Пайсен Прайм Author XAN У Наото в жизни имелось три увлечения: спорт, которому он отдавался с приятелями, рисование, поглощавшее всё свободное время, и, разумеется, девушки. Друзья в старшей школе сбили его с пути, и он бегал за каждой второй юбкой. Веселое было время... вот только финал оказался печальным. Хачиоджи Наото после того случая стал другим человеком, усвоил урок и теперь держится особняком. Он по-прежнему идет по трем дорожкам: творчество, отношения, тренировки, но расстановка приоритетов изменилась — с некоторыми вещами нужно быть осторожнее. И жил бы Наото так же осмотрительно, пока не появилась Она. Безумное, издевательское Чудо! ==================== В молчаливом панцире цикады По школьному двору разлился последний на сегодня перезвон. Деятельность клубов объявлена открытой — уроки кончились. Школьники группками покидали территорию, о чём-то задорно гудя с друзьями. Сколь много уходило, столь и оставалось, ведь клубы по интересам, это важная часть школьной жизни... Так говорят учителя, но каждый думает по-своему, хоть не согласится с этим трудно. И разбрелись все по вечерней школе кто куда: кто в клубы, кто в компании друзей, а кто занял место соглядатого и смотрел за редким для чужих глаз зрелищем: Зевающий паренёк опёрся локтями о оконную раму и глядел под ветвистые деревья. Там начиналась маленькая история маленькой любви. — Прошу, давай встречаться! — юноша глубоко поклонился, когда краснея выпалил признание. Девушка напротив была очень красива, явно популярна и не чета тому пареньку. Оттого история и была маленькой, как и любовь, ведь закончилась даже не начавшись. Девушка бросила в ответ что-то односложное, отвернулась и ушла. Юноша поник, а когда девочка скрылась из виду — из-за деревьев вышли его друзья и начали дразнить. Типичная школьная жизнь, полная маленьких историй, точно калейдоскоп узоров. Тот кто наблюдал за драмой, протяжно зевнул и потянулся, чуть не выронив сумку в окно. Сегодня сонливость брала верх из часа в час, поэтому он не спешил домой. Медленно шагая, юноша двигался в библиотеку. «Точно нужно сделать домашку тут... Приду домой — сразу умру на кровати. И для чего было смотреть всё аниме за одну ночь? Нужно было и на сегодня оставить... А теперь придётся над картиной работать... Не хочу» — шоркал и думал, проклинал прошлого себя за жадность. В свой клуб идти тоже не хотелось, ведь исписывать холст, пока другой близок к завершению, не в его стиле. Однако и от рисования хотелось отдохнуть, потому очередное третьесортное аниме съело сон прошлой ночью. Библиотека встретила, как родного, тишиной. Здесь ежедневно царил покой и уют, поэтому это место всегда ему любилось. Он сел за дальний стол, разложил тетрадь и учебник. Библиотекарша, такая же школьница как и он, но в форме третьего года, даже не взглянула на источник звука. — ...Сейчас быстро сделаю и пойду домой. От пути к кровати отделяла математика, японский и история. С двумя последними проблем возникнуть не могло, но первое заставляло хмурится. Поэтому уравнения, в которых уже почти не встречалось цифр, стали первыми в очередь на решение. Тянулось время, как резина. Примеры давались с трудом, но выполнили главную задачу — разбудили мозг, отчего раз за разом уходили с верным вычислением после знака равенства. Юноша проснулся и принялся за учёбу с пылом. Библиотекарша давно покинула свой пост и в этой большой комнате стало намного уютнее. Он сидел в одиночестве и наслаждался воцарившейся атмосферой. Хоть математика и являлась дёгтем в меду, но всё же было приятно. Однако, вскоре, когда учебник на столе сменился, от того мёда не осталось и следа. Под заливистый смех дверь библиотеки распахнулась и вошли в обитель знаний девушки, что на вид типичные представительницы неприкасаемого сословия. — О, так тут пусто! — Повезло! Но юноша, чья кудрявая шевелюра до плеч не могла остаться без внимания, был замечен. — Почти пусто... Он бросил на них шустрый взгляд и сразу отвернулся. Это были типичные «гяру» их школы. Хоть не выглядели они на представительниц подобной касты со страниц манги, но их поведение и манера общения соответствовала полностью. Он такого не любил. Вмиг в библиотеке стало шумно. Домашнюю работу невозможно было закончить, ведь как не старайся, а о новом парне какой-то Чики-тян узнаешь больше, чем нужно. В написанные красивым почерком кандзи вплетались детали из чужой жизни и юноша тому скривился, бросив ручку на переплёт тетради. «Невозможно! В библиотеке нужно быть тихим!» — скандировал юноша в мыслях, но спорить и произносить это в с лух не стал — лишние негативное внимание, да ещё и от девушек. Оставалось, вопреки воинским скандирования внутри, терпеть и ждать, пока они уймутся и куда-то уйдут. Защищать спокойную библиотеку горело, но не настолько, чтобы рушить духовное спокойствие... Юноша закрыл учебники, тетради, и достал смартфон. Лента скролилась на автомате — в школе запрещена такая техника, но и шуметь в обители знаний тоже! Минуты длились, как часы. Интернет юноши представлял собой пару полупустых чатов с родителями и несколько сайтов с видео и книгами. Стало скучно после пары нажатий. Однако, как укол иголкой, внезапно проскочила мысль: «Манга, точно!» — достал из сумки альбом и наушники, — «Я же почти закончил!». Он разложил небольшую творческую студию на столе — карандаш, альбом, где большинство листов были вырваны, и конечно же отгородился от внешнего мира сумкой, а главное наушниками. Для последней главы его манги идеально подходила компиляция, что удачно оказалась в памяти смартфона. Юноша принялся рисовать на последней странице альбома и почти мгновенно отдался куражу. В ушах звенел тяжёлый рок, оттого рука проводила тяжёлые штрихи и контуры, безобразные линии! «То что нужно!» — кивая головой в такт, подпевали мысли. Под эту музыку в какой-то игре человек рвал и терзал демонов, точно как юноша лист бумаги своим страшным и непонятным рисунком. Он отдался редкому — безобразному, но прекрасному искусству сполна. Иногда нужно разбавлять «высокое» дикими порывами из сердца! Девушки за соседним столом продолжали щебетать о своём и порой громко смеяться, но с каждым моментом, когда хохот стихал, сквозь тишину библиотеки к ним пробирались странные звуки. — Эй, что за звук? — Ты о чём? Тебе уже мерещится? — Тише, Сакура, вслушайся! И вчетвером они навострили уши. Это были тихие звуки царапанья, а ещё ударов чего-то тяжёлого, но далёкого. Стало удивлением, что исходило то от человека, чьё существование для них забылось. Девочки обернулись на звук и увидели юношу, что агрессивно рисовал, или писал. Его лицо было закрыто толстыми очками и пышными, волнистыми волосами каштанового цвета до самых плеч. Такая прическа была запрещена школьным уставом, потому они удивились смелости «парня в очках», ведь он казался пухлым и не крутым, не нарушителем правил — мешковатая закрытая одежда, что верх что низ, не красили его совсем, а длинные волосы добавляли пару баллов к его весу. Он слушал музыку, что сразу привлекла внимание слушающих. Это было что-то громкое и тяжелое, которому юноша кивал в такт — кудрявые локоны забавно подпрыгивали и качались. — А он не оглохнет так громко слушать музыку? — Оглохнет! — поддержала другая. — Интересно, а что он там рисует? — одна из группы, со светлыми крашенными волосами, двинулась к забавному художнику. — Сакура, оставь его в покое... Нам уже вообще-то идти пора. — Я одним глазком! И подойдя ближе, воскликнула: — Ох, это манга! — говорила громко, специально чтобы он её заметил, но реакции от юноши не было — нырнул в дело с головой. Остальные, услышав подругу, подтянулись сиюсекундно. — И правда манга! — по столу были разбросаны листы с японским молодёжным исскуством. Они были вырваны из альбома, где рисовал юноша. Каждая девица выбрала себе по листу и принялась смотреть. — Ему что, совсем всё равно? Он нас не замечает? — Забей, ты лучше взгляни! Я переродился в монстра и меня приютила добрая принцесса! Ха-ха-ха! — Задротское чтиво? — Задротское! История, как стало ясно после сбора всех листов, повествовала о пареньке, умершем при загадочных обстоятельствах. После смерти он очнулся в подконтрольном ему теле маленького дракона. Это чудо нашла принцесса, сбежавшая из замка, и приютила у себя. Она прятала монстра под кроватью, игралась и кормила — флафф чистой воды, оттого и смеялись девушки. Приторность и доброта этой истории зашкаливали. Подобное мог написать только обиженный жизнью «ниит», поэтому им быстро наскучило. Лишь одна не смеялась и всё время молчала. Девушки сложили листы в стопку и положили около сумки юноши, которых так и не обратил на них внимание: — Эй, Нагаторо, пошли. — ... Идите, я попозже приду. — Чего-о-о? С чего бы вдруг? — Идите, я хочу кое-что спросить. — Хех, тебе такие нравятся? Не знала, любительница пышненького! — но Нагаторо кольнула взглядом, отчего подруги решили лишний раз не дразнить её, да пойти по своим делам. Когда в библиотеке осталось двое, воцарилась тишина. Лишь звуки карандаша о бумагу и шум музыки мешали ожить былой идиллии. Девушка села напротив художника, и держа всю пачку страниц первой главы его манги, смиренно ждала. Она была красива, очень мила — небольшой рост и тело, чёрные прямые волосы в талию, большие карие глаза, всё создавало баланс цветов в купе с её глубоко загоревшей кожей. Названная Нагаторо перечитывала старицу за страницей, а затем отсортировали их по порядку и ждала. Для девочки не было вопросом, почему она осталась — правдой будет, если указать на интерес. Лишь она поняла, что в этой истории что-то не так, ведь в угоду своего небольшого роста смогла увидеть то, над чем работал юноша — рисовал он левой рукой и глубоко наклонившись, поэтому никто не разглядел, кроме нее. Страница под руками художника была абсолютно чёрной. Вырисовывались контуры монстра, что рвал и терзал, убивал и топтал. И это было безумно самобытно и красиво, даже если Нагаторо не видела рисунка целиком. Юноша продолжал трясти головой в такт музыке, рисовать, и не замечать окружающий мир. Его зрителю это надоело. — Эй, оторвись хоть на минуту! — но тонкий голос не продрался сквозь детище известного композитора. Она решила действовать наверняка и просто щёлкнула пальцами у него перед глазами, над рисунком. Ожидаемо, юноша испугался, но сильнее, чём думала девушка. Он вздрогнул, резко выпрямился и с грохотом упал со стула. Молча. Наушники вылетели из телефона и ушей, только карандаш остался в руке. — Оу... Ты как? — Нагаторо наклонилась через стол, но секунду спустя юноша уже стоял на ногах. — Ты чего так пугаешь?! С ума сошла?! — Нечего так громко слушать музыку, сам виноват! Я вообще-то хотела спросить... Ты у нас мангака, да? — она резко сменила тон и настроение, улыбка извернулась в довольной и надменной, Нагаторо готовилась к нападению, но каковым же удивлением стало поведение юноши перед ней: — Не интересно, до свидания! — выхватил из её рук листы с мангой, спрятал телефон в сумке, и быстрым шагом направился к выходу. — Ты куда?! Стоять! — Не интересно, до свидания! — перейдя на бег, он выскочил из библиотеки и за собой оставил лишь открытую дверь и искренне непонимание. — ... Не интересно? Что не интересно? Ненормальный! — крикнула, но тот кто быстрым шагом удался из школы уже не слышал. Нагаторо нахмурившись, подняла с пола его наушники и сунула в карман. — Не интересно ему... За то мне интересно. — взяла рюкзак и пошла в след подругам. Этим вечером она расскажет, как большой трусишка её испугался и сбежал — предвкушала веселья смех — но о чём-то она умолчит... Обеспокоенный вид убегающего парнишки и конец той доброй истории. Огонёк интереса воспылал средь скучных будней. 2 Школьные ворота провели очередного учащегося. Тот юноша шёл и не оборачивался, старался быстрее покинуть территорию и больше не сталкиваться с представительницами «доминантного» сословия, как ему думалось. «Ну ненормальная, для чего так пугать?! Чуть сердце не выпрыгнуло... Дурацкие гяру. И что ей нужно было? Хотела меня за соком послать? Разбежался... Или хотела поиздеваться из-за манги?» — шёл и злился. Не дали закончить рисунок, а ведь было такое настроение! Музыка идеально ложилась на бумагу! Шёл и злился, пока не поймал себя на мысли: «Но блин... Она не похожа на гяру... Очень уж красивая» — и когда понял о чём думал, густо покраснел и ударил себя по лбу — от ладони в графите остался след. «Нет, Наото, даже не думай, балбесина! Забудь! Птица не твоего полёта! Вообще забудь, оно тебе не нужно! Живи себе спокойно! Больше тебе такого не нужно!» — дабы почистить мысли, он побежал. Был красный то ли от смущения, то ли от бега. Бежал и обещал самому себе забыть эту неловкость, но... Там, на территории школы, как и здесь, далеко за её воротами, вспыхнул слабый огонек. Часто школа дарит маленькие истории, осколки, из которых собираются приятные воспоминания, но порой, так случается, что в подарке вовсе не осколок и не маленькое событие... Порой там алмаз — большая история длиною в жизнь. ---------- Sphecius Grandis По пустым коридорам второго этажа школы разносились быстрые шаги, бег. Дело было после уроков, большинство учащихся отправились домой, или по делам клубным, поэтому бегущая пара тарабанила по полам и никому не мешала. Учителя же просто не успевали выглянуть из помещений и остановить злостных нарушителей порядка, могли лишь крикнуть вслед — очень уж быстро те неслись. — Стоять! — Да я не буду стоять! Отстань! Нагатого преследовала Наото агрессивно, словно ягуар антилопу. Они бежали уже давно, ведь только юноша услышал как его окликнули «Эй, мангака!», сразу дал дёру. Однако не ожидал, что его преследовательница окажется столь быстра и проворна: не отстаёт и почти догнала! И со стороны Нагаторо так же теплилось удивление, ведь уж очень быстрый и ловкий ей попался пухляш! Так и стремились они по коридорам громадной школы: — Ты такой трус, убегаешь от девчонки!~ — Я спасаю свою тихую жизнь, отстань! — блеял он в ответ. Грозные голоса учителей оставались позади, ведь никто бы не словил их в полупустой школе. Топот и выкрики о трусости юноши утопали в бесконечных пустых коридорах. И бегали бы так, скорее всего, долго, очень — удивлялась Нагаторого — но вскоре они пробежали вход на широкую лестницу, где один из них и остался. — Оп, поймал! — Хи-и! — девушка пискнула, точно мышка, когда её подхватили под руки и по инерции покружили. Со стороны убегающего юноши донеслось: — Спасибо, Фукуда-сенсей! — Будешь должен, Наото. — и поставил её на место. Она здорово испугалась, но вскоре расслабилась, когда поняла кто так бесцеремонно её схватил: — Сенсей, ну нельзя же так пугать! Выскочили из-за угла как!.. — хотела закончить, но не посмела назвать учителя извращенцем, хоть он бы точно не обиделся. — По коридорам тоже нельзя бегать! Так гласит закон. Будешь дежурить до конца недели! — сказал шутливо, но с долей серьезности. Перед Нагаторо стоял Акио Фукуда, высокий мужчина тридцати с лишним лет, стройной комплектации и шармом «бунтаря». Он был немного растрёпан, слегка небрит, а его рубашка, сегодня на удивление не мятая, была расстёгнута на пару верхних пуговиц. Он всецело создавал впечатление учителя, который старанно бы избегал директора, и по-сути так и было. — Но вы даже не мой классный руководитель... — Ничего, я скажу ей, что первогодка под её крылом хулиганит. — Ну простите! — жалобно протянула Нагаторо, сложив ладошки в умоляющем жесте. Она, хоть и недавно перевелась сюда, знала о репутации Фукуды-сенсея, как самого лучшего учителя школы. Он вёл ненавистные всем точные науки, но при том оставался всеобщим любимчиком, ведь с лёгкостью находил подход к ученикам и всегда был с ними на равных, позволяя беспрепятственно перенимать его знания и опыт. Знала его вся школа, ведь не ручался Сенсей заменять своих коллег, какой бы предмет они не вели, даже литературу, что явно далека от математики. Он всесторонний и добрый человек, поэтому в данный момент Нагаторого всеми силами пыталась сыграть на этом: — Я больше не буду бегать по коридорам, простите. Мне нужно было срочно догнать того парня! — она указала в сторону, где того и след простыл. — Наото? Зачем он тебе? Если убегал, значит ты собралась делать что-то плохое. — Н-нет! Я всего лишь хотела ему кое-что вернуть... А вы знаете его? Обращаетесь к нему по имени. — Конечно знаю, я куратор клуба рисования, в котором Наото-кун и состоит. — Правда?! — Отчего же мне врать? — Можете рассказать о этом Наото? Очень надо! Сенсей удивился такому вопросу, но затем посмотрел в сторону, куда умчался юноша. Тонкие губы изогнулись в коварной улыбке. Он ответил, постукивая папкой с документами себе по плечу. — Хачиоджи Наото, второй год, вице-президент клуба изобразительных искусств, который находится на этом этаже в да-а-альнем корпусе, — пальцем указал в нужном направлении, — любит рисовать, и якисобу. Ещё что-то интересует, дорогая ученица? — Н-нет, вы очень много рассказали, спасибо! — и сорвалась с места, не скрывая счастливой, отчасти лисьей улыбки. — Эй, не бегать по коридорам! — прикрикнул Сенсей и Нагаторо сбавила шаг, однако как только зашла за первый угол, то послышался звук бега, затухающего в дальнем крыле школы. Фукуда разочаровано вздохнул и снова помял плечи тяжёлой папкой. — Эх, не слушают меня ученики и в грош не ставят... Совсем я их распустил. Надо быть построже. — Построже? С кем? С ученицами? — за его спиной раздался тихий голос. Фукуда резко обернулся. — К-кубо-сенсей, не нужно так подкрадываться... — перед ним стояла миловидная женщина очень невысокого роста, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в пышную косу. Она прикрыла губы такой же папкой, как и у него, тихо приговаривая: — Стать грубее с ученицами... Вы наконец показали своё истинное лицо? Вы такой негодяй, Сенсей... — Н-нет, я не то имел ввиду! Не периначивайте мои слова! — Ой-ой, боюсь, о таком нужно доложить директору... — говорила тихо, медленно, с придыханием смаковала каждое слово. Фукуда проклял этот день, ведь снова ей попался... И пока одна история продолжалась, другая началась с шумом распахнувшейся двери. 2 Наото дрожащими руками отворил клуб и одним прыжком оказался в заветной комнате спокойствия. — Фу-у-ух... Надеюсь она оторвалась. Бестия... Он скинул сумку около окна и высунул красное от бега лицо на свежий воздух. «Что ей нужно? Неужели так трудно оставить меня в покое?! Не вожусь я больше с такими девушками, а они меня всё находят! Блин... Снова настроение рисовать пропало» — Наото тихо остывал, как пылкие мысли. Он мог лишь надеятся, что Фукуда-сенсей спас его окончательно и бесповоротно, что после наказания от беготни по коридорам, эта чудная девушка с необычным цветом кожи потеряет к нему всякий интерес. «И почему она за мной гонялась? Я не выгляжу броско... Неужели влюбилась?» — Наото смутился и отогнал эти мысли, хоть отчасти думать о таком было приятно. «Бегает за возлюбленным... Какая агрессивная любовь!» — смеялся словам внутреннего популярного парня. «Ладушки... Сейчас послушаю музыку и настроение рисовать снова вернётся, как всегда» — начал Наото копаться в сумке, но сколько не рылся, не мог найти нужной вещицы. — А где? Заглядывал в каждый кармашек, шерудил по темным закромам, даже выворачивал всё содержимое сумки на пол — наушников нигде не было. — ...Бли-и-ин, потерял? Опять? Или постирал? Уже третьи! — внутренний скряга гневался, ибо не хватит карманных денег, чтобы каждую неделю покупать себе новые наушники. Наото назвал себя растяпой, сложил все вещи в сумку и сел подле разложенного мольберта в расстроенных чувствах. Весь день — провал: на уроках отчего-то отвечать чаще всего поднимали его, в столовой попалась какая-то невкусная якисоба, дежурить вне очереди заставили, а теперь это! Преследовала странная девушка с непонятными науке целями, а затем выяснилось, что потерялись хорошие наушники... «Не день а сказка!» — Хуже уже быть не может... — шепнул Наото, но будто по щучьему велению дверь клуба с хлопком открылась и внутрь залетел дикий ураган. — Привет, Семпай! — К-как ты меня нашла?! Нагаторо ядовито ухмыльнулась и подплыла к Наото. Её ехидное выражение лица не предвещало ничего доброго. — Твой куратор всё-о-о о тебе рассказал... — Фукуда-сенсей?! Он не мог! — Ещё как мог! Всё-всё рассказал! Это так грустно, Семпай, тебя предали! Наото был загнан в угол. Предательство от учителя, которому он больше всех доверял, поставило жирную точку на его спокойной жизни. Он мог лишь догадываться о причине такого поступка со стороны сенсея, однако ничего и не придумал — под ухом жужжала непонятная ему школьница. Наото опустил голову и пытался найти самый мягкий выход из ситуации. Его лицо не виднелось сквозь длинные пушистые волосы, отчего Нагаторо вновь запела: — Семпай, ты что, плачешь? Какой ты жалкий, семпай! — говорила смеясь, но замолкла в момент, когда Наото громко вздохнул. Он поднял голову на издевательницу и довольно грубым тоном начал: — Мало того, что ворвалась ко мне в клуб без проса, так ещё и обызваться начала... Что тебе нужно? Говори сейчас, или уйди. — вопреки собственным желаниям говорил недоброжелательно, с ноткой агрессии и хрипотцы. Слишком был паскудный день, чтобы через силу любезничать. Нагаторо не ожидала столь грубого взгляда поверх её слов, поэтому сбавила спесь и немного отошла от Семпая. — Я хотела спросить... — задумалась, но отыскав логичную причину, ответила, — По поводу манги! Да, по поводу неё! — Той, что я рисовал в библиотеке? Лежит вот там, — указал на дальний стол с кипой бумаг, — Она закончена, можешь читать если хочешь... — на сей раз говорил удивительно бездушно и безразлично, так спокойно, что Нагаторо стало не по себе. Юноша отвернулся от неё к мольберту и сделал вид, будто сам в комнате. Такое равнодушие к её колкостям и всецело существованию задело, хотелось отпустить что-то едкое, но уж больно интересно было узнать чем закончилась та история. Нагаторо в два прыжка оказалась у манги и сразу же отыскала интересующую страницу. — О-ого... — рисунок на листе в корне отличался от остальной манги, как настроением, так и стилем. Там был изображён громадный дракон в руинах замка, рычащий на полную луну. Он сверкал от крови на чешуе, а под лапой держал раздавленную принцессу, что доселе заботилась о нём. Рисунок был деморфирован тяжёлыми и беспорядочными линиями, но вместе они создавали ужасно-прекрасную композицию. Нагаторо, как любительница искусства, изумилась способности того странного паренька передавать эмоции через рисунок, ведь смотря на монстра в этой «тяжёлой» рисовке, понимала, что чувствовал бы рядом находящийся человек — страх и ужас. Динамика была передана идеально, однако... Реализация это одно, а задумка совершенно другое. — Почему? — Что? — Почему он её убил?! Она ведь заботилась о нём! — Он монстр. — И что? Раньше ведь был человеком. — Был и был, а теперь монстр. Попытался жить по-человечески, но полнолуние показало кто он есть на самом деле... Такая история. — Она плохая! Тут нет причины читать дальше и тем более морали! Наото пораскинул мыслями, приложив карандаш к подбородку: — Ты права. — А? — удивилась девушка. — История правда не очень, поэтому её продолжать я не буду. Принцесса мертва, а значит в будущих главах была бы лишь рефлексия главного героя, когда он придёт в себя. Вот если бы он убил кого-то другого вместо принцессы, но на её глаза-а-ах, — задумался, вновь тыча графитом в подбородок, — тогда история могла бы стать интересной, а так... И я не согласен, что в истории нет морали. — И какая же она, о величайший мангака? — Нужно всегда оставаться самим собой и не строить из себя кого-то другого! — вымолвил грациозно! Но отчётливо слышал смех своей души — лгал и не краснел, смеялось внутреннее «я». Нагаторо, точно его душа, завелась смехом: — Ха-ха, это так банально семпай! Такие вещи не знают только всякие хикки-задроты! Убивать кого-то ради этой простенькой морали, это жутко. Ты жуткий, Семпай! Крипота! Он насупился, обиженно нахмурился и поправил очки. — Какой уж есть... Отстань. — Ой-ой, ты посмотри, снова в скорлупу залез! Ты как цикада! — Отстань. — Что ты заладил, отстань-отстань, слов других не знаешь? И вообще, разве такому жуткому семпаю не хочется щепотку женского внимания? Да за подобное такие как ты убить готовы! — Не хочется... — Слова настоящего девственника! — Я не девственник... — Да-да, охотно верю, девственник-семпай! — Нагаторо жужжала вокруг забитого в цикады панцирь юноши, словно оса. Жалила тоже больно и с каждым её ехидным смешком, колким словом, надменным выражением милого лица, Наото терялся, даже не злился — не понимал самого простого. — Да что тебе от меня нужно?! Не делал же я ничего плохого, чтобы ты вот так вот... Вот просто... Эм... — Заплачь-заплачь, Семпай, это будет твоим величайшим достижением за сегодня. Нет, за всю жизнь! Юноша нервно посмеялся. В его глазах отчётливо читалась усталость. Он попал в какую-то бурю оскорблений и ураган издевательств. Отчасти понимал почему так, ведь знал как выглядит со стороны в данный момент, однако того ему казалась недостаточным, чтобы так фамильярно, грубо общаться с незнакомым человеком! Нагаторо вздрогнула когда Семпай резко поднялся со стула и направился к ней. Он был большим — хочешь не хочешь, а следить за его действиями приходилось, ведь сама понимала, играет в злую игру со своим интересом и жаждой веселья. Казалось, переборщила, нужно бежать, однако он лишь убрал со стула неподалёку причудливую композицию из статуи и пары кактусов. — Присаживайся. — Нагаторо непонимающие нахмурилась, но села. Семпай умостился напротив неё, около мольберта. — И так, меня зовут Хачиоджи Наото. Тебя? Он до сих пор пытается осознать ситуацию и выйти из неё, даже не предполагая, что она безвыходна. Нагаторо тому засмеялась и решила подыграть: — Нагаторо. Хаясэ Нагаторо, первый год школы Кадзехая! Люблю острое, пудинги и милые вещи! Доволен? — Приятно познакомиться, Нагаторого, но скажи, что в моём клубе тебя привлекло? Тут нет милых вещей, острого, чтобы это не значило, и тем более пудинга... — Наото отчаянно, спокойно, скорее устало пытался разобраться, зачем же она здесь, почему по кирпичику отрывает от его спокойной жизни! Нагаторо секла фишку и не могла не смеяться: — Радуйся, жуть-семпай, теперь ты знаешь обо мне больше, чем все мальчики в школе. Дорожи этими знаниями! Для такого девственника как ты, это реликвия! — Ж-жуть-семпай?.. Л-ладно, как хочешь, но ответь на вопрос... — Ла-а-адно! — ответила, словно млачшеклашка, — Я здесь за тем, чтобы узнать чем закончилась твоя манга. — Узнала? — Да. — Почему ты ещё здесь? — Семпа-а-ай, ты такой грубый... В твоей холостяцкой одинокой конуре в кой-то веки появилась прекрасная девушка, а ты хочешь её выгнать?! Действия настоящего девственника. — Но я не девственник... — ответил, почти плача. Очень хотелось достать из кладовки картину Президента в стиле ню и утереть миниатюрной Нагаторо нос, но... — Зачем ты тут, скажи уже... — Зачем и почему, что ты заладил?! Хочу и всё! Ради веселья, дурак-семпай. И сразу же Наото стало ясно... Коли человеком движет не материальная цель, не жажда знаний и подобной абстрактной вещи, которую можно перенести в реальность и удовлетворить, выхода нет... Эмоции, в данном случае веселье, не имеют веса и объема, начал и конца, ими можно насыщаться много времени, концом которого станет потеря интереса. И он не знал как поступить, как вернуть свою спокойную жизнь, что длилась целый год, на круги своя — кричать и ругаться, жаловаться учителю? Что он за мужчина тогда? — думал, а затем смирился. «И что мне с ней делать? Нагрубить и выдворить; показать, что я не задрот и утереть нос? Может подкатить?.. Нет, глупая идея...» — смотрел на миловидную, миниатюрную девушку, и думал. «Но блин... Такое не по мне... Не срываться ж мне на девушку? И на такую милую... Блин!» — Эй, семпай, ты так пялишься на меня~ Неужели задумал нечто жуткое? — Да, — ответил кратко и поднялся с места. Нагаторо напряглась, но Семпай всего лишь взял другой стул с перевёрнутой парты в углу комнаты, поставил перед мольбертом, и начал создавать странную композицию из уже знакомых вещей — скульптуры лица древнер философа, искуственных цветов и кактусов в горшочках. — Эм... Ты что делаешь? Он молчал. Соорудив конструкцию, выглядящую в какой-то степени мило, сел за мольберт, поцепил планшет с ватманом, и начал прикидывать будущий эскиз. Это повергло девушку в небольшой шок — снова он чудит то, что она не может предугадать. Что он делал в этот раз? Зачем ответил «Да», если просто начал рисовать? Сколь бы он не огораживался от неё, не говорил бесячее «отстань», не пытался отвадить от себя, лишь усиливал интерес — ни разу не дал слабину, не сдвинулся по координате эмоций, даже не шелохнулся под её издевательствами; всё пытался и старался замкнуться, снова стать несчастной, молчаливой цикадой. Её не столько это раздражало, сколько усиливало интерес перед юношей. Он казался вовсе не тем; не героем всех её слов о девственниках, задротах и хикканах, он не злился на это — обычный парнишка такой высоты полёта давно бы разразился гневом, или плачем — думала Нагаторо — а этот будто игнорировал её слова, будто был выше всего сказанного. Он отвечал ей не для самозащиты, а скорее для галочки, для того чтобы просто поддержать её монолог! Вот это, в отличии от остального, раздражало. Для пухлого художника-задрота он был слишком собран и крепок. Для жалкой цикады перед осой он имел слишком много силы. — Семпай? Наото молчал. — Эй, Семпай? Он прикинул карандаш к большому пальцу и оценивал будущий образ. — Семпай! Мерзкий Семпай, я здесь вообще-то! — несколько раз девушка пыталась достучаться через твердый панцирь, но художник, будто обособившись от мира, даже глазом не водил, веком не моргал! Он сосредоточился на зарисовке того странно безобразия на стуле, а про Нагаторо совсем забыл, или же специально игнорировал? — Эй, жуть-семпай, ты меня игноришь, или мне кажется? По щеке Наото, скрытой за длинными вьющимися волосами, скатилась капля пота. Нагаторо не могла её видеть, но точно знала о её существовании. Ни одно живое существо не могло её игнорировать, не имело права так оскорблять, даже если было обиженно! Девушка стала между мольбертом и объектом для эскиза, упёрла руки в бока и гневно сверила взглядом художника. Он не понимал: до сих пор играется она, или серьезно настолько экспрессивна, что нахмурилась, словно свинцовая туча. В любом случае, Наото решил тотально игнорировать вторженку, ведь все задиры пытаются вывести жертв на реакцию, это их главная цель и услада, поэтому если не дать им желанного — потеряют интерес и уйдут. Естественно, эта тактика была пуста внутри, ведь рабочая, но последствия её удручают. Задира стопроцентно вернётся и с новыми силами продолжит истязать несчастного намного активнее, нежели в прошлый раз. Терпеть и игнорировать, это не обзывать и издеваться, здесь нужна выдержка и смелость, которой чаще всего и не хватает. Однако Наото был уверен в себе на все сто. — Семпай, ты не знаешь, но меня лучше не игнорировать. Он надеялся на свою решимость и внутренний стержень. — Семпай, к тебе милая девушка обращается! Наото рисовал по памяти, старался не смотреть на недовольную Нагаторо. Он веровал в свои силы терпения, в свою неохоту снова жить бурную жизнь, с каждой секундой всё больше, однако не сумел... Нагаторо гордо задрала голову, указав на рисуемые им объекты: — Ты серьезно, вместо общения со мной, собираешься рисовать эту скуку?! — она была возмущена, Наото тоже нахмурился, ведь не понял где в том урагане было «общение». И продолжал бы тихо рисовать из головы, отвечать на колкости ничем, но Нагаторо пробила его панцирь одним точным попаданием, словно жалом: — Лучше бы ты меня нарисовал. Пользы было бы в сотню раз больше... — потеряла интерес. Она подняла сумку и собралась идти к выходу. А юношу будто молния ударила! Резко подорвавшись со стула, он загорелся возбуждением, как лесной пожар: — Правда?! Можно тебя нарисовать?! Уходящая Нагаторо опешила, ведь осознала, что непроизвольно вытащила золотой билет! — Ну-у-у, я сказал это для сравнения, поэтому не зна-а-аю... — играла кончиком волос, коварно ухмыляясь. — Если хорошо попросишь, то, может быть, разрешу... А Наото не собирался сдаваться, и не видел настоящего издевательского тона в её словах. Он воспринял всё серьёзно, как уплывающий шанс, поэтому сложил руки в мольбе и поклонился: — Пожалуйста! Только это мне и было нужно! Я так устал рисовать все те скучные наброски... — он поднял голову и улыбнулся с надеждой. В тот момент его лицо и волнистые волосы показались Нагаторо очень нежными. — Пожалуйста, побудь моей натурщицей. Очень прошу. Она того не ждала, и не думала — как игралась с кончики локона, так и продолжила, но на сей раз не образа недотроги ради, а от смущения. О таком едва ли каждый день просят — «Побудь моей натурщицей» — поэтому Нагаторо колебалась и продумывал каждый свой следущий шаг. Однако вскоре, когда Семпай убрал свой прошлый объект для рисования и освободил для неё стул, согласилась: — Л-ладно, но будешь должен! — Спасибо! Наото ринулся на своё рабочее место, перевернул ватман на планшете и, точно солнце, засветится. Нагаторо и подумать не могла, что невзначай брошенные слова так обрадуют мрачного художника — хоть бери и закрывайся от той лучезарной улыбки. Она поморщилась, села смирно, сердце стучало очень быстро: — Что мне делать? — Просто сиди... Спину чуть прямее, руки на колени... Голову выше... Чуть ниже... Вот так! И замри. — Только не пялься слишком сильно, извращенец. — Извини, не смогу — нужно смотреть, чтобы тебя нарисовать. — Нагаторо поёжилась, услышав первые касания карандаша бумаги. Она позировала впервые и впервые с неё напишут картину, хоть и простую, карандашом, но напишут. С того момента слова затихли, их не стало. И окружающий мир, где солнце близилось к закату, окрасился в цвет белой пустоты. Существовала только их комната, два стула и мольберт с картиной. Даже звуков, кроме ломкого жужжания грифеля о бумагу, не было. Нагаторо слышал лишь свое сердце и то, как её живую переносят на рисунок. Было в том что-то интригующее, интересное, загадочное, волшебное; сидит на месте, ощущает те эмоции, которые искала, хоть не шевелит и пальцем. Проходили минуты, как секунды, Веть тягучие мысли ели каждую подряд. Когда получилось мерно дышать и утихомирить сердце внутреннего авантюриста, Нагаторо стала щепетельна к деталям. В этом пустом белом мире её могло интересовать две вещи — картина и художник. Первую видеть не могла, поэтому хотела или нет, но вглядывалась в Наото глубоко и вдумчиво. Она смотрела на его руки и лицо — мешковатая одежда покрывала всё его тело: рукава до самых кистей, воротник под самую шею. И стало доходить до девочки, что грубо ошибалась: Нагаторо всмотрелась в лицо юноши и осознала, что не обладает он привеянной её мыслями пухлостью. Наото имел острые черты лица, тонкие губы, тонкие длинные брови, острый нос и подбородок; ей даже удалось увидеть границы его лица, что прежде были скрыты за длинными вьющимися волосами — скулы тоже были острыми. Он не обладал ни единым намёком на лишний вес: то всё проделки пышной одежды и длинных волос, а так же крупных очков, чья оправа, по мнению Нагаторо, выглядела уродливо. Могли обмануть «музыкальные» пальцы, ведь были слегка толстоваты. Однако Нагаторо полностью отбросила те догадки — увидела, как большая рубашка Семпая на нём оседала. Оставался вопрос, почему же он носит одежду настолько не по размеру, но не смела она прерывать творческий процесс. Наото выглядел жутко серьёзным и сосредоточенным, его взгляд смотрел поверх неё, сквозь и полностью. Нагаторо никогда не испытывала подобных чувств, будто она центр мира и всё внимание принадлежит ей. Каждый штрих на бумаге подпитывал фантазию о результате и потому она за всё то время рисования не сдвинулась с места и не просила перерыв, хоть ниже пояса всё давным-давно занемело. Но прервать действо пришлось, и вовсе не по собственному желанию. Причины крылась в Наото — после каждого десятка минут рисования он становисла смурнее и смурнее, а сейчас вовсе напоминал чёртую тучу в очках: — Эм-м-м... Что-то не так, Семпай? — Н-нет всё... Всё ненормально! Я снова испортил картину... Смесь разочарования и удивления окутала девушку. Она была столь уверена в художнике, что услышав, даже издеваться не стала. Нагаторо подбежала к мольберту и взглянула на рисунок. Её лицо озарила довольная улыбка, а с души упала внезапная тягость. — Но по-моему всё... Хорошо? Нет? На бумаге застыла точная копия Нагаторо с задорной, яркой улыбкой. Чёрно-белая девушка из графита сидела на стуле и мотала ногами. Снова Семпаю каким-то чудом удалось передать эмоции и движение рисунком — картинка из смеси серого будто жила и цвела, будто обладала цветом. И Нагаторо задалась резонным вопросом: что же не угодило Художнику в этой довольно крупной картинке её великой и прекрасной? Наото ответил резко: — Всё не так! Я снова куда-то спешил, наделал кучу ошибок и смешал стили. Нет бы в одном рисовать... — он всецело загрустил, чем очень удивил. Девушка присмотрелась к рисунку и правда увидела некоторые огрехи — но то лишь линии выходили за границы. — Где? Я ничего не вижу. — Вот, — ткнул пальцем, — руки и ноги в разных стилях, туловище тоже! Ужас... Только лицо мог нарисовать красиво. — Д-думаешь? — Я смог передать твою милую улыбку, но тело... — Нагаторо вспыхнула, как спичка, хотела начать издеваться обзывать извращенцем, но он всё не останавливался! — Не смог я передать всю красоту твоего тела на рисунок, позор! Ноги линиями одной толщины, руки другой... Увидел бы Сенсей — засмеял! У меня был такой редкий шанс, а я его потерял... Наото разразился негодованием, пока за его спиной стояла краснеющая девушка. Та старалась, но не могла понять, как этот хикки-худржник-мангака-тихоня-без-стиля делает ей комплименты, да невзначай, между строк. Нагаторо не смогла вставить и слова, не успела, ведь Наото сорвал лист с планшета и свернул в тубус. — Я сожгу это... — Чего-чего?! — свёрнутый в трубку рисунок резко пропал из его рук, — Сжечь?! Пироманьяк-извращенец! — Э-э? — Не э-кай мне тут, извращённый Семпай! Я заберу рисунок себе. — Но он же плохой! Я могу и лучше! В следующий раз точно... Нагаторо прервала: — Никто не говорил, что я ещё раз буду тебе позировать! И вообще, всяко лучше, чем меня сжигать... — Но там нет твоей красоты, это почти пустой рисунок! Нагаторо развернулась на пятках и подняла свою сумку. Щёки горели и выносить оного больше не было сил: — Изврат! Жуть!— она выбежала из клуба рисования громко хлопнув дверью. По коридору разнёсся звук удаляющихся шагов. Наото остался на месте, унимал разбушевавшуюся душу творца. Давно он не испытывал такого, давно не говорил на языке искусства, и давно не рисовал картины так быстро — казалось, будто время кончится и всё: небо упадёт на землю. А на самом деле лишь бесполезно спешил, чем угробил прекрасный шанс... Однако всё думал «День хороший, или плохой?», ведь: «Неужели ей понравилось?» 3 По коридорам нёсся небольшой, алый ветер. Когда от дальнего корпуса второго этажа отделили десятки классов и несколько лестниц, она остановилась. Прохладная стена стала опорой Нагаторо — слишком уж вторая встреча, или же первая полноценная, выдалась насыщенной. Она развернула рисунок и взглянула на искусство, на самобытный, хаотичный стиль, который сложился в её образ и подарил момент, когда две Нагаторо смотрят друг на друга. Ей очень нравилось, ведь радовал не только сам факт быть запечатлённой на бумаге умелым мастером, а и то, что она держит это в руках — её рисунок ей принадлежала. Нагаторо не могла даже подумать о произошедшем. Планировала всякое — если придёт в клуб, а там окажется не один лишь Семпай, что должно было произойти с большей вероятности, то отдаст наушники, спросит о манге и уйдёт, ожидая следующей встречи и шанса для диалога. Однако вышло совсем иначе, кругом наоборот! Мало того, чудный Хачиоджи Наото оказался интересным человеком, над которым можно забавно подшучивать, так ещё и ушла с подарком. И хоть он говорил, что рисунок не удался, не была передана её «красота», но... — Блин, забыла отдать наушники! — Нагаторо хлопнула по карману юбки, обнаружив одну из целей своего визита в арт-клуб. Однако, побудет горе художник без музыки ещё один день: девушка свернула рисунок в трубку и пошла к выходу из школы. Больше она туда ни ногой, ведь снова начнутся «твоя милая улыбка», «твоя красота»; какие-то слова о её ногах и руках. Это было слишком смущающие и неловко даже для неё, уверенной в себе девушки, а для хикки в толстых очках тем более. Но, всё же, решила. Завтра. Вернётся завтра. ---------- Ураган и сонный Мангуст Хаясэ Нагаторо — авантюристка. Родители и близкие, а так же друзья, все осведомлены о подобной, редкой черте гиперактивной девушки. В нынешнее время авантюризм — лишь слово из разного рода медиа фэнтезийного характера, где храбрые воины пускаются в приключения раз за разом, ведь на то их лад и работа. Сейчас иного смысла этого слова практически нет; оно стёрто со страниц учебников и редко используется везде, кроме тех самых романов с драконами. Однако, слово данное всплывает мгновенно, коли смотришь на живое его воплощение, на Хаясэ. Девушке чуждо утомление; для неё скука точно яд, а самое большое преступление человеческое — занудство. Конечно подобная черта характера сильно влияет на жизнь: Нагаторо не раз оттого ранилась, была счастлива, но чаще всего последнее. Колочущее грудь сердце, од предвкушения нового — непередаваемое и незабываемое чувство. Каждая загадка должна быть решена, каждая неизвестная вещь(в меру своей сложности) должна быть растолкована и осознана. Она словно Индиана Джонс, а мир вокруг, это большая гробница, где ворох загадок и тайн, но не опасностей и зла. Хаясэ шибко ступала по полупустым вечерним коридорам школы: направлялась в уже знакомое место, где должен быть человек, потаивший в себе самое большое приключение... Какое ей дело до скучных одноклассниц, которых интересуют лишь мальчишки(её подруги не в счёт), и какое дело до тех самых мальчиков, если заведомо ясно, что им от неё нужно? Никакого интереса, загадки, волнения и веселья! Постно и скучно. Именно поэтому, в поисках веселого досуга, Хаясэ очередной раз проигнорировала призыв подруг зависнуть в уж надоевших всем автоматах и пошла разгадывать чудную загадку, одетую в мешковатую одежду и носящую уродливые толстые очки. — Привет, Семпай! На сей раз осторожно, а не как вчера, Нагаторо распахнула дверь кружка рисования. Она поздоровалась и вошла, не сразу заметив свою цель. — Привет... — Наото лежал на столешнице парты, сидя на стуле в дальнем углу комнаты. Он что-то свайпал в телефоне, пока не вошла Хаясэ, которую лениво поприветствовал да продолжил лежать. — Эй, где энтузиазм? К тебе снова пришла милая девушка! Имей честь прыгать от счастья! — она начала канитель издевательств над Семпаем, но неохотно. Он ничего не ответил; протяжно зевнул, чем заразил и её. — Семпа-а-а-ай... — не успела довершить издевательскую строчку, как так же зевнула. Сонное царство воцарилось в этом клубе. — Ты заразил меня, хватит зевать! Вставай давай! — Заче-е-ем?.. — снова раззевался. Нагаторо поспешила отвернуться, чтобы вновь не попасть под супер эффективную атаку зевком. — Я спать хочу... Не издевался надо мной, пожалуйста. — И вовсе я не издеваюсь. Это всего лишь подшучивания, Семпай... — она смутилась, но придумав мысль, ею парировала, — Ты такой неженка, раз принял эти мелкие шутки за издевательства! А я ещё даже не начинала... — вскинув руки перед собой и разложив пальцы веером, она выдвинулась к Наото с явно недобрыми намерениями. Её довольная, клыкастая улыбка, как у вампира, очень напрягала юношу, но недостаточно, чтобы он хоть со стула поднялся. Наото сгруппироваться в клубок и крепче вжался в парту; ясно было, что Нагаторо подначивает его на догонялки по периметру клубной комнаты, однако лень и недосып всегда строго отрицательно относились к бегу. — Семпай, я даю тебе последний шанс сбежать! Иначе посчитаю твои рёбра~ Это очень больно! Или ты специально сидишь на месте, чтобы тебя в кой-то веке коснулась девушка?! Как мерзко-омерзительно! — Ну не надо, пожалуйста... Оставь в покое... — говорил лениво, неохотно, оперевшись лбом о предплечье на парте. — Нет уж! Молись! Она было слишком близко. Наото напрягся; сумел прикрыть рёбра руками, но оставил самое мягкое, не менее чувствительное место без защиты. Нагаторо, украшенным острым маникюром пальцем, ткнула в бок, ниже рёбер. «Там у всех мягко и нежно» — думала она, ухмыляясь не только в реальности, но и в пыточной своего разума. Однако, к дивлению, палец не остановился на пути к заветному боку Наото сразу же, а показал насколько на самом деле он носит мешковатую одежду. Когда же за холодной тканью нашлась кожа, девушка удивилась во второй раз, ведь палец не уткнулся, принеся боль и страдание, а извернулся, встретив невероятно твердую преграду, чем принёс боль, неожиданно, самой Нагаторо. Семпай воскликнул: — Ай! Зачем же так сильно?! — поднялся со стула, держась за поражённый сильнейшим сугубо женским приемом бок. Она не ответила, ведь в недоумении глядела на свой палец, уперевшийся во что-то твердое под той рубашкой: — Ты там у себя книжки носишь что-ли? Вот почему на тебе этот мешок? — Н-нормальная одежда, отстань! Я не люблю, когда движения что-то сковывает... — что бы Наото не думал о зияющей боли в боку и о его исказительнице, а проснулся он мгновенно. Одна её выходка и сон, как рукой сняло; идеальный будильник. — Ты снова зачем-то пришла... Что на это раз? Нагаторо тут же спохватилась и полезла в карман юбки, однако сумела вовремя вернуться на нужную колею: — Ты так говоришь, будто тебе не нравится моё внимание! Я же ослышалась, да? — Ну... Не то что бы не нравится, но... — Я так и знала, девственник-семпай! — прервала, отпустив надменный смешок. Наото нахмурился, но не оспорил. — Даже мои издевательства для тебя это одно удовольствие... Ты безнадёжен. — Сама же говорила, что это не издевательства... — Кхм-кхм, как бы то ни было, у меня есть награда за твой вчерашний рисунок. — Награда? — Наото опешил; уж чего-чего, а благодарностей от нее он не ожидал. — Именно! Но получишь ты её, или нет, зависит от того, как попросишь... — А награду нужно просить? По-моему, это не так работает? — Надумал в гордость играть? Проси! — Не буду. — Проси! — Нет. — А если так? — надменно скалясь, она достала из кармана наушники, что тонкой ниточкой шуршали, ударяясь ушко об ушко. — Мои наушники! — Ты уронил их, когда убежал из библиотеки поджав хвост. — Ничего я не убегал! — Убегал-убегал! Только пятки сверкали! — Не важно, верни! — А где пожалуйста?~ — Пожалуйста... — Полностью и с уважением! — П-пожалуйста, Нагаторо-сан, верните мне мои наушники! — выпалил Наото на духу, даже поклонился слегка, но названная не унималась. — Для тебя я Госпожа Нагаторо! Юноша вздрогнул, когда услышал это и озадаченно взглянул на девушку: она поняла, что случайно перегнула палку, когда ей ответили: — С-странные у тебя вкусы... Смущение накрыло юную госпожу с головы до пят; резкий контрудар со стороны Наото выбил её из колеи, чем он воспользовался и выхватил своё по праву. — Э-эй! — Спасибо, что вернула... Госпожа Нагаторо. — М-мерзко! — Но ты сама говорила... — Жуть как мерзко... Даже не думай повторять это, извращенец! Наото сунул наушники в карман, сражаясь с сильнейшим соблазном поиздеваться над своей «госпожой»; и всё же, победил, прикусив губу в упущенном шансе. Девушка вновь разразилась колючими подколами и едкими фразами — вернула самообладание, однако юноша не слушал: радовался возвращению потерявшейся вещицы. Сон ушёл из головы, забрав с собой тягучий туман, отчего явилось желание творить. Нагаторо была в игноре, как вчера; и сколько не щебетала, а пробить толстую шкуру художника, будто нечто под его рубашкой минутой ранее, не могла. Наото лишь зевал; бродил и собирал скарб по комнате, а от неё отмахивался, словно от мухи. В тот момент девушка осознала, что те издевательства и подколы для него — ничто. Слишком крепок хикки-художник для подобного и через чур самоуверен, раз и бровью не повёл, когда переиначил её оплошность в своё преимущество. Нагаторо решила выводить Наото на реакцию другим путём, более изысканным, ведь знала что сумеет; не бросит попытки просто от нехватки веселья, а разгадает мутного юношу, как старенький кроссворд. Уж слишком далеко зашла, чтобы поддаваться на игнор! Картина в её комнате будет вечно напоминать об упущенном шансе! Грех авантюриста! Пока Нагаторо размышляла о плане следующих действий, Наото, зевая, вновь соорудил непонятную конструкцию на стуле перед мольбертом: комнатный цветок, окружённый кактусами, в горшке которого стоял брелок в виде садового гнома, что он отцепил от своих ключей. Он принялся чертить на ватмане образ получившейся композиции, да всё зевал, явно тому раздражаясь: — А-а-рх... Блин... Никак не пройдёт. Нагаторо опять попала под прямую атаку и оттого уподобилась сонному художнику: — Семпа-а-ай, прекрати уже... Я сама спать захотела. Ты вчера что, всю ночь хентай смотрел? — К сожалению нет... Недавно вышла новая часть моей любимой серии игр, и я решил перепройти все предыдущие, чтобы освежить память; так заигрался, что уснул под утро... — снова протяжно насытил мозг кислородом, и снова Нагаторо не смогла увернуться от атаки. — «К сожалению»? Ты извращенец, Семпай. И хватит зевать! — Не могу... Спать хочу. — И что это за игра? Наверно какая-нибудь «Охота за Школьницами 3D»? — на сей раз Нагаторо избрала тактику «язвы»: не столь агрессивно навязывала колкости, острила так же часто, но спокойно. Она решила рузнать больше о Семпае, а уж затем напасть с новой силой, когда информации о этом нелюдимом художнике станет больше! Наото улыбнулся забавному названию от собеседницы, а после и рассмеялся: бурная фантазия художника смочь-смогла провести параллели: — Ха-ха-ха... Да... Название у неё другое, но смысл в том что ты сказала есть... — и продолжил заливаться, вычерчивая на бумаге контуры рисунка. Нагаторо удивилась своему умению случайно смешить людей, но не смогла не сыграть на том: — Ты сошёл с ума, Семпай? Мне позвать медсестру? Совсем ку-ку? — Не надо медсестру, просто... Ох... Игра называется «Dark Souls», но твоё название мне больше нравится! — снова зазвучал чистым, прерывистым смехом. Нагаторо изумилась его резким изменением поведения; столь много веселья от её простой колкости не ожидалась: сама подхватила волну смеха, поддавшись Наото. Больше желанию издеваться и насыщаться мимолётной радостью, она хотела видеть и слышать, как этот чудной художник смеётся и улыбается — настолько удивилась его красивой улыбке и приятному, заразительному смеху. И хоть закрывали волосы лицо, и порой он сам прикрывался рукою, удалось разглядеть шарм в скрытом ото всего и вся лице. Девушка вновь поразилась, изумилась! Авантюристка в ней вопила от интереса, ведь осознала, что за кистью и холстом, за длинными волосами и толстыми очками, точно, сто ста процентной вероятностью, прячется некто иной, невидимый человек! И раскусить его невидимую защиту, стало её основной задачей. Когда общий смех утих, когда рисунок обзавёлся лишними прерывистыми штрихами, Нагаторо подметила: — Ты не только заразно зеваешь, но и смеёшься. — Правда? Никогда не замечал... — смех уходил, забрав с собою все причины зевать. — Кстати, я конечно не уверена, но во что-то такое играл мой брат. Он тогда жутко злился! Что это за игра такая? — Эта игра из разряда «сделай игроку больно»... Очень сложная. — Больно? Так из этих, Семпай, из тех кому боль нравится? Ты... Ой, как оно... Ты... — в самый неподходящий момент она забыла нужное слово, но собеседник пришёл на выручку: — Мазохист? — Да, мазохист! Ты даже слово это знаешь; точно из этих! Мерзость! — Неправда... — обижено ответил. — Значит когда я тебя в бок ткнула, тебе понравилось?! Фу, мерзко... — она высунула язык и скривилась. В этот момент Наото подумал, что Нагаторо с подобным выражениям лица похожа на «Они», несущего страх и ужас. Он вздохнул и продолжил рисовать, вновь посадив девушку на лавку игнорируемых, однако трижды такой трюк не сработает; авантюристка на соседнем стуле изучала своего противника с самого первого посещения клуба! Нагаторо тут же просекла, мол вновь Семпай её игнорирует, и подошла к мольберту, где раскритиковала наброски: — Скучно! — Знаю. — ответил сразу же. — Зачем тогда рисуешь, если знаешь? — Это основы. Простейшие формы: цветы, горшки, круги... — А гном зачем? — указала на побрякушку около стебля цветка. — Это мило. Наото ответил с такой мягкой интонацией, что слушательница невольно прыснула и засмеялась, а когда закончила хохотать — задрала юбку! — Нарисуй меня! — Т-т-ты что творишь?! — Семпай взвизгнул, да чуть не ухнулся со стула. Задорный и надменный смех прямо таки велели посмотреть на сокровенное. Он повернулся — школьный купальник там, вовсе не бельё, как показалось сперва. — Разочарован, Семпай? Уже небось понадеялся, да? Он поправил очки указательным пальцем и смущённо ответил: — Ничего я не надеялся, просто удивился... — Обманывай-обманывай! — В-в любом случае! Я не буду тебя рисовать... — Слишком смущаешься, да? Это есте-е-ественно, хикки-семпай, не расстра-а-аивайся. — В следующий раз нарисую. Сейчас не могу. — на сей раз удивилась Нагаторо, ведь сказал он вполне серьёзно, позабыв об открывшемся виде на купальник школьницы! Она спохватилась: — Неужели ты настолько одичал, что тебя уже школьница в купальнике не привлекает, а? — Дело не в том... — А в чём? — ...Тот рисунок многому меня научил. И я не буду рисовать с натуры, пока не вспомню основы! — заключил твёрдо и нерушимо, с новой страстью начав вводить штрихи на рисунок. А после шёпотом добавил: — ...В следующий раз я смогу перенести твою красоту на картину... Нагаторо порозовела: — Опять ты это делаешь! — А? Что? — Не что-кай мне тут! — ...А? Ты о чём? Что я делаю? — Нельзя вот так просто, невзначай назвать девушку красивой! Это жутко! — хотела добавить «смущает», но сдержалась. — Я не помню что бы называл тебя красивой... — Это ещё что значит? Ты считаешь меня страшной?! — Н-нет! Ты красивая и милая, просто я не помню как называл тебя... — но не закончил, ведь собеседница стукнула его тетрадкой из подобранной сумки, а затем вышла из клуба, даже не попрощавшись; она надменно хмыкнула и закрыла дверь. — С-снова сбежала? В очередной раз Наото остался в одиночестве; в очередной раз он вовремя переключился на язык художника, чтобы слишком поздно осознать, что ей наговорил — он густо покраснел. — Я же просто констатировал факт... — шептал смущённо. — Не комплименты это, дура... Себя, внутреннего художника корил: забылся и дал волю словам, что средь людей без художеств на уме воспринимаются иначе; вновь, хоть обещал себе, следует порывам глупого сердца — обхаживает милую; не прогоняет от себя и не грубит, не сопротивляется едким фразам! Раньше такого бы не случилось... Но раньше и сердце так не тосковало. 2 На следующий день всё перевернулось. Однако же — обычные и привычные декорации: школа, вечер, клуб. Всё тоже самое, но главные актёры поменялись маленькими подролями: Наото был бодрячком, как всегда сидел у мольберта, рисовал уже полюбившуюся композицию с кактусами, цветком и гномом, а вот слушательница и самая главная ураганная новость его спокойной жизни сидела молча у окна, зевала; даже не листала в смартфоне. Нагаторо в этот вечер была сама не своя, а всё оттого, что ангел-хранитель Наото дал сдачи: на сей раз девушка была сонной, да до такой степени, что и издеваться не было сил. — Семпа-а-ай... — протянула так лениво, что на клуб тут же налетел дремота. — Что-о-о? — так же неотоно ответил художник из-за мольберта. — Развлеки меня. — Тебе бы поспать, а не развлекаться... — Предлагаешь спать прямо тут? Чтобы ты сделал со мной что-то грязное пока я сплю? Размечта-а-ах... — сонно зевнула, отвернувшись от художника. — Теперь ты ночь не спала? Тоже во что-то играла? — Ха-х, я что, похожа на задрота вроде тебя? — Это было грубо... — На правду не обижаются, Семпай. — Грубиянка! — кинул и вернулся к работе, более не желая вести диалога с колючей особой. — Ты как маленький... Ещё заплачь... — говорила медленно, сонно, любовалась видами со второго этажа школы; обернулась к художнику, а тот никак не реагировал. — Я смотрела фильмы. Гамо дала пару дисков и я... А-а-ах-просидела до глубокой ночи. — Понятно. На том разговоры в залитой закатом комнате исчезли. От Наото переодически доносились шуршания грифеля о бумагу, а Нагаторо просто расслаблялась; иногда зевала. Ему казалось это странным — почему именно его клуб? Чтобы отдохнуть резонно пойти домой? Но против вовсе ничего не имел, наоборот: было приятно от ощущения, что она здесь не только для того, чтобы поиздеваться над ним и развеять суку. Кажется, Нагаторо просто отдыхала; прикорковалась на подоконнике, где дул лёгкий ветер; вдыхала ароматы цветущей сакуры и масляных красок, коими полнилась клубная комната. Наото прекратил рисовать и любовался ею; самые розовые догадки о причине её нахождения у него в клубе вызывали смущённую улыбку. Сладкий ветер задувал в комнату и больше не хотел видеть тот скучный рисунок на мольберте. Юноша взял другой лист, поцепил на планшет, и как можно тише подвинул рабочую станцию к девушке. Она спала, уложив голову на предплечья. Лёгкий ветер колыхал занавески и душу художника: вопреки своим обещаниям вспомнить основы, он пустил грифель на безумный танец по бумаге; тонкие штрихи складывались в образ мерно спящей школьницы, подле которой ветер резвился, лепестки сакуры кружились. Наото улыбнулся: картина в мыслях получалось прекрасная, девушка была прекрасная... Он не удержался и шепнул: — Может же быть милой... Когда молчит. И рисунок летел, как колибри, и радость сверкала, как озеро на восходе, и стили не смешивались, как в прошлый раз, но Наото даже не подозревал: Нагаторо размеренно сопела, выглядела спокойно и умиротворённо; она лежала на подоконнике и думала: «Побить его сейчас, или когда дорисует?». ---------- Дай свой номерок? Время после уроков — золотое. Конечно, домашнюю работу никто не отменял, но кто же будет из раза в раз, каждый день, тратить это драгоценное время свободы на столь заурядную и приевшуюся вещь? Куда как приятнее утолить внутренний голод простого и весёлого — таково правило! И даже самых заучек, самых заядлых любителей букв, цифр и формул неписанный закон не обходит стороной: Хачиоджи Наото не был большим фанатом гранита науки, поэтому с радостью распоряжался свободным от школы временем; рисование это, естественно, занятие души, однако порой устаёшь, если погружается в хобби каждый день. Он медленно ступал по улице засыпанной лепестками сакуры и наслаждался весенней прохладой. С занятий сразу же соскочил домой, ведь настало время отдохнуть от художеств; и хоть жаль — не будет очередного дня веселья с противостоянием смуглой девчушке, Наото отдыхал и наслаждался тишиной. Он шёл в своё любимое семейное кафе на берегу моря, где подают лучшее в городе парфе (по его профессиональному мнению); нёс с собой карандаши и большую тетрадку — его «рисовальная» книжка, где собираются все идеи и наброски. Наото собирался отдохнуть, что называется, по королевски: заказать себе гранд-парфе и, быть может, порисовать что-то простое, забрать из головы навязчивые идеи и перенести их на бумагу, дабы почистить ум художника; а может просто ничего не будет делать и отдохнёт всем своим естеством! Как бы то ни было, он даже оделся подобающе: мешковатая школьная форма сменилась приталенной, но достаточно свободной выходной одеждой, что идеально подчёркивала его стройное и сильное тело. Майка, неподходящая для нынешней прохладной погоды, приказывала смотреть на рельефные руки, а в меру широкая спина добавляла образу Наото шарм спортсмена — отчасти, так и было, но давно уже то сильное тело не напрягалось под свои возможности. Наото и очки сменил: аксессуар с толстой оправой, что так нелюбим его подругой, остался дома, а сменили его приятные глазу, неброские очки круглой формы с металлической тонкой оправой. Он подвязал волосы в высокий хвост и со всем тем выглядел совершенно иначе, нежели в школе. Мысль о том, чтобы показаться Нагаторо в этом виде была жуть заманчива, тогда отпали бы всякие издевательства по типу «пухляш» и «мешок-семпай», однако не хотелось так скоро разочаровывать Нагаторо: «Не хочу... Вдруг она общается со мной, только из-за моего жалкого школьного вида?» — когда-то он говорил себе, что ни за что не свяжется с ней, не будет общаться и просто начнёт игнорировать каждый её выпад; что будет чтить опыт прошлого и тому подобное, а уже надеется не испортить сложившиеся отношения... Наото непостоянен — меняется так же быстро и сильно, как его внешность. Он поймал себя на этой оплошности и густо покраснел, ведь что, а врать себе это настоящий подвиг для творческой души. В раздумьях юноша дошёл к морскому кафе. Родное место встретило немноголюдностью и уютом, как он любил. В мгновение ока прозвучал заказ на огромное парфе, которое по-хорошему должно есть два человека, и сел Наото за стол посредь полупустого зала, подальше от окон, где на него смогут пялится прохожие. Не сказать, чтобы он считал себя Аполлоном, которого от трапезы станут отвлекать робкие взгляды, но поесть вкусности в одиночестве, без лишнего внимания — удовольствие не из простых. Юноша раскрыл тетрадку-альбом на середине, повертел карандаш в ведущей левой руке, и полез в ворох спутанных мыслей, дабы разобрать нужное от ненужного — происходила сортировка творческого центра. Наото принялся зарисовывать образ героя его новый манги, затем добавил пару важных деталей на давний набросок Нагаторо, после добавил заметку о пейзаже из фэнтезийного романа, прочитанного накануне: «Нарисовать подобный масляными красками!» — и в конце много закорючек, чтобы обратить внимание по случаю. Следом он снова немного дорисовал набросок Нагаторо, но уже другой; потом второй, третий, четвёртый... Юноша поймал себя на мысли, что уж слишком много этой девушки на страницах его нотатника; посчитал в слух: — ...Пять, шесть... Семь! Восемь! Целых восемь Нагаторо смотрели на него с исписанных грифелем страниц — каждая была в своей позе, имела свой стиль и особое выражение лица. Наото тому изумился, но больше испугался: «Почему её так много?!» — схватился за голову с истерическим смехом: «Это какой-то подвид стокгольмского синдрома?..». Не отрицал юноша, что девушка с завораживающим загаром являлась частой посетительницей его головы, однако не настолько внешность крыла тот ужаса, что творил ее голос! Объяснить обилие Нагаторо на страницах скетч-бука, кроме как психическим расстройством, язык не поворачивался. — Ваше парфе! Официантка появилась внезапно и испугала Наото — всем телом вздрогнул. — С-спасибо. — Приятного аппетита! — упорхнула к стойкам, а юноша остался наедине с прекрасным десертом, что под тяжестью мыслей становился то ли вкуснее, то ли страннее: «Может быть стоило позвать Нагаторо? Поели бы по маленькому парфе... Блин!» — даже в выходной день, когда её и духу рядом быть не должно, она марой является в мысли! Наото чуть не плача начал дегустировать десерт; догадка о стокгольмском синдроме укреплялась всё сильнее и сильнее. Парфе было вкусным, но горечь досады и жалости к себе чувствовалась больше ванильного мороженого. Он в ежовых рукавицах, стальных тисках, между спиной и грудью стальной девы и молотом с наковальней. Наото стал заложником своего дурного сердца — признал это, но противился, зная что не победит. «Почему... Почему меня так легко заманить?.. Как же тяжело любить внимание девушек!» — помнится, в средней школе он был тем ещё проходимцем, каждой юбке проходу не давал, перед каждой козырял, отчего сейчас было стыдно, но терпимо — прошлое на то и существует, чтобы оглядываться на «того» себя. Наото думал, что изменился, ведь целый год старшей школы был один и радовался! Но с тех пор как появилась Нагаторо тоска завыла и сил сопротивляться этому вою нет... Парфе мерно исчезало из высокого стакана. После обязательных ментальных мучений, юноша попытался расслабиться и отбросить все мысли; тетрадь стала пополнятся зарисовками, текстом с задумками, даже очередная Нагаторо явилась на полях странички, но больше не вызывала кривой улыбки на лице. После того как в стакане стало пусто, он сменился на меньший, с газировкой. Наото что-то смотрел в телефоне, иногда ухмыляясь забавным котикам — наступил на вечера глядя настоящий отдых, но вот незадача! Как только юноша полностью отдался моменту и подумал, что лучше стать не может, внезапно, стало хуже... В кафе вошла громкая компания. Наото обернулся и побледнел: двое парней громко глаголили двум красивым девушкам, которых она хорошо знал — по крайней мере подумал так сперва: «Н-нагаторо?! И-и С-сая?! А она здесь что забыла?!» — вместе с его знакомой издевательницей, в кафе вошла девушка с крашеными в жёлтый волосами; она была очень красива и практически идеально подходила под тег «гяру» с её-то открытой одеждой, макияжем и повадкой говорить медленно и нежно. У Наото поджилки затряслись; картинки прошлого мелькали перед глазами, однако Нагаторо, что была явно не в духе, обратилась к той девушке: — Сакура, вон там столик хороший. Пойдём сядем уже. У юноши как от сердца отлегло. Он присмотрелся и понял, что то была вовсе не та девушка, о которой он думал — уж очень похожа внешностью и голосом. Пока его не раскрыли, он вжался в столешницу и закрылся меню. Компания села у окна неподалёку. «Это не Сая... Фу-у-ух... Чуть сердце не остановилось! Как же она похожа, блин!» — в груди бешено колотилось: будто нагрянул призрак из прошлого! Наото сосредоточился и начал вслушиваться в диалог за соседним столиком: — Эй, девочки, вы знали что мы играем в группе? — один из парней громко воскликнул. В кафе было пусто, кроме их компании и невидимого наблюдателя. Сакура, девушка что была похожа на бывшую Наото, ответила: — Да-а-а~ Я слышала об этом и как раз хотела спросить! Перень пихнул друга плечом, разулыбавшись: — Слыхал, мы уже популярны! Твои текста пушка! Второй ответил чем-то подобным, на сленге, но Наото уже не слушал их — больше интересовала Нагаторо, что полностью отсутствовала в том диалоге; попивала сок и смотрела на море за окном. Повезло, что юноша занял хорошую точку, с которой его толком не было видно, а если и заметят — ныне он другой человек и кроме Хаясэ нелюдимого Семпая в нём не признают. Казалось, что смуглая девушка вовсе не желает тут быть и общаться с этими людьми; раздражение на её лице читалась просто, но будто бы никто, кроме Наото, этого не замечал. «Хм, выглядит будто её сюда силком притащили... А я любил такие свидания, это было весело... Боже, как стыдно!» — он перестал коспелить извращена и сел на место, убрав глаза от их компании; просто слушал. — Наша музыка это не искусство, а на ступень повыше. — Да! Мы не какие-то там попсовые музыканты. У нас смесь соула и хип-хопа~ Наото поджал колени к лицу и тихонько хихикал. То что он услышал было за гранью стыда; скажи он подобное при Нагаторо, то обзавёлся бы грузом подколов, приколов, обзывательств и издевательств до конца жизни! Юноша предвкушал начало конетели ущемлений тех двух парней, однако её не происходило, сколько он не ждал — монолог горе-музыкантов продолжался, в тележку валилось больше поводов для издевательств, но она никуда не уезжала! Обернувшись, Наото застал свою подругу, смотрящую на волны спокойного океана. «Она... Не будет над ними потешаться?» Вскоре со стола поднялся один из тех парней, а за ним и девушка, которую Наото прежде спутал со спутницей из прошлого. — Мы за напитками! Хаясэ осталась наедине с другим, тем кто пишет «пушечные» текста. Наото надеялся, что теперь-то на музыканта снизойдёт кара за все произнесённые стыдливый словечки, однако снова девушка осталась на волне штиля. — Эй, наша музыка правда хороша, хочешь послушать? Тебе точно понравится! Нагаторо безразлично посмотрела: — Ну... Давай сюда свою... Музыку. Парень шустро достал наушники и телефон. Через секунду Хаясэ уже слушала симфонию из богомерзких звуков, что пробиралась через дешёвые мембраны. Даже Наото, сидя за соседним столиком, слышал то чудо, за коим должно последовать ужаснейшее наказание. Но вопреки ожиданиям, девушка отложила наушники в сторону, молча взяла свой сок и продолжила смотреть на море. Парень опешил: — Эм... И как тебе? — Ты правда хочешь чтобы я сказал своё мнение? — Н-ну... Да? — ...Хорошо. Вокалист не старается, гитара бьёт невпопад, а барабаны слишком громкие... Кажется вы совсем не старались. — вновь отвернулась. Парень нахмурился: — Е-ещё как старались! Послушай ещё раз, или другую песню, у меня где-то была, секунду... — Не хочу. — Послушай, тебе ничего не стоит! Тем более это наш Магнум Опус, тебе он точно понравится, ведь наша музыка это больше чем исскуство, это... Нагаторо подобрала сумку на плечо, встала из-за стола и пошла на выход: — Не интересно, до свидания! — так и вышла из кафе, терпя огорошенный взгляд в спину. Подруга говорила что-то ей вслед, но Наото то не слушал: «Так его! Так! Моей фразой добила! Фаталити!» — ликовал, почти пританцовывал на месте: «Даже не издевалась над ним! Неужто только надо мной стебётся? Странно...» — он не мог не отметить это загадочным, однако толика счастья где-то там, в углу души, радовалась. Если она так обращается с парнями, то почему Наото вдруг получает совсем другое внимание? «Неужели я... Особенный?» — пока он грезил, фантазировал и преувеличивал, у выхода происходила разлука: — Эй, парни, вы куда? — Мы... Домой. Сегодня не наш день. — Э? Ты чего? Она что-то тебе сказала? — возник второй. — Не интересно ей... Пошли... Подруга Нагаторо со светлыми волосами воскликнула: — А почему Хаячи на улицу вышла? — Ушла. — Парни покинули заведение. — Что-о-о... — оставили Сакуру одну, компания распалась. — Это мне, получается... Платить? Блин! Хаячи-и-и!.. — девушка упёрла руки в бока, но поделать более ничего не могла, лишь бурчала себе что-то под нос. — И зачем я напитки заказала... Хаячи, что с тобой? Я же помочь хотела... — села за их столик и бубнела, смотря на спокойное море. Наото принял решение более тут не задерживаться; пойдёт домой крюком, чтобы лишний раз не мелькать в и без того бурной жизни Нагаторо. Он подозвал официантку: — Извините, можно счёт? В тот момент, на радостях, он ошибся: Сакура посмотрела на паренька; глядела долго и вдумчиво. Их взгляды пересеклись и юноша поспешил отвернуться, в отличии от девушки. Она подошла к его столу быстрее официантки: — Приветик, ты не против если я подсяду? — А-а? — восприняв этот квак за согласие, Сакура села напротив Наото, мило улыбаясь. — Я заметила, что ты смотрел... Мы знакомы? Юноша сжал кулаки — заметили: — Н-нет, не знакомы, просто... — Меня зовут Сакура! Очень приятно! — Я-ясно... И что тебе нужно, Сакура? — Ну-у-у, я хотела бы узнать хотя бы как тебя зовут... — Я не знакомлюсь на улицах, извини. — Хи-хи, но мы не на улице, а в кафе... Светловолосая девица светилась миловидностью и добром; её нежная улыбка заклинала рассказать о себе, отдать всё что имеешь; будь Наото на пару лет младше — поддался бы. — Извини, правда, сейчас я не могу. — Не можешь даже сказать своё имя? — начала обиженно, — я тебе не нравлюсь? Извини... Просто хотелось познакомится с тобой... — говорила так грустно, что у Наото сердце защемило, но мозг-то, в отличии от глупого органа в груди, не дурак: притворство видит сразу! Юноша аккуратно обвил её маленькую ладошку своими грубыми пальцами. Подошедшая официантка быстро оставила книжечку со счётом на столе и убежала в смущении. Наото продолжил, держа её за руку: — Ты красивая, Сакура, но я... — Ты тоже... Красивый. — Перебила самым эффективным способом — юноша закусил губу, смутился, но снова не поддался на провокацию опытной охотницы на парней: — Мне... Мне скоро поступать в университет, времени на быстрые отношения у меня нет, а жить я буду далеко... Извини. Впервые за время их короткого диалога Сакура смутилась: — О-отношения? — Я срьёзный человек, с девушками в любовь не играю, а люблю по-настоящему... Извини. Я пойду. — он сделал вид, будто поцеловал девушке руку, отпустил, быстро расплатился, забрал тетрадь и собрался уходить. Донельзя смущённая «взрослыми» речами школьница пыталась ухватить любую соломинку: — ...Д-даже номер не оставишь? — Наото вышел из кафе как можно скорее. Солнце близилось к закату. Помещение рябело бликами от моря и Сакура осталась в одиночестве, снова. Подошедшая официантка поспешила забрать деньги; услышала приглушённое: — Что за день такой... Все красавчики ускользают! — и не могла работница ничем помочь, кроме как молча посочувствовать неудачной охотнице... — И меня рассчитайте, пожалуйста... — Х-хорошо! А уж далеко от кафе, крюком ближнюю дорого огибая, шёл тот самый «ускользнувший» и вовсе не радовался... «Я мог просто уйти! На кой чёрт я всё это сказал?! Блин, идиотина! Эта Сакура же подруга Нагаторо, чёрт!» — шёл и волосы рвал, чуть в голос не пищал от смущения и собственной глупости. Слишком давно он не откровенничал с девушками, а уж эта Сакура, так схожая с воспоминанием средней школы, выбила из равновесия. «Хоть бы они редко вместе тусовались, хоть бы!» — не хотел быть раскрытым, а хотел остаться Семпаем: единственным парнем, над которым издевается она... Это желание явилось сегодня. За спиною солнце клонилось к морю. ---------- Похабщина! — Ну пожалуйста, Хачиоджи! — Отстань... — Очень надо! Прошу, дружище, выручи! Перед Наото, развернувшись на стуле, умолял сосед по парте, и просьба его была немного каверзной: — Пожалуйста, спрячь порнушку... умоляю! — Где ж мне её прятать, Сато?! У нас у всех будут сумки поверять... — В клубе, спрячь в клубе! Художник боялся этого аргумента больше всех: смуглая террористка коли отыщет, то пропади он пропадом! А Сато, умоляющий одноклассник, тот ещё проныра, вечно в школу всякое ненужное тащит, а у себя приберечь просит именно Наото, ведь знает, что клуб художеств нелюдное место. — Не буду я в клуб ничего тащить... Президент в прошлый раз нашла и... Неприятно было. Не хочу. — Н-но не забрала же! И тем более у третьегодок сейчас упорная подготовка к поступлению, поэтому ты там точно один, пожалуйста! Наото выступал в роли Будды, ведь уж с десяток минут перед ним кланялись со сложенными ладошками. Терпение иссякло: — Тц, всё-то ты знаешь! Давай сюда! — Спасибо, Хачиоджи, ты настоящий друг! С учётом их недавнего знакомства, ещё на первом году обучения, в его слова верилось с трудом, но не дружбы ради Наото решил помочь — этот проныра заест его до костей, поэтому согласился и будь что будет; спрячет развратную мангу получше... Парни втихую обменялись сумками и Наото вскоре вышел из класса. Время до уроков оставалось, а вся та история с проверкой — слух, коему наивные школьники верили, поэтому суетились. Манга непристойного содержания вскоре оказалась в клубе. Юноша как можно быстрее и надёжнее спрятал её в кладовке(смежной комнате), да понадеялся, что сегодня никому внезапно не захочется посмотреть старые картины из подсобной. Уж Нагаторо, главная бестия и страх, точно не должна там рыться. Он обречённо вздохнул: «Какой же я добрый, всем помогаю... Сам себе завидую!» — и вернулся в класс: — Держи, готово... — они с Сато снова втихую обменялись сумками. — Спасибо, дружище. С меня причитается! Тебе якисобу с чем? — С малиной.. — Ч-что?! Не проси невозможного! — Значит свою додзю обратно не получишь. — Э-эй! У Наото были школьные знакомства, но не друзья, ведь даже их контактов в телефоне не имелось, просто хорошие знакомые. Целый прошлый год он не тусовался, не гулял, но в школе общался вдоволь, ведь и семпаи клуба, включая президента, Сану, и одноклассники не входили в список «с ними я не общаюсь, чтобы жить тихо». Юноше всегда был людим и окружён друзьями: плохими иль хорошими, но был — не мешало спокойной жизни, а разбавляло порой серые будни. Всё изменилось недавно, по прибытию прилепучей, клыкастой бестии, что словно молотом рушила все стены вокруг Наото: «Хоть бы не нашла... А интересно, она сегодня придёт?» — он в очередной раз поймал себя на мысли о Нагаторо, и не знал как к этому относиться. Прозвенел звонок, вскоре начались уроки. 2 Рисунок композиции, целью коего являлось обучить основам и укрепить фундамент, был почти закончен. Наото устал ходить без своего родного гномика на ключах, поэтому старался дорисовать быстрее, что на удивление получалось: — ...Её сегодня не будет? — таково удивление, что вырвалось наружу. Уж давно отзвенел последний звонок и завершил уроки, а Наото всё ещё физически и морально цел — штраф Нагаторо. Не сказать, чтобы это сильно разочаровывало, ведь и Сато отчего-то не спешил забирать свою компрометирующую вещицу; пока она здесь, видеть смуглую террористку отчаянно не хотелось. И, кажется, Наото крупно повезло. Спустя час натюрморт был готов, а беспокойство в клуб так никто и не принёс. Уже долго в этой комнате не было подобной тишины... Художник даже заскучал и оттого хотел пойти домой, но проклятое обещание без точных временных рамок не давало уйти. Наото цокгул языком и принялся ждать своего «друга». — ...Где тебя черти носят, Сато? Начинать новый натюрморт/пейзаж/картину/рисунок не было настроя совсем. Как гласит мудрость: излил художество — отдохни! Поэтому делать было упорно нечего. Время текло долго, он ходил кругами, перебирал старые картины, снова зарисовывал что-то в свой альбом; даже не побоялся очередной раз полюбоваться «автопортретами» Шиномии, которые навели его на мысль: «Точно, у меня ж хентай в подсобке, надо почитать!» — через секунду уже сидел за партой с тоненькой книжечкой на коленях. Наото специально перевернулся полубоком к двери, чтобы в случае чего спрятать непотребство в парту; достал телефон, будто бы для перекрытия, и принялся читать. В кладовке не было света, оттого изощрался. Сперва в додзинси по очень известному аниме не было ничего такого, но потом... С каждой страничкой становилось жарче на подарядок, а дойдя до середины, Наото протёр очки, ведь запотели: «Воу... Зачем он принёс это в школу? За такое и от занятий отстранить могут... Что, прям весь? Прям туда?!» — на страницах происходило такое, что простым наказанием не отделаешься, а то и вовсе заставят посещать психолога на постоянной основе. Наото смотрел на эту похабщину внимательнее, чем любую картину Шиномии. Не только гиперактивный юноша прыгал от счастья, а и та часть души, что говорит на языке исскуств: «Красота! Так передать динамику... Движений?.. Круто... А какие позы, какие линии!» — не столько юношу зацепил жар, идущий со со страниц, сколько невероятный стиль автора. Наото подмечал каждую детальку; внутренний художник давно заткнул возбуждённого парня, ведь это был настоящий Клондайк знаний. Он вглядывался в каждый изгиб невероятно сексуального женского тела на страницах и диву давался, почему же такой невероятный художник тратит талант на похабщину обыкновенную. Без вранья — он мастер своего дела и явно популярен в своих кругах, но подобное казалось Наото большим кащунством, поэтому юноша не чурался черпать интересные приёмы в рисовании фонов, окружения; даже сам стиль написания этого художества запоминал. Ничто не осталось без внимания любопытного художника, и вовсе не строптивого к школьным правилам мальчишки. Читал Наото долго и вдумчиво. Жажда знаний, вовсе не похоть, захватила разум, а с тем и бдительность. Шаги в коридоре не были услышаны, но открывающаяся дверь клуба сполна. — Семпа-а-ай! Привет! — в комнату резко вбежала бестия, а Наото только успел дёрнутся, да забросить мангу в глубь парты; он не успел даже смартфон в руки взять, весь раскраснелся, запаниковал: — П-привет, Нагаторо... П-поздновато ты сегодня... — пытался вести себя, как ни в чём не бывало: взял телефон, повертел в руках, сел ровно, однако всеобщая краснота и испарина на лбу намекали на что-то неладное. Девушка спокойно ответила ровно на вопрос: — Скоро начинаются занятия в клубе плаванья и меня позвали на собрание, как важного участника. А что, Старшой, уже жить без меня не можешь? Считаешь минуты пока я приду?~ — Н-нет, не считаю... — хоть её слова были простой колкостью, крупица истина в них виднелась невооружённым взглядом. — Так и поверила, Семпай. А ты чем тут занимался? — Д-да так, телефон клацал... Ничего такого. — Ничего тако-о-ого? — протянула ехидно, — Наверно смотрел какую-то пошлятину, да? — Н-нет! Ничего я не смотрел! — Смотрел, точно смотрел! Гляди как глазки забегали! Хи-хи! Ты как открытая книга, хемпай! — Х-хемпай?.. — Другими словами — извращенец-семпай. Тебе очень подходит! — Ох, ладно, как хочешь... — поднялся из-за парты, в глубине которой всё ещё лежала проклята книжка, и пошёл к мольберту. — Я тут закончил рисовать мёртвую природу, оценишь? — Мёртвую природу? — Нагаторо нахмурилась в ожидании увидеть на бумаге что-то вроде того рисунка из неудавшейся манги Семпая, но оказалось, всё проще: на планшете был закреплён ватман со всё тем же рисунком кактусов, цветка, и маленького гнома. — Эм... Природу я вижу, а где «мёртвая»? — О-ой, извини, «мёртвая природа» — расшифровка слова «натюрморт»... Интересно звучит, поэтому я часто обзываю такие рисунки мёртвыми. — Во-о-от как... А по-моему тут всё очень даже живо, даже у гномика будто щёки красные, хоть рисунок и чёрно-белый. Поражаюсь, как это у тебя выходит. — Ч-что именно? — Делать рисунки такими... Ну... Активными? Живыми? Я не знаю! Они будто вот-вот оживут и... Ты понял. — Нагаторо смутилась, поздно осознав что вовсе не критикует или оценивает картину, а хвалит художника. Рисунок правда вышел замечальным, будто сошёл с руки опытного иллюстратора сказочных книжек о волшебстве, Зазеркалье и больших добрых медведях. Девушка снова оказалась в плену черно-белого искусства и слишком поздно это осознала, наговорив в излишек. — П-правда понравилось? Спасибо... Очень приятно. — юноша тоже смутился. Только румянец от похабной манги угас, как его вновь зажгла похвала, да не простая, а от девушки, что казалось и думать не думала о лести. — Н-не подумай неправильно! Я хвалила не тебя, а твоё умение рисовать... А то знаю я вас, мальчиков, похвалишь раз — потом пройти не дадут! — Д-да? Но всё равно спасибо. Если картина правда понравилась, как ты сказала... Значит свою миссию она выполнила. — он убрал ватман с волшебным натюрмортом и скрутил в тубус. — Какую миссию? — Вспомнить основы. — А-а-а, что-то припоминаю... По-моему, после того как вспомнишь, ты обещал меня нарисовать?~ — Н-не обещал, но... — Но-о-о? — Если ты не против... — говорил он тихо, сам не понимая отчего смущался. Только длинные волосы до плеч и толстые очки помогали скрыть обильную красноту на щеках. Нагаторо пользовалась неожиданной слабиной юноший во всю: — Смотря как попросишь, Семпай! Я, знаешь ли, особа занятая, отзываюсь только на самые-самые слезливые просьбы о помощи. — С-слезливые? — Давай, Семпай, умоляй! — Эм... Снова твои повадки «Госпожи»? — Э-эй! Опять ты себе что-то придумал, извращенец! — Хочешь, на колено встану? — Мерзко, Семпай, мерзко! — А как ещё умолять, если не на коленях? Нагаторо посмотрела со смесью гнева и смущения. Её снова подловил на пике острой колкости никто иной, как очкарик-художник, латентный «кто-бы-то-ни-было». — Изварт. — Но... — Изврат. Юноша обречённо вздохнул. Кажется, участь смертника минула, ведь она не заметила той самой книжки, что довольно громко улетела вглубь парты. Спасён — подумал, но лишь от «усиленных» издевательств, обыкновенные разили так же... Захотелось немного изменить привычный уклад, подурачиться: — Как хочешь... В любом случае сегодня я больше не буду рисовать, между картинами нужно делать перерыв... Сможешь прийти завтра? Я тебя очень-очень прошу! — Если очень-очень про-о-осишь... — Нагаторо накручивала локон на палец, переступая с пятки на носок. На её худых щеках играл румянец. Она специально выдерживала паузу, чтобы помучить художника. Девушка думала о том, как далеко стоит зайти и что сказать дальше; стало безумно интересно впервые посмотреть на то, как перед ней упадут на колени с просьбой, однако она отмела эти мысли, ведь Семпай был отчасти прав: в том прослеживаются нездоровые нотки доминантности. Но вдруг, только мысль о лёгкой версии падения ниц покинула головушку, как Наото соскользнул со стула прямо на колени перед ней. Он сложил ладони вместе и громко-чётко произнёс: — Пожалуйста, побудь моей натурщицей, Нагаторо, умоляю! — Т-т-ты чего делаешь?! — Пожалуйста, Госпожа Нагаторо! Она подняла свёрнутый в трубку рисунок и начала лупить им Наото: — Мерзость! Мерзость! — дикое смущение усиливал довольных смех её «жертвы». Наото получал лёгкие удары бумагой и смеялся — смог завести охотника в свой же капкан. — Да как ты посмел, задрот! — Хи-хи, хватит! Ха-ха, прекрати! Нагаторо пощадила рисунок и отложила в сторону; вместо него выкинула пальцы веером и начала тыкать Семпая маникюром. Но Наото был не прост, он шустро поднялся с колен и отбежал от неё, как только раскусил намерения дьяволицы. — От наказания убежать вздумал? — прошипела она со всё таким же обильным румянцем на щеках. — Сначала заставила меня встать на колени, а теперь наказывать собралась? Тебе правда такое нравится? — парень злорадно ухмылялся, попадая в самую точку. Нагаторо вспыхнула неизвестным оттенком красного и бросилась ловить художника. — Не уйдёшь, я тебе такое устрою! — Ну догони... Госпожа! — Ах ты! Они носились по клубной комнате кругами, мольберт шатался от ветра, создаваемого желанием напакостить друг другу. У Наото это вышло великолепно и он радовался, что смог наконец ответить своей мучительнеце сполна, а та в свою очередь желала отомстить, да как можно больнее. — Хватит бегать, я же всё равно поймаю! — И что потом сделаешь? Пощекочешь? Я в долгу не останусь! — продолжал гнуть своё, издеваться, как она над ним часом ранее, но ухмылка с лица исчезла мгновенно, как только Нагаторо со всей серьёзностью, хоть и румяными щеками, ответила: — Я раньше занималась дзюдо. — Ой... — Молись. — Ой-ой-ой! — желание напакостить как-то само собою улетучилось, и сейчас Наото хотел лишь остаться в живых. Девушка принялась охотится с новым рвением, отчего атмосфера ребячества пропала. — С-слушай, может не надо дзюдо?.. — Надо. — Но я же пошутил! — он едва увернулся от захват, чуть не споткнувшись о свою сумку. — Я легонько. — выражение лица Нагаторо, будто она в финале соревнований по дзюдо, опровергало её слова более чем достаточно, чтобы юноша скакал сайгаком по клубной комнате. — Я больше не буду, честно! Девушка не отвечала на мольбы, ведь хищник, чья игра превратилась в настоящую охоту, обратно к ребячествам никогда не вернётся. Думал уж Наото, что всё: придётся попадать под захват и как-то её побеждать, однако спасение пришло неожиданно. В клубной комнате раздалась громая мелодия, исходящая из сумки Нагаторо. — Эм... Может ответишь на звонок? — Тебе повезло, мерзкий Семпай... Она достала смартфон в забавном чёрном чехле с кошачьими ушками. Он ясно выражал характер девушки — кошка, хищница. — Ало? На том конце послышался громкий, беспокойный девичий голос, и с момента как Нагаторо подняла трубку, он не стихал целую минуту; она не могла вставить и слова. С каждой секундой монолога исходящего из смартфона, лицо девушки менялось на раздражённое. Наото уж забеспокоился, думал мол что серьёзное, как вдруг она закатила глаза, убрала гудящий чужим голосом телефон от уха и громко крикнула в микрофон: — Я не знаю таких старшеклассников и мне всё равно какой он там красивый! Отцепи-и-ись, Сакура! Наото передёрнуло от головы до пят. Оттуда так же громко раздалось: — Хаячи, ну помоги, пожалуйста! Я должна его найти! — Ты сама знаешь, что парни как этот — уроды! Я не буду тебе помогать его искать! Всё, пока! — Но Хаячи! — Пока-а-а! Пока на том конце не разразилось возмущение, Нагаторо сбросила вызов и устало вздохнула: — Ох уж эта Сакура, блин! Вечно найдёт себе какого-то... — не закончила фразу, ведь культурными словами не описать любвеобильность подруги. — А потом нам плачется... — Нагаторо строчила что-то в телефоне, говоря сама с собой. Её прежний собеседник, тем временем, скорчил гримасу боли и отчаяния. Он не мог не спросить: — Н-нагаторо, всё нормально? — А? Да забей, — она махнула рукой, и продолжила что-то выписывать в смартфоне. — Недавно мы с моей подругой были в кафешке и она после моего ухода встретила какого-то «крутого, милого, красивого», — перечисляла с отвращением, а её слушатель краснел пуще, — «накачанного, взрослого» и тому подобное старшеклассника... Бесит! Он наплёл ей что-то про любовь, за ручку подержал и всё, Сакура с ума сошла! Её отшили, а она теперь нам покоя не даёт! Хоть сперва его и назвали «уродом», сейчас Наото ликовал, почти пританцовывал. Чтобы скрыть свою радость он сел на стул около мольберта и пытался убрать улыбку за широким планшетом. Незнание Нагаторо о том, что на самом деле он лишь в школе нелюдим и похож на обыкновенного хикки, порождало в юноше некое, доселе неизвестное, ощущение интриги, волнения и загадки в одном флаконе. Наото захотел чуть больше похвалы и этого нового чувства, поэтому спросил: — Твоя подруга, наверное, легко западает на подобных парней... — то ли вопрос, то ли утверждение, но Нагаторо активно согласилась: — Вот именно! Такие парни для неё, как магнит, особенно если старше. Сколько ж с ней мороки... И сдались ей эти парни? Она продолжала активно чатиться, видимо, с Сакурой, а Наото неловко засмеялся; больше ничего не мог спросить, ведь шанс выдать себя «обыкновенного» был велик. Однако, к его удивлению, Нагаторо продолжила: — Если она точно его описала, то этот тот тип парней, который я ненавижу! Девушка продолжила агрессивно тапать по иероглифам и говорить, пока в Наото прилетел укол: очень больной, в самое сердце. — Если личико смазливое, значит всё можно? Бесят эти павлины! Прилетел второй укол, не приятнее первого. — Играются с девушками, как хотят, особенно с такими, как Сакура! Я уверена, что всё им сказанное — наглое враньё! Следом и третий подоспел. Наото ухватился за сердце и шепнул сам себе: — ...Так и есть... Прости... — но Нагаторо не собиралась останавливаться: — Им только дай повод и они сразу лапшу на уши вешают. Я таких за версту чую, сразу этих павлинов гоню! Юноша корчился в агонии от острых слов. Дало сбой чутьё девушки, раз она говорила всё это одному из тех самых, презираемых ею парней — думал Наото. Она ещё долго не останавливалась в потоке брани и негодования о вкусах своей подруги, а юноша слушал. В какой-то момент он понял, что всё произнесённое, это облечённые голосом сообщения из телефона, которые она так рьяно печатала. К концу речи Нагаторо, которая длилась довольно долго, Семпай напоминал выжатую тряпку: он упёрся лбом в планшет на мольберте, опустил руки и тихонько хныкал. Только что его выжали и высушили, и что самое обидное, все слова о тех «павлинах», звучавшие крайне долго в стенах клуба, были правдой — Наото словил море флешбеков из средней школы — к разбитой душе присоеденился стыд. Хаясэ успокоилась, закончила лить гнев в чат с подругами и наконец вернулась в реальный мир. Очень её удивил Семпай, притворяющийся куском ватмана на планшете. — Эм... Ты чего делаешь? — Закат сегодня красивый, да? — ответил он, приложившись лицом к деревяшке. — Ты... Всё в порядке? С ума сошёл? Позвать медсестру? — Не надо... Я домой, наверное, пойду. Уже поздно. Наото в растерянности нашёл свою сумку и взгромоздил на плечо — так посунулся, будто она весила целую тонну. — Семпай, ты снова от меня убегаешь? Трус! — Никакой не трус... Уже правда поздно. — в доказательство он безразлично зевнул, ожидая пока девушка покинет клуб, чтобы его закрыть. Она, судя по хмурому лбу, этого не хотела. — Я ещё не отдохнула после тяжёлого собрания, поэтому никуда не пойду. — Скрестила руки в величавом образе. — Хорошо, я подожду пока ты отдохнёшь... — Нагаторо снова хотела услышать просьбы, даже самые обычные, без того чуда, что он устроил ранее. Однако Семпай, оперевшись стену, зевал. Её жутко бесила та невероятная способность Семпая держать ситуацию в своих руках: когда ему не хочется, чтобы над ним издевались, Нагаторо ничего не может с этим поделать! Он натягивает на себя непробиваемую броню игнора и хоть бы что, как с гуся вода. Хаясэ уже была научена горьким опытом, поэтому даже не пыталась развести в потухшем Семпае огонь своими мелкими колкостями, она вознамерилась сжечь его за один присест! Благо, для того требовался один единственный инструмент, о местонахождении которого она догадывалась... — Ну, Нагаторо, ты идёшь? Названная скривилась в самой что ни на есть дьявольской улыбке и медленными шажочками подходила к парте, в которой кое-что лежало. Наото вспомнил и заволновался: — Т-ты решила по клубу погулять? Д-давай быстрее... — Знаешь, Семпай... Когда я сегодня к тебе пришла, заметила кое-что странное... — Ч-что именно? Она подошла к единственной парте, на крышке которой не стоял стул. — Ты уж очень подозрительно себя вёл и... Я слышала, как ты что-то кинул вглубь парты~ Паника на лице юноши выдала его с потрохами. — С-стой, не надо, даже не думай! — он рванул к ней, но юркая девушка ловким движением вынула из столицы тоненькую книжечку. — Ха-ха, правда порнушка! — С-стой, это не моё! Они возобновили побегушки по клубу. Семпай отчаянно паниковал, а Нагаторо смеялась своей сокрушительной победе. Вновь тренога мольберта покачивалась от бедлама вокруг, вновь извечно тихий клуб утонул в хохоте и криках: — Ха-ха-ха! Извращенец! — Отдай, прошу! — Хоть на коленях проси, не отдам! — Пожалуйста! — Конфисковано! — Но это не моё, это книжка Сато, моего одноклассника! — Верю, Семпай, верю... Они стояли друг напротив друга, по разным концам комнаты, и тяжело дышали. Наото никак не мог поймать её, хоть и был быстрее; юркая спортивная девушка оставалась недостижима. — Ну-ка, Семпай, — говорила прерывисто, со вздохами, — Посмотрим что там читаешь в школе~ — Даже не думай! — возникал он так же уставший, — Это не для детей! — Кто бы говорил! Нагаторо открыла мангу непристойного содержания сразу на середине... Происходило будто в фильме, в замедленной съёмке: Наото бежал к ней, выставив руку, и кричал «Не-е-ет», а девушка медленно осознавала происходящее на страницах. От лопаток до макушки она залилась пунцовым, а глаза норовили выпасть из орбит. Юная, невинная дева была к тому не готова... Наото подскочил, выхватил из её рук мангу, да и сам, хоть не хотел, засмущался до неприличия. — И-извини... Это правда мое друга, он скоро должен прий-УХ! — кулак в живот отправил художника на пол. — Совсем с ума сошел такое в школу тащить?! Ненормальный! Извращенец! Мерзкий! Отвратительный! — Ух-зачем же так сильно?! Не моя это манга! — кряхтел он, вставая с пола. — Больной! Живо сюда, я отдам это учителям! — Это не моё, не надо! — Живо! Нагаторо, на сей раз, выступала в роли догоняющего. Она, красная по самые уши, бегала за Семпаем, что отчаянно пытался защитить своё обещание другу. Они носили по кругу, по клубу, очень долго, оба пытались подловить друг друга: одна поймать, а другой сбежать, но в какой-то момент выбились из сил. И так случилось, что слехнулись два смущённых донельзя вплотную. — Отдай! — Зачем тебе?! — Учителю отдам! Фукуде! — Ни за что! Нагаторо прыгала в попытках достать извращённую вещицу, ведь Наото и так был выше на две головы, а сейчас и руку с мангой к верху забрал. — Отдай! — только и могла восклицать низенькая Хаясэ. — Прекрати! — отрицал высокий художник. Не могло привести подобное столкновение к чему-то хорошему... В момент, когда девушка прыгнула через чур сильно, и не ввысь, а вдаль, толкнув юношу, он ошибся и воспринял этот прыжок опасным — подхватил её, позабыв о себе. Вскрик и стук раздались из клуба искусств. Дверь распахнулась: — Извините за вторжение! Хачиоджи, я тут припозднился, ты мою мангу... Ого! Сато Коджи, одноклассник Наото, увидел чудную картину: на полу художественного кружка, около мольберта, лежал его друг, а верхом на нём красивая девушка со смуглой кожей. Всё бы ничего, да видимо они упали — Наото держал Нагатого, чтобы она избежала травм, но держал через чур крепко... И не в том месте. Крепкая ладонь, привыкшая держать кисть, ныне сжималась на невеликого размера груди, очень мягкой и нежной. Хаясэ сперва заалела, потом покраснела, затем порозовела. Хачиоджи действовал почти мгновенно: быстро отдёрнул руку, убрал с себя девушку, подобрал с пола злосчастную мангу и пинком выпроводил одноклассника из клуба. Дверь за ними захлопнулась и Сато начал: — Ого, Хачиоджи, я думал ты тихоня, а ты оказывается вон что делаешь~ — Сато, держи мангу и убирайся. — он пихнул ему книжку в руки. — Кто это? Я ее не знаю, первогодка? — Слушай, если ты кому-то ляпнешь... — Да ладно тебе, дружище, я просто... Наото перебил, обняв Сато за плечи и притянув к себе: — Эй, «Дружище», ты же знаешь, я художник... — Э-э? Ну да? — И ты, наверное, не хочешь, чтобы внезапно, совершенно случайно, необъяснимым образом главная героиня этой манги заменилась тобой, а? — он снял очки сверкнул острыми глазами. Сато вспрел, как в бане.— Хоть слово, и ты станешь знаменитостью... — Я-я могила! — он умчался быстро, быстрее чем Наото прикинул первые наброски новой манги... Дверь в клуб снова отворилась. Юноша вернулся в свою обитель, нацепив очки обратно. От былой пылкости для его друга не осталось и следа — принятие грядущего навело в душе порядок... Смерть ждёт. Нагаторо стояла посредь комнаты со сжатым кулами, взгляд её, точно у самурая. На щеках играл красный, а глаза метались от эмоций. Юноша вздохнул, подошёл ближе. — Ты готов, С-семпай? — Нет... — Я была хороша в дзюдо... — А я ни о чём не жалею и не буду жалеть! Твоя грудь была мягкой и нежной! Из клуба изобразительных искусств снова послышался удар, вскрик, гомон, грохот, хруст. ---------- Розовый Май Школа Кадзехая славилась тремя вещами: своим грандиозным размером, обилием кружков на любой вкус, и конечно же забавными событиями, которые неизбежно происходят при таком большом количестве учащихся... Порой, в этих забавных сценах участвуют и учителя: — Наото, ты как, нормально? — Нормально... Школа после уроков полупуста, никто не мог препятствовать их благому делу, которое растянулось вширь почти во весь проходной коридор. Учитель Фукуда и его протеже, вице-президент клуба рисования, тащили диван, чертовски огромный, тяжёлый зелёный диван. Наото шёл лицом вперёд, а вот учитель спиной. Он очень заботился о подопечном: — Плечо не болит? Давай отдохнём. — Нет-нет, всё нормально, он не такой тежёлый. — Уверен? Можешь не прикидываться крутым, девочек рядом нет. Наото нахмурился: — Всё не так плохо, как вы думаете, просто руку поднимать не могу... Я в порядке. — Смотри мне! Твой отец говорил, мол ещё далеко ничего не зажило. — Папа тоже вечно беспокоится, хоть уже много времени прошло. — Травма плеча, это не шутки, поверь. Но не будем об этом, раз ты такой силач. До клуба чуть-чуть осталось, — сказал, обернувшись на развилку коридоров. Наото, в свою очередь, обрадовался исчерпанной теме и резонно спросил: — Мы тащим его в клуб, сенсей? — Я тебе не говорил? — Нет, вы просто сказали «хватайся и потащили», — спародировал хриплый голос Фукуды как мог. Тот виновато посмеялся. — Это тебе. — Мне?! Диван? — Думал, я не замечу новых рисунков в кладовке? Твоя натурщица очень красивая, молодец! Юноша вспыхнул и тут же споткнулся, чуть не выронив диван из рук: — Сенсей... — Ты разок её и красками нарисовал, на холсте, а это уже много значит, мой маленький ученик! — Н-ничего это не значит! — Мне можешь не врать, Наото, я всё понимаю. Юноша надулся: — Она просто иногда позирует, ничего такого... — Как раз для этого мы и тащим диван; ты и сам знаешь, что часами сидеть на стуле неприятно. — Д-да, когда Президент меня рисовала, то было не очень комфортно. — Поэтому мы его и несём. Обеспечим твоей музе условия. — сенсей ухмыльнулся смущённому ученику и взял угол, чтобы повернуть в нужный коридор. Клуб был совсем недалеко. — А откуда вы его взяли, этот диван-то? Выглядит новым... — Завалялся он у одного моего должника, — добавил шёпотом, — Всеми любимого учителя географии... И пришла пора платить. — Оу... — Но ты ничего не слышал! — ответил учитель, коварно улыбаясь. Наото давно смирился с тем, что его вечно окружают всякие разновозрастные проныры, поэтому не спрашивал, только вздыхал. Они продолжили тащить крупногабаритную единицу мебели без остановок, ведь и оставалось совсем немного, и диван правда не был уж таким тяжёлым, как на вид. Однако, ситуация грузчиков пообещала быть чуточку веселее, ведь из прилегающего коридора донёсся девичий восторженный голосок: — Ой, какой огромный! Семпай, а ты не надорвёшься? Названый вздрогнул, Нагаторо вынырнула буквально из ниоткуда. На её лице играла извечно-коварная ухмылка, словно кошачья. — Здравствуйте, Фукуда-сенсей! — И тебе привет, ученица. Хаясэ быстро уладила формальности, потому стала кружить вокруг Наото; сенсея она совсем не боялась и не стеснялась. — Семпай, ты уверен, что осилишь? — Отстань... — Может отдохнёшь? Он же такой тяжёлый! — говорила, будто змей искуситель в божьем саду. Порхала подле него, как бабочка, но жалила точно пчела — удивился Фукуда, глядя на эту картину. — Он лёгкий, так просто кажется... — Лёгкий, да? А если так? — Нагаторо бесцеремонно запрыгнула на диван, умостившись поудобнее, — Так осилишь? Юноша поразился безалаберности девушки перед учителем. Тот тоже удивился, прокомментировав: — Наото, твоя муза такая наглая... — О-она не моя муза! — Я-я не его муза! — они воскликнули одновременно, а сенсей продолжил: — Это инвентарь для рисования, для натурщиков, если быть точнее: чтобы позировать стало легче. — Д-да? — удивилась девушка, — Так будет намного лучше, а то этот стул уже все ноги отдавил! Спасибо сенс-... — она остановила своё радостное заключение, когда заметила многозначную улыбку Фукуды. Он подловил её на горячем. Наото тоже смутился. — Сейчас занесём диван, а после уже позируйте как хотите, но когда я уйду, хорошо? Ученикам пришла мысль, что учителя, тем более Фукуду, они не переспорят и не переиграют, потому замолкли. Нагаторо с румянцем на щеках продолжила сидеть на переносимом диване, но недолго, ведь вскоре показался клуб. Она больше не пыталась издеваться над Семпаем, пока рядом учитель... Вскоре в обители искусств очутился нежно-зелёный, мягкий товарищ, занявший место по центру класса, перед мольбертом. — Если захотите, то потом переставите, а я пойду, наверное. — Учитель довольно кивнул финалу своей гениальной идеи и собрался на выход. Лица его учеников так и горели желанием пробы искусства: Наото подготовил краски, карандаши, палитру и холст, а Нагаторо уселась поудобнее, подбирая позу для непомерного прежде комфорта. Фукуда не мог скрыть довольство тому, что из пустого клуба рисования снова доносятся голоса, звонкий смех, и запах свежих красок. Он уж думал, что такого никогда больше не случится на этом выпуске. Сенсей замер в двери, решив в последний раз на сегодня подстегнуть своих учеников: — И да, Наото, Нагаторого, — обратили те внимание, — диван только и только для рисования, ясно? — по лицам бедных студентов расползся румянец сопоставимо медленному пониманию слов учителя. Художник воскликнул: — С-спасибо за диван, но идите уже, Фукуда-сенсей! — Ухожу-ухожу! Это я так, на всякий случай, а то знаю я вас школьников, — выходят из клуба он смеялся, оставив за спиной краснеющих до бела студентов. Однако он не ожидал, что развернувшись по направлению коридора, сразу же столкнётся с миловидной женщиной, почти в дверях: — Учитель Фукуда, а откуда вы знаете так много о школьницах? — К-кубо-сенсей, я ничего не говорил о школьницах, только о школьниках... Всецело. — О шко-о-ольниках? Всё даже хуже чем я думала... Вы ужасен. — флегматично, смакуя каждое слово. — Не переплачивайте мои слова! — он резко захлопнул дверь в клуб, чтобы ученики не видели, как коса не то что нашла, а навернулась о камень. К сожалению, было поздно что-то скрывать. Вся школа знала о том, как сильно мужественный, красивый и весёлый учитель Фукуда шугается миниатюрной, пышненькой и милой Кубо-сенсей. Когда дверь захлопнулась, Наото и Хасэ от души рассмеялись. — Так ему и надо! — Всегда найдётся рыбка покрупне! А затем стало ясно отчего учитель решил над ними поиздеваться: художник и его натурщица заняли позиции в грядущем создании искусства без слов, без предупреждений, без сомнений. Единственным знаком понимания, когда Наото показал Хаясэ краски для рисования портрета, был кивок: она спешно согласилась, ведь знала на что он намекает. Дел больше не осталась, клуб плаванья чистит бассейн, а она без дела — и без того планировала снова перенести свою красоту на холст силами художника... Для них это стало столь привычным, что они и не обратили внимание на то, как выглядят со стороны; оба покраснели сильнее, чем от того многозначного подкола сенсея. — Э-эм, Нагаторо... Можно я тебя нарисую? Та почесалп щёку, будто пытаясь убрать румяна, и с важным видом ответила: — Если ты так просишь... Кхм, я как раз свободна, и так уж и быть уделю тебе время, радуйся. — без привычной колкости, даже голосом тонким. Наото в свою очередь не смутился, а мягко улыбнулся; грифель пустился в пляс по холсту, но натурщица тут же заёрзала на месте: —П-подожди, я же ещё не села поудобней! Как мне сесть для рисунка? — Так, как тебе больше всего удобно. Можешь даже лечь. — Что бы я уснула и ты потом делал со мной всякие непотребство?! Ни за что! — Тогда сядь... Просто удобно сядь... Наото терпеливо глядел, как девушка удобнее мостится в углу дивана. В очередной раз его поразила бурная фантазия девушки: «О чём она вечно думает? Это она извращенка, а не я...» — свои доводы он не высказал, ведь побоялся нарушить воцарившейся покой перед мольбертом — Нагаторо наконец уселась и с серьёзным лицом глядела на художника. Взгляд, неожиданно хмурый, его рассмешил. Наото стал смеяться вдоволь. — Эй, чего надрываешься?! Тебя побить, или что?! — Ох, просто... Ты чего такая серьёзная? Расслабься, всё хорошо. — Конечно хорошо, я просто серьезно подошла к делу! — Я очень рад, спасибо... — он не выражал никакого беспокойства, злорадства, а излучал мистической спокойствие, когорго девушка ещё не видела. Добавил, — Это много для меня значит. Уж к такой улыбке этого скрытного художника Хаясэ не была готова, даже нужной колкости не нашлось в миг опустевшей голове. В клубе воспарил аромат сакуры, хотя пора её цветов давно прошла и ныне на ветвях лишь зелёные листья. Когда они вот так рисуют в мире творятся странные вещи... — Тебе ведь сейчас комфортно? Ты расслабилась? Вот и расслабь лицо тоже. В этот раз я хочу нарисовать тебя умиротворённой. В моменты их сражений один на один, где вокруг больше никого, всегда в мире что-то происходит, но кажется, будто на самом деле замирает. — Хорошо... Скоро настанет лето, но в комнате, где пахнет свежими красками и только что нарисованные картины обдувает майский ветерок, развернулась весна, такая розовая, кукую Япония никогда не видела. В городке на берегу моря, за грядой зданий, за школьным забором, за большим окном, в этой клубной комнате затрещала беззвучным искрами магия людская — точно сакуры лепестки. Девушка откинулась на спинку дивана, упиваясь комфортом, и смотрела на улыбчивого художника, который и её рисовал, и не создавал ни одной причины для издевательств над собой, даже наоборот... Слишком наоборот. Сегодня на её щеках, изрядно утративших загара за зиму, безустанно танцевал румянец — это началось, как только она увидела Семпая в коридоре и до сих пор; вряд-ли краснота уйдёт даже после затяжного творчества, ведь Нагаторо фантазией своей не давала той угаснуть. Каждый день думала о чудном художнике, пыталась скрытно явить его секреты, а он! Её же волей, тот пробрался в мысли и день ото дня рисует там картины, заставляет думать о себе! Хаясэ нравилось многое: его улыбка, смех, лицо, картины, интрига и загадочность, поведение и голос, мысли и действия, но ей не нравилось всего две вещи, а именно ужасные очки, и то, что он ей нравится... Сердце глупый орган. Нельзя заставить его не трепетать, когда тебя всю рисуют каждый день, когда тот острый взгляд скользит по коже, словно кубик льда, когда с тобой говорит юнец без скрытой в словах цели, мыслей, чувств — просто, с Семпаем очень просто, но тревожно! Мозг сковал глупое сердце, ведь нельзя, ни за что нельзя видеть в обыкновенной улыбке юноши цветы, а в его движениях кистью солнечные лучи, нельзя, пока не узнаешь его лучше — художник загадочен, не тот за кого себя выдаёт, Нагаторо давно нашла этому доводы, и спешила найти истину, но с чего вдруг девочка стала бы так рьяно интересоваться жизнью почти неизвестного ей юноши? Она что, сталкер? Потому Хаясэ определилась с целью — определяется каждый раз, когда он её рисует — она будет раскрывать секреты постепенно, как ниндзя, как шпион в розовом кимоно, укрытый лепестками цветущей сакуры. Как Наото игнорирует её затянувшиеся нападки, так и она забудет о грузе лепестков на плечах — миссия о раскрытии личины юноши началась сегодня, решила Хаясэ, доселе была лишь подготовка, а сегодня наступит час решительных действий. Она собралась духом, стряхнула с розового кимано надоедливую людскую магию, и... Ничего не сделала. Её рисовали, потому сидела без движения. По ту сторону мольберта художник был занят — творил свой Магнум Опус. Левая рука скользила по холсту, разнося краски от края до края стройной фигуры и получалась просто замечательно. В отличии от своей натурщицы, Наото ни о чём не думал, вместо полей вишнёвых деревьев перед ним была всё та же комната, всё то же её убранство, новенький диван, и Хаясэ. Больше ничего. Всё за окном и за дверью утратило краски и выцвело, стало белым, словно мел — те цвета перекочевали на его палитру, помогая уж шестой раз за их с Нагаторо недолгое знакомство запечатлеть её в безмолвной картине. Он смотрел на девушку часто, даже очень как для того, кто рисовал её столько раз — он помнил каждую детальку, каждый сантиметр её кожи, но всё равно смотрел. Сегодня в комнате была совсем другая атмосфера, сегодня кисть ложилась по-иному. Хаяса находилась в комфорте, значит могла сидеть неподвижно долго-придолго, потому и художник не спешил, вкладывая в рисунок душу, а не лишь знания и навыки, как обычно. Сессия художества длилась дольше обычного. Натурщица не часто прерывала поток искусства художника, но без периодических разминок не могла. К удивлению Наото, она ни разу не попыталась взглянуть на промежуточный результат — видно, надеялась узреть сразу всю картину. Это стало для него вызовом, ведь если нужно закончить сегодня, то придётся сидеть до самого закрытия школы, до ночи. Он предупредил об этом девушку, но та даже не колебалась с ответом. И рисовали они картину долго, правда до самой ночи, а когда закончили, выдохнули с облегчением: — Готово. — Ура! — Нагаторо подорвалась с дивана, но не учла затёкшие конечности, потому бойко пошла к мольберту, но в пол скорости. Результат её, конечно, не удивил, ведь она знала, что картина будет прекрасна; та её очаровала и заворожила. Вновь с холста глядела милая Нагаторо, будто живая, будто готовая сорваться с ткани и на пару с ней настоящей дразнить Семпая. Она была замечательна в своей манере жить, будучи лишь краской, чему настоящая Хаясэ не могла перестать дивиться. Та нежно улыбающаяся, вальяжно развалившаяся на диване девочка заворожила свою реальную версию, а уж о художнике говорить не приходилось, даже ему: — Это лучшее, что я рисовал. Удивительно, что за сегодня успели... Хотя завтра я кое-что подправлю, когда высохнет. Он вёл диалог с самим собой, паралельно совершал мягкие мазки кистью, подкрашивая моменты нарисованные с явной спешкой. Сейчас, когда девушка, смогла оторваться от картины, она думала о следующем шаге... Шпион в розовом кимоно понял, что нет резона пользоваться тактикой на истощение — получается закрытая дверь, непробиваемая; тактика выжидания тоже не подходит — слишком долго... Увидя эту картину, поистенне самую прекрасную работу Наото, она не могла избрать иного нападения, как самого резкого, самого открытого и самого эффективного. Это перечило её планам, но гора лепестков так давила, что девушка ничего не могла поделать. Пока художник мерно неспеша подкрашивал картину, прозвенел звонок, уведомляющий о закрыти. Рупоры тотчас разнесли просьбу покинуть территорию школы всех заседевшихся. Наото вздрогнул, уж хотел было предложить Нагаторо сопровождение по тёмным улицам, как почувствовал внезапное тепло на щеке. К сожалению, длинные волосы закрыли всю красоту этого действия, и лишь немного тёплых девичьих губ коснулись цели — его щеки. Наото подскочил, держась за поражённое внезапной нежностью место: — Т-ты чего?! Девушка уже успела поднять сумку и подскочить к двери на выход: — Это твоя награда, радуйся! — показала язык, распахнула дверь, и убежала быстро, очень. Он бессильно упал на стул, смущённый до кончиков ушей. Наото думал, что сегодня-то победил, одолел бестию, ведь почти не видел от неё издевательств! И картина вышла замечательной! Хачиоджи круглый победитель! Но реальность оказалась иной — его разбили в пух и прах одним точным, прямым ударом в щёку. — Я отомщу тебе... Нагаторо... К большому сожалению Наото, это лишь первое поражение на пути к сладкой мести. ---------- Дыхание Искусств — Так мягко~ — Прекрати... — Как овечка! — Прекрати. — Хотя, скорее баран. На словах Хаясэ никогда ничего не понимала, в учёт брала только действия, поэтому Наото отлип от спинки дивана и согнулся, однако загребущие смуглые ручки и так достали его кудри. — Хва-а-атит... — взмолил, но стоящая за диваном девушка будто не слышала. Она продолжила запускать пальцы в запрещённую школьными правилами причёску. Густые каштановые волосы юноши приятно обволакивали пальцы и поражали упругостью в купе с мягкостью. Они пахли каким-то мужским шампунем и кондиционером. Нагаторо расплылась в улыбке, понимая что Семпай хорошо следит за собой, и не имеет ничего против того, чтобы она вот так бесцеремонно игралась с его оградой от внешнего мира. На самом же деле он был против, но ничего поделать не мог, встань — сядешь обратно, потому как бестия позади потянет за волосы. А ещё, порой, когда пальцы с аккуратным маникюром касались кожи головы, по телу проходила молния... Наото не сильно сопротивлялся, и в какой-то момент девушка это отметила: — Что, приятно, Семпай? — наклонилась к уху и специально пару раз сильно провела пальцами, будто делая массаж. Наото извернулся и спрыгнул с дивана: — А ты как думаешь?! Давай-ка я тебе так сделаю! — Даже не думай! — Хаясэ ловко уклонилась от ладони. — Знаешь сколько я времени трачу на причёску? — Не у тебя одной волосы длинные, мне теперь расчёсываться нужно! — Зачем? У тебя и так кудри! — Что ты за девушка, раз не знаешь такого... — он сел около мольберта и начал расчёсывать волосы расставленными пальцами. — Нет расчёски? Могу свою дать. — Это негигиенично. — Ой, точно, вдруг на неё попадут твои блохи! Наото хотел резко возразить, но словил себя за последнее звено ускользающей цепи. Нагаторо этого и добивалась — потеряй спокойствие и он принадлежит ей. Потому парень подумал и ответил: — Если бы они у меня были, то ты уже стала бы блохастой. Девушка исказилась в лице: — Фу, я же трогала твои волосы! — Ха-ха! Вот ты и попалась... Нечего руки распускать. — Да кому ты нужен? Я пойду руки помою! Мерзость! — Это тебе не поможет... — сказал Наото уже в захлопнувшуюся дверь, — Она правда пошла мыть руки? — обиделся бы, восприняв такое действие за оскорбление своей чистоплотности, но зная Нагаторо, не станет — девушка вечно переводит шутки в реальность и наоборот. Примерно так и проходили их школьные будни после той самой, многозначной «награды» за рисунок. Хаясэ будто и не делала того, будто совсем забыла, а Наото стал мягче, ведь никак не мог прийти в себя... «Кого попало не целуют!» — скандировало внутреннее «я» все те дни, но с маленькой поправкой, мол поцелуй был в щёку. Это событие встряхнуло парня и заставило думать о многом, но больше о том, когда же Нагаторо снова посетит его клуб. С тех пор он проигрывал каждое противостояние и это очень раздражало. Наото хотел уровнять число побед и поражений, но в последнее время его исказительница сама неуловимость, юркость, неприступность во всех смыслах. Желание мстить кипело, но всё вокруг, даже сам юноша, мешали. Нагаторо вернулась почти сразу, умывальники находились не так далеко, с пальцев капала вода. — Ты правда ходила мыть руки? — Мерзкий, блохастый Семпай... — Я обижусь. — Ой-ой-ой, бедняжечка. — ...И больше не буду тебя рисовать. Нагаторо, садясь на диван, вздрогнула, но быстро восстановила самообладание: — А кого будешь? Гномиков и кактусы? — указала на небольшую кучку тубусов с натюрмортами. — Я же знаю, что ты рисуешь только меня, ведь я само добродушие и позволяю тебе на себя смотреть! Кто ж захочет быть нарисованной семпаем-извращенцем? Под конец речи Нагаторо, столь надменной и наглой, Наото скривился в лице. Он не знал чего ответить. По-сути, она была права, ведь хоть он и мог попросить Шиномию стать натурщицей, но отвлекать первую по успеваемости ученицу в школе, особенно если та усиленно готовится к поступлению... — Молчишь, Семпай? Нечего ответить? Больно признавать, но возразить он не мог. Терять натурщицу, если рассматривать ситуацию с серьёзной стороны, нельзя — слишком велик интерес к рисованию живой природы, нежели мёртвой. — Да... Нечего возразить. — Так и знала. Радуйся моему вниманию, хемпай! — Конечно... Госпожа. — Э-эй! Мерзость! — но, всё же, Наото не был до конца беззащитен. Удачные моменты для контратак находились чаще, чем никогда. — Ты отвратителен, Семпай. — Я? Ты сама просила тебя так называть. — Не было такого! — Было. Даже заставила меня на колени встать. — Ты сам это сделал! Ты са... мас... как же... — Мазохист? — Да, мазохист! Повисла тишина. В очередной раз девушке «помог» издеваться объект издевательств, при том с заморским словом, которое она всё никак не могла запомнить. Наото засмеялся первым, а за заразным смехом вскоре последовала и Хаясэ. Такое тоже происходило довольно часто... Посмеявшись, девушка села на диван, художник тоже, но поодаль. — От общения с тобой и правда чувствую себя мазохистом... Она собиралась подшутить над этим, но резко остановилась, а когда подумала — надулась жабкой и пробубнела: — Будто бы всё так плохо... Наото не ожидал такой реакции, но очень обрадовался, когда её увидел. Спокойной и слегка обиженной Хаясэ выглядела очень мило. — Я утрирую. — он потирал щёку пальцем, будто указывал на конкретное место. — Бывают и приятные моменты. Девушка покрылась пунцовым до кончиков ушей. Румяна на смуглой коже выглядели слабо, но очень привлекательно. Наото сдерживал коварную улыбку — попал точно в цель и наконец одержал победу, ведь девушка перед ним замялась, вся покраснела, поступила взгляд и сжалась, смущённая донельзя. Он и не думал, что этим так её смутит. Вдруг, она подсела ближе и взглянула снизу-вверх: — С-семпай... Нагаторо выглядела смущённой... и очень взволнованной: сложила руки вместе, а глазки бегали, стараясь не смотреть на Наото. Он опешил и напрягся. Их лица разделял жалкий десяток сантиметр, отчего парень нервно сглотнул. — Д-давай... — Ч-что? — Д-давай встречаться! Она смотрела полными смущения и беспокойства глазами, щёки розовели с каждой секундой... Наото был таким же — огорошила, будто молнией ударила! Он как рыба рот раззевал и всё-таки выдавил: — Н-нагаторо, так внезапно... Ты чего? Это... ну... — Я тебе не нравлюсь?.. — она сказала так грустно, брошено, а после отвернулась. — Н-не в этом дело, мы ведь... — и тут до Наото дошло. Хаясэ слегка дрожала, почему же? Он покраснел до бела и начал считать ей рёбра: — Ах ты мелкая зараза! — Ха-ха-ха-ха, видел бы ты своё лицо! — одночасно она заливалась хохотом и отбивалась от попыток Наото её щекотать. — Лицо-хах, девственника! Ах-ха-ха! — Завались! Хватило тебе смелости! — Хи-хи-хи, сейчас умру! А ты поверил! — Нагаторо соскочила с дивана подальше от очень уж болючих щекоток, — И что значит твоё «н-не в это дело...» — скопировала смущённыц голос юноши как могла криво, — Я тебе нравлюсь?! Фу, мерзость! — Это ты — мерзость! И я не то имел в виду! — А что тогда? Как я могу не нравится хикки задроту? Не смеши, девственник! — Я не девственник... — Что ещё расскажешь? Коровы по небу летают? — Сейчас ты со второго этажа полетишь! — Ой-ой-ой, угрозы от девственника-семпая, который поверил, что я ему призналась?! Вот это да! Наото громко вдохнул и постарался успокоиться, — Кхм... Чтоб ты знала, я завязал с отношениями и с девушками больше не встречаюсь. — на зло, он оговорился и осознал это слишком поздно... Нагаторо прыснула и залилась хохотом. — Я сейчас лопну! Её собеседник молчал. Чем больше он говорил, тем глубже копал себе могилу. — Говоришь-хах, с девушками не встречаешься? А с кем? С мальчиками?! Ха-ха-ха! Почему-то, в последнее время всё сложнее и сложнее уживаться со своей натурщицей. То ли она стала ловче в словесных битвах, то ли Наото поддатливие. — Я оговорился... — Голубок! Какая мерзость! Он, пока смуглянка потешалась, подумал над этим и отметил свою мягкость. Тот поцелуй из-за картины резко изменил образ Нагаторо в глазах и на бумаге, теперь не ясно было кто она и почему, что хочет, раз делает такие броские вещи, и чего она на самом деле желает добиться с помощью издевательств. Кнут и пряник? Много первого и мало второго? — Ой, Семпай, ты в последнее время такой забавный! — Отстань. — Го-лу-бок! — Ох, как сложно.... Но сколько себя не спрашивал Художник, ничего не слышал в ответ. Издевательства — это близость и раскрепощённость в его компании, или всё же желание потешить своё эго? Наото не знал, тот поцелуйчик внёс коррективы в прежнее виденье нарушителя его спокойной жизни, и это раздражало. Никогда прежде он не встречал таких буйных, активных девушек, как Нагаторо, потому не знал что делать, а в нынешней ситуации тем более. Привычка решать споры не словами, но делом, давно привеяна и жива до сих пор, но с девушкой-то что делать? Особенно когда её мотивы не ясны? Ему надоело и он остыл: глубоко вздохнул, сел к мольберту, поцепил ватман на кнопки и принялся выливать на бумагу своё негодование вперемешку с непониманием. Через секунду, перекрыв тонкий смех девушки, в комнате послышались тяжёлые штрихи. — Семпай, а, Семпай, ты неужто обиделся? — по тягучей тишине после вопроса стало ясно — включён режим игнорирования. — Мистер «я больше не встречаюсь с девушками», не обижайтесь пожа-а-алуйста! — подскочила к мольберту и начала обходить Художника кругами. Тот сосредоточился на зарисовке из собственной фантазии. — Знаете, Мистер... — она стала за спиной Наото и шепнула на ухо, — Может, вам нужен ещё один поцелуйчик?.. — она возлагала на этот приём много надежд, поэтому крайне удивилась, когда заметила абсолютный холод; он даже не шелохнулся и продолжил рисовать вычурный узор. — Э-эй, не игнори- — Знаешь, Нагаторого... В тот момент, когда Наото удосужился ответить, в комнате заиграла знакомая мелодия. — Ой, это наверно из клуба, одну минуту! — гиперактивная девушка двумя прыжками оказалась у своей сумки и ответила на звонок. После недолгих последовательных «Да-да», она бросила смарт обратно и ответила: — Я отлучусь ненадолго, вещи тут оставлю. — Хорошо. — Кстати, ты что-то хотел сказать? — Я хотел... Нет, ничего. Не важно. — У-у-у, темнишь, Семпай... Я вернусь и всё-всё распрошу! — и вышла из клуба, одарив напоследок художника до боли милой, предвкушающей и всепростительной улыбкой. Наото провёл её глазами, а когда ролики на раздвижной двери умолкли, облегчённо выдохнул. — ...Откуда ты такая взялась? Бестия. Негодяйка. Дура. Загоревшая гяру... Блин! — Хачиоджи умостил лоб на ватмане, осыпая тишину лёгкими ругательствами. Фраза «Я больше не буду тебя рисовать», была как никогда близка к облечению звуками. Он едва не сорвался, едва не наговорил гадостей в ответ — стоило бы, если бы только во всех тех издёвках виднелось искреннее желание навредить, или обидеть, а его там не было! Лишь поддеть, чтобы продлить и без того вечный диалог. Юноше просто надоело быть проигравшим и лишь удача спасла его от секундной победы, но в одночасье большого поражения. Он ругнул себя, а когда остыл, смял бумагу со спиральным узором и не глядя забросил в мусорку. — Блин, там же вторая сторона чистая... Ладно. Успокойся, Наото, успокойся и думай! Как её победить? — ходил взад-вперёд с рукой на подбородке. Череда поражений, вместе с сегодняшним попаданием в красную зону, начала изрядно надоедать и не оставалось ничего иного, как думать над планом. «Нужно сделать, как тогда, чтобы смутить... Может порнушку принести? Хотя, второй раз вряд-ли сработает... Что делать?» — он размышлял долго, ходил кругам, и до чего-то бы додумался, но мысли на высокой точке оборвал шум роликов двери и незнакомый, девичий голос: — Извините за вторжение! — За вторжение! — повторил другой голосок, но потоньше первого. — Добрый день... — в комнату вошли опрятного вида девушки: первая была ростом лишь чуть ниже Художника, с огненно-рыжими, непослушными волосами в пояс и надменным выражением лица. Вторая выглядела безобидно, по сравнению с подругой похожей на хулиганку — милые золотые косички, скудно выраженная заячья губа, большие круглые глаза. Их объединяло несколько черт гяру, по которым Хачиоджи и понял, кто же заявился к нему в клуб: обе не стеснялись выражать себя и свои богатые формы одеждой по текущему писку моды (короткие юбки, побрякушки тут и там); ещё лёгкий, слегка перечащий уставу школы макияж, но главное, ведь Наото в пошлом эксперт по девушкам данного фасона, их лица украшали предвкушающие улыбки, точно как у Нагаторо. Парень окинул их взглядом, лишь мельком задержавшись на местах, где рубашки особо натянуты, но ничего сказать не успел. — Так это ты, тот самый Семпай, о котором вечно тараторит Хаячи? — рыжая, высокая девушка сделала шаг вперёд и запустила руку в карман юбки. Она вела себя с львинной долей хулиганства. Вторая коротко поддержала: — Вечно тараторит! Наото слегка растерялся, когда осознал кто перед ним: — Вы подруги Нагаторо? — Балл за догадливость, Пайсем! — Догадливый! — П-пайсем?.. Ладно, что вам нужно? — Собственно, Нагаторо и нужна. Сумку вижу, а её куда дел? — Украл Хаячи! — ...Ей позвонили из какого-то клуба и она ушла. Рыжая возмутилась: — Аргх, опять клуб плавания её эксплуатирует? Задолбали! Беленькая добавила: — И когда она вернётся? — Сказала скоро, вещи же оставила... Не знаю. Девушки любопытно осматривали комнату — уютный, мягкий и большой диван они заметили сразу; плюхнулись на него в унисон, развалившись как подобает царевнам: — Значит мы тут подождём. — Подождём! Рыжая говорила, а та что поменьше поддакивала. Они обе улыбались ехидно, с явным вызовом для хозяина помещения, мол: «Попробуй, выгони!». Наото не мог сдержать удивления от наглости вторженок, даже слова не получилось вымолвить, а те восприняли молчание за знак ожидаемого согласия: — Ты рисуй-рисуй, мы будем тихонько. — Посмотрим что тут у нас... — девушка с хвостиками не долго сидела и сразу же отправилась исследовать клуб на предмет интересностей. Она с любопытством осматривала картины на стенах, гипсовые бюсты и разбросанные повсюду кисточки с красками. Рыжая лиса, тем временем, достала смартфон и включила какие-то видео увеселительного характера, громкость звука при том, она уменьшать не собиралась. У Наото дёрнулось веко, оккупация его клуба произошла быстрее чем за полминуты. — Девушки, я бы позволил вам... — начал он, но заметил, что никто не обратил на него никакого внимания, — Девушки! — те сразу оторвались от своих занятий, — Говорю, ведите себя тихо, если хотите ждать Нагаторо здесь и не отвлекайте меня. — Я вообще молчала! — возмутилась блондинка, вертя в руках бюст Платона. — Мы очень тихие, Пайсем. — ответила рыжая как раз в тот момент, когда из видео на её смартфоне раздался жутко громкий смех. У названного «Пайсемом» дёрнулась уж второе веко. — Нагаторо может и задержаться. Идите погуляйте, она вам позвонит. — Нет-нет, Пайсем мы тут подождём составим тебе компанию, вдруг она вернётся как только мы свалим? — Ничего страшного, догонит... — говорил с явным недовольством. Чем сильнее росло негодование Наото, тем ярче ухмылялась рыжая. — Не хотим мы лишний раз туда-сюда ходить, и так набегались. — Не хотим! — поддакнула вторая и засветив трусами, перемахнула через спинку дивана, чтобы сесть к подруге. — Ой, он на мои трусики пялился! — Эй, Пайсем, а ты берега не попутал? То, чем они занимались прямо сейчас нельзя назвать ничем иным, как издевательством — на сей раз, в отличии от уловок Нагаторо, слова и действия были направлены как раз к тому, дабы развлечься. Наото не знал этих девушек — Бога поблагодарил за отсутствие Сакуры — но терпеть издевательства больше чем от одного субъекта он не намерен, подобное слишком затянулось. — Так! — рявкнул он, — Ещё хоть один звук и вы обе будете за дверью. — Пайсем а ты чего тако- — Я предупредил! В клубе исскуств все либо ими занимаются, либо помогают ими заниматься. Бездельников здесь нет, поэтому сидите тихо, — угрожал пальцем. — Хо-хо, а Пайсем не такая рохля, как описывала Хаячи! — Грубый! — Раз здесь нет бездельников, то почему Нагаторо тут вечно торчит? Нечестно получается, дружок. Или ты втрескался в неё и позволяешь тут тусить?! Ха-ха! — Втрескался в Хаячи?! — младшая загорелась и засветилась, словно солнце. На её лице настолько ясно выражались интерес и предвкушение, что изумился Наото и ответил: — Я так не думаю... Хотя сегодня она мне признавалась. — Ч-что?! — Не может быть! — Конечно не может, это была шутка, — развёл руками Хачиоджи, — Если без приколов, то она моя натурщица. — Ч-что?! — Не может быть! Их реакция была ровно такой, как и секунду назад. Наото словил сбой в матрице и застыл. Девушки залились хохотом: — Ты смотри какой серьезный! Вот болтун! Нам она-хах-новорила, что потешается над тобой и пару раз, только из-за твоих мольб, позволила себя нарисовать! А тут тебе и признавалась, и натурщица! Я сейчас лопну! — Врун! — обе заливались хохотом, а юноше было не до смеха. Ладно «потешается», но чтобы их почти каждодневные сеансы так обозвали и принизили? Как для художника, подобное словно красный флаг для быка: — То есть вы хотите сказать, что с десяток эскизов и три написанных с неё картины, это пару раз? — в голосе отдало сталью. Девочки умолкли, ведь доселе безобидный, хоть и грубоватый, юноша смотрел крайне настораживающе, даже злобно. — Картины? — спросили те в унисон. Наото молча подошёл к стелужу с холстами и взял два полотна, затем развернул их к девушкам. На них взглянули две прекрасные, самобытным стилем нарисованные Нагаторо. Холсты были огромны, а сами изображения Хаясэ поражали своей деталезированостью. Сидящим на диване хулиганкам сперва не поверилось, мол эти картины нарисовал человек, который их держит, но лишь сперва. Наото огрызнулся, в голосе рябела обида: — Это для неё пару раз? Эти два исписанных холста и третий в подсобке — «только из-за моих мольб»?! Все ватманы с рисунками карандашом — что это? Просто «пару раз»?! — он сжал деревянные верха холстов до побелевших пальцев. Это было не сколько обидно, сколько возмутительно. Это по-настоящему задело! И пока Наото не разразился большим злом, рыжая перебила: — Н-да-а-а, тут точно не «пару раз»... Ну, не расстраивайся, Пайсем, подумаешь, приврала перед подругами! Ну, или проигралась с твоими чувствами, кто знает? — сказала, злорадно хихикая в кулачок. На сей раз девушка с косичками промолчала — беседа стала слишком нечитаемой для бездумного ребячества. — Выйдете-ка отсюда. Я сам подожду Нагаторо... Поговорим. — Э-э-нет, Пайсем, мутный ты какой-то, нельзя тебя с Хаясэ оставлять. — Нельзя, мутный! — Прошу по-хорошему. — Ой-ой, разозлился? Давай сразу по-плохому, сэкономим время и повеселимся! — сидя на диване, Рыжая потирала костяшки и хрустела пальцами. Хачиоджи задумался, играя желваками. — Что, струсил, Пайсем? Вот и верно, даже твои толстые очки не скроют фингал, который если что, я тебе... — он, минуя громкие слова, молча обошёл диван. Не успела Рыжая ничего сделать, как Наото подхватил её кроткую подругу за подмышки и подкинул вверх. — Ва-а-ай!!! — Й-йоши! — Значит тебя Йоши зовут? Выметайся, Йоши. — он каким-то неведомым девушкам способом, подкинул её вверх одними лишь руками, перевернул, а затем взгромаздил себе на плечо, как мешок риса. — Гамо, спаси меня! — белеяла девочка. Званная на помощь успела только подняться с дивана, как её подругу уже вынесли в коридор и захлопнули дверь перед её носом. — Слышь, а ты не охренел, Пайсэм?! — А тебя, значит, Гамо звать? — Для тебя я боксёрская перчатка, груша-сэмпай! — Да? Может ты сама выйдешь? Не хочу вздорить с хрупкими девочками. — Попробуй выпроводи! Я покажу тебе хрупкую девочку... — Рыжая, предвкушающе лыбясь, стала в стойку, боксёрскую, и приготовилась защищать своё новообразованное место в клубе... В комнате находилось двое. Йоши тем временем сычевала в коридоре, замерев у двери. Её рука застыла у дверной ручки, в ожидании пока Гамо попросит открыть дверь, чтобы вынести тушку Семпая. Она естественно знала о звании своей подруги, как сильнейшей девушки в спортзале, потому была уверена в будущей забавной сценке, когда она открывает перед Гамо дверь и та выходит с поверженным очкариком на плече. Ситуация казалась ей до коликов смешной и она ждала... Вскоре, как короткие фразы затихли, настала тишина, а затем, внезапно, очень громкая возня, тяжёлые и быстрые шаги. Из-за двери донеслось: — Ах ты! — это был голос Гамо, полный удивления. Йоши ждала звука удара и чего-то такого, но раздавался лишь шум суеты и удивлённые вскрики её подруги. Напряжение пробежало каплей пота по круглому личику. Вопрос: «Что там происходит?» — уже был не таким очевидным. Больше всего беспокоило отсутствие голоса Семпая, а лишь шипение подруги: — Зараза очкастая! «Ну ничего!» — думала Йоши, — «Юркий наверное очкастик, поймать не может! Сейчас-сейчас Гамо его ка-а-ак...» — мысли оборвал приглушённый дверью вскрик подруги: — Ах! Пусти меня! — Йоши передёрнудо от головы до пят. «Гамо проигрывает?!» — готовая влиться в битву, она резко распахнула дверь и запрыгнула внутрь. Девочка действовала быстрее, чем думала, потому от неожиданности завалилась вперёд и упала лицом прямо в грудь Гамо, которая неожиданно стояла у самой двери; Йоши там и обмякла. — Хватит мне в сиськи слюни пускать, помогай! Девочка опомнилась и опрянула от мягкого царства. Она окинула взглядом по сторонам и нигде не увидела Семпая, как вдруг заметила, что руки её подружки заведены за спину. Оказывается, художник там и находился — держал одной рукой Гамо за воротник, а второй скрепил её запястья и не позволял делать что-либо. — Скрутил?! Ты кто вообще такой?! Йоши стала в боевую стойку, но не из бокса, или дзюдо, а из какой-то манги — напоминала цаплю. — Всё-всё... — сдерживая хохот ответил Наото, — Тебя-то, Йоши, мне ни за что не победить. — он отпустил Гамо, которая мгновенно развернулась с явно недобрыми намерениями. Художник закрылся руками: — Хватит, уже не смешно! — Архг! — прозубоскалила та, — Как ты это сделал?! Откуда у задрыпанного художника столько силы?! Хаячи точно о тебе рассказывала?! — Во-первых, сама ты такая, а во-вторых, каждый художник должен быть готов к приходу хулиганов, которые посягнут на его спокойствие! Йоши хлопала глазами, молча глядя за диалогом. Гамо возразила: — Да чёрта с два мы хулиганы! Мы просто пришли посмотреть где Хаячи вечно тусуется без нас. Надоело уже... Специально подкараулили момент, когда она выйдет и забежали сюда. — Так во-о-от оно что, — протянул Наото, глядя на боевую школьницу, которая точно с недовольством приняла своё поражение. — Лучше скажи, ты точно художник? Всё эти финты, работа ногами? Это из карате, или... — Тебе знать необязательно, — прервал Наото, — А теперь берите свои сумки и идете куда подальше, хорошо? — Тц... Пойдём, Йоши. — П-пойдём... К этому моменту довольно молчаливая девочка вместе с Гамо подошли к своим сумкам и недовольно вновь умастили их на плечах. Семпай держал им дверь открытой, приглашая выйти в коридор. Девушки отметили холодок и задумчивость в его глазах, скрытых толстыми стеклами очков, и поплелись на выход в расстроенных чувствах — не вышло сделать сюрприз подруге! Наото глядел им в спины, облегчённо вздыхая в сердцах. Он окинул взглядом слегка взъерошенный пришельцами клуб, заметил у стойки картину с Нагаторо, и почувствовала, как по телу пробежала молния. — Стойте, девчонки! — он быстро нагнал обернувшихся Гамо и Йоши в коридоре. — Чего тебе, Пайсэм? — У меня одно небольшое дело... 2 В школе Кадзехая клуб плавания, лёгкой атлетики и дзюдо занимают лидирующие места как по количеству участников, так и по показателю эффективности-полезности для репутации и авторитета школы. Поэтому данные клубы начинают свою сезонную деятельность раньше остальных — клуб плавания, к примеру, уже в конце весны чистит бассейн для занятий под открытым небом, хотя обычно все делают это летом. Не смотрян на будущие дожди и ураганы, возможные похолодания и ветра, верные своему делу школьники, на чьих плечах лежит репутация школы, занимаются своим делом без жалоб. Сегодня был как раз тот день, когда клуб пловцов чистил бассейн после простоя. Нагаторо шагала по коридору, потирая околевшие руки: «Я думала мне расскажут план тренировок, а не заставят бассейн чистить!» — так как она не состояла в клубе официально, а лишь помогала с тренировками, то не нуждалась в клубной активности, а тут внезапно, как гром среди ясного неба, ей всучили швабру и тряпку со словами «шкряби и мой». Хаясэ планировала вернуться в клуб почти сразу, но пропала на долгие часы и потому она спешила — возможно Семпаю нужно домой, а она оставила все вещи у него в клубе, заставив ждать. Неловкость ситуации заставила перебирать по лестнице сразу за две ступеньки. Нагаторо вошла на второй этаж и как только завернула за угол, увидела Фукуду-сенсея в своей извечно мятой рубашке. Он зашёл в клуб рисования, не заметив её. Разыгрался нешуточный интерес — о чём же болтают кутор и вице-президент клуба? Хаясэ тихонько подошла к двери и вслушалась. Изнутри доносились голоса: — ...Рисуешь методом Рейли? Неплохо, неплохо. Выходит очень мило, Наото. — Мило? Хах, вы меня раскусили, учитель. — Я на то и критик, чтобы раскладывать искусство по полочкам... В следующий раз пробуй рисовать без контуров. — А-а? Без контуров? Это же трудно... — Естественно, просто нарисуй себе шпаргалку в тетрадке и ориентируйся по ней. Поверь, это действенный метод набить руку. — Хорошо, в следующий раз я попробую! — Эх, неплохо ты устроился, Наото. — Думаете, сенсей? — Столько прекрасного можно перенести на холст... Определённо везунчик. — Нагаторо вдоволь насоушалась и решила более не изображать шпиона: потянулась к дверной ручке, как вдруг Фукуда продолжил: — У тебя великолепная натурщица, и на своём рисунке ты выудил редкую черту нашей школьной хулиганки... Её милую сторону. — Э-эй, хватит, учитель! И без того стыдно... — когда раздался голос Гамо, Хаясэ с дикостью распахнула дверь, а после, будто молнией пробило. Рыжая подруга сидела на диване, на её месте, и позировала для Наото. Мольберт был повёрнут к двери с изображённой на бумаге точно фигурой Гамо. Та сидела уперев руки перед собой, меж коленями, красная до кончиков ушей. Все обернулись на вторженку. Лицо Хаясэ отдавало сталью и пронзительным холодом: — Я помогала чистить... бассейн. Что здесь происходит? Гамо осознала в какой ситуация находится, поэтому постаралась объясниться, но не успела сказать и слова, ведь Наото громко заявил: — Я знаю как тебе трудно позировать, что мне приходится вечно умолять, а тебе проявлять снисхождение, — начал он монотонным голосом, не отрываясь от картины, а затем продолжил, глядя на Нагаторо. Он улыбался с издёвкой и до дрожи надменно, — Поэтому я попросил девочек побыть моими моделями и они с радостью согласились. — поставив акцент на нужном слове, он поправил очки и продолжил рисовать. В комнате заскрежетали искры. Йоши, сидевшая за художником и наблюдавшая творческий процесс, сжалась в половину собственного роста; даже Фккуда-сенсей неловко улыбнулся. Если бы лицо Нагаторо было небом, то по прогнозу был бы шторм — она лукаво, маскируя гнев от поражения, процедила: — Да-а-а? Вот так с радостью? Гамо подскочила: — З-знаешь, Пайсем, мы наверное пойдём, что-то не прикольно вот так сидеть и... — Нет-нет, сиди-сиди, я почти закончил эскиз! Ещё десять минут и я тебя отпущу. А Нагаторо пусть пока посидит, отдохнёт, ведь ей это было так в тягость. Хаясэ видела и слышала, как Наото смаковал каждое слово и ухмылялся, словно кот на сметану. Он не смотрел на неё, но точно знал каково выражение украшает загорелое личико девушки. Она закипела как вулкан, вошла в клуб и села на свободный стул, скрестив руки. Молча. Впервые за долгое время Хачиоджи одержал не обычную победу, а сокрушительную! Она признала своё поражение и капитулировала. Ситуацию так же дополнял учитель, который одним своим присутствием мешал побить художника. Фукуда прыснул, засмеялся и пошёл на выход: — Я вижу у вас тут развернулась художественная драма, ребятишки! Поду-ка я по делам... До скорого. — в двери он развернулся и хитро добавил, — Но аккуратнее Наото, не переборщи с натурщицами! И помни, что диван только для исскуств! — Идите уже, сенсей! Фукуда ещё никогда не выходил из клуба, не смутив своих учеников, это традиция. Когда дверь за ним закрылась, он отошёл недалеко, как услышал сдавленный крик своего подопечного. — Хах, я же говорил... — учитель достал телефон и быстро нашёл контакт Шиномии в мессенджере: Привет, Президент Здравствуйте, учитель Фукуда. О, быстро ответила! Я отдыхаю. Что случилось? Просто так, написать нельзя? Я покажу переписку учителю Кубо. Так я чего написал-то? Клуб снова живой, представляешь? У нас новенькие? Наото красоты навёл. Теперь там целый цветник! Он в клубе сажает цветы? Не знала, что он таким увлекается. Да нет же. У него модели — все девчонки! Поняла. И что? Как сухо =⁠_⁠= Рисовать одно и тоже, порой, надоедает. А Наото, к тому же, любит рисовать кого-то. Я к тому, что клуб снова дышит. Это приятно Зайду в скором времени. Посмотрю на его работы. Заходи-заходи, чаю выпьем! Позовём Кубо-сенсей? =⁠_⁠= ---------- Скучал, Смутьянка Из клуба изобразительных искусств доносился шум необычайной для оного суеты. Внутри происходила такая же непривычная столь спокойному месту сцена: — Стой, Семпай! Я тебе такое устрою, только попадись! — А силёнок-то хватит? Они снова бегали друг от друга, и снова Хаясэ догоняла — на сей раз она была вся красная, тяжело дышала, скалилась и выглядело крайне разьярённо-смушённой. — Ещё как хватит! Ты у меня сейчас попляшешь! — Тебе не хватило, Нагаторо? Знаешь же, что мне не трудно ещё раз тебя пощекотать~ Девушка дрогнула и напряглась всем телом — с недавнего времени, а точнее с тех пор, как в клубе стало больше натурщиц, Хачиоджи прознал о слабости Хаясэ, а именно о её нежности в районе боков. В тот раз он пощекотал её от безысходности и не придал значения тому, как та шустро обрубила все возможности прикоснуться к ней. Сегодня же, во время традиционной встречи после уроков, Наото вновь ощутил на себе поток издевательств, да ставший много мощнее — он попробовал прервать его щекоткой и на удивление, это получилось с сокрушительным успехом. Хаясэ не смогла выбраться из крайне сильных, по непонятной ей причине, рук, и попала в щекотливый плен. Она смеялась и вырывалась, крутилась и брыкалась, но художнику всё было не по чём, даже мольбы, сквозь девичий писк, не утолили его жажду слышать Нагаторо такой. Это и привело к нынешней ситуации. Они стояли на удалении друг напротив друга, оба взъерошенные; первая раскрасневшаяся от смущения и злая, а второй довольный, словно кот в сметане. — Э-это непозволительно! Кто тебе вообще разрешил меня щекотать?! Домогательство! Я обращусь в полицию! — Ой, как страшно~ — Извращенец! Кучерявый, очкастый, извращенец! — Разве не нормально для извращенца распускать руки? — Ты даже не отрицаешь? — Уж извини за правду, но все парни — извращенцы. Кто-то это скрывает, а кто-то нет. — Аргх, омерзительное! — Что естественно, то не безобразно. — Я выбью из тебя всё это! Слишком ты распустился в последнее время, Семпай... — Выбьешь? Ах, да, ты же дзюдоистка. Можешь попробовать, у Гамо, вот, не очень получилось. — Ч-что значит не очень получилось? — Вот у неё об этом и узнаешь. — Как же бесит! Не могу поверить, что они согласились тебе позировать за жалкое обещание отдать им их портреты! — А почему жалкое? Красивые же картины; какой человек не захочет себе такую? — Ты их просто подкупил! — Н-да~ — Вот ты какой оказывается... Злодей! Мерзкий негодяй! — Когда меня каждый день осаждают, я не могу остаться хорошеньким, уж прости. Это, так то, твоя вина! — Ах, ещё и моя?! — А чья ещё? Тебе было очень тяжело мне позировать и ты постоянно соглашалась на это с неохотой, как мне сказала твоя подруга, так что я решил немного облегчить тебе жизнь. И я ещё виноват? — Г-гамо и Йоши не могли такого сказать! — Может и не так сказали, но смысл понятен. — Врун и балабол. — Грубиянка. Злость и смущение улетучивались острыми словцами, и вскоре Нагаторо потеряла запал брать Семпая на залом. Она села на диван, скрестила руки, положила ногу на ногу и надувшись, отвернулась. — И ничего мне не трудно... — Что-что ты сказала? — Наото убрал пряди с ушей и сел к ней. Его острая улыбка заставляла Хаясэ дуться ещё сильнее. — И ничего мне не трудно позировать! Блин, я сказала что-то такое потому что... Потому что это смущает! — Пра-а-авда? — А ты как думаешь?! Конечно это смущает... И у каждого при слове «модель», или «натурщица», возникают странный мысли. — Во-о-от как... Значит тебе не в тягость мне позировать? — Н-нет, не в тягость! Дурак... Шуму поднял и даже моих подруг заставил... позировать. Ты целеустремлённый извращенец! — Сочту за комплимент, спасибо... Наото не менялся в лице, саркастичная улыбка была коронной фишкой этого дня, однако после слов Нагаторо, он знатно удивился: брови полезли наверх, а глаза ритмично захлопали. — А ты правда думаешь, что я так считал? Ты не шутишь сейчас? — А-а? — Если бы тебе не нравилось позировать, то бы этого не делала, Нагаторо... Я просто хотел тебе немножко отомстить. Твои подруги появились как нельзя вовремя~ — Ч-что ты сказал? — девушка изумлённо хлопала ресницами. — Что непонятного? Говорю, в этот раз победа за мной. Нагаторо ещё немного посмотрела на его каверзную ухмылку, а затем резко вцепилась в его бока острым маникюром: — Ах ты мерзавец! Чего я вообще перед тобой распинаюсь?! Получай! — но сколько она не давила, Наото не двигался с места и не издавал звуков, лишь кривился. Под её пальцами, за пышной рубашкой, вновь оказалось что-то непомерно твёрдое и неподдатливое. — Э-эй... Тебе вообще всё равно? И что это твёрдое у тебя под рубашкой? Там же у людей не должно быть костей... — Вообще-то, больновато... — он убрал её руки со своих боков, — У меня там печеньки, раскусила таки! — Эй, я серьёзно! — А тебе всё расскажи да покажи... И вообще, я на тебя обижен. Ты принизила мои навыки художника, которыми я очень горжусь. — отвернулся и скрестил руки, подобно Хаясэ ранее. — Ты посмотри какой обидчивый! Подкупил моих подруг и сделал их моделями, а теперь ещё обижаешься? Много в хикки задроте наглости! Тот подумал, повернулся обратно: — Вообще-то да, ты права. Позировать это трудно... Что-то я обнаглел в последнее время. — Ещё как! Настолько обнаглел, что без разрешения уже второй раз меня щекочешь... Тебя бы в тюрьму за это. — А ты надо мной столько издеваешься, что и тебя не грех посадить. — Мы были бы сокамерниками. — Я бы карцер попросился! — воскликнул Наото. Они посмеялись со внезапно получившейся шутки и продолжили: — Ты неженка, Семпай, моих настоящих издевательств ты не выдержал бы и минуту! А это всё так, дружеские подколы. — Нагаторо порозовела от собственных слов. Она не подала виду, как и Наото, тоже слегка смутившийся. — Дружеские? Не думаю, что друзья так общаются... — Кхм-кхм, не обольщайся! Будешь руки распускать я тебя побью и больше в клуб не приду, мерзость-семпай. Наото положил локоть на быльцу дивана и подпёр ладонью щёку, его улыбка стала поистине тёплой и довольной. — Хорошо, Нагаторо, больше не буду тебя трогать. Ни-ко-гда. Только в клуб приходи, ладно? Она отвернулась. Напускная злоба перечила румянцу на щеках. Сейчас лицо парня украшала сильная улыбка и лишь его уродливые очки заставляли отворачиваться в смущении, а не любоваться. — Я... я посмотрю на твоё поведение, Семпай. — Буду вести себя хорошо-о-о, — по-детски протянул, — Не хочется, чтобы из-за моей глупости ты перестала мне позировать... Тем более, если для тебе это правда не тяжело. — Отстань! — в подобные моменты, когда волей случая они меняются местами, Нагаторо ничего не понимает. Острое, прежде видимое ей пухлым, лицо Наото выражает бесконечную уверенность в себе, а слова того более — девушка теряется, ведь создаётся стойко ощущение, будто её пытаются «склеить», прямо как ненавистные ей парни около торговых центров, которое только и живут по принципу нанпа. — Теперь у тебя много моделей, поэтому можешь даже не просить! — Ну-у-у! Я хотел дорисовать девочек и сразу приступить к твоему портрету... Нельзя? — Наото скорчил умилительно-грустное лицо. Девушку жутко бесило, то как он сейчас с нею играется. — Нельзя! Вот если девочки скажут, что ты нормальный, то так уж и быть — позволю нарисовать... мою руку! — А-а? Только руку? — Слишком много я позволяла такому извращенцу как ты. — Ну ладно, руку так руку. — А-а? — Я столько раз тебя рисовал, что помню твоё тело в мельчайших деталях, поэтому... — не закончил Наото ведь его с силой ткнули под рёбра. — Ай! Больно! Ай! — и продолжали тыкать. — Ты чего?! — Извращенец! Ах ты хемпай поганый! Ни я, ни мои подруги больше сюда не придут! — П-почему? — Да кто захочет идти в берлогу к извращенцу?! Враг всех женщин! А уж после до него дошло: — Я не в том смысле, глупая ты! — Ты меня глупой назвал?! Вижу в тебе проснулась смелость! — Наото понял, что сейчас его будут бить за излишне острый язык, и перемахнул через бок дивана, однако чуть не полетел лицом в пол — запнулся о сумки. Он приземлился на руки в упор лёжа. — О-ой... — Ты в порядке? — Д-да, споткнулся просто. — Наото поднялся и поставил на место упавшие на бок сумки. — Кстати, а где Гамо и Йоши? — Хаясэ переключилась с наказания, ведь то сразу не получилось. — Они написали, что не придут сегодня. — Не придут?! А я их тут хотела подождать... Блин, нужно было сразу спросить. — Это ты вся такая усидчивая, а другим время нужно. Ещё никогда я не заканчивал картину с лица за один день, пока ты не пришла. — Ой-ой, говоришь так, будто до меня ты много кого рисовал. — Вообще-то да! — обижено отметил, — Я ещё в средней школе рисовал с натуры. Та засмеялась, прикрывая рот ладошкой: — Родители не считаются. — И ещё на первом году я рисовал своих семпаев из клуба, как и они меня. — Тебя?! — почти с визгом удивилась девушка. — Эй, это грубо! — Ты уж извини, хемпай, но зачем тебя рисовать? Может чтобы запечатлеть хикки задрота в привычной среде обитания? Хачиоджи, вопреки её ожиданиям, непонимающие уставился, а не разозлился: — Ты, так-то, уже прикасалась к тому, что они рисовали... — Ты о чём? — тем же непонимающим взглядом ответила Хаясэ. Юноша пребывал в немом шоке: «Она столько раз меня тыкала и даже щекотали, а до сих пор не поняла?!» — Ты умеешь притворяться глупой, когда нужно, да? — Сейчас ты у меня притворишься мёртвым, Семпай. — Молчу-молчу, просто меня удивляет, что ты до сих пор думаешь, что я хик- Внезапно, раздался школьный перезвон, а затем голос из рупоров: — Внимание, всем учителям и ученикам просьба покинуть территорию основного корпуса школы... Наото мысленно поблагодарил свою удачу, но проклял свою болтливость: — Точно, сегодня же короткий день; вот почему девочки не пришли... Пойдём домой? — Конечно пойдём! И что ты там сказать до этого хотел? — Да так, неважно... — он поднял свою сумку, а вторую подал Нагаторо. — Мутный ты, Семпай, мутный... — Ты даже не представляешь насколько. — И что это значит? Хаясэ кружила около Наото, пока тот закрывал клуб. Сегодня он казался совершенно другим человеком — с того момента как пощекотал её и впредь, Семпай отчего-то уверенный в себе, вечно каверзно улыбается и не даёт себя дразнить! Нагаторо глубоко задумалась над сегодняшними переменами, но их причины не смогла найти, пока они вдвоём выходили из школы. В тот момент, когда она задумалась над очередной загадкой — почему её пальцам снова больно от тычков в Семпая — тот прервал её на полумысли: — Нагаторо, ау-у-у... — помахал перед её лицом, отчего девушка вздрогнула. — Не пугай так, Семпай. — Я тебя напугал? Кажется, ты сильно задумалась. — Опасно с тобой со школы уходить... — Т-ты об этом думала?! Я, вообще-то, хороший человек, плохих вещей не делаю. — Верю. Ты ангел во плоти. — Вот спасибо! То-то я чувствую боль в спине — крылья режутся. — Ещё, к удивлению девушки, после того момента, как Наото обозначил свою «победу», заполучив лишних натурщиц, он стал много сговорчивее и болтливее; обычно разговаривает только она, но сейчас от юноши так и несло уверенностью — нельзя было даже издевательство каверзное вставить. Нагаторо с маху хлопнула его по лопаткам: — А-ай! — Нет там крыльев, обманщик. — Конечно нет! Ох, сильный у тебя удар... — Кстати, Семпай, сегодня ты прямо светишься, даже издеваться над тобой не получается. — Ты же говорила, что это дружеские подколы... — Да-да-да, именно они. — Вот же... Кхм, Сегодня я наконец получил игру, которую так давно хотел — с самого утра в очереди стоял! — он похлопал по своей сумке. — А, та игра для ма... со... Как там? — Мазохистов? — Именно так, для извращенцев! — Не буду даже спорить. Они шли неспеша, вдоль залитых весной улиц. Попытки девушки протиснуться сквозь невероятно плотный, появившийся толком из ниоткуда, щит доброго настроения парня проваливались с каждым разом. А всё потому, что Нагаторо толком и не говорила — настолько Наото оказался весел и жаден к общению сегодняшним днём. Ей казалось это удивительным и чуждым, но вовсе не в плохи смысле. Семпай снова удивил и снова показался с новой стопы; сюрпризом так же стало то, как он защитился от духоты, привычной для конца весны: — Жарко... — Наото достал резинку из нагрудного кармана и подвязал волосы в высокий хвост. Волнообразные кудрит до плеч позволяли делать самые разные прически. Любопытной Хаясэ показался во всей самобытности острый и стройный профиль лица художника, его тонкая шея, почти полностью скрытая за большим воротником, скулы и острая линия подбородка, что прежде всегда находились за водопадом каштановых волос. Этим вечером произошло сразу несколько вещей, поразивших Нагаторо до глубины души — все сотворены Семпаем. Она не сдержалась, глядя на стройные черты лица, закованные в страшные очки: — Знаешь... Я сначала думала, что ты пухлый. Тот поперхнулся: — Я?! Пухлый? — Твои распущенные волосы и огромная рубашка тебя полнят. Зачем ты их носишь? — Чтобы со мной меньше общались. На сей раз поперхнулась Хаясэ: — Чего-чего? Это ещё зачем? Наото замялся и пожалел о своей излишней болтливости от хорошего настроения, но ответил: — Понимаешь... Моя средняя школа выдалась очень бурной, особенно её окончание... Мы с семьёй переехали сюда и я захотел пожить спокойно, всего-то. Нагаторо долго не раздумывала над ответом: — Ты... странный. — Хах... Думаешь? — Только странные люди оправдывают синдром «хикки-задрота» желанием «пожить спокойно»! — а затем звонко рассмеялась. Наото не нашёл чего ответить — впервые за этот вечер девушка пробила защиту и не упустила шанс: — Важный-важный Семпай! Не общайтесь со мной, я нелюдимый и важный! Вот умора! — Эй, я не говорил, что не хочу ни с кем общаться! Я хорошо проводил время с семпаями из клуба! — Ври больше, хиккан, главарь всех затротов! Вот придёшь домой и будешь играть и говорить в своей игрушке сколько хочешь, а мне сказки не рассказывай! — девушка ребячески показала язык, на что Наото заскрипел зубами. — Аргх, всё было нормально, пока ты не появилась! — Будь благодарен за моё внимание, хемпай! — она приподняла края юбки, поэтому загорелые ножки, по которым часто скользит взгляд из-под очков не только во время написания картин, показались чуть более положенного. Хачиоджи отвернулся. — Видишь, Семпай, девственник бы не смутился! — Я не девственник. И ты вообще-то трусики палишь. Нагаторо резко сомкнула руки на подоле юбки и гневно оскалилась на Наото: — Извращенец! — и лишь потом до неё дошло, что никак физически он не мог рассмотреть её бельё, ведь она подняла всего ничего ткани. Тот, в подтверждение её мыслей, прошёл мимо с ехидной и довольной ухмылкой. — Ну я тебе! — До завтра, Нагаторо! — предварительно отпрыгнув на безопасное расстояние, ответил Наото. Он заскочил в переулок, через который лежит путь к его дому. Хаясэ же совсем в другую сторону. — Лучше тебе завтра быть осторожнее, хиккан! — И тебе лучше не светить бельём на улице! — он прикрикнул, поэтому некоторые прохожие с любопытством обернулись. Нагаторо вспыхнула, как вулкан, и побежала бить. Тот не растерялся и тоже побежал. — Ну погоди! — не сочтя целесообразным догонять юркого художника, остановилась. Он помахал ей рукой и показав язык, скрылся за поворотом. Хаясэ раздражённо топнула ногой: — Завтра тебе будет не до шуток, Семпай... — развернулась и пошла в свою сторону; её дом находился совсем недалеко от школы. «Его сегодня как покусало что-то! Показалось, или это он надо мной издевался?! Ах ты очкастый!..» — мысли ясно предсказывали завтрашний день художника в школе. «И что с ним сегодня такое? Так доволен покупкой своей извращённой игрушки, что стал общительным? И как понять: «чтобы со мной общались меньше»? Что за глупость?» — обычно, при длительном общении узнаёшь человека лучше, но в случае с Семпаем у Хаясэ болела голова; узнать, что ему нравятся конфеты со вкусом апельсина она узнала, да только вопросов к нему стало больше, а по мере их общения всплывают лишь такие маленькие факты. Нагаторо прикинула палец к подбородку и глубоко задумалась, сопоставляя те, или иные факты о нём — нелюдимость и одновременно общительность, кроткость и смелость, уверенность и мягкость, наглость и отречённость — не понимала, как такое может быть. А ещё большую долю в размышлениях заняло то непонимание в клубе: — Ты, так-то, уже прикасалась к тому, что они рисовали... — Ты о чём? — Умеешь притворяться глупой, когда нужно, да? — Сейчас ты у меня притворишься мёртвым, Семпай. Это казалось до абсурда странным, ведь сколь Хачиоджи не был загадочным, а догадываться о чем-то посредством сопоставления фактов и догадок о нем, было слишком. Хаясэ возмутилась подобной наглости — очередной внезапно открывшейся черте художника. Она обдумывала тот факт, что на самом деле он довольно стройный, да только в каком направлении, если во время того хлопка о спину болью отдало именно в её руке. И было подумала девушка о невероятном, но внезапно прервалась — в поле зрения показался знакомый супермаркет: «Ой, мама же просила купить продуктов!» — Нагаторо расстегнула сумку на плече и не глядя попыталась найти телефон со списком продуктов. Отчего-то, пальцы нащупывали незнакомый интерьер внутри сумки. Вскоре, она ощутила шероховатый чехол телефона и достала на свет, удивившись находке — тактильное чувство сильно подвело: В руках Хаясэ очутился, запечатанный в плёнку плоский предмет. — «Dark Souls 3»? — прочитав название, она осознала, что держит в руках диск с игрой, про которую так часто упоминал Семпай. — А почему... Что он у меня делает? Нагаторо сняла сумку с плеча и раскрыла на солнечном свету — вещи внутри принадлежали не ей: карандаши, куча тетрадок, пачка красок, футляр для очков, тряпочки, телефон без чехла в одном из карманов — всё в порядке и на своих местах, диаметрально противоположная её сумке обстановка; один лишь альбом выглядел подратым и заношеным — из него торчали листы. Девушка от непонимания сразу же достала его, и лишь потом осознала: — Это не моя сумка! — воскликнула, как из альбома попадали страницы. — Блин! — она бросилась их поднимать, но присев, остановилась. Листы упали рисунками вверх и показали то, отчего девушка расплылась в коварной, но смущённой улыбке. Нагаторо собрала находку и бегом отправилась в сторону, куда ушёл Наото. — Вот ты и попался... — приговаривала себе. Вскоре, она увидела знакомые кудри, повязанные в высокий хвост. — Семпа-а-ай! — тот замешкался, обернулся, а после секунды непонимающих морганий застыл в безмолвном крике: — О-откуда это у тебя?! В руках она держала несколько альбомных листов от края до края заполненных рисунками её же, великой и неповторимой, в самых разных нарядах. — Смотри-смотри, я в китайском традиционном наряде с открытыми бёдрами! Ты такой извращенец, Семпай! Фу-у-у, мерзость! Мир Наото в одночасье рухнул под тяжестью земного смущения и жара. Этот альбом — шкатулка Пандоры, которую Нагаторо не должна была даже увидеть. — Т-ты не подумай, просто я- — Извращенец! Ты это хотел сказать? — Н-нет! — То есть когда ты говорил, что помнишь моё тело в мельчайших деталях, ты не врал?! Фу, изврат! — она была так же смущена, как и он, но этот шанс осадить наглеца на сегодня последний. — П-просто мне отелось тебя нарисовать! Я же сейчас Гамо и Йоши занимаюсь... — Да-да, занимаешься! — воскликнула и легко ударила его по голове альбомом. — Это так неприлично, Семпай~ Рисовать кого-то без разрешения и в таких разных смелых нарядах, — указала на картинку, где она изображена в костюме байкерши, а именно с обмотанной бинтами грудью и в пальто на голый торс. — Прости! — А вдруг ты рисовал и что похуже? А, Семпай?~ — Такого я точно не рисовал! Честно! — Да-а-а?~ Наото натянулся, как струна, готовый лопнуть в любой момент. Целый день его побед, и один точный контрудар... Всё скрытое становится явным — лишь вопрос времени. Секрет раскрылся для каждого по-своему, но истина у него одна: Хоть рисует других и дерзит круче, но Нагаторо не покидает его мыслей. ---------- Твоё Тело Клуб изобразительных искусств излучал спокойствие и тишину, редкие для него в последнее время. За окном бушевал весенний ветер, предзнаменуя дожди, и его свист был единственным звуком, помимо тихих мазков кисти. Наото подкрашивал моменты в законченном портрете Гамо; за его спиной воссела Нагатого и с недовольным видом наблюдала. Взгляд пристальный, прожигающий, будто картина ей денег должна, а брови сведены. Художник сдерживал улыбку, закусив верхнюю губу — он знал о таковом расположении духа смутьянки и специально медлил в последних штрихах. Гамо ушла недавно, позвала с собой Хаячи, но та отрезала, мол, позже найдёт их в автоматах. Он знал почему она осталась — как ревнует! Рисуют уже неделю-другую не её! Портреты Йоши, Гамо, что будут висеть у каждой в комнате, а у Нагатого нет... Хачиоджи коварно ликовал в сердцах — заставил эту несносную девушку вновь захотеть без увиливаний сесть на место модели. — И... готово! — последний штрих ради объема закончил это произведение. — Наконец-то! — раздражённо воскликнула Нагаторо. — А поему это ты такая взбешённая? Ревнуешь? — Я?! Мне просто не нравится, что мои подруги тратят на тебя так много времени! — Это и называется ревность~ — Ещё чего! — девушка пнула его стул, а тот шкодливо показал язык. — Хочешь тебя нарисую? Я так давно этого не делал. Хаясэ забегала глазами и отвернулась. — Ты же не любишь рисовать сразу после законченной работы. — Да, но... в последнее время я рисовал тебя только маленькую, карандашом и на бумаге. Я, знаешь, соскучился. Девушка снова пнула его стул, но на сей раз сильнее. — Дурак! Не говори так двусмысленно, это мерзко... Наото, как и его любимая модель, смутился. — Ой, прости! С недовольным видом, будто она аристократка, испившая недослащённого чаю по утру, села на диван. Её осанка была по-королевски прямой. Художник нахмурился такому настрою — напускное превращалось в настоящее. — Ты, кажется, не в настроении позировать. Та опомнилась: — Нет-нет, всё хорошо, просто задумалась. — и начала сбавлять спесь, пытаясь усесться поудобней. — Знаешь, правда что-то не хочется начинать другую крупную картину. Нагаторо крайне удивилась отказу, даже расстроилась, но больше растерялась, заметя лукавую ухмылку художника. Он специально отобрал то, что хотела, прямо из рук — подумала девушка, и разозлилась, бросив мимолётное обещание поиздеваться вдоволь, однако Наото, будто зная все её ходы наперёд, потянулся к сумке со словами: — Может ты хочешь порисовать? — она пристально смотрела на коробочку, которую он достал из сумки. — Сегодня по пути в школу купил, хотел опробовать! Говорят, это отличное краски. — Порисовать? Я? — У тебя есть вкус в живописи, значит и рисовать можешь, почему нет? Тем более это необычные краски! Нагаторо стало жуть интересно — паренёк прямо-таки светился довольством и нетерпением. Она с любопытством смотрела, как он извлекает разноцветные баночки из упаковки. — И что в них необычного? — Это краски для рисования руками, они легко смываются. Девушка протянула «о-о-о». И глазки тут же засветились интересом. — Хочешь? — Ещё как! — досада по отменённому позирование тут же позабылась; новая игрушка всегда интересней! Наото стал готовиться к рисованию: заменил мольберт на треногу с планшетом и подставкой под палитру, принёс ещё один стул, саму палитру, воду, пару фартуков. — Будем рисовать один рисунок, или разные? Нагаторо прикинула палец к подбородку и задумалась. Всё было заманчиво, поэтому мыслила она со стороны пакостей — в последнее время этот наглый художник весь из себя неприступный, «неиздеваемый», сам часто подтрунивает и насмехается над бедной девушкой. А уж за игнорирование её лика в сторону Гамо и Йоши ему полагаются розги. Потому она металась в идеях, как же отомстить — новые событие, рисование голыми руками, сподвигло на новые, коварные пакости. Однако придумать Нагаторо ничего не смогла, так как прервали. Тот, кто открыл дверь, явно не церемонился кого-то беспокоить: — Гляди чё нашёл у физрука, крутая штучка! О, кхм... и Нагаторо здесь? — Здравствуйте, Сенсей... — не суть чтобы радостно, хором поздоровались с Фукудой. У него в руках была интересная вещица с пружиной и рукояткой, а раз отобрана она у учителя физкультуры, значит связана со спортом. Акио, пребывая в детском восторге, быстро это подтвердил: — Динамометр нашёл... вот. — укоризненные взгляды ребят, будто на ребёнка с игрушкой, неприятно впились в сенсея. — А вы чем занимаетесь? Наото продемонстрировал упаковку с пальчиковыми красками. — Собираетесь рисовать руками? Необычно... детский стиль! — Детский, да? — снова эти надменные, колючие взгляды. Фукуда обижено нахмурился и махнул рукой: — Злые вы, пойду я от вас... — Погодите, Сенсей, — кинул Наото, — Дайте эту штуку, давно не держал её в руках. — тот сразу расцвёл, что его протеже поддержал юношеский порыв ребенка, запертого во взрослом теле. — Держи, мой рекорд девяносто два килограмма. — он передал электронный динамометр парню. Нагаторо глядела с интересом: — А что это? Внезапно, вместо ответа, Хачиоджи извернулся, наклонился, и рыча, со всей мощи, сжал рукоять устройства левой рукой. От резкого напряжения его пальцы громко захрустели. Девушка испугалась от неожиданности. Учитель, в порывах любопытства, пытался высмотреть цифры на экранчике. — Ого, неплохо! Очень неплохо! — Ха! — победоносно воскликнул художник. — Семьдесят, почти семьдесят один. Ещё в форме! — он с гордостью показал экран с цифрами девушке, и та наконец вспомнила: — То-о-очно, помню такую штучку! — а после, её осенило. — Погодите... Девяносто два, семьдесят?! Вы кто такие вообще?! Похвала от девушки, восхищённой силой, это словно тягучий мёд по сердцу для мальчишек. И Наото, и Фукуда расплылись в блаженных улыбках. Хаясэ быстро хлопала ресницами. Лишь единожды она держала эту вещицу в руках — когда была маленькой. В ту пору она едва смогла даже сдвинуть стрелку простого динамометры с места, а тут два почти под сотню! Учитель ладно — сам по себе высокий, крепкий, выглядит подтянуто и любит активный отдых, если судить по его страничке в соцсетях, но Наото как?! Откуда у художника, что носит уродливые очки и мешковатую одежду; просиживает ночи за хардкорными игрушками и любит читать мангу, такая сила в руках? Нагаторо растерялась. Она давно осознала — что-то с ним не так, и теперь картинка стала складываться вычурным пазлом. Девушка зависла в раздумьях, складывая факт с фактом и очнулась только когда помахали у носа. — Ты чего, ученица, задумалась? — девушка отмахнулась от учителя и выхватила у Наото динамометр. — Оно точно сломано! — и сама стала пытаться оттянуть рукоятку мощью клуба дзюдо и плаванья, но увы, только квакнула. Парни стали заглядывать ей через спину: на экранчике застыло число тридцать один во всей красе. Сама же Нагаторо покраснела до ушей, а глаза её полнились неверием: «У него семьдесят?! У него?!» — крик души выражался обескураженным лицом. Сенсей отметил: — Вау, для девочки хороший результат, очень! Ты же у нас гордость клуба плаванья, молодец. Но ей лестные слова, хоть то и правда, не делали погоды — факт за маленьким фактом стали складываться в одну картину, на которой большими красными буквами было написано: «Тупишь!» — то, как тыкая пальцами семпая, отзывалась боль, то как он шутил над ней, мол, его рисовали товарищи по клубу и то, насколько велики показатели динамометра в руках Наото — только что она открыла для себя истину, которую не могла разглядеть в упор всё то время общения с Хачиоджи; издевалась она вовсе не над простым хикки-задротом! Нагаторо не успел ничего предпринять, ведь ролики двери снова затарахтели. — Я вас обыскалась, Фукуда-сенсей. — Здравствуйте, учитель Кубо. — хором поздоровались ученики (сенсей тоже). — И вам привет. Снова мешаете ученикам? — Н-ни в коем разе! — возмутился тот. — Я просто занёс им вещицу, которую должен отдать физруку. — он вежливо забрал всеми позабытый динамометр и продемонстрировал его человеку, которого боится больше всего на белом свете. — Пра-а-авда? — миниатюрная женщина настойчиво отобрала устройство у учителя, отвернулась, и так, чтобы никто не видел, произвела усиление правой рукой. Развернувшись, она отдала игрушку взрослому дитя, а тот, гладя на экран побледнел. — Пойдём, сенсей, у нас много работы. Не будем мешать ученикам... Кубо-сенсей положила свою маленькую ладошку на шею Фукуды: — Пошли. — Акио нервно сглотнул и пошёл следом на выход. Когда дверь закрылась, ребята переглянулись, затем задумчиво спросили — каждый по своим интересам: — Интересно, сколько она выжала? — Когда они поженятся? Наступила долгожданная тишина. Комната, пахнущая ацетоном и красками, наконец вернулась в прежнюю атмосферу, да только краски те необычные — только алый, только румянец на щеках девушки. Пазл за пазлом вклинились в свои места, и открывшаяся с их помощью картинка не дала сердцу покоя. — Ну что, будем рисовать? Нагаторо растерянно кивнула и Наото начал доделывать приготовления ради рисунка. Первее чем он повторил вопрос, заданный ранее прихода сенсея, девушка, вся с ног до головы в пунцовом, бросила: — Рисуем одну картину! — она сказал это громко, с долей наглости и, даже, храбрости. — Х-хорошо, но... — Рисуем одну! — повторила так же смущённо-яростно, контузив художника. Тот, бросая беспокойные взгляды на девушку, подтянул к планшету ещё один стул, на котором лежал исписанный красками фартук; Наото собирался надеть на себя такой же, но та, собравшись духом, забрал фартук у Семпая, повязала на себе, и... Наото опешил, когда ему на колени, как на стул, села Нагаторо. — Э-эй?! — случилось так внезапно; он дёрнулся, испугавшись. Хаясэ обернулась со своим любимым выражением лица — издевательским; обильный румянец, плохо видный на загоревших щёчках, делал её экспрессию нечитаемой. Художник растерялся в столь интимной ситуации, а то, что девушка села на него всем веслом, правда словно на стул, усугубляло. — Встань! Как мы будем рисовать? — Уж постарайся, Семпай! Нагаторо сидя наклонилась, чтобы подтянуть к ним треногу. В этот момент Наото осознал, крупно влип — на ней фартук есть, а на нём нет... ткань школьной формы была предательски тонкой; он чувствовал безмерную мягкость и упругость, а с тем и замешательство. Он не понимал, что и зачем она делает... Хаясэ тоже не понимала, но по другой причине — она и не думала о ситуации в таком ключе: «Этого не может быть! Я должна знать!» — её гложет совершенно иное. Разом с собственной дальновидностью, позабылась девушка и слишком расслабилась — авантюристка потерпела поражение в безранговом подземелье, не восприняв то всерьёз. Больше такой ошибки она не допустит, поэтому отныне глядит в оба! Нагаторо уселась поудобнее, поёрзав тазом, и выпрямилась. Её спина прижалась к груди художника очень плотно; настолько, что ощущалось тепло его тела. Подтверждение опасений девушки она почувствовала почти сразу — его грудь была твердой, будто между кожей и рубашкой что-то лежит, какой-то журнал — так она наивно думала раньше, когда считала художнику рёбра, мол, похабные журнальчики носит под рубашкой и именно для этого её надевает. «Ах, ты очкастый подлец! Притворялся, значит?!» Тем временем, Наото не мог найти себе места. Он паниковал, напряг каждую мышцу в теле от шока — милая девушка сама запрыгнула на колени, ёрзает без конца, жмётся сильнее. Её длинные черные волосы маячили в сантиметрах перед носом, пахли каким-то сладким шампунем — дурман, как он есть. Парень мог согнать её в любую секунду, и понимал, что так должно сделать, но юношеское тело, давно познавшее тепло женской сути, не сопротивлялось странным действиям Хаясэ. Однако, ясный рассудок громко оповестил парня о грядущем, о реакции его организма — юношеское тело сродни пороховой бочке... и, если Нагаторо заметит это, быть беде! — Хватит! Извращенка! — он неохотно стал отталкивать, взявшись обеими руками за её талию. — Эй, ты где меня трогаешь?! — Это ты начала! Хотя бы на колени села, а не на... извращенка! Хаясэ побагровела с головы до ног и спрыгнула сама. — Ой-ой, подумаешь, недотрога! А я-то думаю, что мне в юбку твёрдое упёрлось? Не может быть! Извращённый девственник-семпай! Казалось, из ушей парня пошёл видимый пар: — Э-это мой телефон! — Да-а-а?.. Хаясэ, естественно, должна была продолжить издевательства, но предательским образом по комнате разнеслась мелодия пришедшего сообщения... из сумки Наото. Роком нависла тишина. Он закрыл лицо ладонями, пытаясь отгородиться от всего мира. Это было самое смущающее событие, произошедшее за всю жизнь, и самое неловкой тоже, ведь исказительница на том конце смутилась точно так же, осознав свои прежние действия. Желание разузнать о личине художника слишком долго пробыло у руля. — Прости... — И т-ты тоже... прости. — Извращенец. — Это естественная реакция! — Только у жалкого девственника. — Я-я не девственник, говорил уже... — Хоть миллиард раз скажи, не поверю, девственник-семпай. — Как хочешь, извращенка. — Ой-ой, у кого-то язычок порезался? У тебя плохо получается, Семпай! — Обычные девушки так не делают... Ещё и прижималась. — Я?! Не было такого! Врун! — но врала здесь только она, вспомнив момент, когда почувствовала твердость его груди своей спиной. Наото поиграл желваками и опустил взгляд. Вот уж спорить и доказывать очевидное сил не было. — Мы порисуем сегодня, или нет?! Нагаторо надменно хмыкнула: — Не будешь руки распускать — порисуем. — Ты же сама!.. ладно, садись... — парень наспех повязал на себе фартук и подвинул второй стул ближе к треноге. Девушка с напускной важностью села. — Сначала сделаем себе палитру. Для этого нужно определится, что будем рисовать. — Детский рисунок! — Детский?.. Ну ладно, полянку, солнышко, небо. — И домик. — И домик... — Наото по очереди откупорил яркие краски, лопаткой выбрал некоторые из них на палитру. Нагаторо возмутилась. — Рисуем же руками! — Это для того, чтобы не портить всю баночку. Привычного аромата красок не было, они ничем не пахли, что отчасти разочаровало Хаясэ, но она впервые так близко видела, как Наото делает свою работу — обычно сидит поодаль, как модель, сейчас она подмастерье, со всем трепетом наблюдает за работой старшего. Новое чувство приятно играло цветом на щеках... и к её несчастью, этот лёгкий цвет первых тюльпанов, такой невинный и приятный, совсем скоро сменился на грубый красный, видневшийся на слегка смуглых щёчках невооружённым взглядом — Наото закатил рукава по локти. В этот момент у девушки перехватило дыхание. Жилистые предплечья; бледная, словно мел, кожа, плотно обтягивающая мышцы; слегка проглядывающие вены. Она впервые видела нечто большее, чем его ладони и лицо — впервые парень показал чуть дальше извечно длинных рукавов. Гипотеза Нагаторо подтвердилась: эти тонкие, но жилистые и мускулистые предплечья выдали на динамометре заоблачное число вовсе не по ошибке устройства. — Ты чего застыла? Бери краски руками и начинай рисовать. Хаясэ растаяла. Необъятный ком из эмоций всё никак не лез ниже горла, а направлялся строго наружу, чтобы обратиться писком. Как и любой другой девушке, ей нравился вид подтянутого, рельефного мужского тела; Нагаторо, в частности, находила древнегреческие скульптуры олимпийцев крайне притягательными, потому догадка: «А у него всё тело такое?!» — назойливо крутилась у руля, и не дай Бог дорвалась бы. Интерес этой авантюристки — вещь первостепенная, самая важная, поэтому коли не сдержится, даст волю желанию отомстить художнику за всё то время, когда он держал её в круглых дурах, то будет Наото потроган тут и там, хочет он того, или нет. Выражение её лица, параллельно столь дерзким мыслям, было совсем невинным, стыдливо скованным. Хачиоджи добился от неё ответа только когда щёлкнул пальцами перед карими глазами. — Ты спишь? — А-а? Нет! С ч-чего ты взял? Рисуй давай, лжец-семпай! Ха-ха-ха... — она неловко посмеялась, нервно ёрзая на стуле. Взгляд то и дело скакал с палитры на обнаженные предплечья парня, где с каждым движением пальцев притягательно шевелились мышцы: «Да он же накачанный, как актер из фильма, точно-точно! Не могут быть у обычного человека такие предплечья...» Наото нахмурился: — Лжец? Это почему же? — По кочану, Семпай. Показывай, что мне делать. Парень пребывал в замешательстве от её колких взглядов, и от резкого исчезновения издевательских настроений, на которые, честно признаться, надеялся; в конце концов они рисуют одну картину, это должно литься из души, не спотыкаясь о преграды сдержанности и левых мыслей. — ... Рисуй как хочешь, как знаешь. Вот тут солнышко, тут лужайка, тут домик с деревом, там небо и чайки. Все мы рисовали такое в детстве. — Конечно! Сотню раз. — Вот и хорошо. Не думай ни о чём, просто рисуй... когда много думаешь, рисунок получается насквозь из твоих мыслей. Нагаторо вздрогнула, задумалась. Глянула на палитру: — У нас нет такого цвета... — Да-а-а? Какой тебе нужен? Я сделаю. — Цвет лжеца. Тот нахмурился, даже скривился: — Не понял... я опять что-то не так сделал? Девушка кивнула. — И? — Что за грубость? Я не слышу извинений. — Да я даже не знаю, что сделал! — Обманывал меня! Извращенец-лжец-семпай! — Но в чём?! Где я тебя обманул? Нагаторо схватила его за предплечье и, словно то железобетонное доказательство в обозрение присяжных, продемонстрировала владельцу. — Вот это! — Моя рука. — Почему она такая? — Какая? — С-сильная... — твердость предплечья юноши приятно сопротивлялась хватке, отчего Нагаторо смутилась. Она впервые трогала настоящий рельеф. — Это? Я с детства тренировался, что тут такого? Хаясэ застыла, точно статуя, да у статуи той была сбита часть выше плеч: — Я думала ты толстый хикки-задрот-художник-без-вкуса, потом ты оказался просто худым, а теперь это? Что дальше? Лазеры из глаз? Поэтому ты носишь эти уродливые очки?! — она была столь возбуждена открытием нового образа художника, что, говоря, даже привстал со стула. Наото подался назад в что ни на есть, замешательстве. — Т-ты чего? — Я чего? Почему ты не говорил, что чем-то занимаешься? Вот же скрытный... я тебе и о том говорю и об этом, а ты! Только якисобу тебе подавай! И игры эти твои, сложные... — Нагаторо отвернулась, это был идеальный жест обиды, как он есть. И правда ведь — он знает о ней очень много: её любимые вещи, слова, еду, аниме и мангу, увлечения; знает о её занятиях дзюдо, о любви к плаванью, детали из жизни по фото в соцсетях, и ещё о сотне других вещей, которые изо для в день помогают ему избегать нападок той, что знает о нем всего четыре факта и ещё парочку мелочей: он любит игры для душевно больных, якисобу, апельсиновые конфеты и рисовать. Всё! Наото знает и её подруг; к тому же провел с ними больше недели, рисуя им портреты! Досадно осознавать, что человек, которого ты так стараешься разведать всеми способами, обернул старания супротив — знает о тебе всё, а с твоей стороны лист с одним лишь заголовком. — Не пойму... Нагаторо, тебя сегодня укусил кто? — Сейчас я тебя как возьму, как укушу! — Не надо! — художник отодвинулся ещё дальше, ибо выглядела девушка, без напускных эмоций, обижено. Правда могла укусить. — И почему я должен был говорить, что чем-то занимаюсь? Ты не спрашивала. — И что? — Гамо тебе не рассказала? Пока я рисовал её, мы болтали. — Нет! Даже она знает?! Блин... ну ты... — Я ни при чем! Думал, раз вы подруги, то она расскажет про нашу перепалку, когда она с Йоши пытались отжать мой клуб. — Когда такое было?! — Хаясэ выглядело жутко возмущённой. Он впервые видел вечно дерзкую смуглянку такой. — Когда я начал их рисовать, давно... — Аж тогда? Ох... подруги называется! Ладно, расскажи! — Что тебе рассказать? — Всё! Надоело о тебе ничего не знать. — То есть ты хочешь узнать меня получше? — художник хитро ухмыльнулся, но Нагаторо зыркнула так остро, что идея её дразнить шустро замялась. — Как только я научился ходить крепко, папа отправил меня в секцию, которую сам и посещал. Она для всех. Там я тренировался... хм... до позапрошлого года. До переезда в этот город. — Ой, — спохватилась девушка, — Ты жил тут не всегда? — Это родной город отца, мы переехали сюда... по семейным обстоятельствам. — Оу... — Извини, не расскажу. — Ничего, такое не нужно. Лучше скажи, чем ты занимался? Здесь Наото всё-таки решил сыграть хитро: — Спроси у Гамо. Она точно догадалась, раз живёт спортом. — Так нечестно! — А как ты хотела? — Наото скрестил руки и насупился, — Могла бы и разузнать хоть немного о человеке, которого уже месяц терроризируешь. — Ничего такого я не делаю, это дружеские подколы. — Похоже на издевательства и домогательства, как сегодня. Девушка пнула его стульчик. — Аккуратнее! — Это ты аккуратнее с выражениями, гнев мой страшен, особенно для хикии-задро... тов, — разведанная минутами ранее информация не складывалась с привычным для Нагаторо прозвищем Семпая. Теперь это правда всего лишь издевательство. — Я больше рисую, чем читаю мангу, играю, или смотрю аниме. Так что никакой я не хикки... может только немного задрот. — Ах, какой ты идеальный! Погоди... ты больше не занимаешься спортом? — Нет, уже год как. Мы же постоянно с тобой рисуем после школы. — Почему? Из-за переезда? — невинное любопытство девушки к персоне художника, того вводило в замешательство. Он всё ждал подвоха, метеорита с неба, а Нагаторо продолжала вести себя прилежно. — Нет... там другое. — Что? — М-м-м... не хочу говорить. — девушка поступила совсем нетактично. Он не расспрашивал ее о причине ухода из дзюдо, а если бы и спрашивал — Хаясэ не ответила бы, прямо как он сейчас. Она словила эту параллель быстро и хотела сменить тему, но неожиданно, Наото продолжил. В его голосе слышалась неуверенность: — ...Травма. Правое плечо сломано. Если много им двигаю, начинает болеть... и высоко рука не поднимается. Нагаторо тихонько «ой», ведь отчего-то ждала той же причины, что и у неё — потеря интереса, слишком сильный соперник, опущенные руки; но причина оказалась куда существеннее. Уж в чём, а в здоровье Семпай никогда не давал слабины — бегает шустро, не болеет, даже просыпая по четыре часа в сутки. О такой серьезной вещи, как травме, не могло быть даже мысли, а вышло вот так; девушка замялась. — Вот тебе и «ой», одиннадцать лет занятий впустую... а мог бы стать таким крутым боксёром! — О-одинадцать лет?! Наото неловко пошерудил локоны на затылке: — Вообще, в эту секцию можно было только с девяти лет, но так как у меня папа там не последний человек, меня взяли в шесть. — Во-о-от как... значит ты у нас боксёр, да? — девушка коварно ухмыльнулась; Хачиоджи запоздало прикрыл рот — уже проговорился; гордец! Ни дать, ни взять. — ...Тайский боксёр. Муай-тай. Из-за того, как загорелись глаза у Хаясэ, юноша засмущался. Её вырвавшееся «Вау!» было усладой, словно амброзией, для эго. Но следом раздалось ожидаемое: — Не верю, докажи! — Ты невыносима... — У нас это редкость, знаешь ли! Я первый раз вижу бойца муай-тай, и тем более это ты. Поэтому показывай. Шустренько давай. — Что тебе показывать? — Накачаться любой сможет, а ты покажи навыки! Хачиоджи смутился. Он забрал ногу на стул и одним движением завернул штанину по самое колено. — Гляди. Парень провёл пальцем по лицевой части голени — там, в отличии от иных мест ноги, нет волос, кожа слегка другого цвета, грубая, твёрдая. — И что? — Попробуй. Нагаторо с опаской провела пальцем от его колена к ступне вниз. — Ой! Твердо. — И локти такие же. — задрал рукава ещё выше и продемонстрировал тружеников: сбитые, затертые. Их девушка тоже потрогала, но уже без просьбы. — И правда боксёр... — Ты так в меня не веришь? — Просто не понимаю я тебя. Зачем терпел все эти "подколы", если такой из себя сильный и... крутой? Боец, блин. Парень укоризненно уставился на Хаясэ. Невооружённым взглядом виднелась неловкость девушки, её смущение и, в каком-то роде, обида. Ему тоже стало крайне неловко. Это признание планировалось давно, ещё в момент, когда он понял, что девушка перед ним крайне недальновидна, однако время всё тянулось, дни летели, время после школы проходило в искусстве и беседах, львиная доля которых споры, мелкие подшучивания, издёвки. — Я думал ты давно заметила... я же сразу сказал, что мне просто нравится мешковатая одежда, и зрение у меня плохое. Что за стереотип о хикки-задротах? У всех есть какие-то увлечения. Даже у тебя есть любимая манга. — Откуда ж мне было знать? Обычно такие парни как ты, голосят о себе каждой собаке. — Было такое! — А? Правда? — Угу. Средняя школа была весёлой. Хорошо, что мы переехали! — он неловко смеялся над собой прошлым. — Расскажи! — Неа. — Расскажи, Семпай! Я уверена, там точно что-то смущающее! — Да, но... это связано с моей травмой. Нагаторо растерянно осадила. — Извини. — Хех, я уже который раз за сегодня слышу от тебя извинения. Тебя точно что-то укусило. — Н-нет! Просто я теперь не знаю... не знаю, что делать. — Издеваться не над слабаком совсем не весело, да? — он ущипнул ее за нос. Та отстранилась, замахав руками. — Аккуратнее с телодвижениями, мерзкий Семпай! — Вот видишь, всё нормально. Задумчивость Нагаторо прервала диалог. Откровенности вечер стал тихим, ожидая решения девушки: решения чего, кого? Наото не знал, что случится — чёртов учитель с его динамометром! Эта тайна уже позабылась, уже, быть может, в мыслях юноши, давно перестала такой быть, но Хаясэ оказалась куда недогадливее, чем он думал. Есть в этом логика — девушка мало думала о нём, потому не догадалась, а раз так, то после сегодняшнего, она совсем потеряет к нему интерес. Он задумался над этим так же глубоко, как и она. Вдруг ей нравятся только хикки-неженки, за которого она приняла Семпая? Вдруг подумает, что он специально её обманывал, чтобы подобраться ближе? Нагаторо ведь популярна у парней... За секунду ворох накрученных мыслей заполонил тишину клуба искусств. Стало не продохнуть и тягостно; Наото почувствовал укол совести, и захотел извинится — почти это сделал, слова крутились у губ, но как гром среди ясного неба, Нагаторо заявила: — Я что-то перехотела рисовать. — суть девушки источала отчуждённостью, задумчивостью. Ком стал поперёк горлу юноши. Он с грустью в глазах растерялся; внутри невозможно затянуло, завыло. Только и смог ответить невзрачное: «Ладно». Пока он думал, как подступиться, девушка сняла фартук и протянула руку художнику: — Ты будешь рисовать, или тоже всё? Наото наспех стянул заляпанную старыми красками полотнину и отдал ей. К его удивлению, да и к непоняткам в копилку, Нагаторо сложила их на место, прямо туда, где они всегда и лежали. Она подобрала свой сумку и снова подошла к Семпаю. В её глазах горел огонёк, но точно скрытный, невидимый для грустного художника. Он поднялся её проводить, хотел что-то сказать, но слова, прежде танцующие на зубах, куда-то ушли. Что он мог ей сказать? Таким же вопросом задался Хачиоджи. Его же подруга(на что он в данный момент надеялся больше всего), и понятия не имела, насколько способная манипуляторша: — Семпай... — тот поднялся со стула по стойке смирно; ждал любого поворота событий, надумал себе всякого, но как удивился, когда Нагаторо резко подалась вперёд! Расстояние между пуговиц на широкой рубашке Наото достаточно большое, чтобы под одежду без проблем заскользнула чья-то проворная ладошка. И повезло ей — сегодня был очередной день теплого солнышка, парень не надел футболку под рубашку. Её юркая ручка оказалась в плену теплой кожи, твердой от бугрящихся, напряжённых кубиков — осознав резкое движение девушки, художник задержал дыхание, тем самым только подогрев довольство Хаясэ. Она трогала его пресс абсолютно бессовестно. Хачиоджи превратился в безмолвную, с перекошенным от шока лицом, статую. — Н-нагаторо?! Это длилось всего пару секунд — она поджала побелевшие от напряжения губы и понеслась на выход, не забыв сорвать пуговку его рубашки, когда доставала руку. — Извращенка! Хаясэ унеслась прочь галопом, стукнув дверью так, что та сама по инерции докатилась до замка. Смущённый голос художника догнал ее уже в коридоре... Это было странно, комично, и больше всего непонятно — парень бессильно упал на стул, подняв с пола сорванную пуговку. — И что мне делать?! Дура... и я дурак? Там, летя прочь из школы, оставляя за собой клубни пара, девушка громко тараторила точно тоже самое. ---------- Там летний дождь Далеко за периметр школы разнёсся звонок об окончании последнего урока. С классов мгновение позже послышались облегчённые вздохи и гомон, учителя со всей силы собственного авторитета пытались докончить излагать материал, но у кого получалось, у кого нет. Некоторые даже не пытались, как, к примеру, учитель Кобо — она просто вышла в коридор. — Эй, Хаячи, пошли тусить! Соседка по парте не ответила, продолжив сверлить взглядом школьный двор через окно и вертеть ручку на пальцах. — Хаячи-и-и... Нагаторо на протяжении всего урока, не только последнего, а весь учебный день в целом, пребывала в подобном положении духа. Задумчивость и путешествия по облакам, это единственное, что занимало девушку до момента окончания уроков. Гамо потрясла её за плечи. С силой. — Просыпаемся! Хаясэ трухнула на стуле, едва не упав. — Слышь! — Падышь! Весь день ворон считаешь, пошли тусить, говорю. — Туси-и-ить... — протянула Нагаторо, уставившись на чернеющее небо за окном. Гамо проследила за её взглядом и присвистнула: — У-у-у, сезон дождей начинается. Тусня отменяется, по домам! — несколько девчонок за её спиной разразились досадой. — Хаячи, ты с нами? — Неа, зайду в клуб. — Плаванья? Дзюдо? Рисования? — Да. — взяла сумку, и бросив на прощание, вышла из класса. Йоши, Гамо и остальные смотрели вслед: — Что это с ней? — Поцапалась с Пайсеном? Ну и к чёрту, пошли вместе. — Кстати, а где ты повесила свой портрет? — спросила Йоши. Та смутилась, поигрывая локоном: — Отец увидел и приказал повесить в коридоре... Теперь каждый раз мимо прохожу и стыдно! Другие девочки, услышав, подтянулись. — Портрет? — У вас есть портреты?! Какие?! — Блин, Йоши, ты не могла помолчать?! — Ой... Недалеко в коридоре, оставив суматоху позади, задумчивая девушка неспеша, даже нехотя переставляла ноги. Она с опаской поднималась на второй этаж школы, всё думая и думая. «Он не обижается за вчера? Я была похожа на настоящую извращенку!» — она сжала ладонь, которой прикасалась к удивительно твердому и рельефному прессу. То покрытие из мускулов не давало ей покоя со вчерашнего вечера. Всю ночь Хаясэ думала об этом, прокручивая более месяца общения с Семпаем раз за разом, и с открывшейся личиной художника всё стало на свои места — непонятки давних диалогов стали ясны, все загадки решены, несостыковки в речах и делах разъяснились; непонятно теперь, что делать. Вчера ноги несли её так быстро; кроме его тела, его новой сути ни о чём не получалось думать. Переспав же с этой мыслью, провозив её весь день, Нагаторо так ничего и не решила. Она и не знала, что может решить, ведь поменялась всего-навсего одна вещь... Наото, из художника, чьи интересы, это рисование, манга и игры, превратился в человека с бурным прошлым: «Почему он не занимается хоть немного? Откуда эта травма и почему он стеснялся о ней рассказать? Где его друзья? Даже после переезда он должен был хотя бы немного с ними общаться, но в его контактной книге только я, Гамо, Йоши, его родители и парочка знакомых из этой школы... Если он сказал, что любил хвастаться собой, то почему так изменился? И почему терпит все эти издёвки, раз такой сильный?.. Я ничего не понимаю» — эти и много других вопросов вертелись в голове целые сутки с небольшим перерывом на сон. Нагаторо продолжала бы думать об этом, ища ответы в туманах фантазий, но взойдя на второй этаж, пройдя по шумным коридорам, увидела, как Семпай запирал дверь кружка рисования. Вид его был непримечателен, и только Хаясэ знала, что скрывается под этой заурядностью. Перед тем как окликнуть художника, по телу разлилось странное тепло; улыбка появилась сама собой. — Семпай! Наото испугался, мимолётно удивился появлению девушки, но быстро взял себя в руки. Улыбка стала взаимной. — Привет. Как дела? — Отлично! А ты сегодня домой пораньше? — Да, тучи нешуточные, дождь будет надолго, а ночью вообще ураган. — Ураган?! Тогда и я домой пойду... странно, в утреннем прогнозе не упоминали ничего такого. Они отошли от клуба, идя к лестнице. — Только что мне звонила мама, сказала. Это какое-то природное явление, не помню. — Ой-ой, мамочка заботится о своём сыночке, как мило! — девушка скорчила максимально умилённое выражение лица. Наото смутился, каноничным жестом поправил очки. — Отстань. — Мамочкин сыночек! Он злился, но в сердцах был рад тому, что со вчера изменился лишь шов на новой пуговке. Самые неприятные мысли оказались напрасны, ведь привычный щебет где-то сбоку до сих пор звучит, пусть и колко порой, но он остался и, кажется, совсем не изменился. Сменив обувь, они вышли на улицу и ужаснулись. Шли по коридорам — за окном тускло, но светило солнце, а оказавшись снаружи их будто бы окутала ночь. Тучи почернели за мгновение и были уже не свинцовыми, а чугунными; казалось, вот-вот упадут на землю. — Ого... — Ливень будет нешуточный. — Капитан очевидность, ты зонтик взял? — Нет, а ты? — Тоже нет. Покуда их не настигла ночь, наставшая днём, они поспешили за ворота школы. — Как думаешь, успеем? — Не знаю. Ты далеко живёшь? — А за чем тебе эта информация, Семпай? Жутко! Фу! — Я просто спросил! — А потом ты просто придёшь ко мне домой и... мерзость! Я вызову полицию! — она попятились на противоположную обочину. — Тебе не пригодится, ты знаешь дзюдо. — Даже не отрицаешь?! Ты как всегда мерзкий, Семпай! Наото собирался принять атакующую стойку в этой перепалке, но ему на нос упала тяжёлая капля; ударила так сильно, что от неожиданности он прикрыл нос рукой. Затем, такие же толстые капли стали лететь с неба одна за одной. Крыши зазвенели мелодией, и асфальт пошёл мокрыми пятнами. — Блин! — Бежим! Ребята положили свои сумки на головы и отправились трусцой. До домов оставалось приличное расстояние, особенно у Наото, ведь они отошли от школы не очень далеко. Погодя жалкие секунды оказалось, что прикрываться сумками не имело смысла — те толстые капли были цветочками, следом за ними, практически в то же мгновение, обрушился настоящий шквал. — Ой! — стена дождя была настолько плотной и шумной, что удивлённый возглас девушки исчез, как и не было его. Ребята перешли на бег по обычному пути из школы и у Наото появилась идея: — Побежали в ту беседку! — Точно! — из-за шума им пришлось перекрикиваться. Спустя минуту бега, по ощущениям переходящего в заплыв, они оказались у парка, где и была заветная зона с крышей и лавочками. Под ней никого не было до того, как пара, промокшая до нитки, туда вбежала. — Вот это ливень! — Знаешь, уже и нет смысла в этой беседке... Я весь промок. — Наото обернулся к Хаясэ, но сиюсекундно отвёл взгляд — девушка закрыла грудь, скрестив руки. Вверх школьной формы, особенно летней, сделан из поразительно удобной и лёгкой ткани, но промокшая, она становится врагом женского и другом мужского; бретельки розового лифчика с лёгкостью проглядывались через её рубашку. — Прости. — Извращенец. — твердо заключила Нагаторо, хотя сама-то... Она глядела на Семпая неотрывно, ведь и его рубашка, по формату схожая на мешок, мокрая прилипла к телу. Она выявляла опасные контуры, которые оставляли место для девичьей фантазии. Хачиоджи, зачем-то, натянул её спереди и начал выкручивать, тем самым показав контур своей спины. Нагаторо следила за этим зрелищем и с каждой секундой краснела больше; даже её яркий лифчик, видный за белой рубашкой, смущал не так круто. — И что будем делать? — резонный вопрос Семпая оторвал от непристойного занятия. Она тактично отвела взгляд, и пока размышляла над ответом, появилась новая напасть — стену воды поднял на себе ветер, занеся ту, разом с холодом, под крышу беседки. Снова шум дождя заглушил удивлённые вскрики. Вскоре, к мелодии безжалостной природы присоединился свист порывов, и кажется, эта музыка будет длиться ещё очень долго. — Ветра не хватало! Вот ж-ачхи! — Наото звучно чихнул, а Нагаторо, взвесив все за и против, спросила: — Тебе далеко до дома, Семпай? — Не особо... через туннель и около речки. — он указал пальцем в предположительную сторону, — А тебе? — За этим круглосуточным... — Хаясэ указала на ближайший за парком магазин. — Это рядом, чего сидишь? Простынешь. — Наото позабылся, обернулся к ней, а затем вспомнил почему не смотрел. Девушку это не смутило, ведь она думала кое о чём много смелее, чем мимолётный взгляд на мокрую рубашку: — Слушай, Семпай... — Ты что-то сказала? Дождь шумит, не слышу. — Пойдём ко мне? — выговорила громко и чётко. На этом злом и чёрном небе не могло обойтись без молнии, и одна такая угодила прямиком в мокрые кудри Наото. Электричество пробило от макушки до пят и озноб явился то ли от холода, то ли от внезапного предложения, такого странного и многогранного... Он в неловкости поправил очки: — Пойдём. — постарался ответить твёрдо. Услышав его согласие, Нагаторо заулыбалась привычной издевательской миной. Она толкнула парня плечом и поспешила выскочить под дождь: — Гляди как засмущался, семпай-извращенец! Мы просто высушим одежду и переждём дождь, а ты себе уже надумал, да? Наото прикрылся сумкой и побежал за ней. — Ни о чём таком я не думал! — Ты поправляешь очки, когда нервничаешь. Можешь меня не обманывать, изврат! Больше всего парня смущало, что говорила она повышенным тоном на улице, благо, правду о его привычке никто более не слышал. И как можно думать о правильном, когда случилась такая ситуация? Поэтому короткий путь к её дому прошёл в тихом смущении, под треск дождя, свист ветра, и хлопки мокрых кед о лужи. Дом Нагаторо выглядел вполне обыкновенно. В кошмарах Наото это было страшное место со скалистыми пиками, крестами покаяния для грешников и окружённое гнёздами горгулий, но нет — обычный дом, уютный, два этажа. Девушка пробежала во двор, он за ней; открыла дверь ключиком и пригласила внутрь: — Скорее, Семпай. — Извините за вторжение! — тот забежал в прихожую и сразу отметил отсутствие котла магмы посредь коридора — исходя из повадок смуглянки и логики, что такую её кто-то породил, это удивляло. Нагаторо захлопнула дверь и сбросила обувь. Никто не вышел их встречать. — Иди в ванную, а я переоденусь у себя в комнате и принесу тебе сменную одежду. — У меня есть сменка, я взял с собой свою спортивную форму. — Она наверно воняет, фу-у-у! — Не так громко, Нагаторо! И она свежая, я её только принёс, но сегодня на физре порвал! — Хи-хи, конечно, семпай-вонючка, конечно. И кстати, не переживай, дома пока никого нет. Наото вздрогнул. — Сестра и брат в общежитии, а мама с папой, как всегда, будут поздно. Ванна вон там, последняя дверь по коридору. — девушка быстро кинула рукой и поспешила вверх по лестнице, на второй этаж. — Не стой столбом, Семпай, простынешь! — Д-да! — замешкался, и беспокойно, держа мокрую сумку в руке, стал стягивать кеды. Сердце стучало с аномальной силой, практически выламывая рёбра. «Одни дома?! Дождь?! Всё как тогда!» — находясь в странной позиции дежавю, он поплёлся по указанному пути. Дома правда было тихо и пусто, в ванной комнате тоже — ситуации, как в низкосортном аниме не произошло, поэтому он с облегчением выдохнул. Когда Наото закрыл за собой дверь, лямки сумки завибрировали, а изнутри донеслась знакомая мелодия. Он быстро достал телефон — сообщение от Нагаторо: «Фен на стиралке, а полотенце можешь взять любое с полки» — и смайлик, мол, глупая, забыла сказать. «Ок» — завсегдатай ответ, за которым скрывалась неловкость по нахождению в чужом доме. «О чём она вообще думает?.. это неловко, брать чужие вещи...» — но Наото не стерпел бы ещё минуту в мокрой одежде, поэтому махом стянул с себя всё. Повезло, бельё оказалось практически сухим. Он заблаговременно снял очки и начал переодеваться в спортивную форму, которую по сегодняшней удаче порвал и сверху, и снизу. Без стёклышек на глазах, на которые ещё и ниспадают мокрые пряди, Хачиоджи практически ничего не видел, но даже так высмотрел, что щель между стеной и дверью как-то странно увеличилась. Там что-то шевельнулось контуром. Он быстрее натянул на себя штаны и отточенным движением надел очки. — Нагаторо? Но в появившейся щели уже никого не было. — Показалось... Осадок остался, поэтому вытерев торс, он как можно быстрее надел футболку. Наото зарёкся быть аккуратнее со своим натренированным телом, ведь в тот раз, когда Хаясэ разузнала о наличии такового у "обыкновенного" художника, произошло поползновение на его пресс. Странно, но об этом событии, по прошествии всего лишь дня, оба помалкивали. — Извращенка... — парня это гложет сильно, но совсем не в плохом смысле, наоборот, наталкивает на мысли цвета сакуры. Переодевшись, он взялся за самое трудное — волосы. Кудри толстыми прядями свисали с головы, как сосульки, и конечно же он знал, что случится, если использовать фен — Хаясэ умрёт со смеху, поэтому взял полотенце и стал тереть голову. В этот момент открылась дверь. — Семпай, ты всё? — А постучать? Вдруг я голый. — Ой, что я там не видела! Парня передёрнуло. — В смысле?.. Ты подсматривала? — Я? Да ни в жизни! Только ты у нас можешь опуститься к таким извращениям! — Смотри мне! — Кому ты нужен, блохастик? — Я не блохастый... — Ты чего полотенцем, тут же фен лежит. — Нагаторо прошмыгнула мимо и подняла ненавистную Наото вещицу. — Не хочу. Включила. Поток холодного, а следом теплого воздуха обдал лицо и чёлку. — Сядь, я тебя высушу. — Не надо. — Сядь! Хаясэ пнула ему стульчик и тот, рыкнув что-то несвязное, сел. Наото старался не смотреть в её сторону — зрелище то было простое, но крайне захватывающе... Оверсайз футболка без принта, короткие шорты, тапочки, волосы без заколок — Нагаторо в домашней одежде, это то, что заставило сердце на секунду замереть. Теперь она так близко, крутится вокруг, смеётся, играя с пушистыми волосами; Хачиоджи закусил губу и сжал кулаки. Это было выше всех возможных и невозможных сил: «Мило!». Она заметила его почти болезненное выражение лица. — Ой, тебе больно, Семпай? Горячо? — Н-нет, нормально... — А чего тогда скривился? — Не люблю я фены! Из-за них у меня волосы пушатся! — Ха-ха! Ты про эту пушистую корону? Это так забавно! Она бесцеремонно играется с его волосами — со вздыбленными вверх соломинками каштанового цвета. — Прекрати! — Неа! — Ну хватит! — Ты как пудель из тех видео в интернете! Или как барашек! Где-то тут были ножницы... Он подорвался со стула. — Не надо ножницы! — Я шучу, семпа-а-ай. Ты такой трусишка~ Издевательская улыбка в совокупности с лёгким румянцем, слегка мокрыми волосами, и домашней одеждой, привела к такому положению характеристик Наото: Атака 0 Защита -100 Как на зло, ещё и прошлое тревожит, душу копошит, вызывая странное чувство дежавю. Парень накрыл пушистые кудри руками, стараясь их выровнять, и нахмурился: — Теперь я как наэлектризованный... — Тебя будто молния ударила! Ха-ха-ха! — Хаясэ хваталась за живот от этого зрелища, но ровно до момента, когда Наото разгладил волосы и повязал их низким хвостом резинкой из кармана спортивных брюк. Он забрал руки вверх, чтобы сделать причёску, и его футболка слегка задралась от пояса. Косые мышцы и низ кубиков пресса заткнули девушку. Мало было его бицепсов и предплечий, обтянутых кожей, будто под той нет и капли жира, теперь это! Хаясэ поспешила прочь: — Пойдём уже в комнату, чего в ванной сидеть? Вот тапочки. — указала вниз и быстрым шагом полетела по коридору. — Подожди меня! — едва за ней поспел, собрав свои вещи и сумку. — Семеро одного не ждут! — Нас только двое, вообще-то... — по уютному дому разнеслась ложь… Наото был не прав. Где-то в тени углового коридора, подле кухни и зала, острыми зубками зияла коварнейшая ухмылка… На втором же этаже Нагаторо отворила перед Семпаем дверь и жестом дворецкого пригласила внутрь. — Спасибо. — Будешь должен. Как-то слишком шумно за его спиной закрылась дверь. Словно загнанный в угол барашек обернулся — там лиса, иль волк, скалится, страшно улыбается. — Вот мы и одни, Семпай. — Д-да... На улице гремел гром, сверкали молнии, ветер поднялся нешуточный, а дождь норовил попасть в дом под крышей, так громко стучал — атмосфера складывалась более чем жуткая, а учитывая опыт одного художника, что видел таковы декорации давным-давно, по жилам его гулял искрящий холод. — Чем займёмся, Семпай? — Не знаю. — Чем обычно занимается девушка и парень одни в комнате? — та, что в его глазах смуглая милашка, приятно пахнущая, в умилительной домашней одежде, с прямыми вороными волосами и ещё тысячу синонимов слова «опасно», играла в одни ворота. Хачиоджи растерялся — она шажками подходила, а он так же отступал. — А, Семпай? Чем? Блеял: — У-учатся?.. — Только перед экзаменами. — У нас скоро экзамены. — Ты хочешь учится? — Н-нет. — А чего ты хочешь? Наото проглотил язык. Громко сглотнул. — Вот я хочу, чтобы мы задействовали свои пальцы~ Хаясэ подняла руки на уровень плеч, растопырив пальцы веером и поочередно их сжимала; в этот момент приближалась. Наото побледнел, отступая. К горлу подступал ком горящего стыда — он уже не различал шутки и реальности, готов было ответить, косясь на кровать, но внезапно: — Время вышло! Семпай неудачник в загадках! — сложила большущий крест руками, как в комедийных передачах по телевизору. — Мы будем играть в приставку! Наото заметил игровую установку с двумя геймпадами, подключённую к небольшому телевизору. Не увидел бы, коли Нагаторо, как в тех же комедийных передачах, не указала бы на неё всем телом. В тот момент поле зрения художника ограничилось девушкой, дверью и кроватью, выбор стал колом, но лихо минуло... Он облегчённо выдохнул, присев подле приставки, будто без сил. — О-о-ох... — Ты чего, Семпай? А о чём ты подумал? О развратностях, да?! Фу, мерзко! Я так и думала, что когда ты попадёшь в комнату дев- Наото схватил с кровати подушку и метнул ей прямо в лицо. После хлопка в комнате настал тишина, дождь снаружи барабанил об окно. Подушка медленно сползла и ударилась о пол. — Ты хочешь по плохому, да? — Это ты, я смотрю, хочешь по-плохому! Извращенка! — Что-о-о?! — она подняла подушку и замахнулась. — Я не виновата, что ты там себе понапридумывал, мерзкий Семпай! И я не разрешала бить меня моими подушками! — брошенный снаряд парень словил в воздухе и перед тем, как отправить отправителю, ответил: — Конечно понапридумывал! Нечего так двусмысленно выражаться и тем более подглядывать за мной в ванной! — бросил, а Хаясэ уклониться не смогла. Эта фраза застала её врасплох. — Пхах! — отодрала подушку с лица, — Подглядывать?! За тобой?! Я переодевалась в комнате, да и кому ты сдался вообще?! — А кто тогда пялился на меня через щель в ванной? — Мы дома одни, шизик! — она перешла в ближний бой, повалив его на пол и сев сверху. Замахнулась подушкой, словно камнем, чтобы обрушить на голову несчастного смерть. — Не могло же мне показ-кха! — придушили. Конец. Секунду спустя Семпай обмяк руками и ногами, замолк. Хаясэ подняла подушку — его лицо было умиротворённым, но затем он с комичным звуком высунул язык на бок, будто всё, мертв. Девушка прыснула и засмеялась, зверски избитый, задушенный художник следом. Смеялись они громко, поэтому сидящей верхом Хаясэ было неудобно — его твёрдый живот вздымался и опускался. Против тряски она положила руки ему на пресс. Сквозь тонкую футболку он идеально прощупывался и поэтому ладони сжались инстинктивно. — Эй... — Я случайно. — Уже второй раз меня лапаешь. — Что я могу поделать? Это ты виноват. — Я?! Каким местом? Хаясэ сжала кубики через футболку. — Этим. Наото поджал губы. Даже после перепалки, что должна была разрядить атмосферу, огонь в щеках никуда не делся, а становился только ярче. — Девушкам такое нравится... да? Нагаторо была ровно такой же смущённой, даже больше — она инициатор, поспешная в шкодливых делах девушка, которая всегда думает о последствиях только после шутки; настал ровно такой момент. Однако, неожиданно даже для неё самой, она кивнула, не отводя пристыженного взгляда с парня под ней. На улице гремел гром, комнату в полумраке освещали прорывы молнии сквозь тучи. И в воздухе снова появилось напряжение, да совсем иное, какое является лишь когда парень и девушка одни, наедине в комнате и вокруг ни души. Наото нервно сглотнул. Даже прискорбный опыт прошлого не смог побороть восшедшую на вершину жажду девушки перед ним; жадность и желание — пороки, обуявшие молодое сердце в который раз. Эта девушка явно не проста — из парней потешается только над ним, проводитьвремя только с ним, позирует ему, пишет и звонит, дурачится с ним и делится историями из жизни, не стесняется касаться, иногда даже лапать... В этот момент Наото осознал — здесь точно что-то не так, где-то затесался розовый лепесток сакуры, где-то в сердцах: у неё, иль у него. Он, томным голосом, спросил: — Хочешь... посмотреть? Параллельно в голове звучало: «В этот раз всё будет по-другому...» Рука Нагаторо застыла в сантиметре от задравшегося края его футболки — одно движение руки отделяло от чего-то за рамки вон. — Хочу... — девушку обуял порок: жадность и желание. В этой тёмной комнате, под мелодию свирепой природы, не могло случится по-другому. Наото положил руки ей на бёдра. — Давай. Смотри. Девушка не противилась. Впервые настигнутая необузданным чувством, что зовётся возбуждением, не могла думать ясно — образно глаза крутились спиральками замешательства, из ушей шёл пар, щёки горели самым ярким огнём, что только мог загореться на этой смуглой коже; буквально же: её пальцы подрагивали, а голова слегка шла кругом. Взгляд опущен вниз, на желанное к обозрению, и осталось лишь лёгким движением приподнять ткань. Однако, внезапно, когда пальцы уже схватились за мешающую футболку, в комнате заиграла музыка. Наото и Хаясэ вздрогнули, будто их ударило током. Они подорвались с места и тут же разошлись друг от друга. Это была мелодия звонка Хачиоджи. Он быстро нашёл телефон в сумке и сглотнув ком, ответил: — Ало, привет, мам. В тишине развеянной страсти отчётливо слышался женский голос. — Привет, Нао, ты сейчас где? — Ой, забыл написать, прости. Я сейчас у... у друга... жду пока дождь кончится. — Правда? Слава Богу! Папа сейчас в другом городе, я уж думала сама идти за тобой, не пугай так больше! — Прости, мам. Пока "Нао" разговаривал, отвернулся от девушки, что секунду назад сидела на нём верхом. Она же хваталась за сердце, что билось взрывоопасно, пригоняя кровь не только к щекам, но и ушам, лбу, и к мозгу всецело, будто для того, чтобы этот глупый орган осознал, куда только что чуть не завёл тело; сердце, справедливости ради, тоже виновато... Нагаторо села на кровать, обняв подушку. — Синоптики обещают продолжительный ураган, к вечеру он усилится, а ночью вообще будет ужас. И как они его проморгали? — Не знаю... — Нао, ты сможешь переночевать у своего друга? Я попрошу за тебя, если нужно. Парень вздрогнул, как и Нагаторо. Такого допустить нельзя... — Н-нет, точно не получится. — он глянул на девушку из-за плеча со шкодливой ухмылкой. Та замахнулась подушкой. — Ой, это плохо... папа никак не сможет тебя забрать, он вернётся только завтра вечером. — Тогда я сейчас приду, пока дождь не такой сильный. — Он ещё как сильный! Ты точно дойдёшь? Может мне тебя встретить? Где живёт твой друг? — Нет-нет-нет, мам, всё хорошо, я не далеко, скоро буду. — Ладно, Нао, беги быстрее, я приготовлю горячую ванну и ужин. — Хорошо, скоро буду... — Береги себя! Звонок завершился коротким гудком. Снова эта дождливая тишина. — У тебя заботливая мама. — Д-да, она такая. — Маменькин сынок... Нао. — Эй! — Хи-хи-хи... Честно, попытка спрятать смущение и стыд за подколом — провалилась. В комнате витало вовсе не то напряжение, когда парень и девушка остаются наедине. — Я тогда... пойду? — Правда пойдёшь? Та же дождь. — её голос звучал обеспокоено. — Выбора нет. Или ты пустишь переночевать? Меня? Извращенца? Подушка полетела в Наото, он схватил её в воздухе. Хаясэ замялась и обняла колени. — Может... ты бы переночевал в комнате брата? Он всё равно не приедет... пока что. — Хачиоджи пытался пошутить, она же ответила довольно серьёзно. — Думаешь, это хороша идея? — Не знаю... ты же извращенец. — Сказала ты. — Побью тебя. — Не надо, мама будет недовольна. — Подумаешь! Семпай достал влажные носки, надел и направился на выход. Нагаторо хвостиком за ним. — Возьми зонт. — Не, его сразу сломает таким ветром. Девушка недовольно зарычала. Парень прямо-таки бежал на выход. Спустившись по лестнице, обувшись, он извиняющимися глазами прощался: — Поиграем в приставку как-то потом, хорошо? Нагатого кивнула, вид её был точно у брошенного щенка. — И прости, за то, что там было... я не знаю, что на меня нашло. — Н-но эт- — Пока! — перебив, выскочил за дверь, как и не было его. Стена дождя и ветра проглотила художника целиком. На улице развернулась настоящая буря — одежда мгновение и мокрая, но это мелочь в сравнении с тем, о чём думал Хачиоджи. Его волновало совершенно иное, из-за которого вслух, сквозь гвалт и завывания, произносилось: — Придурок! Дурак! Ненормальный! Что значит: «В этот раз всё точно будет хорошо»?! Безмозглый! — он бежал, ругая самого себя, и бежал быстро, но не от желания попасть домой, а от нахлынувших чувств. И удивительно, снова, будто нитью связаны, они на расстоянии делали точно тоже самое: Нагаторо, оставшаяся на пороге, хваталась за голову. «Что. Это. Было?! Что я наделала?!» — коли вырвутся эти мысли наружу, то только смущённым воплем. Она закрыла горячее лицо горящими ладошками, мычала: — Я такая дура! Я же его... я почти его! Я... правда извращенка! Совершенно неожиданно со спины раздалось: — Интересно, почему? Хаясэ не спешила оборачиваться. Этот голос... такой знакомый, такой страшный... Холодно в спине. — С-с-сестра? — Я, собственной персоной. — та же коварная улыбка, что и у младшей, только волосы стрижены в каре, на вид старше и кожа без переизбытка загара — Мисаки Нагаторо, или просто та, которой издевательства Хаясэ словно детский лепет. — И д-давно ты тут? — С самого на-ча-ла. Младшая Нагаторо так и не обернулась. Ровно до тех пор, пока сестра хлопком не положила руки ей на плечи. Голос старшей отдавал холодной сталью: — Кто этот красавчик? И что. Вы. Делали. В комнате. Смуглая кожа Хаясэ побелела, словно снег. — Н-не расскажу! На ухо дуновением попался шёпот: — Ты же не хочешь, чтобы мама и папа узнали, да, сестричка? «Дьявол! Она дьявол!» — сдавленный душевный крик. Бежать некуда, хватка терновая... 2 Под ночь погода совсем ухудшилась. За окном настоящая буря и утром, по пути в школу, точно будут лежать деревья. Удивительно, как подобная напасть подкралась почти незаметно. Нагаторо обвила руками колени и завалилась на бок в ванной. Холодный край освежил больную голову — она только-только освободилась от расспросов сестры по поводу сегодняшнего гостя. Это был долгий разговор... и каким же удивлением для Мисаки стало, что этот юноша тот самый Семпай, о котором младшая прожужжала уши всем и каждому. Хаясэ кривлялась: — «Ты не говорила, что он спортсмен!». Да я и сама не знала! — с недовольством хлопнула по воде. — Ещё и подглядывала за ним... Блин, вот же зараза! Ведьма! Нагаторо с головой погрузилась в воду, но даже обжигающая лечебная ванна не смогла прогнать мысль: «Я тоже хотела бы посмотреть...» — Блин! Хватит об этом думать! Я как извращенка какая-то! — она затарабанила по глади воды, будто та её жутко бесит. На поднявшийся шум доставучий, надменный голос: — Ты чего там шумишь, Хаясэ? — Просто так! Нельзя что ли?! — Ой, что за грубость, малышка? — Отстань! — Как жаль, ты такая грубиянка... А я всего лишь хотела сказать, что тебе сообщение... от Семпая! О-о-очень интересное! Ванную комнату и коридор разделял предбанник, поэтому им приходилось перекрикиваться. — Я потом прочитаю, и откуда ты знаешь, что оно интересное? — Посмотрела. — Т-там пароль! — Думаешь, я не знаю какой у тебя на телефоне код? Из ванны послышалась возня. Буквально через мгновение нагая Хаясэ выскочила из предбанника разъярённая, как бык на энсьерро. Она выхватила у сестры свой телефон влажными руками: — Не трогай мои вещи, злодейка! — Я злодейка? Ты что-то перепутала... посмотри, что прислал тебе Семпайчик. — Семпайчик, блин… — Нагаторо, хмурая как туча, открыла нужный чат, предварительно отвернувшись от сестры. Та снова положила руки ей на плечи: — Похоже, ты рассказала мне далеко-о-о не всё. Хаясэ затрясло от смущения. Она приблизила экран очень близко к лицу, не в силах поверить. В чате было всего лишь одно новое сообщение — фотография... Наото сфотографировал себя в зеркале, без очков и с распущенными волосами, закусив нижний край футболки зубами. Будто выточенные из камня мышцы кора предстали во всей красе: кубики пресса создавали так званую "стиральную доску" — столь популярное выражение в сети интернет; косые мышцы идеально вели к низу живота, где парень тоже отличился. Свободной рукой он оттянул край штанов опасно низко, чтобы уж точно продемонстрировать всё — фото граничило с развратностью и культуризмом, но для девочек второго не существовало. Это фото, этот обнажённый торс были абсолютным извращенством, пыткой девичьих сердец! Обе Нагаторо не отрывали взглядов: старшая с ухмылкой глядела из-за плеча младшей, а та покрылась краснотой по самые уши и это удивительно, ведь она только что покинула горячую ванну. И виной всему... торс. Торс художника, который обманул, заворожил недогадливую авантюристку. Фото было мгновенно сохранено в памяти смартфона. ---------- Тревога! Школа Кадзехая обладает довольно строгим ученическим кодексом из-за какого-никакого, а престижа. В Хаяме это самая большая школа и самая известная, поэтому тут чтят традиции, правила, а также уставы им сопутствующие, однако, как и в любом другом образовательном учреждении, многое прощается, коли учишься хорошо и не создаёшь проблем. Сегодня перед воротами стоял учитель географии, бдел за соблюдением формы учеников и их дисциплиной. Когда он здесь — мужик, чьё грубое лицо пугает даже хулиганов — преддверье школы тихое, как кладбище. Все поправляют форму, сбавляют спесь в разговорах и ведут себя культурно; одним словом — порядочно. Однако, не без эксцессов. — Эй, ты, с длинными волосами! Поди сюда. Парень вздрогнул, так как уловил взгляд учителя на себе. Он пытался спрятаться в толпе, но не получилось. Выбора нет — подошёл. — Школьным уставом запрещён бедлам на голове! Если хочешь носить длинную прич-... А, это ты, Хачиоджи? Когда парень поднял взгляд на учителя, тот его узнал: — Да, извините, забыл взять резинку для волос... Я попрошу у кого-нибудь. — Добро, иди. Обычно, начавшиеся отчитывания школьников, особенно учителем географии, продолжаются вплоть до начала уроков — такое происходило не раз, но как и оговорено ранее, некоторым пронырам многое сходит с рук, даже школьные правила. — Хм, как быстро отпустил... Может ему ещё одну картину в кабинет нарисовать? — в монологе Наото и крылась суть его "пронырливости". Он, по просьбе Фукуды, разом с Саной и другим семпаем, обставил картинами весь этаж второгодок. Преимущественно это были его роботы, ведь двое других художников были, как и сейчас, заняты вступительными экзаменами и подготовкой к ним. Оттого и знают его все учителя — уж как целый год ходит с патлами до плеч, хотя по уставу должен как минимум заплести их в хвост. Недавно Наото жалился, что его окружают одни хитрецы, так вот, он сам такое существо, более чем пронырливое. Однако же, заходя в школу, задумался: «Что-то они правда отросли, даже длиннее, чем у папы... Может состричь? Или всё-таки хвост?» — волнистые волосы в причёске зачастую смотрятся потешно, но привычный низкий хвост всегда выручает. Раздумывая над этим, но ни капли не принимая во внимая свой вид всецело, а именно вид хикки-задрота, Наото переобулся и отправился в свой класс на втором этаже. В коридоре его окликнули: — Всем Хачиоджи привет! — а следом ему на плечи налетели всем весом. — Ой... И тебе привет, Сато. Отцепись. Парнишка, что не единожды просил помощи у Наото, а также его самопровозглашённый лучший друг, попавший ему соседом второй год подряд, кривляясь ответил: — Ну чё ты такой хмурый с самого утра? Учитель географии отчитал? — Да. Хотя, как сказать отчитал... — Вот именно! Я видел, как он тебя подозвал, но ты сразу ушёл. Как ты его так быстро задоджил? — А тебе всё расскажи да покажи... — Конечно! Меня он полоскает до самого звонка... — А нечего в школу всякую похабщину тащить! — Ой, да брось, не было такого. Кстати, как та девчонка? У вас всё хорошо? Наото легонько ткнул Сато под ребра, хотя в процессе приложил усилия, чтобы тому жизнь малиной не казалась. — Ай, больно! — У Сато-Сато не боли, на его дурную голову перейди... — Да я просто спросил... Ну тебя, чертов везунчик! Зайдя в класс, парень показал Наото язык и скрылся. А тот спешил идти: «Хм... Как у меня с ней? У нас всё хорошо?» — после звучных вопросов самому себе, из океана разума всплыла фотка, отправленная им Нагаторо вчера вечером. Парень густо покраснел и был таков — судьба отвела от глупого поступка в комнате Хаясэ, а он взял, да что-то всё-таки исполнил; в данном случае, отправил фото нагого торса девушке, которая ему нравится... Симпатию к ней, хотя бы от себя самого, он не скрывал, это очевидный факт; отправляя ту компрометирующую фотографию, которую так-то не шлют кому попало, Наото всё для себя решил. Как жить с этим? Он бы очень многое отдал, чтобы найти ответ на этот вопрос. Через пару минут начались занятия, на которых Наото головой не присутствовал. 2 Обед в школьной столовой. Сперва и незнающему человеку может показаться — что проще? Но при детальном рассмотрении наглядного примера, возьмём большую школу Кадзехая, реальность становится куда жёстче. И проблема не в том, что школа не может обеспечить посадочные места, а в учениках, которые в большинстве своём не едят в одиночку, а с друзьями: гурба народу, гомон, стук посуды, смех и абсолютный ноль мест, куда можно сесть группой даже из двух человек. Нагаторо, Гамо и Йоши стояли с разносами и едой на них, глядели на волну народа: — Давно у нас батл рояль в столовке? — возмущённо сказала рыжая. — Уже руки устали держать, пойдём искать. — Пойдём! — поддакнула Йоши. Нагаторо, в задумчивости, молча двинулась за ними, бегая глазами в поисках стола на три человека. И на удивление, поиски продлились до остывания еды. Гамо воскликнула: — Девочки, я нашла! Все сюда! — не стеснялась кричать через всю столовую. Когда же те подошли, то увидели, как Маки небрежно критикует блюдо парня, к которому подсела. Удачно сложилось, что он занял стол на четверых человек. — Пайсем, у тебя рамен?! В школьной столовке рамен?! Ну ты и чудак, ха-ха! Все знают, что он тут вообще не раменный. — Мне просто захотелось... Первый раз пробую, неужели так плохо? Йоши воскликнула: — О, привет, семпай! А Нагаторо... Она залилась краской с головы до пят, вспыхнула, что та свечка. Глядя на него, в мысли приходит фотография, только и только она. Весь день девушку не интересовало ничего более: ни поваленные деревья после ночного урагана, ни уроки, ни подруги, ни бенто, которое она забыла с собой взять. Головушка поддалась абордажу той фотки стиля ню; увидя Семпая сейчас, Хаясэ растерялась. Тем более, подруги специально оставили место рядом с ним, как на зло! А тот, чтобы поесть рамена, повязал волосы в низкий хвост, снял очки и закатил рукава — это поражение издевательницы с нулевой секунды, безреваншное, в пух и прах. — Эй, садись быстрее, пока не заняли. Нагаторо поспешно села: — П-привет, Семпай... — П-привет... — ответил тот так же робко. Оба смутилась и не смели смотреть друг на друга, только на еду — со стороны было слишком заметно, поэтому Гамо присвистнула: — А что это у нас тут случилось? Чего такие тихие, а, голубки? — Голубки! — не забываем про Йоши. — Всё нормально! — воскликнули пытуемые в унисон, оттого посмотрели друг на друга и резко отвели взгляды. Со стороны таковое смотрелось крайне умилительно и больше уморительно. Гамо захохотала, а её протеже с милой заячьей губой, и смехом таким же, поддержала. Парочка уткнулись в еду, явно за тем, чтобы побыстрее отсюда сбежать. Рыжа с любопытством протянула: — Интере-е-есно... — Интересно! Нагаторо, не выдержав, огрызнулась первой: — Ешьте уже! Всё нормально! — Она правду говорит, Пайсем? Тот оглянулся на Хаясэ, будто ища разрешения сказать. Но она не поддержала взгляд, а наоборот, в стеснении избежала. Тогда Наото решил начать с высокой ноты: — Вчера мы пережидали дождь в доме Нагаторого, и... Та мгновенно оживилась; набросилась на Семпая, словно зверь, схватив его за грудки: — Слышь, ты рот закрой! — даже на её смуглой коже отчётливо виднелся румянец особого цвета, присущий только ей; он расползся до самых клипс на ушах. Девчонки придвинулись на стульях от необузданного интереса — им бы сейчас риса, да побольше. — Не тяни так, порвешь! — Возьму и порву! Девочки на той стороне стола глядели с любопытством. Они и без того спросят у Нагаторо за слова Наото, но коли есть шанс узнать больше, почему бы им не воспользоваться? — И что случилось у неё дома? Что-то, из-за чего вы оба сегодня такие потерянные, да? Рассказывайте. Хачиоджи снова бросился глазами на соседку. Та усвоила прошлую ошибку: — Кхм... ничего не случилось. Семпай просто дурачится. — Но должно же было что-то произойти? Не может всё быть так гладко. — Не может! — Ещё как может! — отрезала Хаясэ, — Мы немного подождали, но потом мамочка позвонила своему Нао, чтобы он шел домой. — Иначе я бы остался у тебя ночевать. Ты сама предлагал. Со стороны Йоши и Маки послышалось возбужденное: "У-у-у!" — а следом злорадные смешки. Нагаторо аж затрясло от злости. Семпай было приготовился к оплеухе, но пронесло. Однако же, он всё не унимался: — А до этого она повалила меня на пол, села сверху и облапала. Девчонки встрепенулись столь откровенным деталям, но тотчас остыли — Хаясэ, в отличии от остальных, никак не отреагировала на заявления Наото, просто начала есть свою лапшу; спокойно и непринуждённо. Гамо спросила: — Это правда, Хаячи? Та надменно посмеялась: — Ну конечно же нет... Что-то наш Семпай совсем заврался! Не получал давно, наверное. А девочки, приняв эту хитрую реакцию за правду, согласно закивал: — Хотя, правда — чтобы Хаячи такое сделала... не может быть. — Не может! И, внезапно, Семпай присоединился: — Ну да, такого не может быть, это же Нагаторо... — он сказал спокойно, но в его взгляде, что мимолетно встретился со взглядом Хаясэ, витал огонёк озорства. Она вздронула всем телом, но ничего не ответила, а продолжила смущённо есть. На том беседа перестала главенствовать за столом, ребята приступили к полуостывшей еде, однако же сердца двух всё колотились. Это должен был быть строжайший секрет, но вот как вышло — Хаясэ, позже, обязательно спросит Семпая по поводу его через чур длинного языка. А сейчас — еда, но в паузах проскакивали короткие фразы: — Блин, много я взяла... у нас физра через урок. — Ты вечно объедаешься, Гамо. — Объедаешься! — Вы хотите сказать, что я толстая?! — Неа, но ты ей станешь, если будешь столько есть. Даже у Семпая порция меньше. Маки взглянула на полупустую тарелку рамена, а после на Наото, точнее на его предплечья, свободные от рубашки — венозные, мускулистые, сухие: — Как-то маловато тебе еды, как для спортсмена! Моё доешь? — Сама справлялся... — с ухмылкой ответил Семпай, — И не спортсмен я, а художник. — А как же, художник — кто меня тогда в клубе скрутил? Малевальщики так не умеют. — Ну... я не сказать, чтобы "малевальщик". Нормальным искусством я занялся только недавно, на первом году школы. — То есть, ты всё-таки спортсмен? А почему не занимаешься? Только и сидишь в своём клубе. — Гамо расспрашивала с недюжинным интересом, о чём мысленно отметила Хаясэ, глядя как та наклонилась в сторону Семпая и, тем более, оторвалась от еды; Маки редко забивает на еду. — Бросил. Руку повредил. — О-о-о... Как так? — Упал с лестницы. — Пф-ф-ф, ну не говори, если не хочешь...Тайский бокс, это круто. Сколько занимался, кстати? — Лет... одиннадцать? Да, одиннадцать. — Ого-о-о! Ты прям супер-спортсмен, да? — от вопроса Маки Наото смутился. Его открыто бахвалили, и это злило Нагаторо; она жевала вилку, вместо лапши. — Раньше у меня была мечта, стать чемпионом муай-тай, а теперь... Ну, приоритеты сильно изменились. — Теперь хочешь стать чемпионом рисования? Хе-хе, а жаль, что пришлось забросить спорт. — Конечно жаль... Раньше я рисовал просто от хотелок, мангу там, маленькие эскизы из головы, а серьезно занимался только боксом. Пришлось бросить, увы. А почему ты спрашиваешь? — Да так, просто руки твои увидела и поняла, что ты не просто что-то знаешь, а правд- На пике разговора, когда до́лжны были продолжиться лобызания персоны Наото, у Хаясэ лопнуло терпение. Она пнула парня плечом и взьелась: — Хватит болтать, ешьте давайте! Допрос тут устроили! Ты не на болталась с ним, пока он тебя рисовал?! Рыжая хитро раскалилась: — Ой-ой, а что такое, Хаячи? Неужто ревнуешь? — Ещё чего! Просто есть мешаете! — более всего девушки бесила не коварная ухмылка лисы, а довольная мина Наото. Он, плохо подавляя эмоции на кончиках губ, доедал рамен и был таков — кажется, весь случившийся диалог, это плутовская ловушка двух бандитов, в которую Нагаторо попала с двух ног. Она жутко бесилась — понимала, что ревнует, и прекрасна понимала, что Гамо об этом знает, потому так детально и расспрашивает. Однако, к удивлению девушки, Маки продолжила перебитую фразу: — Просто руки твои, Пайсем, даже жуткие. Я таких никогда не видела: чтобы жира не было совсем, вены так выпирали... Ты здоров? Тебя дома кормят? Но выглядит круто. Тот снова покрылся лёгким светом стыда; Хаясэ зло уставилась на подругу, да только все действующие лица забыли о главном герое сие произведения: Йоши тот же миг, как закончила с едой, без лишних слов и хитросплетений, обеими руками схватила ближнее к ней предплечье Семпая; схватила и стиснула. — О, какое твёрдое! — её восторженный возглас подхватил безмолвный крик Хаясэ и врезался в задорное от Гамо: — Я тоже попробую! — и та ухватилась за Наото, за его руку. Нагаторо вздыбилась всем своим естеством, будто кошка перед атакой. Её Семпая вот так просто лапают! Он, так-то и их семпай, стоит признать, но... Хаясэ не одобряла подобного; а в копилку к тому — Наото только рад! Специально отложил вилку и начала напрягать предплечья с помощью наклона кулаков. Девочки были в восторге, особенно Йоши, такого никогда не видевшая. Её восторженные вздохи о такой необычной вещи, как мышцы у заядлого писателя картин, отвлекали другие столы от еды. Когда соседи начали оборачиваться на их группу, Нагаторо окончательно потеряла терпение: — Всё, хватит! — отбросила загребущие лапки подруг от предплечий художника. — Набросились, как дикарки — мышц что-ли никогда не видели... — Таких нет! — Нет! — подтвердила главгероиня. — Даже у моего отца, тренера нашего спортзала, они не такие сухие. Я же говорю, это смотрится жутковато, но прикольно! — А раньше я был в лучшей форме... за год много растерял. — Наото, как кот в сметане; нежился за тем обеденным столом. Нет больше похвалы, чем восхищение твоей персоной от девчонок. Нагаторо сказала: — Хорош хвастаться, мерзкий Семпай! Супер мерзкий... — она отодвинула пустую тарелку, на которой осталось немного совсем охолодевшей лапши. — Да ладно тебе! — возразил Наото, с ехидной ухмылкой. — Вот именно, Хаячи, вы же не встречаетесь, чтобы ты так его оберегала... Не встречаетесь же, а? Та насупилась: — Ещё чего... Только посмотрите какой он довольный! Ну не мерзость ли? Наото виновато поклонился: — Уж прости... я долго тренировал это тело! Хотя бы немного внимания я заслужил. Хаясэ только и могла хмы-кнуть на данное заявление, а Семпай продолжил: — А вообще, сегодня я, наверно переборщу со вниманием — у нас тоже физра через урок, но в открытом бассейне... Будет, как в прошлом году. — О-о-о! А мы бум бегать кросс. — Гамо возбуждённо воскликнула, — Я как раз спросить хотела, у тебя всё тело такое? — Ага. — Значит сегодня мы издалека будем наблюдать, как Пайсема осадят девчонки из его класса... Нагаторо вздрогнула всем телом. Её шея, будто каменевшая, медленно повернулась к парню. Тот что? Едва сдерживал улыбку и румянец на щеках. Видя в её глазах застывший неприличным словом вопрос, ответил: — В прошлом году тоже самое было, все очень удивились, хотя быстро забыли... — Семпай, это реально мерзко. — Ой, да ладно тебе, у парней это по-другому воспринимается. Вы, девушки, всегда милые и красивые, а вот нам, парням, для такого же восхищения нашей персоной, нужно приложить гораздо больше усилий. Это факт. — Парни из нашего спортзала говорили что-то подобное. Но это касается только внешности, Пайсем. — Это тоже факт. — согласился художник. И, внезапно, Йоши вбросила истину на все времена: — Встречают по одёжке, провожают по уму! — Хорошо сказано. — Молодец, Йоши. — Ага... Молодец. — Хе-хе-хе... — смущённо посмеялась мудрая девочка. На том диалоги с серьезным посылом и тайным смыслом закончились. Далее Наото спрашивал девочек, куда они повесили картины, как на них отреагировали домашние и тому подобное. Было, конечно, ещё несколько поползновений от подруг на Наото, особенно когда Маки пересказал желание своего отца, а именно запечатлеть всю его семью на картине усилиями юного художника. Однако, это было нисколько не цепляюще, в отличии от столь пренебрежительно отношению к секрету, каким его считала Хаясэ. В её голове так и крутились вопросы: «Неужели он никогда и ничего не скрывал?», «Это я ничего не замечала?», «Он мог в любой момент мне сказать?». В общем, девушка накручивала себя. Из-за внезапной перемени в своём виденьи Художника, Хаясэ по сей день растеряна и не знает как быть. Обычное веселье обернулось чем-то безразмерным и непонятным, о чём и щёки горят, и мысли постоянно беснуются, тревожат, мешают спать. Даже подруги бесят из-за столь нескромных выпадов в сторону Семпая — всё из-за него, латентного плута и вора. Однако, Нагаторо, не взирая на мешанину из чувств, ясно видит и чувствует одно желание: Обед кончился, прозвенел звонок. Хаясэ очень ждёт урок физкультуры. 3 Сато Коджи, шестнадцать, совсем скоро семнадцать лет, волосы крашены из черного, в яркий каштановый (раньше в блодинистый, но учительский выговор быстро исправил сие недоразумение), яркие карие глаза и обычное, как для парня, делающего успехи в спорте, телосложение. Сегодня, вторым уроком после обеда, Сато был подавлен, ведь знал, что случится... В школе Кадзехая уроки физкультуры всегда совместные, без деления на группы девочек и мальчиков — таким образом, для многих парней, это огромный шанс запечатлеть какую классную красавицу в спортивном костюме, или облегающем купальнике; пусть школьном, но купальнике! Однако, Коджи слишком хорошо знает человека, который на первом году испортил все совместные занятия у бассейна — сейчас он переодевался рядом с ним, думал, что и этот год будет таким же: — Слышь, динозавр, ты же сказал, что больше не занимаешься... Глядя на стянувшего с себя рубашку Наото, Сато чувствовал горечь в сердце, да и чего таить — жгучую зависть. В прошлом году девочки сошли с ума из-за этих мышц: идеальный пресс, идеальные косые, идеальные плечи, предплечья, ноги и спина; слабые грудные, но всецело картина такая, что ни одна уважающая себя школьница не устроит, и даже самая стойка да бросит оценивающий взгляд. — Я только чуть-чуть дома железки таскал, для поддержания формы. Потихоньку, конечно, заплываю жирком. Сато бесцеремонно ущипнул его за бок. Эластичная, обезжиренная кожа, какая она есть: — В тебе столько же жира, сколько в спирте. — Жутковато, да? — Не то слово... — Сегодня мне сказали тоже самое... Наверное нужно больше есть. — Чтоб ты ещё и здоровым стал? Реально динозавром? Тебе той смуглой девчонки не хватает, хочешь всех заарканить? — Хех, а что, боишься? — Блин, да! В прошлом году мы из-за тебя нормально и не поплавали! Даже наша прошлая учительница на тебя смотрела! — Пф-ф-ф, не было такого. — Было! Чёртов спортсмен... — Да брось ты, я же не специально всю свою жизнь тренировался. — Ага, конечно... случайно получилось. — Так и было, просто под штангу упал и всё как-то само. — Эх, не видать мне женского внимания... — У тебя тоже, вообще-то, есть пресс. — Не такой как у тебя. — Но всё же. Ты у нас футболист, пресса вообще не должно быть. — А ты у нас... я забыл, боксёр? — Тайский. Тайланд, там ещё мужеженщин много. — Ой, фу. — А сейчас художник. Японский, тут ещё девушек красивых много. — Хех, и все твои, да? — Неа, забирай всех... кроме одной. — О-о-о... Я даже знаю кто. — Блестнёшь догадливостью? — Та смугленькая! — Хаясэ Нагаторо, первогодка. — Ого, какие подробности! Раньше из тебя слова не вытащишь о ней, а тут и имя сказал. Не умер от смущения? Сердце бьётся? — Отцепись. Просто я знаю, что ты у нас парень общительный... Если узнаешь, что к ней кто пристаёт, мне скажи. — Ох ты ж ничего себе... Чтобы ты убил бедолагу? — Скорее спас. Нагаторо тоже боевая, и меня заломать может, уже проверяли. — Да что тебя там заламывать, и младшеклашка справится. — Докажешь? — Хоронись, Хачиоджи. Парни вышли в бассейн из раздевалки, в которой произошла небольшая борьба♂️. Победитель был очевиден. В бассейне уже собрался весь класс, и девочки, и мальчики. Учитель физкультуры, тот чей динамометр был похищен Фукудой, в нетерпении отбивал пальцами о скрещенные руки. — Ну наконец-то! Чего вы возитесь, Хачиоджи, Коджи?! — на голос учится обернулись одноклассники, умолкли их разговоры. Они пытались понять, кто из них первый, а кто второй; кто необщительный хиккан, а кто самый популярный паренёк второго года и звезда футбольной секции. Когда осознали, Сато поразило дежавю — в том году произошло тоже самое: — Чего?! — девичьих вопросительных вскриков явно было больше. Ребят окружили и началось... Наото погряз в людях, пораженных его телом — к такому невозможно привыкнуть, потому он смутился сильнее дозволенного и не мог особо связывать слова в той буре вопросов. Повезло, что ушей не видно под шапочкой — красные по мочки, а ещё повезло — учитель в этот раз твердый, как кремень. — Всем построится! Живо! Что-то, а дисциплина у этого учителя на уроках такая же крепкая, как и он. За пару лет своей работы он научил все классы строиться в шеренгу по одному его слову. Это стало более чем традицией в школе Кадзехая, поэтому авторитет данного учителя никто не оспаривал. — Сегодня у нас занятия по длительному заплыву, будете соревноваться на всех дорожках, но без призов! Ясно? — Да, сенсей! — Я знаю, что среди вас есть рохли, которые не умеют плавать — подняли руки! Парочка парней и несколько девочек подняли руки. — Кто соврёт, тот будет бегать кросс с первогодками в плавках. — он указал себе за спину, где класс в бело-красных костюмах занимался разминкой. Руки подняло больше людей. — Так-то лучше. Учить вас буду я, остальные, под командованием Сато Коджи, будут плавать на скорость. Всем всё ясно?! — Да, сенсей! И перед тем, как отдать команду начинать, он подошёл к голове ширенги, где стояли самые высокие. Наото был первым, глядел вдаль за решётчатый забор, пытаясь высмотреть подруг. Учитель стал напротив него, осмотрел с головы до пят: — Рука позволяет плавать? Наото скривился — в их сторону смотрели все, и слышали тоже. — Так точно! Но не быстро. — Услышал. Будешь помогать Сато, последними вы плывите. И не перенапрягайся, Хачиоджи. — Спасибо, Котобуки-сенсей! — Начать урок! Сперва разминка, после — плаванье! Стройся на разминку! — он свистнул в свисток, начался урок. Поодаль на площадке, уже заканчивая разогреваться, Нагаторо услышала тот свист. Мысли, позабытые за делом, проснулись; она пристально уставилась на бассейн за решетчатым забором. Там разминались ученики, и среди них был Наото, выставивший их секрет, как думала Хаясэ, на всеобщее обозрение. Она и не знала отчего так думала; быть можете потому, что Семпай никому не показывал это впредь? Но показывал ведь? Нагаторо придала этому слишком большое значение — сама понимала, но ничего не хотела с этим делать, ревновала. Оттого чувствовалось паршиво, но глядя на бассейн издалека, казалось, что всё-таки тело Семпая — секрет, и не видит его никто, кроме неё. Странная эта ревность девичья, странная даже для девчонок. — Эй, Хаячи, побежали? — А-а? — В облаках витаешь? — взглянул на бассейн за площадкой, — Из-за Семпая? — Н-нет! Ну сдался он мне?! Чего ты вечно о нём... — А почему нет, если ты о нём постоянно думаешь? Да и тусишь с ним — про нас забыла, я вообще-то ревную. — Мы позавчера гуляли! — А вчера нет. — Вчера дождь был. — Отмазки... Пойдём, скоро наша очередь бежать. — Пошли... — Хаячи, не будь букой, расскажи, почему такая потерянная. Стоя за стартовой линией, она вместе с Гамо заняли высокий старт. Учительница скомандовал бежать, и рванули на удивление быстро. — Эй, ты куда так разогналась?! Маки догнала её, но не успела повторить свой вопрос, Нагаторо перебила: — Это всё из-за Семпая... — её лицо выражало смесь эмоций: то грусть, смущение, обида. Она надула щёки, как хомяк. Гамо с того звонко рассмеялась, за что получила упрёк от учителя. — Эй, не смейся... — Я же говорила! Ты мне скажи что-то не такое очевидное. — Блин! Площадка была огромна, поэтому они бежали неспеша, на выносливость, каждая по своей дорожке и разговаривали: — Что тебя беспокоит? — Его... ну... т-т... — она сильно запиналась, пытаясь произнести причину. Каждое слово отдавало той фотографией, что до сих пор храниться в памяти её смартфона. Каждая мысль о Наото отсылает туда. — Ой-ой, может тебе к логопеду сходить? — Отстань! М-меня беспокоит его тело! Ребята на соседних дорожках, будь то девушки, или парни, обернулись на Хаясэ. Маки снова расхохоталась, чем ещё сильнее её смутила. Снова нагоняй от учителя. — И что с его телом не так? — Всё так... даже очень. — Нравится? Нагаторо поджала губы. Ответ очевиден. — И в чём тогда проблема? — Д-да нет никакой проблемы! Я просто стесняюсь! — О, вот ты и высказались. И всё? Серьёзно? Не парься, привыкнешь. — И всё? Это, вообще-то, серьёзно... Я теперь вообще не знаю, как с ним общаться. Даже подшучивать больше не получается, я не понимаю... — Это плохо? — Н-нет, наверное. — Тогда не беспокойся, главное не делай глупостей, а то сейчас начнется, как в аниме — "ой, я не знаю, что мне делать, буду его избегать, ведь он мне так нравится, но я стесняюсь!!!" — Маки попыталась изобразить сейю с самым писклявым голосом. Нагаторо едва не полетела вперёд от её фразы: — К-кто сказал, что он мне нравится?! — О-о-о, а это не так? — Не то... что бы... ну... В тот момент они пробегали рядом с высоким забором бассейна. Позабыв об ответе, Хаясэ сложила глазами тему их разговора — он стоял к ним спиной, болтал с несколькими девчонками, его окружившими. — Ты посмотри! — воскликнула Маки, — и правда всё тело накачанное... А ещё он тебе изменяет! Наото что-то рассказывал, смеялся, как и девушки рядом с ним. В сердечке Хаясэ стало очень мало места, оно невиданным образом сжалось до размеров бусинки и совсем перестало выполняет свои обязанности. Маки видела тот потерянный взгляд, каким её подруга сверила спину художника — увидела и поняла всё от и до. Сама без любовного опыта, но даже так, помочь подруге в любви, это долг. — Эй, Пайсем! — не взирая на третий и, возможно, последнее замечание от учителя, крикнула Гамо. Нагаторо тут же располошилась: — Т-ты за-ачем?! Семпай обернулся на знакомый голос; в мгновение ока он забыл о собеседницах и облокотился на сетку: его стройное, сильно тело, бугрящееся от мышц, буравили взгляды пробегающих мимо Нагаторо и Маки, а также их одноклассников. Рыжая присвистнула от увиденного. Нагаторо смутилась и отвела взгляд, даже стала быстрее бежать. А Семпай им в след: — Привет, девочки! Аккуратнее там! — и помахал конкретно им. После, добавил: — Вечером в клубе! — его слышали оба класса, бесцеремонно кричащего что-то о личных делах. Прошлые собеседницы насупились и потеряли интерес, Маки одобрительно показала большим пальцем, а Нагаторо... Девушка глупо разулыбалась. Это выглядело потешно и стыдливо, но до бабочек в животе. Итогом, конечно, стали подзатыльник Наото от учителя Котобуки, и нагоняй для Гамо, но уже от своего сенсея. За то, счастливы все, довольны; и сердца их обуяла приятная тревога. ----------