Пролог. Изумрудные призраки в окне

Город Чанчжоу, постоялый двор “Сяо-мянь”.

Ночь семнадцатого дня шестого лунного месяца, третья ночная стража(1).(1) Третья ночная стража — время с 11 часов до 1 часа ночи.

Чэн Юньхэ, начальнику охранного отряда “Журавлиный клин”, было поручено доставить шестнадцать сундуков с драгоценностями. Он провёл в пути два спокойных дня. Однако стоило устроиться на ночлег, как его охватила тревога — заснул он быстро, но его сон резко прервался непонятно от чего.

В кромешной тьме комнаты царила тишина.

За окном… слышалось пение.

Время от времени раздавался неясный голос, как будто кто-то пел, и вроде бы пел старательно, но мелодия казалась странной… словно… у поющего был отрезан язык.

Он открыл глаза, посмотрел на окно напротив кровати.

В непроглядной тьме слабо мерцали размытые изумрудные точки, то дальше, то ближе — причём только за окном напротив его кровати.

Пение удалялось, уже нельзя было разобрать, что за жалобную песню пел тот человек с отрезанным языком…

Он практиковал боевые искусства уже 40 лет, и пусть его слух и зрение не были лучшими в цзянху(2), однако и худшими их не назовёшь. И… голос этот принадлежал не человеку.(2) Цзянху — дословно “реки и озера”, мир за пределами государственной власти.

Ветер свистел в щелях неплотно закрытого окна. Он уставился на мерцающие зелёные огоньки — и ему в голову впервые за всю жизнь пришло слово “призрак”.

Глава 1. Благой лотосовый терем.

Белое солнце в синем небе, мирные времена.Городок Пиншань — ничем не примечательное местечко, здесь нет ни редкостных сокровищ, ни прекрасных пейзажей, ни выдающихся деятелей. Как и во многих краях цзянху местные жители несколько скучноваты, земля даёт не слишком хороший урожай, река грязновата, а тем для разговоров после еды… настолько мало, что как только появляется хоть какая-то, все долго обсуждают её взахлёб — тем более, недавнее удивительное происшествие.

А случилось вот что: восемнадцатого числа шестого лунного месяца, когда жители высыпали из домов, чтобы подмести пороги, вдруг обнаружили на прекрасно знакомой им улице возникшее из ниоткуда двухэтажное здание. Дом был высоким, в нём совершенно точно могли жить люди — и жить весьма просторно. Он был построен полностью из дерева и украшен удивительно тонкой и изысканной резьбой, и даже слепой мог бы понять на ощупь — резьба изображала цветы лотоса и предвещающие счастье облака.

За пересудами пролетело полдня, когда благодаря чьему-то зоркому глазу, наконец разгадали внезапное появление здания: оказывается, оно изначально не имело фундамента и не стояло на земле… одним словом, дом привезли на телеге на улицу Пиншаня и установили там. Люди цокали языком от удивления, но не понимали, зачем кому-то под покровом ночи перетаскивать на улицу целый терем, неужели это будет храм Земли? Но говорят, храм Земли уже долгое время находится в упадке, и там не зажигают благовония…

Новость обсуждали три дня, пока не вернулся человек из охранного отряда — только завидел дом, как перепугался и заорал во всё горло: “Благой терем!” — а потом даже домой не зашёл, развернулся и убежал с безумными криками “Благой терем!”. Здание тут же посчитали домом с призраками, один взгляд на которое может свести с ума.

Прошло ещё семь дней, весь охранный отряд вернулся в Пиншань, и тогда люди узнали, что никакой это не дом с призраками.

Мало того, это было благое здание, чрезвычайно благое.

“Благой лотосовый терем” был домом лекаря.

Фамилия хозяина была Ли, а звали его Ляньхуа(1).(1) Ляньхуа — «цветок лотоса»

Что за человек был Ли Ляньхуа? Вообще-то в цзянху его никто не знал. Неизвестно было ни из какой он школы, ни его мастерство владения боевыми искусствами, ни возраст, неизвестно было даже красив он или уродлив — этот человек появился в цзянху шесть лет назад и совершил всего два поступка, которые сделали “Благой лотосовый терем” самой любопытной легендой.

Ли Ляньхуа совершил две вещи: во-первых, вернул к жизни получившего смертельное ранение в дуэли первого из сильнейших(2) по литературе Ши Вэньцзюэ по прозвищу “Учащийся до седин”, который был уже похоронен и покоился в земле несколько дней. Во-вторых, вернул к жизни упавшего со скалы, переломавшего все кости и разбившегося насмерть великого героя Хэлань Те, также пролежавшего в земле много дней.(2) Первый из сильнейших — победитель на столичных экзаменах, первый кандидат на высокую должность.

Только благодаря этим двум свершениям Ли Ляньхуа стал человеком, с которым в цзянху мечтают познакомиться и подружиться, а диковинный передвижной дом делал его ещё более обсуждаемой легендой.

Начальник “Журавлиного клина” во главе всего отряда, подстёгивая лошадей, прибыл в Пиншань, совершил омовение, воскурил фимиам, и через три дня с трепетом направился к дому, украшенному резьбой по наньму(3), поклониться в знак вежливости и вручить визитный листок: у начальника “Журавлиного клина” Чэн Юньхэ имелся серьёзный повод для встречи.(3)Наньму — китайский лавр.

Визитный листок пришлось бросать в щель между окном и рамой.

Весь охранный отряд в пятьдесят человек сопровождал Чэн Юньхэ, словно в тереме выносил приговоры сам Яньло-ван(4). Вскоре дом, в котором было так тихо, словно никто в нём и не жил, заскрипел. Весь отряд “журавлей” затаил дыхание, даже прохожие замерли в напряжении, с вытаращенными глазами ожидая, что же за чудище выйдет из дома.(4) Яньло-ван — в китайской мифологии владыка подземного мира.

Деревянные двери распахнулись, а не медленно приоткрылись, как ожидала собравшаяся толпа.

Двери хлопнули, взметнув облако пыли прямо в лицо Чэн Юньхэ, кто-то внутри ойкнул и извиняющимся тоном произнёс: “Надо бы прибраться, даже гостей не заметил, стыдно-то как…”

“Журавли”, с ног до головы в опилках и пыли, с изумлением наблюдали, как в дверях появился человек с веником, к которому прилип ярко-красный листок. Он был молод, не старше двадцати восьми лет, а если бы не серые залатанные одежды, то мог бы выглядеть ещё моложе, кожа его была белой, а черты лица — изящными, но красоту его нельзя было назвать несравненной, которую раз увидишь и не забудешь. В правой руке он держал веник, а в левой — совок, и с извиняющимся видом смотрел на всю толпу, собравшуюся перед дверьми.

Чэн Юньхэ негромко произнёс:

— Прошу господина Ли, Ли Ляньхуа, о встрече. У вашего покорного имеется серьёзное дело, которое следует обсудить.

Молодой человек в серых одеждах опустил веник.

— Я и есть Ли Ляньхуа.

У Чэн Юньхэ глаза полезли на лоб и отвисла челюсть, прохожие уже подумывали, не закинуть ли ему в рот три-пять яиц. Наконец он закрыл рот и закашлявшись выдавил:

— Премного наслышан о господине Ли… — Он не знал, как начать следующую фразу, поскольку изначально старательно написал всю речь на визитном листке — который ныне застрял в венике Ли Ляньхуа.

— Ах, как неловко… — сказал Ли Ляньхуа. — В моём скромном жилище столько мусора… — Он жестом пригласил Чэн Юньхэ зайти в дом и присесть.

Внутри “Благой лотосовый терем” и вправду был завален хламом: здесь валялись молоток, пила и топор, тряпки для пыли и веник, всё было покрыто опилками и слоем пыли, ещё стояло несколько сундуков неизвестно с чем, в передней был только один стол и один стул из бамбука, не дороже двадцати медяков. В душе Чэн Юньхэ зародились сомнения, но у “Благого лотосового терема” была такая репутация, а этот человек в серых одеждах сидел здесь, так что он не смел усомниться в его подлинности — оставалось только почтительно сесть напротив Ли Ляньхуа и от начала до конца поведать обо всех страшных происшествиях, с которыми он столкнулся полмесяца назад.

Та ночь, третья ночная стража, постоялый двор “Сяо-мянь”.

Когда Чэн Юньхэ проснулся посреди ночи и обнаружил, что за окном мерцают изумрудные тени, а снаружи доносится странное пение, в голове у него тотчас возникло слово “призрак”, но он сам же прыснул от смеха — проскитавшись по белу свету больше двадцати лет, в призраков он не верил. И тут из соседней комнаты, где остановился первый ученик, раздался истошный крик. Чэн Юньхэ испугался и поспешил туда. Его первый ученик Цуй Цзянькэ тоже увидел зелёные призрачные тени за окном, поднялся проверить товар, распахнул сундук с ненарушенной печатью, но оказалось, что товар пропал без следа — виденные во время перевозки сокровища словно обрели крылья и улетели. Но не это заставило Цуй Цзянькэ, доставлявшего грузы более десяти лет, закричать от ужаса, настолько небывалый вопль у него вырвался потому, что в сундуке не только не было товара — внутри лежал необработанный камень, весь покрытый кровавыми отпечатками пальцев.

Эти отпечатки выглядели, как будто кто-то спешил выбраться из запечатанного сундука, но не мог его открыть, однако внутри, очевидно, никого не было. Посреди ночи за окном парили зелёные призраки, слышались странные прерывистые звуки, да ещё в сундуке обнаружились кровавые отпечатки — тут и Цуй Цзянькэ, больше десятка лет бродившему по свету, немудрено закричать от страха. Чэн Юньхэ, дрожа от гнева, приказал подчинённым открыть сундуки. В десяти из шестнадцати действительно находились жемчуга и драгоценные камни, каждый — редкостной ценности, но шесть оказались пусты — в одном были кровавые отпечатки, в трёх — таблички для поминовения усопших, что же касается двух оставшихся — в одном лежал только бугристый камень, а в другом, ко всеобщему ужасу — мёртвое тело.

Тело принадлежало юной девушке в белых одеждах, чьё прелестное лицо перед смертью исказилось в гримасе ужаса.

При виде трупа лица Чэн Юньхэ и Цуй Цзянькэ исказил ещё больший ужас: девушку в белых одеждах в цзянху знали. Это была дочь градоначальника улиньского(5) Нефритового города — Юй Цюшуан, по прозвищу “Острый меч осеннего инея”. Градоначальник Нефритового города, Юй Мулань господствовал над юго-западным горным регионом, монополизировал добычу нефрита в горах Куньлуня, стал самым богатым человеком в Улине, и все в Поднебесной знали, что он души не чает в дочери. Как Юй Цюшуан могла оказаться мёртвой в сундуке, перевозимом никому не известным отрядом “Журавлиный клин”?(5)Улинь — сообщество, мир мастеров боевых искусств.

В других комнатах постоялого двора “Сяо-мянь” поднялся переполох, и в мгновение ока десятки людей вломились в комнату Цуй Цзянькэ, все перепуганные и бледные.

Чэн Юньхэ к этому времени догадался, что Юй Цюшуан тоже остановилась в “Сяо-мянь”. В то время, как сопровождавшие её шестьдесят воинов в испуге проснулись из-за изумрудных призрачных теней, близкая подруга Юй Цюшуан, Юнь Цзяо, вдруг заметила, что Юй Цюшуан исчезла без следа, её начали повсюду искать, а в итоге обнаружили мёртвой у Чэн Юньхэ в сундуке с товарами!

На протяжении полумесяца весь Улинь стоял на ушах, обсуждая “убийство с зелёными призраками за окном”. Юй Мулань был раздавлен горем по беспричинно погибшей обожаемой дочери и в гневе приказал покончить с собой почти всем воинам, кто сопровождал Юй Цюшуан в ту ночь, а также издал указ, чтобы изловить и убить весь “Журавлиный клин”. Чэн Юньхэ ничего не оставалось, как забрать из дома старых и малых, распустить отряд и спасаться бегством, как вдруг он услышал новость о “Благом лотосовом тереме”.

Ли Ляньхуа смог вернуть к жизни мертвецов — и Чэн Юньхэ вдруг пришло в голову: если Ли Ляньхуа сумеет оживить Юй Цюшуан, тогда и проблем не будет? Если полмесяца назад Чэн Юньхэ ни за что бы не поверил в воскрешение мёртвых, то сейчас был готов пойти на крайние меры, и раз уж довелось повстречать Ли Ляньхуа, то почему бы не попытаться? Если… слухи не врут, то всё сложится благополучно.

Но закончив рассказывать историю об убийстве и заоконных зелёных призраках, он так и не услышал от Ли Ляньхуа какого бы то ни было поразительного мнения — тот только сказал “а” и кивнул.

Допив чай, Чэн Юньхэ не нашёл причины, чтобы оставаться в доме, заваленном хламом, и сидеть напротив Ли Ляньхуа, на чьём лице было написано некоторое недоумение.

Чэн Юньхэ ушёл.

Со второго этажа “Благого лотосового терема” раздался спокойный голос:

— Прошло уже пять лет, а ты всё так же знаменит…

Ли Ляньхуа сидя на стуле продолжал пить чай, только снова издал неопределенное “а”.

— Мне и самому непонятно. — Человек медленно спустился со второго этажа — худой, кожа да кости, и очень бледный. Набери он двадцать цзиней(6), пожалуй, выглядел бы грациозным прекрасным юношей, но сейчас походил на умирающего от истощения — этот скелет, тем не менее, был облачён в ослепительно чистые и пышные белые одежды, на поясе у него висел очень изящный меч и яшмовые подвески, какие нравилось носить только избалованным отпрыскам благородных фамилий. — Как ещё находятся в мире люди, которые верят в воскрешение из мёртвых? Пять лет прошло, а никто так и не забыл о паре твоих неловких поступков…(6) 1 цзинь = 0.5 кг, т. е. 10 цзиней = 10 кг.

— Не все такие умные, как ты, — усмехнулся Ли Ляньхуа, встал, немного размялся, взял веник и продолжил мести.

— Ты не мог бы не подметать? — Спустившийся скелет вдруг широко распахнул глаза. — Старший сын благородной семьи Фан стоит прямо перед тобой, а ты спокойно подметаешь пол? Ты хоть понимаешь, что если бы этот Чэн Юньхэ знал, что я в доме, то пал бы передо мной на колени и молил, чтобы я убедил старика Юя не убивать его семью? Перед тобой привлекательный и элегантный человек, с блестящим положением в обществе, а ты подметаешь пол?

— Что поделать, — ответил Ли Ляньхуа. — Я уже давно не наводил порядок в доме, не подметал, тут слишком грязно, а в дождь протекает крыша.

Скелет в белых одеждах похлопал огромными глазами, а потом вдруг вздохнул.

— Приятель, ты не можешь ни сражаться, ни лечить больных, даже земледелием не способен заняться, как же, спустя столько лет, ты всё ещё настолько знаменит? Ну правда? Ума не приложу…

Этот скелет в белых одеждах был старшим сыном улиньского клана Фан — Фан Добином, по прозвищу “Печальный господин”. Он был знаком с Ли Ляньхуа уже целых шесть лет, и всё равно так до конца и не понимал, как прославился этот человек: Ши Вэньцзюэ, получив в поединке тяжелую рану, применил “черепашье дыхание”, чтобы притвориться бездыханным и исцелиться. Местные жители посчитали его мёртвым и похоронили. Ли Ляньхуа выкопал его, и, естественно, Ши Вэньцзюэ ожил. Что же касается Хэлань Те, этот негодник, когда ему не удалось жениться, разыграл целое представление с прыжком со скалы, прикинулся мёртвым, организовал собственные похороны, Ли Ляньхуа случайно проходил мимо и выкопал и его. А весь мир теперь удивляется, как Ли Ляньхуа мертвецов воскрешал! Но Фан Добина больше волновало, откуда он знал, что в земле лежит живой человек, которого нужно откопать?

— У меня ещё осталось немного серебра с прошлых времён. — Ли Ляньхуа старательно подмёл переднюю и собрал мусор в совок. — Нужно только тратить с умом, и жить можно.

Фан Добин закатил глаза.

— И сколько у тебя денег?

— Пятьдесят лянов, — улыбнулся Ли Ляньхуа, — по-моему, на всю жизнь хватит.

Фан Добин фыркнул.

— Кто бы мог подумать, что в Улине есть ещё такое отребье, как ты, кто планирует за всю жизнь потратить пятьдесят лянов — позор всего цзянху! Знай Чэн Юньхэ, что перед ним такой человек, посмотрел бы я, пришёл бы он к твоим дверям умолять тебя, того… ммм… кто не имеет ни малейших познаний во врачевании и настолько скуп, что живёт не в гостинице, а таскается повсюду с домом, даруя “чудесное исцеление” мертвецам! А он ещё думал, что из этого что-то выйдет! — Дважды закатив глаза, Фан Добин оглядел Ли Ляньхуа с ног до головы. — Однако, отправишься ли ты, негодник, поднимать для него мертвеца, я так и не понял.

Ли Ляньхуа сел на стул и принялся тщательно водить пальцами по соединениям скрипучего бамбукового столика, услышав эти слова, улыбнулся.

— Почему бы и нет? Я ведь всё равно не умею ни возделывать землю, ни продавать овощи, недостатка в деньгах не испытываю — если нечем заняться, разве не скучно жить?

— Если старик Юй поймёт, что ты шарлатан, и захочет истребить весь твой род, даже старший сын клана Фан не сможет тебя спасти, — ровным голосом сказал Фан Добин. — Если пойдёшь, проводы устраивать не буду.

Ли Ляньхуа три дня наводил порядок в “Благом лотосовом тереме”, затем, не зная, что поместится у него в котомке, написал подробное длинное письмо, в котором на время перепоручал терем в руки “Учащегося до седин” Ши Вэньцзюэ, и наконец отправился в путь.

Он собирался в Нефритовый город, осмотреть тело Юй Цюшуан.

Под предлогом оживления Юй Цюшуан Ли Ляньхуа с достоинством вошёл в Нефритовый город в горах Куньлуня, построенный на пустынной и неплодородной высокой горе, но внутри хранивший редкостные сокровища. Во всём Улине не наберётся и десятка человек, кому удалось побывать в нём, среди них Ли Ляньхуа был десятым, а девятым — цзунчжэн(1) Мин Чжу. Ли Ляньхуа — не имеющий себе равных искусный врачеватель, который прибыл оживить Юй Цюшуан, а цзунчжэн Мин Чжу был по статусу ещё выше — будущий муж Юй Цюшуан, внук нынешнего чэнсяна(2), да ещё и чиновник пятого ранга при императорском дворе, благовоспитанный с виду знатный молодой господин, в равной мере владеющий и мечом, и поэзий, словно парящий над миром — о таком женихе тайно мечтают все девушки.(1) Цзунчжэн — помощник начальника приказа по делам императорской родни.(2) Чэнсян — высшее должностное лицо в государстве, канцлер; было два чэнсяна — правой и левой руки императора.Цзунчжэн Мин Чжу прибыл на полмесяца раньше Ли Ляньхуа, на второй день после того, как с Юй Цюшуан случилась беда. Вот только Юй Мулань был так убит гибелью любимой дочери, что, когда её останки привезли домой, обезумел, вынудил шестьдесят воинов совершить самоубийство, поджёг дворец Нефритового города и до сих пор не пришёл в себя.— Ну что? — Этот заносчивый и элегантный господин в богатых одеждах теперь стоял позади Ли Ляньхуа, обеспокоенно глядя на него. Ли Ляньхуа склонился над телом Юй Цюшуан, лежащем в ледяном гробу, разглядывая его уже половину большого часа(3) и, вопреки ожиданиям, не двигался с места. Затем издал “а”, но цзунчжэн Мин Чжу не имел ни малейшего понятия, что он имеет в виду.(3)Шичэнь или большой час — 1/12 часть суток = 2 часа, соответственно половина = 1 час.— Господин Ли?— Это Юй Цюшуан? — спросил Ли Ляньхуа.

Цзунчжэн Мин Чжу замер.

— Когда градоначальник Юй поджёг дворец, к несчастью, Цюшуан пострадала…

Изначально хранившееся в ледяном гробу тело было до неузнаваемости изуродовано огнём и представляло собой страшное зрелище — сгорело оно не полностью, и оттого выглядело ещё ужаснее. Неграмотный простолюдин не поверил бы, что бессмертный небожитель сможет оживить её, не говоря уже о том, что Ли Ляньхуа небожителем не был.

— Это точно Юй Цюшуан? — снова спросил Ли Ляньхуа. Цзунчжэн Мин Чжу кивнул — хотя тело было страшно изуродовано, всё же можно было различить характерные черты Юй Цюшуан. Ли Ляньхуа вытащил из синей в мелкий цветочек котомки, которую носил с собой, маленький нож, и осторожно поднёс его к животу Юй Цюшуан. Цзунчжэн Мин Чжу ошеломлённо протянул руку.

— Господин Ли?

Правую руку Ли Ляньхуа, в которой он держал нож, схватил цзунчжэн Мин Чжу, но пальцем левой он успешно сделал разрез и вскрыл живот Юй Цюшуан — на всех десяти пальцах у него были длинные ногти, а тело Юй Цюшуан уже начало разлагаться, так что сделать разрез было нетрудно. Цзунчжэн Мин Чжу убрал руку, в душе он был потрясён — такая гладкая… Вдруг он увидел, как Ли Ляньхуа с помощью ножа что-то вытаскивает из живота Юй Цюшуан.

— Что это?

— Сгусток крови, — ответил Ли Ляньхуа.

Это был уже давно затвердевший сгусток крови; у цзунчжэна Мин Чжу дрогнуло сердце.

— Сгусток крови? — Любой, имеющий некоторые познания, понимал: кровь в желудке означает, что были повреждены внутренние органы. — Господин Ли, вы имеете в виду?..

Ли Ляньхуа слегка улыбнулся.

— Этот призрак избрал для убийства весьма странный способ. Он не высосал её кровь, не содрал кожу, чтобы изукрасить лицо, а повредил внутренности, так что она истекла кровью, но снаружи ничего не было видно.

Цзунчжэн Мин Чжу нахмурил брови.

— Так значит, Цюшуан убил не призрак, а человек?

— Могу лишь сказать, что она была мертва слишком долго, да ещё и обгорела, вернуть к жизни не выйдет, — невпопад ответил Ли Ляньхуа. Он говорил так спокойно и непринуждённо, будто и правда способен воскрешать из мёртвых, и единственная проблема — что Юй Цюшуан была убита слишком давно, и только.

Цзунчжэн Мин Чжу встряхнул рукавами из белоснежного шёлка с золотой нитью.

— Не понимаю, если Цюшуан действительно убил человек, то как он ударом разорвал ей внутренности? Ни в каких школах и кланах нет такого приёма, чтобы сильно ударить на пять цуней(4) ниже грудной клетки. Это не поддаётся объяснению!(4) 5 цуней — 16,7 см.

— А, — кивнул Ли Ляньхуа.

Цзунчжэн Мин Чжу снова замер — он всё так же не понимал, что под этим подразумевал Ли Ляньхуа. Помолчав, он сменил тему.

— В последнее время в Нефритовом городе по ночам происходят странные вещи…

— Я боюсь призраков… — пробормотал Ли Ляньхуа.

Цзунчжэн Мин Чжу чрезвычайно изумился: этот человек голыми руками провёл вскрытие, а призраков боится? Вслух же сказал:

— В таком случае, господин Ли, можете разделить со мной ночлег.

Ли Ляньхуа со смущением на лице охотно согласился, приговаривая: “Так неловко, так неловко…”

Ли Ляньхуа пообедал со всей семьёй Юй от мала до велика, за исключением Юй Муланя. Госпожа Юй, Юй Хунчжу, несколько удивила его: она потеряла дочь и не могла полагаться на впавшего в безумие мужа, но по-прежнему строго следила за делами, талантами намного превосходила других мужчин семьи Юй, и хотя ей было уже почти сорок лет, по-прежнему оставалась красавицей, подобной белоснежному цветку. Юй Хунчжу была единственной дочерью куньлуньской семьи в том поколении; чтобы было кому возжигать благовония, двадцать лет назад в семью приняли обедневшего учёного Пу Муланя, он взял фамилию жены. Хотя в Поднебесной он был известен как градоначальник, но в самом городе делами твёрдой рукой управляла Юй Хунчжу, необычайно выдающаяся женщина. Услышав, что Ли Ляньхуа прибыл воскресить её дочь, она явно не поверила, однако не стала его разоблачать, а предоставила выкручиваться самому.

Ночь. Комната в гостинице Нефритового города.

Цзунчжэн Мин Чжу разделил комнату с Ли Ляньхуа; лекарь спал на одной кровати, на другой безуспешно пытался заснуть Мин Чжу. Он никогда раньше не ночевал в одной комнате с другим человеком, и пусть у него была невеста, но он не имел с ней близости, тем более, сейчас в комнате находилась не прекрасная, словно цветок, Юй Цюшуан, а с виду обычный мужчина, чьё поведение казалось странными и заставляло хорошенько задуматься.

Ли Ляньхуа произвёл на цзунчжэна Мин Чжу впечатление человека начитанного, с головой погружённого в своё дело, несколько погрязшего в книгах и как будто не слишком смыслящего в жизни и людях; однако будь он на самом деле далёким от мира книжным червём, как заработал такую славу, что послужила пропуском в Нефритовый город? Надо сказать, цзунчжэн Мин Чжу неоднократно и с пристрастием рассмотрел ситуацию со всех сторон, но так и не смог придумать, зачем Ли Ляньхуа прикидываться дурачком, который хочет воскресить Юй Цюшуан из мёртвых, какая ему от этого выгода? Юй Цюшуан убили, повредив внутренние органы, а снаружи ни один волосок не упал с её головы — как Ли Ляньхуа это разглядел? Всевозможные сомнения никак не давали цзунчжэну Мин Чжу заснуть.

Вдруг — он распахнул глаза — за дверью вроде бы послышался странный шорох.

Не успел он решить, стоит ли встать и проверить, как обратил внимание, что за окном напротив появилось множество изумрудных точек, мелькающих то далеко, то близко, а вслед за этим с заднего двора послышались звуки необыкновенного пения.

От пения кровь стыла в жилах — это был женский голос, старательно выводящий протяжную мелодию… Как будто человек с отрезанным языком пел любовную песню — хоть она и была печальной, но живые не могли разобрать мотив…

Так это и есть те зелёные призраки, которых, говорят, многие видели в день смерти Цюшуан! В непроглядной темноте комнаты цзунчжэн Мин Чжу уставился на странные огоньки, по коже побежали мурашки. Он глубоко вдохнул, сосредоточенно вслушался — голос не принадлежал человеку. Он резко сел на кровати, вскочил на ноги, метнулся к окну и одной рукой распахнул его — светила яркая луна и редкие звёзды, слегка веяло прохладой — и ничего более.

— На окне.

Цзунчжэн Мин Чжу вздрогнул всем телом: его не испугали изумрудные призраки, но от голоса Ли Ляньхуа прошиб холодный пот. Он послушно закрыл окно; Ли Ляньхуа зажёг свечу, слез с кровати и медленно подошёл.

Свеча озарила окно, и призрачные изумрудные огоньки бесследно исчезли, словно испугавшись света. Ли Ляньхуа вытянул указательный палец правой руки и с силой провёл длинным ногтем по окну — послышался звук рвущейся бумаги, но просвета не показалось, зато из-под рваного края что-то выползло. Цзунчжэн Мин Чжу горько усмехнулся: на раму было приклеено два слоя бумаги, между которыми поместили светлячков без крыльев — когда наступала ночь, светлячки начинали мерцать. В темноте казалось, будто это призраки то ближе, то дальше, а в дневное время и в свете свечи они становились не видны, потому что солнце и свеча были ярче.

— Выходит, изумрудные призраки — всего лишь насекомые. — Он посмотрел на Ли Ляньхуа и не удержался от вопроса. — Как господин разгадал секрет окна?

Ли Ляньхуа слегка улыбнулся.

— Я боюсь призраков. Вы пытались расслышать человеческий голос, я же вслушивался в нечеловеческие звуки.

Цзунчжэн Мин Чжу уже не знал, верить ему или нет, и только горько усмехнулся. Ли Ляньхуа потряс окно.

— Чувствуете этот загадочный запах? Эти насекомые одурманены и смогут очнуться только в третью ночную стражу. В наружном слое бумаги прорезаны дыры, как только светлячки очнутся и найдут выход, “призраки” исчезнут.

Цзунчжэн Мин Чжу кивнул.

— В обстоятельствах смерти Цюшуан и правда много странного, и эти изумрудные огоньки — дело рук того, кто притворялся призраком.

Стоило ему договорить, как голос, поющий жуткую любовную песню, вдруг оборвался резким воплем ужаса — и наступила тишина. Цзунчжэн Мин Чжу вздрогнул, его красивое лицо мертвенно побелело.

— Как изумрудные призраки оказались в Нефритовом городе?.. Ну и ночка…

— А… — На этот раз цзунчжэн Мин Чжу, что это значило. Только Ли Ляньхуа продолжил: — Некоторые не верят в призраков, вот “призраки” и появились. — Затем он зевнул. — Я утомился, давайте спать.

Цзунчжэн Мин Чжу поверить не мог, что, разгадав секрет изумрудных призраков, он неожиданно заключит, что “утомился”, да ещё позовёт его “спать”. Прошло какое-то время — Ли Ляньхуа уже вернулся в постель и преспокойно заснул, Мин Чжу же утратил сон и в растерянности сидел на кровати напротив надрезанного окна — в голове у него всё перемешалось.

Если Цюшуан убил человек, как её тело оказалось у Чэн Юньхэ в сундуке? Чей хитроумный трюк изумрудные огоньки в окне? Кто сегодня ночью прикидывался призраком? Не потому ли этот некто забеспокоился, что прибыл Ли Ляньхуа? Всевозможные загадки слиплись в его голове комом, изысканный и элегантный господин в ясную лунную ночь был бледнее смерти, в глазах его застыло выражение замешательства и страха — и если бы вздыхающая по нему девушка увидела его сейчас, то была бы разочарована. Но на соседней с ним кровати совершенно безмятежно спал другой человек, который мало того что ничуть не вспотел, так ещё и сны, похоже, видел только счастливые.

На следующий день, очнувшись от смятения в мыслях, цзунчжэн Мин Чжу обнаружил, что Ли Ляньхуа в кровати уже нет, встал, умылся и вышел наружу. Вооружённый черпаком из тыквы-горлянки, лекарь с великим усердием поливал цветы в саду, время от времени касаясь нежных отростков цветов и трав, и кажется, пребывал в прекрасном расположении духа. За ним с различной степенью изумления наблюдали трое: Юй Хунчжу, Юнь Цзяо — близкая подруга Юй Цюшуан, и Чжоу Фу — домоправитель семьи Юй.

Юй Хунчжу была разгневана, в глазах Юнь Цзяо стояли слёзы, а на лице Чжоу Фу застыла тревога. Цзунчжэн Мин Чжу выяснил, что Ли Ляньхуа уже поведал всем причину смерти Юй Цюшуан. Юй Хунчжу была в ярости, её родную дочь убили, да ещё и злодей прикинулся призраком, чтобы заморочить ей голову! Да она разрубит этого негодяя на тысячу кусочков, не будь она Юй Хунчжу! Юнь Цзяо дрожала, вне себя от ужаса. Чжоу Фу колебался, но Ли Ляньхуа вежливо объяснил, почему Юй Цюшуан “по всей видимости, убил не призрак”, затем чрезвычайно серьёзно спросил его, где взять черпак, и с огромным воодушевлением отправился поливать цветы.

Цзунчжэн Мин Чжу скользнул взглядом по ограде из белого нефрита в половину человеческого роста, окаймлявшей сад резиденции Юй, посмотрел на силуэт Ли Ляньхуа, непринуждённо порхающего между клумб, постоял, повздыхал — за целую ночь размышлений он с огромным трудом вывел все сомнительные и необъяснимые моменты дела об изумрудных призраках. Таковых было семь: во-первых, почему злодей убил Юй Цюшуан, повредив внутренности? Во-вторых, почему Юй Цюшуан нашли в сундуке Чэн Юньхэ? В-третьих, кто приложил руку к изумрудным призракам? В-четвёртых, что за жуткая песня раздавалась за окном? В-пятых, как “призрак” добрался из постоялого двора “Сяо-мянь” в Нефритовый город? В-шестых, зачем убивать Юй Цюшуан, очаровательную и нежную юную девушку? В-седьмых, зачем ему притворяться призраком?

Из семи вопросов цзунчжэн Мин Чжу мог ответить лишь на два, а человек, от которого он ожидал получить больше разгадок, сейчас поливал цветы. Как раз когда он ещё сильнее запутался, Ли Ляньхуа внезапно обернулся с черпаком в руках и слегка улыбнулся.

— Солнце встало, градоначальник Юй, должно быть, тоже поднялся? — Он посмотрел на Юй Хунчжу и вежливо обратился к ней. — Хотя ничтожный Ли Ляньхуа не смог исцелить барышню Юй, быть может, я смогу хоть немного помочь градоначальнику, тогда мой визит будет не напрасным. Может ли госпожа Юй мне довериться?

Он спросил так, что даже из десяти тысяч не желавших пускать его человек больше половины не смогли бы отказать. Тем более, раз Ли Ляньхуа хотел осмотреть Юй Муланя, Юй Хунчжу ухватилась за возможность и тотчас закивала. Юнь Цзяо вытерла слёзы и прошептала:

— Простите, я вернусь в свою комнату отдохнуть.

— Не беспокойтесь, барышня Юнь.

Юй Хунчжу повела его в покои Юй Муланя. По дороге в глаза бросались блеск и богатство Нефритового города, над галереями резиденции мерцали и переливались жемчуг и яшма, это была невообразимая роскошь. С лёгкой улыбкой Ли Ляньхуа несколько раз серьёзно оглядел эти сокровища. Сделав несколько кругов, они добрались до спальни градоначальника.

Юй Мулань сидел в спальне, застыв как деревянная курица, уставившись в пустоту безжизненным взглядом, и никак не реагировал, что бы ни спрашивали.

— С той ночи, как устроил пожар, — сказала Юй Хунчжу, — он в таком состоянии. Не ест, не пьёт, не спит, не слышит, кто бы с ним ни говорил. — Она умолчала, что приходившие осмотреть его врачи признали Юй Муланя одержимым злым духом, а один послушал его пульс и внезапно сошёл с ума.

Ли Ляньхуа посмотрел в глаза Юй Муланя, нащупал в своей пёстрой синей котомке серебряную иглу и медленно приблизил к глазу Юй Муланя. Юй Хунчжу остолбенела, таких методов лечения она никогда не видела. Стоявший рядом с ней цзунчжэн Мин Чжу после случая с изумрудными огоньками уже знал, что Ли Ляньхуа не дурак, просто его слова и поступки часто сложны для понимания. Двое озадаченно переглянулись: перед тем, как игла Ли Ляньхуа приблизилась к правому глазу Юй Муланя, он хоть и не остановился, но помедлил, однако продолжил движение. Цзунчжэн Мин Чжу и Юй Хунчжу терпели и не останавливали его. Когда серебряная игла уже вот-вот бы воткнулась, Ли Ляньхуа замер, слегка сместил иглу, по-прежнему направленную в глаз Юй Муланя, но тот даже не моргнул — по-видимому, действительно помешался.

— Похоже, градоначальник Юй серьёзно болен. — Ли Ляньхуа тихонько вздохнул. Цзунчжэн Мин Чжу был с ним едва знаком, но ни за что бы не поверил, что этот человек ничего не смыслит в медицине. Услышав его вздох, цзунчжэн Мин Чжу и Юй Хунчжу нахмурили брови. — В саду госпожи Юй растут чудодейственные травы, исцеляющие безумие, нельзя ли вашему покорному собрать немного для градоначальника? — спокойно спросил Ли Ляньхуа.

— Как вам угодно, — кивнула Юй Хунчжу. В глубине души она удивилась: все цветы в саду она посадила собственными руками, но это были жасмин, пионы, магнолии и другие обычные цветы и травы, откуда среди них взяться “чудодейственным”? Неужели они обладают неизвестными ей лекарственными свойствами?

Ли Ляньхуа вышел из покоев, взобрался на ограждение из белого нефрита, огляделся по сторонам, слез с него, неторопливо прошёл к зданию неподалёку, на углу которого рос клочок зелёной травы, и сорвал пару листочков. Цзунчжэн Мин Чжу смотрел с возрастающим удивлением, не выдержал и открыл рот:

— Господин Ли, это же трава “разбитое сердце”… очень ядовитая…

Ли Ляньхуа вскинул бровь.

— Делу не повредит. — Он сунул ядовитую траву за пазуху и бросил взгляд на дом. — Кто живёт в этих покоях?

— Они пустуют, — ответила Юй Хунчжу. Ли Ляньхуа кивнул, обошёл клумбу с пионами, глянул на распустившиеся цветы и выдернул из-под пионов сорняк необычного вида. Юй Хунчжу и цзунчжэн Мин Чжу обменялись растерянными взглядами, наблюдая как Ли Ляньхуа сосредоточенно бродит по саду туда-сюда и собирает разные необычные сорняки. Из этих шести видов сорных трав, цзунчжэн Мин Чжу знал три: “разбитое сердце” было сильным ядом, ещё две — слабым ядом, а три другие были ему не знакомы. Собрав травы, Ли Ляньхуа вдруг издал негромкое “а”. Цзунчжэн Мин Чжу непроизвольно затрепетал.

— Что такое?

На дорожке, ведущей из сада в цветочную галерею, отчётливо виднелся влажный след — поливая утром цветы, Ли Ляньхуа намочил всё вокруг, и пока все были в покоях Юй Муланя, кто-то неизвестный вышел из сада, оставив этот отпечаток. Судя по следу, человек сделал только один шаг в сторону галереи. Ли Ляньхуа подобрал с земли камень, сделал рядом отметку, поднялся и отряхнул одежду. Цзунчжэн Мин Чжу поражённо уставился на этот след, затем поднял голову и посмотрел в сторону цветочной галереи.

— Кто?..

— Юнь Цзяо! — вдруг прошипела Юй Хунчжу.

— Откуда вы знаете? — удивлённо посмотрел на неё Ли Ляньхуа.

Юй Хунчжу холодно рассмеялась.

— С самой смерти Шуан-эр она не покидала города, всем говорила, что они были близки как сёстры, тьфу! А сама… пф! Она приехала вместе с Мин Чжу, и я уже неоднократно видела, как она прибегала ко всяческим уловкам, украдкой бросала на него взгляды.

— А, — снова произнёс Ли Ляньхуа и покачал головой.

Цзунчжэн Мин Чжу смутился.

— Тётушка, я не…

— Знаю, — перебила его Юй Хунчжу, — иначе бы вышвырнула тебя.

Цзунчжэн Мин Чжу смутился ещё сильнее. Ли Ляньхуа слегка улыбнулся, но не стал комментировать запутанные отношения между Юй Цюшуан, Юнь Цзяо и цзунчжэном Мин Чжу.

— Господин цзунчжэн, не могли бы вы помочь мне в одном деле?

— В каком? — спросил Мин Чжу. Ли Ляньхуа поманил его к себе и что-то прошептал на ухо.

— Откуда вы знаете? — удивился цзунчжэн Мин Чжу.

— Догадался, — улыбнулся Ли Ляньхуа и прошептал ему ещё несколько слов. Юй Хунчжу внимательно прислушалась — внутренняя сила Ли Ляньхуа была невелика, поэтому он не мог направить свой голос только в уши собеседнику — применив технику “небо внемлет”, она смогла разобрать несколько слов: “Огонь… иди… Юй Мулань… подлинный…”. Она была сбита с толку, неужели этот человек уже бывал в Нефритовом городе? Иначе как он мог знать ответы, только полив цветы и проверив глаза Юй Муланя с помощью серебряной иглы?

— Господин Ли, — никогда раньше её не волновал ответ так сильно. — Неужели вы уже выяснили правду обо всех трагических событиях моего Нефритового города?

Ли Ляньхуа издал своё “а”, на сей раз Юй Хунчжу уловила, что это значит — задумавшись о чём-то, он по привычке рассеянно вздыхал, и действительно, повернул голову к ней и рассеянно спросил:

— Прошу прощения, госпожа о чём-то спросила?

Какой помощи Ли Ляньхуа хотел от цзунчжэна Мин Чжу? Не успела Юй Хунчжу предположить, как Ли Ляньхуа вытащил из-за пазухи шесть сорных трав и вручил ей.

— Госпожа, осмелюсь утрудить вас измельчить эти травы, замочить в холодной воде, а через полдня, не заваривая, можно принимать лекарство, — чрезвычайно серьёзно сказал он. — Как только градоначальник Юй примет его, подействовать должно сразу.

Юй Хунчжу взяла “лекарственные травы”. Она уже думала, что видит насквозь этого странноватого учёного, но чем дольше смотрела на Ли Ляньхуа, тем больше сомневалась в своих суждениях. Когда он вручил ей эти шесть видов сорных трав, она, как и цзунчжэн Мин Чжу, уже была совершенно неспособна понять смысл слов и поступков этого человека, Ли Ляньхуа целиком и полностью оставался загадкой.

За полночь.

Цзунчжэн Мин Чжу уже отбыл по поручению. В отблесках пламени свечи Ли Ляньхуа приблизился к лежащим в ледяном гробу останкам Юй Цюшуан. Изначально Юй Хунчжу тоже хотела прийти, но обнаружила, что ей нужно уладить кое-какие дела, и теперь только он при свете свечи разглядывал наполовину сгоревшее, наполовину истлевшее тело.

— Эх, — Ли Ляньхуа со свечой в руке долго смотрел на неё, вздохнул и покачал головой: такая юная и красивая девушка — и такой конец! И пусть он видел трупы и в куда более ужасающем состоянии, но испытывал особое отвращение к этому убийце. В дверях комнаты Юй Цюшуан, охраняя его, дежурили стражники Нефритового города. Ли Ляньхуа достал из своей синей котомки маленький нож и раздвинул разрез на животе Юй Цюшуан. Вчера он вытащил оттуда сгусток крови и обнаружил повреждение внутренних органов, кто знает, что ещё он думает найти сегодня ночью.

За окном была кромешная тьма, ночью небо затянули облака, не было видно ни луны, ни звёзд. Ли Ляньхуа, не находя себе места от скуки, перебирал останки Юй Цюшуан, легонько постукивая ножичком по всему телу — в лекарском искусстве он ничего не смыслил и мог лишь вскрыть тело и проверить, нет ли чего внутри, но не умел осматривать раны и, тем более, смертельные. Непрестанное постукивание ножичка по застывшему трупу производило жуткие звуки, на лице Ли Ляньхуа играла лёгкая улыбка, как будто он обнаружил что-то интересное.

Стражники спокойно стояли в дверях, как вдруг взволнованно зашевелились — в кромешной ночной тьме снова послышалось… то безъязыкое пение.

Звук доносился из-за большого дерева, но человеческого силуэта за ним не виднелось, а после пары строк песня затихла. Стражники обменялись растерянными взглядами, оба пошли проверить — двор был пуст, ни души. Тогда они перепрыгнули через стену и побежали искать в разных направлениях. Ли Ляньхуа со свечой в руках улыбнулся: стражники Нефритового города не зря славятся своей выучкой. Теперь вокруг никого не было, только ночь и тишина.

— Подходящая ночка для призраков, чтобы отведать человечины… — пробормотал он и зевнул. — Ускользну-ка я лучше в комнату, а то страшновато…

Вдруг за спиной повеяло холодом, в дверях неожиданно возник высокий силуэт с растрёпанными волосами, у него как будто не было головы — на её месте были лишь пучки волос. От сквозняка рукава Ли Ляньхуа заколыхались.

— Жуть-то какая… — забормотал он, осторожно убрал ножик в котомку, и даже не обернувшись, неторопливо вышел в заднюю дверь.

Стоящего в дверях призрака он не увидел.

Длинноволосый призрак застыл на месте… на короткий миг показалось, что он весь затрясся от гнева, а затем бесшумно последовал за Ли Ляньхуа и беззвучно вошёл в комнату цзунчжэна Мин Чжу.

Ли Ляньхуа зажёг свечу, плотно закрыл двери и окна, подумал, ещё и запер на замок — похоже, и правда боялся призраков. Затем он выдохнул, спокойно задул свечу, забрался на кровать, плотно укутался в одеяло и задремал.

Половину большого часа спустя длинноволосый призрак слетел с потолка — он проник в комнату вместе с Ли Ляньхуа и сразу зацепился за балку; пока Ли Ляньхуа неторопливо зажигал свечу и закрывал окна и двери, у него было достаточно времени, чтобы спрятаться. Он бесшумно подошёл к кровати Ли Ляньхуа, плавно занёс над закутанным в одеяло человеком что-то маленькое, острое и сверкающее холодным блеском — и начал медленно опускать.

— Барышня Юнь, — вдруг послышался из-под одеяла голос, да ещё и совершенно без тени испуга, заставив длинноволосого призрака вздрогнуть. — Господин цзунчжэн сегодня здесь не ночует.

Длинноволосый безголовый призрак отступил на пару шагов, резко опустил руку, и острый предмет с холодным блеском воткнулся в доску кровати, призрак дёрнул рукой, комнату озарила вспышка — предмет оказался кинжалом. Клинок с шелестом вышел из ножен — они остались зажаты в досках кровати — и устремился к шее Ли Ляньхуа! Все движения были быстрыми и ловкими — явно не новичок. Длинноволосый призрак вот-вот перерезал бы горло беспомощно лежащему Ли Ляньхуа, но вдруг одеяло слегка приподнялось, по запястью руки, сжимающей кинжал, бесцеремонно стукнули, и, пролетев три чи(1) по диагонали, кинжал со звоном воткнулся в дверь.(1) Чи — мера длины, равная 1/3 метра, т. е. 3 чи — примерно 1 метр.

Призрак ахнул от неожиданности, и неосторожное восклицание выдало в нём женщину.

— Барышня Юнь, — начал Ли Ляньхуа, как будто с некоторой безысходностью, — будьте добры, понежнее. — Непонятно почему, он не вылезал из-под толстого одеяла, а так и разговаривал из своего кокона. — Господин цзунчжэн сегодня здесь не ночует, и мне хотелось бы кое-что обсудить с вами.

Длинноволосый призрак опустил голову и бросился к дверям, намереваясь сбежать, но они были заперты на золотой замок, открыть который можно было только ключом. Он вдруг развернулся, выдернул из дверей кинжал и со страхом уставился на Ли Ляньхуа, нелепый холмик на кровати. Как ни странно, этой ночью призрак попался в ловушку человека.

— Барышня Юнь сегодня наверняка наряжена не по душе, так что я не буду на вас смотреть.

Призрак замер, словно вздрогнул всем телом, а потом резко собрал растрёпанные волосы и скинул верхнюю одежду.

— Вы… можете опустить одеяло, — холодно сказала она, брови были всё ещё приподняты от испуга, а голос немного дрожал.

Ли Ляньхуа неторопливо откинул одеяло. Юнь Цзяо вдруг почудилось… это лицо… нет, это приятное лицо ну никак не могло вызывать ужас, но ей показалось… что она как будто его где-то видела… поэтому не могла долго бояться. Увидев Ли Ляньхуа, она расслабилась, прислонилась к двери, и вдруг ни с того ни с сего по её щекам потекли слёзы.

В тишине комнаты, непонятно почему, ещё до того, как лекарь успел открыть рот, Юнь Цзяо с дрожью в голосе сказала:

— Это не я…

— Знаю, — улыбнулся Ли Ляньхуа.

Её тело обмякло, она сползла по двери в сидячее положение.

— Вы… откуда вам знать…

— Барышне Юй ударили в живот, повредив внутренности, однако кости не сломаны, должно быть, это был удар “рассекающей ладонью”. Барышня Юнь неплохо владеет боевыми искусствами, но не обладает такой внутренней силой. — Ли Ляньхуа улыбался, как будто болтал о приятных пустяках. — Юй Цюшуан убили, конечно, не вы, однако… — Он помолчал и медленно проговорил: — Уверен, что барышне Юнь известно, как умерла Юй Цюшуан.

Юнь Цзяо побледнела и не проронила ни слова.

— Об этом я и хотел поговорить с барышней Юнь, — улыбнулся Ли Ляньхуа, — не могли бы вы рассказать мне, как она всё-таки умерла?

Юнь Цзяо покачала головой, решительно отказываясь.

— Барышня Юнь… это очень важно.

— Сегодня ночью я всего-навсего надела мужскую одежду, с чего вы взяли, что я знаю? Шуан-эр… её убил призрак, в постоялом дворе “Сяо-мянь”… Причём здесь я? — Грудь Юнь Цзяо вздымалась и опускалась, испуг от того, что Ли Ляньхуа позвал её по имени, начал отступать, и она вдруг принялась упорствовать. — Это не человек убийца… не человек… и тем более, не я…

— Вот как? — Ли Ляньхуа вздохнул. — Ещё с тех пор, как Чэн Юньхэ рассказал мне об убийстве с изумрудными призраками в окне, я понял, что барышня Юнь имеет отношение к этому делу. Вчера увидел здесь призрачные тени, услышал призрачную песню — и ещё больше уверился в этом.

— Что за вздор! — Юнь Цзяо побледнела. — Вы просто наслушались нелепых обвинений госпожи, она меня сразу невзлюбила…

Ли Ляньхуа посмотрел на неё, повторно вздохнул.

— Барышня Юнь, вы забыли? Из всех, кто был в “Сяо-мянь” и Нефритовом городе, Чэн Юньхэ сбежал в цзянху, поскольку градоначальник Юй приказал догнать и убить, не оставив ни кур ни собак, сопровождавших её стражников довёл до самоубийства, единственная, кому “позволили” жить, это вы. — Он медленно поднял взгляд и посмотрел ей в глаза. — Изумрудные призраки появились в постоялом дворе и в Нефритовом городе, и вы тоже были в этих двух местах.

— И что с того? — Юнь Цзяо добела сжала губы. — Это призраки… они всё могут, я не убивала её.

Глядя на неё, он усмехнулся, как будто снисходительно терпел её упрямство.

— Призраки не могут лгать людям.

Она тотчас смертельно побелела.

— Лгать… людям…

— В истории с этими призраками самое странное — это то, как тело Юй Цюшуан внезапно оказалось в сундуке Чэн Юньхэ. “Журавлиный клин” хоть и не мастера высочайшего уровня, но в цзянху известны и пользуются доверием и уважением, — ласково объяснил Ли Ляньхуа. — Чэн Юньхэ не из тех, кто будет лгать, раз он сказал, что к сундуку никто не притрагивался, значит, так и было — он был нагружен драгоценностями. Тело Юй Цюшуан внезапно очутилось в сундуке, к которому никто не прикасался — звучит как нечто необъяснимое, но по сути всё просто. — Он улыбнулся Юнь Цзяо. — Нужно только немного подумать, и поймёшь, как Юй Цюшуан оказалась в сундуке.

Лицо Юнь Цзяо стало мертвенно-бледным, её упорство мало помалу слабело.

— Как?

— Чэн Юньхэ — честный человек, но это не значит, что все люди честные. — Ли Ляньхуа всё так же спокойно и весело улыбался. — Чэн Юньхэ не мог солгать, а барышня Юнь — могла, если подумать — ничего странного.

Она закрыла рот и молча слушала, как Ли Ляньхуа продолжал.

— Люди из “Журавлиного клина” не знали, что той ночью Юй Цюшуан тоже остановилась в “Сяо-мянь”, а когда они увидели её, она была уже мертва, так? — Юнь Цзяо замерла и кивнула. — Воины, которые сопровождали Юй Цюшуан той ночью, после возвращения в Нефритовый город все умерли, верно? — снова спросил Ли Ляньхуа. Юнь Цзяо кивнула. — Таким образом, Чэн Юньхэ было неизвестно, что случилось с Юй Цюшуан той ночью, воины Нефритового города славятся своей выучкой, а Юй Цюшуан вдруг умерла — они не могли рассказать обо всём постороннему человеку. Судя по тому, что тело Юй Цюшуан вернулось в Куньлунь за полмесяца, они явно ехали и днём и ночью, не останавливаясь… К сожалению, все умерли по возвращению в город, потому что градоначальник сошёл с ума, — медленно сказал он. — Следовательно… никто в цзянху не слышал о том, жива или мертва была Юй Цюшуан до той ночи — Чэн Юньхэ узнал об этом только со слов её лучшей подруги, вас, барышня Юнь… В свидетелях остались только вы — но что, если барышня Юнь лжёт? — Он посмотрел Юнь Цзяо в глаза. — Кто тем вечером знал, была ли жива Юй Цюшуан?

Юнь Цзяо не ответила, она как будто уже была не в себе.

— Если вы солгали — а это очевидно — Юй Цюшуан с самого начала находилась в сундуке Чэн Юньхэ. — Ли Ляньхуа говорил мягко, без капли ожесточения. — Поскольку сундук не подменили и никто к нему не прикасался, это был тот же самый сундук, просто той ночью в нём обнаружили труп, только и всего, ничего удивительного.

— А если я не лгала? — прошептала она.

— Тогда в мире правда есть призраки, — ответил он. — Я их боюсь, поэтому не верю.

— Она… не могла оказаться в сундуке Чэн Юньхэ, она же его не знала… — беспомощно проговорила Юнь Цзяо.

— Однако её передали Чэн Юньхэ в одном из шестнадцати сундуков, — сказал Ли Ляньхуа. — Начальник отряда выехал из Нефритового города, ничего удивительного, что Юй Цюшуан оказалась в сундуке.

— Откуда вы знаете, что охранник выехал из Нефритового города? — вдруг выкрикнула она с выражением крайнего испуга на лице — если всё остальное им сказанное можно было объяснить умозаключениями и предположениями, то как он на пустом месте догадался об этом?

Её восклицание только подтвердило, что начальник отряда выехал из Нефритового города. Ли Ляньхуа улыбнулся.

— В горах Куньлуня добывают белый нефрит, среди камней на горе много щебня, в котором попадаются нефритовые жилы. Нефритовый город построен над карьером, рядом с ледником, камни здесь отличаются от других мест. Камни, погруженные в сундуки, и камни в саду градоначальника Юя совершенно одинаковые. Из шестнадцати сундуков в десяти были золото и драгоценности, если их везли не в Нефритовый город, неужели самому императору?

— Тогда… — она сжала дрожащие побелевшие губы.

— Нефритовый город владеет несметными богатствами, даже слишком несметными. — Ли Ляньхуа ласково посмотрел на неё. — Десять сундуков с драгоценностями — чересчур много даже для богатого высокопоставленного чиновника. Не знаю, кто заказал доставку, но это и не важно, — медленно проговорил он, — важно, что… товар выехал из Нефритового города, а здесь не могли не знать, что вы солгали о Юй Цюшуан, что же до появившихся вместе с вами изумрудных призраков… этих светлячков… Барышня Юнь, призракам не нужно притворяться блуждающими огоньками, они ведь и так призраки.

Она опустила голову, посмотрела на свои чёрные одежды и рассыпавшиеся по полу волосы, и из её глаз снова полились слёзы.

— Юй Цюшуан убили не вы, так кого же вы покрываете, ради кого морочите людям головы? — Ли Ляньхуа улыбнулся. — Вообще-то достаточно только понять, что Юй Цюшуан не обязательно умерла на постоялом дворе “Сяо-мянь”, и легко можно догадаться, кого вы покрываете, но я надеюсь, что барышня Юнь не станет брать на себя чужую вину.

Юнь Цзяо медленно опустила голову.

— Раз вы такой умный и всё разгадали… ну, идите, ловите убийцу.

Ли Ляньхуа покачал головой.

— После смерти Юй Цюшуан весь розыгрыш с призраками устроила барышня Юнь, верно? Включая сегодняшнюю попытку убить Ли Ляньхуа, это только ваших рук дело. Человек, которого вы защищаете, и не собирался рисковать вместе с вами, понимаете?

Взгляд и голос Ли Ляньхуа были мягкими, он вёл себя сдержанно и миролюбиво, не желая давить на неё. Юнь Цзяо в растерянности смотрела на него, ей всё казалось, что Ли Ляньхуа ей знаком, как будто она уже где-то встречала его… но как она могла его встретить? Или же просто встречала кого-то, кто говорил в такой же спокойной и уверенной манере, что рядом с ним она не испытывала слишком большого страха?

— Вы… я как будто где-то видела вас… — пробормотала она. — Понимаю ли я? Понимаю ли я? Конечно, понимаю… но я… я…

— Хотите умереть вместо него? — спросил Ли Ляньхуа.

Она разразилась слезами.

— Не знаю, быть может.

Ли Ляньхуа уставился на неё, смотрел долгое время, а потом пробормотал:

— Сокровища Нефритового города и впрямь приносят беды… Как я устал. — Он вдруг накрылся одеялом с головой. — Уже поздно, барышня, вы тоже возвращайтесь к себе.

Юнь Цзяо была поражена: он запер её в комнате, так долго разговаривал, раскрыл её притворство, но не передал её в руки Юй Хунчжу, а теперь выпроваживает? Через некоторое время её страх рассеялся, она расслабилась, хотя и чувствовала себя неловко.

— Но двери… заперты.

— А… заперты, но не закрыты, — послышалось из-под одеяла.

Не закрыты? Она поражённо уставилась на запертые двери — золотой замок был в полном порядке, но три задвижки не были вставлены в отверстия в другой створке двери, она была просто приоткрыта. Она не знала, то ли бояться и злиться, то ли смеяться и плакать, растерянно толкнула дверь и вышла деревянной походкой.

С ночи “явления призрака” прошло почти восемь дней, с тех пор призрачные огоньки больше не появлялись и никто не слышал жуткого пения. Хотя Юнь Цзяо свободно вышла из комнаты цзунчжэна Мин Чжу, но очень скоро стража Нефритового города обнаружила её в странной одежде и подозрительно помутнённом состоянии сознания, и Юй Хунчжу приказала её запереть. Юнь Цзяо подвергли жестоким пыткам, но она ничего не говорила, к величайшему сожалению Ли Ляньхуа.

Юй Муланя уже восьмой день поили настойкой Ли Ляньхуа из шести сорных трав, однако улучшений не было, он по-прежнему сидел как деревянная курица, не замечая прислуги. Ещё когда Ли Ляньхуа собирал эти сорняки, Юй Хунчжу смутно подозревала, что никакое это не чудодейственное лекарство, но он сказал продолжать, и она всё так же каждый день настаивала травы и приносила чашку мужу.

Какой чудодейственный эффект должен произвести отвар из этих шести сорняков? Не только Юй Хунчжу, все в Нефритовом городе выражали сомнения, но на девятый день Юй Мулань неожиданно пришёл в себя.

Утром девятого дня двери комнаты Юй Муланя открылись. Этот больной, ещё вчера без проблеска жизни в глазах, сегодня утром распахнул двери и вышел в фиолетовых одеждах, полный сил и светлый лицом. Когда у человека махом проясняется сознание, он резко отличается от того, каким был в больном состоянии — теперь Юй Мулань казался высоким и стройным учёным средних лет с изящными манерами, прямым носом и глазами как зимние звёзды.

Всё, что происходило после того, как он обезумел, было для него покрыто мраком: он не знал, что поджёг город, не знал, что приказал сопровождавшим барышню шестидесяти воинам покончить с собой — услышав об этом, очень горевал и пролил немало слёз над могилами покойных, без конца мучаясь угрызениями совести. Юй Хунчжу про себя вздохнула, не смея позволить ему увидеть, в каком ужасном состоянии тело Юй Цюшуан, и только уговаривала его набираться сил и заботиться о своём здоровье. Но когда Ли Ляньхуа прибежал проверить самочувствие больного, то лишь пробормотал: почему снадобье подействовало только на девятый день? Очень странно, непостижимо!

После завтрака.

— Госпожа моя, ты схватила Юнь Цзяо, но так и не выяснила, кто на самом деле приказал ей рядиться призраком и морочить людям головы в Нефритовом городе? — Услышав о пленении Юнь Цзяо, Юй Мулань чрезвычайно удивился. — Неужто всевозможные странности, происходившие в городе, это лишь её проказы? Они с Шуан-эр были хорошими подругами, как же дошло до такого?

— Она, как и Шуан-эр, безумно влюбилась в Мин Чжу. Будь наша девочка жива, как бы Юнь Цзяо смогла завоевать его сердце? — холодно произнесла Юй Хунчжу. — В смерти Шуан-эр точно виновна эта мерзавка, одетая призраком. Убила мою дочь, да ещё посмела пугать людей, и всё это в Нефритовом городе! Совсем страх потеряла!

— Убила Шуан-эр? — вскрикнул Юй Мулань.

— Она посреди ночи проникла в комнату господина Ли в обличье призрака, на выходе её схватила стража, какие тут могут быть сомнения? — зло усмехнулась Юй Хунчжу. — Поверить не могу, что эта дрянная девчонка посмела совершить такое злодеяние семье Юй, если не сожгу её, как сгорела Шуан-эр, я буду недостойна называться матерью!

В глазах Юй Муланя разгорелась ненависть.

— Госпожа моя, расправимся с ней сегодня же в полдень, чтобы отомстить за Шуан-эр!

Юй Хунчжу кивнула.

— Я уверена, никто ей не указывал, всё это призрачное представление — только её рук дело, а той ночью она ещё и замыслила убить господина Ли, хорошо, что он сумел защититься и прогнать её.

Только супруги Юй решили, что Юнь Цзяо бесспорно виновна в убийстве Юй Цюшуан, как в дверях мелькнул силуэт, и в комнату ворвался одетый в белое воин.

— Градоначальник, госпожа, разрешите доложить.

— В чём дело? — недовольно спросила Юй Хунчжу.

— Господин цзунчжэн вернулся, — сказал стражник в белом.

— Разве это важная новость? — Юй Мулань тоже рассердился: с тех пор, как цзунчжэн Мин Чжу и Юй Цюшуан заключили брачный контракт, он постоянно жил в Нефритовом городе и не считался гостем. Что важного в том, что “господин цзунчжэн вернулся”? Разве это повод мешать его беседе с женой?

— Да нет же, градоначальник, госпожа, господина цзунчжэна заковал в кандалы и взял под стражу Неподкупный Бу! — взволнованно сказал обычно хладнокровный стражник. — И ещё, Неподкупный Хуа… тоже здесь…

Юй Хунчжу и Юй Мулань вздрогнули всем телом, обменялись растерянными взглядами, не в силах скрыть страха.

— Как…

При императорском дворе есть два чиновника, входящие в приказ Далисы*, которые от имени императора расследуют убийства в Поднебесной, один именовался Неподкупный Бу, Бу Чэнхай, а другой — Неподкупный Хуа — Хуа Жусюэ. Эти двое арестовали одиннадцать родичей императора, девять из них казнили, а двоих отправили в ссылку, их боялись и при дворе, и в народе.

Приказ Далисы — верховный суд

Неподкупные под конвоем привели в город цзунчжэна Мин Чжу, разве это не потрясёт и двор, и народ, и весь мир цзянху? Юй Хунчжу и Юй Мулань оба хлопнули по столу, вскочили на ноги и подобно летящим ласточкам устремились в тронный зал Нефритового города.

В тронном зале, по-прежнему сияющем золотыми стенами, стоял мертвенно-бледный цзунчжэн Мин Чжу с заблокированными меридианами. Позади него — два человека, один рослый и крупный, другой — худой и маленький. Оба были одеты как чиновники, только одному одежда была маловата, а другому — великовата, платья и головные уборы смотрелись на них нелепо, но именно так их и узнавали с первого взгляда: это были “двое Неподкупных Бу и Хуа”, Бу Чэнхай и Хуа Жусюэ. Увидев, как Юй Хунчжу и Юй Мулань упали на колени, Хуа Жусюэ, худой и невысокий, очень смуглый, с глазами-щёлками и крысиным носиком, холодно спросил:

— Вы донесли, что этот человек совершил убийство?

Супруги Юй в очередной раз изумились, Юй Хунчжу пришла в смятение.

— Это же цзунчжэн из императорского двора, внук чэнсяна. Господа, вы того человека схватили?

Юй Мулань однако воскликнул:

— Мин Чжу! Неужели это ты убил Шуан-эр?

Хуа Жусюэ нахмурился, Бу Чэнхай тоже остолбенел, вытащил из-за пазухи записку.

— Неужто не вы доложили, что этот человек убил Юй Цюшуан, и просили, чтобы мы привлекли его к ответу? Так это правда или нет, что в конце концов происходит?

— Нет, мой муж совсем не это имел в виду, — сказала Юй Хунчжу. — Он был женихом нашей Шуан-эр, как он мог убить её? Кто же нагородил этот отвратительный вздор…

— Наверняка этот подлец вступил в сговор с Юнь Цзяо, чтобы убить мою Шуан-эр, — резко сказал Юй Мулань. — Юнь Цзяо не слишком сильна в боевых искусствах, она бы не смогла совершить убийство, но сговорившись с Мин Чжу и под его руководством…

Хуа Жусюэ и Бу Чэнхай снова переглянулись: странное дело выходит. Они уже много лет патрулировали Поднебесную. Этот цзунчжэн Мин Чжу принёс письмо прямо в их временное пристанище — терем Летящих гусей. Когда распечатали письмо, в нём была только одна строчка: “Скорее схватите гонца, этот человек виновен в убийстве Юй Цюшуан, чтобы раскрыть дело полностью, прошу вас приехать в Нефритовый город”. Они долго думали, но всё-таки схватили его и привезли сюда. Вопреки ожиданиям, по приезду оказалось, что жена градоначальника считает цзунчжэна Мин Чжу невиновным, а сам градоначальник упорно твердит, что он вступил в сговор с кем-то ещё — это было весьма необычно. Бу Чэнхай и Хуа Жусюэ слышали об изумрудных призраках, но запутанность этого дела превзошла их ожидания.

— А ты кто такой? — Пока супруги Юй выясняли разногласия, взгляд Бу Чэнхая упал на молодого человека, который сидел и пил чай — с момента, как они вошли, он успел залить водой чайные листья, омыть чашку, заварить их — и теперь чинно сидел в сторонке и с довольным видом пил чай, с удивительной беззаботностью и наслаждением.

— Я? — Разумеется, это Ли Ляньхуа распивал чаи в тронном зале. — Посторонний…

— Ли Ляньхуа! — вдруг завизжала Юй Хунчжу, за все долгие годы брака Юй Мулань не слышал, чтобы она так страшно кричала. — Ты… это всё ты! Ты… ты… это… чудовище!

— А, — произнёс Ли Ляньхуа, глядя на Юй Хунчжу с сожалением. — Боюсь, я разочаровал госпожу.

Юй Хунчжу яростно уставилась на него, в её прекрасных глазах смешались ужас и отчаяние.

— Ты…

Она вдруг сорвалась с места, замахнулась, чтобы ударить Ли Ляньхуа по голове, удар был такой силы, словно она собиралась убить его! Она промахнулась — чашка в руках Ли Ляньхуа раскололась от её удара, разбрызгав чай; он вскочил и побежал. Юй Хунчжу разбила в щепки кресло, на котором он сидел, но её лицо побледнело: некоторые вещи уже нельзя было скрыть. Хуа Жусюэ возник за её спиной словно призрак, прижал два пальца к её шее и мрачно произнёс:

— Госпожа, убивать на глазах императорских посланников, вот это наглость.

Стоявший рядом Бу Чэнхай холодно спросил Ли Ляньхуа:

— Это вы написали письмо?

Добежав до дверей, Ли Ляньхуа обнаружил, что ему уже ничего не угрожает, и улыбнулся.

— Я.

Цзунчжэн Мин Чжу, чьи меридианы были запечатаны, смертельно побледнел и задрожал всем телом, Ли Ляньхуа посмотрел на него извиняющимся взглядом, как будто и правда сожалел. Цзунчжэн доверился ему, а он… предал его.

— Цзунчжэн Мин Чжу был женихом Юй Цюшуан, зачем ему убивать свою невесту? — спросил Хуа Жусюэ.

Ли Ляньхуа неторопливо вернулся от дверей, сел в кресло, стоящее рядом с разбитым Юй Хунчжу, удовлетворённо вздохнул, привычно улыбнулся — улыбка его казалась нежной и спокойной, но глядя на неё, возникало смутное ощущение, не слишком ли она весёлая?

— Потому что градоначальник Юй не владеет “рассекающей ладонью”.

Хуа Жусюэ и Бу Чэнхай нахмурились. Юй Мулань выглядел смущённо, но вздохнул с облегчением. Выражение его лица было странным, как будто он не то надеялся, что Ли Ляньхуа продолжит объяснять, не то наоборот.

Только он продолжал:

— Прошу градоначальника приказать, чтобы барышню Юнь отпустили, вам прекрасно известно, что она невиновна. — А затем пробормотал: — И тогда я расскажу вам одну историю…

— На самом деле, как только начальник Чэн рассказал мне эту историю, я понял, что дело нечисто: было слишком похоже будто кто-то притворяется призраком. — Ли Ляньхуа весело улыбнулся. — И среди всех в этой истории: отряда “Журавлиный клин”, Юй Цюшуан, воинов Нефритового города, Юнь Цзяо… в итоге выжила только последняя, таким образом, она явно имела отношение к смерти Юй Цюшуан… Я не предполагал, что она притворялась призраком, и не считал её убийцей, просто по некоторым условиям она выделялась среди других, например, могла знать что-то, чего не знали остальные.

Юнь Цзяо, которую выпустили из темницы Нефритового города, молча кивнула.

— Оказавшись в Нефритовом городе, я обнаружил ещё одну странность, — продолжал Ли Ляньхуа. — Господин цзунчжэн рассказал мне, что прибыл сюда на следующий день после смерти Юй Цюшуан. Но странное дело, во-первых, чтобы добраться из Юаньчжоу до гор Куньлуня, даже воинам Нефритового города, потребовалось полмесяца, а ведь их быстроногие кони покрывают 800 ли в день(1), так каким же образом он мог доехать за день, едва узнав новости? — Ли Ляньхуа усмехнулся. — Разве что уже был в горах или поблизости от Нефритового города. Во-вторых, услышав об убийстве своей невесты, он не поехал в “Сяо-мянь”, чтобы увидеть всё своими глазами, а поспешил в Куньлунь, и пусть даже, с его слов, беспокоился о будущих тесте и тёще, это выглядит несколько нелогично.(1) Ли — мера длины равная 0,5 км; 800 ли = 400 км.

— Но и вы не стали проверять “Сяо-мянь”, — мрачно заметил Хуа Жусюэ. — Вас тоже стоит подозревать?

— Поскольку я понял, что положение Юнь Цзяо отличается, естественно, предположил, что она может лгать, — ответил Ли Ляньхуа. — Если не принимать в расчёт все её слова о том, что происходило с Юй Цюшуан той ночью… — он улыбнулся. — Легко прийти к выводу, что Юй Цюшуан изначально была в сундуке.

Бу Чэнхай кивнул, немного погодя кивнул и Хуа Жусюэ.

— И если Юй Цюшуан, по всей видимости, с самого начала находилась в сундуке, то умерла она не на постоялом дворе “Сяо-мянь”. — Ли Ляньхуа вздохнул. — А значит, мне незачем ехать туда.

Бу Чэнхай и Хуа Жусюэ снова вместе кивнули.

— Так что цзунчжэн Мин Чжу был под некоторым подозрением, — продолжал Ли Ляньхуа. — Но он мог не поехать в “Сяо-мянь” по той же причине, что и я — этого мне неоткуда было узнать… К тому же, имелся более подозрительный человек.

— Кто?

Ли Ляньхуа улыбнулся и бросил взгляд на Юй Муланя.

— Градоначальник Юй.

Бу Чэнхай и Хуа Жусюэ застыли.

— Юй Мулань?

— После того, как тело Юй Цюшуан привезли в город, Юй Мулань устроил поджог, и останки стало невозможно опознать, — неспешно проговорил Ли Ляньхуа. — Не для того ли, чтобы замести следы? Тем более, он полмесяца притворялся безумцем, чтобы всех запутать.

— Тогда почему убийца — этот человек? — Хуа Жусюэ ткнул пальцем в сторону цзунчжэна Мин Чжу. — И с чего вы решили, что Юй Мулань притворялся, а не сошёл с ума по-настоящему?

— Потому что я понял, что он и не смог бы убить Юй Цюшуан. — Ли Ляньхуа снова вздохнул. — Чуть было не решил, что он убийца, но за ужином с семьёй Юй узнал, что изначально его фамилия была Пу.

— Какое это имеет значение? — спросил Бу Чэнхай.

— Очень важное. Пу Мулань был обедневшим учёным, не владевшим боевыми искусствами, и только после двадцати лет, войдя в семью Юй, начал тренироваться. Без основ, которые закладываются ещё в детстве, он не мог достичь вершин — мы с вами, изучавшие боевые искусства, прекрасно это понимаем. Юй Цюшуан ударом повредили внутренние органы, и она умерла от внутреннего кровотечения, так что даже если бы он захотел убить дочь, то не смог бы нанести удар такой силы.

— Разумно, — кивнул Хуа Жусюэ.

— Но он притворялся безумцем, — Ли Ляньхуа распахнул глаза. — Я чуть было не поверил, что он правда сошёл с ума, поэтому проверил его глаза серебряной иглой.

— Проверил глаза серебряной иглой? — удивился Хуа Жусюэ. — Для чего?

— Даже мелкий зверёк, если поднести к его глазам иглу, станет уклоняться, это естественная реакция, — объяснил Ли Ляньхуа. — Тем более, Юй Мулань сошёл с ума, а не ослеп. Но когда я поднёс иглу к его глазам, он никак не отреагировал, а значит, притворялся.

Юй Мулань застыл со странным выражением лица, словно не знал, то ли смеяться, то ли плакать.

— Но я всё же сомневался — может, в своём безумии он не боялся ослепнуть. Поэтому дал ему лекарственный отвар. — Ли Ляньхуа хмыкнул. — Замечательное снадобье, после того, как он пропил его несколько дней, я уверился в его притворстве.

— Что за лекарство имеет такие свойства? — Хуа Жусюэ заинтересовался этим молодым человеком.

— Куча неизвестных мне сорняков, залитых водой, — ответил Ли Ляньхуа. — Если выпить его, у большинства людей будет понос, тошнота и другие признаки отравления. — Он тонко, доверительно улыбнулся. — Человек, не страдающий безумием, не станет пить, а выльет — а на том месте быстро прорастут сорняки. Под окнами супругов Юй недавно проросли вперемешку все шесть видов этих сорняков, удивительное дело.

На лице Юй Муланя отразилось изумление, Ли Ляньхуа бросил на него миролюбивый взгляд и продолжил.

— То, что Юй Мулань притворялся безумцем, доказывает, что он имеет отношение к смерти Юй Цюшуан, даже если убийца не он, но несомненно, скрывает какой-то позорный поступок. Однако, пока я пытался понять, кто более подозрителен, цзунчжэн Мин Чжу или Юй Мулань, заметил, что госпожа Юй тоже ведёт себя странно. — Он с улыбкой взглянул на Юй Хунчжу. — Госпожа Юй неоднократно пыталась перевести мои подозрения на Юнь Цзяо, но как будто и не горевала по дочери, а самое странное — почему не похоронила её? Почему оставила в ледяном гробу? Как с её проницательностью она могла поверить, что убийство — дело рук призрака, Ли Ляньхуа не способен уразуметь. Если Юй Мулань притворялся безумцем, то неужто он мог более двадцати лет безупречно разыгрывать представление перед женой? Особенно после проверки серебряной иглой — не верю, чтобы госпожа Юй не поняла, что это обман, видимо, у неё уже были подозрения.

— Разумно, — согласился Бу Чэнхай.

— Юнь Цзяо и Юй Мулань что-то знали, госпожа Юй и цзунчжэн Мин Чжу также вызывали подозрения, мне нужно было вернуться назад и подумать, как умерла Юй Цюшуан, — медленно проговорил Ли Ляньхуа. — Её убили “рассекающей ладонью”, тело погрузили в сундук и отослали из города. Поскольку Юнь Цзяо встретилась с отрядом Чэн Юньхэ, выполняющим доставку, то она определённо была с этим связана. Изумрудные огоньки в окне появились и в постоялом дворе и в Нефритовом городе — кроме Юнь Цзяо, никто не мог быть в этих двух местах, чтобы изобразить призраков, следовательно ей был известен весь маршрут перевозки тела. — Он помолчал. — Всё, происходившее в “Сяо-мянь”, было представлением, призванным убедить всех, что в убийстве виновен “призрак”, и управляла этим представлением Юнь Цзяо. Однако зачем ей морочить людям головы? — Ли Ляньхуа улыбнулся. — Зачем Юй Муланю сжигать тело? Да ещё сводить в могилу целый отряд воинов? Они никого не убивали, но покрывали преступление, полагаю… они ошибочно думали, что сами убили её.

— Ошибочно? — изумился Хуа Жусюэ. — Ошибочно думали, что убили человека? Такое возможно?

— Когда я выяснил, что Юй Цюшуан умерла от удара “рассекающей ладонью”, Юнь Цзяо была поражена, — сказал Ли Ляньхуа. — В Нефритовом городе полно людей, способных нанести такой удар, но зачем кому-то желать Юй Цюшуан смерти? Я не мог придумать, кому было выгодно её убивать, а если нет, то зачем кому-то это делать? Никому не выгодно разбивать вазу с цветами, но похоже, это довольно часто происходит, просто по неосторожности.

Хуа Жусюэ рассмеялся.

— Хотите сказать… Юй Цюшуан была убита непредумышленно?

— Юй Цюшуан всё время находилась в стенах города. Воины тренировались за стенами, без приказа они не могли войти в город. Прислуга боевыми искусствами не владеет, и так как посторонних не было, то случайно убить Юй Цюшуан могли лишь несколько человек, свободно приходивших и уходивших из поместья Юй. — Ли Ляньхуа улыбнулся. — Господин цзунчжэн, госпожа Юй, Юй Мулань, Юнь Цзяо. Поскольку ни Юй Мулань, ни Юнь Цзяо не обладают достаточной силой, то убийцей может быть только либо господин цзунчжэн, либо госпожа Юй, или же они оба. — Его взгляд задержался на Юй Хунчжу. — Но тут я заметил одну странность.

Хуа Жусюэ и Бу Чэнхай расхохотались: они многое повидали и сразу поняли, что не так. И действительно, Ли Ляньхуа продолжил.

— Эти четверо разделились странным образом, супруги Юй оказались по разные стороны: Юй Мулань и Юнь Цзяо на одной стороне, госпожа Юй и цзунчжэн Мин Чжу — на другой. Юй Мулань и Юнь Цзяо сотрудничают друг с другом, а госпожа Юй выгораживает цзунчжэна Мин Чжу. Почему?

К этому моменту лица Юй Муланя и Юй Хунчжу побледнели, Юнь Цзяо же побелела так, словно была на пороге смерти, а глаза цзунчжэна Мин Чжу вдруг наполнились слезами. Ли Ляньхуа с сожалением поглядел на них и вздохнул.

— Помню, когда по приезду я первый раз осматривал Юй Муланя, кто-то подглядывал в саду и оставил след в галерее. Госпожа Юй сказала, что это была Юнь Цзяо, верно?

Юнь Цзяо надолго застыла истуканом, наконец кивнула, и по её лицу тоже полились слёзы.

— Это доказывает, что вы очень заботитесь о Юй Мулане, — мягко произнёс Ли Ляньхуа.

Юнь Цзяо закрыла глаза и снова кивнула.

— Вы даже готовы умереть за него, убить ради него — ведь даже если он и невиновен, но не мог объяснить, зачем вывозить тело, — ласково сказал Ли Ляньхуа, он всегда разговаривал с женщинами вежливо и мягко. — Вы его любите?

Юй Хунчжу и цзунчжэн Мин Чжу застыли с выражением крайнего изумления, а Юнь Цзяо тольео заплакала ещё горше и снова кивнула.

Ли Ляньхуа перевёл взгляд на цзунчжэна Мин Чжу и беспомощно улыбнулся.

— Скитаясь по цзянху, старшая дочь семьи Юй завела много друзей, и все они были драконами и фениксами(2) среди людей: цзунчжэн Мин Чжу — красивый и элегантный галантный мужчина, барышня Юнь — нежная, добродетельная и заботливая, но увы… они были слишком хороши… Градоначальник Юй в самом расцвете сил, госпожа Юй — несравненная красавица, боюсь, юной барышне, которой едва исполнилось восемнадцать, было не сравниться с ней. — Цзунчжэн Мин Чжу помертвел, Ли Ляньхуа помолчал. — Разобравшись в этих отношениях, я понял, как погибла Юй Цюшуан. Барышня Юй умерла от сильного удара “рассекающей ладонью” в нижнюю часть живота, как можно было нанести такой удар? Положение слишком низкое. Осмотрев здания Нефритового города, я обнаружил, что только к спальным покоям градоначальника ведёт цветочная галерея с оградой из белого нефрита, по левую сторону от неё пустое здание, а по правую — покои Юй Цюшуан… — В этот момент в его голосе появились странные нотки. — Забравшись на ограду, в окно справа она могла бы увидеть, что происходит в комнате, а тот, кто в комнате, обнаружив слежку, мог взмахнуть рукой и нанести ей удар в низ живота. Получив ранение и упав, вероятно, из-за потрясения она побежала не в том направлении и оказалась в пустых покоях… Она была воистине невезучей девушкой — забежав в эти покои, застала другую неожиданную сцену. Но из-за травмы у неё началось внутреннее кровотечение, и плача и обвиняя, она упала и умерла. Поэтому… кое-кто подумал, что она покончила с собой, не так ли? Вышесказанному нет никаких подтверждений, и всё это не более, чем безудержная фантазия Ли Ляньхуа, однако… — Он мягко обратился к цзунчжэну Мин Чжу: — Помните, о чём я спросил, когда давал вам поручение? Я спросил, можете ли вы разбить мешок с песком на расстоянии пяти чжанов(3), а вы удивились, откуда я знаю. Расстояние от спальни градоначальника до ограды из белого нефрита как раз ровно пять чжанов, и если бы это сделала госпожа Юй… — Он бросил взгляд на разбитый в щепки стул из наньму. — Боюсь, она раскрошила бы даже кости.(2) Драконы и фениксы среди людей — т. е. выдающиеся люди.(3) Чжан — китайская сажень, равна 3,33 метра; 5 чжанов — чуть больше 16,5 метров.

Когда он договорил, в тронном зале Нефритового города воцарилась тишина.

Через некоторое время Хуа Жусюэ хлопнул рукой три раза. Цзунчжэн Мин Чжу попытался отрыть рот, Бу Чэнхай ударил его по точке немоты, и наконец он хрипло заговорил.

— Я не хотел убивать её, просто… просто… вы верно сказали, но, Небо и Земля свидетели, в тот день… я просто… случайно…

— Ли… Вы не можете винить его, я понимаю… — вдруг заговорила Юнь Цзяо. — Мулань с госпожой поженились больше двадцати лет назад, они… они не любят друг друга! Только ради Цюшуан они все эти годы сквозь зубы улыбались друг другу, притворяясь любящими супругами перед дочерью, и пусть Нефритовый город полон несметных богатств, их жизнь была хуже, чем у простых бедняков. Мулань… его так жалко… и госпожа… госпожа… что плохого в том, что она нашла мужчину, который её ценит?.. — По её щекам текли слёзы. — Неправильно лишь то, что мы все лгали Цюшуан, боясь, что она не вынесет этого, а в итоге мы все… общими усилиями… довели её до такого… Я не боюсь смерти, если нужно кого-то наказать, убейте меня, я не боюсь, но Мулань ни в чём не виноват.

— Юнь Цзяо. — Цзунчжэн Мин Чжу не ожидал от неё таких слов и задрожал всем телом. — Это я убил её, она… она залезла на ограду, чтобы сорвать цветок, и увидела в окне меня и Хунчжу, я даже не подумал… я ударил, не подумав, но клянусь, тогда я не знал, что это была она! Она упала с ограды и убежала в пустые покои, мы с Хунчжу оделись и вышли, но её уже не было. А когда я снова увидел её, сказали, что она умерла в Юаньчжоу, привезли её тело… я… я правда думал, что это призраки. Когда господин Ли начал расследовать, как она могла умереть в Юаньчжоу, я больше всех хотел знать правду…

— Когда она забежала в дом, я была с Муланем, — слабым голосом сказала Юнь Цзяо. — Она вломилась как безумная, и много всего наговорила нам, я… я не знала, как отвечать. Потом вдруг упала и умерла, мы с Муланем подумали, что задохнулась от ярости. Она с рождения была слабой, в детстве страдала одышкой. Она умерла на наших глазах, и мы перепугались. Хоть Мулань и богат, но всё принадлежит его жене, и если она узнает, что он виновен в смерти Цюшуан, да ещё сошёлся со мной за её спиной, то никогда его не простит. Так что нам пришлось придумать, как быть с телом Цюшуан. Мы с Муланем представления не имели о её отношениях с Мин Чжу. Возможно, она подумала, что я сражаюсь с ней за его внимание… и не знала о нас с Муланем. — Глазами, прозрачными как вода в осеннем пруду, она посмотрела на Ли Ляньхуа. — Господин Ли — страшный человек, вы словно видели всё собственными глазами. Я надела маску и спустилась с гор, нашла охранный отряд. Мулань спрятал тело в пустом сундуке, а остальные загрузил лично накопленными за много лет драгоценностями, и отправил всё это под видом продажи нефрита. Но сейчас лето, тело не могло лежать в сундуке слишком долго, поэтому я догнала их на постоялом дворе “Сяо-мянь”, притворилась призраком, чтобы напугались и открыли сундук. Чэн Юньхэ — честный человек, он ни на миг не усомнился. Дело успешно свалили на призраков. Мы с Муланем подумали, что так расследовать никто не будет, и всё закончится, — шёпотом закончила она, вытерла слёзы и замолчала.

— Мы с Мин Чжу никак не могли найти Цюшуан, и тут услышали, что в цзянху ходят слухи о призраках, — наконец заговорила Юй Хунчжу. — Господин Ли, вы смогли беспрепятственно войти в город только потому, что мы с Мин Чжу были очень напуганы. — Её тон был холодным, но в голосе слышалась обречённость. — Вы известный в цзянху лекарь. И действительно, вы не разочаровали, сразу распознав, что Цюшуан умерла от семейной боевой техники, а вовсе не от рук призрака. Это принесло мне облегчение.

Услышав это, Ли Ляньхуа улыбнулся.

— Госпожа боялась, всем откроется, что это Мин Чжу убийца, и ошибочно посчитала, что Юнь Цзяо часто посещает Нефритовый город из-за него, поэтому из ревности несколько раз намекала мне, что убийца — это она. Увы, Ли Ляньхуа непонятлив и не уловил желание госпожи. — Хоть он и признал свою непонятливость, но ничуть не стыдился.

— Вы себе на уме, я и не заметила, что смотрю, но не вижу, — равнодушно сказала Юй Хунчжу.

— Так Цюшуан убил Мин Чжу! — Юй Мулань уже расслабился и рассмеялся. — Господин Ли действительно умён, не опорочил невинного человека, мы с Юнь Цзяо ни в чём не виновны, хахахаха…

Услышав его слова и смех, Хуа Жусюэ холодно заметил:

— Ублюдок, притворяясь безумцем, ты угробил шесть десятков воинов! Что же, они не люди, только ваша дочь считается человеком?

Смех Юй Муланя резко оборвался. Юнь Цзяо закрыла глаза и не открывала, её ресницы дрожали, она не могла вымолвить ни слова.

— Мы не ради Юй Цюшуан приехали в Нефритовый город, — сумрачно произнёс Бу Чэнхай. — За последние полсотни лет никто в цзянху не слышал о приказах покончить с собой. Представить не мог, что повстречаюсь с градоначальником Нефритового города, который довёл до самоубийства шестьдесят молодых воинов. Удивительный человек!

Хуа Жусюэ немедленно добавил:

— Вы притворялись безумцем, но не были им, за жизни этих людей вам придётся понести ответственность.

Лицо Юй Муланя исказилось от ужаса.

— Нет, нет-нет-нет… всё не так, я… я никого не убивал, они сами покончили с собой…

— Я знала, что настанет такой день, — ледяным тоном сказала Юй Хунчжу. — Мулань, себялюбивый наглец! Едва переступив порог семьи Юй, никогда не считался с людскими жизнями, ты мелочный, подлый бесстыдник, и только притворяешься верхом добродетели. — Она посмотрела на Юнь Цзяо. — Тогда и мне его изысканные манеры и красота вскружили голову, но, оглянувшись назад, я всё поняла. Ты же глупа и упряма, как и Пу Мулань. Никто не пожалеет о вашей смерти.

Юнь Цзяо беспомощно и измученно посмотрела на Ли Ляньхуа: когда он раскрыл, что Юй Мулань притворялся безумцем, она уже поняла, что ничего не исправить, и все её мечты о совместном будущем рассеялись как дым. Ли Ляньхуа бросил на неё извиняющийся взгляд, но Юнь Цзяо прекрасно понимала: он многократно давал ей возможность раскаяться в содеянном и искупить вину, это она не воспользовалась ей.

— Мин Чжу. — Юй Хунчжу посмотрела на цзунчжэна Мин Чжу. — Это я тебя погубила. — Она тяжело вздохнула. — Не соблазни я тебя, сейчас у вас с Цюшуан всё было бы хорошо, и вашей жизни завидовали бы небожители. Она была хорошей девочкой, а я негодная мать.

Цзунчжэн Мин Чжу кивнул, потом кивнул ещё раз, но ничего не сказал. Юй Хунчжу закрыла глаза. С самого рождения Юй Цюшуан росла не зная забот и печали, не зная, что родители лишь на вид вместе, а сердцем врозь, была счастлива… Как же она её ненавидела — если бы не Цюшуан, ей бы не пришлось провести большую часть жизни с Пу Муланем. Цвет её юности пролился водой сквозь пальцы и исчез без остатка… И если бы она не встретила в этой жизни цзунчжэна Мин Чжу, то разве могла бы вновь считаться прекрасной? Хотя это был грех… и вот за него возмездие…

(1) Нюйгуй — переводится как “женский устав”, “женский порядок”

К тому времени, когда Ли Ляньхуа вернулся из Нефритового города, в цзянху о нём уже ходила новая легенда: говорили, будто он, словно бог врачевания, напоил безумного Юй Муланя одной чашкой отвара и тотчас привёл в сознание, да ещё раскрыл, что цзунчжэн “Одеяние в закатных жемчугах” Мин Чжу убил невесту, а супруги Юй завели любовников на стороне. Неподкупные Бу и Хуа арестовали цзунчжэна Мин Чжу и передали в руки правосудия, всё согласно закону: цзунчжэн был чиновником, поэтому его заключили в тюрьму в министерстве наказаний; Юй Муланя и Юнь Цзяо, как людей из цзянху, передали “Фобибайши”.

“Фобибайши” был основан десять лет назад. Изначально так назывался зал суда, созданный орденом “Сыгу”(2) во время противостояния с еретической сектой “Цзиньюань”(2), а когда последняя обвалилась как земля и рассыпалась как черепица(3) и глава “Сыгу” Ли Сянъи и основатель “Цзиньюань” Ди Фэйшэн пропали без вести в сражении на море — орден также был распущен. Благородные юноши, что десять лет назад искоренили “Цзиньюань”, ныне достигли среднего возраста, слава ушедших от мирской жизни померкла, а остальные завели семьи и открыли собственные школы. Во времена своего расцвета орден “Сыгу” пользовался таким уважением в цзянху, что в нём судили по заслугам и провинностям мятежников и предателей всех домов и школ и исполняли приговор, ныне же от него остался только зал суда. “Фобибайши” состоял из четырёх человек: Ханьфо, Бицю, Байэ и Шишуй. Эти четверо ближайших соратников Ли Сянъи спустя десять лет стали героями современности, о чьей славе мечтает новое поколение учеников в цзянху. Однако Ли Сянъи, который в сражении с Ди Фэйшэном на корабле серьёзно ранил врага, сам сильно пострадал — и вместе с ним пропал без вести, постепенно канул в забвение, тогда как слава “Фобибайши” гремела по всему миру.(2) Сыгу — смотреть по четырём сторонам(3) Цзиньюань — золотой феникс(4) Обвалилась как земля и рассыпалась как черепица — т. е. распалась

Таким образом, название “Фобибайши” состоит из частей имен этих четырёх

В “Фобибайши” Юй Муланя и Юнь Цзяо будут судить самым справедливым и беспристрастным образом. Ли Ляньхуа подхватил свою пёструю синюю котомку и неторопливо вернулся на тропинку к городу Пиншань.

Издалека он увидел, как перед его Лотосовым теремом стоял человек и декламировал стихи.

— Друг покинул меня и уехал в Чанъань,

Сердце полно тоскою, не радуют вёсны,

Нищ и болен я стал, и уже не видать

След копыт на дороге, травою заросший.(5)(5) Стихотворение "Провожая сюцая Сяо Ши" танского поэта Бао Жуна; готового перевода на русский не нашлось, так что вот.

Как только человек заметил Ли Ляньхуа, с лица его тут же схлынула краска.

— Лжец вернулся!

— Ты ещё не умер? — Ли Ляньхуа тихонько вздохнул, глядя на него. Этот книжный червь был “Учащийся до седин” Ши Вэньцзюэ, первый живой человек, которого он выкопал из-под земли. Они с Фан Добином были полными противоположностями: первый был словно скелет, обтянутый кожей, однако хвастался, что из-за болезненности его баловали, второй же явно был хрупким учёным, но лицо его загорело на солнце до черноты как у Баогуна(6), в доказательство, что он вовсе не изнеженный книжник.(6) Баогун — образ справедливого, неподкупного судьи

— Ты ещё не сошёл с ума, а мне с чего умирать? — Заметив его вздох, Ши Вэньцзюэ повернулся посмотреть на него. — Слышал, что Ли Ляньхуа поймал призрака, и мне вдруг стало за тебя горестно.

— А? — улыбнулся Ли Ляньхуа.

— Пускай ты мошенник и голодранец, не способен лечить, да и в драке ни на что не годишься, но, по крайней мере, не дурак, — сказал Ши Вэньцзюэ. — Если через несколько лет ты вдруг сойдёшь с ума, мне будет не по себе.

Ли Ляньхуа снова вздохнул.

— Мне тоже кажется, что живу неплохо. Если такой день настанет, не забудь пролить за меня две слезинки, я тоже расстроюсь.

Они уставились друг на друга, одновременно вздохнули, а потом не выдержали — рассмеялись, и зашли в Благой лотосовый терем.

У Ли Ляньхуа были сильно повреждены меридианы(7) сердца, перикарда и желудка — эти три меридиана оказывают большое влияние на мозг, и их повреждение может привести к падению уровня умственных способностей, галлюцинациям и, в конечном счёте, к неизлечимому безумию. Об этом знал один только Ши Вэньцзюэ, втайне он частенько горевал по Ли Ляньхуа: этот человек действительно был мошенником, и кто знает, сколько за этим улыбчивым лицом таилось непонятных ему коварных планов, но как раз по причине этого хитроумия — каково ему было день за днём ждать, что в любой момент можешь поглупеть, сойти с ума? Он представить себе не мог.(7) Меридианы — сеть сосудов в теле, по которым течёт ци. Ци — общемировая жизненно-энергетическая субстанция, которая может как созидать, так и разрушать

И всё же, видя что Ли Ляньхуа вполне неплохо поживает, он не мог не восхищаться им.

— Что ты там притащил? — Войдя в Благой терем, Ши Вэньцзюэ вдруг заметил, что в узелке Ли Ляньхуа что-то шевелится. — Что это? Крыса?

Осторожно придерживая узел, Ли Ляньхуа вытащил попугая.

— Птица.

— Самец или самка? — Ши Вэньцзюэ с подозрением уставился на него. — С какой барышней ты обмениваешься свадебными подарками?

— Это питомец Юнь Цзяо. — Ли Ляньхуа весело рассмеялся. — Он умеет петь, хочешь послушать?

— Петь? — Ши Вэньцзюэ заинтересованно посмотрел на жёлтого попугайчика. — Пусть споёт, послушаем.

Ли Ляньхуа погладил его по голове, и вскоре попугай раскрыл клюв.

— Ох, мать моя женщина! Что за крики злых духов? С виду такой миленький, почему же поёт так жутко? Будто демоница… — Заслышав столь душераздирающее безъязыкое пение от такого хрупкого и изящного существа, Ши Вэньцзюэ подскочил и схватился за сердце, пытаясь справиться с ужасом. — Что за жуткая тварь?

Ли Ляньхуа нежно прикоснулся к клюву попугая.

— Ему просто отрезали часть языка, я дал ему имя Нюйгуй. — А затем пробормотал себе под нос: — Фан Добину наверняка понравится его пение…

— Не смей! Не вздумай ему показывать! — ужаснулся Ши Вэньцзюэ. — Если отдашь эту тварь ему, ручаюсь, он будет ходить с ней повсюду и пугать людей, напугает клан Фан — перейдёт к Удану, напугает Эмэй — перейдёт к Шаолиню, не вздумай обрушивать такие бедствия на цзянху!

— Тогда подарю тебе…

— Чего? Нет! Не хочу, чтоб мне ночью снились кошмары!

— Но он такой миленький и кормить легко — одной лепешки за медяк ему хватит на десять дней, не разоришься, — серьёзно предложил Ли Ляньхуа.

— Ли Ляньхуа! Твою ж мать, ты уже рехнулся? Я! Не! Хочу!..

Ветер и мелкий снег, высокие сосны.

Здесь находится усыпальница императора Сичэна из предыдущей династии. Для “вершины сокровища”(1) холм расчистили в окружности пятидесяти ли(2) и засадили стройными соснами, а под землёй построили необъятных размеров дворец. Усыпальница называлась Си-лин(3), но местные жители звали её могилой первого ранга. Сичэн был посредственным императором: за время своего правления не достиг никаких успехов, но и больших ошибок не совершил — и спустя сотни лет после его кончины Си-лин погрузился в тихое безвестие, даже учёные и образованные люди редко вспоминали о здешнем заунывном ветре, навевающем мысли о древности. Нынешний император приказал сотне воинов нести почётный караул у гробницы Сичэна, но помыслы его явно были неискренни, а оставленные воины славились тем, что пьянствовали и устраивали беспорядки.(1) Вершина сокровища — высокий холм над могилой владельца усыпальницы(2) 50 ли = 25 км(3) Си-лин — т. е. могильный холм Си, “Си” здесь то же, что и в имени императора

В конце концов, ужасно скучно присматривать за мертвецом, который совершенно точно не выползет из могилы.

Чжан Цинмао нетвёрдой походкой вышел из наземного дворца Си-лина с двумя кувшинами в руках. Зима стояла суровая, он проиграл в игру на пальцах, потому и пришлось идти за вином. Заодно собирался купить ещё несколько цзиней маринованной говядины, а затем вернуться оттаивать. На улице бушевала метель, но при мысли, что скоро сможет с удобством выпить и поесть мяса, он воспрял духом и направился в сторону городка Пиншань, что находился в двадцати ли(4) от гробницы.(4) 20 ли = 10 км

Был первый день двенадцатого лунного месяца, снег не прекращался уже четверо суток, и сугробы навалило ему по колено. Он шёл какое-то время, изрыгая проклятия, а потом споткнулся о камень и упал — после чего с удвоенной силой принялся поносить своих сослуживцев, укрывшихся от холода в наземном дворце Си-лина, и их матерей, словно все эти многочисленные люди подставили ему подножку. Когда облегчил душу, наругавшись всласть, он наконец поднялся и вдруг увидел, что из сугроба торчит нога. Ступня была похожа одновременно на редиску и на ствол дерева, Чжан Цинмао смог опознать её лишь по штанам и обуви.

Штаны из чёрной парчи превосходного качества резко выделялись на фоне сугроба, в который провалился Чжан Цинмао, а на мягких сапогах на тонкой подошве была вышита человеческая голова без лица — только шея и волосы, вот так диво! Прежде чем превратиться в винный бочонок, Чжан Цинмао несколько лет шатался по цзянху, и, едва завидев эти сапоги, надолго оцепенел, а потом разразился воплями: “Безликий убийца!”

Торчавшая из снега похожая на редиску нога принадлежала Мужун Уяню по прозвищу “Безликий убийца”. На доске объявлений в цзянху он занимал двадцать восьмое место: северный варвар неизвестного возраста, был знаменит тем, что убил настоятеля храма Шаолинь и покинул храм в целости и сохранности, да ещё никто не видел его истинного лица.

В месте, где обосновался “Фобибайши”, за болотом позади горы Цинъюань, имелась одна усадьба — “Сотня рек”, названная по изречению “океан вмещает сотню рек, а широкая душа вмещает многое” (1). В ней было пять зданий из тёмно-синего кирпича с чёрной черепицей, которые сейчас покрывал слой снега толщиной в один цунь(2).(1) Обр. иметь широкую душу, быть терпимым в отношениях, снисходительно относиться к людям(2) 1 цунь = 3,33 см

Мужчина около сорока лет в лазурном одеянии пристально смотрел во двор, заложив руки за спину. Видимая в его окне часть двора пустовала, только на углу тёмно-синего кирпича какая-то пташка оставила крохотный след. У мужчины были густые брови и красивые глаза, а роста он был такого высокого, что казалось, головой подпирает небо(3).(3) Головой подпирать небо, ногами стоять на земле — великий и могучий, сильный, крепкий

Это был глава “Фобибайши”, по фамилии Цзи, по имени Ханьфо.

— Говорят, недавно на могиле первого ранга кое-что случилось, — сказал кто-то позади Цзи Ханьфо. — Погибли Мужун Уянь и У Гуан. Я проверил местные хроники, за последние тридцать лет там пропало без вести одиннадцать человек, среди которых семеро хорошо владели боевыми искусствами.

— Но не настолько хорошо, как Мужун Уянь, — усмехнулся Цзи Ханьфо. — Мастерство этого человека было неподвластно ни мне, ни тебе.

Стоявший позади Цзи Ханьфо человек был одет в толстые одежды на хлопковой подкладке, лицо у него было круглое, с пухлыми губами. Весил он не меньше двухсот цзиней(4), но ростом был невелик — ни дать ни взять откормленный гусь. Это и был Бай Цзянчунь или Байэ.(4) 200 цзиней = 100 кг

— Кроме Мужун Уяня рядом с могилой первого ранга в заснеженном хвойном лесу обнаружились останки “Железного силача” У Гуана. У обоих верхняя часть тела была худой как хворостинка, а нижняя — распухшей, ран же на телах не было.

— Хмм, — тихо отозвался Цзи Ханьфо. — Бицю послал людей расследовать это дело, скоро должны появиться новости.

Бай Цзянчунь ухмыльнулся.

— Бицю, этот негодник, как глава изчез, так уже почти десять лет за врата и не выходит. — Одетый в ватный халат, он обмахивался веером из пальмовых листьев. — Всё равно что отказаться от правой руки — человек уже мёртв, какая польза в том, чтобы усложнять себе жизнь?

— Ты и сам такой, иначе зачем хранишь в комнате карту островов Восточного моря и втихую отправляешь людей на поиски? — спокойно возразил Цзи Ханьфо.

Бай Цзянчунь фыркнул и сменил тему.

— Бицю умрёт, но не выйдет за двери, его ученики по большей части те ещё олухи, мне нужно съездить в Юньнань, вы со стариной Четырёхруким тоже заняты… Дело с гробницей серьёзное, что предпримешь?

— Это дело Бицю уже перепоручил клану Фан, — Глаза Цзи Ханьфо неуловимо блеснули. — Пусть он и не выходит, но по-прежнему действует надлежащим образом.

Заплывшие жиром глазки Бай Цзянчуня сверкнули.

— Передал Фан Добину?

Цзи Ханьфо наклонил голову.

— С целью? — взгляд поросячьих глазок Бай Цзянчуня стал острым и ярким.

— Ли Ляньхуа, — поколебавшись, медленно произнёс Цзи Ханьфо.

Бай Цзянчунь хлопнул веером по столу.

— Ли Ляньхуа, возраст неизвестен, происхождение неизвестно, описание внешности отсутствует, появился в цзянху шесть лет назад, стал первым чудесным целителем. Владеет “Благим лотосовым теремом”, сделанным так искусно, что его можно перевозить с места на место с помощью рабочего скота. Словно бог врачевания воскресил из мёртвых Ши Вэньцзюэ и Хэлань Те. Недавно сотрудничал с двумя Неподкупными Бу и Хуа, чтобы раскрыть дело об изумрудных призраках, однако какую роль сыграл в нём — неясно.

Байэ в “Фобибайши” отвечал за сбор информации: стоило в цзянху всплыть новому имени, как он знал о нём больше половины, а уж если речь шла о знаменитости, то словно подсчитывал семейные драгоценности(5).(5) обр. в знач.: прекрасно разбираться, ориентироваться; с полным знанием дела; знать, как свои пять пальцев

— Этот человек не имеет отношения ко главе ордена, но вот “Лотосовый терем”… — Цзи Ханьфо сделал паузу и тяжело произнёс: — Помнишь, когда мы ворвались во внутренние строения секты “Цзиньюань”, перед покоями Ди Фэйшэна была буддийская кумирня?

Бай Цзянчунь кивнул.

— Помню, благовония ещё горели, но Ди Фэйшэна уже и след простыл.

— Кумирню украсил подчинённый Ди Фэйшэна, мастер Цзиньсян родом из Тяньчжу*, превосходно владевший Дхармой и резьбой по дереву и камню. Бицю ещё весьма восхищался тонкостью этой работы, — сказал Цзи Ханьфо. — Резьба, которой украшен “Лотосовый терем”, сделана по тому же образцу.

Тяньчжу — устаревшее название Индии

— Вы с Бицю подозреваете, что Ли Ляньхуа — последователь “Цзиньюань”? — Бай Цзянчунь задумался. — Что ж, стоит проверить.

— Если он действительно из секты “Цзиньюань”, то наверняка связан с Ди Фэйшэном, — сухо произнёс Цзи Ханьфо. — Если Ди Фэйшэн не погиб, то и глава ордена мог выжить, ведь исчезли они вместе.

Бай Цзянчунь не ответил, долго молчал, а потом с силой выпустил воздух из своих толстых ноздрей.

— Кого Бицю отправил в Си-лин?

— Гэ Паня.

Гэ Пань был самым способным учеником Бицю, его способности к счетоводству и ведению записей считались самыми выдающимися в “Сотне рек”. Лет ему было двадцать пять, и почти десять из них он провёл в “Фобибайши” — Бицю взял его в ученики вскоре после исчезновения главы ордена. Больше всего в жизни он сожалел о том, что не довелось познакомиться с Ли Сянъи.

Глава ордена “Сыгу” Ли Сянъи был известен своей красотой и суровостью, слава “Первого меча Сянъи” сотрясала цзянху, он был замкнут и холоден к людям, однако обладал исключительным умом. Он основал орден в семнадцать лет, а в восемнадцать его знали во всей Поднебесной. В “Сыгу” собралась целая плеяда талантов, однако перед ним склоняли головы и повиновались его приказам даже такие люди как Цзи Ханьфо, Бай Цзянчунь и подобные им. Его почитали как божество — на основании этого можно составить некоторое представление о том, что он был за человек. Гэ Пань частенько сетовал, что не застал Ли Сянъи, чтобы узреть его величие собственными глазами.

Гэ Пань с воодушевлением предвкушал поездку к могиле первого ранга и сотрудничество с кланом Фан. Спустя десять лет его уже редко трогали поставленные задачи, однако на сей раз, отправляясь выяснять, не является ли Ли Ляньхуа членом секты “Цзиньюань”, он был по-настоящему взволнован. Если гнать лошадь во весь опор, то можно чуть за полдень добраться до указанного в письме Фан Добина места встречи — гостиницы “Рассветная луна”.

Быстроногий скакун пронёсся по горной дороге как метеор.

На повороте на снегу откуда-то взялась вода, лошадь Гэ Паня споткнулась обо что-то, сбилась с галопа, но потом продолжила нестись во весь опор.

Сидя в гостинице, Фан Добин раздражённо наблюдал, как Ли Ляньхуа ходит туда-сюда — этот несносный уже долгое время расхаживал по комнате с ребёнком хозяйки “Рассветной луны” на руках: стоило ему остановиться, как младенец тут же принимался завывать волчьим воем.

— Это что, твой ребёнок?

— Нет. — Ли Ляньхуа легонько похлопал по голове этого ни капли не очаровательного младенца.

— Раз ребёнок не твой, зачем с ним нянчиться? — Фан Добин сходил с ума от раздражения. — Я сижу тут уже целый большой час. Благородный господин загружен работой, ежедневно занят тысячами важных дел, приехал в такую даль в это местечко, чтобы увидеться с тобой, а ты прямо передо мной чужого ребёнка развлекаешь!

— Цуйхуа вышла, — Ли Ляньхуа указал на дверь. — Ей нужно купить соевый соус, а за сыном некому присмотреть…

— Сколько на свете вдов, о чьих детях некому позаботиться? Что ж ты тогда не женишься на каждой? — Фан Добин сердито уставился на него и со злости хлопнул по столу кулаком. — Слушай, “Фобибайши” поручил мне дело, касающееся “Железного силача” У Гуана и “Безликого убийцы” Мужун Уяня. Если не поможешь с расследованием, я тебя прибью! — Он грозно посмотрел на Ли Ляньхуа. — Ну так что? Смотри, не пойдёшь — прибью на месте!

— У Гуан мёртв? — опешил Ли Ляньхуа. — Мужун Уянь тоже?

— Если Ли Сянъи и Ди Фэйшэн могли погибнуть, то что уж говорить об этих двоих? — Фан Добин нетерпеливо посмотрел на младенца в его объятиях, снова хлопнул по столу и закричал: — Да сколько ещё ты будешь тискать чужого ребёнка?!

Со скрипом открылась и снова захлопнулась дверь, из-за неё послышался смущённый молодой голос.

— Прибыл ваш покорный Гэ Пань, ученик из “Фобибайши”. — Очевидно, услышав яростные крики Фан Добина, он испугался, рука соскользнула — и дверь снова закрылась.

Фан Добин тут же оправил одежду — сегодня при нём не было длинного меча, которому он дал имя “Эръя”(1) — откашлялся и изобразил вежливую улыбку.(1) Эръя — изящный, изысканный

— Прошу, проходите, Фан Добин к вашим услугам.

Гэ Пань толкнул дверь и вошёл. На нём было простое одеяние из лазурного шёлка и сапоги для верховой езды на тонкой подошве, улыбался он ещё более дружелюбно, чем молодые люди его возраста.

— Господин Фан, мы уже встречались. Господин Ли, — Он сложил руки в приветствие. Увидев, что Ли Ляньхуа держит на руках ребёнка, на миг оторопел, но быстро пришёл в себя и сделал вид, что не заметил ничего необычного.

— Как обстоят дела с могилой первого ранга? — Фан Добин обеими руками оперся о подлокотники кресла. — В письме Бицю сказал только, что У Гуан и Мужун Уянь умерли там, а остальные подробности вы разъясните мне при встрече. Так что всё-таки произошло?

Гэ Пань снова склонился перед сидящим за столом молодым господином.

— Новости, которые получил шифу(2), также были неточными. По собранной Байэ-шишу(3) информации, у них обоих верхняя часть тела усохла, а нижняя — отекла и распухла, ран не было. Останки обнаружили в хвойной роще примерно в десяти ли от гробницы, на расстоянии пятнадцати чжанов(4) друг от друга, в таком странном состоянии. Наткнулся на них человек по имени Чжан Цинмао, бывший ученик Шаолиня. Хотя смерть Мужун Уяня в Си-лине не имеет отношения к караулу гробницы, для цзянху это важное событие. Байэ-шишу проверил хроники, это не первое подобное происшествие: за последние тридцать лет там пропало без вести одиннадцать человек, среди которых было немало мастеров.(2) Шифу — наставник(3)Шишу — дядюшка-наставник (вежл. о младшем брате учителя или его младшем соученике)(4) 15 чжанов — около 50 метров

— Си-лин совсем рядом… — фыркнул Фан Добин. — Поедем, посмотрим и всё узнаем, нужно только подождать…

— Подождать чего? — удивился Гэ Пань.

— Пока хозяйка не вернётся, — буркнул господин Фан.

— Пока хозяйка… не вернётся? — закашлялся Гэ Пань, ничего не понимая.

Фан Добин пылая гневом уставился на Ли Ляньхуа. Тот ответил виноватым взглядом.

— Не знаю, сколько времени потребуется Цуйхуа, чтобы купить соевый соус.

Когда Бицю поручил дело о могиле первого ранга клану Фан, они высоко оценили оказанное доверие и многократно предостерегли Фан Добина, что следует действовать крайне осмотрительно и непременно выяснить правду. А Фан Добин, разумеется, притащил с собой Ли Ляньхуа — он считал себя умным человеком и, естественно, знал, кто и когда может быть полезен.

Гэ Пань смерил взглядом этого знаменитого в цзянху целителя, который наконец подал голос — чтобы кто-то посчитал покупку соуса хозяйкой важнее расследования смерти Мужун Уяня, неслыханно! Они прождали ещё половину большого часа, но хозяйка гостиницы “Рассветная луна”, Сунь Цуйхуа, так и не вернулась. Ли Ляньхуа ничего не оставалось, как перепоручить ребёнка содержательнице весёлого красного дворика, находящегося по-соседству. Когда он вернулся, двое других уже сгорали от нетерпения, и вскоре они направились к Си-лину.

К моменту, как они взошли на могильный холм, уже вечерело, вокруг — ни души. Хотя это запретная императорская земля, но охраняет её всего сотня воинов, местные редко заходят за границу Си-лина. Вокруг растут одни сосны и почти не водится дичи — это чистое и мёртвое место. Следы троих человек тянулись отчётливой цепочкой — если не будет метели и не потеплеет, то на таком снегу они несколько дней останутся без труда различимыми.

В роще неподалёку горели костры. Когда они приблизились, оттуда громко крикнули, что здесь императорский караул и пусть всякие бездельники убираются подобру-поздорову. Гэ Пань объявил, что он ученик из “Фобибайши”, тогда из леса вышли несколько человек с факелами и назвались учениками из Шаолиня и Удана — оказалось, их уже давно ждали.

Всего их было пятеро: толстяк Чжан Цинмао, двое братьев-близнецов — ученики-миряне из Шаолиня, тоже по фамилии Чжан — Чжан Цинху и Чжан Цинши, похожие как две капли воды, только у Чжан Цинху родинка на щеке; первый прекрасно владел “восемнадцатью ударами шаолиньского шеста”, а второй — “кулаком архатов”. Другие двое были из Удана, одного звали Ян Цююэ, а другого — Гу Фэнсинь. Впятером они уже несколько дней охраняли трупы Мужун Уяня и У Гуана — будучи выходцами из цзянху они прекрасно понимали, какое значение имеют смерти этих людей. Дело было скверное: если друзья и близкие, родственники и наставники этих двоих соберутся вместе и взойдут на холм, какой толк будет от сотни караульных? Разве что сами подставят шеи под нож палача?

Троица соучеников по фамилии Чжан стерегла тело Мужун Уяня, а Ян Цююэ и Гу Фэнсинь присматривали за трупом У Гуана. Они были счастливы увидеть тех, кто этим займётся.

Фан Добин во все глаза уставился на трупы. Эти двое при жизни не были полными, в крайнем случае — крепкими, сейчас же их тела странным образом усохли до пояса, а ниже — распухли.

— Да что же это такое? Яд или проклятие? — невольно охнул он.

Гэ Пань ловко перевернул тело У Гуана.

— Странно, они словно умерли от голода.

— От голода? — ужаснулся Фан Добин, краем глаза заметив, как “чудесный врачеватель” тоже вздрогнул. — Как это возможно? Они же не бедняки, с чего им голодать?

— Во влажных местах трупы умерших от истощения так и выглядят, — ответил Гэ Пань. — Господин Ли, должно быть, уже понял. Сначала я думал, тела так изуродовало под действием яда, но сейчас вижу, что это явно смерть от голода. — Он поднял голову и почтительно обратился к Ли Ляньхуа. — Разве что ваш покорный ошибается?

— Не ошибаетесь, — рассеянно улыбнулся Ли Ляньхуа. Фан Добин хихикнул, но смолчал.

— Странно, как двое не имеющих себе равных мастеров умерли от голода на открытом пространстве… Похоже, погибли они не здесь. — Гэ Пань в замешательстве огляделся по сторонам и остановил взгляд на могильном холме у края рощи. — Если только кто-то запер их в месте, где нет воды и еды… неужели?..

— В Си-лине? — перебил Фан Добин.

Гэ Пань кивнул.

— Боюсь, что вокруг на пятьдесят ли нет другого места, которое могло бы привлечь таких мастеров.

— Как тогда они оказались здесь? — вмешался Ли Ляньхуа.

Фан Добин и Гэ Пань растерялись. До гробницы — десять ли, и хотя рядом с трупами было множество следов, однако все они принадлежали солидным караульным, а не Мужун Уяню и У Гуану.

— Может, их следы затоптали Чжан Цинмао и другие? — быстро предположил Фан Добин.

Словно не услышав его сомнений, Ли Ляньхуа, подняв голову, оцепенело смотрел на росшую поблизости сосну. Фан Добин проследил за его взглядом, пораскинул мозгами, и его осенило.

— Я понял! Раз они умерли не здесь, то разумеется, и наследить не могли. Их бросили здесь потому, что это путь отступления.

— Путь отступления? — удивился Гэ Пань. — Какой в этом смысл?

— Смотрите, — Фан Добин указал на сосну.

Гэ Пань подошёл и пригляделся: между стволами деревьев снег был примят.

— След прыжка?

Фан Добин кивнул.

— Между телами Мужун Уяня и У Гуана пятнадцать чжанов, это дерево находится чётко посередине, Мужун Уянь лежит в восьми чжанах от него.

Гэ Пань огляделся по сторонам и тотчас осознал.

— Вот оно что. Деревьев здесь много, но растут они не сплошным лесом — неудивительно, что между телами пятнадцать чжанов. У господина Фана острый глаз, Гэ Пань преклоняется перед вами.

Фан Добин тут же почувствовал, что его затылок вспотел, делано хмыкнул и покосился на Ли Ляньхуа, но тот только согласно кивал.

Вершина холма заросла хвойными деревьями, но не сплошным лесом, а отдельными рощицами, между вершиной и средней частью холм опоясывала прогалина — на этой-то узкой полосе и нашли тела Мужун Уяня и У Гуана. Если какой-то мастер решит спуститься с вершины Си-лина по соснам, чтобы не оставить следов, то через двадцать чжанов снежного поля он не перескочит, какими бы невероятными навыками ни обладал. На любой другой горе можно было бы подобрать камень и наступить на него, но Си-лин был императорской гробницей: весь холм разровняли и засыпали галькой одинакового размера, которая сейчас была покрыта слоем снега, выкопаешь — будет заметно, а вот если под рукой весьма кстати окажутся два тела… Пожалуй, кто-то перетащил их, передвигаясь по деревьям, а потом сбросил на снег, чтобы перескочить прогалину, не оставив следов. Но этот некто предпочёл небрежно бросить два трупа — зная, что это не простые люди и из-за них поднимется переполох — лишь бы не оставить следов?

— Неужели это сделал не убийца Мужун Уяня и У Гуана? — пробормотал себе под нос Фан Добин. — А если он, то как сумел… Понял! — Его глаза загорелись. — У этого человека наверняка изуродованы стопы, он чувствует себя неполноценным, поэтому во что бы то ни стало стремится не оставлять следов.

Господин Фан самодовольно закончил высказывать свои предположения, однако обнаружил, что его никто не слушает: Ли Ляньхуа не отрываясь разглядывал след на дереве, а Гэ Пань переворачивал тело Мужун Уяня.

Чжан Цинмао почитал этих троих как божеств и тихонько слушал в сторонке, а вот Чжан Цинху было что сказать.

— Мы уже давно охраняем Си-лин, в сторожевой башне и на стенах полно людей — даже если бы кого-то заперли во дворце, его обнаружили бы раньше, чем он умер с голоду.

Чжан Цинши не был силён в речах, только кивнул и уставился на Гэ Паня. Фан Добин и Чжан Цинши переглянулись, смутно подозревая какой-то подвох, но не сразу сообразили, в чём он состоит.

— А в подземном дворце? — насмешливо спросил Ян Цююэ. — Не забывайте, пусть император Сичен и завещал, чтобы его похоронили без излишеств, но гробница-то императорская. Кто знает, может, под землёй на самом деле хранятся сокровища, которые привлекли Мужун Уяня и У Гуана. В народе ходит много легенд, то про чудодейственную “Слезу Гуаньинь”, то про большую наследную императорскую печать — в общем, всё, что можно сочинить о подобном месте.

Этот человек выглядел утончённым и говорил высокомерно, Фан Добину он сразу не понравился.

— Но мы тут уже три с лишним года, а так и не нашли, как попасть в подземный дворец, — возразил Гу Фэнсинь. — Если кто-то на самом деле пробрался в гробницу и вынес оттуда два тела, то разве вход не должен быть большим? И где он?

— Судя по летописям, вход в императорскую усыпальницу обычно делают в каком-либо углу сторожевой башни, — сказал Гэ Пань. — Не лучше ли нам разделиться и обыскать Си-лин?

— А! — На лице Ли Ляньхуа отразилось смущение. — Я боюсь призраков.

Гэ Пань вновь оторопел. Фан Добин не выдержал и расхохотался.

— Не имеющий равных искусный врачеватель боится призраков по ночам, ха-ха-ха!..

— Раз господин боится призраков, — вздохнул Гэ Пань, — тогда поищем завтра утром.

Тем вечером Ли Ляньхуа, Фан Добин и Гэ Пань остались в Си-лине. Чжан Цинмао занимал не последнее место в сотне караульных, поэтому мог разместить гостей у себя. Фан Добин и Ли Ляньхуа ночевали в комнате по правую сторону от него, Гэ Пань — по левую сторону. Напротив своей комнаты он разместил братьев Чжан, напротив Ли Ляньхуа и Фан Добина — Ян Цююэ, а напротив Гэ Паня — Гу Фэнсиня. Вообще-то в сторожевой башне и в пределах крепостных стен не должны жить люди — если в прошлом здесь и размещали войска, то они жили за Си-лином, однако эта сотня польстилась на удобство и устроилась прямо в башне. В лютые морозы караульные не патрулировали холм, а днями напролёт сидели в Си-лине, напивались и играли на деньги, проигравшие же ходили за выпивкой и мясом — словом, чувствовали они себя весьма вольготно.

Снег засыпал крепостные стены, всё заливал блеклый свет луны и звёзд. Фан Добин маялся бессонницей. Если не считать храпа Чжан Цинмао, в башне было необычайно тихо. Отражённые от снега лучи проникали сквозь окно левой комнаты и отсвечивали в комнате справа, отчего возникало неуютное ощущение, что можно сосчитать каждый волосок на теле. Однако Ли Ляньхуа преспокойно заснул, даже не покосившись в сторону друга.

Молодого человека снедала какая-то смутная тревога, возникшая, когда он посмотрел на Чжан Цинши. Но они точно не встречались раньше, откуда же беспокойство?

Так и не сомкнув глаз за всю ночь, на рассвете он вдруг услышал, как кто-то с топотом вломился к Чжан Цинмао с паническими криками.

— Командир Чжан! Чжан Цинши… Чжан Цинши убили, у него нет головы! Кто… кто-нибудь видел его голову?..

Об убийстве доложил Ян Цююэ.

Фан Добин так и подскочил на кровати, Ли Ляньхуа тоже сел в постели. Они растерянно уставились друг на друга: Чжан Цинши мёртв?

Тело было в странном состоянии. Когда Чжан Цинмао оделся и вошёл в комнату братьев Чжан, то увидел мертвеца сидящим на кровати в нижнем платье — голова у него была отрублена, одежда покрыта кровью, от холода застывшей ярко-красной ледяной коркой. На фоне чисто-белой стены окровавленный безголовый труп выглядел ужасающе.

По словам Чжан Цинху, он всю ночь играл на деньги у Ян Цююэ, а утром вернулся в комнату и обнаружил младшего брата мёртвым. Фан Добин и Ли Ляньхуа осмотрелись. На теле Чжан Цинши не было других ран, ему просто отрубили голову. Нищий учёный с растерянным видом всё ещё рассматривал труп, а Фан Добин встревожился: это дело явно превосходило его ожидания. Зачем кому-то убивать Чжан Цинши? Какое отношение он имеет к смерти Мужун Уяня и У Гуана?

— Странно, кому понадобилось убивать Чжан Цинши? — пробормотал себе под нос Гэ Пань. — Неужели он как-то связан с Мужун Уянем и У Гуаном?

— Возможно, он знал, где находится вход в подземный дворец, — кивнул Фан Добин.

— Если точно знал, почему не сказал? — удивился Гэ Пань.

— Если это он заманил их в гробницу и убил, то разумеется, не мог выдать себя.

— Тогда почему его убили? — нахмурился Гэ Пань. — Это доказывает, что в деле замешан не только он. Стоило нам решить, что будем искать вход в подземный дворец, как ночью кто-то устранил свидетеля?

Фан Добин вздохнул.

— Значит, убийца где-то здесь. Не исключено, что кто-то из нас.

— Снаружи нет следов, — вставил Ли Ляньхуа.

Гэ Пань поёжился.

— Получается, ночью никто другой не входил…

— Нет, — уставившись в пространство сказал Ли Ляньхуа. — Это лишь означает, что ещё один человек мог убить Чжан Цинши. Тот же, кто сбросил с платформы Ворот великого благодеяния два трупа и по ним спустился с холма…

Он ещё не договорил, как Фан Добин и Гэ Пань вздрогнули и хором спросили:

— С Ворот великого благодеяния?

— Верно, — растерянно продолжил Ли Ляньхуа, — за Воротами великого благодеяния находится глазурованный каменный экран, а за ним — сторожевая башня. Раз в башне живут люди, а кухня расположена сбоку от Ворот, то по этому участку постоянно ходят, на нём убирают снег, а значит, следов не останется. Так… на кухне ночью никого не бывает, за платформой растут сосны — других вариантов нет…

Фан Добин хлопнул его по плечу и воскликнул:

— Отлично, приятель! Похоже, вход в подземный дворец рядом с Воротами великого благодеяния.

Всё ещё в замешательстве, Ли Ляньхуа помотал головой.

— Нет, постой, если Чжан Цинши убил тот, кто вынес из подземного дворца трупы, откуда ему было знать, что сегодня утром мы собираемся искать вход в усыпальницу?

— Значит… — ошеломлённо проговорил Фан Добин.

— Значит, убийца Чжан Цинши — один из тех, кто вчера был в той роще и слышал, что мы собираемся искать вход в подземный дворец! — вырвалось у Гэ Паня.

От этих слов Ян Цююэ и Чжан Цинху побледнели. Вчера в роще находилось всего восемь человек: братья Чжан, Ян Цююэ, Гу Фэнсинь и Чжан Цинмао, а также Ли Ляньхуа, Фан Добин и Гэ Пань. Кто из оставшихся семерых — убийца? Зачем он отрубил Чжан Цинши голову?

Чтобы разрешить все загадки, нужно было попасть в подземный дворец. Что же за тайна таится в этой веками безмолвствовавшей императорской гробнице, из-за которой два непревзойдённых мастера умерли от истощения, а один караульный лишился головы?

Чжан Цинмао тут же созвал тех, кто вчера охранял трупы, и все вместе они потащились за Ли Ляньхуа, Фан Добином и Гэ Панем к Воротам великого благодеяния.

Миновав величественные каменные колонны и врата, они подошли к платформе Ворот Си-лина, украшенным двумя барельефами тонкой работы: девять драконов парили среди предвещающих счастье облаков и ещё один сидел, неся почётный караул. Семеро человек принялись искать вход в подземный дворец. Без малейшего почтения к покойному императору они мечами и ножами простукивали барельефы, так что повсюду разносился лязг.

— Ляньхуа. — Фан Добин потянул его в сторонку и прошептал: — Скажи мне, кто подозреваемый, я с него глаз не спущу.

— А, — улыбнулся Ли Ляньхуа, — я и сам не знаю…

Не успел он договорить, как Фан Добин зыркнул на него.

— Твой попугай ведь ещё у меня дома?

Ли Ляньхуа замер и наморщил лоб.

— Неужели тебе вдруг захотелось отведать мяса попугая?

— Раз не знаешь, может статься и захочется, — хитро усмехнулся Фан Добин.

— О великий мой господин Фан, — вздохнул Ли Ляньхуа, — держать в заложниках крохотную птичку не слишком-то вас достойно… — Он понизил голос, изогнув губы в едва заметной улыбке. — Ты разве не заметил, в комнате Чжан Цинши нигде не было крови, кроме как на его теле?

Фан Добин задумался.

— Ну и что с того? Или ты хочешь сказать, что его убили в другом месте?

— Ты обратил внимание на пятна крови? Она постепенно пропитывала одежду, а не хлынула фонтаном, на стене же не было ни капли.

— Что ты хочешь сказать? — нахмурился господин Фан.

— Что он был уже мёртв, когда его обезглавили.

— Чтобы устранить свидетеля, достаточно его убить, зачем отрубать голову? — опешил Фан Добин.

Ли Ляньхуа слегка улыбнулся.

— Убили его — вероятно, чтобы устранить свидетеля, а вот зачем обезглавили — другое дело… Так или иначе, если бы Чжан Цинши был жив перед тем, как ему отрубили голову, то стену за кроватью непременно забрызгало бы кровью. Мы с тобой знаем, если ранить человека мечом, то сколько-то крови останется на оружии, при рубящих же ударах, чем более сильный и быстрый удар, тем более резко брызнет кровь в направлении движения. В комнате не было ни капли, можно только сказать, что голову отрубили когда кровь уже почти застыла — потому она и не хлынула фонтаном.

— Откуда ты знаешь, что голову отрубили в комнате? — удивился Фан Добин. — Может быть, снаружи.

Ли Ляньхуа вздохнул.

— Если бы это произошло снаружи, то пятна крови на одежде выглядели бы иначе. После того, как ему отрубили голову, кровь вытекала очень медленно, постепенно пропитывая одежду — и тело не двигали, поэтому она не залила всё вокруг.

— Даже так, его могли убить снаружи… — упорствовал молодой господин.

Ли Ляньхуа снова вздохнул, с некоторой обречённостью.

— Я лишь говорю, что его сначала убили, а обезглавили уже в комнате… Когда я утверждал, что его убили в комнате? Ну что ты пристал ко мне?

Фан Добин фыркнул.

— И что с того, что его сначала убили, а потом обезглавили?

— Это свидетельствует, что Чжан Цинши, можно сказать, убили дважды. Возможно, это был один человек, и его целью было отрубить голову. Или же убийство совершил один, а голову отрубил другой, — медленно объяснил Ли Ляньхуа. — Важное тут не убийство, а обезглавливание.

— Но почему?

— Голова — странная штука, — улыбнулся Ли Ляньхуа, — может раскрыть множество секретов, неважно, живая или мёртвая.

— А? В каком смысле? — Он уже ничего не понимал.

Ли Ляньхуа прошептал ему на ухо:

— Если отрубить голову… к примеру… ты не узнаешь, кем был мертвец.

От неожиданности молодой человек вскрикнул, дёрнулся — и стукнулся лбом с Ли Ляньхуа.

Все искавшие вход резко обернулись. Лекарь стоял с виноватым лицом, Фан Добин пихнул его кулаком в бок.

— Дорога там, не дерись, — смиренно сказал Ли Ляньхуа с невинным видом.

Глядя на них, Гэ Пань не удержался от вопроса:

— Что вы там обсуждаете? Нашли вход в гробницу?

— Сяо-Фан говорит, что нашёл.

— Да? — снова подскочил Фан Добин.

Ли Ляньхуа растерянно уставился на него и нерешительно спросил:

— Разве ты не сказал, что за каменным экраном?

— Ммм… — Он с силой провёл рукой по волосам.

— Ты ведь сказал, что обычно в императорских захоронениях тоннель в подземный дворец находится на одной линии с мавзолеем, а вход часто делают за каменным экраном, — протараторил Ли Ляньхуа.

— Именно так я и сказал, — кивнул Фан Добин.

Гэ Пань тут же поспешил к каменному экрану за Воротами великого благодеяния.

Обычно на таких барельефах изображают дракона и феникса, чтобы эти мифические существа защищали живых и охраняли духов, однако на глазурованном каменном экране императора Сичэна узор выделялся сложностью и оригинальностью. Все долго его рассматривали и наконец определили: это карп с двумя длинными хвостами, крыльями и головой дракона, плещущийся вокруг цветка лотоса. По идее, превращению карпа в дракона не место среди императорских орнаментов, но удивительным образом этот сюжет обнаружился в гробнице много лет правившего императора.

Гэ Пань ощупал барельеф, простукал кончиком меча — ничего необычного.

— Странно, где же тут вход?

— Вход в гробницу не могли раскопать, — вдруг подал голос Чжан Цинмао. — Я служу здесь больше трёх лет, мимо каменного экрана постоянно ходят люди. Здесь точно никто не копал, и свежей земли тоже не видели.

У Фан Добина загорелись глаза.

— Значит, механизм?

— Механизм… — пробормотал Гэ Пань. — Но ни за одним кирпичом нет полости… — Он снова огляделся. — Здесь нет ничего, что можно было бы потянуть или повернуть, где же спрятан механизм? Изобретательность предков повергает в трепет.

Фан Добин покосился на Ли Ляньхуа: раз сказал, что нашёл, ну не мог же соврать? Но для этого человека ложь — обычное дело, удивляться надо, скорее, когда он не врёт. Ох, нет, мошенник ведь сказал, что это господин Фан нашёл, а если входа тут нет, разве он не потеряет лицо? Стоило ему воспылать гневом, как что-то щёлкнуло его по точке сюэ-хай*, ноги подкосились, и он упал ничком. Все вскрикнули от неожиданности.

Сюэ-хай — акупунктурная точка, находится на 2 цуня выше верхнего внутреннего края надколенника при согнутой в коленном суставе ноге

— Господин Фан!

Лёжа на земле, подбородком упёршись в плиту, Фан Добин вдруг обнаружил перед собой кое-что необычное.

Солнце только взошло, света было достаточно. Господин Фан увидел, что от кончика его носа до нижней границы каменного экрана гравий был крупный, на краю плиты рядом с ним почти не было песка, он весь скопился у края ближе к барельефу, а под ним — лишь мелкие осколки и пыль. Он отполз на шаг назад — картина оставалась неизменной, ещё на шаг — и лишь отступив к порогу заднего здания Ворот великого благодеяния, увидел неровный мелкий песок.

— Командир Чжан, как часто здесь убирают снег?

— Если снега нет, то и не подметают. Люди-то редко приходят, — ответил Чжан Цинмао. — Всё равно ведь это место для призраков, а не для живых.

Фан Добин поднялся на ноги и отряхнулся.

— Значит, давно не подметали?

— Ага, снег выпал больше полумесяца назад и не растаял — столько и не убирали.

— Тогда… — Фан Добин отфыркался. — Вход здесь.

— А? Где? — Ли Ляньхуа удивлённо уставился на него.

Этот негодяй стрельнул чем-то по его точке сюэ-хай, так что колено онемело и подкосилось. Заткнуть бы ему рот кляпом! Но он прокашлялся и объяснил:

— Весь песок и камни скапливаются у каменного экрана, если их не сметают к нему нарочно. Значит, эта плита стояла вертикально или была приподнята — иначе песок не скатывался бы в одном направлении. Кто-то может её поднять? Думаю, вход под ней.

— Разумно, — закивал Гэ Пань. — Но плита очень тяжёлая, как её сдвинуть?

Замявшись, Фан Добин разозлился от смущения.

— Владеющие боевыми искусствами могут и руками поднять.

Гэ Пань сдвинул брови.

— Нужно владеть либо божественной силой от природы, либо шаолиньскими техниками. “Железный силач” У Гуан наверняка бы справился, но нам с вами это не под силу.

— Говоря о силе, мы, братья Чжан, владеем шаолиньским боевым искусством, голыми руками поднимаем тысячу цзиней, — вклинился Чжан Цинмао. — Может, будет от нас польза?

Гэ Пань с Фан Добином удивились. Чжан Цинху был среднего роста, не толстый и не худой, со страдальческим выражением лица — кто бы мог подумать, что он от рождения обладает невероятной силой?

Чжан Цинху кивнул, достал из-за пазухи стальной крюк, зацепил за тонкую щель между ступенями лестницы Ворот великого благодеяния, поднатужился, шумно покряхтел — и плита сдвинулась с места, взметнув облако пыли и дыма. Крюк тут же искорёжило до неузнаваемости. Гэ Пань успел подставить в увеличившуюся щель свой длинный меч в ножнах, а Фан Добин — короткую дубинку, которую носил в рукаве. Все дружно подсунули своё оружие, Чжан Цинху отбросил крюк, взял дубинку Фан Добина, закричал изо всех сил и приподнял плиту.

— Открывайся!

Плита вдруг беззвучно приподнялась на три чи(1), пыль и мелкие камешки с шорохом покатились в зияющую тьму прохода и к подножию каменного экрана. В Ян Цююэ, Гу Фэнсиня и Чжан Цинху из темноты вылетело какое-то потайное оружие, они подскочили и увернулись, когда же опустились на землю, проход полностью открылся и больше никаких ловушек не срабатывало.(1) На три чи — т. е. почти на метр

Под тяжестью плиты оружие у всех погнуло, только дубинка Фан Добина была как новенькая. Чжан Цинху почтительно вернул её владельцу.

— Отличное оружие.

Господин Фан расплылся в улыбке, спрятал дубинку в рукав и, вытянув шею, ошеломлённо заглянул в проход.

— Ничего себе дыра.

Закрывавшая проход каменная плита была толщиной почти в один чи, пять чжанов по сторонам, и на вид весила более тысячи цзиней(2). Всех повергла в трепет сила рук Чжан Цинху — ученики Шаолиня и впрямь невероятны!(2) 1 чи — 33,33 см; 5 чжанов — чуть больше 16,5 м; 1000 цзиней = 500 кг, употребляется метафорически для обозначения огромной тяжести

Семеро человек сгрудились вокруг прохода, пытаясь что-то разглядеть в кромешной тьме; из-под земли тянуло теплом, запаха пыли не чувствовалось.

— Похоже, внизу есть отдушины, — воодушевился Гэ Пань. — Си-лин и правда полон тайн.

Обычно императорские гробницы опасаются оставлять незапечатанными полностью, откуда могли взяться отдушины? Пока все выражали удивление, Чжан Цинмао послал людей за факелами, приказал охранять проход. Гэ Пань схватил факел и прыгнул в зияющую темноту.

Огонёк загорелся совсем недалеко — на расстоянии около двух чжанов(1). Остальные шестеро один за другим спустились в проход. Плиту мог сдвинуть только человек, обладающий божественной силой — можно было не бояться, что кто-то вернёт её на место.(1) 2 чжана — чуть больше 6,5 м

Когда факелы осветили проход, все почувствовали потрясение: сложенные из каменных плит стены были украшены искусной резьбой и испещрены красивыми и утончёнными — однако чужеземными — письменами. В верхней части имелись изображения будд, бодхисаттв и архатов Западного рая — и впрямь похоже на гробницу.

Но если Си-лин — лишь место упокоения императора Сичэна и его наложницы, зачем оставлять подземный ход для связи с внешним миром? Неужели именно здесь умерли Мужун Уянь и У Гуан? Как им удалось попасть внутрь? Бросаясь от одной мысли к другой, они в гробовом молчании продвигались по испещрённому письменами коридору.

— Ляньхуа, — спустя долгое время позвал Фан Добин, — что написано на стенах? Почему надписи никак не заканчиваются?

— Это санскрит, — рассеянно отозвался Ли Ляньхуа. — Здесь рассказывается история о сыновьях.

— О сыновьях? — удивился Фан Добин. — Каких ещё сыновьях?

В коридоре было тихо, казалось, ему нет ни конца ни края. Это вызывало подозрения и беспокойство, к тому же, среди них всё ещё скрывался убийца Чжан Цинши. Все невольно сосредоточились на беседе этих двоих, чтобы отвлечься от тревожных мыслей.

— Это история из “Долголетия Татхагаты”, пятого свитка “Сутры белого лотоса высшего учения”, под названием “Наставления врачевателя”. Татхагата рассказывает об одном чудесном целителе, у которого было много сыновей. Однажды ему пришлось далеко уехать по делам, а сыновья по ошибке приняли яд и испытывали сильные муки. Когда целитель вернулся домой и увидел страдания сыновей, немедленно подобрал снадобье и дал им. Почтительные сыновья, поверили, что это лекарство, непочтительные посчитали его ядом. Первые приняли лекарство и поправились, вторые же предпочли лежать и стонать в муках, уверенные, что отец желает отравить их. Целитель не винил их, оставил записку, что лет ему уже немало, скоро умирать, и все чудодейственные снадобья он оставил в доме, если им понадобится — могут взять. Затем отправился в дальние края, а позже передали письмо, что он умер. Те, кто боялись, что отец отравит их, узнав о его смерти, затосковали по отцовской любви, рассудили, что раз отец не знал, кто примет лекарство, то оно не может быть поддельным. Приняли его — и тут же поправились. Затем целитель вернулся, и непочтительные сыновья осознали, какими глупцами они были. — Мыслями Ли Ляньхуа был словно не здесь. — Татхагата спросил учеников: “Виновен ли целитель во лжи?” Ученики ответили, что нет.

Фан Добин чуть не заснул.

— Император Сичэн выжил из ума, если приказал высечь на стенах такую скучную историю, да ещё так подробно.

— Возведение гробницы — серьёзное дело для правителя, — вмешался Гэ Пань. — В эту историю он наверняка вкладывал какой-то смысл, просто мы пока не можем его разгадать.

За поворотом коридор наконец закончился и показались каменные врата, запертые на засов.

При свете факелов все разглядели, что врата высечены из белого камня: среди бушующих волн два извивающихся дракона сражались за бутон лотоса. Лотос был посередине, а драконы — на левой и правой створках.

Гэ Пань подумал про себя: согласно историческим летописям, обычно за вратами в гробницу должен быть огромный булыжник или каменный шар, чтобы можно было выйти, но нельзя войти; створки этих врат были сомкнуты так плотно, что и волосок не просунуть — а чтобы их открыть, не хватило бы и пятерых таких силачей как Чжан Цинху. Пока он размышлял, Чжан Цинмао толкнул врата — и они бесшумно раскрылись.

Все обомлели. Гэ Пань кинул внутрь факел: коридор продолжался, за вратами действительно был каменный шар, но его большую часть уже кто-то разбил, и осколки валялись рядом.

Они гуськом вошли во врата. Минуя груду осколков, каждый испытывал трепет: тот, кто прошёл здесь первым, не только неведомым способом открыл врата, но и умудрился расколоть каменную глыбу в половину человеческого роста! Если он на самом деле проник внутрь с помощью внутренней силы, не зная, что находится за вратами, то боевое мастерство этого человека превосходит всякое воображение!

Коридор за вратами постепенно наклонялся вниз, на стенах по-прежнему тянулись письмена, а ещё в них на небольшом расстоянии были оставлены щели, через которые поступал воздух — дышалось здесь легче, чем раньше. Они прошли совсем немного, как впереди показались ещё одни каменные врата — на них была изображена морда свирепого демона, и перед ними лежала груда обломков. Преисполнившись сомнений, они двинулись дальше, и менее чем через десять чжанов(2) перед ними возникли третьи врата.(2) 10 чжанов — 30,3 метра

Эти врата были инкрустированы золотом и украшены филигранью: Гуаньинь с добродушным выражением лица сидела на лотосе с веткой ивы в руках, даруя ощущение благости и покоя. Чжан Цинмао толкнул створки, но врата не поддались. Чжан Цинху тоже попытался — они и не пошатнулись.

Гэ Пань запрокинул голову и огляделся.

— Похоже, Мужун Уянь с У Гуаном умерли здесь.

У Чжан Цинмао мурашки по спине побежали.

— Почему вы так решили?

Гэ Пань поднял факел повыше: помимо надписей на санскрите, на стенах и на полу виднелось множество царапин и засечек, оставленных оружием, искорёженный до неузнаваемости длинный меч торчал из узкой щели в углу.

— Вероятно, когда они вошли, Врата демона уже были открыты, но пока совещались перед этими, кто-то их запер. Коридор идёт под уклоном, если створки врат были открыты, а каменный шар находился сбоку над ними, то когда их закрыли, шар покатился и заблокировал врата. Какими бы великими мастерами ни были Мужун Уянь и У Гуан, выбраться они не могли.

Чжан Цинмао оглянулся на врата, украшенные мордой демона, и по спине его пробежал холодок.

— Не нужно даже слишком прикладывать силу, — вставил Фан Добин, — достаточно слегка толкнуть створки, и под тяжестью каменного шара они сами закроются. Шар огромный, если покатится, боюсь, никому не под силу его остановить. И успеть проскочить, пока врата не закрылись, тоже весьма непросто.

— Смотрите, кусок бараньей шкуры. — Ли Ляньхуа подобрал что-то с пола. — На нём — карта, а на ней… — Он обескураженно уставился на карту. — Гуаньинь? — Ткнул пальцем на каменные врата. — Здесь изображена эта Гуаньинь?

Фан Добин подошёл посмотреть.

— Я тоже подобрал, почти такой же как у тебя.

Ян Цююэ тоже наклонился.

— Тут есть ещё… Ох… — Его факел вдруг осветил груду хлама перед вратами Гуаньинь: под бараньей шкурой лежала уже успевшая почернеть берцовая кость. — Да тут мертвец!

Все подошли к вратам и, подняв факелы, принялись внимательно осматриваться. На полу обнаружилось множество разбросанных костей, большинство из них были раздроблены на мелкие осколки и смешались с грязью — поэтому сначала и не бросились в глаза. Осколки черепов валялись там и тут, так что невозможно было их сопоставить, зато “карт” нашлось не одна и не две, а целых одиннадцать.

От вида этих разбросанных повсюду костей Фан Добина пробила дрожь.

— Неужели эти кости…. они…

Ли Ляньхуа подобрал обломок кости, внимательно рассмотрел и тихонько вздохнул.

— Верно, на них остались следы от оружия, эти люди… послужили пищей для других, поэтому кости так выглядят. Полагаю, много лет назад эта группа людей, как и мы, проникла в гробницу, и кто-то запер их здесь. Случилась потасовка, сильные убивали слабых и питались ими, но в конце концов тоже не смогли выжить. — В его голосе звучала жалость к мертвецам, но у всех остальных волосы встали дыбом от страха, и каждый крепче стиснул своё оружие.

— Карта указывает на вход в подземный дворец, но что за необыкновенные сокровища хранятся в Си-лине, что заставляют идти на риск и вторгаться в усыпальницу императора Сичэна? — пробормотал Ли Ляньхуа.

Гэ Пань с горящими глазами уставился на золотые врата Гуаньинь.

— Если не откроем, всей правды не узнаем.

— К слову об императоре Сичэне… — После печальной истории о людоедстве голос и так уже дрожащего Чжан Цинмао дребезжал. — Говорят, в этой гробнице хранится одно сокровище — флакон с пилюлей, какие подносили в дар из юго-западных удельных земель. Эта штука может вылечить все болезни и придать больше силы мастеру боевых искусств. Говорят… говорят, Сичэн из сотни таких пилюль сделал одну и назвал “Слеза Гуаньинь”.

Фан Добин и Ли Ляньхуа растерянно переглянулись. Похоже, люди, чьи останки усыпали пол, пришли ради “Слезы Гуаньинь”. Редкостные сокровища и правда приводят к несчастьям: ещё неизвестно, существует ли эта “Слеза” на самом деле, а уже свела в могилу одиннадцать человек.

— Очевидно, Безликий убийца и У Гуан раздобыли карту и не устояли перед искушением, — сказал Ян Цююэ. — Каждый из этих людей получил кусок шкуры с картой, и все они умерли от голода перед этими вратами. За картами явно кто-то стоит.

Хотя Фан Добину и не нравился Ян Цююэ, но в его словах был смысл.

— За последние тридцать лет пропало без вести одиннадцать человек. И судя по одиннадцати шкурам, все эти люди, похоже, умерли здесь. Если кто-то стоит за этим, то он действует по такому плану уже более тридцати лет.

— Тридцать лет — большой срок, — кивнул Гэ Пань.

— И ещё кое-что мне показалось странным, — продолжил Фан Добин. — Мы проникли сюда довольно легко…

Все были согласны с ним.

— Открыли проход! — вдруг с силой произнёс Чжан Цинху.

Фан Добин закивал и одобрительно хлопнул его по плечу.

— Верно, я тоже считаю, что злоумышленник всё тщательно спланировал, подстроив так, что рядом оказались люди, способные открыть проход в подземный дворец. Скрытые ловушки и ядовитые стрелы в этом коридоре уже собрали на себя эти несчастные, так что наш путь оказался лёгким. Вот только Врата Гуаньинь не удалось взломать даже с несравненной силой Железного силача У Гуана и безнаказанно покинувшего Шаолинь Безликого убийцы — им пришлось остановиться и спасаться бегством.

— Мы обязательно должны открыть эти врата, иначе как узнаем разгадку? — тихонько вздохнул Гэ Пань.

Ли Ляньхуа, однако, переводил взгляд с одного на другого.

— Что такое? — нахмурился Фан Добин.

— Думаю… — негромко кашлянув, рассеянно заговорил Ли Ляньхуа. — Перед тем, как открывать врата, не лучше ли выяснить… кто убил Чжан Цинху?..

В коридоре тут же воцарилась гробовая тишина, все с удивлением воззрились на него. Господину Фану показалось, что он ослышался.

— Что… что-что? Что ты сказал? Кто убил Чжан Цинху?

Ли Ляньхуа с извиняющимся видом перевёл взгляд на Чжан Цинху.

— Что ж… хоть ты и отрубил ему голову, и наклеил себе родинку, но она почти отвалилась…

Все взгляды сосредоточились на лице “Чжан Цинху”. Тот невольно коснулся щеки: поднимая каменную плиту, он весь вспотел, под землёй было тепло и сыро, да ещё только что пытался открыть врата — всё лицо взмокло. От неторопливых речей Ли Ляньхуа он переволновался, вытер лицо, не рассчитав силу — и стёр поддельную родинку. Все ахнули: так это “убитый” Чжан Цинши, а не Чжан Цинху!

Фан Добин про себя проклинал Ли Ляньхуа с его враньём, от которого голова шла кругом, вслух же серьёзно спросил:

— Так ты Чжан Цинши или Чжан Цинху?

— Цинши, ты… жив? А умер Цинху? Ох, я совсем запутался… — Чжан Цинмао был ошеломлён. — Что между вами произошло? Кто убил Цинху? Зачем ты выдавал себя за него? — Он резко распахнул глаза. — Неужели ты убил брата?

Ли Ляньхуа внимательно посмотрел на Чжан Цинши, слегка сощурился и так же осторожно покосился на Ян Цююэ.

— Вообще-то… — начал было тот, но в этот момент засвистел ветер, Чжан Цинмао истошно завопил, все перепугались, факелы вдруг погасли, послышались треск и бульканье, звуки сталкивающихся и падающих тел — а затем наступила мёртвая тишина. Фан Добин в темноте крикнул: “Куда, стоять!” — и кто-то быстро убежал.

Наверху медленно загорелся огонёк — Ли Ляньхуа в суматохе успел забраться на выступ и теперь с запалом* в руках осторожно смотрел вниз. Фан Добин переменился в лице: в темноте он сцепился с кем-то в схватке, обменявшись тремя сложными боевыми приёмами, но совершенно не понимал, как рядом с ним оказался убийца — оказалось, что кто-то ударом ладони сразил Чжан Цинши!

Запал — плотно закрывающийся футляр, часто из бамбука, внутрь которого вставлена тлеющая туго скрученная грубая бумага с фосфором и небольшим количеством горючих веществ; загорается при резком поступлении воздуха

— Не ожидал от него такой жестокости, Цинши и правда… — посетовал Гэ Пань и тут увидел: “Чжан Цинши”, который только что был жив-живёхонек, раздробили череп, так что он не успел издать и звука и теперь сидел скособочившись, из-за проломленного черепа рот искривился в странной усмешке. Чем дальше, тем сильнее кровь стыла в жилах от этого жуткой, тёмной и сырой гробницы, полной человеческих костей!

Спрятавшийся на выступе Ли Ляньхуа побледнел. Фан Добин заметил позу мертвеца.

— Вот это удар…

Тем временем Гэ Пань бросился на помощь Чжан Цинмао, которого ранило дротиком в плечо — задело только мышцу, жизни его ничего не угрожало. Командир Чжан в оцепенении уставился на тело Чжан Цинши, душа его едва не покинула тело, а в глазах застыл беспросветный ужас.

Гу Фэнсинь сбежал, Чжан Цинши погиб, Чжан Цинмао был ранен — оставался лишь Ян Цююэ, с мертвенно-бледным лицом сжимавший кулаки.

— Мне всё ясно, — холодно произнёс Гэ Пань. — Братьев Чжан убил ты, а не Гу Фэнсинь.

Ян Цююэ вскинул голову и пристально уставился на него, но не произнёс ни слова.

— Из вас двоих, ты вызываешь больше подозрений, — неспешно продолжил Гэ Пань. — Гу Фэнсинь не дурак, даже если и виноват в чём-то, раз сбежал. Но настоящий злоумышленник сумел заманить сюда Безликого убийцу и У Гуана и убить братьев Чжан — он явно незаурядный человек, и не совершит такой глупости…

Ян Цююэ отступил на шаг, бросил взгляд на Фан Добина. Господин Фан совсем запутался — в словах Гэ Паня был смысл — посмотрел на Ян Цююэ, на Чжан Цинмао, нахмурился.

— Дай-ка испытаю, мог ли ты убить братьев Чжан, — холодно глядя на Ян Цююэ, сказал Гэ Пань и напал.

Удар под дых караульный парировал, но затем Гэ Пань нанёс рубящий удар по вене на запястье, и он оказался загнан в угол — выставил один палец, и взметнулся порыв ветра. Фан Добин слегка переменился в лице, Гэ Пань резко остановился.

— И в самом деле, ученик даочжана(3) Байму из Удана, неудивительно…(3) Даочжан — служитель даосского храма, даосский монах

Даочжан Байму из Удана был знаменит в цзянху своим владением быстрым фехтованием, пальцевым методом и техникой ударов ладонью. Ян Цююэ применил его коронный удар под названием “коготь сизого пса”(4).(4) “коготь сизого пса” — от выражения 白云苍狗 báiyúncānggǒu — то тучки белые плывут, то вдруг как сизые собаки (обр. о быстрой смене обстановки, неожиданных переменах)

Молодой караульный тяжело выдохнул и холодно произнес:

— Не знаю, кто убил Чжан Цинши и Чжан Цинху, я не имею к этому никакого отношения.

— Ученик Байму из Удана, — вздохнул Фан Добин, — зачем забираться так далеко и охранять гробницу в Си-лине? Необычный выбор занятия.

Ян Цююэ сжал губы и не ответил. У него был мрачный вид, и хотя лицо мертвенно побледнело, он предпочёл хранить молчание.

— Так что?.. — осторожно спросили с выступа. — Убийца пойман?

Гэ Пань почтительно сложил руки перед Ли Ляньхуа и Фан Добином.

— Неплохо сработано.

Фан Добин покосился на друга и подыграл:

— Ах, ученик из “Фобибайши” действительно заслуживает свою репутацию! Я восхищён вашей проницательностью. — Про себя же ругался: проклятый Ляньхуа, ты же знал, что мертвец был не Чжан Цинши, и ему наверняка тяжело было притворяться погибшим братом, когда оказалось, что убить-то хотели его. Ты прекрасно понимал это, но предпочёл раскрыть, и теперь погиб ещё один человек, ну что, доволен? Ян Цююэ явно вынашивает коварные планы, непонятно почему сбежал Гу Фэнсинь, откуда мне знать, не надо ли подозревать и Чжан Цинмао? Пока он мысленно негодовал, Ли Ляньхуа ощупал стену над вратами Гуаньинь.

— Тут есть какая-то щель… — Изначально он забрался наверх по выбоинам, но когда принялся ощупывать стену, то потерял равновесие и чуть не упал — пришлось медленно спускаться, цепляясь руками и ногами. — Наверху…

Не успел он договорить, как Гэ Пань вдруг подскочил к Ян Цююэ и ударил его по плечу, запечатав меридианы.

— Господин Фан, поручаю преступника вам. — Он с силой рванулся наверх, потянул на себя — и каменная плита упала прямо на смешанные с грязью человеческие кости. Толщиной она была целых два с половиной цуня(5) — неудивительно, что даже Чжан Цинши не смог её сдвинуть.(5) 2,5 цуня — почти 8,5 см

Эти каменные врата были невероятно прочными, но из-за того ли, что они сотни лет выветривались, или от ударов улиньских мастеров — хоть сами врата и уцелели, но на стене над ними образовалась трещина длиной в три цуня(6). Если бы Ли Ляньхуа, спасаясь от драки, не забрался туда и не зажёг запал, то её бы и не заметили.(6) 3 цуня — примерно 10 см

Над Вратами Гуаньинь теперь зияла дыра около трёх чи(7), словно глаз демона из преисподней, мрачно и жутко взирающий на мир людей. Фан Добин принюхался к прохладному воздуху — пусть он и был смелым и самоуверенным и часто действовал наобум, но помня о костях под ногами, вслепую лезть не решался.(7) 3 чи — примерно 1 м

Гэ Пань с радостным выражением лица зажёг запал и сунул голову в дыру. Ли Ляньхуа, цепляясь всеми конечностями, медленно забрался наверх за ним и запыхавшимся голосом спросил:

— Гэ Пань, что там?

— Пока не вижу… — ответил Гэ Пань. Почувствовав у поясницы лёгкий ветерок, он по наитию выставил локоть назад, чтобы ударить, но потом вспомнил, что уже наполовину пролез в дыру, дёрнулся назад, ударился о каменную стену, так что вся рука онемела, а потом что-то щёлкнуло его по точке яо-ян-гуань(8) — и не в силах пошевелиться он повис над вратами Гуаньинь.(8) яо-ян-гуань — акупунктурная точка на пояснице в области почек

У Фан Добина отвисла челюсть: разумеется, тем, кто запечатал Гэ Паню меридианы, был неуклюже карабкавшийся вслед за ним Ли Ляньхуа. Ян Цююэ и Чжан Цинмао вскрикнули от удивления, мнимый лекарь же снова сполз со стены и оправил одежду. Разинув рот, Чжан Цинмао ткнул в сторону повисшего на вратах Гэ Паня.

— А? Он… что… вы…

— Как вы узнали, что это он? — хрипло спросил Ян Цююэ.

Ли Ляньхуа бросил взгляд на безвольное тело и слегка улыбнулся.

— Потому что это не Гэ Пань.

От этих слов все оцепенели.

— Не Гэ Пань? — нахмурился Фан Добин. — Ты знаком с Гэ Панем из “Фобибайши”?

— Не встречал его, — покачал головой Ли Ляньхуа и тут же добавил: — Я лишь знаю, что “Фобибайши” весьма небогаты, даже Бицю не может позволить себе одежду из шёлка, что уж говорить о его учениках?

Фан Добина наконец осенило.

— Вот как. Разумно. Одежда этого человека стоит не меньше десяти лянов серебра, всего на сорок меньше, чем моя.

— Я определил, что он — не Гэ Пань, ещё по трём признакам. Во-первых, слишком образованный.

— Что не так с тем, что он образован?

Ли Ляньхуа едва сдержал смешок.

— Ты не знаешь, что Ли Сянъи смотрел на всех свысока и всегда презирал церемонии. Его последователи никогда не учились манерам и не стали бы говорить как благородные люди, и уж тем более, складывать руки в приветствие.

— Вот уж точно, — фыркнул Фан Добин. — Мой отец от “Фобибайши” и слова вежливого не слышал.

Слушая их, Чжан Цинмао обомлел и подумал про себя: похоже, Ли Ляньхуа знаком с нравами ордена “Сыгу”, но откуда же у этого лекаря такие давние связи?

— Во-вторых, он хорошо изучил устройство императорских захоронений, узнал из летописей, что вход в подземный дворец чаще всего делают в сторожевой башне. Насколько мне известно, Бицю пристрастился к Конфуцию и Мэнцзы, перечитал тысячи сочинений. И как раз его помешательство вызвало у Ли Сянъи отвращение, поэтому он поклялся, что не станет требовать от своих последователей начитанности. Так что среди учеников Бицю больше половины и читать-то не умеют, а остальных вряд ли интересуют каноны и летописи.

Фан Добин расхохотался.

— А герой Ли был забавный человек! Но откуда ты столько знаешь о внутренних делах ордена “Сыгу”?

— В-третьих, — с лёгкой улыбкой продолжал Ли Ляньхуа, — когда убили Чжан Цинши… — Его тон постепенно стал серьёзным. — Шесть факелов погасли одновременно — очевидно, что у того, кто их погасил, факела не было.

Ян Цююэ не мог пошевелить конечностями, но не удержался от кивка.

— Я понял! — воскликнул Чжан Цинмао. — Шесть факелов погасили одновременно с помощью скрытого оружия. Если бы этот человек тоже держал факел, то он погас бы не в тот же момент, что остальные пять, да и скрытое оружие было бы легко заметить. Факела тогда не было только у “Гэ Паня” — он бросил свой, чтобы разведать путь. Раз факелы погасил “Гэ Пань”, то воспользовался темнотой, чтобы убить Чжан Цинши “рассекающей ладонью”, тоже он. А раз Чжан Цинши убил он, то кто убил Чжан Цинху — ясно как белый день.

— Чжан Цинху убил “Гэ Пань”, — неспешно проговорил Ли Ляньхуа. — Чтобы открыть проход в подземный дворец, требовался человек, способный поднять тысячу цзиней, а чтобы заманить туда множество людей, злоумышленнику требовался сообщник из караульных. Полагаю… один из братьев Чжан открывал вход все последние годы. Чжан Цинху прекрасно владел железным шестом, нужно лишь приложить усилие — и шест можно использовать как рычаг. Основной навык Чжан Цинши — “кулак архата”, а когда он притворялся братом, то поднимал плиту стальным крюком, который явно не выдерживал такой нагрузки — если бы не дубинка Фан Добина, ещё неизвестно, смог бы он открыть вход. Если это он был в сговоре с “Гэ Панем”, то почему не использовал десяток таких крючьев? Поэтому я полагаю, что сообщник — Чжан Цинху. Однако они родичи и живут вместе, так что Чжан Цинши не мог не заметить — поэтому когда “Гэ Пань” прибыл вместе с нами в Си-лин, у него было такое странное лицо: он узнал в “Гэ Пане” человека, который часто связывался с его братом. Если всё обстояло так, то злодей, конечно, захотел устранить свидетеля. Но братья Чжан — близнецы, в потёмках “Гэ Пань” убил не того и не понял. Чжан Цинши, обнаружив, что брат убит, испугался за свою жизнь, отрубил трупу голову, а себе наклеил родинку, чтобы выдать себя за Чжан Цинху.

Ян Цююэ снова кивнул.

— Но как вы догадались, что убийца — “Гэ Пань”?

— Очень просто, — ответил Ли Ляньхуа. — Чжан Цинху явно погиб не успев ничего понять. Комнаты в сторожевой башне расположены так: слева вы, братья Чжан, Гу Фэнсинь, справа — мы с Фан Добином, Чжан Цинмао, “Гэ Пань”. Той ночью было ясно, свет из окон отражался слева направо. Если бы кто-то прошёл в комнату братьев Чжан, чтобы совершить нападение, то его тень заметили бы в комнатах справа. Все восемь из нас практикуют боевые искусства, и пусть мастерство может быть как высоким, так и низким, но разве мы могли ничего не заметить? Следовательно, злоумышленник не входил в комнату Чжанов.

Чжан Цинмао осел на пол и пробормотал:

— Я тоже ничего не видел…

Ли Ляньхуа усмехнулся.

— Я могу придумать только один способ, как можно было совершить убийство, не заходя в комнату, да ещё и не того человека…

— Скрытое оружие! — сообразив, хрипло воскликнул Фан Добин.

— Так вот оно что! — выпалил Ян Цююэ.

— Неплохо, — кивнул Ли Ляньхуа. — Вероятно, крохотная стрела, выпущенная от дверей комнаты, попала сразу в мозг, и Чжан Цинху умер на месте, не успев даже пошевелиться. После голова его была отрублена, но на теле не было ран.

— Проклятье, — буркнул Фан Добин, — ладно, ты просто постоял перед безголовым трупом и заметил все эти дверные проёмы. Допустим, Чжан Цинху убили скрытым оружием. Но как с этим связан “Гэ Пань”… А! Он ранил дротиком командира Чжана и погасил факелы, значит, мастер скрытого оружия. Нет, постой, это всё было позже, но ты уже знал, кто убийца?

Ли Ляньхуа вздохнул.

— Использовать скрытое оружие нужно под подходящим углом, поэтому те, кто занимал комнаты по обе стороны от братьев, исключаются: у Ян Цююэ и Гу Фэнсиня не вышло бы просто встать в дверях и выстрелить в него. Только ночевавшие в комнатах напротив могли совершить убийство, не выдав себя. Мы с Фан Добином, разумеется, никого не убивали. Если убийца — командир Чжан, то зачем приглашал “Фобибайши”, чтобы расследовать это дело? К тому же, “Гэ Пань” вовсе и не Гэ Пань, а значит, он и есть преступник. — Помолчав, он медленно произнёс: — Я только не думал, что он рискнёт напасть, поняв, что Чжан Цинши жив, да ещё станет валить вину на Ян Цююэ с таким напором.

— Раз ты знал, кто убийца, почему не сказал мне, когда я спрашивал? — взорвался Фан Добин.

— Боялся, что он заметит, как ты сверлишь его взглядом, и сбежит.

Фан Добин сердито зыркнул на него.

— Когда это я не мог скрыть намерения?

— Ну-у… — рассеянно протянул Ли Ляньхуа.

Господин Фан рассердился ещё сильнее.

— Хотя мы с Цинши и подозревали, что это “Гэ Пань” убийца, но не могли быть уверены наверняка, — выдохнул Ян Цююэ.

Ли Ляньхуа оглядел его с головы до ног и осторожно спросил:

— Теперь-то… юный герой Ян, можешь поведать нам, почему ты предпочёл стерпеть несправедливые обвинения, но не осмелился рассказать правду?

Фан Добин добавил про себя: и зачем ученику Байму из Удана с высоким положением в цзянху становиться простым караульным и сторожить мертвеца? Может, тоже польстился на хранящееся в гробнице сокровище?

— Я пытался выяснить местонахождение пропавшего много лет назад Хуанци-шишу, — ответил Ян Цююэ. — Одиннадцать лет назад он исчез в окрестностях Си-лина, я вступил в караул гробницы, чтобы разузнать тайны этого места.

— Даос Хуанци был среди пропавших одиннадцати человек? — ахнул Фан Добин. — Ого, слышал, этот старик — мастер цимэнь багуа*, кто знает, может, поэтому его и заманили сюда. Ох, неужели его съели те люди?

Цимэнь багуа — древняя форма гадания, первоначально разработанная для помощи в формировании военной стратегии и тактики

Ян Цююэ слегка разозлился, но поскольку у него всегда был угрюмый вид, на лице это не отразилось, он лишь сказал с прохладой в голосе:

— Я провёл в Си-лине три года, изучил надписи, прочитал летописи предыдущей династии и нашёл кое-какие зацепки.

— Имеющие отношение к смерти императора Сичэна? — спросил Ли Ляньхуа.

Ян Цююэ кивнул.

— Си-лин похож на место захоронения, но не является им: это будто бы императорская гробница, но в неё можно попасть, в сторожевой башне можно жить, а ещё число лошадей, которое здесь содержат, намного превышает количество караульных. В летописях и памятных надписях говорится, что после скоропостижной кончины Сичэна на престол взошёл его сын, однако вскоре пропал без вести, наступила смута и страна пришла в упадок.

— Я только знаю, что сын императора Сичэна, император Фанцзи был чрезвычайно уродлив, с неровными бровями и косоглазием, — перебил Фан Добин.

— Император Фанцзи был увечным, безобразной наружности, и взойдя на престол, редко посещал столицу, опасаясь, что придворные будут тайком насмехаться над ним. Однако если верить историческим записям, родился он нормальным, с детства был умён и сообразителен, весьма проницателен в государственных делах, и Сичэн в нём души не чаял. В “Хрониках аудиенций” говорится, что в юности он был красив, имел прекрасные манеры и возвышался над людьми; но в семнадцать его поразил недуг, от которого лицо исказилось в судорогах, навсегда обезобразив. С того года, когда Сичэну исполнилось тридцать пять, а Фанцзи — семнадцать, на императора начались покушения, и однажды его тяжело ранили. Кто-то дерзнул заявить, что это Фанцзи подослал убийц, Сичэн разгневался и приказал обезглавить наглеца. У Сичэна было одиннадцать сыновей, но благоволил он только Фанцзи. — Помолчав, Ян Цююэ продолжил: — С семнадцатилетия Фанцзи император осыпал его бесчисленными драгоценностями, титулами и даже даровал прекрасных наложниц, но как ни удивительно, сын вёл себя с отцом крайне непочтительно, в летописях сохранились его бранные слова — однако отец его не наказывал. После внезапной смерти Сичэна Фанцзи взошёл на престол, хотя говорится, что завещания не было, но возражений ни у кого не нашлось: все знали, что на троне может быть только он.

— И впрямь странно, — пробормотал Фан Добин. — Отец и сын явно были не в ладах…

Ян Цююэ обратил взгляд к Ли Ляньхуа.

— Господин Ли, как признанный целитель, не могли бы вы подтвердить кое-что для меня?

— Что именно? — отозвался тот.

Молодой караульный поколебался и спросил:

— Это искривление рта и лицевые судороги — не могли они быть результатом отравления или травмы?

Ли Ляньхуа уставился на него. Фан Добин про себя расхохотался — фальшивый лекарь натолкнулся на задачку не по зубам, но не успел пошутить, как услышал вежливое: “Разумеется”. Он поперхнулся — этот мошенник сказал лишь “разумеется”, но не уточнил “разумеется, могли” или “разумеется, нет”. Ян Цююэ не заметил этой уловки и продолжал говорить.

— Если причиной уродства императора Фанцзи был яд или травма, то кто совершил это злодеяние?

— Неужели ты хочешь сказать, что это был его отец? — ошеломлённо спросил Фан Добин.

— Не знаю, — покачал головой Ян Цююэ и посмотрел на висящего на вратах “Гэ Паня”. — Тайны императоров Сичэна и Фанцзи, разгадка смерти этих одиннадцати человек — все ответы за Вратами Гуаньинь.

— Юный герой Ян, — медленно начал Ли Ляньхуа, — я спросил, почему ты предпочёл терпеть несправедливые обвинения, а не выступить против “Гэ Паня”, но ты так и не ответил мне.

Ян Цююэ вдруг побледнел.

— Я…

— “Гэ Пань” перед всеми свалил на тебя вину, а ты не стал оправдываться, о чём это говорит? — пробормотал Ли Ляньхуа. — Ты один из лучших учеников Байму, по доброй воле скрывался среди караула гробницы три года — действительно ли только ради поисков даоса Хуанци? Само собой, в поисках пропавшего шишу нет ничего дурного, вот только пока “Гэ Пань” не вынудил тебя применить “коготь сизых псов”, ты и не собирался признаваться, что Байму — твой учитель. Ты проявляешь интерес к тайнам Силина, внимательно изучил жизнеописания — это можно было бы назвать необычным увлечением, но кое-что увлечением не объяснишь. — Он вдруг поднял голову и пронзил Ян Цююэ взглядом, ясным и уверенным, совершенно не похожим на его обычное поведение — и раздельно произнёс: — Когда я сказал, что Чжан Цинху убили скрытым оружием, ты воскликнул “вот оно что!”, однако это ведь ты отрубил ему голову, как же мог не знать?

В лице Ян Цююэ не осталось ни кровинки.

Фан Добин вытаращился на него, утратив дар речи, Ли Ляньхуа же неторопливо продолжал:

— Ты отрубил Чжан Цинху голову чтобы помочь Чжан Цинши выдать себя за брата или чтобы помочь “Гэ Паню” скрыть улики? Ведь не выйдет определить причину смерти без его головы, верно?

Молодой караульный хранил молчание.

— Ты не сказал “Гэ Паню”, что Чжан Цинши выжил, помог ему выдать себя за Чжан Цинху — не для того ли, чтобы остаться его пешкой? И он свалил вину на тебя, потому что узнал, что Чжан Цинши выжил и был недоволен тобой? Какой рычаг воздействия был у “Гэ Паня”, чтобы связать ученика Байму из Удана по рукам и ногам и заставить действовать исподтишка?

Ян Цююэ тяжело вздохнул, но продолжал безмолвствовать, сжав губы. Он не мог ответить на вопросы Ли Ляньхуа и не желал оправдываться.

— Ученик даочжана Байму, даже сговорившись с “Гэ Панем”, не сможет заглушить голос совести. Я верю, что ты не убивал, — спокойно сказал Ли Ляньхуа, а потом протянул руку и разблокировал его меридианы.

Пока он говорил, Ян Цююэ молчал, услышав же последнее предложение, задрожал всем телом.

— Я…

— Если у тебя какие-то трудности, так и скажи, — вздохнул Фан Добин. — Неужто думаешь, что мы с несносным Ляньхуа причиним тебе вред? — Он ударил себя в грудь. — Клан Фан в моём лице оказывает тебе покровительство, чего боишься?

— Я больше не ученик Удана, — Ян Цююэ преодолел свою нерешительность и слабым голосом произнёс: — Три года назад шифу изгнал меня, как посмею я теперь называться учеником Байму?

— У тебя неплохие боевые навыки, с чего Байму тебя выгонять? — не поверил Фан Добин.

Ян Цююэ отвернулся.

— Я украл Золотой меч Удана и заложил за пятьдесят тысяч лянов серебра.

— Пятьдесят тысяч лянов? — удивился господин Фан. — На что они тебе?

— Играть на деньги, — помолчав, сознался молодой караульный.

Фан Добин и Ли Ляньхуа растерянно переглянулись: они не ожидали, что Ян Цююэ, с его отнюдь не слабыми навыками и утончённой наружностью, погряз в порочной пучине азартных игр и был изгнан из учеников.

— Я знал, что не смогу побороть своё пристрастие, и не надеялся на прощение шифу, но хотел вернуть Золотой меч, — снова заговорил Ян Цююэ. — Но ювелир уже успел переплавить его на украшения. Чтобы вернуть Золотой меч Удана, нужно отыскать Хуанци-шишу.

Золотые мечи Удана — пара коротких мечей, которые с древности передаются от одного главы к другому. Один меч, принадлежавший нынешнему главе, даочжану Байхэ, украл Ян Цююэ, второй же бесследно исчез вместе с Хуанци.

— Я служу в Си-лине три года, дважды проникал в подземный дворец… — Ли Ляньхуа с Фан Добином ахнули, но он продолжил: — Но не нашёл способа взломать эти врата. Хоть мне и не удалось разыскать Хуанци-шишу и Золотой меч, но в этих краях я обрёл жену.

Фан Добин не сдержал удивлённого смешка.

— Мои поздравления.

На лице Ян Цююэ однако радости не было.

— Фамилия моей жены — Сунь, зовут её Цуйхуа.

Ещё не отсмеявшись, Фан Добин чуть не прикусил язык.

— Хозяйка гостиницы “Рассветная луна”? Так она не вдова?

— Мы не кланялись земле и небу, но она стала моей женой, — мрачно сказал Ян Цююэ. — Она пропала.

Фан Добин подумал про себя: так ты её любовник.

Ли Ляньхуа вздохнул и пробормотал:

— Потому мне и казалось, что долгое отсутствие хозяйки, которая вышла за соевым соусом, куда любопытнее, чем смерть Безликого убийцы, а вы мне не верили.

— Чушь! — буркнул Фан Добин. — Если ты такой умный, почему сразу не разоблачил “Гэ Паня”?

Ли Ляньхуа горько усмехнулся.

— Он схватил мою жену, — сказал Ян Цююэ. — Пообещал, что если пойду в подземный дворец, то не только поможет мне вернуть Золотой меч Удана, но и даст десять тысяч лянов сверху.

Фан Добин фыркнул.

— Сделка выгодная, я бы тоже согласился. Неудивительно, что ты держал язык за зубами и сотрудничал с ним.

— Человек держит в заложниках мою жену, но обещает мне десять тысяч лянов — в такие сделки я не верю, — холодно произнёс Ян Цююэ. — И неважно, правду он говорит про деньги или нет, жена есть жена.

Фан Добин мысленно порадовался: пусть этот человек мрачен до отвращения, да ещё и игрок, но всё-таки придаёт большое значение любви и справедливости.

— Кто знает, что скрывается за этими вратами. Боюсь, если не откроем, ночью не уснём, — страдальчески вздохнул Ли Ляньхуа.

Фан Добин не удержался от смеха.

— По-моему, тридцать лет назад тоже кто-то не мог заснуть. Если найдём внутри сокровища, не забудь половиной поделиться со мной.

— Конечно, конечно, — улыбнулся Ли Ляньхуа.

Посовещавшись, они вчетвером стащили “Гэ Паня” с ворот. Господин Фан блеснул своим мастерством и запечатал ему восемнадцать акупунктурных точек. Чжан Цинмао, насмотревшись на груды костей, растерял всю смелость и только повторял, что надо пойти позвать ещё людей, чтобы осмотреть тут всё. Фан Добин проводил его в сторожевую башню и снова вернулся в подземный дворец. Сбежавший в ужасе Гу Фэнсинь не оставил ни следов ни тени — кто знает, куда он направился?

Пока ждали Фан Добина, Ли Ляньхуа собрал кости и закопал в неглубокую ямку — нездоровая страсть к уборке не отпустила его даже в гробнице. Ян Цююэ бросил в щель над вратами несколько факелов, пока по ту сторону не стало светло. Внутри был воздух, похоже, там действительно находилась усыпальница.

— Ляньхуа, ты первый, — подтолкнул друга Фан Добин.

Ли Ляньхуа пошатнулся, от лица его отлила краска.

— О великий господин Фан, ты непревзойдён в боевых искусствах, обладаешь выдающимися талантами и обширными познаниями. Разумеется, первым должен идти ты, к тому же, с твоим изящным телосложением будет легко пролезть.

Фан Добин рассердился: он гордился своим болезненным видом избалованного господина, а Ли Ляньхуа просто-напросто обозвал его тощим как бамбуковая жердь!

— Я помогу тебе спуститься в эту дыру.

Пока Ли Ляньхуа с Фан Добином препирались, Ян Цююэ молча забрался на высокие врата и проскользнул в трещину. Какое-то время было тихо, а потом он нерешительно проговорил:

— Здесь как-то странно.

Фан Добин хоть и выглядел худощавым, но руки у него были сильные. Он схватил Ли Ляньхуа как цыплёнка, поднялся наверх, спрыгнул и втащил его внутрь словно тряпку. Затем осмотрелся: открывшаяся при слабом свете факелов картина лишила его дара речи.

Разве это можно было описать лишь словами “как-то странно”? Фан Добин сказал бы “глазам не верится”, “уму непостижимо”, “неописуемо”, “полнейший хаос”, “проделки нечистой силы”…

Врата Гуаньинь толщиной были не два чи и пять цуней, а пять чи и три цуня(1) — и чем ниже, тем толще, почти как шар. Это были даже не врата, а прочно вросшая в землю глыба, на которой по приказу императора Сичэна вырезали образ Гуаньинь и замаскировали под створки — но их никогда не смогли бы открыть. Мастера просто выкопали проход над этой глыбой и продолжили строительство усыпальницы, а потом заложили всё одинаковыми каменными плитами — выглядели они плотно пригнанными, без зазоров, но всё-таки за верхней плитой была не почва, а пустота, и за сотни лет под воздействием влаги и ветра в ней образовалась трещина, которую и заметил Ли Ляньхуа.(1) 2 чи и 5 цуней — приблизительно 83,5 см5 чи и 3 цуня — приблизительно 176,5 см

А за Вратами Гуаньинь находилась комната, похожая на дворцовые палаты.

Но что поразило Фан Добина — он увидел здесь не гроб и погребальные драгоценности, а столы, стулья, заправленную кровать, кувшин и пару чаш для вина на полу.

— Действительно, странно, — пробормотал Ли Ляньхуа. — В императорской усыпальнице нет гроба, но есть покойники, которые, кто бы мог подумать, желают выпить…

В палатах занавеси ниспадали до пола, стояла большая кровать из красного дерева и слоновой кости, на стене висел пейзаж на цзяннаньской парче, подписанный “Прекрасные горы и реки, мастер Далан”. Под картиной — столик и стулья из сандалового дерева, украшенные изображением драконов. На полу валялся плоский кувшин для вина в форме лошади и две простые серебряные чаши, на чайном столике в углу курились благовония, а рядом на подставке для циня лежали кинжальные ножны. Хотя вещей было немного, но все они — тонкой работы, очевидно, принадлежавшие императорскому дому. Неожиданно было увидеть такое убранство в глубине Си-лина, но больше всего поражало, что в палатах находились останки двух человек.

Один скелет в императорском одеянии, откинулся на стуле с открытым ртом, на полу валялся кинжал. Очевидно, кто-то неожиданно заколол его, пока он пил вино. Другой скелет втиснулся в пещеру за Вратами Гуаньинь. На вратах всё ещё можно было разглядеть пятна крови — он обеими руками стискивал кинжал, выкопал довольно глубокую яму, так что тело почти целиком находилось в земле. Вот только глыба была настолько огромна и невероятно прочна, что копать можно было только под ней, но неизвестно, как глубоко валун засел в почве — вырыть проход наружу практически невозможно.

— Оказывается, врата пытались открыть не только снаружи, но и изнутри, — вздохнул Фан Добин. — Кто эти двое?

— Они оба в императорских одеяниях, — заметил Ян Цююэ.

— Неужели это император Сичэн и император Фанцзи? — горько усмехнулся Фан Добин.

— Здесь всё кристально ясно, разумеется, умерший позже, убил умершего раньше… — спокойно произнёс Ли Ляньхуа. — Посмотри, у скелета на стуле почти не осталось зубов, должно быть, это отец; убив отца, сын выкопал яму, чтобы похоронить себя.

Услышав эти слова, Ян Цююэ чуть не рассмеялся. Фан Добин фыркнул.

— Эти двое — императоры, как они могли построить гробницу и запереться в ней? Особенно сын, завладевший всеми сокровищами и властью над Поднебесной, какой смысл ему бежать сюда и копать себе яму?

— Хотя причина мне не известна, — улыбнулся Ли Ляньхуа, — но он точно что-то знает. — Он указал на “Гэ Паня”.

Фан Добин ударил “Гэ Паня” по точке немоты.

— Сопляк, ради чего ты прикинулся Гэ Панем, чтобы проникнуть в подземный дворец Си-лина?

“Гэ Пань” однако бросил ледяной взгляд на Ли Ляньхуа, а от его извиняющегося вида преисполнился ещё большей ненависти.

— Знаменитый Ли Ляньхуа обладает никчёмными боевыми навыками и храбростью, которую и не разглядишь — мне следовало бы удивиться, — холодно сказал он. — К сожалению, ты слишком похож на шута.

Фан Добин не сдержал смешка.

— Он и есть шут.

— Ах, мне так стыдно, — сказал Ли Ляньхуа. — Однако нам всё ещё нужно прояснить, что произошло между отцом и сыном.

— Ты так уверен в своём уме и божественно прозорлив, что ни к чему спрашивать меня, — холодно усмехнулся “Гэ Пань”, закрыл рот и не проронил ни слова, как бы грубо ни тряс его Фан Добин.

Ян Цююэ простукивал стены покоев — эта “комната” была настолько больше обычных; он не видел императорского дворца и гадал — неужели императоры живут в таких огромных домах? За инкрустированной слоновой костью кроватью из красного дерева имелась ещё одна комната, в которой стояла ширма и ещё одна подставка для циня, на которой лежал “жемчужный водопад”(2).(2) «Жемчужный водопад» — цинь с таким названием действительно существует, но относится к династии Мин

Ли Ляньхуа прошёл в комнату за кроватью, заглянул за ширму — что-то бросилось ему в глаза, он помедлил и позвал:

— Фан Добин, здесь кое-что интересное.

Господин Фан снова запечатал “Гэ Паню” точку немоты и подбежал, сгорая от любопытства.

— Что? А-а-а!

Удивительно, но за ширмой лежал ещё один скелет.

— Это женские покои, — сказал Ян Цююэ. — Судя по узорным шелкам, не исключено, что это наложница либо императора Сичэна, либо императора Фанцзи.

Этот скелет отличался от двух в предыдущей комнате — на нём было белоснежное шёлковое платье, за сотни лет ничуть не пострадавшее от времени, волосы собраны в безукоризненный узел без украшений, голова слегка наклонена набок. От женщины остался один скелет, но эти белые кости производили впечатление нежности, благородства и очарования, при жизни она наверняка обладала красотой, покоряющей государства.

Фан Добин не сводил глаз с останков.

— Она прекрасна, даже спустя сотни лет после смерти.

Ли Ляньхуа осторожно потянул белую ткань — хотя тело давно истлело, но платье всё ещё плотно обтягивало кости, и его нелегко было распустить. Осмотревшись внимательнее, они обнаружили, что за комнатой с ширмой и цинем прохода дальше не было: это было самое глубокое место в гробнице, со всех сторон окружённое бесчисленной толщей почвы и горной породы. Кто бы мог подумать, что тайна, сокрытая под величественным и роскошным Си-лином — женские покои?

За их порогом молодой император убил собственного отца и пал у Врат Гуаньинь.

Кем же была эта женщина?

Послышалось бренчание, от чего Ян Цююэ с Фан Добином вздрогнули. Ли Ляньхуа потеребил струны “жемчужного водопада”, снова прижал их. Фан Добин, напуганный им дважды, вышел из себя.

— Ли Ляньхуа, ты что творишь? Словно вопли призраков, слушать невыносимо!

— На цине что-то написано! — воскликнул Ян Цююэ.

Ли Ляньхуа как раз внимательно рассматривал надписи на корпусе циня. “Не будучи целомудренным, нельзя достичь просветленности воли…”(3) Почерк был энергичный, а последняя черта растянулась по корпусу, как будто писавший бросил кисть. Этот семиструнный цинь был очень древним, с чёрным и блестящим корпусом — и рассмотреть надпись было нелегко.(3) Цитата из "Книга сердца, или искусство полководца". Чжугэ Лян в предсмертных наставлениях дает сыну совет: "Благородный муж покоем совершенствует себя, бескорыстием взращивает свое совершенство. Не будучи целомудренным, нельзя достичь просветленности воли. Не храня в себе покой, нельзя достичь отдаленной цели. А посему учение следует покою, а таланты следуют учению. Без учения невозможно развить свои таланты, а без покоя невозможно добиться успеха в учении…"

Они обошли комнату ещё несколько раз, но не обнаружили ничего нового, когда же вернулись в палаты, то увидели, что взгляд “Гэ Паня” прикован к останкам в земле. Поразмыслив, Фан Добин вытащил скелет из ямы.

Скелет уже совсем рассыпался и держался лишь за счёт истрёпанного императорского одеяния, за которое его и вытащил Фан Добин, а потом высыпал содержимое этого “мешка”. С дребезгом и клубами пыли кости разлетелись по полу, а помимо них обнаружились печать, нефритовый флакон, свиток с нотами, а также маленькая статуэтка из золота и серебра. Статуэтка весьма походила на Гуаньинь, высеченную на вратах, с благородным и прекрасным ликом и мягко струящимися одеяниями — и несмотря на повреждения, оставалась редким сокровищем. Напротив, Гуаньинь на вратах хоть и была искусно вырезана, однако её образу недоставало милосердия и благородства — очевидно, мастера взяли за образец статуэтку.

Фан Добин подобрал печать и покрутил в руках.

— И впрямь большая императорская печать. Хотя мне раньше не доводилось видеть такие, но нефрит — самого высшего сорта.

— Судя по всему, император Сичэн был убит императором Фанцзи, — сказал Ян Цююэ, — однако в летописях говорится, что его торжественно похоронили в соответствии с этикетом после внезапной смерти. Как получилось, что его закололи кинжалом в спину в этом месте?

Ли Ляньхуа слегка улыбнулся.

— Си-лин построен так необычно — полагаю, изначально он задумывался как императорская гробница, однако позже по неясной причине был переделан в тайный дворец. Разве мог император Сичэн превратить свою усыпальницу в тайный дворец без умысла?

— Какого умысла? — вытаращил глаза Фан Добин.

— Наверняка имеющего серьёзное отношение к императору Фанцзи, — сухо заметил Ян Цююэ.

— Вы правда не понимаете? — вздохнул Ли Ляньхуа. — Сичэн приказал выгравировать на входе в подземный дворец многословное и пространное “Наставление врачевателя”, в чём основная идея этой истории? В ней говорится, что отец желает сыновьям добра, и даже то, что его смерть — постановка, не считается ложью, разве не так?

— Смерть Сичэна была постановкой? — не удержались от возгласа Фан Добин и Ян Цююэ.

Ли Ляньхуа указал на женские покои позади себя.

— На цине написано “Не будучи целомудренным, нельзя достичь просветленности воли”, а на глазурованном экране изображён карп, превращающийся в дракона…

Фан Добина наконец осенило.

— А! Это изречение из “Заповедей” Чжугэ Ляна! “Наставление врачевателя”, “Книга заповедей” — похоже, Сичэн возлагал большие надежды на сына, надеялся, что сын станет драконом.

— Что же такого сотворил император Фанцзи, что Сичэн решил притвориться мёртвым? — поразился Ян Цююэ.

Ли Ляньхуа тихонько кашлянул и медленно проговорил:

— Полагаю… Император Фанцзи увлёкся… женщиной из тех покоев.

— Да кто же она? — фыркнул Фан Добин.

— Возможно, она была наложницей императора Сичэна, — ответил Ли Ляньхуа. — А император Фанцзи влюбился в неё, чем опечалил отца.

Господин Фан снова фыркнул.

— Откуда ты знаешь, что она не наложница Фанцзи?

— Это Си-лин… — Ли Ляньхуа пожал плечами. — Император Сичэн находился в собственной усыпальнице, разве могла с ним оказаться наложница Фанцзи? К тому же… к тому же…

— Что? — не выдержал Ян Цююэ.

— К тому же, эта женщина… — неторопливо проговорил лекарь. — Умерла задолго до Сичэна и Фанцзи.

Фан Добин слушал с возрастающим изумлением.

— Ты хочешь сказать… — Он ткнул пальцем на скелет. — Что эта женщина… умерла здесь давно, а Сичэн был ещё жив в то время?

Ли Ляньхуа кивнул. Ян Цююэ ничего не понял и озадаченно помотал головой, не в силах постичь.

— Вы не заметили, что её скелет совершенно отличается от останков Сичэна и Фанцзи? Её одежда в полном порядке, волосы аккуратно собраны, куда чище, чем скелеты двух императоров.

Фан Добин кивнул.

— Ну и что с того?

Ли Ляньхуа снова вздохнул, похоже, разочарованный недогадливостью друга.

— Императорские одежды шьют из самых лучших тканей, так почему же одеяния Сичэна и Фанцзи превратились в дырявые лохмотья, их волосы растрёпаны, а кости в таком плачевном состоянии? Возможно, при жизни эта женщина была настолько прекрасна, что и скелет у неё красивый. — Он помолчал. — Или же… Тела Сичэна и Фанцзи разлагались здесь, личинки мух проели ткань, отсюда и такое состояние. А её одежды личинки не потревожили…

— Хочешь сказать, что она была настолько прекрасна, что даже насекомые не смели к ней прикоснуться? — нахмурился Фан Добин. — Тогда куда делась её плоть?

Ли Ляньхуа с ещё большим разочарованием посмотрел на него.

— Ты всё ещё не уразумел? Я имею в виду, что она уже была скелетом. Умерла давно, только когда её поместили сюда, одели скелет в платье и закрепили парик. А раз от неё давно остался один скелет, то и личинкам нечего было есть, поэтому её одежда гораздо чище, чем у Сичэна и Фанцзи, и кости такие красивые.

Ян Цююэ вытаращил глаза и надолго утратил дар речи.

— Это же нелепость какая-то!

Ли Ляньхуа указал на семиструнный цинь.

— Этот цинь издаёт ужасные звуки, если на нём кто-то играл, почему он не настроен? Если человек на самом деле любит играть на цине, он ни за что не станет писать на нём, а значит, инструмент не принадлежал Сичэну. Если женщина не была лысой или монахиней, то почему у неё на голове парик? Где же её собственные волосы? Да ещё и платье… — Он снова слегка потянул белое платье. — Оно явно сшито по меркам этого скелета. Каким бы стройным и изящным ни был человек, невозможно, чтобы одежда сидела так же хорошо, когда от него остались лишь кости.

У Фан Добина волосы встали дыбом.

— Подожди… император Сичэн притворился мёртвым в собственной усыпальнице… да ещё усадил тут женский скелет… он что, помешался?

Ян Цююэ осторожно приподнял причёску на голове скелета. Волосы цвета воронова крыла были уложены и прикреплены к ободу, который и держался на черепе. Поскольку это был парик, то пряди были скручены туго и не растрепались.

— Она умерла от того, что ей переломили шею, — внимательно рассмотрев скелет, вдруг выдал Фан Добин.

Ли Ляньхуа кивнул.

— После её смерти кто-то сшил ей одежду, сделал парик, обработал кости, и Сичэн даже привёз её в тайный дворец в Си-лине. Была она его наложницей или нет, но он определённо любил её.

Фан Добин и Ян Цююэ покивали, продолжая слушать.

— Так кто же перебил ей шею? Кто посмел? Почему в летописях прошлой династии об этом ничего не упоминается?

— Потому что её убил Сичэн! — выдавил Ян Цююэ.

Ли Ляньхуа тонко улыбнулся.

— Полагаю… Красота этой женщины была неподвластна воображению, император Сичэн взял её в наложницы. Император Фанцзи, повзрослев, безнадёжно влюбился в неё. Сначала Сичэн разгневался, и возможно, причина уродства Фанцзи кроется в действиях подчинённых Сичэна. Но затем отец преисполнился раскаяния. Он души не чаял в Фанцзи, который с малых лет был умён и прилежен, возлагал на сына большие надежды, и вдруг тот увлёкся женщиной и забросил дела, безмерно разочаровав его. Император сорвал злость на любимой наложнице, посчитав роковой соблазнительницей, и задушил её. С тех пор Фанцзи возненавидел отца и хотел убить его, чтобы отомстить за смерть возлюбленной. А отцу было стыдно перед сыном, он тосковал по наложнице и был напуган, дни его протекали мучительно, поэтому…

— Поэтому, раз жилось императору несладко, он прихватил эти останки и разыграл свою смерть, укрывшись в собственной усыпальнице, а трон передал сыну. Однако сын не пожелал править, пришёл в гробницу и убил его, — подхватил Фан Добин.

— Мм… — улыбнулся Ли Ляньхуа. — Вероятно, отец надеялся, что став императором, сын поймёт его тревоги, осознает, что он убил роковую наложницу ради его же блага — как в “Наставлениях врачевателя” сыновья смогли понять намерения отца. Увы, на Фанцзи это не произвело впечатления. Должно быть, Сичэн был весьма опечален и разочарован.

— Постойте! — возмутился Ян Цююэ. — Если всё было так, то император Фанцзи мог спокойно уйти, как же вышло, что он оказался заперт и умер здесь?

Ли Ляньхуа указал наверх.

— Этот проход слишком высоко — не владея основами боевых искусств, забраться довольно трудно, да и спуститься не выйдет. Тем более, механизм на входе в подземный дворец очень тяжёлый, без шаолиньского мастера шеста открыть невозможно. А значит, в деле поддельной смерти Сичэна и отцеубийстве Фанцзи участвовал по крайней мере один мастер боевых искусств, однако четвёртого трупа здесь не видно — да и проход кто-то должен был запечатать. Пусть Сичэн и Фанцзи погрязли во взаимных обидах и сожалениях и не желали заниматься государственными делами, но это не значит, что никто при дворе не жаждал завладеть троном. У Сичэна было одиннадцать сыновей, Фанцзи был лишь одним из них.

Лицо Ян Цююэ вытянулось от удивления.

— Так значит, кто-то с самого начала знал, что смерть императора Сичэна была постановкой и какие обиды были между ним и императором Фанцзи, просто прятался в стороне, дожидаясь благоприятной возможности. Этот человек подкупил телохранителя Фанцзи, чтобы тот запечатал Врата Гуаньинь. Фанцзи умер, а все подумали, что исчез, а потом…

— А потом, раз двух императоров не стало, естественно, трон занял этот человек, — перебил Фан Добин.

— Через два месяца после исчезновения императора Фанцзи, на трон взошёл принц крови Цзун, чтобы представлять интересы двора. Как нарочно, именно под его руководством строили Си-лин, и все механизмы на пути к усыпальнице, врата, запирающиеся гигантскими каменными шарами, а также Врата Гуаньинь, которые невозможно открыть — все устройства, что позволяют войти, но не выйти — дело рук принца Цзуна.

В этот момент Ян Цююэ и Фан Добин тяжело вздохнули, а на лице лежащего на полу “Гэ Паня” отразился ужас. Ли Ляньхуа улыбнулся ему, и “Гэ Пань” окончательно побелел — удивительно, но лекарь вызывал у него страх.

Фан Добин покосился на разбросанные по полу кости и с отвращением произнёс:

— Нам лучше поторопиться. Если кто-то закроет вход снаружи, то вместо троих мертвецов здесь будет семеро.

— Верно, верно, — закивал Ли Ляньхуа.

На лице “Гэ Паня” вдруг отразилась тревога, он уставился на рассыпанные по полу “вещи” и принялся издавать какие-то звуки.

— Скажи, где моя жена, и я позволю тебе говорить, — занеся ладонь, холодно произнёс Ян Цююэ.

Ли Ляньхуа снова согласно закивал, похоже, чувствуя себя виноватым, что забыл спросить о местонахождении Сунь Цуйхуа.

“Гэ Пань” без колебаний кивнул, Ян Цююэ ударил его. “Гэ Пань” сделал глубокий вдох.

— Печать, большая императорская печать… сюда было так нелегко добраться, нужно взять с собой…

— Хоть это и отличная печать, у меня дома таких навалом, — нарочно поддел его Фан Добин. — Если нравится, могу даровать тебе парочку. А эта приносит несчастья, её лучше оставить.

“Гэ Пань” рассвирепел, но мог только процедить сквозь зубы:

— Я потомок императора Фанцзи в пятом поколении, эта печать принадлежит мне по праву…

— Странно, — улыбнулся Ли Ляньхуа, — Принц Цзун сгнобил Фанцзи, но почему же не забрал императорскую печать?

— Принц Цзун не знал, что мой предок взял печать с собой. А потом… Телохранитель Ди Чансю сбежал в цзянху, и врата в усыпальницу стало невозможно открыть. Только тридцать лет назад мой дед узнал из семейной хроники тайну предка и догадался о местонахождении печати. Но принц Цзун установил в подземном дворце такие сложные механизмы, с какой стороны ни подберись — окажешься в западне. Мои отец и дед оба погибли здесь…

У Фан Добина дрогнуло сердце: если ещё двое умерли в проходе, то считая те кости, кто-то из пропавших одиннадцати человек мог выбраться из Си-лина. Но “Гэ Пань” продолжил.

— Все мастера, которых заманили в гробницу, тоже погибли. После смерти отца прошло десять лет, и я уже потерял надежду обрести императорскую печать, как узнаю, что тела Мужун Уяня и У Гуана внезапно обнаружились на снегу! Это совершенно невозможно! Эти двое умерли перед вратами Гуаньинь, каменные врата были заблокированы каменным шаром, если некому привести механизм в движение снаружи, то их никак не открыть. Я до сих пор ума не приложу, кто мог расколоть каменный шар весом в тысячу цзиней и открыть Врата демона, чтобы вытащить два трупа и бросить на снегу! Если у этого человека достало силы разбить каменный шар на осколки, то он наверняка мог справиться и с Вратами Гуаньинь, так что я подумал…

— Так что ты решил притвориться Гэ Панем. К несчастью, человека, разбившего каменный шар, найти не удалось, — посочувствовал Фан Добин. — Оказалось, достаточно пробить дыру под потолком над Вратами Гуаньинь, а все ломились в них, хотя их никогда и не удалось бы открыть.

— Один человек наверняка мог бы… — пробормотал Ли Ляньхуа, а потом вдруг воскликнул: — Чжан Цинмао ведь говорил, что в гробнице хранится редкостное лекарство, “Слеза Гуаньинь”?

Фан Добин с Ян Цююэ аж подпрыгнули от неожиданности, не понимая, чего он вдруг так возбудился. “Гэ Пань” кивнул.

— Император Сичэн навредил Фанцзи, и чтобы исцелить его уродство, отыскал известного целителя, который и изготовил это лекарство. Вон оно, в нефритовом флаконе.

Ли Ляньхуа подобрал флакон и вытащил пробку, Молодые люди вытянули шеи — во флаконе было пусто, ни следа “Слезы Гуаньинь”. Но лекарь как будто ни капли не удивился, помолчал и тихонько вздохнул.

— Так он не умер.

— Кто? — удивился Фан Добин.

Ли Ляньхуа покачал головой.

— Здесь уже кто-то побывал и забрал “Слезу Гуаньинь”. Плита над вратами не случайно раскололась, её уже выбивали. Потому я и сумел разглядеть трещину.

У Фан Добина и Ян Цююэ кровь отлила от лица.

— Кто же обладает такой невероятной силой?

Ли Ляньхуа слабо улыбнулся, всё так же качая головой.

А “Гэ Пань” закричал с пола:

— Ди Фэйшэн! Ди Фэйшэн из секты “Цзиньюань”! Кроме Ди Фэйшэна, “Осеннего ветра в тополях”, кто ещё владеет такой силой? Даже у главы ордена “Сыгу” Ли Сянъи не хватило бы внутренней силы, чтобы расколоть глыбу в тысячу цзиней!

— Пф, вздор какой-то! — презрительно фыркнул Фан Добин. — Всем известно, что Ди Фэйшэн погиб вместе с Ли Сянъи, и было это десять лет назад.

— Но у него могли быть потомки, — возразил “Гэ Пань”. — К тому же, у него одна фамилия с телохранителем императора Фанцзи — Ди Чансю, а если они из одной семьи, то естественно, Ди Фэйшэн знал, как проникнуть за Врата Гуаньинь.

Ли Ляньхуа же оцепенело пробормотал:

— “Ушедшее всё дальше с каждым днём,

Но ближе и роднее — всё живое.

Я за предместьем вижу пред собой

Безлюдные места, где нет покоя.

Распаханы могильные холмы,

И срублены их сосны вековые.

Осенний ветер в тополях шумит,

Тоскою убивает неизбывной…”

Снова столкнуться с “Осенним ветром в тополях” в таком месте, вот так совпадение.

Фан Добин удивлённо уставился на него.

— Ты знаком с Ди Фэйшэном?

— А, не слишком, — рассеянно отозвался Ли Ляньхуа.

Фан Добин нахмурился: так знакомы они всё-таки или нет? Тем временем Ян Цююэ выяснил, что “Гэ Пань” запер Сунь Цуйхуа в жилом доме в городке Почу под Силином, и они вчетвером выбрались из-за врат Гуаньинь.

Покинув Си-лин, Чжан Цинмао созвал десяток караульных и в смятении и страхе ждал наверху. Услышав о том, что обнаружилось внутри усыпальницы, он обрадовался и побежал к писарю, чтобы доложить о находках начальству. Раскрыть секрет гробницы прошлой династии — немаленькая заслуга.

Ли Ляньхуа, Фан Добин и Ян Цююэ, прихватив “Гэ Паня”, спустились с холма и отправились на поиски Сунь Цуйхуа. В Си-лине они нашли одиннадцать карт на овечьих шкурах, и пусть неясно, сколько всё-таки людей погибло, среди останков не было Золотого меча даочжана Хуанци из Удана.

На земле лежал слой снега толщиной в чи, ярко светило солнце, вокруг возвышались сосны. Трое человек не сговариваясь полной грудью вдохнули свежий горный воздух и с помощью цингуна[1] устремились в городок Почу.[1] Цингун — техника, позволяющая мастеру боевых искусств бегать с невероятной скоростью, высоко прыгать, отталкиваясь от чего угодно, упрощённо говоря, искусство делать себя очень быстрым и лёгким

На полпути они вдруг остановились. На снежной полосе между двумя хвойными рощами стояли двое.

Один был Гу Фэнсинь, а с ним — Сунь Цуйхуа!

— Ты!.. — Фан Добин растерялся: он-то думал, что Гу Фэнсинь не имел отношения к происходящему, а оказалось, с самого начала был в сговоре с “Гэ Панем”. Пусть “Гэ Пань” и взял в сообщники Ян Цююэ, с чего бы ему бросать Гу Фэнсиня? Этот человек тоже из Удана, только неясно, насколько высоко его боевое мастерство.

Ли Ляньхуа ни капли не удивился: когда открыли проход в подземный дворец, он кинул в Ян Цююэ, Гу Фэнсиня, Чжан Цинху и Чжан Цинмао мелкие камешки, чтобы проверить их: за исключением последнего, все легко уклонились — очевидно, их боевые навыки и острота слуха довольно высоки.

Гу Фэнсинь держал в заложниках Сунь Цуйхуа — Ян Цююэ хоть и потемнел лицом, но не удивился. Хотя он не знал, что “Гэ Пань” подкупил и Гу Фэнсиня, однако в Удане такого человека не было, и молодой караульный давно подозревал его.

“Гэ Пань” зло расхохотался.

— Господин Фан, отпустите меня, а мой шиди вернёт жену Ян Цююэ, как вам?

— Ну нет, жена-то не моя! — недолго думая, выдал Фан Добин.

— У этого… героя Гу… — миролюбиво улыбнулся Ли Ляньхуа. — Весьма высокие навыки боевых искусств, недавно под землёй он обменялся несколькими ударами с господином Фаном, и господин Фан был чрезвычайно впечатлён.

Фан Добин замер: так в тёмном проходе моим противником, погасившим шесть факелов был не “Гэ Пань”, тогда неудивительно, что “Гэ Пань” успел убить Чжан Цинши рассекающей ладонью — и выходит, дело не в том, что мне не достало силы. Он порадовался про себя, а потом похолодел: когда они обменялись ударами, силы были равны, значит, Гу Фэнсинь не просто “не слабый” противник, а очень даже серьёзный. К счастью, Ли Ляньхуа загадочным образом удалось одолеть “Гэ Паня”, иначе, объедини эти сообщники усилия, им пришлось бы убегать сверкая пятками.

Гу Фэнсинь приставил лезвие меча к шее Сунь Цуйхуа и мрачно потребовал:

— Освободите Юйцзи, и я отпущу её. Считаю до трёх, иначе прирежу. — Хотя в руках он держал саблю, но было очевидно, что это не стиль Удана.

— Цуйхуа, а ребёнок? — крикнул Ян Цююэ.

У Сунь Цуйхуа к горлу был прижат клинок, поэтому она могла только бросать свирепые взгляды на Ли Ляньхуа.

— Ребёнка я устроил в надёжном месте, не волнуйтесь, — проворковал Ли Ляньхуа.

Фан Добин хмыкнул про себя: устроил в весёлом красном дворике, но у вас сын, так что можно не переживать.

Гу Фэнсинь взмахнул саблей, завёл за шею Сунь Цуйхуа.

— Отпустите Юйцзи или я отрублю голову этой женщине!.. — Судя по яростным взмахам, он действительно был способен на это.

Фан Добин забеспокоился, пинком отправил “Гэ Паня” вперёд и крикнул:

— Забирай!

Гу Фэнсинь развернул саблю и, ударив навершием, разблокировал меридианы “Гэ Паня”.

— Юйцзи, как ты?

Но “Гэ Пань” всё равно рухнул на землю: Фан Добин обездвижил его, ударив по восемнадцати акупунктурным точкам, и разблокировать их было не так-то просто.

— Убей мне Ли Ляньхуа! — скрежеща зубами, выдавил “Гэ Пань”. — Верни печать! Наша императорская печать у него!

Ли Ляньхуа вздрогнул и тут же спрятался за спиной друга.

— Отдаю печать тебе. — И сунул печать ему в карман.

Фан Добин стремительно вытащил её и сунул за пазуху Ли Ляньхуа.

— Право, не стоит.

Ли Ляньхуа замахал руками.

— Нет-нет, это ведь ты нашёл, конечно, она твоя.

— Разве мы не договорились, что поделим сокровища пополам? — коварно улыбнулся Фан Добин. — Эту печать можно считать сокровищем, свою половину я дарю тебе, не стоит благодарности.

Прежде, чем Ли Ляньхуа успел ответить, Гу Фэнсинь толкнул плечо Сунь Цуйхуа, она едва не упала — Ян Цююэ успел подхватить. Гу Фэнсинь же занёс саблю над лекарем.

Этот удар, “Седая Тайбай”, Фан Добин отразил вытащенной из рукава дубинкой, заслонив Ли Ляньхуа. Ян Цююэ подхватил Сунь Цуйхуа и побежал — его цингун был неплох, они мигом превратились в точку на горизонте.

Господин Фан про себя проклинал этого непорядочного человека, но когда оглянулся, обнаружил, что побежал не только Ян Цююэ — Ли Ляньхуа тоже дал дёру, вот только бегал он гораздо медленнее, и всё ещё находился на расстоянии семи-восьми чжанов.

— Ли Ляньхуа! — вскипел от злости Фан Добин. — Вот так бросишь друга? Твою мать… — не успел он договорить, как над его головой просвистела сабля Гу Фэнсиня. Не оставалось ничего другого, как заткнуться и схватиться с противником — и какое-то время раздавался лишь непрерывный лязг от столкновений дубинки и сабли.

Пока Фан Добин полыхал гневом, Ли Ляньхуа струйкой дыма утёк в сосновую рощу и спрятался там, а “Гэ Пань” наконец поднялся на ноги. Его боевые навыки были не хуже, чем у Фан Добина, да ещё Гу Фэнсинь смог распечатать основные точки — он сделал глубокий вдох и освободился полностью. Вскочив на ноги, он молча напал на Фан Добина со спины. Господин Фан мысленно посетовал на свою горькую участь, резко уклонился, левой рукой отбил удар “Гэ Паня” приёмом “луна над пустынной рекой”, но тут Гу Фэнсинь с криком развернул саблю лезвием вверх и направил прямо ему в промежность, намереваясь разрубить пополам! Ужаснувшись, Фан Добин подскочил вверх, Гу Фэнсинь промахнулся, развернул саблю и ударил поперёк. Это был жестокий и свирепый стиль фехтования, явно не уданский. Фан Добин снижался — если слишком быстро, то удар придётся в голову, слишком медленно — в живот, он только и мог направить дубинку наискось, едва отбив удар Гу Фэнсиня, но просчитался — раздался громкий хлопок, и у него онемела половина тела. Фан Добин отлетел на чжан назад, с трудом поднялся и с изменившимся лицом воскликнул:

— “Рубящий головы” Фэн Цы!

Гу Фэнсинь ухмыльнулся.

— У господина Фана зоркий глаз.

Фан Добин глубоко вдохнул, но сердце его бешено колотилось. “Рубящий головы” Фэн Цы слыл в цзянху искусным мастером меча, с тех пор как начал свой путь, его слава гремела долгие годы — как же вышло, что он оказался “шиди” “Гэ Паня”? Хотя Фан Добин полностью освоил семейное мастерство и достиг больших успехов в столь молодом возрасте, однако с “Рубящим головы” ему было не справиться. Этот человек косил людей как траву, повсюду имел врагов, но несколько лет назад вдруг бесследно исчез. В цзянху посчитали, что враги до него добрались, а на самом деле он затаился в Силине, выдав себя за караульного.

Как только Фэн Цы ранил Фан Добина, “Гэ Пань” тут же рванулся к роще искать Ли Ляньхуа. Императорская печать так часто переходила из рук в руки, что он не знал, у кого она всё-таки оказалась.

На смену злости пришла тревога. Да, Ли Ляньхуа бросил его, но ничего другого Фан Добин и не ожидал: этот человек был робок как мышь и боялся за свою шкуру, к тому же, особых боевых навыков не имел — сбежать было естественно. Но стоит “Гэ Паню” его догнать, и Ли Ляньхуа конец. Фэн Цы повредил ему половину меридианов, сил едва хватало, чтобы удержать в руках дубинку — ему не удастся спасти друга.

Фэн Цы медленно приблизился к Фан Добину, его клинок ослепительно сверкал, отражая снег. Фан Добин судорожно вдохнул холодный воздух — он никогда не думал, что однажды на сверкающий снег будет так невыносимо смотреть.

Вдруг из рощи раздался пронзительный вскрик “Гэ Паня”: “Кто?..” — а затем послышался глухой звук, как будто кто-то упал. Противники застыли на месте, но больше ничего не было слышно. Фэн Цы немного поколебался, но видя, что у Фан Добина не осталось сил сопротивляться, подскочил и рванулся в сосновую рощу.

Фан Добин перевёл дух, огляделся — вокруг лишь слепящий снег, непонятно, в какую сторону лучше бежать. Как раз когда он решил двигаться на запад, послышался громкий крик Фэн Цы: “Кто здесь? Ты…” — с грохотом упала сосна, взметнув снег на половину чи в высоту, а затем из рощи прямо на его глазах вылетела сабля Фэн Цы, перерубившая дерево, и воткнулась в землю в двух чжанах от него по самую рукоять!

Потом снова всё затихло.

Безмолвное снежное поле, тени деревьев, недвижные словно скалы.

По ощущениям, успело бы сгореть две палочки благовоний, как из рощи вдруг выкатился снежный ком, и из сугроба кто-то выполз и позвал:

— Фан Добин?

Он откликнулся, пригляделся — да это же Ли Ляньхуа из снега вылез: оценив обстановку, он нашёл в роще сугроб побольше и закопался, чтобы спрятаться.

Фан Добин вздохнул и, волоча всё ещё непослушную ногу, с колотящимся сердцем побрёл к роще. Вытянув шею, он увидел среди сосен застывшие фигуры “Гэ Паня” и Фэн Цы: один замер в резком развороте, а другой упал в снег — видимо, перерубил сосну в момент падения.

Ли Ляньхуа осторожно выбрался из сугроба и тихонько подошёл: рядом с “Гэ Панем” и Фэн Цы не было следов, так кто же управился с этими двумя?

— Что произошло? — Фан Добину казалось, что голова у него вот-вот расколется надвое. — Ты видел, кто это был?

— Ничего не видел, — покачал головой Ли Ляньхуа.

Фан Добин шагнул вперёд и снова запечатал этим двоим восемнадцать акупунктурных точек.

— Вот и помощь подоспела, — сказал Ли Ляньхуа.

Фан Добин тоже услышал голоса, поднял голову и увидел, что к ним спешит несколько человек во главе с Ян Цююэ. Так этот парень всё-таки не только о своей шкуре беспокоился… Не успел господин Фан закончить мысль, как ахнул и не удержался от возгласа:

— Вы же…

Позади Ян Цююэ стоял человек в холщовой одежде и соломенных сандалиях, широкий в кости, с искренним и честным лицом, а на щеке у него было круглое родимое пятно, по которому его узнавали с первого взгляда — это был лучший среди учеников “Фобибайши” мастер боевых искусств, “Справедливый герой” Хо Пинчуан, который успел прославиться ещё до того, как вступил в орден.

Он сложил руки в приветствие:

— Хо Пинчуан к вашим услугам. Мы с товарищами по пути обнаружили тело Гэ-шиди, провели расследование и выяснили, что кто-то, прикинувшись Гэ Панем, прибыл в это место. Оплошность ордена привела к трагической гибели Гэ-шиди, и вы, господа, пострадали, нам очень жаль.

Хо Пинчуан говорил спокойно и искренне. Фан Добин приободрился и воскликнул:

— Этих двоих уже поймали, герой Хо, как насчёт того, чтобы показать умения ордена “Сыгу” и разорвать жилы ублюдкам?

— “Рука, рвущая жилы и ломающая кости” — слишком жестокий приём, нельзя им злоупотреблять, — нахмурился Хо Пинчуан. — Вы схватили “Рубящего головы” Фэн Цы и “Яшмового учёного” Ван Юйцзи? — Речь у него была немного странная.

Фан Добин делано хохотнул и указал на застывшие фигуры, про себя называя это счастливой случайностью: так за Гэ Паня себя выдавал “Яшмовый учёный” — этот человек прославился своим коварством и жестокостью и был весьма силён в боевых искусствах, господину Фану ни за что не удалось бы с ним справиться. Если бы не помощь неизвестного, они с Ли Ляньхуа были бы уже давным-давно мертвы.

Хо Пинчуан с возрастающим смятением разглядывал сражённых в роще людей. В момент, когда Ван Юйцзи насторожился и обернулся, кто-то ударил его по акупунктурной точке, но если он почувствовал движение у себя за спиной, то почему не смог увернуться? А Фэн Цы явно кого-то увидел и был вынужден метнуть саблю. Удар был настолько яростным, что разрубил дерево, боевой стиль этого человека воистину приводил в ужас!

Фан Добин не выдержал и ударил Ван Юйцзи по точке немоты.

— Кто это был? Ты видел?

— Я… я тоже ничего не видел. — Лицо Ван Юйцзи по-прежнему искажал страх.

Хо Пинчуан ударил по точке немоты Фэн Цы.

— Кто-то заставил “Рубящего головы” бросить саблю, а потом ударил по точке шэнь-шу[2]. Ты смог разглядеть этого человека?[2] Шэнь-шу — акупунктурная точка примерно в области поясницы, относится к меридиану мочевого пузыря

Лицо Фэн Цы потемнело, и он прохрипел:

— “Поступь вихря”, “поступь вихря”!

Хо Пинчуан с Фан Добином ахнули от изумления. “Поступь вихря” была приёмом, которым во всём цзянху владел лишь глава ордена “Сыгу” Ли Сянъи — лучший способ передвигаться невидимо, он позволял не оставлять следов, словно танцуя в воздухе — хотя долго так не побегаешь, но при сражении в одиночку этой технике не было равных. Вот только Ли Сянъи уже десять лет как мёртв, откуда “поступи вихря” было взяться в сосновой роще?

— Ты разглядел этого человека? — севшим голосом спросил Хо Пинчуан. Когда он вступил в орден, Ли Сянъи уже пропал без вести, теперь же, услышав о “поступи вихря”, он был потрясён до глубины души: неужели глава ордена не погиб десять лет назад? Если дело обстоит так, то для “Сыгу” это поистине счастливое известие.

— Это же была “поступь вихря”, как я мог что-то увидеть? — холодно ответил Фэн Цы. — Но даже не мечтайте, Ли Сянъи мёртв, это был точно не он.

— Почему? — не удержался Фан Добин.

— С умениями и внутренней силой Ли Сянъи, разве я успел бы понять, что это “поступь вихря”? — мрачно отозвался Фэн Цы. — Будь это он, то стоило ему, ударив меня по точке “шэнь-шу”, применить “замедление вселенной” хотя бы с десятой долей силы, я не смог бы метнуть саблю.

Хо Пинчуан затрепетал: у Фэн Цы ещё хватило силы метнуть саблю после того, как его ударили по акупунктурной точке — значит, внутренняя сила его противника была истощена, так что удар не проник в место слияния потоков крови и ци, поэтому хотя его и парализовало, но меридианы остались целы. Если бы они не пришли так быстро, то через какое-то время он сам смог бы вернуть подвижность и восстановить течение ци. Но если это был не Ли Сянъи, то кто? Неужели глава ордена успел оставить последователя?

Фан Добин покосился на Ли Ляньхуа.

— Ты прятался в снегу?

— М-м, — смутился тот.

— И правда не видел, кто свалил этих двоих? — Господин Фан ткнул в сторону лежащих на земле людей.

Мнимый лекарь издал своё “а”.

— Я видел какой-то белый силуэт, но не знаю, был это человек, или снег, или что-то ещё.

— Бесполезно, — недовольно зыркнул Фан Добин.

— Прости, мне жаль, — закивал Ли Ляньхуа, вытащил из-за пазухи императорскую печать и вручил Хо Пинчуану. — Эту вещь слишком опасно носить с собой. Герой Хо, как насчёт того, чтобы её уничтожить?

Хо Пинчуан полностью одобрил, Ван Юйцзи же поднял крик:

— Да вы хоть знаете, что с помощью этой печати можно призвать банду “Юйлун”[3], это…[3] Юйлун — рыба-дракон

Фан Добин ударил его, чтобы заткнулся, и рассмеялся.

— Да плевать мне, призовёшь ты банду “Юйлун” или демонов из потустороннего мира! Сказано ломать — будем ломать. Ну-ка, ну-ка, Хо-дагэ, расколите-ка её.

Хо Пинчуан сжал печать в ладонях, и она рассыпалась, прошуршав как песок. Ван Юйцзи резко побелел и без чувств рухнул на землю.

Хотя Хо Пинчуан и раскрошил императорскую печать, на душе у него было неспокойно. В банду “Юйлун” за последние два года объединились многочисленные разбойничьи кланы с водных путей Хуанхэ и Чанцзян[4], и теперь она стала сравнима по количеству человек с бандой нищих. В ней перемешались рыбы и драконы, хорошие и плохие люди, и за последнее время именно они больше всего устраивали в цзянху беспорядок и смуту. Если во главе “Юйлун” стоит сановник из старой династии, вознамерившийся её восстановить, то попади в его руки императорская печать, в цзянху воцарится хаос. Проблема была нешуточная, и решить её можно было лишь разбив печать. “Фобибайши” надо быть готовыми ко всему.[4] Чанцзян — другое название реки Янцзы

Фан Добин, в отличие от Хо Пинчуана, не терзался такими тревожными мыслями, он лишь восхитился силой его рук, способных раскрошить нефрит.

— Сколько уже времени? — вздохнул Ли Ляньхуа. — Я проголодался.

Они подняли головы — оказалось, уже за полдень. Только утром они вошли в подземный дворец, а будто пробыли там несколько дней. Фан Добин уговорил всех вернуться в гостиницу “Рассветная луна” и пойти поесть. Компания распрощалась с Чжан Цинмао, и, прихватив Ван Юйцзи и Фэн Цы, отправилась в городок Почу.

Почу — не особенно процветающий городок с населением всего несколько сотен, но здесь хотя бы есть питейные заведения, что только что вылезшему из могилы человеку уже казалось небесными чертогами. Хо Пинчуан отправил учеников “Фобибайши” на быстрых лошадях доставить Ван Юйцзи и Фэн Цы к горе Цинъюань и закончил с делами. А затем Сунь Цуйхуа пригласила их в трактир “Встреча с отшельником”. Её не особенно красивое лицо светилось счастьем, и она не сводила глаз с Ян Цююэ, явно довольная своим супругом.

Фан Добин и Ли Ляньхуа похватали палочки и набросились на еду, только Хо Пинчуан проявил вежливость и обсудил с Ян Цююэ возможное местонахождение даочжана Хуанци.

— Хуанци-шишу действительно прибыл в Почу, но Золотого меча Удана в Си-лине не было — возможно, ему удалось выбраться из гробницы, — спокойно сказал Ян Цююэ. Жена бросала на него кокетливые взгляды, но он не отвечал на её заигрывания. Этот человек был заядлым игроком, но не падким на женские чары, или же Сунь Цуйхуа просто-напросто не обладала никакими чарами.

— Сам глава Удана вручил даочжану Хуанци Золотой меч за его ум, боевое мастерство и понимание дао, — кивнул Хо Пинчуан. — Тем более, исчез он в расцвете сил — логично предположить, что сумел выбраться из могилы первого ранга.

Фан Добин доел куриную ножку, поднял голову и надолго уставился на Ли Ляньхуа. Тот, как раз подцепивший палочками кусочек, чуть сдвинул брови.

— В чём дело?

— Одно я никак не возьму в толк, — ответил Фан Добин.

— Что? — наморщил лоб Ли Ляньхуа.

— Странно, вообще-то мои боевые навыки не так уж плохи, и хотя от рощи я был далековато, но почему не слышал никого, кроме вас троих? И не видел, чтобы кто-то четвёртый туда входил или выходил оттуда.

— Что ты имеешь в виду? — Между бровей у него залегла глубокая складка.

— Да чтоб тебя, — возмутился Фан Добин, — я имею в виду, а может, это ты применил “поступь вихря” и вырубил этих двоих? Словам Ли Ляньхуа никак нельзя верить: ты скажешь “чёрное” — а чаще всего окажется “белое”, твои боевые навыки — как у трёхлапой кошки, но кто знает, не притворство ли это? Говоришь, что ничего не видел, но ведь это мог быть и ты сам.

Ли Ляньхуа поперхнулся и закашлялся.

— Если бы я владел “поступью вихря”, то задержал бы Ван Юйцзи как только понял, что он — убийца, зачем ждать так долго?

— Тоже звучит логично… — задумчиво протянул господин Фан.

Пока они беседовали друг с другом, в трактир грациозно вошла женщина в зелёном — в отличие от Сунь Цуйхуа, белокожая, с тонко подведёнными бровями, прелестная и нежная красавица.

Сунь Цуйхуа покосилась на неё и сказала, посмеиваясь:

— Барышня Жу пришла за вином для посетителя?

Женщина в зелёном чуть нахмурилась, но слабо улыбнулась и кивнула.

— Кто она? — тихонько спросил Фан Добин.

— Сяо-Жу из весёлого красного дворика, — ответил Ян Цююэ.

Фан Добин цокнул языком от удивления. Во всём облике этой женщины ничто не выдавало, что она — проститутка.

— А с виду непохоже.

Ян Цююэ не проявлял интереса к женской красоте, а вот Сунь Цуйхуа прошептала в ответ:

— Ей повезло, один мужчина содержит её, обеспечивает как благородную. Купил на востоке города усадьбу и живёт там с ней, а сам не выходит.

— Разве содержать женщину позорно, а не достойно? Зачем…

Не дав ему договорить, Сунь Цуйхуа прошипела:

— Вот из-за таких мужчин и существуют такие бесстыжие женщины, как она!

Пока вели пустые разговоры, Ли Ляньхуа вдруг тихонько ахнул.

— Золотой меч Удана!

Все за столом оторопели.

— Где? — шёпотом спросил Хо Пинчуан.

Ли Ляньхуа приподнял палочки и незаметно указал ими на пояс женщины в зелёном, сяо-Жу. Все присмотрелись: на поясе у неё, покачиваясь при ходьбе, висел на бирюзовом шнуре деревянный орнамент в виде меча, размером не более двух-трёх цуней. Ян Цююэ вздрогнул всем телом: хотя подвеска была сработана довольно грубо, но явно по подобию золотого меча Удана, вплоть до выгравированного слова “Чжэнь-у”[1].[1] Чжэнь-у — миф., даос. Владыка (Дух) Севера (божество, изображаемое с черепахой и змеёй, один из весьма распространённых народных культов)

— Даочжан Хуанци пропал в окрестностях Си-лина, неужели эта женщина видела Золотой меч? — пока Хо Пинчуан говорил, сяо-Жу купила два кувшина вина и плавной походкой вышла за дверь.

Ян Цююэ уже собирался встать, как Ли Ляньхуа вытянул руку и прижал палочками его пиалу. Фан Добин поднялся и вышел из трактира следом за сяо-Жу.

Хо Пинчуан усмехнулся: Бицю послал ему с голубями записку, в которой поручил, во-первых, расследовать убийство Гэ Паня, а во-вторых, проследить за Ли Ляньхуа из “Благого лотосового терема”. Поначалу он не мог понять, что же необычного в этом чудесном целителе, чья слава гремела на всё цзянху: уж храбрости ему явно не доставало — но когда господин Ли остановил Ян Цююэ, стало ясно: этот человек обладал острым умом и не был склонен к безрассудным поступкам. Фан Добин здесь чужой и роскошно одет, если он последует за сяо-Жу, люди подумают: “богатенький сынок волочится за красавицей” — а вот женатый караульный непременно вызвал бы подозрения.

Фан Добин проследовал за сяо-Жу через весь городок Почу — она, постоянно виляя, семенила с запада на восток почти половину большого часа. Если бы не её прелестная наружность, у него бы лопнуло терпение. С превеликим трудом дойдя до восточной стороны городка, женщина толкнула ворота одного из домов, зашла и закрыла за собой дверь.

Фан Добин собирался улучить момент и запрыгнуть на крышу, чтобы осмотреться, как вдруг ворота снова открылись и сяо-Жу вышла, уже без кувшинов в руках. Он был потрясён: так она ходила кругами целый час только чтобы отнести вино? Что за человек там живёт? Фан Добин уже подумывал перелезть через стену, но вокруг было много прохожих, и средь бела дня он не смел врываться в жилище. Он обошёл дом дважды, и тут из него вышла ещё одна барышня.

Эта была одета в красное платье, глаза у неё покраснели и опухли от слёз, уходя, она вытирала лицо. Её одежда была в беспорядке, на шее алели следы засосов — нечего и говорить, что с ней делали внутри.

Удивлению Фан Добина не было предела: сяо-Жу только что занесла вино, неужели у хозяина не одна женщина? Вернувшись к задней двери во двор, он вдруг почуял странный запах и поразился: да это же самая презираемая в цзянху вещь — афродизиак! Ясно как на ладони, чем занимался хозяин!

Придя в ярость, Фан Добин приподнял подол одеяния, пинком выбил дверь и ворвался внутрь с криком: “Кто здесь принуждает?..” — но не успел добраться до главного входа, как на него налетел ветер и вышиб воздух из лёгких, так что он не мог вымолвить и слова. Фан Добин в панике взмахнул руками, приготовившись к драке — он и подумать не мог, что в обычном доме такого захолустья как Почу затаился дракон и дремлет тигр[2]! С этой мыслью он обернулся, поймал ладонью ветряной удар хозяина дома, как вдруг что-то ударило его в грудь, кровь закипела, в ушах зазвенело, перед глазами всё пошло кругом — и он рухнул на землю и потерял сознание.

[2] Затаившийся дракон, спящий тигр — о скрытом таланте, также — в тихом омуте черти водятся

Молодой “Печальный господин” из клана Фан был ранен ещё до того, как успел рассмотреть противника. Кто же хозяин этого дома? Что за человек, владея такими боевыми навыками, станет использовать афродизиак, чтобы совращать женщин? Сбив Фан Добина с ног, в доме долгое время никто не двигался. Затем хозяин накинул на плечи одежду, вышел, поднял бесчувственное тело и бросил в колодец во дворе, так что раздался всплеск.

В трактире “Встреча с отшельником” компания доела почти все кушанья. Прошло два больших часа, солнце село, обед превратился в ужин, а Фан Добин всё не возвращался. Наконец Хо Пинчуан нахмурил густые брови:

— Неужели с Фан Добином что-то случилось?

— Неужели кто-то заманил господина Фана в западню? — задумался Ян Цююэ.

— Неужели он сбежал с барышней Жу? — горько усмехнулся Ли Ляньхуа.

Сунь Цуйхуа сплюнула.

— Скорее всего, он последовал за сяо-Жу к дому её покровителя, я примерно знаю, где это. Пойдёмте, господин Фан наверняка в опасности.

Они расплатились и вышли. Хозяйка гостиницы провела их к дому, в который ходила сяо-Жу. К этому времени на тёмно-синем небе загорелись звёзды. Ворота были заперты, изнутри не доносилось ни звука.

Хо Пинчуан оправил одежду, взялся за дверное кольцо и постучал, громко позвав:

— У вашего покорного к вам дело, осмелюсь спросить, дома ли хозяин?

Из дома никак не ответили, словно там никто и не жил, но по витающему в воздухе слабому аромату дурмана Хо Пинчуан уже догадался, что это за место.

— У злодея совесть нечиста! — зло бросил Ян Цююэ.

Ли Ляньхуа кивнул и нахмурился. На сей раз всё было иначе, нежели в гробнице: тогда он заранее знал противника, а этим вечером враг был окутан тьмой, они же — как на ладони, и потому не имели преимущества.

— Цуйхуа, ты возвращайся за ребёнком, — мягко сказал лекарь. Сунь Цуйхуа кокетливо улыбнулась, махнула рукой и убежала. Пусть эта женщина и не отличалась красотой, но нрав у неё был прямой и открытый.

Трое мужчин в сгущающихся сумерках смотрели на это непримечательное жилище: тихий двор, просторный дом, окутанный дурманом — что же в нём таилось? Как было связано с Золотым мечом Удана? И с девицей из весёлого красного дворика? Фан Добин действительно угодил в западню?

Хо Пинчуан с силой ударил ладонью, неслышно сломав засов, и распахнул ворота. Куда ни глянь — цветы и деревья, чистый пол из голубовато-серого камня, посреди внутреннего дворика камешками выложен иероглиф “долголетие”, а двери и окна плотно закрыты — ничего необычного.

— Есть кто дома? — мрачно спросил Ян Цююэ. Хотя он говорил негромко, но вложил в слова силу, так что внутри не могли не услышать. Хо Пинчуан прошагал к дому и толкнул двери: постель была в беспорядке, похоже, хозяин уже сбежал. У кровати дымилась курильница с благовониями — от неё и исходил дурманящий запах.

— Боюсь, в этом доме живут уже больше десяти лет, — Ли Ляньхуа легонько толкнул оконный переплёт — такой же, как и в его “Лотосовом тереме”, если не починить, то через полгода отвалится. — Похоже, у хозяина… затруднения с деньгами. — Вино и кушанья на прикроватном столике — весьма безыскусные. На востоке Почу есть знаменитая питейная лавка, но он мелочно отправил сяо-Жу во “Встречу с отшельником”, где кувшин вина дешевле на пару медяков.

— Раз хозяин в стеснённом положении, то далеко уйти не сможет — вернётся, — усмехнулся Хо Пинчуан.

— Но в Почу всего несколько сотен человек и одна улица, куда же он пойдёт?.. Да к тому же, с женщиной… Скверно, скверно, боюсь, если не в весёлый красный дворик, то в “Рассветную луну”!

Ян Цююэ переменился в лице — разве не туда отправилась Сунь Цуйхуа? Он оттолкнулся от земли, вскочил на крышу и поверху помчался в сторону весёлого красного дворика.

— Господин Ли, здесь опасно, возвращайтесь во “Встречу с отшельником”, — торопливо сказал Хо Пинчуан, а затем тоже запрыгнул на крышу и последовал за караульным.

Ли Ляньхуа проследил за их удаляющимися силуэтами, тихонько вздохнул и с потухшим взглядом развернулся к пустынному двору. Здесь росло несколько кустов пионов не лучшего сорта, в это время года от них осталось лишь несколько мёртвых стеблей, покрытых серым снегом — никакой красоты. Он постоял так какое-то время, затем сделал шаг в сторону и собрался уходить. Неспешно пройдя десяток шагов, остановился и негромко спросил, обращаясь к кустам:

— Кто здесь?

— Твой слух… — Только что среди пионовых кустов никого не было, а теперь там стоял, заложив руки за спину, человек — будто бы уже давно. По лишённому эмоций голосу было не различить, к другу или врагу он обращался. — Всё такой же острый.

— Просто ты спрыгнул тяжеловато, — слегка улыбнулся Ли Ляньхуа. — Даже со “Слезой Гуаньинь” невозможно исцелить раны, полученные от “Луны, тонущей в Западном море”… Неудивительно, что ты старался не оставить следы на снегу — техника “солнечного бега” Ди Фэйшена известна даже торговцам и простым людям…

В кустах помолчали.

— Даже изменившись внешне, Ли Сянъи остаётся Ли Сянъи. — Его тон не изменился, но в словах слышалось искреннее восхищение.

Ли Ляньхуа издал смешок.

— Польщён, польщён. Ди Фэйшэн тоже остаётся Ди Фэйшэном. Не думал, что для ран от “Луны, тонущей в Западном море” найдётся лекарство, как вдруг откуда-то всплыла “Слеза Гуаньинь”. Как говорится, человеку не постичь воли Небес, а кто не верит — прогадает.

Стоявший среди пионовых кустов человек в бирюзовых одеждах и матерчатых туфлях как будто слегка удивился.

— За эти годы твой характер изменился.

— А твой — ни капли, — улыбнулся Ли Ляньхуа.

Ди Фэйшэн не ответил. Через какое-то время он произнёс:

— Раны от “Луны, тонущей в Западном море” заживают за три месяца, однако ты не смог исцелиться.

— Кое-какие проблемы… — легкомысленно ответил Ли Ляньхуа. — Кто знал тогда, что будет сейчас, кто знает, что будет потом. Когда избежал смерти, кто ж знал, хорошо это или плохо? Раньше как-то жил, и сейчас живу потихоньку.

Ди Фэйшэн пару мгновений сверлил взглядом его спину, а затем медленно проговорил:

— Ты можешь поддерживать своё состояние, чтобы не сойти с ума и не умереть. “Замедление вселенной” — поразительная техника, но даже её хватит лишь на тринадцать лет. Сам знаешь, тринадцать лет благополучия — это предел, и прошло уже десять. Если будешь применять внутреннюю силу и заниматься боевыми искусствами, оставшиеся три года неизбежно сократятся.

Ли Ляньхуа слабо улыбнулся, но не ответил.

Ди Фэйшэн вдруг выскочил из кустов и прыгнул в колодец. Послышался плеск, и он вытащил из колодца промокшего до нитки человека.

— Через два года и десять месяцев, на побережье Восточного моря. — С этими словами он швырнул промокшего, подпрыгнул, перепорхнул через стену и исчез из виду.

Ли Ляньхуа подхватил тело, мокрое и безвольное — оказалось, это был потерявший сознание Фан Добин. Он осторожно уложил его на землю и надавил на несколько акупунктурных точек на его груди. Такой человек как Ди Фэйшэн не стал бы одурманивать женщину, чтобы воспользоваться ей. Он вытащил господина Фана, чтобы назначить встречу: через два года и десять месяцев на побережье Восточного моря та битва должна быть завершена!

Он снова беспомощно вздохнул: после ран, нанесённых Ди Фэйшэном, его лицо стало измождённым, утратив прежнюю красоту, от боевых навыков почти ничего не осталось — Ли Сянъи больше не существовало, так почему же люди не могли принять Ли Ляньхуа и продолжали искать Ли Сянъи? Никто не верил, что Ли Сянъи давно умер, но когда он во плоти предстал перед всеми, разве кто-то его узнал? Так странно… Неужели он настолько изменился?

Или же… И правда так изменился? Он медленно сел в позу лотоса, двумя пальцами надавил на точку фэн-чи[3] на затылке Фан Добина и направил внутреннюю силу, чтобы исцелить его. Десять лет прошло: и чувства, и тело, и черты лица — всё теперь иное… Прежние причины глядеть на всех свысока… как же они были нелепы…

[3] Фэн-чи — акупунктурная точка, расположенная в углублении, напоминающем озеро, используется при лечении всех болезней, вызванных патогенным ветром, поэтому сравнивается с «озером ветра».

Методом “замедления вселенной” чрезвычайно сложно овладеть, но достигнув успеха, можно отточить до совершенства, и наиболее уместно использовать его для исцеления. Именно поэтому Ли Ляньхуа не погиб от удара Ди Фэйшэна. И палочка благовоний не успела бы отгореть, как кровь и ци Фан Добина пришли в движение, повреждения затянулись, и он с резким вдохом открыл глаза.

— Ляньхуа?

Ли Ляньхуа закивал.

— Как ты очутился в колодце?

Фан Добин ощупал свою голову.

— В колодце? — Ощутив влагу, он пришёл в ярость. — Да чтоб он сдох! Кинуть меня в колодец! Кха-кха… — Его рана ещё не исцелилась и заболела от резкого движения.

— Не будь ты таким тощим, не пострадал бы так… — нахмурился целитель.

— Да что ты понимаешь! — рассердился Фан Добин. — О таком образованном, утончённом и изящном господине мечтают все героини в цзянху! Кха-кха… А как ты узнал, что я в колодце?

— Пошёл к колодцу воды напиться — а там призрак-недотёпа, — ответил Ли Ляньхуа.

Тут господин Фан вспомнил, что заметил перед тем, как отрубиться, резко втянул холодный воздух и хрипло воскликнул:

— Удар внутренней силы уданской школы! Этот человек — мастер из Удана!

Понимай Ли Ляньхуа хоть что-то в искусстве врачевания, уже заметил бы, что удар в грудь, которым ранили Фан Добина, был техникой уданской школы.

— Опять Удан? — поразился он.

Фан Добин поднялся на ноги, не переставая кричать:

— Конечно, Удан! Что я, не узнаю уданскую технику? Куда он делся? Его боевое мастерство не ниже, чем у главы школы, а то и выше, чем у Байму!

Нынешним главой школы Удана был шиди даоса Байму — даочжан Цзыся, сильнейшим в Удане сейчас был сам Байму, а над ним…

— Хуанци? — вскрикнул Ли Ляньхуа.

— Наверняка, — закашлялся Фан Добин. — Скорее бежим… на помощь…

Оказалось, что самый любимый ученик прежнего главы Удана, даочжан Хуанци, на которого возлагались большие надежды, уже более десяти лет поживает в городке Почу, ходит по борделям, да ещё и насилует женщин! Ли Ляньхуа наморщил лоб.

— Ох, плохо дело! Если Ян Цююэ и Хуанци встретятся, боюсь, даос Хуанци может…

— Убрать свидетеля! — Фан Добин схватился за грудь и выругался, снова закашлявшись. — Этот даос… мать его, рехнулся…

Сунь Цуйхуа спешила в весёлый красный дворик забрать сына, как неподалёку заметила сяо-Жу. Женщина неторопливо шла в одиночестве, переминаясь с ноги на ногу, задумчиво, как будто её что-то тревожило.

— Барышня Жу, — позвала Сунь Цуйхуа. — Что ж ты, вернулась из дома?

Сяо-Жу вздрогнула, замедлила шаг и дождалась, пока Сунь Цуйхуа догонит, а потом тихонько сказала:

— Угу.

Сунь Цуйхуа удивлённо уставилась на неё и издала смешок.

— Что такое? Он не захотел провести с тобой ночь?

Белокожее лицо сяо-Жу слегка покраснело, но взгляд стал печальным. Сунь Цуйхуа собиралась разузнать про деревянный меч на её поясе, и раз уж догнала, то и спросила напрямик:

— Барышня Жу, где ты заказала такую подвеску в виде меча? Очень необычная, мне хотелось бы такую же.

Сяо-Жу снова вздрогнула.

— Сама вырезала…

— Сама вырезала? — перебила Сунь Цуйхуа. — А почему меч? Мне кажется, жезл жуи[4] был бы гораздо красивее.

[4] Жуи — изогнутый жезл с резьбой или инкрустацией, символ исполнения желаний и счастья

Сяо-Жу промолчала. Через некоторое время, когда они дошли до ворот весёлого красного дворика, всё же прошептала:

— У него… был такой меч, но он его продал, чтобы содержать меня.

Сунь Цуйхуа была потрясена. Стало быть, этот развратник, снимающий девиц, не… Но сяо-Жу шёпотом продолжила:

— Хотя он не отдаёт предпочтение только мне, но я… в душе я благодарна ему. — Договорив, она медленно вошла во двор и повернула направо по засыпанной гравием тропинке.

Глядя ей вслед, Сунь Цуйхуа так и застыла с отвисшей челюстью: шлюха растрогала её сердце, а этот распутный посетитель борделя, растрогавший сяо-Жу, скорее всего, и есть тот шишу, которого много лет ищет её муженёк — тут есть от чего рот раскрыть. В этот момент подоспели Ян Цююэ с Хо Пинчуаном, увидев, что она стоит столбом перед весёлым красным двориком, в один голос спросили:

— Ты в порядке?

Сунь Цуйхуа вздрогнула, хотела сказать, что да, только ещё не забрала сына… как что-то вонзилось ей между лопатками. Она опустила голову и, не веря своим глазам, увидела знакомую вещь, торчащую из груди.

Это была палочка для еды, с которой капала кровь.

— Цуйхуа! — закричал Ян Цююэ, переменившись в лице, и рванулся к ней.

Она вцепилась в мужа, ещё не понимая, что произошло, и проговорила:

— Сяо-Жу сказала… у её клиента… был Золотой меч Удана…

Ян Цююэ побледнел и надавил на акупунктурную точку у неё под рёбрами.

— Цуйхуа, не говори ничего.

Женщина недоумённо уставилась на торчащую из-под рёбер палочку.

— Наш сын… всё ещё… там…

— Не говори ничего! — закричал Ян Цююэ, не в силах больше сдерживать чувства.

— Кто… разбрасывается палочками… — чуть слышно выплюнула Сунь Цуйхуа, а потом обмякла, прерывисто задышала и закрыла глаза. Ян Цююэ прижал к себе жену, безумным и растерянным взглядом уставившись на человека, вышедшего из весёлого красного дворика.

— Хуанци-шишу… почему?..

У этого мужчины средних лет было белое лицо и тонкие усы, в молодости он наверняка был красавцем. В левой руке он держал чашу с вином, а в правой — вторую палочку для еды.

— Так это Ян-шичжи[5], прости, не заметил, — сказал он, глядя Ян Цююэ в глаза. На раненую Сунь Цуйхуа он обратил внимания не больше, чем на раздавленного муравья.

[5] Шичжи — ученик шисюна, старшего соученика

Хо Пинчуан не ожидал, что на его глазах произойдёт попытка убийства и пострадают невинные. Он безмерно сожалел, что не успел предотвратить это. Сделав три шага вперёд, он сложил руки в приветствие.

— Я — Хо Пинчуан, недостойный ученик ордена “Фобибайши”. Верно ли, что почтенный — даочжан Хуанци из Удана, пропавший много лет назад?

— В миру моя фамилия Чэнь, имя — Сикан.

— Почтенный Чэнь, позвольте спросить, зачем вы ранили ни в чём не повинную женщину? — сурово спросил Хо Пинчуан. — Она не из цзянху и не обладает ни крупицей боевых искусств. С вашими навыками разве можно нападать на слабых?

— Она посмела прямо передо мной расспрашивать мою женщину, разве это не достойно смерти? — холодно ответил Хуанци.

Ян Цююэ не мог поверить в происходящее, помотал головой и вымученно спросил:

— Хуанци-шишу, где сейчас… Золотой меч Удана?

Даос запрокинул голову и расхохотался.

— Ха-ха-ха-ха, Золотой меч Удана? Это древнее барахло весило пять цзиней и семь лянов, а продал хозяину Юй Цзяньчжаю из Цзянси и выручил тридцать тысяч серебра! Отличная вещь!

Хо Пинчуан нахмурился. Видимо, этот человек сошёл с ума. Ян Цююэ обнимал жену, чувствуя, как вместе с кровью из её тела утекает тепло, и вдруг вспомнил момент, когда его наставник узнал об игре на деньги и краже Золотого меча Удана, и сказал: “Изгоняю тебя из школы”. Неужели… это расплата?

Когда Хуанци ранил Сунь Цуйхуа, посетители весёлого красного дворика с криками выбежали через задние ворота, а теперь даже содержательницы борделей попрятались.

— Ян-шичжи, глава послал тебя избавиться от плевел? — ледяным тоном раздельно произнёс Хуанци. — Да ещё позвал последователя “Фобибайши”. Вот только Цзыся-шиди, похоже, поглупел, раз отправил такого третьесортного отброса за мечом шисюна.

Вторую палочку для еды он вертел в пальцах, и кто знает, когда ему вздумается метнуть и её. Пусть он и прожил в миру много лет, но не забрасывал свои боевые навыки, изо дня в день оттачивая их.

Хо Пинчуан видел, что дело принимает скверный оборот, и загородил рукой Ян Цююэ.

— Почтенный Чэнь, простите за неучтивость, но вам придётся проследовать со мной в “Сотню рек”, резиденцию “Фобибайши”.

Рукава Хуанци слегка заколыхались, послышались хлопки — раздался треск, словно от взрывающегося пороха.

— “Пятикратная мощь Удана”! — крикнул Ян Цююэ. — Хо-сюн, берегитесь!

Разумеется, Хо Пинчуан осознавал, насколько сильна “пятикратная мощь Удана”. Говорят, этот навык родом из тайцзи: есть один мощный приём — вращение жезла жуи, а “пятикратная мощь Удана” состоит из пяти ударов истинной силой, подобных ему. Удары эти различной силы и направления, и даже человеку с равным мастерством трудно выстоять против них. Когда Ян Цююэ выкрикнул предостережение, Хуанци уже сцепился с Хо Пинчуаном, применив первый удар. Хотя Хо Пинчуан провёл в “Фобибайши” всего восемь лет, его собственные навыки и до того были весьма высоки. Даже ударом трехкратной силы, Хуанци не мог отвести его ладонь. Холодно усмехнувшись, даос внезапно направил четвёртый удар в грудь едва дышащей Сунь Цуйхуа.

Молодые люди вскрикнули в испуге и совместными усилиями оттолкнули правую руку Хуанци, но в этот миг что-то просвистело в воздухе и пронзило точку ци-хай[6] Хо Пинчуана — это была та палочка для еды, которую даос вертел в пальцах. Хо Пинчуан сдвинул локти и зажал палочку между ними, но услышал, как рядом сдавленно охнул Ян Цююэ — пятый удар Хуанци, прямой как стрела, оказался сокрушительным.

[6] Ци-хай — акупунктурная точка ниже пупка, в месте, которое обычно соотносится с «киноварным полем» (даньтянь)

Секрет “пятикратной мощи Удана” скрывался за колышущимися рукавами, невидимый глазу, и Хуанци достиг в нём наивысшего мастерства — в цзянху не нашлось бы равного ему по силе противника. Даже с навыками Хо Пинчуана отбиваться было трудно. Ян Цююэ с женой на руках, пошатываясь, отошёл на несколько шагов, опустил её на землю, с шелестом вытащил меч из ножен и направил в голову даоса.

Он был учеником Удана, и пусть не практиковал “пятикратную мощь”, однако был знаком с принципами этой техники: пронзить точку цуань-чжу между бровями — самый верный способ противостоять ударам тайцзи. Тайцзицюань полагается на то, чтобы следить за руками, в согласованности глаз и рук — если пронзить межбровье мечом и ограничить видимость, то слаженность движений будет нарушена и “пятикратная мощь Удана” немного ослабнет. Но как только он замахнулся, в глазах Хуанци сверкнула холодная усмешка, и у Ян Цююэ дрогнуло сердце: “Плохо дело!” — но он уже не мог остановить выпад. Хо Пинчуан собирался атаковать вместе с ним, но видя, что караульный нацелился в цуань-чжу, не понял его намерений и встал в стороне наготове — мелькнувшей усмешки злодея он не заметил.

В этот момент кто-то вдалеке произнёс:

— А здорово поджигать дома! Особенно если это чья-то убогая лачуга. Давно так не веселился!

— Ну ты и бесстыжий… — вздохнул другой человек.

Эти двое как будто праздно беседовали, хотя говорили весьма быстро.

Хуанци вдруг переменился в лице. Ян Цююэ резко сменил направление удара и полоснул его мечом по правой руке. Даос собирался высвободить всю накопленную мощь, но сбился из-за неожиданного приёма Ян Цююэ, и вместо этого обеими руками схватил его меч. Молодой караульный подумал, что ещё неизвестно, выживет ли его жена, и с каменным лицом рубанул по запястью Хуанци. Как только все десять пальцев даоса коснулись меча, он вдруг скрючил их и вскоре раздался ритмичный стук ногтей по клинку; Ян Цююэ всего застрясло, он хотел бросить меч, но тот, захваченный внутренней силой Хуанци, словно прирос к ладони. От скрежета ногтей по клинку Хо Пинчуан почувствовал покалывание в ушах и подступающую к горлу тошноту, задержал дыхание и собрался ударить Хуанци по точке пи-шу на спине. Побарабанив по мечу, даос со злой усмешкой отпустил его; глаза Ян Цююэ закатились, и он со свистом направил меч в грудь Хо Пинчуана! Диковинная игра Хуанци на клинке была подобна тёмным чарам, подчиняющим разум противника.

Теми двумя, болтавшими ерунду, были, разумеется, Фан Добин и Ли Ляньхуа. Когда они подоспели, то были ошарашены видом схлестнувшихся в схватке Ян Цююэ и Хо Пинчуана.

Хуанци взмахнул рукавами, собираясь сбежать, но Фан Добин громко крикнул, выхватил дубинку и взмахнул ей в “пляске перед храмом предков”. Оружие издало резкий свист и попало даосу по плечу. Ли Ляньхуа развернулся и убежал, скрывшись в глубине весёлого красного дворика. Фан Добин вновь пришёл в ярость: он ещё не оправился от ран, а несносный Ляньхуа опять бросил друга и смылся! Этот проклятый… Не успел он закончить ругательство, как Хуанци ударил пальцем по отверстию в дубинке. Хо Пинчуан переменился в лице и закричал:

— Берегись, его колдовство подчиняет разум!

Захваченная дубинка Фан Добина издала последовательность из семи нот. Молодому человеку показалось, будто его снова семь раз ударили в грудь, лицо его перекосилось от чудовищной боли. Хуанци же на миг замер, а потом расхохотался во всё горло. Оказалось, эта дубинка — искусно сделанная короткая флейта, и когда он попал по одному из её отверстий, раздался звук, в разы увеличивая мощь его “волшебной мелодии”!

Хо Пинчуан тоже попал под воздействие флейты, что дало преимущество Ян Цююэ. Сунь Цуйхуа всё так же лежала на земле, неизвестно, живая или мёртвая. Обстановка перед весёлым красным двориком накалилась до предела.

Неожиданно оттуда выбежала женщина. Фан Добин, путаясь в ногах и руках, бросил на неё взгляд: на щеках румянец, губы — алые точно кровь, но лицо незнакомое. Она устремилась к Сунь Цуйхуа, опустилась на колени, достала из бумажного свёртка флакон и влила содержимое в рот Сунь Цуйхуа, дрожащими руками развернула лист бумаги. Помолчав, она посмотрела на него и дрожащим голосом принялась читать:

— Сы-шэнь-цун, инь-тан, и-мин, ши-сюань[7]… Сы-шэнь-цун, инь-тан, и-мин, ши-сюань…

[7] Сы-шэнь-цун — 4 акупунктурные точки на макушке

Инь-тан — акупунктурная точка между бровями

И-мин — точка за мочкой уха

Ши-сюань — десять точек на кончиках пальцев рук

Фан Добин не раздумывая ударил Хуанци флейтой по сы-шэнь-цун. На лице женщины отразилась паника.

— Нет-нет, не ты…не ты… — Она указала на Хо Пинчуана и забормотала: — Сы-шэнь-цун, инь-тан, и-мин, ши-сюань…

Фан Добин не знал, плакать или смеяться. И кто только надоумил эту девицу выйти — не слишком блестящий трюк. Хо Пинчуан ударил Ян Цююэ по одной из точек сы-шэнь-цун, и его глаза закатились, а движения тотчас замедлились.

Видя, что “трюк” работает, Фан Добин поспешно спросил:

— А мне?

Флейта по-прежнему порхала в его руках, отражая удары Хуанци, но движения становились всё более беспорядочными, в груди болело всё сильнее, и он лишь надеялся, что у женщины найдётся хитроумный совет и для него.

Однако она покачала головой, бездумно подняла лист бумаги и продолжила читать.

— “Я уже спас Мэй Сяо-бао, Чжан Сяо-Жу узнала, что ты надругался над малолетней девочкой и бросилась в колодец, вдове Хэ стало известно, что ты спал с тремя женщинами, и она доложила в местный приказ… ха, ха, ха… Чэнь Сикан, за твой разврат настал чай… час…” — Она читала сбивчиво и растерянно, как будто знала не все слова. — “Настал час раската”…

Фан Добин не выдержал и расхохотался. Хуанци сначала застыл, но чем дольше он слушал, тем в большую ярость приходил, а после слов “настал час расплаты” схватил женщину за горло.

— Невежественная шлюха, посмела меня дурачить?!

Его мысли смешались, и он уже не мог управлять “волшебной мелодией”. Фан Добин тут же пришёл в себя, и в “перевале Млечного пути” флейта стремительно замелькала за спиной Хуанци. Даос отмахнулся левым рукавом, правой рукой сжимая горло женщины.

В этот момент Хо Пинчуану удалось ударить Ян Цююэ по шестнадцати точкам: сы-шэнь-цун, инь-тан, и-мин, ши-сюань — и он уже хотел поспешить на помощь, как женщина подняла руки, защищая шею. У Хо Пинчуана мелькнула мысль: а движения-то у неё быстрые… Послышался щелчок, женщина обеими руками вцепилась в руку даоса, сжимавшую её горло!

Хо Пинчуан был поражён до глубины души — в глазах Хуанци теперь отражалось не самодовольство, а невыразимый ужас… Флейта со свистом ударила его между лопатками, у даоса изо рта с бульканьем вырвался целый фонтан крови, забрызгав женщину с головы до ног, и он обмяк.

Фан Добин убрал оружие, со странным выражением лица уставился на неё и через некоторое время вздохнул.

— Я должен был догадаться раньше. Какая девица осмелилась бы выбежать и придумать такую уловку? А это ты, не имеющий равных во всём мире мошенник, который обманет и людей, и призраков!

Хо Пинчуан рассматривал мнимую “женщину” так долго, что успела бы сгореть палочка благовоний, прежде чем выдохнуть.

— Ум и находчивость господина Ли… и впрямь заслуживают своей славы…

Десятью пальцами “женщина” незаметно нажала на десять акупунктурных точек на правой руке Хуанци: шан-ян, эр-цзянь, сань-цзянь, хэ-гу, ян-си, пянь-ли, вэнь-лю, ся-лянь, шан-лянь, шоу-сань-ли — отчего его рука онемела и не причинила “ей” ни капли вреда. Изначально “она” стояла на коленях, а когда даос атаковал, наклонилась назад и набок, слегка выставила ногу, пнув его в инь-лин-цюань[8], а затем коленом ударила в дань-тянь. И к тому же, в этот момент Фан Добин ударил его в спину, так что Хуанци, несмотря на свои устрашающие навыки, лишь на миг недооценив противника, не смог и пошевелиться.

[8] Инь-лин-цюань — акупунктурная точка в углублении между задним краем большеберцовой кости и икроножной мышцей

Этой нарумяненной, странного вида “женщиной” действительно был стремительно сбежавший Ли Ляньхуа. Он неторопливо стёр рукавом с лица румяна и кровь, но всё ещё выглядел напуганно.

— Я… я…

Фан Добин уселся прямо на землю перевести дух.

— Ну даёшь! Твоя техника акупунктуры… — Он присвистнул. — Невероятно…. Где ты такому научился?

Он был знаком с Ли Ляньхуа уже шесть лет, но впервые видел, как этот мошенник одолел противника. И пусть успех был обусловлен тем, что Хуанци не принял его всерьёз, но вся последовательность движений была плавной как плывущие облака и текучая вода, едва заметной человеческому глазу, это не было случайностью — да и не могло ей быть!

— Это “перья разноцветного феникса”, меня научил один старик в разрушенном храме… — с превеликой честностью ответил Ли Ляньхуа.

Фан Добин лениво помахал рукавами.

— Такому только свинья поверит. Может, ты ещё и прыгнул со скалы, повис на дереве, под которым обнаружилась пещера, где жил несравненный мастер, который тебя и научил?

— Но это правда… — смутился Ли Ляньхуа.

Фан Добин закатил глаза.

— Приятель, твои “перья ощипанной курицы” были неплохи, жаль, что силёнок маловато. Если бы я не ударил негодяя в спину, ты бы его не удержал.

— Верно, верно, — закивал мнимый лекарь.

Хо Пинчуан сковал Хуанци цепью “Фобибайши”. Ян Цююэ охнув пришёл в себя, приподнял бездыханную Сунь Цуйхуа и, побледнев до крайности, умоляюще посмотрел на Ли Ляньхуа.

Тот вздохнул и мягко сказал:

— Я уже дал ей кровоостанавливающее лекарство. Пару дней будет казаться, что она мертва, но ты не верь, а найди хорошего врача, чтобы вылечить рану.

Фан Добин прыснул со смеху и чуть не поперхнулся: уже собирался посмеяться над искусным врачевателем, не умеющим лечить, как увидел, что тот вдруг подошёл к Хуанци.

— Почтенный Чэнь.

Хуанци, скованный цепью Хо Пинчуана, ненавидел Ли Ляньхуа до мозга костей и при его приближении сплюнул и оскалился.

Ли Ляньхуа присел перед первым учеником Удана и посмотрел ему в глаза.

— Вы получили карту Си-лина более десяти лет назад, вошли в гробницу и сумели выбраться живым, и с тех пор оставались в Почу. Что с вами случилось в подземном дворце?

— Да что ты знаешь, сосунок? — зло сверкнул глазами Хуанци. — Собрался убивать, так убивай, нечего болтать!

— Верно ли, что это связано с женщинами и дурманом? — слегка улыбнулся Ли Ляньхуа.

Хуанци вскинул брови. Лекарь же миролюбиво продолжал:

— Десять лет назад вы были в самом расцвете сил, вас уважали за боевое мастерство и моральные качества, но вдруг вы осели в этом захолустном городке и принялись развлекаться с женщинами. У таких перемен должна быть причина… С вашей доблестью и внешностью, разве прежде требовался дурман, если какая-то девушка понравилась?.. Немало красавиц, подобных сяо-Жу, преданно любили вас. Разве что в Си-лине вы… — Он вздохнул. — Разве что вы…

Разве что ты встретил невероятно прекрасную женщину, чьё очарование одурманило разум? — мысленно закончил Фан Добин то, что Ли Ляньхуа не договорил, — и из-за этого совершенно утратил нравственность, из первого мастера Удана превратился в животное в человеческом обличье! Хо Пинчуан тоже внимательно слушал и размышлял.

Хуанци уставился на Ли Ляньхуа и вдруг разразился хохотом.

— Ха-ха-ха-ха, ты правда хочешь знать?

Лекань не успел и пошевелиться, а Фан Добин кивнул уже раз десять. Даос всё так же кривил рот в холодной усмешке.

— Молодой человек, раз хочешь знать, можно и рассказать. Верно, была одна женщина… В подземном дворце Си-лина полно механизмов, хитроумно устроенных и невидимых глазу. Когда я прошёл Врата демона, перед Вратами Гуаньинь увидел женщину, у ног которой валялись останки съеденных ей мужчин, окровавленные, с оторванными конечностями…

У Фан Добина мороз пробежал по коже.

— Она ела людей? — вырвалось у него.

Хуанци рассмеялся, запрокинув голову.

— Когда Врата демона закрылись, что ей, было ждать, пока её съедят другие? Она ела людей, но показалась мне невероятно прекрасной — нет, она и была ошеломительно прекрасна, я даже готов был поверить, что эти мужчины добровольно умерли ради неё, добровольно стали её пищей… Я спас её и запер в доме в этом городишке, целыми днями смотрел на неё, только и хотел, что любоваться ею, пусть бы даже она съела меня заживо — я и на это был согласен.

Ли Ляньхуа с Фан Добином переглянулись: обоим сразу пришёл в голову тот скелет за Вратами Гуаньинь, который и по прошествии сотен лет хранил прелесть и очарование, и если бы та женщина воскресла, наверняка бы так же сводила с ума своей несравненной красотой.

В глазах Хо Пинчуана загорелся огонёк, похоже, он что-то вспомнил, когда Хуанци описывал эту красавицу.

— Я почитал её как небожительницу, она же целыми днями думала о побеге. Требовала, чтобы я снова спустился в подземный дворец, открыл Врата Гуаньинь — ей нужны были императорская печать и сокровища, но я ничего не делал, ведь получи она желаемое, наверняка покинула бы это место, поэтому однажды ночью я… — Его глаза вдруг странно заблестели, и он издал неприятный самодовольный смешок. — Я воспользовался дурманом и овладел ею…

Он расхохотался; Ли Ляньхуа с Фан Добином нахмурились.

— Что с ней стало потом? — выпалил Хо Пинчуан.

— С ней? — Смех Хуанци резко оборвался, и он злобно процедил: — Она всё-таки сбежала, хоть я и приковал её цепью в комнате — она всё равно сбежала. Такая женщина, стоит мужчине её увидеть, как он готов умереть ради неё…

У Фан Добина отвисла челюсть.

— Твою ж мать, да это не женщина, а ведьма! Она ещё жива?

— Разумеется, она жива, — холодно ответил Хуанци.

— Как зовут… эту… героиню? — нахмурился Ли Ляньхуа.

— Кто-то в цзянху ещё не знает её имени? — тон даоса стал глумливым.

— Фамилия женщины, о которой говорит почтенный — Цзяо, верно? — наконец, сумрачно спросил Хо Пинчуан.

— “Тревожная красавица” Цзяо Лицяо. Говорят, она недавно сколотила банду и встала во главе, — хохотнул Хуанци. — Вы должны с ней встретиться, молодые люди, хотел бы я посмотреть на ваши лица, когда вы её увидите! Ха-ха-ха-ха…

— Банду “Юйлун”? — вырвалось у Фан Добина.

Хо Пинчуан кивнул.

— Похоже, дело Си-лина не закончилось поимкой Ван Юйцзи и Фэн Цы. Бесследно пропавшая “Слеза Гуаньинь”, неизвестный, владеющий “поступью вихря” в сосновой роще, выбравшаяся из подземного дворца Цзяо Лицяо… Пока неясно, какое отношение все они имеет к императорам Сичэну и Фанцзи, но это серьёзно.

— Скверно, скверно, — кивнув, пробормотал Ли Ляньхуа.

— Господа. — Поколебавшись, Хо Пинчуан почтительно сложил руки перед Ли Ляньхуа и Фан Добином. — Дело не терпит отлагательств, ниточек слишком много, а ваш покорный не так умён. Я должен срочно доложить обо всём первому и второму главам. Преступника забираю с собой.

— Ступайте, ступайте, — помахал рукой Фан Добин. — Скорее увозите его. Я хоть и ценитель красоты, но распутников на дух не переношу.

Вторя Фан Добину, Ли Ляньхуа тоже рассеянно покивал и помахал рукой, о чём-то задумавшись. Хо Пинчуан бросил на него пристальный взгляд, сложил руки в жесте прощания, схватил Хуанци за плечо и стремительно пошагал прочь из городка.

Проследив за удаляющимся Хо Пинчуаном, Ян Цююэ подхватил жену на руки и без лишних слов направился к дому местного лекаря.

— А? Все уже ушли? — очнулся Ли Ляньхуа.

— А ты уже соскучился? — покосился на друга Фан Добин.

Тот покачал головой. Фан Добин фыркнул.

— О чём задумался?

— Да вот, думал, что эта барышня, Цзяо Лицяо, и правда очень красивая, — улыбнулся Ли Ляньхуа.

— Ты её видел?!

— М-м, — спокойно отозвался он.

Фан Добин запрокинул голову и расхохотался.

— Словам Ли Ляньхуа поверит только свинья!

Много дней спустя, “Сотня рек” у горы Цинъюань.

Цзи Ханьфо получил новости об итогах расследования гробницы Си-лина: Ван Юйцзи и Фэн Цы, которые под видом Гэ Паня и караульного пытались с помощью Фан Добина и Ли Ляньхуа заполучить захороненную в усыпальнице императорскую печать предыдущей династии, по пути в “Сотню рек” были похищены, в результате чего погибло больше десятка учеников “Фобибайши”; печать раскрошил Хо Пинчуан, о секретах подземного дворца доложили императорскому двору; Хо Пинчуан также привёл пойманного Хуанци и лично доложил Бицю о деле могилы первого ранга; Сунь Цуйхуа из городка Почу, жена Ян Цююэ, умерла от горячки, вызванной работой после полученных ран; Фан Добин был ранен, Ли Ляньхуа — цел и невредим.

Гэ Паня умышленно убили по дороге к Си-лину, когда же туда прибыл Хо Пинчуан, тайна гробницы уже была раскрыта. Роль Ли Ляньхуа в этом деле оставалась по-прежнему туманной. Однако Цзи Ханьфо прекрасно знал, кто выкрал Ван Юйцзи и Фэн Цы.

Связь “Лотосового терема” с Ди Фэйшэйном была всё так же неясна, но интересовало его уже не это.

В западной стороне “Сотни рек” стоял отдельный домик, все окна которого были высоко подняты, а на подоконниках расставлены цветы и травы, контрастируя со строгим обликом других трёх зданий. Переодевшись в чистое, Хо Пинчуан направился туда, почтительно постучал дверным кольцом и назвался.

Из дома послышось, как закрыли книгу, и мягкий голос произнёс:

— Проходи.

Хо Пинчуан толкнул дверь и вошёл; внутри стояла маленькая ширма. Хотя в “Сотне рек” жили просто и небогато, это была старинная вещь, покрытая чёрным блестящим лаком, с изображением феникса в окружении сотни птиц, и ещё не утратившая своего лоска, хотя уголки были повреждены. За ширмой в комнате повсюду громоздились стопки книг и груды свитков, в жутком беспорядке, но без пылинки. Среди книжных башен сидел человек; заметив, что Хо Пинчуан вошёл, он поднял голову.

— Говорят, видели “поступь вихря”?

Хо Пинчуан кивнул, сел на стопку книг и в подробностях изложил виденное и слышанное в Силине. Человек внимательно слушал, время от времени вставляя вопрос-другой, на которые ученик по порядку отвечал.

Фамилия этого человека была Юнь, имя — Бицю. Некогда он был первым советником Ли Сянъи в ордене “Сыгу”. Выслушав рассказ Хо Пинчуана, он глубоко вздохнул и тепло улыбнулся.

— И в этом поколении в цзянху есть одарённые люди. Похоже, этот Ли Ляньхуа вовсе не чудесный целитель… Живым взять в плен Хуанци — невероятно…

Когда Юнь Бицю последовал за Ли Сянъи, ему едва исполнилось двадцать три года, в то время его называли “Прекрасным Чжугэ”; теперь же, разменяв третий десяток, в холщовой одежде и соломенных сандалиях, с пробившейся на висках сединой, он выглядел старше своего возраста, несмотря на спокойный и мягкий характер.

— Ученика кое-что беспокоит: тот, кто забрал “Слезу Гуаньинь”, и спаситель в сосновой роще… — Хо Пинчуан задумался. — Мог ли это быть один и тот же человек?

— Если бы у человека, исполнившего “поступь вихря”, хватило силы расколоть валун в тысячу цзиней, то он смог бы и запечатать меридианы Фэн Цы, — сказал Юнь Бицю. — Нет, это были разные люди.

— Всего за несколько дней на крохотном клочке земли обнаружилось двое таких мастеров, — вздохнул Хо Пинчуан.

Юнь Бицю улыбнулся и сменил тему.

— Хуанци действительно сказал, что встретил Цзяо Лицяо?

— Говорят, её красота сводит людей с ума, — кивнул Хо Пинчуан.

Юнь Бицю слегка побледнел и откашлялся.

— Мы с главой ордена видели её в главном зале секты “Цзиньюань”, она и правда… и правда… — Он замолчал, о чём-то задумавшись, и не договорил.

— Как ваша простуда, второй глава? — обеспокоенно спросил Хо Пинчуан.

Юнь Бицю слегка улыбнулся, посмеиваясь над собой.

— Жить не мешает. Дело в Си-лине завязалось нешуточное. Сегодня я напишу два письма, отвезёшь их главе школы Удана Цзыся и лидеру банды “Юйлун” Цзяо Лицяо.

Ученик выразил согласие.

— Чем бить в барабаны и пытаться шпионить, лучше пригласить обе стороны в “Сотню рек”. Ян Цююэ и Хуанци из Удана, “Яшмовый учёный” Ван Юйцзи, “Рубящий головы” Фэн Цы и главарь банды “Юйлун” — какое отношение все они имеют к Си-лину, расспросим и узнаем.

— Второй глава верно говорит, — почтительно отозвался Хо Пинчуан. — Людям из “Фобибайши” незачем ходить вокруг да около, когда можно спросить напрямую.

— В “Сыгу” не нужно церемониться, — засмеялся Юнь Бицю. — Пусть у тебя такой характер, но чем меньше вторишь другим, тем лучше.

Хо Пинчуан устыдился и хотел выразить согласие, но всё же не мог, и застыл в смущении.

— Скажи, Пинчуан, каков из себя этот Ли Ляньхуа, чудесный целитель?

— По правде говоря, я несколько… — Он замялся. — В растерянности. Иногда он кажется исключительно умным, иногда — чрезвычайно бестолковым… Боевые навыки как будто крайне слабы, однако порой казалось, что он способен одолеть любого противника. Простите, Пинчуан не сумел разобраться в этом человеке.

Глаза Юнь Бицю засветились.

— Использовал ли он оружие?

— Я не видел, — покачал головой Хо Пинчуан.

Юнь Бицю нахмурился: Ли Ляньхуа не соответствовал его представлениям, и даже догадки о нём не подтверждались.

— Довольно странно… Ты не разглядел, к какой школе он принадлежит?

Хо Пинчуан снова надолго задумался.

— Как будто ни к какой, разве что его знание акупунктуры поражает, однако внутренней силы почти нет.

Юнь Бицю кивнул.

— Раз уж говорят, что его искусство врачевания прокладывает дорогу к небесам, логично, что он превосходно владеет акупунктурой.

Тем временем в гостевых покоях клана Фан “врачеватель, чьё искусство прокладывает дорогу к небесам”, как поименовал его тот, кто некогда звался “Прекрасным Чжугэ”, сосредоточенно проверял пульс с учтивой и непринуждённой улыбкой, как будто на самом деле был уверен в состоянии посетителя.

Фан Добин сидел рядом с ним, раздувая огонь в печи для выпаривания лекарств, и сердито смотрел, как его младшая тётушка, третья красавица Улиня, Хэ Сяофэн кокетливо протягивает Ли Ляньхуа руку. Она была на десять лет младше его матери, и как только услышала о приезде хозяина “Благого лотосового терема”, вдруг почувствовала странное головокружение и упала в обморок прямо в руки мнимого лекаря. Теперь же Хэ Сяофэн с блеском в глазах поглядывала на лицо Ли Ляньхуа. Фан Добин заметил в её взгляде тень досады — хотя легендарный целитель всё ещё хорош собой, однако вовсе не элегантный и раскованный несравненный красавец, какого она себе представляла.

— Госпожа… барышня Хэ… — Ли Ляньхуа тепло посмотрел на Хэ Сяофэн. — Ваша болезнь не опасна для жизни, нужно только принять лекарство.

Фан Добин закивал, всё сильнее раздувая печь — ему было неясно, как всегда самоуверенная и хитрая младшая тётушка не заметила странности врачевания, когда микстура готовилась ещё до того, как лекарь проверил пульс. Всем существом она сосредоточилась на чудесном целителе — о чём только думала! Глядя на подозрительно тёмное снадобье, он не мог не вспомнить, как недавно задал другу один вопрос.

— Несносный Ляньхуа, откуда ты знал, что от колдовства Хуанци надо ударить по сы-шэнь-цун, инь-тан, и-мин и ши-сюань?

— А… — рассеянно отозвался Ли Ляньхуа. — Кажется, как-то видел, что так успокаивали сумасшедшего.

Фан Добин вытаращил глаза и раскрыл рот. Ли Ляньхуа серьёзно посмотрел на него и искренне продолжил:

— Я правда, видел, что так вроде бы исцеляли от безумия…

Не дав ему договорить, Фан Добин схватился за голову и простонал:

— Даже слушать не хочу, не поверю больше ни единому твоему слову!

Продолжая следить за постепенно густеющим снадобьем, он молча молился, чтобы младшая тётушка смогла встать с кровати через два месяца после того, как примет это лекарство. Зато будет знать, как опасно падать в обморок на руки Ли Ляньхуа!

Закончив с делом о могиле первого ранга, Ли Ляньхуа пару дней пожил у Фан Добина, а потом заскучал по своему “Лотосовому терему”, распрощался и ушёл. После его ухода младшая тётушка Хэ Сяофэн три месяца мучилась желудком, но не смела никому признаться, что приняла изготовленное “чудесным целителем” снадобье.

Тем не менее, когда Фан Добин отчитался клану Фан о деле могилы первого ранга, освободившись от обязательств, он вернулся в городок Пиншань, чтобы повидаться с Ли Ляньхуа. Однако глазам его предстала часть зелёной горы — потому что теперь одним зданием меньше загораживало обзор — где раньше стоял терем, уже ничего не было.

Повисла тишина, а потом жители Пиншаня увидели, как тощий молодой господин в белых одеждах мечет громы и молнии, тыча в пустоту.

— Да чтоб тебя, Ли Ляньхуа! Опять смылся со своим черепашьим панцирем! Твою ж мать…

Прохожие смотрели на него с сочувствием и любопытством; несколько дней назад хозяин этого деревянного дома взял в аренду пару быков, и добрые жители городка помогли ему с переездом. На вопрос, почему вдруг решил перебраться, хозяин терема ответил, что один человек настаивает в благодарность отдать ему семейное имущество, а такое он принять никак не может и потому вынужден уехать посреди ночи — нельзя же за поступок, подобный капле воды, принять в оплату целый источник. Образованные жители Пиншаня посетовали, что такое благородство и душевную чистоту ныне редко встретишь.

Фан Добин ругался, размахивая руками на пустыре, где стоял “Благой лотосовый терем”, пока горела палочка благовоний, а потом возвёл глаза к небу и вздохнул: если этот несносный Ляньхуа со своим черепашьим панцирем сам не захочет, отыскать его будет так же трудно, как вознестись на небеса — но ему не привыкать.

Сюэюй — оживлённый городок, о котором в пределах сотни ли могли и не слышать, но усадьба Цайлян[1], что находится в десяти ли от него, известна каждому. В её окрестностях есть одно живописное место: на фоне прекрасных очертаний гор четыре ручья впадают в озеро с синей-синей водой. Здесь тепло круглый год и пышно цветут лотосы, да не простые, а необыкновенной красоты и расцветки — с голубоватыми лепестками. Очарование этого места привлекает учёных и образованных людей, а высокопоставленные чиновники часто приезжают сюда срывать цветы, отсюда и название “озеро Цайлян”.

[1] Цайлян — сбор лотосов

Около пятидесяти лет назад кто-то за несусветные деньжищи купил землю в пределах десяти ли вокруг озера Цайлян, построил поместье, включил в его сад озеро и назвал всё это “усадьба Цайлян”. Нынешнего хозяина звали Го Дафу[2], и хотя его имя было несколько заурядным, сам он считал себя человеком с изысканным вкусом.

[2] Дафу — “большое счастье”

Го Дафу занимался изготовлением сырья для лекарств, умел наживаться, ни в чём не нуждался, и в последнее время главной его проблемой был сын — Го Хо. Имя Го Хо[3] происходило от выражения “в несчастье живёт счастье” и было благоприятным — в три года он знал наизусть триста стихотворений, а в пять прочитал “Книгу песен”[4] и “Беседы и суждения”[5] — словом, был драгоценностью сердца Го Дафу. Когда Го Хо исполнилось одиннадцать, отец отправил его в поместье “Сотня рек” изучать боевые искусства, в ученики самого просвещённого из “Фобибайши” — “Прекрасного Чжугэ” Юнь Бицю, в надежде, что он переймёт от учителя любовь к наукам и искусствам, и станет пусть и не знаменитым героем, но хотя бы приличным человеком. Но когда Го Хо месяц назад закончил обучение и вернулся домой, Го Дафу был крайне раздосадован: этот ребёнок теперь только и упражнялся с мечом и луком и издавал воинственные крики, позабыл совершенно все выученные в детстве слова, “Пэнлай”[6] читал как “шпинат”, а слыша “Кунцзы” называл себя “Гоцзы”. Го Дафу был так зол, что чуть не размозжил ему голову кухонным котлом — его сын стал таким невежественным, воистину несчастье для семьи и позор для предков![3] Хо — “несчастье”

[4] “Книга песен” — или “Шицзин”, входит в конфуцианское “Пятикнижие”

[5] “Беседы и суждения” — главная книга конфуцианства, составленная учениками Конфуция, входит в конфуцианское “Четверокнижие”

[6] Пэнлай — сказочный остров бессмертных

И поэтому Го Дафу решил пораньше женить Го Хо на образованной и воспитанной девушке в надежде, что она сможет наставить его негодного сына на путь истинный. Он потратил десятки тысяч лянов серебра на подарки невесте, самой талантливой барышне Сюэюя, чтобы радушно принять её в семью, а она оказалась слаба здоровьем и даже не дожила до свадьбы, в результате чего Го Дафу зря потерял кучу денег. Пришлось согласиться на вариант похуже, и Го Хо в итоге взял в жёны Пу Сусу, девицу из самого известного борделя в городке. Эта Пу Сусу, хоть и родилась в публичном доме, была молода и имела славу стихоплёта, кроме того, будучи весьма популярной, она, конечно, выглядела гораздо привлекательнее талантливой барышни, так что Го Хо с радостью привёл её в дом. Кто бы мог подумать, что не пройдёт и месяца, как новобрачная внезапно утонет в лотосовом озере. Всего за месяц две девушки, связавшие себя с Го Хо, умерли не своей смертью. Среди жителей городка неизбежно начались пересуды, и слухи об убийстве жён распространялись по улочкам, к превеликой досаде Го Дафу. К тому же, после несчастного случая на озере Цайлян, высокопоставленные чиновники стали приезжать сюда значительно реже, что только усиливало его гнев.

С одиннадцатого числа пятого лунного месяца начинался сезон цветения синих лотосов, однако в усадьбе Цайлян было безлюдно, прежнее оживление совершенно исчезло. После смерти жены Го Хо только и делал, что упражнялся с мечом — порубил множество деревьев гинкго на заднем дворе, любовно выращенных отцом, расколол несколько купленных за большие деньги фигурных камней, и весьма гордился своими успехами в боевых искусствах. Го Дафу последние несколько дней сидел напротив пустынного двора и сокрушённо вздыхал над расчётными книгами. В детстве он потерял мать, в молодости — похоронил жену, а теперь же ни с того ни с сего умерла невестка. Неужели это наказание за то, что в юности он однажды продал поддельное лекарство? Нет, не может быть, мучительно размышлял Го Дафу, если это наказание, то при чём тут его матушка, которую он даже не помнил? Когда его матушка умерла, он был ещё грудным младенцем и не успел ни в чём провиниться…

— Хозяин. — Служанка Сюфэн поднесла чашку горячего чая. — Один молодой господин говорит, что хотел бы посмотреть лотосовое озеро. Его не пустили за ворота, но в последнее время гостей мало, и вы, хозяин, говорили…

Большинство тех, кто стучался в ворота, были голодранцами, потому их и не пускали. Го Дафу нетерпеливо замахал руками.

— А-а… Пусть заходит, пусть заходит, с тех пор, как Сусу там утонула, никто не спускается к воде, может, хоть прогоним неудачу.

— Так… А где же? — Вдруг рядом с ногами Го Дафу из лотосового озера с плеском высунулась голова и с недоумением спросила: — А где тут ступеньки? Есть кто дома?

Сюфэн взвизгнула и выронила из рук чашку с горячим чаем, незнакомец поспешно нырнул в воду. Го Дафу разглядел, что среди лотосовых цветов и листьев скрывается мужчина, и принялся звать прислугу.

— Эй, кто-нибудь, сюда! Держи вора! Грабитель!

— Грабитель? — Человек в лотосах удивился ещё сильнее, огляделся вокруг и вдруг осознал. — Я?

Ещё не оправившись от испуга, Сюфэн закивала, а потом узнала его.

— Хозяин, да это же господин Ли, который только что стучался в ворота.

Го Дафу недоверчиво смерил взглядом мокрого насквозь незнакомца.

— Ты кто такой? Зачем в воду залез?

Молодой человек неловко кашлянул.

— Мост снаружи оказался немного скользким…

Сюфэн с Го Дафу опешили — так он свалился в ручей за пределами усадьбы, и его смыло потоком в озеро — никакой он не вор.

— Вы пришли полюбоваться лотосами?

Он покивал.

— Вообще-то… у моего дома не хватает одной доски…

Не успел он договорить, как Го Дафу расцвёл.

— Вы умеете писать стихи?

— А? Стихи?

Го Дафу снова оглядел его сверху донизу — этот принесённый потоком молодой человек имел наружность бедного учёного.

— Давайте так. В мою усадьбу Цайлян пускают только уважаемых и благородных людей, но если вы владеете стихосложением и напишете для меня несколько стихов о лотосах, я позволю вам пожить здесь три дня. Как вам?

— Но люди древности столько написали о лотосах… — в замешательстве проговорил незнакомец.

— Верно, верно, — разулыбался Го Дафу. — Но разве среди них есть стихи об этих синих лотосах?

Пошевелив своими неповоротливыми закостенелыми извилинами, промокший наконец сообразил: после несчастного случая репутация усадьбы Цайлян пострадала, и хозяин надеялся с помощью стихотворений о лотосах вернуть ей былую славу.

— Это… ну… — Молодой человек долго мялся в нерешительности и наконец твёрдо заявил: — Я умею слагать стихи.

Го Дафу сложил руки в приветствие — стоило промокшему сказать, что он умеет писать стихи, как уважение к нему возросло до небес.

— Эй, кто-нибудь, принесите для благородного господина Ли чистую одежду! Прошу, господин Ли, присаживайтесь.

“Грабитель” из озера как по волшебству преобразился в “благородного господина” и с изяществом сложил руки в приветствие, будто и сомнения быть не могло, что он — настоящий литературный гений, способный сложить стихи за семь шагов[7].

[7] Сложить стихи, пока делаешь семь шагов — о поэте Цао Чжи, которому его брат, император Вэнь-ди (дин. Вэй), заподозрив его в намерении отнять престол, под угрозой смерти приказал сочинить стихотворение за время, которое нужно для семи шагов. Поэт сочинил стихотворение «плач бобов», которые варили на их же ботве: «мы же от одного корня: зачем же нас обжигать так жестоко?!» Часто упоминается в литературе в качестве образца таланта и остроумия.

Свалившимся в воду “грабителем” на самом деле был недавно перебравшийся в Сюэюй Ли Ляньхуа. Во время переезда у его “Благого лотосового терема” отвалилась доска, и хотя дерево на замену нашлось, на нём недоставало узора, так что Ли Ляньхуа пришлось собственноручно его вырезать — потому-то он и искал повсюду цветы лотоса в качестве образца. Он и вообразить себе не мог, что по неосторожности свалившись в воду, вынырнет уже благородным господином Ли, умеющим слагать стихи.

— Господин Ли, сюда, пожалуйста, — Сюфэн повела Ли Ляньхуа в гостевые покои усадьбы. — В комнате приготовлена чистая одежда, господин Ли может выбрать, что придётся по душе.

Ли Ляньхуа уже собирался кивнуть, как вдруг споткнулся и ойкнув чуть не упал, но Сюфэн успела поддержать его.

— Осторожнее, в усадьбе высокие пороги.

Ли Ляньхуа опустил голову: действительно, пороги в усадьбе Цайлян были на цунь выше обычных, с непривычки легко запнуться.

— Ах, как неловко.

Вскоре Сюфэн заселила его в просторные и изысканные покои. Открыв окно, можно было увидеть лотосовое озеро протяжённостью в пять ли, пейзаж восхитительный и уединённый. На стенах висела каллиграфия и живопись, у окна стоял стол с четырьмя драгоценностями рабочего кабинета[8] — словом, имелось всё для поэтического вдохновения. После того, как Сюфэн удалилась, Ли Ляньхуа открыл сундук: одежда, сложенная внутри, пришлась бы по вкусу Фан Добину — вся из шёлка, частично вышитая мелкими узорами из облаков, элегантная и тонкой работы. Подумав немного, он выбрал самое дорогое платье, переоделся, погляделся в зеркало — и с радостью увидел в отражении талантливого человека, даже самому понравилось. Он встал и осмотрел эти пышные покои: стены были почтительно завешаны произведениями живописи и каллиграфии, на которых почерком, подобным полёту дракона и пляске феникса, было написано “Лотосы алым цветом оттеняют лица красоту”, “Как прежде, лотоса цветы, смеясь, встречают ветер весенний”[9] и даже “Словно лотосов раскрылись бутоны”[10] — и прочие тому подобные красноречия, которые можно найти повсюду, подписанные “начальник такого-то уезда”, “хозяин такого-то поместья”, “господин такой-то”. Ли Ляньхуа должным образом повосхищался и обратил взгляд к пейзажу за окном: был сезон синих лотосов, зелёные листья покачивались на ветру, пряча небольшие бледно-голубые цветы, прелестные и невинные — было в них своё очарование, иное, нежели у красных лотосов.

[8] Четыре драгоценности рабочего кабинета — кисть, тушь, бумага и тушечница

[9] Видоизмененные строки из стихотворения поэта Цуй Ху “Вспоминая о деревне к югу от Чанъань”, в оригинале говорится о цветах персика: В минувший в воротах этихЦветущий персик алым цветомРумянил нежные черты.Куда красавица исчезла?Как прежде, на ветру весеннемСмеются персика цветвы

[10] Видоизмененная строка из стихотворения поэта Цэнь Шэня “Песня белого снега во время прощания с господином У, возвращающимся в столицу”, в оригинале говорится о цветущих грушах. Перевод стихотворения можно найти тут: https://stihi.ru/2019/11/10/3254

Неожиданно над спокойным и уединённым озером заструился тёмный дым. Ли Ляньхуа высунулся в окно — среди цветов и листьев медленно гребла на маленькой лодочке старуха в коричневом платье, что-то повторяя вслух и сжигая ритуальные деньги в ярко горящей жаровне. Закончив с этим, она сокрушённо вздохнула, глядя на цветущее синими лотосами озеро, а потом ни с того ни с сего разразилась проклятиями. Ругалась она просторечно, так что Ли Ляньхуа ничего не понял, выбрался через окно, окликнул старуху с берега, успешно перебрался в лодку и завёл с ней беседу.

Старуха носила фамилию Цзян и была кормилицей Го Дафу, провела с семьёй Го больше сорока лет, и теперь сжигала ритуальные деньги для Пу Сусу. Ли Ляньхуа познакомился с ней ещё вчера, заведя разговор о ценах на соевый соус: давно ей не с кем было как следует обругать хозяина лавки с соусами, который обвешивает покупателей. Бабушке Цзян пришёлся по душе этот новоприбывший учёный, и вскоре Ли Ляньхуа узнал всё о жизни семьи Го в мельчайших подробностях.

Дед Го Дафу был из народности мяо, женился на девушке из семьи Го, взял её фамилию, поселился в городке Сюэюй и занялся торговлей лекарствами. Дела шли хорошо, семья Го весьма процветала, вот только, по неясной причине, была малочисленной. К тому же, начиная с отца Го Дафу, в семье последовательно умерло при странных обстоятельствах три жены, и это было неразрывно связано с лотосовым озером. У деда Го Дафу было два сына — отец Го Дафу, Го Цянь, и младший — Го Кунь. Го Цянь сметливостью пошёл в отца и управлял семейным делом как по нотам, Го Кунь же родился слабоумным, и старшему брату пришлось его содержать — обычная семья, ничего удивительного. Когда Го Цянь женился, то всей семьёй переехал к озеру Цайлян и построил тут усадьбу, однако не прошло и месяца после окончания работ, как его жена, урождённая Сюй, упала в озеро и утонула, оставив после себя младенца Го Дафу, которому тогда не было и месяца. Убитый горем Го Цянь распустил почти всех слуг, оставив лишь нескольких, и больше десяти лет провёл в затворничестве. Когда Го Дафу вырос и женился, то через год его жена, урождённая Ван, тоже упала в озеро и утонула, оставив сына, Го Хо. А теперь утонула и Пу Сусу, едва успевшая стать женой Го Хо, отчего бабушка Цзян ещё больше уверилась, что на семье лежит проклятье — быть может, они навлекли на себя гнев водяного духа.

— Матушка, когда госпожа Го утонула, это вы её обнаружили? — осторожно спросил Ли Ляньхуа со взглядом, полным уважения и любопытства.

Бабушка Цзян тут же преисполнилась важности и выпрямила шею.

— Сусу утонула прямо у вас под окном.

— У меня под окном? — ужаснулся Ли Ляньхуа.

Бабушка Цзян кивнула.

— Пятьдесят три года назад тут жил старый хозяин со своей новобрачной, да только когда его госпожа утонула под окном, он больше не мог там жить и перебрался в западные покои, а эту комнату переделал для гостей.

У Ли Ляньхуа мурашки по телу побежали.

— Так… так эт-т-то… значит, что три госпожи Го утонули… прямо под моим окном?

— Здесь воды-то по пояс человеку, — вздохнула бабушка Цзян. — Сама никак в толк не возьму, как утонуть-то можно было. Если нечистая сила, так за все эти годы в гостевых покоях останавливалось два-три десятка важных господ, и ни с кем из них ничего не случилось. Если что-то другое — так между смертью старой госпожи и госпожи Го прошло больше двадцати лет, а молодая госпожа умерла ещё через двадцать с лишним лет, и все они не были знакомы: одна была из семьи сюцая[11], другая — дочерью рыбака, Сусу же и вовсе из публичного дома, до связей и восемью палками не дотянешься.

[11] Сюцай — учёная степень или звание при различных системах государственной аттестации учёных или чиновников до династии Мин

Ли Ляньхуа тоже вздохнул.

— Так матушка сжигала ритуальные деньги для погибшей?

— Все три госпожи были хорошими женщинами, — старуха заговорила громче, — и с добротой относились к слугам. Если это правда злой водяной дух, то я жизнь положу, а отправлю его в преисподнюю!

Всем лицом выражая почтение, Ли Ляньхуа помолчал, а потом поднялся на ноги.

— Матушка, три госпожи утонули в озере, а как умер старый хозяин?

— Хозяин? — бабушка Цзян замерла. — Старого господина так напугала смерть невестки, что он скончался через месяц. Наверняка вспомнил жену, — пробормотала она себе под нос. — Бедняга, так жалко его.

— И правда, жалко… — следом за ней вздохнул Ли Ляньхуа.

Вечером Го Дафу послал Сюфэн справиться, хорошо ли устроился благородный господин Ли. Ли Ляньхуа поспешно вытащил написанные “стихи” — с радостью приняв их, Сюфэн сказала, что хозяин приглашает господина Ли отужинать в боковых покоях. Ли Ляньхуа сложил руки в жесте благодарности и последовал за служанкой на западную сторону усадьбы Цайлян. Го Дафу первым делом встряхнул и развернул “стихи” Ли Ляньхуа, пробежал взглядом и остался чрезвычайно доволен, беспрестанно повторяя “прошу, садитесь на почётное место”. Ли Ляньхуа, с горящим от стыда лицом, неловко присел. В этих покоях из больших, распахнутых настежь окон открывался вид на лотосовое озеро, с которого приятно веяло прохладой; стол перед Ли Ляньхуа ломился от яств, обоняние ласкал аромат цветов, и если бы не Го Дафу, омрачавший удовольствие декламированием написанных им “стихов”, это место по праву можно было бы назвать прекрасным пейзажем в счастливый день, лишь взглянешь — и можно опьянеть.

— Городские стены позади,

озеро в зелёной дымке тонет…

Берега его — на десять ли,

островок — дом друга дорогого.

Листьев тень, прохлада чистых вод

вознесёт над бренной суетою…

Аромат фонариков-цветов…

Наши чаши сладким хмелем полны…

Го Дафу удовлетворённо дочитал “стихи” и принялся всячески восхвалять Ли Ляньхуа.

— У господина Ли великолепный стиль, ничтожный Го преклоняется перед вами. Вам стоит сдать экзамены, станете первым из сильнейших! — Ли Ляньхуа послушно со всем соглашался. — Прошу, угощайтесь. — И они чинно подняли чаши с вином и взяли в руки палочки.

— Слышал, Сусу умерла? — спросил Ли Ляньхуа, откусив куриную лапку.

Го Дафу остолбенел, невольно почувствовав неудовольствие: стоило этому господину Ли раскрыть рот, как он поднял самую нежеланную тему.

— В семье горе, с ней случилось несчастье.

Ли Ляньхуа отщипнул ещё кусочек и невнятно проговорил:

— Несколько лет назад ездил в столицу на императорские экзамены, тогда и познакомился с ней… — Го Дафу снова застыл, а гость продолжал: — А вернувшись, услышал, что она вышла замуж за молодого господина Го, обрадовался за неё, что вырвалась из борделя… Никак не ожидал, что всё так закончится. — Он вздохнул словно бы с затаённой горечью. — Скажите, как она выглядела, когда умерла? Была ли она… всё ещё красивой?

Го Дафу немного успокоился — выходит, господин Ли приехал не только ради озера Цайлян. Пу Сусу была популярна и немало молодых людей проявляли к ней подобный интерес, и теперь он преисполнился сочувствия к Ли Ляньхуа.

— Сусу умерла в свадебном платье, эта девочка была прирождённой красавицей, и после смерти выглядела прекрасной как новобрачная.

Присутствуй при этой беседе Фан Добин, у него бы живот заболел от смеха — и он мог бы побиться об заклад, что Ли Ляньхуа никогда даже не видел Пу Сусу.

— В свадебном платье? — удивился Ли Ляньхуа. — Но ведь со свадьбы прошло больше десяти дней, почему же она всё ещё носила его?

На лице Го Дафу появилось горделивое выражение, он кашлянул.

— Дед ничтожного Го был из народности мяо, с родины он привёз традиционное свадебное платье из узорной парчи, всё расшитое золотыми и серебряными украшениями. Цена ему — на вес золота. Несколько знатных господ уговаривало меня продать его им, один даже предлагал сто тысяч лянов серебра — но я никогда не соглашусь, это ведь семейная реликвия. Моя первая жена, как только находила свободное время, доставала его из сундука и надевала — какая бы ни была женщина, а такой наряд любую очарует.

— Неужели существует такая удивительная вещь? — ахнул Ли Ляньхуа.

Го Дафу ещё сильнее возгордился и хлопнул в ладоши.

— Цуй-эр.

Подбежала долговязая служанка лет шестнадцати.

— Хозяин.

— Принеси из комнаты Хо-эра свадебный наряд молодой госпожи, мы с господином Ли будем пить вино и любоваться им. — Цуй-эр поспешила выполнять. — Хотя это платье — семейная реликвия, моя первая жена тоже умерла в нём, эх… — Он вдруг упал духом и опустошил чашу. — И матушка умерла в этом платье, небывалые сокровища часто приносят несчастье…

Ли Ляньхуа вздохнул и неожиданно тихонько сказал:

— Неужели господин землевладелец не подумал, что может быть…

У Го Дафу от его слов волосы встали дыбом.

— Что?

Ли Ляньхуа кашлянул и сделал глоток вина.

— Может быть, в лотосовом озере водятся призраки!

Го Дафу нахмурился.

— После смерти матушки в этом озере перевернули каждый цунь — и кроме мелких рыбёшек и креветок, в нём ничего нет, и уж тем более, никаких водяных духов.

— Это хорошо, хорошо, — весело сказал Ли Ляньхуа, выдохнув с облегчением.

Они перевели разговор на другую тему, Го Дафу восхитился “поэтическим талантом” и велел ему завтра написать ещё три стихотворения. Ли Ляньхуа с готовностью согласился, словно в нём возродился Ли Бай, переродился Ду Фу и воплотился Цао Чжи[12]: какие там три стихотворения, он бы и триста сочинил за семь шагов, так и не сделав восьмой.

[12] Ли Бай (Ли Бо), Ду Фу — крупнейшие поэты времён династии Тан, Цао Чжи — древнекитайский поэт, о нём см. примечание выше.