17

Этой ночью я видела старый сон.

Это всё письмо, которое я нашла вчера...

Возможно, мне следовало отдать ему это письмо в тот день. Именно это чувство заставляет меня писать.

Я попытаюсь описать то, что случилось со мной, когда я была маленькой девочкой.

Но не уверена, что у меня получится. Именно потому, что я отказалась от возможности передать что-либо словами, я и не смогла передать ему написанное.

Наверное, я немного колеблюсь, потому что могу принизить свои переживания того дня, описывая их.

И всё же, наверное, я должна была отдать ему это письмо. Впервые за последние десять лет я перечитала письмо, с которым не решилась расстаться, и моё юное «я» заставило меня улыбнуться.

От этого стало так тепло на душе.

«Ты должна была отдать его», — хотела я вернуться в прошлое и сказать это самой себе. Жаль, я не могла быть более снисходительна к собственной незрелости и несовершенству.

Таким образом то, что я собираюсь написать, — ужасно запоздалое письмо.

16

Я долго размышляла с чего бы начать, и решила, что начну с переезда.

У меня есть несколько скучных секретов, и один из них заключается в том, что я не могу объяснить, откуда я родом.

Когда живёшь в таком хаотичном городе, как Токио, вопрос о том, откуда ты родом, является важным для установления контактов, поэтому я каждый раз немного путаюсь.

По словам родителей, я родилась в Уцуномии.

Но я не помню об этом. Я не считаю его своим родным городом. Так как моя мать родом из Уцуномии, то иногда эта тема всплывает в разговорах дома. Но я никогда в них не участвую.

Мы с семьёй переехали в Акиту ещё до того, как я пошла в начальную школу. Затем мы переехали в префектуру Шизуока, а потом в префектуру Ишикава. Мы переезжали, потому что моему отцу, работавшему на региональном предприятии по производству электроники в префектуре Точиги, приходилось по работе переезжать в филиалы в разных районах.

И по этой причине я всё ещё не чувствую привязки к какому-то определённому месту... Месту, которое могла бы назвать своим домом.

Когда в детстве ты постоянно переезжаешь и меняешь школы, эта привычка укореняется в самой основе твоего сознания.

Где бы я ни была, я никогда не чувствовала себя комфортно.

Каждое новое место казалось мне лишь временным и непостоянным.

Таков был мой общий настрой с ранних лет и на протяжении всего подросткового периода.

Это случилось зимой в третьем классе во время нашего проживания в префектуре Ишикава.

Когда мама сказала, что в следующем году я в миллионный раз буду менять школу, я была немного рада сбежать из Ишикавы, но ужасно боялась начинать всё сначала.

— Следующая остановка — Токио!

Мама говорила так, будто мы сорвали джекпот.

Сейчас, оглядываясь назад, мы, вероятно, и впрямь тогда сорвали джекпот в карьере моего отца. И всё же я не чувствовала ничего, кроме растущей зловещей тревоги от скрипучего звука слова «Токио».

Тогда я ещё ни разу не испытывала эмоциональной привязанности к школе, городу или даже человеку, и у меня было смутное ощущение, что всему этому суждено повторяться вновь и вновь.

Однажды я прочитала эссе человека, который в юности неоднократно менял школы, как и я.

Автор утверждал, что отчётливо помнит и чувствует связь с каждым городом, в котором жил.

Но у меня не было ни малейшей свободы действий. Если я позволяла своим глазам блуждать по окрестностям, то обязательно встречалась с кем-нибудь взглядом.

Как только я устанавливала зрительный контакт, на меня сыпались слова.

Эти слова почти никогда не были добрыми. Я всегда держала голову опущенной и старалась изо всех сил избегать общения.

Мне было страшно каждый раз, когда приходилось менять школу.

Новые места и незнакомые люди не приносили мне радости.

Сколько бы раз я ни меняла школы, мне всегда не удавалось вписаться в коллектив.

Я искренне боялась всего: того, что я единственная, кто говорит с совершенно другой интонацией, уникальной вязкости связей в каждой местности, незнакомых зданий и людей, несправедливости того, что все остальные в классе знают друг друга, в то время как я не знаю никого из них.

Всякий раз, когда меня против моей воли бросали в новое место, меня охватывало неприятное чувство.

Малейшие жесты и небрежные слова моих одноклассников только давили на меня.

Хотелось бы мне скрыть свои страхи и притвориться, что всё в порядке, но я была недостаточно сильной, чтобы сделать что-то настолько сложное.

Страх — это признак слабости.

В незрелом детском мире слабость — не что иное, как мишень для злобы.

Мне было плохо каждый день, всё время. Тошнота, бьющая в плечо, была постоянной.

«Если мне станет немного хуже, мне не придётся идти в школу», — думала я. Тогда тошнота становилась ещё сильнее.

Но неловкое настроение и напряжённую атмосферу я могла вытерпеть.

Пока я дышала тихо, стараясь делать неглубокие вдохи, и напрягалась, время автоматически текло мимо меня.

А вот с жестокими словами я справиться не могла.

Я не могла закрыть уши. Если бы я это сделала, они бы выкрикивали в мой адрес ещё более жестокие слова.

Есть несколько слов, которые я не могу вынести и по сей день. Меня окружали слова, которые дети любят использовать для травли. Бывало, что их использовали даже учителя.

К тому времени я уже знала, что и взрослые в их среде превращаются в незрелых детей.

Я думала, что мне придётся провести остаток жизни, до самой смерти, просто ожидая, когда пройдёт время, и я не могла придумать, как от этого убежать.

Собственно, сама мысль о том, что я могу сбежать, никогда не приходила мне в голову. Всё, что могла делать моя юная сущность, — это молчать и позволять другим помыкать ею.

Единственное, что меня утешало, — это чтение.

Я могла погрузиться в великолепные миры. Мне казалось, что это самая прекрасная вещь на свете.

Я и сейчас так думаю.

Чтение переносит меня в другой мир. Это и спасало меня.

Когда я открывала книгу, я становилась другим человеком. Я могла погрузиться в разные миры и пережить невероятные вещи. Пейзажи, на которые я смотрю мысленным взором, всегда более яркие, чем те, что я вижу наяву.

Я проводила свои дни в реальном мире, делая неглубокие вдохи за закрытыми дверями, но сердцем всегда оставалась в воображаемом мире. Из книг я узнавала самые разные вещи.

В то время, когда я училась в третьем классе начальной школы, я была очарована книгой К. С. Льюиса «Лев, колдунья и платяной шкаф».

Мир в глубине платяного шкафа, мифические чудовища Солнца, злая Снежная колдунья, таящаяся в тени... Я была очарована образами, которые возникали в моей голове. Я мечтала об этом мире и никогда не уставала от него.

Конечно, я много раз открывала и закрывала свой собственный шкаф, хотя знала, что это не вход в другой мир.

Каждый раз, когда я открывала книгу, мне казалось, что я открываю дверцы воображаемого шкафа, дабы отправить своё сознание на другую сторону (Льюис, должно быть, знал об этой аналогии с «открыванием»).

Единственное место, где я действительно была собой, всегда находилось за дверью моего воображения.

Когда мама объявила, что следующей весной мы переезжаем в Токио, я вцепилась в твёрдую обложку книги и отчаянно пыталась подавить ощущение, что меня ждут новые ужасы.

Я уже слишком хорошо знала, что произойдёт.

Меня поставят у доски, окружат любопытством, которое со временем превратится в разочарование, оставив вокруг себя лишь ужасно гнетущий воздух.

Я даже не мечтала сопротивляться и не знала, что есть дверь, через которую можно сбежать. Я держалась за особое место в своём воображении, просто терпя боль от внешнего мира, дабы защитить свои маленькие владения.

Отчаянное терпение было единственной целью моего девятилетнего «я».

Окружающая обстановка усиливала мои страхи, а страхи лишь заставляли одноклассников относиться ко мне ещё хуже.

Мне казалось, что этот замкнутый круг будет преследовать меня до самой смерти, поэтому я никогда не чувствовала себя «‎собой» где бы то ни было.

Когда старая машина отца подъехала к нашей новой квартире в Сангубаши (Токио), я, должно быть, смотрела на неё своим обычным мрачным взглядом.

По дороге я даже не взглянула на проплывающие мимо пейзажи. Мне было абсолютно всё равно, как выглядит новый городской пейзаж.

В итоге у меня всё равно во рту останется всё тот же горький привкус.

Всё должно было начаться заново. Паника и боль внутри меня становились всё сильнее, словно подпитываясь нынешней ситуацией.

Прислонившись виском к стеклу автомобиля, я пожелала, чтобы меня всегда защищала стена, прозрачная и прочная, как оконное стекло.

Поэтому хлопок открывающейся дверцы машины прозвучал очень жутко.

Когда я вышла, асфальт парковки ощущался под моими ботинками, а от пронизывающего холодного воздуха хотелось плакать.

Совсем скоро — всего через неделю — начнётся новый учебный год, и мне придётся идти одной в совершенно незнакомое место.

Когда я это представляла, желудок сжимался и выпускал ядовитый страх, который распространялся по всему телу.

Думаю, в те дни у меня была привычка смутно размышлять о смерти.

В глубине души я понимала, что не смогу жить так вечно.

Но я не особенно хотела умирать. И конечно же, я не была настолько храбра, чтобы покончить с собой.

Я представляла себе, что, если горькое чувство не утихнет, я ослабею, буду понемногу разрушаться, увижу, как исчезает моя тень, и сама мгновенно исчезну, как снежинка.

Такая перспектива меня ничуть не беспокоила.

«‎Какое было бы облегчение, если бы моё дыхание и сердце просто остановились, а сознание исчезло вместе с болью», — думала я своим ещё незрелым умом.

Именно тогда я и встретила Такаки Тоно.

15

От высоты кафедры у меня всегда кружилась голова.

Несмотря на то что она находилась всего в четырёх дюймах от пола, от одного её вида у меня замирало сердце, и бросало в дрожь.

За мной наблюдал целый рой глаз. Каждое отдельное лицо беспокойно покачивалось и двигалось.

Я не могла понять, что скрывается за их лицами и в глубине их глаз.

Откуда-то послышалось хихиканье, и я рефлекторно сгорбилась. Затем я подняла переплетённые пальцы к груди.

Испугавшись внезапного скрипа мела о доску, я обернулась.

Они уже открыто смеялись, и мне всё больше и больше хотелось уйти оттуда.

После того как учительница закончила писать на доске «Акари Шинохара», она положила руки мне на плечи и развернула обратно к одноклассникам. От этого плечи только сильнее напряглись.

— Знакомьтесь: Акари Шинохара. С этого дня она будет учиться с нами. Помогите ей освоиться, подскажите, если что-то будет непонятно.

Договорив, учительница дала мне знак сказать, что мне очень приятно познакомиться. Я поклонилась, пока говорила, и мой голос дрогнул. Казалось, что воздух в классе гудел от критики.

— Какое странное имя, — сказал кто-то и весь класс буквально взорвался от смеха.

Люди всегда смеялись над моим именем, когда я переходила в новую школу, и я решила, что оно действительно странное.

Учительница отругала ученика, но не сильно. Даже взрослые порой не обращают внимания на проблемы.

Хотя в то время я была слишком мала, чтобы понять многие вещи, я прекрасно понимала, что мои учителя не были моими друзьями.

Она указала на моё место. Я не замечала, как затекли мои колени, пока не сошла с платформы, и они чуть не отказали. Ноги дрожали, пока я, пошатываясь, пробиралась между партами к своему месту.

Я удивлялась, почему моё тело не двигается так, как я хочу.

Девочки и мальчики по обе стороны от меня то и дело поворачивали головы в мою сторону пока я проходила мимо.

От их взглядов на мои дрожащие руки и колыхающуюся юбку моё тело напряглось настолько, что, казалось, все поры в моём теле закрылись.

Перед глазами всё поплыло.

Казалось, я вот-вот упаду.

«Почему моё место так далеко?» — подумала я.

Я опускала голову всё ниже и ниже.

И тут...

До моих ушей донёсся шёпот.

— Всё будет хорошо.

От удивления я рефлекторно выпрямила спину. До этого момента я не замечала, насколько плохой была моя осанка. Моё искажённое зрение мгновенно прояснилось.

Я хотела остановиться и оглядеться, чтобы найти источник голоса, но не могла. Я направилась к своему месту в самом заднем ряду.

Многие ученики обернулись в мою сторону. В обычной ситуации я бы нервно уставилась в столешницу своей парты, но мои глаза пробегали по лицам одноклассников.

Кто?

Кто это прошептал?

Слова прозвучали так тихо, что я начала сомневаться, что действительно услышала их.

И вообще, я была единственной, кто отреагировал на шёпот. Никто больше не обратил на него внимания.

Но это был голос мальчика... или, по крайней мере, мне так показалось.

Даже после того, как учительница постучала по кафедре, чтобы привлечь наше внимание, я просто продолжала смотреть на ровные ряды чёрных волос.

После первого урока мои одноклассники долго смотрели на меня, а потом начали медленно собираться вокруг.

Большая группа обступила меня и начала быстро задавать вопросы: «Откуда ты?», «Почему перевелась?», «Когда у тебя день рождения?»

Я была так занята, пытаясь отыскать владельца «голоса» в море лиц, что не смогла достойно ответить на большинство их вопросов.

«Всё будет хорошо».

Эта фраза всё ещё звучала у меня в голове.

Слова заинтриговали меня.

Что именно они означали?

Они повторялись в моей голове, пока не превратились в неразборчивую череду звуков.

Мой разум затуманился.

Как будто на меня наложили заклятие.

Честно говоря...

Это были слова, которые я всегда хотела услышать.

Теперь я понимаю, что смутно желала услышать их каждый раз, когда отправлялась в новое место.

Идеальные слова, которые искала моя девятилетняя сущность.

Кто-то понимал мои тревоги.

И сочувствовал мне.

Мысль о том, что у меня есть тайный друг...

Очаровывала.

Одна шёпотом сказанная фраза поддержала меня и помогла воспрянуть духом.

По какой-то причине этот перевод показался мне гораздо менее пугающим, чем обычно.

Решительная на вид девушка, скорее всего, лидер группы, не поняла, почему я с широко раскрытыми глазами оглядываю их лица, не в силах нормально говорить.

Полагая, что группа напугала меня, она сказала им, чтобы они оставили меня в покое и перестали задавать свои бесконечные вопросы.

Я была потрясена: моя невнятная речь была обычным делом, но она восприняла это так позитивно. Я не сразу поняла, почему.

«Оказывается, стоило лишь поднять голову и...»

Так прошёл первый день в новой школе, который мне понравился.

Владельца голоса я нашла позже тем же днём.

В перерывах между занятиями я оглядывалась по сторонам, и вдруг мой взгляд остановился на нём. Я поняла, что нашла его.

Пока милая компания девочек рассказывала мне о других классах, я украдкой поглядывала на него.

Он болтал с друзьями, как ни в чём не бывало. Мальчики вокруг него вели себя так, как обычно ведут себя ученики при переводе новенького: с явным волнением они бросали на меня взгляды, пытались подслушать мой разговор и, казалось, критиковали меня.

По сути, ученики реагируют на перевод новенького одним из двух способов: они либо проявляют огромный интерес, либо демонстрируют более назойливое любопытство, изображая полное безразличие.

Однако у этого мальчика, похоже, была совсем другая реакция.

Он стоял, не проявляя ни интереса, ни заинтересованности, как бы нейтрально или рассеянно.

В тот момент...

Мне кажется, я воспринимала его как совершенно другое существо, не похожее на других людей.

Его странность была для меня очевидна.

На первый взгляд, он естественно вписывался в окружающую обстановку. Однако нельзя было не заметить, что он стоит в стороне.

Словно тонкая, как лист бумаги, стена отделяла его от окружающего мира.

Словно он существовал в другом измерении, о котором никто не знал.

Меня очень заинтересовал этот мальчик. Вернее, только он меня и заинтересовал.

Мне хотелось найти способ встать перед ним и получше рассмотреть его лицо. Хотелось спросить, как его зовут.

Но переведённый ученик не мог этого сделать, не мог выразить свой интерес только к одному из них. Даже тихо спросить кого-то было нельзя. От переведённых ожидали, что они подружатся со всем классом, со всем без исключений.

В тот день, после уроков, несколько девочек, идущих домой в том же направлении, пригласили меня присоединиться к ним.

Было так необычно, чтобы первый день закончился так мирно и спокойно. Моё сердце заколотилось от радости.

Идя с группой девочек, которые, казалось, не испытывали ко мне ненависти, я всё время думала о том мальчике. Я задавалась вопросом, как бы мне узнать его имя.

Продвигаясь вдоль стены, окружавшей школу, мы наткнулись на дерево сакуры, стоявшее прямо на её границе. С её ветвей, начинающих зеленеть, дождём сыпались растрёпанные ветром цветки вишни.

Обычно я переводилась в начале весеннего семестра, но, кажется, именно тогда деревья и цветы впервые привлекли моё внимание.

«Пять сантиметров в секунду», — сказала я про себя.

Мой отец, склонный к ребячеству, иногда приходил домой из книжного магазина с научным журналом для детей младшего школьного возраста, на который он подписывался, когда был маленьким.

В одном из номеров я увидела на полях сноску, которая вызвала у меня восхищение: «Лепестки сакуры опадают со скоростью пять сантиметров в секунду».

На каждое движение быстрой стрелки часов лепестки сакуры опускается на два дюйма ближе к земле.

«А с какой скоростью я буду сближаться с ним?»

Тогда я не очень понимала эту аналогию, но теперь, когда я стала взрослой, напоминанием о том дне мне служат опадающие лепестки сакуры и фраза «пять сантиметров в секунду».

14

Через некоторое время я узнала, что его зовут Такаки Тоно.

Учительница дала мне список имён одноклассников, сказав, что мне лучше запомнить их как можно скорее.

Я попросила девушку, которая любила помогать людям, помочь определить кто есть, кто. Однако запоминание имён было лишь предлогом; моей настоящей целью было узнать его имя.

До этого момента я была честна до мелочей и никогда не думала, что могу поступать вопреки своим чувствам. То, что я могу это делать, стало для меня совершенно новым открытием.

Я узнала его имя, но на этом всё. Я хотела сблизиться с ним, но не могла представить, как с ним заговорить.

Я не знала, как к нему подойти, а если сделаю это неожиданно, то буду выделяться и вызову поток осуждающих взглядов, а потом случится что-то ужасное. В моей голове проносились варианты того, как всё может пойти не так.

Начнём с того, что нам не о чём было говорить...

Более того, я боялась мальчиков.

В моём сознании они запечатлелись определённым образом: шумные, буйные, склонные к ужасным словам и поступкам.

Злодеи из книг поначалу вели себя очень мило — возможно, у меня возникла такая ассоциация.

Поэтому я избегала смотреть на него, но при этом всегда держала его в поле зрения.

Через месяц или два мы впервые заговорили.

Уроки, уборка и классный час закончились, и я отправилась в библиотеку на втором этаже в конце коридора.

В школьной библиотеке якобы была политика, запрещающая образовательную мангу, поэтому все книги содержали только слова. Вряд ли дети захотят читать книги без картинок. Я слышала, что так было не всегда, но в моё время было так.

Поэтому книги были в моём распоряжении.

В библиотеке были помощники, но поскольку они редко бывали на месте, когда должны были дежурить, я всегда штамповала свой читательский билет и брала книги сама.

Когда я вошла в тихую, пустую библиотеку, то, естественно, затаила дыхание и постаралась приглушить шаги.

Готовая вернуть взятую книгу, я достала читательский билет из стопки, которая всё ещё лежала на столе, поставила штамп «возвращено» рядом со своим именем и направилась к полкам, чтобы поставить книгу на место.

Когда я проходила через ряды книжных шкафов и уже почти дошла до последнего, моё тело полностью застыло, как и мои мысли.

Там был Такаки Тоно.

Стоя лицом к корешкам, выстроившимся вдоль полок, он сосредоточенно смотрел на точку, расположенную прямо над ним.

Но я подозревала, что на самом деле он смотрит не на корешки.

Казалось, он смотрит ‎сквозь книжную полку — если бы книги и полки были сделаны из стекла, его взгляд был бы смутно сосредоточен на чём-то по ту сторону.

Все корешки книг в шкафу, смотрящие на южную сторону окон, поблекли и пожелтели от солнца.

Слабый вечерний свет проникал через окна и падал на спину Такаки.

Мягкие волосы на его затылке блестели золотистым светом, а его тень рассыпалась по корешкам книг.

Я застыла, словно высеченная из камня фигура, любуясь этим живописным видом.

Когда я пришла в себя и попыталась убежать, он заметил меня и обернулся.

— Эм... — раздался сзади хриплый голос, и моё тело напряглось.

Я не могла пошевелиться.

Я слышала стук собственного сердца.

Моё тело требовало экстренного отключения. Я не знала, была ли я напугана или полна надежды.

— Акари Шинохара?

Услышав, как он зовёт меня по имени, я ещё больше разволновалась и снова попыталась убежать, но ноги не слушались. Я спряталась за книгой, которую держала в руках, как бы прикрываясь ею.

— Ты возвращаешь это? — спросил он.

— А?

— А можно я возьму её? — мягко и легко сказал он... и когда я увидела, что он указывает на книгу в моих руках, то почувствовала себя совершенно беспомощной.

Его неброские, отсутствующие глаза щурились в свете заходящего солнца. Со звонким эхом внутри меня рухнул первый уровень защиты.

Поначалу, думаю, я только быстро качала головой или молчала.

Но...

— Я тоже недавно перевёлся сюда. В прошлом году.

В тот момент, когда он сказал это, моё сердце буквально выпрыгнуло из груди.

Он, как и я, неоднократно менял школы.

Сначала он учился в Нагано, потом в Миэ, а в Токио попал после Шизуоки. Я тоже жила в Шизуоке.

Он говорил неторопливо и по-взрослому, а его голос был сдержанным. Он всегда останавливался, чтобы подумать, прежде чем что-то сказать.

Он никогда не вёл себя отталкивающе, и не говорил пошлостей, как другие мальчишки. Я чувствовала себя достаточно комфортно рядом с ним.

Мы сидели рядом друг с другом у стены библиотеки под окном и говорили о вещах, понятных только переведённым.

Я много раз кивала, слушая его рассказы, и он делал то же самое, когда я неловко запиналась в своих. «Всё верно» — мысли, которые мы хотели озвучить, поочерёдно вырывались из наших уст.

Начиная с этой истории и заканчивая другой, он понимал всё, что я хотела сказать.

Вот почему я, как мне казалось, естественным образом поднимала самые разные темы.

Впервые в жизни я поняла, как приятно, когда кто-то кивает и говорит: «Я понимаю, что ты чувствуешь».

С удивительной лёгкостью я рассказала ему обо всём, о чём никогда не решалась сказать.

Солнце постепенно опускалось всё ниже, свет от него становился всё краснее и оседал на книжном шкафу перед нами, словно желая ещё больше отбелить поблёскивающие на солнце книги.

К тому времени, как мы неохотно помахали друг другу на прощание на развилке по дороге домой, уже стемнело — а мы стали очень, очень близкими друзьями.

Чем больше мы говорили, тем больше понимали, что мы удивительно похожи.

Наверное, то, что мы были переведёнными, придало нам схожие черты.

Мы оба любили читать книги. Точнее, читать нам нравилось гораздо больше, чем кидаться мячом, висеть на турнике, играть в игру, которую кто-то только что придумал, или притворяться, что нас интересуют скучные разговоры.

Мы оба знали, как это здорово — медленно взращивать и расширять мир в наших сердцах.

Иногда лучше проводить время в одиночестве. Он был первым, кто согласился с этим мнением.

Мы тогда были маленькими и слабыми и чаще нам обоим неоднократно приходилось оставаться дома или сидеть на уроках физкультуры.

Вероятно, это способствовало развитию нашей склонности размышлять о чём-то в тишине.

Когда эта склонность проявилась в виде отстранённости от окружающих, родители отвели нас к психиатрам. После переезда мы перестали посещать этих врачей.

Мы даже преуспевали в одних и тех же предметах: изучении языков, истории и естествознании.

Мы исключительно хорошо сдали тесты по изучению языков, хотя этот предмет нам совсем не нравился.

Нам обоим не нравилось то, как учителя натаскивали нас на вопросы с очень конкретными ответами.

Конечно, у нас с Такаки тоже были свои разногласия.

У него был гораздо более расчётливый подход к тому, как вписаться в школу.

Он шутил, дурачился и резко выступал против других детей, чтобы закрепиться в их обществе.

Он пытался скрыть, что не вписывается в общество, даже защищая то, что действительно ценил.

Думаю, я единственная, кто заметил это.

Я нашла его метод одновременно шокирующим и ободряющим. Я подумала, что мне было бы лучше, если бы я тоже так себя вела...

Как человек, который всегда трусил и молча отступал, когда сталкивался с чем-то, я была удивлена его попытками быть общительным, это делало его надёжным.

Мы начали подолгу разговаривать по телефону, не говоря родителям.

Когда этого стало недостаточно, мы начали проводить вместе каждую минуту, даже в школе.

Это казалось совершенно естественным.

Я никогда не знала, как отчаянно нуждаюсь в человеке, который меня понимает. Благодаря Такаки я смогла ужиться в новой начальной школе.

Я адаптировалась к новой среде и была принята. Это был невероятно редкий и ценный для меня опыт.

Я чувствовала себя свободной, будто с моих плеч спал груз. Это были первые дни в моей жизни, когда я не боялась.

— Я хотел поговорить с тобой с тех пор, как ты перевелась.

Когда Такаки признался мне в этом, я почувствовала удовлетворение.

Большинство девочек в начальной школе надеются когда-нибудь найти свою настоящую любовь, или, говоря старым выражением, верят в «красную нить судьбы».

До этого момента я никогда не мечтала найти свою настоящую любовь или что-то в этом роде. Я никогда не думала, что кто-то может полюбить меня.

Таково было моё понимание жизни и мира.

Благодаря Такаки я, кажется, впервые в жизни почувствовала нормальные эмоции.

Другими словами, это произошло потому, что мальчик, который мне всегда нравился, всегда заботился обо мне — всё благодаря этому чуду.

Большую часть времени мы с Такаки проводили в библиотеке.

После уроков мы стояли рядом и смотрели на полки. Затем мы тщательно выбирали книгу, садились друг напротив друга за большой стол и читали от души. Иногда один из нас слышал, как другой хихикал, и реагировал, заглядывая в книгу и указывая на иллюстрацию. Мы всегда брали какую-нибудь книгу.

В той библиотеке я прочитала множество книг.

Там я прочитала всю серию «Хроник Нарнии», начиная с «Принца Каспиана».

Такаки посоветовал мне прочитать «Волшебника Земноморья». Ему нравился Гед, когда тот вёл себя серьёзно во второй половине, но мне также нравилось, когда он был невыносимо высокомерен в первой.

«Момо». «Маленький принц». «Бесконечная история» (тяжело было тащить эту книгу домой!).

Такаки нравился Арсэн Люпэн, а мне — Шэрлок Холмс.

«Летающий сад» Джудит Уорти.

«Летающий класс».

Серия «Король» Тэруо Тэрамуры.

Детские книги Шиничи Хоши.

Я заставила Такаки прочесть «Аню из Зелёных Мезонинов», а мне пришлось взамен прочитать «Двадцатиликого демона» (было довольно страшно).

Оглядываясь назад, можно сказать, что это был идеальный выбор книг для детей, которыми мы и были. Эти воспоминания всегда согревают мне душу.

Всякий раз, когда мы читали любимые книги друг друга, мне казалось, что мы строили мост к маленькому миру в наших сердцах и обменивались всем, что у нас было внутри.

Каждый раз, когда мы читали одну и ту же книгу и он говорил мне, что ему понравилась часть, которую я пропустила, я чувствовала, что узнаю о нём что-то новое.

13

С тех пор минул почти год.

Был вечер, и я шла домой одна со школы. Мы не могли оставаться вместе 24/7, поэтому иногда, когда мы не могли встретиться, я шла домой одна.

Думаю, это было примерно в середине мая, когда я училась в пятом классе.

Стоял чудесный день, ласковое тепло солнца успокаивало и усыпляло.

Соблазнившись приятной погодой, я почувствовала желание пойти в обход.

Поскольку школа находилась недалеко от границы между Сэтагаей и Шибуей, по дороге домой я всегда проходила мимо храма Ёёги Хачимангу.

Храм располагался на вершине небольшого холма, заросшего деревьями настолько, что выглядел как аккуратная композиция из петрушки.

Обычно я видела его лишь краем глаза, когда проходила мимо, но в тот день я вдруг решила подняться к святилищу по длинной лестнице. Мне захотелось посмотреть, что находится на вершине холма.

Я поднималась по ступеням, одну за другой, проводя ладонью по стальным перилам и ощущая под ногами твёрдый камень.

Ряды высоких деревьев создавали над лестницей туннель из листьев и веток. Чем выше я поднималась, тем больше деревья приглушали свет над головой.

Я добралась до вершины лестницы и прошла через тории.

К святилищу вёл пологий изгиб гладкой гравийной дорожки. По обеим сторонам стояли красные фонари.

Священное дерево укрывало дорогу своей листвой, словно крышей. Солнечный свет лился между ветвями, создавая пятна света на земле.

Именно там я увидела Такаки.

Мы встретились совершенно случайно.

Он сидел на большом камне в стороне от тропинки и смотрел вдаль. Слегка наклонившись вперёд, он выглядел так, будто спит.

Он был таким же неподвижным и тихим, как если бы превратился в один из камней или деревьев.

Рядом с ним сидели две кошки, по одной с каждой стороны.

Они потягивались, ложились, садились, подёргивали хвостами. Не глядя на него, они бесстрастно касались его то одной, то другой частью своего тела.

Такаки и две кошки просто сидели рядом, каждый смотрел в свою сторону.

Несмотря на то что они были обращены в разные стороны, казалось, что они общаются между собой посредством телепатии.

Соединялись через прикосновения.

Солнечные лучи падали сквозь листву над их головами.

Время от времени их касался лёгкий ветерок.

Я любовалась сценой передо мной. Казалось, я тоже превратилась в камень.

Казалось, что Бог пытается открыть мне какую-то важную истину, словно в открывшейся передо мной картине была заложена частица вселенских тайн.

— Во Франции тоже есть река Иби...

Я подскочила, поражённая голосом.

Не успела я опомниться, как Такаки заметил меня и повернул голову в мою сторону.

— Река Иби? — спросила я.

— Ты ведь знаешь, что здесь, в Японии, протекает река Иби?

— Ты про ту, что в префектуре Гифу? — сказала я с затаённым чувством удивления. Такаки действительно жил недалеко от Гифу, в регионе Чюбу.

— Да. Я сегодня листал атлас в библиотеке и нашёл ещё одну реку Иби во Франции. Здорово, правда? Может быть, где-то в мире есть ещё одна река Тама.

— Значит ли это, что весь мир связан между собой? — небрежно спросила я.

Поражённый моим вопросом, Такаки пристально посмотрел на меня.

— Знаешь, а я ведь никогда об этом и не задумывался.

Он оглядел листья, заслонявшие небо, бетонные тории и мощёную дорожку к святилищу.

— Наверное, так и есть, — пробормотал он.

С восхищённым видом Такаки снова уставился прямо на меня. Казалось, он всё ещё переваривает неясный вопрос, который я задала.

С каждой секундой мне становилось всё более неловко.

У Такаки была привычка пялиться.

А я всего лишь проговорила вопрос, который пришёл мне в голову. Я не знала, как реагировать на то, что он обдумывает его или принимает близко к сердцу.

Никто ещё не воспринимал мои слова так серьёзно, и я была в растерянности.

Я всегда воспринимала слова людей слишком серьёзно. Не иначе.

Такаки отвёл взгляд. Он приблизил руки к кошкам, почти касаясь их.

— Белая — Мими, а с коричневыми пятнами — Чёби, — сказал он.

— Они брат с сестрой?

— Хм-м... не уверен. Но они всегда вместе.

Я присела рядом с Мими и потянулась к её шейке. Её мех был пушистым, словно пух.

Она была очаровательно мягкой.

Дружелюбная белая кошка потёрлась лбом о мою руку. После ещё двух-трёх поглаживаний она резко встала и побежала по тропинке. Чёби лениво зевнул и последовал за ней.

Со странным чувством, всё ещё не покидавшим меня, я добралась до дома, запрыгнула в постель и натянула одеяло на голову.

Я думала о реке Иби в далёкой стране.

«Интересно, какая она? Наверняка это прекрасная река, но поменьше. Но не думаю, что это мелкий ручей. Наверняка она узкая, но глубокая. Вода в ней тёмная, но спокойная. Неровная поверхность переливается в лучах летнего солнца».

Так я представляла себе реку, которую никогда не видела, в стране, где никогда не была.

Затем, вскочив с кровати, я подошла к своему столу и достала из ящика тетрадь. Это была обычная школьная тетрадь.

Но в то же время это была одна из самых дорогих для меня вещей.

У меня есть странная привычка. Мне нравится записывать всякие мелочи, которые я узнаю из книг и телепередач.

В этой тетради было множество фактов. Например, что кротам, чтобы жить, нужно каждый день съедать ровно столько сколько они сами весят; что половина из семи тысяч существующих языков исчезнет через сто лет; что мост Пон-Нёф, который переводится как «Новый мост», на самом деле самый старый из существующих в Париже.

Я как раз закончила заполнять третью тетрадь.

Только гораздо позже я поняла, что таким образом пыталась защитить себя. Собирая знания, я приближалась к тайнам Вселенной.

Я окружала себя информацией, дабы попытаться постичь «путь мира».

Это был мой детский ритуал — попытка каким-то образом разгадать «ответы» на вечные тайны Вселенной.

Я начала предложение с новой строки: «Река Иби есть и в Японии, и во Франции».

Затем, немного поколебавшись, я добавила ещё одно предложение, написанное крошечными буквами: «Вот так мир связан между собой».

«Точно, надо будет завтра в школе показать Такаки свою тетрадь. Он будет ошеломлён и впечатлён. Наверняка он держит в голове всевозможные факты. А может, он тоже ведёт тетрадь, как и я!»

Одновременно с этой мыслью я почувствовала себя неловко и так смутилась, что в итоге так и не показала ему тетрадь.

12

Я хочу написать ещё об одной вещи, которая произошла в пятом классе.

Если бы я могла сказать, что ни один шум не нарушал времени и пространства, которые я делила с Такаки, и что мирные дни продолжались вечно, это была бы абсолютная сказка... но, конечно же, это было не так.

Мы были на пороге полового созревания, и наши одноклассники находились в том возрасте, когда начинали замечать наши отношения.

Мы с Такаки были очень близки. Мы всегда были вместе.

Думаю, это очень раздражало наших одноклассников. Они не переставали нас дразнить.

Это случилось во время большой перемены, так что, наверное, в обеденное время. Группа мальчишек подошла ко мне и ткнула в плечо. Начались ритуальные дразнилки.

«Когда свадьба?» И другие более прямые вопросы.

Сейчас я бы посмеялась над этим, но тогда мне казалось, что я вот-вот умру.

Я попыталась ответить им, но поперхнулась словами и издала странный гортанный звук. Все одноклассники разразились хохотом.

Я почувствовала, как по моим рукам побежали мурашки, а кровь похолодела.

Такаки рядом не было.

Они тщательно спланировали нападение, именно тогда, когда я осталась одна. Их недоброжелательность пугала меня до невозможности.

Когда Такаки не было рядом, я снова становилась беспомощной.

Мерзкие мальчишки получали удовольствие от моей неспособности ответить, и ситуация только усугублялась. Они прошли в переднюю часть класса, встали перед доской и с воодушевлением принялись рисовать.

Они дразнили нас с Такаки классической айайгасой. Рисунок общего зонтика они украсили мелом всех цветов.

Появились красные сердечки, а к моему имени добавилась фамилия Такаки.

Потеряв дар речи и застыв от ужаса, я слушала, как всё громче и громче стучит моё сердце.

Растущее давление в голове было мучительным. Почему тело всегда отключается в такие моменты?

После того как они закончили рисовать и вдоволь посмеялись над этим, мне наконец удалось заставить свои дрожащие ноги подойти к доске. «Далее нужно было протянуть руку, взять губку и провести ей по доске». В глубине души я это понимала.

Но это было единственное, чего я не могла сделать.

Как только я оказалась лицом к лицу с рисунком, их желание унизить меня накрыло меня, и я начала горбиться.

Плотное, мутное облако злобы, просачивающееся с доски, казалось, окутало и прилипло ко мне.

Недоброжелательность.

Злоба.

Было даже трудно дышать.

Мальчики и смех были ничто по сравнению с ужасающей злобой, исходящей от доски.

Я знала о дьяволе.

Я знала, что дьявол существует не только в сказках, которые я читала... но и в реальном мире.

Их воля, вытекающая из рисунка мелом, как газ, и была им.

То, чего я больше всего боялась.

То, что связывало меня невидимой нитью.

Доска начала расплываться.

Моё лицо пылало, пальцы на ногах были словно лёд.

Моё сердце раскололось на мелкие кусочки. Я опускала голову всё ниже и ниже.

Через несколько секунд я заплачу.

В этот момент звук бодрых шагов по виниловому полу разогнал туман, нависший надо мной.

Одноклассники начали неистово дразниться. Я смогла повернуться лицом к шагам. Со свирепым выражением лица Такаки шёл ко мне.

На какую-то долю секунды я даже испугалась.

Когда он приблизился, я не удержалась и сгорбила плечи.

Такаки резко выпрямил спину, взял губку и с силой провёл ей по доске несколько раз.

Картинка, стёртая по диагонали от центра, теперь не имела никакого смысла. Я освободилась от оков и испустила тихий вздох облегчения.

В следующий момент что-то схватило меня. Я была потрясена, увидев руку Такаки, держащую моё правое запястье.

Отпустив на мгновение, он быстро схватил меня за руку. И тут я почувствовала, что меня уводят.

Моё тело вдруг стало невесомым.

Такаки схватил меня и вывел из класса. Вернее, мы выбежали оттуда вместе, держась за руки.

Как объяснить, что я чувствовала в тот момент? Я словно парила... Не знаю, как сказать, но только так я могу описать то освобождающее чувство, которое овладело мной.

Он только сначала потянул. Вскоре моё тело стало невесомым и начало двигаться само по себе.

Держась за руки, мы пронеслись по коридору.

Аплодисменты и свист позади стали лишь лёгким попутным ветром, подгоняющим нас вперёд. Всё, что я чувствовала, — это ощущение свободы и твёрдость его руки.

Сила, исходящая от неё и вливающаяся в меня, делала меня ещё легче.

Интенсивный полуденный солнечный свет, проникающий через окна в коридор, отражался от полированного воскового пола и почти ослеплял.

Мы бросились к освещённому солнцем школьному двору, словно желая окунуться в свет.

Именно тогда я поняла.

Я влюбилась в Такаки.

Тогда я впервые взяла его за руку. Я не хотела отпускать её. Я хотела навсегда сохранить эту связь.

Мы побежали к задней части сарая в углу школьного двора. За сараем была лужайка с несколькими большими образцами камней для уроков естествознания.

Мы находились в слепой зоне школы, где никто не мог нас найти, просто оглядевшись.

Мы лежали на лужайке и прогуливали пятый урок. Вскоре учитель отчитал нас, но я осталась на удивление спокойна.

Мы с Такаки болтали, лёжа на траве о самых разных вещах. Когда наступал перерыв в разговоре, мы смотрели на голубое небо и облака, которые, если присмотреться, двигались очень медленно.

Всё время, пока мы лежали, я жаждала снова коснуться его руки.

А ещё...

Думаю, это был первый раз, когда мне захотелось поцеловать Такаки.

11

Мы учились в шестом классе, и наконец-то наступила весна.

Воздух стал мягким и тёплым, и мне больше не нужно было надевать пальто.

С комментариями вроде «Говорят, все дети в Токио такие модные» мама приходила домой с кучей одежды, которую она купила мне на весну. Несмотря на то что мы уже третий год живём в Токио, она говорила так, будто мы переехали только вчера.

Моя мама очень женственная, поэтому она покупала мне только нарядную и милую одежду. Я была словно её маленькая кукла.

Чувствовать себя достаточно уверенно, чтобы носить одежду, выделяющуюся в школе, было для меня в новинку.

Я привыкла привлекать к себе внимание. Я могла поднимать подбородок и делать большие, уверенные шаги при ходьбе.

Я могла смеяться, не заботясь о том, что думают обо мне другие дети.

Мы с Такаки всё больше и больше времени проводили вместе.

Я всегда была рядом с ним (а он — со мной). В школе мы были неразлучны, а во время обеда и после последнего звонка пробирались на библиотечный склад, читали книги и разговаривали о них.

Когда нам казалось, что времени недостаточно, мы бесконечно болтали по телефону, надеясь, что родители ничего не заметят. Даже дети в школе устали нас дразнить.

Иногда я хватала Такаки за руку, будто случайно.

Каждый раз меня охватывало нежное сияние.

Я была так уверена, что умру нелюбимой, и с трудом верила, что рука, которая не отмахнётся от моей, существует.

Он полностью понимал меня.

Он выслушивал всё, что бы я ни говорила.

По дороге домой мы ходили на свидания в самые разные места.

Если я правильно помню, сакура распустилась около 24-го марта, а полностью расцвела меньше чем через неделю.

Каждый раз, когда я проходила мимо парка «Сангубаши» по дороге в школу и обратно, интенсивное присутствие розовых цветов сакуры казалось всё сильнее.

Радуясь смене времён года, я часто ловила себя на том, что смотрю вверх на деревья.

Когда дул ветер, мягкие лепестки только что распустившихся цветов плавно опускались на землю. Это было прекрасное зрелище.

Парк «Сангубаши», расположенный на небольшом холме посреди жилого района, был похож на игровую площадку, окружённую деревьями. Узкая дорога, достаточно широкая для автомобилей и велосипедов, огибала парк и плавно спускалась к станции линии «Одакю».

Вишнёвые деревья простирали свои ветви над дорогой, создавая цветочные карнизы, висевшие в небе.

Хотя парк не входил в утверждённый школой маршрут, я практически тащила Такаки через него, чтобы мы могли прогуляться под цветущей сакурой.

Голубое небо проглядывало между тучами после дождя. Солнечный свет начал высушивать влагу с дороги.

Мы с Такаки шли бок о бок под вишнёвыми деревьями.

Ветви отражались в лужах. Опавшие лепестки покрывали воду рябью.

Может быть, это из-за дождя, который закончился в полдень, но бесчисленные лепестки были разбросаны по лужайке, словно конфетти.

Сквозь лепестки вишни пробивался розовый свет, освещая придорожную водонапорную башню.

Даже воздух пах розовым.

Ветки своими тенями устилали дорогу, по которой мы шли.

— Смотри... Пять сантиметров в секунду, — резко заметила я.

— А... ты о чём?

От недоуменного взгляда Такаки у меня в груди запорхали бабочки.

— Это скорость, с которой опадают лепестки сакуры. Пять сантиметров в секунду.

— М-м-м... Акари, ты так много всего знаешь! — рассеянно ответил Такаки.

А разве Такаки не знал? Разве он не знал, как загадочно то, что жёсткие цифры могут выражать естественные движения, от которых содрогается сердце?

Это было так точно, что походило на судьбу.

Пять сантиметров в секунду.

Думаю, это были тонкие слова любви, которые произносило моё подсознание.

Они означали, что я чувствовала себя так естественно, когда мы были вместе.

Что я всегда хотела быть с ним.

Я надеялась, что мы сможем постепенно, со временем, стать ближе.

Со скоростью падающего лепестка сакуры. Медленно, но верно.

Я хотела, чтобы мы естественным образом стали одним целым.

В тот день, думаю, моё существование было самым благословенным из всех, я была окружена самой прекрасной вещью в мире.

Конечно, я не знала этого, когда произносила фразу «пять сантиметров в секунду» в возрасте одиннадцати лет.

Но в эти слова я вложила все свои желания и чувства.

Поэтому запоздалый ответ Такаки немного разочаровал.

Лепестки сыпались так яростно, что казалось, будто мы идём сквозь бурю цветов. От этого драматического зрелища я почувствовала лёгкое головокружение.

Я протянула руку и попыталась поймать лепесток рукой. Он слегка закрутился и выскользнул из моей ладони, словно пытаясь спастись от жара моего тела.

— Смотри... очень похоже на снег, правда ведь?

— Ты так думаешь? — спросил Такаки. Он часто отвечал вопросом на вопрос.

— Когда в Японии падают лепестки, на другом конце света идёт снег.

— На противоположной стороне от Японии находится Бразилия, — снова ушёл от темы Такаки. На самом деле там был океан рядом с Аргентиной.

— Конечно, учитывая, что Земля плоская, — сказала я и с этими словами внезапно сорвалась с места.

Я побежала вниз с холма через туннель из цветущих сакур. Тени от ветвей и солнечный свет, пробивающийся между ними, попеременно пробегали по моим глазам.

— Эй! Подожди! — раздался сзади голос Такаки.

Он бежал за мной. Я поняла это по звуку его шагов. Несмотря на это, я завернула за угол, будто пытаясь спрятаться в тени последнего вишнёвого дерева, стоявшего вдоль дороги.

Убегая от Такаки, я чувствовала себя умиротворённо.

У меня был кто-то, кто мог за мной гнаться.

Как же это обнадеживающе и приятно.

Я добежала до подножия холма и свернула за угол.

Там был железнодорожный переезд.

Линия «Одакю» проходила через самый центр жилого района.

Зазвенел сигнал. Я увидела, что шлагбаумы переезда начали медленно опускаться. Я перешла через пути до того, как шлагбаумы опустились.

Несмотря на то, что вишнёвые деревья давно обрезали, лепестки, подхваченные ветром, трепетали на рельсах.

Вскоре после того, как я перешла на другую сторону, шлагбаумы опустились. Обернувшись, я увидела Такаки, стоящего перед переездом и слегка покачивающимися шлагбаумами с чёрно-жёлтыми полосами.

— Акари!

Ошеломлённая тревогой в его голосе, я раскрыла зонт, который держала в руке. В чём дело? Это же всего лишь опущенные шлагбаумы.

— Такаки!

Я повернулась, когда цветы сакуры упали на мой зонт.

«Видишь, прямо как снег».

— А здорово было бы вместе любоваться сакурой и через год? — сказала я ему.

«Не только в следующем, но и в последующих годах. И не только».

Не успела я это добавить, как между нами пронёсся оглушительный грохот поезда.

На мгновение мне стало не по себе. Поезд проносился мимо. Такаки был на другой стороне, но я его не видела и не слышала.

Этого было достаточно, чтобы в моей голове появились негативные мысли.

«А что, если Такаки больше нет?»

Но я зря волновалась. После того как поезд уехал, и шум в ушах утих, он всё ещё был по ту сторону путей. Вокруг него был густой весенний воздух, свет полуденного солнца и лепестки, похожие на снег.

Когда шлагбаумы начали подниматься, Такаки поспешил ко мне, словно не мог дождаться.

Потянувшись за его торопливыми шагами, я тоже двинулась вперёд, дабы встретить его на середине путей.

Закрывая зонт и стряхивая лепестки, я чувствовала себя успокоенной и счастливой от того, что снова оказалась рядом с ним.

От простого пребывания рядом с ним было теплее, чем от весенних солнечных лучей.

Отвечал ли Такаки взаимностью на те чувства, которые я пыталась ему выразить? Когда мы продолжили путь домой, он вдруг задал мне вопрос.

— В какую среднюю школу ты бы хотела?

— В среднюю?

— Да.

Я была в замешательстве. Раньше я не задумывалась об этом.

Я просто предполагала, что буду ходить в районную.

— Твоя семья ничего не говорила о частных школах? — спросил Такаки.

— Мы об этом толком не говорили...

Такаки тихонько хмыкнул и своим обычным сухим голосом продолжил объяснять: родители предложили отправить его в частную среднюю и старшую школу в этом районе.

— Что думаешь, Акари? — быстро продолжил он.

— А?

— Я подумал, мы могли бы пойти вместе.

Я была застигнута врасплох его внезапным предложением.

— Н-ну, мне придётся спросить у мамы...

Я на мгновение задумалась.

Не так уж много учеников посещали частные школы. Шансы попасть в ту же частную школу, что и мои одноклассники, были довольно малы.

Такаки говорил, что хочет, чтобы мы пошли именно в такую школу, в новое место, только он и я.

Если бы мы пошли в государственную школу, то, скорее всего, оказались бы вместе со всеми ребятами из нашей начальной школы. В этом не было бы ничего плохого, но дразнилки всё равно доставали бы меня.

Если бы мы с Такаки пошли в другую школу...

Мы бы не знали там никого. Мы бы знали только друг друга. Мы бы вместе строили новую жизнь с нуля...

Эта идея завораживала.

В этот момент меня посетило шокирующее осознание: Разве это не то же самое, что перевестись из одной школы в другую? Действительно ли я хочу перевестись?

Я больше не боялась менять школу.

И всё это благодаря теплоте, которую я чувствовала рядом с собой.

— Было бы здорово, — ответила я.

Затем я приблизилась к нему ещё на дюйм.

Я была уверена, что его тепло навсегда останется со мной.

Я считала себя взрослой для своего возраста, но всё ещё была ребёнком.

Мы верили, что будем ходить в одну и ту же школу и будем вместе до конца.

Через год я узнала, что это были просто мечты.

А ведь я была так уверена, что знаю, что мир вокруг меня недобрый.

10

Меня не устраивала новая школьная форма. Её ткань была совсем новой и жёсткой, заметно тяжёлой и тесной.

Я находилась в своей новой комнате, которая всё ещё была завалена картонными коробками после переезда. Я заставила себя надеть форму, будто это какое-то наказание.

Мне не хотелось надевать туфли. Мне была невыносима мысль о том, чтобы выйти на улицу.

Я знала, что, как только приду в школу, начнётся церемония открытия, и я окажусь в ловушке.

Я цеплялась за пустую надежду, что, если останусь в своей комнате, произойдёт чудо, что всё образуется само собой.

Но я не могла противостоять всепоглощающему потоку реальности. Вся сила ситуации медленно затягивала меня внутрь.

В неудобной новой форме я надела тяжёлые, словно гири, туфли и направилась в свою новую среднюю школу.

Даже мамины проводы показались мне фальшивыми.

Настроение у меня было плохое. Частные дома вскоре исчезли, и я оказалась на тропинке, вдоль которой простирались незатопленные рисовые поля. Подняв голову, я увидела, что они простирались далеко вдаль.

Ещё дальше виднелись тёмные рощи.

«Где я нахожусь?» — уже не в первый раз задалась я вопросом.

Конечно, я знала, где нахожусь с физической точки зрения.

Но я не могла поверить, что нахожусь здесь.

Я мелкими, унылыми шажками шла по тропинке между рисовыми полями.

Я знала, что если буду продолжать идти, то неизбежно приближусь к реальности.

Я начала различать провода местной линии «Рёмо», которая проходила прямо рядом с полями. Вот показалась платформа станции «Ивафунэ».

Прямо за станцией возвышалась гора из красноватого камня.

Хотя высота её была невелика, крутая гора выглядела огромной, выступая над плоской равниной.

Её называли Ивафунэ, или «Скала-корабль», из-за сходства с лодкой. У подножия горы располагалась станция «Ивафунэ». Территория вокруг станции «Ивафунэ» называлась городом Ивафунэ.

Всё было слишком просто. Настолько просто, что казалось неестественным.

Воспользовавшись своим новеньким проездным, я прошла через турникет станции и вышла на бетонную платформу.

Каждая частичка незнакомой рутины тревожила и волновала меня.

Заострённые края проездного в руке заставляли меня ужасно нервничать.

Когда я стояла на платформе, передо мной открывался панорамный вид на рисовые поля, мимо которых я только что проходила.

Поскольку здесь не было высоких зданий, небо казалось огромным.

Справа от меня подъехал зелёно-оранжевый поезд. Линия «Рёмо», небольшая железная дорога, соединяющая две региональные префектуры — Точиги и Гунму.

На этом поезде я ездила в государственную среднюю школу в городе Ояма, Точиги.

Автоматические двери открылись, и я вошла в поезд. Несмотря на то что был час пик, пассажиров почти не было. Я была немного шокирована. В вагоне было так мало рекламы, что я чувствовала себя почти одиноко.

Я заняла свободное место.

Всё казалось таким неправильным...

Колёса поезда ритмично перекатывались по рельсам.

Почему я...

«Почему я...»

Слова эхом отдавались в моей голове.

По какой-то причине слова сомнения прерывались.

К парадным воротам была прислонена вывеска, украшенная бумажными цветами. На ней было написано: «Церемония открытия».

Я прошла через ворота.

Всю церемонию я просидела с опущенной головой.

Я прошла в назначенный класс и села на своё место.

Мальчики и девочки повышали свои пронзительные голоса и ужасно суетились.

Нахождение среди незнакомых, перевозбуждённых учеников как-то совсем вымотало меня.

Всё происходящее вокруг казалось нереальным, словно иллюзия...

Учитель открыл раздвижную дверь и вошёл в класс. Перед глазами всё поплыло.

Учитель говорил, но я не понимала, о чём.

Ученики представлялись один за другим.

Угрожающее чувство охватило меня, и я запаниковала.

Побуждаемая какой-то неведомой силой, я резко встала.

Только после того, как встала, я заметила, что настала моя очередь говорить.

Я услышала чьё-то хихиканье, и мне захотелось убежать.

Впервые я оглядела класс.

Стояла только я одна. Все остальные сидели.

От разницы в высоте у меня закружилась голова.

Мне казалось, что я сейчас упаду.

Мои одноклассники, некоторые из которых даже изогнулись, уставились на меня.

Их сосредоточенные взгляды были острыми, как иглы.

Я затаила дыхание.

Моё сердце сжалось.

Я была ужасно напугана.

Это был не просто страх.

Гравитация, казалось, сдавливала меня с обеих сторон, словно выжимая из моего тела всю жидкость до последней капли.

Я чувствовала, что задыхаюсь и не могла пошевелиться.

Класс начал вращаться.

Подсознательно я надеялась, что кто-нибудь что-нибудь скажет.

Кто-то действительно что-то сказал.

Это была грязная шутка.

Класс разразился хохотом.

Ах, да. Я всё прекрасно помню.

То была я.

То была я, когда была одна.

Не могу вспомнить, цвела ли тогда сакура.

Был конец февраля шестого класса, когда тот факт, что я сдала вступительный экзамен в частную школу, перестал что-либо значить.

И я, и Такаки прошли тест на отлично.

Мы были не из тех, кто проваливает что-то столь важное.

Мы взяли в руки письма о приёме и, как мальчишки, стукнулись кулаками.

Это был наш первый опыт путешествия в незнакомое место вдвоём.

Мне было приятно хоть раз увидеть себя такой взволнованной.

Так приятно отправляться в новое место вместе с тем, кто держит тебя за руку.

Я не знала.

Я вникала в каждую мелочь — безупречная школьная форма, неизведанный маршрут, незнакомые, пугающие ворота — и всё время думала о том, как это воспринимает он.

Мы молча смотрели друг другу в глаза, подтверждая это.

Было забавно представлять себе наше прекрасное совместное будущее.

— Твоего отца переводят обратно в Точиги.

Мама, занятая домашними делами, небрежно сбросила на меня эту бомбу, когда я вернулась со школы и поставила рюкзак.

— Что...

Не понимая её слов, я бездумно наблюдала за тем, как она топает по коридору в домашних тапочках. Меня охватило жуткое чувство, и я поспешила за ней.

— Это значит...

— Это в последний раз, обещаю. Твой отец уже давно просит вернуть его в штаб-квартиру в Точиги. Решение было принято сегодня. По телефону он говорил очень радостно. Даже несмотря на то, что в токийском филиале у него больше возможностей.

— Хорошо, эм...

— Он сказал, что нам пора обосноваться. Знаешь, дом, где вырос твой отец, который мы сдали в аренду, сейчас пустует. Точно, нужно привести его в порядок перед переездом.

— Эм...

О чём это она?

— Но я сдала вступительный экзамен в частную школу. Я поступила...

— Ах, да. — Мама остановилась на месте, приложила руку к щеке и посмотрела на меня с обеспокоенным выражением лица. — Что же нам делать?

Такое лицо она делала, когда притворялась, что прислушивается к моему мнению, но при этом следила за тем, чтобы всё в конечном итоге шло по её плану.

Дома эта тема поднималась ещё несколько раз, но решение моих родителей было однозначным.

Короче говоря, я могла бы вообще не сдавать экзамен: они отправили бы меня в государственную школу в Точиги.

Я — младшеклассница — просто не могла смириться с этим.

Я пыталась убедить их в этом всеми возможными способами.

Но никакие слова не могли достучаться до людей, которые с самого начала приняли решение.

Они перевели стрелки на меня и спросили, почему я так настроена именно на эту школу. Я не смогла ответить.

Я никогда не рассказывала родителям о своей особой связи с Такаки.

Это было слишком важно.

Я не хотела, чтобы что-то помешало нашим отношениям.

Могло ли всё сложиться иначе, если бы я рассказала им о нас?

Не думаю. Конечный результат был бы таким же. Родители не любят отпускать своих детей на шесть лет обучения.

Сейчас я это понимаю, но тогдашней мне это казалось полным абсурдом.

У меня повысилось давление, как при лихорадке.

Я не могла поверить, что это происходит.

И всё же такова была реальность.

Прямо передо мной.

Лицо матери то появлялось, то исчезало.

Казалось, на меня надвигается стена.

Изображение опущенных шлагбаумов.

Бок поезда, стена, несущаяся слева направо.

Заблокировано.

Я заболела и была вынуждена остаться дома. Страдая от давящих головных болей, я хотела ослабеть настолько, чтобы потерять способность двигаться.

Моё зрение было затуманено, кожа онемела. Я не хотела ни думать, ни чувствовать.

Я не хотела ни с чем сталкиваться.

Я просто легла в постель и закрыла глаза, отгородившись от всей поступающей информации.

Я пролежала так долго, как только могла...

Через некоторое время я решила, что лучше сдаться.

Эта мысль подкралась из ниоткуда и проникла в меня через конечности. Она сделала моё тело бессильным и полностью взяла его под контроль.

Возможно...

Что бы я ни пыталась сделать, ничего не изменится.

Что бы я ни чувствовала, меня насильно увезут в Точиги.

Наконец-то я «поняла».

Это понимание пришло ко мне в виде образа. Меня признали виновной и приговорили к заключению.

В тот момент, когда я смирилась со своей участью, меня охватила паника.

Такаки...

Как бы мне встретиться с Такаки?

Словно на меня снизошло озарение, и я поняла, что не могу продолжать скрывать это от Такаки.

Это было невозможно. Я не смогу скрыть это, даже если попытаюсь. Если бы я попыталась, то распалась бы изнутри.

И тут я вспомнила ещё кое-что.

Если бы я продолжала оставаться дома...

Такаки бы наверняка попытался позвонить мне.

Эта мысль пугала меня до невозможности.

Чем больше времени проходило, тем больше мне казалось, что меня подвергают какому-то таинственному наказанию.

То, что мне не разрешили остаться в Токио, очень напоминало мысленное представление о том, что меня бросили в тюрьму.

Этот образ бесконечно разрастался в моей голове.

Если меня наказывают, значит, я совершила преступление.

Я плохой человек и совершила большую ошибку, поэтому меня нужно наказать.

Я не хороший человек.

Именно так я это и воспринимала.

В конце концов, разве ко мне не всегда относились именно так?

Верно, я была неполноценным, испорченным человеком, которого все считали посмешищем, а я просто забыла об этом на время.

Я должна была рассказать Такаки.

Я не могла позволить ему самому понять, насколько «неправильной» я была.

Ведь если бы он узнал, что я пытаюсь скрыть такое — он бы меня просто возненавидел.

Я должна была.

Должна была признаться Такаки.

Я вылезла из постели и как можно тише переоделась в свою уличную одежду. Накинула плащ с меховым капюшоном. Мой лоб горел.

Была уже глубокая ночь.

Я бесшумно вышла через парадную дверь.

На улице было холодно, и я начала замерзать с ног до головы. Пошатываясь, я направилась к главной дороге.

Я искала телефонную будку. Искала потому, что мне не разрешали пользоваться домашним телефоном ночью, а также потому, что я не хотела разговаривать с Такаки, пока родители были рядом.

Я редко пользовалась телефонными будками, поэтому не была уверена, где смогу найти такую.

Я ходила вокруг да около, полагаясь на смутные воспоминания. Наконец я нашла освещённую телефонную будку рядом с автобусной остановкой на национальном шоссе.

Тротуар был пуст. Машины неторопливо подъезжали и отъезжали. Казалось, что мост над моей головой вот-вот рухнет и раздавит меня.

Я вошла в будку, вставила телефонную карточку и набрала номер.

Мне нужна была смелость, чтобы это сделать.

Стеклянная будка защищала меня от ветра, но тепло в ней не было. Я выдохнула белое облачко, которое улетучилось.

Я слушала гудки. Время от времени проезжающие мимо машины почти заглушали звук.

Кто-то взял трубку. Это была мама Такаки.

— Э-эм... говорит Шинохара.... А-а... Такаки дома? — Наверное, я говорила слишком быстро. Вероятно, я нервно теребила шнур по привычке.

Музыка удержания без всякой причины усиливала моё беспокойство.

— Что? В другую школу?

Вечно спокойный тон Такаки, в тот день заставил меня поволноваться.

— А средняя школа Ниши? Ты столько трудилась, чтобы сдать экзамены... — Казалось, он опустился на пол.

Я поняла, что он знает, что что-то не так.

Я вцепилась в трубку, словно обнимая саму себя.

— Они сказали, бумаги уже отосланы в государственную школу Точиги... Прости.

— Что ты... Что ты, Акари, тебе не нужно оправдываться...

Растущая серьёзность в его голосе была слишком болезненной для меня.

— Я сказала, что хочу ходить в ту же школу и могу жить у тёти Кацушики, но...

Мой голос задрожал. В горле стоял комок и становился всё больше.

Я не могла остановить его.

«Такаки. Такаки...»

Его имя звучало во мне всё громче и громче...

— Они говорят, что пока я не подрасту, этому не бывать...

Мои слова, зависшие в воздухе, потрясли меня.

Я начала безудержно рыдать.

Из глаз полились слёзы.

Ноги чувствовали, как они стекают на туфли.

Я плакала.

Я не заметила, как это произошло.

Почему моё тело всегда реагировало раньше, чем эмоции?

Моя грудь судорожно вздымалась при задыхающихся вдохах.

Я пыталась заглушить текущие слёзы.

Но не смогла.

— Понятно. — Голос Такаки прозвучал резко через телефон. — Всё в порядке.

У меня перехватило дыхание от того, как неожиданно холодно он это сказал.

Моё тело всегда реагировало первым.

В голове раздался звон колокольчиков. Казалось, что мои барабанные перепонки вот-вот лопнут.

— Всё хорошо... — произнесла трубка напряжённым голосом Такаки.

В голове раздался оглушительный звон. Барабанные перепонки раскалились добела, казалось, они вот-вот лопнут.

Голова сама собой склонилась.

Я распадалась на части.

Существовали: моё мыслящее «я», моё чувствующее «я» и моё тело, которое реагировало независимо от этих «я», а также я, которое видело всё с объективной точки зрения.

Каждое из моих «я» реагировало по-разному.

Они переваривали голос Такаки.

Его раздражённый голос.

Который звучал сердито.

Резкий звук... испугал меня.

От этого мои разные сущности слились в одно целое.

Я боялась Такаки.

Я никогда раньше не слышала от него такого тона.

А он направил его на меня.

Я почувствовала, как забурлила моя кровь.

Справа от меня пронёсся грузовик, ударив по стеклянной будке порывом ветра.

Каждая проезжающая машина чуть не сбивала меня с ног, их сила была слишком велика.

Я попыталась сказать «прости», но слова застряли в горле и не выходили.

Через трубку, которая была больно прижата к уху, я слышала дыхание Такаки, но проезжающие машины заглушали его.

Когда я положила трубку, металлический звук, который она издала, когтями впился мне в горло.

Я сжала руки в кулаки и поняла, что они дрожат.

«Мне страшно. Страшно. Очень страшно...»

Куда я направляла эти слова?

Что мне следовало делать с этими чувствами?

Кому я должна была сказать, что мне страшно?

Я была совершенно одна, в телефонной будке, ночью.

После этого в течение целого месяца нам было неловко каждый раз встречаться лицом к лицу, а потом состоялась церемония вручения дипломов начальной школы.

Когда церемония, уроки и всё остальное закончились, у нас с Такаки состоялся короткий разговор. Мы стояли в коридоре. Послеполуденный солнечный свет блестел на полированном полу.

Он был одет в пиджак, что с ним случалось редко, но я не могла найти слов, чтобы сказать об этом.

Не в силах говорить, я бессмысленно переминалась с ноги на ногу.

— Ну вот... пришло время... — сказала я, заставив себя улыбнуться, — сказать «прощай»...

Я вспомнила, каким ужасно тяжёлым казался пучок в моих волосах.

Судя по тому, как он отводил глаза... я поняла, что он всё ещё не простил меня.

Из класса доносились шумные голоса мальчишек, сражающихся на мечах из картонных трубок от дипломов.

Меня это раздражало.

Не знаю, цвела ли сакура.

Я склонила голову, дабы ничего не видеть, и направилась домой.

Мои шаги становились всё меньше и меньше, и всё менее уверенными. Оказавшись одна, без посторонних, я закрыла лицом ладонями.

Я снова была одна.

У меня никого не было.

Но было что-то.

Куда-то, куда я так хотела попасть.

Почему они мне не разрешают?

Всегда...

Принуждали... двигаться против моей воли.

Я хотела, чтобы время замерло.

Я не хотела, чтобы сакуры цвели.

Я отключила свои мысли и эмоции, превратилась в безжизненную машину и уехала.

После того как грузчики погрузили наши вещи в грузовик и уехали, мы с семьёй сели на поезд на станции «‎Шинджюку».

По линии «Сайкё» мы доехали до Омии. После этого мы пересели на линию «Уцуномия», а затем на линию «Рёмо» в Ояме.

Частые остановки и бесконечные поездки заставили меня осознать, как далеко мы едем.

Я смотрела в окно и наблюдала, как городской пейзаж превращается в скопления домов.

Затем между ними появились поля. Вскоре домов стало мало, и они превратились в фермерские угодья.

Неожиданно мы приблизились к горам настолько, что я смогла разглядеть детали их поверхности и хребта.

Пейзаж понемногу менялся, и в груди у меня затрепетало и усилилось что-то вроде зудящего комочка, и я почувствовала тоску.

Когда я только приехала в Токио, мне было так неуютно даже в прекрасном жилом районе от Сетагаи до Ёёги. Но вскоре я привыкла к этому и почувствовала себя совершенно спокойно.

Мне снова стало трудно дышать.

Я посмотрела вниз.

Мне хотелось заплакать, потому что я знала, что это поможет мне почувствовать себя немного лучше.

Но почему-то я больше не могла. Слёзы не текли.

Единственными постоянными ощущениями были тошнота и дрожь рук.

Когда я вышла на казавшуюся безлюдной платформу станции «Ивафунэ» в префектуре Точиги, моя кожа напряглась от прохладного ветра.

Снег, выпавший не по сезону, всего за несколько дней до этого, полупрозрачно прилипал к теням на платформе.

Другая сторона мира. Я попала в мир, где нет Такаки.

Мне нечего рассказать о своих днях в средней школе.

Чтобы избежать прямого контакта с чем-либо, я осторожно, затаив дыхание, ждала, пока пройдёт время.

Я выстроила вокруг себя невидимую стену и старалась, чтобы ничто за её пределами не влияло на меня.

Со стороны могло показаться, что я провожу дни в спокойствии. Я уже начала понимать, как важно заставлять себя выглядеть так.

И всё же, хотя я казалась невозмутимой, что-то странное всегда танцевало в моей груди. Оно обросло мелкими ресничками, которые непрерывно атаковали мои лёгкие. Временами оно разражалось ужасной джигой, от которой хотелось сдаться.

Я всегда была начеку и прислушивалась к окружению.

Я стала чувствительна к звукам смеха.

Я жила в ожидании безопасного течения времени.

Меня также угнетало, что мальчики смотрели на меня как-то иначе, чем в начальной школе.

Мама сказала, что мне нужно заняться командным видом спорта, и я с неохотой решила вступить в баскетбольный клуб. Не следовало этого делать.

Я презирала давление, характерное для внеклассных занятий.

Например, негласные правила, которые появляются на свет.

Однако я была слишком слаба, чтобы сопротивляться, и мне просто пришлось терпеть.

Думаю, этот ментальный блок постепенно изолировал меня от сверстников.

Я делала всё возможное, чтобы отключить свои эмоции. Но... были вещи, которые я не могла не принять близко к сердцу.

Неправильно подзывать кого-то свистом, но почему никто не понимал этого в школе?

Почему на некоторые вещи не обращали внимания, хотя в любом другом месте они привели бы вас в ярость?

Ударить человека — это преступление, которое может расследовать полиция, так почему же дела не возбуждались?

Почему все были такими откровенно мерзкими и вульгарными?

Я считала, что каждая из этих вещей неправильна, но почему не могла этого сказать?

Слова не выходили.

Если бы я могла, я бы хотела пустить в них стрелу, и притом острую.

Нет, это даже не обязательно должны были быть слова.

Я просто хотела выразить свои чувства.

Было так много вещей, в которые они слепо верили. Почему я не могла сказать им, что всё это кажется мне странным?

Мне казалось, что когда-то я отбросила всё это, просто вздохнув, бросив взгляд...

Но в одиночку я, наверное, не справилась бы.

С огнём нужно бороться огнём.

Чтобы бороться с миром, нужно иметь свой собственный мир.

Но ты не можешь создать его в одиночку.

Ох...

Хватит об их гадостях.

Я хотела чего-то прекрасного.

Хотела соединиться с прекрасным сердцем.

Я серьёзно, искренне, отчаянно цеплялась за это детское желание.

В те дни, кажется, у меня выработалась привычка разговаривать с Такаки мысленно.

В своих истинных чувствах, которые я подавляла и скрывала от внешнего мира, я могла признаться только воображаемому Такаки. Я говорила с ним о том о сём. Я рассказала ему о своих чувствах. Я доверилась ему, используя только самые простые и честные слова.

Такаки во мне кивал и говорил: «Так и есть».

И хотя он никогда не давал никаких конкретных советов, одно только представление того, что он слушает и разделяет мою боль, значительно облегчало мне жизнь.

Словно исчезала половина моих страданий.

Во втором семестре первого года обучения в средней школе я наконец привела свои мысли в порядок и написала Такаки письмо.

Почему-то очень долгое время я не решалась написать ему.

В день нашей выпускной церемонии я сказала: «Ну вот... пришло время... сказать „прощай“...»

Я искренне верила, что это наша последняя встреча.

Вот что, по сути, означает смена школы.

Когда переводишься, прежние отношения заканчиваются.

Пережив это несколько раз, я решила, что так будет и впредь.

Но была и другая причина, по которой я не связывалась с ним: я боялась.

Я была уверена, что он всё ещё злится на меня.

Я не хотела смотреть фактам в лицо.

О том, чтобы позвонить ему, не могло быть и речи.

Я боялась говорить с Такаки по телефону, не видя его лица.

Его отвергающий тон, прозвучавший в ту ветреную ночь, всё ещё пульсировал, как заноза в моём сердце.

В сентябре я пережила очень болезненную цепь событий. Я не собираюсь описывать их здесь.

Я выключила рубильник своей агонии и пошла в школу. Моё решение ничего не чувствовать оказалось эффективным способом справиться с реальностью.

Похоже, я часто ошибалась, проходя по знакомым маршрутам, или обнаруживала, что в самых странных местах сползаю и прислоняюсь к чему-то.

Однажды, кажется, я даже пропустила свою станцию по дороге в школу.

Я использую такие слова, как «кажется» и «думаю», потому что для меня всё это как в тумане.

Однажды утром меня случайно вырвало по дороге в школу. Наконец-то я признала, как сильно не хотела идти.

Каждый раз, когда мой организм непроизвольно очищался, я оставалась дома.

Больничный не означал, что жизнь станет легче. Я с болью осознавала, что пребывание дома — это временное спасение.

Даже сейчас я думаю о том, как было бы здорово просто сбежать от всего этого. Но, честно говоря, я не могла постоянно брать больничные. Мои родители и учителя никогда бы не допустили этого.

Побег от ужасов всего на один-два дня на самом деле только утомлял.

Становилось всё труднее и труднее просто «выключать рубильник».

Всякий раз, когда я заставляла себя садиться на поезд до школы, я ненавидела чувство медленного приближения к ней. Я изо всех сил старалась думать о вещах, которые делали меня счастливой.

Я думала о Такаки.

Ранним утром, когда в сельском поезде было всего один-два пассажира, я утешала себя, наполняя просторный вагон нежными мыслями.

Я чувствовала его ауру.

Я передавала ему сотни невысказанных мыслей.

Это случилось в один из таких дней.

Сидя в одиночестве в поезде, я достала из сумки канцелярскую бумагу, которую использовала в качестве дневника, и, сочтя свет, льющийся через окно, слишком ярким, начала писать Такаки письмо... Думаю, другая версия себя во мне смотрела на это с крайним удивлением.

Дорогой Такаки Тоно!

Извини, что так давно не писала.

Ручка с лёгкостью скользила по бумаге. Затем удивлённое «я» во мне почти плавно слилось с тем «я», которое продолжало писать.

Бессознательно я, кажется, всегда знала, что когда-нибудь напишу ему.

В наших краях тоже выдалось жаркое лето, правда, здесь жара не досаждает так, как в столице.

Но я и сейчас радуюсь, когда вспоминаю душное лето в Токио — асфальт, такой горячий, что того и гляди расплавится, далёкие небоскрёбы в знойном мареве, обжигающие холодом кондиционеры в подземке и супермаркетах.

Наблюдая за тем, как моя рука выводит эти изрезанные линии, я вспоминала светло-голубое небо, нависшее над качающимися зданиями центра Токио.

Мы виделись в последний раз на выпускном вечере начальной школы. С тех пор минуло полгода, и...

Я сосчитала на пальцах и поняла, что прошло всего несколько месяцев. Но мне показалось, что мы не виделись много лет, и у меня сжалось сердце.

Такаки, ты обо мне вспоминаешь?

А помнил ли вообще? Может, он и забыл. В конце концов, мы были переведёнными учениками. Забывать о том, где мы были, было в порядке вещей, чтобы влиться в ту среду, где мы находились сейчас.

Хотя мне было страшно, я решила запечатать письмо.

Осознание того, что я не смогу переписать или перечитать его, заставляло меня нервничать.

Даже когда я сунула руку в почтовый ящик, готовая опустить письмо, я некоторое время колебалась.

Я закрыла глаза и отпустила его.

Через четыре дня пришёл ответ.

Когда я обнаружила в почтовом ящике письмо, моё сердце едва не остановилось.

Как быстро.

Я была счастлива, что он так быстро ответил. Одного этого было достаточно.

Я открыла почтовый ящик по дороге из школы, но вместо того, чтобы войти в дом, резко повернула направо, к равнинам за пределами нашего посёлка.

Прижав конверт к груди, я поспешила по тропинке между рисовыми полями.

Затем я наткнулась на едва возделанный участок. Я не знала, чей он, но, похоже, урожай предназначался только для личного потребления. В центре участок был слегка приподнят.

И на этом возвышении стояло великолепное дерево сакуры.

Конечно, она не была в цвету.

Это была крупная вишня, которая могла бы прославиться, будь она на общественной земле. Её ветви извивались и раскидывались по небу, а огромные корни цеплялись за землю во всех направлениях. Тянущиеся друг к другу, они казались связанными с далёким миром. Я обожала это дерево.

Я сидела на одном из корней сакуры снова и снова перечитывая письмо Такаки.

Меня удивило, как сильно он нажимал на карандаш. Его почерк был мальчишеским и сильным. И немного дотошным.

Видя его каракули в тетради, я поняла, что на этот раз он постарался.

Может, дело в шестимесячном перерыве? Может, его почерк немного улучшился с тех пор, как он перешёл в среднюю школу?

Формальный тон его письма заставил меня почувствовать себя немного неловко.

Наверное, он тоже чувствовал себя неловко, когда писал его.

Я так и представила себе это.

Письма — странная штука.

Если ты пишешь так, как обычно говоришь, то получается не то, что нужно. Как правило, ты напускаешь на себя строгость и становишься немного скованным.

В своём письме я писала только о текущих событиях, поэтому в его ответе было много того же самого.

Я передала свои слова очень мягко, и он ответил так же мягко.

Для меня это было очень важно.

Было важно, чтобы он не использовал сильных слов.

Я больше не хотела их терпеть.

Каким-то образом я потеряла все его письма, поэтому не могу точно воспроизвести, что там было написано.

Однако я могу вспомнить, какое впечатление они на меня произвели.

Слова Такаки были чисты. Они всегда были такими.

«Он ничуть не изменился за последние полгода», — подумала я.

Я перечитывала его письмо столько раз, что сбилась со счёта. Я снова и снова пробегала глазами по спокойным предложениям, в которых просто описывались недавние события в его жизни.

Я провела кончиком пальца за складками его сердца, как будто это был шрифт Брайля — по крайней мере, так я себе это представляла.

С тех пор Такаки хотел поговорить со мной...

Это было невероятно обнадёживающе.

В старых зарубежных драмах есть сцены, когда молодая девушка, так тронутая полученным письмом, крепко прижимает его к груди.

Это не преувеличение. Такая реакция реальна.

Я узнала, что люди действительно ведут себя так в реальной жизни. Я хотела, чтобы канцелярская бумага таяла и впитывалась в моё сердце.

Так началась наша нерегулярная переписка.

Она была нерегулярной, потому что я не хотела, чтобы она стала похожа на один из тех дневников обмена между девушками.

Примерно раз в месяц мы отправляли друг другу письма о последних событиях в нашей жизни. Всякий раз, получая ответ, я чувствовала удовлетворение, зная, что он думал обо мне.

Читая его письма, я удивлялась, как он мог чувствовать то же, что и я, и это было трогательно.

Я понимала, что он тоже страдает, но делает всё возможное.

Он никогда не использовал неискренние слова вроде «понимаю», чтобы продемонстрировать несерьёзное сочувствие к моим несчастьям. Он просто непринуждённо рассказывал о том, что происходит в его жизни.

Его сострадание было скрыто в этих рассказах. Вот каким искусным писателем он был.

В нём была красота, о которой я не подозревала. Он умел писать такие невероятные письма.

В современном мире, где преобладает электронная почта, письма, написанные от руки, являются частью умирающей культуры, но они действительно могут тронуть ваше сердце.

Иногда в моей груди начиналось покалывание и поднималось к горлу.

В хорошем письме есть что-то по-настоящему трогательное.

Каждый раз, когда я получала письмо, я писала ответное.

«Спасибо тебе за ответ. Я была ему очень рада».

Слово «рада» едва ли можно назвать счастливым.

Но я не могла написать лучше. Это немного расстраивало.

Такаки всё ещё был там, в той части Токио, переживал, чувствовал.

И думал: «я должен рассказать Акари».

В этом я была убеждена.

Только благодаря этому дни проходили на удивление легко.

Я задавалась вопросом: почему?

Почему так приятно, когда тебя понимают?

Такаки, здравствуй!

Я всегда писала свои письма рано утром, в пустом поезде.

Вот уже и осень наступила.

Осенние листья в наших краях — такие красивые. Позавчера я впервые в этом году достала и надела вязаную кофту.

Кремового цвета, я надела её поверх школьной матроски. Красиво и тепло. Посмотреть бы на тебя в форме. Наверное, выглядишь совсем взрослым.

Школьный кружок теперь собирается рано утром, поэтому письмо мне приходится писать в поезде.

Я недавно подстриглась.

Теперь мои волосы чуть приоткрывают уши. Если бы мы встретились, ты бы меня, скорее всего, не узнал.

Перечитав письмо, я с удивлением поняла, что подсознательно говорю ему, что хочу встретиться. Но...

Такаки, ты ведь, конечно, тоже понемногу меняешься, да?

Может быть, я немного боялась встретиться с ним теперь, когда он перешёл в среднюю школу.

Я получила ещё одно письмо, а потом написала ответное.

Думаю, оно было примерно таким:

Здравствуй!

Погода по-прежнему не радует. У тебя всё хорошо?

В наших краях уже в который раз выпал снег. Поэтому я хожу в школу в кошмарно толстой тяжёлой одежде. Ничего не поделаешь.

В Токио ведь снега пока нет? Я всё никак не привыкну и по-прежнему смотрю прогноз погоды до тех пор, пока не скажут про Токио.

Возможно, мы скоро встретимся снова.

Хотя я немного побаивалась, это было вполне вероятно.

Какое выражение лица будет тогда у меня? А какое у него?

Я всё ещё не забыла выражение его застывшего лица и мои собственные дрожащие щеки в день выпуска.

Мне просто нужно было ещё немного времени, чтобы прийти в себя.

Так я думала.

Я скучала по нему, но мне нужно было ещё немного времени.

А пока я обменивалась словами с Такаки...

Пока у меня была эта связь, я чувствовала себя увереннее.

Под конец зимы, я узнала, что он переезжает на Танэгашиму.

Такаки, когда я узнала о том, что ты опять меняешь школу, мне стало не по себе.

Словами было не описать моё беспокойство.

Раз уж даже я чувствовала себя так, то Такаки и подавно, написав, что его отца переводят на Танэгашиму в префектуре Кагошима.

Я почти уверена. Танэгашима...

Конечно, я знала некоторые факты об этом острове, например, что именно оттуда в Японию впервые привезли оружие. Но я не могла даже представить себе это место.

Я даже не знала, что это часть Кагошимы.

И где же находилась эта префектура?

На южной оконечности Кюшю.

Разве это не в самом конце Японии?

В тот момент, когда эта мысль пришла мне в голову, я наконец осознала, насколько это далеко.

Мы с тобой давно переводимся из одной школы в другую и, наверное, уже привыкли.

Но всё-таки школа в Кагошиме... На этот раз ты окажешься совсем далеко.

Придёт час — и расстояние между нами станет таким большим, что мы уже не сможем ездить друг к другу на поезде. Теперь я, конечно, буду чуть сильнее ощущать одиночество.

Такаки, пожалуйста, береги себя.

Написав эти слова, я подумала, что это совсем не то, что я хотела сказать.

Я начала беспокоиться.

Я продолжала отвечать, несмотря на ощущение зернистости, которое напоминало мне белый шум на экране телевизора.

Всё вокруг расплывалось. Блокнот то появлялся, то исчезал.

«Такаки едет в Кагошиму. Точно. Ага...»

В моём затуманенном сознании постоянно мелькали слова «Такаки едет в Кагошиму», но я не могла понять, что они означают.

И тут же возник странный вопрос: «почему он уезжает так далеко?»

Почему...

Почему так далеко, что нам нужно лететь на самолёте, чтобы увидеть друг друга?

Я... предполагала, что мы с ним всегда будем связаны, хотя и будем на расстоянии.

Почему-то я так думала, без всякой на то причины.

Учитывая, где я тогда находилась, я должна была знать, что это не так.

«Я в Точиги. Он — в Токио. Мы живём так близко. Почему я никогда не думала о том, чтобы встретиться с ним? Я не видела его лица с тех пор, как он перешёл в среднюю школу. Как я могла позволить своим глупым страхам отложить что-то столь важное?»

Это были лишь некоторые из мыслей, которые проносились в моей голове.

Мой мозг онемел, пальцы затекли, но письмо, вышедшее из-под моего пера, было невероятно спокойным и отрешённым. Я не знала, почему.

У меня не было ни единой догадки.

Следующие несколько недель я пребывала в оцепенении.

В тот год было так холодно, что в конце февраля в Точиги всё ещё бушевали снежные бури.

Утром я открывала входную дверь и обнаруживала снег у своих ног.

Я смахивала снег с почтового ящика, отправлялась на станцию, проходила через турникет и садилась на поезд.

Чувствуя тепло печки у своих ног в плавно покачивающемся вагоне, я отключалась.

Мне нравилось прижиматься виском к прохладному оконному стеклу. Оно было таким же туманным, как и пейзаж за окном.

С такой же туманной головой я замирала в школе, возвращалась домой, открывала почтовый ящик, дабы убедиться, что он пуст, и снова закрывала его.

Так я проводила те дни. Слова учителей не доходили до меня, и мне было всё равно, что говорят окружающие.

Где-то в подсознании я представляла себе цифры, отсчитывающие время.

Такаки был где-то там, куда я могла дотянуться, стоит мне только протянуть руку, но скоро я не смогу этого сделать, как бы далеко я ни тянулась.

Пару раз я подумывала позвонить ему, но рука всегда останавливалась на полпути и не позволяла поднять трубку.

Мне всё ещё было страшно. Что я почувствую, если его первые слова прозвучат холодно? К тому же...

Если я позвоню ему... если мы поговорим, я могу случайно проболтаться о чём-то серьёзном.

Даже тогда я пыталась избегать важного.

Такаки долго не отвечал.

В середине февраля я наконец получила ответ. Я прочла его в своей комнате. Затем спрятала его в ящик, тщательно заперев на ключ.

На следующее утро, сидя на скамейке на вокзале и ожидая поезда, я начала писать свой ответ:

Здравствуй, Такаки!

Я так счастлива, что ты обещал приехать четвёртого марта. С тех пор, как мы виделись, прошёл уже год. Ничего не могу с собой поделать — переживаю.

В своём письме он написал примерно следующее: «Расстояние между Точиги и Танэгашимой слишком велико. Когда я перееду, у нас не будет возможности встретиться в течение многих лет, может быть, даже пока мы не вырастем. Может, встретимся перед тем, как я уеду в дальние края?

Я подумал, что мог бы приехать к тебе на поезде 4-го марта после школы. Поскольку моих родителей в этот день не будет в городе, мне не придётся беспокоиться о том, что я вернусь домой поздно. Надеюсь, мы сможем встретиться хотя бы ненадолго...»

Я мгновенно прочла его письмо, глубоко вдохнула и выдохнула.

Затем я перечитала его, снова и снова, как всегда.

«Ах...»

Я снова подумала, что слова «счастлива» недостаточно.

Такаки всегда говорил то, что я хотела услышать.

Я знала, что желала этих слов.

Да... Думаю, я неосознанно надеялась, что он их скажет.

Единственный, кто меня понимал, должен был уехать далеко-далеко. В этом не было никакого смысла.

Но теперь появился.

Моё тело задрожало, когда я подумала о грядущей встрече.

Наконец-то я увижу его...

Я чувствовала смесь тревоги и страха.

На канцелярской бумаге я написала подробные указания по всем пересадкам от Шинджюку до станции «Ивафунэ» и нарисовала вокруг них маленькие иллюстрации.

Например, я нарисовала длинные-длинные железнодорожные пути между Омией и Оямой и даже написала над ними «Далеко!».

Токио и Точиги действительно были так далеко, что хотелось плакать.

Я молилась, чтобы расстояние и время в пути не были для него слишком мучительными.

Чтобы ему было как можно веселее.

А также добавила:

У моего дома стоит огромное дерево сакуры, весной с него, наверное, облетают лепестки — со скоростью пять сантиметров в секунду, и я думаю: «Как было бы здорово, когда придёт весна, любоваться им вместе с Такаки!»

Моё затуманенное дыхание унесло ветром. Пока я сидела на прохладной скамейке вокзала и писала письмо, в голове прокручивалось несколько сцен.

День, когда я перевелась в начальную школу, которая теперь казалась такой далёкой.

Слова «Всё будет хорошо».

День, когда мы, взявшись за руки, выбежали из класса.

Его рука, костлявая, но тёплая, держала мою.

И...

День, когда я прошептала «пять сантиметров в секунду» под трепещущими цветами сакуры.

Я до сих пор помню это ясно, как день.

Слова «пять сантиметров в секунду» для меня особенные.

Это были мои первые романтические слова, сказанные мальчику.

Да... с того самого момента...

Я хотела слышать его голос.

Хотела держать его за руку.

Хотела чувствовать тепло его тела. Заглянуть ему в глаза. И...

Соединиться так же мягко и естественно, как движение падающего лепестка, как я желала в тот момент, было уже невозможно.

Резкое расставание и внезапное воссоединение в неестественной манере было единственным выходом для нас.

Теперь, я, вероятно, никогда не смогу сказать ему: «А здорово было бы вместе любоваться сакурой и через год?»

Но я любила Такаки Тоно.

Огромное спасибо тебе за то, что ты приедешь прямо на мою станцию, но только путь до неё очень долог, поэтому, пожалуйста, будь осторожен.

Я буду ждать тебя в обещанный день в семь вечера в зале ожидания.

Настал день обещанной встречи с Такаки.

Это был будний день. В школе я чувствовала себя неспокойно, но тут мне пришла в голову одна мысль. Когда занятия закончились, я поспешила домой и прошла на кухню. Открыла холодильник.

Выйдя из школы, Такаки не стал заезжать к себе домой. Он направлялся прямо на станцию «Шинджюку», и дорога до Ивафунэ займёт несколько часов.

Он явно голоден.

Вспоминая этот момент много лет спустя, я хихикаю от смущения. Я вела себя как стереотипная «влюблённая девушка» из старой мыльной оперы.

Единственный ланч-бокс, который я нашла дома, был милым, маленьким, для девочек, и я жалела, что у нас нет большого и более прочного.

В ланч-бокс я положила свёрнутый омлет, рисовые шарики с красивыми приправами и всё остальное, что, как мне казалось, я могла приготовить сама. Мне потребовалось несколько попыток, чтобы аккуратно разложить всё по местам.

Если бы мы с Такаки учились в одной школе, я бы, наверное, постоянно собирала ему такие обеды.

Я завернула ланч-бокс в ткань и аккуратно положила его в сумку, чтобы он не перевернулся. По какой-то причине это простое действие заставило меня почувствовать, что моё сердце вот-вот разорвётся.

Перед отъездом телевизор пытался предупредить меня о снежной буре, но я не обратила на это внимания.

Было уже за шесть часов и на улице довольно стемнело.

Падали крошечные снежинки.

Я пересекла двор и направилась к станции.

Идя по прямой фермерской дороге между рисовыми полями, покрытыми тонким слоем белого снега, я чувствовала тревогу и беспокойство. Я начала бежать.

«‎Скоро я увижу Такаки. Сейчас я увижу Такаки».

Впереди показалось старое деревянное здание станции. Возможно, он уже приехал; я почувствовала большой комок в горле.

Я открыла дверь на алюминиевой защёлке и вошла внутрь. Тепло от печки-буржуйки и пар от металлического корыта над ней мягко согревали комнату. Я почувствовала, как медленно исчезает жёсткость в моих замёрзших щеках.

В зале ожидания было пусто.

Мы планировали встретиться в семь, но я пришла гораздо раньше.

Я села на скамейку у стены и положила руки на колени.

Если я просто подожду, он приедет во мгновение ока...

Раздвижная стеклянная дверь на платформу откроется... и передо мной предстанет Такаки.

Какое выражение лица у меня должно быть?

Каким оно будет спустя целый год?

В этот момент моё сердце может просто остановиться.

Старая, изношенная печь тихонько посвистывала, а все окна были затянуты белым облаком. Я словно находилась в коробке, отрезанной от внешнего мира.

Даже дежурный по станции удалился в пределы своего кабинета. Я затаила дыхание, дабы не нарушать тишину пустого зала ожидания.

Мне было совсем не трудно ждать.

Представив себе Такаки в поезде, приближающемся всё ближе и ближе, я затрепетала от волнения.

Может быть, он сидит у окна и смотрит на ветреный пейзаж, редко встречающийся в Токио, и чувствует лёгкую вибрацию поезда.

Я представила себя на месте Такаки и попыталась ощутить вибрацию вместе с ним.

Ровный ритм колёс, перекатывающихся через перекрёстки, оживал.

На долю секунды у меня возникла иллюзия, что я двигаюсь к Такаки, пока он ждёт на месте.

Около семи я засуетилась, и сердце громко заколотилось. Я не переставала поглядывать на круглые часы на стене и стеклянную дверь.

Я поглядывала на часы каждые пятнадцать секунд.

Время шло медленно, и моё тело начало покачиваться.

Стрелки часов показывали несколько минут седьмого.

Никто не проходил через дверь на платформу — никто.

Моя суетливая радость переросла в другой вид беспокойства.

Я попыталась заглянуть на платформу через запотевшее стекло.

И тут до меня дошло, что уже давно не было никаких признаков прибывающих поездов.

Я быстро встала, подбежала к билетному окошку и обратилась к дежурному по станции. Хрупкий, стареющий джентльмен ответил мне добрым и размеренным тоном.

— Сейчас очень сильная метель, сильный ветер, и все поезда остановились.

— Что...

— Они проверяют пути, и поезда, идущие впереди, должны идти первыми. Иначе произойдёт авария. Они останавливаются на станциях и посреди путей, и движутся медленно.

— А вы не знаете, как поздно придёт семичасовой поезд?

— Хм-м, когда же он должен прибыть?.. Не могу сказать. Такой информацией я не располагаю. Сожалею об этом.

Я слабо опустилась на край скамейки.

Я смотрела, как мои пальцы сжимают колени.

Даже когда мне сказали, что поезд опаздывает, я не могла оторвать взгляд от часов.

Мои губы были сжаты.

Я застыла на месте.

Время замедлилось.

Я старалась не смотреть на часы. Мне казалось, что если не смотреть на них, то минуты будут идти быстрее.

Белый шум буржуйки и кипящей над ней воды был неприятен. Вот как тихо было в комнате.

От скрипа дерева или, возможно, от какого-то звука из-за билетного окошка, у меня дёргался затылок и уши. Напрягаясь, чтобы получше прислушаться, но обнаружив, что ничего страшного не происходит, я продолжала разглядывать носки своих ботинок.

Каждая минута тянулась ужасающе долго.

За три часа прошло несколько поездов.

Каждый раз, когда я слышала звук, я слегка приподнималась со своего места, чтобы заглянуть через стеклянную дверь в темноту бушующей метели.

Усталые лица проплывали через дверь и зал ожидания и исчезали на улице, отправляясь домой. Моя голова ещё некоторое время оставалась поднятой, даже когда все пассажиры уходили.

Окончательно убедившись, что Такаки среди них нет, я опускалась на скамейку и снова клонила голову.

Так происходило несколько раз.

Я и представить себе не могла, что снегопад может приостановить движение поездов. За год пребывания в Ивафунэ я не сталкивалась ни с чем подобным.

Хотя, возможно, мне повезло.

Так что я была честно говоря шокирована, и мои эмоции не успевали за происходящим.

Выпал снег и остановил движение поездов.

Логически я это понимала.

Но не могла поверить, что это происходит на самом деле.

Такаки не мог добраться до меня из-за снежной бури.

Он был заперт в поезде, остановленном снегом.

У меня сердце разрывалось от одной только мысли об этом.

С какой скоростью падал снег?

Я не могла вспомнить.

Несомненно, я смогла бы это сделать накануне, но большая часть моего мозга полностью отключилась.

Внешний мир был тёмным и чисто белым, а на окнах застыли капельки воды.

Флуоресцентная лампа на потолке, должно быть, была старой, потому что светила тускло.

Зал ожидания вокзала напоминал квадратную коробку — казалось, что кроме мира внутри неё больше ничего не существует.

А где-то за пределами небытия плавал длинный узкий ящик, в котором находился Такаки.

От Токио до Точиги всего три часа езды на поезде.

А мне казалось, что это очень далеко.

С момента начала его путешествия прошло уже более шести часов.

Как будто расстояние удвоилось. Нет, возможно, оно увеличилось более чем в два раза.

«Точно».

— Вот что значит «далеко», — пробормотала я про себя.

Но теперь наше расстояние было ничем.

Он собирался уехать ещё дальше...

Я не знала, как выразить свою боль словами.

Я действительно... очень сильно волновалась.

Время, состоящее только из шипения варева на буржуйке, медленно ползло мимо.

«Такаки не приедет. Такаки не приедет. Я здесь одна. И скоро он уедет ещё дальше».

Внизу живота что-то запульсировало. Я сжала пальцы и зажала рот.

Было такое ощущение, будто в меня залезла рука и копошится в моих внутренностях.

В горле возникло неприятное ощущение, и меня чуть не стошнило.

В этот момент...

Я прозрела, и меня словно ударило током.

«Это... то же, что чувствовал он».

Так чувствовал себя Такаки, когда узнал, что я переезжаю в Точиги.

Точно. Я поняла.

Абсурд. Смятение.

Тонущее, всепоглощающее разочарование.

Беспокойство.

Наконец-то я поняла.

Он тоже чувствовал себя несчастным, одиноким и встревоженным.

Почему я не замечала этого, когда это было так очевидно?

Для меня Такаки всегда был...

Добрым, надёжным, непоколебимым... Тем, на кого я могла положиться. Тем, с кем я могла чувствовать себя спокойно.

Наверное, я просто решила, что у него всё хорошо.

Я...

Я сожалела об этом.

В тот последний год. Сразу после нашего телефонного разговора.

Почему я не сказала ему, что хочу быть с ним больше всего на свете и что не проходит и дня, чтобы я не думала об этом?

Я чувствовала всем сердцем, так почему же я не сказала об этом прямо?

Если бы я это сделала, он мог бы избежать мучений.

Как я могла беспечно сказать ему «прощай» в день выпускного, когда он, возможно, боялся, что я уезжаю навсегда?

Пять сантиметров в секунду? Какая счастливая, беззаботная и блаженная мысль.

Во время нашего телефонного разговора.

Что я хотела от него услышать?

Возможно, я хотела, чтобы он сказал, что у меня всё будет хорошо.

Даже не понимая, что он должен был чувствовать... неужели я была настолько безнадёжна?

Мне показалось, что за шумом ветра я услышала звук приближающегося поезда. Я подняла голову.

Мои глаза были прикованы к двери.

Я услышала шаги, увидела тени; стеклянная дверь открылась, и в неё вошли люди.

Незнакомая пара, идущая рука об руку.

Они были единственными, кто сошёл с поезда.

Я почувствовала себя очень неловко и опустила голову.

Когда пара прошла мимо и вышла из здания, я ещё какое-то время сидела с опущенной головой.

Как только холодный ветер из стеклянной двери снова прервался, я испустила небольшой вздох. Затем, внезапно охваченная зловещей мыслью, я постучала по билетному окошку.

— Каждый поезд в конце концов доберётся до места назначения, — сказал служащий. — Но из-за приостановки движения есть вероятность застрять на пересадочной станции...

Он сделал звонок, чтобы узнать подробности.

Они не были уверены, но похоже, что приостановка движения началась немного позже того, как Такаки покинул станцию «Ояма».

Это означало, что он, должно быть, стоит где-то на линии «Рёмо», посреди заснеженной пустоши.

Так?

Я не знала.

Может, Такаки пытался позвонить мне домой из телефона-автомата, чтобы сообщить, что поезда опаздывают.

Я подумала, не позвонить ли родителям, но потом отказался от этой идеи.

Ни в коем случае.

Я не хотела, чтобы кто-то ещё был вовлечён в это.

Я не хотела терпеть посторонний шум. Или банальные слова.

Я буду ждать.

А приедет ли Такаки вообще?

Ожидание.

Казалось, что время остановилось.

Голова была тяжёлой от усталости.

Ожидание чего-то неопределённого и ощущение непрерывного хода времени сковывало.

Я отключалась.

Мой мозг настолько онемел, что становилось даже легче.

Задерживающийся поезд.

Поезд, который никак не придёт.

Где-то среди всего этого я чувствовала спокойствие.

Поезд медленно приближался к концу.

В конце концов, Такаки хочет попрощаться.

Когда придёт его поезд, все закончится. Поезд был предзнаменованием конца.

Я не хотела, чтобы его поезд прибывал.

Я умоляла остановить время.

Куда деваются лепестки, упавшие на землю?

Они исчезают.

Уходят в другое место.

Я достала из сумки канцелярские принадлежности.

Я положила сумку на колени, сверху положила канцелярские принадлежности и начала писать письмо.

Оно предназначалось Такаки.

Поскольку в голове у меня был полный сумбур, я подумала, что смогу написать искренне, без обиняков.

Не обращая внимания на порядок и структуру, я приложила ручку к бумаге и начала писал всё, что приходило в голову.

Я собиралась отдать ему письмо, когда он приедет.

Как странно, что я писала письмо в расчёте на его приезд, хотя не знала, приедет ли он на самом деле.

Его приезд означал окончательное прощание.

Как только он уедет, мы больше не встретимся. Возможно, в течение многих лет. Возможно, до тех пор, пока мы не станем взрослыми.

Я написала все, что хотела ему сказать, в меру своих возможностей.

«Я люблю тебя, Такаки.»

Я думала, что теперь смогу написать это. И написала.

Слова «я люблю тебя» совершенно не описывали того, что я к нему чувствовала.

Язык был таким сложным.

Если бы я только могла взять чувства из своего тела и показать их ему: вот как сильно я тебя люблю.

Но...

Чего стоила моя любовь для него?

Я и сама не знала, чего стою.

Даже обращаясь к нему, я сгибалась всем телом.

Кожа на руках постоянно вздувалась от страха.

Я была ничтожна, как букашка на нижней стороне листа. Я знала это, как и все остальные. Но меня не покидало это чувство.

Любовь такого человека была просто смехотворна.

Но я любила его.

Несмотря на всё это.

«Я люблю тебя...»

Я цеплялась за эти беспомощные слова.

Я представила себе Такаки, застрявшего в поезде, посреди снежной бури.

Влажный, тяжёлый образ падающего снега начал наполнять моё сердце.

Шёл снег.

Почему между нами не могут падать лепестки сакуры?

Земля круглая, и в южном полушарии сейчас лето.

До этого момента мне нравился этот образ.

Но теперь меня возмущал любой, кто нежился в лепестках сакуры на другом конце света.

Именно такими я хотела видеть его и себя.

Это было похоже на проклятие.

«А здорово было бы вместе любоваться сакурой и через год?»

Я произнесла эти слова, ничего не понимая.

Поэтому они так и не сбылись.

Такаки попал в снежную бурю в своей ошибочной попытке встретить кого-то вроде меня.

Это я заключила его в снежную тюрьму.

Разве я не была, неспособная почувствовать в себе что-то хорошее, похожа на Снежную колдунью из Нарнии?

Я всегда усложняла жизнь Такаки.

Всегда причиняла ему боль...

Поддавшись усталости и жару печи, я наконец заснула.

Мне снился сон. Он был обрывочным. Я не могла понять, открыты мои глаза или нет.

Даже когда я чувствовала присутствие, я сомневалась, не был ли это просто фрагмент моего сна. Я смутно различила тёмно-синий рукав пальто.

Я подняла голову.

Над тёмно-синем пальто виднелось лицо Такаки.

Выражение его лица застыло от удивления.

Он был худее и немного выше, чем я помнила.

Мой разум, всё ещё затуманенный и неспособный осмыслить происходящее, передавал чувства прямо в сердце. Некоторое время я сидела, не в силах думать.

Пока Такаки стоял передо мной, я схватилась за подол его пальто, продолжая вглядываться в его лицо. Это была не галлюцинация. Потянутый мной, Такаки сделал ещё один маленький шаг.

Плотность его пальто...

Она постепенно распространялась от кончиков моих пальцев, и моё лицо стало казаться тяжёлым. Я чувствовала, как жидкость поднимается чуть ниже поверхности щёк. Потом она полилась из глаз и залила лицо.

Я посмотрела вниз, всё ещё держась за его пальто. Я видела, как капли стекают на пол. Мне показалось, что в горле застряло что-то болезненное.

Я не планировала плакать. Однако моё тело само по себе заставило грудь сжаться, выпустив жидкость.

Плача и прижимаясь к нему, я вдруг почувствовала, что некоторые слёзы были не моими. Всхлипывая, я едва не остолбенела.

Такаки плакал...

Я была потрясена.

Как только я заметила это, мои слезы удвоились. Я не знала, что могу так сильно плакать. Внутри меня какой-то орган, похожий на сердце, нагнетал сильные эмоции и разливал их по всему телу.

«Сильные эмоции» — единственный способ, которым я могу это описать.

Ни радость, ни страдание, ни боль, они пронизывали меня насквозь и выливались в виде слёз.

Желая успокоиться, я покрепче вцепилась в его пальто, сглотнула слюну, захрипела и попыталась перевести дыхание. Это несомненно было его пальто.

Когда я немного успокоилась... до меня дошло, что он действительно здесь.

Такаки приехал.

Приехал встретиться со мной. Только и всего.

Мне было неловко снова сидеть рядом с ним после столь долгого перерыва.

Я налила чай из термоса в крышку и протянула её Такаки. Взяв её обеими руками, как бы согреваясь, он сделал глоток.

— Вкусно, — сказал он с искренним чувством для человека, который обычно говорил ровным голосом.

— Правда? Это обычный чай ходжичя.

— Ходжичя? Я в первый раз такой пью.

— Не может быть, что в первый раз.

— Думаешь?

— Конечно!

Я была рада, что мы разговариваем так, как всегда говорили в прошлом.

Даже если «прошлое» на самом деле было всего год назад.

Слегка необычные, любопытные обмены информацией — да, мы были такими, всегда болтали о пустяках.

— И ещё... вот. Я сама готовила, так что вряд ли тебе понравится, но... если хочешь, поешь.

— Спасибо! — Такаки был почти вне себя от эмоций. — Я здорово проголодался. Правда.

Он любезно взял рисовый шарик, который я приготовила. Было уже одиннадцать вечера. Он был заперт в поезде без еды на семь часов.

Надеясь, что он скажет, что ему понравилось, я спросила:

— Как тебе?

— Никогда раньше не ел ничего настолько вкусного! — ответил он ужасно искренне, слегка опустив глаза.

— Это вряд ли... — покачала я коленями.

— Честное слово!

— Просто ты очень голоден.

— Думаешь?

— Конечно.

От щекотливого чувства, вызванного нашим маленьким переминанием с ноги на ногу, и от счастья я чуть снова не расплакалась. Я съела один из своих рисовых шариков и подумала, что это похоже на пикник, когда мы оба едим одно и то же, и не смогла подавить смущённое хихиканье.

Когда всё стихло, я почувствовала тоску.

— Ты ведь скоро переезжаешь? — пробормотала я.

— Угу, через неделю.

— В Кагошиму?..

— Да. Далеко...

— Далеко...

Я всё ещё не могла понять, насколько далеко. Но я начинала понимать, что значит «расстояние».

— Но Точиги тоже неблизко, — сказал Такаки. Должно быть, он думал о том же.

— Эх... так неблизко, что тебе и домой не вернуться...

Он, похоже, был поражён моим комментарием, но я лишь рассмеялась. Вот о чём я подумала: Мне не нужно было отправлять его домой до следующего дня. А до тех пор я хотела, чтобы он был в моём распоряжении.

Служащий станции легонько постучал по окошку напротив дверей.

— Мы скоро закрываемся. Сегодня поездов уже не будет.

— Ясно, — сказал Такаки.

Интересно, как служащий видел нас? Не знаю точно, но голос у него был очень дружелюбный. Его доброта меня очень утешила.

— На улице снегопад, будьте осторожнее, — сказал он.

— Идём, — прошептала я Такаки, будто делясь с ним секретом.

Ветер утих, с неба падал снег. На улице было холодно, но не морозно.

На сиденьях и рулях брошенных на парковке велосипедов лежал толстый слой белого снега.

Мы шли бок о бок, выходя из старого деревянного здания вокзала.

Мелкие падающие хлопья мерцали только там, где уличные фонари освещали темноту.

Снег приятно хрустел у нас под ногами.

За те несколько часов, что я провела на вокзале, выпало немало снега. Неудивительно, что поезда остановились.

Толстое снежное покрывало сделало дороги чисто белыми.

Граница между дорогой и тротуаром была полностью скрыта, из-за чего дорога казалась гораздо шире.

Трёхсторонний перекрёсток перед станцией больше походил на какую-то площадь.

Несмотря на то что была уже почти полночь, темнота не ощущалась. Фонари через равные промежутки времени освещали снег.

Отражение снега заставляло ночь сверкать.

Я впервые гуляла по городу в темноте, да ещё и после такого сильного снегопада.

Это было необыкновенное зрелище.

И тут я побежала.

Дорога между рисовыми полями тоже была полностью погребена под снегом. Поля были чисто белыми, и, если бы не телефонные столбы вдоль дороги, невозможно было бы определить, где кончается дорога и начинаются поля.

Далеко в темноте на фоне затянутого тучами неба чернела аккуратная линия решётчатых вышек.

Двигаясь по тусклой дороге в снежной дымке, мы с Такаки оставили ряд параллельных следов.

— Видишь? Вон то дерево, — спросила я, пока мы шли.

— О котором ты писала?

— Угу. Та самая сакура.

Мы шли бок о бок по дороге, пока наконец не дошли до него.

Это было большое, крепкое дерево с извилистыми ветвями, которые тянулись во все стороны.

Его ствол был настолько толстым, что Такаки даже не смог бы обхватить его руками. Стоя у его корней, мы смотрели на ветви, раскинувшиеся по небу.

Я была немного тронута.

Я давно мечтала постоять под этим деревом вместе с Такаки. С тех пор как переехала сюда.

На дереве, конечно, не было ни листьев, ни цветов. Оно было совершенно голым.

Когда я прислонялась к нему, держа в руках одно из писем Такаки, мне казалось, что я слышу его голос.

Да... В моём воображении он был похож на вишнёвое дерево.

Свет из далёкого города отражался от затянутого тучами неба, падал на снег и окутывал нас морозным сиянием.

Сакура была покрыта белоснежной вуалью.

В небе кружились снежинки.

— Смотри... — я повернулась к Такаки. — Очень похоже на снег, — сказала я, поймав в руку снежинку, — правда?

Подул ветер, снег заплясал, и началась метель из цветов.

Своим замечанием я пыталась вызвать иллюзию: свет весны вокруг нас, извилистый ствол и ветви, полыхающие розовыми гроздьями.

«Это лепестки».

Если они действительно падали на другом конце света, то этот снег был тенью, отбрасываемой ими.

Иллюзия, которую я создала, была мгновенно развеяна морозным ветром, и моё сознание вернулось в тёмную снежную ночь.

Но я, должно быть, улыбалась.

— Так и есть, — тихо произнёс Такаки, с нежностью глядя на меня.

Его реакция застала меня врасплох.

Я могла поклясться, что он ответил вопросом на вопрос.

От его прямолинейного ответа у меня скрутило живот.

Я шагнула ближе к нему.

Я смотрела ему в глаза.

Он смотрел в мои.

Невозможно было понять, приближалась ли я Такаки или Такаки приближался ко мне.

Независимо от того, кто это был, мы, естественно, сближались со скоростью, которая, вероятно, была чуть больше пяти сантиметров в секунду.

На полпути я закрыла глаза.

А потом...

Я почувствовала, как соприкоснулись наши губы.

В этот момент я не могла ни о чём думать.

Моё сознание было в другом месте. Оно горело белым пламенем, словно не моё собственное. Мгновенные вспышки пробегали по мне, словно молнии. Десятки образов сгорали в этих вспышках и исчезали быстрее, чем я успевала их воспринять. Острые стрелы, или что-то подобное, обрушились на меня, очистили от самых глубоких нечистот и исчезли. Избавившись от излишеств, прилипших ко мне, мир исчез, и осталась только я.

Я не могла отличить себя от разрозненных образов, наводнивших мою голову. На несколько мгновений я стала Такаки. Я волновалась, взлетала и опускалась. Я не могла отличить верх от низа. Я была как одной парой губ, так и другой. Между ними не было различий. В то мгновение я ясно ощутила, что значит вечность; что значит сердце; что значит душа. Я поняла, что мы с Такаки — одно целое, что нас двое, что мы можем брать разные части друг друга и надёжно запирать их в себе. Цвета, тепло, очертания и темнота, которые я тогда ощутила, не передать словами. Я словно бы осознала всё то, что случилось со мной за тринадцать лет, и я знала, что Такаки думает так же.

Мы были одним безупречным существованием. Всего на одно мгновение мы идеально поняли друг друга. Наши индивидуальные личности исчезли, уступив место всемогущему. На мгновение наступило полное удовлетворение. Это мгновение длилось почти вечность и едва не затянуло меня к себе. Мы осознавали, что это чудо. Наступил момент, когда время и обстоятельства чудесным образом совпали. Однако...

Обуявшая меня тревога вскоре незаметно рассеялась, и остались только губы Такаки.

Но мгновение прошло, и мне стало невыносимо грустно.

Я почувствовала жар его тела. Я больше не знала, как справиться с этим и куда себя деть. Меня не покидало чувство, похожее на сожаление о том, что я не знала этого до сих пор. Убеждённость в том, что я больше никогда не узнаю этого, пробралась сквозь кончики пальцев, и мои руки затекли.

Нас по-прежнему ждала необозримая жизнь, перед нами раскинулась неизбежная равнина времени без конца и края. Я отчётливо поняла только, что отныне мы с ним уже не сможем быть всегда вместе. Мы достигли финишной черты, и дальше идти было некуда.

«Почему так внезапно?»

От этого становилось одиноко, душераздирающе и больно. Я надеялась на что-то более постепенное и естественное, как скорость падения лепестков сакуры. Но мы всегда заканчивали именно так. Обречённое чудо — это не то, чего я желала.

«Что же мне делать? Что делать?»

Слова кружились в моей голове. Сбитая с толку, подгоняемая отголосками утраченного счастья, я в отчаянии обхватила Такаки за шею. Я прижалась щекой к его плечу.

Поверх тёплой зимней одежды, всем телом, я пыталась почувствовать всё, что было в нём хорошего и прекрасного. Крепко обняв его, я некоторое время стояла неподвижно.

Тепло его тела наконец-то растворило моё смятение и тревогу, и, к счастью, остались только радость и невинность.

С ветки упал снег.

Между ветвями, закрывающими небо, беспрерывно падали снежинки.

Он обхватил меня руками, и их сила была просто опьяняющей.

Ту ночь мы провели в маленьком сарае на краю поля, и там мы проговорили всю ночь. Мы сняли пальто, взялись за руки и обнялись, завернувшись в старое одеяло, которое нашли на деревянной полке.

Всё это время я чувствовала тепло его тела.

Мы говорили о самых разных вещах.

Ненадолго в ту долгую ночь я представила, что время остановится и всё останется так, как было прежде... Мне хотелось, чтобы он унёс меня с собой, как в тот день в школе.

Но я знала, что это невозможно.

И не только потому, что мы были ещё детьми... Когда наши губы соприкоснулись, он почувствовал то же, что и я.

Я не просто верила в это, я знала это.

Всю ночь мы не проронили ни слова о том моменте. О том безупречном моменте. Неописуемый момент, который больше никогда не повторится. Мы не пытались подтвердить этот момент, описав его словами.

После этого мы никогда не смогли бы быть вместе.

Даже без всяких переводов и переездов, даже если бы мы могли учиться в одной школе, мы просто не могли быть вместе. На самом деле, близость только напоминала бы нам о том, что мы потеряли, и мучила бы нас.

И хотя я могла это предвидеть... мне всё равно хотелось, чтобы время остановилось.

Такаки пришёл навестить меня. От этого стало тепло на душе. Он пришёл, чтобы увидеть кого-то вроде меня, и вот он здесь.

Мне было приятно прижиматься щекой к его худенькому плечу. Погружаясь в темноту, мы не видели снов.

На следующее утро я проводила Такаки на станцию, где он должен был сесть на самый ранний поезд до Токио.

Мы оставили первые следы на нетронутом снегу на платформе. В ожидании поезда мы держались за руки.

Даже когда вокруг никого не было, мы стояли в самом конце, как можно дальше от здания вокзала.

Поезд прибыл слишком быстро.

С громким тяжёлым звуком он въехал на станцию.

Всего через пару десятков секунд поезд отправится.

Такаки сел в поезд и быстро повернулся ко мне. Мы смотрели друг на друга через открытые двери.

— Э-э... Слушай... Такаки... Такаки, у тебя...

Моя рука зависла над сумкой, которую я прижимала к груди. Я думала о письме, которое написала на станции накануне.

Я написала Такаки письмо, которое хотела передать ему из рук в руки. В письме было то, о чём я никогда не смогла бы ему сказать.

Но когда я попыталась достать конверт и вручить ему письмо, моя рука остановилась на полпути.

Во время нашего поцелуя...

То, что я могу назвать «переживанием», которое произошло во мне во время него...

В свете этого момента я почувствовала, что моё письмо было неполноценным. Его слова ничего не говорили и только обесценили бы чудо.

Язык был просто шумом по сравнению с чистотой переживания.

Сильные эмоции того момента превзошли всё, что я написала в своём письме, которому суждено было стать размытой записью.

Этот момент невозможно передать словами.

Слова «я люблю тебя» казались практически пустыми. Моя грудь сжималась при одной мысли о нём, я так сильно желала быть с ним, что могла бы умереть, в то время как слова «я люблю тебя» даже не звучали.

И всё же я знала, что должна сказать ему одну вещь, несмотря ни на что.

Как только я попыталась это сделать, я чуть не расплакалась.

Подняв голову, словно воодушевлённая переполнявшими меня чувствами, я произнесла:

— Теперь у тебя всё будет очень хорошо... Обязательно!

Это было единственное, что мне нужно было сказать.

Слова, которые я так хотела услышать от кого-то.

Я сказала их своему второму «я», которое стояло там, и самой себе. Благодаря тому, что Такаки навестил меня, несмотря на снег, во мне произошли изменения.

Не знаю, как лучше это описать, но это была определённая трансформация. Увидев лицо Такаки в ту ночь на станции, я избавилась от постоянного, затаённого страха перед жизнью.

Согласно словарю взрослого человека, которым я являюсь сейчас: Я была благословлена.

Такаки пришёл, чтобы благословить меня.

И я хотела сделать то же самое для него.

Иметь силы сказать людям, что с ними всё будет хорошо, — вот что действительно важно.

Так я считаю, уже будучи взрослой.

Вдалеке раздался свисток, и двери со скрежетом начали закрываться.

— Спасибо, — сказал Такаки почти в тот же момент, когда они закрылись.

Поезд начал отъезжать от станции.

Приблизив лицо к дверям, он прокричал:

— Акари, ты тоже береги себя!

Он прижал руку к стеклу.

— Мы будем писать письма!.. И звонить!.. — крикнул он.

Поезд двинулся, и мы уже не стояли друг перед другом.

Казалось, он становился всё меньше и меньше по мере того, как поезд неуклонно набирал скорость.

Свисток снова разорвал воздух, и птица, хлопая крыльями, взлетела с ветки.

Во мгновение ока поезд набрал скорость и исчез. Я почувствовала внезапную боль от потери.

Не двигаясь, я уставилась в ту сторону, куда ушёл поезд.

Железнодорожный сигнал мигал красным.

Подняв голову, я увидела, что в голубом утреннем небе плывут клочья низких облаков. Свежий снег, не тронутый следами ног, покрывал передний край платформы.

Всё это выглядело как живописное описание, призванное указать на то, что Такаки ушёл.

Однако.

Я стояла, уверенная в том, что могу взять жизнь в свои руки.

Как бы далеко он ни ушёл, он был со мной.

«По крайней мере, он всегда будет прекрасно меня понимать. У меня есть такой человек», — одна эта мысль успокаивала, — и я справлюсь, даже если останусь одна.

Что же делать...

Чувствуя глубокую утрату, я в то же время испытывала странное удовлетворение.

И сказала себе:

«Когда-нибудь в далёком будущем мы с тобой случайно где-нибудь встретимся, и я постараюсь стать к тому времени более сильным человеком».

Но мы никогда больше не встретимся.

15

Мы с Акари перестали переписываться много лет назад.

14

Я закончил первый год обучения в средней школе. На следующее утро после церемонии окончания учебного года я вылетел из Ханэды в аэропорт Кагошима.

Несмотря на то что я впервые летел один, у меня не возникло никаких проблем с регистрацией и посадкой в самолёт. Мои родители переехали на Танэгашиму раньше, чем планировалось. Поскольку они просили меня хотя бы явиться на церемонию окончания учёбы в Токио, я отправился за ними на остров в одиночку.

Через один час и пятьдесят минут неподвижного сидения в кресле эконом-класса я прибыл в Кагошиму. Я не чувствовал ни беспокойства, ни чего-либо ещё.

Как бы странно это ни звучало, но меня успокаивало то, что после взлёта самолёта не будет никаких пересадок.

В аэропорту я нашёл рейсовый автобус и сел в него.

Я немного задремал и проснулся в городе Кагошима. Выглянув в окно, я увидел, что трамваи идут параллельно друг другу, двигаясь по проводам над центром широкой дороги.

Я вышел из автобуса перед зданием мэрии Кагошимы и, следуя ксерокопии карты, направился к гавани. Из-за широты дороги и отсутствия высотных зданий казалось, что небо невероятно огромное. Когда я увидел пальмы, выстроившиеся вдоль дороги, мне стало ясно, что я оказался на юге Японии.

Когда я сел на скоростной паром до Танэгашимы, то увидел большую коричневую скалистую гору на другой стороне большого залива. Казалось, что она загораживает выход к морю. Когда я потом изучил эту гору, то выяснил, что это знаменитая Сакураджима, «Остров сакуры».

Я мрачно продолжил свой путь.

Отец встретил меня в порту Нишиноомотэ, а затем около часа ехал в сторону Минамитанэ.

Мы ехали по национальному шоссе вдоль всего побережья. Открыв окно, я почувствовал запах океана.

И по сей день я помню этот свежий, пьянящий аромат.

Город обрывался бледно-зелёным полем, которое простиралось через всю землю между предыдущим и следующим городом.

Дальше за полями возвышалась нетронутая тёмно-зелёная гора. Затем её сменило вечно мерцающее море.

Это место было совсем не похоже на Ямано в префектуре Нагано, где я жил в молодости. Возможно, это было связано с другой растительностью.

Да, наверное, я был просто впечатлён — не думал, что такие красивые места ещё существуют в Японии.

Мы с семьёй переехали в отдельный деревянный дом. Мы давно не жили в настоящем доме.

Несмотря на старость здания, его интерьер был довольно очаровательным, и перед нашим переездом в нём даже провели уборку. Довольно толстые тёмно-коричневые деревянные балки, проходившие по потолку, придавали дому довольно роскошный вид. Кроме всего прочего, он действительно был довольно большим.

Отец сказал, что после всех тех лет, что мы провели в квартирах, жить в доме будет приятно. Это радовало.

Совсем не плохо.

Я вышел в сад и посмотрел на удивительно огромное, тёмно-синее небо.

Небо в Кагошиме и так казалось огромным, но в саду оно казалось в разы больше.

Казалось, что мои мысли не успевают за происходящим.

Воспоминание о поезде в снегу всё ещё не покинуло меня. Снежинки, бьющие в окно, невыносимый обогреватель, тревога — всё это я ощущал постоянно.

Эти две реальности были настолько разными, что голова шла кругом.

Я вспомнил вид на остров, который открывался мне в машине отца.

Я помнил, что в школе изучал лесополосы и поля сахарного тростника, но впервые увидел их в реальной жизни.

Я приехал на сельский остров.

«На пока сойдёт. Всё равно я скоро покину это место».

13

В апреле я перевёлся в среднюю школу Минамитанэ.

Я с некоторым облегчением узнал, что буду носить ту же стандартную чёрную форму, что и в предыдущей школе.

После стольких смен школ я уже имел некий опыт. Я прекрасно понимал, как должен вести себя переведённый ученик.

Думаю, отчасти потому, что Акари была для меня примером.

Наблюдая за ней, моё смутное представление о том, что значит быть переведённым, превратилось в совершенно осознанное понимание.

И хотя я уверен, что у каждого человека бывают подобные осознания — в колледже, на работе или где-то ещё, — получение этих знаний в возрасте четырнадцати лет дало мне огромное преимущество. Можно даже сказать, что это было моё оружие. Вот чему я научился:

Не бояться привлекать к себе внимание.

Не наслаждаться вниманием слишком сильно.

Не выделяться, но и не отстраняться. Вы должны тонко показать окружающим, что не желаете им зла.

Местные тоже боятся.

Вы должны это понимать.

Какое-то время — примерно месяц или полтора — новые переведённые имеют статус знаменитости.

От того, что вы будете делать, пока у вас есть этот статус, зависит победа или поражение. Вы должны выучить имена всех своих одноклассников, потому что людям нравится чувствовать себя запомнившимися знаменитостями. Их положительное впечатление о вас станет ключом к обретению друзей.

В любом случае никогда не ведите себя так, будто вы не вписываетесь в коллектив.

Дети очень чувствительны к этому и отвергнут вас во мгновение ока.

Все четырнадцатилетние подростки считают себя взрослыми, но они всего лишь дети.

Их реакцию на чужаков можно описать только словом «ребячество». Это было то, что я уже знал, как болезненную правду.

Что касается вышеупомянутых рекомендаций, не думаю, что я получил много комплиментов по поводу своего приветствия в классе, когда впервые перевёлся в среднюю школу, но и не думаю, что на меня жаловались.

— Я Такаки Тоно. Работа моих родителей связана с переездами, но на этом острове я оказался впервые. Буду счастлив учиться вместе с вами.

Наверное, я не мог скрыть, как сильно ненавижу то, что мне приходится там находиться.

Канаэ Сумида училась в моём классе, но тогда я не обратил на неё особого внимания. Не замечал я её и потом.

Прошло много лет с тех пор, как я окончил среднюю и старшую школы.

Я пишу это, потому что не могу забыть то, что произошло тогда. Я напишу о себе... а потом о Канаэ, которую вряд ли когда-нибудь ещё встречу.

Теперь, когда я думаю об этом, я почти уверен, что впервые мы с ней заговорили примерно через неделю после моего перевода.

Я уже практически выяснил, кто с кем дружит и кто из ребят является движущей силой.

И нашёл девушку, у которой не было ярлыка.

Я не помню, о чём мы говорили. Полагаю, это означает, что наша беседа не затронула ни одного из нас.

Если я правильно помню, то, кажется, она была достаточно любезна, чтобы проводить меня до следующего класса.

Именно так, она подошла прямо к моей парте и сказала, как туда пройти. Кажется, она сказала: «Далее — естествознание» или что-то в этом роде.

Меня немного удивило, что Канаэ Сумида, с которой я никогда раньше не общался, случайно подошла и сказала мне это, но я не придал этому значения. Я просто решил, что она одна из милых девушек.

Вероятно, мы шли вместе по коридору, который вёл в конец второго этажа, где кабинет естествознания с чёрными столешницами пропускал столько солнечного света, что от него клонило в сон.

Из-за сильных ветров на острове на территорию школы наметало тучи песка. В здании всегда было пыльно, как бы часто его ни убирали.

Поскольку учеников почти не было, проходя по песчаным коридорам, я миновала несколько пустых классов.

В токийской средней школе никогда не было песчаных коридоров и пустых классов. Из-за этих деталей я чувствовал себя так, словно попал в незнакомую страну.

Свет из южных окон лился в пустынные классы, отражался от белых потолков и полов и ярко освещал коридор.

Этот сильный, пронизывающий свет впечатался в моё сознание как символ моей студенческой жизни на Танэгашиме.

Канаэ наверняка наблюдала за тем, как я, прищурив глаза, любовался этим видом.

В то время я не замечал этих вещей. Я был в беспамятстве.

Не замечал, потому что окружение было слишком новым для меня, и я нервничал, пытаясь вписаться в него, а ещё потому, что... Акари была слишком важна для меня.

Я просто смотрел на территорию через окно в пустом классе, когда заметил недавно покрашенные футбольные ворота, лежащие на земле.

В прежней школе я состоял в футбольном клубе, но так и не вступил в него в новой.

Я потерял всякий интерес к спорту. Что-то изменилось.

12

Каждый свободный от занятий день я объезжал остров на велосипеде.

В первое же воскресенье после перевода я отправился в единственный книжный магазин в Минамитанэ и купил путеводитель по Танэгашиме. В нём была карта с перечнем туристических достопримечательностей острова.

Используя книгу как путеводитель, я посетил все живописные места. Я был слишком непоседлив, чтобы оставаться на одном месте.

Когда я перешёл в среднюю школу, моя тётя из Нагано купила мне горный велосипед, который я в итоге стал использовать довольно часто.

Я называл его «горным велосипедом», но на самом деле он не был предназначен для подъёма в горы. Это был обычный велосипед из хозяйственного магазина. В инструкции к нему даже было предупреждение: «Не катайтесь по грязи». Но, несмотря на это, велосипед был оснащён шипованными шинами и прекрасно ехал по грязи, если крутить педали достаточно интенсивно.

Танэгашима — пятый по величине остров в Японии, поэтому объехать его целиком гораздо легче сказать, чем сделать.

Минамитанэ находился на южной оконечности, а я двигался на север, посещая каждые выходные по одному-два туристических места.

Танэгашима — низинный и узкий остров, протянувшийся почти на сорок миль с севера на юг.

Проехать на велосипеде от Минамитанэ до Нишиноомотэ, города на севере, было бы непросто. Не то чтобы невозможно, но, считая обратный путь, я понял, что по дороге домой будет слишком темно.

Несмотря на это, я провёл много выходных, ночуя в кемпингах Urata Beach Resort на северной оконечности острова, а на следующий день снова отправлялся в кругосветку.

В первую очередь я отправился в космический центр Танэгашима.

Когда я проехал несколько миль вдоль реки и поднялся по прямой дороге в гору, я уже стоял на территории NASDA (тогда JAXA ещё называлось NASDA).

Цепь моего велосипеда скрипела всю дорогу вверх по склону. Когда я наконец добрался до вершины, подо мной расстилался горизонт.

Там расстилался блеклый газон, который мог быть полем для гольфа или лугом.

Прямо через его центр проходила асфальтовая дорога.

За ней простирался океан.

Море Танэгашимы казалось изрезанным скалами.

Полосатый светло-коричневый миоценовый песчаник, напоминающий поверхность Марса, колоссально выступал из воды повсюду.

Века бурной эрозии размыли берег, обнажив глубокий красный цвет почвы — истинный цвет острова, который был скрыт под зелёным покрывалом.

Далеко за колоссальными красными камнями в море выступал мыс. На его оконечности возвышались две рогатые стальные башни и квадратное белое здание.

Это была пусковая площадка.

Я положил велосипед на бок и встал посреди дороги. Подняв глаза к просторному, хотя и немного пасмурному небу, я представил себе парящую ракету.

Но в какую сторону она летит и как?

Я не мог себе этого представить.

Несмотря на то что я много раз видел в новостях кадры запуска ракеты, я не мог представить себе это.

Может, просто небо было слишком огромным?

С вершины холма море выглядело таким широким, что мне казалось, будто, глядя на горизонт, я могу ощутить округлость Земли. Это совсем не то же самое, что небо Токио, которое настолько узкое, что по нему можно даже ориентироваться.

За два года, проведённые на острове, будучи учеником средней школы, я стал одержим желанием смотреть на море.

Когда у меня было свободное время, я поднимался на смотровую площадку вершины Камори. Я напрягал глаза, чтобы разглядеть вдали размытое пятно — остров Якушима.

Когда мне надоедал этот вид, я шёл в парк на мысе Кадокура и вдыхал солёный запах прилива. Много веков назад к этому берегу прибило португальский корабль с первыми в Японии мушкетами. Я мог оставаться там часами и наблюдать, как пятна облаков, слегка прикрывающие голубое небо, приобретают неровные оттенки красного.

Я также часто посещал порт Шимама.

Это было идеальное место для наблюдения за закатом. Можно было даже порыбачить. Солнце начинало опускаться, а я развлекался тем, что наблюдал за разгрузкой торговых судов.

Солнце, пылающее, словно уголь, и погружающееся в море, завораживало, словно при наступлении конца света.

Так я сделал многие места на острове своими.

Если я ехал на велосипеде рано утром, то чувствовал запах утренней росы.

Когда утренняя роса испарялась под жарким южным солнцем, я чувствовал запах травы и листьев.

Если я ехал на велосипеде по национальному шоссе вдоль побережья, я чувствовал запах моря.

Когда я чувствовал запах дождя, вечером внезапно начинался ливень.

Жгучая резина на асфальте... я чувствовал всевозможные ароматы, которые то появлялись, то исчезали. Всё это говорило о том, что я двигаюсь.

Я должен был продолжать двигаться.

Иначе сошёл бы с ума.

Это был настоящий остров разнообразных ароматов.

Цвета и атмосфера были настолько насыщенными, что у меня почти кружилась голова.

Я отправил Акари письмо, в котором описал свою новую жизнь на острове.

Я писал, что испытываю странное облегчение от того, что количество учеников здесь гораздо меньше, чем в Токио, и у каждого класса всего по две параллели.

Писал, что Танэгашима меня удивила: она оказалась гораздо красивее, чем я ожидал.

Затем я продолжил рассказывать об острове.

О ярком контрасте между красной почвой, тёмно-зелёными горами и светло-зелёными полями.

О звёздном небе, которое я увидел с пляжа Хошихара, или «Звёздного поля», выскользнув из дома посреди ночи.

Древние, должно быть, смотрели на ночное небо и дали название Хошихара. Когда я стоял на этом пляже, мне открывался беспрепятственный 180-градусный вид на бескрайнее небо и море. Если бы волны когда-нибудь утихли, я мог бы даже увидеть звезды, отражающиеся в воде...

С того ветреного дня письма Акари немного изменились.

Меланхоличный оттенок её прежних писем, в которых чувствовалась напускная весёлость, теперь, казалось, исчезал. По большей части, похоже, у неё всё было хорошо.

После двух спокойных и насыщенных лет я окончил среднюю школу и поступил в старшую в десяти милях от Накатанэ.

11

В глубине души я, кажется, знал, что наша переписка с Акари не продлится долго.

Мои письма к ней всегда занимали несколько страниц, а её ответы были такими же объёмными. Я писал, как о важных вещах, так и о пустяках, которые происходили в моей жизни. Почти соревновательное чувство срочности овладевало мной и заставляло выстраивать сотни слов. Думаю, Акари чувствовала то же самое.

Мы отчаянно пытались оставаться на связи.

Нам нужно было верить в то, что мы связаны особой цепью, поэтому мы трудились над нашими письмами.

Но мы не могли вечно так мучиться.

Зарывая свой белый канцелярский лист в слова, я всегда испытывал желание поскрести ногтями по столу от досады. Как будто я запирал своё самое большое сокровище в сейфе, который теперь не могу открыть.

То, что мы пережили в ту снежную ночь.

Акари не написала об этом ни слова в своих письмах. Она никогда даже смутно не упоминала об этом. Я прекрасно понимал, что она чувствует.

Ведь я чувствовал то же самое. Я тоже не написал об этом ни слова.

Мы не планировали, что всё так обернётся. Это было всё, что мы могли сделать.

Тот момент...

То, что произошло под сакурой, было слишком идеальным.

Это всё, что я могу сказать.

Никакая метафора не сможет описать это.

В тот день, в том месте, был идеальный момент.

Момент абсолютной чистоты.

В нём было всё.

Ничего более совершенного не могло существовать.

Этот момент привязал совершенство к определённому месту. Мы не могли перенести его в другое место.

Это был момент, который невозможно выразить словами.

Это означало бы разрезать его на кусочки и сохранить... как некий образец, выставленный на всеобщее обозрение.

Мы не могли так поступить с опытом, который изменил нас навсегда.

Насильственное описание неописуемого только потускнит и ухудшит его первоначальное великолепие.

Вот почему...

После того случая я так и не сказал Акари о том, что потерял письмо, которое хотел ей передать.

В последний день нашей встречи, когда нам предстояло расстаться, я подготовил письмо, чтобы рассказать Акари о своих чувствах. Я хотел выразить в письме всё то, что никогда не смог бы ей сказать. В итоге ветер украл письмо и унёс его куда-то.

Но я рад этому.

Языковые выражения так неточны и грубы.

Слова не могут воспроизвести ничего.

Я видел вселенную.

Если выражаться метафорически, то письмо, которое я написал до этого опыта, — это вера древних в то, что Земля в форме диска, расположенного на спинах слонов. Я никак не мог передать ей что-то настолько неточное в качестве отображения своих чувств.

Я был искренне потрясён пугающей неточностью инструмента, который мы называем языком.

Хотя я знал, что они никогда не смогут выразить мои чувства, слова — это всё, что я мог ей послать.

Я мог лишь попытаться почувствовать её через её слова, по ту сторону бумаги.

Письма Акари тоже не могли вместить истины, увиденной в тот роковой день, но я искал в нашей переписке остатки того всепоглощающего опыта. Я пытался прекратить поиски, но ничего не мог с собой поделать.

Не найдя его, я в конце концов вымотался.

Первые несколько лет на Танэгашиме я ежедневно заглядывал в почтовый ящик по дороге в школу и обратно.

Это была нерушимая привычка.

Я ждал её писем, как будто цеплялся за них.

Всякий раз, когда я находил в почтовом ящике письмо от неё, в мою радость прокрадывалось что-то вроде беспомощности.

Воистину, в тот момент...

Как бы я ни пытался, мне уже никогда до неё не дотянуться.

Я пытался выразить это словами столько раз, что и не сосчитать.

Но когда я пытался записать это, оно всегда превращалось в нечто иное.

Я чувствовал себя беспомощным...

И я уверен, что Акари тоже.

Если бы она написала ещё хоть одно слово, то вступила бы на неизведанную территорию. После долгих колебаний, словно внезапно замолчав, она останавливала перо. По крайней мере, я это чувствовал, и чувствовал очень глубоко.

Я хорошо знал это чувство. Ограниченность слов. Как будто находишься на краю обрыва и не можешь двинуться вперёд. Будто говоришь, но впустую. Как стереосистема с отключёнными динамиками. Диск вращается. Музыка играет. Но звук не идёт...

И вот однажды мы перестали пытаться передать то особое чувство в письмах.

Они превратились в простой отчёт о событиях, потеряв всю свою глубину и проникновенность. Мы просто обменивались словами на бумаге.

А потом наша переписка подошла к концу.

Когда стало ясно, что я больше не буду отправлять и получать письма, я почувствовал странное облегчение.

После того как это эфемерное облегчение прошло, и глубокие краски реальности окрасили затянувшееся присутствие Акари во мне, ко мне тихонько подкралось пустое, но освежающее чувство — возможно, я больше никогда не захочу, чтобы меня понимали.

10

Когда я начал жить на острове, меня удивило то, что все старшеклассники как ни в чём не бывало ездят в школу на скутерах и мотоциклах.

Когда я проходил мимо библиотеки, то часто видел на парковке, выходящей на национальное шоссе, маленький мотоцикл. Девочка в школьной форме и белом шлеме с открытым лицом выходила из библиотеки, садилась на мотоцикл, делала отточенный толчок и уносилась прочь.

Школа, конечно же, разрешила ей приезжать на мотоцикле.

Будучи уроженцем материковой Японии, я считал идею ездить в школу на мотоцикле очень странной. Честно говоря, она и сейчас кажется мне странной.

Хотя Танэгашима была довольно большой, на острове не было ни одной железной дороги. Автобусы тоже были в дефиците. Передвигаться на мотоцикле было бы удобно, но велосипед тоже казался неплохим вариантом.

Так мне казалось.

Однако, когда я начал ездить на велосипеде из Минамитанэ в свою старшую школу в Накатанэ, я понял, что мотоцикл — это абсолютная необходимость. Он был необходим для выживания.

Когда я только поступил в школу, я ездил на велосипеде.

От моего дома до школы было ровно десять миль. Я измерил это расстояние с помощью линейки и карты.

«По-моему, вполне разумное расстояние для ежедневных упражнений. Люди всегда говорят, что местность здесь ровная. Это должно быть проще простого».

Я был в этом уверен.

Но после пары суровых недель езды на велосипеде я понял, что совершил ужасную ошибку.

«Кто, чёрт возьми, сказал, что Танэгашима плоская?!»

Проще говоря, люди считали остров плоским только потому, что он не возвышается на милю над уровнем моря, как Якушима. Хотя, с точки зрения здравого смысла, остров — это форма суши, выступающая из океана. Поэтому на нём, естественно, больше неровностей и крутых склонов, чем на равнинах материка.

Я не возражал против езды в гору, когда осматривал достопримечательности. Однако, когда эти подъёмы стали частью моей повседневной жизни, моё тело и душа стали тяжёлыми, как свинец.

Прямо на участке между Минамитанэ и Накатанэ находилась впадина, глубокая, словно долина. Хотя по обе стороны от неё расстилался фантастический деревенский пейзаж, всякий раз, когда я уходил или возвращался домой, приходилось преодолевать крутой подъём.

Если я хотел успеть ко звонку, казалось, что сердце и лёгкие могут разрушиться от подъёма.

Если я ехал на полной скорости вниз по склону, не нажав тормоза, я точно терял управление и падал или врезался во что-нибудь.

И это было ещё не всё.

Сильные ветра с моря обрушивались на остров в течение всего года. Борьба со встречным ветром выматывала меня до предела.

Даже на национальном шоссе не было ни фонарей, ни чего-либо подобного. Поскольку за городом не было ни одного дома, ранней ночью здесь царила кромешная тьма.

Я не преувеличиваю, когда говорю «кромешная тьма». Становилось так темно, что я не мог определить, где кончается или начинается дорога. Фары на моём велосипеде были практически бесполезны.

Хуже всего было то, что в этой темноте шёл дождь. Вечерние ливни шли как по расписанию, словно какое-то проклятие.

В конце концов я решил завязать. Я всю ночь зубрил, сдал письменный экзамен на права мотоциклиста и попросил родителей купить мне Honda Super Cub, который мне рекомендовали в школе.

Мой «Каб» был маленьким 50-кубовым мотоциклом, скутером. Мне нравятся «Кабы». В них есть отделения для хранения вещей и трансмиссия, которая быстро разгоняет тебя в гору. У моего даже были пластиковые обтекатели на подножках, чтобы отклонять ветер. Он был прочным и практичным.

Это напомнило мне... Канаэ с самого начала рекомендовала мне купить «Каб».

Я был слишком уверен в своей физической силе, чтобы послушаться её.

— Мне не нужен «Каб», — гордо заявил я. — У меня есть велосипед.

Но вскоре моё отношение полностью изменилось.

В первое же утро, когда я поехал в школу на «Кабе», я столкнулся с ней на парковке. Она тоже приехала в школу на «Кабе».

— Я же говорила, — сказала она.

Я «заново открыл» для себя Канаэ Сумиду в начале старшей школы, перед летом, когда всё ещё ездил в школу на велосипеде.

Я ехал по прямой дороге от школы Накатанэ на юг к пляжу Накаяма.

По обеим сторонам город обрывался пустыми полями. Я промчался мимо платной рисовой шлифовальной машины, прокатился по невысоким холмам в лесу и увидел, что на улицах стоят развалившиеся моторные лодки. Когда я поехал дальше, окружающий лес разом оборвался, и внезапно показался пляж.

Там была док с бетонными ограждениями. Но я не видел ни одной лодки. Никто им не пользовался, значит, там никого и не было.

Справа от гавани простирался белоснежный пляж, уходящий далеко вдаль. Я зачерпывал крошечные песчинки и смотрел, как они блестят в моих руках.

Океан был бескрайним, цвет его был тёмным, а уменьшающиеся вдали волны превращались в пенистые белые волны, которые временами создавали небольшие трубки, накатывающие на берег.

Я никогда не уставал любоваться этим видом.

Но я пришёл не для того, чтобы смотреть на море. Я поднял с угла парковки тяжёлый белый камень, положил его на песок и сел сверху, чтобы выкурить сигарету. Никто так и не подошёл.

Тогда ещё не было странных карточек «Таспо», которые служили удостоверением личности в автоматах по продаже сигарет. Это была блаженная эпоха, когда можно было покупать в автоматах столько табака, сколько душе угодно. Интересно, как сейчас обстоят дела у детей, которые хотят курить в старших классах?

Я безучастно смотрел на океан и возился с морскими водорослями у своих ног. Вдалеке виднелся бодибордист, гребущий в открытое море.

«Какая редкость, — подумал я. — На этом пляже купаться запрещено».

Хотя вокруг никого не было и это было удобное место для тренировок, я подумал, что с бодибордистом всё будет в порядке.

Желтоватый гидрокостюм было легко заметить в воде. Бодибордист выглядел совсем маленьким и, скорее всего, был девушкой. Она от всей души боролась с волнами, цеплялась за доску, когда её выбрасывало на берег, и повторяла цикл. Она казалась слишком неопытной в этом виде спорта, чтобы назвать её навыки хорошими или плохими.

И всё же по какой-то причине меня это тронуло.

Она казалась отчаянной, как будто её целью было грести и бороться с волнами, а не плыть по ним.

Когда я наблюдал за ней, во мне росло странное чувство срочности.

Мне казалось, что я бездельничаю, когда должен бороться, как она.

Я положил сигареты и портативную пепельницу в карман и, сидя на холодном камне, продолжил наблюдать за миниатюрной бодибордисткой. И тут меня осенило: «А это часом не Канаэ?»

Я смотрел на девушку несколько минут. Это точно была Канаэ Сумида.

Она тоже перешла из средней школы Минамитанэ в старшую школу Накатанэ. Мы были одногодками, но учились в разных классах. Рядом с Минамитанэ было всего две старших школы, так что не было ничего странного в том, что мы оказались в одной и той же.

«А я и не знал, что Канаэ занимается сёрфингом».

Хотя для меня это было новостью, я не удивился.

Она была спортивной девушкой с типичным «островитянским» духом, и казалось вполне уместным, что она занимается водными видами спорта.

Некоторое время я рассеянно наблюдал, как она пытается встать на доску и почти сразу же падает. Похоже, она решила завязать с этим делом и начала возвращаться к пляжу. Когда стало достаточно мелко, чтобы можно было идти, она начала рассекать воду, поднимая голени над песчаным дном, а её бодиборд следовал за ней на ремешке, прикреплённом к ноге.

В этот момент она наконец заметила меня и вздрогнула.

— Привет, — сказал я, решив, что будет естественнее заговорить, чем молчать. Я не знал, почему она выглядела так, будто увидела привидение. Она выглядела смущённой, как будто я застал её за чем-то постыдным.

— Тоно... — произнесла она, остановившись на месте. Она направилась ко мне, но потом снова остановилась в нескольких футах от меня. У неё всё ещё было сбито дыхание.

— Что? Зачем ты сюда пришёл? — спросила она между тяжёлыми вдохами.

— Я просто случайно наткнулся на это место... — Это была единственная причина. — Не знал, что ты занимаешься сёрфингом.

— Ну... — Канаэ переплела пальцы перед собой. Кажется, ей было не по себе. Похоже, я появился в неподходящий момент.

С видимой решимостью она бодро подошла ко мне, встала рядом и, наконец, села на песок.

— Я пока не могу назвать себя сёрфером. Я только начала, — сказала она. Казалось, она смотрит вниз.

Возможно, она села рядом со мной, чтобы я не смотрел на её обтягивающий гидрокостюм. Я вежливо перевёл взгляд на белые края волн, накатывающих на берег. Но образ неожиданно стройных ног Канаэ ещё долго не покидал меня.

— Разве вода не ледяная? Впечатляет, что ты приходишь сюда тренироваться сразу после школы.

— Спасибо...

— Ты тренируешься каждый день?

— Не каждый. И ничего у меня не получается.

Я искренне считал, что её старания достойны восхищения, но не стал спорить. Казалось, она была расстроена собой. Я сопереживал этому чувству, и она могла не оценить неуклюжие попытки подбодрить её.

— Ты часто бываешь на этом пляже, Тоно?

— Не очень. Я был здесь всего два или три раза.

— Ну не скажи. Похоже, ты такой же странной, как я и думала...

— Я? Почему?

— Обычно люди не приходят сюда одни, чтобы посмотреть на море.

— Думаю, я понял.

— Да, это немного странно.

Возможно, она была права. Обычно люди не склонны случайно приходить на пляж и уединяться.

Тем не менее, услышав, как местная девушка назвала меня «странным», я немного смутился. Я был довольно отстранённым и не обращал внимания на то, как меня воспринимают люди, но в то же время чувствовал себя отчуждённым. Это было не очень приятно.

— Бодибординг — это прекрасно, — сказал я. Я не пытался ей польстить, а просто был честен.

Она повернулась в мою сторону.

— Да? Ты так думаешь?

— Определённо. Что-то в этом действительно будоражит. Должно быть, приятно кататься на волнах, но ещё лучше грести к сверкающему морю.

— О, я чувствую то же самое. Выход в океан — это самое лучшее.

— На что это похоже?

— М-м-м, это что-то вроде «У меня получится!» или «Сегодня тот самый день!» или что-то в этом роде... Я не могу описать это так хорошо, но это как «Вот оно!» и «Почти получилось...».

— Напряжение от желания запечатлеть этот момент.

— Точно, что-то в этом роде. — Глаза Канаэ расширились от удивления. — Как тебе удаётся всегда так быстро и хорошо подбирать слова?

— Не знаю.

— Мне бы хотелось, чтобы ты всегда так много говорил.

— Я всё время говорю.

— Ну не знаю... У меня такой образ тебя, Тоно. Даже в кругу друзей мне кажется, что ты останавливаешься на полуслове, когда тебе есть что сказать.

— Наверное... Если ты не против, я бы хотел ещё посмотреть, как ты занимаешься сёрфингом, — сменил я тему.

— Ни за что! — Отмахнулась Канаэ. Она практически отшатнулась.

— Почему?

— Потому что у меня плохо получается.

— Но это не так.

— Я отличаюсь от тебя, Тоно.

— В каком смысле?

— Во многих. Это запутанный клубок. Трудно объяснить.

— Ну раз ты так говоришь...

Мы не были разными. Просто, когда границы пересекались, я не мог с этим смириться. Не мог признать это.

Когда Канаэ собралась уходить с пляжа, я предложил её зайти со мной в магазин.

— Что... Ты уверен? — Спросила она, ничего не понимая. Раз уж я пригласил её, значит, был уверен.

Канаэ попросила меня подождать, пока она «быстро переоденется», а затем исчезла в густых зарослях прибрежного леса.

Я стоял в недоумении, когда мне в голову пришла одна мысль: «Как Канаэ сюда добралась? Пешком было бы довольно трудно. Может, на машине?»

Вскоре из густых зарослей показался «Каб». Она переоделась в школьную форму и перекинула через плечо банное полотенце.

Я был скорее поражён, чем удивлён, что она смогла переодеться на открытом воздухе.

Вот она, островитянка. Токийским девушкам такое бы и в голову не пришло.

Природное бесстрашие Канаэ ошеломило меня.

Так, я на велосипеде, а она на своём «Кабе», мы отправились в ближайший «Ай-Шоп». Это сеть круглосуточных магазинов Кагошимы, и это было единственное заведение, напоминающее современный магазин, на всём пути от пляжа Накаяма до Минамитанэ. Впрочем, мне нравятся и магазины у дома. Дёшево, непринуждённо и расслабляюще.

Поскольку я крутил педали на полной скорости, а Канаэ ехала медленно, наши темпы почти совпадали. К тому времени, как мы приехали, я уже совсем запыхался.

Мы купили напитки и завели светскую беседу на выцветшей скамейке у магазина. Мы говорили о наших новых занятиях, об учителях и тому подобном.

Канаэ настояла на том, чтобы я купил мотоцикл. На тот момент я всё ещё был доволен велосипедом и делал вид, что мне не нужен «Каб», но в глубине души... я начал сомневаться.

Но больше всего меня беспокоило замечание Канаэ, сделанное ею ещё на пляже.

Что я замолкал, когда, казалось, мне было что сказать.

Мне показалось, что она задела меня за живое.

Может быть, я был странно застенчив. Может быть, моё отношение действительно произвело такое впечатление.

Я был потрясён. Канаэ, девушка, которая ничем не выделялась в школе и не очень хорошо меня знала, попала в точку.

Если она и стала занимать особое место в моём сердце, то, возможно, именно поэтому.

С того дня мы с Канаэ стали ближе.

Мы махали друг другу и обменивались взглядами каждый раз, когда сталкивались в коридоре. Когда наших друзей не было рядом, мы стояли и болтали.

В редких случаях, когда мы заканчивали школу в одно и то же время, мы вместе ехали домой на наших «Кабах». И... Этим наша дружба и ограничивалась.

Канаэ всегда выглядела немного нервной, когда разговаривала со мной.

Когда она весело болтала с одноклассниками, то казалась мне более очаровательной, но рядом со мной она была немного напряжена. Но я знал, что она не ненавидит меня. Она определённо не ненавидела меня.

Я пытаюсь сказать — и это может показаться претенциозным — что она, возможно, была влюблена в меня.

Радость на её лице, когда она видела меня, говорила именно об этом.

Я старался никак не реагировать. Другими словами, делал вид, что ничего не замечал, и полностью отложил решение этого вопроса.

Но она мне искренне нравилась как человек. Мне нравилась её аура. От неё всегда веяло спокойствием.

Давненько я себя так не чувствовал.

В любом случае, было приятно иметь друга противоположного пола, с которым можно поговорить. Я чувствовал, что расслабляюсь каждый раз, когда мы виделись.

И, наоборот, находясь рядом с ней, я чувствовал себя несколько напряжённо.

Просто её присутствие рядом, пусть и редко, помогало мне чувствовать себя немного комфортнее.

Работа отца шла полным ходом, и казалось, что переводы закончились. Похоже, он собирался работать на Танэгашиме до самой пенсии.

Хотелось мне того или нет, но мои «корни» начали погружаться в землю.

Я чувствовал это.

Я начинал «пускать корни».

Если переезжать слишком долго, то привыкаешь думать, что все места временные. Ты никогда и нигде не сможешь почувствовать себя как дома.

Даже на острове я придерживался этой позиции. Как и всегда. Как и всегда, когда переезжал.

Но моё базовое мировоззрение начало разрушаться.

— Хочу куда-нибудь переехать, — говорил я, когда оставался один, к собственному изумлению.

«Неужели это исходит от меня, ребёнка, выросшего кочевником? Действительно ли я этого хочу?»

Смена места жительства — или переезд — всегда была чем-то, что мне навязывали, а не тем, чего я хотел. Разве я не принимал это с торжественной покорностью, зная, что единственный выход — разрушить всё, что я построил, и начать всё с нуля?

Почему я хотел уехать?

Возможно, я чувствовал разочарование.

В себе за то, что постепенно принял остров как свой дом.

Я размышлял над этим довольно долго. Думал о своих смутных желаниях.

Вероятно, под «хочу куда-нибудь переехать», я подразумевал «я хочу домой».

Но где находился дом? У меня не было родного города. Я никогда не испытывал особой привязанности к какому-либо месту, потому что никогда не «пускал корни».

Куда я хотел вернуться?

Оставил ли я что-нибудь позади?

Впервые за долгое время я подумал об Акари. Но тот район, в котором она когда-то жила, я не мог назвать домом.

А потом мне приснился сон.

Небеса были непоследовательны. Тусклый, чарующий свет мерцал в тёмном небе явно не от мира сего. В чёрно-синем зените плыла туманность — блекло-бордовый и тускло-голубой узор, похожий на растворяющуюся краску.

Навстречу узору ветер гнал густые белые облака, в которых чувствовалась глубина. За ними звёзды, рассыпанные по небу, играли в прятки. Некоторые из них были огромными и вырезали на небесном полотне размытый световой крест. Тонкие инверсионные следы поднимались спиралью.

Чуть ниже небосвода две птицы пересеклись друг с другом и улетели далеко вдаль.

Начиная с зенита, мои глаза проследили нисходящий поток туманности на фоне индиго.

По мере приближения к горизонту цвет туманности менялся от индиго к тёмно-синему, от синего к тускло-зелёному коралловой лагуны.

Свет просачивался снизу, из-за горизонта.

Очень медленно, но верно.

Тусклая зелень постепенно размывала глубокую ночь. Превращение казалось очень мягким — мягкий свет, просачивающийся в мягкую тьму.

Казалось, я могу сжать проплывающие облака, если попытаюсь докоснуться.

Я слышал ветер.

Подлесок, покрывавший весь холм, колыхался на волнах.

Точно, я был на холме.

Отсюда открывался вид на самое широкое небо и самый далёкий горизонт.

Возможно, это был центр Вселенной. Здесь не было ничего рукотворного.

И в то же время всё было идеально.

Две фигуры приблизились, ступая по мягкой траве.

Они взобрались на холм.

Одной из них был я.

Другой была девушка.

Шорох шагов в траве.

Мы поднялись на определённую высоту, затем остановились.

Она села на траву.

Распустился белый цветок.

То, что было похоже на стрекозу, затрепетало крыльями и улетело.

Нас с девушкой окутал прозрачный зелёный свет.

Мы смотрели на небо с холма.

Далёкое светло-зелёное небо.

Ветер бесконечно гулял по траве, деревьям, цветам и волосам девушки.

Мы смотрели.

Гигантская сфера поднялась над горизонтом и показала всю свою тёмно-синюю форму.

Это была огромная планета, во много раз превышающая земную луну. Я даже почувствовал, как она притягивает меня к себе. На самом деле это не могла быть луна.

Это была двойная планета, понял я. Мы с девушкой стояли на планете, которая кружила вокруг другой, словно держась за руки. Мы смотрели, как в нежном свете рассвета раскрывается суждённый партнёр.

Затем появилось солнце.

Белое светило, родившееся прямо под голубой планетой. Мельчайший проблеск, выглянувший из-за горизонта, изменил атмосферу. Интенсивная, разрушительная сила обрушилась на некогда нежный мир.

Она захлестнула голубую планету и загнала звёзды обратно в небеса.

Ночные оттенки исчезли с неба.

Во все стороны хлынул свет.

Солнце бесшумно поднималось вверх.

Когда оно поднялось выше, его лучи упали на землю, и наши тени метнулись за спину.

Растительность купалась в лучах, и её цвета становились всё насыщеннее.

Солнечный свет пробивался сквозь тонкие, низко висящие облака, отбрасывая их тени на небо.

Безупречное солнце было окружено безупречным ореолом.

Я отвёл глаза от его всепоглощающих бликов.

Посмотрел вниз на девушку.

Ветер развевал её волосы. Моя кожа снова стала чувствительной.

Она наблюдала за дуэтом планеты и солнца.

Палящие лучи били мне в лицо, и я встал, но девушка сидела, защищённая тенью.

Я не мог разглядеть её лица.

В одно мгновение белое солнце вспыхнуло красноватым пламенем, превратившись в оранжевый пожар. Пейзаж исказился и затрепетал под пламенем.

В искажение влетела стая птиц.

Я уже не мог понять, рассвет это или закат.

Я проснулся в своей комнате. Сквозь тонкие занавески пробивалось утреннее солнце.

Я умылся, переоделся в школьную форму, пропустил завтрак и поехал на своём «Кабе» в школу. Там ещё никого не было. Я отправился на площадку для стрельбы из лука и открыл ставни в зал для стрельбы по мишеням. Взял свой карбоновый лук Хиго Созан и дюралюминиевые стрелы. Когда я вошёл в зал с левой стороны и приготовил лук, утренний солнечный свет залил мои ноги. Красный оттенок, распространившийся по Танэгашиме, был гораздо слабее того света, который я видел во сне.

В то утро, когда мне приснился сон, у меня не было тренировки по кюдо, но я всё равно пришёл.

Вероятно, я пытался не спутать его образы со звуками, запахами и ощущениями моей повседневной жизни.

Я даже не знаю, когда мне впервые приснился этот сон. Но однажды я заметил, что он повторяется.

Сон, в котором я был с незнакомой девушкой, на планете, которая не была Землёй. Я видел пейзаж настолько чётко, что мог нарисовать его, но моё впечатление о девушке было тревожно расплывчатым. Я не мог определить, кто она. Казалось, что там было только её присутствие.

Думаю, что пейзаж в моём сне был примерно таким же, как на Танэгашиме. Такие широкие холмы можно было встретить почти везде на острове.

Но я никогда не видел своими глазами ни двойных планет, ни искажающихся солнц.

Что же заставило меня увидеть этот сон?

В этом пейзаже я чувствовал себя полноценным.

В нём было всё, что я искал. Всё, чего я желал, но не мог выразить, было насильно впечатано в этот мир.

Если бы я мог отправиться туда...

Я бы отбросил всё остальное.

Мне не нужны были бы ни родители, ни друзья, ни дом, куда можно вернуться, ни будущее — ничего.

Я любил это место.

Любил то, что заполняло это место до краёв.

Каждый раз, когда я открывал глаза и возвращался в реальность, меня мучило чувство неполноты.

Я пил воду большими глотками прямо из-под крана, пока мне не становилось больно.

Тогда я понимал, что горло чешется не потому, что я хочу пить.

А потому, что во мне не хватало чего-то важного.

Сон был тем самым недостающим кусочком, который точно встал на своё место. Он пытался мне что-то сказать. Какая-то неизвестная часть меня излучала угрозу. Мне лучше поискать её, предупреждало это «я»; я буду просыпаться только пустым утром, пока не найду её и не сделаю своей.

Настреляв стрел до тех пор, пока мои руки не затряслись, чтобы держать лук, я начал набирать сообщение на своём мобильном телефоне. У меня появилась привычка записывать свои сны, чтобы не забыть их.

Туманность, застилающая небо, неестественно красивый светло-зелёный цвет низкого неба и тепло девушки рядом со мной — не более чем впечатления.

Я записал всё до мельчайших деталей, от начала и до конца. Затем, не желая того, но вполне естественно, я закончил вопросом: «Кто ты?».

Тогда я понял, что записываю сон, чтобы потом поделиться им с кем-то.

Я хотел кому-то что-то рассказать.

Это сильное желание дремало внутри меня.

Рассказать кому-то что-то.

Только чтобы кто-то понял.

Всё было так туманно.

С кем я хотел поговорить? И что я хотел сказать? Я не мог найти ответы. Как сон, который я забыл после пробуждения, они лежали за пределами моего сознания.

Закончив сочинять, я повозился с телефоном, а потом, как всегда, удалил сообщение.

При мысли об Акари Шинохаре я почувствовал ностальгию, но на этом всё и закончилось. У меня была ежедневная рутина, различные дела, которыми нужно было заниматься. У меня не было другого выбора, кроме как думать о ней как о своём прошлом, что на самом деле было не так уж и сложно.

Я боролся за то, чтобы прожить каждый день. У меня не было времени размышлять о прошлом.

Но иногда я чувствовал присутствие, видел краем глаза какую-то фигуру и замирал на месте.

Казалось, что чья-то тень или дух наблюдает за мной издалека.

Я прищуривал глаза, но никого не было. Канаэ бросала на меня недоумённый взгляд каждый раз, когда я резко поворачивал голову и вглядывался в пустоту.

«Тень» — не то слово; она была не более чем дуновением воздуха.

Я знал только, что это дуновение было добрым ко мне.

В целом меня считали приличным, общительным парнем, который не привлекал внимание.

Тонкая, невидимая стена всегда отделяла меня от окружения, но я выстраивал через неё вполне дружеские отношения.

В этот зазор, в ту узкую грань погрешности, которую, казалось, могла заметить только Канаэ, метнулась тень. Я не знал, чья она. Я даже не был уверен, что она пытается мне сказать.

«Кто ты?» — изредка спрашивал я тень, притаившуюся в щели на краю моего мира, когда рядом никого не было.

Довольно мрачно с моей стороны, если честно.

Несмотря на несколько незначительных сложностей, приобретение «Каба» было определённо правильным решением.

С ним я мог отправиться в любую точку острова. Огромным плюсом было то, что я мог в любое время добраться до Нишиноомотэ, расположенного на северной оконечности. Будучи самый развитым городом на Танэгашиме, он был единственным местом, где я мог купить что-то, кроме предметов первой необходимости. Даже если я хотел уехать в Кагошиму, нужно было пройти через его порт.

Теперь, когда у меня был мотоцикл, мне открылось гораздо больше возможностей.

В результате моё мышление незаметно изменилось.

Больший охват означал больше возможностей. Как будто моя рука стала длиннее.

Я почувствовал себя больше. Я получил большую свободу, что мне и нравилось.

Однажды я провёл целое воскресенье, объезжая остров. Несколько лет назад я уже делал это на велосипеде, но в этот раз всё было совершенно иначе.

На велосипеде я отчаянно следовал маршруту, предложенному в путеводителе. Но с моим «Кабом» я мог ехать по любой дороге. Я легко ехал туда, куда хотел.

Это сделало жизнь захватывающей.

«Может быть, в следующий раз я куплю машину».

Это была естественная мысль.

Следующий шаг. Как далеко простираются мои владения? От одной этой мысли у меня чаще забилось сердце.

Но потом я вспоминал: я не могу покинуть остров ни на мотоцикле, ни на машине...

И мои мечты всегда заканчивались на этом.

Когда мне становилось не по себе, я ехал на своём «Кабе» по приморской обрывистой дороге от руин Хирота до Космического центра. Ветер всегда приятно обдувал тело. Запах океана всегда освежал.

Из-за крутых подъёмов, спусков и поворотов по этой дороге редко ездили машины. В Канто уличные гонщики наверняка сделали бы эту трассу своим домом.

Хотя мне хотелось, чтобы мой «Каб» был более мощным на подъёмах. Когда я смотрел на море слева и прижимался телом к гребню дороги, мне казалось, что я оставлял позади все свои проблемы.

Если я уставал, то прислонялся к хлипкому ограждению вдоль скал и курил.

Если я в течение часа смотрел в пространство, дыша так медленно, как только мог, моё сердце начинало переключаться на другой канал.

На острове было несколько мест, где я мог побыть один.

Однажды, направляясь в такое место, я столкнулся с Канаэ.

Когда это было? Она уже перешла от бодибординга к сёрфингу, так что, должно быть, это было после лета моего второго года обучения в старшей школе. Она пошла на серьёзные меры, сказав, что хочет кататься на волнах.

Поскольку плотность населения на острове была очень низкой, там, где я гулял, почти не было людей. Я редко встречал своих одноклассников вне школы.

Проезжая по узкой дороге к югу от центра Минамитанэ, я наткнулся на знакомый «Каб», припаркованный на обочине. Он принадлежал Канаэ.

Каждый «Каб» немного отличался от другого, поэтому было удивительно легко определить, чей он.

Её нигде не было видно, и я решил осмотреться.

Я ехал бесцельно и не заметил, что нахожусь рядом с начальной школой. Но детей я не видел и не слышал. Двухэтажное здание было сделано из армированной стали, но находилось в ужасном состоянии.

«Неужели её закрыли?»

Я прошёл через стальные ворота и проник на территорию.

Я сразу же нашёл Канаэ. Она сидела, вытянув ноги, на скамейке в углу и смотрела в пространство.

— Такаки... — рассеянно пробормотала она. Редко можно было увидеть от неё такую сдержанную реакцию.

— Странное место ты выбрала, — заметил я, подходя к ней.

— Да. Я прихожу сюда время от времени. Например, когда чувствую себя уставшей.

«Похоже на то, что сделал бы я», — подумал я.

Я принял её слова за чистую монету и решил, что она, должно быть, измотана. Мне было искренне жаль её. Такая жизнерадостная девушка, как она, выглядела измождённой, и это было так неправильно.

— Это, — резко объявила она, — была моя начальная школа.

— Вот как.

— Но теперь её полностью закрыли.

— Похоже на то.

На этот раз я хорошо рассмотрел здание. Тёмно-красная краска на мрачных бетонных стенах почти полностью выцвела и облупилась.

— Обычно в школах не бывает таких голых бетонных стен, правда?

— Не могу сказать.

— Это из-за тайфунов. Слишком опасно класть раствор или плитку. Мы просто рисуем прямо на бетоне. Видя свою школу такой мрачной и заброшенной... я чувствую себя очень одиноко.

Начальные школы закрывали и объединяли в связи с сокращением населения района, но это не коснулось младшеклассников, таких как я.

Однако искренние воспоминания угрюмой Канаэ убедили меня в том, что это серьёзная проблема.

— Тебе одиноко? — чересчур прямо спросил я.

— Да, — без обиняков призналась Канаэ. — Я ведь посещала её шесть лет, с тех пор как мне исполнилось семь. У меня много воспоминаний об этой школе. Грустно терять место, где их так много.

— Понимаю, — кивнул я, но слова, вылетевшие изо рта, удивили меня. — Я немного завидую.

— Почему?

— Потому что я не знаю, каково это. Я всю жизнь менял школы. Не думаю, что есть хоть одно место, к которому я испытываю сентиментальные чувства.

— Ты не хочешь вернуться в Токио?

— В Токио? А что?

— Кажется будто ты хочешь вернуться туда. Во всяком случае, так говорят.

— Но у меня нет никакой особой привязанности к тому месту.

— Но разве ты не планируешь поступить в колледж в Токио?

— Да, но не по какой-то конкретной причине. Токио — это практически главный центр Японии. Если сомневаешься, оставайся в центре.

— Ого, ты такой... решительный...

— Наверное, если ты так думаешь.

Канаэ с минуту сжимала и разжимала пальцы. Полагаю, ей нужно было, чтобы что-то двигалось, пока она размышляет, чтобы напомнить себе о течение времени.

— Слушай, а как мне стать такой же решительной, как ты?

— Что ты имеешь в виду?

— Я ничего не могу решить.

— Ты многое решаешь. Например, решила заняться сёрфингом и всё такое.

— Вообще-то, моя старшая сестра занималась сёрфингом, так что это просто ещё одна передача по наследству. Что я хочу делать? Куда мне пойти? Я понятия не имею...

— Хочешь сказать, что не можешь решить, куда пойти в колледж?

— Ну, и это тоже, но...

— Ты имеешь в виду более общий смысл?

— Да, думаю так. Потому и паникую.

— Паникуешь?

— Это пугает...

— Что именно?

— Невозможность принимать решения, потому что я не знаю, чего хочу. А ещё смотреть, как другие люди принимают решения.

— А-а...

Я наконец-то понял, о чём она.

Также я мог понять её и посочувствовать.

Не знать, что хочешь делать или кем стать. Не в состоянии решить. Отсутствие основы для этого.

Что для вас наиболее ценно? От чего вы не можете отказаться? Ради чего вы готовы рискнуть всем?

Она застряла, потому что не могла ответить на эти вопросы.

Она не понимала, почему не может определиться, когда её одноклассники делают это так легко.

Возможно, это звучит немного банально, но у Канаэ не было мечты.

Отсюда и её паника.

Я прекрасно понимал, насколько это страшно.

Возможно, я принимал поспешные решения, чтобы не столкнуться с этим страхом.

Её одноклассники, вероятно, были такими же.

Я кое-что понял.

«Если подумать, это нормально, когда люди не знают, чего хотят»‎.

Возможно, я просто не хотел признавать это в себе.

Под влиянием настроения, средств массовой информации и так далее.

Наше окружение — общество, другими словами, — говорит, что нужно держаться за свои мечты. Телевидение, журналы и мода безобидно твердят о чудесах воплощения мечты в жизнь.

Все убеждены, что иметь цель — бесценно.

Канаэ страдала от этого убеждения.

— То же самое и с сёрфингом, — сказала она. — Я занялась им только потому, что он был ближе. Мне было всё равно, что делать, я просто думала, что смогу измениться, если попробую что-то новое. Поэтому я попросила старшую сестру научить меня.

— Понятно.

— Но, наверное, это бесполезно. Я ещё даже не умею стоять на доске. Что бы это ни было, для этого нужно, чтобы жизнь сложилась удачно. Знаешь, мне ведь не обязательно заниматься сёрфингом или чем-то ещё. Может, мне стоит просто бросить...

— Нет, не стоит, — перебил я.

— Что? — Канаэ сидела прямо и смотрела на меня так, словно только что проснулась.

— Ты можешь не знать, куда идёшь, но это не значит, что ты не движешься вообще. Если ты не чувствуешь, что движешься вперёд, это не значит, что ты не движешься.

— Что ты имеешь в виду? — Теперь она выглядела озадаченной.

— Если ты будешь упорствовать, то в конце концов куда-то придёшь. Неважно, куда. Думаю, что возможность сказать, что ты сделала всё возможное, чтобы добраться туда, — уже достаточное достижение. Даже если ты не окажешься там, где рассчитывала, движение вперёд уже само по себе является победой. Кстати, храм Хоман и озеро совсем рядом, не так ли? Ну, знаешь, святилище красного риса.

— А? Да. И что?

Хоман — туристическое место на Танэгашиме — был святилищем богини урожая риса. Рядом с ним находилось пресноводное озеро.

— Если нырнуть достаточно глубоко, можно доплыть до грота на пляже Мадатэ.

— Что? Не может быть! Озеро и грот связаны?

— Нет, это просто легенда. На самом деле их соединяет только наше воображение.

— Ух ты, ты меня удивил. Откуда ты узнал об этой легенде?

— Я пытаюсь сказать, что иногда вещи могут соединяться неожиданным образом. Когда ты оглядываешься назад, то удивляешься тому, как далеко ты зашла, и, возможно, то, где ты оказалась, в конце концов, является правильным ответом. Так что продолжай двигаться вперёд и не останавливайся. Иначе никуда не попадёшь.

— Никогда раньше не видела, чтобы ты так много говорил, — сказала Канаэ не по теме, на мгновение ошеломлённо посмотрев на меня.

— Я не такой уж и молчун, вообще-то. Я говорю, когда есть о чём поговорить.

Она не выразила ни согласия, ни несогласия с моим мнением. Думаю, если бы развеселить её было так просто, её проблемы не были бы серьёзными.

— Я никогда раньше не слышала об этой легенде. Почему я узнала об этом только от тебя, хотя прожила здесь всю жизнь?

«‎Потому что это твой родной город. Местные жители не могут посмотреть на свой двор с точки зрения туриста».

Конечно, я не стал озвучивать эту мысль.

Я начинал глубоко сочувствовать страхам и тревогам Канаэ.

«Большинство легкомысленно относятся к своим целям, надеждам и мечтам. Многие спрашивают: „Кем ты хочешь стать?“ Я не хочу отвечать этим глупцам. Я не хочу облекать свои мечты в слова. Странно, что люди не понимают, что теряют, когда облекают идею в слова. Почему они пытаются заставить меня дать определение тому, что существует лишь в расплывчатых выражениях? Почему они хотят уничтожить нечто столь бесформенное, столь важное, давая ему определение? Они понятия не имеют, что такое истинная красота. Вещи, имеющие истинную ценность, не имеют определённой формы».

Эти враждебные мысли пронеслись в моей голове.

Моя собственная речь, обращённая к Канаэ, заставила меня встревожиться.

Не сказал ли я случайно что-то смертельно опасного для себя?

Смогу ли я в конце концов чего-то добиться, если буду упорствовать?

От чего я не могу отказаться?

Я надеялся, что плавание по тёмному водному туннелю действительно приведёт меня куда-то ещё.

Смогу ли я смириться с тем, что не окажусь там, где хотел?

Верил ли я в это?

Что я хотел выбрать?

Ничего.

Я всегда знал, что нет ничего, что стоило бы выбирать.

— Я очень восхищаюсь своей старшей сестрой... — сказала Канаэ. — Если я не буду осторожна, то могу стать такой же, как она, даже не заметив этого.

— Это плохо?

— Да. Думаю, да. Не знаю, просто меня это беспокоит. Мне не нравится, когда люди сравнивают нас.

— Я единственный ребёнок, поэтому не знаю, каково это.

— Я очень люблю свою старшую сестру, просто не могу выдержать давления. После окончания школы она сразу же поступила в университет Фукуоки, получила лицензию учителя и сразу же стала преподавателем, а потом вернулась домой. Вот до чего я должна дорасти. Мне даже приходится видеться с ней в школе.

«Михо Сумида, значит».

Госпожа Сумида, новая учительница, которая пришла в школу в тот же год, что и мы.

— Ну, пока что мы держим это в секрете. Держу пари, ты никогда бы не догадался, что мы сёстры.

Вопреки предположению Канаэ, я уже знал. Я уже несколько раз беседовал с госпожой Сумидой наедине.

Это было вечером, вскоре после того, как я начал свой первый год в старшей школе. Я ехал на своём «Кабе» домой, когда он неожиданно заглох посреди пустынной просёлочной дороги.

Я несколько раз ударил по стартеру, но двигатель не подавал признаков жизни. Он даже не завёлся.

Я был ещё довольно далеко от дома. Пока темнота сгущалась вокруг, я пытался придумать, что делать дальше, когда на обочине остановилась проезжавшая мимо машина — старый хэтчбек. С водительской стороны вышла молодая женщина.

— Что случилось? — спросила она.

— Мой «Каб» не работает.

— Хм-м, вижу, он новый, — сказала она, осматривая мой «Каб». — Ты уверен, что в нём не закончился бензин?

Она говорила без обиняков и прямолинейно.

— Все переоценивают пробег «Каба». Большинство новичков не знают, когда нужно заправляться. Я вижу это постоянно. Я отвезу тебя на заправку и обратно, чтобы ты мог купить немного бензина.

— Большое спасибо. Вы уверены, что это не слишком хлопотно... — И тут я понял, с кем разговариваю. — Госпожа Сумида?

— А-а-а, я так и думала, что ты один из наших учеников. Хорошо, что проезжала мимо. У тебя есть наличные?

— Да, немного.

Едва убедившись, что я закрыл дверь, госпожа Сумида нажала на педаль газа. Лучи фар прогнали темноту, и мы поехали по фермерской дороге. В машине играла песня LINDBERG «I BELIEVE IN LOVE».

— Эта песня навевает воспоминания, — сказал я.

— А? Да, она была очень популярна, когда я была молода. А что касается тебя? — недоверчиво спросила госпожа Сумида.

— У меня она вызывает чувство ностальгии.

— У меня тоже, но разве не все старшеклассники говорят, что вещи вызывают ностальгию, не зная на самом деле что это?

— Возможно, это так. Я жил в квартире, где эта песня иногда играла по радио USEN. В то время эта песня как нельзя лучше подходила к виду с балкона.

— Где ты жил до этого?

— В Токио... и в разных других местах.

— О боже, я уже даже диалекты не различаю, — сказала госпожа Сумида, почёсывая руль. — Ещё недавно я могла отличить приезжего от местного с первого раза. Диалект каждого становится всё мягче.

Мы подъехали к заправочной станции. Взяв канистру и наполнив её, госпожа Сумида отвезла меня обратно к месту, где она меня нашла.

— По дороге больше не будет ничего интересно, так что, думаю, просто поторопись и поезжай домой, — сказала она через открытое окно машины. Затем, не сделав ни единого жеста, повернулась лицом вперёд и быстро уехала.

Госпожа Сумида не любила терять время. На самом деле она даже не проверила, действительно ли мой бак пуст.

Я открыл бак, заправил его и попробовал завести двигатель.

Он завёлся с первого раза.

Через несколько месяцев, в воскресенье, я снова встретил госпожу Сумиду. Я обедал в закусочной, прежде чем отправиться в Нишиноомотэ за покупками, когда кто-то ворвался в заведение с деревянным полом, назвал моё имя и сел напротив меня. Это была она.

— Вы сегодня патрулируете остров? — Мне ужасно не хотелось иметь дело с ней, но я говорил как можно вежливее.

— Нет, чёрт возьми. Мне не так много платят, чтобы я в свой выходной искала озорных детей, — проворчала она, прежде чем заказать кофе. — Ну... Я просто проходила мимо и случайно заметила тебя, поэтому решила, что это прекрасная возможность хорошенько рассмотреть твоё лицо.

— Моё... лицо?

— Да.

— Почему?

— А ты как думаешь?

Подумав секунд пять, я нашёл ответ.

— Вы с Канаэ родственники?

— Вот это скорость. А ты догадливый.

— Постойте, так вы двое действительно родственники? — Я был шокирован.

— Мы не просто родственники, мы сёстры. В этих краях много Сумид, я думала, будет сложнее угадать.

Она была права. До этого момента я никогда не связывал Канаэ с госпожой Сумидой. Здравый смысл также исключал эту идею: учитель не стал бы работать в школе, которую посещает член его семьи.

— Это довольно редкое явление для государственной школы, — заметил я.

— У меня нет выбора. На острове не так много старших школ. На материке меня бы перевели в одно мгновение. Пока мы просто скрываем, что мы сёстры, но не станем отрицать, если кто-то укажет на это.

Я был очень осторожен, проверяя её слова.

— Надеюсь, не возникло никаких недоразумений по поводу...

— Никаких. Не волнуйся, — сказала госпожа Сумида с язвительной улыбкой. — Однажды, когда Канаэ поздно вернулась домой, я заметила, что один мальчик позаботился о её безопасности. Когда я тайком подсмотрела его лицо, оно показалось мне очень знакомым.

Она открыто призналась, что воспользовалась своими привилегиями учителя, чтобы проверить список и узнать моё имя.

— Потом я вспомнила, что во время моих визитов домой, когда я училась в колледже, Канаэ рассказывала об одном парне, который переехал сюда из Токио. Её так легко понять, что это почти впечатляет.

Похоже, между нами всё-таки возникло недопонимание. В глубине души я чувствовал себя неловко, но промолчал.

Должно быть, моё имя всплыло в других семьях, когда я только перевёлся сюда. В этих краях люди жили в пугающе тесном мире. По позвоночнику пробежал свежий холодок.

— Вы были уверены, что я тот самый мальчик, когда увидели моё лицо?

— То, что я подумала, не имеет значения. Думаю, это удовлетворило моё любопытство.

— Тогда вы не будете возражать, если я спрошу вас кое о чём?

— Ничуть, в чём дело?

— Как стать учителем?

— Тебе нужно поступить в колледж и получить диплом учителя. Если ты уже выбрал преподавание своим призванием, ты поступаешь на образовательную программу в своём университете. В последнее время трудно найти работу учителя без степени магистра. Это также во многом зависит от того, какой колледж ты закончил. Для получения более подробной информации тебе следует обратиться к своему консультанту. Итак, ты хочешь стать учителем?

— Это вряд ли.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Просто для справки, наверное.

Госпожа Сумида слегка откинула голову назад, возможно, чтобы хорошенько рассмотреть меня.

— Разве ты не хочешь спросить что-то ещё?

В итоге я чувствовал себя запуганным госпожой Сумидой на протяжении всей школы, но именно этот момент стал решающим.

Она была самым крепким орешком, который я когда-либо встречал. Я не мог больше терпеть, когда она видит меня насквозь.

— Вы ведь учились в университете Фукуоки, верно? Почему вы вернулись на остров после окончания университета? — Это было то, о чём я действительно хотел спросить. — Вы с самого начала планировали работать на Танэгашиме?

— Вообще-то нет. Просто так получилось. Я могла бы остаться на Кюшю навсегда.

— Почему же вы не воспользовались этой возможностью?

Сделав паузу, госпожа Сумида тихо продолжила:

— Потому что мои отношения развалились. Если бы этого не случилось, вряд ли бы я вернулась.

Мой рот остался полуоткрытым. Я не мог подобрать слов.

Я был ошеломлён тем, что она могла так легко и непринуждённо поделиться такими личными подробностями с молодым учеником вроде меня. Более того, я чувствовал себя неловко, потому что она, казалось, пыталась каким-то образом предупредить меня.

— Наверное, можно сказать, что мы маршировали под два разных ритма, — сказала госпожа Сумида, не показавшись мне особенно торжественной. Её тон не менялся на протяжении всего нашего разговора. — Если отношения строятся только на настоящем моменте и не могут развиваться дальше, то ничего не получится. Всё кончено, когда ты понимаешь, что дело проиграно. В то время я ещё не взяла ответственность за свою жизнь в свои руки и не знала, что делать с нашими отношениями.

Её история была слишком реальной, чтобы мальчик из провинциальной старшей школы мог её полностью понять.

— Но ты ведь не знаешь, каково это? — спросила она, почувствовав моё замешательство.

— Это как два проезжающих мимо поезда... — пролепетал я. Я понятия не имел, почему мне пришла в голову эта метафора.

— Проезжающих мимо поезда?

— Другими словами, два поезда, которые движутся в противоположные стороны по параллельным путям. На мгновение они идеально совпадают, но это мгновение существует только в это время, в этом месте и никуда не может быть перенесено...

Госпожа Сумида посмотрела на меня с блеском удивления в глазах.

— Э-э, я не могу объяснить это как следует... — сказал я.

— Ты много читаешь?

— Гораздо меньше, чем раньше.

— Думаю, ты говоришь о чём-то немного другом, но всё равно странно, что эта метафора просто сорвалась с твоих уст. Это как-то жутко. Не то чтобы ребята в классе считали тебя странным или что-то в этом роде.

— А они считают.

— Нет. Я это точно знаю.

— Могу я закончить свой вопрос?

— Конечно. Валяй.

— Из всех мест в Японии вы выбрали именно Танэгашиму, потому что привыкли к здешнему образу жизни? Или вам показалось, что на этом острове есть что-то такое, чего вы не можете найти больше нигде?

Кажется, я ожидал, что она скажет последнее.

— Думаю, я сделала это, чтобы убедить себя в том, что все места одинаковы, — ответила госпожа Сумида. — Думать, что там есть что-то ещё, — это, по сути, просто фантазия. Полагаю, я пытаюсь это подтвердить. Хотя в твоём возрасте я не могла дождаться, когда уеду с этого унылого острова.

Она также с радостью добавила, что работа на острове означает, что она может заниматься сёрфингом. Затем она пробормотала, что не стоит говорить об этом школьнику, у которого всё будущее впереди.

— Ты занимаешься сёрфингом? Я могу тебя научить.

— Вообще-то, я сейчас занят в своём клубе.

— Ага. Стреляешь из лука?

— Вам даже об этом известно?

— В то время как о Канаэ ты не спросил ни слова, — небрежно заметила госпожа Сумида.

Она допила свой тёплый кофе и сказала, что у неё есть последнее напоминание для меня.

— Я не буду рассказывать Канаэ о сегодняшнем дне, — предупредил я.

— Видишь, именно это меня в тебе и беспокоит.

Госпожа Сумида с пугающей лёгкостью забрала обе наши квитанции и встала. К тому времени, когда я заметил, что она делает, и протянул руку, оба листка бумаги уже были в её руках.

Пока я сидел в недоумении, она быстро оплатила наши чеки у стойки и выпорхнула из ресторана.

Я остался на месте и некоторое время дулся, расстроенный «последним ударом» госпожи Сумиды. Вероятно, проблема заключалась в том, что мой радиус действия оказался гораздо меньше, чем я рассчитывал.

Кроме случайных встреч с госпожой Сумидой, большинство дней, предшествовавших моему последнему году обучения в старшей школе, прошли без особых событий.

Как обычно, утром я пускал стрелы, шёл в класс, после уроков снова тренировался, возвращался домой и занимался столько, сколько считал нужным. После того как этот цикл продолжался более двух лет, наступило лето моего восемнадцатого года.

Ранним утром, пока никто ещё не был в школе, я открывал ставни на площадке для кюдо и пускал стрелы по мишеням.

Это было приятно.

Когда за мной никто не наблюдал, я мог бы легко подурачиться и просто выпустить несколько стрел ради забавы (в то время были популярны подобные игры), но вместо этого я двигался точно в соответствии с принципами кюдо, с момента входа на полигон и до выхода с него.

Подчинять своё тело жёстким стрелковым формам было, как ни странно, приятно.

Я чувствовал, что избавляюсь от физического «шума», как организм, отбрасываю отдельные причуды, которые ничего не значат, и оптимизирую само своё существо. Это было похоже на заточку карандаша. Я затачивал затупившиеся части себя.

Если бы мне пришлось назвать какие-то проблемы, то я был ужасно посредственным в области точности. Я «стрелял, чтобы попасть», — часто говорили мне. Это означало, что я был слишком сосредоточен на результате. Это было не то, что я мог исправить самостоятельно.

Когда я тренировался в одиночестве по утрам, Канаэ иногда приходила посмотреть. В ходе беседы с ней я ослабил бдительность и открылся ей в этом и других вопросах.

Время от времени мне снился сон.

Сон, в котором мы с девушкой идём по бледно-зелёному полю.

Интересно, почему действия никогда не происходили днём?

Мы поднимались на холм.

Мягкая земля под ногами. Звук наших ботинок, раздвигающих траву. Всё это казалось реальным.

Порхали насекомые, дул ветер. Волосы девушки танцевали на ветру, а когда они прилипали к её щеке, она слегка раздражённым жестом убирала их.

Пейзаж казался совершенно естественным, но мы были не на Земле. Это я точно знал.

Неизведанные созвездия. Множество звёзд. Древнее, надвигающееся солнце.

Ночное небо всегда сияло светом бесчисленных пурпурных туманностей.

Проснувшись, я понял, что так и не увидел лица девушки. Во сне я чувствовал её дыхание, но не знал, кто она. Во сне я также не задумывался над этим вопросом.

Встав с кровати, я взял со стола мобильный телефон, зашёл в электронную почту и записал содержание сна. Как только я записывал всё, что мог вспомнить, я нажимал кнопку «Удалить».

«Стереть сообщение?» — спрашивал экран подтверждения.

Каждый раз меня охватывало чувство, похожее на молитву.

Хотя сообщение было удалено, мне казалось, что я «отправил его в никуда».

Я надеялся, что оно пройдёт через сверхъестественный контур и куда-нибудь попадёт...

Клуб кюдо разошёлся по домам, но я остался, чтобы в одиночку выпустить несколько стрел. Я собирал свои вещи на парковке, когда ко мне подошла Канаэ.

— Ты закончил тренировку, Такаки?

— Да. А ты чем занималась?

— Я только что с пляжа. Сестра подвезла на машине.

— Ты молодец. — изумился я. Я представил, как Канаэ провела ещё один день, без устали рассекая волны.

— А? Вовсе нет... — Застенчиво улыбнулась она.

— Ну что, поедем домой вместе?

— Угу.

Мы сели в наши «Кабы», завели моторы и не спеша проехали через школьные ворота. Сразу за пожарным депо в конце дороги жилая улица вливалась в национальное шоссе. Повернув на перекрёстке, мы направились по общественной дороге в Минамитанэ.

На светофоре мы кивнули друг другу и свернули к «Ай-Шопу», нашему обычному месту встречи. У нас вошло в привычку покупать там что-нибудь и болтать по пути домой.

Присев перед отделом с напитками, Канаэ прижала палец к прохладному стеклу и принялась тщательно обдумывать свой выбор.

Мне бросились в глаза её бледные плечи, миниатюрная фигура и тонкая шея. Её непринуждённая манера поведения, что-то возбуждала во мне.

Мне было всё равно, какой напиток я куплю, и я не хотел тратить время на его выбор, поэтому просто взял пакет с кофе «Дэйри» (местная торговая марка).

— Опять тот же кофе, Такаки?

— Он вкусный. Канаэ, ты всё время такая серьёзная...

— Угу.

— Я пойду в кассу, — сказал я. Расплатился и вышел из магазина.

Канаэ, вероятно, восприняла эту крошечную деталь как то, что она всегда сомневается, в то время как я совсем не сомневаюсь.

Однако я имел в виду, что мне не хватало стремления искать то, что для меня важно, в то время как она была полной противоположностью.

Именно поэтому я считал её замечательной.

Она была восхитительна, и иногда я даже чувствовал зависть.

За пределами магазина я сел на скамейку с логотипом мороженого и засунул соломинку в коробку из-под кофе. Канаэ вышла из магазина и села рядом со мной.

Казалось через чур близко.

Ткань её школьной формы коснулась моей руки.

Чьё-то тепло рядом со мной — это было ностальгическое чувство.

Оно почти растопило моё сердце.

И тут меня осенила мысль: «А что, если Канаэ и есть та самая девушка из моего сна? Было бы здорово... если бы это было правдой?»

Неужели я навсегда застряну на этом острове? Будет ли пребывание там иметь для меня хоть какое-то значение?

Я много раз пытался поговорить об этом с Канаэ.

Мне отчаянно нужно было поговорить с кем-то, кто мог бы понять, что я переживаю.

Но каждый раз, когда я пытался затронуть эту тему, я был ошеломлён своей неспособностью выразить себя.

Как бы я ни старался, тонкая стена не позволяла мне этого сделать.

Мои бесформенные мысли преломлялись вокруг меня.

Мир отвергал меня до определённого момента.

Я всё ещё не хотел иметь дело с Михо Сумидой, или «госпожой Сумидой».

Я держался от неё так далеко, как только мог, но в итоге мы встретились в последний раз.

Поскольку я учился на третьем и последнем году старшей школы, я начал посещать консультации по профориентации, где ученики встречаются с консультантом, чтобы поговорить о своём будущем. Так получилось, что в тот день консультант отлучился по «срочным делам», поэтому я попал к госпоже Сумиде.

— Я подумываю поступить в колледж в районе Токио, — выразил я свою смутную надежду.

— То есть ты не выбираешь конкретное учебное заведение, но хочешь, чтобы оно находилось в пределах столичного округа Токио? — сказала она, вертя в руках ручку. — Речь идёт не о поступлении в конкретный колледж или на конкретную программу, а о направлении?

Это был справедливый вопрос.

— Если вопрос ориентации не ясен, то всё остальное просто немыслимо.

Она посоветовала, что, учитывая мою хорошую успеваемость, мне будет несложно поступить в приличный колледж в Токио. Консультация вскоре закончилась, и мы начали болтать.

— Я просто хочу сделать резкий шаг. Даже Хоккайдо подойдёт, — признался я, сам того не замечая.

Должно быть, открытость госпожи Сумиды во время нашего последнего разговора передалась и мне.

— У меня сильное желание двигаться. Практически всё время, — сказал я по прихоти, но в тот момент, когда я это сделал, я понял, что это правда.

— Понятно... Интересно, почему так?

— Я не уверен... Но мне кажется, что я уже всё здесь видел, и хочу найти что-то новое.

— Прости, не возражаешь, если я вставлю свои две копейки? — сказала госпожа Сумида, отложив ручку. — Ты не можешь продолжать двигаться вперёд, как снегоуборщик. Долго ты не протянешь.

— Снегоуборщик?

«Снегоуборщик?»

— Ну, знаешь, такая штука с дизельным двигателем, которая сгребает снег с железнодорожных путей. Тот жёлтый парень. Уверена, ты уже видел его по телевизору.

— А, эта штука...

— Когда я встречаюсь с учениками для профориентации, я думаю о том, кого они мне напоминают из тех, кого я знаю. Когда я впервые увидела тебя, я подумала о своей выпускнице в колледже. Правда, она была девушкой. Она бросила учёбу и сбежала в Канаду, не сказав никому ни слова.

— В Канаду?

— Она погибла при восхождении на гору в позапрошлом году.

— Что?!

Обычно мои эмоции не отражаются на лице, но в тот раз я наверняка вздрогнул.

— Что вы пытаетесь сказать?

— Я только недавно обнаружила, что есть два типа детей, — продолжила госпожа Сумида, наполовину проигнорировав мой вопрос. — С такой девочкой, как Канаэ, легко справиться, её можно оставить в покое, и она будет в порядке. Но такой, как ты, может упасть со скалы, и никто об этом не узнает. Я очень беспокоюсь за тебя.

— Я не собираюсь падать со скалы. Я никогда не позволю этому случиться.

— Никаких наблюдений за звёздами во время прогулки, — господа Сумида нахмурилась и уставилась прямо на меня. — Ты можешь умереть.

Мне снился сон.

Мы с девушкой поднимались на холм.

Освещённый звёздами холм был нежно-зелёным, самого приятного для меня цвета. Не было бы ничего страшного, если бы он был хоть немного светлее или темнее. Оттенки были просто идеальными.

Тепло, которое я мог почувствовать, но не потрогать.

Мы были единственными в этом прекрасном месте.

Да.

Оно было идеальным.

Как будто концепция совершенства обрела форму.

Оно было там, во сне.

Оно было в моих руках.

Все мои надежды наконец материализовались.

Это было то место, где я хотел быть. Здесь я хотел остаться.

Я хотел держать в руках этот пейзаж.

Девушка и Вселенная полностью понимали меня.

И я их тоже полностью понимал.

Я был уже почти взрослым и знал, что такого места не существует.

Я знал это, но не мог принять. Не мог перестать тянуться в темноту, чтобы найти его.

Однажды поздним летним вечером, наполненным пением цикад, мы с Канаэ вместе ехали домой на мотоциклах.

Мы всё больше и больше времени проводили вместе.

Дорога домой, по которой мы ехали всего несколько дней назад, была овеяна прохладным ветром.

Я никогда не проверял боковое зеркало. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что она рядом.

Я смотрел только прямо перед собой.

«Хочу ехать вечно. Хочу ехать быстрее».

Этот вектор существовал во мне.

Я мог только продолжать ехать.

Пока Канаэ, как всегда, напрягалась над напитками в «Ай-Шопе», я купил свой обычный молочный кофе и вышел на улицу.

Я прислонился к сиденью своего «Каба», достал телефон и продолжил записывать свой сон, продолжая с того места, на котором остановился.

Сообщение в никуда.

Вышла Канаэ. Увидев меня, она попятилась.

Она хотела спросить о сообщении. Но решила не делать этого.

Это я уже понял.

На долю секунды я ожидал чего-то. О ней. От неё.

Но...

Я наотрез отказался от этого желания. Звонко закрыл телефон.

Мы ехали в кромешной тьме. Я проводил её до дома.

Когда мы припарковали наши «Кабы» у ворот, из старого металлического тазика выскочил маленький шиба-ину и, запнувшись по дороге, бросился к Канаэ.

— Кабу! Я приехала! Кабу, Кабу, вот я и дома!..

Она наклонилась и осторожно почесала щенка за ошейником. На лице его хозяйки появилось умилённое выражение. Такое милое, что она не могла устоять на месте.

Ловко орудуя лапками, Кабу играл с пальцами Канаэ под разными углами.

Кабу — хорошая кличка. Даже при том что у собаки четыре лапы, а у «Каба» — два колеса.

Пока я смотрел на спину Канаэ, пока она присев радостно гладила Кабу, что-то когтями вцепилось в мою память.

Я начал искать это воспоминание в своём сне, но не тут-то было. Чувство дежавю было связано с более реалистичной картиной.

Дымка затуманила это воспоминание, и оно тут же выпало из моей памяти. Осталось лишь болезненно-сентиментальное, трепетное чувство, от которого хотелось плакать.

Однажды я подумал, что будет, если я уговорю Канаэ переспать со мной. Возможно, я найду что-то важное в этом поступке.

Я знаю, что это была бессмысленная и эгоистичная идея. Я отверг её отчасти потому, что она казалась слишком сложной на многих уровнях.

Но это была не самая большая проблема. Я отказался от этой идеи главным образом потому, что она была мне дорога.

Хотя я не любил её в романтическом смысле, я дорожил ею.

Я не хотел причинять ей боль. Хотел заботиться о ней.

Была и ещё одна причина.

Я боялся.

Боялся, что не найду в ней ничего важного.

Поэтому я решил, что не стоит даже пытаться.

Это решение совершенно раздавило меня. Это был окончательный вердикт: «для тебя здесь ничего нет».

Очевидно, что-то в Канаэ глубоко затронуло меня. Долгие годы я не мог понять, что именно.

Я понял это только много позже. Если бы мне нужно было выразить словами то, что она заставила меня почувствовать, то ближе всего к этому было бы слово «ностальгия».

Если бы я родился и вырос на том острове и не увидел тот необычный сон... Я уверен, что влюбился бы в такую девушку, как Канаэ.

Возможно, у меня было бы полноценное детство, полное неопределённости, боли и радости.

Зависть к этой альтернативной версии себя в другом мире была подобна душевной боли от отношений на расстоянии.

Во сне холм увеличивается.

Когда мне кажется, что я достиг вершины, я просыпаюсь.

Утро. Я стрелял из лука в школе. В тот день моя меткость была особенно низкой.

Я постоянно промахивался, потому что что-то было не так с моей позой.

— Но мне кажется, ты прекрасно стреляешь.

Канаэ вернулась с пляжа. Думаю, ей нравилось, что со мной всегда что-то не так.

Сезон, когда в окна проникал только жаркий душный воздух, закончился, и я улыбнулся, почувствовав, как воздух освежает кожу.

Мне нравилось наблюдать, как тонкие занавески в классе танцуют на ветру. Послеполуденные солнечные лучи затеняли пространство под окнами. Когда занавески колыхались, казалось, что в комнату проникает солнечный свет.

У нас, старшеклассников, почти не было занятий, и мы были предоставлены сами себе, чтобы готовиться ко вступительным экзаменам в колледж. Не слышать чужих голосов было прекрасно. Я пытался почувствовать свободу в дуновении ветра.

Я пропустил тренировку по стрельбе из лука.

Думаю, я чувствовал себя свободнее всего, когда откидывал подножку на парковке.

Я даже почувствовал себя свободным, когда просто ради забавы проехал по дороге около отбойников.

Я купил свою обычную упаковку кофе в том же магазине. Затем решил поехать домой другим путём. Я направился к центру острова, где он наиболее всего выступал из моря.

Переключившись на пониженную передачу, я поехал по ровной чёрной асфальтовой дороге, не обозначенной не только в центре, но и по бокам.

Вскоре я добрался до вершины извилистой тропинки. Там я свернул на прямую дорогу, которая шла вдоль хребта на юг.

Вся дорога проходила по возвышенности, так что я мог видеть море, простирающееся на многие мили на восток и запад. Вид был настолько захватывающим, что путеводитель мог бы включить его в список живописных маршрутов.

По пути я увидел площадку для игры в гейтбол и смотровую площадку, но проехал мимо.

Проехав ещё немного, я остановился.

Мне захотелось полюбоваться проплывающими мимо пейзажами.

Справа от меня простиралось огромное поле. Это был сладкий картофель Танэгашимы — я узнал его по тёмному цвету листьев и характерной форме. Я был без ума от картофеля Танэгашимы.

На упорядоченные ряды листьев было приятно смотреть.

Проехав по узкой тропинке между полями, я добрался до грунтовой насыпи. На острове было много подобных искусственных стен, возведённых для защиты от ветра. За ними расстилались поля.

Я сошёл на землю и рысью поднялся по склону насыпи.

Сделал вдох.

Ах...

Это напоминало мне место из моего сна.

Я двинулся вперёд.

Если бы я продолжил идти, что бы я увидел?

Мой обзор расширился, когда земля отступила.

Передо мной внезапно открылась панорама.

Панорама южных равнин Танэгашимы.

Слева и справа от меня возвышались тускло-серые Минамитанэ и Накатанэ. Оба они казались крошечными. В промежутке между городами не было ничего, кроме разнообразных оттенков зелёного.

Жёлто-зелёная поверхность, расстилавшаяся передо мной, была полем сахарного тростника.

Вблизи оно имело насыщенный цвет, но с моего далёкого расстояния выглядело лёгким и нежным.

Вдали низко лежал обширный тёмно-зелёный лес. Вместо того чтобы составлять простую плоскость, он тянулся замысловатыми полосами, которые переплетались между собой, превращаясь в угольно-чёрное присутствие.

Светлые поля и тёмные леса создавали сложный цветовой рисунок абстрактной картины. Контраст между плоскими полями и всплывающими лесами напоминал динамичный стиль, выполненный маслом.

В лесополосах виднелись заострённые светло-зелёные участки бамбуковой травы. Они представляли собой границу, подчёркивающую черноту леса.

Близлежащая лесополоса тоже колыхалась на ветру.

Устремив взгляд вдаль, где равнина обрывалась, я увидел зыбкую жидкую поверхность. А именно — море.

Над морем, конечно же, было небо.

Огромное небо. В Японии не так много мест с таким широким небом.

Решётчатые башни выстроились в определённом направлении.

И тут слева я увидел нечто, что застало меня врасплох.

Чисто-белый ветряк с тремя лопастями.

Это была единственная часть пейзажа, которая двигалась определённым образом.

Башня, постепенно утончающаяся к вершине, выступала из пространства между лесами. Три её лопасти, расположенные на четырёх, восьми и двенадцати часах, выглядели достаточно острыми, чтобы отсечь руки.

Белые лезвия медленно вращались.

Казалось, их подхватил приятный ветерок.

Хотя ветер вращал лопасти, когда я долго смотрел на них, мне казалось, что они работают от мотора и создают поток воздуха.

Я увидел ветряк в новом свете. Своеобразный памятник и символ общественного фитнес-центра — Солнечной деревни — я уже много раз смотрел на неё с высоты.

Однако издалека она выглядела странно унылой и в то же время мощной, поглощающей мой взгляд.

Несколько мгновений я наблюдал за вращением ветряка, а затем присел на травяную насыпь. Травка колыхалась на ветру. Дул такой приятный ветерок, что мне захотелось прилечь.

Я уже начал откидываться назад, когда вспомнил, что мой мобильный лежит в заднем кармане.

Я достал его и по привычке начал новое сообщение.

Я ещё не написал о сне, приснившемся накануне. Я забыл о том, что хотел лечь, и начал писать.

Сколько раз я записывал эти бессмысленные сны?

Каждый раз, записывая их, я расстраивался и досадовал на себя за то, что не смог воспроизвести хотя бы проблеск увиденного.

Почему я записывал свои сны, а потом удалял их я тоже не понимал.

Пока я продолжал печатать, небо вокруг меня потемнело. Подсветка на мобильном телефоне постепенно становилась ярче.

Я услышал звук мотоцикла у дороги, но решил, что это просто фермер, который приехал ухаживать за полями.

Вскоре я услышал шаги.

— Такаки, — окликнула меня Канаэ. Я удивился, услышав её голос.

— А, Канаэ! Что-то случилось? Как ты меня нашла?

— Я-я увидела твой «Каб», вот и... Можно?

— А-а. Понятно. Рад тебя видеть. Мы сегодня так и не встретились на стоянке...

— Не встретились.

Она перебежала дорогу и села на землю слева от меня. Сняла с плеча сумку и положила рядом.

Говоря, что я рад её видеть, я был совершенно искренен. Эта ситуация вызвала у меня дежавю, что, думаю, позволило мне честно признаться в своих чувствах. Я убрал телефон и, не сводя глаз с Канаэ, посмотрел на белый ветряк, который тем временем начал подсвечиваться.

— Итак, Такаки, что ты здесь делал?

— Наблюдал за ветряком. Отсюда открывается отличный вид на него.

— А для чего он?

— А? Ты не знаешь?

— Нет.

— Для выработки энергии, конечно же.

— Энергии? Ты имеешь в виду, что он производит электричество?

— Именно.

— Но как это возможно, если он вращается так медленно? Разве он не должен вращаться гораздо быстрее?

— Ну, внутри него есть шестерёнки, которые ускоряют его. Как у велосипеда. Чтобы привести в движение такие тяжёлые лопасти, требуется большое давление ветра. Сила ветра зависит не от скорости ветра, а от его веса.

— Ничего себе...

— Лопасти легко вращаются вокруг оси, но я думаю, что на самом деле на них действует тонна давления.

— Как думаешь, сколько электричества он производит?

— Я смотрел на днях, но точную цифру забыл. Хотя однажды слышал, что они могут произвести достаточно электричества, чтобы обеспечить энергией целый зоопарк.

— Правда? Значит ли это, что вон тот парк не должен платить за коммунальные услуги?

— Скорее всего, нет. Хотя их счёт может и не быть нулевым.

— Впечатляет... Интересно, почему энергия ветра не стала более популярной?

— Это потому, что ты никогда не сможешь полностью окупить расходы на обслуживание и строительство. Даже если он будет крутиться до конца срока службы, я не думаю, что он когда-нибудь произведёт достаточно энергии, чтобы покрыть расходы...

— Значит, это пустая трата денег.

— Ничего подобного, — тихо сказал я.

— Почему нет?

Я замолчал. Я не мог придумать вескую причину.

— Потому что он прекрасен, — ответил я.

Он неустанно ловит ветер, стоит на месте и вращается, и это красиво.

Думаю, это был лучший ответ, который я мог дать на её вопрос.

Однако Канаэ жестом показала, что не совсем поняла.

— Ты решил, куда будешь поступать?

В голубом темнеющем небе плыли могучие облака.

— Да. В университет в Токио.

— Токио... Ну да. Я так и думала.

— Почему? — спросил я из любопытства.

— Мне всегда казалось, что ты уедешь куда-нибудь.

Я постарался скрыть, что был немного взволнован её комментарием.

— М-м. А ты?

— Хм-м-м... — сказала она, — Я даже не знаю толком, что со мной будет завтра.

— Наверное, со всеми так.

В далёком облаке сверкнула маленькая молния.

— Да ладно?! Ты не такой!

— Такой.

Она уставилась на мой профиль. Я не мог разобрать её выражение лица, так как к тому времени стало уже довольно темно. Но я мог сказать, что её лицо всё ещё говорит: «Да ладно?!» в недоумении.

— Со стороны кажется, что ты уже всё для себя решил.

— Не-а. Я только и делаю, что сомневаюсь.

Дул ветер. Лопасти вращались.

— Стараюсь планировать что могу, но... На душе неспокойно, — сказал я, глядя в сторону ветряка. Я говорил серьёзно, на сто процентов.

— Вот как. Понятно...

В голосе Канаэ звучало некоторое облегчение. Она достала из сумки, которую положила на землю, белый листок бумаги. Казалось, она была в приподнятом настроении. Похоже, это была распечатка чего-то. Она начала что-то складывать.

— Самолётик?

— Угу.

Канаэ изображала довольство, делая точные складки на коленях. Ногти у неё были очень красивые. Я наблюдал, как точно двигались её пальцы, превращая лист бумаги в трёхмерный треугольник.

Расправив и выровняв крылья, она подняла самолётик над головой и, вероятно, почувствовав себя хорошо, подбросила его на ветру.

Он полетел гораздо прямее и дальше, чем я ожидал.

Освобождение.

Скользя над пологим склоном холма, он взвился на определённую высоту и опустился на крошечный городской пейзаж.

Затем он снова взмыл вверх, к мерцающим звёздам.

Ну, нет... Наверное, из-за моих надежд мне показалось, что он полетел к звёздам.

Возможно, я чувствовал себя единым целым с самолётиком и пытался запустить своё сознание далеко-далеко.

На обратном пути по тёмной дороге медленно ехал большой трейлер из Космического центра.

Я решил покинуть насыпь и проводить Канаэ до дома, как обычно, потому что было ощущение, что собирается дождь.

Перед тем как небольшая фермерская дорога слилась с двумя полосами национального шоссе, мне показалось, что я увидел вдалеке мигающие красные огни.

Естественно, я решил, что это машина скорой помощи.

Охранник в защитной куртке с красным фонарём занял позицию посреди дороги, прежде чем мы смогли проехать. Мы сбавили скорость и остановились у стоп-линии перед самым перекрёстком.

Он опустил знак и велел нам ждать. Мы с Канаэ припарковались рядом на стоп-линии и сделали так, как было велено.

Если подумать, то с самого начала до нас доносилось глубокое, незнакомое гудение. Однако я не придал этому значения.

Справа показался массивный объект.

Когда я наконец разглядел, что это такое, волосы встали дыбом.

Трейлер был чудовищно огромным. Это было невероятно нереальное, умопомрачительное зрелище.

Невозможно было допустить, чтобы что-то настолько массивное ехало по дороге. Он даже не помещался между линиями движения. Он занимал всю дорогу и всё равно требовал ещё места.

Даже высота у него была нестандартной. Он непременно врежется в светофоры. Он мог оборвать телефонные линии. Неужели он так и будет проезжать, даже не заботясь об этом?

Только когда я увидел сбоку логотип NASDA, я понял, что это такое. После логотипа появилась муфта, а за ней — большая коробка цвета слоновой кости.

Контейнеры, соединённые в прямоугольник.

Он был настолько огромен, что грузовик с прицепом казался маленьким.

Он двигался всего в двадцати футах от меня. Металлическая стена внезапно загородила обзор.

Точно.

Трейлер, перевозящий ракету H-IIA, созданную компанией Mitsubishi Heavy Industries.

Я видел фотографию этой ракеты в Космическом центре.

Но я не знал, что она такая большая.

Я вспомнил кое-что о ракете. Ракета H-IIA, созданная космическим консорциумом, была закончена в доке в префектуре Айчи, а затем перевезена на лодке в порт Шимама, расположенный на южной стороне Танэгашимы. Порт был соединён с Космическим центром единственной префектурной дорогой.

Чтобы обеспечить безопасный проезд трейлеров с ракетами, префектурную дорогу не пересекали телефонные линии. Светофоры отключались и убирались в сторону, когда проезжал трейлер.

Иными словами, пришлось ввести особые правила дорожного движения для этих трейлеров. В Южной Танэгашиме были приняты все возможные меры, чтобы разрешить перевозку ракет.

Мигающие жёлтые сигнальные огни на крыше трейлера придавали торжественную атмосферу окружающей темноте.

Вокруг доминировал низкочастотный бас. Сцепки периодически издавали металлический скрип, словно подпевая песне.

Мощный свет освещал весь трейлер и его окрестности. Несколько охранников внимательно следили за состоянием дороги.

Мелкие вспышки молний, падающие из кучевых облаков над далёким морем, не оказывали на меня никакого влияния; они были ничто по сравнению с огромной массой, движущейся передо мной.

Трейлер вяло, мучительно вяло продолжал свой путь.

Охранники могли бы догнать и обогнать его лёгкой трусцой, но им, видимо, не хотелось, чтобы малейшая вибрация испортила их драгоценную ракету. Должно быть, их беспокоила собственная частота, или что-то эдакое. Даже охранники, сопровождавшие Ганнибала Лектора, не были столь бдительны.

Ракета не должна испортиться ни на йоту перед безопасным запуском в космос — эта твёрдая воля превратилась в огромную массу, торжественно движущуюся передо мной.

— А?

Оглянулся я на Канаэ.

— Всего пять километров в час, — повторил её профиль. Она тоже смотрела на трейлер.

У меня по ногам пробежал холодок, которые осветили фонари.

— Они едут в Минамитанэ на пусковую площадку.

— А-а...

Я непринуждённо кивнул — или сделал вид, что кивнул.

Это было нелегко. Меня ранили прямо в сердце, и я это знал.

Повреждение...

Медленно распространялось по всему телу.

Я не понимал, почему мне так больно слышать эти слова.

Среди хаоса ко мне вернулось множество чувств. Мне казалось, что когда-то давно я поделился с кем-то чем-то важным.

Мы пытались защитить друг друга и таким образом объединиться против всего мира.

Я чуть не разрыдался.

Но я сдержался.

Что-то во мне сломается, если я заплачу. А плакать мне совсем не хотелось.

— В этом году наконец-то будет новый запуск, — сказала Канаэ.

Трейлер и контейнер проехали мимо нас, и огни, освещавшие площадку, как сцену, тоже удалялись. Даже после того, как знак «Дорога закрыта» убрали, мы с Канаэ ещё некоторое время стояли в полной тишине.

Линия света медленно исчезала в темноте.

— Ага. Ракета пролетит сквозь всю Солнечную систему... — спокойно ответил я, хотя во мне бушевала буря.

Несколько капель дождя стекали по стеклу моего мотоциклетного шлема.

— Сколько бы лет это ни заняло.

Мои глаза были прикованы к задней части контейнера, пока он бесшумно выезжал.

Охранники мигали красными фонарями, сопровождая его пешком.

За трейлером ехала машина скорой помощи, освещая его сзади.

Крепость света медленно скрылась во тьме.

Той ночью мне снова приснился сон.

Когда я поднялся на вершину холма, подо мной расстилался океан.

На белом песчаном пляже был изгиб.

Я был там с девушкой.

Мы стояли и слушали волны, смотрели, как они огибают наши ноги. Смотрели на пену, робко убегающую вниз.

Океан сиял металлическим голубым светом в ночном полумраке.

В этой синеве отражалась темнота неба.

Звёзды, похожие на матовое стекло в зените.

Тускло мерцающая линзовидная туманность.

Поверхность отражала их.

Поле звёзд.

Обычно такое было невозможно лицезреть на рябящей поверхности, но здесь я мог полностью принять это за правду.

Меня осенило.

«Именно здесь должна приземлиться ракета. Зонд, который она несёт, отправится в глубокий космос. Вот пейзаж, с которым он должен столкнуться».

Серебристо-голубой океан.

Округлый горизонт излучал свет.

Облака расстилались вдоль горизонта.

Нижняя часть неба была зелёной.

Верхняя — тёмно-синей.

Облака в форме кольца.

Затем — присутствие, которое длилось целую вечность.

Наверное, это будет по-настоящему одинокое странствие, превосходящее всякое воображение.

Полёт к далёкой цели в абсолютной пустоте без надежды случайно встретить на пути даже атом водорода.

Каково это — очутиться в бездне и верить всем сердцем, что ты приближаешься к тайнам Вселенной?..

Я осознавал. Осознавал, что пребывание моего сознания здесь было чудом.

Осознавал чудо её присутствия рядом со мной.

Я осознавал.

Осознавал течение времени.

Шелест её мягкого кардигана.

Её длинной, струящейся юбки.

Её волос.

Под светло-зелёным небом, под зонтиком линзовидной туманности.

Я смотрел на её профиль.

Дул ветер.

Казалось, она наслаждалась дуновением.

Кто ты?

Каково это — очутиться в бездне и верить всем сердцем, что ты приближаешься к тайнам Вселенной?..

Как долго я буду лететь?

Как долго я смогу лететь?

Наступила осень.

Я немного похудел. Ходил, глядя только прямо перед собой.

Думаю, в тот день я что-то почувствовал. Должно было произойти что-то важное. Должен ли я принять это или нет? Я не знал. Но чувствовал, что оно приближается. А потом моё предчувствие сбылось.

Это была не столько интуиция, сколько подсознательное наблюдение. На каком-то незаметном уровне этот день казался мне непохожим на все остальные. Какой-то механизм «чёрного ящика» внутри меня посылал предупреждающие сигналы.

В общем, в тот день я был на взводе. Может быть, это был стресс от предстоящих экзаменов в колледже, а может, скучный учитель сделал скучное замечание. В такой день даже лозунг «Следуй своему пути» на стене не давал мне покоя.

Вот почему я почувствовал такое облегчение, когда вечером встретил Канаэ на парковке. Я был более взвинчен, чем думал, мои нервы были натянуты, как лук, оттянутый до предела.

Возможно, Канаэ поджидала меня. Когда я пришёл на стоянку, то заметил, что она смотрит в мою сторону из-за здания школы.

— Канаэ! — окликнул я её.

Удивившись, она поспешила показаться.

— Едешь домой? — спросил я.

— Угу.

— Понятно. — Улыбнулся я. — Тогда — поехали вместе.

Вечером в магазине царила ностальгическая атмосфера, пронизанная золотистым светом.

Играла сентиментальная песня, которую я мог поклясться, что где-то слышал.

Канаэ, как обычно, сидела в углу с напитками, но сегодня в ней было что-то другое. Она пыталась что-то почувствовать кожей. Она смотрела на моё отражение в стеклянной двери.

Я открыл дверь и взял упаковку «Молочного кофе».

Канаэ всегда долго выбирала напиток, но сегодня она нашла его почти сразу.

— Э, Канаэ, ты уже выбрала?..

— Угу.

В этот момент я, кажется, уже знал, что произойдёт дальше.

Мы с ней расплатились на кассе и вышли из магазина.

Вечерний свет не коснулся старой скамейки, которая находилась в тени здания, и там было тускло.

Когда она шла позади меня, дыхание Канаэ звучало как-то странно.

Я почувствовал какое-то физическое сопротивление и остановился на месте.

Когда я понял, что она схватила меня за рукав, по всему телу пробежал холодок.

Внутри меня зашевелились насекомые.

Я «отвергал» её.

Я знал, что она скажет дальше.

Я мог предугадать точные фразы и даже то, как она их произнесёт. От одного только представления этого у меня заурчало в животе.

«Не надо. Определённо не стоит. Если я услышу, как ты это скажешь, мой интерес к тебе наверняка угаснет. Именно поэтому...»

— Да?

Я обернулся.

Тихо, но угрожающе.

— Ах...

Канаэ положила левую руку на грудь и сделала нерешительный шаг назад.

— Что случилось? — спросил я очень мягким, невероятно спокойным голосом.

Она сделала решительный шаг назад.

Затем опустила голову и замолчала.

«Хорошо. Молодец. Пожалуйста, никогда не выражай это словами. То, что обретает форму, лишь распадается. Мне не нужно ничего конкретного. Не разрушай то, что мне дорого. Я ищу то, что нельзя выразить словами».

Я слышал стрекотание насекомых.

Хотя солнце уже садилось, его лучи всё ещё окрашивали бетон на южном острове в насыщенный оранжевый цвет.

Канаэ что-то пробормотала.

— Что? — осторожно спросил я.

— Не... — Она покачала опущенной головой. — Прости... ничего.

И всё же я считаю, что какая-то маленькая частичка во мне тогда умерла.

Мы решили отправиться домой, но мотоцикл Канаэ не завёлся. Надев шлем, она несколько раз нажала на кикстартер, но двигатель отказывался заводиться.

Я поставил свой «Каб» на холостой ход и притормозил рядом с ней.

— Не заводится?

— Ага... странно...

Я наклонился и заглянул в двигатель. После того как несколько лет назад у меня закончился бензин, и я застрял на дороге, я научился диагностировать и обслуживать мотоциклы.

Это может показаться противоречивым, но, осматривая её мотоцикл, я понял, что на самом деле я очень забочусь о Канаэ Сумиде.

— Плохо? — спросила она милым голосом. Она спрашивала о своём «Кабе».

Где-то в глубине души я всё ещё хотел, чтобы она была той самой девушкой из моего сна.

— Н-да. Свеча приказала долго жить. Скутер подержанный?

— Эм... Ещё сестры.

— Ты когда разгонялась, двигатель хрипел?

— Может быть.

Я говорил с ней как можно более мягким голосом, хотя и с другим оттенком, чем сейчас.

С самого начала было очевидно, что она не та девушка из моего сна. Тем не менее я хотел лелеять возможность того, что это может быть она.

— Давай оставим его здесь, пусть кто-нибудь потом из твоих его заберёт. А мы пешком, — сказал я, выключая двигатель, и мой голос был искренне добрым. Я опустил подножку и слез с «Каба». Никогда в жизни я не чувствовал себя таким добрым.

— А, не надо меня провожать! Такаки, поезжай домой... — в панике Канаэ замахала руками перед грудью. Её щёки раскраснелись, а на лице появилось обеспокоенное выражение.

— Да мне отсюда недалеко, и...

Я хотел, чтобы девушка из моего сна была реальным существом, существовавшим на Земле.

Я цеплялся за теорию, что Канаэ может быть ею.

Какая-то часть меня действительно хотела остаться.

— ...я бы с радостью прогулялся.

Но этот вариант уже отпадал.

Окружённые лишь захватывающим видом на поля, мы с Канаэ шли по просёлочной дороге.

Мимо не проезжало ни машин, ни мотоциклов. Мы просто шли по асфальту по прямой и направлялись в наш город, пока садилось солнце.

Плавный изгиб дороги был едва заметен при ходьбе, и вот уже показался океан. Когда угол наклона изменился, море скрылось от нас так же неожиданно.

Вдалеке на его поверхности мерцал золотистый свет. Я прошёл мимо коротких деревянных телефонных столбов, которых было не счесть.

Канаэ шла позади меня. Я чувствовал это. Последние летние цикады выводили в воздухе свою металлическую песню.

Я смотрел на небо, пока шёл.

Разноцветные облака добавляли нюансы в верхнюю половину вечернего неба, которое медленно окрашивалось в глубокий синий цвет. Нижняя половина плавно переходила в ярко-белый цвет.

Я шёл прямо.

Шёл словно тянул Канаэ за невидимую верёвку по границе между днём и ночью. В руке всё ещё ощущался холодок от того, как она схватила меня за рукав.

Я погружался в свои фантазии.

Мне хотелось куда-нибудь уехать.

Кажется, я действительно любил этот прекрасный остров.

Я провёл на Танэгашиме четыре с половиной года в средней и старшей школах. Жара острова, воздух острова, почва острова. Я прекрасно понимал, что они пропитали меня.

Неужели, несмотря на всё это, я должен был уехать куда-то ещё?

Должен ли я двигаться, стремясь к виду, который никогда не существовал на Земле?

Я уже знал ответ.

Это был единственный путь.

Он был до боли ясен.

Мне оставалось только надеяться на чудо и продолжать идти дальше.

Моё тело, как чугун, было вылеплено таким образом, нравилось мне это или нет. Вероятно, я был машиной такого типа. Я был объектом, оснащённым подобным механизмом.

Подул встречный ветер.

Его шум задевал мочки моих ушей.

Внезапно я перестал слышать стрекот цикад и шаги Канаэ.

Не мог?

Я обернулся и увидел, что Канаэ стоит неподвижно, на некотором расстоянии от меня, и широко раскрыл глаза.

Она плакала.

Склонив голову, она утирала слезы кончиком большого пальца.

— Что с тобой? — спросил я. В моём вопросе не было никакого скрытого смысла.

— Прости... ничего... я... Прости...

Я не знал, за что она извиняется. Она просто продолжала извиняться, а я не мог найти нужных слов.

Я подошёл к ней и хотел коснуться её плеча... но опустил руку.

Почему она плакала?

Какая-то часть меня предупреждала, что я не должен понимать, почему, но в глубине души я понимал.

Несомненно, её причина была такой же, как и моя.

Она плакала вместо меня.

Было что-то, к чему мы не могли перестать стремиться.

Она и я стремились к этому.

Тянулись к нему...

И наши мечты рухнули.

После чего нам оставалось только надеяться на чудо.

Хотя это был наш горький конец, я, наверное, не собирался плакать. Вот почему плакала она. По той же причине, что и я. Плакала своими слезами. Плакала за двоих.

Она станет моей второй половинкой, которую я оставил на острове...

Канаэ сморщила лицо и попыталась перестать плакать, но это привело лишь к обратному эффекту. Я знал это, и, уверен, она тоже. Тем не менее, она попыталась. Всхлипывая, слёзы текли, закрывая лицо, она пыталась перестать, но её тело не слушалось.

Я не сводил глаз с Канаэ на этом коротком расстоянии, чувствуя себя так, словно наблюдал за тем, как плачу сам.

Позади неё небо стало пурпурным.

Я чувствовал, как наступает вечер.

И тогда случилось это.

Стрекотание цикад прекратилось.

Я кожей почувствовал аномалию в воздухе.

Изменения были настолько явными, что я даже подумал, не отключился ли мир.

Канаэ подняла голову, заглянула мне через плечо и широко раскрыла глаза.

Я обернулся.

Там был свет.

Далеко на горизонте из-за Космического центра поднялось ещё одно маленькое солнце.

Дрожащий шар света взмыл в небо.

Густой, липкий шлейф дыма расстилался по земле и закручивался вокруг подножия гор.

Наконец до наших ушей донёсся громовой раскат.

Свирепый звук пронёсся по воздуху, а тот, в свою очередь, повлиял на воздух вокруг меня и мои лёгкие задрожали.

Шлейф дыма удлинился, и ослепительный свет поднялся к зениту.

Казалось, к небу поднимается белая колонна.

Это была не та сцена, когда огонь вспыхивает, а потом улетает. Мы видели только свет.

Оранжевое пятно, искусственное, ядовитое, дрожало, когда столб дыма поднимал его вверх и в сторону. Я чувствовал, что в небо поднимается огромный тяжёлый объект.

Слово «полёт» уже не подходило для описания. Это не было таким уж великолепным чувством. С силой он рванулся вверх. Его масса била снизу каждые несколько миллисекунд, гигантская груда металла уносилась в небеса.

Земное притяжение упорно пыталось увлечь его вниз.

Противостоять этой силе было настоящим испытанием.

Если бы масса хоть на мгновение потеряла силу, невидимая рука схватила бы её и потащила обратно.

Происходящее было не чем иным, как феноменом мощной, неистовой силы, толкающей объект вверх.

Я наблюдал за ожесточённой борьбой между человеческой изобретательностью и законами природы.

Башня поднималась, неся в небо дрожащий свет.

Свет пронзил облака, и его хвост вырос.

Пламя опалило облака.

Дым прочертил в небе дугу — подвижное сопло изменило угол наклона. Должно быть, SSB давно сгорел, и SRB-A тоже отсоединились.

Огненный дым поджаривал воздух, снова и снова сбивая его.

Звук ударил по воздуху, который затем последовательно шлёпнулся в другой слой атмосферы.

Восходящий столб.

За морем.

За ветряком.

Оранжевый свет продолжал гнать густой дым на местность.

Сотрясаемый жуткими вибрациями, искусственный объект прыгнул в темноту.

От маленького острова под названием Земля отлетела крошечная, бурная масса.

На долю секунды меня охватило беспокойство: «‎Что, если запуск окажется неудачным? Что, если она взорвётся, пока я буду наблюдать?»

В этой зловещей мысли я откопал маленькое желание: «Пусть запуск не удастся...» и был безмерно взволнован.

«Падай, чёрт возьми».

Желание возникло во мне бесцеремонно, но чётко, как граффити в углу классной комнаты.

Однако, когда я смотрел на свет, пробивающийся сквозь тонкие облака, желание отступило и исчезло без следа.

Свет покинул Землю и больше не был виден.

Столб дыма отбрасывал на землю прямую тень.

Под действием ветра инверсионные следы перевернулись и утратили форму.

Первый клок дыма, выпущенный при взлёте, распространился над землёй и теперь поднимался, как кучево-дождевое облако.

Вокруг нас дул ветер.

Трава колыхалась.

Тишина.

Томительное мгновение.

Мы с Канаэ стояли рядом и молча смотрели вверх.

Мы одновременно выдохнули.

Наконец-то вдалеке послышался шум волн.

Белый дым, который оставила после себя ракета, напоминал змею, увеличивающуюся, извивающуюся, но всё же уползающую вверх.

Между нами пролетела щебечущая птица.

Косой свет вечернего солнца.

Дым поднимался вверх, затем постепенно становился всё тоньше и тоньше.

Мы стояли неподвижно и смотрели на исчезающую линию дыма.

«Я не хочу, чтобы ты летала».

Когда это последнее, нечистое сожаление исчезло, весь шум, отдававшийся во мне, отступил и тоже исчез. Я понял, что последний крючок, связывающий меня со «здесь и сейчас», потерял свою хватку. Все мои чувства обострились. Я мог сказать: Я был перестроен как нечто, что движется только вперёд.

Я уже не был тем человеком, которым был до запуска.

Эта ракета была мной.

Мне не нужно было оставаться.

Той ночью мне приснился сон.

С вершины холма я наблюдаю за восходом солнца над океаном на другой планете.

В нежно-зелёном небе плывёт туманность. Маленькая птичка поёт тихую песню, пролетая мимо.

Над узорами в небе вихрем проносится потусторонний ветер.

Девушка сидит на траве, обняв колени.

Она вдыхает ветерок.

В этот момент на горизонте вспыхивает свет.

Оранжевый свет ракеты, медленно поднимающейся к границе между океаном и небом...

Нет, я ошибаюсь.

Взошло золотое солнце.

Утренний свет, окутанный добротой... идеальное солнце — только красота и тишина, и никогда не обжигает глаза, сколько ни смотри на него.

Колышущееся поле цветов.

Они трепещут, желая искупаться в лучах света.

Девушка встаёт. Её длинные волосы струятся.

Свет ползёт, прогоняя ночные тени с холма. Словно волна, он скользит к нашим ногам.

Свет согревает нас с ног до головы.

Девушка впитывает его.

Затем она поворачивается ко мне лицом.

Её лицо, которое всегда было скрыто.

Лицо, залитое светом, повернулось ко мне.

Я смотрю.

Я в замешательстве.

— Кто... ты?

Я не знаю.

Не знаю, кто она.

Впервые протягиваю к ней руку.

Я проснулся. Моя рука тянулась к воздуху, но ничего не трогала.

— Кто ты? — пробормотал я.

Мой голос отскочил от потолка, разлетелся на куски и растворился в воздухе.

20

— Что? Что ты только что сказала?

Услышав неожиданную новость, Акари Шинохара быстро обернулась.

Легкомысленная по натуре, она редко двигалась так быстро.

Она готовила раздаточный материал для презентации в подземном студенческом холле.

В этом году ей исполнился двадцать один год, она училась на факультете японской литературы в так называемом частном «мегауниверситете» в Токио.

На младших курсах ей предстояло посещать всё больше и больше семинаров, и она просматривала литературные журналы в поисках материала для своих презентаций. Их качество зависело исключительно от времени и усилий, затраченных на них, поэтому, в отличие от тестов, зубрить всю ночь не получалось.

Акари не могла смириться с мыслью о том, что ей придётся опозориться перед всей группой, но в то же время ей нравилось размышлять над интересными литературными произведениями. С каждым днём она всё больше продвигалась в учёбе.

Была зима. В гостиной с прохладным виниловым полом она, как всегда, писала от руки памятку, когда услышала неожиданную новость и не удержалась от вопроса.

— Я сказала, что Сасаки из «Британской и американской литературы» выходит замуж.

— Но разве она не одного возраста с нами?

— Да, но она хочет выйти замуж как можно скорее. И это не потому, что она залетела или что-то в этом роде. Она собирается провести церемонию на Гавайях, а потом взять год перерыва в колледже и вернуться к учёбе через год, прежде чем снова начнутся семинары.

— Как роскошно, — завистливо протянула одна из подруг Акари по литературе. Другая девушка, глядя сквозь запотевшее окно на зимнее небо, пробормотала, что хотела бы тоже поехать на Гавайи.

— Но ведь ей едва за двадцать... — ошеломлённо произнесла Акари.

— И что? Я имею в виду, это удивительно, ведь она ещё учится, но в нашем возрасте это не такая уж и редкость. Очень скоро мы перестанем думать об этом. Ты никогда раньше не думала о замужестве, Ака?

— Нет, никогда...

Разговор перешёл на будущего жениха, но Акари уже перестала слушать.

«Надо же, я уже достаточно взрослая для замужества и это вовсе не странно. Когда это произошло?»

Это была совершенно нереальная идея, которая, как ни странно, оказывала влияние.

Она чувствовала себя немного ошарашенной.

«В детстве я даже не представляла, что когда-нибудь стану достаточно взрослой, чтобы выйти замуж».

Простой акт жизни раньше приводил её в ужас.

С каждым годом жизнь становилась только легче. Как забавно.

На мгновение Акари задумалась о своём детстве.

Раньше она была уверена, что никто и никогда не полюбит и не примет её.

Она была абсолютно уверена.

Должно быть, случилось что-то, что перевернуло её представление о мире.

Точно.

Тот мальчик позаботился о том, чтобы с ней всё было в хорошо.

Тихое потрескивание газовой плиты внезапно привлекло внимание Акари.

«Интересно, как у него дела?»

Она принялась думать о мальчике из своих далёких воспоминаний.

Не украла ли она у него что-то очень важное в тот ветреный день?

Она не знала, хорошо ли так говорить, но похоже, что это что-то вроде «силы», необходимой для выживания.

Тогда они ютились вместе, и каждый из них был лишь половинкой человека. Разделив силу одного человека на двоих, они каким-то образом смогли выжить.

19

— Все расстраиваются, когда всё не идеально, но нельзя ожидать от людей совершенства. Нормальные отношения должны быть основаны на реалистичных стандартах. Но ты особенно беспощадна, когда пытаешься оценить меня по какой-то предвзятой системе, где всё, что не идеально, получает оценку «неудовлетворительно». Это просто несправедливый способ судить о людях. Я не прав? — обратился к женщине Такаки Тоно.

Такаки был двадцать один год, и сейчас был почти конец зимы. Он изучал анализ в Школе наук своего университета, куда ходил пешком из своего дома в Икебукуро.

В начале того же года он начал подрабатывать учителем в подготовительной школе.

Там он влюбился в женщину своего возраста и начал отношения, которые теперь должны были закончиться.

С самого момента знакомства она показалась ему особенной.

Такаки было несложно понять ту её часть, которую она тщательно скрывала и которую никто не понимал.

Когда он впервые взглянул на неё, в его сердце пронёсся торнадо.

Казалось, почти каждая его частичка бешено вращается, и само его самоощущение запуталось. Шум, накопившийся в нём, был разрушен, исчез. Глас этой бури пригласил его войти. Там, в спокойствии, под светом прожектора, находилась самая суть её существования. Он прикоснулся к ней.

Такаки чувствовал, что она испытывает к нему то же самое.

Они встретили свои вторые половинки, как бывает только раз в жизни.

Они были уверены в этом.

Словно потерпевшие кораблекрушение, натолкнувшиеся на пресную воду, они утолили взаимную жажду. Когда они не могли встретиться, то скучали друг по другу так сильно, что их руки дрожали. Их сердца содрогались, словно готовые вот-вот разорваться. Такаки чувствовал её тоску по нему и знал, что она тоже чувствует его тоску по ней.

Они могли ощущать чувства друг друга почти полностью, не полагаясь на ненадёжные слова.

Целый бурный месяц они жаждали друг друга.

Ровно через месяц, словно с расчётливой точностью, эти чувства превратились в ненависть.

Они презирали друг друга. За два последующих месяца Такаки в пугающей степени овладел искусством нанесения эмоционального ущерба.

Определённые приёмы могли задеть глубже, чем прямое оскорбление. Например, перечисление вещей, о которых она прекрасно знала, но не могла исправить, как будто вообще о них не знала.

У женщины было заболевание, при котором ей нужно было постоянно иметь при себе лекарства.

Несколько раз во время приступов Такаки приходилось подносить к её губам таблетки и стакан воды.

Когда они впервые занялись любовью, он был потрясён, обнаружив, насколько она худа.

— Ты уверена, что ты не просто кожа да кости? — пошутил он.

Она сделала серьёзное лицо и замолчала.

— У меня только одна половина органов.

— А как насчёт мозга?

— Это первый раз, когда кто-то спрашивает, — сухо ответила она. На её лице появилась облегчённая улыбка. — Половина моих органов досталась моей сросшейся сестре-близнецу, когда нас разлучили в детстве.

Такаки немного поразмыслил над этим. Он был уверен в своей способности выяснять детство людей и не предполагал, что у неё есть сестра-близнец.

— Серьёзно? — спросил он.

Она хихикнула.

— Просто шучу. У меня полный комплект.

Они явно ненавидели друг друга, но продолжали встречаться.

Они просто не могли удержаться от того, чтобы не встретиться один на один, прекрасно понимая, что будут бросать друг в друга обидные слова.

Несмотря на всю ненависть, оба отчаянно нуждались в партнёре.

Они надеялись, что с ними будут нянчиться, хотя бы в их дикой манере, как понял Такаки много позже. Именно тогда, когда человек ничего не значил, можно было проявить полную щедрость.

Однако ни один из них пока не мог выдержать такой пытки.

Для Такаки найти в ней недостатки было сродни детской забаве.

Это были просто те черты, которые он не хотел принимать в себе.

Ему оставалось только скрыть своё уродство и навязать его ей.

В тот день, когда он решил больше никогда не встречаться с ней, он попробовал реплику, которую до этого момента держал в запасе.

— Кстати, а где сейчас твоя сестра-близнец?

— А мне почём знать?

Шёл снег.

18

После долгих месяцев подготовки ко вступительным экзаменам Акари Шинохара сумела сдать их и стать первокурсницей колледжа в девятнадцать лет. Иными словами, она поступила с первой попытки.

Она прошла через парадные ворота университета, над которыми возвышались большие сакуры.

Крошечные лепестки, почти чисто белые, порхали вниз.

«А-ах, свобода!»

Акари была в восторге.

Целый год она провела под знаменем «вступительных экзаменов» и многое откладывала на потом.

Впервые она сняла квартиру и начала жить самостоятельно. Это была её мечта.

Хотя они ссорились из-за этого, её мать понимала, что ездить каждый день из Ивафунэ (Точиги) в Токио невозможно, и в конце концов уступила.

Акари была вполне довольна своей квартирой. Здание было деревянным, но чистым внутри, чтобы привлечь студенток колледжа. В её квартире был эркер, а на двери имелось несколько замков. Учебное заведение было в пешей доступности.

Иногда она готовила сама, иногда просто пропускала приём пищи. Просыпалась и ложилась спать, когда ей вздумается, и никто не указывал ей, что делать. Она находила всё это невероятно приятным.

Говоря о приятном, она купила себе полный набор аппликаторов и впервые попробовала нанести настоящий макияж.

Однако даже ей пришлось признать, что её неумелая попытка вышла ужасной.

Лучше бы она вообще не красилась. Удалив всё это, она дулась всю дорогу до колледжа.

В тот день она поняла, что может отличить первокурсниц, по тому, как хорошо они нарядились. Оглядевшись по сторонам, она заметила, что новенькие тоже накрасились по-дилетантски. Это было даже забавно.

Классные комнаты с нераспределёнными местами и длинными девяностоминутными лекциями показались ей освежающими.

Она, конечно, нервничала в новой обстановке, но это уже не заставляло её дрожать или чувствовать себя больной, как раньше.

Она без труда заводила друзей.

У неё никогда не было проблем с поиском партнёров по обеду.

Она не волновалась, если с ней не было кого-то круглосуточно. Она могла веселиться в одиночестве.

Проще говоря, Акари чувствовала себя полноценной.

Её ближайшей подругой в колледже была девушка по имени Номия. Номия, обладательница бесстрастного взгляда и фигуры модели, ходила по кампусу большими, сильными шагами, говорила, как член якузы и не боялась проклясть любого парня, который осмеливался к ней подойти. Акари восхитилась всеми этими чертами, как только увидела её.

«Я должна с ней подружиться».

Она ходила за Номией по пятам, пока они не подружились. Акари была приятно удивлена собой: её детская сущность никогда бы так не поступила.

Примерно через год после поступления в колледж её страстно преследовал парень из её группы, и он стал её первым настоящим парнем. Хотя он был интересным и вообще весёлым человеком, их отношения закончились всего через полгода.

«Я просто не могу сказать „нет“, когда кто-то признаётся мне в любви...»

Она стала осознавать эту свою сторону.

Когда кто-то признавался ей в своих чувствах, она думала: «Что?! Но я тебя совсем не люблю!» Однако вскоре ей хотелось хотя бы подумать над этим.

Похоже, она так устроена. Парень потрудился признаться ей, и это было бы пустой тратой сил. В сущности, она подозревала, что была как накопительница.

В этом отношении Акари была полной противоположностью Номии, которая с грубостью отвергала любого мальчика, который ей не нравился.

— Но Шино, ты тоже не такая девчонка, какой кажешься, — заметила Номия. Она стала называть Акари по первому иероглифу её фамилии.

— Ты так думаешь?

— Внешность обманчива. Ты ведёшь себя как девчонка, но при этом прямая как стрела.

— Для меня это как стрельба из лука?

— Нет, нет, ты пытаешься максимально приблизиться к своему идеалу, как аскет. Возможно, ты даже не знаешь, что делаешь это.

— Ты уверена в этом? — хотя Акари наклонила голову, слова Номии, казалось, затронули какое-то воспоминание.

— Водный мир. Мир тонет.

Номия была из тех, кто говорит странные вещи ни с того ни с сего.

— И что теперь?

— Ну, есть два типа людей. Люди, которые начинают плыть в суете, чтобы достичь какой-то цели, и люди, которым хорошо просто спокойно плыть по течению. Благодаря учёбе в колледже, мне это стало очень понятно. Ты, очевидно, пловец в суете, Шино.

— Такой простой способ навешивать ярлыки на людей...

Несмотря на то что схема классификации была ужасающе грубой, в ней был какой-то смысл, и Акари слегка хмыкнула в знак согласия.

— Мне приходится всё упрощать, иначе будет слишком сложно объяснить. Конечно, можно разделить группы. Есть два вида плывущих по течению: те, кто расслабляется, думая, что находится на горячих источниках, и те, кто упорствуют с гирями на лодыжках. Так что, учитывая всё вышесказанное, я думаю, что у нас с тобой всё очень даже неплохо. С точки зрения того, где мы находимся.

Акари тоже так считала. По крайней мере, ей не приходилось упорствовать за то, чтобы всё оставалось как есть.

— Кстати, есть ещё два вида пловцов в суете.

— Ладно, ладно, слушаю. Какие?

— Одни знают, куда плывут, и плывут к своей цели, а другие слепо барахтаются в воде, пытаясь понять, куда плыть. Если пловцы, у которых есть цель, переусердствуют, то они становятся почти такими же, как поплавки, которых тащат вниз грузы. У них разные цели, но не действия.

— Ха... ты правда так думаешь?

— Наш мир, похоже, соединяется в круг. Это Мир-Кольцо.

Оглядываясь назад, можно сказать, что таким образом Номия хотела предупредить Акари, которая в то время была влюблена. Серьёзно влюблена, если не сказать больше.

Лил зимний дождь.

Не потому, что Акари слышала, что её знакомая выходит замуж, но, не желая чувствовать себя движимой игрой ассоциаций, она, по крайней мере, постаралась подождать некоторое время, прежде чем медленно покинуть холл.

Она прошла по внешнему коридору к другому зданию кампуса. Когда повеяло холодным воздухом, она почувствовала, как зябкая влага просочилась в волосы.

В коридоре располагались кабинеты профессоров британской и американской литературы. Она увидела, что в классе, куда она направлялась, горит свет, и толчок, пробежавший по её телу, был почти магнитным.

Поскольку на её стук никто не ответил, она распахнула дверь.

Глаза профессора не отрывались от компьютера.

— Простите, можно войти?

— Если только ты будешь молчать, пока я работаю.

В груди защемило от боли, но Акари глубоко вздохнула и села на маленький диванчик напротив его стола.

Мужчина продолжал печатать на клавиатуре, не отрываясь от работы даже на мгновение, чтобы подумать.

Она представила себе большие руки, скрывающиеся за монитором.

Университет позволял студентам получать общеобразовательные зачёты за прохождение основных курсов другого факультета.

Будучи второкурсницей, Акари взяла вводный курс «История британской и американской литературы» и семинар по переводу. Перед ней сидел преподаватель этих курсов.

Он был больше известен как переводчик, чем как учёный, но у него был прекрасный стиль письма. Именно поэтому Акари изначально записалась на его занятия.

Однако вскоре у неё появилась другая причина.

Мужчина, который полностью игнорировал её, словно она была лишь воздухом, когда работал, излучал уникальную ауру, например, в том, как он вытягивал шею.

Единственное, что она могла сказать, это то, что ей это нравилось.

Не было чёткой причины, почему.

Если бы она знала, почему любит его, то, возможно, ушла бы от него навсегда. Убедив себя, что это плохая причина, она бы на этом и остановилась.

Однако без причины она остановилась на нём.

Она страдала без причины.

Всё это было в её голове, так почему же она не могла остановиться?

Хотя, если подумать, никогда нельзя объяснить, почему ты влюбился.

Некоторые вещи можно описать словами, а некоторые нет.

Называть причину, по которой ты любишь кого-то, было ярким примером последнего.

Она всерьёз сомневалась во всех этих журнальных опросах, утверждавших, что «доброта» — самое желанное качество для противоположного пола.

Акари, по крайней мере, никогда не влюблялась в «доброго» мужчину. Ни разу.

Она не думала, что эти опросы были подделкой. Конечно, большинство женщин должны были ответить именно так.

И всё же она сомневалась, что они когда-нибудь влюблялись в мужчину, потому что он был добрым. Он мог оказаться добрым.

Скорее всего, респондентки влюблялись по причинам, которые даже не могли понять или описать, и просто отвечали «добрый мужчина», потому что это был самый безопасный вариант.

Скорее всего, так оно и было.

Если нет, то...

— Хорошо, у тебя есть ко мне вопросы?

Рука мужчины слегка помахала, но не для того, чтобы поприветствовать Акари. Он просто расслаблял мышцы, оторвав руку от клавиатуры.

— Не совсем...

— Тогда зачем ты пришла?

— Я не могу зайти без веской причины?

— Это было бы пустой тратой времени для нас обоих.

Почему она испытывала к нему такие глубокие чувства, когда он не был добр, не говоря уже о том, что не интересовался ею?

Она постаралась говорить как можно спокойнее.

— Мне трудно поверить, что вы слишком заняты, чтобы поболтать хотя бы немного.

— Если я сосредоточусь на этом разговоре и направлю его куда-нибудь ещё, меня может осенить ещё одно гениальное озарение. Всё, что лишает меня этой возможности, должно рассматриваться как пустая трата времени. Это не такая уж и новая концепция, знаешь ли. Может быть, однажды ты поймёшь.

— Тогда могу я задать вам вопрос?

— Отвечать на вопросы — часть моей работы.

— Вы думали о нас с тех пор?

Выражение его лица не изменилось.

— Честно говоря, совсем нет.

— А вы разве не одиноки, профессор?

— Это личное дело каждого, но да, это так.

— Я слышала, что в настоящее время вы ни с кем не встречаетесь.

— Это тоже частная информация, но да, это правда.

— Гипотетически, у вас может появиться интерес ко мне из-за того, что мы проводим время вместе вне занятий. Что вы думаете об этом?

— Это возможно, конечно. Однако я уже решил не доводить дело до этого. Я должен посвятить это время другим делам.

Акари не удержалась и вздохнула. Это был болезненный выдох, от которого зудели лёгкие.

— Теперь я знаю, каково это — спрашивать: «Что для тебя важнее, любовь или работа?»

— Это всего лишь вопрос о том, что интересует тебя больше в данный момент. На него не существует правильного ответа. Бывают случаи, когда меня больше интересует работа, и случаи, когда партнёр не кажется мне таким уж интересным.

— Что именно вас так интересует?

— Собирать данные, всесторонне анализировать их и создавать новую информацию. Благодаря этому процессу я могу совершенствовать свои навыки.

— А как в этот процесс вписываются другие люди?

— В моём случае — никак.

— Тогда что делает вас счастливым?

— Я живу не для того, чтобы найти счастье. Те, кто это делает, живут впустую. Цель должна быть более конкретной.

— Значит, ваша цель не в том, чтобы быть счастливым?

— Верно.

— И вы планируете жить так всегда?

— Да.

— Не думаю, что кто-то может посочувствовать этому.

— Сочувствовать кому-то бессмысленно.

— Что?

— Я не думаю, что чьё-либо сочувствие чего-то стоит. Логическая аргументация и абсолютная ценность, которую она может дать, — вот что универсально.

Оставшись одна и чувствуя себя не в своей тарелке, Акари зашла в кафе на бульваре.

Кофе она, как всегда, взяла чёрный. Ей хотелось, чтобы горький вкус компенсировал горечь в сердце.

«Ты мне ни к чему».

В конце концов, именно это имел в виду преподаватель.

Это был первый раз, когда ей сказали подобное, да ещё и так прямо.

«Ну, может, и не первый...»

В прошлом Акари было много отказов, даже если они не были выражены словами. В её жизни был такой период.

Она опёрлась локтями о стол.

Приложила руки ко лбу.

Зонтик, которым она подпирала стул, стремительно сполз на пол.

Она чувствовала, что обречена на жизнь безответной любви.

Вдруг по радио USEN зазвучала меланхоличная песня. Акари знала эту песню. Это была «First Love» Маюми Коджимы. Именно эту песню она не хотела слышать.

Она хотела встать и уйти, но не было сил.

Это было самое ужасное чувство, которое только можно себе представить.

«Я скучаю, — подумала она. — Но по кому — не знаю».

17

После запоздалых поисков работы Такаки каким-то образом получил должность. Был уже конец осени.

Один из его профессоров сумел устроить его на работу в компанию по разработке программного обеспечения в городе Митака. Фирма получала прибыль, принимая заказы, разрабатывая программы, производя и поставляя продукт.

Такаки стал так называемым «инженером-программистом». В узком смысле слова это означало, что он занимался и проектированием систем, и маркетингом, но при этом он ещё и кодил, поскольку проекты были небольшими по масштабу.

Хотя компания среднего размера не была известна широкой публике, она находилась на пути роста и была высоко оценена в отрасли. Все говорили, что ему «повезло», что он нашёл дорогу в эту компанию.

И Такаки тоже это понимал. Ему повезло.

Потому что там он понял, что именно программирование подходит ему больше всего.

В колледже он уже использовал компьютер для исследований и понимал его основы. Однако в компании он пришёл к выводу, что это поле было создано для него.

«Повезло» — только так можно охарактеризовать его случайную встречу со своим призванием.

Он мог погрузиться в монитор за своим рабочим местом, проводить целые совещания по электронной почте и не тратить время на монотонные светские беседы с коллегами — ему нравилась эта работа и по этим антисоциальным причинам.

Но что его поразило, так это то, что, когда он неустанно нагромождал одно «описание» на другое и компилировал эти сценарии, возникла работающая структура.

Он никогда бы не подумал, что ему так подходит инженерное дело.

Он зарылся в ящик.

Само его существование переходило в создаваемые им последовательности кода.

Когда он отрывал от себя кусочки и складывал их в коробку, они начинали функционировать, размножаться и работать сами по себе.

Он упивался этим циклом.

Компьютер на его столе, казалось, существовал в своём собственном независимом мире. За его монитором находилась альтернативная вселенная, законы которой отличались от реальности.

Он проник в эту вселенную и перестроил её содержимое по своему вкусу. Усилием воли и упорным трудом он смог дать жизнь вещам, которых раньше не существовало.

Ещё до того, как он осознал это, он начал думать о своей работе как о строительстве башни на пустом поле. Иногда он представлял, что создаёт вымышленных животных.

Он мог оживлять вещи.

В следующий раз он сделает что-то большее.

Это было захватывающе интересно: удовольствие и удовлетворение от овладения новым навыком.

Придумать идею.

Воплотите её в жизнь.

Совершенствоваться в этом процессе.

Будущее казалось таким ярким.

Он гордился своими творениями.

Быстро прогрессировал и не собирался останавливаться. Двигался вперёд.

Среди ежедневных повторений это возносило его к небесам.

Выше.

Он хотел подняться выше.

Пролетело несколько лет, пока он погружался в эти мысли.

Не успел он оглянуться, как стал одним из самых опытных сотрудников в своей компании.

И хотя этот факт приносил ему радость, он чувствовал, как вокруг него нарастает шум. Он изо всех сил старался отмахнуться от него, не обращать внимания, но это было бесполезно.

Всё чаще и чаще узкое место в компании мешало ему продвигаться вверх. Его тащили вниз менее опытные коллеги, и это было мучительно.

Он пытался подняться выше, но потолок мешал, а на лодыжках висели гири.

Это угнетало и удушало.

Ничто так не расстраивало Такаки, как немотивированные сотрудники и застопорившиеся проекты.

Он понял: чем некомпетентнее работники, тем больше они склонны отрицать, что они — мёртвый груз. В конце концов, именно это и означало некомпетентность.

Он застрял за бегуном, который отставал на целый круг.

«Ну же. Для чего ты вообще живёшь? По крайней мере, не задерживай меня...»

— Некоторые люди боятся идти кратчайшим путём. — Так с тихим вздохом сказала Риса Мизуно в один из редких случаев, когда Такаки откровенно рассказал ей о своих раздражениях на рабочем месте. — Большинство специально выбирают длинный путь. Они предпочитают не торопиться с пониманием вещей, зацикливаясь на том, как устали их ноги. Многие просто не могут принять то, что им говорят другие, даже если это правда, и не убедятся ни в чём, если не заметят сами. Так уж мы устроены.

После того как она мягко упрекнула его, напряжение ушло, и он почувствовал себя намного лучше.

Голос и слова Рисы, казалось, обладали тем самым таинственным эффектом. Конечно, по возвращении на работу его снова стали раздражать разные вещи.

И всё же Такаки удивлялся, почему в её лице появляется нотка грусти, когда она так говорит.

— Господин Тоно! Из «...систем», правильно?

Именно так Риса обратилась к Такаки на платформе станции «Шинджюку». Позже он вспоминал, что это было совсем нехарактерно для неё.

По его мнению, она была не из тех, кто заговаривает с простым знакомым на улице.

— Э-э... да? — ответил он, несколько опешив.

Он полагал, что на улице к нему обращаются только опросчики или продавцы, поэтому был удивлён, когда кто-то назвал его фамилию и компанию.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто она такая.

Этого небольшого промежутка времени хватило, чтобы Такаки опоздал на поезд. А ведь он просто направлялся домой после просмотра фильма.

Риса работала в компании-клиенте Такаки и была помощницей человека, который занимался его счётом.

Единственное общение Рисы и Такаки произошло во время короткой встречи, когда они обменялись визитными карточками.

Такаки никогда не смог бы подойти к едва знакомому человеку на улице. Её спокойная манера подходить к нему вызвала у него интерес.

Возможно, он был сексистом, но в то же время считал, что молодая женщина редко проводит свободное время, бродя в одиночестве по улицам Шинджюку в выходной день.

Он вежливо пригласил её выпить чаю, и Риса с улыбкой и кивком согласилась.

Эта улыбка до сих пор хранилась в его памяти.

Они вышли через восточный выход и два часа проговорили за чаем в кафе «Омокаге».

За всё это время в их разговоре не было ни единой паузы.

Такаки подумал, что это, наверное, самая долгая беседа в его жизни.

Они говорили с большой страстью.

По многим вопросам у них было одинаковое мнение. Хотя они не всегда сходились во мнениях, Такаки уважал логичные и обоснованные взгляды Рисы, даже если не был с ней полностью согласен.

Она была вдумчивой и отзывчивой. Он уже давно ни с кем не делился своими мыслями.

Он хотел поговорить с кем-то, но так и не смог этого сделать.

Или же он пытался убедить себя, что вообще не хочет ни с кем разговаривать.

Такаки говорил до тех пор, пока у него не заболело горло. Раньше он считал, что «говорить до боли в горле» — это нереальная ложь, придуманная знаменитостями, чтобы похвастаться тем, как много они говорят, но теперь он знал, что это может произойти на самом деле.

Всё, что ему требовалось, чтобы заговорить, — это кто-то, кто бы его понял.

Это была самая насыщенная, освежающая и весёлая пара часов за последние несколько лет. Так ему казалось.

Однако одно событие не давало ему покоя.

Такаки затеял игру в угадайку, касающуюся Рисы.

— Если вы считаете, что можете угадать правильно, то конечно, — игриво согласилась она. Скорее всего, она недооценила его интуицию.

Он молча смотрел на женщину, которая выглядела очень мило в своих очках, играя соломинкой на противоположной стороне стола.

Такаки умел определять, есть ли у человека братья и сёстры, даже если они только что познакомились. Просто по разговору он в восьми случаях из десяти мог угадать, является ли человек старшим или младшим ребёнком и есть ли у него братья и сёстры.

«Старшей сестры нет. Младшей — тоже нет. Не похоже, что она росла с другой девочкой примерно её возраста. Нет и младшего брата, учитывая то, как она общается со мной, парнем».

— Если вы не единственный ребёнок, то у вас есть брат, который намного старше.

Это был выстрел наобум, но в тот момент, когда он это сказал, она заметно расстроилась. Казалось, он посягнул на какое-то серьёзное личное дело.

Риса попыталась скрыть своё расстройство, и, можно сказать, у неё это неплохо получилось. Однако Такаки слишком привык видеть подобное.

Он считал, что она из тех, кто скрывает различные тайны под поверхностью.

— Верно, — ответила Риса, притворно улыбнувшись.

Но не сказала, какое из его утверждений.

— Полагаю, вы общительный? — спросила она.

Такаки только улыбнулся. Всё было с точностью до наоборот. Он не интересовался и не привязывался ни к одному человеку, поэтому подгонял их под шаблоны.

Однако Риса, которую он пригласил на чай только по своей прихоти, вызвала сильный интерес, когда он понял, что она пытается что-то скрыть.

Казалось, она отчаянно отводит глаза.

Возможно, это пробудило в нём чувство солидарности.

Они обменялись номерами телефонов и адресами электронной почты. С тех пор они стали встречаться почти каждую неделю.

— Я бы очень хотел взглянуть на твою квартиру, — сказал Такаки после одного из свиданий.

— Конечно, — согласилась Риса.

16

Её квартира была аккуратной, как выставочный зал.

Похоже, она старалась свести количество мебели к минимуму, отчего её комната средних размеров казалась довольно большой.

Хотя в тот момент он мог только догадываться, но, похоже, все свои вещи она запихнула за жалюзийные дверцы гардеробной.

Стены были белыми, а вся мебель и фурнитура — деревянными. Полы орехового цвета были натёрты воском, а кухня, несмотря на регулярное использование, сверкала чистотой.

Риса готовила себе еду каждый день, как узнал Такаки позже. Это был скорее «ритуал», чем рутина.

Он видел, что она прикладывает много усилий для организации своего пространства.

«Это полная противоположность моему неряшливому образу жизни», — подумал он.

Хотя комод, стулья и кровать были антикварными, у неё не было ни дивана, ни низкого столика. Иными словами, обустраивая свою комнату, она не ожидала гостей.

После того как Такаки стал часто навещать её, она купила низкий столик и подушки.

Ему нравилось, как она выглядит. Ведь комната очень многое говорит о характере человека, а её обстановка произвела на него благоприятное впечатление. Он нашёл её дом довольно уютным.

Во время первого визита ему вдруг захотелось узнать, каково это — поработать здесь.

— Ты не против, если я немного поработаю? — спросил он, доставая свой ноутбук.

Она выглядела удивлённой, немного рассерженной и совершенно поражённой. После такого наплыва эмоций на её лице появилось покорное выражение.

— Да пожалуйста, — сказала она довольно равнодушно.

Однако наблюдение за тем, как Такаки с удовольствием печатает на клавиатуре, улучшило её настроение.

Такаки никогда не чувствовал себя более расслабленным за работой, чем в то короткое время, когда он делал это в квартире Рисы. Он редко когда-либо напевал так удовлетворённо, как в тот день.

— Но я удивлена. До сих пор не могу в это поверить.

Она сказала это уже после того, как они несколько раз переспали.

— Долгое время я думала, что меня никто никогда не полюбит. Я никогда не представляла, что смогу прикасаться к кому-то или что кто-то будет прикасаться ко мне. Я всегда думала, что проживу всю свою жизнь нелюбимой.

— Похоже, ты ошибалась.

— Можно я ещё немного потрогаю тебя?

То, как нервно она гладила его по щеке, показалось ему таким новым, но в то же время вызвало странное чувство дежавю.

— Тепло твоего тела так успокаивает. И ощущение твоих костей тоже.

«Меня тоже».

Мимолётное воспоминание, которое исчезло почти сразу же, как появилось, заставило его согласиться.

Риса была ошеломлена хаотичным состоянием его комнаты.

— Можно я немного приберусь? — попросила она.

— Нет.

С годами Такаки утратил способность не захламлять своё пространство.

Он считал процесс возвращения каждого предмета на своё место пустой тратой времени. Если бы кто-нибудь когда-нибудь навёл у него порядок, он, скорее всего, не смог бы ничего найти.

— Зачем тебе эти вещи? — спросила Риса из кухни.

Там всё было аккуратно, но только потому, что это место не использовалось. В правой руке она держала ножницы, а в левой — чайную чашку «Якишимэ».

Казалось, она недоумевает, зачем ему такая качественная кухонная утварь, если он даже не готовит.

— А, это. Они с Танэгашимы.

Под раковиной лежал совершенно новый нож с Танэгашимы, но он никогда им не пользовался. Он привёз его с собой, когда переехал в Токио.

— Я жил на Танэгашиме, пока не закончил школу.

— Танэгашима? Место, известное тем, что там появились первые пушки в Японии?

— Да, именно тем, что там были пушки.

— Я не знала, что ты вырос на острове, Такаки. От тебя совсем не исходит «островитянской ауры».

— Ну, на самом деле я не оттуда родом. Я переехал туда, когда учился во втором классе средней школы. Но на острове делают очень хорошие клинки, так что, думаю, я избалован в этом плане.

— Танэгашима находится в Кагошиме, верно?

— Верно.

— Ты не похож на человека с южных островов. Если судить по твоему образу.

— Какому образу?

— Ты скорее с севера. Оттуда, где выпадает снег.

Такаки улыбнулся. Риса передала ему чашку, которую он поставил на тарелку на столе. Воде на плите нужно было ещё немного времени, чтобы закипеть.

— Танэгашима красная, как и эта чашка.

— Красная? Почему?

— Это из-за почвы.

— Что?

— Вся почва на острове. Почва красная по той же причине, что и кровь: в ней много железа. Вот почему вся керамика Танэгашимы красная. Когда-то остров был крупным производителем стали. Вообще-то, я думаю, он и сейчас является таковым.

— И там также делают ножи?

— Да. Никогда не слышали о ножах Танэгашимы? Они очень знамениты.

— Не припоминаю.

— Они даже мушкеты называли «Танэгашимами», но дело не в том, что первые мушкеты были привезены именно туда. На самом деле это потому, что на Танэгашиме их производили.

Такаки чувствовал себя немного сентиментальным, когда говорил.

«Если подумать, жизнь на острове действительно была не так уж и плоха».

Впрочем, сейчас это уже ничего не меняло.

В ту ночь Риса осталась ночевать. Он слушал, как она дышит во сне, как прижимается лбом к его плечу, и всё это казалось ему довольно странным.

Рядом с ним спала беззащитная женщина. Он никогда не представлял себе такой ситуации.

У него было несколько отношений, но ни с кем не было ничего подобного.

Риса полностью потеряла бдительность.

Она была настолько уязвима, что Такаки засомневался, всё ли с ней в порядке.

Он не знал, что люди могут так легко впускать в свою жизнь других, как она впустила его.

Он был поражён.

За всю его жизнь никто не спал рядом с ним так спокойно.

Её дыхание напоминало шум прилива и отлива.

Некоторое время Такаки наслаждался ностальгической иллюзией того, что его окутывает воздух острова.

15

Мягко говоря, Акари было очень трудно найти работу.

Это было время, когда экономика, по слухам, переживала десятилетний спад, и казалось, что каждая компания стала особенно тщательно подходить к найму новых выпускников. Ветер перемен был особенно холоден к девушкам, изучавшим литературу и не обладавшим никакими особыми навыками.

Профессора и окружающие предупреждали, как трудно будет найти работу, так что она, по крайней мере, была готова. Она носилась туда-сюда, ходила на собеседования и подавала заявки на все возможные вакансии.

«Кто вообще сказал, что „колледж — это четырёхлетний мораторий“?»

Акари никогда в жизни не была так измотана. Сдать вступительный экзамен в колледж было в тысячу раз легче, чем найти работу.

В конце концов сеть книжных магазинов с большим количеством точек продаж в Токио приняла её.

Компания не была лидером номер один в своей отрасли, но была вполне адекватным предприятием, конкурирующим за место номер два или три.

Сначала Акари работала продавцом в магазине. Окружённая тысячами книг каждый день, она чувствовала, что её рабочее место близко к идеалу.

Когда она привыкла упаковывать книги, организовывать книжные полки, пользоваться кассовым аппаратом и общаться с покупателями, ей показалось, что год пролетел незаметно.

После двух лет работы в магазине её просьба перейти в другой отдел была удовлетворена, и она сразу же начала обучение на закупщика.

Она работала с книгами не только потому, что любила их, но и потому что хотела попробовать продавать их как правильный вид бизнеса.

Она начала просматривать еженедельники, журналы сплетен и журналы для мальчиков, а также книги тех жанров, которые ей были совершенно неинтересны.

Она отбросила свои личные предпочтения и задумалась о том, насколько эти товары будут востребованы на рынке. Она также думала о людях, которым они нужны.

После того как она допустила несколько ужасных промахов и получила строгий выговор, она ещё долго не могла встать на ноги.

Тем не менее её любовь к книгам и чтению никогда не ослабевала.

Её работа не была сплошным весельем и играми, но всё равно была интересной.

Она была просто счастлива работать с книгами и быть окружённой ими на своём рабочем месте. Отправка любимых книг в мир приносила ей огромную радость.

После того как Акари перешла в другой отдел, её круг общения значительно расширился.

В магазине она общалась с «широкой публикой», но, перейдя в отдел закупок, стала общаться с гораздо большим количеством «людей, у которых есть имена и лица».

В этом смысле её нынешняя должность действительно расширила её горизонты.

Став закупщиком, она также познакомилась с одним человеком. Он был торговым представителем издательства.

Будучи представителем рабочего мира, Акари заметила, что почти все продавцы излучают определённую уникальную энергию.

Она полагала, что это происходит потому, что быть напористым и блефовать было необходимо для их работы.

Казалось, что многие продавцы носят образ «добытчика», как броню. Хотя сама она не работала в сфере продаж, её беспокоило, что это, должно быть, очень выматывает человека.

— Это изнурительно, и это действительно так, — признался мужчина. — Я имею в виду, что вся эта игра в продавца совсем не естественна. Я, конечно, научился хитростям профессии и теперь делаю это не задумываясь, но это как переполненный поезд: даже если привыкнешь, всё равно устаёшь.

Ей показалось забавным, что, когда она видела его на работе, он представлял собой образ «Да, я могу!», но при этом был совершенно спокоен, когда они встречались наедине.

Ей также нравилось, что он, похоже, получил хорошее воспитание и не казался жадным.

Честно говоря, он оказался более глупым, чем она ожидала. И это не было плохо. На самом деле ей очень нравилась его рассеянность.

Она была рада, что он не зациклен на бизнесе: такой парень точно вымотал бы её.

— Готов поспорить, что вы преуспеваете в любви, госпожа Шинохара.

Он сказал, что, по его мнению, в прошлом у неё было много прекрасных отношений.

— О, это неправда.

— Ну, я думаю, что это может быть так.

Он добавил, что, естественно, у неё был и тяжёлый опыт.

— Но я уверен, что эти переживания сделали из вас прекрасного человека, которым вы являетесь сегодня.

«Неужели он всерьёз думает, что какие-то ласковые слова меня покорят?» — подумала она. Но, честно говоря, такой комплимент был не так уж и плох.

14

Такаки и Риса встречались уже два года.

Поскольку у обоих была напряжённая работа, они всегда встречались по ночам. Как только за окном его офиса темнело, Такаки думал о Рисе.

Они переписывались по электронной почте, встречались, чтобы пообедать и выпить. Таков был их обычный распорядок дня.

Они сидели за стойкой бара в Накано под названием «Шанхайская кукла», который с тех пор закрылся. Такаки всегда заказывал виски, а Риса — кислый бренди или коктейли.

— Каким ты был в юности, Такаки?

— Я был довольно обычным ребёнком.

— Ты шутишь.

— Ну, я часто менял школы.

— Из-за работы твоих родителей?

— Да.

Риса посмотрела на освещённые разноцветные бутылки с выпивкой.

— Я немного завидую... Мне всегда хотелось перевестись из одной школы в другую, — пробормотала она.

— Почему?

— Ну как, ты получаешь чистый лист, верно? Ты можешь очистить свой образ, свою репутацию, всё. Всё, чего я хотела, — это второй шанс.

— Это гораздо сложнее, чем ты думаешь.

— Почему это?

— Ну, тебе приходится пробиваться в полностью сформировавшиеся отношения в качестве чужака.

— Знаешь, когда я училась в начальной школе, в мой класс перевелась одна девочка. Она была очень красивой и очень, очень популярной. Многие ребята завидовали ей, но большинству она действительно нравилась.

— Ты никогда не видела, чтобы она ослабляла бдительность, не так ли?

— А? Ну, нет, наверное, нет.

— Наверное, у неё была хорошая голова на плечах. В глубине души она, должно быть, всегда была на взводе.

— Ты тоже был таким?

— Возможно. Я не уверен, как меня воспринимали другие люди.

— Над тобой ведь не издевались?

— Нет, не совсем... Когда ты снова и снова меняешь школу, то через некоторое время учишься вливаться в коллектив.

Когда они шли домой бок о бок тем вечером, Риса сказала:

— Я очень стесняюсь знакомиться с людьми.

— Знаю.

— Поэтому я удивляюсь, почему мне было так спокойно с тобой с самого начала. — Взявшись за руки с Такаки, она прислонилась к нему верхней частью тела. — О, что же мне делать? Я действительно люблю тебя, Такаки.

Он смог ответить лишь смущённой улыбкой. Несмотря на запах её кожи и волос, касающихся его шеи, он продолжал идти, глядя прямо перед собой.

Его смущённая улыбка была лишь притворством.

Он должен был сказать: «Я тоже люблю тебя».

Но почему-то не смог.

С Рисой что-то было не так. Такаки почувствовал это при первой же встрече с ней, и это впечатление не покидало его.

То, что тяготило её, открылось без предупреждения.

Однажды поздно вечером в квартире Такаки она начала всхлипывать во сне, как маленький ребёнок. Он проснулся от неожиданности.

— Что случилось?

Он перевернулся в постели и коснулся её плеча. Как будто это включило какой-то переключатель, она свернулась в клубок и скорчила рожицу, плача.

— Мне приснился мой старший брат. Он стоял на железнодорожной платформе, — задыхаясь, выдавила она между истерическими всхлипами.

Такаки приподнялся и посмотрел на неё. Она натянула на себя одеяло и обхватила себя руками, словно пытаясь подавить конвульсии.

«‎Её старший брат?»

Такаки сходил на кухню и принёс ей холодной минеральной воды. Усадил её, но она не смогла даже сделать глоток.

Такаки просто молча наблюдал за происходящим. Что ещё он мог сделать?

Долгое время она продолжала икать.

Он ни о чём не спрашивал.

Прижав руку ко лбу, Риса неожиданно заговорила дрожащим голосом в перерывах между трепетными выдохами. Она говорила более или менее сама с собой, и многие моменты Такаки не мог понять, но кое-что ему удалось уяснить.

Когда Риса училась во втором классе средней школы, её старший брат спрыгнул с платформы под прибывающий поезд.

Предполагалось, что это было самоубийство.

— После этого... всё закончилось, всё полетело к чертям...

Шестерёнки, питающие её, вышли из строя. В одночасье рассыпались цепи, которые помогали ей «ладить» со сверстниками и ориентироваться в окружающей обстановке.

С этого момента ей было трудно вписаться в общество, где бы она ни находилась.

Она рассказывала о горьком одиночестве в школе. О днях, когда на неё никто не смотрел.

Просто слушая, как она дрожащим голосом рассказывает обо всём этом, Такаки замирал на месте.

Он вспомнил слова своего коллеги Хасэгавы, который однажды сказал ему: «Смерть старшего брата означает для младших братьев и сестёр нечто иное, чем любая другая смерть в семье».

Поскольку Хасэгава работал в отделе кадров, он утешал сотрудников, когда они переживали тяжёлую утрату. Благодаря этому опыту он заметил, что среди смертей братьев и сестёр переносимость смерти старшего брата была самой тяжёлой.

Иногда сотрудники, пережившие смерть в семье, с трудом вставали на ноги, и это сказывалось на их работе. Чаще всего в таких случаях умирал не родитель, сестра или младший брат, а именно старший брат.

У Такаки не было братьев и сестёр, и он поверил Хасэгаве на слово — вернее, не совсем поверил. Разве уровень страданий не был бы одинаковым независимо от того, кто из братьев и сестёр ушёл из жизни?

Но теперь Такаки подозревал, что его коллега прав.

По мнению Хасэгавы, старший брат, вероятно, был ближе к братьям и сёстрам, чем их родители, и являлся для них большим примером для подражания. Его задача — уравновешивать семью.

Риса горько плакала в позе эмбриона, её грудь всё ещё сотрясалась.

С каждым переживанием смерти близкого человека выживший всё глубже погружался в реальность. Как будто усилилась гравитация.

Такаки был достаточно взрослым, чтобы понять это. Он вспоминал смерть нескольких знакомых ему людей. Ему показалось, что он снова набрал немного веса.

Он молчал, не в силах говорить.

Белый шум флуоресцентных ламп гудел в его ушах и дурманил голову.

Риса плакала из-за сна, в котором ей приснился старший брат.

Он ничего не мог сделать.

Но он знал, что делать. Он должен был прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Он действительно должен был это сделать. Это простое действие облегчило бы её боль.

Почему он не мог сделать этого?

И зачем же её брат спрыгнул с платформы?

13

В следующий раз, когда Такаки встретился с Рисой, она вела себя так, словно ничего этого и не было. Если внутри она и страдала, то внешне выглядела невозмутимой.

Видя это, он сделал вид, что ничего не видел и не слышал той ночью, и просто разговаривал с ней в обычном режиме. Единственное отличие заключалось в том, что он был нежнее, когда протягивал руку, чтобы прикоснуться к ней.

Он был занят работой как никогда раньше.

Помимо того, что он был умелым, он был страстным, поэтому, естественно, получал выдающиеся оценки. В благодарность он получал задание на какой-нибудь другой застопорившийся проект, который нуждался в нём, и цикл продолжался.

Не жалуясь, он пробивался вперёд, словно бур, прокладывающий новый тоннель метро.

В конце концов, ему достался самый «медленный» проект в компании.

Начатый ещё до прихода Такаки в компанию-разработчика, он не знал, куда тот движется и когда закончится.

Это было похоже на рытьё ямы, чтобы засыпать другую яму. Цель заключалась в том, чтобы создать ровную поверхность, но это казалось совершенно невозможным.

Такаки неустанно трудился.

— Так адски тяжело... — пробормотал он.

Он обращался к программе, которую обрабатывал, но слова пронеслись по его телу.

Его тело стало тяжёлым.

Он поднял бумажный стаканчик из «Старбакса» и отпил из него, но не почувствовал никакого вкуса.

Откинулся в кресле и выпрямил спину.

«Ой, — подумал Такаки. — Это не умственная и не физическая усталость, тогда что же это?»

Он беззаботно уставился в белый потолок. Его шейные сухожилия напряглись.

«Что же это?..»

Он подыскал подходящее слово.

— Так адски больно... — пробормотал он.

«Да. Правильный ответ. Почему так больно?»

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох.

Затем попытался ощутить своё окружение.

Вокруг него гравитация ощущалась гораздо тяжелее одного грамма...

Что это за планета?

Она должна была стать ещё тяжелее.

Он чувствовал это.

Он не сможет двигаться...

Его словно привязывали.

«Понятно. Меня начинает придавливать, и это больно».

Куда?

Сюда.

Точно. Он не заметил. Или притворялся, что не замечает.

Ему казалось, что здесь его заставили замедлиться.

Уже давно он стал намного быстрее, чем в этом месте.

Всё вокруг было слишком тяжёлым, слишком медленным.

Если он не сбежит сейчас, то не сможет выбраться.

Нужно было бежать как можно скорее.

Он заставил себя открыть глаза. Он знал, что это место ему не подходит. Он находился в болоте. Если он не будет шевелить ногами, то утонет.

Это было плохо.

Если он не завершит проект в ближайшее время, то никогда не сможет выплыть.

У программы были неправильные условия победы. Её цель была неверной. Её нужно было перезагрузить и уменьшить размер, чтобы выровнять векторы. Несколько двигателей вращались в разных направлениях, и их сила не имела центральной оси.

Такаки начал яростно печатать, и всего за полдня он завершил радикальный пересмотр плана. Возможно, он и превысил свои полномочия, но у него не было другого выхода. Он запустил программу по новой методике.

Сравнительные данные он представил своему непосредственному начальнику.

Такаки объяснил, что прежний метод ни к чему не приведёт.

Их усилия просто заглохнут и распадутся в воздухе.

Возможно, он использовал не совсем правильные слова. Его предложение было категорически отвергнуто.

Это была не шутка. Такаки сходил с ума от осознания того, что он находится на борту тонущего судна.

Он мог либо заткнуть течь и поспешить к месту назначения, пока оно не затонуло, либо просто спрыгнуть с корабля.

Он решил, что лучше будет уплыть.

Поднявшись на ступеньку выше в компании, он встретился с операционным директором и обратился к нему с тем же предложением об изменении политики.

Тот ответил прямо: «Просто делай свою работу и не создавай проблем».

Такаки упрямо экспериментировал с собственным методом, создал данные, сравнивающие уровни эффективности, и представил свои выводы нескольким другим начальникам. Положительных ответов он не получил.

Всё было безнадёжно.

— Пожалуйста, примите решение.

Лицо Такаки было лишено выражения, когда он однажды произнёс эти слова, обращаясь к операционному директору.

Тот мог либо пересмотреть политику, либо снять Такаки с проекта. Если директор отказывался выбрать любой из вариантов, Такаки увольнялся.

Это была угроза, которую так и восприняли. С его манёвром не согласились, но руководители обсудили этот вопрос и в итоге решили принять план Такаки.

Он почувствовал некоторое облегчение от того, что некоторые руководители смогли принять логичное решение. Без них Такаки уволился бы без малейших угрызений совести.

Начальник, который сначала отверг его план, был переведён в другой отдел.

Вся команда проекта перешла в подчинение Такаки. Он провёл несколько совещаний и начал продвигать проект с немыслимой ранее скоростью.

Это приносило глубокое удовлетворение.

Но только поначалу. Вытеснив собственного босса, Такаки притянул его рабочее место к себе. Ему нужно было взять на себя ответственность. Это было логично, и он ожидал именно этого.

На его столе начали скапливаться всевозможные папки. Над его головой начали нависать обязанности, с которыми он никогда раньше не справлялся.

Например, ему никогда не приходилось заставлять группу людей с разными характерами работать как единая команда.

Как бы эгоистично это ни звучало, но работа с их причудами его крайне раздражала. Приходилось выверять их отношения, заполнять формы одобрения и заниматься прочими хлопотами...

Тем не менее было удивительно, как проект ускоряется и продолжает ускоряться. Компания казалась чрезвычайно довольной. Каждый раз, когда Такаки представлял один из отчётов о ходе проекта, высшее руководство осыпало его комплиментами, говоря, что он проделал фантастическую работу и что он всё время был прав.

И всё же...

Тонны мёртвого груза теперь висели на Такаки, и он терял скорость.

Он пытался представить себе, что груза нет.

Он не хотел мириться с тем, что он медленный.

Утомительная работа на дому только увеличивалась, но он не хотел снижать ежедневную нагрузку, которую сам для себя установил.

Когда он приезжал к Рисе, то часто просто работал.

В некоторых случаях он работал часами, забывая о её присутствии, а потом паниковал и спрашивал, как прошёл день.

Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что ему совершенно не хватало умения ценить эти маленькие повседневные вещи.

Он почти никогда не жаловался Рисе на работу.

В первый раз, когда он это сделал, она настоятельно попросила его:

— Даже если ты не хочешь говорить об этом, ты должен.

Почему она настаивала? От разговоров ничего не изменится.

Высказав всё, он мог почувствовать себя лучше, а если и нет, то слушатель мог притвориться, что всё понял, и расслабиться — он понимал, как работает эта система.

Но Такаки так не думал.

— Почему бы тебе не постараться показать, что ты чувствуешь, — сказала она.

«‎Если я буду выглядеть счастливым, люди будут чувствовать себя спокойно. Если я буду выглядеть несчастным, люди могут забеспокоиться».

Другими словами, это была проблема всех остальных.

Но не его.

В предложении «Такаки Тоно должен попытаться показать свои чувства» речь шла не о его внутреннем мире, а о внутреннем мире окружающих. Честно говоря, ему было всё равно.

Если бы ему позволили, он хотел бы сам разобраться со своими эмоциями.

— Кажется, теперь я поняла, — сказала Риса.

— Что?

— Однажды ты сказал, что смена школы тебя ничуть не смущает.

— Верно.

— Ты практически слился с окружающей средой.

— Ага.

— Это потому, что ты не возражал против того, чтобы тебя не понимали?

«Наверное, она права», — подумал Такаки.

Легко хотеть, чтобы твой характер был идеальным перед тем, кому всё равно.

— Остался только след, — сказала Риса.

— Всё, что осталось, — продолжала она бормотать про себя, — это след чего-то важного, чего-то жизненно необходимого в тебе. Кто-то забрал его. Поэтому всё, что я слышу, — это мой вздох, отдающийся эхом в пустом сундуке с сокровищами.

До поздней ночи Такаки снилось его детство.

Это был жалкий сон, в котором всех детей в классе объединили в команды, но только он остался в стороне.

Он проснулся с грустным чувством. Казалось, будто кисть с краской прикоснулась к его сердцу. Случалось ли такое вообще? Он не мог вспомнить.

На самом деле, это точно произошло в юности, когда он был совсем маленьким.

Пока Такаки умывал лицо и пил воду из-под крана, слабо пахнущую хлоркой, ему пришла в голову одна мысль.

«Интересно, случалось ли такое с Рисой?»

Наверняка случалось.

Он был почти уверен.

— Почему ты спрашиваешь?

Она сделала бы грустное лицо и, вероятно, сказала бы так, если бы он спросил. Он живо представил себе это, вплоть до тона её голоса.

Он быстро выяснял о ней всё.

В серьёзных отношениях это вполне естественно.

Ты понимаешь своего партнёра, а партнёр понимает тебя.

Фразы, которые он когда-то слышал, как Риса бормотала про себя, неожиданно возникли в его голове.

«Кто-то забрал его. Пустой сундук с сокровищами».

Его прошлое, которое он запечатал на дне своей памяти, раскапывали.

Страх.

Почему?

Незнание пугало его.

— Я не хочу здесь оставаться, — сказало его отражение в зеркале в ванной. — Не хочу быть массовым присутствием в чьих-то мыслях.

Парень в зеркале снова заговорил.

— Хочу уехать куда-нибудь...

Он вышел на улицу посреди ночи. До утра оставалось ещё несколько часов. Он шёл по жилому району, фонари были единственным источником света. Звёзд не было.

На мгновение его озадачило, почему на улицах нет запаха.

Почему не было запаха?

Почему он не чувствовал запаха зелёных листьев, моря и грязи на ветру?

Ну, конечно. Это был Токио.

Такаки чувствовал себя ужасно неуравновешенным.

Он дошёл до бульвара. Там он поймал такси и направился в свой офис.

Он прошёл через охрану, введя пароль от чёрного входа. Его коллеги любили похвастаться, что «компания никогда не спит», но в этот час там никого не было.

Включив только флуоресцентные лампы над своим рабочим местом, он запустил компьютер и начал яростно печатать. Его лицо сияло голубым светом от подсветки монитора. Он печатал так быстро, что удивлял сам себя. Он упивался темпом и ритмом своих пальцев. «Ну же, — призывало что-то в нём. — Быстрее».

Если он этого не сделает, то это его доконает.

Рука потянулась к его плечу.

Если он не бежал быстро, это было страшно.

Он не знал, чего боится, но понимал, что нужно бежать быстрее и дальше.

Но чем дальше он бежал, тем сильнее запутывалось его тело.

Тем сильнее сопротивлялся ветер.

Он пытался сбить его с ног.

Неудача была доказательством слабости.

Он не мог мириться с такой слабостью.

Он должен был быть сильным.

И у него всё всегда должно быть хорошо.

12

Его связывали. Он не был создан для этого.

Поскольку он отставал по работе, то приходил в офис рано утром и уходил позже всех.

Он проводил меньше времени с Рисой.

В офисе он чувствовал себя заторможенным и измотанным, как обычно. Трение было огромным. Это было похоже на нажатие на педаль газа при нажатых ручных тормозах.

Когда офис опустел, он услышал, как его пальцы ударяют по клавишам, и ему захотелось увидеть Рису.

Это чувство, его собственное, показалось ему тяжёлым.

Это пугало.

То, что он так привязался к ней. Беспокойство и зарождающаяся ревность, которые он испытывал по отношению к Рисе Мизуно, всё это пугало.

Иногда, как сейчас, он скучал по ней и сильно хотел её увидеть. По какой-то причине этот факт причинял боль. Он жалел, что не может убить в себе эти эмоции.

Ему не удавалось увидеться с ней в течение нескольких недель.

Когда он наконец впервые за долгое время пришёл к ней, она неожиданно спросила:

— Я подумываю о покупке машины. Что скажешь?

— У тебя есть водительские права?

— Да, я получила их, когда была ещё студенткой. Подумала, пригодятся при поиске работы.

— Но зачем тебе снова нужна машина? Ведь расходы на обслуживание — это такая морока.

Когда Такаки учился в колледже, он купил машину на деньги, заработанные на подработке. Это был подержанный Suzuki Swift, который работал исключительно хорошо для своего пробега.

Затем он отправился в одиночное путешествие по Японии. Он никогда не останавливался в отелях, предпочитая многие ночи проводить в машине. В конце концов, он не заработал достаточно денег, чтобы покрыть расходы на парковку и техническое обслуживание, и ему пришлось расстаться с машиной чуть больше чем через год.

— Знаешь что, я буду возить тебя на работу каждое утро.

— Всю дорогу? Тебе не обязательно. Я имею в виду, до моего офиса всего лишь поездка на поезде...

— Я хочу, — перебила Риса.

Эта женщина всегда думала, прежде чем говорить, и никогда ещё её слова не звучали так серьёзно.

— Если это возможно, я не хочу, чтобы ты стоял на платформе.

Такаки притворился, что не услышал её не слишком деликатных доводов.

— Я не могу позволить тебе сделать это. Я и так очень благодарен тебе за то, что ты готовишь для меня, и мне неловко, что я так занят. Если бы ты ещё и возила меня по городу, ты бы стала моей матерью или кем-то в этом роде. Я немного сомневаюсь в этом. Было бы хорошо, если бы я сам отвозил тебя на работу.

— Эй, дело не в том, что ты чувствуешь, а в том, чего хочу я.

— Слушай, если ты хочешь купить машину, это твой выбор. Я просто не могу позволить тебе возить меня по городу, так как мне будет слишком неприятно.

Риса посмотрела на свою опущенную правую руку и прикусила нижнюю губу. У неё была привычка делать так, когда ей хотелось что-то сказать, но она не знала, как.

Такаки подумал, что он хорошо справился с этой задачей. Он почувствовал облегчение.

— Я имею в виду, могу ли я чем-нибудь помочь тебе, Риса? Со своей стороны, я не могу придумать ничего такого, чего бы ты уже не делала. Вообще-то, мне бы очень хотелось, чтобы ты более открыто говорила о том, что хочешь, чтобы я сделал.

Риса посмотрела на Такаки с шокированным выражением лица, будто её сердце на мгновение остановилось.

Казалось, её больше расстроили собственные мысли, чем его слова.

— Такаки, — сказала она, — у меня к тебе просьба.

— Какая?

— Даже одного раза будет достаточно.

— Хорошо.

— Я хочу, чтобы ты сказал это.

— Сказал что?

Он не должен был спрашивать.

— Скажи, что любишь меня.

Такаки отправился домой. Даже не включив свет, он открыл ноутбук и создал документ в Microsoft Word.

С полуудивлённым выражением лица он наблюдал за тем, как его руки начинают печатать заявление об увольнении.

Вероятно, всё было кончено.

Такаки и Риса, виня свои плотные графики, проводили всё меньше времени вместе, когда встречались.

Что-то умерло.

Он бессознательно избегал её.

Начиная с октября, они стали встречаться реже, а месяцы шли.

Он убрал летнюю одежду и достал зимнюю.

Наступило время зябких ночей.

Такаки ходил на работу, плотно закутавшись в пальто.

Он старался не думать о том, что сегодня 19-ое декабря, день рождения Рисы. Любой ценой избегал календаря. Постоянно отводил глаза, чтобы не дать ей всплыть в памяти.

К тому времени, когда Такаки закончил работу, сел на поезд из Митаки в Шинджюку и выскользнул из здания вокзала, дата уже изменилась.

Три дня назад он завершил этот печально известный, приводящий в ярость проект. Однако у него оставалась ещё целая гора задач. Ему предстояло встретиться с коллегами и начальством, чтобы передать им свои обязанности и попрощаться. Он не мог покинуть офис до самого позднего времени.

В тот вечер он уже подал заявление об уходе.

Через месяц или около того, когда ему придётся заниматься утомительной работой по уборке за собой, он наконец-то освободится от этой компании.

От этого ему было ни тепло, ни холодно.

Он просто знал, что больше не может этого выносить.

Усталость обволакивала его тело и тяготила. Он подумал о том, чтобы взять такси до своей квартиры в Накано Сакауэ, но отказался от этой идеи через 0,2 секунды после того, как увидел жуткую очередь.

Линия «Маруноучи» уже закрылась на ночь, и он решил отправиться домой пешком. Он не возражал против лавирования между небоскрёбами Шинджюку.

Когда он вышел на другую сторону западного выхода, похожего на туннель, его окутала сырость прохладного ночного воздуха.

Деревья, отделявшие тротуар от улицы, были украшены голубовато-белыми огнями.

Наступило то самое время года. Такаки не очень любил рождественские праздники.

Тем не менее он не мог отрицать, что прямая линия деревьев, каждое из которых было украшено крошечными зёрнышками снега, выглядела потрясающе в перспективе. Он почувствовал, как усталость в груди ослабевает.

Такаки шёл, засунув руки в карманы.

Его кожаные ботинки постукивали по каменной земле. Казалось, этот звук разносится по пустынному району высоток, которым и являлся ночной Западный Шинджюку.

Когда он приблизился к зданию «Сумитомо», из кармана раздалось тихое жужжание.

Такаки замер на месте, его нервы были расшатаны вибрацией мобильного телефона.

Он взял в затянутую в перчатку руку свой потрескавшийся Willcom. Подул морозный ветер. Он игнорировал перчатку и холодил руку, которой ещё несколько мгновений назад было тепло и уютно в кармане.

Он открыл телефон. Проверил пропущенные вызовы.

Риса Мизуно.

Такаки взглянул на возвышающуюся перед ним высотку. Она была похожа на округлую треугольную колонну.

Он посмотрел на небо над зданием.

Внизу мелькали маленькие белые крапинки.

Начался снегопад.

Это был тонкий, нежный снегопад.

Одна хлопья, похожая на пылинку на воротнике пальто Такаки, мгновенно исчезла и впиталась в ткань.

Казалось, будто бесчисленные пятна света за окнами высотки создают и роняют эту субстанцию.

Телефон продолжал тихонько гудеть.

Он не мог ответить на звонок Рисы.

Его пальцы просто не двигались.

«Я люблю тебя, Риса».

Слова просто не шли.

Несмотря на то что он испытывал к ней такие глубокие чувства.

Такаки задумался.

Он вспомнил, что когда-то давно чувствовал себя загнанным в угол.

Разочарование от того, что не может найти что-то важное, как бы усердно он ни искал...

И всё же желание обнять её только усиливалось.

И вскоре просто протянуть руку стало больно.

Вибрация прекратилась.

Он подумал:

«Почему у меня нет сил? Сил остаться на одном месте. Сил, чтобы укрепить привязанность к кому-то. Сил полюбить человека. Сил, чтобы нести на своих плечах чужую боль. Почему их нет?»

Он не был ракетой.

Он был как машина без двигателя.

Он мог ехать только вниз.

В таком случае...

Когда он был на вершине?

В какой момент его время беспечно достигло вершины... и свернуло на дорогу, которая медленно превращалась в насмешку над всем этим?

11

Этой ночью она видела старый сон.

И он, и Акари — они были ещё детьми.

Это всё письмо, которое она нашла вчера...

Акари казалась единственной пассажиркой в поезде линии «Рёмо». Даже когда она сидела прямо, то не видела ни одной головы, торчащей над зелёными сиденьями.

В это время суток здесь всегда было пусто.

В утренние и вечерние часы пик пассажиров почти никогда не было.

Поезд медленно продвигался к станции «Ояма».

А может, ей так казалось из-за неторопливости проплывающих мимо пейзажей.

Засыпанные снегом поля неуловимо менялись по мере того, как скользили вдаль.

Акари пользовалась этой линией все шесть лет своего обучения в средней и старшей школах.

Несмотря на то, что она наблюдала за знакомыми видами из знакомого поезда, что-то изменилось, несомненно, потому, что её чувства были другими, чем тогда.

Попытка откинуться на спинку жёсткого, неподвижного сиденья только мешала ей принять правильную позу. Поэтому она повернулась лицом к окну. Её дыхание затуманило стекло.

Вот так, должно быть, ощущается «внутренняя опустошённость».

Она вздохнула. Когда она положила подбородок на руку, драгоценный камень кольца прижался к её щеке.

«Я такая суетливая», — подумала Акари.

Брак — это как-то странно.

Она чувствовала себя неуверенно, как и все остальные.

Родители казались более взволнованными, чем она сама.

Акари заехала в родительский дом, чтобы собрать вещи, и уже собиралась вернуться в Токио. Это была единственная причина её поездки, но родители настояли на том, чтобы проводить её на вокзал, как будто это было очень важно.

На платформе в Ивафунэ шёл снег. Сосульки свисали с карнизов здания станции, а окружающие поля были окрашены в белый цвет.

Она говорила своим стареющим родителям, что это необязательно, но они всё равно пришли. Они даже прошли через безлюдную зону ожидания, чтобы попрощаться с ней на платформе.

Акари прожила в Токио одна почти десять лет.

Она просто собиралась туда вернуться, но её родители так не считали.

— Вдруг ты сможешь приехать до Нового года... — сетует её мать.

— Угу, надеюсь, но столько всего надо успеть...

— Э-эх, мы понимаем. Ты там, главное, корми его повкуснее, — сказал её отец.

— Конечно.

— Акари, если что случится, сразу звони, — сказала её мать.

— Всё будет хорошо, — ответила Акари с кривой улыбкой.

Ветер уносил каждое белое дыхание.

Вокруг них простирался снежный пейзаж.

Это было похоже на сцену из драмы.

От сходства с сопливой телепередачей ей захотелось хихикнуть от смущения, но, тем не менее, она была тронута.

— Не волнуйтесь так, до свадьбы осталось меньше месяца. Тут холодно, вам лучше вернуться, — умоляла Акари с гримасой, но голос её, возможно, слегка дрожал.

Колебания вагона поезда слегка подтолкнули её.

Её левый безымянный палец.

Это всё ещё было немного странно. Она так и не привыкла носить кольцо на безымянном пальце левой руки.

Говорят, что этот палец связан с сердцем, и это действительно так.

«Итак, я выхожу замуж».

Этот факт ещё предстояло осознать.

Жить с ним и быть внесённой в семейный реестр было ещё туманным понятием, перспективой. Не то что подготовка к свадьбе — это была неотвратимая, напряжённая реальность.

Возможно, она пыталась убежать от этого.

В этом пустом вагоне она всё время вспоминала ранние поезда, почти без пассажиров, на которых она ездила в свою среднюю школу на утреннюю баскетбольную тренировку.

Часто, уединившись, она клала на колени свои канцелярские принадлежности и писала письмо.

Она вспомнила свой сон.

В нём улица от станции сверкала белым от снега под одинокими фонарями.

Это был сон о том, как мальчик и девочка под этим светом не оставляют следов на холодной, белой, пустой дороге и уходят в темноту.

Оба они были ещё детьми.

Сон о том, что оба хотят поскорее стать взрослыми, но не могут и мучительно осознают это.

Это всё письмо, которое она нашла вчера.

Её первое любовное письмо.

Единственное, которое она написала за всю свою жизнь, но в итоге сохранила.

Она нашла его в глубине шкафа, в пустой банке из-под печенья, вместе с канцелярскими принадлежностями, на которых писала, кассетами с любимыми песнями, сборником выпускных сочинений, на который даже не хотелось смотреть. Письмо было в розовом конверте. Открыто оно так и не было.

В конце концов Акари открыла его и прочитала всё до конца. Только после некоторого колебания.

Её старая спальня. Под флуоресцентным светом, тусклым от многолетнего использования, она смогла закрыть глаза только после того, как закончила.

Почти умиляюще, почти щекочуще — сердце затрепетало, обволакивая Акари.

В памяти всплыло несколько сцен: как они, прислонившись друг к другу, читали одну и ту же книгу, как бежали по тропинке к святилищу и так далее.

Поезд, на котором он ехал в тот последний день. Она ехала тем же поездом в противоположном направлении.

Казалось, поезд не торопится, но на самом деле он мчался к своей цели.

В ней ожило то, что она чувствовала тогда.

Из разрыва в облаках в окно пробился свет.

Свет упал на лицо Акари.

Он был ярким.

Она закрыла глаза.

Горный хребет сверкал белым светом.

Она могла бы поклясться, что подул лёгкий ветерок.

«А-ах, — глубоко вздохнула она. — Вот что чувствует сердце, переполненное эмоциями».

10

Уволившись с работы, Такаки проводил дни, ничего не делая.

Он спал более десяти часов в сутки и всё равно чувствовал сонливость, голова ужасно немела.

Он просыпался, прислонялся к стене, садился, вытянув ноги, и оставался в таком положении. Он не включал ни свет, ни музыку.

Выходил на улицу только для того, чтобы купить случайные вещи и поесть. Это могло случиться в полночь или на рассвете. Он полностью отказался от правильного распорядка дня и жил, как раненый зверь, неподвижно лежащий в своей норе.

Очевидно, он был измотан сильнее, чем думал.

Так Такаки продолжал жить около месяца.

Затем, наконец, ему снова захотелось курить. Целый месяц он обходился без сигарет и даже не заметил этого.

Усталость не прошла, но он мог двигаться.

Он вышел на балкон и прикурил от зажигалки.

«Как странно, — подумал он. — Наполняя своё тело дымом, я проясняю голову».

Холодный февральский воздух колол кожу, но у него не было сил вернуться в дом и одеться потеплее.

Кончики пальцев болели.

Рука, державшая сигарету, дрожала.

Такаки поднял голову.

Невдалеке виднелись высотки Шинджюку.

Многочисленные квадратные башни возвышались на разных уровнях среди серого мегаполиса, состоящего из низких приземистых зданий.

Как кедры, стоящие прямо на травянистом поле.

Словно на ускоренной видеосъёмке, облака тянулись к нему.

Время, казалось, снова потекло.

Наверное, он надеялся, что время остановится, пока он будет лежать, свернувшись калачиком в своей комнате.

Возможно, это уравновесило годы, проведённые в ускоренной перемотке.

Отныне он никуда не собирался уезжать. Ничего не произойдёт. Как бы он обрадовался, если бы Земля перестала вращаться.

Но... он полагал, что это нелёгкая задача.

Сколько бы он ни бегал по кругу или ни стоял на месте, месяц оставался месяцем, секунда — секундой.

Какой удручающий вывод...

От собственных мыслей Такаки вздохнул.

«А ведь когда-то давно я мечтал, чтобы время шло быстрее, чтобы я сразу стал взрослым? Разве я не желал этого всем сердцем? Когда это было и почему я так думал?»

Именно после этого ему приснился «сон».

Он не был уверен, было ли это в то утро или некоторое время назад, но сон ему действительно снился.

После пробуждения он всегда исчезал из памяти, но тут ни с того ни с сего он его вспомнил. Сон, который снился ему в детстве.

«Ах, да. Навевает воспоминания...»

В этот момент на его мобильный телефон пришло сообщение.

Даже не открывая сообщение, он почувствовал, что знает, от кого оно и что в нём говорится.

Нажатие кнопки потребует некоторого мужества.

Такаки вернулся с балкона.

Его мобильный телефон мигал оранжевым светом на низком столике.

Он сильно нервничал. Он давно не проверял электронную почту. Ему просто не хотелось ни с кем общаться.

Такаки просто стоял и смотрел на телефон, как будто это могло приостановить его время и всё аннулировать.

Но огонёк на мобильнике продолжал мигать в тёмной комнате. Неустанно, словно напоминая ему, что время уходит...

Он поднял трубку.

Нажал на кнопку.

Слова выскочили сами собой.

На мгновение его сознание словно не хотело их воспринимать.

«Здравствуй».

И вот зазвучали слова.

Здравствуй.

Давно не слышались.

У тебя всё хорошо?

Мне очень неловко, но, видимо, я не могу не писать тебе писем.

Иногда мне кажется, что твои глаза смотрят прямо сквозь меня, на вид из окна, на еду на столе и на что-то бесформенное, как на концепцию или идею. Это всё, что я знаю. Когда ты смотришь сквозь вещи, кажется, будто ты пытаешься заставить себя исчезнуть.

Её сообщение было очень, очень длинным.

Он прокрутил его вниз, строка за строкой.

Когда он закончил чтение и поднял взгляд от телефона, ему показалось, что все цвета исчезли со всего, что находилось в поле зрения.

Он знал, что «этот момент» наступит, но надеялся, что сможет оттянуть его ещё на некоторое время.

Когда живёшь обычной жизнью, тоска пропитывает всё — желтеющие страницы книг, зубную щётку в ванной, сообщения в мобильном телефоне.

Всё говорило о том, что её больше нет.

Он поправил воротник шинели, надел ботинки и вышел из квартиры.

В ушах раздался металлический звук закрывающейся стальной двери.

Когда он повернул ключ, в груди раздался холодный щелчок замка.

Он нажал на кнопку и стал ждать лифта.

Растущие цифры на дисплее казались срочными и угнетающими.

Когда толстые автоматические двойные двери распахнулись, открыв пустую коробку, он почувствовал себя почти раненым.

Едва удержавшись на ногах во время короткой поездки до вестибюля первого этажа, он прислонился, а точнее, привалился к стене.

Гул мотора раздражал его...

Раздался металлический звук.

Ключи выскользнули у него из рук.

Он посмотрел на пол.

Ключница упала.

Он не мог её поднять.

К ней были прикреплены три ключа.

Ключ от квартиры, ключ от велосипеда и...

Ему захотелось перевести взгляд в другое место.

Он вдохнул.

Он медленно наклонился и поднял ключницу.

Даже это небольшое действие требовало огромной силы воли.

Он вышел из своего дома и подошёл к шоссе Оме.

Он изо всех сил старался не сутулиться, прогуливаясь в самом центре города. На шоссе было много проезжающих машин.

Прохладный воздух, проникающий сквозь пальто, не переставал шептать ему на непонятном языке.

Все мышцы его тела холодели. Они казались тяжёлыми, словно застыли.

Он прошёл мимо ограды пустыря.

Два жёлтых крана сгорбились на своих парковочных местах.

Возможно, на этом месте появится новое здание.

Красные и белые фары. Проезжающие мимо незнакомцы. Горящие вывески. Шум.

Пока Такаки сгорал от мучительной боли, городские пейзажи равнодушно взирали на него, продолжая жить своей повседневной жизнью.

Сердце защемило, как будто это безразличие сковало его.

Ему не нравилось, что всё вокруг смотрит на него с пустым выражением лица.

Разумеется, это было лишь отражением его собственного.

Но даже так.

Было бы просто приятно, если бы кто-нибудь прямо сейчас спросил его, в чём дело.

Так же, как когда-то давно на платформе к нему неожиданно обратилась она.

«После всего, что было, я всё равно люблю тебя, — написала Риса, с которой он встречался три года. — Мы с тобой тысячу раз обменивались письмами, но наши сердца сблизились едва ли на сантиметр».

«Она права, — подумал Такаки. — И это моя вина».

Тем не менее это был единственный путь, который он мог выбрать. Только так всё могло сложиться. Он просто не тот человек, который может менять направление по своему желанию. Он мог идти только прямо. Он решил жить именно так, в этом городе. Мир был миром, пейзажи — пейзажами, а он — самим собой. Разве не решил он однажды идти вперёд сам по себе и ни во что не вмешиваться?

Отражаясь от рамы припаркованного у дороги велосипеда, в глаза ему бросился слабый вечерний свет.

Он почувствовал, как его бровь поморщилась.

Отвёл глаза.

Косые лучи освещали лишь верхнюю половину многоквартирных домов.

Над главной дорогой висел синий указатель с указанием направления.

Подсвеченный заходящим солнцем, он был неразборчив.

Куда он вообще направлялся?

«Всё так, как ты и говорила, Риса. Чем ближе ты подходишь, тем больше я отдаляюсь. Но если это правда, то почему, получив твоё прощальное послание, я должен чувствовать себя так ужасно?»

Она всё ещё думала том о сне.

О тех минувших днях.

В нём им всё ещё по тринадцать лет...

Акари вышла из старого вагона поезда, зелёного с оранжевым, на станции «Ояма». Она спустилась в подземный переход, и когда вышла на платформу «Уэно», с неба посыпались мелкие снежинки.

Снег, скорее всего, не прилипнет. Она посмотрела на табло, но не похоже, что будут какие-то перебои в работе.

«Как вовремя», — подумала Акари.

Она не могла не вспомнить разные вещи.

В тот день тоже шёл снег.

Метель.

Поезда остановились.

В тот день, четырнадцать лет назад, Такаки стоял на той самой платформе, застигнутый ветром.

Он, наверное, сотни раз смотрел на одно и то же табло.

До того дня Акари не знала, что в такую погоду поезда имеют обыкновение опаздывать.

Должно быть, у него сложилось такое же впечатление.

Она посмотрела на небо, затянутое белыми облаками. Затем наблюдала за тем, как быстро падают одна за другой снежные крупинки.

Выросшая в Точиги, она привыкла к этому зрелищу, но оно всё равно вызывало странное беспокойство и тревогу.

Должно быть, он чувствовал то же самое.

Акари попыталась перенестись во времени и представить станцию такой, какой она была четырнадцать лет назад.

Мальчик стоял неподвижно, снежинки прилипали к его пальто.

Она уже не могла вспомнить его лицо.

Но каким-то образом его вид, дыхание и настроение, вырвавшиеся из её сердца, воспроизводились на экране её сознания.

На серой станции, где не ходили поезда, тринадцатилетний мальчик упрямо сжимал кулаки перед лицом тревоги и паники.

Он терпел всю эту горькую боль только ради встречи с тринадцатилетней Акари Шинохарой.

Как драгоценный камень.

Какая красота!

Когда в полночь, после бесчисленных остановок на единственном пути, он наконец прибыл на станцию «Ивафунэ», всё вокруг утопало в белом.

Они вдвоём шли под редкими уличными фонарями.

Вокруг — огромная равнина, вся покрытая снегом.

Далёкие огни домов расплывались и тонули во тьме.

Они шли по ковру свежевыпавшего снега, не оставляя следов.

Пока настоящая Акари погружалась в своё прошлое на платформе «Ояма», подъехал серебристый поезд.

Она поправила сумку на плече.

В ту ночь, когда им обоим было по тринадцать лет, только для них двоих трепещущий снег был лепестками сакуры.

«Идём и думаем...»

Поезд медленно замедлил ход.

Двери остановились прямо перед Акари.

«„Однажды мы снова будем любоваться сакурой вместе“».

Автоматические двери открылись.

«Ни он, ни я не сомневаемся в том, что всё будет именно так».

В этот момент Акари почти увидела, как из поезда на платформу выбегает юноша в тёмном пальто...

Бесцельно бродя по улицам, Такаки понял, что уже стемнело.

Он просто шёл, у него не было конкретного места назначения. Каким-то образом он добрался до самого Шинджюку и решил, что не покидал город. Об этом он мог судить по окружающей обстановке.

Мимо него то и дело проходили другие пешеходы, а он продолжал идти вперёд по району со смешанной застройкой, который нельзя было назвать центром города или деловым кварталом.

Слева от него на улицу падал слабый свет из круглосуточного магазина. Не раздумывая, он вошёл внутрь.

Если бродить по ночам, то рано или поздно магазин затянет к себе. Он был похож на лёгкую ловушку.

В колледже студенты собирались в столовой, когда им нечего было делать, и, возможно, круглосуточные магазины были обеденными залами для рабочей силы. Там можно было перекусить и даже полистать журналы.

Такаки привлёк журнальный отдел вдоль витрины.

Он выбрал экземпляр журнала «Наука» и пролистал его. Он не хотел читать именно этот журнал, ему просто было неинтересно читать другие. Он просто пытался отвлечься.

Он беспокойно перелистывал цветные страницы.

Его рука остановилась.

На него выскочила Вселенная.

Точнее, это была фотография космоса.

Крошечные звёзды были разбросаны по чёрному небу. Справа от центрального листа парил космический корабль с гигантской параболической антенной. Кажется, что он плывёт, но на самом деле он мчится с космической скоростью.

Заголовок гласил, что межпланетный зонд ELISH покинул пределы Солнечной системы.

Такаки прочитал статью. Японский межпланетный зонд ELISH, запущенный в 1999-ом году, совершил последний виток вокруг Нептуна и отправился в вечное путешествие на край Вселенной. Подобно тому, как вы можете зацепиться рукой за угол и повернуть под действием центробежной силы, «виток» использует гравитационное притяжение небесного тела, чтобы запустить корабль глубже в космос.

После последнего витка вокруг Нептуна ELISH будет полагаться исключительно на инерцию, чтобы продолжить свой бесконечный полёт за пределы Солнечной системы. Пока его атомная батарея будет работать, в течение примерно двадцати лет ELISH продолжит передавать данные на Землю. После этого зонд не вернётся в Солнечную систему. Чтобы проверить, насколько велико расстояние между ним и местом его рождения — правда, без всякой другой причины, — ELISH будет двигаться прямо в буквальную пустоту, вечно.

Такаки небрежно вернулся к развороту и его CGI-изображению космоса.

«Что и говорить... Без надежды случайно встретить на пути даже атом водорода».

По его позвоночнику внезапно пробежали мурашки.

Когда они утихли, он понял, что их вызвало.

«Она».

Та штука.

Оранжевый свет, поднявшийся в небо на острове той ночью.

Ракета, на которую смотрели Такаки и Канаэ.

В 1999-ом году...

Значит, всё зашло так далеко?

На Такаки нахлынули воспоминания.

Сумерки... Воздух казался другим. Как будто произошло затмение. Он что-то почувствовал и повернулся к нему. Восходящий свет. Столб дыма. Замедленные колебания...

В тот раз. Он почувствовал, как меняется сам.

Нет.

Он просто принял то, чем ему предстояло стать.

Он шёл в неизвестность с закрытыми глазами.

Он узнал это о себе.

Такаки понимал, что всё, что он может сделать, это наблюдать.

«Понятно...»

Она зашла так далеко за восемь лет?

Сейчас Такаки стоял в тупике.

Наверное, впервые с того дня, как он увидел ракету на Танэгашиме, он перестал двигаться.

И чувствовал себя виноватым...

Этот межпланетный зонд, эта ракета, не раздумывая, устремилась вперёд и уже была за Нептуном.

Она, ракета, даже не имея конечного пункта назначения, следовала приказу «идти как можно дальше, куда бы то ни было» и продолжала своё равномерное линейное движение.

Она была всего лишь машиной, но Такаки трепетал перед её силой.

Где-то он должен был оказаться. Хотя Такаки не знал, где именно, но это было место, куда стоило отправиться.

Точно так же, как оно потратила восемь лет на то, чтобы добраться до Нептуна, — через целую вечность она прибудет в неизвестное место.

А Такаки просто стоял...

«Нет, это неправда».

В этот момент его осенило.

«А-а-а...»

Нежное чувство в животе охватило всё тело.

Он не просто оказался в этом месте.

Он сам пришёл сюда.

Он не хотел быть здесь. Однако был.

Он не хотел оказаться здесь. Однако оказался.

Значит, это был Нептун.

«Я так далеко зашёл».

Это было не то место, куда он стремился попасть.

Но он прошёл этот путь на собственных ногах.

Долг и недочёт, тяготившие его, начали исчезать. Оторвавшись от его плеч и ног, они отступили.

Он вернул журнал на стойку.

Сделал шаг назад, а затем направился к выходу.

Он подумал о «сне», который приснился тем утром.

Он видел сон.

Очень старый сон.

О своём прошлом.

«В нём нам всё ещё по тринадцать лет...»

Такаки шёл.

Он чувствовал свои шаги на белом полу.

«Вокруг — огромная равнина, вся покрытая снегом. Мы идём по ковру свежевыпавшего снега, не оставляя следов».

Теперь каждый раз, когда Такаки делал шаг вперёд, он ощущал лишь грамм.

В те дни...

Он хотел скорее стать выше. Скорее дотянуться до небывалого.

Он хотел стать сильным по-настоящему.

Мальчик из его сна — его прошлый «я» — искренне желал этого.

Теперь у него была эта сила.

Он был тем, кем когда-то мечтал стать.

Когда-то, когда только для них двоих трепетный снег был лепестками сакуры.

«Идём и думаем: „Однажды мы снова будем любоваться сакурой вместе“».

Такаки понимал расстояние гораздо лучше, чем раньше.

И он мог брать в руки гораздо больше вещей.

Даже если его единственное желание с тех пор было уже недостижимо.

«Ни она, ни я не сомневаемся в том, что всё будет именно так».

В тот день он хотел стать старше и сильнее.

И теперь он достиг этого. Как и хотел.

Он стоял перед дверью во внешний мир.

Автоматические двери открылись.

Акари села в поезд, идущий в Токио.

Автоматические двери открылись.

Такаки шагнул навстречу бушующим февральским ветрам.

Средь толпы знакомый силуэт ищу,

За удачей призрачной вечно спешу —

На перекрёстках дорог, в летящих прочь поездах…

Мои наивные надежды — горький самообман.

Если чудо вдруг станет снисходительно,

То с огромной радостью тебе покажу,

Как изменился весь мир, как изменился я сам,

И, наконец, смогу признаться в своих тёплых чувствах.

'Слова из песни Масаёши Ямазаки

«One more time, One more chance»

(Перевод Harmony Team)

Такаки Тоно осматривал Шинджюку, город, в котором жил, как будто видел его в первый раз. Он наполнил лёгкие холодным воздухом. Вытянул шею. Осознал, что при ходьбе он свесил голову.

Вдохнул, потом выдохнул.

Белое дыхание улетучилось.

Он был здесь.

Он шёл.

Краски пейзажа влетали в его сознание, а затем снова вылетали. Они что-то оставляли в нём.

Снег всё ещё шёл. Он хотел, чтобы снега было побольше.

Такаки уклонялся от встречного потока людей, проходя по оживлённым ночным улицам.

Сияние и суматоха центра города.

Запах и присутствие людей.

Неоновые вывески.

Чёткие очертания высотных зданий.

Размытый свет светофоров.

Различные лица, приходящие и уходящие.

Разнообразные наряды.

Светящиеся вывески. Ветер. Придорожные деревья. Опавшие листья.

Опавшие листья с придорожных деревьев кружились на ветру, словно танцуя, и задевали электронные рекламные щиты, прежде чем упасть на землю.

Зрительные нервы Такаки воспринимали всё как свет. Этот свет что-то зарождал в его сердце.

Он перешёл дорогу по пешеходному переходу.

Остановился посреди тротуара.

Посмотрел на заснеженное небо, в котором отражались огни города.

Бесконечный снег словно исходил из одной точки в небе.

Он наблюдал за птицей, летящей по ночному небу.

Узор мостовой на тротуаре.

Ограждение.

Он подошёл к строительной площадке.

Тень от передвижных кранов, сгрудившихся над недостроенным зданием.

Изношенная лестница вокзала.

Турникеты.

С платформы он посмотрел вниз на дорогу.

Фары создавали реку света.

Он вернулся в свою квартиру.

Прыгнул в кровать и провалился в глубокий сон.

И ему приснился сон.

О его юности. Его детство. Школьные годы. События из старшей школы воспроизводились на его мысленном экране.

Воспоминания о беге под деревьями в Нагано уступили место воспоминаниям о прохождении через городское святилище. Пока эти ощущения не утихали, он чувствовал, как мчится вверх по склону на велосипеде на Танэгашиме.

Он вспомнил нескольких друзей, которые произвели на него глубокое впечатление. Вспомнил каждую из немногих девушек, которые протягивали руку, чтобы коснуться его сердца.

В голове всплыли воспоминания о мягких руках и худых плечах Канаэ.

Он вспомнил тот день, когда уехал в Токио.

Когда Такаки прибыл в аэропорт Танэгашима с тяжёлой сумкой на плече, Канаэ была рядом, дабы проводить его.

Не сказав ничего важного, он произнёс обычное «ну что ж» и пошёл на посадку.

Ощущение было таким же горьким, как при разгрызании металла.

Он вспомнил холодную, благородную красавицу, с которой познакомился, подрабатывая инструктором в школе.

Ему захотелось встретиться с ней ещё раз.

Простые жесты и добрый голос Рисы.

Щекотка в горле, которую он испытывал, когда слышал её голос, оживала в нём.

Погрузившись в тёплую темноту, он не спеша наслаждался перекрёстным потоком воспоминаний.

Он проснулся.

Спустился по лестнице и вышел из своего дома.

Вдохнул утренний воздух.

И начал бродить по городу.

Даже после крепкого сна образы реальности, возникающие в его глазах, опьяняли.

Рассветные лучи освещали каждое аккуратное строение в жилом квартале.

Солнце взошло над огороженной дорогой, ведущей вверх по склону.

Мягкий свет проникал в скромный парк.

Он ощущал мир кожей.

Мир воспоминаний в нём смешался и стал единым целым с тем миром, который был здесь и сейчас.

Различные воспоминания.

Он пересёк большой старый каменный мост. Воспоминания о городе были старше, чем Такаки мог предположить. Он остановился на середине моста и посмотрел вниз на реку.

Вода переливалась светом.

Ему вдруг вспомнилось море.

Когда он ехал на своём «Кабе» домой по национальному шоссе, пейзаж резко обрывался справа и открывал взору бескрайнее море.

Он прошёл под эстакадой.

Увидел велосипед с корзиной, прислонённый к бетонной стене. За ним в светлом просторном небе висели тонкие облака.

Дорожный знак отбрасывал согнутую тень на обочину.

По улице спешила школьница со спортивной сумкой на плече.

На городском небе расстилалась полоса ясной погоды.

Солнечный свет отражался от краёв реки, протекающей через город.

Он зашёл в привокзальную булочную, которая открывалась рано утром, и выпил кофе.

Сел у большого окна, откуда открывался вид на улицу. Несколько часов он с нежностью смотрел на поток людей, идущих на учёбу и работу.

Когда он вышел из кафе, зимний воздух стал мягче и приятнее.

Ему захотелось пройти через террасу у южного выхода станции «Шинджюку».

Поднявшись по небольшой лестнице от станции «Шинджюку», он вышел на просторную набережную, сверкавшую белизной в лучах солнца.

Он остановился посередине.

Набережная была достаточно широкой для нескольких полос движения, если бы она предназначалась для машин. Сзади и спереди мимо него проходила толпа людей.

Другие праздно сидели на бордюрах клумб и наслаждались бризом.

Постепенно отклоняясь влево, Такаки прислонился к перилам, идущим вдоль дорожки.

Когда он посмотрел вниз с края приподнятой южной террасы, то увидел железную дорогу. Это было то же самое, что смотреть на реку с моста.

Он смотрел на поезда, снующие туда-сюда.

Дул ветер.

Небо было свежим, светло-голубым.

Низко в углу высилась башня «Докомо», напоминающая средневековую башню с часами.

Белый лепесток, от какого цветка, Такаки не мог определить, откуда-то прилетел, танцуя на ветру, и попытался пролететь мимо его глаз.

Он протянулся к нему.

Лепесток послушно лёг в его руку.

Такаки держал его нежно, бережно, стараясь не раздавить.

Он вспомнил, как весной, будучи школьником, поймал такой же лепесток сакуры.

Сакура цвела даже на Танэгашиме.

Тёплый островной воздух вновь ожил в нём.

Он вспомнил, как смотрел на огромное небо.

Освежающее голубое летнее небо Танэгашимы.

Когда-то этот глубокий синий цвет затронул его сердце.

Даже сейчас ему казалось, что он чувствует запах травы.

Его сердце устремилось к тускло-зелёному холму.

Колышущаяся трава.

Запах почвы, разносимый ветерком.

Запах прилива.

Далеко под холмом — синевато-чёрное море.

Белоснежные волны.

Солнце, тоже белое и сильное, согревало его тело.

Ослепительное.

Горячее.

Достаточное, чтобы расплавить его сознание.

Его разум закружился.

Окружённый миром.

Окутанный.

Убаюканный.

Летящие птицы.

Прекрасные, безымянные полевые цветы.

Крылатые насекомые, перепрыгивающие с одного цветка на другой.

С холма он смотрел на широкие равнины Танэгашимы.

Тёмно-зелёные горы, поросшие лесом. Нежная зелень полей сахарного тростника. Свежие листья сладкого картофеля Танэгашимы, выстроившиеся в ровные ряды. Красная земля. Голубое небо. Яркие, размытые облака. Колышущиеся лесополосы.

Жаркий солнечный свет.

Горячий ветер.

Вращающийся ветряк.

Этот пейзаж снова всплыл в его памяти из самых дальних уголков.

Ему захотелось заплакать.

Остров был так прекрасен.

Почему он никогда не замечал этого?

«Такой красивый. Такой прекрасный».

Это казалось очевидным, но он никогда не замечал.

Он был благословлён.

Он оглянулся.

Посмотрел вверх.

Он закружился.

Мир закружился.

Всё вращалось, как туманность, и собиралось в Такаки.

Он был в центре вселенной.

Они поженились в конце зимы, а сейчас был сезон цветения сакуры.

Их новая жизнь была идеальной даже с точки зрения самой Акари.

Они переехали в квартиру в Кичиджоджи. Она была довольно старой и тесной, но при этом вполне уютной. Небольшой размер давал дому и жильцам возможность сблизиться.

Правда, её муж часто морщился, вспоминая о выплатах по кредиту.

Несмотря на замужество, Акари продолжала работать. Она не видела причин бросать работу, которую любила.

— Я хочу услышать: «Что для тебя важнее — я или работа?» — шутила она. Он искренне рассмеялся и сказал, что с нетерпением ждёт этого вопроса. Конечно, Акари не собиралась заставлять его говорить что-то такое грустное и нудное. Он тоже не собирался, поэтому они и могли смеяться над этим.

Это радовало её.

Поскольку её муж ужасно умел готовить и стирать, Акари ничего не оставалось, как взять эти обязанности на себя. Он, конечно, умел нажимать кнопки на стиральной машине, но не умел складывать одежду.

Тем не менее он всегда старался сам гладить свои рубашки. Более того, у него это неплохо получалось. Похоже, это была одна из тех вещей, к которым некоторые парни были придирчивы. Акари этого не понимала.

Её муж взял на себя все обязанности по уборке и мытью посуды, чтобы уравновесить ситуацию. Очевидно, эти два занятия соответствовали его натуре и ничуть его не беспокоили. Находка для Акари.

«Я могу приготовить ужин и не беспокоиться о посуде. Это просто блаженство!»

Как бы то ни было, когда придёт время, она собиралась научить его хотя бы складывать одежду. Не помешает, если он также научится готовить простые гарниры и рисовую кашу.

Была суббота, и у Акари был выходной.

Её муж уехал утром по делам, которые требовали неотъемлемого внимания. Ему приходилось работать по выходным в период их медового месяца, но он любил свою работу и вышел за дверь в приподнятом настроении.

Акари тоже чувствовала себя довольно бодро, развешивая бельё на балконе для просушки.

Погода стояла прекрасная.

Дом сверкал чистотой благодаря стараниям мужа, поэтому настроение было особенно хорошим.

Акари наслаждалась жизнью, как на работе, так и дома.

Всё это было так приятно.

«Хм-м? Странно».

В этот момент в её груди зародилась какая-то мысль. Что-то заныло.

Как будто она забыла о важном обещании.

Может быть, она одолжила важную для кого-то вещь и не помнит об этом.

Стоя в бездействии на балконе, она разглядывала пейзаж.

Перед глазами заплясала какая-то мелочь.

Это был лепесток сакуры, пролетевший мимо. Она попыталась поймать его, но была слишком медлительна. Лепесток аккуратно выскользнул из её рук.

Возможно, именно лепесток и привлёк её.

Ей захотелось пойти посмотреть на цветущую сакуру.

Она направилась к парку «Ёёги».

Такаки устроился на новую работу.

Программирование было его единственным заработком. Он сосредоточился на этом единственном навыке, как работающий член общества. Однако он знал, что в этой области может добиться успеха практически везде.

Он попросил знакомых по старой работе в компании, чтобы они прислали какие-нибудь случайные задания, которые он мог бы выполнять самостоятельно теперь, когда уволится. Несмотря на рецессию и низкие ожидания Такаки, у них сразу же нашлось для него несколько проектов.

На одной из встреч один из них прямо сказал Такаки: «У тебя есть навыки, но я не знаю, каков твой характер». Они оба хорошо посмеялись над этим. Когда другой знакомый сделал прямое предложение попытаться нанять его, Такаки счёл, что у него нет другого выбора, кроме как вежливо отказаться.

Он переехал в двухкомнатную квартиру в Шибуе.

Купил высококлассную машину Apple и детали для сборки ПК с Windows, а также привёз широкий стол и кресло Aeron, чтобы превратить одну из комнат в офис. Он сделал заказ на визитки и начал работать программистом-фрилансером.

Новый образ жизни, когда он работал в своём собственном темпе, сам выбирал задания и просто следил за сроками, был удобным.

Иногда он получал неожиданные изменения в спецификациях, и необходимость выполнять их казалась ему абсурдной, но он научился принимать это как должное и не слишком беспокоиться (хотя иногда это всё же донимало его).

Он сам устанавливал время перерывов. Работал по ночам, когда ему хотелось.

Он был освобождён. Гравитация больше не становилась ни сильнее, ни слабее.

По какой-то прихоти, которую даже Такаки не мог понять, он начал пользоваться своей кухней. Каждый день он готовил себе три порции еды. Может же, когда захочет! Он заменил свой старый холодильник, потому что ему нужна была морозильная камера побольше.

Купил книжные полки и стеллаж для хранения и организовал свою комнату. Раньше он не хотел тратить время на подобные вещи.

Такаки проверил свой 24-дюймовый экран, убрал руки с клавиатуры и откинулся в кресле.

Он проработал всю ночь, и сейчас было десять утра.

Из открытого окна в комнату проникал лёгкий аромат весны.

Занавески колыхались.

Словно подхваченный тёплым весенним ветром, Такаки вышел на улицу.

По её мнению, это ноющее чувство появилось ещё до свадьбы. Она полагала, что это просто брачная хандра.

Но было ли это что-то ещё?

Где-то в глубине души она жалела, что вышла замуж?

Акари рассмеялась. «‎Нет».

Она пересела с линии «Инокашира» на «Одакю» в Шимокитазаве и вышла на «Ёёги-Уэхара». Дальше она пойдёт пешком.

Она была потрясена тем, что простое замужество могло вызвать у неё такое чувство удовлетворения.

Её быстрые шаги издавали лязгающие звуки.

Её кожа слегка нагрелась под лучами солнца, и она подумала, что может задремать ещё на ходу.

Она подошла к перекрёстку, который выглядел достаточно очаровательно, чтобы послужить местом для съёмок фильма или телевизионной драмы. Он был невероятно широким.

Вдоль дорожек стояли дома, а в садах, которые были слишком малы, чтобы назвать их таковыми, росли растения в горшках. В лучах весеннего солнца они сияли красивым ярко-зелёным цветом.

По другую сторону переезда виднелась роскошная зелень парка «Ёёги».

Прямо рядом с сигналом переезда стояло огромное дерево сакуры.

На нём ещё не проросло ни одного листочка.

Оно было в полном цвету.

Высокие ветви были окрашены в нежный светло-розовый цвет. Лепестки мягко отражали солнечный свет, отчего дерево светилось, как большой фонарь.

Лепестки опадали и, подхваченные ветром, танцевали над дорожками и переездом.

Акари ступила на него среди трепещущих лепестков.

Когда она прошла примерно треть пути, раздался предупреждающий сигнал. Судя по всему, шлагбаумы опустятся вскоре после того, как она закончит переход. Ей не нужно было ускорять шаг.

Это была поистине живописная сцена.

«Очень похоже на снег», — подумала Акари.

Тёплый воздух был приятен. Она чувствовала себя так спокойно, что сердце могло растаять. Она немного расслабилась.

Потом Акари прошла мимо кого-то.

Люди склонны думать, что я витаю в облаках, но на самом деле мои эмоции довольно сильно колеблются. Это очевидно, если я говорю серьёзно или нет. Когда я думаю о человеке, который мне нравится, или, когда он находится передо мной, я так сильно нервничаю, что почти теряю рассудок. Размышляя о самых разных вещах и корчась от боли, страдания, гнева, я пишу в уголке своего сердца много такого, чего никогда не смогла бы сказать. Но я становлюсь другой, когда остываю. Я спокойно занимаюсь своей работой и повседневной жизнью во всех её деталях. Какая-то часть меня относится к происходящему сдержанно и реалистично. Это как разница температур в пустыне. Я была бы совершенно нормальной, если бы могла их уравновесить.

Моя собственная сила удивляет меня, когда я включаю рубильник. Я обнаруживаю, что влюбляюсь с такой страстью. Иногда я удивляюсь, откуда берётся вся эта эмпатическая энергия.

Верно...

Это действительно важно и является ключом к жизни. Именно поэтому мне удалось выжить.

Смотреть на кого-то. Когда на тебя смотрят в ответ. Пытаться проникнуть в сердца друг друга. Пытаться понять кого-то. Жажда быть понятым.

Давным-давно, в один прекрасный момент, я открыла для себя этот замечательный опыт.

Жизнь — это не только солнечный свет и радуга. Иногда она похожа на рвоту кровью. Кажется, что боль выжимает всю жидкость из твоего тела. Но даже в те тяжёлые времена я всегда чувствовала себя защищённой. Даже когда меня горько предал человек, которому я доверяла, даже когда мне причинили гораздо более серьёзную боль, даже когда в школе всё стало настолько сложным, что мне приходилось прятаться в одиночестве во время обеда.

Я была защищена. Я продолжала получать эту силу. В глубине души, когда мне становилось совсем тяжело, я всегда чувствовала бесконечно благосклонное, таинственное присутствие, несущее на своих плечах половину моих тягот.

Это присутствие, по сути, всегда было со мной. Оно оставалось рядом со мной. За почтовым ящиком, когда я бросала на него быстрый взгляд, в окне переулка, на платформе — оно всегда было там, где находилось моё сердце.

Вот почему у меня всё было хорошо.

Я никогда не чувствовала себя одиноко.

Как только Такаки прошёл мимо женщины на него снизошло осознание.

Он всё понял. Это ошеломляющее осознание обрушилось на Такаки, как тонна кирпичей. И всё же он не мог воспроизвести своё понимание на сознательном уровне. Он получил ответы на все вопросы, но не мог выразить их словами.

Эмоции и воспоминания, которые он никогда не мог упорядочить, хаос, который он носил в себе, громко звенели, собирались, разъединялись, трансформировались и вставали на свои места.

Призрачный горизонт, над которым восходила двоичная звезда Такаки, сжался до одной точки, как множество песчинок, и рассыпался. Сверкающий порошок рассеялся, превратился в снег и собрался на оконной раме. Остановившийся поезд. Тёмный заснеженный пейзаж. Застывшее время. Время и пространство, застывшие, расширенные в другое измерение. Ракета превратилась в здание, здание — в строки кода, а строки кода кристаллизовались. Все его эмоции сгустились в прозрачный кристалл... который разлетелся на куски.

Получить выстрел в голову, не заметив этого, должно быть, то же самое.

Лепестки сакуры закружились.

Словно это были осколки его вырвавшихся эмоций.

Смятение.

Какая-то непонятная сила заставляла его.

Такаки просто продолжал идти.

Предупреждение всё ещё звучало.

Он знал, что если сейчас оглянуться, она тоже оглянётся.

Он уже миновал переезд. Шлагбаумы опустились за его спиной. Он остановился.

Иначе и быть не могло.

Он повернулся.

Женщина, стоявшая к нему спиной, медленно начала поворачиваться.

Наконец, её профиль...

В этот момент слева с грохотом пронёсся поезд линии «Одакю». Промчавшись мимо на бешеной скорости, он закрыл Такаки обзор. Серебристые вагоны с синими полосами текли по рельсам, как река, и отделяли его от прохожих, как стена.

Поезд был очень, очень длинным.

На другой стороне — женщина.

Поезд шёл целую вечность.

Это было похоже на стену шума. Он ничего не мог расслышать.

Скоро.

Скоро он пройдёт.

В тот момент, когда он думал, что поезд уже ушёл, справа пронёсся другой поезд, загородив ему обзор.

Он не мог видеть.

Не мог видеть её.

Ветер от мчащегося поезда обдувал его.

Он поставил одну ногу позади себя и, не задумываясь, слегка присел.

«Если бы это случилось несколько месяцев назад, я мог бы броситься вперёд и погибнуть».

Второй поезд прошёл мимо, оставив после себя эхо и слабый след.

Сигнал на переезде перестал звучать.

Шлагбаумы начали подниматься.

Густой весенний воздух, золотистые лучи солнца — лепестки, мягко танцующие над рельсами.

Розовое присутствие сакуры рядом с сигналом переезда.

В этом пейзаже... женщина исчезла.

Лепестки взметнул ветер.

Как ни странно, на его лице появилась улыбка.

Почему он почувствовал такое удовлетворение, когда она не обернулась?

Он мысленно задал ей вопрос.

«Что ты мне только что подарила?»

Хотя он лишь мельком видел её профиль, он мог сказать, что она симпатичная.

В ней что-то было. Да, аура счастья, удовлетворения, которое она испытывала, казалось, нахлынула на него, словно волна.

Хорошо.

Хороший настрой.

Приятно было видеть кого-то, кто казался счастливым. От этого стало так тепло на душе. Ему захотелось передать эту доброту.

Забавно, что он чувствовал себя сильным.

У него было ощущение, что он может взяться за что-то новое.

Такаки отвернулся от переезда и начал идти.

Тёплый воздух был приятен. Он чувствовал себя настолько расслабленным, что его сердце могло растаять.

Что же теперь делать?

Ничего не оставалось.

Может быть, ему стоит попробовать позвонить кому-нибудь?

Но кому?

Да кому угодно.

Пока он знал их номер, он мог с ними связаться. Он мог поговорить с кем угодно.

Он забыл свой телефон дома.

Может, здесь есть телефонная будка?

Он осмотрелся.

Точно.

Он может пойти куда угодно.

Такаки шагнул вперёд... и свернул за угол.

Дорогой Такаки.

Как поживаешь?

Я и представить не могла, когда мы договаривались о встрече, что сегодня пойдёт такой сильный снег. Даже поезда задерживаются. Поэтому я решила, дожидаясь тебя, написать это письмо.

Я сижу возле печки, здесь тепло. А в сумке у меня всегда есть почтовая бумага. Могу писать письма, когда только захочу. Потом я сама его тебе передам. Так что не объявляйся слишком рано: ты меня собьёшь. Не спеши. Езжай медленно.

Мы так давно не виделись до сегодняшнего дня. Целых одиннадцать месяцев. Признаться, я чуть-чуть волнуюсь. Что, если мы друг друга не заметим? Правда, в сравнении с Токио эта станция просто крошечная, и разминуться нам негде. Однако, как я ни пытаюсь представить тебя в школьной форме или в форме футбольной команды, ты выглядишь совершенно незнакомым человеком.

Итак, что же мне написать?

Ах да. Начну с благодарности. Опишу свои чувства, которые до сих пор не смогла до тебя донести.

Я считаю, мне крупно повезло: когда в четвёртом классе меня перевели в школу в Токио, рядом со мной оказался ты. Я рада, что мы стали друзьями. Без тебя мне бы там пришлось гораздо тяжелее.

Поэтому мне совершенно не хотелось переезжать на новое место и отдаляться от тебя. Я мечтала учиться с тобой в одной школе, вместе расти. Я так на это надеялась. Сейчас я здесь более-менее освоилась (так что особо не переживай), и всё же не проходит и дня, чтобы я не подумала: «С Такаки тут было бы куда лучше».

Мне ужасно грустно из-за того, что вскоре ты уедешь намного, намного дальше. Пусть сейчас ты в Токио, а я — в Точиги, я всегда помню: «Если что, Такаки рядом. Нам недолго встретиться, достаточно сесть на электричку». Но к югу от Кюшю — это уже слишком далеко.

Теперь я должна научиться жить самостоятельно. Хотя я не совсем уверена, что у меня получится. Но так надо. И мне, и тебе. Ты согласен?

И вот что ещё я обязана тебе сказать. Я рассчитываю передать это на словах, но на случай, если не получится, записываю на бумаге.

Я люблю тебя, Такаки. Уже не помню, как давно влюбилась. Это вышло само собой, и я не заметила когда. С первой нашей встречи ты был сильным и добрым. Ты всегда меня защищал.

Такаки, у тебя непременно всё будет хорошо. Я уверена: что бы у тебя ни приключилось, ты вырастешь замечательным, заботливым человеком. Как бы далеко ты ни уехал, я всегда буду тебя любить.

Пожалуйста, помни об этом.

Дорогая Акари.

Как поживаешь? Сейчас девять вечера, я сижу в своей комнате и пишу это письмо. За окном видны крошечные огоньки зданий. А что ты видишь сейчас из своего? Мне немного трудно представить.

Мне нужно делать домашнее задание по математике, но в последнее время я сильно халтурю. Никто из моих друзей в футбольном клубе не относится к домашнему заданию серьёзно, а мне не очень хочется его делать, когда я думаю о том, что скоро мне предстоит переезд.

Мы ведь встретимся через две недели, верно? Я рассчитываю передать тебе это письмо из рук в руки.

Я слышал, что остров на другой стороне Кюшю, куда я перееду, очень сельский, но на нём также есть пусковая площадка NASDA. Это единственная часть переезда, которая меня радует. Я расскажу о потрясающем запуске после того, как увижу его. На данный момент — это всё, чего мне действительно стоит ждать.

Честно говоря, я волнуюсь из-за переезда так далеко. Я просто хочу уже поскорее стать взрослым. Сейчас я чувствую себя застрявшим в странном возрасте. Я понимаю, что мне следовало приехать к тебе раньше. Не знаю, почему я этого не сделал. Я столько всего хотел тебе рассказать с тех пор, как перешёл в среднюю школу. Всё это время я скучал по тебе. Я люблю тебя, Акари.

Я пока плохо понимаю, что на деле означает «стать взрослым».

Но я хочу, чтобы мне не было за себя стыдно, если когда-нибудь в далёком будущем мы с тобой случайно где-нибудь встретимся.

Обещаю тебе, Акари: таким человеком я и стану.

Благодарности

Хочу поблагодарить Dazli (посетите его группу: vk.com/crazymangaproject) и Евгения Григорьевича за помощь в некоторых аспектах в переводе.

Благодарю Георгия, Олега, Михаила, Вадима, Наталью, Алексея и Александра за помощь с возникшей на работе странной ситуацией. Ваши советы мне были очень нужны, и я очень ценю вашу помощь и внимание, спасибо вам.

Наталья Владимировна П. является глубоко уважаемой мною персоной. Именно благодаря её появлению в моей жизни я смог найти силы закончить сей перевод и немного измениться сам (надеюсь в лучшую сторону). Данный перевод я хочу посветить именно ей, даже если она никогда его не прочтёт. Уверен она знает почему я это делаю.

И конечно же благодарю тех, кто прочёл данный перевод. Я знаю, что он не идеален, но я вкладывал в него всю душу и надеюсь он вам понравился.