Я — редактор, который каждый месяц приезжает за новой рукописью к странному сэнсэю. Писатель никому не показывается, а у себя дома сидит в кабинете без единого окна, в полной темноте, уверяя, что свет причиняет ему боль. Когда я впервые переступил порог этой комнаты, меня накрыл страх без причины: ноги будто налились свинцом, а кожу начало саднить, словно её тёрли наждаком. Сэнсэй просипел что-то про мою шею, спросил, сколько мне лет и боюсь ли я умереть, а потом велел подойти поближе за текстом. Я заставил себя шагнуть в черноту, наткнулся на стол, заваленный книгами, и из-за бумаг послышалось, как кто-то втянул воздух.
Морской лев был одинок.
Не то чтобы у него не было друзей. Друзья были, и даже в маджонг вместе играли. Ну, выигрывал, проигрывал — в общем и целом, без особых изменений. Временами его даже звали выпить.
И подружка была. Они могли заниматься сексом пять раз за два часа. То есть, два с половиной раза в час, что, в среднем для морского льва, было довольно неплохо. Правда, морскому льву прелюдия не нужна была, так что особых хлопот это не составляло.
И голодным он тоже не был. Скумбрию он мог есть сколько душе угодно. И тем не менее, морской лев был одинок. Когда он лежал в море, безучастно глядя в небо, его охватывало бесконечное чувство пустоты от осознания того, что он — морской лев. «Почему же я — морской лев?» — думал он.
Слухи о том, что парень в последнее время ведёт себя странно, быстро распространились среди сородичей морского льва. Мир морских львов и так очень тесен, поэтому слухи разносятся мгновенно.
— Во время маджонга на днях, представляешь, у него была готовая рука с самого начала, а он объявил двойную готовность! — сказал один.
— Да брось, на той неделе он чуть не попал под машину на перекрёстке в Роппонги, — сказал другой.
Старейшина морских львов, побеспокоившись, позвонил ему.
— Может, я лезу не в своё дело, но все тут, как бы это сказать, волнуются.
— Ага, — сказал морской лев.
— Ну, вообще-то, если не хочешь — не говори, но… может, у тебя какие-то проблемы? Вот о чём речь.
— Да.
— И голодным ты вроде не страдаешь?
— Живот полный.
— А мастурбация или что-то в этом роде…
— Девушка у меня есть.
Старейшина морского льва сдался и положил трубку.
«Ничего не понятно, — сказал старейшина всем. — Но он вроде бы о чём-то переживает».
— Дело плохо, — сказали все и притихли.
— Знаете что, давайте устроим праздник морского льва! — предложил кто-то.
— Да, отличная идея, — согласились все.
Когда у животного «морской лев» возникает какая-то проблема, он обязательно устраивает праздник морского льва. Праздник морского льва продолжался три дня и три ночи. Это был поистине грандиозный праздник.
Странная история в кабинете
Горничная была с незнакомым лицом. Наверное, новая. Её кимоно скромного узора слегка благоухало ароматом ладана.
— Сэнсэй ожидает вас в кабинете, — сказала она.
— В кабинете? — невольно переспросил я.
— Сейчас проведу вас.
Впервые сэнсэй приглашал меня в кабинет. Вернее, я даже лица его никогда не видел. Меня всегда принимали в восьмиугольной гостиной у входа, где я получал от немой красавицы рукопись за месяц. Она — дальняя родственница сэнсэя, взятая сюда для работы, вроде секретаря. Сэнсэй же никогда не появляется на людях. В издательском мире это общеизвестно.
Я был немало удивлён, но если сэнсэй зовёт в кабинет, то особых возражений у меня нет. Даже если бы они и были, я не в том положении, чтобы о них говорить. В любом случае, моя единственная задача — раз в месяц забирать рукопись и относить её в редакцию.
Горничная пошла вперёд, бесшумно ступая по длинному коридору. Дом оказался куда просторнее, чем я представлял. Постройка старая, но тем больше следов тщательного ухода проникло в каждый уголок. В саду был небольшой пруд, вокруг густо росли азалии, керрии и саловые деревья. Желтоватая, тусклая луна висела среди листьев дёрена. То был расплывчатый апрельский вечер, словно где-то время вдруг остановилось.
Горничная остановилась почти в самом конце коридора и тихонько постучала в старую дверь со вставленным ромбовидным матовым стеклом. Стук был настолько тихим, что любой принял бы его за обман слуха. Однако ответ последовал.
— Гость прибыл, — тихо произнесла горничная.
— Проводи, — раздался изнутри хриплый голос.
— Проходите, — глазами показала горничная. Я поклонился и открыл дверь.
Внутри комнаты было непривычно темно и душно. Воздух был спёртым, пахло старыми книгами и стариком. Электрический свет не горел. Прямо напротив входа стоял огромный письменный стол, заваленный доверху книгами, а по ту сторону его виднелась маленькая фигурка человека. Всё было окутано странной тьмой, пронизанной мерцающими частицами. Я попытался привыкнуть к этой тьме, но тщетно. Тьма оставалась тьмой.
— Впервые имею честь… Всегда обязан вам…
— Приветствия не нужны, — произнесла фигура. Голосок был тихим, хриплым, но отчётливым.
— Садись там.
Я отыскал «там». Справа стоял старый диван. Диван был удобный, но в темноте казалось, будто кто-то обхватил тебя сзади.
— Глаза у меня плохи, — сказал сэнсэй и разразился приступом кашля. — Света не выношу. От света голова кружится. Поэтому сижу тут целый день. Здесь и окна-то нет. Работаю всю ночь, а под утро сплю в задней комнате. Но тебе, наверное, здесь слишком темно.
— Мне-то ничего, но как ваше здоровье?
— А?
— Здоровьем пусть другие беспокоятся. От света лишь голова болит. В темноте и рукописи пишутся, а умереть, пока не закончу эту, никак нельзя.
— Конечно, — сказал я. — Ваши произведения находят огромный отклик у читателей. Особенно в отношении недавней работы «Торжественная кровь страстоцвета»…
— Брось лесть. Только мешаешь.
— Прошу прощения, — извинился я.
На некоторое время воцарилась глубокая тишина. Снаружи не было ветра, не слышно было даже шелеста листьев. Ряды старых книг, плотно уставленные во встроенные стеллажи, постепенно сжимали моё тело.
— У тебя красивая шея, — сказал сэнсэй.
— А?
— Шея. Белая, гладкая, лоснящаяся.
— Благодарю вас, — сказал я, не понимая, к чему клонит разговор. Из-за рубашки на размер меньше и затянутого галстука шея слегка чесалась.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать пять.
— Один?
— Да. Не женат.
— Смерти боишься?
Я поднял лицо и попытался разглядеть сэнсэя сквозь завал книг. По-прежнему была видна лишь расплывчатая тень.
— Не знаю. Но, наверное, боюсь.
— Не так уж это и страшно, — тихо промолвил сэнсэй. — Привыкнешь — смерть перестаёт быть ужасной. Всё дело в воображении. Способен ли ты ощутить кровь, текущую в твоих жилах, — вот что такое воображение.
— Да.
— Подойди сюда.
— А?
— Рукопись же. Ты ведь за рукописью пришёл?
Меня охватило беспричинное отвращение. Такой же страх, какой я испытывал в детстве перед тёмными щелями в стенных шкафах. Кожа в местах соприкосновения с воздухом заныла, будто её потерли наждачной бумагой. «Бояться нечего, — твердил я себе. — Я всего лишь пришёл за рукописью к старому писателю». И всё же тело не слушалось. Особое внутреннее чувство дрожало, словно стрелка сейсмографа. Тело приказывало выскочить из комнаты и захлопнуть дверь. Но, конечно, этого нельзя было сделать. Нельзя же вернуться в редакцию без рукописи.
— Что такое? — насмешливо произнёс сэнсэй. — Похоже, рукопись за этот месяц тебе не нужна.
— Сейчас подойду, — сказал я и поднялся с дивана. Затем, нащупывая путь, сделал в темноте четыре шага, наткнулся на стол и замер.
Из-за стола послышался звук, будто сэнсэй втянул воздух.
— Хороший мальчик, — сказал сэнсэй. Тон его голоса стал несколько выше и дрожал. — Хороший мальчик. Протяни руку.
Я осторожно протянул правую руку над столом. В темноте даже очертания собственной руки были неясны. Никакой реакции не последовало. Воздух не шелохнулся, лишь тишина, словно пыль, оседала на пол.
В следующее мгновение что-то двинулось рядом со мной. Прохладная плёнка воздуха скользнула по моей щеке. То был леденящий холод, будто выползший со дна старого колодца. Я отпрянул от стола, будто меня что-то отбросило. Но было уже поздно. Липкая, скользкая рука, от которой пахло затхлостью, схватила моё запястье и потащила обратно к столу. Ужасающая сила.
Я почти рефлекторно изо всех сил лягнул в ту сторону, где должно было быть тело противника. Нога моя точно настигла цель, но отдачи не было. Скользкая студенистая масса плотно обволокла мою ногу. Все поры на теле заледенели. Студень медленно пополз вверх по голени к бедру. По ту сторону стола сэнсэй хрипло крякнул.
Я схватил левой рукой пресс-папье со стола и что есть силы обрушил его на источник звука. На этот раз отдача была. Глухой звук удара стеклянного груза по черепу смешался со сдавленным воплем.
Что было дальше — ничего не помню. Очнувшись, я уже бежал по дороге, ведущей через сосновый лес к станции, даже не обувшись. На правом запястье ещё оставалось то отвратительное ощущение. Но, по крайней мере, мне удалось выбраться из того кабинета.
На скамье у станции, бледная, сидела немая красавица. Было около полуночи, и кроме неё пассажиров не было видно. Увидев меня, она, казалось, облегчённо вздохнула. По её щекам блестели следы слёз.
«В том доме в последнее время происходит что-то ужасное, — сказала красавица жестами. — Я больше не могу это выносить. Там что-то вселилось. Увезите меня отсюда куда-нибудь».
— Верно, так будет лучше, — сказал я. — Уберёмся отсюда как можно скорее.
Вдалеке послышался сигнал переезда. Приближался последний поезд. Я стоял на платформе, вглядываясь в темноту в поисках огней поезда. Жёлтый свет, огибающий береговой изгиб, мелькнул у меня в глазах. Наконец я перевёл дух и потянулся за сигаретами в карман.
В следующее мгновение скользкая масса обволокла мою шею. И четыре руки, пахнущие затхлостью, сжали моё тело словно стальные обручи.
— Ну же, пора вернуться в кабинет, — прошептала немая красавица хриплым голосом. — И растаять там всем вместе.
В моей голове сигнал переезда постепенно стихал.
Ежемесячник «Морской лев и литература»
Проснулся я — погода стояла чудесная. Я отправился к морю, чтобы под утренним солнцем немного поплавать, затем позавтракал и для лучшего пищеварения поплавал вокруг айсберга, наловив на обратном пути горсть скумбрии и водорослей. Прилетела чайка и с жадным видом сказала: «Скумбрия у вас выглядит очень аппетитно», но я лишь рассмеялся и отделался шуткой. Если дать скумбрию одной чайке, вскоре все чайки в мире захотят моей скумбрии. Когда я объяснил, что, к сожалению, я всего лишь обыкновенный морской лев, а не бог и не Джон Леннон, чайка сдалась и улетела куда-то.
Тем временем подошло время обеда, и я отправился домой поесть. После обеда меня стало клонить в сон, и я решил вздремнуть, плавая в море. Добравшись до берега, я увидел ту самую чайку, достал из сумки завёрнутую в газету скумбрию и отдал её ей.
— Ох, барин, извините, — прищурившись, сказала чайка. — Я-то сразу поняла, что вы, барин, наверняка добрый человек. С первого взгляда.
Лёжа на спине на воде, я чувствовал себя прекрасно — приятное тепло разливалось по телу. Вокруг меня в общей сложности с десятка два морских львов точно так же лежали на спине и дремали. Кто-нибудь да спал и при этом мощно выпускал струю мочи в небо, и она сверкала на солнце — очень красивое зрелище.
Проснулся я уже под вечер, поэтому быстро поплыл домой, выпил пива и съел котлету из кальмара.
За ужином жена сказала сыну:
— Ну же, ты же хотел показать папе?
— Да, точно, — ответил сын и протянул мне табель успеваемости. Я открыл его. «Плавание» и «Послеобеденный сон» были на пятёрки, «Сочинение» и «Кулинария» — на четвёрки, а «Маджонг» и «Арифметика» — на тройки. Что-то мне показалось, что это напоминает мои собственные оценки в молодости.
— Ну, старайся, старайся, — пробормотал я.
Когда мы закончили ужин, как обычно, позвонил Накаяма из «Ежемесячника „Морской лев и литература“» и предложил сыграть в маджонг. Я ушёл. Сыграв четыре партии и подзаработав на сувениры, я вернулся домой — было уже двенадцать, жена и сын крепко спали. Я положил коробку с суши в холодильник, выпил бутылку пива, пару раз провёл пальцами по выбившимся прядям жены и заснул.
На следующее утро я проснулся — погода стояла чудесная. Я поплавал в море, затем позавтракал, и пока плавал вокруг айсберга для лучшего пищеварения, ловя скумбрию и водоросли, подошло время обеда. Я вернулся домой поесть. После обеда меня потянуло в сон, и я отправился вздремнуть, плавая в море, но из-за криков чаек проснулся в три часа. Сотни чаек кружили в небе, разыскивая меня. Мне не оставалось ничего, кроме как нырнуть и вернуться домой, чтобы доспать остаток сна на диване в гостиной. Чайки вообще-то отнюдь не плохие создания, но когда дело касается скумбрии, они резко меняются. Сущая проблема.
Под конец ужина позвонил Накаяма из «Ежемесячника „Морской лев и литература“».
— Можно я сейчас зайду за рукописью? — спросил Накаяма.
— За какой рукописью? — удивился я.
— Ой, ну что вы. За рецензией на конкурс «Обнажённая красота морских львиц со всей страны», которую я заказывал три месяца назад. Вчера же я вам напомнил!
— Ах, точно, — сказал я. — Что-то я с утра чувствовал, что надо бы что-то сделать.
— Тогда я зайду в девять. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.
«Ежемесячник „Морской лев и литература“» — громкое только название, на самом деле он ни ежемесячный, ни литературный. Говорят, в первые годы после основания это был вполне солидный журнал с высокими идеалами под названием «Морской лев и Возрождение», но за долгие годы его потащило вниз роковое свойство морских львов, и незаметно он превратился в журнал для своих, выходящий, когда вздумается, с рассказами о маджонге и попойках. Временами Накаяма начинал говорить: «Так нельзя же», и все тогда с ним соглашались, но в конце концов это было лишь под хмельком — к утру все забывали. То, что стало так — значит, так и должно было стать, иначе и быть не могло, поэтому думать об этом бесполезно. Накаяма сейчас ещё молод и полон энтузиазма, но пройдёт два-три года — он станет настоящим морским левом и будет влачить приятные дни в плавании, послеобеденном сне и маджонге. Мы — морские львы, и в конечном счёте ни один морской лев не может убежать от своей природы морского льва.
Я взял несколько фотографий для рецензии и отправился к морю. Лёжа на поверхности воды, я разглядывал их при лунном свете и в конце концов заснул. Во сне я был ножкой стола. То был стол из дуба на четырёх ножках, сверху на нём стояла ваза. Почему-то он стоял перед главным входом в Университет Аояма Гакуин. Напротив, на проспекте Аояма, была сооружена временная сцена, на которой Тони Беннетт пел «Белый Рождество».
Белый Рождественский сон снится мне,
Блеск белого снега…
Безо всякой на то причины я был уверен, что Тони Беннетт поёт «Белый Рождество» для меня, для меня, ножки этого стола. Но в следующее мгновение я превратился в копилку в форме дрозда. В том, чтобы быть копилкой в форме дрозда, не было ничего интересного. Час за часом я был этой копилкой-дроздом, и если бы не проснулся, наверное, так им и остался бы.
Проснулся я в девять. Превратившись обратно в морского льва и зажав фотографии в пасти, я поплыл домой. Накаяма уже ждал меня там. Накаяма — интеллигентный морской лев, только что окончивший факультет социологии Университета Хосэй, у него целых три костюма от «Брукс Бразерс». Однако в маджонге он слаб.
— Рукопись готова? — с беспокойством спросил меня Накаяма.
Жена вышла и подала нам с Накаямой кофе.
— Накаяма-сан, вам бы скоро тоже жену взять. Или, может, у вас уже есть кто-то подходящий, хе-хе-хе, — сказала жена.
— Ну что вы, никого у меня нет, ха-ха-ха, — ответил Накаяма.
Тем временем я набросал рецензию.
— Что касается следующих претендентов на высшие награды, то конкурсный номер 141 из Хоккайдо демонстрирует хорошие пропорции, тело подтянуто, шерсть обладает как хорошей густотой, так и равномерностью, завитки отчётливые, упругие, шерстяные пучки чётко выражены, однако досадным недостатком является некоторый недостаток изящества. Номер 118 из префектуры Ямагата: пропорции ширины, длины и толщины чрезвычайно сбалансированы, от хорошо развитых бёдер через ягодицы, заднюю часть, поясницу и спину наблюдается великолепная линия, переходящая в широкие подтянутые плечи; кроме того, бледно-розовый оттенок, проступающий сквозь подкожный жир в области спины и поясницы, поистине вызывает непреодолимое восхищение. Что касается молочных желез и половых органов, у обоих не было отмечено особых недостатков. По поводу номера 193…
Пока пишешь такой текст, сам начинаешь волноваться. Стараясь, чтобы моё волнение не заметили ни жена, ни Накаяма, я нарочно сделал серьёзное лицо, написал три страницы рецензии и передал их Накаяме.
— Ох, как всегда великолепно, великолепно. Настоящие жемчужины, отточенное серебро, — сказал Накаяма.
— Да что вы, — ответил я.
Затем мы вызвали Тоцуку из «Ежемесячника „Молодой морской лев“», и вместе, лёжа на воде, весело выпили. Ночь была звёздная. Завтра, несомненно, снова будет хорошая погода.
Ночь саке от катушки
— Всё-таки нельзя? — спросил я.
— Да уж нельзя, голубчик, — сказал сторож, ковыряя в зубах зубочисткой. — Само собой разумеется. Уже полседьмого.
— Совсем ненадолго. Как только найду забытую вещь — сразу вернусь.
— С этим, знаете ли, проблемы. Если узнают — мне же влетит.
— Буду очень благодарен. Мир ведь держится на взаимовыручке, правда? Вот, недавно же вы говорили, что вашему ребёнку в качестве питомца хочется жирафа…
— Ну, это-то в прошлый раз, — сказал сторож, цокнул языком и покачал головой. — Ладно уж. Тридцать минут, только тридцать минут. Самое позднее — к семи возвращайтесь сюда. Такие штучки, они вообще-то запрещены.
— Спасибо, — сказал я и пожал сторожу руку.
Сторож осторожно огляделся, отомкнул железную дверь и втолкнул меня внутрь.
— Эй, и смотрите, остерегайтесь метро. Эти ребята с наступлением темноты жутко голодные и злые.
Дверь захлопнулась с сухим щелчком.
Из-за наступивших сумерек внутри было совсем темно. Я на ощупь нашёл выключатель на стене и зажёг свет. Лампа высветила простирающуюся до горизонта степь бледно-голубым светом. В степи лежало множество жирафов. Просто сплошные жирафы. Днём жирафы прячутся внутри банановой кожуры, а ночью вот так растягиваются в степи и спят. Часто бывает, что пытаешься съесть банан, а по ошибке откусываешь жирафа.
Я продвигался вперёд, стараясь не раздавить жирафов. Нужно было спешить. Времени не было.
Примерно в середине степи я наткнулся на метро. Я спрятался в траве, чтобы пропустить его. Как и говорил сторож, эти ребята опасны. Когда оно проходило мимо, трансформатор трещал, рассылая зловещие искры. И метро умчалось.
Минут через десять я добрался до старого колодца. Перед старым колодцем две катушки устроили попойку.
— Простите, — сказал я. — Мне нужно спуститься вниз.
— Конечно, — сказала катушка постарше.
— Пожалуйста, пожалуйста, — сказала катушка помоложе.
— Извините за беспокойство, — сказал я.
— Как насчёт стопочки? — предложила старшая. — Сегодня ночью отличная погода.
— Да-да, давайте выпьем по одной, — сказала младшая.
— Пожалуй… Я очень тороплюсь, но ладно, одну стопочку.
Отказываться, когда катушки угощают саке, никак нельзя. Катушки очень строги в вопросах застольного этикета, да и саке, которое они делают, невероятно вкусное. Я залпом осушил деревянную чашку с напитком.
— Ха-ха-ха-ха-ха, уа-ха-ха-ха-ха! — засмеялся я. В мире катушек считается вежливым много смеяться.
— Браво, браво! — похвалили меня две катушки.
— Ох, спасибо за угощение, ха-ха-ха-ха!
Обрадованные катушки налили саке из катушки в маленькую бутылочку и дали мне с собой. Приятные ребята.
Попрощавшись с катушками, я спустился в колодец. Последние пять ступенек просто спрыгнул. При прыжке я раздавил одну жирафью ногу.
— Извините, — сказал я.
Жираф ещё немного поворчал, но почти сразу снова уснул. Но вообще-то, если лезть в колодец, то жираф сам виноват.
Пройдя по подземному ходу метров пятьсот, я вышел к морю. Слышался шум волн, пахло солью. На выступающем из воды утёсе сидела старая чайка.
— Извините, — окликнул я чайку. — Вы не видели в этих местах записную книжку в красном кожаном переплёте?
— Цыц-цыц-цыц, плохо, молодой человек, — сказала чайка. — С вещами нужно обращаться бережнее.
— Да-да, извините, — сказал я.
— Что один раз потерял — то редко назад получаешь.
— Совершенно верно.
Чайка тяжело вздохнула. — Записную книжку в красном кожаном переплёте?
— Да. Вы что-то знаете?
— Ага. Тогда её черепаха только что закопала под корнями сосны.
Поблагодарив чайку, я покопался под сосновыми корнями. Примерно на глубине тридцати сантиметров нашёл записную книжку. Просто удивительно, как черепахи норовят закопать всё, что под лапу попадётся.
Я сунул записную книжку в карман и полез из колодца. У входа в колодец две катушки всё ещё пили.
— Спокойной ночи, — сказал я.
— Спокойной ночи, — ответили катушки.
Без десяти семь. Я помчался через степь. Раздавил изрядно много жирафов. Конечно, жалко, но ничего не поделаешь. Нельзя же подводить сторожа. К счастью, метро не попалось.
За две минуты до семи я постучал в железную дверь. Сторож открыл.
— По расписанию, — сказал он.
— Еле успел, — ответил я.
Затем мы вместе пошутили и выпили саке от катушки. Ночь была лунная и приятная.
Короткий рассказ о слоне, который топтал пустые банки из-под пива «Хайнекен»
Когда зоопарк закрылся, жители города скинулись и приобрели слона. Зоопарк был жалкий, такой, что разориться ему было проще простого, да и слон был старый и измождённый. Настолько старый и измождённый, что ни один другой зоопарк не захотел его взять. Слон не выглядел так, словно проживёт ещё долго, да и не найдётся такого зоопарка-оригинала, чтобы взять на себя хлопоты с таким слоном, который, казалось, уже одной ногой в могиле.
Торговец животными тоже не знал, что с ним делать, и предложил городу забрать слона бесплатно.
— Он старый, много корма не съест. И буянить не будет. И ревом соседей беспокоить не станет. Просто нужно место. Выгодное приобретение, ведь он вообще даром, — сказал торговец.
После примерно месяца споров в городском совете, город в итоге решил взять слона. Поищи по всему миру — редко в каком городе есть свой собственный слон. Конечно, в Индии или Африке, наверное, есть несколько таких городов, но, по крайней мере, в Северном полушарии их не так уж много.
Фермер, владевший лесными угодьями, предоставил место для жилья слона, а спортзал старой начальной школы, который уже собирались сносить из-за ветхости, перевезли и установили в качестве слоновника. В качестве корма вполне хватало остатков от школьных обедов. За слоном ухаживал смотритель — бывший служащий городской управы, вышедший на пенсию. Городской бюджет был довольно здоровым, так что на такие расходы легко можно было найти средства.
Да и слон не был совсем уж бесполезен.
Работой, которую город поручил слону, стало раздавливание пустых банок. Сначала была изготовлена бетонная труба по форме слоновьей ноги, и слона обучили засовывать туда ногу по сигналу свистка. Каждую пятницу пустые банки со всего города собирали и привозили на грузовике в слоновник. Банки из-под пива, банки из-под супа, банки из-под водорослей — словом, самые разные банки — складывали перед слоновником. Смотритель швырял в бетонную трубу по три ведра пустых банок за раз и свистел. По сигналу слон засовывал туда ногу и с хрустом расплющивал банки, превращая их в плоские металлические пластины.
Почему городу пришла в голову такая хлопотная методика утилизации пустых банок — мне не совсем понятно. Если бы спрессовали компрессором, с этим бы справились в мгновение ока. Не было особой нужды использовать слона.
В конечном счёте, видимо, город хотел каким-то образом утвердить право слона на существование. Иначе и не подумаешь. Именно поэтому город специально придумал и предоставил слону эту работу, не выглядевшую особо эффективной.
Но и слон, и его смотритель выглядели очень счастливыми, когда давили банки. Как только смотритель свистел, слон тут же засовывал ногу в трубу и расплющивал банки в лепёшку.
Иногда я по пятницам забывал выбросить пустые банки, и тогда я всегда сам относил их в слоновник. По понедельникам и вторникам и слон, и смотритель были свободны, и они специально устраивали сеанс раздавливания банок ради моих нескольких штук. Однажды я попросил раздавить целую дюжину пустых банок из-под пива «Хайнекен» разом. По свистку смотрителя двенадцать банок «Хайнекена» превратились в великолепную зелёную пластину. Эта зелёная пластина ослепительно сверкала под майским солнцем, словно африканская равнина, увиденная с высоты.
Женщина в дождливый день №241 и №242
На пороге моего дома стояла немолодая женщина с чёрным пластиковым дипломатом и звонила в дверь. Женщина была полноватой, пухлой. Время — без двадцати четыре. Когда она нажимала на кнопку, звонок колокольчика разносился по пустому дому. Словно сидишь на дне огромного пустого желудка и слушаешь чей-то громкий смех.
То, что немолодая женщина держала в руках чёрный дипломат, тоже казалось странным сочетанием, да и, по правде говоря, эта сумка ей совершенно не шла. Я сквозь щель в жалюзи осторожно наблюдал за ней. Возраст — между сорока и сорока пятью, самая обычная, заурядная немолодая женщина, каких можно встретить где и когда угодно. Роста невысокого. На ней был розовый костюм-двойка, на ногах — светло-коричневые дождевики. Зонтик был зелёный пластиковый. Ядовито-зелёный, дешёвого оттенка, как у леденцов. Странное сочетание цветов.
Женщина в розовом, стоявшая под дождём, выглядела точно ненормально раздувшееся, вобравшее воду сердце. Раздувшееся сердце, которое бесцельно блуждает по дождливому апрельскому городу в поисках утраченного гнезда. «Извините, у меня плохо со зрением, возможно, это мой дом?» Нет, это не так. Сожалею, но это мой дом.
Однако на самом деле та немолодая женщина была вовсе не раздувшимся сердцем и не бродила в поисках гнезда. Женщина была обычной продавщицей косметики. Я обнаружил это, когда она нажимала на кнопку звонка во второй раз. Войдя под козырёк крыльца, она переложила дипломат в правую руку, сложенный до этого в правой руке зонтик поставила к стене и левой рукой нажала кнопку звонка. Так я и разглядел на боку дипломата логотип косметической компании. Под логотипом на клейкой ленте был наклеен номер 241. Да, она была женщина номер 241.
В полумраке комнаты с плотно закрытыми жалюзи, пока медленно разносился второй звонок, женщина безучастно смотрела на окружающий пейзаж. Пейзаж был не слишком интересный. Обычный вид жилого района. Видны только дома, дороги да придорожные деревья. Возможно, она сама каждый день видит такие виды до тошноты. Такое у неё было выражение лица. Просто надоело смотреть на дверь, вот она и смотрит по сторонам. Не потому, что её что-то особенно заинтересовало.
Я не отвечал и не подходил к двери. Конечно, мог бы выйти и отказаться. Мол, жены нет дома, да и сам я ничего в косметике не смыслю. Но мне в тот момент не хотелось ни с кем разговаривать. Поэтому я не сходил со стула в этой тёмной комнате, а она стояла у входной двери с дипломатом, полным образцов косметики, и продолжала звонить. Дождь шёл не переставая. С утра лил без перерыва. И она выглядела уставшей. Я сидел у окна, положив ноги на маленький столик, и пил виски с водой. Четыре часа дня — немного рановато для выпивки. Обычно я не пью так рано. Но в тот день мне казалось, что у меня есть для этого причины.
Последние несколько дней я был в замешательстве. Думаю, можно сказать — озадачен. Честно говоря, я и сам плохо понимал свои чувства. Чувствовал себя так, будто свернул не на ту улицу и всё время хожу кругами по одному и тому же месту. Или будто соединение времени где-то нарушилось, и оно не может нормально двигаться вперёд. К тому же с утра не прекращался дождь. Я был в тёмной комнате, проявляя фотографии. Но потом жена позвонила с работы. И после разговора с ней по телефону у меня пропало желание что-либо делать, и я так и остался сидеть в кресле у окна, начав пить. И всё время думал о смерти. Не то чтобы я хотел умереть. У меня не было для этого никаких причин. Просто я серьёзно размышлял о смерти как таковой.
Я однажды прилёг на пол на кухне и попробовал притвориться мёртвым. Тренировался, заставляя себя думать, что я умер, и продолжать быть мёртвым. Я лежал на спине, закрыв глаза, и в темноте задерживал дыхание. Конечно, нельзя задерживать его вечно. Но я старался изо всех сил, потом делал вдох и снова задерживал. Не шевелился ни на йоту. Со стороны, кто угодно подумал бы, что я мёртв. И я пытался опустошить голову. Пытался думать: вот это и есть смерть. Это и есть смерть.
Но это была не смерть. Это была просто темнота.
Я сдался, поднялся и снова выпил виски. Во всём были виноваты сны. Если бы мне не снились сны, ничего бы такого не случилось.
Был сумрачный день. О чём бы я ни думал, что бы ни делал — везде был привкус мрачной тени. Я включал радио, слушал музыку. Пытался читать. Но что бы я ни пробовал — ничего не помогало. В конце концов я сдался и просто потягивал виски.
И вот раздался звонок.
Я пристально смотрел на женщину.
«Чего же она ждёт?» — думал я. Казалось, прошло много времени с тех пор, как прозвучал второй звонок. Тридцать или сорок секунд, примерно столько. Но женщина не двигалась. Не уходила и не звонила в третий раз. По-прежнему лишь безучастно смотрела на ветки дёрена. По веткам дёрена ползла улитка, но женщина смотрела отнюдь не на улитку. Она вообще ничего конкретного не разглядывала.
Казалось, она прислушивается. Поэтому я затаил дыхание. Это было похоже на продолжение игры в мёртвого.
Но в конце концов женщина сдалась. Всё так же держа в правой руке дипломат номер 241, она левой взяла зелёный пластиковый зонтик, нажала кнопку на ручке и ловко раскрыла его. Затем, словно для проверки, мельком взглянула на дверь, покинула крыльцо и ушла прочь под дождём. Когда она приходила, то в левой руке держала дипломат, а в правой — зонтик, но при уходе всё оказалось наоборот. То есть в правой руке был дипломат, а в левой — зонтик. Наверное, в этом не было никакого смысла. Просто зонтик и сумка случайно поменялись местами.
От этого мне стало ужасно тоскливо. Не знаю почему. Не было на то ясной причины. Но я почувствовал себя очень одиноким. Мне казалось, что в этом была моя вина. И из-за того, что зонтик и сумка поменялись местами, мне почудилось, будто я нанёс той женщине непоправимую рану. «Я не хотел этого», — оправдывался я перед собой. — «Мне просто не хотелось разговаривать с незнакомым человеком».
Я снова подумал о сне. Три дня назад мне приснилась белая змея. Большая белая змея с зелёными глазами (похожего цвета, как зонтик той женщины). Змея жила на большом дереве. Очень большом дереве. Названия дерева я не знаю. Но это дерево было связано с моим существованием. Его корни и мои корни были переплетены. Когда двигалась змея, двигались и мои корни. Меня это ужасно беспокоило. Поэтому я плеснул керосин к основанию дерева и поджёг спичкой. Змея горела, шипя и издавая резкие звуки. Дым был очень вонючим. Этот вонючий дым поднимался в небо и разъедал воздух. Весь воздух превратился в змей, и они пытались проникнуть в меня через рот. Тогда я изо всех сил побежал и спрятался в метро. В вагоне метро стояло в ряд несколько больших морозильных камер, и в них были плотно уложены трупы белок. Все были замёрзшие, твёрдые. Когда змея погналась за мной, я стал бросать в неё эти беличьи трупы. Но когда я бросал белку, она не долетала до змеи, а по пути распадалась на споры, похожие на плесень, и разлеталась в воздухе.
Вот такой был сон.
Я редко вижу сны, а если и вижу, то быстро забываю. Поэтому снами почти не интересуюсь. Не только своими собственными снами, но и чужими, да и самим феноменом снов тоже не могу заинтересоваться. Однако этот сон я помнил с поразительной отчётливостью даже спустя долгое время после пробуждения, и он меня беспокоил. Я всё ещё отчётливо помнил ощущение в руке, когда брал замёрзшую белку. И, хотя особых конкретных оснований не было, мне казалось, что этот сон связан со смертью. В отличие от меня, жена интересовалась снами, разбиралась в их анализе и всяких гаданиях, поэтому, возможно, захотела бы послушать об этом сне. И, возможно, объяснила бы мне его значение. Но мне казалось, что если я расскажу ей об этом сне, она, наверное, начнёт переживать. Как раз её младший брат попал в больницу с неприятной болезнью костей, и в такое время я не хотел лишний раз расстраивать её. Поэтому я решил ничего не говорить о сне. Она и так переживала из-за возможной наследственности этой болезни брата.
Осадок от сна, словно дурное предзнаменование, оставался во мне. Я хотел поскорее забыть о нём. Но даже спустя три дня тяжесть не уходила из моей груди. Было душное чувство, словно во сне ты по ошибке проглотил что-то, что попало тебе в рот.
И этот сон заставил меня вспомнить многое. Притом вещи, о которых я почти никогда не вспоминаю. Например, я вспомнил своего классного руководителя в старших классах. Он был учителем физики, и у него на правом запястье был сине-фиолетовый след от ожога. Каждый раз, когда он писал мелом формулы на доске, мы видели этот шрам. Я до сих пор могу ясно представить эту цветовую гамму: чёрная доска, белый мел и сине-фиолетовый шрам.
Я не питал к нему особой симпатии. Его уроки были скучными, вкус в одежде ужасен, да и вообще я крайне плохо разбирался в физике. Но, если смотреть объективно, думаю, он был отнюдь не плохим человеком. Однажды его нашли в лесу на задворках школы повесившимся. Все говорили, что он долго мучился из-за склок в профсоюзе. Было короткое предсмертное письмо, на это намекавшее. Конечно, люди кончают с собой по разным причинам. Это я прекрасно понимал. Но сам факт, что есть люди, которые вешаются из-за профсоюза, был далёк от моего понимания. Зачем кому-то умирать ради какого-то профсоюза?
Я сидел в кресле у окна, смотря на улицу, и какое-то время рассеянно думал о том учителе физики. Я почти ничего не помнил о нём при жизни. Я помнил только шрам на его запястье и его похороны. У него была жена и двое сыновей-школьников. Мы всем классом пошли на похороны. Было лето, стояла ужасная жара. Все обливались потом. Несколько девочек, стоявших снаружи, упали в обморок от теплового удара.
Я медленно сделал глоток из стакана с виски, где растаял лёд, и, держа его в руке, пристально смотрел в окно. Вскоре перед домом остановилось такси, и из него вышел один немолодой мужчина в тёмно-синем плаще. Выйдя из машины, он раскрыл зонтик и пристально посмотрел на мой дом. Это был крупный мужчина с пронзительным взглядом. Но он перешёл улицу и пошёл в сторону, противоположную моему дому.
Следующее, что я вспомнил, — это два гнилых яблока, лежавших на столе. Яблоки почернели, и кожура кое-где вздулась, как волдыри от ожога. Эти яблоки оставила после себя одна знакомая мне молодая женщина. Однажды она внезапно исчезла. Никому ничего не сказав.
В комнате её квартиры (если это можно так назвать) остались стоять мебель (не сказать, чтобы ценная) и предметы обихода. Когда я зашёл в дом, управляющий стал жаловаться мне. Её не было уже три месяца, квартплата не платится. Если я знакомый, пусть что-нибудь придумает. У неё и правда была склонность к бродяжничеству. Иногда она могла внезапно исчезнуть. Но три месяца — это уж слишком долго. Мы с управляющим открыли дверь и вошли внутрь. Из-за того, что окно было приоткрыто, воздух внутри не был сильно спёртым, но всё же отчётливо чувствовался запах гниющего мусора. В раковине была гора тарелок и кофейных чашек. Присохшие остатки еды на посуде высохли и обветрились. Электричество уже отключили, и в холодильнике сгнило немного молока и овощей. На кухонном столе лежали два яблока, почерневшие и сгнившие. Рядом лежала недочитанная книга в мягкой обложке. На проигрывателе оставалась виниловая пластинка. В комнате не было ничего особо необычного. Выглядело так, словно она вышла в ближайший магазин за покупками и не вернулась. Управляющий сказал, что если я не заплачу за неё квартплату, то все её вещи будут выброшены, и меня ли это устроит? Даже если так, я ничего не мог поделать. Я проветрил комнату, выбросил испортившуюся еду, вынес на улицу мешок с мусором. Больше я ничего не мог сделать.
Но я тут же пошёл в полицию и заявил о пропаже. Мне казалось, что если никто не заявит, её существование может просто кануть в небытие. В участке меня спросили о моих отношениях с ней. Я сказал, что мы друзья. Сначала они спросили моё имя, адрес и профессию. Потом стали расспрашивать о ней. Но, если подумать, я почти ничего о ней не знал. Не знал, где она родилась, не знал, где живут её родные. Вообще, я даже не знал, на какие средства она жила. Поэтому я был почти бесполезен для полиции.
— Мы, конечно, примем заявление о розыске, — сказали они. — Но, понимаете, она взрослый человек, наверное, скоро сама вернётся? Такое часто бывает.
Были заполнены бумаги, поставлены печати, подписи. Сделали копии, положили в папку. На этом всё и кончилось.
Когда через две недели я снова зашёл в её дом, в той комнате уже жил другой человек. Её мебель, должно быть, в счёт квартплаты как-то распродали.
Прошло месяца два, и я раз зашёл в полицию поинтересоваться, как идут поиски. Но меня почти час гоняли из кабинета в кабинет, и в итоге выяснилось только то, что ничего не выяснилось. Кажется, они сходили в дом и опросили управляющего. Но управляющий, как и я, ничего не знал. Так что даже её точная личность по-прежнему оставалась неизвестной.
— Вы даже не представляете, сколько пропавших без вести есть на свете, — сказал мне полицейский. — Каждый день где-то кто-то пропадает. Невероятное количество людей исчезает. Не знаю почему, многие исчезают без видимых причин. Мы почти ничего не можем с этим поделать, — сказал он.
---
После того как продавщица косметики ушла от моего дома, дождь продолжал идти с той же силой. Глядя в окно, я видел, как перед моим домом проходили зонтики разных цветов. Ветра не было. Бесшумный мелкий дождь падал прямо на землю, а зонтики, словно подвижные грибы, растущие из земли, плавно скользили по горизонтали. Я оставил входную дверь открытой, чтобы, если та розовая женщина вернётся, она увидела, что кто-то есть дома. Увидев это — а она точно увидит, если пойдёт обратно той же дорогой — она наверняка снова подойдёт к моей двери.
Но сколько я ни ждал, женщина не возвращалась. Чтобы дойти до станции, нужно было обязательно пройти мимо этого дома. И я ни на мгновение не отходил от окна. Так что пропустить её было невозможно. И всё же она не вернулась. Я не увидел ни одного зелёного зонтика. Чёрные, тёмно-синие, голубые, красные, жёлтые зонтики проходили один за другим, но почему-то ни одного зелёного. Словно та женщина номер 241 по какой-то причине, уходя от моего дома, стёрла с лица земли все зелёные зонтики.
Ученицы соседней женской гимназии, как обычно, шли мимо моего дома к станции. Они шли группами, двигаясь слева направо, но и среди них не было ни одного зелёного зонтика. На всех были чёрные кожаные туфли и белые носки. Молодые девчонки не носят дождевиков. Поэтому, чтобы не промочить обувь, они осторожно, словно выбирая жир из мяса, обходили лужи на тротуаре. Их походка была так прекрасна, что я долго смотрел в окно на эти движения ног. За изгородью позади них цветы форзиции и магнолии расплывались чёткими красками в весеннем дожде. У весенних цветов нет звука.
На тонких ветвях дёрена капли дождя были аккуратно расположены, как зубы только что умершей рыбы. В этой белизне была какая-то память о насилии. Эти зубы, словно вспоминая что-то по одному, внезапно отделялись от ветки и падали вниз, бесшумно впитываясь в чёрную мягкую землю. Единственным звуком, доносившимся до моего слуха, был изредка проезжавший по асфальтовой дороге шум автомобильных шин. Он был похож на звук, когда подушечками пальцев гладишь тонкую глянцевую ткань.
Вечерние сумерки постепенно синели, и до того момента, когда вдоль дороги бесшумно зажглись автоматические фонари, я сидел, держа в руке пустой стакан, и смотрел на улицу, ожидая, когда тот самый, ни с чем не спутаешь зелёный зонтик и женщина номер 241 пройдут мимо моего дома. Но в конце концов женщина так и не появилась. Я сдался, закрыл входную дверь и включил свет в комнате. Затем снова медленно оглядел комнату. Она казалась удивительно странной. Не то чтобы в ней было что-то странное. Комната была той же самой комнатой. Обычная гостиная. Диван, стол, стереосистема, пластинки и книги. Когда я не работаю, я всегда коротаю время здесь. Но она казалась мне удивительно странной комнатой. Казалось, что это единственное место, оставшееся после гибели Земли. Из-за женщины в дождливый день. Из-за раздувшегося сердца и пухлых весенних цветов, впитывающих все окружающие звуки. Из-за того зелёного зонтика, который, вероятно, навсегда исчез из этого мира. Я какое-то время стоял там без движения. Потом отнёс пустой стакан на кухню и поставил в раковину. И разогрел оставшийся с утра кофе.
Вскоре тихо наступила ночь. Но женщина в дождливый день номер 241 так и не вернулась. Никогда.
Человекопожирающие кошки
В порту я купил газету, в которой была заметка о старушке, съеденной тремя кошками. Происшествие случилось в маленьком городке под Афинами. Погибшей женщине было семьдесят лет, жила она одна. В комнате многоквартирного дома она тихо жила вместе с тремя кошками. Но однажды она внезапно упала — сердечный приступ или что-то вроде — и испустила дух, так и оставшись лежать на диване. Сколько времени прошло от падения до смерти — точно неизвестно. Но, так или иначе, она умерла. У неё не было ни родственников, которые бы регулярно её навещали, ни близких друзей, поэтому между тем, как она упала, и тем, как нашли её тело, прошло около недели.
Окна и двери были плотно закрыты, поэтому, когда хозяйка умерла, кошки не могли выбраться наружу. В комнате не было никакой еды. Конечно, в холодильнике, наверное, что-то было, но, к несчастью, у кошек не хватает сообразительности, чтобы открыть дверцу холодильника. И вот, изрядно оголодавшие кошки, не выдержав голода, стали пожирать мясо своей умершей хозяйки.
Я зачитал эту статью Идзуми через столик в кафе. В солнечные дни мы гуляли до порта, покупали издаваемую в Афинах английскую газету, заказывали кофе в кафе рядом с таможней, и если попадалась интересная статья, я в общих чертах переводил её и читал вслух — это стало нашим скромным ежедневным ритуалом на этом острове. А если статья была хоть сколько-нибудь интересной, мы обсуждали её. Она говорила по-английски довольно бегло, так что, думаю, конечно, могла бы и сама читать газету, если бы захотела. Но я ни разу не видел, чтобы она брала газету в руки.
— Мне нравится, когда кто-то читает мне вслух, — говорила Идзуми. — Так было с самого детства. Сидеть где-нибудь на солнечном месте, чтобы кто-то рядом читал мне что-то — неважно что, газету, учебник или роман — и просто слушать, глядя на небо или на море, было моей мечтой. Но до сих пор не нашлось ни одного человека, кто стал бы делать это для меня. Так что, знаешь, сейчас ты как бы восполняешь этот пробел. К тому же у тебя очень хороший голос.
Там были небо и море. И, как нельзя кстати (наверное, так и следует сказать), сам процесс чтения вслух для меня не был совершенно никаким мучением. Когда я был в Японии, я часто читал своим детям книжки с картинками. Когда читаешь текст вслух, в голове часто возникает что-то иное, нежели когда просто следишь за ним глазами. В этом есть особый резонанс, объём. И мне это казалось чем-то прекрасным.
Я время от времени потягивал горький кофе из маленькой чашки и медленно читал статью. Прочитав несколько строк, я делал паузу, мысленно переводил и осмысливал английский текст на японский, а затем читал его вслух. Откуда-то прилетело несколько пчёл и деловито облизывали пролитое предыдущим посетителем варенье. Пчёлы немного полизали варенье, потом, словно что-то вспомнив, взмыли в воздух и с ритуальным жужжанием полетели вокруг, а затем, снова словно что-то вспомнив, вернулись на стол. Даже когда я дочитал статью до конца, Идзуми в той же позе, положив локти на стол, молча ждала продолжения истории. Кончики пяти пальцев её правой руки были точно сложены с кончиками пяти пальцев левой. Я положил газету на колени и какое-то время смотрел на её длинные десять пальцев. Она смотрела на меня между пальцев.
— И что же? — спросила она.
— И всё, — сказал я, взял таблоид и сложил его вчетверо. Затем достал из кармана брюк носовой платок и вытер прилипшие к губам кофейные остатки. — По крайней мере, здесь больше ничего не написано.
— Но что стало с теми кошками потом?
Я посмотрел на её лицо, затем убрал платок в карман. — Не знаю. Об этом ничего не написано.
Идзуми слегка скривила губы. Это была её привычка. Когда она собиралась что-то сказать (что чаще всего принимало форму краткого заявления), она всегда поджимала губы к краю лица, словно расправляя складку на простыне, потянув её в сторону. Когда я впервые встретил её, эта привычка показалась мне очень милой.
— Газеты, наверное, везде в мире одинаковы. То, что действительно хочешь узнать, никогда не написано.
Она достала одну сигарету из новой пачки «Сейлем», взяла её в рот и зажгла спичкой. Она выкуривала ровно одну пачку в день. Утром открывала новую пачку и выкуривала её в тот же день. Я не курил ни одной. Примерно пять лет назад, когда жена забеременела, я бросил по её просьбе.
— Знаешь, что мне хочется узнать, — сказала она, спокойно выпустив в воздух табачный дым, — так это какая участь постигла тех кошек. Убили ли их за то, что они ели человеческое мясо? Или же их оправдали, погладив по голове со словами: «Бедняжки, вам тоже пришлось нелегко»? Как думаешь, какой вариант?
Я смотрел на пчёл на столе и немного подумал об этом. В голове у меня наложились друг на друга образы трудолюбивых пчёл, усердно лижущих варенье, и трёх кошек, пожирающих тело старушки. Поверх жужжания пчёл издалека донёсся крик чайки. Моё сознание на несколько секунд заблудилось на границе между реальностью и нереальностью. Мне было трудно удерживать понимание того, где я сейчас нахожусь и что делаю. Я глубоко вздохнул, посмотрел на небо, а затем на Идзуми.
— Понятия не имею.
— Подумай. Если бы ты был мэром того городка или начальником полиции, как бы ты поступил с теми кошками?
— Как насчёт того, чтобы поместить их в учреждение для перевоспитания? — сказал я. — Перевести на вегетарианскую диету.
Идзуми не засмеялась. Она втянула табачный дым, а затем медленно выпустила его.
— Когда я слышу эту историю, я вспоминаю лекцию по католицизму, которую нам прочли вскоре после поступления в среднюю школу. Я тебе рассказывала? Я шесть лет ходила в очень строгую католическую школу. До начальной школы я училась в обычной муниципальной, а в среднюю поступила туда. Сразу после церемонии поступления была так называемая «беседа с сестрой». Важная сестра собирала всех новичков, вставала на кафедру и рассказывала о католическом вероучении. Нам рассказывали много всего, но я лучше всего запомнила (хотя, по правде говоря, больше ничего и не помню) историю о том, как ты оказываешься на необитаемом острове вместе с кошкой.
— Звучит интересно, — сказал я.
— Корабль терпит крушение, и ты попадаешь на необитаемый остров. В лодку смогли сесть только ты и одна кошка. До острова ты как-то добрался, но съестного там ничего нет. В лодке есть только запас питьевой воды и сухарей, которого хватит одному человеку, чтобы кое-как продержаться дней десять. Вот такая история. И тогда сестра задаёт всем вопрос: «Итак, представьте себе на минутку, что вы оказались в таком положении. Закройте глаза и вообразите. Вы на необитаемом острове с кошкой. Еды почти нет. Если еда закончится, вам останется только умереть. Понимаете? Вы будете голодать, мучиться жаждой и умрёте. Что вы будете делать в такой ситуации? Станете ли вы делиться с кошкой скудной пищей? Нет, так поступать нельзя. Это неправильно. Вы не должны делиться едой с кошкой. Потому что вы — драгоценное существо, избранное Богом, а кошка — нет. Поэтому эти сухари вы должны съесть сами» — сестра с серьёзным лицом так и говорила. Когда я это услышала, я была потрясена. Не было никакой нужды специально рассказывать такое детям сразу после поступления. Я была поражена: вот это да, попала я в серьёзное место.
Мы с Идзуми жили на маленьком греческом острове, сняв небольшую комнату с кухней. Был межсезонье, да и вообще это не слишком известный курорт, так что аренда была недорогой. До приезда в Грецию мы с Идзуми даже имени этого острова никогда не слышали. Остров был близок к границе с Турцией, и в ясные дни с другого берега были видны синие горы материковой Турции. Когда дул сильный ветер, запах кебаба долетал и сюда, шутили греки. Но Малая Азия была прямо перед нами настолько близко, что это не звучало шуткой. Ведь турецкий берег был ближе, чем ближайший соседный греческий остров.
На площади у порта стояла статуя героя времён войны за независимость Греции. Он, откликнувшись на восстание на материке, отважно попытался поднять мятеж против оккупировавших остров турецких войск, но был схвачен и подвергнут коловой казни. Турки установили на площади порта заострённый деревянный кол и посадили на него сверху несчастного героя обнажённым. Под тяжестью тела кол медленно пронзил его снизу, и в итоге, говорят, вышел через рот, но на то, чтобы окончательно умереть, ушло, кажется, очень много времени. Статуя стояла как раз на том самом месте, где был тот кол. Наверное, когда её установили, это была внушительная, мужественная бронзовая статуя, но из-за морского ветра, пыли, чаячьего помёта и различных неизбежных повреждений, приносимых долгим течением времени, черты лица почти стёрлись. Жители острова не обращали на эту потёртую, обветшалую статую никакого внимания, да и сама статуя, казалось, теперь совершенно не заботилась о том, что станет с островом, страной или миром. Мы сидели в уличном кафе перед статуей, пили кофе или пиво и бесцельно коротали время, глядя на корабли в порту, чаек и далёкие турецкие горные цепи. Это был буквально самый край европейского мира. Здесь дул ветер с края мира, вставали волны с края мира, и носились запахи с края мира. Нравится это или нет, но такова природа окраины одного из миров. В этом было что-то от неизбежного регресса. Это вызывало во мне чувство, будто меня тихо поглощает область инородного тела. Инородного тела, расплывчатого и странно доброжелательного, находящегося за пределами этого края. И в лицах, взглядах, цвете кожи людей, толпившихся в порту, порой чувствовалась тень этого инородного тела.
Иногда я не мог до конца осознать факт, что принадлежу к такому месту. Сколько ни оглядывался по сторонам, сколько ни вдыхал этот воздух, я не мог органично связать его с существованием меня как человека. «Что же я делаю в таком месте?» — думал я.
Всего два месяца назад я жил втроём с женой и четырёхлетним сыном в трёхкомнатной квартире в Уноки. Жильё было не слишком просторным, но вполне комфортным. Была спальня для супругов, комната ребёнка, а оставшуюся комнату я использовал как кабинет. Вид из окна был хороший, было тихо. По выходным мы втроём гуляли по берегу реки Тамагава. Весной вдоль насыпи цвели сакуры. Я сажал ребёнка на велосипед, и мы ходили смотреть на тренировку второй команды «Гигантов».
Я работал в солидной дизайнерской конторе, специализировавшейся на дизайне и вёрстке книг и журналов. Хотя я и был дизайнером, сама работа была скорее практической, в ней не было особой яркости или творческого элемента, но мне моё рабочее место в целом нравилось. Не то чтобы я каждый день жил безо всяких недовольств и счастливо. В основном было слишком много работы, и несколько раз в месяц приходилось работать ночи напролёт. Да и некоторые виды работ были ужасно скучными. Но это было сравнительно спокойное и свободолюбивое рабочее место. Поскольку я работал там довольно долго, я мог в определённой степени сам выбирать содержание своей работы и мог свободно высказывать своё мнение. Не было неприятных начальников или неприятных коллег. Зарплата была неплохой. Так что, если бы ничего не случилось, думаю, я продолжал бы работать там ещё очень долго. И моя жизнь, подобно реке Влтаве (или, если быть точнее, безымянной воде, содержащейся в реке Влтаве), текла бы неспешно к предназначенному ей морю. Но на этом пути я встретил Идзуми.
Идзуми была на десять лет моложе меня. Мы познакомились на рабочей встрече. И с первой же встречи мы друг другу очень понравились. В жизни, пусть и крайне редко, случается такое. По работе мы встретились ещё два или три раза. Я заходил в её компанию, она приходила в мою. Но даже когда мы встречались, мы не проводили вместе много времени, да и встречались мы не вдвоём. Или же не обсуждали ничего личного. Но когда та работа закончилась, я почувствовал невероятную тоску. Мне показалось, что у меня безосновательно отняли нечто необходимое. Я не испытывал такого чувства уже очень давно. Думаю, Идзуми, наверное, чувствовала то же самое. Примерно через неделю она позвонила мне на работу по какому-то мелкому делу. Мы немного поболтали. Я пошутил, она рассмеялась. Затем я предложил сходить куда-нибудь выпить. Мы пошли в маленький бар, пили и разговаривали. О чём мы тогда говорили, я почти не помню. Но у нас было поразительно много тем для разговора. О чём бы мы ни говорили, было интересно, и мы могли бы говорить бесконечно. Я отлично понимал, что она хочет сказать, и то, что другим людям объяснить было трудно, ей я мог объяснить с удивительной точностью. Мы оба были женаты, и у нас не было особых претензий к семейной жизни. И мы оба любили и уважали своих супругов. Но, как мне подсказывает опыт, шанс встретить человека, которому можешь передать свои чувства такими, как есть, полностью и гармонично, удивительно мал. Возможно, это ближе к чуду или удаче. Наверняка есть множество примеров, когда за всю жизнь так и не встречаешь ни одного такого собеседника. И, вероятно, это не так уж сильно связано с тем, что обычно считается любовью. Я думаю, это скорее близко к резонансу.
После этого мы несколько раз встречались вдвоём, пили и разговаривали. Её муж часто задерживался на работе, поэтому она могла сравнительно свободно распоряжаться временем. Но когда мы разговаривали вдвоём, время летело незаметно. Часто, взглянув на часы, я замечал, что уже близко время последнего поезда. Расставаться с ней всегда было тяжело. Мне всё ещё хотелось говорить, и ей тоже хотелось говорить.
Затем мы переспали. Не то чтобы кто-то из нас особенно настаивал, всё вышло совершенно естественно. Для нас обоих это был первый сексуальный опыт с кем-то, кроме супруга, с тех пор как мы поженились. Но мы почти не испытывали чувства вины. Потому что для нас обоих это было действительно необходимо. Раздеть её, провести пальцами по её коже, обнять, войти в неё, кончить — всё это было совершенно естественной частью нашего общения. Настолько естественной, что в этом не было ни чувства вины, ни разрывающей грудь радости плотского желания. Это было спокойное, приятное, простое, естественное действие. Самым прекрасным был разговор, тихо ведшийся в постели после секса. Это было поистине замечательное время. Я обнимал её обнажённое тело в постели, она свернулась клубком в моих объятиях, и мы тихими голосами, слышными только нам двоим, говорили о разных вещах, понятных только нам двоим.
Мы встречались, когда была возможность. Встречались, пили, разговаривали, и если было время — переспали, а если нет — просто разговаривали и расставались. Для нас это было неважно, как получится. Как ни странно (а может, и совсем не странно), мы были абсолютно уверены, что такие отношения будут длиться вечно. То есть мы верили, что семейная жизнь существует как семейная жизнь, а наши отношения как наши отношения существуют одновременно, и между ними не должно возникать проблем. Потому что мы были уверены, что не вносим наши отношения в семейную жизнь. Конечно, у нас были сексуальные отношения. Но кому конкретно мы этим мешали? Конечно, по вечерам, когда я встречался с Идзуми, мне приходилось лгать жене из-за позднего возвращения, и я чувствовал некоторую неловкость из-за этого. Но на самом деле мы никого не предавали. Если уж на то пошло, отношения между мной и Идзуми были чем-то вроде всеобъемлющего контакта в ограниченной части жизни.
Если бы всё шло своим чередом, я не знаю, в каком направлении развивались бы мои отношения с Идзуми. Возможно, мы бы вечно вечно пили водку с тоником и разговаривали, ходили в какой-нибудь отель спать и в целом неплохо ладили. Или же по прошествии определённого времени мы бы устали лгать семьям, позволили нашим отношениям сойти на нет и вернулись к прежней спокойной семейной жизни. В любом случае, думаю, дело не пошло бы в плохую сторону. Уверенности нет, но у меня такое чувство. Однако из-за простого стечения обстоятельств (и это, наверное, то стечение обстоятельств, которое рано или поздно обязательно происходит) о наших отношениях узнал муж Идзуми. Он, допросив Идзуми, пришёл прямо ко мне домой. Он был сильно расстроен и взвинчен. И, что хуже всего, дома в тот момент была только моя жена. В результате ситуация приняла ужасающий оборот. Жена потребовала, чтобы я объяснил, в чём дело. Поскольку Идзуми уже всё рассказала, скрывать было нечего. Я объяснил всё как есть. Я объяснил, что это не имеет отношения к любви или чему-то подобному. Это отношения очень ограниченного рода. Отношения между мной и Идзуми — совершенно иного качества, нежели отношения между тобой и мной. Совершенно иного рода. В доказательство: даже после того, как мы с Идзуми стали встречаться, ты ведь совсем не заметила этого. Но жена не желала меня слушать. Она была в ужасном шоке, буквально окаменела. Она больше не хотела разговаривать со мной. А на следующий день, погрузив личные вещи в машину и взяв сына, она уехала к родителям в Тигасаки. Я несколько раз звонил, но так и не смог поговорить с женой ни разу. Выходил отец и говорил, что не желает слушать никаких глупых оправданий и не может вернуть дочь такому низкому человеку. Её отец изначально был категорически против нашего брака, так что в его голосе звучало торжествующее «я же говорил».
Когда я, не зная, что делать, взял несколько дней отпуска и один валялся в комнате, мне позвонила Идзуми. Она тоже была одна. Её муж тоже (в отличие от моего случая, сперва жестоко избив Идзуми и разрезав ножницами всю её одежду от пальто до нижнего белья) ушёл из дома. Неизвестно было, куда.
— У меня всё кончено, — сказала она. — Совсем кончено, ничего не исправишь. Он никогда не вернётся.
Она говорила это и тихо плакала в трубку. Они с мужем были возлюбленными ещё со старших классов школы. Я хотел утешить её, но не мог.
— Давай куда-нибудь пойдём выпьем, — сказала Идзуми.
Мы поехали в Сибуя и всю ночь пили в баре, работавшем до утра. Я пил водку-гимлет, она — дайкири. Выпили неисчислимое количество. Но в ту ночь мы почти не разговаривали. На рассвете мы, чтобы протрезветь, прошли пешком до Харадзюку, выпили кофе и позавтракали в «Роял Хост». Там Идзуми предложила поехать в Грецию.
— В Грецию? — сказал я.
— А что нам делать в Японии? — сказала она, пристально глядя мне в лицо. Я подумал об этом. Но моя голова от выпивки работала медленно, и я не мог как следует проследить за ходом мысли. Греция?
— Я давно хотела побывать в Греции. Это была моя мечта. В свадебное путешествие тоже хотела поехать в Грецию, но тогда не было денег. Давай, поедем в Грецию вдвоём. И поживём там какое-то время спокойно, ни о чём не думая. Если останемся в Японии, только впадём в уныние, всё равно ничего хорошего не выйдет.
Меня особо не интересовала Греция, но в том, что в Японии ничего хорошего не выйдет, я был полностью согласен. Мы с Идзуми прикинули свои накопления. У неё было два с половиной миллиона иен. У меня было свободных полтора миллиона. Всего четыре миллиона.
— На четыре миллиона можно прожить несколько лет в греческой глуши, — сказала Идзуми. — Авиабилеты со скидкой на двоих — четыреста тысяч. Остаток — три миллиона шестьсот тысяч. Жить на сто тысяч в месяц — около трёх лет. С запасом — два с половиной года. Давай, это же здорово. А дальше видно будет.
Я огляделся. Утренний «Роял Хост» был довольно полон молодыми парнями и девушками. Людей за тридцать, наверное, были только мы. И уж точно только мы обсуждали, как, из-за того что измена раскрылась, семья разрушилась, и теперь, собрав все деньги, мы сбежим в Грецию. «Вот это да», — подумал я.
Я долго смотрел на свои ладони. «Неужели эта странная штука и есть моя жизнь?»
— Ладно, — сказал я. — Поехали.
На следующий день я подал заявление об уходе с работы. Президент компании, кажется, догадывался о ситуации и оформил это как долгосрочный отпуск. Коллеги, похоже, были удивлены, что я ухожу, но никто особо не уговаривал меня остаться. «На самом деле это довольно просто», — подумал я. В мире почти нет ничего, что хотел бы выбросить, но не смог бы. Или, можно сказать, вообще ничего нет. И когда начинаешь что-то выбрасывать, хочется заодно выкинуть решительно всё. То же самое, когда проигрываешь в азартной игре большую часть денег и бросаешь оставшиеся на произвол судьбы. Надоедает тащить на себе всё в половинчатом виде.
Всё, что мне было нужно, в итоге уместилось в один средний чемодан «Самсонит». Я взял его, и мы с Идзуми сели на самолёт южным маршрутом. Количество её багажа было примерно таким же.
Когда мы летели над Египтом, меня внезапно охватил страх, что мой чемодан перепутают с чужим в каком-нибудь аэропорту. Это было не невозможно. Синих чемоданов «Самсонит», как у меня, в мире ведь десятки тысяч. Могло случиться и так, что, приехав на место и открыв чемодан, я бы обнаружил там только чужие вещи. Когда я подумал об этом, меня охватил невероятно глубокий ужас. Если бы я потерял тот чемодан, кроме Идзуми не осталось бы ничего, что связывало бы меня с моей жизнью. Когда я подумал об этом, мне показалось, что я утратил свою сущность как человека. Это было странное ощущение, испытанное мной впервые в жизни. Я не мог ощутить себя собой. Этот «я» был не настоящим мной, а чем-то временным, имеющим мою форму. Но моё сознание, не заметив этого, по ошибке последовало за тем другим «я». Моё сознание было в полном замешательстве. «Мне нужно вернуться в Японию и войти в своё изначальное тело», — думало моё сознание. Но я летел на самолёте над Египтом. Вернуться было нельзя. Тело временного «я», которое было здесь, ощущалось словно сделанным из глины. Казалось, если поскрести ногтём, оно рассыплется. Вскоре это тело начало дрожать. Я не мог остановить это. Я думал, что если буду продолжать дрожать, тело наверняка расколется и рассыплется на куски. Кондиционер работал хорошо, но пот лился со всего тела, рубашка промокла насквозь. Пахло неприятно. Всё это время Идзуми держала меня за руку. Иногда обнимала за плечи. Она ничего не говорила. Но, казалось, понимала моё состояние. Это продолжалось около получаса. Я хотел умереть. Хотел сунуть дуло крупнокалиберного пистолета в ухо и нажать на спуск. Хотел разнести сознание и тело в клочья. Это было моим единственным желанием в тот момент.
Но когда дрожь прошла, моё тело внезапно стало лёгким. Я расслабил плечи и отдался течению времени. И крепко заснул. Когда я проснулся, под нами была видна синяя поверхность Эгейского моря.
Самая большая проблема нашей жизни на том острове заключалась в том, что почти нечего было делать. Не было работы, не было общения с другими людьми. На острове не было ни кинотеатра, ни теннисных кортов. Не было книг для чтения. Мы уехали из Японии в такой спешке, что не догадались взять книги с собой. Когда я дочитал два романа, купленных в аэропорту, и сборник трагедий Эсхила, который привезла Идзуми, по два раза каждый, читать стало больше нечего. В портовом киоске продавали несколько книг в мягкой обложке на английском для туристов, но среди них почти не было того, что хотелось бы прочесть. Мне нравилось читать, так что это было довольно тяжело. Я всегда думал, что, когда появится свободное время, буду читать запоем. Но, как ни иронично, здесь было полно свободного времени, но не было книг для чтения.
Идзуми привезла с собой учебник современного греческого языка и училась по нему. Она делала таблицы спряжения глаголов, всегда носила их с собой и, когда выдавалась свободная минута, заучивала их наизусть, словно читая заклинания. Когда мы ходили за покупками, она ломаным греческим разговаривала с хозяевами магазинов. В кафе разговаривала с официантами. Благодаря этому мы смогли завести несколько знакомых. Пока она занималась греческим, я освежал свой французский. Я начал учить его, думая, что раз уж я в Европе, французский когда-нибудь пригодится, но на этом захолустном острове я не встретил ни одного человека, говорящего по-французски. В городе английский в целом понимали. Среди стариков были те, кто знал итальянский и немецкий. Но французский был совершенно бесполезен.
От нечего делать мы постоянно гуляли. Пробовали рыбачить в порту, но сколько ни пытались — рыба не клевала. Не то чтобы рыбы не было. Вода была слишком прозрачной. Поэтому рыба отчётливо видела и леску, и лицо рыболова. Клюнуть могла бы только совсем глупая рыба. Я брал с собой на прогулки альбом для рисования и переносные краски, купленные в островном хозяйственном магазине, и зарисовывал пейзажи острова и местных жителей. Идзуми сидела рядом, смотрела на мои рисунки или повторяла греческую грамматику. Когда я рисовал, греки часто приходили посмотреть. Чтобы скоротать время, я рисовал их портреты, и они очень радовались. Когда я дарил им рисунки, они в благодарность угощали меня и Идзуми пивом. Один рыбак подарил осьминога.
— Ты мог бы зарабатывать на жизнь как художник-портретист, — сказала Идзуми. — У тебя очень хорошо получается, да и японский художник-портретист — редкость, наверное, было бы неплохим делом.
Я рассмеялся, но выражение лица Идзуми говорило, что это не совсем шутка. Я представил, как езжу по греческим островам, рисую портреты людей, получаю мелкие деньги или угощение пивом. Но даже представив себе такую картину, я не почувствовал особого дискомфорта. Я подумал, что это было бы не так уж плохо. В конце концов, я изначально любил рисовать и поступил в художественный университет.
— Я думаю, что могла бы заниматься здесь чем-то вроде координатора для японцев, — сказала Идзуми. — Количество японских туристов будет только расти, так что, думаю, смогу заработать на жизнь. Но для этого нужно сначала овладеть греческим.
— Но в любом случае мы сможем прожить два с половиной года, ничего не делая, верно? — сказал я.
— Если ничего не случится, — сказала Идзуми. — Если нас не ограбят или мы не заболеем. Тогда, думаю, сможем продержаться два с половиной года. Но я думаю, нужно подготовиться на всякий случай.
Я никогда в жизни не обращался к врачам. Я сказал об этом Идзуми.
Идзуми какое-то время пристально смотрела мне в лицо. Затем, сжав губы в прямую линию и слегка поджав их к краю, сказала:
— А если, — начала она, — если я забеременею, что ты собираешься делать? Сколько бы мы ни предохранялись, бывают неудачи. Если так случится, деньги исчезнут в мгновение ока.
— Тогда можно вернуться в Японию, — сказал я.
— Ты, кажется, не понимаешь, но мы больше не вернёмся в Японию, — тихо сказала Идзуми.
Так Идзуми продолжала учить греческий, а я продолжал рисовать. Это был, наверное, самый спокойный период в моей жизни. Мы питались скромно, бережно пили дешёвое вино. Каждый день поднимались на ближайшую гору. На вершине горы была маленькая деревушка, откуда были видны далёкие острова. Если вглядеться, можно было разглядеть и турецкий порт. Благодаря чистому воздуху и умеренным физическим нагрузкам самочувствие было прекрасным. С наступлением темноты вокруг не было слышно ни звука. В этой тишине мы с Идзуми тайно обнимались. И тихими голосами говорили о разном. Нам не нужно было беспокоиться о времени последнего поезда или лгать мужьям и жёнам. И в этом было своё очарование. Так понемногу осень углублялась, и вскоре сезон сменился ранней зимой. Ветреных дней стало больше, на море появилась белая пена.
Примерно в то время мы прочитали в газете статью о человекопожирающих кошках. В той же газете была статья об ухудшении состояния здоровья японского императора. Но мы покупали газету, чтобы узнать обменный курс иены. Курс иены к драхме по-прежнему шёл в сторону укрепления иены. Когда иена росла, увеличивалась и сумма наших наличных, и это была для нас важнее всего.
— Кстати, о кошках, — сказал я Идзуми через несколько дней после выхода статьи о человекопожирающих кошках, — в детстве у меня была кошка, которая странно исчезла.
Идзуми, казалось, заинтересовалась этой историей. Она оторвалась от таблицы спряжения глаголов и посмотрела на меня.
— Каким образом?
— Это было, когда я учился во втором или третьем классе начальной школы. В то время я жил в служебном доме с довольно большим садом. В саду росла старая сосна. Дерево было таким высоким, что даже если смотреть вверх, верхние ветки плохо было видно. Однажды я сидел на веранде и читал книгу, а наша трёхцветная кошка играла одна в саду. Знаешь, как кошки иногда делают — прыгают и скачут в одиночестве. Кошка была очень возбуждена, казалось, она вообще не замечает, что я смотрю. Я перестал читать и долго смотрел на неё. Кошка продолжала это делать очень долго. Словно одержимая чем-то, никак не могла остановиться. Прыгала, скакала, шерсть дыбом, отскакивала назад. Пока я смотрел, мне постепенно становилось страшно. Казалось, будто в глазах кошки отражается то, чего я не вижу, и от этого она возбуждена. Вскоре кошка, словно тигр из «Маленького чёрного Самбо», с невероятной скоростью начала бегать кругами вокруг сосны. И, сделав несколько кругов, одним махом взобралась по стволу сосны до самого верха. Когда я посмотрел вверх, среди верхних веток было видно кошачье лицо. Кошка всё ещё выглядела очень напряжённой. Она притаилась на ветке и пристально смотрела на что-то. Я позвал кошку по имени. Но, казалось, она и этого не слышит.
— Как звали кошку? — спросила Идзуми.
Я не мог вспомнить её имени. Забыл, — сказал я. — Вскоре приблизился вечер, и вокруг постепенно сгустились сумерки, — продолжил я. — Меня это очень беспокоило, и я всё ждал, когда кошка спустится. Но кошка не спускалась. Вскоре вокруг стало совсем темно. И с тех пор кошка исчезла.
— Не такая уж редкая история, — сказала Идзуми. — Кошки часто так исчезают. Особенно когда у них период половой охоты. Возбуждаются и забывают дорогу домой. Наверное, она спустилась с сосны, когда ты не видел, и ушла куда-то.
— Наверное, так и было, — сказал я. — Но в то время я был ещё маленьким ребёнком и думал, что кошка так и осталась жить на сосне. Что она просто не может спуститься вниз по какой-то причине. И поэтому я каждый день, когда выдавалось свободное время, сидел на веранде и смотрел на сосновые ветки. Думал, не выглянет ли кошка из-за ветвей.
Идзуми, похоже, не очень заинтересовалась этой историей. Она скучающим видом зажгла вторую сигарету «Сейлем». Затем вдруг подняла лицо и посмотрела мне в глаза.
— Ты думаешь о ребёнке? — спросила она меня.
Я не знал, как ответить.
— Иногда, — честно сказал я. — Но не так уж часто. Вспоминаю лишь иногда, мимоходом.
— Не хочешь его увидеть?
— Иногда хочется, — сказал я. Но это была ложь. Я лишь пытался заставлять себя так думать, потому что чувствовал, что должен. Когда мы жили вместе, он казался мне очень милым. Возвращаясь поздно домой, я первым делом заходил в детскую посмотреть на лицо сына. Иногда мне хотелось обнять его так сильно, что, казалось, кости сломаются. Но как только мы расстались, я перестал хорошо помнить того сына. Его выражение лица, голос, жесты казались чем-то очень далёким. Ясно вспомнить я мог только запах мыла. Я часто купал сына и мыл его тело. У ребёнка была чувствительная кожа, поэтому жена всегда готовила для него специальное мыло. Единственное, что я мог вспомнить о ребёнке, — это запах того мыла.
— Знаешь, если ты захочешь вернуться в Японию, ты можешь спокойно вернуться один, — сказала Идзуми. — Не беспокойся обо мне. Я смогу сама справиться здесь.
Я кивнул. Но я понимал: я не оставлю эту женщину и не вернусь один в Японию.
— Когда твой сын вырастет, он, наверное, будет так же вспоминать о тебе, — сказала Идзуми. — Как о кошке, которая однажды взобралась на сосну и навсегда исчезла.
Я рассмеялся.
— Ну, это примерно одно и то же, — сказал я.
Идзуми притушила сигарету в пепельнице. И вздохнула.
— Пойдём домой и обнимемся в постели? — сказала она.
— Сейчас ещё утро, — сказал я.
— Есть ли в этом что-то неудобное?
— Вроде нет, — сказал я.
Когда я проснулся ночью, Идзуми не было рядом. Я посмотрел на часы у изголовья. Стрелки показывали половину первого. На ощупь я включил настольную лампу и осмотрелся. В комнате была непривычно глубокая тишина. Словно кто-то, пока я спал, пришёл и щедро рассыпал по комнате порошок молчания. В пепельнице лежали два согнутых окурка «Сейлем». Рядом была смятая пустая сигаретная пачка. Я встал с кровати и пошёл в гостиную. Но там Идзуми не было. Её не было ни на кухне, ни в ванной. Я открыл дверь и заглянул во двор. Но там только два белых пластиковых садовых кресла купались в лунном свете. Луна была великолепной полной. «Идзуми», — тихо позвал я. Но ответа не было. Затем я позвал ещё раз, на этот раз громче. Моё сердце забилось от громкости собственного голоса. Он не звучал для меня как мой собственный. Он был слишком громким, да и тон казался каким-то неестественным. Но ответа всё равно не было. Я видел, как под слабым ветерком с моря колышутся метёлки мисканта. Я закрыл дверь, вернулся на кухню и, чтобы успокоиться, налил полстакана вина и выпил.
Яркий лунный свет проникал и через кухонное окно, создавая на полу и стенах странные тени. Это выглядело как символичные декорации для авангардной пьесы. И тут я вдруг вспомнил: та ночь, когда кошка исчезла на сосне, тоже была такой же безоблачной полнолунной ночью. В ту ночь после ужина я тоже сидел один на веранде и пристально смотрел на сосну. По мере того как ночь углублялась, лунный свет становился жутко сильным и ярким. Не знаю почему, но я не мог оторвать глаз от ветвей той сосны. Иногда мне казалось, что среди ветвей сверкают, отражая лунный свет, кошачьи глаза. Но, возможно, это была моя иллюзия. Лунный свет порой показывает то, чего не должно быть видно.
Я надел тёплый свитер и джинсы. Сунул в карман мелочь со стола и вышел на улицу. Наверное, Идзуми опять не могла заснуть и ушла на ночную прогулку одна. Вокруг стояла странная тишина, ничто не двигалось. Ветер тоже совершенно стих. Слышался только звук резиновых подошв моих теннисок, ступающих по мелкому гравию. Этот звук отдавался несколько преувеличенно, как звуковая дорожка в фильме. Я предположил, что Идзуми, наверное, пошла в порт. Больше идти было некуда. К порту вела только одна дорога, так что я не мог с ней разминуться. Если свернуть с той дороги, сразу попадёшь в горы. Огни в домах вдоль дороги уже полностью погасли, и лунный свет окрашивал поверхность земли в сплошной серебристый цвет. «Пейзаж, словно на дне моря», — подумал я. Примерно на полпути к порту мне почудилось, что я слышу слабую музыку. Я остановился. Сначала я подумал, что это галлюцинация. Наверное, что-то вроде звона в ушах, который иногда бывает из-за перепада давления. Но, прислушавшись, я определённо различал в том звуке мелодию. Я затаил дыхание и сосредоточился на слухе. Словно погружая ум в темноту внутри собственного тела. «Нет сомнений, это музыка», — подумал я. Кто-то на самом деле играет на музыкальном инструменте. Настоящий живой звук, не проходящий через усилитель или колонки. Он сотрясал прозрачный ночной воздух и достигал моих ушей. Что это был за инструмент? Похожий на мандолину инструмент, на котором играл Энтони Куинн в «Грек Зорба» — бузуки. Но кто же и где играет музыку в такой глубокий час?
Звук, казалось, доносился со стороны горы. С той деревушки на вершине маленькой горы, куда мы каждый день поднимались для прогулки. Я остановился на перекрёстке и какое-то время думал, что делать. Куда идти? Я был уверен, что Идзуми тоже слышала эту музыку, оказавшись на этом месте. И мне казалось, что, услышав эту музыку, она, несомненно, пошла бы в ту сторону. Лунный свет делал всё вокруг ярким как днём, да и в самой музыке было что-то завораживающее.
Я решительно свернул направо на том перекрёстке и пошёл в гору по знакомой пологой тропе. Высоких деревьев там не было, только растения по колено с сухими колючками, ютившиеся среди камней. По мере моего движения музыка становилась слышнее и отчётливее. Мелодия тоже стала различаться яснее. В музыке было что-то от праздничной пышности. Я предположил, что в той горной деревушке, наверное, идёт какое-то пиршество. И тут я вдруг вспомнил: да, же, та свадьба. Мы в тот день видели у порта шумную свадебную процессию. Наверное, пиршество затянулось далеко за полночь.
И тут я вдруг утратил себя.
Возможно, виной был лунный свет. Или же музыка глубокой ночи. С каждым шагом вперёд я всё глубже погружался в тот же поток самоутраты, что ощущал, летя над Египтом. Я, шагавший в этом лунном свете, был не мной. Это был не настоящий я, а временный я, сделанный из глины. Я мягко провёл ладонью по своему лицу. Но это было не моё лицо. Та рука была не моей рукой. Моё сердце гулко билось. Оно с бешеной скоростью гнало кровь по моему телу. Моё тело было глиняной фигуркой. Кто-то, как часто делают колдуны на Вест-Индии, заколдованием вдохнул в неё временную жизнь. В ней не было жизненного огня. Там было лишь временное, показное движение мышц. В конце концов, это была глиняная фигурка для жертвоприношения, сделанная на скорую руку.
«Так где же сейчас настоящий я?» — подумал я. «Настоящего тебя уже съели кошки», — отозвался откуда-то голос Идзуми. «Пока ты тут ходишь, настоящего тебя сожрали оголодавшие кошки. Дочиста, до костей». Я огляделся. Но это, конечно, была галлюцинация. Вокруг меня были видны только низкорослые растения на каменистой земле и короткие тени, которые они отбрасывали. Это был голос, который моя голова создала сама. Я снова подумал о крупнокалиберном пистолете. Вспомнил прохладу его дула. Я представил, как вставляю дуло в рот и нажимаю на спусковой крючок. Представил, как разлетаются мозги, кости, глазные яблоки. И невероятно тихую темноту, которая наступит через мгновение.
«Не думай о мрачном», — подумал я. Как при приближении большой волны, нырни на дно, ухватись за камень и затаи дыхание. Тогда волна когда-нибудь пройдёт. Ты просто устал и нервы на пределе. Хватайся за реальность. Хватайся за что угодно реальное. Я засунул руку в карман брюк и сжал в ладони мелочь. Монеты быстро стали мокрыми от пота.
Я попытался заставить себя думать о чём-то другом. Я подумал о солнечной квартире в Уноки. О своей коллекции пластинок, оставленной там. У меня была прекрасная коллекция джазовых пластинок. Я специализировался на пластинках белых пианистов с 1950-х до начала 1960-х годов. Я усердно собирал сольные альбомы пианистов от Ленни Тристано до Эла Хейга, или Клода Уильямсона, Лу Леви, Расса Фримана, Андре Превина. Многие из них уже были сняты с производства, так что на сбор такого количества пластинок ушло время и деньги. Я регулярно обходил музыкальные магазины, обменивался с такими же коллекционерами и понемногу увеличивал коллекцию. Многие из записанных ими исполнений отнюдь не были первоклассными. Но я любил уникальную, интимную атмосферу, которую передавали эти старые, потрёпанные пластинки. Моим скромным утверждением было то, что если бы весь мир состоял только из первоклассных вещей, это был бы наверняка пресный мир. Я помнил в деталях дизайн каждой из тех обложек. Я отчётливо вспоминал вес и ощущение тех виниловых дисков в руке.
Но теперь всё это исчезло. В конце концов, я сам это уничтожил. И больше никогда не услышу тех пластинок.
И я вспомнил запах табака, когда целовался с Идзуми. Я вспомнил ощущение её губ и языка. Я закрыл глаза. Я хотел, чтобы Идзуми была рядом. Так же, как в том самолёте над Египтом, я хотел, чтобы она всё время держала меня за руку.
Когда та огромная волна наконец прошла над моей головой, музыка тоже исчезла. Я вдруг заметил, что её уже нет. И глубокая тишина, от которой закладывало уши, давила на всё вокруг. Лунный свет бесстрастно омывал землю. Я стоял один на вершине холма. Видел море, порт, город с потухшими огнями и луну. В небе по-прежнему не было ни облачка. Пейзаж не изменился ни в чём. Просто перестала быть слышна музыка.
Неужели они внезапно перестали играть? Это действительно было возможно. Должно быть, было уже около часа ночи. Или же такой музыки изначально не существовало. Это тоже было вполне возможно. Теперь я не мог доверять собственному слуху. Я закрыл глаза и снова погрузил сознание в своё тело. Попытался тихо опустить в ту темноту тонкую нить с грузиком. Но звука по-прежнему не было слышно. Не было даже его отзвука. Там была глубокая тишина, которую ничто не могло нарушить.
Я взглянул на часы. Но на руке часов не было. Я вздохнул и засунул руки в карманы. Но я и не особо хотел знать время. Я поднял глаза к небу. Луна была холодным каменным шаром, чью кожуру изъедали неистовые годы. Тени на её поверхности были похожи на очаги рака, запускающие зловещие щупальца в подземелье сознания. Она, словно спящий мужчина, рассыпала по земной поверхности частицы мести. Лунный свет искажал звуки, смущал человеческие сердца. И он поглотил кошку. «Вероятно, всё было тщательно подстроено с той самой ночи», — подумал я.
Я не мог решить, идти ли вперёд или вернуться обратно по той же дороге. Я устал думать и сел на землю. Куда же подевалась Идзуми? Её отсутствие сильно угнетало меня. Если она исчезнет и больше не появится, как же я буду жить дальше один на этом непонятном острове? Ведь здесь есть только временный я. И то, что он как-то сохраняет эту временную жизнь, возможно лишь благодаря Идзуми. Если она исчезнет, моё сознание останется без тела, в которое можно вернуться.
Я подумал об оголодавших кошках. Я представил, как они едят мозги настоящего меня, грызут моё сердце, сосут кровь, пожирают мой пенис. Я слышал, как они в далёком месте прихлёбывают мой мозговой суп. Три гибкие кошки, словно ведьмы из «Макбета», окружили мою голову и прихлёбывали эту густую похлёбку. Их шершавые кончики языков лизали мягкие волосы моего сознания. С каждым их взмахом моё сознание колыхалось и таяло, словно марево.
Идзуми нигде не было видно. И музыка больше не была слышна.
Вероятно, они уже закончили играть.
Исчезновение синего
Синий исчез, когда я гладил. Он постепенно тускнел, становился бледнее, а потом совсем пропал. Прямо как когда садится батарейка в приборе. Или будто дирижёр оркестра вдруг передумал посреди исполнения и внезапно перестал взмахивать палочкой. После того как мелодия оборвалась, некоторые инструменты ещё издавали фрагментарные звуки, словно неохотно расставаясь с ними, но и они вскоре бессильно затихли, оставив после себя лишь неловкую тишину — вот как это было.
Поскольку я в тот момент как раз гладил сине-оранжевую рубашку в полоску, я сразу заметил, что синий исчез. Сначала — любой на моём месте подумал бы так же — я решил, что у меня что-то с глазами. Наверное, оттого, что я пристально и сосредоточенно смотрел на одно место, зрение временно сбилось. Я выключил утюг, взял рубашку и перешёл в более светлую комнату. Затем сел на диван, на несколько минут закрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул, открыл глаза и снова внимательно посмотрел на рубашку. Но было то же самое. Синего цвета там больше не существовало. Я держал в руках оранжево-белую рубашку в полоску. Части, которые были синими, сменились бесформенным белым, словно потерявшим память после удара дубинкой по голове.
Я долго смотрел на эту рубашку, не двигаясь, но сколько ни смотрел — синий не возвращался. Я решил заглянуть в шкаф в спальне. У меня там было несколько вещей синего цвета. Синие рубашки, синие галстуки, синий костюм. От бледно-голубого до тёмно-синего — мне всегда нравился синий цвет, и все говорили, что он мне идёт. Но синего там больше не было. Все они превратились в белые рубашки, белые галстуки, белый костюм. Я заглянул и в ящики. Там должны были быть синяя футболка, синие носки, синий свитер, синий шарф. Но и там ситуация была та же. Все они были окрашены в белый цвет, словно выбеленные временем кости незнакомца.
Затем я пошёл в кабинет, достал из ящика фотоальбом с поездки на Гавайи. Там должно было быть много фотографий, где я и моя девушка лежим на пляже в купальниках. Белый песок, синее море, пальмы. Мы ездили туда вдвоём в прошлом году. Но синего моря там больше не было. Позади нас, улыбающихся в солнцезащитных очках с бокалами май-тай в руках, была безбрежная белая пустошь, похожая на сибирскую ледяную равнину.
Синий исчез.
Но я не имел ни малейшего представления, что с этим делать. Я был один. И это была ночь под Новый год 1999 года. Знаменательная ночь встречи нового тысячелетия. Все люди в мире разошлись по каким-то вечеринкам. Наверное, только я один остался дома и гладил рубашку в одиночестве. Я недавно поссорился с девушкой и очень расстроился, поэтому уж точно не был в настроении идти на вечеринки. «Что изменится от того, что год станет 2000-м? — думал я. — Это же просто разница в датах. Просто перелистывание страницы календаря. Мир от этого ведь не изменится. Ерунда».
Вот почему я заперся дома один и, поскольку делать больше было нечего, гладил рубашку. И синий исчез.
Я попробовал позвонить нескольким друзьям, не удастся ли получить какую-нибудь информацию об исчезновении синего, но никого не застал. В конце концов, не без неохоты, я позвонил в квартиру моей бывшей девушки. Телефон взял незнакомый мужчина. Судя по всему, в комнате моей девушки вовсю шла шумная вечеринка. Громко играла рок-музыка. И люди разговаривали друг с другом почти так же громко. Я попросил этого мужчину громким голосом позвать мою девушку.
— Извини, что отвлекаю тебя, когда ты развлекаешься, но мне нужно кое-что проверить, — сказал я ей. — Скажи, случайно вокруг тебя не исчез синий?
— Какой синий? — спросила она в полуссорочном тоне.
— Цвет синий, — объяснил я. — Синий моря, синий неба. Дело в том, что только что, во время глажки, синий на рубашке вдруг пропал. И не только на рубашке — весь синий в доме пропал. Но я не знаю, только ли это в моём доме. Поэтому я хотел узнать, как у тебя. Есть ли там ещё синий.
— И это всё, что тебе нужно?
— Да, — сказал я.
— Почему тебе обязательно нужно вести такую тоскливую жизнь? — сказала она. — Подумай хорошенько. Сегодня последняя ночь двадцатого века. Событие, которое случается раз в жизни. Поэтому все люди в мире вовсю веселятся. Прислушайся. Слышишь, как все веселятся? Так почему же ты должен звонить мне именно в такой момент и рассказывать какую-то чепуху про синий цвет и утюг? Ну пропал синий, и что с того? Зачем ты должен звонить мне специально из-за этого? Зачем ты должен портить всем удовольствие?
И она повесила трубку.
Я надел пальто и вышел на улицу. Было морозно, но ясная, приятная зимняя ночь. Часы показывали половину двенадцатого. Выйдя из дома, я прямо пошёл к станции метро «Синей линии». «Синяя линия» сделана полностью в синем цвете. Поезда синие, билеты синие, форма служащих синяя, даже стены станций синие. Их довод был таков: тогда пассажиры не заблудятся в этом трёхмерном лабиринте токийского метро (хотя, конечно, в итоге всё равно терялись). Но теперь всё на «Синей линии» стало белым. Белые поезда бежали внутри белых стен, служащие в белой форме продавали белые билеты. Это напомнило мне зимние сражения под Сталинградом, которые я видел в старых документальных фильмах.
— Что случилось с синим? — спросил я у белого служащего, ремонтировавшего аппарат неподалёку от кассы. — Что произошло с синим?
— Не спрашивайте меня о политике. Я всего лишь служащий станции, — быстро сказал служащий.
— То есть вы хотите сказать, это из-за политики? Из-за политики синий исчез? — спросил я.
— Я же сказал, не спрашивайте меня о политике, — сказал он. И, сняв свою белую фуражку, швырнул её на пол. — Чего вы от меня хотите? Я ничего не знаю. Спрашивайте об этом у более важных людей. Спрашивайте у центрального компьютера. Я ничего не знаю о синем. Я просто работаю, как мне сказали.
Я сдался и решил поискать другой синий. «Если бы у меня был альбом Пабло Пикассо, я мог бы поискать страницы "голубого периода"», — подумал я. Но, конечно, в новогоднюю ночь книжные магазины не работают. Или можно было поискать флаг США или Франции. Тогда стало бы ясно, остался ли синий в мире. Но где в Токио вообще можно увидеть флаг США или Франции?
Часы показывали без четверти двенадцать. По мере того как я смотрел на стрелки часов, моё беспокойство росло. Если мы войдём в новое тысячелетие вот так, потеряв синий цвет — и никто, кроме меня, особенно об этом не переживает (так мне казалось) — то, мне кажется, должно произойти что-то очень нехорошее.
Я воспользовался кредитной картой, позвонил с таксофона в отдел информации канцелярии премьер-министра и попросил соединить с премьер-министром. Конечно, настоящий премьер-министр не возьмёт трубку. Компания NEC создала и внедрила новую компьютерную систему, которая лично отвечает на вопросы и жалобы граждан от имени премьер-министра. Голос синтезированный, но звучит как настоящий голос премьер-министра.
— Синий — поистине прекрасный цвет, Окада-сан, — тихо сказал голос премьер-министра. — Знаете ли вы? Среди моих любимых танка есть такая: «Разве не печальны лебеди? / Не окрашиваясь / в синеву неба, / в синеву моря, / они плывут». Какая прекрасная танка, Окада-сан.
— Послушайте, господин премьер-министр, синий исчез, — закричал я в трубку.
— Всё, что имеет форму, обязательно исчезает, Окада-сан, — наставительно сказал мне премьер-министр. — Такова история, Окада-сан. История движется вперёд, независимо от наших симпатий и антипатий. Исчезнет нефть. Исчезнет уран. Исчезнет коммунизм. Исчезнет озоновый слой. Исчезнет двадцатый век. Исчезнет Джон Леннон. Исчезнет Бог. Исчезнет свинговый джаз. Исчезнут виниловые пластинки. Исчезнут рикши. Окада-сан, почему синий не может исчезнуть? Смотрите на светлую сторону. Если что-то одно исчезнет, можно просто создать что-то новое. Это выгоднее для экономики, и в этом суть экономики, Окада-сан.
Я шёл по улицам, не понимая, что происходит. Вскоре все городские часы пробили двенадцать. Все разом взревели, запели, стали бросать вещи, обниматься, откупоривать шампанское. Наступило новое тысячелетие. Никого не волновал исчезнувший синий.
«Но синего нет», — тихо сказал я. А ведь это был мой любимый цвет.
Краб
Они нашли этот маленький ресторанчик совершенно случайно. В первый вечер после приезда в этот приморский городок в Сингапуре, гуляя недалеко от пляжа, они по капризу свернули в переулок и случайно прошли мимо него. Одноэтажная постройка, обнесённая кирпичным забором по пояс, во дворике, где росло несколько невысоких пальм, стояло пять деревянных столиков. Основное здание из строительного раствора было выкрашено в ярко-розовый цвет. Над столиками были расправлены выцветшие брезентовые зонтики. Время было ещё раннее, поэтому посетителей почти не было. Лишь двое китайской внешности пожилых мужчин с коротко стриженными волосами молча пили пиво и ели несколько видов закусок, не проронив ни слова. У их ног на земле лежала, полуприкрыв глаза и всем видом выражая апатию, большая чёрная собака. Из окна кухни поднимался белый пар, по форме напоминавший хвост души, и доносился очень аппетитный запах чего-то, что готовили на пару. Были слабо слышны и весёлые голоса готовящих людей, и жизнерадостный звук соприкасающейся кухонной утвари. Садившееся солнце оттеняло зелень пальмовых листьев, колыхавшихся на лёгком ветру.
Женщина остановилась и некоторое время молча смотрела на эту картину.
— Эй, давай поужинаем здесь? — сказала она.
Юноша прочитал название ресторана, написанное у входа, и поискал меню. Но меню снаружи не было. Он наклонил голову.
— Хм, не знаю. Не уверен. Есть в незнакомом месте в чужой стране…
— У меня от природы чутьё на рестораны. Я всегда нюхом нахожу вкусные места. Да, безошибочно. Уверена, здесь будет очень вкусно. На сто процентов уверена. Давай просто попробуем.
Мужчина закрыл глаза и глубоко вдохнул. Он не знал, какое именно блюдо, но запах был действительно аппетитный. Да и в самом облике этого ресторанчика было что-то притягательное.
— Думаешь, здесь чисто?
Женщина взяла его под локоть и потянула.
— Ты иногда слишком мнительный в таких вещах. Всё в порядке. Мы ведь специально приехали так далеко, нужно же немного по-приключенчески. Неинтересно всё время есть в ресторане отеля. Ну давай же, зайдём внутрь.
Оказалось, что этот ресторан специализируется на блюдах из краба. Меню, которое им подали, было на английском и китайском. Большинство посетителей, судя по всему, были местными жителями, и цены были установлены весьма демократичные. Согласно описанию в меню, в Сингапуре водится несколько десятков видов крабов, и существует более ста блюд из них. Они заказали сингапурское пиво и, примерно прикинув, несколько видов крабовых блюд, разделили их и съели. Порции были ошеломляюще большими, ингредиенты — явно свежими, а приправы — лёгкими.
— Очень вкусно, — с восхищением сказал мужчина.
— Я же говорила. У меня есть особая способность находить вкусные рестораны. Теперь веришь?
— Действительно, похоже на то, — признал юноша.
— Такая способность, как ни странно, очень полезна, — сказала она. — Есть — это куда важнее, чем все думают. В жизни есть определённые моменты, когда нужно обязательно съесть что-то вкусное именно здесь. И в такие моменты то, попадёшь ты в хороший ресторан или в плохой, может кардинально изменить жизнь. Ну, знаешь, как упасть по эту сторону стены или по ту.
— Понятно, — сказал он. — Жизнь — довольно страшная штука.
— Именно, — сказала она. И озорно подняла указательный палец. — Жизнь довольно страшна. Больше, чем ты думаешь.
Юноша кивнул.
— И мы упали по внутреннюю сторону стены.
— Именно.
— Это хорошо, — словно о постороннем, сказал юноша. — Ты любишь крабов?
— Да, я всегда обожала крабов. А ты?
— Я тоже очень люблю крабов. Мог бы есть их каждый день.
— Наша новая общая черта, — сказала она. И улыбнулась.
Мужчина тоже улыбнулся. И они подняли бокалы с пивом и снова чокнулись.
— Завтра нам нужно снова сюда прийти, — сказала женщина. — В мире не так уж много мест, где можно за такие деньги есть такие вкусные крабовые блюда.
Следующие три дня они приходили в этот ресторан каждый день. Утром они ходили на пляж, вдоволь плавали, загорали, после обеда бесцельно гуляли по городу, заходили в сувенирные лавки и покупали подарки. Вечером, почти в одно и то же время, они приходили в ресторанчик в переулке, пробовали разные крабовые блюда, затем возвращались в отель, долго занимались любовью на кровати и засыпали без снов. Это были поистине райские дни. Ей было 26, она преподавала английский в частной женской средней школе. Ему было 28, он работал в крупном банке, занимаясь анализом предприятий. То, что им удалось взять отпуск одновременно, было почти чудом, и они наслаждались свободными днями наедине, без помех, сполна. Они оба старались не затрагивать темы, которые могли бы омрачить это драгоценное время.
На ужин четвёртого дня (последнего дня отпуска) они снова ели крабов. Выковыривая мясо из крабьих ножек тонкими металлическими шпажками, они говорили о том, как нереальными и далёкими кажутся сейчас их напряжённые жизни в Токио, когда они здесь, каждый день купаются на пляже и наедаются вкусных крабовых блюд. Они говорили в основном о настоящем. Несколько раз за ужином наступало молчание, и каждый думал о своём. Но это было отнюдь не неловкое молчание. Между ними было хорошо охлаждённое пиво и тёплые крабовые блюда.
Выйдя из ресторана и пешком вернувшись в отель, они, как всегда, занялись любовью на кровати. Это был спокойный, но насыщенный секс. Затем они приняли душ и почти сразу заснули. Однако вскоре юноша проснулся. Он чувствовал себя ужасно. У него было ощущение, будто он проглотил маленькое твёрдое облако. Он поспешил в ванную, наклонился над унитазом и мощно изверг из себя то, что было у него в желудке. Желудок был полон белого крабового мяса. У него не было времени включить свет, но благодаря большой луне, плывшей над морем, он мог в общих чертах разглядеть содержимое. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и в той же позе переждал. Голова была ужасно мутной, он не мог ни о чём думать. Он просто ждал. Затем новая тошнота накатила, как прибой, и он снова изо всех сил вырвал то, что ещё оставалось в желудке.
Открыв глаза, он увидел, что в воде унитаза плавает белым комком то, что он изрыгнул. Количество было весьма значительным. «Надо же, сколько же крабов я съел», — подумал он с полувосхищением. «Вот это да, я же каждый день ел столько крабов. Может, не удивительно, что вырвало. Уж точно переел. Съел за эти четыре дня крабов на два-три года вперёд».
Но, приглядевшись, ему показалось, что плавающий на воде комок слегка шевелится. Сначала он решил, что это, должно быть, оптическая иллюзия. Бледный лунный свет создаёт такие иллюзии. Изредка проплывающие облака скрывали луну, и на мгновение окружающая темнота сгущалась. Юноша закрыл глаза, медленно глубоко вздохнул, затем снова открыл их. Но мясо определённо двигалось. Это была не иллюзия. Поверхность мяса дёргалась, словно покрываясь морщинами. Юноша встал и, собравшись с духом, включил свет в ванной. Присмотревшись, он понял, что то, что казалось дёргающимся, было скоплением белых червей. Бесчисленное множество крошечных белых червей того же цвета, что и крабовое мясо, покрывало его поверхность.
Он снова вырвал всё дочиста, что оставалось в желудке. Но в желудке почти ничего уже не было. Он сжался до размеров сжатого кулака. Он выжал из себя горькую зелёную желудочную жидкость. Этого было мало, и он хлебнул жидкости для полоскания рта и выплюнул её. Затем он спустил воду, смыв всё, что плавало в унитазе. Снова и снова, пока всё не унесло. Тщательно умылся в раковине, грубо вытер рот новым белым полотенцем, долго чистил зубы. И, опёршись обеими руками о раковину, посмотрел на своё отражение в зеркале. Его лицо было измождённым, морщины заметны, кожа приобрела землистый оттенок. Оно не выглядело как его лицо. Казалось лицом уставшего старика.
Выйдя из ванной, он прислонился к двери и оглядел комнату. Его возлюбленная крепко спала на кровати. Она, казалось, ничего не чувствовала. Уткнувшись лицом в подушку, она ровно дышала. Длинные волосы, словно нежный веер, покрывали её от щеки до плеча. Были видны две маленькие родинки за лопатками, расположенные, как близнецы. На спине отчётливо остался след от купальника. Белый лунный свет тихо проникал сквозь щели жалюзи, ночное море издавало однообразный шум волн. На прикроватной тумбочке электронные часы светились зелёными цифрами. Ничего необычного. Но в ней тоже должны были быть крабы. Ведь тем вечером они ели одно и то же блюдо из одной тарелки. Она просто ещё не заметила этого.
Юноша опустился в плетёное кресло у окна, закрыл глаза и начал медленно, ритмично дышать. Вдыхал в лёгкие новый воздух и выдыхал его как старый. Пытался заменить как можно больше воздуха внутри себя. Если бы можно было, он раскрыл бы все поры на теле. Сердце стучало сухим, твёрдым звуком, точно старомодный будильник, оставленный в пустой комнате.
Глядя на спящую женщину, лежащую на кровати, юноша вообразил себе бесчисленное множество крошечных червей, которые должны быть у неё в животе. Стоит ли будить её и говорить об этом? Стоит ли что-то предпринять? Немного поколебавшись, юноша отбросил эту мысль. Это, наверное, ни к чему не приведёт. Она не замечает. И в этом вся проблема.
Там было ощущение, будто мир вращается криво. Он мог слышать этот беззвучный скрежет. «В любом случае, что-то произошло, и мир претерпел изменения», — подумал юноша. Порядок многих вещностей в основном переменился, и уже не вернётся на круги своя. Все вещи должны теперь двигаться вперёд в этом изменённом состоянии. Завтра мы вернёмся в Токио. Вернёмся к прежней жизни. На поверхности всё будет как будто ничего не случилось. Но я, наверное, уже не смогу ладить с этой женщиной, те чувства, что я испытывал к ней до вчерашнего дня, никогда не вернутся — юноша это понимал. Нет, не только это, возможно, я даже с самим собой не смогу ладить. Мы в каком-то смысле упали по внешнюю сторону высокой стены. Беззвучно, без боли. И она даже не осознаёт этого.
До рассвета юноша тихо дышал в плетёном кресле. Ночью время от времени налетали шквалы, и капли дождя яростно били в окно, словно карая что-то. Когда дождевые тучи уходили, снова показывалась луна. Так повторялось несколько раз. Но женщина не просыпалась. Не поворачивалась ни разу. Лишь изредка её плечо слегка вздрагивало. Ему ужасно хотелось спать. Крепко заснуть, а проснувшись, обнаружить, что всё уладилось, и все дела идут гладко, как прежде. Такого глубокого сна юноша страстно желал. Но сон был там, куда он не мог дотянуться, как бы ни тянулся.
Юноша вспомнил тот первый вечер, когда они проходили мимо того ресторанчика. Двое пожилых китайцев с короткими волосами, закуски, которые они молча ели, чёрная собака у их ног, полуприкрыв глаза, выцветший старый зонтик. Женщина, берущая его под локоть. Всё казалось событием, произошедшим в далёком прошлом. Но на самом деле это было всего три дня назад. И за эти три дня он, под воздействием какой-то таинственной силы, превратился в зловещего старика с землистой кожей. В этом тихом, красивом приморском городке Сингапура.
Он вытянул перед лицом обе руки и внимательно посмотрел на них. Некоторое время смотрел на тыльные стороны, затем перевернул и посмотрел на ладони. Куда ни поверни, его руки одинаково мелко дрожали.
— Да, я всегда обожала крабов. А ты? — прозвучал в его ушах голос женщины.
«Не знаю», — подумал он. Его разум был окружён бесформенным, погружён в глубокую, мягкую загадку. Он больше не имел ни малейшего представления, куда теперь двинется его жизнь и что именно ждёт его там. Однако, когда восток наконец начал белеть, юноша внезапно подумал: «Есть лишь одна несомненная вещь. Куда бы я ни отправился, я больше никогда в жизни не буду есть крабов».
Кахо
— За свою жизнь я встречался со множеством женщин, — сказал тот мужчина. — Если честно, такой уродливой спутницы у меня ещё не было.
Это случилось после того, как они закончили с десертом и ждали, когда подадут кофе.
Потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить сказанное им. Секунды три или четыре. Фраза была слишком внезапной, и её подтекст не сразу дошёл до Кахо. И при этом мужчина произнёс эти откровенно оскорбительные слова даже с улыбкой. Улыбкой почти что дружелюбной, спокойной. Впрочем, и намёка на юмор в ней не было. Да, этот мужчина говорил не в шутку, а от чистого сердца и абсолютно серьёзно.
Первой реакцией, которая пришла в голову Кахо, было взять салфетку с колен, положить на стол, схватить сумочку с соседнего стула и молча встать, чтобы уйти из ресторана. Возможно, это было бы самым разумным.
Но почему-то в тот момент она не смогла этого сделать. Позже, размышляя об этом, она поняла, что одной причиной было чистое изумление, а другой — любопытство. Конечно, она разозлилась. Не могла не разозлиться. Но больше всего ей хотелось понять: что же он пытается ей сказать? Неужели я и вправду настолько уродлива? И к чему это всё ведёт?
— Пожалуй, «самой уродливой» — это перебор, — продолжил мужчина после небольшой паузы, словно внося поправку. — Но самой некрасивой — это почти наверняка.
Кахо сжала губы в прямую линию и молча смотрела на лицо мужчины, не отводя глаз.
Зачем ему понадобилось такое говорить? Если вслепую назначил свидание (или что-то в этом роде) и внешность партнёрши ему так не понравилась, можно было просто потом не звонить. Всё просто. Какой смысл оскорблять человека в лицо?
Мужчина был, наверное, лет на десять старше Кахо, опрятно и со вкусом одет, красив. Не то чтобы он был её типом, но черты лица у него были правильные, выглядел он воспитанным. Пожалуй, подошло бы выражение «фотогеничное лицо». Будь он немного выше, мог бы стать и актёром. Выбранный им ресторан был уютным и элегантным, еда — вкусной и изысканной. Он не был слишком разговорчив, но говорил весьма искусно, и разговор не прерывался неловкими паузами (позже она, к своему удивлению, почти не могла вспомнить, о чём именно шла речь). И за ужином она даже начала испытывать к нему лёгкую симпатию. Пришлось это признать. И вдруг — вот такой поворот. Из-за чего всё это?
— Ты, наверное, удивляешься, — спокойным голосом сказал мужчина после того, как принесли две чашки эспрессо. Словно прочитал её мысли. — Почему я провёл весь ужин с такой уродливой — или, скажем, с женщиной, чья внешность мне не нравится? Можно было выпить один бокал вина и вежливо завершить встречу. Разве не пустая трата времени — потратить полтора часа на полный ужин? И ещё: зачем понадобилось поднимать эту тему в самый последний момент?
Кахо продолжала молча смотреть на его лицо через стол. Её руки по-прежнему сжимали салфетку на коленях.
— Думаю, я не смог справиться с любопытством, — сказал мужчина. — Мне, наверное, захотелось узнать, о чём думает такая некрасивая женщина, как факт её некрасивости повлиял на её жизнь.
«Удовлетворил ли он своё любопытство?» — подумала Кахо. Конечно, не вслух.
— И удовлетворил ли я своё любопытство? — спросил мужчина, отпив глоток кофе. Точно. Он читал её мысли до самого дна, словно муравьед своим длинным языком вылизывал муравейник.
Мужчина слегка покачал головой и поставил чашку эспрессо на блюдце. И сам ответил на свой вопрос: — Нет, не удовлетворил.
Затем он поманил официанта, расплатился и, слегка кивнув Кахо, вышел из ресторана. Не оглянувшись.
По правде говоря, Кахо с детства никогда особо не интересовалась своей внешностью. Глядя на своё отражение в зеркале, она не считала себя особенно красивой, но и особенно уродливой — тоже. Не радовалась и не огорчалась. Она не интересовалась своей внешностью, потому что не ощущала, что её жизнь как-то страдает из-за внешности. Или, вернее сказать, у неё не было повода так думать. Будучи единственным ребёнком, она получала от родителей безоговорочную и глубокую любовь. Вероятно, независимо от красоты или её отсутствия.
Даже вступив в подростковый возраст, Кахо сохранила это равнодушие и безразличие к своей внешности. Многие её подруги глубоко переживали из-за своей внешности, усердно красились, но такие чувства были ей непонятны. Она и сама проводила перед зеркалом минимум времени. Содержать тело и лицо в чистоте — вот всё, что её заботило. И это не составляло особого труда.
Она училась в общеобразовательной школе, где были и мальчики, и девочки, и у неё появилось несколько парней. Она не была той, кто, скажем, собирал бы много голосов в рейтинге популярности девочек среди мальчиков класса. Но почему-то в каждом классе всегда находились один или два мальчика, которые проявляли к ней интерес. Чего именно они в ней находили — она и сама не знала.
После окончания школы она поступила в художественный колледж в Токио, и почти не было периода, когда бы у неё не было парня. Поэтому и необходимости переживать о своей красоте или уродстве у неё не возникало. В этом смысле ей, можно сказать, повезло. Во всяком случае, её это невероятно удивляло. Почему её подруги, чья внешность была, вне всяких сомнений, куда привлекательнее её собственной, всерьёз переживали о своей внешности, а иногда даже делали дорогостоящие пластические операции? Это выходило за рамки её понимания.
И вот, немного переступив порог своего двадцать шестого дня рождения, она была откровенно названа «уродливой» за ужином незнакомым мужчиной, и Кахо всерьёз растерялась. Вместо того чтобы разозлиться на грубость или испытать шок, она просто искренне удивилась.
Представила ей того мужчину женщина-редактор по фамилии Матида. Она работала в небольшом издательстве в Канде, которое выпускало в основном книги для детей. Она была лет на четыре старше Кахо, имела двоих детей и занималась редактированием детских книжек с картинками, которые рисовала Кахо. Книжки продавались не слишком хорошо, но вместе с подработкой вроде иллюстраций для журналов доход позволял ей скромно жить одной. В то время Кахо была в подавленном состоянии после расставания с парнем, с которым встречалась больше двух лет. Расстались они не самым лучшим образом. Отчасти из-за этого работа тоже не ладилась. Г-жа Матида, зная об этом, и устроила для Кахо это слепое свидание. Мол, может, поможет развеяться.
Через три дня после встречи с тем мужчиной г-жа Матида позвонила.
— Ну, как свидание? — спросила она сразу же.
Кахо лишь неопределённо промычала, избегая прямого ответа. И сама задала вопрос: — Да… то есть… хм… кто он вообще такой?
— Честно говоря, я и сама о нём мало что знаю, — сказала г-жа Матида. — Он знакомый знакомых. Наверное, лет сорока, не женат, работает в сфере ценных бумаг. Происхождение известно, в работе преуспевает. Наверное, не судим. Однажды я с ним встречалась, немного поговорила — красивый и, кажется, приятный человек. Ростом, правда, невысок. Но Том Круз тоже невысокий. Ну, я сама, конечно, не видела.
— Но если он такой красивый, приятный и успешный, зачем ему вообще нужно такое хлопотное дело, как слепые свидания? — сказала Кахо. — У таких людей, наверное, нет отбоя от женщин?
Г-жа Матида сказала: — Хм, да, говорят, он очень умён и хорош в работе, но, возможно, как человек со своими причудами. Я не хотела создавать у тебя предвзятость перед встречей, поэтому ничего не сказала.
— «Возможно, со своими причудами», — повторила Кахо слова собеседницы. И покачала головой. Можно ли назвать то, что он сделал, «причудой»?
— Так что, — спросила г-жа Матида, — вы обменялись телефонами?
Кахо на мгновение замолчала у трубки. Обменяться телефонами? Потом сказала: — Нет, не обменялись.
Через три дня г-жа Матида позвонила снова.
— Насчёт того красавчика, Сахары-сана. Можно сейчас поговорить? — сказала она. Сахара — так звали мужчину с того свидания. То же самое, что и пустыня.
Кахо положила ручку, которой работала, переложила трубку из левой руки в правую. — Да, пожалуйста.
Г-жа Матида сказала: — Сахара-сан позвонил мне вчера вечером. Спросил, можно ли снова встретиться с тобой, поговорить наедине. Говорил довольно серьёзным тоном.
Услышав это, Кахо невольно затаила дыхание и ненадолго замолчала. Снова встретиться и поговорить наедине? Она не могла поверить своим ушам.
— Кахо-тян, — беспокойно сказала г-жа Матида. — Ты меня слышишь?
— Да, слышу, — сказала Кахо.
— Похоже, ты ему понравилась. Так что мне ответить?
Если подумать здраво, ответ был очевиден — «нет». Ей сказали такие ужасные слова в лицо. Какой смысл снова встречаться с таким человеком? Но Кахо не смогла принять решение на месте. В её голове столкнулось множество вопросов.
— Дайте мне немного подумать, — сказала Кахо г-же Матиде. — Я перезвоню.
В итоге Кахо договорилась встретиться с Сахарой снова в субботу днём. Днём, недолго, без еды и алкоголя, в людном, но тихом месте — таковы были её условия, переданные через г-жу Матиду.
— Немного необычные условия для второго свидания, — сказала г-жа Матида. — Очень осторожно, что ли.
— Что-то вроде того, — сказала Кахо.
— Только не прячь в сумочку гаечный ключ, ладно? — сказала г-жа Матида и весело рассмеялась.
«А ведь это не такая уж плохая идея», — подумала про себя Кахо.
В прошлый раз Сахара, видимо, был после работы — на нём был хорошо сшитый тёмный костюм и галстук, но на этот раз он был в повседневной одежде на выходные: тёмно-коричневой кожаной куртке, узких синих джинсах и потрёпанных рабочих ботинках. Солнцезащитные очки торчали из нагрудного кармана. Очень стильно.
Кахо немного опоздала к назначенному времени в лобби отеля, но Сахара уже был там и отправлял кому-то сообщение с телефона. Увидев Кахо, он слегка улыбнулся и закрыл кожаную створку телефона. На соседнем кресле лежал мотоциклетный шлем.
— У меня БМВ на 1800 кубиков, — сказал Сахара. — Самый большой объём среди мотоциклов БМВ, двигатель отбивает приятный, смелый ритм.
Кахо ничего не сказала. «Какая мне разница, ездишь ты на мотоцикле БМВ, на трёхколёсном велосипеде или на телеге», — пробормотала она про себя.
— Ты, наверное, вообще не интересуешься мотоциклами, но я сообщил на всякий случай, — добавил Сахара.
«Он действительно читает мои мысли», — снова подумала Кахо.
Подошла официантка, и она заказала кофе.
Сахара заказал ромашковый травяной чай.
— Кстати, ты бывала в Австралии? — спросил Сахара.
Кахо молча покачала головой. В Австралии она не бывала.
— А любишь ли ты пауков? — сказал Сахара, растопырив пальцы обеих рук в форме веера. — Спайдеров, пауков с восемью ногами.
Кахо не ответила. Она панически боялась пауков, но не видела необходимости это афишировать.
Сахара сказал: — Когда я был в Австралии, я видел паука размером с бейсбольную перчатку. Жуткое на вид существо. Мороз по коже. Но местные жители даже приветствуют, если он поселится в доме. Почему бы это?
Кахо молчала.
— Потому что он активен ночью и поедает тараканов. Полезное насекомое, так сказать. Но паук, который ест тараканов… Я всегда поражаюсь изяществу и великолепию структуры пищевой цепи.
Кофе и травяной чай принесли, и они оба замолчали перед своими напитками.
— Ты, наверное, удивляешься, — немного позже начал Сахара более официальным тоном. — Почему я захотел снова встретиться с тобой.
Кахо снова не ответила. Ответ был очевиден.
— И я, честно говоря, очень удивлён, что ты согласилась снова встретиться со мной, — сказал Сахара. — Я благодарен и одновременно поражён. Что, услышав такие грубые слова, ты всё же согласилась увидеться снова. Нет, «грубые» — слишком мягко сказано. По любым меркам, это непростительное, унизительное заявление, попирающее женское достоинство. Большинство женщин, услышав такое, больше никогда не показались бы мне на глаза. Что, в общем, естественно.
«Большинство женщин», — мысленно повторила Кахо его слова. Это поразило её.
— «Большинство женщин»? — впервые заговорила Кахо. — То есть вы говорили всем встречавшимся вам женщинам то же самое? То есть…
— Именно так, — просто признал Сахара. — Я говорил всем женщинам ровно то же самое, что и тебе. Что впервые встречаюсь с такой уродливой женщиной. Обычно после того, как мы приятно проводили время за ужином, и приносили чудесный десерт. В таких вещах, знаешь ли, очень важен тайминг.
— Зачем? — сказала Кахо безжизненным голосом. — Я не понимаю, зачем вам это нужно? Зачем так без причины ранить людей? Тратить столько сил, времени и денег?
Сахара слегка наклонил голову, потом сказал: — «Зачем» — это фундаментальный вопрос. Если начать его обсуждать, всё сильно усложнится. Лучше поговорим о том эффекте, который производит это заявление. Меня всегда поражает реакция, которую они демонстрируют, услышав такое. Ты могла бы подумать, что, столкнувшись с такими ужасными словами, человек либо серьёзно разозлится, либо рассмеётся — так обычно и бывает. Конечно, такие тоже есть. Но их удивительно мало. Большинство женщин… просто страдают. Глубоко и долго. А иногда и говорят странные вещи. Вещи, которые трудно понять.
Наступила пауза. Чуть позже Кахо нарушила молчание: — И вы получаете удовольствие, наблюдая такую реакцию?
— Не удовольствие. Мне просто становится любопытно. Как женщины, которые выглядят для меня прекрасными, или чья внешность явно выше среднего уровня, могут так смущаться и страдать, когда им прямо в лицо говорят, что они уродливы.
Непритронутый кофе перед ней медленно остывал, выпуская белый пар.
— Я думаю, вы больны, — твёрдо сказала Кахо.
Сахара кивнул. — Да. Возможно, так и есть. Возможно, я болен. Но, не в оправдание скажу, с точки зрения больного человека, более больным выглядит мир. Понимаешь, в наше время лукизм решительно осуждается. Многие громко критикуют конкурсы красоты. Если назовёшь кого-то «уродиной» на публике, тебя точно разорвут. Но с другой стороны, включи телевизор. Открой журнал. Они переполнены рекламой косметики, пластических операций, спа-салонов. Разве это не абсурдный, бессмысленный двойной стандарт? Настоящий фарс.
— Но это не даёт вам права без причины ранить людей, — возразила Кахо.
— Да, ты права, — согласился Сахара. — Ты права, я болен. Это факт. Но быть больным, если подумать, может быть и приятно. У больных людей есть особое место, доступное только больным. Что-то вроде Диснейленда для больных. И мне повезло — у меня есть время и деньги, чтобы наслаждаться этим местом.
Кахо молча встала. Всё, хватит. Не о чем больше говорить с этим мужчиной.
— Подожди, — позвал её Сахара, когда она поднялась. — Пожалуйста, дай мне ещё немного времени. Недолго. Всего пять минут. Останься, выслушай меня ещё немного.
Кахо поколебалась несколько секунд, затем снова села. Она не хотела этого делать, но в голосе мужчины было что-то неотразимое.
— Я хотел сказать тебе, что твоя реакция отличалась от всех остальных, — сказал Сахара. — Даже услышав такие ужасные слова, ты не смутилась, не разозлилась, не рассмеялась и не выглядела особенно раненой. Без этих банальных эмоций ты просто смотрела на меня прямо. Словно разглядывала патогенную бактерию под микроскопом. Ты была единственной, кто отреагировал так. Меня это впечатлило. И я подумал: почему эта женщина не страдает? И если что-то и может всерьёз ранить её сердце, то что же это?
Кахо сказала: — Вы всё это время, снова и снова, устраивали такие сложные встречи только ради того, чтобы наблюдать такую реакцию женщин?
Мужчина слегка наклонил голову. — Нет, не так уж много раз. Только когда выпадала возможность. Я стараюсь не пользоваться такими вещами, как приложения для знакомств. Всё, что слишком просто, обычно скучно. Знакомства через общих знакомых, с проверенными женщинами — что-то вроде старомодных сватовств — самое то. Классическая ситуация. Заставляет сердце биться чаще.
— И затем оскорбить свою партнёршу? — сказала Кахо.
Сахара не ответил на это. Он начал было улыбаться, но сразу же остановился. И, разведя руки перед грудью, какое-то время внимательно смотрел на ладони. Словно проверял, не изменились ли линии на них.
— Не хочешь ли прокатиться со мной на мотоцикле? — подняв лицо, сказал он. — Я приготовил для тебя запасной шлем. Сегодня хорошая погода, думаю, можно покататься с комфортом. Пробег только что перевалил за пять тысяч, оппозитный двигатель БМВ, наша гордость, работает как часы.
Внутри Кахо медленно нарастал несомненный гнев. Она давно не чувствовала такой злости. А может, и никогда в жизни. Покататься с комфортом? О чём вообще думает этот мужчина?
— От катания я откажусь, — сказала Кахо, успокаиваясь и стараясь говорить как можно спокойнее. — Знаете, чего мне сейчас больше всего хочется?
Сахара покачал головой. — Нет, а чего?
— Отдалиться от вас как можно дальше. И смыть с себя нечто, похожее на грязь.
— Понятно, — сказал Сахара. — Понятно. Хм. Что ж, если так, то, к сожалению, от сегодняшней поездки придётся отказаться. Но как насчёт этого — отдалиться от меня как можно дальше? Уверена ли ты, что это так просто получится?
— Что вы имеете в виду?
Где-то заплакал ребёнок. Мужчина мельком взглянул туда, затем прямо посмотрел на Кахо.
— Ты скоро поймёшь, — сказал мужчина. — Я не так-то просто отпускаю тех, кто меня заинтересовал. И, как это ни удивительно, если говорить о дистанции, мы изначально не так уж далеко друг от друга. Ты и я. Понимаешь, человек не может избежать структур взаимосвязи. Сколько бы он ни желал не иметь с ними дела, не видеть их. Проглатывать что-то и быть проглоченным чем-то — это две стороны одной монеты. Оборотная и лицевая, дебет и кредит. Так устроен мир. Наверное, мы с тобой ещё встретимся где-нибудь.
«Мне не следовало снова встречаться с этим мужчиной», — решительно подумала Кахо, быстро направляясь к выходу из отеля. Мне следовало тогда по телефону твёрдо ответить г-же Матиде. Сказать: «Нет, я больше не хочу его видеть».
Любопытство.
Любопытство привело меня сюда. Мне хотелось узнать, что он задумал, чего хочет. Но это было ошибкой. Этот мужчина разбросал приманку любопытства и заманил меня, как паук, искусно. По спине пробежали мурашки. Ей захотелось куда-нибудь в тёплое место. На остров в южных морях, с белоснежными пляжами. Лечь там, закрыть глаза, не думать ни о чём и купаться в солнечном свете.
Прошло несколько недель. Конечно, Кахо хотелось поскорее и полностью забыть того мужчину по имени Сахара. Отодвинуть этот бесполезный эпизод, не связанный с главной линией её жизни, куда подальше, с глаз долой. Но когда она сидела за рабочим столом ночью в одиночестве, она вдруг замечала, что перед ней всплывает лицо того мужчины. Он слегка улыбался и многозначительно разглядывал свои длинные, тонкие, казалось бы, нежные пальцы.
Она также стала проводить больше времени перед зеркалом, чем раньше. Она стояла перед зеркалом в ванной и, словно заново познавая себя, тщательно проверяла каждую мелкую деталь своего лица. И обнаруживала, что почти ни к одной части не испытывает особого интереса. Это, несомненно, её лицо. Но она никак не могла найти в нём какую-то неизбежность, обязательность быть именно её лицом. Кахо даже начала завидовать своим подругам, сделавшим пластические операции. Они по крайней мере знали — или верили, что знают, — какую именно часть лица им технически исправить, чтобы стать красивее, более удовлетворёнными собой.
«Возможно, со мной совершается какая-то изощрённая месть за мою жизнь», — подумала она. Может быть, пришло положенное время, и моя жизнь собирается забрать у меня то, что мне причитается по праву, — дебет и кредит. Если бы я не встретила того мужчину Сахару, вероятно, мне бы и в голову не пришли такие мысли — думала Кахо. Возможно, он долго и терпеливо ждал своего шанса появиться передо мной. Как огромный паук, поджидающий добычу в темноте.
По дороге перед домом Кахо иногда поздно ночью, когда все спали, проезжал большой мотоцикл. Услышав его сухой, барабанный стук двигателя, её сердце начинало учащённо биться. Дыхание сбивалось, под мышками выступал холодный пот.
«Я приготовил для тебя запасной шлем», — сказал мужчина.
Кахо иногда представляла себя сидящей на заднем сиденье того мотоцикла БМВ. И пыталась представить, куда эта мощная машина может её увезти. В какое место она меня доставит?
«Если говорить о дистанции, мы изначально не так уж далеко друг от друга. Ты и я», — сказал мужчина.
Примерно через полгода после того странного слепого свидания Кахо закончила новую книжку с картинками. Однажды ночью ей приснилась глубокая морская пучина, и посреди сна она вдруг, словно от толчка, проснулась, всплыла со дна, села за стол и начала писать эту историю. Написание заняло не слишком много времени.
Это история о девочке, которая отправилась на поиски своего лица. Однажды девочка теряет своё лицо. Кто-то украл его, пока она спала. Поэтому она должна как-то вернуть его.
Но она совсем не помнит, как выглядело её лицо. Было ли оно красивым или уродливым, круглым или продолговатым — она даже этого не знает. Спроси родителей, спроси братьев и сестёр — почему-то никто не помнит, каким было её лицо. Или же никто не хочет ей сказать.
Поэтому девочка отправляется в путешествие на «поиски лица». Для начала она приклеивает на место своего лица первое попавшееся временное лицо. Ведь если у неё совсем не будет лица, люди будут удивляться.
Девочка путешествует по миру пешком. Переходит высокие горы, переплывает глубокие реки, пересекает обширные пустыни, проходит сквозь дикие джунгли. Она уверена, что, встретив своё лицо, сразу же узнает его. Ведь это важная часть того, кем она является. Во время путешествия она встречает множество людей и переживает разные странные приключения. Её почти затоптало стадо слонов, на неё напал огромный чёрный паук, её чуть не лягнула дикая лошадь.
И вот, много лет спустя, исходив все места и увидев бесчисленные лица людей, она так и не может найти своё лицо. Она видит только чужие лица. Она не знает, что делать. И со временем она уже не девочка. Она стала взрослой женщиной. Неужели она никогда не найдёт своё лицо? Она впадает в отчаяние.
В такой момент, на мысе где-то в северной стране, она сидит одна в растерянности и плачет, когда к ней подходит высокий молодой человек в меховом пальто и садится рядом. Его длинные волосы мягко колышутся на морском ветру. Молодой человек заглядывает ей в лицо, улыбается и говорит:
— Привет, я впервые встречаю такую милую женщину, как ты.
Да, временное лицо, которое она наспех приклеила, к тому времени уже стало её настоящим лицом. Различные переживания, разноцветные чувства создали её собственное лицо, богатое и полное. Это не могло быть ничьим другим лицом, кроме её. Она и молодой человек соединяются и живут счастливо в той северной стране.
Эта книжка почему-то — сама Кахо до конца не понимала причины — казалось, тронула сердца детей, особенно девочек-подростков. Юные читатели с интересом следили за тем, как девочка путешествует по миру в поисках своего лица, проходя через различные испытания. И, узнав, что в конце она нашла своё собственное лицо и обрела душевный покой, они облегчённо вздыхали. Текст был простым, а иллюстрации — символичными монохромными рисунками.
И эта история — или, скорее, процесс создания её в виде книжки — в итоге, кажется, исцелила и сердце самой Кахо. Мне нужно просто жить в этом мире как я, как есть. Бояться нечего. Сон, увиденный в глубокой морской пучине, научил её этому. Ночное беспокойство постепенно ослабевало и исчезало. Хотя, может, и не совсем.
Книжка медленно, сарафанным радио, продавалась, в газетах появились благожелательные рецензии. Г-жа Матида очень этому радовалась.
— Думаю, эта книжка может стать долгоиграющим бестселлером. Что-то мне так кажется, — сказала г-жа Матида. — Она так сильно отличается от твоего прежнего стиля, я сначала удивилась, но откуда ты взяла такую идею?
— Где-то в тёмном, глубоком месте, — немного подумав, ответила Кахо.
Арикуи из Мусасисакаи — «Кахо». Часть
(1)
Кахо в Мусасисакаи привела одна арикуи. Если быть точным, оказалось, что это пара арикуи, но выяснилось это позже.
— Слушайте, вы должны переехать в Мусасисакаи. И немедленно. Это то место, где вам надлежит быть, — та арикуи появилась во сне Кахо и чётко произнесла эти слова. Затем она кивнула. Это была совершенно чёрная арикуи с пушистым, роскошным хвостом.
Сон... Нет, строго говоря, это вряд ли можно было назвать сном. Она в тот момент не спала. Ей не хотелось спать, сознание было предельно ясным. Это был не сон наяву и не галлюцинация. Как это назвать, она не знала. Это ощущалось как часть совершенно явной реальности. Часть реальности, чья текстура временно изменилась под каким-то воздействием.
Всё началось в вагоне Яманотэ. Она ехала из Харадзюку в Синагаву. Был будний день, немного после двух часов дня, поэтому в вагоне было просторно. Она удобно устроилась на сиденье и проверяла сообщения на телефоне (как обычно, в основном спам). Где-то в этот момент — наверное, перед Осакой — сознание будто слегка помутнело. Все окружающие предметы стремительно теряли очертания, смешиваясь в единый хаос. Появилось ощущение, будто всё тело обволакивает тёплое желе. И вот большая арикуи встала перед ней на задние лапы и заговорила. Очень чётким голосом, решительно.
— Слушайте, вы должны переехать в Мусасисакаи. И немедленно. Это то место, где вам надлежит быть.
Сначала Кахо подумала, что это самка арикуи. Почему она так подумала? Не думаю, что с виду можно точно определить пол арикуи. Но она сразу поняла. Что это самка. Возможно, это подсказал тон голоса. Или же в её манере держаться и в речи чувствовалось нечто женственное.
Мусасисакаи? Почему Мусасисакаи? Она ни разу в жизни не бывала там. Она знала, что, кажется, есть такая станция на линии Тюо. Это далеко на западе Токио. Но что это за место, Кахо не имела ни малейшего понятия и не могла даже представить. Ей хотелось спросить арикуи: «Почему Мусасисакаи? Почему я должна туда срочно переезжать?». Но слова не шли. Арикуи после этого ничего не говорила какое-то время, просто пристально и прямо смотрела Кахо в лицо. А потом вдруг бесследно исчезла.
С исчезновением арикуи исчезло и желе, обволакивавшее Кахо, а окружающие предметы постепенно возвращали себе прежнюю форму. И остались лишь загадочные слова арикуи.
— Слушайте, вы должны переехать в Мусасисакаи. И немедленно. Это то место, где вам надлежит быть.
Этот сон — пока назовём его сном, потому что ничего более подходящего в голову не приходит — повторялся несколько раз. В приёмной у стоматолога, когда она читала журнал; на табурете в «Старбаксе», попивая капучино; на прогулке по речной набережной — этот «сон» приходил. Самка арикуи появлялась перед ней и всегда тем же чётким голосом решительно заявляла:
— Слушайте, вы должны переехать в Мусасисакаи. И немедленно. Это то место, где вам надлежит быть.
Обстоятельства, произносимые слова, серьёзное выражение лица самки арикуи, чистый тембр её голоса, даже лёгкое желеобразное ощущение, обволакивавшее всё тело Кахо в те моменты — всё до мелочей было абсолютно одинаковым. Как будто один и тот же фильм прокручивали снова и снова. И по мере того, как это повторялось день за днём в её жизни, Кахо начала чувствовать беспокойство. Почему Мусасисакаи? Почему арикуи? Не сошла ли я с ума? После окончания художественного колледжа и начала жизни одной Кахо заметила, что стала часто разговаривать сама с собой, и это её несколько беспокоило. Мысли, блуждавшие в голове, а порой и вовсе не обдумываемые, она невольно произносила вслух.
Может, и появление этой арикуи — что-то подобное, сбой сознания? Не начинает ли мой мозг кое-где странным образом перекручиваться? Или же мои нервы слегка расшатались из-за первой в жизни самостоятельности?
---
(2)
Представляясь, Кахо всегда объясняла: «Пишется как летний парус корабля, читается Кахо». Люди неизменно отвечали: «Значит, вы родились летом?». В такие моменты она обычно отделывалась невнятными словами или лишь смущённо улыбалась. Слишком хлопотно каждый раз объяснять ситуацию.
На самом деле она родилась в середине февраля, в самое холодное время года. Почему же тогда её назвали «Кахо» — «Летний Парус»? Отец объяснил, что из-за сновидений. Незадолго до рождения Кахо ему три ночи подряд снились сны с яхтой. Картина, где яхта с белым парусом легко скользила по летнему морю. Все три сна были совершенно одинаковыми. Ясное небо, одно и то же море, та же яхта, тот же парус, тот же ветер. Ему показалось, что эта картина на что-то намекает. Поэтому он и дал родившейся дочери имя «Кахо». Даже несмотря на то, что она появилась на свет в хмурый вечер, когда, казалось, вот-вот пойдёт снег.
Отец Кахо был педиатром, открывшим частную практику в городе Урава префектуры Сайтама (ныне город Сайтама. Да, это место вдали от моря, во внутренней части страны). Неподалёку была большая больница общего профиля, так что дела шли не слишком бойко, но благодаря спокойному характеру и аккуратному подходу он пользовался хорошей репутацией в округе. «Клиентов» хватало, чтобы семья жила без нужды. Он был серьёзным и честным человеком, совсем не тем, кто верит в гадания или значимость снов. Видимо, та череда снов произвела на него неизгладимое впечатление. После рождения Кахо он больше никогда не видел снов с яхтой (да и вообще за всю жизнь ни разу на яхте не катался; по мнению Кахо, у него, вероятно, и малейшего интереса к морской романтике не было).
Поскольку ей с детства часто рассказывали эту историю, Кахо считала, что видеть один и тот же сон несколько раз подряд — это особое событие, несущее в себе некий смысл. Оно, наверное, что-то означает. Возможно, в нём содержится важное предзнаменование, способное повлиять на её жизнь.
В то время Кахо жила в городке Ханахата. Он находится почти у самой северной окраины специального района Адати в Токио, минут десять ходьбы — и граница с префектурой Сайтама. Конечно, граница — это не линия на дороге и не забор, просто переходишь через речку, и номер на столбе меняется. Но даже такой переезд из родительского дома в Ураве на отдельную квартиру, смена адреса с Сайтамы на Токио — и жизнь будто открылась с новой стороны.
Кахо выбрала Ханахату потому, что там случайно жил знакомый её отца, который подыскал подходящий вариант. Ей хотелось просто выехать из родительского дома и иметь условия для рисования — в принципе, место было не важно. Но, пожив там, она поняла, что ей там вполне нравится. Хоть вокруг и не было цветочных полей, как могло бы намекать название, атмосфера была спокойной, аренда намного дешевле, чем в центре города, а поблизости были пешеходные дорожки, подходящие для прогулок и пробежек. В парке можно было поиграть с дружелюбными бездомными котами. В снятой ею двухкомнатной квартире одну комнату она отвела под спальню, другую — под мастерскую. Основная работа Кахо — иллюстрации для журналов и рисунки для рекламы, так что ездить куда-то не требовалось, и она не сталкивалась с утренней и вечерней толкучкой на станции Такэноцука. В первое время после переезда доход был невелик, но если не роскошествовать, можно было жить как все и в полной мере наслаждаться свободой жизни вдали от родителей.
Кахо не чувствовала особого недовольства ни Ханахатой, ни своим жильём. Не сказать, что это модный район, но жить там было неплохо. Работа спорилась, доход стабилизировался, с соседями познакомилась.
И вдруг появилась арикуи, настаивая, чтобы она переехала в Мусасисакаи.
---
(3)
Дядя по отцу, ему за пятьдесят, был холостяком и управлял небольшим рестораном западной кухни неподалёку от станции Син-Коива. Он был беззаботным человеком, любил выпить, в личной жизни довольно безалаберным, но как повар с юных лет работал добросовестно, и дела в заведении шли неплохо. Крупный, полноватый, с седеющими жёсткими, как проволока, коротко стриженными волосами. Хоть и брат, внешне и по характеру он сильно отличался от отца Кахо. С детства Кахо хорошо ладила с дядей, часто заходила к нему в заведение и угощалась. О переезде в Мусасисакаи она решила посоветоваться с ним. Об арикуи она не заикалась. Скажешь такое — только запутаешь дело. Закончится тем, что он просто посмеётся. Или начнёт волноваться, что у неё «винты ослабли».
— Мусасисакаи? — Дядя склонил голову набок и сказал с видом человека, которого удивляет чудачество. — И с чего это тебе вздумалось перебираться именно в Мусасисакаи? Ты хоть знаешь, что это за место?
Кахо покачала головой.
— Ничего не знаю. Я там ещё не была.
— Я в студенческие годы пару раз бывал в Мусасисакаи, но, скажу тебе, место ещё то. Самая что ни на есть окраина цивилизации.
— Но твои студенческие годы — это ведь было давно, — заметила Кахо.
— Ну да, было. Но сейчас, думаю, мало что изменилось. В те времена я сильно подсел на маджонг, и один из нашей компании жил в Мусасисакаи, иногда мы там засиживались до утра. Ехать на электричке с одного конца огромного Токио на другой, в самую глушь Мусасисакаи, специально чтобы рубиться в маджонг — ну и чудак же я был, а? Но, представляешь, кругом одни поля, выходишь из электрички, а в турникете на станции енотовидная собака в фуражке важно так пробивает билеты.
Кахо рассмеялась.
— Да что ты, енотовидная собака не может пробивать билеты!
Дядя, словно припоминая, потирал ладонью короткие волосы.
— Хм, ну, если так подумать, может, это был не настоящий енот, а человек с лицом, очень похожим на енотовидную собаку. Но насчёт одних только полей кругом — это чистая правда. Мусасисакаи — само название говорит о том, что это захолустье. Не место для нормальных людей. Под вопросом, поймут ли там нормальный японский. Без шуток. Но зачем тебе Мусасисакаи?
— Есть одна причина, — уклончиво ответила Кахо.
— Парень там появился, что ли?
— Да нет же.
— Хм-м. Ну, как бы там ни было, я-то, знаешь ли, недолюбливаю Токио к западу от Синдзюку. Ещё с тех пор. Там сплошь места, которые меня раздражают. Каждый раз приезжаю — только злюсь. Пейзажи однообразные и скучные, люди чопорные, слишком много начищенных до блеска немецких машин. Ослепляюще, глаза болят.
Кахо засмеялась. Непонятно было, насколько серьёзно воспринимать его слова.
— Так или иначе, — продолжал дядя, — насчёт переезда в Мусасисакаи я бы не советовал. Я, конечно, как-то раз угодил в переделку с тремя юнцами у станции Такэноцука, так что насчёт районов вроде Ханахаты у меня тоже не самые лучшие впечатления, но это всё равно лучше, чем Мусасисакаи. Но если уж очень хочется — не буду останавливать. Ты уже взрослая, имеешь право жить где хочешь и как хочешь. Если в результате тебя обведёт вокруг пальца какая-нибудь хитрая енотовидная собака и ты выйдешь замуж — что ж, так тому и быть. Короче, твоя ответственность. В общем, познакомлю тебя со знакомым агентом по недвижимости. У него много связей, и в районе Мусасино у него, наверное, есть контакты. Думаю, он сможет подыскать что-нибудь подходящее.
— Спасибо. Это очень поможет, — сказала Кахо. — Я там совершенно не ориентируюсь.
— Мусасисакаи, — пробормотал дядя, вздохнул и несколько раз покачал головой. — Но всё-таки, мне тогда показалось, что это был настоящий енот.
---
(4)
Переезд состоялся в середине мая. Будто благословляя переселение, небо было безоблачно ясным. Идеальное воскресенье раннего лета, словно с картинки. Добродушный друг со времён художественного колледжа приехал на арендованной «Тойоте Хайэйс» и помог с переездом. Даже со всем скарбом вещей набралось не так уж много. Двоим — мужчине и женщине — было под силу всё перевезти.
Знакомый дяди агент по недвижимости через местного коллегу нашёл одноэтажный отдельный дом в пятнадцати минутах на автобусе от станции Мусасисакаи. Кахо туда привели, и дом ей с первого взгляда понравился. Дому было немало лет, но он был хорошо ухожен в деталях; выглядел старым, но не запущенным, в целом чистым. С южной стороны была узкая длинная веранда, примыкал небольшой садик. В саду стоял старый каменный фонарь, одинокая сосна тянулась ввысь, вдоль деревянного забора аккуратно росли керрия и азалия. Для жизни одной дом мог показаться слишком большим, но не настолько, чтобы чувствовать себя в нём потерянной. Хоть она и видела его впервые, почему-то он вызывал смутное чувство ностальгии. Будто тихо соединялся с какими-то старыми воспоминаниями.
— Здесь долгие годы жила одна пожилая женщина, — объяснил агент, — но, работая в саду, она повредила спину, да и возраст уже за восемьдесят, так что жить одной в отдельном доме стало тяжело, и она переехала в учреждение по уходу в Токио.
Он был в пиджаке ярковатого синего цвета, что слегка смущало, но в остальном казался приятным и любезным человеком.
— Это её собственный дом, но она, надо сказать, человек очень аккуратный, к тому же любит чистоту, так что, как видите, хоть дом и старый, но особых проблем нет и жить в нём должно быть удобно. Стиральная машина, холодильник и прочая утварь и мебель остались на месте, если хотите — пользуйтесь. Всё ещё в полном порядке, выбрасывать жалко. Если не нужны — мы, конечно, за свой счёт утилизируем.
Аренда была примерно в полтора раза выше, чем у квартиры в Ханахате, но даже так для этих мест это было довольно дёшево. Кахо решила снять его на месте и подписала контракт. Её детские книжки с картинками понемногу продавались, доход стабилизировался, и она смогла сделать кое-какие сбережения. Такую аренду она могла позволить себе без проблем.
Агент с удовлетворением сказал:
— Хозяйка сказала, что это дом, в котором она долго жила и к которому привязана, поэтому аренду можно сделать низкой, но сдавать его нужно только надёжным людям. Только, пожалуйста, не каким-нибудь странным. Для нашего бизнеса такие просьбы — головная боль, но вас мы знаем, и хозяйка, я уверен, будет рада. А вы любите уборку?
— Люблю, — не задумываясь ответила Кахо. Это была неправда (готовила она неплохо, а вот уборку не любила), но она решила постараться поддерживать этот дом в чистоте. Неплохо бы изменить здесь стиль жизни.
---
(5)
Станция JR Мусасисакаи была перестроена в новое большое здание, и в турникетах, разумеется, не было никаких енотовидных собак. Более того, турникеты были автоматическими, без персонала. Перед станцией выстроились внушительные коммерческие здания, полей нигде видно не было. С юных лет дяди город сильно разросся. Кахо достала телефон и сфотографировала турникеты и вид перед станцией. «Надо показать дяде: Мусасисакаи теперь такой оживлённый». Это уже не «окраина цивилизации». Гораздо более городское место, чем, скажем, Ханахата в Адати.
Когда Кахо сказала об этом, дядя на том конце провода вздохнул:
— Дорогая моя, это, должно быть, проделки злых енотовидных собак. Они, знаешь ли, хитрые, будь осторожна. Могут показать сфабрикованную иллюзию как подлинную реальность. Как-нибудь проснёшься, а спишь посреди поля... Смотри не попадись.
Кахо сказала:
— Оставим енотовидных собак. Спасибо, переезд в Мусасисакаи в конце концов благополучно завершился. Очень милый дом, если будет возможность — приезжай в гости.
— В Мусасисакаи приехать? Нет уж, извини. Что бы ни случилось, во эту продуваемую всеми ветрами дыру я больше ни ногой.
— Слушай, а у тебя самого что, личная неприязнь к Мусасисакаи? Это же слишком сильные предубеждения.
— Хм, пожалуй, да, — дядя немного запинался. Послышался звук, будто он потирает голову ладонью. — Я ведь там в маджонге проигрался в пух и прах. Ужасное происшествие. Меня почти до нитки обобрали. Немного злобы, наверное, ещё осталось.
На третью ночь в новом доме в Мусасисакаи появилась та самая арикуи. Во сне, или в чём-то, похожем на сон, Кахо и арикуи сидели друг напротив друга. Арикуи сидела в почтительной позе сэйдза. Вид арикуи, сидящей сэйдза на дзабутоне, был немного ошеломляющим. Пушистый толстый роскошный хвост был заботливо свёрнут у её ног.
— Здравствуйте, — сказала арикуи.
— Здравствуйте, — машинально ответила Кахо.
Арикуи сказала:
— Наверное, по правилам вежливости мне следует сначала представиться, но, к сожалению, у меня нет ничего вроде имени. Я просто арикуи. Тот вид, которого в мире называют гигантский муравьед. Родилась я в глубине джунглей Бразилии, там мы в основном питались термитами, чтобы выжить. Найдём термитник, запустим туда этот длинный язык и слижем их. Сразу по несколько тысяч, десятков тысяч термитов. Это наша основная пища, важный источник питательных веществ.
С этими словами арикуи ловко вытянула похожий на хлыст тонкий язык длиной, наверное, метр. Описала им в воздухе круг и снова убрала в рот. Движения были гибкими и проворными.
«Питаются термитами? Но разве в Японии так много термитников?» — подумала Кахо.
— Да, совершенно верно. К сожалению, в Японии не так много термитов, как в Бразилии, — кивнула арикуи. — Поэтому мы приспособились к новой среде и изменили своё тело так, чтобы можно было жить и без термитов. Ну, если видим где-нибудь муравейник, тут же слизываем, но японские обычные муравьи не такие вкусные, как бразильские термиты. Бразильские термиты крупные, упругие и сладковатые.
Арикуи прищурилась, словно вспоминая вкус бразильских термитов.
«Эта арикуи умеет читать мысли», — подумала Кахо.
— Да, мы, арикуи, читаем мысли собеседника и так общаемся, — широко раскрыла свои круглые глаза арикуи. — Не с помощью языка, а передаём мысли целиком, как пакет. Так что между нами нет таких вещей, как языковой барьер.
Во сне Кахо держала в руках пиалу и пила тёплый зелёный чай. Арикуи ничего не держала. Длинный, тонкий, клювообразный рот, наверное, не очень подходил для того, чтобы пить из пиалы. «Может, предложить ей что-нибудь?» — подумала Кахо. Что-нибудь, что можно пить из высокого стакана?
— Нет-нет, не беспокойтесь, пожалуйста, — тихо покачала головой арикуи. — Того, что вы, Кахо-сан, переехали сюда, в Мусасисакаи, нам уже вполне достаточно, сердце наше полно.
«Нам?» — подумала Кахо. Множественное число?
— Я и мой муж, — прочитав мысли Кахо, сказала арикуи.
— Вы замужем?
— Да, уже очень давно. Не могу сказать точно, сколько лет. Мы, арикуи, не сильны в счёте. Но в любом случае, мы вместе прошли через многое. Кстати, мы, арикуи, строго придерживаемся моногамии. В мире арикуи, в отличие от вас, людей, нет ничего вроде раздельного жительства или развода. Однажды связавшись, мы не расстаёмся до смерти. Более того, даже если один умрёт раньше, брак сохраняется. Оставшийся не женится или не выходит замуж за кого-то ещё. Звучит высокомерно, но это было бы осквернением любви.
Кахо молча слушала.
Жена арикуи сказала:
— В принципе, мы должны были прийти с визитом благодарности вместе, мужем, но мой муж ужасно застенчив, стеснителен и никак не показывается перед людьми. Поэтому сегодня я пришла одна.
Визит благодарности?
— Да. Дело в том, что мы с мужем живём под полом этого дома.
— Под полом? — Кахо невольно взглянула на татами.
— Да, именно так. Нам следовало предупредить вас об этом с самого начала, но было как-то суетливо, хлопотно... Однако мы стараемся не шуметь, живём очень тихо, незаметно. Так что, думаю, не доставим вам неудобств.
— Нет-нет, никаких неудобств, — сказала Кахо. — Я вообще не заметила, что под полом кто-то... что-то живёт. Очень тихо.
Так оно и было. Когда ночь углублялась, здесь всё замирало в глубокой, мёртвой тишине, не было слышно ни звука. Будто на дне глубокого моря. Порой было так тихо, что даже не могла заснуть. Ни малейшего ощущения, что под полом кто-то обитает.
— Рада это слышать, — арикуи с облегчением повращала большими глазами.
— Но почему Мусасисакаи? — решилась спросить Кахо. — Почему вы посоветовали мне переехать именно в Мусасисакаи?
Жена арикуи озадаченно вздохнула и покачала головой.
— Объяснить вам это очень сложно. Потому что наше, арикуи, восприятие устроено совсем иначе, чем ваше, человеческое. Чтобы объяснить эту разницу, потребуется очень долгий рассказ. Неминуемо придётся коснуться печальной истории Бразилии, фундаментального смысла жизни, хода эволюции, определения времени — таких хлопотных вещей. Даже за долгое время я, наверное, не смогу объяснить хорошо. Я, к стыду своему, ужасно не умею объяснять вещи последовательно и логично. А вот мой муж хорошо анализирует и объясняет что угодно, поэтому лучше бы он всё объяснил, но, как я уже говорила, он ужасно застенчив и не может вылезти из-под пола. Очень стыдно.
Не зная, что сказать, Кахо промолчала и сделала глоток уже остывшего чая из пиалы.
— Но в любом случае, наше, арикуи, восприятие очень особое. Так же, как особые форма и функции нашего языка. Прошу вас это понять. Говоря предельно просто, для нас, арикуи, такие различия, как будущее, настоящее, прошлое, не очень-то чётки. Поэтому почему вы должны были срочно переехать из Ханахаты, Адати, сюда, в Мусасисакаи — объяснить можно только тем, что мы просто знали, что так надо.
Кахо изо всех сил старалась понять сказанное арикуи. Но такое объяснение ровным счётом ничего не проясняло.
— То есть вы видите будущее? — спросила Кахо.
Жена арикуи покачала головой.
— Нет, нет, не так. Мы не можем предсказывать будущее. У нас нет таких выдающихся способностей. Просто мы не очень хорошо различаем будущее, настоящее и прошлое. Они, подсказывая друг другу, смешиваются и сосуществуют внутри нас.
«Прямо как загадка», — подумала Кахо. Даже если дать несколько ключей к разгадке, они вряд ли помогут. Сами ключи бесследно поглощаются сутью загадки. И становятся её частью.
— Простите, — прямо глядя в глаза Кахо, виновато сказала жена арикуи. — Моё объяснение плохое, и, кажется, от него нить разговора стала ещё более непонятной.
— Но в любом случае вы знали, что мне лучше уехать из Ханахаты?
— Да, именно так, — сказала арикуи. — Совершенно верно. На самом деле, вам нужно было как можно скорее покинуть Ханахату. Там приближалась опасность.
— Опасность? Какая?
Жена арикуи слегка опустила глаза и сказала:
— Конкретные детали я раскрыть не могу. Но мой муж слышал звук его приближения в определённые моменты. Особенно в тихую позднюю ночь. Я сама не могла его уловить, но у мужа необычайно острый слух.
— Какой звук слышал ваш муж?
— Звук большого двигателя. Глухой, «дум-дум»... такой низкий механический звук. Зловещий звук, напоминающий биение огромного сердца. Кажется, это звук двигателя большого мотоцикла. Так говорит муж. Хоть я сама ничего не слышала.
— Большого мотоцикла?
— Мы не разбираемся в мотоциклах. Всё-таки выросли в глубине бразильских джунглей, почти не имеем знаний о таких новых машинах. Но муж осведомлённее меня и говорит, что это почти наверняка звук двигателя большого мотоцикла. Особого вида. Сначала он был слышен издалека, но, по словам мужа, постепенно приближался к вашему дому. И эта штука, видимо, не сулит вам ничего хорошего.
Кахо сказала:
— То есть он расслышал там что-то зловещее?
Арикуи кивнула.
— Совершенно верно. Мой муж с давних пор умеет чувствовать зловещие, неспокойные вещи. Благодаря этому мы не раз избегали смертельной опасности. Ведь в глубине бразильских джунглей полно неожиданных опасностей, и выжить там непросто.
Насчёт «звука двигателя большого мотоцикла» у Кахо были кое-какие соображения.
Она сказала:
— До этого момента я поняла. Наверное, у вашего мужа прекрасный слух. Благодарю за предупреждение. Но почему местом назначения обязательно должен был стать Мусасисакаи?
— Вот в чём дело, — сказала арикуи, легко хлопнув себя правой лапой по колену. — Мой муж от природы одарён способностью находить безопасные места в джунглях. Мы, арикуи, довольно крупные и с острыми когтями, но когти в основном для того, чтобы рыть норы. Не для борьбы. Если нападёт большой ягуар — нам не устоять. Поэтому для нас самое важное — обеспечить безопасное место. И мой муж лучше всех умеет находить такие безопасные места.
— И на этот раз безопасным местом для меня стал Мусасисакаи?
— Совершенно верно. Муж разложил карту Токио, некоторое время молча размышлял над ней, а потом сказал: «Вот здесь». И ткнул прямым острым когтем прямо в Мусасисакаи.
— И вы с мужем тоже переехали из Ханахаты в Мусасисакаи вместе со мной?
Арикуи снова слегка опустила глаза.
— Да. Потому что то, что хорошо для вас, так же хорошо и для нас с мужем.
«Почему? Почему то, что хорошо для меня, хорошо и для вас, арикуи?» — Кахо хотела спросить, но передумала и проглотила слова. Ситуация была слишком загадочной и запутанной. Даже если она задаст ещё вопросы и получит ответы, новая информация может оказаться слишком сложной для неё. Она начинала уставать от размышлений. Голова плохо работала. В любом случае, арикуи и она, судя по всему (непонятно почему), имеют общие интересы. Или же разделяют какой-то фактор опасности. Ну, пока что пусть будет так.
— И, — сказала Кахо, — после переезда в Мусасисакаи звук того мотоцикла больше не слышен?
— Да, муж говорит, что его больше не слышно. Конечно, пока что.
— Это хорошо.
— Но расслабляться нельзя, — строгим голосом сказала жена арикуи. — Ягуары упорны и поразительно умны. Они ждут момента, когда мы решим: «Теперь можно расслабиться», и тогда внезапно нападают. В джунглях никогда нельзя терять бдительность.
«В джунглях», — подумала Кахо.
---
(6)
На этом жена арикуи исчезла. Вернее, всё исчезло в одно мгновение. Когда она пришла в себя, в комнате было совсем светло, и Кахо лежала в постели. В щель оконной занавески пробивался ослепительный солнечный свет, с веток деревьев в саду доносился оживлённый щебет птиц. Раннее утро. Во рту пересохло, будто проглотила целую маленькую пустыню. Она вылезла из постели, пошла на кухню и залпом выпила три стакана холодной воды. Жажда утолилась, и она наконец смогла перевести дух.
Был ли это сон? Пока чайник грелся, Кахо сидела за кухонным столом, медленно потирая виски кончиками пальцев и спрашивая себя.
Не похоже на сон. Слишком уж отчётливыми и детализированными были картины для сна. Она могла вспомнить весь долгий разговор с женой арикуи в точности и в последовательности. И со временем эти воспоминания не стирались. Казалось, даже наоборот — становились всё яснее и отчётливее. В обычных снах такого не бывает.
Но и чистой реальностью это тоже не казалось. Слишком фантастично для реальности. Зачем логику бразильских джунглей переносить в Токио в неизменном виде? Действительно ли муж арикуи слышал звук двигателя большого мотоцикла? Понимал ли он, что он означает? И вообще, почему пара арикуи покинула бразильские джунгли и должна жить под полом японского дома в совершенно иной среде — в Мусасисакаи? Что это за состояние, когда прошлое, настоящее и будущее смешиваются в сознании арикуи? Чем больше думала, тем меньше понимала.
Как бы там ни было, Кахо больше не хотела слышать тот зловещий гул двигателя мотоцикла — «дум-дум». И видеть лицо того мужчины, который, наверное, сидел на нём. От этого звука её сердце начинало биться чаще и сильнее, на лбу выступал холодный пот. Будь то сон или реальность, если пара арикуи чутко улавливает приближение того мотоциклиста и предотвращает его, для Кахо это было бы лучшим, о чём можно мечтать. Будь то сон или реальность, пара арикуи существует. Так решила Кахо. Они определённо существуют. Непонятно почему, но они, наверное, что-то вроде её хранителей. Их послали из бразильских джунглей аж в Мусасисакаи, чтобы защитить её. Полная бессмыслица, но, решив так, она почему-то почувствовала умиротворение. Кахо снова забралась под одеяло, закрыла глаза и проспала крепко до самого послеобеденного времени.
---
(7)
В тот день пополудни Кахо вышла в сад с веранды, наклонилась и, почти лёжа, заглянула через вентиляционное отверстие под пол. В глубине было темно, воздух был затхлым. Она подумала посветить туда фонариком, но решила не делать этого, чтобы не смущать пару арикуи. Наверное, они живут там, скрываясь от людских глаз, тихо и незаметно. И время от времени для развлечения едят муравьёв в округе (хотя и недовольны, что это не термиты), а муж прислушивается к звуку мотоциклетного двигателя. Ну и ладно. Они там. Оставим всё как есть. Не стоит мешать лишними действиями.
Затем прошло две недели без происшествий. Кахо каждый день не спеша обходила окрестности дома. Она находила магазины, где можно купить необходимое для повседневной жизни, и запоминала их по одному. До торговой улицы с супермаркетом было некоторое расстояние (две остановки на автобусе), но совсем рядом был довольно большой комбинированный магазин, где можно было решить срочные дела. На торговой улице была лапшичная соба, канцелярский магазин с копиром, неплохие булочная и кондитерская, стоковый магазин по 100 иен, магазин готовой еды на вынос, аптека сетевой сети. С точки зрения покупок, здесь, может, даже удобнее жить, чем в Ханахате, Адати. В любом случае, бродить по улицам, исследуя новую жизненную среду по настроению, было приятно. Жизнь одной в совершенно незнакомом месте, где нет ни одного знакомого, но она не чувствовала особого одиночества. Кахо была единственным ребёнком и с детства привыкла быть одной, не испытывая особых страданий. Тихое одиночество было для неё чем-то вроде старого друга. Если понадобится ещё друг — может, позже завести кошку.
Вспомнив предостережение дяди — «смотри, как бы тебя не обманули енотовидные собаки» — Кахо рассмеялась про себя. «Ну что ты, дядя, где тут вообще енотовидные собаки? В нынешнем Мусасисакаи никаких полей и в помине нет».
За те две недели жена арикуи ни разу не показывалась перед Кахо. Даже если среди ночи затаить дыхание и прислушаться, из-под пола не доносилось ни звука. Тишина — слишком уж глубокая тишина. Трудно было представить, что там живёт пара больших арикуи. «Неужели то, что я видела, всё-таки было видением?» — не могла не усомниться она. «Может, моё воображение бессознательно породило одну арикуи». Но облик жены арикуи и то, что она говорила, были слишком реальны и конкретны.
Честно говоря, Кахо не верилось, что её бессознательное обладает такой глубины, а её воображение настолько мощное. Она — самый обычный, заурядный человек. Хоть и окончила художественный колледж, зарабатывает на жизнь иллюстрациями и детскими книжками, но как творец не обладает какими-то выдающимися качествами (так она думала) и не является такой уж великой художницей. Видеть столь детальные и богатые видения — да ещё и повторяющиеся несколько раз — практически невозможно. Да, это не видение. И не сон. Жена арикуи определённо существовала. В этом нет сомнений. Так думала Кахо.
Когда через две недели жена арикуи так и не появилась, Кахо открыла альбом для эскизов и начала делать наброски для новой детской книжки. История о дружной паре арикуи, на которых охотится жестокий ягуар, и они покидают бразильские джунгли и переезжают в Японию. И они селятся под полом одного дома в Мусасисакаи.
Нарисовать арикуи было несложно. Она только что видела настоящую арикуи и могла живо и точно вспомнить её облик. Пушистый хвост, большие острые когти, круглые чёрные глаза, длинный язык, движущийся с гибкостью живого хлыста.
Как эта история будет развиваться дальше, Кахо не имела ни малейшего понятия. Она написала, как пара арикуи обосновалась под полом дома в Мусасисакаи, но дальше продвинуться не смогла. Она не могла объяснить, почему они выбрали для переезда именно Японию (здесь не так много термитов) и почему местом жительства должен был стать именно Мусасисакаи. Сколько ни ломала голову, подходящий сюжет не приходил. Но история до этого момента была довольно интересной. Рисунки арикуи тоже хорошо получались. Особенно выражения лица и жесты жены арикуи вышли удивительно живыми, чем она сама восхищалась. Наверное, дети, открыв книжку, тоже полюбят арикуи. Такое чувство. Может, они даже пойдут в зоопарк посмотреть на настоящих арикуи.
Что касается мужа арикуи, то, поскольку она его в реальности ещё не видела, пришлось рисовать по воображению. В её книге муж арикуи был крупным, в очках в чёрной оправе и с ореховой трубкой во рту. Конечно, настоящий муж арикуи, наверное, так не выглядит. И курить, наверное, не будет. Но для того, чтобы в детской книжке показать разницу между самцом и самкой арикуи, в некоторой степени нужны были такие внешние преувеличения.
— Я начала писать детскую книжку, где главные герои — арикуи, — сообщила Кахо по телефону своему знакомому редактору, госпоже Матиде.
— Арикуи? — удивлённым голосом сказала госпожа Матида. — С чего это вдруг арикуи?
— Не знаю. Просто в голове вдруг возник образ арикуи. История о дружной паре арикуи.
— А у этой пары есть дети?
— Кажется, нет, — немного подумав, ответила Кахо. — То есть, по крайней мере, пока нет.
— Когда закончишь — дай знать. Буду ждать с нетерпением.
---
(8)
Жена арикуи появилась через три дня.
— Давно не виделись, — сказала жена арикуи. — Я старалась не беспокоить вас. Вы, кажется, работали.
Жена арикуи, как и в прошлый раз, сидела на дзабутоне в почтительной позе сэйдза. Очень вежливая. Кахо, как и в прошлый раз, пила уже остывший чай из пиалы.
— Муж каждую ночь внимательно прислушивается, но звук того мотоцикла больше не слышен, — сказала жена арикуи. — Кажется, здесь безопасное место.
— Это хорошо, — сказала Кахо. — Рада это слышать. Передайте, пожалуйста, привет вашему мужу.
— Спасибо. Обязательно передам.
— Как вам живётся под полом?
— Неплохо. Конечно, по сравнению с джунглями место тесновато, есть неудобства, но вокруг нет злых ягуаров, и, слава богу, мы можем крепко и глубоко спать. Для нас с мужем это самое ценное.
— Если не секрет, у вас есть дети?
— Было двое детей. Когда-то, — с глубокой печалью в голосе сказала жена арикуи. — Но в мгновение, когда я отвлеклась, злой ягуар съел их всех. Это было полгода назад.
— Очень жаль, — сказала Кахо. Действительно жаль.
— Отчасти поэтому мы и решили покинуть бразильские джунгли. Конечно, это родина, расставаться тяжело, но мы не хотим больше переживать такое горе.
Кахо молча кивнула. «Образ ягуара, с аппетитом пожирающего детей арикуи, наверное, не подходит для детской книжки», — подумала Кахо. В джунглях, наверное, это обычное дело, но визуально слишком жестоко.
— Дело в том, что сегодня у меня к вам просьба, вот я и осмелилась прийти. Надеюсь, не помешала работе.
— Нет, всё в порядке. Не беспокойтесь. Сейчас у меня нет особой работы, — сказала Кахо.
— Дело о термитах, — коротко сказала жена арикуи. И на некоторое время погрузилась в молчание.
— Да? — машинально отозвалась Кахо.
Жена арикуи опустила глаза и вздохнула. Очень долгий, вырывающийся из самой глубины вздох.
— Мне-то всё равно, — сказала жена. — Я могу смириться с тем, что не могу есть термитов. Могу жить, питаясь тем, что доступно.
«Что же это за заменитель пищи?» — удивилась Кахо, но решила не перебивать.
— Но мой муж от всего сердца страдает и печалится от того, что не может есть термитов. Как я уже говорила, в Японии непросто найти термитов, а если и найдёшь, их размер и вкус далеки от бразильских термитов. Каждый день муж многократно вздыхает: «Ах, хоть бы ещё раз вволю поесть этих сочных бразильских термитов». И, вспоминая, облизывается. Но что бы он ни говорил, я не хочу возвращаться в Бразилию. Злой ягуар поймал и съел наших милых детей. Обоих сразу. И теперь охотится и на нас. Такова жизнь в джунглях. Что бы муж ни говорил, мы не можем просто так вернуться туда. Не так ли?
«Жизнь в джунглях» — да, тот мотоциклист как-то рассказывал о мире, где сильный пожирает слабого. Или о пищевой цепи?
— Но каждый день слушать стенания мужа — очень больно для меня как для жены арикуи, — сказала арикуи, вытянув свой роскошный хвост. — Если бы можно было, я бы сделала что-нибудь для него.
Не представляя, к чему ведёт разговор, Кахо слегка кивнула.
— Сделать что-нибудь для него... Это моё искреннее желание. В конце концов, мы двое — одно целое.
«Двое — одно целое». Кахо представила, как пара арикуи спит, крепко обнявшись. Наверное, это похоже на большой чёрный лохматый клубок. Непонятно, где морда, где хвост. Нарисовать будет сложно.
— Поэтому я хочу обратиться к вам с большой просьбой, — сказала жена.
— Просьба? — без интонации повторила Кахо.
— Очень неловко говорить, но то, о чём я попрошу, вероятно, противоречит законам этой страны.
— Противоречит законам?
— Да. Это, конечно, не такое серьёзное преступление, но законным это не назовёшь. Дело в том, что есть груз, который мне бы хотелось, чтобы вы перевезли. В принципе, мне следовало бы забрать его самой, но я, как видите, арикуи, и не могу пройти пешком по улице. Не могу сесть на автобус. Если я так сделаю, кто-нибудь заметит и сразу вызовет полицию. И тогда, наверное, поймают арканом или усыпят и отправят в зоопарк. А если меня отправят в зоопарк и посадят в клетку, муж останется один. Такого ни в коем случае нельзя допустить. Верно?
— Значит, я должна вместо вас пойти забрать этот груз? — так?
Жена арикуи решительно кивнула.
— Да, именно так. Я прекрасно понимаю, что просьба наглая. Но для нас, пары арикуи, здесь, в этом месте, нет никого, кроме вас, Кахо-сан, на кого мы можем положиться.
«Действительно, арикуи сесть на автобус было бы сложно», — подумала Кахо. — Но перевозить этот груз — значит нарушать закон?
— Да, увы, это так.
— И... что же находится в этом грузе?
— Термиты, — твёрдо сказала жена арикуи.
---
(9)
— Термиты? — повторила Кахо.
— Не живые термиты, разумеется, — сказала жена арикуи. — Мёртвые термиты. Бразильские термиты. Их замариновали в масле и разложили по банкам. Конечно, маринованные в масле не так вкусны, как свежие живые термиты, но определённый вкус есть. Однако ввозить их в Японию запрещено. Бразильские термиты не соответствуют местным санитарным нормам. Но есть торговцы, которые тайно ввозят их по чёрным каналам.
Кахо прервала речь жены арикуи.
— Извините. Подождите минутку. Я не совсем понимаю: кто вообще нуждается в бразильских термитах в масле?
— Не исключено, что не только мы, арикуи, любим есть бразильских термитов. Среди людей, наверное, тоже немало тех, у кого необычные вкусы.
— Значит, в Японии есть люди, которые любят есть термитов в масле?
Жена арикуи спокойно покачала головой.
— Не знаю точно. Я только предполагаю. Где есть спрос — там есть и предложение. Как бы то ни было, существуют люди, которые тайно поставляют в Японию термитов в банках. И есть люди, которые их покупают. Можно сказать, контрабанда запрещённых товаров.
— И вы хотите, чтобы я пошла и забрала их?
Жена арикуи кивнула.
— Да. Очень неловко пользоваться вашей добротой, но было бы невероятно ценно, если бы вы согласились.
Кахо задумалась об этом. Конечно же, перевозить контрабандный запрещённый товар ей совсем не хотелось. Если поймают с ним полицейские, точно будут неприятности. Может, даже арестуют. Но в отличие от бомб, автоматов или героина — вещей, вредных для общества, предмет — всего лишь мёртвые термиты в масле. Врядли за это будут судить строго. И у Кахо было искреннее желание по возможности помочь мужу арикуи. В конце концов, если слова жены правдивы, это он каждую ночь напрягал свой острый слух, чтобы тот жуткий мотоциклист не приблизился к Кахо.
— И где можно достать эти банки с термитами? — спросила Кахо.
— Неподалёку от станции Мусасисакаи.
Неподалёку от станции Мусасисакаи? Услышав это, Кахо на мгновение потеряла дар речи. Потом сказала:
— Так близко?
— Да. К счастью, одна из баз этих импортёров оказалась здесь, в Мусасисакаи.
«Нет, наверное, это не случайность», — подумала Кахо. Слишком уж удобно, что база контрабандистов термитов оказалась именно в этом Мусасисакаи. Вероятно, это было запланировано с самого начала. Не затем ли пара арикуи привела Кахо в Мусасисакаи, чтобы заполучить банки с термитами? Но даже если так, Кахо не было намерения настаивать на этом. Какими бы ни были мотивы арикуи, ей очень нравились новая земля Мусасисакаи и отдельный дом. Да и к жене арикуи Кахо питала какое-то смутное личное расположение.
Жена арикуи рассказала, где находится «одна из баз импортёров». Это было примерно в середине торговой улицы недалеко от станции Мусасисакаи. Старая торговая улица, которую неизбежно постигла медленная деградация под натиском нового здания вокзала.
— Этот магазин внешне занимается заточкой кухонных ножей и ножниц, — сказала жена арикуи, робко поскребя край татами большим толстым когтем. — Очень маленькая лавка, которую легко не заметить, но снаружи висит солидная вывеска, на которой хираганой написано «Тогия». Названия как такового нет. Просто «Тогия». Но это только для виду, в глубине магазина тайно торгуют несколькими запрещёнными товарами. Поэтому, когда пойдёте туда, обязательно возьмите с собой кухонный нож или ножницы. И попросите их наточить. Тогда никто не посмотрит на вас с подозрением. Понятно?
— Думаю, да, — сказала Кахо.
— И ещё, пожалуйста, ходите туда только после наступления темноты. Таково настоятельное пожелание той стороны. Они не хотят, чтобы к ним приходили днём. Очень осторожные люди. Ну, видимо, поэтому им и удаётся долгие годы вести незаконную торговлю, не привлекая внимания полиции. И ещё, когда получите товар, платить не нужно. Всё уже оплачено заранее.
«Заранее всё устроено», — подумала Кахо. Но откуда берутся средства на такие расходы? Содержимое — термиты, так что себестоимость, наверное, низкая, но ведь приходится провозить запрещённый товар, минуя органы правопорядка, и с учётом риска цена должна быть соответствующей. Неужели у пары арикуи достаточно средств, чтобы заплатить?
— И когда же мне следует идти за товаром в этот магазин? — спросила Кахо.
— Товар уже доставлен в магазин. Вы можете забрать его в любое удобное для вас время.
— Но лучше пойти поскорее, да?
Жена арикуи слегка улыбнулась и кивнула (впервые Кахо видела её улыбку).
— Да, честно говоря, именно так. Муж с нетерпением ждёт, когда же прибудет посылка с банками термитов.
---
(10)
Через два дня, в понедельник в сумерках, Кахо села на автобус до станции Мусасисакаи, немного прошла пешком и вышла на старую торговую улицу, о которой говорила жена арикуи. На плече у неё висела большая холщовая сумка. Та самая, которой она пользовалась со студенческих времён для художественных принадлежностей. Она забыла спросить у жены арикуи, какого размера и веса банки с термитами. Предполагала, что они не слишком большие, но на всякий случай взяла вместительную прочную сумку.
Около трети магазинов на торговой улице уже закрылись, их серые ставни безмолвно опущены. Даже выжившие магазины не выглядели процветающими. Только лавки сушёных продуктов и солений, казалось, имели неплохой ассортимент, и Кахо хотела там немного закупиться, но, подумав, что купленные продукты придётся нести в одной сумке с банками термитов, отказалась от этой идеи.
Указанный магазин действительно находился примерно в середине торговой улицы. Неброская, узкая витрина, которую легко пройти мимо, но, как и говорила жена арикуи, деревянная вывеска с резной надписью «Тогия» была непропорционально большой и внушительной для такого фасада. Кроме вывески, у входа висела лишь оторванная картонка с надписью «Точим кухонные ножи, ножи, ножницы, другие виды лезвий». Не похоже, чтобы здесь рвались торговать.
Внутри было полутемно и безлюдно. Кахо один раз глубоко вздохнула и со скрипом отодвинула в сторону плохо подогнанную стеклянную дверь. Войдя внутрь, она почувствовала лёгкий звон в ушах. Наверное, из-за слишком глубокой тишины. Или старомодная люминесцентная лампа на потолке издавала непрерывный тонкий шум. Прямо напротив входа стояла небольшая витрина, в ней рядами лежали кухонные ножи разных размеров. Видимо, здесь и точили принесённые клиентами лезвия, и продавали товар, но все предметы выглядели так, будто безнадёжно залежались ещё в незапамятные времена. Точильного станка или чего-то подобного видно не было. Наверное, такая работа ведётся не на виду, а в глубине магазина.
— Прошу прощения, — робко позвала Кахо вглубь.
Ответа не последовало. Никто не появлялся.
— Прошу прощения! — громче повторила Кахо.
Но снова никакой реакции.
Кахо огляделась, не зная, что делать, и заметила на краю витрины колокольчик, в который нужно было звонить. Старомодный колокольчик, какие использовали в больших семьях или общежитиях, чтобы созвать всех, когда еда готова. Кахо взяла его в руки, рассмотрела. И ручка, и металлическая часть носили следы долгого использования. Она слегка встряхнула его в воздухе. И оглушительно громкий звук разнёсся вокруг.
Наступила пауза, потом из глубины донёсся шорох, будто что-то проснулось и начало двигаться. Потом с шумом приоткрылась простая фанерная перегородка, и в проём протиснулся мужчина. Высокий, худой. Лет, наверное, за семьдесят. Голова почти лысая, оставшиеся редкие волосы напоминали серые, пыльные сорняки. Уши заострённые, большие, ноздри широко раздуты. Будто животное, выползшее из глубоких недр земли в поисках свежего воздуха.
Странная внешность напугала Кахо. Его облик напомнил ей страшные сны из детства. Ей хотелось тут же выскочить из магазина, поскорее вернуться домой и крепко закрыть входную дверь на замок. Но нужно было выполнить обещание, данное жене арикуи. Она согласилась принести банки с термитами. И муж арикуи ждёт эту посылку. Нельзя тут трястись от страха и убегать.
Старик, похожий на хозяина, вытирал пот со лба белым полотенцем. Хоть день и не был жарким, пот покрывал всё его лицо. Может, он занимался в глубине магазина какой-то физической работой.
— А, вы что-то принесли? Лезвие? Что-то для заточки? — закончив вытирать лицо, спросил он Кахо. Голос, не соответствующий возрасту, был низким и отчётливым.
Тут Кахо впервые сообразила, что не взяла с собой ни ножа, ни ножниц. Ей же говорили взять что-то острое, а она, занятая другими мыслями, совершенно забыла об этом. «Какая я невнимательная и непрактичная», — мысленно ругала себя Кахо.
— Нет, ничего не принесла.
Мужчина, нисколько не меняя выражения лица, пристально и прямо посмотрел Кахо в лицо.
— Ничего не принесли. Так по какому же делу вы сегодня пожаловали, барышня?
Услышав «барышня», Кахо невольно покраснела. Ей давно никто так не говорил.
— Термиты, — понизив голос, сказала Кахо. — Я пришла за термитами.
— Термитами? — наклонил голову мужчина. Густые брови сильно сдвинулись к переносице. — Что такое? Вы, наверное, ошиблись? Как видите, мы специализируемся на заточке лезвий, насекомыми не торгуем.
Лицо Кахо покраснело ещё сильнее. Щёки горели. Как объяснить? Не скажешь же, что её послала арикуи, живущая под полом её дома.
— Я слышала в одном месте, что здесь торгуют термитами... то есть банками, привезёнными из Бразилии... вот и... — Кахо, запинаясь, пыталась как-то объясниться.
— В одном месте? — сказал старик с заострёнными ушами.
Кахо молча кивнула.
— Ваше имя? — спросил мужчина.
— Кахо.
— Кахо-сан?
— Да. Пишется «летний парус корабля».
Мужчина снова вытер лицо полотенцем. Нахмуренные брови уже вернулись на место.
— А, если вы Кахо-сан, то кое-что для вас действительно есть. Но содержимое — не термиты. Бразильские орехи.
— Бразильские орехи? — сказала Кахо.
— Бразильские орехи питательны, полезны для красоты, популярны и в Японии. Это орехи, которые добывают только в Южной Америке, довольно ценные.
Наверное, под видом бразильских орехов тайно провозят термитов.
— Тогда я возьму эти бразильские орехи, — сказала Кахо.
— Не термиты, — сказал хозяин. — Вас это устраивает?
— Да, вполне.
Хозяин крепко сжал тонкие губы и ещё какое-то время смотрел на лицо Кахо. Будто стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь её черт. Потом сказал:
— Слушайте, никогда больше не произносите слова «термиты». Это неподходящее, неуместное слово для этого места. И если вы когда-нибудь снова придёте сюда, обязательно принесите с собой кухонный нож или ножницы. Таковы правила здесь. Понятно? — Голос его звучал как у учителя, вразумляющего нерадивого ученика.
— Понятно, — съёжившись, сказала Кахо. — Впредь буду осторожна. Простите.
Хозяин, казалось, великодушно принял её извинения. Потом, ничего не говоря, резко повернулся, открыл фанерную дверь и ушёл вглубь магазина. Кахо осталась одна. Она почувствовала, как под мышками выступил пот. «Нужно успокоиться», — подумала она и несколько раз глубоко вздохнула (хотя это мало помогло). Ряды лезвий в витрине, казалось, вместо хозяина зорко наблюдали за ней. «Эта глупая девчонка, чуть отвернёшься — опять натворит чего-нибудь».
Прошло минут десять. За это время из глубины не доносилось ни звука. Когда она сосредоточенно прислушалась, в глубокой тишине снова вернулся лёгкий звон в ушах — «тссс». Кахо почувствовала в нём зловещее предзнаменование. Будто жужжание насекомого, пробирающегося через щель в окно с опасными микробами.
Когда хозяин вернулся в торговый зал, он нёс в руках две картонные коробки. Размером примерно 20 на 20 см в основании и 30 см в высоту. Он аккуратно поставил их на витрину. На коробках были напечатаны что-то вроде названия товара или предупреждений, но буквы, кажется, были на иврите. Конечно, Кахо не понимала, что там написано. Но если внутри термиты или орехи, привезённые из Бразилии, почему на них надписи на иврите?
— Вот, забирайте.
— А подпись... или оплата? — на всякий случай спросила Кахо.
Хозяин, ничего не говоря, прищурился и слегка покачал головой. Не нужно. Товар передан, так что берите и уходите, поскорее исчезните с моих глаз — таким был его взгляд.
В конце он сказал:
— Немного тяжёлые, смотрите не уроните. И что бы ни случилось, ни при каких обстоятельствах не открывайте коробки. Не вскрывайте, не разрывайте скотч. Ни в коем случае. Понятно?
— Понятно, — сказала Кахо.
Кахо упаковала две коробки в принесённую холщовую сумку. Взвешивая в руке, она поняла, что коробки, как и говорил хозяин, тяжелее, чем кажутся. Какая-то загадочная, странная тяжесть. Такого она раньше не ощущала. В любом случае, взять сумку побольше было правильным решением. Будто заранее отмерено, две коробки идеально, без зазоров поместились внутрь. Она перекинула сумку через плечо, открыла плохо подогнанную стеклянную дверь и вышла из «Тогии». Не оборачиваясь ни разу, но почувствовала, что хозяин пристально смотрит ей в спину. В спину впивался острый, колкий взгляд. Пот под мышками теперь остыл и стал липким.
«Тот странный мужчина с заострёнными ушами и густыми бровями, на самом деле, всё знает», — думала Кахо, ожидая автобуса перед станцией. И про термитов, и про пару арикуи, и, вероятно, про неё саму.
---
(11)
Вернувшись домой и сняв тяжёлую сумку с плеча, Кахо задумалась, как же передать эти коробки жене арикуи. Жена арикуи появляется перед ней во сне (или в чём-то похожем на сон), когда сама того хочет, но Кахо не может пойти к ней. Движение только в одну сторону. Значит, ей остаётся только ждать, пока жена арикуи появится перед ней. Раз её муж с нетерпением ждёт груз, она, наверное, появится скоро. Наверное, уже завтра утром.
Но оставлять эти картонные коробки на ночь в доме Кахо не могла без чувства тревоги. Например, ночью коробки откроются, и оттуда начнут выползать толстые термиты... Такая отвратительная картина мелькнула у неё в голове. Как бы там ни было, она не могла спать под одной крышей с непонятным, загадочным грузом, не зная, что внутри. Нужно как-то вынести его наружу. Но куда? Немного подумав, она осторожно взяла две коробки и отнесла их на веранду. И поставила там. Насколько она могла придумать, это было самое подходящее место. Веранда снаружи дома, но над ней нависала крыша, а ночное небо было ясным, звёзды видны отчётливо. Вряд ли ночью пойдёт дождь и намочит коробки. И арикуи, наверное, найдут эти коробки ночью. Ночь — время, когда они выходят из-под пола и незаметно активничают.
Кахо заперла дом особенно тщательно. Сколько ни запирай, термиты — если внутри живые термиты — наверное, проникнут в дом через какую-нибудь щель. Всё-таки дом старый, деревянный, и, как ни запирай, щелей повсюду полно. Но всё же, вынеся две коробки наружу, Кахо почувствовала некоторое облегчение.
Был восьмой час вечера, спать ещё рано. Кахо села за рабочий стол, открыла альбом для эскизов и мягким карандашом нарисовала лицо хозяина «Тогии». Нужно было зарисовать, пока воспоминания свежи. Если происходило что-то, что сильно западало в душу, она сразу же делала набросок — такая привычка с детства. Вместо дневника — эскизы.
В основном лысая, удлинённая голова. Уши формы, как у летучей мыши, с острыми кончиками. Мочек почти не видно. Лоб широкий, с несколькими глубокими морщинами. Брови чёрные, густые, как толстые гусеницы. Выражение лица почти не менялось, но эти брови двигались часто, слегка меняя положение. Глаза узкие, зрачки глубоко и осторожно спрятаны внутри. Снаружи их не разглядеть. И широко растянутые, крупные ноздри. Рот маленький, губы тонкие, нежные, почти как у женщины. Кахо внимательно рассмотрела нарисованное ею лицо мужчины. «Странное лицо, как ни посмотри», — подумала она. Будто собрано из оставшихся деталей. В любом случае, оно несбалансированное, но общая воля, исходившая от этого лица, была последовательной и собственной, без колебаний.
Кахо с серьёзным видом некоторое время смотрела на рисунок, проверяя детали. Хоть и неловко самой себе говорить, но получилось очень хорошо. То самое лицо того мужчины. С детства она умела быстро и точно схватывать особенности человеческих лиц. В студенческие годы всегда получала хорошие оценки за портреты. Наверное, могла бы прожить, будучи художником-портретистом. Но этот мужской портрет, именно потому что получился хорошо — потому что был так похож на оригинал — вызывал в ней беспокойное, тревожное чувство.
Можно ли использовать этот рисунок для книжки про арикуи, которую она сейчас пишет? Можно ли вплести его в историю? Может, получится интересный акцент. Хотя, не знаю. Эта своеобразная внешность мужчины может напугать маленьких детей. Кому-то из детей, может, даже приснится его лицо.
Кахо закрыла альбом, пошла в умывальную и с мылом вымыла руки, испачканные карандашом. Потом достала из холодильника начатую бутылку белого вина и налила в бокал. Ужин она ещё не ела, но аппетита не чувствовала. Не то чтобы она не была голодна, но ничего не хотелось. Разве что мороженого, но в морозилке были только формочки для льда и хладагенты.
---
(12)
На следующее утро, когда Кахо вышла на веранду, две оставленные там коробки исчезли. Видимо, арикуи ночью нашли груз и забрали. Кахо с облегчением вздохнула. Ну вот, наконец-то она покончила с этими непонятными коробками. Было ли внутри консервированные термиты или, как сказал хозяин «Тогии», бразильские орехи? Как бы там ни было, она сделала то, о чём её просила жена арикуи, как было велено (хоть и забыла взять лезвие). Ответственность выполнила. Что бы ни было в тех двух коробках — это уже не её проблема. Конечно, если арикуи проверили содержимое и остались довольны результатом — тем лучше.
Ответ вскоре прояснился.
Жена арикуи появилась в тот день перед полуднем. Она сидела на веранде. Это определённо не был сон, не видение и не грёза наяву. Эта картина была несомненной частью реальности. Когда Кахо закончила развешивать бельё в саду и обернулась, жена арикуи сидела на освещённой солнцем веранде.
— Сегодня прекрасный день для стирки, не правда ли? — сказала жена арикуи.
Кахо была так удивлена, что не могла вымолвить слова. Она лишь кивнула, всё ещё держа в руках корзину для белья. «Что, если кто-нибудь увидит её вот так, в реальном мире, средь бела дня? — подумала она. — Сразу же пойдут слухи по округе: в том доме живёт арикуи».
Но жена арикуи, казалось, не беспокоилась об этом, наслаждаясь, купаясь в лучах раннего летнего солнца. Наверное, живя постоянно под полом, иногда хочется вот так погреться на солнце.
— Груз мы получили прошлой ночью, спасибо, — сказала жена арикуи, расчёсывая шерсть большим когтем. — Муж тоже очень обрадовался. Всё благодаря вам, Кахо-сан. Простите за самоуправную просьбу, побеспокоили вас. Не было ли каких-то проблем с оформлением?
Кахо сказала:
— Особых проблем не было, только мне сказали, что внутри не термиты, а бразильские орехи. Надеюсь, содержимое было таким, как вы хотели.
— Не беспокойтесь, — сказала жена арикуи. — Содержимое коробок было именно таким, как мы хотели.
— Хорошо, — сказала Кахо.
— Бразильские термиты всё же имеют другой вкус, как говорит муж. Даже если они уже не живые, маринованные в масле, когда ешь их, кажется, будто оживаешь. Честно говоря, муж в последнее время не очень хорошо себя чувствовал. Похудел, шерсть, прежде блестящая, потускнела и сильно выпала. Ему стыдно, и он не хочет вылезать из-под пола. Но благодаря термитам в масле он значительно восстановил силы.
— Это хорошо. Самое главное, — сказала Кахо. Действительно, самое главное. Если бы арикуи умерли под полом, разбираться было бы хлопотно.
Жена арикуи сделала паузу и затем сказала:
— И ещё, по словам мужа, звук того мотоцикла совершенно не слышен. Так что в этом отношении можете быть спокойны. Пока что ваш покой здесь, в Мусасисакаи, благополучно сохранён.
Кахо на некоторое время замолчала, размышляя. У неё было множество вопросов к жене арикуи. Почему они выбрали и приблизились именно к ней? Как они узнали о существовании каналов контрабанды термитов? Кто оплатил расходы на импорт — они сами или кто-то за них? Но, вероятно, на такие вопросы она не получит конкретных ответов. Однако был один вопрос, на который ей обязательно нужно было знать ответ. Кахо спросила:
— Эта сделка будет продолжаться и впредь? То есть мне снова придётся идти туда забирать «бразильские орехи»?
Жена арикуи печально покачала головой.
— Ох, этого я и сама не могу предсказать. Импорт термитов — дело, требующее очень тонкой координации, не всегда возможное. Когда следующая партия попадёт в Японию, честно говоря, никто не знает.
— Но если она снова поступит, мне опять придётся идти забирать её туда?
Жена арикуи кивнула.
— Очень неловко говорить, но, думаю, так и будет. Потому что здесь, в этом месте, у нас, кроме вас, Кахо-сан, нет никого, на кого можно положиться. Пожалуйста, поймите это.
— Я хочу вам помочь, но мне не хочется идти против закона. Если возникнут проблемы с полицией, если даже придётся предстать перед судом — моя жизнь войдёт в очень трудную фазу.
— Да, мне очень жаль, — сказала жена арикуи. — Если вы скажете «нет, я больше не хочу заниматься таким опасным делом», у нас не найдётся слов в ответ. Но если у вас есть желание помочь нас, мы готовы заплатить любую цену и изо всех сил защищать вас.
— Защищать меня? То есть защищать от того мотоциклиста?
— И это тоже, — сказала жена арикуи, слегка опустив глаза. — Кажется, это самая непосредственная угроза для вас, Кахо-сан. Но не только это. К сожалению, в вашей жизни впереди ещё несколько больших и малых опасностей. Мы видим их. Как человек видит, как на горизонте поднимаются чёрные зловещие тучи. И мы, арикуи, можем как-то предотвратить это силой арикуи. Можем преградить путь чёрным тучам, отогнать их в сторону.
«Сила арикуи», — подумала Кахо. Что бы это ни было, в этих словах была какая-то странная убедительность. Может, в них было нечто магическое. Магия арикуи, передаваемая в бразильских джунглях...
— Какое-то время вперёд, думаю, я не буду показываться перед вами, Кахо-сан, — деловым тоном сказала жена арикуи. — У вас, кажется, важная работа, не буду беспокоить без нужды. Я покажусь в следующий раз, например, когда вам будет угрожать новая опасность или когда в «Тогию» снова поступит партия «бразильских орехов». Решите, как поступите, к тому времени. Я не буду появляться и шуметь, но мы всегда здесь, под полом этого дома.
Сказав это, жена арикуи замолчала и в мгновение ока бесследно исчезла. Будто втянулась в щель пространства. В оставшемся мире одна Кахо стояла с корзиной для белья в руках.
---
(13)
После этого — как она и предупреждала — действительно долгое время жена арикуи не появлялась. Кахо выполняла заказы на иллюстрации от журналов и издательств, а в перерывах продолжала писать книжку про арикуи. Жалкая пара арикуи, чьих детей сожрал огромный ягуар. В отчаянии они покидают бразильские джунгли и тайком переправляются в Японию на грузовом судне. Покидать родные джунгли и лишаться любимых термитов тяжело, но горе от потери любимых детей невыносимо. И этот злой ягуар, не удовлетворившись убийством детей, теперь охотится на пару арикуи. Супруги прячутся за контейнерами с бразильскими орехами и прибывают в порт Йокогамы. И селятся под полом дома в Мусасисакаи. Почему Мусасисакаи? Потому что муж ткнул в карту и решительно заявил: «Мы будем жить здесь». Муж арикуи обладал особым талантом читать судьбу. У существ арикуи в целом у всех есть такой дар, но муж от рождения был наделён им необычайно сильно.
Кахо написала историю до этого момента и сделала подходящие иллюстрации. Получилось неплохо. Общительная, милая жена арикуи, молчаливый, замкнутый её муж. Жена — мелкая и стройная, муж — крупный и крепкий. Идея тоже хорошая — дружная пара арикуи. И злодей — свирепый ягуар. Но как развивать историю дальше, хороших идей не приходило. Стоит ли включать историю о контрабанде термитов в масле? Стоит ли вводить жуткого хозяина «Тогии»? Сомнительно. Как история, было бы интересно, но Кахо пишет рассказ, который родители будут читать маленьким детям. Негативные темы лучше по возможности избегать. Сюжет, который заставит ребёнка спросить: «Мама, а что значит „контрабанда“?» — вряд ли обрадует и родителей, и издательство.
Ну ладно, это не работа, которую нужно срочно закончить. Её не заказывало издательство. Она просто пишет историю, как хочет, в своём темпе. Не нужно форсировать.
Жена арикуи появилась примерно через три месяца после последней встречи. Невыносимая летняя жара спала, в дуновении ветра чувствовался лёгкий запах осени. Жена арикуи, как и прежде, сидела перед Кахо в почтительной позе сэйдза. В той же самой просторной комнате. Только свет был приглушённее, чем в прошлый раз. И на лице жены арикуи виднелся лёгкий оттенок усталости. Блеск шерсти тоже был не таким, как раньше.
— Давно не навещала вас, — склонив голову, сказала жена арикуи.
— Как поживаете? — спросила Кахо.
— Да, я в целом живу неплохо, но здоровье мужа никак не идёт на поправку. Когда мы получили термитов, наблюдалось некоторое восстановление сил, но как только они кончились, он снова слег. Говорю ему: «Выйди немного, подвигайся», но он боится выходить в мир и никак не решается. Так что я очень беспокоюсь о муже. Если что-то случится и я останусь одна на этой чужой земле...
— Может, стоит показать его специалисту-врачу?
Жена арикуи решительно покачала головой.
— Нет, нет, это невозможно. Вряд ли здесь найдётся врач, который понимает устройство тела арикуи. Если показать какому-нибудь непонятному доктору, наверняка случится непоправимое. Ведь наше тело во многих местах работает необычно. Самое эффективное — собрать несколько особых лекарственных трав, растущих в глубине бразильских джунглей, хорошо разжевать их зубами, а потом сварить крепкий травяной чай и давать пить утром и вечером. Но, к сожалению, таких трав в Японии не достать.
— Тогда что же делать?
— Думаю, остаётся только снова достать термитов. Уверена, если муж поест термитов, он значительно восстановит силы. Недавно пришло известие от «Тогии», что поступила партия банок с термитами — то, что они называют «ассорти из бразильских орехов». Если вы не против...
— Вы хотите, чтобы я снова пошла за этими банками? В ту самую «Тогию»?
Жена арикуи кивнула. Так низко, что чёлка упала на глаза.
— Да. К сожалению, у нас, кроме как положиться на вас, Кахо-сан, нет других вариантов.
Кахо вздохнула и на некоторое время задумалась. Жена арикуи всё это время сидела, опустив лицо и глядя на край татами.
— Хорошо, — решительно сказала Кахо. — Мне не хочется, но если другого способа поправить здоровье вашего мужа нет, ничего не поделаешь.
Жена арикуи склонилась так низко, что лбом коснулась татами.
— Для нас с мужем вы, Кахо-сан, спасительница жизни. Когда-нибудь мы обязательно отплатим вам.
— Отплата — это потом. Продолжать вот так, нарушая закон, по-моему, плохо и для меня, и для вас с мужем. Риск слишком велик. Пожалуйста, пусть это будет в последний раз.
— Вы совершенно правы. Нужно придумать другой способ. Более безопасный. Да и с хозяином той «Тогии», кажется, лучше больше не связываться.
Кахо пристально посмотрела в лицо жене арикуи. И сказала:
— Как вы узнали о существовании того магазина?
— В мире арикуи есть нечто вроде информационной сети, — понизив голос, сказала жена арикуи. — Арикуи по всему миру обмениваются информацией.
— Как интернет?
— Можно и так сказать, но в нашем мире такая сеть существовала задолго до появления интернета. Через эту сеть нам сообщили о «Тогии».
— Вы встречались с хозяином «Тогии»?
Жена арикуи покачала головой.
— Нет, мы не встречались с ним лично. Но как сказать... хоть мы и не встречались, от этого человека исходят плохие вибрации. По крайней мере, так говорит муж. Нужно быть с этим мужчиной очень осторожным.
«Плохие вибрации», — подумала Кахо. Она и сама их достаточно ощущала. Но, кстати, а слышала ли эта пара арикуи «Good Vibrations» The Beach Boys? Сочетание The Beach Boys и арикуи визуально довольно уникально. Может, интересно было бы нарисовать. Но нынешние маленькие дети, наверное, и имени-то The Beach Boys не слышали. Кахо представила картину: ребёнок спрашивает: «Мам, а кто такие The Beach Boys?». Ладно, оставим The Beach Boys пока в стороне.
Жена арикуи, прищурившись, сказала:
— Внезапная просьба, но можно ли вам пойти за «бразильскими орехами» завтра вечером? У вас есть планы на завтра вечером?
Открывать расписание не нужно. Ни завтра вечером, ни послезавтра, ни через три дня у Кахо не было никаких планов.
— Завтра вечером я свободна, — сказала Кахо. Голос прозвучал неожиданно хрипло, будто это был не её голос. Наверное, кто-то другой говорил вместо неё, двигая её губами.
— Тогда, пожалуйста, пожалуйста, сделайте это, — почтительным голосом сказала жена арикуи. — И ещё, если позволите, вы, Кахо-сан, похоже, не очень-то снабжены кухонными ножами и тому подобным, так что я подготовила подходящие лезвия. Возьмите их с собой и попросите в магазине наточить. Та сторона этого хочет.
— Поняла, — сказала Кахо. Действительно, кухонные ножи и маленькие ножи для готовки, которыми она пользовалась в этом доме, были дешёвками из сетевого магазина, не того качества, чтобы нести их в специализированную точильную лавку.
Жена арикуи перевела дух и затем, словно для верности, сказала:
— Итак, завтра вечером, по той же процедуре, что и в прошлый раз. Хорошо?
Кахо молча кивнула.
Жена арикуи сказала:
— Простите за повторяющиеся наглые просьбы, но муж тоже с нетерпением ждёт, так что, пожалуйста.
И жена арикуи исчезла. Наступило мгновение пустоты, и Кахо погрузилась в глубокий, бездонный сон.
---
(14)
Тихий вечер в начале осени, шёл тихий дождь. Кахо надела лёгкий плащ и бейсболку, раскрыла виниловый зонт и пошла пешком до ближайшей автобусной остановки. Через плечо — та же холщовая сумка-тоут. В автобусе была группа учениц из соседней женской школы, они громко болтали и смеялись. Тёмно-синие блейзеры, серые короткие юбки, белые гольфы, разноцветные фигурки, свисающие с сумок. Они выглядели беззаботно счастливыми. «Было ли у меня такое время?» — мелькнуло у Кахо. Кажется, было, а кажется, и нет.
В целом Кахо не любила школу. Ненавидела вставать каждое утро, переодеваться, брать сумку и идти в школу. Лишь на уроках искусства она могла немного расслабиться, остальные были мучительны. Уроки физкультуры были просто адом. Но перед одноклассниками, родителями и учителями она сознавала, что должна вести себя так, будто в некоторой степени наслаждается школьной жизнью. Такова её обязанность. Почему она так думала, сама не понимала. Может, у неё слишком сильное чувство долга. И притворяться, что получаешь удовольствие от чего-то по обязанности, — дело нелёгкое и, конечно, не приносило радости.
«Наверное, я от природы не умею правильно выстраивать дистанцию с другими», — думала Кахо. Если внешне она ведёт себя беззаботно и весело, окружающие видят это, довольны и принимают её как обычного человека без сопротивления. И как только её положение установится, нужно лишь поддерживать его, не допуская сбоев. В результате она каждый год получала награды за идеальную посещаемость, сохраняла сравнительно хорошую успеваемость и заводила умеренное количество друзей. Но от этого школа не становилась менее ненавистной. И по-настоящему близких друзей, которым можно было бы доверять, она так и не нашла.
Если так подумать, то её отношения с арикуи, возможно, были удивительно здоровыми и содержательными. Физическое расстояние между ней и парой арикуи было практически нулевым (они же живут прямо под полом), но между ними не было повседневного общения. Лишь при необходимости время от времени жена арикуи появляется перед ней во сне (или в чём-то вроде щели в реальности). Мужа она даже в глаза не видела. И всё же она продолжает для них противозаконные действия (перемещение контрабандного товара), а они изо всех сил стараются защитить её безопасность (по крайней мере, так утверждают). Если подумать, отношения очень странные, но в них, несомненно, присутствует взаимное доверие.
Когда автобус дошёл до конечной остановки, все ученицы вышли, и следом вышла Кахо. Дождь продолжал тихо падать, вокруг уже темнело. «Хотелось бы просто вернуться домой», — подумала она. Но начатое нужно завершить. Такова сейчас её обязанность. Кахо вздохнула и медленно пошла по направлению к торговой улице, где находилась «Тогия».
«Мусасисакаи — самая что ни на есть окраина цивилизации», — говорил дядя из Син-Коивы. «В турникете на станции енотовидная собака в фуражке важно пробивает билеты». «Да, наверное, ты прав, дядя», — думала Кахо. «В конце концов, арикуи же покупают контрабандных термитов».
Сначала Кахо показала хозяину «Тогии» принесённые ножи.
Проснувшись тем утром, она увидела у изголовья два кухонных ножа, завёрнутых в белое полотенце. Их приготовила жена арикуи. Один — нож для нарезки овощей, другой — обвалочный нож, оба, судя по всему, долго и хорошо использовались, деревянные ручки местами потемнели. Уход за ними был плохой, было видно, что лезвия затупились. Где же жена арикуи раздобыла такие вещи? «Только бы не стащила из кухни соседского дома», — подумала Кахо. Если ещё добавится обвинение в краже — будет некуда деваться.
Высокий хозяин с заострёнными ушами развернул полотенце, взял ножи по одному и при свете люминесцентной лампы осмотрел их со всех сторон, как специалист. Провёл кончиком пальца по лезвию. Затем коротко кивнул, как опытный учитель, ставящий ученику более-менее удовлетворительную оценку, и сказал монотонным, плоским голосом:
— Уход сильно запущен, но вещи сделанные добротно, старые. Если хорошо наточить — снова будут отлично резать. Да, удивительно.
— Пожалуйста, — сказала Кахо.
— Сейчас отнесу и наточю, подождите здесь. Думаю, не займёт много времени.
С этими словами хозяин открыл дешёвую фанерную дверь и с завёрнутыми в полотенце ножами исчез в глубине магазина. Кахо, как и в прошлый раз, осталась одна в торговом зале. В магазине стояла такая глубокая тишина, что снова вернулся лёгкий звон в ушах. Кахо хотелось присесть, но стульев не было видно. В глубине за витриной стоял один простой табурет, но, наверное, он был для хозяина. Кахо прислонилась к стене, скрестив руки. Откуда-то из щели в магазин проникал прохладный запах дождя.
Большие круглые часы на стене тоже были совершенно бесшумны. Чёрная секундная стрелка бесшумно, скользя, двигалась по циферблату. Один оборот — ровно 60 секунд. Само собой. «Но уверена ли я, что это точно 60 секунд?» — подумала Кахо. Не только часы, но и все предметы в этом магазине, казалось, хитро пытаются её перехитрить. А лезвия разного размера, выставленные в витрине, как и в прошлый раз, неподвижно и пристально наблюдали за её поведением. Будто безмолвно предупреждая: «Не вздумай делать глупостей». Кахо невольно вздрогнула. Захотелось чихнуть, она достала из кармана бумажный платок и тихонько, понемногу высморкалась. «Всё-таки пусть это будет в последний раз», — снова подумала она. Больше не хочу ступать в это жуткое место. К плохим вибрациям лучше не приближаться. Даже если это ради помощи паре арикуи под полом. «Наверное, у меня действительно слишком сильное чувство долга. Из-за этого иногда перестаёшь понимать, чего же на самом деле хочешь».
Прошло минут десять с тех пор, как хозяин скрылся в глубине, но дверь так и не открывалась. Из-за двери не доносилось ни звука. Рабочее место, наверное, не такое уж большое, дверь тонкая — можно было бы услышать хоть немного звука от заточки ножей.
Наконец хозяин вернулся с завёрнутыми в полотенце ножами. Развернул полотенце на витрине и положил на него два ножа. Ножи выглядели неузнаваемо чистыми и острыми. Потускневшие, потемневшие лезвия были отполированы до ослепительной белизны, как в рекламе зубной пасты. Во всяком случае, как специалист, он явно знал толк в заточке.
— Теперь отлично режут, — без выражения, но с оттенком скрытой гордости сказал хозяин. — Будьте осторожны при использовании. Если обращаться с прежними ощущениями — сразу порежетесь. У хорошо режущих лезвий есть склонность двигаться самовольно.
— Спасибо, — поблагодарила Кахо. Но, честно говоря, было всё равно, что будет с ножами. В конце концов, это даже не её вещи.
Хозяин подвигал длинными десятью пальцами, похожими на ноги палочника, туго замотал ножи в полотенце и подтолкнул его к Кахо. И, словно вспомнив, сказал:
— Ах, да... вам же нужны бразильские орехи?
— Да, — ответила Кахо.
Хозяин, словно что-то проверяя, стоя на месте, пристально посмотрел на лицо Кахо. Кахо почувствовала, что её испытывают, и, чтобы не спасовать, прямо посмотрела ему в глаза. Но вскоре у неё возникло странное ощущение, будто из глубины его глазниц на неё смотрит пара глаз кого-то другого, не его. Глаза этого другого, казалось, излучали острый свет в глубине темноты. Свет неописуемо странного цвета. Ближе всего к зелёному, но непохожий ни на один зелёный, известный Кахо. Сколько ни смешивай разные краски, такого цвета не получится. Кахо почувствовала холодок вдоль спины и, притворившись, что смотрит на часы, отвела взгляд. В грудине сердце стучало «ко-ван, ко-ван», подгоняя её непривычным звуком. Будто сильно били деревянным молотком по старому колоколу.
Плохие вибрации.
Наконец хозяин крепко зажмурился, потом медленно открыл. Когда глаза открылись, жуткий свет уже исчез. Они снова стали обычными глазами.
— Всё готово, — сказал хозяин и снова скрылся за фанерной дверью. На этот раз это заняло меньше времени. Вскоре хозяин вернулся в торговый зал, неся две картонные коробки таких же размеров, как и раньше: 20 на 20 на 30 см. На коробках, как и раньше, было что1-то вроде трафаретной печати буквами, похожими на иврит.
— Довольно тяжёлые, смотрите не уроните, — повторил хозяин те же предостережения, что и в прошлый раз. — И ещё, барышня, ни в коем случае не открывайте коробки. Что бы ни случилось, не вскрывайте. Хорошо?
И говорить нечего. Смотреть на содержимое коробок ей не хотелось. Кахо осторожно подняла две коробки и уложила в холщовую сумку. Как и раньше, две коробки, будто отмеренные, идеально поместились в сумку. И она собиралась положить в оставшееся рядом пространство два ножа в полотенце.
— Эти ножи убирать не стоит, — в этот момент кто-то сказал за её спиной. Спокойный, но твёрдый голос.
Кахо вздрогнула и обернулась. Там, на двух ногах, стоял муж арикуи. Муж арикуи выглядел точно так, как она представляла и рисовала. Крупный, основательный, в очках в чёрной оправе, с ореховой трубкой в уголке рта. Ростом, наверное, около двух метров. Словно сошёл прямо с её рисунка. Но как такое возможно? Голова Кахо пошла кругом. Один из них подражает другому. Иначе и быть не может.
— Эти ножи убирать не стоит, — повторил муж арикуи.
Кахо, как было сказано, вернула почти убранный свёрток с ножами на витрину. В голосе мужа арикуи звучала не допускающая возражений сила. Кахо взглянула на лицо хозяина «Тогии», но на нём не было заметно никаких изменений. По―прежнему бесстрастное, как из камня. Хотя перед глазами внезапно появилась арикуи, на его лице не было ни удивления, ни настороженности. «Наверное, этот мужчина не видит арикуи», — предположила Кахо. «Облик арикуи вижу только я, и его голос слышу только я».
— Да, именно так, — сказал муж арикуи. — Этот мой облик видите только вы. Поэтому не разговаривайте со мной. Я прочитаю ваши мысли. Ни в коем случае не произносите вслух.
«Поняла», — подумала Кахо, не говоря вслух.
— Разверните полотенце и возьмите в руку обвалочный нож, — сказал муж арикуи.
Кахо машинально сделала, как было сказано. Развернула полотенце и взяла в правую руку находившийся там обвалочный нож. Нож был гораздо тяжелее, чем она помнила. Казалось, от заточки он прибавил в весе. Но разве так бывает? Белое заострённое лезвие, поймав свет люминесцентной лампы, отблеснуло тускло и зловеще. Хозяин «Тогии» внимательно следил глазами за её движениями, но ничего не сказал. Его губы по-прежнему были плотно сжаты в прямую линию. Выражение лица совсем не менялось.
— Этим ножом заколите мужчину, — прошептал муж арикуи на ухо Кахо. — Убейте без милосердия, без предубеждений, без предвзятости.
---
(15)
Кахо обернулась и посмотрела на мужа арикуи. Она не могла поверить в то, что услышала. С чего это ей нужно убивать хозяина «Тогии»? Убийство, само собой, тяжкое преступление. Да и причин убивать этого мужчину у неё нет. И что значит «без милосердия, без предубеждений, без предвзятости»?
— Барышня, — растерянно сказал хозяин. — Что-то не так с ножом?
— Сейчас, — прошептал муж арикуи. — Убейте его сейчас, пока он расслаблен. Чем больше времени проходит, тем труднее будет его заколоть.
«Но почему я должна его убивать?»
— Потому что только вы можете убить этого мужчину. Он — невероятно злой человек, самое воплощение зла. В бразильских джунглях он сожрал наших милых двоих детей. И, не удовлетворившись этим, теперь охотится на нас с женой.
«Но это же человек. Ваших детей сожрал злой ягуар».
— Нет, именно он и есть ягуар, — сказал муж арикуи. — Вернее, внутри него тот ягуар. Эта личность уже захвачена злым зверем изнутри. Теперь это всего лишь временная оболочка. Поверьте мне. Милосердие только вредит. Если не уничтожить его сейчас, беда постигнет не только нас, но и вас.
«Совсем ничего не понимаю», — подумала Кахо. В любом случае, я не могу убивать человека.
Муж арикуи сильно покачал головой.
— Но вы обязательно должны это сделать. В конце концов, это ваша обязанность.
«Опять обязанность», — подумала Кахо. Почему это моя обязанность?
— Потому что это вы начали, — сказал муж арикуи. — Начатое нужно завершить.
— Я начала? О чём ты говоришь?
Кахо снова взглянула на хозяина «Тогии». И заметила, что его лицо изменилось по сравнению с прежним. Бесстрастное выражение осталось тем же, но очертания лица преобразились. Заметно выступили скулы, рот как бы разорвался по краям и стал больше. И в глубине тёмных глазниц зловещий зелёный свет нарастал с каждой секундой.
— Барышня, — более низким, тяжёлым голосом обратился к Кахо хозяин. Растерянности в нём уже не было. — Отложите нож. Лезвия, остро заточенные мастером, могут натворить бед самовольно, независимо от воли хозяина. Ну же, положите на место.
Услышав это, Кахо снова посмотрела на нож в своей руке. Действительно, белое блестящее лезвие, казалось, вот-вот начнёт двигаться по собственной воле.
— Нужно быстрее колоть, — сказал муж арикуи напряжённым голосом. И с силой, слышной на слух, закусил трубку в уголке рта. — Нельзя выпускать свирепого зверя на землю Мусасино. И никто, кроме вас, не может этого остановить.
— Но я не могу убивать людей, — невольно вслух сказала Кахо.
— Конечно, барышня, вы не можете убивать людей, — подхватил её слова хозяин «Тогии». — Само собой разумеется. Вы — воспитанная барышня с прекрасным умом. Чистая и прямая, как летний парус корабля. Не из тех, кто отнимает человеческие жизни. Ни в коем случае.
— Ну же, выполняйте свой долг, — сказал муж арикуи. — Не дайте словам обмануть себя. Все добрые звери джунглей стоят за вами. Поддерживают и помогают вам. Злого ягуара необходимо уничтожить.
«Я не хочу видеть кровь», — подумала Кахо. Если этим ножом колоть человека, наверняка выльется много крови.
— Крови не будет, — сказал муж арикуи. — Пока ещё у него нет настоящей плоти. Если вы твёрдо решите убить, он умрёт без крови.
— О-о-о, пахнет арикуи, — бормочущим голосом сказал хозяин «Тогии». Но это был не его голос. Грубый, незнакомый голос.
— Вот, ягуар начинает выходить изнутри, — сказал муж арикуи, закусив трубку. — Ни минуты промдления. Без милосердия, без предубеждений, без предвзятости — решительно уничтожьте этого мужчину.
«Без милосердия, без предубеждений, без предвзятости», — повторила в голове Кахо слова мужа арикуи. Очнувшись, она почувствовала, что в тесном магазине стало пахнуть зверем. Запах дыхания ягуара. Глаза хозяина теперь полностью излучали странный зелёный свет. Как и говорил муж арикуи, злой ягуар вот-вот должен был появиться. На этом заброшенном углу торговой улицы Мусасисакаи, оскалив смертоносно белые острые клыки. Она решилась, крепко сжала нож обеими руками и направилась к хозяину. Хозяин, даже увидев это, не изменил ни на йоту выражения лица. Не побежал, даже не отступил.
— Ну же, убивайте без колебаний, — прошептал муж арикуи.
— О-о-о, совсем рядом пахнет арикуи. Вкусно пахнет, — сказал хозяин голосом ягуара.
Кахо приставила острое лезвие обвалочного ножа к груди хозяина «Тогии». В область сердца. Хозяин даже не дрогнул, выражение его лица ничуть не изменилось. Обе руки Кахо, державшие нож, сильно дрожали.
— Барышня, перестаньте. Вы же не можете убивать людей, — сказал хозяин человеческим голосом.
— Но я...
Когда Кахо начала это говорить, муж арикуи внезапно сильно толкнул её в спину сзади. Это была невероятная сила. Не ожидавшая такого Кахо, словно споткнувшись о препятствие, рванулась вперёд, и под этим напором обвалочный нож глубоко и прямо вонзился в грудь хозяина. Должно быть, он был очень остро заточен — нож вошёл почти без сопротивления, как лопатка в мягкое масло, глубоко проникнув в сердце мужчины.
Рот хозяина широко раскрылся, как у куклы чревовещателя, и из него вырвался свирепый рык ягуара. Гневный ли выкрик, стон ли муки... И звериный запах, вырывавшийся изо рта хозяина, стал невыносимо сильным. Кахо в оцепенении тупо смотрела на нож, торчавший в груди хозяина. Хотя рана должна быть глубокой, из неё не выступило ни капли крови (как и говорил муж арикуи). И ягуар громко рыкнул один раз.
— Ну же, сюда, — муж арикуи крепко схватил Кахо за локоть правой руки. Кахо застыла на месте, но хватка мужа арикуи была сильной, и он потащил её за собой прямо из магазина. На улице дождь всё ещё шёл. Мягкий сентябрьский дождь.
— Закройте глаза, — сказал муж арикуи. Кахо закрыла глаза, как велели. И её словно втянуло в какую-то щель, пустоту.
— Теперь не о чем беспокоиться, — в той пустоте сказал ей муж арикуи. — Всё кончено. Вы выполнили свой долг. Безупречно.
«Я выполнила свой долг, безупречно», — бездумно повторила Кахо. И в следующий миг её сознание бесследно исчезло. Как тонкое пламя свечи, задутое порывом ветра.
Проснувшись на следующее утро (уверенности не было, но, наверное, это было следующее утро), Кахо обнаружила вокруг себя привычный мир. Стрелки будильника у изголовья показывали половину восьмого. Птицы на деревьях в саду звонко и оживлённо щебетали. Она была в пижаме, лежала, закутанная в одеяло. В конечностях было ощущение, что она долго и крепко спала. Ни на одежде, ни на постели не было заметно беспорядка. Она выбралась из-под одеяла, со скрипом открыла старые ставни и, стоя на веранде, смотрела на маленький сад, освещённый утренним солнцем. Потом раскрыла ладони и проверила, нет ли на них каких-то изменений. Ничего необычного не было. Ни следов запёкшейся крови, ни мелкой дрожи.
Действительно ли произошло то, что случилось прошлой ночью?
Действительно ли я воткнула обвалочный нож в того мужчину?
Кахо знала, что это не был сон или галлюцинация. Это должно было произойти на самом деле. Без тени сомнения, не нужно искать доказательств. Она помнила тяжесть обвалочного ножа в руке. Помнила жутковатое ощущение, когда вонзала нож в грудь хозяина. Могла вспомнить боль, когда муж арикуи схватил её сзади за локоть. Помнила густой, отвратительный запах дыхания ягуара. Ни одно из этих воспоминаний нельзя было просто так забыть. Чувственная текстура там была отнюдь не воображаемая. Невозможно, чтобы все эти события были просто сном или галлюцинацией.
Кстати, что стало с теми двумя картонными коробками? Квадратные коробки с консервированными термитами (как считается). На них надписи на иврите. Они так и остались на полу «Тогии», упакованные в её холщовую сумку для художественных принадлежностей? Или же муж арикуи сразу же забрал их (сумка лежала на своём месте в доме, пустая)? И что стало с тем ножом, глубоко воткнутым в грудь хозяина? Он всё ещё там торчит? На рукоятке должны остаться её отпечатки пальцев. Если полиция их найдёт, она окажется в необъяснимой ситуации. Кстати, обнаружили ли уже полицейские тело хозяина?
В общем, сплошные необъяснимые вещи.
Это произошло в реальности, но, наверное, та реальность принадлежала к другому уровню, нежели реальность, здесь и сейчас. Такое у неё было чувство. Объяснить логически, выстроить цепочку она не могла, но это было её твёрдое ощущение. Иначе и быть не могло. Вероятно, дело об убийстве хозяина «Тогии» не станет достоянием полиции. Потому что в этой реальности такое событие вообще не происходило — так предположила Кахо. И так надеялась.
Несколько последующих дней она внимательно просматривала новости в интернете, на всякий случай ходила в ближайший комбинированный магазин и покупала несколько газет, тщательно проверяла, нет ли сообщений об этом инциденте. Регулярно смотрела телевизионные новости. Если бы такое событие действительно произошло, оно стало бы довольно крупной темой. Но никаких таких новостей не было — как она и предполагала. Она думала сходить на ту заброшенную торговую улицу у станции Мусасисакаи и проверить, существует ли там на самом деле магазин «Тогия», но, когда дошло до дела, ноги никак не шли туда. Воспоминания о том дождливом вечере были слишком живыми. Кахо покачала головой. «Нет, что бы ни случилось, больше я туда ни за что не пойду. Никогда».
Пара арикуи с той ночи тоже больше не показывалась перед Кахо. Они всё ещё живут под полом этого маленького дома в темноте? Этого Кахо не могла знать. Эта пара изначально жила чрезвычайно тихо, не производя ни звука. Непонятно, есть они там или нет. Может, они уже вернулись в бразильские джунгли. Но они обещали изо всех сил защищать безопасность Кахо. Значит, если они намерены выполнить своё слово, они должны быть где-то рядом с ней. В конце концов, она ради них заколола хозяина «Тогии» и, вероятно, скрывавшегося внутри него злого, свирепого заклятого врага — ягуара. В качестве ответной благодарности, так сказать.
Но это уже не важно. Благодарность ей не нужна. Они были хорошими людьми — нет, хорошими существами. Кахо испытывала к ним естественную симпатию. Она рада была с ними встретиться. Если им удалось благополучно вернуться в глубину бразильских джунглей и есть там вволю живых термитов, разве это не повод для радости? Они, по крайней мере, привели Кахо на новую землю Мусасисакаи и позволили ей пережить там (как ни крути) необычный опыт. Пусть и ужасающий, но Кахо сумела выполнить возложенную на неё обязанность. Злой ягуар мёртв. И с тех пор, как она переехала сюда, больше не слышно того зловещего звука мотоцикла. Пока что.
Работа над детской книжкой про арикуи так и осталась прерванной. Она дошла до момента, где девочка побеждает заклятого врага арикуи — злого ягуара, но в детской книжке, где главная героиня убивает животное — даже если это свирепый, злой ягуар — не самый подходящий поворот сюжета. Ягуар — всё-таки «большая киска». Издательство вряд ли обрадуется такому насильственному сюжету и наверняка заставит переписать. Что же делать? У Кахо не было хороших идей. Поэтому книжка про арикуи так и осталась незаконченной. Но ладно. Когда-нибудь придёт хорошая идея.
Или же в реальной жизни произойдёт что-то новое, и это что-то приведёт её к подходящей концовке. Что-то с хорошими вибрациями. Видимо, ей остаётся лишь вести свою жизнь день за днём и ждать прихода этого чего-то. Торопиться некуда. Она привыкла ждать. Обязанность когда-нибудь будет выполнена.
Иногда Кахо видела во сне жену арикуи. Было ясно, что это сон. Определённо. Не «реальность другого уровня». Просто сон. В том сне пара арикуи вернулась в бразильские джунгли и мирно, в согласии жила, поедая термитов длинным языком. Злой ягуар исчез, и все мелкие звери джунглей радовались. «Здесь, в джунглях, вы, Кахо-сан из Мусасисакаи, знамениты, вы — героиня, — сказала жена арикуи. — Все вам глубоко благодарны. Ведь вы уничтожили злого ягуара. Если вам будет грозить какая-то опасность, мы почувствуем это и сразу вернёмся в Мусасисакаи. Так что не беспокойтесь. Всего хорошего».
Такое развитие могло бы стать неплохим финалом для книжки. Героиня джунглей Кахо. Однако в любом случае ягуара нужно убить, и издательству это опять же вряд ли понравится. Она также подумывала о том, чтобы ягуар раскаялся и стал добрым, но Кахо никак не верилось, что тот ягуар легко исправится. Если услышать его свирепый рёв, станет ясно, что раскаяния там нет. В конце концов, ягуар — хищник, и он не может поддерживать жизнь, не ловя и не поедая мелких существ джунглей. Нельзя же просто так написать, что такое животное полностью исправилось и стал убеждённым веганом.
И всё же, встретившись во сне с женой арикуи, Кахо чувствовала тёплое, уютное ощущение. «Даже если бразильские джунгли и пригород Токио далеки друг от друга, наши сердца связаны невидимыми нитями», — думала Кахо. И она тайно защищена ими здесь, на земле Мусасисакаи. На окраине цивилизации.
(Конец)