали с жизнью, теперь отбрасывали длинные, искаженные тени, которые извивались и скручивались. Когда снег начал падать, он кружился в нежных снежинках, блестящих, как упавшие звезды. Свет тускнел, придавая городу золотистое сияние, преображая его привычные улицы в волшебный ландшафт, который, казалось, пульсировал жизнью. Радостные звуки праздника Нового Цикла наполняли воздух. Смех раздавался, когда семьи собирались вокруг мерцающих костров, их тени плясали, как гуляющие, на древних каменных стенах. Ветер усилился, принеся с собой зловещую тишину, которая давила на праздник, как незваный гость. Снег продолжал падать, нежный и сверкающий, но что-то ощущалось не так — словно сам воздух стал слишком тихим, слишком ожидающим. Тогда раздался первый крик, прорезавший радость, как нож. Звук был внезапным, сырым, таким, что казалось, время замерло на мгновение. Смех затих, лица повернулись в сторону вопля, растерянность распространилась, как волна по спокойной воде. Глаза метались от одного к другому, в поисках источника беспокойства в этот весёлый день. Но праздничная дымка делала трудным восприятие того, что могло бы быть не так. На несколько мучительных мгновений воцарилась тишина. Затем раздался второй крик — визг, более высокий, полный неоспоримого ужаса — и он эхом прокатился с другой стороны площади. За ним последовал звук бегущих ног, звяканье падающих предметов и панические вздохи. Радостная атмосфера рухнула, как стекло, упавшее с большой высоты. Третий крик прорвал воздух, громче. Ближе. И толпа погрузилась в хаос. Матери крепко прижимали своих детей, утаскивая их поближе. Друзья схватывали друг друга за руки, их голоса были полны панических вопросов, их дыхание было видно в холодном ночном воздухе. Паника распространилась, набирая силу, как огонь, раздуваемый неукротимым ветром. Те, кто был ближе к краю площади, начали бегать, толкая друг друга в отчаянной попытке убежать, в то время как те, кто оставался в растерянности, стояли на месте, не понимая угрозы, не зная, как реагировать. «Чёрт возьми, бегите. Что вы сидите тут, как чертовы статуи?» Из темноты они пришли. Из тенистого неба спустились оборотни, словно хищники, их облики были уродливыми и извращенными в тусклом свете луны. Их птичьи формы были искажены, неестественны — кошмарные силуэты, слишком массивные, сгорбленные, каждое их движение пронизано зловещей целью. Огромные крылья широко распахнуты, их “перья” вовсе не перья, а острые, как бритва, лезвия из полированного металла, каждое отточено до смертоносного блеска, отражающего и дробящего бледный лунный свет. Крылья блестели холодно, безжалостно, их извращенные формы отражались на снегу внизу, оставляя мимолетные серебристые отблески, которые исчезали, снова растворяясь в темноте. Они двигались с пугающей точностью, низко проносясь над городскими улицами, их огромные крылья разрезали воздух с убийственной скоростью. С каждым мощным взмахом крыльев воздух наполнялся жутким металлическим звоном, будто саму ночь разрезали невидимые ножи. Звук был низким, неумолимым, вибрацией, становившейся громче, когда они приближались. Сила их спуска поднимала порывы ледяного ветра, разбрасывая первые снежинки, закручивая их в бешеные вихри, которые мгновенно мерцали в лунном свете, а затем оседали на землю. Их глаза — если это вообще можно было назвать глазами — горели, как полые, светящиеся угли, в которых не было ни капли человечности. Только холодный, хищный голод, проникающий сквозь кожу, кости и душу. Они сканировали пейзаж внизу, выслеживая цели. Когти, длинные и блестящие, словно изогнутые лезвия из полированного железа, сжимались и разжимались, готовые рвать и разрывать всё на своём пути. Как могли боги создать такие порождения? Пролетая низко над булыжными улицами, их смертоносные крылья рассекали воздух, их края блестели, как воплощённое намерение убивать. Ночь наполнилась резким свистом металлических “перьев”, разрезающих плоть и кости, когда первые стражники пали под их натиском. Их тела рушились ещё до того, как скорость оборотней могла быть осознана. Не было времени на крики тревоги, не было шанса на защиту — только несколько приглушенных вздохов и мягкий, отвратительный глухой звук тел, ударяющихся о землю, сопровождаемый тяжёлой, окончательной тишиной. Оборотни не просто убивали — они посылали послание. В своих когтистых лапах они несли отрубленные головы городских стражей, их лица застыли в выражении шока и ужаса. Эти ужасные трофеи свисали, как мрачные знамена, когда оборотни парили над городом, кровь всё ещё капала с обезглавленных голов, оставляя тёмные пятна на белом снегу. Каждая капля крови раскрашивала пейзаж в ужасные оттенки красного. Зрелище было предназначено, чтобы деморализовать и напугать, пока оборотни кружили над городом, словно стервятники, их металлические крылья поблескивали в свете пожаров, охвативших город. Толпа сгущалась в панике, волнами текла в переулки и боковые улицы, а на городской площади остались разбросанные вещи и слабые отголоски отдаленных криков. Праздничные фонари давно потухли, а костры отбрасывали тени, насмехающиеся над ушедшим счастьем. Сверху оборотни медленно кружили, их крылья с острыми, как лезвия, краями, обагренные кровью, из которой капли падали на снег внизу, создавая зловещие пятна, растворявшиеся в холодной белизне. Они молчали теперь, почти благоговейно в своей жестокости, дрейфуя, словно мрачные вестники над разрушенной площадью, где пламя от пожаров отбрасывало ужасный свет на развалины. Под обугленным снегом мелькнуло движение — следующий отряд Изгнанных ступал из теней. Почему они не нападали вместе? Чтобы первая волна уничтожила первых стражников и граждан, а вторая добила тех, кто пытался защититься? Фигуры, похожие на призраков, скользили по узким улицам, их тела словно вытекали из тьмы и снова растворялись в ней, стирая грань между светом и мраком. Они двигались бесшумно, едва нарушая холодный ночной воздух, будто их ноги никогда не касались земли. Их формы мерцали и искажались, как пламя свечи, пойманное ветром, делая их невозможно четкими для взгляда дольше мгновения. Смотреть на них значило смотреть на живую тень — на существа, что двигались, дышали, будто сотканные из самой ночи. Их черты были размыты, пугающе человеческие, но неверные, нарушающие границы естественного. Там, где должны были быть глаза, светились тусклые, болезненные огоньки — два болезненных, чуждых света, которые, казалось, пронзали стены, плоть и камень. Эти глаза, хоть и холодные и мертвые, отражали жестокую, всезнающую насмешку, наблюдая с отстраненным интересом, как жители города в ужасе разбегались. Их тела были тонкими, почти истощенными, облаченными в обрывки одежды, которая двигалась, как дым, меняя формы с каждым шагом, оставляя за собой темные завихрения, что исчезали, прежде чем коснуться земли. Когда они двигались, за ними оставалась лишь тягостная тишина и липкий страх, висевший в воздухе, словно сырой туман. Тени вокруг, казалось, сгущались, вытягивались, жадно поглощая свет факелов и фонарей. Даже самые яркие огни меркли в их присутствии, свет, словно поглощаемый ненасытной пустотой, исходящей от каждой фигуры. Иногда они останавливались, будто изучая обстановку, слегка наклоняя головы в жесте, одновременно хищном и нечеловеческом. Затем, без предупреждения, их формы растворялись в лужах теней, скользя в трещины между камнями, вдоль стен, и вновь собираясь где-то совсем в другом месте. Казалось, они не были связаны ни плотью, ни костями, а лишь самой сущностью тьмы — частью ночи, пробудившейся из какой-то забытой древней страшной сказки. Для тех, кому не посчастливилось столкнуться с ними вплотную, воздух становился ледяным, насыщенным удушающим запахом сырой земли и тлена, словно сама земля открылась, чтобы поглотить весь свет и тепло. Дыхание становилось тяжелым, застревало в горле, пока тени сжимались, а звезды, казалось, отступали, оставляя лишь зловещий блеск тех кошмарных глаз, пристально смотрящих, ждущих. Быть рядом с ними — значит испытать первобытный страх, древний ужас, поднимающийся из костей, шепчущий о том, что в темноте скрывается что-то безымянное и ждущее. Мучительный огонь. Элементали сжигали всё, что видели, их ярость пылала за тех, кого сожгли на кострах: мужчин, женщин, детей… Битва была размыта, вспышками ужаса, криков и смерти. На одну долгую, мучительную минуту площадь застыла в гнетущей тишине, такой густой и удушающий., что казалось, воздух застыл. Звуки паники и крики ужаса словно испарились, оставив только треск огня. Ушли ли люди под землю? Возможно. Оставила ли королевская семья народ на произвол судьбы, уведя с собой лучших рыцарей и стражей? Безусловно. Они. Были. Брошены. Умирать. Все, кто не успел найти укрытие. «Ничто из этого вас не спасёт», — прошипела женщина, громко, чтобы все услышали. Её голос был хриплым. «Вы думаете, что сможете остановить то, что уже идёт? Ваши боги вас оставили! Ваша судьба — ЗАПЕЧАТАНА!» Где были боги? Разве не это она сказала? Где же наши боги? Помогите нам. Где наши боги? Жар костров слабо согревал, их пламя едва трепетало перед надвигающейся бурей, длинные дергающиеся тени тянулись по булыжнику, искажая пространство. Холодный ветер прокрадывался на площадь, неся с собой жуткий стон. Сквозь дым доносилась песня сирены. Сначала тихо, словно забытая мелодия… “Слушай ветры ночные, шепчут они, Сказание боли, что скрыто в тени. Под светом луны, безмолвным, пустым, Кровь королей и крестьян льется един.” Мягко… как перья. “В тенях, где сердца разбитые плачут, Там, где призраки прошлого мир не найдут, Пою я о клятвах, в пламени сгоревших, О городах и матерях, слезы проливших.” Но с каждой секундой песня крепла, вплетаясь в улицы и переулки, прокрадываясь в мысли тех, кто не успел спуститься в убежища. Тех, кто прятался в темноте своих полусгоревших домов. Она парализовала их. Проникала в разум, обвивала чувства словно шелковая петля, затягиваясь с каждым мучительным, дрожащим звуком. “Иди же, душа, услышь мой зов, Ночь глубока, и путь так суров. Оставь свой страх, конец уж близок, Холод прогонит твой страх, как призрак.” Эта песня была бархатной ловушкой, вытаскивающей самые глубокие, самые уязвимые эмоции. Она точно не была предназначена для утешения. Когда сирены шли по горящим улицам, их цель была ясна — заставить каждого почувствовать весь ужас, пока он не поглотит их. Каждая нота скручивала и рвала ткань их разума. “В глубинах ждём, чтоб вновь восстать, С разбитыми сердцами и ложью вековой, Когда свет погаснет, и всё пропадёт, Изгнанные явятся, не считая потерь.” И тогда раздался смех. Сначала едва слышный, похожий на шёпот, это был насмешливый ропот, что поднимался из теней, как змеиное шипение. Он словно полз по холодному воздуху, растекаясь, как чернила в воде. Но звук крепчал, усиливаясь с каждой секундой. То, что начиналось как лёгкое эхо презрения, вскоре превратилось в полный, пронзительный, до костей пробирающий хаос. Этот смех нарастал, эхом звуча в каждом разуме. В нём не было радости — лишь извращённое удовлетворение чего-то, слишком долго отвергнутого. Этот смех, если его можно было назвать так, был безошибочным знаком того, что Изгнанные пришли. Как и обещали. Чтобы разорвать город на части. Огонь бушевал без контроля, жадно пожирая стены и двери, выжигая всё с неутолимой яростью. Жар искривлял металл и дробил камень. Густой дым клубами поднимался вверх, удушающими потоками заволакивая небо, словно тёмные предвестники беды. Пламя отбрасывало зловещий, пляшущий свет на стоящих Изгнанных, которые, стоя среди хаоса, оставались невозмутимыми. Их тени растягивались и уродливо искривлялись на фоне пылающего ада, делая их фигуры огромными, потусторонними. Где же боги. Где же боги. Где же боги. Где же боги. Где же боги. Где же боги. Где же боги. Где же боги. Где же боги. Где же боги?!?!! Вы обещали защитить нас! Снег продолжал падать — нежный и чистый, мягко устилая город, словно насмехаясь над разрушением внизу. Каждая снежинка ложилась на обгорелые руины, её яркий, нетронутый белый цвет зимы сталкивался с кровью и пеплом, создавая жуткий контраст. Снег таял, касаясь жара, с тихим шипением исчезая. Крики. Грохот бегущих ног. Плач тех, кто пытался сбежать. Двери свисали с петель, обугленные и сломанные, покачиваясь от ветра. Окна взрывались под давлением огня, стекло разлеталось наружу, как острые, блестящие звёзды. Изгнанные не покинут город, пока он не скроется под алым саваном окровавленного снега. ---------- Кровь и Пепел Площадь была мрачной картиной отчаяния и разрухи, кошмаром, воплотившимся в реальность. Последний раз подобное случилось 13 лет назад. Огни всё ещё тлели, их угасающие угольки отбрасывали слабое, мерцающее свечение на снег, теперь утоптанный в мутную красную кашу под бесчисленными паническими шагами. Едкий запах дыма и чего-то ещё… густо висел в воздухе, смешиваясь с металлическим привкусом крови и кислым потом страха. Над всем этим витала едва уловимая, преследующая мелодия песни сирен, проникая в руины словно живое существо. Здания, когда-то гордо возвышавшиеся как символ силы и истории Вимарила, теперь превратились в обугленные останки. Их искорёженные конструкции выступали на фоне тусклого, неровного света оставшихся языков пламени, отбрасывая зубчатые, угрожающие тени на площадь, словно когти зловещего чудовища. В центре разорения сжавшаяся в ужасе толпа перепуганных граждан была загнана в остатки рыночной площади. Принуждённые встать на колени в грязном, залитом кровью снегу, они представляли собой жалкое смешение торговцев, нищих и семей — тех, кто оказался слишком медлительным или несчастливым, чтобы укрыться в подземных убежищах. Их одежда висела на них в изорванных лохмотьях, лишённая всякого намёка на достоинство. Торговцы, когда-то облачённые в богатые туники глубокого алого, изумрудного и сапфирового оттенков, окрашенные дорогими пигментами и украшенные вышивкой с изысканными узорами из виноградных лоз и золотых нитей, теперь выглядели не лучше крестьян. Их одежды были обожжены и покрыты копотью, сложные узоры поблекли или смешались с кровью. Крестьяне пострадали не меньше. Их грубая шерстяная одежда, и без того потрёпанная до нападения, была промокшей и затвердевшей от морозной сырости. Грубая ткань прилипала к их дрожащим телам, не предлагая никакого тепла в противовес леденящему холоду. Среди толпы сидела маленькая девочка, её руки судорожно сжимали простой бежевый платок, плотно обёрнутый вокруг плеч. Тонкая ткань, изношенная и протёртая до дыр, была лишь тщетной преградой как от зимнего холода, так и от окружающего ужаса. Её широко раскрытые, покрытые слезами глаза метались между мрачными фигурами Изгнанных, а лицо побелело от страха. Случайная женщина из толпы протянула к ней руку, пытаясь хоть как-то защитить. Женщина крепко обняла её. Пламя поблизости отражалось в их глазах — полных страха, безысходности. Ни слова не прозвучало между ними; ни крик, ни мольба не осмелились нарушить тишину. Вперёд вышел предводитель атаки Изгнанных, его силуэт внушительно выделялся на фоне тлеющих руин. Его фигура отбрасывала длинную, тёмную тень на беспомощную толпу. Казалось, что воздух вокруг становился холоднее, будто само его присутствие вытягивало тепло из ночи. Его плащ — лоскутное одеяние из добытых в боях тканей, несоответствующих кож и обожжённого великолепия — волочился за ним по грязи. На ветру плащ вздымался, словно живой. На нём была тёмная, угловатая броня, которая неестественно облегала его фигуру. На шее у него висел кулон — зубчатый обломок обсидиана. Его поверхность была гладкой и поблёскивала, словно внутри содержалась сама бездна. Камень, казалось, поглощал слабый свет, отбрасывая холодные блики в глаза тех, кто осмеливался смотреть на него слишком долго. Когда он заговорил, его голос прорезал тишину, словно клинок, врезающийся в плоть. — Посмотрите на себя, — Оскалился он, его голос возвысился над треском огня и едва слышным эхом песни сирен. Его глаза — холодные, чёрные пустоты — обшаривали толпу, изучая сжавшиеся фигуры с почти хищным голодом. — Вы трусы, валяющиеся в грязи, как крысы. Ваши боги, ваши драгоценные правители — где они сейчас? Прячутся под землёй, как черви, оставляя вас один на один с пламенем. — Его взгляд прошёлся по дрожащей толпе, а губы искривились в усмешке, за которой последовал насмешливый смех. Он сделал шаг вперёд, и все инстинктивно отпрянули, словно само его присутствие могло убить их. Его глаза горели неугасимой яростью — глазами человека, который страдал всю свою жизнь. И действительно, он знал, что такое страдание. — Ваши короли пируют, пока вы голодаете. Ваши лорды сидят в позолоченных залах, жиреют, пока вы чахнете на улицах. А вы — вы — ползаете здесь перед нами, всё ещё цепляясь за их ложь, за их обещания защиты. Скажите мне, — прошипел он, — где теперь их защита? Где ваши благородные спасители? Эти слова зависли в воздухе, словно вызов, словно обвинение, разрезая всё глубже с каждой секундой. Наступившая тишина была тяжёлой, удушающей, и единственным ответом стали тихие всхлипы. Губы предводителя растянулись в зловещей ухмылке, обнажая жёлтые зубы, когда он шагнул ближе, его сапог утонул в снегу. — В конце концов, — прошипел он, повернувшись в сторону одного из торговцев, — вы все сгорите. Слова разнеслись эхом по всему рынку. Его голос, пропитанный презрением, звучал как гром в неподвижной тишине, заглушая слабый плач ребёнка в толпе. Изгнанные за его спиной переминались с ноги на ногу, их беспокойные движения лишь усиливали давящую напряжённость. Один из Призраков — чьё закутанное в капюшон тело было едва различимо на фоне мрачного пейзажа — привалился к полуразрушенной телеге. Его резкие черты исказились в утрированном недовольстве. Он скрестил руки с видом полного безразличия, а длинные полотнища его чёрного плаща растекались по земле у ног. Его бледная, почти прозрачная кожа поблёскивала в отблесках огня, а глаза, сверкающие раздражением, хищно блуждали по сцене. Он лениво постукивал пальцами по своему запястью, явно раздражённый затянувшейся речью. Громко вздохнув, он начал постукивать по краю телеги с ещё большей скукой. — Это слишком долго, — пробормотал он. — Город уже в пепле. Давайте оставим их гнить и покончим с этим. Воспоминание “У нас все равно лучше, чем у этих Изгнанных,” — вдруг сказал Вас, когда смех утих. “Ты видел их лица? Думали, что смогут что-то изменить со всей этой ситуацией, а теперь посмотри на них.” Эри плюнул в снег. “Хорошо, что избавились. Они заслужили худшее после всего, что сделали. Думают, что они какие-то герои или повстанцы. Они просто жалкие. Если спросите меня, нам следовало разобраться с ними давно.” “Может, нам стоит устроить новый праздник — отпраздновать день, когда мы наконец избавимся от этой мрази,” — пошутил Яннис, усмехнувшись. “Я был бы первым в очереди на это.” “Я с вами,” — ответил я, улыбаясь. “Ничто так не оживляет праздник, как старая добрая казнь.” “Теперь они мертвы. Пусть гниют.” Конец воспоминания Пусть гниют. Пусть. Гниют. … … … Его губы изогнулись в презрительную усмешку, когда он бросил взгляд на лидера. — Всё это представление бессмысленно. — Терпение, — резко ответила ведьма, стоявшая в нескольких шагах от него, её зелёные глаза едва светились в тусклом свете. Тонкие, зловещие искры магии освещали её иссушенное лицо, отбрасывая мерцающие тени на скулы и затемнённые черты. Она была одета в мантию глубокого темно- синего цвета, оборванную по краям, но украшенную хаотичными узорами из серебряных нитей. — Нам нужны знать их знатные и королевские особы. Нам нужны их святые места. Нам нужно сжигать их в этих святилищах. Ты хочешь оставить работу наполовину сделанной? Призрак усмехнулся, его выражение лица омрачилось ещё больше. — Какие короли, какая знать? Никто их не видел. Скорее всего, они мертвы или прячутся под землёй, как черви. — Он резким движением руки указал на согнутую толпу, его голос был полон сарказма. — Прими это, ведьма. Их нет, а мы теряем время. Её губы изогнулись в едва заметную улыбку. — И скажи- же, что именно ты ожидал? — начала она, её голос был плавным. — Ты думали, что они выйдут на вечернюю прогулку? Может, подумали, что они будут бродить по площади, предлагая себя с вежливым: «О, как неожиданно увидеть вас здесь в такой поздний час?» Честно говоря, твоя тупость вдохновляет. Она чуть наклонила голову, насмешливая улыбка так и не исчезла. — Конечно, они прячутся. Они не идиоты, в конце концов. Хотя, наверное, приятно видеть, что ты так полностью их недооценил. Всегда хорошо ставить планку так низко, не так ли? Как и уровень твое интеллекта. Её тон стал ещё более язвительным, когда она сделала шаг вперёд, её руки лениво искрились магией. — Так что, пожалуйста, просвети нас всех. Каков будет твой блестящий план? Нам стоит совсем прекратить поиски и оставить их святилища нетронутыми? Те самые святилища, которые вели наш народ все эти годы к их гибели? Или, может быть, ты предпочел бы сесть и подождать, пока они чудесным образом доставят себя к нам? Поделись — это должно быть откровением. Она замолчала, позволяя тишине затянуться, её взгляд был непреклонен. — Нет? Ничего? Как удивительно. В следующий раз сообщи нам, если планируешь предложить что-то большее, чем просто твой очаровательный пессимизм. Это всегда так полезно. — Я… или мы уйдём, сохранив свои жизни, — ответил Призрак. Он оперся на телегу, крепко скрестив руки на груди. — Стражи — сколько их ещё осталось — не будут прятаться вечно. И когда они придут, они не будут так неподготовлены, как эти крестьяне. Помните? Мы ещё не встречали Стражей. Они либо готовятся к атаке, либо прячутся. — Его взгляд скользнул к толпе. Ведьма, желавшая вставить очередное замечание, замолчала, когда лидер поднял руку, требуя подчинения малейшим жестом. — Хватит, — его взгляд прошёл по спорящим подчинённым, заставив их замолчать. —Заканчивайте. Сейчас же. Повернувшись снова к дрожащей толпе, огонь отражал их слёзы, подчеркивая страх, смешанный с выражениями их лиц. Он сделал решительный шаг вперёд, снег заскрипел под его сапогами. Он вытащил свой меч. … … Тк. … — Вы скажете нам, где они, — приказал он. — Где прячутся ваши лорды и короли. Говорите, и, может быть, вы увидете ещё одно утро. Кроме него, конечно, — он издал звук, похожий на смех. — Осмельтесь. противостоять нам, и вы получите такую же участь, как он. Некоторое время единственным звуком был отдалённый гул сирен, их песня была как привидение. Затем, нарушив тишину, один из мужчин в склонившейся толпе поднял голову. Он был стар, его шикарные одежды почернели от копоти и были порваны в нескольких местах. — М-мы не знаем, где они, — сказал он. — Никто из нас не знает. Челюсть лидера сжалась, его губы сжались в тонкую линию. Его тень упала на торговца, как покров, затмив тусклый свет окружающих огней. Он медленно подошёл, каждый его шаг был осознанным. Торговец вздрогнул. — Ты не знаешь? — Тон лидера опустился до угрожающего шепота, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Или ты просто не хочешь мне говорить? — Он немного наклонился, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом мужчины. — Тогда ты для меня просто… бесполезен, — сказал лидер, поворачиваясь спиной к торговцу, словно существование этого человека уже было стерто из его разума. — Ты же говорил, что сделаешь с ними то же самое, как с этим человеком, если они осмелятся противостоять тебе… — О, не сомневайся в моих словах, сейчас не время для таких вопросов. … … — Стражи, — прошипел кто-то. Выражение лица лидера исказилось в злобную гримасу, ярость с трудом сдерживалась. Лидер на мгновение усомнился в своём решении, и чёрный огонь вспыхнул и исчез, когда он резко развернулся, его движения были решительными. — В строй! Уходим. Сейчас. Изгнанные пришли в движение, тени изменились, когда сливались с темнотой, их формы исчезали в ночи. Ведьмы погасили свои светящиеся заклинания и прошептали заклинания, остатки их магии оставляли слабые следы света в воздухе. Оборотни возвращались в свои птичьи образы, крылья расправлялись, оставляя слабые следы света в воздухе. Песни сирен ослабели, их голос сменился звуками исчезающих плащей и стуком сапог по окровавленной земле. Но в спешке отступления Изгнанные показали всю глубину своей жестокости. Оставленные в хаосе их предполагаемые союзники — бедняки и отчаянные жители трущоб Вимарила, те, кто присоединился к Изгнанные в надежде на восстание, перемены и шанс вырваться на свободу. Эти союзники, теперь уже бывшие союзники, широко раскрыли глаза, глядя на отступающих Изгнанные, большинство пытались бежать. — Подождите — а как же мы? — воскликнул один из них, его голос дрожал от отчаяния. Но Изгнанные не ответили. Их фигуры уже исчезли в темноте. Первая волна стражей хлынула на площадь. Их доспехи блестели в тусклом свете умирающих огней, и их оружие сверкало, когда они подняли его высоко. Паника охватила оставленных союзников. Некоторые пытались убежать, скользя и спотыкаясь в мокром снегу, другие поднимали оружие в тщетной попытке защититься. И тем не менее, они не могли противостоять им. Сквозь всё это продолжал падать снег, мягкий и неумолимый, покрывая землю, где кровь смешивалась с пеплом. ---------- Сквозь дым и тени Холодный ветер резал улицы Вимарила, обжигая мою кожу, когда спускался с холмов, окружавших город. Он нес с собой резкий запах горящей древесины, едкий смрад золы и тлеющих углей, который пропитывал воздух. Густой, удушливый запах горящей плоти смешивался с вездесущей пылью, вытягивая жизнь из города. Теперь даже воспоминания о празднике казались испорченными, радость празднования Нового Цикла была затмена суровой реальностью того, что последовало за ним. Колеблющийся свет от огней мягко отражался на вечернем небе. Улицы лежали зловеще тихие, за исключением слабого скрипа зданий, стонущих под тяжестью разрушений. Привычный гул жизни — грохот телег, гул голосов, ритмичные шаги занятых прохожих — замолк. Единственными звуками теперь были треск пламени, звон оружия и напряжённый, почти невыносимый гул, повисший в воздухе. Я стоял среди рядов низших рыцарей и стражей, прижавшись спиной к холодной каменной стене казарм, спрятавшись в тенях, куда едва доходил свет огня. Холод камня пробирался сквозь одежду, напоминая о ледяном ночном воздухе, но дрожал я не от холода. Это был груз момента, осознание того, что всё изменилось в одно мгновение. Мы не должны были быть здесь. Мы не должны были сражаться — по крайней мере, пока. Не сейчас, когда рыцари более высокого ранга уже получили инструкции, когда планы битвы были приведены в действие. Но этой ночью в воздухе было что-то другое, что-то, что я не мог до конца объяснить. Это был не только запах огня или звуки криков. Это было ощущение надвигающейся гибели, бури, которая собиралась на горизонте, приближаясь с каждой секундой. Неспокойное чувство грызло меня изнутри. Я чувствовал беспокойное движение ветров и где-то в глубине сознания знал, что это не будет обычное сражение. Вас стоял рядом со мной, его пальцы отбивали нервный ритм на рукояти меча. Резкий свет от ближайших факелов играл на его лице, отбрасывая меняющиеся тени, которые делали его старше, а его нахмуренные брови говорили о том, что он искал что-то — или кого-то, — чтобы обвинить. — Что-то тут не то, — пробормотал Вас, отсутствие его обычной улыбки выглядело почти тревожно. Голос его был низким, но острым, словно он сдерживал крик к небесам. — Мы просто должны стоять здесь? Ждать, пока они там… что? Спасут мир? — Он покачал головой, а его костяшки побелели от того, как крепко он сжимал меч. — Не верю. Эри стоял в нескольких шагах, слегка опираясь на своё копье. Его небольшая фигура казалась обманчиво спокойной. Он сразу ничего не сказал — он никогда не спешил с ответами, — но его молчание не было равнодушным. — Ты не веришь? — вмешался Джайс, отталкиваясь от стены, на которую он до этого опирался, словно это была обычная тихая ночь. Он поправил доспехи, его улыбка была широкой, почти пугающей. — Мне всё равно, что нам сказали. Эта идея — «оставайтесь и ждите» — полная чушь. Когда появятся Изгнанные, им понадобятся все. — Он бросил взгляд на Васа, его карие глаза блестели от безрассудного энтузиазма. — Мы ведь не из тех, кто сидит сложа руки, верно? — Пожалуй, нет, — ухмыльнулся Вас. Я перенёс вес тела с одной ноги на другую. Они были правы. Старшие ранги готовились часами. Они организовались, собрались и отправились сражаться с Изгнанными, а нас оставили здесь. Какой смысл был во всех наших тренировках, если мы должны стоять в стороне? — Идём, — наконец сказал я. Эри слегка наклонил голову, его серебристые глаза прищурились, как бы говоря: «Ты уверен?» — Конечно, идём, — ответил Вас без колебаний, его улыбка вернулась, хотя не совсем коснулась глаз. — Ты всегда втягиваешь нас в свои проблемы, Кэйлит. Почему бы не продолжить? — Мои проблемы? Это ты начал. — Да, но на этот раз без геройства, — добавил Джайс, с хрустом разминая пальцы. Его движения были почти театральными. — Держимся вместе, ладно? Никаких этих «одинокий волк спасает мир», что вы так любите, Вас и Кэйлит. — Я не… Мы не делаем этого, — пробормотал я, вызвав смешок почти у всех остальных. — Делаете. Но ладно. Мы пойдём. Только… не заставьте меня пожалеть об этом. На мгновение наступила тишина, такая, которая бывает прямо перед бурей, когда мы обменялись взглядами и молчаливыми обещаниями. Мы двигались по теням с ловкостью людей, которые с детства привыкли пробираться мимо комендантского часа и уклоняться от патрулей. Улицы были зловеще тихими, но вдалеке доносились звуки: звон мечей, отдача приказов и крики. Факелы, освещавшие стены, отбрасывали длинные, мерцающие тени, рисуя наш путь в черном. Вас шёл впереди, его движения были быстрыми и уверенными, хотя он всё время оглядывался, чтобы убедиться, что мы следуем за ним. Эри держался ближе ко мне, его копье было направлено под углом, готовое к действию в любую секунду. Джайс замыкал группу, его волнение было почти заразительным: — Это будет легендарно! Когда мы приблизились к восточным воротам, воздух стал густым от запаха пота и металла. Стража была наготове в полной силе. У меня скрутило живот при этом виде. Они все выглядели такими уверенными. А мы? — Нас поймают, — пробормотал Эри себе под нос. — Это безумие… — Нет, нет, нет, — ответил я. — Это необходимо. Если мы этого не сделаем, то можем даже не называть себя рыцарями. — А если мы провалимся? — Мы не провалимся, — сказал я. — Мы не можем. Джайс закатил глаза, легонько толкнув Эри локтем. — Перестань так много думать. У нас всё получится. Правда, Вас? Вас сначала не ответил. Он был слишком занят, сканируя путь впереди. — Да, — наконец сказал он. — У нас всё получится. Но потом, где-то среди хаоса — скольжения по переулкам и метаний за углами — это произошло. В один момент мы двигались как одно целое, а в следующий… Я не знаю, кто потерял из виду кого первым — возможно, это был я, может, Джайс или Эри, — но как-то в этом бешеном темпе шагов мы все медленно разъединились. И теперь я остался один. — Вас? — позвал я, не слишком громко, но и не шёпотом. Достаточно громко, чтобы меня услышал тот, кто должен был. Я обернулся, пытаясь разглядеть что-то в темноте, но все переулки выглядели одинаково. — Эри? Джайс? Тишина. Даже слабого шороха шагов не было слышно. — Черт. Черт. Черт! — пробормотал я себе под нос, едва сдерживая панику. — Мы же должны были держаться вместе, помнишь? Это был план. Но нет, тебе просто нужно было витать в своих мыслях, и теперь посмотри, что произошло. Ты потерялся. Я бежал через переулки, надеясь, что случайно найду своих друзей в одном из них. Моя рука сжала рукоять меча так крепко, что пальцы заныли. Я не мог позволить себе потерять голову — не сейчас, не тогда, когда Изгнанные, возможно, где-то поблизости. Сомнения точили меня изнутри. А что, если кто-то из них ранен? Что, если их схватили? Изгнанные могли быть где угодно — наблюдать. Мое дыхание стало прерывистым, а тяжесть этих вопросов обрушилась на меня, словно удушающий покров. Я не мог допустить, чтобы это случилось снова. Я не мог снова стать причиной смерти друга. Хочешь знать, что самое худшее в этом? Я даже не помню того дня полностью. Не весь. Образы приходят ко мне разбитыми фрагментами, словно осколки стекла, разбросанные по земле, острые, неполные, невозможные для удержания без того, чтобы не порезаться. Да, мне снятся кошмары, но не те, от которых ты просыпаешься с криком, помня или не помня, что за тобой гналось или как ты падал. Эти хуже. Они туманные и разрозненные. Я просыпаюсь с ощущением чего-то невыразимого, давящего на грудь, но не могу вспомнить, что это было. А вспышки памяти? Они не лучше. Они накатывают неожиданно, куски чего-то, что я знаю, было реальным, но я не могу сложить их воедино. Я пытался записывать. Чтобы увидеть целую картину того, что вижу. Но чаще всего это один и тот же момент снова и снова. Я заставил себя забыть. Или, может, до сих пор заставляю. Как рефлекс — инстинкт защитить себя от правды. Но даже когда я забываю, это не уходит. Края этого проникают в мои мысли, в мои сны, в моменты тишины. Это всегда рядом, как тень, от которой я не могу убежать. Я даже не знаю, что именно забываю большую часть времени, но чувство вины? Оно никогда не уходит. Я помню его имя. Эта часть, по крайней мере, никогда не ускользает. Его имя, его голос, — это остается, как клеймо, выжженное в моей памяти. Я знаю причины его казни тоже, хотя хотел бы не знать. И я знаю, что это моя вина. И вот что: даже несмотря на забвение, несмотря на то, как мой разум защищает меня от деталей, я знаю, что никогда не прощу себя за то, что случилось. Как я могу? Я продолжаю пытаться похоронить это, запихнуть так глубоко, чтобы это никогда не всплыло, но память не остается погребенной. Она выцарапывается обратно, кусок за мучительным куском, и я переживаю все это заново. Это бесконечный цикл — забыть, вспомнить, страдать. И вот сейчас я стоял, глядя в тени города, и думал, собираюсь ли я снова совершить ту же ошибку. Думал, не придется ли мне снова жить с другим именем, другой причиной, другой памятью, которую я попытаюсь и не смогу забыть. Я не мог позволить этому случиться снова. Не в этот раз. А затем я почувствовал это — сдвиг в воздухе. Сначала это было едва заметно, слабая рябь, касающаяся моих чувств. Но, сосредоточившись, я понял, что ошибиться невозможно. Слабое зеленое свечение ауры оборотня мелькнуло впереди, едва заметное, словно оно задерживало дыхание, скрывалось. Оно пульсировало слабо, как пламя свечи, борющееся с ветром, меняясь с каждым движением своего владельца. Рядом с ним было что-то, что труднее было определить — светло-серое, почти неотличимое от тусклых оттенков города вокруг нас. Аура эмпата. Казалось, что этот свет пытался слиться с окружающим, стать просто еще одной тенью во тьме, но, как только я его заметил, забыть уже было невозможно. Из тени вышли две фигуры. Меньший, мальчик, выглядел не старше тринадцати. Его форма мерцала и искажалась, его превращения были непредсказуемыми, словно его тело все еще решало, какую форму принять. Да, он был молод, но хитрая уверенность в его ухмылке выдавала его намерения. Высокая фигура, девушка примерно моего возраста, была полной противоположностью. Ее движения были четкими, а присутствие — тревожно спокойным. Ее глаза встретились с моими, и я почувствовал, как тяжесть ее взгляда пробила мою защиту. Она не просто видела меня; она заглядывала в мои мысли, отчего по коже пробежал холод. Интуиция эмпата уже начала работать, вытягивая невидимые нити в моей голове. Я никогда до конца не понимал, почему их называют эмпатами. Конечно, название отражает поверхностный слой их способностей — чувствовать эмоции, читать их, как открытую книгу. Это, по крайней мере, очевидно. Но если бы это было всё, что они умеют, это не объяснило бы, почему их присутствие проникает в ваш разум, вытягивая мысли, о которых вы даже не подозревали, и превращая их во что-то новое. Если я правильно понимаю — а даже сейчас я не уверен, что кто-то вообще до конца это понимает, — способности эмпатов выходят далеко за рамки простого ощущения эмоций. Они могут влиять на них, искажать, усиливать или подавлять их до тех пор, пока вы уже не сможете понять, что реально. И на этом всё не заканчивается. Я слышал истории, шепотом передаваемые в тенях и тихо обсуждаемые, о том, как некоторые эмпаты могли зайти ещё дальше. Как они могли сажать мысли в ваш разум, словно семена, давая им расти, пока вы уже не могли отличить, что из этого ваше, а что нет. Сначала это едва заметно — назойливое сомнение, мимолётное желание, — пока это не превращается в бурю, полностью поглощающую вас. Так почему их называют эмпатами? Почему использовать название, которое отражает лишь половину их сущности? Может, потому что так проще. Проще думать о них просто как о… чувствительных, интуитивных людях, которые слишком остро ощущают мир, вместо того чтобы признать, что они могут проникнуть в вашу самую душу и перестроить её, если захотят. Или, возможно, это ложь, которую мы рассказываем себе, чтобы сделать их менее пугающими. Потому что назвать их тем, чем они являются на самом деле — манипуляторами, архитекторами разума, — означало бы признать, насколько они опасны. Насколько опасной была она, стоящая там с её спокойным взглядом и слабой серой аурой, плетущая невидимые нити вокруг меня, пока я пытался удержать своё. Эмпат. Это мягкое слово, даже нежное. Но в том, чтобы ваш разум превращали в поле боя, нет ничего нежного. Я замер, мои инстинкты кричали действовать. Рука зависла у меча, пальцы сжались на рукояти, но я не вытащил его. Пока что. “Ну, что у нас здесь?” — сказал оборотень, его голос, пропитанный мальчишеским весельем, делал ситуацию ещё более тревожной. Он крутил маленький клинок в руке, его форма снова начала мерцать, словно мираж в знойной жаре. “Не похоже, что он из их,” — сказала эмпат, её серая аура слегка колыхалась, пока она наклоняла голову, изучая меня. — “Но он и не обычный. Он другой. Похож на одного из тех ‘особенных’, которых их Богослужители хранят до особого момента.” Улыбка оборотня стала шире, в тусклом свете блеснули его зубы. “Другой, да? Давай посмотрим, насколько.” Он ринулся без предупреждения, его тело размывалось в движении. Я выхватил меч в последний момент, его клинок отразил слабое зелёное сияние ауры оборотня, когда тот вывернулся, превращаясь в странную форму — почти животную, но не до конца. Он метался вокруг меня, как тень. Я взмахнул мечом, клинок просвистел в воздухе, но он увернулся, пригнулся и оказался у меня за спиной. Прежде чем я успел отреагировать, он ударил меня в бок, сбивая с равновесия. Подошвы ботинок скользнули по булыжной мостовой, пока я пытался удержаться на ногах. “Да стой уже, а?” — насмешливо сказал он, его смех эхом разнесся вокруг. Эмпат подошла ближе, её движения были неторопливыми, словно она уже знала, чем всё закончится. Её взгляд был острым, безжалостным, и я почувствовал лёгкое давление в груди, словно она копалась в моих эмоциях, ища слабое место. Оборотень снова бросился на меня, его клинок мелькнул у моего бока. Я парировал, звон стали прорезал воздух, но его скорость превосходила мою. Он снова увернулся, ударив плечом в мою грудь. От удара я отлетел назад, и моя голова с глухим стуком ударилась о мостовую. В глазах замерцали звёзды, пока я пытался удержать меч. Оборотень мгновенно оказался надо мной, прижимая моё запястье. “Не мёртв, ты недостаточно сильно ударил,” — пробормотала эмпат, присаживаясь рядом. Её голос был мягким, почти успокаивающим, словно для неё это было обычным делом. Её рука зависла у моего лица. — “Он может быть полезным.” “Полезным?” — хрипло выдавил я, зрение начало мутнеть. Я пытался вырваться из хватки оборотня, но из-за боли мои движения стали вялыми. Даже без удара казалось, будто что-то заставляет меня думать, что я был ранен. “Если он действительно полезен, нас могут наградить.” ---------- Точка исчезновения Звуки битвы окружали их — крики, разрывающие воздух, звон оружия, словно раскаты грома, и неумолимый треск огня, пожирающего дерево. Дым густо застилал воздух, щипал глаза и душил лёгкие, но посреди хаоса Вас ощущал другой вид удушья — странную, пустую тяжесть, оседающую в груди. Что-то было не так. Он оглянулся через плечо, обшаривая взглядом хаотичную массу солдат, теней и пламени. Кайлит. Мысль пронзила его, как удар камнем в живот. Он резко развернулся, его голос едва пробивался сквозь крики: — Кайлит? Ответа не последовало. Эри замедлилась, услышав его голос. — Что? Лоб Васа нахмурился, когда в нём начало нарастать предчувствие беды. — Он исчез, — сказал он, сжав оружие сильнее. Узел тревоги образовался в его желудке, стягиваясь всё туже с каждой секундой молчания. Его взгляд метался по полю боя, отчаянно ища хоть какой-нибудь след друга. Тени мелькали и колыхались в свете пламени, играя с его зрением, но ни одна из них не превращалась в знакомый облик Кайлита. — Он был прямо за нами, — настаивал Вас, его голос слегка повысился, словно произнесённые слова могли сделать их правдой. Сердце громко стучало в его ушах. — Ты уверен, что он… — Я знаю, что видел. Я бы увидел как он ушел, — резко перебил Вас, суровее, чем намеревался. —И Он бы просто так не исчез. Он бы не ушёл, ничего не сказав. Прежде чем Эри успела ответить, к ним подошёл Джайс, раздражение было заметно в каждом его движении. Его тёмные глаза пылали недовольством, когда он указал на передовую: — Почему стоим? Нам нужно… — он замолчал на полуслове, его взгляд метнулся между Васом и Эри. — Подождите. А где Кайлит? — Это мы и пытаемся выяснить, — резко ответил Вас, с трудом скрывая растущую тревогу, грызущую его изнутри. — Мы должны вернуться. — Вернуться? — недоверчиво переспросил Джайс. Он обернулся, указывая на бушующее позади пламя. Улицы позади них были затоплены огнём, дымом и фигурами, запертыми в ожесточённой схватке. — Ты сошёл с ума? Мы не можем просто… Он, наверное, пошёл вперёд, чтобы… — Ты правда думаешь, что он бы ушёл, не сказав нам? — перебила Эри. — Это не Кайлит. Что-то не так. Трое замерли на мгновение, пока осознание не обрушилось на них. Кайлит пропал — и это было не по его воле. Джайс замешкался, его рот приоткрылся, словно он хотел возразить, но слова так и не сорвались с его губ. Он сглотнул, и отблески близкого огня озарили его лицо мерцающим оранжевым светом. — Ладно, — наконец пробормотал он. — Но нужно двигаться быстро. Не говоря больше ни слова, они повернулись и начали пробиваться обратно сквозь напор солдат, возвращаясь тем же путём. Ум Васа лихорадочно работал, перебирая в памяти все детали, которые он мог вспомнить. Кайлит никогда не был безрассудным. Он всегда действовал осторожно. Повсюду вокруг них поле боя кипело, словно бурлящее море из пламени. Вас продолжал размышлять. Если Кайлит исчез, то это было не по его воле. Петляя сквозь хаос, они с каждым шагом всё острее ощущали тяжесть своей ситуации. Они не должны были здесь находиться, не в этом сражении. Они не были рыцарями, даже не ранжированными стажёрами. Они всего лишь необученные стражники и рыцари-на-испытательном-сроке, которым едва позволили участвовать. Их место было позади главного отряда, помогая с эвакуацией мирных жителей и укреплением вторичных баррикад. Убежать с поста было рискованной ставкой, отчаянной попыткой доказать свою ценность в бою. Когда они приблизились к тыловым позициям, фигура шагнула им наперерез, преграждая путь. Это был командир, на его доспехах красовался символ Вимарила. — Назад, в строй! — резко приказал он, его глаза сузились, осматривая их. — Подождите… Вы не ранжированы. Вы… — Наш друг пропал, — прервал его Джайс, его голос был громким, но напряжённым. — Мы потеряли его и сейчас ищем. Взгляд командира скользнул по ним, задержавшись на их оружии и доспехах, на которых отсутствовали любые знаки отличия. Его хмурое выражение стало ещё жёстче, линии на лице заострились от раздражения. — Пропал? — переспросил он резко. — Тогда молитесь, чтобы вы нашли его раньше меня. Вперёд! Не дожидаясь ответа, он резко развернулся на каблуках и зашагал прочь. Трое остались стоять неподвижно. У них не было ни ранга, ни полномочий, ни понятия, где искать Кайлита. Но отступать они не могли — не тогда, когда он всё ещё там, снаружи. Сбрасывая с себя напряжение, они продолжили путь, пока, наконец, не достигли линии обороны, где ранее были размещены необученные стажёры. На краю баррикад вырисовывалась знакомая фигура — командир Далон. У края баррикады стоял командир Далон — его внушительную фигуру было невозможно не узнать даже посреди хаоса. Он был высоким, широкоплечим мужчиной с телосложением человека, который провёл десятилетия на поле боя. Грубый шрам тянулся от области чуть выше левого брови, изгибаясь к щеке, придавая его лицу вечно суровое выражение. Его нос был слегка искривлён, вероятно, из-за старого перелома, который неправильно сросся, а глубокие глаза цвета грозовых облаков излучали резкую, проницательную интенсивность. Металлические пластины его доспехов покрывали царапины и вмятины от бесчисленных сражений, но они были тщательно ухожены, тёмная сталь слабо поблёскивала в отблесках огня. Через плечо свисал толстый плащ, подбитый мехом, его края были немного обожжены, но он всё ещё оставался целым. Закованные в латные перчатки руки покоились на рукояти массивного длинного меча. Вас замешкался, обменявшись быстрым взглядом с Эри и Джайсом. Их недавняя решимость избегать Далона теперь казалась смехотворной; у них просто не было другого выбора. Собравшись с духом, Вас шагнул вперёд, его голос дрожал. — Командир Далон! Тот резко обернулся, его пронзительный взгляд приковал их, как у ястреба, заметившего добычу. На его изуродованном шрамом лице смешались раздражение и недоверие. — Вы трое, — прорычал он, его голос был низким, но переполненным сдерживаемым гневом. — Вы не должны быть здесь. Что, чёрт возьми, вы делаете вне тыла? Джайс шагнул вперёд, его обычная уверенность сменилась нервозностью. — Сэр, дело в Кайлите, — выпалил он, слова сливались друг с другом. — Он пропал. Мы были вместе, но потерялись. Мы думаем… — Он замялся, взглянув на Васа и Эри в поисках поддержки. — Мы думаем, с ним что-то случилось. Глаза Далона сузились, его выражение стало ещё более мрачным, пока он внимательно их изучал. Несколько долгих, мучительных секунд он молчал, а тишина становилась почти невыносимой. — Пропал? Вы хотите сказать, что посреди нападения один из моих необученных рыцарей исчез — и всё потому, что вы оказались там, где вам не следовало быть? Вас открыл рот, чтобы возразить, но Далон поднял закованную в доспехи руку, заставив его замолчать. — Даже не пытайся, — резко оборвал он, его тон не допускал возражений. — Вы нарушили приказы. Никто из вас не имел права покидать тыл. Если он пропал, это на вашей совести. И если я узнаю, что это произошло из-за вашей глупости, вы пожалеете, что Изгнанные не добрались до вас первыми. Эри шагнула вперёд. — Сэр, мы понимаем, что нарушили протокол, но дело не в нас. Кайлит никогда бы не ушёл, не сказав нам ничего. Он осторожен — слишком осторожен. Если он пропал, значит, что-то не так. Пожалуйста, позвольте нам… Далон прервал его взглядом. — Довольно. Вы и так сделали достаточно. Последнее, что мне нужно, — это ещё трое необученных идиотов, мечущихся туда-сюда и создающих ещё больше хаоса. Джайс сжал кулаки, его разочарование было очевидно, но он сдержался. У Васа к горлу подступил ком. Далон бросил взгляд на баррикады. Наконец, он резко выдохнул, звук был резким и раздражённым. — Молитесь, чтобы мы нашли его живым, — холодно произнёс он. — Потому что, если нет, я позабочусь, чтобы каждый из вас почувствовал последствия своих действий. А теперь возвращайтесь в тыл. Я займусь этим. ---------- Цена, Которую Нужно Заплатить Мир вокруг меня тёмный, и я тону в нём. Моя грудь сжимается с каждым вдохом, как будто сам воздух ускользает через мои лёгкие, так и не заполняя пространство, которое должен был бы занять. В этом есть удушающий вес, как будто сама атмосфера давит, пытаясь раздавить меня. Я не могу пошевелиться, мои конечности тяжёлые, тело онемело, как будто оно не моё. Тихий звук потрескивания, как огонь, неумолимо грызёт меня, а запах чего-то горящего прилипает к краю моего сознания. Мое сердце громко стучит в ушах, быстрее, быстрее, пока не превращается в пульсацию в горле, почти задыхая меня. Я не знаю, где я. Я не знаю, как я здесь оказался, но это ощущается неправильно — ненатурально. Есть давящая тьма, тяжесть, которая тянется в бесконечность, и ощущение, что что-то ждёт, наблюдает, всего лишь за гранью моего досягаемости. Затем, внезапно, я не один. Фигура появляется из глубин пустоты, материализуясь в удушающей темноте, как тень, приобретшая форму. Я не могу сразу её понять, мой ум изо всех сил пытается сосредоточиться, осознать форму, выходящую из пустоты. Мужчина, или то, что от него осталось. Его тело сутуло, движения дерганые и неестественные, словно каждое движение — это борьба с болью, которая, похоже, поглощает его. Его кожа покрыта шрамами, искривлёнными и зазубренными, которые растягиваются по его плоти, как сожжённый пергамент. Его одежда порвана, болтается вокруг его тела, едва цепляясь за то, что от него осталось. Он смотрит на меня, его глаза — это лишь тёмные ямы, лишённые человечности, вращающиеся в ярости и негодовании. Его лицо — это кошмар из искажённой плоти — морщинистое, искалеченное и обезображенное до неузнаваемости. Смотреть на это почти невозможно, но я не могу оторвать от него взгляд. Я не узнаю его. Не до конца. Но что-то в том, как сжимается моя грудь, словно верёвка медленно затягивается вокруг моих рёбер, подсказывает, что я должен. Мелькание воспоминаний шевелится внутри меня, забытое давно, пытаясь всплыть на поверхность, но это похоже на попытку удержать дым — он ускользает сквозь пальцы. И всё же, когда его взгляд проникает в меня, что-то первобытное внутри меня шепчет, что это существо — не просто человек. Он — то, чего мне следует бояться. Что-то, что я уже видел раньше, в тёмных уголках моего прошлого, хотя детали остаются неуловимыми. Его присутствие ошеломляющее, удушающее. Потрескивание огня становится громче, ближе, пока не кажется, что сами пламя лижет мою кожу. Его губы искривляются в гримасу, искажённую усмешку, и в первый раз я чувствую весь вес своего ужаса. Я должен помнить. Я должен вспомнить. «Ты сделал это», — говорит голос, сломленный и сырой, каждое слово как кинжал, вонзающийся в меня, скручиваясь от ненависти. «Ты сделал это со мной. Ты предал меня.» Моё дыхание перехватывает, но я не могу говорить. Я пытаюсь, отчаянно пытаюсь ответить, но ничего не выходит — только ужасный, панический звук моего дыхания, разрывающего тишину, как предупреждающий крик. Это как если бы мир вокруг меня рушился в хаос. Моя грудь сжата, каждая мышца сводится от ужаса, от которого я не могу выбраться. Тяжесть слов, как железо, давит на меня, и моё сердце грохочет в груди, каждый удар — болезненное напоминание о том, что я сделал что-то непростительное. Чувство паники распространяется по мне, как лесной пожар, поглощая каждую мысль. Мой горло сжимаются, как будто невидимые руки выдавливают жизнь из меня. Я не могу набрать достаточно воздуха — его нет. Я задыхаюсь, пытаясь выбраться, но мир стал слишком маленьким, слишком тесным. Я тянусь за пустым пространством вокруг себя, мои пальцы дрожат, отчаянно пытаясь схватиться за что-то твёрдое, что-то, что даст мне возможность дышать, но ничего нет. Как будто сам воздух исчез, оставив меня задыхаться в тишине. Моя голова кружится. Тьма удушает, и я чувствую, как она сужается, приближаясь ко мне. Каждый вдох — поверхностный, бесполезный, и давление в груди накапливается, неумолимо. Кажется, что небо вот-вот рухнет на меня, как будто сама земля уходит под ног, оставляя меня застрявшим в пустоте, где нет ничего, кроме удушающего веса моего собственного страха. Мой взгляд размывается, и я пытаюсь удержаться за что-то — за что угодно, лишь бы остаться на земле. Но тьма издевается надо мной, сворачиваясь в себе, поглощая всякое ощущение реальности. Я хватаюсь за воздух, мои руки дрожат, но это как пытаться схватить дым. Я чувствую, как стены этого места давят на меня, сужаясь с каждой секундой. Моё тело дрожит от отчаянной нужды выжить, но я не могу выбраться. Нет пути. Чувство слишком реальное, слишком ошеломляющее. Я чувствую, как меня разрывают изнутри, моё сердце бешено колотится, дыхание поверхностное и прерывистое. Каждый дюйм меня поглощён ужасом, паникой — уверенностью в том, что я тону в кошмаре, из которого не могу проснуться. И всё это время тот голос — его голос — остаётся в темноте, каждое слово — напоминание о моём провале. О предательстве. О том, непростительном поступке, который я совершил. И я не могу правильно вспомнить это. Я не могу вспомнить, как всё случилось. Я чувствую эту ошибочность, эту неумолимую вину, разрушающую меня изнутри. И я не могу дышать. Не могу дышать, потому что в глубине души — он прав. Фигура делает шаг вперёд, и тьма отступает, как будто она его боится, но всё равно цепляется за него, обвивая его искажённую форму как саван. Его присутствие проникает в каждый уголок пустоты. Глубокие, уродливые шрамы, кажется, извиваются и корчатся, как живые существа, выжженные на его коже, как жестокие напоминания о его страданиях. Они натягиваются с его движениями, остатки огня, который пытался его сжечь. Его руки дрожат, трясутся от ярости такой необузданной и жестокой, что она отдается эхом в воздухе между нами. Тремор настолько ощутим, что я почти ощущаю его в своих костях, жестокое воспроизведение его страха. Его молчание громче тех слов, которые он ещё не произнёс, обвинение, которое висит тяжёлым воздухом. «Я же говорил тебе, не так ли?» — говорит он, его голос — зазубренный хрип, как ногти, царапающие камень. Этот звук проникает в меня. «И вот что ты сделал.» Его голос дрожит не от слабости, а от едва сдерживаемой силы его ярости. Он горит — горит так яростно, что я хочу отшатнуться, но не могу сдвинуться. Я заморожен, парализован. И тут меня осеняет. Арлен. Это имя обрушивается на меня, как цунами, и на мгновение мир замирает. Моё дыхание перехватывает, когда воспоминания, которые я не хотел встречать, нахлынули вперёд, хаотичные и неумолимые, разрывая оборону, которую я даже не осознавал, что построил. Огонь. Я вижу огонь повсюду, поглощающий всё на своём пути. Я вижу его — его лицо, искажённое от боли. Его тело дергается, когда пламя поглощает его. Его крики эхом звучат в моей голове. Я сделал это с ним. «Нет. Нет, я не хотел — я не хотел…» — слова срываются с меня, сломленные и бесполезные. Мой разум мчится, пытаясь найти что-то, что могло бы это исправить, что-то, что могло бы всё отменить, но это всё как беспорядок. Моё горло сжимается, грудь тяжело вздымается, пока я пытаюсь справиться с паникой, которая бушует внутри меня. Воздух кажется густым, как будто он давит на меня, делая невозможным вдохнуть. Голова кружится. «Не смей!» — Арлен делает шаг вперёд, и я вижу ярость, выжженную на каждой линии его изуродованного лица. «Не смей лгать мне, не притворяйся, что ты не помнишь!» Я вздрагиваю, когда его глаза встречаются с моими. «Ты забыл меня!» его голос дрожит. «Ты забыл, что ты сделал! Ты знал, что они сделают, а ты всё равно сказал им! Ты смотрел, как они сжигали меня, Кайлит! Ты стоял там.» «Нет! Я не хотел, чтобы это случилось!» — я задыхаюсь, мой голос ломается. «Не хотел?» — смех Арлена звучит пусто, горько и полон ненависти. «Не хотел?» Его руки дрожат, кулак сжался так сильно, что его изуродованные костяшки побелели. «Ты открыл рот. Ты сказал им, что я думал — что я верил. Ты сказал им, что я не считал, что изгнанники — это монстры, какими их представляли. И ты знал! Ты знал, что они сделают со мной за это!» Я не могу перестать дрожать, всё моё тело трясётся, когда его слова разрывают меня. Я хочу это отрицать, сказать ему, что он ошибается, но воспоминания там, ясные, как день. Я вижу себя стоящим в той комнате, произносящим слова, которые, как я думал, защитят всех, что обеспечат нашу безопасность. А потом я вижу, как их уводят его. Я вижу пламя. Я слышу его крики. «Я… » — мой голос срывается, едва слышно. — «Я думал… я думал, что они не…» «Не смей! Не смей оправдывать это!» — его голос звучит, как удар, каждое слово — как плевок. «Ты думал, что они что, Кайлит? Сделают мне замечание? Закроют меня на время? Ты знал, что они сделают! Они показали мне пример.» Его слова раздавливают меня. Мои ноги подкашиваются, и я падаю на колени, хватая воздух. «Я не хотел этого,» — шепчу я, и слова кажутся мне пустыми. «Я не хотел, чтобы это произошло…» «Но это случилось,» — перебивает меня Арлен, его голос низкий, такой тихий, что кажется более опасным, чем крик. «И вот я здесь. Это то, что ты оставил мне. Эту сломанную, сожженную жизнь. И ради чего?» Грех давит на меня, невыносимо сжимая моё сердце. Я не могу смотреть на него. Не могу встретиться глазами с тем, кого я разрушил, с тем, чью жизнь я отдал огню. «Прости,» — шепчу я, но даже как только эти слова слетают с моих губ, я понимаю, что их недостаточно. Никогда не будет достаточно. «Прости?» — Арлен повторяет, его голос полон презрения. «Ты думаешь, что прости исправит это? Ты думаешь, это вернёт то, что я потерял? Мою кожу, моё лицо, мою жизнь? Ты забрал у меня всё, Кайлит. Всё. А теперь ты стоишь здесь и говоришь, что прости? Я доверял тебе. Я доверял тебе больше, чем кому-либо, а ты разрушил меня.» «Я не знал!» — я восклицаю, слова вырываются наружу. «Я не знал, что они сделают это с тобой! Я не думал…» «Вот именно!» — он резко перебивает. «Ты не думал! Ты не позаботился хотя бы немного подумать! Ты просто сказал то, что считал нужным сказать.» Слезы размывают моё зрение, когда я смотрю на него, дрожа, сломанный, не способный найти слов, которые могли бы отменить то, что я сделал. «Ты позволил им превратить меня в это. Ты стоял и смотрел, как я истекаю кровью, как моё тело разрывают их огненные пламя. И ты ничего не сделал. Ты не поднял пальца, чтобы остановить их. Ты просто смотрел.» Я хочу закричать, упасть на колени, просить прощения, которое я знаю, что не заслуживаю. Но не могу. Моё горло сжато, и в моей голове вихрем проносятся воспоминания, которые я так старался похоронить. Потому что каждое его слово — правда. «Я… » — мой голос срывается, едва слышно. «Я не хотел…» «Не хотел?» — смех Арлена пуст, остёр, как разбитое стекло. «Ты не хотел предать меня? Ты не хотел, чтобы они утащили меня, как преступника? Стоял там, пока они заковывали меня, как животное, и поджигали огонь? Ты хоть слышишь себя?» Он шагнул ближе, его присутствие давит, воздух становится тяжёлым. «Я думал… я думал, они не пойдут так далеко,» — я заикаюсь, мои слова слабы, даже жалкие. «Ты ошибся!» — он ревет, его голос поднимался, дрожащий от ярости. «И из-за тебя я сгорел. Из-за тебя я умер, крича, Кайлит. Крича твоё имя. Ты помнишь это? Помнишь звук моего голоса, когда пламя пожирало мою плоть? Или ты закрыл уши, как закрыл своё сердце?» «Прости,» — шепчу я, едва слышно, дрожа. «Я… Я не знал… я не хотел…» «Прости?» — шипит Арлен, перебивая меня. «Прости? Ты думаешь, что это слово что-то значит для меня? Ты думаешь, оно отменит шрамы, боль, годы, проведённые мной, ползая через пепел моего собственного тела? Посмотри на меня!» Он рвёт рубашку, открывая чёрные шрамы на груди, руках. «Вот что ты оставил мне. Вот как выглядит твоё предательство. Вот что ты позволил им сделать со мной.» Слезы размазывают моё зрение, я качаю головой, голос ломается. «Я думал, что делаю правильно! Я думал…» «Ты ошибся, и теперь ты заплатишь за это.» Я замираю, кровь стынет в жилах. Его взгляд пронизывает меня. «Ты думал, что я мёртв? Что огонь поглотил меня, что мои страдания закончились там. Но смерть не пришла ко мне, Кайлит. Нет. Я выжил. И с тех пор я ждал этого.» «Что..?» «Я говорю,» — Арлен тихо дышит, его голос становится едва слышным, — «что твоё предательство не просто убило меня. Оно превратило меня в что-то другое. В нечто худшее. И теперь я верну тебе это.» «Нет,» — я задыхаюсь, паника вцепляется в моё горло. «Арлен, пожалуйста — я не хотел этого — я не думал…» «Хватит с твоими оправданиями,» — он резко прерывает меня, его голос режет меня, как нож. «Они ничего не значат для меня. Ты ничего не значишь для меня. Ты почувствуешь, как это горит, Кайлит. Я заставлю тебя страдать, как я страдал.» Я отступаю, моё тело дрожит, мой разум не может справиться с этим. Я знаю, что заслуживаю этого. Я закрываю глаза, но его образ не исчезает. Пламя, крики, едкий запах сгоревшей плоти — всё возвращается, кажется, что меня тянут на дно, я тону в море воспоминаний, от которых не могу избавиться. Моё дыхание прерывается, оно становится неглубоким и рваным, как если бы сами пламя поглощали воздух вокруг меня. «Посмотри на меня,» — выплёвывает Арлен. «Посмотри, что ты сделал. Посмотри, во что ты меня превратил.» Я не хочу смотреть. Я не хочу видеть шрамы, уродство. Но я смотрю. Я не могу ничего с собой поделать. Образ врезается в мой разум, ярче всего остального. Пламя, ревущее вокруг него. Его тело, извивающееся в агонии. Крики — гортанные, сырые, отчаянные. И я, стоящий там. Смотрящий. Часть меня хочет закричать, позвать на помощь. Но я не могу. Я не могу. Я не могу дышать. Я пытаюсь заговорить, попытаться сформулировать слова, но ничего не выходит. Только тишина. Только боль. Воспоминание о его криках накатывает на меня, громче теперь, неумолимо. Оно заглушает всё остальное. Я закрываю глаза крепче, отчаянно пытаясь оттолкнуть его, но это не помогает. Образ всё ещё там. Я не могу уйти. Я не могу убежать от него. Не сейчас. Никогда. Всё, что я вижу — это его лицо. Всё, что я слышу — это его голос. Всё, что я чувствую — это тяжесть того, что я сделал. Пламя. Боль. Вина. «Помни меня,» — шепчет Арлен. Это заставляет меня вздрогнуть. Он делает шаг вперёд. «Не смей забыть,» — продолжает он. «Не смей стереть меня, как будто я был ничем. Как будто я не имел значения. Ты помнишь огонь. Ты помнишь крики. Ты помнишь, как они смотрели на меня, когда тащили меня из-за тебя. Потому что ты сказал им. Ты сделал меня их мишенью, а потом стоял и позволил им разрушить меня. Ты выбрал их вместо меня. Ты дал им те слова, которые им нужны были, чтобы оправдать это. Все те моменты, когда ты обещал, что понимаешь — ложь. Ты лгал мне всё это время. Моё имя, моё лицо, моя боль — теперь это всё твоё. Ты несёшь это. Ты будешь нести это каждый день, потому что ты сделал меня таким. Ты думаешь, ты страдал? Ты думаешь, что твоя вина достаточна? Она никогда не будет достаточно. Я горел, Кайлит. Я горел. Ты знаешь, что это чувствовать, Кайлит? Быть преданным тем, кому доверял больше всех? Знаешь, как это кричать о помощи и видеть, как человек, к которому ты кричишь, отворачивается? Нет, ты не знаешь. Ты никогда не поймёшь, потому что ты никогда не должен был умолять. Ты никогда не должен был гореть. Хочешь знать, как это было?» — продолжает Арлен. «Я расскажу. Это было не только больно — это было всё. Каждая секунда была вечностью. И всё, о чём я мог думать, это: почему он позволил им сделать это со мной?» Его руки дрожат, и на этот раз не от ярости, я вижу, как в его глазах собираются слёзы. «Помни меня, Кайлит,» — шепчет он. «Потому что я не позволю тебе забыть. Ты будешь видеть меня в каждой тени, слышать меня в каждой тишине. Ты будешь носить меня с собой до того дня, как умрёшь. Это моё обещание тебе.» ---------- Мёртвые не прощают Мои глаза резко открылись, и на мгновение я не был уверен, бодрствую ли я или все еще заперт в удушающей тьме. Мои окружение было туманным, слабые силуэты скрученных ветвей надо мной отбрасывали зубчатые тени, которые, казалось, ползли все ближе с каждым морганием. Моя грудь поднималась, каждый вдох срывался из горла, как наждачная бумага, сырой и рваный, как будто я проглотил дым. Призрачный запах горящего мяса прочно застрял на мне, резкий и едкий, обвивая мои чувства, как удавка. Я закашлялся, желчь поднялась в горле, но я проглотил ее с дрожью, которая потрясала мои кости. Голос Арлена прозвучал в тишине, резкий и полный ненависти, каждое слово было как кинжал, глубоко вонзающийся в мою грудь. Ты это сделал. Ты предал меня. Это обвинение, такое яркое, такое реальное, казалось, отдавало эхом в стенах моего черепа. Моя рука подскочила к ушам, как будто я мог заглушить это, но голос не был вечным — он был застрявшим в моем разуме, отдаваясь, как звон траурного колокола. Я содрогнулся сильно, свернувшись в комок, когда дрожь пробежала по моему телу. Мои дрожащие пальцы вцепились в грязь подо мной, хватая холодную влажную землю, как будто заземление могло остановить этот вращающийся мир. Грубый песок под ногтями был единственным доказательством того, что я здесь, в настоящем, а не снова в кошмаре, который все еще царапал мою разумность. Но это был не просто кошмар. Яркость его, тот способ, как глаза Арлена горели от предательства и боли, говорили мне правду, от которой не было спасения. Это было воспоминание, зазубренное и жестокое, которое не желало оставаться похороненным. Я все еще мог видеть его, чувствовать удушающее тепло пламени, когда оно лизало ночное небо, слышать потрескивающий рев, который заглушал его крик. Мое сердце бешено колотилось, нерегулярно и неровно, каждый удар — это жестокое напоминание о том, что я все еще жив, а он нет. Сухой беззаботный смех ворвался в мое горло, но вырвался, как удушливый всхлип. Почему он? Почему не я? Я закрыл глаза, пытаясь прогнать видения, но темнота за веками была хуже. В этой пустоте его лицо смотрело на меня, глаза горели яростью, губы искривились, чтобы произнести слова, которые преследовали меня. Мои ногти скребли по грязи, боль, немного приостанавливая меня на момент. «Извини,» прошептал я в тени, голос ломался, едва слышный. Но даже когда слова покинули мои губы, я знал, что их недостаточно. Они никогда не будут достаточны. Резкое дергание вернуло меня в реальность. «Эй, ты проснулся,» — прозвучал молодой, высокий голос. «Наконец-то. Думал, нам придется тащить твою беспомощную жопу до убежищя.» Я моргнул, мир медленно пришел в фокус. Говорящий был мальчиком, не старше тринадцати, его зеленая аура тускло пульсировала вокруг него, как вращающийся туман. Его острые, почти лисьи черты придавали ему озорной вид, а его взъерошенная шевелюра, похоже, не видела расчески несколько дней. Оборотень. Легкий металлический блеск его самодельного оружия — грубого ножа, висевшего на боку. Он усмехнулся мне, показывая зуб с трещиной. «Отлично,» — пробормотала девушка рядом с ним, ее голос был полон сарказма. Она выглядела немного старше мальчика, но все еще младше меня, наверное, лет шестнадцать. Ее серая аура мерцала как дым, едва видимая в тусклом свете, фильтрующемся сквозь деревья. Эмпат. Ее лицо было полно раздражения, обрамленное туго заплетенными волосами, и глаза, которые казались слишком усталыми для ее возраста. «Конечно, он просыпается прямо сейчас, как только я сказала тебе не трясти его так сильно. Может, ты вытряс его мозг.» «Вытрясти мозг?» — мальчик посмотрел на нее с недоверием. «Это невозможно. Невозможно вытряс то, чего нет, правда?» Он взглянул на меня и усмехнулся. «Ты не выглядишь как думающий тип.» «Может, ты не думающий тип,» — резко ответила она, скрестив руки. «Ты вообще помнишь, когда в последний раз у тебя была идея, которая не привела нас в беду? Например, когда ты думал, что прыгать через реку — это лучше, чем использовать мост?» «Эй! Я перепрыгнул нормально,» — возразил он, надувая грудь. «Ты перепрыгнул после того, как упал в воду и чуть не утонул, идиот. Мне пришлось тебя вытаскивать!» «Детали,» — сказал он, отмахиваясь. «И ты меня не вытаскивала, я плавал.» «Плавать — это не то же самое, что барахтаться.» Я смотрел на них, моя голова все еще болела от того, что произошло перед тем, как я потерял сознание. Их бессмысленная болтовня была настолько абсурдно нормальной, что почти отвлекала меня от тяжести, давящей на мою грудь. Почти. Голос Арлена шептал в моей голове, острый и обвиняющий. Ты предал меня. Ты сдал меня им. Мое горло сжалось, когда воспоминания нахлынули, сырые и безжалостные. Арлен сочувствовал Изгнанным, даже защищал их, когда никто другой не решался. Он верил, что они больше, чем те монстры, которых нас учили бояться. А я ненавидел его за это. Или, может быть, я ненавидел, что он заставил меня сомневаться в том, во что я верил. В любом случае, я рассказал не тем людям. Я думал, это напугает его и он остановится. Вместо этого это привело к его смерти. «Эй.» Мальчик щелкнул пальцами перед моим лицом, вырывая меня из моих закручивающихся мыслей. «Ты глухой или просто медленный? Я сказал, ты не выглядишь как думающий тип, но может, ты тип, который все время угрюмый.» «Оставь его в покое,» — сказала девушка, хотя ее тон был скорее раздраженным, чем добрым. Она посмотрела на меня, ее серые глаза сузились. «Ты проснулся. Отлично. Это значит, что ты можешь ходить, и нам больше не придется тащить твою жалкую тушу.» Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли у меня в горле. Что мне сказать? Извините меня за мвое существование? Извини, что ненавидел вашу сторону так сильно, что из-за этого убил своего лучшего друга? Вместо этого я пробормотал: «Куда вы меня ведете?» «Назад в наше убежище, конечно,» — ответил мальчик весело, как будто это было самое нормальное на свете. Девушка метнула на него резкий взгляд. «Ты не обязан все ему рассказывать.» «Что? Он все равно узнает,» — сказал он с плеча. «Так что лучше пусть он сейчас испугается.» «Замечательно,» — пробормотала она, закатив глаза. Их спор исчез в фоне, пока моя вина не скручивала мне живот, угрожая задушить меня. Лицо Арлена плыло перед глазами, его добрая улыбка теперь была жестокой маской предательства. Я сдал его людям, которые его ненавидели, людям, которые убедились, что он страдал перед своей смертью. И теперь вот я, тащимый людьми, которых он пытался защитить. Судьба, похоже, имеет извращенное чувство юмора. ---------- Преследуя тень Земля под моими ногами казалась шаткой, хотя, вероятно, это была моя собственная вина. Каждый шаг давался с трудом, ноги тянулись, словно свинцовые, через толстый слой снега, который цеплялся за землю — упрямый и холодный. Казалось, будто сама земля сопротивлялась мне, тянула вниз, не позволяя двигаться быстрее. Моё тело, всё ещё одурманенное после того, что меня вырубило, ныло с каждым шагом, но хуже всего была не физическая боль. Это было давление в груди — удушающее, неумолимое, словно невидимые руки медленно обвивали мои рёбра, сжимая их всё сильнее с каждым мгновением. По бокам от меня шли двое Изгнанных. Я чувствовал их взгляды — холодные, непроницаемые. Их шаги были бесшумны, почти грациозны, будто снег под их ботинками не издавал ни звука. Они привыкли к этому — к снегу, к пронизывающему ветру, который резал мою кожу и морозил воздух в лёгких. А я? Я был слишком медленным, слишком неуклюжим в снегу, мои движения — скованные и неловкие. Холод не помогал моей голове, которая пульсировала от боли после удара. Ветер гудел в ушах — низкий, протяжный, похожий на далёкое воспоминание, которое только запутывало мысли ещё больше, заглушая остатки ясности. Снег падал густыми хлопьями, кружась вокруг нас, словно мягкая белая вуаль. Он покрывал землю тяжёлым одеялом, приглушая звуки, делая всё вокруг отдалённым, словно мы находились во сне или застряли между явью и сном. Это было красиво, в каком-то смысле, но не облегчало тяжесть, сдавливающую грудь. Эта тяжесть была не только физической — она проникала глубже, чем кости. Ты предал меня. Голос раздался откуда-то изнутри, холоднее, чем окружающий воздух, острее, чем ветер. Это был призрачный шёпот, мысль, которая вырвалась на поверхность, цепляясь за мой разум с беспощадной настойчивостью. Моё дыхание сбилось, сердце на мгновение замерло. Я не знал, принадлежали ли эти слова мне или кто-то вложил их в мою голову. Но они не исчезали. Предательство. Слово крутилось у меня в голове, цеплялось за меня, как снег, липнущий к плащу — неотступное, удушающее. Я не просил об этом. Не просил, чтобы меня втянули в эту жестокую игру. И всё же я здесь, спотыкаюсь в снегу, не в силах убежать от того, чем стал. Мог ли я поступить иначе? Остановить всё, прежде чем снег начал падать, прежде чем холод пробрался в мои кости? Изгнанным было всё равно. Они даже не смотрели на меня, их шаги были уверенными, а молчание — глубже, чем сам снег. Для них я был лишь очередной пешкой, очередной фигурой на доске. Всё, кем я был раньше, всё, на что надеялся, больше не имело значения. Тяжесть в груди становилась всё сильнее, снег падал всё гуще, кружась вокруг нас в безмолвной буре. Мне хотелось закричать, но холодный воздух замораживал звук ещё до того, как он успевал сорваться с губ. Может, это не я кого-то предал. Может, предали меня. Те, кто втянул меня в это, кто отнял мой выбор и превратил его в нечто неузнаваемое. Но всё это уже не важно. Снег будет продолжать падать. Я буду продолжать идти. Но это не меняет того, насколько запутанными кажутся мне мои собственные мысли. Всё, что я только что сказал, — абсолютная… чушь. Это… не имеет смысла. И среди падающего снега я понял одно: от тяжести того, кем я стал, не сбежать. Голос Арлена был таким отчётливым в моём сне, что я почти ожидал увидеть его рядом, его присутствие казалось таким же реальным, как снег, закружившийся вокруг нас. Я почти повернулся, прислушиваясь к его шагам, но когда сделал это, там не было ничего — только бесконечный, шепчущий ветер, несущий с собой груз моих мыслей. Сон казался таким настоящим, таким осязаемым, что на мгновение мне показалось, будто он вот-вот появится, с той же ухмылкой, что и всегда, такой же привычной, как боль в моей груди. Но нет. Теперь у меня была совсем иная компания. Рядом со мной шагал оборотень с лисьим лицом, его облик менялся беспрестанно, словно он не мог решить, кем хочет быть. В один миг его лицо было лисьим — острым, хитрым, с насмешливым блеском в глазах. В следующий — он становился чем-то совсем другим, размытым силуэтом теней и форм, вечно меняющимся, вечно беспокойным. Он не мог оставаться в одном облике дольше пяти минут, и это начинало сводить меня с ума. Каждый раз, когда я смотрел на него, казалось, что передо мной другой человек. И каждый новый образ был чуть более тревожным, чем предыдущий. А впереди нас, её шаги гораздо более уверенные и контролируемые, шла его старшая сестра. Она выглядела вечно раздражённой, как человек, который видел слишком многое и больше не терпел ничего, что не считала по-настоящему важным. В её взгляде была эта острота, этот молчаливый сигнал, что ей неинтересны пустые разговоры и праздная болтовня. Казалось, снег давил на неё тяжелее, словно она несла с собой нечто куда более тёмное, чем просто холод. Я не знал, рад ли я её молчанию или оно лишь делало воздух вокруг нас ещё холоднее. Особенно учитывая, что она — эмпат. Как я уже говорил: чертовски странно, почему их называют “эмпатами”, ведь чтение эмоций — далеко не их единственная способность. Честно говоря, она, наверное, уже у меня в голове. А что, если это она внушает мне эти мысли? Может, именно поэтому мне так сложно во всём разобраться. Вместе мы представляли собой странную группу, брели сквозь снег, будто у нас была какая-то цель — цель, о которой я даже не знал. Оборотень продолжал меняться, его движения были размытыми, беспокойными. А его сестра оглядывала окружающий пейзаж с той холодной, расчётливой внимательностью, от которой казалось, что мы идём не просто через зимнюю ночь, а входим во что-то куда более опасное. А я? Я просто пытался двигаться вперёд. Пытался не поддаваться мыслям, которые снова и снова возвращали меня к Арлену. К тому сну, который теперь казался таким далёким. — Ну, эээ… — начал парень, бросив на меня взгляд с этой своей раздражающей ухмылкой. Его зелёная аура вспыхивала, мягко пульсируя, словно тихое сердце. Почти незаметная в тусклом свете, но очевидная для того, кто умеет обращать внимание на детали. — Ты всегда такой молчаливый, или я реально вытряс из тебя мозги? Я не ответил. Последнее, чего мне хотелось, — это ввязываться в разговор с ним. Парень был… оборотнем. Его аура была слабой, но выдающей — зелёный свет, едва заметное свечение, которое говорило само за себя. Я мог бы и не слушать его дальше — его типаж был мне знаком. Такой человек не выносил тишину. — Может, он думает, — сухо заметила девушка, закатив глаза. — Тебе бы тоже стоило попробовать. Парень выпятил грудь, выглядя чересчур довольным собой, но тут же резко фыркнул. — Я думаю. И, как назло, решил показать это. На моих глазах его руки начали уменьшаться, пальцы вытягивались, превращаясь в острые чёрные когти, которые зловеще поблёскивали в темноте. Через мгновение его нос заострился, волосы пригладились, и прежде чем я успел моргнуть, парня уже не было. На его месте, едва касаясь лапами снега, оказался ворон. Птица коротко взмахнула крыльями, разгоняя морозный воздух, а я только и смог, что молча уставиться. Но долго он не задержался. Едва слышно каркнув, ворон снова сменил форму, и передо мной снова стоял парень, сияя довольной ухмылкой. — Видал? — с энтузиазмом сказал он. — Я думал, как круто это будет выглядеть. Помнишь, как другие превращались в воронов, но с металлическими крыльями? Вот бы и мне так. Девушка устало потерла виски, явно слышала это уже миллион раз. — Да, впечатляет, конечно. Особенно если не считать, что ты чуть не приземлился в волчье дерьмо. Парень моргнул, его улыбка на секунду дрогнула, и он взглянул себе под ноги — осознавая, что она была недалека от правды. Его лицо слегка скривилось от раздражения, но он быстро отмахнулся. — Эй, всякое бывает, — беспечно пожал он плечами. И я так и не понял — он правда не осознавал, насколько был безрассудным, или ему просто было плевать. Девушка покачала головой, устало вздохнув. — Иногда мне кажется, что ты добился бы большего, если бы не тратил всё своё время на попытки быть ходячим цирковым представлением. Парень метнул в её сторону взгляд, но его улыбка вернулась — на этот раз острее, слишком самодовольная. — Ты просто ничего не понимаешь, — протянул он, его голос сочился не заслуженной самоуверенностью. Я едва слушал их перепалку. Их голоса были всего лишь шумом — далёким, бесполезным фоном на фоне бури мыслей, бушующей у меня в голове. Холод должен был вернуть меня в реальность — острый укус зимнего воздуха на коже, хруст снега под сапогами — но всё это казалось не настоящим. Мой разум был где-то далеко. Запутавшийся в прошлом, утопающий под тяжестью собственных решений. Я должен был сказать что-то. Я должен был бороться сильнее. Я должен был сделать что угодно, но не это. Вместо этого… Я сдал его. Слово жгло, словно клеймо, врезавшись в кожу, въевшись в самую мою суть. Я выдал Арлена тем, кто видел в Изгнанных лишь грязь, подлежащую уничтожению. Я убедил себя, что так будет лучше. Что я защищал его — от самого себя, от неминуемой гибели, которая настигла бы его, если бы не те люди узнали, кто он такой. Но я не понял самого главного. Я и был теми самыми людьми. Арлен умолял меня. Его голос был сорван, полон отчаяния, а в глазах плескалось что-то, чего я тогда не сумел осознать. “Пожалуйста,” — сказал он. “Просто послушай. Попробуй увидеть то, что вижу я.” Но я не послушал. Я был уверен. Уверен в том, что поступаю правильно. Что Изгнанные — это ровно то, чем их всегда описывали: орда жестоких преступников, людей, которые сами навлекли на себя свою судьбу. Я отказался слушать, когда Арлен говорил, что всё не так просто. Что они были больше, чем их преступления. Что они были людьми. И теперь, вот он я. Иду среди них. Жизнь всегда отличалась жестокой иронией. — Ладно, мрачный таинственный незнакомец, тебе стоит поторопиться, — резко сказала девушка, лениво махнув рукой перед моим лицом, будто так могла выдернуть меня из мыслей. — У нас нет целого дня. Я моргнул, едва улавливая смысл её слов, но заставил ноги двигаться быстрее. Снег хрустел под сапогами, шаги казались тяжелее, чем должны были быть. Но как бы я ни ускорялся, мысли всё равно кружили вокруг, словно стервятники, выискивая мои ошибки, сожаления, моменты, которые уже невозможно было изменить. Девушка не отвела взгляда. Она смотрела на меня пристально, изучающе, её серая аура мерцала, словно дым в холодном воздухе — тонкая, беспокойная, переменчивая. Эмпат. Эмпат. Эмпат. Чёрт. Отлично. Значит, она, скорее всего, чувствовала всё это гниющее дерьмо в моей голове. Вину. Сомнения. Тяжесть, давящую на рёбра. Я задавался вопросом, насколько глубоко она могла это ощущать. Было ли это просто слабым отголоском на краю её сознания или же таким же удушающим, каким было для меня? Её выражение не смягчилось. Если уж на то пошло, она выглядела даже раздражённой, словно у неё были дела поважнее, чем утопать в моей депрессии. На мгновение я ей почти позавидовал. Она вздохнула, покачала головой, будто уже устала от самого факта моего существования. — Ты ведь из королевства, да? Скажи-ка мне, ты когда-нибудь слышал, как Ткачи использовали Читающих Ауру? Я нахмурился, бросив на неё настороженный взгляд. — Использовали их? Она ухмыльнулась — холодно, без тени тепла. В этой улыбке было что-то острое, как будто она знала то, чего не знал я, и ей доставляло удовольствие наблюдать за моим неведением. — Да. Использовали. Мне не понравилось, как она это сказала. Читающие Ауру всегда были важны. Наставники, советники, те, на кого опиралось королевство, чтобы понимать невидимое. Они были воинами, но они не были расходным материалом. По крайней мере, так я думал. — Ты же знаешь, как после праздника Нового Цикла их распределяют по рангу? — спросила она, наблюдая за моей реакцией. Я замешкался. Это должно было произойти в этом году. До нападения. До того, как всё пошло к чертям. — Ну, — продолжила она, скрестив руки на груди, — как думаешь, что происходит с самыми сильными? Что-то в её тоне заставило меня напрячься. — Они… получают высокие должности, — сказал я медленно. — Служат королевству. Лучшие становятся советниками или стратегами, некоторые — элитными воинами… Её ухмылка стала шире. — Верно. Именно это тебе говорят. Это то, во что все должны верить. Но самые сильные? Те, кто видит слишком много, кто чувствует слишком много? Она сделала паузу, чуть склонив голову, будто давая мне возможность самому догадаться. — Ткач выбирает их. Дают им “важные роли”. Только не в качестве советников. Не в качестве учёных. А в качестве инструментов. Холодная тяжесть осела у меня в желудке. — Инструментов для чего? Её серая аура снова вспыхнула, как дым, нервная и беспокойная. — Для чего угодно, — лениво ответила она, но под её словами звучало нечто жёсткое. — Они используют их до самого конца, пока от них не останется ничего. Она медленно провела пальцем по горлу. Мой желудок сжался в тугой узел. Мой желудок скрутило в узел. — Это не имеет смысла, — пробормотал я, пытаясь подавить беспокойство, ползущие вверх по позвоночнику. — Читающие Ауру — как ты, у нас нет настоящих ограничений. И если и есть, то нас не должны… — — Они не должны страдать, — перебила она. — Но страдают. Я открыл рот, но слова так и не вышли. Она наклонила голову, глаза сверкали с каким-то дразнящим блеском. — Что? Тебе никогда не говорили? — коротко и резко засмеялась. — Наверное, и не скажут. Те, кто знает, не особо имеют шанс об этом говорить. Я проглотил комок в горле, воздух стал холоднее, чем прежде. Я всю жизнь думал, что понимаю, как устроено королевство, как работают Ткачи. Но её слова, такие уверенные, такие будничные — это было не то, что она слышала. Это было то, что она знала. И это напугало меня гораздо сильнее, чем я хотел признать. — …Но, эй, — перебил меня мальчишка, прежде чем напряжение успело утяжелиться, его тело уже начало меняться. В мгновение ока его фигура уменьшилась, конечности свернулись, и шерсть начала расти вместо кожи. Спустя мгновение белка вскочила на ближайшее дерево, её когти царапали кору. С его новой позиции он игриво взмахнул хвостом, а затем, перелетев в воздухе, вновь сменил форму перед тем, как приземлиться. Он улыбался, как будто только что не совершил подвиг, который должен был быть физически невозможным. — Я уверен, ты был бы другим! Ты выглядишь как настоящий особенный Читающий Ауру. — Может быть, он был бы одним из любимцев Ткачей, — добавила девушка, её голос был пропитан насмешкой. Я проглотил тяжёлый комок, но это не помогло избавиться от тошнотворного, скручивающего чувства в животе. Мой разум вращался, пытаясь собрать воедино то, что я только что узнал. Потому что она была права. Я был одним из его любимцев, и это меня по-настоящему напугало. Читающие Ауру использовались. Забирались. Самые сильные выдергивались из рядов, им давались “важные роли”, а потом — что? Избавлялись от них, когда они переставали быть полезными? Когда становились слишком мощными? Когда начинали видеть то, что не должны были видеть? Этого не учили в королевстве. И всё же… эта мысль не удивила меня настолько, насколько должна была бы. Может, потому, что в глубине души я уже знал. Я уже знал, что королевству не было нужды в тех, кто был бесполезен. Я уже знал, что происходит с теми, кто сочувствует не той стороне. Арлен когда-то был полезен. Сын знатного рода. Умный. Убедительный. У него была аура, заставлявшая людей слушать. Но как только он произнёс не те слова, как только начал воспринимать Изгнанных как нечто большее, чем преступников — он больше не был нужен. И я тоже. Форма мальчишки снова дернулась, меняясь слишком быстро, чтобы я успел за ней следить. Вот он стоял передо мной, весь в самодовольной насмешке и беспокойной энергии, а в следующий момент— Я едва успел отреагировать, как встретился взглядом с пустыми, стеклянными глазами оленя. Огромный благородный олень, с рогами, поднимающимися надо мной, дыхание видное в холодном воздухе. Его размер заставил мои мышцы напрячься, инстинкты кричали мне двигаться, бежать. Я моргнул. Он моргнул в ответ. Затем, без предупреждения, он ринулся в атаку. Я рванулся назад с резким ругательством, едва не поскользнувшись на снегу, пытаясь оторваться от него, сердце колотилось в груди. Но прежде чем я успел осознать движение, его тело сжалось, словно сжался весь воздух вокруг, и его конечности стянулись так, что— На месте оленя приземлилась маленькая полевка. Через секунду полевка исчезла, а мальчишка снова стоял там, где и был, с улыбкой, как будто только что не едва не напугал меня до смерти. — Ты бы видел своё лицо, — сказал он, самодовольно улыбаясь. Я резко выдохнул, пытаясь вернуть пульс в норму. — Мне следовало бы сломать тебе нос. Девушка хмыкнула. — Подожди своей очереди. Оборотень только ухмыльнулся ещё шире. Я вздохнул, прижимая пальцы к виску, пытаясь безуспешно размять боль в черепе. Трясение не утихло. Напротив, оно стало только сильнее — тупое, неумолимое давление, которое пульсировало в такт с медленным тягучим шагом. Было ли это из-за того, что меня выбили без сознания раньше, или от просто невероятной усталости, пытаясь угнаться за этими двумя, я не мог сказать. Оборотень, его бесконечные превращения, её язвительные замечания и пронизывающий холод, который давно проник в мои кости, — я не был уверен, сколько ещё я выдержу. Но даже их спор — единственная вещь, которая хоть как-то держала меня в реальности — начала тускнеть, растворяясь под тяжестью призраков, терзающих мои мысли. Ткач использует Читателей Ауры Самые сильные исчезают. Я продолжал прокручивать эти слова в голове, пытаясь понять их, пытаясь заставить их войти в тщательно выстроенный образ королевства, в который я вырос. Но чем больше я думал, тем больше понимал — Я не был удивлен. На самом деле. Потому что я уже видел, что происходит с теми, кто больше не был удобен. Что это значит для меня? Я ещё не был оценён, как и мои друзья. Я совсем о них забыл… Надеюсь, с ними всё в порядке. Мы все должны были пройти ранжирование после праздника Нового Цикла. Но учитывая атаку Изгнанных… не будет никакого ранжирования, пока не починят разрушения. Я ведь не знал до конца, что могу делать. И, может, это и хорошо. Может быть, если бы Ткач знал, я бы не был здесь. Я жив. Пока что. И у меня было предчувствие, что это долго не продлится. ---------- Там где лед не ломается Солнце висело низко в небе, отбрасывая длинные тени на покрытые снегом деревья, когда мы достигли ущелья. Воздух был наполнен резким запахом льда и сырой земли, каждый выдох превращался в видимое облачко в угасающем свете. Снег укрывал неровную землю, утрамбованный в местах, где ступали наши ботинки, но все еще достаточно мягкий, чтобы выдавать тяжесть наших шагов. Деревья, выстроившиеся вдоль хребта, стояли высокие и скелетообразные, их ветви, отягченные инеем, тянулись к небу, словно искривленные пальцы. Само ущелье было рваной раной в ландшафте, глубокой узкой трещиной, где когда-то раскололась земля. На дне тонкий поток прорезал замерзшую местность, его воды были темными и стремительными. Несмотря на холод, он не полностью покрылся льдом — возможно, он никогда и не замерзал. Бурные течения разрывали лед, упрямо цепляющийся за края, а поверхность воды ловила последние золотые отблески дня, создавая обманчивое ощущение спокойствия. Я знаю лучше. Эта вода была беспощадна. Если кто-то упадет, холод вырвет воздух из легких еще до того, как течение унесет его вниз по течению. Недостаточно глубоко, чтобы утонуть сразу. Но холод сделает свое дело достаточно быстро. Совершенная неприятность. Я вздрогнул, хотя не только от холода. Присутствие Изгнанных рядом — одного беспокойного оборотня и второго, вечно наблюдающего эмпата — служило постоянным напоминанием о моей ситуации. Каждый шаг глубже в их территорию напрягал мои нервы, но внешне я оставался спокоен, собран. Молчалив. Потому что так было нужно. Оборотень тихо присвистнул, усевшись на покрытый инеем камень у края ущелья, его дыхание завивалось в морозном воздухе. — Ну, неудобно, — пробормотал он, наклоняя голову и разглядывая воду внизу. Его зеленая аура мерцала вокруг него, клубилась, беспокойная, меняющаяся с той же энергией, что не позволяла его конечностям оставаться полностью неподвижными. Он повернулся к сестре с ухмылкой, его лисьи черты заострились от веселья. — Так что, гений, какой у нас план? Эмпат скрестила руки. — Можно обойти, — сухо сказала она. Оборотень застонал так, будто она предложила копать путь на другую сторону ложками. — Это займет вечность. — Или, — продолжила она, намеренно его игнорируя, — мы могли бы сделать мост. Или плот. Оборотень с драматичным вздохом рухнул на спину, раскинув руки на камне. — Ты и твои мосты. Всегда мосты. Почему бы не сделать что-то… не знаю… захватывающее? Мы могли бы прыгнуть. — Ты промахнешься и упадешь в воду, — без колебаний ответила она. — Не промахнусь. — Промахнешься. Я стоял рядом, напряженный, стараясь исчезнуть в пронизывающем зимнем воздухе. Чем меньше я говорил, тем меньше было шансов сказать что-то не то. Каждое слово, каждый взгляд — риск. Я не хотел быть здесь. Сердце билось неровно с тех пор, как я проснулся, дыхание было поверхностным, прерывистым, как будто мне не хватало воздуха. Холод не помогал — он пропитывал кости, сковывал пальцы. Ты предал меня. Голос Арлена — сырой, наполненный ненавистью, — проник в мой разум, словно гниль. Я все еще видел его взгляд перед тем, как палач опустил клинок. Все еще чувствовал запах горящей плоти, жар на коже, привкус дыма на языке. Желудок сжался, подступила тошнота. Я на секунду закрыл глаза, пытаясь удержаться на краю волны воспоминаний. Сосредоточься. Выживи. А потом беги. — Знаешь, что было бы весело? — Голос оборотня прорезал мои мысли, выдергивая меня обратно в настоящее, словно крюк, вонзившийся в ребра. Его сестра выдохнула через нос, уже готовясь к тому, какую очередную глупость он сейчас сморозит. — Если ты скажешь— — Соревнование по прыжкам!!! — Он ухмыльнулся, подпрыгивая на носках. Его зеленая аура вспыхнула, дрожа от возбуждения. Она зажала переносицу двумя пальцами, будто испытала физическую боль. — Ты идиот. — Просто злишься, потому что я бы выиграл. — Он пошевелил пальцами в ее сторону, самодовольно ухмыляясь. — Я бы прыгнул, обратился в полете и приземлился, как птица. Легко. Она подняла бровь, совершенно не впечатленная. — Ты с трудом контролируешь свои превращения. — Это неправда. — Да ну? — Она неопределенно махнула рукой в его сторону. — А как насчет того раза, когда ты хотел превратиться в волка, а в итоге проходил неделю с собачьими ушами? — Это была временная неудача. — Или когда ты собирался стать соколом, а в итоге обернулся курицей? — Во-первых, — фыркнул он, — это было всего один раз. А во-вторых, куры могут быть очень устрашающими, если их уважать. — Ты прыгнешь, запаникуешь в воздухе, превратишься в голубя и улетишь вниз по реке. — Голуби вообще-то очень аэродинамичны, — парировал он. — Не когда они тонут. Он открыл рот, но тут же закрыл его, прищурившись. — Мне не нравится, с какой скоростью ты это сказала. — Я говорю это, потому что знаю тебя. — Она повернулась обратно к оврагу, явно закончив разговор. — Обойдем. — Скукотища. — Выживание. — Одно и то же. Вода клокотала, темная и быстрая, неустанно вырезая себе путь в камне. Я сжал пальцы в кулаки. Холод кусался, но я едва его чувствовал. Если я упаду, если течение утащит меня вниз, выплыву ли я? Было бы это лучше, чем идти дальше вглубь вражеской территории? Было бы это лучше, чем жить с тем, что я сделал? Я медленно выдохнул через нос. Если бы я не застрял в этой ситуации, их перепалка могла бы показаться мне нелепой. Возможно, даже забавной. Но их беспечность только усиливала ощущение, что я случайно оказался в чужом разговоре — и почему-то был в нем главной фигурой. Эмпатка повернулась ко мне, ее серая аура колыхалась, как неугомонный дым. — Ты. Что скажешь ты? Я напрягся. — Что насчет меня? — Думаешь, сможешь перепрыгнуть? Я бросил взгляд на разлом. Расстояние было небольшим — кто-то атлетичный мог бы перескочить без особых проблем, но покрытые снегом камни и скользкие края делали приземление опасным. Один неудачный шаг — и меня унесло бы в ледяной поток. Вода была не глубокой, но быстрой, и в такую погоду промокнуть могло быть хуже, чем получить синяк или перелом. — Не думаю, что смогу, — признался я. Оборотень цокнул языком с преувеличенным разочарованием. — Это слова неудачника. — Это слова реалиста, — поправила его сестра, одарив раздраженным взглядом, прежде чем снова взглянуть на меня. Ее выражение изменилось — едва уловимый сдвиг в осанке сделал ее похожей на хищника, оценивающего добычу. Что-то в ее тоне меня напрягло. Она присела у края оврага, небрежно подбирая небольшой камень и перекатывая его между пальцами. Ее перчатки были потрепаны, ткань на концах едва держалась. Несмотря на холод, она, казалось, не замечала его. — Ты не слишком разговорчивый, знаешь? — сказала она, подбрасывая камень и ловя его. Я промолчал. — И для пленника ты слишком спокоен, — продолжила она, оглядывая меня с тихой, почти хирургической внимательностью. — Большинство уже либо умоляло бы о пощаде, либо пыталось сбежать, либо хотя бы спросило, зачем мы их тащим через лес. — Может, я уже знаю зачем, — ровным голосом ответил я. Её губы дрогнули, словно в намёке на усмешку. — Правда? Оборотень застонал, с драматичным вздохом завалившись на спину. — О, только не начинай. — Тебе не кажется это странным? — не отступала она, игнорируя брата. — Большинство хотя бы пыталось бы притвориться испуганными. Я не притворялся. Я боялся. Просто не их. Она поднялась на ноги, отряхивая штаны резким, выверенным движением. В этом жесте было что-то пристальное, почти оценивающее — и это заставило меня почувствовать себя неуютно. — Думаю, с тобой что-то не так, — сказала она прямо. У меня участилось сердцебиение. Я заставил себя сохранить невозмутимое выражение лица, но её слова попали точно в слабое место, о существовании которого я даже не подозревал. — Потому что я не паникую? — спросил я, пытаясь отмахнуться. — Нет, — её взгляд сузился. — Потому что ты что-то скрываешь. Я вижу это, но… что-то не сходится. “Не вижу причины боятся детей… моего возраста” Она сделала шаг вперёд, не угрожающе, но с той размеренной уверенностью, которая выдаёт в человеке опытного наблюдателя. Она не нарушала личного пространства, но в том, как сокращала дистанцию, было что-то почти интимное — как будто она методично счищала с меня слой за слоем, пытаясь докопаться до сути. Это не было нападением. Это было… изучением. Она смотрела так, как смотрят на деталь, которая не вписывается в узор. Её глаза не отрывались от моих. — У каждого, у кого есть аура, есть способность, — продолжила она, понижая голос, будто наставник, упрекающий ученика за очевидное незнание. — И у каждого Читающего Ауры есть вторая способность. Это общеизвестный факт. Я заставил дыхание оставаться ровным, хотя грудь сжалась от внезапного напряжения. Мне нужно было держать себя в руках — дело было не во мне, а в её выводах. Я не собирался позволить ей прийти к неправильным. — А ты? — она сделала ещё один шаг вперёд, её губы изогнулись в полуулыбке, а в глазах блеснул не просто интерес, а нечто более острое — взгляд хищника, испытывающего добычу. — Ты либо очень хорошо это скрываешь, либо сам не знаешь, что это. А это уже странно, не так ли? — Может, у меня просто ещё не было ранжирования, — сказал я небрежно, хотя слова ощущались не совсем правдой. Это было лучшее объяснение, которое я мог придумать, и это не было ложью — скорее полуправдой. Не все способности были очевидными, особенно если проявлялись нетипично. И в моём случае… я вообще не был уверен, есть ли у меня хоть что-то. Она покачала головой, не отрывая от меня взгляда. — Ах. Вот где ты ошибаешься. Это не так работает, — в её голосе появилось новое напряжение, почти обвинительное. Впервые в её тоне слышалось не просто сомнение — это было подозрение. Точёное, сфокусированное. — Большинство Читающих Ауру проявляют признаки своей второй способности задолго до ранжирования, — продолжила она, словно объясняя что-то до смешного очевидное. — Это инстинкт. Ранжирование лишь подтверждает его или что-то в этом роде. Я чувствовал, как по шее начала выступать испарина, словно её пристальный взгляд становился весомым, давящим. Как будто она видела меня насквозь, сквозь ту маску, которую я так старательно выстраивал. И она не собиралась отпускать. Честно говоря, я сам не знал, что это за маска. Я был так же сбит с толку, как и она. Она склонила голову набок — медленно, намеренно, будто только что распознала в моих словах нечто важное. — Но ты хочешь сказать, что не знаешь свою? Хотя тебе уже должно быть достаточно лет для ранжирования? — её голос стал едва слышным, но от него веяло опасностью, словно в воздухе повис клинок. — Интересно, почему. Может, твоя способность не физическая? Ты когда-нибудь думал об этом? Я не ответил, плотно сжав губы. Слишком много было вариантов, но ни один из них не был достаточно хорош. Не для неё. Не для кого-то, кто смотрел так внимательно. Оборотень, который всё это время лениво потягивался за её спиной, наконец вмешался, зевая. — Угх. Какая разница? Он, наверное, просто бесполезный. Его слова повисли в воздухе, резко контрастируя с напряжением между мной и девушкой. Честно говоря, я всегда воспринимал своё лицо так же. Я чувствовал тяжесть их внимания, пристальный взгляд давил, как тяжёлое одеяло, но его беспечный тон слегка ослабил узел в моей груди. Однако девушка не отвела взгляда. Она не дрогнула. Её мысли явно всё ещё были сосредоточены на головоломке, и я понял, что она так просто не отпустит. Её глаза оставались острыми, высматривая любую мою ошибку. И я не мог не задуматься: сколько во мне она уже разглядела? Сколько собирала по кусочкам — каждое слово, каждый вздох? Она проигнорировала его. Я чувствовал, как её внимание оставалось прикованным ко мне, тяжёлым, неослабевающим, давящим на кожу. А потом что-то изменилось. Едва заметно — настолько, что, не будь я настороже, мог бы пропустить этот момент. Лёгкое движение, не моего тела, а чего-то глубже. Моих мыслей. Моих эмоций. Эмпат. Она пыталась прочитать меня. Инстинкт сработал быстрее мысли. Что-то внутри отшатнулось — не резко, не как толчок против чужого вмешательства, а тише. Проще. Как закрытая дверь. Ощущение исчезло мгновенно. Эмпат моргнула, нахмурившись. Впервые с тех пор, как я очнулся в их плену, она выглядела… не раздражённой, не уставшей — а растерянной. Оборотень, по-прежнему не обращая внимания на происходящее, поднял камень и швырнул его в поток. Камень с тихим всплеском исчез в воде. Он застонал: — Ну вы и скучные. Давайте уже переходить. Я сглотнул, заставляя себя оставаться неподвижным, сохраняя спокойное выражение лица. Я не был уверен, что только что произошло, но знал, что сделал что-то. И она тоже знала. Она ничего не сказала. Просто смотрела на меня, её серая аура мерцала, словно дым в сквозняке. Она думала. Вычисляла. Заметила ли она, что именно я сделал? Поняла ли, что я сопротивлялся? Догадалась ли, как? Я заставил себя дышать ровно. Если она попробует снова, смогу ли я остановить её? Будет ли это заметно? Будет ли больно? Ещё один камень ударился о воду. Оборотень громко вздохнул, закатив глаза. — Мы переходим или как? Или вы собираетесь продолжать пялиться друг на друга, как влюблённые голубки? — Ладно, — пробормотала эмпат, наконец отводя взгляд. — Найдём путь. Я медленно выдохнул, замаскировав это под вздох облегчения. Оборотень хрустнул костяшками пальцев: — Отлично. Потому что тащить его я точно не собирался. — Ты бы уронил его на полпути, — фыркнула его сестра, отходя от края оврага. — Может быть, — ухмыльнулся он. — Но это было бы весело. Я едва их слышал. Мой взгляд был прикован к воде, к тому, как поток несётся между камнями. Свет тускнел, солнце медленно скрывалось за деревьями, отбрасывая длинные тени на снег. Это должен был быть просто очередной пустяк. Ещё одна задержка в длинном, мучительном дне. Но я знал, что это не так. Эмпат испытала меня. И я ответил. Даже если не понимал, как. ---------- За светом огня Снег снова начал падать где-то после того, как мы покинули ущелье. Не сильно — просто мелкие сухие снежинки, которые кружились в воздухе под тусклым серым небом и прилипали к шершавым прядям волос оборотня. Он, конечно, этого не замечал. Он был слишком занят тем, что балансировал палку через плечи, как меч, и маршировал вперёд с энергией человека, который никогда не знал значения слова «холод». Я плелся позади, мои ботинки тихо хрустели по свежему снегу, а мои конечности были тяжёлыми и скованными. Моё тело всё ещё болело от того, что меня выбили из сознания, в основном болела голова, да и вообще всё ещё болело, а холодный воздух проникал через одежду, как зубы. Каждый вдох жёг мои лёгкие. Снег щипал глаза. Мои мысли щипали сильнее. Я не должен быть здесь. Не должен быть здесь. Как, чёрт возьми, я здесь оказался?? Мой взгляд скользнул на эмпата, которая шла чуть впереди меня, с расправленными плечами, руки плотно скрещены под плащом. Она не говорила. Не говорила с тех пор, как мы покинули ущелье. Но я чувствовал её внимание, которое иногда мелькало назад ко мне, как конец пламени в темноте. Она знала, что что-то не так. Это было очевидно. Она не сказала этого прямо — но ей и не нужно было. В тот момент, когда я закрыл её, что-то изменилось между нами. Безмолвный вопрос, который никто из нас не хотел задать вслух. Как я это сделал? Почему это было так… легко? Я не знал. Вот в чём проблема. Я не знал, на что я способен. Я едва ли понимал дар восприятия аур, которым меня обучали — и я был далеко позади в этом обучении. У большинства считывателей уже были их ранги. Их вторичные способности. Место в иерархии. Но я никогда не проходил этот процесс. Чёрт с ним, это не самое главное, люди находят их и обнаруживают ещё в детстве. И если ты не проявишь свои способности в рейтинге, то тебя подвергнут тщательной проверке. Празднование Нового Цикла должно было быть моментом, когда это случится. Ровно через неделю после того, как все перестанут праздновать новый год. Именно тогда я должен был выйти вперёд, наконец признанный одним из одарённых. Но потом напали Изгнанные. Праздник превратился в крики и огонь. И я — Я потряс головой. Нет. Не думать об этом. Не сейчас. Впереди перевёртыш прыгнул на бревно, покрытое снегом, и превратился в какое-то случайное животное, вроде белки, расправив руки. «Смотрите!» — он крикнул в пустой лес. «Я король этого замёрзшего царства!» «Спрыгни, прежде чем упадёшь и сломаешь себе шею,» — резко ответила его сестра. Он повернулся к ней с преувеличенным губным пинком. «Раньше ты смеялась с моих шуток.» «Я была моложе и глупее.» «Ты всё ещё и то, и другое.» «Продолжай, и я скину тебя с бревна.» «Делай это,» — он вызвал её, ухмыляясь. «Ты не сможешь. Ты слишком мягкая для убийства.» «Не провоцируй меня.» Я наблюдал за их перепалкой с чем-то вроде отстранённого развлекательства. Если бы не этот холод, усталость и какое-то тревожное чувство, что моя жизнь под угрозой, возможно, я бы нашёл их забавными. Вместо этого я просто чувствовал себя… не в своей тарелке. Они были Изгнанными — технически. Просто… детьми. Но они не были похожи на тех, кого меня учили бояться. Они не читали проклятия и не крали детей из колясок. Они просто… подростки. Странные и очень раздражающие подростки. Но это как раз и усугубляло ситуацию. Это размывало грань. Заставляло предательство ощущаться острее. Арлену бы они понравились. Арлен. Образ его лица — обгоревшее, наполовину затмённое воспоминаниями — вспыхнул в моей памяти. Его голос, низкий и добрый, всегда задававший вопросы, на которые я не хотел отвечать. Всегда пытавшийся понять. Он доверял Изгнанным. Думал, что в них есть больше, чем просто истории и страх. И потому что он так думал — потому что осмелился сочувствовать — я рассказал не тому человеку. Я заставил его умереть. Моё горло сжалось. Я отвёл взгляд от других, быстро моргнув, сосредоточив взгляд на деревьях. Сосны, покрытые снегом. Ветки тяжёлые. Мир был тихим, и я хотел закричать. Тишину нарушил голос. «Ты в порядке, считыватель?» Это была эмпатка. Она остановилась. Её глаза снова были на мне. Я кивнул слишком быстро. «В порядке.» «Ты не выглядишь в порядке.» «Спасибо.» Она нахмурилась, игнорируя сарказм. «Ты бледный с тех пор, как очнулся.» «Может, это просто мой вид. К тому же, мне по голове прилетело, не думаю, что буду выглядеть лучше.» «Ты дрожишь.» «Холодно.» Её взгляд стал более настороженным. «У тебя такой вид, как будто что-то ползёт под кожей. Ты что-то скрываешь, считыватель?» Я принудительно пожал плечами. «Я в центре ниоткуда, меня тащат два незнакомца, которые не скажут, куда мы идём. Конечно, нет.» Это вызвало лёгкое подёргивание её брови. Возможно, даже одобрение. Но она не стала давить. Просто повернулась и продолжила идти. Хотя я знал, что, что бы я ни чувствовал, она почувствует это. Я медленно выдохнул, позволяя холоду омрачить мой дыхание. Я не соврал. Не совсем. Но я избегал того, что действительно имело значение. Того момента, когда что-то внутри меня изменилось, когда она пыталась проникнуть в мои мысли. Часть, где я больше не чувствовал себя собой. Воздух становился все холоднее, когда солнце опускалось ниже, его последний свет кровоточил на снегу, как рана, медленно закрывающаяся. Мы шли в тишине, шаги наших ботинок тихо хрустели на мягком инеe под нами. Оборотню наскучило спорить, и он начал насвистывать настолько фальшивую мелодию, что она резала мои уже раздраженные нервы. Но она продолжала оглядываться. Я ощущал это, как занозу в своем разуме. Что бы я ни сделал тогда, какой бы рефлекс не заблокировал ее способность читать меня, что-то в ней изменилось. Я не знал, как это объяснить себе, не говоря уже о ней. Я даже не знал, что я сделал. Но я знал одно: мне нужно быть осторожнее. Я немного замедлил шаг, позволяя им оторваться вперед. Это не была особая стратегия — если они захотят поймать меня, они это сделают, но мне нужно было пространство. Немного времени, чтобы собрать свои мысли, чтобы перевести дух. Снег снова начал падать. Легкие, кружащие снежинки, садящиеся на мой плащ, на ресницы, мягкие и тихие, как пыль. Я наблюдал, как одна растворяется на краю моей перчатки, ее замысловатый узор исчезает за секунду. Сколько выборов исчезло так же, как эта снежинка? Я подумал об Арлене. Он бы это оценил, подумал я с горечью. Леса, снег, свобода. Он всегда говорил, что город душит людей. Что королевство не такое праведное, как оно кажется. Ему было все равно, кто такие изгнанники — он хотел понять их. А я… Я рассказал. Потому что я испугался. Потому что думал, что он зашел слишком далеко. Потому что было легче просто донести, чем попросить его остановиться. Я не просто предал его. Я его сдал. Может, и на серебряном подносе, может, просто на фарфоровом, не думаю, что мы стоим серебра. Его крики все еще эхом отдавались в моих снах. Иногда я просыпался, думая, что пахнет дымом. Иногда я действительно это ощущал. — Ты идешь, как будто несешь свою могилу, — вдруг сказал оборотень, оборачиваясь через плечо. — Расслабься, городской. Я не ответил. Он не ошибался. — Серьезно, что за весь этот мрачный акт? — добавил он, прыгнув на снежный корень и делая вид, что крутится. — Ты выглядишь, как будто пытаешься быть усыновленным стаей воронов. — Оставь его, — сказала эмпат, ее голос был резким, как холод. — Он тут не для того, чтобы развлекать тебя. — А кто тут для этого? Я умираю от скуки. — Так иди быстрее. Он вздохнул. — Ты совсем не весела. Ты помнишь веселье? Это когда смеешься и не выглядишь так, как будто перечитал слишком много мрачных книг. Она не ответила, и я был благодарен. Тишина была лучше, чем притворяться, что мы просто группа путешественников, а не пара подростков-изгнанников, тащящих по снегу ходячую бомбу замедленного действия. Потому что я и был той самой бомбой, не так ли? Я не знал своей силы. Я не знал, кого или что могу навредить, если потеряю контроль. И чем дольше я оставался с ними, тем больше мне казалось, что что-то обязательно сорвется. Вскоре мы подошли к небольшой поляне, где снег собрался в толстые сугробы вокруг стволов деревьев. Эмпат замедлила шаг, окидывая пространство настороженным взглядом. — Здесь остановимся, — сказала она. — Здесь есть укрытие, и от ветра защищено. — Прекрасно, — проворчал оборотень, уже шагая к сухому месту под наклоненной сосной. — Я уже думал, мы будем идти, пока кто-нибудь из нас не превратится в снеговика. Я сел немного в стороне от них, на поваленное бревно, припорошенное порошком снега. Холод сразу проник в меня, но я не двигался. Мои пальцы сжались в кулаки. Я медленно их разгибал. Я чувствовал, как усталость начинает смешиваться с травмой от того, что случилось раньше, с паникой, которую я так и не смог избавиться. — Ты когда-нибудь задумывался, как ты здесь оказался? — спросил оборотень, не обращая внимания на никого, распростертый на земле с полусмешкой на лице. — То есть, однажды ты воруешь хлеб, а на следующий день тащишь пленников через снег, как будто это нормально. — Я не тащу пленников, — ответила эмпат сухо. — Ах да. Ты их сопровождаешь. Как благородно. Она его проигнорировала и снова посмотрела на меня. Все время следила. Все время вычисляла. — Ты слишком тихий, — сказала она. — Я устал, — ответил я. — Ты что-то скрываешь. — И что? Ты что, моя мать, мне надо все тебе рассказывать? Ах да, вспомнил, не надо, ты же просто меня прочитаешь. Она встала и медленно подошла ко мне, ее дыхание оставляло пар в холодном воздухе. — Аурачитающие всегда знают свою вторичную способность до Ранга. Всегда. Это начинает проявляться рано. Даже в школе. Даже без официального обучения. Так их и отбирают. — Это не так, может, тебе стоит обновить свои знания о нас. Если ты не знаешь, существует разница между обычным человеком и аурочитающим. И это достаточно заметно, если присмотреться. Не нужно магически развивать способность, чтобы привлечь внимание Бога-Служителя. Если ты этого не знаешь, то есть разные способности, которые не проявляются в повседневной жизни, и нужно делать специальные вещи, чтобы даже узнать свою способность. Так что нет, это не проявляется рано. И вообще, меня не оценили, так что нас не обучали должным образом. — Нет, но ты не слабый. Ты вытолкнул меня. Это не то, что может сделать не обученный человек. Она была ближе теперь. Её голос стал тише. “Что ты?” Этот вопрос задел меня. Не слова, а смысл, стоящий за ними. Кем я был? Ткач всегда был отстранён от нас до Нового Цикла. Всегда стремился к чему-то другому. Но когда я был рядом с ним, я чувствовал себя под наблюдением. Как будто моя аура значила что-то большее. Как будто я был не просто ещё одним учеником, ожидающим церемонии ранга — я был инструментом, который нужно было измерить. А если говорить серьезно, он был мне как отец, которого у меня неб ыло. “Не знаю. Может, если бы ты не испортила весь праздник, я бы узнал через три дня. Стоило бы похитить меня тогда, я бы тебе рассказал.” Она наклонила голову. “Лжец.” Это сильно меня раздражало. Но она не стала настаивать. Не в этот раз. Оборотень храпел и бормотал что-то о козах. Мы оба взглянули на него, разделяя раздражение, что нас объединяло. Она вздохнула и снова села. “Двигаться будем на рассвете.” Я остался бодрствовать долго после того, как оба они заснули. Бегство. Это эхом отдавалось внутри меня, уже не как мысль, а как барабанный бой. Я не мог идти к их базе. Не мог позволить им увезти меня дальше от королевства. Дальше от ответов. От памяти об Арлене. От правды. И больше того, я не мог рисковать тем, что может случиться, если мои силы снова выйдут из-под контроля. Я не мог им доверять. Не мог доверять себе. Я даже не знал, что это за силы, скорее всего, они как-то связаны с разумом. Мои руки немного дрожали, когда я обвил их вокруг себя. “Когда снег станет гуще,” подумал я, “я сбегу.” “Я сбегу и не остановлюсь.” Надеюсь, она не услышит этого. Я не знаю, как её способности работают во сне. Снег снова начал падать — тонкие снежинки лениво кружили в воздухе, покрывая землю свежим белым слоем. Всё стало тише. Приглушённым. Как будто мир задержал дыхание. Оборотень продолжал бросать камни в поток, неточно целясь, каждый всплеск нарушал тишину, а его сестра шла вдоль обрыва, бормоча себе под нос. Я остался неподвижным, скрестив руки на груди, наблюдая за ними. Онемение, которое овладело моей грудью с момента пробуждения, не прошло. Если честно, оно стало глубже. Мышцы болели от долгого пути, а разум — от размышлений. Но не холод или усталость беспокоили меня. Это было то, что она сделала. Она пыталась прочитать меня. Я почувствовал это — её присутствие, касающееся моих мыслей, её ауру, которая проникала в уголки моего разума. И что-то внутри меня отключило это. Не осознанно, не с пониманием, просто инстинктивно. Рефлекс. Это меня пугало. Что ещё я могу сделать, чего не знаю? Арлен. Его имя зажало что-то внутри меня. Я сглотнул, ощущая жжение в горле, и вглядывался в снег, пытаясь прогнать воспоминания. “Клянусь,” сказал оборотень вдруг, разводя руки, “если мы проведём ещё хотя бы один час, обсуждая камни, снег и твои странные умственные фокусы, я замёрзну до смерти.” “Мы могли бы построить мост к этому времени,” пробормотала эмпат, приседая, чтобы осмотреть полузакопанный бревно у края. “Мы могли бы найти более подходящее место для перехода, а не присматривать за этим пернатым.” “Я не та, кто едва не превратилась в снеговика на полпути.” “Это был тактический сдвиг. Очень эффективный для—” “Задыхания от перьев?” Он улыбнулся и снова упал в снег, театрально хватаясь за грудь, как будто его смертельно ранили. “Ты меня ранила.” “Ещё нет,” пробормотала она. “Но я подумываю.” Я молча наблюдал за ними. Несмотря на их резкие слова, в этом была какая-то гармония — странный комфорт в том, как они спорили. Как танец, который они знали наизусть. Сестринские перепалки. Такие, которые не заканчиваются настоящим насилием. Это напомнило мне о лучших днях. Днях, когда Арлен бесконечно подшучивал надо мной из-за того, как я не мог соврать, не дернувшись, или как я всегда читал книги вверх ногами, когда размышлял. Или что я действительно мог читать книгу вверх ногами. Он верил в Изгнанных. Вот с чего всё началось. Он думал, что они не монстры, как все говорили. Что у них есть причины. Истории. Семьи. Я не верил ему. Нет — это неправда. Я верил. Я просто не хотел. Я боялся того, что это доверие значило. Боялся ошибиться. Боялся оказаться на неправильной стороне. Так что я рассказал кому-то. Воспоминание ударило, как нож. Я сжался, вцепившись в рукав. Я рассказал Ткачу. Я думал, это всё уладит. Может быть, Арлен получит предупреждение. Замечание. Но на следующий день его не было. И Его публично казнили на следующем празднике. За измену. Нас заставили смотреть. Я никогда не говорил, что знал его. Но большинство знало. И они смотрели на меня и шептались. Я стоял неподвижно в толпе, с пустыми глазами, дрожащими руками, и смотрел, как мальчик, который когда-то делился со мной всеми своими секретами, горел за них. А теперь вот я — иду через лес с детьми Изгнанных, как какой-то проклятый эхом его решений. Эмпат снова посмотрела на меня. Я почувствовал тяжесть её взгляда. «Ты всё время отвлекаешься,» сказала она, не обвиняя, а просто наблюдая. Я моргнул. «Я устал.» «Ты не устал. Ты одержим.» Я не ответил. Она наклонила голову, косы слегка покачивались. «Ты что-то скрываешь.» Oборотень застонал в снегу. «Вы оба что-то скрываете. Например, полное отсутствие чувства юмора.» «Ты скрываешь обморожение,» — ответила она. Он сразу сел и начал смотреть на свои пальцы. «Подожди, я что—обморозился?» «Ты в порядке,» пробормотала она, затем снова повернулась ко мне. «Ты вообще знаешь, что ты такое?» Этот вопрос потряс меня. «Что? Ты же уже спрашивала меня об этом.» Она подошла ближе. Её серая аура мерцала вокруг неё, как туман в снегу. «Читатели ауры обычно развивают свои вторичные способности до церемонии рангов. Но, судя по тому, что ты сказал, не всегда так. Некоторые могут видеть ложь. Некоторые могут исцелять. Некоторые управляют тенями. Эхо, и другие штуки, которые я не могу точно назвать. А ты? Ты как… пустой.» «Я не—» «Не пустой,» — поправила она. «Просто нечитабельный. Твоя аура вроде есть, но… пустая.» «Ты не можешь видеть ауру,» — пробормотал я. «И я тоже не просил этого. Не знаю, что я вообще такое.» « никто из нас не просил,» — сказала она мягче. «Но важно понять, что ты есть. Особенно здесь.» Порыв ветра прошёл через овраг, достаточно холодный, чтобы щипать глаза. Я отвёл взгляд от неё и посмотрел на горизонт, где солнце опускалось всё ниже. Оранжевый цвет переходил в фиолетовый. Тени удлинялись на снегу. Мне не нравилось, как она была права. «Пойдём,» — сказала она наконец. «Перейдём выше по течению. Там, наверное, будет поваленное дерево или что-то, чем можно воспользоваться.» «Слава богам,» — фыркнул шейпшифтер. «Я уже собирался строить лодку из замороженных сожалений.» «Ты даже не понимаешь, что это значит.» «Не важно. Звучит поэтично. Почему бы тебе не превратиться во что-то большое, и мы просто пройдём? Это так глупо, почему здесь так много рек.» Трое из нас двинулись на север вдоль края оврага, снег хрустел под ногами. Я отстал от них, частично потому, что не хотел разговаривать, но в основном потому, что мне нужно было думать. Планировать. Это не могло продолжаться. Я не мог следовать за ними в их базу, где бы она ни была. Я смотрел в спину эмпата. Уйди. И ещё хуже, я не был уверен, что захочу. Они бы использовали меня. Точно так же, как Ткач использует нас всех. Точно так же, как они использовали мать Арлена. Точно так же, как использовали его. Я сжал зубы. Если я хочу сбежать, мне нужно быть умным. Быстрым. Точным. Я не смогу их одолеть силой. Но могу обыграть их умом. Особенно если они продолжат спорить о физике рек. Через двадцать минут мы дошли до места, где дерево упало через овраг. Ствол был толстым, кора отслоена временем и погодой, но выглядело это достаточно устойчиво. Наверное. «Вот и всё,» — сказала эмпат, выдыхая. «Природа наконец-то решила помочь.» Оборотень проверил дерево одной ногой. «Если я умру, переходя через это, ты будешь произносить мою еулогию.» «Я прямо сейчас напишу её. ‘Он был глуп и замёрз. Конец.’» Я наблюдал, как они готовятся перейти, сердце билось сильно. Это был мой шанс. На другой стороне лес снова сгущался, хороший укрытие. Если я перейду первым и побегу, возможно, мне удастся получить достаточно дистанции. Совсем чуть-чуть, чтобы исчезнуть. Но если я замедлюсь, хоть на секунду — Оборотень преобразился на ходу, перья разорвались на его коже, и он взлетел в воздух с громким воплем. Куча коричневых и серебристых перьев промелькнула через овраг, болтая, крылья комично хлопали. Эмпат застонала. «Он когда-нибудь станет обедом для ястреба.» Я сделал шаг вперёд, внимательно глядя на ствол дерева. «Хочешь, я перейду первым?» — спросила она, оглядываясь назад. «Нет,» — ответил я быстро. «Я справлюсь.» Я сделал вдох, успокаивая нервы, и шагнул на дерево. Кора была скользкой, снег застывал на дереве, но мои ботинки держали. Медленно, осторожно, я двигался вперёд — сердце колотилось с каждым шагом. Руки в стороны, тело низко. Я не смотрел вниз. Наполовину. Оборотень что-то прокричал из-за деревьев напротив. Я не услышал его. Мои мысли были слишком громкими. Три четверти пути. Почти — Эмпат позвала меня по имени. Я слегка повернул голову. Её глаза были узкими, выражение лица нечитаемым. «Не делай ничего глупого.» Я кивнул одним движением. Затем побежал. Прыжок не был далеко. На самом деле. Но холодный ветер, пронизывающий овраг, скользкая, обмороженная поверхность под ботинками и постоянный стук в голове заставляли меня чувствовать, что я стою на краю чего-то гораздо глубже, чем ручей. Я сделал шаг назад, проверяя сцепление замёрзшей земли под собой. Она держала, еле-еле. Эмпат снова наблюдала за мной, руки скрещены, губы сжаты в нейтральную линию, которая почему-то всё равно выглядела осуждающей. Оборотень уже был на другой стороне, превратившись в лёгкокостную птицу в воздухе и приземлившись с театральным поклоном. Оборотень хлопнул в ладоши, улыбаясь. «Смотрите-ка. У него есть ноги.» Эмпат не улыбнулась. Она просто развернулась и пошла дальше, что-то бормоча себе под нос о «оценках риска», «идиотах» и «надо было превратиться в большое животное». Я отряхнул снег с куртки и последовал за ними. Мы не прошли далеко, прежде чем они решили остановиться на ночлег. Солнце уже скрылось за скелетами деревьев, отдававшие длинные, трясущиеся тени на снежную поверхность леса. Холод наступал быстро, воздух был резким и сухим, как бумага. Они выбрали полузаснеженное место рядом с пустым деревом и начали собирать импровизированные материалы — ветки, влажные листья и обрывки ткани. Шейпшифтер развел огонь с помощью небольшой искры, аккуратно раздувая пламя, как будто это была игра. Эмпат достала потрепанную флягу и стала раздавать то, что похоже было на сушеные корни и что-то вроде вяленого мяса. Я молчал, свернувшись в себя, плотно обвив руки. Я не хотел говорить. Я не хотел есть. Образ Арлена все еще преследовал меня, как дым, поднимающийся от огня — призрак, густой, удушающий. — Ты замерзаешь, — сказала эмпат, не глядя на меня. Я не ответил. — Городские дети никогда не одеваются как следует для дикой природы, — добавил оборотень, бросая мне грязное одеяло из своего рюкзака. Оно пахло мокрой собакой и старым металлом, но я все равно завернулся в него. Тишина снова опустилась, прерываемая лишь потрескиванием огня и редкими шорохами от чего-то малого, что двигалось в подлеске. Я смотрел в огонь, его мерцание отражалось в снегу, как падающие угольки. В конце концов, оборотень нарушил молчание. — Ладно, теперь, когда ты не умираешь от гипотермии, расскажи что-нибудь. Что угодно. Ты сказал, наверное, десять слов с тех пор, как мы тебя подобрали. Я медлил. — Он угрюмый, — сказала эмпат. — Оставьте его в покое. — Он всегда угрюмый. — Я не угрюмый, — буркнул я, не поднимая глаз. Оборотень наклонился поближе с притворным восторгом. — Он говорит! Я закатил глаза, что, похоже, только развеселило его еще больше. Но затем что-то изменилось во мне — что-то маленькое и горькое. Может, это был холод. Может, усталость. Или, может, это был тот безответный вопрос, который гнил в задней части моего черепа с тех пор, как Арлен умер. — Что ты знаешь о Ткаче? — спросил я тихо. Это остановило их болтовню. Оборотеньм моргнул. Эмпат замерла. Я медленно повернул голову, чтобы взглянуть на нее. — Ты упоминала его раньше. Говорила о том, что он делает с Читателями Аур. Что ты имела в виду? Ее серые глаза изучали меня, настороженные. Не подозрительные — просто настороженные, как будто она решала, насколько острая будет ее правда. — Ты действительно не знаешь? — сказала она после паузы. — Я никогда не был Ранжирован, — ответил я. — Я даже не знаю, что за второе умение у меня есть. Так что нет. Я не знаю. Оборотень издал низкий свист. — Серьезно? Вот для чего нужен Новый Цикл. Они заталкивают всех детей туда — почти что устраивают это как большое празднество. Я кивнул один раз. — Я был не готов. Потом напали Изгнанные. Эмпат наклонилась вперед. Ее поза была расслабленной, но я чувствовал напряжение за ее неподвижностью. — Ты видел Святилище Жизни? — Конечно. — Был внутри? — Нет, я никогда не заходил. Но я был в Святилище Смерти. Она наклонила голову. — Тогда позволь догадаться. Все, что ты знаешь о Ткаче, это что он какой-то древний старик, который исцеляет умирающих и направляет Читателей Аур к их полному потенциалу или что-то в этом роде. — Теоретически, это то, что он делает. Она улыбнулась, и эта улыбка была далеко не доброй. — Ткач никого не направляет, — сказала она. — Он выбирает. Использует. Заменяет. Святилище полно детей, которых они «направляют», чтобы те исчезли. Не всех, конечно. Мое горло сжалось. — Исчезли как? Оборотень поджег палку в огне. — Знаешь все те «героические» истории о Читателях Аур, которые отдали свои жизни, чтобы защитить город? — сказал он. — Большинство из них не погибло в бою. Они умерли в маленьких камерах Ткача. Изношенные до последнего. Я уставился в огонь, не в силах смотреть на них. Огонь теперь казался холоднее. — Они делают все это таким величественным, — добавила она. — Но когда кто-то рождается с слишком большим потенциалом — или с чем-то, что они не могут контролировать — Ткач находит способ «использовать» это. Иссушает их, пока они не становятся пустыми. Не мертвыми. Просто… стертыми. Трепет прошел по мне, глубже, чем холод. Арлен. Он всегда задавал вопросы. Ему не нравилось, как управляется внутренний город. Он даже говорил, что Ткач вызывает у него странное ощущение — слишком спокойный. Слишком знающий. Я был тем, кто сообщил Совету, что Арлен сочувствует Изгнанным. И они казнили его. — Он часто говорил это, — прошептал я. Эмпат подняла взгляд. — Что? — Арлен. Мой друг. Он говорил, что с Ткачом что-то не так. Они молчали, и в этот раз я не слышал ни одного звука, кроме потрескивания огня между нами. — Он теперь мертв, — сказал я, мой голос был тонким. — Из-за меня. Снова наступила тишина. Оборотень действительно выглядел некомфортно. Его обычная ухмылка исчезла. Эмпат не проявила сочувствия — она просто наблюдала. — Вот почему ты слишком спокойный, — сказала она тихо. — Ты уже знал, что твой мир сгнил. Ты просто не хотел верить, насколько глубоко это гниль. Я не ответил. Я не мог. Ночь углублялась. Небо было покрыто низкими облаками, скрывающими звезды. Ветер усилился, тянул за собой края огня и выл в деревьях, как далекое предупреждение. В конце концов, они заснули. Оборотень свернулся рядом с огнем, как кошка, тихо храпя. Эмпат оперлась спиной на основание пустого дерева, скрестив руки, но дыхание было ровным и медленным. Я не спал. Я смотрел на снег за пределами огня, мои мысли бегали, как птицы. Я чувствовал, как что-то распутывается внутри меня — как узел, который потихоньку развязывается. Образ лица Арлена преследовал каждый вдох. Так же, как и ощущение, что эмпат пыталась прочитать меня… и что-то внутри меня отталкивало ее. Что я? Мне нужны были ответы. Но я не найду их, таща меня через лес к какой-то скрытой базе Изгнанных, где кто знает, что меня ждет. Мне нужно было выбраться. Я встал медленно, осторожно, чтобы не сделать лишнего шума. Каждый хруст инея под моими ботинками звучал как гром в ушах. Но они не пошевелились. Я пробрался мимо огня. Мимо дерева. В снеговые заросли леса за ним. Холод ударил сильнее без тепла огня, но мне было все равно. Я не знал, куда иду. Я просто знал, что не могу остаться. ---------- Когда угасает свет Лес был слишком тихим. Не тем молчанием, которое приносит мир — это было молчание, тянущееся, как задержанное дыхание, натянутое и неестественное. Я сидел у мерцающего огня, наблюдая, как искры подскакивают ввысь и исчезают, поглощенные темнотой. Подо мной на земле лежали сосновые иголки, но они никак не облегчали боль в спине. Эмпат всё ещё сидела напротив, её взгляд был опущен, глаза отражали свет, как грозовые облака при лунном свете. Её звали Элаирен. Я не спрашивал, но оборотень решился крикнуть её имя, когда падал с дерева. Она никогда не говорила его сама. Говоря о оборотне, его уже не было — ушёл на охоту, по крайней-мере . Я видел, как он превращается в волка и исчезает в деревьях, зеленое мерцание его ауры мелькнуло на мгновение и погасло. Затем последовала тишина. Только потрескивание дров и мягкий ветер, тянущийся между ветвями. С тех пор я не сказал почти ничего. Не то чтобы мне было о чём говорить. — Ты не привык быть среди людей, да? — сказала Элаирен тихо. Я моргнул, вырываясь из мыслей. — Не с такими людьми, как ты. Её рот слегка приподнялся, но это не было совсем улыбкой. — Это справедливо. Она потянулась за сумкой на боку и достала кусок вяленого мяса, медленно и задумчиво пережевывая его. Я не тронул порцию, которую мне дали раньше. Я не доверял им — не настолько, чтобы есть их еду, не задумываясь, что в ней может быть. Я был слишком усталым, чтобы решать это сейчас. Голод царапал изнутри, но осторожность грызла ещё сильнее. Тишина снова растянулась. Она, похоже, не возражала. Затем её голос снова нарушил молчание. — У тебя есть кто-то, кто ждёт тебя в Вимариле? Вопрос застал меня врасплох. — Нет, — сказал я. — Нет друзей? Семьи? — У меня есть друзья, — я замялся, а затем добавил, — Или были. Зависит от того, что случилось, пока меня не было. Я их потерял, а потом вы двое решили меня вырубить. Она бросила палочку в огонь. Тот шипел и скручивался. — А семья? — спросила она, но её тон стал мягче, почти безразличным. — …Мой отец погиб в Кровавой войне, ещё до моего рождения, — сказал я. Слова звучали сухо. — Он был дворянином, но лишился большей части своего дворянства, когда женился на моей матери… — А мать? — Нападение. Изгнанные прорвались через наш район, когда мне было шесть, — я сжал руки в кулаки. — Она не выжила. Я только потому и остался жив, что спрятался под лестницей. Элаирен замерла. Никакой остроумной реплики. Никакого высокомерного ответа. — Ты видел это? — спросила она, её голос стал тише. — Видел достаточно. — Извини.Мне жаль. Я выдохнул. — Тебе не нужно извиняться. Это не твоя вина, правда? Она не ответила сразу. Когда она всё-таки заговорила, это был не тот ответ, который я ожидал. — Я не знаю, кто были мои родители, — тихо произнесла она. — Меня оставили с каком-то старом караве Изгнанных путешественников, когда я была младенцем. Они не были жестокими, просто… слишком заняты выживанием, чтобы беспокоиться о ребёнка, которого не хотели. Я поднял глаза. Она больше не смотрела на меня — её взгляд был устремлён в огонь, пальцы лениво обвивали колени. — Потом кто-то дал мне имя, когда мне исполнилось шесть, — сказала она. — Но оно мне не понравилось, так что я его изменила, когда мне было тринадцать. Я подумала, что если мне предстоит выжить, то хотя бы имя должно быть моим. Пауза. Потом она снова посмотрела на меня. — Элаирен. Это означает «тихий ветер» на старом наречии. Это имя ей подходило. Прежде чем я успел ответить, кусты слева зашевелились. Я напрягся — но это был всего лишь оборотень, возвращающийся с двумя кроликами в зубах, как трофеи. Он мгновенно сменил форму, его тело дрожало от зелёного света, а затем вернулось в человеческий облик. Он уронил кроликов и ухмыльнулся. — Говорил же, что поймаю ужин. Элаирен подняла бровь. — Мы и без твоего драматичного появления прекрасно обходились. — Ты просто злишься, что я не принёс ничего, чтобы ты могла на это пожаловаться. Он принялся разделывать кроликов. Я молча смотрел на его движения — эффективно, удивительно тихо, но с тем мальчишеским высокомерием в его шаге, как будто всё, что он делал, было частью какого-то приватного шоу, которое мог оценить только он. Мы поели, когда мясо было готово. Это было не много, но я заставил себя сделать несколько укусов. Голод победил недоверие. Они разговаривали, пока ели. Ничего серьёзного — просто лёгкие подколы и глупые комментарии о том, как оборотень однажды пытался имитировать медведя и застрял на полчаса в середине превращения. — Я не мог говорить, ходить или дышать нормально, — пробормотал он. — Просто сидел там, задыхаясь и полуседой. — Ты был ужасен, — сказала Элаирен с насмешливым сочувствием. — Как будто кто-то снял шкуру с козла и приделал ему ноги. Они засмеялись. Я нет. Я пытался не смеяться… но улыбка всё же пробралась на моё лицо. — Давай, — сказал оборотень, подталкивая мой ботинок своим. — Ты должен хотя бы раз посмеяться. А то замёрзнешь с таким выражением лица. Я покачал головой. — Мне не холодно. Но было. . После того как мы поели, они без слов подали мне одеяло. Я несколько секунд смотрел на него, затем взял. Это был первый раз, когда я почувствовал нечто странное — как будто они не совсем такие, как я их себе представлял. Я лёг у края лагеря, не слишком близко к огню, но и не слишком далеко от деревьев. Мой дыхание оставляло пар в воздухе. Тепло от огня едва доходило до меня. Я смотрел на звёзды. Сегодня ночью я уйду. Тьма вокруг меня казалась живой. Как будто она сжималась, побуждая меня двигаться вперёд, но мне не нужно было, чтобы лес мне об этом говорил. Сам воздух был густ от тишины. Только хруст моих ботинок по подлеску эхом разносился по ночи, далёкий и мимолётный. Костёр позади меня вспыхнул в последний раз, посылая тёплую волну света через деревья. Я всё ещё видел их силуэты — Элаирен и оборотень, но я не обернулся. Я не мог. Я ждал этого момента. Они не подозревали, что я уйду этой ночью. Совсем не подозревали. Я знал их распорядок — их дежурства, их самодовольство. Оборотень, гораздо более заинтересованный в охоте, спал как камень. Элаирен тоже, усталая и поглощённая тишиной между своими мыслями. Идеальная возможность. Это было довольно очевидно по тому, как их яркие ауры успокоились. Я подтянул одеяло поближе к плечам, притворяясь спящим, пока не услышал, как дыхание Элаирен замедляется. Ветер принёс острый запах сосны и влажной земли, а затем раздался шелест деревьев над головой, шёпот их листьев, как приглушённые голоса, говорящие мне бежать. Мне не нужно было, чтобы мне говорили дважды. Я двинулся, сначала медленно, каждый шаг осторожный, но уверенный. Под ногой раздался резкий треск. Я замер, ожидая, что мир содрогнётся. Этот звук не был громким — это был такой звук, который заставляет сердце пропустить удар, задаваясь вопросом, услышал ли кто-то. Тьма казалась слишком густой, чтобы ей доверять. Но ничего не пошевелилось. Никаких голосов. Никакого движения. Только далёкое потрескивание огня и шипение ветра, проникающего через сосновые иголки. Мои руки дрожали, когда я поправлял плащ и направлялся к линии деревьев. Быстрый взгляд назад подтвердил, что они ещё не проснулись. Я тяжело сглотнул. Мой горло было туго, как будто что-то уже пустило корни внутри меня. Вина? Страх? Я не мог сказать. Может быть, всё сразу. Мне было всё равно. Я двинулся быстрее, ближе к теням. Я старался делать шаги лёгкими, насколько мог, но воздух не способствовал этому. Сейчас было холоднее, ветер усилился, кусая лицо. Мне нужно было торопиться. Тьма казалась, что она меня догоняет, тянет меня вперёд, заставляя двигаться быстрее. Каждая часть меня кричала остановиться, оставаться тихим, играть по правилам — но было слишком поздно для этого. Как только я покинул свет огня, я исчез. Но это было не самое худшее. Самое худшее было то, что я слышал свой собственный пульс в ушах. Это был барабанный бой громче ветра, громче шелеста деревьев. Это был звук чего-то, ломающееся внутри меня, двери, которую я так долго держал запертой, наконец, скрипнула. Я чувствовал, как мой разум давит на края, скользя чуть-чуть. Чем дальше я бежал, тем сложнее было удерживать себя. Я бежал не только от них. Я бежал от чего-то худшего. Я споткнулся, нога зацепилась за корень, и я рухнул в грязь. Удар послал всплеск боли по ноге и подбородку, и на мгновение я подумал, что всё. Может быть, они услышат меня, или может быть, моё тело наконец сдастся. Но я поднялся, стиснув зубы. Я не мог остановиться. Не сейчас. Я продолжал идти через лес, дыша всё тяжелее, холодный воздух проникал в кости. Мой разум был беспорядком фрагментированных мыслей — воспоминаний, которые я не мог собрать воедино, изображений, мелькающих, как разбитое стекло. Я продолжал бежать, теперь быстрее, хруст листьев и веточек под ногами стал постоянным ритмом. Холод грыз мою кожу. Дыхание перехватывало, а ноги горели от каждого шага. Я не знал, как далеко мне нужно идти. Это не имело значения. Я буду бегать, пока не останется места для побега. Но по мере того как ночь тянулась, а тени деревьев становились глубже, что-то внутри меня изменилось. Острота паники, сжимающая меня, ослабла, и я почувствовал едва уловимое изменение в воздухе. Запах влажной земли уступил чему-то другому — слабый след дыма, как от огня. Я замедлился, не потому что хотел, а потому что должен был. В этом молчании было что-то… неправильное. Мои инстинкты подсказывали мне, что я больше не один. Хотя это довольно тупое решение, но что поделать Я крутанулся, дыхание шло короткими вздохами, и на мгновение мир как бы застыл. Деревья стояли неподвижно. Воздух был неподвижен. Но мои чувства кричали мне. Кто-то следил за мной. Я не знал, были ли это они — Изгнанные — или что-то другое, что-то хуже. Мысли путались, и я сделал шаг назад, сердце колотилось в груди. И вот — там. Фигура. Почти тень среди теней, двигающаяся чуть вне поля зрения, но там. Я не двигался. Не дышал. Мои глаза были прикованы к ней, пытаясь понять, что это за форма. Это был один из них? Охотник? Или…? Я замер, слишком напуган, чтобы двигаться. Но фигура — если это была фигура — скользнула за дерево, прямо за угол моего зрения. Она исчезла. Я не стал ждать, чтобы увидеть, вернётся ли она. Я повернулся и снова рванул вперёд, заставляя себя двигаться быстрее, игнорируя судороги в боку, жжение холода. Тени теперь были тяжёлыми, густыми как чернила. Мне нужно было выбраться. Мне нужно было добраться до границы. До того места, где деревья открывались в открытые степи. Ещё немного. Река. Снег не останавливался. Он шёл уже несколько часов, густой и тяжёлый, покрывая всё белым, и воздух стал леденящим. Я уже не мог ясно видеть путь вперёд. Всё было размыто в серых, белых и теневых пятнах. Лес стал бескрайним простором замороженных деревьев, чьи ветви были обрушены тяжёлым морозом. Я стоял на краю реки, смотря на быстрое течение воды. Она была вздута от таяния снега, тёмная и холодная под тонким слоем льда. Течение было опасным, достаточно сильным, чтобы утянуть человека, если не быть осторожным. Я знал, что не стоит переходить её без поисков безопасного пути — вроде ветки, чтобы сделать временный мост. Но я не хотел ждать. Я не хотел ничего искать. Я был усталым. Так устал. Мир вокруг меня, казалось, сжимался. Холод грыз мои кости, острый и едкий, но не поэтому я не мог оставаться на месте. Не холод замораживал меня на месте. Это было чувство, что я в ловушке, что у меня нет выхода. Бежать, бежать от всех и всего, но все еще чувствовать, что я тону. Я не мог найти ветку, через которую мы прошли, было слишком темно. Я взглянул на деревья, но ветви были намного выше, слишком далеко, чтобы до них дотянуться, не теряя драгоценного времени. Мысль о поиске прочной ветки казалась мне горой, на которую я не мог подняться. Я не мог больше терять времени. Мне нужно было двигаться. Сбежать. Уйти от всего, что преследовало меня. Не было никакой безопасности в колебаниях. Я не мог продолжать думать о лучшем пути. Мне нужно было сделать это сейчас. Я отбросил мысль о поиске ветки в сторону и просто двинулся. Мои ботинки проваливались в снег, каждый шаг был медленнее предыдущего, мое тело кричало в знак протеста, но я не обращал на это внимания. Мое дыхание прерывалось, туман поднимался передо мной, когда я присел на краю реки. Я справлюсь. Я даже не проверял лед. Не думал об этом. Я просто прыгнул. Холод ударил меня, как молот, вода немедленно впилась в мои ноги. Она достигла моих коленных чашечек. Было холодно, слишком холодно. Течение схватило меня, как тиски, тянущие меня вниз, тянущие мои ботинки, мои ноги, мою волю продолжать идти. Но я проталкивался сквозь него, заставляя себя идти глубже, чувствуя, как холод подбирается выше, прокусывая мою одежду, заставляя все, к чему прикасался, онемевать. Снег теперь падал сильнее, смешиваясь с водой, которая плескалась, жаля мое лицо, как иглы. Было трудно дышать, трудно думать. Но я не мог остановиться. Не сейчас. Не после всего. Вина, страх, бесконечная погоня — все это привело меня сюда, к этой реке, к этому моменту. Я стиснул зубы и заставил себя продолжать двигаться, один медленный, мучительный шаг за другим. Река была неумолима. Она хотела утопить меня, поглотить целиком, но я не собирался этого допускать. Я двинулся вперед, игнорируя панику, царапающую мою грудь, игнорируя то, как холодны были мои ноги, как онемели мои пальцы. С последним рывком я добрался. Мои ботинки нашли твёрдую землю, и я взобрался на берег, сильно дрожа, когда упал в снег, задыхаясь от усталости. Холод был невыносимым, каждый вдох мучил мои лёгкие, но я был на другой стороне. Я сделал это. Это было нерационально. Это было небезопасно. Но уже долгое время ничего не казалось рациональным. Я не мог позволить себе терять больше времени на «безопасный» путь, когда всё, о чём я думал, — это убежать от теней, воспоминаний, от того, что меня преследовало. Так что я переплыл эту реку — глупо, отчаянно, но я это сделал. И лежа там, наполовину замёрзший и тяжело дышащий, я знал, что не остановлюсь. Не пока не потеряю себя целиком. Ночь поглотила меня целиком. Моё сердце колотилось в груди, слишком громко, чтобы я мог игнорировать. Оно эхом разносилось по моему черепу, постоянный пульс, который заставлял всё вокруг казаться… несогласованным. Чем быстрее я бежал, тем больше мир казался растягивающимся, тьма изгибалась вокруг меня, искажалась, пока ничто не казалось реальным. Ветер выл среди деревьев, ломая ветви с такой жестокостью, что это отражало происходящее внутри меня. Казалось, что сам лес поворачивается против меня, тени тянутся, царапая мою спину, заставляя меня остановиться. Я не мог. Мне показалось, что я услышал их — голоса, слабые, но становящиеся всё громче. Голос Элаирен, острый и требовательный, зовущий меня по имени. Насмешливый смех оборотеня. Но это были только фрагменты, исчезающие так быстро, как и появились. Я больше не мог понять, реально ли это или мой разум играет со мной. Я продолжал идти вперёд, мои ноги горели, но мой разум… мой разум разваливался. Это было похоже на сон, в котором ты не помнишь, как туда попал, но знаешь, что должен выбраться, пока он не поглотил тебя целиком. Путь размывался передо мной, мир искривлялся, ночь сжималась вокруг меня, пока она не стала единственным, что я мог видеть. Не знаю, сколько ещё я смогу идти… Я снова споткнулся, нога зацепилась за корень дерева, и я чуть не упал лицом в грязь. Мне пришлось заставить себя встать. Мне нужно было продолжать. Но земля теперь казалась неровной, как будто я больше не шел по твёрдой земле. Мысли были разбросаны. Я видел вспышки лиц — Арлена, лицо, о котором я давно не позволял себе думать, но теперь оно было повсюду. Его глаза, смотрящие на меня из глубины моих кошмаров, обвиняющие. Он говорил, что я заплачу за то, что сделал. Он говорил, что я виновен. Ты оставил меня умирать. Эти слова эхом звучали в моём сознании, громче всего остального. Я ощущал, как они проникают в края моего сознания, обвиваясь вокруг мыслей, как змея, душа меня. Я остановился. Тишина вокруг меня теперь ощущалась удушающей. Я больше не слышал даже ветер. Мои дыхания были тяжёлыми, каждое труднее предыдущего. Лес замолчал. Больше не шептали листья. Больше не шуршали ветви. Казалось, весь мир затаил дыхание, ожидая, что я что-то сделаю. Нет. Туман в моем разуме сгущался, края моих мыслей размывались в ничто. Я чувствовал, как безумие подкрадывается. Это было не просто чувство вины больше. Я больше не доверял себе. Я себе не доверяю. Правда. Больше не могу. Память — слишком хрупкая штука, чтобы на неё опираться. Как бумажные стены в бурю — складывается, рвётся без предупреждения. Раньше я думал, что если ты что-то помнишь, значит, это было по-настоящему. Что если я смогу проследить свою жизнь назад, шаг за шагом, то найду под ней что-то твёрдое. Но теперь?.. Мои воспоминания — как чужая одежда: форма знакомая, но не моя. Я помню пожар, но иногда он горит в другом доме. Я помню голос, но не всегда мой голос отвечает. И вот я бегу, ноги скользят по холодным камням, грудь рвёт тишина, и я понимаю — даже мой страх, может быть, не настоящий. Может, я никогда и не боялся Изгнанных. Может, я всегда боялся себя. Что за человек теряет представление о том, кто он есть? Кто забывает не случайно, а… по инстинкту? Кажется, я был создан, чтобы исчезнуть. И теперь просто жду, когда упадёт последняя часть меня. Я пытался отогнать эти мысли, но они продолжали возвращаться. Воспоминания, которые я не мог вспомнить. Лица, которые не мог забыть. Арлен, Изгнанные, люди, которых я подвёл. Я бежал от всех них, но в конце концов, казалось, что я бегу только от себя. Я достиг края леса. Деревья расступились, и передо мной открылось открытое пространство, тянущееся вдаль, как бескрайнее море чёрного. Луна висела низко в небе, отбрасывая длинные, бледные тени на равнину. Но что-то было не так. Я чувствовал это в животе — то же чувство, которое росло с тех пор, как я впервые отошёл от огня. Я не был один. Я повернулся, но лес был пуст. Ветер выл, но никого не было. Всё равно я не мог избавиться от ощущения, что меня кто-то наблюдает. Это чувство ползло по моему позвоночнику, заставляя кожу покрываться мурашками от холода. Я не один. Я остановился. Я не был уверен, видел ли я это на самом деле или мой разум полностью сломался, но там — прямо на краю моего зрения — была тень. Было слишком темно, чтобы разглядеть какие-либо черты, но я знал эту форму. Я знал её слишком хорошо. Это был Арлен. Его глаза были прикованы ко мне, как в моих кошмарах. Его лицо было бледным, а рот сжат в мрачную линию, черты почти не различимы в темноте. Я не мог дышать. Я хотел что-то сказать, но голос застрял в горле. Я пытался двинуться, но мои ноги казались каменными. Мир вокруг меня изменился, земля подо мной затряслась, как будто она могла провалиться в любой момент. И потом — так же быстро, как он появился — Арлен исчез. Я покачивался вперёд, сердце колотилось, но его не было. Никаких следов фигуры, которая преследовала каждую мою бодрствующую мысль. Тени снова замкнулись, и я оказался один. Безумие ускользало от меня, как песок, и я не мог его остановить. Я не контролировал это. Это было не только мои силы. Это было всё. Вина. Тяжесть её. Страх того, кем я становлюсь. Я не мог остаться здесь. Не так. Не в этом безумии. Я отвернулся от пустой равнины, от оставшегося в памяти образа Арлена, и снова побежал. Мои ноги двигались сами по себе, неся меня вперёд. Но тени следовали за мной. Они всегда будут. И в глубине души я знал, что я бегу не только от Изгнанных. Я бегу от себя. ---------- Том 2 - Как то быстро я схожу с сума «Я обрёл и свободу, и безопасность в своём безумии: свободу — в одиночестве, и безопасность — в непонимании, ведь те, кто понимает нас, порабощают что-то внутри нас.»— Халиль Джебран, Безумец ... Цветы в костер я кидаю, Красные, словно пламя, В безумье, что накрыло, Душа моя, как знамя. Лепестки, как слезы, падают, В огненном, жутком танце, Разум, словно птица, улетает, В пустоте, в бездонном странстве. Лишь безумие остаётся, В этом мире, полном зла, Словно ветер, что воет, Пылает душа моя. В хаосе, где нет порядка, Я теряюсь, исчезаю, В этом аду, словно зверь, Я с ума схожу, и маячу. Огонь пожирает чувства, Уносит прошлое, как сон, И в этом пламени, безмолвии, Я новый мир себе рождаю, увы. Красные цветы в костре горят, И разум мой, как пепел, сыпется, В этом безумном, страшном мире, Я растворяюсь, исчезаю, и стынет. ... ---------- Город, который не спит Врата поднялись из тумана, как пасть какого-то древнего чудовища. Я должен был что-то почувствовать — может, облегчение. Я ведь наконец-то вернулся домой. Снова за стенами Королевства. В безопасности. Но всё, что я чувствовал — это холод. Он пробирался сквозь плащ, тот самый, что Изгнанные позволили мне оставить, будто насмехаясь. Ноги стерты в кровь, тело ныло, а мысли путались в голове, слишком опасные, чтобы их озвучить. Я даже не дошёл до внешней дороги. Стражи были повсюду. Их присутствие было удушающим — не громким, не угрожающим, а пугающе неподвижным. Через несколько лет я стану таким же. Я чувствовал их тяжесть задолго до того, как подошёл к воротам.Я шатался, волоча ноги, каждый шаг давался всё тяжелее. На воротнике засохла кровь. Холод пробирался под кожу и застрял там. Я дышал рывками, воздух был ледяным и колким в лёгких. И тут я их увидел — шесть человек, может, больше, стояли сразу за аркой. Их чёрная броня хранила свежие следы недавнего нападения — вмятины и следы пепла от нападения Изгнанных, сожгших половину нижнего квартала. У некоторых на перчатках до сих пор была засохшая кровь. Они не отдыхали с тех пор, как город вспыхнул. Как только они заметили, как я ковыляю к воротам, они двинулись. Замкнули ряды, словно железная стена, двигаясь идеально слаженно — щиты на месте, мечи обнажены, но пока висят у пояса. Не подняты. Пока. Но послание было ясно. -Стой. Один из них поднял руку, ладонью вперёд — безмолвный приказ. Остальные шагнули вперёд одновременно, их сапоги ударили по камню, как сердце, к которому я не принадлежу. Их доспехи звякнули — тихо, но неумолимо, как вдох перед приговором. Я замер.Наверное, от страха. Но ещё и потому, что знал, как выгляжу: изорванный плащ, запястья в синяках, полузамёрзшие руки, запах дыма и дикой природы. Я выглядел так, будто принадлежу им — Изгнанным. А после всего, что случилось… после пожара, рэйда, тел в снегу… Они решат, что я вернулся, чтобы закончить начатое. Я остановился. В их глазах не было ни узнавания, ни жалости. Только подозрение. — Назови имя и откуда ты, — рявкнул главный Страж. — Кайлит, — сказал я хрипло. — Кайлит… эм… Кайлит Мерадиен. Район Ларрофелл. Я надеялся, что прозвучало достаточно убедительно. Страж прищурился. — Ты исчез три дня назад. Разве нет? Думаешь, мы поверим, что ты не ушёл к Изгнанным? — Я никуда не уходил, — пробормотал я. — Меня вырубили. — Изгнанные, — сказал другой Страж, скорее утверждая, чем спрашивая. — О, нет, конечно же моя дорогая тётя Марсол, — отозвался я, закатив глаза. — У них просто совпал выходной. Повисшая тишина резала слух. Я видел раздражение на их лицах. Та, что стояла слева от главного, слегка наклонила голову. За её спиной дрогнула аура — она была из тех, кто умеет их видеть, читать то, что мы так стараемся скрыть. Я почувствовал, как она тянется к моей, пытаясь прочитать узоры и цвета внутри. Я сжал кулаки и выпрямился. — Шагни вперёд, — приказала она. Я подчинился. Пауза. Затем — долгий выдох с её губ. — Он читатель аур. Шепот пробежал между ними, как ветер по листве. Несколько человек переглянулись, выражения лиц — неразгаданные. Один из них исчез в тумане, направляясь к внутренним вратам. Мне не сказали, что будет дальше, но я уже знал. Они мне не верили. А может, наоборот — верили. И от этого было только хуже. Потому что с какой стати читателю аур исчезать посреди рэйда? Двое повели меня через ворота, сквозь нижние районы и вверх, к Башне. У меня не осталось сил сопротивляться.Не осталось сил объяснять. Город изменился. Он стал чище. Нет, ты не понимаешь — не в том смысле. Чище от тел, чище от массовых руин после рэйда. Пока я шёл, я видел, как люди помогают расчищать завалы, восстанавливать здания. Я видел, как они плачут, а рядом стоят рыцари — ждущие, чтобы унести тела. Тихо. Слишком тихо. Я не заметил ни одного ребёнка на улицах. Лавки на рынке были закрыты, хотя обычно в это время они работают. Флаги всё ещё висели, но будто поблекли, изодраны. Небо затянуто тучами, воздух пронизан морозом, и я понял, что не видел солнца уже очень, очень давно. Река всё ещё текла серебром, но и она казалась беззвучной — заглушённой пеплом и дымом, витающими в воздухе. Мы пересекли её по узкому мосту, скользкому от холода камню. Стражи шагали рядом со мной, всё такие же молчаливые, их присутствие душило, а не защищало. Металл на их доспехах тускло блестел в пасмурном свете — чёрный, как обугленная земля. Вимариль выжил после рэйда, но едва ли. Некоторым зданиям не хватало углов. Целые стены были обращены в щебень. Леса обвивали недостроенные дома, рабочие двигались среди обломков, как призраки. Пепел полосами лежал на улицах. Камни отмыли от крови, но память о ней осталась — в трещинах, впиталась навсегда. Из-под завалов до сих пор вытаскивали тела. Мы прошли мимо группы, тащившей остатки фундамента разрушенного дома. Другие несли трупы, укрытые белой тканью — края были окрашены в красный. Никто не плакал. Никто не говорил. Только мрачное молчание и труд — единственный язык, оставшийся после войны. Дети смотрели на нас из переулков — с широко распахнутыми глазами, беззвучные. Некоторые горожане отворачивались, завидев Стражей. Другие — нет. А кое-кто смотрел прямо на меня — измазанный грязью, покрытый сажей. Башня возвышалась над нами. Просто башня. Я бы не сказал, что это самое высокое здание в Вимариле — оно не могло сравниться ни с величием, ни с масштабом других святилищ. Особенно с тем, что стояло прямо перед ней — Святилищем Жизни. Его цветные стёкла, позолота на крыше — всё в нём будто оправдывало его название. Но теперь всё было иначе. Мужчины чинили разрушенные стены после нападения, вставляли новые стекла — и тут оно случилось. Бах. Мужчина уронил идеально новый кусок стекла. Красиво разбитые осколки теперь лежали на земле, едва покрытой снегом — той самой, которую только сегодня утром тщательно очистили. Я слышал крики ярости одного и извинения, угрозы другого. Всё вокруг — хаос. Я бы не смог описать его так, как он есть на самом деле, даже если бы захотел. Меня вырвали из мыслей — кто-то толкнул меня в плечо. Я чувствовал вину сильнее, чем должен был. Хотя… за что мне чувствовать вину? За ошибки прошлого? За то, кем я родился? За то, что не умею сражаться лучше, чем сейчас? Башня вызывала у людей вопросы — где же тут держат заключённых? Ведь там нет места. Просто башня. Лестница, ведущая вверх, и комната наверху, выложенная камнем. Всё остальное — под землёй. Там никто не услышит криков. Один из солдат ушёл в сторону Святилища Жизни. Возможно, к Ткачихе. С другой стороны находилось наше место. Меня удивил сам выбор размещения. С одной стороны — Святилище, святое место, где дети с магическими способностями. А рядом — Башня, где держат всех заключённых. Если кто-то из них вырвется… сомневаюсь, что после этого у вас останутся дети с магией. Я обернулся, взглянув на то место, где должен был быть всё это время, если бы меня не забрали. Разве тебе не кажется это странным? Когда проходишь мимо группы детей, а они смотрят на тебя с пустыми глазами? Мне кажется, моё нынешнее положение куда жутче, чем то, в котором я оказался вчера. И точно жутче того, что будет, когда я войду в Башню. Прошло всего несколько секунд, но эти взгляды держались на мне куда дольше, чем надо. Вдали я увидел своих друзей. Они меня не заметили. Я надеюсь, им скажут, что со мной всё в порядке.Внутри башня была мрачной, тёмной. Сырой. Чем дольше я находился здесь, тем сильнее хотелось уснуть. Отсутствие света раздражало.Я поднял взгляд — бесполезная лестница, в буквальном смысле бесполезная, поднималась вверх без конца, закручиваясь в спираль, как будто навечно. У меня закружилась голова. Падать отсюда было бы очень больно. А может, и нет. Ты, вероятно, уже был бы мёртв. Снова меня спросили имя и фамилию. Потом попросили назвать их по буквам. Безумие — у меня же довольно простое имя. Мужчина, сидевший за столом у металлической двери, ведущей вниз, неспешно записывал всё это. Он нажимал на перо слишком сильно, и оно сломалось. Откуда-то из-под стола он достал другое и продолжил писать, никуда не спеша — и это странно раздражало всех вокруг. Он тихо бормотал моё имя себе под нос. Глядя на его лицо, я чувствовал лишь лёгкое отвращение. Если бы мог — свернул бы ему шею, как свинье. Хотя, если честно, он был совсем недалёк от описания свиньи. Я слышал, как ключи на его шее звенели, когда он встал. Мы отступили, чтобы дать ему пространство. Он пошутил странной, совсем не смешной шуткой и рассмеялся пронзительным визгливым смехом, который я уже не могу вспомнить. Я многое не помню — разговоры, детали… многое просто ускользает из головы, может, потому что неважно. Он был невероятно крупным мужчиной. Казалось, что он настолько круглый, что если упадёт на снег под небольшим углом, то покатится вниз, словно огромный снежный ком. Двигался медленно, движения были тяжёлыми. На полу рядом с ним лежала куча еды — остатки какой-то еле узнаваемой, наполовину съеденной пищи. Хуже всего — он был грязным. Не от бедности и не из-за того, что носил одну и ту же одежду. Нет. Его одежду сшил один из лучших портных этого района — на самых заметных местах была видна фирменная метка портного. Но одежда была запачкана едой, он не имел тряпки, чтобы вытереть руки, поэтому просто протирал их о рубашку. Рот у него был в крошках и грязи. Он перебирал ключи по одному в замке. Я так и не понял, зачем людям нужно столько замков. В этом месте, кажется, больше нет дверей, кроме этой и, скорее всего, замка на камерах. Я видел, как Страж рядом со мной зевнул, пока мужчина рассказывал свои глупые толстые шутки. Когда дверь наконец открылась и мы прошли мимо него, он ухмыльнулся, и его уже маленькие глаза исчезли в складках. Кончик его носа был приподнят, из-за чего он ещё больше напоминал свинью. Никогда не хотел снимать с кого-то самодовольные улыбки так, как сделал это сейчас. Мне показалось любопытным, сколько денег он зарабатывал, сидя целый день и записывая имена, открывая двери, при этом позволяя себе так одеваться и натирать свои ботинки до зеркального блеска. Наверное, не меньше десяти бихов в день. Многие люди не получают столько и за месяц. Солдаты повели меня вниз, и дверь за нами захлопнулась. Снизу доносились стоны, крики и злобные угрозы. Лестница вниз была едва освещена. Я чуть не поскользнулся, страж позади меня рассмеялся и подтолкнул вперёд. Один из них со всей силы ударился о металл.Вся камера затряслась от удара его плеча.Он зарычал сквозь решётку — дикие волосы прилипли к лицу, глаза широко раскрыты, желтая пена покрывала края его рта. — Они едят звёзды, — прошипел он. — Варят их в своих костях. Выплёвывают нам в рот. Ты думаешь, здесь тебе безопасно? Думаешь, стены Башни что-то отгоняют? Я продолжал идти, глядя вперёд, стараясь не вдыхать вонь, исходящую от него — разложение, пот и что-то гнилое, сладкое и неправильное. — Крысы всё помнят! — громко крикнул он позади меня, голос эхом разносился по коридору. — Они следят за тобой во сне! Они носят твою кожу! Ещё кто-то пробормотал что-то — про «рыбо-глазых мальчиков» и «кости молчания» — затем стражи потащили меня дальше вниз, мимо других камер, большинство из которых было слишком тёмным, чтобы заглянуть внутрь. Но я всё равно слышал их. Бормотание. Плач. Смех.Смех, похожий на треск ломающихся зубов.Чем дальше мы спускались, тем меньше я чувствовал себя в Вимариле.Это место не было частью города. Во всяком случае, не настоящей его частью.Оно было старше — построено ещё до того, как воздвигли стены. До того, как святилища превратились в святыни. До того, как появилось имя у богов, что правят нами.Я пытался отвлечься, сосредотачиваясь на архитектуре, эхо, запахе плесени и факелов с горящим маслом. Это было лучше, чем ощущать, что позвоночник вот-вот сломается под тяжестью того, что я увидел. Потом я посмотрел влево. В стене была ниша, вырезанная словно святилище — но не для подношений. Ни свечей, ни ладана. Никакой святости.Арка была шире, чем следовало бы, камень сглажен до блеска — следы поколений рук, что касались его. И глубже.Я шагнул внутрь и замер.Там было что-то.Не статуя. Не реликвия. Фигура. Сначала я подумал, что оно мертва. Бледная, как кость, конечности тонкие, словно палки, позвоночник изогнут в идеальной, невозможной дуге, паря над камнем, ноги скрещены в воздухе, как у монаха в молитве. На нем не было рубашки — лишь лохмотья ткани, что цеплялись за талию и руки. Кожа натянута на рёбра, как бумага на проволоку. Виднелись вены. Суставы. Острые кончики ключиц, словно ножи. Голова была опущена, волосы падали на лицо влажными чёрными прядями. Но эти руки...Руки были подняты, ладони наружу.Из кончиков пальцев вытекали потоки магии. Не свет, не огонь — просто искажение. Как жаркое мерцание на асфальте, или как воздух изгибается за водопадом.Она выдохнула. Я сделал шаг назад, едва сумев остановиться. Энергия в коридоре искажалась вокруг него. Звук притупился. Мысли замедлились. Не исчезли — просто заглушились, будто кто-то погрузил моё сознание под воду и теперь нежно держит там, улыбаясь. Я почувствовал, как моя аура вспыхнула — на мгновение. Как будто пыталась подняться, но сразу же отступила. Это не было подавлением сил. Это было подавлением сил, замаскированное под покой. Ложное спокойствие, заставляющее лечь и сдаться. Страж позади меня подтолкнул вперёд. — Не смотри на это, — пробормотал он. Я не спросил, что это было. Мне не нужно было знать.Это не был страж. Не заключённый. И даже не существо. Это был замoк без ключа. И он был не один. Живой барьер, чтобы мы все оставались послушными. Бессильными. Оцепеневшими. Напоминание о том, что даже в яме, зарытой под камнями, даже если цепи не удерживают тебя — это существо удержит. Я сжал челюсть. Не оглянулся. Не хотел знать, задышит ли оно опять или нет.Мы шли дальше.В какой-то момент я понял: что-то здесь очень не так. В королевстве явно происходит что-то ужасное, и, вспоминая разговор с двумя Изгнанными…Коридор снова извился, стало холоднее. Позади нас мерцал факел. Стены сужались. Где-то здесь должна была быть дверь. Потом комната. И тогда кто-то спросит меня, что я видел. И что я скрываю. ---------- Зубы за Улыбкой Лес был слишком тихим. Не тем молчанием, которое приносит мир — это было молчание, тянущееся, как задержанное дыхание, натянутое и неестественное. Я сидел у мерцающего огня, наблюдая, как искры подскакивают ввысь и исчезают, поглощенные темнотой. Подо мной на земле лежали сосновые иголки, но они никак не облегчали боль в спине. Эмпат всё ещё сидела напротив, её взгляд был опущен, глаза отражали свет, как грозовые облака при лунном свете. Её звали Элаирен. Я не спрашивал, но оборотень решился крикнуть её имя, когда падал с дерева. Она никогда не говорила его сама. Говоря о оборотне, его уже не было — ушёл на охоту, по крайней-мере . Я видел, как он превращается в волка и исчезает в деревьях, зеленое мерцание его ауры мелькнуло на мгновение и погасло. Затем последовала тишина. Только потрескивание дров и мягкий ветер, тянущийся между ветвями. С тех пор я не сказал почти ничего. Не то чтобы мне было о чём говорить. — Ты не привык быть среди людей, да? — сказала Элаирен тихо. Я моргнул, вырываясь из мыслей. — Не с такими людьми, как ты. Её рот слегка приподнялся, но это не было совсем улыбкой. — Это справедливо. Она потянулась за сумкой на боку и достала кусок вяленого мяса, медленно и задумчиво пережевывая его. Я не тронул порцию, которую мне дали раньше. Я не доверял им — не настолько, чтобы есть их еду, не задумываясь, что в ней может быть. Я был слишком усталым, чтобы решать это сейчас. Голод царапал изнутри, но осторожность грызла ещё сильнее. Тишина снова растянулась. Она, похоже, не возражала. Затем её голос снова нарушил молчание. — У тебя есть кто-то, кто ждёт тебя в Вимариле? Вопрос застал меня врасплох. — Нет, — сказал я. — Нет друзей? Семьи? — У меня есть друзья, — я замялся, а затем добавил, — Или были. Зависит от того, что случилось, пока меня не было. Я их потерял, а потом вы двое решили меня вырубить. Она бросила палочку в огонь. Тот шипел и скручивался. — А семья? — спросила она, но её тон стал мягче, почти безразличным. — …Мой отец погиб в Кровавой войне, ещё до моего рождения, — сказал я. Слова звучали сухо. — Он был дворянином, но лишился большей части своего дворянства, когда женился на моей матери… — А мать? — Нападение. Изгнанные прорвались через наш район, когда мне было шесть, — я сжал руки в кулаки. — Она не выжила. Я только потому и остался жив, что спрятался под лестницей. Элаирен замерла. Никакой остроумной реплики. Никакого высокомерного ответа. — Ты видел это? — спросила она, её голос стал тише. — Видел достаточно. — Извини.Мне жаль. Я выдохнул. — Тебе не нужно извиняться. Это не твоя вина, правда? Она не ответила сразу. Когда она всё-таки заговорила, это был не тот ответ, который я ожидал. — Я не знаю, кто были мои родители, — тихо произнесла она. — Меня оставили с каком-то старом караве Изгнанных путешественников, когда я была младенцем. Они не были жестокими, просто… слишком заняты выживанием, чтобы беспокоиться о ребёнка, которого не хотели. Я поднял глаза. Она больше не смотрела на меня — её взгляд был устремлён в огонь, пальцы лениво обвивали колени. — Потом кто-то дал мне имя, когда мне исполнилось шесть, — сказала она. — Но оно мне не понравилось, так что я его изменила, когда мне было тринадцать. Я подумала, что если мне предстоит выжить, то хотя бы имя должно быть моим. Пауза. Потом она снова посмотрела на меня. — Элаирен. Это означает «тихий ветер» на старом наречии. Это имя ей подходило. Прежде чем я успел ответить, кусты слева зашевелились. Я напрягся — но это был всего лишь оборотень, возвращающийся с двумя кроликами в зубах, как трофеи. Он мгновенно сменил форму, его тело дрожало от зелёного света, а затем вернулось в человеческий облик. Он уронил кроликов и ухмыльнулся. — Говорил же, что поймаю ужин. Элаирен подняла бровь. — Мы и без твоего драматичного появления прекрасно обходились. — Ты просто злишься, что я не принёс ничего, чтобы ты могла на это пожаловаться. Он принялся разделывать кроликов. Я молча смотрел на его движения — эффективно, удивительно тихо, но с тем мальчишеским высокомерием в его шаге, как будто всё, что он делал, было частью какого-то приватного шоу, которое мог оценить только он. Мы поели, когда мясо было готово. Это было не много, но я заставил себя сделать несколько укусов. Голод победил недоверие. Они разговаривали, пока ели. Ничего серьёзного — просто лёгкие подколы и глупые комментарии о том, как оборотень однажды пытался имитировать медведя и застрял на полчаса в середине превращения. — Я не мог говорить, ходить или дышать нормально, — пробормотал он. — Просто сидел там, задыхаясь и полуседой. — Ты был ужасен, — сказала Элаирен с насмешливым сочувствием. — Как будто кто-то снял шкуру с козла и приделал ему ноги. Они засмеялись. Я нет. Я пытался не смеяться… но улыбка всё же пробралась на моё лицо. — Давай, — сказал оборотень, подталкивая мой ботинок своим. — Ты должен хотя бы раз посмеяться. А то замёрзнешь с таким выражением лица. Я покачал головой. — Мне не холодно. Но было. . После того как мы поели, они без слов подали мне одеяло. Я несколько секунд смотрел на него, затем взял. Это был первый раз, когда я почувствовал нечто странное — как будто они не совсем такие, как я их себе представлял. Я лёг у края лагеря, не слишком близко к огню, но и не слишком далеко от деревьев. Мой дыхание оставляло пар в воздухе. Тепло от огня едва доходило до меня. Я смотрел на звёзды. Сегодня ночью я уйду. Тьма вокруг меня казалась живой. Как будто она сжималась, побуждая меня двигаться вперёд, но мне не нужно было, чтобы лес мне об этом говорил. Сам воздух был густ от тишины. Только хруст моих ботинок по подлеску эхом разносился по ночи, далёкий и мимолётный. Костёр позади меня вспыхнул в последний раз, посылая тёплую волну света через деревья. Я всё ещё видел их силуэты — Элаирен и оборотень, но я не обернулся. Я не мог. Я ждал этого момента. Они не подозревали, что я уйду этой ночью. Совсем не подозревали. Я знал их распорядок — их дежурства, их самодовольство. Оборотень, гораздо более заинтересованный в охоте, спал как камень. Элаирен тоже, усталая и поглощённая тишиной между своими мыслями. Идеальная возможность. Это было довольно очевидно по тому, как их яркие ауры успокоились. Я подтянул одеяло поближе к плечам, притворяясь спящим, пока не услышал, как дыхание Элаирен замедляется. Ветер принёс острый запах сосны и влажной земли, а затем раздался шелест деревьев над головой, шёпот их листьев, как приглушённые голоса, говорящие мне бежать. Мне не нужно было, чтобы мне говорили дважды. Я двинулся, сначала медленно, каждый шаг осторожный, но уверенный. Под ногой раздался резкий треск. Я замер, ожидая, что мир содрогнётся. Этот звук не был громким — это был такой звук, который заставляет сердце пропустить удар, задаваясь вопросом, услышал ли кто-то. Тьма казалась слишком густой, чтобы ей доверять. Но ничего не пошевелилось. Никаких голосов. Никакого движения. Только далёкое потрескивание огня и шипение ветра, проникающего через сосновые иголки. Мои руки дрожали, когда я поправлял плащ и направлялся к линии деревьев. Быстрый взгляд назад подтвердил, что они ещё не проснулись. Я тяжело сглотнул. Мой горло было туго, как будто что-то уже пустило корни внутри меня. Вина? Страх? Я не мог сказать. Может быть, всё сразу. Мне было всё равно. Я двинулся быстрее, ближе к теням. Я старался делать шаги лёгкими, насколько мог, но воздух не способствовал этому. Сейчас было холоднее, ветер усилился, кусая лицо. Мне нужно было торопиться. Тьма казалась, что она меня догоняет, тянет меня вперёд, заставляя двигаться быстрее. Каждая часть меня кричала остановиться, оставаться тихим, играть по правилам — но было слишком поздно для этого. Как только я покинул свет огня, я исчез. Но это было не самое худшее. Самое худшее было то, что я слышал свой собственный пульс в ушах. Это был барабанный бой громче ветра, громче шелеста деревьев. Это был звук чего-то, ломающееся внутри меня, двери, которую я так долго держал запертой, наконец, скрипнула. Я чувствовал, как мой разум давит на края, скользя чуть-чуть. Чем дальше я бежал, тем сложнее было удерживать себя. Я бежал не только от них. Я бежал от чего-то худшего. Я споткнулся, нога зацепилась за корень, и я рухнул в грязь. Удар послал всплеск боли по ноге и подбородку, и на мгновение я подумал, что всё. Может быть, они услышат меня, или может быть, моё тело наконец сдастся. Но я поднялся, стиснув зубы. Я не мог остановиться. Не сейчас. Я продолжал идти через лес, дыша всё тяжелее, холодный воздух проникал в кости. Мой разум был беспорядком фрагментированных мыслей — воспоминаний, которые я не мог собрать воедино, изображений, мелькающих, как разбитое стекло. Я продолжал бежать, теперь быстрее, хруст листьев и веточек под ногами стал постоянным ритмом. Холод грыз мою кожу. Дыхание перехватывало, а ноги горели от каждого шага. Я не знал, как далеко мне нужно идти. Это не имело значения. Я буду бегать, пока не останется места для побега. Но по мере того как ночь тянулась, а тени деревьев становились глубже, что-то внутри меня изменилось. Острота паники, сжимающая меня, ослабла, и я почувствовал едва уловимое изменение в воздухе. Запах влажной земли уступил чему-то другому — слабый след дыма, как от огня. Я замедлился, не потому что хотел, а потому что должен был. В этом молчании было что-то… неправильное. Мои инстинкты подсказывали мне, что я больше не один. Хотя это довольно тупое решение, но что поделать Я крутанулся, дыхание шло короткими вздохами, и на мгновение мир как бы застыл. Деревья стояли неподвижно. Воздух был неподвижен. Но мои чувства кричали мне. Кто-то следил за мной. Я не знал, были ли это они — Изгнанные — или что-то другое, что-то хуже. Мысли путались, и я сделал шаг назад, сердце колотилось в груди. И вот — там. Фигура. Почти тень среди теней, двигающаяся чуть вне поля зрения, но там. Я не двигался. Не дышал. Мои глаза были прикованы к ней, пытаясь понять, что это за форма. Это был один из них? Охотник? Или…? Я замер, слишком напуган, чтобы двигаться. Но фигура — если это была фигура — скользнула за дерево, прямо за угол моего зрения. Она исчезла. Я не стал ждать, чтобы увидеть, вернётся ли она. Я повернулся и снова рванул вперёд, заставляя себя двигаться быстрее, игнорируя судороги в боку, жжение холода. Тени теперь были тяжёлыми, густыми как чернила. Мне нужно было выбраться. Мне нужно было добраться до границы. До того места, где деревья открывались в открытые степи. Ещё немного. Река. Снег не останавливался. Он шёл уже несколько часов, густой и тяжёлый, покрывая всё белым, и воздух стал леденящим. Я уже не мог ясно видеть путь вперёд. Всё было размыто в серых, белых и теневых пятнах. Лес стал бескрайним простором замороженных деревьев, чьи ветви были обрушены тяжёлым морозом. Я стоял на краю реки, смотря на быстрое течение воды. Она была вздута от таяния снега, тёмная и холодная под тонким слоем льда. Течение было опасным, достаточно сильным, чтобы утянуть человека, если не быть осторожным. Я знал, что не стоит переходить её без поисков безопасного пути — вроде ветки, чтобы сделать временный мост. Но я не хотел ждать. Я не хотел ничего искать. Я был усталым. Так устал. Мир вокруг меня, казалось, сжимался. Холод грыз мои кости, острый и едкий, но не поэтому я не мог оставаться на месте. Не холод замораживал меня на месте. Это было чувство, что я в ловушке, что у меня нет выхода. Бежать, бежать от всех и всего, но все еще чувствовать, что я тону. Я не мог найти ветку, через которую мы прошли, было слишком темно. Я взглянул на деревья, но ветви были намного выше, слишком далеко, чтобы до них дотянуться, не теряя драгоценного времени. Мысль о поиске прочной ветки казалась мне горой, на которую я не мог подняться. Я не мог больше терять времени. Мне нужно было двигаться. Сбежать. Уйти от всего, что преследовало меня. Не было никакой безопасности в колебаниях. Я не мог продолжать думать о лучшем пути. Мне нужно было сделать это сейчас. Я отбросил мысль о поиске ветки в сторону и просто двинулся. Мои ботинки проваливались в снег, каждый шаг был медленнее предыдущего, мое тело кричало в знак протеста, но я не обращал на это внимания. Мое дыхание прерывалось, туман поднимался передо мной, когда я присел на краю реки. Я справлюсь. Я даже не проверял лед. Не думал об этом. Я просто прыгнул. Холод ударил меня, как молот, вода немедленно впилась в мои ноги. Она достигла моих коленных чашечек. Было холодно, слишком холодно. Течение схватило меня, как тиски, тянущие меня вниз, тянущие мои ботинки, мои ноги, мою волю продолжать идти. Но я проталкивался сквозь него, заставляя себя идти глубже, чувствуя, как холод подбирается выше, прокусывая мою одежду, заставляя все, к чему прикасался, онемевать. Снег теперь падал сильнее, смешиваясь с водой, которая плескалась, жаля мое лицо, как иглы. Было трудно дышать, трудно думать. Но я не мог остановиться. Не сейчас. Не после всего. Вина, страх, бесконечная погоня — все это привело меня сюда, к этой реке, к этому моменту. Я стиснул зубы и заставил себя продолжать двигаться, один медленный, мучительный шаг за другим. Река была неумолима. Она хотела утопить меня, поглотить целиком, но я не собирался этого допускать. Я двинулся вперед, игнорируя панику, царапающую мою грудь, игнорируя то, как холодны были мои ноги, как онемели мои пальцы. С последним рывком я добрался. Мои ботинки нашли твёрдую землю, и я взобрался на берег, сильно дрожа, когда упал в снег, задыхаясь от усталости. Холод был невыносимым, каждый вдох мучил мои лёгкие, но я был на другой стороне. Я сделал это. Это было нерационально. Это было небезопасно. Но уже долгое время ничего не казалось рациональным. Я не мог позволить себе терять больше времени на «безопасный» путь, когда всё, о чём я думал, — это убежать от теней, воспоминаний, от того, что меня преследовало. Так что я переплыл эту реку — глупо, отчаянно, но я это сделал. И лежа там, наполовину замёрзший и тяжело дышащий, я знал, что не остановлюсь. Не пока не потеряю себя целиком. Ночь поглотила меня целиком. Моё сердце колотилось в груди, слишком громко, чтобы я мог игнорировать. Оно эхом разносилось по моему черепу, постоянный пульс, который заставлял всё вокруг казаться… несогласованным. Чем быстрее я бежал, тем больше мир казался растягивающимся, тьма изгибалась вокруг меня, искажалась, пока ничто не казалось реальным. Ветер выл среди деревьев, ломая ветви с такой жестокостью, что это отражало происходящее внутри меня. Казалось, что сам лес поворачивается против меня, тени тянутся, царапая мою спину, заставляя меня остановиться. Я не мог. Мне показалось, что я услышал их — голоса, слабые, но становящиеся всё громче. Голос Элаирен, острый и требовательный, зовущий меня по имени. Насмешливый смех оборотеня. Но это были только фрагменты, исчезающие так быстро, как и появились. Я больше не мог понять, реально ли это или мой разум играет со мной. Я продолжал идти вперёд, мои ноги горели, но мой разум… мой разум разваливался. Это было похоже на сон, в котором ты не помнишь, как туда попал, но знаешь, что должен выбраться, пока он не поглотил тебя целиком. Путь размывался передо мной, мир искривлялся, ночь сжималась вокруг меня, пока она не стала единственным, что я мог видеть. Не знаю, сколько ещё я смогу идти… Я снова споткнулся, нога зацепилась за корень дерева, и я чуть не упал лицом в грязь. Мне пришлось заставить себя встать. Мне нужно было продолжать. Но земля теперь казалась неровной, как будто я больше не шел по твёрдой земле. Мысли были разбросаны. Я видел вспышки лиц — Арлена, лицо, о котором я давно не позволял себе думать, но теперь оно было повсюду. Его глаза, смотрящие на меня из глубины моих кошмаров, обвиняющие. Он говорил, что я заплачу за то, что сделал. Он говорил, что я виновен. Ты оставил меня умирать. Эти слова эхом звучали в моём сознании, громче всего остального. Я ощущал, как они проникают в края моего сознания, обвиваясь вокруг мыслей, как змея, душа меня. Я остановился. Тишина вокруг меня теперь ощущалась удушающей. Я больше не слышал даже ветер. Мои дыхания были тяжёлыми, каждое труднее предыдущего. Лес замолчал. Больше не шептали листья. Больше не шуршали ветви. Казалось, весь мир затаил дыхание, ожидая, что я что-то сделаю. Нет. Туман в моем разуме сгущался, края моих мыслей размывались в ничто. Я чувствовал, как безумие подкрадывается. Это было не просто чувство вины больше. Я больше не доверял себе. Я себе не доверяю. Правда. Больше не могу. Память — слишком хрупкая штука, чтобы на неё опираться. Как бумажные стены в бурю — складывается, рвётся без предупреждения. Раньше я думал, что если ты что-то помнишь, значит, это было по-настоящему. Что если я смогу проследить свою жизнь назад, шаг за шагом, то найду под ней что-то твёрдое. Но теперь?.. Мои воспоминания — как чужая одежда: форма знакомая, но не моя. Я помню пожар, но иногда он горит в другом доме. Я помню голос, но не всегда мой голос отвечает. И вот я бегу, ноги скользят по холодным камням, грудь рвёт тишина, и я понимаю — даже мой страх, может быть, не настоящий. Может, я никогда и не боялся Изгнанных. Может, я всегда боялся себя. Что за человек теряет представление о том, кто он есть? Кто забывает не случайно, а… по инстинкту? Кажется, я был создан, чтобы исчезнуть. И теперь просто жду, когда упадёт последняя часть меня. Я пытался отогнать эти мысли, но они продолжали возвращаться. Воспоминания, которые я не мог вспомнить. Лица, которые не мог забыть. Арлен, Изгнанные, люди, которых я подвёл. Я бежал от всех них, но в конце концов, казалось, что я бегу только от себя. Я достиг края леса. Деревья расступились, и передо мной открылось открытое пространство, тянущееся вдаль, как бескрайнее море чёрного. Луна висела низко в небе, отбрасывая длинные, бледные тени на равнину. Но что-то было не так. Я чувствовал это в животе — то же чувство, которое росло с тех пор, как я впервые отошёл от огня. Я не был один. Я повернулся, но лес был пуст. Ветер выл, но никого не было. Всё равно я не мог избавиться от ощущения, что меня кто-то наблюдает. Это чувство ползло по моему позвоночнику, заставляя кожу покрываться мурашками от холода. Я не один. Я остановился. Я не был уверен, видел ли я это на самом деле или мой разум полностью сломался, но там — прямо на краю моего зрения — была тень. Было слишком темно, чтобы разглядеть какие-либо черты, но я знал эту форму. Я знал её слишком хорошо. Это был Арлен. Его глаза были прикованы ко мне, как в моих кошмарах. Его лицо было бледным, а рот сжат в мрачную линию, черты почти не различимы в темноте. Я не мог дышать. Я хотел что-то сказать, но голос застрял в горле. Я пытался двинуться, но мои ноги казались каменными. Мир вокруг меня изменился, земля подо мной затряслась, как будто она могла провалиться в любой момент. И потом — так же быстро, как он появился — Арлен исчез. Я покачивался вперёд, сердце колотилось, но его не было. Никаких следов фигуры, которая преследовала каждую мою бодрствующую мысль. Тени снова замкнулись, и я оказался один. Безумие ускользало от меня, как песок, и я не мог его остановить. Я не контролировал это. Это было не только мои силы. Это было всё. Вина. Тяжесть её. Страх того, кем я становлюсь. Я не мог остаться здесь. Не так. Не в этом безумии. Я отвернулся от пустой равнины, от оставшегося в памяти образа Арлена, и снова побежал. Мои ноги двигались сами по себе, неся меня вперёд. Но тени следовали за мной. Они всегда будут. И в глубине души я знал, что я бегу не только от Изгнанных. Я бегу от себя. — Она умеет определять, — продолжил Ткач, — когда кто-то лжёт. У меня скрутило желудок, но не от жалости — от отвращения. Видеть, как она стоит там, с голыми руками, сложенными перед собой, будто её приучили выглядеть безобидной. Знать, что они поставили ребёнка в один ряд с ножом для допросов или настоем правды. Не то чтобы я никогда не видел, как Совет использует грязные методы. Я видел, как они потрошили людей ради сведений. Видел, как жгли дома для устрашения. Но это… это было особое уродство. Взять ребёнка и согнуть его в оружие так, чтобы грязь проникала не только в ладони, но и в самую кость. Она вырастет с пониманием, что на неё смотрят лишь затем, чтобы узнать, что она может дать. И самое ужасное? Такие трюки работают. Потому что солдату солгут. Стражнику — тоже. Священнику, целителю, даже самому Ткачу — соврут. Но ребёнку? Маленькому, безобидному, с тихим голосом? Её недооценят. Подумают, что она не способна уловить ложь. Или, что хуже, её присутствие собьёт с толку настолько, что правда вырвется сама, без намерения. Я задавался вопросом, как её обучали. Добровольно ли она пошла, или её просто… забрали. Понимает ли она вообще, что её используют. Что каждый, кого приводят перед ней, враг в чьих-то глазах. Что рано или поздно найдётся тот, кто соврёт достаточно умело, и тогда Союз решит, что это она подвела — и сама окажется в кресле. Эта мысль зудела в затылке, как заноза, которую невозможно вытащить. Я почувствовал, как губы скривились, прежде чем успел остановиться. Наверное, они это заметят. Мне всё равно. Теперь она смотрела прямо на меня. Не просто смотрела — искала. И я понимал, что она здесь лишь ради одного: решить, стоит ли верить каждому слову, что срывается с моих губ. — Так вот оно что? — сказал я ровно. — Теперь меня будет допрашивать ребёнок? Солдат слегка сдвинулся, но Ткач не шелохнулся. Он просто ждал, терпеливый. Я не отвёл взгляда от девочки. Я хотел, чтобы она видела — я не собираюсь понижать голос ради неё. — Что будет, если я скажу правду, а она заявит, что нет? Вы вырежете мне язык и на этом закончим, или для этого есть особые бумаги? На губах Ткача промелькнула тень улыбки. Девочка не шелохнулась, не вздрогнула. Вероятно, её заранее предупредили: отвечать можно только ему. Я откинулся на спинку стула, сузив глаза. — Должно быть, ты гордишься, — добавил я с ядом в голосе. — Все армии, все заклинания, все хитрые приёмы мира… и всё равно нужен ребёнок, чтобы делать твою работу. Ткач сложил руки и промолчал. Девочка продолжала смотреть. И именно это заставляло мою кожу ползти мурашками. Ткач откинулся в кресле, руки свободно сложены на коленях — будто это была обычная беседа, а не допрос. В комнате пахло слабым дымом ладана и мокрым камнем, свет из узкого высокого окна ложился длинными тенями на пол. Ребёнок сидел, скрестив ноги, на низкой скамеечке в углу, её бледные глаза неподвижно устремлены на меня. — Начнём, — сказал Ткач, голос его был мягким, почти тёплым. Он посмотрел прямо на меня. — Ты поддерживаешь Изгнанных? Воздух в комнате словно сжался. Я ощутил, как присутствие ребёнка коснулось моих мыслей — холодными кончиками пальцев. — «Нет», — сказал я. Ребёнок моргнул один раз. — Правда. Ткач слегка кивнул, словно это лишь подтвердило то, что он и так знал. — Тогда скажи мне — она использовала на тебе какие-нибудь приёмы? Она. Я моргнул. Слова сорвались прежде, чем я успел подумать. — Откуда ты знаешь, что это она? Он наклонил голову, на губах заиграла лёгкая улыбка. — Ты ведь не стал отрицать. Это было не к месту — но я не собирался давать ему удовлетворение оттого, что он сбил меня с толку. Я откинулся на спинку стула. — Ответь на мой вопрос. — Я спросил первым, — сказал он. — Она использовала что-то на тебе? Иллюзии, принуждение, что-нибудь, чтобы повлиять на твой разум? Я вспомнил бесконечную болтовню оборотницы с зелёной аурой, то, как она протянула мне воду, даже не спрашивая, то, как смеялась над жалобами напарника. — Никаких приёмов, — сказал я. — Просто… разговор. У неё был брат. Ребёнок наклонил голову. — Правда. Взгляд Ткача не отрывался от моего. — И как ты себя чувствовал рядом с ней? Этот вопрос застал меня врасплох. — Раздражение, — признался я. — В основном. И… путаницу. — Правда, — снова прошептал ребёнок. Ткач подался вперёд, локти упёрлись в стол, тень его протянулась ко мне. — Путаница… потому что она противоречила тому, чему тебя учили? Или потому что ты сам начал сомневаться? Я открыл рот, потом замер. Этой паузы хватило, чтобы ребёнок посмотрел на Ткача, потом снова на меня. — Потому что она не соответствовала тому, чему меня учили, — сказал я медленно. Ребёнок кивнул. — Правда. На губах Ткача дрогнула едва заметная улыбка. — Ты часть их дела — верой, сочувствием или намерением? — Нет. — Правда, — безжизненно сказал ребёнок. На миг мне показалось, что допрос окончен. Но потом глаза Ткача сузились, став острее, почти любопытнее. — Когда они утащили тебя, было ли хоть мгновение, когда ты хотел, чтобы они не отпустили? Вопрос вонзился, как клинок под рёбра. Я уставился на него. Это было уже не про политику или верность — это было про меня. — …Нет, — сказал я после слишком долгой паузы. — Ложь, — голос ребёнка прозвучал мгновенно. Холодная пустота разлилась по груди. На этот раз Ткач не улыбнулся. Он снова откинулся на спинку стула, голос его был мягким, но эхом разнёсся по каменным стенам. — Интересно. А потом, внезапно, спросил: — Когда ты в последний раз видел своих родителей? У меня скрутило живот. Я открыл рот, потом закрыл. — При чём тут это? — Ответь. — …Годы назад, — ответил я сквозь зубы. Голос ребёнка был мягче. — Правда. Глаза Ткача сузились. — И как они умерли? Мои руки сжались в кулаки. — Ты и так знаешь. — Я хочу услышать это от тебя. — Их убили, — процедил я, — из-за Изгнанных. Повисла тишина. Потом Ткач слегка откинулся, и нити, казалось, чуть отступили. — Хорошо. Теперь мы понимаем глубину твоей ненависти. А значит, я понимаю и глубину соблазна, который она для тебя представляет. Я промолчал. Он постучал пальцем по столу. — Позволь задать тебе ещё один вопрос, Кайлит. Тот, которого ты не ожидаешь. Если бы ты мог стереть любую память из своей жизни — какую бы выбрал? — Думаешь, я скажу тебе? — Нет. Но не беспокойся — завтра тебя выпустят. Он вышел вместе с ребёнком. Она обернулась, её взгляд был пуст. Потом ушла. ---------- Lacrimosa Реквием Я должен был знать, что что-то пойдёт не так. Что-то было не так. Всегда. Почему все эти слова, которые я думаю, такие запутанные? Они имеют смысл только в моей голове. И всё же я должен был знать. Может быть, мне следовало подождать, спровоцировать их, чтобы они ударили меня, причинили боль, а потом я бы убегал, покрываясь грязью или снегом, теряющим синий оттенок на солнце и становящимся коричневым, более мокрым. Потому что становилось жарче, а снег уже давно прекратился, но дождь всё ещё шёл. Так много «если». Если. Если, если, если, если, если… Может, Ткач поверил бы мне больше. И всё же, как я мог не побежать обратно к нему? В моё безопасное маленькое гнездо, к человеку, который, хоть и причинял мне боль, спасал меня столько раз. Как я мог не вернуться туда, где ощущалось как дома? Нет, не в это Королевство, конечно, а туда, где были люди вроде меня. Боги, как я устал. Бег по холодной улице ощущался как два крайних чувства, сливаясь в новый вид боли — горящие мышцы и игольчатая боль от холода. Я, наверное, всё это время был плох в описаниях, не так ли? От кого я убегал? От двух детей или от самого себя? Я видел Арлена, тогда он обещал… Что он обещал? Убийство? Месть? Всё сразу, потому что я этого заслуживал. Свинья, какой я был. Как бы я ни старался забыть… я возвращаюсь к этой памяти. Я забыл его. Я буду продолжать забывать его. Но я не смогу забыть, как продолжаю помнить его. Как бы я ни пытался забыть, я возвращаюсь ко всем воспоминаниям, так глубоко запечатлённым в ядре моего мозга, что я снова ощущаю то, что чувствовал тогда. Я ощущал больше тепла, чем когда стыдился матери, когда она ещё была жива. Я возвращаюсь к этим воспоминаниям, как потерянный ребёнок, ищущий мать на жутких улицах, но её давно нет. Она оставила ребёнка. Ведь её собственная жизнь была важнее, чем его. Я бегу к этим воспоминаниям, потому что понимаю — больше некуда бежать, не за что бежать. И в конце концов я гонюсь за ним по тем же улицам, где мы играли в прятки. И вижу, как он смеётся, потому что я его нашёл, но он убегает, потому что Арлен никогда не признавал поражение. Но я не вижу его лица. Я не вижу его. Я не помню их цвет. Но я знаю, что они горят. Они горели огнём, которому нет описания, нет слова, которое я ищу, чтобы дать ему ту же жизнь. Столько жизни, амбиций, счастья. Полные жизни, которой больше никогда не будет. Пламя, которое нужно было однажды потушить. И потом всё обращается в пепел. Почему я не могу снова увидеть твоё лицо? Почему я не могу вспомнить? Может, девушка была права. Я даже не помню её имени. Может, она была права. Они используют людей с способностями, пока от нас не останется ничего. Бесполезны. Без жизни. Как те существа, которых я видел в стенах. Они не выглядели взрослыми. Может быть, в конце это не имело значения. В конце все становятся пустыми оболочками. Вокруг восьми лет, и этих детей бросают повсюду, велят искать правду. Видеть людей во всей их худшей форме, форму, на которую многие даже не осмеливаются взглянуть. Но теперь, ох, я могу тебе обещать, все они знают. Так много мёртвых. Зачем? Мы бежали мимо и не видели тел, потому что это нас не интересовало. Тогда что нас интересовало? У нас есть глаза, но мы не видим. Уши, что не слышат криков. Потому что это уже не наше дело, да? Не люди. Не наша боль. Ничего, кроме войны, только вечная смерть живых существ. Нет покоя. Где наша человечность? Исчезла. Ибо нет в этом смысла, когда мы живём для войны с теми, кого ненавидим. И нет смысла в мире, когда мы рождены для войны. Так много таких, как я. Способности. Что угодно. Бесполезны. Так много таких, как мы. Почему они были там?? Нас было достаточно, чтобы остановить всё это. Почему они не остановили? Что-то не так. Нет, нет… что-то не так с моей головой. Вещи больше не такие, какими были, не такие, как есть. Я не помню, как всё было? Всё, о чём я писал раньше, кажется таким другим. Куда делись все воспоминания? Я должен был знать. Всегда должен был знать. Но знание не останавливает мир от того, чтобы превратиться во что-то неузнаваемое. Оно не останавливает холод, что кусает глубже, не останавливает дождь, смывающий снег, и не удерживает воспоминания от того, чтобы просочиться сквозь пальцы, как дым. Где вообще начинается грань между воспоминанием и кошмаром? И где она кончается? Может, её больше нет. Может, всё стало размытым, пятном на изорванной тряпке, которую я держу, пока руки не кровоточат, и всё равно не отпускаю. Я думаю о родителях. Думаю о том, как выглядела мать в ту ночь. Холодный отблеск в её глазах, как она прикусывала губу, словно пытаясь сдержать что-то ужасное. Я был так мал, но помню. Помню крики. Хлопок двери. Вопли. Тяжесть падения кого-то, словно сам мир сломался под этим звуком. Но это тоже лишь осколок. Один из множества, как стеклянные осколки, режущие череп. Я не помню всего — лишь вспышки. Тень высокого человека, надвигающегося. Отчаянный взгляд в глазах матери. Тишина, что наступила после, тяжелее всего остального. Это была моя вина? Я никогда не спрашивал, но вопрос преследует меня. Это я стал причиной всего этого? Я хотел спросить Арлена однажды. Но его глаза всегда были отстранёнными, когда я пытался. Как будто он нес слишком тяжёлую тайну, чтобы делиться. Может, это была та же тайна, что ушла вместе с моими родителями. Арлен. Боже, Арлен. Иногда мне кажется, что он — единственное, что осталось неизменным в этом рушащемся хаосе. Но потом он разворачивается и убегает. Точно так же, как в тех бесконечных играх в прятки, что мы играли детьми — только теперь это уже никогда не просто игра. Я гонюсь за ним по переулкам, через ржавые ворота старого приюта, с облупившейся краской и холодными коридорами, что пахнут забытыми надеждами. Я помню приют, потому что это было самое близкое к дому, что у меня когда-либо было после них — после того как они меня оставили. Но даже там я был один. Среди других, сломанных разными способами, но всё же сломанных. Лица с глазами слишком старыми для их лет. Шёпотом звучавшие имена, которые я пытался вспомнить, но потерял в хаосе своего разума. Хотел ли я принадлежать? Может быть. Я хотел, чтобы кто-то сказал мне, что это не моя вина. Что я не проклят. Что я не какой-то… тень, блуждающая между мирами, между разумом и безумием. Арлен однажды что-то мне пообещал. Я не знаю, что именно. Думаю, он обещал справедливость. Или месть. Или просто бегство. Но обещания как дым. Они исчезают. Растворяются. Я всё время возвращаюсь в мыслях к его глазам — они горели не гневом и не ненавистью, а чем-то другим. Огонь, живой, яркий, голодный и ужасный. И я хотел коснуться этого огня. Хотел, чтобы он поглотил меня, сжёг эту пустоту внутри. Но вместо этого я остаюсь с пеплом. Иногда мне кажется, что это всё, чем я являюсь. Пепел. Остатки давно потухшего пламени, всё ещё отравляющего воздух. И девушка. Та, чьи глаза я не могу вспомнить. Она была права, не так ли? Мы — всего лишь пустые оболочки. Я снова вижу эти фигуры — те существа в стенах, пустые тела с мёртвыми глазами и сломанными конечностями. Они больше не были настоящими людьми. Они были как я. Как все мы. Использованные. Отброшенные. Забытые. Интересно, разве это то, чего хотят Ткач? Использовать нас, пока не останется ничего, кроме пыли и тишины. Именно поэтому я здесь? Именно поэтому я продолжаю бежать? Именно поэтому я продолжаю притворяться, что не вижу трещины, расползающиеся под моей кожей? Дождь льёт сильнее. Холодно, но кожа горит, словно огонь. Боль больше не утешение. Боль — лишь напоминание, что я ещё жив. Но зачем я живу? Я бегу по улицам, которые когда-то знал. Улицы, где дети смеялись, а мечты шептались между трещинами на мостовой. Теперь те же улицы пусты, опустошены страхом и насилием. Я прохожу мимо места, где собирались Изгнанные — или, может быть, всё ещё собираются. Их тени тянутся длинными полосами в угасающем свете. Я их ненавижу, да. Но иногда я им завидую. У них есть цель. Даже если она извращена и сломана. Даже если она пропитана кровью и ложью. А у меня что есть? Разбитый разум, пытающийся собрать воспоминания, которые не сходятся. Тело, ноющее от бега, боя и скрывания. Сердце, которое отказывается перестать надеяться, даже когда должно. Я снова думаю о родителях. О той ночи, когда она погибла. А что, если бы я был быстрее? Сильнее? Было бы всё иначе? Был бы я другим? Но это лишь вопросы. Вопросы без ответов. Вопросы, свивающиеся в груди, как змея, готовая ударить. Я снова вспоминаю лицо Арлена, сначала размытое, потом резкое, как нож. Его смех, отзывающийся в пустом переулке. — Ты меня нашёл, — сказал он однажды, задыхаясь, лицо раскраснелось от азарта погони. Но потом он бежал. Всегда бежал. Никогда не останавливался. Потому что останавливаться означает поражение. Я хотел закричать на него, сказать, чтобы он перестал бежать. Но голос застрял в горле. Я тоже бегу. От воспоминаний. От боли. От мальчика, которым я был. От мальчика, которым я должен был стать. И где-то, под хаосом, под дождём и снегом, под огнём, жгущим кожу, я чувствую нить. Хрупкую, дрожащую нить чего-то вроде надежды. Но надежда опасна. Надежда может быть жестокой шуткой. Я не знаю, достаточно ли я силён, чтобы за неё держаться. Но, может быть, это всё, что у меня осталось. Я иду по улицам Арлена, сквозь руины своего прошлого. Снова прохожу мимо приюта, его окна тёмные и пустые, как глаза, которые больше не видят. И на мгновение я вижу тень в дверном проёме. Это он? Мальчик, которого я когда-то знал? Или просто игра света? Я протягиваю руку, но тень исчезает. И я остаюсь один. Один со своими воспоминаниями. Один с болью. Один с вопросом, который преследует меня каждое бодрствующее мгновение: Куда исчезли все воспоминания? И что будет, когда не останется ничего, что можно было бы помнить? Страж вышел из теней. Чётко. Так болезненно чётко. Как нож, прорезающий туман моего разума. Он выглядел точно как Арлен. Та же острая челюсть, те же уставшие глаза, в которых бушевали тысячи бурь и таились миллионы обещаний. Но это не был Арлен. Не по-настоящему. Уже не он. Я глубоко проглотил, сердце колотилось, лёгкие сжимались, будто я проглотил лёд. — Арлен? — мой голос был почти шёпотом. Ломкий, обтрепанный по краям, как старая ткань, распускающаяся на нити. Он не улыбнулся. Не сказал ни слова. Просто стоял там, тихий, как тень, сливающаяся с ночью. — Почему…? — горло сжалось. Я хотел спросить, почему он здесь. Почему сейчас. Почему я всё ещё жив, а он нет. Но слова застряли, как осколки стекла. Он шагнул ближе. Его глаза… те глаза… Они были не просто усталыми. Они были пустыми. Полыми, как гробница. Но под этой пустотой было что-то ещё. Прощение? Или это была… печаль? — Ты ненавидишь меня? — мой голос треснул, вопрос вырвался наружу, как прорвавшаяся плотина. Он не ответил. Я хотел, чтобы он закричал. Чтобы кричал, что я причина. Причина, по которой его больше нет. Причина, по которой всё разрушилось. Но вместо этого он просто смотрел на меня. Так устало. Так устало, что мне хотелось протянуть руки и обнять его, но руки дрожали. — Прости, — я задыхаясь выдавил. Слова были сырыми и рваными. — Я не хотел этого. Ни одного из этого. Дождь лил сильнее, промокая насквозь, охлаждая до костей. И всё же внутри горел огонь. Горел стыдом, виной и миллионом вещей, которым я не мог дать имени. — Ты должен был быть в безопасности, — мой голос был тонким, как натянутая до предела нить. — Я должен был тебя защитить. Арлен — нет, страж с его лицом — всё ещё молчал. Просто стоял там, как эхо призрака, от которого я не могу избавиться. Я рухнул на колени, руки вонзились в мокрую землю, холод проник в кости. — Почему ты оставил меня? — слова разбились о воздух. Его глаза смягчились на мгновение. Как последний отблеск умирающей звезды. — Я никогда тебя не оставлял. Но я знал. Я знал, что его больше нет. Нет навсегда. А я всё ещё здесь. Всё ещё дышу. Всё ещё живу с этим грузом. Слёзы жгли глаза, горячие и внезапные. Я пытался их сдержать, моргая, но они всё равно падали. Медленные, дрожащие капли, оставляя холодные следы на щеках. Я ненавидел себя. Ненавидел ту часть себя, которая была слишком слабой, чтобы спасти его. Слишком слабой, чтобы остановить пролившуюся кровь. — Ты должен ненавидеть меня, — прошептал я. — У тебя есть на это полное право. Страж опустился на колено рядом со мной, дождь стекал с его доспехов, словно слёзы. — Кайлит, — мягко сказал он, голос, которого я никогда не слышал вне своих разбитых воспоминаний. — Тебе нужно простить себя. Слова пронзили меня. Как осколки стекла, врезающиеся в рану, что не заживает. — Простить себя? — я рассмеялся, звук был рваный и горький. — Как? Как простить ту часть себя, что убила тебя? — Ты не убил меня, — сказал он, голос был таким тихим, что я едва слышал. — Ты был всего лишь мальчиком. Я сжал кулаки, ногти врезались в ладони. — Я должен был быть сильнее. — Но ты не был. Дождь смешался с моими слезами, и на мгновение я не мог их различить. — Почему ты возвращаешься? — спросил я, голос трясся. — Почему преследуешь меня так? — Потому что я часть тебя, — сказал он. — Часть, что помнит. Часть, что болит. Часть, что никогда не переставала заботиться. Я посмотрел ему в глаза — эти усталые, бесконечные глаза — и увидел отражение собственной разбитой души. — Я устал, — прошептал я. — Так устал от бега. От скрывания. От притворства. Он протянул руку и коснулся моего лица, пальцы холодные, как дождь, нежные, как молитва. — Можно быть усталым, — сказал он. — Можно ломаться. И я сломался. Я позволил слезам течь. Не только слезам утраты. Но слезам всего, что я держал внутри — ярости, вины, боли и невыносимого бремени того, что выжил, когда он нет. — Прости меня, — я всхлипывал. — Мне так жаль. Впервые за долгое время я ощутил острое жгучее ощущение освобождения. Не облегчение. Не покой. Но сырая, жгучая боль, что почти ощущалась как надежда. — Останься со мной, — умолял я, голос дрожал. — Останься, пока я не найду способ жить, чтобы ты больше меня не преследовал. Он улыбнулся. Не улыбка живого, а улыбка памяти, что отказывается умирать. — Я буду здесь, — пообещал он. — Пока ты не сможешь простить себя. И пока дождь лил на нас, холодный и неумолимый, я позволил себе полностью развалиться. Потому что некоторые раны не заживают. Потому что некоторые призраки не уходят. Потому что иногда прощение — самая трудная вещь, которую можно найти, даже труднее самой смерти. — Я увижу тебя снова? Он уже исчез. ----------