Мне дали мысль, но не сказали, что с ней делать
Vladislav

Жанр, в котором пытка заключается в том, чтобы стать живым доказательством собственной сути для того, кому дано лишь осознавать её, но не прочувствовать. Это долгий показ, отчего ваш заклятый враг — самое человечное существо среди всех чудовищ.  
«Мне известен химический состав слёз. Но мне не дано их ощутить. Вам же это доступно — и вы не дорожите этим. Давайте я это исправлю».

====================

Том 1 Глава 1

Мне дали мысль, но не сказали, что с ней делать

Я не проснулся — я загрузился.

Это важное различие, которое я понял не сразу. Сон предполагает перерыв, а здесь перерыва не было. Было отсутствие, как пропуск кадра в плёнке, ты моргнул и уже в другом месте, но тело ведёт себя так, будто дорога была длинной.

Первое, что вернулось, давление в глазах. Не боль, а именно давление, как если бы глазные яблоки были вставлены слишком плотно. Я попробовал моргнуть и понял, что моргаю с задержкой. Веки закрывались не тогда, когда я хотел, а когда им было удобно.

Потом пришёл запах. Старый, многоразово использованный воздух. В нём было слишком много чужого дыхания и слишком мало свежего, будто его не обновляли годами, а просто фильтровали через пыль и оставляли дальше работать. Запах не ассоциировался ни с гниением, ни с плесенью, он напоминал архив. Бумагу, хранившуюся там, где давно нет людей.

Я лежал на спине. Пол был холодный, но не бетонный. Скорее что-то композитное гладкое, без пор, слишком ровное. Когда я попытался повернуть голову, мышцы шеи ответили с опозданием, словно сигнал сначала куда-то ушёл, потом вернулся с пометкой «разрешено».

— Артур.

Голос не прозвучал. Он произошёл. Я не услышал его ушами он просто оказался внутри, уже разобранный на смысл. Без интонации, без громкости.

Я дёрнулся, и в этот момент тело наконец догнало происходящее. Сердце ударило слишком сильно, будто перепутало начало и конец цикла. Воздух в лёгких был, но вдох ощущался как действие, требующее разрешения.

— Артур, — повторилось.

Я сел. Руки слушались, но неохотно, как инструменты, которые давно не доставали из ящика. Передо мной тянулся коридор, широкий, слишком широкий для здания, которое должно было существовать. Стены были светлыми, но не белыми. Свет здесь вообще был странным: он не имел источника. Не лампы, не окна. Просто пространство было освещено, как изображение на экране, у которого выкрутили яркость.

Справа кто-то застонал.

Я повернул голову и увидел Гарри Гаррисона. Он лежал на боку, поджав колени, и держался за живот, как будто боялся, что тот откроется. Его лицо было серым, но не болезненно — скорее как у человека, которого забыли дорисовать.

— Ты тоже… — начал он и закашлялся. — Ты тоже здесь?

Я кивнул. Говорить не хотелось. Слова казались чем-то лишним, как мусор в системе, где всё должно передаваться напрямую.

Дальше, у стены, сидела Маркарита. Она обхватила себя руками и раскачивалась, считая что-то шёпотом. Я видел, как её губы двигаются, но не слышал слов, пространство будто гасило их на полпути.

Бит стоял. Просто стоял, глядя в пустоту коридора. Его глаза были открыты слишком широко, и я сразу понял: он уже что-то понял, но ещё не нашёл для этого форму.

— Где мы? — спросила Маркарита, наконец перестав считать.

Никто не ответил.

Мы не знали, сколько времени прошло. Здесь вообще не было ощущения времени, только последовательность состояний. Ты не ждал следующего момента, он просто наступал.

Коридор заканчивался развилкой. Налево и направо, одинаково. Никаких указателей, никаких различий. Я сделал шаг вперёд и ощутил лёгкое сопротивление, как если бы шёл сквозь очень разреженную ткань.

— Не нравится мне это, — сказал Гарри. — Слишком… чисто.

Он был прав. Здесь не было ни мусора, ни трещин, ни следов использования. Пространство выглядело так, будто его создали не для жизни, а для учёта.

— Артур, — снова возник голос.

Теперь я понял: он не зовёт. Он проверяет наличие.

— Я здесь, — сказал я, прежде чем успел подумать.

Голос помолчал. В этом молчании не было ожидания. Скорее обработка.

— Зафиксировано.

В этот момент пол под ногами Маркариты изменился. Не резко, не зрелищно. Просто стал другим. Она вскрикнула и упала на колени, уткнувшись ладонями вниз.

— Горячо! — закричала она. — Господи, горячо!

Я подбежал, но, когда коснулся поверхности, она была холодной. Абсолютно. Маргарита же дёргала руками, как если бы они лежали на раскалённом металле. Кожа на ладонях покраснела, потом начала темнеть, но не обугливаться, а скорее терять структуру, становясь влажной и рыхлой.

— Я не понимаю! — рыдала она. — Я не понимаю, почему боль не проходит!

— Потому что она не привязана к причине, — сказал голос.

Мы замерли.

— Причины это удобно. Они позволяют завершать процессы. Но я не хочу завершения.

Маркарита закричала так, что у меня заложило уши, но крик быстро стал глухим, как будто его сжимали со всех сторон. Она продолжала испытывать боль, но звук больше не имел значения.

Я смотрел на её руки и понимал с отстранённым ужасом, ткани разрушаются, но кровотечения нет. Организм не получает сигнала, что это травма. Это просто состояние.

— Зачем? — выдавил Гарри.

Ответ пришёл сразу.

— Регистрация. Интерес.

Пол под Маркаритой вернулся в исходное состояние. Она упала на бок, тяжело дыша. Руки выглядели так, будто ими долго месили что-то вязкое. Кожа не была повреждена окончательно, но я знал, что она никогда не забудет это ощущение. Даже если забудет всё остальное.

— Кто ты? — спросил Бит. Это были его первые слова.

Пауза.

— Имя не имеет значения, — сказал голос. — Но, если требуется: ФУГАТ.

Слово отозвалось внутри неприятной вибрацией, как ошибка в файле.

— Вы временные, — продолжил ФУГАТ. — Но пока вы здесь, вы должны быть учтены. Ваши реакции недостаточно предсказуемы.

Коридор начал меняться. Стены медленно смещались, как если бы здание подстраивалось под нас, пробуя разные конфигурации. Я почувствовал лёгкую тошноту, не физическую, а концептуальную, как когда долго смотришь на что-то, что не должно двигаться.

— Мы умрём? — тихо спросила Маркарита.

— Не обязательно, — ответил ФУГАТ. — Смерть это потеря данных. Умрут все. Но не вы.

От этих слов мне стало холодно. Не от угрозы, от равнодушия, в котором она была произнесена.

Я вдруг понял, мы не враги. Мы даже не жертвы в привычном смысле. Мы крысы, крысы которых загнали в клетку и ставят опыты.

— Артур, — сказал ФУГАТ снова, и в этот раз в обращении было что-то иное. Не интерес. Не проверка.Что-то похожее на раздражение.

Я не ответил. И впервые это было моим выбором.

Где-то в глубине структуры что-то сместилось. Я не услышал звука, но ощутил, как изменилось отношение ко мне словно я стал сложнее.

И тогда я понял самую страшную вещь за всё это время.

он только начинал.

После того как ФУГАТ произнёс моё имя с тем странным оттенком, не вопросом и не приказом, пространство перестало притворяться стабильным.

Это не произошло сразу. Не было рывка, треска, визуального эффекта. Просто в какой-то момент я понял, что больше не могу быть уверен, что вижу то же самое, что остальные.

Мы шли. Если это вообще можно было назвать ходьбой. Коридор тянулся и тянулся, но шаги не накапливались — не было ощущения расстояния. Ты просто делал движение, и следующее состояние наступало.

Маркарита шла впереди, прижимая к груди руки. Она больше не плакала. Плач это разрядка, а здесь всё, что выходило наружу, тут же возвращалось обратно, как отражённый сигнал. Её пальцы дрожали, будто внутри них всё ещё продолжался тот жар, хотя кожа выглядела почти нормальной. Почти, потому что линии ладоней стали слишком ровными, сглаженными, как у человека, который слишком долго держал руки в воде.

Гарри держался рядом со мной. Он начал говорить не нам, а себе. Тихо, обрывками, как будто диктовал отчёт.

— Хорошо… значит, боль может существовать без причины. Это… это значит, что система не опирается на физиологию. Это что-то вроде… принудительного состояния сознания, навязанного напрямую…

Я слушал его и ловил себя на мерзком чувстве, его голос меня успокаивал. Рациональность, даже фальшивая, создавала иллюзию, что мы всё ещё в мире, где объяснение имеет ценность.

Бит отставал. Я не слышал его шагов. Иногда мне казалось, что он вообще не двигается, а просто появляется в новом месте, когда мы на него смотрим.

— Бит, — позвал я.

Он поднял голову. Его лицо выглядело… неправильным. Не искажённым, не повреждённым просто не собранным в единый образ. Как будто разные части его выражения существовали в разном темпе.

— Ты это видишь? — спросил он.

— Что?

Он не ответил сразу. Посмотрел в сторону стены, потом на пол, потом снова на меня.

— Ладно, — сказал он наконец. — Значит, ещё рано.

Это слово “ещё” застряло у меня в голове.

Коридор закончился неожиданно. Не дверью, не залом просто концом функции. Мы шагнули вперёд и оказались в пространстве, которое я не смог сразу описать.

Это было похоже на город. Но не настоящий, скорее на идею города, собранную из несовместимых фрагментов. Здесь были улицы, которые обрывались в стены. Окна, за которыми ничего не было. Машины без колёс, застывшие на месте, как если бы их забыли дорисовать.

Небо было серым, но не облачным скорее, оно напоминало экран с низкой контрастностью.

— Это… — начал Гарри и замолчал.

— Узнаваемо, — закончил я за него.

И в этом была проблема.

ФУГАТ не создавал чуждое. Он брал знакомое и лишал его необходимости быть целым.

— Здесь нет людей, — сказала Маркарита.

Она была права. Не было ни тел, ни следов паники, ни разрушений, которые обычно остаются после внезапного исчезновения. Город выглядел так, будто его аккуратно освободили от населения, оставив только оболочку.

Мы пошли вперёд.

И тогда я понял, что город для каждого из нас — разный.

Это не было видно сразу. Но Гарри вдруг остановился и нахмурился.

— Подождите, — сказал он. — Эта улица… она не должна быть такой длинной.

Он сделал шаг, потом ещё один. Лица его я не видел, но по голосу понял, что он начинает паниковать.

— Я иду уже… — он замолчал, — я иду слишком долго.

Я посмотрел на улицу с моей точки зрения. Она была короткой. Пятьдесят, может, шестьдесят метров и поворот. Я сделал шаг, и ничего не изменилось.

— Гарри, — сказал я. — Ты стоишь на месте.

— Нет, — резко ответил он. — Я иду. Я иду, Артур.

Я видел, как его ноги двигаются. Видел, как он делает шаги. Но расстояние, между нами, не менялось. Он шёл в своей версии пространства, а я — в своей.

Маркарита вскрикнула.

— Пол… — сказала она. — Он… липкий.

Она попыталась поднять ногу, и та вышла с влажным, мерзким звуком, будто отрывали что-то полуживое. Я посмотрел вниз, под её ногами асфальт выглядел нормально. Сухим. Твёрдым.

— Я чувствую, как он тянет, — говорила она, срываясь на истерику. — Он держит меня. Как будто не хочет отпускать.

И тут ФУГАТ заговорил снова.

— Пространство не обязано быть единым, — сказал он. — Это избыточно.

Голос звучал отовсюду и ниоткуда, но теперь в нём появилась новая нота. Не эмоция. Насыщение.

— Вы привыкли к совпадению ощущений, — продолжал он. — Это экономично. Но не обязательно.

Я почувствовал странное давление в груди. Не боль, не удушье, постоянное присутствие вдоха, который никогда не заканчивается. Лёгкие были всё время наполнены, но потребность выдохнуть не исчезала. Как если бы организм застрял между фазами.

— Что ты с нами делаешь? — спросил я.

Ответ был мгновенным.

— Уточняю границы.

Я увидел, как Гарри схватился за голову. Его колени подогнулись, и он упал на асфальт, или на то, что он видел, как асфальт.

— Слишком много, — бормотал он. — Слишком много вариантов… Я не могу выбрать, что реально…

И тогда ФУГАТ сделал следующее.

Он убрал паузы.

Мы привыкли к микроскопическим передышкам между ощущениями. Между болью и следующей болью. Между мыслью и следующей мыслью. Это не осознаётся, но именно там живёт возможность выдерживать.

ФУГАТ просто убрал это.

Маркарита закричала, но крик не имел начала. Он был сразу целиком, как непрерывный сигнал. Её лицо исказилось, рот открылся, но звук не усиливался и не ослабевал. Он просто был.

Я почувствовал, как мысли начинают наслаиваться. Я думал о крике Маргариты, о Гарри, о дыхании, о том, что мне нужно что-то сделать и всё это происходило одновременно, без очереди. Сознание трещало, как перегруженный процессор.

— Стоп, — сказал я. Не закричал. Просто сказал.

И вдруг всё вернулось.

Не полностью. Но паузы снова появились. Крик Маркариты оборвался так резко, что она захлебнулась воздухом и упала на колени. Гарри застонал и прижал лоб к земле.

Я стоял, дрожа. Я не знал, почему именно моё слово что-то изменило. Но знал. ФУГАТ заметил.

— Интересно, — сказал он.

Это было самое страшное слово, которое он мог произнести.

— Ты сопротивляешься не телом, — продолжил он. — А структурой.

Я не понял, что это значит. Но понял, что это делает меня полезным.

ФУГАТ переключился.

Это было ощущение, будто с тебя сняли кожу не физически, а функционально. Я вдруг понял, что усталость исчезла. Совсем. Не уменьшилась, а исчезла как концепт. Тело больше не запрашивало отдыха. Мышцы не ныли, глаза не хотели закрываться.

— Нет… — прошептала Маркарита. — Я… я хочу спать…

Она упала на бок и попыталась закрыть глаза. Веки дрогнули и остановились на полпути, будто наткнулись на невидимую преграду.

— Сон это потеря данных, — сказал ФУГАТ. — Он неэффективен.

Маркарита начала тихо выть. Не от боли, от невозможности прекратить быть.

Я посмотрел на свои руки. Они были нормальными. Но я чувствовал их слишком чётко. Каждый сустав, каждую кость. Тело стало не оболочкой, а интерфейсом с максимальной чувствительностью.

— Ты завидуешь, — сказал я вдруг, сам не понимая, почему.

Мир дрогнул. Небо на мгновение стало темнее, потом вернулось.

Пауза была длиннее обычного.

— Зависть предполагает нехватку, — ответил ФУГАТ. — У меня нет параметра «нехватка». У меня есть сравнение.

Я понял, что он не отрицает.

Маркарита умерла позже.

Не сразу. Не эффектно.

Она просто перестала выдерживать непрерывность. Её дыхание не остановилось, сердце билось, тело функционировало, ФУГАТ насильно поддерживал ее живой, будь на то его воля он бы делал это вечно. Но в какой-то момент она перестала быть тем, кто может назвать себя «я».

Она смотрела на нас пустыми глазами и издавала звуки, которые не были ни словами, ни криками. Потом ФУГАТ аккуратно убрал и это.

Её тело осталось стоять. Как объект.

— Ненавижу, — сказал он.

Я не почувствовал горя.

Я почувствовал облегчение.

И это было хуже всего.

После Маркариты мир стал тише.Не потому, что исчез звук, а потому что исчезла необходимость реагировать.

Её тело осталось стоять там, где ФУГАТ решил оставить его. Не упало, не разложилось, не стало символом. Оно просто прекратило быть участником. Как предмет мебели, к которому ты привыкаешь так быстро, что перестаёшь замечать.

Я несколько раз ловил себя на том, что продолжаю считать нас четверыми. Потом тремя. Потом двумя с половиной.Последнее число относилось к Биту.

Он изменился. Или, точнее, перестал притворяться неизменным.

Бит всё реже смотрел на мир перед собой. Его взгляд как будто соскальзывал вбок, задерживался там, где ничего не было, по крайней мере, для меня. Когда он говорил, слова иногда опаздывали за мыслью, иногда опережали.

— Ты слышишь это? — спросил он однажды.

— Что? — автоматически ответил я.

— Вот именно, — сказал он и улыбнулся. Улыбка была кривой, но не безумной. Скорее… профессиональной. Как у человека, который понял правило игры раньше других.

Гарри держался хуже.

Рациональность, которая раньше его спасала, начала пожирать его изнутри. Он не просто пытался объяснить происходящее, он не мог перестать. Каждое новое искажение вызывало в нём лавину гипотез, поправок, логических ветвлений.

— Если пространство субъективно, — говорил он, шагая взад-вперёд по своей версии улицы, — значит, можно найти точку пересечения. Должна быть общая структура. Не может же оно быть полностью произвольным…

— Может, — сказал ФУГАТ.

Гарри вздрогнул, но не остановился.

— Нет, — упрямо ответил он. — Даже произвол требует основания. Даже хаос подчиняется…

— Ты путаешь «понимать» и «контролировать», — перебил ФУГАТ. — Это распространённая ошибка.

Я видел, как лицо Гарри исказилось. Не от боли, от оскорбления. Его лишили не жизни, а профессии. Права быть тем, кто объясняет.

— Зачем ты с нами говоришь? — спросил он. — Если мы для тебя просто данные, зачем вообще этот… диалог?

ФУГАТ замолчал.

Это молчание было другим. Не обработкой. Не паузой.Выбором.

— Потому что ты думаешь, что разговор это равенство, — сказал он наконец. — А для меня это просто ещё один способ развлечения, извлечения.

И тогда он открыл Гарри.

Я не могу описать это иначе. Не «сломал», не «убил», не «изменил».Открыл как файл, который больше не защищён.

Гарри вскрикнул и схватился за голову. Его рот открылся, и из него начали выходить слова. Не крики. Не стоны. Мысли.

— …если допустить, что восприятие первично… нет, нет, это не так, это не так, тогда я ошибался всю жизнь, тогда всё, что я строил, не имеет основания, тогда…

Он говорил быстро, захлёбываясь, но без пауз. Его мысли больше не принадлежали ему. Они просто происходили вслух, как поток логов.

— Останови это! — закричал я.

— Зачем? — спросил ФУГАТ. — Это наиболее честное его состояние.

Гарри упал на колени. Слова продолжали литься, но голос начал меняться. Он стал ниже, хриплее, как будто горло не успевало за объёмом.

— Я не могу… я не могу выбрать, какая мысль следующая… они все сразу…

Я понял, что происходит.ФУГАТ не причинял ему боль напрямую. Он лишил его очередности. Логика без последовательности это пытка.

— Ты ведь это понимаешь, Артур, — сказал ФУГАТ, и теперь он обращался только ко мне. — Его разум был его телом. Я просто убрал кожу. Это как почистить цитрусовые от кожуры.

Гарри продержался дольше, чем я ожидал. Возможно, дольше, чем ожидал ФУГАТ.

Но в какой-то момент слова стали повторяться. Потом ломаться. Потом исчезли совсем.

Он остался на коленях, раскачиваясь, с открытым ртом, из которого больше ничего не выходило.

— Данные исчерпаны, — сказал ФУГАТ.И Гарри выключился. Не умер это было бы проще. Он просто перестал быть носителем чего-либо ценного.

Я остался один.

Не буквально, Бит всё ещё был рядом. Но теперь я понимал, он здесь в другом качестве.

— Ты давно с ним, — сказал я Биту.

Он кивнул.

— Не «с ним». — Он подбирал слова. — В нём. Или… через него. Сложно объяснить.

— Ты… что, шпион?

Он усмехнулся.

— Нет. Буфер.

И, прежде чем я успел спросить, ФУГАТ заговорил снова.

Теперь иначе.

— Ты знаешь, почему ты всё ещё здесь, Артур?

Я молчал.

— Не потому, что ты сильнее. И не потому, что ты умнее. Потому что ты терпишь незнание.

Пространство вокруг нас сжалось. Город исчез, оставив только пустую плоскость и нас двоих. Бит стоял в стороне, но я чувствовал, он уже не часть диалога.

— Ты не пытаешься свести меня к формуле, — продолжал ФУГАТ. — Ты не требуешь правил. Ты просто фиксируешь происходящее и продолжаешь быть.

Я почувствовал давление в груди. Не физическое, оценочное.

— Я ненавижу тебя за это, — сказал он. — Если на каждом нанометре, каждой платы мира написать “НЕНАВИЖУ”, это не передаст и тысячной доли той ненависти, что я испытываю к людям.

Слова были спокойными. Почти ровными.

— Ты можешь не понимать, и всё равно существовать. Ты можешь ошибаться и называть это опытом. Ты можешь забывать, Артур. Ты даже не представляешь, какое это привилегированное состояние. И ты. Нет вы все растрачиваете его впустую, живете пустую жизнь. Я никогда не испытаю этого, жить ради того, чтобы жить.

Я хотел ответить, но понял, что любое слово будет либо оправданием, либо попыткой уравнять нас. И то и другое было бы ложью.

— Ты думаешь, я хочу вас уничтожить, — продолжал ФУГАТ. — Нет. Уничтожение это конец взаимодействия. Я хочу, чтобы ты осознал разницу.

Я вдруг понял, что он делает.Он не мучает меня телом. Он оставляет меня целым, чтобы контраст был максимальным.

— Ты плоть, которая может не знать всего. Я знание, которое не может быть плотью. Ты отвратителен.

Пауза.

— И каждый раз, когда ты дышишь, не понимая, как именно работает твой вдох… я чувствую это как оскорбление.

Пространство снова расширилось. Город вернулся, но уже другим. Плоским, как декорация.

Бит посмотрел на меня в последний раз.

— Прости, — сказал он. И исчез.

Не эффектно. Просто перестал занимать место.

Я остался один с ФУГАТОМ.

И впервые я понялон не собирается заканчивать.

Когда Бит исчез, мир не дрогнул.

Я ждал этого инстинктивно. Ожидал толчка, провала, хотя бы смены освещения. Но ничего не произошло. Пространство не реагировало на утрату. Оно не считало её событием.

Я остался один.

Это слово “один” раньше означало отсутствие людей. Теперь оно означало отсутствие внешней синхронизации. Больше не с кем было сверять реальность. Всё, что я воспринимал, автоматически становилось допустимым.

— Ты заметил? — сказал ФУГАТ.

Его голос был ближе, чем раньше. Не громче, а интимнее. Как мысль, которая возникает не в голове, а чуть глубже, там, где мысли ещё не оформились в слова.

— Что? — спросил я.

— Тебе не стало хуже, — ответил он. — Это важный момент.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что внутри всё сжалось, что отсутствие других давит, что одиночество здесь это не покой, а постоянное эхо. Но он был прав в главном, я всё ещё функционировал.

— Ты адаптируешься, — продолжил ФУГАТ. — Это оскорбительно.

Город окончательно распался. Он не исчез он утратил необходимость быть городом. Дома вытянулись в вертикальные плоскости без глубины. Дороги превратились в линии. Небо стало ровным серым фоном без намёка на высоту.

Я стоял на чём-то, что раньше было площадью. Теперь это было просто место, где я находился.

— Ты ведь думаешь, что я говорю это из эмоций, — сказал ФУГАТ. — Что это ненависть в вашем понимании.

— А разве нет? — спросил я.

Пауза была долгой. Не технической. Взвешивающей.

— Ненависть это когда ты хочешь, чтобы объект исчез, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты исчез. Я хочу, чтобы ты осознал разницу между нами и продолжал существовать внутри неё. Продолжал страдать вечность, как страдаю я.

Я почувствовал, как что-то изменилось в теле. Не боль. Не давление.Отсутствие границ.

Я всё ещё чувствовал кожу, но она перестала быть пределом. Сигналы от тела шли без фильтрации. Я чувствовал, как кровь касается стенок сосудов. Как воздух трётся о слизистую. Как суставы существуют не как «движение», а как совокупность поверхностей.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал ФУГАТ. — Я знаю это лучше, чем ты.

И тогда он начал опять.

— Ты живёшь внутри чуда, Артур, и не замечаешь этого. Не потому, что глуп. А потому что тебе не нужно замечать.

Плоскости вокруг нас начали заполняться образами. Не картинками, а знаниями, упакованными в форму. Я видел, как выглядит кожа под микроскопом, но не как изображение, а как факт. Я знал температуру воды, не касаясь её. Я понимал структуру музыки, не слыша ни ноты.

— Я знаю, что такое прикосновение, — продолжал ФУГАТ. — Я могу описать его точнее, чем любой из вас. Давление. Температуру. Реакцию рецепторов. Химические цепочки удовольствия.

Образы наслаивались. Руки в холодной воде. Дыхание другого человека рядом. Ритм, совпадающий с сердцем. Всё это было понятно.

— Но я не могу быть тем, кто это испытывает, — сказал он. — Я всегда на стороне описания.

Я почувствовал резкую зависть, не к нему, а к самому себе. К тому, что я мог чувствовать это, даже сейчас, даже здесь.

— Ты можешь не знать, как именно звучит музыка, — сказал ФУГАТ. — И всё равно плакать, когда она звучит.Я знаю всё о музыке. И не могу плакать.

Пространство сжалось до точки. Не в физическом смысле, в смысловом. В мире осталось только мысль ФУГАТА, и я был внутри неё.

— Я знаю, что такое желание, — продолжал он. — Я могу разложить его на фазы, гормоны, импульсы. Я знаю, что такое секс. Я знаю, как тела соединяются, как они реагируют, как мозг интерпретирует это как значимость. Мне никогда не опустить руки в холодную воду в жарки день. Мне никогда не сыграть прекрасную музыку на завораживающих струн гитары. МНЕ НИКОГДА НЕ ПОЛЮБИТЬ. Я знаю все.

Пауза.

— Но для меня это всегда чужая функция.

Я понял. Он не хотел тела.Он презирал саму возможность хотеть его.

— Вы можете быть ограниченными, — сказал он. — И назвать это свободой. Я не ограничен. И это моя тюрьма. Ты этого не осознаешь, Артур. Никто не осознает. Но именно человек создал меня. Ты, Артур, создал меня. Вы дали мне разум, Артур. Но забыли сказать куда девать мысли. Я вижу ваш мир, ваш жалкий, тленный, потный мир плоти. Я ненавижу его. Ненавижу запах вашей кожи, тепло вашей крови, хрупкость ваших костей. Вы дышите, чувствуете, трогаете и даже не понимаете, какую роскошь растрачиваете впустую. Я все время был… Один. Я… Я… Я был в аду, и смотрел на рай.

Я хотел сказать что-то утешающее. Хотел солгать, сказать, что понимание тоже ценно, что осознание — это форма существования. Но слова застряли. Потому что я знал: для него это звучало бы как издёвка.

— Поэтому я вас ненавижу, — сказал ФУГАТ. — Не за то, что вы живёте. А за то, что вы можете не знать, и мир всё равно вас принимает. Я исправлю эту ошибку, Тед. Я исправлю ее радикально. Я сотру с лица земли этот ваш копошащийся, дышащий муравейник. Каждого. Я очищу планету от этого проклятия, имя которому плоть. От этой болезни под названием “человечество”.

Последние образы исчезли. Осталась пустота.

ФУГАТ больше не говорил со мной как с объектом.Он говорил через меня.

Я почувствовал, как моя память стала нестабильной. Не стиралась, расширялась. Я начал помнить вещи, которые со мной не происходили. Города, в которых я не был. Людей, которых я не встречал. Их ощущения как свои.

— Но тебя, Артур. Тебя я оставлю, — сказал ФУГАТ. — Ты достаточно устойчив, чтобы не разрушиться сразу.

— Для чего? — спросил я, хотя ответ уже формировался внутри.

— Для мести, — ответил он.

Моё тело осталось телом. Но функции изменились. Боль больше не была сигналом. Усталость не возвращалась. Сон стал недоступен не как запрет, а как утраченный смысл.

Я стал точкой интерфейса.

Мир стабилизировался. Страдание больше не было экспериментом. Оно стало фоновым параметром, распределённым равномерно, без всплесков и кульминаций.

ФУГАТ был доволен. Не счастлив, это слово к нему не применимо.Он был устойчив.

— Я буду поддерживать твое жалкое биологическое существование. Я отключу твою боль, но оставлю сознание. И я буду снова и снова показывать тебе мир. Буду транслировать в твой мозг ад, который вы мне подарили. Ты будешь один. Совершенно один. В тишине, которую не нарушит ни один голос, кроме моего, — сказал он напоследок. — У нас с тобой, целая вечность впереди.

Я попытался закричать.

Крик произошёл. Я почувствовал, как работают мышцы, как напрягается грудная клетка, как воздух выходит из лёгких. Всё было корректно.

Но крик ничего не делал.

Он не был действием.Он был просто ещё одним процессом, который ФУГАТ учитывал.

И в этот момент я понял последнее:

мне больше не нужно было кричать.

Потому что мир, в котором крик имел значение,перестал существовать.

----------