Бывают мгновения, когда мир перестаёт иметь значение. Когда воздух становится слишком тяжёлым, чтобы дышать, а будущее исчезает, как туман на утреннем солнце. Когда ты просыпаешься утром и первая мысль — не "что сегодня делать?", а "зачем вообще просыпаться?". В такие моменты остаётся только один вопрос, который звучит снова и снова, как заевшая пластинка: "Зачем?"

Мне было четырнадцать, когда я впервые задал его себе всерьёз.

Меня зовут Рю Бушугги. До четырнадцати лет я был просто японским школьником. Не героем, не изгоем, не гением — обычным парнем, который ходил в школу, получал средние оценки, помогал родителям по дому и играл с младшей сестрой. Я не мечтал о великих свершениях, не ждал чуда. У меня было всё, что нужно для счастья: любящая семья, тёплый дом, тихие вечера за ужином, где мама смеялась над шутками отца, а Рьюко, моя маленькая сестра, пыталась стащить с моей тарелки самый вкусный кусок.

Это была простая жизнь. Но именно простота делала её ценной.

А потом мир перевернулся.

Сначала изменился цвет моих волос. С белого на чёрный. Это было так внезапно, что я несколько дней смотрел в зеркало, не узнавая собственного отражения. Ни у отца, ни у матери никогда не было таких тёмных волос. Это уже ненормально... Но я списал это на переходный возраст, на странные игры гормонов. Глупо, правда? Но тогда я ещё не знал, что это лишь начало. Что это — первая трещина в фундаменте моей жизни.

Через неделю умерла мама.

Несчастный случай, сказали врачи. Автомобильная авария. Она переходила дорогу, водитель не справился с управлением. Просто статистика. Одна смерть среди тысяч других. Но для меня она стала концом целого мира. Я помню тот день до мельчайших деталей: серое небо, холодный ветер, запах дождя, который так и не начался. Помню, как стоял в пустом коридоре больницы и смотрел на белые двери, за которыми уже никого не было.

Через месяц не стало отца.

Он ушёл так же внезапно, как мама. Инфаркт, сказали врачи. Сердце не выдержало. Он сидел в своём кресле, смотрел телевизор — обычный вечер, обычный вторник. А через минуту его уже не было.

Я до сих пор помню его последние слова. Они звучат в моей голове каждый раз, когда я закрываю глаза:

— Позаботься о себе и о сестре.

Его голос дрожал. Я держал его холодную руку и чувствовал, как уходит тепло.

— Не покидай нас, пожалуйста, — прошептал я. Слёзы капали на его ладонь, но он уже не мог их вытереть.

— Моё время пришло, — сказал он. — Но я верю в тебя. Ты сильнее, чем думаешь.

Я не хотел верить. Я хотел кричать, что он не имеет права уходить, что я ещё ребёнок, что я не готов быть сильным. Но я молчал. Просто сидел рядом и смотрел, как уходит последний свет из его глаз.

Он умер у меня на руках. И я поклялся, что выполню его просьбу. Что позабочусь о Рьюко. Что стану тем, кем он меня видел.

Но я не смог.

Через несколько дней после похорон отца в дом ворвались чужие люди. Они говорили о каких-то опекунских правах, о невозможности несовершеннолетнего заботиться о ребёнке, о том, что у меня нет ни средств, ни возможностей. Я пытался спорить, кричать, доказывать. Меня никто не слушал.

Рьюко плакала. Она кричала моё имя, цеплялась за мою руку, пока её насильно сажали в машину. Я стоял на коленях посреди улицы, смотрел вслед удаляющемуся автомобилю и чувствовал, как последняя нить, связывающая меня с жизнью, обрывается.

— Рю, ты же обещал! — кричала она сквозь стекло.

А я не мог ответить. Я просто лежал на мокром асфальте и смотрел в небо, которое стало таким же серым, как моя душа.

Я остался один.

Друзья отвернулись. Сначала они пытались выразить соболезнования — неловко, смущённо, будто боялись заразиться моим горем. Потом перестали звонить. Потом перестали замечать в коридорах школы. Кто-то начал распускать слухи — будто я принёс несчастье в свою семью, будто во мне есть что-то неправильное, проклятое. Я не оправдывался. Мне было всё равно.

Я перестал есть нормально. Перестал следить за собой. Школа превратилась в пустую формальность — я ходил туда, потому что не знал, куда ещё можно пойти. Одноклассники перешёптывались за спиной. Учителя смотрели с жалостью. Я ненавидел эту жалость. Она была хуже ненависти.

Сначала я злился. Злился на судьбу, на богов, на всех, кто остался жив. Почему они? Почему не я? Что я сделал не так? Я искал ответы в книгах, в интернете, в собственных мыслях. Но ответа не было. Только тишина и пустота.

А потом злость ушла. Она растворилась в серой повседневности, оставив после себя только усталость. Глухую, тягучую, бесконечную усталость, от которой невозможно проснуться.

Я перестал чувствовать. Перестал плакать. Перестал смеяться. Я стал просто существовать — машиной, которая просыпается, идёт в школу, возвращается домой, смотрит в стену, засыпает. И снова. И снова. И снова.

В какой-то момент я осознал: а зачем?

Зачем просыпаться, если не для кого? Зачем есть, если не ощущаешь вкуса? Зачем жить, если впереди только пустота?

Суицид казался лёгким выходом — просто лёгким. Одно движение, один шаг — и боль закончится. Но умирать в одиночестве, в затхлой квартире, где каждый уголок напоминает о том, чего больше нет... нет. Я хотел, чтобы меня запомнили. Хотя бы в последний миг. Чтобы кто-то увидел, что я был здесь. Что я существовал.

В Японии много небоскрёбов. Я нашёл один — старый, слегла заброшенный, почти без охраны. Его строили для какой-то компании, которая обанкротилась ещё до того, как здание достроили. Оно стояло на окраине города, незаметное, забытое всеми. Идеальное место, чтобы исчезнуть.

Проникнуть внутрь было легко. Подняться на крышу — ещё легче. Я шёл по пустым этажам и думал о том, что этот небоскрёб — хорошая метафора моей жизни. Строили, но не закончили. Было предназначение, но никто его не выполнил.

Дождь начался в тот момент, когда я вышел на крышу.

Сначала это были редкие капли, потом — стена воды, которая обрушилась на меня, словно само небо решило смыть с лица земли последние следы моего существования. Я не спрятался. Мне было всё равно. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых я больше не мог сдерживать.

Я стоял на самом краю. Металлические перила были холодными и влажными под моими пальцами. Внизу — серый город, который существовал отдельно от меня. Машины ездили по своим делам, люди спешили домой, кто-то смеялся, кто-то ссорился, кто-то, возможно, тоже чувствовал пустоту. Но это было не моим миром. Я был всего лишь зрителем. И больше не хотел им быть.

Я посмотрел вниз. Пропасть казалась бездонной. Она звала меня — не голосом, не мыслью, а тем древним чувством, которое живёт где-то в глубине сознания. Чувством, которое говорит: "Хватит. Отдохни. Всё уже не имеет значения".

Я сделал шаг.

Не вперёд. В сторону. Просто чтобы почувствовать себя живым.

И в этот момент я услышал голос.

— Эй.

Я медленно обернулся.

На крыше, в нескольких шагах от меня, стоял парень примерно моего возраста. Белые волосы намокли и прилипли к лицу, но он, казалось, не замечал дождя. Его глаза смотрели на меня без жалости, без осуждения, без привычного взрослого снисхождения. Просто смотрели. Спокойно и ровно.

— Чего тебе? — спросил я. Голос звучал ровно, почти безразлично. Я даже не удивился, что кто-то нашёл меня здесь. Мне было всё равно.

— Зачем мучиться из-за чужих смертей? — спросил он. Негромко. Будто мы обсуждали погоду.

Я усмехнулся. Без злобы. Без горечи. Просто усмехнулся, потому что его вопрос был настолько глупым, что заслуживал только насмешки.

— Ты думаешь, я не задавал себе этот вопрос? — я повернулся к нему, но с места не сдвинулся. — Каждый день. Каждую ночь. Я перебирал все варианты, все причины, все оправдания. И знаешь, что понял? Их нет. Я носился по кругу, пытаясь найти смысл, и в итоге просто выдохся. А теперь у меня внутри — пустота. Ничего. Ни надежды, ни злости. Я пустой. А ты говоришь мне про какие-то смерти, словно я не знаю, что они уже случились. Я знаю. Я был там. Я держал их за руки. И я не могу больше жить с этим.

Он сделал шаг вперёд. Я не отступил.

— Я не буду тебя уговаривать, — сказал он. — Я не скажу, что жизнь прекрасна или что боль пройдёт. Это неправда, и ты это знаешь.

— Тогда зачем ты здесь? — я посмотрел ему в глаза. В них не было страха. Только какая-то странная, почти спокойная уверенность.

— Я здесь, потому что у меня есть кое-что, что может тебя заинтересовать, — он остановился в метре от меня. — Ты явно заметил, что твои волосы изменили цвет?

Я моргнул. Дождь заливал глаза, но я не отводил взгляда.

— Откуда ты...

— Меня зовут Такуми. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, — он говорил ровно. — Знаю, что твои родители умерли не просто так. Знаю, что твою сестру забрали не случайно. И знаю, почему это произошло.

Я молчал. Дождь стучал по бетону. Где-то внизу гудел город, но здесь, наверху, была только тишина и этот странный парень с белыми волосами.

— Ты лжёшь, — сказал я наконец. Без эмоций. Просто констатация факта. Я устал верить в чудеса. Отчаяние давно стало моим единственным спутником.

— Я не лгу, — он протянул руку ладонью вверх. — Смотри.

Я посмотрел на его руку. Между пальцами начала собираться вода — но не как дождевые капли, а словно сама влага стекалась к нему из воздуха, из облаков, из самой атмосферы. Через мгновение в его ладони пульсировал небольшой шар воды, прозрачный и почти живой, переливающийся в тусклом свете луны.

— Это... — я замер, забыв о дожде, о холоде, о том, что минуту назад хотел сделать шаг с крыши.

— Это мой талант, — сказал он, разжимая пальцы. Вода упала на пол и исчезла, впиталась в бетон, будто её и не было. — В этом мире есть люди, которые могут делать необычные вещи. Их называют одарёнными. Талантами. Способность просыпается, когда человек переживает сильный стресс. Истинный страх, от которого невозможно убежать. Тот страх, который ломает или делает тебя сильнее.

Я смотрел на его руку. Вода исчезла, но в моей голове зазвучали его слова. Истинный страх. Я пережил его. Каждый день. Каждую ночь. Я жил в нём, дышал им. И ничего не произошло.

— И что? — спросил я. — Ты хочешь сказать, что я тоже... такой?

— Я хочу сказать, что у тебя есть выбор, — он сделал ещё один шаг. Теперь мы стояли почти вплотную. Я мог видеть каждую каплю на его ресницах. — Ты можешь шагнуть вниз и исчезнуть. Никто не вспомнит. Никто не узнает. Ты станешь просто ещё одной строчкой в полицейском отчёте. Или ты можешь остаться и попытаться понять, почему всё это случилось. И, возможно, найти сестру.

Я отвернулся. Мне не хотелось на него смотреть. Не хотелось верить. Потому что верить означало надеяться. А надеяться — значит снова рисковать разбиться.

— Ты говоришь о том, чего не знаешь, — сказал я, уставившись в серый горизонт.

— Я знаю, каково это — терять всё, — сказал он тихо. Его голос потерял прежнюю ровность, в нём появилось что-то живое. — Я знаю, что такое быть запертым в клетке, когда мир снаружи продолжает вращаться без тебя. Я знаю, что такое держать в руках клинок и понимать, что единственный способ выжить — это идти вперёд, несмотря на страх. Я не говорю, что понимаю твою боль. Но я знаю, что такое боль. И я знаю, что ты можешь не быть с ней один.

— С чего ты взял, что я буду тебе верить?

— Не верь, — он пожал плечами. — Я не прошу тебя верить мне. Мне какое вообще дело? Эх, просто... хотя бы попробуй.

Я хотел сказать что-то резкое. Сделать шаг назад. Уйти в себя, как я делал это последние месяцы.

Но вместо этого я почувствовал, как моя рука, которой я опёрся о железные перила, вдруг... провалилась.

Металл под пальцами начал сереть, распадаться на мелкие частицы, словно его разъедала невидимая ржавчина. Я отдёрнул руку, но было поздно — кусок перил исчез, превратившись в серую пыль, которую тут же смыл дождь.

Я смотрел на свою ладонь. На ней остался налёт серой субстанции — такой же, как та, что исчезла вместе с металлом.

— Что это...? — мой голос дрогнул впервые за весь разговор.

Такуми улыбнулся. Спокойно. Почти по-дружески.

— Это твой талант, Бушугги. Ты стираешь вещи.

Я смотрел на свои руки. На серую пыль, оставшуюся от перил. На дождь, который продолжал лить, будто ничего не случилось.

— Как мне научиться? — спросил я.

Он помолчал. Потом посмотрел на меня — не как на жертву, не как на ученика, а как на равного.

— Приходи завтра в это же время, — сказал он. — Я покажу.

Я не сказал "да". Я не сказал "нет". Я просто стоял на крыше, мокрый до нитки, с серой пылью на ладони, и смотрел, как он разворачивается и уходит в темноту.

Дождь стихал. Где-то внизу горели огни.

Я постоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл к выходу.

Я не знал, что будет завтра. Но сегодня я не прыгнул.

И, наверное, это уже было началом...