На улице уже сильно потемнело. Снаружи стеной шел непрекращающийся ливень, и глухой шум падающей воды пробивался даже сюда, глубоко под землю. На пустом перроне метро было прохладно и пахло сыростью.

Я сидел на лавке, глубже пряча руки в карманы безразмерного черного худи. Динамики над головой хрипло ожили: уставший, монотонный голос дежурной по станции объявил, что поезда сегодня больше не будут ходить из-за экстремальных погодных условий. Я застрял здесь до самого утра.

Вдруг тишину пустой подземки разрезал резкий, частый стук каблуков. Я нехотя поднял голову и увидел её... Шитори.

Это была ученица из моего класса старшей школы Сайтама. Мы с ней разного поля ягоды. Она невероятно общительная, всегда легко найдет тему для разговора, не то что я. Выглядит она настолько стильно и притягательно, что отбоя от парней в школе просто нет. Но она всем неизменно отказывает, заявляя, что у неё уже кто-то есть. Судя по её поведению, я мог бы предположить обратное, но да ладно, всё это не важно. Меня никак не интересовал её мир. Мы просто одноклассники, не более того. Мы даже никогда толком не разговаривали, да и тему для диалога я бы в жизни не нашел.

Все хватит думать о Шитори. Сейчас важнее решить, как добраться до дома. На улице бушует настоящий шторм, так что цены на такси взлетели до небес. Черт, не могу же я действительно остаться здесь ночевать на холодной лавке? Был один рабочий вариант — позвонить маме, Масанэ. Может, она сможет сегодня приехать и забрать меня. Как только я начал набирать номер на экране смартфона, до меня донеслось тихое, раздраженное цыканье. Оно исходило от Шитори, которая явно была чем-то сильно взволнована. Оглядевшись по сторонам, она наткнулась на меня, тихо сидящего в полумраке перрона.

— Привет, ты же Касэмо? Верно? — её голос звучал непривычно мягко, но в нём сквозило отчетливое напряжение.

— Видишь ли... мой телефон полностью разрядился, а дом у меня в

четырех станциях отсюда. Не мог бы ты дать мне свой мобильный? Я хотела бы позвонить маме и сказать, что сегодня сильно задержусь.

В её больших глазах я отчетливо увидел отчаяние и какую-то глубокую, затаенную боль. В моей памяти тут же вспыхнули болезненные осколки прошлого — то, как меня самого когда-то предала и бросила та, кем я дорожил больше жизни. Промолчав секунду, я молча протянул ей свой телефон.

Шитори быстро набрала номер. Пошли продолжительные, монотонные гудки, которые раздавались небольшим, гулким эхом по пустой станции. На протяжении нескольких минут и нескольких повторных попыток трубку на том конце так никто и не взял.

Она медленно опустила руку с моим телефоном. Экран погас, но эхо от безответных гудков, казалось, всё еще вибрировало под бетонными сводами. На её длинных ресницах блеснули слезы. Шитори судорожно вздохнула и попыталась сделать то, что делала всегда в школе — натянуть на лицо свою безупречную, милую улыбку. Но её губы мелко задрожали, а плечи бессильно опустились. Маска, которую она так тщательно выстраивала перед всем миром, разбилась вдребезги прямо у меня на глазах. Её ярко-голубые, аквамариновые глаза в этот миг словно потемнели, превратившись в темно-синие — как дно самого холодного и промерзлого океана.

Я чертовски не умел утешать людей. Все эти шаблонные фразы вроде «не плачь» или «всё наладится» всегда казались мне фальшивкой. Поэтому я просто молча забрал из её холодных пальцев свой мобильный, развернулся и пошел к тускло светящемуся автомату в конце перрона.

Закинув пару монет в прорезь, я выбрал горячий шоколад. Сам я кофе не любил, да и покупать кому-то напиток наугад, не зная чужих вкусов, было бы глупо. Как по мне, горячий шоколад — самый надежный, согревающий и комфортный вариант для такой паршивой ночи.

Когда пластиковый стаканчик наполнился, я аккуратно забрал его, вернулся к лавке и протянул Шитори:

— Сейчас довольно холодно. Ты можешь простудиться. — Я отвел взгляд в сторону, чувствуя себя жутко неловко, и поспешил добавить: — Не считай это за подкат или что-то в таком духе. Я не считаю нас друзьями или даже знакомыми. Я просто поступил так, как посчитал нужным в этой ситуации.

Шитори подняла на меня свои потемневшие глаза. Всхлипнув, она едва слышно произнесла:

— Большое спасибо...

Она взяла стаканчик своими дрожащими руками, бережно обхватив его тонкими пальцами с длинными, заостренными черными ногтями. Ей жизненно необходимо было согреться.

Отойдя от неё на пару шагов, я всё-таки смог снова дозвониться до мамы. Связь из-за шторма была довольно-таки плохой и прерывистой, слова тонули в треске помех, но я всё же смог объяснить, на какой именно станции застрял. А затем, заранее бросив короткий взгляд на сжавшуюся на лавке одноклассницу, негромко спросил маму, сможет ли она довезти на машине и кое-кого еще... Масанэ ответила, что находится как раз недалеко и попробует прорваться через затопленные улицы.

Я положил трубку. Убрав телефон в карман, я подошел к Шитори и спросил, не нужна ли ей помощь в том, чтобы добраться до дома. К моему удивлению, она оказалась чертовски упрямой.

— Нет, я сама как-нибудь справлюсь, — ответила она, по-прежнему не поднимая глаз от стаканчика. — И спасибо за шоколад. Я потом обязательно верну долг.

Эта её нелепая попытка отгородиться от мира и вернуть «долг» за копеечный напиток меня задела. Перебив её, я сказал прямо:

— Дождь будет идти до самого утра. За мной примерно через 10 минут приедет мама и заберет меня. А оставлять тебя здесь одну в такой глуши я считаю неправильным. Нам по пути, так что просто не отказывайся от помощи, которую тебе предлагают.

На перроне снова повисла тишина, нарушаемая лишь глухим, давящим шумом ливня где-то наверху. Шитори замерла, крепче сжав пальцами теплый стаканчик. О чем-то напряженно думая пару минут, она едва заметно кивнула.

Черт, да что у неё вообще в голове? Хотя какая разница, это не моё дело. Окинув её быстрым взглядом, я заметил, что она продолжает мелко трястись. Видимо, из-за жуткого холода и сквозняка, который сейчас гулял по пустой подземке.

Заметив мой взгляд, Шитори резко вскинула голову, и её аквамариновые глаза на мгновение вспыхнули привычным раздражением:

— Эй! Хватит на меня так пялиться!

Я ничего не ответил. Вместо этого я молча ухватился за край своего безразмерного черного худи и стянул его через голову, оставшись в одной легкой футболке.

— Ч-что ты делаешь?! — Шитори испуганно отшатнулась, испуганно прижав стаканчик с шоколадом к груди.

Я протянул ей плотный, тёплый хлопок, сохранивший тепло моего тела, и спокойно сказал:

— Тебе же холодно. Вот и помочь хочу, а ты кричишь на меня. Ладно, не суть, просто возьми и надень его. Если не брезгаешь, конечно.

Шитори замерла. Она нехотя потянулась вперед, резко отвернув голову в сторону, чтобы скрыть, как стремительно краснеют её щеки. Схватившись за мягкую ткань своими заостренными черными ногтями, она едва слышно выдохнула:

— Отвернись... И спасибо тебе.

Я послушно повернулся к ней спиной, глядя на темные, уходящие во мрак рельсы. Сзади послышался тихий шорох одежды. Моё худи было ей явно велико — длинные рукава полностью скрыли бы её пальцы, а капюшон смешно упал бы на бело-черные волосы. От неё теперь будет пахнуть моим парфюмом вперемешку с густым ароматом горячего шоколада.

В этот же момент в кармане джинсов завибрировал телефон. Достав его, я увидел сообщение от мамы: «Я у входа, моргаю аварийками. Поднимайся быстро, тут всё затапливает!»

— Всё... — тихо сказала она у меня за спиной. — Пошли?

Я развернулся. Шитори стояла, уткнувшись носом в высокий воротник моего худи, будто пытаясь спрятать в нём лицо. Её щеки всё еще горели румянцем, а из огромных рукавов торчал только пластиковый стаканчик.

— Мама приехала, — сказал я, убирая мобильный. — Написала, чтобы мы поторапливались. Наверху сейчас ад.

Шитори сделала шаг навстречу, неловко взмахнув слишком длинным рукавом, и тихо, почти защищаясь, пробормотала:

— Твоя кофта... Она пахнет чем-то цитрусовым. И древесным. Странный выбор для такого угрюмого парня.

Я почувствовал, как к шее прилил жар, но постарался сохранить максимально безразличный вид.

— Какой подарили, таким и пользуюсь, — буркнул я, стараясь не смотреть на то, как уютно она выглядит в моих вещах. — Потопали, а то Масанэ уплывет вместе с машиной.

Мы двинулись к отключенному, замершему эскалатору...

Я рванул вперед, открывая заднюю дверь и пропуская Шитори внутрь. Мы сели в салон, и по стеклам тут же забарабанили тяжелые капли тайфуна. С переднего сиденья к нам повернулась мама — Масанэ. Она внимательно окинула нас взглядом, за секунду заметив и промокшие волосы Шитори, и моё огромное худи на её плечах, и то, что я сам остался в одной футболке. На лице мамы промелькнуло искреннее удивление, но она быстро взяла себя в руки и мягко улыбнулась:

— Добрый вечер. Ну и погода на улице... Куда мы едем, ребята? Какой у тебя адрес, милая?

Шитори, которая только что сидела на лавке в слезах, мгновенно выпрямилась. На её лицо снова начала возвращаться та самая привычная, идеальная школьная маска. Она выдавила аккуратную, фальшивую улыбку и произнесла безупречно вежливым тоном:

— Здравствуйте! Извините за беспокойство... На самом деле, мне не очень далеко. Можете, пожалуйста, высадить меня у круглосуточного комбини на углу следующего квартала? Я... я там кое-кого жду.

Я резко повернул к ней голову. Снова эта ложь. На часах полночь, в городе бушует тайфун, общественный транспорт полностью стоит, а её телефон мертв. Кого, черт возьми, она может там ждать? Она просто панически боялась называть свой настоящий адрес и возвращаться домой. Маска вежливости снова была на ней, но её пальцы, спрятанные в длинных рукавах моего худи, судорожно и крепко сжались.

Вернувшись домой, я снял с себя всю промокшую одежду и принялся набирать ванну.

А пока вода набиралась, я взял худи, которое недавно было на Шитори. В этот момент в голове промелькнуло всё то, что произошло у нас на станции. Откинувшись от реальности, я снова вспомнил её взгляд.

Пока я витал в своих мыслях, от толстовки повеяло запахом её духов. Они пахли розами вперемешку с чем-то сладким. К сожалению, я совершенно не разбираюсь в парфюме, так что это всё, что пришло мне в голову.

После того как я закинул вещи в стирку, я наконец пошёл в ванну.

Погрузившись в обжигающе горячую воду, я закрыл глаза, пытаясь смыть с себя остатки этого вечера. Кожу приятно покалывало от тепла, но вот мысли в порядок приходить никак не хотели.

Какого чёрта я вообще полез её спасать? Ну осталась бы она на этой станции — и что? Это же Шитори. Вокруг неё вечно крутится толпа друзей, за ней парни бегают как стая собак за костью. Стоило ей написать одну строчку в соцсетях, и за ней приехала бы целая группа машин. Но вместо этого на пустом перроне оказался именно я.

Я вспомнил, как она панически сжимала телефон, и как испуганно смотрела в зеркало заднего вида в маминой машине. В школе она всегда кажется безупречной, весёлой, недосягаемой. Но сегодня эта глянцевая маска «идеальной гяру» с неё полностью слетела. Кому она так отчаянно врала в машине? И почему она так сильно боялась, что её подвезут до самого дома?

«Ладно, забудь, — мысленно приказал я самому себе, глубже погружаясь в воду. — Не моё это дело. Завтра в школе она снова станет прежней, даже не посмотрит в мою сторону. Просто сделаю вид, что ничего не было».

Но, чёрт возьми, этот едва уловимый запах роз, оставшийся на моих пальцах, упорно доказывал, что мне всё это не приснилось.Следующее утро встретило меня серым, выжатым светом, просочившимся сквозь щель между шторами. Тайфун к рассвету прекратился — остался лишь мелкий, нудный дождь, барабанящий по подоконнику. Я лежал на спине и смотрел в потолок, где медленно таяло пятно от старой протечки.

Я не выспался.

Мысли так и не успокоились до конца. Они крутились по замкнутому кругу всю ночь, возвращаясь к одному и тому же: к пустому перрону, к стаканчику с горячим шоколадом в дрожащих руках, к тому, как она уткнулась носом в воротник моего худи и отвела взгляд, чтобы я не увидел её щёки.

Я перевернулся на бок и уставился в стену. Стоп. Хватит.

Поднявшись с кровати, я прошёл на кухню. Масанэ уже ушла на работу — на столе стояла тарелка, накрытая плёнкой, и рядом лежала записка: «Тамаго какэ гохан. Не забудь поесть нормально, ладно? — М.». Под словом «нормально» она нарисовала маленькое солнышко. Она всегда так делала, сколько я себя помню.

Я молча убрал плёнку и сел есть.

За окном редкие машины разгоняли лужи, оставшиеся после ночного потопа. Где-то на соседней улице рабочие уже расчищали поваленную ветром рекламную вывеску. Город возвращался к привычному ритму, будто ничего особенного не случилось. Ну и правильно. Ничего особенного и не случилось.

Я помог однокласснице добраться домой в непогоду. Обычное дело. Любой бы так поступил.

Любой бы так поступил?

Я вспомнил её голос в машине — тот резкий переход от едва сдерживаемых слёз к безупречно отточенной вежливости. Как будто внутри неё щёлкнул какой-то выключатель, и Шитори с заплаканными глазами мгновенно исчезла, а на её месте снова появилась та самая, школьная — лёгкая, приветливая, непробиваемая.

«Можете высадить меня у комбини на углу следующего квартала. Я там кое-кого жду».

В полночь. В разгар тайфуна. С мёртвым телефоном.

Я отложил ложку.

Кого она там ждала? Никого там не было и быть не могло. Это был просто первый попавшийся предлог, чтобы не называть свой настоящий адрес. Я видел, как она смотрела в боковое окно, пока мама везла её к этому комбини — не с облегчением, а с тем особым, напряжённым выражением человека, который мучительно обдумывает каждое следующее слово.

Что-то у неё дома было не так.

Я не знал, что именно. Да и знать не хотел — или говорил себе, что не хотел. Но мысль уже зацепилась где-то за краем сознания и тихо пульсировала там.

До школы я добрался чуть раньше обычного. Коридоры ещё не успели заполниться — только редкие фигуры у шкафчиков да дежурные со швабрами в дальнем конце. Я прошёл к своей парте, достал наушники и привычно нажал воспроизведение. Гитарные переборы отсекли внешний мир.

Класс заполнялся постепенно. Я смотрел в окно на мокрый школьный двор, где ветер гонял по асфальту скомканный пакет.

Она вошла без четверти восемь.

Я не поворачивал головы — просто краем зрения уловил знакомый силуэт в дверном проёме. Белые волосы, безупречная форма, лёгкая сумка на плече. Шитори окинула класс взглядом, и лицо её тут же осветила та самая улыбка — широкая, тёплая, абсолютно натуральная на вид.

— Доброе утро! — она помахала рукой кому-то у окна, и в ответ немедленно раздались голоса, смех, приветствия. Вокруг неё мгновенно образовалась привычная группа людей.

Я отвернулся к окну. Всё как обычно. Я и говорил — завтра она снова станет прежней.

Несколько минут я слушал музыку и разглядывал двор. Потом почему-то снова перевёл взгляд на класс.

Шитори сидела в окружении подруг и что-то оживлённо рассказывала, показывая это руками. Девчонки смеялись. Один из парней с задних рядов что-то крикнул ей через весь класс — она обернулась, отпустила лёгкую, острую ответную реплику, и все снова засмеялись. Непринуждённо. Идеально.

Но за секунду до этого — буквально за одну секунду, пока она ещё разворачивалась — я успел заметить, что её пальцы на краю парты были судорожно сжаты.

Я, наверное, единственный, кто это заметил. Просто потому, что случайно смотрел в нужный момент в нужное место. Больше никто не смотрел на её руки — все смотрели на её лицо.

Музыка в наушниках сменилась на следующий трек. Я снова отвернулся к окну. Не твоё дело, Касэмо.

Урок японской литературы тянулся долго и вяло. Сэнсэй Огива монотонно разбирал у доски отрывок из Акутагавы, и большинство класса находилось в различных стадиях полусна. Я записывал за ним без особого интереса — просто чтобы руки были чем-то заняты.

Шитори сидела через два ряда правее и чуть впереди. Если я смотрел вперёд, она попадала в поле зрения. Я старался на неё не смотреть. Получалось неважно.

Один раз — совершенно случайно — наши взгляды на долю секунды пересеклись. Я немедленно уставился в тетрадь. Сердце зачем-то дало один лишний удар. Идиот.

После урока она была в коридоре в окружении своей обычной компании. Я прошёл мимо, глядя прямо перед собой, оставив наушник в одном ухе. Ни она не замедлилась, ни я. Всё как обычно. Мы разминулись в двух метрах друг от друга, будто вчерашней ночи не существовало вовсе.

Именно этого я и хотел. Так должно было быть.

Тогда почему на душе остался какой-то тупой, тянущий осадок — как будто я ждал чего-то, что так и не произошло?

Обед я провёл на крыше — там было тихо и почти всегда пусто. После вчерашнего дождя воздух пах мокрым бетоном и чем-то отдалённо травяным. Я сидел у вентиляционного короба, жевал рисовый онигири и слушал, как где-то внизу гудит большая перемена.

Телефон лежал рядом экраном вниз.

Я думал о том, что сказала мама, пока везла Шитори к комбини. Масанэ ни о чём не спрашивала — ни в машине, ни потом дома. Только когда мы вернулись и я уже шёл к себе в комнату, она окликнула меня из кухни:

— Касэмо.

Я остановился.

— Ты сегодня хорошо поступил, — сказала она просто, не оборачиваясь от плиты. — Я рада.

Больше ничего. Масанэ умела говорить именно столько, сколько нужно, — не больше и не меньше. Наверное, это было единственное, чему она смогла меня научить за все эти годы.

Я доел онигири и смял обёртку. Внизу прозвенел звонок на следующий урок.

После занятий небо снова затянуло — не грозовыми тучами, а той пресной, сырой серостью, которая бывает после затяжных штормов. Я шёл к выходу, когда почти у самых дверей меня догнал торопливый стук каблуков. Я узнал этот звук раньше, чем успел обернуться.

— Эй, Касэмо, — негромко позвала Шитори.

Я остановился. Повернулся.

Она стояла в паре шагов — без привычного окружения, одна, сумка на плече. Её аквамариновые глаза смотрели куда-то чуть в сторону от моего лица. В руках она держала что-то небольшое — пластиковый пакет из комбини.

— Вот, — она протянула его ко мне, всё так же не встречаясь со мной взглядом. — Горячий шоколад. Ты отдал мне вчера свой. Я... возвращаю долг.

Я смотрел на пакет секунду. Потом молча взял его.

— Спасибо, — сказал я.

Шитори едва заметно кивнула. На её щеках снова что-то чуть порозовело, но она уже разворачивалась, и через мгновение её каблуки уже стучали по коридору в другую сторону.

Я стоял у двери и смотрел ей вслед.

В пакете был горячий шоколад — ещё тёплый. И рядом лежала маленькая наклейка с нарисованной звёздочкой, прилепленная к боку стаканчика. Не записка. Просто наклейка.

Я не знал, что это должно было значить. Может, ничего. Но я почему-то не выбросил её по дороге домой.

Той ночью дождь всё-таки прекратился.

Я лежал в темноте, наушники к сожалению разрядились, потолок над головой как-то давил. Звёздочка лежала на столе рядом с телефоном. Маленькая, глупая, с блёстками.

«Не моё дело», — напомнил я себе в очередной раз. — Она вернула долг. Всё. Квиты.

Я закрыл глаза. И всё равно почему-то долго не мог заснуть.

Клуб музыки в нашей школе официально существовал. Это подтверждала табличка на двери — потёртая, с облупившейся краской, где от слова «музыкальный» почти не осталось букв. По документам в нём числилось четыре человека. По факту — один.

Остальные трое вступили в начале года, пришли один раз, огляделись и тихо испарились. Комната была маленькая, в дальнем углу третьего этажа, рядом с кладовкой для инвентаря. Летом здесь было душно, зимой — холодно, а акустика такая, что звук бился о стены и возвращался обратно слегка искажённым. Куратором числился сэнсэй Минамото, который заглядывал сюда примерно раз в месяц, молча кивал мне, ставил подпись в журнале присутствия и уходил.

Меня это устраивало.

Я приходил сюда каждый день после уроков. Ставил рюкзак у стены, доставал из потёртого чехла электрогитару — чёрную, с одной царапиной вдоль деки, которую я сам же и посадил в первый месяц — и подключал её к маленькому комбику у окна. Звук я выставлял негромко. Не потому что стеснялся — просто не видел смысла орать на пустую комнату.

Сегодня за окном всё ещё висела послештормовая серость. Я устроился на продавленном стуле, положил гитару на колено и несколько минут просто смотрел в окно, не играя.

Мысли снова съехали куда не надо.

Наклейка со звёздочкой до сих пор лежала у меня дома на столе. Я не убрал её и не выбросил — она так и осталась там, а я старательно делал вид, что не замечаю её каждый раз, когда прохожу мимо.

Я опустил голову и взял первый аккорд.

Пальцы сами нашли привычный маршрут по грифу. Я играл без нот и без цели — просто позволял рукам делать то, что они умели. Что-то медленное, чуть меланхоличное, без названия. Такие вещи я никогда не записывал и никому не показывал. Они появлялись сами по себе и исчезали, как дым.

Играть я начал в тринадцать лет. Не потому что хотел стать музыкантом или поразить кого-то на школьном концерте. Просто в тот период мне нужно было куда-то девать то, что не помещалось в слова. Гитара оказалась удобным местом для хранения всего этого.

Я не считал, что играю хорошо. Технически — наверное, да, за три года пальцы набили мозоли и выучили всё, что им велели. Но это была просто механика. Настоящая музыка, та, которую стоит слушать — это что-то другое, и я не был уверен, что умею делать именно её.

Мелодия под пальцами сама собой изменилась — стала чуть острее, с пропущенным ударом на третьей доле. Я не планировал этого. Просто вышло так.

Они пахли розами вперемешку с чем-то сладким.

Я остановился.

Снял руку с грифа. Посмотрел на пальцы — на мозоли у основания указательного и на небольшой шрам на большом пальце, оставшийся с того раза, когда я неудачно поймал струну на высокой громкости.

Дурак.

Я снова взял аккорд — другой, резче, с дисторшном. Начал играть что-то быстрое и злое, без всякой мелодии, просто чтобы заглушить. Это тоже работало. Иногда нужно именно так — не красиво, а громко и честно.

Минут через десять я сбавил темп и откинулся назад.

За дверью послышались шаги — кто-то прошёл по коридору, замедлился у комнаты, и я на секунду напрягся. Но шаги прошли мимо. Наверное, кто-то из продлёнки шёл в туалет.

Я выдохнул и снова уставился в окно. По стеклу медленно полз одинокий дождевой след — тонкий, неровный, то и дело останавливающийся и меняющий направление, будто не мог решить, куда ему надо.

На следующий день она снова меня удивила.

Я как раз выходил из клуба — уже в куртке, гитара в чехле за спиной — когда столкнулся с Шитори прямо в дверях. Буквально. Она явно не ожидала, что дверь откроется изнутри, и едва не влетела в меня.

[[image:/storage/reader-images/ed46387f6f798c8e0b00d22b6a3b0908590f294a.png]]

— Ой, — выдохнула она, отступив на шаг.

Я тоже остановился. Мы молча смотрели друг на друга секунды три. Её взгляд скользнул на чехол у меня за спиной, потом обратно на лицо.

— Ты здесь... занимаешься? — спросила она с лёгким удивлением в голосе.

— Клуб музыки, — сказал я коротко. — Ты заблудилась?

— Нет, — она чуть нахмурилась. — Я шла в кладовку рядом. За реквизитом для культурного фестиваля. Нас попросили помочь с оформлением.

Она кивнула в сторону соседней двери. Я посмотрел туда, потом снова на неё.

— Ясно, — сказал я и сделал шаг в сторону, освобождая проход.

Шитори не двинулась с места. Она смотрела на чехол с гитарой — внимательно, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они хотят что-то спросить, но ещё не решили, стоит ли.

— Ты давно играешь? — спросила она наконец. Негромко, без привычной лёгкости в голосе. Просто спросила.

Я помедлил.

— Три года.

— Я слышала, — сказала она тихо. — Случайно. Проходила мимо несколько минут назад.

Я не знал, что на это ответить. В голове немедленно начал прокручиваться список всего, что она могла услышать, и это было неприятное ощущение — как будто кто-то залез в твой личный дневник, который ты не спрятал.

— Это было... — она чуть запнулась, подбирая слово. — Красиво. То, что медленное.

То, что медленное. Значит, она пришла не в тот момент, когда я играл злой дисторшн. Пришла раньше.

— Это ничего особенного, — сказал я не задумываясь. — Просто так, без смысла.

Шитори посмотрела на меня — не с раздражением и не с сочувствием, а как-то ровно и прямо.

— Почему ты сразу так говоришь?

Я не нашёл ответа.

Она тоже больше ничего не сказала. Просто кивнула мне коротко и прошла к соседней двери с кладовкой. Щёлкнул замок, дверь открылась и закрылась за ней.

Я стоял в коридоре ещё секунд пять. Потом пошёл к лестнице.

Почему ты сразу так говоришь?

Хороший вопрос. Я не знал на него ответа — или знал, но не собирался в этом разбираться.

Гитара за спиной казалась чуть тяжелее обычного.

Дома я поставил чехол у стены и лёг на кровать не раздеваясь.

Потолок. Снова потолок. Я начинал думать, что знаю каждую трещину на нём наизусть.

Красиво. То, что медленное.

Она не сказала «неплохо» или «интересно» — тех необязательных слов, которые люди говорят, когда хотят сделать вежливый комплимент и забыть. Она сказала «красиво». Просто и прямо, как будто это было очевидным фактом, не требующим украшений.

Я не умел принимать такие вещи. Не знал, куда их складывать. Они не помещались в ту картину мира, которую я выстраивал последние несколько лет — где всё чужое лучше держать на расстоянии, потому что близко оно рано или поздно причиняет боль.

Я повернулся набок.

Звёздочка всё так же лежала на столе.

Маленькая. С блёстками.

Я закрыл глаза и решил, что завтра точно её выброшу.

Я знал, что не выброшу.

Культурный фестиваль в школе Сайтама официально назывался «Осенний праздник творчества». Неофициально — два дня хаоса, когда весь учебный процесс летел в мусорку, а коридоры превращались в строительную площадку.

До него оставалась неделя.

Я узнал об этом не потому, что следил за школьным расписанием, а потому что на доске объявлений у входа появился огромный плакат с обратным отсчётом, нарисованный, судя по качеству, теми же людьми, которые делали оформление для кабинета биологии. То есть с явным энтузиазмом и сомнительным художественным вкусом.

Меня это не касалось. Музыкальный клуб в фестивале не участвовал — нас было слишком мало, а сэнсэй Фудзивара, судя по всему, забыл подать заявку ещё в сентябре. Я не возражал. Перспектива играть перед полным актовым залом вызывала у меня примерно такой же энтузиазм, как перспектива провести ночь в холодном метро.

Хотя метро, как выяснилось недавно, бывает по-своему запоминающимся.

Я выбросил эту мысль из головы и открыл учебник истории.

Неприятности начались на третий день подготовки.

Я шёл в клуб после уроков — обычный маршрут, третий этаж, дальний коридор, мимо кладовки — когда услышал характерный грохот чего-то тяжёлого и сразу после него приглушённое, но вполне отчётливое:

— Да чтоб тебя...

Я остановился у кладовки. Дверь была распахнута настежь, и из неё прямо в коридор вываливался угол большого фанерного стенда. Из-за стенда торчали две руки с заострёнными чёрными ногтями, безуспешно пытавшиеся развернуть конструкцию так, чтобы она прошла в дверной проём.

— Нужна помощь? — спросил я.

Из-за стенда высунулась голова Шитори. Волосы у неё были собраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, прилипнув к щеке. Она смотрела на меня с видом человека, которого только что застали в неловкой ситуации и который изо всех сил делает вид, что ничего особенного не происходит.

[[image:/storage/reader-images/02e3d0e78e752b5adb5222766ffbf80f4c48bbd0.png]]

— Не нужна, — сказала она.

Стенд тут же угрожающе накренился. Я молча шагнул вперёд, поймал его за угол и удержал.

Шитори секунду смотрела на мою руку, потом на меня.

— ...Ладно, — выдохнула она. — Нужна.

Вместе мы кое-как вытащили стенд в коридор. Он оказался тяжелее, чем выглядел — фанера была старая и украшена звездами, с металлическими уголками по краям. Я поставил его вертикально и придержал, пока Шитори не нашла опору у стены.

— Куда его нести? — спросил я.

— В актовый зал. На первый этаж. — Она стряхнула пыль с рукава формы. — Нам нужно три таких. Там ещё два остались.

— «Нам»?

— Мне. — Она поправилась без паузы, как будто оговорка её не смутила, хотя что-то в уголке её рта дрогнуло. — Остальные задержались у Миямото после урока. Я пришла раньше.

Я посмотрел на стенд, потом на лестницу в конце коридора.

— Одна ты его не снесёшь.

— Справлюсь.

— С первого этажа до третьего — может быть. Обратно с таким весом — нет.

Шитори открыла рот, потом закрыла. Она явно хотела возразить, но логика была против неё, и она это понимала.

— Ты куда-то спешил, — сказала она вместо этого, кивнув на чехол с гитарой у меня за плечом.

— В клуб. — Я поставил чехол к стене. — Подождёт.

Она смотрела на меня несколько секунд — тем же ровным, изучающим взглядом, что и тогда в коридоре, когда спросила про музыку. Как будто пыталась понять, чего мне от неё надо.

— Ты странный, Касэмо, — сказала она наконец.

— Знаю, — ответил я. — Берёшься за верхний угол или за нижний?

Мы перетащили все три стенда примерно за семнадцать минут.

Это было не очень весело и довольно тяжело, особенно на лестнице, где конструкции приходилось разворачивать под углом. Шитори оказалась неожиданно упрямой в вопросах «куда именно поставить» — у неё явно было чёткое представление о том, как всё должно выглядеть, и это представление требовало переставить средний стенд трижды.

— Левее, — скомандовала она, прищурившись.

— Он стоит у отметки на полу, которую ты сама сделала.

— Я передвинула отметку.

Я посмотрел на пол. Действительно — рядом с мелком лежал ластик.

— Зачем ты вообще делала отметки, если собиралась их стирать?

— Затем, что сначала я думала одно, а потом подумала другое, — сказала она с таким терпеливым видом, как будто объясняла очевидную вещь. — Ещё левее.

Я передвинул стенд ещё левее.

— Стоп. — Она отошла на несколько шагов, склонила голову набок. — Нет, верни назад.

— Шитори.

— Что?

— Он стоит нормально.

Она снова прищурилась, на этот раз в мою сторону. Потом перевела взгляд на стенд. Потом — нехотя — обратно на меня.

— ...Ладно, — сказала она. — Нормально.

Я выпрямился и потёр спину. В актовом зале было тихо — остальные так и не пришли, и мы расставляли эти конструкции вдвоём, в пустом зале с выключенным светом на сцене и одной работающей лампой над нами.

— Они точно придут? — спросил я. — Твои люди.

— Придут, — сказала Шитори, изучая что-то на своём телефоне. — Миямото умеет затягивать. Но придут.

— Тогда я пойду.

— Подожди. — Она убрала телефон в карман и посмотрела на меня немного исподлобья. — Ты голодный?

Я не сразу понял вопрос.

— Что?

— Голодный, спрашиваю. — Она потянулась к своей сумке, стоявшей у стены, и достала оттуда два батончика в обёртке. Протянула мне один. — Это просто шоколад. Не считай это за что-то.

Последние слова она явно позаимствовала у меня — интонация была узнаваемая. Слишком узнаваемая. Я посмотрел на батончик, потом на неё.

В уголке её рта дрогнула едва заметная улыбка. Не отточенная — маленькая и немного кривая.

— Не считаю, — сказал я и взял батончик.

Мы сели на край сцены — не рядом, с промежутком в метр — и несколько минут просто молчали. Снаружи доносился приглушённый шум школьных коридоров, но здесь, в полупустом зале, было тихо и немного гулко.

— Ты не спросил, кого я ждала у комбини, — сказала вдруг Шитори. Негромко, не поворачивая головы.

Я жевал батончик.

— Не спросил, — подтвердил я.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Не моё дело.

Она помолчала. Покрутила в пальцах свою обёртку.

— Никого я там не ждала, — сказала она. — Ты, наверное, и так понял.

— Понял.

— И не спросил всё равно.

Тишина снова растянулась между нами. Не неловкая — просто тишина. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

— Ты умеешь не лезть в чужие дела, — произнесла она наконец. Медленно, как будто формулировала мысль вслух, а не говорила мне. — Это... не очень распространённое умение.

— Мне самому не нравится, когда лезут, — сказал я.

Шитори повернула голову и посмотрела на меня — внимательно, чуть дольше обычного.

— И что — совсем никогда не хочется спросить?

Я помедлил секунду. Честный ответ требовал больше, чем я привык говорить вслух.

— Хочется, — сказал я. — Но это не значит, что нужно.

Она смотрела на меня ещё мгновение. Потом отвернулась обратно к пустым рядам зрительных кресел.

— Странный ты, — повторила она тихо. Но на этот раз в голосе не было прежней колкости. Просто — констатация.

Следующие два дня я добросовестно не думал ни о ней, ни о её словах.

Почти.

В клубе я играл больше обычного — приходил сразу после уроков и уходил с последним звонком, когда охранник начинал обходить этажи. Музыка помогала. Не заглушала мысли — скорее давала им форму, в которой они переставали быть такими острыми.

На третий день она снова появилась в дверях клуба.

На этот раз — не случайно. Она стояла и смотрела на меня прямо, без притворства, что шла куда-то по делам. В руках у неё была маленькая бумажка.

Я снял руку с грифа.

— Что? — спросил я.

— Можешь сыграть что-нибудь на фестивале? — спросила она. — Завтра, на общем концерте. Один из номеров выпал, нужно чем-то закрыть дыру в программе. Минут на пять-семь.

Я смотрел на неё.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу.

Шитори вошла в комнату — без приглашения, совершенно спокойно — и поставила бумажку на пульт рядом с комбиком. Это была программа концерта с карандашной пометкой «?????» между третьим и четвёртым номерами.

— Там три минуты пустоты в программе, — сказала она. — Ведущая будет импровизировать, а она плохо импровизирует, поверь мне. В прошлом году она рассказывала анекдот про улитку в баре четыре минуты.

— Это не моя проблема.

— Пять минут, Касэмо. Никто не заставляет тебя петь или выступать как на концерте. Просто сыграй что-нибудь. — Она смотрела на меня ровно. — То, что медленное. Этого будет достаточно.

То, что медленное.

Она запомнила.

Я посмотрел на бумажку с вопросительными знаками. Потом на гитару. Потом за окно, где иногда проглядывалось солнце сквозь затянутое небо.

— Пять минут, — сказал я.

— Пять-семь, — поправила Шитори. — Лучше семь.

— Пять.

Она посмотрела на меня секунду, потом взяла бумажку обратно.

— Хорошо. Пять так пять. — Пауза. — Спасибо.

Я ничего не ответил. Она уже разворачивалась к двери.

— Шитори.

Она остановилась.

— Зачем ты вообще пришла ко мне? — спросил я. — В школе полно людей, которые играют.

Она не ответила сразу. Стояла спиной ко мне, и я видел только линию её плеч и белые волосы, выбившиеся из причёски.

— Потому что я слышала, как ты играешь, — сказала она. — И потому что ты не будешь выпендриваться.

Она вышла. Дверь закрылась.

Я несколько секунд смотрел на закрытую дверь. Потом поднял гитару и снова взял аккорд — тот самый, с которого начиналось «то, что медленное».

Пять минут. Ничего страшного.

Я говорил себе это несколько раз подряд, пока в голове не перестало отзываться эхо.

Я стоял за кулисами и ненавидел себя за то, что согласился.

Актовый зал гудел — несколько сотен человек, сдвинутые ряды стульев, запах чужих духов и чего-то горелого из школьной столовой. Я держал гитару обеими руками. Пальцы у меня были холодные. Это был плохой признак.

Из-за кулис я видел только краешек сцены и часть первого ряда. Четвёртый номер программы заканчивался это были ребята из десятого класса, которым, судя по аплодисментам, было хорошо. Потом будет объявление. Потом — я.

Пять минут.

Я повторил это себе в третий или четвёртый раз. Не помогло.

— Ты бледный, — сказал кто-то рядом.

Я повернулся. Шитори стояла у стены в двух шагах от меня — в форме, волосы собраны, с планшетом для записей в руке. На планшете была программа концерта. Между третьим и четвёртым пунктами по-прежнему чернела карандашная пометка, но теперь вопросительные знаки были перечёркнуты и сверху написано «Касэмо / гитара».

— Я нормально выгляжу, — сказал я.

— Ты бледный, — повторила она без интонации. — Это факт, а не оценочное суждение.

Я ничего не ответил.

Шитори несколько секунд смотрела на мои руки, потом — на лицо.

— Ты не играл перед людьми раньше?

— Нет.

Она кивнула — не с сочувствием, просто зафиксировала информацию.

— Ясно, — сказала она. — Тогда вот что: в первом ряду сидит сэнсэй Огива и спит. Уже со второго номера. Выбери его и играй для него. Он всё равно ничего не услышит.

Я посмотрел на неё.

— Это должно было мне помочь?

— По идее — да. — Уголок её рта дрогнул. — Не помогло?

— Нет.

— Тогда просто не думай о зале, — сказала она чуть тише. — Ты же в клубе один играешь и не думаешь ни о чём лишнем. Вот тут так же.

Это было логично. Это также было абсолютно невозможно применить на сцене, когда тебя отделяла от нескольких сотен чужих глаз одна неплотно задёрнутая кулиса.

Я не сказал этого вслух.

— Почему ты здесь? — спросил я вместо этого. — Ты же координатор. Тебе не надо стоять за кулисами.

Шитори опустила взгляд на планшет. Что-то в её лице стало на секунду другим, совсем чуть-чуть, а потом вернулось обратно.

— Надо убедиться, что номер состоится, — сказала она. — Иначе ведущая снова будет выступать со своими дурацкими шутками.

Из зала донёсся голос ведущей — Хамады из двенадцатого «Б», бодрый и чуть слишком громкий для микрофона. Она объявляла следующий номер. Я услышал своё имя.

Что-то в области груди сжалось и не разжалось.

— Иди, — сказала Шитори.

Я пошёл.

Сцена была больше, чем казалась из-за кулис.

Свет — направленный, белый, слепящий — сразу ударил в лицо. Зал существовал где-то за этим светом, тёмный и непроглядный. Я не видел ни первого ряда, ни спящего Огивы, ни вообще ничего, кроме размытых силуэтов и одной работающей лампы над головой.

Стул. Микрофонная стойка, выставленная слишком высоко — я быстро подошел и опустил её. Ждущая тишина, в которой было слышно, как кто-то в дальнем ряду кашлянул.

Я сел. Положил гитару на колено.

Молчание длилось секунды три. Мне они показались значительно дольше.

Я взял первый аккорд.

Пальцы нашли его сами — не потому что я думал о нотах, а просто потому что они помнили. Три года памяти в мозолях и в мышцах, в том, как ложится большой палец и как чуть сгибается запястье на переходе. Это я умел. Это было моё.

Мелодия пошла — та самая, без названия, та, которая появлялась сама по себе в пустой комнате клуба и исчезала. Медленная, с чуть пропущенным ударом.

Зал не исчез. Я по-прежнему чувствовал его — как давление, как чужое дыхание, как что-то большое и живое, которое смотрело на меня. Но мелодия была громче. Или, точнее — она была ближе.

Я играл.

Где-то на второй минуте перестал считать секунды.

На третьей — почти забыл, что нахожусь не в клубе.

Это была странная вещь. Я не ожидал, что музыка окажется сильнее, чем страх перед залом. Но она была. Просто тихо делала своё дело, как делала его всегда в той маленькой комнате с плохой акустикой.

Я дошёл до места, где мелодия обычно менялась — становилась чуть острее, с добавленным диссонансом, который я никогда специально не планировал, он просто случался. Она случилась и сейчас.

И вот тогда — именно в этот момент — я почему-то поднял голову.

Зал был тёмным. Свет по-прежнему слепил. Но я всё-таки разглядел её.

Шитори стояла в самом краю кулисы — не за ней, а у неё, почти на сцене — и смотрела на меня.

Не с планшетом. Планшет был опущен.

Она смотрела так, как смотрят на что-то, чего не ожидают увидеть. Без того аккуратного, отточенного выражения, которое она носила на лице весь день.

Её аквамариновые глаза в полутени кулисы казались темнее обычного.

Я отвёл взгляд.

Доиграл до конца.

Последний аккорд повис в тишине — секунду, может две. Потом зал ожил. Аплодисменты были неожиданно громкими — не вежливые, а настоящие, с несколькими резкими хлопками в первых рядах и чьим-то одобрительным криком с заднего ряда.

Я встал. Коротко кивнул. Ушёл со сцены.

За кулисами Шитори уже стояла на своём месте у стены — с планшетом, с прямой спиной, с тем же безупречным видом координатора, который следит за программой.

Только планшет она держала чуть крепче обычного. Я заметил это по костяшкам пальцев.

— Нормально, — сказала она, когда я прошёл мимо.

Я остановился.

— Что?

— Ты сыграл нормально, — повторила она. Не «хорошо». Не «прекрасно». — Нормально.

Это прозвучало как что-то, что она взяла обратно за секунду до того, как оно должно было прозвучать иначе.

Я смотрел на неё. Она смотрела в программу.

— Ладно, — сказал я.

И пошёл обратно за инструментом.

Фестиваль закончился в половину седьмого. Я ушёл одним из первых — забрал гитару, накинул куртку, вышел через боковой выход, пока в коридорах ещё было людно. Снаружи начинал идти мелкий дождь, но небо уже потемнело раньше времени — плотные тучи съели остатки солнечного света.

Я шёл домой, не думая ни о чём.

Почти дойдя до поворота на свою улицу, я остановился у комбини и вспомнил, что с утра ничего нормально не ел. Зашёл, взял два онигири и маленькую банку чая. Кассир что-то сказал про погоду. Я вежливо кивнул и вышел.

Дождь стал чуть сильнее.

Я положил онигири в карман куртки, поднял голову — и вот тогда увидел её.

На лавочке под деревом у края тротуара, там где фонарь почти не светил, сидел знакомый силуэт. Белые волосы потемневшие от влаги. Опущенные плечи и руки сжатые на коленях.

Шитори.

Она плакала. Не тихо, а по-настоящему, так, что плечи вздрагивали. И она даже не пыталась это скрыть. Просто сидела под дождём одна, в темноте, и плакала.

Я стоял и смотрел на неё секунды три.

Потом пошёл к ней.

Она услышала мои шаги.

Резко вскинула голову — и на секунду вся её защита рухнула. Я увидел всё сразу: красные, опухшие от слёз глаза, мокрые дорожки на щеках, волосы, прилипшие ко лбу. Школьная форма промокла насквозь и тяжело облепила тело. Она выглядела такой маленькой и беззащитной под этим тусклым фонарём, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то — наверное, очередную ложь про «всё хорошо».

[[image:/storage/reader-images/ccc920d8f5e49ee2d67de941c21cbe4753e24798.png]]

— Не надо, — тихо сказал я, прежде чем она успела выговорить хоть слово.

Она закрыла рот.

Я подошёл и сел рядом на мокрую лавку. Не слишком близко, но и не оставил её одну. Просто сел и уставился на блестящий от дождя тротуар перед нами. Дождь уже почти закончился, но с листьев всё ещё тяжело падали капли, разбиваясь о лужи.

Молчали долго. Очень долго.

Только шуршание дождя по листьям и далёкий шум машин где-то на главной дороге.

— Уйди, — наконец прошептала она. Без злости. Просто устало, почти безжизненно. — Пожалуйста, Касэмо.

— Нет.

— Касэмо…

— Нет.

Она не стала спорить. Только ещё сильнее сжала руки на коленях. Костяшки пальцев побелели. Я краем глаза видел, как она пытается удержать себя в руках — и не может.

А потом она снова заплакала.

Не громко. Не с рыданиями. Просто слёзы потекли сами, беззвучно. Плечи начали мелко вздрагивать, будто внутри у неё что-то надломилось окончательно. Как будто она годами держала это в себе и наконец перестала.

Я достал из кармана онигири, который купил ещё днём, и молча положил между нами на лавку. Простой рис с тунцом. Ничего особенного.

Она посмотрела на него. Долго. И вдруг её лицо исказилось — не от новой боли, а от чего-то совсем другого. Как будто что-то внутри неё наконец отпустило. Она зажала рот рукой, зажмурилась так сильно, что по вискам побежали новые слезинки.

— Прекрати… — выдохнула она дрожащим голосом. — Прекрати быть таким… таким добрым ко мне. Я этого не выдержу, Касэмо.

Я ничего не ответил. Просто сидел рядом.

Она дрожащей рукой взяла онигири. Не стала есть — просто держала его, как будто это было единственное тёплое и настоящее, что осталось в этом холодном мире.

— Она ушла в сентябре… — вдруг заговорила Шитори. Голос был страшный — слишком ровный, слишком мёртвый. — Мама. Просто оставила на столе ключи и записку. Там было только одно слово. «Прости».

Я молчал, давая ей время.

— Я читала эту записку каждый день. Каждое утро. Раз по двадцать, наверное. Думала, что пропустила что-то важное. Хотя бы «я вернусь». Хотя бы «я тебя люблю». Хотя бы объяснение… — Её голос надломился. — Но там ничего не было. Просто «прости». И всё.

Капли с дерева продолжали падать в лужу. Фонарь над нами слегка мигнул.

— Ты кому-нибудь говорила? — спросил я тихо.

— Нет. Никому.

— Почему?

— Потому что пока я молчу… это как будто ещё не совсем правда. Она просто уехала. Просто задерживается где-то. А если я расскажу — всё станет окончательным. И тогда я останусь совсем одна.

Она всхлипнула и уткнулась лицом в колени.

— Шитори.

— Не надо… пожалуйста.

— Это уже настоящее.

Она резко подняла голову. В её глазах на секунду вспыхнула злость — яркая, почти отчаянная. Но быстро погасла, оставив только усталость. Такую глубокую и тяжёлую, что смотреть на неё было больно.

— Знаю, — прошептала она. — Я всё знаю. Просто… мне страшно. Очень страшно оставаться одной.

Я смотрел на фонарь, дрожащий в луже.

— Когда мне было десять, — начал я, — отец вечером сказал, что выйдет ненадолго, буквально на пару минут.

Шитори затихла, даже дышать стала тише.

— Он не вернулся. Ни в тот вечер. Ни на следующий. Ни через неделю. Ни через месяц.

Я сделал паузу. Горло сдавило.

— Я три дня сидел у окна. Почти не ел. Ждал. Думал — вот сейчас он появится за поворотом. Просто задержался. Просто что-то случилось… — Я горько усмехнулся.

Шитори медленно подняла голову и посмотрела на меня. По её щеке медленно катилась одинокая слезинка. Она даже не пыталась её вытереть.

— Я потом очень долго думал, что это из-за меня, — продолжил я. — Что если бы я был лучше, послушнее, умнее… он бы не ушёл. Два года жил с этой мыслью.

— А потом? — еле слышно спросила она.

— Потом понял. Некоторые люди просто уходят. Не потому что ты плохой. Не потому что ты их не достоин. Они просто… уходят. И с этим ничего нельзя сделать. Это самое страшное.

Она молчала долго. А потом очень тихо сказала:

— Мне так одиноко, Касэмо… Каждый день. Даже когда вокруг весь класс смеётся и шутит. Особенно тогда.

— Мне тоже, — ответил я честно. — Особенно тогда.

Она посмотрела на меня. Долго. Очень долго. Её глаза, сейчас тёмные и мокрые, отражали свет фонаря.

Потом встала, сделала шаг и наклонилась. Её губы мягко коснулись моей щеки — близко к уголку рта. Тепло, дрожа, на одно короткое мгновение.

— Спасибо тебе, — прошептала она мне в ухо. Голос дрожал. — За то, что не ушёл. Я уже перестала верить, что кто-то может остаться…

И пошла прочь.

Я не обернулся. Только слушал, как её шаги затихают в темноте.

Сидел один.

Щека горела.

Я медленно дотронулся до этого места.

Где-то там, в ночном городе, шла девушка в мокрой школьной форме домой, в пустую квартиру, где два месяца назад на столе лежала короткая записка.

[[image:/storage/reader-images/2c30a9f9373c5900a3e9aa19c77f1590e341d1c0.png]]

Просто «прости».

Я закрыл глаза.

И впервые за очень долгое время мне было всё равно, если кто-то увидит моё настоящее лицо прямо сейчас.

Будильник прозвенел в семь пятнадцать, как всегда не вовремя. Я лежал и пялился в потолок минуты три, прежде чем заставил себя встать.

На кухне — тарелка под плёнкой и записка от Масанэ без привычного солнышка: «Вернусь поздно, не жди». Я съел свою порцию молча, глядя, как за окном ничего не происходит.

До школы я дошёл ровно к первому звонку — по пути пришлось заскочить в комбини за питьевым йогуртом, потому что дома он почему-то закончился ещё позавчера.

— Опаздываешь, Касэмо, — сказал Ямада, когда я сел на своё место за секунду до прихода учителя. Ямада сидел передо мной весь год и считал своим долгом комментировать каждое моё появление.

— Не опоздал же.

— Морально опоздал. У тебя лицо как у человека, который проспал все будильники.

— Я и проспал их.

— Логично.

Шитори вошла без четверти восемь — форма выглажена, волосы уложены, сумка на плече, будто из рекламы школьной формы. Помахала кому-то у окна, засмеялась чьей-то шутке, села в окружении привычной толпы. Кто-то из её компании громко удивлялся, что она вчера не отвечала на сообщения — «связь пропала, телефон разрядился», — она легко отшутилась.

Я слушал ее, делая вид, что читаю учебник.

На меня она не посмотрела ни разу.

Урок начался, сэнсэй Огива забубнил про Акутагаву. Я честно пытался слушать первые пять минут, потом сдался и стал разглядывать доску без особого смысла.

— Эй, — прошептал Ямада, наклонившись через ряд, — ты домашку по математике делал?

— Нет.

— Дашь списать на перемене?

— Я же сказал, не делал.

— Блин. — Ямада с досадой откинулся назад. — Ладно, спишу у Танаки, у него всегда всё готово заранее, как будто он ботаник.

На перемене класс загудел привычным шумом — кто-то доедал вчерашние бэнто, кто-то гонял бумажный самолётик между рядами, две девчонки у окна спорили о том, чей парень лучше поёт в караоке. Шитори сидела в центре своей компании, что-то показывала на телефоне, смеялась.

Я один раз посмотрел в её сторону — не удержался. Она разговаривала с подругой, но пальцы, лежащие на краю парты, были сжаты чуть крепче, чем требовалось для непринуждённой болтовни.

Она держалась. Изо всех сил держалась.

— Касэмо, ты чего в стену смотришь? — сказал Ямада. — Влюбился, что ли?

— В стену? Да, безумно.

— Смешной ты, — сказал он без энтузиазма и полез доедать булочку.

После второго урока физкультура — бег вокруг школьного двора, потому что дождь наконец прекратился и физрук решил «наверстать упущенное». Я бежал в среднем темпе, стараясь не думать ни о чём, кроме дыхания.

— Касэмо! — окликнул меня кто-то сзади, и я узнал голос Миямото, того самого, из комитета фестиваля. — Слушай, а меня тут спросили, ты правда сам сочиняешь? То, что играл на сцене в субботу.

— С чего вдруг спросили?

— Да народ обсуждает до сих пор. Ты просто сидел три года, а потом за один раз всех удивил.

— Это был всего один раз, — сказал я. — Больше не повторится.

Миямото засмеялся и больше ничего мне не сказал.

Обед я, как обычно, провёл на крыше — там было тихо. Съел онигири, посмотрел вниз на школьный двор, где младшеклассники играли в вышибалы с явным нарушением всех правил безопасности.

Телефон завибрировал. Сообщение от мамы: «Ужин в холодильнике, если что. Целую».

Я отправил в ответ один смайлик и убрал телефон обратно в карман.

После уроков я пошёл в клуб. Достал гитару, сел на продавленный стул, взял первый аккорд — и понял, что играть не хочется. Пальцы двигались правильно, звук выходил чистый, но всё это было каким-то механическим, будто музыка сегодня решила остаться за дверью вместе со всем остальным.

Я отложил гитару и просто сидел, глядя в окно, где ветер гонял по асфальту мокрый лист.

Дверь открылась без стука минут через двадцать.

Это была Шитори. Она стояла в проёме и явно не решалась, входить или нет.

Мы молчали секунды три.

— Привет, — сказал я наконец.

— Привет, — ответила она. Голос был тише обычного.

Она не заходила, держалась за край двери.

— Ты будешь весь день так стоять в дверях? — спросил я.

Наконец она решилась:

— Можно войти или нет?

— Заходи, какой смысл там стоять.

Она вошла, аккуратно закрыла дверь и остановилась посреди комнаты, разглядывая обшарпанные стены так внимательно, будто искала там что-то конкретное. Пройдя ещё немного вперёд, она села на свободный стул у стены.

— Ладно, — сказала она наконец, — насчёт вчерашнего.

— Мгм.

— Не смотри на меня так, будто ты психолог, а я твоя клиентка.

— Я вообще на тебя не смотрю, — я отвернулся к окну.

— Ещё хуже. Это подозрительнее.

Я невольно цыкнул.

— Так что там насчёт вчерашнего?

Шитори повертела в руках ремешок сумки.

— Я не хочу, чтобы ты решил, что это было… ну, знаешь. Что-то такое. То есть это было что-то, но не то самое что-то, которое ты, наверное, думаешь, что это было.

— Очень хорошее объяснение.

— Заткнись, я пытаюсь сосредоточиться.

— Пытайся молча, у тебя это лучше получается.

Она бросила в меня фирменным раздражённым взглядом — но без обычной остроты, будто силы на это уже кончились где-то по дороге в школу.

— В общем, — сказала она, — забудь про поцелуй.

— Забыл.

— Серьёзно?

— Нет.

Она издала звук, средний между вздохом и стоном, и уткнулась лицом в ладони.

— Ты невыносим.

— Мне уже говорили. Обычно ты.

— Потому что это правда! — Она подняла голову, щёки чуть порозовели. — Знаешь что, вообще забей, я зря пришла.

Сделала вид, что встаёт, но не встала — просто передвинулась на краешек стула.

— Ты правда пришла сюда, чтобы сказать мне забыть про вчера? — спросил я. — Три этажа ради этого?

— Может, я просто проходила мимо.

— Мимо музыкального клуба, о котором знают три человека в школе, включая меня.

— Четыре, — поправила она. — Теперь я тоже знаю.

— Вот именно поэтому ты не проходила мимо.

Она замолчала, глядя на колени.

— Мне было паршиво весь день, — сказала она наконец, тише обычного. — Улыбаться, шутить с одноклассниками, — она мотнула головой куда-то в сторону окна, — и всё время думать, что я тебе вчера наговорила. Как это выглядело со стороны.

— Понял, — сказал я. — Теперь я снова в статусе случайного одноклассника.

— Я этого не говорила!

— А что говорила?

Она открыла рот, снова закрыла. Дёрнула плечом.

— Не знаю. Я запуталась, ладно? Обычно у меня всё под контролем. Знаю, что сказать, кому улыбнуться. А с тобой вообще без понятия, как разговаривать.

— У меня то же самое последние пару недель, — сказал я.

Она подняла взгляд — впервые за разговор прямо, а не куда-то в сторону.

— Серьёзно?

— Нет, я просто вежливо соврал.

— Касэмо.

— Серьёзно, — сказал я. — Я тоже не знаю, что происходит. Обычно я ни с кем дольше пяти минут не разговариваю. А с тобой мы уже который день как-то умудряемся.

Она чуть улыбнулась — коротко.

— Это потому что я упрямая и не даю тебе покоя.

Она поставила сумку на пол.

— Можно спросить кое-что? — сказала она.

— Спрашивай.

— То, что ты рассказал вчера. Про отца. Кому-нибудь ещё рассказывал?

Я провёл пальцем по струне, не задевая её.

— Нет. Даже маме толком. Она знает, что было, но мы это не обсуждаем.

— Почему тогда мне?

— Потому что ты сидела там под дождём и выглядела так, будто вот-вот развалишься. Молчать в такой момент было бы как-то по-скотски.

— Романтично, — сказала она сухо.

— Я не пытался быть романтичным. Хотел, чтобы ты не чувствовала себя единственным человеком на земле, у которого всё плохо.

Она долго молчала, потом тихо сказала:

— Сработало, вообще-то.

Я не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул.

— Слушай, — сказала она вдруг, с некоторой заминкой, — сыграешь ещё раз то, что играл на сцене? Раз уж я всё равно тут.

— Ладно, неохотно ответил я.

Поднял гитару, поставил пальцы на первый лад и заиграл ту самую мелодию, без названия, медленную.

Шитори закрыла глаза и слушала, откинувшись на спинку стула — впервые за весь день ничего не изображая.

Тишина между нотами больше не казалась пустой.

К концу недели у нас появилась странная привычка.

Не то чтобы мы договаривались об этом вслух — просто как-то само вышло, что после клуба Шитори не убегала сразу, а слонялась по коридору, пока я собирал гитару, а потом мы вместе выходили из здания через боковой выход, где было меньше народу.

В четверг она пришла с опозданием минут на десять и с порога сказала, что комитет фестиваля наконец официально расформировали, и теперь у неё «много свободного времени, которое девать некуда».

— Ну так найди хобби, — сказал я, не отрываясь от гитары.

— Я же говорила, у меня есть хобби. Раздражать тебя.

— Это не хобби, это призвание.

— О, спасибо, приятно, что оценил.

Она села на свой стул, как будто она уже была владельцем этого стула, и минут пять просто листала телефон, пока я доигрывал что-то без особого смысла. Потом убрала телефон и уставилась на меня с тем самым изучающим взглядом.

— А можно мне попробовать?

— Что попробовать?

— Гитару. Хоть раз в жизни подержать её.

Я протянул ей инструмент. Она взяла его неуклюже, будто это было хрупкое животное, а не деревяшка со струнами.

— И что теперь?

— Зажми любую струну и дёрни.

Она зажала, дёрнула. Звук вышел глухой и кривой.

— Ужасно, — сказала она с гордостью, будто это была её маленькая победа.

— Технически верно.

— Ты тоже так начинал?

— Хуже. У меня первую неделю пальцы кровоточили.

— Романтично.

— Не очень, было больно.

Она вернула гитару, аккуратно, будто извиняясь за то, что мучила её несколько секунд.

В пятницу она снова ждала меня у двери клуба, сидя на подоконнике и болтая ногой.

— Долго ты, — сказала она, спрыгивая.

— Три года практики никуда не денешь за пять минут.

— Три года практики, а играешь как будто вчера начал.

— Спасибо, очень мотивирует.

— Пожалуйста, я стараюсь.

Мы вышли на улицу. Небо расчистилось наконец, и после недели пасмурной погоды, солнце казалось каким-то ненастоящим, будто его специально включили для вида.

— Тебе куда? — спросила она.

— Через парк и направо.

— О, нам почти по пути тогда. Мне через парк и налево.

— Это не по пути, это в разные стороны.

— Технически по пути до парка.

— Технически весь город по пути до чего угодно.

Она фыркнула и пошла рядом, не дожидаясь моего согласия.

Мы шли молча какое-то время — не неловко, просто шли, и это было нормально. Листья под ногами ещё не высохли после дождя, хлюпали при каждом шаге. Где-то впереди орала стая ворон, не поделивших мусорку у магазина.

— Слушай, — сказала она вдруг, — а ты серьёзно каждый день после школы сидишь в этой каморке один?

— Не каждый. Иногда по выходным ещё прихожу.

— Это грустно, Касэмо.

— Это называется хобби.

— Хобби, которым занимаются в одиночестве в комнате без окон.

— С окном вообще-то. Одним.

— Не считается.

— У тебя какие-то странные критерии.

— У меня отличные критерии. Просто ты им не соответствуешь.

Мы прошли мимо киоска с мороженым, который уже собирался закрываться — хозяин снимал вывеску, недовольно бурча себе под нос про раннюю осень и низкий спрос.

— Хочешь мороженое? — спросила Шитори внезапно.

— Он закрывается.

— Значит, поторопимся и успеем.

Она уже направлялась к киоску. Я пошёл следом, не особо понимая, как оказался втянут в эту авантюру. Она взяла себе что-то с мятой, мне всучила стаканчик с шоколадным, даже не спросив вкус.

— Я не говорил, что хочу шоколадное.

— А я не спрашивала. Держи и радуйся.

— Ты вообще спрашиваешь людей о чём-нибудь?

— Редко. Обычно решаю за них, так эффективнее.

Мы дошли до входа в парк — небольшой, с одной дорожкой и парой скамеек, которые обычно занимали пенсионеры с их собаками. Сегодня было пусто, только ветер шевелил ветки над головой.

— А у тебя какое хобби? — спросил я, потому что тишина снова начала растягиваться, а мне почему-то не хотелось, чтобы она растягивалась.

— У меня нет хобби.

— Вообще никакого?

— Ну, если не считать хобби «делать вид, что у меня всё отлично» — то нет.

Сказано было легко, почти со смехом, но я всё равно скосил на неё взгляд. Она смотрела прямо перед собой, руки в карманах, мороженое таяло быстрее, чем она успевала его есть.

— Это неплохо получается, кстати, — добавила она. — Могла бы преподавать курсы.

— Я бы записался на такие курсы.

— Врёшь. Ты и так это всё видишь насквозь.

— Не всё.

— Достаточно.

— Значит, ты единственный, кто меня раскусил.

— Приятно быть особенной.

Мы прошли ещё немного. Дорожка разделялась на развилке — направо к моему дому, налево, судя по всему, к её.

— Ну, — сказала она, останавливаясь. — Тут я налево.

— Ага.

Она не уходила. Стояла, носком ботинка ковыряя мокрый гравий, а свободной рукой доедала остатки мороженого.

— С кем ты живёшь? — спросил я. Спросил прежде, чем успел решить, стоит ли.

Она подняла на меня взгляд — не испуганный, просто удивлённый, что я всё-таки спросил.

— С отцом, — сказала она после паузы. — Он много работает. Приходит поздно, иногда вообще не приходит, спит в офисе.

— А до этого?

— До этого была мама. Теперь просто квартира, где иногда бывает отец.

Она сказала это ровно, без слёз, без надрыва — как факт, который давно перестал ранить в моменте, а просто существовал где-то на фоне.

— Ты спрашивал, — заметила она. — Ты же говорил, что не лезешь.

— Иногда лезу. Редко.

— Приятное исключение.

— Не привыкай.

— Поздно, уже привыкла.

Мы снова замолчали, но теперь тишина была другой — не пустой, а какой-то ожидающей. Где-то за деревьями проехала машина, свет фар мазнул по стволам и исчез.

— Ладно, — сказала она наконец. — Мне пора. Отец сегодня обещал быть дома к семи, хочу проверить, соврал или нет.

— Удачи.

— Спасибо, понадобится.

Она развернулась и пошла налево, но через несколько шагов обернулась.

— Касэмо.

— Что?

— Завтра суббота. Придёшь в клуб?

— Возможно.

— «Возможно» значит да?

— «Возможно» значит возможно.

— Скучный ответ.

— Зато честный.

Она улыбнулась — по-настоящему, без всякой отточенности, и пошла дальше, помахав мне через плечо, не оборачиваясь больше.

Я стоял на развилке ещё несколько секунд, глядя, как её силуэт удаляется между деревьями, доедая стаканчик мороженого.

А потом пошёл направо, к своему дому, думая о том, что суббота внезапно перестала быть просто ещё одним пустым днём.

Суббота началась с того, что я всё-таки пришёл.

Не то чтобы решение было трудным — просто до последнего делал вид перед самим собой, что могу и не пойти. Всё утро я провёл, слоняясь по дому без особого смысла: сходил за хлебом, хотя хлеб дома был, полистал старые ноты, которые всё равно не собирался играть, дважды переставил гитарный чехол у двери туда-сюда. В итоге в половину третьего просто сдался и вышел из дома.

У школьных ворот охранник посмотрел на меня с явным подозрением.

— Клуб же не работает по выходным, — сказал он.

— Я знаю. Мне просто нужно кое-что забрать.

Вранье получилось на удивление гладко. Он пожал плечами и махнул рукой — проходи, мол, только недолго.

Коридоры в субботу выглядели совсем иначе — пустые, гулкие, с выключенным светом на нижних этажах, где обычно толкались все. Мои шаги отдавались эхом, будто в школе, из которой все внезапно исчезли.

Дверь клуба была не заперта. Я толкнул её и увидел Шитори, уже сидевшую на своём стуле, будто это она тут хозяйка, а не я.

— Долго ты, — сказала она.

— Ты пришла раньше меня. В мой клуб. В субботу.

— Технически это школьный клуб, а не твой личный.

— Технически ты залезла без разрешения.

— Дверь была открыта.

— Потому что я забыл её закрыть в пятницу, а не потому что приглашал кого-то.

Она пожала плечами, будто это её нисколько не смущало.

— Как ты вообще сюда попала? Охранник же на входе.

— Я ему сказала, что забыла тетрадь. Он меня и не такой видел, привык уже.

— То есть у тебя тоже отработанная ложь про клуб.

— У меня отработанная ложь про всё, Касэмо. Это базовый навык выживания.

Она сказала это легко, но я всё равно уловил в этом что-то, за что зацепился взгляд, хотя виду не подал.

— Играй давай, — добавила она, кивнув на гитару. — Я весь день это ждала, между прочим.

Я сел, начал настраивать струну, которая вечно немного съезжала за ночь. Она наблюдала за этим с таким вниманием, будто это было что-то интереснее, чем просто механическая возня.

— А почему у гитары шесть струн, а не, скажем, пять или семь?

— Так исторически сложилось.

— Скучный ответ.

— Правдивый.

— Ты вечно так отвечаешь. Правдиво и скучно.

— Значит, я последователен.

Она фыркнула, и в этот момент дверь без стука распахнулась, и в комнату влетели двое.

Я узнал их сразу — Аяно и Мика, из компании Шитори, обе из параллели. Аяно замерла на полушаге, взгляд метнулся от Шитори ко мне, потом обратно.

— ...Ой, — сказала она.

Повисла тишина, которая длилась ровно на секунду дольше, чем должна была.

— Мы просто искали Шитори, — быстро сказала Мика, слишком быстро. — Она не отвечала на сообщения, и мы подумали...

— Я оставила телефон дома, — сказала Шитори ровным голосом, вставая. — Что случилось?

— Ничего не случилось, мы просто... — Аяно снова посмотрела на меня, потом на гитару в моих руках, будто складывала пазл. — А ты тут какими судьбами, Касэмо?

— Клуб мой. Формально.

— А, точно, ты же тот самый... — Она не договорила, но взгляд у неё стал странным, оценивающим.

— Тот самый, который играл на фестивале, — подсказала Мика, толкнув её локтем. — Ты чего, забыла? Все же обсуждали.

— Ах да, точно. — Аяно снова взглянула на меня, теперь уже с явным любопытством, а не подозрением. — Круто было, кстати. Серьёзно.

— Спасибо, — сказал я, чувствуя себя немного неловко от того, что вообще участвую в этом разговоре.

Шитори быстро вышла с ними в коридор, что-то говоря приглушённым голосом. Дверь за ней захлопнулась не до конца, и я слышал обрывки — «просто заскочила», «нет, ничего такого», «серьёзно, отстаньте».

Через пару минут она вернулась одна, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Что это было? — спросил я.

— Ничего.

— Ничего, судя по тому, как ты сейчас выглядишь.

Она подошла и села обратно на стул, на этот раз резче обычного.

— Они теперь будут думать всякое, — сказала она, глядя в пол.

— Пусть думают.

— Легко тебе говорить. Ты не в моей компании.

— Ты можешь просто сказать правду.

Она подняла на меня взгляд, и в нём было что-то, похожее на панику, тщательно упакованную под спокойствие.

— Правда — это то, что я две недели прячусь в клубе музыки с парнем, с которым до этого месяца ни разу нормально не разговаривала. Как думаешь, как это прозвучит?

— Прозвучит как правда.

— Нет, это как повод для сплетен на месяц вперёд.

— А тебе не всё равно, что они там придумают?

— Мне не всё равно, — сказала она резче, чем, наверное, хотела. — Потому что если начнутся разговоры, дойдёт до учителей, потом до... — она остановилась, будто чуть не сказала лишнее, и мотнула головой. — Просто не всё равно, ладно?

Я не стал давить. Просто кивнул.

— Извини, — сказала она тише, помолчав. — Я не должна была тебя в это втягивать.

— Ты меня никуда не втягивала. Я сам пришёл.

— Втянула самим фактом своего существования рядом с тобой, тогда.

Она попыталась улыбнуться, но получилось не очень.

Несколько минут мы молчали. Я по инерции перебирал струны, не складывая их ни во что конкретное, просто чтобы руки были заняты. Шитори смотрела в окно, где небо постепенно затягивалось привычной серостью.

В этот момент у неё в кармане завибрировал телефон — не тот, забытый дома, а второй, о котором я даже не знал. Она вытащила его, глянула на экран, и лицо у неё моментально изменилось.

— Что там?

— Ничего.

— Ты второй раз за пять минут говоришь мне «ничего», а лицо у тебя при этом такое, будто там объявление о торнадо.

Она долго молчала, крутя телефон в руках, потом всё-таки повернула экран ко мне.

Сообщение было от контакта, подписанного просто «Отец»:

«Не жди меня сегодня. И завтра тоже. Уезжаю по делам на неделю. Деньги на карту скинул.»

Ни привета. Ни объяснений. Просто короткое сухое сообщение, будто отправленное между делом, по пути куда-то ещё.

Я посмотрел на неё. Она уже убирала телефон обратно в карман, лицо снова становилось нейтральным, отточенным, тем самым, которое я видел в школе каждый день.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Конечно, — сказала она слишком быстро. — Мне не десять лет, я умею сама себя обеспечивать неделю.

— Я не про еду спрашивал.

Она замерла на секунду, потом посмотрела на меня — и что-то в её лице дрогнуло, впервые за весь разговор по-настоящему, без контроля.

— Не начинай, Касэмо, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Не сегодня.

— Ладно.

— Правда ладно?

— Правда. Не буду начинать.

Она выдохнула, будто до этого держала дыхание, и как-то расслабилась на стуле, вся строгость на мгновение ушла из плеч.

— Знаешь, что самое дурацкое? — сказала она вдруг. — Я даже не расстроилась сильно. Просто... устала. Как будто это уже настолько привычно, что даже злиться сил не осталось.

— Это нормально — устать злиться.

— Ты сейчас философствуешь?

— Пытаюсь. Плохо получается?

— Ужасно.

Я не стал больше ничего говорить. Просто взял гитару и заиграл — тихо, без слов, зная, что иногда музыка справляется с тем, с чем не справляются разговоры.

Она сидела, обхватив колени руками, и слушала, глядя в окно, где начинало темнеть раньше обычного. Один раз она чуть слышно хмыкнула на особенно кривом переходе, но ничего не сказала, и я тоже сделал вид, что не заметил.

Когда я закончил, за окном уже было почти темно. Она долго молчала, потом сказала, не поворачивая головы:

— Останешься со мной сегодня? Не... не в смысле — просто. Не хочу домой в пустую квартиру именно сегодня.

Я отложил гитару.

— Останусь.

Её квартира оказалась совсем не такой, как я представлял.

Я ожидал что-то холодное, безликое — судя по тому, как редко там бывал отец, и судя по тому, как она вообще о доме говорила. Но вместо этого мы вошли в аккуратную, чистую прихожую, где обувь стояла ровными рядами, а на полке лежала стопка почты, явно не тронутая уже несколько дней.

— Разувайся, — сказала Шитори, скидывая туфли. — И не удивляйся, если тут пыльно. Я не особо убираюсь, когда некому проверять.

— Выглядит вполне нормально.

— Это потому что ты видишь только прихожую.

Она провела меня на кухню — просторную, с островом посередине, слишком дорогую на вид для обычной квартиры. Холодильник украшали магниты из разных городов — Осака, Киото, какой-то остров, названия которого я не разобрал.

— Мама собирала, — сказала Шитори, заметив мой взгляд. — Отец их не снимает. Не знаю, забыл или специально.

Она сказала это без особой интонации, будто факт из учебника, и открыла холодильник.

— Есть яйца, рис, что-то замороженное непонятного происхождения. Кулинарные таланты не моя сильная сторона.

— Я могу приготовить.

Она обернулась.

— Серьёзно?

— У меня мама вечно на работе. Пришлось научиться хоть чему-то, кроме бутербродов.

— Тогда действуй, шеф. Я буду морально поддерживать с безопасного расстояния.

Она забралась на барный стул у острова и стала наблюдать, как я роюсь в холодильнике, комментируя буквально каждое моё движение.

— Ты режешь лук неправильно.

— Есть правильный способ резать лук?

— Не знаю.

Она фыркнула и подпёрла подбородок рукой, наблюдая дальше.

— А готовить тебя мама учила?

— В основном интернет. Мама показала пару вещей, но потом сказала, что у меня «своеобразный подход» и перестала вмешиваться.

— Своеобразный — это как?

— Спроси у неё, когда встретишь. Я до сих пор не понял, это был комплимент или нет.

Через двадцать минут на столе стояли две тарелки с чем-то средним между омлетом и яичницей — не шедевр кулинарии, но вполне съедобно.

— Ну, — сказала Шитори, ковыряя вилкой. — Не отравлюсь хотя бы?

— Гарантий не даю.

Она попробовала осторожно, потом с удивлением подняла брови.

— Реально нормально.

— «Реально нормально» — это высшая похвала от тебя, я так понимаю.

— От меня — да. Цени момент.

Мы поели практически молча, но это была уже привычная, комфортная тишина. После ужина она отвела меня в гостиную — большую комнату с диваном, телевизором и полками, забитыми книгами, половина из которых, судя по обложкам, принадлежала явно не ей.

— Мамины, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Отец не выбрасывает. Не знаю почему. Может, забыл, что они есть.

Она села на диван, поджав ноги, и включила телевизор — какое-то ток-шоу с приглушённым звуком, скорее для фона, чем для просмотра.

— Спасибо, что остался, — сказала она вдруг, не глядя на меня. — Я знаю, что это странно. Приглашать одноклассника в пустую квартиру, готовить ему еду...

— Я готовил тебе еду.

— Неважно. Ты понял, о чём я.

— Ладно.

Она подтянула колени ближе к груди, обхватив их руками.

— Обычно я просто сижу тут одна, — сказала она тихо. — Смотрю что-нибудь, ем что попало, ложусь спать. Ничего особенного. Но сегодня почему-то было особенно тяжело представить это одной.

— Из-за сообщения от отца?

— Может быть. Или из-за того, что ты знаешь теперь. Про маму. Раньше можно было просто молчать и делать вид, что всё нормально, а теперь ты знаешь, и притворяться уже не получается.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое — не паника, не защита, а какая-то усталая честность, которую она, кажется, впервые не пыталась спрятать.

— Это плохо? — спросил я. — Что я знаю?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Странно. Непривычно. Но не плохо.

Мы посидели ещё немного, слушая приглушённый гул телевизора. В какой-то момент она соскользнула чуть ниже на диване, прислонившись плечом к моему — не специально, скорее по инерции усталости, но не отстранилась, когда заметила это сама.

— Можно я задам странный вопрос? — сказала она.

— Валяй.

— Ты вообще жалеешь, что тогда, на станции метро, подошёл ко мне?

Я подумал секунду.

— Нет.

— Даже сейчас? Со всем этим грузом, который на тебя свалился?

— Особенно сейчас.

Она чуть улыбнулась, устало, но искренне, и ничего больше не сказала. Мы остались сидеть так — рядом, в тишине большой пустой квартиры, где магниты на холодильнике и книги на полках до сих пор напоминали о ком-то, кто ушёл, а телевизор бубнил что-то на фоне.

За окном город медленно погружался в ночь, и впервые за долгое время эта квартира не казалась Шитори такой пустой, как обычно.