Крещин — святой и богатейший из городов, сердце всего религиозного мира. Здесь люди обрели истину и живут в покое и благе. С самого падения Царьграда городом правят мудрый Патриарх и собор Архиереев — правят верно и благодатно. Именно тут совершается настоящее чудо, какого не видели с 6562 года: является новый ангел.
Среди поганусов, бежавших от колонизации, был юноша 15 лет. Приняв истинную и единую веру, он искренне захотел искупить грехи прошлого — и обрёл крылья и нимб. Его задача — вернуться на небо к Богу-Вседержителю, и это нужно всему миру. Вот только всё уже обречено на благо...
Раннее лето. Степь.
Юноша, что шёл посреди золотого поля, был всё равно, что еле заметным бликом, может, даже незначительной деталью. Время было точно вечернее. Цвета охры — умиротворённая картина, в которой прекрасно сочеталось всё: море пшеницы, жёлтое небо, возвышающиеся солнце и город… Именно посреди этого вида не выбиваясь стоял невероятнейших размеров город, куда двигался человек.
Бледные высокие стены, сложенные из неподъёмных блоков, и чередующиеся через каждые несколько сотен метров круглые каменные вышки. За этими величественными и внушающими доверие великанами цвела жизнь. Проходя к золотым воротам, состоявшим из башен и двух высоких арок, спокойно проходил тот самый блик. Лишь пара часовых у входа — стража, что стоит на посту.
Воины, облачённые в кожаные чешуйчатые платья грязно-коричневого цвета, облегающее все тело с ног до головы, словно броня черепахи. На предплечьях были большие щиты, также обшитые кожей, создававшие вид тяжёлого воина. Шлем в форме купола с заострённой макушкой и подшлемником из-за которого не было видно лица. Кожаная кираса и рукавицы. Оба вооружённые копьями и с щитами прямоугольной формы, на которых был изображён орёл.
Святой Крещин. Центр всего мира, и его святейшее место. Улицы города приветливы и всегда полны жизни. Везде чувствовалось тепло, что никогда не уходило отсюда, и, казалось, было здесь всегда. Пятиэтажные бледные дома, идущие в ряд, с коричневыми или такими же бледными крышами. Иногда каменные со сводами торговые ряды. Между домами везде натянуты верёвки для сушки белья, закрывающие от части небо и укрывающие от жара. Часто можно встретить повозки с сеном, бочки с вином и какие-то орудия труда.
Почти все дороги выложены брусчаткой, за исключением совсем узких переулков, в которых можно было затеряться, пройдя всего несколько шагов. И, тем не менее, на всех этих улицах цвела людская суета.
Лавочники, торгующие своими ремесленными изделиями. Пекарни, откуда шёл запах свежего хлеба. Не редко встречающиеся иностранные товары, привезённые где-то с севера. Резвящиеся дети, поющие и играющие на улице. Бегающие туда-сюда собаки, что лаяли на прохожих, сидящие на окнах кошки и спокойно проходящие по широким улицам повозки с лошадьми. Площадь, вымощенная из булыжника, по центру которой стоит бронзовая скульптура патриарха, перенёсшего всю святыню сюда, в Великую степь.
Этот город знает благо ещё с 6961 года, когда произошло падение Царьграда. Ныне Крещин является третьим святейшим и последним.
Посреди этого вечно живущего города, где каждый житель не был его отдельной частью, шёл он.
Расправленные белоснежные крылья, что были не столь велики, и плохо заметный нимб. Спокойно, непринуждённо, с наивной лёгкой улыбкой, каштановыми длинными волосами, одетый в простую коричневую длинную робу с широким воротником, словно шарф, ступал юноша. Немного скрытое лицо из-за локонов не уложенных волос.
Окружающие люди смотрели на это чудо всё ещё недоумевающее. Все и каждый смотрел на того с детским застывшим взглядом, что нельзя было оторвать. Кто-то просто молча лицезрел прекрасное, а кто-то пал на колени, начав тихо читать молитву. При том, не скажешь, что юношу без крыльев и нимба что-то выделяло, если не считать его волос.
— Иероним… — слышалось от проходящих мимо.
— Святейший…
— Чудо…
Юноша или, можно сказать, мальчик. Низкий и худощавого телосложения, буро-зелёного цвета добрыми глазами и опущенными разжатыми ладонями.
Это явление жители Крещина видят уже не первый раз, хотя Иероним находится в городе всего месяц. Немногие знают, что этот Ангел ранее был человеком и носил другое имя.
«Ойка» — это было его прежним именем. Крещинцы лишь знали, что он из поганцев с севера, бежавших от колонизации. Тем не менее, после принятия веры в единого Бога они относились к ним без принижения и приняли их, как родных. А спустя всего неделю, тот обрёл крылья… На что сразу обратили внимание Архиереи из Синода.
По всему городу были раскиданы храмы, церкви и монастыри с золотыми куполами. Одни имели купол больше, другие меньше, у иных их вообще было несколько. Не даром святая культура здесь высока и прекрасна. К самому большому и высокому храму двигался Иероним.
На одной из площадей, ведущей к центру, Ангел увидел скульптора, скорчившегося у основания статуи одному из Архангелов. Тот был в не самом здравом виде. От чего-то весь трясся и судорожно откалывал куски от пьедестала скульптуры. Внимание Иеронима, конечно же, это привлекло, ведь его задача — помочь всем и каждому.
— Что делаите? — спросил Ангел, с ошибками в речи из-за не до конца усвоенного языка.
— Кто?.. — развернул медленно голову скульптор, произнеся хриплым голосом вопрос.
— Почему откалыте куски?
— Ненавижу…
— Иоанн! Что ты творишь?! — вдруг ворвался какое-то дьякон.
— Недостаточно исправил…
— Прекрати терзать свою работу! — попытался взять того за рубаху служитель церкви.
В момент, Иоанн дёрнулся и быстро сбежал, дьякон не успел даже опомниться. На скульптуре стали видны оставленные им надписи: «дешёвое», «не моё», «очистить». Ангел решил проследовать за скульптором, убежавшим в сторону главной площади, где был вход к главному храму.
Самый большой купол во всём городе и самый главный. Собор Вседержителя и Святейшего Спасителя – место где заседает и ведёт управление синод во главе с Патриархом. Строение было видно из любого угла города, словно укрывало весь Крещин и стояло на его страже.
Юноша продвигался к нему сквозь узкие улицы, которые он уже начал хорошо понимать. Он знал, в каком направлении мог двигаться Иоанн. Но ему было не удобно проходить через самые оживлённые центральные улицы, где на него падала сотня взглядов. Нет, это не страх или ненависть к людям, а лишь простое стеснение от большого внимания, к которому дитя не привыкло.
Посреди большого людного пространства стоял недавно поставленный памятник. Изваяние было посвящено Царю Македонскому – благородному победоносному правителю, завоевавшему некогда весь мир. Однако у этого произведения искусства была немалая толпа, которая была озадачена каким-то вопросом, но самого скульптора на месте не было.
— Что за откровение? — был возглас в толпе.
— На что произошло с Иоанном Худалым? Он сбежал из града оставив это?
— Дьяволом он одержим! Пусть хлебопашцы из Десницкого села его гонят подальше!
— В сторону! — прибыла пара стражников для разъяснения.
В тот момент, когда толпа разошлась, ангел смог увидеть надпись на мраморе: «Он будет сосудом и заточением для моей лжи, крест животворящий, очисть.»
— А может это его благословление? На других его работах, что я видывал, лишь выколотые кресты, да и только, — успокаивал толпу подошедший дьякон, пытаясь вразумить смеяк и крикунов.
— Скульптор Иоанн с ума сошёл! Видны надписи недобрые! Не глупи, дьякон! Его зубилом все им созданные творения осквернены! Еретик!— гласил старик, морща лоб.
— Не перечить Божьим следователям! — заступалась, грозила стража, немного подымая копья.
— Кааар! — резкий возглас той самой птицы.
Иероним встал, как вкопанный, и лицезрел пролетавших над ним ворон своим наивным и немного удивлённым взглядом. Они-то его и отвлекли от возгласов на площади. Скульптор Иоанн пропал, но желание его найти, у Иеронима не пропало. Идти нужно дальше, пусть и ситуация достаточно заинтересовала Первосвятого. При виде настоящего Ангела вороны, встрепенувшись, улетали подальше. Везде их было достаточно много и зачастую их старались прогнать. Никто не любит этих птиц. На этом блаженной жёлтой картине они были лишними. Зато голуби всегда были на площади и у храмов.
Солнце уже краснело и уходило, оставляя город. Иероним приближался к своему месту назначения, где его ожидали апостолы, коим было поручено вести дитя по верному пути.
Внутри главного собора всюду стояли свечи, над головой возвышались высокие потолки, на которых были изображены образы святых.
Гладкий пол, стены из слегка пожелтевшего мрамора, высокие колонны. В самом центре храма было небольшое возвышение, на которое можно подняться по ступенькам. На этот святой пьедестал Иероним поднимался для возвращения на небо, к которому его готовили Архиереи и сам Патриарх. Но возвращения до сих пор не произошло. Иероним ещё не стал настолько чист и свят, сколько бы ему не читали молитв Апостолы.
И тем не менее они продолжают вести службу, во имя поддержания святости града и его блага. Уже 800 лет ведёт свою святую службу весь Крещин и благодаря тому имеет своё вечное благо, ибо Крещинцы познали сей гнозис.
Как обычно Иероним встал в самый центр и ожидал начала служения. Настоятели храма всегда здесь находятся и уже ожидали его прихода. Вокруг стояли 12 самых низших священнослужителей, что были признаны Синодом, как Апостолы Иеронима. Все были одеты в простые чёрные рясы, застёгивающиеся на одну пуговицу на плече, золотыми небольшими крестами у правого плеча и с еле заметным поясом.
— Иероним, младший ангел, дабы подняться к Вседержителю и стать святым архангелом, защищающим земную святыню Спасителя, ты должен доказать свою святость и добиться признания падших, — поведал один из стоящих перед Иеронимом апостол Павел.
— Иоанна… скульптар… бежал. Он скверит работы. Ему помощь нести.
— Иоанн Худалый. Наш искусный скульптор. Значит, ты обязан принести благо ему, ступай же утром за ним.
После слушанья, Апостолы хором приступили к зачитыванию молитвы на благой путь Ангела и его возвышение, дабы доказать Вседержителю святость Крещина.
— Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, и да бежит от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезнет дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знаменем, и в веселии глаголящих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего.
И всё же, что с ним могло произойти и зачем тот осквернил свои изваяния? Ангел понимал в достаточной мере, что от того требуется, но только сейчас он смог вернуться к вопросу, возникшему ещё при виде скульптуры. Так или иначе, ему необходимо совершить обряд.
На сегодня закончено. Один из Апостолов сопроводил Иеронима до его скромного жилища в одном из ближайших монастырей. Тот, что предназначался для всех низших ангелов.
— Зачем надписи? — поинтересовался у ведущего Апостола Иероним.
— Надписи? О каких надписях ты говоришь, Первосвятое Дитя?
— Сегодня в площаде-е… гласили, на работе Иоанна… его надписи…
— На творениях скульптора? Осквернил собственные творения, так и почтенных. Думаю, не чист скульптор…
— Не чист?..
— Будь аккуратен, гений творца может погубить его самого же, так направь его на путь истинный.Вопрос оставался открыт. Ясно одно — Иоанну нужна помощь Божья в лице Ангела.
Иероним поднялся с первыми восходами солнца. Не затрачивая времени на умывание и приёмы пищи, тот направился к алтарю с иконой святого Алексея, что построил сей дом всех низших ангелов.
Сам монастырь был довольно небольшим, построен он из обычного камня, покрашенного в светло-желтый, что его немного выделяло от всего города. Напоминал больше какую-то крепость. Колокольня, церковь, жилое помещение и трапезная. Все помещения были соединены коридорами и образовывали квадрат. Внутри находился двор, в котором виднелся колодец, вешалки для белья и небольшой склад дров.
Церковь, в которую пришёл седьмой низший ангел, была довольно мала, в центре неё и стоял алтарь. Склонившись перед иконой, Иероним сложил руки на плечах, смотря в сторону святого изображения. Чистые и ни о чём не говорящие глаза просто уставились, не отводя взгляда.
— Свято-оой Алексий, укрытель и защитнек мо-е-го дома, Вседержитель-Бог и Великий спаситель, благодарю за своё пробуждеение…
Трое апостолов стояли за спиной и освящали своего сына на путь благой и праведный. Те стояли на расстоянии от алтаря и перекрещивали Иеронима три раза.
Во всём монастыре была мёртвая тишина, так как сам он предоставлялся всё-таки как жильё для его служителей и тех, для кого тот в первую очередь построен. По мимо Апостолов, конечно, здесь находились еще служители, их было в районе десяти, все поддерживали жизнь и порядок в монастыре. Он выделялся своими высоковатыми стенами, которые будто закрывали его от остальных.
Выйдя из врат своего дома, направляясь по узким улицам ещё не столь оживлённого Крещина, тот двигался на выход к Десницкому селу, где по последним слухам, видели Иоанна.
В тенях домов узких улочек святого града было всё ещё темно и даже немного прохладно, ибо солнце даже не показалось из-за стен города. Но посреди улиц Ангел узрел на стене старого дома чьё-то творение.
Фреска с изображением человека, бегущего от падающих на него крестов. Всё было блеклым и нечётким, при том в самом сердце бегущего был нарисован также крест. Впечатляться нестандартной для Крещина работой, Иерониму долго не пришлось, ведь нужно идти.
На выходе, словно мёртвые, ровно стояли те же часовые, а за ними расстилались бесконечные золотые поля степи. За стенами Крещина восходящему солнцу ничего не мешало греть и освещать землю, даже глаза начало слепить от резкой смены картины.
Иероним не строил догадок. Не спрыгнул ли скульптор с обрыва? Из-за чего бежал с криками из города? Зачем оставлял кресты на своих извояниях? Ангел точно знал лишь одно — его требуется найти и как-то помочь.
Идти нужно на север, к селу Десницкому, оно как раз стояло у холма Облезлого. 20 вёрст, около 3-х часов ходьбы по дороге средь полей – не самое длительное путешествие по земле Патриарха. Изредка проезжали повозки, в основном с солью, которую привозили с земель камских волхвов. Язык тех торговцев Иерониму был более ясен, так как был близок к его родному, но он все равно старался говорить лишь на святом, даже с ними. Хотя Ангел никогда не начинал диалога первым, лишь проходя мимо со своей непринуждённой бедной улыбкой и выпавшими глазами.
В молчании и наблюдении за окружением прошёл путь низшего Ангела и вскоре тот уже увидел Дисницкое село. Одно из крупнейших и богатейших сёл из-за центра сбора урожая. Считается, что именно здесь Великий Спаситель начал вершить свои чудеса, после того как сорвался с обрыва холма, попав в заросли терний, из которых он выбрался, не получив ни одной раны.
Десницкое было уже оживлённым и тёплым. Летний сбор пшеницы уже начался, жильцы выполняли свою работу, торговые караваны проходили через таможню. Местные священники проводили утренний обход. Здесь Иероним только третий раз и его всегда встречали теми же глазами, правда сельские люди от работы почти не отходили и, так или иначе, могли лишь немного проводить его взглядом.
Холм, что звался Облезлым, располагался на северо-западе. Он был довольной крупным и с него открывался чудеснейший вид на всю округу. Но на то он и был Облезлым, ибо лезть на него мало кто хотел и мог. Ещё до прихода в село юноша заметил какой-то силуэт, напоминавший столб или крест, но ему толком не удавалось разглядеть его. Поднимаясь, солнце било в глаза все сильнее. Кое-где были довольно крутые склоны, где-то земля сильно осыпалась. Иероним, потратив немало сил, но наконец поднявшись, средь ясного неба узрел…
Это был человек на кресте. Худой и истощённый, весь в порезах и грязи, с прибитой гвоздём левой ладонью, что была вся в засохшей и потемневшей крови. Правая рука же просто весела на какой-то тряпке. Распятый человек. Кажется это и был тот самый Иоанн Худалый. Лицо его было опущено вниз, немного приоткрытый рот и голубые глаза, смотрящие в никуда.
Иероним сразу переменился в лице. Он видел перед собой казнённого человека. Даже не понимая для чего, тот попытался как-то его снять, но сил было слишком мало и на ум пришло лишь позвать на помощь. Тот ещё еле дышал, что было видно по поднимающейся груди.
В спешке спотыкаясь и падая с холма, Иероним вновь оказался в селе.
— Помощь! На крестье! Снимите! — звал местных тот.
— Чего ты кричишь, дитя? — сразу же обратили внимание священники.
— На крестьее! Ианн! Помощь! — продолжал запыхаясь тот.
— Иоанн? На кресте? Что за черти? Кому пришло в думу прибиться к кресту на холме?
— Нужно помочь, на то воля низшего посланника Бога нашего! — отвечал один из местных священнослужителей.
Люди поспешили на холм и вскоре сами узрели эту картину. Никто не прибивал и не казнил того, а совершать такое без ведома церкви - преступление. Сельские быстро сняли бедного и понесли в дом Василия старого. Ему перевязали рану на ладони, обработали вином порезы и понемногу напоили. Тот был без сил и всё равно, что мёртвый. Никто не мог понять, как так вышло и ждали, когда тот придёт в чувства. Иероним же был рядом и просто наблюдал, ангелу не давали как-либо оказать помощь.
— Дела неясные… Чтобы крещинец бежал из града и был здесь распят. Такое злодеяние непостижимо. – рассуждал местный архиереи села.
— Ваше высокопреосвященство, а может то был самосуд? — предположил один из дьяконов.
— Такое может быть, но судить должен не он, а Вседержитель и Синод. Иероним, низший и самый святый, зачем ты пришёл сюда?
— Ианн. апостол послал за ним, ему помощь. Я… –Отвечал тот.
— Дело значит, решать, не наше право. Раз за ним послал Синод, помочь ему следует посланнику низшему. К вечеру отправим вас обратно, ибо сам он ступать не может. — заканчивал Архиереи.
Иероним продолжал сидеть в доме, присматривая за распятым. Иоанн был мужчиной взрослым, на вид двадцати восьми лет, с недлинными чёрными волосами, худым лицом, у которого на щеках было видно несколько порезов. Мысль о самосуде, что высказал один из дьяконов стала интересовать низшего ангела. Сидевший на стуле в скромной и непринуждённой позе, юноша, не подавая особого вида, задумался, ведь не даром, у того была прибита всего одна ладонь. Вторая просто висела на каких-то тряпках. Наверное, он просто не смог бы прибить вторую, что вполне вероятно. Но тогда что тот сделал, чтобы за это себя прибить? В тот момент, Иероним вспомнил лицо, которое было на нем. Иоанн смотрел в пустоту и был, словно чистым – единственное впечатление, которое у ангела сложилось о нём.
— Где…? Где…? Что я здесь? — вдруг начал еле произносить мученик.
— Аа…Иан… Десницкае… Тибя… — пытался как-то ответить немного привставший Иероним.
— Иоанн? Да… — вновь тот замолк после.
Самоказнённый начал понемногу приходить в себя после истощения. Иероним попробовал дать ему немного каши, что вроде как получалось.
— Почему на крестье? — попробовал узнать низший.
Но ответа не последовало. У того были просто опущены глаза и задумавшийся взгляд. Он лишь понемногу ел с ложки и не обращал внимание. После тот продолжил лежать в том же положении без каких-либо движений.
Непонимающему и не получившему никакого ответа Иерониму ничего не осталось, кроме как просто сидеть рядом и ждать. Нужно продолжать выполнять свой долг.
В промежутках между службой заглядывали дьяконы, чтобы убедиться, что всё в порядке. Так и прошел весь день. Иерониму, конечно, было невесело, так как он просто просидел весь день у мученика. Тому оставалось лишь наблюдать через мутное окно и теребить ногтем какие-то трещины в деревянном стуле.
Уже вечером, когда небо вновь приобретало свой жёлтый оттенок, вошли дьяконы со священником, чтобы отправить тех обратно. Их пристроили к одному из небольших торговых караванов, что шёл в столицу. С них даже не взяли торговой пошлины. Кажется, те тоже шли с земель Камских волхвов, вместе с ними даже был один из миссионеров.
— Боже, Всеблагий и Всемилостивый, всех охраняяй Своею милостию и человеколюбием, смиренно молю Тя, сохрани от внезапной смерти и всякой напасти, грешнаго, и вверенных человек и помози невредимых доставлять каждого по его потребе. Боже Милостивый! — благословил перед отъездом Десницкий священник.
Миссионер сразу же подсел к тем двоим. Ещё бы, тот слышал новость о появлении низшего ангела от ехавших торговцев из Крещина, когда находился на севере. Глаза молодого светловолосого и энергичного проповедника заливались. Каждому верному Богу было блаженно встретить настоящего ангела, появлявшегося раз в несколько сотен лет.
— Как тебя нарекли, посланник низший? — нетерпя спросил миссионер.
— И-иеронем. — ответил тот.
— Ты не из Крещина? Так ведь?
— Север… Не свято… — продолжал он, стесняясь.
— Твоя манера говора напоминает северные языки. А что ты делаешь здесь с ним?
— Апосталы повели. Путь святый. Помощь всем, кто остался, кому вред дали. — Произносил Иероним, пытаясь донести нужный смысл.
— Вот как… Благо. А что с этим бедным?
— Не ясен… На крестьи… Сам прибит.
—Сам себя прибил? Вот дела… За что же так? Не говорит? — загорался и не терял интереса миссионер.
— Нет… Не говорит...
—Гляди, чтобы снова не покалечил себя, раз тебе дано благом его одарить! Быть может он искупился и уже надумал идти по пути истинному…
— Верю, занаю…
— Если ты и северяк, но принял всю веру праведную и истинно очистился, то не даром дал тебе Бог возвыситься к нему и спасти всех. Все равны пред Вседержителем нашим!
Иероним вспоминал своих прошлых друзей и родню, без которой в итоге остался. Ему стало не понятно, ведь все, кто пришёл в земли Патриарха и золотые степи, приняли новую веру, почему же и они не стали ангелами? Ведь все равны…
— Не все стали посланекми нишими… — вдруг снова заговорил Иероним.
— Что ты имеешь в виду, Первосвятый на сей земле? Говори «Низшими» верно.
— Почему, северяки… Не все получили крылия?
— Ох, дитя. Не каждый может стать ангелом, ибо каждый чем-то скован… Все мы в телах своих грешные, и только мы сами можем доказать свою святость. Всё равно всех нас Великий Спаситель любит…
—Грешины… — задумался вновь тот.
На протяжении всего пути святую голову посещали странные мысли. Вопросы и попытки ответить на них. Неужели его родные были грешны, а потому и погибли? Неужели его прошлые друзья, коих он еле помнил, были грешны? Неужели все они обречены на вечную скорбь и скитания в лимбе… Может, когда станет Архангелом и возвысится к Богу, он сможет дать благо им всем? В любом случае, ему еще требуется доказать. Доказать свою святость.
Солнце уходило, и на горизонте появился Крещин. Миссионер встал и начал перекрещиваться, зачитывая небольшую молитву. Спустя пол часа те оказались в самом граде. У самых ворот Иеронима встретил апостол Максим и несколько монастырских дьяконов, ожидавших приход своего дитя.
— Что же, дитя? Истощён и молчит, в порезах и ранах Иоанн. Крещинцы поговаривают, что бежал он после завершения новой скульптуры на монетной площади. — начал апостол.
—На крести… Сам. — отвечал тот.
— Сам казнил себя? Это не по закону Божьему, нужно понять за что судим собою. Иоанн из крещинских скульпторов. Жил он скромно, был нанят купцами богатейшими для строительства памятника.
— Как помощь? Как дать благо? — спрашивал низший.
— Пока ему нужен отдых и покой. Ты сам ощутишь и найдёшь душой своею святой как одарить его и излечить. Сейчас ступай в дом свой.
Иоанна спускали с повозки, тот всё ещё не мог стоять на ногах. Быть может не хотел, как и говорить. Его несли в монастырь святого Алексея. В один момент глаза того дёрнулись, словно вернулись к миру сему.
— Снова? Крещин? — внезапно заговорил тихим голосом Иоанн.
— Ты в дома. Крещин. — отвечал Иероним, сразу обративший внимание.
—Ты ангел? Ты за мной пришёл? — продолжал спрашивать тот.
— Я Иероним, низший… Ты говоришь?
— Я не умер… За что…?
— Тебе благо. Помощь. Отдых. Нельзя смерт… — пытался донести ангел.
— Не стоит тебе сейчас тревожиться, Иоанн, позже всё прояснится. — успокаивал апостол.
— Иоанн…? — вдруг сказал мученик.
Апостол немного странно оборачивался на лежащего, будто пытаясь что-то разглядеть. Еле заметное подозрение. Быть может, тот просто не мог сейчас понять что с ним произойдет дальше, но какое-то недоверие было.
Резкая ситуация и неясность по сей час. В канонах, стихах, мифах порой также. Настоящий смысл. Его тяжело уловить или разобрать на части, чтобы подняться выше и встать на один уровень с его создателем и ощутить его. Наверное, именно сейчас идущая группа святейших – это настоящий пример для новых строк хронисту.
Иерониму нельзя было спускать глаз со своего бедного мученика, а потому тот продолжал ухаживать за ним и ночью. Восковая одинокая свеча бросала свет на уставшее потерянное лицо Иоанна. Хотя сколько того не освещай, никак не поймёшь, что же это. Свеча стояла так, что правая сторона лица светом не достигалась. Словно поделённое ровной линией на две части – зримое и неизвестное. Иероним даже слегка приподнимал подсвечник, ему было не уютно наблюдать такое. Но даже освещая всё лицо, оно не даст ответа своим пустым взглядом.
Постепенно, дитя начало всё больше держать глаза полуоткрытыми и тихо, не открывая широко рта, легко зевать. Даже сидя на стуле ему было уже тяжело держать себя. Ангелу нельзя смыкать очи, это долг. Но хватило мгновения, и ангел тихо погрузился в сон.
Пять часов утра. Колокол монастыря бил каждое утро. Спящее выражение лица ангела немного переменилось, а после не спеша начали открываться глаза. Когда тот уже вновь увидел свет и тихо зевнул, в миг понял, что всё-таки уснул… Его глаза округлились - мученика в кровати не было. Исчез.
Несясь по всему монастырю, рассеянный Иероним искал беглеца. Спотыкаясь и пытаясь уловить всё окружение своими глазами, он внезапно остановился в одном из соединяющих коридоров. Стоя у выхода во внутренний двор, тот увидел Иоанна, осматривавшего здания монастыря и смотревшего куда-то вверх. Мученник стоял совершенно безмятежно, будто в полном здравии, и что-то созерцал.
— Ианна! Ион! — подходил ангел, пытаясь окликнуть того.
Тот просто повернул голову. Выражение его лица спокойное, прямо показывающее, что он в здоров и полон сил.
— Это ты? Низший ангел? — ответил тот.
— Я… Иероним. Тебе отдых! Покой! — хотел вернуть того в постель.
— Не нужно. — ответил твёрдо тот.
— Почему...?
— Я хочу оглядеться, мне нужно выйти. — непринужденно произнес беглец.
— Но…
Не успев что-то сказать, Иероним лишь наблюдал, как тот начал идти в сторону врат. Он не слушал, и следовал только своим неясным предубеждениям. Ангелу ничего не оставалось, кроме как смиренно пойти за ним и понять, чего тот желает.
Город только просыпался, а потому было намного тише, чем днём. Всё вокруг только начинало приходить в работу. Из окон дети наблюдали как идут те двое, говоря что-то вслед. Некоторые из них смотрели с некой опаской.
— Иоанн?
— Сбежавший?
— Вернулся?
— Первосвятый с ним… — слышалось вслед.
Иероним старался не обращать внимания и спокойно следовать, как от него требовалось. Сейчас нужно в первую очередь не упустить Иоанна, в тоже время его иногда отвлекали некоторые Крещинцы. Беспокойство начало подступать к голове ангела. Никто не упускал возможности благословить Первосвятого земли.
— Скорый в заступлении Един сый, Спаситель, скорее свыше покажи посещение страждущему рабу Твоему.
— Избави от греха, воздвигни во еже пети Тя и славити непрестанно.
— Владыко Вседержителю, Святый Царю, одари, обереги… — Доносилось с улиц.
Вдруг посреди площади, куда вышли те двое, Иоанн остановился перед высоким строением. Это была новая скульптура из мрамора, посвящённая великому полководцу — Царю Македонскому. Это и была та самая новая работа Иоанна.
— Всего несколько дней назад этими руками я откалывал куски мрамора, создавая эту отвратную скульптуру. — вдруг мрачно заговорил Иоанн.
— Почему? Не красивая? Святой…
— Что ты такое говоришь? — услышали проходящие.
Народ обратил внимание на высказавшегося творца, который осквернил свою работу. Все, кто был на площади, тут же удивлённо покосились, а Иероним лишь стоял, пытаясь его понять.
— Я постарался вложить всю неприязнь, отвращение и стыд за то, что это некогда было создано руками прошлого меня.
— Ты оскверняешь великого воителя древнего. Кто как ни он? Блистательный и талантливый, подчинивший себе злые земли. –Обратил внимание один из проходящих стражников.
— Победителей не судят… Под своим командованием погубил и свои и чужие войска. Сколько разграбил и уничтожил бесчисленное количество городов и сёл? Воитель…
Глаза Иоанна - творца той самой скульптуры Македонского Царя на коне, были словно самоцветы. Он твердо, без страха говорил такое на площади среди людей. Ещё день назад, это лицо было словно мёртвым и безнадёжным.
— Иоанн! Скульптор искусный! Покайся за ересь! Это ведь ты своими руками сотворил сие чудо! — обвинял страж.
— Я… Я больше не Иоанн… Ныне больше это имя… не моё. — заявил человек.
— Грешный! Познай кару Вседержителя!
Площадь зашумела. После своей речи творец побежал быстрее любого, кто за ним погнался. По стоящим телегам, сквозь толпу он убегал всё дальше, несясь на свободу.
Иероним был растерян. Он не мог осмыслить только что произошедшее. Сначала творец, построивший величавый памятник, потом прибитый к кресту, а после отрекающийся от своего имени. Быть может он отрёкся от своего имени ещё на кресте? Но зачем? Ужас его деяния осознавал только он.
— Ушёл, псина чёртова! — кричал вслед стражник.
— Ему не место в Крещине и в святой степи, если тот отверг благо Ангела! — гласил один из дьяконов в толпе.
— Разум его дьяволом охвачен. Ныне он не человек!
— Как же так? Скульптор искусный, столько руками своими создал в нашем граде, а теперь языком своим осквернил!
Позже обо всём оповестили Синод и апостолов. Иоанн Худалый сразу был объявлен преступником и отныне являлся предателем святой земли и Бога за то, что отверг помощь низшего ангела и осквернил языком своим великого воителя. Но в течение нескольких дней того найти так и не удалось. Человек, носивший имя Иоанн, словно пропал.
В голове низшего посланника Божьего ничего не укладывалось. Что тот сделал не так? Быть может это он не уследил? Уснул в ту ночь и не заметил, как тот утром ушёл. Все твердили, что Иоанн отверг помощь и вины ангела быть не может. Поговаривали, что тот начал странно себя вести ещё полгода назад, когда закончил памятник Архангелу Каллистрату.
Иероним ещё долго считал, что виновен в произошедшем, хотя он должен понимать, каковы могут быть люди. Но выбиваться из колеи своего святого пути нельзя, ровно также, как и терять веры. Сегодня ангел узрел предательство или, быть может, перерождение.
Спустя три дня, Иеронима отправили к летописцу, служившему в Великой библиотеке Крещина. Это была огромная толстая башня тёмно-жёлтого цвета с коричневой крышей. Вход украшал барельеф с изображением передачи знания человеку от Бога. В основном же здание было монотонным, у него выделялись какие-то выступы, арки, пилястры. Здесь главное место хранения летописей, повестей, молитв, священных писаний, пособий и массы иных хранителей информации всего святого града.
В библиотеке Иероним был всего три раза. В ней был огромнейший многоуровневый зал в центре, заставленный книжными полками. Несколько подсобных помещений, забитых бумагами и архив, где большую часть своего времени и проводил летописец. Всюду лестницы, столы в зале, свечи.
Сама библиотека всегда была полна народу. В каждых уголках ютились молодые дьяконы, изучающие каноны и хранящие покой и тишину этого величественного места. Книжные стеллажи уходили куда-то ввысь, до куда было невозможно достать.
Прямо после открытого свободного зала, можно было уйти в пристройку, что была намного темнее и запутаннее. Огромные подобия шкафов, бумага и гробовая тишина. Тот самый архив. Заведовал всем архивом летописец и хронист по имени Евграф. Евграф был немым, но имел чёткий и великолепный слух. Это был старик с аккуратно уложенной длинной бородой, довольно высокий и одетый в робу, с вечно усталым и нейтральным выражением лица. Говорят, что тот всегда знает сколько человек приходит и уходит в библиотеку. Заведовать этим местом Евграф стал ещё пятьдесят лет назад. Он один из тех людей, что с трудом воспринимал на слух Иеронима из-за его речи, однако, тот хорошо понимал его родной северный язык. Каждый раз, когда ангел ошибался в разговоре, Евграф записывал на бумагу неверно сказанное слово и выдавал ему в руки. За всё время скопилось около двух стопок таких бумаг…
— На крестьи, когда увидел, то бежал к люди. — ведал Иероним о произошедшем.
Тут же на отдельной бумаге хронист написал два слова: «Кресте» и «к людям».
— Простите… — всё ещё стыдливо отвечал мальчик.
После каждого похода к Евграфу Иероним говорил все лучше, проводя с ним время с утра до вечера, читая Бикрон или рассказывая о событиях, произошедших с ним.
Чтение Бикрона Иерониму давалось не легко, однако он старался не подавать виду, что ему надоедает изучение святейшего писания. В действительности ангел старался изо всех сил освоить прочитанное, ведь оно было необходимо для языка и просвещения. На данный момент Иероним дочитывал старый завет.
— Сорак дней и сорак ночий шёл дождь. Спасены от гнева Всёдержителя были леше те, что спаслись в ковчеге. –Остановился вдруг Иероним.
Евграф повернул к нему голову, ожидая какого-то вопроса от Первосвятого. Сделав кивок вврех, учитель сделал вопросительный жест.
— За что Бог обрушил зло? — спросил ангел.
Евграф поднял голову, обратил на того свой взгляд и начал писать.
— Люди понесли наказание Божье за своё распутство и греховность, ибо Вседержитель хочет зреть добрую волю человека. — Написал тот.
— Все были утоплены?
— Нет, Бог поручил избраннику построить величавое судно, а когда вода начала уходить, сказал плодится им на верхах гор Араратских.
— Оставил… — ответил Ангел.
Иероним продолжал читать стих и вновь думать о своём святом назначении. Бог избрал его и даёт людям снова и снова искуплять свои грехи, потому как Бог верит в людей, а значит и Иероним должен. Такие заключения наполняли ангела в моменты прозрения и понимания положения вещей в Крещине.
Евграф, после прочтения Иеронимом стиха, позволил отлучиться от изучения
Иногда Иероним мог немного прогуляться по округе. Время от времени он должен был показываться на людях хотя бы в зале библиотеки.Выходя из архивов, Иероним двигался к молодым настоятелям. Из зала низший сразу видел где кто находится. На третьем и втором этаже молодые дьяки чаще всего и были.
— Здравствуйте. Я мешаю? — подошёл ангел к одному из юношей в рясе.
— М-мир тебе! Вам! Нет! Никак не мешаешь! — сразу встрепенулся молодой дьяк.
— Как вас имя назвали?
— Имя? Фёдор… П-прости меня, Иероним Первосвятый низший. Ой, то-то есть низший ангел! — немного заговариваясь отвечал тот.
— Почему ты дрожишь?
— Всё хорошо! Скоро спешить на таинство, я просто учил некоторые молитвы. Прости меня, грешного, что не могу сейчас с тобой поговорить. Да пусть благословят тебя на путь истинный! Да придёт тебе возвышение Божье! — спешил тот.
Иероним лишь смотрел в след, как тот спешил, спускаясь по лестнице с третьего этажа и наблюдая как тот уходит из зала. Так часто происходит, когда молодые настоятели быстро сбегают и стараются не говорить с ангелом. Они не заостряют внимания на какие-то ошибки в речи и много извиняются, зачитывая молитвы. Иероним не понимал, почему от него так уходят, лишь изредка он мог встретить людей вроде миссионера, что ехал тогда с ним и с Иоанном. Также тот самый Иоанн, что теперь был признан преступником, сильно отличался в общении с низшим ангелом и был одним из немногих, кто спокойно обращался с Первосвятым.
— Посему? Малые священники не хотят говорить? — тихо вслух произнёс Иероним.
Ничего кроме простых прогулок ему и не оставалось. В своём репертуаре ещё несколько часов тот бродил по этажам. Книги на полках ничем особо не отличались друг от друга.
Ближе к вечеру библиотека становилась безлюдна. Сквозь малые окна величественного строения пробивался жёлтый свет. Наблюдая за лучами солнца, что падали в здание, Иерониму, смотрящему вверх, всё больше и больше казалось насколько он ничтожен по сравнению с этим человеческим трудом. И, тем не менее, настоящее чудо – это он.
С верхних этажей на весь Крещин открывался отличный обзор. Золотые купола храмов светились и отражали свет яркого жёлтого солнца, словно золотые цепи небес, что держат и связывают Крещин с небом.
Смотря на всю эту картину, сидя на окне, ангел вспоминал сегодняшний прочитанный стих. Может ли этот золотой святой город быть затоплен? Может ли Вседержитель обрушить гнев за то, что его посланник всё ещё не вернулся? Наверное, Он может гневаться не на всех, если есть святой Крещин и не верные, на которых и падает кара. Может, тогда стоит принести знание не верным, дабы спасти от суда и кары Небес. То есть пойти с миссионерами.
Вскоре ангел решил вернуться обратно к Евграфу, который не спеша перебирал один из шкафов архива, проводя по бумагам одной рукой, держа лампу в другой. Иероним подошел к нему и встал рядом. Спокойный старик непринуждённо развернул к нему голову и сразу же вручил книгу. «Деяния Архангелов Крещинских» - виднелась надпись на среднего размера книге.
— Четать? — спросил сразу ангел.
— Каждый низший становится Архангелом, совершая великие деяния и неся свет. Бери пример со своих предшественников. Не беспокойся о прошлом и помни, что причины твоих поступков, твоя святая воля и чистая душа. — написал на бумаге Евграф.
— Спасибо… — произнёс Иероним, смотря на книгу с задумчивым взглядом.
Воля и душа есть основа ангела, а Божья рука направит – понимал ангел. Время близилось к ночи, потому Иероним возвращался обратно в свой дом. Улицы всё ещё полны деятельностью народа и конечно же встречные реагировали на посланника, молясь ему, кланяясь и перекрещиваясь.
— Первосвятый Низший! Прошу, излечи чадо больное! Грешны мы, но каждый Божий час молимся за детей наших и просим милостыни. Мы каждый Божий день в дом Его являемся, дабы искупить, что всё равно совершаем наши малые грехи! — пал перед ангелом полноватый побледневший пекарь.
— Простити… Я… Я попрошу… — пытался что-то ответить посланник.
Некоторые прямо падали к ногам, и просили блага, особо активно проводя простой ритуал перекрещивания и судорожно бормоча о чём-то. В такие моменты Иероним делал растерянное лицо и старался уйти как можно скорее. Бывало, что вся улица могла буквально окружать его. По воскресеньям и вовсе у его монастыря могли собираться группы бедняков, что просили хлеба или молока, тому конечно же приходилось с помощью дьяконов устраивать небольшие раздачи. К ним Иероним не испытывал гнева или отвращения, он всегда пытался доносить до тех всё, что мог. Порой те самые бедняки напоминали ему своих родных земляков в прошлом, ибо среди самих бедняков было немало северян.
В шестой час утра, в небольшом храме северного района Крещина низший посланник Вседержителя стоял вместе с одним из своих апостолов, как свидетели венчания. Событие проходило в небольшом каменном помещении, усеянном фресками и свечами. Бледная, низкая и довольно худая девушка семнадцати лет с гладкими и еле заметными впалыми щеками и тот, с кем она венчалась – девятнадцатилетний звонарь западной колокольни, юноша, известный в тех краях града за своё непримечательное и тихое поведение, что противоречило его работе в колокольне. Оба они были одеты в простые рясы, в соответствии с уставом. Оба в течение трех дней питались только раз в сутки и лишь гречей , что особенно сказалось на девушке, которая, при всём, старалась не подавать виду и держать пост.
Их час смирного стояния сопровождался тихим тропарем певчего, голос которого действительно был ангельски нежным и высоким. Иероним стоял с выражением лица внимательного послушника, хотя он на самом деле свидетельствовал венчание по просьбе здешнего Архиерея. Ангел всегда был погружён в атмосферу подобных процессов, которые легко отрывали его от осознания происходящего и делали его частью общей картины. В то же время, он впервые был на подобном мероприятии и не совсем понимал причин, по которым двум венчавшимся требовалось столько вытерпеть. Однако сейчас он не мог задавать вопросы, ему не было позволено даже проронить слова.
После стояния начался второй этап ритуала. Священник сначала надел кольцо жениху, после – невесте. На голову невесты и жениха возложили венцы с небольшими шипами, после чего священник приступил к прочтению молитвы. Певчий усилил свой тон, из-за чего теперь казался более строгим. По выражениям лиц двух возлюбленных можно было увидеть явную боль и усталость, но те продолжали стоять до последнего, чтобы доказать свою искренность в чувствах. Заняло это в районе десяти минут, после чего один из дьяконов принёс чашу с вином, передав её жениху, который должен был отпить первым, затем невесте, которая тоже сделала небольшой глоток. Затем, священник обошёл вокруг новобрачных три раза, держа в правой руке крест. Наконец, всё подходило к концу, осталось лишь целование иконы Дарования Вседержителя. После перекрестия и поцелуя с венчавшихся сняли венцы, а голос певчего стал спокойным и ещё более нежным, что означало конец ритуала.
Теперь оставалась только роль Иеронима, которому нужно проводить во двор двух новобрачных, что смогли стерпеть испытание. Он вышел в центр и встал перед возлюбленными, после чего повёл их в сторону выхода, благословляя на путь долгой и счастливой жизни в мире и согласии. На выходе стояла небольшая толпа из приглашённых к свидетельству завершения ритуала: родители жениха и невесты, их друзья, родственники. Все были рады видеть их - уставших и еле державшихся на ногах, но преодолевших испытание, а Иероним, остановившись на подъёме к храму, лишь молча вглядывался в это событие.
Его сильно впечатлил весь ритуал. Два человека, что проходили эти страдания только ради того, чтобы быть вместе по здешнему порядку и закону. Без лишнего шума и блеска, но доказанное в действии согласие и желание быть вместе. В его памяти лишь мелькали образы и моменты, когда в его родных краях проходили свадьбы, но чего-то настолько сильно впечатанного в разум он не вспомнил. Ангел впервые был свидетелем свадебной церемонии по святому образцу и именно она останется у него в памяти на долго.
— Благо им будет, я чую… — Вдруг сказал подошедший к ангелу священник, проводивший ритуал.
— Потому как они прошли? Прошли муки? — Спросил, продолжая наблюдать Иероним.
— Во истину… прекрасное зрелище, именно поэтому ты должен был видеть и понять, что такое согласие.
— Терпеть? Держаться? — Тихо предполагал ангел.
— Дар – любить настолько, что даже если твоего возлюбленного вдруг не станет, то ты всё равно будешь его любить. Люби всех, ибо любить есть дар человека и нерушимый мост к Богу.
— Даже если нет...
Позже все разошлись, а Иерониму нужно было продолжить своё обучение в библиотеке, куда он пришёл уже ближе к полудню. Как обычно, в центре всех знаний града было полно учеников семинарии и молодых дьяконов, что часто оглядывались на ангела.
Священный Бикрон, что должен дальше изучать Иероним, сегодня был отложен в связи с получением новой книги от Евграфа. В новой книге, как посчитал заведующий библиотекой, Иероним должен был найти знак или хотя бы намёк на своё предназначение в Крещине и свой путь на небо.
Архангел Каллистрат благословил и защитил Крещин от последнего военного похода окаянного камского князя в 6619 году от сотворения мира. Архангел Агапит дал Крещину бесчисленные богатства , и благодаря его деянию град стал торговым центром всей великой степи. Архангел Мелетий во время чёрной смерти своим целованием избавлял от хвори всех несчастных.
Благословление, дар Божий или воля? В этом писании были перечислены все шесть ныне существовавших Архангелов и каждый дал Крещину то, что должен был. Но каково было назначение седьмого нынешнего ангела до сих не было известно ни Синоду, ни самому Иерониму.
— Еретик! — Раздался возглас на всю библиотеку.
Полусонный ангел, тонувший в текстах книги, в миг приободрился. Голос раздался из центрального зала и принадлежал молодому человеку. Такое слово не часто услышишь в стенах Крещина, да и за ними тоже, а потому это естественным образом привлекло внимание Иеронима. Он неспеша, но с обеспокоенно заинтересованным видом встал из-за стола и направился в зал.
В центре стояла группа, окружившая каких-то двух приковавших к себе внимание людей: первый был в строгой чёрной рясе, усеянной золотыми надписями, а второй – юноша с бедным мягким лицом, в простой чёрной длинной рясе и с хорошо заметным шрамом у рта. Этот самый юноша был на полу и слушал слова покрытого и отличавшегося от других монаха. Обвинявший строгий человек был схимонахом – монахом, что полностью отрекается от мирской жизни и посвящает всего себя служению Богу. Странно было то, что он вообще здесь находился, скорее всего здесь он мог быть по какому-то срочному делу, касающегося молитв. Было слышно тихое ворчание и перешёптывание между дьяконами.
— Что ты за поэт такой, Прохор? Твои строки Бога нашего сквернят и ангела отдаляют. Не уж-то ты и грешных чтишь, и к дьяволу прельстился? — Строго и с поднятой головой грозил монах в рясе, усеянной надписями.
— Я не славлю грешных и не пособничаю дьяволу, я хочу искупления всем… — Не уверенно и тихо отвечал отчитываемый.
— Твои стихи должны быть песней тем, кто близок к Господу и тем, кто к нему стремится, а не тем, кто его отвергает. — Слышалось из толпы.
— Прохор Всеслов, ты подвергаешь святость Крещина гневу Вседержителя и порочишь чистоту посланника низшего.
— Значит, я должен понести вину и кару Божью, ради блага святого града? — Смиренно и уже громче отвечал поэт Прохор.
— Воздастся ли за это тебе или нет, будет судить Вседержитель или Синод, если Патриарх посчитает нужным. — Удалился после сказанного схимонах.
Иероним не подошёл в плотную, а лишь остановился на лестнице, не привлекая лишнего внимания. Он понимал, что стоять в стороне не благое дело. поэт Прохор сразу приковал внимание ангела, желание понять его нарастало, потому вскоре, когда остальные разошлись, посланник проследовал за невзрачным, с мешками под глазами поэтом, который поднялся с пола после всеобщего осуждения.
У Иеронима была незаурядная способность: из-за своего худощавого телосложения, низкого роста и тихого лёгкого шага, юноша мог оставаться незамеченным среди толпы, однако в конечном итоге всё портили крылья и нимб. Шагая по закоулкам города, ближе к стенам, Прохор остановился у колодца, откуда, черпнув воды, умылся и попытался приободриться. Закончив процедуру, он двинулся к одному из храмов, поблизости с которым и жил.
Обычное жилое здание для священнослужителей, где располагался Прохор, чаще всего было пристройкой или одним из основных зданий монастырей. Ближе к жилищу провинившийся поэт всё-таки заметил своего маленького наблюдателя, который умело старался не высовываться из-за углов. Они оба встретились взглядом, как только Прохор развернул в сторону мальчика голову. Иероним лишь резко попытался вернутся за угол одного из зданий.
— Не ходи за мной Первосвятый низший… Тебе нельзя слушать моих уст и поднимать свой взор на меня. Я не чист и премного грешен от роду. — Сказал спокойно ангелу искренний поэт.
— Свята помощь. — Ответил Иероним, не отводя своего заинтересованного взгляда.
— Увы, я боюсь стать осквернителем твоего блаженства и чистоты, я грешу даже сейчас, когда отказываю тебе, но на то моя ноша и вина, мне её и нести и искуплять.
— Обязано, нести благо… свет… каждому. — Пытался достучаться ангел.
— Если и откажу тебе, то буду знать, на что молиться и за что просить Вседержителя прощения… — Ответил напоследок Прохор, разворачиваясь в сторону своего жилища.
Юноша, имевший уставший и высоковатый голос, сразу всем видом показывал всю свою жалкость и отчаяние.Тем не менее, говорил он хоть и жалостно, но прямо, искренне, без сомнения. Под его началом слово становилось чистым и праведным. Но почему тогда такой на вид чистый человек подвергался гонению со стороны того схимонаха? Вопрос становился лишь острее и больше в голове ангела, что лишь наблюдал и хотел узнать больше.
Иероним боялся, что кто-то мог подслушать или узнать о том, что Прохор прямо отверг помощь посланника, хоть и стараясь не обидеть ангела. Потому ангелу нужно было взять на себя обязательство помочь и дать благо несчастному. Как-никак Иероним чувствовал себя ближе к таким маленьким и слабым людям, ощущая их печаль.
С твёрдой мыслью о помощи Иероним продолжил идти за Прохором. У входа в жилые помещения перед ними предстали трое священников с короткими бородами. Они явно не были добро настроены по отношению к Прохору.
— До нас только что дошли известия, Прохор Всеслов. — Заговорил низко один из настоятелей.
— Я ведаю, каюсь, мои речи и строки посягают на святость…
— Если твой Дух тебя не покинул и ты всё ещё желаешь добиться прощения Бога, то докажи же то ему. Откажись от удобств тебя совращающих, подобно бедняку.
В момент, настоятели дома заметили Иеронима и тут же слегка переменились. Прохор лишь стоял спиной к ангелу и продолжал слушать наставления.
— Я принимаю… — Отвечал Прохор.
— Посланник низший Первосвятый ангел Иероним, внемлешь ли ты происходящее? — Спросил один из трёх настоятелей.
— Знаю, хочу понимать… Почему осквернил? — Ответил ангел.
— Прохор – поэт, слова многие знающий, но не ведающий их силы. По глупости своей и слепоте чернит он наше благо, нашего Вседержителя.
— Он искрений…
Словам Иеронима священники никак не могли не поверить, а потому смутились и растерялись в лице. Отчитываемый был всё также невозмутим и всё с тем же уставшем жалким лицом. Воцарилось небольшое молчание, как вновь один из священнослужителей заговорил.
— Прохор Всеслов, на твой грешный образ обратил внимание Вседержитель. Так или иначе, сейчас он тебе дал шанс на то, чтобы получить прощение, ступай же и прими его посланника, ибо на то воля неба.
— Хорошо, я понял… — Вновь произнёс Прохор.
Иероним лишь понимал, что у него получается достичь цели и выполнить своё назначение, а потому глаза его расширились, словно он боялся утерять возможность.
Поэт, за которым теперь следовал Иероним, не обращал почти никакого внимания на своего спутника. Ангел следовал по улице за Прохором, движущимся в сторону востока города, отличавшегося обилием старых зданий и не самым богатым слоем населения. Восточный район в целом был не самый безопасный ввиду стоящей в нём тюрьмы. Тюрьма Святого Николая была построена здесь примерно сто лет назад, когда купеческий род Лавровых обнищал. Все привело к тому, что этот удел стал самым бедным на фоне остальных.
Он не сразу бросается в глаза как некая бедная часть города. Тут также сияют золотые купола храмов, проводятся обязательные чтения молитв и посещения церквей. Однако старые здания с некоторыми разрушениями, вроде осыпающихся стен, трещин и мутных окон дают о себе знать. Они также полны жизни и заброшенными быть не могут, но ресурсов на поддержание их приличного вида немного.
Нечасто Иерониму доводилось бывать здесь. Бедняки района тянулись к нему, но не падали в ноги, боясь кары за малейшие проступки. А ведь в этом районе действительно было кого бояться. Архиерей Андроник – здешний глава и заведующий тюрьмой. Выбрали его за холодную и честную праведность, которую он порой не сдерживал, что не всегда нравилось Синоду. По сути его сюда выслали. Андроник, тем не менее, был популярен в городе и премного уважаем среди монахов, полностью отдающих себя служению Богу. Вероятнее всего, тот самый схимонах был его сторонником.
— Первосвятый низший ангел, хочу спросить тебя, к Вседержителю ближайший. Действительно ли ты продолжишь ступать за мной, малый спутник? — внезапно, остановившись, спросил Прохор.
— Ступать? Моя задача – помощь, понять, — робко ответил Иероним.
— Добро тебе, благочестивый…
Прохор будто хотел узнать, чего он действительно хочет от него. Глаза поэта несменяемы и не ведают чего-то злого. Стало ясно, что Прохор идёт к тюрьме, которую было уже хорошо видно. Тюрьма была такой же бледно-жёлтой, как весь город, но имела узкие решётчатые окна, расположенные довольно высоко. Здание напоминало скорее короб, у которого чередовались круговые башни. Одно из немногих зданий в Крещине, у которого не было явных черт святой веры, однако пристроенная церковь всё же стояла.
Через десять минут Иероним стоял в той самой церкви рядом с Прохором, зачитывавшим свою молитву.
— О Многострадальный и премудрый Николай! Ты душею на небеси у престола Господня предстоиши, на земли же данною тебе благодатию различная совершаеши исцеления. Простри ко Господу святыя молитвы твоя о нас, и испроси оставление согрешений наших, недужным исцеление, — произносил Прохор перед настоятелями, среди которых был Андроник.
— Всеслов Прохор, стоит ли тебе верить? Продолжишь ли ты отмывать грехи стихом дьявольским? Распределённый Синодом, чтобы вести грешных! А не оправдывать! — с высока смотрел заведующий Андроник, грозя поэту.
— Я несу вину… — лишь отвечал тот.
— Сегодня Вседержитель тебя помиловал, ибо пришёл с тобой первосвятый, но твоя кара ещё не закончена.
Адроник был одет в монотонную чёрную мантию, на плечах лежала золотая лента, а голову покрывала высокая прямоугольная камилавка. Чёрный платок падал на плечи с головы и создавал грозный образ, особенно лицо. Морщинистое и острое, имевшее на лбу достаточно видные складки. Высокие брови и острый нос. Заведующий даже в обычном выражении лица выглядел грозно. Отбирать людей он умел, пользуясь лояльностью одного из монастырей с севера, у того всегда была возможность найти там ответственных и подходящих служителей. Сам Адроник был с северных частей земли Патриарха и своё признание получил ещё в Мурморхе – главном городе северных монастырей. Север сам по себе суров и тяжёл, и не удивительно, что такой человек оттуда, многие схимонахи и полностью отдавшие себя Богу уходят в монотонные холодные храмы Мурморха.
Та самая холодная суровость, казалось, сюда пришла с Андроником и по сути стала этаким образцом северных монастырей по образу жизни. Молитва и недолгий сон. Страшнее места в Крещине нет. Заключённые здесь грешники должны замаливать себя и Бога всё своё время. Кормили их всего раз в день холодной гречей. Немногим разрешалось сюда проходить, даже Прохору не всегда могут дать добро, однако из-за Иеронима сегодня ему пройти удалось.
Холодные и грязные камеры, ржавые решётки, немного осыпавшиеся кирпич. Среди этих коридоров шёл Прохор с Иеронимом, мимо истощённых и бедных. Кто-то просто лежал в отчаянии, не подавая признаков жизни, кто-то судорожно молился, а кто-то складывал крестом руки на плечах и смотрел в сторону окна. На этих измученных была изорванная грязная ткань, у каждого находился какой-то шрам, ушиб или отсутствала какая-либо конечность. Грязь мешалась в камерах с ними, покрывая отчаявшихся пылью, что уносит всех, кого оставили. Особо отличившийся, вроде одного из дальних грешников, был прикован к стене цепями. У него была парализована челюсть, а потому рот постоянно широко открыт. Лицо двоякое, челюсть словно не от мира сего, противореча отчаянному взгляду, просившему о смерти. Многие теряли рассудок в таких условиях, если учитывать ещё то, что надзиратели довольно часто могли проходить по камерам с плетью. Прохор шёл мимо них очень медленно и невероятно напряжённо…
То не был страх. В глазах Прохора можно было увидеть не потерянность, а скорее отчаяние, но почему-то необыкновенно сияющее. Вдруг он подошёл к одной из камер, отличавшейся от остальных. Комната была усеяна блеклыми и размытыми рисунками. Это было похоже на церковные фрески, но заметно отличающиеся. У основания стены были изображены люди в грязных лохмотьях и с белым, скорее даже серым кругом вокруг головы, то были нимбы. Притом, лица выглядели размыто и бедно, сами они словно образовывали гору и пытались дотянуться до чего-то, что ещё не было дорисовано вверху.
Творец сего произведения лежал на полу. Подросток, примерно возраста Иеронима, может даже немного старше. У него были опущены глаза и приоткрыт рот, руки лежали свободно, но пальцы были окровавлены и изранены. Всё это формировало очень бедную картину. Прохор пал на колени перед ним и начал шептать молитву. Лицо Иеронима выражало лишь ужас всей картины тюрьмы. Эта тишина и еле слышные мольбы заключённых звоном били в голове ангела и поедали своей атмосферой. В голове начинали закрадываться сомнения и непонимание того, что делать. Он понимал, что эти люди здесь не просто так и наказаны, но он не мог смотреть на эти потерянные лица, что были просто гримасой.
Прохор достал из рукава кусок хлеба, что ему удалось пронести, и подал творцу странных фресок. На удивление, заключённый юнец поднялся, но руки за хлебом не протягивал.
— Сколько ещё ты будешь питаться этим местом, Прохор? — спросил вдруг странный грешник.
— Столько, сколько должен.
— Я не хочу, чтобы ты становился венцом этого края. Не утерял ли разум я, что вижу за тобой ангела?
— Видишь, правда, но не за мной он, за всеми нами. Я сам за собой.
— Вот как… Первосвятый Низший… Посланник Вседержителя, прошу, убереги старшего моего…
Не столь длительный диалог прекратился и Прохор, ещё несколько раз перекрестившись, склонился перед творцом. Иероним был в замешательстве и лишь поднял голову в сторону поэта, что дальше последовал замаливать других заключённых.
— Чистое дитя, твоя обречённая вина прими меня, да на свет вернись, будто и не было того сна... — проговаривал каждому бедняку Прохор.
Спустя два часа пребывания в этой обители вины, на Иерониме не было лица. Его глаза словно ушли куда-то далеко в глубины мысли. Но вечно это продолжаться не могло. В коридор со стражей вошёл один из Апостолов Иеронима и тут же первоначально обратился к Прохору.
— Не молитву ты читаешь, тюремный льстец. Не даром слух о тебе ходит, что ты лишь угождаешь грешникам. Ты ведь знаешь, за что каждый наказан! — гласил Апостол.
— Я несу вину… Всех…
— Ты должен вести их! На путь искупления! Недалёкий! Разве ты не видишь и не знаешь?
— Я вижу… Я вижу людей. Но людей несчастных и людей, которые остались одни…
— У каждого своя воля! И их воля была предать священный закон и Бога. И ты теперь этому учишь посланника неба!
— Если это так. То я приму это и твои обвинения. Но, апостол преближний… Прошу, дай миг этим людям, дай шанс, возможность. Пусть Синод или Андроник склонят на них свой взор. Эти люди чисты и не хотели, чтобы их руки были в следах чёрта…
— И ты ещё позволяешь себе просить что-то от превознесённых… Да придёт кара на тебя с небес, и мы же её волю исполним. — Заканчивал Апостол.
У Иеронима не хватало сил, как-то реагировать на происходящее. Он лишь стоял и пытался вспомнить, когда эта картина так быстро сменилась. Как он потерял бдительность ещё на улице. Апостол быстрым шагом подошёл к Первосвятому и унёс на руках дитя неба из тюрьмы. Единственное, что помнил Иероним – это то, как Прохора вела к Андронику стража.
Утро. Резко открывшиеся глаза. Иероним был в своей кровати как ни в чём не бывало. Жёлтый свет заполнял комнату и успокаивал ангела после уже кажущегося сном вчерашнего кошмара. Проснувшийся Посланник сразу встрепенулся, приняв сидячее положение и держась сжатыми руками за одеяло. И вправду, словно ночной кошмар. Ведь не может же это произойти в стенах Крещина? Ведь так?
Пытаясь поймать витающие обрывки воспоминаний, Иероним с рассеянным взглядом не спеша встал на ноги. В коридорах спокойно, слышны отдалённые звоны колоколов и возгласы с улиц. Всё в порядке, как и обычно. Но ангел всё равно смотрел на всё с опаской и недоверием. Его детская наивность была треснута.
Трое апостолов в монастыре на своём месте и ничего лишнего не говорили. Утренняя молитва прошла вместе со всеми процедурами умывания и приёма пищи. Сразу после Иероним направился по улицам к библиотеке, но под надзором апостола, который сопровождал его всю дорогу, не отходя ни на шаг. Ангел воспринимал это как должное, хоть и с небольшим подозрением, однако спросить о вчерашнем или о том, почему сегодня ему пришлось идти не одному, он не осмеливался. Все делали вид, что ничего не происходило, а значит ничего и не было вовсе. Но сомнение и уверенность в том, что он видел в тюрьме восточного района крепко въелись в мысли чистейшего.
Изучение Бикрона с Евграфом продолжилось. Заведующий библиотекой был несменяем в лице, но почему-то к нему у Иеронима было больше доверия. Не сказать, что теперь ангел сомневался в своём окружении людей. Но он хорошо ощутил присутствующее напряжение среди настоятелей монастыря. Потому в глазах Первосвятого Евграф был лицом третьим в происходящих событиях, которые его никак не должны касаться, тем более за время обучения он стал для того всегда понимающим хоть и строгим слушателем.
— Евграф, хочу спросить, — негромко спросил Первосвятый.
Учитель обратил на того своё внимание, учитывая также то, что его ученик, начал лучше произносить слова.
— Знаешь ли ты Прохора? Поэт. Вчера в тюрьме… я был с ним на востоке Крещина.
— Поэт Всеслов. Молодой настоятель тюрьмы, — получил письменный ответ Иероним спустя несколько секунд.
— Получается знаешь. Вчера я был в тюрьме, но сегодня Прохора уже не видел. Не знаю… — продолжил свой рассказ ангел.
— Всеслов Прохор часто пребывал здесь и часто получал презрение от своих сверстников. Как и Никон, как и Пётр и прочие творцы непринятые.
— Что значит творцы непринятые?
— Те, что идут к небу не по образу святому, те, кто видят Вседержителя в разных лицах и пытаются его видеть везде.
— Но почему они не приняты?
— Пойми, чистейший, пытаться искать Бога везде и через своё бренное око — это хождение по границам ада и рая, где человек выбирает ближнюю ему часть. Их путь — есть дар незримый, но опасный для люда.
— Но Прохор не хотел… он не хотел никому зла, — требовал пояснения происходящего ангел.
— Если он действительно не хочет зла и мысль его не от чёрта, то он искупит вину. Но в конце концов он получит то, чего хочет на самом деле, зная свою истину, — закончил Евграф.
— Я хочу дать благо…
После этого диалога ангел поспешил в тот самый район к тюрьме Святого Николая. Апостолы не следили за ним и оставили его на попечительство Евграфу, который ангела не держал. Жёлтый свет святости противоречиво мешался с тревожными мыслями. Жестокость того места и блаженство не могли сочетаться в голове. В это не хотелось верить. Но чтобы не утонуть в тревоге и помнить своё назначение, Иероним старался не загоняться, пусть его тревоги и возрастали с каждым шагом по восточному району. Тюрьма Святого Николая была уже рядом.
— Прохода нет. — остановил ангела один из стражников, облачённый в чешуйчатую броню.
— Почему?
— Указание Синода: тюрьма закрыта для всех и даже для Первосвятого низшего, — без лишнего отвечал страж, скрытый под маской шлема.
— Пусти посланника. Тюрьмой заведую я, а не Синод, — вдруг прервал грубый и знакомый голос.
— Можно? — переспросил Ангел.
— Коли воля твоя желает сюда пройти, в обитель греха Крещина, коли хочешь ты узреть то, что для тебя казалось чёртовым сном. Пройди же, Посланник Вседержителя, если ты не страшишься всевышнего закона. — гласил тот самый заведующий тюрьмой.
У врат вместе с дьяками стоял Андроник, словно приглашая войти. Всё это сборище имело мёртвый и чего-то ожидающий взгляд, словно они знали, что тот явится. Но для чего? Все эти люди сами казались чертями, а не узники камер, всё перевернулось.
Иероним всё-таки осмелился пройти, желая помочь несчастным и поговорить с Прохором. Он уже находился в том самом коридоре средь камер, что сегодня были намного тише. Ангел шёл неуверенно, с большой настороженностью, стараясь не привлекать внимания среди узников. То, что звалось жизнью в этих комнатах всё ещё стонало и тихо молилось. Но Иеронима интересовал вопрос о том, где Прохор.
Ангел вновь наблюдал ту самую камеру с фресками. Творец, с которым у Прохора был какой-то разговор, сидел, смотря в сторону окна. Он отличался спокойным поведением и безразличным в лицом, но с большими заинтересованными глазами. Его взор сразу устремился на Божьего Посланника, ожидая от того вопроса.
—Ты знаешь? Где Прохор? — осмелился спросить Иероним.
— Прохор… я не знаю, куда завели собственные действия, — ответил юный художник.
— Ты знаком с ним?
— Знаком… он старший среди нас.
— Ты знаешь почему винит себя?
— Почему винит? Он хочет собрать вину всех. А зачем, я не знаю. И так сыпется на глазах и утопает в казни.
— Значит знаком… как твоё имя?
—Никон, просто Никон. Из Звениграда.
Диалог прервался вошедшим Андроником в коридор, явно намеревавшимся что-то сказать Иерониму.
— Если ты хочешь найти поэта, то следуй за мной, времени у тебя не так много, — посоветовал на удивление спокойным голосом самый жестокий игумен.
— Ищут?
— В скором времени, сюда могут наведываться апостолы, что точно не будут довольны твоим присутствием.
У Иеронима не оставалось выбора, потому он проследовал за Андроником, что уводил его на нижний уровень тюрьмы. Спустившись в подвал и пройдя мимо темных камер с подозрительной тишиной, двое подходили к концу коридора. Внезапно из черноты камер резко вытянулась чья-то рука. Резким ударом железного посоха заведующий утихомирил грешника, незримого в подвальной тьме. Но на одном ударе он не остановился. Последовала серия ударов по несчастной руке неизвестного и наконец она завершилась давлением ноги по изломанной и окровавленной конечности. Иеронима это ввергало в ужас, но что-то говорить против он не осмеливался.
Они подошли к деревянной двери в конце коридора, и Андроник открыл камеру. Внутри поэт уже явно не в прежнем виде. В глаза сразу же бросалась голова поэта. На ней - огромный металлический терновый венец, от которого кровоточили раны. Кровь смешалась с грязью и застыла на коже. Все конечности связанны цепями, а сам Прохор сидел на коленях еле живым. Его лицо противоречиво искажала странная лёгкая улыбка, словно он добился того, чего желал. Один глаз был весь в застывшей крови и опущен, не имея возможности видеть. Вся одежда в грязи и изорвана. Образ был пугающим, и при этом из узкого окна с высока падал жёлтый свет.
— Зачем ты вяжешься всё ещё за мной, Ангел? — спросил измученный.
— Для чего… — спрашивал тихо Иероним.
— Это моё бремя, бремя нести вину всех. Ты же сам видишь этих бедных. Ведь так? — продолжал поэт.
— Зачем столько..? — всё ещё не понимая всей картины спрашивал Первосвятый.
— Ты видишь, люди грешат, потому что их загнали, а я не хочу, чтобы они страдали. Я хочу взять их грех, даже когда настоятели мне твердят о глупости моих слов и их чёртовой природе, я приму эту вину, ибо они не виноваты.
— Почему ты не думаешь… это не так, есть же люди, что не хотят твоё страдание! — срывался от непонимания Посланник Бога.
— Должен остаться только я, кто будет брать всю их боль. Пусть и сейчас я не смогу больше давать свободу грешным…
— Но почему… ведь я должен нести благо… — последнее, что проговорил Иероним.
— Поэт получил то, о чём желал, здесь его стих и завершится, — оставил пару слов Андроник.
Лицо ангела, поникшее и ещё не осознавшее всего ужаса, искажалось. Это было нечто новое в его чувствах, словно кто-то стоял выше него, тот кто сейчас перед ним пытается нести благо, даже с тяжеленым орудием пыток на голове. Он ясно видел то, кто тут идеальнее и близок к Вседержителю. На этом моменте Иероним начал считать себя ошибкой за свою немощность. Не имевший никакой возможности что-то сделать, ангел простоял столпом перед камерой ещё несколько минут, пока Андроник не вывел его из подвала.
Уже у входа в тюрьму стояли только что прибывшие апостолы вместе с гвардией. Лица их были не просто возмущены тому, что произошло с Иеронимом. Словами нельзя было описать эти озлобленные выражения, смотрящие с высока, словно степные ястребы.
— Кто тебе позволил давать проход Первосвятому, Игумен Андроник! — возгласил апостол.
-— Я заведую тюрьмой, а не вы, и не Синод. Воля Первосвятого была на это и я ей не преграда.
— Ты подвергаешь неслыханной опасности, своей глупостью весь Крещин! Ты добиваешься своего, я вижу!
— И что же ты изволишь, против меня свои копья выставить? Как же вы погрязли в своей святости и не придаёте цены ей. Учите этому и Посланника, что должен зреть всё.
— И ты считаешь, что тебе это сойдёт с рук, Игумен Андроник?
— В таком случае вы подвергнете Синод, и весь Крещин волнению. Это дойдёт, поверь, и до Мурморха, где этого не смогут воспринять за благо.
— Наша миссия оберегать и наставлять Первосвятого Посланника Вседержителя. Это место должно очистится от этого черта поэта и его прислуг. Тебя, Игумен, мы не уберём, — недовольно повелевал Апостол.
— Очистить? Вы здесь уже ничего не очистите. Поэта вскоре не станет. Как и беглецов в граде, которых он вызволял.
— Значит, последние грешники, тронутые его словом, будут казнены.
— Опустошить камеры… пойду вам на милость…
Слыша всё это, Иероним не мог больше терпеть. Нет, его глаза заливались не слезами, но искрящей жалостью и нервозностью. В тот самый момент подопечные апостолы увидели нечто раньше не встречавшееся. Святые крылья начали покрываться рыжими пятнами. Перья, словно прахом, осыпались. Всё словно ржавело и умирало, не оставляя никаких частиц, как будто быстро гаснущие искры огня. Реагируя недоумевающе на этот ужас, апостолы спешили увести Иеронима отсюда.
— Хватит! — выкрикнул ангел.
— Внемли! Первосвятый, не тебе за это беспокоиться, ты не должен был здесь находится, — пытался успокоить апостол с бегающим взглядом.
— Прекратите! Не убирайте грешных! Я не хочу! Моя воля! — не сдерживался Иероним.
Инцидент завершился. С того момента, тюрьма была опустошена. Нет, в конце концов противится воле ангела никто не осмелился, но грешники были изгнаны из земли Патриарха в западные земли Венеции. Синод был оповещён о последних событиях, в особенности о загадочном явлении ржавых крыльев ангела. Всё духовенство было обеспокоенно и старалось контролировать деятельность Иеронима, которому вход на территорию тюрьмы был отныне запрещён по его одобрению. На следующее утро после инцидента, крылья стали прежними и быстро восстановились.
Любые упоминания о Прохоре Всеслове были позабыты, как и сам он. Превознесённый до абсолюта грешник умер тихо и без огласки. Даже вороны не имели возможности добраться до него. Питатель вины умер в сияющем от накопленной боли виде, вероятно, добившись своего.
Золотые дни лета постепенно сменялись осенью. Закаты становились ярче от надвигающихся холодов, за чем Иероним наблюдал довольно часто, находясь за пределами города. Солнце словно падало за горизонт, догорая последним ярким пламенем рыжего цвета, что рассеивалось по небу.
Спустя пару месяцев многого не изменилось. Однако теперь ангел не так часто находился в городе, отчасти из-за наставления Синода выходить за стены почаще. Так Архиереи хотели отдалить Первосвятого от бурной жизни Крещина и от того загадочного явления ржавых крыльев. Из-за всего этого, Ангел оставался часто наедине с самим собой, проворачивая в голове те же образы и пытаясь найти в них себя.
Выбранное место скитаний достаточно впечатляющее — гора вечных крестов. Эта самая гора вовсе не была высокой, но её главное отличие заключалось в огромном количестве деревянных крестов самых разных форм и размеров. Площадь была усеяна ими и напоминала кладбище. Словно поле битвы многотысячных армий, после которой тела солдат просто закопали на месте, и каждому поставили свой крест. Но на самом деле это место лишь памятник периоду идолоборчества в Крещине. Когда Патриарх только перенёс всю святыню из Царьграда, возникло крупное столкновение между правившим духовенством и здешними верующими. Нет, это не кладбище, а лишь сборище разного рода символов еретиков. Бессмысленная борьба прекратилась лишь с появлением первого ангела Каллистрата, ибо враг с севера был опаснее.
Это место Иеронима всегда поражало своими масштабами. Сегодня это памятник вере людей, которыми он восхищался, попутно рассуждая о том, что произошло за всё время. До сих пор путь к небу так и не найден. В нынешнее время в жизни города он мало участвует, а последние события серьёзно пошатнули его восприятие и понимание веры. Нет ни понимания происходящего, ни вектора дальнейшего направления. Если так подумать, то Крещин и так живёт во благе и покое, кажется, ему ничто не грозит.
Иероним, узрев истинные намерения Прохора, понял, чем может оборачиваться вера, но не до конца осознавал проблем восприятия этой веры и желания окружающих.
Сейчас ангел возвращался обратно в город. Крещинцы уже ютились в домах. Улицы покрывались мраком ночи и заставляли чувствовать лёгкий холод. Конец сентября. Меж узких улиц редко можно кого-то встретить, но в отдалённой темени Иероним начал ощущать чьё-то присутствие. Немного насторожившись, Ангел стал пристальнее смотреть в подозреваемый узкий переулок.
— Кто тут? — спросил Первосвятый.
— Снова ангел? — послышался мягкий юношеский голос из тёмного угла.
— Я не несу зла, не бойся, — более приветливо подзывал Иероним.
Показалось знакомое молодое лицо. Те же большие сверлящие интересом голубые глаза, кудрявые чёрные волосы. Никон. На удивление, узник тюрьмы, что должен был оказаться в Венеции. Но как?
— Ник-кон? — неуверенно спросил Первосвятый.
— Я… верно видишь. Ты ведь не будешь звать стражу за то, что я хожу по улицам ночами?
— В этом нет надобности. Но зачем ты тут?
— Зачем? Делаю то, с помощью чего можно выражать мысли.
— Рисуешь? Но почему так поздно?
— Ночью тебя не заметят. Ночью рисовать труднее, но интереснее. Фрески становятся более красивее и ценнее из-за приложенных сил.
— Ценнее? В ночи? Но почему ты здесь? Как?
— Я и сам не знаю. Но, видимо, хаос Божий прошёлся мимо меня, унеся от непростой судьбы. Просто, удалось сбежать.
— Ты грешный?
— Не знаю, кто грешный. Скажи, можно ли считать грешным того, кто спас многих?
— Я думаю, нет…
— Я тоже так считал, но что, если он спас многих ценой своей жизни?
— Думаю, он близок к Богу…
— А что, если эти люди были грешниками?
— Значит, он захотел поверить в них, в их искупление…
— Даже убийцы? Даже распутные или воры?
— Да, мне кажется, он мог полюбить всех, даже ценой своей жизни. Пусть этого не сможет увидеть святой закон и порядок города.
— Но что, если кто-то не хотел его смерти. Он ввергнул кого-то в горе из-за своей смерти.
— Но он принёс благо многим, доказав свою святость… Прохор…
— Но разве это не жестоко? Разве он просто не забыл о других? Может, он захотел лишь утонуть в той святости, что была угодна только ему. Если бы он думал о всех, то наверняка подумал о тех, кто любит его. Но выбрал то, что посчитал правдой только он сам. Словно это и не человек вовсе.
— Но разве не любит ли и вправду тот, кто может отпустить? Если ты всем сердцем праведным любишь, то сумей его отпустить и стать ближе, стать святым…
— Зачем такая святость? Если она забирает родных людей. Почему я не могу искать святость там, где от неё нет ни следа. Скажи мне тогда, Ангел, грешный ли я?
— Прохор говорил, что совершают грех, потому что не зреют, потому что загнаны. Потому ты просто несчастный… все мы заперты и грешны, но ведь можем искупить.
— Но ведь ты… чистый, ангел. Значит, не все могут выстоять перед испытанием Неба, что же тогда с ними?
— Я не хочу знать. Я не хочу, чтобы их кто-то винил, и я не сужу. Моя миссия принести всем блага и не оставить никого в безбожии.
— Тогда попробую найти счастье в своей вере. И в тебя я не верю, ангел.
Беглый художник удалился обратно в черноту проулков с довольно задумчивым выражением лица. Для Иеронима также оставались вопросы, ведь Никон поведал мысль, что действительно может посеять сомнения. Но это было интересно – рассуждать и защищать свою веру. Мало кто говорит с ангелом на равных, ведь врагов у него нет.
Правда была в том, что Прохор не думал о близких, не желавших его смерти, и вместо них выбрал спасти грешных. Но ведь ни это ли путь к небу, который ему все обеспечили? Отказаться от тепла близких и их одобрения, отказаться от тела грешного в пламени святости. Да, противоречие выстраивалось.
На следующий день, пытаясь осмыслить диалог, Иероним всё также погружался в мысли своего нынешнего положения. Город, по которому он шёл, столь оживлённый и яркий, вознесённый и праведный. Здесь всё благоухает внешне, и только изредка рука Ангела могла что-то сделать, чтобы сохранить святость, как это было с помилованием заключённых. Но какой прок, если от этого ближе к вознесению Иероним не становится. Значит, нужно идти за стены дальше? Сёла? Города? Быть может и другие страны? Мысль идти в миссионеры уже посещала его, но сейчас она стала как никогда раньше твёрже и яснее в своих причинах.
Сомнения могло вызывать только то, смогут ли это одобрить в Синоде. Однако появляющееся жгучее желание Ангела не давало сомневаться, а потому тот направился к вратам главного купола Крещина.
Проходя по родным улицам, уже утром, Иероним замечал небольшие группы людей, что смотрели в сторону стен домов. Заинтересовавшись и подойдя ближе, он увидел размытые, с большим количеством пятен и странной текстурой, фрески. Изображение человека, что будто отбивается от стаи ворон, которые пытаются его истерзать и унести. Лица не видно, вороны были словно страшными кляксами с острыми крыльями, а руки и ноги, нарисованные размыто, всё равно создавали образ движения. Ангел сразу понял, что это следы Никона. Люд смотрел на это с не особым одобрением, но и смывать творение почему-то никто не хотел. Для обыкновенных церковных настенных рисунков это выглядело как нечто, что нарисовано человеком неумелым, хотя всё равно впечатляюще.
Иероним тем временем уже был в храме. Несколько апостолов были тут как тут, но выглядели они несколько встревоженно. Выслушав просьбу ангела обратиться в Синод, они его тут же направили в главный зал заседания, что было на самом деле неожиданно.
В зале присутствовало достаточно людей, множество Архиереев, в том числе и знакомых Иерониму, вроде Андроника или Евграфа. Было шумно, произошло что-то серьёзное… Зал выглядел как трибуна, в центре которой пьедестал для выслушиваемых или подсудимых, а на самом верху восседал Патриарх вместе с остальными. Одетый весь в золотые одеяния с белыми узорами и имевший слегка отстранённый взгляд, Патриарх был словно не решавшим здесь ничего. И в правду, он выглядел слишком расслабленным и непринуждённым в своём положении, а глаза его смотрели на всё с высока.
Но на трибунах сидели не только Архиереи… На другой стороне округлого зала были люди, одетые совершенно неподобающе церковным настоятелям. В чёрных костюмах с двумя линиями золотых пуговиц, белыми верёвками с боку и лентами на груди, тёмные плащи и оранжевые линии сбоку на брюках, а также левом плече, словно платки. На голове крайне странный головной убор, имевший треугольную форму. Всё это Иерониму доводилось видеть впервые, но интуитивно тот предполагал, что это люди не с земли Патриарха.
— Ох! — отреагировал один из иностранцев с весьма слышимым и завышенным акцентом.
— А вот и тот самый, так называемый Первосвятый, Адмирал! — проговорил другой чужеземец.
— Кто впустил Посланника Вседержителя?! — воскликнул тут же один из Архиереев.
Взгляды странно одетых людей тут же были прикованы к Ангелу. Самым выделяющимся был иностранец с более морщинистым и худым лицом, горбатым носом и какой-то тростью в руках, а также странной кепкой на голове. Иероним, видимо, вошёл не во время, возможно, ему не стоило этого делать вовсе.
— Ну и что же? Любезные Крещинские отцы святой веры, вы предпочтёте здесь всё и сразу уяснить? — спросил вежливо и язвительно тот самый иностранец с тростью.
— Венецианцы безбожные… вам не унести из дома Всевышнего его дитя, как и не смеете диктовать свои приказы — строго грозил один из Архиереев в чёрной мантии с золотыми надписями.
— Вы до сих пор не можете нам внемлить? Мы не думаем, что вы не понимаете того, насколько дорого может стоить эта ошибка и отказ от договоров с нами. Разве вы не видели в своих портах наших орудий? — продолжал страшный чужеземец.
— И вы посмеете идти против самого Вседержителя? Разве вы не только что претерпели на своих землях его кары от собственной глупости и жажды завоеваний? — обращался уже Андроник.
— Если вы так и продолжите… боюсь, придётся прибегнуть к крупным жертвам в вашем Звениграде, ведь залив, как-никак, под нашим контролем…
— Проклятые! — гневался ещё больше Архиерей в мантии, но не посмев продолжить.
— Мы можем пойти на некоторые уступки в предоставлении более благих условий торговли для ваших купцов, — перебил другой Игумен с белым платком на голове.
— Торговля… рынок… да… это всё определённо хорошо, но стоит вам также наконец нас услышать, что мы видим здесь вашего «посланника». И на самом деле, наши графы желали его прибытия в Венецию.
— Вы требуете невозможного… отправить самого Ангела в ваши безверные земли, даже снятие таможенных пошлин будет более благим делом, нежели это, — выступал Андроник.
— Ну что же вы, господа! Знали бы, если до сюда смогла дойти не наша эскадра, а к примеру, броненосцы саксонского короля. Боюсь, они сразу вам дали бы понять, что выхода нет, но мы к вам будем более благосклонны.
Зал стих. Иероним был напряжён от всей ситуации. Он не понимал масштабов речей венецианцев и того, что грозит землям Патриарха. Но складывалось верное впечатление того, что сила не на стороне Крещина.
— Ну, что же? Может, тогда сам Ангел решит, чего он желает? Не даром здесь он оказался сейчас, а выбор его мы премного уважаем… — подозрительно произносил венецианец.
— Довольно… — наконец сказал Патриарх.
— Ваше Всепросвещенство! — встрепенулся один из Архиереев.
— Решение за Первосвятым Посланником Вседержителя. Воля его – Воля Бога. Мы не можем всюду препятствовать, но если и придётся отправиться в это безбожное место, то без нашего сопровождения об этом не может быть и речи.
— Благодарим за ваше понимание…
Слово оставалось только за Иеронимом. Сердце начинало будто пробивать грудь, а дыхание заметно стало глубже, но он пытался не подавать виду. И всё же сейчас ему предстояло выбрать. Его выбор миссионера обернулся самым неожиданным поворотом событий.
— Я-я… идти в другую страну… только ради всех, — тревожно отвечал Ангел.
— Значит, ты готов отправиться? — ещё раз спросил Венецианец.
— Я готов…
Делегация этаких «послов» Венеции готовилась к отбытию в Звениград, откуда они вернутся в свои земли. Ангел же после этой встречи пытался отойти от резкого поворота событий. Теперь он отправится за пределы Земли Патриарха. Оставалось лишь ждать отбытия. Перед уходом из зала к Иерониму подошёл Андроник с некоторой неопределённостью на лице и недоверием.
— Не стоит мне сомневаться в воле твоей, Первосвятый, однако я хочу, чтобы ты не пал перед видом окаянных земель, — предупреждал на удивление спокойным голосом заведующий тюрьмой, смотря на Ангела с приподнятыми бровями.
— Что меня ждёт? — пытался собраться Иероним, смотря в сторону.
— Немногим крещинцам приходилось бывать в Венеции. Это город металла и дыма, машин и искр от их работы.
— Они грешные?
— Те, кто ставит себя выше Бога, обречены на самосожжение.
Время выезда было ранним, дабы избежать волнения крещинцев, которые не должны видеть отъезда Первосвятого в окаянные земли. Три чёрные венецианские кареты отправились в сторону Звениграда. Иеронима сопровождали трое апостолов, на которых пала нелёгкая ответственность за благополучие Ангела.
Путь должен был занимать примерно день. Пшеничное поле и жёлтое небо, залитое ярким солнцем, так и оставались на протяжении всего пути. Уже ближе к главному порту Земли Патриарха виднелись невысокие холмы, за которыми и был город.
На горизонте блеснуло яркое отражение солнца на водной глади. Бескрайнее море, шум прибоя, крики чаек и звон корабельных колоколов. Солнце прощалось с городом, протягивая свой колеблющийся свет по воде.
Жители Звениграда отличались большей активностью и открытостью. Они бы встретили Ангела с большой радостью, но, к сожалению, сопровождавшие его венецианцы могли бы вызвать волнение. Или ещё хуже, если бы поднялся какое-то бунт.
Большое чёрное судно из металла стояло у пирса, а вдалеке виднелось ещё около шести подобных дьявольских кораблей. Корабль, что венецианцы звали «Маддаленой», представлял собой военный крейсер с полностью чёрным корпусом и белой линией в нижней части, тремя трубами под углом, двумя мачтами без парусов и рядом громадных орудий с квадратными щитами. Выделялся больше всего нос, на котором был большой золотой символ грифона, какой находился на флаге судна.
Делегация поднялась на деревянную палубу, сразу встретив ряд стоящих матросов, одетых в чёрно-белую форму и ожидавших приказа адмирала. Долго задерживаться на открытом воздухе на виду у всех Иерониму не стоило, потому его и Апостолов быстро разместили в специально выделенной каюте.
Корабль двинулся. Ангел впервые покинул Земли Патриарха, наблюдая лишь уходящий за горизонт свет каменного маяка. Три дня посреди моря и в окружении венецианских судов прошли словно три года. Вечером третьего дня пути эскадра увидела сушу, однако совершенно иную, отличную от Святых Земель.
Здесь жёлтое небо было темнее и отдавало странными грязными оттенками… Словно не давало пройти нормальному солнечному свету. Множество кораблей самых разных размеров, высокие трубы и помещения, из которых шёл дым, кучи металла и угля у воды, некие машины, что поднимали железными руками эти грузы, толпы людей и мигающий свет маяка.
Венеция предстала во всём своём индустриальном виде, но выглядела она совсем не сияющее. Внезапно раздался взрыв, а затем пара выстрелов где-то в городе.
— Чёртовы бедняки, что не делают, дабы оправдать свою немощность. Надеюсь, Сеньор градоначальник предпринимает соответствующие меры, — не придавая этому большого значения, выговаривался Адмирал, сопровождая на выход делегацию.
— Неужели в вашем городе церковь совсем обнищала? Не вижу порядка в ваших передовых, как вы сами себя называете, странах, — спрашивал апостол, указывая своим недовольным тоном на венецианские порядки.
— Увы, земли её, да и имущество, уже как сотню лет секурелизованны, не беспокойтесь, никому не мешает… Вместо этого всем заправляют наши господа графы.
С большим интересом и впечатлением Иероним рассматривал город. Знание того, что здесь нет святости он не оставлял, но хотел понять весь этот град. Однако подробно вглядываться в его закоулки у него сейчас не выйдет — перед гостями из Крещина предстал высокий человек в чёрном плаще ниже колен, с цилиндром и тростью.
— Приветствую, многопочитаемые святые крещинцы. Приветствую Вас, Посланник Божий!
— Вы, как полагаю, градоначальник? — пошёл на контакт Апостол, стараясь прикрыть за собой Ангела.
— Хо-хо-хо! Ну что вы, что вы! Я лишь ответственное за ваше сопровождение лицо. Меня зовут Урбано Пьеро Сеньи, но вы имеете право звать меня как Синьор Пьеро. А что же насчёт вас? — с уверенной и весёлой улыбкой знакомился венецианец, снимая свой цилиндр и даже кланяясь.
— Я направляющий и Апостол Первосвятого Павел, остальных двоих вам необязательно знать.
— Хе-хе… Хорошо, направляющий и Апостол Первосвятого Павел! А что же насчёт главного гостя?
— Вам его имени не обязательно зна…
— Иероним, – перебил Ангел, желая также вести диалог.
— Иероним! Чудесно! Теперь, когда мы уяснили, хочу вас пригласить проехать по улицам нашего города, Граф Тон вас заждался.
Улицы заметно отличались от Крещина и цветом, и формами. Местами были каналы, по которым плыли мелкие лодки, местами большие улицы с проезжавшими мимо колесницами.
Часто проходили люди в строгой форме с золотыми пуговицами, металлическими жёлтыми пластинами на плечах и груди. Головы защищали странные шлемы, на которых был острый шип. В руках некие ружья, похожие на те, что вообще запрещены на Святой Земле.
Здания носили иногда похожие блеклые жёлтые оттенки, но они растворялись среди большого количества серых, красных или рыжих домов. Везде было много деталей: узоры у окон, колонны, острые шпили и скульптуры. Больше всего внимание Ангела приковывали гремлины, сидящие на верхах. Проехав в глубь города показалась широкая площадь, в центре которой стоял высокий монумент тёмно-коричневого цвета. Здание, к которому подъехала карета, совмещало в себе многоэтажность, стекло, множество острых частей и арки у основания, где был вход, а само строение носило странный оттенок тёмно-бирюзового. Центральная часть здания имела панорамное широкое окно, где вероятно был зал.
Через пятнадцать минут вся делегация была в том самом огромном зале с мраморным полом, из окна которого открывался потрясающий вид на город. На кресле восседал граф, одетый в не слишком отличавшийся от остальных костюм, за исключением синей ленты через плечо.
— Сколько времени… добро пожаловать в моё имение, Пресвятые! Как видите, сам я не передвигаюсь, потому сейчас могу и вами заниматься.
— Может, вы поделитесь своими намерениями? — потребовал ответа Апостол Павел с явным недоверием.
— Ну-с, видите ли, время сегодня такое… всё меняется, и пытаться оставить что-либо неизменным — глупо. Вот с этим разобраться мы бы и хотели, — явно намекал граф.
— И вы считаете, что Бог вам на это даст право?!
— А зачем нам Бог? Не беспокойтесь, армия вам ничего не сделает, ваше монолитное государство ломать таким методом будет нелегко и кровопролитно.
— Зачем? — решил войти в разговор Иероним.
— Вашего голоса я и ждал! Вижу, у вас некие проблемы с этим возвышением, потому вы для нас стали интересующей целью.
— Что вы хотите? — проявлял явное напряжение в своём тоне Ангел
— Нам всего лишь нужно увеличить сферу влияния, а тебе твоё возвышение. Почему бы нам не заключить сделку?
— Не ведись, Первосвятый… эти люди злы в своих коммерциях и счетах, не благо они нам желают…
— Что значит расширить влияние? — всё равно интересовался Ангел.
— Крещин просто будет обязан установить с нами прочные торговые связи, а также торговлю людским ресурсом…
— Не понимаю, какой людской ресурс? Торговать людьми? Я не желаю этого…
— Ох, прошу простить! Но, к сожалению, таков наш порядок — у всего есть цена. Будь то в политике, в торговле, в отношениях и даже в людях. А сейчас!.. вы наши инструменты, — тихо посмеиваясь, с гордым лицом произносил граф Тон.
Ангел начал противоречиво понимать цели восседавшего представителя местной знати. До этого диалога ему было действительно интересно понять здешних людей: их мотивы, мысли, цели. Всё новое и непохожее привлекало молодой ум, который уже успел себе выстроить идею о довольно величественном городе, пусть и со своими опасностями. Однако сейчас эти образы были разбиты, после не самых приятных высказываний представителя местной знати.
Граф в эстетичных одеяниях, прекрасно сочетавшихся чёрными и белыми цветами, и с аккуратным, но острым лицом после своих речей уже выглядел не так высоко. Он вызвал больше жалости, подняв для Ангела новый вопрос: «Почему он так обращается к людям?» Скорее, этот вопрос задавался всему городу, а граф лишь был малым олицетворением всего индустриального ада.
— Мы не спешим дать вам прямо сейчас ответ. Если вы цените своих гостей, как послов, то изволите дать время на размышление, а уж тем более Посланнику Вседержителя, — заступился Апостол, понимая неспособность Ангела дать ответ.
— Время для решения простого вопроса: воевать или сотрудничать? Ну-с, мы во времени расчётливы и вас уважаем, так что день дать можем. Полагаю, на данный момент всё, а потому прошу, Пьеро, сопроводи наших гостей, — слегка разочарованным тоном ответил граф.
— Сию минуту, господин! Изволите вас сопроводить, многоуважаемые…
Делегация Крещина расположилась прямо в этом дворце. Всюду длинные коридоры, устелённые белыми коврами, широченные солнечные комнаты и не выбивающиеся из общей картины слуги, которые были полностью погружены в свои заботы.
Чаще встречались горничные, одетые в длинные чёрные платья. Каким-то чудом при выполнении разных работ их белоснежные фартуки, перчатки и чепцы оставались чистыми, без малейших пятен. Все здешние дзанни выглядели будто отрешёнными от гостей, не обращая на тех никакого внимания, но со спины всё равно чувствовалось, как они роняют беглый и искрящий интересом взгляд.
Оставаться в покоях на целый день послам Крещина не пришлось: они изучали дворец в сопровождении синьора Пьеро и пары дворецких.
— Разрешите спросить! Премногоуважаемые гости… что вы намерены ответить нашему графу Тону? — не смотря в глаза сопровождаемых, продолжал легко идти Пьеро со своей надменной улыбкой.
— А чего вы намерены ждать? Нас не устраивают такие условия, — недовольно дал ответ Апостол Павел.
— Но выбора ведь у вас и нет! Хотя так просто решить, кто дороже: северяне или… сами жители города, — ехидно приулыбнулся Пьеро.
— И как вы намерены вступить на их холодные земли? Северяне явно лучше знают свои края и довольно проворны в гущах тёмных снежных лесов.
— Наши войска и к такому будут готовы, если понадобится. А долго в лесах находиться этим кочевникам будет тяжело, так что не беспокойтесь в случае их неготовности к условиям договора, заключённого с вами.
— Для чего вам люди? — вмешался наконец Иероним.
— Хм-м… вот уж не думал, что придётся абсолютно всё объяснять, — слегка недовольно произнёс надменный советник графа.
— Ради чего вам люди? Ради кого вы всё строите? Ради чьего блага? — требовал ответа с уже не столь наивным взглядом Ангел.
— Успокойтесь, незачем так напрягать свои уста. Вам лишь требуется понять, что церковь у нас значит — ничего. Ваш бог мёртв! А на его место взошёл человек, что овладел силой своего разума. Пусть мы и не всех людей можем считать столь превознесёнными…
— Как? — слегка приглушённо спрашивал Иероним.
— О чём Вы?
— Как Бог умер? — остановился на месте Посланник, задав более громко вопрос.
— Что вы несёте? А разве ваши кровопролития и бесконечные поедания других земель не приводят к таким ужасам? Весь ваш град в дымах дьявола, всюду армия. И на таком сырье держится ваше благо? — не внемлил фразе Пьеро Апостол Павел.
— А вы располагаете острым взглядом. Это хорошо подмечено. Однако стоит понимать, как говорил граф, у всего есть цена. И чтобы было это ваше благо у одних, должен быть упадок у других.
— Но ведь все люди достойны внимания Бога на своей земле, — всё ещё перечил мысли дзанни графа Иероним.
— Тогда где же он? Где ваш Вседержитель, если нам ничего не мешает топить флот саксов, проходить в тропики огненного континента и гнать оттуда негров, жечь деревни северян.
Иероним только сейчас понял. Понял смысл его фразы о том, что наш Бог мёртв. Почему столько людей гибнет по воле Вседержителя? Почему по его воле этот град позволяет себе так себя вести? Почему человек должен подобно скупому торговцу во всём искать цену и ею оправдываться?
Хотя связь действительно начала выстраиваться. Прохор ведь также не знал цену своей любви ко всем людям, из-за чего он выходит… обесценил самого себя. Выходит, такая искренняя любовь стоит жизни человека, который изливает её всем.
Как бы того ни хотелось, но разум Ангела начал заражаться этой идеей. Этой грязной мыслью о цене. Это знание пугало своими масштабами и тем, какой вопрос она может задавать. От ценности жизни какого-то насекомого до ценности жизни целых народов. Ценность любви и ненависти, прекрасного и ужасного. И самое мрачное — ценность блага.
Пройдя по залам дворца, сопровождаемая делегация вышла во внутренний двор, где был сад, наполненный множеством пожелтевших кустарников. Там диалог с приближённым графа Тона и продолжился.
— Наша основа — это экономика, а она строится на производстве, добыче и использовании. Наши заводы не будут работать без людей и драгоценного угля. Если с сырьём у нас проблем нет, то с людским ресурсом вы как раз нам и поможете. Скажите, премного почитаемые, праведны ли по-вашему северяне, которых вы не хотите нам предоставлять?
— Эти люди не праведны в своей вере, но и они имеют право принять истинного верного Бога, чтобы войти в Крещин, — всё ещё с явным отвращением отвечал Апостол.
— А я как погляжу, даже ваш первосвятый несильно похож на жителя святых земель. Вот уж сумбурно, значит, наша колонизация Колого полуострова поспособствовала резкой эмиграции и столь активному переходу в другую веру, — ехидно подмечал неприятную деталь дзанни.
— Какой крови человек значения не имеет! Вы не смеете так говорить о Посланнике Бога!
Дискуссия заходила в не самые приятные дебри. Так или иначе, решения Ангел не менял. Он не доверял речам венецианцев и их намерениям, но и ненависти к ним он в себе не искал. И всё же нельзя было не выстроить диаметральную противоположность между Крещином и Венецией.
Внезапно, довольно быстро к Сеньору Пьеро подошёл какой-то слуга с не самым спокойным видом. Дзанни графа Тона был вынужден его выслушать прямо на месте, что было немного неуместно в присутствии делегации.
— Господин Урбано Пьеро Сеньи! Прошу простить меня за столь бесцеремонное появление в уделах графа и присутствии гостей! Но к сожалению, не имею возможности прямо сейчас вам не сообщить неприятную весть…
— Что вам, Карло? Я не имею лишнего времени сейчас, чтобы тратить его на неясные проблемы!
— Рабочий персонал литейного цеха устроил забастовку! Наша жандармерия не в силах с ними договориться, они требует личной встречи с графом Тоном! О-о-о-ох! — падал в обморок мелкий чиновник.
— Что за вздор! Чтобы наша жандармерия не могла подавить это недоразумение, так ещё и этот сброд себе позволяет просить графа Тона о встрече! Я сам приму этих бездарей… — переменился в своём настроении Пьеро.
Не сказав ни слова, приближённый графа удалился в сторону выхода из дворца. Однако не успел он выйти, как во двор ворвались грязные, в растрёпанных одеяниях чернорабочие в количестве пяти человек. Буквально сразу за первыми вошедшими рвалась толпа пролетариев с возгласами, но она не спешила ломиться и устроить конфронтацию.
Вперёд прошли те пятеро, по всей видимости, возглавивших протест. Один из них буквально чёрный, на лице цветом выделялись лишь глаза. У одного нога была полностью покрыта засохшей грязью, у другого отсутствовал глаз, у всех порванные робы, не раз зашиваемые обрывками ткани. Под глазами хорошо видные мешки, на лицах большие ожоги, словно на них разлили чан с раскалённым металлом. Они постоянно громко кашляли, издавая жалкий стон, будто сейчас на полу от них останутся куски лёгких. Особенно сильно это проявлялось у рабочего с чёрным лицом. При всём этом одежда была просто измазана в палитре нечистот и промышленных отходов. Их тела ещё кое-как защищали плотные фартуки, и то те были не у всех. На руках можно было заметить отсутствие нескольких фаланг пальцев, обмотанных слоями серых бинтов.
Охраны рядом не оказалось, но и рабочие агрессивно себя не вели. Удивлённый их виду Ангел просто смотрел и ждал дальнейшего. До этого момента он не видел подобных людей на улицах Венеции. Да, были пьяницы, валяющиеся в проулках, были бедные рыбаки, какие-то неопрятные дети, но чтобы по городу ходили такие страшные внешне люди, он увидел только сейчас.
— Где граф? — басом спросил вышедший вперёд рабочий.
— К сожалению, он не выйдет на диалог с вами. От его имени решить данный вопрос ручаюсь я, — встретил мёртвым тоном дзанни графа Тона.
— Значит, ты? Чинуш, скажи, когда будет выплата? Нашим ребятам жрать нечего.
— Тяжело ваше положение… однако, видите ли, в данный момент и наше положение не лучше. Сейчас мы сопровождаем делегацию из святых земель, ведя переговоры о предоставлении рабочей силы. В последнее время мы ведём ожесточённую борьбу с саксами, дабы отстоять наши ресурсы.
— Наши? Не уводи, чинуш, я знаю, за что вы воюете и чьи эти ресурсы. Мы требуем лишь выплаты своих девяти лир. Пока мы ещё не поднимаемся против ваших там забугорных дел. Мы даже без оружия.
К этому моменту гвардейцы графа прибыли ко входу, наводя свои штыки на прибывших бунтовщиков. Моментально картина стала более напряжённой. В глазах рабочих была пустота и словно вековая усталость от такой жизни. Все эти краски: грязные рабочие и знать в костюмах с иголочки, должны быть не сочетаемы, но каким-то образом они были в одной картине этого города. Нет, они были прямо взаимосвязаны друг с другом.
— За вашими золотыми воротами стоит орава таких же, как мы. Выгнать нас штыками отсюда будет дурно, ибо сами знаете, какую толпу на себя опрокинете.
— Да, знаю-знаю, действительно, это будет крайне глупое решение… — подозрительно соглашался Пьеро.
— Так давай делай, чинуш!
— Извольте пройти со мной во внутрь и там всё обсудить, увы, без сопровождения стражи, гарантии нашей безопасности, а также лишних ушей этот вопрос решить мы не сможем…
Красноречивый и, видимо, возглавивший забастовку рабочий с тяжёлым вздохом и заметным напряжением прошёл, но только на условиях присутствия остальных четверых. Дальнейшее оставалось неизвестным. Немного радовало то, что всё сразу не перетекло в решение вопроса прямым насилием. И всё же манера приближённого графа Тона не внушала доверия.
Весь этот процесс хорошо демонстрировал жизнь в Венеции, пусть и Ангел толком не осмотрелся по городу. Такая бурная и напряжённая атмосфера на фоне грациозного и одновременно мрачного града внушала мысли без особых надежд. Предвещала события, что могут потрясти всю округу.
Но так или иначе, Ангелу на данный момент хватило новых разочарований и серьёзных изменений в своём мировоззрении. Дворецкие в срочности сопроводили делегацию в их временные покои, где Иероним ещё долго не сможет отпустить всего того, что ему вещал злой язык синьора Пьеро. Скорее нет, он не мог отпустить всего того, что этот город успел представить и успеет явить его взору ещё.
Последние часы перед наступающим вечером дали делегации перевести дух после всей суматохи и непростых диалогов.
Однако тревога о завтрашнем дне никуда не пропадала. Иероним понимал, что стоит выбор: крещинцы или северяне. И это решение он делать не хотел до последнего. Ангел не мог бежать и словно был прикован к скале над пропастью, а перед ним парил дьявол — тот самый выбор.
Смотря на потрясённый вид печального Ангела, Апостол Павел решил того немного успокоить. Вместе с тем и прояснить некоторые моменты, чтобы Иероним не тонул в созданном этим городом мраке. Оба стояли у широкого и высокого окна, наблюдая за площадью.
— Услышь меня, Ангел Низший. Сейчас перед всеми нами и перед тобой, как перед ликом Божьим, стоит вопрос, решение которого станет великим для всей Земли Патриарха.
— Расскажи, Апостол Павел. Есть ли правда в словах синьора? — не обращая внимание на заявление своего приближённого, требовал другого ответа Иероним.
— Как твоё сердце тебе шепчет, то и будет твоей правдой. Но злой язык венецианца охвачен небогоугодными идеями. Не сокрушайся перед ними, но и не отвергай. Помни, что Вседержитель Бог с нами в твоём лике.
— Я не желаю выбирать…
— Сейчас мы не имеем такой свободы, однако знай, что твоё возвышение должно прийти. Быть может, этот выбор и решит твоё возвышение. Или же оно и спасёт всех нас.
— Но почему тогда Бог дал венецианцам оставить себя и страдать?
— Не все люди могут быть праведны, даже целые грады.
— Но тогда, если мы выберем отдать северян, этот выбор сделаем мы, как венецианцы, наступая на чужие земли. Это решим мы, а не Бог.
В тот момент Апостол не смог дать ответа или, скорее, не хотел трактовать те же истины. Но и Ангел словно переменился в своих словах. Действительно ли Иероним сейчас понял смысл собственных речей, понял ли то, что он отделил себя от Вседержителя? Или это была неосторожность в высказываниях и мутнеющее разум сомнение в вере? Отчего-то Апостол так и не смог продолжить.
Грохот. Стёкла дрогнули. Раздался чёткий грохот где-то в городе. Вдали стал виднеться чёрный дым, а толпа на улице постепенно начала двигаться в ту сторону. Крики и возгласы о взрыве на заводе. Медленно, но верно протестующие направлялись к своему рабочему месту, дабы его спасти. Площадь становилась всё менее людной.
Внезапно в комнату вошёл слуга, сопровождавший делегацию и попросил тех пройти за ним. Вскоре они оказались снова в том же зале, где проводились переговоры. Там их встретил синьор Пьеро с весьма непринуждённым видом и той же уверенной и надменной улыбкой.
— Ох, добро, Господа! Как же хорошо, что всё идёт так, как задумано.
— О чём же вы? — поинтересовался Апостол.
— Это то, что можно назвать некой политикой. Только это борьба с грязными свиньями со дна города.
— Вы имеете в виду то, что это ваших рук дело? Пожар в другой части города?
— К сожалению, сейчас выбирать между литейным цехом и толпой разъярённых рабочих особо не пришлось. Хороший момент выиграть время для подхода армии, рас уж эти бестолочи из жандармерии ничего не могут.
— А как же договорённости? Которые вы хотели заключить с теми рабочими, — спросил Ангел.
— Те, возомнившие себя лидерами какого-то бунта? Вы ещё про них помните! — слегка насмешливо произносил Пьеро.
— Как это? Что вы сделали тогда?
— Просто убрали, а для того чтобы разогнать толпу, устроили подрыв в их единственном доме, где живут все эти паразиты и их отпрыски. Однако, жаль весь капитал, вложенный в эти средства производства, но и это поправимо.
— То есть вы настолько грязно действуете и пытаетесь ещё и это скрыть за непредвиденными обстоятельствами?
— А как же? В политике нет границ, даже если их якобы смог установить весь этот сброд пару лет назад за счёт своей этой «весны народов». Всё равно профсоюзам далеко ещё до той власти, да и мечтать о ней бессмысленно. Могут лишь покричать да поплеваться.
— Если вы и цари тут, то точно ироды, не иначе, с нас довольно этого… — отвечал Апостол.
— Что же вы? Я лишь вам продемонстрировал эпизод здешней жизни в нашем ярком городе.
— Вы приложили все усилия, чтобы мы не имели никакого уважения к вам.
— А нужно ли было оно нам?
Сейчас Ангел продолжал лишь наблюдать за всем происходящим. Внутри него всё так и ныло, он хотел что-то изменить в этом городе. Здесь всё было не так и не то. Люди живут в нищете, а районы полны штыками и взрывами. Знать принижает своих подчинённых и разменивает их на что угодно.
И Иероним не мог понять банального вопроса: «Почему?» Почему это существует? Почему это позволяют? Почему так живут?
Этот вопрос мог уходить в бездну, утягивая всё дальше и дальше за собой. Оттого состояние Первосвятого было похоже на утопающее разочарование. Словно мазут, в котором тонет весь человек, и пошевелить хоть одной частью тела будет невозможно. Теперь ему стала ясна на практике мысль здешней знати — мысль о цене.
В то же время Ангел хотел понять, за что же можно тогда любить живущих тут людей? Если в тех ничего святого не осталось…
— Да, Господа, прошу простить, пусть день и не прошёл, но в связи с нашим непостоянным и шатким положением мы не можем над вами долго кружить и ждать решения. Поэтому прошу, ответьте наконец… — замедлил свой уверенный тон Пьеро, став более серьёзным.
— Я не…
— Мы согласны на предоставление северян, — перебил неуверенную речь Ангела Апостол Павел.
— Хм, благодарю за ответ и за понимание, пресвятые отцы.
Взор Ангела поднялся на выше стоящего Апостола, его глаза залились неожиданным отчаянием и настигающей горечью.
— Как?.. Почему?.. — еле ронял Иероним.
Но Апостол не мог ответить, он даже не хотел опускать на того взор. Те самые слова о возвышении Ангелу уже не внушали веры, сейчас ему казалось, что святость куда-то отошла. Словно Крещин ничего не решил и ничего не играет, он пошёл на такое мерзкое деяние. И где же теперь его лицо?
— Что же, дорогие гости, пусть вы и слепые религиозные фанатики, коими я вас и вижу… всё же! Страх увидеть падший город и его гибнущих жителей смог вас спустить с небес на землю! А-хаха-х! — впервые более открыто выразился Пьеро, снизив свой грациозный и уверенный голос на более высмеивающий.
— Более от нас ничего не требуется? Мы желаем скорее покинуть ваш град, — не желал отвечать на оскорбление Апостол.
— Конечно, осталось всего-то заключить договор, с этим проблем не возникнет, граф и так мне полностью доверил всю эту работу.
Дзанни графа двинулся в сторону выхода, чтобы подготовить необходимые бумаги. До этого момента Крещин и Венеция не заключали никаких договоров уже несколько сотен лет.
Слова Пьеро о спуске Крещина с небес на землю для Ангела показались совершенно не спуском, нет — падением.
В ту же секунду, в широком зале с панорамным окном что-то словно щёлкнуло. Все находившиеся в помещении точно слышали звук и тут же выразили на лицах недопонимание.
Яркая вспышка. Взрыв. Каменный белый потолок пал на пол. Всё в пыли, словно в тумане. Обломки завалили весь зал и всю картину происходящего завершила упавшая золотая ванна, а где-то сверху полилась вода.
Спустя пару минут из-под обвалов чудом смог вылезть Иероним. Пытаясь осмыслить происходящее, одновременно он пытался найти Апостолов, но тот лишь видел выползающего Пьеро. Кряхтящего и кашляющего от пыли и, по всей видимости, неспособного нормально идти. Дзанни отчаянно полз на выход, не обращая внимания на остальных.
Первосвятый во всей суматохе начинал впадать в панику от неспособности хоть кого-то спасти. Глаза, залитые слезами и горем, сверлили эти завалы и бегали по ним туда-сюда, пока слабые руки еле-еле сдвигали мелкие куски, но не способные поднять большие груды.
Этаж выше снова начал осыпаться, предвещая новый обвал, на что уже своё внимание Ангел обратил. Всё равно тот продолжил без толку рыться, хотя понимание того, что нужно скорее уходить, уже закрадывалось.
В момент, Иероним остановился, когда, сдвинув один камень размером чуть больше его головы, увидел чью-то раздавленную и раздробленную кисть. Наверное, тогда Ангел понял, что это всё. Он поднял дрожащие стёртые до крови и покрытые пылью руки, смотря на те с ужасом.
Смешанная тревога и отчаяние перебивали все мысли и давали полную волю орущим эмоциям. Но готовившийся падать второй этаж опустошал от всей лишней паники и чётко ставил перед решением. Недолго думая и даже не успев что-то сделать, чтобы упокоить мёртвых, Иероним устремился к выходу. Желание жить оказалось сильнее.
В коридоре, небрежно передвигаясь и опираясь на стены, шёл Пьеро с постоянным бормотанием под нос. От того лишь доносилась разного рода ругань и гневные вскрики.
Но вскоре в конце коридора показалась группа людей. Нет, не дворецкие или слуги, совершенно не они. Это были люди в военной форме, местами люди в каких-то рубахах, другие в чёрных плащах и неопрятной одежде. У всех отличительная деталь — красный обрывок ткани на надплечье. Они побежали в сторону приближённого слуги графа, особо сильно стремился один в яркой офицерской форме.
Бегущий прямо на Пьеро боец выставил вперёд дуло винтовки, на конце которого был длинный штык, и через мгновение из спины раненного аристократа резко появился металлический острый конец. От этого удара дзанни графа издал истошный крик, после чего яростный бунтовщик грубо откинул его тело в сторону.
От того еле было слышно какие-то последние слова:
— Слишком дёшево… или слишком дорого? Скот…
Но на того внимания никто не обратил, кроме Иеронима.
Далее перед глазами яростной толпы предстал Ангел, застывший от этого зрелища на месте. Солдат в офицерской форме лишь крикнул пару слов толпе о продолжении захвата дворца, а сам пошёл в сторону Иеронима.
Подойдя вплотную, бунтовщик лишь молча окинул Крещинское чудо взглядом, а после произнёс:
— Думаю, сейчас вы не в том состоянии, Первосвятый, чтобы отказать мне в предложении идти с нами, — грозно произнёс солдат.
Иероним даже не ответил, лишь кивнул в знак согласия, и оба быстро направились дальше по коридору. Дворец всё больше и больше наполнялся подобными людьми, что искали, по всей видимости, графа Тона. Этот взрыв был их рук дела, никак иначе. Ангел с идущим впереди энергичным солдатом стремились на улицу.
Площадь стали заполнять бунтующие вооружённые повстанцы, что быстро выстраивали некие баррикады из мешков, наполненных песком. Город приобрёл совершенно иной облик. Венеция явила свою бурную, жестокую и пылающую природу бунта. Казалось, что разжигается революция.
На другой стороне улицы начали показываться другие силы — армия Венецианской Республики. Возможно, что ещё не вся, и это был лишь только гарнизон города. Ряды солдат старались быстрее продвинуться и занять удобнее позиции, держа в руках большие щиты, замещавшие укрытия.
Так или иначе — стрельба началась незамедлительно. Колонны со стороны властей шли к площади — и тут же были встречены огнём бунтовщиков. Оборона держалась и не давала продвигаться, укрепления из мешков давали заметное преимущество.
Но в момент со стороны армии Венеции, словно лучом, прошла очередь из пуль. Как град, страшное оружие прорезало бунтовщиков и делало из любого попавшего под его огонь кровавое месиво с перерубленными конечностями.
Пулемёты заставляли повстанцев отступать, оставляя за собой площадь, усеянную трупами. Люди с ранениями или отсутствием каких-либо конечностей. У кого-то лицо превратилось в дырявое от пуль кровавое подобие, у иных прострелена челюсть, кто-то просто лежал с пробитой частью туловища. Виднелись и дроблённые части тела.
Через время, как только гарнизон подошёл ближе, со стороны бунтовщиков полетели некие бутылки, имевшие круглую форму и мутный жёлтый цвет. В горлышках была тряпка, поджигавшие её повстанцы затем бросали её в сторону противника. Вся улица тут же залилась огнём, из которого в панике бежали горящие солдаты, размахивающие беспорядочно руками и умирающие от выстрелов.
Казалось, Венеция в миг была охвачена пожаром, показав свою дьявольскую и яркую природу, ужас войны между классами индустриального города. А в глазах Ангела на фоне этого кровопролития и дробления костей всё больше и больше гасла надежда. Вопрос: «Что могло быть дальше?» становился только страшнее, всё менялось каждое мгновение. Ничего постоянного словно не существует.
Глава одиннадцатая «Чудо средь безверия».
— Братья и сёстры великого града! Сегодня зажравшаяся знать увидит под своим брюхом полчище наших штыков! Генерал Монферан будет утоплен в крови своих войск! Они опрокинут на себя весь пожар народного гнева! Сметайте и сжигайте всех, кто посмел идти против нашего пламени! За закат войн! За власть рабочих! За свержение тирании! За отмену воинской повинности! — восклицал на всю площадь офицер, за которым шёл Ангел.
Самые ярые и отчаянные повстанцы шли в штыковую на бежавших из огня солдат республики. Волна из острых концов и копий бросалась на врага, пощады которому никто не давал. Бойня становилась ещё более жестокой: две толпы сплетались и рвали друг друга. Холодное оружие ещё больше уродовало людей, превращая их в переломанные и разорванные куски плоти.
Постепенно преимущество повстанцев перевесило силы гарнизона. Прибывшая часть армии стала сыпаться и вскоре пустилась в бегство.
Город был в самых разных красках: жёлтые здания с попорченными фасадами от выстрелов и взрывов, валявшиеся гильзы, горелая улица, полчища раненых и трупов.
Вскоре эти тела начали разбирать. Тишина заполняла улицу, поднимая с неё покров хаоса бойни. С грязно-жёлтого неба летели чёрные частицы пепла. Как будто вся округа опустела. Смерть явилась и блеснула в глазах каждого: кому-то просто о себе напомнила, а кого-то унесла.
Ряды лежавших раненных, мечущиеся врачи, жалкие стоны и хмурые лица солдат. Залы дворца были забиты, а среди них терялся лик Ангела, словно лишнего здесь. Большинство не замечало его и просто проносились мимо. Крылья Посланника Божьего начали снова ржаветь.
Иероним пал перед неизвестным солдатом, до которого никому не было дела. Полуживой и тяжело дышащий боец с несколькими пулями в груди. Глаза Ангела намертво зависли над раненным. Слёзы ничего не держало, и держать их — ни сил, ни смысла не было. Кристально чистые, полные искренней жалости и разочарования капли воды лились на тело еле живого человека.
Сквозь блеклые слёзы Ангел не сразу увидел нечто. Будто чёткие пулевые ранения начали постепенно растворяться. Но ему не показалось: на груди оплакиваемого исчезли все увечья. Это было явью. Заметивший это Иероним с трудом верил, а проносившиеся мимо люди не могли не обратить внимание на живое чудо.
В широко раскрытых глазах Ангела воссияло осознание. Эти ряды измученных и раненых перестали быть ужасом в глазах Иеронима, который теперь понял, что он может сейчас избавить этот зал от наследия бойни. От такого останавливалось дыхание. Первосвятый, в надежде излечить каждого, начал метаться ко всем, стараясь лить всё больше и больше.
Ангела ничего не стесняло, брался руками за плоть и, словно безумец, прислонялся лицом к ранам, какими бы они ни были. Слёзы не заканчивались и били ключом.
Окружающие смотрели с недоумеваем, всё остановилось перед этим чудом. Излечившиеся люди, что ещё минуту назад доживали последние мгновения, вставали на ноги.
Божественное рыдание. Ангел не переставал, впервые он мог отдаться тому, для чего ему были даны крылья и нимб. Этой возможности он не терял.
Но в момент чудотворец стал истощаться, а слёзы подходили к концу. Тонкие ноги Ангела еле держали, словно вот-вот сломаются, разобьются словно хрусталь. Падая к последнему, Иероним прислонялся к рванной с засохшей кровью щеке, в которой было перемешано всё. Ярче любого света Посланник Бога выжимал из своих очей всё, что мог, пусть те уже приобрели болезненный красный цвет.
Люди сами начали спешно подымать Первосвятого, впопыхах поднося его к другим, но слёзы чуда иссякли, как и силы Ангела.
По комнате прогремела фраза:
— Довольно! Отставить!
Иеронима уложили на койку, а вокруг собралась целая толпа поражённых святым зрелищем. Офицер, что прекратил давление толпы, подошёл ближе. Ангел просто лежал без сил, закрыв покрасневшие глаза.
Впервые открылась возможность доказать свою святость. Это был прямой и ясный путь.
— Объяснись, Лонгин! Как тут оказалось это? — потребовал ответа от офицера один из врачей.
— Он прибыл сюда только сегодня, вместе с другими делегатами. Не наших рук это дело, но перед отцом Марцеллом мы обязаны, так что доставить его придётся.
— Притащили целого ангела… чтоб я в жизни такое увидел. Не думал, что это явь, — изумлённо смотрел старый врач, протягивая руки к белым крыльям.
— Прекратил быстро! Сейчас важнее раненные!
Излеченные Ангелом люди не могли отойти от спасшего. Лонгин не оценил подобной картины, но разгонять по-армейски не стал. Не стоило сразу вгонять обратно войска в то, ради чего они вообще здесь, но и нельзя было их терять после действий Ангела.
— Не приклоняйтесь пред чудом… — спокойно, но с заметной строгостью произносил толпе Капитано Лонгин.
— А что не так? Это же явь… — спрашивал поражённый Божьим явлением.
— Не забывайте, чему вы решили отдать свою свободу.
— А разве мы не можем? Это же настоящее чудо!
— Сейчас ваш выбор уйти после подобного в храм будет падением всех ваших семей.
— И это мы тебе доверили командование? — недовольно задался один из исцелённых.
— Вы доверили свою свободу идеям Коммуны! А не мне! Я лишь вас собрал для этого…
После непродолжительного диалога солдатам сказать было нечего. Они ясно поняли слова Лонгина, вспомнили своё дело. Лишь врач смотрел на всё со старческим презрением.
— Чёрт с тобой… иллириец, — проронил пожилой лекарь.
Офицер окинул ворчуна взглядом, казалось, тема была для него остра, но не ответил. Светловолосый голубоглазый и широкоплечий солдат в чёрном двубортном мундире с рванным красным платком удалился в другой зал.
Через несколько часов Ангел пришёл себя. За окном только начинало подниматься солнце, пасмурное небо только стало наполняться светом. Картина вокруг особо не изменилась, раненых было такое же количество, но врачи уже не так активно метались по залу.
Лицо Иеронима сначала выражало усталость и безразличие. Постепенно к нему приходила память о недавних событиях, от которых он встрепенулся. Чудо, которое он сотворил, он хотел вновь его совершить, начиная вновь прокручивать все события, которые вызвали у него божественную горечь.
Не выходило… Ангел не мог снова вызвать плач, он всё ещё был истощён. От отчаяния Иероним вновь пал на койку и просто смотрел.
Это же был тот самый путь. Прямой и ясный путь к возвышению. Точно он. Ангел всё ещё приходил в себя после такого, лёжа в не столь напряжённой обстановке. Может, этим людям нужно уверовать? Его задача миссионера — нести Божью истину. Через эти слёзы он мог всем показать настоящую святость. От такого его тихо наполняло надеждой, которую он ранее терял, словно свою кровь. Один день показал всю Венецию.
— Я знаю, зачем я тут… — произносил мысли вслух Ангел.
— Чего бормочешь? — вдруг послышался голос старика.
— Кто? — обратил внимание Иероним.
— Не столь важно, крещинское чудо. В моё время о таких, как ты, мне дед пел баллады. Не думал, что их главный герой окажется передо мной на старость лет, — высказывался тот самый врач.
— Чудо… я могу, я должен возвыситься…
— Слышали краем уха о таком. Даже слухи от бежавших крещинцев не особо внушали доверия о тебе. Настоящие белоснежные крылья, даже нимб, божественные слёзы.
— Я не могу больше… но я должен нести чудо ради возвышения.
— Церковь у нас не имеет никакого места больше, лишь для совсем отчаянных она становится малым приютом, однако сегодня она до сих пор пытается играть в делах града.
— Но как? Как вы верите?
— Как верим? В кого? Хороший вопрос, не особо им задаваться любят, однако, как ты видишь, сейчас верят в собственное построение блага.
— Собственного?
— А как иначе? Пусть предо мной сейчас божье явление, я не намерен в твои колени падать и креститься.
— Но во что тогда? В кого тогда? Вы же не верите?
— Мне хватает веры в собственные силы. Обычно насчёт бога люди ничего не говорят и это остаётся в рамках болтовни интеллигентов. Я просто не люблю его доказывать или отрицать.
Ангел не продолжил, ему было достаточно. Он всё ещё плохо понимал принципы и идеи здешних людей. В голове были концепты о недостаточности мыслей венецианцев. Они должны познать.
Вдруг мимо по коридору прошли отряды бунтовщиков, направлявшиеся на улицу. Казалось, что они готовятся встречать новые силы армии.
Ангелу только оставалось продолжать переваривать все мысли и случившееся чудо. Было относительное затишье, потому было время пройтись по округе.
Всюду ряды повстанцев, стремящихся занять город. Выбитые окна, баррикады, выстроенные из хлама и мусора, и тот же запах гари.
Всё становилось даже привычным для Иеронима, и его это пугало. Как среди такого безверия и ада можно было возвыситься? Но слова старика привнесли определённые мысли. «Вера в свои силы?» — это звучало странно. Но как же Бог?
Первосвятый встречал рассвет и наблюдал, как город просыпался и ждал новых потрясений. Стоя у входа во дворец, Иероним рассматривал всю картину происходящего, на которой он всего лишь блик. Коммунары метались по всей улице, готовясь к врагу в любой момент, а площадь уже вся в лабиринтах укрытий из самого разного хлама и мешков песка.
— Капитано Лонгин! Восточный и южный район под нашим контролем до Инокентьевых каналов. По данным с соседних сёл, армия подходит к городу и должна уже быть в его пределах. Граф Тон скрылся в катакомбах под дворцом, — докладывал обстановку командующий частью.
— Должна быть карта катакомб, в случае мы можем устроить подрыв их путей. Занимайте больше зданий, наше преимущество в самом городе. В городе всё ещё есть корпуса республики, продвигайтесь, — направил Капитано.
— Принято! Вперёд! За доктрины Коммуны!
Утро было оживлённым. После организации действий Лонгин обратил внимание на Ангела. Этот презрительный взгляд военачальника сверлил крещинца.
— Тебя сопроводят к отцу Марцеллу, церковь в южном районе. Оттуда тебя вернут в Крещин.
— Крещин должен был заключить договор с Венецией… торговать людьми, — хотел прояснить ситуацию Иероним.
— Эти дипломатические игры знати нас не касаются. Мы не те люди, что идут грабить земли за морем. Мы рвёмся за благо рабочих, бедняков и всех, кто страдает от войны.
— Ваше благо? Оно какое? Кто вам его даёт?
— Наше благо? Наше благо мы добываем и строим сами. Я лишь направляю весь народ, и я — лишь малая его часть. И мы готовы идти на такие кровопролития ради этого блага…
Внезапно где-то в городе вновь послышался взрыв, а затем ещё и ещё. Они были явно где-то неподалёку от дворца. Вся оборона устремилась занять позиции. На сей раз войска уже были всюду, а не на одной только площади. Повстанцы крепко засели в соседних зданиях.
В городе стало раздаваться всё больше и больше громких выстрелов. Будто калибр далеко не как у обычной винтовки. Так или иначе, с другой стороны показалось нечто большое из металла, двигающиеся медленно к укрепрайону.
Коммунары впадали в недоумение и бегство при виде этого чудовища. Это была машина на двух гусеницах, словно корабль на суше. Она шла как стена, от которой просто отлетали пули. По бокам этого железного монстра располагались орудия. Выстрелы обрушали части зданий и наносили ранения десяткам. На лицевой части небольшое гнездо, из которого шёл пулемётный огонь. Ничто не могло остановить эту стену, тем более встать у неё на пути.
Пока машина прорывала оборону, пехота зачищала улицу. Все усилия закрепиться в районе пали прахом.
— Не отступать! Пользуйтесь смесью! Ищите слепую зону! — не собирался бросать позиции Капитано.
Индустриальный гигант вышел на площадь, и в тот момент на врага вновь пало пламя. Уверенные солдаты республики попали в ловушку огня, став не более чем просто разбитой толпой. Когда машина осталась без поддержки сопровождающих войск, её начали быстро окружать повстанцы. Но в миг из мелких гнёзд со всех сторон пошёл шквал. Пулемётный огонь прорезал двойни, тройни бунтовщиков, ранняя их изуродованные тела на землю. Но не успевшее перезарядиться боковое орудие дало момент.
Лонгин с группой забрались на железную стену. Найдя люки и быстро их вскрыв, самые рьяные гвардейцы забросили внутрь смесь. Экипаж машины бежал наружу. Один из членов, что рвался из машины, был встречен беспощадным штыком Капитано. Предводитель бунта поднял над собой насаженное и корчащийся тело. После просто бесцеремонно и грубо откинул его в толпу.
Казалось, в этом мире нет более жестокого зрелища, чем это. Находиться здесь было самой большой ошибкой Ангела, но в то же время это был его единственный путь к возвышению. Он хотел сорваться с места, бежать из дворца и пролить на всех Божью святость, несмотря ни на что. Но в момент его кто-то взял крепко за руку, уводя дальше во дворец. Словно дьявол-змей, уносящий и сбивающий с истинного пути. Куда же? Куда же?..
— Куда? Пусти прошу! Я должен! — гласил Ангел, не понимая, кто его уводит.
— Ты нужен церкви, это не твоя бойня и не тебе решать, — доносился знакомый голос.
— Кто? Кто вы?
Ответа не последовало. Уводивший змей был одет в простую бордовую рясу. Голову покрывал капюшон, а лицо было словно под сетчатой черной тканью.
Его хватка намертво уцепилась за нежную руку Ангела. Она утягивала всё дальше и дальше от его истинного пути. У Иеронима подступала паника.
Нельзя терпеть…нельзя оставлять… нельзя стоять в стороне от всех этих людей, что горят в пожаре своего безверия.
— Оставьте! Я должен дать веру! Почему вы не даёте?! — пытался сопротивляться Первосвятый.
— Ты никому не дашь веру в этом городе…
— Они не знают! Они не видели святости! Они не видели Вседержителя!
— Прекрати, — остановился в момент бордовый плащ, развернувшись в сторону Ангела.
Иероним всё ещё смотрел с презрением и непониманием. Он хотел бежать в сторону сражения, чтобы пролить свои слёзы на раненных. Грохот орудий и свист пуль, который словно звал.
— Этот город сам выбрал отказаться от Бога. Твои слёзы — для них не станут морем спасения. Не пытайся занять их головы своей верой, они сами знают, на что идут…
— Но как же?
— Человек, преодолевший все трудности природы и овладевший её ресурсами сам будет решать, что ему делать. Для тебя сейчас важнее другое — ты должен вернуться в Крещин.
Раскаты грома побоища усилились, по коридору начали проносится врачи и раненые. За ними уже следовали оставшиеся части войск, под предводительством Капитано.
— Ты знаешь катакомбы, уводи вглубь восточного района, — потребовал от змея Лонгин.
Не теряя ни минуты, повстанцы отступили в старые тёмные ходы под городом. Где именно бунтовщики планировали выйти и выстроить новый опорный пункт было неизвестно даже для них самих.
— Почему отступаете? — спросил по пути бордовый змей.
— Чёртовы болонские инженера по заказу республики изготовили целую армию прорывных машин. Мы не в силах с таким натиском бороться. Теперь либо оседать в зданиях, либо подрывать под ними дороги, — нервно отвечал Лонгин.
— Неужели эти передвижные стены не могут прорвать оборону саксов?
— А чёрт знает, что эти придумают.
Окапываются всё глубже в землю, словно война и под землю проникла. Где-то во мраке послышался достаточно громкий треск. Колонна остановилась, после чего Лонгин направил двоих солдат в тёмный поворот, откуда раздался звук.
— Капитано! Мы нашли его! — пронёсся через пару минут возглас.
Из тени вышел тот самый граф Тон, потерявшийся в коридорах подземелья. Весь бледный и до ужаса напуганный с читаемой в глазах мольбой: «не убивайте». Подойдя к мрачному офицеру, тот пал на колени и начал что-то бормотать.
— Ах… прошу, смилуйся… смилуйся над старым ничтожным чинушем… прошу! — запыхаясь молил граф со стекающим потом на лице.
— За что? За что я должен помиловать тебя?
— Умоляю! Вы же знаете?! Знаете, что я не мог пойти против парламента и остальных… Я бы вас поддержал, если бы не эти звери во дворцах!
— Сам-то ты во дворце не хуже прочих, сидел, и возвышался…
— Грязный иллириец! Вы знаете, кто он?! Вы, пролетарии!
Голову графа тут же пробила пуля. Быстрое движение рук, направленная на лицо винтовка и искрящий выстрел. Эхо раздалось по всем катакомбам и настала тишина.
— Нет разницы, кто я, или кто ты. Сколько ты пожрал народу. Этого тебе мало… тащите его тело.
Ангел время от времени вздрагивал. Понимал, что сделать что-то против не выйдет. Теперь казалось, что эти люди для него чужие. Для Иеронима не было чужих людей, но сейчас это было впервые. Слова бордового змея делали своё дело.
Движение колонны продолжилось и спустя пол часа они подошли к выходу. По пути бунтовщики оставили за собой взрывчатку, которая должна была завалить катакомбы для армии и обвалить дороги машинам.
Выход привёл к старой наблюдательной башне, неподалёку от которой стоял громадный собор. На улице шёл дождь, предвещаемый ещё пасмурным утром.
Округа пуста, но на самом деле местные давно уже по воле случая начали переходить на сторону повстанцев. Так или иначе было тише, чем у дворца графа Тона, но баррикады из хлама всё равно уродовали город, охватывая его народным гневом. Восточный район стал пожаром и жупелом радикальной части профсоюзов, которых до последнего никто не воспринимал всерьёз.
Повстанцы пользовались той же тактикой: плотно засесть в лабиринтах зданий, а также завалить улицы непроходимым мусором. Город стал крепостью из мешков песка, колючей проволоки и досок.
Пусть машины и прорывали эту оборону, просто так сдаваться ещё никто не собирался.
— Двигаемся к собору. Пусть святоша
Марцелло лично от меня получит своё. Их соборище станет нашим новым штабом, если они готовы встать на сторону народа, — вёл за собой свою часть Капитано.
— Почему собор? Рядом стоит музей, этажи которого подойдут вам лучше для укреплений, не троньте собор Феврония! — настоял против бордовый плащ.
— Не тебе решать, — пригрозил винтовкой Лонгин.
Гвардия двинулась к здешнему святилищу. Собор был открыт, внутри ряды лавок и возвышающиеся мрачные потолки. Само строение было похоже чем-то на храмы Крещина, но купола выглядели как серые полусферы. Множество острых концов; узкие выступы; ряды колонн и монотонный цвет. Сурово, но внушало уважение.
Бунтовщики начали обустраиваться как можно быстрее, а настоятели смотрели с опасением и недоумением. К залу вышел человек в однообразной чёрной рясе с выбритой головой и пилеолусом на голове.
— Что вам здесь угодно?! Неужели вы решили и забрать храм?
— Я привёл твоего Ангела. А нас гнать бесполезно… разве не ты соглашался помочь профсоюзам в организации? Напоминаю, что смесь летела ваша. Так не противитесь и действуйте, — отвечал Капитано.
— Значит вы смогли занять весь район? Тогда, чего вы, как язва, не можете поразить весь город?! Теперь дрожите тут. Уверен ли ты, Лонгин, в желании народа идти против республики?
— Быть может не весь народ Венеции поднялся, но даже за весь этот район я готов лить столько крови, сколько графы погубили семей. Так что не играй, Марцелло, дело церкви защищать людей.
— Тебе же это вернётся. Это публичная казнь, Лонгин.
— Я погибну только вместе с этими людьми в бою, я уйду с той частью Венеции, которая решила встать против знати.
— Не человек, а толпа ходячая… — тихо ронял бордовый плащ.
Гром. Земля задрожала, вход обрушился. Поднялась пыль, после ещё и ещё прогремели взрывы. Собор буквально сыпался. От входных башен ничего не осталось, а в обломках снова виднелись тела. Вновь стон и ор.
Но внезапно всё стихло. Словно всё исчезло. Только шум от пострадавших. Пыль немного рассеялась, даже проскользнул луч жёлтого солнца. Однако по ушам ударил громогласный старческий голос:
— Граждане Венецианской республики, что встали на сторону бунтовщиков и сами восставшие, — прерывисто и резко гласил неизвестный.
— Лонгин Черпа по званию капитано… армия и республика, которую вы осмелились предать, готова дать вам шанс на амнистию. Если вы немедленно капитулируете и сдадите остальные части повстанцев. Республика и графы готовы проявить ко всем милосердие, даже в минуты столь острого конфликта и войны с Саксонским королевством. Сам Лонгин слышал всё это прекрасно и лицо его стало словно только острее. Холодная жестокость и решимость прямо читались. Вдруг кто-то из солдат не сдержался и поднял шум:
— Иллириец! Чёртова грязь с Балкан! Да как ты вообще прошёл до звания капитано?! Сдавайся им, пока есть шанс, если ты не хочешь всех нас угробить!
— Симоне… что ты мне сказал, когда согласился на это? С самого начала? — мёртво спросил Лонгин.
— Да какая разница! Это всё провал! Они нашли нас и уже применяют артиллерию по городу! И ты хочешь дальше мучать этим народ?!
— Послушай графов, Лонгин! — добавлял отец Марцело.
Заведующий храмом скалил зубы, словно хотел впиться зубами в главного бунтовщика. Он презирал каждого настолько, что дрожал:
— Вы! Вы разрушили всю святыню… ваш огонь уже не в силах выгнать графов. Ты покрываешься грехом и топишь весь город!
Капиатно лишь развернулся к остальным повстанцам и с холодным взглядом спросил:
— Братья, вы готовы бросить начатое? Вы, как венецианский народ, что терпит вот уже шестой год этой войны, готовы оставить нашу борьбу за свободу? Вы этого хотите?
Но толпа никак не ответила. Солдаты молча стояли и в момент, только один поднял вверх сжатый кулак, тяжело дыша. За ним начали поднимать остальные. И вот каждый, кроме трёх человек, выразил свой чёткий ответ.
Лонгин гордо смотрел на своих соратников, ради которых он и начал борьбу. Он не сомневался в их решении, лишь не понимал, как оставшиеся трое бросили дело.
— Марцелло, я никому не служу, кроме своего народа. А он знает, куда я его веду… он знает, что будет творить и что получит. Мне нет места в Венеции графов, что десятилетиями морили голодом мою Родину. А венецианцам нет места на войне, в которой их топят графы.
— Ты губишь этим оба народа!
— Обратно я не вернусь, а моего предательства мне не простят нигде, даже в твоей церкви. Это наша ответственность и наша свобода. Которую мы отдали ради чистого неба над нами.
Ангел всё это время стоял за бордовым плащом, что не питал доверия ни к кому. Иероним вновь со слезами смотрел на всю картину. Но эти слёзы не были святыми… эта была простая соль. Эти слёзы были не от сострадания, а от полного разочарования и безверия.
Только после мимолётной тишины в зале проводник в плаще заметил грязно-рыжие пятна на крыльях.
Повстанцы продолжили… они занимали всю округу и готовились встречать войска. Армия в свою очередь не заставила долго ждать, и выстрелы тяжёлых орудий обрекли сотни бунтовщиков.
Смерть от осколков, смерть от прорезающих пуль, смерть от разрыва снаряда. Пожары… взрывы… пыль… снаряды… Запах пороха — единственное, что наполняло воздух. Все терялись в этой картине из дыма, обломков и огня. Здесь не будет победителей и проигравших, здесь не останется ничего. Как и в голове Ангела, которому пришлось это узреть.
Он лишь увидел, как Лонгин, что вёл всех на бойню, исчез, словно разорвался и стал самим олицетворением гнева народного.
Но внезапно его вновь утащило. Бордовый плащ хромал, но изо всех сил стремился унести Иеронима куда подальше от эпицентра. Он держался за маску и, в момент, просто её стянул. Лицо, знакомое. Его прорезал осколок, оставив заметный след не щеке. Это был Иоанн.
Иероним не сразу это понял, но когда узнал, тот не изменил своего лика.
— Послушай… дитя, — чётко произносил он. — Ты обязан вернуться в Крещин через судно церкви. Марцелло об этом позаботился.
— Зачем? — спрашивал мёртво тот.
— Венеция не твоё место.
— Зачем? Зачем?..
— Крещин должен вернуть себе своего Ангела, а ты должен возвыситься.
— Ради кого?..
— Послушай. Не мне говорить о том, что ты должен сделать, дитя. Я предал свой родной дом, веру, ради свободы. Но тернист путь человека, что решился на такое. И не прощение ему уготовано в конце, но то, что он выстроил своими руками.
— Что значит вера теперь?
— Возвышение даст благо, ведь ради людей ты веришь…
Иероним сел на судно с парусами и паровой трубой. С кем он плыл, ему было не важно. Он прощался с городом, что показал ему иную правду. Он прощался с ним с ощущением предательства. Ему здесь не место, он чужой… но с ощущением того, что этот город был прав.
Три дня и три ночи посреди бесконечных просторов морей. Словно в пустоши. Пустошь, которая заставляла Иеронима гнить и превращаться в ржавчину. С каждым днём всё только усугублялось.
Сопровождающие Ангела лишь молча смотрели на него с ужасом. Никакие молитвы уже не могли очистить от скверны. А Первосвятый всё больше и больше пропадал где-то в своих мыслях.
На третий день своего возвращения он очнулся на утёсе. Блаженное жёлтое небо и золотые поля заканчивались у обрыва, у самых границ Земли Патриарха. Дальше было только неспокойное море и надвигающийся шторм.
— Бедное Первосвятое Дитя… — высоким тоном произнёс блаженный голос.
— Кто? — нехотя спросил Ангел.
— До чего же люди тебя истерзали… до чего же они тебя опорочили…
Иероним, стоя у обрыва, увидел среди колосьев пшеницы нечто. Ангел, крылья которого были больше него самого. Они сияли. Словно сотни позолоченных копий. Его нимб как корона, из которой выходили острые концы.
Святой носил чёрную длинную робу с ярким белым крестом и сотнями надписей. Его лицо, такое же гладкое и прекрасное, а светлые длинные волосы лежали на плечах.
— Некогда я дал Крещину свободу от деспотов и лицезрел последующих Первосвятых Низших. И видел я как люди их возвышали сами, как и меня когда-то в битве против далёких волхвов севера.
— Архангел…
— Ты слаб и изранен тем, что тебе явили люди. До тебя была и чума, и войны, голод, и усобицы. А сегодня на Крещин идёт весь потерявший свои очи и разум мир.
— Что теперь?..
— Ты бедное Дитя… и даже у тебя забрали всю веру в нашего Всеотца…
— Но почему?.. почему я должен был? Ради кого?..
— Всеотец наш справедлив и бесконечно мудр. Твоей священной миссией должно стать благо Крещина и всего мира, что утерял всю святость.
Иероним смиренно смотрел на своего дальнего предшественника. Архангел Каллистрат был чем-то давним, чему уже не одна сотня лет. Неужели это знамение? Или милость его? Но даже он не внушал ничего для бедного дитя.
— Для чего нужна была вера? Если Всеотца утеряли… и утеряли даже крещинцы…
Но Архангел Каллистрат не ответил. Шторм, принесённый злым морем, уносил всё и сносил Иеронима с ног. Он бросил его прямо во мглу и тишь вод. Эта буря должна была унести всю Святую Землю…
Но глаза Ангела открылись. Тот всё ещё был на судне, что уже пришвартовалось к Звениграду.
Его испорченные крылья с дрожью расправились, и он узрел порт, а вместе с ним и подступающую бурю. Но не она была самым страшным на горизонте. Те же крейсеры Венеции, готовые стереть город, грозно стояли. Оглядываясь на них перед посадкой в карету, Иероним понимал, что для всей святой земли приближается конец блаженной жизни.
Крещин ждал. Через день Ангел прибыл.
Все двенадцать Апостолов встретили лично своего искалеченного сына, но не свобода ждала того. Заточение в аскетичной комнате монастыря. Хотя даже это не могло его спасти и отправить на небо.
Иероним не говорил. Не молился. Не ел. Лишь мёртвый образ жизни и взгляд в чернеющее небо сквозь узкую прорезь.
На улицах раздавались крики, волнения. Ангел каждый день видел группы людей, что публично молились у монастыря.
В голове того так и витали образы, память о прошлом и все те, кто ему явился.
Иоанн, что проложил себе дорогу невиданную простому взору. Прохор, что слился с идеей, распавшись и оставив после себя только веру. Лонгин, что рассеялся среди толпы, став её лицом и святым рабом.
Почему именно они научили Ангела и показали людей, каковыми они есть? Они показали их слепую веру, и слепую ярость, и полное непонимание.
— Иероним, — тихо произнёс имя знакомый голос.
Но Первосвятый не ответил.
Это был Никон. Он стоял с кистью и сумкой в руках, а также жалобным взглядом.
— Я знаю, ты был в Венеции… — добивался ответа юноша.
Иероним лежал на полу, окутав своё тело крыльями, что утеряли весь чистый белый цвет. Он вздрогнул и молча взглянул на знакомого.
— Крещин падёт… на него идёт невиданная армия… армия Венеции. Они уже у города, а синод ничего не может…
— Веры нет… — вымолвил Ангел.
— Я знаю… её и не было… и я не верю в тебя. Потому что больше богу не нужна вера людей!
Ангел не хотел на это что-то отвечать. Он понимал, как люди ошибаются. Он знал, что за Крещином есть большой мир, отказавшийся от веры. Но он и сам не верил в то, что дало ему эти крылья.
— Но почему?! Почему люди настолько глупы?! За что они хватаются?! Почему они не понимают, что не синод, не патриарх… да даже ты! Их не защитят! От твоих крыльев ничего не осталось, а твой нимб словно камень, лежащий на голове!.. И почему они не могут понять?! Что все они обречены! Они так яро губили всех, кто свято верил и кто давал им надежду! А теперь они беспомощны!
— Потому что люди…
— Что люди?! Они отвратны!
— Люди… такие люди…
Никон смутился и стиснул зубы, выражая свою неприязнь. Его словно тошнило и в тоже время он не понимал.
— Ты лично видел столько за морем! Я уверен! Я знаю! А я увидел больше в тюрьмах Крещина! И они мне показали всё в людях! Неужели ты не понял, кто они за всё это время?! Или тебе этот бог не даёт?! Ты даже не возвысишься уже! Что даст это возвышение?!
— Ты несчастен…
— Я? Потому что смотрю реально на людей!
Юноша был раздражён. Он взял мел и что-то принялся чертить на полу. После ушёл не оставив ни слова. Лишь изображение рыбы.
Иероним лишь молча сидел. Думал. Ему стало действительно жаль. Он понимал, что Никон прав, и врать себе не мог. Люди были ужасны, а бог их оставил, как разочарованный в них отец.
Но Ангел был ни на небе, ни на земле. Это была странная свобода, когда ты среди людей и с крыльями.
Подступал вечер. В момент он начал слышать ритмичный вой. Гармоничный вой.
Словно весь Крещин вышел на улицы. Люди стояли с хоругвями, иконами, знамёнами. Держали свечи и смиренно смотрели в сторону места заточения своего Ангела.
Стража не понимала, что делать. Люди просто выражали свои чувства: страх, непонимание и клочки веры…
Но увидевший это Иероним, без лица и доли эмоции, просто наблюдал. В его глазах всё-таки что-то ютилось. Возможно что-то, что оставалось самым искренним и самым чистым. В момент, его крылья даже начали белеть…
Иероним снова оказался где-то среди золотых полей. Небо было чистым, тем же жёлтым. Среди колосьев было ещё несколько Ангелов.
Это были Архангелы. Белее белого, блаженнее блаженного.
Первосвятый оглянул всех молчаливым взглядом без единой доли удивления.
— Бедное дитя, — раздался голос одного из предшественников. — Ты стоишь на пороге падения. Падения в безверие.
— Ты ближе к безбожным людям, людям с далёкого запада. Но ты ведь не их Ангел.
— Ты не смог дать веру никому из своих учеников. Всякий был сломлен или утерян под твоим взором.
— Но ты ещё не стал падшим. Тебя им не сделают. Тебя не дадут крещинцы. Но ты должен дойти до возвышения.
— Почему? — прервал Иероним. — Бог не хочет спасти Крещин?
В ответ было молчание. Блаженные лица лишь с печалью смотрели на своего младшего. Они не понимали.
— Почему? Если у людей есть свобода… верить или нет. То зачем праведный путь? Ради кого?
— Ради всего блага.
— Ради чьего блага?..
— Всех. Но люди сами выберут, что им ближе. Милость божья на небе или небытие в земле.
— Но… люди, всё ещё остаются людьми на земле…
— Кто такие люди? Первосвятый Низший Иероним.
— Люди… — задумался Ангел. — Люди как дети…
— Чьи эти дети?
— Дети… божьи дети. Но словно без отца…
— Если бы они были без отца, не знали бы они святого учения…
— Но ведь… люди стали взрослее… люди запада стали больше. Они много знают и много вкушают… потому что сильны… но они печальны…
— Потому что они выбрали путь неверный. Они обречены…
— Но… они всё ещё люди. Если они не верят в нас… то они поверят в новую веру. Они… строят свою веру сами.
— У них нет ни пророка, ни святого учения, ни бога. Как они могут создать веру?
— Они сами станут себе богами.
— Тогда, кем станут крещинцы? Если они не верят в себя.
— Святому времени пришёл конец… значит… настала эпоха, когда всему Крещину придётся указать, где была святость… значит… Крещин должен уверовать в себя…
— Люди дети божьи, а ты — Посланник Вседержителя-Всеотца. Твоя задача возвысится ради Его и всего блага.
— Значит… я заставлю возвысится сам Крещин. В конце концов… я всё равно обреку их на благо… все люди станут такими людьми…
Ветер прошёл по золотому полю, а Архангелы не оставили ответа на откровение Иеронима. Было ли то принятие или отторжение уже не важно.
Ангел предначертал судьбу Крещина.
Утром улицы были пусты, но весь город стёкся к главному храму. Большой купол всё ещё был защитой для всего города. А ангела уже все оставили.
Иероним поднялся. Вышел из своей обители. Он шёл по городу. Чистый. Его крылья вернули прежний белый цвет. Лицо доброе и непринуждённое. Словно тот шёл по дороге как несколько месяцев назад, в день, когда только понял своё назначение.
Он проходил мимо площадей, пустых рядов и кварталов. Его провожали вороны, что молча глядели, как на своего.
Так он и шёл до самого храма. Люди падали при виде чистого Ангела. Иероним уже подходил к самому входу. Ему никто не препятствовал, даже когда он вошёл в полный зал.
Однако в руках его был топор. Он дошёл до своего пьедестала в окружении жалобных и дрожащих взглядов. Иероним выпрямил спину, посмотрел на всех с чистой и лёгкой улыбкой. И в момент, взялся за крыло.
Удар. Лезвие врезалось в крыло. Зал начал наполняться треском. Ангел лишал самого себя крыльев. Он рубил их несмотря на боль и начинающуюся панику.
Но никто не осмеливался его остановить. Он рубил до конца. Первосвятый покрылся кровью и заливал ей округу.
Зал наполнился всеобщим воем, и наконец посланник бога полностью оставил себя без крыльев.
Одни потеряли рассудок и начали бить тревогу, другие просто мёртво смотрели, а иные глядели с непониманием. У кого-то в глазах словно была искра, которой хватало, чтобы понять всё. Чтобы понять, что теперь люди сами верят, лишь в себя.
Иероним поднял глаза и посмотрел на пробивавшиеся лучи солнца. Он оставил прежнюю веру. Но оставил ли людей ни с чем? Молитвы и крёстные ходы никого бы не спасли. И только в глазах святого дитя можно было узреть чистую любовь к людям и желание верить в них.
Жителям всего Крещина только предстояло принять это. Только предстояло явить всей земле веру. Пусть от всего святого осталось только блаженное… жёлтое… небо…